Книг о поэтах Серебряного века и последовавшего за ним – так называемого Свинцового – великое множество. Но, пожалуй, никто, кроме автора предлагаемой книги, так не препарировал их биографии, обстоятельства жизни и гибель. Отправной точкой стал поиск в громадном массиве поэтического наследия строк, которые бы указывали на обстоятельства, место и время смерти поэтов. В некоторых случаях их гибель нагадали, как это было с Лермонтовым, Пушкиным, Грибоедовым. Тайна смерти Есенина до сих пор не раскрыта. Вокруг смерти Маяковского ходит много конспирологических версий. За много лет до ссылки Николай Клюев назвал место, где он умрет – Нарым.
Об этом и многом другом рассказывает книга, которую с полным правом можно назвать документальным детективом.
В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.
v 1.0 – создание fb2 – (Alesh)
© Шаповалов О.А., 2024
© ООО «Издательство «Вече», 2024
Поэты из числа настоящих, больших, как известно, существа тонкой душевной организации, через их ум и сердце проходят все скорби и радости мира. Неудивительно, что среди них бывают провидцы, пророки, предугадывающие судьбы стран и народов, а зачастую и свою.
У многих поэтов можно найти строки, в которых они пишут про смерть вообще и даже конкретно про свою смерть, и некоторые, увы, попадают прямо в точку, сообщая нам, как именно это произойдет. Кто-то одной строкой предсказывает лишь время или причину, но есть и те, у кого присутствуют детали, от которых мистический мороз по коже.
Порой слова эти зафиксированы на бумаге задолго до ухода, но однажды настает время и – в точности сбывается! Как будто поэт запустил, сам того не желая, некую программу, ведущую через 12 уровней игры к встрече с Боссом и печальному концу без возможности реинкарнации. Со словами нельзя шутить, заклинания и проклятия тоже ведь состоят из слов, а в проклятиях хорошего мало. Слова – это вполне материальная сила, сгустки энергии.
Часто цитируемая Анна Ахматова предупреждала: «Поэты, не предсказывайте свою смерть – сбывается!» Она, мудрая, знала, что говорила. В стихах Ахматовой вы не найдете никаких намеков на подстерегающую ее курносую старуху с косой. Даже переживая блокаду Ленинграда, когда голод и холод косили людей тысячами и велика была вероятность, что и она присоединится к их числу, Ахматова не поверяла бумаге горестные мысли. И другим коллегам по поэтическому цеху не советовала даже намекать на свой уход.
Борис Пастернак не игнорировал тему смерти в своих стихах, но молодых поэтов предостерегал, чтобы не заигрывались с этим и, боже упаси, не писали про свою смерть. На себе не показывают.
Это, разумеется, ничуть не закон, не некое общее правило: напророчил – непременно случится, отмолчался – обойдет стороной. Вот вам пример Марины Цветаевой (1892–1941). Марина Ивановна не предрекала, не манила свою смерть. Единственные строки на эту тему, которые я у нее нашел, вот эти:
Было ли это предсказанием? Ответа нет – мы не знаем, когда произошло то, что произошло, было ли это утро с зарей, день или ночь. Нет свидетельств, что время ухода ею было угадано.
Тревога во многих стихах Цветаевой зачастую присутствует, но не по поводу своей судьбы. А она все равно оказалась очень печальной.
Вскоре после начала войны, в 1941 году, Цветаеву отправляют из Москвы в эвакуацию – в городок Елабугу (это в Татарстане). Собираться в отъезд ей помогал Борис Пастернак, с которым были не просто теплые отношения, а, вероятно, более того. Он (как рассказывал К. Паустовский) принёс верёвку, чтобы перевязать чемодан, и пошутил насчет ее прочности: «Веревка все выдержит, хоть вешайся».
В Елабуге, доведенная до отчаяния обстоятельствами жизни, отсутствием средств к существованию, Цветаева на этой веревке и повесилась, приладив к гвоздю, вбитому в стену чулана приютившего ее дома. Кладбище, где похоронили Цветаеву, известно, а вот могила затерялась среди прочих, до сих пор никто не знает, в каком углу погоста ее искать. Памятник Цветаевой там поставили на условном месте.
Вот вам и Пастернак, предостерегавший других, чтобы не пророчили и не предсказывали смерть! Неудачная шутка обернулась бедой, сбылась. Он сильно переживал.
Мало кто сейчас вспомнит блиставшую в свое время поэтессу Серебряного века Мирру (Марию) Лохвицкую (1869–1905). Ее стали забывать уже вскоре после ухода из жизни. А прежде Петербург зачитывался ее стихами и вовсю судачил о ее романе с известным поэтом Константином Бальмонтом. Она была замужем и жила с мужем под одной крышей, он женат, и без скандала обойтись никак не могло. Он и разразился. Бальмонт бежал из Петербурга, а Мирра стала постепенно угасать и как поэт, и как здоровый человек.
Считать ли предсказанием вот эти строки Лохвицкой?
Предсказание ли это? Умерла Лохвицкая в 35 лет, не юной, конечно, но действительно по нашим меркам еще молодой (хотя по меркам того времени 35 – это уже было много). У Лохвицкой тут скорее не предсказание, а понимание неумолимой развязки – стихотворение написано где-то за год до ухода. У нее прогрессировала тяжелая форма туберкулеза, болезнь эта в то время практически не вылечивалась (вспомним Чехова, которого тоже погубила чахотка). У Мирры не было шансов.
В своем повествовании-расследовании о предсказанном уходе поэтов я не стал делать отдельную главу о Лохвицкой. И еще ряд пиитов, строчки которых, кажется, ложатся в тему, останутся «за кадром», поскольку крайне скуден материал для исследования, как, например, в случае с воронежским поэтом Алексеем Прасоловым (1930–1972).
Это большой, очень глубокий поэт, которого высоко ценил и печатал в «Новом мире» Твардовский. С непростой судьбой: ребенком побывал под немцами, сидел по пьяному делу в тюрьме, откуда тот же Твардовский его вытащил; пил горькую, работая в газетах; и еще тяжелая болезнь легких – туберкулез. Прасолов не захотел дожидаться предстоящей операции. Покончил с собой 2 февраля 1972 года в своей воронежской квартире на улице Беговой. Вот строки, написанные им предположительно за год до ухода:
Мы не знаем ни времени самоубийства (вряд ли, судя по некоторым обстоятельствам, это был рассвет), ни в чем заключалась для Прасолова предназначенность этого часа.
После того как несчастье случилось, один воронежский литератор, как бы тоже поэт из числа мелких бесов, по фамилии Мелехин, рассказывал своим знакомым, то ли слегка гордясь (чем?!), то ли подчеркивая причастность к неординарному событию, что Прасолов повесился на шарфе, который Мелехин привез из Москвы ему в подарок. Скорее всего, наврал. Вы примерьтесь к шарфам – всякий ли годится для такого дела? Не сподручно вешаться на шарфе. Но точно мы ничего не знаем. Нет документов, хотя где-нибудь в пыльном архиве они, возможно, и сохранились.
На мои запросы, направленные в Воронежское УВД, ответа не последовало.
И в воспоминаниях современников нет этих печальных подробностей, как и когда Прасолова вынимали из петли. А просто так поэта в предсказатели не запишешь.
Есть строки, когда, пророча, поэты здорово ошибаются, ничего не угадав. Так произошло, например, с Иосифом Бродским (1940–1996).
А что было на самом деле? Страну как раз выбирать пришлось. В мае 1972 года Родина окончательно указала Иосифу Бродскому на выход. Ну не хотели его советские власти здесь видеть. А выбор был такой: либо сесть тут – в психушку или в тюрьму, либо валить. Куда? Можно было в Израиль, в Европу, в Америку. В июле 1972-го Бродский оказывается в США, где и проживет до самой кончины в январе 1996 года. Полтора года тело поэта будет находиться во временном захоронении в склепе при храме Святой Троицы (Trinity Church Cemetery) на берегу Гудзона.
На Родине не забыли великого поэта, нобелевского лауреата (1987). Депутат Госдумы Галина Старовойтова предлагала перевезти его прах в Питер и захоронить на Васильевском острове. Но юридически процедура показалась слишком сложной, и предложение отвергли. Будь иначе, сбылось бы желание Бродского покоиться на Васильевском острове! Но в результате всех приключений он оказался в… Венеции. Так захотела вдова Бродского Мария, итальянка. Останки поэта в июне 1997 года упокоились на кладбище Сан-Микеле, в Венеции, на одном из островов. То есть угадано было только с островом, но он так далеко от Невы…
Очень грустные стихи о смерти есть у Осипа Мандельштама:
Не будет у Мандельштама соснового гроба, вообще никакого не будет…
А вот что пророчил поэт себе и другим на втором году мировой бойни:
Не угадал поэт. Не в Петрограде, не в Ленинграде будет суждено ему умереть.
Весной 1934 года Осипа Мандельштама арестуют, отправят в ссылку в Пермский край на три года, продолжится она в Воронеже. Весной 1937 года его, уже отбывшего ссылку, повторно арестовывают, приговаривают к 5 годам трудовых лагерей (по существу, концлагерей) – за «контрреволюционную деятельность». Отправлен этапом на Колыму, но до места назначения не доехал – умер в пересыльном лагере во Владивостоке. Закопан в общей могиле, где – точно неизвестно.
В предречениях своей судьбы, как это ни печально, поэтам лучше удаются заклинания негативные, а установки на хорошее лично для себя почти никогда не срабатывают. Вот как хотел, чтобы было, блистательный и любимый мною Андрей Вознесенский (1933–2010):
Вознесенский прожил 77 лет, меньше, чем могло бы быть, люди, в принципе, доживают и до ста.
Но наше повествование будет о поэтах, предсказавших, как, когда или где произойдет их уход из этого бренного мира. О тех поэтах, которые сами для себя стали Кассандрами.
Михаил Юрьевич Лермонтов, 27 лет
3.10(15.10 н.с.).1814–15.07(27.07 н.с.).1841
Родился в Москве
Умер под Пятигорском, Северный Кавказ
О жизни и смерти Михаила Юрьевича Лермонтова написано огромное количество статей, книг, научных работ. Суть наших изысканий в другом – выяснить, что предсказал поэт о финале своей судьбы, насколько это совпадает с действительностью.
Первая ссылка Лермонтова из столицы на Кавказ, в действующую армию, оказалась краткосрочной, всего на год (1837–1838). Причиной ее стало даже не само стихотворение «Смерть поэта» – на смерть Пушкина, а дописанные потом уже 16 финальных строк («Вы, жадною толпой стоящие у трона, / Свободы, Гения и Славы палачи!..»). Доброхоты подбросили текст царю с примечанием: «Призыв к революции». Реакция последовала незамедлительно: арест, высылка из Петербурга – под пули горцев. Но повоевать Лермонтову тогда, собственно, и не довелось. Хлопоты родни вернули поэта домой.
Жить бы ему и творить еще долго на благо русской словесности. Ан нет! Угораздило влюбиться в княгиню Щербатову, за которой приударял и сын французского посла. Дело молодое, горячее – слово за слово, и вот уже дошло до дуэли. А за дуэль, даже без летального исхода, наказывали строго. Выживших дуэлянтов по закону полагалось казнить, повесив за ноги. Но это не применялось, иначе государь лишился бы гораздо большего числа своих офицеров и чиновников.
В 1840-м начинается вторая кавказская ссылка Лермонтова. На этот раз без всяких снисхождений: велено было держать его на первой линии схваток и от пуль не беречь. Нашли кого напугать! Лермонтов, между прочим, состоял в «охотниках», то есть, по-современному говоря, в спецназе, совершал рейды по тылам, в боях с горцами отличался удивительной храбростью и хладнокровием, не раз был отмечен.
Роковой оказалась встреча не с врагами, а как раз с добрым старым знакомцем по юнкерской школе, майором Николаем Мартыновым; это случилось в Пятигорске в середине лета 1841 года.
Саму дуэль, произошедшую 15 (по старому стилю) июля 1841 года, и гибель поэта подробно описал в заметках секундант Лермонтова князь Александр Васильчиков. Вот выдержки:
«Однажды на вечере у генеральши Верзилиной Лермонтов в присутствии дам отпустил какую-то новую шутку, более или менее острую, над Мартыновым. Что он сказал, мы не расслышали; знаю только, что, выходя из дому на улицу, Мартынов подошел к Лермонтову и сказал ему очень тихим и ровным голосом по-французски: «Вы знаете, Лермонтов, что я очень часто терпел ваши шутки, но не люблю, чтобы их повторяли при дамах», на что Лермонтов таким же спокойным тоном отвечал: «А если не любите, то потребуйте у меня удовлетворения».
…Больше ничего в тот вечер и в последующие дни, до дуэли, между ними не было, по крайней мере нам, Столыпину, Глебову (другим секундантам) и мне, неизвестно, и мы считали эту ссору столь ничтожною и мелочною, что до последней минуты уверены были, что она кончится примирением.
На этом сокрушились все наши усилия; трехдневная отсрочка не послужила ни к чему, и 15 июля часов в шесть-семь вечера мы поехали на роковую встречу; но и тут в последнюю минуту мы, и, я думаю, сам Лермонтов, были убеждены, что дуэль кончится пустыми выстрелами и что, обменявшись для соблюдения чести двумя пулями, противники подадут себе руки и поедут… ужинать.
…Когда мы выехали на гору Машук (близ Пятигорска) и выбрали место по тропинке, ведущей в колонию (имени не помню), темная, громовая туча поднималась из-за соседней горы Бештау.
Мы отмерили с Глебовым тридцать шагов; последний барьер поставили на десяти и, разведя противников на крайние дистанции, положили им сходиться каждому на десять шагов по команде «марш». Зарядили пистолеты. Глебов подал один Мартынову, я другой Лермонтову, и скомандовали: «Сходись!»
Лермонтов остался неподвижен и, взведя курок, поднял пистолет дулом вверх, заслоняясь рукой и локтем по всем правилам опытного дуэлиста. В эту минуту, и в последний раз, я взглянул на него и никогда не забуду того спокойного, почти веселого выражения, которое играло на лице поэта перед дулом пистолета, уже направленного на него. Мартынов быстрыми шагами подошел к барьеру и выстрелил. Лермонтов упал, как будто его скосило на месте, не сделав движения ни взад, ни вперед, не успев даже захватить больное место, как это обыкновенно делают люди раненые или ушибленные.
Мы подбежали. В правом боку дымилась рана («Глубокая еще дымилась рана…» – так в стихе! Мистика.
«…Хотя признаки жизни уже видимо исчезли, но мы решили позвать доктора, – продолжает свои записки князь Васильчиков. – По предварительному нашему приглашению присутствовать на дуэли доктора, к которым мы обращались, все наотрез отказались. Я поскакал верхом в Пятигорск, заезжал к двум господам медикам, но получил такой же ответ, что на место поединка по случаю дурной погоды (лил проливной дождь) они ехать не могут, а приедут на квартиру, когда привезут раненого.
Когда я возвратился, Лермонтов уже мертвый лежал на том же месте, где упал; около него Столыпин, Глебов и Трубецкой. Мартынов уехал прямо к коменданту объявить о дуэли. Черная туча, медленно поднимавшаяся на горизонте, разразилась страшной грозой, и перекаты грома пели вечную память новопреставленному рабу Михаилу».
Сразу же было возбуждено разыскное дело. По предписанию конторы Пятигорского военного госпиталя тело освидетельствовали. Вот что записано в документе:
Подписали этот документ Пятигорского военного госпиталя ординатор лекарь титулярный советник Барклай-де-Толли и еще четверо присутствовавших при осмотре военных, судейских и жандармских чинов.
Пуля вошла в правый бок ниже последнего ребра, а вышла между пятым и шестым ребрами с левого бока. Почему такая странная косая траектория, если дуэлянты стояли напротив друг друга? Да потому, что идеально ровной поляны не нашлось, а местность при дороге шла под наклоном в 6–7 градусов. Лермонтову по жребию досталась позиция повыше, а Мартынову ниже. Соответственно и стрелял он, приподняв ствол пистолета, как утверждают некоторые исследователи.
Но если взять анатомический атлас и провести под-над ребрами линию, как описано, то будет не 6–7 градусов, а все 45! Это Лермонтову надо было на скале стоять, а Мартынову у ее подножия. Что же произошло? Разгадка, как мне кажется, вот в чем. Скорее всего, пуля, попав в правый бок, дала рикошет, и поэтому получился такой странный раневой канал.
Другого объяснения нет. Пуля срикошетила.
А во всем ли точен секундант Лермонтова князь Васильчиков, рассказывая про дуэль? В одной очень важной детали – нет. Его повествование относится к жанру мемуаров и писалось много лет спустя. Престарелый князь мог подзабыть, с какого точно расстояния был произведен смертельный выстрел.
Но документы, в данном случае из того же дела, ничего не забывают.
На следующий день после дуэли, 16 июля, группа из четырех следователей, прихватив с собой пребывающих в мрачном настроении секундантов – корнета Глебова и князя Васильчикова – выезжает на место дуэли к подножию Машука. Выясняют все детали. Стреляться должны были не с 10 шагов, как вспоминал Васильчиков, а с 15, каковое расстояние и отметили брошенными на землю фуражками. Это и есть барьеры, за которые заходить нельзя. Затем дуэлянтов поставили в десяти шагах от барьеров, каждого со своей стороны.
Если бы Лермонтов оставался на месте, как описывает диспозицию его секундант, выстрел Мартынова был бы сделан с 25 шагов. Попасть на таком расстоянии очень сложно, тем более когда противник стоит к тебе боком (что уменьшает площадь поражения живой «мишени»). Пистолеты той поры отнюдь не были высокоточным оружием, и с 10 метров можно было промахнуться. А Мартынов между тем делает, можно сказать, снайперский выстрел.
Из того же документа осмотра места дуэли:
То есть Лермонтов не стоял, как столб, на месте, одновременно с Мартыновым он пошел на сближение, значит, стрельба производилась с расстояния 15 шагов. Не верить зафиксированной картине оснований нет. Но что же Лермонтов? Он не успел выстрелить или не собирался, полагая, что дело уладится обоюдными выстрелами в воздух? Остались записи, в которых говорится, что Лермонтов сообщал секундантам, что стрелять не будет. Он не хотел стрелять в Мартынова.
Про 15 шагов говорит в своих показаниях и Мартынов:
И вот еще, посмотрите, какая трогательная деталь:
Убийца, целующий свою жертву, – это уже какой-то сюр!
Современникам поэта да и некоторым нынешним лермонтоведам эта смерть кажется весьма странной. Любители конспирологии говорят, что Лермонтова «заказали», что был еще некий третий стрелок, сделавший выстрел из кустов с более близкого расстояния. Рельеф местности, характер ранения, показания свидетелей эту версию начисто исключают. Да и кому заказывать-то убийство? Сосланный из Петербурга в действующую армию поэт в столице уже никому не мешал.
Еще одна из версий: Лермонтов, разочарованный в жизни, опустошенный ее обстоятельствами, сам искал смерти. Поэтому и не стрелял, а подставил себя под выстрел. Но, как мы видим, он и не подставлял грудь под пулю, напротив, повернулся боком, рассчитывал на промах или выстрел противника в воздух.
Что касается Мартынова, тот был наказан, лишен чинов и званий, посидел под арестом. Но вскоре был отпущен. Есть свидетельства, что Мартынов испытывал угрызения совести, понимая, что многие видят в нем лишь убийцу великого поэта. В оставленных записках «Моя исповедь» он пытался оправдываться, поясняя, что Лермонтов «имел невыносимый характер и был испорчен светом».
Мартынов умер своей смертью спустя 34 года после дуэли, прожив, не бедствуя и не нуждаясь, до 60 лет.
Лермонтова похоронили под Пятигорском, и тело находилось в этой кремнистой земле 250 дней. В конце января 1842 года бабушка поэта Е. Арсеньева обратилась к государю с просьбой разрешить перевезти останки Михаила Юрьевича в их имение в Тарханы. Разрешение было получено.
В стихотворении, написанном где-то за месяц до дуэли, Лермонтов точно называет причину своей смерти: ни сабельный удар в бою, ни кинжал горца («По камням струится Терек, / Плещет мутный вал; / Злой чечен ползет на берег, / Точит свой кинжал», 1838 г.), ни болезнь, а именно огнестрельное ранение; угадывает его характер: «Глубокая еще дымилась рана, / По капле кровь точилася моя» (будто знал, что напишет князь Васильчиков про его дымящуюся рану и сочащуюся кровь!). Место обозначено – «долина Дагестана». Дуэль произошла под Пятигорском, сейчас это Ставропольский край. Но вспомним, что тогда шла Кавказская война, Россия еще не утвердилась тут и, собственно, это и был Дагестан, подножие горы Машук. Время, правда, обозначено не то – все произошло не в полдень, а вечером. Но странно было бы требовать от поэта очень уж детального описания, это же не протокол. Он прозрел главное – свою смерть от свинца.
Николай Степанович Гумилев, 35 лет
3.04(16.04 н.с.).1886 – не позднее 26.08.1921
Родился в Кронштадте
Погиб (расстрелян) недалеко от станции
Бернгардовка под Петроградом
Николай Гумилев родился в Кронштадте, в городе-крепости, запиравшем морские подходы к Петербургу, в семье военного флотского врача Степана Яковлевича Гумилева. Матушка его Анна Ивановна (в девичестве Львова) происходила из старинного дворянского рода.
Позже семья перебралась в Царское Село, где Гумилев окончил Николаевскую царскосельскую гимназию, причем только в 20 лет (в седьмом классе за отсутствие прилежания к учебе его оставили на второй год).
В 17 лет, в 1903-м, он знакомится с гимназисткой Анной Горенко, которая впоследствии будет известна как знаменитая поэтесса Анна Ахматова (такой была фамилия ее предков по материнской линии). Они обвенчаются весной мирного 1910 года. А в 1914-м уже намечается разрыв отношений. Но Анна не предаст Николая никогда.
О личной жизни и творчестве Гумилева теперь написано много книг, литературоведческих исследований. В советский период оставленное им наследие замалчивалось. Он был чужим для власти, более того, врагом, расстрелянным и скрытым от глаз в безымянной яме. Такой же могильной землей старались засыпать и все, что с ним связано.
В 1992 году поэт Серебряного века и герой Первой мировой войны Николай Гумилев был официально реабилитирован и вернулся к нам во всем блеске славы и величия своего таланта. Огромный интерес читающей публики, многочисленные переиздания, не менее десятка памятников и памятных знаков в разных городах и весях – все это появилось только сейчас.
Что сделал Николай Гумилев в поэзии? Ни много, ни мало основал целое поэтическое направление – акмеизм!
Довольно рано, в 19 лет, Гумилев выпускает свою первую книжку стихов «Путь конквистадоров» (1905). Это скорее юношеские поэтические опыты, но в них уже видны зерна будущих взлетов и прозрений.
Проходит всего три года, и миру явилась вторая книга – «Романтические стихи» (1908). Это уже Гумилев как мощный локомотив набирающий обороты и тянущий за собой других поэтов.
В 1911 году при его деятельном участии возникает объединение «Цех поэтов», которое дистанцируется от символистов, хотя именно оттуда вырастал акмеизм.
Первым образцовым произведением нового направления «цеховики» считали написанную Гумилевым в том же 1911 году поэму «Блудный сын». Он пишет и программные статьи, манифесты акмеизма. Фактически в «Цехе поэтов» он гуру, учитель, непререкаемый авторитет.
В чем разница между символизмом и акмеизмом? Боюсь, что по-простому это не объяснить. И менее всего разница будет понятна при знакомстве с манифестами создателей этих двух направлений. Там так все умно изложено, что без пол-литра не разберешь!
В символизме больше тумана, романтического флера, намеков, полутонов. Акмеисты проповедовали ясность слова, стремились не к абстракциям, а к изображению реального мира, но при этом при всей «простоте» за их поэтическими строками могли проглядывать не только земные дали, но и глубины космоса.
Почти неуловимую разницу, быть может, легче понять, вспомнив имена самих поэтов Серебряного века. У истоков символизма стояли Валерий Брюсов, Дмитрий Мережковский, Александр Добролюбов, Федор Сологуб. Те, кто моложе и позднее обратились в эту веру, – Андрей Белый, Сергей Соловьев, Александр Блок, Вячеслав Иванов.
Среди акмеистов мы увидим кроме Николая Гумилева Анну Ахматову, Осипа Мандельштама, Сергея Городецкого, Михаила Зенкевича, Владимира Нарбута.
Акмеизм, увы, просуществовал недолго. Впрочем, и другие многочисленные «измы», порожденные поэтами Серебряного века, – футуризм, имажинизм, символизм – были растоптаны, сметены и нивелированы. В Стране Советов утвердилось мнение, что на всех в литературе и вообще в искусстве достаточно одного главного «изма» и имя ему – метод социалистического реализма.
Гумилев, продлись его дни, никогда бы не стал правоверным советским писателем и поэтом. Он был убежденным монархистом, Совдепию откровенно не любил и правил игры не принял бы.
Писателей, поэтов, которые поступили как Гумилев и отправились на фронты Первой мировой родину защищать, да еще и прошли ее от начала до конца, можно перечесть по пальцам одной руки. Большинство же представителей творческой интеллигенции не торопились попасть в окопы.
Вот, например, Маяковский. Он в начале войны в порыве патриотизма хотел было идти на фронт добровольцем. Но ему припомнили отсидку в Бутырской тюрьме за распространение прокламаций и не взяли. Призвали позже, когда стало сильно не хватать новобранцев. Но поэт уже никак не желал воевать. Знакомые устроили Маяковского в автомобильную роту чертежником, где он и пересидел в императорском гараже великую бойню.
Пастернак, спасаясь от призыва, уехал на Урал и устроился конторщиком на военный завод. Это обеспечило отсрочку от отправки на фронт.
Есенина призвали в начале 1916-го. Но на передовую ему совершенно не хотелось, и через влиятельных друзей он добился назначения медбратом в царскосельский лазарет, бывший под патронажем императрицы. Был представлен Александре Федоровне, читал ей и ее дочерям стихи. Тем и спасся.
Первая мировая началась 28 июля 1914 года с объявления Австро-Венгрией войны Сербии. 1 августа в нее оказывается втянута и Россия, не успевшая полностью провести мобилизацию. Войну Российской империи объявляет Германия.
Гумилев имел все основания не идти на фронт и вообще в армию. Добросовестный и кропотливый исследователь всего, что связано с поэтом, московский писатель Евгений Степанов, отыскал любопытные документы.
Оказывается, у Гумилева с 1907-го (призывали тогда с 21 года, а ему как раз исполнился 21) было бессрочное свидетельство о негодности к военной службе по состоянию здоровья. Там сказано:
Собственно, это сейчас называется «белый билет». Отойдите от меня дяди из военкомата, вот бумага!
Если бы Гумилев не желал идти на фронт, у него не было бы никакой нужды скрываться от него в императорском гараже или санитарном поезде. А он именно что горячо желал повоевать на передовой!
Трудно сказать, что изменилось за семь лет после признания его негодным к военной службе навсегда, но на этот раз медицинская комиссия решает иначе (документ приводит Евг. Степанов).
Гумилев добился своего: в августе его зачисляют вольноопределяющимся (добровольцем, имеющим по сравнению с призванными рядовыми некоторые льготы) в Гвардейский запасной кавалерийский полк, откуда вскоре направляют во 2-й маршевый эскадрон лейб-гвардии Уланского Ея Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны полк (вот такое пышное название!).
Но прежде чем отправиться воевать нужно было пройти «курсы молодого бойца». Приведем еще один отрывок. Это воспоминания ротмистра Ю.В. Янишевского, впоследствии эмигранта, в тот год поступившего вместе с Гумилевым «охотником» – вольноопределяющимся в тот же самый полк. Записки были отправлены в 1966 году (!) из Парижа письмом академику Дмитрию Лихачеву, который интересовался Гумилевым.
«С удовольствием сообщу… все, что запомнилось мне о совместной моей службе с Н.С. Гумилёвым в полку Улан Ее Величества. Оба мы одновременно приехали в Кречевицы (Новгородской губернии) в Гвардейский Запасный полк и были зачислены в маршевый эскадрон лейб-гвардии Уланского Ее Величества полка….На стрельбе и Гумилёв, и я одинаково выбили лучшие и были на первом месте. Стрелком он оказался очень хорошим, хотя, имея правый глаз стеклянным, стрелял с левого плеча. Спали мы с ним на одной, двухэтажной койке, и по вечерам он постоянно рассказывал мне о двух своих африканских экспедициях».
К подобным воспоминаниям, записанным десятилетия спустя, всегда следует относиться предельно критически. Ну вот какой стеклянный глаз? Близорукость, да, была (см. выше медицинское заключение), а стеклянного глаза не было. Так вот и рождаются мифы.
Завершив подготовку, вместе с полком Гумилев в конце сентября отправляется на театр военных действий. Впереди ждала Восточная Пруссия.
В середине августа 1914 года 1-я русская армия, дислоцировавшаяся в Литве, переходит границу и вторгается на территорию Германии, в Восточную Пруссию. Вскоре сюда подтягивается и 2-я русская армия. Поначалу для наших войск все складывается благоприятно. Разбиты основные силы 8-й германской армии, немцы бегут.
Но увы, увы! Обе армии были не до конца отмобилизованы, плохо организована связь, нет взаимодействия, не подготовлены тылы. Немцы идут в контрнаступление, теснят русских назад к границе, берут в клещи. В этот кошмар и попадает Уланский полк Гумилева. Уланы сражаются в районе населенных пунктов Ширвиндт (сейчас это Кутузово Калининградской области РФ), Пилькаллен (ныне Добровольск), Шилленен (теперь носит название Победино).
Итог: полная неудача первого похода в Восточную Пруссию, большие потери, и теперь уже немцы переходят границу Российской империи, развивая наступление.
В поселке Победино (который при немцах носил название Шилленен) в 2002 году был установлен памятный знак. На нем скульптурный портрет Гумилева и надпись:
Здесь он не снискал ни воинской славы, ни боевых наград. Свой первый Георгиевский крест Гумилев получит в Польше.
На излете осени 1914 года уланы вместе с другими частями русской армии ведут бои у местечка Иновлодзь, стоящем на обеих берегах реки Пилицы.
Тогда это территория Российской империи, ожесточение с обеих сторон огромное. Бои эти Гумилев опишет в «Записках кавалериста», которые печатались в газете «Биржевые ведомости».
За лихую ночную разведку перед важным ноябрьским сражением Николая Гумилева награждают Георгиевским крестом 4-й степени № 134060. Эти награды считались солдатскими, имели четыре степени. Два первых креста изготавливались из серебра, последующие – 2-й и 1-й степеней – из золота.
Награжденные всеми степенями (четыре Георгия были, например, у будущего красного маршала Семена Буденного) именовались полными георгиевскими кавалерами. Ну это как Герой Советского Союза!
Кроме награды Гумилева повышают в звании до ефрейтора, а 15 января 1915 года он становится унтер-офицером.
Летом того же года продолжаются страшные бои. Дни 5–6 июля поэт запомнит как самые тяжелые в кампанию 1915-го. Новый подвиг: под артиллерийским огнем спасает (выносит на руках) пулемет, который позволит держать линию обороны. Но только в начале декабря выйдет приказ по Гвардейскому кавалерийскому корпусу о награждении Гумилёва Георгиевским крестом 3-й степени № 108868.
Унтер-офицера в марте 1916 года производят в прапорщики (первый офицерский чин) и переводят приказом командующего Западным фронтом в 5-й гусарский Александрийский полк, стоявший в Латвии.
Полное наименование полка – 5-й гусарский Александрийский Ее Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны полк. Вот что вспоминал сослуживец Гумилёва полковник Сергей Александрович Топорков, впоследствии эмигрант в Париже (запись сделал его брат Юрий Топорков, тоже полковник, тоже эмигрант, знаток поэзии, занимавшийся изучением жизни и творчества Гумилева и Ахматовой):
«…Н.С. Гумилев, в чине прапорщика полка, прибыл к нам весной 1916 года, когда полк занимал позиции на реке Двине, в районе фольварка Арандоль. Украшенный солдатским Георгиевским крестом, полученным им в Уланском Ее Величества полку в бытность вольноопределяющимся, он сразу расположил к себе своих сверстников. Небольшого роста, я бы сказал непропорционально сложенный, медлительный в движениях, он казался всем нам вначале человеком сумрачным, необщительным и застенчивым».
Постойте, почему упоминается один крест? Ведь к тому времени у Гумилёва было уже два Георгия! Запись делалась много лет спустя, и, возможно, старина полковник что-то запамятовал.
В 2016 году (сто лет прошло после боев!) в усадьбе Арендола открыли памятный знак в честь Гумилева. Автор знака – Арам Погосян, средства предоставил питерский меценат Грачья Погосян. На металлической пластине – барельеф поэта в гимнастерке с двумя приколотыми Георгиевскими крестами, что правильно. Надпись:
Учитывая сегодняшние непростые отношения между Россией и Латвией, поступок хозяина усадьбы Арвида Турлайса, давшего согласие на установку знака, можно только приветствовать. Впрочем, после Первой мировой Латвия стала независимой, и отношение к той войне у латышей особое.
Итак, фронт на Двине. Война приобрела позиционный характер, и кавалеристы, не имеющие возможности скакать в атаку под убийственными пулеметными очередями противника, все чаще оказываются в окопах.
Уже упоминавшийся исследователь жизни и творчества Гумилева Юрий Топорков в Париже записывает воспоминания некоего полковника А.В. Посажного. Вот фрагмент:
«В 1916 году, когда Александрийский Гусарский полк стоял в окопах на Двине, шт. – ротмистру Посажному пришлось в течение почти двух месяцев жить в одной с Гумилевым хате. Однажды, идя в расположение 4-го эскадрона по открытому месту, шт. – ротмистры Шахназаров и Посажной и прапорщик Гумилев были неожиданно обстреляны с другого берега Двины немецким пулеметом. Шахназаров и Посажной быстро спрыгнули в окоп. Гумилев же нарочно остался на открытом месте и стал зажигать папироску, бравируя своим спокойствием. Закурив папиросу, он затем тоже спрыгнул с опасного места в окоп, где командующий эскадроном Шахназаров сильно разнес его за ненужную в подобной обстановке храбрость – стоять без цели на открытом месте под неприятельскими пулями».
Эпизод в пересказе Топоркова записан в 1937(!) году. Опять фактор подстершейся памяти? Тут скорее другая история, свет на которую проливает писатель Евг. Степанов, разыскавший много любопытных материалов.
Из них следует, что «полковник Посажный» тот еще фрукт! Представлялся полковником, хотя дослужился только до младших офицерских чинов.
Выдавал себя чуть ли не за друга Гумилева, хотя не было никаких двух месяцев совместного проживания в хате. Да, служил в 4-м эскадроне, где и Гумилев, но они почти не пересекались и вряд ли сидели в одном окопе.
Посажный был не чужд рифмоплетства, поминал Гумилева в бездарной поэме, наверное, ему очень хотелось примазаться к славе великого поэта. Вот и сочинил красивую «картинку». Между тем Георгиевскому кавалеру не было никакой нужды бравировать перед товарищами, под пулями раскуривая на бруствере папироску. Или все же эпизод имел место?
Служба фанфарона Посажного закончилась трагикомично. Евг. Степанов: «В приказе № 35 от 2 февраля 1917 года сказано: «1-го сего февраля в окопах на реке Двине штабс-ротмистр Посажной ранен пулей насквозь в мягкие части левого бедра и эвакуирован на излечение». В полк он больше не возвращался».
Николаю Гумилеву и в страшном сне такое не приснилось бы – ранение в задницу! В грудь еще куда не шло, это можно. Но чтоб так – спиной к противнику…
Как только доходит до разбора стихотворения «Рабочий», написанного Гумилевым в апреле 1916 года, тут же где-то рядом в публикациях непременно всплывает и рассказ Посажного. Забыть бы уже про него, свидетельств храбрости Гумилева и так достаточно.
В том же году он предпринял попытку сдать в Петрограде офицерские экзамены в Николаевском училище, но неудачно. С октября 1916 по конец января 1917 Гумилев снова на фронте. С Ахматовой отношения почти совсем разладились, у поэта появляются новые увлечения.
«
Лариса Рейснер – первая красавица в Петрограде, благосклонности которой искали многие. Родилась 13 мая 1895 года в Люблине, Польша, в дворянской семье профессора права Михаила Рейснера. Одно время жили в Томске, до 1907 года – в Германии, затем в Петербурге. Лариса получила хорошее образование: с золотой медалью окончила женскую гимназию, поступила в Психоневрологический институт, параллельно, как вольнослушательница, посещала лекции в университете. Ее интересовала политика, история, а также поэзия. С Гумилевым они познакомились в «Кружке поэтов» при университете, когда Николай уже был женат на Анне Ахматовой. Позже вспыхнуло большое и сильное чувство – взаимное.
Лариса писала Гумилеву на фронт:
Поэт предлагал Ларисе выйти за него замуж, но та отказалась. Когда Лариса узнала, что у Гумилева параллельно проистекает роман с другой женщиной – Анной Энгельгардт (станет второй женой поэта), реакция была бурной. Они расстались…
Лариса с головой уйдет в революцию, будет заниматься литературой и журналистикой. Станет участницей Гражданской войны, комиссаром разведывательного отряда штаба 5-й армии, с подачи Троцкого – комиссаром Морского Генерального штаба РСФСР. Побывает и на дипломатической работе.
Лариса, 30 лет от роду, умерла 26 февраля 1926 года в Кремлевской больнице от брюшного тифа. Говорили, что заразилась, выпив стакан сырого молока. Похоронена на Ваганьковском кладбище…
Однако мы подбираемся к главному – предчувствию и предсказанию Гумилёвым своей смерти.
На поверхности, конечно же, лежит то, что поэт не пророчил себе смерти от пули в родном Петрограде. Иначе было бы не так: «…Пуля, им отлитая, просвищет / Над седою, вспененной Двиной, / Пуля, им отлитая, отыщет / Грудь мою, она пришла за мной». А вот так: «Пуля, им отлитая, просвищет / Над седою, вспененной Невой». Наверное.
И не питерский это рабочий, не тульский, ясно же, что подразумевался немец-мастеровой. И полет пули именно «над седою, вспененной Двиной» отсылает к реалиям тех боев: русские в окопах на одном берегу Двины, немцы – на другом, откуда и ведут огонь. На это многие исследователи дружно обращают внимание.
Иеромонах Иов (Гумеров): «В стихотворении «Рабочий» поэт погибает на берегу Двины, а не близ Петрограда у станции Бернгардовка».
Писатель Геннадий Иванов: «Обычно говорят о пророческом смысле стихотворения Гумилева «Рабочий», в котором поэт предсказал якобы свою гибель от рук «рабочего», то есть пролетариата, революции. Но строго-то говоря, это стихотворение о немецком рабочем, который отливает пулю…
Хотя все-таки и это стихотворение надо отнести к пророческим стихам поэта: слово так или иначе исполнилось».
Среди вероятных мест упокоения Гумилева упоминаются район станции Бернгардовка, Ржевский полигон, излучина реки Лубья. Массовые расстрелы проводились здесь питерскими чекистами и до 21-го года и после. Уже в наше время поисковики нашли несколько братских могил, точнее, ям с останками. Также в большом количестве обнаружили стреляные гильзы от японской винтовки «Арисака». В Первую мировую такие винтовки поставлялись в несколько стран, в том числе и в Россию, поскольку не хватало трехлинеек. Известно, что «Арисака» с 1918 года использовались расстрельными командами ВЧК. В архиве обнаружился документ, в котором говорится, что на складе Ржевского полигона хранятся патроны для винтовки «Арисака», в скобках указано – «подмоченные». У них даже нормальных патронов не нашлось для гения русской поэзии!
Будь стихотворение Николай Гумилева насквозь, до деталей провидческим, там, наверное, был бы другой финал: «Это сделал в робе светло-серой / Невысокий желтый человек». Японец…
Фронтовая карьера кавалериста закончилась для Гумилёва неожиданным образом.
Но вместо закупок сена поэт оказался… на Сене. В Париже. Его целью было перевестись на Салоникский фронт, где сражался Русский экспедиционный корпус. Корпус воевал в Греции и во Франции, оказывая помощь союзникам.
Но после Февральской революции 1917 года начинается невиданное разложение русской армии, все сыпется. Вскоре Русский экспедиционный корпус был расформирован.
В Париже некоторое время Гумилев служит в качестве адъютанта при комиссаре Временного правительства. Но в октябре, после большевистского переворота, нет уже ни того правительства, ни его комиссаров.
В конце января 1918 года Гумилев оказывается в Лондоне, где еще работает Русский правительственный комитет – осколок рухнувшей империи, собственно уже никому и не нужный. Туда-то его и устраивают в шифровальный отдел. Хватило двух месяцев, чтобы поэт почувствовал отвращение к этой работе.
Свой выбор он сделает вопреки вот этим строкам о нежелании «вернуться к отчизне»:
Не возвращаться бы ему, ох не возвращаться бы! Остался бы жив. А он надумал назад, в Россию. Кто его там тронет, известного поэта во всем блеске славы… Ну и еще Ахматова. Гумилев имел десятки романов повсюду, всегда. Но, изменяя ей, по-настоящему любил только свою Аню. Его тянуло к ней. Поймет, простит… 10 апреля 1918 года Гумилев отправляется в Россию, куда и доберется окольными путями.
А там уже вовсю разгорается Гражданская война, бывшие союзники по Антанте превращаются в интервентов. Новая красная власть с большим подозрением смотрит на офицеров-золотопогонников, пусть и снявших мундиры. А это еще и Петроград, колыбель трех революций, где теперь заправляют чекисты. Удивительно, что Гумилева «товарищи» не хлопнули сразу по приезде. Он будет жить и творить еще три с лишним года.
Увы, разбитое зеркало, в котором когда-то отражалась большая любовь двух больших поэтов, не захотело склеиваться. Между ними происходит последнее решительное объяснение. Анна тверда – жить вместе у них уже никогда не получится, даже ради общего сына Левы. Николай просто убит, хотя давно уже можно было предположить такую развязку. Знакомые, на квартире которых происходило объяснение рассказывали: «Коля страшно побледнел, помолчал и сказал: «Я всегда говорил, что ты совершенно свободна делать всё, что ты хочешь». Встал и ушёл».
Стихи Гумилева тех дней полны тоски и предчувствий.
К «дикой щели» мы еще вернемся, это как раз из разряда предсказаний.
В августе 1918 года Анна Ахматова и Николай Гумилев официально разводятся. Инициатор, разумеется, она, он, видит бог, этого не хотел.
Довольно скоро Ахматова вторично выходит замуж – за ученого-востоковеда Владимира Шилейко, но и здесь семейная жизнь не заладится. Шилейко рассчитывал получить просто скромную жену, а получил поэтессу с амбициями. Говорят, что он даже кипятил рукописями ее стихов самовар… Будет у Ахматовой еще и третий брак, но и его не назовешь счастливым.
Гумилев же летом 1919-го женится на Анне Энгельгардт, дочери ученого-историка и знатока литературы. Анна – одна из многих его поклонниц, мимолетное увлечение. У них родится дочь Елена, но больших чувств в этом браке так и не будет. Анна Энгельгардт не станет ни его музой, ни хранительницей памяти поэта.
А вот как раз Ахматова останется памяти верна. Это она не даст пропасть многому из того, что вышло из-под пера Гумилева. Это она приедет на автомобиле на станцию Бернгардовка, тоскующей птицей будет кружить у реки Лубья в поисках могилы своего Коли. Друзья помогут составить схему местности. Тут? Или, может, вот тут? Где же зарыты его косточки? А Гумилёв как бы отвечает из прошлого, откуда-то из космоса:
Болотина! Это же сырая, заросшая пойма реки Лубья. Но где точно? Как найти? Повсюду братские могилы убитых чекистами людей и тысячи костей вперемешку.
Большевистская политика военного коммунизма довела народ до крайности – и в городе, и на селе. В феврале 1921 года в Петрограде и Москве начинают проходить массовые забастовки рабочих. Большевики и чекисты в недоумении. Для них, пролетариев, делали пролетарскую революцию, а они… видите ли, недовольны, бунтуют! Дело принимает совсем серьезный оборот, когда на сторону рабочих становятся матросы Кронштадта. Гарнизон морской крепости численностью 27 тысяч человек, имея два линкора, мощную артиллерию, мог просто смести «товарищей», которым прежде был верной опорой. Никакие увещевания, уговоры не помогают. Кронштадтцы отбивают атаки красноармейцев, налет аэропланов.
Не будь море замерзшим, все могло бы обернуться иначе. Красноармейцы проходят по льду к Кронштадту и 17 марта берут крепость. Сразу же было расстреляно три сотни моряков. Более 2 тысяч восставших казнили по решению революционного трибунала. Расстреливали и потом, так сказать, вдогонку. Злоба карателей была тем сильнее, что против них восстали не классовые враги, а рабочие, матросы, простой народ, восстали стихийно. Надо было непременно подать дело так, что мятеж организовали враги советской власти, внешние и внутренние, – белогвардейцы, шпионы.
Но откуда их взять, если таковых организаторов в природе не было? ЦК партии большевиков и Совнарком ставят перед доблестными чекистами задачу: из-под земли достать тех, кто организовал мятеж, где хотите! И их находят, где могут, – возникает так называемое
Кронштадт! Город, в котором он родился. Но к восстанию моряков Гумилев ни с какого бока не причастен, так же как и другие «организаторы». А «Боевая организация», в которую входили бывшие офицеры и представители питерской интеллигенции («главарь» ПБО Владимир Николаевич Таганцев – профессор, ученый-географ), она была? И да и нет.
Дело нельзя назвать целиком инспирированным ЧК. Но боевого в организации было немного, да и была ли организация: встречалась недобитая интеллигенция, поругивала советскую власть, размышляли, как бы от нее, проклятой, избавиться. Гумилев агитки, кажется, еще против нее сочинял. Или только собирался. Что, мало?
Поэта арестовали 3 августа 1921 года на его питерской квартире. Следствие, если это можно назвать следствием, шло завидными темпами. Потребовалось всего три недели допросов в чекистском узилище, чтобы установить его «вину». (Возможно, Гумилева били, на мысль о чем наводят его последние фото из дела.)
Из стихов, адресованных Ахматовой:
За него пытались заступиться известные люди. Луначарский, даже сам Горький, как говорили, ходатайствовали за него. Ничего не помогло. Горький уедет за границу, фактически в эмиграцию, побудит его к этому в том числе и расстрел поэта Николая Гумилева.
За несколько месяцев до этого у Гумилева были очень тяжелые предчувствия.
Вот что вспоминала Ирина Одоевцева (настоящее имя – Ираида Гейнике, родом из Риги), ученица литстудии Гумилева, впоследствии небесталанная писательница и поэтесса.
В октябре 1920 года в одном из храмов Северной столицы Гумилев заказал службу в память о Михаиле Лермонтове. Так он хотел почтить родственную душу: оба были славными воинами и славными поэтами. Во время панихиды он стоял на коленях, повторяя за священником слова. Вскоре после этого он рассказал Одоевцевой: «Иногда мне кажется… что и я не избегну общей участи, что и мой конец будет страшным. Совсем недавно, неделю тому назад, я видел сон. Нет, я его не помню. Но когда я проснулся, я почувствовал ясно, что мне жить осталось совсем недолго, несколько месяцев, не больше. И что я очень страшно умру… Скажите, вы не заметили, что священник ошибся один раз и вместо «Михаил» сказал «Николай»?»
В ночь на 26 августа 1921 года один из, если не самый блестящий, поэт Серебряного века, герой войны Николай Степанович Гумилев и еще 56 участников «Таганцевского заговора» были казнены в районе станции Бернгардовка. Несколько дней спустя, 1 сентября, газета «Петроградская правда» сообщила «О раскрытом в Петрограде заговоре против Советской власти».
Подробности казни в 1922 году приводит газета «Революционное дело» (издавалась эсерами-эмигрантами в Гельсингфорсе, Финляндия): «Расстрел был произведен на одной из станций Ириновской ж.д. Арестованных привезли на рассвете и заставили рыть яму. Когда яма была наполовину готова, приказано было всем раздеться. Начались крики, вопли о помощи.
Часть обреченных была насильно столкнута в яму и по яме была открыта стрельба. На кучу тел была загнана и остальная часть и убита тем же манером. После чего яма, где стонали живые и раненые, была засыпана землей».
С чьих слов это записано, кто был свидетелем страшного дела, неизвестно. Так же как и то, кто свидетельствует о мужественном поведении Гумилева во время расстрела («Улыбался, докурил папиросу…»). Документальных подтверждений, увы, нет.
В 1992 году Николай Гумилев и другие казненные участники «Петроградской боевой организации» были официально реабилитированы за отсутствием состава преступления.
Анна Ахматова скончалась 5 марта 1966 года, прожив в тяжелых обстоятельствах еще 45 лет после смерти своего Коли…
Памятные знаки и памятники Николаю Гумилеву установлены во многих местах, с ним связанных, – в Коктебеле, в Шилове Рязанской области, в поселке Победено Калининградской области, в Харькове, в городе Бежецке, во Всеволжске, в Латвии – в усадьбе Арендола.
Как видим, у Николая Гумилева есть не одна, а много стихотворных строк, содержащих намеки на его уход из земной жизни.
Причина смерти – пуля, при всех тех оговорках, которые приведены выше. Погибнуть на фронте он мог и от сабельного удара, и от разрыва снаряда. Но представлял себе именно 9 граммов свинца, а не что-то еще. Пуля, которая «отыскала его грудь, пришла за ним», оказалась не немецкой, но все-таки это была пуля.
Место смерти (трудно сказать – упокоения): ни на постели, ни при нотариусе и враче, «…а в какой-нибудь дикой щели, утонувшей в густом плюще…».
На Ржевском полигоне, где проводились расстрелы, диких щелей хватает. За таковые могут сойти и ямы, куда сваливали трупы. Но где точно останки Гумилева, не установлено, и, скорее всего, они уже не будут найдены.
И про Ахматову, получается, он предвидел, что не найдет она его: «И не узнаешь никогда ты, / Чтоб в сердце не вошла тревога, / В какой болотине проклятой / Моя окончилась дорога». Да, так и не узнала. А вот тревога в сердце вошла.
Именно на «болотине» при речке Лубья установлен крест-кенотаф в память о Гумилёве. Место не подтверждено, но по какому-то наитию его поставили именно здесь.
Еще раз вспомним предостережение Анны Ахматовой: «Поэты, не предсказывайте свою смерть – сбывается!» Николай Гумилев не слушал свою Анну и предсказал слишком много.
Сергей Александрович Есенин, 30 лет
21.09(03.10 н.с.).1895–27(28?).12.1925
Родился в селе Константинове Рязанской губернии
Умер в Ленинграде
К Сергею Александровичу Есенину в России особое отношение – он один из самых любимых и популярных национальных пиитов, к которому уже целый век «не зарастает народная тропа». Уж если кого приворожил березовым ситцем своих строк, то это навсегда.
Хотя сегодня место поэзии и поэтов в нашей суетной, смутной, переформатированной жизни достаточно скромное, фанатов Есенина тысячи и тысячи. Есть сайты поклонников, его стихи «осовременили» рэперы.
На рэп сегодня перекладывают тексты многих классиков – Пушкина, Маяковского. Но Есенина любят больше всего – сотни тысяч просмотров, например, в TikTok. Тем более хватало почитателей в советскую, доинтернетную эпоху, когда главным носителем поэтического слова была книга. Печатались книги в СССР миллионными тиражами, но их все равно не хватало.
Признаюсь, в далекой читательской юности «подсел» на Есенина и я. Настолько, что совершил хищение из областной библиотеки – засунул под брючный ремень томик поэта и вынес на себе скрытно, как полковое знамя из окружения. Некрасивый поступок, но очень уж хотелось иметь книжку при себе, в магазинах такую было днем с огнем не сыскать.
Известный портрет Есенина с трубкой – в виде раскрашенных фото, а особый шик – выполненный резьбой по дереву или выклеенный из благородного шпона, украшал жилища многих советских обывателей. Романтический образ гуляки и скандалиста, рязанского Леля, златокудрого пастушка пегасов притягивал простой народ! Но на самом деле Есенин был не прост, совсем не прост.
Интерес к поэту нередко перерастал в подлинную любовь и принимал необычные формы.
Военный пенсионер, липчанин Валентин Синельников превратил свою однокомнатную квартиру в музей Сергея Есенина. Там была собрана масса экспонатов, связанных с поэтом, – книги, автографы, воспоминания современников, которые не могли появиться в советской печати; личные вещи Есенина, добытые каким-то непостижимым образом (из дальних мест, ведь в Липецке Есенин никогда не бывал); даже кусочек коры с дерева, посаженного Сергеем у дома в рязанском селе Константинове, оказался «лыком в строку». Экспонаты занимали все пространство, а сам хозяин ютился на кухне.
Однажды в конце 70-х годов с группой журналистов местной «молодежки» мы побывали в этой квартире-музее (позже власти города выделят Синельникову под все расширяющуюся экспозицию 3-комнатную квартиру, а само собрание будет признано «одним из лучших в мировой есениане»). Две вещи вызвали особое любопытство – листочки с матерными стихами Есенина (которых, разумеется, не могло быть в томике, похищенном из библиотеки) и посмертная маска поэта.
Гипсовая маска, конечно, не являлась одной из тех пяти (по другим сведениям, их было семь), что сняли непосредственно с лица мертвого Есенина. Копия или даже копия с копии, но и она удивительно точно передавала не просто черты, но все детали – вплоть до ресничек на опущенных веках. Ясно видимая впадина округлой формы над правой надбровной дугой – что это такое, откуда? С грустным вздохом хранитель музея пояснил: то, что Есенин повесился, вы наверняка знаете, но как именно? Петля была прилажена к вертикальной трубе парового отопления в номере гостиницы «Англетер», лоб самоубийцы соприкасался с раскаленной трубой, в результате и возникла эта вмятина в лобовой кости…
Долгие годы такого объяснения было вполне достаточно, доморощенные и титулованные есениноведы советской поры им удовлетворялись, да и вообще предпочитали не «смаковать» подробности. Кто-то копал глубже и дознавался, что страшный след (от трубы? от удара тупым предметом?) на черепе Есенина замазали пластилином, прежде чем снять последние маски. Великого поэта Страны Советов гримировали, всячески «прихорашивали» перед похоронами. Не лежать же ему в гробу перед публикой с дыркой в башке. Но следы все равно остались!
Чем ближе к нашему времени, тем все больше появлялось вопросов, недоверия к «официальной версии» ухода Есенина из жизни. Конец 80-х открыл двери многочисленным публикациям, авторы которых выстраивали свои версии: имело место убийство поэта с последующей маскировкой под суицид. Их оппоненты гневно обрушивались на «фальсификаторов», часто используя те же факты, что и первые, но интерпретируя их в пользу самоубийства Есенина. Эта пикировка сегодня имеет особо острый характер: Интернет предоставляет просторные площадки для битв «есениноведов». Даже не очень строгая к своим авторам, редко прибегающая к модерации электронная энциклопедия (да пишите что хотите!) была вынуждена специально указать в статье о Есенине: «Разделы «Смерть» и «Версия убийства» Википедия подвергает сомнению. Об этом идет дискуссия». Как говорится, ученые спорят. И зачастую вешают лапшу на уши не шибко ученым.
Что ж, попробуем разобраться, перевешивает ли чья-то чаша весов.
Пишущие и говорящие о жизни и смерти Сергея Есенина решительно поделились на два лагеря. Одни горячо доказывают, что Есенин, доведенный до крайней черты алкоголизмом, впавший в депрессию, сам наложил на себя руки. Другие, не менее горячо, – что с поэтом зверски расправились чекисты, в спешке затем маскировавшие следы преступления. На этом поле брани (брани во всех смыслах) в ход пускается и легкая, и самая тяжелая артиллерия, такая, как вышедшая в 2020 году увесистая (1029 страниц!) книга «Есенин. Обещая встречу впереди». Ее автор писатель Захар Прилепин, конечно, проделал большую работу, но он сторонник все той же «официальной версии» и не допускает здесь никаких возражений. Есенин – «висельник», и всё.
– Самоубийство в «Англетере» точно не явилось итогом его непростых, но в целом понятных отношений с советской властью, это результат его мучительной поэтической и человеческой судьбы, алкоголизма, бесконечных женитьб, брошенных детей, усталости от самого себя. Сводить этот чудовищный букет к политической подоплеке – попросту нелепо… – говорит Прилепин о Есенине в одном из интервью.
Версии убийства поэта стали плодиться еще в 80-х годах прошлого века, в 90-х стало возможным не только говорить, но и печатать то, что раньше было нельзя.
Одна из основательных работ в этом ряду – книга питерского писателя и литературоведа Виктора Кузнецова «Тайна гибели Есенина» (1997), дополнявшаяся и переиздававшаяся. «В исследовании впервые использовались недавно еще секретные архивно-документальные источники из труднодоступных фондов (ВЧК-ГПУ-НКВД, МВД и др.)… В.И. Кузнецов представляет новые факты и аргументы, убедительно доказывающие убийство великого русского поэта», – говорится в аннотации. Но в общем-то надежных документов, которые поставили бы жирную точку в «деле» Есенина, и не обнаруживается. Тем не менее автор сводит все сюжетные линии к главному «злодею и ненавистнику» поэта – Льву Троцкому, делая местами легкие прокладки: «…И все-таки Троцкий вряд ли отдавал приказ убить Есенина; вполне может быть, он лишь санкционировал его арест в Ленинграде, дабы «проучить» поэта-скандалиста, уклонявшегося от суда. Причем, полагаем, санкция последовала полуофициальная, адресовалась она одному из его ближайших оруженосцев (подразумевается Яков Блюмкин – террорист, чекист, разведчик, организатор спецслужб, охранник Троцкого. –
Свою «убийственную» версию выстраивает писатель, публицист Наталья Сидорина, автор книги «Златоглавый. Тайна жизни и гибели Сергея Есенина» (2006 г., изд-во ОАО «Янтарный сказ», Калининград): «Поэта убили вечером 27 декабря канделябром, затем инсценировали его самоубийство через повешение… Писатель Борис Лавренев писал в «Красной газете» (Ленинград, 1925 г., 30 декабря): «Мы разошлись с Сергеем в 1918-м году – слишком разно легли наши дороги. Но я любил этого казненного дегенератами мальчика искренне и болезненно. И мой нравственный долг предписывает мне сказать раз в жизни обнаруженную правду и назвать палачей и убийц – палачами и убийцами, черная кровь которых не смоет кровавого пятна на рубашке замученного поэта», – цитирует Лавренева Сидорина.
Как вообще в «Красной газете» могли появиться такие строки – с явным намеком на палачей из ОГПУ? Не укладывается в голове! Но если взять не отрывок, а всю статью молодого тогда, очень эмоционального питерского литератора Лавренева «Казненный дегенератами», окажется, что имелись в виду не дегенераты-чекисты, а дегенераты-имажинисты, богемное окружение Есенина. Такое можно было печатать. Прилепин приводит более пространный отрывок из «Красной газеты» (№ 315, вечерний выпуск):
«Литературные шантажисты, которые не брезгали ничем и которые подуськивали наивного рязанца на самые экстравагантные скандалы, благодаря которым, в связи с именем Есенина, упоминались и их ничтожные имена. Не щадя своих репутаций, ради лишнего часа, они не пощадили репутации Есенина и не пощадили и его жизни. Дегенерированные от рождения, нося в себе духовный сифилис, тление городских притонов, они оказались более выносливыми и благополучно существуют до сих пор, а Есенина сегодня уже нет. С их лёгкой руки, за ними потянулись десятки мелких хищников, и трудно даже установить, какое количество литературных сутенёров жило и пьянствовало за счёт имени и кармана Есенина, таская несчастного обезволенного поэта по всем кабакам, волоча в грязи его имя и казня его самыми гнусными моральными пытками».
Закадычные дружки-имажинисты, такие как Мариенгоф, по версии Лавренева, не в буквальном, конечно, смысле, казнили, а морально подталкивали Есенина к петле. Что называется – доведение до самоубийства! А чекисты к этому делу рук не прикладывали. Сидорина со своим вырванным из контекста отрывком посрамлена, Прилепин торжествует.
Но и сам Прилепин в книге не раз прибегает к этому приему: взять что-то фрагментарно и приспособить к своей версии: висельник он, и всё.
Ну вот, например, приводится выдержка из письма Есенина Марии Бальзамовой от 29 октября 1914 г.:
Если же взять текст послания целиком (оно длинное), окажется, что Есенин просто иронизирует, письмо совсем про другое и подписано так:
«И, наконец, последний спорный момент. Часть акта Гиляревского была повреждена, и некоторое время её не могли восстановить. Пока восстанавливали, появилась версия, что у Есенина была пробита лобная кость, причём часть мозга вытекла, а часть застряла в ноздрях. Жуткая картина – которую, правда, тоже никто из зрителей, несколько часов толпившихся в пятом номере, не отметил.
Уже после всех этих «открытий» повреждённая часть акта А.Г. Гиляревского была восстановлена. В этой части акта значится: «кости черепа целы», «мозг весит 1920 грамм».
Значит, никто череп не пробивал. Ничего никуда не вытекало – есенинский мозг остался в его голове. Чего о некоторых авторах версий с уверенностью не скажешь», – пишет Прилепин.
Нормально, да, назвать оппонентов безмозглыми идиотами? Ну конечно, на войне, хотя бы и литературной, противников не щадят, главное – водрузить свое знамя над могилой великого русского поэта…
Однако как доверять заключению, что «кости черепа целы», если глаза видят другое: внушительную вмятину на лобной кости, заметную на фотографиях мертвого Есенина и на посмертной маске, другие повреждения? Верить ли вообще акту патологоанатома Гиляревского, блестящего специалиста старой школы, который как будто по чьему-то наущению постарался многое на теле не заметить или специально составил акт так, чтобы кто-то потом догадался: это он сигнал подает, чего-то тут не так.
Если положить на гипотетические весы, на одну чашу – томище Прилепина, книжки и журнальные публикации союзных ему исследователей, на другую – книги Кузнецова, Сидориной и их единомышленников, чаши, похоже, уравновесятся. Ни те ни другие не доказали стопроцентно, так, чтобы уже никаких сомнений не оставалось, совершил ли Есенин самоубийство или был замучен и убит. Вообще, по прочтении десятков исследований, книг о поэте, журнальных публикаций голова идет кругом, в этом можно утонуть.
Но истину можно установить, и мы знаем как (об этом в конце). Давайте в ее поисках отправимся с вами в те далекие 10-е и 20-е годы прошлого века.
Есенин вовсе не был, как кто-то может подумать, этаким наивным пареньком, недотепой с гармошкой, сочиняющим вирши, пастушком из рязанской деревни. Вполне прагматичный молодой человек, себе на уме, знавший, чего он хочет от жизни и как этого добиться. Добился действительно многого.
Послушайте, как Есенин читает свои стихи (особенно монолог Хлопуши из поэмы «Пугачев») – граммофонные записи переведены в цифру и есть в Инете.
Звучит сильно, мощно. Посмотрите кадры кинохроники. Это будут штрихи к портрету уверенного в себе, мощного человека, не простачка и не слабачка из кабачка.
В обеих столицах он быстро обзавелся полезными знакомствами в литературных и прочих кругах. Когда в 1916-м Есенина призвали в армию, он отправился не на фронт в окопы, а по протекции влиятельных друзей-приятелей попал в Царское Село, где стал служить в госпитале санитаром. Вскоре рядовой Есенин уже выступал с чтением своих стихов перед императрицей, княжнами, патронировавшими госпиталь, и другими членами царской семьи. Несколько стихотворений им посвятил. Был похвален и одАрен.
За спиной же (по воспоминаниям поэта В. Рождественского, опубликованным в 1946 году) якобы рассказывал в декабре 1916-го про обстановку в дворцовом госпитале Царского Села:
Тем не менее сборник своих стихов «Голубень» Есенин собирался посвятить именно «немке». И не просто посвятить, а с верноподданической надписью на книжке – «благоговейно посвящаю». Но грянула революция, и цензура такое в книгопродажу не пропустила (несколько экземпляров с посвящением все же сохранились у букинистов).
Да что там царица, сам Григорий Распутин оказывал миловидному парнишке-солдатику протекцию! Очень нужные знакомства. Во всяком случае, казались таковыми до февраля 1917 года. А потом лучше было об этих фактах биографии даже не заикаться…
В Петрограде Есенин напросился на встречу с Александром Блоком, читал стихи и сумел ему понравиться. Блок, называвший его стихи «свежими, чистыми, голосистыми», помог юному дарованию войти в среду литературного бомонда Северной столицы, в частности попасть в знаменитый литературный салон Зинаиды Гиппиус, познакомил их. К стишкам «деревенского поэта» здесь поначалу отнеслись с интересом. Но потом между хозяйкой и Есениным возникла сильная нелюбовь.
Однажды Гиппиус, холодная, высокомерная дама, поглядывая в лорнет кивнула в его сторону: «Что это за гетры на вас?». – «Это охотничьи валенки», – зло ответил Есенин. В салоне раздались смешки. Он прекрасно понял, что вопрос содержал намеренное оскорбление, а то будто хозяйка не знала, что такое валенки… Позже в памфлете он назовет ее «безмозглой и глупой дамой».
Больше Есенин в салоне Гиппиус не появлялся. У него в Питере было и другое, дружеское окружение.
Продвигаться к славе Есенину помогали в Петрограде поэты Сергей Городецкий и Николай Клюев, поклонники исконно-посконной Руси, всего «народного», крестьянского. Знакомство Клюева и Есенина произошло еще в 1915 году, дальше отношения укреплялись и со стороны Клюева приобрели странноватый характер. Вот что можно подумать, когда в письмах тебе пишут: «Сереженька», «голубь мой белый», «целую тебя в усики твои милые» (какие у Есенина усики, не носил он их никогда! А вот у Клюева, да – те еще усищи), прилюдно гладят по голове? И жутко ревнуют, когда у Сереженьки в Питере заводятся отношения с женщиной. Вообще-то Есенин был женат (без регистрации) на гражданке Анне Изрядновой, в декабре 1914 года в этом гражданском браке родился сын Юрий. Семью и ребенка Есенин бросил. Но он был вовсе не по той части, по которой, очевидно, хотелось его иметь милому другу Коле. Мысли Есенина обретались высоко на Парнасе, он жаждал славы, известности и только лишь.
Поговаривали и про Городецкого, что тот, вращавшийся кроме литературных в нетрадиционных кругах, слывший бисексуалом, положил глаз на голубоглазого красавчика и зазвал жить к себе; лишь ради своей порочной страсти помогал продвигать стихи Есенина.
Позже, когда Сергей окажется в другой кампании – имажинистов (декларация этого объединения опубликована 10 февраля 1919 года), про него и Анатолия Мариенгофа, также поселившихся вместе, будут поговаривать, что тут не просто дружба… Мы не станем развивать эту тему, а просто констатируем, что Есенин был «не из этих». Он ни разу не был Оскаром Уайльдом, а вышеперечисленные – его возлюбленными Брюсами Дугласами.
В 1915 году возникло объединение поэтов, которых позже назовут «новокрестьянскими». Кроме Есенина и Клюева это Александр Ширяевец, Сергей Клычков. Затем объединение «Краса» превратится в сообщество «Страда», которое пропишется на квартире Сергея Городецкого и куда кроме перечисленных войдут и другие «новокрестьянские» поэты. Задача – издание произведений этого направления, публичные выступления. В 1916 году «новокрестьяне» поехали в Москву, где выступали перед публикой в каких-то невообразимых рубахах, вышитых крестиками, Есенин еще и в лапти обутый. Маяковский, сам по молодости щеголявший в эпатажной желтой кофте, поинтересуется:
– Это что же, для рекламы?
«Есенин отвечал мне голосом таким, каким заговорило бы, должно быть, ожившее лампадное масло, – вспоминал Маяковский. – Что-то вроде: «Мы деревенские, мы этого вашего не понимаем… мы уж как-нибудь… по-нашему… в исконной, посконной…»
Довольно быстро все это – валенки, лапти, рубахи-распояски, стихи о народной долюшке и неволюшке – Есенину надоест, от «новокрестьян» он отойдет. Будет носить лакированные туфли, модные английские пиджаки и шляпы, лайковые перчатки, помахивать тростью, пахнуть дорогим парфюмом. Сделается имажинистом и первым щеголем в Москве. Его ждала настоящая прижизненная слава, которой он страстно жаждал с ранней юности.
О своих же литературных учителях и поэтических пристрастиях Есенин напишет в октябре 1925 года в автобиографии «О себе»:
С «гуру» Клюевым отношения Есенин поддерживал до последних дней, что, однако, не помешало ему выдать в стихотворении «На Кавказе» (сентябрь 1924-го, Тифлис) такие строки об учителе:
Последний год жизни Сергея Есенина – 1925-й – был плодотворным в плане творчества, но тяжелейшим для земного бытия поэта и его «эго». Он уже вне каких-либо литературных объединений, расплевался с имажинизмом, он сам по себе, но известен, востребован, временами крепко ругаем критиками, даже злобно, но читающая публика готова носить его на руках.
За год было написано более 60 стихотворений, многие из них – настоящие шедевры, завершен цикл «Персидские мотивы», написана поэма «Анна Снегина», издано 8 книг, сборник «Русь Советская». А главный успех – в конце июня 25-го года Госиздат заключил с Есениным договор на издание его сочинений в трех томах. Никто из современных Сергею Александровичу поэтов такой чести не удостаивался, он первый! К тому же это сулило очень хорошие деньги: по договору гонорар составлял 1000 рублей ежемесячно в течение 20 месяцев (директор завода, к примеру, получал 300 рублей в месяц, инженер – 200 рублей). Средства в тот год были нужны, как никогда. Есенин женился на внучке Льва Толстого Софье Толстой, нужно было обустраивать семейный быт, содержать сестер Катю и Сашу, а также мать.
Вроде бы жизнь налаживалась, есть чему радоваться, но для него все окрашено преимущественно в темные тона, будто материализовался кошмар из поэмы «Черный человек» (написанной в ноябре 1925-го и опубликованной уже после смерти Есенина):
Многие знакомые отмечали, что Есенин сильно сдал, плохо выглядит, явно болен. Все чаще повторяются загулы, нервные срывы. И причина, вероятно, не только в алкоголизме… Впрочем, если такой диагноз – алкоголизм – Сергею Александровичу кем-то и ставился, достоверных документов не осталось. Скажем, относящихся к маю 1923 году, когда Есенин по настоянию четвертой жены, американки Айседоры Дункан, поправлял здоровье в клинике под Парижем у профессора Петра Ганнушкина (снова к нему Есенин попадет два года спустя, уже в Москве). А вот свидетельств запоев поэта, скандалов на этой почве, приводов в милицию предостаточно – рассыпаны по десяткам мемуаров. С начала 20-х страшный роман поэта с зеленым змием стремительно развивался.
В конце лета 1923 года Есенин на короткое время поселился у приятеля, имажиниста Ивана Старцева. Удивительно, но у Сергея Александровича при его очень неплохих доходах никогда не было своего жилья ни в Москве, ни в Питере, обретался он на съемных квартирах, в гостиницах или у знакомых. Старцев вспоминает: «Приходил только ночевать, и в большинстве случаев в невменяемом, пьяном состоянии. Однажды, возвращаясь в четыре часа утра, Есенин упал на лестничной площадке… Падая, исцарапал себе лицо и хрипел. Придя немного в себя, он беспрерывно начал кашлять, обрызгав всю простыню кровью…»
Да и сам Есенин после вояжа по Европам и в США (в Штатах тогда был «сухой закон», но Дункан прихватила с собой приличный запас спиртного) признавался:
Он вполне отдавал себе отчет в происходящем, но остановиться, похоже, уже не мог.
Владимир Маяковский (из статьи «Как делать стихи», написанной уже после смерти Есенина, весной 1926 года):
«Последняя встреча с ним произвела на меня тяжелое и большое впечатление. Я встретил у кассы Госиздата ринувшегося ко мне человека с опухшим лицом, со свороченным галстуком, с шапкой, случайно держащейся, уцепившись за русую прядь. От него и двух его темных (для меня, во всяком случае) спутников несло спиртным перегаром. Я буквально с трудом узнал Есенина. С трудом увильнул от немедленного требования пить, подкрепляемого помахиванием густыми червонцами. Я весь день возвращался к его тяжелому виду и вечером, разумеется, долго говорил (к сожалению, у всех и всегда такое дело этим ограничивается) с товарищами, что надо как-то за Есенина взяться. Те и я ругали «среду» и разошлись с убеждением, что за Есениным смотрят его друзья – есенинцы. Оказалось не так. Конец Есенина огорчил, огорчил обыкновенно, по-человечески. Но сразу этот конец показался совершенно естественным и логичным».
А вот что писал закадычный друг Анатолий Мариенгоф («О Сергее Есенине. Воспоминания», библиотека «Огонек», 1926 год). Эпизод относится к тому же 1923 году, когда Есенин вернулся в Москву из вояжа в Европу и Штаты:
«Вечером были в каком-то богемном кабаке на Никитской – не то «Бродячая собака», не то «Странствующий энтузиаст».
Есенин опьянел после первого стакана вина. Тяжело и мрачно скандалил: кого-то ударил, матерщинил, бил посуду, ронял столы, рвал и расшвыривал червонцы. Смотрел на меня мутными невидящими глазами и не узнавал.
…На извозчике на полпути к дому Есенин уронил мне на плечо голову, как не свою, как ненужную, как холодный костяной шар.
А в комнату на Богословском, при помощи чужого, незнакомого человека, я внёс тяжёлое, ломкое, непослушное тело. Из-под упавших мертвенно-землистых век сверкали закатившиеся белки. На губах слюна. Будто только что жадно и неряшливо ел пирожное и перепачкал рот сладким, липким кремом. А щёки и лоб совершенно белые. Как лист ватмана.
Вот день – первой встречи. Утро и ночь. Я вспомнил поэму о «Черном человеке». Стало страшно».
Все могло бы перемениться в жизни Есенина летом 1925 года, когда он познакомился с Софьей Толстой, внучкой Льва Толстого. Софья по уши влюбилась в Сергея, а тот никак не мог разобраться в своих чувствах, но ему льстило, что вступил в отношения с внучкой великого писателя. Он сделал ей предложение, Софья была на седьмом небе от счастья. В июне 1925-го, еще до свадьбы и регистрации брака (18 сентября того же года), Есенин переезжает жить к Толстым (самый центр Москвы, Померанцевый переулок, дом 3). Уже почти своя жилплощадь, молодая жена. Тут бы и строить семейное счастье, прекратить дружбу с рюмочкой. Но…
В той же квартире в Померанцевом проживала и матушка Сони. Этот брак казался ей неудачным, отношения дочери с мужем она называла «идолопоклонством». В одном из писем Ольга Константиновна жаловалась: «У нас жили и гостили какие-то невозможные типы, временами просто хулиганы, пьяные, грязные. Все это спало на наших кроватях и тахте, ело, пило и пользовалось деньгами. Зато у Сони нет ни башмаков, ни ботков, ничего нового, все старое, прежнее, совсем сносившееся. Он все хотел заказать обручальные кольца и подарить ей часы, да так и не собрался. Ну, да его, конечно, винить нельзя, просто больной человек. Но жалко Соню».
При этом матушка Софьи ради дочери хлопотала в жилтовариществе, чтобы Сергея прописали в квартире. Это оказалось очень непросто. Районные швондеры требовали справку о том, где работает гражданин Есенин, и никак не могли взять в толк, что это означает «он работает поэтом».
А зеленый змий все сильнее сжимал Есенина в своих кольцах. Непродолжительные просветления сменялись новыми загулами и запоями.
Теперь еще и домашними. В октябре Софья то и дело делает пометки на листках перекидного календаря: «Дома. Пил». Интересно, закусывал ли и чем?
Есенина сильно тяготит обстановка толстовской квартиры, он не чувствует себя здесь свободным, почти никто не приходит в гости. Как-то его навестил приехавший из Питера друг-имажинист Вольф Эрлих – «милый Вова». Они стояли на балконе, смотрели на багровый закат над Москвой-рекой. Есенин показал рукой: «Видал ужас? Это мой закат»…
Да еще название переулка – Померанцевый… Можно услышать в нем и нечто зловещее – «помрешь», «помер агнец».
Алкоголь действительно «осыпал мозги». Но как же все-таки насчет диагноза, знала ли медицина, что происходило с Есениным? Интересное свидетельство оставила писательница, литературовед, историк Н. Молева. В 50-х годах она встречалась со знаменитым гомеопатом Натальей Вавиловой (получила медицинское образование в Париже, ею гордились французские гомеопаты).
Так вот, Вавилова по просьбе Айседоры Дункан лечила поэта в Москве, он неоднократно бывал у нее на приемах. От чего же лечила? Вавилова объяснила: у Есенина была аллергия на алкоголь – сейчас это известно как отёк Квинке.
«Ему достаточно было полрюмки, чтобы начался отёк Квинке… Сегодня нет человека, который бы не знал этого угрожающего диагноза, тогда Вавилова была одной из первых, вводившей этот термин в обиход».
Отек Квинке (ангиоотёк) – остро развивающаяся локальная отечность кожи, подкожной клетчатки, слизистых оболочек аллергической или псевдоаллергической природы, наиболее часто возникающая на лице (на губах, веках, щеке, языке). При развитии отека Квинке в области языка и гортани может нарушаться проходимость дыхательных путей и возникать угроза асфикции. У 25 % пациентов диагностируется наследственная форма. По данным статистики, в течение жизни отек Квинке встречается примерно у 20 % населения, причем в 50 % случаев ангиоотёк сочетается с крапивницей.
Если вы наберете в поисковике этот самый отек Квинке и посмотрите на картинки больных, ужаснетесь. С такими лицами на людях лучше не показываться!
Но почему оставившие воспоминания о Есенине не отмечают именно эти симптомы – раздутые, как вареники, губы, совершенно заплывшие глаза и т. д.?
Впрочем, припухшее после пьянок лицо «нового солнца русской поэзии» замечали. Может, у Сергея Александровича заболевание выражалось не столь ярко? Нет оснований не доверять такому светилу медицины, как Вавилова. Но аллергия на алкоголь и постоянные попойки – как это вообще совмещалось? Что называется, смертельный номер.
«Понимал ли поэт грозившую ему опасность? Да. Потому в знакомых ресторанах заказывал половым графинчики с водой вместо водки. Берёгся. Но чтобы уберечься, нужна рядом женщина, которая следила бы за каждым шагом. Не просто «любила», а по-русски жалела. Женщина! А не рой взбесившихся дур, которые собираются около каждой мужского пола знаменитости», – пишет Молева.
А вот тут берут большие сомнения. Трудно представить себе Есенина сидящим в ресторане перед графинчиком с водой. Зачем, для кого разыгрывать такой спектакль? Он же не в кино снимался в эти моменты. Про дозы же, принимаемые «на грудь», вроде сходится: «Есенин опьянел после первого стакана вина» (Мариенгоф), «Ему достаточно было полрюмки» (Вавилова). Поэта нужно было спасать, и это пытались сделать большие люди Страны Советов, например Феликс Дзержинский.
У Есенина было немало знакомств среди советской элиты, многие ему симпатизировали, заступались, когда поэт-скандалист попадал в очередную неприятную историю, пытались помочь в плане здоровья.
Валентин Катаев писал в книге «Алмазный мой венец»: «Королевич (прозвище Есенина. –
Известно письмо, направленное 25 октября 1925 года Христианом Раковским[1] шефу ОГПУ Феликсу Дзержинскому:
На документе резолюция Дзержинского:
Ниже пометка Герсона:
Это была последняя попытка властей спасти «национальное достояние». Но, думается, разыщи Герсон Есенина, после «воспитательной беседы» на Лубянке тот бежал бы сломя голову подальше, ища, где сокрыться. У поэта и без того чудовищно развилась мания преследования – всюду мерещились чекисты, милиционеры, соглядатаи, жаждавшие его кровушки. Бегать и прятаться Сергею Есенину было не привыкать, причин хватало. После письма Раковского до смерти ему оставалось ровно два месяца.
Есенин много ездил по городам и весям – с выступлениями, поэтическими вечерами, просто в силу охоты к перемене мест. Побывал в Евпатории, Ростове-на-Дону, Таганроге, Новочеркасске, Ташкенте, Харькове, Оренбурге и много еще где.
Но с августа 1923 года, когда он вернулся в Москву из Америки и пути их с Айседорой Дункан разошлись, начинается черная полоса с настоящей охотой на поэта органов правопорядка, травлей в газетах. Ему приходится укрываться в лечебных учреждениях, уезжать из Москвы, чтобы избежать судебного преследования.
А ведь в том же году Есенин познакомился с Львом Троцким (встречу устроил Яков Блюмкин). Кажется, они друг другу понравились. Троцкий, считавший себя большим литератором современности, «демон революции», как его называли, высоко оценил Есенина-поэта. Более могущественного покровителя трудно было представить – второе после Ленина лицо в партии и государстве, председатель Реввоенсовета, народный комиссар по военным делам РСФСР, в руках сосредоточена огромная власть. Одного его слова было бы достаточно, чтобы от Есенина отстали.
Однако известно более чем о десятке уголовных дел, возбужденных против Есенина в тот период. Ему инкриминировали дебоши, хулиганство, пьяные драки, а самое страшное – антисемитизм. Эта статья появилась в УК РСФСР благодаря декрету, подписанному В. Лениным еще в 1918 году, и сулила до двух лет лишения свободы, а при некоторых обстоятельствах (погромы, издание литературы, разжигающей межнациональную рознь) и высшую меру. Среди партийной и советской элиты через одного были сплошь представители известной национальности; ругань в адрес вождей уже сама по себе являлась преступлением, а если вождь еврейских кровей – преступлением двойным.
Типичное происшествие с Есениным, зафиксированное в милицейском протоколе: «20-го января с.г. гр-н Есенин, явившись в кафе «Домино», начал придираться без всякого повода к посетителям и кричал: «Бей жидов»… Милиционер… Громов предложил гр. Есенину следовать в милицию, на что он ответил отказом и стал оказывать сопротивление, нанося удары милиционеру, и лишь с помощью дворников был доставлен в отделение милиции. Дорогой в милицию гр-н Есенин продолжал буйствовать и кричать «бей жидов» и т. д.».
Есенина должны были наказать по всей строгости, но он в суд не являлся, исчезал. Возможно, в каких-то случаях помогали влиятельные знакомства на самом верху.
Милиция систематически задерживала Есенина и составляла на него протоколы. Но есть основания полагать, что на скандалы и драки в кабаках Есенина провоцировали специально обученные люди. Несколько уголовных дел были направлены в Краснопресненский районный суд Москвы – все они состряпаны как под копирку, события происходили по одному сценарию. Кто-то очень хотел засадить Сергея Есенина в узилище.
Кроме провокаций для инспирирования дел привлекались лжесвидетели и фискалы. 20 ноября 1923 года Есенин с друзьями и товарищами по литературному цеху – Сергеем Клычковым, Петром Орешиным и Алексеем Ганиным – зашли в столовую-пивную на Мясницкой. Обсуждали будущие издательские проекты, не забывая прихлебывать из пивных кружек. Рядом устроился невзрачный тип, вслушивался в разговор. Когда ему сделали замечание, выскочил на улицу и немедленно вернулся в сопровождении двух милиционеров, как будто те специально ждали. «Вот эти, – указал филер на поэтов, – оскорбляли наших вождей Льва Троцкого (при рождении Лейб Давидович Бронштейн. –
Всех четверых поэтов тут же отправили в кутузку, завели уголовное дело по статье 59 УК. Газеты принялись дружно клеймить «антисемитов», Есенина – особо, требуя самого сурового приговора. Больше всех старался некто Лев Сосновский (литератор, редактор популярных столичных газет, один из организаторов убийства царской семьи, расстрелян в 1937 году). Но дело непостижимым образом развалилось и было передано в товарищеский суд Союза писателей. Товарищи писатели четверых поэтов словесно осудили, но и Сосновского тоже – за клевету и травлю Есенина.
Тем не менее травля в газетах продолжалась – «трудящиеся» требовали мягкое решение товсуда отменить и по всей строгости наказать «антисемитчика, дебошира и подкулачника». Есенина довели до нервного срыва, он укрылся в стационаре профилактория имени Шумской на Полянке.
13 февраля 1924 года Есенин попадает в Шереметевскую больницу (сейчас известную как Склиф) с серьезно травмированной рукой. Сам он рассказывал, что упал на витринное стекло и порезался осколками. Но слухи ходили, что резал себе вены, покушался на самоубийство. Однако исследователь жизни и творчества Есенина Э. Хлысталов (полковник МВД, профессиональный следователь с Петровки, 38, член Союза писателей) отыскал больничные документы, в которых записан диагноз – «рваная рана левого предплечья». Похоже, получена она была в ходе нападения на поэта. В больницу за Есениным приходили серьезные люди с наганами – арестовывать. Врач убедил, что больной в критическом состоянии и сейчас не транспортабелен. Серьезные люди пообещали вернуться к выписке и – чтоб ни-ни, никому ни слова! Но врач оказался порядочным, предупредил друзей Есенина, и те спрятали его в… Кремлевской больнице. После выписки Есенин «залег на дно».
Уже упоминавшееся кафе «Домино», в 20-х известное как «Кафе поэтов», по существу, было клубом, где часто встречались Есенин и его друзья-товарищи по поэтическому цеху. Кто здесь первый среди равных, было понятно уже по штанам Есенина, прибитым у входа к стене и цитате из его стихов. Бренд своего рода! Молодые люди обсуждали творческие дела, читали свои новые стихи, доходило и до разговоров про политику, а то и ругани в адрес большевистских вождей. А ведь и у стен есть уши…
Ближайший друг Есенина поэт, литератор Алексей Ганин, двумя годами старше его как-то в их теплой компании в шутку объявил, что большевистское правительство долго не продержится и надо подумать о новом составе, стал записывать кандидатов в министры. Есенина он «назначил» министром просвещения. Тот не на шутку перепугался, потребовал замарать его фамилию.
Главой Минпроса тут же был объявлен юный поэт Иван Приблудный…
И снова нашлось кому донести в органы. Вскоре сам шутник Ганин будет «назначен» ГПУ главой подпольной антисоветской террористической организации «Орден русских фашистов». Компанию друзей, в которую входили поэты, литераторы, художники, врачи (да, моловшие языками, но не совершившие каких-то конкретных действий против советской власти), записали в «фашисты», злейшие враги. 11 ноября 1924 года Алексей Ганин и еще 13 человек были арестованы по инспирированному делу «Русских фашистов».
В ходе допросов Ганин тронулся умом, что подтвердила судебно-психиатрическая экспертиза. Это обстоятельство не помешало чекистам приговорить его к высшей мере. В конце марта 1925 года Ганин и еще четверо – художники братья Петр и Николай Чекрыгины, литераторы В. Галанов и В. Дворянский – были расстреляны. Трое «фашистов» получили по 10 лет лишения свободы в Соловецком лагере особого назначения (СЛОН).
А что же Есенин? Ведь он тоже должен был оказаться в списке привлеченных по этому делу. То ли каким-то звериным чутьем почувствовав нависшую опасность, то ли был предупрежден, но в начале сентября 1924 года, еще до арестов Ганина и других «русских фашистов», Есенин из Москвы исчезает. Никто не знал, кроме самых близких, что путь его лежал в Баку, где было у кого укрыться.
Восток неизъяснимо притягивал Сергея Есенина – и Кавказ, и «золотая дремотная Азия». Там он бывал неоднократно, напитывался новыми впечатлениями, там хорошо жилось и писалось (это при том, что еще шла Гражданская война и на Туркестанском фронте было горячо).
В 1921 году, с середины мая по 3 июня, Есенин гостил в Ташкенте у своего друга поэта Александра Ширяевца. Знакомство их завязалось еще до революции и переросло в большую дружбу. Настолько они стали близки, что после неожиданной смерти Ширяевца (переехавшего из Туркестана в Москву) в мае 1924 года (предполагали, что умер от менингита), Есенин стал его душеприказчиком по литнаследству и объявил: «Если я умру, похороните меня рядом с Шуркой милым». Что и было исполнено: могилы Сергея Есенина и Александра Ширяевца находятся рядом на Ваганьковском кладбище.
В Ташкенте Есенин жил в служебном вагоне (Ширяевец ютился в комнатке на нескольких квадратных метрах, негде было гостя разместить). Вагон в тупике на приколе, а Есенин – весь в движении: выступления перед публикой, знакомство с колоритными Ташкентом, Самаркандом.
Год спустя Есенин писал Мариенгофу из-за границы: «Вспоминаю сейчас о Туркестане. Как все это было прекрасно! Боже мой!» Европа, а затем и Америка поэта совсем не впечатлили, там он тосковал и маялся.
Но главная точка в восточных путешествиях Есенина – это, конечно, Баку.
Первый раз он побывал здесь в августе 1920 года вместе со своими друзьями-имажинистами Анатолием Мариенгофом и Григорием Колобовым. Последние с детства были дружны, вместе обучались в 3-й частной гимназии в Пензе.
После революции Колобов высоко поднялся по службе в Наркомате путей сообщения. Ему, старшему инспектору Центрального управления НКПС, для инспекционных поездок по Стране Советов был положен персональный комфортабельный вагон. Колосов пописывал стихи, входил в группу имажинистов, а также был членом созданной Есениным «Ассоциации вольнодумцев в Москве». Удачные обстоятельства! Особенно наличие мягкого вагона. Именно в нем Есенин приезжал в Ташкент и проживал. Этот же вагон доставил друзей в Баку. Чем они здесь занимались? Колобов инспектировал, Мариенгоф с Есениным знакомились с городом, встречались с читателями, творческой интеллигенцией. В тот приезд в Баку Есенин закончил знаковую для него поэму «Сорокоуст», в которой окончательно расплевался с «новокрестьянской поэзией». Вы, конечно, помните строки оттуда про красногривого жеребенка, который бежит за поездом, «тонкие ноги закидывая к голове»: «Милый, милый, смешной дуралей, / Но куда он, куда он гонится? / Неужель он не знает, что живых коней / Победила стальная конница?»
Есенин почувствовал, что не все ладно при новой власти с воспевавшейся им любимой деревенской Русью.
Но торная дорога в Баку для Есенина проложилась благодаря знакомству, быстро переросшему в дружбу (заметьте, со сколь многими он знакомился и сходился на короткой ноге; дружить надо уметь, а у Есенина просто талант на это был!), со вторым секретарем ЦК компартии Азербайджана и по совместительству главным редактором газеты «Бакинский рабочий» Петром Чагиным, приехавшим в Москву по партийным делам. Знакомство произошло в феврале 1924 года в гостях у Василия Качалова, актера МХТ. Салон, не салон, но в этой квартире часто собирались люди искусства, литераторы, поэты. «Дай, Джим, на счастье лапу мне, такую лапу не видал я сроду» – это из стихотворения Есенина «Собаке Качалова» (весна 1925 года): «Хозяин твой и мил и знаменит, / И у него гостей бывает в доме много, / И каждый, улыбаясь, норовит, / Тебя по шерсти бархатной потрогать».
Есенин и Чагин понравились друг другу, поэт с интересом слушал рассказ партийца и главреда о красотах Баку, о романтике нефтяных вышек, о больших делах и харизме Сергея Мироновича Кирова, бывшего в ту пору первым секретарем ЦК компартии Азербайджана. Есенин очень проникся и весьма был рад приглашению Чагина приехать к ним. Петр даже намекнул, что мечта Сергея – побывать в Персии, которая Иран, вполне исполнима. До этой будоражившей воображение поэта страны всего несколько часов хода на катере по Каспию…
Приглашением Чагина Есенин воспользуется через семь месяцев, в сентябре 1924-го, когда, как мы уже говорили, он был вынужден бежать из Москвы, спасаясь от судебных преследований и расправы.
В начале сентября Есенин прибывает в солнечный Баку, но не отправляется с вокзала немедленно к Чагину, а селится в лучшей, с претензиями на роскошь, гостинице «Новая Европа» в № 59. И тут нос к носу сталкивается в ресторане с давним знакомым Яшей Блюмкиным. Ба, какая встреча! Им есть о чем поговорить, что вспомнить – об общих московских знакомых, имажинистской вольнице, о славных попойках в поэтических кафе, о том, как в 20-м году Блюмкин, матерый авторитетный чекист, вытащил Есенина из застенков ЧК (на Лубянку скандалиста и хулителя власти Есенина забирали дважды).
Яков Григорьевич Блюмкин – интереснейшая и довольно зловещая фигура в советской истории, роман о нем (разумеется, авантюрный) перекрыл бы по объему прилепинские 1000 книжных страниц. Уроженец Одессы, Блюмкин участвовал в Гражданской войне на Украине, в 1918-м совместно с небезызвестным Мишкой Япончиком сформировал из лихих одесситов и сознательных бандитов 1-й Добровольческий железный отряд для борьбы с белыми. Якшался с махновцами. Примкнул в левым эсерам, партия которых тогда сотрудничала с большевиками.
Руководители партии в мае 18-го года направили Блюмкина в ВЧК – заведовать отделом по борьбе с международным шпионажем. Вскоре он уже заведующий отделом по наблюдению за охраной посольств и их возможной преступной деятельностью. Ну и доохранялся: 6 июля того же 1918 года Блюмкин явился в посольство Германии, предъявил поддельный документ с поддельной подписью Дзержинского и убил там посла Мирбаха. Это послужило сигналом к вооруженному мятежу левых эсеров против советской власти и большевиков.
Год киллер Блюмкин находился в бегах, а потом явился с повинной в киевскую ЧК. Его приговорили к расстрелу. Но стараниями наркомвоенмора Троцкого и председателя ВЧК Дзержинского амнистировали и заменили расстрел на… «искупление вины в боях по защите революции». Далее следует стремительный взлет авантюриста и террориста Якова Блюмкина в карательных и разведывательных органах. Начальник личной охраны Троцкого, сотрудник иностранного отдела ОГПУ, наконец, резидент советской разведки в Палестине и куратор спецопераций на всем Востоке. Он же – организатор создания коммунистической партии Ирана, член ее ЦК! Штаб квартира Блюмкина (здесь он маскировался под фамилией то ли Исаев, то ли Исаков) находилась в Баку, почему они и встретились в гостинице с Есениным.
А в Москве Блюмкин тусовался с поэтами и писателями, прислушивался, присматривался, что там шебуршит творческая интеллигенция про советскую власть и вождей. В подпитии похвалялся, как собственноручно расстреливает врагов революции в подвалах Лубянки. «Хотите, устрою экскурсию? Ха-ха, шутка».
И вот этот страшный человек сидел сейчас перед Есениным, мило с ним беседовал. Что произошло дальше, доподлинно неизвестно. По одной из версий, Блюмкин приревновал поэта к своей любовнице Елизавете Горской (Розенцвейг), присутствовавший тут же. Или поэт сказал что-то оскорбительное в ее адрес. Шерше ля фам, как говорят историки и следователи. Блюмкин пришел в неистовство, что с ним часто случалось, выхватил револьвер и наставил на Есенина. Тот прекрасно понимал, что этот «приятель» запросто может его кокнуть и ничего ему за это не будет. Есенину уже случалось отводить ствол Блюмкина от жертв – безбашенный чекист однажды хотел застрелить молодого актера Игоря Ильинского за то, что тот в ресторане вытер свои грязные башмаки портьерой (возможно, это лишь байка). Блюмкин прилюдно чуть не застрелил поэта Осипа Мандельштама (не байка).
Сергею Александровичу пришлось спасаться бегством – не только из гостиницы, но из самого Баку. Он немедленно подхватился и, не предупредив Чагина, уехал в Тифлис. Совсем не смешно вышло: хотел спрятаться от московских чекистов, а нарвался на самого страшного из них…
Блюмкин, имея впечатляющий послужной список, совсем еще молодой человек, младше Есенина (вероятно, 1898 г.р., но в анкетах писал – 1900-й), а выглядел на 10 лет старше. Посмотрите на фото – ну бандитская же просто рожа с выбитыми петлюровцами передними зубами (позже вставил металлические)! Но внешность бывает обманчива, у него за ней скрывались незаурядный ум, изобретательность, способность на лету схватывать знания. Достаточно сказать, что Блюмкин самостоятельно выучил турецкий, арабский, китайский и монгольский языки, пользовался ими при выполнении оперативных заданий на Востоке.
Подозревают, что именно Яков Блюмкин участвовал в убийстве Сергея Есенина в Ленинграде в декабре 1925-го. Но он физически не мог этого сделать, поскольку находился далеко за пределами Советской России.
По данным члена Международного есенинского общества «Радуница» Льва Карохина, автора нескольких книг о Есенине, «с августа 1925 года по июнь 1926-го Яков Блюмкин со спецзаданием находился в высокогорном районе Китая». Про алиби разведчика и спецслужбиста Блюмкина также говорит писатель, историк Олег Шишкин: с середины 25-го года Блюмкин почти на год «завис» в Тибете вместе с экспедицией Николая Рериха, искавшей загадочную Шамбалу. Есть записи в дневнике Рериха, перед которым мастер перевоплощений Блюмкин поначалу разыгрывал роль ламы.
Впрочем, все это оспаривается сторонниками версии убийства Есенина.
Яков Блюмкин, верный янычар Троцкого, будет расстрелян в конце 1929 года за связь с изгнанным из Страны Советов Львом Давидовичем, встречи с ним в Турции, доставку писем с инструкциями от него. Когда Блюмкина, ненавидимого Сталиным, задерживали в Москве, он уходил от погони на автомобиле, отстреливаясь на ходу. Прямо какой-то гангстерский боевик! Стоя перед расстрельной командой, Блюмкин вдруг запел «Интернационал». Закопают террориста № 1 в какой-то яме на Ваганьковском кладбище. К Есенину туда почему-то «подселялись» многие, сыгравшие определенную роль в его судьбе.
Пока же Яша Блюмкин в ярости размахивает пистолетом, а Есенин бежит от него из Баку в Грузию, в Тифлис.
В Тифлис поэт отправился не один, а с Илларионом Бардиным, партийным функционером, литератором и литературным начальником, имевшим тогда дела в Закавказье. Тот симпатизировал Есенину, неплохо знал столицу Грузии и мог быть полезен.
Есенин уже бывал в Тифлисе в 1920 году, имел много знакомых среди местных литераторов, поэтов, журналистов, ему было у кого остановиться и к кому обратиться (см. стих «Поэтам Грузии»: «Поэты Грузии, / Я ныне вспомнил вас, / Приятный вечер вам, / Хороший, добрый час!..» (1924).
Журналист тифлисской газеты «Заря Востока» Н. Вержбицкий, где Есенин печатался, остро нуждаясь в гонорарах, рассказывал о примечательной встрече, свидетелем которой был. В том сентябре 24-го пересеклись пути двух великих поэтов и антиподов – Есенина и Маяковского. Маяковский приехал сюда в августе с намерением перевести на грузинский свою пьесу «Мистерия-Буфф» и поставить ее в местном театре, но очень некстати в столице республики объявили военное положение. Тифлис был взят частями 11-й красной армии еще в феврале 1921-го, меньшевистское правительство бежало, вооруженное сопротивление подавлено. Но недобитков, желавших свергнуть советскую власть, оставалось еще много. Логично предположить, что в такой обстановке чекисты в Тифлисе работали в поте лица. Могли здесь быть и блюмкинские агенты. Есенину казалось, что за ним следят, неотступно следуют повсюду. Встретив случайно на улице заезжего московского поэта Николая Тихонова, рассказал ему о своих обстоятельствах и якобы сказал: «Давай удерем от моих опекающих». Оторвавшись от слежки, они укрылись в духане и, попивая, почитывали друг другу свои стихи.
Но в общем-то ни от кого Есенин в Тифлисе не прятался, был на виду: встречался с публикой, выступал, посещал общественные места. Если его надо было взять, взяли бы без шума и пыли.
Так вот эпизод с Маяковским. Общались они вполне любезно, притом что между ними в Москве не раз пробегала черная кошка. Есенин прочел свое свеженаписанное стихотворение «На Кавказе», где давалась оценка поэтам прошлого и настоящего. Там меж прочих были и такие уже цитировавшиеся строки: «Мне мил стихов российский жар. / Есть Маяковский, есть и кроме, / Но он, их главный штабс-маляр, / Поет о пробках в Моссельпроме».
Маяковский усмехнулся и без всякой злобы заметил, что теперь они квиты.
Имея, конечно же, в виду свое стихотворение «Юбилейное», написанное в том же 1924 году, накануне празднования 125-летия со дня рождения Пушкина.
Там тоже присутствовал критический разбор целого сонма былых и современных поэтов. Про нынешнего визави было написано так: «Ну Есенин, / мужиковствующих свора. / Смех! / Коровою в перчатках лаечных. / Раз послушаешь… / но это ведь из хора! / Балалаечник!»
«Штабс-маляр» и «балалаечник» мирно завершили встречу и разошлись без мордобоя.
Вскоре Маяковский уехал в Москву, а еще через несколько дней Есенин вернулся в Баку. Причем вооруженный револьвером системы «наган» (по другим данным, «бульдог»), который ему вручили верные друзья на тот случай, если Блюмкин опять будет размахивать своей «пушкой».
Интересно, как Есенин собирался воспользоваться подаренным стволом? Вызвать Блюмкина на дуэль? Смешно. Какая может быть дуэль с человеком, привыкшим без предисловий стрелять в лоб, а лучше в затылок врагам мировой революции? Но случись такая фантастичная ситуация, исход поединка был бы предрешен – ну какой из Есенина стрелок, он прежде и оружия-то в руках не держал!
К счастью, Блюмкина в Баку не оказалось. Видимо, снова убыл с секретным заданием – готовить почву для освобождения народов Востока от ига баев, ханов, имамов, мандаринов и прочих.
20 сентября 1924 года Есенин все из того же отеля «Новая Европа» сообщает о своем прибытии Чагину. Дружеские объятия, жизнь заиграла яркими красками и наполнилась чудным ароматом бакинских роз. Здесь вольно дышится и легко пишется. Чагин посетовал: что же это друг Сережа так припозднился? Сегодня, 20 сентября, день памяти 26 бакинских комиссаров, будут мероприятия, откроют памятник, приехал бы раньше, стих написал бы… Есенин запирается на ночь в редакторском кабинете, а утром вручает ему листки с поэмой «Баллада о двадцати шести». Чагин был поражен: немаленькое произведение и так быстро и хорошо написано! (Некоторые есениноведы допускают, что Есенин все же написал эти стихи заранее.) «Баллада о двадцати шести» была опубликована в номере «Бакинского рабочего» 22 сентября.
Очевидно, что Есенин сильно нуждался в средствах. Сотрудник газеты В. Мануйлов, задруживший с поэтом, вспоминал: «На другой день мы снова встретились в редакции… Кажется, тогда же произошел при мне занятный разговор Есенина о гонораре в «Бакинском рабочем». Есенин долго доказывал, что стихи его очень хорошие, что теперь так никто не пишет, а Пушкин умер давно.
Редакция сдалась. Выходило в общей сложности немало, так как в каждом номере печаталось по два-три больших стихотворения – они потом вошли в сборник, изданный в Баку, – «Русь Советская»…
«Болдинская осень» Есенина в Баку продлилась с 20 сентября по 9 октября, двадцать дней. Затем он снова отправился в Тифлис, где пробыл четыре месяца, предаваясь творчеству, дружеским попойкам и размышлениям о своем, возможно, весьма невеселом будущем.
В феврале 1925 года из Тифлиса проездом через Баку Есенин отправляется домой. Чагина в Баку нет, командирован в Москву. Блюмкина, к счастью, тоже – командирован неизвестно куда.
В общей сложности во второй заезд Есенин прожил в Закавказье полгода. Ну, достаточно, наверное, чтобы московские рыцари кожанки и маузера о нем подзабыли? В любом случае ему надо было побывать в Первопрестольной, чтобы уладить издательские дела. Он появляется здесь 1 марта и, хотя ничего страшного в Москве не случилось, вскоре опять уезжает.
31 марта 1925 года Есенин снова в столице Советского Азербайджана, где будет жить и работать до 25 мая. Весьма плодотворно – в этот период создана значительная часть блестящих (отдельными местами, по мнению придирчивых критиков) «Персидских мотивов». В цикле 18 стихотворений, шесть написаны в 1924 году, двенадцать – в 1925-м.
В апреле Есенин познакомился с Михаилом Фрунзе, приехавшим в Баку на встречу с партийным, советским руководством республики и военными. Знакомство состоялось благодаря сопровождавшему Фрунзе в поездке Александру Воронскому, редактору толстого литературного журнала «Красная новь», где печатался Есенин.
Позже Воронский вспоминал: «Ранней весной 1925 года мы встретились в Баку. Есенин собирался в Персию: ему хотелось посмотреть сады Шираза и подышать воздухом, каким дышал Саади. Вид у Есенина был совсем не московский: по дороге в Баку, в вагоне у него украли верхнее платье (в кармане пальто были все деньги, взятые Есениным в поездку. –
Местные боссы в честь визита Фрунзе устроили прием на госдаче в Мардакянах (Прежде принадлежала нефтяному магнату Мухтарову, располагалась на Апшеронском полуострове в 40 километрах от Баку. Райское место! Сейчас здесь находится Институт дендрологии Национальной академии наук Азербайджана.) Позвали сюда и Есенина. Состоялось знакомство с Михаилом Фрунзе. Есенин читал свои стихи высоким собравшимся лицам, поначалу соответствовал текущему моменту. Но дальше…
Из воспоминаний А. Воронского:
«На загородной даче, опившийся, он сначала долго скандалил и ругался. Его удалили в отдельную комнату. Я вошел и увидел: он сидел на кровати и рыдал. Все лицо его было залито слезами. Он комкал мокрый платок».
Тем не менее после отъезда Фрунзе поэт получил хорошее пальто и другую одежду, видимо не без ходатайства Воронского и нового наркомвоенмора (Фрунзе сменил на этом высоком посту Троцкого). Рассказывали, что, когда Фрунзе умер 31 октября 1925 (в 40 лет), Есенин пришел к знакомым и (цитирую) «пьяный до последней степени, он шатался и даже придерживался за стены. Возбужденный, дрожащим, захлебывающимся голосом, таща и дергая полу своего пальто, Есенин кричал на весь коридор:
– Это он, Фрунзе, дал мне пальто! Мне жалко, жалко его! Я плачу…»
Очень важным для Есенина было знакомство с Сергеем Мироновичем Кировым, тогдашним руководителем республики, первым секретарем ЦК компартии Азербайджана. Отношения сложились не просто хорошие, а даже теплые. В дореволюционном прошлом Киров – небесталанный литератор, журналист, литературный критик, он сполна мог оценить масштаб дарования Сергея Есенина, понять, какая величина перед ним. Да они вообще были вровень! В буквальном смысле – рост и у того и у другого 168 см. Оба невысокие, но кряжистые, коренастые, крепкие русские мужики и большие таланты. Ну как тут не возникнуть взаимной симпатии!
Первомай того года они встречали вместе, ездили в одной машине с другими секретарями ЦК на маевки, встречались с рабочими. Потом отправились на все ту же дачу в Мардакянах, где Есенин произвел впечатление чтением новых стихов из «Персидских мотивов». Киров удивился: надо же, как тонко написал, будто и впрямь был в Персии! И обратился к Петру Чагину: в Персию мы его, конечно, не пустим, слишком опасно. Ты ему лучше создай иллюзию Персии здесь, у нас. Недостающее Есенин сам довообразит… Устроить иллюзию на мардакянской даче Чагину было несложно – место вполне подходило. По-восточному богато, разве только осетров в бассейне не хватало, как у таможенника Верещагина.
Сразу после майских праздников Есенин оказывается в больнице, где пробудет до 19 мая. Кажется, накатался на автомобиле, сидя на капоте и декламируя на ходу стихи, вот и простыл на ветру… Точного диагноза так и не поставят. Возможно, катар верхних дыхательных путей. Или посерьезнее: скоротечная горловая чахотка, сопровождающаяся кровохарканьем, «что могло иметь место, как последствие его попытки покончить жизнь самоубийством, выпив эссенцию, когда ему было 17 лет от роду», – пишет в своих заметках Чагин. Через несколько дней после выписки, 25 мая, Есенин отправится домой в Москву. Брату Чагина Василию Болдовкину передаст листок с коротким стихотворением, ему посвященным.
Но то был не последний раз. В последний раз поэт увидит Баку и старых друзей в августе того же года, приехав сюда вместе с молодой женой Софьей Толстой, внучкой Льва Толстого.
Это было своего рода свадебное путешествие. Хотя официально свой брак Сергей и Софья оформят только 18 сентября, летом они сыграют скромную свадьбу и с июня живут как муж и жена гражданским браком. Из Москвы в Баку Есенин и Толстая выехали поездом 26 июля, а 28-го были уже на месте. Киров просит Чагина обеспечить молодым все условия.
Их поселили все в тех же Мардакянах (40 километров от Баку), в отдельном трехкомнатном домике. «Персидский» колорит никуда не делся – все тот же огромный сад, фонтаны, еще и полный пансион. Отдыхай, поэт Есенин, предавайся творчеству и молодоженским радостям.
«Мама, голубка, дорогая, только что приехала в Баку. Ехали удивительно. Я очень счастлива и спокойна. Он бесконечно внимателен, заботлив и нежен…» – писала Софья в Москву матери в день приезда.
Поначалу Есенину в Мардакянах вроде бы неплохо писалось, рождались грустные, но красивые стихи: «Жизнь – обман с чарующей тоскою…», «Гори, звезда моя, не падай…» и другие. Но «иллюзия Персии» на Апшеронском полуострове, кажется, начала ему надоедать.
«…купались в бассейне, плевали в потолок, под конец скучали. Когда хотели вести светский образ жизни, то шли в кинематограф и на вокзал пить пиво. Изредка, даже очень редко (sic!) Сергей брал хвост в зубы и скакал в Баку, где день или два ходил на голове, а потом возвращался в Мардакяны зализывать раны. А я в эти дни, конечно, лезла на все стены нашей дачи, и даже на очень высокие», – жаловалась Софья в очередном письме домой в Москву.
В записках Чагин пенял Есенину, что тот не долго продержался, опять начал злоупотреблять. И это при том, что снова возникли подозрения, что у него туберкулез.
Прошел месяц пребывания Есенина и Толстой в Мардакянах. 27 августа в очередной раз взявший «хвост в зубы» поэт ускачет в Баку и устроит там безобразнейший дебош. Пьяного, расхристанного его сильно побьют и доставят в отделение милиции. Заступничество друзей не помогает. Есенина держат сутки-другие. Наконец отпускают, а потом снова пьяного и набедокурившего отвозят в то же 5-е отделение милиции.
Петр Чагин (второй человек в Баку!) сообщает Софье запиской: «…Телефонными звонками сейчас же милицейское начальство мной было предупреждено с выговором за первые побои и недопустимости повторения чего-либо в том же роде. Я предложил держать его до полнейшего вытрезвления, в случае буйства связать, но не трогать. Так оно, видимо, и было сделано. Для наблюдения за этим делом послал специального человека».
Софья немедленно подхватывается и мчится в Баку выручать своего непутевого мужа. Добирается до отделения, где того держат, пытается объяснить милиционерам, что это большой поэт, что он серьезно болен… В отделении она провела 14 часов.
«Утром пришла его выручать и просидела с ним весь день. Здесь всякие люди загибаются и не хотят его пускать. Он весь, весь побитый и пораненный. Страшно милый и страшно грустный. Я злая, усталая, и мне его жалко-жалко», – жалуется она в письме.
Когда они доберутся до Мардакян, получат записку от Чагина: «Дружище Сергей, ты восстановил против себя милицейскую публику (среди неё есть, между прочим, партийцы) дьявольски. Этим объясняется, что при всей моей нажимистости два дня ничего не удавалось мне сделать. А обещали мне вчера устроить тебя в больницу, но, видимо, из садистических побуждений милиция старалась тебя дольше подержать в своих руках. Удержись хоть на этот раз. Пощади Софью Андреевну… Нахулиганено достаточно. Будя. Твой Петр».
Позже Чагин напишет в своих воспоминаниях: «Как-то в сентябре 1925 года, на даче, перед отъездом Есенина в Москву, я увидел его грустно склонившим свою золотую голову над желобом, через который текла в водоем, сверкая на южном солнце, чистая прозрачная вода.
– Смотри, до чего же ржавый желоб! – воскликнул он. И, приблизившись вплотную ко мне, добавил: – Вот такой же проржавевший желоб и я. А ведь через меня течет вода даже почище этой родниковой. Как бы сказал Пушкин – Кастальская! Да, да, а всё-таки мы оба с этим желобом – ржавые».
Да, как-то не задалось у них с Софьей свадебное путешествие. 3 сентября Есенин и Толстая отправляются из Баку назад в Москву. И это для Есенина теперь действительно будет последний раз.
Дорога из столицы солнечного Азербайджана в Первопрестольную долгая – трое суток под перестук колес. Чем занять себя в пути? Способ все тот же, проверенный – беседы с зеленым змием. Очень кстати в поезде имеется вагон-ресторан, в который Есенин постоянно наведывается. Но путь туда из спального вагона № 2225, в котором едут Сергей и Софья, пролегает через особый вагон № 2244, в котором обретаются высокие советские и партийные работники, высший комсостав, дипломаты. Охраняют эту публику чекисты.
Инцидент произошел, когда поезд был уже недалеко от столицы, на перегоне Серпухов – Москва. Есенин схватился с пассажирами одного из купе – дипкурьером Адольфом Рога и заведующим отделом благоустройства Москоммунхоза Юрием Левитом. Последний, видимо, ездил на смотрины – Левита по рекомендации Л. Каменева собирались назначить министром здравоохранения Закавказья.
Как происходила перепалка, едва не дошедшая до драки, разные источники пересказывают по-своему. Версия «потерпевшей» стороны отражена в акте № 5, составленном транспортным дежурным, комендантом охраны поезда, проводником злополучного вагона и подписанном также Рога и Левитом.
Кроме того, Рога подал рапорт своему начальству в отделе виз и дипкурьеров при Народном комиссариате по иностранным делам (НКИД):
Оба документа дипломатическое начальство курьера Адольфа Рога направит в прокуратуру с требованием возбудить уголовное дело, что и будет исполнено.
Есенина начинают таскать на допросы. 29 октября участковый надзиратель 48-го отделения милиции С. Шувалов, допросив Есенина, с его слов составляет протокол. Рисуется несколько иная картина произошедшего:
Собственно, какая разница, из ресторана возвращался Есенин или шел в ресторан, но чекист его не пустил, заглянул в купе к Рога намеренно или перепутал его со своим. Все произошедшее представляется полной ерундой. Однако дело-то заведено. Уголовное – «по признакам преступления, предусм. 2 ч. 176 ст. Угол. Код.». Опять «хулиганка». Тогдашний УК определял хулиганство как «озорные, бесцельные, сопряженные с явным проявлением неуважения к отдельным гражданам или обществу в целом действия». Наказание за такие действия предусматривалось не самое суровое – «принудительные работы или лишение свободы на срок до одного года». Но не будем забывать, что на Есенине висел еще десяток незакрытых дел – хулиганство, антисемитизм, и все это могли припомнить и присовокупить. Добавить к хулиганству еще и «жидовскую морду». Годом тут не отделаешься…
Новое дело против Есенина направлено в нарсуд Лубянского участка Сокольнического района Москвы судье В. Липкину, и тот, судя по всему, настроен решительно.
Есенин пытается найти выход. 11 ноября он встречается с министром просвещения А. Луначарским, просит вмешаться, чтобы уголовное преследование прекратили. Луначарский направляет Липкину письмо:
К судье обращается и видный советский писатель И. Вардин, автор книг «Краткая история партии коммунистов» (1920), «Большевизм после Октября» (1925), «Пресса большевизма» (1925) и других. Он пишет, что «антисоветские круги, прежде всего эмиграция, в полной мере использует суд над Есениным в своих политических целях». А также сообщает, что Есенин нуждается в лечении и в ближайшее время будет помещен в одну из лечебниц.
Все бесполезно, Липкин игнорирует эти обращения. Кто-то влиятельный явно стоит за ним. Тучи над поэтом сгущаются, и на этот раз, похоже, дело дойдет до приговора.
Что делать, куда бежать, где укрыться? Сестра Катя уговаривает Сергея лечь в больницу: больных не судят. Софья договаривается с руководством клиники при Московском университете на Пироговской, которую возглавляет уже известный Есенину по загранице профессор Петр Ганнушкин. Их пути пересекались в 1923 году в санатории под Парижем, куда поэта определила Айседора Дункан и который обошелся ей в кучу денег.
В Москве не просто клиника, а психиатрическая лечебница, Ганнушкин – врач-психиатр, основатель собственной школы, всю жизнь занимается психами и психозами. Есенина это коробит: все решат, что у него крыша поехала, раз оказался в дурдоме, а он здоров, здоров! Но деваться некуда: либо дурная слава психопата, либо – под суд. И 26 ноября Сергей Есенин ложится в клинику Ганнушкина. Но помещают его вовсе не к психам, которые содержатся в отдельном здании, а в маленькую палату невропсихиатрического санатория.
Здесь нет буйных, применяются щадящие методы реабилитации. По договору Есенин должен провести в санатории два месяца за закрытыми дверями.
Уже на следующий день, 27 ноября, Сергей пишет в Баку другу Чагину:
Не «медицинских собак» ему следовало опасаться, а чекистских и милицейских ищеек. Те идут по его следу и быстро находят. 28 ноября сотрудники ГПУ появляются в клинике и требуют выдать им гражданина Есенина Сергея Александровича. Но вместо поэта профессор Ганнушкин выдает им справку:
Документ подействовал, люди в кожанках на время от Есенина отвязались. Но только на время.
Пациентов разрешено навещать, к Сергею приходят посетители. Приходил и Мариенгоф, с которым он серьезно разругался, но ради прежней дружбы встретился. Мариенгоф вспоминал:
«…Поднимаюсь по молчаливой, выстланной коврами лестнице. Большая комната. Стены окрашены мягкой, тёплой краской. С потолка светится синенький глазок электрической лампочки. Есенин сидит на кровати, обхватив колени.
– Серёжа, какое у тебя хорошее лицо… волосы даже снова запушились.
Очень давно я не видел у Есенина таких ясных глаз, спокойных рук, бровей и рта. Даже пооблетела серая пыль с век…
Есенин говорит:
– Мне очень здесь хорошо… только немного раздражает, что день и ночь горит синенькая лампочка… знаешь, заворачиваюсь по уши в одеяло… лезу головой под подушку… и ещё – не позволяют закрывать дверь… все боятся, что покончу самоубийством…»
В клинике Есенин написал много блестящих стихов (не все литературоведы согласны, что они такие уж блестящие, но это их право, ученые спорят): «Клен ты мой опавший…», «Какая ночь! Я не могу…», «Не гляди на меня с упреком…», «Ты меня не любишь, не жалеешь…», «Может, поздно, может, слишком рано…» и др. – всего 15 стихотворений менее чем за месяц. Мог ли такое сделать психически нездоровый человек, пребывающий в неадеквате?
Но Есенин в те дни был в адеквате. А вообще мы знаем немало примеров, когда гениальность и психические расстройства идут рука об руку. Какой же диагноз поставили поэту в клинике? Лечащий врач Есенина А.Я. Аронсон рассказал общему знакомому, что профессор Ганнушкин не сомневается: у того ярко выраженная меланхолия. Так тогда называли депрессию, которую в ряде случаев современная психиатрия считает опасным заболеванием, сопровождаемым манией преследования, бредовыми идеями, вплоть до мыслей о самоубийстве. В случае с Есениным меланхолия на фоне алкоголизма могла представлять собой гремучую смесь.
Вроде бы на титульном листе его истории болезни, заведенной в клинике в начале декабря, значилось:
Матвей Ройзман, приятель и ровесник Есенина, московский поэт и литератор, тоже хотел навестить Сергея в клинике на Большой Пироговской. Но приехал туда, когда прием посетителей уже закончился. Доктор Аронсон объяснил Ройзману, что у Есенина сегодня уже было несколько гостей, он волновался, устал и лучше приехать через три дня, чуть раньше приема посетителей, чтобы первым пройти к Есенину.
Ройзман вспоминал:
«Через два дня я зашел по делам в «Мышиную нору» (литературное кафе имажинистов, появившееся в 1925 году на углу Кузнецкого Моста. –
– Сбежал! – признался он, сдувая пену с кружки пива. – Разве это жизнь? Все время в глазах мельтешат сумасшедшие. Того и гляди сам рехнешься.
Я спросил, как же он мог уйти из санатория. Оказалось, просто: оделся, пошел гулять в сад, а как только вышла из подъезда первая группа посетителей, пошел с ними, шагнул в ворота и очутился на улице.
…Он плохо выглядел, в глазах стояла тусклая синева, только говорил азартно. Может быть, обрадовался свободе? (А, по Мариенгофу, выглядел прекрасно, «даже волосы снова запушились». –
21 декабря Есенин из клиники сбежал. Но не пиво пить, а вообще – без разрешения, без выписки, не пройдя курса в назначенные два месяца.
Доктор Аронсон бегал по всей Москве, по всем есенинским местам, чтобы найти и вернуть своего пациента, но безуспешно.
Какое-то время тот проведет у Мариенгофа, а вечером 23-го отправится в Померанцевый переулок – паковать чемоданы. Хмуро попрощается с Софьей и сестрой Сашей. Куда ехал, зачем?
Очевидно, что решение бежать из клиники и уехать было не спонтанным, а обдуманным. Из писем к Чагину видно, что в конце декабря Есенин намеревался встретиться с ним в Баку. И вдруг переменил направление на Ленинград. Зачем он туда поехал, что собирался делать?
Итак, вечером 23-го из Померанцевого Есенин отправляется на двух извозчиках на Октябрьский (сейчас Ленинградский) вокзал. Почему потребовалось двое саней? Потому что в одни сани вещи не помещались. Всего было 5 огромных чемоданов, грузить которые помогал двоюродный брат Илья. Наверняка это были те самые чемоданы, с которыми Есенин вернулся из Америки и которые упоминает Мариенгоф:
«На другой день Есенин перевёз на Богословский свои американские шкафы-чемоданы. Крепкие, жёлтые, стянутые обручами; с полочками, ящичками и вешалочками внутри. Негры при разгрузках и погрузках с ними не очень церемонятся – швыряют на цемент и асфальт чуть ли не со второго этажа.
В чемоданах – дюжина пиджаков, шёлковое бельё, смокинг, цилиндр, шляпы, фрачная накидка. У Есенина страх – кажется ему, что его всякий или обкрадывает, или хочет обокрасть».
Человек, отправляющийся в другой город со «шкафами», кучей вещей на сколько туда едет? Очевидно, что не на день-два, а на продолжительное время, может быть, даже навсегда.
Утром 24-го поезд с поэтом прибывает на Московский вокзал Северной столицы. Дальнейшие перемещения Есенина в течение четырех остающихся ему суток жизни практически не документированы, воспоминания его питерских друзей и знакомых, с которыми он встречался, путанны, много раз впоследствии переписывались и зачастую противоречат друг другу. Вроде бы прямо с вокзала на
Есенин давно вынашивал планы издавать собственный журнал «Вольнодумец», обсуждал их с соратниками, друзьями-поэтами. По свидетельству жениха его сестры Василия Наседкина, они втроем – с ним и Софьей – «с карандашами в руках несколько вечеров высчитывали стоимость бумаги, типографских работ и других расходов». Может, в Ленинграде все это было дешевле? Но издание журнала сопряжено с публичной деятельностью, а Есенин разыскивается, он под следствием, ему грозит суд. Ему бы спрятаться понадежнее, а не журнал издавать. Да и на какие шиши? Из Москвы он уехал, не оставив Софье ни копейки. Гонораров от Госиздата за будущее собрание сочинений (1000 рублей в месяц) вряд ли бы хватило на журнал.
Может, Есенин рассчитывал, что скоро вся атмосфера в Питере переменится – в прессе, в издательствах, в политике? Вместо партийного бонзы Григория Зиновьева на ленинградском «хозяйстве» окажутся его бакинские друзья – Сергей Киров и Петр Чагин.
С 18 по 31 декабря в Москве проходил XIV съезд ВКП(б), на котором развернулась жесткая борьба, шел передел власти. От нее будут отодвигать в сторонку и Зиновьева, и Каменева, и самого Троцкого. Чагин вспоминал, как в дни работы съезда Киров поинтересовался, где сейчас Есенин. Чагин ответил, что, по его сведениям, в Ленинграде. «Ну что ж, – заметил Киров, – продолжим шефство над ним в Ленинграде. Через несколько дней будем там». Более удачного покровительства и представить было нельзя. Многие проблемы Сергея Есенина, московского озорного гуляки, скандалиста и хулигана, вероятно, разрешились бы.
Но мог ли знать Есенин об этих назначениях? Вряд ли. А если и доходили какие-то слухи, ехать в Ленинград, не дождавшись появления там влиятельных друзей-кураторов, было не самой разумной идеей.
Еще версия: хотел бежать из Ленинграда за границу. Ну да, очень удобно. Находясь в розыске, с пятью огромными чемоданами, этак боком, боком мимо чекистских постов – и в Эстонию, в гости к поэту Игорю Северянину. Счас. Реальнее было бы бежать из Баку на катере в Персию, страну его мечты.
Скорее всего, Есенина толкало отчаяние, желание вырваться из порочного круга, не видеть больше пьяных рож московских собутыльников, да и с Софьей дело шло к разводу. Не мог он больше находиться в доме Толстых в Померанцевом переулке!
Знакомые, товарищи-литераторы, с которыми Есенин общался 24–27 декабря, отмечали, что тот был весел, читал новые стихи, никаких признаков меланхолии. Вот только боялся надолго оставаться один. Даже просил Эрлиха ночевать у него. Вольфа Эрлиха некоторые современные исследователи и запишут в главные пособники убийства Есенина. Этого юного романтичного поэта назовут тайным агентом ЧК, коварным провокатором и заметальщиком следов расправы.
Да только было ли убийство? Самое слабое место сторонников версии насильственной смерти поэта – мотивы. Ну вот кому, если вдуматься, надо было убивать Есенина, зачем? Льву Троцкому, с которым Есенин познакомился в 1923 году и на его предложение сотрудничать ответил отказом? Еще якобы была у Льва Давидовича обида на поэта за то, что вывел его в авантюрном стихотворном романе «Страна негодяев» в образе отрицательного персонажа Чекистова (совпадали некоторые моменты жизни Троцкого и Чекистова). Но «Страна негодяев» написана в 1922–1923 годах. Стал бы Троцкий ждать два года, чтобы отомстить? Вряд ли, не в его характере. Да и не до поэта ему было в декабре 1925-го: шли партийные разборки, в которых Есенин не мог сыграть никакой роли.
19 января 1926 года Троцкий помещает в «Правде» статью-некролог «Памяти Сергея Есенина». Местами не без шпилек в адрес поэта, но больше дифирамбов:
«Мы потеряли Есенина – такого прекрасного поэта, такого свежего, такого настоящего. И как трагически потеряли! Он ушел сам, кровью попрощавшись с необозначенным другом, – может быть, со всеми нами… Он ушел из жизни без крикливой обиды, без ноты протеста, – не хлопнув дверью, а тихо прикрыв ее рукою, из которой сочилась кровь…
…Есенин слагал острые песни «хулигана» и придавал свою неповторимую, есенинскую напевность озорным звукам кабацкой Москвы. Он нередко кичился резким жестом, грубым словом. Но подо всем этим трепетала совсем особая нежность неогражденной, незащищенной души. Полунапускной грубостью Есенин прикрывался от сурового времени, в какое родился, – прикрывался, но не прикрылся. Больше не могу, сказал 27 декабря побежденный жизнью поэт, сказал без вызова и упрека… (Интересно, почему Троцкий называет 27-е, если официально смерть Есенина наступила утром 28-го? –
…Прикрываясь маской озорства и отдавая этой маске внутреннюю, значит, не случайную дань, Есенин всегда, видимо, чувствовал себя не от мира сего. Это не в похвалу, ибо по причине именно этой неотмирности мы лишились Есенина. Но и не в укор, – мыслимо ли бросать укор вдогонку лиричнейшему поэту, которого мы не сумели сохранить для себя?..
…Он не поэт революции… Поэт погиб потому, что был не сроден революции… К смерти Есенин тянулся с первых годов творчества…»
Лев Давидович, по едкому замечанию Ленина, конечно, Иудушка. Но не настолько же, чтобы убить и петь оды убитому! Вроде как следы заметал. Да полноте, не того масштаба личность Лев Троцкий, не гопник же.
Распутывая преступление, особенно убийство, следователь всегда задается вопросом: кому это было выгодно? В случае с Есениным вычислить «выгодоприобретателя» от его смерти как-то сложно. Ну поругивал советскую власть, обзывал евреев «жидовскими мордами». Так для того и уголовные дела на Есенина были заведены, чтобы судить и примерно наказать. Но не высшая же мера положена за его выходки, хулиганство? Да еще без суда и следствия, да еще по какому-то запутанному, слишком сложному сценарию.
Утром 28 декабря тело Есенина «официально» было обнаружено в 5-м номере ленинградской гостиницы «Англетер» (открыта в 1876 году Терезой Шмидт. Первоначально именовалась «Шмидт-Англия», затем «Англия», в 1911–1919 годах – «Англетер», в 1919–1925 годах – «Интернационал», затем вновь «Англетер»). По какой-то злой иронии судьбы это оказался тот самый номер, в который поселили Сергея Есенина и Айседору Дункан в мае 1922 года. Но ненадолго: в номере было холодно, и они попросили перевести их в другой номер, этажом повыше. Кстати, отопление в «Англетере» всегда работало отвратительно. И на этот раз в 5-м номере тоже был не Ташкент: вечером 27-го Эрлих, по его словам, видел Есенина в наброшенном на плечи меховом пальто. Так, может, раскаленную трубу парового отопления, оставившую «вмятый обожженный след в районе правого надбровия», выдумали?
В те дни Есенин общался со многими приятелями, они навещали его в гостинице. Теснее всего общение проходило с милым другом Эрлихом и супругами Устиновыми, проживавшими в том же «Англетере-Интернационале».
Есенина поселили здесь, видимо, по ходатайству приятеля Георгия Устинова. Гостиница теперь была не простая, номенклатурная – здесь проживали с семьями или без партийные работники, функционеры, чекисты. За окном – Исаакиевский собор, недалеко расположились здания прокуратуры, милиции, ленинградский отдел ГПУ. Чекисты, встречи с которыми так избегал Есенин, ходили по коридорам «Англетера».
Зная, что Есенин должен находиться в гостинице, Елизавета Устинова утром 28 декабря стучит в двери его номера – забрать самовар, из которого вчера приблизительно до пяти вечера распивали с Есениным чай она, ее муж, Эрлих и живший в той же гостинице журналист Дмитрий Ушаков. Стучит, но безрезультатно. Подходит Эрлих, начинают стучать вместе, Есенин не отзывается. Встревожившись, они зовут коменданта гостиницы Назарова, и тот не без труда отпирает дверь отмычкой. Но сам не заходит, удаляется. Почему? Быть может, уже знает, что увидят в номере Эрлих и Устинова, быть может, уже побывал там ночью 27-го? Увидев висящего на трубе Есенина, Эрлих и Устинова бросились за Назаровым. Вскоре по его звонку появляется участковый надзиратель 2-го отделения милиции Н. Горбов. Не снимая шинели (в номере холодно?), начинает огрызком карандаша составлять акт. Находились ли в этот момент в номере Эрлих и Устинова, неизвестно. Горбова совсем недавно, летом, приняли на работу простым милиционером. Он не очень грамотен и совсем не искушен в ведении следственных действия. Вот что он пишет (орфография и пунктуация сохранены):
Знакомые Есенина стали перезваниваться, сообщали трагическую весть, и вскоре в 5-й номер с мертвым Есениным понабилась куча народа. Акт Горбова подписали как бы понятые – питерские литераторы В. Рождественский, П. Медведев, М. Фроман. Но они не могли видеть висящего в петле Есенина: когда пришли, тот лежал на полу, каковую картину «понятые» и описали потом в мемуарах. Подписался и Эрлих. Он первым заходил в номер, но ни тогда, ни после нигде не обмолвился, как именно висел (и висел ли) под потолком (высота потолка – 3,8 метра!) его друг Сережа.
Автор статей о гибели Есенина писатель, полковник милиции, старший следователь УВД Москвы Э. Хлысталов выскажется по поводу этого «документа»: «Можно ли из указанного акта заключить о самоубийстве поэта? Категорически – нет. Документ составлен на крайне низком профессиональном уровне».
Можно ли из этого описания – «…шея затянута была не мёртвой петлей, а только правой стороны шеи» – понять, что там и как было затянуто? А откуда взялся и, главное, куда делся главный вещдок – веревка? «Знатоки» говорят: элементарно, Ватсон. Веревкой был перевязан чемодан, с которым он приехал. Но мы-то знаем, какие чемоданы были у Есенина – те самые, американские,
Горбов не проводит осмотр личных вещей, не проверяет состояние замка в двери номера, запоров на окнах, не изучает странные пятна на полу, стенах (кровь?). Место трагического происшествия полагалось подробнейшим образом осмотреть с обязательным привлечением судмедэксперта. Ничего этого не было сделано.
Важную информацию к размышлениям дают рисунки художника Василия Сварога (Корочкина) и фотографии Моисея Наппельбаума, прибывших в 5-й номер «Англетера» одновременно с «понятыми» или с небольшой разницей во времени.
Сварог – хороший художник и рисовальщик. Он быстро зарисовывает лежащее на полу тело и отдельно голову в приближении. Брюки на Есенине расстегнуты, рубашка выглядит так, как будто ее рвали и срывали. Это что, Есенин сам сделал перед повешением? Правая рука приподнята и застыла в судороге, ноги скрещены, хотя после наступления смерти мышцы висельника расслабляются и конечности опускаются вниз. На изображении головы в районе правого уха странные пятна (раны? кровь?).
Наппельбаум – известный фотохудожник, делавший фотопортреты знаменитых людей своего времени – Блока, Мейерхольда, Чуковского, Ахматовой, Ленина и многих других. Неоднократно снимал Есенина – живого, и, получив известие о его смерти, прибыл в гостиницу с аппаратурой, чтобы сделать фото мертвого поэта. Есенин «приведен в порядок», перенесен на кушетку. Брюки застегнуты, рубашка заправлена, пятна возле уха уже не видны.
В композицию зачем-то добавлен перевитый электрошнур. Это откуда и зачем взялось? Вместо веревки, которой в номере не было? На фото отчетливо видна
Видите, сколько важных улик запечатлели художник и фотограф. Думаете, фото и рисунки приобщили к делу? Ничего подобного.
Есенина сразу же записали в самоубийцы. Судмедэксперт А. Гиляревский, проводивший 29 декабря вскрытие Есенина в Обуховской больнице, получил бумагу из 2-го отделения милиции, касающуюся обстоятельств. На ней была пометка: «4п5СТУПК.», что означало «пункт 5 статьи 4 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР». По такой статье дела прекращались «за отсутствием состава преступления», то есть Гиляревскому намекали, что разрабатывать линию убийства и привлекать кого-то к уголовной ответственности не будут, руки у эксперта развязаны и особо мудрить со вскрытием и актом не надо.
Собственно, уголовного дела и не было, были лишь «материалы дознания по факту самоубийства гр. Есенина А.С.» – на 16 листах. Но и дальнейшее дознание 23 января 1926 года было прекращено на основании все той же статьи УПК – «отсутствие состава преступления». Ни газеты, ни родные и близкие, ни публика – никто же не сомневается, что поэт сам наложил на себя руки. Всем все ясно, ну и чего же тянуть волынку.
В 1989 году при ИМЛИ (Институт мировой литературы) была создана комиссия Всероссийского писательского Есенинского комитета по выяснению обстоятельств смерти поэта под председательством Ю. Прокушева.
Юрий Прокушев – литератор, маститый советский есениновед, без предисловий которого не обходилось почти ни одно издание произведений Есенина, можно сказать, монополист в этой области. Он всегда был сторонником официальной версии – самоубийства, и это не могло не сказаться на работе комиссии.
Выясняла она обстоятельства смерти поэта весьма неторопливо. Только в 1992 году комиссионеры обратились в бюро Главной судебно-медицинской экспертизы Минздрава России с просьбой проверить все версии смерти Есенина. Казалось бы, новое время, бояться уже нечего, должны широко открыться партийные, чекистские архивы и можно резать правду-матку. Но ничего нового по «делу» Есенина не обнаруживается.
Экспертная группа, в которую входили ведущий судебно-медицинский эксперт РФ С. Никитин, три профессора судебной медицины – С. Абрамов, В. Крюков, В. Плаксин, эксперт И. Демидов, специалист в области фотографии, криминалист Генпрокуратуры В. Соловьев, изучает все те же давно известные материалы: акты, фото, сделанные Наппельбаумом, 7 (!) посмертных масок.
«Чтобы исследовать самую качественную из них, изготовленную скульптором И. Золотаревским на следующий день после смерти поэта и на которой видна каждая морщиночка, я специально ездил в Санкт-Петербург в Пушкинский Дом», – пишет С. Никитин. Вывод экспертов, которые уже проделывали все это много лет назад и лишь повторились, не может не порадовать Прокушева: убийства не было.
Комиссионеры обращаются в Генпрокуратуру с просьбой дать заключение об обоснованности прекращения 23 января 1926 года дознания по факту самоубийства С.А. Есенина и в начале 1993 года его получают. Документ пространный, в нем перечисляются все те же известные факты, а также тезисы новых публикаций в периодике, авторы которых якобы доказывают версию об убийстве поэта.
Выводы в конце заключения делает и подписывает старший прокурор Управления по надзору за следствием и дознанием Генеральной прокуратуры РФ Н. Дедов, визирует помощник Генерального прокурора РФ М. Катышев:
«С учетом изложенного прихожу к заключению, что дознание по смерти поэта С.А. Есенина проводилось в соответствии с действовавшим Уголовно-процессуальным законодательством (УПК РСФСР от 1923 года), а допущенные неполнота и низкое качество документов дознания сами по себе без подтверждения другими объективными доказательствами не могут быть основанием для вывода об убийстве поэта и эксгумации его останков для проведения судебно-медицинского исследования. Постановление народного следователя 2-го отделения милиции г. Ленинграда от 23.01.26 о прекращении производства дознания по факту убийства С.А. Есенина является законным».
Члены комиссии Есенинского комитета насмерть разругались друг с другом, а затем и расплевались. Сторонники версии убийства обвинили Ю. Прокушева и других, что за четыре года деятельности комиссии она «не нашла ни одного конкретного доказательства в подтверждение версии самоубийства поэта», и пообещали создать альтернативную комиссию на государственном уровне.
Новые обращения в Генпрокуратуру, в том числе родственницы поэта Светланы Есениной, с просьбой возбудить уголовной дело и провести эксгумацию ни к чему не привели.
В отличие от наших судебно-медицинских экспертов, работавших только с известными документами и материалами, польские криминалисты из Высшей школы полиции в г. Щитно провели в 2009 году ряд тщательных экспериментов, воспроизводящих то, что могло происходить с Есениным в роковую ночь с 27 на 28 ноября 1925 года. (К ним обратился писатель Гжегож Ойцевич, работавший над книгой о гибели Есенина.) Всего было проведено 10 экспериментов с привлечением живых участников, статистов, с использованием манекенов, спецтехники, оружия и т. д. Нет возможности рассказать о всех (эти материалы интересующиеся найдут на сайте esenin.ru), но вот самые важные.
По фотографиям из 5-го номера «Англетера» и морга в Обуховке польские эксперты установили, что на шее Есенина имеются не одна, а две странгуляционных борозды. Первая идет выше гортани: с левой стороны – вверх и теряется в районе ушной раковины; справа борозда идет немного вверх к затылочной области. Такая картина бывает, когда человек висел в петле. Вторая пара борозд идет параллельно вокруг шеи и похожа на след, оставленный сложенной вдвое веревкой (удавкой). Версию, что поэт был сначала задушен, а потом подвешен в петле, может подтверждать и исследование кисти правой руки, той, которая застыла в судороге. На гипсовом слепке (он был сделан, как и маски, сразу после смерти), а также на фото из морга на ладони видны борозды (повреждения на коже). Они могли образоваться, полагают эксперты, когда Есенин пытался оттянуть наброшенную на него удавку – веревка елозила, оставляя следы на ладони.
Повреждения на лице: вмятина в районе правого надбровия, вероятно, от удара рукояткой нагана или другим округлым предметом. В эту же область произведен и выстрел. Второй выстрел – в правое ухо.
Чтобы забраться со стола (высотой 80 сантиметров) на тумбу (высотой 150 сантиметров), служившую подставкой для канделябра, и при ее малом диаметре удерживать на ней равновесие, далее привязать веревку к трубе на высоте 3,8 метра при росте Есенина 168 сантиметров, нужно было обладать недюжинными гимнастическими способностями. А еще сохранять полнейшее хладнокровие, что для собравшегося вешаться импульсивного Есенина вряд ли было бы возможно.
Там у польских криминалистов еще много-много всего. Общий вывод: имел место не суицид, а однозначно поэта Сергея Есенина убили.
Будет ли когда-нибудь эта тайна разгадана? Документы, которые явились на свет из архивов, увы, крайне малочисленны и не дают однозначного ответа. Ожидать, что вдруг еще что-то всплывет, вряд ли стоит – давно бы уже всплыло. Новых писем, воспоминаний, свидетельств тоже не будет, откуда им взяться. Все пережевано, прокомментировано, проинтерпретировано, прокомпостировано и растащено по окопам в зависимости от того, по какую сторону есенинского «фронта» пребывают исследователи.
Между тем главный вещдок по «делу» Есенина находится буквально под ногами, в Москве на Ваганьковском кладбище. Это, извиняюсь, останки Есенина, если, конечно, они имеются под могильной плитой и не истлели в труху за сто минувших лет. Истлеть не должны, кости, черепа погребенных сохраняются и дольше. Эксгумация могла бы поставить точку в многолетних спорах и дать ответ на главный вопрос, каким был финал есенинской драмы.
Могила Есенина не раз меняла свой вид: сначала простой крест, чугунная оградка, потом камень с барельефом, потом памятник. Ее неоднократно благоустраивали. Рядом в 1955 году подзахоронили матушку поэта Татьяну Федоровну, пережившую сына на 30 лет. Их могилы объединены общим гранитным бордюром. Возможностей попутно с благоустройством скрытно извлечь и уничтожить останки Есенина было предостаточно.
Если останков в могиле нет, конспирологи могут торжествовать: чекисты (а кто бы еще такое мог проделать, не фанатичные же поклонники похитили тело своего божества?!) и в могиле дотянулись до убитого ими поэта, замели последние следы! Но эта версия кажется слишком фантастической. Тогда, в 20-х, никто не сомневался, что Есенин повесился, и у ГПУ не было нужды суетиться, чтобы еще чего-то там заметать.
Но в наши дни современники желают знать истину. Итак, допустим, останки извлечены. Череп сразу бы показал экспертам характер повреждений. Проломленные тупым предметом лобовые кости, входные и выходные пулевые отверстия однозначно доказали бы, что имело место убийство. Сломанные, допустим, ребра – еще и жестокое избиение перед смертью…
Ответ может быть найден. Но разрешить эксгумацию, несмотря на многочисленные обращения прокуратура, власти предержащие упорно не хотят. А может, и впрямь не стоит тревожить прах великого поэта? Ну какая теперь разница – сам, не сам? Сто лет прошло… Нет, разница все же есть: называть великого национального поэта «висельником», как Прилепин, или признать жертвой, замученной палачами.
Когда между собой борются две противоположные версии и ни одна долгое время не может победить другую, философы говорят: ищите третью. Но все-таки, прежде чем это делать, стоило бы доразобраться с первыми двумя. И отправить экспертов на Ваганьковское кладбище искать ответы.
Грустные нотки, чем ближе к финалу, все чаще проскальзывают в стихотворениях Есенина. И не просто грустные, а местами откровенно кладбищенские. Будто поэт предчувствовал, что скоро все закончится. И не очень хорошо.
А вот совсем уже определенно:
Но это, так сказать, в общем и целом. А конкретные предсказания?
Мы не обнаружим в поэтическом наследии Есенина намеков на гибель от, скажем, отравления, утопления, пули в висок или чего-либо другого, что может причинить смерть. А вот петля… Это у Сергея Александровича имеет место. Причем в вариантах, которые устроят апологетов как версии суицида, так и версии убийства.
Для первых будут важны строки, с которых начиналось наше повествование:
Хотя представить, как это вешаться на рукаве, довольно сложно. Но главное – сам, сам.
Вторые приведут как доказательство насильственной смерти вот эти строки из стихотворения «Метель» (декабрь 1924 года):
Ну вот, спасибо, Сергей Александрович, и тем, и этим угодили… Как бы там ни было, долгие годы он, очевидно, держал в голове именно это – петля, повешение, удушение. Предсказано. Увы, сбылось.
Федор Кузьмич Сологуб (Тетерников), 64 года
17.02(1.03).1863–5.12.1927
Родился в Санкт-Петербурге
Умер в Ленинграде
Ангел печали коснулся Феди Тетерникова (он, превратившись в Федора Сологуба, составит славу литературного Серебряного века) в самом нежном возрасте и не отлетал уже от него на протяжении всей жизни. Не простой, совсем не простой была эта жизнь.
Не очень пространные биографические сведения о Федоре Кузьмиче, его родителях, окружении мы имеем в том числе благодаря запискам, оставленным Ольгой Черносвитовой (урожденная Чеботаревская), сестрой Анастасии Чеботаревской (супруга Сологуба, которая трагически ушла из жизни). Черносвитова сделала их на основе бесед в последние месяцы 1927 года с уже смертельно больным писателем.
О своем отце рассказывал он следующее. Кузьма Афанасьевич Тютюнников (Тетерников) происходил из малороссийских крепостных крестьян Черниговской (по другим сведениям – Полтавской) губернии. Дата рождения неизвестна, но это могло быть лет за 25–30 до отмены крепостного права в 1861 году. Фамилия помещика, в чьей собственности находились крестьяне, – Иваницкий, так Сологуб запомнил. В результате отношений барина и некоей крепостной пейзанки, девушка понесла, была выдана замуж за крепостного Афанасия. В этом браке и родился Кузьма, получив отчество Афанасьевич.
Барин не забыл свою кровиночку – отдал в обучение портновскому ремеслу, а потом сделал своим лакеем. От барина-благодетеля Кузьма сбежал в степи Причерноморья, где многие тогда искали воли. Проскитавшись года полтора, вернулся назад в поместье, был порот, но потом прощен.
«Однажды, переправляясь со своим барином через какую-то реку осенью, он провалился с экипажем и пробыл в воде несколько часов; от этого получил чахотку…», которая в итоге и сведет его в могилу.
Из малороссийской глубинки путь вольного уже Кузьмы лежит аж в столицу Российской империи Санкт-Петербург. Здесь появятся жена, дети, свой угол («Комната в два окна. Между ними на столе отец шьет. За перегородкой спальня», – вспоминал Сологуб), скромная, но позволяющая семье сносно существовать работа. Барская учеба пригодилась: в 1862 году Кузьма Тютюнников, выдержав испытания, получил свидетельство Петербургской ремесленной управы на звание мастера портного цеха и мог теперь на законных основаниях заниматься портновским ремеслом.
Свою фамилию Тютюнников он вскоре сменит на Тетерникова. Зачем? Возможно, не хотел, чтобы что-то напоминало о его малороссийских корнях, ведь «тютюн» – это «табак» по-украински.
Ольга Черносвитова:
«У самого Федора Кузьмича на всю жизнь сохранилось самое светлое воспоминание об отце. Когда он говорил о нем, даже в последнее время болезни, лицо его прояснялось улыбкой и глаза становились светлыми и добрыми: немногие факты из его короткой жизни с отцом были навсегда овеяны детской радостью».
Отец, по воспоминаниям знавших его, был мягкий, добрый человек, не чуждый культуре, интересовавшийся театром, литературой. Про него говорили, что «сразу заметно было, что не из простых мужиков». Жаль, что влияние отца на Федю было слишком непродолжительным. Кузьма Тетерников умер в 1867 году, тяжело болея чахоткой, когда сынишке было всего 4 года.
«Смерть отца. Лег на стулья и заплакал. 1867. Вывеска с ножницами на кресте», – писал Сологуб в набросках к автобиографии.
О Кузьме Афанасьевиче позже он напишет такие строки:
«Ф<едор> К<узьмич> при жизни охотнее говорил об отце, нежели о матери, и скорее вспоминал он что-либо, имевшее к ней лишь косвенное отношение», – сообщает Черносвитова. О молодых летах Татьяны Семеновны Тетерниковой почти ничего не известно, даже год ее рождения – 1832-й – под вопросом. Происходила она из крестьянской семьи, жившей в селе Фалилеево Гатчинской волости Петербургской губернии – всего 54 двора на середину XIX века. Отец ее был вполне справным крестьянином, умевшим обеспечить своим трудом и кров, и пропитание для семьи. «Он никогда не бил своих детей», – со слов Сологуба записывает Черносвитова. Тем удивительнее то, что будет делать Татьяна Семеновна со своими собственными детьми. Откуда в ней это возьмется?
Черносвитова: «А Ваша мама, Ф<едор> К<узьмич>, была строгая, часто сердилась на Вас?» – спросила я. «Она ли не была строгая!» – и тут я узнала, что мать Ф<едора> К<узьмича> при всей своей любви и самоотверженности по отношению к детям была строга и взыскательна до жестокости, наказывала за каждую оплошность, за каждое прегрешение, вольное и невольное: ставила в угол, на голые колени, била по лицу, прибегала к розгам: за грубость, за шалости, за опоздание в исполнении поручений, за испачканную одежду, за грубые слова, позднее за истраченные без ее санкции деньги, хотя бы в размере нескольких копеек».
Стоит лишь посмотреть на фото матери Сологуба, и по ее лицу станет ясно, до какой степени суровости можно дойти. Но ведь и все обстоятельства жизни в Петербурге к этому вели.
После смерти Кузьмы Афанасьевича, доставлявшего Тетерниковым средства к существованию, семья все более и более скатывалась в нищету. Попытка Татьяны Семеновны поправить дела, сделавшись прачкой, успехом не увенчалась: клиенты, которых она обстирывала, часто просто не платили ей.
Пришлось снова наняться прислугой в дом к уже знакомой ранее вдове коллежского асессора Агапова.
Семья эта, кроме главной хозяйки Галины Ивановны Агаповой состоявшая из ее сына Михаила Михайловича и двух дочерей – Антонины и Галины (увы, успевшие побывать замужем, они умрут совсем молодыми), стеснения в средствах не испытывала. Но все же Агаповы взяли лишь одну прислугу на все про все – и стирать, и готовить, и убираться в доме. Всю эту нелегкую работу мать 4-летнего Феди и 2-летней Ольги исполняла за жалованье 5 рублей в месяц. Зато была и крыша над головой (жили они тут же, в углу, который выделила «барыня»), и подкормиться можно было на хозяйской кухне. Галина Ивановна в общем-то с вниманием относилась к ребятишкам Тетерниковым – стала их крестной матерью (крестила в церкви), принимала участие в воспитании, дети, чувствуя заботу, называли ее «бабушкой». У маленького Феди имелась возможность бывать на даче, в театре, слушать музыку, а когда выучился читать, получать книги и журналы, читая их запоем. Собственно, Агаповы стали для братика с сестренкой настоящей семьей.
Но, повзрослев, переосмысляя свое детство и отрочество, Сологуб даст вовсе не радужные оценки того периода: это была жизнь в обстановке мещанской пошлости, бездуховности, затхлости, мелочности, взбалмошности. Жизнь между чадной кухней, где надрывалась мать, и «бабушкиной» комнатой, изрядно прокуренной Галиной Ивановной, где нервная дама давала ему уроки.
Будь все в розовых тонах, разве бы написал Сологуб эти строки в июле 1883 года, когда «бабушка» отходила в лучший мир:
«Воспоминаниями о «бабушке», очевидно, была навеяна запись Сологуба от 14 июня 1885 года.
«Посреди живых людей встречаются порою трупы, бесполезные и никому не нужные. Это тени прошлого, обломки разрушенных зданий. Они живут тем, что умерло с их молодостью и что давно бы уже пора хоронить. Да не всякий труп зарывается в землю, не всякая падаль выбрасывается далеко от селений живых», – цитирует Сологуба М. Павлова, один из самых глубоких исследователей его жизни и творчества.
«Бабушка» принимала участие в наказании ребятишек, когда это требовалось. Но главная роль здесь принадлежала родной матери Татьяне Семеновне – та уж если порола, то от всей своей надломленной души.
Федор Сологуб в зрелом уже возрасте составит с не совсем ясной целью текст, озаглавленный им «Канва к биографии». Это и в самом деле некая канва, охватывающая период от самых первых воспоминаний до 1907 года, краткие предложения в телеграфном стиле. Возможно, «телеграмма» предназначалась самому себе для создания затем развернутой автобиографии. Так вот, едва ли не пятая часть этих «канвинок» так или иначе связана с поркой и другими телесными наказаниями. Не просто зарубки в памяти, а шрамы, оставшиеся от розог!
Юного Федю нередко пороли даже не за провинности, а просто так, для «профилактики». Как вам понравится такой метод воспитания?
Порки не прекратятся и дальше, Федора будут пороть постоянно и тщательно, в совершенном убеждении, что без этого образовательный процесс не полноценен. Розги в школе, розги дома – бесконечно.
В десять лет хлопотами Агаповых Федю определили в двухклассное Никольское приходское училище, где он проучится с 1873 по 1875 год.
Далее будут Владимирское уездное училище в Петербурге (с 1876 по 1877 год) и Рождественское городское училище (1877–1878 годы).
Из Федора Тетерникова, если можно так сказать,
В «Канве» им отмечены студенческие годы (1879–1882):
Карл Карлович Сент-Илер был директором Учительского института, преподавал курс педагогики и религиозного воспитания. Сологуб сделал о нем такую запись:
И этот «очень добродушный» человек практиковал у себя в институте телесные наказания? «Последняя порка» студиозусов «за пьянство» вообще вызывает сомнения. Известно, что выпускники поехали отмечать окончание института за город. И кто бы их там порол? А Тетерников так и вообще не употреблял ни пива, ни более крепкие напитки, портерные и прочие распивочные обходил за версту, в студенческих попойках не участвовал.
Уже упоминавшаяся М. Павлова полагает, что в «Канве» может присутствовать некий элемент «придуманности», во всяком случае, там, где говорится об учебе в Учительском институте. И не просто полагает, а ссылается на сохранившиеся дневники этого учебного заведения, где в графе «Неисправности воспитанников и наказания» фамилия Тетерникова действительно встречается четыре раза за время обучения, но пометок о наказании студентов розгами нет. Выходит, не пороли студентов в институте.
«Самой серьезной мерой порицания за проступок было лишение воспитанника воскресного отпуска домой, а наиболее суровым – исключение из института. Таким образом, факт, приведенный Сологубом в «Канве к биографии», документально не подтверждается», – пишет М. Павлова.
Зачем же Сологуб в тексте «Канвы» зафиксировал то, чего не было? Быть может, в качестве «либретто» будущего романа о «поротом поколении»? Кто знает.
В остальном заметки Сологуба сомнений не вызывают. Самое поразительное, что Федор продолжал получать «физические замечания» розгами, уже будучи 19-летним, работая учителем математики в Новгородской губернии! От души секли и в училище, куда его направят на работу, и дома наказывала розгами неотступно следовавшая за ним мать. Сечь взрослого человека, учителя?! Было ли это законным? Правильнее сказать, что это было самым обычным делом, мало кого тогда удивлявшим.
Телесные наказания в России имеют историю древнюю, жестокую, нередко кровавую – тянется она с допетровских времен через все века.
Крепостные крестьяне постоянно подвергались истязаниям. Ужасные страницы связаны с именем богатой московской помещицы (имения в Московской, Вологодской и Костромской губерниях) Дарьи Салтыковой (Салтычихи), которая вошла в историю как изощренный садист и серийная убийца.
На ней кровь более сотни холопов и холопок (девушек и женщин садистка умерщвляла с особым удовольствием). Расправы Салтычихи получили такой резонанс, что Екатерина II была вынуждена отдать помещицу, столбовую дворянку под суд. Приговор, который императрица сама несколько раз переписывала, определил ей пожизненно пребывать в подземной тюрьме без света.
При Николае I солдат в армии за любые провинности прогоняли сквозь строй и били шпицрутенами (толстые ивовые прутья или металлические шомпола). 500 ударов редко кто выдерживал – служивые умирали или становились калеками.
Школяров и бурсаков секли нещадно, количество назначенных ударов часто зависело от сословного состояния. Отпрысков дворянского звания, как правило, не секли, если только об этом не просили сами родители.
В XIX веке телесные наказания то узаконивались, то отменялись. Полегче стало в эпоху реформ Александра II Освободителя, отменившего в 1861 году крепостное право. Помещики уже не могли по собственному произволу бить батогами, бичевать вольных (формально) хлебопашцев.
В 1863 году император полностью отменил тяжкие телесные наказания по приговору суда. Весной следующего года ушли в прошлое шпицрутены, что, однако, не отменяло мордобой от рук офицеров. В том же 1864 году либеральным «Уставом гимназий и протогимназий» была отменена порка гимназистов. Но в начальных школах – земских, церковно-приходских, городских, народных и прочих – продолжали наказывать розгами вплоть до 1904 года. Именно в такое среднее учебное заведение и угодил молодой учитель Федор Тетерников.
В начале лета 1882 года Тетерников успешно защищает диплом «Сказки животного эпоса и нравственно-бытовые» и выпускается из Учительского института в большую жизнь. Путь ему определен в Новгород – дабы получить место преподавателя в одном из училищ губернии. Ну вот он, казалось бы, шанс уехать далеко и вырваться из-под материнского диктата. Но Федор берет с собой на житье и мать, и сестру Ольгу! Выходит, он вовсе не считал матушку исчадием ада, раз собирался делить с ней казенную квартирку и учительское жалованье – где-то 50 рублей в месяц, что не очень много, но можно втроем протянуть.
Тетерников отмечает в записках, что в Новгороде, где большой учительский начальник, направляя его в уездный городок Крестцы, в тамошнее городское училище, давал наказы юному преподавателю, мать била перед директором земные поклоны и просила, чтобы сына за проступки непременно там секли и чтобы он ходил… босой. (Об этой странности – почему Федору запрещалась обувь с весны до поздней осени – мы еще скажем.) Такое письмо в Крестцы директором действительно будет направлено, конкретно Александру Бальзаминову, учителю-инспектору Крестецкого училища.
Из «Канвы»:
Представьте себе сцену: на коленях начальника, похоже, эротомана, явно с садистскими наклонностями, лежит юный учитель со спущенными штанами, задранной рубахой, и тот с наслаждением хлещет его по спине и филейным частям. Приторный аромат садо-мазо разливается в воздухе…
Бальзаминов оставит в душе будущего поэта-символиста и писателя-декадента неизгладимый след. Настолько, что станет прототипом порочного, с сумасшедшинкой учителя-инспектора Галактиона Крикунова в самом первом романе Сологуба «Тяжелые сны».
Роман этот, наполненный сценами из жизни маленького провинциального городка, снами, видениями и галлюцинациями главного героя, малоприятными (а местами малопонятными) картинами школьного бытия, начал писаться в Крестцах в 1883 году, а закончен был только десять лет спустя в Петербурге. В 1895-м он будет опубликован в журнале «Северный вестник» и неоднозначно встречен критикой. Одни оценивали роман как «декадентский бред, перепутанный с грубым, преувеличенным и пессимистическим натурализмом» («Русская мысль»), другие высказывались восторженно – как о новаторской вещи, провозглашающей начало новой русской литературы.
Кроме кратких записей в «Канве к биографии» существовал гораздо более подробный дневник Сологуба за 1906–1908 годы. О нем сообщал в письме историку литературы Альфреду Бему писатель, критик Иванов-Разумник (имя при рождении Разумник Васильевич Иванов) в 1944 году из лагеря перемещенных лиц в немецкой Конице. Как Разумник оказался в Германии, это отдельная история. Дневник попал к нему после смерти Сологуба, когда, разбирая архивы Федора Кузьмича для передачи в Пушкинский Дом, он обнаружил эти бесценные записи и оставил себе. Сологуб вовсе не был расположен предавать огласке личные сведения. Издателям, которые просили снабдить очередную его книгу автобиографией, неизменно отвечал отказом, мотивируя тем, что частная его жизнь читателям малоинтересна, а важно лишь само произведение. Дневник не предназначался для публикации, и, скорее всего, автор его бы уничтожил. В итоге эти записи оказались на Неметчине и, увы, бесследно сгинули.
Любопытно, что как бы параллельно прозаическому дневнику Сологуб создает поэтический цикл «Из дневника». Эти стихотворения (всего числом 64) датированы 1880–1902 годами, автобиографичны и все посвящены одной теме – физическим наказаниям (!), перенесенным автором. Собирался ли Сологуб это публиковать, мы не знаем. При его жизни цикл «Из дневника» из печати не выходил и стал доступен исследователям и читающей публике только в наше время. Возможно, Иванов-Разумник был прав, полагая, что такая публикация мэтра Серебряного века вызвала бы «гогот» у его современников, да и у потомков тоже.
Как мы уже акцентировали, порют не сопливого школяра, а учителя математики Тетерникова. И всем кажется, что это нормально.
Стихотворные строки дневника однозначно коррелируют с прозой жизни Федора в провинции. Взрослый уже человек, он часто ведет себя как мальчишка – играет с пацанами в бабки, лазит с ними по чужим садам.
Стихотворный дневник поротого учителя, конечно, бы вызвал усмешки критиков и читателей. Поэтому Тетерников его и не публиковал.
В Крестцах Федор проучительствовал три года, а в 1885 году был направлен на новое место службы в Великие Луки Псковской губернии. По данным на 1897 год, население Великих Лук составляло всего 8,5 тысячи человек. По нынешним меркам более чем на село или рабочий поселок не тянет, а тогда это был второй по величине уездный город. Но, сравнивая его с родным Петербургом, Тетерников понимал, что оказался в очередной дыре.
Мать не оставляет его своей опекой, следует на совместное житье с сыном и сюда. Сестра Ольга два раза предпринимала попытки вырваться из семейного круга, уезжала в Петербург, искала там работу, но безуспешно. Век ее, увы, окажется недолог – она умрет от болезни (туберкулез) в 1907 году в возрасте 42 лет.
В Великолукском городском училище, где он проработает четыре года, для Федора все продолжается в том же духе, если не хуже.
Порки останутся неизгладимыми из памяти событиями жизни во все годы пребывания Федора Тетерникова в Великих Луках (1885–1889). Но кто же этот Сосулька, столь умело владевший розгами? Сологуб не указывает его фамилию. Но, как полагают исследователи, это был один из преподавателей училища, старше Тетерникова по званию, а потому имевший право сечь не только школяров, но и молодого коллегу.
В главном герое знаменитого романа «Мелкий бес», думать о котором Сологуб начал еще в Крестцах и продолжил вынашивать замысел в Великих Луках, может обнаружиться что-то и от Сосульки. Но едва ли не фотографическим прототипом учителя-садиста Передонова из романа стал другой человек – учитель русского языка и словесности Иван Иванович Страхов, в чем литературоведы сегодня не сомневаются.
Фоном служит, как и в «Тяжелых снах», бытие провинциального городка с тяжелым бытом, всеми «свинцовыми мерзостями жизни», а в центре повествования – Ардальон Борисович Передонов. Он учитель изящной словесности, а по совместительству – сходящий с ума, по сути, несчастный человек. С ума главный персонаж «Мелкого беса» сходит не в фигуральном, а в самом что ни на есть медицинском смысле. Собственные галлюцинации воспринимаются им как реальность. Передонов, например, отпевает замызганную подушку, подразумевая под ней свою квартирную хозяйку, которую люто ненавидит, совершает другие действия, невозможные для нормального человека. А еще он эротоман и редкий садист, испытывающий наслаждение во время расправ над учениками. В финале совсем плохо: полный распад личности и убийство ни в чем не повинного человека.
Теперь посмотрим, что представлял собой реальный учитель русского языка и словесности Иван Страхов, подвизавшийся в Великолукском училище.
Из дворян, выпускник историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета. Но реалии провинциальной жизни быстро смыли со Страхова налет столичной культуры и нравственности, если они вообще были. Крайняя заносчивость дополнилась эротоманией, или, правильнее сказать, нездоровой похотливостью, желанием всячески развращать своих учеников.
Он был с ними крайне груб словесно, а сек с нескрываемым удовольствием. Садист, вне всяких сомнений. Начали проявляться явные признаки психического заболевания. Страхов заговаривался и просто пугал коллег-педагогов, выказывая им, что служит не в реальном училище, а в МВД, выполняя секретное задание полиции. Врачи подтвердили диагноз: школярам преподает душевнобольной человек. Вот вам и готовый Передонов.
Путь «Мелкого беса» к читателю был долгим и трудным. Роман долго писался, долго искал своего издателя. Журналы отказывались его печатать под разными предлогами. Только в 1905 году роман частично был опубликован в журнале «Вопросы жизни». Отдельной книгой он вышел через два года и имел бешеный успех у публики. С каждым новым переизданием (всего было 11 прижизненных, роман перевели на десятки иностранных языков) слава прозаика Сологуба росла, а вместе с ней и известность Сологуба-поэта.
Не будь у Тетерникова горького десятилетнего опыта поротого учителя, создал бы он подобное произведение? Думается, вряд ли, получилось бы нечто другое. Но неужели (позволим себе каламбур) битие определяет сознание? В данном случае есть основания полагать, что мировосприятие Сологуба, мрачные мотивы в его прозе и поэзии как-то с этим связаны. Тем удивительнее, что, настрадавшись сам, он, как педагог, будет теоретически обосновывать сугубую пользу порки и рукоприкладства в школах! В статье «О телесных наказаниях», написанной в Петербурге в начале 90-х уже после периода провинциального учительства, он говорит: «Телесные наказания – одно из средств закаливания. Освобождают от ложного стыда. Сюда же относится также и обязательное хождение босиком. Я сам до 26 лет дома все всегда был босой, даже когда приходили ученики; а первые три года учительства, с разрешения (вернее, приказания по просьбе матери) директора, на уроках в училище постоянно был босой. Сначала было стыдно, но скоро привык. Летом в Крестцах и Великих Луках почти никогда не обувался».
Пороть детей, по его мнению, следует везде, всегда и всем – родителям, учителям, воспитателям, нянькам, даже городовым. Давая при этом наставления и объясняя, что так надо для его же, шельмеца, пользы.
Спустя почти десять лет, в 1902-м, в другой статье – «О школьных наказаниях» – Сологуб высказывается совсем иначе: дескать, в школе лучше ограничиться словесными наказаниями или самыми «наилегчайшими» физическими (какими – не поясняет. Подзатыльниками? Линейкой по пальцам?).
Странно, но споры о пользе и вреде телесных наказаний для воспитания юношества идут до сих пор. Старая школа исходила из того, что подзатыльники, зуботычины, а особо стегание прутьями позволяют быстро добиться нужного эффекта, пресечь озорство ученика и направить ход его мыслей сугубо на учебу. «Азбука» 1679 года (за три года до восшествия Петра I на царский престол) так прямо и утверждала: «Розга ум вострит и возбуждает память». Хотя телесные наказания до сих пор применяются в начальных школах некоторых стран Азии и Африки, современные исследования говорят о серьезной опасности, с ними связанной. В зависимости от психотипа наказуемого, им может быть извлечен правильный урок или, напротив, будет накапливаться черная злоба, один негатив. Во втором случае исследователи отмечают «…повышенную агрессивность и деструктивное поведение… вандализм, нежелание идти в школу, невнимательность, повышенный уровень количества бросающих школу, избегание школы и боязнь школы, низкую самооценку, боязливость, соматические заболевания, депрессию, самоубийства и месть учителю».
У Феди Тетерникова до самоубийства, слава богу, не дошло. А учителям, которые его секли, он если и отомстил, то лишь на страницах своих романов.
К матери черной злобы он тоже не питал. Напротив, был за все ей благодарен.
Осенью 1894 года Татьяна Семеновна Тетерникова заболеет воспалением легких и умрет у него на руках в Петербурге, где после периода провинциальной жизни учительствовал Федор Кузьмич.
Третье и последнее место педагогической службы Тетерникова вдали от столицы (с 1889 по 1892 год) было в городке Вытегра Олонецкой губернии (сейчас Вологодская область). Город этот связан с именем еще одного замечательного поэта Серебряного века – Николая Клюева, это его родные олонецкие места, воспетые в стихах.
Вытегорская учительская семинария готовила кадры для начальных школ, набирали туда юношей всех сословий, но только православного вероисповедания. Семинаристы жили в интернате и даже получали небольшую стипендию – до 5 рублей в месяц, что в дальнейшем предполагало не менее четырех лет работы в начальной школе.
Тетерникова поставили здесь вести начальный класс и положили жалованье в 900 рублей в год (75 рублей в месяц, что очень неплохо против 50, которые он получал в первые годы учительства). Материально семья чувствовала себя уже повольготнее. А вот филейные части Федора чувствовали все тоже – обжигающие удары розог.
Некоторые литературоведы так прямо и пишут: у будущего писателя Сологуба в связи с этим развился садомазохистский комплекс, наложивший отпечаток на все его творчество. Ученые, как говорится, спорят.
Ах да, было же еще одно унижение в его жизни – мать до самой своей смерти заставляла Федора ходить босым! Во всякую погоду и во всякое время года, кроме зимы. А вот тут с осуждением торопиться, может быть, и не надо. Пишут, что она действовала из лучших побуждений, полагая, что тем самым укрепляет здоровье сына. Действительно ли босохождение по улице, в школу, в церковь могло быть полезным? Наверное, не без того. То, что стопа человека – средоточие жизненно важных узлов, ученые хорошо знают. Акупунктурные точки, коих на стопах много, соответствуют различным органам и используются по китайской методике иглоукалывания для их стимуляции. Занятно, но на китайских стельках для обуви, которые поставлялись в Россию, можно было обнаружить надпись: «Нога – корень здоровья». Конечно, корень, да еще какой!
Лев Толстой ходил по Ясной Поляне без обуви, что запечатлено его другом художником Репиным в 1901 году на картине, которая так и называется – «Л.Н. Толстой босой».
Зачем бы это было нужно? Теория, говорят, у него была такая, что надо опрощаться всячески, попроще быть в труде и быту. Вот и опрощался… А может, оздоравливался? Да и просто нравилось ходить босым?
Федору Сологубу это точно… нравилось! Его воспоминания, записанные О. Черносвитовой, об этом свидетельствуют. Нравилось бегать по теплым мостовым Петербурга, когда был мальчишкой, нравилось разуться и идти так, уже будучи глубоко взрослым человеком. Так что с суровой матушки Федора Кузьмича этот «грех» понуждения к босохождению должен быть списан.
Когда же и как явился миру поэт-символист и декадент Федор Сологуб? Отсчет его литературной деятельности принято вести с января 1884 года, когда в журнале «Весна» была опубликована басня «Лисица и ёж», подписанная псевдонимом «Те-рников». Хотя сочинять стихи Федор начал гораздо раньше: первые законченные произведения, известные исследователям его творчества, датируются 1877 годом.
Вернувшись в Петербург в сентябре 1892-го, он продолжает свою педагогическую деятельность сначала в Рождественском городском училище, а затем, с января 99-го, в Андреевском училище, где получает немалый пост учителя-инспектора, становится членом Санкт-Петербургского уездного училищного совета. При этом выступает и как теоретик, публикуя статьи по педагогике. За многолетнюю службу на поприще народного образования был награжден орденом Святого Станислава 3-й степени и орденом Святой Анны 3-й степени.
Закончится педагогическая деятельность Сологуба в 1907 году, когда по выслуге 25 лет он уйдет в отставку и целиком сосредоточится на писательстве.
Сологуб просто фонтанирует стихами и прозой, он нарасхват у издателей.
Первым и самым важным изданием, с которым с 93-го года стал сотрудничать Сологуб, стал журнал «Северный вестник». Это был желанный берег для символистов, здесь их понимали и привечали. Собственно, сотрудниками журнала и был порожден псевдоним Тетерникова – Сологуб. Настоящая фамилия показалась им блеклой для столичного поэта. Вспомнили древний шляхетский литовский род Соллогубов и наделили Федора Кузьмича их фамилией, только писать стали с одной «л». С тех пор все свои произведения он так и подписывал, псевдоним настолько прикипел, что его родительскую фамилию уже никто и не вспоминал.
В «Северном вестнике» Сологуб публикует стихи, рассказы, рецензии, сказки, роман «Тяжелые сны», и так на протяжении четырех лет, до того момента, когда в редакции журнала произошел раскол и сотрудничество прекратилось.
Но Сологуб уже известен не только в Петербурге, но по всей России и даже в Европе. Выходят сборники стихов, книги прозы, многотомные собрания сочинений. У него достаточно площадок, где можно публиковаться, он не просто известен, а знаменит. Авторитет его в литературных кругах очень высок, а для символистов он гуру, учитель наряду с Блоком.
Критика определила Сологуба в разряд декадентов, каковой термин поначалу считался уничижительным, даже ругательным. Но позже литераторов стали так называть за определенную эстетику в творчестве – мрачное отношение к жизни, пессимизм, упадничество.
Современные исследователи, как и Андрей Белый, нередко называют Федора Сологуба «певцом смерти», а его поэзию – «танато-поэзией» («танато», собственно, и переводится с греческого как «смерть»).
Николай Гумилев о Сологубе:
«Сила Сологуба, как поэта, в том, что он был и остался единственным последовательным декадентом… Его муза – «ангел снов невиденных на путях неиденных», который, как рыцарский щит с гербом, держит в руках «книгу непрочтенную с тайной запрещенною». И конечно, больше всего он говорит о смерти, этот, очевидно ни разу не умиравший, хотя любящий утверждать противное, великий поэт-мистификатор»
А вот что писал молодой единомышленник маститого символиста и декадента Андрей Белый:
«Он певец смерти: но он воспевает смерть всею нежностью молитвы, всем жаром страсти; он говорит о смерти, как страстно влюбленный о возлюбленной. И в то же время его нельзя назвать демонистом, потому что в нем грусть примирения со смертью; мудрым шепотом своим он точно повествует о всепрощении и смирении перед тайной небытия, перед ее алтарем возжигает красный огонь свободы».
Сологуба нельзя назвать демонистом? Хорошо, пусть тогда будет «великим поэтом-мистификатором». Но в посрамление Белого приведем, например, вот это стихотворение:
Не к Господу, заметьте, воззвал лирический герой, а к его антиподу – Дьяволу, Сатане!
Суицидальных мотивов в поэзии Сологуба сколько угодно. В смерти он видит избавление от земных тягот и мерзостей, но в то же время таит надежду на возрождение, восстание к новой жизни.
До ухода в мир иной еще очень далеко, тридцать лет, поэту 34 года, а он пророчит:
И такие мотивы повторяются без конца – от поэтической юности до глубокой зрелости.
Конечно же, присутствует и любимая Сологубом тема телесных наказаний, вернее, истязаний. В балладе «От злой работы палачей», посвященной Валерию Брюсову, изображается вся такая утонченная, вся такая источающая сладость молодая царица, получающая ответные волны преклонения от челяди и придворных. Но… Что же это, если не садизм в чистом виде?
Если даже бегло пройтись только по первым строкам и заголовкам сологубовских стихотворений, откроется мир бесконечной печали и безнадеги: «Больные дни мои унылы…»; «В пути безрадостном, среди немой пустыни…»; «Злое земное томленье…»; «Келья моя и тесна, и темна…»; «О владычица смерть, я роптал на тебя…»; «Мой прах истлеет понемногу…»; «Печальный дар анахорета…»; «О, жизнь моя без хлеба…»; «Воля к жизни, воля к счастью, где же ты?..»; «Грустное слово – конец!..»; «Люблю блуждать я над трясиною…»; «В великом холоде могилы…» и т. д. и т. п.
Но не надо думать, что лишь из этого Сологуб весь и состоит. Есть у него и романтические, светлые образы. Сознание поэта породило, например, прекрасную планету Ойле, где царит любовь и где под светом прекрасной звезды Маир обитают души, увы… умерших на Земле людей.
Первую русскую революцию 1905–1907 годов маститый уже литератор Федор Сологуб встретил, скажем так, с пониманием. Он сотрудничает в эти годы (пока было возможно) с острозаточенными революционными журналами «Адская почта», «Молот», «Вольница», «Ярославская колотушка», многими другими; выпускает отдельным изданием «Политические сказочки».
Вот что, к примеру, Сологуб публикует в сатирическом антиправительственном журнале «Сигнал», который в годы революции редактировал Корней Чуковский (1905. 27 ноября. № 3):
А это было опубликовано в еженедельном приложении к газете «Народное хозяйство» (1905. 25 декабря. № 10), выходившем в 1905–1906 годах:
Такие настроения были у поэта в те дни. Но он вовсе не революционер, он все еще учитель-инспектор в Андреевском, получает жалованье от казны и не рвется на баррикады. И он страшно одинок.
В литературном Петербурге он всех знает и его все знают, нет недостатка в общении, можно посещать различные кружки, салоны, где бывают поэты и писатели первого разбора, где можно лицезреть Блока, Северянина и еще многих, многих, многих. Но среди них у Сологуба друзей нет. И дома никто не ждет. Умерла мать, через несколько лет сестра. Один, совсем один…
Настоящая радость и даже счастье забрезжили, когда в его жизни появилась Анастасия Николаевна Чеботаревская.
Родилась она в 1877 году в Курске в хорошей, дружной и большой семье (шестой ребенок из семерых). Отец был адвокатом, матушка происходила из славного рода грузинских князей Агей-Швили (умерла, к сожалению, рано – в 29 лет). Анастасия получила прекрасное образование, увлеклась историей и литературой, совершенствуя свои познания в учебных заведениях Москвы и за рубежом. Впоследствии она станет писательницей, драматургом, переводчицей и оставит заметный след в русской словесности.
Вместе с сестрой Александрой (тоже станет писательницей) в 1903–1905 годах они обучались в Париже. По возвращении на родину Анастасия решает осесть в Петербурге и с корабля попадает на революционный «бал». При этом в Северной столице кипит литературная жизнь, и Чеботаревская желает быть в самой ее гуще. Помимо прочих трудов она задумывает подготовить и издать справочник «Краткие автобиографические данные русских писателей за последнее 25-летие русской литературы». Обращается к Сологубу (как же без него!) с просьбой дать туда его автобиографию. Как Федор Кузьмич относился к предоставлению издателям сведений о себе, мы уже говорили – он их принципиально не давал. Тем не менее в 1907 году между ним и Чеботаревской завязывается активная деловая переписка, которая выльется в личное знакомство, которое выльется в большую личную симпатию, которая… Если кратко, на излете августа 1908-го Анастасия переезжает жить в петербургскую квартиру Сологуба. И не просто жить, а в качестве гражданской жены (официально брак они оформят только в 1914 году).
В жизни анахорета Сологуба все поменялось. Анастасия налаживает быт символиста и декадента. Она не просто любящая жена (посмотрите на их фото той поры – как, какими глазами они друг на друга смотрят!), но и верный литературный товарищ, единомышленник, даже соавтор некоторых прозаических произведений (а одно из них, целиком написанное ею, будет иметь подпись «Ф. Сологуб»).
Чеботаревская развернет столь бурную деятельность, что вскоре скромная «келья» писателя превратится в настоящий литературный салон, где с удовольствием станут появляться артисты, поэты. Сологубу уже не надо ходить по чужим салонам, любимая Анастасия привела весь творческий Петербург в нему в дом.
Ах, как бы они могли быть счастливы, как счастливы! Жизнь, кажется, удалась и в духовном смысле, и в материальном. Издатели становятся в очередь за сочинениями Сологуба, переиздается старое, печатается новое.
В 1909–1911 годах издательство «Шиповник» (СПб.) выпускает 12-томное собрание его сочинений – стихи и проза. К 1914 году выходит из печати полное прижизненное собрание сочинений Федора Сологуба в 20 (!) томах, подготовленное знаменитым питерским издательством «Сирин». Сологуб необыкновенно плодовит, исследователи полагают, что он породил на свет около 4 тысяч произведений, далеко не все из которых были опубликованы.
Корнею Чуковскому незадолго перед своим уходом Сологуб говорил, что у него одних только ненапечатанных стихов скопилось 1234 (как математик, он привык быть абсолютно точным в счете). Тот не понял и переспросил: «Строк?» – «Нет, стихотворений. У меня еще не все зарегистрировано», – пояснил Сологуб.
Понятно, что гонораров хватало не просто на жизнь, а на хорошую жизнь. Пенсию, которую он выслужил за 25 лет учительства – 65 рублей в месяц (царскими!), можно было считать мелочью на карманные расходы. Но и от нее Федор Кузьмич не отказывался.
А дальше были война, Февральская революция и Октябрьский переворот. В какой мрак погружается Российская империя со 165 миллионами ее жителей, не могло присниться и в страшном сне.
Февральскую революцию 1917 года Сологуб и Чеботаревская приняли как неизбежное и, видимо, исторически необходимое.
Они справляют новоселье в новой квартире на Васильевском острове. Сологуб ездит по стране, выступает с лекциями, продолжает много писать и печататься.
Становится основателем и руководителем Союза деятелей искусства, для каковых деятелей он непререкаемый авторитет.
Приход к власти большевиков меняет все – в стране, в родном Петербурге, в личной жизни писателя и писательницы. Видя творящийся вандализм, супруги пытаются противодействовать ему силой слова. Сологуб сотрудничает с газетами, которые занимают резко отрицательную позицию по отношению к «товарищам», такими, как «Петроградский голос», «Наши ведомости», «Вечерний звон», «Новый вечерний час» и др.
В статье «Кто же они?» Чеботаревская называет Октябрьскую революцию насильственным захватом власти, обвиняет Троцкого и Ленина в «политическом шарлатанстве», называет их преступниками и «палачами кровавых октябрьских дней». Публикаций таких будет много, и новая власть этих эпизодов не забудет.
С закрытием антисоветских газет и ликвидацией независимых издательств Сологубу вскоре почти негде будет печататься. Супруги перебиваются переводами зарубежных авторов, мелкой литературной поденщиной, источники средств к существованию тают. Какие тут литературные салоны, когда в отдельные дни есть просто нечего! У Федора и Анастасии вызревает желание покинуть родные брега Невы и уехать за рубежи большевистской России, что многие питерские и московские литераторы уже и сделали. Но просто так не выпустят, надо идти на поклон к новым хозяевам жизни в советском правительстве, которое в марте 1918 года перебралось из Петрограда в Москву.
Решались такие вопросы на уровне Совнаркома и Политбюро.
10 декабря 1919 года Сологуб обращается в Совет Народных Комиссаров с прошением (документ, написанный на печатной машинке, сохранился в архивах):
Письмо омочено слезами, а в ответ – тишина…
26 февраля 1920 года Сологуб обращается уже лично к председателю Совнаркома В.И. Ленину:
Скорее всего, Ленин этого письма не читал, слишком многие к нему обращались с челобитными. Но Сологуб продолжает стучаться во все двери, беспокоя партийных и советских бонз. Лишь в следующем году удается добиться ответной реакции. В феврале 21-го Сологубам выдают паспорта, но потом… отбирают назад.
19 мая 1921 года на заседании Секретариата ЦК РКП(б) группа больших товарищей, включая т. Молотова, помимо прочих решает и этот вопрос.
Из протокола № 34:
Постановили:
Из справок Иностранного отдела ВЧК, который занимался в том числе и оформлением таких бумаг, можно понять, почему осторожничали.
Литераторы, которых ранее выпустили из Советской России, многие из них, выступали в забугорной прессе с резкой критикой большевиков и советской власти. Что, если и Сологуб займется тем же?
Записка от 6 июля 1921 года:
Разве можно так поступать с живыми классиками, поэтами, писателями? Вроде как привязать на суровую нитку кусочек мяса, дать собачке скушать, а потом вытянуть обратно.
Параллельно с Сологубом мучат партсовбюрократы Александра Блока, нуждающегося в лечении за рубежом. За него хлопочет Горький, обращаясь на самый верх: «Честный писатель, не способный на хулу и клевету по адресу Совправительства, Александр Блок, умирает от цинги и астмы, его необходимо выпустить в Финляндию, в санаторию».
Нарком просвещения Луначарский, который просил за двоих – Блока и Сологуба, поражен решением ЦК: Сологуба выпустить, Блока нет! Он просто криком кричит, обращаясь в ЦК: «Могу вам заранее сказать результат, который получится вследствие вашего решения: высоко даровитый Блок умрет недели через две, а Федор Кузьмич Сологуб напишет по этому поводу отчаянную, полную брани и проклятий статью, против которой мы будем беззащитны, так как основание этой статьи, то есть тот факт, что мы уморили талантливейшего поэта России».
И ведь действительно уморили гениального поэта России, автора революционной поэмы «Двенадцать»!
Болезнь Блока начала проявляться в самом начале 1921 года, обостряясь все более и более. В середине июня на консилиум собираются светила медицины и ставят диагноз: острый эндокардит (воспаление внутренней оболочки сердца), психастения (невроз). Все настолько серьезно, что один из врачей констатирует: «Мы потеряли Блока».
Только 23 июля 1921-го Блоку наконец дали разрешение на выезд. Но было уже поздно. 7 августа Александр Блок в возрасте 40 лет скончался в Петербурге. Смертельная его болезнь усугублялась тем, что в последние недели он отказался от приема лекарств и пищи.
В самом начале августа председатель РВСР Лев Троцкий, которого так костерила Чеботаревская в 17-м году, получает докладную записку о состоянии дел с отъездом Сологубов. Из нее видно, что выезд разрешен, оба их паспорта находятся в особом отделе ВЧК. Осталось проставить только визы, Сологуб может забрать документы в отделе виз Наркоминдела. Все наконец-то склеивается спустя почти два года после первого обращения. Но сообщили ли самому Сологубу об этом? Знали ли он и Чеботаревская, что дело только за визой и остались считаные дни до того, как можно будет сказать: «Встречай эмигрантов, свободный Париж!»? Узнали, но слишком поздно.
Считаные дни жизни оставались и у самой Анастасии Чеботаревской…
Велик и страшен был год 1921-й в Советской России. Идет к концу Гражданская война, но тысячи жизней продолжает уносить война с Польшей Пилсудского. В марте в Петербурге происходят протесты рабочих, восстает Кронштадт, откуда звучит лозунг «За Советы, но без большевиков». Восстание подавлено с невиданной жестокостью, казнены тысячи солдат и матросов, гражданских лиц, расстрелян «подшитый» к этому делу поэт Николай Гумилев. По всей стране прокатываются крестьянские бунты. На Тамбовщине против большевиков выступают «банды Антонова», а по сути, целая крестьянская армия. Голод своей костлявой рукой умертвляет население не только в Поволжье, но и по всей стране. Счет будет идти на миллионы жизней.
Голодно и в Петербурге, и в Москве, жители мечтают о морковном чае, куске хлеба хотя бы с соломой. (Маяковский: «Не домой, не на суп, а к любимой в гости, / две морковинки несу за зеленый хвостик»…) Бедствуют вместе со всеми и Сологубы. От всего пережитого, от игры властей в «отпустим – не отпустим» обостряется в том сентябре болезнь Анастасии Чеботаревской. Болезнь эта особая, из тех, что не всегда могут быть заметны окружающим, протекает латентно.
Матушка Анастасии ушла из жизни рано, в 29 лет: страдая душевной болезнью, которая подталкивала ее к мыслям о суициде, она покончила с собой. Насте тогда было около трех лет. Быть может, заболевание шестому ребенку в семье передалось по наследству?
Из воспоминаний, оставленных племянницей Чеботаревской, следует, что Анастасия «страдала припадками циркулярного психоза[6], повторявшегося у нее три раза в течение ее жизни: первый раз – в молодости, другой раз – во время войны 1914 г. и третий раз – закончившегося трагически. Заболевание это выражалось в настойчивом желании покончить с собой, столь настойчивом, что близким приходилось неусыпно стеречь больную, не отходя от нее ни днем ни ночью.
Особенно трудно было устеречь от попытки самоуб<ийства> по той причине, что внешне болезнь для постороннего глаза совершенно не заметна – никаких странностей, ничего от «сумасшедшего», только бледность, вялость, угнетенный вид и одна навязчивая идея, кот<орая> хитро скрывалась от окружающих. Два раза удавалось устеречь Ан<астасию> Ник<олаевну> – оба раза к ней приезжали сестры Ольга Николаевна и Татьяна Николаевна и месяц не отходили от больной».
Анастасия Николаевна, к сентябрю 1921-го уже официально, как и Федор Кузьмич, носившая фамилию Сологуб, чувствует, что на нее опять надвигается нечто страшное. Она обращается к сестре, которая живет совсем недалеко от Васильевского острова, пишет ей записку: «Милая Оля, очень прошу тебя, если возможно – приди сегодня к нам, я очень плохо себя чувствую, боюсь, что заболею, как тогда, и что тогда делать – кто будет за мной ходить – лучше бы уж заблаговременно к<уда>-н<ибудь> в санаторий, а то бедному Федору Кузьмичу, и так больному, со мной возиться не под силу…»
23 сентября, когда Федор Кузьмич ненадолго отлучился, Анастасия оделась (во что была одета «барыня», как уходила, видела только служанка), вышла из дома и пошла в сторону Тучкова моста. Судя по всему, она отправилась к сестре Ольге, квартира которой находилась на набережной реки Ждановки. Тут стоит взглянуть на карту. Дельта Невы вся изрезана рукавами, протоками, речками и речушками. Есть Большая Нева, Малая Нева, Малая Невка, Средняя Невка. Тучков мост соединял (и сейчас соединяет) между собой Васильевский и Петроградский острова. У моста тогда существовала дамба, и примерно от ее середины несла свои воды Ждановка. Ее и речкой-то назвать трудно, так – короткая и узкая протока, пересекающая Петроградский остров. Так или иначе Анастасия оказалась на Тучкове мосту. Кто-то якобы видел, как похожая на нее женщина бросилась с дамбы в Ждановку. А можно ли было видеть, если дело происходило в половине десятого вечера, да еще и в тусклый питерский сентябрь? Или так ярко горели фонари?
Сологуб отказывается верить, что случилось самое страшное. А вдруг Настя где-то потерялась, вдруг попала в больницу? Он распечатывает и развешивает объявление (сохранилось в архиве Сологуба):
Небольшая сумма предлагалась за информацию. Как раз в то время в оборот была запущена купюра в 10 (десять!) миллионов рублей. Деньги почти ничего не стоили, купить на них было невозможно почти ничего. Да у Сологуба, наверное, большей суммы и не было, чтобы предложить значимое вознаграждение.
Шли дни, недели, никто не отзывался. Странно, что пропажей Анастасии Николаевны не занялась милиция. Она была создана новой властью еще в ноябре 1917 года и к 21-му представляла собой вполне дееспособный орган правопорядка, занимающийся уголовными делами, в том числе самоубийствами. Конечно, обстановочка в стране была еще та: бандитизм, убийцы с ножиками и наганами по улицам ходят. Но ведь имя Сологубов в Петрограде и в Москве что-то значило, чтобы людям в форме оторвать пятую точку от стула? Но нет, никто не шарил «кошками» и баграми в водах Ждановки, не искал тело.
У бедного Федора Кузьмича от горя, кажется, начало мутиться в голове, а может, наоборот, он «восходил к высокой степени безумства» и ясности.
Кто-то из знакомых застал его за странным занятием: обложенный математическими книгами Сологуб делал какие-то выписки, писал непонятные значки. На вопрос, что это ответил:
– Это дифференциалы.
– А зачем они?
– Я хотел проверить, есть ли загробная жизнь.
– При помощи дифференциалов?
– Да. И проверил. Загробная жизнь существует. И я снова встречусь с Анастасией Николаевной…
Он уже понял, что ее больше нет. Через месяц после гибели супруги переехал с Васильевского острова в дом на набережной Ждановки, где жили сестры Анастасии Николаевны.
Тело нашли 2 мая следующего, 1922 года все в той же Ждановке, все у того же моста. Когда сошел лед. Случай прямо какой-то уникальный! Почему труп не уплыл по течению? Ну, видимо, течение такое было в речушке-протоке, то есть никакое. Как тело могло оставаться в воде семь (!) месяцев и быть опознанным?
Самоубийство Анастасии произошло 23 сентября, до ледостава было еще далеко, вода в реке отнюдь не была ледяной. Во что должна была превратиться утопленница, прежде чем всплыть? Тем не менее Сологуб твердо заявил, что это Анастасия (зафиксировано в протоколе):
Тело вряд ли было в хорошем состоянии. Но ее одежда узнана, и то самое обручальное колечко – как маячок…
Петербург – особый город, где свет и сумрак все время спорят между собой, где здания, сама атмосфера давят на его обитателей, где только и рождаться Достоевским. Депрессии, толкающие к суициду, – не редкость. А свинцовая вода в Неве так и шепчет: тебе сюда, сюда… За два десятилетия до того, как с Настей произошло несчастье, Сологуб написал стихотворение о женщине, которая готовится (видимо) свести счеты с жизнью таким же способом:
Жизнь Федора Кузьмича Сологуба разделилась словно на две половины: до гибели Анастасии и после. Он еще что-то делает на литературном поприще, двигаясь по инерции. Ему уже никуда не надо уезжать – ни в Эстляндию, ни в Париж. Одному теперь незачем.
Еще выходят книги его прежних стихов, переводы зарубежных авторов.
Самое значительное из нового, что он напишет, – цикл стихотворений «Анастасия», посвященный ушедшей в лучший мир супруге (создавался с ноября 1921 по июль 1922-го).
В конце 1925 года Ленинградская ассоциация неоклассиков выберет Сологуба своим председателем, он среди литераторов признанный авторитет, живой классик. А в начале следующего года Сологуб становится членом, а затем председателем правления ленинградского отделения Всероссийского союза писателей. Ходит на заседания, превозмогая себя. Ибо уже подкрадывается болезнь.
Сологуб не в силах был оставаться в квартире, из которой ушла в вечность Настя. Через месяц после ее гибели, как мы уже сказали, он переехал с Васильевского острова на Петроградскую сторону в дом 3/1 на той самой набережной реки Ждановки.
Квартира № 22 на втором этаже принадлежала сестре Анастасии Александре Чеботаревской, на тот момент находившейся в Баку. Здесь он будет обитать два года, а потом переберется двумя этажами выше, в квартиру № 26, где проживала с семьей Ольга Николаевна Черносвитова (Чеботаревская), вторая сестра Анастасии. Она и ее дочь Татьяна взяли на себя все заботы о стремительно дряхлеющем Федоре Кузьмиче – опекали в быту, помогали приводить в порядок его архивы. Такова была воля и мольба Анастасии – позаботиться о нем, если с ней что-то случится. В семье Черносвитовых и пройдут последние годы Сологуба.
Признаки его нездоровья стали явственными весной 1927-го. Врачи уверенно поставили диагноз: болезнь почек и склероз сердца. Болезнь быстро прогрессировала. В конце осени Федор Кузьмич был совсем плох – почти не вставал, заговаривался, ему были всякие видения, главное – Анастасия Николаевна, которая звала его к себе…
Федор Кузьмич Сологуб скончался 5 декабря 1927 года. Похоронен он на Смоленском православном кладбище на Васильевском острове Санкт-Петербурга. Рядом могила его музы, единственной в жизни любви Анастасии Николаевны Чеботаревской. Вот так они снова и соединились…
Смерть во всех ее ипостасях Федор Сологуб поминал постоянно, много на протяжении всего своего творчества. Но он имеет ее в виду вообще, в философском смысле, как некую субстанцию, дающую освобождение угнетенной душе, при этом лишь изредка указуя на себя перстом.
Конкретики – как, когда, где – мало, но иногда проскальзывает:
Этот способ расставания с жизнью Сологубом реализован не был. Да и не собирался он с жизнью добровольно расставаться, при всей своей «танато-поэзии» жизнь Сологуб… любил!
Вот перед нами грустная картина похорон:
В плане угадывания и предсказательства, если тут это иметь в виду, в его жизни все произошло ровно наоборот: это не Насте довелось идти за гробом Федора, а ему пришлось провожать погибшую любимую.
Напророчил же он себе то, что озвучено в стихах в начале этой главы, – смерть в декабре. За 14 лет до своего ухода Сологуб написал:
Умер по сказанному – 5 декабря.
Мысль о смерти в декабре, видимо, очень крепко сидела в Федоре Кузьмиче.
Одному знакомому литератору Сологуб, любивший придумывать новые слова, однажды сказал, что умрет от «декабрита». Тот не понял. «Декабрит – это болезнь, от которой умирают в декабре», – пояснил Сологуб. Куда уж яснее. Учитель математики Федор Сологуб предпочитал четкие формулировки и определения.
Владимир Владимирович Маяковский, 37 лет
7.07(19.07 н.с.).1893–14.04.1930
Родился в с. Багдати, Кутаисская губерния, Грузия
Умер в Москве
С обстоятельствами ухода из жизни 14 апреля 1930 года в крохотной комнате (11 квадратных метров) коммунальной квартиры на Лубянке (Лубянский проезд, 3) Владимира Маяковского, великого поэта мира («пролетарского поэта» – непременно добавлялось в советский период; опустим это, поскольку Маяковский больше, значительнее, сложнее, разнообразнее, и его творчество не может свестись к роли певца одного победившего класса), кажется, все ясно, сомнений не должно быть – имело место самоубийство. У следствия их и не было: дело № 02-29, возбужденное тогда же, 14 апреля, всего через несколько дней будет закончено и закрыто.
Газеты сообщили гражданам Страны Советов, что поэт Маяковский покончил с собой «в силу личных обстоятельств». А вопросов между тем остается предостаточно.
Смерть Маяковского обросла множеством мифов и легенд. Прощавшиеся с поэтом москвичи судачили, что, дескать, причиной самоубийства стало заболевание сифилисом. Это совершенно не так, никакого сифилиса не было. Но чтобы пресечь слухи, успокоить публику пришлось провести повторное вскрытие на этот предмет. К смерти Маяковского подталкивала травма не тела, а души – одновременный надлом ее во многих местах по многим обстоятельствам, не только бытовым.
Повод к выдумкам давала сама личность поэта – яркая, необузданная, неординарная. Заурядным, банальным в народном понимании не мог быть и уход Маяковского. Еще в советские времена мне рассказывали на полном серьезе, что покончил он с собой более чем оригинально: залез в печку и выстрелил себе в задний проход. Прямо-таки русские народные сказки второй половины ХХ века! А сколько еще всякого про Владимира Владимировича понаговорено, понапридумано, понафантазировано.
Кроме мифов исследователи феномена Маяковского сталкиваются с большим количеством намеренных искажений, подчисток фактов, несостыковок в документах, противоречий в воспоминаниях людей, знавших поэта. И случайных ошибок, допущений, скажем, вот таких, как в стихотворении Владимира Высоцкого:
Да, бренный мир Владимир Маяковский покинул на 37-м году жизни. Но виском на дуло не ложился, его жизнь оборвал выстрел в сердце. В музее Маяковского до сих пор хранится его рубашка со следами крови и маленьким входным отверстием от пули – на пару сантиметров выше левого соска. Попытаемся отсеять шелуху и установить бесспорные факты, связанные со смертью поэта, пройти с ним шаг за шагом до роковой черты. Здесь очень помогут документы (фотокопии протоколов, показания свидетелей, агентурные записки, воспоминания близких и знакомых и др.), собранные в толстенный том (670 страниц) стараниями директора Государственного музея В.В. Маяковского С.Е. Стрижневой и изданные в 2005 году. При этом к части опубликованных материалов придется отнестись весьма критически.
Один из главных документов, подшитых к делу № 02-29, – это, несомненно, предсмертная записка Маяковского, составленная за два дня до смерти, 12 апреля (что говорит о том, что его решение уйти из жизни не было сиюминутным, спонтанным. Он готовился). Записка, которую можно рассматривать и как завещание (хотя юридической силы она не имела, была принята властями во внимание), составлена очень конкретно, по-деловому. В отличие, например, от туманной предсмертной записки Есенина в стихах: «До свиданья, друг мой, до свиданья. / Милый мой, ты у меня в груди. / Предназначенное расставанье / Обещает встречу впереди. / До свиданья, друг мой, без руки, без слова, / Не грусти и не печаль бровей, – / В этой жизни умирать не ново, / Но и жить, конечно, не новей».
Некоторые исследователи, сторонники конспирологических версий, полагают, что написано это не Есениным, что произошедшее в «Англетере» было чекистской инсценировкой. Но это предмет отдельного разговора.
Как бы то ни было, трагический уход Есенина в конце декабря 1925 года и опубликованная записка вызвали большой общественный резонанс.
Маяковский не мог не отреагировать на эти сильные строки, полагая, что дурной пример самоубийства, особенно для молодежи, заразителен, и пишет стихи с осуждением: «Вы ушли, как говорится, в мир иной. / Пустота… Летите, в звёзды врезываясь. / Ни тебе аванса, ни пивной. / Трезвость. / Нет, Есенин, это не насмешка. / В горле горе комом – не смешок. / Вижу – взрезанной рукой помешкав, / собственных костей качаете мешок. – Прекратите! Бросьте! Вы в своем уме ли? / Дать, чтоб щеки заливал смертельный мел?! / Вы ж такое загибать умели, / что другой на свете не умел».
Кто бы мог представить, что спустя всего пять лет человек-глыба, поэтище, жизнелюб и женолюб, метатель молний, председатель земшара Маяковский добровольно уйдет следом за Есениным в тот же мир иной!
Думая на пороге смерти о близких ему людях, Маяковский упомянет их в своей предсмертной записке (орфография и пунктуация сохранены):
Женщины на протяжении всей жизни окружали Маяковского. Как видим, и «семья» его, о которой он хлопочет, – сплошь женщины. Главные из них, сыгравшие роковую роль в судьбе поэта, – Лиля Брик и Вероника Полонская.
В записке не помянут Осип Брик (впрочем, он подразумевается в строчке «Начатые стихи отдайте Брикам»). А ведь Ося тоже был как бы членом как бы семьи (о странном проживании Маяковского и супругов Брик в одной квартире, о то ли любовном, то ли творческом треугольнике мы еще скажем).
Есть любопытный документ в одном из протоколов дела № 02-29 – показания соседки Маяковского по коммунальной квартире в Лубянском проезде Гавриловой Надежды от 16 апреля 1930 года (орфография и пунктуация сохранены):
«Мне известно что около года тому Маяковский, был болен воспалением легких и грипп, более двух месяцев, та же болезнь повторилась и в марте м<есяце> т./г.
Болел около десяти дней, что отразилось на здоровьи и в последнее время чувствовал себя плохо. В 1919 году, Маяковский, бывая у Бриков, на квартире сошолся жить с Лилей, последняя с мужем нежила, но находились в одной квартире, эта связь Брик с Маяковским, продолжается до сего времени, бывш<ий> муж Брик Осип Максимович, был также <мужем – зачеркнуто> другом Маяковского, никаких ссор, небыло, совместная их жизнь была очень для меня странной, но непридавали этому никакого значения допуская что это так принято».
Кто чьим мужем был и чем они вообще там занимались на съемных московских квартирах, а потом в Гендриковом переулке, 13, где поселились вместе в 1926 году?! Исследователи еще не во всем разобрались, хотя в общих чертах, как «любовная лодка разбивалась о быт», понятно.
Откуда они вообще взялись в жизни Маяковского, эти фрики Брики?
Лиля родилась в хорошей московской еврейской семье Урия Александровича Кагана и Елены Юльевны Каган (в девичестве Берман) 11 ноября (нов. ст.) 1891 года. Отец, юрист по профессии, неплохо зарабатывал, защищая права евреев в Москве и сотрудничая в качестве консультанта с австрийским посольством. При этом имел касательство к артистическим и литературным кругам. Мама обучалась в Московской консерватории и также не была чужда изящных искусств, сочиняла стихи.
24 сентября 1896 года у Каганов появится еще одна дочь – Эльза, которая в 1918 году выйдет замуж за французского военного по фамилии Триоле (позже будет второй брак с писателем-коммунистом Луи Арагоном), уедет во Францию и через несколько лет явится миру как писательница Эльза Триоле, первая женщина, получившая за свою прозу престижную литературную Гонкуровскую премию. Эльза сыграет в жизни Маяковского значительную роль.
Сестры получили неплохое домашнее образование, свободно говорили на немецком и французском, участвовали с родителями в литературных и музыкальных вечерах, то есть с младых ногтей приобщались к миру искусств и литературы.
Лили продолжит обучение в гимназии, на математическом факультете (неожиданно!) Высших женских курсов, которые быстро ей наскучат, будет изучать живопись и ваяние в Московском архитектурном институте, а также и за границей – в Мюнхене.
В общем, у Каганов подрастали на выданье две умненькие, талантливые девочки – рыженькая Лили и беленькая Эльза.
Из хорошей еврейской семьи происходил и Осип Максимович (Меерович) Брик, родившийся в Первопрестольной 16 января 1888 года у Максима (Меера-Гозиаса) Павловича и Полины Юрьевны (в девичестве Сигаловой). Папа достаточно успешно вел ювелирный бизнес, владел магазином драгоценных камней, так что средств на достойное образование сына вполне хватало.
В 1910 году Ося окончил юридический факультет Московского университета и вскоре стал работать помощником присяжного поверенного. Но его больше тянуло к литературе, к изящной и прочей словесности, к гуманитарным наукам. Впоследствии Брик станет известен как литературный критик, теоретик, эссеист, автор манифестов РАППа и ЛЕФа, но, оставаясь в густой тени Маяковского, громкой славы себе не сделает.
Пути Оси и Лили пересеклись в кружке по изучению политэкономии, которым 17-летний Брик руководил после того, как его выставили из 3-й московской гимназии за «революционную пропаганду». 13-летняя девчонка сразу положила глаз на Осю, такого серьезного, обстоятельного, казавшегося надежным. Но их объяснение и признание во взаимной любви произойдет несколько лет спустя. Родители Брика были решительно против его связи с нахальной и вздорной девчонкой. Но Ося это проигнорировал, и в начале 1912 года они поженились.
Родители Лили, напротив, были рады, что дочь наконец пристроена в надежные руки, и сняли для молодых четырехкомнатную квартиру, где те и проживали какое-то время в любви и согласии.
Между тем пришел 1914 год, Россия оказалась втянута в мировую войну. Вместо того чтобы попасть на фронт, Осип Брик отправился служить в хорошее место, подальше от окопов, – в петроградскую автомобильную роту по ходатайству самого Леонида Собинова, знаменитого оперного певца! (См. у В.В.: «Ваше имя в платочки рассоплено, / ваше слово слюнявит Собинов / и выводит под березкой дохлой – / «Ни слова, о дру-уг мой, ни вздо-о-о-о-ха». / Эх, поговорить бы иначе / с этим самым с Леонидом Лоэнгринычем!»)
Многие призванные в армию литераторы находили возможность не угодить в самое пекло. Рядовой Есенин через влиятельный друзей добился назначения медбратом в царскосельский лазарет, бывший под патронажем императрицы. И единственный раз оказавшись в санитарном поезде в прифронтовой зоне, едва не отдал концы от шока при виде крови и оторванных конечностей. А рядовой Маяковский страшную бойню переждал в автомобильной роте императорского гаража, куда знакомые устроили его чертежником. Маяковский не раз был в самоволке, катаясь по столице на казенных авто. Не отсюда ли его сугубая любовь в дальнейшем к хорошим автомобилям?
В Питере Брики (Лиля вскоре приедет к мужу), разумеется, жили не в казарме.
Они снимают приличную квартиру на улице Жуковского, 7. Война войной, но Лиля решительно не желала скучать, и вскоре в квартире обосновался литературно-артистический салон, быстро ставший популярным среди творческой интеллигенции имперской столицы. Кто тут только не бывал: писатели, артисты, музыканты, балетные, поэты первого разбора – Бурлюк, Хлебников, Каменский, Асеев, литературовед Шкловский. Вскоре здесь объявится и Маяковский.
Но еще до Питера произошел важный эпизод в жизни В.В.: в Москве в каких-то гостях осенью 1913-го он познакомился с младшей сестрой Лили Эльзой Каган. Ему 20 лет, ей всего 17. Гимназистка и поэт понравились друг другу. Начинался роман – встречи, прогулки, Маяковский появляется в квартире Каганов. Здесь его впервые летом 1915-го и увидела Лиля, приехавшая из Петрограда навестить родителей. Молодой человек ей совсем не показался и даже вызвал опасения – кто знает, чего ждать от этих футуристов (родители их почему-то боялись)! Тем же летом Эльза и Владимир наведались в питерскую квартиру-салон Бриков. Маяковский читал свою новую поэму «Облако в штанах» (авторское название «Тринадцатый апостол» царская цензура не пропустила) и произвел ошеломляющее впечатление на гостей и самих хозяев. Между Лилей и Владимиром проскочила искра… Как знать, сойдись Маяковский с ее младшей сестрой Эльзой, возможно, вся его жизнь повернулась бы по-другому.
Совершенно потрясен и очарован молодым поэтом был и Осип Брик. Осенью все того же года на его деньги «Облако» было напечатано с посвящением «Тебе, Лиля». А потом еще много-много разных произведений было адресовано Маяковским ей же. Эльзе же стихи, увы, не посвящались.
Три года роман Лили и Володи развивался по восходящей. Сначала Маяковский снял жилье неподалеку от Бриков, а потом и вовсе прописался в их квартире на улице Жуковского, 7. Также втроем они жили и в загородном доме. Тогда Лиля и открылась мужу. «Только в 1918 году я могла с уверенностью сказать О.М. о нашей любви… Все мы решили никогда не расставаться и прожили жизнь близкими друзьями», – писала спустя годы Брик.
Хорош муж, объелся груш! Вместо того чтобы застрелить любовника жены, Ося присягает на крепкую дружбу с ним и занимается теоретическим обоснованием творчества футуристов, прежде всего Маяковского. Но будем иметь в виду, что такие странные союзы не были редкостью в то время, тем более в богемной среде. Коммунисты пошли еще дальше: в начале 20-х вообще поговаривали об «обобществлении женщин» и свободной любви, чтобы каждый мог сказать каждой: «Иди-ка сюда, займемся интересным делом».
После возвращения в Москву весной 1919-го «семья» Маяковский – Брики продолжает совместное проживание в съемной квартире, хотя к 1922 году у поэта будет уже своя «комната-лодочка» в коммуналке на Лубянском проезде. Ее он использует как рабочий кабинет и… место свиданий.
Отношения с Лилей охладевают, она даже выпроваживает его на какое-то время с совместной жилплощади. А у поэта во всех смыслах большое сердце (рост Маяковского – 189 сантиметров), в нем хватает места не для одной, которую он по-прежнему боготворит и любит беззаветно, но для многих.
«У меня в душе ни одного седого волоса, / и старческой нежности нет в ней! / Мир огро́мив мощью голоса, / иду – красивый, двадцатидвухлетний»;
«Нежные! Вы любовь на скрипки ложите. / Любовь на литавры ложит грубый. / А себя, как я, вывернуть не можете, / чтобы были одни сплошные губы!»;
«Меня сейчас узнать не могли бы: / жилистая громадина стонет, корчится. / Что может хотеться этакой глыбе? / А глыбе многое хочется! / Ведь для себя не важно и то, что бронзовый, / и то, что сердце – холодной железкою. / Ночью хочется звон свой / спрятать в мягкое, в женское» (из поэмы «Облако в штанах»).
Большой, красивый, неуемный в любви Маяковский не мог не нравиться женщинам. И до Лили, и при Лили у него постоянно случались романы с другими, некоторые из них он был готов свести к женитьбе. Это нормально. Если поэт не влюбляется, если внутри не клокочет вулкан страстей, он как бы и не совсем поэт.
Всех женщин Маяковского невозможно перечислить, список был бы слишком длинным. Вот лишь некоторые из них.
Одна из первых больших любовей – Софья Шамардина. Их знакомство относится к 1913 году. Софа родилась в белорусском Несвиже в 1894 году, в Минске с отличием окончила гимназию, продолжила учебу на Бестужевских курсах в Петербурге; здесь же увлеклась поэзией и вошла в круг футуристов, даже выступала с ними на концертах под именем Эсклармонды Орлеанской. В Питере Софу опекал знакомый родителей Корней Чуковский и, кажется, имел на нее определенные виды; но ей было 19, а ему 31, и он казался ей уже глубоким стариком. А вот Маяковский моментально вскружил Софье голову, между ними вспыхнуло настоящее большое чувство. Они могли бы пожениться, Маяковский сильно этого хотел и говорил впоследствии, что никого так сильно не любил. Результатом отношений поэта и «первой артистки-футуристки», которая эпатировала питерскую публику, выгуливая на цепи ручного волка, блиставшую в литературных кругах, стала беременность Софьи.
«Доброжелатели» нашептали ей, что у Маяковского сифилис и ребенок родится уродом. Наврали. Среди них был и Корней Чуковский, во всяком случае, именно он организует ей аборт, причем на позднем сроке беременности. Все, на этом роман, длившийся год, завершился. В начале 20-х Софья Шамардина станет партийным работником. Маяковский будет посмеиваться: дескать, надо же, «артистка-футуристка» Сонка – член горсовета! Впоследствии они помирятся и надолго останутся верными друзьями.
Странное дело, «Облако в штанах» посвящено Лили Брик, а на самом деле подразумевались и стали прообразами совсем другие женщины: в характере героини есть что-то от Софьи Шамардиной, некоторые черты и даже имя – от Марии Денисовой (родилась 2 ноября 1894 года в Харькове). В поэтическом хозяйстве Маяковского ни одна строчка зря не пропадала!
«Вы думаете, это бредит малярия? / Это было, было в Одессе. / «Приду в четыре», – сказала Мария. / Восемь. Девять. Десять. / Вот и вечер в ночную жуть / ушел от окон, хмурый, декабрый. / В дряхлую спину хохочут и ржут / канделябры. / Меня сейчас узнать не могли бы: / жилистая громадина стонет, корчится. / Что может хотеться этакой глыбе? / А глыбе многое хочется!» (из поэмы «Облако в штанах»).
Маяковского занесло в 1914 году с компанией друзей-футуристов в Одессу, куда они прибыли с очередными гастролями. Здесь Маяковский и познакомился с Денисовой. Вообще все его женщины были красивы, изящны хоть по меркам того времени, хоть нашего (за исключением, пожалуй, Лили Брик, но тут дело вкуса, ученые спорят. Современники ее красивой не считали, однако Лиля брала другим, так умела вертеть мужиками, что те складывались у ее ног в штабеля). Денисова не была исключением – красавица, умница.
Что же хотела «глыба» Маяковского от Марии? Да все того же – «спрятать звон свой в мягкое, женское». Он влюбился по уши, звал ее замуж. Ухаживания Мария принимала, но выходить замуж не захотела. Они останутся друзьями, она будет жаловаться ему на свои неудачные браки. Позже, став художником и скульптором-монументалистом, Мария даже сваяет в 1926–1927 годах бюст Владимира Владимировича.
Связь эта была короткой, ее итогом стало рождение ребенка. Познакомились они во время работы в «Окнах РОСТА» – Маяковский создавал плакаты и придумывал для них хлесткие поэтические тексты, а Елизавета (Лиля) Лавинская (родилась в 1899 году) сотрудничала здесь же как художница. Она была замужем за скульптором, театральным художником, режиссером Антоном Лавинским. Но разве любвеобильного Маяковского такая мелочь, как замужество возлюбленной, когда-нибудь останавливала? Он и дальше будет вступать в связи с женщинами при живых мужьях. Чувства были взаимными, но Елизавета-Лиля отказалась уходить от мужа.
В августе 1921 года родится мальчик, ребенок от Маяковского, который получит двойное имя Глеб-Никита. Так получилось из-за спора между Елизаветой и Антоном Лавинским, который догадываясь, чей это ребенок, все же оставил его в семье и дал свою фамилию. Глеб-Никита окончит Суриковский институт, станет художником, своего биологического отца он никогда не осуждал.
Символично, что после самоубийства Маяковского Антон Лавинский сделает для его похорон железный гроб в футуристических мотивах с железным венком из молотов, маховиков, шестерней, в котором поэта, отца Глеба-Никиты, повезут по улицам Москвы. Может, хотел сказать тем самым: в гробу я видал любовника жены?
Елизавета Петровна Зиберт (родилась в 1904 году в царской России, в Башкирии, в семье русских немцев, крупных землевладельцев). Спасаясь от большевиков, Зиберты эмигрируют в Америку, где Лиза выйдет замуж и по фамилии мужа станет носить имя Элли Джонс.
В 1925 году Маяковский отправится в Америку к своему другу еще с дореволюционных времен футуристу Давиду Бурлюку. Для поездок, встреч, выступлений не владевшему английским В.В. требуется переводчик. Бурлюк знакомит его с Элли, и та соглашается помочь большому, знаменитому поэту из Советской России. Элли молода, хороша собой, умна, образованна, и – конечно же, само собой разумеется, – у Маяковского начинается новый роман! Тем более что в отношениях в Лилей Брик происходит серьезное охлаждение и прекращаются интимные отношения.
После отъезда Маяковского у Элли рождается дочь, которая также получит фамилию Джонс, а когда подрастет, будет знать, что она – Елена Владимировна Маяковская. Узнав о дочурке, Маяковский снова рвется в Америку. Но его «муза» Лиля устраивает так, чтобы он не получил разрешения на выезд.
В 1928 году Маяковскому дают визу для поездки в Париж, и он случайно узнает, что Элли в то же самое время находится на отдыхе в Ницце с крохой дочуркой. Он мигом отправляется туда, и это будет единственная встреча отца с дочерью.
Больше они никогда не увидятся.
На момент знакомства ей было 20 лет, ему 33. Наталья окончила литературное отделение МГУ и стала работать редактором в Госиздате, где и пересеклись их пути. Высокая, статная (ноги от ушей, сказали бы сейчас), поэту просто нельзя было пройти мимо. Они стали неразлучны, знакомым он представлял ее так: «Мой товарищ-девушка». Чтобы его Наталочка не опаздывала на свидания, Маяковский подарил ей часы. Вместе отдыхали в Ялте, где на день рождения В.В. преподнес ей огромный букет роз. Заявил: «Один букет – это мелочь. Мне хочется, чтоб вы вспоминали, как вам подарили не один букет, а один киоск роз и весь одеколон города Ялты!» И дальше осыпал подарками, ухаживал напропалую. Не знаем, доходило ли до прятания «своего звона в мягкое, женское» – со свечкой тут никто не стоял.
«Товарищ-девушка» хотела понять: ну а дальше-то что? В 1928 году произошло объяснение. Маяковский заявил Наталье Брюханенко, что у него только одна муза: «Я люблю Лилю. Ко всем остальным я могу относиться только хорошо или ОЧЕНЬ хорошо, но любить я уже могу только на втором месте. Хотите – буду вас любить на втором месте?»
Наталью такая конфигурация решительно не устраивала, роман закончился. Но они продолжали часто встречаться, дружить. За четыре дня до ухода Маяковского из жизни Брюханенко была у него в квартире в Гендриковом переулке, помогала править рукописи.
Татьяна родилась в 1906 году в Санкт-Петербурге. В 1925-м она покинет Советскую Россию и осядет в Париже. Чем можно было красивой эмигрантке зарабатывать на жизнь, не роняя достоинства и чести? Яковлева пробует себя как художник-дизайнер по одежде, модель, актриса.
Осенью 1928 года в Париже оказывается и Маяковский. Главная цель поездки… покупка автомобиля для Лилечки, разумеется, на деньги В.В.! Его кошельком Брики пользовались часто и охотно. Дотошная Лиля в записке укажет комплектацию, которая должна быть у ее будущего авто, перечислит все мелочи – чтобы непременно было «запасное колесо, два предохранителя, электрическая щетка для лобового стекла, сзади фонарь, а сбоку дополнительный прожектор» и т. д. и т. п. Откуда только нахваталась таких познаний? Маяковскому не хватило денег на покупку «рено» последней модели. Ему придется смотаться в Берлин, чтобы подзаработать выступлениями.
Когда «рено» после долгих приключений в пути и на таможне, наконец окажется в Москве и Лиля сядет за руль, она будет хвастаться: в Первопрестольной только две женщины с личными автомобилями, которые сами водят, – она и жена французского посла.
Эльза Триоле по просьбе Лили, которой все нужно было контролировать, приглядывает в Париже за Владимиром. И когда выясняется, что Маяковский собрался ехать в Ниццу к «своей американке», Лиля тут же просчитывает варианты: если сбежит с нею в Америку, Брики лишатся источника финансирования в лице хорошо зарабатывающего В.В. Сестры разрабатывают план: найти для Маяковского, уже несколько лет как лишенного интима с его «музой», кандидатку для легкого флирта, чтобы его внимание переключилось на новый объект. Таким «объектом» и станет Татьяна Яковлева, с которой Эльза Триоле познакомит поэта.
Но сестры просчитались – вместо флирта вспыхнет бурный роман. На Монпарнасе их называли самой красивой парой, все оборачивались, когда Татьяна и Владимир проходили, взявшись за руки. Он осыпал ее цветами, посвящал стихи: «Ты одна мне ростом вровень, стань же рядом с бровью брови, дай про этот важный вечер рассказать по-человечьи….Ты не думай, щурясь просто из-под выпрямленных дуг. Иди сюда, иди на перекресток моих больших и неуклюжих рук. Не хочешь? Оставайся и зимуй, и это оскорбление на общий счет нанижем. Я все равно тебя когда-нибудь возьму – одну или вдвоем с Парижем» («Письмо Татьяне Яковлевой»).
Сорок дней длился этот роман «с бровью брови», пора было возвращаться в Москву. Маяковский звал Татьяну уехать с ним, предлагал стать его женой. Но как возвращаться туда, откуда она убежала, Татьяна этого не представляла. Между ними была переписка, Маяковский рвался снова ехать в Париж. Но его злая «муза» Лиля, похоже, опять вмешалась – визу В.В. не дали. Как она это устраивала? За машиной в Париж – дают визу, встретиться с возлюбленной – не дают. У Брик, несомненно, были свои рычаги.
Агентурная справка на Яковлеву от агента «Валентинова» – кто такая, откуда взялась, чего у нее было с Владимиром Владимировичем, также будет подшита к делу о самоубийстве Маяковского. Искали женщину. Нашли другую.
В новейшие времена, когда открылись многие архивы, всплыло, что у Лили Юрьевны Брик имелось удостоверение, выданное ГПУ, за № 15073. Удостоверение этого же ведомства было и у Осипа Максимовича Брика – № 24541. Но за Осю знала вся Москва, ГПУ пользовалось его услугами как юриста. Когда гостям, приходившим на их квартиру в Гендриковом, Лиля говорила: «Подождите, будем ужинать, как только Ося придёт из ЧК», многие поперхивались вареньем и проливали на себя горячий чай. На дверях комнаты Брика однажды появилась эпиграмма: «Вы думали, здесь живет Брик, исследователь языка? А здесь живет шпик и следователь ЧК» (строчки приписывались Есенину, в принципе, московский озорной гуляка мог такое отчебучить. Но не факт). Милого Осю из ГПУ быстро выставили – за отсутствие рвения в работе и нежелание участвовать в спецоперациях. А вот Лиля…
В 1926 году Маяковскому, слава которого гремела по всему СССР (сам вождь и «отец народов» Сталин благосклонно отзывался о его стихах, ценил много выше других советских пиитов), выделили четырехкомнатную квартиру в Гендриковом переулке (ныне переулок Маяковского).
После ремонта, в который поэт вложился на 3 тысячи рублей (очень значительная сумма по тем временам), ему выдали гарантийную бумагу: дескать, «уплотнения в отношении этой квартиры уже не будет». Москвичей сильно портил квартирный вопрос, но не наше трио. Маяковский зовет сюда Лилю и Осю снова жить вместе. И они с радостью соглашаются, притом что Брики уже год как разведены и официально не являются мужем и женой.
Лиля, по обыкновению, устраивает здесь литературный салон, куда вхожи многие. Салон – очень удобное место, чтобы собирать творческую интеллигенцию, слушать, что говорят о советской власти, о вождях, присматриваться к неблагонадежным.
Лидия Чуковская в «Записках об Анне Ахматовой» приводит ее высказывание той поры: «Литература была отменена, оставлен был один салон Бриков, где писатели встречались с чекистами». Курировал это гнездо Яков Агранов – «палач русской интеллигенции», причастный к расстрелу поэта Николая Гумилёва».
Фигура Якова Сауловича Агранова (настоящее имя – Янкель Шевелевич Шмаевич) довольно зловещая. Родом из Могилевской губернии, как и Маяковский, 1893 г.р., сын лавочника (в официальных документах указывал – «сын рабочего»). Он примкнет к большевикам, в 1919 году будет направлен на работу в ЧК и быстро сделает карьеру в ВЧК-ОГПУ-НКВД. С 1922 года – начальник Особого бюро ОГПУ, готовит списки на высылку «антисоветских элементов», прежде всего из среды интеллигенции, собирает материал для политических процессов. После жестокого подавления Кронштадтского восстания, выявляет организацию «контрреволюционеров», пускает в расход десятки непричастных людей. У Агранова руки по локоть в крови настолько, что уже в новейшее время его откажутся реабилитировать. С 1929 года он – начальник Секретного отдела ОГПУ, одно из главных направлений работы которого – «курировать» творческую интеллигенцию. Агранов «курировал» так усердно, что не просто свел знакомство, а стал чуть ли не другом Есенина, Маяковского, многих других московских литераторов. Агранов, которого Маяковский называл «Яшей», «Агранычем», дорастет до замов наркома Ягоды (будет расстрелян в марте 1938-го), на короткое время станет первым лицом в чекистской иерархии – возглавит ГУГБ НКВД СССР.
В салоне Бриков в Гендриковом Агранов бывал часто. Лилю Брик он, похоже, использовал не только как ценного агента и информатора, но и по прямому назначению. Да у нее этих любовников было! Вагон и маленькая тележка. За год до смерти Маяковского в сети Лили угодил даже такой экзот, как Юсуп Абдрахманов – киргизский партийный деятель, командированный в Москву. По странному стечению обстоятельств некоторые любовники были расстреляны в 1937–1938 годах.
Как только не называли «музу» Маяковского в Москве – «злой гений», «черная Лиля». Писатель Михаил Пришвин вообще заявил: «Ведьмы хороши и у Гоголя, но всё-таки нет у него и ни у кого такой отчётливой ведьмы, как Лиля Брик».
Певец родной природы, лесных птах и зверушек, наверное, в леших и ведьмах тоже неплохо разбирался.
Позже, вспоминая жизнь втроем, Лиля Брик напишет: «Я любила заниматься любовью с Осей. Мы запирали Володю на кухне. Он рвался, хотел к нам, царапался в дверь и плакал». Ну не ведьма ли с садистскими наклонностями?!
Да еще и ревнивая. «Я никогда не прощу Володе то, как он смотрел на вас!» – отчитывала она много лет спустя на правах «жены» последнюю возлюбленную Маяковского Веронику Полонскую.
В тот роковой день 14 апреля 1930 года, когда прозвучит выстрел, Яков Саулович Агранов в числе первых окажется в комнате своего «друга» Маяковского – от штаб-квартиры чекистов на Лубянской площади два шага. Да, кстати, один из пистолетов Маяковского, вероятно, был подарен ему Аграновым! Конспирологи выстроили вокруг этого сенсационную версию, а именно: Маяковского убили чекисты.
С какого, спрашивается, переляку? Где мотив? Если к 30-му году пролетарский поэт и начал понимать, что воспеваемая им революция завернула куда-то не туда, ни в стихах, ни в разговорах это не присутствовало – так, низенько, пунктиром. Маяковский («Я подыму, как большевистский партбилет, все сто томов моих партийных книжек») оставался для советской власти не попутчиком, как Есенин, а своим в доску! Чекистам, «рыцарям революции», он посвящал комплиментарные стихи: «Юноше, обдумывающему житье, / решающему – сделать бы жизнь с кого, / скажу не задумываясь – «Делай ее / с товарища Дзержинского» (из поэмы «Хорошо!»).
А вот это: «Мы стоим с врагом о скулу скула́, / и смерть стоит, ожидает жатвы. / ГПУ – это нашей диктатуры кулак / сжатый»; «Чекист по делам на Ильинку шел, / совсем не в тот и не из того отдела, – / весь день гонял, устал, как вол. / И вообще – какое ему до этого дело?!»; «Солдаты Дзержинского нас берегут»; «Плюнем в лицо той белой слякоти, / сюсюкающей о зверствах Чека» и т. п.
Маяковский работал одно время в штате «Комсомолки». Я видел его редакционное удостоверение, листал документы. В той же папке были фотографии с похорон Маяковского (к сожалению, в 2006 году в пожаре на улице Правды все сгорело вместе с уникальной библиотекой «КП»). Провожали Маяковского тысячи и тысячи людей. Удивило, что кроме красноармейцев в буденовках на снимках очень много чекистов в узнаваемой форме ГПУ. Как будто не просто следили за порядком, а прощались с близким человеком.
Шепоток о причастности чекистов к смерти поэта пошел еще и из-за того, что в качестве орудия причинения смерти поминался пистолет системы «маузер».
Маузер и кожаные куртки – это кто? Конечно, они – «рыцари революции», у которых на боку непременно болтается здоровенная дура в деревянной кобуре.
«Разворачивайтесь в марше! / Словесной не место кляузе. / Тише, ораторы! Ваше / слово, товарищ маузер», – писал Маяковский в 1918 году в стихотворении «Левый марш».
Это оружие было разработано фирмой «Маузер» в 1895 году и вообще-то предназначалось для охоты. Деревянная кобура крепилась к пистолету, играя роль приклада, и он превращался в легкий карабин. Приклад и мощный патрон позволяли вести прицельную стрельбу на большое расстояние. Могли ли создатели маузера С96 предвидеть, что из него будут стрелять не по лесной дичи, а по живым людям! Особенно это занятие приживется в России.
Но в деле Маяковского свое слово скажет совсем другой «товарищ маузер». В.В. очень любил оружие, почти как женщин. У него было несколько разных пистолетов, в том числе карманный самозарядный пистолет маузер М1914 калибра 7,65 мм. Из него и прогремит роковой выстрел в «комнате-лодочке» на Лубянке. Но чекисты здесь ни при чем.
С Вероникой Витольдовной Полонской (родилась в 1908 году в Москве), молодой, очень красивой актрисой МХАТа, в 1929 году Маяковского познакомит Осип Брик – вроде бы случайно встретились на бегах. А может, был умысел, как и в случае с Яковлевой? Устроить В.В. легкий флирт, чтобы меньше доставал своими поползновениями Лилю. Лиля между тем открыла в себе талант кинематографиста и занялась съемкой фильмы «Стеклянный глаз», пригласив участвовать и Веронику Полонскую. Здесь знакомство с В.В. закрепилось и переросло в – какой там легкий флирт, вы что, не знаете Маяковского! – в бурный роман. Последний в его жизни.
Полонская была замужем за актером Михаилом Яншиным, уже тогда популярным. Муж вскоре узнает, в какие отношения и с кем вступила его Норик (так он ее звал), но реагировать будет на удивление индифферентно.
А Маяковский удержу не ведал, в него будто демон любви вселился. Он предпринимает попытки свить свое семейное гнездо, требует, чтобы Вероника бросила мужа, бросила театр, бросила все и стала его женой. Молодая и красивая вроде кивает, а вроде как и не торопится сказать «да».
В апреле 1930-го развязка приближается. В эти дни Маяковский крайне взвинчен, находится на грани психического срыва. Тут все сошлось вместе – недавняя болезнь, провал выставки «Двадцать лет работы Маяковского» (проигнорирована коллегами по цеху и вождями республики), полный неуспех его театральной постановки «Баня», разбивающаяся «семейная лодка».
13 апреля – последний вечер в жизни поэта, он приходит в гости к Валентину Катаеву, где регулярно собирались творческие люди. Катаев потом будет вспоминать: «Никогда еще не видел я Маяковского таким растерянным, подавленным…» В.В. знает, что здесь будет Полонская, желает решительно объясниться. Она приходит вместе с Яншиным и обнаруживает Маяковского в стельку пьяным, чего с ним прежде никогда не бывало.
Весь вечер они, сидя рядом за одним столом, обмениваются записками (это при муже-то), смысл его записок: немедленно объявить супругу о разрыве. Она просит хотя бы только два дня для раздумий.
Он приглашает ее в соседнюю комнату, выхватывает пистолет (постоянно носил его в кобуре на поясе под пиджаком, на хранение и ношение имелось разрешение от органов. Какой из двух – маузер или браунинг?) и объявляет, что застрелит сначала ее, потом себя. Перепуганная Полонская говорит, что завтра они непременно встретятся и все прояснят.
Утром 14 апреля Маяковский заезжает за ней на такси и, хотя Полонская очень торопится в театр на репетицию, привозит в свою «комнату-лодочку». Происходит бурное объяснение все в том же духе. Посыльный, привезший заказанные В.В. книги, заглядывает в комнату и видит Маяковского стоящим на коленях перед незнакомой женщиной, кажется, он рыдает. В.В. грубо выпроваживает посыльного: «Брось книги у порога, деньги получи у соседки!» Минут через 20 рокового свидания Полонская выходит из комнаты и, сделав десяток шагов до парадной, слышит выстрел. На часах 10.15 утра. С криками вбегает назад, в комнате еще витает сизый дымок от выстрела, распростертый на полу Маяковский с пятном крови на рубашке, смотрит на нее… Набегают соседи по коммуналке.
Из показаний В. Полонской, снятых нарследователем Мособлпрокуратуры Сырцовым в тот же день 14 апреля:
«За все время знакомства с МАЯКОВСКИМ
Причина самоубийства МАЯКОВСКОГО мне не известна, но надо полагать, что главным образом послужил мой отказ во взаимности также и неуспех его произведения «Баня» и нервное болезненное состояние.
А теперь сравним это с записями воспоминаний Полонской, сделанными ею в августе 1938 года, восемь лет спустя:
«
После операции, которая прошла не совсем благополучно, у меня появилась страшная апатия к жизни вообще и, главное, какое-то отвращение к физическим отношениям. Владимир Владимирович с этим никак не мог примириться. Его очень мучило мое физическое равнодушие. На этой почве возникало много ссор, тяжелых, мучительных глупых».
Как видите, следователям не всегда рассказывают правду, как правило, не рассказывают. И интимные отношения, оказывается, у нее с Маяковским были, и про возможное самоубийство она знала накануне.
«Я не преувеличиваю своего значения в жизни Маяковского. Скорее всего, я та самая соломинка, за которую он хотел ухватиться в последний момент…» – напишет спустя годы Вероника Полонская. Хотел ухватиться, да не ухватилось…
Некоторые протоколы, подшитые в дело № 02–29, видимо, писаны не Сырцовым, а кем-то из рядовых милиционеров, не получивших и года образования в церковно-приходской школе.
Из показаний электромонтера Н. Кривцова, соседа:
«…как я потом узнал по фамилии Полонская, кричала «спасите, помогите» «Маяковский застрелился» направляясь к нам в кухню, в первые из кухни Полонскую я видал находившуюся на пороге комнаты занемаемую Маяковским, дверь была открыта, утверждать была она в комнате в момент выстрела или зашла после его немогу, но этот промежуток был несколько сикунд».
Кривцов и вызвал «скорую помощь» (в квартире был телефон), которая приехала очень быстро, через 10 минут, но, увы, лишь затем, чтобы констатировать смерть Маяковского.
В любом случае Полонская не была последней, кто видел В.В. живым. После выстрела Маяковский еще минуты 4 подавал признаки жизни, пытался поднять голову, и эту агонию она видела ВМЕСТЕ с его соседями.
Важный свидетель – соседка Лидия Райковская. Медсестра по профессии, она еще до приезда «скорой» пыталась оказать умирающему В.В. хоть какую-то помощь, сделала укол камфары. В дело по какой-то причине не подшиты ее показания, но они есть:
«Он лежал на полу головой к двери, а к окну ногами, между ног – револьвер[8]. Я быстро убрала револьвер на письменный стол и, наклонившись к нему, повторяла: «Владимир Владимирович, скажите что-нибудь… Скажите что-нибудь…» Он делал движения руками и ногами, как будто хотел подтянуться. В открытых дверях стояли соседи, но в комнату никто не входил. Как только я снова приложила полотенце, Владимир Владимирович еще раз потянулся, потом я услышала в груди хрип. Я стала пробовать пульс, но у меня так сильно бился собственный, что он все заглушал. Но один сильный удар я почувствовала. Тогда я поняла, что все кончено…»
Из протокола осмотра места происшествия комнаты В.В. Маяковского в кв.12, д. 3 по Лубянскому проезду (составил дежурный нарследователь Синев в присутствии дежурного врача Рясенцевой и понятых):
Тут начинаются странности. Райковская убирает «револьвер» на письменный стол, а приехавший позже нарследователь обнаруживает его «промежду ног трупа». Вернули со стола на место для идентичности картины?
Маузер № 312045, изъятый т. Гендиным, бесследно исчезает (не его ли Маяковскому подарил Агранов?), а вместо него в коробке с делом № 02-29 несколько лет спустя оказывается браунинг № 268979 калибра 7,65 мм. Сохранились пять удостоверений на право ношения и хранения оружия, выданных Маяковскому ВЧК и ОГПУ в разные годы. Судя по ним, первый появившийся у него пистолет – «Велсдог» (или «Велодог»). Смешная пукалка, выпускавшаяся для велосипедистов, чтобы отпугивать нападавших собак, нечто вроде современных травматов. Из такого можно было разве что выбить глаз, но никак не застрелиться. Позже пополнившие арсенал В.В. браунинг и маузер – машинки посерьезнее. Браунинг № 268979 действительно принадлежал Маяковскому, сомнений никаких нет. Но зачем его приобщили, если выстрел был произведен из маузера?
В 1935 году дело № 02-29 затребовали на самый верх, к наркому Ежову. Речь шла об увековечивании памяти Маяковского, продвижении его произведений в массы, о чем распорядился Сталин после письма, направленного ему Лилей Брик. Прежде хотели посмотреть – чего там было-то с самоубийством?
Главной улики – пистолета не оказалось, пропал. В коробку кладут сохранившийся браунинг Маяковского в кобуре, там же – пуля и гильза.
Никаких баллистических экспертиз тогда не проводилось, кому это надо?
Проведет их в 1995 году по просьбе Музея Маяковского Федеральный центр судебной экспертизы.
Из браунинга № 268979 (он по сию пору хранится в Музее Маяковского) произведут несколько выстрелов и сравнят гильзы и пули. Вывод экспертизы однозначный: пуля и гильза, приложенные к делу № 02-29, – от браунинга образца 1900 года. Но выстрел произведен из пистолета маузер образца 1914 года!
Дело в том, что патроны к обоим пистолетам практически идентичны. В тот роковой день и час, когда за дверями еще не стих стук каблуков Полонской, Маяковский берет маузер, заряжает патроном от браунинга и стреляет в сердце.
Он не собирался позировать, играть, как некоторые пишут, в «русскую рулетку» (такая игра возможна только с револьвером, у которого есть барабан, – вставляем один или два патрона, крутим вслепую… Ну а дальше как в известной игре: либо «сектор приз», либо мозги по стенке). Он стрелял наверняка – в сердце. Все. Инцидент исчерпан, или «исперчен», кому как больше нравится.
В общем, как было сказано Жегловым в одном хорошем фильме: «Раньше надо было со своими бабами разбираться».
К этой грустной истории остается добавить совсем немного. Тело Маяковского кремируют, а мозг извлекут и в тазу увезут в Институт мозга для изучения. Такое поветрие было в то время: отыскивать приметы гениальности, копаясь в сером веществе великих людей. Если отмести псевдонаучную абракадабру, можно понять лишь, что в извилинах В. Ленина, например, присутствовали следы болезни. А мозг Маяковского был необычайно велик – весом 1 килограмм 700 граммов.
Якова Агранова расстреляют в августе 1938 года и закопают на печально известном полигоне НКВД «Коммунарка».
Осип Брик умрет в феврале 1945 года на пороге собственной квартиры от сердечного приступа.
Лиля Брик в конце 30-х окажется в расстрельном списке. Но Сталин вычеркнет ее имя, наложив резолюцию: «Жену Маяковского не трогать». В этом почти официальном статусе, «жена», долгие годы будет получать 50 % от издания произведений поэта и весьма неплохо жить. В преклонном возрасте (86 лет) у нее случится перелом шейки бедра, и, не желая оставаться лежачей мумией, в августе 1978 года в Переделкине Лиля примет смертельную дозу препаратов.
Вероника Полонская, упомянутая В.В. как «член семьи», не получит ничего, кроме оскорбительного предложения взять бесплатную путевку и поехать подлечить нервы. Покинет она этот бренный мир в Москве в сентябре 1994 года, как и Лиля, в возрасте 86 лет.
А Маяковский? С Маяковским все в порядке. Стоит себе в виде громадной статуи на площади Маяковского у станции метро «Маяковская», поглядывает на нас: как оно вам тут, товарищи потомки?
Гендриков переулок, где втроем жили В.В. и Брики в доме 15/13 с 1926 по 1930 год, в 1935 году будет переименован в переулок Маяковского. Одно время здесь будет музей. Еще один музей – в доме 3/6, строение 4 по Лубянскому проезду с «комнатой-лодочкой» Маяковского, в которую он въехал в 1919 году и где предпочитал заниматься поэтическим творчеством.
Он был очень разным поэтом в разные годы. Ранний Маяковский – это одно, периода «Окон РОСТа» и «газетных» стихов – другое. Кто-то еще откроет его для себя как тонкого, ранимого лирика: «Я хочу быть понят родной страной, / а не буду понят – что ж?! / По родной стране пройду стороной, / как проходит косой дождь…»
Вспомним строки из поэмы «Флейта-позвоночник» (1915), которые уже приводились в начале этой главы:
«Все чаще думаю – не поставить ли лучше / точку пули в своем конце. / Сегодня я на всякий случай / даю прощальный концерт».
За пятнадцать лет до ухода он уже думал об этой «точке пули», держал такой вариант в голове. Очень любил оружие, пистолеты, увлекался ими с ранней молодости. Маузер постоянно был при нем в кобуре на поясе, во всяком случае, в последние дни перед самоубийством (есть свидетельства, что это так, знакомые видели). Когда в первом акте на стене висит ружье… Ну дальше вы знаете, что происходит по ходу этой пьесы, – во втором оно обязательно стреляет.
Маяковский тоже написал свою пьесу, и «товарищ маузер» сыграл в ней одну из главных ролей. Предсказано. Сбылось.
У Владимира Владимировича было любвеобильное, а главное – большое сердце, как и он сам. Трудно промахнуться и не попасть в такое. Любви к смерти не было, к остальному в жизни была.
Из стихотворения «Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви» (1928):
Андрей Белый (Борис Николаевич Бугаев), 53 года
14.10(26.10 н.с.).1880–8.01.1934
Родился и умер в Москве
В самом сердце Москвы, в доходном доме на углу Арбата и Денежного переулка, в просторной квартире на третьем этаже с угловым балконом (нынешний адрес – улица Арбат, 55), в октябре 1880 года родился необычный малыш. Здесь он проживет 26 лет, начнет делать блестящую литературную карьеру и вскоре станет одним из столпов символизма наряду с Сологубом, Брюсовым, Блоком.
В квартире этой, сохранившейся до наших дней, сейчас музей поэта, писателя, теоретика литературы Андрея Белого (Бориса Бугаева по рождению). Экспонаты вполне аутентичны – мебель той поры, личные вещи, фотографии, рукописи. Один из самых интересных – вычерченная на большом листе ватмана «Линия жизни» Белого. Это не просто линия, а сложнейшая схема, разбитая по годам на этапы жизненного пути, отображающая вещи, которые оказали влияние на духовный мир Белого, идеи, которые им овладевали, моменты замысла и реализации новых произведений, и, конечно же, вехи, обозначающие людей, много значивших для него. Вся схема исчерчена цветными стрелками, обозначающими взаимопересечения и еще что-то, важное для Белого и не дорасшифрованное до конца историками литературы.
«Линия жизни» дотягивается до 1927 года, а начинается, что любопытно, не с момента рождения Бори Бугаева, а с 1802 года. Он объяснял это тем, что именно с 2 лет начинаются его первые воспоминания (тогда он заболел корью и испытал кошмар, из памяти неизгладимый). Вот вы помните, что с вами было в два годика? Не всякий обладает такой способностью. У Белого самых необычных способностей было предостаточно, что отмечали в своих заметках и воспоминаниях современники мистика-символиста.
В биографии Андрея Белого непроясненных мест практически нет. Он был настолько интересен сам себе, что фиксировал едва ли не каждый прожитый день. Кроме упоминавшейся «Линии», это многочисленные письма, записки, автобиографические заметки. О том, что происходило в семье Бугаевых, известно и по высказываниям Белого в зрелом уже возрасте, которые запомнились его друзьям и знакомым.
Вот что, например, Белый однажды рассказал поэтессе, ученице Гумилева Ирине Одоевцевой:
Еще одно высказывание Бугаева-Белого о семье:
Кого же он любил больше – мать или отца? Вероятно, обоих, но порою странною любовью. И между супругами были странные отношения.
Отец будущего поэта Николай Васильевич Бугаев (1837–1903) был хорошо известен в Москве не только в академических кругах. Профессор, авторитетный математик и философ, декан физико-математического факультета Московского университета, президент Московского математического общества, автор учебника по арифметике для начальных классов гимназий, в глазах знакомых он порой представал чудаковатым, добродушным, рассеянным человеком. Но в семье мог быть грозен, груб и даже деспотичен.
Матушка Бори Александра Дмитриевна Бугаева, в девичестве Егорова (1858–1922), родилась в Москве в благополучной купеческой семье, которая, увы, впоследствии разорилась.
Об истоках ее характера можно узнать из мемуаров Белого, где он пишет:
Несмотря на солидную разницу в возрасте (Александра была моложе на 21 год), они в итоге 16 января 1880 года сочетались браком. А в октябре того же года родился Боря. Очень быстро стало понятно, что Александра и Николай Бугаев – это два трудносовместимых человека, у которых очень мало общих интересов.
Позже Андрей Белый напишет в своей книге «На рубеже двух столетий»:
В мемуарах поэта и друга Белого Владислава Ходасевича, написанных в 1934–1938 годах в Париже («Некрополь. Андрей Белый»), читаем: «Физическому несходству супругов отвечало расхождение внутреннее. Ни умом, ни уровнем интересов друг другу они не подходили. Ситуация была самая обыкновенная: безобразный, неряшливый, погруженный в абстракции муж и красивая, кокетливая жена, обуреваемая самыми «земными» желаниями. Отсюда – столь же обыкновенный в таких случаях разлад, изо дня в день проявлявшийся в бурных ссорах по всякому поводу. Боря при них присутствовал».
На психике Белого, а затем и на написанных им произведениях, главным образом прозаических, это сказалось самым непосредственным образом. Почти во всех его романах присутствуют аллюзии, отсылающие к реальной драме их семьи.
Вл. Ходасевич: «Белый не раз откровенно говорил об автобиографичности «Котика Летаева». Однако, вчитываясь в позднюю прозу Белого, мы без труда открываем, что и в «Петербурге», и в «Котике Летаеве», и в «Преступлении Николая Летаева», и в «Крещеном китайце», и в «Московском чудаке», и в «Москве под ударом» завязкою служит один и тот же семейный конфликт. Все это – варианты драмы, некогда разыгравшейся в семействе Бугаевых. Не только конфигурация действующих лиц, но и самые образы отца, матери и сына повторяются до мельчайших подробностей. Изображение наименее схожее с действительностью в «Петербурге». Зато в последующих романах оно доходит почти до фотографической точности. Чем зрелее становился Белый, тем упорнее он возвращался к этим воспоминаниям детства, тем более значения они приобретали в его глазах».
Еще один фрагмент из мемуаров Ходасевича: «…«Я надеюсь, что Боря выйдет лицом в мать, а умом в меня». За этими шутливыми словами скрывалась нешуточная семейная драма. Профессор был не только чудак, но и сущий урод лицом. Однажды в концерте (уже в начале девятисотых годов) Н.Я. Брюсова, сестра поэта, толкнув локтем Андрея Белого, спросила его: «Смотрите, какой человек! Вы не знаете, кто эта обезьяна?» – «Это мой папа», – отвечал Андрей Белый с тою любезнейшей, широчайшей улыбкой совершенного удовольствия, чуть не счастья, которою он любил отвечать на неприятные вопросы…»
«Отца Белого я никогда не видел, а мать застал уже пожилою, несколько полною женщиной со следами несомненной красоты и с повадками записной кокетки», – пишет Ходасевич.
Ну не странно ли? Отца Бориса Ходасевич никогда не видел, но называет уродом. А мать – первой московской красавицей, хотя разглядеть-то уже можно было лишь следы былой красоты (да и была ли она, особая красота?).
Откуда вообще взялись такие мнения? Не сам ли Белый так воспринимал своих родителей и преподносил их образы друзьям и знакомым? Семейных фотографий Бугаевых не очень много, но если их поразглядывать, вы не увидите ни профессора-урода, ни красавицы матери. Самые обычные лица обычного мужчины и обычной женщины. Хотя, может быть, в начале прошлого века были какие-то другие стандарты?
Матушка Бори Бугаева Александра Дмитриевна, несомненно, оказала на сына большое влияние, он был под ее плотной опекой. Вплоть до того, что она зачем-то наряжала его в девчоночьи платья и вообще придавала облик девочки – носочки, ботиночки, длинные локоны, распущенные по плечам, густая челка (можно увидеть на фото). Ну натурально милая девочка с голубыми глазами!
Впрочем, в ту эпоху в состоятельных семьях нередко обряжали мальчиков в девочек и делали фотографии этаких ангелочков. Но это были совсем маленькие детки. А Боря был не очень уже и маленьким… На его ориентации такой маскарад, к счастью, никак не сказался.
На схеме «Линия жизни» Бугаева-Белого напротив его 4 и 5 лет обозначены вехи – «Музыка. Шопен. Бетховен; Поэзия. Сказки». Именно мать в детстве привила Борису любовь к музыке, обучала его до появления в доме гувернанток грамоте и нотам. От отца-математика, целиком погруженного в цифровые сферы, этого, конечно, было не получить.
Мать открывает ему мир за пределами Арбата. С нею он наезжает в подмосковные имения, с нею десятилетним оказывается далеко от Москвы – в Киеве у родственников Н. Бугаева, побывает в Прибалтике; юношей уже едет с ней в Кисловодск и с матерью же впервые оказывается за границей, посещая Париж, Берлин, Берн, Цюрих.
Отец ушел в лучший мир рано, в 1903 году, когда Борису было 23 года, а матушка будет присутствовать в его жизни еще целых 19 лет.
Домашнее образование мальчика связано с появившимися в доме гувернантками. В «Линии» они обозначены как «Немки» и «Француженки», особо помечена француженка Бэлла Раден (Белла Радэн), преподавать она будет у Бугаевых два года. С нею у 10-летнего мальчика завяжется настоящая дружба, но, возможно, это была и первая влюбленность Бори.
В сентябре 1891 года 11-летний Боря Бугаев поступает в первый класс знаменитой московской частной Поливановской гимназии (учрежденной еще в 1868 году), старинное здание которой необычной архитектуры, с колоннами, находилось недалеко от Арбата, на Пречистенке. Основал ее филолог, педагог от Бога Лев Иванович Поливанов. Он же преподавал здесь русский язык, словесность, логику и латынь – методами оригинальными, далекими от казенщины, которую Поливанов не переносил, вплоть до того, что запрещал приносить школьные тетрадки в казенном переплете. Директор мог, например, подпрыгивать в классе, выкрикивая латинские склонения и вовлекать в это увлекательное занятие гимназистов – так лучше запоминалось.
Рутины и скуки не допускали и другие преподаватели, удивляя, даже ошеломляя гимназистов и заставляя их думать. А были они здесь из лучших – через одного профессора. Возможность приглашать первейших учителей у Поливанова имелась не только из-за высочайшей репутации гимназии, но и потому, что плата за учебу здесь составляла 250 рублей в год против 50 рублей в гимназиях казенных, средств на зарплату хватало. Понятно, что учиться в Поливановской могли только дети состоятельных родителей. Но они и учились, а не просиживали штаны, поскольку все было увлекательным и интересным.
В курс государственных гимназий (при сроке обучения 9 лет) обычно входили 14 предметов. А у Поливанова, посчитайте: русский язык, чистописание, чтение, арифметика, алгебра, начала высшей математики, геометрия, французский язык, латынь, немецкий, греческий, география, русская и всеобщая история, стилистика, теория литературы, история русской литературы, древнерусская литература, зарубежная литература, античная литература, риторика, фольклористика, физика, логика, космография, рисование и гимнастика. А ведь, кроме того, были еще и кружки, в том числе театральный, где ставили пьесы классиков, даже самого Шекспира. Представьте, какой вал знаний обрушился на юного Борю Бугаева!
Но получалось так, что при директоре, увлеченном филологе, преподавание строилось вокруг литературы и словесности, это было серьезное гуманитарное образование, открывавшее путь в университеты и к профессиональной писательской деятельности. Среди выпускников Поливановской гимназии немало блестящих личностей, составивших славу Отчизны. Ее окончили будущие звезды Серебряного века русской поэзии Валерий Брюсов, Константин Бальмонт, Максимилиан Волошин, поэт, переводчик и теоретик символизма Эллис (Лев Кобылинский). Однокашниками Белого по гимназии были идеолог имажинизма Вадим Шершеневич и поэт, муж Марины Цветаевой Сергей Эфрон. Поливановскую окончили художник Александр Головин, первый российский чемпион мира по шахматам Александр Алехин. Будущий глава Временного правительства Георгий Львов тоже из числа выпускников. Здесь учились дети Александра Островского и Льва Толстого. В «школу» Льва Николаевича, как отца, не вызывали, но он сам приходил и до хрипоты спорил с преподавателями о литературе.
Борис Бугаев оказался в интересном месте в интересное время, и путь его был предначертан попаданием сюда.
Об уважаемом и даже обожаемом всеми Льве Поливанове Андрей Белый позже напишет в мемуарах:
О предопределенности пути поэта-символиста и самобытного прозаика Белого-Бугаева может свидетельствовать, и вот этот эпизод из его мемуаров. Как-то году в 1897-м, будучи уже шестиклассником, он торопился на занятия в гимназию, но попал под ливень и решил переждать его в бывшей по пути библиотеке Островского. Там был читальный зал, Борис попросил томик Ибсена, открыл и уже не мог оторваться. Это обернулось запойным чтением. Он «проглатывал» одного за другим Тургенева, Достоевского, Гёте, Гегеля и других авторов, проведя в библиотеке 50 дней и не появляясь на занятиях в гимназии.
Дело должно было закончиться исключением. Но, узнав, чем все это время занимался Бугаев, директор Поливанов его только пожурил и сказал: «Ничего-ничего, не горюйте. Кажется, вы себя нашли».
Действительно, он себя уже нашел. В нарисованной им схеме «Линия жизни» красная стрелка с волшебным названием «Символизм» тянется из 1898 года именно от вешки, поименованной «Гимназия».
В мае 1899-го 19-летний Борис, отучившись у Поливанова восемь лет, успешно сдает в гимназии выпускные экзамены, а 1 июня подает прошение о том, чтобы его приняли на естественное отделение физико-математического факультета Московского университета. Декан этого факультета, как мы уже знаем, профессор Николай Бугаев, отец Бориса. Именно он настоял на поступлении сюда, но это не освобождало сына от сдачи вступительных экзаменов на общих основаниях. Успешно сданы, принят. (Окончит он учебу здесь в 1903 году, получив при выпуске диплом 1-й степени.) Отец, кажется, совершенно счастлив, он так хотел, чтобы Боря пошел по его стопам, и вот – сын внял его совету. Как ни странно, мать тоже не возражает, чтобы Борис обучался точным наукам, хотя больше хотела приобщить его к наукам гуманитарным.
Учиться Борису нравилось. Курс давался легко, он с удовольствием дополнительно занимался в физическом кружке, в Зоологическом музее, в химической лаборатории. Но вряд ли держал в голове, что специальностью его станет физика и математика. Вектор интересов все больше смещался в сторону литературы.
В университете Белый обретет настоящих друзей, единомышленников, которые сыграют значительную роль в его жизни. Это Алексей Петровский, увлеченный химией и… православием. Он мог бы стать ученым-химиком или выдающимся священником, но стал переводчиком литературы, одним из учредителей Московского антропософского общества, основателем и редактором первого антропософского издательства в России «Духовное знание» (1912–1918).
Среди университетских друзей Белого – Василий Владимиров, который станет большим художником, гравером, будет иллюстрировать книжные издания Блока, Белого, других поэтов Серебряного века.
Еще один славный друг – Эллис (Лев Львович Кобылинский) – многое сделает для развития символизма, он и теоретик, и поэт, критик, переводчик, философ.
Вместе с Белым они основали литературно-поэтическое сообщество символистов «Аргонавты» (1903–1910), куда вошли разделявшие идеи символизма и пробовавшие писать студенты философского, исторического, физико-математического и других факультетов Московского университета. Собирались по воскресеньям дома у Белого или Владимирова.
В такой обстановке увлеченности и духовности поднималась к зениту звезда Андрея Белого.
В 1904 году он снова становится студентом Московского университета, но на этот раз поступает на историко-филологический факультет – к большой радости матушки Александры Дмитриевны, которая вся такая в музыке, в искусстве, филологиня-филологиня.
Но радость будет недолгой. В 1906 году 26-летний Борис оставляет учебу и уезжает за границу, обретаясь в Мюнхене и Париже. Зачем ему филологический факультет, если знаний для профессионального занятия писательством уже накоплено выше крыши, его имя как яркого поэта и романиста громко звучит в обеих российских столицах. Отъезд, возможно, был и бегством от личной драмы, которая приключилась с Борисом из-за его связи с женой Александра Блока Любовью Менделеевой. Любовь оказалась несчастной (не жена Блока, она-то как раз перенесла это приключение нормально, а любовь к ней).
Однако вернемся в дом на углу Арбата и Денежного переулка, где родился Боря Бугаев. Изначально он принадлежал московской дворянке М. Хромовой. Первый этаж предназначался для торговых помещений, лавок, квартиры на втором этаже сдавались внаем. В 1876 году был надстроен третий жилой этаж, и почти сразу Хромова продала дом почетному гражданину города, приват-доценту Московского университета Н. Рахманову. Здесь стала селиться специфическая публика с определенным достатком – интеллектуальная элита Первопрестольной, московская профессура, ученые. Здесь же поселился и декан физмата Московского университета Николай Бугаев с супругой. Напротив их квартиры проживал еще один профессор – известный экономист, статист Иван Янжул. В народе приметный дом на Арбате вполне логично прозвали «профессорским».
Юному Борису в родительской квартире, да и вообще среди профессоров, было скучновато, а по мере его интеллектуального развития и разбутонивания литературного таланта атмосфера здесь начала казаться затхлой, просто невыносимой. Но на втором этаже под Бугаевыми жили интереснейшие люди – семья Соловьевых. Борис познакомился с ними в 1895 году, будучи 15-летним гимназистом. Младший из Соловьевых – Сергей – был пятью годами моложе Бугаева, но стал его лучшим другом, идя по той же стезе: гимназия Поливанова, затем, как и у Бориса, историко-филологический факультет Московского университета, увлечение символизмом, первые литературные опыты, серьезное писание стихов (среди изданных поэтических сборников – «Цветы и ладан» (1907) и «Апрель» (1910). Сергей и Борис стали не просто друзьями, а единомышленниками и соратниками.
В 1911 году Соловьев-младший из-за неразделенной любви (какие они ранимые, эти поэты!) впадает в состояние нервно-психического расстройства, в октябре совершает попытку суицида и попадает на несколько месяцев в психиатрическую лечебницу.
Философско-религиозные искания Сергея Соловьева отодвинут для него литературу на второй план. В 1915 году он поступает сразу на второй курс Московской духовной академии и в 1918-м оканчивает ее полный курс со степенью кандидата богословия. Соловьев размышляет над тем, как соединить две ветви христианства – православие и католичество, искусственно разъединенные по его мнению. В начале 20-х годов он переходит в католичество и становится католическим священником. Совершенно бесплатно служит в храме в честь Непорочного зачатия Девы Марии на Малой Грузинской улице – там в одном из приделов совершались богослужения для немногочисленной русской общины московских католиков. Для советской власти православные попы – враги, отравляющие народ «опиумом религии». Чего уж тут говорить о католических ксёндзах и пасторах. Вдвойне враги.
В середине февраля 1931 года Сергея Соловьева и группу его прихожан арестовывают, он оказывается в Бутырской тюрьме, где его психическое здоровье сильно пошатнулось. В августе того же года коллегия ОГПУ приговорила Сергея Соловьёва к 10 годам исправительно-трудовых лагерей с заменой на высылку в Казахстан. Но окажется он не в Казахстане, а в психиатрической лечебнице. Закончилось все очень печально. Осенью 1941 года немцы рвутся к Москве, больницу имени Кащенко, где пребывает Соловьев, эвакуируют в Казань. Здесь он оказывается в местной психиатрической больнице и умирает (предполагают, что от голода) 2 марта 1942 года в возрасте 47 лет.
Но до этого еще так далеко. А пока молодые символисты, дети Арбата, начинают свой разбег.
В их духовном и творческом развитии огромную роль сыграли родители Сергея – отец Михаил Соловьев (1862–1903), переводчик, педагог, мыслитель, родной брат владевшего умами современников и создавшего свое учение философа Владимира Соловьева (1853–1900), который был еще и преподавателем, мистиком, поэтом, публицистом, литературным критиком; внук знаменитого историка Сергея Михайловича Соловьева (1820–1879), профессора, ректора Московского университета (сын Сергей – полный его тезка); матушка Ольга Соловьева, урожденная Коваленская (1853–1903) была на девять лет старше мужа, занималась переводами и считалась талантливой художницей (она приходилась двоюродной теткой Александру Блоку, следовательно, Блок и Соловьев-младший были троюродными братьями).
Род Соловьевых, столь много давший русской культуре и литературе, будто преследовал злой рок – его представители рано уходили из жизни.
Философ Владимир Соловьев, как полагают, подорвал свой организм длительными постами и отравлением скипидаром, которым, видимо, «посадил» почки. Он был убежден, что скипидар – субстанция мистическая и целебная, предохраняет от всех болезней, обрызгивал им постель, одежду, волосы, бороду, все жилище – запах стоял еще тот. А когда собирался выйти на люди, протирал руки смесью скипидара с одеколоном, называя это «Букет Solovieff». В результате летом 1990 года тяжело заболел, у него диагностировали цирроз почек, атеросклероз, уремию и полное истощение организма. Врачи помочь уже ничем не смогли…
Трагически оборвалась нить судьбы и у родителей Сергея. Михаил Соловьев умер 16 января 1903 года на глазах супруги, не справившись с последствиями пневмонии. Для Ольги Михайловны это было невыносимо больно. Она покончила с собой выстрелом из пистолета буквально через пять минут после того, как муж испустил дух. Увы, карманные маузеры и браунинги пользовались большой популярностью у творческой интеллигенции и были тогда чуть ли не у каждого, они свободно продавались в оружейных лавках. Как говорится, супруги жили хоть не долго, но счастливо и умерли в один день. Оба похоронены на кладбище Новодевичьего монастыря.
Для Бориса Бугаева это был тяжелый год утрат: в январе потерял своего духовного учителя Михаила Соловьева, а в июне – отца Николая Васильевича Бугаева, из его жизни ушли два важнейших человека.
Но пока на дворе 1896 год, 16-летний гимназист Боря Бугаев, житель третьего этажа дома на Арбате, сведший тесное знакомство с обитателями второго, предпочитает пропадать в квартире Соловьевых, где в гостиной появляются интереснейшие люди. Собственно, это был литературно-культурологический салон, в котором встречались и вели беседы о литературе, искусстве, философских течениях, читали свои произведения представители творческой интеллигенции. Здесь появлялись публицист, прозаик, ученый-византист Павел Безобразов; литератор, философ, религиозный публицист Григорий Рачинский; знаменитый историк, специалист по Древней Руси, профессор Московского университета Василий Ключевский; философ Сергей Трубецкой, представитель знаменитого рода, и многие другие. Здесь будущий Андрей Белый познакомится с такими знаменитостями, как блиставший в Москве поэт-символист Валерий Брюсов, наезжавшие из Петербурга поэтесса Зинаида Гиппиус и ее супруг, один из основателей русского символизма, поэт Дмитрий Мережковский.
Об атмосфере «хорошей квартиры» Андрей Белый позже напишет в мемуарах:
Он особо отмечал, что на протяжении семи лет Михаил Соловьев
Сильнейшее влияние на начинающего литератора Бориса Бугаева, как и на других «младосимволистов», оказал родной брат хозяина квартиры, философ Владимир Соловьев. Его сочинения стали их Библией, идеи гуру представлялись одним из краеугольных камней, на которых базировалось творчество символистов.
Владимир Соловьев иногда приезжал погостить к брату, и здесь в мае 1900 года произошла знаменательная встреча. В своей рисованной схеме «Линия жизни» Белый сделает специальную пометку – «Разговор с Вл. Соловьевым». Разговор не был очень продолжительным, но перевернул все мировосприятие будущей звезды Серебряного века. Свернуть с дороги символизма к какому-либо другому течению в литературе было уже невозможно.
Первые литературные опыты Бориса Бугаева относятся в 1896–1900 годам, он доучивается в гимназии, поступает в университет. С 16 лет пробует себя в поэзии, пишет прозу и даже пьесы. Этот период помечен им как «Эпоха до появления в печати». Видимо, понимая несовершенство этих произведений, большую их часть Бугаев уничтожил, до нас почти ничего не дошло.
В 1900 году он приступает к работе над своей первой «симфонией» – «Северной» – и в декабре заканчивает ее.
Что это за жанр такой – «симфония»? Борис сам его придумал, теоретически обосновал и реализовал.
Первую свою «Симфонию» Бугаев публиковать не решился, а в предисловии ко второй («Симфония 2-я, драматическая», 1902) пояснил: «Произведение это имеет три смысла: музыкальный, сатирический и, кроме того, идейно-символический. Во-первых, это – симфония, задача которой состоит в выражении ряда настроений, связанных друг с другом основным настроением (настроенностью, ладом); отсюда вытекает необходимость разделения ее на части, частей на отрывки и отрывков на стихи (музыкальные фразы); неоднократное повторение некоторых музыкальных фраз подчеркивает это разделение.
Второй смысл – сатирический: здесь осмеиваются некоторые крайности мистицизма. Является вопрос, мотивировано ли сатирическое отношение к людям и событиям, существование которых для весьма многих сомнительно. Вместо ответа я могу посоветовать внимательнее приглядеться к окружающей действительности.
Наконец, за музыкальным и сатирическим смыслом для внимательного читателя, может быть, станет ясен и идейный смысл, который, являясь преобладающим, не уничтожает ни музыкального, ни сатирического смысла. Совмещение в одном отрывке или стихе всех трех сторон ведет к символизму».
Если вы попытаетесь понять, что именно изобрел Бугаев-Белый, и будете искать ответ в работах некоторых современных филологов-литературоведов, боюсь, это вызовет головную боль – там порой такая заумь, которую и сам Белый не переварил бы. Если говорить по-простому, «симфонии» Белого – это вовсе не стихи, а ритмизованная проза, где есть сюжет и определенный ритм, как и в музыке (поэтому автор и называл свои произведения «Симфониями»).
Впрочем, давайте лучше познакомимся с образчиком жанра (фрагмент из «Симфонии 2-й, драматической»):
«1. Ночью ограбили квартиру. Два хитровца выломали замки, но, не найдя лучшего, унесли старые калоши.
2. Утром еще солнце не взошло, а уже камни белели. Извозчики не выезжали. Пешеходы не мешали тишине.
3. Было светлое безлюдие.
1. В подвалах спали. Спали на чердаках. Спали в палатах. Бедные и богатые, умные и глупые – все спали.
2. Иные спали, безобразно скорчившись, иные – разинув рты. Иные храпели. Иные казались мертвыми.
3. Все спали.
4. В палате для душевнобольных спали на одинаковых правах со здоровыми; лишь один душевнобольной меланхолик, мучимый коликами, ходил вдоль больничных постелей.
5. С ироническим, бледным лицом он пожимал плечами, наклоняясь к животно-глупым лицам спящих. Вдруг он закрыл лицо руками и закатился беззвучным хохотом.
6. Он кричал надтреснутым голосом: «Они не могут не спать и не есть! Они раздеваются для того, чтобы, накрывшись одеялом, омертветь! Они не могут не класть себе в рот посторонних предметов!
7. Что они делают?»
8. Но тут сильная боль в желудке прервала его размышления. Он насупил брови.
9. Розовый, солнечный луч ударил в оконную раму и озарил своим алым блеском сухое, безумное лицо.
10. И словно обуянный вещим предчувствием, он погрозил своим длинным, худым пальцем в окно, откуда рвался блеск розового утра.
11. Где и здоровые спали на одинаковых правах с больными.
1. В тот час зелено-бледный горбач, отправляясь в больницу, завязал свою щеку: у него болели зубы.
2. Он плохо завязался. Над головой его торчали два ушка.
3. И еще раз кто-то
4. Тут все съехало с места, все сорвалось, и осталось…
Строфы пронумерованы. Зачем? Бугаев не только поэт, он еще и математик по университетскому образованию и желает во всем видеть математический порядок.
Понравилось произведение? Читающей публике начала ХХ века очень понравилось, она сразу распробовала «Симфонию» и с нетерпением ждала появления новых.
Всего Белый породил на свет четыре «Симфонии». Кроме 2-й драматической из печати выйдут «Северная симфония (1-я, героическая)» (М., 1904) – решился все-таки отдать ее в печать; «Возврат. III симфония» (М.: Гриф,1905); «Кубок метелей. Четвертая симфония» (М., 1908).
В этих произведениях чувствуется влияние христианской философии Владимира Соловьева, отголоски сочинений философов Артура Шопенгауэра, Фридриха Ницше, Иммануила Канта. Общий окрас ритмизованной прозы Белого – мистический, доходящий до апокалиптических мотивов.
Да, Белый был здесь первопроходцем. Но стоит заметить некоторое сходство его «симфоний» с таким жанром, как верлибр. Этот так называемый свободный стих, прежде всего свободный от рифмометрических правил стихосложения, пришел в русскую поэзию в начале ХХ века из западноевропейской, англоязычной поэзии. Поэтов привлекала тут как бы естественная свобода и раскрепощенность слога, возможность полнее довести до читателя свои мысли, свое мировосприятие.
Несколько верлибров создал «младосимволист», сверстник Белого (оба рождены в 1880 году), некоторое время его соратник и товарищ Александр Блок. Вот один из верлибров Блока, написанный в октябре 1906 года:
Некоторая схожесть ритмизованной прозы Белого с верлибром Блока, согласитесь, есть.
Произведения современных сочинителей верлибров зачастую вызывают недоумение. Имеют ли они вообще какое-то отношение к поэзии? Текст произвольно разбит на короткие строки, предложения никак не выделяются, знаки препинания вообще отсутствуют. Какой-то поток сознания, если не сказать больше – словесный понос. Верлибристы полагают, что достигли наконец-то наивысшей степени свободы. Свобода от знаков препинания – в этом и заключается свобода самовыражения?
Сильно не люблю нынешние верлибры и удивляюсь, почему они берут призы на поэтических конкурсах, печатаются в толстых журналах, культивируются в московском Литинституте. Думаю, через какое-то время эта
Когда Борис Бугаев осенью 1901 года отдает свою 2-ю «Симфонию» на читку Михаилу Соловьеву и «старосимволисту» Валерию Брюсову, чей авторитет непререкаем в обоих поэтических столицах, те приходят к единодушному мнению: талант Бориса достаточно развился, чтобы юному дарованию войти в мир большой литературы, и решают помочь с публикацией. Сразу же определились, где будет выпущена книга – в московском издательстве «Скорпион». Но под какой фамилией? Бугаев? Большего несоответствия облика голубоглазого, субтильного телосложения молодого красавчика, всего такого поэта на Парнасе его фамилии старшие товарищи и представить не могут (бугаями называли породистых быков-производителей, а также больших и мускулистых мужиков). Бугаев предлагает: давайте я стану печататься как «Борис Буревой». Старшие товарищи только усмехнулись: поскольку твое произведение претендует на скандалезность, читающая публика немедленного переиначит фамилию Буревой в «Бори вой». Вот, мол, явился еще один воющий поэт.
Михаил Соловьев предложил Борису публиковаться под псевдонимом «Андрей Белый». Почему бы и нет? Вот есть же такой поэт, автор популярных стихотворных фельетонов, одессит Саша Черный (настоящее имя Александр Гликберг, 1880–1932). Он Черный, ты Белый. Нормально? Что ж, годится.
Таким образом Борис Бугаев второй раз появился на свет – в квартире на втором этаже арбатского дома. Отныне все его произведения будут подписываться новым именем – Андрей Белый.
В апреле 1902 года 2-я (драматическая) «Симфония» выходит отдельной книжкой в издательстве «Скорпион». Как мы уже говорили, она произведет фурор среди читающей московской, а вскоре и петербургской публики.
1900–1904 годы помечены Белым в его «Линии жизни» как «Эпоха Симфоний».
Следующую – с 1905 по 1908 год – он назовет «Эпохой «Пепла», «Урны», статей, философии и лекций».
В середине августа 1903 года Белый заканчивает работу над книгой «Золото в лазури» (в нее войдут стихи начиная с 1902 года) и отправляет рукопись в издательство «Скорпион», как это и предложил ему Брюсов (выйдет из печати в конце марта 1904 года). Одно из вошедших в сборник стихотворений – «Золотое руно» – станет программным для молодых символистов, объединившихся в кружок «Аргонавты». Вот фрагмент:
Стихи этого сборника, изданные 23-летним поэтом, по большей части светлые, легкие, овеянные высокими чувствами, сделают имя Андрея Белого широко узнаваемым.
Окончательно слава и известность «младосимволиста» Белого утвердятся с изданием в 1909 году двух поэтических книг: в конце марта выйдет в свет «Урна. Стихотворения» (М.: Гриф, тираж 1200 экземпляров), в начале декабря – «Пепел. Стихи» (СПб.: Шиповник, тираж 1000 экземпляров), которую Белый посвятил памяти Некрасова, взяв эпиграфом вот эти его строки:
Собранные в сборнике стихотворения Белого певцу народного горя Некрасову вполне созвучны.
Что произошло, отчего меняется вся тональность стихов Белого? Произошла первая русская революция 1905–1907 годов, положившая конец «наивной эпохе» светлых надежд. Кризис, разочарование, предчувствие, что дальше будет еще хуже, что Россию ждут темные времена. Это не могло не отразиться на мироощущениях Андрея Белого и соответственно на представленных в «Пепле» стихотворениях. Там доходит уж и до совсем мрачного – до мыслей о самоубийстве:
Но светлые стихи еще будут. Главные потрясения еще не произошли, и у Белого в начале нового века есть все – молодость, слава, признание, достаток, перспективы, друзья-символисты, восторженные поклонницы, готовые принести себя и свою невинность в жертву красавчику поэту. Он активно печатается в альманахах, журналах – стихи, проза, публицистика, критика, любые жанры, просто фонтанирует текстами. Ведет себя Белый временами на публике, как и положено всякому уважающему себя декаденту, мистику, таланту не от мира сего, с большой «чудинкой». Он понимал эту свою особенность и писал Блоку, когда началась их переписка:
Декадентам и, в частности, символистам свойственно было напускать на себя некую таинственность, интересничать, лицедействовать. Андрей Белый делал это вдохновенно и изобретательно. Взять хотя бы эпизод с маскарадной маской.
В написанных много позже «Воспоминаниях о Блоке» он преподносил это так:
На такую странную идею Белого возможно натолкнула пьеса Александра Блока «Балаганчик», в которой он изобразил себя в образе Пьеро, супругу свою Любовь Дмитриевну сделал Коломбиной, а своего друга-антагониста Белого – Арлекином. В личной жизни этих троих произойдет такой «балаганчик», что раны на сердце не заживут до конца их дней.
В своей маске Белый фланировал по Москве, удивляя публику. Однажды явился в ней в редакцию журнала «Весы»[9], в котором много печатался. Здесь его застал Борис Садовской (по рождению – Садовский, 1881–1952), тоже поэт, прозаик, литературовед, символист, сотрудничавший с «Весами» в качестве критика. Садовской вспоминал об этом так:
«Вхожу в кабинет. Ликиардопуло (Михаил Федорович, журналист, переводчик, литературный критик, драматург, секретарь редакции журнала «Весы». –
Напугал, значит, коллегу. А вдруг под маской скрывался террорист, пришедший по душу секретаря журнала?
В 1903 году Белый в письме Блоку сообщал о себе:
А от Ивана Бунина однажды он удостоился занятной характеристики: «…Про его обезьяньи неистовства и говорить нечего». Папа Бори Бугаева, обликом «напоминавший обезьяну», сын с обезьяньими увертками… Яблоко от яблони?
Взрослея и старея, в возрасте уже за сорок, Андрей Белый не приходит к духовному умиротворению, его «неистовства», шутовство приобретают болезненный характер.
На все том же листе ватмана, где Белый изобразил свою «Линию жизни», есть пометка, относящаяся к 1922–1923 годам, – «Фокстрот». Почему фокстрот, что это означает? К музыке Белый был привязан сильнейшим образом: Шопен, Бетховен, Григ на его схеме помечены отдельно. Но в любви к танцам он никогда замечен не был. «Фокстрот» в качестве вешки появился, видимо, из-за сильнейшего пережитого душевного потрясения и еще, возможно, стыда.
В начале осени 1921 года Белый получает разрешение выехать из Советской России за границу. Блока не выпускают, хотя тот нуждается в серьезном лечении за рубежом, и 7 августа 1921-го великий поэт-символист Блок умирает. Не выпускают Сологуба и еще многих других литераторов, желавших покинуть советский рай. А Белого, пожалуйста – езжай, к нему у советской власти почти нет вопросов, только мелкие. 18 ноября он уже в Берлине. Далее отправляется в швейцарский Дорнах, где встречается со своим божеством, гуру всех антропософов Рудольфом Штейнером. Миссия Белого – донести до своих духовных братьев правду о русской революции. Но он совершенно не понят ни Штейнером, ни другими антропософами, Россия им ни с какого боку не интересна.
Второй, более сильный удар – объяснение с находящейся здесь его законной супругой Асей Тургеневой: та заявляет, что их совместная жизнь в прежней форме невозможна, сестрой ему она еще может быть, женой – нет. Жизнь духа в сферах антропософии для нее значит больше. Белый просто убит этим признанием, он не ожидал разрыва отношений. Он уезжает в Берлин, селится в пригороде недалеко от кладбища, «в доме какого-то гробовщика», начинает сильно пить.
Третий удар – смерть матери А.Д. Бугаевой в октябре 1922 года.
Послушаем многолетнего друга Белого Вл. Ходасевича:
«Мы встретились летом 1922 г., когда я приехал из России. Теперь он был совсем уже сед. Глаза еще боле выцвели – стали почти что белыми.
С осени он переехал в город – и весь русский Берлин стал любопытным и злым свидетелем его истерики. Ее видели, ей радовались, над ней насмехались слишком многие. Скажу о ней покороче. Выражалась она главным образом в пьяных танцах, которым он предавался в разных берлинских Dielen (бары с танцполами. –
…То был не просто танец пьяного человека: то было, конечно, символическое попрание лучшего в самом себе, кощунство над собой, дьявольская гримаса себе самому – чтобы через себя показать ее Дорнаху. Дорнах не выходил у него из головы. По всякому поводу он мыслию возвращался к Штейнеру».
«Замечательно, что и все эти люди, тоже ничего не понимавшие, заслушивались его, чуя, что пьяненький Herr Professor – не простой человек. Возвращаясь домой, раздевался он догола и опять плясал, выплясывая свое несчастие. Это длилось месяцами. Хотелось иногда пожалеть, что у него такое неиссякаемое физическое здоровье: уж лучше бы заболел, свалился».
Ходасевичу Белый как-то признался, что хотел бы еще раз, в последний, встретить Штейнера, чтобы крикнуть ему в лицо: «Господин доктор, вы – старая обезьяна!» Образ обезьяны, похоже, с юности неотступно преследовал Белого.
Через несколько лет то же самое можно будет сказать и о нем самом. От былого красавца почти ничего не осталось: лысый, с торчащими в стороны остатками волос, сморщенный, стремительно стареющий.
Признаки психического расстройства, а может, уже и болезни наблюдали многие из тех, кто пересекался с ним в Берлине. Белый и ранее из года в год делал записи о преследовавших его видениях, галлюцинациях, страхах и ужасах, спонтанно накатавшихся на него средь бела дня.
Тем удивительнее, как много в таком нервическом и алкогольном состоянии Андрей Белый успел сделать в Берлине в течение 1922 года и до середины лета 23-го. Десятки публикаций в русскоязычных газетах, журналах, участие в альманахах, издание книг. Выходят из печати «Возврат. Повесть», «Сирии ученого варварства», «Первое свидание. Поэма», «Глоссолалия. Поэма о звуке», «Записки чудака», «Петербург. Роман» (ч. 1–2), «Серебряный голубь. Роман» (ч. 1–2), «Стихи о России», «После разлуки. Берлинский песенник», «Путевые заметки, т. 1. Сицилия и Тунис», «Воспоминания о Блоке».
Список далеко не полный. Белый все еще поразительно работоспособен, замыслов у него целый Монблан. Но он больше не хочет быть ни в Швейцарии, ни в Германии, ни где-либо еще в Европе. В октябре испрашивает разрешение на въезд в РСФСР, получает визу и 23 октября покидает Берлин. Через пару дней звезда закатывающегося Серебряного века снова в Москве. Здесь его ждут непростые времена. И самое страшное – одиночество.
Женщины, Прекрасные Дамы в жизни и творчестве поэтов Серебряного века – важнейшая составляющая, без них никак, без них не проснутся возвышенные чувства и не родятся прекраснейшие строки (Сологуб, Кузмин и некоторые другие поэты нетрадиционной, так сказать, ориентации – исключение из правил). Женщины всегда были рядом с Есениным, Гумилевым, Маяковским. В жизни Андрея Белого их тоже было предостаточно: с одними это был легкий флирт, ничего не значивший, другие оставили в душе поэта глубокие следы, вплоть до шрамов на сердце.
С момента выхода первых «Симфоний» и сборника «Золото в лазури» (1904) начинается стремительное восхождение 24-летнего московского символиста на Парнас.
«Белый в ту пору был в большой моде. Дамы и барышни его осаждали. Он с удовольствием кружил головы, но заставлял штудировать Канта – особ, которым совсем не того хотелось… – замечает Ходасевич. – Иногда у него на двери появлялась записка: «Б.Н. Бугаев занят и просит не беспокоить».
– Это я от девиц, – объяснял он, но не всегда на сей счет был правдив».
Так обращаться с поклонницами вполне нормально для звезды, а Белый несомненно был звездой. Сейчас сказали бы: он их троллил. Девицы ему про нежности, а он им советует проштудировать сочинение Иммануила Канта «Критика чистого разума». Дескать, тогда будет легче общаться на равных. Ну типичный троллинг!
Но когда поэта задевала своим крылом истинная любовь, тут уж было не до шуток. Кипели шекспировские страсти, рождались невиданные сюжеты.
У Белого в отношениях между мужчиной и женщиной не могло быть «по-простому», у него все было немыслимо сложно.
«Женщины волновали Андрея Белого гораздо сильнее, чем принято о нем думать, – пишет Ходасевич. – Однако в этой области с особенною наглядностью проявлялась и его двойственность… Тактика у него всегда была одна и та же: он чаровал женщин своим обаянием, почти волшебным, являясь им в мистическом ореоле, заранее как бы исключающем всякую мысль о каких либо чувственных домогательствах с его стороны. Затем он внезапно давал волю этим домогательствам, и если женщина, пораженная неожиданностью, а иногда и оскорбленная, не отвечала ему взаимностью, он приходил в бешенство. Обратно: всякий раз, как ему удавалось добиться желаемого результата, он чувствовал себя оскверненным и запятнанным и тоже приходил в бешенство. Случалось и так, что в последнюю минуту перед «падением» ему удавалось бежать, как прекрасному Иосифу, но тут он негодовал уже вдвое: и за то, что его соблазнили, и за то, что все-таки недособлазнили».
Маргариту Кирилловну Морозову (до замужества Мамонтову) называли одной из первых московских красавиц. А еще она была большой умницей, подвижницей в деле культурного просвещения России. Выйдя замуж за московского фабриканта, при этом литератора, художественного критика, коллекционера европейской и русской живописи М.А. Морозова (1871–1903), Маргарита Кирилловна получила возможность реализовать многие свои устремления, заниматься меценатством, поддерживать музыкантов, художников, писателей и поэтов.
Она станет учредительницей московского Религиозно-философского общества, хозяйкой популярного литературно-музыкального салона, где появлялись московские и не только знаменитости.
Семья Морозовых благодаря бизнесу мужа была не просто состоятельной, а очень, очень богатой – собственный, один из лучших в Москве дом, свой пароход для поездок на отдых, Маргарита Кирилловна владела издательством «Путь», которое помогло многим пробиться в большую литературу.
Впервые Бугаев-Белый увидел Морозову в феврале 1901 года на симфоническом концерте и понял, что это и есть его Прекрасная Дама.
21-летний студент по уши влюбился в 28-летнюю красавицу. Он быстро узнал, кто она такая есть, но личное знакомство произойдет только четыре года спустя, когда он станет посещать литературно-музыкальный салон Маргариты Морозовой.
А пока влюбленный поэт засыпает предмет своего мистического обожания анонимными письмами, в которых сообщает о своих чувствах. О, что он ей писал, скрываясь за подписью «Ваш Рыцарь»!
И так далее и тому подобное. Под влиянием возвышенных идей В. Соловьева он называл ее не только Прекрасной Дамой, но и «Подругой Вечной, вечной Женственностью, душой Мира, утренней Зорёй». А вот она, «идея будущей философии», весьма желала знать, кто осыпает ее такими эпитетами.
Автор «прелестных» писем будет разоблачен в 1903 году, когда, ознакомившись со 2-й (драматической) «Симфонией» Андрея Белого, Маргарита без труда поняла, что Белый именно ее вывел здесь в образе Сказки, а ее мужа – в образе Кентавра. Объяснений не последовало, но письма Белого Морозова не выбрасывала, хранила, хотя не испытывала к поэту таких же восторженных чувств, как он к ней. Познакомившись близко, Белый был достаточно деликатен, чтобы не обсуждать с ней своих писем и изложенного в них. Они станут хорошими друзьями. Настолько, что летом 1905 года Белый будет приглашен в Поповку, имение Морозовых, и проведет там несколько дней.
В дни революционных событий того же 5-го года Белый придет в московский дом Маргариты Кирилловны с револьвером, чтобы охранять ее.
В 1921 году, двадцать лет спустя после первой встречи с Маргаритой, Белый напишет одну из лучших своих поэм, в которой под именем Надежды Зариной изобразит Маргариту Морозову:
Она оставит о Белом очень теплые воспоминания. Уйдет из жизни Маргарита Кирилловна Морозова в 1958 году в возрасте 84 лет.
«Романы» Белого могли проистекать, накладываясь друг на друга: еще не окончился один, а уже раскручивался сюжет другого. Так было в случае с Ниной Ивановной Петровской, влюбленность в которую нахлынула на 23-летнего поэта в 1903 году, а с января 1904-го начались вполне конкретные отношения. Но к этому же времени относятся и возвышенные чувства, которые Белый испытывал к Морозовой, заваливая ее письмами. Две, а то и три Прекрасные Дамы одновременно – не перебор ли даже для пылкого поэта?
Год рождения Нины Петровской точно неизвестен, но, по некоторым данным, это 1880-й, то есть она была ровесницей Белого и Блока. Свой возраст предпочитала не афишировать, как и биографические факты из юности.
Известно лишь, что родилась в семье чиновника, получила образование в гимназии, затем окончила зубоврачебные курсы, но практикующим стоматологом так и не стала.
Литературная биография Петровской начинается с 1903 года, когда она вышла замуж за Сергей Алексеевича Соколова (Кречетова) – адвоката, поэта, литератора, основателя издательства «Гриф». Это интереснейшая личность в истории символизма и вообще интересная.
Соколов родился в богатой московской семье. Получил блестящее образование, рано увлекся поэзией, начал печататься в журналах, а в том же 1903 году сам стал крупным издателем. Его «Гриф» стал настоящим гнездом для символистов всех поколений: там выходили книги Анненского, Сологуба, Бальмонта, Блока, Северянина, Белого, Ходасевича и многих других.
Соколов-Кречетов был русским патриотом. С началом Первой мировой войны записался добровольцем и ушел на фронт. Весной 1915 года получил ранение и попал в плен, был помещен в лагерь для военнопленных офицеров. После капитуляции Германии вернулся в Москву, а с началом Гражданской войны уехал на юг России и примкнул к Добровольческой армии. Когда белые в Крыму были разгромлены, в марте 1920-го одним из последних эвакуировался в Константинополь. Оттуда добрался в Париж, где активно участвовал в политической жизни эмиграции. Более того, Соколов-Кречетов создал антисоветскую организацию «Братство Русской Правды», склонную к террористическим методам ведения борьбы и хорошо законспирированную (товарищи чекисты не дремали, у них были длинные руки). Перебравшись в Берлин, Кречетов продолжит издательскую деятельность, будет бороться с Совдепией пером публициста. Жизнь поэта-патриота, идеолога Белого движения оборвется в Париже в мае 1936-го. Книгу бы об этом человеке написать. Но сейчас он интересует нас в связи с историей романа Белого и Петровской.
Издательскими делами связи Соколова-Кречетова с поэтами-символистами не ограничивались. В их с Ниной доме на Знаменке открылись двери литературного салона, где регулярно появлялись знаменитости. Петровская оказалась в атмосфере высокой поэзии, философских исканий, декадентских идей, которые быстро ее увлекли. Она сама вступила на литературную стезю, стала писать и публиковать стихи, прозу.
Но увлекали ее не только идеи, а еще больше, пожалуй, посетители их салона – мужчины. Одним из первых ее увлечений при живом муже стал записной женовед и женолюб Константин Бальмонт. Но у того было обыкновение, как поступать с литературными барышнями – увлечь и вовремя ретироваться.
Нина сильно переживала. Но вскоре на горизонте нарисовался прекрасный херувим с голубыми глазами, восходящая звезда Москвы и Петербурга Андрей Белый.
По мнению многих окружавших ее мужчин, Петровская, мягко говоря, вовсе не была красавицей. Но она была молода и привлекательна, как сказали бы сейчас, манкой (не кашей-размазней, а приманчивой девушкой).
Кто кого в себя влюбил, сказать сложно. Скорее всего, сначала Белый (все в том же 1903 году) нарисовал в своем воображении очередную Прекрасную Даму и применил описанную Ходасевичем тактику. В конце января 1904 года начался, если можно так сказать, их роман с Ниной Петровской. Окружающие не могли этого не замечать. Нина не расставалась с подаренными Белым четками с крестиком, которые прежде видели у Андрея. А какими глазами она на него смотрела!
«Младшие» товарищи-символисты, да и старшие тоже не могли радоваться развитию этих отношений, выговаривали Нине: Андрей Белый – это жрец и пророк. Он должен служить Пресветлой Жене, а не земной женщине. А ты нам его портишь.
Эти разговоры, конечно, доходили и до Белого. С ролью жреца он был согласен, а вот «запятнанным и запорченным» быть никак не хотел.
Нина же желала поглотить его целиком, вместе со всем его сиянием. Белый дал задний ход, роман их продлился едва полгода. В январе все началось, а в июле он объявил ей, что «мистерия» закончена. Как сказал один современный поэт по подобному поводу – «Любви моей не опошляй согласьем».
Есть пояснения от самого Белого о том, что между ними происходило. Это, конечно, глядя с его колокольни.
Вскоре, в начале 1904 года,
Нина была просто убита своей отставкой, стала истерить, срываться. Нервозность ее в дальнейшем будет только нарастать.
Белый не возненавидел ее, а просто отдалился. Но примечательно, что в дальнейшем не исключал ее из списка друзей (см. в начале этой главы стихотворение, посвященное Петровской).
«Нина Петровская пострадала за то, что стала его возлюбленной, – констатировал Ходасевич. – Он с нею порвал в самой унизительной форме. Она сблизилась с Брюсовым, чтобы отомстить Белому – и в тайной надежде его вернуть, возбудив его ревность».
Но ревность никак не возбуждалась. Зато Петровская сообразила: а Брюсов-то тоже ничего себе мужчина, хоть и женатый, и славой, в лучах которой можно погреться, не меньше Белого осенен…
В ту пору Брюсов был увлечен оккультизмом, черной магией, устраивал дома черные мессы. Может, магия поможет отомстить Белому? Петровская очень старалась, но порча на Андрея почему-то не наводилась.
Отношения с Брюсовым развивались по восходящей, но досада, злость на Белого никак не отпускали нервозную Нину. Однажды она попыталась его застрелить.
Называвший Петровскую истеричкой Ходасевич писал в «Некрополе»:
«Впрочем, не слишком доверяя магии, Нина пыталась прибегнуть и к другим средствам. Весной 1905 года, в малой аудитории Политехнического музея Белый читал лекцию. В антракте Нина Петровская подошла к нему и выстрелила из браунинга в упор. Револьвер дал осечку; его тут же выхватили из ее рук. Замечательно, что второго покушения она не совершила. Однажды она сказала мне (много позже):
– Бог с ним. Ведь, по правде сказать, я уже убила его тогда, в музее».
По одной из версий, браунинг («револьверами» тогда называли все пистолеты подряд – хоть магазинные, хоть барабанные) просто не был заряжен: Нина хотела лишь попугать Белого. По другой – действительно хотела убить, но выстрела не произошло, а второго ей не дали сделать.
Сергей Соколов-Кречетов быстро устал от похождений любвеобильной Нины и в 1905 году оставил ее (в 1907-м они разведутся официально, в 1919-м Сергей женится во второй раз – на актрисе Лидии Рындиной). Теперь ничто не мешает строить красивую сказку любви с Брюсовым. Впрочем, мистикам, декадентам, богеме ничего никогда не мешало устраивать любовные треугольники, пятиугольники и прочие геометрические фигуры.
Связь Петровской и Брюсова продолжалась несколько лет. Но вместо высоких отношений все больше происходило истерик и безобразных сцен. Брюсов отдалялся от нее, а она, уже в который раз бросаемая, пыталась притупить свою боль, крепко подружившись с рюмочкой. Затем настал черед и морфия, который она впервые попробовала в 1908 году и остановиться уже не могла. Морфий получают из опиума, и он намного опаснее – зависимость наступает уже после 3–4 приемов. Не до конца расплевавшись с Брюсовым, сделала морфинистом и его. Можно сказать, единственный в ее жизни пример удачной мести, хотя и случайной, непросчитанной.
Однако, когда в ноябре 1911 года тяжело больная, едва не умершая от передозировки Петровская уезжала лечиться от алкоголизма и наркотической зависимости в Европу, Брюсов пришел провожать ее на вокзал. На прощание они из горлышка распили бутылку коньяка. В Россию Петровская больше никогда не вернется.
Лечение в Италии, казалось, помогло. Но ненадолго. Снова алкоголь, наркотики. Петровская перемещается по Европе: Варшава, Париж, Берлин. Перебивается случайными литературными заработками, фактически нищенствует. А ведь при ней еще младшая сестра Надя, оставшаяся на попечении Нины после смерти их матери – девочка не вполне полноценная в умственном отношении, физически недоразвитая. У Петровской доходило до того, что она побиралась, стояла с протянутой рукой на паперти. В полном отчаянии в 1913 году в Париже она попыталась покончить с собой, выпрыгнув из окна гостиницы на мостовую. Но не разбилась, как хотела, а сломала ногу, до конца своих дней оставшись хромой.
Видевшая Петровскую на закате ее дней писательница Нина Берберова так описывает внешность музы Бальмонта, Белого и Брюсова в книге «Курсив мой»:
«С темным, в бородавках, лицом, коротким и широким телом, грубыми руками, одетая в длинное шумящее платье с вырезом, в огромной черной шляпе со страусовым пером и букетом черных вишен, Нина мне показалась очень старой и старомодной».
Женщины, особенно литературные дамы, часто совершенно беспощадны в характеристиках друг друга. Вот и здесь тоже…
В 1922 году произошла знаменательная встреча 42-летних Андрея Белого и Нины Петровской – последняя в их жизни. Ходасевич вспоминал:
«Осенью появилась в Берлине Нина Петровская, сама полубезумная, нищая, старая, исхудалая, хромая. 8 ноября, как раз накануне того дня, когда исполнилось одиннадцать лет со дня ее отъезда из России, они у меня встретились, вместе ушли и вместе провели вечер. Оба жаловались потом. Даже безумства никакого не вышло. С ними случилось самое горькое из всего, что могло случиться: им было просто скучно друг с другом… Больше они не встречались».
Финал жизни Нины Ивановны Петровской совсем печальный. Младшая сестра Надечка увядала на глазах. В середине января 1928 года она умерла от рака желудка. Нина хотела немедленно умереть вслед за ней. Попросила пустить ее в больничный морг попрощаться с сестрой. Тело там находилось уже не первые сутки, Нина предполагала, что уже мог выделиться трупный яд. Она колола Надечку булавкой, а потом протыкала себе руку. Яд, если и был, не подействовал.
23 февраля того же года Петровская повторила попытку суицида, на этот раз, увы, успешную. Жила она в бедном квартале Парижа, в непрезентабельной гостинице, однако там имелся бытовой газ. Нина открыла вентиль, и вскоре все было кончено. Так ушла из жизни женщина, сыгравшая очень заметную роль в жизни и творчестве символистов Серебряного века, московской богемы.
Судьбы Андрея Белого и Александра Блока тесно переплелись. Сверстники, оба рожденные в 1880 году, они шли по жизни и по литературной стезе почти ноздря в ноздрю. К обоим пришла ранняя слава, молодые поэты-символисты только что не молились на них. Москвич Белый, познакомившись со стихами петербуржца Блока, пришел в полный восторг, почувствовал родственную душу.
Между ними не могла не возникнуть переписка, которая в дальнейшем выльется в дружбу. Настолько поначалу крепкую, что Андрей удостоится быть приглашенным в августе 1903-го на свадьбу Александра не просто в качестве гостя, а шафером. Белый не сможет поехать лишь потому, что после сдачи университетских экзаменов и смерти отца испытывал крайний упадок сил.
Избранница Блока Любовь Дмитриевна Менделеева – Л.Д.М. – вскоре станет той самой Прекрасной Дамой, культ которой вселил в головы «младосимволистов» философ Соловьев.
Саша Блок и Люба Менделеева знали друг друга с раннего детства. У деда Блока, знаменитого ботаника, профессора, ректора Императорского Санкт-Петербургского университета Андрея Николаевича Бекетова (1825–1902), была в собственности подмосковная усадьба Шахматово. А по соседству, в селении Боблово, обитала семья не менее знаменитого ученого, химика Дмитрия Ивановича Менделеева (1834–1907). Собственно, имение в Шахматове Бекетов и приобрел по совету своего друга Менделеева (сегодня две эти усадьбы объединены в Государственный мемориальный музей-заповедник Д.И. Менделеева и А.А. Блока).
Семьи дружили, часто бывали друг у друга в гостях. Люба была старшей дочерью Дмитрия Ивановича от второго брака. Молодые люди проводили в Боблове и Шахматове все лето, не раз виделись и даже играли вместе в любительском, «дачном» спектакле «Гамлет». Принцем Датским был, конечно, Саша, она – Офелией. Ему шел 16-й год, она чуть моложе, промелькнула робкая тень юношеской влюбленности – не более. Они то дружили, то не дружили, то сходились на дачных территориях и в городе, то расходились.
Много позже появятся воспоминания Любови Дмитриевны, озаглавленные «И были, и небылицы о Блоке и о себе». О том, чего там больше – былей или небылиц, ученые-литературоведы, как говорится, спорят. В записках – ее точка зрения, у Блока будет своя. У Белого, чья линия жизни крепко переплетется с их линиями, все еще запутанней. Ходасевичу об отношениях с Любой и Сашей он рассказывал одно, на бумагу в мемуарах выставлял другое, переделывал их неоднократно, и изложенные факты часто противоречили друг другу.
«О Блоке я вспоминала с досадой, – писала Любовь Дмитриевна. – Я помню, что в моем дневнике, погибшем в Шахматове, были очень резкие фразы на его счет вроде того, что «мне стыдно вспоминать свою влюбленность в этого фата с рыбьим темпераментом и глазами…». Я считала себя свободной».
Осенью 1900 года они совершенно разругались.
«К разрыву отношений… я отнеслась очень равнодушно, – замечает Любовь Дмитриевна. – Я только что окончила VIII класс гимназии, была принята на Высшие курсы (Бестужевские. –
Но уже весной следующего, 1901-го все переменится, у 20-летних молодых людей появятся серьезные чувства. Оба в это время обретаются в Петербурге, учатся. В марте произойдет случайная встреча на Васильевском острове, куда Блок отправился покупать собаку (кажется, таксу). Но вместо собаки…
Вспоминает Менделеева-Блок: «Около курсов (куда она шла на занятия. –
Семейная жизнь Любы складывалась очень странно. Она, вполне себе земная женщина, ожидала земных же проявлений любви, но…
«Короткая вспышка чувственного его увлечения мной в зиму и лето перед свадьбой скоро, в первые же два месяца, погасла, не успев вырвать меня из моего девического неведения, так как инстинктивная самозащита принималась Сашей всерьез».
Вместо того чтобы исполнять супружеский долг, молодожен Блок пытался увести Любу в какой-то вымышленный мир:
«Он сейчас же принялся теоретизировать о том, что нам и не надо физической близости, что это «астартизм», «темное» и бог знает еще что. Когда я ему говорила о том, что я-то люблю весь этот еще неведомый мне мир, что я хочу его, – опять теории: такие отношения не могут быть длительны, все равно он неизбежно уйдет от меня к другим. А я? «И ты также». Это приводило меня в отчаяние! Отвергнута, не будучи еще женой, на корню убита основная вера всякой полюбившей впервые девушки в незыблемость, единственность. Я рыдала в эти вечера с таким бурным отчаянием, как уже не могла рыдать, когда все в самом деле произошло «как по писаному».
Говоря обывательским языком, Блок попросту не спал с ней. Или, вернее, так: это случалось реже, чем смена времен года. Но при этом Блок продолжал ее боготворить, преклонять колени и считать Прекрасной Дамой.
10 января 1904 года Александр Блок и Андрей Белый, давние друзья по переписке, впервые встретились в Москве. На тусовке поэтов будет присутствовать и Любовь Дмитриевна. С этого момента среди московских «младосимволистов» и начнет складываться культ Л.Д.М. – Прекрасной Дамы и Лучезарной Девы (далее будем использовать укороченные инициалы – Л.Д.).
Как же они ее все достали своим коленопреклонением! О коленях она, может, и мечтала, но совсем в другом смысле. Общая увлеченность мистиков-символистов женой Блока передалась и Белому. Он даже более других был готов преклонять перед ней колени, но постепенно начинает видеть в Любе то, что она и хотела бы, – не какую-то там Лучезарную Деву, а молодую женщину со всеми свойственными ей желаниями.
Разрыв с Ниной Петровской, видимо, большей частью и объясняется начавшимся новым увлечением. Но у Белого ничего не бывало просто. Подпуская в отношения эротику, он продолжал надстраивать над понятным земным небесную «заумь», выговаривая ее, порой часами, перед Л.Д., и без того замученной «заумью» законного супруга. А пересекаться и разговаривать им было где – и в Москве, и в Петербурге, и в деревне. И в присутствии Блока, и без него. Продолжалось это в течение двух лет, и наконец, в феврале 1906-го, состоялось объяснение в любви Белого и Менделеевой-Блок. Без всякой «зауми», вполне конкретно.
И что он в ней нашел, что они все в ней нашли? Как и Петровская, Любовь Дмитриевна не отличалась особой красотой. Молодостью, умом – да, а вот внешние данные… Совершенно безжалостная оценка прозвучала из уст Анны Ахматовой: «Она была похожа на бегемота, поднявшегося на задние лапы. Глаза – щелки, нос – башмак, щеки – подушки… С такой спиной! Она не только не была красива, она была ужасна! Самое главное в этой женщине была спина – широченная, сутулая. И бас. И толстые, большие ноги и руки».
Мы уже отмечали сугубую склонность литературных дам изображать друг друга не в лучшем свете. А тут еще, вероятно, Ахматова питала к Блоку особые чувства, восхищаясь им не только как поэтом. Что же, изображать эту Л.Д., которую захвалили литераторы Москвы и Петербурга, прекрасной феей, музой их всех? Нет уж, дудки!
Когда были опубликованы записки Л.Д. «И были, и небылицы о Блоке и о себе», где жена, а теперь уже вдова Блока подробно разбирала все нюансы отношений внутри любовного треугольника, Ахматова назовет их «порнографическими». Хотя по меркам нашего времени там не то что на порнографию, на бледную эротику едва наскребешь. «Никакой преграды не стояло между нами, и мы беспомощно и жадно не могли оторваться от долгих и неутоляющих поцелуев», – рассказывала Л.Д. о своих встречах с Белым на съемной квартире. Вот и всё, вся «порнография».
Блоку Ахматова посвятила несколько стихотворений. Одно из них – поминальное, написано сразу после похорон Александра Блока на Смоленском кладбище 10 августа 1921 года. Оно стилизовано под народный плач.
Солнцем, оказывается, он для нее был, и образ «бегемота, поднявшегося на задние лапы», вполне мог родиться из ревности. Хотя Ахматова всячески отрицала, что испытывала к Блоку нечто большее, чем чувство литературного сродства.
Отношения Белого и Любови Дмитриевны развивались стремительно, но большой радости не приносили. После февральского объяснения в любви в течение весны и в начале лета между ними идет чуть ли не ежедневная переписка – из Москвы в Петербург и обратно, которую Белый назовет «мучительной». Несколько писем Белого по ошибке попали к матери Менделеевой, чему та была несказанно удивлена. Некоторые Л.Д. показывает мужу, с которым непонятные отношения: то ли у них семья, то ли не семья. Такого запутанного любовного треугольника, какой образовался у Белого, Менделеевой и Блока, еще не видывали обе столицы. Белый позже запишет, что Люба
В этом «перебалтывании мозгов» явно больше виновата она, чем он. Сам же Блок (которого Белый называл братом в символизме и по жизни) сохраняет невозмутимое спокойствие, как каменные сфинксы на набережной Невы.
В их треугольнике все трое друг про друга знают почти все. Шила в мешке не утаишь, да они особо и не таились. Когда Белый рассказал Блоку, что они с Любой собираются уехать в Италию, тот без тени каких-либо эмоций ответил: «Что ж, я рад».
Блок, вероятно, знал и то, что Белый снял в Питере квартиру на Шпалерной улице – специально для свиданий с Любовью Дмитриевной.
Л.Д. все в тех же записках «И были, и небылицы о Блоке и о себе» признавалась: «Отношение мое к Боре было бесчеловечно, в этом я должна сознаться. Я не жалела его ничуть, раз отшатнувшись. Я стремилась устроить жизнь, как мне нужно, как удобней. Боря добивался, требовал, чтобы я согласилась на то, что он будет жить зимой в Петербурге, что мы будем видеться хотя бы просто как «знакомые». Мне, конечно, это было обременительно, трудно и хлопотливо – бестактность Бори была в те годы баснословна. Зима грозила стать пренеприятнейшей. Но я не думала о том, что все же виновата перед Борей, что свое кокетство, свою эгоистическую игру я завела слишком далеко, что он-то продолжает любить, что я ответственна за это…»
Она уже не хотела видеть его в Петербурге, но он приехал – за решительным объяснением. Белый вспоминал об этом так:
Но Блоки поставили перед ним, извиняюсь за каламбур, неприступный блок: удались с наших глаз.
Белый удалился, подумал, подумал и дабы разрубить эту душившую его петлю 10 августа… вызвал своего друга и литературного брата Александра Блока на дуэль!
Надо сказать, что в роли дуэлянтов побывали многие поэты Серебряного века. Им было о чем спорить, что делить (особенно если это касалось женщин), и литературные разборки часто выливались в вспышки гнева и желание немедленно стреляться на пистолетах или биться на рапирах.
В литературном кафе «Бродячая собака» произошел скандал (1913) между Велимиром Хлебниковым и Осипом Мандельштамом. Хлебников прочитал стихи, которые сочли антисемитскими. Мандельштам взвился и заявил, что он «как еврей и русский оскорблен», и вызывает Велимира на дуэль. Уже выбирались секунданты. Друзья с трудом утихомирили двух поэтов. Дуэль, к счастью, не состоялась.
На собрании объединения «Лирика» (1914), где разбирались стихи участников – «младосимволистов», поэт Юлиан Анисимов указал Борису Пастернаку на то, что тот плохо владеет грамматическими правилами, причем связал это с еврейскими корнями последнего. Пастернака это настолько задело, что он немедля вызвал Анисимова на дуэль. По здравому размышлению тот принес извинения. Они были приняты и стреляться не стали.
Трагикомичный случай. Юная поэтесса Мариэтта Шагинян, узнав, что Владислав Ходасевич якобы тиранит и даже избивает свою жену, послала к нему с письмом пожилую литературную даму. В письме содержался вызов на дуэль и было обозначено, как станут драться – на рапирах. Ходасевич лишь усмехнулся и попросил передать Шагинян, с которой даже не был знаком, что с барышнями он не дерется (1907).
Пожалуй, единственный случай реального применения оружия на дуэлях между поэтами начала века – разборка (1909) между Максимилианом Волошиным и Николаем Гумилевым. Тут как раз впуталась женщина. Гумилев привел в гости к Волошину начинающую поэтессу Елизавету Дмитриеву. Слово за слово, и Гумилеву было предложено удалиться вон. А Лиза осталась… Несколько позже Гумилев умалял ее выйти за него замуж, но получил отказ. Раздосадованный, в собрании поэтов на «Башне» Иванова он публично отозвался о Е.Д. как о падшей женщине и через пару дней был бит Волошиным. Дело могло разрешиться только дуэлью. Стрелялись за городом с 15 шагов. По свидетельству Волошина, из пистолетов едва ли не таких же, какие были на дуэли Пушкина и Дантеса (система «Лепаж», калибр 12 мм, хорошая убойная сила, но точность невелика. Интересно, откуда они достали такую древность? –
Итак, 10 августа 1906 года Белый вызывает Блока на дуэль. Делает это не лично, а посылает в Шахматово своего доверенного, товарища по кружку «аргонавтов» Эллиса (Льва Кобылинского). Дальше послушаем Любовь Менделееву-Блок, отобразившую эту сцену в своих записках: «…Поэтому, когда явился секундант Кобылинский, я моментально и энергично, как умею в критические минуты, решила, что я сама должна расхлебывать заваренную мною кашу. Прежде всего я спутала ему все карты и с самого начала испортила все дело…
…Встречаю Кобылинского непринужденно и весело, радушной хозяйкой. На его попытку сохранить официальный тон и попросить немедленного разговора с Сашей наедине шутя, но настолько властно, что он тут же сбивается с тона, спрашиваю, что же это за секреты? У нас друг от друга секретов нет, прошу говорить при мне. И настолько в этом был силен мой внутренний напор, что он начинает говорить при мне, секундант-то! Ну, все испорчено. Я сейчас же пристыдила его, что он взялся за такое бессмысленное дело…
…Ну а за обедом уж было пустяшным делом пустить в ход улыбки и «очей немые разговоры» – к этому времени я хорошо научилась ими владеть и знала их действие. К концу обеда мой Лев Львович сидел уже совсем прирученный, и весь вопрос о дуэли был решен… за чаем. Расстались мы все большими друзьями».
Какими словами Эллис объяснял Белому неудачу своей миссии, мы точно не знаем, но тот вторичного вызова делать не стал.
Через две недели происходит еще одно решительное объяснение с семейством Блоков – уже в Петербурге. Два «брата» и «сестра» поговорили так, что Белый увольняется из числа студентов историко-филологического факультета Московского университета и сломя голову мчится за границу – прочь от них, прочь! В конце сентября он приезжает в Мюнхен. Вдали от Петербурга и Москвы Белый проведет несколько месяцев, залечивая душевные раны. Но это еще не конец его драмы.
После возвращения на родину Белый продолжает переписываться с Блоком, но былой теплоты в отношениях уже совсем нет. Все чаще происходят пикировки по поводу выяснения литературных позиций, все больше взаимных подковырок и шпилек. Блок припоминает Белому «сплетнические намеки в печати», высказывания в его адрес, что, дескать, «только вы один на всем свете «страдаете» и никто, кроме Вас, не умеет страдать». Какие там «братья», обращаются они теперь друг к другу не иначе как «Милостивый Государь».
8 августа 1907-го, ровно через год после визита секунданта Эллиса в Шахматово, уже Блок посылает Белому вызов на дуэль. Л.Д. теперь как бы и ни при чём, тут две поэтические звезды по поводу судеб символизма и их личного вклада в него схватились! Объясняются письменно, а 24 августа поэты встречаются в Москве лично и окончательно проясняют позиции. Дуэль не состоялась. Они даже еще согласятся съездить в Киев читать лекции об искусстве и 8 октября вместе вернутся в Петербург.
А в ноябре Белый сподобится устроить безобразную ссору с Любовью Дмитриевной, последнюю в их любовной драме (о чем сделает запись в материалах к своей биографии).
В начале мая 1908-го переписка Андрея Белого и Александра Блока и их отношения полностью прекращаются. На схематической «Линии жизни» Белого именно сюда и упирается жирная синяя стрелка с пометкой «А.А. Блок, Л.Д. Блок». Дальше их в его жизни нет.
Хотя как нет. А память о пережитом куда прикажете деть? По мнению Ходасевича, «история этой любви сыграла важную роль в литературных отношениях той эпохи, в судьбе многих лиц, непосредственно в ней даже не замешанных и в конечном счете – во всей истории символизма».
«Потом еще были в его жизни и любви, и быстрые увлечения, но та любовь сохранилась сквозь все и поверх всего. Только ту женщину, одну ее, любил он в самом деле. С годами, как водится, боль притупилась, но долго она была жгучей…»
Отношения Менделеевой-Блок и Александра Блока продолжались в том же духе. Она осталась с ним, но мужем и женой они были лишь формально, оба заводили многочисленные романы на стороне. Л.Д. увлеклась театром, играла и в столичных, и в провинциальных театрах (дачная «Офелия» выросла в профессионала). В годы Первой мировой Л.Д. обучилась профессии сестры милосердия и была направлена в один из госпиталей во Львов. Проработала там без малого 9 месяцев. 36-летний Александр Блок тоже попал на войну – его призвали в 1916 году, когда на фронтах было повыбито огромное количество солдат и офицеров русской армии и стали сгребать всех подряд, невзирая на звания и заслуги. Поэт, не поэт – под ружье и вперед. За веру, царя и Отечество! Блока направили в инженерную часть в Белоруссии. Линия фронта была в 10 километрах, но звуки боя, разрывы снарядов долетали до его ушей. Прослужил он почти 8 месяцев и был отозван назад в Петербург. Начинались бурные события.
А вот Белый армии избежал. В том же 16-м году, ближе к его концу, Бориса Бугаева известили о том, что он призывается. Поэт в ту пору находился в нейтральной Швейцарии и мог бы спокойно отсидеться. Но Белый, минуя вражескую Германию, окольными путями честно вернулся на родину. Процесс призыва пошел, однако ему неожиданно дают трехмесячную отсрочку, потом продлевают еще на два месяца. За что такая честь? Блок на войне, а Белый в тылу, хотя и тот и другой одинаково знаменитости и представляют большую ценность для отечественной словесности. Как и почему получались отсрочки, неизвестно. Но грянула Февральская революция, фронт стал разваливаться, а там и Октябрьский переворот свершился. В общем, Белому нигде не довелось послужить – ни в царской, ни в белой, ни в Красной армии. Впрочем, окажись он в окопах, более нелепое зрелище, чем поэт Андрей Белый в шинели, фуражке, весь такой разболтанный, длиннорукий, без малейшего намека на выправку, трудно себе представить.
Последняя встреча Белого с Блоком случится 25 мая 1921 года в гостинице «Спартак», где Андрей поселился в этот свой приезд в Петроград – за два месяца до смерти Александра Александровича.
Блок мучительно тяжело болел и добивал себя тем, что отказывался принимать пищу и пытался снять невыносимую боль алкоголем. Умер Александр Александрович Блок на руках матери и Любови Дмитриевны. После его смерти Л.Д. проживет еще 18 лет, но замуж уже никогда не выйдет. Будет заниматься изучением балетного искусства, писать на эту тему, готовить мемуары. Не прекращалась и театральная работа. В театре она и умерла 27 сентября 1939 года в возрасте 57 лет: встала со стула, дошла до дверей и упала замертво. Похоронили главную музу русских символистов, Прекрасную Даму Александра Блока и Андрея Белого на Волковском кладбище Ленинграда, позже прах был перенесен на Литераторские мостки – уникальный некрополь, где упокоились десятки знаменитых русских и советских актеров, музыкантов, писателей и поэтов.
На схеме «Линия жизни» Белого одна из самых длинных стрелок, которые обозначали особо значимых в его судьбе людей, помечена как «Анна Алексеевна Тургенева-Бугаева». Зеленый пунктир прочерчен от 1909 до 1919 года. На самом деле стрелка должна была бы протянуться и к 1921 и 1922 годам, когда в отношениях Белого с этой женщиной происходили бурные и весьма печальные события. Но он это почему-то отмел, будто этого и не было.
Анна Алексеевна Тургенева, которую родные и хорошие знакомые называли Асей (двоюродная внучка Ивана Тургенева некоторыми чертами характера действительно напоминала героиню его повести «Ася»), родилась в 1890 году в семье тульского помещика А.Н. Тургенева. Род был славный и по материнской линии: матушка Анны-Аси Софья Николаевна приходилась внучкой знаменитому полководцу Муравьеву-Карскому. В семье подрастали еще две прелестные девочки – сестры Анны Наталья и Татьяна, а также брат Михаил.
Юность Анны-Аси проходила в Москве. Она всерьез увлеклась живописью, решила, что станет художницей, и получила в Первопрестольной начальное художественное образование. В дальнейшем за рубежом у нее будут очень хорошие учителя. В 1906–1908 годах она оттачивает мастерство в Париже в классе художника-символиста Луиса Хоукинса, затем в Брюсселе у известного гравера Августа Данса. Из Аси получится незаурядная художница, работающая в жанре пейзажа, портрета и др.
Знакомство Белого с семейством Тургеневых произойдет в ноябре 1905 года, тогда же впервые он увидит Асю. Три года спустя случайно встретит ее, 18-летнюю, у знакомых. Но отношения начнут завязываться еще через год, в 1909-м, в Москве, где Ася предложит Белому написать его портрет. Сеанс потребуется не один, а процесс рисования портрета – дело довольно интимное.
Апрель этого года Белый пометит в своих материалах к биографии: «Возникающая любовь между мною и Асей». Ну вот оно и случилось. На руинах разрушенного замка Прекрасной Дамы Л.Д. М. начинает возводиться новое волшебное здание.
В конце июня 1910 года Андрей и Ася уезжают в Боголюбы – имение в Волынской губернии, где после развода с А.Н. Тургеневым уже с новым мужем проживает матушка Аси, носящая теперь фамилию Кампиони. В каком статусе прибыли гости, родные особо не интересуются. И так видно, что дочь по уши влюблена.
К ноябрю у пары созрело решение отправиться в путешествие за рубеж. Нет, пока не свадебное, а, так сказать, тренировочное, выбранное направление – Северная Африка. С 12 декабря они проездом в Венеции, Риме, Палермо. 4 января 1911 года приезжают в Тунис. Белый готовит путевые очерки для газет, Аня делает зарисовки. Маршрут их перемещения: Радес (деревня близ Туниса) – Порт-Саид – Каир – Мемфис – Иерусалим – Константинополь. После пятимесячного вояжа они прибывают в Одессу, а оттуда, переполненные впечатлениями, едут к родне в Боголюбы, где проведут две недели. Эти месяцы в разъездах сильно укрепили их отношения. До конца года они живут в Москве в меблированных комнатах на Тверском бульваре фактически как супруги.
У Аси имелись свои амбиции, она мечтала о карьере большой художницы, хотела войти в избранный круг людей искусства. Внимание Андрея Белого, возможность погреться в лучах его славы (о чем мечтали многие юные дарования женского пола) – это ее очень устраивало. Огромное удовольствие ей доставляла тусовка символистов в московском издательстве «Мусагет», здесь ее держали за свою.
Марина Цветаева, также бывавшая здесь, вспоминала в записках «Пленный дух»: «Асю Тургеневу я впервые увидела в «Мусагете», куда привел меня Макс (Волошин. –
…Не говорила она в «Мусагете» никогда, разве что – «да», впрочем, как раз не «да», а «нет», и это «нет» звучало так же веско, как первая капля дождя перед грозой. Только глядела и дымила, и потом внезапно вставала и исчезала, развевая за собой пепел локонов и дымок папиросы.
…Прелесть ее была именно в этой смеси мужских, юношеских повадок, я бы даже сказала – мужской деловитости, с крайней лиричностью, девичеством, девчончеством черт и очертаний».
Ну наконец-то Белому повезло! Такая красавица в его руках. Правда, курит непрерывно, своевольная, норовистая. Но это ничего, стерпится – слюбится.
Да она, кажется, действительно в него влюблена. А он?
Белому и Тургеневой никак не сидится в Москве. Их тянет в горнии дали, за новыми впечатлениями, идеями и философскими откровениями. На этот раз маршрут проложен в Европу, к антропософам.
В конце марта 1912 года они отправляются через Берлин и Кельн в Брюссель. Белый давно уже был наслышан о новом религиозно-философском учении, которое должно изменить мир. Символисты проявляли к нему большой интерес, в их духовных поисках имя Рудольфа Штейнера (Steiner, 1861–1925), религиозного мыслителя, философа и мистика, создателя антропософии, значило много. И вот теперь Штейнер оказывается совсем недалеко от Андрея и Аси!
6 мая Белый и Тургенева отправляются в Кельн на лекцию гуру новой веры. Они потрясены тем, что услышали, они почувствовали духовное родство с этим человеком. А ведь, казалось бы, ничего особенного он не говорил.
Из Штейнера: «Антропософия есть путь познания, стремящийся привести духовное в человеке к духовному во Вселенной. Она возникает в человеке как потребность сердца и чувства. Своё оправдание она должна находить в том, что она способна утолить эту потребность».
Истоки антропософии Штейнера лежали в теософии (термин этот в переводе с греческого означает «божественная мудрость»), но теософию он желал сопрячь с наукой и полагал, что открыл методы духовного развития человека, которое приведет к постижению истины бытия.
Община антропософов, основанная Штейнером в швейцарском Дорнахе, имела признаки секты, хотя сам вождь и учитель решительно отрицал какую-либо принадлежность сообщества своих адептов к сектантским движениям.
После личной встречи 7 мая Андрея и Аси со Штейнером они решают, что непременно должны стать его учениками.
Попутешествовав по Бельгии и Франции (в разъездах Белый успевает еще и работать над первой частью романа «Петербург», пожалуй, самым значительным его произведением), Белый с Тургеневой стараются попасть на все выступления Рудольфа Шнейдера. А он проповедует свои истины в самых разных местах.
В августе слушают курс его лекций «О вечности и мгновении» в Мюнхене, в сентябре в Базеле – «Евангелие от Марка», в декабре в Кёльне – «Послания апостола Павла и Бхагавадгита».
Наконец устраивают передышку: весну и большую часть лета 1913 года Белый и Тургенева проведут в любимом имении Боголюбы и в Петербурге. Затем возвращаются к своему гуру в Мюнхен, где в середине августа слушают курс лекций «О мистериях». В сентябре они уже в Норвегии, в Христиании, где Штейнер преподносит еще один курс – «Пятое Евангелие». Им становится окончательно ясно, что судьбы их отныне навсегда связаны с антропософией.
Контрольный выстрел: в конце декабря в Лейпциге слушают курс лекций Штейнера «Христос и духовные миры».
В 1914 году продолжают слушать лекции. Но кажется, уже пора и физически влиться в общину антропософов в швейцарском Дорнахе. Здесь возводится Храм Духа (он же антропософский центр Гётеанум, названный так в честь поэта и мыслителя Иоганна Вольфганга фон Гёте). Здание спроектировал сам Рудольф Штейнер, оно не будет похоже ни на что, придется даже подыскать специальный термин – «органическая архитектура». По замыслу Штейнера здание, сооружаемое из дерева и бетона, должно было представлять собой модель Вселенной, а практически служить для постановки антропософских мистерий, по-современному – перфомансов.
С марта и по декабрь 14-го года Андрей Белый почти неотлучно работает здесь до мозолей на руках в качестве резчика по дереву, оформляет капители и архитравы (балочные перекрытия, поддерживающие купол). Для Аси тоже нашлось интересное дело. Она же художник, разбирается в витражах – вот и пусть за ней будут окна Храма.
Любопытно, что почти в одно время с Белым в строительстве Гётеанума принимал участие Максимилиан Волошин – тоже как резчик по дереву. А его супруга Маргарита Сабашникова, боготворившая Штейнера, расписывала малый купол Храма. Выходит, русские символисты внесли немалый вклад в сооружение здания антропософии.
Первый Гётеанум в Дорнахе, к сожалению, сгорел в ночь на 1 января 1923 года – в поджоге подозревали противников антропософов. Осталось только бетонное основание Храма. Второй Гётеанум будет построен к 1928 году – уже целиком из железобетона.
Волошин, встречавшийся с Рудольфом Штейнером еще в 1906 году, высказывался о нем так: «Более поразительного и гениального лица, чем у него, я никогда не видел в жизни, а та история мира, которую он раскрыл в своем курсе, поразительна и необычайна».
Ася Тургенева, как и многие, восхищалась Штейнером, писала о нем: «Как Кёльнский собор среди города, возвышался он над людьми нашего уровня».
Белый и Тургенева будут оставаться под влиянием Штейнера и его идей до конца своих дней.
В сентябре 1913 года в России было создано Российское антропософское общество, проявлявшее завидную активность. После победы большевиков русские антропософы продолжили свою деятельность, полагая, что они ничуть не враждебны советской власти. Но это они так полагали. Власть же считала антропософию глубоко чуждой и даже враждебной учению Маркса, испытывая все большее желание пресечь деятельность в Советской России адептов Штейнера. В 1923 году обществу потребуется пройти процедуру регистрации.
Документы будут вовремя поданы в надлежащие органы, но ответ придет отрицательный – в регистрации отказать. Общество русских антропософов просто прихлопнули.
«Адепты» не сдадутся, продолжат «шаманить» в поисках духовных истин в нелегальных кружках, и вскоре с ними разберутся уже по-другому.
В 1926 году начнутся аресты среди ленинградских антропософов, весной 1931-го основательно проредят московских.
Белый не отступится от антропософии и в это время. Формально в кружки он не входил, но связей с братьями и сестрами по духу не прерывал и мог бы украсить своим именем папки с делами «адептов». Что произойдет с ним дальше в тот год, еще расскажем.
Весной 1914 года произошло большое событие в жизни Андрея Белого и Аси Тургеневой: 23 марта они сочетались в Берне гражданским браком. В нашем сегодняшнем понимании гражданский брак мало к чему обязывает – просто сошлись двое и живут без регистрации своего семейного положения. Сегодня сошлись, завтра разбежались. Брак Белого и Тургеневой был официальным, с регистрацией, выдачей свидетельства, она получила добавку к своей фамилии – «Бугаева». В тогдашней России такой брак признали бы… сожительством, поскольку совершился он без участия церкви. Любопытно, что одним из первых декретов советской власти был декрет «О гражданском браке, о детях и о ведении книг актов состояния», который лишал церковный брак какой бы то ни было юридической силы. Отныне церковный брак становился сугубо частным делом брачующихся.
Итак, Борис Бугаев, он же Андрей Белый, впервые перестал быть холостяком. Но в банальности семейной жизни они с Асей как-то не очень погружались.
Все продолжалось по-прежнему – Штейнер, работа на стройке Гётеанума, путешествия по Швейцарии. Так пройдет и 15-й год, и 16-й.
28 июля 1914 года с объявлением Австро-Венгрией войны Сербии началась Первая мировая война. 1 августа Россия вступила в войну на стороне Антанты.
Лишь несколько европейских государств, в том числе и Швейцария, во время Первой мировой оставались нейтральными. Андрей Белый в Берлин больше не ездок, теперь это враждебное государство со всеми вытекающими для российских подданных последствиями. В Швейцарии русским можно было жить спокойно. Но Белый, получив в конце лета 16-го года известие, что его призывают на военную службу, отсиживаться не стал и в конце августа отправился из Дорнаха через Берн, Париж, Гавр, Лондон, Берген, Христианию в Петроград и далее в Москву.
А Ася осталась в Дорнахе. На этом их семейное счастье закончится. А было ли оно, счастье, были ли чувства, какие бывают у всех влюбленных? Ответить на этот вопрос сложно, слишком уж они оба, Ася и Андрей, были не от мира сего.
Во всяком случае, он посвятил ей множество стихотворений, озаглавленных одинаково – «Асе», никому из женщин Белый столько не посвящал.
Вот это написано в 1913 году, когда они с Асей находились в непрерывных разъездах по Европам:
А это родилось в Дорнахе в 1916 году, перед отъездом Белого из Швейцарии в Россию:
Тот же 1916 год, сентябрь. Белый теперь в Москве, Ася далеко от него. И он пишет:
И что же «неугасимая», «неизъяснимая» Ася Тургенева? Она остается в благополучной Швейцарии, в Дорнахе, все больше попадая под влияние Штейнера и запутываясь в тенетах антропософии, а Белого на родине закрутят бурные события двух революций.
В начале Февральской революции Белый находился в Петрограде. День 28 февраля 1917 года в записках «Жизнь без Аси» пометит так: «Пять раз был под пулеметами». Быстрое падение царского режима нисколько его не расстроило. Ходасевич отмечает: «Я совсем не хочу сказать, что он внутренне был чужд революции. Но, подобно Блоку и Есенину, он ее понимал не так, как большевики, и принимал ее – не в большевизме».
И еще: «Белый приветствовал революцию, сам себя он называл социал-символистом. Белый, вне всякого сомнения, был эстетом-маргиналом». Чем занимаются писатели-эстеты во время революций? Эстетствуют и писательствуют, насколько это позволяют обстоятельства.
В начале марта Андрей Белый возвращается в Москву, наездами он в Петрограде и Царском Селе, где завершает свою большую экспериментальную поэму в ритмизованной прозе «Глоссолалия», которая посвящена теме создания языка и Вселенной.
Октябрьская революция, или, если хотите, переворот, застает его в Москве.
Белый много работает, выходят переиздания его книг, пишутся стихи, он читает лекции в московском Антропософском обществе, начинает сотрудничать в петроградской левоэсеровской газете «Знамя труда», где публикует поэму «Христос воскрес».
В следующем году Белый подписывает договор с кинокомитетом на создание сценария по своему знаменитому роману «Петербург», завязывает отношения с издательством «Алконост» (существовало в 1918–1923 годах и объединяло крупнейших представителей символизма).
Но литературная деятельность и чтение лекций в те годы слабо способствуют поддержанию штанов. Чтобы они совсем не свалились, светило угасающего Серебряного века соглашается даже не на самую престижную работу в советских организациях. Отношений с большевиками он не портил, хотя довольно прохладно относился к их политике, в печати их помоями не поливал, как некоторые собратья по поэтическому цеху, и работу ему предоставляли.
Он поступает в Единый государственный архивный фонд на должность помощника архивиста, затем получает место в московском Пролеткульте, где ведет семинары и читает лекции.
Два месяца служит в Театральном отделе Наркомпроса, где заведует научно-теоретической секцией. В том же духе все продолжается и в 1919, и в 1920 годах. Необходимость выживать приводит Белого на службу в Отдел охраны памятников старины, где он занимается сбором материалов по истории французской культуры и Великой французской революции.
Тяжелые это были времена, совсем не тучные, деньги ничего не стоили, продукты купить было почти невозможно, но в советских организациях хотя бы выдавали пайки…
Весной 1919 года Белый получил от Аси письмо, в котором все еще законная жена снова повторяла, что путь ее – аскеза, ученичество при Штейнере, работа в Гётеануме и им с Белым надо расстаться, пути их окончательно разошлись.
Сходящий с ума Андрей рвется немедленно ехать в Дорнах. Только кто его сейчас выпустит в Германию… Друзья взялись помочь нелегально пробраться через эстонскую границу. Но слишком со многими в Москве Белый делился своими планами бежать из Советской России, чекисты были начеку…
К концу лета 1921 года после попадания в больницу (сломал копчик), смерти Блока, расстрела Гумилева и других печальных обстоятельств ослабший физически и морально Белый погружается совсем уж в депрессивные настроения. Жизнь без Аси, а без нее он вот уже пять лет, кажется ему невыносимой. Он убеждает себя, что надо к ней ехать, а вдруг каким-то чудом отношения склеятся…
Но его опять не выпускают, эпизод 19-го года с попыткой побега не забылся. Помог Максим Горький, который поручился за Белого и направил ходатайство на самый «верх». В начале сентября Белый получает от советских властей разрешение на выезд за границу, долго оформляет визу и наконец, 18 ноября, приезжает в Берлин. В конце ноября он встречается со Штейнером и Асей, слышит от нее все то же: совместная жизнь невозможна.
Последняя встреча Андрея и Аси произойдет в Берлине в конце марта 1922 года, тогда и случится окончательный разрыв взаимоотношений.
А у Аси Тургеневой появится новый ухажер – некто Александр Кусиков (1896–1977). Рожденный в Армавире в многодетной армянской семье, Кусиков окончит гимназию, поступит на юрфак Московского университета, но проучится недолго. Будет призван в армию, после Февральской революции покомиссарит в Анапе, в 19-м станет командиром кавалеристского дивизиона у красных. В Москве демобилизованный кавалерист станет посещать «Кафе поэтов», сведет знакомства накоротке с Маяковским, Брюсовым, Бальмонтом и другими знаменитостями. В столице он открывает издательство «Чихи-Пихи», в котором будут печататься и его книги. Бурную творческую деятельность Кусиков развернет, войдя в «орден имажинистов», а затем совместно с Есениным и Шершеневичем открыв книжный магазин «Лавка поэтов». В общем, явился миру изрядный имажинист, в некотором роде поэт.
В начале 22-го года Кусикова по рекомендации Луначарского отправляют в зарубежную командировку, которая плавно перейдет у него в эмиграцию.
По Берлину Кусиков расхаживал, щеголяя в военном френче и брюках-галифе, будучи армянином, зачем-то представлялся черкесом. Русские эмигранты за глаза называли его «чекистом», чем он несколько даже гордился.
В Берлине и пересеклись пути Александра Кусикова и Аси Тургеневой.
На девушку он, что называется, положил глаз и даже был готов предложить ей серьезные отношения. Но Ася пребывала в иных сферах и семейную жизнь отвергала не только с Белым, но и вообще. Вот что она втолковывала «черкесу» и «чекисту» Кусикову в письмах: «Тебе нужна жена. Я в жены ни душевно – ни по какому иному не гожусь. Оттого, что Белый хотел из меня сделать жену, он сломал наши отношения. Как смеешь ты упрекать меня в том, что у меня осталось нежность и забота о нем? Пусть все между ним и мной сломано – между нами останется чувство, которое, как мне кажется, не может и не должно погибнуть»; «Я, например, не могла бы встретиться в обществе с тобой и с Белым как твоя жена. – И это была бы ложь перед моим внутренним чувством. – Так же и не как жена Белого. Это была формальность из деликатности к нему, которая теперь стала немыслимой»;
«Я злая, своенравная, путаная. Люблю свободу, монашество в миру, свою работу, дело, которому изменить было бы преступление и гибель. И зачем мучаю Андрея Белого и еще другого, а теперь тебя. Ведь я знаю, из меня жены не выкроить».
Кусиков передал Тургеневой свою изданную в Берлине книгу, надписанную довольно развязно: «Анико, довольно тебе скалиться. Злишься, и сама не знаешь на что. Пора уже быть взрослой, послушной и умной. Ты меня любишь? Во всяком случае книгу на!»
Анна-Ася Тургенева замуж больше никогда не выйдет и никогда не вернется в Россию. Дни ее будут проходить в служении антропософии, занятиях живописью, графикой, чтении лекций по искусству. После окончания Второй мировой войны она часто посещала Францию. Тургенева оставит мемуары о строительстве Гётеанума, Андрее Белом, Рудольфе Штейнере.
16 октября 1966 года после тяжелой болезни четвертая «муза» Андрея Белого Анна-Ася Тургенева-Бугаева тихо уйдет из жизни в возрасте 76 лет в Арлесхайме, кантон Базель-Ланд, Швейцария.
Если считать первой «музой» Маргариту Морозову, Клавдия Васильева-Бугаева (урожденная Алексеева) – это пятая и последняя «муза» в жизни Андрея Белого.
Родилась Клавдия Николаевна в 1886 году в станице Усть-Медведицкой, на Дону (сейчас это город Серафимович в Волгоградской области), в семье казака.
Данным фактом Клава гордилась и называла себя донской казачкой. Затем семья переехала в Харьков, где К.Н. окончила гимназию. После смерти отца, работавшего в Харькове юристом, мама Кати увозит ее и других детей (еще в семье были Катина сестра Елена и брат Владимир) в Москву, там их приютит замужняя сестра мамы Екатерина Королькова.
В Москве К.Н. поступила на Высшие женские курсы (это считалось высшим образованием для женщин), но не окончила их в силу личных обстоятельств.
В 1910 году у К.Н. случится в Сочи курортное знакомство с доктором Петром Николаевичем Васильевым. В следующем году они поженятся, и супруг увезет К.Н. на житье в Петербург. Петр Николаевич окажется очень положительным, порядочным, заботливым человеком. Семейное счастье обещало быть долгим, но в 1914 году доктора Васильева призывают в армию и отправляют на фронт. А К.Н. уезжает к своей матери в Москву.
Васильев счастливо избежит гибели, ранений и вернется к мирной жизни уже в Москве. Впрочем, какая она мирная! Накатывает одна революция, другая, начинается Гражданская война, снова льется кровь. Доктор и К.Н. остаются супругами, но чем дальше, тем более формальный характер принимают эти отношения. Однако у них появляется общий интерес – антропософия, участие в антропософских кружках сближает.
У австрийского философа и мыслителя Рудольфа Штейнера (впрочем, некоторые сегодня считают его шарлатаном) К.Н. побывает еще до начала Первой мировой – в 1912 (или в 1913) году. Из всего учения гуру она больше всего проникнется идеями эвритмии. Если перевести с греческого, слово это означает «гармоничное движение, ритм». Штейнер полагал, что сформулировал «технологию соответствия движений человеческого тела звукам речи и музыки». Велико ли открытие? Скажем, ансамбль песни и пляски Российской армии имени А.В. Александрова регулярно демонстрирует «соответствие движений человеческого тела звукам речи и музыки», совершенно не имея представления ни о каком Штейнере.
Ну да ладно. Клава Васильева увлеклась антропософией и стала преподавать эвритмию в Московском антропософском обществе. Это ей подходила как нельзя лучше – невеликая росточком, она обладала удивительной стройностью, гибкостью, плавностью походки и всех движений. Участники занятий с ней вспоминали, что она производила неизгладимое впечатление.
Примкнувший к антропософам доктор Васильев гордился, что у него такая супруга.
Знакомство Клавдии с Андреем Белым относится к 1917 году. Некоторые хронологии уточняют: «1917. Конец декабря. Сближение с К.Н. Васильевой».
Насколько тесным было это «сближение», остается только гадать. Ведь в ту пору «музой» и всем, всем, всем для Белого была Ася Тургенева. Предположим, что сблизились они с К.Н. духовно, на почве все той же антропософии.
Знаменательная встреча Белого и Васильевой произойдет в начале 1923 года в Берлине, куда она приедет по делам Московского антропософского общества.
Впечатления от общения будут не самые приятные. Белый в ту пору пребывал в глубокой депрессии, усугубляемой алкогольным туманом. Впрочем, он отдавал себе отчет, что с ним происходит, и, по воспоминаниям Ходасевича, «с горькой улыбкой говорил: «Надо жениться, а то кто меня пьяного в постель уложит?»
Ходасевич запишет:
«Из Москвы приезжала антропософка К.Н. Васильева, звала с собою в Россию, к антропософской работе. Белый, прикрыв дверь от нее, шипел: «Хочет меня на себе женить». – «Да ведь вы сами хотите жениться?» – «Не на ней! – яростно хрипел он. – К черту! Тетка антропософская!»
Перед 43-летним Андреем Белым во всей остроте вставал пресловутый вопрос: кто подаст старому, больному и одинокому поэту стакан воды?
Догадывался ли он, что не пройдет и года и «тетка антропософская» станет для него самым близким человеком, «милой Клодей»? Клодя – так он будет называть Клавдию в Москве.
В конце мая 1924 года Белый с Клодей отправляется в Крым, в Коктебель, – в гости к своему другу Максимилиану Волошину. У того кто только из литераторов и поэтов не перебывал, чтобы насладиться морем, солнцем, общением с радушным хозяином! Белому тут очень нравится. Пройдет десять лет, и очередное посещение Коктебеля обернется для Андрея и Клоди страшной бедой… А пока ничто ее не предвещает. Все лето и половину сентября 24-го они проведут в Крыму, наслаждаясь жизнью.
Васильева, имея профессию «литературный работник», будет охотно и скрупулезно выполнять обязанности секретаря Андрея Белого. В марте 1925 года они поселяются в Кучине под Москвой, и литературный процесс заметно оживляется. И облегчается – благодаря Клоде.
Он много работает – пишет новое, переиначивает старое, его охотно печатают, советская власть не гнобит. Клодя, которую он в Берлине едва не спустил с порога, теперь его всё. В письме Маргарите Морозовой он называет К.Н. «солнцем своей жизни», «солнцем, вставшим именно тогда, когда я думал, что для меня все кончено, и оттуда, где, казалось, были погашены все огни».
Еще они с Клодей не забывают путешествовать, чтобы дать себе передых от литературных трудов. Маршруты проложены в основном на юг, туда где тепло, солнечно и персики с айвой так и падают сами прямо в рот: Грузия, Армения, Крым. Лето 1930-го они проводят в Судаке (не надо бы, не надо бы уже принимать столько солнечных ванн, из-за них прольются горькие слезы!) и на пару дней приезжают в Коктебель. Это будет последняя встреча Андрея Белого с поэтом-символистом Максимилианом Волошиным, 11 августа 1932 года друг уйдет из жизни.
А что же муж Клавдии Васильевой, добрейший доктор Петр Васильев? Он хоть как-то реагирует на то, что у него жену увели? Никак. Муж, как говорится, объелся груш. Развода ей не дает, но жить с Белым не мешает, весь погружен в антропософию.
Беда пришла весной 1931 года, откуда и не ждали, а надо было ждать – с Лубянки. Официально Московского антропософического общества не существовало, оно давно было запрещено, но адепты учения Рудольфа Штейнера тихо, мирно продолжали общаться, объединившись в кружки. Чекисты решают, что пора додавить это «гнездо с вредными насекомыми». С апреля по май тремя волнами проходят аресты антропософов.
Всего к делу «подошьют» 27 человек, всех их Белый знал, многие были его друзьями. Самое страшное – среди задержанных окажется и его Клодя. За ней приедут в Детское Село, где, оставив Кучино, К.Н. и Белый жили и работали по приглашению Иванова-Разумника в его доме (Октябрьский бульвар, 32).
Белый в полном отчаянии. Еще не зная масштабов проводимой «зачистки», он пишет другу и активисту-антропософу П. Зайцеву (тот тоже будет арестован):
Мужа К.Н. Петра Васильева арестовали еще 8 мая, и вместе с ним увезли на Лубянку огромный сундук с рукописями Белого. Он хранился в квартире в Долгом переулке, где проживали мать Клоди Анна Алексеевна, брат Владимир Николаевич и Петр Васильев, которого с Клавдией теперь связывали только дружеские отношения.
Белый поначалу даже не знал, куда именно увезли его Клодю, в Москве ли она или где-то еще. Когда вся неприглядная и пугающая картина открывается, Белый начинает действовать.
Он пишет письмо Горькому, обрисовывая их с Клодей страшные обстоятельства, просит защиты. Пишет заявления в Коллегию ОГПУ, пытаясь доказать невиновность московских антропософов, его друзей. Но кто в этой карательной организации станет придавать значение его писаниям… Белый понимает, что нужна личная встреча с большими начальниками.
В письме Вс. Иванову, про которого говорили, что у него есть знакомства среди чекистов, 9 июня Белый спрашивает:
Через Зинаиду Райх, супругу знаменитого режиссера Всеволода Мейерхольда, про связи которого на самом «верху» Белый наслышан, он обращается к нему с просьбой помочь встретиться с кем-либо из чекистов, ведущих следствие, лучше всего с начальником, которому он бы передал рукописи и бумаги, доказывающие невиновность К.Н. Васильевой и других антропософов.
Просьбы были не напрасны. План сработал прежде всего благодаря участию Мейерхольда.
27 июня Андрей Белый получил аудиенцию не абы у кого, а у самого Якова Агранова, заведующего Секретно-политическим отделом ОГПУ, члена Коллегии и главы «Литконтроля» ОГПУ.
Агранов вообще-то был страшным человеком, причастным к расстрелу Николая Гумилева, репрессиям в отношении многих представителей творческой интеллигенции. Писательская кровушка для него была так, жидкой водицей.
Для Белого все могло бы обернуться очень плохо, он вообще бы не вышел с Лубянки, поскольку подозревали, что он не просто якшается с антропософами, а есть их идейный вождь. Да Белый и сам удивлялся, почему его до сих пор не взяли. Как позже выяснится, дело Белого было выделено в отдельное производство. Брать его не торопились, видимо опасаясь большого резонанса – все-таки всемирно известный писатель, учитель Джойса и т. д.
Белый благодарил Мейерхольда за устроенную встречу:
Поразительно, но не прошло и недели, как К.Н. Васильеву и ее мужа П.Н. Васильева освободили!
Вскоре после этого, 18 июля, Борис Бугаев и Клавдия Васильева оформят свой брак в ЗАГСе. В документ впишут ее новую фамилию – Бугаева.
Приговор по «делу антропософов» был оглашен 8 сентября 1931 года. Он оказался сравнительно мягким. В отношении Васильевой (теперь уже Бугаевой) и ее бывшего мужа – лишение права проживания в 12 пунктах (городах) «с прикреплением к определенному местожительству сроком на три года». При этом «приговор считать условным, из-под стражи их освободить».
Также «прикрепили» на три года к определенным городам большинство осужденных адептов Штейнера. Посуровей обошлись с П. Зайцевым (ссылка на три года в Казахстан), Б. Григоровым и А. Петровским («заключить в концлагерь сроком на 3 года»). Петровский в итоге был отправлен этапом на строительство Беломорско-Балтийского канала, где осталось немало костей зэков, и мотал срок там. Как говорится, спасибо, что не убили.
В сентябре того же года Белый и Клодя возвращаются в Детское Село в дом Иванова-Разумника. После пережитого Андрей находит в себе силы работать над книгой о Гоголе, заниматься другими литературными делами.
В ноябре происходит знаковое событие: Совет Народных Комиссаров РСФСР назначил Белому персональную пенсию. Значит, не записан во враги советской власти, значит, ценят его заслуги на поприще русской словесности и дальше все будет хорошо!
В конце декабря в Детском Селе их навещают Мейерхольд и Зинаида Райх, сыгравшие такую большую роль в спасении Клоди. Низкий поклон им был от нее и Андрея Белого.
В 1932–1933 годах они то в Москве, то в Детском Селе. Белый старается максимально интегрироваться в советский литературный процесс, которым теперь рулят понятно кто, моментами он предстает законченным конформистом. А куда деваться? А кому легко?
Белого охотно печатают, приглашают читать лекции, ему утраивают вечера в Политехническом музее, он рукопожатен не только в среде коллег по писательскому цеху, но и среди совпартчиновников. Постановление ЦК ВКП(б) о перестройке литературных организаций он характеризует как нужное, своевременное и вообще замечательное дело. Его все это устраивает.
При участии видного большевика В. Бонч-Бруевича, который еще и доктор исторических наук, этнограф, прозаик, значительную часть своего огромного архива (не пропал сундук!) Андрей Белый передает в недавно открывшийся Центральный музей художественной литературы, критики и публицистики. Не безвозмездно: на полученные средства рассчитывает вступить в писательский кооператив и решить квартирный вопрос.
Белый работает над книгой воспоминаний «Между двух революций», из которой всем будет ясно, что он не чужд революции, а совсем наоборот.
Главная радость в жизни – рядом постоянно его милая Клодя. Они уже не молоды, вулкана страстей по определению быть не может; но теплота, душевность, забота друг о друге – то, что именно сейчас так нужно было Борису Бугаеву, с которого беспощадное время начинало смывать маску Андрея Белого, – этого присутствовало много.
В 1926 году, когда она фактически стала его литературным секретарем и подругой, Белый посвятил ей стихотворение (написано в Купчине):
Белый всю жизнь искал «ту самую женщину» – сначала Прекрасную Даму, после сорока – ту, которая «подаст стакан воды». Клавдия Николаевна Васильева-Бугаева стала для него идеальной женой, более верной, доброй, заботливой он бы и не сыскал.
После смерти Андрея Белого именно они вместе с А. Петровским спасали литературное наследие писателя и поэта, систематизировали его огромный архив, создали библиографию, привели в порядок все материалы. Это был огромный труд.
Клавдия Николаевна Бугаева, Клодя, после ухода Белого проживет еще 36 лет, последние годы – в тяжелом состоянии. Парализованная, одинокая, почти без средств к существованию. Опекавшая ее старая подруга по антропософскому кружку Е. Невейнова рассказала в своих воспоминаниях: «Заболела Кл. Ник. в 1957–58 гг. Началось разрастание грудной клетки, вырастали два горба – спереди и сзади. Это сопровождалось потерей подвижности мускулов спины и ног. Это было постоянное мучительство. Она сказала как-то: «Я живу так, как будто на меня надели табуретку и завинтили»…
У неё был полиартрит на почве очень сильной простуды. Большую часть времени она провела в постели. Умерла она от сердечной недостаточности во время эпидемии гриппа, прохворав только одну неделю».
Ушла из жизни пятая «муза» Андрея Белого 22 февраля 1970 года в возрасте 84 лет. После кремации ее прах подзахоронили в его могилу на Новодевичьем кладбище.
У Андрея Белого минимум 62 стихотворения, в которых так или иначе присутствует тема смерти. Было бы странно, не появись у символиста и мистика такие стихи. На кого же он примеряет эту сакральную данность – смерть? Иногда это абстракции, как, например, в мини-цикле, законченном в 1903 году и посвященном Блоку (вышло в сборнике «Золото в лазури» (1904). Вот отрывок:
Вроде бы подразумевается Спаситель. Но что это за неожиданная фантазия с камнем, размозжившим висок? С Христом, как мы знаем, произошла совсем другая история. Но это же пишет символист Белый, а ход мысли символиста не всегда поддается расшифровке.
Вот отрывок из стихотворения «Одиночество», написанного в 1901 году и посвященного философу В. Соловьеву, оказавшему на духовный мир Белого сильнейшее воздействие:
Пишет это совсем еще молодой человек, 21 года от роду; до смерти вовсе не четыре шага, а тридцать с лишним лет. Но ведь так мучительно сладко представить себе, как приближается, стуча костями, старуха с косой…
29 мая 1903 года умирает отец Бориса Бугаева профессор Н. Бугаев. Борис испытывал к отцу противоречивые чувства, но смерть самого близкого человека его потрясла. Из-под пера Андрея Белого выходит вот это стихотворение (отрывок):
«Увидимся вскоре…» Что Борис держал в голове? Тоже собирался умирать и встретиться с отцом «в день восстаний из гроба»? Но до Страшного суда, когда вострубят ангелы и мертвые восстанут, бесконечно далеко. Не станем придираться, ведь художник слова Андрей Белый так видит.
О смерти как о неизбежности он пишет в стихотворении, которое так и называется «Смерть» (отрывок):
Крепче всего, пожалуй, связано с реалиями жизни Белого и его мыслями о смерти стихотворение «Больница». Это приключилось с ним в конце декабря 1920 года. В «Ракурсе к дневнику» Белый записывает:
Перелом копчиковых костей может привести к очень тяжелым последствиям вплоть до заболевания спинного мозга. В любом случае травмированный испытывает страшные боли. В январе следующего года Белого переводят в лечебницу Майкова (Тверская улица, Благовещенский переулок), где он будет находиться весь февраль и март. Три месяца пребывания в больницах порождают видения смерти – своей собственной. В больнице вот это и написалось (отрывок):
У Андрея Белого было еще несколько случаев, когда он мог погибнуть от тяжелых травм. Приехав по делам 13 августа 1926 года из поселка Кучино в Москву, живой классик попадает под трамвай. Как это произошло, он рассказал в письмах друзьям, в частности П. Зайцеву и Иванову-Разумнику:
Белому еще повезло, ведь могло бы случиться как с Берлиозом в «Мастере и Маргарите». Залечивал травмы в Кучине, писал в дневнике, что поначалу не мог ни лежать, ни шевелиться.
Одна из поездок на Кавказ в 1927 году едва не обернулась бедой. Они гостили в Цихис-Дзири, под Батумом, пожили в Тифлисе, побывали в горах. Возвращались по Военно-Грузинской дороге – из Тифлиса через Казбек во Владикавказ. Вот в горах-то им однажды и встретился дикий зверь – чем-то сильно неудовлетворенный медведь. Первым делом он бросился на Белого, сбил с ног. Клавдия Николаевна так описывает дальнейшее в своих воспоминаниях:
«…Откуда-то выскочил неизвестный совсем человек и ударил палкой медведя. Тот глухо заворчал, не выпуская ноги Б.Н….Миг – и палка уже опустилась. Зверь мотнул головой: его лапы разжались. Потеряв упор, Б.Н. странно перевернулся в воздухе, подпрыгнул и не упал, а будто играя, прикоснулся к земле и тотчас же снова стал на ноги…»
Вот и в этот раз живой классик мог оказаться неживым. Но, круша Белому кости, устраивая переломы и другие травмы, Судьба только примерялась, какой способ ей выбрать, чтобы избавить вечно страдающего звездного писателя и поэта от земных тягот. Через несколько лет выбрала…
В середине мая 1933 года Андрей Белый и Клавдия Бугаева отправились в любимый ими Коктебель, в Дом творчества писателей, – к морю и солнцу, отдыхать. Им выделили отдельный домик; соседи, большей частью представители творческой интеллигенции, служащие Гихла и Огиза, как отметил Белый в дневниковых записях,
А вот еще из письма Ф. Гладкову от 17 июня:
Символизм умер, а общаться с акмеистом Осипом Мандельштамом, представителем антагонистического по отношению к символизму течения, у Белого не было никакого желания.
Жена Мандельштама, писательница Надежда Яковлевна Мандельштам, впоследствии издаст воспоминания, в которых нелицеприятно и даже враждебно отзовется о супруге Белого К.Н. Бугаевой: дескать, та «в своих взглядах – узкая фанатичка, а в отношениях с людьми, в том числе с Бор. Никол., – ужаснейший деспот».
Между тем сразу же после смерти Белого Осип Мандельштам напишет о нем хорошо:
К сожалению, и судили и кляли, даже в дни похорон… Мандельштам хорошо относился к Белому, просто у обоих были очень сложные характеры. Когда Белого хоронили, Мандельштам тоже пришел проститься с ним на Новодевичье кладбище. По какой-то мистической случайности на него вдруг упала прислоненная к дереву крышка гроба. Будто Белый так сказал свое последнее «фи» Мандельштаму.
Прошло два месяца после приезда Белого и Клоди в Коктебель, они уже собирались возвращаться в Москву, отъезд планировался на 17 июля, но… 15-го числа в шесть часов вечера стряслась беда: Белый падает в обморок, когда через несколько часов приходит в себя, голова разламывается от страшной боли. Боль проходит, но он чувствует странное возбуждение и, кажется, теряет чувство времени. Консилиум из трех врачей ставит диагноз: солнечное перегревание, сильный склероз; сейчас бы сказали – случился солнечный удар. Из Дома творчества вдова Волошина Мария Степановна забирает больного с Клодей к себе. В Москву они смогут отправиться только 29 июля.
Позже Белый записывает в дневнике:
«Солнечное отравление», «солнечный перепек» – так Белый называет свою болезнь; за много лет до того в стихотворении «Друзьям» были «солнечные стрелы». Что же на самом деле с ним приключилось?
В многочисленных публикациях встречается: «мозговой спазм после солнечного удара», «сильный склероз от солнечного перегревания», «кровоизлияние в мозг на почве артериосклероза».
Из медицинской энциклопедии:
«Артериосклероз. Утолщение, отвердение и потеря эластичности стенок артерий. Этот процесс постепенно ограничивает приток крови к органам и тканям человека и может привести к серьезным рискам для здоровья, вызванным атеросклерозом, который представляет собой специфическую форму артериосклероза, вызванную накоплением жировых бляшек, холестерина и некоторых других веществ внутри и на стенках артерий. Это может быть вызвано курением, неправильным питанием или многими генетическими факторами».
Заведующая «Мемориальной квартирой Андрея Белого» в Москве и исследователь его творчества Моника Спивак полагает, что «скорее всего, это был инсульт, который тогда не умели ни диагностировать, ни лечить».
Из медицинской энциклопедии:
«Наиболее опасным является кровоизлияние в ствол головного мозга. Эта структура непосредственно связана со спинным мозгом и контролирует основные жизненные функции: дыхание, кровообращение, терморегуляцию, сердцебиение. Инсульт ствола мозга часто оказывается фатальным».
Оттуда же:
«Признаки мужского инсульта: сильная головная боль, может сопровождаться рвотой, внезапная слабость и головокружение, затруднение произношения речи и восприятия окружающего, ухудшение зрения, помутнение сознания».
Именно это Белый и указывает в своем дневнике – «рвота, обмороки, головные боли, жар и т. д.».
В Москве в начале осени болезнь, кажется, немного отступила.
Один из лечащих врачей – тот самый добрый доктор П. Васильев, которого Белый двумя годами ранее вытащил с Лубянки, – говорит ему, что тот слишком усердствует с режимом и можно смело курить по 5 папирос в день. Далее курение будет ограничено 4 папиросами. А ведь Белый прежде, когда работал над текстами, бывало, выкуривал и по 50 (!) штук в день.
Из записи в дневнике от 5 сентября:
Лечение Белому назначали по наитию, не понимая глубоко сути его болезни: горячие компрессы, массаж, «электризация токами высокого напряжения», некие придуманные профессором Тарасевичем таблетки и даже пиявки («Утром поставили пьявки и уложили на сутки в постель»). Герудотерапия – штука, конечно, неплохая, показана при многих заболевания. Но вряд ли «пьявки» могли помочь перенесшему инсульт человеку.
Когда становилось полегче, Белый продолжал активничать. Хлопотал о предоставлении ему квартиры в строящемся писательском кооперативе (своей за всю жизнь так и не смог обзавестись), о прикреплении его к кремлевской аптеке. Собирается теоретически обосновать свой вариант нового литературного направления – социалистический реализм, который бы утвердили на Первом съезде писателей в мае 34-го. Но утвердили концепцию его антагониста и в это время уже недруга Максима Горького, а Белый до съезда не дожил.
С начала октября повторяются записи об «адских головных болях», они не прекращаются и в ноябре. 4 декабря Андрей Белый последний раз выходит на улицу подышать бодрящим московским воздухом.
Судя по всему, произошел второй инсульт, после которого даже при сегодняшнем уровне медицины, редко кто выкарабкивается. 8 декабря Белого перевозят в клинику, где ставят диагноз, соответствующий медицинским познаниям того времени: кровоизлияние в мозг на почве артериосклероза.
Проведя месяц в больнице, в 12.30 8 января 1934 года в присутствии врачей и любимой Клоди Андрей Белый (Борис Бугаев) отойдет в лучшие миры, часть из которых была создана в его воображении.
9 января в одной из двух главных газет Страны Советов – «Известиях» – будет напечатан некролог, составленный друзьями Белого Б. Пильняком, Б. Пастернаком и Г. Санниковым.
Там будут такие слова:
«…Имя каждого гения всегда отмечено созданием своей школы. Творчество Андрея Белого – не только гениальный вклад как в русскую, так и в мировую литературу, он – создатель громадной литературной школы. Перекликаясь с Марселем Прустом в мастерстве воссоздания мира первоначальных ощущений, А. Белый делал это полнее и совершеннее. Джемс Джойс для современной европейской литературы является вершиной мастерства. Надо помнить, что Джемс Джойс – ученик Андрея Белого. Придя в русскую литературу младшим представителем школы символистов, Белый создал больше, чем все старшее поколение этой школы, – Брюсов, Мережковские, Сологуб и др. Он перерос свою школу, оказав решающее влияние на все последующие русские литературные течения. Мы, авторы этих посмертных строк о Белом, считаем себя его учениками…
…Как многие гениальные люди, Андрей Белый был соткан из колоссальных противоречий…
…Андрей Белый мог показаться принадлежащим к той социальной интеллигентской прослойке, которой было не по пути с революцией. Если к этому прибавить, что во время своего пребывания за границей Андрей Белый учился у Рудольфа Штейнера, последователи которого стали мракобесами Германии, то тем существенней будет отметить, что не только сейчас же после Октябрьской революции Андрей Белый деятельно определил свои политические взгляды, заняв место по нашу сторону баррикад, но и по самому существу своего творчества должен быть отнесен к разряду явлений революционных. Этот переход определяется всей субстанцией Андрея Белого…»
У литературных начальников этот некролог вызвал большое раздражение.
Оргкомитет Союза советских писателей, которому придавалась функция руководства всеми литературными процессами в стране, так, чтобы эти процессы соответствовали линии партии, принял незамедлительные меры.
Пильняку, Пастернаку и Санникову доходчиво объяснили, что они глубоко не правы в оценке роли и места Белого в литературе, что называть его «гениальным» – большой перегиб, а по какую сторону баррикад он оказался, еще очень надо разбираться. И вообще, напечатанное в «Известиях» – не некролог, а какой-то панегирик, чтобы это дезавуировать, надо дать опровержение в «Литературной газете». Санников отметил в своей записной книжке, что на этом заседании секретариата его даже предлагали исключить из партии, что привело бы к выдворению и из рядов советских писателей. Но как-то обошлось. Троицу подписантов некролога даже оставили в Комиссии по организации похорон Бугаева-Белого – пусть отработают свои прегрешения.
Над гробом ушедшего звучали уже не панегирики, а… критика! «Правильный» тон взяли и газеты, полностью выдерживая линию партии.
10 января тело Бориса Бугаева будет кремировано, а через неделю урну с прахом писателя, намного пережившего и созданный при его огромном участии символизм, и весь блестящий Серебряный век отечественной словесности, захоронят на Новодевичьем кладбище недалеко от могилы его отца.
Главное, абсолютно попавшее в цель предсказание – в стихотворении «Друзьям», целиком приведенном в начале этой главы.
Это, написанное в январе 1907 года в Париже, стихотворение впервые было опубликовано в журнале символистов «Золотое руно», а затем вошло в авторский сборник «Пепел» (1909). Остается только поражаться, как 27-летний поэт за 27 лет до своей смерти мог прозреть эти «солнечные стрелы». Случайное совпадение или что-то перетекло в его мозг из информационного поля Земли и космоса, хранящего картины прошлого и будущего? Ответа нет.
Но все случилось по писаному – солнечный удар, последовавшая за ним тяжелая болезнь и смерть. Угадано.
В 1905 году в имении Серебряный Колодезь (Ефремовский уезд Тульской губернии), которое отец Бориса, профессор Бугаев, приобрел за пять лет до своей смерти, Бугаев-младший напишет стихотворение «У гроба» (отрывок):
Уже упоминавшийся Г. Санников, навестивший Белого в больнице за несколько дней до смерти, вспоминал: «Я смотрел на его лицо. Оно было бледное, неподвижное, желтоватая тень непоправимой тяжелой болезни лежала на коже лица». Желтое или бледное у тебя будет лицо, когда окажешься в домовине, тут, конечно, угадать еще надо. Белый угадал, что не будет бледным в гробу?
В том же Серебряном Колодезе в 1906 году пишется стихотворение «Отпевание». Белый прикидывал, как это будет происходить с ним:
Хоронили Белого хоть и без салюта, но и не как бедного родственника, достойно, с элементами государственных почестей. Цветы были, хотя и не гиацинты.
Эпитафию самому себе он написал в 1908 году, так и назвал стих – «Эпитафия»:
А жизнь свою с грустным финалом обрисовал в 1916 году, воспользовавшись стихотворной формой танка (японское стихотворение из пяти строк):
Пролетел, улетел, но оставил след, хотя его и пытались стереть. В Стране Советов Белого не переиздавали, в школьные программы, в отличие, например, от параллельного ему Блока, не включали и вообще пытались забыть. Возвращаться к нам гений Серебряного века стал только в новейшее время.
А точно ли гений? Выяснить это желали еще в 30-х годах прошлого века.
Институт по изучению мозга и психической деятельности был основан в 1918 году по инициативе академика Бехтерева как отдел Психоневрологического института. Толчок всей работе дала смерть Ленина в 1924 году. Его мозг изъяли, и в специальной лаборатории ученые препарировали мозговое вещество вождя, пытаясь понять, в чем секрет его гениальности. Но поняли лишь то, что все познается в сравнении и мозгов нужно много. Было решено забирать в Институт мозга мозги самых выдающихся людей страны – политиков, писателей, философов и др. Стала собираться огромная коллекция материалов. Институт получил серое вещество Жданова, Кирова, Калинина, Куйбышева, Луначарского, Горького, Багрицкого, Эйзенштейна, Маяковского, Крупской, Павлова, Циолковского и многих других (после их смерти, разумеется). В 1934 году здесь оказался и мозг Андрея Белого. Срезы мозгов великих людей сравнивали друг с другом, с мозгами простых граждан – искали нечто, что указывало бы на гениальность знаменитостей. Увы, каких-то особых зон среди мозговых извилин ни у кого обнаружено не было. Гениальность – это, надо полагать, совокупность всех мыслительных способностей и умений человека, она не зависит от веса содержимого черепной коробки или еще от чего-то физиологического.
Вся собранная коллекция знаменитых мозгов сохранена, законсервирована, с ними можно работать. И как знать, что получится, если к этой работе подключить Искусственный Интеллект, который уже сегодня делает фантастические вещи. ИИ плюс мозг Андрея Белого или Владимира Маяковского, что будет? Вдруг родятся новые гениальные произведения? Скорость, с которой происходит изменение нашей реальности, этого не исключает.
Николай Алексеевич Клюев, 53 года
10.10(22.10).1884 – между 23 и 25.10.1937
Родился в селе Коштуги Вытегорского уезда Олонецкой губернии
Умер в Томске (расстрелян)
Звезда поэтического Серебряного века Николай Клюев родился в настоящем медвежьем углу, который представляла собой Коштугская волость, названная так по селу Коштуги. Местность, зажатую между двумя озерами – Онежским и Ладожским, Финляндией, Карелией (Олонецкий край), прежде населяли финно-угорские народы. Постепенно их вытеснили русские. Село Коштуги, стоящее на берегах рек Мегры и Кимреки, известно с XVI века, но жителями и к XX веку не сильно приросло. Посудите сами: население всей Коштугской волости, куда входило несколько сел, на 1890 год составляло всего-то 3,5 тысячи человек. Демографического взрыва не произошло и в XXI веке. По переписи 2002 года, в Коштугах проживало всего 136 человек (69 мужчин, 67 женщин), все русские. Вымирающее село.
Маленький Коля оказался, мягко говоря, не в центре цивилизации, в глухомани, в стороне от Архангельского и Петербургского почтовых трактов. Газета «Олонецкие губернские ведомости» писала в 1902 году: «Олонецкая губерния с давнего времени и до половины минувшего XIX столетия служила удобным местом для укрывательства разного рода обиженных судьбою или недовольных своим положением людей, как то раскольников разных сект, помещичьих крестьян и разного рода дезертиров – рекрутов и солдат».
Дезертиры нередко занимались грабежами, и называли этих беглых не иначе как «разбойнички». А вот беглые крестьяне и сектанты вели себя смирно, местные в этих малолюдных местах видели в них дешевую рабочую силу. И даже укрывали от начальства, когда то наезжало ловить беглецов. В некоторых домах были специальные схроны. Или мужиков увозили с глаз начальства долой на возах, прикрыв, например, снопами или даже навозом. В Коштугах, если полиция приезжала вязать беглых внезапно, просто перебирались на другой берег реки: право ловить имело теперь только начальство другого уезда.
Ко времени рождения Коли Клюева уже почти не бегали и не прятались. Но потомки тех беглых крестьян и сектантов остались, сохранив особый дух искателей вольности.
Дикая природа, близкая Ладога, отдаленность от городов, где могли бы бить розгами и скручивать в бараний рог, сказания и напевы Севера, старообрядческие воззрения на мир – вот на таких дрожжах поднималось клюевское тесто.
Матушка Николая Прасковья Дмитриевна (1851–1913) была родом как раз из старообрядческой семьи из Заонежья. В семье той считали, что род их идет аж от самого́ мятежного протопопа Аввакума. Женщина грамотная, не чуждая культуре, Прасковья читала не только старообрядческие книги. А еще она была сказительницей и плачеёй. Плачея – это женщина, которая исполняет плачи – обрядовые жалобные песни. Они не обязательно старинные и исполняли их не только на похоронах. Бывало, и на свадьбах. (Примерно так заказывали исполнительниц: «Дочку, кровинушку нашу, на чужой двор отдаем. Спой, плачеюшка, что-нибудь жалестное!») Некоторые плачеи сами сочиняли для себя тексты, а это уже словесное творчество.
Будущий поэт впитывал все это жадно, многое запоминал, и что-то нашло позже отражение в мудросплетениях его стихов.
Мать научила Николая читать и писать, очень многое дала ему в духовном смысле. Любовь к ней он пронесет через всю жизнь и посвятит матушке немало стихов.
Об отце поэта Алексее Тимофеевиче Клюеве (1842–1918) известно не очень много. Прежде всего что он служил полицейским урядником. Это нижний чин уездной полиции. Под надзором урядника был участок, как правило, равный волости, в данном случае – Коштугской. Непосредственный начальник – становой пристав, а подчиненные помощники (поди-ка уследи в одиночку за несколькими селами!) – десятские и сотские, которых крестьяне сами выбирали из своей среды. Вот, собственно, и все полицейские силы на селе.
Урядник мог командовать уездной полицейской стражей, но была она не в каждом уезде.
Уряднику предписывалось надзирать за всем на своем участке – соблюдаются ли правила благочиния, пожарной безопасности, санитарные нормы, не появились ли в волости беспаспортные, беглые, вообще лихие люди. Урядник мог сам расследовать мелкие правонарушения и вести следственные действия, составлять протоколы. Понятно, что для этого надо было быть грамотным, обладать определенным умом и смекалкой. Отец Клюева всем критериям соответствовал, был большим книгочеем, любителем словесности. Выходец из крестьян (в урядники брали представителей самых разных сословий, но крестьяне составляли большинство), он пользовался доверием и уважением жителей своей волости, без чего трудно было бы успешно нести службу.
Что же царское правительство давало от своих щедрот за такие полицейские труды на селе?
Жалованье станового пристава составляло 1100 рублей в год. А уряднику полагалось 200 рублей в год. Плюс к этому 50 рублей на обмундирование, до 100 рублей на содержание и прокорм лошади (на своих двоих участок за день не обойдешь). Оружие выдавалось казенное – как правило, револьвер, драгунская укороченная винтовка, драгунская шашка. Любопытно, что казна закладывала на ремонт шашки 55 копеек в год – ну, скажем, заточить ее у точильщика.
Итак, наш урядник получал на все про все 350 рублей в год. Это сравнительно небольшая сумма – где-то 90 копеек в день. А ведь в семье Клюевых кроме Коли подрастали еще двое детей – Петр (1881 г.р.) и Клавдия (1883 г.р.). И каждого накорми, обуй, одень. Как-то это удавалось – жить и сохранять достоинство.
Из Коштуг семья Клюевых переедет в деревню Желвачево Вытегорского уезда. Алексей Клюев оставит службу в полиции и устроится на другую казенную должность – станет винным сидельцем, проще говоря – продавцом, закупщиком, товароведом в винно-водочной лавке. Дохода побольше, головной боли поменьше. Сидельцы зачастую получали жалованье больше, чем, например, учителя. Семья Клюевых уже не считала каждую копейку.
В доме Клюевых кроме светских было много старопечатных и рукописных книг.
Но не только же по ним учиться. Будучи связанными глубинными корнями со старообрядцами, ни отец, ни мать поэта сами старообрядчество не исповедовали, ну так, чтобы до фанатизма доходило. В доме были старинные иконы, перед которыми горели лампады. Но на иконы истово не молились.
Николаю требовалось нормальное образование, и в 1893 году девятилетним его отправляют учиться в церковно-приходскую школу в город Вытегра (в 15 километрах от Онежского озера, сегодня город относится к Вологодской области). Здесь он пробудет до 1895 года, далее продолжит образование в городском училище Вытегры (окончил в 1897 году). Недолго поучится по настоянию отца в фельдшерской школе в Петрозаводске (в 1898 году). Быть фельдшером – верный кусок хлеба. Но Николая Клюева манили другие, горнии вершины. Он почувствовал в себе зов поэтического бога. «Прииде ко мне, сын мой, и глаголь!» – слышалось Коле в шелесте листвы, журчании лесного ручья, даже в грохоте колес крестьянской телеги.
По воспоминаниям современников, Клюев был энциклопедически образован и добился этого прежде всего благодаря самообразованию. Обладая цепкой памятью, он мог пространно цитировать Гегеля, Канта, Маркса, древнегреческих авторов, читал на языке оригинала Гейне и других немецких поэтов. Без такого уровня познаний трудно было бы войти в столичную культурную, литературную среду.
Вот тебе и паренек из глухого Олонецкого края, вот тебе и «ладожский дьячок», как назвал Клюева в стихах Есенин!
При этом Клюев был поэтическим учителем Сергея Александровича, на что тот указывал в своей автобиографии (об этом и вообще об их непростых взаимоотношениях мы рассказывали в главе «Мертвая петля Сергея Есенина»).
Политическому же «образованию» Николая Клюева, формированию его взглядов поспособствовали две русские революции. Революцию 1905–1907 годов он воспринял как народную, родную и принял в ней участие в качестве агитатора от Крестьянского союза (массовая революционно-демократическая организация, объединявшая крестьянство и сельскую интеллигенцию, возникла в разгар событий. Выступала за национализацию земли и созыв Учредительного собрания. Инициаторами создания стали крестьяне Московской губернии, деятельность союза быстро распространилась на другие губернии).
Чем конкретно занимался агитатор Клюев? Вот, например, эпизоды, вписанные в обвинение от 31 января 1906 года:
«1. 22 января 1906 года во время схода крестьян Пятницкого общества в дер. Косицыной пришёл крестьянин Николай Клюев и, вынув из книжки какой-то печатный приговор, начал читать собравшимся на сходе. По прочтении приговора Николай Клюев прибавил: «Начальники ваши кровопийцы, добра вам не желают; по милости их всё требуется с крестьян».
2. За несколько дней до схода, 22 января, Николай Клюев заходил в волостное правление и здесь в разговоре с крестьянином Насонковым советовал ему не платить податей и говорил, что крестьянам нужно отобрать землю от попов.
3. Летом минувшего года, воспользовавшись отсутствием учителя Верхнепятницкого земского училища, Николай Клюев пришёл в училище и говорил ученикам Гуляеву, Логинову и Белоусову, что крестьяне напрасно платят казённые сборы и разные подати, что все получаемые с крестьян деньги идут в карманы начальства, которое через это богатеет, и что начальство нужно бить».
Вытегорский уездный исправник сообщал в донесении наверх, что «Клюев по своим наклонностям и действиям представляется вообще человеком крайне вредным в крестьянском обществе».
А папа ведь у Николая такой правильный был, урядником служил, пользовался уважением крестьянского общества… Не доглядел, покатился сын по наклонной дорожке.
За «непосредственное участие в революционном движении Олонецкой губернии» засадили Николая Клюева в узилище. На 4 месяца – в вытегорскую тюрьму, затем еще на 2 – в петрозаводскую. Полгода по тюрьмам – это тоже в каком-то смысле университеты.
Освободившись, Клюев продолжит противостоять, чем мог, ненавистному царскому режиму. Но впереди его ждут новые посадки.
Наступает осень 1907 года, в октябре Клюеву исполняется 21 год, это возраст, с которого призывали в царскую армию. Поэта-новобранца отправляют служить на задворки Российской империи – в Финляндию. «В Сен-Михеле, городок такой есть в Финляндии, сдали меня в пехотную роту. Сам же про себя я порешил не быть солдатом, не учиться убийству, как Христос велел и как мама мне завещала. Стал я отказываться от пищи, не одевался и не раздевался сам, силой меня взводные одевали; не брал я и винтовки в руки…» – расскажет он много позже в своих заметках. Что прикажете делать с таким отказником, твердящим, что не может он по своим убеждениям, вере своей брать в руки оружие? Сейчас сказали бы: вот еще пацифист выискался или, того хуже, сектант, баптист хренов!
Но и на таких есть управа. Стишки, видите ли, еще сочиняет поганые про армию нашу! «Стишки» ясно показывали все неприятие Клюевым армейского уклада:
Это стихотворение Клюеву удалось напечатать в издававшемся в Петербурге журнале «Трудовой путь» (1907. № 9). Журнал отражал левые, демократические настроения, и подобное еще возможно было печатать. Но цензура уже начинала давить. Июньский номер «Трудового пути» за тот же год был конфискован из-за одного-единственного стихотворения А. Блока «Люблю тебя, Ангел-Хранитель…». Даже не всего стихотворения, а строчки «Люблю тебя и за то, что хочу и не смею убить». Прокурор усмотрел здесь призыв к преступлению. Удивительно, как Клюев проскочил со своей «Казармой».
В ту же пору у Клюева началась переписка с Блоком (она продолжалась долгое время, обоих занимала проблема отношений интеллигенции и народной массы, крестьян прежде всего, им было что обсуждать). В первое же письмо к Блоку он вкладывает такие стихи про армию:
С Клюевым следовало разобраться по всей строгости. Он в руках и в полной власти армейских начальников, его сажают в каземат, оставшийся в Сен-Михеле еще с петровских времен.
Но в каторжные работы Клюева не отправили. Он вел себя так, как не вел никто, решили проверить, а в своем ли он вообще уме.
В январе 1908 года Клюева под конвоем привозят в Петербург и помещают в Николаевский военный госпиталь, из которого не сбежишь, в котором не забалуешь. Собственно, та же тюрьма, только режим помягче. Здесь поэта, несостоявшегося солдата, продержат несколько месяцев.
Вот так умнейшего, начитанного, прозревающего далеко вперед судьбы России и ее народа поэта объявили дурачком и услали назад в деревню. Но зато армия от него отстала, оружия в руки он так и не взял.
Разбег Николая Клюева для прыжка в мир большой поэзии начинается с 1904 года, когда несколько его стихотворений опубликовали в петербургском альманахе «Новые поэты» («Не сбылись радужные грезы…», «Широко необъятное поле…» и др.). Альманах был так себе, не первого разбора и даже не второго, как и сами «новые поэты», публикацией в нем славы было не заработать. Как и последующими подборками – в сборниках «Волны» и «Прибой» (1905 год), – Клюев пока достаточно традиционен и поэтикой своей, и тематикой. Природа, небо голубое, лютики-цветочки, юноша бледный со взором горящим…
Громко о себе он заявит лишь в 1912 году с выходом в Москве его первой поэтической книжки «Братские песни. (Песни голгофских христиан)» и с изданием в том же году и тоже в Москве еще двух сборников – «Лесные были» и «Сосен перезвон». Книжки тоненькие – 70–80 страниц, но их приметили. Предисловие к «Соснам» напишет Валерий Брюсов (сам Брюсов!). Он сразу разглядел в Клюеве явившегося миру поэта и оценил высоко: «Поэзия Клюева жива внутренним огнем, горевшим в душе поэта, когда он слагал свои песни. И этот огонь, прорываясь, в отдельных строках вспыхивает вдруг перед читателем светом неожиданным. Почти в каждом стихотворении Клюева есть строки, которые изумляют, и мы охотно верим, когда поэт говорит о себе:
Такой оценки мэтра мало кто из молодых пиитов удостаивался. Впрочем, Клюев и сам знал про огонь, горевший в его душе. Еще в 1908 году он рассуждал в письме к Блоку:
Клюева «распробовали» в обеих столицах. Он представлялся чем-то новым, свежим, не похожим на других поэтов, коих в Петербурге и Москве обреталось множество. Серебряный век призвал на поэтическую службу сотни пиитов. Не все станут знаменитыми, но их печатали, читали, поэзия стала востребована как никогда.
Клюев преподносил себя выходцем из крестьянской гущи, трибуном и певцом народных чаяний. Но при этом он заметно отличался от других «крестьянских» поэтов. Брюсов назвал его «крестьянином-интеллигентом». А Блок в одном из писем даже заявил: «Христос среди нас», имея в виду Клюева.
Между тем «Христос» не замыкался на богоискательстве, эстетике нагорных проповедей, псалмов, народных плачей. Он впитывал все лучшее, учился у других, используя творческие приемы символистов, акмеистов и представителей других поэтических направлений. Порой густо сдабривал свои строки словами из разных говоров, диалектов, которые требовали расшифровки для неподготовленного столичного читателя. А если слов не хватало, изобретал свои, что применялось футуристами, в частности Маяковским.
Читаем у Клюева:
Прелесть что такое, не правда ли? Вот и современники, прельщенные клюевскими прелестями, возвели его в ранг модного поэта. Как он писал о себе,
Клюев много печатается в журналах, выступает перед публикой. Из книг до революционного 17-го года выйдет еще одна – «Мирские думы».
Натура артистическая, он постоянно прибегал к актерству в рамках придуманного им образа «певца избяного рая». Ему вовсе не были чужды радости городского образа жизни, он не отрицал комфорт, для крестьянской избы не свойственный, вкусную еду, модную одежду. Однажды знакомый пригласил Клюева в ресторацию выступить перед публикой с чтением стихов.
Тот начинает переодеваться в деревенские порты, рубаху в петухах, натягивает сапоги. Зачем?! – удивлен визитер. «Милый, дорогой, я лучше знаю, что нравится публике», – ответствует крестьянский поэт. Этот имидж он будет стараться всегда поддерживать.
Имидж имиджем, но любовь к деревне у Клюева была ненадуманной, искренней.
Клюев не сторонился и мистификаций. В заметках о самом себе он порядочно нафантазировал, в частности в сочинении «Гагарья судьбина». Там он пишет о встречах с Львом Толстым, Григорием Распутиным, что ничем не подтверждено. Так же как и факт его насильного удержания на Соловках, где Клюев ходил в послушниках и где его хотели оскопить (лишить мужского достоинства), но он сумел сбежать. Недостоверно и описание его путешествия на таинственный Восток (Клюев благоговел перед ним, но чувства были скорее всего платонические). Его якобы отправили на Кавказ с секретной духовной миссией. Здесь он познакомился с прекрасными юношами, а один из них, самый прекраснейший – Али, – даже покончил с собой, изнемогая от любви к Николаю и разыскивая того по всему Кавказу. А чего было изнемогать-то? Будь такие чувства, Клюев отозвался бы непременно, поскольку… Но об этой особенности поэта мы еще скажем. Вообще, «Гагарья судьбина» местами больше похожа не на строгие автобиографические заметки, а на автобиографию в жанре фэнтези.
Серебряный век поэзии – это сотни имен, десятки направлений, отличавшихся творческими методами, эстетикой. Поэты сбивались в объединения, обозначая свои цели и задачи в манифестах, помогала и критика, находя для каждого свою нишу. На слуху у читающей публики одновременно были символисты, акмеисты, имажинисты, футуристы. И вот отдельной группой явились миру «новокрестьянские» поэты. Нельзя сказать, что их творчество принципиально отличалось от прочих, ну может быть только тем, что было густо замешано на фольклоре. При этом заметно было сильное влияние символизма и акмеизма.
Главным образом «новокрестьянских» поэтов объединял интерес к глубинам народной жизни, воспевание деревни в противовес городу. При этом не все из них были выходцами из российской глубинки.
Костяк группы к 1915 году составили Александр Ширяевец, Алексей Ганин, Петр Орешин, Сергей Клычков, Борис Верхоустинский, какое-то время к «новокрестьянам» примыкал и Сергей Есенин, которым Клюев, по замечанию Сергея Городецкого, «овладел крепче всех нас». Для них Николай Клюев был гуру, непререкаемым авторитетом и образцом для подражания.
Сергей Есенин признавал Клюева свои учителем, в частности писал об этом в автобиографии. Творчество двух поэтов местами удивительно созвучно, равновкусно, как вино, налитое в две кружки из одного кувшина. Сравните.
У Клюева читаем:
У Есенина:
Некоторое время они так и выступали перед публикой – дуэтом.
Но не долго «новокрестьянская» музыка играла. Чем дальше, тем понятнее становилось, что бревенчатый мужицкий рай отживает свое. Советской же власти он был вообще не нужен, отвратителен, а певцы его подозрительны. Есенин раньше других «новокрестьян» понял, что магистральные пути прокладываются в стороне от патриархальных деревень, от хлева и гумна.
В письме к Александру Ширяевцу в июле 1920 года он пишет: «Брось ты петь эту стилизованную клюевскую Русь с ее несуществующим Китежем и глупыми старухами; не такие мы, как это выходит у тебя в стихах. Жизнь, настоящая жизнь нашей Руси куда лучше застывшего рисунка старообрядчества.
Все это, брат, было, вошло в гроб, так что же нюхать эти гнилые колодовые останки?»
«Новокрестьянская» поэзия с ее религиозными, «колодовыми» образами будет востребована все менее и менее, а сами поэты начнут восприниматься как классово чуждые элементы, подкулачники, которым нет места в советской литературе. Настолько нет места, что многие из них в 30-х годах будут физически уничтожены.
Пути Николая Клюева перед революцией и после пролегают в треугольнике Петроград – Москва – Олонецкий край. Он живет то там, то там, наезжая в столицы по издательским делам.
Февральскую революцию и Октябрьский переворот (по нынешней терминологии) Николай Клюев встретит как события правильные, радостные и нужные. Первые декреты советской власти – о мире, о передаче земли крестьянам – воспринимаются им восторженно, он же за это боролся, этого хотел.
Клюеву кажется, что вот пришли свои и ему с ними по дороге. В Вытегре, где он живет с лета 1917-го, весной 1918-го Николай Алексеевич Клюев вступает в партию большевиков, чем безмерно гордится. Первым среди поэтов-современников Клюев художественно отображает образ Ленина (опубликовано в июне того же года в журнале «Знамя труда»), не без своих, конечно, любимых мотивов и прибамбасов:
Клюев даже послал свои стихи Ленину – оттиск из «Песнослова» с витиеватой дарственной надписью:
Реакция Ильича на этот подарочек неизвестна.
«Известия Олонецкого губернского исполнительного комитета» 10 мая 1918 года сообщали о том, что «даровитый поэт Николай Клюев, пользующийся общероссийской известностью, как член большевистской партии принимает активное участие в работе ее местной ячейки. На вечере, посвященном памяти Маркса, поэт поставил свою пьесу из революционной жизни «Красная Пасха», песнь мщения, скорби и проклятия тем, кто предал социалистическую революцию».
В августе та же газета сообщает, что «почетным председателем партии выбран известный поэт Николай Клюев» а также что он является деятельным участником «Красных вечеров». Разумеется, почетным председателем не всей партии, а местной ячейки. Но и это уже дорогого стоит.
25 октября 1919 года газета «Звезда Вытегры» пишет о проводах красноармейцев на фронт: «Потрясающее впечатление произвело задушевное братское слово т. Клюева: «Черные гады, обломки разбитых режимов, не торопитесь с ликованием победы. Только вчера вы ждали падения Пудожа, но красным порывом наши части отбросили врага. И вы на минуту прикусили язык. Сегодня вам снятся Юденич на белом коне в Петрограде, молебствия, крестные ходы, пение церковного гимна. Ошиблись вчера, ошибетесь и завтра. Не видать белым бандам красной советской столицы».
В те же дни Клюев написал «Гимн великой красной армии»:
И это что – дьячок-дьячок? Нет, это коммунар-коммунар. В стихах Клюева той поры мало что от прежнего Клюева, сплошь агитки в духе Демьяна Бедного.
Многие из них печатаются в «Звезде Вытегры», где поэт, что называется, зажигает по полной. Клюевские «красные песни», написанные в 1918–1919 годах, частично войдут в сборник «Медный кит» и двухтомный «Песнослов», изданные в Петрограде в 1919 году.
Он вовсе не отступился от своих представлений о мужицком «избяном, пшеничном рае». Ему кажется, что это совместимо с взглядами и политикой большевиков. Но чем дальше, тем больше товарищи начинают подозревать: Клюев – не свой. Он за церковь, за патриархальщину, выдает временами совершенно неприемлемое для партии, такое, например:
Вскоре последовали оргвыводы. Третья уездная конференция РКП(б) в Вытегре в марте 1920 года среди прочих обсуждала персональный вопрос члена партии Николая Клюева – о возможности его дальнейшего пребывания в рядах большевиков. Клюев произнес пламенную речь о том, каким должно быть «лицо коммуниста». Он говорил, что «нельзя надсмехаться над религиозными чувствованиями, ибо слишком много точек соприкосновения в учении коммуны с народною верою в торжество лучших начал человеческой души». Речь поэта потрясла собравшихся, ее выслушали в полной тишине, без выкриков, свиста и захлопывания. Газета «Звезда Вытегры» сочла возможным дать отчет об этом:
«С присущей ему образностью и силой оратор выявил цельный благородный тип идеального коммунара, в котором воплощаются все лучшие заветы гуманности и общечеловечности». Конференция, «пораженная доводами Клюева, ослепительным красным светом, брызжущим из каждого слова поэта, братски высказалась за ценность поэта для партии». Большинством голосов решили не исключать.
Местных товарищей он убедил. Но были товарищи и повыше, до чьих ушей пламенные речи Клюева не дошли. Петрозаводский губернский комитет исправил недосмотр уездной конференции и исключил Клюева из партии большевиков, о чем было пропечатано в газете «Олонецкая коммуна». На этом партийная карьера Николая Алексеевича Клюева навсегда закончится.
Он продолжает жить и работать в родной Вытегре. В 1920 году в местном издательстве выходит его сборник «Неувядаемый цвет: Песенник», тоненькая книжица в 63 страницы. В 1920–1922 годах в берлинской левоэсеровском издательстве «Скифы» один за другим выходят три сборника стихов Клюева, что не добавляет доверия к поэту со стороны советской власти. К 1922 году написаны поэмы «Четвертый Рим» и «Мать-Суббота», десятки стихотворений, которые войдут в сборник «Львиный хлеб». Звучат они местами совсем не пафосно и даже трагически. Клюев понимает, что становится лишним на празднике новой жизни, что ряды его сторонников, готовых внимать его песням и подпевать, тают с пугающей быстротой. Он и раньше догадывался, что их пути с революцией могут разойтись.
Местная пресса, та же «Звезда Вытегры», его не печатает, а если печатает, то под псевдонимом. Жить становится очень трудно – не только морально, но и материально, холодно и голодно.
Летом 1923 года бывшего партийца Николая Клюева неожиданно (а может, и вполне ожидаемо) арестовывают и отправляют из Вытегры в Петроград.
В заключении поэт пробудет несколько недель (по другим сведениям, дней), потом будет отпущен. Причины ареста не совсем ясны, это одно из белых пятен в биографии Николая Алексеевича.
В Вытегру он возвращаться не собирается, решает остаться в Петрограде. В судьбе Клюева поучаствовал председатель петроградского правления Госиздата Илья Ионов. Клюеву выделяют крохотную полутемную комнату в доме 45 на улице Большая Морская. Здесь он проживет два года, потом условия станут лучше – получит комнату посветлее и попросторнее.
Надо жить дальше, а как, на что? Клюев хлопочет о переиздании своих стихов, пишет новые для своих сборников. Не отказываются с ним работать и питерские периодические издания. Как член Всероссийского союза писателей, в который вступил в мае 1921 года, он имеет возможность выступать сольно и вкупе с другими поэтами на литературных вечерах.
Но далеко не все стихи, вышедшие из-под пера Клюева, можно было предложить в советскую печать и получить гонорар. Госиздат был весьма переборчив, цензура не дремала. Чем дальше, тем больше дает о себе знать конъюнктура, «социальный заказ». Пиши, что должно, что востребовано, и заработаешь на хлеб, возможно, даже с маслом.
21 января 1924 года в возрасте 53 лет после тяжелой и продолжительной болезни скончался Владимир Ильич Ленин. Народное горе было всеобщим и искренним, таким, «что общие даже слезы из глаз» (писал Маяковский в те траурные дни).
Уже 26 января того же года Петроград переименовывают в Ленинград.
Горе, конечно, было, но была и конъюнктура – надо увековечить, запечатлеть, художественно отобразить образ вождя.
В 1924 году в Госиздате (ленинградское отделение) выходит сборник стихов Николая Клюева «Ленин», тоненькая книжица в 47 страниц, тираж 3000 экземпляров. В том же году будет еще два переиздания – на 4000 и 25 тысяч экземпляров.
Это ль не успех?
Кроме уже упоминавшегося стихотворения «Есть в Ленине керженский дух» в сборничке присутствуют еще 20 – из старых и свежесочиненные.
Там все правильно, идеологически выдержано, есть и «Великая Коммуна», и Октябрь, и «Революция и Матерь света», и мировая революция («Мы опояшем шар земной»), полный набор тезисов по большевистскому переустройству жизни. Ленин, естественно, шагает впереди. Но каким он предстает перед нами!
«Портрет» Ильича кисти Клюева тогда не вызывал вопросов, но сегодня кажется карикатурой: вождь пролетариата предстает в виде пасущегося Красного Оленя, с красными зубами, лицо представляет собой рыбу осетра, и вообще, Ленин – это сомовья икра и золотые молоки. Смехотворнее может быть только байка нашего времени: дескать, Ленин – это не человек, а… гриб. Но для издателей 24-го года всякое лыко про ушедшего вождя было в строку. Дескать, «новокрестьянский» поэт Николай Клюев так видит, он самобытен, не будем ему мешать.
Мало кто из поэтов и писателей в 1924-м не отметился по этой скорбной теме. Есенин, ученик Клюева, на голову переросший своего учителя, тоже вот:
Самые яркие, адекватные, мощные стихи об Ильиче, как мне кажется, у Маяковского в поэме «Владимир Ильич Ленин» (1924).
Клюев же вряд ли вошел даже в первую десятку авторов ленинианы. Увы, эта книжечка про вождя пролетариата не принесла крестьянскому поэту ни славы, ни хорошего гонорара. Он скорее в те годы был гол, чем сокол, и будет в таком состоянии оставаться до самого конца.
Несмотря на верноподданические метки, оставленные Клюевым там и тут, жить и работать ему становится все сложнее. Он делается объектом резкой критики, сам Лев Троцкий посчитал нужным одернуть «певца избяной Руси».
Идеологи большевизма считали крестьянскую массу, которая подавляюще преобладала в России, источником мелкобуржуазной заразы, враждебным делу построения социализма классом. Крестьян, а особенно кулаков, следовало ломать о колено: одних загонять в колхозы, других стирать в лагерную пыль.
А Клюев со всей своей патриархальщиной, святыми ликами, Китеж-градами, Китоврасами звал совсем не туда, куда было нужно советской власти.
К концу 20-х годов у поэта наступает полное разочарование в окружающей его действительности. Крестьянский мир Клюева, который он воспевал, рушится на глазах. Город поедает село, начавшаяся коллективизация на корню уничтожает крестьянство как класс, людей насильно загоняют в колхозы, лишая не только имущества, но и корней, веками связывавших с родной землей.
Написанное Клюевым в этот период почти невозможно пристроить в советскую печать. Сборник «Изба и поле» (Избранные стихотворения. Л.: Прибой, 1928. 107 с. Тираж 3000 экземпляров) станет последним, увидевшим свет при жизни поэта.
Смерть в конце декабря 1925 года Сергея Есенина, которого Клюев считал своим учеником, хотя поэтические пути их давно разошлись, и к которому был преисполнен самых нежных чувств, поэт воспринял как большое личное горе.
Они успеют накоротке встретиться 25 декабря на ленинградской квартире Клюева и 27 декабря в «Англетере».
Вскоре после гибели «любимого Сережи» Клюев пишет «Плач о Сергее Есенине» – большое произведение, в котором кроме личных мотивов присутствовали самые горькие мысли о судьбе крестьянства, «избяной Руси».
В начале 1926 года Клюев читает эти стихи на вечере памяти Есенина в Ленинграде и будет неоднократно выступать с ними перед публикой.
28 декабря того же года, в годовщину смерти Есенина, «Плач» с некоторыми купюрами публикует «Красная газета», между прочим, орган Ленинградского ГК ВКП(б). А в 1927 году «Плач» выйдет отдельной книжкой, в которой еще присутствовала прозаическая часть другого автора, исследователя творчества Есенина (Л.: Прибой, 1927. 86 с.).
12 января 1927 года в газете «Правда» появляются «Злые заметки» Николая Бухарина, вышедшие затем отдельной брошюрой. Это не рецензия на творчество ушедшего год назад Есенина, а чудовищный отлуп, полный злобы и яда: «Есенинский стих звучит нередко как серебряный ручей. И все-таки в целом есенинщина – это отвратительная напудренная и нагло раскрашенная российская матерщина, обильно смоченная пьяными слезами и оттого еще более гнусная. Причудливая смесь из «кобелей», икон, «сисястых баб», «жарких свечей», берёзок, луны, сук, господа бога, некрофилии, религии и хулиганства, «любви» к животным и варварского отношения к человеку, в особенности к женщине; бессильный потуг на «широкий размах» (в очень узких четырёх стенах ординарного кабака), распущенности, поднятой до «принципиальной» высоты, и т. д.; всё это под колпаком юродствующего квазинародного национализма – вот что такое есенинщина…»
«Говорят нам: крестьянский поэт переходной эпохи, трагически погибший из-за своей неприспособленности. Не совсем так, милые друзья! Крестьяне бывают разные. Есенинская поэзия по существу своему есть мужичок, наполовину превратившийся в «ухаря-купца» в лаковых сапожках, с шелковым шнурочком на вышитой рубахе, «ухарь» припадает сегодня к ножке «Государыни», завтра лижет икону, послезавтра мажет нос горчицей половому в трактире, а потом «душевно» сокрушается, плачет, готов обнять кобеля и внести вклад в Троицко-Сергиевскую лавру «на помин души». Он даже может повеситься на чердаке от внутренней душевной пустоты. «Милая», «знакомая», «истинно русская» картина!
Идейно Есенин представляет самые отрицательные черты русской деревни и так называемого «национального характера»: мордобой, внутреннюю величайшую недисциплинированность, обожествление самых отсталых форм общественной жизни вообще».
Пишет это не просто журналист, публицист, интеллигентнейший человек, «любимец партии», а, на минуточку, член Политбюро ЦК ВКП(б), главред «Правды» и главный идеолог партии (осужден в 1938 году по делу «правотроцкистского блока», расстрелян на полигоне «Коммунарка»).
«Злые заметки» – не только о Есенине, там поминаются многие. Но «оргвыводы» были сделаны именно касательно «есенинщины» и тех, кто придерживался этого «символа веры». Заметки не могли не восприниматься как программные, как руководство к действию.
Имя Есенина начинают вымарывать отовсюду, для читателей доступ к его творчеству будет перекрыт на долгие годы. А против еще живущих литераторов и поэтов, которые пишут не то и не так, как нужно партии большевиков, начинается настоящая травля.
Практически сразу после выхода из печати клюевского «Плача о Сергее Есенине» на Николая Алексеевича начинают навешивать ярлыки.
«Правильный» коммунистический поэт А. Безыменский первым бросил камень в «неправильного» поэта Клюева, поместив в «Комсомолке» статью «О чем они плачут?»: «Прежде всего «Плач о Сергее Есенине» Н. Клюева. Вещь сильная, что и говорить. Кулак в Советской стороне не много может, но ведь он много хочет. Клюев – сильно хочет. Он умеет хотеть, он умеет и стихи писать. Но мы – придирчивые люди. Мы имеем обыкновение разбирать не только художественное оформление, но и содержание написанного…»
«Литературная энциклопедия» характеризует поэму Клюева как «совершенно откровенные декларации озверелого кулака».
Книгу «Плач о Есенине» осуждают и оставшийся тираж изымают из продажи. «Озверелому кулаку» перекрыты все дороги в советские книжные издательства. Жить совершенно не на что.
В 1926–1928 годах Клюев создает монументальнейшую поэму «Погорельщина», в которой вскрывает многовековые пласты российской истории, народной жизни, разбирает взаимоотношения неласковой власти и ее подданных, перебрасывая мостики из древности в современность. Поэма велика и по размеру – в ней 954 строки. Многие из них могли служить основанием для пристрастного разбирательства с автором, многие просто страшно читать:
Здесь явный отсыл к событиям 1921–1922 годам – массовому голоду в Поволжье, на Южном Урале и еще в 32 губерниях, находившихся под контролем большевиков. Причиной этого стала не столько засуха, сколько политика военного коммунизма, когда у крестьян подчистую изымали зерно, другие продукты в пользу города и армии. Голодало не менее 30 млн человек, голод унес жизни около 5 млн человек. Случаи людоедства отмечались повсеместно, съеден был не один «Васятка», чудовищная история которого описана Клюевым.
Это произведение Николай Алексеевич считал лучшим из того, что вышло из-под его пера. Напечатать такое было невозможно, но Клюев неоднократно выступал с чтением «Погорельщины» в разных аудиториях перед своими знакомыми. У кого-то из этих знакомых, несомненно, были знакомые в ОГПУ.
«Погорельщина» ходила и в списках. Текст сохранился, вероятно, лишь потому, что один из них Клюев передал итальянскому профессору-слависту Этторе Ло-Гатто, который посетил Россию.
Клюев полагал и, уже будучи в ссылке, говорил на допросах, что его осудили именно за эту поэму. Вот что записано в одном из протоколов:
«
Клюев не мог говорить в таком стиле, это голос товарища чекиста, но расписался под тем, что «протокол записан с моих слов правильно и мною прочитан».
К следственному делу поэта была, однако, приложена не «Погорельщина», а рукопись «Разрухи» (1933 или 1934 год) – неоконченного цикла стихотворений, изъятых на московской квартире Клюева. Из этого «вещдока» однозначно следовало, что гражданин Н.А. Клюев «составлял и распространял контрреволюционные литературные произведения, занимался антисоветской агитацией». Было, было за что ухватиться заплечных дел мастерам:
А вот самое антисоветское и подсудное:
Эк замахнулся, на один из самых пафосных сталинских проектов – Беломорско-Балтийский канал! Канал был прорыт от Белого моря в Онежское озеро и далее вел в Балтийское море. Родные Клюеву места, возлюбленные и воспетые им. Протяженность Беломорканала – 227 километров, построен он почти исключительно надрывными трудами заключенных ГУЛАГа, на их костях. На рабский труд сгонялось до 125 тысяч человек, около 25 тысяч погибли в нечеловеческих условиях от голода и болезней. И вот на этот славный судоходный путь, которому присвоили имя И.В. Сталина, поэтишка посмел «крошить батон»! Ладно бы только рукопись, но Клюев неоднократно читал эти стихи перед публикой, в узком кругу, но, как известно, даже стены имеют уши.
В 1932 году Клюев пишет цикл стихотворений «Стихи о колхозе» – еще одна попытка дать сигнал большевистским властям, что он, Клюев, в принципе свой, за советскую власть. Эти стихи далеки от какой-либо художественности или даже примитивны, но прославляют сытную колхозную жизнь, клеймят кулаков, которые из обрезов расправляются с тружениками полей:
В общем, «жить стало лучше, жить стало веселее». Но не для самого Клюева.
Никакие верноподданнические строки уже ничего не могут изменить, «вины» не снять, даже гладя по шерсти, если ранее гладил против. Так было со многими.
Как советская власть поступала с теми, кто допускал в своих сочинениях крамолу в ее адрес, особенно в адрес ее вождей, а потом пытался искупить «грех» покаянными или даже хвалебными стихами, очень показательно в случае с Осипом Мандельштамом, крупнейшим поэтом Серебряного века.
В конце ноября 1933 года Мандельштам пишет эпиграмму, памфлет или сатирическую миниатюру, назовите, как хотите, изображающую «вождя народов» в неприглядном, мягко говоря, виде:
Что могли сделать за эти слова в условиях уже сложившегося культа личности Сталина? Все что угодно, вплоть до того, что пустили бы пиита в расход.
Как-то во время прогулки Мандельштам прочел эти стихи Борису Пастернаку.
Тот побледнел: «Это не литературный факт, но акт самоубийства, который я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу вас не читать их никому другому».
Но Мандельштам, будто начисто лишенный чувства самосохранения, продолжал озвучивать свои строки. Пусть и в узком кругу, но среди двух десятков человек, которым он читал эпиграмму, нашлись и те, кто посчитал своим долгом сообщить куда надо. В мае 1934 года Осип Мандельштам был арестован.
Разумеется, Сталин был в курсе этого дела. За поэта пытались заступиться Анна Ахматова, Николай Бухарин. Когда в квартире Пастернака раздался звонок и он услышал в трубке голос товарища Сталина (звонок с небес!), Пастернак побледнел еще больше, чем когда слушал крамольные строки про вождя. Сталина интересовала личность Мандельштама, в частности то, является ли данный поэт МАСТЕРОМ своего дела. Возможно, вождь держал в голове мысль о том, что ему требуются лучшие мастера искусств для высокохудожественного отображения роли и значения тов. И.В. Сталина в деле построения социализма на 1/6 части суши. Пастернак ответил что-то невнятное, дескать, они мало знакомы, относятся с Мандельштамом к разным литературным направлениям, и вообще, ничего о нем он сказать не может… «А я могу сказать, что вы очень плохой товарищ, товарищ Пастернак», – сказал Сталин и повесил трубку.
Резолюция вождя по «делу» Мандельштама была редкой по тем временам: «Изолировать, но сохранить».
Можно сказать, что к поэту проявили снисхождение – отправили в ссылку в Чердынь (Пермский край), где пришедший в полное отчаяние Осип Эмильевич попытался покончить с собой, выбросившись из окна. Обращения «наверх», письма со слезными ходатайствами помогли: ссыльному поэту разрешили поселиться в любом месте Советской России, за исключением 12 больших городов. Так Мандельштам оказался в Воронеже.
Тогда это был заштатный город (сейчас миллионник, центр Черноземья), поэт чувствовал себя здесь, вдали от столиц, вырванным из культурной жизни, из литературной среды, униженным и оскорбленным. Материальные тяготы добавляли мрачных настроений. Мандельштам писал в те дни:
Самым горячим желанием было вырваться из этого состояния ссыльного, снять с себя клеймо про́клятого. И Осип начинает подпускать в стихи конформистские мотивы, рассчитывая стать для власти «хорошим». 12 января 1937 года он выдает нечто, прежде для поэта невообразимое, – «Оду Сталину».
Это длиннющее, выспренное, лизоблюдское произведение издатели стесняются включать в современные сборники. Здесь нет возможности привести всю «Оду Сталину» целиком, но и по отрывком будет ясно, какого она пошиба:
После такой оды следовало бы немедленно сообщить в Кремль, что Мастер созрел, готов поработать на Самого, посадить в мягкий вагон и отправить в Москву с предоставлением жилья и выплатой пособия. Но этого не произошло.
Некоторые современные исследователи утверждают, что, создавая «Оду», Мандельштам держал дулю в кармане, что в тексте он зашифровал слово «чёрт» и другие ругательства в адрес вождя. Любители конспирологии могут покопаться в этом, для нас же важно то, что лежало на поверхности, – Мандельштам прославляет Сталина.
В марте того же 1937 года появляется еще одно стихотворение, где упоминается «вождь народов»:
Но тут, похоже, действительно не обошлось без дули в кармане.
В современных переизданиях Мандельштама концовка стихотворения дается совершенно иначе:
Первый вариант, разумеется, был для публики, а второй, истинный, раскопали в новейшее время.
Ну и что, помогла Мандельштаму эта его притворная «смена вех», привела ли к умягчению участи опального поэта? Все обернулось еще большей трагедией.
В мае 1938 года Мандельштам, уже отбывший свою воронежскую ссылку, снова арестован – «за антисоветскую пропаганду». На это раз его сослали туда, куда Макар телят не гонял, за 9 тысяч верст, – на Дальний Восток. Но до места назначения поэт не доехал, крайне ослабленный, больной умер во Владивостоке в пересыльном лагере. Окоченевший труп пролежал до весны и, когда земля оттаяла, был закопан в безвестной яме. Место упокоения Мандельштама до сих пор неизвестно.
Вот так у поэтов и бывает с бездушной властью: кайся, не кайся, а она тебе – Каин.
В середине стылой, промозглой питерской зимы, в январе 1926 года, у 43-летнего Клюева обостряются застарелые болячки. Их целый набор, которого хватит и на пятерых, – «кардиосклероз, склероз мозговых сосудов, истерия и расширение вен правой голени». Еще выявлен аппендикулярный инфильтрат, то есть воспаление аппендикса с угрозой перитонита.
Атеросклероз сосудов головного мозга – страшное хроническое заболевание, которое может отключить многие функции организма или даже превратить человека в овощ. Вспомним пребывание Клюева в Николаевском военном госпитале в 1908 году, когда у него определили «слабоумие» и отставили от армии, – возможно, тогда уже начало проявляться заболевание мозга.
Теперь Клюева помещают в ленинградскую больницу имени И. Мечникова, где он проведет полгода. Его лечащий врач – Валентин Белгородский, заведующий хирургическим отделением больницы, которая специализировалась на лечении абдомиальных абсцессов. Клюеву сделают две операции, чудом вытащат с того света.
Но болезни лишь затаились. В феврале 1930 года после освидетельствования, проведенного в Бюро врачебной экспертизы отдела здравоохранения Ленинградского облисполкома, Клюеву дают вторую группу инвалидности.
Он еще может пользоваться некоторыми благами, положенными членам Всероссийского союза советских писателей. В июле – августе того же года проходит в Сочи курс курортного лечения и реабилитации по путевке, предоставленной Литфондом. В ноябре – декабре следующего года снова поправляет здоровье в Сочи, в Доме отдыха работников печати.
Но вскоре всё это вспомоществование больному поэту закончится.
Чувствуя, как нарастает немощь, а материальные средства улетучиваются, Клюев начинает хлопотать перед литературным начальством о персональной пенсии. После его запроса комиссия по перерегистрированию состава Союза писателей (в июле 1931-го) предлагает почти уже опальному поэту письменно представить «развернутую подробную критику своего творчества и общественного поведения». Под этим явно подразумевалось: давай кайся, певец кулацкого рая, саморазоблачайся, а там мы посмотрим. Клюев отказался от этого оскорбительного предложения, и через полгода участь его будет решена.
В начале января 1932 года бюро секции поэтов ленинградского отделения Всероссийского союза советских писателей (ВССП) на своем заседании заочно принимает решение об исключении Клюева из состава секции. Всё, Николай Алексеевич Клюев больше не советский поэт и вообще никакой не поэт. Его звезда чеканки Серебряного века закатывается.
В Ленинграде уже невозможно жить и работать, поэт задыхается в атмосфере травли, ему кажется, что переезд из Северной столицы в Москву решит проблемы, что там больше свободы и ему будет спокойнее и надежнее. К тому же в новую столицу давно уже перебрались его знакомые, крупные русские поэты, литературная жизнь проистекает гораздо бурливее, чем в Питере.
План переезда поэтапно начинает воплощаться.
Клюев бывал в Москве неоднократно, живал здесь подолгу, например, в 1929 и 1930 годах квартировал у хороших знакомых – у поэта Сергея Клычкова и литератора Николая Минха. В марте 1932-го – у Анатолия Садомова, солиста Большого театра, и его супруги Надежды Христофоровой-Садомовой.
Но, несмотря на дружбу с этими людьми, мало было приятного находиться в положении «меж двор шатающегося» и кормиться с чужого стола.
Собственное жилье в Москве у Клюева появляется в апреле 1932-го (Гранатный переулок, 12, кв. 3). Это самый центр города, старинный особняк 1843 года постройки у Никитских ворот. Когда-то здесь широко и вольготно жили господа, но теперь это коммунальная квартира, в которой Клюеву удается получить скромные квадратные метры в полуподвале – он устроил обмен своей жилплощади в Питере на Москву, что властями не возбранялось. Вот здесь и свить бы надолго свое гнездо.
Но сбыться мечтам Клюева о более легкой и безопасной жизни в советской столице было не суждено. Московские чекисты пристально приглядывали за ним, а знакомых, которые могли донести в ОГПУ (в 1934-м преобразовано в НКВД) и сдать поэта, вполне хватало.
2 февраля 1934 года за Клюевым пришли по его московскому адресу. Обыск, изъятие вещдоков (рукописи стихов), арест, посадка во внутренний изолятор ОГПУ на Лубянке, допросы.
Ордер подписал заместитель шефа всесильного карательного органа Яков Агранов, известный по инспирированному делу поэта Николая Гумилева, расстрелянного в 1921 году, десяткам других дел. Агранов был, так сказать, «смотрящим» за творческой интеллигенцией, регулярно «прореживал» эту неблагонадежную популяцию.
На допросах Клюев особо не запирался, излагал свои взгляды и поэтическое кредо, в частности то, что «политика индустриализации разрушает основу и красоту русской народной жизни, причем это разрушение сопровождается страданиями и гибелью миллионов русских людей». Если только ему не приписали эти слова. Да, похоже, что нет, слог явно его, а не костоломов с Лубянки, выражавшихся куда как проще.
Клюевское дело прокачивалось очень быстро, если не сказать, стремительно.
Инкриминировали ему печально знаменитую политическую 58-ю статью УК РСФСР, которую зэки называли между собой «сто шестнадцать пополам». Некоторые пункты статьи, а их было 14, предполагали расстрел, почти все – конфискацию имущества и срок заключения не менее трех лет.
58-я присутствовала в Уголовном кодексе Страны Советов достаточно долго – с 1921 по 1953 год – и была отменена лишь после смерти Сталина. По официальным данным МВД СССР, за это время было осуждено и репрессировано более 3 млн 777 тысяч человек, в том числе расстреляны 642 380 человек. Хотя, конечно, цифры могут несколько отличаться, всех стертых в лагерную пыль и убиенных чекистами не учтешь.
Клюеву достался не самый «убийственный» пункт 58-й статьи – 10-й («Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений»). Конкретно в обвинительном заключении, предъявленном поэту 20 февраля 1934 года, говорилось, что Клюев виновен «в составлении и распространении контрреволюционных литературных произведений. В предъявленном ему обвинении сознался…».
А уже 5 марта будет оглашен и приговор, вынесенный Особой коллегией ОГПУ.
В нем говорилось:
Значит, ссылка в печально знаменитый Нарымский край. Быть ссыльным – не сахар, но оказаться в советском концентрационном «исправительно-трудовом» лагере было бы куда как страшнее.
На Клюева могли навесить и еще одну интересную статью УК – 121-ю, мужеложство. Это когда мужчина с мужчиной занимаются плотскими утехами. У Николая Клюева на протяжении его жизни было немало интимных связей и с мужчинами, и с юношами, он этого особенно и не скрывал. (О домогательствах Клюева к Есенину, с которым он некоторое время проживал вместе, мы рассказывали в главе «Мертвая петля Сергея Есенина». К счастью для своей репутации, Сергей не поддался на ухаживания Николая.)
Специалисты полагают, что лишь у 7–10 % мужчин гомосексуальность бывает врожденной, такими уж они появились на свет – с отклонением от нормы. Но и натуралы могут впасть в это увлекательное занятие. Как было в случае с Клюевым, сказать трудно. Но факт, что, кроме любимой мамушки Прасковьи Дмитриевны, никаких женщин он к себе близко никогда не подпускал, даже презирал их. Разве что вступал в переписку с женами друзей, когда оказался в ссылке. Ни одной фотографии поэта в обществе дам вы не найдете. Женат Клюев никогда не будет, потомства по себе не оставит.
А вот мужчин он боготворил, посвящал им стихи, писал нежные письма и часто добивался взаимности.
В 1928 году состоялось знакомство Николая Клюева и начинающего художника Анатолия Кравченко, приехавшего в Ленинград из Киева, чтобы продолжить здесь художественное образование. Произошло это 11 апреля на выставке картин Общества имени А. Куинджи. Анатолий, на которого Клюев произвел сильное впечатление, в тот же день написал родителям:
«Эта выставка находится на улице Герцена, д. 38. Вошел в это здание, романтическое, уютное, и боже мой, что я увидел – искусство! Все вещи одна другой лучше… Осматривая выставку, я увидел пожилого человека с бородой (вроде Шевченко в ссылке), в свитке простой деревенской и сапогах… Старичок смотрит, а вокруг него мнутся люди, да какие люди, все интеллигенция. Слышу, заговорил, и знаешь, мама, как заговорил, как-то умно, осмысленно и толково.
Посмотрел еще раз на старика и пошел смотреть в следующее отделение…
Читаю в каталоге номер такой-то, и что же оказывается, Клюев, знаешь, что Есенина вывел в люди, т. е. в поэты. Вот мать честная! Подхожу к старику и кружусь, вроде как бы на картину моргаю, а куда к черту – на Клюева пялюсь! Смотрю, старичок подходит ко мне, спрашивает название картины и заговаривает об искусстве…
Долго ходили, сидели на диванах, он меня взял под руку, и <мы>, прохаживаясь по застланным коврами комнатам, говорили об искусстве, литературе, он мне рассказывал о писателях, о «Сережке» Есенине, его истинном друге. Он прослезился, вспоминая о нем».
Старичок… Ну разумеется, для 17-летнего юноши 43-летний Клюев выглядел как старичок с бородой а-ля Шевченко. Но талант поэта, хитросплетения его сладких речей сделали свое дело. Вспыхнуло большое взаимное чувство, которое современные исследователи чаще стыдливо называют «дружбой».
В 1929 году они совершат путешествие в Саратов, поселятся в деревне Разбойщина недалеко от этого города и проведут там два прекрасных месяца осени.
По совету Клюева Анатолий добавит к своей фамилии приставку Яр, так вроде бы звучит артистичнее. Яр-Кравченко нарисует несколько очень недурных портретов Клюева. Его талант как портретиста разовьется настолько, что Анатолию будут заказывать свои портреты известные люди. А впоследствии дойдет и до вождей, до самого Сталина!
Письма Клюева к Яр-Кравченко и художника к поэту наполнены нежностью, любовью, а некоторые сильно смахивают на переписку супружеской пары.
Последняя книга Николая Клюева «О чём шумят седые кедры» (в нее вошли стихотворения 1929–1932 годов) не была выпущена в свет, издательства уже чурались поэта. Там есть и строки, посвященные Анатолию Яр-Кравченко:
Их отношения продлятся несколько лет, но есть у любви, мужская не исключение, свое начало и свой конец. Они расстались. Тем не менее переписка будет продолжаться, даже когда Клюев окажется в ссылке. Последние письма из Сибири адресованы именно ему – «лосенку – золотое копытце».
Но никакой палач, как выяснится в дальнейшем, к голове Анатолия Яр-Кравченко вовсе не присматривался. Его жизнь, в отличие от клюевской, сложилась весьма неплохо. В 1939-м он окончит Ленинградский институт живописи, скульптуры и архитектуры. Создаст целую серию графических портретов новых хозяев страны, напишет пафосные полотна с советскими вождями, деятелями литературы и искусства. В 1947-м станет лауреатом Сталинской премии второй степени, в 1969-м получит высокое звание народного художника РСФСР. Благополучно доживет до 1983 года и упокоится рядом с женой Анной Георгиевной на Кунцевском кладбище Москвы. Заметьте, рядом с женой. С женой! А то, что было у него с Клюевым, скорее всего, следует списать на ошибки молодости.
Однако вернемся к статье УК, которая про мужеложство. Сначала это была статья 154а УК РСФСР (введена в 1926 году), которая трактовала состав преступления и соответствующее наказание так: «Половое сношение мужчины с мужчиной (мужеложство) – лишение свободы на срок от трех до пяти лет.
Мужеложство, совершенное с применением насилия или с использованием зависимого положения потерпевшего, – лишением свободы на срок от трех до восьми лет».
В случае Клюева и Яр-Кравченко это как раз от трех до пяти, ведь никакого насилия не было.
Инициатором появления в УК этой статьи стало ОГПУ. В сентябре 1933-го была проведена первая облава на лиц, подозреваемых в этом смертном грехе, арестовано 130 человек. Председатель ОГПУ Генрих Ягода докладывал Сталину, что в Москве и Ленинграде выявлено несколько групп, занимавшихся «созданием сети салонов, очагов, притонов, групп и других организованных формирований педерастов с дальнейшим превращением этих объединений в прямые шпионские ячейки… актив педерастов, используя кастовую замкнутость педерастических кругов в непосредственно контрреволюционных целях, политически разлагал разные общественные слои юношества, в частности рабочую молодежь, а также пытался проникнуть в армию и на флот». Пометка Сталина на докладной записке: «Надо примерно наказать мерзавцев, а в законодательство ввести соответствующее руководящее постановление».
В марте 1934 года статья получила обозначение в Уголовном кодексе РСФСР как 121-я, позднее распространилась на весь СССР и просуществовала с некоторыми изменениями до 1993 года.
Для чекистов это был очень удобный инструмент, который применялся в том числе для «чисток» советско-партийного аппарата. За гомосексуализм реально сажали тысячами – и «замаравшихся», и невиновных, осужденных по ложным свидетельствам. Но, как правило, эта статья шла в «довесок» к другим, гораздо более серьезным преступлениям против советской власти.
В истории 121-й статьи присутствует немало имен известных людей, в том числе печально известных. Самый отвратительный персонаж в этом списке – народный комиссар внутренних дел, с сентября 1936 года глава НКВД Николай Ежов. Это он раскрутил маховик массовых репрессий 1937–1938 годов с посадкой в концлагеря, расстрелами сотен и сотен тысяч людей (за два года «большого террора» по 58-й статье расстреляно около 680 тысяч человек). Масштабы были таковы, что поразили самого Сталина, автора тезиса о том, что «по мере продвижения к социализму классовая борьба будет обостряться», а значит, врагов следует безжалостно уничтожать. Кажется, у Ежова что-то происходило с головой – какие-то необратимые патологические процессы. Нарком выполнил функцию, которая ему отводилась, даже перевыполнил и стал не нужен. Его надо было убирать. Но как? Пригодились методы, которые сам же Ежов и культивировал, – «сшить дело», обвинить в преступлениях, которые не совершались. Во время следствия Ежова били его бывшие подчиненные, причем с большим удовольствием (при Ежове было расстреляно около 14 тысяч чекистов – в порядке «чистки рядов»). Выбивали показания о том, что «железный нарком» готовил в недрах НКВД заговор с целью ликвидировать Сталина. Это «отца народов», которого он так боготворил! Также якобы готовил свержение советского правительства. Еще Ежова обвинили в шпионской деятельности в пользу Польши, Англии и Японии. Он подписал все протоколы, потом стал говорить, что сделал это для того, чтобы закончились избиения, и он расскажет суду, что оговорил себя. Будто не знал, как реагирует суд на подобные жалкие лепетания…
Вишенкой на поминальном торте «железного наркома» (так его именовали газеты) могла бы стать та самая 121-я статья УК «Мужеложство». Ежов сам подал следователю записку, в которой сообщал, что «активно занимался педерастией». Видимо, рассчитывал, что, если пустить дело по этой статье, наказание будет минимальным.
«Кровавый коротышка» Николай Ежов, как его прозвал народ за малый рост (151 сантиметр, на фоне других, вовсе не рослых партийных и советских вождей, он выглядел просто карликом), несомненно, имел комплекс неполноценности, в моральном отношении был настоящим чудовищем, садистом, насильником, извращенцем. Дорвавшись до власти, отыгрался за всё.
Говорили, что, заподозрив свою супругу Евгению Соломоновну Хаютину (в девичестве Фейгенберг) в любовных связях с такими известными людьми, как Михаил Шолохов, Отто Шмидт, Бабель, Ежов не стал с ней разводиться, как советовал Сталин, а просто отравил. По другой версии, передал ей в больницу, где она лежала с нервным срывом, некие таблетки, от передозировки которых Евгения Соломоновна скончалась.
Имея женщин, Ежов больше предпочитал мужчин. Он сдал следствию всех своих любовников, которые были у него начиная с 1925 года, подробнейшим образом изложил на бумаге все эпизоды. Среди них встречались и весьма известные люди, такие как Филипп Голощекин, один из организаторов убийства Николая II и его семьи, Яков Боярский-Шимшелевич, доросший до директора МХАТа, начальник военторга Ленинградского округа Владимир Константинов и многие другие. Не брезговал он даже своим персональным водителем.
Интересная деталь. Сменив на посту шефа НКВД Генриха Ягоду, Ежов оставил себе несколько принадлежавших предшественнику предметов – внушительный набор порнографических фото, резиновый фаллоимитатор, другие «сувениры». По некоторым свидетельствам, среди них были и пули, извлеченные из расстрелянных Зиновьева и Каменева.
Ягода тоже был большим затейником и садистом (расстрелян в 1938 году). Но пожелай Ежов собирать пули из тел казненных видных деятелей партии, правительства, военачальников, писателей и поэтов, его коллекция была бы непревзойденной.
Нетрадиционная ориентация Ежова не афишировалась, как, впрочем, и весь судебный процесс над «железным наркомом». Гражданам Страны Советов, наверное, было бы странно узнать, что тот, чьи портреты они еще недавно несли на демонстрациях рядом с портретом Сталина, кому кричали «ура», не только шпион, террорист, враг народа, но еще и мерзкий педераст.
Ежова расстреляли в Москве 4 февраля 1940 года. Его сексуальные партнеры тоже будут ликвидированы. Как любил выражаться товарищ Сталин, нет человека – нет проблемы. Концы спрятали в воду, то есть в землю.
Зачем мы вообще рассказываем о Ежове, какое отношение он имеет к поэту Николаю Клюеву? Сам Клюева он, конечно, не убивал, как и десятки других поэтов, литераторов. Но созданная именно им костомольная машина оборвала их жизни. Будь на месте Ежова менее кровожадный нарком, у Клюева, возможно, был бы шанс пережить 1937 год и вернуться из ссылки. Увы, история не знает сослагательного наклонения.
Иван Гронский (Федулов) – интереснейшая фигура в литературной и политической жизни Москвы и всей Советской России 20–30-х годов прошлого века. Выходец из ярославских крестьян. Воевал с германцами в Первую мировую, за храбрость награжден Георгиевским крестом. Профессиональный революционер, литератор, сделавший себе карьеру и занявший при Сталине видные посты. В 28-м стал ответственным редактором «Известий ВЦИК», второго по значимости после «Правды» советского официоза. Параллельно с 32-го – главный редактор толстого литературного журнала «Новый мир». Главная же его должность – председателя Оргкомитета Союза советских писателей – позволяла, проводя политику партии и правительства в ряды мастеров слова, строить по стойке «смирно» всех поэтов и писателей.
В 1959 году Гронский выступил перед коллегами в ЦГАЛИ с воспоминаниями «О крестьянских писателях», рассказав о тех, с кем лично встречался, – С. Есенине, С. Клычкове, П. Васильеве, П. Орешине. Николаю Клюеву, как лидеру «новокрестьян», было уделено особое внимание. Опубликованы воспоминания были только в 1992 году в альманахе «Минувшее», уже после смерти Гронского. Вот что сообщал бывший литературный начальник:
«Что же такое представлял собой Н.А. Клюев? Передаю несколько сценок, как это всё было.
В 1932 г. мне сообщают, что Н.А. Клюев стоит на паперти церкви, куда часто ездят иностранцы, и просит милостыню: «Подайте, Христа ради, русскому поэту Николаю Клюеву», – и иностранцы, конечно, кладут ему в руку деньги.
Я вызвал Н.А. Клюева к себе в «Известия».
Помню, тогда в «Известия» я приезжал поздно. Большую часть дня я проводил в Кремле, в ЦК, СНК и СТО. Вечером, часов в 10–11 вечера, является ко мне Н.А. Клюев.
…Входит среднего роста человек. Одет бедно. Пиджачок потертый, рубашка, подпоясанная ремешком, штаны потертые, сапоги русские. Бородка. В руках картуз. Глаза – узкие, умные, хитрые, пронизывающие…
…И вот передо мной сидит образованнейший человек нашего времени. Вы говорите с ним о философии, он говорит, как специалист. Немецких философов И. Канта и Г. Гегеля он цитирует наизусть, К. Маркса и В.И. Ленина цитирует наизусть.
– Я самый крупный в Советском Союзе знаток фольклора, – говорил он, – я самый крупный знаток древней русской живописи.
И это были не фразы. С ним было приятно разговаривать, потому что это был энциклопедически образованный человек, прекрасно понимающий и знающий искусство.
Я говорю:
– Николай Алексеевич, почему Вы пошли на паперть?
– Есть нечего.
– У Вас в вашей келье иконы Рублёва есть?
– Есть.
– А оригинальная Библия XVII века есть?
– Есть.
– Так вот, если Вы продадите хоть одну вещь в музей, то два-три года можете прожить, не нуждаясь. Значит, на паперть заставила идти Вас не нужда, а кое-что другое, этим другим является ненависть к большевикам. Вы с нами хотите бороться, мы бороться умеем и в борьбе беспощадны.
– Я не хочу бороться, я хочу работать, но мне надо есть, нужно одеваться…»
В 1932-м Клюев действительно сильно нуждался – его почти перестали печатать, он не получал гонораров, других источников существования нет. Что же делает добрейший, местами вполне либеральный Иван Михайлович Гронский?
«Вызываю секретаря.
– Дайте Николаю Алексеевичу карточку академического пайка и 5 тыс. рублей денег.
Академический паек был тогда в Москве самый лучший. У меня было в моем распоряжении для поддержки литературных работников и интеллигенции до 600 таких пайков. Меня не ограничивали ни распределением этих пайков, ни расходами денег. И.В. Сталин постоянно журил меня за то, что я жадничаю, что мало поддерживаю старую интеллигенцию. В этом отношении я был непосредственно подчинен И.В. Сталину.
Я говорю Н.А. Клюеву:
– Вот Вам паек; тут и питание, и одежда. Вот Вам деньги, чтобы заплатить за всё. Что еще надо?
– Я хочу уехать из Москвы в деревню. Нужны билеты».
Просто какое-то вымогательство! Получив 5 тысяч – очень большие деньги, паек, что позволяло безбедно существовать многие месяцы, требовать еще и билеты в деревню? Да не на себя одного, еще и на племянника!
«Племянником» оказался Анатолий Яр-Кравченко, тот самый.
«На другой день ко мне пришел молодой человек, очень красивый, стройный, так называемый племянник Н.А. Клюева. Секретарь отдал ему билеты. И Н.А. Клюев уехал в деревню».
Работалось Клюеву в деревне, видимо, славно и плодотворно.
«Однажды получаю от Н.А. Клюева поэму. И вот сижу дома, завтракаю. Напротив сидит П.Н. Васильев, который жил в это время у меня. (Они были женаты на сестрах из одной семьи. Имя Павла Васильева вы найдете ниже в главке «Расстрельные списки». –
– Ни черта не понимаю!
П.Н. Васильев берет ее и хохочет.
– Чего ты, Пашка, ржешь?
– Иван Михайлович, чего же тут не понимать? Это же его «жена».
Мне захотелось пойти и вымыть руки.
Приезжает Н.А. Клюев, является ко мне.
– Получили поэму?
– Да.
– Печатать будете?
– Нет, эту мерзость мы не пустим в литературу. Пишите нормальные стихи, тогда будем печатать. Если хотите нормально работать, мы дадим Вам такую возможность.
– Не напечатаете поэму, писать не буду.
– Итак, Вы встаете на путь борьбы? Тогда разговор будет короток. В Москве Вы не останетесь.
– Мое условие: или печатаете поэму, или я работать не буду.
Я долго уговаривал Н.А. Клюева, но ничего не вышло. Мы расстались. Я позвонил Ягоде (нарком ОГПУ. –
– Арестовать?
– Нет, просто выслать из Москвы.
После этого я информировал И.В. Сталина о своем распоряжении, и он его санкционировал.
Так Н.А. Клюев был выслан из Москвы, но работы по разложению литературной молодежи не оставил, и уже за эту свою деятельность он был арестован».
Мог ли Гронский все это проделать – давать указания Генриху Ягоде, информировать Сталина? В принципе, да, поскольку «вождь народов» полностью ему доверял, часто советовался, как поступить с теми или иными литераторами. У Гронского даже стоял прямой телефон, по которому он мог звонить в кремлевскую квартиру Сталина.
Но литературоведы обращают внимание на некоторые несостыковки в очередности описанных Гронским событий. Такова ли последовательность эпизодов? Когда именно Клюев прислал для публикации в «Новом мире» свою «голубую» поэму? По некоторым данным, это был конец августа 1932 года. Клюева же арестовали в феврале 1934-го, есть большие сомнения, что именно «хлопоты» Гронского привели к высылке поэта в Нарымский край. «Воспоминания» о «новокрестьянских» поэтах появились в 1959 году, четверть века спустя, – память могла и подвести. Тем более что судьба к самому Ивану Гронскому была не очень милосердна. Прямой телефон в Кремль не помог. В июле 1938 года он был арестован, обвинен в принадлежности к «нелегальной антисоветской организации и во вредительстве в литературе», предан суду и 16 долгих лет чалился в исправительно-трудовом лагере в Воркуте, затем в ссылке. Освободили его только год спустя после смерти Сталина, в феврале 1954-го. Своего негативного отношения к поэту Клюеву Гронский так и не поменял. Умер он в августе 1985 года в возрасте 90 лет, похоронен на Кунцевском кладбище столицы.
Расправляться с неугодными власти пиитами в Стране Советов начали еще в 1924 году (в частности, с привлеченными по делу так называемого «Ордена русских фашистов» поэтами). Но настоящего размаха процесс уничтожения достиг в конце 30-х. Вот далеко не полный список казненных при Ежове в 1937–1938 годах московских поэтов.
Иван Филипченко (1887–1937, 50 лет)
Родом из бедной крестьянской семьи, член РСДРП с 1913 года, сотрудник редакции «Правды», участник поэтического объединения «Кузница», условно «пролетарский» поэт. Причиной ареста стала открытая критика политики Сталина. Расстрелян 9 марта 1937 года, прах зарыт в общей могиле на Донском кладбище.
Юрий Островский (1906–1937, 31 год)
Родился во Владикавказе, жил и работал в Москве. Литератор, поэт. Данных о нем очень мало. Обвинен как участник «контрреволюционной террористической организации». Расстрелян 29 мая 1937 года, прах зарыт на Донском кладбище (по данным Донского крематория).
Борис Кушнер (1888–1937, 49 лет)
Родился в Витебске, после революции жил и работал в Москве. Член ВКП(б) с 1917 года. Убежденный сторонник новой власти. Символ «поэтической веры» – футуризм, печатался в футуристических изданиях, журнале «Леф». На 100 % «левый» поэт, призывавший художников и литераторов тесно сотрудничать с большевиками. Обрушился с критикой на отцов-основателей, издателей «Газеты футуристов» В. Маяковского, Д. Бурлюка, В. Каменского, которые, по его мнению, проявляли «недостаточную политическую активность». Тем не менее в 1935 году Кушнера арестовали и приговорили к пяти годам исправительно-трудовых лагерей. Осенью 36-го этапирован в Москву, 2 июня 37-го приговорен к высшей мере наказания по типовому обвинению – «за участие в контрреволюционной организации». Прах захоронили на Донском кладбище.
Симон Виталин (1897–1937, 40 лет)
Уроженец Твери (по другим данным, г. Калинина). Литератор, поэт, на момент ареста без определенного места работы. Арестован 13 марта 37-го, осужден 13 июля и в тот же день расстрелян. Обвинение типовое – «участие в контрреволюционной террористической организации». В нем слышится этакий чекистский рык – «рр-рр». Место захоронения – все то же Донское кладбище, могила № 1.
16 июля 1937 года в подвалах Лефортовской тюрьмы была расстреляна целая группа поэтов и литераторов. Они проходили по сталинскому списку подлежащих расстрелу, составленному еще 26 июня:
Иван Васильев (1902–1937, 35 лет)
По рождению – из тверских крестьян. Входил в Петроградскую ассоциацию пролетарских писателей (писательская группа «Стройка»). В Москве работал редактором в Госиздательстве художественной литературы, в журнале «Земля советская».
Михаил Герасимов (1889–1937, 48 лет)
Сын железнодорожного рабочего, родился близ Бугуруслана Самарской губернии. Член РСДРП с 1905 года. Печатался в газете «Правда». Дружил с Есениным. В 1921 году из-за несогласия с введением НЭПа вышел из партии. Автор многочисленных сборников стихов. Воспевал коммунистические идеалы. Возглавлял литотдел Московского Пролеткульта.
Иван Макаров (1900–1937, 37 лет)
Родился в селе Салтыки на Рязанщине. Восторженно принял Октябрьскую революцию. Служил в Красной армии, был комсомольским активистом. В 1929 году исключен из партии – «за буржуазные наклонности». Писал как прозу (6 романов, 4 повести за 10 лет), так и стихи Макарова оклеветали: дескать, именно он был вдохновителем террористической организации, которая ставила своей целью убить Сталина.
Михаил Карпов (1898–1937, 39 лет)
Родился в деревне Тимашевка Уфимской губернии. Член ВКП(б) с 1918 года, участник Гражданской войны. Работал в целом ряде советских газет и журналов. Карпов – автор повестей и рассказов о судьбах крестьянства, о новой деревне. Зачем прозаик попал в компанию к поэтам-заговорщикам, известно только тем, кто составлял расстрельные списки. Прах Карпова, как и других «крестьянских контрреволюционеров», зарыли на Новом Донском кладбище.
Тимофей Мещеряков (1901–1937, 36 лет)
Уроженец села Землянск Воронежской губернии, из крестьян. Служил у Буденного в 1-й конной армии. Писатель, журналист. Автор пьес, рассказов, член группы «Молодая гвардия». Как и Карпов, он прозаик, в эту группу расстрелянных, видимо, попал по принципу – собрать пишущих о деревне «подкулачников» до кучи.
Владимир Кириллов (1890–1937, 47 лет)
Отец работал в книжной лавке в Смоленске, видимо, он и привил любовь к литературе. Был в царской ссылке. В 1917–1918 годах возглавлял парторганизацию большевиков в одном из московских районов. Стал первым председателем ВАПП. Вместе с Герасимовым из-за несогласия с НЭПом в 21-м году вышел из партии. При жизни выпустил 8 сборников стихов. Кириллов был ярким поэтом, закадычным другом Сергея Есенина.
На пике Октябрьского переворота, ожидая приход нового искусства, новой литературы, писал в стихотворении «Мы»:
Очень похоже на призывы из манифеста футуристов в сборнике «Пощечина общественному вкусу»: «Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее гиероглифов. Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с парохода Современности».
Павел Васильев (1910–1937, 27 лет)
О нем чуть подробнее, поскольку именно Васильеву отвели роль главного злодея в группе литераторов, «готовивших убийство Сталина». Родился он в г. Зайсан Семипалатинской губернии (совр. Казахстан) в семье учителя математики, выходца из казачьей среды. Учился в Дальневосточном университете (японское отделение факультета восточных языков). В конце 20-х годов переехал в Москву. Это один из самых талантливых и ярких советских поэтов 20–30-х годов. Его называли «вторым Есениным» за столь же лиричные, напевные стихи и столь же буйное поведение.
Стихи Васильева были наполнены романтикой строительства новой коммунистической жизни, но это не мешало ему замечать перегибы и несправедливость, которую множила власть большевиков. Власть эта трижды его арестовывала. Весной 1932 года – как фигуранта по делу так называемой «Сибирской бригады», якобы контрреволюционной группировки литераторов. Четверо участников этой никогда не существовавшей организации отправились в ссылку на 3 года. Васильева осудили, но вскоре, «как осознавший свою вину», он был условно освобожден.
Настоящая травля поэта началась в 1934 году, когда вышла статья М. Горького «О литературных забавах». В ней на Васильева был навешан богатый букет обвинений: хулиганство, пьянство, нарушение паспортного режима, антисемитизм, воспевание кулачества. Ну точно «второй Есенин»! В январе 1935 го поэта исключили из Союза писателей, а в июле арестовали и осудили за «злостное хулиганство». Несколько месяцев он провел в исправительно-трудовом лагере, весной 36-го был освобожден. Осадок остался густой, горький:
Однажды в узком приятельском кругу поэтам было предложено устроить творческое состязание – сочинить нечто в античном духе. Васильев склонился над листком бумаге и вскоре выдал вот это, гекзаметром:
Круг, конечно, был узкий, но ведь и стены имеют уши. Что знают трое, то узнают и на Лубянке. «Шутка юмора» была оценена чекистами по достоинству. В феврале 1937 года Васильева арестован в третий раз, и раз был такой, что малой кровью обойтись не могло. По показаниям некоторых литераторов – участников «террористической группы», якобы планировавшей убийство Сталина и других советских вождей, именно Паше Васильеву отводилась роль киллера, он якобы сам это предложил…
«…Физическим исполнителем террористического акта против Сталина намечен поэт Павел Васильев, привлеченный к этому делу лично Макаровым на основании указания Бухарина…» (из протокола допроса писателя М. Карпова).
Как выбивались подобные показания (когда молотком по пальцам, когда другими инструментами), хорошо известно.
15 июля 37-го Военная коллегия Верховного Суда СССР приговорила поэта Павла Васильева к расстрелу, 16 июля приговор приведен в исполнение. Прах всех участников этой группы оказался в общей могиле № 1 «невостребованных прахов» Донского кладбища. Конкретные статьи Уголовного кодекса РСФСР, которые к ним были применены, – статья 58-8 (терроризм) и статья 58-11 (организационная контрреволюционная деятельность).
Петр Парфенов (1894–1937, 43 года)
Из семьи потомственных крестьян, родился в селе Никольском Уфимской губернии. Стихи начал публиковать в газетах с 1915 года. Человек с интереснейшей судьбой. В Первую мировую дослужился до звания штабс-капитана инженерных войск. В 1917-м вступил в партию большевиков. Воевал в Алтайском крае и на Дальнем Востоке, в 18-м командовал полком имени Карла Маркса. После Гражданской войны переехал в Москву, работал редактором журналов «Советский путь», «Коллективист». Занимал ряд видных должностей – в Коминтерне, в Госплане, по партийной линии.
Прежде всего Парфенов известен как поэт-песенник. Его знаменитый «Партизанский гимн» («По долинам и по взгорьям») называли лучшей красной песней Гражданской войны. Первоначальный текст несколько отличается от того, который мы знаем сейчас. В 1935-м исключен из партии, в октябре 35-го арестован. Обвинен в «организации контрреволюционной террористической группы и в связях с контрреволюционерами». Расстрелян 29 июля 1937-го. Прах зарыт на Донском кладбище.
Иван Приблудный (1905–1937, 32 года)
Настоящее его имя – Яков Овчаренко. Родился в с. Безгиново Харьковской губернии в крестьянской семье. Воевал в 17-й кавалеристской дивизии под командованием Котовского на правах «сына полка». В 1921 году его отправили учиться в московский интернат для одаренных детей. Затем по приглашению Валерия Брюсова обучался в его Высшем литературно-художественном институте. В 1926 году издан первый сборник стихов Приблудного «Тополь на камне». Вошел в круг «новокрестьянских» поэтов и подружился с Есениным – настолько, что стал его тенью. Приблудного даже называли «адъютантом Есенина». Тот отзывался о Ване-Яше, который был младше его на 10 лет: «Замечательная стерва и талантливый поэт, очень хороший…» После смерти учителя Приблудного обвиняли в упадничестве и «есенинщине» (что было у критиков ругательным словом). За эти «грехи» и распространенную эпиграмму на Клима Ворошилова в мае 1931 года отправлен в ссылку в Астрахань, из которой вернулся в Москву в 1935-м. Жил в нищете на случайные заработки. 7 апреля 1937 года арестован, помещен в Бутырскую тюрьму. После обвинения в подготовке терактов против советских и партийных руководителей и приговора расстрелян 13 августа.
Задолго до печального финала Приблудный написал вот эти строки:
Сергей Клычков (1889–1937, 48 лет)
Настоящая фамилия Лешенков, Клычковы – уличное прозвище родителей. Родился в деревне Дубровка Тверской губернии в старообрядческой крестьянской семье, занимавшейся башмачным промыслом. Как писал в автобиографии, «…языком обязан лесной бабке Авдотье, речистой матке Фекле Алексеевне и нередко мудрому в своих косноязычных построениях отцу моему Антону Никитичу…».
Участвовал в революции 1905–1907 годов, сражался на баррикадах. С 1908 года учился на историко-филологическом и юридическом факультетах Московского университета. В 1911 году в Москве вышел первый сборник стихотворений. «Клычков – прелестный и нежный поэт. У него безупречная рифма, певучая легкость стиха, непринужденная песенность размеров… Все это молодо, свежо, радостно и так странно на фоне наших серых дней», – писал о нем один из критиков в 1913 году.
Познакомившись в Петрограде с Есениным и Клюевым, он станет вместе с ними локомотивом «новокрестьянской» поэзии. Клюев называл его автором «хрустальных песен». До начала 30-х годов Клычков много публикует не только стихов, но и прозу, довольно талантливую. Начинается его травля со стороны рапповцев (РАПП – Российская ассоциация пролетарских писателей), которые разглядели в Клычкове «классового врага». В органы поступают доносы о том, что у него «кулацкое самочувствие», что он занимается «контрреволюционной пропагандой». 31 июля 1937-го Сергея Клычкова арестовали и предъявили обвинение как «организатору антисоветской группировки лиц… из среды писателей», а также как члену антисоветской «Трудовой крестьянской партии» (такая никогда не существовала). 8 октября 1937-го по постановлению Военной коллегии Верховного Суда СССР он был расстрелян. Прах закопан где-то на территории Нового кладбища Донского монастыря.
Петр Орешин (1887–1938, 50 лет)
Родился в г. Аткарск Саратовской губернии. Отец работал приказчиком в мануфактурной лавке, мать шила на дому рубахи и продавала на рынке, слегка пополняя семейный бюджет. Образование будущего поэта – Саратовское четырехклассное училище и бухгалтерская школа. С 1913 года живет в Петербурге, работает конторским служащим, печатает свои стихи в серьезных журналах, таких как «Вестник Европы». Сражался на фронтах Первой мировой войны рядовым пехотинцем, за храбрость награжден двумя Георгиевскими крестами.
После войны примкнул к ядру «новокрестьянских» поэтов и занял там видное положение. С 1922 года – в Москве. В 25-м был избран членом правления Всероссийского союза писателей и добился создания секции крестьянских писателей. Продолжают выходить сборники стихов и проза. В 1937 году в Гослитиздате вышел последний прижизненный поэтический сборник Орешина «Под счастливым небом». Но для него самого небо уже не могло быть счастливым.
Орешин был резок, за словом в карман не лез, мог наговорить сгоряча всякого. Однажды публично оскорбил народного комиссара путей сообщения Лазаря Кагановича, за что подвергся задержанию. На одном из заседаний в Доме писателей произнес речь с ругательствами в адрес советской власти и самого «вождя народов» Иосифа Виссарионовича Сталина!
Петра Орешина арестовали 28 октября 1937 года. В Бутырской тюрьме его полгода сильно избивали, пытали – выбили показания на его друзей Павла Васильева и Сергея Клычкова, заставили оговорить самого себя – признаться, что занимался «террористической и контрреволюционной деятельностью». 15 марта 1938 года приговорён к расстрелу, приговор приведен в исполнение в тот же день. Прах закопали где-то на расстрельном полигоне НКВД «Коммунарка». С гибелью Орешина никого из отцов-основателей «новокрестьянского» направления не стало. Само это понятие было вытравлено из советской литературы…
Столько, сколько сделал полуграмотный «кровавый коротышка», шеф НКВД нарком Ежов для усекновения русской поэзии и литературы, не сделал никто ни до него, ни после. В приведенном нами списке – поэты и писатели, которые жили и работали в Москве. А сколько их еще казнили в Ленинграде, в других городах советской республики! То, что и сам Ежов будет объявлен «врагом народа» и расстрелян, – слабое утешение.
Боялся ли поэт Николай Клюев смерти? Не то чтобы боялся, но постоянно чувствовал на затылке ее ледяное дыхание, что находило отражение в его стихах на всем протяжении творчества. Он активно участвовал в первой русской революции 1905–1907 годов в качестве агитатора, за что полгода провел в тюрьмах. Затем его жестко прессовали в узилище за отказ служить в армии и брать в руки оружие. Ну как тут не появиться мрачным мотивам:
Октябрьский переворот и последующая братоубийственная бойня густо разлили красную краску не столько по знаменам большевиков, сколько по улицам городов и весей, степям-ковылям многострадальной России.
Да, товарищи могли запросто хлопнуть «кулацкого» поэта. В гегемонах нынче пролетариат, а этот, вишь, какой-то свой «мужицкий рай» воспевает!
А это стихотворение Клюева, приведенное целиком в начале главы, называют провидческим. Написано оно ближе к концу 20-х годов.
Удивительно, до мистики: все произойдет по-сказанному, именно так – без «малинового погоста», именно там сомнут «сердце-розу» Клюева – в Нарыме, в колпашевском «филиале» смертоубийственной ссылки.
Историю Нарыма Клюев, конечно же, знал – место легендарное, «намоленное» за столетия служилыми людьми, тюремщиками и омытое слезами ссыльных, государственных преступников.
Нарым был основан 1596 году как военный острог соратником Ермака, служил форпостом России для дальнейшего продвижения в Западной Сибири.
С 1538 года Нарым потерял свое военное значение и стал местом политической ссылки. Сюда в разное время отправляли участников стрелецких бунтов, разинского и пугачевского восстаний, декабристов, польских повстанцев, разночинцев-народников, участников первой русской революции 1905–1906 годов, всех, кого царский режим считал своими врагами.
Нарымский край как нельзя лучше подходил для наказания неблагонадежных подданных. Места глухие, гиблые, с суровым климатом, на местном селькупском наречии именуемые «няр», что означает «болото» (откуда, видимо, и происходит название Нарым). Известна поговорка, которая была в ходу у местных жителей и ссыльных: «Бог создал Крым, а чёрт Нарым» (в другом варианте: «Бог создал рай, а чёрт – Нарымский край»).
В этом «чертовом месте» отметились и будущие советские вожди – А. Рыков, В. Куйбышев, Я. Свердлов. Но самый известный ссыльный, побывавший в Нарыме, – Иосиф Джугашвили. Здесь пламенный революционер и подпольщик Коба оказался в конце июля 1912 года. Жить было если не комфортно, то вполне сносно. Местные сдавали ссыльным углы в своих избах, бесчеловечный царский режим выплачивал им по 6,48 рубля в месяц, поскольку работать сосланным врагам короны запрещалось, а к голодной смерти их никто не приговаривал. На эти деньги можно было неплохо питаться – буханка черного хлеба стоила 2 копейки, крынка молока – 4 копейки, дары леса, местные разносолы – чуть ли не даром. А еще царские сатрапы выдавали поднадзорным единовременное пособие для приобретения летней и на зимней одежды – аж по 18 рублей! Советская власть о своих политссыльных так не заботилась.
Однако в Нарыме Сталину не понравилось. Пробыв здесь всего 40 дней, Иосиф Виссарионович пустился в бега. Местный житель помог ему не замеченным надзирающими сесть на пароход, и вскоре тот доставил Кобу по Оби в Томск.
Здесь он обзавелся поддельным паспортом и вскоре уже ехал поездом в цивилизованные места. Затем, не задерживаясь в России, рванул в Швейцарию, где беглеца ждала встреча с Ульяновым-Лениным.
Можно сказать, Сталин своим непродолжительным пребыванием в этой ссылке (было много и других – тот же Туруханск, например) прославил Нарым. Здесь установят памятник «вождю народов», откроют Нарымский музей имени И.В. Сталина, трудящиеся будут приезжать на экскурсии и знакомиться с героическими эпизодами из жизни молодого Кобы.
Но, видимо, Нарым все же оставил у Сталина неизгладимые впечатления. Настолько, что он решил ими поделиться с «врагами народа», своими личными врагами, – пусть и они покормят здесь комаров, полюбуются красотами здешней сибирской природы. Поток сосланных в Нарым и его «филиалы» в 30-х годах многократно возрастет. В одном из таких «филиалов» – в Колпашеве – и окажется Николай Клюев.
Поселение Колпашево возникло на Оби в начале XVII века. Сначала это была деревня, потом село, в начале 30-х – рабочий поселок. В 1932 году в связи с образованием Нарымского округа Колпашево стало окружным центром (в 1938-м получит статус города). Еще при царском режиме Колпашево превратилось в крупнейшую колонию нарымской политической ссылки, с самой дурной славой. Большевики расширят и углубят сложившуюся практику. Углубят вплоть до расстрельных ям. В годы «большого террора» уже и без того наказанных ссылкой «врагов народа» будут казнить и закапывать здесь сотнями. Когда уже в наше время половодье подмыло склон печально известного Колпашевского Яра, взорам предстали груды человеческих костей и черепов…
После приговора, вынесенного в Москве 5 марта 1934 года Особой коллегией ОГПУ, Николай Алексеевич Клюев в начале апреля того же года оказывается в тюрьме города Томска, где дожидается начала навигации на Оби. Других возможностей, чтобы добраться до Колпашева, кроме как по воде, на пароходе весной и летом просто нет (зимой, когда замерзали болота и реки, открывался сухопутный маршрут – на санях). В конце мая, судя по учетным документам, Клюев прибывает к месту своей ссылки, где поэту определено искупать «вину» перед советской властью в течение 5 лет.
От Москвы до Томска – 2878 километров, если по прямой. От Томска до Нарыма по реке – более 400 километров, Колпашево ближе на 100 километров. Но для Клюева, изможденного, больного, это та же страшная Тмутаракань, сулящая погибель.
12 июня он пишет на «большую землю» своему поэтическому соратнику Сергею Клычкову:
10 июня, из письма Н.А. Христофоровой:
4 июля, из письма А. Яр-Кравченко:
В письмах Клюев слезно молит знакомых о милостыне, просит отправить посылки хоть с какой снедью – чаем, макаронами, сухарями, просит прислать ну хоть рублей 20 (тут же замечая, что на одно только пропитание нужно не меньше 200 в месяц). Он в полном отчаянии, в письме к милому другу Анатолию Яр-Кравченко сообщает, что уже два раза собирался утопиться в Оби.
Не чая пережить предстоящей зимы, ищет пути к спасению.
Стихи с трудом, но пишутся. Клюев создает большую поэму «Кремль» (на 25 листах), в которой поет гимн новой советской действительности, стройкам социализма, лично товарищу Сталину, также другим вождям – Калинину, Ворошилову. Вот строки из нее:
Яр-Кравченко Клюев сообщает:
«Сердечная кровь», думается, проливалась не без умысла – вдруг это поможет облегчить участь? Но мы уже видели, во что выливаются попытки задобрить дикого медведя медком: зверь медок съест, а после все равно порвет подносителя сладкого в клочья. Поэма, посланная в Москву, глаз главных адресатов не достигла, да и вообще читателей, – пролежавшая десятилетия в архивах, опубликована она была лишь в наше, новейшее время.
Клюев направляет заявления с просьбой облегчить его положение руководителю организации «Помощь политическим заключённым» Е. Пешковой. Просит друзей-товарищей похлопотать за него – обратиться в оргкомитет Союза писателей СССР, к наркому просвещения Бубнову, вождю советских писателей Горькому. Кажется, Сергей Клычков что-то предпринимал в этом отношении, хотя над самими остававшимися в Москве «новокрестьянскими» поэтами уже поднимался топор.
Клюев пишет во ВЦИК заявление, рассчитывая, что Клычков передаст его дирижеру Московской консерватории Н. Голованову, знакомому с Калининым (председатель ВЦИК) и Ворошиловым (нарком обороны, член Политбюро ЦК ВКП(б) и тот доставит прошение о помиловании адресатам. Текст, составленный 12 июля 1934 года, нельзя читать без горечи:
Но, увы, это покаянное послание к тем, кому предназначалось, в руки не попало, видимо, слишком опасно было тревожить советских небожителей. Оно осталось в семейном архиве Клычковых.
Точно неизвестно, чье именно ходатайство изменило участь поэта. Возможно, это был Максим Горький, хотя он сильно недолюбливал «новокрестьянских» поэтов. Какие-то колеса со скрипом провернулись, 5 октября в Колпашево получили телеграмму из краевого управления НКВД в Новосибирске: «Согласно дополнительного распоряжения НКВД поэта Клюева из Колпашево в г. Томск направьте не этапом, а спецконвоем». Заметьте: не «ссыльного Клюева», а «поэта», не этапом, на котором недолго отдать богу душу, а спецконвоем. Кто-то здорово похлопотал за него. 8 октября 1934 года, когда уже заканчивалась навигация, Николая Клюева предпоследним пароходом препроводили в Томск – отбывать ссылку там. Четыре месяца мучений в Колпашеве позади, а впереди еще годы…
24 октября Клюев пишет из Томска давней знакомой Н. Христофоровой:
Скорее всего, Клюев описывает не то, что было, а то, что ему хотелось бы видеть на новом месте, фантазирует, видимо, еще и желая успокоить тех, кто тревожится за его судьбу.
В другом письме свое прибытие в Томск 11 октября он описывал совсем иначе:
В Томске сменится несколько адресов его проживания, но везде будет одно и то же – теснота, духота, грязь, невыносимая обстановка. Больной, оборванный, голодный, безденежный Клюев, как тень, бродит по древнему сибирскому городу, в котором совсем нет уюта и почти нет хлебосольства.
Из письма В. Горбачевой (конец 1934 года):
Следующий, 1935 год пройдет все так же – в мытарствах, нужде, болезнях, напрасных надеждах на улучшение положения. Но настоящая беда начнет подкрадываться еще через год, в 36-м. Томским чекистам надо как-то отрабатывать свой хлеб. Но много ли славы стяжаешь за таким непыльным занятием – надзирать за ссыльными? Начальство требует усиления и ужесточения борьбы с «врагами народа», вскрытия их подлых дел и самого сурового наказания. А откуда этим делам взяться, если враги сидят тихо, как мыши, и ничего не предпринимают? Вот этот, например, Клюев Н.А. – ну к какому делу его подошьешь? Придумали к какому.
Голодный несчастный поэт в поисках пропитания обращался в местную церковь, приход иногда оказывал ему помощь. А не потрясти ли этот приход как следует? 23 марта 1936 года Клюева арестовывают и помещают в тюрьму. На него навешиваются статья 58/10 и статья 11 УК, выдвигается обвинение как участнику «контрреволюционной церковной группировки».
Клюева явно собираются подвести под расстрел. Но он настолько плох, настолько болен, что совершенно не пригоден к активному участию в следствии.
В апреле его помещают в тюремную больницу, где врачи констатируют паралич левой половины тела, тяжелый порок сердца и – самое неприятное для чекистов – старческое слабоумие. Много ли с сумасшедшего возьмешь показаний? Лечение больших результатов не дает.
4 июля Клюева освобождают из узилища и водворяют догнивать на прежнее место жительства. Смерть замахивалась косой всерьез, но слегка промахнулась.
В следующем году ошибка будет исправлена.
К лету 1937 года маховик репрессий раскручивается на полную мощность, «большой террор» шагает по стране. За два года «ежовщины» по политическим статьям будет осуждено около 1,3 миллиона человек, из них около 700 тысяч приговорены к смертной казни. Москва требует больше и больше крови, специальные уполномоченные выезжают на места, чтобы контролировать исполнение планов НКВД по окончательной ликвидации «врагов народа».
Что же томские чекисты? Разумеется, берут под козырек и изыскивают резервы – как бы побольше расстрелять «врагов» среди ссыльного контингента и обычных граждан, коварно маскирующихся под преданных советской власти людей. Методы все те же, испытанные, – обвинить в том, чего не было, придумать некий заговор с последующим его раскрытием. В Томске додумались до такого, что содрогнуться должна была вся Западная Сибирь, – подготовка вооруженного восстания против советской власти. Подготовку эту по сценарию чекистов вела подпольная контрреволюционная монархическая организация «Союз спасения России». Организация такая действительно существовала – за рубежом, но активность ее в Сибири под большим вопросом. Тем не менее в Томске быстро выявили верхушку С.С.Р. Организаторами были названы князья А. Волконский, М. Долгоруков, белые генералы В. Михайлов, Н. Эскин и др.
По делу «Союза спасения России» были привлечены сотни человек.
5 июня 1937 года за Клюевым пришли. При обыске у него было изъято:
Чекисты «записали» больного, еле передвигающегося старика (таким он выглядел в свои 53 года) не в рядовые заговорщики, а оказали честь. Из следственного дела: «Имеющимися материалами в Томском Горотделе НКВД установлено, что Клюев Николай Алексеевич является руководителем и идейным вдохновителем существующей в г. Томске контрреволюционной, монархической организации «Союз спасения России», в которой принимал деятельное участие, группируя вокруг себя контрреволюционно настроенный элемент, репрессированный Соввластью.
Присутствуя на контрреволюционных сборищах, Клюев выдвигал вопросы борьбы с советской властью путем вооруженного восстания…
Будучи враждебно настроен к существующему строю, находясь в ссылке в г. Томске, Клюев продолжает писать стихи контрреволюционного характера, распространяя их среди участников контрреволюционной организации.
Установлено, что некоторую часть своих контрреволюционных произведений Клюев переотправил за границу и из г. Томска через соответствующих лиц, имеющих связи с представителями иностранных государств.
В целях пресечения дальнейшей контрреволюционной деятельности Клюев Николай Алексеевич подлежит аресту и привлечению к ответственности по ст. 58-2-10-11».
На допросах Клюев не оговорил никого из знакомых, хотя этого от него как «руководителя» С.С.Р. очень хотели добиться.
13 октября 1937 года решением «тройки» управления НКВД по Новосибирской области один из лучших русских поэтов Серебряного века Николай Алексеевич Клюев был приговорен к расстрелу. Между 23 и 25 октября приговор был приведен в исполнение. Вероятное место расстрела и братской могилы с сотнями казненных – овраг между Каштачной горой и пересыльной тюрьмой. Точно не установлено до сих пор.
Последним штрихом к кровавому чекистскому шабашу может быть вот этот документ, отправленный 10 июля 1939 года новосибирским начальством томским коллегам:
Фантастический пример «расторопности» для столь серьезного ведомства! Что могли ответить из Томска? Разве лишь то, что ссыльный Клюев выбыл еще в октябре 37-го года – на тот свет… Дотяни поэт до февраля 39-го, была бы ему справка об освобождении и ждала бы его дорогая сердцу матушка-Москва…
Это самое последнее известное стихотворение, написанное Николаем Клюевым в Томске и посланное с письмом Анатолию Яр-Кравченко:
Самое главное предсказание, сделанное задолго до свершившегося, – о «сердце-розе», которую сомнут в Нарыме (см. стихотворение в начале этой главы). Но почему именно Нарым называет Клюев? Мало ли было в Советской России других гиблых мест? Уже разошлась по Стране Советов дурная слава о СЛОНе – Соловецком лагере особого назначения, куда свозили сотнями врагов большевистского режима – и уголовников, и «политических». Что творится в этом концлагере, Клюев наверняка был наслышан. Рассказывали, что по прибытии очередного этапа начальник лагеря выстраивал зэков и лично расстреливал одного-двух, без разбора, не спрашивая имен. Чтобы остальные боялись и не смели рыпнуться. Провинившихся спускали по ступенькам, ведущих вниз с кручи, так, что те насмерть разбивали головы. В лагере на видном месте висел плакат с лозунгом: «Железной рукой загоним человечество к счастью!» Как стадо баранов, которые сами дорогу к счастью, конечно же, не найдут.
Но у Клюева все-таки не СЛОН, а Нарым. Багдад, танцующие дервиши – это так, антураж, поэт обожал Восток и расцвечивал восточными мотивами многие свои произведения. Главное, кодовое слово в этом стихе – Нарым. Угадал, назвал.
В этих строчках, написанных еще 1918 году, тоже можно усмотреть некое предчувствие:
Убили его не кулаки, не бандиты, не фашисты, а товарищи чекисты. «Серафим, говоришь? – наверное усмехались они. – Ну и лети на небо – навстречу заре…»
В СССР расстрелянный поэт был долго под запретом, стихи его не издавались, само имя не поминалось. В 1960 году он был посмертно реабилитирован – клеймо «враг народа» надо было когда-то снять. Первая посмертная книга Николая Клюева выйдет на родине в 1977 году, потом их будет еще много. Одна из последних – сборник «Огнекрылая душа», вышедший в серии «Великие поэты». В 2016 году в олонецкой Вытегре, родной Клюеву, будет открыт первый в России памятник поэту. Памятных знаков много – в Олонецком крае, в Томске, Петербурге.
Еще одна интересная мемориальная деталь: в Новой Москве, в коттеджном поселке Есенино, появились проезд Сергея Клычкова, улица Петра Орешина, улица Николая Клюева. Улицы эти рядом, и теперь в топонимике столицы все четыре пиита, стоявшие у истоков «новокрестьянской» поэзии, так вместе и останутся.
Николай Михайлович Рубцов, 35 лет
3.01.1936–19.01.1971
Родился в селе (до 1925 года – город) Емецк Холмогорского района Архангельской области
Умер в Вологде
Рубцова я открыл для себя в школьном возрасте, когда стал участником литературного объединения «Радуга» при областной молодежной газете, опубликовал свои первые подборки стихов и вообще был страстно увлечен поэзией, с жадностью набрасываясь на еще неизвестные мне имена.
Стихи Рубцова не произвели тогда очень уж сильного впечатления, показались какими-то простыми, что ли, даже незатейливыми. Кумиром для меня в те поры был Вознесенский, его сложносочиненная поэтика представлялась высшим образцом для подражания, прорывом в глубины космоса.
А что Рубцов? Слишком заземленный, по колени увязший в деревенской грязи, вологодских болотах и торфяниках, воспевающий родные просторы с чахлой растительностью, леса, перелески, одуванчики, пестики и тычинки…
Но надо было повзрослеть, чтобы понять: за «простотой» может скрываться удивительная глубина, редкая зоркость, настоящие чувства, вызывающие ответные, – все то, что делает поэзию поэзией.
На «волну» Рубцова я настраивался все больше и больше, все лучше понимал, про что это он говорит. Насмотревшись по черноземным селам на обезглавленные, полуразрушенные церкви, где просто брошенные, где превращенные в храмы Спаса на картошке, я вдруг понял, что чувствовал поэт, видя то же самое в краях вологодских и архангельских:
Я чувствовал то же самое. Правда, теперь, по прошествии многих лет, мне жаль и растоптанной царской короны тоже. На 90 % жаль того, что было порушено Октябрьским переворотом.
Свою якобы «простоту» и «заземленность» Рубцов объяснил сам. Его поэтический «символ веры» излагался, например, в письмах, как вот в этом, относящемся к ленинградскому периоду жизни Рубцова и адресованном поэту-фронтовику Герману Гоппе (цитирую с купюрами):
Этому поэтическому кредо – не отрываться от жизни, от почвы, не уходить в мир абстракций – Рубцов будет следовать до самого конца своих дней.
В биографии Николая Рубцова практически нет белых пятен, а если и были «скелеты в шкафу», сегодня они разобраны по косточкам многочисленными исследователями, мемуаристами, литературоведами. Спорят лишь о деталях и о самом главном – как поэт уходил с грешной и столь любимой им земли.
Родился Николай в 1936 году 3 января в старинном, известном с XII века селе Емецк Архангельской области (до 1925 года имевшем статус города и районного центра при весьма малом числе жителей – под 2 тысячи человек).
Семья Рубцовых была не сказать чтобы зажиточной, но и не бедствовала, хотя в ней подрастало пятеро ребятишек – три дочки и двое сыновей (Коля на момент рождения – самый младший, потом родился еще один брат, Борис). Матушка Александра Михайловна вела домашнее хозяйство и пестовала малых.
У отца будущего поэта Михаила Андриановича (родился в 1889 году в Тотемском уезде Вологодской губернии) был хороший послужной список. В 1921-м повоевал в Красной армии на польском фронте. После демобилизации работал председателем правления Биряковского общества потребителей.
Затем с августа 1929 по апрель 1931 года – на должности заведующего торговым отделом Толшменского районного общества потребителей.
Совсем неплохо складывалась карьера для молодого человека. А когда в ноябре 1930-го Михаил Рубцов был принят в члены ВКП(б), открылись еще более широкие перспективы. Поучился на специальных курсах для хозруководителей среднего звена, был взят на заметку крайкомом партии как ценный кадр.
Поработал начальником в различных ОРСах Вологодчины (ОРС – отдел рабочего снабжения, предприятие розничной торговли, занимавшееся торгово-бытовым обслуживанием трудящихся). С осени 1935 по август 1937 года Рубцов-старший работает начальником ОРСа в Емецком леспромхозе.
Здесь, в Емецке, 3 января 1936 года и родится Коля Рубцов. Последняя, хорошая, «хлебная» должность отца – начальник отдела кадров райтрансторгпита Няндомского леспромхоза.
А дальше для семьи все покатилось под откос. По доносу в органы Михаил Андрианович в январе 1938 года был исключен из партии и арестован. В вину ему вменялось то, что в составе группы из шести человек он занимался контрреволюционной деятельностью, вредительством. Вся верхушка райтрансторгпита, якобы подрывавшая авторитет советской власти в глазах лесорубов, должна была быть репрессирована, вплоть до… Дело-то не простое, а политическое!
Рубцов-старший, помещенный в Архангельскую тюрьму № 1, ожидал самого худшего. Семья, оставшаяся без кормильца, тоже не чаяла светлого будущего. Помогли чудо и несколько обстоятельств. Веских доказательств вины органам, видимо, собрать не удалось, донос оказался доносом, не имевшим под собой оснований. А главное – проходивший в марте 1939-го XVIII съезд ВКП(б) склонился к тому, чтобы прекратить чистки в партии и не раскручивать дальше колесо репрессий. Михаил Рубцов был реабилитирован, восстановлен в партии большевиков и вернулся к семье в Няндому. Но больших должностей ему уже не предлагали, осадочек-то все же остался. Поработал инструктором-ревизором в Няндомском райпотребсоюзе, а когда в январе 1941 года семья переехала в Вологду, согласился работать снабженцем в Военторге.
Беда, как известно, не приходит одна. Весной 1940 года умерла старшая дочь Надежда, которая уже начала работать, могла бы помогать родителям материально и в воспитании малых братьев и сестер.
В конце 1941 года у Рубцовых родилась девочка, которую тоже назвали Надежда. Но она умирает, когда ей исполнилось всего полгодика.
26 июня 1942 года после тяжелой болезни умерла матушка Коли Александра Михайловна. Все теперь ложится на отца. Но летом того же 1942 года Михаила Рубцова после короткой военной переподготовки забирают на фронт.
А с детьми-то что, ребятишек куда?! Сестра Михаила Рубцова Софья Андриановна девочку, что постарше, – 14-летнюю Галину – взяла жить к себе, всех не могла, не потянула бы. Брата Коли Альберта отдали на казенный кошт в ФЗУ (школа фабрично-заводского ученичества, где обучали рабочим специальностям).
А Николай и его младший брат Борис оказались в Красковском дошкольном детдоме (Вологодский район). Но пробудет здесь Коля недолго: братика оставят в Краскове, а Рубцова и часть других детдомовцев осенью 1943-го отправят в Никольский детский дом в 70 километрах от райцентра Тотьма.
Еще недавно была большая семья – братья, сестры, мать, отец, а теперь 7-летний Коля остался один, совсем один…
Никольское, или, как местные называли село, Никола, стоит на берегу реки Толшмы, красивые, тихие места. Здесь Николай Рубцов проживет почти семь долгих лет и, выпустившись из детдома, всегда будет считать их своей малой родиной, не раз возвращаясь к ней в своих стихах.
Позже, став поэтом, Рубцов так напишет о своем детстве: «Мать умерла. / Отец ушел на фронт. / Соседка злая / Не дает проходу. / Я смутно помню / Утро похорон / И за окошком / Скудную природу. / Откуда только – / Как из-под земли! – / Взялись в жилье / И сумерки, и сырость… / Но вот однажды / Все переменилось, / За мной пришли, / Куда-то повезли. / Я смутно помню / Позднюю реку, / Огни на ней, / И скрип, и плеск парома, / И крик «Скорей!», / Потом раскаты грома / И дождь… Потом / Детдом на берегу. / Вот говорят, / Что скуден был паек, / Что были ночи / С холодом, с тоскою, – / Я лучше помню / Ивы над рекою, / И запоздалый / В поле огонек. / До слез теперь / Любимые места! И там, в глуши, / Под крышею детдома, / Для нас звучало, / Как-то незнакомо, / Нас оскорбляло / Слово «сирота»…»
Коля Рубцов надеялся и ждал: кончится война, вернется отец и заберет его из детдома, снова будет семья. Но не случилось.
Михаил Рубцов вернулся в Вологду в 1944-м по ранению, лечился здесь в госпитале. В том же году женился, в этом браке у него родятся трое сыновей.
Некоторые пишущие о Рубцове отзываются о его отце очень плохо и даже называют «негодяем». Дескать, посмотрите на такого папашу: даже не пытался найти своих брошенных детей, будто их и не существовало! Но это не так. Михаил Андрианович разыскал всех детей, кроме Коли. Попытку вроде бы предпринимал, обратился в Красковский детский дом, помня, что Коля был помещен туда. Там ему ничем не помогли, документов о том, что Колю отправили в Никольский детдом не обнаружилось, и никто не мог направить отца по верному адресу. Что странно. Ведь должен же был кто-то знать, куда переместили часть детдомовцев! Видимо, Михаил не стал проявлять настойчивости в поисках.
В 1945 году Коле 9 лет, он по-прежнему в детдоме. Война кончилась, отец должен был вернуться, но никто за пацаном не пришел, никто не сообщил, что отец сейчас в Вологде. Встретятся они только 13 лет спустя, после того как расстались в 42-м году. Случится это в марте 1955-го. 19-летний Николай Рубцов, успевший поучиться и в лесном техникуме, и в горном, поработать помощником кочегара на рыболовецком тральщике «Архангельск», поскитаться по стране, добравшись аж до Ташкента, приехал наконец в Вологду и сам нашел отца. Похоже, встреча не была очень теплой, Николай быстро понял, что здесь ему не помогут справиться с бесприютностью и безденежьем. А чем бы отец и помог?
Трудовая карьера Михаила Рубцова быстро катилась под откос. Поработал на пивзаводе начальником транспорта, затем заведующим пекарней на железной дороге. От житейских испытаний и невзгод начал изрядно выпивать и дома, и на работе.
За пьянку и прогулы получал строгие партийные выговоры, был выгоняем с работы и так к моменту встречи с сыном докатился до должности простого плотника. Это при трех малых детях, которых нужно было кормить. Нечем ему было помочь Николаю, которого в конце того же 55-го должны были призвать в армию.
Обида на отца, конечно, была. Рубцов указывал в автобиографиях, например, поступая на работу в Тралфлот, что отец у него погиб на фронте, хотя с большой вероятностью уже знал, что не погиб. Некоторые пишут, что между отцом и сыном были не просто холодные отношения, а большая неприязнь. Настолько, что студент Литинститута Рубцов не захотел приехать из Москвы на похороны отца, который умер в Вологде 29 сентября 1962 года от рака. Это не так. Не был Николай бесчувственным чурбаном, родства не помнящим. Вот он на фото понуро стоит у могилы отца вместе с сестрой Софьей и мачехой Евгенией Андреевной. И разве напишет не желающий знать отца сын такую эпитафию:
Считается, что мать в формировании будущей личности ребенка имеет главное значение. Но отсутствие отца в нежном возрасте накладывает на эту личность глубочайший след, часто оставляя психологическую травму. Так было с Рубцовым, так было и с другим замечательным поэтом – Алексеем Прасоловым. Между ними часто проводят параллель. Вологжанин Рубцов и воронежец Прасолов одинаково трудно шли к вершинам поэзии, долго доказывая свое право быть в первых рядах, стать членами Союза писателей СССР. Они даже внешне похожи – лицом, фигурами, лысинами, как поднос, оба выглядели много старше своих лет. Оба деревенские, оба, что называется, безотцовщина, битые жизнью, неустроенные в ней. Рубцов остался без отца в 6 лет, отец Прасолова бросил семью, когда Алексею было 5 лет: ушел в армию на действительную службу и, демобилизовавшись, не захотел к ним возвращаться.
Прасолов уже зрелым поэтом напишет:
Совпадений в их земном бытии много. Заметим и вот это, весьма грустное.
И тот и другой крепко дружили не то что с рюмочкой, а со стаканом, периодически уходили в запой. В такие дни Прасолов пропадал, потом появлялся на работе с повинной головой. Коллега по редакции вспоминал, как однажды на третий день отсутствия его нашли в поле, в стогу, совершенно голым. На вопрос, что это значит, Прасолов пояснил, что добивается таким путем единения с природой. Запои Рубцова были порой не менее тяжелы. Увы, алкогольная зависимость, как мы знаем, не редкое явление среди русских поэтов, при этом лучшие из них смогли (как это им удалось?) внести блестящий вклад в нашу словесность.
Будучи студентом Литинститута, Рубцов написал на самого себя эпиграмму и пустил в народ:
Когда это дошло до ректора, он вызвал студента Колю Рубцов и провел с ним воспитательную беседу. Но эти четыре строчки не были, конечно же, какой-то жизненной установкой. Просто самоирония, хотя и многоговорящая.
А вот финал жизни этих двух, давайте не поскупимся на эпитет, крупнейших поэтов совсем не совпал: Прасолов сам наложил на себя руки, а на Рубцова руки наложила близкая ему женщина.
Так назывался первый сборник стихов Рубцова, история появления на свет которого весьма любопытна. Поступая в 1962 году в Литературный институт имени Горького, Рубцов якобы представил приемной комиссии эту свою книжку, выпущенную в Ленинграде неким издательством «Бэ-Та». Что за издательство такое, в институте не знали, но стихи понравились, и Рубцов был зачислен, опять же якобы без экзаменов. А вот если бы всплыло, что «Волны и скалы» – это самиздат, что книжка, выглядевшая как отпечатанная в типографии, существует всего в 6 экземплярах, Рубцов мог бы и не перейти из разряда абитуриентов в студенты… Все это из области легенд. Экзамены Рубцов сдавал на общих основаниях, книжку его восторженные экзаменаторы в руках не держали. Но она была.
За буквами «Бэ-Та» скрывался интереснейший человек, известный в узких кругах, – Борис Иванович Тайгин (Павлинов). Родился он в 1928 году в Ленинграде в семье морского офицера. Получил специальность машиниста паровоза. Страстно увлекался музыкой, литературой, впоследствии стал поэтом. После войны 18-летним занялся выпуском нелегальных грампластинок на старых рентгеновских снимках (такие называли «музыка на костях»). Затем оказался причастен к деятельности подпольной фирмы грамзаписи «Золотая собака», которую интересовали специфические исполнители, далекие от советских стандартов. За это в 1950 году был осужден на 5 лет лагерей, но через 2,5 года освободился по амнистии. В дальнейшем он стал крупным издателем, извиняюсь за каламбур, самиздата. Страстно увлеченный поэзией, Тайгин подготовил и своими силами издал микротиражами около 150 поэтических сборников – авторов талантливых, но которых еще не признали достойными печататься в советских издательствах или признали недостойными жить и сочинять стихи на Родине. Например, Тайгин издал сборник стихов Бродского тиражом… 2 экземпляра.
Рубцов в те годы обретался в Питере. После службы на флоте и демобилизации в 1959-м устроился на Кировский завод, где работал кочегаром, слесарем-сантехником, шихтовщиком. Посещает литобъединение «Нарвская застава», выступает с чтением своих стихов, немного печатается в периодике.
Тайгин разглядел в Рубцове разгорающуюся на поэтическом небосклоне звезду. Они познакомились и подружились, последовало предложение сделать сборник «Волны и скалы».
Почему можно было подумать, что книжка выпущена в свет настоящим издательством? Да потому, что она так и выглядела. Некоторые пишут, что Тайгин подпольно владел типографской печатной машиной, раздобытой какими-то левыми путями. Вообще-то за такое можно было и сесть. Типографской машины, конечно, не было, а была портативная печатная машинка «Groma kolibri» – замечательный аппаратик производства ГДР с русским шрифтом. Она позволяла с одной закладки получать по 2–3 экземпляра печатного текста очень хорошего качества. Тайгин потом рассказывал, что на 6 экземпляров сборника у него ушло 1,5 месяца кропотливого труда.
Экземпляр, который достался Рубцову и который он потом всем показывал, был изготовлен особо качественно: кроме машинописи использовались и типографские литеры (отдельные буквы, отлитые из гарта – типографского сплава). Откуда, интересно, они взялись? Выносить шрифт из типографии – серьезное подсудное деяние. Я в юности работал в типографии и хорошо это знаю, инструкции были предельно строги.
Сам Тайгин позже вспоминал:
«…ЭКЗЕМПЛЯР [номер] 1, подаренный мною Николаю, действительно имел в нескольких местах типографский шрифт! А именно: титульный лист; заглавия стихов и звёздочки; названия циклов; часть выходных данных. В сочетании со шрифтом моей машинки, книжка производила вполне «типографский» вид! Да ещё номера страниц были набраны косыми типографскими литерами, да ещё красной краской! Да в художественной цветной обложке из полукартона с акварельным рисунком, выполненным Рубцовым. Вот такой был создан – ЕДИНСТВЕННЫЙ – уникальный экземпляр! Конечно, Коля – тогда, в далёком 1962-м, – получив такую книжку, пришёл в восторг!»
В предисловии к сборнику Рубцов пишет (11 июля 1962 года):
Стихи в сборнике (написанные с 1953 по 1962 год) действительно разноплановые – и по тематике, и по стилю, и по интонации. Можно расслышать и есенинские мотивы, и разухабистые хрипы Высоцкого, но все же это самобытный Рубцов.
Начинается самиздатовский сборник с «Элегии», посвященной брату Альберту:
Любопытно, что в последующих книжках Рубцова эти стихи несколько изменены. Коммунизм, в который полетели отдыхать мысли, исчезает, и строчка звучит так: «В тихий свой, таинственный зенит / полетели мысли отдыхать». Появилась другая концовка – еще одно четверостишие:
То, что можно было себе позволить в самиздате, зачастую по определению никак не могло пройти фильтры ни одного советского издательства. Что-то из вошедшего в сборник «Волны и скалы» было позже отредактировано самим автором, а что-то вообще больше нигде не появлялось. Кто бы стал печатать, скажем, вот эти «упаднические» стихи, написанные в период скитаний Рубцова по стране:
Рубцов не случайно говорит, что некоторые стихи дороги ему «как память о том, что у меня в жизни было». Большой и, может быть, самый яркий момент в его жизни – это море, те самые волны. Ну и скалы, конечно.
После детдома, окончив семилетку, Николай отправился поступать в Рижское мореходное училище. Но туда принимали только начиная с 15 лет, Рубцову же было меньше – 14 с половиной. Дальше, как мы знаем, была работа помощником кочегара на рыболовецком траулере «Архангельск» (без малого год, в 1952-м), служба на Северном флоте – матросом, старшим матросом (1955–1959). Тогда сроки службы были долгими – четыре года на флоте и три года в армии. Разумеется, такой опыт мореплавания не мог не найти отражение в стихах. Морской тематики у Рубцова много – и в сборнике «Волны и скалы», и в последующих.
Из этой же серии и такие стихи, как «Старпомы ждут своих матросов», «Ой вы, северные моря, юность моя – тралфлот!», «Душа матроса в городе родном сперва блуждает, будто бы в тумане» (1959), «От брызг и ветра губы были солоны» (1959), «В большой беде матросы – братья. Кто их любил? Кто их ласкал? Вот-вот послышатся проклятья матросов, гибнущих у скал», «Забрызгана крупно и рубка, и рында, но румб отправления дан, и тральщик тралфлота треста «Севрыба» пошел промышлять в океан» (1961), и еще десятки стихотворений.
Море плохому не научит, а вот на берегу… На берегу всякое бывало у Рубцова.
Вот так загулявшие моряки-рыбаки, которые в море пахали, как черти, а на берегу пили беспробудно и совершали прелюбодеяния, как черти, сбили с панталыку юного Рубцова. Во время службы молодого поэта на эсминце «Острый» Северного флота такого, разумеется, не было, устав не дозволял ронять честь советского военного моряка. Но любовь, конечно, уставом не отменялась, если моряк находился в увольнении и у него на берегу была любимая девушка.
Прощай Питер и Кировский завод, здравствуй Москва и Литературный институт! Как Рубцов там оказался, можно узнать не из путанных подчас мемуаров, а из документов, хранящихся в архиве Литинститута, они опровергают миф о приеме без экзаменов на основании лишь понравившегося сборника стихов «Волны и скалы». На самом деле Рубцов целенаправленно готовился к поступлению. Студентом вуза можно было стать, лишь имея законченное среднее образование. А у Рубцова была всего лишь семилетка! Работая на заводе, он поступает в Ленинграде в школу рабочей молодежи № 120, в июне 1962-го заканчивает ее и получает на руки аттестат зрелости. Правда, оценки там по предметам, мягко говоря, не ахти. Всего четыре «хорошо» (4) – по физике, астрономии, истории СССР и Конституции СССР. Все остальные оценки – «удовлетворительно» (тройки), в том числе по литературе и русскому языку. Как-то не солидно для поэта, пусть и начинающего. Но зато преодолено одно из препятствий на пути к заветной мечте.
Рубцов вовсе не опоздал к сдаче экзаменов, как некоторые утверждают. Еще в середине мая того же 62-го года, чтобы участвовать в творческом конкурсе, он посылает в Литинститут подборку своих стихов и письмо, в котором кратко излагает вехи своей жизни: детдом, служба на флоте, работа на Кировском заводе. Стихи попадают на рецензию к трем литераторам, один из них – сам Евгений Долматовский! Все рецензии положительные, с рекомендациями принять в Литинститут. Вот одна из них: «Весьма квалифицированные стихи. Рубцов пишет уверенно, размашисто. Черты его индивидуальности не слишком выпукло проявляются – мешает… умение писать стихи, «набитая» рука. Мне кажется, что Н. Рубцову предстоит трудный путь в большую поэзию. Институт может ему помочь. Способности есть – это несомненно. Е. Долматовский. 24.05.1962 год».
Рубцов рецензии, разумеется, не читал. Ему просто сообщили в Ленинград, что творческий конкурс он прошел и допущен к экзаменам, для чего должен явиться в институт до 1 августа с полным набором документов. Тут уже можно было прыгать до потолка. Вызов получен!
В начале августа Рубцов сдает экзамены, как и все, на общих основаниях. Оценки в экзаменационном листе опять не самые блестящие:
Русский язык (письменно и устно) – «хорошо» и «отлично».
Русская литература (письменно и устно) – «удовлетворительно».
История СССР (устно) – «хорошо».
Иностранный язык – «удовлетворительно».
Последний экзамен сдан 10 августа.
23 августа появляется выписка из приказа: «На основании творческого конкурса и приемных испытаний зачислить студентом первого курса основного отделения Рубцова Николая Михайловича». Какая цитадель взята! Бога, может быть, и нет, но в данном случае какие-то высшие силы помогли пройти по скользкой тропе. Редкая удача! Ведь бывало, что претендентов на одно место среди прошедших творческий конкурс в Литинститут набиралось до 20 человек. Вероятно, не столько полученные экзаменационные оценки, сколько сами стихи Рубцова сыграли решающую роль. Ну и сиротско-матросско-рабочая биография тоже могла что-то значить.
«Какой же ты молодец, Николай Михайлович!» – говорил, наверное, себе 26-летний поэт.
Литературный институт имени А.М. Горького считался элитным, статусным вузом. Его выпускники, не все, конечно, но многие из них, имели больше возможностей печататься в советской периодике, выпускать свои книги, с большой вероятностью становились впоследствии членами Союза писателей СССР. А писатели в Стране Советов были весьма уважаемыми людьми, передовым идеологическим отрядом партии. Они редко бедствовали, получали квартиры, дачи, другие блага.
Литинститут не гарантировал, конечно, что тот или иной студент вырастет в крупного писателя или поэта. Но он давал необходимые знания, базу, а дальше уж расти сам в меру своего таланта.
Для Рубцова поступление сюда означало и уменьшение степени бесприютности. На несколько лет крыша над головой есть – общежитие получше, чем было в Питере от Кировского завода, окружают творческие люди, занимаешься тем, что нравится. Средств, правда, маловато, особенно для жизни в столице: первокурсник получал стипендию в размере 22 рубля в месяц. На заводе зарплата была куда как больше. После проведенной Хрущевым денежной реформы на 1 (один) рубль в 1962 году можно было купить: десяток яиц, или 10 килограммов картофеля, или 2 килограмма рыбы (треска, хек). За 3 рубля можно было три раза плотно пообедать в столовой или купить бутылку вина. Водка «Столичная» (0,5 л) стоила 3 рубля 12 копеек (в комплекте с сырком «Дружба» по 26 копеек получался весьма бюджетный вариант), бутылка коньяка – 4 рубля 12 копеек, килограмм буженины – 4 рубля 20 копеек, кило «Докторской колбасы» – 2 рубля 30 копеек.
Средняя зарплата в стране составляла в месяц 80–100 рублей. Как бедному студенту было прожить на 22 рубля? Так Рубцова еще, бывало, и лишали этой стипендии за «недостойное поведение», «нарушение общественного порядка» в общежитии. Конечно, у студентов Литинститута случались гонорары за публикации, были подработки. Но это редко.
Тем, кому не могли помочь родители, приходилось трудно. Только и оставалось вагоны по ночам разгружать да дворником подрабатывать, чтобы хоть как-то перебиться с деньжатами. Товарищ Рубцова по общежитию вспоминал, как тот однажды, вернувшись в их комнату, прямо в верхней одежде лег на кровать и задумчиво спросил: «Слушай, а зачем тебе два пиджака? Это же излишество какое-то». Товарищ подумал и согласился: и в самом деле излишество. Лишний пиджак был незамедлительно продан, а на вырученные не очень большие деньги приятели накупили выпивки, закуски и хорошо гульнули в тот вечер.
Если на питание Рубцову еще худо-бедно хватало, то, чтобы одеться поприличнее, уже нет. Вид будущая звезда русской поэзии имел не самый презентабельный: старое обтерханное пальтишко, ношеный берет (потом появится шляпа), стоптанные туфли. Совсем не московский щеголь. Впрочем, знавшие Рубцова отмечали его сугубое равнодушие к обустройству быта, комфорту, одежде.
Удивительно, но при всей ограниченности в средствах студенты Литинститута умудрялись регулярно посещать ресторан ЦДЛ (Центрального дома литераторов). И Рубцов был в первых рядах, когда затевали посидеть здесь вскладчину. ЦДЛ со своим рестораном и сыграет самую пагубную роль в судьбе поэта.
Рубцов отучился год с лишним, мог бы и дальше благополучно сдавать сессии и переходить с курса на курс. Но угрюмоватый характер, взбрыкивания, скажем так, в ходе употребления горячительных напитков создавали ему не лучшую репутацию. Рубцова прорабатывали, снимали со стипендии. У других студентов прегрешений имелось, может быть, и побольше, но шишки обильно сыпались почему-то именно на него.
В самом начале декабря 1963 года из ЦДЛ в институт приходит сообщение: на вашего студента Рубцова Н.М. составлен административный протокол. 3 декабря он в пьяном виде устроил в ЦДЛ драку… Терпение руководства иссякло, Рубцова моментально, на следующий же день, отчисляют из Литинститута и выгоняют из общежития на улицу, даже не поинтересовавшись деталями произошедшего. Приказ подписал проректор А. Мигунов.
А детали были как раз важны, их выяснил друг Рубцова Валентин Сафонов, с которым они вместе служили на Северном флоте, а теперь учились в Литинституте (Сафонов на курс старше) и другие студенты.
Оказалось, в тот день в одном из помещений ЦДЛ проходили занятия работников народного образования. Читали лекцию, атмосфера была сонная и скучная. Услышав, что речь ведут про литературу, Рубцов остановился в дверях послушать. Докладчик огласил список рекомендованных для изучения поэтов.
Там были и те, и эти, но не оказалось любимого Рубцовым Есенина.
«А Есенин где? Ты почему о Есенине умолчал? По какому праву?» – громко выкрикнул он, огорошив лектора и слушателей.
Метрдотель ресторана (в дальнейшем он станет просто каким-то «черным человеком» Рубцова, будут еще конфликты) ухватил поэта за шарфик и, душа, стал тащить к выходу. Рубцов пытался освободиться, оттолкнул метра. Тот стал кричать, что его бьют. Набежали еще подручные, в присутствии только своих и составили протокол на дебошира и хулигана Рубцова.
Когда правда открылась и дошла до ректора Литинститута И. Серегина, он 25 декабря подписал приказ о восстановлении Рубцова в числе студентов 2-го курса – «в связи с выявленными на товарищеском суде смягчающими вину обстоятельствами и учитывая раскаяние тов. Рубцова Н.М.».
Понимающим, благожелательным к студентам был ректор Иван Серегин. Очень жаль, что тяжело болел (онкология) и вскоре после этой истории умер в больнице. Больше защищать Рубцова было некому, за исключением, может быть, руководителя его творческого семинара Н. Сидоренко. Но тот не всесилен.
Проходит всего полгода после этой истории, и Рубцов вляпывается в новую. Июнь 1964 года, 12-е число, снова ЦДЛ с его рестораном. Рубцов и двое его приятелей по Литинституту сидят за столиком. Уже выпили, закусили, пора бы и закругляться: время 12-й час ночи. Но студенты просят официантку принести еще водки, «на посошок». Та заявляет, что водка кончилась. «Тогда вина». – «И вино тоже кончилось. Давайте рассчитаемся». Тут официантку окликают с другого столика, за ним сидят какие-то маститые, видимо, известные администрации дяди. Официантка без промедления на цырлах несет им графин с водкой. Наша троица заводится, и больше всех, конечно же, Рубцов. Официантке заявляют, что не будут оплачивать счет, пока она и им не принесет спиртного. Та вызывает метрдотеля, тот администратора, та – милицию.
И хотя счет был оплачен, троицу под белы руки провожают на выход. Двое участников этого вечера (после сдачи экзамена по русской литературе просто хотели отдохнуть) растворились в ночи, имена их так и не были установлены, а у Рубцова отобрали студенческий билет, и он один, Николай Рубцов, стал козлом отпущения.
Хотя из докладных записок официантки, метрдотеля, дежурного администратора не следует, что имели место «дебош», «вызывающее поведение», в Литинститут полетела «закладная записка» от директора ЦДЛ Б. Филиппова (копия – в секретариат правления Союза писателей СССР).
В ней содержалось категорическое требование: «Дирекция ЦДЛ вынуждена вновь просить дирекцию Литинститута им. Горького принять меры в отношении студента Н.М. Рубцова и поставить нас в известность». Подпись, круглая печать.
Атмосферу ресторана ЦДЛ мне довелось прочувствовать уже на излете советской эпохи. Ох, как там гуляли, как гуляли! В предбаннике курили, дым стоял коромыслом. В зале, куда заглядывали нередко очень известные люди, стоял гудеж. В ЦДЛ пропускали по членским билетам Союза писателей СССР, но кому надо было, просачивались и без билета. Творческая молодежь вела себя шумно, особенно дойдя до «кондиции». На моих глазах однажды разыгрался то ли пьяный дебош, то ли сцена ревности. Молодой человек (поди, начинающий поэт) орал совсем не благим матом на дебелую даму (поди, тоже из начинающих). Над ними усмехались и показывали пальцем. А повыше на приступках лестницы стоял уже известный тогда поэт Игорь Шкляревский, наблюдая за происходящим с невозмутимым лицом сфинкса.
Кстати, они в середине 60-х бывали тут и вместе с Рубцовым, не дебоширили, спокойно отдыхали (ну, один маленький дебош все же был, даже с размахиванием стулом, но никого не побили).
Не было очень уж большого греха на Рубцове, однако бюрократическая машина завертелась. 18 июня 1964 года у него взяли объяснительную записку по поводу «инцидента» в ЦДЛ. И хотя он успешно сдал весеннюю сессию и приказом от 22 июня того же года был переведен на третий курс, 25 июня главный его гонитель А. Мигунов накладывает резолюцию на объяснительной Рубцова: «За систематическое появление в нетрезвом виде в ЦДЛ и недостойное поведение отчислить из числа студентов очного отделения». Это катастрофа, но еще не полная.
Чувствуя, к чему клонится дело, Рубцов по совету руководителя своего творческого семинара Н. Сидоренко 23 июня пишет заявление с просьбой перевести его на заочное отделение на один год, так как хочет поработать над книжкой. Уж на заочное-то его, третьекурсника, не могут не перевести.
Н. Сидоренко дает ему прекрасную аттестацию: «Если бы вы спросили меня: на кого больше всех надежд, отвечу: на Рубцова. Он – художник по организации его натуры, поэт по призванию».
Не сомневаясь, что приказ о переводе будет, Рубцов с легким сердцем уезжает на свою малую родину в село Никольское. Здесь он проведет все лето и часть сентября.
А что у него есть здесь, в Николе, в Никольском, где возрастал когда-то детдомовцем? Здесь у него семья. Деревенский домишко, строгая теща – домораспорядительница, жена Генриетта Меньшикова, с которой познакомился еще в детском доме, а позже перезнакомился так, что дошло до свадьбы. Здесь, наконец, кроха Леночка, родившаяся чуть больше года назад, в апреле 63-го, ребенок желанный и любимый. Рубцов привозит ей то заводного цыпленка, то детские ботиночки. (На современных переизданиях поэта непременно указывают: «Рубцова Е.Н., наследница». Это она и есть, Леночка.)
Теща строга с зятем, потому что не понимает, как он собирается кормить семью. Чего-то все пишет и пишет, студент, а где его стипендия и будет ли когда-то зарплата? Небольшие заработки перепадают в районной газете. Изредка Рубцова печатают и столичные журналы. А пишется ему и впрямь удивительно легко, за то лето появятся около пяти десятков новых стихотворений. Деревенские пожимают плечами: молодой мужик, а нигде не работает. То, что для Николая поэзия – это и есть работа, им не объяснишь. Фото Рубцова появляется на «позорной доске» среди портретов других тунеядцев или «тунеядцев»…
Однако сельские каникулы закончились, пора наведаться в Первопрестольную, в Литинститут. Только теперь Рубцов с удивлением и узнает, что ни на какое заочное отделение его не перевели, он числится исключенным подчистую из числа студентов! Кажется, была какая-то бумага о переводе, но она непонятным образом где-то канула в недрах канцелярии. Не в курсе произошедшего и руководитель семинара Н. Сидоренко, он тоже удивлен. Только благодаря его обращению к руководству и настойчивости 15 января уже следующего, 1965 года Рубцова наконец восстанавливают, но уже на заочном отделении Литинститута. Это означает, что он может продолжить обучение, но уже без общежития, без стипендии – работай и учись. Опять бесприютность, ночлег по знакомым, приятелям, иногда удается проникнуть в общагу, но оттуда его неизменно изгоняют.
В марте 1966 года предпринимается новая попытка восстановиться на очном отделении. Безуспешная, отказано. Эти мытарства без своего угла в Москве будут продолжаться еще долго. Литературный институт имени А.М. Горького Николай Михайлович Рубцов все-таки закончит спустя семь лет после поступления. В мае 1969 года ему будет выдан диплом за № 835829, подтверждающий квалификацию «литературный работник».
Диплом, конечно, штука хорошая, но свою квалификацию литератора, поэта высокого полета Рубцов к тому моменту уже и так подтвердил.
Осенью 1965 года в Северо-Западном издательстве в Архангельске выходит первый стихотворный сборник Рубцова (если не считать самиздатовские «Волны и скалы») под незатейливым названием «Лирика». Большого фурора сборник не произвел. Издательство провинциальное, тираж небольшой.
Зато следующая книжка – «Звезда полей», выпущенная престижным столичным издательством «Советский писатель» в апреле 1967 года, стала для Рубцова судьбоносной и выдвинула его в ряды лучших лириков страны.
Напечатать сборник помог Егор Исаев, поэт, скажем так, номенклатурный, сделавший себе имя на «правильных» произведениях. Он заведовал в издательстве редакцией русской советской поэзии и «продавил» книжку молодого поэта, тронувшего его в общем-то суровое сердце. В рецензии Исаев про «Звезду полей» напишет: «Я помню ее сердцем. Помню не построчно, а всю целиком, как помнят человека со своим неповторимым лицом, со своим характером. Эффектного, ударного в книге ничего нет. Есть задушевность, раздумчивость и какая-то тихая ясность беседы. В ней есть своя особая предвечерность – углубленный звук, о многом говорящая пауза. О стихах Рубцова трудно говорить, как трудно говорить о музыке».
Рубцов получает известность, его охотно печатают, стихи звучат на радио.
19 апреля 1968 года на собрании вологодской писательской организации он на «ура» принят в Союз писателей СССР! Без всякого диплома Литинститута, припозднившегося на год. Ксива Союза писателей значила куда как больше диплома литературного работника. И зачем же было нужно столько мытарств с учебой? Зачем-то, наверное, это было нужно тому, кто там, наверху, верстал судьбы. Рубцову посылались испытания, и он их выдержал.
Всего при жизни поэта выйдет пять поэтических книжек. А посмертным просто нет числа, огромнейшая библиография!
1969 год складывался для Николая Рубцова вроде бы вполне благополучно. Он живет и работает в родной Вологде. К изданию готовится новая поэтическая книжка.
Гонорары советским писателям выплачивались очень солидные, но они случались не регулярно. Для поддержания штанов Рубцова устраивают на необременительную должность литературного обозревателя в газету «Вологодский комсомолец». Можно было кое-что заработать и участвуя в деятельности местной писательской организации – командировки, творческие вечера.
Многие вологодские литераторы сумели оставить заметный след в русской словесности, чем не всякая областная организация писателей могла похвалиться. На Вологодчине работали поэты А. Яшин, С. Орлов, С. Викулов, О. Фокина, А. Романов, В. Коротаев, С. Чухин, А. Шадринов, прозаики – «деревенщик» В. Белов, В. Тендряков. Сюда в том же 1969 году переехал жить и работать Виктор Астафьев, чье имя уже громко звучало. Рубцов оказался во вполне достойной компании.
Писателям покровительствовал лично секретарь Вологодского обкома партии А. Дрыгин. Астафьев так о нем отзывался: «Всем писателям, нуждавшимся в жилье, по его распоряжению были выделены квартиры, хотя возможности Вологды, допустим, в сравнении с Пермью, из которой я переехал, были куда как не велики. В Вологду потянулись творческие люди со всех концов России, и здесь не сразу, но создалась самая крепкая и дружная российская писательская организация».
В Стране Советов, как мы уже говорили, писателей ставили высоко. Но вологодское начальство своих ценило особо. Именно здесь бесприютный Рубцов наконец-то получит свое первое жилье. Правда, это будет всего лишь комната в квартире с подселением. Вторую комнату занимал инструктор обкома партии. Решив знакомиться, заглянул в комнату соседа. Рубцова он застал лежащим на раздолбанной, просевшей до пола раскладушке, явно в подпитии. Из прочего имущества в комнате еще имелась деревянная икона, пара связок книг, стакан и недопитая бутылка вина. Инструктор стал воспитывать поэта: мол, прибрался бы сначала, а потом справлял новоселье. Разумеется, был послан по известному адресу и назван «партийным дармоедом». В общем, никакого мирного сосуществования не получилось.
Рубцов старается как можно реже бывать в этом месте, снова бесприютничает: то у знакомых, приятелей перекантуется, то поедет сочинять стихи за реку, где был облюбованный им плавучий ресторан «Поплавок». Бывало, и заснет здесь.
Когда об этом стало известно главному обкомовцу А. Дрыгину, он пообещал решить проблему. Не дело поэту, члену Союза писателей так прозябать. Действительно, вопрос был быстро решен: в марте 69-го Рубцов получил однокомнатную квартиру в только что сданной пятиэтажке на улице Яшина, 3 (улица названа в честь Александра Яшина, стоявшего у истоков вологодской писательской организации. Он умер в 1968 году от онкологии). Кухня, ванна, балкон, все дела! Хоромы, а не халупа!
Недалеко от пятиэтажки на Яшина жили Астафьевы. Рубцов частенько к ним заглядывал. Дружба, не дружба, но взаимная симпатия была. Однажды пришел радостный, по замечанию Астафьева, «глазенки сверкают что лампочки на новогодней елке». Похвалился, что получил деньги из Москвы за книжку «Зеленые цветы».
– А ну-ка покажи, – потребовал Астафьев.
Когда Рубцов извлек из кармана толстенную пачку купюр, Астафьев, понимая, что с этими деньгами в короткий срок произойдет, немедленно весь гонорар отобрал. В квартире у Рубцова почти ничего не было – все та же разбитая раскладушка да икона. Еще редакция подарила диван, два стула и круглый стол. И они отправились покупать необходимые для мало-мальски нормальной жизни вещи.
Рубцов радовался, как ребенок, приобретениям, сделанным под строгим контролем Виктора Петровича. Купили матрац, белье, подушку, скатерть, половичок, роскошную штору, столовые приборы, репродукцию картины «Грачи прилетели», свистящий чайник. Николай только удивился, когда Астафьев стал покупать две кастрюли.
– Две-то зачем?
– В одной суп будешь варить, в другой – кашу.
Рубцов буркнул, что кашу не любит, она ему на флоте надоела.
Накупили кучу всего, и еще деньги оставались. Однушка стала приобретать жилой вид. Чисто, уютно.
Астафьев был просто потрясен, заглянув в это жилище некоторое время спустя.
«Я пошел на улицу Яшина, поднялся на пятый этаж. Квартира, еще недавно свежая, сверкавшая белизной, была уже как бы подморена, полна табачного дыма, в ней тяжело пахло, окна не сверкали, и на полу под окном валялась прикрепленная к деревянной гардине штора, скомканная и униженная в красоте своей.
Вокруг стола сидела разношерстная компания на стульях, на диване, на полу. Были тут уже законченные алкаши из журналистов, выгнанные из дому женами, два мастера по подвеске штор и прочего благоустройства, Феликс Федосеев, корреспондент Всесоюзного радио по Вологодской области, всем друг-товарищ и собутыльник, о чем-то разглагольствовал, еще какие-то типы. Один валялся на полу, лицом к стене, и спал безмятежно. Я заглянул на кухню: посуда, вся уже подкопченная газом, обсохла, повсюду разбросаны вилки и ложки. Осколки разбитых тарелок и банки свалены в раковину, стекла хрустят под ногами. В ванную я уже и не захотел заглядывать…»
Рубцов догнал уходящего Астафьева на лестнице, и тот устроил ему форменный отлуп за то, что пропивает данный ему Богом талант. Вроде проняло. Вернулся Николай к собутыльникам возбужденным и погнал их: «А ну, бляди, прибивайте штору, мойте посуду, пол и уметайтесь к такой-то матери… Из-за вас, ханыг, погибает мой талант!»
Но Рубцова было уже не исправить, склонность к бомжеобразному образу жизни никак не хотела вытравляться из его крови. Вот если бы рядом была понимающая, любящая и заботливая женщина… Но ведь была же жена Генриетта? Увы, не только она.
С Генриеттой Михайловной Меньшиковой они жили в гражданском браке, не расписавшись. Ну как жили, он – в Вологде, она с матерью и дочкой Леной в Никольском. Фактически семья распадалась. Тем более что в жизни Рубцова присутствовали и другие женщины. И все это одновременно и сразу, в один 1969 год.
Романтические отношения завязались у поэта с Генриеттой Евгеньевной Трофимовой (Семеновой), которую исследователи часто называют «второй Гетой».
Познакомились они в ноябре 69-го (привели на квартиру Рубцова знакомые). Гости ушли, а она вот так сразу осталась у него ночевать. А что, женщина разведенная, свободная.
Не прошло и получаса, как раздался звонок в дверь и, по воспоминаниям Семеновой, «зашла невысокая худенькая женщина, которая заметно нервничала». Это была Нинель Александровна Старичкова, которая позже в своих записках назовет Семенову «ночной бабочкой». Кто-то, видимо, ей настучал, что у Рубцова гостья, и она примчалась разбираться. Разборки не получилось, предложение уйти из квартиры вместе Гета проигнорировала, и Старичкова покинула поле битвы.
«Думаю, что ее злоба по отношению ко мне вызвана только ревностью. Однако зла на нее я не держу», – рассказывала Семенова в одном из интервью.
Женщины Рубцова, может, особого зла друг на друга и не держали, но у каждой точно был камень за пазухой.
Нинель Старичкова – местная, вологодская. Получила медицинское образование, работала медсестрой, потом произошел разворот в сторону литературы, журналистики – стала редактором газеты «Вологодский текстильщик», членом литобъединения «Среда», писала стихи. На почве поэзии и сблизилась с Рубцовым, даже давала ему приют в своем доме, когда поэт не знал, куда прибиться. А познакомились они в 1965 году на поэтическом семинаре.
Нинель, несомненно, была влюблена в Николая, а с его стороны, скорее всего, была теплая дружба, благодарность за заботу.
После гибели поэта ей разрешили забрать из квартиры Рубцова что-то из вещей на память. Она взяла несколько предметов и еще множество документов, фото, которые были свалены в кучу и предназначались для сжигания. Все это стало основой устроенного ею первого домашнего музея Николая Рубцова. Еще она напишет книгу воспоминаний «Наедине с Рубцовым», где приведет много интересных фактов.
Воспоминания оставили практически все пассии поэта. Но эти мемуары, конечно, надо сравнивать и перепроверять, поскольку каждая смотрела со своей колокольни и испытывала неприязнь к соперницам.
У Рубцова есть прекрасное стихотворение «Букет», ставшее позже песней:
Впоследствии нашлось сразу несколько сильно повзрослевших девушек, которые утверждали, что стихотворение посвящено именно им. В деталях описывали, как им встретился Рубцов на велосипеде, везущий с глухих лугов тот самый букет. Так что доверяй, но проверяй.
Что же дальше происходило в отношениях Генриетты Трофимовой (Семеновой) и Рубцова? Их связь начиная с ноября 69-го продолжалась месяца полтора-два.
Весьма бурная связь. Потом они разругались и не стали видеться. А счастье было так возможно…
«Вторая Гета» вспоминала позже:
«Он уверял меня, что Дрыгин (первый секретарь обкома. –
В начале декабря 1970-го Рубцов по телефону зазывает ее в гости. Она пришла, хоть они и были разруганы.
«В тот день, когда я пришла к нему в последний раз (это было 12 декабря 1970 года), у него в квартире была разбросана женская одежда, на столе лежала рецензия на стихи Дербиной, а на подоконнике – ее письма. Все это мне, конечно, не понравилось. И когда Рубцов на кухне предложил мне выйти за него замуж, я ему ответила: «Я не могу выйти за тебя замуж, Коля. Тебе нужна женщина, которая будет тобою руководить, а я на это не способна». Так мы с ним и расстались… Согласись я тогда выйти за Рубцова замуж, возможно, все сложилось бы по-другому».
Женская одежда, очевидно, принадлежала Людмиле Дербиной (о ней ниже скажем подробнее, она главный персонаж случившейся драмы). Она стала появляться в квартире Рубцова с июня 1969-го. Тогда же они отправятся в романтическое путешествие на теплоходе. То есть по числам получается, что одновременно четыре женщины тесно присутствовали в его жизни.
Это уже не любовный треугольник, это какой-то параллелограмм, в центре которого находился поэт Рубцов! Кто он – коварный Дон Жуан или несчастный страдалец, желавший нормальных семейных отношений? Предлагал зарегистрировать брак Генриетте Меньшиковой, матери его дочери. А та вместо этого подала на алименты. Потом отказалась от затеи, узнав, что будет получать всего 5 рублей в месяц (не было у Николая постоянной большой зарплаты). Предлагал выйти за него замуж «Гете-2». Но та, сильно обжегшись на первом браке, не захотела. Наконец, предложил сочетаться браком Дербиной, и у них дошло до дела. До очень плохого.
У Рубцова достаточно много стихов «про любовь». Как и вариантов этой любви – от романтической до весьма жесткой и грустной.
Вот, скажем, с могильным холодком:
А эти строки про любовь уходящую, несбывшиеся надежды:
Поэту требовалась не просто женщина, а верная, заботливая жена. К началу 1971 года в качестве единственного кандидата на эту роль рассматривалась Людмила Александровна Дербина (по мужу Грановская).
Откуда она вообще взялась в его жизни? Знакомство их относится к 1963 году, случилось в общежитии Литинститута на студенческой вечеринке. Дербина писала стихи, печаталась, и ее тянуло к настоящим поэтам. А где найдешь будущих звезд поэзии, если не тут?
Рубцов ей решительно не понравился – какой-то плюгавый, обтерханный, а главное – ни одного лучика славы не наблюдается. Ей же это было очень важно.
«Никаких свойств, – отметит Дербина годы спустя в своих записках, – присущих мужчине, настоящему мужчине, мне, казалось, в нем не было». Какая уж тут любовь, если мужчина так воспринимается!
Второй раз они встретятся в том же общежитии в апреле 1964 года.
Людмила возвращалась из отпуска с Северов – в Воронеж, где работала в то время библиотекарем в Воронежском госуниверситете.
«Со мной, – вспоминает она, – было несколько пол-литровых банок хмельного деревенского пива, которое варил к 1 Мая отец. Мне хотелось угостить одну знакомую московскую семью, но их не оказалось дома. Почему-то я вспомнила про Рубцова и позвонила ему в общежитие. Он случайно оказался дома. Мы встретились. Он неприятно поразил меня своим внешним видом… Один его глаз был почти не виден, огромный, фиолетовый «фингал» затянул его, несколько ссадин красовалось на щеке. На голове – пыльный берет, старенькое вытертое пальтишко неопределенного цвета болталось на нем. Я еле пересилила себя, чтобы не повернуться и тут же не уйти. Но что-то меня остановило…
В гостинице он сидел у окна и медленно, с наслаждением глотал пиво. Мне было как-то неуютно, тревожно, я часто выбегала в коридор, а возвратившись, неестественно много болтала о каких-то пустяках. А все это шло оттого, что я боялась, чего-то боялась. Я боялась, что, не дай бог, Рубцов заговорит о чувствах. Товарищ – да, друг – да, но не более!»
Не более чем друг в продолжение следующих пяти лет…
Родилась Людмила Дербина 15 февраля 1938 года в Ленинграде в семье военнослужащего. За несколько дней до начала войны, в июне 1941-го, отец отправил семью на летний отдых к своей матери в Вологодскую область. Так дочери Дербина Галина и Люда и их матушка Нина Прокопьевна оказались на хуторе Нивном, где было всего-то семь домов. Здесь пройдут детство и юность Людмилы. Собственно, Вологодчина – это и есть ее малая родина. В середине 50-х семья вместе с ее главой, прошедшим войну, переедет в город Вельск Архангельской области. Дальше будет учеба в Ленинградском библиотечном институте имени Н. Крупской, работа библиотекарем в Архангельске. Затем, как мы уже сказали, Воронеж. Здесь она много пишет, участвует в литературной жизни, печатается в сборниках, толстом журнале «Подъем».
В 1969 году у нее выходит книга стихов «Сиверко». Она подумывает вернуться в родные края, в Вологду, поближе к родителям. К этому решению, возможно, подтолкнула книга Рубцова «Звезда полей». Прежде стихов его она не знала. Купила сборник, прочла и была потрясена – от «Звезды» шли такие лучи славы, что хотелось хоть немного в них погреться.
Дербина приезжает в поселок торфодобытчиков в двух километрах от Вологды, собственно, это пригород. Устраивается здесь библиотекарем, поселяется со своей четырехлетней дочкой тут же, при библиотеке. Осмотрелась, обжилась, и, кажется, теперь пора уже возобновить давнее знакомство с Николаем Рубцовым, который стал таким большим поэтом. Николай просто потерял дар речи, когда увидел ее на пороге своей квартиры. Дальше все завертелось, понеслось…
В биографии Людмилы Александровны, опубликованной на странице ее поклонников ВКонтакте (ощущение, что биография написана ею самой как бы от третьего лица или отредактирована ею, очень уж много подробностей и точных чисел) сказано: «Дербина жалела Рубцова той русской жалостью, которая в России зовётся любовью. А Рубцов уже не мыслил без Людмилы своей жизни»; «Общение Дербиной и Рубцова на почве поэзии постепенно переросло в дружбу, и вскоре они поняли, что необходимы друг другу. Случилась любовь. Много прекрасных моментов было в их жизни, и омрачало только пристрастие Николая к алкоголю. Он не мог побороть эту свою беду. В состоянии опьянения он часто бывал агрессивным».
Эпизодов таких было предостаточно. Рубцов заглядывал к ней в библиотеку, при которой она и жила. Однажды она не пустила его в дом. Рубцов в гневе высадил кулаком оконное стекло, порезал вены, потерял очень много крови. Тут бы и остался лежать, не найдись фельдшер, который оказал первую помощь.
У Дербиной явно присутствовали большие амбиции – стать чуть ли не новой Цветаевой. Рубцов был для нее полезен как помощник для вхождения в мир большой поэзии. И он действительно помогал. Ввел ее в круг вологодских литераторов и журналистов, устроил читку ее стихов в писательской организации – стихи были одобрены, редактировал рукопись ее новой поэтической книжки.
Дербина оставила малолетнюю дочку на попечение родных, а сама перебралась жить в квартиру Рубцова. К связи их в Вологде многие относились неодобрительно. Поговаривали, что парочка уже и поколачивать друг друга начала. Рубцов как-то попросил зайти к нему Астафьева. В записках, опубликованных в «Новом мире» в 2000 году, Виктор Петрович вспоминал: «Снова появилась, теперь уже в новой квартире, его присуха, его маета и любовь грешная, погубительница Людмила Дербина. Женщина крупная, задастая, грудастая, конопатая, из тех, что волновали и влекли с виду тщедушного, но пылкого поэта, она ненасытной своей плотью, не зная усталости, тешила возлюбленного, наслаждаясь свободой в новой квартире, ничего там не моя, не убирая. И самое худое – попивала вместе с ним»; «Дома были оба и трезвые. Коля сообщил мне, что они решили с Людмилой расписаться, хватит гулять-куролесить и всякой хреновиной заниматься, пора за ум браться…»; «В квартире по-прежнему царило запустение, изожженная, грязная посуда была свалена в ванную вместе с тарой от вина и пива. Там же кисли намыленные тряпки, шторки-задергушки на кухонном окне сорваны с веревочки, столы в пятнах от гасимых о них окурков и словно изглоданы по краям. Об эти края сбивались железные пробки с пивных и прочих бутылок. Постель на диване была нечиста, из неплотно прикрытого шкафа вывалилось белье, грязный женский сарафан и другие дамские принадлежности ломались от грязи. Ох, не такая баба нужна Рубцову, не такая. Ему нянька иль мамка нужна вроде моей Марьи, да что поделать, не у всякого жена Марья, а кому Бог даст. Коле Бог давал совсем ему не подходящих спутниц, в последнее время все чаще лахудр».
Заметки эти до крайности разозлят Дербину, и тогда же она ответит Астафьеву открытым письмом. Дескать, старик все понапутал, понаврал – здесь, здесь и еще вот здесь. Ошибки в датах. А вот этого он вообще видеть не мог.
Из какого шкафа вываливалось белье? Не было среди мебели в квартире Рубцова никакого шкафа! А что за грязные намеки на ее пьянство?! Не правда, она придерживалась трезвого образа жизни. Астафьев в этом письме удостоится эпитета «обкомовский прихвостень».
Писатель, вспоминая события 30-летней давности, конечно, мог какие-то детали передать неточно. Но нарисованная им картина среди сотен заметок, мемуаров о Рубцове, пожалуй, самая полная и яркая.
А что Дербина напишет в своих собственных воспоминаниях? Да то же самое, что видел в их квартире Астафьев: «Я хотела сделать его жизнь более-менее человеческой… Хотела упорядочить его быт, внести хоть какой-то уют. Он был поэт, а спал как последний босяк. У него не было ни одной подушки, была одна прожженная простыня, прожженное рваное одеяло. У него не было белья, ел он прямо из кастрюли. Почти всю посуду, которую я привезла, он разбил…»
Насчет «обкомовского прихвостня» совсем уже зря. Астафьев ничего не просил, не лебезил, не лизал задницы партийным боссам Вологды – сами все давали. На роль прихвостня большой писатель, лауреат Госпремий никак не подходил. Он умрет в 2001-м, год спустя после публикации своих воспоминаний. А Людмила Дербина продолжит борьбу за свое «честное имя, против тех, кто до сих пор ее порочит и обвиняет в гибели Николая Рубцова…».
Задумывался ли Рубцов о смерти, примерял ли ее на себя? И задумывался, и примерял. Погост, кладбище, могилы, кресты часто присутствуют в его стихах.
А вот размышления о своей судьбе-судьбинушке, о неизбежности смерти. «Оттуда», с «того берега» еще никто не возвращался, и поэт после своего ухода не сможет вернуться.
Очень, очень не хочется ему встречаться с этой старухой, у которой коса. А куда денешься? По возможности к смерти следует относиться философски. Если есть такая возможность.
Самое пронзительное, на мой взгляд, слезу выжимающее стихотворение под названием «Конец» написано Рубцовым менее чем за год до смерти.
С ноября 1970-го Дербина-Грановская живет с Рубцовым в его квартире.
Нинель Старичкова, та самая, которая почувствовала недоброе в этой женщине и остро реагировала на происходящее с поэтом, накануне нового, 1971 года пошлет ему открытку, где будут и такие слова: «Береги голову, пока не поздно».
Увы, уже было поздно. Между Дербиной и Рубцовым продолжаются ссоры, она то уезжает к родным, которые присматривают за ее дочкой, то возвращается. Очередное и последнее в жизни поэта возвращение любимой в квартиру произошло 5 января 1971 года. Чем занимался Рубцов пять дней до этого? Прикиньте сами: 1 января надо отметить приход Нового года, 3 января – собственный день рождения. Когда Николай немного просох, будучи в здравом уме, предложил Людмиле зарегистрировать их отношения официально, настаивал на этом. Та согласилась. Они отправились в ЗАГС подавать заявление, но его не приняли, поскольку у Дербиной-Грановской не оказалось справки о расторжении предыдущего брака. Бумажку эту долго искали, нашли, перерыв всю квартиру. Рубцов при этом распалялся и ругался. Наконец 8 января заявление приняли, бракосочетание согласно правилам должно было состояться 19 февраля.
18 января Дербина и Рубцов отправились в паспортный стол, чтобы прописать Людмилу и ее дочь на жилплощади Рубцова. Но им ответили, что квадратных метров на всех не хватает, это будет нарушением правил. В общем отказали. Рубцов от хождения по казенным заведениям злился все больше и больше.
В тот день из паспортного стола они отправились в редакцию «Вологодского комсомольца», но по пути встретили компанию знакомых журналистов, у которых случился «праздник души». Рубцов предложил им выпить. Повод был непонятно какой, но имелись деньги. Купленное в магазине спиртное немедленно распили в шахматном клубе (подходящее место для возлияний!), затем переместились в ресторан «Север». Накачались прилично, но показалось мало. Попойку решили продолжить на квартире Рубцова, прибыв сюда с 6 бутылками вина (позже следователь насчитает 18 пустых бутылок из-под красного вина, но выпито это было, видимо, в течение нескольких дней).
Людмила участия в распитии не принимала, отсиживалась на кухне. А когда вышла к гостям, один из них, Н. Задумкин, от полноты чувств, крепко пьяный поцеловал ей руку. Рубцов, не менее пьяный, взвился от ярости и ревности, стал выталкивать Задумкина из квартиры. Следом за ним потянулись и остальные собутыльники. «Праздник души» удался…
Рубцов уже никак не мог успокоиться, доходя до белого каления. Жить ему оставалось не более пяти часов. Что в эти часы происходило в квартире, мы знаем только со слов Дербиной-Грановской и из материалов следствия, свидетелей не было.
На странице «группы любителей и ценителей творчества Людмилы Александровны Дербиной» ВКонтакте события описываются так: «Рубцов и Дербина около 11 вечера остались одни. Казалось бы, устал, опьянел, так угомонись. Людмила стала его разувать, но пинком в грудь была отброшена. Никакие её уговоры на Рубцова не действовали. Рубцов буйствовал, кричал, разбил стакан над головой Дербиной, пластинку с песнями Вертинского, отбросил в угол гармонь, бросал зажжённые спички в лицо Людмилы. В ту роковую ночь она молчала, ей больше не хотелось ему отвечать и уговаривать его. А он всё больше и больше распалялся».
По комнате летали различные предметы, рухнул стол, разбилась икона, банка с соленьями. Поэт Рубцов бросил в голосу поэтессе Грановской кастрюлю с ухой.
Началась форменная драка. Рубцов крикнул, что раскроит ей череп молотком, и стал шарить в поисках его под ванной. Нашел там только нестираный пододеяльник и ворвался с ним в комнату. На него они, схватившись, и упали.
Пошла борьба в партере. Николай тянется к Людмиле, та сильно кусает его за руку, хватает за горло. В показаниях она будет говорить, что лишь слегка надавливала на горло двумя пальцами. Из протокола допроса 29 января:
На посмертном фото Рубцова мы увидим следы, которые вряд ли могло оставить легкое надавливание: горло все изодрано, изранено, засохшая струйка крови тянется изо рта по лицу. С криком «Люда, я тебя люблю!» (по словам Дербиной) Николай уткнулся лицом в брошенный на пол пододеяльник и затих.
Старший следователь городской прокуратуры В. Меркурьев вскоре в присутствии понятых запишет в протоколе:
Виктор Астафьев, бывший в морге и провожавший Рубцова в последний путь: «Горло Коли было исхватано – выступили уже синие следы от ногтей, тонкая шея поэта истерзана, даже под подбородком ссадины, одно ухо надорвано. Любительница волков, озверевши, крепко потешилась над мужиком».
Суд над Грановской-Дербиной был закрытым, а материалы уголовного дела засекретили на многие десятилетия. Почему? Видимо, боялись, что будет нехороший общественный резонанс, ведь история очень некрасивая. Как это, член Союза писателей СССР и погиб в пьяной драке?! Вологда, город небольшой, полнился слухами и домыслами. Факты мог бы привести поэт Виктор Коротаев, единственный из пишущей братии и вообще из публики допущенный в зал суда, поскольку у него было редакционное предписание от «Вологодского комсомольца». Печатать отчет при этом вовсе не предполагалось. Даже чисто описательные моменты, скажем, такие:
Заметки Коротаева будут опубликованы только в 1994 году. А материалы дела всплывут в 2005-м, притом что они оставались засекреченными и сейчас формально остаются таковыми. Толку в этом никакого. Вологодский предприниматель, политик, литератор Михаил Суров, большой поклонник Рубцова, за хорошие, видимо, деньги получил доступ к этим материалам и вместе с другими собрал в двухтомник «Рубцов. Документы, фотографии, свидетельства» – 700 страниц бесценных документов. Как это стало возможным, у автора, к сожалению, уже не спросишь – Суров погиб в 2011 году в автокатастрофе.
…Поняв, что натворила что-то страшное (Рубцов не шевелился, не подавал никаких признаков жизни), Дербина вышла из квартиры, не заперев ее, и побежала в ближайшее отделение милиции. Был пятый час пополуночи. Стала колотить в двери, вышел сонный дежурный.
– Я кажется, убила человека! – заявила с порога.
– Как убила?
– Задушила.
Не сразу сообразили, что речь идет о поэте Николае Рубцове, не сразу отправили по адресу «скорую». Когда она доехала, врачи ничем помочь уже не могли.
Потом она будет очень жалеть, что вырвалось это слово «задушила». Следствие и суд именно из этого и будут исходить – сама призналась. А ведь ей представлялось, что имела место самооборона, она только защищалась, что заслуживает снисхождения. Ей же вынесли приговор по статье 103 УК (умышленное убийство, совершенное без отягчающих обстоятельств, до 10 лет лишения свободы).
По настоянию следователя В. Меркурьева (на тот момент самый молодой прокурорский следователь страны – 21 год) к делу присовокупили стихотворение Дербиной «Ревность». Вот отрывок:
Суд решил, что эти стихи свидетельствуют о вынашивании планов убийства Рубцова. Но какое отношение строки, написанные в 1961 году, могли иметь к поэту Николаю Рубцову, если они мельком познакомились в Москве в 1963-м, а любовь-морковь происходила в 69–70-м? Разбирать эти ее стихи имело смысл разве что для создания психологического портрета и понимания личности этой женщины. А портрет получился бы еще тот.
Общественность припомнила Дербиной и другие стихи – «Люблю волков», с читкой которых она выступала на разборе ее произведений в вологодской писательской организации. Стихи произвели тогда странное впечатление. Ее стали называть в Вологде не иначе как «волчица», порвавшая когтями и клыками Рубцова.
В апреле того же 1971 года суд вынесет приговор Людмиле Дербиной-Грановской: 8 лет лишения свободы. Была у нее сильная обида, что посадили по 103-й статье УК. Ведь имелись же и более мягкие: статья 104 «Умышленное убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения» (до 5 лет); Статья 105 «Убийство при превышении пределов необходимой обороны» (лишение свободы на срок до двух лет или исправительные работы на тот же срок); статья 106 «Убийство, совершенное по неосторожности» (лишение свободы на срок до трех лет или исправительные работы на срок до двух лет). Любая из этих трех статей УК, как ей казалось, была бы справедливее, чем та жесткая, которую применил к ней суд.
Места, в которые ее определили, были и впрямь не столь отдаленными. Вот что она напишет в воспоминаниях: «Почти 6 лет я провела в учреждении ОЕ-256/1 по улице Левичева города Вологды. За право оставаться собой, за свое человеческое достоинство, за внутреннюю свободу и независимость заплачено по самой высокой цене. Эта цена – здоровье. Только на пятом году моего пребывания в вологодской тюрьме меня наконец освободили от изнуряющих ночных дежурств по причине туберкулеза легких, и я получила возможность хотя бы нормально спать…»
Если быть совсем точным, из 8 лет, назначенных судом, отсидела она 5 лет и 7 месяцев. Была освобождена в августе 1976-го по УДО в связи с Годом женщины, объявленным решением ЮНЕСКО, хотя ее статья 103 УК (умышленное убийство без отягчающих) вроде бы не допускала досрочно-условного освобождения. Выходит, все же проявили снисходительность? Могло сыграть роль и заболевание туберкулезом.
После выхода на свободу Людмила Дербина вернулась в город Вельск Архангельской области в дом отца, где жила ее дочь, которую она не видела долгих шесть лет. Устроилась здесь на работу по своей специальности библиотекаря. В 1980-м она уезжает с дочерью в Ленинград, получает должность библиотекаря в БАНе (Библиотека Академии наук). Это уже дорогого стоит, не какая-то там поселковая библиотечка на торфоразработках.
Продолжает писать стихи, публикуется в периодических изданиях. В 1994 году в Вельске в местной типографии печатается ее сборник «Крушина», затевавшийся еще в 1970-м при участии Рубцова. Редкий случай появления книжки, рукопись которой была подготовлена еще четверть века назад.
На протяжении последних десятилетий выходят все новые и новые воспоминания Дербиной о Рубцове, в которых говорится о большой взаимной любви и предпринимаются попытки оправдаться: она не убийца, каковой ярлык на нее наклеили, а всего лишь жертва обстоятельств.
Из материалов (приговора) Вологодского городского суда:
Следователь В. Меркурьев высказывался позже в том духе, что дело это с криминалистической точки зрения не представляет никакого интереса, обычная бытовуха. Да, в советское время преступления на бытовой почве происходили сплошь и рядом. Сидят двое на кухне, выпивают, слово за словом – повздорили. Один берет кухонный нож и втыкает другому в сердце. За что? За то, что, падла, назвал Анджелу Дэвис проституткой! Недостаточно, что ли? Бытовуха…
Людмила Дербина с приговором, изложенным простым языком советской юриспруденции, не согласна, считает его несправедливым и надуманным.
Все эти годы она если и раскаивается, то не во многом, хочет вернуть свое честное имя. Ну не душила, не душила она его! А что же тогда сделала?
В конце 2000 года Дербина обращается к двум специалистам – профессору кафедры судебной медицины Ю. Молину и заведующему медико-криминалистическим отделом областного бюро судмедэкспертизы А. Горшкову с просьбой дать свое заключение о смерти Рубцова. На основании чего? На основании рассказа самой Людмилы Дербиной, заинтересованной стороны, и скудных материалов Вологодского суда. Питерские эксперты понимают, что за официальное заключение на такой смехотворной базе могут быть привлечены к ответственности, поэтому выдают как бы частное заключение. Их выводы: вологодские эксперты сделали свою работу крайне небрежно, не обратили внимания на то, что отсутствуют классические признаки механической асфиксии (удушения), описанные в учебниках: не было ни судорог, ни одышки, ни выделения мочи и кала. На почве хронического алкоголизма у Рубцова развилась сердечная болезнь и умер тот сам – от сердечного приступа. «…Перенапряжение, связанное с освобождением от рук нападавшей, и ее резкое отталкивание явились последним фактором, который мог вызвать развитие острой сердечной недостаточности, приведшей к смерти», – констатируют они.
Сердечко у Николая Рубцова действительно пошаливало – жаловался на боли в сердце, принимал таблетки. 4 января 1971 года у него прямо в помещении Союза писателей случился сердечный приступ – так поняли окружающие. Но от «скорой» он отказался.
За «заключение» питерских экспертов Дербина ухватилась как за спасительную соломинку: видите, не убивала, он сам убился! Но по здравой логике, если и случилась сердечная недостаточность в тот роковой час, разве не от ее, Людмилы Дербиной, действий, не от «накладывания пальчиков» на шею?
Однако теперь она всегда будет повторять: я не убивала, он погиб от больного сердца, это подтверждают эксперты…
В ее поздних стихах продолжается трактовка тех событий:
В мае 2008 года 70-летняя Людмила Дербина появилась в программе Андрея Малахова «Пусть говорят» в качестве главной героини. Рассказы ее были все те же – попытка оправдаться, отрицание вины, не всегда лестные слова о Рубцове. Поклонники поэта были возмущены этим эфиром, выплескивая свое негодование в соцсети.
Один из известных исследователей жизни и творчества поэта напишет: «Проводя вечера поэзии Николая Рубцова, я старался не потакать людскому любопытству и преднамеренно не затрагивал ту давнишнюю трагическую историю, но телефонные звонки ко мне после телепередачи, а ещё больше – наглая прилюдная ложь Д., её разнузданное, особенно в последние годы, поведение вынуждают говорить и писать об этом».
А может быть, уже пора остановиться? Ей – не перемывать снова и снова истлевшие косточки Николая Рубцова. Ее гонителям и хулителям – не кидать в нее камни. Понять и простить. Речь все же идет о и без того наказанном жизнью человеке, глубоко пожилом. Сейчас ей за 80. Много ли осталось?
Последние несколько лет Людмила Дербина снова живет в Вельске, творчество ее и полемика переместились в Интернет – на страницы литературных и поэтических сайтов. Бумага отживает свой век, как, увы, и эта настрадавшаяся женщина.
Судьба поэтического наследия Николая Рубцова после его ухода складывалась вполне благоприятно. Записанный литературным начальством в «тихие поэты», как противоположность «чрезмерно громким», шумящим на стадионах и в Политехнических (Евтушенко, Вознесенский), он всячески пришелся ко двору.
Почти сразу же после смерти его книги стали переиздаваться столичными и другими издательствами практически ежегодно. Даже издательство «Детская литература» выпускало сборники Рубцова в серии «Поэтическая библиотека школьника». Полагали, что это полезно для воспитания патриотизма, любви к родине. Наверное, так, но поэзия Николая Рубцова вовсе не «тихая» и уж тем более не детская. В 70–90-х годах она становилась все более и более востребованной. Актуальна и сейчас – десятки изданий и переизданий, в том числе стихи, положенные на музыку и ставшие песнями. Библиография – огромнейшая.
Бесталанным, никчемным поэтам памятники не ставят. Разве что на погосте, если у родни будут желание и средства. А у Рубцова несколько памятников, в том числе созданных на народные деньги.
Первый, из бронзы, был установлен в 1987 году в Тотьме. В 1998-м памятник, тоже бронзовый, появился в Вологде, в сквере у Петровского домика. В 2004-м еще один – в Емецке. Бюсты Рубцова есть в Череповце, в Мурманске. Мемориальные доски, кажется, везде, где бывал поэт, – даже на заводоуправлении Кировского завода, где Николай трудился простым рабочим.
Одно из последних стихотворений Рубцова, довольно грустное, как бы подводящее черту:
Похоронен Николай Рубцов в Вологде, на Пошехонском кладбище. На его могиле барельеф и каменный крест, народная тропа к ней не зарастает.
Поэт не стяжал материальных богатств, завещать что-либо ценное той же дочери Елене не мог. Даже приличного костюма не нашли в его гардеробе, чтобы положить в гроб, а на сберкнижке, как припоминают, было всего что-то около 5 рублей.
Его наследие в другом – в его стихах, в его поэзии.
Теперь что касается предсказаний. Много ли Рубцов себе напророчил в стихотворениях к 35 годам? Не очень. У него больше отрицаний, в частности, того, что он может наложить на себя руки тем или иным способом.
Вот, например, из стихотворения «Ненастье»:
Нож как орудие самоубийства отпадает. Грозит ли поэту петля, сумасшествие?
Ответ в стихотворении под названием «Сто нет»:
Про петлю есть еще вот в этом стихе («Вредная, неверная, наверно…»):
А предсказание своего ухода – потрясающее! – в стихотворении, с которого начиналась эта глава. Эти строки, написанные Рубцовым незадолго до смерти, в декабре 1970-го, называют провидческими, с чем не поспоришь:
Все-таки что-то он предчувствовал и не случайно обозначил именно эту пору. Погиб в своей квартире 19 января 1971 года, в крещенскую ночь.
Правда, трескучих морозов в те январские дни в Вологде не было, хотя обычно это самый холодный месяц русской зимы, что народом замечено.
Из архива погоды видно, что 19 января 1971 года, как и в последующие дни, ночью было минус 3, а днем и вовсе минус 1.
Но вы уж слишком многого хотите от поэта. Он не Кассандра, достаточно и того, что день своей смерти предсказал верно!
Леонид Георгиевич Губанов, 37 лет
20.07.1946–8.09.1983
Родился и умер в Москве
Леонида Губанова любителям поэзии надо читать и перечитывать – филологам, литературоведам, вообще словесникам – изучать, поскольку без него картина русскоязычной, российской поэзии второй половины ХХ века будет далеко не полной. Губанова не отнесешь однозначно к какой-то группе пиитов советского периода – не запишешь, скажем, в шестидесятники (хотя некоторые исследователи пытаются определить его именно туда, аргументируя тем, что вольнолюбивые, протестные стихи Губанова создавались в то же время, когда громко заявили о себе Вознесенский, Рождественский, Евтушенко). Был ранний период, когда Губанов увлекся неофутуризмом, но короткий – и в эту ячейку его не поместишь. Поэзия андеграунда? Слишком широкое, расплывчатое понятие. Он оказался вне советского литературного мейнстрима, был сам по себе – колея у него была своя, проехать по ней следом никто не смог.
Губанов как бы отдельная планета на поэтическом небосводе или даже звезда, которой просто не дали превратиться в сверхновую, подбили на взлете. С кем только Губанова не пытались сравнивать и сравнивают – называют Есениным 60-х, находят в его стихах что-то от раннего Маяковского, даже параллели с Артюром Рембо проводят. А он был неограненным алмазом, блиставшим (увы, при жизни – в узком кругу) почище иных бриллиантов.
Пишущие об этом поэте, особенно лично его знавшие, отмечают сугубую проницательность Губанова, если не сказать больше – дар предвидения, касалось ли это судеб страны, народа, советского строя или его собственной жизни. Пожалуй, никто из пиитов до Губанова не напророчил столько про свою планиду, сколько он. Как мы дальше увидим, некоторые предсказания до мистического озноба окажутся точны (в частности, что касается времени, места и обстоятельств ухода из жизни). А пока взглянем вот на эти строки совсем еще молодого человека, школьника.
как-то не очень скромно замечает о себе юный поэт. Тут, конечно, присутствует самоирония, и, скорее всего, это ответ оппонентам, которые, чувствуя со стороны молодого, да раннего таланта угрозу своему сытому существованию при издательствах, стремились смешать его с грязью. При жизни Губанова практически не печатали. Первая публикация (только без ха-ха) – в газете «Пионерская правда», что-то такое школьно-патриотическое, автору 15 лет. В 1964 году в журнале «Юность» были опубликованы три (всего-то!) четверостишия из его большой поэмы «Полина» (пробиться хотя бы с этим малым в престижное издание помог Евтушенко). Но и того хватило, чтобы началась травля – в «Комсомолке», в журнале «Крокодил» появились фельетоны, смысл которых: не слишком ли зарывается юное дарование? В 12 строках разглядели попытку саморекламы в худших традициях Северянина (!). Сравнение с Игорем Северяниным кому-то могло бы показаться лестным, но только не издателям советской поры. Губанов больше не увидит на родине ни журнальных публикаций, ни тем более своих изданных поэтических сборников.
Они начнут появляться уже после его смерти, в лихие 90-е.
А что же в наше время, когда гонители и хулители поэта давно унесли «плоть свою в гробах украшенных»? В соответствии с изреченным Губанов сейчас проснулся «в великой моде». «Ну и в ценах, значит, страшных». Наберите в поисковике «купить сборники Леонида Губанова». Интернет-магазины предложат вам книжки данного поэта начиная от 500 рублей (издательского эконом-класса, с малым количеством страниц). А в дорогом подарочном переплете стоимость тома зашкаливает за 6000 рублей! Издатели хорошо чувствуют конъюнктуру: раз предлагают, значит, находятся ценители губановской поэзии, готовые столько заплатить. Действительно, «цены страшные». Он знал, он знал!
Родился Леонид Губанов в Москве, отец был инженером, а мама – сотрудница ОВИРа (отдел виз и разрешений). Учился в обычной московской школе № 144, по некоторым данным, был отчислен за неуспеваемость. Доучивался в 101-й школе рабочей молодежи (ШРМ) в районе Сокола (что такое ШРМ легко представить по фильму «Большая перемена»), но и здесь не доучился.
А поэтическое, так сказать, образование? Занимался в литературной студии при районной библиотеке. Еще была литстудия Московского дворца пионеров. Но главные его университеты и литинституты на пути к Парнасу – самообразование, чтение книг лучших поэтов Серебряного века и последовавшего за ним века Железного.
Писать стихи Губанов начал, едва ли не встав с горшка, очень рано, талант его развивался столь стремительно, что уже к 17 годам он стал блестящим самобытным поэтом без всяких оговорок. Блестящих очень не любят неблестящие и бесталанные. Губанова нигде не печатают. А яркий поэт не может писать в стол, «для себя», ему позарез нужны аудитория, публика, поклонники. Что остается? Дорога в советскую эпоху известная – самиздат, поэтические квартирники, чтение своих стихов в узком кругу ценителей. Губанов этим и занимается, быстро став кумиром богемной Москвы. Из одного собрания «гнилой интеллигенции», не чуждой изящной словесности, в другое за ним кочуют преданные клевреты – доморощенные полубунтари, умники в очочках, какие-то восторженные девицы. Водка льется рекой, дым коромыслом, Губанов завораживающе декламирует, погружая своих слушателей в прострацию, как это делал питон Каа с бандерлогами. Про спутниц юный поэт Лёничка (он сам так себя называл и представлялся) писал вот так:
Почувствуйте эту атмосферу и постарайтесь понять, какой у Губанова в тех 60-х был надрыв, поистине есенинский.
В начале января 1965 года Губанов с единомышленниками создает творческое объединение художников и поэтов под названием «СМОГ». Кто смог, чего смог?
Эти кое-что могли. Среди основателей и участников такие же молодые, дерзкие, талантливые Владимир Алейников, Владимир Батшев, Вадим Делоне, Юрий Кублановский, Алена Басилова (поэтесса, хозяйка модного среди неформалов литературного салона, в 1966-м станет первой женой Леонида Губанова). Судьбы некоторых из этих ребят будут незавидны. Год спустя Батшева осудят за тунеядство (очень удобный предлог, ко многим непокорным творческим личностям будет применено!) и сошлют на пять лет в Красноярск. За участие в демонстрации против ввода советских войск в Чехословакию в 1968 году Делоне получит «двушечку», отсидит и эмигрирует в Париж, где и умрет 36-летним.
Пытался примкнуть к смоговцам и молодой литератор Эдуард Лимонов. Но они с Губановым как-то не очень поладили, однажды задиристый Лимонов был даже грубо спускаем таким же задиристым Губановым с лестницы.
Но Лимонов этот эпизод отрицал, утверждая в «Книге мертвых», что, наоборот, это он чуть не убил Губанова, вдребезги расколотив о его голову тяжелую винную бутыль. Дескать, выпив, тот становился невыносим, а пил все больше и больше. Один из свидетелей этой сцены вызвал «скорую» и якобы даже собрал осколки бутылки – раритетные вещдоки! Но самих драчунов, увы, об этом уже не расспросишь – оба теперь в лучших мирах.
Приглядывавшим за вольными художниками дядям в штатском смоговцы объясняли, что СМОГ, мол, означает «Сила, мысль, образ, глубина». Что ж, ничего крамольного. Но для внутреннего использования аббревиатура имела другую расшифровку – «Самое молодое общество гениев». Опять замаячила предосудительная тень Северянина («Я гений Игорь Северянин» и т. д.). В феврале смоговцы устроили в одной из московских библиотек поэтический вечер, но их разогнали. Тогда они перешли от слов к делу. В апреле того же 65-го года передают петицию в Союз писателей, в которой излагают свою позицию и заявляют, что официальная советская литература зашла в тупик, полный отстой. Как бы отмечая годовщину смерти Маяковского, маршируют по столице с дерзкими лозунгами, с таким, например: «Лишим социализм девственности!»
Как вам такое? Ну ладно бы – по Маяковскому, по-футуристически: «Сбросим Пушкина с парохода современности!» Сошло бы за внутрицеховые поэтические разборки. А тут – замах на строй, на святые основы основ!
В довесок к этой крамоле вскоре Губанов и другие участники группы публикуют в забугорном энтээсовском (НТС – Народно-трудовой союз, политическая организация русской эмиграции) журнале «Грани» подборки своих стихов. Всё, Гриня, докуковался… Власти и органы не могут не реагировать на выходки юных «антисоветчиков». Хотя по большому счету таковыми они не являлись. Ну какие из 18-19-летних пацанов-поэтов сознательные антисоветчики? Однако смоговцев берут под все более плотную опеку.
Надо представлять, в какое время это происходило. 60-е породили целое поколение вольнодумцев: жаждавших нового кино кинематографистов-экспериментаторов, писателей и поэтов-неформалов, художников-авангардистов. До поры до времени на их творческие и прочие выходки власти просто закрывали глаза. Ведь на дворе хрущевская «оттепель», разоблачен культ Сталина, можно дышать полной грудью и ничего не бояться! Молодые поверили, ринулись в полет и проглядели момент, когда «оттепель» стала сменяться заморозками. Именно тот 1965 год для истории страны стал поворотным – началось закручивание гаек. Смоговцы этого не понимали или не хотели понимать.
А «звоночков» было много. Годом ранее начался судебный процесс над ленинградским поэтом Иосифом Бродским. Судили его не по статье УК, поскольку ничего криминального он не совершил, а по указу Президиума Верховного Совета РСФСР от 4 мая 1961 года «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни». Суду было безразлично, что Бродский никак не мог являться тунеядцем, потому что все-таки эпизодически работал на различных работах, также зарабатывал небольшие деньги переводами, редкими публикациями. Фактически его судили по доносу – за его стихи, не антисоветские даже, а какие-то «не те», «не наши». В ходе процесса Бродского отправляют на судебно-психиатрическую экспертизу. Но почему-то не амбулаторно, как положено, а в стационар – в ленинградскую психиатрическую больницу № 2, где три недели опальный поэт подвергается жестокому обращению. (В «дурку» попадет и Губанов.)
«Бродский писал ущербные, упаднические стихи, которые с помощью своих друзей распространял среди молодежи Москвы и Ленинграда… организовывал литературные вечера, на которых пытался противопоставить себя как поэта нашей советской действительности», – сказано в постановлении суда. В итоге ему дали «пятерочку» и сослали в глухую деревню Архангельской области. Благодаря вмешательству интеллигенции (поднятый шум не мог не достичь и ушей смоговцев, почему же они об этом не призадумались?). Бродский вернулся из ссылки досрочно – в сентябре 1965 года.
5 декабря того же года в Москве проходит митинг гласности, на который собралось около двух сотен человек. Протестовали против ареста писателей Синявского и Даниэля. Фактически антиправительственная демонстрация с требованиями открытого процесса. Митинг проходил на Пушкинской площади, но быстро был разогнан сотрудниками КГБ. Арестовано 20 человек. И так далее и тому подобное.
Леонид Губанов и другие смоговцы попадают под колпак госбезопасности, лидером группы начинают заниматься очень конкретно. Родителей Губанова вызывают в контору (отец – уважаемый инженер, мама работает в ОВИРе, то есть вполне своя для органов) проводят разъяснительную беседу: как у таких правильных советских граждан мог вырасти сын-отщепенец? Если Леонид не свернет со своей кривой дорожки, то может зайти очень далеко…
Беседуют и с самим Лёнечкой, объясняют, что, если так будет продолжать, может и из страны вылететь. Хочешь вылететь? Устроим. А в психушку хочешь? Дадим рекомендацию.
В психушку он не хочет, хотя по некоторым симптомам «желтые дома» ему показаны и не минуют («Благодарю за то, что я сидел в тюрьме, благодарю за то, что шлялся в желтом доме, благодарю за то, что жил среди теней и тени не мечтали о надгробье…»). И лететь ему некуда – от родины, из Москвы. Он им отвечает, что никогда из России не уедет. Ни при каких обстоятельствах. Ну-ну, паренек, поглядим…
Слава Губанова растет и ширится, в столице его называют «некоронованным поэтическим королем Москвы». Но королю с неполным средним образованием надо на что-то жить. В его трудовой книжке много записей: сторож, грузчик, рабочий археологической экспедиции, фотолаборант, пожарный, художник-оформитель (Губанов был еще и небесталанным художником). Но это все случайные эпизоды, подработка. В советские времена будущие звезды искусств и литературы зачастую так и взрастали – в подсобках, в кочегарках, в дворницких подвалах.
Губанов занимается самиздатом. Его хорошая знакомая Клара Горячева вспоминает, как ей однажды был подарен автором сборник «Волчьи ягоды». Видела она дома у Леонида и его «типографию» – старинную печатную машинку «Ундервуд», которой Лёня очень гордился. Сам печатал, переплетал листы. Много ли сделаешь экземпляров таким способом? Увы, работа поштучная и неблагодарная. Губанов пытался продавать свои сборники, ценители иногда покупали их, соглашаясь заплатить 25 рублей – деньги неплохие по тем временам (120 рублей в месяц считались весьма достойной зарплатой). Но это случалось не так часто, чтобы окупить трудозатраты и жить припеваючи.
Слава «поэтического короля» в основном поддерживалась благодаря появлениям перед немногочисленной, но благосклонной публикой. Где выступать? В квартире поэтессы Алены Басиловой (соучредительницы СМОГа и первой жены Леонида Губанова) прописался знаменитый на всю литературную Москву салон. Туда порой набивалось 100 и более человек. Губанова слушали завороженно. Были и другие квартиры, просто какие-то неприспособленные, случайные помещения, кабаки. Нередко выступления совмещались с застольями, без водочки не обходилось. Губанов взбирался с ногами на стол, чтобы всем было видно и начинался авторский мини-концерт.
Слышавшие его тогда отмечают необычную манеру декламации, впечатление он на них производил огромное.
Та же Клара Горячева вспоминает: «Но как читал свои стихи Леонид Губанов, это надо было просто слышать! Это был настоящий поэтический фонтан с живою водою, эмоциональный, с точной и яркой метафоричностью, с поиском жизненной правды… Необычно, завораживающе, на одной высокой ноте. Казалось, что он пишет, как дышит и это для него вполне естественное и постоянное состояние души».
Но как же, действительно, он читал? Ба, да ведь тогда уже были бытовые магнитофоны, могли сохраниться записи! – подумал я. И записи губановских декламаций действительно отыскались на просторах Интернета.
Первое, на что я попал был фрагмент из поэмы «Пугачев»:
«Государь! Не вели казнить, / вели – слово молвить. / Не видать тебе казны, / как в зиму молний. / Не видать, не видать уши Азии, / в переплясе беда перед «Разиным». / Пётр Третий, пусти за милую душу… / Там ракитовый стих по устам моим тужит. / Там малиновый толк – колдуна и грача. / Ах, головка почём на плечах Пугача? / Кто на шею его топором посягает? / По озёрной Руси моросит босяками».
На звуковом файле было указано – «читает автор». Но почему в наушниках звучит женский голос? Слушаю дальше. А может, это не женский, а юношеский? На фотографиях Губанов – с тяжелым, волевым подбородком, мужественными, грубоватыми чертами лица и вообще сильно похож на Высоцкого (кстати, они с ним однажды лежали в одном лечебном заведении, Губанов читал Высоцкому свои стихи, они понравились друг другу). Ожидаешь, что и голос будет как у Владимира Семеновича – басовитый, с хрипотцой. А он вот такой: как у мальчика или юноши в самом нежном возрасте. Но это ничуть не портит впечатления от декламации. Губанов завораживает, шаманит, будто не стихи читает, а произносит заклинания. Крепко берет за душу и уже не отпускает. А что происходило у поэта в его собственной душе?
А в душе Губанова – ад и рай, божественная цветомузыка и хрипы нечисти, восторг и уныние, осознание своей гениальности, предчувствие славы и боязнь скорого забвения. И размышления – с ранней юности – о смерти. Смерти как таковой и своей собственной. Вот его строчки о любимых, ушедших до срока поэтах: «Живём в печали и веселье, / Живём у Бога на виду: / В петле качается Есенин, / И Мандельштам лежит на льду. / А мы рассказываем сказки, / И, замаскировав слезу, / Опять сосновые салазки / Куда-то Пушкина везут. / Не пахнет мясом ли палёным / От наших ветреных романов? / И я за кровью Гумилёва / Иду с потресканным стаканом. / В моём лице записки пленника, / И старый яд слепой тоски. / В гробу рифмуют кости Хлебникова / Лукавых строчек колоски. / Но от Москвы и до Аляски, / Когда поэты погибают, / Ещё слышнее ваши пляски, / Ещё сытнее стол с грибами».
При такой экзальтации, выжигании своего мозга, нервов ведь и до душевной болезни недалеко. Была ли болезнь? Были некоторые отклонения, но сумасшедшим в общепринятом понимании Губанов не был. Да, ему приходилось бывать в психиатрических заведениях, и не раз, но там ведь лечат не только законченных психов, но и пациентов с легкими невропатологическими расстройствами.
Стихотворение написано в мае 1964-го, за год до создания СМОГа и открытой фронды с властями. В некоторых публикациях утверждают, что Губанова насильно запирали в дурдомах. Карательная психиатрия в СССР, конечно, была – неугодных бунтарей нередко помещали в закрытые стационары, учили уму-разуму, били по голове и другим местам, вкалывали «сыворотку лояльности», превращавшую диссидентов, узников совести в овощи, а то и впрямь делавшую их идиотами. Но с Губановым другая история. В лечебные учреждения его доставляли не товарищи в штатском, а, как правило, привозила мать, и долго Лёнечка там не оставался. Но страдания все равно испытывал.
Есть свидетельства более поздней поры о том, как проходило лечение Губанова в знаменитой больнице имени Кащенко, главном лечебном учреждении такого рода Москвы и страны. В Кащенко на излете 70-х – в начале 80-х пересеклись пути поэта Леонида Губанова и врача-психиатра Андрея Бильжо (окончил в 1976 году 2-й Московский мединститут, затем ординатуру в Кащенко, защитил диссертацию по проблемам юношеской шизофрении и стал кандидатом медицинских наук).
В Кащенко едва не случилось примечательное знакомство. В одно время здесь оказались Леонид Губанов и автор нашумевшей поэмы в прозе «Москва – Петушки» Венедикт Ерофеев.
В получившей престижную литературную премию книге «Венедикт Ерофеев: посторонний» есть и воспоминания об этом Андрея Бильжо. Губанов находился в палате, а в реанимации напротив – Ерофеев, которому делали гемодиализ. Последний в Кащенко попадал неоднократно то с депрессией, то с другими психическими расстройствами. Но для врачей этот пациент был «психиатрической загадкой» – совершенно нетипичная картина вроде бы известных болезней.
«По тому количеству, сколько и чего он пил, должна была давным-давно произойти «алкогольная деградация»: все алкоголики похожи, у них особый юмор. Не то чтобы этого не произошло, не было никакого на это даже намека. Мне он казался совершенно из другого века человеком».
Бильжо, лечащий врач Губанова, был знаком с его творчеством по самиздатовскому сборнику «Волчьи ягоды», знал и о литературной славе Ерофеева, понимал величину обоих и загорелся идеей их познакомить.
«Я говорю Лёне, что вон лежит Венедикт, на что Губанов ответил: «Ну, он такой великий». Я спросил у Ерофеева, почему он не познакомится с Леонидом Губановым. И Ерофеев ответил, что ему это не очень-то интересно. Вероятно, он держался и вел себя так, потому что чувствовал, что он как-то выше остальных».
Выше, не выше, но во всяком случае был на 8 лет старше Губанова, возможно, поэтому тот и не показался Ерофееву интересен. Хотя им нашлось бы о чем поговорить. Оба дописывали свои «романы с алкоголем», но при этом сохраняли ясность ума и дар делать литературные шедевры, оба не собирались умереть от скромности, более того, у обоих можно было подозревать гипертрофированную завышенную самооценку, граничащую с манией величия.
Поэтесса, а в дальнейшем ученый-филолог Ольга Седакова, чьи пути в те годы пересекались с Губановым, вспоминает, как тот, сильно пьяный, читал ей новые стихи, а потом спрашивал: «Ну как, гений я?» Получив отрицательный ответ, в гневе бил посуду.
Может, оно и лучше, что тогда в Кащенко Губанов не познакомился с Ерофеевым? А то бы еще подрались, выясняя, кто из них более велик.
Не расспросить Бильжо о его пациенте было бы неправильно. Как говорят психиатры, «хотите об этом поговорить?». Я очень хотел задать Андрею Георгиевичу несколько вопросов о Губанове, что и удалось.
– Скажите, имело ли место в отношении Леонида Губанова то, что называют «карательной психиатрией»?
– Нет, не имело. В Кащенко я был лечащим врачом Губанова. Его сюда доставляли не насильно, как правило, привозила мать. Врач и пациент часто сближаются, так было и у нас. Мы даже перешли на ты, чего я ни с кем из других пациентов себе не позволял. Нет, это нельзя назвать дружбой, но были вполне доверительные отношения. Я даже бывал у Губанова дома.
– Так все-таки какой у Леонида Губанова был диагноз? От чего его лечили психиатры?
– Диагноз? На почве злоупотребления алкоголем у него развилась мания преследования. Но ему и на самом деле было чего опасаться – за ним присматривал КГБ, ходили следом «топтуны», его, вероятно, прослушивали, его творчество, протестные настроения не могли не вызывать подозрений у власти. А когда все это обильно приправлено алкоголем, болезненное состояние гарантировано.
– В последние годы жизни у Губанова поменялся стиль – стихи стали ясными, даже, как показалось, упрощенными. А в начале и особенно в середине поэтического пути местами не все поддается расшифровке, образы, метафоры такие, что не понимаешь: а что он имел в виду? Не связано ли это с душевной болезнью Губанова?
– Нет, никоим образом не связано. И потом, мне не кажется, что что-то у него не поддается расшифровке, мне вот все понятно. Я считаю Губанова большим, очень значительным поэтом, но такая у него судьба, слава пришла только посмертно.
– Вы знаете, как он умер?
– Знаю. Я абсолютно убежден, что это было…
Что это было, по мнению Бильжо, скажем ниже.
Итак, из уст бывшего лечащего врача, который вел пациента на излете его жизни, прозвучало, что у Губанова была мания преследования. Но ведь, как известно, это зачастую является составляющей серьезной болезни – паранойи, они, что называется, рука об руку идут!
В Большой медицинской энциклопедии читаем: «Бредообразование, свойственное паранойи, чаще всего принимает форму бреда величия и преследования».
В других источниках: «Паранойя алкогольная – это хронический бредовый психоз, который развивается у больных алкоголизмом. Для больного характерен систематизированный бред ревности, изредка идеи преследования»; «Специалисты, относят манию преследования к наиболее распространенным формам паранойи»; «Паранойя при хроническом алкоголизме обычно стойкая. Наиболее благоприятно протекает паранойя, обусловленная однократным или непродолжительным употреблением психоактивных веществ – в этом случае патологические проявления, как правило, исчезают».
Может, у Губанова именно это и было – не просто бред преследования, а паранойя? Но материя тут настолько тонкая, что даже не всякое светило психиатрии досконально в этом разберется.
Знаменитый психиатр академик В. Бехтерев в декабре 1927 года был якобы приглашен к И. Сталину по поводу бессонницы и легкого невротического расстройства. И якобы сообщил кому-то из коллег – участников 1-го Всесоюзного съезда невропатологов и психиатров, что, дескать, «смотрел одного сухорукого параноика». И якобы в тот же вечер в буфете Большого театра был отравлен бутербродами и через сутки, 24 декабря, скончался. Мозг его извлекли для изучения, тело подозрительно спешно кремировали, прах захоронили на Волковском кладбище в Ленинграде. В этой истории все «якобы», кроме даты скоропостижной кончины ученого и спешки с погребением. Так был ли Сталин параноиком? Писаного диагноза нет, свидетелей якобы устно поставленного Бехтеревым диагноза нет, улик из прошлого нет. Есть только домыслы без доказательств, если таковыми не считать жестокие деяния Сталина, расправы, постоянно преследовавший его страх покушений.
В параноики записывают многих известных и знаменитых людей. Дескать, параноиком был Сальвадор Дали – судя по его картинам и поступкам. Билл Гейтс – тоже явный параноик, страдает от мании преследования. Напичкал свой дом скрытыми камерами, которые фиксируют любое движение, а если появится гость, то он получает электронную метку, чтобы бесконтрольное передвижение по комнатам было невозможно. Актер Джим Керри – параноик с диагнозом «мания преследования», после съемок в фильме «Маска» крыша у него поехала окончательно. В эту же компанию – вы будете смеяться – записали и Николая Баскова. У него бред преследования поклонниками и явная мания величия.
В психическом заболевании может быть заподозрена любая яркая, неординарная личность, тем более творческая. Гениальность и некая «сумасшедшинка» легко уживаются в одной талантливой голове.
Так что же Леонид Губанов? Сойдемся на том, что некоторые психические расстройства в его случае имели место, но и с ними он до конца оставался поэтом от Бога.
Вот еще одно воспоминание уже упомянутой хорошей знакомой поэта Клары Горячевой: «Я с Леонидом Губановым познакомилась во второй половине его жизни и знала его в основном трезвым! Это был очень деликатный, застенчивый и стеснительный человек, умеющий слушать и слышать собеседника! И к тому же очень остроумный!
И только однажды, когда меня Леонид пригласил на квартирный концерт к одному ученому физику, я была свидетелем, как он напился!..
Вначале было всё очень мило и интеллигентно, хозяйка квартиры чуть ли не бросилась к Лёне на грудь, до такой степени она его обожали и преклонялась перед его талантом. В большой зале были расставлены стулья для гостей.
И вот Леонид начал читать свои стихи, после первого стихотворения хозяйка на подносе преподнесла Лёнечке рюмку коньяку. Гости аплодировали и кричали поэту комплименты. Потом следовала вторая, третья, четвертая рюмка. Леонид всё более входил в раж, от его чтения исходила такая мощная энергетика, которая буквально завораживала всех. Но после пятой рюмки Леонид уже сам стал требовать, чтобы ему наливали… А Леонид всё продолжал читать… Потом мне позвонила по телефону его мать Анастасия Андреевна, милейшая и добрейшая русская женщина, и попросила меня, чтобы я Лёнечку доставила на такси домой».
Но слава «некоронованного поэтического короля Москвы» все более и более угасала. А алкоголь и сильнодействующие психотропные препараты оставались. Губанова по-прежнему не печатают, к началу 80-х он практически забыт. Жизнь же идет своим чередом.
С 19 июля по 3 августа 1980 года в Москве проходят Олимпийские игры, которые бойкотировали 65 стран мира из-за вторжения советских войск в Афганистан. Но все равно невиданная движуха – радость большого праздника, рекорды, новые знакомства, улетный олимпийский Мишка со слезой из глаза…
25 июля 1980 года в изукрашенной в честь Олимпийских игр Москве умирает Владимир Высоцкий.
За два года до смерти он написал: «Я когда-то умру – мы когда-то всегда умираем, – / Как бы так угадать, чтоб не сам – чтобы в спину ножом: / Убиенных щадят, отпевают и балуют раем, – / Не скажу про живых, но покойников мы бережем».
А вот это Высоцкий написал как раз летом 1980-го, незадолго до своей кончины: «Жизнь – алфавит, я – где-то / Уже в «це», «че», «ша», «ще», / Уйду я в это лето / В малиновом плаще».
Выходит, догадывался, предсказал: умер 25 июля!
Как Губанов мог отнестись к этой смерти? Вероятно, как к большой трагедии – они были знакомы, лежали как-то в одной лечебнице, симпатизировали друг другу. Они же родственные души, официально не признанные, но короли поэтического слова!
В справке о смерти Высоцкого указано: сердечно-сосудистая недостаточность. Но так ли это, точно неизвестно, поскольку вскрытие не проводилось. Что в общем-то являлось нарушением закона – вскрытие делали обязательно, без этого не выдавали свидетельство о смерти, а без него нельзя было хоронить.
Высоцкого же похоронили на престижном Ваганьковском кладбище по справке из… поликлиники! Очень странно это.
18 июня 1983-го Губанов написал небольшое стихотворение «Памятник», посвященное Владимиру Высоцкому: «Стихами обессмертив Русь / И телом землю обогрев, / Я в пурпур чёрный завернусь, / В последней неге заалев. / Меня хоронят всей Москвой / С великой болью и тоской, / Не будет у меня Ланской, / Звони в колокола, Донской. / Торжественно, как на духу, / Я прочитал вам по стиху, / По строчке каждому крещёному, / Всё мне простившему – прощённому».
Это написано за два с половиной месяца до собственной смерти. Может, на себя он примерял такой памятник? Но, в отличие от Высоцкого, Губанова не будут хоронить всей Москвой, не будет престижного кладбища и такого, как у Высоцкого, художественно исполненного памятника.
К 1983 году жизнь Леонида Губанова стягивается в одну черную точку.
В начале ноября 1982-го умирает Леонид Брежнев. 12 ноября на пост Генерального секретаря ЦК КПСС заступает Юрий Андропов, суровый чекист. Контору под названием КГБ Андропов возглавил 18 мая 1967 года и оставался ее председателем на протяжении 15 лет.
Из справки о достижениях чекистов в тот первый андроповский год:
«В 1967 г. органами КГБ привлечено к уголовной ответственности 738 человек, из них 263 человека за особо опасные и 475 – за иные государственные преступления. В числе привлеченных к уголовной ответственности 3 человека, совершивших диверсии, 121 человек являются предателями и карателями периода немецко-фашистской оккупации, 34 человека обвинялись в измене Родине и покушении на измену, 96 человек – в антисоветской агитации и пропаганде»; «В 1967 г. органами КГБ было профилактировано 12 115 человек, большинство из которых допустили без враждебного умысла проявления антисоветского и политически вредного характера…»
Весьма вероятно, что в числе «пропрофилактированных» (термин-то какой!) был и Губанов. Почти весь его «роман» с КГБ писался при Андропове. И вот этот человек, при котором нещадно прессовали диссидентов, боролись с врагами советской власти реальными и мнимыми, получает полную власть над партией и страной. Правда, ненадолго, всего на 15 месяцев (9 февраля 1984 года скончается при обострении почечной недостаточности), но дел (в том числе уголовных) успеет наворотить. Гайки закручивались во всех сферах. Шла нещадная борьба против коррупции, прежде всего партийно-государственного аппарата. Целый ряд видных руководителей оказались под следствием. А народу предложили поучаствовать в занятной кампании под названием «Рабочее время – работе!». В борьбе с прогулами трудящихся доходило до смешного: специально обученные люди отлавливали уклоняющихся от эффективного труда даже в кинотеатрах – сидишь на дневном сеансе, объясни, имеешь ли на это право.
Последний год жизни Губанова проходил в этой атмосфере нового закручивания гаек, наведения порядка чекистскими методами, в чернильной тени Андропова.
То, что Лёнечка напророчил про собственный уход в своих стихах, реализуется с пугающей точность. С юности он был убежден, что положенный ему предел жизни – 37 лет. Да почему же? Да потому, что, по его убеждению, настоящему поэту жить дольше Пушкина, Маяковского даже неприлично, а он настоящий поэт, из лучших! В разговорах со знакомыми и знакомясь, эпатируя, так и заявлял: «Я умру в 37 лет». Мы уже упоминали публикацию Губанова в журнале «Юность». Из довольно большой поэмы «Полина», написанной 18-летним поэтом, Евтушенко из разных мест взял три четверостишия, скомпоновал и получилось как бы стихотворение «Художник»:
Сама поэма «Полина», написанная в том же 1964 году, не про художества и художника, совсем про другое. Но вот именно в этих – «37 × 37» можно усмотреть намек на рамки отмеренного автору возраста. Так эти строчки многие и трактуют, анализируя стихотворение. А еще «37 × 37» – это подходящий размер для фотографии в рамке, чтобы поставить на свежей могиле.
С предсказанным возрастом ухода, допустим, версия принимается. А в какое время года произойдет это грустное событие? Может, он и это знал?
Для Губанова это однозначно осень.
пишет 18-летний поэт в 1964 году, посвящая эти строки будущему смоговцу Владимиру Алейникову. А вот еще в возрасте более зрелом:
Хорошо, но месяц, день и час – это уже угадать невозможно? Второе и третье Губанов действительно себе не предсказывал. А вот с месяцем попал в самую точку:
Ну а обстоятельства, место смерти? Удивительно, но они обозначены в стихах совершенно точно:
Написано в 1963 году, в 17 лет. Откуда было взяться таким мыслям в юной голове?
А вот это предсказано за 8 лет до смерти:
Все в точности сбылось в начале сентября 1983-го. Стоит прекрасная солнечная погода, до плюс 21 градуса, сухо. Золотая осень! Лёня с мамой Анастасией Андреевной на подмосковной даче. Все располагает к творчеству. Но никакой «болдинской осени», как прежде, когда за короткое время он писал по 80 и более прекрасных стихотворений, у него уже не будет. На душе не солнечно, а тут еще совсем не кстати происходит ссора с матерью. Губанов в сердцах хлопает дверью и уезжает в Москву. Анастасия Андреевна возвращается в столицу не сразу, а более чем сутки спустя. Заходит в их московскую квартиру… За своим рабочим письменным столом в окружении рукописей и книжных полок с любимыми томами сидит ее сын Лёня. Мертвый.
В день его смерти, который обозначен как 8 сентября, в Москве резко холодает, идет проливной дождь, как будто небеса плачут по Лёнечке Губанову.
Что же произошло? Исследователи его жизни и творчества дружно пишут одно и то же – «смерть наступила при невыясненных обстоятельствах», «трагические обстоятельства таинственной смерти без видимых причин». Но как так могло получиться, что обстоятельства оказались не выяснены? Вскрытие позволяет точно установить причину смерти. Или, как и в случае с Высоцким, его не делали? Информация обязательно просочилась бы, но ни в одном из текстов тех, кто называет себя «губановедами», ее нет. Значит, и вскрытия не было, и документ с заключением о смерти не выдавался? Вспомним, что мама Лёни была сотрудницей ОВИРа и, видимо, могла как-то обойти казенные правила по составлению бумажек, обязательных для похорон.
Вторая супруга поэта – Ирина Губанова, мать его единственного сына, которая позже станет хранительницей обширного архива рукописей и рисунков Леонида, полагает, что это не могло быть самоубийством, а причина – врожденная болезнь сердца.
«Вот на работу он собирается, хлопает себя по карману пиджака – записная книжка, ручка. Он говорит: «Вдруг муза по дороге застанет». А в другом кармане у него валокордин или валидол. Он курил много. Выпивал. Все время нервничал. Ни одно сердце всего этого не выдержит. Это был сердечный приступ», – считает Ирина. Правда, ее не было в тот роковой сентябрь рядом с Леонидом – они уже давно развелись и жили порознь.
Стоит прислушаться и к мнению Андрея Бильжо, в начале 80-х врача-психиатра больницы имени Кащенко, который наблюдал Губанова и лечил его расстройство: «Я абсолютно убежден, что это было самоубийство, нет ни тени сомнения. Мать, вернувшись с дачи, нашла его мертвым: он сидел за столом, как и написал когда-то в своих стихах – «и я за столом бездыханный». Вы спросите, как именно он мог покончить с собой, если отсутствуют следы суицида? Мог наглотаться таблеток, их при нем было предостаточно, в том числе сильнодействующих».
Лечащий врач, конечно, не может не знать, что прописывалось пациенту.
В стихах Губанова вы не обнаружите никакого валокордина или валидола, о которых говорит Ирина. Зато есть такие строки:
Могут ли таблетки проливать слезы и рыдал ли Троцкий в 18-м году (он вообще-то никогда не рыдал, железные нервы), разбираться не будем. Для данного расследования важен сам факт упоминания кодеина – Губанов явно имел с ним дело.
«Кодеин – 3-метилморфин, алкалоид опиума, производится из морфина, химическая формула – C18H21NO3. Может использоваться как в чистом виде для снижения боли или облегчения кашля, так и в качестве компонента других болеутоляющих лекарств (пенталгин, солпадеин, коделак и др.).
Кодеин, обладающий слабым наркотическим (опиатным) и болеутоляющим эффектом, нередко приводит к зависимости. Учитывая частые комбинации препарата с алкоголем, у наркомана происходят необратимые изменения в головном мозге.
Средняя продолжительность жизни зависимых от кодеина людей при активном употреблении – 30–32 года. Если употребление периодическое, такие люди живут на 3–5 лет дольше. (Это же возраст Губанова, 37 лет! –
Передозировка кодеина может привести к устойчивому расстройству здоровья, а также к смерти. Самые опасные признаки кодеиновой передозировки – потеря сознания и следующая за ним кома. В таком случае помочь наркоману удается не всегда. Если рядом с ним не окажется людей, которые вызовут бригаду наркологической службы, скорее всего, он умрет».
Рядом с Леонидом Губановым в его смертный час никого не оказалось…
Зависимость от кодеина могла действительно развиться, примеров, как это случается, предостаточно. Участник ансамбля Валерия Ободзинского Ефим Фишель рассказывал мне, как концертный директор по фамилии Алов спаивал певца. Но выступать на публике бухим как-то не комильфо. В гастрольной поездке музыкант заглянул в купе Ободзинского, а тот стоит над открытым чемоданом, забитым на четверть пачками таблеток кодеина. Ободзинский, возможно, пытался заместить алкоголь слабым наркотиком. А получилось в его случае не замещение, а совмещение. Умер исполнитель хитовых вещей «Эти глаза напротив», «Восточная песня», «Гляжу в озера синие» в 55 лет.
Леонид Губанов, вернувшись в квартиру с подмосковной дачи в расстроенных чувствах, мог принять изрядную дозу кодеина, чтобы успокоиться. Умирать, может, и не собирался, но не рассчитал. Это могли быть и другие препараты – сильнодействующие, те, про которые рассказывал Бильжо. На столе – полупустой стакан с водой (надо же было запить горсть таблеток). Но кто обратит внимание на такой «вещдок»? Вот они и «невыясненные обстоятельства смерти». Просто рядом в последний его час никого не оказалось.
Похоронили Леонида Губанова в Москве на Хованском кладбище. Сховали…
У Леонида Губанова самые подробные предсказания обстоятельств своего ухода среди всех поэтов прошлого и нынешнего веков. Эти строки появляются с самого раннего юношеского возраста поэта и позже. Названо, кажется, все: умрет без свидетелей, ранней осенью, в сентябре, в возрасте 37 лет; найдут его бездыханным, сидящим за письменным столом среди рукописей и книг. Не предсказано лишь одно – из-за чего наступит биологическая смерть.
Или предсказано, если мы правильно угадали про кодеин.
А вообще, главное, что есть в сухом остатке этой непостижимой, взрывной «химической реакции» под названием поэт Леонид Губанов, – это его лучшие стихи, которые он нам оставил.
Последнее стихотворение
В девяти главах мы рассказали о девяти поэтах, чьи стихотворные предсказания собственной судьбы сбылись. Но их гораздо больше, и даже в такой, казалось бы, пухлой книжке всех не уместишь. А если тему взять широко – поэты, писатели и смерть как таковая – труд будет многотомным и даже неподъемным.
Две главные станции в жизни человека – рождение и смерть. Паровоз тянет всех в одну сторону, но у кого-то путешествие окажется совсем коротким, у кого-то будет подлиннее, из вагонного окна каждый увидит свое, чего не увидят другие. Истории смерти пиитов совсем разные, можно встретить как глубоко трагические финалы, так и трагикомические.
Ну вот, скажем, жил в XVIII веке такой русский поэт Иван Барков (1732–1768). Небесталанный рифмоплет, писатель, переводчик, ученик Михайлы Ломоносова (при этом, кстати, язвительно пародировавший его поэтические произведения). В 1754 году Ломоносов взял Баркова к себе на службу литературным секретарем. Развивая теорию своего учителя о трех поэтических «штилях» – высоком, среднем и низком, Барков пошел еще дальше и создал свой собственный «штиль» – «ниже низкого». Он вошел в историю русской литературы прежде всего как автор «срамных од» или «срамных виршей».
Конечно, были у Баркова и серьезные сочинения, такие как «Житие князя А.Д. Кантемира», «Сокращение универсальной истории Гольберга», ода «На всерадостный день рождения Петра III» и другие. Но известность в Петербурге, Москве, а затем и по всей России Барков получил за произведения, которые никак тогда не могли быть напечатаны, они переписывались от руки и ходили в списках. Многие его стихи изобилуют ненормативной лексикой, от которой в сегодняшнем Роскомнадзоре схватились бы за голову и немедленно вынесли бы автору три предупреждения с закрытием печатного органа (которого, впрочем, у Баркова и не было).
Мы не можем по понятным причинам цитировать здесь матерные строки Баркова. Разве что такие, самые невинные, про Григория Орлова и императрицу Екатерину II:
Баркова называют автором поэмы «Лука Мудищев», которая содержит такое количество непечатных выражений, какое за прошедшие два с половиной столетия никто из пиитов не выдавал. Впрочем, многие произведения лишь приписываются Баркову, являясь более поздними стилизациями под его «срамные вирши». Очевидно, что это касается и «Луки».
Нетрудно догадаться, что Иван Барков не был образцом христианской морали и нравственности, да и морали вообще. Вел он совершенно распутный образ жизни – блуд, хулиганские выходки, беспробудное пьянство. За недостойное поведение, а также ложный донос на ректора университета при Петербургской академии наук С. Крашенинникова Баркова из этого учебного заведения вышибли.
До конца своих дней (а прожил он всего лишь 36 лет) Барков не изменял своему правилу: можно продержаться три дня без строчки, но ни дня без рюмки! И из жизни ушел он, похоже, не просыхая. Версий ухода несколько, каждая обросла деталями, которые вполне коррелируют с экстравагантной личностью Баркова.
Одна из расхожих версий – самоубийство. Дошедший до ручки пиит в алкогольном угаре решил покончить с собой. Закрыл заслонку в камине, подождал, пока уголья прогорят и пойдет угарный газ, сунул в камин голову и…
Как вариант, который тоже можно встретить в публикациях: залез в камин и повесился. Интересно, внутри каминов есть что-то, за что удобно привязать веревку? Не знаю, у меня камина никогда не было.
Следующая версия: Барков принял смерть в борделе, самом низкопробном из тех, что были в Петербурге, так сказать, «ползвезды». Там его сильно избили, причинив, как принято было писать в милицейских протоколах, «травмы, несовместимые с жизнью». Тогдашняя полиция на смерть пиита Баркова никакого протокола не составляла, и документальных подтверждений, что именно так все и было, нет.
Наконец, версия, которая почему-то особенно нравится читающей публике: Барков утонул в… выгребной яме. В привычном для себя состоянии – на бровях – отправился в уличный туалет об одно очко, и там что-то произошло. Возможно, не выдержали прогнившие доски, и несчастный пиит оказался в дерьме уже не в переносном смысле, а в самом прямом – по самое горло. Газ метан так же ядовит, как и угарный…
Нет, говорят сторонники версии самоубийства Баркова, в вонючей смертоносной жиже он оказался неслучайно! Это почему же? А потому, что оставил записку с эпитафией на самого себя:
Значит, предполагал такой конец, значит, желал в последний раз повеселить почтенную публику своей столь необычной кончиной. Где же та записка, кто ее видел и прочел? Нет ответа.
Имя Ивана Баркова обросло множеством мифов, и уверенно предполагать можно лишь то, что смерть такого необычного человека не могла быть обычной – «меж нотариусом и врачом». Его жизнь и смерть сильно напоминают трагикомедию.
Истории ухода иных пиитов, напротив, полны слез и трагизма высшей пробы.
Если сами себе дурной судьбы в стихах они не пророчили, за них это сделали другие – совсем в ином жанре. Так было с Пушкиным, Грибоедовым, Лермонтовым, которым профессиональная гадалка предсказала роковой финал.
«Как же так, сами не пророчили?» – не соглашаются некоторые знатоки, имея в виду, например, шестую главу «Евгения Онегина» со сценой дуэли Ленского и Онегина. Разве не себя имел в виду Пушкин, подставляя Ленского под пистолетный выстрел, не свою смерть от пули прозревал? Шестая глава писалась с января по ноябрь 1826 года, то есть за 11 лет до смерти поэта, серьезные исследователи не находят в ней каких-либо совпадений между поединком Онегина и Ленского в романе и реальной дуэлью на Черной речке. Пушкин и не мог мнить себя Ленским, они совершенные антагонисты во всем. Что касается дуэлей, они для Александра Сергеевича были самым обычным делом начиная с 17 лет: до трагической развязки без малого 30 вызовов на дуэли, некоторые из которых привели прямиком к барьеру и могли быть смертельными. Но как-то обходилось без крови, пока на пути Пушкина не оказался Дантес.
Что же, так Пушкин ничего себе и не предсказал? Может, в каком-либо другом уголке его литературного наследия притаилось предвидение смертельной дуэли? Варианты смерти на любой вкус отыщутся, например, в его стихотворении «Дорожные жалобы (1829 год):
Восемь вариантов, выбирай, какой нравится. Но о дуэли ни слова, ни намека ни здесь, ни где-либо еще. Под дуэль Пушкина «подведет» гадалка. История эта хорошо известна.
Появившаяся однажды в Петербурге престарелая дама Александра (или Шарлотта) Кирхгоф быстро стала здесь известной как хозяйка мистического салона гаданий и предсказаний. При этом, кто она, откуда, даже какой национальности (немка, голландка?), никто толком не знал. Специализировалась Кирхгоф на гаданиях на картах и на малоизвестных тогда в России гаданиях на кофейной гуще и еще хиромантии. Поначалу работала по мелочи, обслуживая молодых фигляров, страдавших истомой незамужних дам и прочих интересантов средней руки. Ее предсказания часто попадали в самую точку, и слава о «старой ведьме» Кирхгоф, как ее называли, пошла по всему Петербургу. В салон стали заглядывать самые именитые клиенты.
Генерал-губернатору Санкт-Петербурга Михаилу Милорадовичу, например, мадам, или, как там ее, фрау, Александра почти точно предсказала то, что с ним и случилось. В 1825 году на Сенатской площади, пытаясь остановить восставших декабристов, он получит пулю в бок и вскоре скончается. «Старая ведьма», ничем не смущаясь, выдавала многим самые зловещие прогнозы относительно их будущности. Но от этого ее мистическая слава только росла.
Салон Александры Кирхгоф 19-летний Пушкин посетил в 1818 году. Прогуливаясь с приятелем по Невскому, заглянул туда из любопытства («О ком это судачит весь Петербург? Зайдем, посмеемся над старой каргой!»). Но то, что «карга» рассказала восходящему солнцу русской поэзии, отбило у него желание смеяться. Пушкину Кирхгоф гадала по руке и на картах. Хиромантия тогда еще широко не применялась, это был, так сказать, новый передовой метод предсказательства.
Что же гадалка наговорила юному поэту? Сведения об этом дошли из разных источников, в том числе от самого Александра Сергеевича, который не раз публично рассказывал о поразившем его визите в гадательный салон.
В частности, об этом свидетельствует в своих воспоминаниях его знакомая А. Фукс: «Вам, может быть, покажется удивительным, – начал опять говорить Пушкин, – что я верю многому невероятному и непостижимому; быть так суеверным заставил меня один случай. Раз пошел я с Н.В.В. (Никитой Всеволожским. –
Лев Пушкин, младший брат поэта и его литературный секретарь, излагает эту историю так:
«Предсказание было о том, во-первых, что он скоро получит деньги; во-вторых, что ему будет сделано неожиданное предложение; в-третьих, что он прославится и будет кумиром соотечественников; в-четвертых, что он дважды подвергнется ссылке; наконец, что он проживет долго, если на 37-м году возраста не случится с ним какой беды от белой лошади, или белой головы, или белого человека (weisser Ross, weisser Kopf, weisser Mensch), которых и должен он опасаться. Первое предсказание о письме с деньгами сбылось в тот же вечер; Пушкин, возвратясь домой, нашел совершенно неожиданное письмо от лицейского товарища, который извещал его о высылке карточного долга, забытого Пушкиным. Товарищ этот был Корсаков, вскоре потом умерший в Италии. Такое быстрое исполнение первого предсказания сильно поразило Александра Сергеевича… Вскоре после этого Пушкин был отправлен на Юг, а оттуда, через четыре года, в псковскую деревню, что и было вторичною ссылкою. Как же ему, человеку крайне впечатлительному, было не ожидать и не бояться конца предсказания, которое дотоле исполнялось с такой буквальною точностью?!»
Прозвучавшее в конце и было для Пушкина самым страшным предсказанием: его ждет насильственная смерть в 37 лет от белой лошади, или белой головы, или белого человека (на белой лошади). Потомку эфиопа, происходи дело сейчас, наверное, было бы занятно слышать про смерть от руки белого человека. Но тогда в это вкладывали иной смысл.
Современные расшифровщики наговоренного Пушкину фрау Кирхгоф стараются связать все детали воедино, хотя это трудно. Почему «белая голова» присутствует как бы отдельно от «белого человека»? Это же не голова профессора Доуэля из фантастического романа, которая жила сама по себе. А чья тогда?
Связывают вот как. Жорж Дантес, офицер лейб-гвардии Кавалергардского полка, смертельно ранил Александра Пушкина во время дуэли на Черной речке 27 января (ст. ст.) 1837 года. Ездил на белом коне, как и все кавалергарды, к тому же блондин («белая голова»). На дуэль явился в белом кавалергардском мундире. Вот и законченный портрет «белого человека» из предсказания.
Вообще-то кавалергарды ездили исключительно на гнедых лошадях – это был как бы отличительный знак полка, а мундиры кроме белых имели зеленые и красные. Но на дуэли Дантес был в белом? В белом… Так голова пойдет кругом. Давайте согласимся с тем, что «старая ведьма» Кирхгоф на 95 % оказалась права, главное, что она предсказала Пушкину, – его «красную черту» в 37 лет.
Все оставшиеся после визита к гадалке годы Пушкин избегал ездить на белых лошадях, верхами ли, в упряжке ли; просто отказывался ехать, если не было другой масти. Так же избегал он и общества блондинов, чая беды от «белой головы». С Дантесом разминуться не получилось, ибо не стреляться при тех обстоятельствах никак было нельзя, это означало бы покрыть себя несмываемым позором.
Пушкин был не единственным из восходящих звезд золотого века русской поэзии и словесности, кому Александра-Шарлотта Кирхгоф напророчила дурной финал. «Приговоры» от нее также получили Александр Грибоедов (1795–1829), Михаил Лермонтов (1814–1841), Евгений Баратынский (1800–1844).
Гадательный салон на соседней с Невским проспектом улице Грибоедов посетил раньше Пушкина, в 1817 году. Сюда его, как и многих других, привело любопытство, а не серьезное желание навести справки про свое будущее; во всю эту хиромантию он не очень-то верил.
То, что поведала ему «старая ведьма», звучало весьма странно. С друзьями Грибоедов поделился: «Полная чушь, господа, что-то она плела про страшную смерть на чужбине от рук иноземцев… я, право, и обсуждать это не хочу».
Более развернутый вариант отзыва Грибоедова на предсказанное ему звучит так: «На днях побывал у Кирхгофши – узнать, что будет со мной… Ну, она
Грибоедов получил прекрасное светское образование, во всем был реалистом, и мистические увлечения современников вызывали у него лишь усмешку.
Он обучался в лицее, с 8 лет – в Московском университетском благородном пансионе (три года); в 11 лет (!) поступил в Императорский Московский университет на словесный факультет, где проучился также три года. Сейчас сказали бы: да это же вундеркинд! Далее университет Саша посещал в качестве вольного слушателя, поступил на философский факультет с этико-политическим уклоном, изучал математику и естественные науки.
У Грибоедова была редкая способность к языкам: уже в детстве он свободно владел английским, итальянским, французским, немецким и греческим.
В 18 лет Грибоедов поступил на службу переводчиком в Коллегию иностранных дел, и тут ему потребовалось знание восточных языков. Он самостоятельно освоил арабский, персидский и турецкий языки – не то чтобы в совершенстве, но вполне мог изъясняться.
Какие у него были основания верить предсказаниям Александры-Шарлотты Кирхгоф, если впереди ждало блестящее будущее – поэта, драматурга, лингвиста, историка, композитора, востоковеда, дипломата. Про страшную смерть на чужбине он вовсе не помышлял. А между тем до нее оставалось чуть больше 10 лет…
Свою знаменитую реалистическую комедию в стихах «Горе от ума» Грибоедов создавал в течение 1822–1824 годов, работал над ней и дальше. Поначалу комедия ходила в списках (из печати вышла много позже) и сразу же выдвинула автора в первый ряд мастеров русской словесности. К концу 20-х годов Грибоедов имел известность не только как талантливый поэт, литератор, но и как блестящий дипломат, действовавший в Закавказье и Персии. С Персией (будущий Иран) у России на протяжении двух веков происходили военные столкновения и войны за доминирование в Дагестане, Грузии, Армении, на Каспии. Последняя, шестая русско-персидская война началась летом 1826 года с необъявленного нападения персов и завершилась подписанием в феврале 1828 года Туркманчайского мирного договора, крайне выгодного для России и совершенно унизительного для Персии. Александр Сергеевич Грибоедов уже несколько лет служил в тех краях и был причастен к подписанию этого мира.
В августе 1818 года он был назначен секретарем русской дипломатической миссии в Персии. С 1822 года находился на Кавказе при штабе легендарного генерала А. Ермолова. Но в самом начале 1826-го Ермолову было высочайше предписано взять чиновника Грибоедова под арест и со всеми имеющимися при нем бумагами «под благонадежным присмотром» отправить в Петербург. Грибоедова заподозрили в участии в заговоре декабристов. Он действительно знал многих из них. Но что касается заговора и произошедшего затем на Сенатской площади, следствие не нашло ничего, что указывало бы на его причастность к делам декабристов. Грибоедов был освобожден с «очистительным аттестатом», повышением в следующий чин, ему даже целиком выдали годовое жалованье.
В 1827 году новым наместником императора на Кавказе становится генерал от инфантерии И. Паскевич. Грибоедов при нем отвечал за дипломатические отношения России с Турцией и Персией. Он высоко поднялся по дипломатической лестнице, но еще было, куда расти.
Начиная войну, персы преследовали цель захватить Карабах и Восточную Грузию – территории, которые они же уступили Российской империи тринадцатью годами ранее. Но при численном превосходстве (на первом этапе в Карабахе 40-тысячная армия наследника персидского престола Аббас-Мирзы против 1300 русских солдат и казаков) были разбиты на голову.
Грибоедов занимался редактированием протоколов во время переговоров. Именно он внес очень важные уточнения в окончательный текст мирного договора. Подтверждались права России на прежние приобретения в Закавказье, к ней отходили новые земли – Эриванское и Нахичеванское ханства.
Россия получала исключительное право держать военный флот на Каспии. А персов тут чтобы и не плавало! Новая граница между Россией и Персией устанавливалась по реке Аракс (сегодня это граница между Арменией и Турцией). Кроме того, Персия должна была выплатить огромную контрибуцию – 20 миллионов рублей серебром!
Все обязательства русской стороны: принца Аббас-Мирзу признать законным наследником персидского престола и обмениваться миссиями. Больше ничего.
Грибоедову за такое можно было ставить памятник.
Договор подписали в феврале 1828-го в деревне Туркманчай (близ персидского Тебриза): с российской стороны – наместник генерал И. Паскевич, действительный статский советник А. Обресков, с персидской – принц Аббас-Мирза и министр иностранных дел Персии Мирза Абуль Хасан-хан.
Но договор еще предстояло ратифицировать. Повез его на подпись императору Николаю I в Петербург Грибоедов, куда и добрался в начале марта. Столица торжествовала. Император был весьма доволен своей первой крупной военной победой и приобретениями.
Вполне логично, что, несмотря на интриги, в конце апреля того же года государь назначает Александра Сергеевича Грибоедова на пост полномочного министра при тегеранском дворе (то есть по-нынешнему – полномочным и чрезвычайным послом), а также дает ему звание статского советника. Кому, как не разработчику блестящего договора, реализовывать теперь его положения. Особенно рассчитывали на то, что новый посол сделает все, чтобы персы расплатились по полной, отдали 20 миллионов до копеечки.
Друзья и знакомые поздравляли Грибоедова с завидным карьерным прыжком. Но тот был хмур и озабочен. Андрею Жандру (из друзей, драматург, переводчик, поэт, действительный тайный советник, сенатор) Грибоедов сказал буквально следующее: «Не поздравляйте меня с этим назначением. Нас там всех перережут».
Вспомнил ли он теперь предсказание «старой ведьмы» Кирхгоф? Или просто слишком хорошо представлял, что ждать от персов и какими будут последствия от его усилий по выколачиванию из них контрибуции?
Из Петербурга, которого он больше никогда не увидит, Грибоедов отправился в свой вояж в первых числах июня.
Одним из последних, кто провожал Грибоедова на юг, был его друг Степан Бегичев. В Москве по пути следования дипломат и поэт провел у него три дня.
Бегичев запомнил слова Грибоедова: «Предчувствую, что живой из Персии не возвращусь».
О дурных ожиданиях Грибоедова пишет и Пушкин в «Путешествии в Арзрум во время похода 1829 года»: «Я расстался с ним в прошлом году в Петербурге перед его отъездом в Персию. Он был печален и имел странные предчувствия…»
Путь предстоял нелегкий. Шутка ли: от Петербурга до Тифлиса, где предполагалась недолгая промежуточная остановка, 2670 верст, 107 почтовых станций, долгие недели тряской езды на перекладных. Только в августе Грибоедов добирается до Тифлиса, где его встречают с почестями, как и положено встречать полномочного министра. Наместник Паскевич был рад успехам своего бывшего подчиненного.
В Тифлисе Грибоедов совершает неожиданный поступок: женится на старшей дочери еще одного своего друга, грузинского поэта, князя, генерал-майора Александра Чавчавадзе. Он знал ее с детства. Нина повзрослела (впрочем, ей не было еще и 16, а Александру уже исполнилось 33), между ними вспыхнули сильные чувства.
Грибоедов, вероятно, понимал, что это его последний шанс жениться. Но сделал он это, не испросив разрешения начальства, как полагалось для дипломатов. О «скандальной свадьбе» интриганы доложат Николаю I. Но Паскевич дает разъяснение, что это он благословил Грибоедова на брак, а тот не мог поступить по-другому, поскольку Нина была в положении… Император решил, что брак полномочного министра Грибоедова может быть признан законным. Пройдет много времени, пока этот вопрос разрешится, – почта добиралась долго. А у молодоженов оставались считаные медовые месяцы…
Юную красавицу жену Грибоедов забирает с собой в Персию. В октябре 1828 года они наконец оказываются в Тебризе (Тавризе), в шестистах верстах от Тегерана, где находилась резиденция российского полномочного министра. Далее Грибоедову следовало отправиться в столицу страны, чтобы быть представленным шаху. Недобрые предчувствия не оставляли его. Он не стал брать Нину с собой в Тегеран, чем фактически спас ей жизнь.
Значительная часть репараций, обозначенных в мирном договоре, была уже собрана, для чего народ ободрали как липку, выбив налоги на годы вперед. Но и оставалось еще немало, а платить персам очень не хотелось. Миссии также предстояло хлопотать о судьбе русских пленных, армян и грузин, остававшихся под шахским гнетом. Все это вызывало большое раздражение и у простых персов, и у вельмож.
Масла в огонь подлил некий армянин Мирза-Якуб Маркарянц, евнух, служивший долгое время казначеем при гареме шаха, собственно – министр финансов. Он попросил убежища в посольстве в расчете, что русские помогут ему вернуться в Армению. Не стоило идти ему навстречу. Но Мирза-Якуб был хорошо осведомлен о тайнах шахского двора, личной жизни шаха, о состоянии финансов и снабжал этой ценной информацией русские власти на Кавказе. Грибоедов попросил Мирзу-Якуба вернуться восвояси, но в итоге не смог отказать, хотя и понимал, чем все это грозит. Также в посольстве укрылись две армянки (по другой версии – грузинки) из гарема родственника шаха. Все это вызвало ярость у Фетх Али-шаха. Вызревал заговор против русских дипломатов.
В Персии в то время кроме русской была еще только одна миссия – английская, и, возможно, она причастна к тому, что вскоре произошло. Ученые спорят, но тот же Паскевич был убежден, что в расправе над нашим посольством была сильно заинтересована английская Ост-Индская компания, желавшая доминировать в регионе. К тому же сам Грибоедов не всегда бывал дипломатичен, грубо, по мнению персов, нарушая правила этикета, принятые при шахском дворе. Например, заходил в зал для аудиенций обутым, прекрасно зная, что так не принято. В Тегеране шли разговоры о недостойном, возмутительном поведении «этого гяура из Московии».
Так или иначе, к концу января 1829 года ситуация была достаточно подогрета для «стихийного бунта» тегеранцев.
Грибоедову доносили, что муллы на базаре подстрекают народ к нападению на русское посольство и оно вскоре произойдет. Советовали выдать укрывшихся в посольстве армянок и главное – Мирзу-Якуба. Но это бы уже вряд ли помогло, времени просто не оставалось. Все, что можно было успеть, – как-то подготовиться к обороне, хотя бы ружья и пистолеты почистить да казацкие шашки наточить.
Это произошло 30 января (по старому календарю). Нападение совершалось в два приема. Вооруженная чем попало толпа (в основном камнями и палками) ворвалась во двор посольства и, не встретив серьезного сопротивления, проникла в помещения, где укрывался ненавистный предатель Якуб-Мирза и жили женщины-беглянки. Женщин увели, казначея шаха закололи кинжалами и долго под улюлюканье таскали его тело по улицам Тегерана. Во время стычки во дворе с нашей стороны было убито четверо, персы потеряли троих.
Второй приступ был куда как серьезней. Количество нападавших выросло, у них уже были не только камни, но и ружья, сабли. Казаки и посольские отстреливались, держа оборону с отчаянной храбростью, в расчете, что шах пришлет военных и подавит бунт. Нападавшие с гиканьем пытались попасть в посольство через окна и двери, но это не удавалось. Тогда они пробили дыру в потолке одного из помещений и стали обстреливать находившихся там из ружей, закидывать их камнями. Появились еще убитые и раненые. Оставшиеся осажденные собрались в гостиной.
У Грибоедова, который отстреливался вместе со всеми, была разбита камнем голова, кровь текла по лицу. Нападавшие ворвались в гостиную, и началась зверская резня: рубили саблями, кололи кинжалами, добивали камнями, кого-то просто рвали на части. Грибоедов был зарублен сабельными ударами, несколько были нанесены в левую область груди, там, где сердце.
Убили почти всех, кто находится в посольстве, – чиновников, охрану из казаков, переводчиков, врача, двух заведующих прислугой. Спасся только секретарь посольства Иван Мальцов, укрывшийся (как предполагают) в помещении, где жила прислуга из персов и еще трое человек. По словам самого Мальцова, его завернули в ковер, и нападавшие его не увидели. Но погромщики вынесли из посольства все мало-мальски ценное, в том числе и ковры. Мальцова бы непременно обнаружили. Составляя рапорт начальству о произошедшем, Мальцов местами привирал, спасая себя. Шахские власти соглашались взять его под защиту при условии, что он изложит их версию: Грибоедов сам спровоцировал расправу в русском посольстве.
Всего было убито 37 человек посольских, чаще всего называется эта цифра. Но источник – все тот же Мальцов… (По другим данным, погибших было 44.)
Думая, что это труп главного русского посла, погромщики таскали тело по городу под дикие крики толпы, затем бросили в крепостной ров (или яму), где были свалены трупы других убитых в посольстве. Но на самом деле истерзанное тело Грибоедова недолго оставалось там же, в посольстве. Потом оно окажется в гробу в армянской церкви Тегерана, где пробудет почти три месяца. Жутко даже подумать, что представляли собой останки…
Все это грозило вылиться в грандиознейший дипломатический скандал. В окружении шаха предлагали спрятать трупы дипломатов и заявить, что те смогли бежать и где-то, видимо, пропали без вести. Но по здравом размышлении решили, что лучше тела отдать.
Грибоедова опознали лишь по тому, что осталось от мундира, и по ладони левой руки, которая была изуродована пулей, полученной во время дуэли в Тифлисе в 1818 году.
Погибших дипломатов и казаков в начале 30-х годов XIX века перезахоронят у армянской церкви, единственного на тот момент христианского храма в Тегеране. А тело Грибоедова весной 1829-го отправится в дальний путь – через Тавриз в Армению и далее в Грузию.
Военный историк, российский генерал-лейтенант, авторитетный кавказовед В. Потто, изучавший документы по этой теме, писал: «Смертные останки Грибоедова долгое время оставались в Тегеране, и только спустя три месяца были вывезены оттуда шестнадцатилетнею вдовою его, которая свято исполнила желание мужа, сказавшего ей однажды, в минуты мрачного предчувствия: «Не оставляй костей моих в Персии и похорони меня в Тифлисе, в церкви Святого Давида».
Три месяца! Во что же могло превратиться без бальзамирования в жарком климате тело убиенного полномочного министра, посла Александра Сергеевича Грибоедова? Ответ есть у В. Потто: «Печальная церемония перенесения праха Грибоедова из Персии в русские пределы совершилась 1 мая 1829 года. Когда тело его, переправленное через Аракс, вступило на родную землю, его встретили батальон Тифлисского пехотного полка с двумя орудиями, масса народа, духовенство и все военные и гражданские власти Нахичеванской области. Особая комиссия немедленно приступила к вскрытию гроба. По словам Амбургера, тело покойного уже не имело и признаков прежнего вида; по-видимому, оно было ужасно изрублено и избито камнями; к тому же оно предалось уже сильному тлению. Гроб заколотили снова и залили нефтью.
Отслужена была торжественная панихида, и при возглашении вечной памяти «убиенному болярину Александру» гроб был поставлен на особые дроги, под великолепный балдахин, нарочно заказанный для этого случая генералом Мерлини. Батальон тифлисцев отдал покойному воинскую честь, и тихо и величественно началось траурное шествие при звуках похоронного марша.
Черные дроги, везомые шестью лошадьми, укутанными с головы до ног черными попонами, люди в необычайных траурных мантиях и шляпах, ведущие лошадей под уздцы, длинный ряд факельщиков по обе стороны гроба… войско, идущее с опущенным долу оружием, рыдающие звуки музыки – все это производило сильнейшее впечатление.
2 мая шествие приблизилось к Нахичеванскому мосту и остановилось. Духовенство облачилось в ризы; весь город, от мала до велика, вышел на встречу Грибоедову и сопровождал гроб, несомый офицерами на руках, до самой площади, где стояла армянская церковь…
Всю ночь стекались жители из окрестных селений, и на следующий день, 3 мая, когда похоронное шествие направилось из города далее, стечение народа было так велико, что, по словам очевидца, трудно было поверить, чтобы Нахичевань могла вместить в себе такое огромное население. Народ провожал покойного до второго источника по эриванской дороге. Здесь отслужена была последняя лития, гроб сняли с колесницы, и повезли дальше уже на простой грузинской арбе, так как горная дорога не допускала торжественного шествия. Поручик Макаров с несколькими солдатами Тифлисского полка назначен был сопровождать гроб до Тифлиса…»
«Гроб заколотили снова и залили нефтью», – пишет Потто. Возможно, это и позволило довезти хоть что-то из останков во время многомесячного пути.
В известном сочинении Пушкина «Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года» он пишет о мистической встрече с транспортом, доставлявшим тело друга его Александра Сергеевича Грибоедова в Тифлис: «Я стал подыматься на Безобдал, гору, отделяющую Грузию от древней Армении. На высоком берегу реки увидел против себя крепость Гергеры. Я переехал через реку. Два вола, впряженные в арбу, поднимались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. «Откуда вы?» – спросил я их. «Из Тегерана». – «Что везете?» – спросил я их. «Грибоеда». Это было тело Грибоедова, которое препровождали в Тифлис».
Встреча эта вроде бы произошла 11 июня (ст. ст.) у Гергерской крепости. В это время Пушкин действительно совершал путешествие в тех местах. Но некоторые исследователи полагают, что встреча вряд ли произошла.
Изначально в тексте такого эпизода не было. Не совпадают точки маршрута. Крепость, или село, Гергеры, например, не стояло «на высоком берегу реки» и так далее. И что это за грузины из Тегерана? Ведь скорбный транспорт, как пишет Потто, отправился в путь из Армении в сопровождении офицера и солдат Тифлисского полка, которым было определено доставить «груз-200» в Тифлис. Грузины появились на последнем отрезке пути? Но тогда «грузины» не могли отвечать Пушкину, что они «из Тегерана». Возможно, Пушкин этим художественно домысленным эпизодом просто хотел почтить память Грибоедова. Пиит Александр Сергеевич дружил с пиитом Александром Сергеевичем и относился к нему с большим пиететом, извиняюсь за каламбур.
Арба с телом «Грибоеда» из-за карантина на эриванской дороге простояла в трех верстах от города до последних чисел июня. Наконец дорога открылась.
«Вдова, осужденная на самом расцвете своей молодости испытать такое страшное горе, стояла с семьей у городской заставы, и едва свет первого факела возвестил о приближении дорогого праха, она упала в обморок и долго, несмотря на все меры, оставалась без чувств», – пишет В. Потто.
Несколькими месяцами ранее у юной Нины, пребывавшей в стрессе, случились преждевременные роды, ребенок не выжил.
Похоронили Грибоедова в святом месте, как он и хотел, на горе Мтацминда в ограде монастырской церкви Святого Давида. На его надгробии Нина попросила выбить такие слова: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской; но для чего пережила тебя любовь моя?»
Нина Александровна прожила еще 28 лет и умерла в 1857 году от холеры. Похоронили ее рядом с мужем в том же гроте-часовне на горе.
Известие о смерти полномочного министра Александра Грибоедова пришло в Петербург 4 марта 1829 года – ровно в тот день, когда год назад Грибоедов прибыл в столицу с известием о подписании Туркманчайского мира. В этом было что-то мистическое.
Персы в итоге выплатили контрибуцию почти полностью и доставили в Петербург драгоценные дары: золотые канделябры, кашмирские ковры, жемчуг, холодное оружие в дорогой отделке, два десятка редких старинных манускриптов и самое ценное – знаменитый алмаз «Шах» весом 88,7 карата (сегодня хранится в Алмазном фонде Московского Кремля). Император Николай I благосклонно принял эти подношения. Тему убийства Грибоедова постарались больше не муссировать.
Сбылось предсказанное «старой ведьмой» Кирхгофши Грибоедову про «страшную смерть на чужбине от рук иноземцев». Сбылось и то, что она напророчила Михаилу Лермонтову.
Интересующихся грибоедовской темой могу отослать к основательнейшим работам историка и писателя Сергея Дмитриева:
В салоне гадалки, как и Пушкин, Лермонтов побывал дважды: вскоре после смерти Пушкина и весной 1841 года, незадолго до своего отъезда на Кавказ.
В первый визит фрау Кирхгоф ничего радостного Михаилу Юрьевичу не предсказала. Пророчила, что примет он смерть от руки человека, не умеющего убивать (стрелять), и что роковой для него будет вот эта дата – надо отсчитать пять с половиной лет от даты дуэли Пушкина с Дантесом на Черной речке. Говорила фрау, коверкая русские слова и мешая их с немецкими, но смысл был понятен. Сказанному Лермонтов большого значения не придал, только посмеялся.
Во второй раз к гадалке он пришел с конкретным вопросом: дадут ли ему отставку от военной службы? Ему ужасно надоело махать шашкой и стрелять в горцев. Он страстно желал целиком посвятить себя литературе, выпускать свой журнал, превзойти Пушкина и Грибоедова. И ведь смог бы, проживи не 28 лет, а побольше, чем ушедший в 37 первый и в 34 второй! Но фрау Кирхгоф повторила то, что посулила ему в первый раз. И, поразглядывав линии на ладонях клиента, добавила (если перевести ее ломаную русско-немецкую речь на литературный язык): «В Петербурге тебе больше никогда не бывать, как не бывать и отставки от службы, которая и без того сама собой скоро окончится. Будет тебе другая отставка, после коей уж ни о чем просить не станешь». Именно так запомнили современники, знакомые Лермонтова.
Он и в этот раз ей не поверил, чаял, что дадут ему отставку. Напрасно. 11 апреля дежурный генерал Главного штаба граф П. Клейнмихель вызвал опального Лермонтова и сообщил предписание: собраться за 48 часов, покинуть столицу и отправиться на Кавказ в Тенгинский полк. Опять на войну, опять рубиться и стрелять… Но ничего, его ведь пуля не берет!
Что произошло дальше в Пятигорске и у горы Машук, подробно рассказано в первой главе этого повествования о смертях поэтов. На дуэли Мартынов убил Лермонтова наповал. Притом что он действительно… не умел стрелять! У Мартынова не было практики стрельбы из пистолета. Об этом свидетельствовал, например, его секундант Глебов. Как же он вышел победителем из этого поединка? Просто повезло.
Стрелялись из крупнокалиберных пистолетов системы Кухенройтера с кремнево-ударными запалами и нарезным стволом. У этого мастера были и гладкоствольные варианты таких пистолетов, но они били менее точно. Лермонтов был прекрасным, натренированным стрелком. Если бы он решил стрелять в Мартынова, даже не первым, даже получив легкое ранение, тот был бы несомненно убит. Но Лермонтов не стрелял, и неумеха-дуэлянт попал. Случайно…
Так сбылось предсказание Кирхгофши о гибели Лермонтова от руки человека, не умеющего убивать (стрелять).
«Приговорившая» к смерти трех блестящих поэтов, составлявших гордость земли Русской, «старая ведьма» Шарлотта Кирхгоф улетела из Петербурга на метле в неизвестном направлении. Никто о ней больше ничего не слышал.
Как видите, и такая могла бы быть книга – о поэтах, которым погибель нагадали на кофейной гуще или по ладони подобные Кирхгофше ворожеи.
Имен поэтов, в смерти которых есть нечто необычное, порой мистическое, гораздо больше, чем представлено в книге. Это повествование, увы, с открытым финалом.
Янка (Яна) Дягилева (1966–1991, 24 года)
Советская поэтесса, рок-певица, подруга Александра Башлачева, возлюбленная Егора Летова.
Хотела учиться в институте, но по какому-то недоразумению поступила в Университет водного транспорта на специальность «Гидротехническое строительство водных путей и портов».
В 9 мая 1991 года ушла со своей дачи под Новосибирском и не вернулась. Переживала в это время тяжелую депрессию. 17 мая её тело было найдено рыбаком в реке Иня. До сих пор неизвестно, был ли это несчастный случай или самоубийство.
Из ее альбома «Стыд и срам»:
Александр Башлачев (1960–1988, 28 лет)
Поэт, рок-музыкант, бард, художник, журналист. Учился в Свердловске, в Уральском государственном университете на факультете журналистики. Друзья звали его СашБаш.
Последние годы жизни и творчества прошли в Ленинграде. Февральским утром 1988 года выпал или выпрыгнул с восьмого этажа съемной квартиры. Умер на месте.
Его сын Егор, 33 лет, проживавший в Москве и состоявший на учете в психоневрологическом диспансере, выпрыгнул из окна пятого этажа и разбился.
Из стихотворения «Все от винта»:
Егор (Игорь) Летов (1964–2008, 43 года)
Поэт, панк-музыкант, певец, лидер группы «Гражданская оборона», одна из самых ярких фигур сибирского андеграунда, художник-оформитель, соратник Лимонова. Родился, учился и умер в Омске.
Летов скоропостижно ушел из жизни 19 февраля, не дождавшись апреля, капели, сирени… До этого он несколько раз переживал клиническую смерть, умер во сне. Как предполагали, от остановки сердца. Была и другая версия: острая дыхательная недостаточность, развившаяся от отравления алкоголем.
Ника Турбина (1974–2002, 27 лет)
Ника Турбина – уникальное явление, девочка-вундеркинд, девочка-гений. Стихи она стала сочинять, едва встав с горшка, когда и писать-то еще не умела. За ней записывали мама, папа, бабушка. Потом возникнут подозрения, что сочиняли за нее, создавая образ чудо-ребенка. Но за юную Нику уж точно никто не сочинял – сама, сама.
В ее творческой судьбе принимали участие Юлиан Семенов, Евгений Евтушенко. Когда Нике было 9 лет, в Москве вышел ее первый поэтический сборник «Черновик», переведенный позже на 12 языков. Ника участвовала в поэтическом фестивале «Поэты и Земля» в Венеции, где завоевала главный приз – «Золотой лев».
Творческая судьба Турбиной складывалась благоприятно. Но в 16 лет все пошло не так. В 1990 году случился нервный срыв, что-то не в порядке было с головой. Ее отправили в Швейцарию пройти курс лечения в психиатрической клинике. Здесь она вступила в гражданский брак с лечащим психиатром, которому было 76 лет. От тоски стала все чаще прикладываться к рюмочке.
Ника бросит мужа, вернется в Москву. В 1994-м ее без экзаменов приняли в Московский институт культуры, там она снова начнет писать стихи.
Попытки «зашиться» и перестать пить успехом не увенчались. Весной 1997 года после ссоры с приятелем Ника упала с балкона. Жива осталась лишь потому, что зацепилась за дерево. Сломана ключица, поврежден позвоночник.
Нике грозила инвалидность, психиатрические проблемы только нарастали.
Через пять лет, в мае 2002 года, наступила развязка. С другом Александром они были в гостях у одной своей знакомой. Парень и подруга отправились в магазин пополнить запас спиртного. Ника сидела на пятом этаже на подоконнике, выставив ноги на улицу. Случайный прохожий видел, как какая-то девушка повисла на окне и вдруг сорвалась вниз…
Юные дарования, сильно перенапрягаясь в детстве, нередко приходят в такое же состояние, какое было у Ники Турбиной. Ниже короткое стихотворение, которое она сочинила. Трудно понять, как 7-летней девочке могло прийти в голову такое видение:
Еще раз повторю – роман о смерти поэтов он, увы, с открытым финалом.
На этом Шехерезада прекращает дозволенные речи.
Христиан Георгиевич Раковский (1873–1941) – видный партийный и советский деятель, дипломат, болгарин по национальности, имел хорошее университетское медицинское образование, автор диссертации «Причина преступности и вырождения».
Воронский Александр Константинович (1884–1937) – писатель, литературный критик, редактор журналов «Красная новь» и «Прожектор», в которых печатался Есенин. Есенин посвятил ему поэму «Анна Снегина» (1925).
Диагноз не подтвержден. Причина кровохаркания, отмечавшегося у Есенина на излете его дней, точно неизвестна.
Здесь – розга.
«Хотя бы в Эстляндию» в машинописный текст приписано от руки. В мыслях супруги, видимо, держали более длинный маршрут: из Эстонии добраться до Франции, о чем сообщали в письме друзьям в Париж.
Позже это заболевание называли маниакально-депрессивным психозом, сейчас – БАР (биполярное аффективное расстройство).
ГИЗ – Государственное издательство РСФСР, с 1922 года – СССР.
«Револьверами» тогда называли все подряд, пистолеты любой системы. Ни маузер, ни браунинг, участвовавшие в этой драме, конструктивно револьверами не являлись.
«Весы» – научно-литературный и критико-библиографический ежемесячный журнал, выходивший в Москве в книгоиздательстве «Скорпион» с января 1904 по декабрь 1909 года. Это был главный печатный орган русского символизма, где первую скрипку играл Валерий Брюсов.
Печень, что ли? –
Вообще-то три-четыре года назад они еще не были знакомы, Клюев тут немного не точен. –
У Есенина: «Положите меня в русской рубашке под иконами умирать…»
В другом варианте было покрепче: