Дрожащие пальцы декана, профессора Белова, сжимали чашку с остывшим кофе. Пар давно перестал виться над коричневой жидкостью, как и иллюзия тепла, за которую я так отчаянно цеплялась последние два года. Его взгляд, обычно такой уверенный и проницательный, сейчас метался по стенам моего скромного кабинета в университете, избегая встречи с моим. Я сидела напротив него, сложив руки на коленях, и чувствовала себя на удивление спокойно. Это была та самая странная тишина перед бурей, когда ты уже знаешь, что шторм пришел, но еще не ощутил всей его разрушительной силы.

– Эльвира Владимировна… – начал он, и в его голосе сквозило тошнотворное сострадание, смешанное с неловкостью.

Мне хотелось крикнуть ему: «Не называй меня так! Зови меня просто Элечкой, как ты делал это в те моменты, когда обещал мне рай на земле, который так и не наступил!» Но я промолчала. Мой внутренний голос был единственным собеседником, который не лгал мне.

– Эльвира Владимировна, ты же знаешь, как я к тебе отношусь… – продолжил он, и я едва заметно усмехнулась.

Я знала. Как к временному увлечению, как к удобному убежищу от рутины, как к очередной ступеньке в его лестнице самолюбования. Иллюзия, что я, сорокалетняя преподавательница английского и скандинавских языков, Эльвира Владимировна Лаврова, могла быть для него чем-то большим, чем очередная интрижка, теперь рассыпалась в прах. И я понимала это не умом, а каждой клеточкой своего тела.

– Моя жена… Она… Она узнала.

Это была знакомая пластинка, проигрываемая в тысячный раз. Разве я не слышала ее от женатого коллеги на пятом курсе? От женатого профессора, когда была аспиранткой? От женатого доцента, с которым встречалась три года до этого? Сколько еще раз мне предстояло слушать эту заезженную мелодию, прежде чем я окончательно потеряю слух или разум?

– Она поставила условие. Или я прекращаю эти… Эти отношения, или она подает на развод, и… И ты понимаешь, что это значит для моей карьеры. Для моей репутации в университете.

Он, кажется, даже не заметил, как в его словах прозвучал приговор не только для него самого, но и для меня. Я была всего лишь проблемой, которую нужно было решить, чтобы его идеальный мир не рухнул.

– Конечно, Глеб Михайлович. Я всё понимаю, – мой голос звучал спокойно, даже слишком, почти безразлично. – Ваша карьера, ваша репутация – это святое. А мои… Мои чувства, моя жизнь, они, конечно, не имеют значения.

Я позволила себе эту крохотную колкость, чтобы хоть как-то выпустить пар. Он вздрогнул, и его щеки порозовели. О, как он не любил, когда ему напоминали о его не самых благовидных поступках.

Он попытался протянуть ко мне руку, но я инстинктивно отстранилась.

– Эльвира, пожалуйста… Не говори так. Я… Я сожалею. Я действительно к тебе привязался. Ты такая умная, такая интересная…

Льстивый шёпот, который когда-то растопил мое одинокое сердце, теперь вызывал лишь отвращение. Умная, интересная, но недостаточно важная, чтобы ради меня рискнуть. Недостаточно любимая, чтобы стать единственной. Я встала. Скрип стула эхом разнёсся в тишине кабинета.

– Глеб, – я посмотрела ему прямо в глаза, и он наконец-то не выдержал моего взгляда, опустив свои. – Думаю, нам больше не о чем говорить. Искренне надеюсь, что ваша супруга простит вас, а ваша репутация останется незапятнанной.

Каждое слово было выверено, каждая интонация – безжалостна. Я старалась не позволить себе ни слезинки, ни дрожи в голосе. Гордость – вот что оставалось у меня, когда всё остальное уже было разрушено. Он поднялся, его лицо было бледным.

– Я… Я зайду к тебе завтра, поговорим. Может быть, вечером…

– Не нужно, – оборвала я его. – Больше не нужно. Удачи вам, Глеб Михайлович.

Он замер на мгновение, потом медленно кивнул. Его плечи опустились, и он вышел, почти бесшумно закрыв за собой дверь.

Весна в городе всегда наступает неуверенно – словно бы извиняясь. Сначала бросает в лицо несколько жарких дней, а потом тут же обрушивает на тебя дождь, грязь под ногами и ветер, от которого даже интеллигентные люди начинают материться. Пока я ещё держалась. Интеллигентно.

Я стояла у окна своей старой городской квартиры с чашкой свежезаваренного улунского чая и смотрела, как капли стекают по стеклу. По радио лилась какая-то слезливая мелодия, которую предлагала станция «Милицейская волна». Её исполняла девушка из группы «Воровайки» и называлась она «Подруга» – случайный выбор, но в тот момент это показалось мне знаком.

На подоконнике лежал телефон. Я решилась. Пальцы сами нажали знакомый номер.

– Ну жива ты там, Людмила Викторовна? – произнесла я с лёгким акцентом на «Викторовна», зная, как она это не любит.

На том конце сразу раздалось:

– Наконец-то, Эля! Жива, конечно. Что со мной станется? Еду с объекта. Если бы ты позвонила час назад, пришлось бы звать тебя на опознание. Или меня, или бригады этих безруких. А ты там ещё не померла от скуки в своём городе?

Я улыбнулась. Люда всегда приносила в нашу жизнь что-то яркое и неожиданное. Её появление было похоже на удар ботинком по луже: громкое, внезапное, но отчего-то всегда согревающее.

– Помрёшь тут… Работы море! – ответила я, устраиваясь на диване. – Пары, зачёты. Одна магистрантка написала, что у Кнута Гамсуна был «скандинавский душевный холод». Звучит забавно, но их высказывания иногда ставят меня в тупик.

– А ты что хотела? Чтобы они цитировали Ибсена в оригинале? Сейчас молодёжь думает, что Скандинавия – это где продаётся IKEA. Ты сама-то как?

Я вздохнула. Тут без прелюдий.

– Рассталась с очередной любовью всей своей жизни. Окончательно.

– Неужели с Глебом? С этим приторным деканом, который обещает уйти от жены уже второй век?

– С ним самым, – ответила я, глядя в потолок. – Его жена вчера пришла на кафедру. Представляешь? С цветами. Благодарила меня, что я наконец оставила их в покое. Сказала, что я, цитирую, «очень культурная женщина, не то что прежняя».

На том конце раздался смех, потом кашель – Люська, вероятно, поперхнулась водой.

– Какой-то театр абсурда. И что, даже пощечины не было?

– Мы интеллигентные. Мы бьём словами.

– Подруга, ну сколько можно? Тебе бы в свои сорок давно уже пора выбрать кого-то нормального – с отдельной жилплощадью и отсутствием жены. А то ты влюбляешься исключительно в литературных типажей. Один у тебя был как Каренин, другой – как Рогожин. Что дальше? Обломов?

– Спасибо за поддержку, Людмила Викторовна. А сама-то? Или это другое? У тебя-то как дела с твоим?

– Обещал сегодня приехать с «вкусной рыбкой». В прошлый раз был с букетом и бутылкой бренди. Бренди! Как будто я старая вдова в романе Агаты Кристи.

Мы замолчали. Это было то молчание, в котором слышен каждый прожитый год дружбы. Мы знали друг друга с девяти лет. Каждое лето я гостила у бабушки в поселке. Там я встретила соседскую девочку, которая сидела на заборе и ловко плевалась косточками от вишни в бабушкиных кур.

Полные противоположности, словно день и ночь, мы быстро подружились и с тех пор не представляли жизни друг без друга. Жаль, что последнее время получалось в основном только созваниваться. Теперь, когда дом бабушки стал моим, с возрастом меня всё чаще стало тянуть туда летом на отдых. Я уходила в двухмесячный отпуск, и тогда мы отрывались в посиделках до утра, которые сопровождались безудержным смехом до икоты.

Учились мы в разных вузах – я в «Лингвистическом», она в «Аграрке». Люся стала мелиоратором и теперь командовала на стройках ирригационных систем так, что мужики краснели. Она часами могла говорить о дренажных системах и плодородии почвы с таким же пылом, с каким я объясняла студентам нюансы старонорвежской грамматики. Мой мир был сосредоточен в университете, где я сначала училась, а затем преподавала иностранные языки, включая скандинавские, читала Хейдеггера в оригинале и считала, что даже трагедию можно обернуть в точную метафору. Люся Катаева – единственный человек, с которым я могла быть по-настоящему собой.

– Люсь, я тебе зачем звоню-то, – нарушила я паузу. – Я уезжаю послезавтра. В Норвегию. Наследство, оставленное тёткой, оформлять. Всё это скучное.

– Какая ещё тётка из Норвегии?

– Вот ты никогда меня не слушаешь, я же говорила. Тётка по отцовской линии – Хельга Андерсен. Я о ней практически ничего не знаю. Ты же знаешь, что родители развелись, когда я была маленькой, и о родственниках отца мне почти ничего не рассказывали. Умерла полгода назад. А в прошлом месяце пришло письмо от норвежского адвоката, но я всё откладывала поездку. Сейчас вроде подошёл срок оформления. Надо продать дом, закрыть счёт в банке, что-то ещё. Ты бы видела этот дом. Судя по фотографиям, он находится в какой-то глуши, в одной из фьордовых деревень: полная декорация к фильму Бергмана. Пыль, старый хлам и угрюмые ангелы на обоях.

– Может, это знак? Полетишь туда, и тебя там встретит какой-нибудь потомок викингов. Высокий, бородатый, молчаливый и с кораблём.

– Главное, чтобы не с гаремом.

– А может, со своим фьордом, судами и заводами, – добавила она. – Ну и что, ты надолго?

– На неделю максимум. Оформлю всё, вернусь. Слушай, давай давай потом к морю махнём, а?

– С удовольствием. Надоело всё до чёртиков, – сразу согласилась подруга. – Куплю себя купальник в красный горох и шляпу.

– Замётано. Всё созвонимся.

Мы попрощались. Я выключила телефон, потом включила обратно и написала ей сообщение: «Если найдёшь в себе силы не догоняться бренди, оставь его у порога. Я приеду утром и заберу. А то совсем беда».

Она не ответила. Но я знала – смеялась.

Поздно вечером позвонила соседка и сообщила о трагедии. На дороге произошла авария: слепой поворот, грузовик КамАЗ, груженый щебнем, обходил лесовоз, выезжавший с просёлочной дороги, и столкнулся с «Нивой». Людмила Викторовна Катаева погибла на месте.

Кнут Гамсун – известный норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии.

Генрик Ибсен – выдающийся норвежский драматург XIX века.

Мартин Хайдеггер – немецкий философ, предложивший оригинальную концепцию человеческого существования.

Ингмар Бергман – знаменитый шведский режиссёр, создавал глубокие психологические фильмы, изучающие человеческие эмоции, внутренний мир, экзистенциальные темы и духовные поиски.

Глава 2

Я не заплакала сразу. Просто сидела в кресле и не могла дышать. Мир поплыл перед глазами, а потом сузился до одной невыносимой точки – пустоты. Люда. Моя Люсенька. Не стало. Я не помнила, как спрашивала что-то, как повесила трубку. Все было как в тумане, сквозь который пробивались лишь обрывки фраз и жгучая боль в груди. Невозможность поверить, что её больше нет, сменилась острым приступом отчаяния. Неужели это был наш последний разговор? Неужели я никогда больше не услышу её смеха?

На следующий день, было назначено отпевание. Потом – крематорий. Похороны остались размытым пятном в памяти. Присутствовали дальние родственники, соседи и сослуживцы. Глава посёлка выступил с длинной, хвалебной речью, часто утирая платком пот со лба. Илья Григорьевич прикрывал красные глаза, нервно мял носовой платок и поглядывал в сторону. Завершив выступление, он суетливо приглашал всех в поселковую столовую на поминки, что совсем не соответствовало его образу вальяжного чиновника.

Я держалась, как могла, но внутри всё вопило от боли. Мне хотелось кричать, рвать на себе волосы, бить кулаками по земле, но я лишь стояла, окаменевшая, и смотрела на гроб, пытаясь понять, кто там внутри. Неужели это правда? Моя веселая, сильная, жизнелюбивая Люда? Сердце сжималось от мысли, что она так и не дождалась моего возвращения, так и не встретилась со мной. Я чувствовала себя опустошенной, преданной, будто её уход был несправедливым наказанием для меня. Но я должна была быть там. Должна была увидеть своими глазами, что действительно произошла эта глупая, нелепая смерть. Я стояла и ждала своей очереди, когда можно будет подойти и попрощаться навсегда. Держала себя в руках. Вежливо, молчаливо, интеллигентно.

До самого конца.

На следующий день, с опухшими от слез глазами и тяжелым сердцем, я села в самолет до Осло. Норвегия. Дом Хельги Андерсен. Наследство. Всё это казалось таким ничтожным и бессмысленным на фоне моей потери. Я летела туда, словно по инерции, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей тоски.

В аэропорту меня встретил высокий, худощавый мужчина лет тридцати пяти с аккуратными усиками. Помощник адвоката, как он представился. Его имя я тут же забыла. Он говорил на прекрасном английском, но когда я ответила ему на норвежском, в его глазах промелькнуло неподдельное удивление.

– Вы говорите на норвежском? Очень хорошо! Практически без акцента! – воскликнул он, его брови поползли вверх. – Мой бог, как удивительно! Госпожа Андерсен не упоминала…

Я лишь слабо улыбнулась. Скандинавские языки были моей страстью, моим миром. И говорить без акцента было для меня так же естественно, как дышать.

Дорога до дома тёти заняла несколько часов. Чем дальше мы отъезжали от Осло, тем глуше и суровее становился пейзаж. Наконец, мы свернули на узкую, заросшую дорогу, которая вела к старому деревянному дому, спрятанному среди елей. Он выглядел точно так, как на фотографиях, которые я видела в письме: обветшавший, с облупившейся краской, но с какой-то своей, особенной, мрачной красотой.

Помощник адвоката высадил меня у калитки, пообещав вернуться через час, чтобы отвезти меня в отель после того, как я осмотрюсь. Ему нужно было заправиться. Я кивнула, даже не слушая, и шагнула на скрипучие ступени.

Внутри дом был таким же, как снаружи. Пыльный, со старой мебелью и духом давно минувших дней. Я прошлась по террасе, с которой открывался вид на покрытые туманом фьорды, осмотрела крошечную, неуютную кухню. Каждый шаг отдавался эхом в пустых комнатах. Поднявшись по скрипучей лестнице на второй этаж, я заглянула в одну из комнат. Комната была спальней, заставленной старой, массивной мебелью. В углу, рядом с кроватью, я заметила коробку. Деревянная, с выжженной надписью: «Til min kære arvtagerske» – «Моей дорогой наследнице».

Сердце дрогнуло. Что это? Неужели тётя оставила что-то особенное? Я осторожно взяла коробку. Она была легкой. Внутри я нашла старый, пожелтевший дневник в кожаном переплете, сложенное в несколько раз письмо и небольшой стеклянный шар.Такой, какие продаются на рождественских ярмарках: ёлки, снег, конфетти.

Я потрясла шар, и внутри него закружились крошечные, искусно выполненные домики, покрытые сверкающими снежинками. Это была миниатюрная зимняя деревенька, заключенная в стеклянном мире. Необычно.

Прижимая коробку к груди, я вышла в коридор. Опершись о старые, рассохшиеся перила, развернула письмо. Почерк был аккуратным, но буквы прыгали перед глазами. Я начала читать. Это было послание от незнакомой мне родственницы, полное каких-то странных намеков, упоминаний о судьбе, о родовых тайнах, о чем-то, что должно было произойти… Слова сливались, смысл ускользал, я чувствовала нарастающее напряжение.

Внезапно раздался оглушительный треск. Старые перила, на которые я так неосторожно оперлась, не выдержали. Под моими руками дерево рассыпалось в труху. Я потеряла равновесие. Секунда падения, крик, который застрял в горле, и темнота…

Очнулась я от ноющей боли в ноге и давящей тяжести в голове. Вокруг было полутемно. Я лежала в большой, мягкой кровати, под большим одеялом. Где я? Я попыталась пошевелиться, но нога отозвалась острой болью. Голова кружилась. Это был не дом тётки. Комната была богато обставлена, в ней витал запах чего-то пряного и незнакомого.

В этот момент дверь отворилась, и в комнату вошел мужчина. Высокий, красивый, с широкими плечами, густыми, светлыми волосами и глубоким, пронзительным взглядом чёрных глаз. Он был похож на викинга из моих студенческих снов – суровый, сильный, с какой-то дикой, необузданной энергией. Этот варяг( только без топора) подошел к кровати, и я почувствовала, как моё сердце сжалось от страха. В его глазах не было ни капли сочувствия, лишь холодное раздражение.

– Линда Корсмо, ты уже пришла в себя, я вижу, – его голос был глубоким, властным, с непривычным старинным акцентом, но я прекрасно понимала каждое слово. – Твои выходки уже не просто граничат с безумием, а перешли все границы. Похоже, я ошибся, когда выбрал тебя. Мне надоел твой затравленный взгляд и бесконечные молитвы.

Молитвы? Затравленный взгляд? Что он несет? Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип.

– Я не собираюсь принуждать тебя силой, – продолжил он, словно не замечая моего замешательства. – И не было нужды выпрыгивать из окна, раз тебе так противна мысль существовать с мужем в одном доме. Если ты считаешь, что брак со мной Арвидом Корсмо – это нечто, от чего нужно бежать через окно, то я не намерен тебя уговаривать. Раз уж ты так стремишься к уединению и благочестию, я отсылаю тебя в дальний фьорд, в поселение. Может быть, там, среди простых людей и суровых нравов, ты наконец поймешь, что должна делать жена, зачем женщины выходят замуж и чего ждёт от них муж.

Я удивлённо распахнула глаза и на миг замерла в раздумьях. Нет, это нормально, что моя орхидея постепенно увядает и уже не нуждается в постоянном поливе. Конечно, гормоны периодически дают о себе знать, и мне снятся эротические сны, иногда даже с логическим завершением. Но чтобы так ярко…

– Ничего себе экземплярчик… – произнесла я вслух.

Мужчина опешил, явно не ожидая услышать от меня хоть слово. Он склонил голову и тихо спросил:

– Ты что-то сказала, Линда? Я не ослышался?

Я поспешно натянула одеяло до глаз и снова почувствовала, как невыносимо болит голова. Нахмурившись, пробормотала:

– Нет… Простите.

Он внимательно посмотрел на меня, затем отвернулся и вышел, оставив меня одну в полной растерянности. Выпрыгивать из окна? Жена? Молитвы? Что происходит? Это был не просто сон. Нога болела по-настоящему. Приподняв одеяло, я заглянула под него. Моё тело… Оно было другим. Молодым. Прикрыв глаза, я ущипнула себя за руку как можно сильнее и чуть не вскрикнула от жгучей, пронизывающей боли. Значит, это не сон, и мужчина – не плод моих фантазий. Я не понимала ни слова из того, что он сказал, кроме того, что меня куда-то отправляют и что он считает меня своей женой. Что за чушь? Кто такая Линда? И где, чёрт возьми, я нахожусь?

Глава 3

Его шаги затихли за дверью, и я осталась одна в этой странной комнате, где каждый предмет казался чужим, враждебным. Сердце колотилось где-то в горле, оглушая, не давая сосредоточиться. Кто я? Где нахожусь? Почему этот человек, как я поняла, Арвид Корсмо, так негодует? И что, твою мать, вообще происходит? Мысли метались в голове, как пойманные птицы, натыкаясь на невидимые стены, не находя выхода. Последнее, что я помнила, было холодное утро в Осло, старый дом тётушки, письма, шар… А теперь вот это. Чужая кровать, чужой запах, и этот гневный мужчина, называвший меня Линдой. Линдой! Это имя совершенно ничего мне не говорило. Я была Эльвирой Владимировной Лавровой, преподавателем вуза, сорокалетней женщиной со своей привычной жизнью, пусть и не всегда идеальной, но своей.

Дверь снова скрипнула, и я вздрогнула. В комнату осторожно проскользнула девушка. Она была молода, пожалуй, немногим старше двадцати, с мягкими, растрёпанными светлыми волосами цвета льна и глазами, полными тревоги. На ней было простое, но аккуратное платье из тёмной шерсти, и она выглядела очень бледной.

– Линда, наконец-то ты очнулась! – воскликнула она, торопливо подбегая к кровати. Её голос был полон облегчения, но в то же время в нём сквозила горечь и какое-то отчаяние. – Скажи, зачем ты это сделала? Ты же говорила, что подчинишься воле отца и примешь свою судьбу. Что на тебя нашло? Теперь он очень зол и говорит, что отправит тебя в поселение Рёнсвальген . А что же будет со мной? Я так надеялась, что здесь, в городе, я тоже найду себе хорошего мужа, а теперь я точно останусь твоей компаньонкой навсегда и буду чистить рыбу в далекой деревне!

Она говорила быстро, почти скороговоркой, её слова лились, перемешиваясь со всхлипами. Я слушала, стараясь ухватить хоть какой-то смысл в этом потоке. «Отправит в дальнее поселение», «чистить рыбу»… Господи, что за бред? И кто этот «он», который так зол? Арвид?

Несмотря на её явное расстройство, в голосе девушки я не почувствовала злости, скорее глубокую заботу и, возможно, обиду, но не на меня, а на обстоятельства. Она протянула руку и нежно поправила подушки за моей спиной, осторожно приподнимая меня. Я заметила, как дрожат её пальцы. Затем она отвернулась к окну и тихонько заплакала, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

В горле пересохло. Голова болела так, словно по ней проехался грузовик, или, по крайней мере, крепкий норвежский клиппер. Я с трудом произнесла:

– Воды… пожалуйста.

Девушка тут же спохватилась, взяла со стола графин с водой и налила в стакан. Прохладная влага немного прояснила сознание, но боль не уходила. Я откинула тяжелое одеяло и застонала. На правой ноге, чуть выше колена, красовался огромный, багровый синяк, пугающе контрастирующий с бледной кожей. Он выглядел так, будто меня ударили чем-то очень тяжелым или я откуда-то упала. Рука инстинктивно потянулась к голове. Под волосами, где-то у виска, я нащупала засохшую корку крови. Холодная дрожь пробежала по телу.

– Я… я не знаю, – пробормотала я, скорее самой себе, чем ей. – Не помню, зачем я прыгнула в окно. Я… ничего не помню.

Девушка, кажется, перестала плакать. Она обернулась и посмотрела на меня со смесью удивления и надежды.

– Ничего не помнишь? Совсем? Не пугай меня Линда. А… меня ты помнишь? – Она сделала глубокий вдох. – Аста Ольсен. Твоя подруга с детства и компаньонка.

Аста. Это имя прозвучало незнакомо, но в то же время… что-то очень слабое, почти неуловимое, шевельнулось в глубине сознания. Я неуверенно кивнула, не зная, откуда взялась эта реакция.

– Зеркало… – попросила я, едва слышно. – Принеси мне зеркало, пожалуйста.

Аста замялась на мгновение, потом быстро подошла к небольшому трюмо у стены, сняла с него круглое, бронзовое зеркальце и протянула мне.

Когда я посмотрела в него, сердце подскочило к горлу и замерло. На меня смотрела не я. Не та сорокалетняя, немного уставшая, но знакомая Эльвира Владимировна с тонкими губами и лёгкими морщинками вокруг глаз. Нет.

Из зеркала на меня смотрела молодая девушка – совсем юная, лет двадцати, с белоснежной, почти фарфоровой кожей и большими, удивлённо распахнутыми глазами цвета утреннего льда. Волосы были густые, пепельно-русые, чуть вьющиеся на концах, отчего лицо казалось ещё мягче. Но больше всего поразили губы – полные, чувственные, чуть приоткрытые, как будто готовые задать вопрос или рассмеяться. Никакой косметики. Никакой укладки. И всё же лицо было красивым. Привлекательным. Тонким, но живым.

Я провела пальцами по щеке. Кожа была прохладной, гладкой и упругой, словно мне снова двадцать. Зеркало в моих руках дрогнуло, и я едва не выронила его от неожиданности.

– Это… я? – спросила я с удивлением. Мой голос звучал выше и звонче, чем обычно. В нём было меньше усталости, больше жизни.

Аста, всё ещё стоявшая рядом, поспешно забрала зеркало и аккуратно положила его на трюмо.

– Конечно ты. Кто же ещё? – сказала она чуть растерянно. – Ты просто ударилась сильно… может, поэтому ты… не совсем помнишь?

Я помолчала. Лгать не хотелось, но и говорить правду не имело смысла. Кто поверит, что я – преподавательница из Москвы, сорокалетняя тётка, вдруг проснулась в теле девушки с лицом фарфоровой куколки? Даже я с трудом это едва верила.

– Я… чувствую себя немного странно, – сказала я, сглатывая. – Как будто всё это не настоящее.

Аста кивнула, будто поняла. Но потом вдруг хлопнула в ладоши:

– Ну что ж, давай я помогу тебе умыться. Наверное, ты хочешь помолиться, как всегда. Это поможет. Ты ведь всегда говоришь, что молитва – как утро души, да?

Я вздохнула и слабо улыбнулась.

– Умыться – да. А вот молитвы… они сегодня никак не идут в голову. Будто всё испарились.

Аста застыла. Брови её приподнялись, губы дрогнули.

– Не идут? – переспросила она недоверчиво. – Совсем?

– Совсем, – повторила я, медленно вставая, ощущая, как ноет всё тело. – Но, поверь, я об этом не жалею.

Аста нахмурилась, но сдержалась. Подошла ближе, подставила плечо, помогая мне подняться с кровати. Я с благодарностью опёрлась на неё – тело Линды было хрупким, лёгким, но ослабевшим, видимо, от удара или долгого лежания. Каждый шаг давался с трудом.

– Твой отец будет в бешенстве, – проворчала она, помогая мне дойти до умывальника. – Он ведь так надеялся на этот брак. На тебя, на богатого зятя. А теперь всё рушится.

Я промолчала. Моя голова отказывалась складывать чужую судьбу в цельную картину. Я понятия не имела, кто был этот отец, чего он хотел, и почему этот загадочный Арвид так разозлился. Хотя… нет, это как раз было понятно. Брак по расчёту. Без чувств, без согласия. Традиционная история. Но теперь я здесь. И я не несчастная Линда, которой можно было командовать. Когда мои студенты начинали садиться на шею, я быстро приводила их в чувство одним лишь взглядом.

Аста между тем продолжала:

– Если этот брак не принесёт… ну, последствий, – она покраснела, – то Арвид, скорее всего, разведётся с тобой. А ты… ты ведь сама просилась раньше в монастырь. Помнишь? Ты говорила, что это место спасения, что там можно молиться и быть ближе к Благословенному…

Монастырь?

Я чуть не засмеялась, но вовремя сдержалась. В монастырь. Прекрасно. Интеллигентка из Москвы, ещё вчера обсуждавшая Гамсуна и студенческие работы, завтра отправится мыть монастырские полы и вышивать покровы к алтарю. Нет уж.

Я умыла лицо холодной водой. Оно хоть и не моё, но очень симпатичное.

– Аста, – тихо сказала я, – мне нужно немного времени. Совсем немного. Чтобы… вспомнить. Или хотя бы понять,что делать дальше.

Она посмотрела на меня с грустью, в её взгляде было больше доверия, чем страха. Она кивнула.

– Я с тобой. Куда бы ты ни поехала.

И я вдруг осознала, что эта девушка будет мне не просто компаньонкой. Она, возможно, единственный человек в этом новом, пугающем мире, кому я смогу доверять. Хоть каплю. Хоть чуть-чуть.

Глава 4

Прошло ещё два дня. Два дня, за которые я, Эльвира Лаврова, сорока лет от роду, окончательно и бесповоротно убедилась, что сошла с ума. Или лежу в коме. Или же умерла и меня втянули в какую-то невероятную, абсурдную реальность, по сравнению с которой «Игру престолов» можно считать суровой документалистикой.

Моё новое тело медленно приходило в себя. Синяк на ноге из багрового превратился в жутковатый жёлто-зелёный, головная боль отступила, но внутри меня терзала главная мука – осознание произошедшего. Я лежала и смотрела в резной деревянный потолок, пытаясь собрать в кучу обрывки мыслей. Люда погибла. Я упала с лестницы в Норвегии. И теперь я – какая-то Линда, жена викинга-бизнесмена, которая, судя по всему, пыталась сбежать от него через окно. Потрясающе. Просто великолепный сюжет для романа, которые я читала в большом количестве в своей романтической юности, коротая время в метро по пути в университет. Все эти «Поцелуи под звёздами Парижа» и «Скрытые чувства леди Каролин» веселили меня, заставляя фыркать и замирать на откровенных сценах. Теперь же я чувствовала себя одной из этих героинь, случайно попавшей в книгу.

Аста была моим единственным проводником в этом хаосе. В её душе жила наивность ребёнка, преданность и лёгкая пугливость. Она приносила мне еду (простую, сытную: тушёное мясо, грубый хлеб, какой-то странный сыр), помогала умываться и постоянно бормотала молитвы, косясь на меня всякий раз, когда я вместо «аминь» говорила «спасибо».

На третий день я не выдержала. Лежать в четырёх стенах, терзаясь догадками, было выше моих сил. Мне нужно было увидеть этот мир. Понять, где я оказалась.

– Аста, – позвала я, садясь на кровати. – Я хочу выйти. Пройтись по дому.

Аста, протиравшая пыль с комода, замерла с тряпкой в руке.

– Выйти? Линда, ты уверена? Ты же ещё слаба… И… и свекровь… – она произнесла это слово шёпотом, словно боясь, что та услышит даже через стены.

– Свекровь? – у меня ёкнуло сердце. Значит, тут есть ещё и она. Антагонист. Как же без него в хорошей драме. – Что со свекровью?

– Фру Ингрид… Она… она очень не довольна. После твоего… падения… она сказала, что ты опозорила род Корсмо перед всем Бергенхольмом.

«Бергенхольм?» – мелькнуло в голове. Не Берген, а Бергенхольм. Название было похоже, но не то.

– Тем более, – сказала я увереннее, чем чувствовала себя на самом деле. – Мне нужно с ней поговорить. И вообще, я не могу вечно здесь сидеть. Помоги мне одеться, пожалуйста.

Аста, сокрушённо вздохнув, кивнула. Она подошла к большому дубовому гардеробу и распахнула его створки.

И тут у меня отвисла челюсть.

Платья. Много платьев. Но это были не просто платья, которые я видела в музеях или на картинках. Фасоны напоминали те, что носили в XIX веке: кринолины, корсеты, высокие воротники. Однако ткани выглядели иначе. Некоторые платья блестели странно, почти неестественно для того времени. Бархатные узоры были слишком сложными, с геометрическими формами, почти как в ар-деко. Никаких молний – только крючки, шнуровки и тысячи пуговиц. В углу гардероба стояла странная конструкция – не плетёный, а какой-то частично металлический корсет и облегчённый, но всё же массивный каркас для юбки.

– Это всё… моё? – выдавила я.

– Ну да, – удивилась Аста. – Твой отец заказал самое лучшее на фабриках Стормера. Чтобы ты выглядела достойно своего нового положения.

«Фабрики Стормера». Ещё одно незнакомое название. Я молча кивнула.

Она выбрала одно из платьев – тёмно-синее, с высоким воротником и длинными рукавами, отделанное тонким, по виду машинным кружевом. Процесс одевания оказался настоящим квестом. Сначала на меня надели длинную, до пят, белую рубашку из мягкой, но прочной ткани, похожей на хлопок с небольшим добавлением синтетики. Потом Аста принялась зашнуровывать корсет. Я скрепя сердце терпела, пока рёбра сжимались в тиски, а дыхание становилось поверхностным.

– Как в этом можно дышать? – просипела я.

– Все так ходят, а как иначе? – просто ответила Аста, с силой затягивая шнуровку. – Ты задаёшь странные вопросы Линда. Фру Ингрид говорит, что благородная дама должна иметь тонкую талию и прямую спину. Это признак хорошего тона.

«Признак хорошего тона – это не задыхаться в двадцать лет», – ядовито подумала я, но промолчала.

Наконец, наступил черёд того самого каркаса. Он был не таким тяжёлым, как я ожидала, но всё же неудобным. Поверх всего этого водрузили само платье. Оно было красивым, богатым, но невероятно громоздким. Когда я сделала первый шаг, вся конструкция заколыхалась вокруг меня.

Я посмотрела на своё отражение в зеркале. Из него на меня смотрела не я. Не Эльвира. И даже не Линда. Это была кукла. Богатая, нарядная, но совершенно чужая. Дочь промышленника. Жена влиятельного человека. В этом платье невозможно было бежать, работать, жить. В нём можно было только сидеть, выходить в свет и быть украшением. Я вдруг поняла весь ужас положения той, чьё тело я теперь занимала. Её заточили в эту роскошную тюрьму.

– Готово, – объявила Аста, с гордостью оглядывая свою работу. – Теперь ты выглядишь как подобает.

«Как подобает кому?» – хотелось спросить меня, но я лишь кивнула.

– Спасибо, Аста. Теперь… веди меня к фру Ингрид.

Мы вышли из комнаты в длинный, затемнённый коридор. Дом был огромным, холодным и строгим. Стены были обшиты тёмным деревом, украшены мрачными портретами суровых мужчин и бледных женщин в похожих на мои платьях. Пахло воском, старым деревом и едва уловимым запахом озонированного воздуха, как после грозы. По пути мы прошли мимо большого окна. Я заглянула в него и ахнула.

За окном открывался вид на гавань. Но это была не та гавань, которую я видела в Бергене. И это был не классический XIX век. Среди привычных деревянных парусников в воде покачивались странные суда – более обтекаемые, с металлическими элементами в корпусах и трубами, из которых валил не чёрный угольный дым, а лёгкий, почти прозрачный пар. Я увидела, как с одного из пароходов выкатывают по трапу не просто бочки, а аккуратные металлические ящики с клеймом в виде стилизованной молнии. Это был не прошлый век. Это был другой мир. Технологически он явно шагнул дальше, но социальные устои, судя по моему платью, застряли где-то в викторианской эпохе.

У меня закружилась голова, и я схватилась за подоконник. Аста поддержала меня.

– Линда, что с тобой?

– Ничего… просто голова… – прошептала я.

Теперь сомнений не оставалось. Никакой комы, никакого сна. Я здесь. В другом мире. В альтернативной Норвегии, застрявшей в странном технологическом и социальном вихре.

Аста повела меня дальше, и вскоре мы остановились у двустворчатой дубовой двери. – Столовая, – прошептала она, словно перед входом в логово дракона. – Фру Ингрид обычно здесь в это время.

Она приоткрыла дверь, и мы вошли.

Комната была просторной. Длинный дубовый стол мог вместить до двадцати человек. Тяжёлые стулья с высокими спинками и огромный буфет, сверкающий серебром и фарфором, дополняли обстановку. У камина, в котором потрескивали дрова, в высоком кресле с прямой спиной сидела женщина.

Фру Ингрид Корсмо. Её нельзя было назвать некрасивой. Черты лица были правильными, даже строгими, волосы, седые у висков, были убраны в тугой, идеальный узел. Но её глаза… Они были холодными, как глыбы льда в глубине фьорда. Она была одета в чёрное платье, и её осанка была такой прямой, что, казалось, даже корсет ей был не нужен. Она вязала что-то спицами, даже не взглянув на нас, когда мы вошли.

Мы стояли посреди комнаты, словно две школьницы, вызванные к директору. Аста присела в реверансе. Я, после секундной заминки, слегка кивнула. Мои преподавательские инстинкты подсказывали мне держаться наравне, но инстинкты Линды требовали опустить глаза. Внутри шла борьба.

Наконец, фру Ингрид подняла на нас взгляд. Он скользнул по Асте с лёгким презрением и остановился на мне.

– А, наша падшая жена наконец-то появилась, – произнесла она. Голос у неё был ровным, тихим, но каждое слово било точно в цель, отточенное годами практики. – Решила покинуть свои покои? Или, может, собралась снова прыгнуть? Только предупреди заранее, чтобы служанки постелили что-то мягкое. Убирать и выносить за тобой горшки уже порядком всем надоело.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Но я сжала пальцы и заставила себя улыбнуться.

– Благодарю за заботу, фру Ингрид. Но, кажется, на этот раз я ограничусь прогулкой по дому.

Она приподняла бровь. Моя ответная реплика, видимо, стала для неё неожиданностью. Прежняя Линда, судя по всему, только молилась и плакала.

– Прогулка? – она положила вязание на колени. – Милая, тебе пора собираться в более долгое путешествие. Арвид уехал. У него срочные дела в Копенборге. Но перед отъездом он оставил распоряжения относительно тебя.

Она сделала паузу, наслаждаясь моментом.

– Он написал твоему отцу. Подробно изложил всё о твоём… неадекватном поведении. О том, как ты опозорила его имя и его дом своим поступком. И распорядился, как только ты окрепнешь, отправить тебя в Рёнсвальген. В дальнее поместье. Чтобы ты там подумала о своём предназначении.

Её слова были такими сладкими и ядовитыми одновременно, что меня чуть не стошнило. Но это было не самое страшное. Когда она произнесла «написал твоему отцу», в моей голове вдруг вспыхнуло воспоминание. Чужое, но такое яркое и живое, что я вздрогнула.

Высокий, грузный мужчина с багровым лицом и седыми бакенбардами. Его тяжёлая рука сжимает моё плечо до боли. На столе рядом – чертёж какого-то сложного механизма, а не привычные счеты. «Ты выйдешь за него, Линда. Пойми, это блестящая партия! Корсмо – один из самых влиятельных судовладельцев в Конфедерации! Его новые пароходы не зависят от ветра и плавают в Индию за месяц! Этот брак спасёт мои фабрики! Мы будем разорены, если ты откажешься! Ты должна!» Запах не виски, а какого-то крепкого, незнакомого бальзама, табака и страха. Моё собственное, предательское: «Да, отец».

Воспоминание было таким реальным, что у меня перехватило дыхание. Так вот оно что. Брак по расчёту. Отец-промышленник, владелец «фабрик Стормера», продал свою дочь, чтобы спасти свой бизнес. А дочка, видимо, не выдержав перспективы брака с незнакомым мужчиной, решила свести счёты с жизнью. И вместо неё получилась я. И всё это происходит со мной не в прошлом веке. Это какое-то другое настоящее.

Фру Ингрид, видя мою бледность, приняла её за страх.

– Да, – продолжила она с удовольствием. – Тебе не удалось опозорить нас окончательно. Развод – процесс долгий и скандальный. По закону Конфедерации нужно ждать год, чтобы заявить о… неисполнении супружеских обязанностей и непригодности к продолжению рода. Год ты пробудешь в Рёнсвальгене. В тишине и уединении. А там… посмотрим. Может, твой отец уговорит Арвида взять тебя обратно. А может, и нет.

Она снова взялась за вязание, демонстративно прекратив разговор.

– Мне тоже неприятно видеть тебя в моём доме, – добавила она, уже не глядя на меня. – Надеюсь, ты поправишься быстро. Карета будет готова через три дня. Ты поедешь на одном из пароходов моего сына, который идёт на север с грузом. Аста, отведи её назад. Вид у неё всё ещё болезненный. Не хватало, чтобы она упала здесь в обморок.

Аста, вся красная от стыда и унижения, робко потянула меня за рукав. Я позволила ей вывести меня из столовой. Внутри меня бушевали не ярость и не страх, а холодная, спокойная решимость.

Всё стало на свои места. Я поняла правила этой игры. Я была в альтернативном мире, где технологический прогресс уживался с дичайшими патриархальными устоями. Меня считали вещью. Слабой, немощной, неуравновешенной девицей, которую можно перекладывать с места на место по воле сильных мужчин.

Но они жестоко ошибались. Я – Эльвира Владимировна Лаврова. Я защитила кандидатскую, усмиряла строптивых студентов и пережила расставание с деканом. Со мной шутить опасно.

Три дня. У меня было три дня, чтобы прийти в себя и начать планировать. Рёнсвальген? Дальний фьорд? Прекрасно. Тюрьма или место ссылки? Посмотрим. Я сделаю его своим плацдармом.

Я шла по коридору, уже не чувствуя тяжести платья. Внутри меня зарождалась твёрдость, как закалённая сталь. Пусть этот Арвид думает, что сослал покорную овечку. Он жестоко просчитается.

Он ещё не знает, с кем имеет дело.

Глава 5

Дверь в мою – нет, в Линды – комнату закрылась с тихим щелчком, отрезав нас от ледяной ауры фру Ингрид. Я прислонилась спиной к прохладному дереву, чувствуя, как дрожь, которую я с таким трудом сдерживала в столовой, наконец прорывается наружу. Всё моё тело слабо тряслось, а в висках стучало. Аста металась вокруг, её лицо было бледным и растерянным.

– О, Линда, я так боялась! Она такая страшная… И этот её взгляд… А эти слова… Рёнсвальген! Это же на краю света! Что мы будем делать? – её голос срывался на визгливый шёпот.

Я оттолкнулась от двери и, не раздумывая, пошла к умывальнику. Плеснула себе в лицо ледяной воды из кувшина. Вода стекала по шее, оставляя мокрые пятна на дорогом платье, но мне было плевать. Мне нужно было остыть. Прочистить голову. Взять себя в руки.

– Аста, – сказала я тихо, но твёрдо, вытирая лицо полотенцем. – Успокойся. Никто нас сейчас не ест. Мы живы, целы. Это уже хорошо.

Она замолчала, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. Видимо, такая реакция от всегда плаксивой Линды была для неё в новинку.

– Но… Рёнсвальген… – повторила она, словно это было название самой ужасной тюрьмы.

– А что такого в этом Рёнсвальгене? Там людоеды водятся? Лава извергается? Или просто скучно? – спросила я, подходя к креслу у камина и с облегчением опускаясь в него. Корсет больно впивался в рёбра.

– Там… там ничего нет! – воскликнула Аста. – Поселение рыбаков и рабочих. Холодно, сыро, ветрено. Ни салонов, ни магазинов, ни приличного общества! Одни грубияны!

«Райское место», – подумала я. После этого дома-музея с его ядовитой хозяйкой любое захолустье казалось спасительным убежищем.

– Значит, будет над чем поработать, – пробормотала я себе под нос.

– Что? – переспросила Аста.

– Ничего. Аста, подойди, сядь, пожалуйста. – Я указала на пуфик напротив.

Она послушно подошла и уселась на краешек, сложив руки на коленях, как послушная школьница. Она ждала указаний. Приказаний. Её всю жизнь учили слушаться.

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Как же всё это объяснить? Правду говорить нельзя – сочтут сумасшедшей и запрут в комнате с мягкими стенами. Остаётся только полуправда.

– Аста, – начала я, глядя на огонь в камине. – Моя голова… она как в густом тумане. Я ничего не помню. Практически ничего. Память – как чистый, белый лист.

Я посмотрела на неё. Её глаза снова округлились от ужаса.

– Но… но ты же меня узнала! – выдохнула она.

– Узнала? Нет. Я просто… почувствовала, что могу тебе доверять. Это было ощущение, а не память. Единственное, что прорезалось сквозь этот туман… это отец. Его лицо. И то, как он настаивал на этом браке.

Я специально сделала голос слабым и растерянным, играя роль жертвы амнезии.

– Всё остальное – темнота. Я не помню нашего детства. Не помню, как мы стали подругами. Не помню даже толком, кто я.

Слёзы выступили на глазах у Асты. Она тут же поверила. Почему бы и нет? Удар головой – и вот результат.

– О, бедная, бедная моя Линда! – она порывисто схватила мою руку. – Что же с тобой сделали…

– Всё уже сделано, – я мягко высвободила руку. – Теперь нужно это исправить. Ты можешь мне помочь? Пожалуйста, просто помоги. Отвечай на мои вопросы. Давай представим, что мы только что познакомились. Расскажи мне всё с самого начала. Почему мы знакомы с детства? Почему ты моя компаньонка? Где твои родители? Как так вышло, что ты теперь здесь, со мной?

Аста внимательно посмотрела на меня. Её взгляд стал сосредоточенным, словно она искала в этом хаосе возможность помочь и найти цель. Девушка кивнула, принимая новые правила игры.

– Хорошо, – сказала она, устраиваясь поудобнее. – Я… Я являюсь твоей дальней родственницей. По материнской линии. Моя мама вышла замуж за простого рыбака и уехала с ним из города, а твоей… твоей повезло больше. Она вышла замуж за молодого Ларса Стормера. Он был амбициозен, умён. Его отец вскоре передал ему семейное дело – фабрики, и дела его пошли в гору.

Она говорила медленно, подбирая слова, погружаясь в воспоминания.

– Моих родителей не стало очень рано. Однажды они вышли в море на своей лодке и… не вернулись. Случился шторм. Мне было десять. Меня хотели определить в сиротский приют, это было ужасно… – Её голос дрогнул. – Но когда разбирали наши вещи, нашли старые письма. Моя мама и твоя, фру Сигне, они были троюродными сёстрами. И иногда переписывались. Твоя матушка, увидев эти письма… Она проявила настоящую христианскую доброту и уговорила твоего отца взять меня к себе. Так, я оказалась в вашем доме.

– И как? – спросила я мягко. – Каково было жить у нас?

– Ничего не могу сказать плохого о фру Сигне, – поспешно ответила Аста, и я поняла, что это отточенная годами формулировка. – Она всегда была ко мне добра. Одевала, обувала, никогда не упрекала куском хлеба. А твой отец… – Она потупила взгляд. – Он просто всегда смотрел сквозь меня. Как будто я часть мебели. Но и не скупился на моё образование, на книги, на гувернанток. Поэтому мы с тобой и росли как сёстры. Мы с тобой ровесницы, ты на полгода старше. Мне девятнадцать, а тебе уже исполнилось двадцать.

Двадцать. Боже, я снова двадцатилетняя. Это казалось и благословением, и насмешкой.

– Расскажи, как мы жили? – попросила я. – У нас были друзья? Мы ходили на балы, в гости?

Аста горько улыбнулась.

– Какие друзья, Линда? Мы с тобой – вот и все друзья. Не считая… ну, были знакомства. Молодые женщины-гувернантки, чаще всего иностранки. Но они никогда надолго не задерживались. Через несколько месяцев всегда увольнялись и уезжали.

– Почему? – невинно, с притворством спросила я.

Аста густо покраснела, её взгляд снова устремился в пол.

– Потому что… твой отец… он иногда… позволял себе лишнее. – Она выпалила это одним духом, словно стыдясь за него. – Приставания, намёки… Фру Сигне закрывала на это глаза. Говорила, что мужчины слабы духом, а мы, женщины, должны быть чисты и не провоцировать их.

Вот оно. Корень всех бед. Дом, полный лицемерия. Отец-развратник, мать-ханжа, прячущаяся за религией. И две девочки, впитывающие всю эту гниль.

– А как… Как к этому относилась матушка? – сделала я вид, что рассматриваю свои ногти. – Неужели терпела?

Аста покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то, очень похожее на жалость.

– Твоя мать уже давно предпочитает ничего не замечать. Ты их единственная дочь и уже выросла. Они отдалились друг от друга. Она постоянно говорит, что истинно верующий человек должен держать свои желания в узде. Что брак – лишь для продолжения рода, а всё остальное… отвратительно и греховно. Она полностью посвятила себя дому, хозяйству и своей вере. Ходит на службы и проповеди. Мы тоже с тобой всегда ходили на воскресные собрания.

– К кому? – уточнила я.

– Особенно фру Сигне любит проповеди пастора Кристофера, – сказала Аста, и её лицо стало почти благоговейным. – Он такой… мудрый. Он всегда говорит о смирении, послушании, честности и соблюдении законов – как Божьих, так и человеческих. Что нужно принимать свою долю без ропота.

У меня в голове всё сложилось в единую ужасающую картину. Вот он, perfect storm, в переводе – «идеальный шторм», который сломал настоящую Линду. Религиозный фанатизм, привитый матерью и этим пастором. Постоянный, подсознательный страх перед мужчинами, вызванный поведением отца. Отвращение к физической близости как к чему-то «грязному» и «греховному». И глубокая, пронзительная тоска по дому, который никогда по-настоящему домом и не был.

А потом её привезли сюда. Выдали замуж за незнакомого, могущественного, физически сильного мужчину, который, судя по всему, не собирался церемониться и ждать. Он видел в ней красивую вещь, купленную для определённых целей. И для бедной, запуганной Линды это стало последней каплей. Она предпочла выпрыгнуть в окно, чем принять его.

«Идиоты», – снова подумала я, но на этот раз не о ней, а о нём. Об этом Арвиде и о её отце. Обо всех них. Слепые, жестокие эгоисты, сломавшие девчонке жизнь из-за денег, амбиций и предрассудков.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щеке катится предательская слеза. Это была не моя боль. Я оплакивала ту, кого заменила. Линду, которой больше нет. И, честно говоря, себя тоже. Стало так обидно за всех женщин. За наш род, который всегда страдает от мужского равнодушия и эгоизма.

– Линда? – робко позвала Аста. – Ты плачешь? Прости, я, наверное, слишком много рассказала…

– Нет, – я смахнула слезу и открыла глаза. Взгляд мой был уже твёрдым и ясным. – Ты сделала всё правильно. Спасибо тебе, Аста. Теперь я многое начала понимать.

Я посмотрела на неё – на эту девочку, которую тоже сломали и приучили к покорности. Она была сейчас единственным светлым человеком в этой истории.

– Слушай, – сказала я. – Нас отправляют в Рёнсвальген. Хорошо. Мы поедем. Но мы поедем не как изгнанницы. Мы поедем как… как исследователи. Мы будем всё там изучать. Смотреть, как люди живут, чем дышат. Договорились?

Аста смотрела на меня с недоумением, но кивнула. Ей был непонятен мой порыв, но она цеплялась за любую соломинку.

– А теперь помоги мне выбраться из этого корсета, – попросила я вставая. – Пока мы здесь, я буду дышать свободно. А потом… потом посмотрим. В конце концов, у нас впереди целый год.

Год, чтобы всё изменить и перестать быть жертвой. И первый шаг – вырваться из этих дурацких железных тисков.

Глава 6

Мои мысли неслись с бешеной скоростью, выстраивая и тут же опровергая теории и планы. Голова начала кружиться уже не от боли, а от обилия новой информации и её возможных последствий. Нужно было срочно остановить этот водоворот. Я всегда думала лучше на сытый желудок – пустота внутри и лёгкая тошнота от нервного перенапряжения никогда не способствовали ясности ума.

– Аста, нам не мешает подкрепиться, – объявила я, прерывая собственный мыслительный шторм. – Думать на пустой желудок у меня не получается.

Аста, уже привыкшая к моим странным, с её точки зрения, заявлениям, лишь кивнула с лёгким облегчением. Для неё это было хоть каким-то проявлением нормальности – желание поесть.

– Сейчас распоряжусь, – сказала она и вышла из комнаты быстрыми, лёгкими шагами.

Я осталась одна, прислонившись к спинке кресла. Мой взгляд скользил по роскошной, но чопорной комнате, ища новые детали, новые намёки на суть этого мира. И вот тогда я заметила то, на что раньше не обращала внимания. В углу, за ширмой, стоял умывальник. Но не кувшин и таз, а самый настоящий умывальник с блестящими никелированными кранами. Я подошла ближе, повернула один из них – и с лёгким шипением из него хлынула струя холодной, чистой воды.

Водопровод. В доме был водопровод.

Мои знания по истории скандинавских стран зашевелились в памяти. Централизованное водоснабжение в XIX веке, даже в его конце, было диковинкой, доступной лишь самым богатым и прогрессивным семьям в крупнейших городах вроде Кристиании или Бергена. Если предположить, что я вдруг оказалась в параллельной версии Норвегии того времени, значит, вода здесь есть у всех? Или только у избранных? Наличие водопровода, говорило не просто о богатстве, а о колоссальном, баснословном состоянии и о близости к передовым технологиям. Арвид Корсмо был не просто «удачливым судовладельцем». Он был магнатом, титаном индустрии этого альтернативного мира. Это объясняло и его спесь, и его безумную уверенность в себе. Он мог позволить себе всё. В том числе и купить себе молодую жену, как очередную дорогую безделушку для своего роскошного дома.

Мысли снова понеслись вскачь, но теперь их течение прервал стук в дверь. Аста вернулась не одна. С ней вошли две девушки в строгих тёмных платьях и белых накрахмаленных передниках. Одна несла поднос с едой, другая – кувшин с чем-то горячим, от которого вкусно пахло пряным чаем.

– Фру Линда, позвольте помочь вам раздеться, – почтительно сказала одна из них, старшая по виду, с гладко зачёсанными волосами и умными, внимательными глазами.

Я кивнула, вставая. Пока они с Астой возились со шнуровкой корсета, я наблюдала за ними. За те несколько дней, что я провела в этой комнате, женщины постоянно заходили – приносили еду, убирали, приносили горячую воду для умывания. Но я, погружённая в собственный шок и отчаяние, просто не обращала на них внимания, цепляясь за единственное знакомое лицо – Асты. Теперь же я смотрела на них иначе. Они были не безликими тенями, а профессионалами. Их движения были точными, слаженными, без лишней суеты. Они были «моими» слугами.

Когда наконец корсет сняли, и я смогла вдохнуть полной грудью, меня осенило. Конечно! Со мной из родного дома должен был прибыть целый штат. Дочь Ларса Стормера не могла путешествовать без свиты. Значит, помимо Асты, у меня есть личные слуги, которые приехали со мной в дом Арвида.

– Вы… вы все приехали со мной из дома отца? – спросила я, обращаясь к старшей горничной.

Та чуть вздрогнула от того, что я с ней заговорила, но тут же собралась.

– Конечно, фру Линда. Я – Ингер, ваша камеристка. Это – Марта, горничная. С нами также прибыли кухарка фру Ханна, кучер Йенс и два грума.

Я мысленно присвистнула. Ого. Да я, оказывается, тоже не лаптем щи хлебала. Целый маленький двор при одной особе. Значит, у меня есть собственные люди, своя «команда». И, что самое главное, должны быть средства. Как единственная наследница богатого промышленника, пусть и с проблемным бизнесом, я наверняка располагала какими-то деньгами, акциями, драгоценностями.

Это в корне меняло дело. Мысленно я поблагодарила того самого «Благословенного», которого так часто упоминала Аста. Попасть в тело богатой дамы – это на порядок лучше, чем оказаться в шкуре бедной девушки, живущей в лачуге на берегу холодного Северного моря. Ссылка ссылкой, но с деньгами и слугами она переносится куда как легче.

Я подошла к столу, куда уже поставили поднос. Там было то же тушёное мясо, что и раньше, но на этот раз более душистое, с травами, грубый хлеб с маслом и какой-то густой ягодный кисель. Я принялась есть с аппетитом, которого сама от себя не ожидала. Тело Линды требовало энергии.

– Аста, – сказала я с набитым ртом, затем спохватилась и проглотила. – Извини. Скажи, у меня же есть… ну, личные вещи? Драгоценности, деньги? Всё, что отец дал мне с собой?

Аста, сидевшая напротив и пившая чай, с гордостью выпрямилась.

– Конечно, Линда! У тебя есть целый сундук с драгоценностями, украшениями, дорогими тканями! И даже несколько предметов искусства и мебели передал тебе отец, всё это должно было украсить новый дом, в который вы должны были переехать после свадьбы. – Она понизила голос, хотя кроме нас и слушавших вполуха горничных в комнате никого не было. – У тебя большое приданое. Очень большое. Это была важная часть брачного договора. И у тебя есть твоя собственная банковская книжка на предъявителя в «Морском торговом банке».

Я перестала жевать. Банковская книжка на предъявителя. Это был ключ. Золотой ключ от всех дверей. Это означало, что я могу распоряжаться своими деньгами сама, без разрешения мужа или опекуна. Отец, видимо, был настолько уверен в прочности брака и в своей договорённости с Арвидом, что обеспечил дочери финансовую независимость, Ирония судьбы заключалась в том, что теперь эта независимость должна была помочь мне спастись от этого самого брака. Получив развод, я могла бы жить самостоятельно и не возвращаться к родителям.

Я отложила ложку, аппетит вдруг куда-то ушёл, сменившись холодной, сосредоточенной решимостью.

– Ингер, – обратилась я к камеристке. – Все вещи, что принадлежат лично мне, упакованы и готовы к отъезду?

Ингер обменялась быстрым взглядом с Мартой.

– В основном, да, фру Линда. Часть уже упакована в сундуки с тех пор, как… – она запнулась, – с тех пор как вы прибыли. Мы ждали распоряжений о переезде в новый дом.

– Распоряжения изменились, – сказала я твёрдо. – Мы едем не в новый дом. Нас… меня отправляют в поселение Рёнсвальген. И еду я туда не на неделю.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Ингер и Марта опустили глаза. Они всё понимали. Слухи в таком доме расползаются быстрее чумы.

– Я не буду никого заставлять ехать со мной против воли, – продолжила я, глядя на каждую из них по очереди. – Рёнсвальген – это далеко от города. Это другая жизнь. Возможно, более суровая. Я даю вам выбор. Тот, кто не захочет ехать, может вернуться в дом моего отца. Я напишу ему записку и гарантирую, что вас не накажут и предоставят другое место. Но те, кто поедет со мной… – я сделала паузу, – будут моими самыми верными спутниками. И я позабочусь о том, чтобы их верность и тяготы пути были щедро вознаграждены.

Я посмотрела на Асту. Она тут же кивнула, её глаза горели.

– Я всегда с тобой, Линда. Куда угодно.

Ингер выпрямилась, её лицо стало непроницаемым и профессиональным.

– Я ваша камеристка, фру Линда. Моё место – рядом с вами. Где бы вы ни были.

Марта, чуть помолчав, тоже кивнула.

– И я. Бросить вас сейчас… это было бы неправильно.

Облегчение волной прокатилось по мне. Первый рубеж был взят.

– Прекрасно. Ингер, сегодня же вечером составьте, пожалуйста, подробную опись всех моих личных вещей и драгоценностей Всё должно быть упаковано и готово к отправке. Марта, узнайте, пожалуйста, у кучера Йенса о состоянии экипажей и о том, что нам потребуется для долгой дороги. И… – я опустила голос до шёпота, – где хранится моя банковская книжка и наличные деньги?

Ингер наклонилась ко мне.

– Ваша шкатулка с драгоценностями и банковские бумаги находятся в потайном отделении вашего большого свадебного сундука, фру. Ключ от него, я полагаю, у вас.

Я машинально потянулась к шее. Под платьем на тонкой цепочке висел маленький ключик. Я о нём даже не подумала.

– Хорошо, – выдохнула я. – Спасибо вам. Теперь вы можете идти и заняться делами.

Они поклонились и вышли, оставив меня наедине с Астой и с тарелкой еды, которая окончательно остыла. Но теперь меня уже не тошнило. Теперь внутри всё горело.

У меня были деньги, надёжные люди и чёткий план. Пусть этот заносчивый Арвид думает, что отправляет покорную овечку на перевоспитание в глушь. Он даже не догадывается, что на самом деле снаряжает в путь совсем другую женщину.

Глава 7

Три дня пролетели в сумасшедшем вихре сборов. Моя комната превратилась в штаб по подготовке к великому переселению. Ингер и Марта оказались не просто служанками, а настоящими стратегами логистики. Они составляли списки, упаковывали, маркировали сундуки, без суеты и лишних движений. Я же, окончательно сбросив оковы корсета в стенах своих покоев, разбирала свои «сокровища».

Сняв с шеи маленький ключик, я открыла потайное отделение в огромном свадебном сундуке. Внутри лежала кожаная шкатулка, туго набитая золотыми и серебряными монетами, и несколько стопок аккуратно перевязанных банкнот с суровыми портретами незнакомых мне королей. Рядом – изящный футляр с драгоценностями: изумрудный комплект, жемчужное ожерелье, несколько брошей и колец. Богатство, которое могло обеспечить безбедную жизнь на годы вперёд. Но самым ценным оказалась та самая банковская книжка на предъявителя «Морского торгового банка». Это я поняла по расширяющимся глазам Асты, когда я показала ей книжку, сумма на счету была впечатляющей. Я бережно переложила её, часть наличных и самые скромные украшения в небольшую дорожную сумку, которую решила не выпускать из рук.

Настал день отъезда. Три экипажа – мой личный, более комфортабельный, и два грузовых – выстроились у подъезда. Процесс погрузки напоминал хорошо отрепетированный балет. Мужчины из моей свиты – кучер Йенс, какой-то молчаливый детина с огромными бицепсами, и два молодых грума – ловко управлялись с тяжёлыми сундуками. Они использовали длинные, прочные деревянные трапы с поперечными планками, чтобы не скользить. Сундуки поднимали на верёвках, пропущенных под днищем, и закатывали в повозки, где Марта и Ингер без промедления принялись укладывать и крепить их ремнями, чтобы ничего не билось в дороге. Ханна, моя дородная кухарка, лично проследила за погрузкой своих поваренных принадлежностей и нескольких запасённых ящиков с провизией. В воздухе пахло кожей, деревом и лёгким волнением.

На пороге возникла фру Ингрид. Холодная, непроницаемая, как всегда. Она наблюдала за суетой с выражением глубочайшего презрения.

– Наконец-то в доме воцарится чистота и порядок, – произнесла она, и её голос, тихий и ядовитый, легко перекрыл шум погрузки. – Надеюсь, в Рёнсвальгене ты наконец-то найдёшь своё истинное предназначение, Линда. И научишься смирению. Хотя, глядя на этот… цирк, – она кивнула в сторону экипажей, – в это верится с трудом. Видимо, дурная кровь твоего отца-торгаша берёт верх.

Я закончила давать последние указания Йенсу и медленно обернулась. Внутри всё закипело, но снаружи я была холодна и спокойна. Я сделала шаг навстречу свекрови, и её глаза чуть расширились – она не привыкла, чтобы на неё шли.

– Милая фру Ингрид, – сказала я сладким, почти дружеским тоном, глядя ей прямо в глаза. – Вы так трогательно заботитесь о чистоте. Позвольте же и мне проявить участие. Пока я буду учиться «смирению» среди суровой природы, вам, я уверена, предстоит нелёгкая борьба с куда более стойкой грязью – с пылью в ваших собственных покоях, куда, видимо, очень давно не ступала мужская нога. И с застоем в мыслях. Пыль вы, конечно, сотрёте. А вот со вторым… желаю вам удачи. Вам её понадобится куда больше, чем мне.

Я увидела, как по её идеально бледным щекам проползает краснота. Губы сжались в тонкую белую ниточку. Она была ошеломлена. От меня ждали слёз, молчаливой покорности, а не отточенной колкости.

– Как ты смеешь! – выдохнула она, но было поздно.

– Йенс! В путь! – крикнула я, не удостоив её больше взглядом, и грациозно, насколько это было возможно в дорожном платье, позволила помочь себе подняться в экипаж.

Аста, бледная как полотно, вскочила следом. Дверца захлопнулась. Свистнул кнут, и экипажи тронулись. В последнее мгновение я мельком увидела в окошке лицо фру Ингрид – искажённое бешенством и неподдельным изумлением. Сладкое чувство победы согревало меня всю дорогу до гавани.

Погрузка на пароход была не менее организованной. Капитан, заранее предупреждённый, предоставил людей в помощь. Мои сундуки ловко перекочевали с повозок в трюм. При помощи какого-то устройства вроде лебёдки, по пандусам подняли экипажи. Сам пароход, носящий гордое имя «Морская нимфа», был небольшим, но крепким судном. Из трубы валил густой дым, а по палубе бегали матросы, готовясь к отплытию. Мы с Астой и служанками разместились в просторной, по меркам судна, каюте. Когда винты заработали, и мы стали медленно отходить от причала, я вышла на палубу.

Ветер трепал волосы, пахло углём, солёной водой и свободой. Бергенхольм, этот город-тюрьма, оставался позади. Мы шли вдоль фьорда, и я замерла, заворожённая открывающейся красотой. Величественные, покрытые тёмно-зелёными елями скалы вздымались к небу прямо из изумрудной воды. Она была настолько спокойной и прозрачной, что в ней, как в зеркале, отражались каждое облачко и каждый утёс. Время от времени слышался грохот – это где-то высоко в горах срывались камни. Воздух был таким чистым и холодным, что даже немного щипало в носу. Это была дикая, нетронутая, подавляющая своей мощью красота. Совсем не то, что я видела из окна дома Корсмо.

Путешествие заняло несколько часов. Мы миновали несколько маленьких деревень, прилепившихся к скалам, пока капитан не указал вперёд: «Рёнсвальген!»

Поселение оказалось вовсе не убогой рыбацкой деревушкой, как я себе представляла. Оно раскинулось на относительно пологом берегу фьорда. Дома были добротными, деревянными, многие выкрашены в традиционный красный, жёлтый или белый цвет, с аккуратными палисадниками. На центральной улице, которую я могла разглядеть с причала, стояли милые, ухоженные магазинчики и лавки с расписными вывесками. А над всем этим возвышалась небольшая, но очень изящная белая церковь с аккуратной колокольней. Дымок из труб говорил о том, что дома живые, обитаемые. От посёлка веяло спокойствием и уютом, а не нищетой и заброшенностью.

К причалу уже сходились люди – видимо, приход парохода был здесь событием. Среди них были и сурового вида мужчины в прочной рабочей одежде. Когда началась выгрузка, они без лишних слов, деловито и умело, подошли помочь моим людям. Ни один не позволил себе похабного взгляда или глупой шутки в мой адрес. Напротив, когда я сошла на берег, один из них, седой как лунь, с лицом, испещрённым морщинами, снял кепку и коротко кивнул:

– Фру Корсмо. Дом хозяина – вон там, на центральной. Спросите любого.

Его тон был уважительным, почтительным, но без подобострастия. Здесь чувствовалась иная иерархия – не городская, основанная на деньгах и спеси, а какая-то более прочная, на уважении к труду и силе.

Йенс щёлкнул кнутом, и экипаж тронулся по главной улице. Я высунулась из окна экипажа, с любопытством разглядывая новое место своей «ссылки». Мимо проплывали лавка с тёплой одеждой и снастями, аптека, пекарня, от которой пахло свежим хлебом, и даже что-то вроде чайной. Люди на улице останавливались, чтобы посмотреть на нас, но в их взглядах было лишь обычное для провинции любопытство, а не враждебность или что-то ещё.

Я откинулась на спинку сиденья и, поймав взгляд перепуганной, но уже немного успокоившейся Асты, подмигнула ей.

– Ну что, моя дорогая, – сказала я, и по моим губам расплылась самая искренняя улыбка за все эти дни. – Похоже, наша прекрасная жизнь только начинается.

И впервые за всё время я почувствовала, что это не бравада, не попытка себя обнадёжить. Это было чистое, неподдельное предвкушение. Здесь, в этом суровом краю, у кромки холодного моря, под взглядами честных и строгих людей, я была свободна. И у меня были все возможности построить ту жизнь, которую я хочу.

Глава 8

Наш маленький караван из трёх экипажей медленно продвигался по центральной улице, вызывая живой, но не навязчивый интерес местных жителей. Йенс, мой кучер, следуя указаниям седого старожила, вскоре свернул к одному из домов, стоявшему чуть в стороне, на небольшом пригорке, откуда открывался вид на весь фьорд.

Дом был именно таким, каким и должен был быть дом зажиточного норвежского рода – двухэтажный, сложенный из толстых брёвен, почерневших от времени и непогоды, но выглядевший невероятно прочным и основательным. Резные наличники на окнах, хоть и потускнели, но ещё хранили следы былого изящества. Крыша была покрыта дёрном, из которого кое-где пробивалась упрямая зелёная трава. Дом выглядел не броско, но с большим достоинством, как старый воин, вышедший в отставку.

Едва экипажи остановились, дверь скрипнув открылась, и на пороге появилась женщина. Лет семидесяти, не меньше. Высокая, прямая, с седыми волосами, убранными в тугой узел, и лицом, испещрённым морщинами, которые говорили не столько о возрасте, сколько о ветрах и солёных брызгах моря. Она вытерла руки о холщовый передник и смотрела на нас с безмятежным, спокойным любопытством.

Я вышла из экипажа, чувствуя, как подкашиваются ноги после долгой дороги, но стараясь держаться прямо.

– Добрый вечер, – сказала я, первая нарушив тишину. – Меня зовут Линда Корсмо. Я… жена Арвида Корсмо. Мне сказали, что это его дом.

Женщина не выразила ни малейшего удивления. Её голубые, выцветшие от времени глаза внимательно меня оглядели, и в них мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– Так и есть, фру Корсмо, – ответила она, и голос её был низким, хрипловатым, как скрип старого дерева. – Нас оповестили о вашем прибытии. Меня зовут Хельга, а это мой муж, Улаф. – Она кивнула в сторону дверного проёма, где возникла ещё более древняя, коренастая фигура мужчины с окладистой седой бородой и добрыми глазами. – Мы присматриваем за этим домом ещё со времён бабушки Арвида, фру Маргрет. Проходите, проходите, вы же продрогли в пути.

Тёплый, почти родной приём стал неожиданным и очень приятным облегчением для моей измученной души. В отличие от ледяного великолепия особняка в Бергенхольме, здесь пахло не воском и деньгами, а тёплым деревом, хлебной закваской и сушёными травами.

– Спасибо вам, – искренне сказала я. – Мы вас не сильно стесним?

– Да что вы, дорогая, – фыркнула Хельга. – Дом большой, места хватит всем. Мы с Улафом живём в пристройке сбоку, так что вы тут полные хозяева. Улаф, помоги с вещами!

Началась привычная суета по разгрузке. Мои слуги, уже слаженные и понимающие друг друга с полувзгляда, быстро внесли сундуки. Хельга, недолго думая, определила нас с Астой в самую большую комнату на втором этаже – просторное помещение с двумя кроватями, огромным дубовым шкафом и окном, из которого открывался тот самый потрясающий вид на фьорд.

Пока служанки распаковывали самое необходимое, я с Астой пошла осматривать наши новые владения. Первый этаж был отдан под общее пространство: большая комната с огромным камином, который сейчас был холоден, кухня с колоссальной печкой, где уже что-то томилось в котле, источая аппетитный аромат, и небольшая кладовая. Отопление явно было печным, и Хельга сразу предупредила, что дров нужно много, Улаф уже заготавливает. Во дворе я мельком увидела несколько добротных, но пустующих построек – видимо, раньше они использовались как склады.

Поднявшись на второй этаж, я обнаружила несколько небольших комнат, очевидно, бывших детских или комнат для гостей. В одной из них стоял старый, рассохшийся книжный шкаф. Любопытство, присущее мне как учителю, взяло верх. Я открыла дверцы. Пахло пылью, старой бумагой и временем. На полках лежали стопки старых газет, какие-то конторские книги с потускневшими золотыми надписями «Расход» и «Приход», и несколько потрёпанных томов без обложек.

И в самом дальнем углу, за стопкой пожелтевших бумаг, я нащупала что-то мягкое, кожаное. Это была книга. Вернее, толстая тетрадь в потёртом кожаном переплёте, без каких-либо опознавательных знаков. Я вытащила её. Страницы были исписаны ровным, изящным, явно женским почерком. Чернила поблёкли, но текст всё ещё можно было разобрать. Сердце моё учащённо забилось. Дневник.

Не говоря ни слова Асте, я вернулась с находкой в нашу комнату. Служанки уже почти всё обустроили. Воздух пах свежим бельём и нашим собственным, привезённым мылом. Снизу доносился аппетитный запах тушёной баранины с можжевельником.

Спустившись вниз, я застала картину, которая меня одновременно тронула и рассмешила. Мои слуги и старики Хельга с Улафом стояли по разные стороны огромного кухонного стола, поглядывая друг на друга с вежливым непониманием. Проблема была очевидна: где и кому есть?

– Всё просто, – объявила я, привлекая всеобщее внимание. – С сегодняшнего дня мы все – одна большая семья, застрявшая в этом прекрасном месте. И будем питаться все вместе, за этим большим столом. Это логично – готовить один раз на всех и есть, пока еда горячая.

Ингер и Марта переглянулись, явно шокированные таким демократичным подходом. Хельга же хмыкнула и одобрительно кивнула:

– Здравая мысль, фру. Так и веселее, и кухарке проще.

Ужин прошёл шумно и непринуждённо. Мои городские слуги постепенно оттаивали под воздействием простой, вкусной еды и таких же простых и честных рассказов Улафа о здешних краях, о рыбалке, о штормах. Я чувствовала, как ледяная скорлупа страха и неуверенности, сковавшая всех нас с момента отъезда из Бергенхольма, начинала потихоньку таять.

Позже, уставшие, но, как ни странно, умиротворённые, мы с Астой поднялись в свою комнату. Служанки уже постелили бельё, и на кроватях лежали медные грелки с горячей водой. Я погасила лампу, оставив только свечу на прикроватном столике. Аста почти сразу же уснула, дыша ровно и спокойно.

А я взяла в руки найденную тетрадь. Сердце снова застучало чаще. Кто ты, хозяйка этих строк? Я осторожно открыла потёртый переплёт. На первой странице, выведенным изящными, но уверенными чернилами, был текст. Я начала читать, и мир вокруг меня перестал существовать.

Запись первая.

Сегодня я решила начать вести эти записи. Не для потомков, ибо вряд ли они вызовут у кого-то интерес, а для себя. Чтобы память моя, уставшая от постоянной дрожи и страха, наконец обрела опору в этих строчках. Чтобы я могла вновь и вновь перечитывать и помнить. Помнить, кто я и откуда. И как я оказалась здесь, в этой пёстрой, душной, ослепительной и жестокой земле, под властью Великих Моголов.

Меня зовут Аннели. Аннели Хансен. И мне было семнадцать лет, когда моё будущее было продано за горсть золотых монет и пару мушкетов.

Мы плыли на отцовском корабле «Морская чайка» из Бергенхольма с грузом сушёной трески и леса. Я упросила отца взять меня с собой – мне так хотелось увидеть мир за пределами наших фьордов. Но мы не доплыли. У Ортнейских островов на нас напали алжирские корсары. Я до сих пор слышу их дикие крики, запах пороха и крови, смешанный с солёным ветром. Вижу лицо отца, искажённое ужасом и яростью, в последний миг, прежде чем его сразила пуля.

Нас, выживших, загнали в трюм, в смрад и темноту. Долгие недели плавания, а потом – караваны, пыль, палящее солнце, которого я никогда прежде не видела. Меня, молодую и, как говорили торговцы, невероятно прекрасную «нордическую дикарку», продавали несколько раз, каждый раз дороже и дороже. Пока я не оказалась в Агре, в самом сердце империи Великих Моголов.

Меня купили не для какого-то раджи, а приобрели для самого Падишаха Акбара, Повелителя мира. Привезли в его гарем, в этот райский сад, обнесённый высокими стенами, где пахнет розовой водой, шафраном и тайнами. Здесь сотни женщин – персиянки, турчанки, индианки с глазами, как у газелей. Но моя белизна, мои волосы цвета спелой пшеницы и глаза, как летнее небо Норвегии, сделали меня диковинкой. Они называют меня «Хуршид-Джахан» – «Солнечный мир». Ирония судьбы – привезённая с самого края света, из страны холода и льда, я стала у них олицетворением солнца.

Сначала я думала, что умру от страха, горя и унижений. Я была всего лишь вещью, игрушкой, купленной для услады могущественного правителя. Но что-то внутри меня отказалось ломаться. Вероятно, тот самый норвежский характер, холодный и упрямый, как скалы моей родины. Я выжила. Я молча наблюдала, учила язык, перенимала обычаи, скрывая ненависть и тоску по дому за покорной и загадочной маской.

И случилось невероятное. Падишах заметил меня и приблизил к себе, дав имя Индира, оно значит «великолепие, сияние». Но заметил не просто как диковинку, а как личность. Он, великий Акбар, мудрый и могущественный, стал выделять меня среди других. Он спрашивал меня о моей далёкой родине, о снегах и фьордах, о кораблях моих предков. Он слушал, и в его глазах я видела не только вожделение, но и интерес, и любопытство. Я стала его любимой наложницей. Мне даровали отдельные покои, слуг, драгоценности и шёлковые одежды.

Но даже в этой роскоши, в этом, казалось бы, райском саду, я остаюсь пленницей. Моё тело принадлежит ему, но мой дух – всё ещё там, среди холодных волн и скалистых берегов. Я научилась улыбаться и развлекать его, но по ночам я плачу в подушку, вспоминая крики чаек и запах сосны.

Я буду записывать всё. Каждый день этой странной, невероятной жизни. Всё, что я вижу, слышу и чувствую в этом золотом дворце. Чтобы не забыть, кто я. Чтобы помнить. Чтобы однажды, возможно, это знание помогло мне обрести свободу. Или, по крайней мере, сохранить себя.

Аннели Хансен. Агра, империя Великих Моголов. Год от Рождества Благословенного 17… (последние цифры были неразборчивы, чернила расплылись).

Я сидела, заворожённая, не в силах оторваться от пожелтевшей страницы. Аннели Хансен. Кто эта женщина? Почему эти записи находятся в доме. Может быть, это прапрабабушка Арвида? Его предок. Женщина, пережившая нападение пиратов, рабство, плен в Индии… и выжившая. Нашедшая в себе силы не сломаться и вести этот дневник.

Я смотрела на ровные строчки, выведенные рукой, которая, должно быть, дрожала не только от страха, но и от решимости. И чувствовала странную, прочную связь с этой женщиной, жившей бог знает сколько лет назад. Мы были разными, нас разделяли эпохи и обстоятельства, но нас объединяло одно: мы обе были выброшены в чужие миры против своей воли. И мы обе решили бороться.

Я осторожно закрыла дневник, прижала его к груди и посмотрела на спящую Асту, на тёплые стены этого старого, гостеприимного дома.

– Спасибо, Аннели, – прошептала я в тишину комнаты. – Кажется, твоя история как раз то, что мне сейчас очень нужно.

На душе стало невероятно спокойно и уверенно. Если она смогла выжить в тех условиях, то я и подавно справлюсь здесь.

Спрятать находку было делом инстинктивным. Я не хотела, чтобы кто-то ещё, даже преданная Аста, прикоснулся к этой тайне. Это было что-то сокровенное, ниточка, связывающая меня через века с другой женщиной, такой же пленницей обстоятельств. Я отыскала в одном из своих сундуков небольшую шкатулку для швейных принадлежностей, вынула напёрстки и катушки ниток и уложила туда дневник. Он лёг идеально, будто всегда там должен был лежать. Ключ от шкатулки я надела на цепочку рядом с тем, что открывал мой свадебный сундук. Два ключа. Один – от моего приданого, другой – от чужой, но такой ценной для меня теперь жизни.

Задув свечу, я погрузилась в темноту, густую и бархатистую, как чернила, которыми была исписана тетрадь. Тишина здесь была иной, не городской – глубокой, всепоглощающей, нарушаемой лишь потрескиванием остывающих брёвен в печи и ровным дыханием Асты. Я ждала, что сон не придёт, что мозг будет лихорадочно перебирать образы из дневника.

Но он пришёл. Почти мгновенно.

Я шла не по деревянному полу, а по прохладному, отполированному до зеркального блеска мрамору. Воздух был густым и тяжёлым, наполненным ароматами, которые я никогда не вдыхала – жасмина, сандала, чего-то пряного и сладкого одновременно. Сквозь ажурные каменные решётки в стенах пробивался лунный свет, рисуя на полу загадочные узоры. Я была не в Норвегии. Я была там. В её мире.

Идя по бесконечной галерее, я прислушивалась к звукам, а со стороны на меня смотрели тени женщин в роскошных одеждах. Их лица были скрыты полупрозрачными вуалями, но я чувствовала на себе их взгляды – любопытные, оценивающие, ревнивые. Шёпот, похожий на шелест шёлка, струился за моей спиной, но я не могла разобрать слов.

И тогда я увидела её. Она стояла у большого арочного окна, опершись о колонну, и смотрела в ночь. Лунный свет озарял её профиль, и сердце моё сжалось. Это была она. Аннели. Но не та, которую я представляла, читая её строки. Она была не испуганной девушкой, а женщиной с гордой, почти надменной осанкой, одетой в струящиеся шёлковые одеяния, расшитые золотыми нитями. Её волосы, цвета моих, но более золотые, были убраны в сложную причёску, в которой поблёскивали жемчуга и изумруды. Она была невероятно, потрясающе красивой. И бесконечно одинокой.

Она обернулась, и её взгляд, синий, как глубина фьорда, встретился с моим. И в нём не было ни страха, ни удивления. Лишь глубокая, всепонимающая печаль.

В этот момент где-то вдали громко хлопнула дверь. Я вздрогнула и резко села на кровати. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. В комнате было темно и тихо. Рядом посапывала Аста. За окном всё так же чернела ночь, и слышался лишь далёкий, умиротворяющий шум прибоя.

Глава 9

Проснулась я от непривычной тишины. Подойдя к окну, ахнула. Весь Рёнсвальген, фьорд, скалы – утонули в густом тумане. Он стелился по земле, заглядывал в окна, скрывая всё вокруг на несколько метров. Было сыро, прохладно и невероятно таинственно.

Я всё время забывала спросить у Асты, какой сейчас месяц и число. Судя по тому, что ночью уже холодало, и днём не было жары, это мог быть конец июля или уже август. Погода здесь, судя по всему, была очень изменчивой – из-за влияния Гольфстрима и вечного соседства с морем. Влажное лето, частые дожди, туманы… Значит, нужно серьёзно готовиться к осени и зиме. Дрова. Много дров. Я не имела ни малейшего представления, как их здесь заготавливают, покупают или… в общем, этот вопрос нужно было срочно решить. Деньги у меня есть.

Но тут в голове, как удар колокола, прозвучала другая мысль. Банк. И банковская книжка на предъявителя… Я видела вывеску, когда мы въезжали. Если письмо Арвида уже дошло до моего «любящего» отца, что мешает ему в ярости, узнав, что брак разваливается, просто закрыть счёт или заблокировать его? Телефонов я не видела, но водопровод-то был! Значит, технологии здесь развивались. Возможно, уже существует телеграф, но доступен не всем. Арвид упомянул, что послал письмо – значит, пользуется обычной почтой, или частными курьерами. Наверное, у меня есть немного времени, но рисковать я не собираюсь. Сегодня же.

Я разбудила Асту.

– Вставай. У нас важный день. Идём в банк.

Пока Аста, зевая, приводила себя в порядок, я спустилась вниз. В доме уже пахло свежеиспечёнными лепёшками. Фру Ханна возилась у печи, а Хельга сидела за столом и с удовольствием пила кофе.

– Доброе утро, фру Корсмо. Туман сегодня, будьте осторожней на улице, – предупредила она.

– Доброе, Хельга. Скажите, сегодня банк работает?

– А как же. С девяти утра и до трёх. Контора Акселя Свенсона никогда не подводит, – она с гордостью кивнула, будто это была её личная заслуга.

Я кинула взгляд на стену, где висели деревянные часы. Сам механизм был простой, но корпус был украшен резьбой, бронзовыми элементами и орнаментами. Время подходило к девяти. Мы с Астой быстро умылись ледяной водой, бодрило невероятно. Позавтракали тёплыми лепёшками с мёдом и выпили густой, чёрный кофе.

Я уже заметила, что с моим любимым напитком, особых проблем в этом мире нет. Что несомненно радовало. Хотя чему я удивляюсь? Скандинавы познакомились с кофе ещё в восемнадцатом веке, когда торговля с колониями и импорт товаров увеличились. Почему здесь не может быть так?

Ингер и Марта уже вовсю хозяйничали в доме, а Улаф с мужчинами куда-то ушёл, я не стала о них спрашивать.

– Пойдём, – сказала я Асте, накинув на плечи платок.

Выйдя в туман, я испытала странное ощущение. Видимость была метров десять, не больше. Здания возникали из белой пелены внезапно, как призраки. Мы шли по центральной улице, ориентируясь на смутные oчертания домов. Звуки были приглушёнными, и каждый шаг отдавался в этой звенящей тишине.

Банк оказался крепким зданием с массивной дубовой дверью и вывеской «Норвежский коммерческий банк. Aксель Свенсон». Я толкнула тяжёлую дверь, и над головой прозвенел колокольчик.

Внутри пахло старым деревом. За высоким прилавком из тёмного дуба сидел сухопарый мужчина в очках и строгом костюме. Он что-то внимательно записывал в большую тетрадь.

– Добрый день, – сказала я, подходя к стойке.

Мужчина поднял голову.

– Добрый день, фру. Чем могу быть полезен? – Его оценивающий взгляд блеснул за стёклами очков.

– Мне нужна консультация по банковским операциям, – сказала я, стараясь говорить уверенно. – И… приватный разговор.

Он кивнул и представился:

– Аксель Свенсон, управляющий банком.

Затем он вышел из-за прилавка и провёл нас в небольшой кабинет с единственным окном. Я достала из своей сумки ту самую заветную книжку на предъявителя и положила на стол.

– На этом счету находятся мои личные средства. Я хочу открыть новый счёт здесь, в вашем банке, и перевести на него все деньги с этого счёта.

Господин Свенсон взял книжку, внимательно изучил её. Его брови поползли вверх.

– Это счёт в «Морском торговом банке» в Бергенхольме. Значительная сумма, фру. Вы уверены, что хотите перевести всё? Обычно для таких операций требуется время, обмен письмами между банками…

– Уверена, – перебила я его. – И готова оплатить все расходы, связанные с срочностью перевода. Мне нужно, чтобы это было сделано как можно быстрее. Есть ли возможность отправить телеграфный запрос?

Он покачал головой.

– Телеграфная связь с Бергенхольмом есть, но для финансовых операций мы используем исключительно защищённые каналы с курьерской доставкой документов. Это вопрос безопасности. Однако… – он задумался, постучав пальцем по книжке. – Она на предъявителя. Это даёт вам право снять средства в любой момент в отделении банка-держателя. Но вы здесь…

Я поняла, к чему он клонит. Чтобы снять деньги, мне нужно было ехать обратно в Бергенхольм. Что было абсолютно невозможно.

– Но есть иной вариант, – продолжил он, видя моё разочарование. – Я могу принять у вас эту книжку и выдать вам расписку. Затем мы отправим официального курьера в Бергенхольм. Как только средства будут получены на наш счёт, я зачислю их на ваш, здесь. Это займёт… от семи до десяти дней. В зависимости от погоды. – Он многозначительно посмотрел в окно на туман.

Семь-десять дней. Это был риск. Но другого выхода не было.

– И вы гарантируете секретность? – спросила я. – Никаких уведомлений третьим лицам? Владелец счёта – я.

– Абсолютно, фру. Банковская тайна – это святое. – Он выпрямился, и в его позе читалась профессиональная гордость. – Ваши средства будут в безопасности. И только вы будете иметь к ним доступ.

Я глубоко вздохнула. Довериться ему было страшно. Но и оставлять всё как есть – ещё страшнее.

– Хорошо. Давайте сделаем так.

Последующие полчаса прошли в заполнении бумаг. Аксель Свенсон оказался педантичным и невероятно внимательным к деталям. Он завёл на меня новую счётную книжку – такую же, но с гербом его банка. Написал длинную, подробную расписку в получении моей старой книжки, скрепил её печатью и дал мне копию. Процесс был таким основательным, что мои страхи поутихли.

– Курьер отправится завтра утром, если туман рассеется, – пообещал он, провожая нас к выходу. – Доброго вам дня, фру Корсмо. И добро пожаловать в Рёнсвальген.

Мы вышли на улицу. Туман начал становиться прозрачнее, и в просветах уже проглядывало бледное северное солнце. Я сжала в руке новую, пока ещё пустую банковскую книжку.

– Всё хорошо? – тревожно спросила Аста.

– Пока да, – ответила я, и впервые за этот день искренне улыбнулась. – Осталось только разобраться с дровами.

Первое дело было сделано. Я посмотрела на проясняющиеся улицы своего нового дома. Чувство было странным – будто я только что заключила сделку не с банкиром, а с самой удачей и, кажется, она была на моей стороне.

Глава 10

Туман рассеялся внезапно. Не постепенно, пядь за пядью, а будто невидимая рука сверху резко сорвала с поселения мокрое белое покрывало. Мир предстал во всей своей ясной, чуть промытой свежести. Домики, мостовая, далёкие скалы – всё выглядело ярче, чётче, как на только что проявленной фотографии.

– Давай прогуляемся, – предложила я Асте. Мне не терпелось осмотреться, почувствовать пульс этого места и отвлечься от тревожных мыслей.

Мы пошли по центральной улице, которая постепенно стала оживать. Мимо нас спешили женщины, мужчины в рабочей одежде направлялись к причалу, кто-то подвозил на телеге бочки. И что меня поразило – почти каждый встречный, замечая меня, замедлял шаг, кивал и здоровался.

– Добрый день, фру Корсмо, – седой старик с корзиной рыбы, помахал нам рукой.

– Хорошего дня, фру. Я Эйнар, плотник, – представился другой мужчина, проходя мимо с доской на плече.

– Добро пожаловать в Рёнсвальген! – улыбнулась женщина, которая вела ребёнка за руку.

Я слегка ошеломлённо отвечала на приветствия. Новости здесь распространялись невероятно быстро. Видимо, о моём приезде и статусе знал уже, каждый житель.

– Аста, – спросила я, глядя на ярко-синее, уже почти безоблачное небо. – Какое сегодня число?

Аста удивлённо посмотрела на меня.

– Ты это тоже не помнишь? – в её голосе снова зазвучала тревога. – Сегодня тридцатое число «сенокосного месяца». Завтра будет тридцать первое. А послезавтра начнётся аугуст – «холмиковый месяц».

Я замерла, переваривая эту информацию. Сенокосный месяц… Холмиковый… Да, конечно! В памяти всплыли обрывки знаний о старых скандинавских календарях, где месяцы носили народные названия, связанные с природой и хозяйственными работами. Июль – сенокос, август – время, когда на полях появляются стога сена, похожие на холмики. Это было так необычно и так далеко от безликих цифр моего мира.

– Нет, это я помню, просто в числах запуталась, – поспешила я её успокоить и взяла под руку. – Пошли дальше.

Двинувшись вперёд, мы с любопытством разглядывали лавки. Аптека с зелёными бутылями в витрине, булочная, мастерская бондаря, откуда доносился стук молотка и запах свежего дерева. Пахло морем, рыбой, и свежеструганной древесиной.

Через несколько минут нас привлёк запах чего-то копчёного и пряного. На вывеске красовалось название – «Мясная». Мы зашли внутрь, и у меня перехватило дыхание. Витрины ломились от изобилия: ветчина, колбасы, копчёные окорочка, куски сала, лотки со свежим мясом. И хотя мы недавно позавтракали, моментально снова захотелось есть.

За прилавком стояла женщина – румяная, пышущая здоровьем, с добрыми лучистыми глазами и шикарной русой косой, уложенной венцом на голове.

– Здравствуйте! – радушно приветствовала она нас. – Меня зовут Элин. Чем могу порадовать?

Поздоровавшись, мы как загипнотизированные стали рассматривать ассортимент. Прямо перед моим носом стояли горшочки с паштетом, он имел серый, некрасивый цвет, но пах очень аппетитно.

– Это оленина, – пояснила Элин, видя мой интерес к паштету. – Муж с охоты принёс на прошлой неделе. Очень вкусно получилось.

Мы купили немного копчёной колбасы и кусок запечённого по-домашнему окорока. Элин ловко завернула всё в чистую бумагу, а паштет, тот самый, сунула мне в руки сверху.

– Вот вам в подарок, фру, на новоселье! И передайте, пожалуйста, поклон Хельге и Улафу. Скажите, пусть заходят, у меня для них кое-что припасено.

Я поблагодарила, тронутая таким радушием, и решилась задать главный вопрос, мучивший меня с утра.

– Фру Элин, скажите, вы знаете, где здесь можно купить дрова на зиму?

Женщина, а вместе с ней и Аста, удивлённо посмотрели на меня. Элин даже головой покачала, будто я спросила что-то очень глупое.

– Фру Корсмо, да зачем вам их покупать-то? – пожав плечами, спросила она, а затем продолжила. – У нас так не принято. С весны и всё лето каждый мужчина сам заготавливает для семьи дрова. Ну, если кто заболел, или вдова одна осталась, так тут всем миром поможем, сообща. Смотришь, за день целую поленницу наколят и сложат! С вами же приехали слуги. Да и Улаф ваш – мастер на все руки, он всё сделает. А если что, так вы только скажите – наши мужчины соберутся, помогут. Лес-то, конечно, на продажу заготавливают, но его в основном по морю в большие города отправляют, там-то спрос есть.

Я стояла, чувствуя себя полной дурой. Конечно. Как же я не подумала. Это же не двадцать первый век с его центральным отоплением и доставкой угля по телефону. Здесь всё иначе. Это – община. Взаимопомощь, выручка и добрые люди.

– Я… я просто не знаю местных обычаев, – смущённо пробормотала я.

Элин сразу же смягчилась.

– Да что вы, фру, всё нормально. Вы же городская, вам неведомо. Ничего, освоитесь. О! И обязательно приходите завтра на проповедь! В десять утра. Почти всё поселение собирается. Познакомитесь со всеми, и пастор Бьорн – он у нас замечательный, очень мудрые вещи говорит.

Мысли о молитвах и проповедях вызывали у меня лёгкую тошноту после всего, что рассказала Аста. Но отказываться было невежливо.

– Спасибо за приглашение, постараемся прийти, – пообещала я уклончиво.

Мы вышли из лавки, нагруженные покупками. Аста шла рядом молча, но я чувствовала её взгляд.

– Линда… – наконец не выдержала она. – Ты не знаешь или не помнишь про дрова? Память… она возвращается?

Я посмотрела на её обеспокоенное лицо и поняла, что не могу снова пугать её своей «амнезией». Она и так сбита с толку всеми моими переменами.

– Да, потихоньку, – соврала я, делая вид, что рассматриваю вывеску булочной. – Но некоторые вещи… самые простые… они как-то выпали. Я никогда раньше не задумывалась, откуда в доме берутся дрова. Всё всегда появлялось само собой.

Аста кивнула, явно удовлетворённая этим объяснением.

Подходя к нашему дому, мы услышали звуки со двора: скрип телеги, стук дерева о дерево и ржание лошадей. За калиткой открылась картина деятельной подготовки к зиме. Улаф и Йенс разгружали с телеги, уже колотые поленья и аккуратно складывали их в одной из подсобных построек, сооружая ровную, не выше двух метров, поленницу. Молодые грумы, как выяснилось братья-погодки Тор и Тур, чистили лошадей, и посмеиваясь, что-то рассказывали друг другу.

Я огляделась. Работа спорилась, но кого-то не хватало. Того здорового, молчаливого парня – Магнуса. Вчера он представился этим именем, а потом весь вечер молчал и иногда улыбался. Его нигде не было видно.

– Улаф, – окликнула я старика. – А где Магнус?

Улаф, отложил полено, вытер рукавом пот со лба и махнул рукой в сторону.

– Да вот, недавно, куда-то ушёл. Сказал, дело есть. Небось к обеду вернётся, – он хитро подмигнул мне и снова принялся за работу.

Я кивнула. Что же, у каждого свои дела. Главное, что процесс идёт. Дом оживал, обрастал хозяйством, запасами… Я посмотрела на нашу добычу из мясной лавки, на трудящихся мужчин, на Асту, с любопытством наблюдавшую за их работой.

Здесь определённо можно было жить. И жить хорошо.

Глава 11

Мы зашли в дом, и я сразу почувствовала густой, согревающий запах тушёного мяса и свежего хлеба. Ханна уже полностью освоилась на кухне, расставив свои кастрюли и сковородки в идеальном, знакомом только ей порядке. На плите шумело и булькало сразу несколько блюд.

– Людей много, – пояснила она, заметив мой взгляд. – А мужчин кормить надо как следует. Им сил набираться нужно, да и вам поправиться не мешает. А то вы бледная какая-то, госпожа. Вы уж простите за прямоту. Сейчас всё готово будет.

Я кивнула, оценив её заботу, и позвала женщин за кухонный стол. Разложив наши покупки из мясной лавки, я обняла Хельгу за плечи.

– Смотрите, какое богатство! Элин передавала вам привет Хельга, и приглашала заходить. Кстати, этот паштет, она нам подарила. Очень добрая женщина.

Хельга тепло улыбнулась, и вокруг её глаз разбежались морщинки.

– Ах, Элин, золотое сердце! Мы с ней давно дружим.

– Она приглашала нас завтра на службу, к пастору Бьорну, – добавила я, стараясь говорить как можно нейтральнее.

Хельга посмотрела на меня внимательным, проницательным взглядом.

– Идти нужно, фру Корсмо. Обязательно. Все этого ждут. Весь Рёнсвальген надеется познакомиться с женой хозяина этих земель. Не каждый день увидишь госпожу графиню.

В этот момент я неожиданно поперхнулась, и горячий чай пролился на скатерть, оставляя на столе тёмно-коричневые пятна. Меня затрясло от спазмов кашля. Графиня? Я? Аста, сидевшая рядом, кинулась ко мне и начала постукивать по спине.

– Вы… вы о чём сейчас? – просипела я, едва откашлявшись.

– Ну, о вас, фру Корсмо, – спокойно ответила Хельга, как если бы она сообщала о погоде. – Род Корсмо – старинный дворянский род ярлов. Арвид унаследовал титул графа после смерти отца, лет пять назад. Он, правда, не любит об этом говорить, считает, что это старомодно. Но здесь, в своих землях, он именно граф. А вы, соответственно, графиня.

Меня накрыла ледяная волна ужаса. Граф? Я знала, что он баснословно богат, но статуса аристократки никак не ожидала. И тут же в памяти всплыли мои язвительные слова, брошенные в лицо фру Ингрид. Я нагрубила не просто свекрови, а… графине? Матери графа? Мама дорогая!

Я резко вскочила из-за стола, стул с грохотом отъехал назад.

– Простите, – бросила я ошеломлённым женщинам и, схватив за руку бледную Асту, потащила её наверх, в нашу комнату.

Захлопнув дверь, дёрнула её на себя.

– Почему ты ничего не сказала мне, что Арвид, граф?! – мои слова прозвучали почти как крик, но я уже не могла себя сдерживать.

Аста вырвала руку, её глаза блестели от слёз и страха.

– Потому что ты не спрашивала! – прокричала она в ответ, отступая к стене. – Я думала, ты помнишь! И скажи сразу, что мне нужно говорить, а где промолчать! И вообще… Ты стала какая-то странная! Совсем другая! Не плачешь, не молишься. Ничего не боишься. В банк пошла. С чужими людьми разговариваешь… Ты не та, за кого себя выдаёшь! И мне становится страшно!

Она обхватила себя руками, будто замёрзла.

– Может… может, пока ты лежала без сознания под окном, Моргейн украл твою душу? Или подменил тебя?

Моргейн. В памяти тут же всплыли старые норвежские легенды, которые я когда-то изучала. Одна из них… да, именно так. О девушке, которая возвращалась домой и встретила незнакомца, который таинственно исчез у неё на глазах. А на следующее утро она проснулась другой – взгляд помрачнел, улыбка пропала, речь стала резкой. И самое страшное – с её тела исчезли родинки. Все знали – это подмена. Душа утеряна в мире теней, а в теле хозяйничает нечисть.

Я на мгновение закрыла глаза, собираясь с мыслями. Страх Асты был понятен. Для неё, выросшей в мире, где суеверия были частью повседневности, это было единственным логичным объяснением. Если попытаюсь рассказать правду, она не поймёт и отдалится. Тогда я потеряю единственного верного и близкого человека. Все отвернуться от меня, сочтя сумасшедшей или ещё того хуже. Начнутся проблемы с церковью. Да, это не средневековье, где меня сожгли бы как ведьму, но приятного мало. Насколько я поняла, это альтернативный мир в какой-то близкой параллельной реальности к нашему. Всех тонкостей я не знаю, и рисковать совсем не хочется.

Я глубоко вздохнула. Не говоря ни слова, расстегнула манжет платья и спустила ткань с плеча, обнажив руку.

– Смотри, Аста, – тихо сказала я.

На моей бледной коже, от плеча до запястья, лежала знакомая ей с детства россыпь мелких коричневых родинок. Та самая, что была у Линды.

Она смотрела на них широко раскрытыми глазами, и её дыхание выравнивалось.

– Может, я и потеряла память, и многое не помню, – продолжила я твёрдо. – Но ты… Моя единственная подруга и сестра… как ты могла такое подумать? Ты, кому я доверяла с детства. Я просила тебя о помощи, а ты подозреваешь меня в… Благословенный знает, в чём.

Я подошла к ней ближе.

– Нас сослали в это поселение, Аста. Здесь нет матушки и отца. О нас некому позаботиться. Я не помню, как прыгнула в окно, и зачем сделала это. И Арвида тоже не помню. Мне нужна помощь, а не твои подозрения. Если я не буду что-то делать, нас вернут в семью. Меня отправят в монастырь. И тебя, кстати, тоже. Ты этого хочешь? В лучшем случае, будешь всю жизнь при мне и никогда не выйдешь замуж за хорошего человека. А мне уготовано… – я не стала договаривать, давая ей понять весь ужас возможного будущего.

Эффект был мгновенным. Лицо Асты исказилось от ужаса и стыда. Она бросилась ко мне, обняла.

– Нет, нет, Линда, прости меня! Я глупая дура! Прости! Я не хочу в монастырь! И не хочу, чтобы тебя туда отправили!

Она рыдала у меня на плече, а я гладила её по спине, чувствуя странное облегчение. Кризис был преодолён.

– Всё хорошо, хорошо, – успокаивала я её. – Но ты должна помочь мне. Если я скажу или сделаю что-то не так, как принято… ты должна меня предупредить. Понятно?

Аста всхлипнула и отстранилась.

– Хорошо. А как?

– Ну, например… кашляй. Тихонько. Как будто поперхнулась. Я пойму.

– Договорились, – сказала она, вытирая слёзы и пытаясь улыбнуться. – Я буду подкашливать.

На её лице появилось выражение почти военной решимости. Теперь у нас был секретный знак. И, что важнее, – хрупкий, но восстановленный союз.

– Слава тебе, Благословенный, – выдохнула я. – А теперь расскажи мне всё, что знаешь про этот титул. И про то, как мне следует вести себя с завтрашнего дня, чтобы не опозорить звание «госпожи графини».

Глава 12

Аста посмотрела на меня с тем выражением лица человека, который пытается объяснить коту теорию относительности. Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.

– Его полное имя – граф Арвид Юлиус Христиан Корсмо, – начала она, понизив голос. – Он потомок очень древнего рода. Говорят, один из его предков был ярлом.

В моей голове тут же ожили знания. Норвежские ярлы – не просто дворяне, это была высшая знать эпохи викингов, региональные правители, обладавшие огромной властью и автономией. Быть потомком ярла – это значило иметь в жилах кровь настоящих конунгов и мореплавателей, покорявших моря. Это объясняло и его состояние, и его владения. Но…

– Это было очень давно, несколько столетий назад, – добавила Аста, как будто читая мои мысли. – Но титул графа их семья получила позже, от короля, за какие-то заслуги.

Понятно. Старая аристократия, чьи корни уходят в глубь веков. Но вот что было странно. Я вспомнила слова Хельги: «Он не любит об этом говорить». Почему? Обычно такие люди, наоборот, кичатся своим происхождением, демонстрируют его при каждом удобном случае. Если сопоставить факты, графы из таких влиятельных семей обычно занимали высокие посты при дворе, были дипломатами, военными. Почему же Арвид, судя по всему, сосредоточился исключительно на торговле и кораблях? И почему Хельга, говоря о нём, явно им гордилась, но без намёка на подобострастие? Ладно, с этим ещё предстояло разобраться.

Теперь о главном: что значит быть графиней в этом мире? Мои знания о светских манерах были весьма поверхностными, почерпнутыми из романов и учебников по истории. И тот факт, что в Бергенхольме меня ни разу не назвали «госпожой графиней», мог означать две вещи: либо титулы здесь не имеют такого уж значения, либо… меня в этом статусе просто не воспринимали всерьёз после моего прыжка.

– Так, а что у нас с графинями? – перевела я тему на более насущное. – Как я должна себя вести?

Аста пожала плечами, и на её лице отразилась полная беспомощность.

– Я не знаю, Линда. Раньше никогда не видела графинь, ну, кроме матери Арвида. Она очень строгая, и слуги её боятся.

Что ж, это немного прояснило ситуацию. Фру Ингрид использовала свой статус как оружие для устрашения. Я же точно не собираюсь кошмарить слуг и чванливо важничать. В конце концов, я в своей прошлой жизни была педагогом в нескольких поколениях, и уважительная субординация была у меня в крови. Но в моём нынешнем положении дистанцию соблюдать было необходимо. Никаких панибратских отношений со слугами. Обращение только на «вы». Кроме Асты, конечно, но она была подругой и дальней родственницей. С этим я определилась.

– Ладно, – вздохнула я. – Скажи, мы ведь не были знакомы с Арвидом раньше? Как так получилось, что он выбрал именно меня? Ведь мой отец, конечно, богат, но не аристократ.

– Раньше выбор невесты был только из узкого круга аристократии, – объяснила Аста. – Но сейчас, говорят, знатные люди от этого отходят. Соединяют капиталы. Смотрят, конечно, на то, чтобы девушка была воспитана. Она должна знать иностранные языки…

На этом моменте я невольно усмехнулась. Со знанием языков у «новой» Линды проблем точно не будет.

– …разбираться в музыке, искусстве, литературе. Быть красивой и здоровой, чтобы… – Аста покраснела и потупила взгляд, – …чтобы обязательно в скором времени родить ребёнка. Желательно мальчика.

– Понятно, – кивнула я.

Здесь, как раз ничего нового. Графская семья должна производить приятное впечатление в высшем обществе и дипломатических кругах. А наличие богатого приданого, особенно если оно включает земли и недвижимость, делало сделку ещё привлекательнее. Интересно, что ещё, помимо драгоценностей и денег, было в моём приданом? Я решила вернуться к этому вопросу позже.

А сейчас меня мучил один, самый главный вопрос. Я сделала глубокий вдох.

– Аста, скажи честно… Я выпрыгнула из окна до или после… Ну, ты понимаешь…

– Нет! – Аста покачала головой, её глаза стали большими и круглыми. – Ничего не было. Неделю после свадьбы ты пряталась в своей комнате, умоляла его дать тебе немного времени, чтобы обвыкнуться. Он… согласился. Но с условием, что перед его отъездом – а он собирался уезжать на несколько месяцев – ты должна была… ну, или он должен был быть уверен, что ты невинна и всё будет в порядке.

Вот же… Мне не хватало слов. Примитивная, грубая мужская логика. «Ухожу в армию – докажи любовь». Можно же было бы найти подход к девушке, проявить хоть каплю деликатности! Но нет, ультиматум.

Аста продолжила, её голос стал тише:

– Мы с Ингер подготовили тебя… искупали, одели в красивое бельё… Ты попросила нас выйти, чтобы помолиться в одиночестве перед… А потом с улицы закричали люди. Ты лежала внизу, на мостовой, без сознания, в крови. Вокруг собралась толпа. Арвид выбежал… Когда я тоже оказалась рядом, ты открыла глаза. Посмотрела на него, улыбнувшись такой улыбкой, что мне сделалось страшно, и произнесла: «Не получилось». И снова потеряла сознание.

Я сидела, не дыша, представляя эту жуткую сцену. Отчаяние настоящей Линды было таким осязаемым…

– Приехали врачи, полиция, – шептала Аста. – На следующий день вышла газета, где крупно написали, что жена графа Арвида Корсмо выбросилась из окна. Он был взбешён! И тут же заставил напечатать опровержение, что ты пыталась открыть окно, оступилась и нечаянно выпала.

Теперь стали понятны его гнев и желание сослать меня. В его глазах я была не просто неуравновешенной. Я была той, кто публично опозорила его имя, выставила тираном, доведшим жену. А его решение отправить меня сюда, в Рёнсвальген, возможно, было не только наказанием, но и попыткой спрятать скандальную причину подальше от глаз столичного общества.

Аста замолчала, и в комнате повисла тяжёлая тишина. Картина была полной. Несчастная, запуганная религиозными догмами и отцовским деспотизмом девушка, выданная замуж за незнакомого, властного мужчину, предпочла смерть потере невинности с человеком, которого боялась. А я, Эльвира, получила в наследство тело Линды, титул и её проблемы.

– Ясно, – наконец выдохнула я. Всё внутри переворачивалось от этой истории. – Ладно, давай спустимся вниз и пообедаем. А потом… потом решим, что делать дальше.

Я встала, чувствуя тяжесть не только на душе, но и на плечах. Я была графиней, сосланной и забытой собственным мужем. И завтра мне предстояло пойти на проповедь к пастору Бьорну, где на меня будут смотреть все жители Рёнсвальгена. Нужно постараться не опозориться и внимательно приглядываться к знакам моей компаньонки. Надеюсь мне не придётся много импровизировать.

Глава 13

Спустившись вниз, мы застали почти идиллическую картину. Стол был накрыт, пахло душистой похлёбкой, зеленью и окороком. А большие ноздреватые ломти хлеба, намазанные паштетом, источали невероятный пряный запах, заставляя желудок сжиматься. Наш неразговорчивый силач – Магнус уже вернулся и, не теряя времени, деловито стучал деревянным молотком по стульям, подбивая расшатавшиеся ножки. Его вид был таким же спокойным и основательным, как и всё в этом доме. Он кивнул нам, слегка улыбнулся и снова принялся за работу.

Когда Ханна, вытерев руки о фартук, объявила, что обед готов, все устремились к столу. Но, рассевшись, никто не притронулся к еде. Все взгляды – Хельги, Улафа, служанок и парней – были устремлены на меня. Аста сидела рядом и старательно, с явным напряжением, подкашливала в кулак.

Я замерла с ложкой в руке, пытаясь сообразить, что опять не так. И тут меня осенило. Вчера перед ужином, Улаф произнёс короткую молитву. Перед этим он сказал, что все устали, и он сам поблагодарит Благословенного за то, что в доме появились добрые люди и у него есть чем угостить усталых путников. Теперь же все ждали, что молитву произнесу я, как хозяйка дома.

Внутри всё сжалось. Я не знала местных молитв. Нести какую-то околесицу о «благословенном» и «смирении» мне претило до глубины души. Но и сидеть в гробовой тишине тоже было не вариант.

Я отложила ложку и обвела взглядом всех собравшихся. Их лица были ожидающими и немного удивлёнными.

– Давайте договоримся так, – начала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но без высокомерия. – Так как нам предстоит провести вместе, возможно, целый год, благодарственную молитву перед трапезой будет произносить Улаф. В его отсутствие – Хельга, по старшинству. Если же кого-то из них не будет, тогда эту обязанность я буду брать на себя, как хозяйка.

Я увидела, как плечи Улафа расслабились, а в глазах Хельги мелькнуло одобрение. Они явно не хотели меня смущать, но и нарушать традиции не решались.

Сделав небольшую паузу, я немного помолчала, давая словам усвоиться. Затем продолжила, глядя прямо перед собой.

– И ещё одно. Вы все знаете, что на данный момент я… госпожа графиня. – Это слово далось мне с трудом. – Но через некоторое время это может измениться. Вы все прекрасно понимаете, почему я здесь. Поэтому относиться ко мне с подобострастием не нужно. Я знаю, что для вас это сложно, вы привыкли к определённым порядкам. Поэтому давайте оставим всё как есть. Обращайтесь ко мне, как и прежде, – фру Линда. А когда мы будем на людях, в церкви или в поселении, вот тогда я попрошу вас соблюдать все приличия. Договорились?

В кухне опять повисла тишина. Потом Улаф кивнул, и его примеру последовали остальные. На лицах читалось явное облегчение. Ясно, что церемонии и необходимость постоянно следить за своими словами и поклонами утомляли их не меньше, чем меня.

Улаф откашлялся, сложил руки и произнёс негромко, но внятно:

– Благословенный, мы благодарим тебя за кров над головой, за пищу на столе и за руки, что её приготовили. Сохрани этот дом и тех, кто в нём живёт, даруй нам силы для праведных дел, труда и мудрости для общения. Аминь.

«Аминь», – тихо прозвучало вокруг стола. Затем сразу же послышался стук ложек и довольное похлёбывание. Скорлупа непонимания была расколота.

Обед прошёл шумно и непринуждённо. Ханна хвалилась своим кулинарным искусством. Улаф рассказывал Йенсу и братьям-грумам о лучших местах для рыбалки в здешних водах, а Хельга и Ингер обсуждали, как лучше расставить мебель в наших комнатах. Магнус, как и прежде молчал, периодически улыбаясь. Аста, наконец, расслабилась, перестала кашлять и с аппетитом уплетала баранину.

Остаток дня пролетел в хлопотах. Поскольку завтра было воскресенье, мы договорились все вместе идти на проповедь. Заготовку дров решили отложить на следующие дни. После ужина Хельга отвела всех женщин вниз, в полуподвальное помещение, и с гордостью показала нам ванную комнату.

Это было настоящее чудо инженерной мысли. В углу находилась добротная печка, в которой уже потрескивали дрова, а на ней – огромный медный котёл с краном, из которого можно было набирать кипяток. Рядом стояла большая ванна с сливом и трубами, уходящими куда-то под пол.

– Сточные воды уходят в дренажную канаву за домом, – пояснила Хельга, заметив мой заинтересованный взгляд. – Улаф всё продумал.

Я вздохнула с облегчением. Мыться можно было по-человечески.

– Наверное, вы привыкли к уединению, фру Линда, – добавила Хельга, – можно попросить мужчин принести ещё одну ванну в ту комнатку, что соединяется с вашей спальней. Там, где стоит умывальник.

Я поблагодарила её, но отказалась. Не хотелось создавать лишние неудобства.

– Спасибо, Хельга, но это лишнее. Попросите, только чтобы мне принесли небольшую лохань наверх. Чтобы можно было умыться и обтереться, не спускаясь каждый раз сюда. И давайте договоримся: раз в неделю, по субботам, будем устраивать банный день. Топить печку, для каждого очень расточительно, а так все смогут помыться как следует, по очереди.

Хельга одобрительно кивнула – она явно ценила практичность.

Мы с Астой быстро ополоснулись тёплой водой – это было настоящее блаженство после вчерашней дороги и сегодняшних переживаний. Затем, поблагодарили Хельгу и поднялись наверх. Женщины остались мыться, их довольные голоса доносились снизу ещё какое-то время.

Аста почти сразу же уснула, утомлённая событиями дня. А я осторожно достала из потайного отделения сундука шкатулку с дневником Аннели. Зажгла свечу и открыла её на второй записи.

Запись вторая.

Моя жизнь «любимой наложницы» Падишаха Акбара оказалась соткана из причудливого узора роскоши и жёстких ограничений. Привилегий – и полнейшей зависимости.

Статус был выше, чем у обычных обитательниц гарема, но всё же ниже, чем у жён. Мне отвели покои в лучшей части зенаны – женской половины дворца. У меня есть прислуга – пятнадцать человек, включая личную горничную-индианку по имени Ширин, которая смотрит на меня с безграничным обожанием и страхом. Я имею право носить драгоценности, подаренные лично Падишахом, – жемчуга, изумруды, рубины, которые кажутся каплями застывшей крови на моей бледной коже.

Наряды шьют специально, чтобы подчеркнуть мою «нордическую» красоту. Ткани – самые дорогие шёлк и парча, но фасоны отдалённо напоминают одежду знатных женщин из моей страны: более строгие линии, орнаменты, высокие воротники, отделанные золотым шитьём. Повара стараются угодить, готовя блюда, которые я прошу. В основном, это простая печёная рыба, тушёное мясо с кореньями, что-то напоминающее мне пищу, к которой я привыкла дома. Эта маленькая уступка радует меня больше, чем все изыски местной кухни.

Мне дарован доступ к знаниям. Я учу персидский язык и урду, занимаюсь каллиграфией и музыкой. Развлечения здесь – это танцы, поэзия, настольные игры и редкие прогулки в тщательно охраняемых дворцовых садах, где цветут розы и поют экзотические птицы.

Наши встречи с Падишахом происходят через день. И в каждую такую встречу он приносит мне подарок – что-то, привезённое из земель, откуда я родом: шкатулка из резного дерева с запахом сосны, янтарные бусы или шкуру белого медведя. Очень богатый подарок, диковинка, доступная Повелителю мира. Этим он показывает, что помнит, о том, кто я. И это одновременно трогает и терзает. Каждая вещь напоминает мне, как далеко я от дома.

Мне даже позволено влиять на мелкие дворцовые решения – через личные беседы я могу заступиться за провинившуюся служанку или попросить смягчения наказания для другой наложницы, впавшей в немилость.

Но всё это перечёркивает одно – полная закрытость от внешнего мира. Я – птица в золотой клетке, самой прекрасной на свете, но всё же в клетке. Невозможность покинуть дворец, постоянная, незримая борьба за внимание Повелителя, зависть других женщин, и эта вечная зависимость от его настроения. Моя необычная красота – и преимущество, и тягостное бремя в этом котле восточных интриг.

Но сегодня случилось то, чего я одновременно боялась и… ждала? Событие, которое изменило всё.

Запись обрывалась на самом интересном. Мой палец потянулся, чтобы перевернуть страницу, но буквы поплыли. Усталость накрыла меня тяжёлой волной. Глаза слипались. Завтра предстоял новый день, полный своих собственных тайн и вызовов.

Я сунула драгоценную тетрадь под подушку, задула свечу и провалилась в глубокий, без сновидений сон.

Глава 14

Утро воскресенья началось с непривычной суеты. Все мои домочадцы готовились к походу в церковь. Аста очень хотела послушать проповедь, и я видела, что ей этого не хватало. Я выбрала одно из своих самых скромных, но дорогих платьев тёмно-синего цвета. Его покрой и ткань ясно говорили о моём статусе. Однако отказалась от украшений, кроме маленьких жемчужных серёжек. Сегодня я не хотела привлекать внимание – его и так будет достаточно. Я хотела слиться с окружением, просто наблюдать.

Аста, одетая в своё лучшее платье, смотрела на меня с одобрением. Наш вчерашний разговор, кажется, пошёл на пользу.

Когда мы вышли на улицу, нас уже ждала небольшая процессия. Улаф и Йенс в строгих костюмах, грумы в белых рубашках, Ханна, Хельга и служанки тоже принарядились. Магнуса снова не было.

Дорога к церкви стала для меня настоящим испытанием. По пути нам встречались жители Рёнсвальгена, и каждый, от мала до велика, почтительно обращался ко мне:

– «Добрый день, госпожа Корсмо». «Чудесное утро сегодня, госпожа графиня». Это звучало непривычно и немного давило. Люди кланялись, некоторые женщины приседали в реверансе. Я лишь кивала в ответ, стараясь сохранять вежливую, нейтральную улыбку. Было странно и неловко. Я чувствовала себя актрисой, играющей роль, к которой не готова.

Церковь внутри оказалась такой же простой и уютной, как и снаружи. Пахло деревом, воском и ладаном. Солнечный свет, проникая через витражные стёкла, рисовал на полу разноцветные пятна. Мы заняли места в первом ряду, предназначенные, как я поняла, для семьи Корсмо. Люди постоянно прибывали, садились на лавки, становились у стен. Вскоре в помещении стало не протолкнуться.

И тогда я увидела его. Пастор Бьорн.

Он стоял у алтаря, готовясь к службе, и его внешность на мгновение лишила меня дара речи. Это была не привычная строгость, которую я ожидала увидеть у сельского священника, а почти классическая, скандинавская красота. Высокий, широкоплечий, с густыми каштановыми волосами, собранными в аккуратный хвост у основания шеи, и чертами лица, словно высеченными резцом скульптора. Но больше всего поражали его глаза – ясные, серые, как море перед штормом, и полные какой-то невероятной, спокойной силы. Когда он начал говорить, его голос, низкий и бархатный, заполнил всё пространство церкви, заставляя слушать каждое слово.

Проповедь его была не о смирении и страхе, как я опасалась. Она была о труде, о взаимовыручке, о простых христианских ценностях.

– Мы живём в суровом краю, – говорил он, и его взгляд скользил по лицам прихожан, встречаясь и с моим на мгновение, отчего у меня ёкнуло сердце. – И выживаем только потому, что помогаем друг другу. Сильный помогает слабому, богатый – бедному, но не милостыней, а делом. Дать работу, поделиться хлебом, поддержать в трудную минуту. В этом – истинная заповедь Благословенного…

Потом он заговорил о семье. И снова его слова оказались неожиданными.

– И сказал Благословенный: нехорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему. Жена – не рабыня и не украшение. Она – плоть от плоти мужа, кость от костей его. Она – его ребро, данное ему для поддержки и продолжения жизни. А потому долг мужа – беречь свою жену, как он бережёт самого себя. Любить её, уважать и заботиться о ней. Ибо, обижая её, он обижает самого себя. А жена, в свою очередь, должна быть ему опорой и хранительницей очага, что горит не только в доме, но и в сердцах.

Я слушала, затаив дыхание. Это было так далеко от фанатичного благочестия матери Линды и лицемерной строгости фру Ингрид. В его словах была мудрость и… человечность. Я ловила каждый его взгляд, и странное смущение охватывало меня. Я чувствовала себя школьницей, замеченной красивым учителем.

После службы пастор Бьорн стоял у выхода, беседуя с прихожанами. Когда подошла наша очередь, он обратился ко мне:

– Фру Корсмо, добро пожаловать в нашу общину. Я очень рад вашему появлению в Рёнсвальгене.

– Благодарю вас, пастор, – ответила я, чувствуя, как горят щёки. – Ваша проповедь была… очень своевременной.

Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок.

– Я рад, что она нашла отклик в вашем сердце. Если позволите, я хотел бы предложить вам кое-что. Наш церковный приют для сирот всегда нуждается в участии и добром слове. Может быть, вы найдёте время его посетить? Детям важно видеть, что о них помнят.

Его предложение прозвучало так искренне, что я не могла отказаться.

– Конечно. С удовольствием.

Мы прошли с ним через небольшой садик при церкви к скромному, но чистому дому рядом. Войдя внутрь, я увидела группу детей разного возраста. Они сидели за длинными столами, что-то рисуя. Воспитательница, женщина лет пятидесяти с добрым лицом, приветствовала нас.

И тут мой взгляд упал на девочку. Лет пяти. Она сидела отдельно от всех, у окна, и с не по-детски серьёзным видом разглядывала какую-то книжку с картинками. В её позе была какая-то особая, независимая сосредоточенность. У неё были светлые, почти белые волосы, заплетённые в две неаккуратные косички, и упрямо сжатые губы. Девчушка подняла на меня глаза – большие, синие, полные тоски. Она была похожа на маленького, брошенного котёнка.

– Это Катрина, – тихо сказал пастор Бьорн, следуя за моим взглядом. – Ей пять лет. Полгода назад от лихорадки умерла мать. Отца у неё не было, родственников не нашлось. Пришлось определить сюда. Девочка добрая, по сути, но… с характером. Очень тяжело переживает. Она домашняя, привыкла к тишине и уединению, а здесь шумно. Жаль её.

В его голосе звучала неподдельная боль. Я смотрела на эту маленькую девочку, такую одинокую и гордую в своём горе, и что-то ёкнуло у меня внутри. В ней было что-то знакомое. Что-то от той Линды, которую сломали обстоятельства, и что-то… от меня самой, брошенной в чужой мир.

Я не знала, что сказать. Просто стояла и смотрела, чувствуя, как странная связь протягивается между мной и этой сиротой.

Дети, окружив нас, наперебой рассказывали свои новости, пока мы беседовали. Время от времени посматривая на Катрину, которая так и сидела, отвернувшись к окну, я громко пообещала ребятам в следующий раз принести сладости и настольные игры. Они радостно захлопали в ладоши, а маленькая упрямица лишь осторожно взглянула в нашу сторону. Покидая приют, я сердечно поблагодарила пастора.

– Спасибо. За проповедь и за… знакомство.

– Это вам спасибо, что пришли, фру Корсмо, – улыбнулся он. – Надеюсь, вы найдёте здесь не только покой, но и дело для души.

По дороге домой я почти не слышала болтовни Асты. Перед моими глазами стояло лицо маленькой Катрины. И мысли о проповеди пастора Бьорна, о взаимовыручке и поддержке обретали вдруг очень конкретный, глубоко личный смысл.

Войдя в дом, я уловила аромат еды. Ханна вернулась первой и уже разогрела обед. Все были здесь, кроме одного человека. Я огляделась.

– А где Магнус? – спросила я Улафа.

Старик лишь развёл руками, его лицо выражало лёгкое раздражение.

– Снова ушёл, фру Линда. С утра не видели. Говорит, у него свои дела. Непростой он человек.

Я кивнула, но на душе было неспокойно. Исчезновения этого молчаливого великана начинали меня тревожить.

Глава 15

Осгард. Особняк Стормеров.

Ларс Стормер расслабленно сидел в кожаном кресле. Он наливал в стакан огненно-рыжий виски из хрустального графина. В кабинете было темно, хотя за окном светило солнце. Тяжёлые портьеры не пропускали свет. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом табака и кожи. На столе в пепельнице поднимался дымок от сигары. Он только что вскрыл письмо, принесённое с утренней почтой. Тонкий, качественный лист, герб с изображением корабля и стилизованной волны – Корсмо. Толстые пальцы сжали бумагу так, что костяшки побелели.

С каждой прочитанной строчкой его лицо, и без того красное от уже привычного высокого давления, заливалось густой багровой краской. Арвид Корсмо писал чётко, холодно и безжалостно.

«…не намерен терпеть дальнейшие выходки вашей дочери, которые опозорили моё имя перед всем высшим светом Бергенхольма. Поскольку расторгнуть брак по закону я могу лишь через год, она отправлена в Рёнсвальген, и будет вдали от любопытных глаз, пока не утихнет шумиха, поднятая газетами. Надеюсь, человек вашего склада ума и деловой хватки найдёт возможность образумить её. В противном случае, мне придётся обратиться к врачам для определения степени её душевной болезни и подать прошение о бракоразводном процессе на этих основаниях. Все наши договорённости, включая финансовые, приостанавливаются до приемлемого разрешения ситуации. Признаюсь, я уже жалею о решении взять в жёны вашу дочь. Мне нужна жена и мать будущих наследников, а не богобоязненная дурочка, не способная выполнить своё главное предназначение».

Последняя фраза впилась в сознание Ларса, как отравленная стрела. «Богобоязненная дурочка». Он с силой швырнул недопитый виски в камин. Хрусталь со звоном разлетелся вдребезги, а жидкость с шипением испарилась в пламени.

Ларс скомкал край письма. Газеты! Его репутация! Теперь все будут показывать на него пальцем, как на отца, воспитавшего сумасшедшую дочь.

– Сигне! – его рёв потряс стены кабинета. – Сигне, где ты, проклятая!

Дверь беззвучно приоткрылась, и силуэт жены появился в проёме. Фру Сигне, когда-то цветущая, а теперь бледная и аскетичная, в своём вечном тёмном платье, вошла, опустив глаза.

– Ты слышала? – зашипел Ларс, размахивая письмом перед её лицом. – Слышала, что натворила твоя бесценная дочь? Выбросилась из окна! Опозорила меня, мой дом, моё имя перед этим… этим графом! Я столько лет вкладывал в неё, одевал, образовывал, а она… молиться научилась! Только и всего! Это ты! Ты вбила ей в голову всю эту дурь! Что ты воспитала? Сумасшедшую?

Он с отвращением окинул взглядом её иссохшую, потерявшую все женские формы фигуру.

– Ты всегда была обузой. Испортила мне жизнь, родив девочку, и оказалась неспособной дать мне сына! А теперь я должен пресмыкаться перед этим зазнавшимся аристократом, умолять его, чтобы он взял обратно нашу непутёвую, полоумную дочь!

Сигне не подняла глаз. Её пальцы теребили чётки, спрятанные в складках платья.

– Благословенный посылает нам испытания для нашего же блага, Ларс. На всё Его воля. Может, это знак…

– Замолчи! – рявкнул он, и она вздрогнула. – Твои знаки и твоя воля довели нас до ручки! Теперь этот Корсмо приостановил все договорённости! Все! Понимаешь, что это значит?

Он тяжко рухнул обратно в кресло, сжав голову руками. В ушах стоял нарастающий шум – шум надвигающегося краха. Его бизнес, фабрики Стормера, держался на волоске. Проблемы наваливались как снежный ком.

Качество сырья, которое он закупал, упало, а цены выросли. Готовая продукция – ткани, которые когда-то славились на всю страну – теперь были хуже, чем у конкурентов. Продажи падали, клиенты уходили. Рабочие, эти неблагодарные хамы, вместо того чтобы трудиться, требовали повышения зарплаты и устраивали забастовки. А тут ещё эти дешёвые иностранные ткани хлынули на рынок, вытесняя местных производителей. Налоги, которые взимало правительство, достигли запредельных высот. И самая большая статья расходов – доставка сырья издалека. Транспортные расходы съедали последнюю прибыль.

И единственным светом в этом тоннеле был брак с Корсмо. Арвид и его родня имели колоссальное влияние. Через них можно было получить выгодные кредиты, государственные субсидии. Как аристократ, Арвид имел льготы на пошлины и доступ к закрытым тендерам. Статус графа Корсмо открывал двери в кабинеты министров и к участию в крупных проектах. Этот брак был не просто союзом двух семей. Это был спасательный круг для его империи.

А теперь этот круг ускользал. Из-за какой-то истерички.

Ларс поднял взгляд на Сигне, которая всё так же стояла не шелохнувшись.

– Убирайся, – прохрипел он с ненавистью. – Иди к своим иконам. Молись, чтобы твоя дочь не отправилась в сумасшедший дом. Хотя, – он ядовито усмехнулся, – может, там её настоящее место.

Когда дверь за ней закрылась, он снова взялся за графин, налил ещё виски, но не пил, а лишь смотрел на янтарную жидкость. Мысли лихорадочно работали. Что делать? Писать Корсмо? Унижаться? Ехать самому в эту богом забытую дыру, в Рёнсвальген, и силой вразумить Линду? Заставить её ползать на коленях перед мужем?

Внезапно его осенило. Деньги. Он же оформил на Линду счёт на предъявителя. Огромная сумма, часть её приданого. Пока вся эта история не разрешится, он не мог позволить ей распоряжаться этими деньгами. Что, если она, в своём «сумасшествии», решит их потратить? Или что ещё хуже, передать кому-нибудь?

Он подошёл к сейфу, спрятанному за картиной, и быстро набрал код. Достал папку с финансовыми документами. Да, счёт в «Морском торговом банке» в Бергенхольме. Книжка на предъявителя была у Линды. Нужно было срочно связаться с управляющим банком, старым хитрым лисом Мортенсеном. Попытаться заморозить счёт. Сослаться на… на её невменяемость. Да, именно так. Он пригрозит Мортенсену, расскажет о скандале, намекнёт, что если банк будет обслуживать психически нездорового человека, это бросит тень на его репутацию. Мортенсен, дорожа своим положением, возможно, пойдёт навстречу. Хотя бы на время, пока Ларс не разберётся с дочерью.

Стормер схватил перо и начал писать письмо, его почерк был резким и неровным от ярости. Он должен был вернуть контроль. Над дочерью. Над деньгами. Над ситуацией. Он не позволит какой-то девчонке и её капризам разрушить всё, что он строил. Если потребуется, он сам приедет в этот богом забытый Рёнсвальген и вправит ей мозги. Лично.

Гнев, который терзал его изнутри, был настолько жгучим и неукротимым, что ждать было невыносимо. Он не мог оставаться в бездействии. Мысль о том, что Арвид Корсмо может официально начать бракоразводный процесс, замораживая все финансовые потоки, заставляла его сердце биться быстрее, а кровь стынуть в жилах. Нет, он должен действовать. Немедленно.

Он резко потянул за шнур звонка, и через несколько мгновений в кабинет бесшумно проскользнул его личный помощник, Йохан. Молодой человек с непроницаемым лицом и идеально сидящим костюмом.

– Йохан, – отрывисто бросил Ларс, не предлагая тому сесть. – Узнай расписание ближайшего парохода в Бергенхольм. Мне нужна самая комфортабельная каюта. И собери людей – возьми Кнута и Эрика, пусть будут наготове.

Йохан кивнул, сделал пометку в своём карманном блокноте и тихо удалился.

Ларс принялся нервно расхаживать по кабинету. Каждая минута ожидания казалась ему вечностью. Он мысленно составлял план: сначала – жёсткий разговор с Корсмо. Нужно будет убедить его, что Линду можно «исправить», что это просто временный женский каприз, усугублённый дурным влиянием матери. Потом… потом он сам поедет в эту деревню, в Рёнсвальген, и выбьет дурь из дочери раз и навсегда. Угрозами, обещаниями, шантажом – неважно. Но прежде всего, ещё до встречи с зятем, нужно заехать в главный офис «Морского торгового банка». Этот счёт на предъявителя… он был его страховкой, козырем. Но сейчас эти деньги могли уплыть из его рук вместе с рассудком Линды. Нужно попытаться заблокировать счёт или, на худой конец, снять с него значительную сумму, пока дочь не сообразила этого сделать первой. Мысль, что она, с её наивностью, может распорядиться его деньгами, была невыносима.

Через двадцать минут Йохан вернулся. Его лицо было по-прежнему невозмутимым, но в глазах читалась лёгкая неуверенность.

– Господин Стормер, ближайший прямой пароход в Бергенхольм будет только через два дня. И то, капитан сомневается, что он выйдет – надвигается сильный шторм, на подходах к фьорду уже штормовое предупреждение.

Ларс с силой ударил кулаком по столу.

– Через два дня! И ещё может не быть! Это неприемлемо!

– Есть другой вариант, – продолжил Йохан, не моргнув глазом. – Сегодня вечером из Осгарда отходит ночной поезд до Норнесана. В пути около суток. Там можно пересесть на пароход, который идёт вдоль побережья до Бергенхольма. Такой путь займёт в общей сложности три-четыре дня. Прямой маршрут на пароходе, если он состоится, займёт двое суток.

Ларс скривился, будто почувствовал дурной запах. Три-четыре дня в поездах и на каком-то береговом судне вместо комфортабельного парохода? Это было унизительно и неудобно. Но ждать два дня в неведении, рискуя вообще не уехать… Нет. Его терпение лопнуло.

– Нет, – прошипел он. – У меня нет времени ждать. Что, если через два дня пароход так и не выйдет? Я сойду с ума за эти дни. Заказывай билеты. На вечерний поезд.

– Слушаюсь, господин Стормер, – Йохан снова склонил голову и вышел.

Вечером того же дня Ларс Стормер, в сопровождении двух крепких слуг, сел в купе поезда, отправлявшегося из Осгарда. Он с презрением разглядывал скромный, по его меркам, интерьер вагона и мелькающие за окном огни рабочих районов. Всё это казалось ему недостойным его положения. Унизительное путешествие, на которое его обрекла собственная дочь.

Он откинулся на сиденье и закрыл глаза. В голове мелькали возможные диалоги с Корсмо. Нужно быть твёрдым, но не вызывающим. Униженным, но не жалким. Найти ту тонкую грань, чтобы сохранить лицо и при этом выпросить прощение для дочери. А потом… потом будет разговор с самой Линдой. И он обещал себе, что этот разговор она запомнит на всю оставшуюся жизнь.

Поезд набирал скорость, увозя его навстречу штормовому морю и ещё более штормовому объяснению с одним из самых влиятельных людей в стране. Ларс Стормер сжал кулаки.

Глава 16

– Садитесь, фру Линда, – приветливо кивнула Ханна, поднимая крышку с котла. – Еда почти готова, только хлеб нарежем.

Я кивнула и села за стол, глядя на то, как женщина ловко управляются с тяжёлой утварью. Улаф стоял у окна и о чём-то негромко говорил с Хельгой.

– Хорошая была проповедь, – заметила Ингер, расставляя тарелки. – Пастор Бьорн сказал нужные слова.

– Да, – согласилась Марта. – Как будто душу почистил. Хочется жить, работать, людям помогать…

– А я, признаться, еле на ногах стою. – пробормотала Хельга, опускаясь на стул с тихим стоном. – Почти не спала. Мужчины мылись полночи. То дров подбросить, то воды принести, то ещё что… Ходили, хлопали дверьми… Будто стадо быков в доме, честное слово.

Её слова нашли живой отклик среди остальных женщин. Даже обычно сдержанная Ингер покачала головой и проворчала:

– Было очень неловко спешить, зная, что мужчины тоже ждут своей очереди.

Дверь внезапно открылась, и на пороге появился Магнус. Он вошёл с присущим ему спокойствием, будто вернулся из соседней комнаты, а не отсутствовал полдня. Его внушительная фигура в простой, но прочной одежде полностью заслонила окно.

На этот раз я не стала ждать. Пока он молча снимал свою рабочую куртку, я обратилась к нему, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но настойчиво:

– Магнус, вы снова отсутствовали. И на проповеди вас не было. Не хотите ли объяснить, где вы проводите время?

Все за столом затихли, даже Улаф перестал возиться с дровами возле печки. Аста под столом наступила мне на ногу. Магнус медленно повернулся ко мне. Его взгляд, тёмный и проницательный, встретился с моим. Ни тени смущения или вины.

– У меня есть дела, фру Линда, – произнёс он своим низким, немного глуховатым голосом. – Они требуют моего присутствия в другом месте.

– Какие дела могут быть у человека в незнакомом поселении, куда мы прибыли всего несколько дней назад? – не отступала я, чувствуя, как Аста под столом сжимает мою руку в знак поддержки. – Вы находитесь здесь как мой слуга, и я вправе знать, на что тратится ваше время.

Его внимательный взгляд заставил меня почувствовать лёгкий укол нервозности, но я не отвела глаз. Он молчал, и в этой тишине чувствовалось не столько пренебрежение, сколько взвешивание того, что можно сказать.

– Личные, – наконец произнёс он, и в его тоне прозвучала такая непоколебимая уверенность, что дальнейшие расспросы казались бессмысленными. – Они не мешают моей работе в доме. И я всегда возвращаюсь.

В его словах не было вызова, но была ясно обозначенная граница. Я поняла, что сегодня это всё, чего я могу от него добиться. Эту тайну мне предстоит разгадать не допросом, а наблюдением.

Улаф, видя напряжённую ситуацию, поспешил выступить миротворцем. Он кашлянул и, потирая руки, обратился ко мне с деловым видом:

– А что, если соорудить баню, фру Линда? Мы вчера ночью, пока мылись, так и думали. Места нам всем, конечно, маловато в ванной. Но выход есть, и какой!

Он обвёл всех торжествующим взглядом, явно наслаждаясь ролью решателя проблем.

– В дальнем углу двора, у самого забора, стоит старый сарай. Сложен на совесть, отличные брёвна, только конопатить нужно да утеплить. Мы легко можем его под баню приспособить. Для мужчин. Поставим там добротную печь-каменку, сложим полки… И знаете, что самое главное? – Он многозначительно поднял палец. – Прямо за нашим домом, в ложбине, есть небольшое озерцо, а в него из-под земли ключ бьёт! Вода чистейшая, ледяная! Вот где благодать-то после парилки будет! Окунулся – и будто заново родился!

Его энтузиазм был заразителен. Я представила себе эту картину: тёплый, пропахший дымом и хвоей сруб, а потом – освежающий шок от ледяной, чистой воды. Это было идеальное, просто гениальное решение, которое раз и навсегда сняло бы бытовую проблему.

– А ванная комната в доме, – продолжил Улаф, – так и останется для женщин. Вам так удобнее будет. Никакой суеты, никаких ночных похождений.

Я посмотрела на лица женщин. Ингер и Марта переглянулись с нескрываемым облегчением. Хельга одобрительно кивнула, и даже усталость с её лица словно отступила.

– Это прекрасная идея, Улаф! – искренне воскликнула я. – Очень правильная. Так и поступим.

Затем я снова повернулась к Магнусу, который всё так же молча стоял у двери.

– Магнус, раз уж ваши «личные дела», не мешают работе, надеюсь, вы поможете Улафу с баней? – Я сделала небольшую паузу, давая ему понять, что это не просьба, а поручение хозяйки. – Выглядите вы человеком, который знает в этом толк.

Магнус медленно кивнул, его взгляд на мгновение задержался на моём лице, и вдруг показалось, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Могу, – коротко ответил он. – Опыт есть.

– Тогда завтра и начнём, – объявила я, чувствуя, как по телу разливается волна удовлетворения. – Улаф, подумайте, что вам может понадобиться. Магнус, помогите ему. Аста всё запишет, а я выделю деньги. Чем быстрее у нас появится своя баня, тем лучше для всех.

Обед продолжился в деловой и воодушевлённой атмосфере. Аста с интересом слушала, как Улаф и Йенс наперебой начали обсуждать, где взять хороший камень для печи и как лучше проложить тропинку к озеру.

Я откинулась на спинку стула и наблюдала за ними. Одна проблема решилась, и это была моя маленькая победа. Она подтверждала, что я способна не просто плыть по течению, но и активно менять свою жизнь к лучшему. А загадка Магнуса… Я дала ему понять, что заметила его исчезновения. Рано или поздно эта тайна тоже раскроется. А пока в доме царил покой, и вкусно пахло едой. Всё, что ещё вчера казалось временным, теперь постепенно превращалось в наш быт, в основу общей жизни. И даже если впереди будет немало трудностей, теперь у каждого было своё место и своё дело.

Вечер выдался на удивление спокойным и уютным. Мужчины, воодушевлённые новой идеей, отправились в дальний угол двора осматривать сарай, выбранный для будущей бани. Мы с женщинами расположились в гостиной у горящей печи. Я взяла в руки вышивку, которую нашла в одном из сундуков, Аста вязала что-то тёплое, а Хельга и Ингер чистили овощи на завтра. Тишину нарушал лишь треск поленьев и тихий перебор женских голосов. Рукоделие приятно отвлекало, успокаивая нервы, натянутые за день.

Но стоило послышаться на крыльце тяжёлым шагам и приглушённым мужским голосам, как мы все невольно приподняли головы и замерли прислушиваясь.

Первым вошёл Улаф, его морщинистое лицо светилось удовлетворением.

– Ну что, – сказал он, снимая куртку, – сарай крепкий, можно смело приспособить. Крыша целая, стены не прогнили. Если завтра с утра начнём разбирать завалы и конопатить, то к концу недели уже печку сможем поставить.

– Да, – коротко добавил Магнус, войдя следом. Он стоял в дверях, его массивная фигура заслоняла свет из коридора. – Место удачное. С водой проблем не будет.

– Главное теперь – найти хорошие, правильные камни для каменки, – продолжил Улаф, садясь на свою табуретку и протягивая руки к теплу печи. – Не всякий булыжник подойдёт, нужны особенные, чтобы жар держали и не трескались. Завтра спрошу у печника, он знает, где такие брать.

Мы ещё немного поговорили о предстоящих работах, но за окном уже начало смеркаться, окрашивая фьорд в густые синие тона. Служанки, зевнув, решили пойти наверх, чтобы постелить кровати и приготовить всё ко сну.

Сердце у меня ёкнуло. Тетрадь! Она всё ещё лежала под подушкой, и мне не терпелось узнать продолжение истории Аннели. Вскочив под предлогом, что мне нужно кое-что взять из комнаты, я поспешила вперёд них. Войдя в нашу спальню, я прислушалась – на лестнице уже слышались шаги. Быстро сунув руку под подушку, я нащупала шершавую кожу переплёта. Вытащить её и спрятать обратно в сундук было уже некогда. Оглядевшись вокруг, увидела тяжёлую портьеру, которая защищала окно от ночного холода. Мгновение – и тетрадь оказалась на подоконнике, укрытая складками плотной ткани.

Я успела сделать вид, что поправляю одеяло, когда в комнату вошли Аста и служанки.

– Ох, как я устала, – протянула Аста, падая на свою кровать. – Но зато так приятно, когда у всех есть дело. И баня будет… просто чудесно.

Я лишь улыбнулась в ответ. Теперь я была спокойна. Тайна Аннели была в безопасности, и стоит только всем уснуть, как я снова смогу погрузиться в её удивительный и опасный мир, чтобы узнать, какое же событие одновременно пугало её и сулило надежду. Эта мысль согревала меня куда лучше, чем тепло печки.

Глава 17

Запись третья.

Сегодня утром мне стало плохо. Первой мыслью был страх – отравление. Здесь, в зенане, это часто случается с теми, кто слишком возвысился.

Солнце, пробивающееся сквозь резные решётки моего окна, казалось мне неласковым, а аромат роз, витавший в покоях, – удушающим. Голова кружилась, в глазах стояла серая пелена, а желудок подкатывал к горлу каждую минуту. Я едва успела позвать служанку, прежде чем меня вырвало в подставленный ею золотой таз. Девочка в ужасе выбежала, и вскоре в мои покои вошла старшая по гарему, зрелая и мудрая Захра-ханум, которую Падишах уважал за ум и безупречную преданность.

«Индира, джаним, что с тобой?» – её голос был спокоен, но в глазах читалась тревога. Она присела на край ложа, положив прохладную ладонь мне на лоб.

«Я… не знаю, – прошептала я, с трудом переводя дыхание. – Всё плывёт… Мне дурно».

«Сколько дней так?»

«Уже неделю… к утру особенно».

Взгляд Захры-ханум изменился, в нём вспыхнула быстрая, как молния, догадка. Она не стала ничего говорить, лишь резко поднялась и отдала тихие, но чёткие распоряжения служанкам. Вскоре в покои вошли двое лекарей – один пожилой, с длинной седой бородой и внимательными глазами, другой – помоложе.

Пожилой лекарь, которого звали Хаким-сахиб, велел показать язык, долго и пристально смотрел мне в глаза, а затем попросил разрешения пощупать пульс. Его пальцы легли на моё запястье, и он замер, погрузившись в себя. Тишина в комнате была звенящей. Я видела, как Захра-ханум не дыша, следит за его лицом.

Наконец, Хаким-сахиб отнял руку и поднял взгляд. Его лицо озарилось почтительной улыбкой.

«Хвалу Всемогущему Аллаху, – произнёс он торжественно, обращаясь к Захре-ханум. – Это не хворь. Это милость. Индира-бегум носит во чреве своём дитя Повелителя».

Эти слова разорвали тишину как гром. Захра-ханум всплеснула руками, её глаза наполнились слезами радости.

«Ты уверен, Хаким-сахиб?»

«Это точно, ханум. Все признаки налицо: утренняя тошнота, головокружение, пульс… Пульс говорит сам за себя. Он бьётся как две разные жизни в одном ритме».

Мир перевернулся. Я не отравлена. Я… беременна. Ребёнком Падишаха. Рука инстинктивно потянулась к плоскому животу.

Захра-ханум немедленно отправила людей к Акбару. Мы ждали, и каждая минута тянулась как год. Я лежала, укутанная в шёлковые одеяла, и не могла осмыслить происходящее. Страх смешивался с каким-то невероятным, щемящим чувством.

Он вошёл. Падишах Акбар величественно и стремительно ступил в комнату. Его сопровождали два безмолвных евнуха и личный лекарь – Хаким-сахиб, который недавно осматривал меня. Я попыталась встать с ложа, чтобы поклониться, но слабость подкашивала ноги.

Повелитель быстро сократил расстояние между нами и мягко, но твёрдо остановил меня жестом.

«Нет, – произнёс он, и в его голосе, обычно властном, я услышала непривычную заботу. – Лежи. Не двигайся».

Он сел рядом со мной на краешек ложа, его пронзительный взгляд изучал моё лицо.

«Хаким?» – бросил он через плечо, не отрывая от меня глаз.

Пожилой лекарь склонился в почтительном поклоне.

«Повелитель, я осмотрел Индиру-бегум. Её недомогания не оставляют сомнений. Она понесла. Срок ещё мал, но милость Аллаха явилась нам сегодня».

Только тогда Акбар позволил себе улыбнуться. Это была не торжествующая улыбка завоевателя, а тёплая, искренняя улыбка мужчины, получившего неожиданный дар.

«Хвалу Аллаху, – тихо произнёс он. – Ты носишь во чреве мою кровь».

Он долго смотрел на меня, словно видя впервые. Не как на диковинную белую невольницу, а как на женщину, подарившую ему нечто бесценное. Один из евнухов молча подал ему ларец из тёмного нефрита. Повелитель открыл его и достал одно за другим: ожерелье из крупных идеальных жемчужин, тяжёлый браслет, усыпанный изумрудами, и тонкую золотую пластину, с аятом из Корана.

«Пусть это будет твоим оберегом, – сказал Акбар, вкладывая прохладную пластину мне в ладонь. – С этого часа тебя будут охранять мои лучшие слуги и лекари. Отныне ты – полная госпожа в своих покоях. А в моём сердце… ты ею стала уже давно».

Мои глаза наполнились слезами, которые я не в силах была сдержать. В этот момент я поняла: назад дороги, нет. Навсегда. Я навсегда прикована к этому дворцу, к этой судьбе. Я больше не Аннели Хансен из Бергенхольма. Я – Индира, которая носит ребёнка Падишаха.

«Мой повелитель, – прошептала я, и голос дрогнул, – я молюсь, чтобы дитя было достойно вас».

Акбар взял мою ладонь в свои сильные, тёплые руки и сказал твёрдо, но с неизменной теплотой:

«Если это будет сын, он станет гордостью моей династии. Если дочь – то жемчужиной этого дворца. Но знай, сегодня ты принесла мне радость, какую не приносил никто».

Служанки и евнухи, словно по незримому сигналу, бесшумно склонились и вышли, оставив нас одних. Акбар не ушёл. Он оставался ещё долгое время, расспрашивая о моём самочувствии, заставляя пить травяные настои и просто… слушал мой голос. Когда он, наконец, поднялся, чтобы удалиться в свои покои, я услышала его тихое, но чёткое повеление за дверью:

«С этого часа. Охранять её как зеницу ока. Как величайшее сокровище».

Мой статус изменился в мгновение ока. Меня немедленно перевели в отдельный, небольшой, но роскошный дворец в пределах гарема. Стены здесь были убраны резными панелями из перламутра и лазурита, а ткани на окнах, были так тонки, что сквозь них струился солнечный свет.

Если наложница носила ребёнка Повелителя, это становилось событием государственной важности. Мать наследника считалась «счастливой избранницей», а сама беременность – ниспосланным свыше знаком божественной милости. Теперь эта «милость» живёт во мне. И я не знаю, радоваться мне или плакать от ужаса, перед этой новой, оглушительной ответственностью.

Тогда я даже не могла предположить, какие испытания выпадут на мою долю дальше…

Я читала, затаив дыхание. Перед глазами возникала яркая картина: испуганная девушка в невероятной роскоши. На неё одновременно обрушились и величайшая милость, и ловушка. Я ощущала её смятение, страх и ту каплю надежды, которую дарили ей слова и подарки Акбара.

В доме стояла полная, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи. И вдруг я услышала другой звук – тихий, но отчётливый скрип входной двери внизу.

Сердце ёкнуло. Я аккуратно закрыла тетрадь, задула свечу и на цыпочках подошла к окну. Осторожно, стараясь не шевелить портьеру, я отодвинула её край ровно настолько, чтобы видеть двор.

Возле ворот, в свете луны, стояла простая повозка, запряжённая одной лошадью. Рядом с ней, у входа во двор, виднелись две фигуры. Одна – высокая и мощная, в которой безошибочно угадывался Магнус. Вторая – невысокий, плотно сложенный мужчина в тёмном плаще.

Они о чём-то разговаривали. Разговор был негромким, но оживлённым, и длился он довольно долго. Потом я увидела, как Магнус полез в глубокий карман своей куртки и что-то передал тому человеку. Незнакомец что-то коротко сказал в ответ, кивнул, затем ловко вскочил на повозку и тронул вожжами.

Магнус не спешил уходить. Он стоял неподвижно, провожая взглядом удаляющуюся повозку, пока та не скрылась в ночной темноте. Потом, с привычной неторопливостью, закрыл ворота на засов и направился к дому.

«Нет, – пронеслось у меня в голове. – Нет, так дело не пойдёт».

И тут меня осенила догадка. Я вспомнила, как Ингер, перечисляя слуг, приехавших со мной из дома отца, чётко назвала пять человек: себя, Марту, Ханну, Йенса и двух грумов. Магнуса в том списке не было. Он появился позже, во дворе, когда шла погрузка вещей, и просто… вошёл в число слуг. Значит, это не мой человек.

Так кто он? Шпион Арвида или, возможно, моего отца? И что это за личности посещают его под покровом ночи?

Решение созрело мгновенно. Я не могла ждать до утра. Накинув на плечи шерстяную шаль, я снова зажгла свечу. Придерживая её дрожащей рукой, бесшумно вышла из комнаты и спустилась по лестнице.

Я оказалась в прихожей как раз в тот момент, когда входная дверь отворилась, и в проёме возникла фигура Магнуса. Он замер, увидев меня. Мы стояли друг напротив друга в мерцающем свете единственной свечи, и тишина между нами была густой и тяжёлой.

Глядя прямо в его непроницаемые глаза, я чётко произнесла, вкладывая в голос всю твёрдость, на которую была способна:

– Вы не мой слуга. Что вы делаете в этом доме? Кто был тот человек? И что вы передали ему? Кто вы, Магнус? Отвечайте. Сейчас же.

Глава 18

Магнус потёр лицо ладонью, и в этом жесте было столько усталости и внезапного облегчения, что я на мгновение опешила. Он тяжело вздохнул, и его голос прозвучал уже совсем по-другому – не глуховатый и отрывистый, а ровный, низкий, принадлежащий человеку, привыкшему командовать.

– Скрывать далее смысла нет, – произнёс он. – Признаться, я не думал, что вы обратите на это внимание. Честно говоря, удивлён вашей проницательностью.

Я смотрела на него и понимала, что передо мной совершенно другой человек. Исчезла маска простоватого, молчаливого слуги. Передо мной стоял уверенный в себе мужчина, прямой и спокойный. И по его речи, отточенной и грамотной, стало ясно: он как минимум дворянин, человек с образованием.

– Давайте пройдём в гостиную, – предложил он, и в его тоне уже звучала не просьба, а вежливое, но непререкаемое предложение. – Не стоит стоять у дверей. Ночи сейчас холодные, и не хватало, чтобы госпожа графиня в первые же дни пребывания здесь, слегла с лихорадкой.

Я молча развернулась и прошла к большому дубовому столу, поставив на него подсвечник. Магнус неторопливо последовал за мной. Он подошёл к печке, взял кочергу, ловко разворошил тлеющие поленья и подбросил ещё несколько сухих брёвен. Пламя весело затрещало, оживляя комнату. Затем он отодвинул чугунную заслонку и поставил на печь тяжёлый медный чайник, наполненный отваром.

Я наблюдала за его движениями. Они были выверенными, экономичными, без лишней суеты. Действиями уверенного в себе человека.

Подойдя к столу, он зажёг ещё несколько свечей в массивном канделябре. Тёплый свет мягко осветил лицо мужчины, сделав его ещё более твёрдым и решительным.

– Вот так лучше, – сказал он, присаживаясь на скамью напротив меня. – Разговор будет не на минуту. Заодно и чаем согреемся.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя.

– Меня зовут Магнус Лангард. Я дворянин, капитан парохода «Северный ветер», который принадлежит вашему мужу. Я его друг и доверенное лицо.

От этого признания у меня перехватило дыхание. Капитан. Друг Арвида.

– Я долгое время был в плавании, – продолжил он, – и сейчас моё судно находится на ремонте. У меня появилась возможность отдохнуть. И так сложилось, что в этих местах я ищу одного человека.

Он снова сделал паузу, сцепив пальцы на столе.

– Женщину. Несколько лет назад она уехала в эти края, и с тех пор я ничего о ней не слышал. Но судьба её мне не безразлична. Ваш супруг, узнав, что я тоже собираюсь в Рёнсвальген, попросил меня присматривать за вами.

Я вспыхнула, чувствуя, как по щекам разливается краска.

– То есть шпионить? – вырвалось у меня, и голос прозвучал резче, чем я хотела.

Магнус поморщился. Он встал, налил в две глиняные кружки душистый отвар из чайника – пахло мёдом и травами – и поставил одну передо мной.

– Не говорите глупости, фру Линда. Он попросил помочь вам обустроиться. А если понадобится – предоставить охрану и защиту. Здесь много мужской работы, до которой у Арвида, уверяю вас, никогда не доходили руки. Два старика и двое мальчишек вряд ли справятся с задачей в той мере, в которой должна быть обеспечена безопасность и комфорт графини. И да, – он посмотрел мне в глаза прямым взглядом,, – я в курсе, что произошло. Все в курсе. Арвид Корсмо не зверь, чтобы бросить на произвол судьбы свою жену, пусть и… временно неуравновешенную. Он попросил меня удостовериться, что вы успокоились и ваше душевное состояние пришло в норму.

– И вы сообщаете ему, что здесь происходит? – спросила я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

– Да, – просто ответил он. – Я отсылаю письма с капитанами, которые заходят сюда. Что в этом удивительного? Ваш муж должен знать, что с вами всё в порядке.

«Ага, как же, – мысленно съехидничала я. – Ему важно знать, что его жёнушка окончательно не свихнулась и не перекусала всех жителей поселения. Наверное, он ждёт подтверждения моего сумасшествия, чтобы побыстрее отделаться от меня и подать прошение на развод».

Мысль о возвращении под крыло «папеньки» или, что ещё хуже, в монастырь, заставила меня содрогнуться. Нет, уж лучше здесь. Но жить овощем не выходя из дома, я тоже не собиралась. Год – долгий срок. Если удастся стать самостоятельной, моя жизнь могла бы быть вполне сносной.

Я кивнула, делая вид, что приняла его объяснение, и решила перевести разговор.

– Что ж, с этим теперь всё понятно. Раз вы являетесь гостем в доме моего мужа и вызвались помочь, я не против. Скажите, а что случилось с той женщиной, которую вы ищете?

Магнус снова замолчал. Он смотрел на пламя свечи, и в его глазах плескалась давняя, неутихающая боль.

– Её зовут Рене Бертран. Она иностранка. Француженка. Художница. Невероятно утончённая и элегантная женщина. Мы познакомились несколько лет назад, когда она плыла на моём пароходе в Бергенхольм. Она собиралась жить у своих родственников, писать картины нашего края, учить детей живописи…

Он умолк, подбирая слова, и я видела, как тяжело ему даются эти воспоминания.

– Полтора месяца плавания пролетели незаметно. Мы стали очень близки. Я был готов на любой поступок. Мы договорились встретиться через три месяца, когда я снова сойду на берег, и связать наши жизни. Но, вернувшись, я не нашёл её по тому адресу, куда отвёз. Мне сказали, что она внезапно решила вернуться домой, а перед этим собиралась куда-то в эти края, на север, за вдохновением. Я пытался поговорить с её родственницей, которая когда-то так радушно встречала нас на пороге… Но дверь открыл неприятный молодой человек, её сын. Он сказал, что матушка скончалась, и ничего ответить не может, попросив больше его не беспокоить. Я ещё несколько раз пытался её разыскать, возвращаясь из плаваний. Но время… время безжалостно. Мои рейсы могли длиться полгода, год. И сейчас я решил бросить все силы, чтобы, наконец, найти её. Или хотя бы узнать, что с ней случилось. Возможно, она и правда вернулась во Францию. Или счастливо вышла замуж где-то здесь… Но эти воспоминания… Тоска по тем счастливым дням… Они не дают мне покоя.

Он замолчал, исчерпав себя. В комнате было тихо, слышалось лишь потрескивание огня и наше дыхание.

– Вот и всё, что я могу вам рассказать. Уже очень поздно, давайте спать, фру Линда. И прошу вас, не ищите во мне врага. Я здесь, чтобы решить свои проблемы и помочь вам. К тому же у меня есть обязательства перед Арвидом. Я контролирую поставки леса на суда в большие города, так что, поверьте, проблем с дровами у нас не будет.

Я улыбнулась и встала. Его история тронула меня, а практическая польза от его присутствия была очевидна.

– Что ж, это хорошая новость. И я верю вам, Магнус. Мне приятно осознавать, что я нахожусь под защитой такого ответственного и храброго человека, как вы.

Я направилась к лестнице. В принципе, всё встало на свои места. Теперь я понимала, что такой мужчина, как Арвид Корсмо, не пустил бы всё на самотёк. Наивно было думать, что он полностью забудет обо мне на целый год. Я с облегчением подумала, что мой поход в банк Магнус, похоже, упустил из вида. И это было мне только на руку. Как говорится, ночь тиха, но сало надо перепрятать.

Когда я уже поднималась по лестнице, Магнус окликнул меня.

– Фру Линда.

Я обернулась.

– Не думайте об Арвиде плохо. Он хороший, честный человек, со своими принципами. Да, он может быть строгим и иногда жестоким в бизнесе. Но только не с той женщиной, которая покорит его сердце. И, как бы странно это ни прозвучало, он довольно ранимый.

Я повернулась и долго, задумчиво смотрела ему в глаза, пытаясь разгадать, говорит ли он это из дружбы или в его словах есть доля правды. Затем кивнула и, вспомнив фразу из известного фильма моего мира, ответила:

– Поживём – увидим.

Глава 19

Спала я долго, и моё сознание погружалось в странные и тревожные сны. Мне снились роскошные восточные дворцы. По мраморным залам с лицом Арвида важно расхаживал падишах. Затем, вдруг я оказывалась на корабле, где Магнус в форме капитана стоял у штурвала. Его лицо, мокрое от брызг, было напряжённым и суровым. Я металась между этими образами, пытаясь что-то сказать им, но не могла произнести ни слова.

– Линда, вставай! Все уже собрались к завтраку, ждут только тебя! – голос Асты, настойчивый и немного встревоженный, вырвал меня из объятий этого хаоса.

Я быстро вскочила. Пока Аста заливала в умывальник тёплую воду и готовила чистое полотенце, я быстро достала драгоценную тетрадь из-под подушки и, приоткрыв сундук, спрятала её глубоко под стопку белья. Как бы ни хотелось узнать, что же было дальше с Аннели, впереди был новый день, полный своих событий.

Спустившись вниз, я кивнула Улафу, и он, как мы и договорились, прочитал короткую молитву. После этого все приступили к завтраку. Вчерашний пирог с рыбой, показался мне ещё вкуснее, а оладушки со сметаной таяли во рту.

Во время завтрака мой взор невольно устремлялся к Магнусу. Теперь, когда мне открылась правда, я не могла понять, как вести себя дальше. Держаться ли на расстоянии или же продолжать общаться с ним так же, как раньше? Он заметил мой взгляд и, отложив вилку, слегка кашлянул, привлекая внимание всех присутствующих.

– Наверное, я должен сегодня рассказать всем, кем являюсь, – произнёс уверенным голосом. – Чтобы не было недомолвок. Вчера мы с фру Линдой поговорили, и, возможно, она сама захочет поведать об этом.

Он вопросительно посмотрел на меня. Я сделала небольшой, разрешающий жест рукой, давая ему понять, что он может продолжать.

– Так вот, – Магнус обвёл взглядом присутствующих. – Со вчерашнего дня для Улафа и Хельги это не является секретом. Они обо мне слышали ранее, и теперь мы познакомились лично. Для остальных же скажу: я – Магнус Лангард, капитан и доверенное лицо графа Корсмо. Фру Линда теперь знает об этом тоже. Вот и всё, что я хотел сообщить.

За столом повисла тишина. По спокойным, невозмутимым лицам пожилой четы было ясно – они знали об этом ещё вчера. Видимо, после моего допроса, когда мужчины ходили осматривать сарай, Магнус рассказал всё Улафу, а тот, естественно, поделился с женой.

Служанки, Ингер и Марта, потупили взгляды, им явно было не по себе сидеть за одним столом не только с графиней, но и с представителем грозного хозяина. Парни, Тор и Тур, лишь пожали плечами – для них это известие не меняло ровным счётом ничего, они с прежним удовольствием продолжили наворачивать кашу и оладушки с пирогом. Йенс тихо крякнул в чашку с чаем, и, не произнеся ни слова, осторожно подул на горячий напиток.

Я решила взять инициативу в свои руки, чтобы разрядить обстановку.

– Раз уж мы наконец-то разобрались, кто есть кто, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, – предлагаю всем заняться делами.

Мужчины быстро сориентировались. Улаф и Магнус объявили, что едут к печнику договариваться о каменке для будущей бани, а потом займутся расчисткой завалов в сарае. Мальчишки, грумы, под предводительством Йенса, собрались на дальнюю заготовку – собрать подсохшие брёвна для дров. У Ханны, разумеется, был свой, чёткий распорядок на кухне. Ингер и Марта решили вынести все перины на улицу и как следует их выбить. Все поблагодарили кухарку и отправились выполнять намеченные задачи.

Мы остались за столом вчетвером. Старики продолжали тихо разговаривать, а я размышляла, чем себя занять. Аста погрузилась в свои мысли, явно под впечатлением от слов Магнуса. Она молчала, не решаясь что-либо сказать.

Я поблагодарила Ханну за завтрак и обратилась к Хельге:

– Пастор Бьорн вчера показал мне приют для сирот при церкви. Я обещала детям навестить их. Принести сладостей и каких-нибудь настольных игр.

Ханна тут же оживилась и посмотрела на Улафа.

– Те свистульки, которые ты вырезаешь и разбрасываешь повсюду, наверняка пригодятся детям!

Улаф хлопнул себя по коленям, улыбнулся и пошёл собирать свои деревянные игрушки. Ханна сияя, объявила:

– Я пойду с вами! И покажу очень хорошую лавку, где делают настоящие сладости. Хозяин, Йорген, добрый человек, он и сам иногда отправляет гостинцы в приют.

Переглянувшись, дружно помогли Ханне собрать и помыть посуду после завтрака. Это простое совместное дело создало удивительно лёгкую, почти семейную атмосферу. Воодушевлённые предстоящей прогулкой, мы начали собираться. Пока Аста помогала мне завязывать ленты на элегантной шляпе, а Ханна напевала что-то себе под нос, проверяя содержимое своей объёмной сумки, я размышляла о предстоящем дне. Мне хотелось не только выполнить обещание, данное детям, и сделать покупки для приюта, но и вновь, уже без груза первоначального шока и растерянности, внимательно изучить поселение. Я надеялась, что Ханна благодаря своим местным знаниям и житейской мудрости сможет стать моим гидом и показать Рёнсвальген во всей его красе.

Мы уже вышли за ворота, как вдруг к нам подбежал запыхавшийся мальчишка-посыльный. Его щёки пылали румянцем от быстрого бега.

– Фру Корсмо? – выдохнул он, протягивая сложенный вчетверо аккуратный листок бумаги. – Вам от господина Свенсона.

Сердце на мгновение замерло. Аксель Свенсон. Управляющий банком. Я поблагодарила мальчика, сунув ему в ладонь мелкую монетку, и развернула записку. Почерк был таким же чётким и каллиграфическим, как и сам господин Свенсон.

Сердце на мгновение замерло. Аксель Свенсон. Управляющий банком. Я поблагодарила мальчика, вложив ему в руку мелкую монету, и развернула записку. Почерк совпадал с аккуратностью самого господина Свенсона.

«Уважаемая фру Корсмо.

Прошу вас как можно скорее посетить банк. Дело неотложное и требует вашего личного участия.

С уважением,

Аксель Свенсон».

«Неотложное дело». Эти слова отозвались в висках тревожным эхом. Что могло произойти? Перевод денег? Проблемы с документами? Или… отец уже успел что-то предпринять? Ханна и Аста увидели, как изменилось моё лицо, и вопросительно посмотрели на меня.

– Ничего страшного, – постаралась я успокоить их и саму себя, пряча записку в карман. – Господин Свенсон просит зайти в банк. Возможно у него появились какие-то вопросы по моему прошлому визиту. – Я сделала глубокий вдох, отгоняя прочь самые мрачные предположения. – Что ж, планы немного меняются. Сначала банк, а потом уже – в лавку Йоргена.

Ко мне вернулась решимость. Неважно, что за «неотложное дело» меня ожидало. Бежать от него или пугаться было бессмысленно. Я находилась здесь, в своём новом доме, готовая встретить любые испытания, которые готовила мне жизнь. Даже если они приходили в виде аккуратной записки от банкира.

Глава 20

Я развернулась и направилась в дом. Войдя в свою комнату, подошла к сундуку. Открыв его, достала новую счётную книжку, а также важные бумаги, которые показались мне необходимыми. Если Аксель Свенсон просил явиться срочно, значит, мог понадобиться любой подтверждающий документ. Я аккуратно сложила всё в ридикюль, чувствуя, как сжимается сердце от тревожного предчувствия.

Выйдя за ворота, я невольно ускорила шаг. Мне не хотелось медлить; каждая минута казалась вечностью. Хельга, с её привычной проницательностью, сразу заметила моё состояние.

– Дочка, по твоему выражению лица, я вижу, что случилось что-то важное, – произнесла она, как-то сразу перейдя на «ты», подстраиваясь под мой стремительный шаг. – Ты можешь полностью положиться на Хельгу. Давай, говори, что произошло? Порой старая голова способна дать мудрый совет.

– Мне нужно как можно скорее оказаться у Свенсона, – ответила я, почти не глядя на неё. – Пойдёмте быстрее. Если бы знать заранее, я бы попросила Йенса не уезжать.

Хельга хмыкнула, остановилась и порылась в недрах своей огромной, бездонной сумки. Через мгновение она извлекла на свет божий небольшую прямоугольную коробочку из потёртой кожи и ловко выудила оттуда сигарету, на которой я с удивлением разглядела небольшой, но отчётливый логотип. Затем она с тем же деловитым видом чиркнула тонкой спичкой и… затянулась дымом с видом заправского бывалого моряка.

Мы с Астой замерли, наблюдая за этим, и в один голос воскликнули:

– Фру Хельга, вы курите?

Она снова с удовольствием затянулась и проворчала сквозь дым:

– Да, курю. И что с того? Девочки мои, мне столько лет, что я могу делать что угодно. Только вот Улафу не говорите, – она понизила голос, словно старый «пень», как она иногда его ласково называла, мог подслушать нас за версту, – этот ворчун раньше сам дымил, как пароход, а теперь, гляди-ка, бросил и мне не даёт. Скрипит, как несмазанное колесо, и бурчит. Приходится от него прятаться.

Я спокойно относилась к курящим женщинам и даже в своей прошлой жизни, раз в год в шумной компании, могла позволить себе выкурить сигарету после рюмки хорошего коньяка. Но увидеть это в исполнении строгой, богобоязненной на вид Хельги… Это было неожиданно. И чертовски притягательно. Эта старушка с её тайными пороками определённо нравилась мне всё больше.

Она задумчиво выпустила облачко дыма, потом с сожалением затушила недокуренную сигарету о ствол ближайшего дерева и, спрятав окурок обратно в коробку, уверенно произнесла:

– Ладно. Пойдёмте до конца улицы. Там, возле постоялого двора, возьмём повозку. За мной, красавицы! Гулять, так гулять! Деньги есть – домчимся до банка с ветерком. Все старые калоши в Рёнсвальгене обзавидуются, что я катаюсь с самой графиней по важным делам!

Она подмигнула нам и таким энергичным шагом рванула вперёд, что мы с Астой, разинув рты, едва поспевали за её юркой фигуркой.

Через десять минут мы уже заходили в прохладный зал банка. Аксель Свенсон, словно поджидал нас и вышел из-за своего прилавка навстречу. Он распорядился молодому служащему подать дамам кофе и, с деловым видом, пригласил меня в свой кабинет.

Усевшись за массивный дубовый стол, он начал с пространных рассуждений о погоде и возросших ценах на уголь для пароходов. Я с трудом сдерживала нетерпение. «Ничего не меняется, – подумала я с досадой, – где бы ты ни находился, банкиры всегда сначала будут тянуть время». Наконец, я не выдержала и вежливо, но твёрдо попросила его перейти к сути.

Он сложил пальцы домиком и произнёс:

– Мне пришла телефонограмма от курьера. Деньги благополучно поступили на счёт нашего банка, и я прямо сейчас готов заполнить вашу банковскую книжку.

Меня охватило чувство глубокого облегчения, и я едва удержалась от нервного смешка. Всё в порядке! Отец, видимо, не успел предпринять никаких действий, или его планы не увенчались успехом.

– Отлично, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Прошу вас выдать мне небольшую сумму. И, разумеется, удержать все расходы на операцию перевода, а также выплатить от моего имени щедрое вознаграждение курьеру за скорость. Сумму определите сами.

– С превеликим удовольствием, – ответил Свенсон, и на его лице появилась улыбка. – Я рад иметь такого значимого клиента в «Норвежском коммерческом банке Акселя Свенсона». К тому же, у меня для вас есть ещё одна новость. Мне пришло оповещение, а вслед за ним и личное письмо от графа Корсмо. На ваше имя открыт счёт, который будет ежемесячно пополняться на весьма внушительную сумму из личных средств вашего супруга.

Это известие стало для меня полной неожиданностью. Я удивлённо подняла бровь.

– И… сколько я могу снимать с этого счёта? – поинтересовалась я из чистого любопытства.

Аксель тактично улыбнулся.

– Не беспокойтесь, фру Корсмо. Сумма более чем приличная для безбедного и комфортного проживания.

Что ж, такая забота сурового викинга, безусловно, вызывала уважение. Но я тут же дала себе слово не брать оттуда ни копейки. Как-нибудь сама разберусь. Эта мысль приносила мне странное, гордое удовлетворение.

Я вышла из кабинета с широкой улыбкой. Свенсон, спокойный и вежливый, проводил нас до дверей. Он добавил, что, если я захочу открыть вклад, он предложит мне самые выгодные условия. А также, многозначительно понизив голос, пояснил, что все счета, связанные с благотворительностью, не облагаются государственным налогом.

Это была ещё одна замечательная новость! День, несомненно, удался.

Поблагодарив управляющего, мы вышли на улицу, где нас терпеливо поджидал тот самый пожилой извозчик, что с «ветерком» доставил к банку. Он приподнял свою поношенную фуражку.

– Если что, фру Корсмо, я всегда к вашим услугам, – сказал он, и его глаза весело сощурились. – За очень символическую плату, разумеется.

Он игриво приподнял брови и лукво посмотрел на Хельгу, которая, к моему удивлению, слегка порозовела и сделала вид, что поправляет платок.

«Да, ничего себе, – с весёлым изумлением подумала я, глядя на старушку. – Наша Хельга здесь, оказывается, нарасхват. За ней, видимо, нужен глаз да глаз».

Мы сели в повозку. Извозчик, назвавшийся Густавом, взял вожжи. Лошадь, невозмутимая, как её хозяин, неторопливо потрусила по ухабистой улице.

– Ну что, госпожа графиня, в банке-то всё уладилось? – крикнул Густав через плечо, и я поймала на себе его добродушный, любопытный взгляд.

– Всё в порядке, Густав, спасибо! – сказала я, и ветер унёс мои слова куда-то вдаль. Удивительно, но даже в этой глуши люди искренне интересовались моими делами.

– Ага, вижу, что стало лучше, – он рассмеялся. – Лицо у вас сияет, а не такое грустное, как вчера, когда вы шли по поселению.

Я не смогла сдержать улыбку. Его непосредственность и простота были удивительно приятными.

– Лавка Йоргена находится у причала на соседней улице, – сказала Хельга, уютно устроившись рядом. – Он сам делает конфеты и пряники по старинным рецептам, которые достались ему от прадеда. Тот в своё время выменял их за золотые монеты у голландских торговцев.

Повозка с мелодичным звоном колокольчика свернула на оживлённую улицу и остановилась у небольшого уютного домика с расписной вывеской. На ней красовалась рука с огромным позолоченным кренделем. Из открытой двери доносился умопомрачительный аромат ванили, корицы и карамели. У меня сразу потекли слюнки.

Внутри лавки было тесно, но идеально чисто. На полках громоздились коробки с конфетами, стеклянные банки с леденцами, а на прилавке в художественном беспорядке были разложены только что испечённые пряники в виде звёздочек, корабликов и забавных зверюшек.

Из-за занавески вышел Йорген. Это был улыбчивый мужчина с круглым лицом в сером фартуке, слегка потёртом от времени.

– Хельга! – радостно воскликнул он. – С добрым утром! И с новыми гостями, я вижу!

– С добрым утром, Йорген, – кивнула Хельга. – Это фру Линда Корсмо. Мы к тебе по важному делу. Надо угостить ребятню из приюта.

Йорген просиял ещё более широкой улыбкой.

– Ах, для детей! Это самое лучшее дело! У меня как раз сегодня партия марципана удалась на славу. И пряники с мёдом только остыли. Сейчас всё соберу!

Пока он с помощью своей юной внучки, с серьёзным видом помогавшей ему за прилавком, собирал для нас огромный заказ, я с интересом разглядывала лавку. Всё здесь дышало историей и любовью к своему делу. В этой простой поездке за сладостями я ощутила столько тепла и жизни, что радость и благодушие наполнили меня. Какое же чудесное место – Рёнсвальген! Кажется, само провидение собрало здесь самых добрых людей этого времени.

Глава 21

Мы направились к выходу из лавки Йоргена с пакетами, полными ароматной свежей выпечки. Кондитер, улыбаясь, протянул ещё один свёрток и посмотрел на меня.

– Фру Корсмо, передайте, пожалуйста, этот кекс с цукатами и изюмом пастору Бьорну. Он его обожает, а мне всегда приятно его порадовать.

Я пообещала выполнить просьбу, и мы, наконец, выбрались на улицу. Пока Густав укладывал наши покупки в повозку, я обратилась к Хельге:

– Скажите, здесь есть магазин, где можно купить карандаши, тетради, может, какие-то простые учебники для детей разного возраста?

Хельга удивлённо посмотрела на меня.

– Такое? Обычно это привозят на заказ из больших городов. Да и зачем? Матери сами учат своих детей чтению, письму да счёту, ну и, конечно, закону почитания Благословенного. В приюте пастор Бьорн занимается с ребятами, когда есть время. Но у него редко получается… Проповеди, требы, крестины, отпевания. А воспитательница в основном следит, чтобы баловались поменьше да друг друга не обижали. Ежели кто хочет детей дальше учить, отправляют в город. Но это дорого, не всем по карману.

Её слова заставили мою учительскую душу содрогнуться. В памяти всплыли знания о Норвегии девятнадцатого века: да, система образования действительно оставляла желать лучшего. Учились в основном дети аристократов и зажиточных горожан. Для простого народа путь к знанию был тернист: порой нужно было пешком ходить в соседнее село, где появлялся случайный учитель. Школы были крошечными, с одной классной комнатой для детей всех возрастов, а учителями часто становились местные грамотеи, работавшие чуть ли не на общественных началах.

Я мысленно ахнула. С этим определённо нужно было что-то делать! Как так? Дети должны маятся от безделья, когда могли бы грызть гранит науки и строить своё будущее! Мы поехали домой, но эта мысль не давала мне покоя, настойчиво стуча в висках.

Время уже подходило к обеду, и Хельга, видя мою задумчивость, предложила:

– Может, зайдём в трактир на причале? Там самые вкусные свиные отбивные во всём фюльке.*** Даже сам бургомистр туда частенько наведывается.

Слово «бургомистр» заставило шестерёнки в моей голове заработать с новой силой. Крупные поселения управлялись местной администрацией. Рёнсвальген был явно не деревушкой. Значит, здесь был мэр. Интересно, если Арвид – владелец этих земель, то кто назначает людей на такие должности? Насколько я помнила, в таких городках администрация часто избиралась местным собранием. Значит, этот человек был не подвластен моему мужу. И, следовательно, мне тоже. С ним стоило познакомиться в ближайшие дни, чтобы понять, какая бюрократическая проблема может меня поджидать. Я была уверена, что это произойдёт. Люди, обладающие властью, всегда негативно воспринимают новые идеи или, что ещё хуже, пытаются извлечь из них выгоду для себя. Я уже почти точно знала, что хочу открыть здесь школу для всех. Но наличие незнакомых мне «власть имущих» немного напрягало. Хотя… Чёрт возьми, в своей прошлой жизни я всегда находила общий язык с чиновниками из РОНО и образовательных комитетов. Неужели здесь я не смогу справиться с местным бюрократом? Судя по людям, с которыми я познакомилась, в основном это порядочные и добрые души. Мне хотелось надеяться, что бургомистр тоже из их числа.

Мы направились вслед за Хельгой в шумное, полное народа кафе на самом берегу. Её здесь, казалось, знали все, и она чувствовала себя как рыба в воде. Я старалась держаться невозмутимо, но без высокомерия. Аста же явно была не в своей тарелке, она не привыкла бывать в таких публичных местах и ощущать на себе всеобщее внимание. А его было предостаточно. Это заведение было явным местом сбора горожан. Кто-то сидел за столиками всей многочисленной семьёй, кто-то вёл деловые беседы, а кто-то тихо беседовал на романтическом свидании. Люди были хорошо одеты, и я невольно оглядела наши скромные платья, в которых мы собирались сбегать до лавки, туда и обратно. Но отступать было некуда.

Хельга уверенно заняла столик у самых перил, за которыми внизу плескались волны фьорда. В другое время я бы с удовольствием наслаждалась этим видом, но сейчас ко мне начали подходить люди, желая представиться. Видя моё замешательство, Хельга тихо прошептала:

– Не обязательно что-то говорить. Просто вежливо улыбайся и кивай.

Я последовала её совету. Аста же выглядела совершенно потерянной. Я сжала её руку под столом.

– Мы скоро отсюда уедем, – шепнула я ей на ухо, стараясь успокоить. – Это должно было когда-нибудь произойти. Мы новость, поэтому привлекаем внимание. Держись. Давай закажем всё самое вкусное. Наслаждайся хорошей погодой и видом.

Я накинула на неё шаль и повернулась к морю, стараясь поймать тёплые, солнечные лучи и насладиться успокаивающим шумом прибоя. В этот момент раздался громкий, уверенный голос.

К нашему столу приблизилась пара: мужчина с надменным выражением лица и женщина, которая держала его под руку. Её улыбка выглядела натянутой, словно её достали из гардероба и надели по особому случаю.

– Добрый день, графиня! Меня зовут Нильс Петерсен, – произнёс мужчина, и его голос прозвучал слишком громко для уютного кафе. – К сожалению, у нас не было возможности познакомиться ближе на проповеди, у меня были дела чрезвычайной важности. Но теперь я здесь и хочу представить вам свою жену, Сигрид. Она тоже очень… тонкая натура. Надеюсь, вы найдёте общий язык и вам будет о чём поговорить.

Он неприятно рассмеялся, а его жена на мгновение прикрыла глаза, явно раздражённая его поведением. Но быстро вернув самообладание, она снова надела маску приветливости, что не ускользнуло от моего внимания.

«Ах ты, мерзавец…» – мелькнуло у меня в голове. Он явно намекал на скандал с моим «прыжком», о котором трубили все бергенхольмские газеты. Его взгляд, снисходительный и оценивающий, скользнул по мне, а затем и по Асте. Это было настолько омерзительно, что я с трудом сдержала содрогание. Его жена стояла с каменным лицом, делая вид, что происходящее её не касается.

Я собрала всю свою волю и, вежливо кивнув, сказала самым сладким голосом, на какой только была способна:

– Очень жаль, что мы не смогли познакомиться в церкви. Пастор Бьорн был очень красноречив. Ах, какая это была проповедь! Он говорил о том, как важно помогать друг другу, ведь никто не знает, что ждёт его завтра. Но больше всего мне понравилось, как он говорил о семье. Что нужно чтить и оберегать свою половину, ведь, унижая и обижая жену, мужчина унижает в первую очередь самого себя. Очень глубоко, не правда ли? Жаль, что вас не было, вы бы, наверное, оценили.

Лицо бургомистра (а это, без сомнения, был он) перекосилось. Он пробормотал что-то невнятное, поспешно откланялся и, грубо дёрнув за руку свою несчастную супругу, ретировался.

Хельга, наблюдая за его отступлением, с минуту помолчала, а потом, сказала сквозь зубы:

– Сукин сын. Он мне никогда не нравился. Гнилой человек.

Я с облегчением выдохнула, ощущая, как спадает напряжение, которое не покидало меня последние минуты. Первая схватка с местной «верхушкой» осталась позади, но я прекрасно понимала – это лишь начало настоящей войны…

***Фюльке – Термин «фюльке» использовался в Норвегии в XIX веке. Это старинное название губерний, которое развивалось вместе с историей страны. Слово уходит корнями в эпоху викингов, когда такие единицы были основой территориального деления Скандинавии.

Глава 22

К нашему столику подошла юная румяная официантка. Хельга, не раздумывая, сообщила, что закажет для нас троих то же самое, что обычно. Мы с Астой переглянулись и согласились. Хотелось просто пообедать и поскорее отправиться домой.

Я старалась не обращать внимания на компанию за соседним столом, где сидел бургомистр. Но его громкий, неприятный голос и смех невольно притягивали мой слух. Он жаловался, что ему всё наскучило и как трудно работать в нынешних условиях, когда «сверху давят», не позволяя действовать «в полную силу».

Хельга, заметив моё раздражение, жестом подозвала официантку, которая проходила мимо. Она попросила, чтобы наш заказ принесли как можно быстрее, а также чтобы их фирменный пирог упаковали с собой. Я была благодарна ей за это: оставаться здесь надолго совсем не входило в мои планы. Хотелось домой. Усталость навалилась тяжестью. Аста сидела понурая, глядя на море, будто мысли её были далеко отсюда.

Надо признать, мясо принесли быстро. Мы ели почти в тишине, изредка обмениваясь короткими фразами. Покончив с обедом, подозвали официантку и начали собираться. Но тут бургомистр, заметив наше движение, резко поднялся из-за своего стола и направился к нам. Он взял мою руку и, склонившись, поцеловал её.

– Я невероятно рад нашей встрече, графиня! Искренне надеюсь, что когда граф Корсмо соизволит посетить свои владения, у нас будет возможность увидеться всем вместе. Я непременно приглашу вас на ужин!

Я пыталась сохранять на лице любезную, ничего не выражающую улыбку, борясь с желанием выдернуть руку. Когда мы, наконец, вышли на свежий воздух, я незаметно вытерла тыльную сторону ладони о складки платья. Мне казалось, на коже остались липкие, неприятные следы его прикосновения.

Дом встретил нас благословенной тишиной и покоем. Все уже вернулись и разошлись по своим делам. Мы отдали пирог Ханне, сказав, что его можно подать на ужин. Кухарка посмотрела на нас с лёгкой обидой.

– На ужин у меня рагу и курник. Я старалась. Вашим пирогом позавтракаем.

Я не стала спорить с этой фундаментальной женщиной, чьё кулинарное мастерство было выше всяких похвал. Обижать её не хотелось.

Решив отвлечься от неприятных впечатлений, я направилась за дом, чтобы посмотреть, как продвигаются дела у Улафа и Магнуса, и заодно узнать, какая сумма потребуется на перестройку бани.

Обойдя угол, я замерла, застигнутая неожиданной картиной. Братья – грумы, уже загнав чистых лошадей в стойла, сидели на завалинке возле большого сарая, приспособленного под конюшню. Тор, старший, держал в руках старый, потрёпанный учебник и, водя пальцем по строчкам, терпеливо объяснял младшему брату буквы, уча его читать по слогам.

– Видишь? Ма-ма. Мо-ре.

Тур, сгорбившись, невероятно старался, шевеля губами. Он то и дело сбивался, но тут же останавливал жестом брата, который хотел ему подсказать, и с упрямым видом начинал сначала.

– Нет, я сам! Ма-ма…

Я подошла ближе.

– Не нужна ли вам помощь? – мягко спросила я.

Тор поднял голову, покраснев от неожиданности, и ответил:

– Ну что вы, фру Линда, у вас и без того дел полно. Я как-нибудь сам брата научу. Я ведь когда в город уехал, то ходил в школу… три месяца, правда, но всё же. Справимся.

Стало ясно, что парни практически неграмотны. Я спросила их об этом прямо. Тор подтвердил мои догадки.

– В нашей деревне школы и не было никогда. Я первый уехал, устроился к вашему отцу, а по вечерам в ту школу, которая при фабрике и бегал. А потом договорился, что как брату шестнадцать стукнет, он ко мне приедет, в помощники. Только вы тогда уже замуж вышли, и мы с вами уехали. Вот Тур мой в школе и не бывал ни разу.

«Мама дорогая… – с горечью подумала я. – Ведь взрослые ребята уже. Я представила, как бы сложилась их жизнь, останься они в той забытой Богом деревне: тяжёлый труд за гроши, вечерами – дешёвый паб, потом – жена, дети, и всё по кругу. Без надежды, без выбора».

– Раз уж вам пришлось уехать со мной, – твёрдо заявила я, – то с этого дня каждый вечер мы с Астой будем учить вас чтению, письму и счёту. Мне нужны грамотные помощники.

Братья потупились, их смущённые лица залила краска.

– Как же это? – пробормотал Тор. – Графиня сама нас грамоте учить будет? Неловко как-то…

– Ничего не хочу слышать, – перебила я его. – Раз уж мы здесь живём как одна семья, то и помогать друг другу должны. Учиться – это не стыдно, это необходимо. Или вы намерены всю жизнь только лошадей чистить?

Тур поднял на меня глаза, в которых сверкнуло упрямство.

– А я люблю лошадей, – сказал он твёрдо.

Я сразу поняла, что перегнула палку. Конечно, любой труд достоин уважения. Я улыбнулась.

– Прекрасно, Тур. – поспешила я успокоить парнишку. – Это замечательно. Допустим, когда-нибудь ты захочешь стать владельцем собственной конюшни. Все жители, зная, как ты любишь лошадей и как хорошо за ними ухаживаешь, захотят оставлять тебе своих животных на постой за плату. Как ты будешь заключать договоры? У тебя должен быть список услуг, расчёты за корм, ветеринарную помощь, страховку – мало ли, если, не дай Благословенный, случится несчастный случай. Всё это требует быть грамотным человеком.

Парни слушали меня, разинув рты. В этот момент они напомнили мне моих первокурсников, для которых грозный и недосягаемый «препод» вдруг оказался понятным и человечным.

Я улыбнулась им.

– Так что жду вас каждый вечер на уроки. И не потерплю никаких отговорок. Учиться, учиться и ещё раз учиться… – я запнулась на полуслове, едва не выпалив фамилию вождя мирового пролетариата. Пришлось быстро импровизировать, вставляя первое, что пришло в голову: – …Как завещал великий… Благословенный!

Сказав это, я развернулась и пошла прочь, оставив двух ошарашенных братьев переваривать мои слова. В голове уже звенел звонок на мой первый, неофициальный урок в этом странном и удивительном мире. И, чёрт возьми, это чувство было знакомым и бесконечно дорогим.

Зайдя в гостиную, я увидела, как Аста, нахмурив лоб, помогала Хельге разбираться с какими-то домашними расчётами, разложив на столе исписанные листки. Снизу доносился звук льющейся воды и приглушённые голоса Ингер и Марты – судя по гирляндам влажного белья, развешанным во дворе, служанки затеяли грандиозную стирку.

Никто не обратил на меня особого внимания, и это было, кстати. Я молча поднялась по лестнице в нашу комнату. Здесь было тихо и тепло. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь окно, лежал на полу тёплым прямоугольником. После шумного кафе, навязчивого внимания и тяжёлой встречи с бургомистром эта тишина была бальзамом для души.

Подойдя к своему сундуку, я отперла его и осторожно, почти с благоговением, достала спрятанную тетрадь Аннели. Кожаный переплёт был шершавым и прохладным под пальцами. Сегодняшний день принёс и облегчение от новостей из банка, и разочарование от столкновения с хамством, и воодушевление от новой цели – учить братьев. Но сейчас, в тишине, мне отчаянно хотелось убежать от собственных проблем в чужую, но такую захватывающую историю. Что же произошло с Аннели после того, как она узнала о своей беременности? Как изменилась её жизнь в золотой клетке гарема? Прижав драгоценный дневник к груди, я присела на подоконник, подставив лицо солнцу, и раскрыла его на той самой, странице, жаждая найти в судьбе другой северянки силы для того, чтобы справиться с собственными испытаниями.

Глава 23

Запись четвёртая.

Известие о моей беременности всколыхнуло гарем, словно камень, брошенный в тихую воду. Волны расходились всё шире, отражая в себе множество эмоций. Одни испытывали жгучую, едкую зависть, другие видели в этом шанс укрепить свои позиции и проявить уважение к фаворитке Падишаха. Именно в этот момент вокруг меня, словно ядовитые растения, начали виться тихие интриги, от которых в будущем могла зависеть судьба моего нерождённого ребёнка.

Первая и главная жена Повелителя Руния-бегум пожаловала с визитом тем же вечером. У неё не было собственных детей. Ко мне эта женщина всегда относилась холодно и отстранённо. Говорили, она свысока взирала на то, как у других жён и наложниц рождались дети, ибо по незыблемым правилам двора именно ей доверяли воспитание наследников. Она вошла в комнату, и воздух словно застыл. Её голова была высоко поднята, а лицо выражало полное спокойствие и невозмутимость.

«Да благословит Всевышний твоё дитя, – произнесла она ровным голосом. – Пусть он принесёт славу нашей династии».

Она протянула мне в дар изысканный шёлковый платок. Его узор был искусно вышит золотыми нитями, создавая сложные орнаменты. Я приняла подарок с глубоким поклоном, и наши взгляды пересеклись. В её глазах я уловила ледяное величие, словно заглянула в бездну, тающую в себе множество тайн. Она проявила должное почтение, но в самой глубине её тёмных зрачков я узрела острый, как шип, укол ревности. Ведь её собственная утроба так и не принесла Повелителю наследника, и эта боль, похороненная под слоем достоинства, была её вечным проклятием.

Следующей пришла Мариам-уз-Зарани, уже подарившая Акбару сына, принца Джихангира. Её визит был полной противоположностью. Она обняла меня с показной, почти сестринской нежностью.

«Хвала Аллаху, твоё счастье – это и наше общее счастье, – сказала она ласково, но её пальцы на моей спине были чуть напряжены. – Пусть твоё дитя станет верным спутником и другом моему Джихангиру».

Она принесла мне корзину из тёмного драгоценного дерева, наполненную изысканными сладостями и дорогими специями. Однако в её взгляде, скользнувшем по моему животу, я уловила тень настороженности. А вдруг этот ребёнок станет не другом, а соперником её собственному сыну в борьбе за отцовское внимание и трон?

Фаворитки же прекрасно понимали: моя беременность поднимала меня на недосягаемую для них высоту. Они являлись ко мне с дарами, улыбались, произносили сладкие речи, но в их глазах я читала неподдельную тревогу. Видя особое отношение Падишаха ко мне, они боялись окончательно потерять и без того призрачное влияние.

Но больше всего я страшилась одной встречи. Встречи с матерью Падишаха, грозной и мудрой Налой-бегум. Она всегда держала меня на почтительном удалении, и лишь однажды, когда мы случайно повстречались в Саду Тысячи Роз, она остановилась. Величественная и недосягаемая, мать Повелителя мира жестом подозвала меня. Я подошла, трепеща, как лист на ветру. Нала-бегум мягко, но властно подняла моё лицо и долго, задумчиво вглядывалась в мои черты.

«Так вот ты какая, дочь севера, – произнесла она наконец, и в её голосе прозвучала какая-то странная, далёкая нота. – Ты напомнила мне… Впрочем, это не важно. Ступай».

Больше она не удостаивала меня своим вниманием, а я робела перед этой сильной, почитаемой всеми женщиной. Говорили, она сумела покорить сердце своего мужа-Падишаха так, что он до конца дней пренебрегал всеми другими. Её нельзя было назвать красивой. Но я быстро поняла, насколько ничтожна красота лица и тела рядом с величием разума. Весь дворец, от первого визиря до последнего слуги, шёпотом говорил о её незаурядном, почти мужском уме. Она сделала для династии Великих Моголов столько, сколько не смогли сделать сотни учёных мужей и генералов.

Последующие месяцы моей беременности прошли легко. Исчезла мучившая меня по утрам тошнота, и я, с замиранием сердца, ждала часа, когда увижу своё дитя. Когда я ложила руку на свой округлившийся, тугой живот и чувствовала явные, сильные толчки, весь мир вокруг замирал. Но за этим счастьем скрывался леденящий душу ужас. Я знала, что настанет день, когда меня могут разлучить с ребёнком, особенно если это будет сын. Ведь он не принадлежал мне, как не принадлежала и моя собственная жизнь, если я посмею противиться воле Повелителя. Он уже сейчас был частью великой империи. И я, с удивлением осознавала, что готова на всё, чтобы защитить его. Даже если для этого придётся пойти на самые неблаговидные поступки. Я уже любила его безмерно, дикой, животной, всепоглощающей любовью.

Повелитель сначала часто навещал мой дворец, подолгу беседовал, интересовался моим здоровьем. Но ближе к решающему событию у него, разумеется, находились более важные державные заботы. Я не роптала, понимая своё место, и полностью погрузилась в мысли и ощущения, которые поглотили меня целиком.

И вот этот день настал. В час, когда звёзды, по словам астрологов, были наиболее благосклонны, начались схватки. В мои покои ворвалась суета. Комната наполнилась криками женщин, молитвами, запахом ароматических масел и трав. Боль была всепоглощающей, огненной волной, сносившей всё на своём пути. Я кричала, цеплялась за руки повитух, и мне казалось, что я умираю. Но затем я услышала его – пронзительный, чистый крик моего сына.

Повитуха, опытная старая женщина, подняла окровавленного, кричащего младенца, завернула его в мягчайший шёлк и торжественно произнесла: «Аллах акбар!»

Весть о рождении наследника немедленно, с быстротой молнии, донесли до Падишаха. И двор, и весь город взорвались ликованием. Где-то вдалеке грохнули пушки, салютуя новому принцу. На улицах начали раздавать золото беднякам. А в гареме зажгли сотни ламп и факелов, и всю ночь напролёт звучала музыка.

Позже, когда меня обмыли и переодели, в покои вошёл Повелитель. Его лицо сияло гордостью и счастьем. К нему поднесли младенца. Акбар бережно взял сына на руки и, склонившись, тихо произнёс азан ему в ушко, чтобы первые слова, услышанные ребёнком в этом мире, были словами веры. Затем он объявил имя, которое было выбрано заранее после долгих совещаний с астрологами и мудрецами.

«Я нарекаю тебя Селимом, – провозгласил падишах. – Да будут дни твои исполнены чести и славы, и да обретёшь ты любовь и уважение. Благословит тебя Аллах щедрыми дарами мудрости, справедливости и мужества. Да сопутствует тебе удача и благополучие на всём пути твоём, и будешь ты гордостью рода нашего!»

Эти слова прозвучали как приговор и как благословение одновременно.

Вслед за ним пришла Нала-бегум. Она вошла спокойным, величественным шагом, и все женщины в покоях, включая самых знатных жён, склонились перед ней в глубоком, почтительном поклоне. Она подошла ко мне. Я попыталась подняться с ложа, но она остановила меня властным, но мягким жестом.

«Сиди, дитя, – сказала она. – Ты заслужила покой».

Она приложила свою прохладную руку к моей голове.

«Ты принесла радость не только Падишаху, но и всему нашему дому».

По её жесту служанки внесли дары: роскошное ожерелье из крупных, безупречных изумрудов, свёрток с шёлком, сотканным в знаменитых персидских мастерских, и… золотую колыбель для младенца, созданную с невиданным ювелирным мастерством.

«Пусть твой ребёнок растёт в достатке и под защитой Аллаха, – произнесла Нала-бегум».

Затем она подошла к колыбели и долго, очень внимательно смотрела на спящего младенца. Её глаза были мягкими, но в самой их глубине таилась пугающая серьёзность.

«Кто знает, может быть, однажды он станет опорой Империи, – тихо сказала она, и её слова повисли в воздухе, словно пророчество. – Разные нити вплетаются в узор, но главное – увидеть весь ковёр».

Она наклонилась, коснулась лба ребёнка своими губами и прошептала короткую, но сильную молитву.

Прочитав последние слова, я выронила тетрадь. Она с глухим стуком упала на пол. Меня вдруг обдало жаром, в висках застучало, а комната поплыла перед глазами. Эта фраза… «Разные нити вплетаются в узор, но главное – увидеть весь ковёр». Эту фразу обожала повторять моя Люся! Она вставляла её в разговор при каждом удобном случае, когда хотела сказать, что нужно видеть ситуацию в целом, а не зацикливаться на мелочах.

Руки у меня затряслись. По спине пробежали мурашки. Это не могло быть простым совпадением. Слишком своеобразное выражение. Меня накрыла настоящая паническая атака, дыхание перехватило. Я судорожно, почти не глядя, подняла тетрадь с пола и, будто обжигаясь, швырнула её в сундук, захлопнув крышку с таким грохотом, что, казалось, его услышит весь дом.

Глава 24

Путь до Бергенхольма оказался для Ларса Стормера сущей пыткой. Вместо планируемых двух суток на комфортабельном пароходе, дорога заняла почти пять. Шторм, которого он так боялся, нагнал их ещё в Норнесане, и капитан берегового судна, несмотря на все угрозы и посулы, наотрез отказался выходить в бушующее море. Пришлось провести целые сутки в убогой, пропитанной запахом рыбы и сыростью гостинице, а потом почти полдня искать отчаянного капитана, готового рискнуть за большую сумму. Всё это время Ларс только и делал, что мысленно ругал свою бестолковую дочь, представляя, как его деньги уплывают из рук.

Поэтому, едва ступив на берег в Бергенхольме, он, не останавливаясь в отеле, велел кучеру везти его прямиком в «Морской торговый банк». Его грозный вид и тяжёлые шаги заставляли прохожих невольно отходить в сторону.

Войдя в прохладный мраморный зал, он направился к стойке, где молодой, элегантно одетый служащий сосредоточенно записывал что-то в гроссбух.

– Мне нужен управляющий Мортенсен. Немедленно! – прорычал Ларс, ударив ладонью по стойке.

Служащий вздрогнул и поднял глаза, в которых смешались испуг и профессиональная вежливость.

– Господин управляющий занят. Если вы позволите, я…

– Я сказал – немедленно! – перебил его Стормер, повышая голос. Несколько клиентов банка обернулись на него с удивлением и неодобрением. – Я не намерен ждать, пока какой-то мальчишка будет меня унижать! Я пришёл за своими деньгами!

Молодой человек побледнел, но не спасовал.

– Прошу, господин Стормер, успокойтесь. Вас примут в ближайшее время.

«Ближайшее время»! Эти слова добили Ларса. Он, потративший уйму сил и денег, должен теперь ждать, как проситель! Он уже было собрался разразиться новой тирадой, но служащий, видя, что ситуация накаляется, поспешно вышел из-за стойки.

– Хорошо, пройдёмте. Я проведу вас к господину Мортенсену.

Кабинет управляющего выглядел так же внушительно, как и его владелец: массивный дубовый стол, стены, заполненные папками, и портрет короля в золочёной раме. Мортенсен, пятидесятилетний мужчина с непроницаемым лицом финансиста, сидел в своём кресле, даже не потрудившись встать при появлении важного клиента.

– Ну? – с порога бросил Ларс, тоже игнорируя все приличия. – Вы получили моё письмо?

– Что случилось, Ларс? – спросил он, отложив перо. – Вы врываетесь ко мне, как ураган.

– Я спрашиваю. Вы получили письмо? Которое я послал вам пять дней назад. – Выпалил Стормер, опускаясь на стул без приглашения.

Мортенсен нахмурился.

– Какое письмо? Никаких писем… Хотя, погодите, сегодняшняя почта ещё разбирается. Но вы же знаете, как она у нас работает. Это же почта! – он усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз. Он повернулся к тому же молодому служащему, который застыл в дверях. – Олаф, принеси, будь добр, входящую почту. И посмотри, нет ли там письма от господина Стормера. – Затем он снова посмотрел на Ларса. – Так что же у вас стряслось?

Стормер резко дёрнул воротник и, тяжело с присвистом дыша, произнёс:

– Стряслось то, что я намерен забрать все свои деньги из вашего банка.

В этот момент вернулся Олаф и молча положил перед управляющим конверт. Тот, не торопясь, вскрыл его и пробежал глазами по тексту. Его лицо оставалось непроницаемым, не выдавая никаких эмоций.

– То, о чём вы просите, господин Стормер, увы, невозможно, – произнёс он наконец, складывая письмо. – Буквально вчера все средства с этого счёта были переведены по особому поручению в «Норвежский коммерческий банк» Акселя Свенсона в Рёнсвальгене. Вернуть их теперь может лишь владелец банковской книжки, которая, как я понимаю, сейчас находится там же.

Ларс побагровел. Кровь ударила ему в голову.

– Я владелец этих денег! – проревел он. – Это я положил их на этот счёт! Верните мне мои деньги!

Управляющий вежливо, но холодно вздохнул.

– Простите, но счёт был оформлен на предъявителя. И тот, у кого на руках находится книжка, теперь и является законным владельцем средств, а не вы. Мне искренне жаль.

– Жаль?! – Ларс с силой ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть чернильницу. – Вы что, идиот, газет не читаете?! Моя дочь не в себе! Она психически нездорова и не может распоряжаться такими суммами!

На губах Мортенсена дрогнула тонкая, почти незаметная улыбка.

– Но как перевести средства на свой счёт в другой банк она, как видите, разобралась. Что касается газет… Как профессионал, я не доверяю бульварному чтиву. И вам не советую. Граф и его супруга – взрослые люди и сами разберутся в своих отношениях. Обсуждать же действия замужней дамы, да ещё и графини, я не намерен. Всего хорошего.

Слова управляющего банком повисли в воздухе, как приговор. «Всего хорошего». Эта холодная, вежливая отсылка была хуже любого крика. Ларс Стормер не мог пошевелиться, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Его деньги, его страховка, его последний козырь – всё это уплыло в какую-то богом забытую дыру под названием Рёнсвальген в карман его сумасшедшей дочери.

Ярость, горячая и слепая, снова закипела в нём, но на этот раз она была смешана с холодным, паническим ужасом. Банк – закрытая дверь, и Мортенсен сделал всё, чтобы показать: ломиться в неё бесполезно. Оставался один путь – к тому, кто всё это начал. К Арвиду Корсмо.

Не говоря ни слова, Ларс поднялся с кресла. Его лицо было багровым, а взгляд мрачным. Он не удостоил Мортенсена больше ни единым взглядом и, тяжело ступая, вышел из кабинета, хлопнув дверью так, что стёкла над ней задрожали.

– В дом Корсмо! – рявкнул он кучеру, вваливаясь в экипаж. – И поживей!

Особняк Корсмо в Бергенхольме был не просто домом, а воплощением высокого социального статуса. Строгий и элегантный, он величественно возвышался на самом престижном холме, откуда открывался панорамный вид на весь порт. Однако сегодня его величие не вызывало у Ларса ничего, кроме раздражения. Он решительно дёрнул за ручку массивной дубовой двери.

Ему навстречу вышел пожилой невозмутимый дворецкий.

– Господин Стормер, – произнёс он, не выражая ни малейшего удивления. – Чем могу служить?

– Мне нужен Арвид. Немедленно! – отрезал Ларс, пытаясь войти внутрь, но дворецкий мягко, но неуклонно преградил ему путь.

– Графа нет в городе. Если вы позволите, я доложу фру Ингрид.

Прежде чем Ларс успел что-то возразить, в холле появилась сама Ингрид Корсмо. Она была, как всегда, безупречна в тёмном строгом платье, а её лицо выражало лишь холодную вежливость.

– Ларс Стормер, – произнесла она, не предлагая пройти и не протягивая руки. – Какой неожиданный визит.

– Где Арвид? – резко спросил Стормер не церемонясь. – Мне нужно срочно с ним поговорить!

Фру Ингрид окинула его взглядом, полным безмолвного презрения к его несдержанности.

– Мой сын уехал по делам в Копенборг. На неопределённое время. Он не сообщал мне о вашем визите. Увы, – она сделала небольшую, театральную паузу, – у меня на этот вечер уже есть планы, которые я не могу изменить.

Это было верхом унижения. Его даже не пригласили в гостиную, оставив стоять на пороге, как назойливого коммивояжёра. Его, Ларса Стормера!

– Ваш сын, – прошипел он, с трудом сдерживаясь, – сослал мою дочь в какую-то дыру, а сам укатил в зарубежье! И теперь она разбазаривает мои деньги! Я требую объяснений!

Лицо фру Ингрид стало ещё более ледяным, чем прежде.

– Я не занимаюсь финансовыми делами моего сына. И, насколько мне известно, ваша дочь получила всё, что ей причиталось по брачному договору. Что она делает со своими средствами – её личное дело. Что же касается «ссылки»… – на её губах появилась едва заметная ядовитая улыбка, – мне кажется, после её отчаянного поступка, ставящего под удар репутацию нашего рода, уединение – это самое милосердное, что мы могли для неё сделать. Чтобы она… пришла в себя.

Ларс понял, что здесь он тоже ничего не добьётся. Эти надменные аристократы выстроили вокруг себя непробиваемую стену. Они видели в нём выскочку, а его дочь – была проблемой, которую удалили с глаз долой.

Он больше не сдерживался.

– Хорошо же! – выкрикнул он, поворачиваясь к выходу. – Если это так, то я сам разберусь с этой ненормальной ! Я поеду и вправлю ей мозги!

Ларс не сказал «до свидания». Он просто вышел, с силой хлопнув дверью, от которой содрогнулась вся прихожая.

Спускаясь к экипажу, он сразу отдал приказы охранникам, Кнуту и Эрику, которые ждали его у ступеней.

– В порт! – коротко бросил он, забираясь в карету. – Узнайте, когда уходит следующий пароход в Рёнсвальген. Купите три билета. Сегодня же!

Он сидел, тяжко дыша, и смотрел на удаляющийся особняк Корсмо. Ярость постепенно сменялась леденящей душу решимостью. Все дороги отрезаны. Банк, зять… все оказались против него. Оставался один-единственный путь – на север. Лично добраться до этого проклятого поселения. Найти Линду, силой заставить её вернуть деньги и умолять мужа о прощении. Если потребуется, он привезёт её обратно в Бергенхольм волоком.

Глава 25

Арвид Корсмо сидел в своём кабинете у окна, за тяжёлым дубовым столом, заваленным бумагами и отчётами. В камине потрескивали дрова, на столе остывал давно забытый чай. День был пасмурным, небо – низким и серым. Дождь шёл лениво, словно раздумывая, стоит ли превращаться в ливень. На письменном приборе лежала недавно доставленная гонцом телеграмма из порта.

Он вскрыл конверт и быстро пробежал глазами по коротким строкам.

«На месте. Всё спокойно. Твоя жена чувствует себя хорошо. Ведёт себя несколько странно. Завтра идём на проповедь. Магнус».

Арвид усмехнулся, откинувшись в кресле.

– А куда ей ещё идти? – пробормотал он себе под нос, бросив телеграмму на стол. – Проповедь… Странно себя ведёт… да она и не может иначе. С головой у девушки что-то не в порядке, это ясно с самого начала.

Он сжал пальцами виски и устало провёл рукой по лицу. Всё чаще его мысли возвращались к тому дню, когда он впервые увидел Линду Стормер. Тогда ему казалось, что судьба наконец-то распорядилась благосклонно: приличная семья, имя, состояние, воспитание. Да и лицо у неё было правильное, тихое, без вызывающей гордости, что свойственно дочерям нуворишей.

– Матушка уверяла, – произнёс он вслух, – что она хороша собой, воспитана, богобоязненна… Из неё, говорила она, выйдет примерная жена и мать… – он усмехнулся. – Как же я мог так ошибиться?

Перед его внутренним взором встал образ Линды Стормер – нет, не той истерички, что выбросилась из окна, а той, которую он впервые увидел в день свадьбы. Высокая, стройная, с осиной талией, которую подчёркивал дорогой наряд. Бледное, почти прозрачное лицо, обрамлённое пепельными волосами, и огромные глаза цвета зимнего неба, потупленные в пол. Матушка не обманула. Линда была удивительно хороша собой.

«Кто же мог подумать, что она настолько… целомудренна? – с сарказмом подумал Арвид. – Её мать должна была хоть как-то подготовить её к браку!»

Он вспомнил лицо жены. Неискушённый, пугливый взгляд из-под длинных, тёмных ресниц. И эти губы… полные, чувственно очерченные, без единой капли помады, чем так злоупотребляют нынешние модницы. Иногда, очень редко, на них появлялась робкая, почти детская улыбка. Ему даже казалось, что она улыбается именно ему. Или это только казалось?

«Что и когда я упустил? – в сотый раз задал он себе вопрос. – Я же сказал ей прямо, что буду нежен и не собираюсь набрасываться на неё, как дикий зверь. Зачем? Зачем она прыгнула в окно? Неужели я настолько ей противен?»

Он встал и подошёл к зеркалу, встроенному в резную дубовую панель кабинета. Высокий, широкоплечий, с резкими, но правильными чертами лица, которые светились здоровьем и силой. «Вроде бы не дурён собой, – с лёгким самомнением подумал он. – Любая девица в королевстве была бы счастлива оказаться на её месте».

Мысли снова вернулись к её семье. Мать – фанатичка, целиком погружённая в свою веру. Отец… Ларс Стормер был тем ещё экземпляром. Беспринципный торгаш, готовый на всё ради выгоды. Но хватка у него была железной, этого не отнять. Другой бы не смог создать такую империю с нуля. «Фабрики Стормера», «Одежда Стормера», «Удобрения Стормера», «Мыло Стормера»… Любой товар, который ни возьми, носил маркировку его имени. Но с некоторых пор империя дала трещину. И именно тогда, когда пошли слухи, что король «настоятельно рекомендовал» Арвиду, одному из самых завидных женихов королевства, жениться на подданной Норвегии, дабы укрепить связи знати с растущей промышленной буржуазией.

Монарх самолично предложил несколько кандидатур. Дочь чиновника, засидевшаяся в девках Ольса Вильнер; родственница короля Магда Ведель-Ярлсберг, старше его на пять лет, вдова с двумя детьми; дочь епископа (что Арвид отмёл сразу) и… наследница богатого промышленника Линда Стормер. Последний вариант казался самым разумным. Красивая, молодая, с огромным приданым, которое должно было подкрепить пошатнувшиеся дела её отца и открыть новые горизонты для его, Арвида, собственного бизнеса.

«Так когда же всё пошло не так?» – снова защемило в груди.

В этот момент секретарь внёс вторую пачку почты, пришедшую с утренним дилижансом. Среди деловых бумаг Арвид заметил конверт с простым, но знакомым почерком. Письмо от Магнуса. Настоящее, объёмное письмо, а не сухая телеграмма. Он почти выхватил его из рук секретаря и, вернувшись к столу, торопливо вскрыл сургучную печать.

«Арвид, приветствую тебя из глуши, которая, должен признаться, оказалась не такой уж и глухой.

Первым делом спешу успокоить: твоя супруга жива-здорова и, вопреки твоим мрачным ожиданиям, не проводит дни в слезах и молитвах. Напротив, она довольно быстро освоилась и, что удивительнее всего, нашла общий язык с твоей старой нянькой Хельгой и её мужем Улафом. Последний, кстати, смотрит на неё с отцовской теплотой и нежностью, как на родную дочь.

Что касается её поведения, то, друг мой, если ты описывал мне свою жену как забитую, богомольную овечку, то ты глубоко ошибаешься. Впрочем, возможно, она такой и была, но падение со второго этажа явно пошло ей на пользу. Она держится с удивительным для её положения и возраста достоинством. Уже на второй день посетила проповедь пастора Бьорна (кстати, весьма прогрессивного человека) и завела знакомство не только с ним, но и с половиной уважаемых жителей Рёнсвальгена.

И самое главное, мой друг. Твоя жена проницательна и умна. Она быстро поняла, что я не тот, за кого себя выдаю, и заметила мои отлучки. Устроила настоящий допрос с пристрастием. Признаюсь, под её напором я не выдержал и рассказал, что являюсь твоим доверенным лицом. Не злись, другого выхода не было. Врать ей – только себе хуже.

Вывод мой таков: не спеши с расторжением брака. Здесь происходит что-то, чего ни ты, ни я, ни, полагаю, она сама не ожидали. Присматриваю за ней, как и договаривались, но всё больше склоняюсь к мысли, что ей требуется не столько надзор, сколько… понимание.

Твой верный друг и капитан,

Магнус Лангард.

P. S. Она затеяла перестройку старого сарая, хочет превратить его в баню. Улаф в восторге.

Арвид отложил письмо. Он сидел неподвижно несколько минут, вперившись в одну точку перед собой, переваривая каждую строчку. Потом он снова взял лист и перечитал его ещё раз, медленно, вникая в каждое слово.

«Не такая уж забитая… нашла общий язык с Хельгой… раскусила Магнуса…»

В голове у него что-то щёлкнуло. Гнев и обида, кипевшие в нём все эти недели, стали понемногу отступать, уступая место жгучему, незнакомому любопытству. Образ хрупкой, плачущей девушки начал трещать по швам, заменяясь каким-то другим, пока ещё смутным силуэтом.

Он откинулся на спинку кресла, и на его лице впервые за долгое время появилось выражение не раздражения, а задумчивости. Возможно, Магнус прав и не стоит торопиться с юридическими процедурами. Слишком многое было поставлено на карту в этом браке – его репутация, финансовые интересы, наконец.

«В самом деле, – подумал он, глядя в окно на серые воды копенборгского канала. – Почему бы и не съездить? Удостовериться во всём самому. Посмотреть в глаза этой… новой Линде. Узнать, что же на самом деле скрывалось за её затравленным взглядом и загадочным поступком».

Решение пришло почти сразу. Как только он завершит неотложные дела в Копенборге, путь его направится в Рёнсвальген. Внезапно это название перестало быть для него символом ссылки и позора. Теперь оно превратилось в место, где скрывалась самая интригующая загадка в его жизни.

Глава 26

Два дня я не подходила к сундуку, боясь открыть дневник Аннели. Та фраза, застрявшая в голове, словно заноза, не давала покоя. Ну не может же быть такого совпадения! Когда-то я даже спрашивала у Люси, где она впервые услышала эти слова. Подруга тогда рассмеялась своим характерным грудным смехом и, закуривая, ответила, что услышала их от одного художника в Коктебеле, когда ей было всего тринадцать лет. Он писал её портрет, повторяя одну и ту же фразу, пока делал набросок. Эти слова навсегда врезались в её память.

К сожалению, под рукой не было интернета, чтобы проверить, откуда вообще пошло это выражение. Но оно звучало в духе восточных мудростей, и я могла допустить, что мать какого-нибудь падишаха вполне могла произнести нечто подобное. Так что Люся, со своей прибауткой, была, казалось, ни при чём.

Однако одна мысль всё же не давала мне покоя. Если уж я сама после смерти могла очутиться здесь – в каком-то странном параллельном мире, похожем на Норвегию девятнадцатого века, – то почему бы и душе моей Людочки не оказаться где-нибудь в другом времени? В Индии, например, во времена Великих Моголов, в такой же альтернативной реальности, только на несколько веков раньше.

И если это так, то что могла сделать даже самая выдающаяся женщина в том мире? Там, где девушки имели лишь одно предназначение: ублажать падишаха и дарить ему наследников, а о собственных желаниях и речи быть не могло. Каким нужно было быть человеком, чтобы выделиться из этой толпы безликого великолепия гарема? Разве что иметь «мужской ум», как говорили тогда, – ум ясный, холодный, способный к рассуждению и дерзости.

Я вспомнила Люсю, и слёзы навернулись на глаза. Если при жизни я была интеллигентной женщиной с долей культурной стервозности, то Люда Катаева представляла собой совершенно иной тип человека – прямолинейного, неудержимого, резкого, но бесконечно преданного тем, кого любила. Она говорила всё, что думала, не считаясь с положением собеседника, и виртуозно материлась. Иногда я тайком записывала её выражения.

Управлять людьми – задача непростая. Но Люся справлялась с ней блестяще. Она не боялась тяжёлой работы: могла и яму выкопать, и поругаться с заказчиком, если тот задерживал оплату. Её уважали даже те, кто поначалу не воспринимал всерьёз, но потом начинал опасаться.

Воспоминания нахлынули неожиданно – живые, яркие, как солнечные блики на воде.

В то лето мне было пятнадцать, как и Люсе. Мы с подругами впервые пошли на речку без сопровождения моей бабушки. Теперь я понимаю, кем я была тогда: тихой девочкой с соседней улицы, из семьи учителей. Я стеснялась своего роста, сутулилась и говорила практически шёпотом.

Всё было мирно, пока из-за поворота не показались трое местных парней на стареньком мотоцикле. Один, тот, что постарше, заметил нас и, ухмыляясь, свернул к берегу. Мы даже не успели одеться, как начались пошлые шутки и грязные предложения. У меня накатились слёзы, и я, едва сдерживая их, с ужасом замерла от страха, прижимая к себе полотенце. Люся только прищурилась.

– Ну что, красавцы, развлеклись? – сказала она, подойдя ближе. – Теперь помогите свой хлам из воды достать.

Парни, видимо, решили, что она шутит, но их мотоцикл действительно стоял у самой кромки воды, а колёса наполовину утонули в иле. Люся спокойно сняла кеды, закатала джинсы и шагнула прямо в воду.

– Ну что, орлы, язык проглотили? – крикнула она, пытаясь поднять переднее колесо. – Или у вас руки только чтобы баб щупать?

Её слова подействовали, как пощёчина. Старший сплюнул, пошёл к мотоциклу и вместе с ней вытащил его на берег. Но когда он, буркнув что-то себе под нос, и схватил Люсю за локоть, она ударила его – коротко, жёстко, прямо в челюсть.

Тишина была оглушительной. Даже цикады словно замерли.

– Если тронешь кого-нибудь из нас, я тебе уши оторву, ясно? – сказала она, пристально глядя ему в глаза.

Он покачнулся, моргнул, а потом вдруг засмеялся. Смех был странный – не злой, скорее удивлённый. Остальные тоже засмеялись. И всё как-то сразу разрядилось. Они помогли нам собрать вещи, даже предложили подвезти.

А через пару недель все деревенские парни здоровались с Люсей первыми. Не потому, что боялись – потому что уважали.

Я вздохнула, вспоминая её. Она была воплощением внутренней силы, которой мне всегда не хватало. Может, поэтому судьба свела нас, когда мы казались такими разными.

Но теперь, сидя у окна этого чужого дома, в другом времени и, возможно, в другой реальности, я вдруг почувствовала, как жгуче не хватает её смеха. Хоть бы на минуту услышать: «Элька, не кисни, прорвёмся».

Чтобы отвлечься, я решила заняться делами. Мужчины во дворе работали с раннего утра – готовили сарай под будущую баню. Печник, узнав, что каменка нужна для графини, сразу проникся и, забросив все прочие заказы, сам пришёл делать. С ним были его сыновья – крепкие, широкоплечие парни, которые работали быстро и слаженно.

Я наблюдала за ними из окна, отмечая про себя, как ладно всё у них получается. Один из сыновей, кажется, младший, постоянно отвлекался, когда Марта выходила во двор. Он, раскрыв рот, смотрел, как она развешивает бельё, будто видел чудо. Я невольно улыбнулась: жизнь, как бы ни менялись времена, оставалась прежней – кто-то строит, кто-то влюбляется.

После ужина я поговорила с Хельгой и Улафом. Мы обсуждали, чем можно занять людей по вечерам, когда работы нет. Оказалось, настольные игры тут мало чем отличаются от тех, что были в моём времени: шахматы, домино, нарды, и ещё что-то вроде лото.

– А у детей? – спросила я.

– У детей есть свои игры, но не всегда игрушки, – ответила Хельга. – Всё, что есть, они делают сами.

Тогда мне пришла мысль – заказать в ремесленной мастерской несколько наборов деревянных кубиков с буквами. Там как раз изготавливали мелкие игрушки и посуду. Когда я рассказала об этом Улафу, он слегка обиделся, что я не попросила его. Пришлось успокаивать.

– Улаф, мне нужна от вас более серьёзная работа, – сказала я, показывая набросок. – Хочу, чтобы вы сделали две грифельные доски. Вот такого размера.

Он мгновенно оживился.

– Одну повесим здесь, в доме, в той пустующей комнате, – продолжила я. – Я хочу устроить там класс для братьев. А вторую, отвезём в приход, для детей из приюта.

Улаф даже засветился от радости.

– Известняк и гипс у меня есть, – сказал он. – Сделаем мелки сами.

Магнус, проходивший мимо, закатил глаза.

– Видимо, баню мне придётся доделывать самому, – усмехнулся он. – Но ладно, не беспокойтесь, фру Линда. Завтра придут несколько матросов. Пока лес не погрузили на пароход, они без дела сидят. Пусть помогут.

Я кивнула ему и позвала братьев, сидящих на лавке:

– Идёмте. Урок ждать не будет.

Мы вошли в полупустую комнату, которую я выбрала для занятий. Доски у меня не было, но Улаф обещал её сделать. В комнате стояли стол и несколько стульев. Я достала букварь из шкафа, открыла его на первой странице и карандашом указала на первую букву.

– Сегодня, – я обвела взглядом ребят, – мы начнём с алфавита. Он – ключ ко всем знаниям.

Я показала им букву, затем, обмакнув перо в чернильницу, вывела её на бумаге крупно и размашисто.

– Это – «А». Как первое дыхание. Как начало.

Я чувствовала, как Аста смотрит на меня с одобрением, а братья замирают в необычной для них тишине. Показывая каждую букву, я называла её, а Аста подходила к мальчикам по очереди, вкладывала им в руки карандаши и помогала выводить эти символы на их листах.

В комнате стояла удивительная тишина, прерываемая лишь скрипом грифеля и тихими подсказками Асты. Я видела, как поначалу скучающие лица Тора и Тура постепенно озарялись пониманием, а затем и восторгом. Они творили. Из ничего рождалось знание.

Когда на их листках красовалось уже несколько корявых, но собственноручно выведенных букв, я похвалила каждого. Они сияли.

– А завтра, – объявила я, – мы поедем в приют. И вы поможете нам подарить подарки сиротам, и может быть, научите их этим буквам и чистописанию. Тем, у кого нет ни братьев, ни сестёр.

Эта мысль, кажется, произвела на них не меньшее впечатление, чем сам алфавит.

– А сейчас – всем спать, – мягко, но твёрдо закончила я. – Завтра большой день.

Проводив братьев, я поблагодарила Асту за помощь. Она изъявила желание немного посидеть с Ингер и Мартой за шитьём. А я поднялась в нашу комнату. Сил думать о дневнике и загадочной фразе больше не было. Я села в кресло у окна и, откинув голову на спинку, закрыла глаза, намереваясь лишь немного отдохнуть перед тем, как раздеться и лечь в постель.

Но усталость взяла своё, и я незаметно для себя провалилась в сон. Мне приснилось, будто я стою в бесконечной галерее из белого мрамора, где ажурные арки теряются в полумраке.

Воздух плотный, пряный, с ароматом сандала и чего-то неизвестного. По мраморному коридору медленно уходит женщина в роскошном парчовом платье, украшенном золотом и драгоценными камнями. На голове у нее сияет тиара, напоминающая корону.

Это моя любимая подруга. Я бы узнала её решительную походку где угодно.

Но это была не та Люда, которую я знала прежде. Её осанка источала неприступную власть, а поворот головы был исполнен величия. Она шла, не оглядываясь, и я не могла ни пошевелиться, ни издать ни звука. Но прежде чем скрыться в тени арки, она на мгновение останавливается и бросает взгляд через плечо. Я вижу её профиль, и она… улыбается. Не своей обычной широкой улыбкой, а медленной, загадочной и печальной. Улыбкой, полной тайн, которых я не знаю.

С этой улыбкой она ступает в глубину коридора, и мраморная пустота поглощает её.

Я проснулась от тихого скрипа двери. Это была Аста. Я всё ещё сидела в кресле, укутавшись в плед. На губах застыл шёпот, обращённый к призраку из сна:

– Люда… что с тобой случилось? Где ты?

Глава 27

Проснулась я оттого, что замёрзла. В комнате было свежо, почти холодно. Я лежала, прислушиваясь к утренней тишине, но её нарушал лишь ровный звук дыхания Асты. Повернув голову, я увидела, что и она закуталась с головой в одеяло, оставив на свободе лишь нос. Её глаза были открыты и смотрели на меня сонно и вопрошающе.

Я села на кровати, обхватив руками плечи, пытаясь согреться.

– Надо вставать, – пробормотала я, больше для себя, чем для неё. – И что-то решать с обогревом. Грелки в кровати с вечера – это хорошо, но что будет в следующий «ветряной месяц» или зимой? Мы здесь просто заледенеем.

Снизу доносилось бряцание посуды – это Ханна уже начинала колдовать над завтраком. Аста, услышав мои слова, тут же вылезла из-под одеяла, поёживаясь от холода.

– Улаф говорил, что за этим шкафом есть печка, – напомнила она, натягивая тёплые чулки и кутаясь в халат. – И что её надо прочистить.

– Я тоже об этом сейчас вспомнила, – сказала я, глядя на массивный тёмный шкаф у стены. Он казался неприступной крепостью, за которой скрывалось обещание тепла.

Аста, окончательно проснувшись, подошла к двери.

– Я вниз за горячей водой. Сейчас умоемся!

Я не стала её задерживать. Одевшись в простое, но тёплое платье, я подошла к окну. Стекло было холодным, а за ним разворачивалась картина нового дня. Во дворе у самого крыльца, стоял Магнус, а перед ним – четверо крепких, плечистых мужчин в широких куртках. Он что-то оживлённо рассказывал им, размахивая руками, а они слушали с сосредоточенным, деловитым видом. «Моряки», – сразу подумала я, вспомнив его вчерашние слова. Вскоре Магнус махнул рукой, и мужчины дружно направились к сараю, а он сам, расправив плечи, зашагал к дому.

Вернулась Аста, неся кувшин с водой, которую залила в умывальник. Я начала утренний ритуал. Открыла банку с зубным порошком. Внутри – мел, древесный уголь, щепотка соли. Чистка зубов была для меня до сих пор небольшим испытанием. Щётка, грубая, с зажимом из меди, как всегда, вызвала во мне лёгкое отвращение. Когда я впервые увидела эту конструкцию, с пучками жёсткой щетины свиньи или лошади, то долго не могла заставить себя ею пользоваться. Мысль о том, чтобы засовывать в рот шерсть животного, была чужда и неприятна. Но здравый смысл быстро взял верх. Стоматологическая помощь была доступна разве что в крупных городах, а всё остальное население довольствовалось услугами знахарей, чья помощь чаще всего сводилась к удалению без какой-либо анестезии. Рисковать я не хотела, хотя и заметила, что у большинства местных жителей зубы были на удивление крепкими и здоровыми – видимо, сказывались натуральное питание и чистая экология. Аста быстро проделала те же манипуляции, и мы, спустились вниз.

Все домочадцы уже собрались в гостиной. Воздух был наполнен густым ароматом яичницы с помидорами и жареной колбасы. На длинном столе стояла каша, свежее молоко, хлеб, сыр, вяленая буженина. Мы плотно позавтракали под неторопливые разговоры. Магнус, отпив глоток горячего чая, объявил:

– Сегодня всё доделаем, к вечеру можно будет испытать каменку в бане.

Мужчины оживились переглянувшись. Мысль о том, чтобы как следует попариться в мужской компании, не мешая женщинам, видимо, очень их вдохновляла.

– Магнус, а парни во дворе – это те самые моряки? – поинтересовалась я.

– Они самые, фру, – подтвердил он. – Дело знают. К полудню управимся.

Я повернулась к Ханне, которая подливала всем чай.

– Ханна, милая, не могли бы вы накормить ребят завтраком? И на обед им что-нибудь приготовить.

– Уже завела тесто на блины, – улыбнулась она. – И буженины, и сыра достала. А на обед сварю похлёбки побольше, хватит на всех.

Затем мой взгляд упал на Йенса с мальчишками.

– Йенс, будьте добры, приготовьте, пожалуйста, экипаж. Сегодня едем в приют.

Тот кивнул и, доев свой кусок хлеба, махнув братьям, тут же направился к двери. Они, наскоро допивая чай, тоже вскочили и, поблагодарив кухарку, побежали за ним.

Наконец, я обратилась к Улафу, который медленно доедал свою порцию.

– Улаф, мы с Астой к утру изрядно замёрзли. Вы говорили о печи за шкафом на втором этаже.

Старик хлопнул себя по лбу, и на его лице отразилось искреннее огорчение.

– Ох, конечно, печь, как же я забыл! Мы ведь вторым этажом давно не пользовались. Арвид редко бывает, и то в основном летом. Вот и заставили её шкафом. Прочистить надо, и будет вам тепло, как в раю.

Хельга, сидевшая рядом, покачала головой, и в её глазах мелькнула забота.

– Так нельзя, сегодня же надо всё исправить. Переставить шкаф, прочистить. Не хватало ещё, чтобы девочки простудились.

Улаф засуетился.

– Да, да, конечно, фру Линда, не беспокойтесь! Как только вы уедете, мы шкаф и отодвинем. А днём печник придёт – он каменку испытывать будет, заодно и у вас проверит. Всё сделаем!

Я видела, что пожилой мужчина сильно разволновался, и мне стало жаль его. Я подошла к нему и обняла за плечи.

– Спасибо, Улаф. Я даже не сомневаюсь, что вы всё устроите как надо.

Старик раскраснелся от удовольствия и похлопал меня по руке своей грубоватой ладонью. Хельга смотрела на нас и одобрительно кивала.

Ингер и Марта, тут же подхватили инициативу.

– Мы сейчас пойдём, шкаф разберём, – сказала Ингер. – И заодно тёплые вещи для вас переберём. В любой момент непогода может прийти.

– Спасибо вам, – искренне поблагодарила я их. Затем взглянула на Асту. – Ну что, собираемся? Сладости и кекс Ханна нам уже упаковала. Заедем в мастерскую, кубики с буквами закажем, да и игрушек каких-нибудь купим.

Улаф, уже пришедший в себя, оживился.

– И свистульки не забудьте, фру Линда! Для ребятишек – самое то!

– Не забудем, – улыбнулась я ему. – Ещё раз спасибо.

Поднявшись из-за стола, все разошлись по своим делам. Марта принялась собирать посуду, чтобы помочь Ханне, а мы с Астой снова поднялись наверх – одеться и приготовить подарки для детей из приюта. Там уже суетилась Ингер. Она стояла на цыпочках, доставая из глубины шкафа два плотных шерстяных плаща.

– Возьмите их с собой, фру Линда, – сказала она, озабочено проводя ладонью по складкам ткани. – Погода нынче обманчива. Плащи, правда, ещё не отвиселись после разгрузки, но я сейчас спущусь в прачечную и быстренько их проглажу. Чтобы вид был как следует.

Она произнесла это с такой искренней заботой, с таким желанием уберечь нас от малейшего дискомфорта, что сердце моё дрогнуло. В её простых словах не было подобострастия, лишь тёплое, почти материнское участие.

– Спасибо, Ингер, – тихо сказала я. – Что подумали об этом и позаботились.

Она лишь коротко кивнула и, аккуратно перекинув плащи через руку, быстро вышла, оставив за собой лёгкий запах лаванды и теплоту своего участия.

Холод в комнате уже не казался таким неуютным, ведь впереди был день, полный забот и человеческого тепла.

Глава 28

Утро, которое началось с хлопот и радостных предвкушений, уже вошло в силу. И вот, наконец, настал долгожданный момент поездки. Экипаж, запряжённый парой лошадей, плавно покачивался на ухабах дороги. Йенс уверенно держал поводья, а братья Тор и Тур сидели на облучке, тихо переговариваясь и с интересом разглядывая окрестности. Мы с Астой расположились внутри, окружённые корзинами. Из них доносился сладкий аромат печенья, заботливо испечённого и упакованного Ханной для детей. Свежий и прозрачный воздух наполнял лёгкие, а золотистая осень, робко вступая в свои права, раскрашивала деревья вдоль дороги в багряные и лимонные оттенки, щедро осыпая землю яркими листьями. Последний месяц лета, уже не сулил тёплых дней.

По пути я велела Йенсу свернуть к мастерской, помещению, снаружи ничем не примечательному, но внутри наполненному терпким запахом свежеструганного дерева и лака. Хозяин, мужчина лет сорока по имени Эйнар, с руками, испещрёнными мелкими царапинами и следами старой смолы, выслушал моё сбивчивое объяснение о кубиках с буквами. Я пыталась передать то, что было знакомо мне с детства, но здесь казалось чужим и труднообъяснимым.

– Мне нужны деревянные кубики с вырезанными буквами на каждой стороне, – сказала я, ощущая лёгкое смущение. – Чтобы из них можно было составлять слова.

Мастер почесал затылок, его лицо было непроницаемым, и я уже приготовилась к неудаче. Но вдруг его глаза озарились пониманием, и он широко улыбнулся.

– А, так вы про азбуку! Видел такие в столичных магазинах, для богатых господ и их чад. Умная штука! С удовольствием попробую сделать несколько наборов для ваших ребятишек из приюта. Благородное это дело – дарить знания.

От его простого и ясного согласия на душе стало тепло, будто я нашла родственную душу в этом простом человеке. Пока он делал пометки в своей засаленной тетради, мой взгляд упал на прилавок. Там, меж резных шкатулок и ложек, стояли забавные пупсы с наивно выписанными личиками, деревянные лошадки с приклеенными хвостами из конского волоса, а в стороне – аккуратные коробочки с счётными палочками. Не раздумывая, я приобрела всех пупсов и лошадок, несколько наборов для счёта, а также шашки и лото. Мы покинули мастерскую с чувством глубокого удовлетворения, а грумы бережно погрузили новые сокровища в экипаж.

Уже на следующей улице я заметила небольшой магазинчик, в витрине которого пестрели обложки книг, лежали стопки газет и аккуратные коробки с канцелярскими принадлежностями. Сердце встрепенулось. Я велела Йенсу остановиться и, попросив всех подождать, скрылась за дверью. Внутри пахло типографской краской, старой бумагой и чем-то уютно-пыльным. Я не стала мелочиться и выбрала несколько сборников сказок с яркими картинками и один простой букварь, который показался мне наиболее понятным. Теперь наши подарки были поистине бесценны.

Когда мы подъехали к скромной, ухоженной церкви и попросили найти пастора Бьорна, он вышел к нам почти сразу. Солнечные лучи играли на его тёмных, аккуратно уложенных волосах, и на лице засияла улыбка, обнажив очаровательную ямочку на щеке. Я вручила ему завёрнутый в бумагу кекс.

– Йорген передал вам это, пастор. А мы приехали навестить ребят и кое-что им привезли.

– Это чрезвычайно любезно с вашей стороны, фру Линда, – ответил он, и его голос прозвучал тепло и искренне. – Прошу, проходите.

И снова, глядя на него, я поймала себя на мысли, что он невероятно привлекателен. Этот человек явно прошёл долгий и трудный путь: университет в большом городе, изучение философии, древних языков, богословия, практику в приходах… Он должен был чувствовать внутренний, непреодолимый призыв, чтобы посвятить себя этому служению. И, судя по всеобщему уважению, с которым о нём отзывались, он нашёл своё истинное призвание. Но в его мужественных чертах, казалось бы, в простой ямочке на щеке и живом блеске глаз была особая, земная привлекательность. Эта особенность, как я заметила, заставляла женщин всех возрастов улыбаться ему с чуть большей мечтательностью и смущением, чем обычно.

Пастор привёл нас в просторную комнату, где играли дети. При нашем появлении поднялся радостный, оглушительный гам. Ребята обступили нас, а братья-грумы, словно заправские носильщики, принялись сновать к экипажу и обратно, принося корзины и коробки. Среди общего веселья я снова заметила ту самую девочку со светлыми, как лен, волосами – Катрину. Она сидела на краешке маленького стульчика, обнимая потрёпанную книжку с облупившимся корешком. Эта книга, вероятно, была ей дорога как память о матери и как единственная ниточка, связывающая с прошлым, счастливым временем.

Я подошла к ней и протянула конфету.

– Тебя зовут Катрина? Почему ты не идёшь к другим детям? Сейчас все подарки разберут. Там есть и куколки, и лошадки, и новые книжки с картинками.

Она взяла конфету и подняла на меня свои огромные синие глаза. Её взгляд был не по-детски серьёзным, глубоким и печальным.

– Пусть берут. У меня уже есть книжка, и я её читаю.

– Какая ты молодец! – искренне восхитилась я, опускаясь на ближайший стул, чтобы быть с ней на одном уровне. – А можешь и мне что-нибудь почитать?

Катрина немного подумала, словно взвешивая, можно ли мне доверять. Затем открыла книгу и начала водить пальцем по строчкам. Я сразу заметила, что страницы не переворачиваются – она помнила рассказ наизусть. Голос ребёнка звучал тонко и звонко, она рассказывала с выражением, меняя интонацию во время диалогов. Её старание тронуло до глубины души, и у меня защемило сердце.

– Всё, конец, – сказала она и закрыла книгу.

– Где ты научилась так читать? – спросила я, поражаясь её феноменальной памяти.

– Мама меня научила, – ответила Катрина. – А потом ушла на небо. Так пастор сказал. Я скучаю по маме и жду, когда она вернётся и заберёт меня домой.

В её огромных глазах блестели слёзы. Я протянула руки, приподняла девочку и усадила себе на колени.

– Знаешь, – сказала я мягко, – пока мама не вернулась, я буду приходить к тебе почаще. Будем вместе читать и учить новые сказки.

Катрина кивнула и прижалась ко мне, обнимая свою книжку.

Пока мы беседовали, я заметила, как Аста, окружённая девочками, увлечённо что-то им рассказывала. Тор и Тур смеялись, играя с мальчишками в шашки. Йенс тихо разговаривал с пожилой воспитательницей. Приют наполнился оживлением и радостью.

Пастор пришёл из соседней комнаты и объявил:

– Время трапезы.

Дети мгновенно построились парами, воспитательница взяла за руки самых маленьких. Катрина, уходя, повернулась и помахала мне рукой. Я ответила ей тем же, чувствуя, как внутри поднимается тёплая волна.

Когда дети ушли, мы остались с пастором в коридоре. Я спросила:

– Есть ли у вас возможность обучать их? Читать, писать, считать?

Он вздохнул.

– Иногда приходят женщины из поселения. Мы читаем вслух, рассказываем истории, но… занятий как таковых нет. И учителя тоже.

Я немного подумала, а затем произнесла:

– А если устроить небольшой класс? Мы с Астой могли бы приходить несколько раз в неделю. Можно начать с азбуки и простых слов.

Пастор посмотрел на меня, и в его глазах промелькнуло искреннее восхищение.

– Это замечательная идея, – сказал он. – Об этом стоит подумать. Приходите послезавтра в кафе неподалёку от церкви, обсудим всё подробнее. Если вы возьмёте на себя обучение, это будет благословением для нас всех.

Мы простились у ворот. Пастор помог мне сесть в экипаж, и когда я посмотрела на него в последний раз, на его щеке снова обозначилась ямочка, как лёгкий проблеск улыбки.

Дорога домой была тихой. Солнце стояло в зените, день наполнился золотым светом. Тор и Тур наперебой рассказывали, какие замечательные ребята живут в приюте, и что нужно сделать им новый мяч – старый, мол, уже порвался.

Аста сидела напротив, усталая, но счастливая.

– Ты видела, как они радовались? – сказала она. – Я не думала, что одно лото может вызвать столько восторга.

– Когда жизнь сера, – ответила я, – любая краска становится праздником.

Мы обе замолчали, глядя, как над поселением поднимается лёгкий дымок – люди уже начинали топить печи. В сердце было спокойно. Всё в этот день казалось правильным. Но когда мы повернули к дому, я увидела у ворот чужой экипаж. Сердце невольно сжалось.

Непрошеные гости.

Я обменялась с Астой взглядом – она поняла всё без слов.

В груди зародилось тревожное предчувствие. Казалось, привычный порядок вот-вот нарушится. Я не знала, кто прибыл, но чувствовала – этот визит принесёт неприятности.

Глава 29

Когда мы подъехали, я поняла, что попасть во двор у нас не получится. Тяжёлые колёса загородили въезд, лошади нетерпеливо били копытами, а кучер с равнодушным видом сидел, словно не замечая, что мешает проезду.

Не дожидаясь, пока Йенс спустится с облучка, и поможет нам выйти, я сама открыла дверцу.

– Подожди, – тихо сказала Аста, но я уже ступила на гравий.

– Мы не сможем въехать, – ответила я. – Лучше посмотрим, что здесь происходит.

Ветер донёс до нас обрывки громкого, сердитого голоса. На крыльце стояла Хельга – крепкая, как дубовая ветка, – а перед ней, размахивая руками, кричал полноватый мужчина с красным лицом. За его спиной, в полушаге, стояли двое – широкоплечие, с тяжёлыми челюстями и самодовольными ухмылками.

Хельга упёрла руки в бока, приподняла подбородок и смотрела на него свысока, как на наглого мальчишку. Её седая коса развевалась на ветру, но голос звучал твёрдо – я слышала его даже издалека.

– Вы не войдёте, пока хозяйка не вернётся, – бросила она. – Это частный дом, а не трактир!

– Хозяйка, – передразнил её мужчина, – где эта девчонка шатается?

Из-за угла дома вышел Улаф с граблями в руках, а с другой стороны спешили Магнус и четверо моряков. Ситуация мгновенно стала более напряжённой.

Я шагнула ближе, и в тот же миг мужчина повернулся ко мне. Его глаза прищурились, губы искривились в презрительной ухмылке.

– А вот и ты, неблагодарная! – выкрикнул он, делая шаг навстречу. – Немедленно прикажи старухе впустить меня! Мало того, что эта высокомерная Ингрид Корсмо выгнала меня из дома зятя, так теперь ещё и прислуга осмеливается преграждать мне дорогу!

Теперь я поняла, кто это.

Ларс Стормер. Отец.

Обрывки воспоминаний, доставшихся мне вместе с этим телом, всплыли в сознании, складываясь в неприглядную картину звуками и запахами: тяжёлое дыхание, громкие упрёки, запах табака и вина. Всё стало ясно без слов.

Да, это был он. «Папаша». Мозг лихорадочно искал, как к нему обратиться. «Папулей» язык не поворачивался – вряд ли в их семье водились ласковые обращения. Скорее всего, он не интересовался дочерью как личностью, и Линда платила ему той же монетой. Взглянув на Асту, я увидела на её лице выражение неподдельного ужаса. Что же, я-то его не боялась. Во мне не было ни капли дочерней почтительности к этому человеку. Я сделала шаг вперёд. Внутри поднималось странное спокойствие – смесь холодной решимости и глубокой усталости. Подойдя ближе и намеренно сделав голос ровным и бесстрастным, я тихо произнесла:

– Здравствуйте, отец. Что вас привело сюда? Что-то случилось?

Решив включить дурочку, я уставилась на него со всей наивностью, на какую была способна. Эффект превзошёл ожидания. Лицо Стормера налилось густой багровой краской, он закашлялся, а потом прошипел, с трудом выдыхая слова:

– Ещё спрашиваешь, что случилось, дрянь? Это ты объясни мне, что здесь делаешь и почему тебя выгнал муж? Куда делись мои деньги? Сейчас ты мне всё расскажешь, я вытрясу из тебя душу!

Он тяжело дышал и сделал шаг вперёд, вскинув руку, будто собираясь схватить меня за плечо. Я невольно отступила, но не отвела взгляда.

– Прекратите кричать, – сказала я ровным голосом. – В противном случае я вообще откажусь разговаривать. Я взрослая замужняя женщина, и вы не имеете права повышать на меня голос.

Он замер, будто не веря своим ушам.

– Какие деньги вы имеете в виду? – продолжала я, чувствуя, как каждая фраза придаёт мне силы. – Уж не те ли, что составили моё приданое? Те самые, которые должны были послужить залогом вашего спокойствия, когда вы передавали меня в жёны господину Корсмо?

Он открыл рот, но я не дала ему вставить слово.

– Я распоряжаюсь ими по праву. Вы ведь хотели этим привлечь внимание графа, сделав из меня выгодную партию, не так ли? Что ж, теперь это не важно. Я живу, как считаю нужным, и ваши проблемы меня больше не касаются. Все разногласия с моим мужем мы как-нибудь разрешим без вашего участия.

Мужчина взревел, и, не помня себя от ярости, ринулся ко мне. Грумы Тор и Тур успели встать между нами. Его охранники бросились вперёд, оттолкнули мальчишек, но в тот же миг сзади возник Магнус.

Он перехватил руку Ларса Стормера, прежде чем та коснулась меня. Пальцы капитана сжали запястье отца так крепко, что тот побледнел и зашипел от боли.

– Господин Стормер, – твёрдо сказал Магнус. – Я капитан Лангард. Настоятельно советую вам успокоиться. Ваше поведение недопустимо.

Отец выдохнул, пытаясь вырваться, но хватка капитана была железной.

– Как мужчина и офицер, я не позволю, чтобы благородная дама, графиня, подвергалась такому обращению, – продолжил Магнус. – Я здесь по поручению её супруга, графа Арвида Корсмо, и обязан обеспечивать её безопасность.

Слова прозвучали как приговор. Моряки тем временем уже скрутили охранников – те стояли, нагнувшись, с заломленными руками.

– Проявите благоразумие, – сказал Магнус тихо, наклоняясь к лицу отца. – Уходите сейчас же и обсудите свои дела с графом, когда он вернётся.

Тишина повисла тяжёлым облаком. Только ветер шелестел листвой.

– Отпустите, капитан, – выдавил Стормер наконец. – Я всё понял.

Магнус отпустил. Отец поспешно выпрямился, кашлянул и нервно поправил воротник. Его лицо, ещё недавно багровое, теперь побледнело, словно кровь отхлынула. Он поднял руки, сделав знак своим людям. Те неуверенно освободились из захватов и отступили.

Стормер двинулся к воротам, но у самого выхода обернулся.

– Я смотрю, ты повзрослела, дочь, – произнёс он хрипло. – Не знаю, что у вас с мужем произошло, но надеюсь, вы сумеете найти общий язык. Сегодня я поселюсь неподалёку на постоялом дворе. Вижу, что здесь мне не рады. Но завтра, когда мы все успокоимся, я готов выслушать тебя. И спокойно поговорить, как деловые люди.

Я кивнула, не произнеся ни слова. Он пристально посмотрел на меня, будто надеясь увидеть страх, но не нашёл его. Затем резко развернулся и ушёл. Экипаж тронулся, и только когда лошади скрылись из виду, кто-то шумно выдохнул.

Всё вокруг словно ожило. Люди начали двигаться, говорить, дышать.

Аста подбежала ко мне и крепко обняла. Её плечи дрожали, но в глазах больше не было ужаса – только решимость.

– Всё хорошо, – сказала я тихо. – Он ушёл.

Мальчишки держались неподалёку – Тор сжимал кулаки, Тур что-то шептал брату, глядя в сторону ворот.

Хельга стояла чуть поодаль, выхватив у мужа грабли, сжимая их так, будто готова была идти в бой. Улаф находился рядом с ней, широким плечом прикрывая жену, взгляд его был мрачен и решителен.

Магнус подошёл ко мне. Его тень упала на землю рядом с моей.

– Графиня, – произнёс он официально, но в голосе звучала искренняя забота. – Я обещал своему другу защищать вас, и клянусь – сдержу слово. Поэтому прошу вас: без моего ведома не покидайте дом, пока ситуация не прояснится. На встречу с вашим отцом мы пойдём вместе. Я не уверен, что он способен сдержать себя в следующий раз.

Я посмотрела ему в глаза и почувствовала, как тревога понемногу отступает.

– Благодарю вас, капитан, – ответила я. – Вы правы. Я не стану рисковать.

Он коротко кивнул и повернулся к своим морякам, отдавая распоряжения.

Я подошла к Хельге, обняла её за плечи и с улыбкой забрала грабли.

– Хельга, вы храбрая женщина. Но давайте оставим оружие мужчинам, – сказала я, передавая грабли Улафу. Старик смотрел на меня с такой преданностью, что не оставалось сомнений – он готов был грудью кинуться на защиту меня и своей жены.

Она фыркнула, но глаза её смягчились.

– Я думала, сердце выпрыгнет, – призналась она. – Но если бы он ещё слово сказал, я бы не выдержала.

– Знаю, – улыбнулась я.

Обернувшись, я заметила, что рядом нет Асты. Она стояла чуть в стороне, глядя на Магнуса. Её лицо изменилось – в глазах появилось то особое, тёплое выражение, которое бывает, когда женщина видит в мужчине не только силу, но и защиту.

Капитан стоял среди моряков, хлопая их по плечам и благодаря за помощь. Его громкий, раскатистый голос легко перекрывал гул ветра, а смех звучал непринуждённо, как будто ничего не случилось.

Я улыбнулась. Раньше я не замечала, чтобы Аста хоть как-то выделяла нашего великана. Видимо, сегодня, после этого небольшого сражения, она взглянула на него другими глазами. И этот взгляд был полон того, что может перерасти в нечто гораздо большее, чем просто благодарность.

Когда все разошлись, я поднялась в нашу комнату. Шкаф стоял на новом месте, а от печи шло уютное тепло. Руки дрожали, но на душе было спокойно. Это было похоже на состояние после долгой болезни, когда наконец-то можно глубоко вдохнуть. Я подошла к окну. Закат окрасил двор в тёплые медные оттенки. Внизу у конюшни, Аста беседовала с Магнусом. Я отвела взгляд, чувствуя, как улыбка снова невольно расползается по лицу.

Теперь я знала: всё меняется.

Отец, внезапно возникший из прошлого Линды, вторгся в мою жизнь. Но я – не она. Если он думал, что сможет управлять мною, как прежде, то глубоко ошибался.

Глава 30

Утро выдалось пасмурным. Туман окутывал фьорд, медленно проникая в узкие улочки Рёнсвальгена. Все уже позавтракали и разошлись по своим делам. Я же, сидя за столом, была в состоянии нервного напряжения и почти не притронулась к еде. Лишь перебирала крошки хлеба и мысленно репетировала предстоящий разговор. Сквозь облака пробивались первые солнечные лучи, обещая ещё один сравнительно тёплый день, но внутри меня бушевала настоящая гроза.

Магнус вошёл в столовую, его массивная фигура заполнила собой всё пространство. Он уже был готов к выходу – в чистой рубашке, куртке и в высоких сапогах. Его взгляд, спокойный и уверенный, встретился с моим.

– Готовы, фру Линда? – спросил он, и в его голосе не было ни тени сомнения.

– Да, капитан, – кивнула я, отставляя чашку. – Чем раньше мы покончим с этим, тем лучше.

Аста молча подала мне плащ, её пальцы слегка дрожали. Я взяла её руку и сжала.

– Всё будет хорошо, – тихо сказала я ей, и сама старалась в это верить. – Мы просто поговорим.

Дорога до постоялого двора «Три якоря» заняла не больше десяти минут. Мы шли молча, но это молчание было не тягостным, а скорее сосредоточенным. Я была благодарна ему за это молчание – оно позволяло собраться с мыслями.

Я чувствовала себя солдатом, идущим на важнейшее сражение. Только моим оружием были не сабля и пистолет, а слова и хитрость.

Заведение выглядело просто, но опрятно. Из кухни доносились ароматы хлеба и кофе, а из печи, где потрескивали смолистые поленья, тянуло дымом. Хозяин, сухопарый мужчина с умными глазами, вышел из-за стойки, почтительно склонив голову.

– Графиня? Капитан? Чем могу служить?

– Мы здесь, чтобы повидаться с господином Стормером, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Будьте так добры, попросите его спуститься.

Хозяин кивнул и скрылся на тёмной лестнице. Мы остались ждать в небольшом зале с потертыми деревянными скамьями. Я не села, предпочитая стоять, чувствуя, как подкашиваются ноги. Магнус стоял рядом, создавая своим присутствием незримый щит.

Вскоре на лестнице показался Ларс Стормер. Мужчина спускался медленно, не глядя на нас. Выглядел он помято, но вчерашняя истеричная ярость улеглась в нём, сменившись угрюмой, почти деловой сдержанностью. Отец был в том же костюме, что и вчера, словно не раздевался.

– Ну что, дочь? – произнёс он, останавливаясь в паре шагов от нас. – Говори. Я слушаю.

Я сделала глубокий вдох, собирая всю свою волю в кулак.

– Отец, я хочу говорить с вами откровенно. То, что написал Арвид… это неправда. Я просто оступилась, пытаясь открыть заклинившее окно. Упала, ударилась головой. И это всё.

Он молча смотрел на меня, его маленькие глазки впивались в меня, пытаясь уловить фальшь.

– Ты хочешь сказать, Корсмо лжёт? – наконец процедил он.

– Нет, – тихо ответила я. – Я думаю, он просто поверил в то, что увидел. И, возможно, так ему было легче объяснить всё остальным. Но я не собираюсь оправдываться. Сейчас это не имеет смысла. Всё, чего я хочу, – чтобы вы уехали и не вмешивались. Если вы будете продолжать ссориться с ним, если начнёте требовать деньги или приданое, это только ухудшит положение.

Он прищурился.

– И что же ты предлагаешь?

– Напишите ему письмо, – сказала я. – В котором вы сообщите, что были очень взволнованы его посланием и навещали меня в Рёнсвальгене. Убедились, что я здорова, довольна, и что всё в порядке. Что вы одобряете моё решение остаться здесь на время. Ни крики, ни скандалы не принесут пользы.

Он смотрел на меня с нескрываемым изумлением, в котором, однако, начал проступать проблеск понимания.

– Только так, – продолжала я, монотонным голосом, стараясь усыпить его подозрительность, – вам удастся сохранить с зятем хоть какие-то, но отношения. Ваши крики, ругань и требования вернуть приданое… что они дадут? Только окончательный разрыв. Арвид горд. Он не потерпит ультиматумов. А вот спокойное, лояльное письмо… оно поставит его в тупик. Он будет ожидать от вас гнева, а получит учтивость. Это даст вам время. И шанс.

Я замолчала, дав отцу переварить мои слова. Он отвернулся, прошёлся несколько шагов по скрипучему полу, заложив руки за спину. В зале было тихо, слышалось лишь потрескивание поленьев в камине. Магнус стоял неподвижно, как скала, и его молчаливая поддержка придавала мне сил.

Наконец, Стормер обернулся. Он смотрел на меня с новой, непривычной оценкой. В его взгляде не было ни отцовской нежности, ни былого презрения. Был холодный, деловой интерес.

– Хм… – произнёс он. – Похоже, влияние этой… твоей матери… наконец ослабло. В тебе есть моя кровь, девочка. И деловая хватка. Я такого не ожидал.

В его словах не было комплимента, это был констатация факта.

– Ладно, – кивнул он. – Ты права. Истерика ничего не даст. Дипломатия… она всегда лучше грубой силы. Пиши своё письмо. Я поставлю подпись.

Я с облегчением выдохнула. Хозяин постоялого двора предоставил нам уголок в общей комнате, принёс перо, чернила и лист хорошей, плотной бумаги с конвертом. Я села, обмакнула перо и на несколько секунд задумалась, собираясь с мыслями. Затем чётким, каллиграфическим почерком, доставшимся мне в наследство от прежней Линды, я начала выводить:

«Мой дорогой зять, Арвид.

Надеюсь, это письмо застанет Вас в добром здравии и благополучии. По пути, занимаясь торговыми делами, я счёл своим долгом навестить нашу Линду в Рёнсвальгене. Дабы лично удостовериться в её состоянии после столь несчастного происшествия.

Признаюсь, я был приятно поражён тем, что увидел. Моя дочь выглядит прекрасно, дух её бодр, а здоровье, благодаря здешнему морскому воздуху и покою, несомненно укрепляется. Она находится под неизменной и надёжной опекой капитана Магнуса Ланграда, чья преданность Вам и Вашему дому не вызывает сомнений.

Беседа с Линдой убедила меня в том, что случившееся оказалось не более чем досадным стечением обстоятельств, трагической случайностью. В этом не было каких-либо дурных намерений с её стороны. Я остаюсь совершенно спокоен за её настоящее и будущее, находящееся под Вашей защитой, пусть и на расстоянии.

Уверен, что текущее положение вещей является временным и наилучшим образом поспособствует умиротворению страстей и восстановлению взаимопонимания между вами в дальнейшем.

Прошу принять мои уверения в самом глубоком уважении и передать наилучшие пожелания Вашей почтенной матери. Надеюсь, в скором времени лично обсудить наши дальнейшие деловые перспективы.

Ваш тесть,

Ларс Стормер».

Я перечитала написанное и передала листок отцу. Он пробежал по нему глазами, его губы сложились в подобие улыбки.

– Хитро, дочь. Очень хитро. Ни упрёка, ни требования. Одна учтивость и спокойствие. Да, это поставит его в тупик.

Он с некоторой торжественностью подписался под текстом, выдул чернила и отдал письмо мне. Я передала его Магнусу, и он заполнил адрес на конверте. Затем мы нашли посыльного, ловкого мальчишку, который за небольшую плату пообещал немедленно доставить конверт на почту.

Через час мой отец, покинул постоялый двор и направился в сторону причала. Стоя у ворот, мы наблюдали, как экипаж Ларса Стормера, нагруженный его скарбом, покатил по направлению к выезду из Рёнсвальгена. Он не выглядывал и не махал на прощание. Его отъезд был таким же деловым, как и наш разговор.

Когда он скрылся из виду, я закрыла глаза и позволила себе глубоко, с наслаждением вздохнуть. Мысль, которая терзала меня всю ночь и заставляла сердце сжиматься была проста: если разразится очередной громкий скандал и Стормер начнёт шумно требовать возврат приданого, то мне придётся встретиться с мужем лицом к лицу.

Этого я боялась больше, чем отцовского гнева. Больше, чем неизвестности нового мира. Когда я вспоминала его внушительную фигуру, те мгновения, когда его тёмные, почти чёрные, пронзительные глаза внимательно изучали меня с головы до ног в день моего… появления в Бергенхольме, меня охватывала тревога.

Нет уж, пусть он продолжает пребывать в уверенности, что я – несчастная, неуравновешенная особа, случайно выжившая после собственной истерики. Пусть лучше он забудет обо мне на время. На месяц, на полгода, на год. Чем дольше, тем лучше. А я пока продолжу обживаться.

Воздух, пахнущий морем и соснами, показался мне на вкус чистой свободой. Гроза миновала. Я почувствовала, как одна тяжёлая часть, давящая на плечи с момента моего пробуждения в этом теле, наконец-то свалилась. Я не просто отбила атаку – я выиграла настоящую битву в этом мире. И впервые почувствовала себя не беспомощной куклой в чужих руках, а сильной Линдой Корсмо. Пусть и с душой, пришедшей из другого времени и места.

Глава 31

На следующий день, к полудню, когда тучи рассеялись и солнечные лучи пробились сквозь облака, прогоняя остатки утренней прохлады, мы с Астой вышли из дома и направились к церкви. На улицах дрожал тёплый, едва заметный ветерок, наполняя воздух свежестью и чистотой. В руках у нас были плетёные корзинки, накрытые чистыми полотенцами, в которых лежали пирожки с вишнёвым повидлом. Это был утренний подарок Ханны детям из приюта.

– Она встала ни свет ни заря, – сказала Аста, придерживая корзину. – Сказала, что если детям понравятся, завтра испечёт ещё с творогом.

Я улыбнулась.

– Ханна сама похожа на пирожок – тёплая, круглая и очень добрая.

Мы свернули за угол. Здесь начиналась узкая улочка, которая вела к церкви. Уже можно было разглядеть её высокий шпиль. Впереди виднелась небольшая открытая кофейня. Она была скромной, с простыми деревянными столами, накрытыми белоснежными скатертями. Воздух наполнял аромат свежесваренного кофе и выпечки.

Пастор Бьорн уже ожидал нас у калитки. Высокий и сдержанный, одетый в чёрный двубортный костюм с белым воротничком, что отличало его среди других посетителей. Он улыбнулся, когда заметил наше приближение.

– Госпожа Корсмо, фрёкен Аста, – произнёс он с лёгким поклоном. – Рад, что вы пришли. Я уже заказал кофе.

– А мы принесли пирожки, – сказала я. – Их испекла наша Ханна. Она уверена, что дети в приюте скучают по сладкому.

– Они скучают по всему, что напоминает им о доме. Передайте мою благодарность фру Ханне, – ответил пастор, и в его голосе прозвучала искренняя теплота.

Мы сели за стол. На нём уже стояли чашки и изящная ваза с веточкой рябины. Пастор отодвинул её в сторону и заговорил первым:

– Мы хотели поговорить о классе для сирот. Я уверен, что консистория не будет возражать. И можно начать уже в ближайшие дни. За церковью есть старая приходская постройка, когда-то там хранилась утварь. Она достаточно велика, и расположение удачное. В самом сердце прихода, куда удобно будет добираться и детям из приюта, и, возможно, другим ребятишкам. Крыша, правда, протекает в паре мест, пол нужно укрепить, да и печку поставить – без тепла зимой не обойтись.Помещение при приходе хоть и скромное, но подойдёт для начала.

Я достала тетрадь для расчётов.

– В комнате достаточно света, – продолжал он, – а если вынести старые сундуки, мы сможем поставить лавки и длинный стол. На первое время хватит. Главное – начать.

Идея показалась мне куда более основательной. Церковная земля, ощущение защищённости – это именно то, что нужно детям.

– Прекрасное предложение! – искренне обрадовалась я. – Я готова покрыть все расходы на ремонт. Улаф и капитан Магнус, думаю, не откажут помочь.

Мы обсуждали детали, попивая крепкий кофе с пирожками. Решали, сколько парт нужно и кого привлечь для помощи. Пастор был впечатлён. Это читалось в его заинтересованном взгляде.

– Вы обладаете удивительной самоотверженностью, графиня, – заметил он. – Помнится, год назад подобное начинание хотела поддержать фру Сигрид. Но… – он вздохнул, – бургомистр, её супруг, не позволил ей. Счёл излишней тратой.

Я удивлённо посмотрела на него.

– Сигрид Петерсен? – переспросила я.

– Да, – кивнул он. – Тогда это называлось «Образовательное братство». Она тоже хотела открыть класс для бедных детей при приходе. Но Нильс Петерсен, нынешний властитель города, всё остановил. Сказал, что «это вызовет ненужные волнения среди простого люда».

В его голосе прозвучала горечь.

Я тихо произнесла:

– Странно, что кто-то может бояться образования.

– Нильс Петерсен боится всего, что делает других умнее его, – сказал пастор сухо. – Он сложный человек. И завистливый.

В этот момент Аста, сидевшая рядом, тихо тронула меня за рукав.

– Линда, смотри, – прошептала она. – Это женщина, из приюта. Я отнесу пирожки Ханны для детишек?

Я посмотрела в сторону церкви и увидела пожилую воспитательницу, фру Эстер. Глаза моей подруги горели нетерпением.

– Я бы хотела поговорить с ней. Если откроется школа, может, мы создадим что-то особенное для девочек? Я могу научить их вышиванию, кройке и шитью… Можно организовать небольшой кружок. Это поможет им найти своё призвание в услужении или научиться создавать уют в своём доме.

Гордость за мою тихую, но мудрую Асту переполнила меня.

– Иди, – мягко подбодрила я её. – Это прекрасная мысль.

Аста взяла корзинки и покинула кафе. Я наблюдала, как она пересекла улицу и, улыбаясь, начала беседовать с воспитательницей. Повернувшись, я обратилась к мужчине с вопросом, который не давал мне покоя.

– Пастор, скажите, навещает ли кто-нибудь Катрину в приходе?

Лицо Бьорна стало серьёзным.

– Увы, нет. Я на днях собирался пересмотреть документы, переданные от бывших хозяев её матери, где они снимали угол. Возможно, там найдутся письма, адреса… В скором времени я обязательно займусь этим.

– Я бы хотела навестить её, – сказала я тихо, но решительно. – Сегодня или завтра. Если вам понадобится помощь, дайте знать. Я могу помочь с документами Катрины, например.

– Вы очень добры, – он посмотрел на меня с удивлением и уважением. – Конечно, графиня. Вы можете навещать Катрину и других детей в любое время. Ваша помощь будет очень кстати.

Улыбнувшись, я начала записывать, что нам может понадобиться в ближайшее время. Мы снова разговорились, но он вдруг осёкся и нахмурился, глядя в сторону улицы.

– Что случилось? – спросила я.

Он слегка наклонился вперёд.

– Смотрите.

По брусчатке медленно ехал открытый фаэтон. На козлах восседал кучер в зелёном мундире, украшенном золотыми шнурками. На передней панели сиял герб города. Внутри находился бургомистр Нильс Петерсен.

Он проезжал мимо церкви, и его взгляд, холодный, внимательный, остановился на нас. Он не кивнул, не улыбнулся – просто долго смотрел, как мы сидим за столиком: я, молодая женщина, находящаяся вдали от мужа, и пастор, склонённый ко мне.

Экипаж исчез за поворотом. Мы молчали. Потом я вздохнула и почувствовала, как кровь отливает от лица.

– Он нас видел, – сказала я тихо.

Пастор медленно кивнул.

– Видел. И, боюсь, уже делает свои выводы.

– Что ж, теперь, наверное, начнутся слухи.

– Он любит слухи, – ответил пастор. – Для него это способ управлять людьми.

Я посмотрела на него.

– Вы давно его знаете?

Он помолчал, глядя в свою пустую чашку, а потом поднял на меня взгляд, полый старой боли.

– Когда я стал молодым пастором, консистория, отметив мои успехи, предложила на выбор несколько приходов. Среди них был и Рёнсвальген. Я… я выбрал его. Потому что знал – это единственный шанс хоть изредка видеть Сигрид.

Он произнёс это с такой горькой откровенностью, что у меня сжалось сердце.

– Несколько лет назад я был влюблён в Сигрид, и она отвечала мне взаимностью. Но её родители нашли ей «достойную» партию. А я… Я не смог за неё бороться. Не хватило духу. Позволил любимой девушке выйти за этого тирана и уехать из Бергенхольма сюда. Теперь, когда Петерсен стал бургомистром, он словно мстит жене за то, что она когда-то могла быть счастлива без него. Он унижает её перед людьми и слугами. Но делает это так, что никто не осмеливается вмешаться.

Исповедь Бьорна повисла в воздухе. Теперь всё встало на свои места. Его служба здесь, вдали от карьерных перспектив; его молчаливая преданность; и та ледяная ненависть, что читалась во взгляде бургомистра. Он видел в пасторе не служителя церкви, а вечного соперника, живое напоминание о прошлом своей жены, которое не мог контролировать.

– Он ревнует, – тихо констатировала я.

– Возможно, – горько улыбнулся мужчина. – И именно поэтому он будет против любого дела, которое связано со мной. И, боюсь, теперь – с вами. Сигрид хотела помогать сиротам – он запретил. И если вы продолжите… он увидит в этом моё влияние.

В этот момент вернулась сияющая Аста.

– Фру Эстер согласна! Она говорит, что девочкам это очень нужно! – Она замолчала, посмотрев на наши задумчивые лица. – Что-то случилось?

– Ничего страшного, – сказала я, заставляя себя улыбнуться.

Мы попрощались с пастором. Договорились вернуться завтра с мужчинами, чтобы оценить объём работы. Я шла, ощущая груз нового знания. Дорога к классу для сирот внезапно оказалась усыпана не только щепками и гвоздями, но и подводными камнями человеческих страстей. Но отступать я не собиралась. Просто теперь я знала, что помимо ремонта крыши, мне предстоит столкнуться с куда более серьёзным препятствием – завистью и ревностью всесильного бургомистра.

Глава 32

Вечерний ужин в нашем большом доме с недавнего времени перестал быть просто трапезой. Он превратился в нечто вроде семейного совета, где кипели общие идеи и строились планы. В этот вечер, едва мы уселись за стол, я не стала тянуть и поделилась новостями о встрече с пастором Бьёрном.

– Он предложил под класс для сирот старое здание за церковью, – объяснила я, пока Ханна расставляла тарелки с дымящимся супом. – Оно просторное, но требует ремонта. Крыша течёт, пол прогнил, и печку нужно ставить.

Я достала из складок платья тетрадь с расчётами: древесина, черепица, кирпич для печи, парты, тетради, канцелярия. Протянула её Магнусу. Он взял тетрадь, и его крупные, привыкшие к канатам и картам пальцы бережно перелистывали страницы. Все молча ждали его вердикта.

– Это совсем не проблема, – наконец произнёс он, и в его голосе звучала уверенность, которая сразу успокоила мои тревоги. – Крышу мы перекроем сами, найти протечки – дело пары дней. А вот пол… – он покачал головой, – его не укреплять надо, а стелить заново. Не хватало ещё, чтобы ребятня ноги себе переломала. Дети ведь не сидят на месте. Такой старый пол толпы бегающих сорванцов не выдержит.

Он отодвинул тарелку и жестом собрал внимание всех мужчин за столом.

– Завтра же распоряжусь, чтобы с лесозаготовки привезли доски в мастерскую к столярам. Лучше, конечно, берёзу – она прочнее, но и добротная сосна сгодится. Плотники их обтешут, отшлифуют и сразу покроют лаком, чтобы не цеплялись занозы. А там дело за малым – уложим. Ребята с судов помогут, им размяться только в радость.

Улаф, до этого внимательно слушавший, оживился.

– А мои грифельные доски уже готовы! – объявил он с гордостью. – Одну можно хоть сейчас вешать в комнату, где братья учатся.

– Прекрасно, Улаф, – кивнула я. – Я попозже зайду в вашу мастерскую, чтобы посмотреть. И ещё попрошу вас сделать дюжину, а то и побольше, маленьких досок. Чтобы у каждого ребёнка в классе была своя. Бумаги может не хватить, а для упражнения в чистописании они очень пригодятся.

Пожилой мужчина торжественно пообещал сделать с запасом, и его глаза блестели от сознания собственной нужности.

Переполненная благодарностью, я встала, подошла сзади к Улафу и Хельге и обняла их за плечи.

– Своим приездом я вам столько хлопот добавила, – прошептала я, ощущая внезапный укол вины.

Хельга встрепенулась и с волнением произнесла:

– Что ты, дочка! Да у нас как вы приехали, жизнь закипела! Как было раньше? – Она с укором посмотрела на мужа. – Только мы с этим ворчуном и ругались. А сейчас смотри – все при деле, всем есть о чем подумать и поговорить!

Улаф влюблённо посмотрел на жену, а потом похлопал меня по руке.

– Это правда, фру Линда. Приятно думать, что и старый Улаф на что-то годится.

Братья тут же подхватили разговор, перебивая друг друга.

– Мы тоже хотим ходить в школу! Вместе с другими учиться веселее!

– Да, и мы уже много знаем! Можем помогать, что-то объяснять малышам!

Я рассмеялась, увидев их воодушевлённые лица.

– Ну что ж, помощники! Конечно, вам там будет интереснее. Но не переживайте, мы и здесь продолжим заниматься.

Братья с радостью согласились, уже представляя себя в роли мудрых наставников.

И тут Аста начала рассказывать, как договорилась с воспитательницей о кружке для девочек. Ингер, которая до этого сидела молча, неожиданно поддержала её:

– Я тоже могу помочь, фрёкен Аста. Уж о домоводстве я знаю всё.

Марта, робко улыбаясь, добавила:

– И я хочу помогать.

– Это замечательная идея! – обрадовалась я. И, вспомнив уроки труда из своей прошлой жизни, добавила: – Но тогда и мальчишек нужно будет чему-то учить. Те же табуретки сколачивать, к примеру.

Йенс и Улаф тут же оживились.

– Мы можем ходить в приют и заниматься с мальчишками! – предложил кучер. – Покажем им, как строгать, заколачивать гвозди и многое другое!

– Или можно приводить ребят сюда в мою мастерскую, пока девочки будут учиться шитью, – добавил Улаф.

Я смотрела на них, и сердце наполнялось теплом. Эти простые, искренние люди принимали моё дело как своё собственное.

– Вы не представляете, как я рада, – сказала я, и голос мой дрогнул от нахлынувших чувств. – Посмотрите-ка на нас! Целое учительское собрание получилось! Если так пойдёт и дальше, то мы и впрямь сможем открыть настоящую школу для всех детей Рёнсвальгена!

Все засмеялись, настроение было приподнятым и радостным. И тут молчавшая до этого Ханна, ставя на стол свежий каравай хлеба, проворчала:

– На пустой-то желудок какая учёба? Кормить вы их, как собираетесь, эту ребятню? В приходе-то трапеза по часам, а если школу делать, так и обедать там надо. А то что же – кто-то домой побежит, а кто-то голодный будет сидеть целый день?

Повисла небольшая пауза. Ханна, как всегда, попала в самую суть. Все смотрели на неё, а я уважительно кивнула.

– Благословенны ваши заботливые руки, Ханна. А ведь и правда, это так. Спасибо, что подсказали. Надо будет обязательно об этом подумать. Скажите, а не могли бы вы примерно прикинуть, сколько понадобится продуктов, чтобы накормить всех, если школа откроется?

Ханна зарделась от неожиданного и приятного ей вопроса. Её важность как хранительницы очага была публично признана.

– Что ж, помогу, конечно, – сказала она, выпрямляясь. – Сама-то я не управлюсь, можно будет нанять пару кухарок из поселения или близких деревень. Работа всем нужна.

После ужина, я еще раз поблагодарила всех, глядя на эти дорогие мне лица. Какие всё-таки замечательные люди меня окружают.

Аста уже уводила братьев, они собирались в нашу импровизированную классную комнату, чтобы заняться арифметикой.

– Вы начинайте, – сказала я им, ощущая внезапную усталость после бури эмоций. – А мне нужно немного отдохнуть. Я поднимусь наверх, полежу несколько минут и спущусь к вам.

Все стали расходиться по своим делам, в доме зазвучали привычные довольные голоса, скрип половиц и звон посуды, которую собирала Марта. Я поднялась по лестнице в нашу комнату. Тепло от печки, запах воска и лаванды встретили меня как старые друзья. За окном медленно опускались сумерки, окрашивая фьорд в свинцовые тона.

Я подошла к сундуку, стоявшему в углу. Внутри лежали ответы. Возможно, болезненные. Возможно, такие, что перевернут мой хрупкий, только что налаженный мир. Но отступать было нельзя.

Глубоко вздохнув, я решительно подняла тяжёлую крышку и достала дневник Аннели. Мои пальцы коснулись кожаного переплёта. Настало время узнать, что произошло с ней дальше. Возможно, я найду информацию, которая поможет мне понять или опровергнуть мою теорию о возможном перемещении Люды. Пора встретиться с прошлым, чтобы понять, как жить в настоящем.

Глава 33

За всеми делами, заботами и хлопотами последних дней я совсем забыла о дневнике Аннели. Хотя нет… Не забыла. Каждый вечер, ложась спать, я чувствовала, как он будто зовёт меня – тихо, настойчиво, словно дыхание из прошлого, спрятанное под крышкой сундука. Но мне не хватало смелости открыть его снова. Может, потому, что мысль о том, что в теле матери падишаха была моя Люся, всё ещё жгла меня изнутри – нелепая, невозможная и всё же такая живая.

Я раскрыла дневник на той самой странице, где в прошлый раз остановилась, и попыталась аккуратно перевернуть лист. Но страница не поддавалась – края слиплись, будто кто-то нарочно не хотел, чтобы я читала дальше.

Взяв ножницы, я очень осторожно поддела край и стала отделять одну страницу от другой. Это была кропотливая, нервная работа. Наконец, с тихим шелестящим вздохом, страницы разделились. Но торжество моё было недолгим. Текст на них был безнадёжно испорчен. Чернила расплылись в синевато-фиолетовые разводы, сквозь которые лишь кое-где угадывались отдельные буквы, не складывающиеся в слова. Как я ни вглядывалась, как ни меняла угол зрения при свете лампы – ничего нельзя было прочитать. Какая-то влага, возможно, слёзы или пролитое вино, навсегда стёрла целый пласт истории.

Сердце упало. Что произошло в те потерянные годы? Какие бури пронеслись над головой Аннели? Пришлось отступить и искать следующую доступную запись, перелистнув целый блок испорченных страниц. И когда я начала читать, то поняла: описывается другое время. Как будто прошли годы. Повествование стало более зрелым, более уставшим, и в нём витала тень грядущей трагедии.

Запись двадцать шестая…

Моему сыну Селиму уже исполнилось два года. Он со мной – и это счастье, что даровано мне судьбой, пусть и на короткий срок. Я знаю, что вскоре мальчика заберут, чтобы растить как принца. Когда ему исполнится семь, его передадут атабекам, наставникам, воспитателям и мудрецам, которые будут учить шахзаде языкам, истории, военному делу и искусству правления. Но пока он со мной, и я стараюсь не думать о том дне, когда останусь одна.

Я называю его Сигурдом – тайно, только когда никого нет рядом. На норвежский манер, как звали моего отца. Сигурд – победоносный защитник. Моё сердце сжимается, когда я вижу его глаза – чёрные, как омут в полночь. В них и восток, и север, и мой дом, который остался далеко за морем.

Повелитель уже не так часто призывает меня. Он утомлён войнами и смутой. В гареме теперь много молодых женщин, и, кажется, каждая из них молится, чтобы её заметили. Я же молюсь о том, чтобы меня забыли. Чтобы оставили в покое, и я могла быть просто матерью.

Вечером того дня мы неспешно прогуливались по Саду Тысячи Роз. Устав от долгого хождения по тенистым дорожкам, присели в уютной чайной беседке, чтобы отдохнуть и насладиться покоем. Я доверила малыша заботливым рукам няни и раскрыла заветные страницы своего дневника, дабы перечитать написанное ранее и поразмыслить над тем, какими новыми впечатлениями дополнить повествование. Но едва успела погрузиться в чтение, как ребёнок расплакался, вынудив меня поспешно скрыть рукопись меж складок моих одежд.

Солнце опускалось за деревья, и воздух пах мёдом и дымом. Селим капризничал, я укачивала его, напевая старую колыбельную, ту самую, что когда-то пела мне мама. Рядом была только старая служанка Хафиза, молчаливая, верная, как тень. Несколько евнухов-стражников стояли поодаль.

Но вдруг я услышала шум – сначала приглушённый, потом всё громче. Крики. Звон оружия. Факелы вспыхнули у дальней стены сада. Хафиза ахнула и схватила меня за руку, но я уже понимала: что-то случилось.

«Берегите ребёнка, госпожа! – крикнула она, но через мгновение её оклик прервался».

Я не успела обернуться. Селим заплакал сильнее. Я прижала его к себе и побежала. Навстречу мне неслись люди – лица, вспыхивающие в огне. Я не знала, кто они. Мятежники? Враги? Или просто стражники, обезумевшие от страха?

Я бежала, не разбирая дороги. В саду всё смешалось – розы, дым, кровь. Я свернула в боковую аллею и увидела разрушенный пролом в стене. Никогда прежде я не решилась бы выйти за пределы дворца. Это каралось смертью. Но страх за сына, животный, всепоглощающий гнал меня вперёд. Теперь выбор был один – бежать или погибнуть. Я переступила через обломки и оказалась снаружи.

Ночь была душная, полная шорохов и далёких криков. Сын, устав кричать, уснул, всхлипывая. Я шла вдоль дороги, пока не увидела строение, похожее на охотничий домик. Перед воротами стояла повозка, нагруженная мешками, от которых пахло специями. Не раздумывая, я спряталась в ней, укрывшись дерюгой, прижимая ребёнка к груди. Сердце грохотало так, что, казалось, его стук слышен повсюду. Я молилась и не знала, где я, что происходит, жив ли падишах, ищут ли меня. Только одно понимала: если нас найдут, мне не жить. А Селима…

Время тянулось невыносимо долго.

«Нужно переждать, – лихорадочно думала я. – Просто переждать. Наверняка восстание уже подавлено. Меня ищут. Сейчас всё уляжется, и я смогу вернуться».

Затем я услышала шаги. Кто-то бормотал – старческий голос, сиплый, нетрезвый. Повозка качнулась, и я поняла, что мужчина сел на облучок. Лошади фыркали, и мы тронулись.

Отодвинув край, я увидела сгорбленную спину старика. Он сделал глоток из курдюка и начал напевать какую-то песню, уставясь на дорогу. Я не стала его окликать. Если мужчина пьян, то неизвестно, чем может закончиться наше знакомство.

Прижав шахзаде к себе, я молилась всем богам. Селим тихо сопел, уткнувшись мне в шею, и я боялась, что если он заплачет – тогда всё будет кончено.

Дорога длилась, казалось, целую вечность. Наконец, повозка остановилась. Старик вылез и куда-то ушёл. Я осторожно приподняла край дерюги и выглянула наружу. Передо мной раскинулся порт. Но не тот роскошный, где швартуются суда империи, а грязный, дальний, пропитанный запахами рыбы, дёгтя и пота.

Я вылезла, крепко прижимая Селима. Мальчик спал, и я чувствовала его тепло. Я не знала, куда идти. Но вдруг мой взгляд зацепился за флаг – красный крест на белом полотне. Английское судно. Сердце кольнуло. Англичане. Значит, возможно попасть домой. Я подошла ближе. По трапу бегали матросы, носили мешки, кричали что-то непонятное. На причале стоял высокий мужчина с обветренным грозным лицом.

Я сделала шаг вперёд, собрав всю свою волю в кулак, и, стараясь говорить чётко и властно, хотя внутри всё дрожало, произнесла на английском языке, который когда-то учила из любопытства:

«Могу я видеть капитана этого судна?»

Он уставился на меня так, будто увидел привидение – испачканная в пыли и земле женщина в дорогих, но порванных одеждах, с ребёнком на руках, посреди ночного дока. Мужчина долго смотрел на меня, и в его взгляде было и удивление, и страх, и жалость.

«Капитан здесь, миледи, – наконец ответил он на чистом английском. – Вы… Кто вы такая?»

Я молчала. А потом сказала только одно:

«Помогите мне. Пожалуйста».

Он кивнул, но прежде чем я успела вздохнуть, позади раздались крики. Я обернулась – по дороге к порту бежали люди с факелами.

Мужчина сжал моё плечо и резко потянул к трапу. Я не успела осознать, как оказалась на палубе. Судно глухо застонало, ветер наполнил паруса. И в ту же секунду я услышала грохот выстрела.

Я не знала, попали ли в нас, но матросы кричали, капитан отдавал приказы. Мы уходили в море. Навстречу свободе, если она ещё была возможна.

Селим проснулся и заплакал. Я смотрела на него и знала – теперь всё будет иначе. Я больше не наложница, не пленница, не дочь севера и не рабыня востока. Я просто мать. И теперь мой дом – там, где он дышит. А в небе горела звезда – одна, но такая яркая, что я вдруг поняла: кто-то всё это время следил за мной, хранил нас. И, может быть, однажды, когда Селим-Сигурд станет взрослым, я расскажу ему об этом. А сейчас я мечтала только об одном: вернуться в свой дом на берегу Северного моря, где вечерами пахнет хлебом и солью…

Я сидела, потрясённая. Лампа потрескивала, огонь то гас, то вспыхивал вновь.

Мне казалось, что я слышу шум моря и крики чаек. Аннели бежала из дворца, спасая своего ребёнка. А я, спустя столетия, сквозь время, искажённое временной петлёй, читала её судьбу. Сердце сжималось, будто это происходило со мной.

Кем она была? Откуда пришла эта сила и решимость? Если её сын выжил, то… где его потомки? Может быть, где-то в глубине времени, за морями и войнами, этот род не прервался.

Я закрыла дневник и прижала его к груди. Мир вокруг стал тихим. Только ветер шептал в окно, словно повторяя имя – Аннели.

Глава 34

Следующие две недели пролетели в каком-то невероятном ритме.

Мне не хватало часов в сутках – казалось, время вдруг ускорилось, будто само не поспевало за всеми нашими делами. Мы с Астой и нашими помощниками почти не бывали дома. С утра до позднего вечера пропадали в приходе, то с детьми, то с пастором, то с мастерами, то с плотниками. К ночи я валилась с ног, каждая мышца в теле гудела от непривычной нагрузки, но в душе горел какой-то новый, пьянящий огонь. Это было моё дело. Старое здание за церковью преображалось на глазах, и главным волшебником этого преображения был, без сомнения, Магнус.

Он полностью взял на себя руководство ремонтом, и я с восхищением наблюдала, как этот могучий человек с лёгкостью капитана организовывал самых разных людей. Меня поражала его энергия: он общался с плотниками, следил за доставкой досок, сам работал на лесах, проверяя крышу.

Жители Рёнсвальгена узнали о моём начинании быстрее, чем я ожидала.

Сначала – случайно, через детей из приюта. Потом пошли разговоры.

И вот уже каждое утро к дверям прихода подходили женщины, мужчины, старики – кто с вопросами, кто с любопытством, кто с предложением помощи.

Особенно помогали рыбаки, у которых бывали выходные между промыслами. Они появлялись молча, чтобы побелить стены, укрепить пол, поставить печь.

Некоторые приносили доски, мешки с известью, кто-то – просто доброе слово.

Конечно, нашлись и те, кто поджимал губы и смотрел с нескрываемым осуждением. Это была небольшая, но влиятельная группа зажиточных горожан, вращающихся вокруг бургомистра и его семейства. До меня долетали обрывки их перешёптываний: «графиня что-то слишком круто взялась», «разве подобает жене такого уважаемого человека самой белить стены?», а однажды я услышала и вовсе возмущённый возглас: «О, ужас, она лазила на крышу!». Я прекрасно понимала, откуда дует этот ветер.

Бургомистр Петерсен, человек с тяжёлым взглядом и затаённой злобой, наверняка не упустил случая выставить меня в неприглядном свете. Я ждала, когда появятся слухи о моих «особых» отношениях со священником, – и они, разумеется, поползли.

Теперь, по рассказам горожан, я якобы ежедневно провожу часы в обществе пастора Бьёрна, и стала «слишком частой гостьей в приходе».

Однажды, когда я зашла в лавку за бумагой, чернилами и мелом для класса, за моей спиной кто-то негромко произнёс:

– Фру Линда?

Я обернулась – передо мной стояла Сигрид Петерсен, жена бургомистра.

Хрупкая, бледная женщина с прекрасным, но утомлённым лицом. Казалось, улыбка на её губах держалась из последних сил. На ней был дорогой плащ с кружевной оторочкой, перчатки и элегантная шляпка. Всё идеально, всё по этикету. Только в глазах читалась усталость и… безысходность.

– Фру Петерсен, – я слегка наклонила голову. – Рада вас видеть.

Она посмотрела по сторонам – лавка была пуста, только хозяин возился в дальнем углу у полок. Сигрид подошла ближе и тихо сказала:

– Я хотела поблагодарить вас, графиня… за то, что вы не остались равнодушны к судьбе сирот. Это… это очень благородно.

Она на мгновение замялась, будто боролась с собой, и добавила:

– Я тоже когда-то хотела сделать нечто подобное. Учить детей, помогать бедным. Но… – она слабо улыбнулась, почти виновато, – не получилось.

Я почувствовала, как во мне что-то дрогнуло.

Она говорила не из вежливости – в её голосе звучала настоящая тоска по утраченной свободе.

– Почему не получилось? – спросила я осторожно.

Сигрид понизила голос:

– Мой муж не одобряет это. Он считает, что женщине подобает заниматься домом, приёмами и чтением молитвенника. Всё остальное, по его мнению, – «вредная фантазия».

Она нервно поправила перчатку и оглянулась, будто боялась, что кто-то услышит.

– Я пришла сказать вам: будьте осторожны, фру Линда. Он… не любит, когда в городе говорят о вещах, которых он не понимает. О вас уже судачат.

Я взглянула на неё внимательно.

– Благодарю за предупреждение, – сказала я тихо. – Но ведь доброе дело не должно вызывать гнева.

Сигрид вздохнула.

– Не должно, да. Но всё же… прошу вас. Пока не стоит говорить об этом открыто. Он не прощает тех, кто идёт наперекор его воле.

Мне стало жаль её.

В этом городе, где каждый шаг женщины оценивается и осуждается, Сигрид жила рядом с человеком, для которого власть – смысл жизни. И всё же в её словах был не только страх, но и что-то вроде скрытого восхищения – будто она видела во мне то, чего сама лишена.

Я решилась:

– Сигрид, приходите к нам. Помогите с детьми. Мы будем рады любой поддержке. Вы могли бы заниматься с самыми маленькими, читать им сказки, учить буквам.

На лице женщины мелькнула искра – короткий отблеск радости, но тут же угас. Она отвела взгляд.

– Он не позволит, – прошептала она.

Я взяла её за руку. Тёплую, дрожащую.

– Почему вы терпите это, Сигрид? – тихо спросила я. – Вы ведь свободная женщина. Могли бы прожить жизнь иначе.

Она вздрогнула. В её глазах блеснули слёзы.

– Потому что он… – она осеклась, будто споткнулась о невидимую преграду, – впрочем, неважно.

Она вынула руку из моей ладони.

– Прошу вас, будьте осторожнее, – повторила она. – Мне нужно идти.

Она вышла так же тихо, как появилась, и колокольчик над дверью звякнул едва слышно.

Я стояла посреди лавки, держа в руках свёрток с бумагой, и думала о ней.

Сигрид Петерсен. Женщина, которая живёт в золотой клетке, но всё ещё помнит, каково это – дышать свободно.

И мне почему-то стало страшно за неё. Потому что я видела в ней отражение прошлой Линды – той, что когда-то тоже боялась поднять глаза и сделать первый шаг к своей независимости. Я понимала, что сейчас, в моём положении, не стоит открыто идти на противостояние с общественным мнением.

Поэтому я предприняла то единственное, что могла, – стала ещё более осмотрительной. Я старалась как можно больше находиться на виду, но никогда не оставалась одна. Моими неизменными спутницами были Аста или Хельга, а рядом почти всегда находился капитан Ланград. Его присутствие, как доверенного лица моего супруга, было лучшей защитой от грязных языков. Сам Магнус всё так же периодически куда-то исчезал, но теперь он всегда предупреждал меня о своём отъезде, что вносило в наши странные отношения нотку порядка и уважения. И я ценила это доверие.

Глава 35

Однажды вечером, когда все уже легли, я спустилась на кухню. Очень хотелось пить. Взяв со стола кувшин морса, я направилась обратно к лестнице. В столовой царил полумрак, и тут я увидела свет из гостиной. Я подошла к проёму и заглянула в комнату. Магнус сидел у камина с кружкой эля в руке и задумчиво глядел на пламя.

Тени плясали по лицу мужчины, делая его черты моложе и даже, мне показалось, мягче.

– Не спится, капитан? – спросила я, подойдя ближе.

Он поднял глаза, улыбнулся и покачал головой.

– Нет. Просто думаю.

Я села напротив. Несколько минут мы молчали. Поленья тихо потрескивали, а часы в углу размеренно отбивали четверть.

– Как идут поиски вашей знакомой? Есть хоть какие-то новости? – спросила я, не отрывая взгляда от огня.

Магнус тяжело вздохнул.

– Никак. – он поставил кружку на небольшой столик у кресла. – В Рёнсвальгене её видели, но это было давно. Говорят, что она жила какое-то время в постоялом дворе, на другом конце поселения, а потом уехала вглубь страны, в деревушку на севере. Но никто не помнит, в какую именно. У неё, якобы, там была подруга. Один извозчик припомнил, что она просила отвезти её туда, но он отказался. Сказал, что жена его, тогда уже была на сносях и рисковать он не решился. Наверное, Рене, уехала с кем-то другим. А может… вовсе исчезла. Я спрашивал у всех, но никто ничего не знает.

Капитан говорил спокойно, но я чувствовала боль в его голосе.

– Не теряйте надежды, Магнус, – тихо сказала я. – Иногда судьба возвращает нам то, что казалось потерянным навсегда.

Он посмотрел на меня пристально, как будто пытался понять, верю ли я в собственные слова.

– Возможно, – произнёс он наконец. – Но знаете, фру Линда… Что-то не даёт мне покоя. Если бы я точно знал, что она жива и счастлива, я бы смирился. Мне хватило бы этого знания. Но… – Он замолчал и провёл рукой по волосам. – Иногда мне кажется, что ищу я не её, а себя.

Ланград грустно улыбнулся.

– А может, действительно, уже и не надо искать. Сейчас столько дел – благодаря вам и вашим планам. Иногда я даже забываю, что кого-то ищу. А ведь раньше… жизнь казалась пустой. Всё одно и то же: море, ветер, штормы. Возвращаешься – а дома только тишина. Теперь… теперь я чувствую, что живу среди семьи.

Я удивлённо подняла брови.

Он продолжил:

– У каждого из нас здесь появилась цель. Улаф с Хельгой будто помолодели, спорят, смеются, трудятся. Парни-грумы получили возможность учиться. Служанки и Йенс, хоть и пришлось им уехать из большого города, счастливы. Я слышал, как они говорили об этом. А ваша компаньонка Аста… она всё чаще улыбается. И у неё, знаете ли, такая улыбка, что на неё можно смотреть бесконечно.

Ланград осёкся и замолчал, осознав, что сказал больше, чем хотел. Его лицо слегка порозовело. Я улыбнулась, тронутая его искренностью.

– А вы, капитан? Что изменилось в вашей жизни? – спросила я.

Магнус на мгновение задумался.

– Мог бы сказать, что всё, но это было бы неправдой. Если я не найду здесь ответов, – он посмотрел в сторону окна, где отражался огонь, – то через какое-то время мой пароход выйдет из дока, и я снова уйду в море. Всё повторится. Вода, ветер, неизвестность. Это моя судьба.

Он явно хотел сменить тему и таким образом ловко ушёл от ответа. А затем лукаво посмотрел на меня, и в его глазах заплясали озорные огоньки.

– Фру Линда, – вдруг произнёс он с лёгкой улыбкой, – могу я задать вам один вопрос? Если он покажется вам бестактным, то я заранее прошу прощения. Вы можете не отвечать.

– Конечно, – кивнула я, с любопытством ожидая продолжения.

– Ваш супруг, граф Корсмо, описывал вас как тихую, богомольную девушку. Но за всё время, что мы здесь, я ни разу не видел, чтобы вы произносили молитву. Да и на проповеди вы были лишь однажды. Неужели он ошибался?

Вопрос действительно был бестактным, но заданным без злого умысла, из чистого любопытства. Я посмотрела ему прямо в глаза и, вспомнив мудрые поговорки из моего мира, сказала:

– Знаете, капитан, я молюсь, но не вслух и не всегда на коленях. Можно бесконечно просить о милости, но если ты сам ничего не делаешь, то и молитва не поможет. Ничего не случится. На Благословенного надейся, а сам не плошай. Под лежачий камень вода не течёт.

Магнус долго смотрел на меня, не отводя взгляд, как будто пытался запомнить каждое слово. Его лицо выражало неподдельное изумление.

– Это очень мудро, – сказал он наконец. – И странно слышать подобное от такой молодой женщины. Вы как будто прожили уже целую жизнь.

Поднявшись, взяла кувшин и улыбнулась.

– А ведь, правда, иногда мне кажется, что прожила… И не одну.

Уходя, я бросила через плечо ещё одну пословицу, которая как нельзя лучше подходила к этому долгому дню и нашей беседе.

– Утро вечера мудренее. Ложитесь спать, капитан.

Я ушла, оставив его одного в полутёмной гостиной, и когда поднималась по лестнице, то услышала, как он тихо сказал:

– Пусть сон ваш будет тихим и спокойным, фру Линда, а сердце наполнится радостью и бодрым духом.

Я остановилась на мгновение. С самого первого дня здесь меня поражали искренние пожелания людей друг другу. Это были не просто слова, а именно что-то от души. Иногда сказанное было настолько витиевато, что мне казалось, эти слова могли бы быть тостом в моём времени. Я немного помолчала и ответила:

– Спокойной ночи, Магнус Ланград. Пусть ночь подарит вам отдых души и тела, наполнив сердце радостью и надеждой.

Уже лёжа в постели, я думала о его словах. Да, я объединила этих людей. Но и они, сами того не ведая, стали моим якорем в этом странном мире. И глядя на то, как расцветает Аста под восхищённым взглядом капитана, я ловила себя на мысли, что мне хочется, чтобы эта «семья» оставалась со мной, как можно дольше. Даже если для этого мне придётся и дальше играть роль мудрой и деятельной графини, чья вера проявляется не в молитвах, а в реальных делах.

Ветер с пролива гнал по гавани солёную пену, колыхал флаги на мачтах, скрипели снасти, и чайки кричали над портом, как неугомонные духи моря. Арвид Корсмо стоял у окна своего кабинета и смотрел вниз, туда, где рабочие под присмотром приказчиков укладывали в трюмы очередные тюки с тканями и ящики с колониальными товарами.

С недавних пор ему казалось, что всё это стало частью какого-то странного, бесконечного сна – сделки, письма, купчие, векселя, всё повторялось день за днём, словно он жил не своей жизнью, а по чьему-то заранее продуманному сценарию. Он давно умел действовать безошибочно. Контракты, поставки, переговоры – всё шло как по нотам. Но теперь, подписывая очередной договор, он вдруг ловил себя на мысли, что рука его движется машинально, а сердце не откликается.

Последние несколько недель в датской столице были насыщены сложными переговорами. Он, граф и один из крупнейших судовладельцев Норвегии, заканчивал оформление сделки, которая заняла почти полгода: покупку двух новых пароходов у британской судостроительной компании, открытие новой линии в Северную Америку и урегулирование щепетильного вопроса с таможенными пошлинами через своих влиятельных друзей в правительстве. Всё это требовало железной выдержки, холодного расчёта и полной концентрации. И до сегодняшнего дня ему это прекрасно удавалось.

Пока он не вскрыл свою почту.

Глава 36

Первым было письмо от Магнуса. Его старый друг и капитан писал с присущей ему прямотой, но в его словах сквозило некое смущённое уважение.

«…Твоя жена, как ни странно, удивила меня своей решительностью. Вместо того чтобы предаваться унынию в одиночестве, она сразу же взялась за дело. Сейчас она полностью поглощена ремонтом здания под небольшой класс для сирот при церкви. Она лично руководит всем, и, скажу тебе, делает это с удивительной для её лет и положения деловой хваткой. Жители поселения, что удивительно, усердно помогают ей. Даже все слуги вовлечены в процесс, и, кажется, они этому бесконечно рады. Она самолично учит своих людей грамоте. Линда… Она изменилась, Арвид. Или, возможно, ты ничего не знал о ней. Здесь о графине говорят с растущим уважением. Твой тесть, Ларс Стормер, пытался устроить скандал, но она сумела поставить его на место с такой дипломатичностью, что я был потрясён. Он уехал, потерпев поражение. В общем, здесь происходит нечто, чего я не могу объяснить, но это заставляет меня смотреть на твою жену в совершенно ином свете».

Арвид перечитал эти строки дважды. «Взялась за дело». «Деловая хватка». «Дипломатичность». Это были не те слова, которые он когда-либо мог бы ассоциировать с Линдой. Его Линдой? Нет, не той тихой, робкой девушкой, вышедшей за него замуж по воле отца и смотревшей на него испуганными глазами оленёнка. Та, что боялась громких звуков и предпочитала проводить время в молитве. Та, чья неудачная попытка свести счёты с жизнью заставила его отослать её подальше от света, в глушь, в Рёнсвальген, чтобы избежать позора.

Он с раздражением отложил письмо Магнуса и взял второе. Ларс Стормер. Арвид мысленно приготовился к потоку жалоб, обвинений и требований вернуть приданое. Он уже строил в голове холодные, уничтожающие ответы.

Но то, что он прочёл, заставило его сесть прямо, а на лбу выступила лёгкая морщина недоумения.

«Мой дорогой зять, Арвид.

Надеюсь, это письмо застанет Вас в добром здравии и благополучии. По пути, занимаясь торговыми делами, я счёл своим долгом навестить нашу Линду в Рёнсвальгене. Дабы лично удостовериться в её состоянии после столь несчастного происшествия»…

Арвид приподнял брови и кашлянул. Налил воды из кувшина, сделал глоток и вернулся к письму тестя.

Признаюсь, я был приятно поражён тем, что увидел. Моя дочь выглядит прекрасно, дух её бодр, а здоровье, благодаря здешнему морскому воздуху и покою, несомненно укрепляется. Она находится под неизменной и надёжной опекой капитана Магнуса Ланграда, чья преданность Вам и Вашему дому не вызывает сомнений.

Беседа с Линдой убедила меня в том, что случившееся оказалось не более чем досадным стечением обстоятельств, трагической случайностью. В этом не было каких-либо дурных намерений с её стороны. Я остаюсь совершенно спокоен за её настоящее и будущее, находящееся под Вашей защитой, пусть и на расстоянии.

Уверен, что текущее положение вещей является временным и наилучшим образом поспособствует умиротворению страстей и восстановлению взаимопонимания между вами в дальнейшем.

Прошу принять мои уверения в самом глубоком уважении и передать наилучшие пожелания Вашей почтенной матери. Надеюсь, в скором времени лично обсудить наши дальнейшие деловые перспективы.

Ваш тесть,

Ларс Стормер».

Арвид бросил письмо на стол и посмотрел в окно, за которым стекали дождевые капли. Его мысли путались. Это… это точно не почерк Ларса Стормера. Он был не способен на такую взвешенную, почти отеческую учтивость. Его стиль – это ультиматумы и шантаж. А здесь… здесь был тонкий, почти изощрённый ход. Спокойное признание «несчастного происшествия». Уверения в преданности. Это было написано так, будто между ними никогда не было того мерзкого торга о приданом в браке по расчёту.

«Что, чёрт возьми, происходит в Рёнсвальгене?» – пронеслось у него в голове.

Он снова взял письмо Магнуса. «Она сумела поставить его на место». Так вот как. Она не просто выдержала натиск отца – она его переиграла. Заставила написать это… Или написала сама этот шедевр лицемерия, завернутый в шёлк учтивости.

Его жена. Тихая, богомольная Линда.

Планы спокойно остаться в Копенборге ещё на пару месяцев, чтобы завершить все формальности и провести несколько светских раутов, рассыпались в прах. Любопытство, смешанное с тревогой и каким-то странным, щекочущим нервы предвкушением, гнало его прочь из этого комфортабельного кабинета.

Он резко дёрнул за шнур. Когда появился слуга, Арвид стоял у камина, его поза была напряжённой.

– Распорядитесь, чтобы мои вещи были упакованы. Я отбываю завтра утром.

– Но, ваша светлость, встреча с министром… – начал слуга.

– Перенесите, – отрезал Арвид, не оборачиваясь. – Скажите, что неотложные семейные обстоятельства требуют моего немедленного возвращения в Норвегию.

Он повернулся, и его тёмные глаза, обычно такие холодные и расчётливые, горели неподдельным интересом.

– И приготовьте мой самый быстрый корабль до Бергенхольма. Оттуда я сразу же отправлюсь в Рёнсвальген.

Слуга, поражённый такой спешкой, поклонился и вышел.

Арвид подошёл к столу и снова взял в руки письмо тестя. Мужчина сжал его в кулаке, смяв бумагу. Он планировал дать ей время. Полгода, может быть год. Пока страсти улягутся, и он снова сможет ввести её в общество, под строгим присмотром. Но теперь… теперь ему не терпелось увидеть свою жену. Ту, что способна в одиночку, в глухом поселение, организовать людей, заручиться поддержкой местных и обвести вокруг пальца такого пройдоху, как Ларс Стормер.

Что за женщина сейчас живёт в его доме в Рёнсвальгене? И как так быстро изменилась та, кого он считал простой и предсказуемой?

Он должен был выяснить это сам. Как только он подпишет последние, самые важные бумаги по сделке, он немедленно отправится в путь. Внезапно все эти миллионы, тоннаж и контракты померкли перед одной загадкой, которая носила имя его собственной жены. Графини Корсмо.

На следующее утро Арвид стоял на палубе своего стремительного корабля, который рассекал свинцовые воды Эресунна. Величественные скалы Копенборга терялись в дымке. Его взгляд был устремлён вперёд, на север, туда, где за туманами и штормовыми ветрами лежал ответ на мучившую его загадку. И едва корабль пришвартовался в Бергенхольме, он, не заезжая в городской особняк, велел своему секретарю доставить документы в королевскую палату, а сам отдал капитану короткий и чёткий приказ:

– В Рёнсвальген. Как можно быстрее…

Глава 37

За это время произошло многое, чем я могла бы по-настоящему гордиться. Всего каких-то две недели показали, что вокруг меня собралась настоящая команда – слаженная, трудолюбивая, искренняя. Строение за церковью, прежде заброшенное, теперь превратилось в просторный светлый класс. С побелёнными стенами, крепким новым полом и уютно потрескивающей печкой в углу. В воздухе пахло свежей известью, стружкой и надеждой.

Я долго думала, каким должен быть этот класс. Сначала собиралась поставить длинный общий стол со скамьями, как советовал Улаф, но потом передумала. Я предложила сделать что-то иное – парты, похожие на те, что помнились мне из моего мира: с откидной крышкой, куда можно было сложить дощечки и тетради. Улаф удивился, но быстро понял, что к чему, и через несколько дней всё было готово. Каждая парта пахла свежим деревом, и когда я проводила ладонью по гладкой крышке, казалось, что в ней живёт дыхание новой жизни.

Мы с Астой несколько вечеров чертили в тетрадях ровные линии – для письма и арифметики. Занимались мы этим почти медитативно, наслаждаясь спокойным и умиротворяющим трудом. А затем я выводила на каждой обложке тетради имя будущего владельца. Учеников набралось аж двадцать человек, самого разного возраста – от пятилетних малышей до подростков. Само́й старшей, Герде, было уже пятнадцать. Она, высокая и худощавая, с двумя густыми русыми косами, буквально ходила за нами по пятам. Её серые внимательные глаза горели таким ненасытным любопытством ко всему – к доскам, карандашам, книгам, – что я не сомневалась: в ученицах она просидит недолго. Год, от силы, а потом из неё выйдет прекрасная помощница, а то и полноценная воспитательница.

На первое время я не собиралась делить ребят по возрасту или уровню. Он у всех был приблизительно один – около нуля. Поэтому я решила учить их всех вместе, как единый, хоть и разновозрастный, коллектив. Самых маленьких, от пяти до семи лет, я намеревалась посадить впереди, чтобы они всегда были у меня перед глазами, а далее – по возрастающей.

Но больше всего мою душу согревало другое. Катрина незаметно, капелька за капелькой, оттаивала, пока шёл ремонт. Мы с Астой проводили много времени с ребятнёй, просто общаясь с ними, чтобы понять, кто на что способен. И девочка всегда очень радовалась нашему приходу. Она подбегала и, усевшись на колени к кому-нибудь из нас, начинала тихонько рассказывать истории из своей прежней жизни. Так я узнала, что её мать как минимум была не простая селянка, а образованная женщина. Она учила малышку буквам, и они много времени проводили вместе, читая и рисуя.

Но я видела и другое. Когда мы собирались уходить, девочка будто угасала. Её плечики опускались, взгляд тускнел, и на глаза наворачивались слёзы. Ей было невыносимо тяжело в приюте. Она не играла с другими детьми, оставаясь одинокой маленькой фигуркой в углу, и оживала только при виде нас.

Эта боль не давала мне покоя. В один из дней я снова зашла к пастору Бьёрну в его скромный кабинет при церкви.

– Пастор, – начала я, садясь на предложенный стул. – Я снова о Катрине. Могу ли я забирать её к себе домой? Хотя бы на время? Ей так тяжело здесь одной.

Он выслушал меня внимательно, и в его спокойных, чуть усталых глазах мелькнула тень беспокойства.

– Мне понятно ваше стремление облегчить жизнь девочки, – сказал он после долгой паузы. – Но вы ведь понимаете, что Катрина несомненно привяжется к вам. Не лучше ли сейчас остановиться и не давать ей ложную надежду на дом и семью? Которую вы, возможно, не сможете дать ей в полной мере.

Его слова подействовали на меня как ушат ледяной воды. Он был прав. Абсолютно прав. Взяв девочку под своё крыло, даже временно, я беру на себя огромную ответственность. Я приручаю её. А что будет дальше? Если мне придётся вернуться в Бергенхольм к мужу? Или к отцу? Смогу ли я взять её с собой? Захочет ли того Арвид?

Эти мысли не давали мне покоя три дня. Я перебирала варианты, но ни один из них не казался идеальным. В конце концов я решила посоветоваться с самыми близкими – с Астой и Хельгой.

Вечером, когда мы были в комнате, готовились ко сну, делились впечатлениями от дня, к нам постучалась Хельга. Я пригласила её войти и, когда она устроилась в кресле, излила свои сомнения, рассказав всё о Катрине, о её тоске и о предостережении пастора.

Аста, слушавшая очень внимательно, не выдержала первая.

– Ей нельзя там оставаться! – воскликнула она, и в её глазах читалась та же боль, что и у меня. – Я помню, каково это – потерять родителей. Слава Благословенному, что фру Сигне взяла меня в ваш дом. Если мы можем помочь хотя бы одной маленькой душе, то это нужно сделать, несмотря ни на что!

Хельга кивнула, её морщинистое лицо стало решительным.

– Дочка, Аста права. Нельзя оставлять ребёнка в такой тоске. Попроси пастора, пусть разрешит Катрине бывать у нас.

Она помолчала, обдумывая что-то, а затем добавила:

– Вот вы все, поди, скоро уедете… А что мы с Улафом будем делать? Нам опять станет скучно в этом большом доме одним. Пусть девочка поживёт у нас какое-то время. Если ей не понравится, мы все вместе найдём ей родителей. Может, даже когда подрастёт, отвезём её в Бергенхольм. Там точно найдутся добрые люди, которые примут её как родную.

Я смотрела на них, и сердце моё наполнялось такой благодарностью, что я едва сдерживала слёзы. Их готовность разделить эту ответственность, их простое человеческое участие были дороже любых сокровищ.

– На том и порешили, – прошептала я.

На следующий день я с новыми силами отправилась в приход.

– Пастор Бьёрн, я всё обдумала. Мы с моими домочадцами хотели бы просить вас разрешить Катрине бывать у нас в доме. Сначала на несколько часов, а потом, возможно, и оставаться ночевать. Мы хотим поучаствовать в её судьбе и надеемся, что наша забота пойдёт ей на пользу.

Священник долго молчал, глядя на меня своим проницательным взглядом. Наконец он вздохнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

– Возможно, вы правы, графиня. Катрина – милый, умный ребёнок, и ей действительно тяжело здесь, без семьи. Вы можете забирать её к себе. На какое время – решите сами. Если она будет не против. Я поговорю с ней.

– Благодарю вас! – я едва не подпрыгнула от радости. – И… ещё одно. Как только у нас наладится всё с учёбой детей, давайте вместе займёмся её документами. Мы с Астой поможем разобрать бумаги, составить письма, отправить запросы по адресам, которые, я надеюсь, там найдутся.

Пастор Бьёрн кивнул, и на его лице появилась слабая улыбка.

– Это было бы очень кстати. Благодарю вас за помощь. Но сейчас есть одно обстоятельство, – он откашлялся, – мне вскоре предстоит отлучиться. Пришло официальное письмо. Нужно ехать в Бергенхольм с годовыми отчётами в консисторию при кафедральном соборе. Поездка займёт неделю, не меньше.

Мы распрощались, и я вышла от него с лёгким сердцем. Один вопрос был решён.

Глава 38

В тот день, когда были назначены первые занятия, мы отправились в приют. Пастор уже уехал, но перед этим он успел поговорить с Катриной. Фру Эстер передала мне от него короткое послание:

«Она очень обрадовалась, и всем рассказывает, что едет в гости к госпоже графине. Это стало событием для всего приюта – даже куклы, кажется, знают об этом».

Первый день занятий прошёл, на удивление, гладко. Когда мы с Астой вошли в класс, двадцать пар глаз уставились на нас. Гомон стих, сменившись настороженной тишиной. Дети сидели где придётся, сбившись в маленькие стайки по возрасту и интересам.

Я поприветствовала их:

– Доброе утро, дети. Отныне, когда я или фрёкен Аста будем входить в класс, все встают. И когда вы отвечаете – тоже встаёте. Так, мы учимся уважению, к себе и к другим.

Потом я попросила каждого встать и назвать имя. Я начала с девочек, показывая рукой, кому нужно подняться.

Малышка Катрина, самая младшая, встала и начала говорить. Но вдруг запнулась. Заметив мою улыбку, она собралась с духом и сказала.

– Я Катрина, мне пять лет, скоро будет шесть, – и, вспомнив мой урок, она растопырила пальцы, а затем добавила ещё один.

Дети представлялись по очереди, называя свой возраст. Это помогло мне понять, как их рассадить. Малышей – Катрину, семилетнего Эрика и его шестилетнюю сестрёнку Эмму – я усадила на первую парту, прямо перед своим столом. Позади них устроились девочки постарше, а мальчишки заняли второй ряд. На последних партах восседали Тор и Тур, давшие клятвенное обещание следить за порядком, а среди девочек этим же с видом полной ответственности занималась пятнадцатилетняя Герда. Её взрослый, серьёзный взгляд вселял в меня спокойствие.

Рассадив детей, я объяснила правила: уважение друг к другу, внимательность и бережное отношение к учебным принадлежностям – тетрадям, счётным палочкам и деревянным кубикам с буквами, которые изготовил мастер Эйнар по моей просьбе. Они слушали затаив дыхание, понимая важность момента.

Первое занятие я посвятила основам. Показывала алфавит на карточках, просила старших помогать младшим. А потом наступил момент, которого я немного побаивалась – нужно было заинтересовать их, показать, что учёба – это не скучная обязанность, а ключ к удивительному миру.

– А теперь, – сказала я, обводя взглядом класс, – я расскажу вам одну историю. Очень давно, в те времена, когда не было ни книг, ни тетрадей, ни даже этих грифельных досок, люди уже хотели делиться своими мыслями. Но как? Они выцарапывали знаки на влажной глине, вырубали их на камнях. Это было трудно, и прочесть такое послание могли немногие. Потом человек научился делать папирус из тростника и пергамент из кожи животных. Книги тогда были огромными, тяжёлым и, и чтобы создать одну, монахи в тиши своих келий трудились годами, переписывая каждую буковку от руки. Они были похожи на волшебников, сохраняющих знания для будущих поколений.

– А знаете, что произошло потом? – продолжила я, и слова уже были готовы сорваться с языка. Я хотела сказать: «Один умный человек по имени Иоганн Гутенберг…» Но в самый последний момент я поймала себя на мысли. А был ли здесь Гутенберг? Существовал ли он вообще в причудливом сплетении этой реальности? Имя, столь привычное и значимое для меня, здесь могло повиснуть в воздухе пустым звуком, вызвав лишь недоумение.

Я едва заметно запнулась, сделав крошечную паузу, чтобы скрыть свою оплошность, и плавно, будто так и было задумано, обошла опасный поворот.

– Один умный человек, чьё имя навсегда будет вписано в историю, подарил миру великое изобретение – печатный станок. И случилось настоящее чудо! Книги перестали быть редкими сокровищами, доступными только королям и мудрецам. Они «научились» рождаться не в единственном экземпляре, а в десятках, сотнях одинаковых копий. Знания, которые раньше хранились за семью печатями, вдруг хлынули в мир, как река после таяния льдов. Благодаря этому люди могли строить корабли, которые не боятся океанов, лечить болезни, которые раньше считались неизлечимыми, и создавать удивительные машины. Всё это началось с одной-единственной буквы. С той самой «А», которую мы сегодня научимся писать. Каждая буква, которую вы выведете на своей доске, – это ваш личный вклад в великую реку знаний. Вы не просто учитесь читать и писать. Вы учитесь быть хранителями этой реки. И кто знает, может быть, один из вас станет новым изобретателем и сделает что-то такое, что изменит мир…

В классе стояла полная тишина. Даже самые непоседливые мальчишки смотрели на меня, широко раскрыв глаза. Я видела, как в их взглядах загораются искорки понимания и интереса. Аста и воспитательница с изумлением следили за происходящим, переводя взгляд то на меня, то на детей. В глазах моей подруги читались одобрение и восхищение, и я подмигнула ей улыбаясь.

Затем мы взяли грифельные доски, и я попросила каждого написать понравившуюся ему букву. Дети старались изо всех сил, пальцы дрожали, мел скрипел,но я хвалила каждого, видя, как от этого загораются их глаза.

После занятий, когда дети отправились на обед, я ждала Катрину в коридоре. Вместо весёлой девочки, предвкушающей поездку, передо мной стояла грустная фигура с опущенной головой. Она прятала от меня взгляд.

– Катрина, что случилось? – тихо спросила я, присев перед ней на корточки. – Ты хочешь поехать к нам в гости? Пастор Бьёрн разрешил.

Девочка подняла на меня глаза полные влаги, и прошептала:

– Я очень хочу… Но другие дети дразнят меня и называют «графинской дочкой».

Я погладила ребёнка по голове и вытерла её слёзы платком.

– Правильно говорить «дочкой графини», – поправила я её мягко. – Но почему тебя это расстраивает? Ты считаешь, что это плохо?

Катрина всхлипнула.

– Мальчишки меня дразнят… А старшие девочки сказали, что вы купите мне новую куклу и привезёте обратно, а они её сломают.

Её слёзы хлынули с новой силой, и в этом детском, беззащитном горе было столько боли, что моё сердце разрывалось. Не удержавшись, я обняла её и, подхватив на руки, прижала к себе – она оказалась такой лёгкой…

– Поедем к нам, – сказала я твёрдо. – Все тебя ждут. И Хельга, и капитан Магнус, и Улаф, и даже Тор с Туром.

Малышка прильнула ко мне, обвив мою шею тонкими ручками.

– Я поеду… Только куклу мне не надо.

Я понесла Катрину к выходу, где нас уже ждали Аста и фру Эстер, а на облучке экипажа терпеливо сидел Йенс. Усадив девочку на мягкое сиденье, я укутала её пледом и глядя в её ещё влажные, но уже любопытные глазки, сказала:

– Знаешь… Давай для начала мы купим не куклу, а мягкого медвежонка в магазине игрушек. Это же совсем другое дело, правда? Ты сможешь оставлять его у нас, и он будет ждать, когда ты снова приедешь в гости. А для девочек мы купим кукол и красивые ленты. Я думаю они не злые, просто им тоже хочется подарков. Поехали, дорогая. Дома уже заждались.

И когда экипаж тронулся, унося нас от стен приюта, я смотрела, как в глазах Катрины понемногу возвращается доверие и надежда. И понимала, что какими бы ни были трудности впереди, это того стоило.

Глава 39

Дорога домой пролетела быстро. Катрина сидела рядом, прижавшись ко мне, и с восхищением смотрела на домики за окном. Я гладила её мягкие волосы, ощущая, как внутри разливается странное спокойствие. Мы делаем всё правильно. Я была в этом уверена.

Дом встретил нас тёплым светом в окнах и запахом свежей выпечки. Едва мы переступили порог, как нас окружили. Хельга, смахнув со лба прядь, улыбалась во весь рот. Улаф, обычно сдержанный, стоял с загадочным видом, пряча что-то за спиной. Даже суровая Ханна выглянула из кухни, кивнув мне с одобрением.

– Вот и наша гостья! – объявила Хельга, и её голос прозвучал особенно мягко. – Проходи, дитя, не робей.

Катрина, всё ещё держа мою руку, внимательно осматривалась. Мы провели её по коридору и показали комнату на первом этаже, которая находилась рядом с той, где жили Ингер и Марта.

– Это твои покои, – пояснила я, открывая дверь. – Когда ты будешь оставаться у нас ночевать, то будешь спать здесь. Ты всегда желанная гостья в нашем доме.

Комната была небольшой, но уютной. Вместе с Астой мы тщательно подготовили её к приезду девочки: поставили кровать с мягким матрасом, новыми подушками и стёганым одеялом. На прикроватном столике находился кувшин с водой, маленькое зеркальце и расчёска. Однако настоящей ценностью были игрушки, которые Улаф, вдохновлённый появлением девочки, вырезал из дерева. Среди них были пупсы, лошадки и даже маленькая птичка.

– Это всё для меня? – прошептала Катрина, и её глаза стали огромными.

– Всё, – подтвердила я. – Но есть ещё кое-что.

Аста торжественно протянула мне большую, увесистую книгу в красивом переплёте. Это была «Азбука» с яркими иллюстрациями. Мы купили её в книжном магазине у причала, зайдя туда сразу после открытия. В Рёнсвальгене такие издания появлялись редко и всегда в единственном экземпляре.

Катрина осторожно взяла книгу, словно это было самое драгоценное сокровище. Она прижала её к груди и тихо прошептала:

– Спасибо…

В столовой нас ожидал настоящий пир. Ханна постаралась на славу и приготовила множество блюд. Но особенно впечатляли горы свежей выпечки – булочки с корицей, яблочные пироги и печенье в форме звёздочек. Катрина не отпускала мою руку, и только когда мне нужно было отлучиться, она сразу хваталась за Асту, словно за спасательный круг.

Мы, взрослые, обменивались взглядами, полными умиления. Мужчины, обычно громкие, старались говорить тише, чтобы не спугнуть нашу скромную гостью. Тор и Тур, молодые парни, неожиданно оказались заботливыми наставниками. Они решили заинтересовать девочку и предложили показать ей классную комнату. Она с любопытством посмотрела на меня, и я, улыбнувшись, кивнула в знак согласия. Парни увели осмелевшую девочку внутрь, и вскоре оттуда донёсся её тоненький смех. Я заглянула туда и замерла на пороге. Тур, склонившись над листом бумаги, что-то увлечённо рассказывал и рисовал, а Катрина, примостившись рядом, с восторгом наблюдала за его работой. Вдруг ко мне тихонько подошёл Тор.

– Она так похожа на нашу сестрёнку, – прошептал он, и его глаза блеснули. – Сейчас Анна осталась с матушкой в деревне. Но придёт время, и её тоже нужно будет учить.

Его слова пробудили во мне новую, доселе дремавшую мысль. Я вдруг внезапно поняла, что всё пошло как-то не так. Кто же оплачивает труд этих людей? Я выдавала Ханне деньги на закупку продуктов, но о зарплате слуг даже не задумывалась. Это был серьёзный промах. Скоро подойдёт к концу наш первый месяц в этом месте. Нужно срочно поговорить с Астой или Ингер, узнать, как здесь принято, и обязательно выплатить всем зарплату или премию. Они этого заслуживают. Эти люди стали мне больше, чем слуги. Теперь называть их так, у меня не поворачивался язык.

Ребята вернулись к столу, и девочка, полностью освоившись, спокойно и рассудительно отвечала на вопросы. Ужин продолжался в самой непринуждённой обстановке. Я сообщила Катрине, что договорилась с фру Эстер, и в ближайшие выходные она может остаться у нас с ночёвкой.

– Завтра у нас будет много дел, – сказала я, подмигнув ей. – И мне понадобится твоя помощь. Поедем в магазин за подарками для детей. Кто, как не ты, знает, что может понравиться девочкам? А ребятам нужно купить новый мяч.

Катрина важно кивнула, на её лице появилось выражение сознательной ответственности, и все за столом рассмеялись.

Ханна поставила в центр стола дымящийся чайник с травами. Марта и Аста начали собирать тарелки, чтобы освободить место для пирога. Хельга понесла к столу поднос с домашним печеньем, посыпанным сахарной пудрой.

И в этот самый миг, когда царила такая идиллия, с улицы донеслись резкие звуки: скрип отворяемых ворот, фырканье лошадей и громкие мужские голоса. Все мгновенно обернулись к входной двери и застыли в немом ожидании.

Моё сердце замерло. Дверь внезапно распахнулась, и вошёл мужчина. Чтобы протиснуться в проём, ему пришлось слегка наклониться… Он был огромен. Не просто высок и широк в плечах, а мощно сложен. Он моментально заполнил собой всё пространство прихожей, а когда прошёл дальше – и столовую.

Хельга обернулась и выронила блюдо. Оно со звоном разлетелось на осколки, печенье рассыпалось по полу, но она не заметила этого.

– Сынок! Ты приехал! – пожилая женщина бросилась к вошедшему.

Арвид. Это был Арвид Корсмо.

Он бережно обнял её и расцеловал в обе щеки, прижимая к своей широкой груди с искренней, неподдельной нежностью. Потом также тепло обнял Улафа, который подскочил к нему, сияя от радости.

– Всё, всё… Я приехал, нянюшка… – его голос, низкий и густой, прокатился по комнате. – Как же я соскучился по вам, мои дорогие.

Он медленно поднял голову и посмотрел на Асту, братьев и Катрину, которая испуганно прижалась ко мне. Его взгляд, глубокий и тёмный как ночь, остановился на мне. В комнате повисла напряжённая тишина.

– Ну, здравствуй, жена, – хрипло произнёс он. В его голосе не было ни тепла, ни гнева. Лишь холодная, изучающая интонация.

Я посмотрела в эти бездонные чёрные глаза и почувствовала, как земля уходит из-под ног. Эта встреча никак не входила в мои планы на ближайшее время. И я с леденящей душу ясностью, понимала, что она несёт опасность для всего, что я успела полюбить и построить в Рёнсвальгене.

Глава 40

В комнате повисла тягостная пауза. Пронзительный взгляд Арвида сверлил меня насквозь. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки, но отступать было нельзя. Собрав всю свою волю в кулак, я сдержанно кивнула, и мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

– Добрый вечер, Арвид.

Напряжение нарастало, сгущаясь в воздухе, словно перед грозой. Я мельком скользнула взглядом по Асте, в отчаянной надежде, что она каким-то знаком подскажет, как вести себя дальше, если я начну говорить что-то не то. Но Аста была бледна как полотно и смотрела на графа с благоговейным ужасом.

К счастью, капитан Магнус, всегда находчивый, поднялся со своего места. Его мощная фигура стала буфером между нами.

– Арвид! Друг! – его голос прозвучал нарочито бодро. – Какой сюрприз!

Они обнялись, похлопывая друг друга по спинам с той мужской силой, что скрывает настоящие эмоции. Пока они обменивались короткими фразами, я заметила движение среди слуг. Йенс, встретившись со мной взглядом, едва заметно кивнул и жестом позвал братьев. Те, словно по мановению волшебной палочки, молча поднялись и вышли из комнаты. Ингер и Марта встали, опустив глаза, явно не зная, куда себя деть от неловкости. Им было неуютно в одном помещении с хозяином, чьё внезапное появление нарушило привычный уклад.

Хельга же не сводила с Арвида взгляда, полного безграничной любви и преданности. И тут до меня, наконец, дошло: он назвал её «нянюшкой». Так вот почему она так тепло о нём отзывалась! Женщина растила его. Эти люди были связаны куда более тесными узами, чем просто слуги и господин. И теперь они с Улафом доживали свой век здесь, в его доме, практически как члены семьи. Все пазлы встали на свои места. Хельга уже суетилась, тихо прося Ханну разогреть ужин для хозяина.

А мы с Катриной и Астой стояли чуть в стороне, словно невидимые, наблюдая за этой сценой. Меня начало злить это ощущение собственной незначительности в этом доме. Ситуация требовала действий.

Я громко кашлянула, привлекая внимание, и чётко произнесла поставленным, уверенным голосом, который прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине:

– Добро пожаловать домой, Арвид. Мы как раз ужинали.

Все обернулись ко мне, их взгляды смешались – удивление, замешательство. А я, почувствовав, что контроль постепенно возвращается ко мне, продолжила, обращаясь к Ингер:

– Ингер, будьте добры, проследите, чтобы в комнате Катрины было тепло, приготовьте грелки для постели.

Затем повернулась к Марте:

– Марта, пожалуйста, уберите с пола печенье и осколки. Не хватало ещё, чтобы кто-то порезался.

Служанки с явным облегчением вздохнули. Их лица просияли, и они тут же принялись исполнять мои распоряжения, поспешив вернуться к привычным занятиям. Им явно было ужасно неловко, и возможность заняться делом стала для них спасением. Затем я взглянула на Асту и негромко, но ясно произнесла:

– Дорогая, помоги девочке умыться перед сном. День был тяжёлый, и Катрина, я думаю, очень устала.

В это мгновение мой муж, всё ещё разговаривающий с Магнусом, перевёл взгляд на меня. В его тёмных глазах мелькнуло что-то неуловимое – возможно, лёгкое удивление, вызванное моей неожиданной решительностью. Он ещё раз хлопнул Ланграда по плечу и направился в нашу сторону.

Он надвигался, как огромный зверь, я могла бы сравнить его пружинистую походку с поступью тигра. В моём мире я никогда не была знакома с такими мужчинами. Все, кто встречался мне в прежней жизни, даже самые, на мой тогдашний взгляд, мужественные экземпляры, блёкли рядом с ним. Сказать, что мне было страшно, ничего не сказать. Это был не тот страх, что парализует, а скорее тот, что захватывает дух, заставляет сердце биться чаще, а все чувства обостряются до предела.

Я снова отметила его фигуру, на которой просто потрясающе сидел костюм-тройка тёмно-синего оттенка из качественной шерсти. Он идеально облегал его широкие плечи, подчёркивая мощную грудь и узкие бёдра. Белая рубашка с отложным воротником контрастировала с тёмной тканью, создавая образ безупречной элегантности. Всё это в сочетании со светлыми волосами, почти золотыми в отблесках свечей, и чёрными, как ночь, глазами производило неизгладимое впечатление. На его красиво очерченных губах играла лёгкая полуулыбка, которая могла быть как дружелюбной, так и насмешливой. Он приблизился к нам, не отводя глаз, в которых читалось явное изумление. Очевидно, его поразила моя смелость заговорить и начать раздавать указания.

Я гордо вскинула подбородок, изо всех сил стараясь удержать дрожь в пальцах, и выдержала его взгляд. Моё сердце колотилось, но я не позволяла себе опустить глаза. Улыбка тронула его губы. Он слегка наклонился ко мне, и я ощутила невероятно притягательный запах парфюма: пряные нотки муската, гвоздики и кардамона, смешанные с чем-то неуловимо восточным, тёплым и манящим.

– Значит, теперь ты раздаёшь распоряжения, Линда? – в его голосе прозвучала насмешка.

Я не ответила. Просто смотрела ему в глаза, не отводя своих. Он хмыкнул, а затем вдруг присел на корточки прямо перед Катриной, которая до сих пор крепко держалась за меня.

– Здравствуйте, юная фрёкен. Насколько я понял, вас зовут Катрина. А меня зовут Арвид Корсмо. Я хозяин этих земель и этого дома. Муж графини Линды.

В этот момент он поднял на меня глаза, и у меня снова захватило дух от его мужественной красоты и пронзительного взгляда, который, казалось, видел меня насквозь. Последние слова он произнёс с легким акцентом – как бы напоминая, кем он является для меня. Затем он снова посмотрел на девочку и продолжил:

– Позвольте поинтересоваться, вы здесь живёте?

И тут произошло то, что меня удивило и поразило одновременно. Катрина, которая ещё секунду назад цеплялась за мою юбку, отпустила её и присела в безупречном реверансе. Этот жест снова подтвердил мою догадку о том, что девочку воспитывали не просто хорошо, а по всем правилам, и её мать знала все тонкости этикета.

– Здравствуйте. Я приехала в гости из приюта. Воспитательница рассказывала нам, что графам нужно говорить «ваша светлость», это правда? Я, наверное, должна называть вас так, чтобы вам не было обидно.

Арвид посмотрел на неё сначала с удивлением, а затем громко, раскатисто расхохотался. Он заправил девочке за ушко выбившуюся прядь волос, его смех был заразительным и искренним.

– Вы поразительно воспитанная девочка. Скажите, сколько вам лет?

Катрина показала ладошку, растопырив все пять пальчиков, и, как днём на уроке, прибавила ещё один.

– Пять. Скоро будет шесть. Это меня фру Линда научила. А ещё она сказала, что научит меня читать и писать, и всех детей в приюте тоже. А фрёкен Аста покажет девочкам, как правильно вышивать, – тут же выложила она все наши планы, застенчиво улыбаясь.

Арвид сделал преувеличенно удивлённое лицо.

– Что ж, замечательно. Но вам, наверное, уже пора готовиться ко сну. Надеюсь, это не последняя наша беседа.

Он перевёл взгляд на Асту и кивнул ей. Моя компаньонка моментально покраснела и, словно ошпаренная, торопливо присела. Взяв Катрину за руку и мельком кинув на меня полный тревоги взгляд, повела девочку из гостиной.

Мы остались одни. Точнее, в комнате всё ещё находились Хельга с Улафом, Магнус и Ханна, которая молча накрывала стол для хозяина. Но теперь мы стояли в центре этой безмолвной сцены.

Арвид выпрямился во весь свой внушительный рост и снова уставился на меня. Мне казалось, я нахожусь под гипнозом, когда он протянул мне руку.

– Я прервал вашу трапезу. Пойдём к столу, Линда. Надеюсь, в присутствии стольких людей ты не станешь бегать от меня. Или ещё хуже… – он многозначительно приподнял бровь.

Понятно, намекает на мой «прыжок». Ага, сейчас. Я фыркнула, демонстративно убрала руки за спину и сделала шаг в сторону стола.

– Прежде чем садиться за стол, нужно вымыть руки. Где это сделать, вы, надеюсь, знаете, дорогой муж.

Я намеренно назвала его на «вы», устанавливая дистанцию. А сама в это время лихорадочно соображала. Что, если он захочет поселиться со мной в одной комнате? Ведь, насколько я знала, до самого интимного у них не дошло. Я с удивлением поймала себя на мысли, что Арвид действительно невероятно привлекательный мужчина. А судя по тому, как он общался с ребёнком, не всё в его характере так мрачно, как я предполагала. После этой сцены мне стало ясно, что Магнус был прав, говоря, что Арвид – неплохой человек.

И конечно же, я даже не думала прыгать в постель к совершенно незнакомому мужчине, даже если он мой законный супруг и чертовски притягателен. Нет уж. Такие «ништяки» (как говорили мои студенты) надо заслужить. А то явился граф, мы к вам заехали на час, а ну, скорей любите нас.

Я понимала, что нам предстоит серьёзный разговор. Но сдавать свои позиции по первому щелчку не собиралась. Прежняя Линда боялась того, что должно было произойти. Я же, с моим жизненным опытом, знала: если уж это произойдёт, то, при правильном подходе, мой муженёк будет ходить за мной как привязанный. В лучшем случае. В худшем – заподозрит неладное и подумает, что меня подменил как его… Забыла. Ах да. Моргейн. Показывать все свои «родинки» было ещё рано. Нужно быть крайне осторожной. Всё-таки имея статус графини, намного проще воплощать свои идеи в этом незнакомом мире. Разведённой женщине вряд ли дадут построить школу даже в отдалённом поселении. Что уж говорить о реформировании образования в больших городах.

«Никуда не денется, влюбится и женится», – пронеслась в голове строчка какой-то песенки из моей прошлой жизни. Хотя, чего уж там, женаты мы уже были. А любовь… Любовь – дело наживное. Но подход к этому делу нужен был самый что ни на есть серьёзный, выверенный. Со стратегией и тактикой. А планировать я умела всегда.

Глава 41

Я глубоко вдохнула, сделала над собой усилие, расслабила плечи и, не глядя на мужа, спокойно обошла его и направилась к столу. В ушах гудело от напряжения, но я чувствовала его взгляд на своей спине – тяжёлый, изучающий. Он, казалось, на секунду замер от такого неповиновения, я даже мысленно представила, как он вопросительно поднимает бровь. Но через мгновение услышала его твёрдые, мерные шаги за спиной. Он следовал за мной.

У стола его уже ждала Хельга с чистым, вышитым полотенцем. Её лицо светилось от счастья.

– Освежись с дороги, сынок, – тихо сказала она. В её голосе звучала такая нежность, что мне стало не по себе, и я почувствовала себя лишней.

Они направились к большому медному умывальнику, стоявшему в углу столовой. Арвид снял пиджак, жилет и аккуратно перекинул их через спинку стула, оставаясь в белоснежной рубашке, которая идеально сидела на его широких плечах. Затем он расстегнул верхние пуговицы, и мой взгляд против воли скользнул по полоске загорелой кожи с тёмными волосками на груди. Муж закатал рукава, обнажив сильные предплечья и начал умываться. Вода струйками стекала с его лица, и я словно зачарованная, не могла отвести взгляд от его длинных, влажных ресниц, таких густых и чёрных на фоне светлых волос.

«Да что же это такое? – мысленно выругала я себя. – Прекрати глазеть на него, как дура! Немедленно возьми себя в руки!»

Я отвела взгляд, пока он вытирался полотенцем. Ханна, закончив свои хлопоты, удалилась на кухню, и мы остались впятером: я, Арвид, Магнус, Улаф и Хельга. Естественно, всё внимание было приковано к хозяину дома. Мужчины почти сразу погрузились в разговор.

– Как дела, дружище? – спросил Магнус, пригубив эль. – Удалось всё уладить в Копенборге? Контракты подписаны?

– Подписаны, – Арвид откинулся на спинку стула, и его поза выражала уверенность и усталость одновременно. – Два новых парохода теперь ходят под нашими флагами. Но эти датчане… Выжимали до последней кроны. Пришлось проявить всё своё упрямство.

– Ничего, зато флот растёт, – одобрительно кивнул Магнус. – Надеюсь, и мой в скором времени выйдет из дока.

Арвид чуть улыбнулся и ответил сдержанно:

– Не торопись. Пусть всё идёт своим чередом. Сейчас главное – держать флот в порядке. Людей не хватает, да и корабли требуют внимания. Я как раз подписываю контракты на новые постройки в верфи.

– Слышал, ты выкупил «Маргариту» у старика Фрейсена, – вмешался Улаф и добавил с гордостью. – Хороший корабль, я на нём когда-то служил.

– Да, выкупил, – кивнул Арвид. – Хочу сделать её учебным судном для молодых моряков. Пусть учатся не только ловить ветер, но и уважать море.

– Вот это правильно, – сказал Магнус, довольно хлопнув ладонью по столу. – А то у нынешних парней один ветер в голове.

– Ветер нужен, чтобы идти вперёд, – спокойно заметил Арвид, и на мгновение его взгляд метнулся в мою сторону. Казалось, он говорил не о море, а о нас.

Я опустила глаза, изображая полное безразличие. Пальцы дрожали, и я притворилась, что поправляю салфетку.

Хельга сидела рядом с ним, и я видела, как её лицо светилось радостью. Она осторожно гладила его по руке – так, как гладят уже взрослого сына, в котором всё ещё видят мальчика. Арвид бросал на неё короткие, но тёплые взгляды, и я поняла, что между ними действительно существует давняя привязанность. Это было очевидно: она нянчила его в детстве, знала все слабости и привычки, видела его слёзы, может быть – и первую улыбку.

Мужчины разговаривали о делах, а я чувствовала себя лишней. В моём мире я могла вести лекцию перед сотней студентов и не дрогнуть, но сейчас… сейчас мне хотелось просто исчезнуть. Эта неловкость, это напряжение не могли длиться вечно. У меня были свои дела: проверить Катрину, поговорить с Астой, обсудить с девушками завтрашние планы.

Решив, что пора брать ситуацию в свои руки, я отодвинула стул и поднялась. Все взгляды разом устремились на меня.

– Прошу меня извинить, – сказала я ровным, спокойным голосом. – Ужасно болит голова. Мне нужно отдохнуть.

Арвид медленно отпил из своего бокала, его губы тронула кривая ухмылка.

– Ну что же, конечно, иди отдыхай, – произнёс он с притворной заботой, в которой я отчётливо слышала насмешку. – Я тут подумал… Тебе, наверное, нужно показаться врачу. У тебя часто болит голова.

Понятный намёк. Намек на то, что головная боль, это предлог, чтобы избегать его общества и, в частности, супружеских обязанностей. «Подожди, дорогой, – пронеслось у меня в голове, – я тоже умею вставлять шпильки, и скоро ты об этом узнаешь».

Но начинать словесную перепалку сейчас, на глазах у всех, было бы верхом глупости. Сила была на его стороне. Поэтому я просто промолчала, кивнула ему с ледяной вежливостью, гордо задрала подбородок и, не оборачиваясь, пошла к лестнице, чувствуя, как его взгляд жжёт мне спину. Впереди был трудный разговор с самой собой и сложное решение: как вести себя с этим человеком, который был одновременно моим мужем и совершенно незнакомым, опасным и до безумия притягательным мужчиной.

Я поднялась по лестнице, ступенька за ступенькой, чувствуя, как каждый шаг отзывается в голове глухим стуком. Наверное, не стоило показывать ему, что я волнуюсь, но удержаться было невозможно. Сердце всё ещё билось слишком быстро, будто боялось, что он поднимется следом.

Комната встретила меня привычной прохладой. Я зажгла свечу, и мягкий огонёк выхватил из темноты старый сундук у стены. Откинув крышку, я достала дневник Аннели. Нашла место, на котором остановилась – описание того, как она, прижимая к груди сына, бежала через тёмный сад под крики и звон стали. Я перелистнула страницу, и моё дыхание замерло.

Запись двадцать седьмая.

Корабль. Я нахожусь на корабле. Он мягко покачивается, и от этого движения голова начинает кружиться. Но именно это плавное покачивание и плеск волн вокруг – самое прекрасное, что можно себе представить. Эти звуки и ощущения говорят о том, что мы в пути, что мы уходим.

Капитан, представившийся как Эдмунд Роулингс, проводил меня в свою каюту. Этот суровый мужчина с обветренным лицом и внимательными, жёстким глазами моряка, велел не выходить на палубу.

«Моряки суеверны, миледи, – сказал он на английском языке, который я с трудом понимала. – Они не любят женщин на борту. Это к несчастью. Ради вашей безопасности, будьте благоразумны».

Я кивнула, прижимая к себе Селима, который, крепко спал, убаюканный качкой. Я многое не поняла из слов капитана, но суть уловила по его взгляду. Он уже пожалел о своём спонтанном порыве. Когда в порту раздались выстрелы и толпа устремилась к кораблям, он схватил меня – перепуганную, с ребёнком на руках – и резко указал на трап. А теперь он, должно быть, проклинал свою доброту. Роулингс несколько раз спрашивал меня, кто я такая, откуда. Я делала вид, что совсем не понимаю, и молилась лишь об одном – чтобы он не приказал повернуть корабль назад. На берегу меня ждала бы верная смерть за побег из дворца. А если бы Повелитель всё-таки помиловал меня, то я провела бы всю жизнь в тени гарема, вдали от сына, которого у меня отобрали бы навсегда.

Капитан, видя мою немоту, раздражённо пытался узнать, к какой стране я принадлежу. Он перечислял, глядя на мои светлые волосы и голубые глаза: даны, свеи, фины, норманы… На последнем слове я не выдержала и кивнула. Слишком сильна была потребность хоть в чём-то сказать правду, найти хоть какую-то связь с прошлым. Он покачал головой, не скрывая досады, и вышел из каюты.

Прошло несколько часов. Селим проснулся, и я пыталась его накормить крошками сухого хлеба, что нашла в каюте. Вдруг дверь снова открылась. Вместе с капитаном в каюту вошёл другой мужчина. Он был просто огромного роста, на голову выше капитана, с плечами, которые, казалось, не вмещались в дверной проём. Его лицо было суровым, а с одной стороны щеки, от виска до самого подбородка, тянулся старый белёсый шрам. Тот, кто вошёл, уставился на меня внимательным, пронзительным взглядом, а потом перевёл его на Селима. И вдруг он заговорил на моём языке. На языке фьордов и сосен, на языке моего детства.

«Как вас зовут? Кто вы? Этот ребёнок – ваш сын?»

Я замерла, и ледяной ужас сковал мне душу. Одно дело – молчать и делать вид, что не понимаешь чужую речь. Совсем другое – лгать человеку, который говорит с тобой на родном наречии. Но я знала одно: ни в коем случае нельзя признаваться, что я – беглая наложница Великого Могола, а ребёнок

на моих руках – принц крови, чья жизнь теперь висит на волоске.

Я глубоко вздохнула, заставляя свой голос не дрожать, и начала плести паутину лжи.

«Меня зовут Аннели Хансен, – сказала я тихо. – Пять лет назад мой муж, купец, отправился в Индию, в дальнее путешествие, чтобы исследовать новые рынки. Но его сердце не выдержало жаркого климата. Он умер».

Мужчина слушал, не двигаясь, его взгляд был тяжёлым, как свинец. Потом он кивнул на Селима.

«Чей это ребёнок?»

Я опустила глаза. На моих руках сидел мой сын – смуглый, с чёрными, как смоль, глазами, живое свидетельство его происхождения. Я лихорадочно искала оправдание.

«Это мой сын, Сигурд, – прошептала я, впервые назвав его этим тайным именем вслух. – Его отец… был другом нашей семьи. Когда мужа не стало, он помогал мне. А сейчас, когда в Индии вспыхнул мятеж, он пропал. Возможно, его тоже нет в живых».

Я подняла на незнакомца умоляющий взгляд.

«Пожалуйста, помогите мне. Я всего лишь хочу вернуться домой, в Норвегию, со своим ребёнком».

Он несколько секунд молча смотрел на меня, и мне казалось, что он видит меня насквозь, видит всю мою ложь. Но потом он просто кивнул.

«Хорошо. Не выходите из каюты. Я распоряжусь, чтобы вам принесли всё необходимое».

Облегчение, сладкое и головокружительное, хлынуло на меня. Он поверил. Или сделал вид, что поверил. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Когда он уже повернулся, чтобы уйти, я набралась смелости и окликнула его:

«Господин… могу я узнать, с кем говорю?»

Он остановился на пороге и обернулся. Его лицо с уродливым шрамом в полумраке каюты казалось высеченным из гранита.

«Я Арне Корсмо. Первый помощник капитана. Располагайтесь, фру Аннели. Сейчас вам принесут еду».

Глава 42

Прочитав последние слова, я поймала себя на том, что мой мозг лихорадочно заработал. Так что же получается? Сейчас у меня в руках был дневник прапрапрапра… Я устала считать, сколько примерно прошло поколений с того времени, что описывались в этих пожелтевших страницах. Но одно мне стало ясно: мой так называемый муж был потомком того самого Повелителя Мира из времён Великих Моголов. Это объясняло его нетипичную, почти драматическую внешность – светлые, как лен, волосы и эти бездонные чёрные глаза, в которых, казалось, застыли тени восточных ночей. И этим рукописям, если верить хронологии, было примерно двести лет.

Где они хранились все эти годы, до того момента, как я нашла их, и почему они не превратились в прах? Хотя, прошерстив все знания в своей голове, я могла предположить, что рукописи, созданные на качественном пергаменте и защищённые от влаги, света и насекомых, могли сохраняться веками. Но я нашла этот дневник в вполне современном шкафу, для этого мира – значит, его сюда перенесли и забыли на какое-то время. Кто и когда? Это ещё предстояло узнать.

Я понятия не имела, что делать с находкой. Отдать Арвиду, как истинному владельцу? Или оставить у себя? Фраза из дневника – «Разные нити вплетаются в узор, но главное – увидеть весь ковёр» – не давала мне покоя. Неужели она могла принадлежать Людмиле, моей подруге, которую, как и меня, после смерти забросило в разные реальности временной петлёй? «Чудны дела Твои, Господи… Или Благословенного», – как называли Его в этом мире.

Немного подумав, я решила всё-таки пока припрятать дневник. Отдать его мужу я смогу в любое время, но любопытство – и какое-то смутное чувство самосохранения – не давало мне сделать это сейчас. Сначала мне нужно самой всё прочитать, сопоставить факты, понять, какая нить связывает меня, Люду и эту семью Корсмо.

Загадка моего перемещения сюда не давала мне покоя. Неужели всё было предначёртано заранее? Или это какая-то чудовищная ошибка мироздания? Всё эти вопросы и моё нынешнее положение, когда в доме появился мой грозный и незнакомый муж, не давали мне успокоиться. Как я очутилась здесь? Зачем? Для чего? Был ли в этом какой-то смысл, кроме жестокой шутки судьбы? Неужели Владимир Высоцкий аж в шестьдесят девятом году был прав, когда сочинил свою песню про переселение душ?

«Хорошую религию придумали индусы:

Что мы,отдав концы, не умираем насовсем».

Мне отчаянно хотелось продолжить читать, погрузиться в прошлое и найти хоть какой-то ответ, но в этот момент в дверь постучали. Я поспешно, почти в панике, убрала тетрадь в сундук, захлопнула крышку и крикнула:

– Войдите!

За дверью стояла Марта.

– Фру Линда, фрёкен Аста просит вас спуститься в комнату к Катрине.

– Хорошо, я уже иду, – кивнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Когда дверь закрылась, я подошла к окну и выглянула во двор, чтобы хоть на секунду отдышаться и прийти в себя. Внизу, у крыльца, стояли капитан Магнус и Арвид. Они о чём-то оживлённо беседовали, и время от времени Арвид хлопал друга по плечу. В руках у Магнуса был глиняный кувшин – видимо, с тем самым элем, который Ханна варила по своему особому рецепту. Они прикладывались к нему, и было видно, что разговор очень эмоциональный.

Я не слышала слов, но картина была красноречивой. Лангард что-то горячо втолковывал моему мужу, размахивая кувшином, а тот, скрестив руки на груди, слушал его внимательно, изредка кивая. Иногда Арвид пытался что-то возразить, вставить слово, но Магнус тут же жестом призывал его молчать и продолжал свою речь. Было похоже, что капитан выступал в роли адвоката – но чьим интересам он служил? Моим? Своим? Или просто пытался образумить старого друга?

Я стояла и наблюдала за этой немой сценой из окна второго этажа, спрятавшись за тяжёлой гардиной. Но вдруг Арвид, словно почувствовав мой взгляд, резко поднял голову и пристально посмотрел прямо в мою сторону. Мне показалось, что наши взгляды пересеклись сквозь стекло и полумрак. Я инстинктивно отстранилась, сердце забилось быстрее, и я быстро потянула за шнур, полностью закрыв штору.

Минуту я простояла в тишине, пытаясь унять дрожь и бешеный стук в висках. Потом, сделав глубокий вдох, снова осторожно выглянула. Дворе был пуст. Через мгновение я увидела, как двое мужчин, слегка покачиваясь – то ли от эля, то ли от жаркого спора, – направились к воротам. Видимо, решили продолжить «обмывать» встречу в более подходящем месте – на постоялом дворе, в компании матросов.

«Что ж, – с горькой усмешкой подумала я, – ничего не меняется. В любом мире, в любом времени мужчины предпочитают заливать свои проблемы и недоразумения вином». Я же, как бы мне этого ни хотелось иногда, позволить себе подобной роскоши не могла. Мне нужно было держаться. Всегда.

Я открыла дверь и спустилась вниз. В столовой было пусто и прибрано. Ханна, судя по доносящимся с кухни звукам, мыла посуду. Хельги и Улафа нигде не было видно. Я прошла по коридору к маленькой комнатке, где теперь жила Катрина, и тихо толкнула дверь.

Перед моим взором предстала умиротворяющая и домашняя картина. Катрина уютно устроилась в своей чистой постели. Её волосы, ещё влажные после купания, мягкими светлыми прядями рассыпались по подушке. В комнате, залитой мягким светом лампы, сидели Ингер и Марта. Они внимательно, с тёплыми улыбками, слушали сказку, которую моя подруга тихим, мелодичным голосом читала девочке перед сном.

Я остановилась у двери, не желая мешать.

– …и тогда звезда упала прямо в ладони девочке, – читала Аста улыбаясь. – Она закрыла глаза и загадала желание. И оно сбылось, потому что только чистое сердце может увидеть падающую звезду.

Катрина зевнула и, не открывая глаз, прошептала:

– А я видела, как она падает… Мне мама показывала…

Аста погладила её по волосам:

– Значит, и твоё желание тоже сбудется, малышка.

Я тихо подошла ближе. Девочка уже засыпала. Я наклонилась, поправила одеяло и поймала себя на том, что улыбаюсь.

Всё это – детский смех, запах свежего белья, вечерний уют – было таким хрупким, что хотелось сохранить его навсегда.

– Спасибо, Аста, – тихо сказала я. – Ты настоящая волшебница.

Она подняла на меня глаза – ясные, чуть усталые.

– Катрина сегодня впервые улыбалась без страха. Это твоя заслуга, Линда. Она чувствует себя здесь в безопасности.

Аста сидела на краю кровати, и в её позе, в наклоне головы, была такая нежность, что у меня сжалось сердце. Это был островок спокойствия и добра посреди бушующего вокруг меня океана неопределённости. И я поняла, что ради защиты этого маленького мира, я готова бороться с кем угодно. Даже с потомком Великих Моголов.

Глава 43

В доме бургомистра Петерсена было шумно. Играла скрипка, смешиваясь с перешёптываниями, громким смехом и перезвоном бокалов. Огромная хрустальная люстра отбрасывала мягкий золотистый свет на лица собравшихся – господ и дам Рёнсвальгена, тех, кто привык считать себя солью здешней земли, её цветом и умом.

Сам Нильс Петерсен, плотный мужчина с аккуратно подстриженной бородой и холодным взглядом серых глаз, принимал гостей с подчёркнутой учтивостью. Он говорил негромко, чуть растягивая каждое слово, словно тщательно обдумывая каждую фразу, чтобы не сказать ничего лишнего, но при этом не упустить главного – своего превосходства. Его улыбка была идеальной, но в ней проскальзывало что-то хищное, настороженно-опасное.

Его супруга Сигрид находилась рядом… Её светлые волосы были аккуратно уложены в причёску, а большие, тревожные глаза выдавали внутреннюю усталость.

– Господа, прошу внимания, – сказал бургомистр, поднимая бокал. – Сегодня мы собрались, чтобы отметить завершение удачной сделки с поставками леса и, конечно, вспомнить, что наше поселение по-прежнему живёт под надёжной рукой закона и порядка.

Гости одобрительно зашумели, бокалы зазвенели, а голоса наполнили гостинную.

Дверь в зал приоткрылась, и вошла молодая пара. Мужчина с тёмными, густыми волосами почтительно поклонился, а его жена, хоть и немного смущённая, выглядела оживлённой.

– Простите за опоздание, господин бургомистр, – сказал он, – но я принёс вам весть. Сегодня в гавани бросил якорь корабль из Бергенхольма. Приехал граф Арвид Корсмо.

По залу прошёл возбуждённый гул. Имя Корсмо обладало весом. Бургомистр Петерсен медленно отпил из бокала, его лицо выражало удовлетворение.

– Наконец-то, – произнёс он. – Надеюсь, граф вернёт своей жене благоразумие. Женщина её положения должна сидеть дома, украшать его и рожать детей, а не… лазить по крышам.

Его слова повисли в воздухе, и тут же были подхвачены дружным одобрением.

– Совершенно верно, господин бургомистр!

– Неженское это дело!

– Дурной пример для других дам!

И только одна женщина за столом, Сигрид, жена бургомистра, сидела с опущенными глазами, сжимая в руках платок. Её тонкое, бледное лицо выглядело печальной маской. Она подняла взгляд на мужа, и в её глазах вспыхнула редкая смелость, рождённая отчаянием.

– Но, Нильс… – её голос был тихим, но в наступившей на мгновение тишине его услышали все. – Разве это плохо – помогать сиротам? Графиня делает благое дело. Дети учатся читать и писать…

Она не успела договорить. Лицо Нильса Петерсена мгновенно исказилось от ярости. Жилы на его шее вздулись, наполнившись кровью. Но он был слишком хорошим актёром, чтобы сорваться при гостях. С трудом взяв себя в руки, мужчина натянул на лицо улыбку, больше похожую на оскал.

– Моя дорогая, ты слишком добра и наивна, чтобы понимать последствия таких «благих дел», – произнёс он с притворной нежностью, но его глаза метали молнии. – Пожалуйста, сходи на кухню, прикажи, чтобы подавали горячее. А сама отдохни немного. Вечер впереди долгий, ты выглядишь уставшей.

Это был приказ, замаскированный под заботу. Сигрид, побледнев ещё больше, молча встала и, не глядя ни на кого, вышла из столовой. Он повернулся к гостям и с тем же холодным обаянием добавил:

– Прошу простить мою супругу. Женское сердце – вещь чувствительная, к тому же фру Сигрид немного нездорова. Нервы, знаете ли. Я сейчас вернусь.

Он вышел в полутёмный коридор и тут же преобразился. Его лицо стало пунцовым от гнева. Он тяжёлыми шагами прошёл к дальнему концу коридора, где Сигрид, прислонившись к стене, пыталась сдержать дрожь.

– Нильс… – начала она. – Я не хотела…

Он приблизился, и его лицо оказалось совсем рядом. В его глазах не было злости – там была холодная, расчётливая ярость.

– Не хотела, что? – прошипел он. – Выставить меня дураком перед моими гостями?

– Это неправда, – Сигрид попыталась обойти его, но он преградил ей дорогу.

Не говоря ни слова, он грубо схватил её за руку и с силой притянул к себе, заставляя вскрикнуть от боли. Его пальцы впились ей в запястье, оставляя красные следы.

– Все вы одинаковые, – процедил он, и его дыхание с винным запахом ударило ей в лицо. – Только и думаете, как опорочить мужа! Всё ещё мечтаешь почаще видеться со своим пастором, который притащился сюда за тобой, делая вид, что заботится о бедных сиротках?

Он отпустил её руку и схватил другой за горло. Хватка была не слишком сильной, но в ней таилась такая угроза, что у Сигрид моментально перехватило дыхание. Она вся сжалась, ожидая удара, её глаза наполнились слезами унижения и страха.

– Нильс, пожалуйста, не надо…

– Молчи! – он толкнул её, и она едва удержалась на ногах, ударившись плечом о стену. – Скоро он уедет отсюда. Я всё сделаю для этого. Сейчас иди в свою комнату. Я скажу гостям, что ты плохо себя чувствуешь. А позже… – он снова подошёл вплотную, и его голос стал тихим и зловещим, – позже я продолжу воспитание. Чтобы в твоей пустой голове больше не появлялись такие крамольные мысли. Поняла?

Он развернулся и ушёл обратно в гостиную, к своим гостям, вину и к своей иллюзии власти. Сигрид осталась стоять в тёмном коридоре, прижимая к груди дрожащие руки и слыша, как в соседней комнате раздаётся его громкий, притворно-весёлый смех. Слёзы текли по лицу. Она осознавала, что эта короткая вспышка смелости обернётся для неё долгой и мучительной расплатой. Впервые за несколько лет брака в её сердце, помимо привычного страха, зародилось нечто новое – холодная, обжигающая ненависть.

Сигрид заперла за собой дверь спальни, прислонилась к ней спиной и зажмурилась, пытаясь отдышаться. В ушах ещё стоял его ядовитый шёпот, а на запястье и шее горели следы от пальцев. Она медленно подошла к трюмо и посмотрела в зеркало. На неё смотрела бледная, заплаканная женщина с испуганными глазами. В этом отражении почти не осталось и следа от той юной, полной надежд девушки, которой она когда-то была.

И вдруг, сквозь пелену страха и отчаяния, в её памяти всплыли слова, сказанные ей несколько дней назад тихим, но уверенным голосом. Слова графини Линды Корсмо. «Почему вы терпите это, Сигрид? Вы ведь свободная женщина. Могли бы прожить жизнь иначе».

Тогда Сигрид сжалась от ужаса, боясь, что кто-то услышит. Она пробормотала что-то несвязное и поспешила уйти. Но теперь эти слова отозвались в ней с новой, почти болезненной силой. «Свободная женщина…» Какая уж там свобода.

Она знала, что сегодня ночью её ждёт наказание. Нильс не простит ей дерзости. Он явится позже, когда гости разойдутся, и тогда… Она содрогнулась. В последнее время эти «воспитательные беседы» становились всё более жестокими и унизительными. Единственная надежда была на то, что он выпьет слишком много и просто уснёт, забыв о её существовании.

Но сегодня что-то перевернулось внутри. Страх никуда не делся, он сковывал по-прежнему, но к нему добавилась новая, едва зародившаяся мысль, крошечная искра бунта. «Могла бы прожить иначе».

Она снова взглянула на своё отражение, искажённое страданием. Так больше продолжаться не может. Её силы были на исходе, она больше не могла терпеть. Нужно найти способ поговорить с Линдой Корсмо. Тайно, чтобы никто не узнал. Возможно, только эта странная, не боящаяся нарушать правила графиня, эта женщина, осмелившаяся бросить вызов всему Рёнсвальгену, сможет ей помочь. Или хотя бы просто выслушает.

Потому что больше ей идти было некуда.

Глава 44

Следующим утром я проснулась с тяжёлой головой и ещё более тяжёлым предчувствием. Асты уже не было, но возле умывальника стоял кувшин с тёплой водой. Значит, она давно встала и пошла будить девочку.

Вчерашний вечер, внезапное появление Арвида, его пронзительный взгляд – всё это витало в воздухе нашей комнаты, словно густой туман. Я почти не сомневалась, что застану его с похмелья, раздражённого и угрюмого.

Каково же было моё удивление, когда я, собравшись с духом, спустилась вниз и увидела его стоящим у камина в столовой. Он выглядел трезвым, свежим и… почти расслабленным. На нём была льняная рубашка и тёмные брюки, которые подчёркивали фигуру. Муж спокойно пил кофе, глядя в окно на залитый утренним солнцем двор.

Ханна уже хлопотала у печи, доносился аппетитный запах жареной рыбы и свежего хлеба. Но в комнате царила неловкая тишина. В дверях столпились слуги – Ингер, Марта, братья. Они переминались с ноги на ногу, не решаясь войти. Я поняла их смущение: все эти недели мы завтракали вместе, как одна большая, хоть и странная, семья. Теперь же, с появлением хозяина, прежние порядки вновь вступали в силу.

Арвид, заметив их нерешительность, обернулся. Его взгляд скользнул по их растерянным лицам, и он, кажется, всё понял без слов.

– Проходите, устраивайтесь, – сказал он ровным, лишённым эмоций голосом. – Я уже позавтракал. Не буду вам мешать.

Он сделал глоток кофе, давая им понять, что разговор окончен. Но слуги, воспитанные в строгих правилах, лишь сильнее смутились. В этот момент вперёд вышла Ханна, вытирая руки о фартук.

– Ваша светлость, фру Линда, – начала она, глядя куда-то в пространство между нами. – Я человек наёмный, это верно. Но и то понимаю, что всем так неловко. На кухне место есть, а стола нет. Вот если бы поставить там стол – и мне под рукой, и все своим чередом, кому завтракать, а кому ужинать. А то последнее время, сами знаете, не получается всем вместе – кто в приходе, кто по делам. И разогревать приходится по несколько раз. Так что, если вы не против… пусть уж остальные у меня на кухне трапезничают. Так, по-моему, и сподручнее, и всем лучше будет.

Она выпалила всё это на одном дыхании и замолчала, с надеждой глядя на нас. Арвид медленно пожал плечами, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

– У вас есть хозяйка, – произнёс он, глядя на меня. – Делайте так, как она посчитает нужным.

Он сделал паузу, давая мне понять, что этот вопрос – моя ответственность, и он снимает её с себя. Затем муж кивнул в сторону коридора и продолжил:

– Линда. Нам с капитаном Лангардом нужно сегодня уехать на несколько часов. Но прежде я хотел бы поговорить с тобой. Пойдём.

Я кивнула Ханне, давая молчаливое согласие на её предложение, и последовала за Арвидом. Он повёл меня не в гостиную, а в ту самую комнату на первом этаже, что всегда была заперта. Я никогда не бывала внутри.

Он отворил дверь, и я замерла на пороге. Это были его личные покои – спальня, соединённая с кабинетом и небольшой умывальной комнатой. Интерьер разительно отличался от остального дома. Здесь не было безделушек и кружевных салфеток. Всё было строго, функционально и по-мужски основательно: массивный дубовый стол, заваленный картами и бумагами, тяжёлые кожаные кресла, на стенах – шпаги в ножнах и картина с изображением бушующего моря. Пахло кожей, и его парфюмом – тем самым, с восточными нотами.

– В кабинет, – коротко бросил он, пропуская меня вперёд.

Я вошла. Он закрыл дверь с лёгким щелчком, и звук этот прозвучал для меня как выстрел. Напряжение, витающее между нами с момента его появления, сгустилось, заполнив собой всё пространство комнаты.

Он подошёл к своему письменному столу, опёрся на него и посмотрел на меня. Его чёрные глаза были холодными и непроницаемыми.

– Ну что ж, – начал он. – Похоже, за это короткое время твоего пребывания здесь ты решила перевернуть с ног на голову не только этот дом, но и весь Рёнсвальген.

– Я всего лишь пыталась навести порядок в том, что ты, судя по всему, давно забросил, – парировала я, стараясь говорить чётко, чтобы голос звучал уверенно.

– Порядок? – он иронично поднял бровь. – Ты называешь порядком то, что моя жена, графиня Корсмо, лично белит стены, возится с детьми из приюта и сидит за одним столом с прислугой? Это не порядок, Линда. Это… я даже не знаю, как это назвать. Блажь? Вызов?

– Это называется забота, Арвид! – не выдержала я. – Забота о людях, которые от тебя зависят! Забота о детях, у которых ничего нет! Или ты предпочитаешь, чтобы я, как подобает графине, сидела в комнате, вышивала крестиком и ждала, когда ты почтишь меня своим вниманием раз в полгода?

Муж оттолкнулся от стола и сделал шаг ко мне. Он был опасен в своём спокойствии.

– Ты стала очень острой на язык. Раньше ты не смела и слова мне сказать. Что произошло, Линда? Падение из окна встряхнуло не только твоё тело, но и мозги? Или, может быть, кто-то вдохновил тебя на эту… самостоятельность? – Он произнёс последнее слово с таким презрением, что у меня закипела кровь.

– Может быть, мне просто надоело быть безмолвной куклой в вашем идеальном, мужском мире? Надоело бояться! И да, возможно, падение действительно что-то во мне изменило. Я поняла, что жизнь одна, и прожить её в страхе и бездействии – преступление!

Мы стояли друг напротив друга, как два дуэлянта. Его грудь тяжело вздымалась от гнева, но в глазах я заметила не только ярость. Там мелькнуло что-то другое – изумление и, возможно, даже восхищение? Нет, наверное, мне показалось.

– Своими поступками ты снова привлекла к себе внимание. Тебе мало того, что моё имя не сходит с первых страниц газет в Бергенхольме? – Его голос стал тише, но от этого не утратил своей опасности. – Так, теперь не успел я сойти на берег, как до меня дошли слухи, о которых только ленивый не говорит в Рёнсвальгене. О том, как жена Арвида Корсмо часто проводит время с пастором и устраивает представления для сирот.

– О, Благословенный! – фыркнула я с вызовом. – Какое страшное преступление! Помогать детям! Ужас! Лучше бы я, как твоя мать, просиживала всю жизнь в четырёх стенах, рожая одного наследника за другим, пока не умерла от тоски!

О матери я, пожалуй, зря упомянула, но слово, как говорится, не воробей. Я не знала, откуда во мне взялась эта дерзость. Возможно, сработал инстинкт самосохранения. Я видела, что слабость он презирает. Оставалось одно – нападать.

Он смотрел на меня, и по его лицу пробежала тень какого-то сложного, противоречивого чувства. Гнев всё ещё бурлил в нём, но теперь к нему примешивалось жгучее, неотступное любопытство.

– Кто ты? – прошептал он едва слышно. – Что с тобой случилось? Ты говоришь так, будто прожила не двадцать лет, а гораздо больше. Смотришь так, будто знаешь меня лучше, чем я сам себя.

Моё сердце замерло. Он оказался проницательнее, чем я ожидала, и видел слишком много.

– Со мной случилось то, что я наконец-то проснулась, – ответила я, глядя ему прямо в глаза. – И я не собираюсь снова засыпать. Ни ради тебя, ни ради твоих условностей.

Мы застыли в гнетущей тишине. Воздух был пропитан невысказанными словами и взаимными упрёками. Он кипел от ярости. Я дрожала от страха, но была полна решимости.

Он отвернулся и снова подошёл к столу, будто ища опоры.

– У меня мало времени. Мне нужно ехать. Когда я вернусь… мы продолжим этот разговор.

Это была не уступка. Это было перемирие. Хрупкое и ненадёжное.

– Как скажешь, – выдохнула я и, не дожидаясь разрешения, вышла из кабинета, оставив его наедине с гневом и тревожными раздумьями.

Глава 45

Я выскочила из покоев Арвида, захлопнув за собой дверь, и чуть не врезалась в Хельгу. Она стояла в коридоре, прижимая к груди аккуратно выглаженную стопку его одежды: рубашки, брюки, жилет. Видимо, она считала своей привилегией и долгом ухаживать за ним, как в былые времена.

Увидев моё состояние – учащённое дыхание, трясущиеся руки и, наверное, дикий взгляд, она тут же отложила бельё на стоявший рядом сундук и схватила меня за руки.

– Дочка, что случилось? – её голос был полон тревоги. – Он что, обидел тебя?

Я только мотала головой, боясь, что если открою рот, то разревусь навзрыд. Моя собственная реакция удивляла и пугала меня. Видимо, это гормоны, решила я, пытаясь найти рациональное объяснение. Я не плакала уже много лет, не считая тех случаев, когда теряла близких. Даже в начале моей карьеры, будучи неопытным преподавателем, мне всегда удавалось сохранять спокойствие. Однажды, когда студенты с разных факультетов затеяли массовую драку в холле, и я, как куратор, не успела её предотвратить. На том злополучном «ковре» у ректора в нашем университете, я не проронила ни слезинки. Ни до, ни после того, как получила предупреждение и строгий устный выговор.

Ведь я же была готова к конфронтации с Арвидом, предполагая, что будет что-то подобное. Почему же именно сейчас мне так больно и обидно? Неужели это реакция тела прежней Линды? Именно её юный организм так отзывается на стресс, выдавая эту предательскую дрожь и слёзы, подступающие к глазам.

– Так иди в столовую, девочка, – твёрдо сказала Хельга, гладя меня по руке. – Успокойся. Я сейчас с ним разберусь.

Я кисло улыбнулась, не в силах вымолвить ни слова, и быстро пошла в сторону гостиной. Остановилась за поворотом, прислонилась лбом к прохладной стене, пытаясь перевести дух. Вытерла предательски скатившиеся слезинки и, сделав глубокий вдох, направилась дальше. Но прежде чем окончательно уйти, я услышала, как Хельга, не стесняясь в выражениях, выговаривает моему мужу за дверью его кабинета: «…и чтобы больше я такого не видела! Понимаешь? Она же…»

Я не стала подслушивать дальше. В столовой царила куда более мирная атмосфера. За столом сидели Улав, Аста и Магнус, и все они с умилением наблюдали, как Катрина, наконец-то освоившись, с аппетитом ела кашу и что-то оживлённо рассказывала с набитым ртом. Она уже не прятала глаза при виде мужчин, и это было маленьким чудом.

– Доброе утро, фру Линда, – первым поднялся Магнус. Его взгляд, опытный и внимательный, сразу же отметил мои покрасневшие глаза и, вероятно, следы слёз. Он тихо хмыкнул, и в его глазах мелькнуло понимание. – Нам нужно отлучиться на какое-то время. Я так понимаю, вы хотите прогуляться? Это хорошее решение. День сегодня будет тёплым.

Затем он посмотрел на Асту и пошёл к двери. Та, поймав его взгляд, слегка покраснела и потупилась. Моя подруга быстро перевела внимание на Катрину.

– Милая, нельзя разговаривать с набитым ртом, – мягко сделала она замечание. – Сейчас фру Линда позавтракает, и мы будем собираться на прогулку.

Девочка важно кивнула, быстро доела последнюю ложку каши и запила чаем. Затем она повернулась к Ханне, которая стояла в проёме кухни, наблюдая за всей сценой, и громко произнесла:

– Спасибо большое! Каша была очень вкусной. В приюте такой не давали.

Ханна охнула, покачала головой, и её суровое лицо расплылось в улыбке.

– Ох, бедное дитя… как придёте, я пряников напеку. Мои пряники все любят. Они мягкие и рассыпчатые.

Мы невольно улыбнулись и поблагодарили её. Аста же отозвала меня взглядом в сторону и тихо, с тревогой спросила:

– Линда, что там случилось?

– Потом расскажу, – также тихо ответила я, чувствуя, как комок снова подкатывает к горлу.

Улаф сидел чуть поодаль, и сосредоточенно что-то мастерил, видимо, очередную деревянную игрушку для Катрины. Я присела рядом с ним, стараясь отвлечься на что-то практичное.

– Улаф, я хочу поговорить с вами по поводу стола. Ханна просит поставить его на кухню, чтобы она могла кормить людей там и не носить еду в столовую для запоздавших.

Пожилой мужчина молча продолжал стругать ножом кусок дерева, затем медленно, с какой-то обстоятельностью, положил всё на стол и, тяжело вздохнув, произнёс:

– Ну, раз Ханна просит… то это, конечно. Раз Ханна… – он покачал головой. – Есть у меня в пристройке ещё один стол. Нам-то с женой два не надо, тем более здесь столуемся. Принесу попозже. Там ножка одна шатается немного, подлатаю – и поставим.

Я молча погладила его грубую, иссёченную морщинами и трудовыми мозолями руку и слегка вздохнула.

– Спасибо, Улаф.

Он немного помолчал, глядя куда-то в пространство перед собой, а потом тихо, словно извиняясь, сказал:

– Что происходит, фру Линда? Вы уж простите меня, старика, может, не в своё дело лезу… Но одно понять не могу. Арвид… он ведь не сноб. Я-то его с детства знаю. Со своими моряками, бывало, из одной миски хлебал. А тут… словно фал оборвался… Держал парус, да порвался. Как не свой стал. Будто уважение к людям потерял где-то. Или… – он неуверенно посмотрел на меня, – или у вас с ним нелады? Ох, опять я, видно, что-то не то спрашиваю.

Его искреннее беспокойство тронуло меня до глубины души. Я тихо ответила, глядя на стол перед собой:

– Простите, я не знаю, что сказать. Мы ещё слишком мало знаем друг друга. Наверное, это из-за меня.

Я хотела было уйти, но он поцокал языком и тихо выругался себе под нос. Улаф сжал мои пальцы.

– Что же, видно, время надо, чтобы всё наладилось. Но вы не печальтесь. Мы вас в обиду не дадим. Слышите, дочка? Не дадим.

В этих простых словах и тёплом жесте старого моряка было столько отцовской любви и переживаний, что на глаза снова навернулись слёзы. Но на этот раз – от благодарности.

В этот момент, пока я сидела с Улафом, черпая в его молчаливой поддержке каплю спокойствия, по коридору раздались стремительные, уверенные шаги. Арвид проходил мимо, но, заметив нас, на мгновение приостановился. Его тяжёлый и внимательный взгляд, скользнул по мне, а затем по моей руке, всё ещё лежавшей на ладони старика. На его губах появилась короткая, кривая усмешка, полная какого-то непонятного мне презрения или досады. Не сказав ни слова, он развернулся и вышел за дверь. Я проводила его взглядом и промолчала. Какие могли быть слова?

Вскоре Аста увела Катрину в комнату, чтобы собраться на прогулку. Подошла Ханна и молча поставила тарелку с горячей молочной кашей, в которой плавал золотистый треугольник масла. Рядом она оставила чашку крепкого кофе. Я поблагодарила её и попросила составить список продуктов, которые нужно было купить.

За столом я осталась одна, если не считать Улафа, который снова углубился в своё занятие. Быстро позавтракав, я решила не обременять Ханну, и сама отнесла посуду на кухню. Проходя мимо окна, увидела, как Арвид с Магнусом садятся в экипаж и уезжают. «Ну и хорошо, – с горьким облегчением подумала я, – может, это и к лучшему». Напряжение, витающее между нами, было слишком тяжёлым, и, похоже, его ощущали все в этом доме.

На кухне меня застала Хельга. Увидев, что я переписываю список Ханны на чистый лист, она хотела было что-то сказать, но я решительно покачала головой. Наверное, ей хотелось поговорить о нашей утренней стычке с Арвидом. Кухня с её суетой и присутствием Ханны была не местом для таких разговоров.

– Понятно, – вздохнула Хельга, поняв мой настрой. – Раз сегодня такой солнечный день, почему бы мне не съездить с вами на прогулку? Надеюсь, не помешаю.

Я поспешила заверить старушку, что все будут только рады её обществу, и посоветовала ей принарядиться. Пусть этот день будет хоть немного особенным для всех.

Через полчаса мы уже стояли у нашего экипажа. Йенс и братья-грумы сияли улыбками; было видно, что им тоже не терпелось заняться привычной работой. Они явно готовились: экипаж блестел чистотой, а лошади были тщательно вычищены. Парни помогли нам, дамам, устроиться внутри, а сами устроились на задней скамье, свесив ноги. Йенс щёлкнул кнутом, и мы тронулись.

Три часа пролетели незаметно. Мы объехали все нужные лавки: мясную, молочную, хлебную, закупив всё по списку. Заехали в мастерскую к Эйнару, где я забрала новую партию деревянных кубиков с азбукой для класса и два новых мяча, туго набитых тряпьём и сшитых из обрезков кожи. Парни все это время как могли развлекали Катрину, кружа её и подбрасывая под радостный смех. Девочка просто светилась от счастья.

Время приближалось к обеду, и Хельга, подмигнув, снова предложила заехать в трактир на причале. Я увидела, как у грумов заблестели глаза, а Йенс сдержанно крякнул в кулак. Понятно, что такие «выходы в свет» были для них неслыханной роскошью. Я твёрдо согласилась:

– Все мы сегодня заслужили кусок отличного, хорошо прожаренного мяса.

Когда мы подъехали к трактиру и начали высаживаться, Йенс наотрез отказался заходить внутрь, указывая на полянку, где другие кучера терпеливо ждали своих хозяев. Я поняла: сидеть с нами за одним столом в доме – это одно, но идти в публичное место на глазах у всего поселения – для него уже перебор. Я не стала спорить с его принципами и пообещала, что ему принесут еду навынос. Он сдержанно кивнул, явно благодарный.

Пока мы весело переговаривались и подталкивали друг друга, собираясь у входа, Хельга с трудом выбралась из экипажа, кряхтя и опираясь на Тура. Тор бережно держал на руках утомлённую Катрину. В этот момент я перевела взгляд на причал и замерла.

Там стоял бургомистр Нильс Петерсен. Он что-то тихо, но настойчиво втолковывал своей жене. Сигрид слушала его, не поднимая глаз; вся её поза выражала глухую, привычную покорность. Чуть поодаль, как тень, стояла пожилая служанка, ожидая свою госпожу. Нильс резко развернулся и, в сопровождении нескольких мужчин, поднялся по трапу на небольшой торговый парусник. Вскоре матросы начали поднимать якорь.

Сигрид ещё какое-то время стояла неподвижно, глядя на удаляющееся судно, а затем, сказав что-то служанке, медленно тронулась в нашу сторону. Её путь лежал мимо трактира.

– Идите внутрь, – быстро сказала я Асте и Хельге. – Займите столик, я сейчас.

Я осталась у входа, поджидая её. Когда женщины поравнялись со мной, я сделала шаг вперёд, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально непринуждённо и тепло.

– Фру Сигрид, какая неожиданная встреча! Я видела, вы провожали мужа. Наверное, вам немного тоскливо возвращаться домой одной? Не хотите ли присоединиться к нам? Мы с моей компаньонкой и Хельгой как раз делали покупки и собрались пообедать. Я приглашаю вас. С нами только дети, и никто не осудит вас за такую компанию.

Она вздрогнула и подняла на меня испуганный взгляд. Я видела, как в её глазах боролись страх, неуверенность и какая-то отчаянная надежда. Она глубоко вздохнула, словно на что-то решившись, и тихо приказала своей служанке дожидаться её в экипаже. Та поклонилась и направилась в сторону стоянки.

Сигрид подошла ко мне и вдруг, с неожиданной силой, вцепилась своими тонкими пальцами в мою руку.

– Сам Благословенный послал мне вас сегодня, – прошептала она с дрожью в голосе. – Я давно искала возможность поговорить с вами.

В этот момент с головы молодой женщины соскользнул лёгкий платок. И я увидела. На щеке красовалась свежая ссадина, а на шее, чуть выше воротника, проступали тёмные, багровые пятна – следы от грубых пальцев. Картина была настолько откровенной и ужасной, что у меня на мгновение потемнело в глазах от вспыхнувшей тихой, бессильной ярости. Этот монстр не просто морально унижал свою жену, он её калечил.

***Фал – специальный трос или верёвка, используемая на судах для подъёма парусов вверх вдоль мачты или рей.

Глава 46

Я крепче сжала руку Сигрид, чувствуя, как её трясёт, и решительно повела за собой в трактир. Внутри несмотря на выходной день, было немноголюдно. Хельга с Астой остановились возле небольшой витрины, разглядывая пироги и расстегаи, а мальчишки и Катрина устроились за массивным столом. Они с любопытством вертели головами, разглядывая интерьер. Для них визит в это кафе был настоящим событием.

– Парни, – обратилась я к ним, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, – вы не против пересесть за тот столик с видом на гавань? Мы с фру Петерсен хотим обсудить кое-какие женские дела. Закажите себе всё, что душе угодно, и не забудьте про Йенса. Тор, ты как старший реши это и отнеси ему еду. Я рассчитываю на тебя.

Тор понимающе взглянул на меня и кивнул. Братья без лишних слов подхватили Катрину и с шутками перешли на указанное место.

Я пригласила Сигрид присесть рядом со мной, уступив ей укромный уголок возле стены. Мои подруги устроились напротив. Она сидела скованная, напряжённая, как пружина. Её взгляд метался по залу, словно она ждала, что из-за любого угла появится муж или его прихвостни.

Хельга, увидев ссадину на лице фру Петерсен, поцокала языком и накрыла своей морщинистой рукой дрожащие пальцы испуганной женщины. Её голос был тихим, но уверенным:

– Я так и думала, что этот мерзавец поколачивает тебя. Не бойся. Здесь свои. Никто не узнает о нашем разговоре. Доверься нам.

Сигрид обвела наши лица взглядом. В моих глазах она увидела решимость, в глазах Асты – сочувствие, а в лице Хельги – суровость, смешанную с добротой. Кажется, она нашла в них ту опору, которой была лишена так долго. Бедняжка глубоко вздохнула, и слова хлынули из неё тихим, надрывным шёпотом:

– Я больше не могу… У меня не осталось сил это терпеть…

Аста сидела, затаив дыхание, её глаза были широко раскрыты от ужаса и сострадания.

– Сигрид, – начала я осторожно, – мои подруги… они как семья. Могу ли я рассказать им то, что знаю? Если я ошибаюсь, ты можешь меня остановить.

Она молча, с отчаянием в глазах, кивнула.

– Её выдали замуж родители, – тихо, чтобы не слышали за соседними столиками, начала я. – За человека, которого она не любила. А её сердце… оно до сих пор принадлежит другому. Пастору Бьёрну.

Сигрид снова кивнула, и по её бледным щекам прокатились слёзы.

– Это… это было так давно… – тихо сказала она.

– Так почему же ты не подашь на развод? – прямо спросила Хельга, её выцветшие глаза не мигая смотрели на Сигрид.

– Я не могу! – её голос сорвался на жалобный шёпот. – Мои родители… особенно отец… они не примут меня назад. Его аптечные магазины… они в залоге у моего мужа. Нильс всё устроил так, чтобы я была в полной зависимости. Я ничего не могу поделать!

– Я разговаривала с пастором, – мягко сказала я. – Он признался, что тоже до сих пор любит тебя. Он намеренно выбрал этот приход, чтобы быть ближе.

При этих словах Сигрид закрыла лицо руками, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий.

– Нет… пожалуйста, не надо… – всхлипнула она. – Если его имя хоть как-то свяжут с моим… ему грозит опасность! Нильс уничтожит Бьёрна! Я не хочу, чтобы он пострадал из-за меня… Прошу вас, не говорите ему об этом!

Мы сидели в гнетущем молчании, глядя на принесённые нам тарелки с едой. Ни у кого не поднималась рука прикоснуться к пище.

И тут заговорила Хельга. Её голос был низким, спокойным и не допускающим возражений.

– Так больше продолжаться не может, девочка. Скоро он вернётся и снова будет истязать тебя. Нам нужно поехать к доктору. Старый Андрес знает меня всю жизнь и не откажет. Он должен осмотреть тебя и все эти следы. На суде он будет свидетельствовать в твою пользу. Насколько уехал бургомистр?

Сигрид, вытирая слезы тыльной стороной ладони, прошептала:

– На три дня…

– Хорошо, – Хельга кивнула, и в её глазах вспыхнули огоньки давно забытого авантюризма. – Это отличный шанс спрятать тебя и начать действовать. Решайся, милая. Сейчас именно тот момент, когда мы можем тебе помочь.

Сигрид подняла на нас изумлённые глаза. В них светилась зародившаяся решимость, но она тут же сникла.

– Я прошу только об одном… чтобы все эти обстоятельства не навредили Бьёрну. Иначе я себе этого не прощу… Я и так однажды предала его, выйдя замуж за Петерсена.

– Значит, так, – Хельга отодвинула свою тарелку и облокотилась на стол, понизив голос почти до шёпота. – Сейчас ты едешь домой. Делаешь вид перед слугами, что сильно скучаешь по мужу, горюешь. А потом собираешь свои вещи: документы, деньги и драгоценности. Всё, что тебе причитается. Лишнего не бери, только своё. И ровно в полночь выходи на задний двор дома за калитку. Мы с Улафом будем тебя ждать.

Я смотрела на Хельгу с открытым восхищением. Я и подумать не могла, что наша мудрая старушка обладает такой железной волей и решительностью.

Хельга посмотрела Сигрид прямо в глаза.

– Имей в виду, девочка, мы тоже очень рискуем. Поэтому не подведи нас. Ты согласна?

Сигрид замерла на секунду, затем её подбородок задрожал, и она коротко кивнула.

– Да. Я всё сделаю, как вы говорите. Больше мне надеяться не на кого.

Хельга кивнула с удовлетворением.

– Иди. В полночь мы тебя ждём.

Сигрид вскочила. Я тоже поднялась, выпуская женщину из-за стола. На её бледных щеках проступил лихорадочный румянец. Она бросила на нас последний, полный тоски и благодарности взгляд, и, не сказав больше ни слова, поспешила к выходу.

Практически молча, мы съели свой обед, расплатились, собрали ребят и поехали домой. В экипаже я не могла отвести взгляда от Хельги. Она сидела прямая, с суровым и сосредоточенным выражением лица. С этой удивительной женщиной, пережившей, наверное, не одну бурю, мне действительно стало уже ничего не страшно. Все мои попытки «нарушать правила» казались детскими шалостями по сравнению с тем холодным, расчётливым мужеством, которое только что проявила она. Глядя на её сжатые губы и решительный взгляд, я поняла одну простую вещь: вот этот человек в Рёнсвальгене может многое. И я была бесконечно рада, что она на нашей стороне.

Мы вернулись домой, и навалившаяся усталость была не столько физической, сколько душевной. Передав сонную Катрину на руки Ингер, я попросила уложить девочку отдохнуть. Дневной сон в её возрасте был необходим, а впечатлений за день она получила с избытком.

Хельга, не теряя ни минуты, жестом позвала меня и Асту следовать за ней. Мы прошли через двор и вошли в низкую, но просторную постройку, где Улаф устроил свою мастерскую. Воздух пах деревом и смолой. Сам Улаф, как и обещал, возился с перевёрнутым столом, подтёсывая шатающуюся ножку.

Мы устроились на стареньком, видавшем виды диване, заваленном стружкой, и Хельга без лишних предисловий, чётко и по-военному кратко, изложила мужу всю историю Сигрид. Улаф слушал, не перебивая, и его лицо становилось всё мрачнее. Выслушав, он отложил рубанок, вытер руки о фартук и, прищурив свои добрые, сейчас наполненные тревогой глаза, произнёс хрипловатым голосом:

– Плохо дело. Очень плохо. Нам самим с бургомистром не стоит тягаться. Нужно рассказать всё Арвиду и капитану. Без них мы только навлечём на себя беду.

– Ждать их возвращения нет времени! – тут же парировала Хельга, и в её позе читалась несгибаемая стойкость. – Забирать Сигрид нужно сейчас, пока этот негодяй в отъезде! А завтра просить доктора, чтобы он осмотрел все эти синяки, ссадины и составил бумагу. Потом будет поздно!

Улаф тяжело вздохнул, посмотрел на жену и понял, что спорить бесполезно. Когда Хельга говорила таким тоном, она была непреклонна.

– Ладно, ладно… – сдался он. – Тогда… можно отвезти её к моему брату, Йохану. На маяк. Там её никто не увидит и сроду не найдёт. Место глухое.

Идея была разумной. Я тут же поддержала её, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги.

– Улаф прав. К нам везти её опасно, – сказала я. – Петерсен, как только хватится жены, первым делом явится сюда. В трактире нас видели многие. Нетрудно провести нить между нашим разговором и её исчезновением.

Хельга, похоже, уже построила в голове весь план. Она окинула нас взглядом командира.

– Значит, так и сделаем. И никому ни слова. Чем меньше человек об этом знает, тем лучше для нас. Будем стоять на своём. Да, видели, поздоровались. Она была опечалена отъездом мужа и сразу ушла. А ночью… – она перевела взгляд на Улафа, – возьмём старую крытую повозку, ту, что в дальнем сарае, и увезём её. Тебе, муж, нужно сейчас же съездить к брату, предупредить Йохана. Объясни всё. Попроси его быть готовым и скажи, что мы приедем глубокой ночью.

Она говорила так, словно всю жизнь занималась организацией тайных операций. Я смотрела на них – на седого, коренастого Улафа и его хрупкую, но несгибаемую Хельгу – и моё сердце наполнялось гордостью и благодарностью. В этом чужом мире мне выпала честь знать таких людей.

Я поднялась с дивана, выпрямив спину, и посмотрела им в глаза.

– Я еду с вами, – сказала я твёрдо, не оставляя места для возражений. – Это не обсуждается.

Глава 47

Улаф шумно втянул воздух, словно собираясь излить на меня все свои доводы о благоразумии и осторожности, но, встретив мой непоколебимый взгляд, лишь тяжело вздохнул и покачал седой головой. Он уже понял: если уж мы загорелись идеей спасти кого-то, то могли свернуть горы, невзирая на опасности.

– Хорошо, – проворчал он. – Идите в дом, время ещё есть. А парням передайте, пусть зайдут, помогут стол на кухню занести. А я… я поеду к брату. Дело-то не терпит.

Хельга согласно кивнула, её ум уже работал над деталями.

– Сейчас соберу ему гостинцев да продуктов на несколько дней. Чтобы, пока будут искать Сигрид, они с Йоханом носа на улицу не показывали.

Мы вернулись в дом, и нас тут же окутал согревающий душу аромат – Ханна, как и обещала, напекла пряников. Сладкий ванильный запах витал повсюду, создавая ощущение уюта и покоя. В столовой Ингер с Мартой, устроившись в углу, что-то старательно штопали. Камеристка, увидев нас, сообщила, что Катрина спит, и добавила с тёплой улыбкой:

– Как быстро выходные пролетели… Наверное, бедняжке так не хочется обратно в приют.

Аста, услышав это, повернулась ко мне, и в её глазах читалась безмолвная, но отчаянная мольба. Я и сама понимала, что не в силах просто так отправить девочку назад, в ту холодную казённую атмосферу. Я видела, как весь дом ожил с её появлением. Все, от Ханны до братьев-грумов, радовались её щебетанию и заразительному смеху. Нужно попросить пастора Бьёрна, чтобы он разрешил оставить Катрину у нас. Тем более, завтра он как раз должен вернуться из Бергенхольма. Я уже мысленно выстраивала с ним этот непростой разговор. Мне также страстно хотелось рассказать ему о Сигрид, поделиться этим грузом, но трезвый рассудок тут же охлаждал мой порыв. Сейчас этого делать нельзя. Ни в коем случае. Одно неверное слово – и всё может рухнуть, закончиться трагедией.

– Аста, пойдём в комнату, там поговорим, – тихо сказала я.

Мы поднялись наверх, и, едва закрылась дверь, Аста тут же выпалила:

– Может, мы и правда сможем оставить Катрину у нас? Возить её вместе с братьями на занятия? Я даже думать не хочу, как мы потом уедем, а она там, одна-одинёшенька…

– Завтра после занятий поговорю с пастором, – поспешила я её успокоить. – Но, Аста, сейчас самое главное, чтобы никто, слышишь, никто не узнал про жену бургомистра. И в нашем доме тоже. Только мы вчетвером. Это наша тайна.

Аста посмотрела на меня с такой серьёзностью, что эти слова показалось лишними.

– Мой рот на замке. Ты же знаешь, я умею хранить секреты, – сказала она, а затем её взгляд стал тревожным. – А что у вас утром произошло? Надеюсь, он не вёл себя как этот противный Петерсен?

Я покачала головой и вкратце, без лишних эмоций, пересказала нашу утреннюю стычку с Арвидом.

– Нет, я не думаю, что он когда-либо позволит себе нечто подобное. Но вот как он отреагирует на то, что девочка будет жить здесь… Не знаю. Но, в конце концов, у нас есть Хельга, – я не удержалась от улыбки. – Она быстро поставит его на место.

Мы тихо рассмеялись и быстро переоделись в простые домашние платья. Аста сказала, что спустится вниз, чтобы разобрать вещи, которые завтра понадобятся нам в приюте.

– Послушай, я хотела спросить об одном, – остановила я её. – Никак не могу вспомнить. Деньги слугам выдаю я или Арвид? Как это происходит? Каждый месяц?

Аста нахмурилась вспоминая.

– Раньше всем платил твой отец, а теперь это будет делать твой муж. Раз в полгода слугам делается расчёт, и им выдаётся оговорённая сумма. Иногда на праздники или если в семье радостное событие – могут дать подарок деньгами.

Я удивилась.

– Так редко? А на что они покупают себе нужные вещи?

Аста посмотрела на меня с искренним недоумением.

– А зачем им покупать? Они живут в доме, едят здесь. Во многих домах есть одежда для прислуги, которую им выдают.

Немного помолчав, я снова спросила:

– – А кто платит тебе?

Она растерялась от такого вопроса и пожала плечами.

– У меня тоже есть счёт, а также акции. Ларс Стормер каждый год пополняет его разными суммами. От родителей мне достались дом и земля. Их продали и тоже положили деньги в банк. Твоя мать часто дарила мне ценные подарки на праздники. Я, конечно, не такая богатая, как ты, но у меня тоже хорошее приданое. А теперь и Арвид будет платить мне как твоей компаньонке. Это написано в вашем договоре. Пока я не выйду замуж.

Я с облегчением вздохнула. Значит, мои люди не бедствуют. Но это не отменяло моего желания поощрять их за преданность и труд. Эта мысль меня обрадовала. Я подошла к Асте и обняла её.

– Я очень рада. Просто раньше, я никогда не задумывалась об этом. Но дай мне слово: если тебе понадобятся деньги или ты захочешь что-то купить для себя, ты скажешь мне. Или нет. Давай договоримся: я буду давать тебе каждый месяц определённую сумму, а ты сама будешь решать, как её потратить. Отложить или купить, например, окорок в лавке для всех или новое платье.

Аста смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых блестела влага. Она порывисто обняла меня в ответ.

– О, Линда! Но так никто не делает! Зачем ты будешь давать мне свои деньги?

– А я буду, – мягко, но настойчиво сказала я. – Ты помогаешь мне во всём. Проводишь уроки в классе, придумала кружок для девочек. У тебя обязательно будут расходы. И что, ты постоянно будешь приходить ко мне и просить? Нет, моя дорогая. Пусть это будет твоя, заработанная тобой, плата.

Она была настолько поражена, что не могла вымолвить ни слова, лишь смотрела на меня с безграничной благодарностью. Я погладила её по голове.

– А теперь, пожалуйста, спустись вниз и разбери наши покупки. Что нам нужно завтра взять в приют, положи отдельно. Я немного отдохну и приду, помогу тебе. Хорошо?

Аста, всё ещё сияя и улыбаясь, кивнула и вышла из комнаты. А для меня настало время, которого я ждала с самого утра. Пока в доме царило относительное спокойствие, я снова подошла к заветному сундуку. Мне не терпелось открыть его и узнать, что же произошло дальше с Аннели на том английском корабле. Судьба этой женщины, прапрабабушки моего грозного мужа, волновала меня теперь почти как собственная. Там на пожелтевших страницах, меня ждала разгадка тайны, которая, возможно, была ключом не только к прошлому Арвида, но и к моему будущему.

Глава 48

Запись двадцать восьмая.

С самого начала этого бесконечного странствия я всё чаще ловила себя на мысли, что, несмотря на боль, страх и утраты, кто-то невидимый всё же ведёт меня, не позволяя окончательно упасть в бездну. После того дня, когда корабль моего отца захватили пираты и вся моя прежняя жизнь рухнула в один миг, я привыкла ожидать от судьбы лишь новых ударов. Но долгие месяцы плавания, пусть полные лишений и тревог, прошли без тех тяжёлых потрясений, которых я так страшилась. Иногда мне казалось, что над нами действительно простирается рука Благословенного – которая взялась за мою защиту сильнее, чем я сама могла бы пожелать.

Господин Корсмо – невозмутимый, суровый, почти каменный – взял на себя заботу обо мне и о ребёнке так, словно это было его прямой обязанностью. Он объяснил мне, что судно идёт в Нидерланды, оттуда я уже смогу попасть домой. После того первого разговора, он просто помогал мне во всём и делал это без лишних слов, без вопросов о моём прошлом, без попыток проникнуть в те глубины событий, которые я сама боялась вспоминать. От этого молчаливого участия становилось одновременно легче и труднее: легче – потому что рядом был человек, готовый подставить плечо; труднее – потому что я не привыкла принимать помощь, не отдавая ничего взамен.

Я совсем не выходила из каюты. Лишь изредка, под густым покровом ночи, Арне выводил меня подышать морским воздухом. И в первые же дни меня настигла жестокая морская болезнь. Я не могла подняться с кровати; стоило мне пошевелить головой, как желудок сжимался, а в висках начинался такой шум и головокружение, что я не могла оторвать взгляд от потрескавшихся досок пола. В это время Сигурд – теперь я называла его только так, чтобы не выдать случайно прежнего имени – был предоставлен сам себе больше, чем мне хотелось бы. И снова рядом оказывался этот огромный, свирепый на вид человек. Он приходил, забирал мальчика на несколько часов, а когда был занят, по его распоряжению это делал юнга – высокий, светловолосый парнишка, всегда улыбающийся и добродушный. Он стал для меня почти другом: следил за ребёнком, приносил воду, помогал, когда мне было плохо.

В те первые дни самым унизительным для меня было не только то, что я с трудом скрывала слабость, а необходимость справлять свои нужды. Сначала я пользовалась общим местом, выходя лишь в ранние часы или поздно ночью, под охраной первого помощника. Каждый раз, ступая по скользкой палубе, я чувствовала на себе десятки взглядов – любопытных, раздражённых, оценивающих. Я упрямо гнула голову вниз и молилась, чтобы никто не бросил в мою сторону ни одного слова.

Позже капитан Роулингс велел очистить небольшой чулан в каюте, который раньше служил кладовой для лишнего тряпья. Там и устроили что-то вроде тесной уборной – место было настолько маленьким, что мне приходилось разворачиваться боком. Но даже это казалось благословением: лучше тесная уборная, чем глаза чужих мужчин.

Мыться в пресной воде было роскошью. Приходилось делать это солёной, и кожа от неё горела, а волосы становились спутанными и ломкими. Я уже отчаялась привести себя в порядок, когда судьба подарила мне три дня стоянки. Через два месяца мы достигли Мыса Надежды, где собирались пополнить запасы еды и пресной воды. Мне казалось, что сама природа там дышала иначе: воздух, насыщенный запахом водорослей, был влажным и тёплым. Я смотрела в иллюминатор, наблюдая за приближающимся берегом, и мне не терпелось сойти на сушу, чтобы смыть накопившуюся усталость.

В небольшой гостинице, куда нас привёл первый помощник и поручил одному из своих матросов, я впервые за долгие недели увидела чистую воду, небольшое зеркало и мягкую постель. От облегчения я даже беззвучно заплакала – просто потому, что могла наконец-то смыть с себя этот белый соляной налёт и избавиться от бесконечной качки.

Господин Корсмо вернулся к вечеру. В руках он держал огромный баул с одеждой для меня и Сигурда. Развязав его, он вывалил на кровать кучу вещей – от простых женских платьев до тёплых детских жилеток и обуви. И даже небольшой отрез хлопковой ткани, который заставил меня густо покраснеть: нижнюю юбку, что была на мне в день побега, я почти полностью изрезала для женских нужд. Его забота поражала, и я с трудом прошептала слова благодарности, от которых он лишь усмехнулся, будто ему было неловко принимать мои чувства. Мужчина строго предупредил меня не выходить из гостиницы, иначе «место здесь неспокойное для женщины. Всякого сброда полно, обворуют или того хуже». Эти слова повергли меня в ужас, и я даже представить не могла, насколько пророческими они окажутся впоследствии.

Когда трюмы нашего корабля были заполнены, на его борт поднялись несколько моряков, которые чудом спаслись с китобойного судна, потерпевшего крушение среди рифов неподалёку от берега. Мы ещё немного задержались в гавани, пока капитан подписывал все нужные бумаги, и вскоре продолжили плавание. Постоянные муссоны и быстрые течения вели нас вперёд, пассаты подхватывали корабль, как щедрые руки, и толкали к Амстерштаду. Казалось, сама стихия торопилась вернуть меня домой, и лишь качка напоминала, что любой неверный порыв силы моря способен сломать хрупкую человеческую судьбу.

Впереди нас ждал долгий путь, который должен был продлиться около трёх месяцев. Когда до желанной суши оставалось меньше двух недель, одна ночь перечеркнула всё то хрупкое спокойствие, которое мне удалось собрать по крупицам.

Я проснулась от пьяного смеха и гортанных криков на лающем германском наречии. Сначала подумала, что это просто перепалка на палубе, но голоса приближались. Затем раздались тяжёлые удары в дверь моей каюты. Сердце трепыхнулось и упало вниз. Я вскочила, схватила сына, который мгновенно почувствовал мой страх и заплакал. Доски дрожали под новыми ударами, и я понимала: дверь не выдержит.

Так и случилось: она распахнулась, отлетев в сторону, и в каюту ввалились двое матросов. Это были те самые моряки с китобойного судна. Лица их блестели от пота, глаза были мутными, злыми. Один расхохотался, увидев меня, и шагнул вперёд. Я прижала сына к груди, но он вырвал Сигурда у меня из рук и бросил его на кресло как тряпичную куклу. Ребёнок зашёлся в крике.

Следующий миг я помню как сквозь воду: тяжесть чужого тела, запах дешёвого рома, липкие пальцы, которыми он рвал на мне одежду… Второй мужчина стоял рядом, смеялся и пил прямо из бутылки.

Я закричала. Мир погрузился в красную, гудящую, узкую тьму. Внезапно в каюту ворвался Арне Корсмо.

Он появился так стремительно, что тот, кто навалился на меня, даже не успел обернуться. Первый помощник схватил его за ворот, сорвал с меня и ударил с такой силой, что мужчина рухнул на пол. Корсмо бил его снова и снова, не останавливаясь, пока тот не захрипел, захлёбываясь собственной кровью. До сих пор с содроганием вспоминаю этот ужасный, булькающий звук.

Бросившись к сыну, я прикрыла его собой, придерживая разорванную ткань на груди. Ребёнок дрожал и всхлипывал, и только это удержало меня от того, чтобы не провалиться в обморок.

В каюту вбежали капитан Роулингс, штурман и ещё несколько матросов. Им с трудом удалось оттащить Корсмо от его жертвы. Затем они скрутили второго пьяницу. Арне, тяжело дыша, с окровавленными костяшками, не глядя на меня, вышел вслед за уводимыми матросами. В дверях остался стоять капитан. Его лицо было мрачным.

«Вот этого я и боялся, – произнёс он устало. – Теперь, как капитан, я обязан принять решение, которого можно было бы избежать, не будь вас на моём судне».

Я сидела, закрыв глаза рукой, прижимая к груди всхлипывающего Сигурда. И хотя была невиновна, меня переполняло жгучее, унизительное чувство стыда. Всё это плавание, я пыталась быть невидимой. Но невидимость для женщины на корабле – лишь иллюзия.

На следующее утро юнга, принесший мне еду, с округлившимися от страха глазами рассказал мне всё. Как только занялся рассвет, тех матросов вывели на палубу. На глазах у всей команды с них сорвали одежду, одного привязали к мачте, другого – к «порочному» столбу. Каждому назначили по тридцать ударов «девятихвостой кошкой» – ужасным плетёным хлыстом. «Как прибудем в порт, – шептал юнга, – преступников сдадут властям. Их ждёт суд».

После этого случая я не могла найти себе места. Мне нестерпимо хотелось сойти на берег, ощутить под ногами твёрдую, неподвижную землю. Каждая миля, казалась вечностью. И единственным лучом надежды для меня был Арне Корсмо. Он лично пообещал мне доставить нас в родные края. Из наших редких, скупых разговоров, я узнала, что он сам является капитаном корабля, ожидающего его в Амстерштаде. А в это плавание на английском судне он отправился в чине первого помощника, чтобы изучить новые торговые маршруты, карты течений, погодные условия и все опасности. Дабы потом передать эти знания своим людям, чей опыт пока был сосредоточен лишь на на холодных водах Северного моря. Теперь я молилась Благословенному лишь об одном: чтобы больше ничего не случилось, и этот суровый, но честный человек сдержал своё слово и доставил нас с сыном к берегам Норвегии. К дому, в который ещё несколько месяцев назад, я уже не надеялась вернуться.

Глава 49

Внизу хлопнула дверь, и я очнулась от своих раздумий, словно вынырнув из глубины двухсотлетней давности. Я смотрела на страницы, но мысли мои были там, в душной каюте английского корабля, где Аннели, в отчаянии стягивала на груди разорванную одежду и прижимала к себе своего смуглого сына. Эхо её страха и унижения всё ещё витало в воздухе моей комнаты.

Я взглянула на часы – время неумолимо подходило к ужину. Нужно было спускаться и возвращаться в реальность, которая сама по себе становилась всё более сложной.

В столовой уже все собрались. В отсутствие хозяина дома, мы, по молчаливому согласию, снова стали «дружной компанией». Однако помещение было наполнено не привычным шумным оживлением, а сдержанным спокойствием. Улаф, как старший, попросил внимания и начал молитву. Его голос, обычно такой простой и грубоватый, сейчас звучал глубоко и проникновенно:

– Благословенный, мы благодарим Тебя за хлеб насущный и кров над головой. Благодарим за руки, что могут трудиться, и за сердца, что не очерствели. Просим Тебя, направь стопы странствующих и храни их в пути. Укрой слабых и даруй им пристанище. И ниспошли нам мудрости и смелости поступать по совести, дабы дела наши завершились благополучно и ко благу всех страждущих. Аминь.

В его словах я отчётливо уловила ту самую, понятную лишь нам четверым, просьбу – о Сигрид, о нашем опасном предприятии, о тех, кого мы надеялись спасти. «Укрой слабых и даруй им пристанище». Мы с Хельгой обменялись взглядами, в которых отразилась решимость.

За столом на этот раз было тихо. Мы с братьями перебрасывались негромкими фразами о завтрашних планах в приюте, но моё внимание привлекла Катрина. Девочка сидела, вяло ковыряя ложкой в тарелке с рагу. Её обычно бледные щёчки пылали неестественным румянцем, а сам взгляд был потухшим и грустным.

– Ты не голодна, милая? – мягко спросила я.

Она подняла на меня свои огромные глаза, и я увидела в них лихорадочный, нездоровый блеск.

– У меня болит головка, – тихо и жалобно прошептала она.

Хельга ахнула, а я тут же привстала и приложила ладонь ко лбу ребёнка. Кожа была сухой и горячей, как раскалённая печка. «Вот этого ещё не хватало», – с отчаянием подумала я. Не успели мы впервые забрать её на выходные, как она умудрилась заболеть.

Все за столом встревоженно замолчали. Ханна, выйдя из кухни, подошла, по-хозяйски потрогала лоб Катрины и с уверенностью старой няньки изрекла:

– У дитяти жар. Настоящий.

Я лихорадочно соображала. Конечно, везти девочку в таком состоянии обратно в приют было бы преступлением. Может, её продуло сегодня на причале? Или так сказывается стресс от ожидания возвращения в казённые стены?

– Сейчас заварю травок от жара, – захлопотала взволнованная Ханна. – А ребёнка – немедля в постель. Ей покой нужен.

Ингер и Аста тут же вскочили, готовые броситься на помощь, но я остановила их жестом.

– Ужинайте спокойно. Я сама отведу Катрину, у меня всё равно аппетита нет.

Я взяла маленькую горячую ладошку, и мы пошли к её комнате. Смущённая Катрина повернулась и слабо помахала всем за столом прощаясь.

Войдя в комнату, она молча дождалась, пока я зажгу лампу, потом прошла и присела на край кровати. Она взяла своего нового плюшевого медвежонка, крепко прижала его к груди и уставилась в одну точку перед собой. Её печальная, разгорячённая мордашка вызывала жалость. Я устроилась рядом и обняла её.

– Расскажи, как ты себя чувствуешь, малышка? Горлышко не болит? В носу не щекочет?

Катрина покачала головой.

– Нет… ничего не болит. Только… как будто все силы ушли.

Я помогла ей раздеться и уложила в постель, устроив медвежонка рядышком.

– Хочешь, я почитаю тебе, пока Ханна не принесла отвар? Чтобы не было так грустно?

Но Катрина снова покачала головой и подняла на меня взгляд. Её губы задрожали. Она посмотрела с таким отчаянием, что у меня сжалось сердце.

– Фру Линда… – голос девочки сорвался на шёпот. – Вы завтра… отдадите меня назад?

Она шумно вдохнула, изо всех сил сдерживая подступающие слёзы. Я прекрасно понимала её детский страх. Видела такое и раньше. У сирот, и просто у тех детей, которым не хватало стабильности. Их мир был хрупок, и любое движение взрослых могло разрушить его. Ведь я, в конце концов, была педагогом, и детская душа всегда была для меня открытой книгой.

Я взяла её личико в ладони, заставив смотреть мне в глаза, и сказала честно, без утайки:

– Послушай меня, Катрина. Если бы я могла забрать тебя к себе навсегда прямо сейчас, я бы сделала это не раздумывая. Ты же видишь, как все здесь к тебе относятся? Тебя полюбили с первой минуты. Ты стала нашей девочкой. Но есть всякие правила, ты уже большая и должна это понять. Для этого нужно, чтобы пастор Бьёрн дал своё разрешение. А ещё нужно собрать много-много разных бумаг, разобраться, нет ли у тебя родственников. Мама не рассказывала тебе о бабушках, дедушках? Может, о тётях? Или… о твоём отце?

Катрина снова покачала головой, и слёзы всё же пролились, оставляя солёные дорожки на её щеках.

– Нет… Мы жили только вдвоём. Всегда.

– Вот видишь, – мягко сказала я. – Но пастор говорил мне, что, когда тебя привезли в приют, с тобой были какие-то документы. Нам нужно их прочитать. И если мы узнаем, что у тебя никого нет, тогда я смогу попросить преподобного и церковь разрешить мне взять тебя к себе на воспитание. Поверь, я очень-очень этого хочу. Ты веришь мне?

Девочка кивнула, и в её глазах блеснула искорка надежды. Она приподнялась на кровати и обняла меня со всей силой своей детской, безоговорочной доверчивости.

– А теперь обещай мне, – продолжила я, гладя её по волосам, – что когда мы вернёмся в приют, ты не будешь плакать. Ты будешь терпеливо ждать, пока я разберусь со всеми этими бумагами и правилами. Хорошо?

Она немного отстранилась, посмотрела на меня, и я увидела, как по лицу Катрины разлилось облегчение. Несмотря на жар, она улыбнулась.

– Я обещаю.

В этот момент тихо открылась дверь, и в комнату вошла Ханна с подносом, от которого вкусно пахло малиной и травами. За ней следом появилась Аста.

– Вот, попьёшь горяченького, – сказала Ханна, ставя на тумбочку кружку с душистым отваром и тарелочку с мягкими пряниками.

– А потом я тебе почитаю, – добавила Аста. – Договорились?

Катрина кивнула, уже более оживлённо. Я поднялась с края кровати.

– Я пойду, поговорю с Хельгой. А завтра мы решим, что делать. И помни о нашем разговоре, хорошо?

Я наклонилась и ещё раз поцеловала её в горячий лобик, чувствуя, как крепнет моя решимость. Я обещала ей и сдержу своё слово. Чего бы мне это ни стоило.

Глава 50

Когда я вышла в столовую, в помещении уже повис тот самый вечерний полумрак. Лампы светили тускло, а тени сгустились. Я взглядом дала понять Хельге, что нужно поговорить. Она сразу поняла, отложила полотенце и коротко кивнула.

Мальчишки с кучером уже давно покончили с ужином и ушли в свою комнату; Марта помогала Ханне перемывать посуду. Так что на какое-то время мы действительно остались одни. Улаф, сидевший во главе стола, посмотрел на нас поверх кружки, сдвинул брови и, как всегда, покачал головой – мол, опасное дело задумали, но уже поздно отступать.

– С Йоханом я поговорил… – начал он хрипловато. – Он согласен. У него свои счёты с Петерсеном.

Я подняла брови. Неужели старик, живший почти всю жизнь в одиночестве, мог иметь неприязнь к бургомистру? Но Улаф, будто предугадав мой вопрос, продолжил:

– Обидел его бургомистр. А уж когда я рассказал, как он со своей женой обращается… Йохан даже дослушивать не стал. Сразу сказал: «Помогу».

Он бросил взгляд на Хельгу, и та тяжело вздохнула. Я вопросительно посмотрела на неё.

– У Йохана дочка была, – тихо начала Хельга. – Осе. Хорошая девочка, светлая. Он один её поднимал – жена его, Гунель, погибла глупо, нелепо… попала под сильный ливень, когда возвращалась от сестры из деревни. Дорогу размыло, телега перевернулась… нашли её уже дрожащей, синеющей. Простыла так, что через неделю не стало.

Я невольно прижала ладони к груди.

– Вот и остался он с дочерью, – продолжила Хельга. – Осе была ему и утешением, и опорой. Хорошая девочка, добрая. Только один глаз всё в сторону норовил уползти… долго замуж никто не брал её из-за этого. Но потом нашёлся жених. Сначала всё вроде бы ладно шло, да только пить он стал. А как только губы смочит – совсем дурным становился.

Она покачала головой, явно вспоминая.

– И однажды… вернулся он с промысла, деньги хорошие выручил. Да на постоялом дворе повстречал каких-то проходимцев. Те его напоили, деньги выманили – и ищи-свищи. Пришёл домой шатаясь, Осе спросила, где деньги… он разозлился, толкнул сильно и спать пошёл. А она упала и головой ударилась…

В столовой повисла гнетущая тишина. Я сидела, представляя себе этого убитого горем старика, и мне стало ужасно жалко его.

– Ох, как горевал Йохан, – Хельга промокнула глаза платком и покачала головой. – По жене так не убивался, как по дочке своей ласковой. Больше так и не женился. Сам доживает век. Рыбу ловит, продаёт её на рыночке за гроши и нам всегда свежее привозит. Да и мы его не бросаем, сколько раз звали к нам жить, но он отказывается. Бургомистр хочет с маяка его выгнать, разрушить там всё и новый брук* поставить, чтобы лес к морю далеко не возить. А у Йохана жена с дочерью рядом с маяком похоронены. Он к ним на могилы ходит, ухаживает, разговаривает. Старый уж совсем, и маяк уже разрушается потихоньку, но Йохан каждую ночь зажигает лампу. Чтобы заплутавшие моряки нашли дорогу к дому. С тех пор пьяных на дух не переносит. Да и, кто жену свою обижает, тоже. Ежели на улице увидит, как какой муженёк на свою жену покрикивает, тут же остановится, да «беседу» проведёт, а особо непонятливым и злым может и по спине хлыстом протянуть.

Теперь мне стало абсолютно ясно, почему этот человек так быстро согласился помочь. Он терпеть не мог, когда обижают слабых. Суровый, уставший мужчина, которого жизнь била раз за разом, но он всё равно каждый вечер поднимался на самый верх. Для того чтобы проверить масло, протереть линзы и зажечь лампу, давая людям надежду на спасение. Личная трагедия сделала его заступником для всех несчастных женщин.

Улаф, слушая жену, вытер глаза тыльной стороной ладони и хрипло сказал:

– Фру Линда, может, всё-таки дома останетесь? Мы сами всё уладим.

Я решительно покачала головой.

– Нет. Я с вами поеду. Хочу лично убедиться, что всё пройдёт хорошо. К тому же, думаю, Сигрид со мной спокойнее будет.

Улаф покашлял в бороду, но кивнул, поняв, что спорить бесполезно.

– Вы только одевайтесь тепло. Да чтоб тёмное всё было.

Он повернулся к жене.

– Два плаща надо взять, повозка-то протекает, а поди, дождь пойдёт.

– Мне, наверное, нужно собрать тёплые вещи для Сигрид, – сказала я после недолгой паузы. – Боюсь, она в своём волнении просто забудет об этом.

Хельга одобрительно кивнула.

– И то дело. Иди, собери, дочка. Главное, чтоб тёплое всё было. Неизвестно, сколько ей там прятаться придётся.

Я зашла к Катрине. Девочка уже спала – отвар подействовал, и она лежала, разметав по подушке влажные волосы. Аста сидела рядом с книгой, но я видела: она не читает, просто делает вид.

– Иди спать, – шепнула я.

Но Аста покачала головой и также тихо ответила:

– Посижу ещё какое-то время. Так спокойнее.

Я не стала спорить. Прикрыв дверь, я поднялась в нашу комнату и быстро, не привлекая внимания служанок, собрала вещи в баул: плотное шерстяное платье, носки, ботинки, медную грелку – всё, что могло понадобиться женщине, бегущей из домашнего ада. Я завязала узел, чувствуя, как сердце колотится в груди в такт приближающемуся часу икс.

Ближе к полуночи мы потихоньку выехали со двора, стараясь не производить лишнего шума. Спустя какое-то время подъехали к дому бургомистра с другой стороны, где узкая тропинка упиралась в заросший овраг. Оставив повозку в тени деревьев, мы подкрались к калитке и замерли в ожидании. Время тянулось невыносимо медленно. Мы перешёптывались, прислушиваясь к каждому шороху. Внезапно поднялся холодный, пронизывающий ветер, и я поняла, что начинаю замерзать. Улаф стоял недвижимо, как скала, его взгляд был прикован к калитке. Хельга же нервно прохаживалась взад-вперёд, и раздававшийся время от времени хруст шишек под её ногами заставлял нас всех вздрагивать. В конце концов, я не выдержав, взяла её под руку и заставила остановиться.

– Хельга, перестаньте, – тихо, но твёрдо сказала я. – Давайте просто ждать. Может, она пока не может выйти и тоже ждёт удобного случая.

Она кивнула, сжав мою руку.

– Да, ты права. Что-то я очень волнуюсь.

И в этот момент за калиткой раздались торопливые шаги. Щеколда щёлкнула, и в проёме показалась Сигрид в сопровождении старой служанки. В руках у неё был лишь небольшой саквояж и дорожная сумка. Как я и предполагала, она буквально восприняла наказ – взять только самое необходимое: документы и драгоценности. Я насторожилась, увидев служанку, но жена бургомистра поспешила меня успокоить.

– Это Фрида. Она приехала со мной из родительского дома. Я могу ей доверять.

Глаза старой женщины блестели от слёз, она кивнула нам, и, поцеловав Сигрид в лоб, накинула на плечи госпожи тёплую шаль.

– Поезжайте, дитя, – прошептала она. – И да хранит вас Благословенный.

Сигрид обняла её.

– Всё будет хорошо. Обещай мне, если станет совсем плохо, возьмёшь деньги, что я тебе дала, и уедешь. Вернёшься, когда всё уладится.

Фрида снова кивнула и, оглядевшись, сделала нам знак торопиться. Улаф забрал у Сигрид вещи, я обняла её за плечи и повела к повозке. Краем глаза я видела, как Хельга что-то быстро говорила Фриде, и та, кивнув в последний раз, скрылась за калиткой.

Мы втроём забились в глубь, усевшись на низкую, жёсткую лавку. Я достала припасённое одеяло и накинула его нам на плечи. Улаф тронул поводья, и повозка медленно, почти бесшумно, тронулась в путь, оставляя позади тёмный, спящий дом бургомистра. Выйдя на более широкую дорогу, Улаф позволил лошадям ускорить шаг, и теперь мы уже подпрыгивали на ухабах, крепко держась за борта.

Где-то через час, в полной, непроглядной темноте, нарушаемой лишь редкими проблесками луны из-за рваных облаков, мы подъехали к морю. Я поняла это по характерному солёному запаху водорослей и глухому, мощному грохоту волн, доносившемуся откуда-то снизу. Мы выбрались из повозки, и перед нами возник силуэт маяка – высокое, белое здание с тёмным куполом наверху. Йохан намеренно не зажёг его сегодня, давая нам возможность прибыть под покровом темноты.

В это мгновение дверь в основании здания отворилась, заливная ступени жёлтым светом. На низкий каменный порог вышел коренастый, седой мужчина, удивительно похожий на Улафа. Он был в накинутом на плечи потёртом сюртуке и держал в руке небольшую масляную лампу, свет которой выхватывал из тьмы морщины на его лице.

– Проходите, проходите, быстрее, – произнёс он хриплым, прокуренным голосом. – Надеюсь, женщины не сильно замёрзли в дороге.

***Брук – В Норвегии конца XIX века места, где заготавливался лес на продажу, назывались «bruk» или «skogbruk». Эти термины обозначают предприятия лесной промышленности, занимающиеся вырубкой леса, переработкой древесины и её продажей.

Глава 51

Мы шагнули внутрь маяка, и первое, что я заметила – странное смешение тишины и звона. Каменные стены будто держали в себе отголоски морского ветра, и от этого всё пространство казалось живым. Помещение было круглым, как и положено старому маяку, но я не ожидала увидеть здесь такой порядок. В слабом свете лампы стены отбрасывали мягкие жёлтые блики, словно сглаживая их грубую кладку.

По окружности шли деревянные полки, плотно уставленные банками с маслом для лампы, свёрнутыми канатами, инструментами и какими-то жестяными коробками. Всё стояло так аккуратно, что на мгновение я даже засомневалась – действительно ли это жилище старого моряка, а не помещение школьного кабинета, где каждая вещь знает своё место. Огромная стойка в центре уходила вверх, теряясь в темноте, – это был ствол винтовой лестницы, ведущей к фонарю на вершину.

– Проходите дальше, в дом, – кивнул Йохан, направляя нас через низкую арку в соседнее помещение.

Там было совсем иначе. Домик оказался удивительно тёплым и уютным. Небольшая кухня с печкой, в которой тлели угли, деревянный стол, покрытый вытертой, но чистой скатертью, и две комнатки – одна побольше, другая узкая, почти келья. В гостиной висели плотные занавески в клетку, и они, казалось, удерживали тепло, не позволяя ветру пробраться внутрь.

Я сама не знала, чего ожидала – вероятно, беспорядка, нескончаемых сетей, острого запаха рыбы. Но то, что я увидела, было скорее похоже на дом вдумчивого, аккуратного человека, который привык жить один и свято чтит память тех, кто был здесь до него.

Мы присели на жёсткие, крепкие стулья у стола. Улаф ушёл за вещами и вскоре вернулся. Он принёс баул, что я собрала для Сигрид, и её саквояж с сумкой. Сигрид оглядывалась по сторонам, и по её взгляду я понимала – ей тяжело. Чужое место, чужие стены и постель. Может быть, она уже успела пожалеть о том, что решилась на бегство.

Я наклонилась ближе и спросила:

– Вы уверены, что справитесь?

Она медленно покачала головой, но не в знак сомнений, а как будто признавая неизбежность.

– Назад пути нет… Только я не знаю, что будет дальше.

Я осторожно положила ладонь ей на плечо.

– Завтра приедет доктор и осмотрит вас. А дальше… дальше события сами начнут двигаться. В поселении многие недовольны управлением вашего мужа, а теперь, когда вы исчезли, люди начнут задаваться вопросами. Кто-то обязательно скажет нужные слова там, где следует. Петерсен будет вынужден обратиться к вашему отцу, разыскивая вас. Может быть, наконец, ваш родитель задумается, почему его дочь ушла от мужа и подаёт на развод.

Йохан, который слушал нас молча, сидя у печки, вздохнул и подал голос:

– Вы уж простите, фру, что встреваю… но нельзя такое терпеть. Где ж это видано, чтобы в крепкой семье муж жену обижал? Ежели жена добрая и любимая, если дом она держит и жизнь разделяет – как можно? Грех это. А раз обижает – значит, не любит. А в грехе жить – никому добра не будет, так как это против закона Благословенного.

Он поднялся, опершись на стол.

– Оставайтесь столько, сколько нужно. Мне это не в тягость, а наоборот – веселее. Старику одному-то скучно. Только затаиться придётся, а там уж всё само распутается, как клубок. Уж я-то знаю.

Он жестом пригласил пройти.

– Пойдёмте, покажу вам комнату моей дочери … Она большая, тёплая. Там стенка с печкой рядом, и книги кое-какие остались, и вязание её. Если помочь мне чего по хозяйству захотите – только рад буду. Если умеете, конечно.

Сигрид слабо улыбнулась и поднялась.

– Умею, – сказала она. – Матушка многому научила. Сидеть сложа руки не буду. И спасибо вам, Йохан… за понимание. Не каждый станет прятать беглую жену.

Старик махнул рукой, будто отмахиваясь от ненужных слов.

– Мне уже некого бояться. Некого… и не за кого. Так что располагайтесь, фру Сигрид.

Мы ещё немного посидели за столом и обсудили завтрашний день. Договорились, что утром я поеду в приход, сделаю вид, что ничего не знаю. Если в доме бургомистра начнут поднимать шум, кто-то обязательно пойдёт на рынок, где собираются все слухи, или в церковь разговаривать с прихожанами. А Хельга с Улафом тем временем договорятся с доктором Андресом и привезут его сюда. Ну а когда Петерсен вернётся, придётся всем вести себя очень тихо… чтобы не привлекать его внимание лишний раз.

Оставив Сигрид в её новом, пусть и временном, но безопасном пристанище, мы вышли обратно в тёмную ночь. Дождь, о котором предупреждал Улаф, всё-таки хлынул. Сильный, рваный, тот, что колет лицо мелкой ледяной дробью. Ветер подхватывал капли и швырял их в нас, будто хотел остановить.

И, несмотря на плотную одежду, я, содрогаясь, чувствовала, как он пронизывает меня насквозь через щели в старой, дырявой повозке. Но это и не удивительно. Через два дня календарная осень вступит в свои права, начнётся так называемый «ветряной месяц». А так как мы находились в Северной Норвегии, её наступление ощущалось здесь гораздо острее. Она не приходит постепенно, а обрушивается стеной. Тёплых дней практически не остаётся, на смену им неумолимо надвигается сезон бесконечных дождей и штормовых ветров. Холодными ночами приходят заморозки, а ледяное море грохочет так, будто ворчит на весь мир.

Дорога до дома показалась долгой. Когда мы въехали во двор, я окоченела до костей. В помещении было тепло, но я всё равно ощущала озноб.

Улаф, сняв мокрую куртку, первым делом прошёл в столовую, подбросил поленьев в камин, и пламя вспыхнуло ярче. Я, не снимая верхней одежды, пошла на кухню. Разворошила угли в печи и поставила чайник. Руки пока ещё дрожали, а в пальцах появилось покалывание от близкого тепла. Хельга увела насквозь промокшего мужа переодеваться в сухое.

Я переживала за него больше, чем за себя. Старый он уже, и промозглый ветер цепляется за таких особенно крепко.

Когда они вернулись, я уже разлила по кружкам ароматный чай – тот самый, куда Ханна добавляет свои травы. Первый глоток этого чудо-отвара всегда согревал мгновенно, прогоняя холод изнутри. На полке возле плиты я нашла свёрток с пряниками и ещё тёплый пирог с рыбой, аккуратно прикрытый полотенцем.

Мы сидели за столом молча, ели и пили, но каждый думал о своём. О жене бургомистра, о маленькой Катрине. И о том, что ждёт нас завтра. О том, как быстро может всё измениться – стоит лишь кому-нибудь однажды решиться и сказать «я больше не могу».

Когда чай закончился, мы тихо разошлись по комнатам. Я долго не могла уснуть – слушала, как в ставни бьёт ветер, как где-то под крышей стонут балки, и снова думала о сегодняшних событиях, что принесут в нашу жизнь много изменений. И возможно, сегодня начался совсем новый этап не только для Сигрид, но и для нас всех.

Глава 52

Я распахнула глаза так резко, будто кто-то толкнул меня в грудь. На мгновение не могла вспомнить, где нахожусь – в спальне, в своём мире, в чужом? Сон ещё стоял перед глазами, густой, тяжёлый, будто морская вода, которой меня только что накрыло. Голова гудела – я плохо спала, тревожно, урывками. Сначала мы с Сигрид убегали от Петерсена по причалу, а потом оказались на старинном корабле. Казалось, я до сих пор ощущаю резкий, тонкий запах соли, чувствую мокрые доски под ногами и слышу крики чаек, словно вырванные из другого времени.

У штурвала стоял высокий мужчина, его лицо пересекал заметный шрам – я отчётливо помнила, как он блеснул, когда тот повернулся к нам. Рядом – женщина, настолько красивая, будто нереальная: белокожая, светловолосая, с глазами, которые в свете закатного солнца казались серебристыми. Катрина бегала по палубе, смеялась так заразительно, что даже во сне я улыбнулась. За ней носился смуглый, черноглазый мальчик. И вдруг море вздыбилось – тёмно-зелёная спина волны выросла так высоко, что заслонила небо. Корабль подбросило вверх, а затем волна рухнула на нас, накрывая тяжёлой, ледяной водой… От удара волны я и проснулась.

Дверь тихо приоткрылась, и вошла Аста, ведя за руку Катрину. Они остановились у кровати, и я, с усилием прогнав остатки сна, поднялась, опираясь на локти.

– Линда, нужно вставать, – сказала Аста своим спокойным тоном. – Мы должны ехать в приход. Все уже почти позавтракали. Хельга с Улафом уехали ещё раньше. Ребята с Йенсом готовят экипаж.

Я села и перевела взгляд на девочку, маленькое личико которой светилось довольной улыбкой.

– Ну что, как ты себя чувствуешь? – спросила я, протягивая руки.

Малышка подошла ближе, и я легко притянула её к себе. Лоб у неё был чуть прохладным, как обычно.

– Очень хорошо, – ответила она бодро. – Ничего не болит. И жара нет. Я уже сказала фрёкен Асте, что хочу поехать с вами на занятия.

Я посмотрела на Асту и та утвердительно кивнула.

– Ты уверена? – переспросила я.

– Да-да, всё замечательно! Я очень хочу в класс и подарить подарки другим детям!

– Ну что же, – улыбнулась я, – тогда я сейчас быстро соберусь, и поедем. Надеюсь, пастор Бьёрн уже вернулся, и у нас будет возможность с ним поговорить. – Я подмигнула девочке, и она просияла ещё больше.

Приведя себя в порядок, я на мгновение задержалась у зеркала, вглядываясь в отражение, которое уже начинала воспринимать почти привычно: молодое лицо, нежная кожа, никакого следа от бессонной ночи. Только лёгкие тени под глазами – но они, наоборот, делали образ чуть глубже, даже загадочнее. Я заплела волосы в косы, поправила платье – и спустилась вниз.

Ханна встретила меня так, словно я не опаздывала, а появилась ровно в ту секунду, когда она меня ждала.

Она пожелала мне доброго утра и поставила передо мной тарелку с омлетом, хлеб со сливочным маслом и сыром, кофе со сливками и стакан сметаны с морошковым джемом. Аппетита не было вовсе, но я понимала, что впереди длинный день, поэтому заставила себя доесть всё.

Через полчаса мы уже подъезжали к церкви – аккуратные стены прихода выглядели особенно светлыми в утреннем тумане. У калитки стояли фру Эстер и несколько женщин. Они словно ждали именно нас.

– Госпожа графиня, – сказала одна, делая лёгкий поклон, – мы пришли спросить, не нужна ли вам помощь. У меня четверо детей, я учу их дома… но они дружат с ребятами из приюта. Те рассказали о ваших уроках, и теперь мои тоже хотят учиться у вас. Мы могли бы приводить своих детей и… и помогать вам учить других.

Остальные женщины, стоявшие рядом, закивали, и тут же наперебой заговорили:

– И моих возьмите в класс!

– И моих!

– Мы тоже можем помогать вести уроки!

Меня охватила тёплая волна радости. Эти простые женщины, видя доброе дело, сами потянулись помочь. Такими темпами, в самом деле, придётся думать о новом, более просторном помещении и о разделении детей по возрастам.

– Конечно! – искренне улыбнулась я им. – Давайте сегодня вы побудете на наших уроках, посмотрите, как я их провожу. Может, что-то подскажете, а я, в свою очередь, поделюсь тем, что знаю. Думаю, преподобный не будет против.

Я повернулась к фру Эстер:

– Скажите, пастор уже вернулся?

– Да, рано утром, – ответила она. – Сейчас у себя в кабинете, разбирает прошения, что накопились за неделю.

– Передайте ему, пожалуйста, что я бы хотела поговорить с ним после урока.

Фру Эстер кивнула и, взяв подошедшую Катрину за руку, спросила:

– Как ты отдохнула, милая? Всё хорошо?

Девочка радостно закивала. Они уже собрались уходить, но прежде чем пройти в калитку, Катрина обернулась и посмотрела на меня. Я ободряюще улыбнулась:

– Передай ребятам, что после занятий их ждут подарки.

Затем я пригласила женщин проследовать в класс. Мальчишки-грумы уже внесли сумки с подарками для девочек, коробки с новыми кубиками, кожаные мячи и… большую, свёрнутую в трубку карту, которую я накануне приобрела в канцелярской лавке. Я собиралась использовать её для первого урока географии – или, по крайней мере, чтобы показать детям, как огромен и интересен мир за пределами Рёнсвальгена.

Пока братья закрепляли карту на грифельной доске и приносили дополнительные стулья для наших гостей, дети начали заходить в класс. Сначала фру Эстер привела самых маленьких, потом подтянулись остальные. Герда, как всегда, замыкала шествие. Все, до единого, подошли к своим местам и встали, ожидая, когда я поприветствую их и приглашу сесть.

– Доброе утро, мои юные исследователи! Садитесь. – начала я, обводя взглядом их заинтересованные лица. – Сегодня мы с вами отправимся в путешествие. Не выходя из этой комнаты, мы побываем в далёких странах, пересечём моря и поднимемся на высокие горы.

Я подошла к доске и развернула её к классу. Перед детьми открылся огромный, цветной мир. Послышались восхищённые вздохи.

– Это – карта. Своеобразный рисунок, на котором изображена наша земля. Вот этот изгиб – это место, где мы с вами живём. Норвегия. Вот эта маленькая точка у самого моря… – я сделала небольшую паузу, – это наш Рёнсвальген. А этот огромный кусок суши, похожий на медведя, – это страна, Швеция. А вот эта – Дания.

По классу прошёл изумлённый гул. Они смотрели на карту, пытаясь осознать, что их родное, такой знакомое и огромное поселение – всего лишь крошечная песчинка на теле планеты.

Я водила указкой по карте, и дети, затаив дыхание, следили за каждым моим движением.

– Видите синюю ленту, которая огибает нашу землю? Это море. То самое море, что мы видим из окна или когда приходим на причал. Оно не безгранично. Если отправиться в плавание на восток, можно добраться до стран, где всегда тепло, где растут экзотические фрукты и люди носят необычную одежду. А если плыть на запад, можно открыть новые, неизведанные материки.

Я показала им пролив между Норвегией и Данией.

– А вот здесь, видите, как близко они подходят друг к другу? Это как дверь из нашего моря в большой, огромный океан. И через эту дверь плавают корабли, которые везут к нам ткани, пряности, книги… Всё, чего у нас нет.

Урок пролетел незаметно. Дети, обычно такие непоседливые, слушали, раскрыв рты. Когда я закончила, они ещё несколько минут стояли у карты, показывая друг другу знакомые и незнакомые названия.

Я отпустила их на короткий перерыв, и ко мне тут же подошли женщины. Их лица светились.

– Это так удивительно! – воскликнула одна. – Я и сама никогда не видела такой карты!

– Дети просто заворожены, – добавила другая. – Мы обязательно будем помогать вам, графиня!

Я улыбнулась и предложила им остаться на урок арифметики, который проводила Аста, а сама вышла в коридор. Там, как я и ожидала, столпились девочки, слушая восторженный рассказ Катрины о выходных. Одна из старших, высокая и худощавая, с некоторым пренебрежением заметила:

– Куклы… это для маленьких.

Я мягко обняла её за плечи.

– Ты совершенно права. Для девочек постарше мы с фрёкен Астой приготовили кое-что другое. – Я опустила голос до доверительного шёпота. – Наборы для вышивания, красивые ленты, гребни и небольшие зеркальца, чтобы всегда можно было выглядеть опрятно.

Глаза у девчонок загорелись. Они закивали, наперебой благодаря меня.

– Все получат свои наборы после уроков, – пообещала я и направилась в сторону кабинета пастора. Самое трудное было ещё впереди.

Глава 53

Я постучала в тяжёлую дубовую дверь кабинета и, услышав приглашение, вошла внутрь. Бьёрн сидел за своим простым письменным столом, заваленным стопками бумаг. Он поднял глаза, и на его усталом лице появилась тёплая, искренняя улыбка.

– Графиня! Добро пожаловать. Проходите, присаживайтесь.

Я опустилась в кресло напротив него, стараясь скрыть внутреннее напряжение.

– Добрый день, пастор. Как прошла ваша поездка в консисторию? Надеюсь, благополучно.

Он отложил перо и вздохнул, но взгляд его оставался доброжелательным.

– Как всегда. Отчёты о пожертвованиях, расходах на содержание приюта, внесение новых членов в приходскую общину. Учёт крещений, венчаний и похорон… – Он немного помолчал, глядя на меня. – И мне пришлось рассказать о вашем участии епископу. О вашей благотворительности, помощи в ремонте класса и личном вкладе в обучении сирот. А также… – он сделал небольшую паузу, – о вашем желании построить в поселении школу для всех детей.

Я насторожилась, чувствуя, как учащается сердцебиение.

– И что же сказал епископ?

– Он одобрил ваши начинания и попросил меня всячески поощрять такие добрые дела, – пастор улыбнулся шире. – Его слова были примерно таковы: «Участие графини свидетельствует о щедрости и сострадании, что полностью соответствует христианским ценностям помощи нуждающимся. А помощь в образовании детям из бедных семей высоко ценится Церковью, ибо образование есть важный инструмент для развития не только ума, но и души, и духа».

Его рассказ вызвал во мне смешанные чувства. С одной стороны, облегчение и радость от официального одобрения. С другой – лёгкая тревога. Я прекрасно понимала, опираясь на знания из своего прошлого, что любые реформы, особенно в образовании, всегда встречают сопротивление. А уж если за это взялась аристократка, жена человека, приближённого ко двору… Это могло вызвать и зависть, и пристальное внимание. Нужно было быть готовой ко всему: к проверкам, вопросам и интригам.

– Он также упомянул, – добавил пастор, – что, возможно, к нам направится небольшая проверка – чиновники из консистории. Чтобы лично удостовериться, что поселению действительно необходима школа и что средства будут использованы разумно.

«Вот оно, началось», – пронеслось у меня в голове.

– Я искренне благодарна епископу за его одобрение, – сказала я вежливо, хотя внутри всё сжималось от тревоги. Я понимала, что его «бесхитростный» рассказ о моей благотворительности может в будущем больно аукнуться. Но отступать было некуда. Сказав «А», приходится говорить и «Б». Значит, школе – быть! Тем более после сегодняшнего урока, после того восхищения, что я видела в глазах женщин, новость разнесётся по всему Рёнсвальгену со скоростью лесного пожара.

И, кажется, сам пастор был очень воодушевлён. Его глаза сияли, и я решила, что сейчас самый подходящий момент перейти к другому, не менее важному вопросу.

– Пастор, я хочу вернуться к своей просьбе, – начала я, нервно сплетая пальцы. – Мы замечательно провели выходные с Катриной. Все в нашем доме в восторге от общения с ней, и, кажется, ей тоже очень понравилось у нас. Скажите, могли бы мы забирать её к себе каждый день и привозить в приют только на уроки?

Лицо Бьёрна стало серьёзным, он нахмурился.

– Я, конечно, не против. И прекрасно вижу, что ваше участие в судьбе девочки идёт ей на пользу. Она просто расцвела за эти дни. Но… – он взглянул на меня прямо, – я также слышал, что в поселение приехал ваш супруг. И мне бы хотелось услышать от него лично, что он согласен на постоянное присутствие Катрины в вашем доме.

Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Он снова был прав. Я не могла забрать девочку из приюта без согласия мужа, хозяина дома. Это было бы неправильно. Одно дело – пригласить ребёнка на выходные, проявив милосердие, другое – пребывание Катрины на постоянной основе.

Немного помолчав, я с покорностью кивнула.

– Что же… Вы правы. Я поговорю с мужем в ближайшее время. Арвид сейчас отсутствует, но я думаю, вскоре он навестит приход и лично побеседует с вами.

– Пастор, скажите, – я сделала глубокий вдох, переходя к следующему пункту. – Когда я смогу, наконец, посмотреть документы Катрины? Мне бы очень хотелось выяснить, есть ли у неё родственники, и, возможно, начать их поиски.

Преподобный тяжело вздохнул, и на его лице появилось выражение лёгкой беспомощности.

– Давайте пока отложим это, графиня. У меня, как видите, – он обвёл рукой заваленный бумагами стол, – накопились дела, которые нельзя оставить без внимания. Регулярные службы, исповеди, посещение больных… Всё это занимает значительную часть моего времени. Все документы хранятся здесь в церкви, в небольшой кладовой при библиотеке. Туда складываются все приходские книги, метрики… Но помещение это настолько тесное и запущенное, что я боюсь, сейчас там ничего не найти. Нужно выделить день, а то и несколько, чтобы навести там порядок. Планирую заняться этим в ближайшее время, и тогда я обязательно попрошу помощи у вас.

Я снова кивнула, на этот раз с пониманием. Я представляла, сколько забот лежало на его плечах: не только службы и проповеди, но и бесконечная забота о пастве – о бедных, больных, стариках. Плюс содержание самой церкви, приюта, закупки, поездки в столицу и на собрания духовенства. Его день был расписан по минутам.

– Простите за назойливость, я буду с нетерпением ждать, когда у вас появится время. Мы с большим удовольствием поможем вам разобрать все эти бумаги и привести церковный архив в порядок.

– Вот и прекрасно, – он улыбнулся, явно довольный такой перспективой. – Сегодня, я думаю, Катрине лучше остаться здесь. До тех пор, пока ваш муж не согласится, не стоит давать девочке надежду. Ей будет потом слишком тяжело, если что-то пойдёт не так. Но это не отменяет того, что вы можете забирать её на выходные. И я надеюсь, что вы, как умная и добрая женщина, сумеете объяснить ребёнку, что сейчас ей нужно проявить терпение и смирение, чтобы достойно принять любое решение о её дальнейшей судьбе…

На этом мы и попрощались. Я вышла из кабинета с тяжёлым сердцем. Его слова были мудры и справедливы, но от этого не становилось легче. Мне предстоял непростой разговор с Арвидом и не более трудный – с Катриной.

Время подходило к обеду, и нам нужно было возвращаться домой. Пока я шла по коридору, всё моё внутреннее существо прислушивалось к каждому звуку, ожидая, что вот-вот распахнётся дверь и кто-нибудь ворвётся с криками: «Жена бургомистра пропала!». Но тишина в церкви оставалась нерушимой. Тревога за Сигрид, притаившуюся на маяке, и горечь от необходимости оставить Катрину в приюте сплелись внутри в один тугой, болезненный узел.

Глава 54

Небольшой корабль, пробиваясь сквозь лёгкую волну, медленно возвращался к Рёнсвальгену. Над водой висел туман, который к середине дня постепенно рассеивался, обнажая скалы и прибрежные домики. Арвид стоял у борта, наблюдая, как под килем лениво крутится зеленоватая вода фьорда. Рядом, чуть в стороне, устроился Магнус – он сидел на ящике, привалившись плечом к мачте, и с задумчивым видом крутил в руках складной нож.

Они возвращались после осмотра дальних участков – тех самых, на которых планировалось расширение верфи. Ветер был слабым, день выдался достаточно спокойным, чтобы идти не спеша. В какой-то момент Арвид нарушил молчание:

– Помощник доставил мне документы, – сказал он, не отрывая взгляда от воды. – Отчёты об аренде земель, которые я передал Петерсену. И, признаться, суммы в них… значительно ниже того, что мы оговаривали.

Он сжал перила так, что побелели пальцы.

– Раз уж я сейчас здесь, в Рёнсвальгене, – продолжил он, – стоит самому убедиться, действительно ли это так. Я разрешил Петерсену сдавать мои участки в аренду: лесные зоны – под вырубку, прибрежные – под доки. Всё для развития поселения. Чтобы люди могли работать. Чтобы сюда шли деньги, корабли, торговля, а казна пополнялась.

Магнус усмехнулся, коротко и сдержанно.

– За всё время, что я здесь нахожусь, – сказал он, – я не заметил никакого развития. Зато услышал много жалоб. Люди, у которых есть своё небольшое дело – хозяева лесопилок, переработчики рыбы… все в один голос говорят, что их душат налогами. Что после выплат у них остаются сущие копейки. На жизнь едва хватает.

Он убрал нож в карман, скрестил руки на груди и добавил:

– Зато растёт состояние бургомистра. И узкого круга его людей.

Арвид обернулся.

– Ты уверен?

– Более чем. И ещё… – Магнус понизил голос. – Поговаривают, что в его семье не всё гладко. Петерсен тратит много денег, когда бывает в столице. Женщины. Азартные игры. Пировать любит, и без меры.

Арвид покачал головой, сдерживая раздражение.

– Надо обязательно разобраться с этим, – произнёс он твёрдо. – Через меня в поселение направляются государственные средства. От моего имени – на поддержку торговли, судостроения, заготовки леса. Но с тех пор, как Петерсен стал главой… Дела, похоже, пошли на спад. Это странно. Рёнсвальген ведь крупное место. Выгодное. Здесь можно было бы делать остановки перед северными рейсами, снабжать корабли, принимать товары… но всё стоит.

Он покрепче запахнул воротник плаща: поднялся ветер, и холод пробирал до плеч.

– Как только прибудем, займусь этим вплотную. Слишком много тишины вокруг. И слухов… Единственное, о чём здесь говорят – это о поведении моей жены.

Магнус нахмурился.

– А вот здесь я думаю, ты зря так настроен, друг.

Арвид резко повернулся.

– И ты туда же?! – бросил он раздражённо. – Мало того, что моя Хельга, чуть не отлупила меня полотенцем, защищая её! Мало Улафа, который теперь смотрит на меня так, будто я неразумный мальчишка, а с ней сидит рядом и держит за руку, словно старый друг! Так, теперь и ты взялся читать мне проповеди! Она что, всех вас зельем каким-то опоила? Нагло влезла в мой дом и настроила моих же людей против меня!

Магнус громко расхохотался. Его раскатистый смех разнёсся над водой, заставив матросов на носу обернуться.

– Арвид, остановись! – сказал он, вытирая глаза. – Ты слышишь себя? Ведь это ты отправил её сюда, в эту Благословенным забытую глушь! Она не «влезала» ни в чей дом! Она живёт в твоём и просто относится ко всем по-человечески – с любовью и заботой. И люди, чувствуя это, платят ей тем же. Иногда мне кажется, что ты сходишь с ума, стоит только заговорить об этой девчонке, твоей жене! Ты сразу вспыхиваешь, как порох. Вместо того чтобы наладить с ней отношения и прислушаться к тому, чего она хочет, ты готов рвать и метать, рыча, как лев. А она, между прочим, чуткий и отзывчивый человек. Прими уже это. Или хотя бы попытайся поговорить с ней без крика.

Арвид метнул на него сердитый взгляд.

– И не смотри на меня так, – усмехнулся Магнус. – Кто, как не я, твой лучший друг, скажет тебе правду? Ты всегда видел людей насквозь. А здесь – слеп, как новорождённый котёнок. Или просто сам себе не веришь.

Гнев Арвида начал утихать, сменяясь тягостным, неприятным осознанием. Он покачал головой, отводя взгляд к воде.

– Не знаю, Магнус. Умом-то я понимаю, что она делает доброе дело. Но тогда, на причале… когда мне сказали, что она постоянно находится с этим пастором и лазает по крышам… У меня в глазах помутнело. Это ведь после того, что произошло в столице! Хоть она и говорила потом, что это была случайность, мол, просто хотела открыть окно…

Он замолчал, сжав кулаки.

– Мне об этом рассказала матушка, а ей сообщили слуги. Кстати, о матушке… Я так и не успел заехать к ней. Помощник передал мне записку. Она пишет, что очень скучает, переживает, что я сразу отправился в Рёнсвальген. И советует присмотреться к жене повнимательнее. Говорит, возможно, самочувствие Линды ухудшилось, раз она позволила себе нагрубить ей перед отъездом.

Капитан Лангард тяжело вздохнул и похлопал Арвида по плечу.

– Друг, ты уж прости, – сказал он, – но я присутствовал при том разговоре. Фру Ингрид вела себя… очень высокомерно. Она явно, с первого слова, пыталась задеть Линду, унизить её. А та лишь дала достойный и, замечу, весьма сдержанный отпор. Так что мой тебе совет – держи матушку подальше от своей жены. Так будет лучше. Для всех.

Арвид невольно улыбнулся, качнув головой.

– Ты постоянно её защищаешь.

– Нет, Арвид, – пожал плечами Магнус. – Я защищаю тебя. И твоё спокойствие.

Он наклонился вперёд, чтобы Корсмо слышал отчётливо:

– Потому что, если ты потеряешь эту женщину… ты пожалеешь об этом сильнее, чем обо всех своих ошибках вместе взятых.

– Хорошо, – тихо, больше для себя, чем для друга, проговорил Арвид. – Я уже склоняюсь к тому, что ты прав. Но сначала Петерсен. Разберусь с ним. А там… там видно будет.

Он выпрямил плечи. Из растерянного и разгневанного мужа он снова превращался в графа, хозяина земель, человека, привыкшего командовать и брать на себя ответственность. Но впервые за долгое время в его решимости появилась трещина сомнения. Не в себе. А в той картине мира, которую он так яростно отстаивал все эти

недели.

Корабль тем временем вошёл в бухту, мелькнули первые дома Рёнсвальгена, а над водой поднялись чайки. Поселение встречало их серым небом и витающим в воздухе ощущением перемен, будто само море готовилось стать свидетелем того, что скоро произойдёт. Арвид стоял, глядя вдаль. Мысли хаотично сменяли друг друга, вызывая слишком много эмоций. И одна из них, которая не давала ему покоя больше всего, носила имя его жены. Именно она острой занозой терзала сердце.

Он глубоко вдохнул этот воздух и улыбнулся. Туман над водой уже не казался таким уж густым – просто он сам слишком долго смотрел не туда.

Когда парусник ткнулся в деревянный настил причала, Арвид первым сошёл на берег. Фьорд тихо покачивал небольшие суда, и в этом привычном, даже уютном шуме волн было нечто успокаивающее. Магнус последовал за ним, бросив матросам короткое распоряжение о доставке инструментов и ящиков, которые они привезли с собой. На берегу уже ожидал заранее нанятый экипаж – скромная повозка с плотным тентом и тощей гнедой лошадью.

– В ратушу, – коротко приказал Арвид, забираясь внутрь.

Магнус устроился рядом, и колёса загрохотали по неровным доскам причала, затем ударились о сухую мостовую, ведущую к центру поселения.

Глава 55

Извозчик оказался разговорчивым мужчиной лет пятидесяти, с густыми рыжеватыми усами и простым, но внимательным взглядом. Арвид откинулся на спинку сиденья и смотрел на проплывающие мимо фасады домов Рёнсвальгена. Воздух был плотным от невысказанных мыслей. Магнус сидел рядом, молча глядя в сторону, давая другу время собраться с мыслями перед неизбежным разговором.

Вдруг Арвид наклонился вперёд, к перегородке, отделяющей их от козел.

– Эй, друг, – окликнул он извозчика. – Как дела в поселении? Люди не жалуются?

Мужчина обернулся, и на его обветренном лице появилась живая, словоохотливая улыбка.

– Как же, господин, без жалоб? Жизнь-то она… она не сахар. Народ, конечно, ропщет. На налоги жалуется, на цены. А управление наше, с позволения сказать, главу поселения, господина Петерсена, крепко недолюбливают.

Он умолк, оглянувшись по сторонам, будто опасаясь, что его слова услышат не те уши, потом всё же решился продолжить, понизив голос:

– Но все надеются, раз уж вы, господин граф, пожаловали, так всё наладится. Справедливость восторжествует. Да и графиня ваша, храни её Благословенный, очень добрая женщина. Не побрезговала, вон, за сирот взялась. Многие наши жёны только и говорят об этом. Слышно, даже школу для ребятни строить хочет.

Арвид почувствовал, как внутри что-то сжалось. Снова она.

– Школу? – переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Да, настоящую школу! У нас в поселении! – оживился извозчик. – Только уж больно опасаются люди, что бургомистр палки в колёса ставить будет. Очень уж он не любит, когда кто решения принимает без его разрешения. А уж если это женщина… – Он многозначительно хмыкнул и почесал затылок. – Извините за прямоту, господин.

Арвид кивнул и погрузился в свои размышления, больше не слушая нескончаемые новости, которые так и продолжали литься из уст мужчины как из рога изобилия. Слова извозчика, простые и бесхитростные, проникали в его сознание, словно капли, размывающие каменную стену. Всё, что он говорил, полностью совпадало с утверждениями Магнуса и его собственными догадками о Петерсене. Однако в этой общей картине его жена представала не как неуравновешенная особа, а как благодетельница. Это вызывало у него не облегчение, а странное гнетущее чувство. Он совершенно не знал эту женщину, с которой был обвенчан.

Экипаж, наконец, остановился у массивного, но не отличавшегося изяществом здания ратуши. Арвид вышел, велев извозчику ждать. Магнус последовал за ним.

В просторном, но почти пустом холле за конторкой сидел тощий мужчина в очках. Он сосредоточенно что-то записывал в толстую книгу. Увидев вошедших, он поднял глаза, и Арвид буквально физически ощутил, как по спине чиновника пробежала волна страха. Тот вскочил так резко, что чуть не опрокинул стул.

– Г-граф Корсмо! – пролепетал он бледнея. – Какая честь! Чем могу служить?

– Я здесь, чтобы видеть бургомистра Петерсена, – холодно произнёс Арвид, окидывая взглядом пустующие залы. – Немедленно доложите обо мне.

Клерк опустил глаза, его пальцы нервно перебирали канцелярские предметы.

– Господин бургомистр… он… его нет. И… и членов поселенческого совета тоже.

– Где они? – голос Арвида звучал холодно и резко.

– Не знаю, честное слово, не знаю! – чиновник чуть не плакал. – Уехали. Три дня назад. Все вместе. Сказали, по неотложным делам. Куда – мне, мелкой сошке, не докладывают.

Арвид почувствовал, как горячая волна раздражения подступает к вискам. «По неотложным делам» – звучало крайне подозрительно. Неужели Петерсен, узнав о его приезде, намеренно избегал встречи?

«Трусливый хамелеон», – мелькнуло у него в голове.

Не говоря больше ни слова, он резко развернулся и вышел из ратуши. Магнус, бросивший на перепуганного клерка полный сочувствия взгляд, последовал за ним.

– Домой, – отрывисто бросил Арвид извозчику, вскакивая в экипаж.

Они ехали молча. Раздражение клокотало в нём, не находя выхода. Петерсен скрылся. Его совет – тоже. В Рёнсвальгене царило запустение, которое он, граф, допустил по своей глупости и невнимательности.

Когда экипаж остановился у его собственного дома, Арвид почти выпрыгнул из него. Он расплатился с извозчиком, пересёк двор и тяжёлыми шагами вошёл в прихожую. Тишина в доме была гнетущей. Пахло сдобным хлебом и воском для мебели, но не было слышно привычных голосов.

Из кухни высунулось круглое лицо кухарки Ханны. Увидев хозяина, она всплеснула руками.

– Господин граф! Вернулись!

– Где все? – спросил Арвид, снимая плащ и перекидывая его через спинку стула.

Ханна, женщина простосердечная и непосредственная, развела руками.

– Да дома-то никого и нет, опять! Кроме меня, да камеристки с горничной фру Линды. Очень уж они все заняты теперь. Всё время в делах и хлопотах.

– В каких хлопотах? – в голосе Арвида прозвучало нетерпение.

– А кто их знает, господин, – пожала плечами Ханна. – Ваша супруга, фру Линда, она ведь непростая. Вчера вот, вечером, куда-то уезжала с Улафом да с Хельгой. Вернулись уж за полночь. А сегодня ни свет ни заря – опять все разъехались, словно по тревоге. Хельга с Улафом тоже. Сказали, не знают, когда будут. Но обед-то у меня готов. Вот и жду.

Она, видя мрачнеющее лицо хозяина, поспешила ретироваться обратно на кухню.

Арвид медленно повернулся к Магнусу, стоявшему в дверях прихожей. На его лице было написано полнейшее недоумение, смешанное с нарастающим беспокойством.

– Магнус, – проговорил он, и в его голосе зазвучала не ярость, а растерянность. – Что, чёрт возьми, вообще происходит? Петерсен куда-то уехал, оставив ратушу пустой, а моя жена исчезает по ночам с мужем моей няньки и самой Хельгой и «очень занята». Занята чем? Строительством школы для сирот? Или чем-то ещё?

Он прошёлся по столовой, сжимая и разжимая кулаки.

– Я чувствую себя чужаком в своём же доме и на своей земле. Я не понимаю, какие здесь плетутся сети. И самое ужасное, – он остановился и посмотрел на друга, – что я начинаю подозревать, будто единственный человек, который пытается что-то делать, это та самая «девчонка», которую я совсем не знаю.

Магнус молчал, давая другу выговориться. В его глазах читалось понимание. Наконец, он подошёл к столу, налил два кубка эля из стоявшего там графина и протянул один Арвиду.

– Выпей. И успокойся. А потом подумай. Петерсен не просто так уехал. Он что-то замышляет или чего-то боится. Возможно, опасность исходит не только от тебя. А что до Линды и Хельги с Улафом… Может, пора перестать строить догадки и просто дождаться их возвращения? И послушать, что они скажут…

Арвид взял кубок, поднёс его к губам и залпом осушил. Горьковатый вкус эля немного прояснил голову. Он смотрел в окно, на пустынную улицу, где ветер гонял опавшие листья. Впервые он не знал, что ему делать. Просто ждать? Это было самое трудное.

Томительное ожидание тянулось уже больше часа. Арвид нервно прохаживался по гостиной, тогда как Магнус, заняв кресло у камина, с философским спокойствием наблюдал за его метаниями. В доме царила неестественная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев и мерным тиканьем напольных часов.

Внезапно со стороны двора донёсся скрип колёс и ржание лошадей. Арвид резко подошёл к окну. Сначала во двор въехала знакомая повозка Улафа, запряжённая неторопливой лошадкой. А следом за ней, плавно и почти бесшумно, подкатил лёгкий экипаж Линды. Грумы помогли женщинам спустится и побежали к конюшне вслед за отъезжающим кучером.

Они стояли вместе: Линда – прямая, собранная, в простом неброском плаще. Улаф – с неожиданно бодрым лицом. Хельга – оживлённо говоря и активно жестикулируя. Аста, компаньонка Линды, стояла скромной тенью рядом со своей подругой, держа в руках корзину. Все они собрались в тесный круг на утрамбованной земле двора и погрузились в обсуждение. Арвид, стоя у окна, чувствовал себя чужим, шпионящим за их слаженным миром, в котором ему не было места.

Наконец, кивнув друг другу, они направились к дому. Арвид отошёл от окна и, скрестив руки на груди, занял позицию в проёме, рядом с ним встал Магнус, стараясь придать своему лицу выражение холодного, ожидающего спокойствия. Дверь в прихожую распахнулась, и в дом ввалилась небольшая, но шумная компания. Воздух сразу наполнился запахом дорожной пыли, свежего ветра и какой-то особой энергии, которая всегда возникает после удачно завершённого дела.

– …бумаги у меня, – говорила в этот момент Хельга, снимая платок и хлопая себя им по юбке, поднимая облачко пыли. – Я не стала их там оставлять, сразу сунула в сумку, мало ли что…

Она замолчала на полуслове, её взгляд упал на Арвида и Магнуса. За ней замолчали остальные. Линда застыла на месте, Аста, стоявшая чуть позади, инстинктивно прижала руки к груди. Громкая, живая речь оборвалась, словно её отрезали ножом. В наступившей тишине было слышно, как на кухне звякнула посуда.

Все замерли на пороге, словно ожившая картина, внезапно нарушенная появлением хозяина дома.

Арвид медленно оттолкнулся от проёма и подошёл ближе. Его тень легла на замершую группу. В этой гробовой тишине голос Арвида Корсмо прозвучал громоподобно, обжигающе холодно.

– Какие бумаги? – произнёс он, внимательно всматриваясь в каждого. – И чем это вы все, позвольте спросить, занимаетесь за моей спиной?

Он обвёл их тяжёлым, испытующим взглядом, выдерживая паузу, чтобы дать давлению этой тишины возрасти до предела.

– Немедленно все в мой кабинет, – отчеканил он, поворачиваясь к двери. – Жду объяснений. И чтобы без утайки.

Не дав им опомниться или возразить, он развернулся и уверенными шагами направился по коридору в свои покои. Он прошёл в кабинет и встал у массивного стола, положив на него ладони, ожидая. Через мгновение в дверях появилась бледная Линда, за ней – опустив глаза Аста. Растерянный Улаф, который сейчас казался ещё старше, поддерживал супругу под локоть. Хельга шла с высоко поднятой головой, её лицо выражало оскорблённое достоинство и обиду. Магнус, замыкающий эту процессию, закрыл дверь и встал позади всех, готовый быть свидетелем или защитником.

Арвид медленно перевёл взгляд с одного на другого.

– Ну? – одно это слово прозвучало как удар хлыста. – Я слушаю. И начните с самого главного. Что это за документы, которые нельзя было оставлять, Хельга?

Глава 56

Когда закончились уроки и дети начали шумно собирать тетради, я почувствовала нарастающее в груди беспокойство. Мысли о разговоре с пастором никак не отпускали. Аста уже знала, что забрать девочку мы сможем только после разрешения Арвида. Она старательно держалась, но по глазам было видно – расстроена так же как и я.

Мы вышли во двор приюта. Мальчишки уже стояли там вместе с Катриной, она внимательно слушала Тора и улыбалась, прижимая к груди свою книжку. Но стоило нам подойти, как улыбка сошла с её лица, будто растворилась в холодном воздухе.

Она сразу почувствовала настроение взрослых. Впрочем, это было очевидно.

– Не разрешил… – тихо сказала она, и глаза её тут же посерьёзнели. – Значит, я остаюсь?

– Не совсем так, милая, пастор как раз разрешил, – поспешила я её успокоить. – Надо ещё спросить разрешение у графа. Но на выходные ты точно приедешь к нам в гости.

Она на удивление восприняла это спокойно. Слегка улыбнувшись, она даже хмыкнула, и в её глазах мелькнула искорка какой-то взрослой, недетской мудрости.

– Его светлость не такой уж и злой, – заявила она вдруг. – Не волнуйтесь, я подожду. И не буду плакать, я же обещала. Вы завтра опять приедете?

Мы с Астой с облегчением вздохнули и закивали.

– Конечно, приедем! Ты не успеешь соскучиться!

Парни по очереди обняли её, а Тор отвёл Катрину в сторону и что-то зашептал ей на ухо. Похоже, он по-своему, объяснял ей, что в жизни всякое бывает и надо надеяться на хорошее. Мы попрощались, и она медленно пошла в сторону калитки, где её уже ждала Герда. Аста, глядя им вслед, сказала, что уже поговорила с этой ответственной девочкой, и та обещала присматривать за Катриной и следить, чтобы старшие дети не обижали малышку.

Можно сказать, что уехали мы с лёгким сердцем, но на душе всё равно оставался осадок. Проезжая мимо лавки мясника, я заметила знакомую повозку. На облучке сидел Улаф, погруженный в размышления. Я попросила Йенса остановиться, и мы с подругой быстро направились к старику, нам не терпелось узнать все последние новости.

– Жду Хельгу, – пояснил он, кивая на лавку. – Решила заехать к Элин, та обещала ей какой-то жир, что помогает от болей в коленях. Заодно и купить что-то вкусное к столу.

Время было послеобеденное, народу на улице было немного, и мы решили её дождаться, наперебой задавая Улафу вопросы. В этот момент из лавки вышла Хельга с небольшой корзиной. Увидев нас, она заспешила, быстрыми шагами подошла к повозке, сунула корзину внутрь, а затем приблизилась к нам и, оглядываясь по сторонам, зашептала:

– Всё прошло как по маслу. Андрес сразу поверил мне и согласился поехать с нами. И знаете почему?

– Почему? – прошептали мы с Астой в два голоса, невольно поддаваясь её конспиративному настрою.

– А потому что этот мерзавец и доктору успел насолить! – глаза Хельги горели праведным гневом. – Много лет его лечебница стоит на одном месте, люди к нему идут. Сами понимаете, лечиться в столицу не наездишься, а Эвен Андрес – добрый человек. Цены на лекарства держал небольшие, и никому не отказывал в помощи. Хоть ночью приди, соберётся и поедет. Так вот, внучка есть у доктора, молоденькая совсем, весной шестнадцать исполнилось. Вроде ребёнком только была, а тут расцвела незаметно. И многие парни уже поглядывают на неё. Только на её беду и проклятый Петерсен заметил этот распустившийся бутончик, и стал он в аптеку заезжать.

Мария дедушке всегда рада помочь, часто за прилавком стоит. А тут заметил старый Андрес что внучка тяготится в аптеку идти. А потом и сам увидел, как этот… Даже не знаю, как сказать… Перегнулся через прилавок, держит крепко её за руку и что-то шепчет девочке на ухо, и улыбается так похабно. А та стоит и слова сказать не может, побледнела вся. У доктора аж сердце заколотилось, вышел он из подсобки и отчитал его. Так, мол, и так, вы взрослый мужчина, жену имеете, зачем вы руки протягиваете к девушке? – Продолжала Хельга дрожащим от злости голосом. – Тот только рассмеялся ему в лицо и говорит: «Ты, старик, на пути у меня не стой, а то хуже будет».

И началось… Налоги взвинтил, бумаги на все лекарства требовать стал, проверками замучил. В поставках заморских лекарств отказал, сославшись на новые пошлины. Боится Эвен за внучку, просто замирает от страха. Защитить её некому. Сперва он испугался, когда мы всё рассказали, но потом в нём что-то переломилось.

– И он согласился быть свидетелем? – спросила я.

Хельга утвердительно покачала головой.

– Согласился. Но с условием: позовём его, только когда дело получит огласку. А уж когда он Сигрид увидел и осмотрел… В глазах у него такая решимость вспыхнула! Сказал: «Всё опишу и буду в первых свидетелях!» Вот так вот. А пока молчать будет, не беспокойтесь. Клятву какую-то давал, не имеет права ничего о пациентах разглашать. Только если в суде. Мы его уже назад отвезли, к лечебнице подвозить не стали, высадили на окраине. Сказал, сам доберётся, да и к одной вдове ему нужно, сына её проведать, тот рыбачил и с лодки свалился, сильно простудился.

Я слушала этот рассказ, и внутри разливалась леденящая волна отвращения. Теперь я понимала, что моё первое впечатление о бургомистре было не просто минутной антипатией. Этот человек был гнилым изнутри. Он не просто неприятный тип – он отвратительный негодяй, возомнивший себя владельцем не только поселения, но и всех его жительниц. Если он позволил себе такие вольности с шестнадцатилетней девочкой, то что же приходилось терпеть его бедной жене? Меня буквально затрясло от омерзения.

Мы ещё немного постояли, и я сказала, чтобы Улаф с Хельгой ехали потихоньку домой. Я приеду следом, быстро куплю муки, и ещё по мелочи, что просила Ханна, это недолго. Когда мы заехали во двор, то ещё раз обсудили, что согласие доктора – это большая удача. Нужно дождаться завтрашнего дня и посмотреть, как будут развиваться события. Те подобия блюстителей порядка, что сидели с Петерсеном в одной ратуше, наверняка получали от него мзду. Надо было очень обстоятельно подумать, как вести себя дальше.

С этими мыслями мы вошли в дом. И тут я увидела их. Арвида и капитана. Они стояли в гостиной, и по лицу моего мужа можно было безошибочно понять – он слышал последние слова Хельги. Его взгляд, тот самый, холодный и оценивающий, что я запомнила с первого дня в этом мире, не обещал ничего хорошего. Он был зол. Очень зол.

Стало ясно, что он услышал о бумагах, и его тон стал жёстким, приказным.

– Немедленно все в мой кабинет. Жду объяснений.

Не сказав больше ни слова, он развернулся и ушёл. У меня слегка подкосились ноги. Ну почему я так на него реагирую? Тушуюсь, будто провинившаяся школьница перед строгим преподавателем! Я кинула взгляд на Асту – она была бледна, как полотно. Улаф покачал головой, кашлянул в кулак и пробурчал себе под нос:

– А я говорил, что надо было дождаться Арвида и с ним решать…

Хельга вздёрнула подбородок, в её глазах читался вызов.

– Ну, что, уже. Пошли.

Капитан Лангард, стоявший чуть поодаль, лишь слегка моргнул мне, и в его взгляде я прочитала совет: «Сейчас не стоит упрямиться». Пропустив нас вперёд, он пошёл за нами, замыкая нашу странную процессию, направляющуюся будто на суд.

Глава 57

Тишина в кабинете стала густой и тягучей, как смола. Арвид, стоял у своего массивного стола, и глядя нас, громко произнёс, чеканя каждое слово:

– Я слушаю. И начните с самого главного. Что это за документы, которые нельзя было оставлять, Хельга?

Она, обычно такая бойкая, на мгновение замялась, но затем, выпрямив спину, молча протянула ему сложенные листы. Мы знали, что там написано. Я видела, как дрожали её пальцы. Арвид взял бумаги, его взгляд скользнул по тексту, и я наблюдала, как меняется его лицо. Сначала – привычная настороженность и скепсис, затем – лёгкое недоумение, и, наконец, ледяная ярость, от которой кровь стыла в жилах. Его глаза расширились, зрачки стали чёрными, почти бездонными. Он дочитал до конца, до той самой строчки, где доктор Андрес собственноручно написал: «Все следы на теле свидетельствуют о постоянном и жестоком избиении».

Не говоря ни слова, он поднял взгляд на Магнуса и коротким кивком подозвал его. Капитан, до этого наблюдавший за происходящим с каменным лицом, подошёл, взял протянутые листы. Я видела, как его глаза бегут по строчкам, как скулы напряглись, а губы сложились в тонкую, злую нитку. Он шумно втянул воздух и чуть не сорвался на крепкое слово, но сдержался, бросив на нас с Астой быстрый взгляд.

Арвид перевёл взгляд на нашу компанию. Мы стояли, затаив дыхание, как преступники, ожидающие приговора. А я в тот момент ждала не приговора, а… оправдания. Его реакция сейчас определяла всё. Мне отчаянно хотелось верить, что он не тиран, не бездушный аристократ, а человек, способный на сострадание и справедливость. Что все наши стычки лишь следствие непонимания, борьба двух сильных характеров, столкнувшихся в чуждом им браке.

Он медленно обошёл стол, сел в кресло и задумчиво отвернулся к окну. Пауза затягивалась, становясь невыносимой. Первой не выдержала Хельга.

– Бедная девочка, – её голос дрогнул. – Всё, что с ней случилось… это ужасно. Ты должен помочь ей, Арвид.

Он медленно повернулся. Его лицо было непроницаемым, но в глазах бушевали самые настоящие штормовые волны.

– Где сейчас находится Сигрид Петерсен? – спросил он глухо, глядя в пространство поверх наших голов.

Я поняла, что нужно брать ответственность, защитить Хельгу и Улафа. Сделав шаг вперёд и преодолевая внутреннюю дрожь, я пристально посмотрела в его глаза.

– Мы спрятали жену бургомистра, – сказала я чётко. – Это была моя идея, и я ни о чём не жалею.

Но старики не позволили мне взять вину на себя. Хельга и Улаф тут же подскочили ближе, наперебой начав возражать.

– Не слушай Линду! Это мы спрятали фру Сигрид!

– Мы отвезли её на маяк, к Йохану!

– Нельзя бросать людей в беде! Ты не знаешь, как здесь живут…

– Она годами скрывала, как страдает от этого негодяя!

Арвид резко хлопнул ладонью по столу. Грохот заставил всех вздрогнуть и замолчать.

– Вы понимаете, чем это может для вас обернуться? – его голос снова зазвенел сталью. – Почему вы ничего не сказали мне? Зачем нужно было заниматься самоуправством? Будь я в курсе с самого начала, я бы пригрозил Петерсену судом и газетными разоблачениями! Ему бы ничего не оставалось, как тихо отпустить жену! А теперь, если начнутся разбирательства и выяснится, что вы её укрываете… это уже можно перевернуть в его пользу и представить как похищение! Он может потребовать вашего наказания! Вплоть до суда!

Улаф, обычно такой смирный, вышел вперёд и отодвинул супругу за спину. Глаза старика горели решимостью.

– Пусть судят меня! – прохрипел он. – Но отдавать женщину назад этому извергу – нельзя!

И тут заговорила Аста. До этого она стояла в тени, тихая и испуганная. Но теперь она подошла к столу и посмотрела прямо на Арвида, а потом на Магнуса. Её голос срывался.

– Пожалуйста, помогите фру Петерсен. Ведь бургомистр не только бьёт свою жену. Он и к другим женщинам относится как… к вещам. Он приставал к внучке доктора. Если оставить всё как есть, пострадают и другие. Не только она… Пожалуйста…

Она заплакала. Тихо, без рыданий, просто слёзы покатились по её бледным щекам. Девушка пыталась их сдержать, но они предательски продолжали литься, заставляя её всхлипывать. В наступившей тишине это было невыносимо оглушительно. Я видела, как содрогнулся Магнус, как он сглотнул и провёл рукой по лицу, и мне показалось, что всё его существо рвётся к ней, чтобы утешить, защитить. Я сама подошла и обняла Асту, прижимая её к себе. И бросила взгляд на мужа.

Он не сводил с меня глаз. И в выражении его лица я, наконец, увидела не гнев, а ту самую решимость, на которую так надеялась. Он глубоко вздохнул и перевёл внимание на Лангарда.

– Что предлагаешь?

Капитан на секунду задумался, собираясь с мыслями.

– Пусть фру Сигрид пока остаётся на маяке и не показывается. Завтра бургомистр вернётся, и всё закрутится. Ему придётся объясняться с тобой по поводу финансов. Это выбьет его из колеи, он начнёт делать ошибки.

Арвид кивнул.

– Верно. Нам нужно собрать доказательства, запросить отчёты о расходовании налогов, вызвать сюда комиссию из столицы для расследования – ревизоров, адвокатов. Они опросят жителей. После этого я обращусь напрямую к монарху и в правительство, указав на ущерб, нанесённый и населению, и моим интересам. Его вина будет доказана. Он будет лишён всего: должности, имущества, привилегий. Его ждёт ответственность за злоупотребление властью и хищения.

Затем он повернулся к нам, и его взгляд снова стал жёстким.

– А вам я запрещаю лезть в это дело. Вы меня поняли? Теперь я сам займусь этим и приставлю тайную охрану к маяку. Пусть Сигрид остаётся там. Как только у Петерсена начнутся серьёзные проблемы, она сможет подать прошение на развод. Я поговорю с ней в ближайшее время. И нужно известить её отца. Уверен, узнав, как обращались с его дочерью, он сделает всё для её защиты.

Мы закивали, чувствуя, как гигантская тяжесть спадает с плеч. И тут Хельга, сияя от облегчения, вдруг сказала:

– Знаешь, а ведь пастор Бьёрн…

Моё сердце упало. Мне показалось, она хочет выложить всё о давних чувствах между пастором и Сигрид, что сейчас было совершенно ни к чему. Широко раскрыв глаза в предостерегающем взгляде, я резко перебила её.

– Арвид, я хотела тебя попросить… Мы все хотим. Разреши Катрине, той девочке, что ты видел, пожить здесь, у нас. Малышка недавно потеряла мать, ей тяжело в казённых стенах, она домашняя, добрая. Я хочу помочь ей. Нужно изучить бумаги, которые были при ней, возможно, получится найти родных. Ей не место в приюте.

Муж повернулся и внимательно посмотрел на меня. Аста и Хельга замерли. Даже Улаф смотрел на Арвида с немой надеждой.

– Что же, – медленно произнёс он. – Я не против, раз вы все этого хотите. Привозите девочку.

Я выдохнула с облегчением, не веря своему счастью.

– Спасибо. Но преподобный Бьёрн просил тебя лично посетить приход и сообщить ему об этом.

Арвид немного помолчал.

– Хорошо. Думаю, завтра у меня будет возможность заехать в церковь. Поговорю с пастором и посмотрю на этот ваш класс для сирот.

Затем он снова сделал паузу и добавил, в его голосе впервые прозвучала лёгкая, почти неуловимая теплота:

– Надеюсь, забота об этой девочке пробудит в тебе материнские чувства, и ты задумаешься о собственных детях.

Я почувствовала, как по щекам разливается горячий румянец. Магнус сдержанно хмыкнул. Хельга и Улаф расплылись в улыбках. Аста опустила глаза, но я заметила, как приподнялись уголки её губ.

И в этот самый момент, словно злой рок, прервавший мирную сцену, снаружи донёсся топот ног, отчаянный стук в дверь и взволнованный голос одного из братьев:

– Господин Корсмо, ваша светлость! Идите быстрее! Там графиня приехали! Фру Ингрид! Ваша мать!

«Твою ж мать», – подумала я. Этого только не хватало. Та радость, тот проблеск надежды на мир, что мы только что обрели, померкли в одно мгновение. И в моей голове, словно отголосок из другого мира, всплыла фраза дяди Мити из кинофильма «Любовь и голуби»:

«Страшную весть принёс я в твой дом, Надежда! Зови детей!»

Глава 58

Арвид едва успел открыть дверь, как в проёме возник взволнованный Тур. Он, запинаясь, повторил, что у ворот появилась графиня – и не одна. Она сидит в экипаже и ждёт господина Корсмо. На лице Арвида промелькнуло искреннее удивление; он перевёл взгляд на меня, будто желая убедиться, что я услышала то же самое, и, не сказав ни слова, вышел из кабинета. Я осталась стоять посреди комнаты, не зная, как мне вести себя дальше и что всё это значит. Внутри неприятно зашевелилась тревога – слишком уж неожиданным был её приезд.

Ко мне подошла Хельга и положила свою тёплую руку на плечо.

– Пойдём, дочка, – сказала она твёрдо. – Посмотрим, что за ветер принёс такую гостью.

Я только кивнула. Магнус с Улафом, обменявшись короткими фразами, направились в сторону входных дверей. Мы же втроём вышли в гостиную, подошли к широкому окну и встали, спрятавшись за тяжёлыми портьерами. Я наблюдала, как Арвид остановился у большого фамильного экипажа, украшенного гербом Корсмо, и открыл дверцу. Первой наружу появилась его мать.

Она протянула сыну руку, словно священную реликвию, и выбралась на землю. Дорога явно утомила её – под глазами залегли тени, подчёркивая бледность. Но взгляд… О, этот взгляд выражал то самое высокомерное презрение, которое я помнила по Бергенхольму. Она оглядела дом и постройки так, словно осматривала конюшни, куда её по ошибке завезли.

– Явилась, ворона, – пробурчала у меня за спиной Хельга, заглядывая через плечо. – Лет десять не появлялась в этих краях, а тут гляди-ка, приехала. Ох, не к добру это всё, чует моё сердце.

Я посмотрела на неё с удивлением. Неприязнь к матери своего воспитанника была явной и глубокой. Интересно, почему? Но раздумывать было некогда. В этот момент мы увидели, что в глубине экипажа появилась ещё одна женская фигурка. Она поднялась, протянула руку Арвиду, и он помог ей выйти. Мы затаили дыхание и буквально прилипли к окну.

Девушка вышла из экипажа, и у меня перехватило дух. Она была ослепительно красива. Той самой броской, аристократичной красотой, которая сражает наповал. Её огненно-рыжие волосы были уложены в замысловатую причёску, украшенную мелкими жемчужинами, которая идеально гармонировала с нарядом. Бирюзовый дорожный плащ был оторочен золотистым мехом, под которым угадывалось дорогое платье. Осанка – прямая, величавая, как у балерины. Я не сомневалась, что под всем этим великолепием скрывался корсет – эта ненавистная мне конструкция, символ несвободы, который я так ненавидела.

Она огляделась по сторонам с лёгкой, снисходительной улыбкой, потом что-то сказала Арвиду, и он, наклонив голову, слушал. Она явно расточала комплименты месту или самому факту встречи, а он слушал со своей обычной сдержанной вежливостью. В этот момент к ним подошёл Магнус. Он что-то сказал, улыбнулся и поцеловал руку Ингрид. Девушка тут же протянула свою – видимо, для такого же ритуала. Но Магнус проигнорировал этот жест и просто коротко, по-дружески пожал её пальцы. Мы с Астой переглянулись. Хельга хмыкнула…

– Ну, всё, хватит глазеть, как в балагане, – проворчала она, отходя от окна. – Идите красавицы, приведите себя в порядок и спускайтесь. А я передам Ханне, чтобы накрывала на стол. Комнаты я сама им приготовлю. В восточном крыле. Подальше от наших.

Мы послушно поплелись наверх. Войдя в нашу комнату, я старалась выглядеть безразличной, но всё же не выдержала и спросила Асту:

– Ты знаешь эту девушку? Моя память… – я запнулась, подбирая слова, – всё ещё подводит. Я не припоминаю её.

– Нет, Линда, – покачала она головой. – Я её тоже никогда не видела. И вы с ней точно не знакомы. Я бы помнила такую.

Я задумалась, глядя в зеркало на своё отражение. Зачем мать Арвида примчалась сюда? Да ещё и привезла с собой какую-то чужую, ослепительную девицу? Здесь явно пахло крупной интригой. Ну что же… похоже, мне предстоит это выяснить. Я не собиралась отсиживаться в комнате, как напуганная мышка. И я была намерена это показать. Меня радовала одна мысль: люди в этом доме, от Хельги до служанок и кучера, были моими союзниками. Даже капитан Лангард, как показал его жест, был на нашей стороне. Что касается Арвида… после сегодняшнего разговора у меня теплилась надежда, что он не отдаст меня на растерзание своей матушке, этой светской Медузе Горгоне.

Не сказать, что я как-то уж особо её боялась (ещё чего), просто мне не хотелось вступать в конфронтацию с близким и родным человеком мужа. И этим самым вынуждать его делать между нами выбор. Что-то мне подсказывало, что он будет не в мою пользу, если я начну активно показывать зубы. Значит, пока буду доброжелательной паинькой, с лёгкой степенью стервозности. Как говорила моя любимая бабушка: «Ласковое телятко, две мамки сосёт». Ластиться к чужой, высокомерной тётке, которая, по сути была ненамного старше меня прежней, в планы не входило. Но грамотно щёлкнуть ей по носу и поставить на место, да так, чтобы она сама не поняла, как это произошло… Это святое. Разводить склоки и свару, было не в моих принципах. Мы интеллигентные, мы бьём словами.

Аста принесла кувшин, и мы умылись холодной водой, чтобы освежиться. В дверь постучали, и вошли мои служанки. Камеристка, не теряя времени, провела быструю ревизию в шкафу и достала три платья. Я остановила свой выбор на скромном платье насыщенного синего цвета, украшенном изысканным кружевом по горловине и манжетам. Никаких рюшей и вызывающего шика. Марта принесла мою шкатулку с украшениями. Я выбрала неброский комплект: серьги с маленькими голубыми камнями, которые подчеркивали цвет моих глаз, и тонкую цепочку с кулоном в форме изящной капли.

Марта уже хотела приняться за сложную причёску, но я остановила её.

– Нет. Просто заплети косы и уложи их вокруг головы, как носят замужние женщины здесь, в поселении. И укрась синими лентами в тон платью.

– Но, фру Линда, это же слишком просто для гостей такого ранга! – попыталась возразить Ингер.

Она принесла корсет, но я категорически отказалась надевать его.

– Приезд матери Арвида – это не визит королевы и не приём во дворце, – сказала я твёрдо. – Я хозяйка здесь, и буду чувствовать себя удобно.

Но всё же мне хотелось показать им, что я не забыла о своём статусе и правилах. Я пошепталась с Астой и служанками, объяснив свой план. Они закивали, на их лицах мелькнули понимающие улыбки.

Внизу уже раздавались приглушённые голоса, звон посуды. Я нанесла на шею и запястья каплю лёгких духов, вдохнула поглубже, выпрямила спину и вышла из комнаты. Аста, как подобает компаньонке, шла рядом. А следом за нами, с самым деловитым видом, спускались Ингер и Марта.

Когда мы вошли в гостиную, разговор на мгновение затих. Гостьи всё ещё были в верхней одежде, что было странно и даже немного неуважительно – они явно ожидали, что их будут обслуживать и всячески ублажать. Ингрид повернулась на наше появление и замерла. На её лице ясно читалось удивление, смешанное с досадой. Она, наверное, ожидала, что я буду робко сидеть в своей комнате, пока меня не позовут, или, того хуже, пошлют ужинать отдельно, в моих покоях, как это бывало в Бергенхольме.

Мои служанки, не сговариваясь, присели в безупречном реверансе перед матерью Арвида, а затем повернулись ко мне. Ингер чётко произнесла:

– Госпожа графиня, мы можем идти или вам ещё потребуется наша помощь?

Я «царственно» кивнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно:

– Идите, Ингер. Пока вы свободны. Благодарю вас.

Фру Ингрид смотрела на эту сцену, и её тонкие брови медленно поползли вверх. Я не стала ждать, пока она придёт в себя и начнёт раздавать указания в моём доме.

– Добро пожаловать в Рёнсвальген, фру Ингрид, – сказала я, делая лёгкий кивок головой. – Надеюсь, вы не слишком утомились дорогой. Я сейчас распоряжусь, чтобы подали на стол и проводили вас в приготовленные комнаты.

Затем я перевела взгляд на рыжеволосую девушку, стоявшую рядом с моим мужем, и улыбнулась светской, ни к чему не обязывающей улыбкой.

– Здравствуйте. Я графиня Линда Корсмо. А вы, наверное, родственница нашей семьи? Простите, я не припоминаю, чтобы мы встречались раньше. Возможно, мы виделись с вами на нашей с Арвидом свадьбе? Извините мою забывчивость, тот день был очень волнительным, столько гостей было приглашено. Я не помню вашего имени…

Я вопросительно посмотрела на неё. Девушка слегка смутилась, сделала изящный реверанс и уже открыла рот, чтобы представиться, но тут моя свекровь, наконец, нашла в себе силы и решила перехватить инициативу.

– Здравствуй, Линда, – произнесла она холодно. – Что же, я рада видеть, что ты в добром здравии. Позволь представить тебе эту очаровательную девушку. Фрёкен Элина Мунк. Дочь моей близкой подруги. Мы здесь… проездом из Бергенхольма в Нордхейм. Направляемся в гости к её матери в связи с замечательным событием – она наконец-то стала бабушкой. Её сын, брат Элины, подарил ей долгожданного внука.

При этих словах она многозначительно, с упрёком посмотрела на Арвида, а затем снова на меня.

– И вот, узнав, что мой сын, не навестив меня после долгой разлуки, сразу отправился сюда, я решила наведаться с визитом сама. – Она театрально приложила руку ко лбу. – Надеюсь, нас наконец-то накормят в этом доме и позволят отдохнуть. А то я уже совсем без сил.

Понятно. Камень в мой огород. Прямой намёк, что я плохая хозяйка и нерадивая невестка, из-за которой сын забывает мать.

И тут, словно по заказу, в дверях появилась Хельга. Она нарочито медленно обвела взглядом собравшихся, не скрывая недовольства.

– Что толку стоять здесь, как на параде? – проворчала она, обращаясь ко всем и ни к кому. – Комнаты готовы. Раздевайтесь и проходите в столовую. Похлёбки на всех хватит. И котлет тоже.

Она нарочно говорила о простой, сытной пище, а не об изысканных блюдах, ожидаемых аристократкой. Я увидела, как фру Ингрид прикрыла глаза, будто от резкой боли. Раздражение графини было очевидно. Еле сдерживая улыбку, я мысленно аплодировала старой нянюшке. Вот уж кому было совершенно плевать на титулы и светское высокомерие. Битва только начиналась, но первый раунд, похоже, остался за нами.

Глава 59

Я предложила гостям пройти в приготовленные комнаты, чтобы освежиться с дороги. Йенс с грумами уже занесли их плетёные сундуки и саквояжи в покои на первом этаже. Голоса в гостиной затихли, осталась только тяжёлая тишина, словно дом, привыкший к шуму простых людей, на миг замер, не зная, как реагировать на внезапное вторжение аристократической крови. Я попросила Ингер с Мартой помочь гостьям – благо служанки хорошо знали, что именно требуется для того, чтобы любая дама почувствовала себя в безопасности и комфорте. Хельга только буркнула что-то себе под нос, но тут же ушла.

Пока Ингрид и Элина пребывали в своих комнатах, я прошла в столовую и уточнила у Ханны, всё ли готово к обеду. Ханна, с видом человека, сделавшего невозможное, вытерла руки о фартук и уверила меня, что всё в порядке – и что слуги уже пообедали. Это было важно: мне претила сама мысль, что мои люди, будут бегать голодными, пока не выполнят все указания, как это было принято в доме Корсмо в Бергенхольме. Здесь – мой дом и всё будет по-другому.

Через какое-то время двери столовой распахнулись. Свекровь вошла первой – будто именно ей принадлежали все права распоряжаться пространством. Ингрид не просто шла, а плыла. Не колеблясь ни секунды, она направилась к тому концу стола, который традиционно считался почётным – к месту главы семьи. Элина двигалась тенью позади, но выбрала место сразу же – справа от моей свекрови.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок вызова, но не подала виду. Спокойно, без малейшей суеты, я прошла к противоположному концу длинного стола и села на своё место. Оно было скромнее, но именно отсюда хозяйка руководила подачей блюд и беседой.

Арвид, войдя следом, замер на мгновение, его взгляд скользнул по матери, усевшейся во главе. Что-то промелькнуло в его глазах – не гнев, скорее оценка и… понимание? Он молча обошёл стол и сел рядом со мной. Маленькое действие. Но в тот момент оно значило куда больше, чем слова. Хельга, войдя с подносом, одобрительно кашлянула, она поставила его на стол и расположилась рядом с Улафом. Поближе к нам. Магнус занял место напротив Асты.

– А вот и наш обед, – сказала я ровным голосом, когда Ханна начала расставлять супницы.

Ингрид с некоторой церемониальностью приподняла крышку. Её тонкий, холеный нос едва заметно сморщился.

– Благословенный… тушёная треска и корнеплоды, – произнесла она с лёгкой, но отчётливой ноткой брезгливости. – Простите, но я забыла, как… самобытно питаются в этих краях.

– Еда здесь простая, но здоровая и сытная, – ответила я с вежливой улыбкой, не поднимая глаз от своей тарелки. – Однако, если вы желаете более изысканных, столичных блюд, я могу распорядиться. Улаф мог бы привезти нужные продукты. Правда, это займёт время.

В этот момент Хельга, ставя перед Арвидом небольшую корзинку с хлебом, проворчала себе под нос, но так, чтобы слышали все:

– Обычно в этих краях незваные гости благодарят за пищу и кров, а не суют свой нос в кастрюли, пока хозяин дома не прочтёт молитву.

Магнус, поднося ко рту стакан воды, резко кашлянул, подавившись. Арвид опустил голову, прикрыв глаза рукой, но я успела заметить, как уголок его рта дрогнул. Фру Ингрид же застыла, будто проглотила острую ледяную иглу. Цвет её лица из бледного стал почти фарфорово-белым. В наступившей неловкой тишине Арвид поднял голову. Его лицо было совершенно спокойным. Он сложил руки и, глядя прямо перед собой, негромко, но чётко произнёс:

– Благословенный, благодарим тебя за эту пищу, которую мы сейчас примем, и руки, что её приготовили. Дай нам мудрости в наших речах и милосердия в наших сердцах. Аминь.

Короткая, простая молитва, прозвучала как финальный аккорд, ставящий точку в обмене колкостями и напоминающий всем об истинном порядке вещей за этим столом.

– Сын мой, – заговорила Ингрид ледяным тоном, глядя в сторону. – Мне кажется, твоя… домоправительница… позволяет себе излишнюю дерзость.

Я затаила дыхание. Арвид медленно поднял на неё взгляд.

– Хельга знает своё дело, – прозвучал его ровный, негромкий голос. – Она не просто домоправительница, и вам это прекрасно известно, матушка. За многие годы верной службы моя няня заслужила право на уважение и… на собственную прямоту.

Ингрид повернула к нему голову. На секунду в её холодных глазах мелькнуло нечто, похожее на настоящее, неконтролируемое недоумение. Будто она впервые поняла, что её сын, продолжение и опора, может встать на защиту кого-то другого в её присутствии.

Пауза затянулась, становясь невыносимой. Я решила сбить накал, переведя разговор в спокойное русло.

– Надеюсь, ваша дорога прошла без особых происшествий?

– Ах, дорога… – Ингрид театрально вздохнула, откладывая ложку. – Эти ужасные колеи, этот пронизывающий ветер…

Было заметно, что она быстро взяла себя в руки и решила избрать другую тактику в поведении. Она скорбно покачала головой, достала платок, приложила его к сухим глазам и, игнорируя меня, обратилась к сыну.

– Нам пришлось выехать ещё вчера ночью, твой помощник, дорогой, не смог найти ни одной приличной каюты на пароходе до Нордхейма. Это возмутительно! Неужели сообщение на север настолько загружено, что о билетах нужно думать за несколько дней?

Арвид, намазывая масло на хлеб, ответил без особой эмоции:

– Обычно, когда люди едут в столицу, они договариваются об обратном пути заранее. Это то, что касается пассажирских судов. Думаю, мой помощник просто не посмел предложить вам места на грузовом судне. Там, согласитесь, нет никаких удобств для дам.

Я решила продолжить свою дипломатическую разведку.

– Я смотрю, вы путешествуете налегке. Где же ваш багаж и слуги? Надолго ли вы планируете задержаться в Нордхейме?

Мне ужасно хотелось спросить прямо: «И сколько вы собираетесь торчать здесь, у нас?» – но я сдержалась.

Мать Арвида отпила глоток воды, её пальцы плотно сжали хрустальный бокал. Она снова не удостоила вниманием мой вопрос и сказала в никуда.

– Надеюсь, раз уж я здесь, мой сын решит вопрос с нашей отправкой. На пароходе от Рёнсвальгена всего три часа, а если опять трястись в экипаже – это займёт целый день. Я, конечно, надеюсь побыстрее увидеть мою дорогую подругу.

Она произнесла это, но её взгляд, скользнувший с Арвида на меня, был странным – в нём не было нетерпения, а лишь холодная, расчётливая оценка.

– Хотя, признаться, мне не терпелось увидеть именно вас, – добавила она, и в её голосе прозвучала странная, металлическая нота. Я уловила в её тоне досаду. Словно она ожидала увидеть во мне дрожащую девочку, готовую упасть перед ней ниц, а увидела… хозяйку.

Обед продолжался в тягостной тишине. Только ложки, осторожно касающиеся фарфора, да редкие замечания о погоде. Я заметила, как Арвид время от времени бросает на меня внимательные взгляды, будто оценивая мои ответы, манеру держаться, слово за словом.

После того как Ханна унесла пустые тарелки, свекровь изящно вытерла губы салфеткой.

– Линда, я хочу осмотреть дом, – заявила она, обращаясь ко мне. – Он очень изменился, я не была здесь много лет. Покажи мне, как вы здесь все устроились.

Как хозяйка, я должна была встать и проводить её. Но прежде чем я сделала движение, Хельга, уносящая солонки, чуть заметно мотнула головой: «Не нужно». Я поняла. Подчиниться сейчас – означало признать её право распоряжаться здесь.

– Хельга с удовольствием проведёт вас и всё покажет, – сказала я мягко, но не оставляя места для возражений. – Она лучше всех знает этот дом.

Ингрид приподняла тонкую бровь, явно не ожидая отказа. Но промолчала. Она встала, и все, кроме Арвида и меня, поспешили встать вслед. Элина, отходя, на мгновение задержалась. Она повернулась ко мне, и на её прекрасном лице появилась милая улыбка.

– Спасибо за вашу доброту и гостеприимство, графиня, – произнесла она тихим, мелодичным голосом. – Простите, если наше присутствие создаёт для вас неудобства.

Её взгляд скользнул к Арвиду, а затем снова ко мне. И в этом взгляде, быстром и оценивающем, я успела уловить то, что подтвердило мои худшие подозрения. Её молчание за обедом было стратегией. Эта девушка не была простой, застенчивой спутницей. Она выжидала, изучала обстановку, взвешивала силы.

– Ваш визит ничуть не осложняет нашу жизнь, – ответила я с той же вежливой улыбкой, за которой не было ни капли тепла.

Элина ответила полуулыбкой и быстро выскользнула из комнаты вслед за Ингрид.

Когда дверь за ними закрылась, воздух в столовой словно обновился. Я откинулась на спинку стула, глубоко вдохнула и повернулась к Арвиду. Он сидел, сцепив руки, его лицо было задумчивым.

– Мне нужно поговорить с тобой, – сказал он тихо. – Позже. Наедине.

В его голосе была серьёзность, и ещё что-то… что заставило сердце дрогнуть.

– Конечно, – ответила я.

Но прежде чем мы успели разойтись, в дверь постучали. На пороге вновь появился Тур, взъерошенный и взволнованный.

– Господин Корсмо… Там какой-то извозчик просил вам передать. Бургомистр Петерсен вернулся в поселение.

Тишина опустилась на комнату, как снег ночью – без предупреждения.

Мужчины тут же поднялись и ушли в кабинет – совещаться, обсуждать, принимать решения.

Мы остались в столовой. Ханна с Мартой молча собрали посуду. Аста сказала, что будет в классной комнате. Ей нужно подготовиться к завтрашним занятиям и проверить тетради, а там, по крайней мере, тихо. Я кивнула, а сама я вдруг почувствовала ужасную усталость. Хотелось спрятаться хоть на час, уйти в тишину и забыть этот ледяной взгляд Ингрид, неискреннюю улыбку фрёкен Мунк, эти навязанные роли и невысказанные угрозы.

И я решила: пойду в нашу комнату. Закрою дверь. Достану дневник и погружусь в ту историю, другую жизнь. Там тоже хватало боли… но там, по крайней мере, всё было честно. Мне хотелось узнать – как Аннели добралась домой. И что ждало её после стольких лет отсутствия. Признание? Отчуждение? Прошлое, от которого нельзя убежать? Я вдруг осознала, что мне жизненно необходимо на какое-то время перестать быть Линдой Корсмо. Хотелось стать просто читателем, сопереживающим другой женщине, чьи тревоги и надежды сейчас казались такими знакомыми и такими далёкими.

Глава 60

Запись двадцать девятая.

К концу второй недели после случившегося мы, наконец, увидели берег. Сначала над горизонтом поднялась бледная полоска земли, затем развернулся низкий купол неба над свинцовой водой, и вскоре показались мачты чужих кораблей, стоявших в узком проливе, как лес из тёмных стволов. Амстерштад встретил нас шумом и беспорядочной жизнью, которую невозможно было сразу понять после долгих дней тишины и качки. Всё двигалось и звенело, словно огромный механизм, где каждый человек был шестерёнкой, каждый крик имел назначение, а каждый шаг был связан с чужим шагом невидимой нитью.

Я стояла на палубе, держала Сигурда за плечо и чувствовала, как сердце бьётся быстрее обычного. Перед нами раскрывался порт, какого я прежде не видела. Тут повсюду лежали груды канатов, свившихся в тяжёлые клубки, стояли девушки с корзинами на бёдрах, мальчишки бегали между бочками с сельдью, а краснолицые грузчики перекрикивали друг друга на резком, быстром наречии. Деревянные причалы, почерневшие от соли и времени, тянулись к берегу, где громоздились склады, узкие дома с высокими фронтонами и вывески торговых контор. Пахло дёгтем, мокрым деревом, пряностями, потом и смолёными парусами. Всё вокруг казалось огромным, шумным, бесконечным, будто я оказалась внутри живой реки, где не было места одиночным мыслям.

Мы попрощались с капитаном Роулингсом. Эдмунд стоял прямо, словно пытаясь скрыть внутри себя всё то, что не хотел выпускать наружу. Он твёрдо пожал руку своему первому помощнику – вернее, теперь уже капитану норвежского королевского корабля, потому что именно так встретила Арне Корсмо многочисленная команда, выстроившись на берегу: шумно, с особыми словами и уважением.

С английского судна вместе с нами сошёл юнга. Оказалось, он был родом из большого поселения возле Фредриксстадена. Ещё ранее он рассказывал мне, как с детства мечтал стать мореходом и как ему невероятно повезло попасть на службу к самому капитану Корсмо. Эти разговоры случались часто, вечерами, когда я выходила из каюты вдохнуть свежего воздуха, а он сидел рядом, присматривал за Сигурдом и не сводил взгляда с моря.

Капитан Роулингс, поправив треуголку, подошёл ко мне. Его обычно жёсткое лицо смягчилось.

– Удачи вам, миледи, – сказал он хрипловатым голосом. И мне даже показалось, что его глаза на мгновение увлажнились. Он махнул рукой в сторону Арне, развернулся и зашагал прочь к своему судну, растворяясь в толпе портовых грузчиков.

Мы втроём – я, Арне и Сигурд, который уцепился за мою юбку, – смотрели ему вслед. Вдруг капитан остановился, резко развернулся и быстрыми, решительными шагами пошёл обратно. Моё сердце замерло. Он подошёл вплотную, что-то достал из внутреннего кармана своего камзола, и… присел на корточки перед Сигурдом. В ладонь моего сына он вложил тяжёлый, старинный морской компас в латунном корпусе, покрытом тонкой патиной времени. Стрелка, покоясь под толстым стеклом, указывала на север. Затем он поднял взгляд на меня. Его глаза были необычайно серьёзны.

– Берегите эту реликвию, – сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в память. – Мне его когда-то подарили с условием: передать чистой душе. До сих пор такой я не встречал. Теперь я знаю, что поступаю правильно. Вашего сына ждёт великое будущее.

Сказав это, он резко встал и ушёл, не оглядываясь, и вскоре туман портовой утренней дымки скрыл его коренастую фигуру. Арне, стоявший рядом, после долгой паузы произнёс:

– Это очень дорогой подарок. Он не исчисляется деньгами. Храните его.

Закупив всё необходимое в этом сумасшедшем городе, включая тёплую, практичную одежду для меня и ребёнка, мы пересели на норвежский корабль и отправились в последний переход – домой.

Плавание заняло около двух недель, и с каждым днём я всё острее чувствовала приближение родных земель. Воздух становился холоднее, острее. Команда, суровые норвежские моряки, относилась ко мне с почтительным радушием. Когда я с сыном выходила на палубу, они приветливо улыбались. Кто-то незаметно вкладывал в ладошку мальчика кусочек засахаренной клюквы или сушёной рыбы, кто-то мастерил из обрезков дерева маленькие лодочки или фигурки троллей и подмигивая протягивал их ему. Вечерами я ужинала в капитанской каюте в компании Арне. Кок, старый ворчун по имени Ларс, старался нам угодить, готовя простую, но сытную норвежскую еду: наваристую уху из только что пойманной трески с картофелем и сушёным укропом; тушёную баранину с брусничным соусом; плотные, сладковатые лепёшки, которые Сигурду очень нравились, и он просил их мазать маслом; и на десерт – рисовый крем с корицей, редкое лакомство. За столом мы много разговаривали.

Арне расспрашивал, что ждёт меня дома, как я представляю себе встречу. Я говорила неуверенно, боясь надеяться. А он, в свою очередь, рассказывал о себе. О детстве среди фьордов, о юности, проведённой в море. И однажды, в тихий вечер под скрип такелажа, он поведал мне, как потерял жену и двоих маленьких сыновей. Это случилось во время одного из восстаний, когда он был в долгом плавании. Их дом сгорел дотла, и он вернулся на пепелище. Именно тогда я поняла, с кем свела меня судьба. Должность первого помощника на английском корабле была лишь временной ширмой, удобной для дипломатической миссии.

Из наших бесед, всё более доверительных, я постепенно сложила картину. Арне Корсмо был потомком древних ярлов, человеком с огромным влиянием и целым рядом важных, часто тайных должностей. Он был военным командиром, колониальным администратором в далёких землях, представителем интересов норвежско-датской короны и крупных торговых компаний. Он вёл переговоры с английским королём и голландскими купцами, его слово значило очень много. Когда это осознание накрыло меня, мне стало и неловко, и смешно. Я вспомнила, как в самом начале, отчаявшись, пыталась отдать ему драгоценности, в которых бежала из Сада Тысячи Роз. Как он тогда лишь улыбнулся той своей редкой, смягчающей лицо улыбкой, и отказался. Этот человек обладал богатствами и титулами, о которых я и помыслить не могла.

И когда я смотрела на него при свете капитанской лампы, я видела, как он красив. Именно той суровой, северной красотой древних викингов: высокий лоб, прямой нос, твёрдый подбородок, пронизывающий взгляд светлых глаз. Но когда он поворачивался левым профилем, я невольно вздрагивала. Ужасный, белёсый, неровный шрам тянулся от виска через скулу почти до угла рта, уродливо стягивая кожу. Это была отметина от сабельного удара, полученного в одной из стычек. И каждый раз, заметив мой непроизвольный взгляд, Арне мрачнел, замолкал и спешил закончить ужин под каким-нибудь предлогом. А однажды, после того как я в очередной раз задержала взгляд на этом шраме, он не появлялся в каюте три дня, и ужин мне приносил юнга. Сколько раз я ругала себя за эту невольную жестокость! И внезапно, в одно из таких раскаяний, я с ясностью поняла: мне всё равно на его шрамы. Я перестала их видеть. Теперь я видела лишь его – умного, сильного, одинокого человека с израненной душой, который проявил к нам, чужим людям, такую неоценимую щедрость и заботу.

Наконец, мы сошли на берег в знакомом, таком родном и одновременно пугающе чуждом порту. Воздух пах сосной, рыбой и домом. Арне поинтересовался, куда именно меня нужно доставить, и дал указания своему помощнику, молодому офицеру с серьёзным лицом. Когда я, уже одетая в простое, но добротное шерстяное платье, сидела в наёмной карете, прижимая к груди сонного Сигурда, моё сердце разрывалось на части. Капитан Арне Корсмо стоял рядом с экипажем, его лицо было холодно и непроницаемо. Он лишь коротко кивнул мне. Затем открыл дверцу, наклонился, взял Сигурда на руки и что-то прошептал ему на ухо. Сон мгновенно слетел с лица сына, он расплылся в самой счастливой улыбке и радостно закивал. Арне бережно передал мне его, и на мгновение пристально посмотрел в глаза. В том взгляде было столько невысказанного, что у меня перехватило дыхание. Он стукнул по панели, словно подавая знак вознице, и резко захлопнул дверцу.

Раздался свист кнута, покрик кучера, и карета тронулась. Мне невыносимо хотелось выскочить, побежать за ним, крикнуть, чтобы он взял меня с собой, что я готова стать последней служанкой в его доме, лишь бы не оставаться одной с этим страхом. Но вместо этого я сидела прямо как статуя, судорожно прижимая к себе сына и зажатый в руке старинный компас. Я направлялась в неизвестность. К отчему дому. И не знала, как меня там встретят с трёхлетним, смуглым ребёнком на руках. Ведь с того дня, как я, юная и наивная, поднялась на борт отцовского корабля, прошло целых пять лет. Пять лет, изменивших всё.

Глава 61

Бургомистр Нильс Петерсен планировал провести в столице ещё два дня. Ему предстояли встречи в канцелярии, подписание договоров о поставке леса, визит к статс-секретарю и ужин в купеческой гильдии. Эти дела требовали его внимания, но также оставляли достаточно времени для привычных столичных развлечений.

Его размышления прервал громкий стук в дверь номера престижной гостиницы. На пороге стоял запыхавшийся слуга из его дома – старый, преданный Хакон. Его лицо было смертельно бледным, а в глазах читался страх.

– Господин бургомистр… простите… – мужчина едва мог выговорить слова, ловя ртом воздух.

– Что случилось? Говори! – Петерсен, облачённый в дорогой халат, нахмурился, предчувствуя недоброе.

– Госпожа… фру Сигрид… Она пропала.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нелепые.

– Что значит «пропала»? – его голос стал тихим и опасным.

– Утром она не вышла к завтраку. Её камеристка, заволновалась, пошла в покои… Комната пуста, господин. Кровать не разобрана. Как будто она… не ложилась.

В голове Петерсена застучал яростный молоток. Он заставил себя дышать ровнее.

– Искали? Весь дом? Сад?

– Весь дом перевернули вверх дном, господин. Конюшни, сараи… Нигде. Как сквозь землю провалилась. Её старая служанка Фрида… она говорит, что вчера вечером всё было как обычно. Они проводили вас на причал, вернулись. Фру Сигрид сказалась нездоровой, жаловалась на головную боль и попросила не беспокоить. Больше её никто не видел.

Бургомистр впился в слугу взглядом, пытаясь обнаружить ложь, но видел лишь животный страх.

– С ней пропали какие-нибудь вещи? Драгоценности? Деньги? – выдохнул он.

– Мы… мы не обыскивали комнату, господин. Сперва бросились искать саму госпожу. Съездили на рынок, обошли лавки, в которых она бывает, осторожно расспрашивали… Никто ничего не видел. Потом спросили у извозчиков на постоялых дворах. Те тоже пожимали плечами…

Слуга замялся.

– Говори!

– Один возница сказал, что последний раз видел фру Сигрид вчера, когда она провожала вас на причале. А потом… потом она стояла и разговаривала с графиней Корсмо. Возле трактира.

Петерсен замер. Ледяная волна прокатилась по его спине. Графиня Корсмо. Эта выскочка, жена графа, которая вела себя так вольно, так непривычно для аристократки. Она лазила по крышам, опекала сирот и постоянно околачивалась в церковном приходе. Она только притворялась доброй, эта благодетельница нищих. Под маской милосердия наверняка скрывается расчётливый ум. Она могла вложить в голову Сигрид любые, самые опасные мысли.

– Приход… – невольно вырвалось у него. Мысль, острая и ядовитая, царапнула изнутри. Церковь. Пастор.

Внезапно все кусочки мозаики, разбросанные годами ревности и подозрений, сложились в единую, ужасающую картину. Сигрид могла сбежать не просто так. Она могла бежать к нему. К Бьорну. К этому пастору, который когда-то был её женихом.

Воспоминание, горькое и жгучее, нахлынуло. Ему, Нильсу Петерсену, тогда ещё только начинающему карьеру чиновника, пришлось немало постараться, чтобы перебить сватовство и уговорить родителей Сигрид – богатых, но незнатных торговцев – отдать дочь за него, перспективного человека с влиятельными покровителями. Ему даже было на руку получить назначение в далёкий Рёнсвальген – уехать подальше, начать новую жизнь, где имя Бьорна будет забыто. И каково же было его изумление и ярость, когда через несколько лет он узнал, что консистория назначила нового пастора в их приход. И этим пастором оказался он. Бьорн. Как будто судьба специально издевалась над ним.

Он вспомнил тот день их первой встречи в Рёнсвальгене. Сигрид, встретив бывшего жениха у церковной ограды, вспыхнула, как девочка. Её глаза, давно потухшие в браке с ним, вдруг распахнулись и наполнились таким светом, такой неподдельной радостью и болью одновременно, что у него сжались кулаки. В тот миг он ясно увидел: она всё ещё любила этого человека. Эта мысль разъедала его изнутри все последующие годы. Он так и не смог покорить эту женщину, завоевать её сердце. Она отдавалась его страсти с закрытыми глазами, её тело напрягалось при прикосновениях, и это выводило из себя неимоверно. Ему хотелось сломать эту холодную стену, а заодно стереть с лица земли этого пастора с его кроткими речами и понимающими глазами. Но он сдерживался. Открытый конфликт со служителем церкви, даже в такой глуши, был чреват. Но в ту памятную ночь, после встречи у церкви, он всё же дал волю рукам. Тогда он впервые «объяснил» Сигрид, что негоже добропорядочной замужней женщине глазеть на чужих мужчин, особенно на служителей. Он видел, как ей противны были его ласки после этого, и ярость только росла.

Теперь, стоя в номере дорогой гостиницы и слушая сбивчивые объяснения слуги, он был практически уверен. Его жена сбежала. И ключевую роль в этом сыграл не кто иной, как пастор Бьорн. А эта Линда Корсмо… она была как раз тем связующим звеном, той «благодетельницей», которая могла обеспечить помощь, убежище, и организовать побег. Она постоянно вертелась в приходе! Графиня и пастор, должно быть, снюхались.

– Собирай вещи, – резко бросил он слуге. – Мы возвращаемся в Рёнсвальген. Немедленно.

Ему нужно было найти Сигрид. Вернуть эту бесстыдницу домой, туда, где её место. И затем – наказать. Наказать всех, кто посмел встать у него на пути. Пастора, который забыл о своём сане. И особенно – графиню Корсмо, которая осмелилась влезть в его семейные дела и разрушить покой. Он заставит всех их пожалеть о содеянном. Пастора можно будет обвинить в растлении замужней женщины или в похищении – для этого хватит его слова и давления на нужных людей. А графиню… С ней нужно действовать тоньше. Но и её можно поставить на место, распространив слухи о недостойном поведении, или через мужа, графа, который, судя по всему, и сам был ею недоволен.

Петерсен не стал откладывать ни минуты. Он приказал запрягать лошадей и к вечеру уже ступил на причал Рёнсвальгена. Ветер был сырой и холодный, серые тучи давили на плечи. Бургомистр быстро сошёл с судна, за ним последовали двое помощников. Сначала он собирался немедленно ехать домой, но вдруг вспомнил слова перепуганного слуги. «… стояла возле трактира с Линдой Корсмо». Значит… начнём здесь.

Он резко остановился, заставив сопровождающих чуть ли не натолкнуться на него.

– Зайдём сюда, – бросил он, кивнув на крепкое здание трактира. Окна светились тусклым, закопчённым огнём.

Внутри пахло элем и жареным салом. Несколько местных рыбаков, забившихся в угол, при виде бургомистра поспешно умолкли и уставились в свои кружки. Петерсен, не снимая плаща, подошёл к стойке, где хозяин, толстый, лысоватый Борг, вытирал глиняные кружки.

– Борг, – его голос был тих, но от этого не менее властен. – В день моего отъезда. Моя жена. Она была здесь?

Хозяин заёрзал, взгляд мужчины метнулся к выходу.

– Фру Петерсен? Ну, как сказать… – он замялся.

– Я не люблю повторять, – Нильс положил на стойку две монеты, серебряную и рядом медную. Награда за правду или намёк на будущие неприятности – Борг понял и то, и другое.

– Была ваша жена. Сидела вот за тем столиком. С графиней Корсмо, её компаньонкой и… ну, со старой Хельгой, что у графа домом заправляет.

– О чём говорили?

– Не слышал, честное слово! Шумно здесь, да и не лез я в дамские разговоры. Сидели недолго. Ваша супруга что-то сказала, встала и ушла. А графиня с другими ещё посидели, потом тоже ушли. Вот и всё.

Петерсен молча забрал монеты со стойки и развернулся. Этой информации было достаточно. Линда Корсмо определённо была причастна.

Дом встретил его гробовой тишиной. Вся прислуга, от горничной до повара, стояла, выстроившись в холле. Лица были бледны, глаза опущены. Фрида, старая служанка его жены, тряслась так, что слышался стук челюстей.

– Ну? – одно это слово, брошенное хозяином, прозвучало как удар. – Где моя жена?

Все молчали. Он подошёл к Фриде вплотную.

– Ты была последней, кто её видел. Куда она делась, говори, старая ведьма!?

– Не… не знаю, господин… Клянусь… – женщина чуть не плакала. – Велела не беспокоить… Утром… её не было…

Мужчина с силой оттолкнул служанку и тяжёлыми шагами прошёл наверх, в их общую спальню. Он резко дёрнул верхний ящик массивного комода. Бумаги, перевязанные лентой – документы на её небольшое приданое, семейные письма – исчезли. С силой выдвинув следующий ящик, он не обнаружил там шкатулки с её драгоценностями – фамильными серёжками и брошью матери. Исчез и кошелёк с деньгами на хозяйственные мелочи, который он ей изредка выдавал.

– Эльза! – крикнул он, и в дверь робко заглянула молодая горничная. – Осмотри гардероб. Быстро. Чего не хватает?

Девушка начала лихорадочно перебирать платья в большом шкафу. Её отчёт был краток: пропали самое тёплое шерстяное платье тёмного цвета, практичная дорожная юбка, кофта, ботинки и самый простой, без отделки, плащ. Бальные и нарядные платья все на месте.

«Значит, не на бал собралась, – пронеслось в голове у Петерсена. – Уехала налегке. И недалеко. Прячется где-то здесь, в поселении».

Он вернулся в прихожую, где слуги всё ещё стояли, не смея пошевелиться.

– Ночью, – обратился он ко всем, – кто-нибудь слышал шум? Карету? Голоса?

Молчание и отрицательные качания голов были ему ответом. Никто ничего не видел, не слышал. Словно его жена растворилась в ночном тумане.

Но бургомистр не верил в чудеса. Он взял со стола тяжёлую лампу с керосиновой горелкой и, не говоря ни слова, прошёл через весь дом на задний двор. Задворки выходили в узкий, неосвещённый переулок, ведущий к хозяйственным постройкам и к окраине поселения. Он открыл калитку в глухом заборе, через которую выносили мусор и принимали доставки. Лампа бросила жёлтый, прыгающий круг света на утоптанную землю. Он присел на корточки, вглядываясь.

И тут луч света выхватил из темноты и грязи пятно другого цвета – что-то серое, чуть вдавленное в землю. Он протянул руку и поднял предмет. Это была дамская перчатка из тонкой лайки. Одна. Мокрая, грязная по краям, но ещё не до конца пропитавшаяся влагой. Та самая, что Сигрид всегда носила в прохладную погоду.

Он сжал мокрую кожу в кулаке. Все сомнения исчезли. Она не просто ушла. Она сбежала. Прокралась через эту калитку под покровом ночи, в темноте, возможно, выронив перчатку в спешке или от нервной дрожи.

Теперь он знал, где искать в первую очередь. Не в лавках, не у чужих людей. Там, где она могла надеяться найти защиту, утешение и… любовь. Место, которое он ненавидел все эти годы.

Он медленно поднялся, сунул перчатку в карман своего плаща и обернулся к помощникам, которые молча наблюдали за ним из темноты двора.

– Завтра, – проговорил он, и его голос в ночной тишине казался металлическим, – мы отправимся в церковь. Навестим нашего доброго пастора. Мне кажется, у него для нас найдётся… интересная проповедь.

Глава 62

Мне показалось, что я проснулась раньше всех. В доме стояла та особенная, хрустальная тишина, что бывает лишь на рассвете, когда мир ещё спит. Но стоило прислушаться, как сквозь эту тишину начали просачиваться звуки: приглушённый лязг посуды из кухни, скрип половиц где-то внизу, сдержанные шаги. Слуги уже встали. С появлением гостей, особенно таких, лишней минуты в кровати не полежишь. Я вздохнула, поднялась и начала одеваться.

Из умывальной комнатки доносились звуки. Вскоре вышла Аста, вытирая лицо полотенцем.

– Проснулась? – спросила она тихо.

– Да, уже не спится. Надо ехать в приют. У меня дурное предчувствие, Аста. Бургомистр вернулся, и он, конечно, уже знает, что жена сбежала. Неизвестно, что нам ждать от этого дня.

Аста слегка нахмурилась, лицо стало серьёзным.

– Оставь это мужчинам, Линда. Я даже рада, что мы вчера всё рассказали твоему мужу и капитану Лангарду. Женщинам и старикам трудно тягаться с властью. Давай будем заниматься тем, что наметили. – Её взгляд прояснился, и на губах появилась лёгкая улыбка. – Неужели мы заберём сегодня Катрину домой? Я так рада!

Я обернулась к ней, но улыбнуться в ответ не смогла. Мои брови невольно сошлись на переносице.

– Как бы наши гостьи не обидели девочку, – проговорила я вслух свою тревогу. – Я даже подумала, может, оставить её в приюте, пока они не уедут. Не хотелось бы, чтобы Катрина чувствовала себя неуютно от вопросов и взглядов моей свекрови. Это может ранить её.

– Нет, Линда, – она вскинула на меня умоляющий взгляд. – Пожалуйста, давай заберём её сегодня. Мне не нравится сама мысль, что она останется там ещё на несколько дней. Я обещаю, что буду оберегать её от ненужного общения. Если что, можно поставить ещё одну кровать в её комнате, и я смогу быть с ней постоянно.

– Посмотрим, – мягко сказала я. – Но давай договоримся: сегодня, когда приедем в приют, не говори Катрине сразу, что его светлость дал согласие. Мало ли что может случиться в последний момент. Скажем ей только тогда, когда Арвид поговорит с преподобным. Но попроси, однако, фру Эстер подготовить её вещи.

Аста быстро закивала, её лицо просветлело.

Мы быстро оделись, выбрав простые, практичные платья, и спустились вниз. Дом уже жил своей жизнью. В столовой было пусто – свекровь и её спутница ещё не появились. Зато из кухни доносился аппетитный запах свежего хлеба и звонкий лязг посуды.

Едва мы переступили порог столовой, как навстречу нам из кухни выскочили Тор и его брат. Парни жевали на ходу, в руках у них были недоеденные куски хлеба, а вид – испуганный, словно их застали за кражей.

Тор, увидев нас, чуть не поперхнулся, но тут же вздохнул с огромным облегчением, судорожно проглатывая кусок.

– Ох, это вы, фру Линда! – выдохнул он, утирая рот рукавом. – А мы уж, грешным делом, подумали, что это мать господина идёт. А нам… ну, неловко с ней встречаться. Страшно даже.

Они попытались бочком протиснуться к выходу, но я решительно поймала их, развернула и подтолкнула обратно к кухне.

– А ну-ка, стоять! – скомандовала я тоном, не терпящим возражений.

В дверном проёме показалась Ханна. Она упёрла руки в бока и смотрела на парней неодобрительно, но с материнской строгостью.

– Быстро вернулись на место и доели весь свой завтрак! – громко сказала я, глядя на них в упор. – У вас, помимо работы, есть ещё учёба. А на это нужны силы не меньше, чем лошадей чистить или дрова колоть. Голодный работник – плохой работник, а голодный ученик – ещё хуже.

Ханна тут же подхватила, кивая головой так, что её чепец чуть съехал набок:

– Вот и я им говорю то же самое, фру Линда! А они, как только услышали шаги, тут же стреканули, как два перепуганных зайца. И куски похватали, тьфу!

Я покачала головой, глядя на смущённые лица мальчишек.

– Послушайте меня, – сказала я твёрдо. – У нас в этом доме свой уклад. Я ваша хозяйка. И не хочу больше видеть, что вы бросаете еду и убегаете, словно воришки, только потому, что кто-то спускается по лестнице или идёт по коридору. Достаточно просто почтительного отношения, поклона, если встретитесь с графиней. Но жить мы будем по тому расписанию, которое у нас сложилось. И менять его кому-то в угоду, я не собираюсь. Понятно объяснила?

Ребята закивали, смущённо, но благодарно улыбаясь.

– Понятно, фру Линда, – пробормотал Тор.

– Вот и славно. Марш за стол!

Они вернулись на свои места, где их ждали тарелки с дымящейся кашей, ломти свежего хлеба и нарезанный сыр. Мы с Астой прошли в столовую.

Марта уже расставляла приборы на длинном столе, стараясь делать это бесшумно. Я огляделась.

– А где Ингер? – спросила я.

Девушка бросила быстрый, нервный взгляд в сторону коридора, ведущего к гостевым комнатам, и закатила глаза.

– Помогает нашим гостьям с туалетом, – прошептала она, подойдя ближе. – Они капризничать изволят. То вода недостаточно горячая, то полотенца жёсткие, то зеркало кривое.

Девушка тяжело вздохнула, поправляя салфетку.

– Как же хорошо мы здесь жили, пока они не приехали… – вырвалось у неё. Она тут же спохватилась, залилась краской и прижала руку ко рту. – Ой, простите, фру Линда! Я глупости говорю, не слушайте меня. Я не должна…

Усмехнувшись, я приложила палец к губам. В глубине души я была с ней полностью согласна. И, думаю, не только я, но и все в этом доме.

В этот момент послышался шелест дорогих тканей и размеренные шаги. Мы все обернулись, выпрямив спины. В столовую вошла Ингрид. Выглядела она безупречно, даже в этой глуши умудряясь сохранять вид светской дамы, хотя тени под глазами выдавали усталость. За ней ступала Элина в красивом, явно слишком нарядном для утра платье нежного лавандового цвета.

– Доброе утро, – произнесла свекровь сухо, чуть кивнув мне.

– Доброе утро, – отозвалась я, стараясь быть любезной. – Как вам спалось?

Ингрид поморщилась, усаживаясь на то же место, что и вчера.

– Спала плохо, – пожаловалась она, и Элина тут же сочувственно закивала. – Этот постоянный скрип… Дом словно живой, всё стонет и охает. А отсутствие элементарных удобств просто ужасно. С утра голова раскалывается.

Она окинула стол критическим взглядом и требовательно спросила:

– А где мой сын?

В этот самый момент входная дверь распахнулась, впуская в душноватую атмосферу дома поток свежего, утреннего воздуха. С улицы вошла Хельга. Её щеки разрумянились от ветра, в руках она держала корзину с бельём. Услышав вопрос графини, она остановилась, и особо не церемонясь ответила:

– Хозяин в своём кабинете. Завтракать будет там, вместе с капитаном. Просили не беспокоить по пустякам.

Сказав это, она прошла в кухню, и я услышала, как она что-то говорит Ханне. Через несколько минут она вернулась с подносом и направилась по коридору в сторону кабинета Арвида.

Я проводила её взглядом. Хотелось пойти следом и перекинуться с мужем хотя бы парой слов. Мне нужно было подтверждение нашей вчерашней договорённости, нужно было увидеть его глаза и понять, что он не передумал. Я надеялась, что он сдержит слово и приедет сегодня в приют, чтобы решить судьбу Катрины. Но я сдержалась. Сейчас не время навязываться. Если они заперлись с Магнусом, значит, дело серьёзное. Возможно, они обсуждают ситуацию с бургомистром.

Ханна с Мартой начали вносить наш завтрак, расставляя блюда на столе. Аромат овсяной каши с ягодами и свежесваренного кофе немного разрядил обстановку. Мы сидели вчетвером в молчании, нарушаемом лишь звуком приборов. Я поняла, что Хельга с Улафом к нам не присоединятся. Это меня немного расстроило – с нянькой я чувствовала себя куда спокойнее и увереннее.

Сегодня свекровь не стала «водить носом» над тарелкой, а сразу приступила к еде. Утреннюю молитву она проигнорировала, а я не стала настаивать. Хозяина и старшего мужчины за столом не было, и брать на себя эту роль мне совсем не хотелось.

Несмотря на жалобы и головную боль, аппетит у матушки был отменным. Она с удовольствием поглощала молочную кашу, щедро сдобренную маслом, и делала это с таким усердием, что ложка скребла по фарфору. Элина бросала на меня быстрые, изучающие взгляды, которые я старательно игнорировала, обсуждая с Астой вполголоса планы на день. Покончив с кашей, свекровь отодвинула тарелку и взяла чашку с кофе.

– Я вижу, вы куда-то собрались, Линда? – спросила она, наконец подняв на меня глаза. – Арвид вчера обмолвился, что ты обучаешь сирот в приюте. Что ж, это, безусловно, благородно. Но позволь спросить, не кажется ли тебе, что это увлечение… несколько странное для женщины твоего положения? Не слишком ли вольно ты себя ведёшь? Хозяйке дома следовало бы позаботиться о своей репутации. И, прежде всего, о муже и продолжении рода, а не о чужих сиротках.

Я внимательно посмотрела на неё. Мой взгляд был спокойным, почти бесстрастным.

– Забота, фру Ингрид, – это прямая обязанность любой хозяйки. Особенно в этом поселении – на земле моего мужа, – сказала я чётко. – Здоровые, обученные дети – это будущие ремесленники, моряки, матери семейств. Заброшенные же дети становятся обузой или, что хуже, бедой для всех. Я лишь исполняю свой долг так, как его понимаю.

В этот момент в столовую снова вошла Хельга, как будто почуяв, что нужна поддержка. Она пристально посмотрела на мою свекровь и произнесла:

– Какие точные и правильные слова. Тут и добавить нечего, не правда ли, фру Ингрид?

Я не стала дожидаться ответа. Встала и кивнула Асте, глазами показывая на выход. Но успела заметить, как свекровь прикусила губу, а её пальцы судорожно сжали край стола. Элина же потупила взгляд, но уголок её рта дрогнул в лёгкой, едва уловимой усмешке.

Глава 63

В кабинете графа воздух был густ не только от табачного дыма, но и от тяжести закончившегося совещания. Только что из комнаты вышли трое: банкир Аксель Свенсон, бледный от внутреннего напряжения бухгалтер и молчаливый мужчина с мрачным, будто высеченным из камня, лицом. Это был господин Эйвинд Томассен, чиновник особых поручений Министерства юстиции, в частных кругах именуемый «государственным адвокатом». Человек, чья дружба с графом Корсмо основывалась на взаимном уважении и полном понимании того, что закон – это инструмент, который нужно уметь держать в руках. Он был спешно вызван, получив от бухгалтера предварительные выкладки и копии банковских отчётов об отчислениях (вернее, об их катастрофической недостаче) в государственную казну.

Теперь Арвид стоял у большого стола, на котором была развёрнута подробная карта Рёнсвальгена. Его пальцы медленно водили по линиям, отмечавшим верфь, границы лесных угодий и поселения. Карандашные пометки бухгалтера, сделанные красным, выглядели как шрамы на теле его владений.

– Ты составил письма в Совет самоуправления провинции и в Обвинительный департамент? – не отрываясь от карты, спросил он Магнуса. – Для официального вызова комиссии?

Капитан, сидевший в кресле с пачкой исписанных листов, кивнул.

– Черновики готовы. Но к ним, Арвид, нужны не подозрения, а железные доказательства. Иначе это будут просто жалобы раздражённого землевладельца. Этим господам нужны не заявления, а нарушения. Подлинные книги, контракты, расписки. То, что у нас есть сейчас, – лишь ключ, чтобы открыть дверь в его кабинет.

Он отложил перо.

– К тому же стоит отбить телефонограмму твоему помощнику в столицу. Пусть немедленно отправит запрос на направление комиссии сюда. Чем раньше закрутится колесо этой машины, тем лучше. Пока она едет, мы должны собрать всё остальное.

Арвид нахмурился.

– А где наш господин бургомистр? Твои люди наблюдают за ратушей со вчерашнего дня. Он там так и не появился.

Магнус пожал плечами.

– То ли он ещё не знает, что ты в курсе его дел и вернулся с определёнными намерениями. То ли настолько самоуверен, что считает себя неуязвимым в своей норе. Или, – добавил он мрачно, – занят поисками жены и вынашивает другие планы.

– Значит ждать, пока он сам объявится, бессмысленно, – заключил Арвид, наконец отводя взгляд от карты. Его глаза встретились с взглядом друга. – Первым делом нам нужно вытащить его из этой норы. Лично. Потребовать отчёты. У нас уже достаточно оснований для расследования. То, что насчитал бухгалтер, и то, что мы подозреваем, даёт мне полное право устроить ему проверку. И сделать это нужно сейчас, пока он не успел что-то подчистить или спрятать.

Магнус кивнул вставая. Его лицо было серьёзно.

– Прямой подход. Мне нравится. Но нужно брать с собой пару надёжных ребят с корабля. Для… усиления аргументов. Человек он подлый, и вокруг себя собрал таких же. Будет пытаться выкручиваться, прикрываться бумажками, размахивать законами и угрожать связями. Нам нужен вес.

Арвид отвернулся к окну, его спина оставалась прямой и напряжённой. Когда он заговорил вновь, голос звучал тихо, но каждое слово было твёрдым и чётким.

– Сначала – законность, Магнус. Всегда сначала – законность. Я приду как собственник и уполномоченный представитель короны, требующий строгого отчёта от нерадивого управляющего. Всё должно быть безупречно с юридической точки зрения. Любая наша ошибка станет его козырем.

Он обернулся. На лице его не было ни гнева, ни раздражения – только холодная решимость, заставляющая любого, кто знал графа, говорить вполголоса.

– Силу… – он сделал паузу, подбирая слова, – мы будем применять только в одном случае: если он сам начнёт ломать закон. Попытается уничтожить улики, оказать сопротивление или открыто угрожать. До тех пор мы – джентльмены. Пусть и с очень неприятными для него вопросами.

– Да уж, джентльмены против крысы в её собственной норе, – проворчал Магнус, но в его тоне не было несогласия, лишь привычная ирония. – Что ж, как скажешь. Твоих правил придерживаться буду. Но этих самых «джентльменов» в виде бывалых морских волков в двадцати шагах от ратуши всё же придержу. На всякий случай. Без лишнего шума. Просто пусть постоят на виду.

Уголок рта Арвида дёрнулся в подобии улыбки.

– Договорились.

Граф Корсмо подошёл к вешалке и натянул свой форменный тёмно-синий сюртук с чёткими знаками отличия. Ткань плотно обтянула плечи, подчёркивая прямую осанку и придавая фигуре ещё более официальный, почти грозный вид. Он поправил манжеты, проверил, все ли пуговицы застёгнуты.

– А теперь… – произнёс он, и его голос приобрёл ту самую, спокойную и неумолимую интонацию, которую хорошо знали те, кто имел с ним дело по службе. – Пора нанести визит вежливости нашему господину бургомистру. Посмотрим, как он встретит новость о внеплановой финансовой ревизии.

Магнус, уже надевший свой капитанский китель, лишь хмыкнул в ответ. Они вышли из кабинета, и их шаги – тяжёлые, уверенные, полные решимости – отдавались твёрдым, синхронным стуком по дубовому полу коридора. Этот стук был похож на отсчёт времени, оставшегося у Нильса Петерсена.

Во дворе их уже ждала запряжённая карета. Кучер сидел ровно, держа поводья с привычной уверенностью. Небо над Рёнсвальгеном заволакивали низкие серые облака – типичная погода для начала осени, влажная, настороженная, словно сама природа чувствовала надвигающуюся бурю.

Магнус, подойдя к карете, бросил короткий взгляд на облака и проворчал:

– Будет дождь.

– Пусть хоть снег. Сегодня это нам не помешает, – ответил Арвид.

Он сел в карету, Магнус – следом. Кучер хлестнул вожжами, и лошади, будто чувствуя решительность хозяина, сразу взяли резвый шаг.

Дорога до ратуши была недолгой, но насыщенной взглядами прохожих. Люди останавливались, провожали карету настороженными глазами. Кто-то кланялся, кто-то прижимал ладонь к груди в знак уважения, кто-то, наоборот, прятал взгляд. Но почти на каждом лице была надежда. Она читалась в том, как жители смотрели на графскую карету – будто понимали, что сейчас в их маленьком городке начинает меняться нечто большее, чем просто хозяйственный порядок.

Экипаж остановился у здания местной администрации. В стороне, возле стены, стояли несколько широкоплечих матросов, которых Магнус поставил там заранее. Они держались в тени, но наблюдали за каждым движением на площади.

– Ну что, – сказал Магнус, выходя первым. – Начнём?

Арвид кивнул и направился к дверям.

Глава 64

Арвид тяжело толкнул массивную дубовую дверь ратуши, и холодный воздух с улицы ворвался внутрь вместе с ним. За конторкой, как и в прошлый раз, сидел тот самый тощий, испуганный секретарь. Он вскочил и пошатнулся, словно его ударили.

– Бургомистр, как я понимаю, ещё не появлялся? И члены совета тоже? – голос Арвида прозвучал в гулком, почти пустом холле как выстрел.

– Н-никак нет, ваша светлость, – прошептал чиновник, бледнея ещё больше.

– Вот как… – Арвид снял перчатки не торопясь. – Тогда вы сейчас же вызовете констебля. Чиновник из Министерства юстиции уже в пути. Также попросите немедленно явиться сюда представителя судебной власти. Надеюсь, господа полицейские и хоть один судья в этом здании самоуправления находятся на месте? Или здесь, в этом доме закона, в данный момент нет никого, кто мог бы его представлять?

Секретарь судорожно вздохнул, его руки затряслись так, что связка ключей, висевшая у него на поясе, звякнула.

– Главного судьи нет, но есть исполняющий его обязанности, господин Лауренс. Я… я могу его пригласить.

– Прекрасно. Зовите. Я составил обращение о проведении служебной проверки финансовой деятельности бургомистра Нильса Петерсена. Он должен его завизировать и присутствовать при ревизии лично. Также соберите все журналы, регистры и документы, к которым у вас есть доступ, и передайте моим помощникам. С этого момента вы, все служащие ратуши и все документы в этом здании находитесь под временным распоряжением моей канцелярии. Выполняйте.

Секретарь даже не пытался спорить. Хватая ртом воздух, он снял с пояса увесистую связку ключей и передал её Арвиду. Она чуть не выскользнула из его дрожащих пальцев. Шум и шорох за спиной заставили графа обернуться: из соседних кабинетов, привлечённые голосами, начали выходить другие служащие – переписчики, мелкие клерки, их лица были полны любопытства. Секретарь, собравшись с духом, подозвал молодого помощника и отрывисто приказал ему бежать за судьёй Лауренсом и констеблем, а также оповестить всех остальных.

Благо все поселенческие инстанции в Рёнсвальгене ютились под одной крышей этого помпезного, но не слишком ухоженного здания. Новости разнеслись мгновенно. Буквально через десять минут перед дверью кабинета бургомистра стояла внушительная группа: Арвид, Магнус, двое моряков, бледный как смерть секретарь, запасной судья в мятой мантии. Краснолицый, грузный констебль с недовольным, одутловатым лицом (его багровый нос красноречиво говорил о злоупотреблениях не только служебным положением), несколько полицейских и чиновников помельче. Некоторые смотрели на Арвида со смесью страха. А кто-то и с плохо скрываемым недовольством, вызванным столь ранним визитом…

Арвид, не глядя, протянул ключи констеблю.

– Откройте.

Констебль, некий господин Брун, попытался возразить, надувая щёки:

– Ваша светлость, позвольте, но это кабинет главы поселения, нужны веские основания, ордер…

В этот момент к ним подошёл адвокат Томассен. Его бесстрастное лицо и холодный взгляд заставили мужчину замолчать на полуслове.

– Вы, кажется, не до конца понимаете, что происходит, – ледяным тоном прервал он его. – Граф Корсмо является собственником земель и инициатором проверки в связи с выявленными серьёзными нарушениями. Вы здесь – представитель власти, как и все остальные. И сейчас, в присутствии сведетелей и при вашем участии, будет произведён осмотр служебного кабинета лица, подозреваемого в злоупотреблениях. Ваша задача – обеспечить законность процедуры, а не чинить препятствия.

Констебль, покраснев ещё больше, но прикусив язык, нехотя вставил ключ в замок и распахнул дверь.

Кабинет бургомистра оказался именно таким, каким его и ожидали увидеть. Кричащая показная роскошь в сочетании с провинциальной помпезностью: тяжёлый дубовый стол, дорогие, но безвкусные занавеси, ковёр с ярким узором. Однако самое необычное, что бросалось в глаза, – это неряшливый беспорядок. Словно накануне здесь проходило не официальное совещание, а сборище сообщников. На большом письменном столе – лежали груды документов, писем, некоторые даже валялись на полу. У окна на низком столике стояли грязные бокалы и почти допитая бутылка дорогого виски. Будто люди «обмывали» – удачную сделку, а потом просто вышли, оставив всё как есть.

Арвид прошёл к столу и начал разгребать завалы. Его пальцы, привыкшие к картам и корабельным приборам, быстро отсеивали мусор. И вот он поднял один листок, исписанный небрежными, нервными каракулями. Не официальный документ, а личная записка. Он прочёл её про себя, и его лицо стало ещё суровее. На этом клочке не было подписи, но смысл был ясен: «Разговор откладывается. Держи бумаги при себе до моего сигнала. Н.»

Арвид медленно повернулся к собравшимся. Его взгляд встретился со взглядом судьи Лауренса, который побледнел.

– Господин судья, господин адвокат. Приступайте к осмотру и описи. Все документы, бумаги, даже самые незначительные записки, – собрать, рассортировать и перенести в отдельное помещение. После ревизии там будет выставлена круглосуточная охрана до прибытия столичной комиссии.

В этот момент к Магнусу подошёл один из его людей, только что вернувшийся с улицы, и что-то тихо сказал ему на ухо. Лицо капитана стало серьёзным.

– Арвид, – обратился он к другу. – Петерсена нет дома. Люди съездили к его особняку. Слуги говорят, что хозяин всю ночь сидел в своём кабинете с двумя помощниками, а на рассвете куда-то уехал, не сказав ни слова.

Арвид почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он подозвал констебля Бруна.

– Организуйте поиски бургомистра. Он должен быть найден и доставлен сюда для дачи объяснений.

Констебль снова надул щёки, начав бормотать что-то о «отсутствии состава преступления» и «незаконности задержания».

Адвокат Томассен шагнул вперёд.

– В таком случае, раз вы отказываетесь исполнять свои прямые обязанности по розыску лица, подозреваемого в серьёзных финансовых злоупотреблениях, вы отстраняетесь от должности до завершения разбирательства. Сложите с себя полномочия.

Он окинул взглядом присутствующих полицейских. Его взгляд упал на одного из них, мужчину лет сорока с упрямым, честным лицом и прямым взглядом.

– Вы. Представьтесь.

– Старший сержант Эрик Ларсен, господин.

– Старший сержант Ларсен, вы назначаетесь временно исполняющим обязанности констебля Рёнсвальгена. Организуйте поиск Нильса Петерсена. Как только обнаружите – доложите лично графу Корсмо или мне. Все имеющиеся силы – в вашем распоряжении.

Сержант, не скрывая удивления, но и не колеблясь, выпрямился и отдал честь.

– Слушаюсь!

В глазах блюстителя порядка вспыхнула решимость. Он тут же взял с собой несколько наиболее бравых на вид полицейских и вышел, отдавая чёткие распоряжения уже на ходу.

Глава 65

Констебль Брун стоял, багровея от бессильной злобы, но на него уже никто не обращал внимания. Арвид наблюдал за этой небольшой, но знаковой сменой власти.Он обвёл взглядом кабинет, где уже вовсю работали его люди, аккуратно складывая бумаги в ящики.

– Ну что же, нам здесь пока делать больше нечего. Теперь ждём, когда Петерсена найдут. Он делает ошибки, и это нам на руку. Вместо того чтобы попытаться объясниться или хоть как-то обезопасить себя, он рыщет по окрестностям, теряя время и разум в поисках жены.

– Кстати, о жене, – сказал Магнус, подходя ближе. – Ты же помнишь, что вчера обещал Линде? Поехать в приют, поговорить с пастором насчёт той девочки…

– Помню, – отозвался Арвид, отводя друга в сторону. – Расскажи мне, почему Линда так хочет забрать именно этого ребёнка?

Магнус пожал плечами.

– Не знаю, чем именно она приглянулась ей. Но, видишь ли, в доме все обрадовались её появлению. Хельга просто сияла. Дети… они ведь всегда приносят с собой что-то особенное, когда жизнь становится серой и однообразной. Твоя нянька явно соскучилась по тому, чтобы о ком-то заботиться, отдавать тепло. Ты-то уж вырос, сынок, – Магнус с лёгкой, дружеской ухмылкой потрепал Арвида по волосам, но затем его глаза снова стали серьёзными. – Не отказывай Линде и старикам в этой малости, Арвид. Да и фрёкен Аста, кажется, всей душой привязалась к девочке. Ей надо помочь. Думаю, когда Катрина вырастет, она будет бесконечно благодарна тебе. Насколько я понял, она жила с матерью, которая умерла. Линда хочет искать её родных. И даже если ничего не выйдет… я уверен, что твоя жена сумеет устроить судьбу ребёнка самым лучшим образом. У неё доброе сердце. И она упрямая.

Арвид, задумавшись, кивнул. Образ Линды снова вставал перед ним. Не той, испуганной девицы из Бергенхольма, а решительной, сострадательной женщины, которая брала под защиту сирот и избитых жён. Она всё время раскрывалась перед ним новыми гранями, и это одновременно смущало и… притягивало его. Ему вдруг захотелось проводить с ней больше времени, не в ссорах и препирательствах, а так, чтобы просто узнать её. Вспомнилась улыбка жены, редкая, но так преображавшая её лицо, делающая лучистыми серо-голубые глаза.

Но тут же перед его внутренним взором возник другой образ. Лицо матери – с её поджатыми губами и холодным взглядом, который Арвид знал с пелёнок. Этот взгляд никогда не согревал. Он никогда не чувствовал от Ингрид той материнской теплоты, о которой читал в книжках или видел в других семьях. Ни в детстве, когда он больше всего в ней нуждался, ни в отрочестве, когда одно лишь её слово могло укрепить или разрушить его юношескую душу. Она всегда занималась только собой: своим гардеробом, положением в свете и репутацией безупречной аристократки. Родив наследника, долгожданного продолжателя рода, она, казалось, выполнила своё главное предназначение и практически сразу перепоручила его армии нянек и гувернёров.

Арвид смутно помнил, как в самом раннем детстве, пробуждаясь от ночных кошмаров, он мечтал не о сказочных героях, которые защитят его, а о простом: чтобы мама пришла, села на край кровати, нежно прижала его к себе и сказала, что всё хорошо. Но эта дверь никогда не открывалась. Вместо этого приходила Хельга. Грубоватая, пахнущая хлебом и мылом, с руками, натруженными от работы, но невероятно мягкими, когда она убаюкивала его. Хельга, чья мать была кормилицей для его отца, маленького Арнольда Корсмо, оставшегося сиротой при рождении. Она не была служанкой в обычном понимании. Старый граф, отец Арвида, вырос рядом с ней и всю жизнь относился как к младшей сестре, с почтением и доверием. И именно Хельга, сама не познавшая материнства, в полной мере, отдала Арвиду всю ту нерастраченную, всепоглощающую любовь, на которую была способна. Она, ворча, становилась на колени, чтобы заштопать его порванные штаны после драки, и это она тайком приносила ему булочки, когда его отправляли в комнату в наказание без ужина. Это её крепкие, тёплые объятия были для него единственным убежищем в огромном, холодном доме. Нянюшка была его настоящей семьёй. А Ингрид… Ингрид была лишь формальностью, холодной статуей в нише семейной хроники. И в этот момент воспоминаний до него наконец-то дошло… Он не стремился жениться, потому что не желал такую мать своим детям. Более того, он боялся, что так случится.

Как же не вовремя она появилась! И не одна, а с этой Элиной Мунк… Да, они были представлены друг другу на каком-то балу. Её безупречная, кукольная красота тогда не вызвала в нём ничего, кроме вежливого равнодушия. Просто ещё одна из длинной вереницы «достойных партий», которых мать пыталась навязать ему. Теперь же присутствие этой едва знакомой девушки в его доме, обретало ясный и раздражающий смысл. Матушка приехала не просто так. Она решила взять ситуацию в свои руки и наглядно продемонстрировать, что в его окружении есть куда более подходящие кандидатуры на роль графини. Вся эта история с Линдой, её «странности» выводили Ингрид Корсмо из себя. Она была заложницей условностей, мнения «общества».

Нет, с этим пора кончать. Нужно сегодня же твёрдо дать понять матери, что он не мальчишка и не намерен идти у неё на поводу. Уладить вопрос с её отправкой в Нордхейм, а оттуда – прямиком в Бергенхольм. И донести раз и навсегда: её порядкам не место в его жизни.

– Время ещё есть, – сказал он Магнусу, отбрасывая мрачные мысли. – Поедем в приход. Я выполню обещание.

Магнус кивнул и приказал двум морякам следовать за ними в экипаж.

Когда они ехали по центральной улице, Арвид вдруг бросил взгляд на ряд лавок. Его внимание привлекла одна вывеска: «Книги и редкости». Небольшое помещение, где, как он знал, продавались не только фолианты, но и дорогие сувениры, картины, иногда – диковинки с юга.

– Остановитесь, – попросил он кучера.

Войдя в лавку, он был встречен почтительным поклоном хозяина, немедленно узнавшего графа.

– Мне нужны книги для детского приюта, – сказал Арвид без предисловий. – Что-то добротное, полезное и… может быть, просто интересное.

Хозяин, засуетившись, стал выкладывать на прилавок тома: учебники, сборники сказок, книгу о путешествиях с гравюрами. Арвид бегло просматривал их, откладывая в сторону. «Это, это и вот это. Упакуйте, пожалуйста, в одну коробку».

Его взгляд скользнул по полкам с сувенирами. Там были разложены изящные фарфоровые безделушки, механическая птичка в позолоченной клетке… и небольшая, но прекрасно изготовленная кукла в народном норвежском костюме, с аккуратно уложенными льняными волосами. Рядом стояла маленькая шкатулка в виде сундучка сокровищ, сияющая перламутром.

Арвид указал на куклу и шкатулку.

– И это тоже. Упакуйте отдельно.

Выйдя из лавки, он передал Магнусу две коробки: одну большую и тяжёлую, другую – небольшую и изящно обёрнутую.

– Большая – в приют. Остальное… домой. Надеюсь, этой маленькой фрёкен что-нибудь да понравится, – сказал он чуть смущённо.

Магнус поднял бровь, хмыкнул, но промолчал, лишь бросив на друга многозначительный взгляд, прежде чем подать знак кучеру трогаться. Экипаж вновь покатил по улице, направляясь к церкви и приюту, увозя с собой не только графа, решившего навести порядок в своих владениях, но и человека, который неожиданно для самого себя начал задумываться о том, как вернуть свет и тепло в свой собственный, долгое время пустовавший дом.

Глава 66

Выйдя на крыльцо, я увидела, как к дому подъезжает наш экипаж. Утро было пасмурным, низкие свинцовые облака нависли над фьордом, и воздух, всегда пахнущий морем, сегодня был пропитан ещё и не отпускающей тревогой. Оставив за спиной душный дом и напряжённую обстановку, созданную свекровью, я наконец-то почувствовала облегчение. Свежий морской ветер осторожно касался моего лица, унося с собой неприятные воспоминания о завтраке, когда Ингрид смотрела на меня своим холодным взглядом.

Йенс спрыгнул с козел, чтобы помочь нам сесть. Парни, как всегда, устроились сзади на облучке. Я предложила им пересесть к нам, но Тор отрицательно покачал головой и важно заявил:

– Не надобно, фру Линда. Мы уж тут будем, нам на месте не сидится, да и для охраны вашей, так лучше будет. Граф предупредил нас, чтобы глядели в оба.

Я понимающе покачала головой и слегка улыбнулась моим юным охранникам.

– Всё будет хорошо, – прошептала Аста, усаживаясь рядом и легонько сжимая мои пальцы. Её рука была тёплой. Она верила. И мне так хотелось верить вместе с ней.

Экипаж тронулся, колёса застучали по неровной булыжной мостовой, выезжая на главную улицу Рёнсвальгена. Мы ехали в приют с твёрдой решимостью изменить хотя бы одну маленькую жизнь к лучшему. И пусть свекровь сколько угодно поджимает губы и строит из себя оскорблённую королеву, но сегодня мы вернёмся домой не одни. Эта мысль, как маленький уголёк, тлела внутри, несмотря на общую тревогу и давящее предчувствие из-за возвращения Петерсена. Она придавала сил.

Всю дорогу я думала об Арвиде. О вчерашнем разговоре в кабинете, когда он впервые посмотрел на меня не как на досадное недоразумение или источник проблем, а с холодным, но всё же интересом. Он слушал. Он принял информацию, и – что важнее всего – взял ответственность на себя. Вспомнила свои первые ощущения, когда он только приехал и вошёл в дом, громкий, властный, весь из себя разгневанный муж и хозяин. Его тяжёлый взгляд и сильные, уверенные руки, когда он умывался после дороги, сбрасывая с себя усталость и пыль… Странно, но теперь само его присутствие в доме, даже незримое, давало мне какое-то необъяснимое чувство защищённости. Словно за моей спиной, за спиной всех нас в этом доме, стояла мощная, непоколебимая скала. Главное, думала я, глядя на проплывающие мимо дома, чтобы эта скала однажды не обрушилась на нас самих из-за моей же самоуверенности. Гнуть свою линию и лишний раз раздражать Арвида самоуправством мне пока почему-то расхотелось.

Когда вдали показалось унылое, но опрятное здание приюта, моё сердце забилось чаще. Где-то там, за этими стенами, нас ждала маленькая Катрина. Девочка, потерявшая всё и научившаяся не плакать. И я была готова сражаться за неё со всем миром. Или, по крайней мере, со своей свекровью.

Мы зашли в церковь и поздоровались с несколькими прихожанами. Фру Эстер сказала, что дети уже ждут в классе и она присоединится к нам позже. Ей нужно раздать указания женщинам, которые пришли сегодня помочь с уборкой в подсобных помещениях. Пастор Бьёрн, проводивший свои утренние молитвы, перед началом уроков, показался мне рассеянным и озабоченным. Проходя мимо молельного зала, мы ненадолго остановились и заглянули внутрь. Увидев нас, он слегка кивнул и продолжил службу. Его голос звучал ровно, но в глазах не было обычного спокойствия. Должно быть, он тоже чувствовал что-то.

Уроки шли своим чередом, но мои мысли были далеко. Я автоматически объясняла азы арифметики, показывала буквы на большой грифельной доске, но внутренним взором видела не детские лица, а тёмную фигуру бургомистра, который сейчас, наверное, уже метал громы и молнии у себя дома. Или, что хуже, начинал поиски.

Я старалась отвлечься от этих мыслей, то и дело поглядывая в окно, выходящее на улицу, ожидая увидеть знакомый экипаж. Ведь Арвид обещал же приехать, поговорить с пастором, и я была готова ждать хоть до самого вечера. Но с другой стороны, я прекрасно понимала, что все те события, которые сейчас разворачиваются, требуют его присутствия в нескольких местах. И не только здесь, в приюте.

Дети, особенно Катрина, сидевшая на первой скамье с необычайной старательностью выводящая палочки в своей тетрадке, чувствовали моё напряжение. Они были тише обычного, меньше ёрзали. Катрина то и дело украдкой бросала на меня быстрый, вопросительный взгляд, полный скрытой надежды, которую она боялась выпустить наружу.

Наконец, ближе к полудню, когда мы как раз заканчивали занятия, у ворот приюта показался экипаж. Сердце замерло, а затем забилось с новой силой. Из кареты первым вышел капитан Лангард, за ним последовал Арвид, а затем двое крепких и суровых на вид моряков в простой, но аккуратной форме. Они не пошли внутрь, а остались на улице, приняв непринуждённые, но бдительные позы у ворот, беседуя между собой. Мой муж, бросив взгляд на здание, направился к входу.

Через несколько минут дверь в нашу классную комнату скрипнула, и на пороге появился Арвид. Его высокая фигура в тёмно-синем форменном сюртуке, казалось, заполнила собой всё пространство.

В классе на мгновение воцарилась полная тишина, а затем начался лёгкий, сдержанный переполох. Дети замерли, уставившись на незнакомого важного господина. Мальчишки выпрямили спины, девочки потупили взгляды.

– Дети, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Это граф Арвид Корсмо. Хозяин наших земель, покровитель поселения и этого приюта тоже.

Арвид кивнул, его взгляд обвёл комнату, остановившись на каждом лице на долю секунды. Он выглядел суровым, но в его глазах не было ни высокомерия, ни пренебрежения.

– Добрый день, – сказал он мне. И затем, обратившись к детям, спросил: – Чему вы сегодня учитесь?

Несколько смельчаков из старших мальчишек робко ответили: «Цифры, ваша светлость. И буквы».

– Цифры – это хорошо, – произнёс Арвид. – Без цифр не составишь смету для корабля, не рассчитаешь груз. А буквы нужны, чтобы читать лоции*** и морские уставы. Учитесь старательно.

Один из парней, самый бойкий, не выдержал и спросил, заикаясь от волнения:

– Господин граф… а чему ещё нужно учиться, чтобы стать моряком? Или… или капитаном?

На лице мужа, к моему удивлению, появилось что-то вроде одобрительной полуулыбки.

– Учиться нужно всему, – ответил он серьёзно. – Математике, чтобы не сбиться с курса. Географии, чтобы знать, куда плывёшь. Корабельному делу. Но самое главное – учиться ответственности. За судно, за груз и команду. Капитан отвечает за всех. Всегда.

Мальчишки слушали, разинув рты. Этот ответ, прямой и честный, произвёл на них большее впечатление, чем любые красивые слова.

Затем Арвид сделал знак одному из матросов, стоявшему в дверях. Мужчина внёс большую увесистую коробку.

– От графа в дар приюту, – громко объявил моряк и поставил её на стол.

Когда я открыла этот подарок, на меня нахлынула благодарность. Внутри аккуратно лежали книги. Несколько добротных учебников по арифметике и природоведению, сборник скандинавских саг с картинками, томик стихов. Для этого места, где каждая книга была на вес золота, это было настоящее сокровище. В классе пронёсся сдержанный, восторженный гул. Детские глаза загорелись.

Занятия были закончены. Дети, получив разрешение, один за другим стали выходить, с почтением кланяясь графу на прощание. Я подошла к окну. На улице рядом с капитаном Лангардом стояла Аста… Они о чём-то разговаривали. Моя подруга что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя, а Магнус слушал, склонив голову набок, и на его обычно суровом лице играла мягкая, заинтересованная улыбка. В этот момент из дверей приюта выскочила Катрина. Она на мгновение застыла, увидев знакомые лица, а затем, словно подхваченная порывом ветра, побежала к ним. Я не слышала слов, но видела, как Магнус что-то сказал девочке, и та беззаботно рассмеялась. Аста притянула Катрину к себе, обняла и нежно погладила по светлым волосам. Сцена была такой простой и тёплой, что у меня защипало в глазах.

Арвид подошёл к окну и встал рядом, глядя на ту же картину.

– Твоя родственница, – раздался его низкий голос. – Хорошая девушка. И, кажется, она нравится моему другу. Магнус, как правило, редко улыбается без повода.

Я тоже улыбнулась, глядя на них, и пожала плечами.

– Аста – золотой человек. Она заслуживает счастья.

Арвид помолчал, наблюдая, как его друг, присаживается на корточки, чтобы быть с Катриной на одном уровне, и показывает ей что-то на своей ладони – вероятно, какой-нибудь камушек, отполированный волнами, или морской талисман.

– Да, – согласился он на удивление просто. Затем повернулся ко мне. – Ты свободна? Мне нужно поговорить с пастором, как я и обещал тебе. Пойдём. Ты можешь присутствовать, раз уж начала это… попечение.

В его голосе не было прежней насмешки или раздражения, когда он говорил о моей деятельности. Была деловитость, даже некоторая… вовлечённость. Он признавал мой интерес к делу как данность. Это был ещё один маленький, но важный шаг к нашему перемирию.

– Конечно, – кивнула я. – Он, наверное, в своём кабинете или в молельном зале.

Мы вышли из опустевшего класса. Я шла рядом с Арвидом по коридору приюта, и странное чувство, посетившее меня утром, окрепло. Да, за моей спиной была скала. И в этот момент она не давила, а просто… была. Надёжной и прочной. Оставалось надеяться, что этого хватит, чтобы выстоять в надвигающемся на нас шторме событий.

***Лоции – специальные морские справочники, содержащие подробную информацию о морях, побережьях, портах, навигационных опасностях судоходства и местных условиях плавания.

Глава 67

Мы с Арвидом вошли в святая святых местного прихода – кабинет пастора Бьорна. Стоило двери закрыться за нашими спинами, как шум детских голосов и суета оказались отсечены, уступив место благоговейной тишине. Это было царство мысли и духа. Стены от пола до потолка были уставлены массивными дубовыми шкафами, полки которых ломились от церковных книг и богословских сочинений. Здесь были и теологические трактаты в потёртых кожаных переплётах, и научные труды, и философские эссе. Интерьер говорил сам за себя: хозяин этого кабинета был человеком не просто начитанным, но глубоко образованным, с высокими моральными устоями и широким кругозором, что для нашей глуши было редкостью. В воздухе витал приятный аромат старой бумаги, пчелиного воска и едва уловимый запах ладана.

Пастор Бьорн сидел за своим письменным столом, склонившись над какими-то бумагами. Услышав шаги, он поднял голову, и на его лице, расцвела тёплая, понимающая улыбка.

– Ваша светлость, фру Линда, – он поднялся нам навстречу, жестом приглашая пройти вглубь комнаты. – Какая честь. Прошу вас, присаживайтесь.

Мы опустились в глубокие кресла, обитые тёмным бархатом, стоящие у камина. Арвид, сохраняя присущее ему достоинство, огляделся, и я заметила, как его взгляд смягчился.

– Рад видеть вас, пастор, – начал он своим глубоким баритоном. – Пока мы шли сюда, я успел заметить, в каком порядке содержится приют. Дети, оказавшиеся без попечения, действительно окружены здесь заботой. Это делает вам честь.

Бьорн наклонил голову, сложив руки на столе.

– Это всего лишь мой долг, ваша светлость. Но теперь, благодаря постоянной помощи вашей супруги, наши подопечные получают нечто большее, чем просто кров и еду. Они получают возможность для образования, а значит – могут надеяться в будущем на другую жизнь. Я уже говорил фру Корсмо, что епископ всецело одобряет её желание построить школу в нашем поселении. Смею надеяться, что и вы, граф, поддержите это богоугодное дело.

Арвид кивнул, бросив на меня короткий, одобрительный взгляд.

– Так и есть, пастор. Жители Рёнсвальгена должны чувствовать, что власть не только требует налогов, но и заботится о них. Образование – фундамент процветания.

Он сделал небольшую паузу, постукивая пальцами по подлокотнику кресла, и его тон стал серьёзнее.

– Кстати, я надеюсь, вы в курсе происходящего?

Пастор слегка нахмурился, внимательно слушая. Арвид, не вдаваясь в лишние детали, но достаточно откровенно, рассказал о начатом расследовании злоупотреблений Нильса Петерсена. Он упомянул, что в поселение уже направляется специальная комиссия из столицы.

– Вы, пастор Бьорн, – продолжил муж, глядя священнику прямо в глаза, – человек, пользующийся безусловным доверием местной общины. Люди идут к вам со своими бедами. Если вам известно о притеснениях прихожан, о несправедливости или угрозах, я прошу вас сообщить мне об этом. Сейчас самое время.

Преподобный задумчиво потёр переносицу. В его глазах не было удивления, скорее – усталое принятие неизбежного.

– Я не удивлён, граф. Это когда-то должно было случиться, – тихо произнёс он. – Нарыв зрел слишком долго. Конечно, народ ропщет. Люди запуганы, многие потеряли веру в справедливость. Я благодарю Благословенного, что наконец-то дело сдвинулось с мёртвой точки. Если нужна моя помощь… Я готов собрать общину здесь, под сводами церкви. Когда приедет комиссия, они смогут поговорить сразу со всеми прихожанами, выслушать каждого и составить своё мнение. А я… я буду молиться за всех страждущих и за то, чтобы правда восторжествовала.

В комнате повисла тишина, полная взаимопонимания. Мужчины, казалось, нашли общий язык. Но время шло, а главный вопрос, ради которого я притащила сюда мужа, так и не был озвучен. Я деликатно, но настойчиво кашлянула и многозначительно посмотрела на Арвида, слегка приподняв бровь. Ну же, дорогой, не забывай о цели визита.

Арвид спохватился, едва заметно улыбнувшись уголком губ.

– Ах да, – он чуть подался вперёд. – Есть ещё одно дело, пастор. Моя жена просит о попечении над одной из ваших воспитанниц, маленькой Катриной. Линда убедила меня приехать и обсудить это лично.

Бьёрн перевёл взгляд с меня на Арвида, в его глазах зажглись искорки радости.

– Так вот, – продолжил Арвид официальным тоном, за которым, впрочем, чувствовалась теплота, – я не против пребывания ребёнка в моём доме. И искренне надеюсь, что это поможет ей в последующей жизни. Более того, я готов участвовать в её судьбе, и, если потребуется, помочь в поисках родни.

Лицо пастора просветлело.

– Это… это чудесные новости! – воскликнул он, прижав руку к груди. – Я очень рад слышать это, ваша светлость. Катрина – замечательная девочка, с добрым сердцем. Я немедленно распоряжусь, чтобы её подготовили к отъезду. Тем более, так как уроки проходят здесь, в приюте, я совершенно не переживаю. Мы все будем часто видеться, и она не потеряет связи с друзьями.

Я с облегчением выдохнула. Всё складывалось даже лучше, чем я смела надеяться. Но стоило мне расслабиться, как идиллию разорвал шум и грохот.

Снаружи, в коридоре, послышались торопливые шаги и гневные голоса, от которых у меня похолодело внутри. Не успели мы с Арвидом переглянуться, как дверь кабинета с оглушительным ударом распахнулась, ударившись о стену.

На пороге стоял Нильс Петерсен. Его лицо было багровым, искажённым от бешенства, грудь ходила ходуном, словно он бежал всю дорогу. За его спиной маячили два помощника, явно не поспевавшие за своим разъярённым начальником.

Бургомистр ворвался в комнату, словно ураган, не замечая никого, кроме хозяина кабинета. Арвид и я, сидевшие в глубине комнаты, в тени книжных шкафов, остались для него невидимыми в первые секунды.

– Где она?! – взревел Петерсен, брызгая слюной. Он бросился к столу, опрокинув по пути стул. – Где ты её спрятал, лицемер в рясе?! Выдай мою жену сейчас же!

Пастор Бьорн, ошеломлённый этим внезапным вторжением, медленно поднялся, инстинктивно делая шаг назад.

– Вашу супругу? – переспросил он, и в его голосе звучало искреннее недоумение. – Нильс, о чём вы? Я не видел фру Сигрид несколько недель!

– Не ври мне! – заорал Петерсен, его глаза налились кровью. – Я всё знаю! Вы всё ещё любите друг друга! Она сбежала, и ты ей помог! Это ты вложил ей в голову эту дурь и соблазнил её!

Он сделал резкий выпад, схватил пастора за грудки его рясы и с силой встряхнул. Бьорн, человек мирный, даже не пытался сопротивляться, лишь смотрел на него с ужасом и непониманием. Я вжалась в кресло, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Это было безумие. Петерсен потерял всякий контроль.

– Петерсен! – прозвучал голос Арвида – ледяной, властный, не терпящий возражений. – Немедленно отпустите пастора!

Граф вышел из тени, его фигура казалась сейчас огромной и грозной.

– Вы в доме Благословенного и на моих глазах угрожаете преподобному! – рявкнул Арвид, делая шаг к бургомистру. – Надеюсь, вы понимаете, что подобные выходки могут иметь серьёзные последствия?

Глава 68

Петерсен замер, словно наткнулся на стену. Он медленно повернул голову и, наконец, заметил графа. На его лице отразилась гамма эмоций: ярость на миг сменилась шоком, затем страхом, но тут же переросла в ещё большую злобу от того, что его унижение стало достоянием гласности. Он медленно, с неохотой разжал пальцы.

Пастор Бьорн пошатнулся, отступил и нервным движением оправил смятую рясу. Он был бледен как полотно. В его глазах читались не испуг, а глубокая боль, смешанная с отчаянием. Слова бургомистра попали в цель, но совсем не так, как думал чиновник.

– Ваши семейные дела – это личное, – произнёс Арвид непререкаемым тоном, вставая между пастором и чиновником. – Но нападение на священнослужителя – это преступление. Вы в состоянии говорить разумно, Петерсен? Или мне вызвать полицейских, чтобы они остудили ваш пыл в камере?

Нильс тяжело дышал, сжимая кулаки. Он смотрел на Бьорна с неприкрытой ненавистью, игнорируя графа.

– Моя жена пропала, – процедил он сквозь зубы. – И он… он знает, где она.

– Это ложь. Я ничего не знаю о её исчезновении, – тихо ответил пастор. Голос его дрожал. – Если она в беде… Благословенный, помоги ей.

Его потрясение выглядело абсолютно искренним. Я видела, как эта новость ударила по нему. Для Бьорна это стало откровением – страшным и горьким. Он осознал, что Сигрид была в настолько отчаянном положении, что решилась на побег в неизвестность, но при этом даже не доверилась ему, не попросила помощи. Это было больнее любых обвинений.

Я не могла больше молчать. Ситуация накалялась, и Петерсен, загнанный в угол зверь, мог выкинуть что угодно. Я поднялась с кресла, расправила складки платья и посмотрела прямо в налитые кровью глаза бургомистра.

– Может быть, фру Сигрид просто нуждалась в покое? – произнесла я тихо, но каждое моё слово отчётливо прозвучало в тишине кабинета. – От слишком… пристального внимания?

Взгляд мужчины метнулся ко мне. В нём была такая концентрация злобы и немой угрозы, что мне захотелось отшатнуться, но я заставила себя стоять прямо. Он сделал шаг в мою сторону, хищно прищурившись.

– И вы здесь… – прошипел он, и его губы скривились в зловещей усмешке. – Теперь я полностью уверен, что это вы, графиня, приложили руку к её побегу. Вы сговорились! О чём вы шептались с ней в трактире? Вас видели! Ваше неповиновение заразительно. И вместо того чтобы показывать жёнам пример благочестия и послушания, вы вносите смуту и разлад в семьи! Я этого так не оставлю!

Арвид мгновенно сделал шаг, почти полностью заслонив меня собой. Его спина была напряжена, лицо горело гневом.

– Вы забываетесь, Нильс! – прогремел его голос. – Немедленно извинитесь перед моей женой!

Бургомистр прерывисто дышал, его взгляд скользил по моему лицу. На скулах играли желваки, выдавая внутреннее напряжение. Он прекрасно понимал, что оскорбление графини в присутствии её мужа и свидетелей может стать последней каплей, тем проступком, за которым последует немедленная и суровая расправа. Он выдохнул, и его голос прозвучал хрипло, сдавленно:

– Прошу… меня извинить, графиня. Это… от нервов и отчаяния.

Арвид холодно кивнул, не отводя от него взгляда.

– Этого разговора достаточно. Вы отправитесь сейчас в ратушу. Я прибуду туда через час. И мы спокойно, как воспитанные люди, обсудим не вашу семейную драму, а финансовые отчёты. Которые, как мне доложили, требуют срочного и самого пристального внимания. Мои люди, – он кивнул в сторону дверного проёма, где уже стояли двое матросов, а за их спинами – капитан Магнус, – проводят вас. Это приказ.

Помощники бургомистра обменялись растерянными взглядами. Внезапно в коридоре раздались шаги, и к кабинету приблизился сержант Эрик Ларсен в сопровождении нескольких полицейских.

Нильс Петерсен стоял, и по нему было видно, как он кипит от бессильной ярости. Он был в капкане, загнан, унижен. Мужчина бросил последний, ядовитый, полный обещания мести взгляд сначала на пастора, потом, поверх плеча Арвида, на меня. Затем резко, не глядя ни на кого, развернулся и, грубо расталкивая своих же ошеломлённых подручных, молча вышел из кабинета. За ним, как тени, двинулись матросы Арвида и полицейские сержанта Ларсена.

Дверь закрылась. В кабинете воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием пастора Бьёрна. Воздух был густ от только что отгремевшей бури, от открытой ненависти и едва сдерживаемой ярости. И я поняла, что худшее, возможно, ещё впереди. Петерсен отступил, но не сдался. А загнанный зверь – самый опасный.

В кабинете после его ухода повисла тишина. Её нарушали лишь приглушённые звуки с улицы и прерывистое, нервное дыхание пастора Бьорна. Он медленно опустился на свой стул. Его руки лежали на коленях и дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Он смотрел в пространство перед собой, но видел, должно быть, не книги на полках, а совсем другие картины. Теперь он осознавал весь ужас положения любимой женщины. И, вероятно, корил себя за то, что не распознал его раньше.

Арвид первым нарушил молчание. Его голос прозвучал без прежней официальной сухости.

– Преподобный, вам нужна защита. Этот человек… он опасен и сейчас, загнанный в угол, непредсказуем. Я приставлю к вашему дому и к церкви двух своих людей. Для вашей же безопасности.

Пастор медленно повернул голову и посмотрел на него. В его глазах, помимо боли, появилась странная, новая решимость. Он отрицательно покачал головой.

– Нет. Благодарю вас, граф, но не нужно. Я… я должен справиться с этой ситуацией сам. Тем более теперь, когда знаю, что произошло. Мой долг… – Он недоговорил, но смысл был ясен. Его долг был теперь не только перед Благословенным, но и перед ней. Перед той, кого он не сумел когда-то защитить.

Затем его взгляд, полный немой муки и вопроса, переключился на меня. В нём читалось: «Вы знаете. Вы должны знать. Где она?» Он догадывался. И в его глазах была не просто просьба, а мольба – сказать хоть что-то, дать хоть крупицу надежды.

Я встретила его взгляд и едва заметно покачала головой. «Не здесь. Не сейчас». Слишком много ушей могло быть за дверью, слишком много любопытных глаз. Мы не могли рисковать, особенно сейчас, когда Петерсен был так близок к истине.

Арвид заметил этот быстрый, безмолвный обмен. Я увидела, как его взгляд скользнул с лица пастора на моё и обратно. В его глазах мелькнуло понимание, но он ничего не сказал. Не стал требовать объяснений. Он лишь слегка кивнул, как бы принимая правила этой новой, опасной игры, в которую мы все оказались втянуты.

– Как скажете, преподобный, – произнёс он наконец. – Но моё предложение остаётся в силе. Если что-то изменится…

– Я немедленно сообщу вам, – закончил за него пастор, с трудом поднимаясь. – А теперь, если позволите… мы должны обрадовать одну маленькую девочку. Пойдёмте.

Глава 69

Мы вышли из кабинета, и тяжёлая атмосфера немного рассеялась в просторном, светлом коридоре приюта. Пастор повёл нас в небольшую комнату, служившую и спальней, и игровой для самых младших. Там уже была фру Эстер, и, конечно, Аста. Они сидели на краешке аккуратно заправленной кровати, а перед ними, стараясь сдержать волнение, стояла Катрина. Она уже была одета в своё лучшее, хоть и скромное платье, а её нехитрый скарб лежал в маленьком узелке рядом.

Пастор Бьорн, улыбнулся девочке той мягкой, отеческой улыбкой, которая, наверное, утешала многих сирот.

– Катрина, дитя. У нас для тебя прекрасные новости. Граф Корсмо дал своё разрешение. Ты можешь ехать в его дом.

Аста радостно всплеснула руками и обняла девочку за плечи. Катрина замерла, её большие глаза уставились на Арвида, полные недоверия и зарождающейся надежды.

Муж, к моему удивлению, не остался стоять в дверях. Он переступил порог, подошёл и… присел на корточки перед девочкой. Это был простой, но невероятно тёплый жест.

– Ну что, юная фрёкен? – спросил он, и в его голосе не было ни грамма высокомерия, только лёгкая, почти шутливая серьёзность. – Готова к переезду? Готова помогать фру Линде и не слишком шуметь, когда старый Улаф засыпает в кресле?

Катрина, зардевшись, закивала так усердно, что казалось, голова вот-вот отвалится. Затем она сделала немного неуверенный, реверанс.

– Спасибо, ваша светлость, – прошептала она, глядя себе под ноги, а потом смело подняла глаза. – Я обещаю, что буду вести себя очень хорошо и не доставлю вам хлопот. И буду много учиться.

Все вокруг улыбались. Даже суровая фру Эстер смахнула слезу. В этом маленьком чуде – спасении одной детской души от казённого холода – был луч света, пробивающийся сквозь мрак всех взрослых проблем.

Когда мы вышли на улицу к экипажу, нас окружила толпа детей. Они прощались с Катриной, кто-то махал, кто-то сунул ей в руку самодельную игрушку. А кто-то просто стоял с разными чувствами на лицах: от искренней радости до зависти. Она сжимала свой узелок и улыбалась, впервые за долгое время – по-настоящему счастливой улыбкой.

Арвид, помогая мне подняться в экипаж, наклонился и тихо сказал на ухо:

– Возвращайтесь в дом. Не стоит заезжать куда-либо. Вечером я хотел бы поговорить с тобой.

– Конечно, – кивнула я, усаживаясь рядом с Астой, которая уже прижимала к себе Катрину.

По дороге домой я смотрела на проносящиеся мимо пейзажи, но не видела их. Мыслями я была далеко. Нужно было срочно, как можно скорее предупредить маяк. Петерсен не просто в ярости – он теперь одержим. Он рыщет, как гончая, и если раньше он искал жену из ревности и чувства собственности, то теперь к этому добавилась ещё и паника из-за начавшегося расследования. Он мог наткнуться на след, мог подкупить кого-то из рыбаков, мог просто методично прочесать каждую бухту. Нужно было передать Йохану и Сигрид, чтобы они удвоили бдительность, ни в коем случае не выходили наружу и готовились к возможной необходимости срочно сменить укрытие. Надо попросить Улафа съездить туда, как только мы вернёмся.

Но была ещё одна проблема. Пастор. Теперь он был в курсе исчезновения Сигрид и, главное, понимал причину. Потрясение и боль могли толкнуть его на опрометчивый поступок. Он мог сам попытаться найти её, движимый отчаянием и чувством вины. Или Петерсен мог начать следить за ним. Пастор становился мишенью и одновременно – слабым звеном. С этим нужно было что-то делать.

Я взглянула на Асту, которая что-то тихо говорила Катрине. Её лицо светилось миром и счастьем. И я почувствовала тяжёлую ответственность. Я втянула в эту историю столько людей. Хельгу, Улафа, Асту, теперь вот пастора. И всё ради спасения одной женщины. Но разве можно было поступить иначе? Нет. Это дело нужно довести до конца и надеяться, что скала, имя которой Арвид, выдержит предстоящий удар и не даст всему рухнуть.

Когда мы вернулись, в доме стояла тишина. Свекрови и Элины на месте не оказалось. Хельга, встретив нас в прихожей, сообщила нахмурившись:

– Выехали прогуляться. Говорят, нужно подышать воздухом. Больше часа уже. Не иначе как отправились посмотреть, чем владеет Арвид. Оно и понятно, Рёнсвальген для графини – глухое место.

В её тоне слышалось и облегчение, и привычное недоверие к мотивам Ингрид.

Все остальные обитатели, искренне обрадовались приезду Катрины. Ханна, услышав детский голосок, тут же решила, что такой важный день нужно отметить, и принялась замешивать тесто для большого пирога с черникой – вкусным летним лакомством, которое она бережно хранила в погребе. Аста, сияя, вместе с Ингер и Мартой увели Катрину в комнату, чтобы устроить её немногочисленные вещи и помочь переодеться.

Как только коридор опустел, я отозвала Хельгу и Улафа в сторону и быстро рассказала о том, что произошло в кабинете пастора. О дикой ярости Петерсена, обвинениях и о том, как Арвид его усмирил.

– Теперь он точно уверен, что мы замешаны, – закончила я. – А ещё мне немного страшно за пастора. Ревность Нильса затмевает ему разум.

Хельга лишь покачала головой, её губы плотно сжались.

– Крыса, загнанная в угол, будет кусаться. Но теперь-то Арвид не даст ему спуску.

Улаф, выслушав внимательно, задумчиво потёр свою седую щетину.

– Как начнёт смеркаться, поеду к брату, – сказал он тихо. – Но не сразу. Сначала покружу по поселению. Заеду в аптеку, к кузнецу, будто по делам. Осторожность не помешает. Вдруг Петерсен поручил своим прихвостням следить за нашим домом. А ты, жена, – он кивнул Хельге, – собери что надо. Еду, свечи. Чтобы у них на маяке не было нужды выезжать за припасами. Йохану лишний раз появляться здесь теперь нельзя.

Хельга закивала, её лицо стало сосредоточенным и деловым.

– Пойду, соберу. У нас муки, крупы, копчёного мяса – всего в достатке. И лекарства свои, травяные, им отдам.

Она быстро удалилась, а я почувствовала облегчение. Пока у нас есть такие союзники, как эти двое, можно держаться.

Я поднялась в свою комнату и сменила строгое платье на тёплое домашнее из простой шерсти. Следом за мной пришла Аста, ей тоже нужно было переодеться. Закрыв дверь, она обернулась ко мне, и на её лице снова появилась тревога.

– Линда, я всё думаю… Когда вернётся графиня Ингрид, как она отреагирует на Катрину? Девочка такая ранимая сейчас. Не хотелось бы, чтобы какие-то неосторожные слова её обидели.

Я вздохнула, садясь на край кровати.

– Я тоже об этом думала. Надо по возможности ограничить их общение. Катрина будет с тобой, с Хельгой, будет ездить с нами на уроки в приют. Но если мать Арвида позволит себе нелестные высказывания по этому поводу… – я посмотрела Асте в глаза, – я найду слова, чтобы дать отпор.

Моя подруга слабо улыбнулась, в её глазах читалась поддержка.

– Хорошо. Я буду рядом с ней. Всё-таки нужно подумать о том, чтобы поставить ещё одну кровать в её комнате.

Мы спустились, и меня потянуло не в пустую столовую, а на кухню, к теплу печи и уюту. Ханна, увидев нас, всполошилась.

– Ой, фру Линда, фрёкен Аста! Я сейчас накрою вам в столовой! Все уже пообедали, и девочка тоже накормлена, только вы остались!

Я остановила её жестом.

– Не надо, Ханна. Мы будем есть прямо здесь, с тобой. Зачем носить посуду туда-сюда, раз гостей нет, и хозяин не вернулся?

Повариха на мгновение задумалась, а затем её лицо расплылось в одобрительной улыбке.

– И то, правда. Зачем церемонии-то? Садитесь, милые, садитесь.

Она налила нам в глиняные миски душистой, наваристой ухи, в которой плавали большие, сочные куски красной рыбы – сёмги. Аромат петрушки, укропа и лука поднимался паром. Я всё никак не могла привыкнуть, что здесь, этот невероятно ценный продукт, богатый жирными кислотами и микроэлементами, был частью повседневного рациона, а не роскошью. Суп был невероятно вкусным, сытным и каким-то по-настоящему целебным. Пока мы ели, мимо нас прошла Хельга, неся стопку белья и мягкие полотенца. Она направлялась вниз, в нашу небольшую ванную комнату, откуда уже доносился плеск воды и хихиканье Катрины. Ингер с Мартой, видимо, устроили для неё целый ритуал купания.

На улице холодало, за окном ранние осенние сумерки сгущались быстрее обычного. Закончив с обедом и поблагодарив Ханну, решили заняться полезным делом – разобрать наши с ней гардеробы. Мы поднялись в комнату и начали перебирать платья, юбки, кофты. Что-то было уже мало, что-то просто вышло из моды или было слегка поношено. Мы откладывали в сторону добротные шерстяные и льняные ткани, которые можно было перешить для Катрины – сшить тёплое платьице, кофточку, новую юбку. Это было умиротворяющее занятие, которое ненадолго отвлекло от тревог.

Прошло часа три. Сумерки за окном окончательно перешли в густую темноту. Мы спустились в гостиную. Подойдя к окну, я выглянула во двор. В свете масляного фонаря у конюшни увидела, как Улаф деловито запрягал в свою неказистую повозку лошадь.

Аста подошла и встала у меня за спиной, тоже глядя в окно.

– Уезжает? – тихо спросила она.

– Да. На маяк, – также тихо ответила я. И в этот момент увидела, как к воротам подъехал знакомый экипаж мужа.

Сердце забилось чаще. Из кареты вышли Арвид и Магнус. Их лица казались усталыми и серьёзными, черты – резче, чем обычно. Они не сразу пошли к дому, а задержались во дворе. Арвид подошёл к Улафу, что-то сказал ему, показывая рукой в сторону поселения. Старик внимательно слушал, кивал, задавал короткие вопросы. Потом они обменялись крепким рукопожатием, и Улаф забрался на облучок своей повозки. Он щёлкнул хлыстом, лошадь тронулась с места, направляясь к воротам.

Но путь ей неожиданно преградил другой экипаж, тот самый, на котором приехали гости. В нём сидели фру Ингрид и Элина Мунк, вернувшиеся с прогулки. Увидев перед собой грубую телегу Улафа, кучер свекрови недовольно натянул вожжи, и лошади встали.

Арвид, заметив это, резко двинулся вперёд. Он подошёл к экипажу матери, открыл дверцу и молча, с холодной вежливостью, подал ей руку, чтобы помочь выйти. Его лицо в свете фонаря было каменным. Я видела, как Ингрид, опираясь на его руку, произносит что-то с высокомерной улыбкой, на что Арвид отвечает коротким кивком, даже не глядя на неё. Его взгляд был устремлён куда-то в темноту за воротами, куда уже скрылась повозка Улафа.

На душе стало тревожно и тяжело. Битва в ратуше, судя по всему, прошла, но мир не наступил. Он только перешёл в другую фазу. А где-то там, на холодном, продуваемом всеми ветрами маяке, одна женщина ждала своей участи, даже не подозревая, что теперь за неё неистово молится тот самый человек, которому она когда-то отдала своё сердце.

Глава 70

Я видела, как свекровь направилась к крыльцу, и уже собиралась отойти от окна, чтобы встретить её в прихожей. Но то, что произошло дальше, заставило меня замереть. Арвид повернулся к экипажу и протянул руку, откуда выходила Элина. Я задержала дыхание и осталась стоять, сама не понимая зачем, но ноги словно приросли к полу. Элина сошла слишком неловко – во всяком случае, так это выглядело. Каблук будто бы соскользнул, она качнулась и практически упала Арвиду в руки. Он, разумеется, поддержал её – иначе и быть не могло. В этот же миг она обвила его шею руками и подняла на него глаза с той самой улыбкой, которую невозможно спутать ни с какой другой. Улыбкой женщины, уверенной в том, что её видят и оценивают.

Моё сердце сжалось, а затем внезапно и мучительно пронзила ревность. Глупая, нелепая, но острая, как игла. Я стиснула зубы. Всё это было разыграно как по нотам. Слишком гладко, слишком вовремя. Мне даже в голову пришла мысль: а не ждали ли они специально, кружа где-то неподалёку, пока не вернётся Арвид? Чтобы устроить эту маленькую сценку на глазах у всего дома? Вполне в духе Ингрид.

Я резко отвернулась от окна. Неужели он… Нет. Его поза была скорее вынужденной, чем участливой. Но он же не оттолкнул её! Хотя, конечно, это глупо – не мог он просто отлепить её от себя и бросить там. На смену ревности пришло раздражение. Я глубоко вдохнула, расправила плечи и направилась в гостиную. Ингрид как раз уже вошла, а Марта помогала ей снимать дорогой, отороченный мехом плащ.

– Вот как, – произнесла свекровь, увидев меня, и в её голосе прозвучала явная досада. – Вы тоже уже дома.

По ней было видно: она рассчитывала застать сына одного и поговорить с ним без лишних свидетелей. Моё присутствие разрушало её планы.

Я сделала шаг навстречу, сохраняя спокойное выражение лица.

– Да, мы вернулись несколько часов назад. Сейчас распоряжусь насчёт ужина. И, кстати, я хочу вас познакомить кое с кем.

В этот момент в гостиную вошёл Магнус. Он выглядел уставшим и озабоченным. Бросив короткий взгляд на меня и Ингрид, он лишь кивнул.

– Погода совсем испортилась, с фьорда туман наплывает, – буркнул он и, не задерживаясь, направился дальше, к своей комнате, видимо, чтобы снять мундир и умыться.

Я хотела было спросить его об Арвиде, но слова застряли в горле. Магнус и так всё видел. И его поспешное отступление было красноречивее любых слов. Мои мысли остались там, во дворе, с этой парой у экипажа.

Ингрид мгновенно, уловила моё состояние. На её тонких губах появилась ехидная, довольная улыбка.

– Я пройду в свои покои, мне нужно немного отдохнуть, – сказала она слащавым тоном. – Буду ждать, когда меня позовут к столу. Надеюсь, ужин сегодня будет… достойным.

Она повернулась, чтобы уйти, но в этот момент снаружи донеслись звуки: лёгкий, серебристый смех Элины и низкий, неразборчивый голос Арвида. Смех приближался. Ингрид замерла, прислушиваясь, и её улыбка стала ещё шире.

Дверь в прихожую открылась, и они вошли. Элина Мунк взахлёб продолжала что-то говорить Арвиду, оживлённо жестикулируя, словно рассказывала что-то невероятно увлекательное. Её щёки раскраснелись, глаза сияли. Арвид шёл рядом, слушал, но его лицо было отстранённым, мысли явно витали далеко. Он кивал, но взгляд был отсутствующим.

Они переступили порог гостиной, муж поднял глаза и увидел меня. Наши взгляды встретились. И тут произошло то, чего я не ожидала. Он, всё ещё слушая болтовню Элины, вдруг… рассмеялся. Негромко, но это был однозначно смех в ответ на её слова. Арвид повернул к ней голову, и в его профиле я увидела ту самую светскую, учтивую улыбку, которую он, должно быть, использовал на бесчисленных приёмах.

Волна ревности и обиды накатила с новой силой, горячая и горькая. Я почувствовала, как сжимается сердце. Да что вообще происходит? Ведь мне абсолютно всё равно, кому он там улыбается. Или это не так? Но я не позволю им этого увидеть. Ни за что. Я вобрала в себя весь воздух, какой смогла, и сделала шаг вперёд.

– Как хорошо, что все собрались, – прозвучал мой голос, и что удивительно, он не дрогнул. – Я передам кухарке, чтобы она накрывала на стол. Мужчины, наверное, очень голодны после такого напряжённого дня.

Я говорила, глядя прямо перед собой, не фокусируясь ни на ком конкретно, с видом деловой и немного озабоченной хозяйки. Затем, гордо задрав подбородок, плавно развернулась и направилась к выходу из гостиной.

Но прежде чем скрыться в коридоре, я успела мельком увидеть два взгляда. Первый – хищный, полный превосходства и торжества, взгляд Элины Мунк. Она ловила мою реакцию и, кажется, осталась довольна. И ещё один – прищуренный, оценивающий. Взгляд Арвида, словно он что-то сопоставлял, взвешивал, сравнивал.

И именно этот взгляд задел меня сильнее всего. Он ранил больше, чем вся разыгранная сцена во дворе. Я быстро вышла в коридор, прислонилась к прохладной стене и закрыла глаза, стараясь унять дрожь в руках. Это была война. Сегодня открылся новый, очень грязный фронт. И я не понимала, на чьей стороне в этой битве будет мой собственный муж.

Почти бегом я прошла на кухню. Ханна, вынимая из печи румяный, дымящийся черничный пирог, обернулась на мой стремительный вход.

– Фру Линда? Что случилось?

– Всё в порядке, Ханна, – постаралась я, чтобы голос звучал ровно. – Через полчаса, пожалуйста, накрывайте на стол. Все уже в сборе. Ингер, – я обратилась к камеристке, которая как раз зашла с пустым подносом, – помогите, пожалуйста, расставить приборы.

Ингер, всегда чуткая, взглянула на меня с лёгким беспокойством, но лишь кивнула:

– Слушаюсь, фру Линда.

Больше сил на разговоры у меня не было. Мне нужно было бежать. Бежать от этих взглядов, от ехидной улыбки свекрови, от торжества в глазах Элины и от того невыносимо холодного, аналитического взгляда моего мужа. Я поднялась по лестнице, и каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком. Войдя в свою комнату, я захлопнула дверь и выдохнула. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. В ушах звенело от сдержанных эмоций.

«Ты должна взять себя в руки. Соберись, не девочка, одну жизнь уже прожила и всегда справлялась», – сурово приказала я себе. Но рациональные доводы плохо помогали против острого жала ревности и чувства унизительной беспомощности. Они там внизу, все вместе. А я здесь, одна, как последняя дура, которой устроили этот спектакль.

Мне нужно было переключиться. Срочно. Уйти в другое время, в другую реальность, где мои проблемы казались бы далёкими и чужими. И лучшее, что могло помочь – это тетрадь Аннели. Там были свои драмы, свои слёзы, но они уже отшумели, стали историей. И, читая их, я могла хотя бы на время забыть о своих.

Я подошла к сундуку и достала дневник в кожаном переплёте. Он был прохладным на ощупь и казался единственной твёрдой опорой в этом внезапно пошатнувшемся мире.

Присев у окна, в кресле, я зажгла лампу и раскрыла его на той странице, где остановилась. Строки, написанные изящным, старинным почерком, постепенно втягивали меня в себя, как водоворот.

Глава 71

Запись тридцатая.

Карета остановилась. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и первым вбежать в родные двери. Я с трудом вышла, помогая Сигурду спуститься. Он молча уцепился за мою юбку, его маленькая ручка крепко сжимала ткань. Передо мной стоял дом моего детства. Однако он выглядел иначе: как будто уменьшился в размерах и сгорбился, словно под грузом невидимого бремени, накопившегося за последние пять лет. Краска на ставнях облупилась, в палисаднике росла не аккуратная лаванда, а лопухи и крапива.

Я не успела поднять руку, чтобы постучать, как дверь распахнулась. На пороге появилась женщина в грязном переднике, с неопрятно убранными волосами. Всмотревшись, я поняла, что это тётушка Магда. Младшая сестра моей матери. Время и тяготы жизни покрыли её лицо сеткой морщинок, но черты остались узнаваемыми. Она изменилась, стала полнее, а взгляд утратил прежнюю живость. Но глаза… я узнала их сразу.

Она долго, прищурившись, вглядывалась в моё лицо, обрамлённое капюшоном дорожного плаща. Затем тётя потрясённо охнула и прижала ладонь ко рту. Немного придя в себя, она всплеснула руками и начала говорить.

«Аннели? Это ты? Вернулась… А мы уж и похоронили тебя давно, вместе с отцом твоим. Один моряк, что уходил с вами на корабле, вернулся года три назад. Он и рассказал, что батюшку твоего убили, а остальных в плен взяли. Думали – не выжила ты…»

Её голос был громким, пронзительным. Она размахивала руками, от неё пахло дымом, кислым молоком и потом. Сигурд прижался ко мне сильнее. Он нахмурился, ему явно не нравилась эта чужая, шумная женщина.

Она спохватилась, засуетилась, распахнула дверь шире.

«Да ты проходи, проходи в дом, что же мы на пороге…»

Мы вошли внутрь, и с первым же шагом меня охватило странное чувство. Я знала этот дом наизусть – каждый угол, каждую трещину в полу. Но теперь он был не таким. Воздух тяжёлый, спёртый, стены закопчённые, мебель расставлена иначе. Всё казалось запущенным, изношенным, будто дом устал и больше не ждал возвращений. Это было чужое, убогое жилище.

«А где мама? – спросила я, всё ещё цепляясь за последнюю надежду, что это лишь дурной сон».

Магда снова охнула и покачала головой, но ничего не сказала. Внезапная, необъяснимая тревога сдавила горло. Я сняла капюшон, сделала шаг вперёд и крикнула так громко, как только могла:

«Мама! Мама, иди сюда! Это я, твоя дочь! Я вернулась!»

Слова повисли в воздухе, не найдя отклика. Никто не вышел мне навстречу. Вместо этого из дальней комнаты показался мужчина. Он был в засаленной рубахе, со всклокоченными рыжими волосами и с тяжёлым, неприятным взглядом маленьких глаз. Он молча уставился на нас и вопросительно кивнул Магде, словно спрашивая, что происходит.

Затем послышался топот, и в комнату вбежали девочки. Две из них были похожи как капли воды, им было около четырёх лет. За ними следовала ещё одна – поменьше. Одна из близняшек держала на руках младенца мужского пола. Его голые ножки торчали из пелёнки, он захныкал, а затем разразился тонким, отчаянным, голодным криком.

Я стояла, не в силах пошевелиться, будто на меня обрушился чужой, непрошеный мир. Я повернулась к Магде, и теперь мой голос был уже не криком, а шёпотом, полным ужаса:

«Где моя мама? – повторила я, уже зная, что ответ причинит боль».

Она шагнула к дочери, выхватила у неё мальчика и прижала к себе.

«Идите пока, идите! – махнула она на детей. – Потом позову! Ханс, уведи их».

Мужчина зевнул, почесал живот и стал подталкивать девочек к выходу. Они ушли, бросая на меня быстрые, любопытные взгляды. Младенец на руках у Магды продолжал кричать.

«Садись, Аннели, – глухо сказала тётя, опускаясь на табурет у очага. – Сейчас я всё расскажу».

Ловко, одной рукой, она оголила полную грудь и прижала к ней ребёнка. Тот сразу жадно припал к соску, захлёбываясь и сглатывая. Я опустилась на грязный стул, посадив Сигурда к себе на колени. Он притих, прислонившись ко мне, наблюдая за происходящим большими, испуганными глазами.

Магда, не глядя на меня, укачивая дитя, начала свой рассказ ровным, усталым голосом:

«Мать твоя, как узнала, что вы с отцом не вернулись… Так прямо с ума и сошла. Почернела вся, смотреть на неё было больно. Каждый день, в любую погоду, ходила на берег и всё ждала. Стояла, как каменная, пока темнота не прогоняла. А в один вечер… сердце не выдержало. Упала прямо на берегу и умерла. Упокой душу её, Благословенный».

Она перекрестилась. У меня потемнело в глазах. Я чувствовала, как слёзы накатывают горячей волной, но пыталась держаться.

«А я вот замуж вышла, – продолжала Магда, обводя взглядом жилище. – Дом ваш мне по закону достался, ты уж прости. Живём мы здесь уже пять лет. Муж мой, Ханс, рыбак. Хоть и ходит в море, и улов бывает справный, но… сама понимаешь. – Она снова махнула рукой, вмещая в этот жест и грязь, и кричащих детей, и собственную усталость. – Живём небогато. Своей лодки нет, нанимается к людям. А семья-то растёт…»

Я сидела, оглушённая. Слёзы всё же вырвались наружу и покатились по щекам.

«Как же так… – прошептала я. – Все эти годы я стремилась домой… мечтала… а дома-то и нет. Мамы нет».

Сигурд, чувствуя волнение, заёрзал у меня на коленях. Его лицо стало кривиться, губы задрожали. Я заставила себя улыбнуться, быстро вытерла лицо рукавом и крепко обняла мальчика.

«Всё хорошо, милый, всё хорошо, – прошептала я ему на ухо, целуя в макушку».

Магда, наблюдая эту сцену, бросила оценивающий взгляд на моего смуглого, черноглазого сына.

«А это кто? Твой, что ли?»

Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

«Отец-то у него есть? С кем прижила-то? Или… – она понизила голос, хотя кроме нас и младенца в комнате никого не было, – незаконнорождённый?»

Горечь и обида подступили к горлу.

«Отец у него есть, – сказала я твёрдо, глядя ей в глаза. – Но он далеко отсюда. – Я не стала ничего объяснять. Это было моё, самое сокровенное. – Нам нужно где-то жить, Магда. Это ведь и мой дом тоже».

То, что я сказала, ей не понравилось. Лицо, только что выражавшее подобие участия, стало каменным.

«И что же? Нам-то что прикажешь – выметаться? – зазвенел её голос. – Это теперь мой дом! Семья у меня, дети, хозяйство! Мы никуда не уйдём!»

Слёзы снова потекли по моим щекам, на этот раз от отчаяния и беспомощности.

«Конечно, ты имеешь полное право жить здесь. Но не выгоняй нас на улицу, – взмолилась я. – Мне больше некуда идти».

Родственница вздохнула, и в её вздохе звучало скорее раздражение, чем сочувствие. Она посмотрела на Сигурда, на моё усталое лицо и на платье, простое, но всё же хорошее, которое выделялось среди этой бедности.

«Да чего уж там… – пробормотала она, будто делая мне одолжение. – Оставайтесь пока. Но сама понимаешь, нам и самим тесно, как сельдям в бочке. А жить-то, на что ты собираешься? Работу здесь не найти. Есть только мужская, да и та подённая».

Прикрыв глаза, я вымученно улыбнулась. Драгоценности, что были со мной, я благоразумно спрятала в потайной карман, который сшила себе на корабле.

«У меня есть… кое-какие сбережения. Нужно немного освоиться, поискать работу. И возможно найти место, где жить. Долго стеснять я вас не собираюсь».

Я засунула руку в складки платья, выудила оттуда три серебряные монеты – часть тех денег, что дал мне в дорогу Арне, и положила их на стол. Её глаза загорелись. Тётка быстро встала, неловко придерживая ребёнка, и сгребла монеты в кулак.

«Пойдём, – сказала она вставая. – Я освобожу одну комнатку, девочки потеснятся. А потом… поможешь мне с обедом. Ещё два рта добавилось, – Магда бросила на меня укоризненный взгляд, – я и так от печи не отхожу».

Она повела меня по тёмному коридору. Я шла за ней, держа за руку ребёнка, чувствуя, как моё прошлое, мои мечты о возвращении, разбиваются вдребезги о суровую действительность. У меня не было дома. Не было матери. Была только я, мой сын, и холодный страх перед безысходным будущим.

Глава 72

Я полностью погрузилась в повествование, забыв на время о Рёнсвальгене, Петерсене и свекрови. И видела перед собой не свою комнату, а заросшую тропинку, ведущую к дому Аннели.

Тихий стук в дверь заставил меня вздрогнуть и оторваться от страниц.

– Фру Линда? – послышался голос Марты. – Ужин готов. Вас просят спуститься.

Я взглянула на циферблат, полчаса пролетели незаметно.

– Да, Марта. Спасибо, я сейчас, – ответила я, голос звучал уже гораздо спокойнее.

Аккуратно закрыв дневник, я спрятала его обратно и подошла к зеркалу. Щёки больше не пылали, в глазах не стояли слёзы. Было лишь лёгкое онемение и решимость. Тетрадь напомнила мне, что мои проблемы – не конец света. Что женщины и до меня сталкивались с предательством, непониманием и коварством.

Я мысленно отчитала себя: моя вспышка ревности – это всего лишь гормоны и нервы молодого тела. Привычная, взрослая часть моего сознания должна взять верх. Прочтение истории Аннели подарило не просто отстранение, а перспективу. Если она смогла выжить после таких потерь, в нищете и унижении, то я и подавно справлюсь с парой интриганок. Пора покопаться в себе и выудить из внутреннего резерва ту самую, припрятанную на крайний случай разумную стервозность. Не для того, чтобы нападать первой, а чтобы давать достойный, умный и безжалостный отпор.

Спускаясь по лестнице, я уже слышала голоса из столовой: низкий, усталый бас Магнуса, уверенный тон мужа и – особенно отчётливо – довольное щебетание Элины Мунк. Похоже, она ощущала себя сейчас центром вселенной, ну или, по крайней мере, звездой вечера. Ну надо же, как мы расчирикались, думала я, шаг за шагом приближаясь к двери. Пора показать, кто в этом доме хозяйка на самом деле. Нет, ругаться и оскорблять – это не в моих правилах, и я надеялась, что сегодня до этого не дойдёт. Но и позволять втаптывать себя в грязь – тоже. Иногда шаг назад – это не поражение, а разворот для нового захода.

Перед самой столовой я столкнулась с Астой, выходившей из комнаты Катрины. На её лице была тревога.

– Линда, что мы будем делать? – прошептала она. – Может, подождём, пока они не уедут?

Я покачала головой.

– Нет, это невозможно и бессмысленно. Как ты себе это представляешь? Прятать живого ребёнка в доме? Сейчас мы все вместе выйдем к ужину. Но задерживаться там не стоит. Как только увидишь, что разговор накаляется, что свекровь начинает отпускать шпильки, – извинись и под благовидным предлогом уведи ребёнка. Ты справишься?

Аста кивнула, и в её нежных голубых глазах загорелась твёрдая решимость.

– Справлюсь.

Я заглянула в комнату Катрины. Девочка сидела на краешке кровати и прижимала к себе старого, потёртого мишку, которого ей дала в приюте фру Эстер. На столе рядом стояла небольшая, но красиво упакованная коробка с лентой. Я вопросительно посмотрела на Асту.

Та развела руками.

– Капитан Магнус передал мне её перед ужином. Сказал, что это подарок от графа. Мы не решились открывать без тебя.

Интересно. Я прошла в комнату, подмигнула Катрине, которая смотрела на коробку с робким любопытством.

– Ну что, открываем? – спросила я.

Девочка молча кивнула, её глаза загорелись предвкушением. Я аккуратно разорвала упаковочную бумагу и открыла крышку коробки. Внутри на мягкой ткани, лежала кукла. Но не простая, а потрясающей работы. Это была не безликая игрушка, а яркая, уменьшенная, тщательно выполненная копия девушки в традиционном норвежском народном костюме. У куклы были аккуратные, будто настоящие, светлые волосы, заплетённые в тонкие косы. Она была одета в белую рубашку с тончайшей ручной вышивкой у ворота и манжет, тёмную шерстяную юбку и яркий, расшитый цветным узором передник. Она выглядела как живая.

Катрина замерла, приложив ладошки к щекам, и смотрела на куклу с немым, чистым восхищением. Её и без того большие глаза стали просто огромными.

– Ой… – это было всё, что она смогла сказать, принимая красавицу из моих рук.

Я заглянула ещё глубже в коробку и на дне увидела небольшую перламутровую шкатулку, переливающуюся всеми оттенками морской волны. В такую можно было бы сложить самые дорогие девичьи сокровища: зеркальце, ленты, первое колечко…

Показав им сундучок, я, улыбаясь, протянула его Катрине. Девочка аккуратно положила куколку на кровать, взяла вещицу и застыла в изумлении. Я повернулась к Асте.

– Ты точно уверена, что это передал именно Арвид? А не… ну, допустим, капитан Лангард купил от себя, чтобы порадовать девочку?

Аста утвердительно закивала.

– Так и сказал. Слово в слово: «Граф просил передать воспитаннице». Он сам, кажется, был немного смущён.

На моём лице, помимо воли, расцвела самая искренняя улыбка за весь вечер. Этот жест, такой неожиданный и тонкий, говорил о многом. Он показывал, что Арвид не просто формально согласился, а действительно взял на себя ответственность. Что он увидел в Катрине не обузу, а ребёнка, которого нужно защищать и заботиться. И этот подарок был немым, но красноречивым сообщением всем в доме, включая его мать: эта девочка находится под его покровительством.

Я хлопнула в ладоши, привлекая внимание Катрины, и сказала улыбаясь:

– Ну что, милая? Теперь нам обязательно нужно поблагодарить его светлость за такие чудесные подарки! Пойдём в столовую. И возьми свою новую подружку с собой. Я думаю, наша старенькая нянюшка Хельга и Улаф тоже захотят на неё посмотреть. Пойдём.

Я протянула девочке руку. Катрина осторожно поставила шкатулку на столик, взяла куклу, прижала её к себе, а затем доверчиво вложила свою маленькую ладошку в мою. Её пальчики были холодными от волнения. Мы вышли из комнаты, Аста за нами, тихо прикрыв дверь. В коридоре я обернулась к ней и в последний раз, уже шёпотом, напомнила:

– Как только дам знак – забирай её и уходи.

Аста кивнула в ответ, и в её нежных голубых глазах, обычно таких мягких, мелькнула твёрдость.

Мы подошли к столовой. Я выпрямила спину и отворила дверь. Пора в бой. Но теперь у меня была не только моя воля, но и тихая благодарность за неожиданную поддержку, выраженную в хрупкой фигурке куклы в народном костюме.

Мы вошли, и разговоры за столом прекратились, словно кто-то выключил звук. Все взгляды устремились на нас. Я быстро оценила обстановку. Свекровь восседала на своём «троне» во главе стола, её поза была расслабленной и, как всегда, надменной. Элина – правее, как верная фрейлина. Капитан Магнус расположился посередине, ближе к Хельге. Улафа до сих пор не было, и по напряжённому взгляду старушки, было заметно, что она нервничает и переживает. Арвид, который сидел спиной к двери, обернулся, услышав наши шаги. Я тут же отметила с облегчением, что он находился не с Элиной, а был на своём месте. И теперь смотрел на нас.

Я кивнула всем присутствующим, стараясь, чтобы мой взгляд был спокойным и уверенным. Аста сделала лёгкий реверанс. Не отпуская маленькую, слегка дрожащую руку Катрины, я двинулась к своему стулу – рядом с мужем. Тишина в столовой была густой и давящей.

– Добрый вечер всем, – произнесла чётко, нарушая молчание. – Разрешите представить вам нашу воспитанницу из приюта. Это Катрина. Милая, поздоровайся.

Девочка, крепче сжимая мою руку, смущённо прошептала:

– Добрый вечер.

А затем её взгляд нашёл Арвида. Она сделала маленький шажок вперёд и, забыв обо всех остальных, обратилась прямо к нему, подняв вверх куклу, которую несла в другой руке:

– Ваша светлость, спасибо большое за куклу и за шкатулочку. Они… они самые прекрасные на свете.

Её искренний голосок звонко прозвучал в этой тишине. Я увидела, как суровый взгляд Арвида смягчился. На его губах появилось что-то очень похожее на настоящую, непритворную улыбку. Лёгкую, почти невидимую, но для меня в тот миг она значила больше, чем любые слова.

– Я рад, что тебе понравилось, – сказал он, и его голос прозвучал неожиданно мягко. – Присаживайся, пожалуйста, рядом с фрёкен Астой.

Аста быстро пододвинула стул рядом с собой, и малышка, ещё раз робко оглядевшись, уселась, аккуратно устроив куклу рядом с собой. Арвид терпеливо наблюдал, ожидая, когда наконец-то все рассядутся. Он снова посмотрел на девочку и кивнул в сторону матери.

– Катрина, это графиня Ингрид Корсмо, моя матушка. И фрёкен Элина Мунк. Они приехали к нам в гости.

Катрина, послушно повернулась к женщинам и слегка зарделась. Она опустила взгляд, а затем, подняв на Ингрид свои большие, доверчивые глаза, произнесла со всей детской непосредственностью, которая не знает условностей и скрытых смыслов:

– Госпожа графиня. Вы… вы очень красивая. Как королева в книжке.

Ингрид, которая явно не ожидала такого комплимента от «чужой сиротки», замерла. На её лице промелькнула целая гамма чувств: от раздражения до странного удовлетворения от лести, пусть и такой наивной. Её губы на миг дрогнули, будто она не знала, как реагировать.

Малышка, заметив это подобие улыбки, видимо, решила, что нужно быть ещё более воспитанной и вежливой. Она немного задумалась, будто вспоминая что-то, и тут же продолжила:

– А ваша гостья… – её взгляд скользнул на Элину, – она похожа на Хульдру* из леса с рыжими волосами.

В комнате снова повисло абсолютное молчание. Хельга, сидевшая напротив, прикрыла рот рукой, и её плечи слегка затряслись. Магнус с серьёзным видом уставился в свою тарелку и откашлялся в кулак. Арвид, скрывая искорки смеха в глазах, углубился в изучение узора на скатерти.

Элина же, услышав про «Хульдру», растерянно улыбнулась. Заметив странную реакцию за столом – сдержанную дрожь Хельги и кашель Магнуса, бросила быстрый взгляд на мою свекровь.

И тут, в голове у меня щёлкнуло. Сегодня днём, когда Арвид привёз книги в приют, одной из них был сборник саг с картинками. Открыв его на первой попавшейся странице, я зачитала ребятам сказку о Хульдре. Дети, особенно мальчишки, наперебой стали выкрикивать, кем на самом деле является эта лесная красавица: что сзади у неё огромная дыра во всю спину (похожая на дупло в дереве) и коровий хвост, что она заманивает мужчин в чащу, а если кто увидит её сущность – жди беды. Видимо, Катрина, впечатлённая красочной иллюстрацией, уловила для себя лишь одно: неземная красота и огненные волосы. А всю остальную, поучительную часть фольклора благополучно пропустила мимо ушей. И теперь, увидев Элину с её медными волосами и яркой, ослепительной внешностью, выдала первое, что пришло в голову.

Все за столом знали, кто такая Хульдра. И моя свекровь в том числе. Она отодвинула тарелку, её надменный взгляд перешёл с девочки на меня, он был полон немого обвинения. Сравнение её юной, благородной протеже с соблазнительным, порочным лесным духом было не просто двусмысленным – оно было оскорбительным. Элина, уловив реакцию Ингрид, нервно поправила причёску. Её вымученная улыбка застыла, глаза метнулись к Арвиду в поисках поддержки, но он в этот момент внимательно смотрел на Катрину, и в уголках его глаз затаилось, то ли удивление, то ли скрытое одобрение такой меткой характеристике.

Почувствовав, как напряжение за столом вот-вот достигнет критической точки, я мягко положила руку на плечо моей маленькой воспитанницы.

– Фольклор нашего края очень богат, – сказала я ровным, спокойным голосом, обращаясь ко всем, но больше глядя на Элину. – И лесные духи в нём, конечно, прекрасны, но, говорят, они любят уводить неосторожных путников в чащу. Будем надеяться, фрёкен Мунк ограничится тем, что просто украсит своим присутствием наш дом, а не заманит кого-нибудь в непролазную чащу светских сплетен.

Лицо гостьи покрылось красными пятнами. Я ясно дала понять, что прекрасно вижу все эти поползновения в сторону моего мужа и считаю недостойным такое поведение для незамужней девушки. Моя реплика, произнесённая с почти шутливой интонацией, позволила немного разрядить обстановку. Магнус снова откашлялся, на этот раз уже по-настоящему. Хельга вытерла глаза уголком передника, сделав вид, что попала соринка. Арвид медленно перевёл взгляд с Катрины на меня, и в его глазах на мгновение вспыхнул огонь.

Элина, всё ещё смущённая, но уловившая, что открытый скандал не в её интересах, заставила себя принять мою эстафету.

– О, я, кажется, не знала, что у меня есть такие… мифические способности, – произнесла она с натянутой ироничностью. – Но я постараюсь быть осторожной.

В этот момент с резким, неприятным звоном, из рук моей свекрови упала ложка и ударилась о фарфор. Ингрид выпрямилась, и её голос, дрожащий от негодования, прорезал воздух:

– Нет! Это уже просто переходит все границы приличия! Я больше не намерена терпеть, как в моём присутствии, в доме моего сына, разыгрываются эти… фарсы и отпускаются двусмысленные оскорбления под видом шуток!

Она смерила меня взглядом, полным такой ненависти, что стало ясно: перемирие окончено.

*** Хульдра (Huldra) – в скандинавском фольклоре лесной дух/дева, соблазнительная, но опасная, часто с полым стволом дерева на спине или коровьим хвостом.

Глава 73

Ну, началось. Я посмотрела на Асту и едва заметно кивнула. Она тут же поднялась и, пробормотав что-то о том, что ребёнку пора готовиться ко сну, быстро увела Катрину. Краем глаза я заметила, как за ними, словно по заранее условленному сигналу, бесшумно выскользнули Ингер и Марта, которые притаились у дверей.

Я медленно сложила руки на груди, готовясь принять удар, и откинулась на спинку стула. Ингрид прищурила глаза и начала свою речь, обращаясь в пространство перед собой, будто произносила монолог для невидимой аудитории.

– Сын мой, – начала она, её лицо побагровело, а голос дрожал от сдерживаемой ярости. – Приехав сюда, я не ожидала, что мне придётся столкнуться с таким откровенным неуважением и… неудобствами. Я живу как последняя простолюдинка! Слуг постоянно не дозовёшься, а те, что есть, позволяют себе просто игнорировать меня! Твоя выжившая из ума нянька возомнила себя хозяйкой дома и раздаёт распоряжения с таким видом, будто я – бедная, назойливая родственница! А теперь вот… – её взгляд наконец-то скользнул по мне, как по неодушевлённому предмету, – твоя жена откровенно оскорбляет меня и нашу дорогую гостью, а ты сидишь и улыбаешься, будто лишился разума! Если бы твой отец мог видеть это… Его нет с нами, но я знаю, он переворачивается в могиле от стыда!

Она сделала драматическую паузу, чтобы перевести дух, а затем обрушила новый шквал претензий.

– И ко всему прочему, мне хотелось бы узнать, что здесь делает эта приютская девочка? Вы что, решили, не спросив меня, взять её на воспитание? В этот дом? Брать безродного ребёнка с неизвестной, подозрительной наследственностью – это ли не верх беспечности и безрассудства! Что скажут люди? Я бы на вашем месте подумала о собственных детях, которые, я надеюсь, когда-нибудь появятся. Зачем им рядом такое… общество!

Слушая эту ядовитую тираду, я обхватила себя за плечи и прикрыла глаза. Всё оказалось намного хуже и примитивнее, чем я могла предполагать. Родительница моего мужа была не просто высокомерна – она была беспросветной, законсервированной в своём сословном снобизме ханжой. И это, похоже, уже не исправить. Вся моя надежда теперь висела на тонкой, невидимой нити – на реакции Арвида.

Он сидел с невозмутимым лицом, положив руки перед собой. Хельга и Магнус уставились в свои тарелки, их спины были напряжены. Я видела, как у нянюшки сузились глаза от гнева, но она с невероятным усилием сдерживалась, стиснув зубы. Видимо, она слишком хорошо знала своего «мальчика» и предпочла дать ему самому разобраться.

Выслушав мать до конца, Арвид медленно поднял на неё глаза. Он молчал. Это молчание длилось довольно долго и мне даже показалось, что время замедлилось. Тишина в комнате давила на уши, и сейчас я даже не могла предположить, что произойдёт дальше. Эта пауза не предвещала ничего хорошего. Для Ингрид.

Муж начал говорить. Спокойно, ровно, без повышения тона, но каждое его слово падало, как отточенная стальная гильотина.

– Вы ошибаетесь, матушка, с самого начала. В этом доме – мы все гости. Потому что он не принадлежит ни мне, ни тем более вам. Этот дом, по завещанию моего отца, графа Арнольда Корсмо, является законной собственностью его названой сестры, моей крёстной и няни – Хельги Линго. Мы живём здесь по её милости и гостеприимству. А потому не вам указывать мне, или его владелице, что делать в этом доме и кого в него приводить.

Ингрид замерла, её рот приоткрылся от шока. Это была новость и для неё, и для меня. Я едва сдержала вздох изумления. Так вот, в чём была непоколебимая уверенность Хельги!

Арвид продолжил, его голос приобрёл лёгкую, ледяную насмешку.

– Вернёмся к вашим жалобам на «неудобства». Придётся потерпеть. Да, здесь нет той показной роскоши, к которой вы привыкли в Бергенхольме, которую, кстати, я обеспечиваю вам в полной мере и за свои средства. И в связи с этим спешу напомнить: вы находитесь полностью на моём иждивении.

Он сделал паузу, давая этим словам впитаться, а затем его взгляд стал твёрже.

– Что же касается Линды… Приехав сюда, я увидел своими глазами, как её уважают и ценят местные жители, как она ведёт хозяйство и заботится о будущем этой земли. Теперь я полностью уверен, что она прекрасно и достойно справляется с ролью моей жены и графини этих владений. Лучше, чем я мог надеяться.

Это было прямым, сокрушительным ударом. Ингрид схватилась за грудь, будто у неё закололо сердце. Она начала шумно, прерывисто дышать, лицо её из багрового стало смертельно бледным. Она встала, пошатнувшись, оперлась о стол.

– Я… я больше не могу… – прошипела она, но уже без прежней силы. Она протянула дрожащую руку в сторону Элины. – Дорогая… нам больше нечего делать в этом доме. Собирайся. Мы уезжаем. Я ни минуты не могу здесь больше оставаться!

Затем она повернулась к Арвиду, и в её голосе прозвучала последняя, жалкая попытка манипуляции, облечённая в трагические тона:

– Надеюсь, ты соизволишь переселить меня в гостиницу… если, конечно, она есть в этом забытом Благословенным месте!

Арвид кивнул с ледяной учтивостью.

– Конечно, матушка. Постоялый двор «Три якоря» – в пяти минутах ходьбы. Нет нужды запрягать экипаж. Я сейчас отдам распоряжение, и вас проводят. Собирайтесь. Много вещей брать не нужно – служанки моей жены всё соберут завтра утром, и вы сразу же отправитесь в Нордхейм. Кстати, сегодня как раз прибыло торговое судно. Я попрошу капитана выделить вам свою каюту. Что касается вашего экипажа… он остаётся здесь и больше не понадобится.

Он посмотрел на неё прямо, и в его взгляде не было ни капли сомнения.

– Чтобы вам снова не пришло в голову вернуться сюда без моего приглашения. Надеюсь, это больше не «взбредёт» в ваши мысли. Завтра же я отправлю телефонограмму, чтобы вас отправили назад в Бергенхольм прямым рейсом после отдыха у подруги. Мой помощник встретит и доставит домой. Об этом я тоже позабочусь.

Ингрид стояла, бессильно поджав побелевшие губы. Все её козыри были биты, всё оружие обратилось против неё. Она не нашла ни единого слова в ответ. Лишь с обиженным фырканьем резко развернулась и, не глядя ни на кого, выплыла из столовой. Элина, бледная и растерянная, подхватила юбки и, бросив на Арвида последний, полный немой мольбы взгляд, поспешила за ней.

Дверь закрылась. Мы сидели за столом, и каждый думал о своём. Хельга молча смотрела на Арвида, и в её глазах стояли слёзы – не от слов унижения, брошенных в сердцах из уст Ингрид, а от гордости за своего «сына» и давней, наконец-то разрешённой боли. Магнус тяжело вздохнул и налил себе вина, отпив большой глоток. Я же смотрела на Арвида. Муж сидел, уставившись в пустоту перед собой, его лицо выглядело уставшим, будто сейчас ему пришлось пройти через серьёзное испытание. Он только что сжёг последний мост с матерью, защитив этот дом, его обитателей и… меня. Скала не обрушилась. Она выстояла. И впервые за всё время после его прибытия я почувствовала не страх или раздражение, а уважение к нему. И странную, новую близость, рождённую в этой тишине. После боя.

Глава 74

Арвид перевёл взгляд на капитана и коротко кивнул. Тот молча поднялся и вышел, чтобы распорядиться о сопровождении графини Ингрид на постоялый двор. Вскоре он вернулся и доложил.

– Устроил. Провожать их будет кучер, и Йенс пойдёт с ними для порядка, поможет с вещами. Должны добраться без происшествий.

В его голосе звучало облегчение. Вся эта ситуация была очень неприятной не только для меня.

Поднимаясь, я поправила салфетку и сказала, что хочу пойти проверить Асту с Катриной, убедиться, что девочка не напугана началом этой скандальной сцены. Но Арвид остановил меня, и его рука коснулась моей.

– Останься, – сказал он тихо, не глядя на меня, но его голос звучал не как приказ, а как просьба. – Я хочу рассказать, что сегодня произошло в ратуше.

Я послушно, словно заворожённая этим простым жестом, опустилась обратно. Хельга, переглянувшись с Магнусом, придвинули свои стулья ближе, образуя тесный, доверительный круг при свете ламп.

Арвид отпил глоток воды, отставил бокал и начал. Его лицо было серьёзным, голос – ровным и деловым, но в нём чувствовалась огромная внутренняя собранность, напряжение прошедшего дня.

– Адвокат Томассен, с помощью моего бухгалтера, нашёл неопровержимые доказательства. Были вскрыты все махинации. Бургомистр Петерсен регулярно занижал суммы налоговых поступлений в отчётах. Часть доходов и вовсе исчезала, словно её никогда не существовало. Обнаружились и случаи откровенного вымогательства, незаконного присвоения денег и даже имущества жителей Рёнсвальгена под надуманными предлогами.

Он сделал паузу, его взгляд скользнул по нашим лицам.

– Я дал официальный ход делу. Особенно после того, что сегодня увидел и услышал в приюте. Безнаказанность развратила его окончательно. Но и в ратуше он не сдался без борьбы. Пытался давить, ссылаться на свои заслуги, грозить связями. Тогда адвокат, в присутствии судьи и нового исполняющего обязанности констебля, официально объявил его подозреваемым в крупных злоупотреблениях и потребовал сложить полномочия. У него отобрали печать, ключи и знаки отличия. Судья вынужден был подписать постановление о его временном отстранении от должности…Также на Петерсена наложен запрет на выезд из поселения. Пока комиссия из столицы не прибудет, он находится под домашним арестом. Его кабинет и все бумаги опечатаны.

Я слушала, и постепенно горечь от семейной склоки отступала, сменяясь холодным пониманием масштаба того, что он сделал. Сегодняшний день для Арвида был не просто трудным. Это был день, когда он, как хозяин и представитель закона, обрушил весь административный аппарат на голову человека, который несколько лет безнаказанно грабил его земли. Он вёл тонкую, рискованную игру, балансируя на грани законности, давления и открытого конфликта. И при этом, вернувшись домой, он не принёс сюда свой гнев, усталость и проблемы. Муж сел за стол и попытался просто насладиться ужином и отдохнуть. Если бы не истерика его матери, возможно, я так бы и не узнала подробностей, пока всё не было решено. Эта сдержанность и внутренняя дисциплина поражали.

В этот момент из коридора донёсся резкий голос моей свекрови. Она вымещала ярость на несчастных служанках, которые помогали ей собираться. Проклинала «эту глушь», «нерасторопных девиц» и поторапливала их. Мы сидели и слушали этот неприятный фон, не глядя друг на друга. Потом шаги приблизились. Ингрид Корсмо, закутанная в плащ, с лицом мученицы, прошла мимо открытой двери столовой, не удостоив нас взглядом. За ней, как тень, скользнула Элина Мунк, опустив глаза. Её осанка больше не была безупречной – она казалась съёжившейся, испуганной. Дверь в прихожей хлопнула с такой силой, что задребезжали стёкла в буфете. Мы молча переглянулись.

И наступила тишина. Не просто отсутствие звука, а глубокая, плотная, долгожданная тишина, в которой, казалось, можно было слышать, как остывает очаг и бьются наши сердца. Мы сидели, не двигаясь, осознавая, что гроза прошла мимо. Служанки и Ханна робко заглянули в столовую, их лица были полны вопросов и облегчения.

Первой нарушила молчание Хельга. Она подошла к окну, отодвинула тяжёлую портьеру и стала смотреть во двор, где в свете фонаря две женские фигуры удалялись к воротам.

– И чего людям не живётся-то спокойно? – громко, на всю комнату, произнесла она, будто разговаривая сама с собой. – Всё им надо, всё их не устраивает. Суетятся, интриги плетут. Благословенный каждому отмеряет своё время на земле. На что его тратить – на добрые дела или на склоки да обиды – это наш выбор.

Нянюшка повернулась к нам, и на её морщинистом лице вдруг появилось самое настоящее, озорное, почти девичье лукавство. Она подмигнула Арвиду и опять глянула им вслед.

– Ой, что это мне почудилось? Или нет… – Старушка прищурилась, глядя в ту сторону, где только что скрылась Элина. – Вроде бы как мелькнуло что-то…Неужели коровий хвост под юбкой у фрёкен Мунк, когда она за ворота выходила. Чисто как у той самой Хульдры из сказки. Выходит, Катрина-то наша – провидица. Только чистая душа может истинную суть разглядеть, какую маску ни надень.

Мы замерли на секунду, переваривая эту идеально точную ремарку. А потом раздался звук, которого я, кажется, никогда раньше не слышала от Арвида в этом доме. Сначала это было сдержанное хмыканье, затем короткий, сдавленный смешок. А потом он рассмеялся. Громко, искренне, от всей души. Этот смех был таким заразительным, таким неожиданно лёгким и очищающим, что я невольно засмеялась тоже. И тут же услышала, как сзади, у двери, фыркнули, пытаясь сдержаться, служанки. В проёме увидела улыбающуюся Асту, которая, видимо, уже уложила девочку и пришла узнать, чем всё закончилось.

Я повернулась к мужу, и наши взгляды встретились. В его глазах, обычно таких холодных, я увидела не просто усталое удовлетворение от победы, а что-то, тёплое и обещающее, как первый луч солнца после долгой ночи. Это была искра. Искра того, что могло быть между нами, если мы перестанем быть противниками. Он смотрел на меня, не отрываясь, и в этом взгляде было столько, что мне стало не по себе – от радости, смущения и внезапно вспыхнувшей надежды.

Я не выдержала. Отвела глаза, чувствуя, как жар разливается по щекам. Внутри в районе живота всё трепетало от этого нового, непонятного чувства. Видимо, это были те самые пресловутые бабочки, о существовании которых я читала в книгах, но ни разу не чувствовала их прикосновений.

Арвид, заметив мою реакцию, медленно перевёл внимание на капитана и произнёс:

– Друг, прошу тебя об одной услуге. Сам, как понимаешь, я сейчас не могу. Сходи чуть позже в гостиницу, проследи, чтобы мать устроилась как положено. И чтобы у неё было всё необходимое.

Магнус кивнул, понимающе.

– Разберусь, не волнуйся.

Нянюшка, вздохнув, начала собирать со стола посуду, шумно позвякивая ложками. Аста, получив от меня ободряющий взгляд, развернулась, чтобы уйти.

Звук подъезжающей повозки ворвался в дом неожиданно – глухой, неровный, будто колёса цеплялись за камни неохотно, с усилием. Я ещё не успела осознать, что именно меня насторожило, как Хельга резко подняла голову. Она уже собиралась что-то сказать, но вместо слов быстро подошла к окну – и вскрикнула так, что у меня похолодели руки…

Мы вскочили одновременно. Стулья скрипнули, кто-то задел стол, но я этого почти не заметила и была уже рядом с ней, вглядываясь туда, во двор, где в ворота очень медленно входила повозка. Лошадь остановилась почти посередине двора. Одна. Без возницы.

– Благословенный… – выдохнула Хельга, и это было не причитание, а страх.

Я первая рванулась к двери. Юбка мешала, я почти наступила на подол, но не остановилась. Мы высыпали на улицу – все разом, беспорядочной, сбившейся кучей. Холодный вечерний воздух ударил в лицо каплями начавшегося дождя, и только тогда я заметила, что сердце бьётся так, будто хочет выскочить из груди.

На облучке никого не было, и это было самое страшное.

Мы подбежали к повозке, и лишь оказавшись совсем рядом, я увидела его. Улаф лежал внутри, неестественно завалившись набок. Его седые волосы были слипшимися, тёмными от крови, которая стекала по виску и впитывалась в солому. Лицо – серое, заострившееся, но глаза были открыты. Он был в сознании и тихо стонал, едва слышно, будто берег последние силы.

– Улаф… – вырвалось у меня, и собственный голос показался чужим.

Хельга тут же бросилась вперёд, начала плакать, путаться под ногами, хватать его за руки, за плечи, бормотать что-то бессвязное – молитвы, упрёки, жалобные слова. Я видела, как её трясёт, как страх и старческая беспомощность рвутся наружу, и понимала: если сейчас её не остановить, она только навредит.

– Хельга, – резко сказала я, сама удивляясь твёрдости своего голоса. – Дайте мужчинам подойти. Пожалуйста.

Арвид и капитан уже были рядом. Мужчины действовали молча, быстро, с той слаженностью, которая появляется только у людей, не раз видевших кровь и раны. Магнус осторожно подсунул руки под плечи старика, Арвид поддержал ноги. Улаф пытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип, и он снова застонал.

– Тише, тише… – пробормотал Лангард сквозь зубы. – Держись, старый упрямец.

Они практически внесли его в дом на весу. Я шла рядом, придерживая дверь, и вдруг ясно, болезненно осознала: это неслучайность. Не падение или несчастный случай. Это – предупреждение.

В доме запахло кровью и холодом улицы. Служанки застыли у стен, Аста побледнела, но тут же бросилась за чистыми полотенцами и горячей водой. Хельга снова заплакала, теперь уже тише, прижимая руки к груди, будто ей не хватало воздуха. Мы уложили Улафа на диван в гостиной. Я опустилась рядом, осторожно убрала прилипшие к лицу пряди волос. Кровь была ещё тёплой. Он дышал тяжело, но ровно.

– Кто… – прошептал он, с трудом разлепив губы. – Кто-то… ждал… у дороги, когда назад…

Я подняла голову и встретилась взглядом с Арвидом. Всё, что он понял в этот миг, отразилось в его чёрных глазах – это был не страх, а злость, холодная и всепоглощающая. Его руки дрожали от бессильной ярости.

– Кто это сделал? – тихо спросил он, наклоняясь к Улафу.

Старик приоткрыл глаза. Его губы дрогнули, но слов не было. Я подала воды, Хельга тут же схватила тряпицу, начала осторожно вытирать кровь, бормоча молитвы вполголоса.

– Потом, – сказала я Арвиду, почти шёпотом. – Пусть сначала придёт в себя.

Он кивнул, но я видела – у него уже складывается картина. И в этой картине не было места случайности. Я вдруг отчётливо поняла: всё, что мы считали завершённым, только начинается. Расследование ещё не успело начаться по-настоящему. А ответ уже последовал.

Арвид выпрямился и медленно обвёл взглядом всех, кто был в комнате. В этот момент в нём уже не было ни тени усталости – только холодная собранность человека, привыкшего брать ответственность целиком на себя. Он посмотрел на капитана и твёрдо произнёс, так что каждое слово легло на место, как приказ, не требующий разъяснений:

– Без моего разрешения и без сопровождения больше никто не выходит из дома. Никто. Тем более – в одиночку. Особенно женщины.

Магнус коротко кивнул, уже понимая, что будет дальше.

– Иди на постоялый двор, – продолжил Арвид. Его голос звучал уверенно, как у человека, привыкшего командовать. – Верни мою мать и её спутницу сюда. Немедленно. Сейчас не время для гордости и обид. Теперь надо быть предельно осторожными. Я не намерен рисковать никем. – Завтра же, – добавил он уже тише, – я самолично отправлю их в Нордхейм.

Магнус не стал задавать вопросов. Он лишь накинул плащ и вышел, дверь за ним закрылась с сухим стуком. Я стояла рядом с Хельгой, чувствуя, как внутри поднимается тревога – та, что приходит, когда понимаешь: опасность больше не где-то там, она уже вплотную подошла к порогу.

Глава 75

Ингрид Корсмо шла к постоялому двору с прямой спиной и каменным выражением лица. В темноте улица казалась непривычно чужой, а земля под ногами постепенно превращалась в мокрую кашу, из-за резко начавшегося дождя. Элина Мунк держалась рядом, почти касаясь локтем, и это близкое присутствие было единственным, что удерживало Ингрид от желания оглянуться назад. У самого входа она остановилась и властно обратилась к кучерам, которые сопровождали их и несли саквояжи.

– Ждите здесь. Потом занесёте вещи сразу в комнаты.

Она не обернулась, не проверила, поняли ли её. Приказы такого рода, по её глубокому убеждению, не требовали подтверждения. Мужчины остались у входа, а Ингрид с Элиной вошли внутрь.

То, что предстало их глазам, повергло Ингрид в подлинный шок. Весь первый этаж был заполнен подвыпившим братством моряков и матросов, сошедших на берег после долгого рейса. Воздух был сиз от табачного дыма, кислый запах пива и мужского пота ударил в ноздри. Несколько мужчин обернулись, сразу заметив двух женщин, не принадлежащих этому месту. Громкий смех, похабные шутки и грохот кружек по дереву сотрясали стены. Элина вжалась в спину графини, вздрагивая от каждого раската хохота. Ингрид закашлялась, и в её голове мелькнула единственно разумная мысль: развернуться и пойти назад, в дом сына. Но тут же вспомнился жёсткий взгляд Арвида и его слова о том, кому на самом деле принадлежат стены. Нет, отступать было некуда.

Заметив за стойкой единственного, казалось, трезвого человека, она, подняв подбородок, начала пробираться сквозь джунгли растопыренных локтей и грязных сапог. Элина, спотыкаясь, следовала за ней, наступая ей на подол. Подойдя ближе, Ингрид жестом подозвала его.

– Нам нужны комнаты на одну ночь, – произнесла она сухо. – Позовите хозяина.

Широкоплечий мужчина, поднял на неё угрюмый взгляд. В его лице не было ни капли почтительности. Он спокойно продолжал натирать бокал.

– Я и есть хозяин. Комнат нет. И вам, любезная, лучше уйти отсюда. Таким дамочкам, здесь не место. Особенно ночью, – он кивнул в сторону разгорячённой толпы. – Вы представляете, что начнётся, когда они выпьют весь мой эль и потребуют виски? Я вас не спасу.

До Ингрид медленно начало доходить, что этот неотёсанный тип, возможно, и прав. Но осознать – одно, а признать – совершенно другое. Элина же, жавшаяся к ней, вдруг замерла и подёргала графиню за рукав. Трое моряков, горланивших песню, оборвали её на полуслове и, переглянувшись, поднялись. Они, пошатываясь, направились в их сторону.

– Эй, хозяин! – гаркнул самый рослый, с бородой, в которой застряли кусочки кислой капусты. – А ты говорил, что в твоём заведении нет весёлых женщин! Ан нет, нашлась парочка! Пойдём, красавицы, за наш стол, угощаю!

Элина моментально оказалась в его жилистых объятиях и бессильно забилась, как птица, попавшая в силки. Ингрид почувствовала, как у неё предательски затряслись колени, но взяла себя в руки, вложив в голос всю ледяную надменность.

– Уберите руки! Дайте пройти и не дышите на нас своими винными парами. Вы отвратительно пьяны.

Она сделала шаг, пытаясь выдернуть свою юную подругу из цепких лап, но в этот момент произошло нечто, о чём графиня Ингрид Корсмо, урождённая фон Бреннер, не могла помыслить даже в самом кошмарном сне. Второй матрос, с рыжими волосами, с глазами, полными пьяного, бесшабашного веселья, вполне ощутимо хлопнул её по округлому, благородному заду и ловко развернул к себе.

– Эй, милая, не набивай себе цену! – засмеялся он, оглядывая её с ног до головы с видом знатока. – Ты хоть и неплохо сохранилась, но старовата уже для капризов. Не упрямься, пошли, порадуешь дядю Винни. Я не обижу, тебе понравится!

Ингрид вскрикнула, весь ужас происходящего пронёсся у неё в голове. Она не могла поверить, что это всё сейчас происходит с ней, и оттолкнула наглеца с такой силой, которой от неё не ожидали.

– Оставьте нас, грязные мужланы! Руки прочь! Вы не можете отличить, кто перед вами? Я – графиня!

Рыжий замер на секунду, а затем расхохотался так, что, казалось, с потолка посыпалась извёстка.

– Графиня?! – он схватил её за руку выше локтя. – Ну надо же, какая встреча! А я, выходит, граф! Причём самый что ни на есть богатый, потому что сегодня мне выплатили жалованье за целый рейс! И я даже готов поделиться, если ты будешь сговорчивой!

Хозяин постоялого двора, услышав слово «графиня», побледнел. Мысли о соседстве с домом Корсмо пронеслись в его голове со скоростью ветра. Он выскочил из-за стойки, размахивая руками, и попытался вклиниться между моряком и Ингрид, бормоча что-то о «недоразумении» и «почтеннейшей фру», но его голос тонул в громогласном хохоте и возгласах. Высокий матрос уже тянул за руку к столам онемевшую от ужаса Элину. Второй, тот самый «граф», прижимал к себе Ингрид, которая, позабыв про достоинство, отбивалась небольшой сумочкой, нанося ему совершенно неэффективные удары по плечам.

Именно в этот критический момент массивная дубовая дверь с грохотом распахнулась, пропуская внутрь поток холодного воздуха. На пороге появился Магнус Лангард, капли дождя с его плаща стекали на деревянный пол. Его взгляд, привыкший к полумраку капитанской рубки, быстро оценил ситуацию: испуганное лицо Элины, красное от гнева и стыда – Ингрид, а также ухмылки трёх моряков, которые явно перешли все допустимые границы.

Он двинулся вперёд неспешно, но неотвратимо, как пароход. Молчаливые кучеры, словно тени, встали за его спиной и пошли следом. Его мощный голос, способный заглушить даже штормовой рёв, легко разрезал окружающий шум, и он произнёс:

– Оставьте графиню Корсмо в покое.

Рыжий «граф» обернулся, готовый огрызнуться, но, встретившись взглядом с Магнусом, моментально протрезвел. Узнал. Капитана Лангарда знали во всех портах от Бергенхольма до Копенборга. И знать его в лицо было не просто полезно, а жизненно необходимо для карьеры, а иногда и для сохранения целостности костей.

– Ка-капитан! – бородач, державший Элину, разжал руки, и девушка бросилась к Ингрид. – Извините… мы не знали! Кто ж догадается, что такие благородные дамы по ночам… да ещё одни… Чуть не сплоховали!

Он нервно обернулся к своим ошарашенным товарищам:

– Пошли, парни, хватит на сегодня эля! Завтра утром выходим в рейс!

Толпа, почувствовав смену атмосферы, затихла, наблюдая за развязкой. Магнус же, не удостоив матросов больше ни одним взглядом, повернулся к Ингрид. На его лице не было насмешки, только усталое спокойствие.

– Фру Корсмо. Меня послал Арвид, чтобы удостовериться, что вы… устроились хорошо, – его взгляд скользнул по закопчённым стенам, липким от пролитого пива столам и внимательно наблюдающей аудитории. – Я вижу, что лучше и быть не могло. Если бы я немного задержался, ваш вечер мог приобрести весьма… пикантное продолжение, о котором вы, несомненно, рассказывали бы внукам на склоне дней. Впрочем, я очень сильно сомневаюсь, что у вас когда-нибудь появится желание делиться подобными воспоминаниями с кем бы то ни было.

Ингрид открыла рот, чтобы излить потоки праведного гнева, но Магнус, не дав ей вставить и слова, продолжил, понизив голос так, что слышала только она и дрожащая Элина:

– Возвращайтесь в дом. Мой вам совет, как человека, который много лет знает вашего сына: не стоит его злить сейчас. Вообще. Проявите, наконец-то благоразумие. Завтра утром, безропотно, и с благодарностью, езжайте туда, куда изначально собирались. Арвид – не мальчик. Он мужчина, который сам решает, что делать и с кем делить свою жизнь. И судя по всему, ему очень не нужны дополнительные проблемы в лице матери, устроившей драку в таверне на постоялом дворе. О которой завтра не будет говорить только немой и ленивый. Пойдёмте.

Он повернулся и пошёл к выходу, даже не обернувшись, с полной уверенностью, что они последуют за ним. Ингрид Корсмо, на секунду замерла, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов. Весь её авторитет, всё высокомерие растаяли здесь, как дым от дешёвых сигар. Осталась лишь горькая пилюля унижения, мастерски поданная этим гигантом-моряком, и понимание: сын не будет с ней больше считаться. И укрыться от его воли ей больше негде.

Молча, с мертвенно-бледным лицом, она взяла под руку обессиленную Элину и пошла за Магнусом, прочь из «Трёх якорей». Они вышли в холодную ночь, разрезанную проливным дождём, которая казалась ей теперь куда более гостеприимной, чем этот переполненный пьяными людьми зал. Её гордыня, как и её платье, была изрядно помята и испачкана, а дорога домой предстояла тяжёлая. Возвращаться в дом, где её ждал жёсткий и непоколебимый взгляд сына, было унизительно. Но иного выхода, как она сейчас понимала с мучительной ясностью, у неё не оставалось.

Глава 76

Ночь обещала быть длинной и тяжёлой. Пока я промывала и перевязывала голову старика, в дом вернулись свекровь с фрёкен Мунк в сопровождении Магнуса. Элина, не сказав ни слова, прошмыгнула мимо всех, устремившись к своей комнате. Я успела заметить её заплаканные, опухшие глаза. Непонятно было, то ли она продрогла до костей, то ли что-то другое так расстроило эту девушку.

Арвид встретил мать на пороге гостиной. Короткий кивок, и он пригласил её в кабинет. Капитан двинулся за ними. Я прислушивалась, ожидая криков, резких слов, но ничего такого не происходило. Лишь иногда из-за двери доносился приглушённый рокот низких мужских голосов, и через десять минут Ингрид вышла – собранная, прямая, словно ничего не произошло. Её лицо было застывшей маской, ни один мускул не дрогнул. Она молча удалилась в свои покои.

Йенс с парнями бережно перенесли Улафа в пристройку стариков, что соединялась с домом тёплым, широким коридором, и уложили в кровать. Хельга не отходила от мужа ни на минуту. Ещё раз осмотрев повреждение, мы сошлись во мнении: прямой угрозы жизни сейчас нет. Но от этого легче не становилось. Последствия могли аукнуться позже – головокружениями, потерей зрения и ослаблением памяти. И хотя рана оказалась не смертельной, это было обнадёживающе и одновременно пугающе, потому что я слишком хорошо понимала: для старого человека даже «не смертельно» может обернуться серьёзными осложнениями. Удары не всегда заявляют о себе сразу.

Собрав окровавленные тряпки в миску, я вернулась в дом. Ханна, погружённая в хлопоты на кухне, тихо бормотала молитвы над кастрюлькой с чудодейственным отваром, который, как она утверждала, должен был помочь Улафу. Я села на стул, чувствуя усталость. Пахло мятой и дымом от влажных дров, которые она подкидывала в печь. К нам присоединилась Аста. Она заглянула к Катрине и вернулась ко мне, шепнув, что девочка спит и, к счастью, не просыпалась несмотря на шум. С трудом, но я уговорила её пойти наверх отдохнуть. Завтра уроков не предвиделось, только занятия по домоводству, а с ними фру Эстер справится и без нас.

Я тоже валилась с ног, но тревожная мысль о старике и вид совершенно потерянной Хельги не давали мне уйти. Старушка была в ужасном состоянии – тихой, отстранённой, и это пугало больше любых истерик. Мне нужно было быть рядом, мысль оставить её одну казалась жестокой.

В этот момент из кабинета вышел Арвид, за ним – Магнус.

– Мы уезжаем, – коротко сказал муж. Его лицо в свете масляной лампы казалось вырезанным из гранита. – Нужно заехать к сержанту, рассказать о нападении. И привезти доктора Андреса. Пусть осмотрит Улафа как следует.

Я кивнула, чувствуя, как от его решимости становится чуть спокойнее.

– Я буду в комнате с Хельгой. Она отказывается отдыхать и сама, кажется, нуждается во враче не меньше мужа.

Арвид на мгновение коснулся моей руки, его пальцы были холодными.

– Ты права. Помоги ей. Вернёмся как можно скорее.

Взяв у Ханны поднос с дымящимся отваром, я направилась в пристройку. Войдя в спальню, я застала картину, от которой сердце сжалось в комок. Улаф лежал с закрытыми глазами, его дыхание было поверхностным. А Хельга сидела рядом, держа его безвольную руку в своей. Она не плакала, не шевелилась, а просто смотрела в одну точку на стене, пустым, невидящим взглядом, в котором застыл целый океан ужаса и боли.

Я поставила поднос на прикроватный столик, разлила душистый настой по кружкам, подула на одну и протянула ей.

– Выпейте, Хельга. Ханна заварила успокоительного, это поможет.

Няня медленно подняла на меня глаза. В них не было привычной озорной искорки, только глубокая, старческая усталость.

– Линда… Если он умрёт… Я этого не переживу, – прошептала она, и её голос сорвался.

Вздохнув, я присела на кровать, всучила ей кружку в руки и обняла за худые плечи.

– Всё будет хорошо. Выпейте, пожалуйста. Арвид уже поехал за доктором и к констеблю. Они скоро будут здесь.

Она покорно сделала глоток, вытерла губы тыльной стороной ладони – жест простой, крестьянский, бесконечно далёкий от вычурных манер Ингрид.

– Послушай, – начала она тихо, не сводя глаз с раненого супруга, – когда мы жили здесь одни, и годы сменяли друг друга, я даже и подумать не могла, что его может не стать. В одну минуту. А сегодня… Увидев мужа в той повозке, всего в крови… У меня вот тут, – она прижала кулак к груди, – всё оборвалось. Я вдруг поняла, что вы скоро уедете. Может, и девочку с собой заберёте. А я… что будет со мной? Или с моим бедным Улафом, если я уйду раньше?

Слёзы, тихие и безнадёжные, снова потекли по её морщинистым щекам. Я прижала пожилую женщину к себе, качая, как маленького, испуганного ребёнка.

– Не говорите так. Мы вас не оставим. Если уедем, то вы поедете с нами. Как же я без вас? Кто будет меня защищать от всех напастей, как не наша храбрая нянюшка и справедливый Улаф?

Она усмехнулась сквозь слёзы, горько и невесело.

– Куда уж нам, старым пням, ехать? Мы всеми корнями в эту землю вросли. Нет уж. Будем здесь сидеть, ждать, когда вы своих детей привезёте погостить. Воздух-то здесь совсем другой, не то что в ваших столицах, – она посмотрела на меня с внезапной лукавинкой, тут же померкшей.

Я покраснела, услышав про детей, и на минуту задумалась. В прошлой жизни мне так и не довелось познать радость материнства. Если в этом мире, я смогу родить… Это будет самый долгожданный подарок. От Господа. Или от Благословенного, как его здесь называют.

Решив сменить тему, я осторожно спросила:

– Хельга, а почему вы так невзлюбили мать Арвида? Что она такого сделала? И… почему вы не сказали мне сразу, что дом ваш? Разрешили мне хозяйничать тут, как у себя.

Старушка покачала головой, и в её глазах мелькнула твёрдость.

– Ты и есть самая настоящая хозяйка. Потому что с первого дня стало ясно: для тебя главное – люди, а не земля и стены. А дом… Граф Арнольд, отец Арвида, отписал его мне, потому что мы с ним здесь выросли. Моя мама была его кормилицей, а его родная мать умерла, давая ему жизнь. Такой уж была её судьба. Граф Корсмо чтил мою матушку до самой её смерти. А когда у него родился сын, он попросил меня переехать в их столичный дом, стать крёстной мальчику и помочь с воспитанием. – Она тяжело вздохнула. – Ты уже, поди, поняла, что из Ингрид мать была никудышная. Никогда им не занималась. Ох, сколько я от неё выслушала за те годы! Но терпела. Ради своего крестника. Арнольд вечно был в делах, министр финансов, должность ответственная. Дома – редкий гость. А графиню интересовали только балы да приёмы. Мальчик мог месяцами её не видеть. Когда был маленький, очень скучал. Однажды она забыла про его день рождения, уехала с утра на ипподром… Он так разволновался, что заболел. У меня сердце разрывалось, когда он вечерами сидел у окна в своей комнате и ждал. До темноты ждал. А она, вернувшись, удостаивала его лишь взглядом и коротким вопросом об успехах в учёбе.

Я слушала, и перед глазами вставал образ светловолосого мальчишки, прильнувшего к холодному стеклу в огромном, пустынном доме. Мальчика, которому так не хватало простого материнского тепла.

Хельга похлопала меня по руке продолжая:

– Арнольд очень любил сына. И при каждом удобном случае привозил нас сюда. Это было самое счастливое время. Здесь он забывал о своём титуле и много времени проводил с Арвидом. Ходили на рыбалку, уезжали на охоту и морские прогулки. Здесь же я и познакомилась с Улафом, когда настал наш час. Он был моряком, отчаянным и весёлым. Мы поженились, и он сошёл на берег, чтобы уехать со мной. – Она на мгновение улыбнулась вспоминая это. – А Ингрид такие «простые забавы», как она их называла, не понимала и презирала. Для неё это было «деревенщиной» и «потерей лица». Но вскорости это закончилось, Арвид стал учиться в морском училище в Бергенхольме. А когда вырос, начал ходить в экспедиции, подолгу не бывал дома… Граф к тому времени уже умер. Я тогда собрала свои пожитки, и мы с Улафом вернулись сюда. Но я не считаю эти стены своими в полной мере. Они всегда были домом детства Арнольда Корсмо. Своих детей у меня нет. Значит, это наследство Арвида, а потом – его детей. – Голос её стал тише, серьёзнее. – Одно меня тревожит. Я хочу, чтобы этот дом навсегда остался в вашей семье. Хочу быть уверена, что его никогда не продадут, и он всегда будет принадлежать роду Корсмо. Это же не просто дом. Это – история. И я тоже её часть. Когда меня не станет, я хотела бы там, на небесах, смотреть, как потомки моего мальчика бегают по этим коридорам.

Я взяла её натруженную руку с выступающими венами и посмотрела прямо в глаза. В них уже начала пробиваться сонливость.

– Я вам это обещаю. А теперь, пожалуйста, прилягте. Когда приедет доктор, я разбужу вас. Сейчас нужно отдохнуть хоть немного. Я никуда не уйду, буду здесь, пока Арвид не вернётся.

Она, наконец, кивнула, сдаваясь под натиском усталости. Встала, опираясь на меня, и прилегла на соседнюю узкую кровать, отвернувшись к стене. Я укрыла её лоскутным покрывалом и огляделась.

Комната была аскетичной до бедности. Две простые кровати, столик между ними, домотканые половики на грубом полу, клетчатые занавески на небольших окнах. В углу, будто сливаясь со стеной, стоял огромный, тёмный дубовый шкаф. Ни безделушек, ни картин. Вся их жизнь, казалось, проходила не здесь, а во дворе, на кухне, в заботе о других.

Поправив одеяло Улафу, я взяла подсвечник и вышла в коридор, а затем – в основной дом. Было тихо. Ханна дремала, склонившись над столом на кухне. Арвида с Магнусом ещё не было. Я поднялась в нашу комнату. Аста лежала на своей кровати, не раздеваясь, свернувшись калачиком и накрыв ноги собственной кофтой – всегда наготове, всегда настороже. Крадучись, чтобы не разбудить её, я пробралась к своему сундуку. Откинула крышку, и под слоем белья мои пальцы нащупали гладкий переплёт тетради. Дневник Аннели. Заветная отдушина в этом мире, где так много чужих тайн и так мало возможностей быть просто собой.

Я прикрыла дверь и спустилась обратно в комнату к старикам. Их дыхание теперь слилось в одно неровное, но умиротворяющее посапывание. Отодвинув кружки, я поставила свечу на столик и открыла тетрадь. Следующая страница манила меня. А за окном чёрная и бесконечная ночь постепенно отступала, сообщая о своём уходе звуками редких капель закончившегося дождя. На смену ей пришёл первый холодный проблеск рассвета.

Глава 77

Запись тридцать первая.

Неделя в доме, который когда-то был моим, тянулась медленно и бесконечно, словно мокрая сеть, полная тины и старых водорослей. С каждым днём мне всё яснее становилось: я здесь лишняя. За последние месяцы плавания, я привыкла к тишине и уединению, а теперь мой мир перевернулся с ног на голову. Дом, который когда-то был моим, где прошло моё детство, теперь казался чужим и тесным. Разросшаяся семья тётки – её многочисленные дети, шумные, неугомонные, и вечно голодные, занимала все комнаты. Девочки не стесняясь, приходили в мою каморку и проводили там всё время, с утра до ночи. День за днём, я всё острее чувствовала молчаливое раздражение моей родственницы. В глазах Магды, когда она смотрела на меня, читалась смесь осуждения и брезгливой спеси.

Её муж, Ханс, оказался человеком грубым и неприятно словоохотливым. Он задавал вопросы – много, навязчиво, – и сам же на них отвечал, громко смеясь своим широким ртом с гнилыми, пожелтевшими зубами. Его смех резал слух, и я старалась держаться от него подальше, но он будто нарочно оказывался рядом – в дверях, у стола, возле печи. Я ловила на себе его взгляды всё чаще, и от этого у меня внутри всё сжималось. Магда это чувствовала. И чем больше он улыбался мне, тем сильнее её раздражение превращалось в злобу. К концу недели я стала понимать, что тётка готова выставить меня за дверь в любую минуту.

Всю работу по дому она незаметно переложила на меня. Я вставала раньше всех, месила тесто, таскала воду, чистила рыбу, мыла пол, укачивала младенца, когда она была занята. Сигурд подолгу оставался один, предоставленный самому себе. Девочки Магды, избалованные и задиристые, не желали играть с ним, а то и вовсе обижали. Однажды я увидела, как младшая оглянувшись по сторонам, быстро ущипнула его за руку, когда он потянулся за деревянной свистулькой. Сначала он удивлённо посмотрел на неё, не понимая, что произошло, а затем разразился громким плачем. Девочки лишь рассмеялись и стали дразнить малыша. Называя «грязнулей», они показывали пальцами на его смуглое личико. Моё сердце разрывалось от жалости к нему, но я лишь пристыдила их и попросила прекратить. Сёстры обиженно насупились, а затем выбежали из комнаты и я услышала, как они жалуются на меня матери.

Моё положение становилось всё более унизительным, я пыталась убедить себя потерпеть, хотя внутри всё содрогалось от бессильной ярости. Идти нам было некуда.

Но хуже всего было за обеденным столом. Всё, что я готовила, съедалось мгновенно. Большая семья ела жадно, шумно, не оставляя почти ничего. Моему мальчику доставался лишь жидкий бульон с редкими кусочками кореньев. Всю рыбу из кастрюли всегда первым вылавливал Ханс, накладывая себе самую большую порцию.

День за днём я чувствовала, как нарастает напряжение. Магда становилась всё более холодной, её взгляды выражали неприкрытое нетерпение. Я знала, что момент изгнания близок. И вот этот день настал. В одно утро, когда я стояла у стола, замешивая тесто для хлеба, в кухню вошёл Ханс. Его присутствие всегда вызывало во мне нервную дрожь. Он коротко кивнул Магде. Тетка, избегая моего взгляда, наконец произнесла то, что я уже давно предчувствовала:

«У Ханса есть домик на берегу, Аннели. Мы благосклонно, по-родственному, разрешим тебе там пожить. – Она говорила так, будто делала мне великое одолжение, хотя ее тон был надменным и равнодушным. – Те деньги, что ты дала, закончились. Мы больше не можем кормить вас двоих. Так что собирайся. Ханс тебя отвезёт. Причал там близко, может быть, тебе улыбнётся удача, и ты устроишься разделывать рыбу на продажу. Моряки сдают её в трактир, а его хозяин хоть и мало платит, но всегда кормит своих работников. С голоду не помрёте».

Я молчала. Слова тётки били меня наотмашь, как пощёчины. Я понимала их смысл – «пошла вон».

Ханс привёз нас к своему «дому» на старой телеге, колёса которой скрипели и стонали на каждой кочке. Когда я увидела эту лачугу, то едва сдержалась, чтобы не разрыдаться. Она была настолько жалкой и убогой, что её сложно было назвать домом. Прохудившаяся крыша зияла дырами, сквозь которые виднелось серое небо и одна единственная комната, где с трудом помещалась небольшая печка. Из всех щелей тянуло пронизывающим ветром, пробирающим до костей. Стены были мокрыми от сырости, а запах плесени и гнили наполнял воздух.

Ханс, заметив моё лицо, искажённое отчаянием, ухмыльнулся, обнажив свои гнилые зубы. Он небрежно поковырял грязным ногтем между ними и смачно плюнул на земляной пол тягучую слюну.

«Скажи спасибо, что не на улицу. Ничего, найдёшь работу, трактир там, – он махнул рукой в сторону виднеющегося причала, откуда доносились крики чаек и шум волн. – Наверняка у тебя есть, что продать, чтобы починить крышу. А может, и найдётся кто-то, кто оплатит тебе ремонт, если не будешь упрямиться. Не девушка уже, опыт, поди, есть».

Последние слова он произнёс с такой грязной, сальной интонацией, что у меня внутри всё сжалось от омерзения. Он мерзко хохотнул, и его взгляд упал на Сигурда. Сын прижался ко мне, испуганно глядя на этого отвратительного мужчину. В этот момент я почувствовала такую волну злости и ярости, что она на мгновение заглушила боль от унижения. Я закрыла глаза, пытаясь подавить тошноту, которая подкатила к горлу.

Этот человек, эта лачуга и безнадежность – всё было слишком невыносимо.

Я посмотрела на Ханса, затем взяла ребёнка за руку и усадила сына на покосившуюся скамейку у стены. Он был таким маленьким, таким уязвимым, что мне хотелось защитить его от всего на свете. Оглянувшись, я увидела крепкую, толстую палку, лежащую у стены. Кажется, кто-то использовал её как кочергу. Схватив её, я почувствовала, как прилив сил прокатился по телу.

Мой голос прозвучал громко и твёрдо, хотя внутри всё дрожало:

«Убирайся. Чтобы я больше тебя не видела. Иначе я пойду к старосте деревни и в церковь. Там знают и помнят моих родителей и меня. Они подтвердят, что я Аннели Хансен. И тогда вам придётся вернуть мне дом или выплатить мою долю деньгами».

Его близко посаженные глаза расширились, и я увидела в них мелькнувший испуг. Ханс не ожидал такого отпора. Он, не говоря ни слова, развернулся и поспешно уехал, его телега загрохотала по каменистой дороге, оставляя после себя лишь пыль.

Я сидела на лавке оглядывая своё новое жилище, прижимая к себе Сигурда, пока грохот телеги не стих вдали. Нам предстояло жить дальше и как-то налаживать быт.

Первым делом я распорола подклад платья, где хранились оставшиеся монеты и драгоценности. Нужно отдать должное, в семье моих родственников, меня по крайней мере не обокрали. Я нашла укромное местечко, трещину в стене за печкой и спрятала там всё ценное, положив сверху камень.

Прикрыв хлипкую дверь лачуги, я взяла Сигурда за руку и направилась в деревню. Нужно было купить хоть что-то из еды – молока, яиц, немного муки и, если повезёт, свежей рыбы.

Люди, что шли мне навстречу, останавливались, их взгляды были полны любопытства, сочувствия, а порой и осуждения. Кто-то узнавал меня, шепча моё имя, женщины крестились и охали, словно перед ними явилось привидение. Кто-то из мужчин, бросив взгляд на Сигурда, плевал на землю, выражая своё неодобрение. Каждое их действие, каждый взгляд оставлял зарубку на моём сердце.

Дело было уже к обеду, и на небольшом рыночке, где обычно торговали всем, от овощей до ткани, было почти пусто. Удалось купить лишь немного муки да пару подвядших морковок у пожилой женщины. Благо, у меня было несколько медных монет, и не пришлось разменивать драгоценное серебро. Женщина, продававшая овощи, внимательно вгляделась в моё лицо:

«Аннели? Дитя, это ты? Аннели Хансен»?

Я кивнула, глотая слёзы. Она всплеснула руками.

«Давно не видала тебя. Твои родители были хорошими людьми, упокой Благословенный их душу. Иди в церковь, доченька. Попроси пастора о помощи. Он человек добрый, поможет».

Глава 78

Строчки в дневнике Аннели плясали перед глазами, каждое слово отдавалось в сердце глухой болью, но дочитать я не успела. С улицы донёсся шум – стук копыт, фырканье лошадей и приглушённые мужские голоса. Я вздрогнула, выныривая из чужой истории в свою собственную, не менее запутанную реальность.

Быстро, словно совершаю преступление, я метнулась по коридору, а затем наверх в спальню. Спрятала заветную тетрадь вглубь сундука под стопку белья и поспешила вниз. В предрассветной серости, которая делала всё вокруг зыбким и призрачным, я разглядела через окно прибывших. Это был Арвид с капитаном, а вместе с ними – доктор с саквояжем и человек в форме.

Они сразу направились к входу пристройки, где жили старики. Я накинула шаль и вернулась назад, встретив мужчин на пороге. Они поприветствовали меня, и я приоткрыла дверь в спальню. В маленькой комнатке пахло травами и воском от свечей. Хельга и Улаф проснулись, едва мы с Арвидом подошли к постели. Нянюшка тут же вскочила, поправляя сбившийся платок, её лицо было бледным.

Доктор, не тратя времени на лишние церемонии, снял перчатки, размотал повязку и приступил к осмотру. Он склонился над стариком, осторожно ощупывая припухлость на голове. Улаф морщился, но терпел.

– Посмотрите на свет, – скомандовал врач, поднося лампу к глазам пострадавшего.

Врач проверял реакцию зрачков, затем взял запястье Улафа, считая пульс, потом приложил пальцы к шее. Каждое его движение было точным и профессиональным. Он на минуту остановился, закатал рукава и снова наклонился к ране, раздвигая слипшиеся от крови седые волосы. Долго щупал череп, хмурился, что-то бормотал себе под нос.

– Кости целы, – выпрямившись, резюмировал он. – Но удар был сильным. Ему нужен полный покой. Не давать вставать с постели, к голове – холод. Поите настоями валерианы и мяты. И следите: если начнётся рвота или он потеряет сознание – немедленно посылайте за мной.

Как только доктор отошёл, его место занял констебль. Сержант Ларсен придвинул грубый деревянный табурет вплотную к кровати, снял фуражку и внимательно посмотрел на Улафа.

– Скажите, что с вами произошло?

Старик сглотнул, поморщился от боли:

– Меня… ударили.

– Говорите медленно, – голос сержанта был спокойным. – Если не помните, так и скажите. Можете ли вы указать место, где это случилось?

Вопросы сыпались короткие, строгие. Сержант повторял их, если старик начинал путаться в показаниях.

– Кто это был? Вы его знаете? – он наклонился ниже, понизив голос до доверительного шёпота. – Не спешите. Мне важно понять: был ли это человек из здешних.

– Недалеко от дома… Было темно, – прохрипел Улаф.

– Вы были один?

– Да.

– Кто вас ударил? Вы запомнили лицо?

Улаф нахмурился, мучительно пытаясь выудить из памяти хоть что-то.

– Не видел лица… Он подошёл со спины.

– Чем ударили?

– Чем-то тяжёлым. Палкой, наверное. Один раз. Я сразу упал. Очнулся уже дома… Лошадь сама привезла меня во двор.

Больше Улаф ничего вспомнить не мог. Он лишь рассказал, что на дороге лежала упавшая ветка, он остановился, чтобы оттащить её, затем сел обратно и в этот момент получил удар. Это была простая, но эффективная ловушка.

Когда констебль, сделав пометки в блокноте, вышел, Улаф схватил Арвида за рукав. В его глазах плескался страх.

– Йохан, я боюсь за брата… Вдруг кто-то следил за мной? Вдруг они знают, что жена бургомистра на маяке? Им грозит опасность!

Мы с Арвидом переглянулись. Муж коротко кивнул ему и ответил, что позаботится об этом. В кабинете, куда мы вернулись, чтобы всё обсудить и посовещаться, установилось напряжённое молчание.

– Магнус, – Арвид повернулся к капитану, его лицо было серым от усталости, он не спал всю ночь. – Нужно ехать за отцом Сигрид. Покажи ему бумаги, что составил доктор, и привези его сюда. Как можно скорее.

Магнус коротко кивнул:

– Всё сделаю, – и вышел собираться.

Арвид устало потёр переносицу и посмотрел на меня:

– Линда, мне пора везти мать на причал. Если тебе совсем не хочется с ней прощаться, ты можешь пойти отдохнуть. Я всё пойму.

Я выпрямилась. Меньше всего мне сейчас хотелось выглядеть слабой.

– Нет, Арвид. Я не собираюсь прятаться. Как хозяйка этого дома, я обязана проводить гостей, какие бы разногласия между нами ни возникали.

В столовой нас уже ждали. Свекровь сидела во главе стола, прямая, как жердь, рядом – Элина.

– Доброе утро, – произнесла я, входя.

Ингрид Корсмо метнула на меня быстрый взгляд и сухо кивнула. Завтрак проходил в гнетущей тишине. Слышен был только стук приборов. Кусок в горло не лез. Арвид тоже отказался от еды.

– Кофе, – только и попросил он.

Марта, дежурившая у стены, дёрнулась было к столу, но я остановила её жестом. Сама взяла тяжёлый кофейник, налила мужу дымящийся напиток и пододвинула к нему тарелку с черничным пирогом. Это был маленький жест заботы, который не укрылся от глаз свекрови.

В прихожую с шумом ввалился Йенс с мальчишками. Они поздоровались и начали выносить сундуки и саквояжи гостей. Арвид залпом допил кофе и поднялся:

– Жду вас у экипажа. Не задерживайтесь.

Элина тут же вскочила и, не проронив ни слова, выскользнула в прихожую, где уже стояла Ингер с их одеждой наготове. Мы с Ингрид остались в столовой одни. Я видела, как она теребит кружевную салфетку. Женщина явно хотела что-то сказать, но слова застревали у неё в горле – то ли от гордости, то ли от неумения признавать чужую правоту. Тишина затягивалась, становясь плотной, почти осязаемой, нарушаемая лишь тихим тиканьем напольных часов да потрескиванием дров в камине, который уже успели растопить слуги. Ингрид сидела прямо, положив руки на стол. Наконец, она глубоко вздохнула, словно перед прыжком в холодную воду, и подняла на меня глаза. Впервые за всё время её взгляд не был колючим или оценивающим. В нём сквозила усталость и, кажется, искреннее сожаление.

– Линда, – начала она, и голос её звучал глуше обычного. – Я совсем не спала эту ночь. Много думала.

Она сделала паузу, словно подбирая слова, которые давались ей с трудом.

– Да, я прекрасно знаю, что неидеальная мать. С возрастом мне всё больше хотелось исправить отношения с сыном. Мы давно отдалились друг от друга… Мне казалось, когда Арвид женится, станет семейным человеком, появятся дети, то наш дом наполнится голосами, смехом, и я, наконец, стану кому-то нужна. Но ты… – она посмотрела на меня, но уже без прежней злобы, скорее с горечью. – Ты спутала все мои планы.

Ингрид горько усмехнулась и пробормотала, словно обращаясь к самой себе:

– Не думала я, что когда-нибудь стану говорить с тобой по душам. Но… Я прошу прощения за то, что обидела тебя. Не знаю, сможем ли мы когда-нибудь стать подругами – слишком разные, – но мне бы хотелось, чтобы ты не держала на меня зла.

Я слушала её, чувствуя, как внутри утихает напряжение последних дней. Передо мной сидела не «злобная свекровь», а просто стареющая, одинокая женщина, которая боялась потерять контроль над жизнью единственного сына. Я покачала головой и ответила:

– Фру Ингрид, чтобы наладить отношения с сыном, вам нужно очень постараться. Это требует времени и терпения, а не требований и упрёков. А я, в свою очередь, обещаю: что никогда не буду говорить о вас плохо в присутствии Арвида или кого-либо ещё. Но чтобы мир в семье наступил как можно скорее, попробуйте относиться к людям с уважением. И принимать чужую жизнь такой, какова она есть, даже если она не вписывается в ваши планы.

Ингрид посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. В её глазах мелькнуло удивление, смешанное с новым, незнакомым мне чувством – уважением.

– Недооценила я тебя, Линда, – медленно произнесла она. – В тебе есть стержень. Не знаю, что именно сейчас происходит между вами с Арвидом, но я больше не буду вмешиваться. Ни во что. Надеюсь, когда мы встретимся в следующий раз, между нами не будет больше разногласий.

Я кивнула, чувствуя, как усталость бессонной ночи наваливается на плечи тяжёлым грузом.

– Хорошей дороги, фру Ингрид.

Она снова пристально посмотрела в мои серьёзные глаза, словно ища подвох, тень сарказма или скрытую язвительность. Но видимо, ничего такого не найдя в моём открытом взгляде, она встала, расправляя складки платья.

– Да, надо торопиться. Пароход ждать не будет.

Она огляделась по сторонам. Её взгляд упал на стоявших в стороне Марту и Ханну, которые всё это время старались быть незаметными. Ингрид на минуту задумалась, а потом, глядя на них, произнесла с лёгкой, почти неуловимой улыбкой:

– Спасибо вам за помощь и вкусный стол. Счастливо оставаться.

Ханна, не ожидавшая такой любезности, суетливо прижала руки к груди и поклонилась, а Марта присела в реверансе. Ингрид, не оглядываясь, прошла в прихожую. Там Ингер уже держала её дорожное пальто. Свекровь оделась, поправила шляпку перед зеркалом и, коротко кивнув нам на прощание, вышла из дома в утреннюю прохладу.

Дверь за ней закрылась, и я выдохнула, чувствуя, как огромная гора свалилась с плеч.

Глава 79

Холодный осенний ветер гнал по улицам Бергенхольма пожухлые листья, когда капитан Магнус Лангард шагнул на мостовую. Город жил своей суетливой жизнью: мимо проезжали экипажи, торговцы зазывали покупателей, а дамы в тёплых плащах спешили по своим делам, придерживая шляпки. Усталость, накопившаяся за бессонную ночь, давила на плечи, но чувство долга и данное другу слово гнали его вперёд.

Он остановился перед аптекой с аккуратной вывеской, на которой золотыми буквами было выведено: «Аптека Майера». Витрина сияла чистотой, за стеклом виднелись ряды склянок с разноцветными жидкостями и аккуратно сложенные коробочки с пилюлями. Магнус толкнул тяжёлую дубовую дверь, и над головой звякнул колокольчик.

Внутри пахло лекарственными травами, спиртом и, едва уловимо, воском. За прилавком стоял провизор – щуплый мужчина средних лет в строгом сюртуке и пенсне на носу. Он сосредоточенно перебирал костяшки на счётах и что-то записывал в тетрадь, но при звуке колокольчика тут же поднял голову.

Магнус подошёл ближе, стараясь придать голосу максимально вежливый тон, несмотря на охриплость от морского ветра.

– Простите, господин провизор. Я ищу господина Юхана Майера, владельца этой аптеки. Не могли бы вы сказать, где мне его найти?

Провизор поправил пенсне и цепким взглядом окинул вошедшего. Мундир капитана, выправка, уверенный взгляд – всё это говорило о статусе посетителя. Мужчина тут же отложил карандаш и почтительно поклонился, не задавая лишних вопросов.

– Господин Майер принимает у себя дома после четырёх часов, – сообщил он, сверяясь с карманными часами. – Его дом находится на Нюгордсалменнинге, номер шестой. Это совсем недалеко отсюда, господин капитан.

– Благодарю вас, – коротко кивнул Лангард.

Выйдя на улицу, он устало потёр лицо ладонью. Щетина колола пальцы, глаза жгло от недосыпа. За последние сутки ему удалось урвать лишь два часа тревожного сна, пока «Северная Звезда» шла от Рёнсвальгена к Бергенхольму, а за штурвалом стоял проверенный человек. Но сейчас было не до отдыха.

Дом под номером шесть на Нюгордсалменнинге оказался добротным каменным особняком, всем своим видом, говорящим о достатке и стабильности владельца. Массивные двери, чистые окна, ухоженный фасад. Магнус постучал бронзовым молотком в виде львиной головы. Дверь открыла опрятная служанка в накрахмаленном переднике.

– Капитан Магнус Лангард. Мне необходимо срочно видеть господина Майера по очень важному делу, – представился он.

Служанка, оценив серьёзность гостя, провела его в просторную прихожую, а затем проводила к хозяину.

Кабинет Юхана Майера был воплощением респектабельности. Стены, обшитые тёмным деревом, полки, заставленные книгами в кожаных переплётах, основательный дубовый стол, за которым сидел владелец. Сам господин Майер, мужчина лет пятидесяти с благородной сединой в висках и умным, проницательным взглядом, производил впечатление человека, крепко стоя́щего на ногах. Это была верхушка городской буржуазии: образованный, уважаемый, со связями.

Глядя на него, Магнус почувствовал, как внутри нарастает недоумение. Трудно было представить, чтобы дочь такого человека дрожала от страха, думая, что отец не примет её назад. Линда говорила, что Сигрид убеждена: её отец в долгах у Петерсена, а аптеки заложены. Но обстановка вокруг кричала об обратном. Здесь не было и следа нужды или упадка.

Увидев гостя, Юхан Майер поднялся из-за стола и пошёл навстречу, протягивая руку.

– Капитан Лангард? Рад знакомству. Чем обязан вашему визиту? – его голос был спокойным и уверенным.

Мужчины обменялись крепким рукопожатием.

– Присаживайтесь, прошу вас, – аптекарь указал на кресло для гостей. – Виски? Или, может быть кофе? Выглядите вы уставшим.

– Кофе был бы очень кстати, благодарю вас.

Магнус опустился в мягкое кресло, собираясь с мыслями. Он решил не огорошивать отца сразу страшными фактами. Нужно было прощупать почву. Пока служанка приносила кофе, они обменялись несколькими ничего не значащими фразами о внезапно нагрянувших осенних холодах и штормах у побережья. Майер был любезен, но в его глазах читалась нетерпение.

– Я только что прибыл из Рёнсвальгена, господин Майер, – начал Лангард издалека. – Пока мой пароход стоит в доке на ремонте, я решил отдохнуть в доме моего друга в этом поселении. Красивое место, не находите?

Майер вежливо кивнул, поддерживая светскую беседу. В его глазах мелькнула настороженность. Он был неглупым человеком и сразу понял: капитан королевского флота не придёт к нему домой, чтобы обсуждать погоду.

– Скажите, господин Майер, – продолжил Магнус, переходя ближе к делу, – давно ли вы видели свою дочь Сигрид? Как часто вы общаетесь с ней и её мужем, господином Петерсеном?

Юхан нахмурился, его пальцы слегка сжали подлокотник кресла.

– Сигрид пишет мне редко, к сожалению. Петерсен говорит, что она занята хозяйством и не слишком любит бывать в свете. Я видел их последний раз около полугода назад, когда они приезжали в город по делам бургомистра. Нильс – человек влиятельный в тех краях. Но почему вы спрашиваете? Что-то случилось?

Магнус тяжело вздохнул. Тянуть дальше не было смысла.

– Случилось, господин Майер. И боюсь, новости у меня плохие.

Капитан, не скрывая деталей, рассказал всё, что произошло за последние дни в поселении, на земле принадлежащей графу Арвиду Корсмо. Он говорил ровным голосом, но каждое слово падало в тишину кабинета, как камень. Лангард поведал о странном поведении Петерсена, о его жестокости, и о том, как Сигрид была вынуждена бежать из собственного дома.

Закончив рассказ, Магнус достал из внутреннего кармана сложенные бумаги и положил их на стол перед остолбеневшим отцом.

– Это медицинское заключение, составленное доктором Андресом. В нём подробно описаны старые и новые травмы на теле фру Сигрид. Следы постоянных избиений вашей дочери.

Майер дрожащей рукой взял лист, пробежал глазами по строкам, и лицо его исказилось от боли и гнева. С каждой строчкой дыхание мужчины становилось всё более прерывистым, а вокруг губ залегли жёсткие складки.

– Она… она говорила, что падает… что неуклюжа… – прошептал он, не отрывая глаз от бумаги, но, видимо, уже не видя букв.

– Ваша дочь сбежала от мужа, – тихо продолжил Магнус. – Она хочет подать на развод, но долгое время боялась даже думать об этом и была уверена, что вы не примете её назад. Петерсен внушил ей, что все ваши аптеки находятся у него в залоге, и если она уйдёт, он разорит вас.

При этих словах господин Майер резко встал. Его лицо налилось кровью, кулаки сжались.

– Мерзавец! – выдохнул он. – Какой гнусный, лживый мерзавец! Да, у меня были небольшие трудности с открытием новой сети аптек в Ставангёре год назад. Петерсен действительно одолжил мне средства, но это был краткосрочный заём! Я вернул ему всё до последней копейки с процентами ещё три месяца назад! Ни о каком залоге не могло быть и речи!

Магнус покачал головой.

– Значит, он цинично обманывал её. Нильс использовал вашу мнимую зависимость, чтобы держать Сигрид в страхе и подчинении. Он убедил её, что идти ей некуда. К счастью, жена моего друга, графиня Линда Корсмо, спасла вашу дочь. Сигрид прячут в безопасном месте – на старом маяке. Но ей нужна ваша защита и поддержка. Сейчас, когда Петерсен практически под арестом за свои действия, самое время для развода.

Юхан Майер сел обратно и откинулся на спинку кресла, закрыв лицо руками. Следующие несколько минут в кабинете стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь его тяжёлым, сдавленным дыханием. Осознание того, через что прошла его единственная дочь, пока он жил спокойной жизнью, было невыносимым. Когда он опустил руки, его глаза были сухими, но в них горел огонь решимости, сменивший первоначальный ужас.

– Где она? – спросил он хрипло. – Прошу, как можно скорее, отвезите меня к ней. Я не могу ждать ни минуты. Клянусь всем, что мне свято, этот негодяй ответит за всё. За каждую слезинку и синяк. За эту гнусную ложь, которой он отравил её мысли обо мне.

Он встал, подошёл к камину и дёрнул за шнур звонка. Вошедшая служанка получила распоряжения: собрать дорожную сумку, сообщить фру Майер, когда она вернётся, что он уезжает на несколько дней, и позвать его личного помощника.

– Капитан Ланград, – обратился он к Магнусу, когда служанка вышла. – Вы оказали моей семье неоценимую услугу. Я этого не забуду. Но прежде чем мы отправимся, ответьте мне на один вопрос. Этот… Петерсен. Каковы его шансы избежать правосудия?

Магнус встретился с ним взглядом.

– Он перешёл дорогу не тем людям. У него есть влиятельные покровители, но граф Корсмо имеет неоспоримые доказательства его преступлений, не только против вашей дочери. Шансы у него есть, но мы сделаем всё, чтобы их не осталось.

Аптекарь посмотрел на него с благодарностью.

– Я закажу билеты на следующий рейс…

– В билетах нет нужды, – перебил его Магнус, тоже поднимаясь. – Корабль стоит в порту. Он принадлежит графу, а я как капитан доставлю вас в Рёнсвальген.

Майер коротко кивнул.

– Буду готов через полчаса. Дайте мне лишь время написать несколько писем моим адвокатам в Бергенхольме. Этот подлец не только ответит перед законом за побои. Я разорву все деловые связи, которые у него ещё могут быть в городе. Он запомнит имя Майера.

Через час, когда в окнах богатых особняков стали зажигаться первые огни, две фигуры: мощная, в мундире капитана, и подтянутая, в строгом дорожном плаще, шагали к порту. Юхан Майер нёс небольшой саквояж, но главный его груз был невидим. Это была смесь жгучего стыда за свою слепоту, ярости и одной-единственной цели: увидеть дочь. Исправить то, что, как он теперь понимал, упускал годами.

«Северная Звезда», двухмачтовая шхуна, уже была готова к отплытию. Магнус, поднявшись на борт, отдал чёткие приказы. Паруса были подняты, и судно, ловя попутный ветер, скользнуло из гавани в открытые воды фьорда. Навстречу холодной осенней ночи и туманным, опасным берегам Рёнсвальгена, где его ждали не только причал и якорная стоянка, но и судьбы людей, запутанные в один тугой узел.

Глава 80

День незаметно клонился к послеобеденному времени. Я вынырнула из сна с ощущением, будто проспала до самого вечера, хотя тело подсказывало, обратное – прошло не так много часов. Сначала было глубокое, тяжёлое забытьё, без мыслей и образов, словно меня на время выключили. Видимо, сказывалась та смесь усталости и перевозбуждения, что накопилась за эти дни. А потом реальность стала возвращаться постепенно, осторожно, будто боясь спугнуть мой покой.

Сквозь дрему я начала различать звуки дома. Они приходили волнами. Где-то внизу переговаривались служанки – негромко, деловито. Тоненький, звонкий голосок Катрины то появлялся, то исчезал, и каждый раз, когда я его слышала, внутри что-то мягко сжималось. Голос Асты звучал рядом с ней – спокойный, ровный, почти убаюкивающий. Этот дом снова жил, дышал, наполнялся обычными, мирными звуками, где не было места страху и тревоге.

С трудом разлепив глаза, я некоторое время лежала неподвижно, глядя в потолок и собирая мысли в кучу. События последней недели пронеслись в голове пёстрым калейдоскопом: побег Сигрид, рана Улафа, разговор со свекровью, отъезд Ингрид… Я глубоко вздохнула и уговорила себя подняться.

В комнате было свежо. Я прошла к умывальнику, налила воды из кувшина в фаянсовую чашу. Вода была ледяной, и это было именно то, что нужно. Быстро плеснув на лицо, я почувствовала, как остатки сна смываются вместе с усталостью. Машинально почистила зубы. Привычка, от которой не хотелось отказываться даже здесь, в этом мире. Привела себя в порядок: поправила причёску, платье и спустилась вниз.

Я прошла на кухню, ожидая увидеть суету, но там царило спокойствие. Мужчин не было видно. У большого стола сидела Хельга. Она задумчиво смотрела в окно, за которым ветер гнал по двору опавшие листья, а перед ней стоял большой стакан с дымящимся чаем.

Заметив меня, Ханна тут же засуетилась у плиты, предлагая подогреть обед, но я покачала головой и попросила только кофе. Получив чашку с горячим напитком, я села напротив нянюшки и, грея руки о тёплые бока кружки, тихо спросила:

– Как Улаф?

Хельга перевела взгляд от окна на меня. Лицо её было усталым, но спокойным.

– Терпимо, – ответила она своим обычным, деловитым тоном, за которым, я знала, скрывалась безграничная преданность. – Обтёрла его, переодела, сейчас лежит. Порывался вставать, старый дурак, говорит, дел невпроворот, но со мной разговор короткий. Я ему быстро объяснила, где его место на сегодня.

Я невольно улыбнулась и, накрыв её руку своей ладонью, ласково погладила.

– Вы наш ангел-хранитель, Хельга. И не только Улафа, но и всех нас. Не знаю, чтобы мы без вас делали.

Она смущённо хмыкнула, но руку не убрала.

– Скажите, а мой муж дома? – спросила я оглядываясь.

Хельга кивнула, отпивая чай.

– Да, отдыхает тоже. Ты когда уже поднялась к себе наверх, он вскорости вернулся с причала. Неспокойно ему было. Но новости хорошие: приезжали моряки с его судна, которых он ещё утром посылал на маяк. Они доложили, что у Йохана с Сигрид всё тихо. Никто их не беспокоил

Я с облегчением выдохнула. Это было самым главным.

– А Магнус?

– Капитан Лангард должен вернуться к вечеру, – продолжила Хельга. – Даст Благословенный, он привезёт отца этой несчастной женщины. Арвид надеется, что он примет участие в её судьбе как положено. Всё-таки одно дело, когда мы прячем её от мужа у нас или на маяке, и совсем другое – если за неё вступится родной отец, семья. Это уже другой вес в обществе, особенно для суда.

Я задумчиво покачала головой, глядя на тёмную жидкость в своей чашке.

– Надеюсь, так и будет, и он поверит нам.

В этот момент дверь в кухню отворилась, и вбежала Катрина, а следом за ней вошла Аста с корзинкой рукоделия. Увидев меня, девочка просияла и тут же бросилась ко мне. Она прижалась к моему боку, и я, отставив кофе, обняла её, погладив по светлой головке.

– Ну, моя хорошая, – улыбнулась я, глядя в её сияющие глаза. – Расскажи, чем вы занимались с утра, пока я спала?

Катрина распахнула глаза, полные восторга, и начала рассказывать, захлёбываясь от нетерпения:

– О, фру Линда! Мы с фрёкен Астой сначала немного почитали, я почти не запиналась! А потом Марта показала мне, как вышивать. И представляете, у меня даже получились ровные стежки! Почти совсем ровные!

Она сказала это с такой гордостью, что у меня защемило сердце. Девочка выпрямилась и продолжила, немного серьёзнее:

– Сегодня ведь в приюте фру Эстер учит девочек управляться по дому, шить и штопать. Я вспомнила… Раньше у меня совсем не получалось с иголкой, нитка всё время путалась. Только иногда, когда мне Герда помогала, выходило сносно. А сейчас Марта так понятно показала!

Она болтала без умолку, пересказывая мелочи своего дня, и я, ещё не до конца проснувшись, слушала её щебетание с мягкой улыбкой. Как же мало нужно ребёнку для счастья – безопасность, внимание и немного похвалы.

– Фру Линда, – вдруг спросила она, заглядывая мне в глаза, – а завтра у нас будут занятия в классе? Мы поедем в приют? Я хочу показать девочкам, чему научилась.

Я только открыла рот, чтобы ответить, как входная дверь в прихожей громко хлопнула. Послышался топот, возня и какое-то кряхтение, но голосов не было. Я насторожилась, поднялась из-за стола и выглянула в коридор.

Там у порога, стоял наш Йенс. Он, кряхтя и тихо ругаясь себе под нос, старался стянуть с ноги тяжёлый сапог, на который налипли комья густой осенней грязи. Увидев меня, он замер, оставил свои попытки разуться и выпрямился, приняв виноватый вид.

– Вот… Прошу прощения, фру Линда, – пробормотал он, указывая на грязный пол. – Пришлось идти прямо так, в грязном. Не хотел следить, да дело срочное.

– Что случилось, Йенс? – спросила я, чувствуя, как внутри снова поднимается тревога.

– Там вас какая-то женщина спрашивает, – он мотнул головой в сторону двери. – Очень просит позвать графиню. Или Хельгу.

Няня, услышав своё имя, вышла из кухни и встала у меня за спиной. Я удивлённо посмотрела на неё, пожала плечами и снова обратилась к кучеру:

– Йенс, будьте добры, расскажите по порядку. Какая женщина меня спрашивает? Кто она? Что ей нужно?

Мужчина нахмурился, снял шапку и начал мять её в грубых руках.

– Да не знаю я, госпожа. Она не говорит. Старая такая. Дрожит вся, то ли от холода, то ли от страха.

– Так почему же ты не позвал её в дом? – строго вмешалась в разговор Хельга, нахмурив брови. – На дворе не цветочный месяц, человека на ветру держать!

Кучер вздохнул.

– Так она отказывается! Я звал, говорю: «Иди, мать, в дом, там и найдёшь сама». А она ни в какую. Просит позвать госпожу графиню на пару слов, говорит, дело жизни и смерти, а в дом нейдёт. Боится чего-то.

Я переглянулась с Хельгой. Это было странно. Я накинула на плечи тёплую шерстяную шаль, висевшую на вешалке, и решительно направилась к двери.

– Сейчас сама всё выясню.

Выйдя на крыльцо, я поёжилась. Ветер был пронизывающим, сырым. Двор был пуст, но у самых ворот, стараясь держаться в тени забора, стояла одинокая фигура. Женщина куталась в тёмное пальто, переступая с ноги на ногу. Я спустилась по ступенькам, стараясь обходить лужи, но женщина не двигалась с места. Только когда я подошла совсем близко и окликнула её, она резко повернулась.

Глава 81

Это была Фрида. Старенькая служанка Сигрид.

Я совсем забыла про неё в суматохе последних событий. В ту ночь побега я видела её лишь мельком, в темноте у дома Петерсена. Но в памяти тут же всплыли слова Сигрид, сказанные ей на прощание: «Если будет совсем плохо, возьмёшь деньги, что я тебе дала и уедешь».

Если Фрида пришла сюда, значит, случилось что-то ужасное. Наверное, ей действительно грозит опасность, и идти больше некуда. Или… или у неё есть какая-то важная информация для нас.

Лицо старушки было серым, губы дрожали. Увидев меня, она поклонилась.

– Здравствуйте, Фрида, – мягко произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал успокаивающе. – Что случилось? Почему вы здесь?

Она затравленно оглянулась по сторонам, словно проверяя, не следит ли за ней кто-нибудь, и только потом тихо, сбивчиво заговорила:

– Добрый день, фру Корсмо… Простите меня, ради всего святого, что беспокою… Я не знаю, могу ли я к вам обратиться… Я слышала разговоры, что приехал сам граф, ваш супруг и его мать… Поэтому я постеснялась, побоялась зайти в дом. Не знаю, как на это посмотрит ваш муж, не прогонит ли… Но я больше не знаю, куда идти.

В её глазах стояли слёзы. Я поняла, что она в отчаянии. Не раздумывая ни секунды, я подошла к ней вплотную, крепко обняла за худые, вздрагивающие плечи и почувствовала, как она напряжена.

– Ну что вы, Фрида, – твёрдо сказала я. – Никто вас не прогонит. Графиня уехала, а мой муж – справедливый человек, он знает обо всём и принимает участие в судьбе фру Петерсен.

Я развернула её к дому и повела к крыльцу, не слушая её слабых протестов.

– Пойдёмте в тепло. Вам нужно согреться и поесть. А потом вы всё расскажете.

Женщина тряслась от ветра, губы её посинели, а из носа текло. Она с благодарностью посмотрела на меня, её глаза слезились – то ли от холода, то ли от пережитого страха. Я повела её через прихожую, мимо смущённо отступающего в сторону Йенса, прямо на кухню. Хельга, взглянув на вошедшую, без лишних слов кивнула Ханне, и та поставила на стол миску с супом.

Усадив Фриду на стул и укутав плечи дрожащей женщины своим платком, я ждала. Она жадно проглотила несколько ложек бульона, и цвет постепенно начал возвращаться на её бледные щёки.

– Бургомистр… он в бешенстве, – начала она тихо, не поднимая глаз от миски. – Его охраняют полицейские, но из комнат он выходит. Всем выдал расчет. На хозяйстве остался только старый слуга, такой же злобный, как и хозяин, да жена его, кухарка. А меня… меня он выгнал взашей, даже не дав собрать вещи толком. – Голос её задрожал. – Он всё допытывался, где госпожа. Кричал, топал ногами. Но… клянусь Благословенным, я ничего не сказала!

Я внимательно посмотрела на неё, замечая, как она вздрагивает при каждом звуке, что доносился со двора.

– Надеюсь, он не бил вас? – с тревогой спросила я.

– Нет… – она покачала головой, вытирая нос краем платка. – Только словами, страшными словами. Хотела уйти ещё раньше, но осталась, чтобы узнать побольше. Я случайно подслушала его разговор, вдруг это поможет фру Сигрид развестись. В тот вечер я была во дворе, снимала бельё, которое не успели убрать, и услышала голоса. Тихо подкралась к стене, там, где окно кабинета выходит в сад, и навострила уши.

Она испуганно оглянулась по сторонам, словно бургомистр мог преследовать её и здесь.

– Видимо, хозяин разговаривал с кем-то через окно, или тот человек стоял совсем рядом с рамой. Мужской голос, грубый такой, сказал: «Не беспокойся, брат, я всё улажу. Они ещё пожалеют, что встали у нас на пути». Меня так и обдало холодом. Я испугалась, когда раздались шаги, и быстро вернулась в дом. А потом он вызвал всех в кабинет, швырнул людям деньги, а мне сказал:«Убирайся из моего дома, старая собака. И чтоб духу твоего здесь не было».

«Брат», – пронеслось у меня в голове. У него есть брат? Или это фигура речи? В любом случае это означало, что у нашего врага есть союзники, и они готовят ответный удар.

– Постойте, – я мягко прервала её, глядя прямо в испуганные глаза. – Вы сказали, он говорил с «братом». А у бургомистра Петерсена вообще есть брат? Вы когда-нибудь видели его или слышали о нём раньше?

Женщина отрицательно покачала головой, и на её лице отразилось искреннее недоумение.

– Нет, фру Линда. Сколько лет живу в этом доме, ни разу не видела. Даже разговоров таких не было. К нему только отец приезжал несколько раз, он очень старый, сухой такой старик, и уже давно вдовец. Больше никакой родни я не припомню.

Это было странно. Очень странно. Если это не кровный родственник, то кто тогда этот таинственный собеседник, который называл его братом и обещал всё уладить? Уж не в какое-то ли тайное общество входит наш бургомистр? От этой мысли холодок пробежал по спине.

– Благо, что деньги, которые дала мне моя бедная госпожа, были при мне. Хватит на билет и на первое время, – продолжала она, немного успокаиваясь. – Но я подумала… Если я сейчас уеду и вернусь в дом её родителей… Они ведь спросят, как там их дочь. А я не смогу солгать. Я не умею так складно говорить, они сразу поймут, что беда.

Она с мольбой посмотрела на меня. Я твёрдо сжала её ладонь и сказала:

– Лгать не нужно. Вы сейчас останетесь у нас. К вечеру должен вернуться капитан Лангард, и мы очень надеемся, что он привезёт отца фру Петерсен. Вот тогда мы все вместе и решим, что делать дальше. Вы не должны сейчас скитаться одна.

Женщина едва не разрыдалась от облегчения.

– Идёмте, – скомандовала я, открывая дверь. – Моя камеристка устроит вас и найдёт тёплую одежду.

Мы вошли в коридор. Я сразу же позвала Ингер и поручила ей гостью, а сама направилась в сторону комнат мужа, чувствуя, как внутри нарастает новая волна напряжения. «Брат»… Мне нужно срочно рассказать об этом Арвиду. Мы разворошили осиное гнездо, и осы собираются жалить.

Подойдя к двери, я осторожно повернула ручку, и скользнула внутрь.

В комнате царил полумрак, шторы были плотно задёрнуты, оберегая покой хозяина. Арвид спал. Он лежал поверх одеяла, даже не раздевшись толком, только сняв сюртук и расстегнув ворот рубашки. Видимо, усталость сморила его мгновенно, как только голова коснулась подушки.

Я замерла у кровати, не решаясь сразу нарушить его сон. Он выглядел непривычно безмятежным. Складки у переносицы разгладились, губы, обычно сжатые в суровую линию, сейчас были расслаблены. Я поймала себя на том, что бесстыдно любуюсь им. Широкий разворот плеч, сильные руки, размеренно вздымающаяся грудь… В нём была та грубая, притягательная мужская красота, которую в суете дней я старалась не замечать, чтобы не бередить сердце.

«Сейчас не время глазеть на собственного мужа, – строго одёрнула я сама себя. – У нас очередное ЧП, заговор, опасность для жизни».

Но ноги словно приросли к полу. Я позволила себе ещё мгновение, успокаивая себя тем, что ему нужно немного отдохнуть. Он так много делает для всех нас… Я сделала шаг вперёд, потом ещё один. Мне вдруг захотелось убрать прядь светлых волос, упавшую ему на лоб.

Я наклонилась над ним, чувствуя тепло, исходящее от его тела, и слыша его ровное дыхание. Моё лицо оказалось совсем близко к его лицу.

В ту же секунду ресницы мужа дрогнули, и глаза распахнулись. В них не было сна – только мгновенная концентрация хищника. Я не успела даже ахнуть, как его рука метнулась вверх, обхватила меня за талию и с силой потянула вниз.

Мир перевернулся. Через мгновение я уже лежала на кровати, а Арвид нависал надо мной, прижимая меня своим весом к матрасу. Его лицо было так близко, что я чувствовала дыхание на своих губах. Сердце бешено заколотилось, ударяясь о рёбра.

– Рассматриваешь меня? – голос был хриплым спросонья, низким и вибрирующим, отчего я на секунду потеряла способность мыслить ясно. В тёмных глазах плясали лукавые искорки.

Я попыталась что-то сказать, но слова застряли где-то внутри. Его колено оказалось между моих ног, и это положение было до неприличия интимным.

– Ты всё-таки решилась стать моей женой по-настоящему? – он чуть склонил голову, его губы почти касались моих, дразня. – Или у тебя есть дело ко мне?

Кровь прилила к щекам, заливая лицо густым румянцем. Где-то внизу живота скрутился тугой узел сладкого, пугающего возбуждения. Его близость, запах кожи и тяжесть тела – всё это действовало на меня опьяняюще. Я сглотнула, пытаясь вернуть самообладание и собрать разбегающиеся мысли.

Он медленно, почти осторожно, наклонился ещё ближе. Его лицо уткнулось мне в изгиб шеи. Я затаила дыхание и почувствовала, как он глубоко, с каким-то жадным наслаждением втянул воздух, вдыхая аромат волос.

Его нос медленно проскользил по моей шее, от уха вниз, к ключице. Это было так просто и в то же время так невыносимо чувственно, что я невольно выгнулась навстречу его ласке, а из горла вырвался тихий, едва слышный вздох. Арвид на мгновение замер, словно прислушиваясь к моей реакции, а затем снова повёл носом по чувствительной коже, обжигая её своим горячим дыханием.

– Ты пахнешь дождём и чем-то сладким… – прошептал он прямо в кожу, и его голос отозвался вибрацией во всём теле. – Этот запах сводит меня с ума, Линда.

Моё сердце колотилось так сильно, что, казалось, он должен чувствовать его удары своей грудью. На мгновение мне захотелось просто закрыть глаза, обхватить его за шею и забыть обо всём: о бургомистре, проблемах и тайнах прошлого. Просто быть здесь, в его руках, чувствовать его силу и это внезапное, ошеломляющее желание.

Но здравый смысл, хоть и порядком притупленный, всё же подал голос. Я вспомнила испуганные глаза старой служанки и слова о таинственном «брате». Если мы сейчас не обсудим это, последствия могут быть катастрофическими.

С трудом собрав остатки воли, я упёрлась ладонями в его широкие плечи, пытаясь создать хотя бы небольшую дистанцию, хотя тело предательски не хотело отстраняться.

– Арвид… – мой голос прозвучал куда тише и слабее, чем мне хотелось бы. Я посмотрела ему прямо в глаза, стараясь не утонуть в их глубине. – Я пришла по делу. У нас… у нас серьёзные новости.

Арвид замер, его глаза на миг сузились, изучая моё лицо. Он явно видел моё замешательство и то, как сильно я на самом деле на него реагирую. В уголке его губ промелькнула тень торжествующей, но незлой улыбки. Он нехотя ослабил хватку, но всё ещё продолжал нависать сверху, не давая мне окончательно ускользнуть.

– Дело, значит? – переспросил он с лёгкой хрипотцой, которая заставила моё сердце снова пропустить удар. – Что ж, Линда, надеюсь, это дело действительно стоит того, чтобы прервать такой момент.

Глава 82

Муж нехотя разомкнул объятия. Его глаза сфокусировались, вернув привычную строгость. Он ловко поднялся с кровати, одним движением скользнув на ноги, и подал мне руку, помогая встать.

– Пройди в кабинет, – его голос прозвучал чуть холоднее, в нём проскользнула властная нотка. – Жди меня там. Мне нужно привести себя в порядок. Иди.

Я послушно кивнула и поспешила в небольшой кабинет, расположенный рядом со спальней. Пока я ждала, обдумывала, как лучше начать разговор, и подать эти тревожные известия. Мысли метались: Петерсен, «брат», теперь ещё и это новое напряжение с Арвидом…

Через несколько минут дверь открылась, и вошёл Арвид. Он умылся, сменил рубашку на свежую, волосы были влажными, а в воздухе запахло его парфюмом, что всегда вызывало у меня приятные ощущения. При виде его так тщательно собранного, я вдруг осознала, насколько сильно он сейчас пытается взять себя в руки после нашей незапланированной встречи.

– Итак? – он сел за стол, его взгляд был прямым и требовательным. – Я слушаю.

Я глубоко вздохнула и начала рассказывать, не упуская ни одной детали. О том, как испуганная Фрида появилась на пороге, и её словах про «бешенство» бургомистра. О выданном расчёте слугам и главной, поразившей меня фразе, произнесённой неизвестным человеком: «Не беспокойся, брат, я всё улажу. Они ещё пожалеют, что встали у нас на пути».

Муж внимательно слушал не перебивая. Когда я закончила, он, нахмурившись, произнёс:

– Позови эту служанку.

Я вышла и попросила Марту, проходившую мимо, привести бедную женщину. Вскорости она вернулась со старушкой, которая, увидев графа, чуть не упала в поклоне, но он жестом остановил её и попросил повторить рассказ. Она сделала это, запинаясь, путаясь в словах, но суть передала верно. Арвид задал несколько уточняющих вопросов – о голосе незнакомца, о том, сколько времени прошло между разговором и её изгнанием. Ответы, видимо, его удовлетворили, он взглянул на меня, его брови были сведены.

– Можете идти, Фрида. Спасибо вам, – тихо сказал он ей.

Она поклонилась и торопливо ушла, будто боялась задержаться лишнюю секунду. Через минуту дверь снова открылась, и в кабинет, тяжело дыша и раздражённо ворча, вошла Хельга.

– В этом доме ни минуты покоя! – воскликнула она, опираясь на дверной косяк. – Старая я уже женщина для таких переживаний. Только вроде утихло всё, а тут опять!

Арвид поднялся, подошёл и обнял её.

– Что стряслось, родная? Что тебя так взволновало?

– Пастор Бьорн приехал, – ответила Хельга, обнимая его в ответ и успокаиваясь. – Стоит на крыльце и просит аудиенции у графа.

Мы с Арвидом обменялись взглядами.

– Хорошо, нянюшка, – произнёс он задумчиво. – Прими его в гостиной, мы сейчас придём.

Хельга кивнула и, бросив на нас ещё один укоризненный взгляд, удалилась. Мы двинулись было к двери, но Арвид вдруг резко развернулся и преградил мне путь. Он не касался меня, но его взгляд пригвоздил к месту. Муж смотрел на меня сверху вниз, и в его чёрных глазах не было гнева или раздражения, лишь холодная сосредоточенность человека, который знает, что от него что-то скрывают.

– По-моему, у тебя есть что мне сказать, прежде чем мы выйдем к пастору, Линда, – произнёс он тихо.

Я попыталась изобразить непонимание, но, видимо, вышло неубедительно.

– О чём ты, Арвид? Преподобный ждёт, неудобно заставлять его…

– Оставь этикет, – он отрезал путь к отступлению, чуть склонив голову набок. – Я ведь не слепой и видел, как вы переглядывались с ним. И слышал, что кричал Петерсен в кабинете, когда ворвался туда. Он обвинял священника не просто в укрывательстве, а обличал его в растлении своей жены.

Арвид сделал шаг ко мне, заставляя поднять голову выше.

– Рассказывай. Ты знаешь что-то об этом? Сейчас от твоих слов зависит слишком многое. Я готов защищать невинную женщину от тирана. Но если пастор Бьорн и Сигрид Петерсен действительно позволили себе лишнее… Если они любовники, то это совершенно меняет дело.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку, останавливая меня.

– Послушай меня внимательно. Закон жесток и однозначен. Если факт измены подтвердится, бургомистр окажется в своём праве. Он сможет уничтожить их обоих совершенно законно. Развод по причине прелюбодеяния – это клеймо для неё, и лишение сана для него. И если я, как представитель власти, буду покрывать блуд, это ударит по мне, тебе, и по нашим будущим детям.

Я смотрела в его серьёзное лицо и понимала, что больше молчать нельзя. Страх за Сигрид боролся во мне с необходимостью быть честной с мужем. Я ведь сама хотела, чтобы мы были союзниками, а союзники не врут друг другу.

– Хорошо, – выдохнула я, чувствуя, как плечи опускаются под тяжестью этой тайны. – Ты прав. Но всё не так, как думает Петерсен. Совсем не так.

Я подошла к окну, вглядываясь в серость двора. За стеклом шумел ветер, тот самый, что пригнал к нам испуганную Фриду.

– Они любили друг друга, Арвид. Это было давно. До того, как Сигрид стала госпожой Петерсен, а Бьорн надел сутану.

Я обернулась. Муж стоял неподвижно, внимательно слушая.

– Они были молоды, полны надежд и, кажется, безумно влюблены. Но им не суждено было быть вместе. Бьорн был никем – молодым человеком, который только мечтал поступить в университет. А Петерсен… он уже тогда был перспективным чиновником. С деньгами, связями и амбициями, которые простирались далеко за пределы Бергенхольма.

Я перевела дух, вспоминая сбивчивый, полный боли рассказ преподобного.

– Он предложил ей замужество и был настойчив. Родители Сигрид… они не злые люди, Арвид. Просто хотели для дочери лучшей доли, и сами того не зная, совершили самую страшную ошибку в своей жизни, отдав её за него. Возможно, они думали, что выдают дочь замуж за уважаемого человека, а отдали в рабство чудовищу.

Арвид молчал, но я видела, как дрогнул мускул на его щеке. Он смотрел в пространство перед собой, и мне на мгновение показалось, что он проводит параллель между нашими отношениями. Нашим договорным браком по расчёту.

– А Бьорн? – коротко спросил он.

– Он принял удар смиренно, не пытаясь разрушить её жизнь скандалом. Позволил ей уехать с мужем сюда, в это поселение. Выучился, получил сан. Ему прочили блестящее будущее в Бергенхольме. Но он отказался.

– Почему? – Арвид подошёл ближе, его голос стал мягче.

– Консистория предложила ему на выбор три распределения. Он выбрал Рёнсвальген и приехал в маленький приход на краю света. Только ради одного. Чтобы дышать с ней одним воздухом, и иногда, во время службы, видеть её лицо в толпе прихожан.

У меня защипало в глазах. Я представила себе эту картину: годы молчания, молитв, взгляды украдкой, полные невыразимой тоски.

– Сигрид рассказала мне всё, и я ей верю, Арвид, – я посмотрела ему прямо в глаза, вкладывая в этот взгляд всю свою убеждённость. – Между ними никогда не было близких отношений ни до, ни после её замужества. Ни разу. Они не нарушили ни одной заповеди, кроме, может быть, заповеди «не пожелай». У них есть только любовь, которую они не смогли вытравить из сердца. Чистая, болезненная любовь. Сигрид умоляла нас ничего не говорить ему и не вмешивать его в её побег. Она боится за него больше, чем за себя.

Я замолчала. Арвид отошёл к столу, провёл рукой по лакированной поверхности, словно стирая невидимую пыль. Он обдумывал услышанное. Я видела, как в его голове складывается пазл: странное поведение пастора, его готовность рисковать собой ради прихожанки, ярость бургомистра, которая теперь обретала вполне понятный мотив ревности.

Наконец, он поднял голову и глубоко, тяжело вздохнул.

– Значит, это действительно любовь… – пробормотал он, и в его голосе не было насмешки, скорее – тень уважения. – Отказаться от карьеры ради того, чтобы просто быть рядом, не требуя ничего взамен.

Он снова подошёл ко мне, на этот раз вплотную. Взял мои руки в свои большие тёплые ладони.

– Хорошо, Линда. Я услышал тебя и верю. Это меняет дело в лучшую сторону – у нас нет греха на совести, но ситуация становится опаснее из-за личной ненависти Петерсена.

Он сжал мои пальцы чуть крепче.

– Давай договоримся на будущее. Это очень важно для меня. У тебя больше не будет никаких секретов. Даже если ты думаешь, что делаешь это из лучших побуждений. Недосказанность – хуже всего. Я не смогу защитить нас, если буду действовать вслепую, и не смогу доверять тебе, если буду знать, что ты ведёшь свою игру за моей спиной.

Его взгляд был серьёзным и просящим одновременно. Я чувствовала, как внутри разливается тепло. Он не отчитал меня, не разозлился, а предложил партнёрство. Но тут я вспомнила про тетрадь, что лежит у меня в сундуке. Это был ещё один мой маленький секрет, и я не хотела с ним расставаться. По крайней мере, пока не получу ответы на все свои вопросы. Ведь никто не пострадает, если он тихонечко полежит там ещё какое-то время.

– Хорошо, – ответила я твёрдо. – Я обещаю. Больше никаких тайн.

Я сделала паузу и, набравшись смелости, добавила:

– Тогда и ты… пожалуйста, Арвид. Не скрывай от меня ничего. Не береги меня от плохих новостей, не решай за меня, что мне нужно знать, а что – нет. Чтобы я недодумывала себе страхи, сидя у окна, а знала обо всём, что происходит. Мы ведь теперь… одна команда?

Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке.

– Одна команда, – эхом повторил он. – Договорились.

Он поднёс мою руку к губам и коротко поцеловал пальцы, закрепив наш договор.

– А теперь пойдём. Негоже заставлять пастора ждать.

Мы вышли из кабинета и прошли в гостиную. Пастор Бьёрн стоял у камина, нервно теребя край своей шляпы. Он выглядел осунувшимся, под глазами залегли тени, но спину держал прямо. Увидев нас, он сделал шаг навстречу.

– Ваша светлость, фру Корсмо, – его голос слегка дрожал, но звучал решительно. – Простите за неожиданный визит.

Глава 83

Арвид жестом предложил ему присесть, но пастор остался стоять, словно не в силах найти себе места.

– Я взволнован, граф, – начал он, сбиваясь. – Мне только что передали телефонограмму с почтовой станции. Я бы не посмел потревожить ваш покой, если бы дело не было срочным. Из столицы сообщают, что через два дня в Рёнсвальген прибудут члены комиссии из консистории.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело.

– Через два дня? – переспросила я. – Но разве такие дела решаются скоро? Я предполагала, что это произойдёт не раньше следующего месяца.

– Признаться, я и сам не ожидал, что это случится так быстро, – Бьорн сокрушённо покачал головой. – И очень волнуюсь. Ведь когда речь идёт о таком богоугодном деле, как открытие школы для всех сословий, внимание епархии всегда пристально. Даже не знаю, с чего начать приготовления. Граф, и вас, графиня, настоятельно попросят присутствовать на всех инспекциях.

Арвид оставался невозмутимым, словно скала посреди бушующего моря. Он подошёл к столику с напитками, но наливать ничего не стал, лишь обернулся к гостю.

– Не стоит паниковать раньше времени, пастор. Мы готовы. Скажите, кто обычно входит в состав такой комиссии? К чему нам готовиться?

Пастор на секунду задумался, вспоминая текст сообщения.

– Обычно это весьма солидная делегация. Представитель школьной комиссии епархии, безусловно. Старший пастор из крупного столичного прихода, при котором уже успешно действует подобная школа. Инспектор по учебной части, чиновник, отвечающий за казначейство и выделение средств на строительство… А также врач и опытный учитель для оценки планов и условий.

– Внушительный список, – спокойно кивнул Арвид. – Но не беспокойтесь. Мы всё решим: встретим их с должным уважением, разместим, всё покажем и расскажем. К тому же я, как непосредственный владелец земель и попечитель, кровно заинтересован в том, чтобы этот край процветал, а его жители были образованны.

Я стояла чуть поодаль, слушая уверенный голос мужа, и понимала, что легко нам не будет. Мой опыт преподавателя в университете в той, прошлой жизни, сейчас кричал об опасности. Я прекрасно представляла, через какую чудовищную бюрократическую машину нам придётся пройти. Отчёты, сметы, бесконечные вопросы, проверки на благонадёжность…

И как же это всё не вовремя! Мы ждали совсем другую комиссию – следователей по делу Петерсена. А теперь нам придётся улыбаться церковным чиновникам, в то время как где-то рядом разгуливает преступник, напавший на Улафа, а сам бургомистр плетёт интриги из-под домашнего ареста. Голова шла кругом от этого нагромождения проблем.

Преподобный, услышав уверенность в голосе графа, кажется, немного выдохнул.

– Благодарю вас, ваша светлость. Поддержка вашей семьи неоценима. Мне… мне нужно идти, готовить документы прихода.

Он направился к выходу, но у самых дверей замялся. Его рука замерла на ручке. Священнослужитель несколько раз надел и снова снял шляпу, переминаясь с ноги на ногу. Было видно, что главные слова так и не были сказаны, вопрос, который мучил его сердце, был готов сорваться с языка в любую секунду.

Арвид наблюдал за ним молча, скрестив руки на груди, ожидая, когда же он решится. Наконец, муж не выдержал.

– Пастор Бьорн, – произнёс он, приподняв бровь. – Вы ведь пришли сюда не только затем, чтобы сообщить о телефонограмме.

Пастор резко вскинул на него глаза. В них плескалась такая неприкрытая боль, что мне стало не по себе.

– Да… да, вы правы, – выдохнул он. – Я хотел узнать… хоть что-то о фру Сигрид.

Он перевёл взгляд на меня, и в этом взгляде была мольба.

– Прошу вас, графиня, если вы знаете, где она, скажите мне, что она в безопасности. Я очень переживаю за неё… как за добрую прихожанку. И просто как за человека, попавшего в беду.

Арвид смотрел на него не отрываясь, словно сканируя душу священника.

– А ещё вы хотели сказать – как за женщину, которая вам небезразлична, – закончил за него Арвид.

Преподобный побледнел, открыл рот, чтобы возразить, но Арвид поднял ладонь, останавливая его.

– Не нужно отпираться. Я всё знаю. Моя супруга поступила благоразумно и честно, не став скрывать этого от меня.

Я затаила дыхание, боясь вмешаться.

– Как мужчина мужчине, я вам сочувствую, Бьорн, – продолжил Арвид, и голос его звучал неожиданно тепло. – Но вы же понимаете, что должны быть предельно осторожны в своих чувствах. Особенно сейчас. Пока вся эта грязная история не разрешится, любой неосторожный взгляд может быть использован против неё.

Пастор прикрыл глаза, словно от удара. Когда он снова посмотрел на графа, во взгляде мелькнула решимость.

– Я понимаю. Но я не могу оставить всё как есть. Она пострадала из-за меня. Если бы не я…

– Она пострадала не из-за вас, – жёстко оборвал его Арвид. – Она пострадала из-за своего мужа. Человека, который не смог или не захотел дать ей то, что было у вас – уважения и любви. Эта ревность и злоба сжигали его изнутри, а не ваше присутствие в поселении. Не берите на себя чужие грехи, пастор.

Арвид подошёл к нему ближе и положил руку на плечо.

– Раздевайтесь, преподобный. Идёмте в мой кабинет. Нам есть о чём поговорить с вами. Тем более, я жду, что с минуты на минуту вернётся капитан Лангард. Он должен привезти отца фру Петерсен.

Бьорн замер, поражённый этой новостью.

– Её отца?

– Именно. И будет лучше, если вы встретитесь с ним здесь и сейчас. Вам предстоит серьёзный разговор о её дальнейшей судьбе.

Арвид повернулся ко мне. Его взгляд снова стал деловым.

– Распорядись, пожалуйста, чтобы нам в кабинет подали крепкий чай. И как только приедет Магнус – сразу же дайте знать. А сейчас… тебе лучше отдохнуть. Или, если есть силы, подумайте с Астой, как мы будем встречать эту комиссию из епархии. Всё должно быть безупречно.

Я молча кивнула. Мне хотелось остаться и узнать, о чём они будут говорить. А ещё, что скажет отец Сигрид, когда увидит здесь, этого уважаемого человека, которому когда-то отказал в желании осчастливить его дочь. Но я понимала, что Арвид прав. Там будет мужской разговор, тяжёлый и, возможно, жёсткий. С моей стороны сейчас требовалось прикрыть тылы – подготовить поселение и приют к нашествию чиновников.

Я пошла в сторону кухни, чувствуя тяжесть навалившихся забот. Уже у самого поворота коридора я оглянулась. Арвид стоял в дверях своего кабинета. Он крепко жал руку пастору, а затем отступил, пропуская его вперёд. В этом жесте было столько достоинства и скрытой поддержки, что я невольно улыбнулась. С таким мужем, подумала я, мы, пожалуй, точно справимся даже с консисторией.

Зайдя на кухню, я попросила отнести Арвиду чай. Ханна тут же засуетилась, словно только и ждала распоряжений: зашуршали жестяные коробки, она поставила чайник на огонь и принялась отмерять заварку, приговаривая что-то себе под нос. Хельга, стоявшая у стола, тут же сказала, что сама всё отнесёт хозяину, в её глазах светилась живая заинтересованность.

– А где Аста? – спросила я, оглядываясь.

– С Катриной во двор вышли, – ответила Ханна, не оборачиваясь. – Девочка увидела, как парни лошадей из конюшни вывели, так и загорелась. Попросилась с ними подышать воздухом.

Я кивнула. Значит, у меня есть немного времени.

– Буду наверху, – сказала я. – Немного отдохну.

Поднимаясь по лестнице, я ловила себя на том, что мысли мои вовсе не о сне. Меня тянуло в комнату с почти болезненной настойчивостью. Дневник Аннели. Он лежал там, где я его оставила, и с каждой минутой, казалось, будто он притягивает меня к себе, не давая покоя. Я понимала, что поступаю не совсем честно. Записи принадлежали роду Корсмо, а значит – Арвиду. Мы только что договорились не иметь друг от друга секретов. Эта мысль неприятно царапала совесть. Но отдать дневник, не прочитав его до конца, я не могла. Чувствовала, что впереди – ответы, которые нельзя упустить.

Войдя в комнату, я прикрыла дверь и подошла к сундуку. Достав тетрадь, я села на край кровати, повернувшись спиной к двери, будто прячась, и открыла записи на той странице, где остановилась. Мне нужно было понять, что было дальше. На мгновение закрыв глаза, я собралась с духом и медленно перевернула лист.

Глава 84

Запись тридцать вторая…

Слова этой торговки стали лучом надежды в моей беспросветной жизни. За те пять лет, что меня не было, деревня сильно изменилась, разрослась, но я примерно помнила, где находилась церковь. И вот, через какое-то время, я уже стояла перед её массивными дверями, поднимая руку, чтобы постучать. Моё сердце билось, почти выскакивая из груди.

Дверь открыла пожилая женщина. Свет пролился изнутри, высвечивая её добродушное, морщинистое лицо. Я сбивчиво объяснила, зачем пришла, и она, выслушав меня, с сочувствием, провела внутрь. Мы прошли по длинному, гулкому коридору, и вскоре я оказалась в небольшом помещении. Там меня встретил сам пастор. Он был старше, чем я помнила, его волосы поседели, но глаза сохранили ту же доброту и проницательность. Он долго всматривался в моё лицо, пытаясь вспомнить. И когда я назвала имя моего отца, Андерса Хансена – его глаза расширились.

«Аннели! Я уж думал, не увижу тебя больше, дитя моё! Как же ты оказалась в таком положении»?

Я, как на духу, рассказала ему всё, что случилось, от того первого выхода в море и до сегодняшнего дня, опуская, конечно, подробности происхождения Сигурда. Мне было слишком больно, и я не хотела обременять его этой частью моей истории. Я лишь просила помощи для сына и себя.

Преподобный, да хранит его Благословенный, не бросал слов на ветер и тут же распорядился собрать для меня самое необходимое: тёплую одежду, корзину с едой, связку свечей и даже выделил немного денег из церковной кассы пожертвований. Он сам отвёз меня на своей повозке обратно, к той лачуге, что Ханс называл домом.

Когда мы подъехали, пастор оглядел просевшую крышу и щели. Он долго молчал, а затем покачал головой.

«Здесь жить нельзя, дитя моё. Это не место для женщины с ребёнком, – сокрушённо произнёс святой отец».

«Я справлюсь, – твёрдо ответила я, хотя внутри всё дрожало. – Завтра же начну искать работу. Любую».

Он лишь горестно вздохнул, заметив, что с малышом на руках найти заработок будет непросто, но спорить не стал. Вместо этого он пообещал прислать помощь. И сдержал слово. На следующее утро к лачуге подъехала телега с досками, а с ней – несколько молчаливых, крепких мужчин. Они деловито принялись за работу, и к вечеру крыша уже не пугала зияющими дырами.

Но главным подарком стала работа. Преподобный нашёл мне занятие, которое позволяло не покидать Сигурда ни на минуту.

«Морякам всегда нужно чинить сети, Аннели, – сказал он. – Они будут приносить их прямо сюда. Справишься»?

Я чуть не онемела от счастья и облегчения. Чинить сети я умела с детства, пальцы сами помнили каждое движение челнока. Эта рутинная, тяжёлая работа всегда действовала на меня успокаивающе.

Так прошло два месяца.

Постепенно я обживалась. Развела глину, как делала когда-то вместе с мамой, и старательно замазала все щели в стенах, чтобы ветер больше не гулял по комнате. Сделала запасы на грядущие холода – насушила овощей и трав, которые мне молча, не глядя в глаза, продавали женщины на местном рыночке.

Я старалась быть незаметной. Выходила из дома только по крайней нужде и избегала общения. Видела, как почтенные матери семейств поджимают губы, едва завидев меня с сыном. Их взгляды жгли спину. Я знала, какие ядовитые слухи ползут по нашему поселению, словно змеи. Иногда стояла в церкви практически в одиночестве – люди брезгливо отступали от меня, образуя пустой круг, я слышала этот шёпот. Осуждающий, липкий, жестокий.

Но больнее всего было за сына. Однажды я уловила злобное шипение какой-то старухи в сторону моего мальчика: «Чёрное отродье…» Земля ушла у меня из-под ног. В горле встал ком такой горечи и унижения, что хотелось кричать. В чём он виноват? В чём виновата я? Мне так хотелось вернуться домой, к родным корням, но оказалось, что здесь я чужая. Прокажённая. «Гулящая портовая девка» – вот кем я была в их понимании. Они плевали мне вслед, и каждый плевок был ударом по душе.

Всё чаще по ночам, когда Сигурд спал, я думала о побеге. Уехать в большой город, затеряться в толпе, где никто меня не знает. Если продать те немногие драгоценности, что я сохранила, нам хватило бы на год безбедной жизни. Но страх перед неизвестностью и долгой дорогой с малышом на руках всякий раз останавливал меня. Я отгоняла эти мысли и снова бралась за иглу и грубую нить, латая очередную тяжёлую, пахнущую солью и тиной сеть, чтобы заработать свои честные несколько монет. Иногда на эту работу уходило несколько дней, и я была даже рада этому затворничеству.

Тот день выдался ненастным. С самого утра небо затянуло тучами, лил дождь, а к вечеру разразилась настоящая буря. Гром сотрясал стены моей маленькой хижины. Я сидела возле печи, привычно перебирая узлы невода в поисках прорех. Сигурд устроился у моих ног на маленькой скамейке, заворожённо глядя на пляшущий огонь. Я тихо рассказывала ему сказку, и он отвечал мне, уже довольно сносно болтая на своём детском языке, забавно путая сложные слова.

Внезапно сквозь вой ветра раздался отчётливый, тяжёлый стук в дверь.

Моё сердце пропустило удар, а затем забилось с новой силой. Кровь отхлынула от лица. Кто мог прийти ко мне в такую непогоду? Неужели Ханс? Или кто-то из местных пришёл выгнать нас окончательно?

Я медленно отложила сеть на пол. Руки дрожали. Подойдя к двери, я на секунду замерла, собираясь с духом, и откинула крючок. Дверь распахнулась, впуская в дом порыв влажного ветра и брызги дождя.

Вглядевшись в незваного гостя, я чуть не лишилась чувств. На пороге стоял Арне Корсмо.

В этот миг небо расколола ослепительная вспышка молнии, и в ярком свете я увидела его лицо – мокрое, усталое, с тем самым шрамом, который сейчас показался мне самым родным и прекрасным на свете. Вода стекала с его плаща, но в глазах горел тот же огонь, что я помнила.

Сигурд, увидев мужчину, вскочил со скамейки. Его глаза округлились, он замер, всматриваясь в высокую фигуру, а затем, кинулся к нам.

«Папа! – его звонкий крик перекрыл шум дождя».

Мир перевернулся. Я пошатнулась, чувствуя, как тьма подступает к глазам, но сильные руки Арне подхватили меня, не дав упасть. В следующее мгновение он уже прижимал нас обоих к своей широкой, мокрой от дождя груди. Одной рукой он держал меня, другой легко, как пушинку, подхватил Сигурда.

Я уткнулась лицом в грубую ткань его камзола и заплакала. Слёзы, которые я сдерживала месяцами, хлынули неудержимым потоком. Мои плечи содрогались от рыданий, смывая всю боль, всё унижение и страх последних недель. Я вдыхала запах дождя и его кожи, не веря, что это не сон.

Его глаза были полны нежности и боли. Он нашёл мои губы – жадно, горячо, словно стараясь вдохнуть в меня жизнь. Затем он оторвался от меня, не разжимая объятий. Капитан посмотрел на нас, на убогую обстановку лачуги, и в его взгляде мелькнула сталь.

«Собирайтесь. Мы уезжаем. – Произнёс он глухо, и в этих словах была решимость и обещание. Я судорожно всхлипнула, понимая, что это не приказ, а наше спасение».

Я судорожно выдохнула, отнимая руку от пожелтевшей бумаги. Сердце колотилось так, словно это я сама только что стояла в дверях, обнимая любимого, а не бедная Аннели сотни лет назад. Пальцы сами собой потянулись к уголку страницы – мне хотелось знать, что было дальше.

Но перевернуть лист я не успела.

Тишину дома разрезал отчётливый, нарастающий шум со двора. Скрип рессор, тяжёлый стук копыт по утрамбованной земле и громкий окрик кучера.

Замерев, я прислушиваясь. Сомнений быть не могло. Это вернулся Магнус.

Бросив быстрый взгляд на окно, за которым сгущались сумерки, я решительно захлопнула дневник. Чтение придётся отложить. Сейчас реальность требовала моего полного присутствия. Внизу в кабинете, вели неспешную беседу Арвид и преподобный. Их нужно срочно предупредить.

Поправив перед зеркалом выбившийся локон и разгладив складки на юбке, я поспешила к двери. Нужно распорядиться насчёт ужина и комнаты. Дорога была долгой и утомительной, мужчины наверняка продрогли и голодны. И, конечно, нужно оказать самый радушный приём отцу Сигрид. От этой встречи зависело многое.

Я начала быстро спускаться по лестнице, на ходу натягивая на лицо приветливую улыбку хозяйки дома.

Глава 85

Я сбежала по лестнице, едва касаясь перил, стараясь при этом сохранить достоинство. Внизу уже суетилась прислуга. Камеристка с тревожным лицом направлялась к дверям, теребя передник.

– Ингер! – окликнула я её, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Будьте добры, передайте графу, что вернулся капитан Магнус. Он в кабинете с преподобным.

Ингер кивнула, мгновенно подобравшись, и поспешила выполнять поручение, а я замерла у входных дверей, делая глубокий вдох. Тяжёлая дубовая створка отворилась, впуская в тёплую прихожую сырой вечерний воздух.

Первым порог переступил незнакомец. Отец Сигрид. Даже с первого взгляда было понятно – это человек нездешней выправки. Высокий, подтянутый, в дорогом дорожном пальто. Благородная седина уже посеребрила его виски, но это не старило его, а лишь придавало веса. У него был проницательный, серьёзный взгляд.

Следом за ним в дом вошёл Магнус. Вид у нашего бравого капитана был такой, словно он неделю боролся со штормом без сна и отдыха. Лицо осунулось, приобрело землистый оттенок, глаза воспалились и покраснели. Тёмная щетина на щеках только усиливала его измождённый вид. Но он держался, упрямо расправив плечи.

Увидев меня, Магнус коротко кивнул и, сделав шаг в сторону, хрипло произнёс:

– Графиня, позвольте представить вам господина Юхана Майера. Мы прибыли так быстро, как только смогли.

Я шагнула навстречу и протянула руку, чувствуя, как внимательно изучает меня отец Сигрид.

– Добро пожаловать в Рёнсвальген, господин Майер. Мы вас ждали.

Он бережно взял мою ладонь, склонился над ней в почтительном поклоне и коснулся руки губами. Когда он выпрямился, я увидела в его глазах невыразимую смесь боли и надежды.

– Графиня, – его голос звучал глухо. – Я хочу поблагодарить вас. Вы оказали нам неоценимую услугу. Не каждый человек, тем более женщина вашего положения, готова протянуть руку помощи в столь… деликатной и опасной ситуации.

Я медленно покачала головой, глядя ему прямо в глаза.

– Господин Майер, я не могла поступить иначе и пройти мимо этой трагедии. Ваша дочь проявила невероятное мужество, открывшись нам. Я искренне рада, что вы здесь. Теперь она под вашей защитой, и никто не посмеет больше причинить ей вред. Ваш зять… – я на секунду запнулась, подбирая слова, – страшный человек. Мы сделали всё, что было в наших силах, чтобы уберечь её, но теперь ваша очередь – оградить её от этого брака.

Краем глаза я заметила движение в дверном проёме, ведущем в коридор. Там стояли Аста и Хельга. На их лицах читалось такое облегчение, словно с их плеч сняли каменные мешки. Приезд отца Сигрид означал, что самое страшное позади.

В этот момент послышались гулкие шаги. В гостиную вошли Арвид и пастор Бьорн. Мой муж выглядел собранным и решительным, но, взглянув на пастора, я вздрогнула. Бьорн был смертельно бледен, его лицо напоминало маску.

Арвид прошёл к нам, его уверенная походка вселяла спокойствие. Он первым протянул руку гостю.

– Добро пожаловать в мой дом. Я граф Арвид Корсмо.

Майер ответил крепким рукопожатием, не отводя взгляда. Казалось, мужчины без слов поняли друг друга – оба были готовы действовать.

– Вижу, что с моей супругой Линдой вы уже познакомились, – продолжил Арвид, – поэтому хочу представить вам пастора Бьорна, преподобного нашего прихода. Уверен, его помощь и духовная поддержка будут неоценимы в этом деле.

Арвид сделал шаг назад, давая возможность священнику выйти вперёд. Бьорн, словно преодолевая невидимое сопротивление, поднял глаза.

И тут лицо Юхана Майера изменилось. Вежливая маска слетела, уступив место искреннему изумлению.

– Торнесен… – выдохнул он, словно не веря своим глазам. – Бьорн Торнесен? Но как?!

В комнате повисла звенящая тишина. Было видно, что Майер ошеломлён. Бьорн медленно покачал головой, на его губах появилась печальная, но светлая улыбка. Он подошёл ближе и протянул руку отцу женщины, которую любил до сих пор.

– Пути Благословенного неисповедимы, господин Майер, – тихо произнёс он. – Теперь я точно уверен, что это Он привёл меня в это поселение, именно для того, чтобы не случилось страшного. У нас ещё будет время для бесед и проповедей, но сейчас… Сейчас нам всем нужно закончить начатое и помочь вашей дочери.

Майер, всё ещё не сводя глаз с лица священника, крепко, до побеления костяшек, сжал его руку. В его взгляде читалось потрясение – возможно, в эту секунду он видел перед собой не строгого пастора, а того самого юношу, что когда-то робко ухаживал за его Сигрид.

– Вы правы, – наконец произнёс Майер, и голос его окреп. – Для этого я и приехал сюда и не хочу терять ни минуты.

Он резко повернулся к Магнусу, который прислонился плечом к косяку, пытаясь скрыть дрожь в ногах.

– Прошу вас, капитан. Отвезите меня на маяк. Я должен видеть её. Сейчас же.

Магнус попытался выпрямиться, но его качнуло.

– Дайте мне только умыться, – хрипло отозвался он. – И мы поедем.

Арвид нахмурился, глядя на друга.

– Нет, Магнус, ты и так сделал достаточно, – твёрдо сказал он, перебивая капитана. – Посмотри на себя, ты едва стоишь. Иди отдыхать, это приказ. На маяк мы поедем сами. Я, господин Майер и преподобный.

– Но… – начал было Магнус.

– Никаких «но», – отрезал Арвид.

Услышав это, я поняла, что не могу остаться в стороне. Решение пришло мгновенно.

– Я поеду с вами, – мой голос прозвучал довольно звонко.

Арвид резко обернулся ко мне, в его глазах мелькнуло возражение, но я продолжила, не давая ему вставить слово:

– Сигрид нужна поддержка. Представьте, что она почувствует, когда в дом внезапно войдёт толпа мужчин, пусть даже среди них её отец. Она напугана и измучена. Моё присутствие необходимо, чтобы успокоить её, если она разволнуется. Ей нужна женщина рядом.

Арвид хотел что-то сказать, возможно, напомнить о позднем часе или опасности, но пастор неожиданно поддержал меня.

– Графиня абсолютно права, – кивнул Бьорн. – Я согласен с её словами. Фру Петерсен пережила слишком много потрясений. Кто, как не другая женщина, сможет смягчить этот момент?

Арвид перевёл взгляд с меня на пастора, тяжело вздохнул и, наконец, пожал плечами.

– Хорошо. Ты едешь с нами.

Магнус, с облегчением опустившись в ближайшее кресло, протёр лицо ладонями и сказал:

– Вам понадобятся два экипажа. Со мной приехали трое крепких ребят с корабля. Возьмите их. Безопасность прежде всего, и присутствие надёжных моряков не помешает.

Через полчаса мы уже ехали сквозь ночную темноту в сторону мыса. Ветер усилился, раскачивая деревья вдоль дороги, но внутри экипажа было тепло. Пастор расположился во второй карете вместе с моряками, а я ехала в первой – с мужем и Юханом Майером.

Колёса ритмично стучали по дороге, убаюкивая, но сна не было ни в одном глазу. Я тихо переговаривалась с Майером, стараясь подготовить его к тому, что он увидит.

– В тот день я встретила её на причале, – рассказывала я, глядя на его профиль, освещаемый тусклым светом луны за окном. – Она провожала мужа и выглядела… потерянной. А потом я увидела ссадину и синяки на шее.

Я поведала ему всё без утайки. Как мы со стариками – Улафом и его женой Хельгой, практически выкрали её из дома мужа, пользуясь тем, что Петерсена не было. Как она дрожала и боялась каждого шороха. Я рассказала о визите доктора на следующий день, о том, как он методично осматривал синяки и ссадины на её теле, качая головой и бормоча проклятия.

Руки Юхана, лежавшие на коленях, заметно тряслись. Пару раз он отворачивался к окну, и я видела, как он быстрым движением вытирал набежавшие слёзы. Боль отца, осознающего, через какой ад прошла его дочь, была почти осязаема в тесной кабине экипажа.

– Я должен был предположить… – прошептал он однажды, прерывая мой рассказ. – Ведь я видел эти следы, но она говорила, что случайно ударилась.

Арвид сидел молча, скрестив руки на груди, но я чувствовала его поддержку. Он внимательно слушал, не перебивая, лишь иногда его взгляд встречался с моим, полный понимания и одобрения.

Наконец экипаж замедлил ход. Мы подъехали к маяку. Двор был ярко освещён – старый Йохан уже включил мощную лампу наверху, и её луч прорезал тьму над морем. Сейчас этот свет казался мне символичным.

Мы вышли из экипажа. Солёный ветер тут же ударил в лицо, растрепав волосы мужчинам. Следом подъехали пастор и моряки. Арвид первым подошёл к дубовым дверям постройки. Он уверенно постучал – три громких, отчётливых удара.

Внутри сначала стояла тишина, затем послышались шаркающие шаги.

– Кого там принесло на ночь глядя?! – раздался недовольный голос старика Йохана. Было слышно, что он готов к обороне.

Арвид улыбнулся, узнавая ворчливый тон.

– Открывай, старый бродяга! – крикнул он, перекрывая шум прибоя. – Это я, Корсмо. Привёз отца Сигрид и преподобного. Я помню про твоё ружьё, убери его, мы пришли с миром.

За дверью что-то грохнуло, затем заскрипели тяжёлые засовы. Дверь распахнулась, и на пороге появился Йохан, высоко поднимая масляную лампу. Свет выхватил из темноты его обветренное лицо, густые седые брови и настороженные глаза.

Но стоило ему увидеть нас – меня, Арвида, взволнованного пастора и высокого мужчину, так похожего чертами лица на его подопечную, как суровое выражение исчезло. Он расплылся в широкой, щербатой улыбке, от которой морщинки разбежались по всему лицу.

– Слава Благословенному! – выдохнул он, отступая назад и широким жестом приглашая нас внутрь. – Проходите скорее! Она ждёт… должно быть, сердцем чуяла, всё в окно выглядывала сегодня.

Мы шагнули через порог, оставляя ночь и холод позади. Впереди была встреча, которая должна была изменить многое.

Глава 86

Едва мы переступили порог дома смотрителя, как воздух, казалось, сгустился от напряжения. Запах старого дерева и печной гари ударил в нос, но я почти не замечала его. Всё моё внимание было приковано к центру комнаты.

Сигрид сидела у стола, сжимая в руках чашку. Услышав шум, она резко обернулась. В её глазах на мгновение вспыхнул испуг – привычный страх затравленного зверька. Но стоило ей увидеть фигуру, застывшую в дверном проёме, как чашка выскользнула из её пальцев. Глухой стук и звон осколков о деревянный пол прозвучали словно выстрел.

Юхан Майер стоял, не в силах сделать шаг. Его губы беззвучно шевелились, а в глазах стояли слёзы, которые он даже не пытался скрыть.

– Папа?.. – голос Сигрид сорвался на шёпот, полный неверия и мольбы.

Майер судорожно выдохнул, словно освобождаясь от тяжёлой плиты, давящей на грудь всё это время.

– Сигрид… Девочка моя… Душа моя, – хрипло произнёс он и рванулся вперёд, забыв обо всём на свете.

Сигрид вскочила, опрокинув стул, и бросилась к нему. Отец сгрёб её в охапку, прижимая к себе так крепко, будто пытался защитить от всего зла в этом мире разом. Я видела, как вздрагивают его плечи, как он зарылся лицом в её волосы, что-то шепча – бессвязное, ласковое, утешающее.

– Я здесь, здесь, родная, – доносилось до меня сквозь всхлипывания Сигрид. – Прости меня. Я не знал… Я должен был понять раньше… Теперь никто тебя не тронет. Я убью любого, кто посмеет подойти.

Сигрид плакала навзрыд, вцепившись в лацканы его пальто, и в этом плаче выходила вся боль, унижение и страх, через которые ей пришлось пройти. Это было очищение. Я почувствовала, как у меня самой защипало в глазах, и невольно потянулась рукой к плечу Арвида. Муж накрыл мою ладонь своей, крепко сжав пальцы.

Казалось, прошла вечность, прежде чем буря чувств немного улеглась. Майер, всё ещё придерживая дочь за плечи, отстранился, чтобы внимательно осмотреть её лицо. Его палец нежно коснулся ещё не сошедшего синяка на скуле, и лицо мужчины потемнело, став жёстким.

– За всё ответит, – тихо, но с пугающей сталью в голосе произнёс он. – Каждая слеза твоя ему отольётся. Всё закончилось. Больше никогда. Слышишь? Никогда.

Сигрид кивнула, вытирая мокрые щёки тыльной стороной ладони, и только сейчас, немного успокоившись, подняла взгляд на остальных присутствующих. Она увидела Арвида, благодарно улыбнулась мне, а затем её взгляд скользнул дальше… и замер.

У окна, наполовину скрытый тенью, стоял пастор.

Он не двигался, словно боялся спугнуть её своим присутствием. В маленькой гостиной повисла тишина, но она была совсем иной, чем раньше. Это была тишина натянутой струны. Сигрид медленно выпрямилась, не отрывая от него глаз. И в этом взгляде было столько невысказанного тепла, затаённой нежности и тоски, что мне стало почти неловко быть свидетелем этой тайны.

Бьорн смотрел на неё так, будто она была единственным источником света в этом мире. На его строгом лице проступила такая мучительная, глубокая любовь, что у меня перехватило дыхание. Никто не проронил ни слова. Не было сделано ни шага. Но воздух между ними искрился. Они говорили душами, минуя запреты, условности и тот факт, что по закону она всё ещё принадлежала другому мужчине.

В этом долгом взгляде было обещание. "Я ждал", – говорили его глаза. "Я вернулась", – отвечали её. Но оба они понимали: сейчас нельзя. Ни жеста, ни лишнего слова. Пока она не свободна, он – лишь пастор, а она – прихожанка, попавшая в беду. Это благородное самоотречение делало их чувства ещё более возвышенными и трагичными.

Преподобный первым прервал этот немой диалог, чуть склонив голову в почтительном, сдержанном поклоне. Сигрид ответила ему едва заметным трепетом ресниц и лёгким кивком.

Арвид, словно почувствовав необходимость разрядить обстановку, выступил вперёд, беря на себя роль распорядителя.

– Господин Майер, фру Сигрид, – его голос звучал по-деловому. – Нам нужно действовать быстро и законно, чтобы отрезать прошлое навсегда. Завтра же утром мы отправимся в ратушу, чтобы начать процесс и составить все необходимые бумаги для развода. Я лично прослежу за этим. А сейчас вам обоим нужен отдых и покой. Давайте вернёмся в наш дом.

Сигрид с благодарностью кивнула, окончательно приходя в себя. Мягко высвободившись из объятий отца, она пошла собирать свои немногочисленные вещи. Я же обратила внимание на старого смотрителя.

Йохан сидел на табурете у печи и растерянно улыбался. Он выглядел потерянным. В его глазах и опущенных плечах мне почудилась глубокая, щемящая грусть. Старик смотрел на Сигрид, на её отца, и я вдруг ясно поняла: он снова остаётся один. За эти дни, пока Сигрид пряталась здесь, его уединённая жизнь наполнилась смыслом. О нём кто-то заботился, в доме звучал женский голос, пахло не только табаком и рыбой, но и уютом. Я была уверена, что Сигрид, в благодарность за спасение, полностью взяла на себя быт, освободив пожилого человека от домашних хлопот. И вот теперь она уезжает, и он снова останется один на один с шумом ветра и криками чаек.

«Нельзя этого допустить», – пронеслось у меня в голове.

Я прекрасно знала этот тип людей. Гордый, упрямый старик, привыкший полагаться только на себя. Если я просто предложу ему поехать с нами из жалости, он откажется. Он уже не раз отказывал Улафу и Хельге, когда те звали его к себе доживать век в тепле и сытости. «Я при деле, на службе», – всегда ворчал он. Нужно было действовать тоньше, хитрее. Надо сказать так, чтобы он почувствовал себя нужным.

Я подошла к нему, придвинула табурет и села рядом. Взяв шершавую ладонь мужчины в свои руки, я почувствовала, как он вздрогнул от неожиданности.

– Йохан, – тихо произнесла я, стараясь вложить в голос всю искренность. – Спасибо вам. Спасибо, что не отказали, приютили фру Петерсен и оберегали её как родную дочь. Вы настоящий мужчина. Но… нам опять нужна ваша помощь. Пожалуйста, поедемте с нами.

Старик удивлённо вскинул брови, его выцветшие глаза внимательно уставились на меня.

– В прошлый раз, когда приезжали моряки вас проведать, они же ничего вам не сказали? – продолжила я, понизив голос до доверительного шёпота.

Старик нахмурился, силясь вспомнить, и мотнул седой головой:

– Нет, не говорили… О чём вы, фру Линда? Случилось чего?

Я вздохнула, придав лицу выражение глубокой озабоченности, и выдержала паузу, позволяя его воображению нарисовать картины бедствия, а затем начала рассказывать. Я, конечно, сгустила краски, поведав о том, как на его брата Улафа напали, когда он возвращался от них в прошлый раз.

– …Доктор был, и констебль приезжал, – скорбно качала я головой, глядя на охающего Йохана. – Ему досталось крепко. Улаф сейчас совсем плох, слаб, лежит большую часть времени. А хозяйство? А дом? Вы же знаете, мужская рука везде нужна. Поэтому я и прошу вас, Йохан. Помогите нам.

Я видела, как меняется его лицо. Из растерянного старика он превращался в озабоченного родственника.

– Улаф с Хельгой будут счастливы вас видеть, – продолжала я наступление. – Да и чего скрывать… Муж постоянно в делах, капитан Магнус вечно в разъездах. А мне каково? Помощь такого мужчины, как вы, сейчас будет как нельзя кстати. Делать ту работу, что была на вашем брате, нам, женщинам, не под силу. Тем более, – я сделала многозначительную паузу, – народу теперь в доме прибавилось.

Йохан внимательно слушал, подавшись вперёд.

– Женщин полон дом, а рукастых мужчин, кто гвоздь забьёт или тяжесть поднимет, не хватает. Девочка Катрина из приюта у нас живёт, вот теперь фру Сигрид с отцом. Да ещё сегодня пришла её пожилая служанка, – я как бы невзначай бросила эту фразу и стала наблюдать за реакцией.

Мужчина внимательно слушал меня, кивал в такт словам, его лицо становилось серьёзным. Но при словах "пожилая служанка" в его глазах вдруг мелькнула искра озорства, и он хитро прищурился:

– Сильно-то пожилая? – уточнил он, стараясь, чтобы вопрос прозвучал безразлично, но я-то видела этот огонёк.

Я не сдержала улыбки. Всё-таки мужчины в любом возрасте, даже на краю света, остаются мужчинами.

– Вот сами и посмотрите! – уклончиво ответила я и рассмеялась. – А там определите. У нас, к слову, ещё и кухарка есть, тоже женщина… видная. А готовит так, что язык откусишь, пироги с рыбой, жаркое, – я подмигнула ему. – Собирайтесь, пожалуйста, Йохан. Мы без вас пропадём. А вернуться вы всегда сможете, в любой момент, как только пожелаете.

Это стало последней каплей. Аргументы про «мужскую помощь», слабый пол и домашние пироги пробили брешь в его обороне. Старик хлопнул себя ладонями по коленям, крякнул и, широко улыбаясь, поднялся со своего места. Плечи его расправились.

– Ну, ежели такое дело… – протянул он с важностью. – То, конечно, помогу, чего же не помочь. Негоже женщинам мужскую работу делать, это верно. Что же, брат там болеет, а я тут буду штаны протирать? Не бывать этому!

Он уже шагнул было собираться, но тут же замер, сник и сел обратно. Лицо его снова омрачилось.

– А как же маяк? – тихо спросил он, глядя в окно. – Кто его зажигать будет? Нельзя, чтобы огонь погас. Корабли же…

Арвид, который всё это время стоял чуть поодаль и слышал мой разговор, незаметно кивнул мне с явным одобрением. Он шагнул вперёд, вступая в беседу:

– Не переживай, Йохан. Я оставлю двоих людей прямо сейчас. Они и будут присматривать за маяком, и за домом проследят.

Муж обвёл взглядом стены и покачал головой.

– Я, признаться, давно думал здесь всё подправить или что-то перестроить. Ветхое строение, старое. Нужно серьёзно об этом подумать. Вот мои люди заодно и оценят, какие работы нужны, решат, как здесь лучше сделать, а я потом посчитаю, сколько средств и материалов понадобится. Всё сделаем. Маяк нужен людям. Всегда. И он должен быть в хорошем состоянии.

Йохан слушал его, раскрыв рот. Перспектива того, что его любимый маяк не бросят, а наоборот, отремонтируют и приведут в порядок, окончательно успокоила его совесть.

– Так что собирайся, друг, – похлопал его по плечу Арвид. – Твоя вахта здесь пока окончена. Тебя ждут.

Йохан просиял. Он суетливо забегал по комнате, хватая какие-то свёртки, старую трубку, тёплый тулуп.

– Сейчас, сейчас! Я мигом! Только инструменты свои возьму, мало ли, вдруг у Улафа нет чего или негодное уже…

Через десять минут мы уже выходили из дома. Ветер с моря дул в спину, но он больше не казался таким пронизывающим и холодным. На душе было тепло. Мы не просто спасли Сигрид, мы забрали с собой Йохана и подарили частичку тепла одинокому старику.

Экипажи ждали нас во дворе. Двое моряков, которые приехали с нами, уже шли нам навстречу, чтобы принять вахту на маяке. Обернувшись, я увидела, как Йохан остановился возле них, что-то строго наказывая и тыча пальцем в сторону башни. Матросы почтительно кивали.

Когда мы все разместились в экипажах, и лошади тронулись, я откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза. День был долгим и невероятно тяжёлым, но мы справились. Впереди ждал дом, тепло камина и, я надеялась, спокойная ночь.

Глава 87

Утро следующего дня встретило нас пронзительной промозглостью и инеем, посеребрившим пожухлую траву во дворе. Но, несмотря на утренний холод, который настойчиво пробирался в жилище, пока слуги не растопили все камины, настроение в доме царило приподнятое, после вчерашнего воссоединения. Казалось, что вместе с появлением Сигрид и её отца в нашем доме, ушла и тяжесть последних дней, уступив место деятельной суете.

Мы с Астой собирались в приют. Предстояла большая работа: помочь пастору подготовиться к приезду комиссии и, конечно, провести уроки.

Нас вызвался сопровождать Магнус. Когда он вышел к экипажу, я едва сдержала изумлённый вздох. Куда делся тот измождённый, заросший щетиной мужчина с красными от усталости глазами, которого мы встретили вчера? Передо мной стоял настоящий офицер, пусть и в гражданском платье. Он выспался, гладко выбрился, и на его щеках играл здоровый румянец. От него веяло силой и спокойствием, которого нам всем так не хватало, пока его не было.

– Доброе утро, дамы! – его голос звучал бодро и раскатисто.

Лангард, несмотря на мои настойчивые уговоры остаться дома и отдохнуть ещё денёк, проявил завидную твёрдость.

– И не просите, фру Линда, – отрезал он с улыбкой. – Я не привык отсиживаться, когда женщины работают. К тому же Арвид приказал глаз с вас не спускать, и в приюте наверняка найдётся мужская работа.

Парни уже стояли возле экипажа, поглаживая лошадей, а Йенс, ворчал на них для порядка, но видно было, что ему тоже не терпится заняться делом.

– Мы поедем наверху! – заявил Тор, натягивая шапку поглубже.

– Там же ветер ледяной! – всплеснула руками Аста. – Замёрзнете моментально!

– Не замёрзнем! Мы же мужчины! – гордо выпятил грудь Тур.

Я хотела было возразить, но капитан, усмехнувшись, произнёс:

– Пусть едут, графиня. Парням полезно закалять характер. А если замёрзнут – сами попросятся внутрь. Это будет им лучшим уроком, чем наши нотации.

Братья легко вскочили на облучок к Йенсу, и тут же принялись о чём-то жарко спорить со старом кучером, размахивая руками.

Магнус же, галантно подав руку, помог нам с Астой забраться в уютное нутро экипажа. Последней он подхватил Катрину. Девочка взвизгнула от неожиданности, когда сильные руки капитана взметнули её в воздух и бережно опустили на сиденье. Он забрался в карету следом за нами и тут же заполнил собой всё пространство. Экипаж был достаточно вместительным, но широкие плечи капитана и его длинные ноги, казалось, требовали больше места. Он умостился рядом с Катриной, смешно поджимая конечности, чтобы не задеть наши платья.

Мы с Астой переглянулись и, сдерживая смех, немного сдвинулись в сторону, давая ему возможность хоть немного вытянуться. Катрина, недолго думая, воспользовалась моментом и, как ни в чём не бывало, перебралась с сиденья прямо к нему на колени.

– Ого! – хохотнул Магнус, придерживая её, чтобы девочка не упала при толчке экипажа. – А вот и мой командир.

Катрина тут же прильнула к нему и начала что-то горячо шептать на ухо, делясь своими важными девчачьими секретиками. Магнус слушал её с удивительной серьёзностью, наклонив голову, и время от времени его губы трогала тёплая, добрая улыбка. Было что-то невероятно трогательное в том, как этот суровый, видавший бури и сражения мужчина общается с маленькой девочкой.

Я перевела взгляд на Асту. Она смотрела на них, забыв о пейзаже за окном. В её глазах светилось такое нежное выражение, что мои последние сомнения развеялись. Капитан определённо нравился моей подруге. И, кажется, это было взаимно.

Словно почувствовав мой взгляд, Магнус поднял голову. Он погладил Катрину по светлым волосам, а затем посмотрел на Асту и, чуть прищурившись, озорно подмигнул ей. Щёки Асты мгновенно вспыхнули алым, и она поспешно отвернулась к окну, делая вид, что её невероятно заинтересовали проплывающие мимо дома.

Прибыв на место, мы сразу окунулись в привычную суету приюта.

– Я найду пастора, – коротко бросил Магнус, оглядывая всё хозяйским взглядом. – Ему явно нужна помощь.

Он решительным шагом направился вглубь коридора. Мы же с Астой и нашей воспитанницей, прошли в класс. Фру Эстер, встретившая нас у входа, расплылась в улыбке:

– Как хорошо, что вы приехали, графиня! Пришли наши прихожанки, они женщины толковые, сейчас всё вымоют и вычистят к приезду этих важных господ. Я очень волнуюсь, как бы всё успеть.

Мы, как могли, поддержали её и двинулись в глубь приюта. В классе нас встретил радостный гул. Ребята тут же обступили Катрину, расспрашивая её о новостях, а мы принялись за дело. Аста раздала тетради и счётные палочки, я разложила книги.

Начались уроки. И, признаться, я сильно удивилась. Мне было безумно приятно осознавать, что дети ждали нас. Они практически сразу включились в работу. Даже самые отъявленные сорванцы и непоседы, которые обычно, минуты не могли усидеть на месте, сегодня старательно шевелили губами, выводя буквы. Ребята с усердием водили мелом по грифельным досточкам. В классе стоял лишь скрип мела и тихое шуршание страниц. Практически – музыка для ушей любого учителя.

Закончив уроки, я оставила Асту в классе. Её тут же плотным кольцом обступили девочки, наперебой показывая свои достижения в вышивке и требуя оценки. Сама же, воспользовавшись минуткой, направилась в кабинет преподобного.

Дверь была приоткрыта. Я постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.

Пастор Бьорн стоял на шаткой деревянной подставке, опасно балансируя и стараясь достать какую-то пухлую папку с самой верхней полки шкафа.

– Осторожнее, пастор! – невольно вырвалось у меня.

Он вздрогнул, обернулся, едва не выронив её содержимое, и, увидев меня, просиял облегчённой улыбкой.

– Графиня! – воскликнул он. – Спасибо, что вы здесь. Признаться, я совершенно растерялся с утра, не зная, за что хвататься. Хорошо, что капитан Магнус взял на себя часть забот. Он удивительный человек! За пять минут распределил обязанности между прихожанами, проверил крышу и отправил кого-то за дровами. Вот что значит человек, умеющий управлять командой.

Он осторожно слез с подставки, отряхнул пыль с рукавов сутаны и прошёл к своему столу, заваленному бумагами. Бьорн выглядел уставшим, но в его глазах горел лихорадочный огонёк тревоги, который он тщетно пытался скрыть. Он нервно перекладывал папки с места на место, поправлял чернильницу, и я видела, что его мучит один-единственный вопрос.

Наконец, он решился. Остановился, посмотрел мне прямо в глаза и тихо спросил:

– Фру Корсмо… Расскажите, как она?

Я не стала его томить, понимая, как важно ему это услышать.

– Всё идёт своим чередом, пастор, – мягко ответила я, подходя ближе. – Господин Майер и Сигрид встали очень рано, хоть и проговорили вчера допоздна. У них всё хорошо. Граф утром вызвал адвоката Томассена, они составили официальное прошение и уже поехали все вместе в ратушу к судье. Процесс запущен.

Я подошла совсем близко и, нарушая этикет, по-дружески похлопала его по руке, лежащей на столе.

– Не беспокойтесь, Бьорн. Всё будет хорошо. Она под защитой. Но, пожалуйста… – Я понизила голос. – Будьте осторожнее. Не ходите один, особенно вечерами. Мы не знаем, на что способен её муж.

Пастор судорожно вздохнул и кивнул, накрыв мою ладонь своей.

– Я знаю. Спасибо вам, Линда. За всё.

Он помолчал, собираясь с мыслями, а затем, словно стряхивая с себя наваждение, перевёл разговор в деловое русло. Его лицо снова приняло выражение спокойной сосредоточенности.

– Графиня, я хотел поговорить с вами ещё об одном деле. Помните, вы предлагали помощь? Так вот, после отъезда комиссии, я хотел бы просить вас помочь мне разобрать все документы, что хранятся в старой кладовой.

Моё сердце пропустило удар.

– Думаю, что пришло время, – продолжал Бьорн, не замечая моего волнения. – Давайте выберем день. Это дело я могу доверить только вам и фрёкен Асте. Вы дамы образованные, внимательные и уж точно ничего не перепутаете. Признаюсь честно: самому справиться мне не под силу, времени совсем не хватает. Фру Эстер слаба глазами, а остальные женщины-прихожанки… боюсь, они просто не смогут понять значимость тех или иных бумаг, могут выбросить важное.

Я, конечно же, сразу согласилась, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

– Разумеется, пастор! Мы с радостью поможем. Как только комиссия уедет, мы в вашем распоряжении.

Мысль о том, что в этих пыльных стопках могут храниться записи о рождении Катрины и её родителях, взволновала меня невероятно. Если бы было можно, я прямо сейчас, закатав рукава, ринулась в кладовую. Мои пальцы буквально зачесались от желания коснуться этих бумаги, ощутить специфический запах пыли и чернил…

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет вошёл капитан Магнус. Вид у него был озабоченный, но довольный. Он передал пастору связку ключей от хозяйственных помещений.

– Всё проверено, преподобный. Замки на амбаре я смазал, дрова сложили под навес. А теперь, графиня, – он повернулся ко мне, – нам пора ехать домой. Вечереет. Все наши уже собрались во дворе и ждут только вас.

Мы тепло попрощались с пастором и покинули приют. Обратная дорога прошла в уютной полудрёме: Катрина, утомлённая уроками и играми, клевала носом, а мы с Астой и Магнусом переговаривались вполголоса, обсуждая предстоящий вечер.

Глава 88

Он и правда выдался особенным. Впервые за долгое время мы все вместе собрались за обеденным столом по-настоящему радостному поводу. Свечи горели ярко, отражаясь в окнах, на столе дымилось жаркое, приготовленное Ханной, а аромат свежей выпечки наполнял комнату уютом.

Даже Улаф пришёл! Он появился в сопровождении Хельги, опираясь на руку брата. Старик всё ещё выглядел бледным после ранения и двигался осторожно, но его настроение было приподнятым. Он даже умудрялся поцыкивать на жену, когда та слишком назойливо предлагала ему подушку под спину или порывалась отправить его отдыхать после каждой ложки студня.

– Хельга, женщина, дай мне поесть спокойно! – ворчал он, но в его глазах проскальзывали лукавые искорки. – Я не умираю, а всего лишь дырку в голове латаю.

Я сидела рядом с мужем, чувствуя его плечо совсем близко. Арвид был удивительно молчалив. Он то и дело поглядывал на меня, и в его глазах плясали загадочные огоньки. На губах играла та самая едва заметная улыбка, которую я уже начинала узнавать. Казалось, он знает что-то невероятно хорошее, какой-то секрет, предназначенный только для нас двоих, и это предвкушение заставляло моё сердце биться чуть быстрее, хотя между нами всё ещё стояла стена недосказанности.

Когда все расселись и гул голосов немного стих, со своего места степенно поднялся Юхан Майер. Он не был военным, как можно было бы подумать по его решительности, но в осанке и манере держаться чувствовалась уверенность человека, привыкшего управлять делами и людьми. Как владелец крупной сети столичных аптек, он знал цену слову и репутации.

– Друзья, – начал он, и его голос дрогнул от волнения. – Я человек дела и не привык к пустым речам, но сегодня молчать не могу. Фру Линда, граф Арвид… – он учтиво поклонился нам. – Капитан Магнус. Вы все, кто находятся здесь, не просто спасли мою дочь, а вернули мне веру в человечность. Не каждый решится пойти против власти, рискнуть своим положением и безопасностью ради чужой беды. Вы совершили поступок, достойный высшей чести. Моя благодарность безгранична, и я клянусь, что до конца своих дней род Майеров будет вашим должником.

В комнате повисла торжественная тишина. Сигрид, сидевшая рядом с отцом, опустила глаза, пряча навернувшиеся слёзы, но на её губах была улыбка облегчения.

Майер сделал вдох и перешёл к делу, рассказывая о визите в ратушу.

– Судья, – продолжил он уже твёрже, – в присутствии графа, констебля и доктора Андреса, беспрекословно принял наше прошение. Аргументы были железными: само прошение, честное медицинское свидетельство доктора и моё заявление. Я подтвердил, что беру на себя полное содержание дочери и гарантирую: её проживание отдельно от мужа не нарушит общественный порядок.

Он сделал паузу, отпив воды.

– Он подписал разрешение о раздельном проживании на время, пока не состоится суд. Учитывая нынешние, мягко говоря, сложности бургомистра с властью, господин судья дал мне добрый совет: не встречаться с Петерсеном лично, а копию прошения передать, этому… человеку через судебного курьера. Нам же с Сигрид лучше уехать в Бергенхольм как можно скорее.

Я нахмурилась, пытаясь сопоставить услышанное с тем, что знала о законах этого времени.

– И это всё? Как быстро Сигрид разведут с мужем?

На этот вопрос ответил Арвид. Он чуть повернулся ко мне, его рука случайно коснулась моей, и от этого прикосновения по коже пробежала искра.

– Не всё так быстро происходит, как хотелось бы, Линда, – произнёс он, глядя мне в глаза. – Судья, конечно, открыл дело по бракоразводному процессу, и об этом говорит его подпись в разрешении на раздельное проживание. С бургомистра будут взяты объяснения, но свидетельства точно не в его пользу. Вероятнее всего, дело передадут в амтман, и уже там, в столице, будет приниматься окончательное решение. Поэтому сначала – раздельная жизнь, на которую устанавливается срок, а затем уже развод.

Я кивнула, вспоминая то, что когда-то читала в учебниках. В скандинавских странах того времени процедура развода была бюрократическим адом, особенно для женщин. Но то, что они добились хотя бы раздельного проживания так быстро – это уже была огромная победа.

Майер снова поднял бокал:

– Я хотел самолично отвезти копию этому мерзавцу, но граф и констебль меня отговорили. Признаюсь, сдержаться было бы трудно, и я с превеликим удовольствием вытряс бы из него душу прямо на пороге дома, но скандалы сейчас нам ни к чему. Сержант Ларсен вызвался сделать это сам, и я ему благодарен. Завтра мы уезжаем. Граф любезно выделил нам своё судно и команду для охраны вплоть до дверей моего особняка. А там я уже приложу все усилия и связи, чтобы амтманат рассмотрел наше прошение в самые короткие сроки.

Все дружно загалдели, поднимая бокалы. Я посмотрела на Сигрид. Она ответила мне счастливым, лучистым взглядом. В нём было столько благодарности, что все наши ночные страхи и риск показались сущей мелочью по сравнению с этим моментом свободы.

Ужин затянулся допоздна. Разговоры текли рекой, вино согревало, а чувство единения делало этот вечер незабываемым. Но усталость последних дней брала своё. Гости начали расходиться по отведённым им комнатам. Майер, поцеловав дочь в лоб, удалился первым. Муж переглянулся с капитаном, они кивнули друг другу, поблагодарили за ужин и ушли в кабинет. За ними, зевая, потянулись остальные. Аста, бросив на меня быстрый взгляд, прошептала, что пойдет проверит девочку, и тоже выскользнула из гостиной.

Служанки с Ханной достаточно быстро убрали со стола, перемыли посуду и разошлись. Я осталась одна.

Тишина медленно заполняла комнату, нарушаемая лишь треском догорающих поленьев в камине. Мне нужно было идти наверх, но ноги не слушались от усталости. Подойдя к камину, я протянула руки к угасающему теплу и смотрела на тлеющие угли, погруженная в свои мысли.

Внезапно я почувствовала чьё-то присутствие. Даже не услышала, а ощутила спиной тот самый знакомый холодок и притяжение одновременно.

– Не спится? – тихий голос Арвида прозвучал совсем рядом, заставив меня вздрогнуть.

Я обернулась. Он стоял в паре шагов от меня, уже без сюртука, в белой рубашке с расстёгнутым воротом. В полумраке гостиной его лицо казалось более открытым, лишённым привычной маски иронии.

– Слишком много событий, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Трудно успокоиться сразу.

Арвид сделал шаг ко мне. Теперь нас разделяло всего ничего. Я почувствовала легкий запах вина и тот неуловимый аромат свежести, который всегда сопровождал его.

– Ты была такая собранная сегодня, – произнёс он неожиданно серьёзно. – И вчера. И все эти дни. Я… я не ожидал, что в тебе столько силы, Линда.

Его взгляд скользил по моему лицу, задерживаясь на губах. Внутри меня всё натянулось, как струна. Я видела, как расширились его зрачки и изменилось дыхание. Нас тянуло друг к другу с непреодолимой силой, словно два магнита, которые слишком долго удерживали на расстоянии. Доверия между нами ещё не было, но эта химия была настоящей, и немного пугающей.

– Арвид… – выдохнула я, сама не зная, хочу ли я его остановить или, наоборот, призвать ближе.

Он не дал договорить. Его рука легла мне на талию, резко притянув к себе. Я ахнула, уперевшись ладонями в его грудь, ощущая под тонкой тканью рубашки гулкие удары его сердца.

– Я схожу с ума рядом с тобой, – прошептал он хрипло и накрыл мои губы своими.

Поцелуй был внезапным, жадным, почти грубым. В нём не чувствовалось нежности супругов, лишь страсть людей, стоящих на краю проопасти. Я замерла всего на мгновение, а потом ответила, поддавшись навстречу, позволяя безумию охватить нас. Голова закружилась.

Грохот упавшей кочерги прозвучал как пушечный выстрел, а затем послышался скрип половиц в коридоре.

В проёме показалась Хельга. Нянюшка несла стопку свежих полотенец, и её лицо выражало крайнюю степень невозмутимости, хотя я могла поклясться, что заметила быстрый, оценивающий взгляд, брошенный на наши раскрасневшиеся лица.

– Вы здесь? – проскрипела она своим обычным ворчливым тоном, ничуть не смутившись. – Я думала, все спят уже. Проверяла, закрыты ли ставни. Ветер поднимается.

– Мы… мы уже уходим, Хельга, – хрипло ответил Арвид.

Она кивнула и, шаркая, побрела дальше по коридору, что-то бурча себе под нос про сквозняки и молодёжь.

Момент был упущен, разбит вдребезги бытом и реальностью. Мы переглянулись. В глазах Арвида ещё тлел огонь, но он лишь криво усмехнулся, проведя рукой по волосам.

– Спокойной ночи, Линда, – сказал он, и в его голосе прозвучало сожаление.

– Спокойной ночи, Арвид, – эхом отозвалась я.

Я развернулась и почти побежала вверх по лестнице, в комнату к Асте, чувствуя, как горят губы. А он остался стоять внизу, в тёмной гостиной, прислушиваясь к завыванию ветра за окном.

Глава 89

После нашего поцелуя в гостиной я долго лежала без сна, глядя в тёмный потолок, по которому скользили тени от голых ветвей деревьев. Прикосновения Арвида ещё горели на моей коже, а в животе всё переворачивалось и выделывало немыслимые кульбиты. Да уж, признаться честно, таких ярких, почти болезненных эмоций в отношении мужчины я не испытывала никогда в своей прошлой жизни. Там всё было… понятнее, проще, а здесь – каждый взгляд ощущался как укол иглой.

Самое странное и пугающее заключалось в том, что я, как современная, взрослая женщина, прекрасно знала, что нас ждёт дальше. Когда отношения перейдут в ту фазу, которая в этом веке называется «супружеским долгом», это не будет для меня тайной. И это знание одновременно и пугало, и невероятно возбуждало. Я вдруг отчётливо поняла, что в глубине души злюсь на ту помеху в коридоре. Сожалею, что он не сделал шаг вперёд, не закончил начатое… Ведь, по сути, имеет на это полное право.

«Докатилась, Эля, – мысленно усмехнулась я, кутаясь в одеяло. – Лежишь и мечтаешь о близости с мужчиной, которого знаешь от силы несколько дней». И всё же я не могла проявить инициативу. Это выглядело бы слишком странно для него. Если представить, что его жена, эта «бедная овечка», которая раньше хлопалась в обморок от одного взгляда и готова была выскочить в окно, лишь бы избежать прикосновений, вдруг начинает призывно улыбаться и томно поглядывать. Он решит, что я либо лишилась рассудка, либо меня подменили… Что, в общем-то, было правдой.

Как же всё сложно в этой реальности! Но я чувствовала: когда наши эмоции достигнут пика, это будет настоящий фейерверк. Теперь я точно знала, что из этого брака может получиться что-то стоящее. Моя новая жизнь могла бы заиграть потрясающими красками, наполнится счастьем и взаимной любовью. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить.

С этими мыслями я наконец-то провалилась в благодатный сон. Мне показалось, что прошла всего минута, как кто-то принялся настойчиво трясти меня за плечо. Я открыла глаза и с трудом сфокусировалась на встревоженном лице Асты.

– Линда, просыпайся! Мы опаздываем, – она была уже полностью одета, и её взгляд выражал озабоченность.

Я глянула в окно. За стеклом вовсю разгорался день. Аста сообщила, что все уже собрались внизу за завтраком. График обещал быть плотным: проводить Сигрид и господина Майера на причал, а затем сразу ехать в приют и общаться с людьми из комиссии. Занятий сегодня не планировалось – все пребывали в нервном ожидании, и наше присутствие там было необходимо как для поддержки пастора, так и для общего дела.

Спустившись в кухню, я застала уютную картину. Катрина оставалась дома под присмотром Хельги. Улаф, категорически отказался отлёживаться в спальне – ему было слишком скучно. Они с девочкой расположились прямо за широким кухонным столом. Под мерный звук бряцающей посуды и аппетитные запахи обеда, который готовила Ханна, они сосредоточенно мастерили человечка из палочек и верёвок. Улаф что-то тихо рассказывал Катрине, и она слушала его, открыв рот.

Завтрак прошёл быстро. Арвид был собран и серьёзен, лишь один его долгий взгляд, брошенный на меня, когда я вошла в столовую, напомнил о вчерашнем.

На причал мы поехали в одном экипаже. Воздух у воды был пронизывающим, пахнущим солью и водорослями. Сигрид выглядела бледной, она постоянно оглядывалась по сторонам, втягивая голову в плечи. Каждый случайный прохожий или матрос казался ей угрозой, будто Петерсен мог возникнуть из ниоткуда и потребовать её назад.

Когда пришло время прощаться, она порывисто обняла сначала Асту, а потом и меня.

– Спасибо вам… за всё, – прошептала она, и её голос дрогнул. – Я не знаю, что бы со мной было, если бы не ваша доброта. Буду молиться за вас каждый день.

Я крепко сжала её холодные пальцы и многозначительно улыбнулась.

– Не будем прощаться надолго, Сигрид. Я чувствую, что мы очень скоро увидимся. Мир теснее, чем кажется, а справедливость иногда наступает быстрее, чем мы ждём.

Сигрид сжала мои в ответ, а затем повернулась к графу и капитану. Она не нашла слов, просто почтительно поклонилась им обоим. Арвид в ответ кивнул, а Магнус ободряюще улыбнулся.

– До свидания, господин Майер, – сказал мой муж, пожимая руку аптекарю. – Ждём известий. И помните, если понадобится любая помощь – вы знаете, где нас искать.

– Благодарю, граф. Мы этого никогда не забудем, – ответил Юхан, в его глазах читалась решимость.

Он взял дочь под руку и осторожно повёл её по трапу. Она оглянулась в последний раз, будто надеясь найти кого-то среди толпы, и в этот момент стало ясно, что она надеется увидеть не своего нелюбимого мужа, а совершенно другого человека. Не успели они взойти на палубу, как к соседнему пирсу начал причаливать другой корабль.

Это было судно под флагом страны, но оно сразу выделялось среди рыболовецких шхун. У основания мачты был закреплён массивный деревянный крест, а по бортам виднелись элементы религиозной символики, выполненные золотистой краской. Комиссия.

На передней части, заложив руки за спину, стоял мужчина. Его аккуратно подстриженная борода и длинный чёрный сюртук с развевающимися на ветру полами придавали ему сходство с мрачной птицей. Небольшой белый шарф, повязанный особым образом, не оставлял сомнений: перед нами пастор из столицы. Он смотрел на берег так, словно уже выносил приговор всему Рёнсвальгену.

Я проводила взглядом судно, на котором Сигрид отправлялась в родительский дом, пока оно не превратилось в серую точку в туманной дымке залива. Сердце немного щемило, но времени на грусть не осталось. Тяжёлый борт прибывшего корабля ударился о причал, и матросы начали набрасывать канаты на кнехты.*

Мужчина в чёрном сюртуке, которого мы заприметили ещё с причала, сошёл на берег первым. Его движения были скупыми и выверенными, а взгляд – холодным и проницательным. Казалось, он ищет изъяны в самом воздухе этого поселения. За ним следовали несколько мужчин, одетых чуть скромнее, но с таким же выражением строгости на лицах.

Арвид мгновенно преобразился. Его плечи развернулись, подбородок приподнялся. Передо мной снова был граф Корсмо, хозяин этих земель, властный и уверенный. Он сделал несколько шагов навстречу прибывшим, и я невольно залюбовалась тем, как естественно он несёт бремя своей фамилии.

– Приветствую вас на моей земле, господа, – голос Арвида прозвучал твёрдо, перекрывая шум прибоя. – Я граф Арвид Корсмо. Мы ждали вашего прибытия и подготовили всё необходимое.

Пастор из столицы отвесил скупой поклон, едва коснувшись пальцами полей своей шляпы. Его аккуратно подстриженная борода, казалась ещё чернее на фоне бледного лица.

– Преподобный Олафсен, – представился он коротким, сухим тоном. – Мы прибыли по поручению консистории для проверки дел в местном приюте и приходе.

– Я осведомлен о цели вашего визита, – Арвид оставался безупречно вежливым, но в его тоне чувствовалась дистанция. – И сейчас же отдам распоряжение. Вас доставят в церковь. Преподобный Бьорн уже ждёт, подготовлены комнаты и обед, – он мимолётно взглянул на меня, – мы с женой присоединимся к вам чуть позже, как только закончим с неотложными делами.

Арвид жестом подозвал нашего кучера и отдал короткую команду. Экипаж тут же был подан к самому настилу причала. Комиссия начала грузиться, и я кожей чувствовала, их взгляды. Оценивающие, подозрительные, которые скользнули по мне и Асте. Мы для них были лишь частью местного пейзажа, но я знала: в приюте они будут смотреть на нас куда пристальнее.

Когда карета с пастором Олафсеном скрылась за поворотом, я шумно выдохнула. Арвид подошёл ко мне и взял за руку.

– Ну что, Линда, – тихо произнёс он, и в его глазах снова блеснула та лукавая искра, которую я видела за ужином. – Готова показать столичному пастору, что в нашей глуши тоже знают толк в порядке и милосердии?

Я кивнула, чувствуя, как внутри просыпается азарт. Страх перед комиссией отступил, сменившись странным воодушевлением. Мы были командой, и я не собиралась подводить ни его, ни жителей Рёнсвальгена, которые так надеялись на нас.

*** Кнехты – это металлические тумбы, закрепленные на палубе судна. Они используются для крепления швартовых концов (канатов или цепей).

Глава 90

Сержант Ларсен, исполняющий обязанности констебля, поправил портупею и тяжело вздохнул, глядя на мрачный фасад дома бургомистра. Небо над Рёнсвальгеном затянуло тучами, и холодный ветер с залива предвещал затяжной дождь. В этом доме решались судьбы людей, принимались важные гости, а смех дам и господ, которые являлись избранными и приближёнными к главе, казалось, ещё звенел в этих стенах. Теперь же здание напоминало склеп.

У входа Ларсена встретили двое его людей. Полицейские выглядели уставшими. Они вскочили и коротко доложили, что за ночь происшествий не было.

– Стойте здесь, – коротко бросил констебль и толкнул дубовую дверь.

Внутри пахло несвежим бельём и кислым вином. Запущенность бросалась в глаза сразу: на дорогом паркете виднелись грязные следы, в углах скопилась пыль, а воздух казался густым и застоявшимся. На звук шагов из глубины коридора вышел пожилой слуга. Его одежда была помята, а плечи безнадёжно опущены.

– Позовите господина бургомистра, – сухо приказал Ларсен, не снимая фуражки.

Слуга лишь молча кивнул и скрылся за дверью кабинета. Через минуту он вернулся и жестом пригласил сержанта войти.

Нильс Петерсен сидел в глубоком кресле у камина, в котором едва теплились угли. Вид его был ужасающим. Человек, который ещё неделю назад щеголял в накрахмаленных воротничках и смотрел на всех свысока, превратился в тень самого себя. Небритый, с воспалёнными красными глазами и спутанными волосами, он казался воплощением краха. Даже на расстоянии нескольких шагов Ларсен почувствовал тяжёлый, приторный запах перегара. Петерсен явно пытался утопить свои неудачи в бутылке, но, судя по его лицу, алкоголь приносил лишь временное забытьё, сменяющееся яростью.

Ларсен смотрел на него, и внутри у него медленно закипало омерзение. Как этот человек, считавший себя полноправным хозяином поселения и законом в последней инстанции, мог так опуститься? И дело было не в выпивке, а в той гнили, которая теперь просто вышла наружу, когда с него сорвали маску благопристойности.

– Господин Петерсен, – Ларсен вытащил из папки бумаги. – У меня для вас пакет документов.

Он брезгливо отодвинул пустой бокал и положил на небольшой столик, стоящий рядом, копию прошения на развод и официальное разрешение судьи на раздельное проживание супругов.

Нильс медленно протянул руку и взял листы. Он долго читал, беззвучно шевеля губами и повторяя юридические термины. Его лицо постепенно застывало, превращаясь в восковую маску.

– Где сейчас моя жена? – спросил он хриплым голосом.

Ларсен внимательно посмотрел ему прямо в глаза, не скрывая своего презрения.

– Именно в эту минуту фру Петерсен направляется со своим отцом в Бергенхольм под надёжной охраной, – ответил он, чётко, выделяя каждое слово. – А вам я настоятельно советую привести себя в надлежащий вид. Как только комиссия из консистории закончит проверку приюта и покинет Рёнсвальген, вас вызовут для официальных объяснений. И поверьте, вопросы будут очень неприятными.

Сержант на мгновение замер. По привычке он было хотел поднять руку к фуражке, чтобы отдать честь чиновнику, но она словно налилась свинцом. Передумав, он просто резко развернулся и вышел из кабинета, не сказав больше ни слова.

На пороге дома он снова подозвал полицейских.

– Кто-нибудь навещал его за последние сутки? – спросил сержант, понизив голос.

– Никто, господин сержант, – ответил один из караульных. – Только слуга пару раз выходил за вином. К дому никто не приближался.

– Будьте очень внимательны, – Ларсен сурово взглянул на подчинённых. – Этот человек загнан в угол, а такие люди опаснее всего. Следите за каждым окном, за каждым выходом. Если заметите что-то подозрительное – немедленно сообщайте мне.

Пока Ларсен отдавал распоряжения, Нильс Петерсен стоял у окна за тяжёлой портьерой, наблюдая, как сержант уходит к своей лошади. В его воспалённом мозгу пульсировала одна мысль: его предали, унизили, лишили собственности и чести.

Он сделал знак своему старому слуге, который замер в проёме дверей. Когда тот подошёл ближе, Петерсен прошептал несколько слов, от которых старик сначала побледнел, а затем быстро закивал. Сжимая в руке судебное предписание, Нильс медленным, шаркающим шагом направился вглубь своих покоев.

Сумерки опустились на Рёнсвальген, принеся с собой липкий, промозглый туман, который, казалось, гасил звуки ещё до того, как они успевали родиться. Возле дома бургомистра царило обманчивое спокойствие. Двое полицейских, сменивших дневной дозор, сидели на широкой скамье у входа. Их головы бессильно опустились на грудь, а по двору разносился раскатистый храп. Всего час назад кухарка, жена старого преданного слуги, вынесла им по кружке горячего пряного компота. «Для бодрости и согреться в такую сырость», – ласково сказала она, пряча взгляд. Снотворное, щедро подмешанное в напиток, сделало своё дело, теперь их можно было отнести подальше от дома прямо вместе со скамьёй, и они бы не проснулись.

В этот момент калитка тихо скрипнула и показалась высокая фигура. Мужчина в глубоко надвинутой шляпе и длинном плаще двигался бесшумно. Старый слуга уже ждал у двери. Без единого слова он пропустил гостя внутрь и указал на дверь кабинета.

Черноволосый мужчина вошёл без стука. Он остановился на пороге, окинув холодным, оценивающим взглядом комнату и человека в ней.

– Ну здравствуй, брат. Я всё узнал, – голос гостя звучал низко, с едва уловимым рокотом.

Нильс Петерсен поднялся навстречу. Он выглядел иначе, чем днём: бледный, осунувшийся, но наконец-то умытый и чисто выбритый. Он проспал несколько часов, готовясь к этому визиту, зная, что Йозеф Краузе не терпит запаха перегара и слабости, которую даёт алкоголь.

Йозеф медленно прошёлся по кабинету, замечая беспорядок, и спешно убранные следы попойки. Он вздохнул, и в этом вздохе не было сочувствия, только сухой расчёт.

– Сейчас самое время действовать, Нильс. В поселение прибыла комиссия от епископа, и нужно сделать всё, чтобы планы этого выскочки Корсмо рухнули. Тебе придётся затаиться. Веди себя пристойно, не смей больше прикладываться к бутылке. Даже если тебя лишат должности сейчас – это не конец. Мы найдём своего человека на твоё место, того, кто будет поумнее. И тогда всё вернётся на свои круги.

Йозеф подошёл к окну, вглядываясь в серость.

– Но прежде нужно сделать так, чтобы графу стало неинтересно и неуютно здесь находиться. А для этого надо убрать отсюда его жену. Эту графиню… Я подумаю, как это устроить.

Петерсен горько усмехнулся, его губы задрожали.

– Всё кончено, Йозеф. Сигрид бросила меня, она уже уехала с отцом. Меня не просто отстранят, меня посадят! Контрабанда, подделка бумаг о весе грузов, растрата государственных денег… Они раскопают всё. Помоги мне сбежать. Мы же братья, в конце концов!

Йозеф резко обернулся, и на его лице промелькнула тень злой иронии.

– Братья? – он приблизился вплотную к Нильсу. – Раньше ты стыдился этого родства. Смотрел на меня как на грязь под своими лакированными туфлями. Конечно, я всего лишь сын женщины из портовых кварталов, которой твой отец пользовался, пока она не постарела, а потом выкинул на улицу. Я пробивал себе путь сам, пока ты нежился в достатке.

– Зачем сейчас об этом? – Петерсен нахмурился, отводя взгляд. – Отец стар, твоей матери нет в живых. Разве я не помогал тебе? Наш родитель оставил тебе дом в наследство.

Йозеф расхохотался.

– Дом? Ты называешь три гнилые комнаты в порту, купленные для тайных встреч с любовницей, наследством? Нет, братец, наследник всего ты. Был им.

Нильс побледнел ещё больше, его самоуверенность осыпалась, как старая штукатурка.

– Помоги мне укрыться и отомстить этой семейке Корсмо. Особенно графине. Всё пошло прахом, как только она появилась в Рёнсвальгене. Эта девка суёт свой нос в дела, которые её не касаются! – он схватил брата за рукав. – Когда всё уляжется, я отпишу тебе этот особняк и переведу деньги на любые счета, ты же знаешь, у меня есть накопления. Я прямо сейчас отдам тебе все документы на недвижимость.

Йозеф медленно поднял бровь, и в его глазах блеснул интерес. Деньги и влияние – это было единственное, что он любил по-настоящему.

– Хорошо. Время ещё есть, пока твои стражи видят десятый сон. Собирайся. Надень что-нибудь попроще, самое поношенное, что найдёшь. Я спрячу тебя на рыбацкой шхуне, её владелец – мой должник, он не задаёт лишних вопросов. Отсидишься там в трюме, а я тем временем займусь графом и его чокнутой жёнушкой.

Петерсен лихорадочно начал запихивать вещи в дорожную сумку, выбирая самые неприметные костюмы. Вдруг он замер, словно вспомнив о чём-то важном, и бросился к массивному сейфу в углу. Щёлкнули замки. Нильс достал оттуда пачки ассигнаций, бумаги и драгоценности. Половину он судорожно распихал по карманам плаща, а вторую часть сгрёб в небольшой кожаный саквояж и протянул Йозефу.

– Я прошу тебя ещё об одном. Для меня это важно, – голос Петерсена стал сиплым от ненависти. – Сделай так, чтобы пастора Бьорна больше не было. Он годами создавал проблемы своими проповедями о морали. Если убрать его, управлять этим стадом в поселении станет в разы проще.

Йозеф принял саквояж, взвешивая в руке, и хищно улыбнулся, качая головой.

– Дело ведь не только в проповедях, верно, брат? Он украл у тебя самое дорогое. Твою женщину и власть над ней.

Нильс на мгновение прикрыл глаза, его кулаки сжались.

– Придёт время, и она вернётся ко мне. Приползёт на коленях. И тогда я припомню ей своё унижение. Каждую минуту этого позора.

– Довольно лирики, – оборвал его Йозеф. – Уходим.

Они бесшумно вышли в коридор, и у самой двери Петерсен остановился возле старого слуги. Он вытащил из кармана толстую пачку денег и вложил их в сухую ладонь старика.

– Присмотри за всем, – тихо шепнул он, и в этом шёпоте прозвучала последняя надежда на возвращение.

Через мгновение, миновав спящих полицейских, две тени скользнули за калитку и растворились в густом тумане, который надёжно укрыл их путь.

Глава 91

Карета с пастором и комиссией скрылась из виду. Мы ещё немного постояли и поехали вслед за ними в наёмном экипаже. Кучер щёлкнул кнутом, лошади тронулись, и колёса мягко застучали по дороге, уводя нас прочь от причала – навстречу дню, от которого теперь зависело слишком многое.

Когда мы прибыли к приходу, пастор Бьорн уже стоял на крыльце, окружённый столичными гостями. Мы вышли из экипажа, и я расправила плечи. Молчаливая Аста встала чуть поодаль, но я чувствовала её поддержку.

Столичный преподобный Олафсен оказался именно таким, каким я его себе и представляла: суховатым, внимательным к мелочам. Он долго осматривал построенный класс, ходил вдоль стен, касался пальцами подоконников, заглядывал в углы, выходил на прилегающую территорию. Его взгляд был холоден, и скепсис читался без всяких слов. Я ходила за ним как привязанная и чувствовала, как внутри всё сжимается. Каждая мелочь вдруг казалась критически важной: достаточно ли света, не слишком ли узкие проходы, не бедновата ли обстановка.

Однако к середине дня, мы наконец-то уговорили этих людей пообедать, и когда подали горячее, Арвид заговорил своим низким, убедительным голосом. Граф умел быть располагающим, когда того требовало дело. Муж мастерски вёл беседу, и лёд начал таять. Он не давил, а мягко направлял разговор к нуждам Короны.

– Его Величество крайне заинтересован в том, чтобы окраины не оставались в тени невежества, – говорил Арвид, подливая гостю вина. – Образованный прихожанин – это надёжный подданный.

К концу обеда Олафсен уже не выглядел как инквизитор. Он подобрел, его щёки порозовели.

– Ваше рвение похвально, граф, – признал он. – В столице ценят такую инициативу. Епископ, знаете ли, тоже очень радеет за образование простых жителей, – произнёс он, деликатно промакивая губы салфеткой. – Просвещение – это свет, разгоняющий тьму заблуждений и… иных соблазнов.

Пожилой учитель, приехавший в составе комиссии, обратился ко мне. Его интересовали практические детали. Я, извинившись перед гостями, с готовностью повела его назад, в класс. Войдя, сразу направилась к стеллажам, показывая книги, аккуратные стопки грифельных досок и учебные пособия. В этот момент я чувствовала себя на своём месте. Мои знания из «прошлой» жизни здесь обретали новую форму. Я знала, как структурировать материал и сделать его доступным. Учитель кивал, его глаза загорелись профессиональным интересом.

Затем мы все собрались в кабинете пастора. Арвид, стоя у окна, произнёс решающее:

– Я готов взять на себя значительную часть расходов по строительству полноценного здания, и треть по ежегодному содержанию школы. Рёнсвальген растёт, и нам нужны люди, умеющие считать и писать.

Мужчины переглянулись. Против вложений графа и его искреннего рвения сложно что-то возразить. Было очевидно, что инициатива исходит не только от меня или пастора Бьорна, но и от самого влиятельного человека в округе.

Члены комиссии обменивались одобрительными кивками. В конечном итоге они пришли к выводу, что в таком большом и развивающемся поселении школа действительно необходима, тем более если сам владелец земель так настоятельно просит и готов вкладывать средства.

– Преподобный, – сказал инспектор по учебной части, обращаясь к пастору Бьорну, – мы готовы дать предварительное согласие. Однако вы прекрасно понимаете, что решение таких вопросов требует согласия всей общины. Необходимо собрать прихожан и выслушать их мнение.

Пастор Бьорн кивнул. Его глаза заблестели энтузиазмом.

– Сегодня, конечно, уже поздно, – сказал он. – Завтра на утренней службе я объявлю о предстоящем собрании. Старосты общины лично посетят все людные места, чтобы известить каждого жителя. За некоторое время до начала собрания прозвенят колокола, призывающие народ собраться. Я уверен, большинство прихожан откликнется, ведь им есть что сказать, и они ожидают вашего решения.

Все согласились с этим планом. Члены комиссии явно устали от дороги и обсуждений. Желание отдохнуть читалось на их лицах. Карета Арвида уже ожидала снаружи, и пастор Бьорн лично проводил их до ближайшего постоялого двора.

А мы с Арвидом, Астой и капитаном двинулись к наёмной карете, которая ждала нас чуть поодаль. День был насыщенный, богатый событиями, и я ощущала приятную усталость.

По приезде домой мы тут же собрали всех домочадцев и рассказали им о завтрашнем собрании и о том, насколько важно поддержать идею открытия школы. Все слушали с живым интересом, особенно Катрина, которая уже представила себя сидящей за партой в самом настоящем школьном классе.

Арвид и Капитан быстро поужинали, но не успели они допить кофе, как приехал сержант Ларсен. Лица у мужчин стали непроницаемыми. Они коротко переговорили в прихожей и, набросив плащи, куда-то снова уехали. Я не стала спрашивать, уже научилась понимать, когда лучше не лезть с вопросами.

Мы немного посидели с Катриной. Она расспрашивала о друзьях из приюта, переживала, скучают ли они без неё. Аста осталась с девочкой, пообещав почитать ей перед сном, а я пошла проводить обход.

Сначала заглянула к Хельге и Улафу. У них, к моей радости, всё было хорошо. Наш упрямец хоть и сопротивлялся, но мне всё-таки удалось усадить его на кровать. Когда я осторожно развернула бинт, то с облегчением увидела, что рана подсохла и больше не кровит. Воспаление спало.

– Вот видите, – улыбнулась я. – Теперь можно ходить без повязки, пусть кожа дышит. Только не вздумайте колоть дрова завтра с утра.

В дверях стоял Йохан, он уже вполне освоился, и, кажется, суета большого дома уже совсем его не раздражала. Мужчина молча наблюдал за моими действиями, и в его взгляде я прочитала что-то похожее на уважение. Я кивнула ему и пожелала доброй ночи.

Перейдя обратно в основной дом, я заглянула к Фриде. Да, Сигрид уехала, но её служанка пока оставалась у нас. Женщина надрывно кашляла, и было понятно, что она всё-таки простыла, когда Нильс Петерсен выгнал её из дома. Старушка долго шла в сторону нашего дома, а ветер в тот день был пронизывающим, особенно у залива. Мы договорились, что как только Фрида более или менее поправится, мы отправим её в Бергенхольм ближайшим попутным рейсом.

Проверив всех и убедившись, что всё в порядке, я снова заглянула в комнату Катрины. Там меня ждала милая сердцу картина. Видимо, Аста, увлёкшись чтением, прилегла рядом с девочкой, и они обе уснули, пригревшись под одним одеялом. Книжка сползла на самый край кровати. Я осторожно подошла, взяла сборник и положила его на стол, а затем тихонько вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Поднявшись в комнату, я зажгла свечу на прикроватной тумбочке. Мягкий свет залил комнату. Переодевшись в ночную рубашку, я достала дневник и забралась под одеяло. Сегодня я надеялась, если не дочитать его до конца, то, по крайней мере, получить многие ответы на свои вопросы.

Глава 92

Я открыла тетрадь и попыталась перевернуть страницу, на которой остановилась в прошлый раз, но меня снова, как и в тот раз, постигло горькое разочарование. Страницы слиплись, намертво удерживая тайну. В порыве нетерпения я вскочила и кинулась к шкатулке за ножничками, предполагая, что это лишь небольшая склейка и весь текст за ней цел.

Но как я ни старалась аккуратно разъединить листы, они не поддавались. С ужасом я осознала, что только калечу и без того хрупкую бумагу. Кое-что мне удалось приоткрыть, но буквы там расплылись серыми пятнами, став совершенно нечитаемыми.

Тяжело вздохнув, я перелистнула большую часть страниц, которые были безнадёжно испорчены, и остановилась на первом попавшемся листе, который поддался моим пальцам. Вглядевшись в строчки, замерла, едва сдерживая слёзы. Стало ясно: с того последнего момента, когда Арне, неистово целовал Аннели, забирая её с сыном из нищей лачуги на берегу, утекло слишком много воды.

Почерк изменился до неузнаваемости. Он уже не был изящным и витиеватым. Линии дрожали, буквы путались, наплывали друг на друга. Так мог писать только бесконечно уставший или очень старый человек.

Запись последняя…

Я прожила хорошую жизнь…

Сейчас, когда тени в комнате становятся длиннее, а пламя огарка дрожит от сквозняка, я могу заявить об этом с полной уверенностью. Наперекор всей боли, и лишениям в моей молодости, я обрела то, о чём многие не смеют и мечтать – мир в душе.

Я нашла этот старый дневник случайно, среди пыльных сундуков, которые когда-то перенесли сюда, вглубь дома. Мои пальцы, ставшие узловатыми и сухими, коснулись знакомой кожи, и я поняла: пришло время написать последние строки. История подходит к концу. Сейчас я чувствую, как вечность мягко касается моих плеч, но я не жалею ни об одной минуте. Ведь если бы не те испытания, я никогда не узнала истинного вкуса счастья.

Силы постепенно оставляют меня, а дыхание становится тихим и осторожным, но я не чувствую страха. Только благодарность. Потому что теперь я знаю: каждый острый камень на моей дороге, шторм или проливной дождь были нужны. Чтобы привести меня сюда. К этому дому и дорогим людям. К нему.

Я буду вечно благодарна мужу за то, что он принял Сигурда как своего первенца и дал ему имя. Он передал ему свои знания и честь. Сын – моя главная отрада. Я так и не открыла ему правду о том, кто его настоящий отец. Зачем? Разве истинный отец не тот, кто закрывал от ветра, учил держать штурвал и смотреть в лицо опасности? Арне Корсмо признал его своим до конца, до последнего вздоха.

Скоро меня не станет, но я не уйду в пустоту. Жизнь будет продолжаться в памяти, согретая дыханием любящей семьи и звонким смехом внуков. Моё единственное горе – в том, что мой любимый Арне не дожил до этого часа. О, как бы он гордился вместе со мной! Как бы он смотрел на наших дочерей, в которых расцвела моя красота, и на нашего мальчика… Сигурда, который стал ему родным не по крови, а по самой великой силе – по судьбе. Помню, как маленький Сигурд подходил к зеркалу и хмурился, замечая, что его кожа чуть темнее, а глаза таят в себе иную, южную глубину. Сын спрашивал, почему он не похож на нас. Я целовала его в лоб и молчала, а потом он просто перестал спрашивать. Повзрослев, он всё понял сердцем и избавил меня от мучительных объяснений.

Иногда я всё же жалею, что Благословенный не дал нам общего сына. В молодости эта мысль ранила особенно остро. Но годы научили меня смотреть шире. Наши дочери родились в один день – как будто сама судьба решила уравновесить то, чего у нас не было, тем, чего у нас стало вдвое больше. Они принесли в наш дом столько света, что иногда казалось, будто стены не могут его удержать.

Теперь род Корсмо продолжается, и никакие шторма не смогут его прервать. В руках мужчин нашего рода всегда будет старый компас – тот самый, что отдал Сигурду капитан английского судна, когда мы, рискуя всем, бежали из Индии. Этот компас особенный: он оживает и указывает верный путь только в руках человека с чистой душой. Он не подвёл моего сына, и не подведёт правнуков. Сыны нашего рода достойны носить бремя древних скандинавских ярлов. Арне передал это наследие нашему сыну как драгоценный дар, и тот принял его, решив, что каждый мужчина в нашей семье будет носить частицу имени того великого человека, что спас нас.

Так появились на свет ещё один Арне и маленький Артур. Все наши мальчики будут иметь имя, которое начинаться на «Ар…», и все они будут моряками. Где бы они ни находились, в каких бы далёких землях ни бросали якорь, они всегда найдут путь домой – по зову сердца и по стрелке того самого компаса.

Традиция не прервётся. По моей линии в род пришли близнецы, а значит, жизнь будет множиться, как колосья в поле. Иногда, глядя назад, я спрашиваю себя: хотела бы я что-то исправить? И избежать тех слёз? Нет. Пути Благословенного неисповедимы. Если всё это было нужно, чтобы я оказалась здесь, в этом моменте покоя, значит, так и должно было случиться.

Я оставляю эту тетрадь. Возможно, когда-нибудь другая женщина, чьё сердце будет искать ответы, откроет эти страницы. Ведь то, что предначертано в Книге Судеб, всё равно сбудется, какими бы путями мы ни пытались от этого уйти.

Сейчас, стоя на пороге вечности, я каждый день вспоминаю слова одной мудрой женщины, с которой меня столкнула судьба в те далёкие годы. Нала-бегум, легендарная жена Повелителя мира и настоящая бабушка моего Сигурда-Селима, часто повторяла: «Разные нити вплетаются в узор, но главное – увидеть весь ковёр». Эти слова вошли в мою память, как заноза, и только сейчас я, наконец, вижу этот ковёр целиком. Он прекрасен.

Благословенный, сохрани эту тетрадь для того, кому она станет маяком. И пусть род Корсмо никогда не прервётся.

Аннели Корсмо. Урождённая Хансен.

Пламя свечи дрожало, тени на стенах колыхались, а у меня было ощущение, будто я проваливаюсь в какую-то кашу. Сердце билось, практически выскакивая из груди, и я поймала себя на том, что сжимаю дневник так крепко, словно он мог исчезнуть, рассыпаться прахом, если я ослаблю хватку.

Нала-бегум.

Я перечитала это имя ещё раз. Потом ещё. И вдруг всё встало на свои места с пугающей, почти жестокой ясностью. Это была она.

Людмила.

Моя подруга. Та самая, с которой мы могли часами говорить о судьбах, выборе, и о том, как странно переплетаются человеческие жизни. Люся любила повторять: «Важно не отдельное событие, а узор целиком». Я всегда смеялась и говорила, что она говорит загадками, а теперь эти слова, записанные чужой рукой, через столетия, смотрели на меня со страницы, как приговор и доказательство одновременно. Нала-бегум не могла быть просто легендой или красивым восточным образом. Слишком узнаваемыми были мысли и формулировки.

Меня буквально затрясло. Я была не одна. Значит, переходы между мирами, измерениями, временем – неслучайность, и не ошибка судьбы. Людмила оказалась здесь задолго до меня. В другой жизни, теле, под другим именем – но с той же душой, умом, и умением видеть «весь ковёр», а не отдельные нити.

Я закрыла глаза и прислонилась затылком к изголовью кровати. Внутри поднималась странная смесь чувств – потрясение, восторг, страх и какое-то почти детское облегчение. Мне вдруг стало невыносимо ясно: всё, что происходило со мной, имело смысл. Теперь не оставалось никаких сомнений.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как дрожь отпускает тело. Если она смогла пройти этот путь, выжить, оставить след – значит, и я смогу. Мы были частью чего-то большего, чем просто случайные путники, выброшенные в чужой мир и эпоху.

Я снова посмотрела на подпись внизу страницы:

«Аннели Корсмо. Урождённая Хансен».

И вдруг поняла: этот дневник действительно ждал меня. Не как реликвия рода и семейная тайна, а как знак. Подтверждение того, что нити уже сплелись…

Глава 93

Я осторожно, почти благоговейно, положила тетрадь под подушку. В голове всё ещё набатом били слова: «Нала-бегум». Аннели. Люся. Задув свечу, я осталась в густой, обволакивающей тишине старого дома. Аста, вымотанная последними событиями, наверняка крепко уснула в детской, обнимая девочку.

Арвида не было. Я прислушивалась к каждому шороху за окном, к скрипу половиц, но слышала только собственное дыхание. Тревога, острая и колючая, на мгновение сжала сердце. Где он? С кем? Магнус – человек надёжный, но сейчас всё было пропитано опасностью.

Странно, но вместе с тревогой за него во мне росло невероятное, щемящее чувство покоя. Словно Аннели, закрыв страницы своего дневника, передала мне невидимую эстафету. Арвид был моей судьбой. Не просто мужчиной, который стал моим мужем в этом странном времени, а плотью от плоти моей Люси. Моей подруги, с которой мы когда-то, сидя на подоконнике в московской квартире, мечтали породниться. Мы смеялись, представляя, как наши дети влюбятся друг в друга, как мы будем вместе воспитывать общих внуков и ворчать на старости лет.

Жизнь распорядилась иначе. Жестоко, причудливо, масштабно. Мы породнились через века. Через магию времени. Эта мысль согревала меня лучше любого одеяла. Люся подарила мне его – своего далёкого потомка, чтобы я была здесь не одна. «Спасибо тебе», – прошептала я в пустоту, и слёзы сами покатились по щекам, но это были лёгкие слёзы. Мне так хотелось обнять её, просто сказать, что я всё поняла и справлюсь.

Я повернулась набок, закрыла глаза и провалилась не в сон, а в какое-то иное пространство.

Перед глазами возник берег невероятной реки. Вода в ней не просто текла – она неслась с оглушительным рокотом, прозрачная, живая, искрящаяся всеми цветами радуги, будто в неё разбили миллион призм. Это был поток, смывающий старое и приносящий новое, грань между мирами.

И там, на том берегу, я увидела её.

Людмила стояла в лучах яркого солнца. На ней было роскошное алое сари, расшитое золотом, которое так странно и в то же время естественно смотрелось на фоне этой бешеной воды. Она бережно поддерживала руками свой округлившийся живот. Моя подруга ждала ребёнка.

Заметив меня, она просияла. Подняла руку, стараясь перекричать шум потока, и я услышала её родной голос.

– Элька!

У меня перехватило дыхание. Радость была такой острой, что стало больно в груди. Я замахала ей в ответ, выкрикивая наше старое приветствие, как пароль из прошлой жизни:

– Ну, жива ты там, Людмила Викторовна?!

Она залилась смехом, и этот звук зазвенел над водой, как серебряный колокольчик.

– Да что со мной станется! – крикнула она, светясь счастьем. – А ты как поживаешь?

В этот момент мне хотелось выплеснуть ей всё: как мне страшно, что я скучаю, как трудно привыкать к холоду этой Норвегии, которая ей не являлась в той мере, а была какой-то параллельной реальностью. Но я посмотрела на её спокойное лицо, беременный живот. На свет, исходящий от неё. И поняла: нельзя её тревожить. Я должна дать ей только силу.

Я закружилась на месте, раскинув руки, чувствуя себя абсолютно свободной и счастливой.

– Хорошо! – закричала я, и эхо подхватило мой голос. – Хорошо, Люсенька!

Она ещё раз помахала мне, улыбнулась той самой улыбкой, которую я помнила всегда, и начала растворяться в брызгах воды, превращаясь в туман.

Я резко открыла глаза. За окном забрезжил серый, холодный рассвет. Но я всё ещё чувствовала тепло того солнца. Я лежала и улыбалась, ощущая эту незримую нить, которая связала нас навсегда. Провидение дало нам эту минуту, эту весточку. Теперь я знала: где бы мы ни были, мы – одна семья.

Сна больше не было. Накинув халат и плотнее закутавшись в него от утренней прохлады, я спустилась вниз. Из кухни пробивался тусклый, неживой свет лампы.

Я вошла, обхватив себя руками, и остановилась. За столом сидели Арвид и капитан Магнус. Перед ними стоял кувшин эля и кружки, но воздух в комнате был настолько напряжённым, что казалось, произошло нечто ужасное.

Магнус медленно повернул ко мне голову. Его лицо было серым от усталости и гнева, морщины прорезались глубже обычного. Арвид поднял на меня глаза: в них не было того тепла, которое я видела вчера. В них была ледяная решимость и тревога.

– Нильс Петерсен сбежал, – произнёс он глухо.

Утро ворвалось в дом безжалостно. Сон о реке и Людмиле остался в памяти ярким пятном, но реальность требовала действий. День закрутился с бешеной скоростью. Вскоре пришла Ханна, и мы, не теряя времени, перебрались в кабинет – там было удобнее обсуждать дела, подальше от кухонной суеты.

Мужчины выглядели, мягко говоря, неважно. Арвид, капитан Лангард и констебль, который вскорости появился, напоминали тени самих себя: лица серые, глаза воспалённые от очередной бессонной ночи. Вчера Арвид с таким воодушевлением обещал преподобному Олафсену показать наше поселение, гордился Рёнсвальгеном, но сейчас у него на это просто не оставалось физических сил.

Сержант Ларсен был мрачнее тучи. Он бросил все имеющиеся силы на поиски сбежавшего бургомистра – Нильс Петерсен словно сквозь землю провалился, и это висело над всеми нами невидимой угрозой. Арвид не мог оставаться в стороне, я видела, как он сжимает кулаки, борясь с усталостью.

– Линда, послушай, – Арвид подошёл ко мне, его голос звучал глухо. – Всё меняется. Вы поедете в приют все вместе: ты, Аста и Хельга. Я сейчас дам распоряжения Йохану, Йенсу и грумам, они подготовят экипажи. Улаф останется дома с Катриной, а мы сопроводим вас до самой церкви.

Он сделал паузу, внимательно глядя мне в глаза, и добавил тоном, не терпящим возражений:

– Из церкви – ни шагу без нас. Мы приедем к самому собранию. Обещай мне.

Я тяжело вздохнула, и, глядя на его измождённое лицо, спорить не стала. Делать было нечего – безопасность сейчас превыше всего.

– Хорошо, Арвид. Мы будем ждать вас в церкви.

На самом деле, внутри меня горел тихий огонёк предвкушения. Вчера пастор Бьорн обмолвился, что на мою встречу в приюте собираются прийти местные женщины. Они хотели своими глазами увидеть, как я провожу уроки, чтобы потом самим учить детей. Для меня это было сродни подарку.

Моя задумка нанять целый штат учителей наконец-то начала воплощаться в жизнь. Общаясь с прихожанками, я видела в их глазах не только любопытство, но и искреннее желание помогать. Более того, кто-то из них вчера шепнул мне, что и среди мужчин в поселении есть грамотные люди, которые не прочь заняться обучением, если будет школа. Это было именно то, к чему я стремилась – создать систему, которая будет работать сама, пробуждая в людях жажду знаний.

Пока мужчины подготавливали экипажи и проверяли оружие, мы с Астой собирали сумку со всем необходимым. Сейчас я как никогда чувствовала, как ответственность за всех людей этой земли наполняет меня силой.

Глава 94

День пролетел как одна минута, оставив после себя приятную усталость и чувство выполненного долга. Пастор Бьорн сегодня был совершенно не похож на себя прежнего: комиссия поглотила всё его внимание. Он держался с достоинством, но в каждом движении чувствовалась ответственность.

Преподобный Олафсен и его спутники сначала внимательно наблюдали за утренней службой, а затем перешли в учебный класс. Когда они начали расспрашивать детей, те поначалу совсем стушевались – стояли, опустив глаза и теребя края одежды. Но столичный пастор оказался мудрым человеком; он заговорил с ними так просто и тепло, что лёд растаял в одно мгновение.

Когда их спросили, нравится ли им учиться, началось невообразимое! Ребята, перебивая друг друга, принялись рассказывать, как ждут каждого занятия.

– Фрёкен Аста рассказывает нам о дальних странах!

– А графиня учит нас так, что всё само запоминается! – выкрикнул маленький Эрик, сияя от восторга.

У них так горели глаза, что я невольно почувствовала укол совести. Зря я не взяла с собой Катрину. Но, надо отдать ей должное, девочка приняла новость о том, что остаётся дома, на редкость спокойно. Она лишь кивнула и послушно ушла с Улафом на кухню, словно понимала – сегодня взрослым не до капризов.

Солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в густые охристые тона, когда над поселением раздался глубокий, тягучий звон колоколов. Это был сигнал ко всеобщему собранию.

Я вышла на крыльцо приюта и замерла. Люди тянулись к церкви со всех сторон, словно ручейки, сливающиеся в одну большую реку. Зал для проповедей заполнился мгновенно, но народ всё прибывал. Те, кому не хватило места внутри, толпились на улице, негромко переговариваясь и обсуждая последние новости. В воздухе висело напряжение, смешанное с любопытством – все ждали, что скажет комиссия.

Я искала глазами Арвида среди толпы, надеясь, что они успеют к началу. Моё сердце до сих пор колотилось от того утреннего осознания родства с Людмилой, и мне отчаянно хотелось просто коснуться его руки, чтобы почувствовать: мы вместе, и мы справимся.

Собрание началось под сводами церкви, где каждый вздох казался громче обычного. Пастор Бьорн и преподобный Олафсен вышли к алтарю, и в зале воцарилась тишина, прерываемая лишь треском свечей. Когда Олафсен задал прямой вопрос – нужна ли поселению школа, зал буквально взорвался. Люди кричали, перебивая друг друга, пока вперёд не вышла худощавая женщина с натруженными руками.

– У меня пятеро детей! – звонко выкрикнула она. – Я не работаю, а денег на учёбу нужно впятеро больше, если я хочу им достойного будущего. Мы с мужем не можем отправить их в Бергенхольм, это не по карману простому рыбаку.

Чей-то едкий смешок с галёрки разрезал воздух: «Когда тебе работать, ты их рожаешь постоянно!». Толпа заулюлюкала, по залу прокатился грубый хохот. Я видела, как женщина понурилась, готовая сесть и снова стать невидимой. В этот момент во мне поднялась такая волна праведного гнева, что я сама не заметила, как вышла вперёд, к пасторам.

Я начала говорить, и шум мгновенно стих. Мой голос звучал твёрдо:

– Вы смеётесь над материнством? Но разве есть на свете труд тяжелее и важнее? Это такая же работа, но без выходных, отдыха и права на ошибку. Каждая мать здесь, в этом зале, хочет одного: чтобы её дети не просто выжили, а состоялись как люди. Грамота – это не прихоть, это щит. Мать, которая знает, что её ребёнок может прочесть книгу и понять закон, спит спокойнее. Она даёт ему шанс на жизнь, где не всё решается только силой рук, но и остротой ума. Разве ваши жёны не заслужили права видеть своих сыновей и дочерей достойными людьми?

Женщины в зале начали согласно поддакивать, их глаза загорелись. Но с края, где кучковались мрачные мужчины – явно приспешники сбежавшего Петерсена, раздался недовольный бас:

– Если все станут умными, кто лес валить будет? Кто в море выйдет? Парни и девки в столицу сбегут, а рожать, кто будет? Вы своими речами жён только соблазняете, им дома сидеть надо, а не по собраниям бегать!

И тут, перекрывая гул, от дверей раздался голос, который я узнала бы из тысячи.

– Никто никуда не уедет, если поселение будет развиваться. А это я вам теперь обещаю!

Это был Арвид. Он стоял в проходе, прямой и решительный, и в его взгляде была такая мощь, что люди невольно расступались перед ним. «Сам граф пришёл… значит, будет толк», – зашелестело в толпе. Арвид дошёл до меня, встал плечом к плечу и заговорил так, что каждое слово ложилось в цель.

Он рассказал правду. О растратах Петерсена, и его позорном бегстве. И самое главное – он во всеуслышание объявил об отъезде Сигрид.

– Чтобы не было слухов: Сигрид Петерсен подала на развод, её увёз отец, и она находится под моей защитой. Бургомистр был не только вором, но и тираном, притеснявшим свою жену. Хочу всем напомнить, что женщины – свободные люди, они тоже имеют право голоса, и мне радостно видеть матерей на этом собрании. Мужья, помните: жёны ваши даны вам в дар. Унижая жену, вы прежде всего унижаете сами себя!

Зал замер. Это было смело. Затем посыпались вопросы, и Арвид отвечал на них чётко, как прирождённый лидер. Он рисовал будущее Рёнсвальгена: настоящий порт вместо шаткого причала, торговые корабли, идущие на север, новые рабочие места.

Наконец, пастор Олафсен поднял руку:

– Вижу, что собрание подходит к концу. Раз граф Корсмо вкладывает свои средства, значит, школе быть! Завтра же доложу епископу.

Радостный гул наполнил церковь. Люди поздравляли друг друга, а я повернулась к мужу. Он выглядел таким величественным и надёжным в этот момент. Я первой потянулась и взяла его за руку, не пряча чувств. Арвид улыбнулся мне в ответ, и в его глазах я прочла обещание: теперь всё действительно будет по-другому.

Народ потихоньку расходился. Мы вышли на крыльцо церкви, и я с наслаждением вдохнула прохладный вечерний воздух. Двор стремительно пустел, лишь небольшие группы людей за забором продолжали оживлённо переговариваться, обсуждая новости. Я поискала глазами Асту и нашла её чуть поодаль: она стояла с капитаном Магнусом. Он что-то тихо шептал ей на ухо, склонившись почти к самому лицу, и Аста, вопреки своей обычной сдержанности, лучезарно улыбалась.

Пастор Бьорн тем временем провожал столичных гостей. Они по очереди жали ему руку, прежде чем сесть в экипаж. Заметив нас на пороге, Бьорн помахал рукой и поспешил навстречу. Его лицо сияло.

– Граф, разрешите мне ненадолго забрать вашу жену, – обратился он к Арвиду. – Мне нужно показать ей кое-что важное.

Муж кивнул и, шепнув мне, чтобы я не задерживалась, пошёл к экипажу. Мы прошли в кабинет пастора. Бьорн указал на стол, заваленный папками.

– Вот, я попросил сегодня начать разбирать архивы. В кладовой совсем мало места, там не развернуться. Завтра пусть у детей будет выходной, а вас, графиня, я попрошу приехать с утра. Нужно во всём этом разобраться. И то, что вы просили… те письма и документы, что прибыли вместе с Катриной, они где-то здесь.

Он начал лихорадочно разгребать бумаги, бормоча под нос:

– Странно… Я помню, что приносил их сюда. Постойте здесь, я сейчас схожу проверю, может, всё-таки оставил в хранилище.

Он вышел, а я осталась у стола, перебирая корешки папок в надежде самой наткнуться на те самые бумаги. Минуты тянулись медленно. Бьорн всё не возвращался. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.

Я вышла из кабинета и направилась к библиотеке. В коридоре стоял странный запах – густой, сладковатый, с резкой горечью, от которой першило в горле. Он мгновенно воскресил в памяти бабушкин дом и старые керосиновые лампы. Но здесь этот запах был чужим, угрожающим.

Дверь в каморку была распахнута. Я заглянула внутрь и вскрикнула, прижав ладонь к губам.

Пастор Бьорн лежал на боку среди разбросанных свитков и папок. Его волосы были перепачканы чем-то тёмным и густым. Удар пришёлся по затылку – рядом валялся тяжёлый дубовый брус, судя по всему, выломанный из старого стеллажа. Он был жив, но дышал хрипло, с натугой, а его пальцы судорожно скрючились, словно он пытался за что-то ухватиться в последний момент. Рядом я заметила толстую стеклянную бутылку, из которой вытекла небольшая лужица жидкости с резким запахом. Меня пронзила догадка… Керосин.

– О боже, Бьорн! – выдохнула я, делая шаг к нему.

Но тут же замерла. Соберись… Паника сейчас ни к чему.

Я резко развернулась, чтобы выскочить в коридор и позвать Арвида на помощь, но путь мне преградила тень. Я даже не успела закричать, как сильная, пропахшая табаком и горючим рука намертво вцепилась в моё плечо, а другая, жёсткая и грубая, зажала рот.

Меня потащили назад, вглубь библиотеки, подальше от света коридорных ламп. Я отчаянно забилась, пытаясь ударить нападавшего локтем, но он был намного сильнее.

– Тише, графиня, – прошипел над ухом хриплый голос, в котором я узнала того самого мужчину, что выкрикивал гадости на собрании. – Вы с пастором так пеклись о школе… Но ничего не выйдет.

Он швырнул меня в угол, и я больно ударилась плечом о стеллаж. Нападавший не терял времени: в его руках появились спички…

Глава 95

Мужчина стоял, загораживая единственный выход. Его лицо, подсвеченное тусклым светом коридорной лампы, казалось жуткой маской. Глаза блестели безумием и злобой. Сухой треск спички о серу прозвучал в тишине библиотеки как выстрел.

Маленький огонёк заплясал в его пальцах.

– Вы думали, придёте сюда со своими книжками и всё перевернёте? – прохрипел он, глядя, как пламя приближается к его ногтям. – Пастор ваш заигрался, а вы, графиня, слишком много на себя взяли. Теперь эта церковь станет Бьорну могилой, а вы… вы пойдёте со мной. Бургомистр найдёт вам применение, прежде чем мы покинем эти земли.

Он дунул на огонь и словно играясь, чиркнул следующей. Короткая вспышка осветила его искажённое лицо, он, не колеблясь, шагнул в сторону, и бросил огонь прямо в кладовку, где на полу лежал неподвижный Бьорн.

Я в ужасе вскочила и попятилась, запутавшись в тяжёлых юбках, едва не упала. Сердце колотилось неимоверно, казалось, оно сейчас выпрыгнет. Пытаясь найти выход, я бросилась к окну и замерла: снаружи небо уже полыхало багровым. Горела постройка, где располагался наш класс! Огромные языки пламени лизали крышу, а искры летели в сторону приюта, где в это время находились дети.

– Нет! Только не это! – закричала я, отчаянно дёргая оконную раму.

Дерево хрустнуло, окно поддалось, впуская холодный ночной воздух.

– Помогите! Пожар! На помощь! – я закричала изо всех сил, надеясь, что мой голос перекроет гул огня.

Но в ту же секунду сильная рука рванула меня назад. Мужчина прижал меня спиной к себе, его дыхание, пропитанное ненавистью, обжигало ухо.

– Никто тебе не поможет, графиня, – прошипел он, вжимая пальцы в моё горло. – Поселение должно очиститься от вашей заразы. Ты идёшь со мной!

Он уже собирался потащить меня к выходу, как вдруг приоткрытая дверь библиотеки распахнулась шире от мощного удара. На пороге возник силуэт Арвида. Его лицо в багровых отсветах пожара казалось высеченным из камня.

– Отпусти мою жену! – голос мужа прозвучал тихим, смертоносным рокотом.

Похититель вздрогнул, осознав, что перед ним человек, готовый убивать. Он резко оттолкнул меня в сторону – я отлетела, ударившись спиной о полки. В ту же секунду в руке нападавшего блеснул нож. Он выставил его перед собой, тяжело дыша и озираясь, как загнанный зверь.

Муж на ходу стянул сюртук, его движения были резкими, хищными. Он двинулся на нападавшего, но мужчина не собирался сдаваться, он сделал стремительный выпад рукой. Лезвие сверкнуло в полумраке и с противным звуком распороло ткань рубашки. Арвид глухо зарычал от боли, когда по предплечью поползла горячая полоса крови, но это только придало ему ярости.

– Арвид! – закричала я, но голос мой потонул в шуме.

Он кинулся на противника. Они сцепились в борьбе, повалились на пол, сбивая стулья. Мужчина не уступал ему в силе, он извивался, пытаясь достать его ножом ещё раз. Арвид мёртвой хваткой вцепился в запястье негодяя, пытаясь выбить оружие, но тот, извернувшись, сумел навалиться сверху. Я с ужасом увидела, как остриё ножа замерло в считаных сантиметрах от глаза моего мужа.

Я лихорадочно оглядывала библиотеку. Из каморки, где лежал Бьорн, уже тянулся едкий дым. Времени не было. Я понимала: если не вмешаюсь сейчас, случится непоправимое. Схватить книгу? Даже самый большой фолиант в моих руках был бесполезен. И тут мой взгляд скользнул по столу. Там стояла массивная медная чернильница.

Я кинулась к ней, схватила холодный металл – она оказалась пустой, но очень тяжёлой. Подскочив к борющимся, я с размаху опустила её на голову негодяя. Раздался звук удара, и хотя он пришёлся по касательной, мужчина мгновенно обмяк, заваливаясь набок. Его тело словно лишилось костей, нож выпал из руки и со звоном отскочил в сторону. Арвид, не теряя ни секунды, спихнул его с себя, рывком поднялся и пинком оттолкнул нож подальше.

Он прижал меня к себе так крепко, что я едва могла дышать. Его губы осыпали моё лицо поцелуями – быстрыми, отчаянными.

– Благословенный… Линда. Ты в порядке? Он не ударил тебя? – его голос дрожал от пережитого страха за меня.

Слёзы брызнули из глаз от облегчения. Но, вспомнив про главное, я заговорила:

– Арвид, в каморке пастор, он без сознания. И там уже горит!

Он бросился туда, и в этот момент в библиотеку ворвался Магнус с несколькими мужчинами. Арвид указал им на того, кто лежал на полу. Поджигатель уже начал приходить в себя. Этот человек сел, мотая головой, но люди Магнуса тут же навалились на него, подняли и заломили руки. Сам капитан, сорвав с себя пальто, кинулся на помощь другу. Он начал сбивать огонь, который местами уже занялся. Видимо, керосина в бутылке оставалось немного, и настоящего пожара в церкви не случилось. Прибежавшие люди с вёдрами быстро залили задымление.

Я стояла в стороне, прижав руки к груди, и наблюдала, как Арвид приводит в чувство пастора, хлопает его по щекам, говорит что-то тихо, настойчиво. Рука мужа была в крови, белая рубашка полностью пропиталась красным. Мужчины вывели мерзавца из библиотеки и передали его подоспевшему констеблю. Остальные, подхватив пастора под руки, вынесли его на двор.

Мы вышли следом. Снаружи царил хаос. Люди бегали, передавая друг другу ведра с водой и песком, пытаясь затушить пожар, который уже перекинулся на приют. Возле церкви стоял пожарный расчёт: мужчины качали воду ручным насосом из бочки на телеге, наполняя ведра. Дети в окружении женщин жались к церковной ограде. Кто-то плакал, кто-то молился вслух. Фру Эстер и Аста укутывали их в одеяла. Я подбежала к ним.

– Все целы?

Аста кивнула, прижимая к себе маленькую Эмму. Со слезами на глазах она произнесла:

– Всё произошло так быстро… Класс загорелся за секунду. Слава Благословенному, мы успели вывести детей из их комнат.

– Это поджог, – твёрдо сказала я. – Они использовали керосин. Поджигателя уже арестовали.

Я стояла и смотрела на свой класс, который строила с такой любовью. От него уже ничего не осталось, только обугленные балки, рухнувшие в огонь. Крыша приюта зияла дырами. Пожарные баграми сбрасывали вниз обгоревшие доски. Но само здание почти не пострадало. Ко мне подошёл пастор Олафсен. Его лицо было испачкано копотью, а руки – в песке.

– Мы не успели доехать до постоялого двора, как увидели зарево, – тихо произнёс он. – Это заговор, графиня. Настоящее вредительство.

Он посмотрел на меня с глубоким сочувствием:

– Я понимаю ваши чувства и боль. Но знайте: Церковь не оставит вас. Я лично сделаю всё, чтобы средства на восстановление приюта и постройку новой школы были выделены как можно скорее.

Я кивнула ему с благодарностью, глядя на догорающие руины. В горле стоял ком.

– Да. Теперь нужно всё начинать сначала.

Сказав это, я пошла через двор к группе мужчин у бочек с водой. К своему мужу, который, перевязав окровавленную руку платком, уже отдавал приказы. Наши взгляды встретились. В его глазах я увидела то же, что бушевало во мне: печаль по утрате и свирепую решимость.

Я огляделась по сторонам, ища глазами Хельгу. Но её нигде не было. Весь день, несмотря на возраст, она была нашей опорой, помогая во всём, где требовались её золотые руки и опыт. Последний раз я видела её в церкви, на первых рядах.

– Где няня? Ты не видел её? – обеспокоенно спросила я, поправляя платок на его ране.

– Не волнуйся, – он мягко перехватил мою ладонь. – Я отправил её с Йенсом домой сразу, как народ начал расходиться. Но, зная её характер, не удивлюсь, если она уже…

Договорить он не успел. К церковным воротам, отчаянно громыхая, подкатил экипаж. Из него буквально выскочила Хельга и во весь дух помчалась к нам. За ней, едва поспевая, прихрамывая, семенил старый Улаф.

– Сынок! – вскрикнула она, увидев окровавленную рубашку Арвида. – Ты ранен! Я только вернулась, как мне принесли весть о пожаре.

Арвид здоровой рукой обнял её за плечи, успокаивая:

– Со мной всё в порядке, Хельга. Езжайте домой, здесь вам делать больше нечего.

– Как это нечего? – перебила я, указывая взглядом на сбившихся в кучку женщин и детей из приюта. Они стояли на холоде, глядя на догорающую постройку широко открытыми от ужаса глазами. – Их нужно куда-то девать. Мы не можем оставить их здесь.

Хельга замолчала, её взгляд стал острым и цепким. Она прищурилась, оценивая ситуацию, а затем, решительно взяв меня за руку, потащила к местным женщинам.

– Слушайте меня, – звучным голосом произнесла она, обращаясь к прихожанкам. – Я понимаю, что у каждой из вас дома семеро по лавкам. Но посмотрите на этих сирот! Если каждая семья возьмёт сегодня хотя бы по одному ребёнку, накормит и уложит в тепло, эти напуганные дети быстро забудут ночной ужас.

Женщины переглянулись и согласно закивали.

– Да, конечно, о чём разговор! У меня как раз пироги из печи, – отозвалась одна. – И у нас место найдётся, – подхватила другая.

Я посмотрела на Асту – она стояла чуть в стороне, а у её ног, вцепившись в подол, жались маленькие Эмма и Эрик. Моё сердце сжалось при виде их заплаканных лиц. Я кивнула ей и твёрдо сказала:

– Маленьких мы заберём с собой. А вы, – я обратилась к остальным, – разбирайте детей и расходитесь по домам. Завтра будет новый день, нам предстоит много работы, и я очень рассчитываю на вашу помощь.

Глава 96

Вечер незаметно перевалил за полночь. Воздух стал колючим и ледяным. Пастора забрал доктор Андрес – он решил отвезти его в свой дом, где обустроил небольшую клинику на несколько комнат. Бьорн выглядел пугающе бледным, голова была стянута плотной повязкой, но перед тем как забраться в экипаж, он слабо, через силу, улыбнулся мне и кивнул. Ему сейчас больше всего были нужны покой и тишина.

Я смотрела на людей, устало толпившихся у стен церкви. Женщины начали разбирать детей по домам, как и просила Хельга. Мы с Астой усадили самых маленьких в нашу карету, укутывая их в шерстяные одеяла.

К нам подошли братья-грумы. Парни были с ног до головы перепачканы сажей и копотью. Младший, Тур, прижимал к груди руку, обмотанную какой-то серой тряпицей – видимо, всё-таки обжёгся, когда в самой гуще таскал ведра с водой. Подошли остальные: Йенс, Йохан и Улаф. Мы невольно сбились в тесный круг, и на лицах мужчин читалась запредельная усталость и тревога.

В этот момент из полумрака вышли Арвид и Магнус. Вид у них был решительный.

– Всё, жена, уезжайте домой, – Арвид подошёл ко мне, его голос звучал глухо. – Нам нужно в ратушу. Полицейские задержали ещё нескольких человек, подозреваемых в поджоге. Хочу допросить их сейчас же, пока они не опомнились, и выяснить, где скрывается Петерсен. Медлить нельзя, иначе Нильс исчезнет навсегда.

Я шагнула к нему, заглядывая в глаза, блестевшие от напряжения. Мне было неимоверно тяжело отпускать его сейчас. Хотелось просто уткнуться ему в плечо и почувствовать себя в безопасности. Но я понимала: он прав. Зло должно быть вырвано с корнем. Потянувшись к мужу, я коснулась его губ, вложив в поцелуй всё: нежность, страх, любовь, надежду. Он ответил, почти с отчаянием, и отстранился, но не сразу, будто отрывая от себя.

– Иди… – прошептала я, голос сорвался. – И возвращайся. Скорее. Пусть Благословенный бережёт вас.

Его взгляд задержался на мне – долгий, глубокий, будто он хотел запомнить меня именно такой: сильной, твёрдо стоящей на ногах, несмотря ни на что. Затем окликнул Магнуса. Капитан стоял рядом с Астой, крепко сжимая её руки и что-то быстро говоря, на что она лишь молча и часто кивала. Затем он легко коснулся её щеки, и в этом жесте было больше чувств, чем в сотне слов.

Мужчины развернулись и стремительно исчезли в темноте, направляясь к ратуше. Вся наша утомлённая компания, загрузившись в экипажи, тронулась в сторону дома. Позади оставалась чёрная громада церкви и едкий запах гари, который, казалось, пропитал мою кожу.

Мы вернулись, когда ночь уже окончательно вступила в свои права. Тишина в доме казалась неестественной после криков и треска пламени у церкви. Тор и Йенс, стараясь ступать как можно мягче, занесли малышей в гостиную. Дети, измученные страхом и холодом, сонно щурились, на их маленьких личиках, перепачканных сажей, виднелись высохшие дорожки слёз.

Навстречу нам из глубины столовой выскочили испуганные служанки, а за ними – Ханна. Следом, кутаясь в шаль и сдерживая сухой, надсадный кашель, вошла Фрида. Её взгляд был полон сочувствия. Катрина, увидев нас, буквально бросилась ко мне. По щекам девочки бежали крупные слёзы, она переводила взгляд с меня на Асту, словно не веря, что мы целы.

– Я так сильно испугалась за вас! – прошептала она, комкая платок.

Марта, стоявшая рядом, мягко погладила её по голове и вздохнула:

– Так переживала, бедняжка, никак не могли успокоить. Всё к окну бегала, зарево высматривала.

Я присела перед ней, обняла, чувствуя, как колотится маленькое сердечко.

– Мы уже дома, Катрина, всё хорошо, маленькая моя. Всё закончилось. Посмотри лучше, кого мы привезли в гости. Эмме и Эрику сейчас очень грустно и одиноко, им нужна твоя помощь.

Катрина замерла, посмотрела на брата и сестру, сжавшихся на тахте, и в её взгляде появилось нечто взрослое, ответственное. Она вытерла слёзы ладошкой и сделала к ним шаг.

– Не плачьте, – серьёзно сказала она. – Видите, я тоже больше не буду. Пойдёмте в мою комнату, я покажу вам свои игрушки и рисунки.

Хельга с Улафом, видя, что первая буря эмоций улеглась, направились к себе. Старая нянюшка едва переставляла ноги от усталости. Проходя мимо, она коснулась моей руки и шепнула: «Разбуди меня, как только Арвид вернётся. Не томи сердце».

Я проводила их взглядом и поняла: если я сейчас же не займусь делом, то просто рухну. В воздухе вокруг нас всё ещё стоял невыносимый, удушливый запах гари. Он пропитал волосы, одежду, кажется, даже поры кожи.

– Так, – я обернулась к мужчинам и грумам, которые замерли в дверях. – Мы все пропахли пожаром. Баню топить нет времени, сделаете это завтра. А сейчас – живо вниз. Умойтесь, переоденьтесь в чистое, не развозите грязь по дому. Тур, а ты – за мной на кухню, покажи рану.

Младший попытался спрятать руку за спину, что-то бормоча про «царапину», но Тор подтолкнул брата в мою сторону. Мы прошли на кухню, где Ингер уже вовсю хлопотала у плиты, грея воду. Когда я развернула грязную тряпицу на руке парня, то невольно затаила дыхание. К счастью, ожог оказался небольшим. Ханна уже несла баночку с успокаивающей мазью на травах.

– Ничего серьёзного, Тур, до свадьбы заживёт, – я постаралась улыбнуться, аккуратно накладывая бинт. – Иди вниз, пусть брат поможет тебе умыться и сменить рубашку. И сразу в кровать. Завтра будет тяжёлый день, и мне нужно, чтобы вы были в строю.

Мужчины не заставили себя долго ждать. Они работали слаженно: быстро принесли воды, подкинули дров в печи, и через какое-то время медный котёл в ванной, бурлил кипятком. Марта и Ингер, подхватив продрогших детей, скоренько их искупали, отмывая сажу с нежных щёчек, и увели в свободные покои, укутав в чистые простыни.

Мы с Астой тоже спустились и остались одни в тускло освещённой комнатке. Почти не разговаривали – не было сил. Помогали друг другу смывать липкую копоть с волос, подставляя головы под струи тёплой воды. Ощущение чистоты принесло краткое облегчение, но не покой.

Когда мои домочадцы, были умыты и накормлены, я скомандовала всем ложиться. Аста ушла к Катрине – девочка наотрез отказалась засыпать одна, боясь, что мы снова куда-то денемся. Я поднялась на второй этаж, вошла в спальню, переоделась в сорочку и легла укрывшись одеялом. Но сон, который ещё полчаса назад казался таким близким, вдруг бесследно исчез. Стоило мне закрыть глаза, как перед мысленным взором вспыхивали оранжевые всполохи. Я видела нож у глаза Арвида, чувствовала жар огня.

Вскочив с кровати, я поняла, что не смогу находиться здесь одна. Накинув на плечи длинную шаль, я приоткрыла дверь. Ноги сами понесли меня вниз, по тёмным коридорам. Ветер бился о ставни, как раненая птица. В доме было тихо, но эта тишина не успокаивала, а давила. Где сейчас Арвид… В ратуше? В лесу, или на борту судна? Раненый, замёрзший и уставший ловит преступников, что пытались растоптать нашу жизнь.

Зайдя в его кабинет, я прошла вглубь и коснулась корешков книг на полках, провела рукой по дубовому столу. Здесь всё дышало им. А потом, словно ведомая невидимой силой, толкнула дверь в спальню.

Я присела на край огромной кровати. В темноте память услужливо подкинула ту сцену… Совсем недавнюю, когда я зашла его будить в тот день, когда появилась Фрида. Как он, сонный, потянул меня за талию, повалил на эти самые подушки и навис сверху, глядя так, что у меня перехватило дыхание.

Осторожно, словно делаю, что-то запретное, я опустила голову на подушку. Она пахла им – терпко, надёжно, с лёгким оттенком гвоздики. Этот запах был моим спасением. Сбросив домашние туфли, подтянула ноги к животу и свернулась калачиком, вдыхая его аромат. Тревога начала медленно отступать, сменяясь вязкой дремотой. Я не заметила, как провалилась в сон, наконец-то почувствовав себя под защитой – даже в его отсутствие.

Глава 97

Пробуждение было мягким, вызванным едва уловимым ощущением тепла на коже. Я медленно открыла глаза и увидела Арвида. Он сидел на краю кровати и просто рассматривал меня. Видимо, вернулся уже давно, но я пропустила этот момент, крепко уснув. Его могучий торс был обнажён, светлые волосы влажно блестели в свете огня и немного завивались у шеи. На предплечье виднелась свежая повязка, но и она уже успела пропитаться алыми каплями крови. Он держал в руках простую глиняную кружку.

Отхлебнув из неё, Арвид протянул её мне.

– Пить хочешь? – его голос был тихим, немного хриплым.

Я встретилась с пронзительным взглядом его чёрных глаз и взяла кружку в руки. Она была тёплой. Сладкий аромат малины и терпкая нотка смородины ударили в нос. Сделав большой глоток, я закашлялась от неожиданной крепости напитка. Это было домашнее креплёное вино, густое и пряное.

– Арвид, это же вино… – прошептала я, чувствуя, как щёки немедленно заливает жар, а по телу, начиная от живота, покатилась приятная тёплая волна.

Муж тихо засмеялся, забирая у меня кружку и делая ещё один глоток.

– Конечно, вино, дорогая. Доктор Андрес прописал мне его для восполнения крови. А ещё – постельный режим.

Арвид смотрел мне прямо в глаза, не отрываясь, и я почувствовала, как под этим взглядом внутри поднимается волна смутного, острого возбуждения. Муж поставил кружку на прикроватный столик и наклонился. Он чувственно и нежно поцеловал меня. Я ощутила на губах сладкий вкус ягод и терпкость вина.

– Не бойся, моя маленькая жена, – прошептал он. – Я буду нежен.

Я сглотнула, потому что прекрасно знала, что меня ожидает. Боль? Мысль о ней промелькнула и тут же растворилась, незначительная, как укол иглой. Моя душа взрослой женщины, знала эту близость и жаждала её. А это молодое, нетронутое тело отвечало ей инстинктивным трепетом, напрягаясь в предчувствии чего-то неведомого и прекрасного. Я понимала, что как только мы переступим черту, наша жизнь заиграет всеми красками, которые могут быть только между мужчиной и женщиной, предназначенными друг другу.

Его ладонь легла мне на щеку, большой палец нежно погладил скулу. Взгляд чёрных глаз обволакивал, проникал, казалось, в самую душу, и я тонула в этой бездонной темноте, чувствуя, как сладко замирает сердце.

– Бояться меня не нужно, – голос стал ниже, бархатнее, как шёпот ветра в сосновом бору. – Никогда.

Он медленно опустился на постель рядом со мной, и я почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань. Прохладные пальцы скользнули по шее, к ключице, очерчивая линию, и от этого лёгкого, едва ощутимого прикосновения по коже побежали мурашки. Я затаила дыхание.

Арвид наклонился и коснулся губами моего плеча. Поцелуй был почти невесомым, но всё внутри меня сжалось в тугой, горячий комок. Он не торопился, словно давая мне привыкнуть, распробовать каждое ощущение. Губы двинулись выше, к шее, оставляя влажную, горячую дорожку. Я запрокинула голову, открываясь ему навстречу, и выдохнула тихий стон, когда он нашёл чувствительную точку.

Рука, всё это время лежавшая на моей талии, медленно поползла вверх, под сорочку. Ладонь была горячей и немного шершавой, и этот контраст с прохладой воздуха и нежностью кожи заставил меня вздрогнуть. Он замер на мгновение, давая мне возможность остановить его, но я лишь подалась ближе, прижимаясь к нему всем телом.

– Ты такая… – прошептал он, его дыхание опалило кожу, – такая…

Он целовал меня снова и снова, теперь уже смелее, настойчивее, но всё также нежно. Вкус вина и ягод смешивался с его собственным вкусом, пьяня и дурманя разум. Я отвечала ему так, как умела, отчаянно, копируя его движения, вкладывая в поцелуй всё то томление и нежность, что накопились в душе. Его пальцы добрались до ленты, стягивающей вырез, и мгновение спустя ткань свободно соскользнула с плеч, открывая грудь прохладе и его жадному взгляду.

– Красивая… – выдохнул он, и в его голосе было столько восхищения, что я снова покраснела, но уже не от смущения, а от разгорающегося внутри пламени.

Он накрыл мою грудь ладонью, и я ахнула от этого властного, но бережного жеста. Муж изучал меня, исследовал, запоминал – взглядом, губами, руками. И в этом медленном, чувственном познании не было ни капли пошлости, лишь глубокая, почти благоговейная нежность. Я поняла, что эта близость – не просто исполнение супружеского долга. Это было начало чего-то большего. Таинство, в котором две души наконец-то становились единым целым. Его нога легла поверх моей, тело накрыло сверху, и я, обняв его за шею, полностью доверилась ему, готовая принять и боль, и наслаждение, которые он мне обещал.

Первые лучи рассветного солнца едва пробивались сквозь шторы, окрашивая комнату в мягкие, золотисто-розовые тона. Мы лежали в кровати, и тишина комнаты казалась благословенной после грохота и криков прошедшей ночи. Я устроилась у него на груди, слушая ровный, сильный ритм сердца. Наши пальцы были переплетены – его сильная, мозолистая и моя, казавшаяся сейчас совсем хрупкой. Он поднял её, удерживая против света, и заворожённо наблюдал, как солнце просвечивает сквозь кожу. Большой палец медленно поглаживал ладонь, и от этого простого жеста по телу разливалась сладкая истома.

Говорить совсем не хотелось. Слова казались лишними, способными спугнуть это хрупкое чувство безопасности. Но вопросы, копившиеся всю ночь, жгли изнутри, требуя ответов.

– Арвид… – тихо позвала я, нарушая тишину. – Я…

Он едва заметно кивнул, не переводя взгляда от окна, где небо становилось всё ярче.

– Я знаю, о чём ты хочешь спросить, родная. Всё кончено. С Нильсом Петерсеном всё кончено.

Я приподнялась на локте, и локон волос упал на лицо. Высвободив руку, я поправила его и внимательно посмотрела мужу в глаза. В них ещё отражалась усталость этой страшной ночи, но было и что-то новое – облегчение.

– Расскажи мне. Прошу. Я должна знать, что именно произошло там.

Арвид замолчал, подбирая слова. Он вздохнул, и я почувствовала, как расширилась его грудная клетка.

– Я обещал тебе, что между нами больше не будет тайн. Но то, что я узнал, довольно неприятно для женских ушей. Это грязь, Линда.

Я невольно хмыкнула.

– Мои уши как-нибудь переживут, поверь.

Он слабо улыбнулся, оценив мою решимость, и заговорил:

– Тот мужчина, что напал на тебя в библиотеке… Его имя Йозеф Краузе. Он незаконнорождённый брат Нильса по отцу. Оказывается, старый Петерсен не был таким уж праведником. Мать этого человека была… – Арвид на секунду замялся, подбирая приличное слово в рамках своего воспитания.

– Женщина с низкой ответственностью, – подсказала я, и эти слова из «будущего» вылетели сами собой.

Арвид удивлённо замер, глядя на меня так, будто я вдруг заговорила на древнем наречии или открыла тайну мироздания.

– Линда… Ты постоянно удивляешь меня. Я никогда не слышал такого выражения, но оно… на редкость точное. Надо будет его запомнить.

Я едва сдержала улыбку, прикусив язык. «Знал бы ты, чему я могу тебя ещё научить», – промелькнуло в голове. Воспоминание о том, что произошло между нами совсем недавно, отозвалось новой волной тепла в животе.

– Продолжай, пожалуйста, – мягко попросила я.

– Йозеф родился в нищете, в самых гнилых портовых кварталах Бергенхольма. Его матерью была германка по фамилии Краузе. Она рано умерла, и парню пришлось взрослеть в подворотнях. Он связался с бандитскими группировками, которые контролировали чёрный рынок: контрабанда, нелегальный алкоголь, притоны… Весь тот мусор, который оседает на дне больших городов. Уж не знаю, как ему удалось выйти на отца, но он получил его поддержку. А когда Нильс пришёл к власти, Рёнсвальген стал для них «золотым дном».

Арвид сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки.

– Через государственные поставки и субсидии они годами отмывали деньги. Краузе не стал запираться, когда адвокат Томассен прижал его фактами и обрисовал перспективу виселицы. За обещание заменить казнь каторгой он сдал брата с потрохами. Рассказал, где Нильс отсиживается.

– И где же он был? – я затаила дыхание.

– На рыбацкой шхуне одного моряка, который промышлял нечестным заработком. Мы пробрались туда ночью. Начиналась гроза, небо то и дело расчерчивали молнии. Когда мы ворвались на борт, моряк сразу бросил оружие, но Нильс… Начал отстреливаться из укрытия. Когда у него кончились патроны, он выскочил на палубу, пытаясь прорваться к борту. Я приказал «не стрелять», хотел взять его живым для суда, но один из молодых полицейских… то ли с перепугу, то ли палец сорвался из-за дождя… Нажал на курок.

Муж на мгновение закрыл глаза.

– Пуля попала в грудь, и Петерсена отбросило за борт. Шторм был сильный. Когда его тело удалось подцепить баграми и поднять на палубу… он уже был мёртв.

Я невольно прижала руку к губам, представляя эту жуткую картину в сполохах молний. Человек, который держал в страхе поселение и едва не разрушил нашу жизнь, исчез в пучине так просто и страшно.

– А что будет с остальными? С теми, кто помогал им? – спросила я, прижимаясь к нему ещё крепче.

– Их ждёт суд, – отрезал Арвид, и в его голосе снова зазвучал металл хозяина этих земель. – А нам… нам стоит жить дальше. Нужно восстанавливать приют, строить школу, наводить порядок. Бургомистр выжал все соки из этой земли, моей земли. Больше я этого не допущу.

Я обняла его, чувствуя, как постепенно уходит напряжение из его плеч. Зло ушло, оставив после себя пепелище, но на нём мы обязательно построим нечто новое. Он замолчал, и я, ещё крепче прижавшись к нему, прошептала:

– Ты справишься со всем, Арвид. Потому что в твоих жилах течёт кровь великого ярла. Ты – граф, и твоя сила безгранична.

– Это не так, Линда. – Муж криво усмехнулся, и в этой улыбке было столько горечи, что у меня сжалось сердце. – Все эти легенды про древних воинов – лишь красивая сказка, придуманная, чтобы оправдать наше положение. Посмотри в мои глаза. Они чёрные, как сама ночь. Разве у истинных скандинавов бывают такие глаза? Моя прапрабабка согрешила с простым индусом, возможно, матросом с торгового судна. А легендарный Арне Корсмо просто проявил милосердие – взял её в жены, когда она бежала из плена с ребёнком на руках. Я могу гордиться титулом, который мой дед получил от короля за заслуги, но всё остальное… всё наследие Корсмо – лишь иллюзия, Линда.

Слова Арвида отозвались во мне почти физическим протестом. Я подскочила на кровати как ошпаренная.

– Нет! Ты катастрофически ошибаешься, и сейчас я тебе это докажу!

Я лихорадочно начала шарить ногами по полу, ища туфли, то и дело спотыкаясь в полумраке. Накинув на плечи шаль, я рванула к дверям, но на пороге обернулась. Арвид смотрел на меня с недоумением, приподнявшись на локтях.

– Ты – потомок великого человека. Пусть не того ярла из легенд, но того, о ком ты даже помыслить не смеешь. И поверь, тебе стоит гордиться этим родством. То, что я сейчас покажу, похоже на сказку, но это чистая правда. И… Арвид, тебе может показаться, что я что-то скрывала, но это не так. У меня просто не было возможности всё объяснить. Жди меня!

Не раздумывая ни секунды, выбежала из комнаты, слыша вслед его удивлённый возглас: «Куда ты в таком виде?!». Но меня уже было не остановить. Я неслась вверх по лестнице, буквально теряя тапки на ходу. На повороте я едва не сбила Хельгу. Она замерла как вкопанная, глядя на мой расхристанный вид и горящие глаза. В следующее мгновение её взгляд вспыхнул весёлыми искорками – она явно всё поняла. На ходу чмокнув её в щёку, я помчалась дальше.

В комнате первым делом бросилась к сундуку. Тетради не было. Меня накрыл ледяной ужас: неужели пропала? Но тут же память услужливо подсказала: я читала её перед сном. Кинувшись к кровати, я выудила дневник из-под подушки. Прижав его к груди, я попыталась выровнять дыхание и вернулась в спальню к мужу.

Я подошла к кровати и дрожащей рукой протянула ему старую тетрадь.

– Прочти это, мой Повелитель. Здесь ответы на все вопросы. Я сама получила их отсюда. Прости, что не отдала раньше, но… если бы я не прочитала эти строки, возможно, я никогда не стала бы твоей женой по-настоящему. Теперь ты – самый родной человек для меня в этом мире. Сейчас, и на все времена. Читай до конца. Я вернусь, когда ты будешь готов поговорить.

Арвид молча взял дневник, и его пальцы коснулись пожелтевших страниц. Не оборачиваясь, я вышла из комнаты. Сейчас ему нужно было остаться одному, чтобы принять правду, которая перевернёт его мир. И наконец-то узнать, кем он является на самом деле.

Глава 98

Я сидела перед зеркалом, машинально проводя гребнем по волосам. Мысли были там, за закрытой дверью его спальни. Прошло уже почти три часа с того момента, как я оставила Арвида наедине с дневником. Три часа тишины, которые тянулись для меня как целая вечность. Что он сейчас чувствует? Разбиты ли его сомнения или правда оказалась слишком тяжёлой ношей?

По дому уже поплыли дразнящие ароматы кофе, хлеба и жареного бекона. Время неумолимо близилось к завтраку. Дверь тихо отворилась, и вошла Аста. Она буквально светилась, а на губах играла заговорщическая улыбка. Присев рядом со мной, она прищурилась:

– Я заглядывала к тебе утром, но комната была пуста. – Она многозначительно повела бровью.

Я не смогла сдержать улыбки в ответ:

– Ну… я была у мужа, Аста. Что в этом такого удивительного?

Аста звонко рассмеялась, качнув головой:

– Ничего! Раз ты так спокойна, то и я только рада. Линда, я хотела с тобой поговорить… Капитан Магнус…

Я посмотрела на её сосредоточенное лицо и ласково перебила:

– Я знаю, Аста. Это слишком заметно, какие чувства вы друг к другу испытываете.

Она моментально вспыхнула и прижала ладони к горящим щекам.

– Ой… неужели так видно?

– Не волнуйся, дорогая. Магнус – достойный человек, – я накрыла её руку своей. – Я искренне надеюсь, что скоро он сделает тебе предложение. Мне бы этого очень хотелось. Ты видела его сегодня?

– Нет, он ещё не приходил, – она чуть разочарованно вздохнула, но тут же встряхнулась. – Пойдём вниз?

– Да, пора. Мне нужно перекинуться парой слов с Хельгой.

Мы спустились по широкой лестнице, и ещё в коридоре я услышала оживлённый гул голосов, доносившийся из столовой. «Неужели у нас гости? Наверное, это сержант или адвокат Томассен приехали с ранними вестями», – промелькнула у меня тревожная мысль. Сердце забилось чуть быстрее, предчувствуя новые проблемы.

Но когда мы переступили порог, я замерла на месте от неожиданности. За длинным столом собрались абсолютно все наши домочадцы. Это была редкая и удивительно мирная картина: дети, тесно прижавшись друг к другу, шептались и хихикали. Фрида сидела рядом с Йоханом – они о чём-то тихо и увлечённо беседовали. Было видно, что ей стало значительно лучше: бледность сменилась лёгким румянцем, а в глазах наконец-то появился живой блеск. К моему облегчению, за столом я увидела Лангарда – он благополучно вернулся.

Но моё внимание было приковано к главе стола. Там сидел Арвид. Увидев меня, он не просто кивнул, а уверенно встал, подчёркнуто медленно подошёл ко мне и, взяв мою ладонь, поцеловал руку. В его жесте было столько спокойной силы и благодарности, что у меня перехватило дыхание.

За столом мгновенно стало тихо. Я почувствовала, как по шее и щекам пополз предательский жар. Все переглянулись с такими красноречивыми улыбками, что стало ясно: новости в этом доме разносятся быстрее, чем запах утреннего кофе.

Муж бережно усадил меня на место хозяйки дома, но сам не спешил садиться.

– Прежде чем мы начнём завтрак, я должен сообщить вам важную весть, – глухо прозвучал его голос. – С Петерсеном покончено. Он мёртв. Этого человека и той угрозы, которую он нёс нашему дому и Рёнсвальгену, больше не существует.

По столовой пронёсся тихий вздох облегчения. Служанки охнули, Хельга перекрестилась, Фрида непроизвольно прижала руку к груди. Мужчины сурово смотрели перед собой, принимая известие как данность. Арвид выдержал паузу, давая новости осесть в сознании каждого. Он стоял, положив ладонь на спинку моего стула, словно обозначая границы своего мира, который намерен защищать.

– Но это ещё не всё, что я хотел сказать, – продолжил он. – Я бесконечно благодарен каждому, кто сидит за этим столом. Если бы не ваша преданность и поддержка, нам всем пришлось бы очень трудно в эти дни. Сейчас, глядя на вас, я вижу не просто слуг или помощников, а одну большую семью.

По столовой пробежала волна искреннего волнения. Я видела, как прослезилась Аста и как расправились плечи у Лангарда. Но тут Арвид слегка нахмурился, и его взгляд стал сухим и строгим. Он посмотрел на братьев в конце стола, и особенно долго – на Тура. Парень, который только что улыбался, сразу посерьёзнел.

– Однако это единство не означает, что подчинённость отменяется, – отчеканил Арвид. – Мои приказы должны исполняться беспрекословно. Лезть в самое пекло без команды – это не доблесть, а безрассудство, которое ставит под удар всех, кто рядом.

Тур заметно стушевался, его уши покраснели, и он опустил глаза в тарелку, не выдержав этого пронзительного взгляда.

– Да, ваша светлость… – негромко, но отчётливо произнёс он. – Я всё понял.

Арвид удовлетворённо кивнул и, наконец, сел. Напряжение тут же спало, сменившись уютным звоном приборов. Муж неспешно сообщил нам с Астой, что сейчас уезжает в ратушу. Смерть Петерсена и пожар в церкви вызвали серьёзную обеспокоенность консистории; адвокат уже отослал телефонограмму, и из Бергенхольма были вызваны представители следственных властей. Комиссия во главе с преподобным Олафсеном, оставалась в поселении, на неопределённый срок, чтобы составить все отчёты. Нам же, вместе с капитаном, предстояло отправиться в приют, чтобы оценить ущерб.

Я молча кивала, хотя мысли были далеко. Меня терзало состояние пастора и, несомненно, сохранность документов Катрины. Хотелось всё же надеяться, что бумаги не пострадали в огне.

Когда пришло время выезжать, Арвид подал мне руку, помогая забраться в экипаж. Его молчание по поводу дневника не давало мне покоя. Страх тонкой иглой колол сердце: а вдруг он решил, что моя внезапная нежность вызвана лишь тем, что он – потомок «Повелителя мира»? Мне отчаянно хотелось объяснить ему, что это не так. Что он стал мне дорог сам по себе, и я полюбила всей душой, как бы ни боялась признаться в этом раньше.

Задержав его пальцы в своей руке, я подняла взгляд:

– Арвид, мы так и не поговорили с тобой…

Он спокойно посмотрел в мои глаза, а затем, не обращая внимания на окружающих, прижал к себе. Его поцелуй, сначала в губы, а затем в лоб – был пропитан такой бесконечной нежностью, что у меня на глазах выступили слёзы.

– Всё потом, родная. Мы поговорим, как вернёмся, – прошептал он. – Я уже распорядился перенести твои вещи в мои покои. Мне невыносимо, когда тебя нет рядом – даже на минуту. Давай сделаем то, что должны, а вечером у нас будет время для разговоров.

Он приподнял бровь и по-доброму ухмыльнулся, добавив совсем тихо:

– И не только для них. Благословенный, дай мне сил дождаться вечера…

Улыбка сама собой расплылась у меня на лице. Я быстро поцеловала его в ответ и, чувствуя невероятную лёгкость, забралась в экипаж.

День снова закружил в своём стремительном ритме. Когда наш экипаж остановился у церкви, я была поражена: двор прихода был полон. Несмотря на ранний час, здесь уже копошились люди. Прихожане, верные своему пастырю, сплотились в едином порыве и разбирали завалы на пепелище. Холодный ночной дождь окончательно усмирил угли. На месте бывшего класса больше не было дыма, лишь чёрные остовы стен сиротливо тянулись вверх.

Капитан, не теряя ни минуты, взял командование на себя. Под его чётким, по-военному суровым руководством работа закипела ещё слаженнее. Мы с Астой прошли в здание приюта. Там пахло гарью и сыростью. Женщины молча и сосредоточенно укладывали в мешки промокшие детские вещи, игрушки и постельное бельё. Я подняла голову: крыши почти не осталось, сквозь прорехи виднелось небо, а деревянный пол безнадёжно разбух от ливня, который утих лишь к рассвету.

Вдруг я почувствовала осторожное прикосновение к рукаву. Обернувшись, я увидела фру Эстер.

– Графиня, хорошо, что вы здесь, я совсем растерялась, – тихо произнесла она, и в её глазах блеснула надежда. – Приезжал доктор от преподобного. Он привёз ключ от ящика стола в кабинете и записку для вас.

Дрожащими пальцами я развернула листок.

«Глубокоуважаемая фру Корсмо!

Прежде всего, молю вас о прощении. Моя беспечность и преступная рассеянность поставили вас под удар. Мне следовало быть осмотрительнее, как советовал ваш супруг, и не терять бдительности. Но радость от того, что женщина, которую я люблю, наконец обрела покой и безопасность, вскружила мне голову, заставив забыть об осторожности. Благодарю вас и господина Корсмо за то, что не остались в стороне и спасли Сигрид. Вы и мне помогли вспомнить, что я призван защищать свою паству не только словом, но и делом.

Графиня, бумаги, которые я обещал вам, лежат в третьем ящике моего стола. В этой круговерти я совершенно запамятовал, что отложил их туда сразу же. И снова я прошу вашего прощения. Пусть Благословенный поможет вам в этом богоугодном деле. С уважением, ваш вечный должник, Бьорн Торнесен».

Я подняла взгляд на Асту, чувствуя, как внутри натягивается струна предвкушения. Фру Эстер с понимающей улыбкой кивнула:

– Доктор на словах передал мне указания. Пойдёмте, я открою кабинет.

В кабинете пастора время словно замерло. Я почти бегом пересекла комнату, вставила ключ, рванула на себя ящик и извлекла заветную папку. Сердце колотилось. Лихорадочно просматривая бумаги, я передавала лист за листом подруге, и Аста с серьёзным видом вчитывалась в каждую строчку, раскладывая их на столе. Пожелтевшие письма без адресата, обрывки каких-то рисунков… Мы перечитали всё по нескольку раз, цепляясь за каждое слово, надеясь найти хоть ниточку, ведущую к тайне происхождения ребёнка. Но ничего… Глухая стена.

Наконец, в руках у меня осталось последнее – церковное свидетельство. Я глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь в руках, и начала медленно читать, ведя пальцем по строчкам. Каждое слово отдавалось глухим ударом.

«Свидетельство сие выдано по церковной книге. Дата рождения… крещения… Имя…Отец младенца не объявлен». И вот оно – имя матери.

Рене Бертран.

Это зацепило меня мгновенно и отозвалось в сознании смутным, тревожным эхом, будто я уже видела его на страницах какой-то книги или слышала в случайном разговоре. Память упрямо ускользала, дразня меня тенями прошлого. Ещё раз прочитав имя ребёнка, я нахмурилась и, не отрывая взгляда от документа, обратилась к фру Эстер, стоявшей у окна:

– Как полное имя девочки? – спросила я, и мой голос, на удивление, прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало от предчувствия.

Воспитательница лишь пожала плечами, не придавая значения моей настойчивости.

– Катрина Магнхилд Бертран, – буднично ответила она.

Я затаила дыхание, и в этот миг в моей голове что-то звонко щёлкнуло. Пазл сложился. Перед глазами всплыл полумрак гостиной, пляшущее пламя свечи и тихий голос, исполненный боли: «Её зовут Рене Бертран. Она иностранка. Художница. Невероятно утончённая…» Катрина – дочь той самой женщины? Француженки.

Всё сошлось. Каждая деталь встала на своё место, открывая картину, от которой захватывало дух. Я резко повернулась к ней.

– Вы не знаете, где сейчас капитан Лангард?

Фру Эстер выглянула во двор и указала рукой:

– Смотрите, вон он идёт с лопатой.

Я бросилась к окну. Рама поддалась не сразу, застряв в разбухшем дереве, но я дёрнула её изо всех сил. Магнус, почувствовав мой взгляд, поднял голову и вопросительно приподнял бровь. Я порывисто замахала ему, стараясь перекричать шум:

– Магнус! Пожалуйста, поднимитесь в кабинет пастора! Сейчас же!

Капитан ворвался в кабинет через пять минут. Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном – видимо, мой призыв заставил его не на шутку встревожиться. Лицо было испачкано, а в глазах застыл немой вопрос.

– Графиня, что случилось? – выдохнул он. – Что-то ещё произошло? Очередная беда?

Вместо ответа я молча протянула ему документ.

– Читайте, капитан, – тихо произнесла я. – Думаю, это именно то, что вы так долго и мучительно искали здесь, в Рёнсвальгене.

Прислонив лопату к стене, он взял свидетельство и впился взглядом в каллиграфические строчки. Прошло, наверное, не больше двух минут, но они казались бесконечными. Я видела, как Аста растерянно переводит взгляд с него на меня, безмолвно спрашивая о происходящем.

В этот момент Магнус резко оторвал взгляд от бумаги. Лицо мужчины побледнело, приобретая сероватый оттенок, а на лбу крупными каплями выступила испарина. Он покачнулся, словно от сильного удара. Одной рукой тяжело опёрся о стену, чтобы не упасть, а другой прижал свидетельство к груди. Глядя в пространство перед собой, он едва слышно, словно в бреду, произнёс:

– Катрина Магнхилд Бертранс… Благословенный… Она моя дочь.

***Магнхилд – сочетание имени Магнус (Магн) и Хилд, популярное среди женщин в скандинавских странах.

Магн – древнескандинавская форма имени Магнус, означающая "величественный", "величавый", "важный".

Хилд – часто встречающийся элемент в древних германских и скандинавских именах, означающий "битва", "бой", "борьба".

Глава 99

В этот момент из рук фру Эстер выскользнул глиняный горшок с геранью – тот самый, что она поспешно сняла с подоконника, когда я бросилась к окну. Звук разбитого сосуда и рассыпавшейся земли заставил нас вздрогнуть и вывел из оцепенения. Мы словно очнулись. Аста первой бросилась к столу, быстро налила воды из графина и подала Магнусу. Он принял стакан, и я заметила, как сильно дрожат его пальцы. Капитан, тяжело дыша, осушил его одним залпом.

Подруга повернулась ко мне, на её лице отразились недоумение и тревога.

– Что происходит? – тихо, но настойчиво спросила она. – Объясните мне.

Глубоко вдохнув, я почувствовала, как сердце всё ещё колотится, но мысли, наконец, выстраиваются в порядок.

– Я всё расскажу позже, Аста, – тихо произнесла я. – Или капитан сам поведает тебе обо всём.

Она снова посмотрела на мужчину, ища ответ в его глазах. Лангард медленно поднял на неё взгляд. В нём больше не было той непоколебимой уверенности, только глубокая растерянность.

– Катрина – моя дочь, – произнёс он, и его голос сорвался. – В этом сомнений нет. Это невероятно… Я прочесал всё поселение, объезжал близкие деревни, расспрашивал людей. Искал хоть какую-то ниточку, чтобы узнать о женщине, которую когда-то любил. Надеялся выяснить хоть что-то… А нашёл дочь. И где? В доме моего лучшего друга. Линда, Аста, вы сами привели её ко мне, проявив доброту и милосердие, взяв на воспитание. А я был слеп. Мне и в голову не приходило, что наша история с Рене могла иметь продолжение.

Он начал мерить кабинет шагами, словно человек, пытающийся осознать масштаб открывшейся истины. Затем нервно провёл рукой по волосам и тихо добавил:

– Иногда, когда я смотрел на неё, у меня ныло сердце. Странное чувство… будто я давно её знаю. Эта ямочка на щеке, когда она смеётся… То, как она замирает, когда хочет сказать что-то по-настоящему важное. Или как сияет, показывая свои рисунки… это же всё черты её матери. И мои…

Как я ни старалась сдерживать себя, всё же на глаза навернулись слёзы. Я видела, как Аста потрясённо всхлипнула, прикрыв рот ладонью. Фру Эстер, что-то шепча – то ли молитву, то ли слова утешения, – наклонилась и начала собирать осколки горшка, смахивая влагу с лица.

Вдруг Магнус замер. В его голосе прорезалась мучительная неуверенность:

– Но как… как мне сказать ей об этом? Как объяснить маленькому ребёнку, что отца не было – и вдруг он появился? Что мама растила её одна… а где был я? Почему меня не было рядом?

Я подошла к нему и мягко коснулась его рукава.

У неё, должно быть, были свои причины, о которых она предпочла умолчать, и теперь нам уже не узнать их. Но сейчас важно лишь одно: в вашей жизни появилось великое благословение – ваша дочь.

– Не терзайте себя, Магнус. Это был не ваш выбор. Так решила Рене. Должно быть, у неё были свои причины, о которых она предпочла умолчать, и теперь нам уже не узнать их. Но сейчас важно лишь одно: в вашей жизни появилось великое благословение – ваша дочь. Плоть от плоти и новый смысл жизни. Прошлое уже не изменить, но будущее Катрины теперь в ваших руках. Я помогу всё объяснить ей, обещаю. Это будет нетрудно, она уже привязана к вам всем сердцем, потому что вы – хороший человек.

Магнус глубоко вздохнул и накрыл мою ладонь своей.

– Да… вы правы. Прошу, давайте вернёмся домой. Мне не терпится обнять её… теперь уже на правах отца.

Я быстро собрала все бумаги, касающиеся девочки, в папку и взглянула на воспитательницу:

– Фру Эстер, я забираю документы, чтобы показать их графу. Как только пастор Бьорн поправится, мы сразу начнём процесс о признании отцовства.

– В который раз убеждаюсь, что Благословенный велик в своих промыслах, – смиренно кивнула она.

Дорога домой прошла в молчании. Капитан неотрывно смотрел в окно экипажа, погруженный в свои думы. Аста не сводила с него встревоженного взгляда, и я лишь ободряюще сжала её руку.

Когда мы вошли в дом, нас встретила непривычная тишина. Это было послеобеденное время, и Эммы с Эриком нигде не было видно. Скорее всего, Марта уже увела их на дневной сон. Девочка как-то рассказывала мне, что в приюте многие дети с удовольствием спали в эти часы, но сама она в последнее время старалась больше проводить время со взрослыми. Видимо, это давало ей то самое бесценное ощущение дома и семьи, которого была лишена.

Мы зашли в столовую. Там, в тёплом свете лампы, Катрина с Улафом увлечённо играли в деревянные шашки. Старик, хитро прищурившись, явно поддавался ей, а она тихонько хихикала, когда ей удавалось «съесть» его фигуру. Хельга сидела рядом, мерно постукивая спицами. Эти звуки в тишине дома казались самыми мирными на свете.

Магнус замер в дверях. Я видела, как он глубоко вздохнул, собираясь с духом, и медленно вошёл в комнату.

– Катрина… – негромко позвал он. Его голос, обычно командный и твёрдый, сейчас надломился.

Малышка обернулась, её личико озарилось улыбкой, она спрыгнула со стула и подбежала к нам.

– Капитан! Фру Линда! А я почти обыграла Улафа! Посмотрите!

Но вдруг заметив серьёзный вид капитана, затихла. Магнус опустился перед ней на колено, бережно взял её маленькую ладошку в свою и тихо заговорил:

– Катрина, милая… Мне нужно сказать тебе кое-что очень важное. Знаешь, много лет назад я был знаком с твоей мамой. Но так случилось, что жизнь разлучила нас, и мы потеряли друг друга. Мне сказали, что она уехала в Рёнсвальген, и все эти годы я искал её. Просто хотел узнать, всё ли у неё в порядке…

Он на мгновение замолчал, сглотнув комок в горле.

– Но сегодня произошло настоящее чудо. Пастор передал госпоже графине бумаги. И твоё свидетельство. Она дала мне его прочесть, и теперь я точно знаю… Ты моя дочь, а я твой отец.

Девочка замерла, её глаза округлились, а рука с зажатой в ней шашкой так и застыла в воздухе. Она перевела растерянный взгляд на меня, ища подтверждения.

– Это правда, Катрина, – мягко сказала я, подходя ближе. – Капитан Магнус – твой папа. Теперь вы всегда будете вместе.

Катрина ещё секунду смотрела на него, а потом, внезапно и порывисто, бросилась ему на шею, пряча лицо на его груди. Магнус зажмурился, крепко прижимая к себе своё обретённое сокровище.

Хельга, окончательно позабыв о вязании, уронила его на пол и то и дело утирала глаза краем фартука. Улаф молча погладил её по плечу, и я видела, как по его щеке тоже скатилась слеза. Катрина, не отрывая взгляда от Магнуса, тихо, почти шёпотом, спросила:

– Значит… я больше никогда не вернусь в приют?

Лангард решительно покачал головой.

– Никогда. Мы будем жить с тобой в большом и красивом доме в Бергенхольме.

Он встал и ласково погладил её по голове. Но Катрина вдруг посмотрела на Асту, стоявшую в дверном проёме. Девочка подошла к моей подруге, взяла её за руку и потянула к капитану.

– Без фрёкен Асты я не поеду! – твёрдо заявила она. – Давайте заберём её с собой!

Магнус на мгновение растерялся, а затем по дому прокатился его громовой, искренний смех. Аста, услышав это, вспыхнула до корней волос и замерла, широко раскрыв глаза.

– Конечно, заберём, если она не против, – он вдруг стал очень серьёзным. – Но тогда нужно, чтобы она согласилась выйти за меня замуж. Я хотел сделать предложение позже, но, кажется, лучшего момента не найти.

В дверях уже столпились Ингер, Марта, Фрида и Ханна – весь дом замер в ожидании. Магнус кивнул и быстро вышел. Вскоре я услышала, как хлопнула входная дверь. Аста побледнела. Мы переглядывались, не понимая, что происходит, пока в дверях не показался Арвид, а за ним – сияющий Лангард.

– Не говорите мне, что снова что-то случилось! – воскликнул муж, глядя на наши заплаканные лица.

– Случилось! – выкрикнула Катрина. – Капитан – мой папа, а фрёкен Аста выходит за него замуж!

Пока Арвид пытался осознать этот поток информации, Магнус подошёл к Асте, взял её за руку и обернулся к нам.

– Арвид, мой дорогой друг, и вы, графиня… Я хотел писать Ларсу Стормеру, как её опекуну, но не желаю больше ждать. Вы – её семья. Граф Корсмо, графиня Линда, я прошу руки вашей родственницы Асты Ольсен.

Внутри меня всё ликовало. Хотелось крикнуть: «Да женитесь уже, плодитесь и размножайтесь!», но я сдержалась. Арвид взглянул на меня, я счастливо кивнула. Тогда он усмехнулся:

– Если такова её воля – я не стану возражать.

Муж слегка толкнул меня в бок, мол, твоя очередь. Все затаили дыхание.

«Что я должна сказать?» – пронеслось в голове. Я лихорадочно пыталась вспомнить всё, что когда-либо читала о норвежском сватовстве. Какие слова приняты? Какой этикет? Аста негромко кашлянула, красноречиво поглядывая в мою сторону. Тишина стала почти осязаемой.

Что же сказать?

Я прикрыла на мгновение глаза, отпуская лишние мысли, и нужные слова сами собой сложились в голове, словно их нашептал сам дух этого старого дома. Шагнув вперёд, я посмотрела Магнусу в глаза.

– Отдам её со спокойным сердцем, если моя сестра будет счастлива, – произнесла я, и голос слегка дрогнул. – Пусть Благословенный хранит вас обоих.

Одобрительный гул пронёсся по комнате. Хельга перекрестилась, а служанки зашептались, вытирая слёзы. Магнус низко поклонился нам, выражая почтение, а затем повернулся к невесте и раскрыл ладонь – на ней ярко блеснуло кольцо.

– Я пришёл не только со словами. Если вы примете моё предложение – примите и это.

Аста медленно протянула руку.

– Да.

Когда он надел кольцо на её левую руку, в моей голове всплыло. Ещё со средневековья считалось, что от безымянного пальца левой руки идёт – «жила любви», прямая дорога к сердцу. Это было и помолвочное, и свадебное кольцо одновременно – знак окончательного решения. В ту же секунду все бросились поздравлять их, а Катрина, сияя, обхватила обоих за ноги.

Арвид наклонился к моему уху:

– Ты можешь мне объяснить, что здесь происходит?

– Обязательно, – улыбнулась я. – Но сначала я распоряжусь об обеде.

– Я не голоден, – он мягко, но настойчиво потянул меня в коридор. – Пойдём в наши покои. Ты расскажешь мне всё прямо сейчас.

Глава 100

Мы ещё немного понаблюдали за всеобщей радостью и потихоньку ускользнули в свою комнату. Как только за нами закрылась дверь, я помогла Арвиду снять сюртук. Он тут же развернулся и заключил меня в свои объятия. Его поцелуи становились всё более настойчивыми, дыхание прерывалось, и я, утопая в этой внезапной страсти, едва нашла в себе силы прошептать:

– Арвид, постой… дом полон народу, в любой момент могут постучать.

Он нехотя оторвался от моих губ, в его глазах всё ещё плясали искры.

– Жаль, что сейчас не вечер. Я едва могу дождаться сумерек, – выдохнул он.

Я чуть отпрянула, поправляя сбившуюся причёску, и задала вопрос, который мучил меня с самого утра:

– Ты… ты всё прочитал в том дневнике?

Арвид мгновенно посерьёзнел.

– Да. Прочитал всё. Но мне до сих пор непонятно, где ты нашла эту тетрадь?

Я пожала плечами и рассказала, как наткнулась на неё в старом шкафу, когда только приехала и осматривала комнаты. Арвид задумчиво пробормотал, что нужно будет уточнить у Хельги. Скорее всего, когда в подвале обустраивали ванную, старые вещи сжигали, а бумаги переносили наверх, и эта тетрадь чудом уцелела, не угодив в печь.

– Откровения прапрабабушки потрясли меня, – продолжил он, глядя куда-то поверх моей головы. – Сколько же ей пришлось пережить, прежде чем она обрела покой здесь, в Норвегии.

– Теперь ты понимаешь, чьим потомком являешься? – осторожно спросила я.

Арвид кивнул, и в его взгляде на миг промелькнул отблеск далёких предков – гордых и властных правителей Востока. В моём воображении вдруг возникла странная картина: Арвид на троне в золотых одеждах, а перед ним танцуют девушки из гарема… Эта мысль больно уколола. Мне совсем не понравилось такое видение, но муж, словно почувствовав моё замешательство, притянул к себе.

– Знаешь, когда осознал, что во мне течёт кровь Великих Моголов, я даже на минуту возгордился. Представил себе, что мог бы самолично посетить Индию, добившись от короля этой экспедиции. Но потом вспомнил, сколько поколений прошло. Шесть? Восемь? И сейчас те земли под властью британской короны.

Я прикрыла глаза. Значит, в этой реальности история идёт почти так же, как в моём мире. Сдвиги незначительны. Арвид тем временем продолжал, и его голос звучал всё увереннее:

– Я благодарен тебе за это открытие. Теперь всё встало на свои места: мои стремления, это вечное чувство справедливости… Но одно, я понял точно: мне ближе моя история. Прежде всего, я Корсмо, и благодарю Благословенного за тебя, за любовь, что ты мне подарила, и за наших будущих детей. Имей в виду, я хочу, чтобы их было много. В детстве мне всегда не хватало брата или сестры, слишком одиноко ребёнку одному.

Я улыбнулась, и сама подставила губы для поцелуя.

– Я тоже хочу много детей. Очень много.

Арвид посмотрел вверх и что-то тихо пробормотал – я не знала, кого он благодарил и о чём просил, но в ту минуту я просила моего Господа о том же самом. Мы стояли у окна, он обнимал меня, и я чувствовала себя защищённой, как никогда в жизни. Всё, что произошло со мной, казалось странным, невероятным, но таким правильным. Если бы мне сейчас предложили вернуться назад, я бы упиралась руками и ногами. Здесь, на берегу северного моря, среди этих лесов и искренних людей, я наконец-то обрела покой и своё истинное место.

– Пусть первым родится сын, – прошептала я, прижимаясь к его груди. – Мы назовём его Арне.

Арвид согласно кивнул, целуя меня в лоб.

– А потом будет девочка, – продолжила я, и имя само сорвалось с губ. – Мы назовём её Хельга. Хельга Корсмо – звучит очень благородно.

Муж негромко рассмеялся:

– А потом она выйдет замуж и станет какой-нибудь фру Солберг, Эриксен или… Андерсен.

При звуке последней фамилии я вздрогнула так, словно меня ударило током. Хельга Андерсен. Моя тётя. Та самая, чьё наследство привело меня в старый дом, где случилось то роковое падение. Неужели это возможно, и моя нерожденная дочь здесь, станет моей тётей там, спустя столетие? Вселенная словно соткана из невидимых нитей, непостижимых для человеческого разума. Мысли взрывались тысячью вариантов. Неужели тётя Хельга после своей смерти сделала всё, чтобы я оказалась именно здесь, в этом времени, рядом с ним?

– Арвид, – я постаралась взять себя в руки, – Аннели писала в дневнике про компас, который английский капитан отдал Сигурду. Ты что-то знаешь о нём?

Муж внимательно посмотрел на меня, отступил к сейфу и, щёлкнув замком, достал старинную вещь. Он бережно вложил её в мои ладони. Это был тяжёлый, потемневший от времени прибор.

– Вот настоящее наследие, – тихо сказал он. – Этот компас всегда указывает путь домой, где бы ты ни находился, к истинному счастью и любви. Он передаётся из поколения в поколение и ни разу не подводил. Только люди с чистой душой могут им пользоваться. Теперь я знаю его историю и воспитаю нашего сына так, чтобы в его руках стрелка продолжала работать.

Я смотрела на компас как заворожённая, чувствуя исходящее от него тепло веков. Арвид тем временем достал из ящика стола футляр и небольшую коробку.

– У меня есть подарки для тебя, – улыбнулся он.

Из футляра он достал изящный индийский браслет-манжету. Его поверхность была искусно выкована так, будто имитировала дорогую ткань или ковровое полотно. Когда он застегнул его на моей руке, я невольно произнесла:

– Разные нити вплетаются в узор, но главное – увидеть весь ковёр…

– Да, – эхом отозвался он. – Но это не всё.

Он открыл коробку и достал два стеклянных шара. Волна воспоминаний накрыла меня: лестница в моём мире, старый дневник и точно такой же шар… Я потрясла один из них, и внутри закружились крошечные домики в снежном вихре. Арвид протянул мне второй. В нём вместо домиков была миниатюрная книга, чьи листы взлетали и переворачивались при каждом движении.

В этот миг перед глазами пронеслись видения: Люся, мужчина в богатом восточном уборе с угольно-чёрными глазами, белокурая девушка, капитан со шрамом и маленький смуглый мальчик с глазами-оливками, крепко сжимающий тот самый компас. Прошлое и будущее слились в одну точку.

Арвид взял моё лицо в свои ладони, и в его глазах была такая нежность, что у меня перехватило дыхание.

– Ты дана мне в дар судьбой, – прошептал он. – Я бесконечно жалею, что, сослав тебя сюда вначале, потерял столько драгоценного времени. Я думал, забуду тебя, но ты сделала всё, чтобы я вспомнил и понял, что значит быть любимым. Прости меня, моя забытая жена… И позволь мне любить тебя снова.

Посмотрев в его родные глаза, я почувствовала, как по щеке катится слеза облегчения и абсолютного счастья.

– Повелитель моего сердца, – выдохнула я. – Так должно было произойти… Я люблю тебя и буду любить всегда. Сейчас и на все времена.

Эпилог

Шестнадцать лет спустя…

Я сидела на просторном балконе нашего дома в Бергенхольме, и солёный морской бриз ласково перебирал выбившиеся из причёски пряди. День выдался ослепительно солнечным, из тех, что в Норвегии ценятся на вес золота. Я медленно опустилась в плетёное кресло, невольно придерживая поясницу. Четвёртая беременность ощущалась совсем иначе, чем первые. Тело стало тяжелее, а движения размереннее. Мой живот был настолько велик, что я всерьёз опасалась: а вдруг снова двойня? После Арнольда и Хельги я знала, что Благословенный любит преподносить сюрпризы.

Взгляд скользнул по бухте. Там, вдали, виднелись мачты кораблей, и где-то среди них был наш первенец. Арне. Ему только исполнилось пятнадцать, но он уже выглядел как настоящий мужчина. Глядя на него, я видела Арвида: те же широкие плечи, волевой подбородок и пронзительные тёмные глаза в обрамлении светлых волос. Он был очень серьёзен и уже год успешно грыз гранит науки в Морской академии, где теперь преподавал Магнус. Этот вечный странник морей, оставил судоходство и стал учить курсантов морскому делу.

Дружба Арне с сыном капитана, Оскаром Лангардом, была для меня живым напоминанием о той нерушимой мужской верности, что связывала их отцов. Наблюдая за ними со стороны, я видела ту же безмолвную поддержку, понимание с полуслова и готовность стоять друг за друга горой. Это была не просто мальчишеская привязанность, а какой-то родовой код, передавшийся им по наследству вместе с именами и фамилиями.

Второй наш сын, тринадцатилетний Арвей – буквально бредил морем и не мог дождаться следующего года, чтобы последовать за братом. Он много читал, задавал вопросы, иногда спорил со мной о вещах, которые, казалось бы, были ему ещё не по возрасту. Я видела в нём будущего стратега, человека, который будет не только плыть, но и прокладывать путь.

В саду раздавался звонкий смех младших. Наши десятилетние двойняшки были как две стороны одной медали. Арнольд – вдумчивый, аккуратный, всегда с книгой или чертежом в руках. И Хельга – вихрь в юбке, мой маленький «сорванец». Она обладала удивительным талантом втягивать брата в самые невероятные авантюры, а когда я пыталась призвать её к порядку, лишь лукаво щурилась. Училась сносно, без особого энтузиазма, и однажды, пожав плечами, заявила мне:

– Зачем мне всё это? Женщине достаточно удачно выйти замуж. Я обязательно найду себе такого, как папа.

За такие речи ей, конечно, доставалось. Я могла быть строгой и не собиралась поощрять подобные взгляды. Муж, напротив, только смеялся и смотрел на дочь с нескрываемым обожанием. Он потакал ей почти во всём, и нам приходилось спорить о воспитании и образовании. Иногда эти споры казались мне бесконечными, но в одном мы сходились всегда: любовь к нашим детям у него была всепоглощающей.

В этом Арвида полностью поддерживала его мать, Ингрид. Она часто приезжала к нам в гости или забирала младших к себе, позволяя мне немного перевести дух. Со свекровью у нас сложились ровные, спокойные отношения, без натянутости и скрытого соперничества. Со временем она даже начала испытывать ко мне какое-то подобие привязанности. Особенно после того, как король пригласил нас с Арвидом на аудиенцию.

До сих пор помню тот день. Величественный зал, внимательный взгляд монарха, точные вопросы. Мы рассказывали о развитии Рёнсвальгена, постройке школы, и первых результатах. Я говорила спокойно, уверенно, словно делала это всю жизнь. Он внимательно слушал, а затем попросил подготовить письменные предложения для министров. И пообещал, что мои рекомендации будут учтены при образовательной реформе.

Король был удивлён и, как мне показалось, искренне восхищён моими познаниями.

– Ваш опыт представляется мне особенно ценным, – сказал он, а затем, взглянув на Арвида, добавил: – Вы можете гордиться тем, что сделала ваша жена.

Эти слова я запомнила навсегда. Возможно, именно тогда я окончательно поверила, что всё пережитое мной имело смысл.

Магнус и Аста поселились совсем рядом, и наши судьбы окончательно сплелись в одну общую историю. Я до сих пор с теплотой вспоминаю их венчание: пастор Бьорн, едва оправившись, стоял у алтаря, и его голос, хоть и немного охрипший, звучал торжественно и уверенно. За тот короткий срок, что прошёл после пожара, мы всем миром восстановили приют. Люди приходили сами, без принуждения: кто с инструментами, а кто-то просто с готовностью работать от зари до темноты. Чуть поодаль выросло просторное здание на несколько классов – светлое, крепкое, с большими окнами. Средств было вложено немало, но мы с мужем ни разу не пожалели об этом. На собрании прихожане сами решали, кто будет учить детей, и желающих оказалось удивительно много. Даже трое мужчин вызвались стать учителями, и это было для меня символом нового веяния.

В это же время в поселение вернулась Сигрид в сопровождении отца. Мы уговаривали их остановиться у нас, но они предпочли постоялый двор, ожидая решения. После следствия всё имущество и счета Петерсена были конфискованы в пользу государства, и Сигрид участвовала в деле как потерпевшая. Бывшего бургомистра похоронил его старый отец, который отвёз тело в столицу. Этот сухой и сдержанный человек потерял сразу двух сыновей. Йозеф Краузе вряд ли долго протянул – это было очевидно. Я старалась не думать об этом и никогда не спрашивала Арвида, какое именно наказание он понёс. Виселица или каторга – разницы для меня не было. Оба исхода казались одинаково страшными.

Дом Нильса, стоявший на земле моего мужа, по праву перешёл Арвиду. Он хотел вернуть его Сигрид, но женщина отказалась. Слишком много боли и унижений хранили его стены. Тогда муж поступил так, как счёл справедливым: продал дом человеку, который переделал его в доходный, половину вырученных средств пожертвовал приюту, а вторую вложил в строительство полноценного порта.

Рёнсвальген менялся на глазах. Он рос, расцветал, наполнялся голосами и надеждами. Появлялись рабочие места, люди приезжали, строили дома, открывали лавки. Теперь это было уже не просто поселение, а живой прибрежный городок, где суда останавливались, чтобы пополнить запасы или починить повреждения. Иногда я ловила себя на мысли, что не узнаю́ того места, куда мы с Астой когда-то приехали впервые.

Сигрид и пастор поженились спустя полгода. Они остались в поселении, и она сразу взяла на себя часть забот о приходе и пастве. Теперь к ней уважительно обращались «фру пастор», и поначалу это ужасно смешило меня. Я каждый раз ловила себя на том, что улыбаюсь, слыша это обращение. У них родились три дочери-погодки, и дом их всегда был полон шума, смеха и вечной суеты.

Мы часто виделись, когда они с мужем приезжали в столицу по церковным делам или навещали пожилых родителей. Я тут же уводила Сигрид вглубь дома, отправляла посыльного с запиской к Асте, и мы устраивали весёлое чаепитие. Нам было о чём поговорить. Иногда, позволив себе немного вина или ликёра, мы обсуждали детей, мужей и жизнь вообще. Мы смеялись над проделками одних и многозначительно переглядывались, предпочитая молчать о проделках других.

Иногда к нам присоединялась Катрина, которая выросла в удивительно утончённую, красивую девушку, и каждый раз, глядя на неё, у меня замирало сердце. В ней было что-то от французской актрисы Марион Котийяр в юности – та же хрупкая выразительность и глубина взгляда. Замуж пока не собиралась, хотя за ней ухаживал молодой адвокат – достойный, воспитанный человек из хорошей семьи. Она училась в Академии искусств, и гены матери-художницы явно давали о себе знать. Катрина рисовала всё: дома, людей, улицы, мгновения. Часто, слушая наши разговоры, она тихо сидела в углу и водила карандашом, накидывая зарисовки. У меня их скопилось великое множество, и каждый был дорог по-своему.

Между Катриной и Астой установилась особая связь, та редкая близость и понимание, которые бывают между матерью и дочерью. Порой мы удивлялись, насколько эта связь казалась естественной, будто бы они были родными по крови.Аста гордилась ею безмерно и любила искренне, без условий.

В такие моменты я иногда думала о женщине, которая считалась моей матерью в этом мире. Фру Сигне так и не стала частью нашей жизни. Она выбрала иной путь, полностью посвятив себя вере, и ушла в монастырь. Отец отпустил её почти без сожаления. Они и в самом деле были чужими людьми, связанными лишь формальностями прошлого.

Ларс Стормер постарел. Он отошёл от дел, объединив свои активы с баснословным капиталом моего мужа, и теперь вся продукция его фабрик выходила под единым лейблом – «Стормер и Корсмо». Отец занялся здоровьем, заметно похудел, много путешествовал и часто заезжал к нам между поездками. Он с особой гордостью смотрел на наших сыновей, а в последний приезд с умилением поглядывал на мой живот, радуясь, что дело всей его жизни однажды перейдёт в руки многочисленных внуков.

Хельга жила с нами уже полгода. После смерти Улафа мы с большим трудом уговорили её переехать в Бергенхольм. Она тяжело переживала утрату, и мы всерьёз опасались за её здоровье. Я не стеснялась давить на жалость – рассказывала, как трудно даётся беременность, и что мне обязательно понадобится её помощь после рождения младенца. Хельга долго ворчала, сопротивлялась, но в итоге сдалась и уехала с нами, оставив дом на Йохана и Фриду. Они тоже нашли свою позднюю любовь в нашем доме, и тихо жили, оберегая друг друга. Я ещё раз убедилась: этому чувству действительно покорны все возрасты. Когда маяк, наконец, починили, Йохан с облегчением передал службу приезжему мужчине с семьёй. Те были ему безмерно благодарны.

Марта осталась в поселении. Она вышла замуж за сына печника и рожала дочерей одну за другой, не теряя надежды подарить мужу наследника – того, кому можно было бы передать ремесло. Ингер, Ханна и Йенс уехали с нами, на них держался весь наш дом. Тор и Тур, повзрослев, выучившись и обзаведясь семьями, стали совладельцами нескольких конюшен. Очереди за их лошадьми выстраивались заранее – родословные животных были безупречны. Они забрали младшую сестру из деревни после смерти матери и позаботились о её будущем, выдав замуж за достойного человека.

Я смотрела на залив, и мысли, подобно волне, уносили меня в прошлое. Вспоминала каждый день, прожитый здесь, в этой суровой, но ставшей мне бесконечно родной северной стране. Жизнь в Бергенхольме принесла мне столько счастья, сколько я, кажется, не смела просить у судьбы в своих самых смелых мечтах.

С моря внезапно подул резкий, прохладный ветер, и я невольно поёжилась, плотнее прижимая руки к груди. Погода здесь всегда оставалась непредсказуемой: то ласкала нежным солнцем, то внезапно обдавала солёным холодом фьордов. За спиной мягко скрипнула дверь, и на балконе появился муж. В своём синем форменном сюртуке он выглядел так же статно и уверенно, как и в день нашей первой встречи в Рёнсвальгене. Годы были к нему милостивы: Арвид почти не изменился, разве что у глаз прибавилось несколько глубоких морщинок – свидетельство мудрости и тех забот, что он нёс на своих плечах.

Он бережно укрыл мои плечи шалью, а затем, подав руку, помог подняться из кресла. Его ладонь была тёплой и надёжной.

– Как сегодня ведёт себя мой сын? – с тихой улыбкой спросил он, глядя на меня с той бесконечной любовью, от которой в груди до сих пор становилось тесно. – Не слишком пинает маму?

Я притворно вздохнула и посмотрела на него с нарочитой жалостью:

– Дорогой, мне кажется, их снова двое. И они пинаются совершенно не останавливаясь, словно устраивают там внутри состязания. Всё, Арвид, я заявляю со всей ответственностью – это моя последняя беременность.

Муж лукаво приподнял бровь и тихо засмеялся. Этот смех был моим любимым звуком во всём мире.

– Помнится, когда-то ты была совсем не против того, чтобы в нашем доме было много детей, – подразнил он меня.

Я лишь возмущённо фыркнула, поудобнее устраиваясь в его объятиях.

– Кто же знал, что твоя прапрабабка Аннели передаст нам по наследству свою удивительную способность к рождению близнецов? Это вовсе не моя вина, что они множатся с таким завидным усердием!

– Значит, род Корсмо просто следует своей судьбе, – сказал он задумчиво.

Мы оба замолчали, глядя на то, как солнце медленно тонет в свинцовых водах залива, окрашивая горизонт в пурпур. Прислонившись головой к плечу мужа, я вдыхала запах моря.

– Знаешь, – тихо сказала я, – если бы мне когда-то сказали, что счастье может быть таким… простым. Я бы не поверила.

Арвид наклонился и поцеловал меня в висок.

– Оно не простое, – ответил он. – Оно наше. Потому и настоящее.

Я улыбнулась. Внизу хлопнула дверь, раздались голоса детей – они спорили, смеялись. Наш дом жил, дышал, наполнялся звуками, которые когда-то казались мне несбыточной мечтой…

Моё прошлое в другом мире, казалось, теперь лишь прочитанной когда-то книгой, а здесь, я наконец-то обрела свою настоящую подлинность. Я была женой, матерью и женщиной, которая сумела изменить судьбу целого края. И пока рука Арвида лежала на моём плече, я знала: что бы ни принесло нам завтрашнее утро, мы встретим его вместе. В этом времени. В этом доме. Навсегда.

Прожив не одну жизнь, я видела разные времена и судьбы. Но именно сейчас, стоя на этом балконе, я чувствовала: эту – проживаю правильно. Я нащупала в глубоком кармане платья небольшой дневник в кожаном переплёте. Вот уже несколько лет я пополняю его своими мыслями. И если когда-нибудь, через столетия, кто-то откроет мою рукопись и прочтёт эти строки, я хочу, чтобы он понял главное: даже самый долгий и трудный путь, приводит домой, если в конце тебя ждут любящие руки и детский смех.

Конец.