Карета остановилась резко, меня швырнуло вперёд, и я выдохнула так, будто не дышала все два дня.

Собственно, я и правда почти не дышала. Два дня я тряслась по шотландским дорогам, которые, кажется, не ремонтировали со времён Вильгельма Завоевателя, в экипаже, который каретой не назвал бы даже кучер.

Скрипучий расшатанный ящик на колёсах трещал на каждом ухабе; изнутри его обили чем-то, что когда-то, вероятно, было бархатом, а теперь напоминало шкуру облезлого кота.

На каждой кочке — а кочки тут шли сплошной стеной, без перерыва, будто дорогу нарочно мостили так, чтобы вытрясти душу, — меня подбрасывало, зубы клацали, а копчик отзывался тупой злой болью. В двадцать первом веке я бы написала жалобу. Здесь писать было некому.

Матушка напротив тоже шумно выдохнула, обмахнулась ладонью и посмотрела на меня.

И от этого взгляда мне стало хуже, чем от любой кочки.

В её маленьких выцветших глазах стояло столько терпеливой, бесхитростной, безусловной любви, что мне захотелось отвернуться. Она смотрела на меня так, как может смотреть только мать на единственную дочь, и в этом взгляде было всё: гордость, нежность, тревога, надежда.

Она думала, что видит свою Лиззи. Девочку, которую носила, рожала, выкармливала, баюкала, растила. Не зная, не догадываясь, что в этом невысоком теле давно обжилась чужая женщина из другого века, которая до сих пор не привыкла ни к Шотландии, ни к овсянке, ни к ней.

Мне стало неловко. Каждый раз становилось неловко, и я каждый раз не знала, куда деть глаза.

— Лизи, поправь волосы, — мягко шепнула она.

Я послушалась и торопливо заправила за уши жёсткие рыжие пряди, которые вечно лезли куда не просят. Волосы Лиззи Макгрегор жили собственной жизнью и не подчинялись ни гребню, ни шпилькам, ни здравому смыслу. За три месяца я так и не научилась с ними обращаться.

Потом я одёрнула серое застиранное платье; локти на нём давно заштопали, и всё равно оно оставалось единственным сносным из трёх имеющихся, да и то лишь по очень щедрым меркам.

Дверца распахнулась, кучер подал руку, и я спустилась на землю, полной грудью вдохнув свежий воздух, пахнущий травой и мокрым камнем. Потом обернулась и протянула руку матери.

Леди Эмма Макгрегор приняла мою ладонь, и её короткие тёплые пальцы привычно сомкнулись на моём запястье. Она тяжело спустилась, грузно перекатилась через ступеньку и крякнула на выдохе, а я подставила плечо, потому что уже знала: у неё болели колени, спина, бёдра, да и вообще болело всё. Ей было пятьдесят восемь, а выглядела она на все семьдесят, и дело тут было не в жестокости, а просто в девятнадцатом веке женщины изнашивались быстрее.

Она коснулась моей щеки тёплыми чуть влажными губами и шепнула:

— Красавица.

Я не отшатнулась. Хотела, но не отшатнулась; удержалась, только чуть отвернула лицо, будто поправляла шляпку, и мягко перехватила её руку, чтобы вести вперёд.

Красавица. Господи. Я видела себя в зеркале — вернее, в мутном, покрытом пятнами обломке зеркала, который висел в спальне Лиззи. Курносый чуть длинноватый нос задирался так, словно его владелица всё время к чему-то принюхивалась. Веснушки щедро рассыпались по лицу, шее, груди и рукам, будто кто-то тряхнул кистью с рыжей краской. Светлые глаза были бы даже ничего, если бы не рыжие ресницы — длинные, тонкие, похожие, уж простите, на тараканьи лапки. И волосы — те самые волосы — торчали во все стороны, жёсткие, как проволока, и не желали ложиться как надо.

У нас про таких говорят: простушка. Хорошее слово. Точное.

Но мать смотрела на меня и видела красавицу, и спорить с этим было невозможно и не нужно.

Мы прошли несколько шагов по подъездной аллее, усыпанной мелким белым гравием, и я остановилась.

Имение лорда Уинтерботтома открылось сразу, целиком, словно кто-то одним движением поднял театральный занавес. Перед нами поднялся трёхэтажный дом из светлого песчаника; портик держали четыре колонны, каждая толщиной с добрый ствол, а широкая лестница веером спускалась к подъездному кругу. В центре круга бил настоящий фонтан: каменный мальчик держал рог изобилия, и из него лилась вода, сверкая на солнце.

За фонтаном, за низкой каменной оградой, тянулся розовый сад, и оттуда плыл густой, тяжёлый, почти съедобный запах летних роз. Сотни ухоженных кустов вились по аркам, белели, розовели, алели на солнце, а в глубине сада, за поворотом дорожки, уже темнела беседка с кованой крышей.

Я стояла и смотрела. Матушка рядом тоже молчала. Она приезжала сюда каждое лето, давно перестала ахать, но я тихо радовалась.

Они приезжали сюда с июня по сентябрь, из года в год. Всё упиралось в деньги. В простую безыскусную экономию: три месяца можно было не кормить себя, не топить камины и не латать крышу. Три месяца они жили на чужой счёт, ели чужое мясо, пили чужое вино и грелись у чужого огня.

Дядя принимал их, разумеется. Принимал, потому что так полагалось: кровь, долг, приличия. Хотя, судя по обрывкам разговоров, в последние годы дядюшкино гостеприимство заметно поблёкло, комнаты уменьшились, а обеды поскромнели.

Ехать сюда было стыдно. Лиззи, скорее всего, не чувствовала этого так остро: для неё всё было привычным, почти естественным. А меня — женщину, привыкшую самой платить за квартиру, самой зарабатывать и ни у кого не брать ни копейки, — это мучило.

Но сейчас, глядя на фонтан, на колонны, на розовый сад, на каменного мальчика с рогом, я вдруг подумала: ну что ж. Не оскудеет.

А если честно, в имении Макгрегоров я устала есть овсянку на воде и перепелиные яйца.

Так что, пожалуй, переживу этот стыд.

— Пойдём, матушка, — сказала я, подхватив её под руку. — Нас ждут.

Мы неторопливо пошли по аллее. Гравий похрустывал под тонкими подошвами, матушка семенила рядом, привычно вцепившись в мою руку, а я смотрела по сторонам и впервые за два дня тряски чувствовала тихое удовольствие.

Розовый сад начинался справа от аллеи, за низкой кованой оградой, и тянулся, кажется, без конца. Ровные подстриженные кусты стояли рядами, вились по деревянным аркам и шпалерам и цвели так усердно, будто их об этом попросили лично.

Запах стоял такой плотный, что его, казалось, можно потрогать: сладкий, тёплый, с медовой горчинкой. Не парфюм, не освежитель воздуха из ванной, не ароматическая свечка за тысячу рублей с маркетплейса, а настоящий густой летний запах, от которого кружилась голова и хотелось дышать медленнее.

На секунду я забыла и про овсянку, и про скрипучую карету, и про то, что живу в чужом теле. Розы цвели, пчёлы гудели, тёплый ветер перебирал лепестки, и всему этому не было никакого дела ни до маркетплейса, ни до меня с моей прошлой жизнью.

— Правда ведь, чудесно? — сказала матушка, и я почувствовала, как она сжала мою руку чуть сильнее.

— Да, — сказала я. — Правда.

Мы пошли дальше, миновали фонтан, над которым каменный мальчик с рогом изобилия невозмутимо лил воду, и направились к лестнице. По ступеням уже спускался слуга в ливрее, а я подняла глаза на дом, на колонны, на портик, на широкую парадную дверь.

У двери ждал мужчина. Он привалился плечом к колонне, скрестил руки на груди и смотрел, как мы приближаемся. По его виду сразу читалось: вышел он не потому, что хотел встретить гостей, а потому, что так положено; и нам следовало это понять с первого взгляда.

Я замедлила шаг и всмотрелась в него, потому что не посмотреть было невозможно.

Лицо хотелось рассматривать долго. Чёткие скулы, прямой нос, тёмные брови красиво выгибались и чуть поднимались к вискам. Тёмные внимательные глаза смотрели сверху вниз с вежливым, хорошо выдержанным, почти ласковым высокомерием. Уголки рта чуть опускались, и от этого казалось, будто мир всё время немного его разочаровывает.

И, что самое досадное, высокомерие его нисколько не портило. Наоборот — доводило до полной завершённости. Красивым мужчинам, кажется, эту завершённость выдают бесплатно, прямо при рождении, а всем остальным остаётся только завидовать.

Тёмный сюртук сидел на нём безупречно. Белый шейный платок лежал складка к складке, так сложно и аккуратно повязанный, что я побоялась даже мысленно представить, сколько времени на него ушло. Изумрудный жилет чуть блестел и стоил, должно быть, дороже всей нашей одежды вместе. Вообще всё на нём дышало деньгами: сапоги, запонки, ткань, крой. Но эта дороговизна не кричала, не требовала восхищения, не выпячивалась.

Должно быть, сын, подумала я, украдкой его разглядывая. Сын лорда Уинтерботтома. Дядюшкин наследник. На вид ему было лет тридцать, может, тридцать пять, не больше. Совершенно точно не больше. Впрочем, что такое тридцать пять? Мне самой было тридцать три, когда я умерла — или не умерла, или чёрт знает что со мной случилось в том мире, в той жизни, в том теле, которое было моим и которого больше нет.

Там — тридцать три. Здесь — двадцать, рыжие пряди, курносый нос, чужое имя. От такой арифметики начинала ныть голова, и лучше было о ней не думать.

Мы поднялись по ступеням, и матушка, завидев его, преобразилась.

Лицо у неё вспыхнуло, размягчилось, поплыло. Она всплеснула руками, ахнула, выпустила мой локоть и вдруг устремилась к нему с такой скоростью, какой я никак не ожидала от её больных ног.

— Дорогой мой! Мальчик мой! — голос у неё зазвенел и сорвался на всхлип. — Дай же посмотреть на тебя, дай!

Она вцепилась ему в плечи, притянула к себе и расцеловала сперва в одну щёку, потом в другую, потом снова в первую, приговаривая что-то бессвязное. Он стоял, слегка отклонившись назад, и терпел; лицо у него понемногу каменело. Оттолкнуть её он не мог, принять эту бурю тоже не умел.

Я стояла ступенькой ниже и смотрела на это, и даже я — попаданка из двадцать первого века, — понимала: зрелище получается, мягко говоря, неловкое. Грузная немолодая женщина в заштопанном платье висит на шее у молодого красивого мужчины, а он, судя по всему, не из тех, кто легко позволяет к себе прикасаться. Но тут его мнут, целуют, обливают слезами, и всё, что ему остаётся, — стоять и сохранять остатки достоинства.

Наконец матушка его отпустила, промокнула глаза тыльной стороной ладони и обернулась ко мне, сияя и всё ещё всхлипывая, как ребёнок после долгого плача.

Я шагнула вперёд, собрала остатки достоинства, которого у Макгрегоров и без того водилось немного, присела в книксене, стараясь не покачнуться на затёкших ногах, и выдала ту мерную учтивую улыбку, какой здесь полагалось встречать родственника.

— Добрый день. Какое удовольствие наконец увидеться, — сказала я, и, кажется, получилось неплохо: голос не дрогнул, и я даже вспомнила чуть опустить подбородок, как было принято. — А скажите, отчего же дядюшка не вышел нас встретить? Он здоров, я надеюсь?

Повисла короткая, на несколько ударов сердца, но отчётливая тишина.

Мужчина, до того смотревший на меня с вежливым полувниманием, медленно поднял левую бровь. Одну. В этом движении читались удивление, настороженность и первое подозрение.

Потом он перевёл взгляд на матушку. Матушка перестала плакать так резко, будто кто-то повернул кран. Лицо у неё дёрнулось, улыбка застыла, а в глазах мелькнула быстрая паника.

— Дядюшка? — повторил он низким ровным голосом, с лёгкой хрипотцой, и от того, как он произнёс это слово, у меня внутри неприятно ёкнуло.

— Лиззи, дорогая, — матушка уже повернулась ко мне, уже зашуршала платком, уже заговорила слишком бодрым, слишком звонким тоном, которым обычно пытаются замять катастрофу, — ты, верно, утомилась с дороги. Ты ведь знаешь дядюшку Эдвина. Это жара, и тряска, и твоя бедная голова, у неё ведь, — она обернулась к нему, и голос зазвенел ещё бодрее и фальшивее, — у неё случаются приступы рассеянности, знаете ли. Доктор Моррисон говорил: нервическое расстройство, совсем лёгкое, ничего опасного, такое бывает у девушек, модная болезнь, истерия, вы наверняка слышали, молодые девицы нынче все так, сущие пустяки, она просто стала немного забывчивой после того случая, но доктор уверяет…

Она говорила и говорила, быстро, сбивчиво, комкая слова, и с каждым её словом это неприятное ёканье внутри наливалось холодом и смыслом.

Мужчина мягко поднял руку, и матушка осеклась на полуслове.

— Меня беспокоит состояние моей племянницы, — произнёс он, глядя не на матушку, а прямо на меня. — Если вы нездоровы, Элизабет, я немедленно пошлю за доктором. Дорога была длинной.

Племянницы.

Моей племянницы.

Я стояла на верхней ступени парадной лестницы Уинтерботтом-холла и смотрела на этого мужчину: на тёмные волосы, на скулы, на красивый чуть надменный рот, на тёмные глаза, спокойно ждавшие ответа.

Племянницы.

И только тут до меня дошло, что дядюшка Эдвин Уинтерботтом уже стоит передо мной и смотрит, как я с самым невинным видом спрашиваю, почему он не вышел нас встретить.

Нам отвели комнату в северном крыле — одну на двоих.

Пока мы шли за горничной по длинному коридору мимо высоких закрытых дверей, я машинально считала их, и к двенадцатой окончательно поняла то, что, впрочем, было ясно с самого начала: в доме, где комнат не меньше тридцати, одна комната на двоих — это не теснота, не нехватка места и не случайность, а тщательно выверенный, безукоризненно вежливый, совершенно по-английски поданный намёк. Смысл у него был простой: вот ваш угол, располагайтесь и будьте добры не забывать, где ваше место.

Хотя, если уж совсем честно, комната оказалась неплоха. Даже, пожалуй, хороша. Чего я никак не ожидала и за что злилась на себя отдельно, потому что благодарность к человеку, который унижает тебя с удобствами, — чувство препоганое.

Комната была большая, залитая мягким предвечерним светом. Три огромных окна выходили в сад, с потолка свисала тяжёлая бронзовая люстра, потемневшая от времени, у стен стояли две широкие кровати, застеленные чистым, чуть пожелтевшим от крахмала бельём, с высокими горками подушек. Между ними приткнулся туалетный столик с фаянсовым тазом для умывания и настоящим целым зеркалом в потемневшей бронзовой раме — не обломком, не жалким осколком, а зеркалом, в котором можно было увидеть себя целиком.

У карниза покачивались сухие лавандовые мешочки, пахло чистой тканью и нагретым деревом, и после спальни Лиззи, где потолок протекал в трёх местах, а по утрам изо рта шёл пар, это была, разумеется, роскошь — одолженная, выданная на время и с условием не забывать об этом.

Я со злостью сдёрнула шляпку, бросила её на кровать, не глядя, и, обернувшись к матушке, которая стояла в дверях и тяжело опиралась на косяк, осторожно взяла её под локоть.

Под пальцами сразу почувствовалось, как дрожат от усталости её мягкие располневшие руки. Я довела её до тахты у окна. Матушка медленно опустилась, с долгим надсадным выдохом устроила больные, отёкшие от дороги ноги на низкой табуретке, откинулась назад и закрыла глаза. Её круглое рыхлое лицо, покрытое красными пятнами от жары, сразу обмякло и постарело ещё на десять лет.

— Ох, Лиззи, — пробормотала она, не открывая глаз, — как я устала ехать. Надо посидеть. Просто посидеть.

Отличная, подумала я, опускаясь на свою кровать, чувствуя как гудят ноги, как ноет отбитый за два дня копчик, как тянет затёкшую поясницу. Совершенно блистательная логика: посидеть после того, как мы двое суток непрерывно сидели в трясущемся деревянном ящике.

Впрочем, спорить не хотелось, потому что и мне, если уж совсем честно, хотелось того же — просто сесть, замереть, не двигаться и наконец осознать, что тряска кончилась, что под ногами теперь пол, а не подпрыгивающее днище кареты. Ладно. Жить можно.

А ещё мне, подумала я, выпрямляя затёкшую спину и слушая, как хрустит каждый позвонок, надо быть осторожнее. Намного осторожнее, чем сегодня на крыльце. То, что я там выдала, — эта моя блистательная, идиотская, непростительная реплика про дядюшку, произнесённая так невинно, будто я и впрямь не узнала собственного родственника, — могло кончиться не конфузом и не неловкой паузой, а настоящей непоправимой катастрофой: после такой уже не поднимают бровь, а зовут врача.

То, что матушка, не моргнув глазом, наградила меня нервическим расстройством и модной истерией, было не позором, а спасением.

Истерия, нервическая слабость, девичья рассеянность — всё это считалось болезнью приличной, дамской, скорее вызывавшей сочувствие, чем страх, и лечилось нюхательными солями, тишиной и прогулками по саду.

Я смутно помнила — обрывками, из документалок, которые в прошлой жизни смотрела на диване под пледом, с кружкой остывающего чая в руках, — как в девятнадцатом веке обходились с теми, кого считали по-настоящему безумными: холодные ванны, смирительные рубашки, закрытые лечебницы с решётками на окнах, откуда люди уже не возвращались, и тихие ухоженные палаты, в которых тихие ухоженные доктора с добрыми глазами делали с людьми такое, после чего лучше было вовсе не возвращаться.

Одна ошибка, одно неосторожное слово, одно упоминание чего-нибудь, чего двадцатилетняя девушка из шотландской глуши знать не может, — и всё. Конец. Занавес. Никакая матушкина любовь тут не спасёт.

Так что выбора у меня, разумеется, не было. Не было с самого первого дня, с той минуты, когда я открыла глаза в чужой кровати, в чужом теле, в чужом столетии и увидела над собой испуганное, заплаканное лицо женщины, которая звала меня дочкой. Мне оставалось одно: притворяться Лиззи, быть Лиззи — забывчивой, рассеянной, чуть странной после болезни, но всё-таки Лиззи.

Матушка тем временем полежала ровно столько, сколько ей требовалось, чтобы перестать страдать и снова взяться за дело, открыла глаза, приподнялась и оживлённо попросила достать спицы из дорожного саквояжа. Получив их, она тут же принялась вязать, ловко перебирая толстыми опухшими пальцами пряжу, считая петли, поправляя подушку под спиной и разговаривая одновременно, потому что леди Макгрегор, как я уже успела твёрдо усвоить за три месяца жизни под её крышей, просто не умела делать что-то одно и молчать при этом.

— …а ведь как он возмужал, ты заметила, Лиззи? Совсем, совсем другой стал. Помнишь, в прошлом году — худенький такой, бледненький, а теперь, ты видела, и в плечах раздался, и лицом посвежел…

Она говорила про него. Про дядюшку. Про лорда Эдвина Уинтерботтома, который стоял на крыльце собственного дома, скрестив руки и привалившись плечом к колонне, и смотрел на нас так, как смотрят на осеннюю муху, бьющуюся в оконное стекло и никак не желающую улететь.

И вот тут, сидя на чужой кровати в чужом доме, слушая краем уха матушкину болтовню и машинально разглядывая лавандовые мешочки у карниза, я вдруг задумалась по-настоящему, впервые за весь этот длинный, безумный, вымотавший меня до костей день. Он молод.

Вот что не давало мне покоя. Вот что зацепилось и не отпускало, как заноза в мягком месте.

Молод, чёрт его возьми. По моим меркам, по меркам женщины из двадцать первого века, тридцать с чем-то — это ещё молодость. Это ещё Тиндер и пятничные бары, это ещё «вся жизнь впереди» и «куда торопиться». Я даже усмехнулась про себя, представив лорда Уинтерботтома в Тиндере: фотография в тёмном сюртуке, скрещённые руки, приподнятая левая бровь и в описании профиля что-нибудь вроде «не пишите, если не готовы к серьёзному». Мысль была глупая и неуместная, и я тут же её оборвала.

По здешним меркам он, наверное, уже считался мужчиной вполне зрелым, сложившимся, может быть, даже слегка немолодым — вдовцом с поместьем и положением, для которого тридцать с небольшим значили примерно то же, что в моём мире пятьдесят: возраст, когда женщины уже не ищут таких мужчин, а снисходят до них.

— Матушка, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно небрежнее, вкладывая в интонацию ровно столько блаженной забывчивости, сколько требовалось, чтобы вопрос не вызвал подозрений, — а напомни, сколько лорду Уинтерботтому лет? Я, кажется, опять забыла. Голова совсем никуда.

Матушка даже глаз не подняла от вязания, только спицы на миг замедлились, пока она вспоминала.

— Тридцать два, дорогая. Или тридцать три? Нет, тридцать три, кажется, да. — Спицы снова замелькали, нитка натянулась и ослабла. — Он ведь нам, строго говоря, не совсем родня, помнишь? Не по нашей крови. Его отец, лорд Генри, в первый раз был женат на тётушке Дженет; детей у них не было, она рано умерла, бедняжка. Потом он женился второй раз, на Маргарет Стюарт, совсем молоденькой, моложе его на двадцать лет, и Маргарет родила уже после того, как наш дед умер, так что получается… — Она наморщила лоб, сбилась, тихо чертыхнулась и начала ряд заново. — Ну, словом, он сын второй жены Генри. Не по нашей линии. Унаследовал поместье и титул, потому что больше никого не осталось, но кровь у нас, если разобраться, разная, совсем разная. Мы Макгрегоры, а он идёт через Стюартов — это вообще другая ветвь…

Я сидела на кровати, смотрела в окно, за которым в косых лучах предвечернего солнца цвёл розовый сад, и чувствовала, как внутри неприятно стянутое напряжённие чуть-чуть ослабло.

Не родственник по крови. Сводный, через вторую жену, через покойного Арчибальда, через цепочку чужих смертей и поздних браков. Дядя по бумагам и по традиции, которая в этих краях, похоже, держалась крепче кровного родства. Но не по крови.

Это, разумеется, ничего не меняло и менять не должно было — я понимала это прекрасно.

Но где-то на самом дне, там, где честность оказывается важнее приличий, что-то тихо, виновато, почти неслышно выдохнуло.

Потому что на крыльце, стоя перед ним в застиранном сером платье, с рыжими лохмами, вылезшими из-под шпилек, я, кажется, слишком долго и слишком откровенно смотрела на изгиб его губ, на тёмные волосы и на плечи под безупречным сукном сюртука. И если бы он при всём этом оказался ещё и кровным родственником, мне, пожалуй, следовало бы обеспокоиться всерьёз. А так — только слегка.

Впрочем, слегка обеспокоиться всё равно стоило.

В дверь негромко постучали, и в комнату вошла молоденькая конопатая служанка в чистом, туго накрахмаленном переднике и белом чепце. В руках она несла тяжёлый серебряный поднос, на котором стояли фарфоровый чайник, две чашки с блюдцами, молочник с густыми сливками и тарелка, при виде которой я на мгновение забыла и про дядюшку, и про кровное родство, и про изгиб чьих бы то ни было губ, потому что на тарелке лежал настоящий толстый золотистый шортбред.

Шортбред - традиционное шотландское печенье. Обычно его готовят из сахара, сливочного масла и пшеничной муки.

Я повернулась медленно, потому что быстро было страшно. Потому что лицо уже горело так, что, казалось, от него можно было прикуривать, и потому что где-то в глубине, под стыдом, под жаром, под бешеным стуком пульса в ушах, жила крошечная, жалкая, совершенно бессмысленная надежда, что я ослышалась, что за спиной стоит садовник, или лакей, или кто угодно, кто угодно, только не он.

За спиной стоял он. Лорд Уинтерботтом, собственной персоной, в том же тёмном сюртуке, с тем же безупречным шейным платком, только теперь, вблизи, в косом предвечернем свете, падавшем сквозь ажурную решётку беседки, он выглядел, если такое вообще было возможно, ещё высокомернее и ещё, чёрт его возьми, красивее. Потому что на скулах проступил румянец, а тёмные глаза стали темнее и жёстче, и губы, те самые губы, на изгиб которых я так неосмотрительно пялилась на крыльце, сжались в тонкую ровную линию.

И я видела, что ему обидно. Он стоял безукоризненно прямо, с осанкой аристократа, которого с детства учили держать спину и не показывать, когда больно, и он не показывал, почти не показывал, но я всё равно увидела, потому что обида — это то, что можно распознать в любом веке, в любом теле, на любом расстоянии.

— Я не хотела… — начала я, и голос мой, секунду назад такой звонкий и смелый, вдруг стал тихим.

— Нет, — перебил он, спокойно, — нет, леди Элизабет. Вы сказали именно то, что хотели. Полагаю, это и есть ваше подлинное мнение, высказанное, впрочем, с похвальной откровенностью.

Он помолчал, глядя на меня, и в паузе, короткой, точно отмеренной, было столько холодного, отстранённого достоинства, что мне захотелось провалиться сквозь каменный пол беседки, сквозь землю, сквозь все геологические слои, куда-нибудь в магму.

— Ужин будет подан в малой столовой, в семь, — сказал он, и голос его, всё такой же ровный, всё такой же безупречно вежливый, не дрогнул ни на единой ноте. — Я надеюсь, вы и ваша матушка почтите обыкновенного придурка своим присутствием.

Он безукоризненно откланялся, развернулся и пошёл по гравийной дорожке к дому, и тёмный сюртук мелькнул между розовыми кустами и исчез.

Я стояла и смотрела ему вслед, и шортбред во рту вдруг стал картонным.

Матушка, всё это время сидевшая неподвижно, с открытым ртом и застывшими в воздухе спицами, вдруг закрыла рот. Положила вязание на колени и повернулась ко мне.

— Скажи мне, что мне это приснилось, Лиззи, — сказала она, и голос у неё был тонкий и она смотрела на меня таким испуганным, таким растерянным, таким беспомощным взглядом, что внутри, там, где минуту назад горела задорная, праведная злость, осталась только зола.

— Не приснилось, — сказала я тихо.

— Лиззи, — прошептала она, — он нас выгонит.

— Не выгонит, — сказала я, не зная, правда ли это, и не веря себе ни на грош.

На ужин мы спустились. Куда бы мы делись?

Матушка, правда, едва не осталась в комнате. После беседки с ней случилось то, чего я уже успела научиться бояться: она разволновалась. Пока я вела её по лестнице, придерживая за мягкий локоть, дрожавший от усталости, она охала, хваталась за сердце, садилась на каждом повороте длинного тёмного коридора, обмахивалась мятым платком и бормотала что-то про стыд, про позор, про то, что Макгрегоры пять лет ездили в этот дом и ни разу, ни единого раза не позволяли себе ничего подобного.

Я слушала её сбивчивый, задыхающийся голос и чувствовала, как мой собственный стыд наливается свинцом и давит изнутри на рёбра. Потому что это я, не Лиззи, я со своей глупой праведной злостью и бравадой человека из двадцать первого века всё это устроила.

К семи, впрочем, она собралась. При всех своих больных коленях, слабом сердце и перехваченном дыхании леди Макгрегор выросла в мире, где на ужин спускаются, даже если умирают, а умирать предпочитают после десерта.

Малая столовая оказалась малой только по названию. Перед нами тянулся длинный зал с высоченным потолком; дальний его конец уже тонул в полутьме. Под тяжёлой хрустальной люстрой горело не меньше тридцати свечей, и мягкие золотистые блики скользили по тёмным стенам. Посреди комнаты стоял массивный дубовый стол, за которым свободно уместились бы двенадцать человек, но накрыли его лишь на троих. Приборы расставили далеко друг от друга, на белоснежной крахмальной скатерти поблёскивали тяжёлые серебряные канделябры, а возле каждой тарелки лежало столько вилок, ножей и ложечек, что у меня на секунду потемнело в глазах.

Лорд Эдвин ждал нас у камина. Он, разумеется, переоделся. На нём был тёмно-синий вечерний сюртук, ещё более безупречный, белоснежная рубашка, сложно повязанный шейный платок с новым, ещё более замысловатым узлом и тёмно-серый жилет, из кармана которого уходила тонкая серебряная часовая цепочка.

Тщательно убранные назад волосы открывали лоб. Тёплый свечной свет ложился на высокие скулы золотистыми тенями, он казался к моему молчаливому бешенству неприлично, вызывающе, оскорбительно красивым.

На его фоне — на фоне свечей, серебра, хрусталя, безупречного тёмного сукна — мы выглядели, если уж совсем честно, жалко. На матушке было её лучшее платье, дважды перелицованное, с кружевным воротничком, наспех пришитым перед отъездом. Я была в том же сером застиранном платье, единственном приличном. На лице у меня, я была в этом уверена, всё ещё лежал розоватый отсвет недавнего позора.

Он усадил матушку, отодвинув для неё тяжёлый стул с безупречной ни к чему не обязывающей галантностью. Потом сел сам, и ужин начался.

Подали густой мясной суп, от одного запаха которого у меня болезненно свело голодный желудок. Потом нежную белую рыбу в сливочном соусе. Потом тёмное сочное мясо с молодым картофелем и зелёными бобами. Потом ещё что-то, и ещё, и я быстро потеряла счёт, потому что еды было много, и вся она оказалась такой, что в первые минуты я забыла всё: и стыд, и сноба, и беседку, и собственное имя.

После трёх месяцев жидкой овсянки и крошечных перепелиных яиц, каждый кусок становился событием. Я ела и заставляла себя есть медленно, не выдавать голода.

Лорд Эдвин разговаривал с матушкой, негромко расспрашивал про дорогу, про здоровье, про соседей. Матушка отвечала — сначала робко, комкая на коленях крахмальную салфетку, потом всё живее, всё охотнее, всё быстрее. Долго молчать леди Макгрегор не умела.

Я положила вилку. Положила нож. Сложила руки на коленях.

И молчала. Молчала, пока подавали какой-то ягодный пудинг, к которому я не притронулась. Молчала, пока в знакомые уже тонкие фарфоровые чашки разливали чай и ставили на стол серебряное блюдо с крошечными изящными сладостями. Молчала и думала.

Нужно было извиниться. Это я понимала. Но как? По каким правилам? В каком порядке? Я попаданка, а не историк. Не знаток британского этикета и не специалист по местным приличиям. Всё, что я знала об Англии и Шотландии, когда-то укладывалось примерно в одну школьную строчку: London is the capital of Great Britain. Ну, ещё Шерлок Холмс. Ещё «Гордость и предубеждение», причём не книга, а сериал, и из этого сериала я вынесла ровно одну по-настоящему полезную вещь: Колин Фёрт хорош в мокрой рубашке.

Я не была той самой блестящей книжной попаданкой, которая, провалившись в чужой мир, с ходу начинает интриговать, покорять сердца и разбираться в местных обычаях лучше местных. Я была обычной тридцатитрёхлетней женщиной. Полиной Арниевой из Саратова.

Нужно ли писать покаянное письмо? Извиняться лично, глядя в глаза? При свидетелях или наедине? А может, здесь вообще полагается сделать вид, будто ничего не произошло, и через неделю все благополучно забудут? Я не знала.

— А вы, Лиззи, — раздался его голос, и я вздрогнула, потому что за весь ужин он впервые обратился ко мне, — отчего молчите? Надеюсь, вы не заболели.

Спросил он это, кажется, из чистой вежливости. Молчание гостьи за столом неприлично, а потому его следовало объяснить — либо болезнью, либо дурным воспитанием. И он, видимо, великодушно позволил мне сослаться на первое.

Я подняла глаза. Он сидел, чуть откинувшись на высокую резную спинку стула, и держал тонкую фарфоровую чашку в длинных пальцах. Стоит ли поднимать эту тему здесь, за столом, при матушке, которая только-только успокоилась и только-только перестала хвататься за сердце? Наверное, не стоит. Но матушка тоже была в беседке. Матушка тоже всё слышала. И если уж извиняться, то перед обоими.

— Лорд Уинтерботтом, — сказала я, и удержала голос ровным, — я хотела бы принести извинения за мои слова в беседке. Они были грубы и недопустимы. Мне искренне жаль, и я прошу прощения у вас и у матушки.

Матушка тихо охнула. Не поворачивая головы, я почувствовала, как она застыла с чашкой на полпути ко рту.

Лорд Эдвин не ответил сразу. Он неторопливо отпил чай, поставил чашку на блюдце, промокнул губы белоснежной салфеткой, аккуратно сложил её и положил рядом с тарелкой. Каждое его движение было таким выверенным, таким точным, таким невыносимо неторопливым, что мне захотелось перегнуться через стол и как следует тряхнуть его за безупречные плечи.

— Вам не стоило извиняться, Элизабет, — сказал он наконец, и в ровном негромком голосе мне послышалась настоящая, тяжёлая усталость. — Вернее, не так. Вам жаль, что я это услышал. Не жаль, что вы это сказали. Это разные вещи, и мне не хотелось бы путать одно с другим.

Он был прав. Мне действительно было жаль не того, что я сказала. Мне было жаль только того, что он это услышал. И он увидел это мгновенно — сквозь мою вежливость, сквозь опущенные глаза, сквозь старательно ровный голос.

А ещё через секунду до меня дошло нечто другое. Более важное. Он сказал правду.

Он вырос в мире, где каждое слово подбирают тщательно. И вот этот человек только что сказал мне в лицо, прямо, без обиняков, без смягчающих вводных и спасительного «впрочем», что моё извинение — ложь. Не потому, что хотел уязвить. Не потому, что мстил. Просто потому, что так думал.

Я перевела взгляд на него и замерла с чашкой в руке.

Он уже не смотрел на меня. Пил чай, чуть повернув голову к тёмному окну, за которым угадывались смутные очертания ночного розового сада. Длинные тёмные ресницы опускались, бросая на скулы лёгкую тень, потом снова поднимались. Я почему-то не разглядела их днём, на крыльце, а теперь вдруг заметила — и, совершенно не кстати подумала, что в моём мире за такие ресницы женщины платили деньги и ходили к мастерам.

Я тут же одёрнула себя. Отвела глаза. Допила остывший чай, не чувствуя вкуса.

Ужин закончился тихо, без новых происшествий, и я была за это благодарна: сил на потрясения у меня не осталось.

Матушка тяжело поднялась, опираясь на мою руку, и я повела её наверх. Я помогла ей лечь, расстегнула корсет, укрыла одеялом и потом долго сидела на краю кровати, терпеливо и тихо, пока дыхание у неё не выровнялось, пока ворочание не стихло, пока маленькие подслеповатые глаза не закрылись и измученное немолодое лицо не обмякло в подушках.

И только тогда я вышла.

Тихо притворила тяжёлую дверь, постояла в тёмном коридоре, привалившись спиной к холодной стене, и вслушалась в тишину огромного чужого дома. Он сказал правду. Прямо, глядя в глаза, без обиняков. Он говорит так, как думает. И если он действительно говорит так, как думает, то, может быть, и мне стоит поговорить с ним так же. Честно. По-настоящему. Без этого «мне искренне жаль» и прочей вежливой чепухи, за которой на самом деле ничего не стоит.

На лестнице мне попалась конопатая служанка в белом чепце. Она осторожно несла поднос с пустыми чашками.

— Где лорд Уинтерботтом? — спросила я.

— В кабинете на первом этаже, мисс, — ответила она и посмотрела на меня так, будто хотела сказать: не ходите туда.

Кабинет находился в восточном крыле, за тяжёлой двустворчатой дубовой дверью. Я постучала. Тишина. Постучала ещё раз.

— Войдите, — негромко отозвался изнутри его голос.

Кабинет оказался большим и тёмным. В камине тлели рыжие угли. Посреди комнаты стоял массивный письменный стол, заваленный бумагами.

За столом, в глубоком кожаном кресле, сидел лорд Эдвин Уинтерботтом. Сюртук он уже снял. Остался в одной рубашке и расстёгнутом жилете, с распущенным шейным платком. Непокорная прядь выбилась и упала на лоб, а он её не убирал, потому что обе руки у него были заняты: правая вела перо, левая прижимала к столу лист плотной бумаги, на котором ещё поблёскивали свежие чернила и оттиск тяжёлой сургучной печати.

Он поднял голову, увидел меня — и ничего не сказал. Просто снова опустил глаза к бумаге и продолжил писать.

— Дядюшка, — сказала я, и это нелепое слово сразу застряло в горле. Стоять в дверях полутёмного кабинета и называть дядюшкой мужчину в распахнутой рубашке, с выбившейся прядью. Мужчину, с которым в моей прежней жизни я, пожалуй, не раздумывая согласилась бы пойти на свидание, — к такому, я подозревала, не привыкают. — Дядюшка Эдвин.

Он не поднял головы. Перо скрипнуло по бумаге. Он дописал строку, обмакнул перо в чернильницу и продолжил писать. Всё в его позе, в спокойном наклоне головы, в сосредоточенном замкнутом лице, ясно говорило одно: вас здесь нет.

— Я пришла поговорить, — сказала я. — По-настоящему поговорить. Вы были правы за ужином. Мне не жаль, что я это сказала. Мне жаль, что я могла вас обидеть. И мне стыдно. По-настоящему стыдно, не потому, что так положено, а потому, что человек, пустивший нас в свой дом, услышал от меня такое. Это нечестно. И это подло.

Перо всё так же скрипело. Он писал. Не поднимал глаз, не поворачивал головы, не подавал ни единого знака, что слышит меня, что я существую.

Я стояла, и тишина давила всё сильнее. И мне было двадцать лет снаружи и тридцать три внутри, и обе эти женщины — и молодая, и взрослая — чувствовали сейчас одно и то же: что они маленькие, глупые и лишние.

Он отложил перо, взял со стола другой лист, быстро пробежал его глазами, перевернул и принялся читать оборотную сторону.

Я шагнула к столу. Ещё шаг. Ещё. Обошла кресло и остановилась прямо перед ним, по другую сторону заваленного бумагами стола. Он продолжал читать, не поднимая головы. Лист белел в его длинных пальцах.

И я, не успев подумать, не дав себе ни секунды остановиться, протянула руку и дёрнула письмо к себе. Я рассчитывала, что он отпустит. Что пальцы у него разожмутся сами, рефлекторно. Что бумага выскользнет из его рук и окажется у меня. И тогда он наконец — наконец — поднимет голову и посмотрит на меня.

Но он не отпустил.

Его пальцы сжались. Мои тоже. Плотная старая бумага натянулась между нами и вдруг хрустнула и разошлась ровно посередине.

Я осталась стоять с половиной разорванного письма в руке.

Лорд Эдвин Уинтерботтом медленно положил свою половину на стол. Очень аккуратно разгладил край длинными пальцами, которые, я видела, едва заметно дрожали. Потом поднял на меня глаза.

И посмотрел, так, что слова уже были не нужны.

Меня вдруг пробрал холод, хотя в кабинете тлел камин. Я стояла перед ним, сжимая в побелевших пальцах половину важного документа, и понимала с оглушительной ясностью, что только что сделала нечто по-настоящему непоправимое.

Я положила свою половину письма на стол, аккуратно совместив рваный край с рваным краем, будто это могло что-то исправить, будто от того, что обрывки лежат рядом, бумага срастётся сама. Не срослось, разумеется.

— Будьте добры, — сказал лорд Эдвин, не повышая голоса, не отрывая глаз от разорванного письма, и именно это спокойствие, это невозможное, выдрессированное поколениями самообладание пугало сильнее любого крика, — будьте добры удалиться из моего кабинета.

Я присела в книксене, чувствуя, как горят щёки, как дрожат колени, как проклятые рыжие пряди снова лезут в глаза, развернулась и вышла, тихо притворив за собой тяжёлую дубовую дверь.

Всё. Хватит. Больше ни шагу в его сторону, ни слова, ни взгляда. Держаться на расстоянии. Быть тихой. Быть незаметной. Быть Лиззи — покладистой, молчаливой, удобной Лиззи, которой мне полагалось быть. Не приближаться к нему. Не заговаривать. Не лезть. Не дерзить.

Три месяца в чужом теле, в чужом веке — а моя собственная проклятая, саратовская, прямолинейная натура, так и лезла из Лиззи Макгрегор, как тесто из кадушки.

Больше — нет. От греха подальше.

С этой мыслью я добрела до комнаты, разделась, легла и уснула мгновенно, как убитая. То ли потому, что устала до полного изнеможения, то ли потому, что стыд, если его достаточно много, действует не хуже снотворного.

Утром матушке стало плохо: она проснулась бледная, с серым землистым лицом, тяжело дыша, жалуясь на сердце, на голову, на ноги.

Конопатая служанка, явившаяся с утренним чаем, охнула, всплеснула руками и побежала за нюхательными солями.

Я сидела рядом с матушкиной кроватью, держала её за мягкую руку, подносила к носу пузырёк с солями и испытывала — к стыду своему, к подлому, гадкому, непростительному стыду — облегчение. Потому что если матушка больна, значит, мы не спустимся к завтраку. Значит, не придётся сидеть за тем столом, напротив того человека и делать вид, будто ничего не случилось.

Облегчение, разумеется, продлилось недолго. К полудню матушка задремала, а я осталась сидеть в тишине, в большой светлой комнате с тремя огромными окна в сад, и тишина эта постепенно стала давить.

Не так чтобы слишком много развлечений было у женщин девятнадцатого века, особенно у таких, как Лиззи: незамужних, бедных, гостящих в чужом доме на птичьих правах. Замужняя дама могла хотя бы выехать с визитом, принять гостей, распорядиться по хозяйству, написать десяток писем и почувствовать себя при деле. А незамужней девушке двадцати лет полагалось сидеть, вышивать крестиком и ждать. Ждать, пока жизнь случится сама, потому что инициатива у девушки девятнадцатого века была средством крайним и не рекомендованным.

Попыталась вышивать — уколола палец трижды и бросила. Попыталась читать, но единственная книга в комнате оказалась сборником проповедей, от которого хотелось выть. Посидела ещё. Послушала, как матушка похрапывает. Посмотрела в окно. Посмотрела на потолок. Посмотрела в зеркало на своё веснушчатое рыжее скучающее лицо.

Наконец, не выдержав, я нашла повод сбежать: сказала проснувшейся матушке, что схожу на кухню попросить для неё бульон и вышла, испытывая облегчение от того, что дверь за спиной закрылась.

Когда я вернулась с подносом, на котором стояла чашка бульона и лежал ломоть свежего хлеба, матушкина кровать была пуста. Одеяло откинуто, подушка примята, корзинка с вязанием исчезла.

Неугомонная, подумала я, ставя поднос на столик. Час назад лежала при смерти, хваталась за сердце, а теперь, видимо, ожила, подхватила спицы и отправилась либо в сад, либо к дядюшке, либо, зная её, и туда и туда одновременно.

Я постояла у окна, глядя на залитый полуденным солнцем розовый сад, и подумала про розы. Их очень не хватало в нашей комнате. Я решила спуститься и срезать несколько роз. На туалетном столике нашёлся маленький костяной ножик для писем. Покрутив его в пальцах и решив, что сгодится, я спустилась в сад.

Я шла по гравийной дорожке, выбирая кусты и прикидывая, какие лучше — белые или алые, — и остановилась у высокой шпалеры с тёмными розами, почти чёрными по краям лепестков. Наклонилась, примерилась ножиком к стеблю — и тут услышала голоса.

Два голоса. Его и её. Они приближались по параллельной дорожке, за живой изгородью.

— …вчера вечером, — говорил лорд Эдвин. — Ваша дочь пришла ко мне в кабинет. Одна. В десятом часу вечера. Без сопровождения, без предупреждения, без какого-либо…

Я медленно, осторожно присела за кустом, убирая юбки и прижимая к себе дурацкий костяной ножик, потому что неловких ситуаций мне уже хватило на ближайшие лет десять.

— Я уверена, она не имела в виду ничего предосудительного, — промямлила матушка. — Она ведь больна, вы знаете, нервическое расстройство, рассеянность, она, верно, забыла который час, или заблудилась, дом такой большой…

— Леди Макгрегор, — перебил он мягко, но так, что матушка замолчала на полуслове, — ваша дочь не заблудилась. Ваша дочь целенаправленно пришла ко мне в кабинет, вступила в разговор и испортила документ, имеющий юридическую силу. Это, при всём моём уважении, не рассеянность.

— Я полагаю, — продолжил он, и шаги их приближались, гравий хрустел, а я пригнулась ещё ниже, — что Элизабет давно пора выдать замуж. Это решит многие… затруднения. Я пригласил лорда Фицуильяма на обед сегодня. Он вдовец, состоятельный, ищет жену. Думаю, имеет смысл их познакомить.

Они прошли мимо, совсем близко. Что ж. Замуж так замуж.

Надеюсь, этот лорд Фицуильям хотя бы вполовину так же хорош собой, как дядюшка, но не такой зануда.

Ещё и маме пожаловался. Сходил, доложил, изложил. Н-да. Впрочем, по правде, винить его было трудно, и я, сидя за кустом, сквозь стыд, обиду и злость это понимала.

Не стоило идти к нему. Не стоило, не стоило, не стоило. Я никак не могла привыкнуть к тому, что девушкам здесь нельзя вообще ничего. Нельзя ходить одной. Нельзя говорить громко. Нельзя высказывать мнение, которое не спрашивали. Нельзя появляться в кабинете мужчины после захода солнца. Нельзя, нельзя, нельзя — список был бесконечный, и каждый день я натыкалась на новое «нельзя».

В книжках, которые я читала в прошлой жизни, лёжа на диване с телефоном, попаданки вели себя иначе. Дерзили королям, ставили на место герцогов, рубили правду-матку, ломали устои — и все вокруг только восхищённо ахали и немедленно влюблялись.

А тут — вот. Реальность.

Я выждала, пока шаги стихнут, выбралась из-за куста, отцепила юбку от колючек, отряхнулась и пошла в комнату, забыв про розы.

К обеду я готовилась. Стояла перед бронзовым зеркалом и пыталась уложить рыжие непокорные волосы во что-нибудь, хотя бы отдалённо напоминающее причёску. Шпильки гнулись, пряди вылезали, я втыкала их обратно, а они снова вылезали, и всё это напоминало сражение, в котором я проигрывала.

Матушка уже вернулась и сидела на тахте, удивительным образом ожившая после утреннего полуобморока. Она вязала, говорила, и в голосе её звенело особенное материнское возмущение: кто-то покусился на самое святое — на её право решать судьбу дочери.

— Нет, Лиззи, ну что за глупости, — говорила она, яростно стуча спицами и путая петли, не замечая этого, — что за глупости пришли в голову Эдвину. Выдать тебя. Выдать! И за кого, спрашивается? За лорда Фицуильяма! Вдовец, Лиззи. Сорокалетний вдовец!

Она произнесла «сорокалетний» так, как произносят «прокажённый».

— Ему сорок пять лет, Лиззи, — повторила она, схватившись за грудь, будто само это число причиняло ей физическую боль. — Старик! И он, говорят, тяжёлый человек и Эдвин предлагает тебе, моей девочке, моей Лиззи, этого… этого…

Сорокапятилетнийлетний старик, подумала я, втыкая в волосы последнюю шпильку и глядя на себя в зеркало — на рыжие вихры, на веснушки, на серое заштопанное платье. Я улыбнулась, не сдержавшись: мне, женщине, которой внутри было тридцать три, слово «старик» применительно к сорокалетнему мужчине звучало, мягко говоря, забавно. Хотя, по правде, люди в этом веке старели иначе и с чем это было связано — с питанием, с медициной, с водой, с вечной сыростью, с отсутствием солнцезащитного крема, которого здесь не изобретут ещё лет сто пятьдесят, — я не знала, но видела результат каждый день: матушке пятьдесят восемь, а выглядит на все семьдесят, и это была норма.

— Идём, матушка, — сказала я, подавая ей руку. — Опаздывать, полагаю, невежливо.

Мы спустились в малую столовую. У камина стояли двое: лорд Эдвин, в очередном безупречном сюртуке, на этот раз тёмно-сером, с серебристым жилетом, похожий на иллюстрацию из журнала мод, каких в этом веке ещё не придумали, — и рядом с ним другой мужчина.

Я остановилась на пороге и посмотрела. Лорд Фицуильям был не молод — тут матушка угадала. Но и далеко не той развалиной, какую я ждала увидеть: сгорбленного обрюзгшего старика с тусклыми глазами и трясущимися руками.

Он оказался высок, почти с Эдвина ростом, широкоплеч, с прямой военной выправкой — такую дают седло и строй, а не кабинет. Лицо выдавало возраст: от носа к углам рта лежали глубокие резкие морщины, лоб прорезали тяжёлые складки, обветренная грубоватая кожа потемнела от солнца и ветра, а густая седина в тёмно-русых волосах особенно бросалась в глаза на висках.

Но светлые серые глаза в сетке мелких морщин смотрели остро и цепко, тяжёлый квадратный подбородок выдавал упрямство, и вся его крупная, крепко сбитая фигура в тёмно-коричневом сюртуке излучала мужскую уверенность.

Ему было сорок пять полных лет, а выглядел он, пожалуй, на все пятьдесят пять, может, пятьдесят шесть. Но, Господи. Очень даже ничего.

Я улыбнулась от чистого, искреннего, совершенно непроизвольного удивления, потому что ожидала развалину, а увидела мужчину с жёстким обветренным лицом и серыми внимательными глазами. Несовпадение ожидания с реальностью выбило из меня улыбку раньше, чем я успела её удержать.

Видимо, улыбнулась я слишком широко и открыто, совсем не так, как полагалось бы забывчивой скромной девушке, впервые встречающей возможного жениха, потому что одновременно произошли две вещи.

Матушка, стоявшая рядом, незаметно, но ощутимо ткнула меня локтем в бок с материнским намеком, который без единого слова говорит: возьми себя в руки. Немедленно.

А лорд Эдвин Уинтерботтом, стоявший у камина с бокалом в длинных пальцах, медленно, с тем самым невыносимым, уже знакомым мне изяществом поднял левую бровь.

Обед начался как пытка — с мучительной неловкости первых минут, когда все четверо сидели за слишком длинным столом, а никто не знал, что сказать. Тишину заполняли только звон приборов и матушкино нервное покашливание. Но лорд Фицуильям, к моему удивлению, оказался человеком, умеющим вести беседу.

Не так, как Эдвин, — не этой отточенной безупречной вежливостью, за которой стоит стена.

Фицуильям подбирал слова не потому, что боялся сказать лишнее, а потому, что не любил тратить их попусту. Рассказывал про своё поместье на севере, про овец, про охоту, про собак, которых держал целую свору. В его негромком, чуть хрипловатом голосе слышалась спокойная тёплая доброжелательность, и рядом с ней неловкость таяла сама собой.

И обращался он ко мне. Не к матушке, не к Эдвину — ко мне. Поворачивался всем корпусом, смотрел прямо в лицо светлыми серыми глазами… В этом взгляде не было ни снисхождения, ни оценки, ни того примеряющего мужского интереса, от которого хочется запахнуться поплотнее. Он смотрел просто и честно, с открытым любопытством, и было видно: ему нравится то, что он видит.

— У вас необыкновенные глаза, мисс Макгрегор, — сказал он в какой-то момент, между рыбой и мясом. Сказал без жеманства, просто как нечто очевидное. — Такой цвет редко встретишь. Не серый и не зелёный, а что-то между. Как вереск после дождя.

Вереск после дождя. Вот как. Не тараканьи лапки, не рыжая проволока, не курносый нос, а вереск после дождя.

Я сидела, сжимая в пальцах вилку, и думала о том, что для него Лиззи, возможно, и правда хороша. Не красавица — нет. Но хороша по-своему: молодая, здоровая, с ясными глазами, с живым лицом, с обаянием, какое бывает у веснушчатых рыжих девушек. Одни мужчины его не замечают вовсе. Другие, видимо, как Фицуильям, замечают сразу и ценят.

И я подумала о браке. Всерьёз подумала. Холодно и расчётливо, если уж совсем честно.

Потому что никакой карьеры здесь не существовало. Не для женщин. Не для таких, как Лиззи Макгрегор, — без денег, без связей, без образования, без ничего за душой, кроме древней фамилии и протекающей крыши.

В той, прежней, оставленной жизни я работала с восемнадцати лет, без перерыва: сначала продавщицей, потом бухгалтером, потом старшим бухгалтером, потом снова бухгалтером на фрилансе, когда фирма закрылась.

Я сама платила за квартиру, сама покупала себе еду и ни разу, ни единого раза не зависела от мужчины. И это было не подвигом, а обычной повседневной жизнью.

А здесь брак как единственный выход, единственная дорога, единственный способ перестать есть овсянку на воде и жить в доме, где потолок течёт. Брак здесь заменял всё: работу, карьеру, пенсионный фонд, страховой полис. И будь я действительно двадцатилетней Лиззи, я бы, наверное, не думала так, не взвешивала бы всё так трезво, прагматично и некрасиво.

В двадцать лет ещё верят в любовь, в судьбу, в то, что всё как-нибудь образуется, но внутри мне было тридцать три. Я не верила, я считала, и расчёт получался простой: Фицуильям — это дом, еда, безопасность, положение. И ещё Фицуильям означал, что матушке больше не придётся хвататься за сердце от стыда, что она живёт на чужой счёт. Фицуильям — это выход.

Он рассказывал что-то про свою старшую суку по имени Бесс, про то, как она прошлой осенью загнала оленя сама, без своры. В этом рассказе было столько мальчишеской гордости за собаку, столько тёплого, неподдельного удовольствия, что я засмеялась, просто потому, что было смешно и он рассказывал хорошо. И потому, что я не смеялась так уже целую вечность — все эти три месяца.

Я рассмеялась слишком громко и непринужденно — совсем не так, как смеялась бы Лиззи, — и поняла это мгновением позже. За столом вдруг стало тихо. Матушка замерла с вилкой на полпути ко рту. Фицуильям довольно улыбнулся в усы. А окончательно всё стало ясно, когда я подняла глаза на лорда Эдвина Уинтерботтома.

Эдвин сидел во главе стола, слегка откинувшись на спинку стула и держа бокал длинными пальцами. К губам он его не подносил. Он просто смотрел, и его лицо ни разу не дрогнуло. Ни одобрения, ни холода, ни насмешки — черты его были так неподвижны, что у меня мурашки побежали по спине. Живые люди так не выглядят. Так выглядят те, кто из последних сил сдерживает то, что у них внутри.

Сам привел ко мне жениха, сам устроил обед, сам усадил его рядом, а теперь сидел с таким видом, будто хлебнул уксуса. Странно вел себя дядюшка.

Я отвела глаза, убрала улыбку и спрятала её обратно, откуда достала. До конца обеда вела себя тихо, как и полагалось нервической, благовоспитанной мисс Макгрегор.

Потом подали десерт и кофе. Лорд Фицуильям поднялся из-за стола, повернулся к Эдвину, и на его обветренном жёстком лице расплылась широкая совершенно мужская улыбка.

— Прекрасная у вас племянница, Уинтерботтом. Живая, красивая, полная сил.

Он кивнул — одобрительно, по-хозяйски, как кивают, оценив хорошую лошадь на ярмарке, — и добавил совершенно искренне, простодушно и совершенно чудовищно:

— И видно, что крепкая. И таз у неё хороший, такая может родить много здоровых детей.

Матушка побледнела. Лорд Фицуильям только что, при матери, оценил её дочь как племенную кобылу — и, судя по виду, был совершенно уверен, что отвесил тончайший комплимент.

Лорд Эдвин, к его чести, нашёлся первым.

— Благодарю, Фицуильям, — сказал он ровно. — Я велю подать вашу карету.

Обед закончился. Лорд Фицуильям уехал, увозя с собой широкую улыбку, комплимент про детей и поистине монументальное отсутствие такта. А я стояла у окна в малой столовой, смотрела, как его карета выкатывает из ворот, и думала, что в следующий раз, прежде чем улыбаться потенциальному жениху, стоит всё же дождаться, пока он хотя бы заговорит.

— Элизабет, — раздалось за спиной. — Зайдите ко мне в кабинет.

Не «будьте добры». Не «если вам удобно». Зайдите. Точка. Я пошла за дядюшкой по знакомому уже коридору. Сердце стучало, ладони были мокрые, и я думала: помолвка. Сейчас он скажет, что Фицуильям согласен, что условия обговорены, что свадьба осенью. Нужно только кивнуть и сказать: «Благодарю, дядюшка», — и всё. Жизнь определена, и овсянка кончилась.

Он вошел в кабинет, не придерживая дверь, и я проскользнула следом. Дверь закрылась у меня за спиной. Эдвин остановился у стола, не садясь, и уперся кончиками длинных пальцев в темную дубовую столешницу. Он смотрел прямо на меня, и по его взгляду я сразу поняла: о помолвке не будет и речи.

— За обедом вы вели себя неподобающе, — начал он тихо и ровно. — Вы слишком громко смеялись, слишком пристально смотрели лорду Фицуильяму в глаза и задерживали взгляд дольше, чем следовало. Вы позволили себе вольность и развязность, которые не пристали молодой незамужней женщине вашего положения.

Он говорил, а я стояла, сцепив руки за спиной и сжимая пальцы так, что ногти впивались в ладони. И молчала. Старалась молчать.

— Я уже говорил вашей матушке, — продолжил он, не повышая голоса и не сводя с меня спокойных глаз, — о вашем визите в мой кабинет. Когда незамужняя молодая женщина поздно вечером входит одна в комнату к неженатому мужчине, не имея на то ни повода, ни сопровождения, она сама дает повод для самых дурных толков.

Он говорил, а я молчала, молчала, молчала. Держалась. Он договорил. Замолчал. Ждал ответа.

— Дядюшка Эдвин, — сказала я. — Когда я пришла к вам, я пришла извиниться. Извиниться за свои слова. Я не имела в виду ничего другого. Ничего… предосудительного.

Я сделала короткую паузу и посмотрела ему в глаза.

— Но вы, — продолжила я, — подумали о другом. О чём-то порочном. О чём-то недопустимом. И мне интересно, дядюшка, — я чуть склонила голову, — почему? Почему, когда к вам в кабинет приходит девушка, вы сразу думаете о таком? Что именно заставляет вас видеть в этом то, чего там нет?

Лорд Эдвин Уинтерботтом стоял, опираясь на стол, и я видела, как кровь медленно отливает у него от лица.

Его губы дрогнули. Сжались. Потом снова разжались.

— Не льстите себе, Элизабет, — сказал он наконец, и голос его впервые за всё время нашего знакомства прозвучал не ровно, а с хрипотцой. — Вы меня совершенно не привлекаете как женщина.

Элизабет вышла и тихо притворила дверь. Быстрые лёгкие шаги пробежали по коридору и стихли. Эдвин остался один: сидел за столом, сцепив пальцы, и смотрел на дверную створку, пока в камине оседали и потрескивали угли.

Зря он это сказал. Мысль стучала в голове тупо и настойчиво, как маятник больших напольных часов в холле. Обычно Эдвин их не слышал, но теперь часы били отчётливо; угли шевелились в золе, а собственное дыхание шло слишком громко.

Он зря сказал это хотя бы потому, что юной девушке таких слов не бросают — даже в гневе, даже если думают иначе, даже если хотят ранить. Лорд Уинтерботтом, тридцатитрёхлетний хозяин поместья, человек, которого с детства учили обходиться с женщинами бережно, только что сказал двадцатилетней девушке, своей племяннице, в собственном кабинете, глядя ей в лицо, что она не привлекает его как женщина.

Но хуже всего было другое. Потирая переносицу и чувствуя, как в левом виске толкается боль, Эдвин понял: он солгал. Понял это в ту самую секунду, когда договаривал фразу и смотрел на неё. Лицо у неё побелело, веснушки проступили резче, в светлых глазах блеснула влага. Она сглотнула, выпрямилась ещё сильнее и ушла молча, не хлопнув дверью и не сказав ни слова. Он ждал сцены, потому что от новой Лиззи можно было ждать чего угодно, а она только тихо вышла.

Эдвин откинулся на спинку кресла, запрокинул голову и уставился в тёмный потолок, по которому дрожали тени от свечей. Он пытался понять, когда эта симпатия случилась. Ещё прошлым летом Макгрегоры приезжали по-старому: тихо, робко, извиняясь за лишнюю чашку чая и за каждый лишний день. Лиззи тогда почти не задерживала на себе взгляд. Она опускала глаза, прятала руки и сутулилась, будто заранее просила прощения за своё присутствие. Эдвин принимал её так же привычно, как спицы в руках леди Макгрегор и скрип их разболтанной кареты у крыльца.

Теперь всё изменилось. Он заметил это ещё на ступенях. Она поднялась к нему в сером жалком платье; рыжие пряди выбились из-под шпилек, а прямой ясный взгляд ударил ему в лицо так, что заготовленное вежливое безразличие сразу дало трещину. Лиззи никогда не смотрела на него так. Прежняя Лиззи опускала ресницы и отступала в тень, а эта стояла прямо, чуть щурилась и разглядывала его с открытым интересом. От этого взгляда у Эдвина пересохло во рту.

Как это могло случиться? Он потёр лоб, провёл ладонью по лицу и заставил себя думать ровно, как привык, раскладывая всё по местам.

По крови она не приходилась ему племянницей. Их связывала лишь старая семейная привычка, выросшая из давних смертей и поздних браков. Он вообще мог бы не принимать их у себя, и никто не упрекнул бы его всерьёз. Леди Макгрегор не приходилась ему ни сестрой, ни тёткой; Лиззи, стало быть, тоже не была ему племянницей в строгом смысле слова. Если довести мысль до конца, он мог бы...

Он резко оборвал себя. Холодок пробежал по спине, и пальцы сами вцепились в подлокотники. Эта мысль была безумием. Жениться он не собирался — ни сейчас, ни потом. Общество всё равно считало бы их родственниками. Да и что он мог предложить двадцатилетней девушке, если сам уже стоял в том возрасте, когда мужчину считают сложившимся и немолодым? К тому же между ними и без того накопилось достаточно яда.

И всё же выдать её замуж следовало как можно скорее. Потому что эта невозможная девушка врывалась в его кабинет ночью, рвала документы, спорила с ним в саду и хохотала за обедом так, что у него сбивалось дыхание.

Он приказал себе не вспоминать её смех, но память не послушалась. Она сразу вернула этот момент: Элизабет запрокинула голову, прижала ладонь к груди, щёки у неё порозовели, а всё лицо вдруг ожило и распахнулось. Смех осел у него под рёбрами и стянулся в тёплый тугой узел. Узел толкался и не отпускал. Давно ничто в нём не отзывалось так резко. А теперь отозвалось.

Он сидел неподвижно, глядя на сцепленные руки, и понимал, что хочет снова услышать этот смех. От одной этой мысли у него свело челюсть и похолодело под ложечкой.

Фицуильям не годился. Эдвин не отдаст её этому грубому, слишком старому для неё человеку. Тот смотрел на Элизабет как на добрую племенную кобылу и говорил о детях при матери. Нет, для неё нужно найти другого: моложе, тоньше, осторожнее. Он будет рад за неё, сказал себе Эдвин, будет рад, как радуется старший родственник, когда девушке достаётся хорошая партия. Но в памяти уже всплыло сравнение её глаз с вереском после дождя, и он стиснул зубы, запрещая себе думать дальше.

Прежде чем знакомить её с кем бы то ни было, её надо было переодеть. Серое заштопанное платье висело на ней мешком и прятало больше, чем должно. А из-под него всё равно прорывалось странное обаяние: оно вспыхивало в смехе, скользило во взгляде, мелькало в том, как она чуть наклоняла голову, задавая вопрос, от которого хотелось провалиться сквозь землю и всё же не отводить глаз.

Это была самая обычная забота опекуна, сказал он себе, подтягивая к себе чистый лист и потянувшись за пером. Платье для племянницы ничего не значило.

Макгрегоров он знал давно: упрямая нищая гордость сидела в них крепко. Но тут в голову ударила другая мысль. В камине треснула искра, и он вскинулся, будто огонь плюнул ему под ноги. А если дело было не в одной гордости? Если Элизабет держала эту дистанцию сознательно? Если в её взгляде, в её ночном визите, в прямом вопросе про порок шевелилось не одно упрямство? Вдруг он нравится ей? Вдруг у неё есть какие-то чувства? Появились за тот год, что они не виделись.

Он откинулся на спинку кресла, потёр брови и закрыл глаза. Нет, убеждал он себя. Точно нет. И у него нет чувств.

Взволновала его не она, а сама её юность — смех, дерзость, живая сила, которой в его доме давно не было. Юность и должна шуметь, спорить, хватать бумаги, врываться в чужие кабинеты и смеяться так, будто весь мир этого ждет. Вот что ударило в него. Только этим он и объяснял своё волнение.

Он врал себе. Тёплый узел сидел уже не под рёбрами, а ниже, тянул и не отпускал. После её ухода он не ослабел, а только налился тяжестью, и Эдвин сидел, вцепившись в подлокотники, и ждал, пока жар наконец схлынет.

Особенно тяжело ему стало, когда память вернула последнюю секунду. Он произнёс эту жестокую ложь, а Элизабет стояла перед ним молча. Лицо у неё дрогнуло; глаза сразу покраснели, будто слёзы подступили к самому краю, но она не дала им выйти. Она сглотнула, развернулась и пошла к двери. Перед самым порогом её маленькие руки сжались, а плечи едва заметно вздрогнули.

Эта молчаливая боль и не давала ему покоя. Его мучила не собственная грубость — он и без того знал, что ударил больно. Его мучило другое: почему её задели именно эти слова? Не потому ли, что она хотела услышать от него обратное? Не потому ли, что ей было важно, находит ли он её желанной?

Вопрос поднялся изнутри тяжёлой горячей волной, и Эдвин отшатнулся от него всем существом. Он не позволил мысли дойти до конца.

Он сидел в кресле, слушал, как в холле бьют часы, и ждал, когда отпустит.

Не отпускало.

Я вышла из кабинета молча, потому что говорить не могла. Лиззины глаза, эти проклятые светлые глаза с рыжими тараканьими ресницами, покраснели мгновенно, предательски залившись горячей влагой. Если бы я открыла рот, если бы произнесла хоть слово, голос сломался бы, и тогда конец, тогда слёзы, а плакать перед ним я не собиралась и не позволила бы себе ни за что на свете.

Нет, меня не ранило. Совсем. В мире, откуда я пришла, в мире, где под твоей фотографией в социальных сетях совершенно незнакомые люди с аватарками без лиц пишут, что ты страшная, что у тебя нос как у Бабы-яги, что похудеть бы не мешало и вообще зачем ты существуешь, — в этом мире слова «вы меня совершенно не привлекаете как женщина» царапнули как заусенец.

Я слышала вещи и похуже, и от людей, чьё мнение значило для меня больше, и выживала, и шла дальше, и покупала себе мороженое в утешение, потому что в двадцать первом веке мороженое лечило почти всё.

Но Лиззины глаза, не спрашивая моего мнения и не считаясь с моим двадцатипервовековым цинизмом, заслезились сами. Это было просто тело — двадцатилетнее, тонкокожее, не обтёршееся о грубость; оно реагировало по-своему и я ничего не могла с этим поделать.

Но гордость была. Пусть я бухгалтер из Саратова, пусть попаданка в заштопанном платье, — гордость вывела меня из кабинета.

Ну надо же. Какой нашёлся. Я шла по тёмному коридору и привычная горячая злость, моя верная подруга из прошлой жизни, поднялась внутри и разлилась, как Волга весной.

Не привлекаю его как женщина! Его. В этом мире, где женщин, по моим подсчётам, приходилось от силы штук пять на квадратную милю, и большая часть из них была либо замужем, либо в прислуге, либо в монастыре, а он, видите ли, воротит нос. Лорд Уинтерботтом, видите ли, не привлечён. Ну, спасибо, дядюшка. Спасибо за ценную информацию. Записала. Учту.

Я дошла до нашей комнаты, потому что больше идти было некуда: в этом огромном, набитом портретами и серебром доме мне принадлежал один угол, одна кровать и половина туалетного столика. И вообще, подумала я, плюхнувшись на кровать и уставившись в потолок, теперь мне совершенно ясно, почему женщины в этом веке рожали по десять детей. Чем ещё тут заниматься? Вышивать? Вязать? Смотреть в окно? Слушать, как тикают часы?

Я села у окна, подтянув колени к груди, глядя на розовый сад, а матушка, уже лежавшая в кровати, но, разумеется, не спавшая, а вязавшая, болтала про завтрашний день, про кузину Маргарет, про то, что у миссис Роджерс родился ещё один внук, седьмой, подумать только.

— Матушка, — сказала я, не оборачиваясь, — а когда мы пойдём в церковь?

Спросила наугад, просто потому что нужно было сказать что-нибудь и потому что церковь, как мне смутно представлялось, была здесь чем-то вроде ночного клуба: единственное место, куда можно пойти, где есть люди, музыка, хоть какое-то подобие жизни. Или в Шотландии в церквях не поют? Должны петь, кажется. Я не была уверена ни в чём.

Матушка перестала вязать. Воткнула спицы в клубок, отложила вязание на одеяло и села, выпрямившись, с тем выражением деловитой решительности, которое накатывало на неё волнами.

— Я пойду к Эдвину, — объявила она, спуская ноги с кровати.

— Матушка, я помогу…

— Сама, — отрезала она, и в голосе звякнул тот самый металл, который прятался под мягкостью и болтовнёй и время от времени показывался, напоминая, что леди Макгрегор, при всей своей грузности и больных коленях, умела принимать решения. — Сама схожу. Нужно переговорить про церковь. И про этого безбожного Фицуильяма, которому нельзя, слышишь, нельзя тебя отдавать. Сиди, Лиззи. Жди.

Она поднялась кряхтя, тяжело покачнувшись, нащупала ногами туфли, оправила платье и вышла решительно как выходят в бой.

Спорить было бесполезно. Да и не нужно. Я всё равно ничего не решала в этой жизни, ни в своей, ни в Лиззиной, ни в какой. За меня решали мать, дядя, этикет, традиция, здравый смысл и девятнадцатый век, а я сидела у окна и ждала результатов.

Матушка вернулась через полчаса. Подозрительно довольная: она не охала, не хваталась за сердце, а шла сама, почти легко, посмеиваясь себе под нос, и на круглом лице играла хитрая самодовольная улыбка — та самая, которая бывает у матерей, когда им удалось что-то провернуть и они этим нескрываемо горды.

Ни о какой помолвке, как я догадалась по этой улыбке, речи больше не шло.

— Завтра в церковь поедем, — объявила она, усаживаясь на тахту с видом полководца, выигравшего сражение. — Я договорилась. Эдвин сам повезёт. На своей карете. Выезд в пять.

— Попозже, — попросила я.

— В пять, Лиззи. Это поздно уже, но дядюшка настоял.

В пять. Я вздохнула глубоко и протяжно, с тоской, которую, впрочем, не стала скрывать, потому что матушка всё равно не замечала моих вздохов. Кто бы знал, что люди в этом веке ложатся спать в восемь, а встают в четыре или пять.

Ну ладно. Хоть какое-то развлечение, хоть какой-то выход за пределы этой комнаты, этого бесконечного дня, в котором ничего не происходило, кроме вязания и оскорблений от красивых родственников.

Надеюсь, в церкви я не опозорюсь. Поставлю свечку куда положено, скажу «аллилуйя» в нужном месте, посижу тихо. Справлюсь. Наверное. Должна.

Утром зарядил дождь. Разумеется. Как будто сама Шотландия, вся целиком, от вересковых пустошей до скалистых берегов, решила напомнить мне, что я здесь чужая и хорошей погоды не заслужила.

Мы сели в карету лорда Уинтерботтома, потому что на нашей, на том скрипучем гробу на колёсах, который привёз нас из дома Макгрегоров, ехать в церковь было нельзя, не потому что неприлично, а потому что она, кажется, физически не пережила бы ещё одной поездки. Да и лошадь, честно говоря, тоже.

Его карета поразила меня сразу. Мягкие кожаные сиденья приняли тело, как добрые руки. В окнах стояли чистые стекла, без единой трещины. Тёмно-зелёные бархатные занавески покачивались. Рессоры, оказывается, существовали не только в моём воображении и работали именно так, как должны: мягко гася каждую кочку и каждый ухаб шотландской дороги. Тело не подбрасывало, зубы не клацали, копчик молчал.

И всё же, подумала я, откинувшись на мягкую спинку, дядюшка Эдвин — настоящий мажор. Живёт в доме с тридцатью комнатами, ездит в карете с рессорами, носит сюртуки, которые стоят, наверное, как весь годовой доход Макгрегоров, и при этом смотрит на мир так, будто он ему задолжал.

Я, кажется, улыбнулась своим мыслям, потому что матушка, сидевшая рядом, привычно, не глядя, ткнула меня локтем в бок. Я выпрямилась, согнала улыбку, сложила руки на коленях и уставилась в окно, за которым проплывали мокрые зелёные холмы.

Лорд Эдвин сидел напротив, у противоположного окна, заложив ногу на ногу, с книгой в руках. Читал или делал вид, что читает, и за всю дорогу не поднял глаз ни разу. Ни на меня, ни на матушку.

Он перелистывал страницы длинными пальцами, и лицо его оставалось спокойным и замкнутым. Я старалась не смотреть и не смотрела. Почти не смотрела. Ну, может быть, раз или два, или три, но украдкой, быстро, так, что он не мог заметить.

На холме у дороги стояла маленькая серая церковь; острый шпиль уходил в низкое набухшее небо. Мы вошли, тёмные деревянные скамьи, отполированные поколениями прихожан, стояли ровными рядами. На стенах висели потемневшие гравюры, а неяркий мягкий свет падал сквозь узкие стрельчатые окна.

Матушка и дядюшка были пресвитерианами. Или евангелистами. Или и тем, и другим одновременно, или ни тем, ни другим, потому что, если совсем честно, я понятия не имела, в чём разница.

Так что я просто села рядом с матушкой, сложила руки, как она, опустила голову, как она, и стала повторять за ней, чуть запаздывая, шевеля губами, делая вид, что знаю слова.

Пастор читал долгую размеренную проповедь про терпение, про смирение, про то, что Господь испытывает тех, кого любит, и я сидела и слушала. Не то чтобы интересно, но и не скучно, а как-то спокойно и мирно. Ровный негромкий голос пастора, запах воска, шелест одежды, тихий кашель кого-то в заднем ряду — всё вместе походило на глоток свежего воздуха после душной тесной комнаты. Пусть и скучного воздуха. Но свежего.

Матушка пела, закрыв глаза. Через проход сидел Эдвин с закрытым молитвенником на коленях. Он не молился, смотрел перед собой, и о чём он думал, я, слава Богу, не знала.

Дождь, притихший было во время службы, словно из уважения к Господу, снова взялся за своё. Теперь он хлестал косо, капли молотили по крыше кареты как горох по жестяному тазу, а стёкла заливало так, что мокрые холмы за окном превратились в расплывчатые зелёные пятна.

Карета ехала медленно, тяжело покачиваясь на размокшей дороге. Колёса вязли в жидкой шотландской грязи. Покачивание нарастало, рывки учащались, лошади всхрапывали, кучер кричал что-то наверху, и в какой-то момент карета дёрнулась, накренилась и встала.

Кучер спрыгнул; послышался тяжёлый удар сапог о мокрую землю, чавканье грязи, бормотание.

— Нам выйти? — спросила я, потому что мне казалось логичным облегчить карету, но даже произнося это, я понимала, как это прозвучит.

— Под дождь? — матушка посмотрела на меня с таким выражением, будто я предложила ей нырнуть в Ла-Манш. — Лиззи, ты что?

Лорд Эдвин закрыл книгу, аккуратно положил на сиденье, корешком вверх, чтобы не потерять страницу. Снял сюртук одним движением стянув с плеч, сложил и оставил рядом с книгой. Стянул перчатки, палец за пальцем и бросил поверх сюртука. Остался в жилете и белой рубашке с манжетами на серебряных запонках.

Посмотрел на дверцу кареты. Потом, мельком, на меня, толкнул дверцу и вышел в дождь. Дверца захлопнулась и его не стало.

Я сидела и слушала голоса снаружи, его и кучера. Чавкала грязь. Кто-то натужно хрюкнул, и карета качнулась, качнулась ещё. Они раскачивали её вдвоём, по колено в шотландской грязи, под проливным дождём.

Матушка вцепилась в скамью, я вцепилась тоже. Карета накренилась вправо, влево, вправо, колёса провернулись и она дёрнулась вперёд, выбираясь из колеи.

Его не было минут семь. Может, десять. Дверца распахнулась, впустив волну холодного мокрого воздуха, и он вошёл обратно.

И я поняла, что не только Колин Фёрт хорош в мокрой рубашке.

Также хорош лорд Эдвин Уинтерботтом, мокрый насквозь до последней нитки. Тёмные волосы, обычно тщательно убранные назад, промокли и прилипли ко лбу, к вискам, к шее, и вода стекала по острым скулам и мужественному подбородку.

Белая рубашка стала прозрачной, облепила плечи, грудь, руки, и сквозь тонкую мокрую ткань проступило тело, о котором я прежде не задумывалась. Широкие плечи, обычно скрытые сюртуком, раздались под рубашкой; жилистые руки были забрызганы грязью до локтей, и под кожей проступали вены, он тяжело дышал. С каплями воды на ресницах, он ничем не напоминал того застёгнутого на все пуговицы лорда, который час назад сидел напротив с книгой и не поднимал глаз.

Он сел на своё место, оставляя на кожаном сиденье тёмные следы, провёл рукой по лицу, убирая воду, откинул волосы со лба простым мужским движением, и у меня внутри что-то с силой сжалось, горячо и неуместно.

Черт, черт, черт.

Я хотела не смотреть. Отвернуться, уставиться в окно, на собственные руки, на матушкины чётки, куда угодно, только не на него. Не на ворот рубашки, расстёгнутый и мокрый, и не на каплю воды, медленно, невыносимо медленно скользившую от горла вниз.

Не могла. Мне нужно было немедленно, прямо сейчас возвращаться в церковь и отмаливать грехи — все разом, оптом, со скидкой за количество, потому что количество росло с каждым ударом сердца, с каждым мгновением, пока я смотрела на эту каплю.

Я схватилась за щёки обеими руками, под ладонями пылал жар и я знала, что красная, красная как варёный рак, как закат над шотландскими холмами. Я прятала лицо в ладонях и смотрела сквозь пальцы, потому что не смотреть не могла.

Он поднял глаза. Наши взгляды встретились на полсекунды, и в его тёмных глазах, мокрых, с капельками воды на ресницах, мелькнуло что-то и я отдёрнула взгляд, как отдёргивают руку от горячего, и уставилась в окно.

Матушка рядом перебирала чётки и молилась.

Правильно, подумала я. Правильно, матушка. Молись. За нас всех.

К ужину лорд Эдвин не спустился. Дворецкий объявил это ровным голосом, не поднимая глаз, как объявляют погоду или расписание почтовых карет: лорд Уинтерботтом нездоров, просит извинить, ужин подадут без него.

Матушка кивнула, промокнула губы салфеткой и принялась за суп. Я тоже кивнула, тоже взялась за ложку и тоже стала сосредоточенной есть, глядя в тарелку.

А внутри уже щёлкнуло. Конечно. Разумеется. Он был под проливным дождём, по колено в грязи, в мокрой рубашке, на ветру. В двадцать первом веке это обошлось бы насморком и горячим чаем с лимоном, а здесь, в мире без пенициллина, без прививок, без антибиотиков, без всего, чем моё поколение привыкло затыкать любую болезнь на подлёте, здесь обычная простуда укладывала людей в гроб.

Лихорадка, воспаление лёгких, заражение крови — любая ерунда, которую я в прошлой жизни лечила антибиотиками, парацетамолом и кислым морсом, здесь убивала и потом писали в церковной книге «горячка» и ставили дату.

Или, подумала я, ковыряя ложкой остывающий суп, может быть, наоборот. Может, у здешних людей иммунитет работал иначе, острее и злее, реагируя на любое переохлаждение так, будто в организм ворвалась чума: температура, озноб, бред. Не потому что слабые, а потому что тело здесь не знало полумер и лупило по любой угрозе из всех орудий сразу.

Я не знала. Я не была врачом. Я была бухгалтером из Саратова, и всё, что я знала о медицине, умещалось в содержимое домашней аптечки и трёх статей из интернета, прочитанных в три часа ночи, когда не спалось.

Но я знала, что он мок под дождём из-за меня, вдруг решившей отдохнуть в церкви.

Суп остыл. Я отложила ложку.

— Матушка, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко, — не зайти ли нам к дядюшке перед сном? Пожелать здоровья. Это было бы… уместно.

Матушка подняла глаза от тарелки и посмотрела на меня долгим оценивающим взглядом, в котором промелькнуло что-то среднее между подозрением и одобрением.

— Уместно, — повторила она, помолчав. — Да. Пожалуй. Пойдём вместе.

Вместе. Именно так. Одна я идти не рискнула бы, не после того разговора в кабинете, не после его слов, не после всего. Но с матушкой — другое дело. С матушкой — это визит вежливости, забота родственницы, приличие.

Мы поднялись по лестнице восточного крыла, и матушка шла медленно, тяжело опираясь на мою руку, и ступени поскрипывали под её весом, и я считала двери, и одна из них вела в его спальню. Бывать там мне, разумеется, не доводилось и доводиться не должно было, и одно то, что мы сейчас шли туда, уже было на грани допустимого.

Постучали. Тишина. Постучали ещё раз. Из-за двери донеслось что-то невнятное, хриплое, отдалённо похожее на «войдите», и матушка толкнула створку.

В комнате стоял тяжёлый спёртый воздух. Окна были закрыты, шторы задёрнуты, и в неровном свете единственной свечи на прикроватном столике я увидела его.

Дядюшка лежал поверх одеяла, в ночной рубахе, расстёгнутой почти до пояса. Ворот разошёлся, обнажив ключицы, верх груди, и тёмные влажные волосы разметались по подушке. Для этого времени, для этого мира, для всего, чему меня успели научить за три месяца, это было почти бесстыдство — мужчина в расстёгнутой рубахе, при женщинах, пусть даже родственницах, пусть даже больной. Матушка за моей спиной тихо охнула и отвела глаза.

Я не отвела. Шагнула к кровати, опустилась на колени у изголовья и положила ладонь ему на лоб. Кожа обожгла мне руку. Жар шёл такой, что я отдёрнула пальцы и тут же прижала их снова, проверяя, не показалось ли. Не показалось. Лоб пылал, щёки горели тёмным нездоровым румянцем, глаза блестели мутно и лихорадочно, и когда он попытался что-то сказать, голос вышел сиплым и слабым, будто слова проходили сквозь мокрую тряпку.

— Всё… хорошо, — выдавил он, глядя куда-то мимо меня. — Не нужно… беспокоиться.

Не нужно беспокоиться. Лежит пластом, горит как печка и говорит, что не нужно беспокоиться.

Я выпрямилась. Развернулась к двери. И саратовская душенька, та самая, которую я три месяца прятала, заталкивала, запихивала поглубже, вежливо накрывая сверху кружевной салфеткой Лиззиных манер, наконец вырвалась.

— Окно, — скомандовала я горничной, которая жалась у порога со свечой. — Откройте окно. Сейчас. Настежь.

Горничная вытаращила глаза.

— Мисс, на улице дождь, простуда…

— Открывайте, — повторила я таким голосом, каким в прошлой жизни разговаривала с налоговой инспекцией. — Ему нужен воздух. И принесите мне холодную воду, таз, чистые тряпки и спирт. Или виски. Или что у вас тут есть крепкого.

— Лиззи… — начала матушка, и в голосе её смешались ужас и восхищение.

— Матушка, пожалуйста, я знаю что делать, — сказала я, не оборачиваясь. — Пошлите кого-нибудь за лекарем. Прямо сейчас. Пусть едут верхом, пусть скачут, мне всё равно как, но лекарь должен быть здесь до утра. А пока его нет, я справлюсь сама.

Матушка стояла в дверях, и я чувствовала её взгляд затылком. Потом она развернулась и пошла вниз по лестнице, быстрее, чем я ожидала, и я услышала, как она кричит что-то дворецкому, громко, властно.

Горничная всё ещё стояла у порога, переминаясь с ноги на ногу.

— Окно, — повторила я в третий раз, и она наконец метнулась к створке.

Холодный ночной воздух хлынул в комнату, и Эдвин дёрнулся, застонал и попытался натянуть на себя одеяло, которое я уже стащила на пол. Я перехватила его руку, горячую, сухую, и удержала.

— Знаю, — сказала я тихо, наклонившись к нему. — Знаю. Холодно. Потерпите.

Он посмотрел на меня снизу вверх мутными лихорадочными глазами, и в них не было ни холода, ни отстранённости, ни той безупречной стены, за которой он прятался днём. Болезнь смыла всё, и из-под неё выглянул просто испуганный больной человек.

— Элизабет, — прошептал он, и имя прозвучало невнятно, размыто, будто он не был уверен, что я настоящая. — Вам… нельзя… здесь…

— Помолчите, дядюшка, — ответила я. — Просто помолчите. При мне будет служанка. Моя честь не пострадает.

Принесли таз с водой. Я намочила тряпку, отжала и положила ему на лоб. Он зашипел сквозь зубы и дёрнул головой, но я придержала левой рукой за висок.

— Лежите.

Потом принесли виски. Я плеснула в ладонь, растёрла между пальцами, чувствуя, как спирт холодит кожу, и начала растирать ему грудь. Правой рукой вела от ключиц вниз, к рёбрам, и ладонь скользила по горячей влажной коже, и я думала о температуре, о лихорадке, о воспалении лёгких, я заставляла себя думать только об этом: пульс, дыхание, жар, компресс, заменить, отжать, положить снова.

Не думать о том, что под моими пальцами его грудь. Не думать о том, как он дышит — рвано, часто, приоткрыв рот. Не думать.

Горничная стояла в углу и смотрела на меня так, будто я рехнулась. Я и вправду выглядела безумной: двадцатилетняя незамужняя девица, ночью, в спальне неженатого мужчины, растирает ему грудь виски. Завтра об этом узнает вся прислуга. Послезавтра — вся округа.

Мне было всё равно. Я меняла компрессы каждые четверть часа. Намачивала тряпку, отжимала, клала на лоб, снимала, мочила снова. Руки покраснели от холодной воды и пахли виски. Ногти посинели. За окном лил дождь, и свеча оплывала на столике, и тени качались по стенам, и я сидела на краю его кровати и считала вдохи.

Он метался. К полуночи жар поднялся ещё выше, и он начал бредить — не связно, обрывками, бормоча что-то про лошадей, про документы, про какого-то Уильяма, потом замолкал, потом начинал снова, и я ловила его руки, когда он пытался сорвать с себя простыню, и укладывала обратно, и меняла компресс.

К двум часам ночи я перестала чувствовать пальцы. Служанка уже спала в кресле, приоткрыв рот.

Спина моя ныла, глаза слипались, и я обнаружила, что тихо разговариваю с ним — монотонно и бессмысленно, как разговаривают с маленькими детьми или с тяжелобольными. Рассказывала что-то про Саратов, про Волгу, про то, как летом набережную заливает, и вода стоит по колено, и мальчишки бегают по лужам, и пахнет нагретым асфальтом и тополями. Он, конечно, ничего не слышал и не понимал, но мне нужно было говорить, чтобы не уснуть.

В три часа пришла вторая горничная, с чистой водой и стопкой чистых полотенец. Я забрала полотенца и продолжила.

В четыре я задремала, уронив голову на край кровати, и проснулась от того, что его рука лежала у меня на волосах. И я не знала, коснулся ли он меня сознательно или рука упала сама во сне, и мне, наверное, следовало убрать её, отодвинуться, встать, но я не убрала. Посидела так минуту, две, чувствуя тяжесть его ладони на макушке, горячие пальцы в Лиззиных рыжих волосах, и сердце колотилось, и горло перехватило, и я осторожно, медленно выпрямилась, и его рука соскользнула обратно на подушку.

Жар чуть спал. Я проверила лоб — всё ещё горячий, но уже не обжигающий, не тот бешеный сухой огонь, что был четыре часа назад. Дыхание выровнялось, стало глубже и тише. Он спал.

Лекарь приехал в половине шестого утра, мокрый и злой, с саквояжем в руках и недовольным выражением, что подняли с постели ради того, что он вероятно считал пустяком. Прошёл к кровати, пощупал пульс, заглянул в горло, задрал рубаху, послушал грудь, приложив к ней ухо, и выпрямился.

— Обыкновенная простудная лихорадка, — объявил он, моя руки в тазу. — Ничего опасного. Покой, обильное питьё, тёплые компрессы. Через два-три дня встанет.

Тёплые компрессы. Я всю ночь клала холодные. И спирт. И открытое окно. Я посмотрела на лекаря, на его уверенное сонное лицо, и прикусила язык. В девятнадцатом веке, напомнила я себе, врачи ещё пускали кровь и прописывали ртуть. Спорить с ним было бесполезно и опасно.

— Благодарю, доктор, — сказала я и вышла на слабых ногах.

Коридор качнулся у меня перед глазами. Стены поплыли, пол мягко ушёл из-под ног, и я упёрлась правой рукой в дверной косяк, пережидая головокружение. Руки пахли виски. Платье было измято и влажно от воды, которую я проливала всю ночь. Волосы выбились из-под шпилек и висели рыжими сосульками вдоль лица.

Я дошла до нашей комнаты, вошла, закрыла дверь и легла на кровать прямо в платье, прямо в туфлях, прямо так, и уснула мгновенно, провалившись в сон, как в колодец.

Последнее, что я подумала, засыпая: его горячая тяжелая рука на моих волосах. Просто упала во сне. Просто.

Матушка разбудила меня к обеду, потому что обед в этом доме пропускать было нельзя. Не потому что кто-то запрещал, а потому что здесь так жили, по расписанию, по часам, завтрак-обед-ужин, как в детском саду, как в санатории, как в армии, и если ты не спустился к столу — значит, либо умер, либо при смерти, либо у тебя должна быть очень, очень веская причина.

У меня веской причины не было. У меня были красные глаза, мятое платье и четыре часа сна, но это, по здешним меркам, причиной не считалось.

Я умылась, переоделась, приколола волосы, стараясь не смотреть в зеркало, потому что зеркало показывало существо, которому место не за обеденным столом, а в склепе, и спустилась.

Обедали вдвоём. Стол, рассчитанный на двенадцать персон, был накрыт на два прибора, и мы с матушкой сидели друг напротив друга, как два островка посреди белой крахмальной пустыни, и ложки звякали о фарфор, и матушка ела сосредоточенно, по-деловому, а я ковыряла рагу и зевала.

— Скажите, — обратилась я к горничной, подливавшей воду, — как здоровье лорда Уинтерботтома?

— Лорду лучше, мисс, — ответила та, не поднимая глаз. — Утром выпили бульон, жар спал, к вечеру обещались встать.

Вот и славно. Не вирус, не воспаление лёгких. Обыкновенная простуда, даже в девятнадцатом веке обыкновенная, и крепкий организм справился за ночь. Или за ночь и штук двадцать холодных компрессов, но об этом я предпочитала не думать и за авторством своего ночного подвига не гналась.

Матушка дождалась, пока горничная отойдёт к буфету, и только тогда негромко заговорила, не поднимая глаз от тарелки.

— Лиззи, — сказала она, — я не стану делать вид, что ничего не произошло. Ты провела ночь у постели неженатого мужчины. Всю ночь. До утра.

Она отрезала кусочек мяса, положила в рот, прожевала и продолжила:

— Прислуга видела. Прислуга всегда видит. И прислуга всегда говорит.

— При мне была служанка, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Всю ночь. Она сидела в кресле. Она может подтвердить.

— Я знаю, что была служанка, — сказала матушка. — Именно поэтому мы сейчас разговариваем за обедом, а не укладываем вещи. И именно поэтому — и потому что я знаю тебя, Лиззи, знаю хорошо, и ничего дурного не подумала, именно поэтому я не подняла этот разговор раньше. Но больше так делать нельзя. Ты понимаешь?

— Понимаю, матушка, — сказала я и опустила глаза в тарелку.

Понимаю. Конечно. Разумеется. Ничего дурного не подумала. Знает меня хорошо.

Я медленно подцепила вилкой кусок моркови и отправила в рот.

Ничего ты не знаешь, матушка. Совсем ничего.

Я зевнула, прикрыв рот ладонью, доела рагу и отложила вилку.

После обеда матушка устроилась в беседке с вязанием. Беседка стояла на краю розового сада, увитая чем-то зелёным и цепким, и леди Эмма Макгрегор вписалась в неё так органично, будто выросла здесь вместе с плющом: сидела на скамье, перебирала спицами, и клубок подпрыгивал у её ног, и бормотание мешалось с жужжанием пчёл, и ей было хорошо.

А я пошла гулять.

Розовый сад в полдень выглядел иначе, чем из окна. Вчерашний дождь напоил землю, и от кустов шёл густой тяжёлый запах, такой плотный, что его можно было потрогать. Я шла по дорожке, посыпанной мелким гравием, и гравий хрустел под туфлями, и капли ещё висели на лепестках, и я наклонилась к ближайшему кусту и вдохнула.

Розы пахли так, как не пахли ни одни розы в моей прежней жизни. Ни магазинные, замотанные в целлофан, ни дачные, бабушкины, ни те, что дарили на Восьмое марта и которые вяли на третий день. Эти пахли глубоко, влажно, сладко, и запах забирался в грудь и оседал медовой тяжестью где-то между рёбрами.

Сад тянулся до самой ограды, за оградой начинался парк, за парком — холмы, за холмами — серое небо, уже не злое, как вчера, а просто усталое. И посреди всего этого стоял огромный дом, с тёмными окнами и мокрой крышей, на которой поблёскивали остатки дождя.

Вот бы у меня был такой дом, подумала я. Не этот, не конкретно этот, а вообще — свой. С садом. С розами. С беседкой, в которой можно сидеть и ни о чём не думать. Было бы славно. Просто славно. Просто встать утром, выйти в сад, нюхать розы и знать, что тебе некуда торопиться и не перед кем отчитываться, и крыша не течёт, и овсянка сварена на молоке, а не на воде, и жизнь устроена.

Я стояла, глядя на дом, щурясь от бледного солнца, пробившегося сквозь облака, и тут увидела его.

Второй этаж, за третьим окном слева стоял тёмный неподвижный силуэт за стеклом, чуть размытый бликом. Он стоял у окна и смотрел вниз, на меня, и я не успела ничего подумать, не успела даже вдохнуть, потому что силуэт дрогнул, отступил от стекла и исчез. Штора качнулась и замерла.

Я простояла ещё секунду, глядя на пустое окно, потом опустила глаза и пошла обратно к беседке.

Не думать. Лорд Уинтерботтом просто смотрел в сад. Просто стоял у окна. Больной человек, которому скучно лежать. Ничего больше.

Вечером к дядюшке пожаловал гость. Я услышала карету ещё из комнаты: стук копыт по подъездной дороге, скрип колёс, голоса внизу. Выглянула в окно и увидела экипаж — не такой роскошный, как у Эдвина, но добротный, и гнедые лошади, выгнувшие шеи, были хороши.

Из кареты вышел высокий широкоплечий мужчина. Рыжий по-настоящему, не как Лиззи, не медно и не тускло, а ярко, нагло, по-лисьи, и рыжие бакенбарды торчали по бокам загорелого обветренного лица, и рыжие кудри лезли из-под шляпы, которую он тут же снял и сунул под мышку, и весь он был какой-то шумный, крупный, уверенный, из тех людей, которые заходят в комнату и сразу заполняют её целиком.

Ещё один мажор, подумала я, поправляя перед зеркалом волосы. Ещё один лорд. Ещё один потенциальный жених. Сейчас спустимся, сядем за стол, и начнётся: «Прекрасная у вас племянница, Уинтерботтом», а потом, глядишь, и про детей выскажется, и про бёдра, и про то, как славно я буду смотреться в конюшне рядом с кобылами.

Я ошиблась. За столом, когда подали суп и Эдвин, бледный, осунувшийся, но уже на ногах и застёгнутый на все пуговицы, представил гостя — лорд Малкольм Кэмпбелл, старый друг, сосед, — первое, что спросил Эдвин, было:

— Как Маргарет? Как дети?

Маргарет. Дети. Женат. Не жених. Я тихо выдохнула и взялась за ложку.

Лорд Кэмпбелл оказался человеком весёлым, громким и совершенно неспособным молчать дольше десяти секунд. Он говорил за четверых: рассказывал про охоту, про урожай, про нового пастора, который заикается на проповедях, про сына, который в семь лет уже сидит верхом лучше отца, и хохотал сам над своими шутками так заразительно, что даже матушка улыбнулась, а Эдвин, к моему удивлению, чуть приподнял уголок рта, что по его меркам было равносильно истерическому хохоту.

Потом, в паузе между переменами блюд, Кэмпбелл откинулся на спинку стула, пригладил рыжие бакенбарды и посмотрел на Эдвина с выражением деловитой доброжелательности, за которой пряталась конкретная цель.

— Послушай, Уинтерботтом, — начал он, крутя в пальцах бокал, — я тут давно хотел с тобой поговорить об одном деле. Точнее, об одной даме.

Эдвин поднял глаза от тарелки. Лицо не дрогнуло, но пальцы, державшие нож, чуть замедлились.

— Леди Кэролайн Драммонд, — продолжил Кэмпбелл, и голос его потеплел, смягчился, как теплеет голос у людей, когда они говорят о том, что им по-настоящему нравится. — Вдова Джеймса Драммонда, того самого, помнишь? Земли на севере, у Инвернесса, прекрасное поместье. Джеймс умер два года назад, и она управляет всем сама, и управляет, надо сказать, превосходно. Умна. Образованна. Хороша собой, — он загнул палец, — очень хороша, если уж честно. Статная, тёмноволосая. Говорит по-французски. Играет на клавесине. Читает.

Он произнёс «читает» с таким почтительным удивлением, будто сообщал, что леди Драммонд умеет летать.

— Тридцать лет, — продолжил он. — Двое детей, мальчик и девочка, оба славные. Характер ровный, спокойный. Не из тех, знаешь, которые устраивают сцены и бьют фарфор. И при всём том — одна, Эдвин. Уже два года одна. А женщине в её положении одной быть не следует, да и мужчине в твоём, если уж на то пошло, тоже.

Я сидела, держа вилку над тарелкой, и медленно осознавала происходящее.

Сватали не меня. Сватали лорда Уинтерботтома, тридцатитрёхлетнего холостяка, хозяина поместья и тридцати комнат, сватали за прекрасную образованную вдову с землями на севере, которая говорит по-французски, играет на клавесине и... читает.

Что ж у них тут все либо вдовцы, либо вдовы, подумала я, ковыряя пирог. Мрут они тут, что ли, пачками? Или просто женятся рано, хоронят рано и снова женятся, и так по кругу, как карусель, только вместо лошадок — вдовьи чепцы и траурные ленты.

Эдвин слушал молча, не перебивая. Лицо оставалось спокойным, но я заметила, как побелели костяшки пальцев на рукояти ножа.

— Благодарю, Малкольм, — произнёс он наконец, ровно и сухо. — Но я не намерен жениться.

Кэмпбелл вздохнул устало, как вздыхают люди, которые слышат одно и то же не в первый раз.

— Эдвин, — сказал он, наклоняясь вперёд и понижая голос, — она сейчас гостит у нас. Приехала на неделю с детьми. Маргарет уже рассказала ей о тебе. И отказывать сейчас, после того как мы оба дали ей понять… — он развёл руками, — будет некрасиво. Просто некрасиво, Эдвин. Неловко.

Повисла пауза. Эдвин смотрел на Кэмпбелла долгим немигающим взглядом, и я почти физически чувствовала, как за этим спокойным лицом что-то сдвигается, скрипит и неохотно поворачивается, как тяжёлый засов.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Завтра. К обеду. Не более того.

Кэмпбелл расплылся в широкой довольной улыбке и хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули бокалы.

— Вот и славно! — объявил он. — Вот и отлично. Ты не пожалеешь, Эдвин, поверь мне. Кэролайн — чудесная женщина. Чудесная.

Потом он повернулся ко мне. Весь повернулся, всем корпусом, как поворачивался Фицуильям.

— А вы, мисс Макгрегор, — спросил он, — если позволите… Маргарет просила узнать. Вы ведь ещё не помолвлены?

Матушка застыла с вилкой на полпути ко рту. Эдвин поставил бокал на стол чуть резче, чем следовало.

Я посмотрела на Кэмпбелла, на его рыжие бакенбарды, на открытое весёлое лицо, на котором не было ни тени дурного умысла, только честное бестактное любопытство человека, привыкшего спрашивать то, что думает.

— Пока нет, лорд Кэмпбелл, — ответила я и улыбнулась. — Но разберёмся.

Кэмпбелл хохотнул, Эдвин промолчал, а матушка тихо опустила вилку обратно в тарелку и посмотрела на меня долгим, долгим, очень долгим материнским взглядом.

Разберёмся. Со всем разберёмся. С женихами, с вдовами, с завтрашним обедом, с дядюшкой, который смотрит из окна и прячется за шторой, с его прекрасной леди Драммонд, её двумя детьми и землями на севере, с этим домом, с этим садом, с этими розами, от которых болит сердце.

Разберёмся. Куда мы денемся.

Кэмпбелл уехал вечером, увозя с собой свой хохот, рыжие бакенбарды и завтрашнее обещание привезти чудесную леди Драммонд к обеду. Я стояла на площадке первого этажа, держась правой рукой за перила, и слушала, как внизу хлопнула дверь и карета загрохотала по подъездной дороге. Пора было подниматься к себе.

Я уже ступила на широкую лестницу, когда снизу донеслось:

— Элизабет.

Голос прозвучал тихо, чуть хрипло, ещё не оправившись от вчерашней лихорадки, но вежливо. Подчёркнуто вежливо.

— Могу я попросить вас уделить мне минуту?

Я обернулась. Лорд Уинтерботтом стоял внизу, у подножия лестницы, в двенадцати шагах от меня. Закатный свет из окна тускло освещал половину его лица, а вторая оставалась в тени, и я видела какой он бледный и осунувшийся. Тени под глазами залегли глубоко, скулы проступили острее, и шейный платок, обычно завязанный безупречно, сидел чуть криво, будто пальцы не вполне слушались, когда он его поправлял.

Жить будет, подумала я. Бледный, но будет.

Я спустилась, остановилась на третьей ступеньке снизу, так что наши глаза оказались почти на одном уровне. Между нами оставалось два шага и перила, за которые я продолжала держаться, потому что руку нужно было чем-то занять.

— Да, дядюшка Эдвин, — сказала я.

Он помолчал. Сцепил руки за спиной, разжал, снова сцепил. Потом заговорил, глядя мне в лицо.

— Я хотел поблагодарить вас, — произнёс он. — За прошлую ночь. За компрессы. За заботу. Это было… — он запнулся, подбирая слово, — это было великодушно.

Пауза. Он чуть наклонил голову.

— Хотя я до сих пор не вполне понимаю, зачем вы вылили на меня полбутылки виски.

Я чуть не рассмеялась. Почти рассмеялась. Удержалась.

— При таком жаре, какой был у вас, — сказала я, стараясь звучать спокойно и рассудительно, как будто объясняла что-то само собой разумеющееся, — тело нужно охладить. Спирт испаряется быстрее воды. Испаряясь, он забирает тепло с поверхности кожи. Жар падает.

— Откуда вы это знаете? — спросил он.

И вот тут я допустила ошибку. Маленькую, глупую, мгновенную, из тех, что вылетают изо рта раньше, чем мозг успевает схватить язык за хвост.

— Это ведь физика, — сказала я.

Он чуть выпрямился. Тени под глазами никуда не делись, но взгляд стал острее, внимательнее, и я почувствовала, как внутри у меня что-то ёкнуло, потому что этот взгляд означал, что лорд Уинтерботтом заинтересовался.

— Вы изучаете физику? — спросил он, и в голосе мелькнуло нечто среднее между удивлением и любопытством.

— В свободное время, — ответила я, не моргнув глазом.

Ложь, конечно. Чистая, беспримесная, отполированная до блеска ложь. Я не изучала физику, я помнила обрывки со школьных уроков, на которых большую часть времени рисовала на полях тетради и передавала записки Наташке Кирсановой на третью парту.

Он медленно, задумчиво кивнул.

— Чьи труды вы читаете? — спросил он, и вопрос прозвучал так естественно, так серьёзно, без тени насмешки, что я поняла: он спрашивал искренне. Ему и правда было интересно.

И я, вместо того чтобы промолчать, пожать плечами и сказать что-нибудь неопределённое, сказала:

— Эйнштейна.

Повисла пауза. Эдвин чуть сдвинул брови.

— Не слышал о таком, — произнёс он.

Конечно не слышал, подумала я, вцепившись пальцами в перила и чувствуя, как по спине ползёт холодок. Конечно не слышал, потому что Альберт Эйнштейн родится лет через пятьдесят, и я только что, с блеском, с размахом, с истинно саратовской удалью, сослалась на учёного, который ещё не существует.

— Он малоизвестен, — выдавила я. — Очень… узкий круг.

Эдвин кивнул снова, и на этот раз в его взгляде я прочитала уважение. Тихое, сдержанное, настоящее уважение к девушке, которая изучает физику в свободное время и читает труды малоизвестных учёных из узкого круга.

Господи. Если бы он только знал.

— Спокойной ночи, Элизабет, — сказал он, и голос его стал мягче, и имя прозвучало не так, как обычно, не сухо и официально, а чуть медленнее и чуть теплее.

— Спокойной ночи, дядюшка Эдвин, — ответила я.

Он развернулся и пошёл по коридору, и я смотрела ему в спину, на чуть ссутуленные плечи, на затылок, на тёмные волосы, и стояла на своей третьей ступеньке, вцепившись в перила, и не двигалась, пока его шаги не стихли и дверь кабинета не закрылась.

Потом я медленно выдохнула всей грудью.

Физика. Эйнштейн. Узкий круг. Ложись спать, Лиззи. Просто ложись спать.

Леди Кэролайн Драммонд приехала на следующий день к обеду и без детей.

Это я отметила сразу: ни мальчика, ни девочки. Вероятно, решила, что знакомить потенциального жениха с потенциальными проблемами на первой же встрече — стратегическая ошибка. Умная женщина, подумала я. Расчётливая. Тридцатилетняя вдова из моего мира поступила бы точно так же.

Из кареты она вышла легко, придерживая подол зелёного шелкового платья левой рукой, и я разглядывала её из окна второго этажа, прижавшись лбом к стеклу.

Кэмпбелл не соврал: хороша. Не красавица, не из тех, при виде которых у мужчин отвисает челюсть, но хороша по-взрослому, по-уверенному, так, как бывают хороши женщины, которые точно знают, что им идёт. Тёмные волосы были уложены гладко, без единого выбившегося локона. Лицо спокойное, приятное, с мягким подбородком. Полноватая — но полнота эта была не рыхлой и не болезненной, а приятно тёплой и мягко округлой, такой, какую в этом веке, наверное, считали признаком здоровья и достатка. Плечи, грудь, бёдра — всё на месте, всё в пропорции. Интересно, подумала я, что бы сказал Фицуильям. Скорее всего — одобрил бы. Таз у леди Драммонд, кажется, был именно таким, какой он ценил.

Я отлепилась от стекла и пошла переодеваться.

За обедом леди Драммонд сидела напротив Эдвина, по правую руку от Кэмпбелла. Матушка — рядом со мной, и спицы её, разумеется, остались наверху, но пальцы всё равно шевелились, перебирая невидимые петли.

Начали с погоды. Разумеется, с погоды. В Шотландии, как я уже поняла, погода была не просто темой для беседы, а национальным видом спорта: её обсуждали так же подробно, страстно и безнадёжно, как в России обсуждали дороги и футбол.

— Третью неделю льёт, — сказал Кэмпбелл, отламывая хлеб. — У меня южное поле затопило.

— У нас тоже, — откликнулась леди Драммонд мягким низким голосом. — Ячмень стоит в воде. Боюсь, потеряем половину.

Кэмпбелл покачал головой и повернулся к Эдвину.

— Кстати, об урожае. У Кэролайн на севере, Эдвин, земли отменные. Ячмень — лучший в графстве, а пшеница такая, что мельники дерутся за неё. Я сам видел, прошлой осенью ездил.

Он говорил с таким энтузиазмом, будто продавал не чужие земли, а собственного скакуна. Леди Драммонд слушала, чуть наклонив голову, и на губах у неё играла сдержанная спокойная улыбка.

Эдвин слушал тоже. Лицо оставалось непроницаемым, но я заметила, как он чуть сжал челюсть.

— У меня в этом году сгнило больше трети запасов, — произнёс он ровно, не жалуясь, а констатируя, как констатируют убытки в бухгалтерской ведомости. — Зерно не успевают вывозить. Я отправляю во Францию, но судоходство в нынешнем виде… — он чуть поморщился, — кораблей не хватает. Маршруты ненадёжны. Половина груза приходит с плесенью.

Кэмпбелл нахмурился. Леди Драммонд подалась вперёд.

— Как я вас понимаю, лорд Уинтерботтом, — сказала она с искренним чувством. — У меня та же беда. Зерно гниёт, корабли опаздывают, убытки растут. Как много у нас общего.

Она произнесла это с лёгким нажимом на последнюю фразу и посмотрела на Эдвина так, что смысл прочитывался без труда: общие земли, общие проблемы, общее будущее, стоит только протянуть руку. Эдвин вежливо кивнул и промокнул губы салфеткой.

И тут я не выдержала.

— Простите, — сказала я, и все четверо повернулись ко мне, включая матушку, которая перестала шевелить пальцами и замерла, учуяв неладное. — Если у вас так много ячменя и зерна, и вы не успеваете его вывозить, и оно гниёт… почему бы не открыть производство виски?

Кэмпбелл моргнул. Леди Драммонд приподняла бровь. Матушка тихо втянула воздух сквозь зубы. Эдвин поставил бокал на стол и посмотрел на меня.

— Шотландский виски — это же… — я запнулась, подбирая слово, и чуть не сказала «бренд», но вовремя прикусила язык, потому что слово «бренд» в девятнадцатом веке, скорее всего, означало что-нибудь про клеймение скота, и сказала вместо этого: — …это имя. Репутация. Шотландский виски знают везде.

Вообще-то, подумала я, знают ли его везде именно сейчас, в этом конкретном десятилетии, я не имела ни малейшего представления. Но сам принцип казался мне здравым.

— Ячмень перерабатывается в виски, — продолжила я, чувствуя на себе пять пар глаз, считая горничную у двери. — Вместо того чтобы гнить на складе или плесневеть на корабле, зерно можно превращать в продукт, который не портится, который дорожает со временем и который можно хранить годами. Это… рациональнее.

Я понятия не имела, как именно делают виски. Знала только, что из ячменя — точно из ячменя, потому что у меня была аллергия на танины, и всё, что связано с виноградом, я не пила: ни вино, ни коньяк, ни граппу. Зато от пшеничной водки и ячменного виски голова не болела, и я пила их с чистой совестью, и именно благодаря этой аллергии знала наверняка, что виски делают из зерна, а не из винограда, и считала это единственным полезным знанием, которое дала мне моя непереносимость.

Леди Драммонд опустила вилку.

— Молодость, — произнесла она, и в мягком голосе прорезалась тонкая острая нотка. — Что с неё взять. Юные девушки ещё не понимают, что им не следует вмешиваться в дела, в которых они ничего не смыслят. — Она промокнула губы салфеткой и добавила с лёгкой улыбкой: — Впрочем, когда я была молода, я себе подобного не позволяла.

Она сказала это ровно со спокойной взрослой снисходительностью, которая должна была поставить меня на место мягко и окончательно. И я должна была смутиться, опустить глаза, пробормотать «простите» и замолчать. Так поступила бы Лиззи.

Но я вспомнила старый фильм, который смотрела на диване, под пледом, с третьей чашкой чая, в той жизни, которая осталась за тридевять. «Мемуары гейши». И реплику, которая тогда заставила меня расхохотаться и чуть не подавиться печеньем.

— Может вы просто не помните, — сказала я, глядя леди Драммонд прямо в глаза и улыбаясь самой вежливой, самой кроткой, самой Лиззиной из всех своих улыбок, — это ведь было очень-очень-очень-очень давно.

За столом стало тихо. Леди Драммонд медленно опустила салфетку. Улыбка сползла с её лица и в тёмных глазах мелькнуло нечто такое, от чего мне стоило бы испугаться, но я не испугалась, потому что в Саратове, в бухгалтерии, я пережила начальницу Тамару Петровну, а после Тамары Петровны меня не пугало уже ничто.

Кэмпбелл закашлялся в салфетку. Матушка закрыла глаза и беззвучно пошевелила губами, призывая на помощь, видимо, всех святых сразу.

А Эдвин — дядюшка Эдвин улыбнулся. Не приподнял уголок рта, не дрогнул губами, а улыбнулся по-настоящему. Почти незаметно, но я успела поймать его улыбку, поймала и спрятала, потому что она мелькнула и погасла, и лицо его снова стало непроницаемым, но было поздно: я видела, как у лорда Уинтерботтома дрогнули губы, как морщинки разбежались от уголков глаз, как на одно мгновение всё это холодное лицо стало тёплым и живым.

Я отвела глаза, взяла вилку и принялась за пирог. Внутри разливалось дурацкое, неуместно тепло.

Ответ, конечно, был из фильма про гейш, снятого в Голливуде в две тысячи пятом году. Но здесь, за этим столом, в этом веке, среди серебра и свечей, он прозвучал так, будто я оттачивала его всю жизнь.

Лиззи бы гордилась. Если бы знала.

Вечером, когда гости уехали и дом затих, и матушка уже поднялась к себе, и горничные убрали со стола, и свечи в коридоре догорали, оплывая жёлтым воском на фамильные подсвечники, — за мной пришла молоденькая служанка.

Она постучала в дверь и сказала, что лорд Уинтерботтом просит мисс Макгрегор спуститься в кабинет.

Ну вот, подумала я, стягивая шаль с кресла и набрасывая на плечи. Вот и расплата. Либо нудная мораль за инцидент с леди Драммонд, с перечислением всех пунктов, в которых я была неправа, с упоминанием приличий, чести семьи и репутации рода Макгрегор. Либо оскорбление. Можно было ожидать чего угодно.

Я спустилась по лестнице, прошла по коридору и остановилась перед дверью кабинета. Постояла секунду, выдохнула, расправила плечи и постучала.

— Войдите.

Эдвин стоял у окна, спиной ко мне, заложив руки за спину, и когда повернулся, лицо его было таким же непроницаемым, как обычно, но что-то в позе было другое. Он нервно переступил с ноги на ногу, провёл пальцами по манжете, прежде чем заговорить. И мне показалось, что Лорд Уинтерботтом испытывал неловкость, и это было так непривычно, что я даже растерялась.

— Элизабет, — начал он и откашлялся. — Через три недели у меня день рождения. Будет приём. Небольшой, только соседи, но… — он снова откашлялся, — формальный.

Он смотрел куда-то мне за плечо, на массивный книжный шкаф, на корешки томов, на что угодно, только не в мои глаза.

— Я хотел бы… предложить вам и миссис Макгрегор новые платья. К этому случаю. Если вы не возражаете. Портниха приедет завтра.

Вот что подготовил лорд Уинтерботтом в этот раз. Не мораль и не оскорбление, а новые платья.

Я стояла посреди кабинета, и шаль сползала с левого плеча, и внутри у меня происходило сразу несколько вещей одновременно. Первая: я поняла, что наши платья — мои и матушкины, привезённые из маленького захолустного дома на севере, перешитые, перелицованные, застиранные до блёклости — не соответствовали высоким стандартам лорда Уинтерботтома. Не дотягивали, так сказать, до его дома, до его столовой, до его серебра и его богатых гостей. Мы были бедные родственницы в бедных платьях, и на приёме, рядом с леди Драммонд в её изумрудных шелках, мы бы смотрелись как две моли на бархатной портьере.

Обидненько, но это была правда, от которой никуда не деться. Правда смотрела на меня из зеркала каждое утро — из каждой заштопанной петлицы, из каждого побледневшего шва, из каждой пуговицы, пришитой ниткой не того цвета, потому что нитки нужного цвета кончились два года назад.

Да, да. Я знаю. Попаданка в книгах, которые я читала в прошлой жизни на моём месте отвесила бы пощёчину. Или сказала бы что-нибудь городое, с высоко поднятым подбородком: «Я, сударь, не нуждаюсь в вашей милости». Потом развернулась бы и вышла. Потом уехала бы верхом в закат, загнав лошадь до пены. Потом, через двести страниц, стала бы герцогиней и припомнила бы ему это платье.

Но я не слишком хорошо держалась на лошади. Да и загонять лошадь до пены мне было жалко — лошадь-то ни в чём не виновата. И оскорблять отказом на ровном месте человека, который неловко, криво, не глядя в глаза предлагает подарок, тоже не хотела. Он не оскорблял, а предлагал. Он даже не сказал «ваши платья никуда не годятся», хотя имел на это полное право.

Как там Булгаков писал? Никогда ничего не просите. Сами придут и сами всё предложат. Вот дядюшка и пришёл. Вот дядюшка и предложил.

— Благодарю, дядюшка Эдвин, — сказала я. — С удовольствием.

Он кивнул и плечи его чуть опустились, и я поняла, что он ожидал от меня отказа. Или скандала. Или хотя бы слёз. Или всего сразу.

— Замечательно, — произнёс он и впервые за весь разговор посмотрел мне в лицо. — Я передам портнихе. Она снимет мерки и подберёт ткани.

Я кивнула. И тут я вспомнила ещё одну цитату. Не Булгакова — выше. Сильно выше. «Просите, и дано будет вам». Евангелие от Матфея, глава какая-то, стих седьмой. В прошлой жизни я не была набожной, но некоторые вещи из Библии помнила.

— И ещё, — сказала я, чуть помявшись. — Если можно. Новое исподнее.

Эдвин выгнул бровь, но не так, как обычно. В этот раз растерянно. Бровь поднялась и зависла, и лицо под ней на мгновение стало таким по-человечески беспомощным, что я чуть не рассмеялась.

Наши панталоны (мои и матушкины) были застиранными до серости, с вытянувшимися завязками и я твёрдо знала, что новое платье поверх старого исподнего — это как позолота поверх ржавчины: снаружи блестит, а внутри стыдно. Если уж наряжаться, то целиком, от кожи, от самого первого слоя.

— Я понимаю, дядюшка Эдвин, что вы холостяк и далеки от таких тонкостей. Но если портниха сошьёт нам только верхние платья, нам придётся надеть их... как есть. Без должного исподнего, — произнесла я так мягко, как только могла, так ласково, так кротко, таким Лиззиным голоском, что мне самой стало за себя неловко. — Это было бы весьма... смело. Вы не находите?

Лорд Эдвин Уинтерботтом, тридцатитрёхлетний хозяин поместья, человек с лицом из камня и манерами из льда, покраснел. Краска пошла волной снизу от шеи, поднялась по скулам и залила уши, и шея над белоснежным воротником стала пунцовой, и он быстро отвернулся, и уставился в камин.

— Разумеется, — выговорил он, не оборачиваясь. Голос был ровный, но чуть выше обычного. — Я… передам портнихе всё необходимое.

Он провёл рукой по затылку быстрым нервным жестом, которого я раньше за ним не замечала.

— Лиззи, — хрипло сказал он.

Он назвал меня так впервые, и имя прозвучало странно, как будто оно выскочило само, и он сам это понял, потому что слегка дёрнул плечом, но не поправился.

— Спокойной ночи, — закончил он, всё ещё глядя в камин.

— Спокойной ночи, дядюшка Эдвин, — ответила я, развернулась и вышла.

Дверь кабинета закрылась за моей спиной, и я пошла по коридору, и улыбалась широко и глупо, во весь рот, и ничего не могла с этим поделать. Потому что я смутила этого мужчину с каменным лицом и ледяным голосом. Я смутила его словом «исподнее». Одним только словом. И он густо покраснел, и резко отвернулся, и назвал меня Лиззи.

Не такой уж он и равнодушный. Не такой уж каменный. Под всеми этими пуговицами, галстуками, манжетами и безупречными манерами сидит живой мужчина, смущающийся, и краснеющий от слова «исподнее», и это было… это было хорошо. Это было очень хорошо.

Было ли это дерзко? Да. Безусловно. Девица, заговорившая с неженатым мужчиной о нижнем белье в его кабинете, наедине, при закрытых дверях, — по здешним меркам это было дерзко.

Но дядюшка, я уверена, не скажет об этом ни единой живой душе. Не расскажет, что его племянница стояла посреди его кабинета и говорила про исподнее. Он скорее откусит себе язык. Он слишком для этого благороден, слишком горд. Это останется между нами — его пунцовая шея, моя кроткая улыбка и слово «исподнее», повисшее в воздухе между камином и книжным шкафом.

День рождение через три недели. Значит, конец июня. Интересно. Интересно, кто он — Близнецы или Рак?

Я задумалась, перебирая в памяти всё, что знала. Близнецы — лёгкие, болтливые, переменчивые. Нет. Определённо нет. Эдвин был кем угодно, но не лёгким и не болтливым. Рак. Замкнутый, чувствительный под панцирем, привязанный к дому, к вещам, к привычкам, боящийся показать, что ему не всё равно, краснеющий от слова «исподнее». Рак. Точно Рак.

Да, да. Я знаю, что вы скажете. Что это мракобесие. Что нельзя судить о человеке по дате рождения. Но всё же. Всё же я думала, что он Рак.

Утром матушка ожидаемо попыталась отказаться от подарка. Узнав о грядущем визите портнихи, она поджала узкие губы, гордо выпрямила спину и заявила, что мы не нищие, чтобы принимать подачки, что гордость рода Макгрегор не позволяет наряжаться за чужой счет и что ее старое серое платье из плотной шерсти вполне еще сгодится для любого приема.

— Я уже согласилась, матушка, — сказала я строго, пресекая эти разговоры на корню. Во мне сейчас говорила не юная Лиззи, а женщина, привыкшая закрывать квартальные отчеты и руководить отделом. — Отказать теперь — значит нанести лорду Уинтерботтому оскорбление в его собственном доме. Он уже послал за швеей. Мы не можем выставить его на посмешище перед прислугой.

Аргумент про оскорбление сработал. Гордость рода Макгрегор отступила перед железобетонным правилом здешнего этикета: вежливость превыше всего.

Портниха прибыла к полудню. Это была юркая, сухая женщина с полным ртом булавок и глазами-рентгенами, которые, казалось, оценивали объемы и изгибы еще до того, как она достала портновскую ленту. За ней вошел мальчишка-помощник, сгибающийся под тяжестью ящиков с образцами тканей.

Тканей было море. Они переливались, шуршали, струились по спинкам кресел в малой гостиной.

Для себя я выбрала голубой. В этом времени, как я уже успела понять из наблюдений за местным гардеробом, голубой цвет выполнял ту же функцию, что в моем родном двадцать первом веке — розовый. Это был цвет девичий, нежный, невинный, цвет юности и свежести. Идеальный выбор для скромной бедной родственницы. Яркие, насыщенные цвета вроде бордового или глубокого синего мне пока не полагались по статусу — я не была ни замужней дамой, ни богатой наследницей, чтобы привлекать к себе столько внимания. А темные, глухие тона, какие носили вдовы или пожилые женщины, превратили бы меня в бледную моль. Так что — голубой. Светлый, как утреннее небо.

Матушка без долгих раздумий указала на отрез плотного, благородного темно-зеленого шелка.

Швея порхала вокруг нас, портновская лента летала, булавки вкалывались, сыпались профессиональные термины. Наконец, закончив, портниха выписала на плотном клочке бумаги счет за работу и материалы, и положила его на столик передо мной.

Я не стала смотреть. Просто отвернулась, заставила себя смотреть в окно. Я испугалась увидеть эту цифру. Несмотря на то, что вечером в кабинете я так легко согласилась и даже дерзко выпросила новое исподнее, сейчас, при свете дня, меня накрыло чувство долга.

Я не привыкла к такому. В своей прошлой жизни я сама покупала себе вещи. Сама платила по счетам. Я знала цену каждой копейке, каждому рублю. А теперь кто-то чужой — пусть и родственник по мутной линии, но по сути чужой мужчина — оплачивал мне шелка и кружева. Это заставляло чувствовать себя обязанной. И это было неприятно.

Но странным было не это. Странной была Матушка. Она вела себя подозрительно тихо. Слишком покладисто. Не ворчала, когда швея заставляла ее поднимать руки и вдыхать полной грудью. Не спорила о фасоне. Выбрала свой темно-зеленый лоскут с какой-то безразличной быстротой, будто речь шла не о парадном платье, а о покупке картошки на рынке.

А после обеда произошло и вовсе немыслимое. Она ушла в сад, в свою любимую беседку, но ее руки были пусты. Она не взяла спицы.

Это было настолько из ряда вон выходящим событием, что я сперва не поверила своим глазам. Матушка без вязания — это как солдат без винтовки, как бухгалтер без калькулятора.

Прошло сорок минут. Я сидела в гостиной, прислушивалась к тишине и внутри нарастала тревога.

Я спустилась на кухню, попросила кухарку собрать поднос. Заварила свежий чай, положила на тарелку то, что в этом времени заменяло нормальные десерты — маленькую розетку с клубничным джемом. Подхватила поднос и пошла в сад.

Матушка сидела на скамейке в беседке, сложив руки на коленях. Она смотрела прямо перед собой, на кусты роз, но взгляд ее был направлен куда-то сквозь них. Она не шевельнулась, когда гравий хрустнул под моими туфлями, не повернула головы, когда я со стуком поставила поднос на столик.

Мне стало по-настоящему страшно.

— Матушка? — позвала я тихо, наливая чай в чашку. Руки у меня чуть дрожали. Инсульт? Сердце? Что-то с давлением? Как в этом чертовом девятнадцатом веке вызывают скорую? Никак. Пускают кровь и молятся.

— Матушка, выпейте чаю. Вы побледнели. Вы не заболели?

Она медленно, очень медленно повернула ко мне лицо. В ее глазах была такая глубокая, застарелая тоска, что я задержала дыхание.

— Если бы Джеймс не умер, — сказала она вдруг. Голос ее был сухим, как осенний лист. — Ему сегодня исполнилось бы ровно столько же, сколько Эдвину. Тридцать три.

Я замерла с чашкой в руках. Не муж. Мужа звали по-другому, я видела документы. Джеймс — это сын. Ее сын. Мой… брат.

Я опустила чашку на блюдце, боясь, что расплескаю чай. Я жила в этом теле, носила это имя, спала в одной комнате с этой женщиной в старом холодном доме, и я даже не знала, сколько у матушки Эммы было детей. Сколько раз она была беременна? Сколько раз она рожала? Сколько крошечных гробиков она опустила в землю?

Джеймс. Умер ли во младенчестве от горячки? Или его забрала чахотка, когда он был подростком? Или он упал с лошади?

В этом веке смерть не была чем-то далеким, спрятанным в белых стерильных палатах больниц. Смерть ходила рядом, сидела за столом, заглядывала в детские колыбели. Люди постоянно кого-то теряли. Умирали от простуды, от царапины, от родов, от сквозняка. Жизнь была хрупкой, как тончайший фарфор, и разбивалась так же легко.

Матушка смотрела на свои пустые руки, на узловатые пальцы, лишенные спиц, и я вдруг поняла. Поняла так ясно, что мороз продрал по коже.

Может быть, именно поэтому они так жили. Может быть, поэтому здесь так быстро влюблялись, так поспешно женились, так стремительно делали предложения после пары танцев на балу. Не из-за глупости. Не из-за легкомыслия. А чтобы успеть.

Успеть пожить. Успеть оставить после себя кого-то. Успеть прикоснуться к кому-нибудь, пока горячка или оспа не забрали тебя или твоего любимого в сырую шотландскую землю. Время здесь текло иначе — оно утекало сквозь пальцы, и нужно было спешить жить.

Я молча пододвинула к матушке чашку с горячим чаем. И так же молча, нарушая все правила приличия, не спросив разрешения, села рядом и крепко обняла ее за плечи, прижавшись щекой к ее колючему серому платью.

Она вздрогнула, но не отстранилась. Только вздохнула и наконец потянулась к чашке.

Мы сидели так долго. Ветер шевелил розовые кусты, и лепестки падали на дорожку, белые и розовые, как конфетти на чьей-то давно отгремевшей свадьбе.

Матушка молчала. Я молчала тоже. И думала о том, что никогда ей не скажу. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Ни на смертном одре, ни под пыткой, ни в бреду. Никогда не признаюсь, что её Лиззи умерла.

Потому что если посчитать, то выходило страшное. Леди Эмма Макгрегор потеряла мужа. Потеряла Джеймса — сына, которому сегодня исполнилось бы тридцать три. Потеряла, возможно, ещё кого-то, о ком я не знала, чьи имена были с нежностью вышиты на подушках или выбиты на камнях где-то на маленьком деревенском кладбище на севере. И последнее, что у неё оставалось, — Лиззи. Единственная выжившая девочка с серыми глазами и тихим голосом, которая слушалась, не спорила, вязала вместе с матерью и никогда не говорила за обедом про виски.

А потом лихорадка забрала и её. И вместо неё в это молоденькое тело с узкими запястьями и влезла я. Полина Арниева, тридцати трёх лет, бухгалтер, город Саратов, улица Чернышвского, квартира сорок семь, третий этаж без лифта.

Тоже, между прочим, мёртвая. Я сидела в беседке, обнимая чужую мать, и впервые позволила себе подумать об этом, а не отмахнуться, спрятав эти мысли за шутками про бухгалтерию и Саратов.

Я умерла. Полина Арниева умерла.

У мня был банальный сезонный грипп. Двадцать первый век, господи боже. Антибиотики, вакцины, томографы, аппараты ИВЛ, медицина, которая пересаживает сердца и выращивает органы в пробирках. И я умерла от гриппа. Как какая-нибудь крестьянка из того самого девятнадцатого века, в котором теперь оказалась.

Я помнила, как началось: в четверг, после работы. Першение в горле, лёгкий озноб. Ничего страшного, подумала я тогда, заваривая чай с лимоном и доставая из аптечки парацетамол. К пятнице поднялась температура — тридцать восемь и пять. К субботе — тридцать девять и два. Кости ломило так, будто кто-то выкручивал их из суставов. Голова раскалывалась. Глаза болели от света. Я лежала на диване и пила жаропонижающие горстями, и смотрела в потолок, и ждала, когда отпустит.

В скорую я не звонила. Какая скорая? Зачем? Я перенесла десятки таких вирусов. Каждую осень, каждую зиму, каждую весну — одно и то же. Температура, ломота, неделя в кровати, потом на работу. Все так болели. Все так переносили. Тамара Петровна приходила в офис с температурой тридцать восемь и говорила: «Нечего разлёживаться, работа сама себя не сделает». И мы не разлёживались и работа сама себя не делала.

Этот грипп я тоже переносила молча. И в одиночестве. Потому что Наташка Кирсанова уехала к маме в Пензу. Потому что мужа не было, не случился. Потому что кота я не завела — аллергия на шерсть. Потому что соседка тётя Валя была глухая на оба уха и не услышала бы, даже если бы я кричала.

А я не кричала. Я просто лежала и пила парацетамол. Запивала водой из бутылки, которая стояла на полу рядом с диваном. Температура не падала. Тридцать девять и шесть. Тридцать девять и восемь. В какой-то момент я перестала смотреть на градусник. В какой-то момент перестала тянуться за водой и потолок начал плыть, и стены поехали, а я подумала что, кажется, надо всё-таки позвонить. Телефон лежал на столе. В двух шагах. Но два шага — это было далеко. Это было очень далеко.

А потом — девятнадцатый шотландский век. Ни тоннеля. Ни света в конце. Ни ангелов с крыльями, ни чёрта с рогами, ни голоса, произносящего торжественно: «Полина, ты избрана для великой миссии». Ничего этого не было. Просто потолок саратовской квартиры сменился деревянными балками незнакомой комнаты, и надо мной склонилось чужое лицо, и чужой голос говорил чужие слова, и я ничего не понимала, и было холодно, и пахло сыростью и травами, и я подумала тогда: ну вот, бред, галлюцинации, скоро пройдёт, сейчас парацетамол подействует.

Парацетамол не подействовал. Не прошло.

И вот я здесь. Сижу в беседке, обнимаю женщину, которая думает, что я её дочь, и знаю, что никогда — слышите, никогда — не скажу ей правду. Потому что правда такова: её дочь умерла от лихорадки. По-настоящему умерла. А в её тело вселилась чужая женщина из будущего, которая тоже умерла — от гриппа, в одиночестве, на продавленном диване, в квартире на третьем этаже без лифта, с пустой бутылкой воды на полу и непрочитанными сообщениями в телефоне.

Две мёртвые женщины. Одно тело. Одна мать, которая об этом никогда не узнает.

Леди Эмма Макгрегор потеряла всех. Мужа, сына, может быть, ещё кого-то, о ком она расскажет потом, а может быть, не расскажет никогда. Единственное, что у неё осталось, — эта девочка рядом, которая обнимает её за плечи и подливает ей чай.

Матушка допила чай. Поставила чашку на блюдце и быстро, почти незаметно провела ладонью по глазам, и выпрямилась.

— Довольно, — сказала она, и голос её снова стал деловитым. — Хватит рассиживаться. Пойдём. Мне нужно закончить левый рукав до ужина.

Спицы. Рукав. Слава богу.

Я встала, подхватила поднос и пошла за ней по дорожке, мимо розовых кустов, мимо упавших лепестков, мимо всего этого красивого, ухоженного, чужого сада. И думала: вот тебе и двадцать первый век. Вот тебе и медицина. Вот тебе и «разве можно умереть от вируса». Можно. Оказывается, очень даже можно. На продавленном диване с парацетамолом в крови и пустой бутылкой воды на полу.

До дня рождения лорда Уинтерботтома оставалось ещё две с половиной недели, а мне казалось, что целая вечность.

Здесь дни тянулись совсем не так, как в двадцать первом веке. Там время летело: мелькало, проскакивало, утекало сквозь пальцы, и ты не успевала опомниться, как понедельник превращался в пятницу, январь — в март, а тридцать лет — в тридцать три.

Там были телефоны, интернет, бесконечные новостные ленты, сериалы по вечерам, рабочие чаты, в которых кто-нибудь непременно писал в одиннадцать ночи: «Полина, а ты отправила акт сверки?» Там время исчезало в потоке дел и информации, и его вечно не хватало.

Здесь время было другим. Утро переходило в полдень так медленно, будто солнце нарочно задерживалось на небе, раздумывая, стоит ли вообще двигаться дальше. Полдень незаметно сползал в послеобеденные часы, а те тянулись и тянулись, как ириска, прилипшая к зубам, и вечер всё не наступал.

Заняться, по правде сказать, было почти нечем.

Нет, формально занятия имелись. Можно было читать, но книги в библиотеке Эдвина были либо на латыни, либо на французском, либо на таком архаичном английском, что я начинала клевать носом уже к третьей странице. Можно было гулять, но в Шотландии это обычно означало промокнуть до нитки через четверть часа, потому что дождь здесь шёл не по расписанию, а по настроению, а настроение у него почти всегда было скверное. Можно было сесть за фортепиано, только я не умела играть, да и Лиззи, судя по всему, не блистала в этом искусстве: инструмент в малой гостиной стоял закрытый и чуть припылённый, и никто не удивлялся, что я к нему не подхожу. Можно было рисовать, но рисовала я в прошлой жизни на уровне «палка, палка, огуречик», и вряд ли это умение внезапно улучшилось вместе с переселением в девятнадцатый век.

Так что оставалось вязание. И я взялась за спицы.

Сначала — просто от скуки. Матушка дала мне запасные спицы, потоньше, и моток мягкой серой шерсти. Напомнила, как набирать петли, и я набирала, путала, распускала, начинала заново, снова путала, а матушка терпеливо поправляла мои кривые пальцы и ни разу не вздохнула, хотя имела на это полное право.

К концу недели у меня получилось уже ровно и хорошо и случилось странное. Мне понравилось.

Не в смысле «ну ладно, хоть руки заняты», а всерьёз. В ритме спиц, в мерном скольжении нити, в этих петлях и рядах было что-то успокаивающее: мысли замедлялись, дыхание выравнивалось, а мир сужался до двух спиц и мотка шерсти. Всё остальное — прошлое, будущее, Саратов, девятнадцатый век, лорд Уинтерботтом со своей приподнятой бровью — отступало и растворялось.

Может быть, со мной и впрямь что-то произошло. Может быть, сырой шотландский воздух, пахнущий вереском и торфом, проник в лёгкие и что-то во мне перестроил.

А может, тело Лиззи помнило то, чего не помнила я, и руки сами тянулись к давно усвоенному движению.

Но скорее всего, всё было проще: я просто научилась радоваться простым вещам. Там, в прошлой жизни, я бы, наверное, посмеялась над женщиной, которая сидит в беседке и вяжет шарф. Скучно, сказала бы я. Бабушкино занятие. Куда лучше включить сериал, полистать ленту, заказать суши, сходить в кино.

Здесь не было ни сериалов, ни ленты, ни суши, ни кино.

Зато была беседка, увитая плющом. Были розы, цветущие с такой отчаянной щедростью, словно они и сами знали, как коротко шотландское лето и как мало им отпущено времени. Был ветер, налетавший с холмов резкими порывами; тогда я набрасывала на плечи тёплую матушкину шаль, разумеется связанную вручную, куталась поплотнее, слушала тихий звон спиц, а матушка рядом шёпотом считала петли. И ветер пах розами, сырой травой и землёй.

И мне было хорошо.

В Саратове я так не умела. Там за всяким «хорошо» непременно следовало «но». Хорошо, но завтра на работу. Хорошо, но надо платить за квартиру. Хорошо, но Тамара Петровна. Хорошо, но одна. Здесь же это «хорошо» оказалось чистым, без примесей, и я берегла его, как берегут последнюю спичку в сырую ночь.

А потом случилось Событие.

Именно так, с большой буквы. По меркам двадцать первого века это была бы ерунда: мелочь, пустяк, который и не вспомнишь на следующий день. Но по здешним меркам — почти как приглашение на премьеру в Большой театр. Или на закрытую вечеринку. Или на ужин к президенту, если бы президенты здесь вообще водились.

Нас позвали в гости.

Малькольм Кэмпбелл, тот самый рыжий великан, друг Эдвина, прислал записку — не ему, а нам с матушкой. С приглашением в своё поместье.

Вот это была щедрость.

И я сейчас не иронизировала. В этом мире, где визиты были ритуалом, позвать к себе двух бедных родственниц друга, никому особенно не нужных, значило сделать широкий жест. Я уже достаточно пожила здесь, чтобы понимать: он вполне мог этого не делать. Мог пригласить одного Эдвина, и никто бы даже не удивился. Но он пригласил и нас.

Мне, конечно, страшно хотелось поехать. Даже не ради самого обеда — кормили у Эдвина и без того вполне прилично. Просто хотелось увидеть другой дом, другую семью, другой кусок этого мира, в котором я застряла. До сих пор моя Шотландия ограничивалась поместьем Уинтерботтома, садом, беседкой и дорогой от ворот до крыльца.

Карету подали после завтрака.

Утро выдалось ясным — по шотландским меркам это означало, что небо было не серым, а светло-серым, с редкими голубыми прорехами, сквозь которые временами робко проглядывало солнце, словно стесняясь собственного появления. Дождя не было, и это казалось почти чудом. Я мысленно поблагодарила того, кто отвечал за погоду в этой части света, — вероятно, какого-нибудь древнего шотландского бога с совершенно непроизносимым именем.

В карете стояла духота. Матушка держалась прямо, вцепившись в сумочку со спицами, и смотрела в окно с выражением стоического терпения. Эдвин сидел напротив меня, и ему, бедняге, было жарко.

Я видела, как он достал из кармана идеально сложенный платок, с монограммой в углу, и промокнул сначала лоб, потом шею, потом опять лоб. Волосы у висков чуть потемнели от влаги, на скулах выступил румянец, и весь он выглядел непривычно живым, лишённым своей обычной мраморной бледности. Жара делала его красивее. Может быть, подумала я, ему стоило бы потеть почаще.

После этого я благоразумно отвернулась к окну и стала смотреть на дорогу, потому что так пристально разглядывать потеющего мужчину в тесной карете было занятием сомнительным даже по саратовским меркам, а уж по шотландским и вовсе неприличным.

Ехали мы долго — часа полтора, а может, и больше. Дорога петляла между вересковыми холмами, спускалась в долины, снова взбиралась на взгорки; карету подбрасывало на каждой колдобине, у меня затекла спина, и я невольно думала о том, что в двадцать первом веке этот путь занял бы минут двадцать: машина, кондиционер, подкаст — и ты уже на месте.

Усадьба Кэмпбеллов открылась за поворотом внезапно.

Дом был старый и массивный, сложенный из темного серого камня. Если дом Уинтерботтома казался строгим и элегантным, как сам хозяин, — прямые линии, симметричные окна, подстриженный сад, — то усадьба Кэмпбеллов принадлежала к другой породе. Она будто росла из земли, как старое дерево: неровно, мощно, вширь и ввысь. Левое крыло было заметно старше правого лет на сто, а то и на двести. К стене прилепилась башенка с круглым окном, похожая на нарост на дубовом стволе. Плющ затянул весь восточный фасад, добрался до крыши и полз дальше, и, судя по всему, никто не видел в этом беды.

Это было красиво. По-своему, по-дикому, по-шотландски.

Встречали нас на крыльце — все разом. Первым, конечно, вышел Малькольм. Он и не мог не выйти первым: был из тех людей, которые мгновенно заполняют собой всё пространство. На нём был охотничий сюртук, а улыбался он так широко, что рыжие бакенбарды разъехались в стороны, словно занавески.

Рядом стояла Маргарет, его жена, — невысокая, плотная, с круглым румяным лицом и тёмными волосами, убранными под чепец. Я поняла, кто она, сразу: по тому, как уверенно и спокойно она держалась. Она тоже улыбалась, но куда сдержаннее мужа, и в её тёмных глазах читалось цепкое, очень женское любопытство.

Чуть поодаль, на полшага позади, стояла леди Драммонд — вдовушка, та самая, которая умеет выдерживать паузы и ронять замечания о молодости. На ней было строгое дорогое платье тёмно-лилового цвета, и на нашу карету она смотрела с вежливым равнодушием, за которым, впрочем, вполне угадывался интерес. Она явно изучала всё сразу: нас, Эдвина, матушку, мои ботинки, саму карету.

И дети. Детей было столько, что первое впечатление от них сводилось к простому и исчерпывающему: они были везде. Они носились по двору, как стайка растрёпанных воробьёв, Пять? Шесть? Больше? Я попробовала было сосчитать, но это оказалось занятием примерно столь же бесполезным, как пересчитывать мух в июле.

Рыжие, конечно, были кэмпбелловские — безошибочно, неопровержимо кэмпбелловские, с теми же вихрами, теми же веснушками и тем же неуёмным, выплёскивающимся через край жизнелюбием.

Чёрные были драммондовские — черноволосые, тёмноглазые, заметно тише и сдержаннее. Мальчик лет семи стоял у стены, прижав к груди книгу. Девочка лет четырех держалась за юбку матери и сосала палец.

Нетрудно было понять, кто чей.

Малькольм сгрёб Эдвина в объятия так, будто не видел его не неделю, а по меньшей мере месяц. Маргарет присела в реверансе перед матушкой, матушка кивнула, леди Драммонд кивнула мне, я — ей, и вся эта церемония кивков и реверансов длилась ровно столько, сколько требовалось для соблюдения приличий, и ни мгновением дольше.

Потом мужчины исчезли. Малькольм хлопнул Эдвина по плечу, сказал что-то про новую кобылу или бочку эля — я не расслышала, — и они оба скрылись за углом дома. Их шаги затихли, голоса растворились, и мы остались одни: четыре женщины, каменное крыльцо и дети.

Воспитание, подумала я. Или гордость. Или какое-то негласное мужское правило, вписанное невидимыми чернилами в такой же невидимый кодекс: не торчать рядом, когда женщины собираются вместе. Или, если уж совсем честно, просто благоразумно убраться подальше, пока разговор не повернул к чему-нибудь такому, от чего у мужчин сворачиваются уши.

Как бы там ни было, мы остались вчетвером. Маргарет провела нас в гостиную. Комната была большая, немного сумрачная: окна выходили на север, и свет проникал в них скупо, да ещё и приглушённый плющом, затянувшим стену снаружи. Мебель стояла старая, тяжёлая, добротная, из тёмного дерева.

Мы расселись: Маргарет — в кресле у камина, матушка — на диване справа, я рядом с ней. Леди Драммонд опустилась в кресло напротив хозяйки.

И тут повисла тишина. Мы сидели, сложив руки на коленях, и молчали.

Разговор нужно было начинать. Кто-то должен был сказать первую фразу — о погоде, о дороге, о детях, о чём угодно, лишь бы сломать эту натянутую тишину и запустить наконец механизм светской беседы.

Но первой заговорить должна была хозяйка дома.

Этому меня никто не учил. Я поняла это сама — кожей, интуицией, каким-то необъяснимым чутьём, которое, может быть, досталось мне от Лиззи вместе с её телом, а может быть, было моим собственным, выращенным в саратовской бухгалтерии. Там ведь тоже существовали свои иерархии, свои неписаные правила и свои особые молчания; и там тоже никто не открывал рот первым, пока этого не делала Тамара Петровна.

Так что я сидела, сложив руки на коленях, и ждала.

Маргарет, как и следовало ожидать, заговорила первой — о погоде.

— Какой чудесный день выдался, — сказала она своим тёплым, уютным голосом, от которого вспоминились свежие булки, молоко и кухня, где все друг друга любят. — Мы так боялись, что дождь испортит вам дорогу. Вчера лило с самого утра. Мальчики промокли до нитки, пока загоняли собак.

Я кивнула. Матушка кивнула. Леди Драммонд чуть склонила голову — не столько кивок, сколько его аристократическую версию, намёк на движение, который в её исполнении заменял само движение.

— Да, дороги совсем раскисли, — продолжала Маргарет. — Малькольм говорит, если так пойдёт и дальше, мост через Кэмпбелл-Крик опять размоет. Как в позапрошлом октябре.

Я снова кивнула.

За последние недели я успела овладеть искусством светского кивка почти профессионально. Существовало, как выяснилось, по меньшей мере пять его разновидностей: кивок сочувственный, кивок заинтересованный, кивок одобрительный, кивок удивлённый и кивок нейтральный, который ничего не обещал, ни к чему не обязывал и годился на все случаи жизни. Сейчас в ход шёл именно он. Мосты, грязь и степень раскисания дорог не вызывали во мне ни сильного сочувствия, ни острого интереса.

— А помните, какое лето было в прошлом году? — вступила леди Драммонд, и в её голосе проступило нечто, издали похожее на оживление. — Три недели без единой капли. Маргарет, у вас тогда все розы выгорели.

— Ох, не напоминайте, — всплеснула руками Маргарет. — Садовник чуть не плакал. А овцы! Малькольм каждый день ездил к ручью, проверял, не обмелел ли. Такой засухи, кажется, не было с двенадцатого года. Помните?

Я пустила в ход кивок заинтересованный.

Лето двенадцатого года я, разумеется, не помнила. Засуху — тоже. Овец — тем более. Всё, что я вообще помнила про 1812-й, сводилось к Наполеону, Бородину и пожару в Москве, но вряд ли шотландские овцы имели ко всему этому хоть какое-то отношение.

Погода прошлого года незаметно перетекла в погоду позапрошлого, та — в виды на урожай, виды на урожай — в цену на шерсть, цена на шерсть — в шляпку миссис Фергюсон из деревни, которая, по общему мнению, была чудовищной. Я кивала. Матушка вставляла короткие замечания. Леди Драммонд роняла редкие реплики. А Маргарет вела разговор уверенной рукой женщины, которая управляет домом, шестью детьми и рыжим шотландцем размером со шкаф и давно привыкла держать любую ситуацию под контролем.

А потом разговор, наконец, свернул туда, куда я с самого начала ждала.

К Эдвину.

Переход вышел таким плавным, что его можно было бы не заметить, если бы я не сидела настороже. Только что обсуждали шляпку миссис Фергюсон — и вот Маргарет уже подливает матушке чаю и самым невинным тоном, каким обычно говорят о погоде, произносит:

— Миссис Макгрегор, а скажите… как вам кажется, лорд Эдвин хорошо выглядит? Мы с Малькольмом беспокоимся. Он так много работает. Всё держит на себе — поместье, счета, арендаторов. Даже управляющего не берёт. Малькольм говорит, это слишком даже взрослого мужчины.

Вот оно, подумала я. Сплетни.

Один из немногих институтов, переживших все цивилизации без малейшего ущерба для себя. Сплетни одинаково хорошо чувствовали себя в Древнем Риме, в саратовской бухгалтерии, где техничка шёпотом сообщала, что у Семёнова из логистики роман с практиканткой, и в тёмной гостиной шотландского поместья за чашкой остывающего чая. Истинная классика бессмертна.

Я немедленно приготовилась слушать. Устроилась на диване поудобнее, сложила руки на коленях и даже придвинулась чуть ближе к матушке, стараясь сделать это незаметно.

— Да, он слишком много на себя берёт, — согласилась матушка. — Но он упрям. Всегда был упрям. Не терпит, когда кто-то вмешивается в его дела.

— А ведь ему нужна помощь, — сказала леди Драммонд, глядя в чашку. Голос у неё остался ровным, но в нём появилась новая нота. — Дом требует хозяйки. Кто присматривает за прислугой? Кто ведёт дом? Мужчине не следует заниматься этим одному.

— Экономка, — сухо ответила матушка. — Миссис Дункан. Она справляется.

— Экономка — это не жена, — мягко заметила Маргарет. И после короткой, аккуратно выверенной паузы спросила: — Почему он не женится, миссис Макгрегор?

Вот и сердце визита. Всё остальное — погода, овцы, мост, шляпка миссис Фергюсон — было лишь подходом к главному вопросу, который, я не сомневалась, мучил обеих дам с той минуты, как мы вошли в дом.

Матушка не ответила сразу. Она вообще никогда не отвечала сразу, если вопрос был важным. Сначала думала, потом говорила — и, надо признать, мир от этого только выигрывал.

— После смерти Кэтрин он замкнулся, — сказала она наконец. — Я плохо знала её. Мы с мужем жили далеко, переписывались редко. Но мне говорили, что он перенёс это тяжело. Очень тяжело. Он любил её.

— Но прошло уже сколько? — Маргарет наклонилась вперёд. — Четыре года? Пять? Траур давно окончен. Он молод, здоров, у него прекрасное поместье, хороший доход. Ему нужна жена. Ему нужны дети. Ему тридцать три, миссис Макгрегор. Это возраст.

— Я знаю, — коротко сказала матушка. — Я ему говорила. Он менял тему.

— Мужчины, — вздохнула Маргарет с таким всеобъемлющим разочарованием, будто одним этим словом исчерпывались все беды мироздания.

— Возможно, — произнесла леди Драммонд ещё мягче, чем прежде, — он не женится потому, что сначала хочет устроить судьбу родственницы.

Наступила пауза. Потом все три пары глаз повернулись ко мне.

Вот, значит, как.

Эдвин не женится, потому что хочет сперва выдать меня замуж. Меня. Лиззи Макгрегор. Бедную родственницу без приданого, без полезных связей и без единого качества, которое высоко котировалось бы на брачном рынке девятнадцатого века. До чего приятно, когда твою судьбу обсуждают при тебе так, словно тебя здесь нет.

— Это было бы очень в его духе, — сказала Маргарет. — Малькольм говорил то же самое. Что Эдвин чувствует себя ответственным за вашу семью и не позволит себе думать о собственном счастье, пока не обеспечит будущее мисс Макгрегор.

— Если так, — леди Драммонд едва заметно повела плечом, — значит, мисс Макгрегор стоит поторопиться.

Поторопиться? С замужеством? Мне?

То есть желательно побыстрее выйти за первого подходящего мужчину, чтобы развязать дядюшке руки и позволить ему наконец заняться собственной личной жизнью. Как удобно. Как практично. Как трогательно.

— Вы ведь понимаете, — продолжала Маргарет уже серьёзнее, — что нынешнее положение несколько… щекотливо.

Матушка выпрямилась так, что я почти услышала, как трещит её позвоночник.

— В каком отношении?

Маргарет выбирала слова с осторожностью человека, который идёт по тонкому льду.

— Молодая девушка живёт в доме холостого мужчины. Родственника, да, но всё же. Разумеется, ваше присутствие, миссис Макгрегор, многое снимает, однако… люди говорят.

— Люди всегда говорят, — отрезала матушка.

— Да, — спокойно согласилась леди Драммонд. — Но не всегда их слова безвредны. Если мисс Макгрегор задержится в этом доме слишком долго, это бросит тень. На неё. На Эдвина. На всю семью. Не потому, что кто-то непременно подумает дурное, а потому, что кто-то непременно дурное скажет.

Повисла тяжёлая тишина.

Матушка повернулась к леди Драммонд и понизила голос.

— Элизабет совершенно не такая. Она…

Потом наклонилась ближе и зашептала — громко, убеждённо, с тем особым талантом пожилых женщин шептать так, чтобы слышали все:

— Она не знает, что такое поцелуи.

Если бы в эту минуту пол под моими ногами разверзся, я бы восприняла это как милость.

Я сидела с руками на коленях и молчала. Не потому, что мне нечего было сказать. Как раз наоборот. Сказать можно было слишком многое, и всё — лишнее. Я терпела, сжав зубы, потому что дерзить в гостях — последнее, что может себе позволить леди.

Поцелуи я, вообще-то, знала. И не только поцелуи. Я знала значительно больше, чем поцелуи. Возможно, даже больше, чем все три эти женщины вместе взятые: замужняя Маргарет с её шестью детьми, вдова Драммонд с её покойным супругом и матушка с её давно ушедшим мистером Макгрегором.

Я выросла в мире после сексуальной революции. В мире, где информация существовала в неограниченных объёмах и сама падала тебе на голову, хочешь ты того или нет. Где в четырнадцать лет можно было случайно наткнуться на такое, от чего леди Драммонд умерла бы прямо на месте.

Я всё это знала. И молчала. И очень внимательно смотрела в узор ковра, как будто от этого зависела моя жизнь.

— А вы что молчите, мисс Макгрегор?

Я подняла голову.

Маргарет смотрела на меня с дружелюбным любопытством. Леди Драммонд — с безупречной вежливостью. Матушка — с такой тревогой, будто я вот-вот должна была либо опозорить семью, либо упасть в обморок.

Я не расслышала вопрос.

Точнее, пропустила его. Я в этот момент думала о Камасутре. О том, переведена ли она здесь уже на английский.

— Да, — сказала я с максимально осмысленным видом. — Я тоже так думаю.

С чем именно я только что согласилась, понятия не имею. Возможно, с тем, что мне пора замуж. Возможно, с тем, что я компрометирую Эдвина. Возможно, с тем, что действительно не знаю, что такое поцелуи.

Но ответ сработал. Разговор покатился дальше, а я подумала с полной, ледяной ясностью: хочу домой.

Не в Саратов, а в поместье Эдвина, в беседку с розами. К серой шерсти и спицам. Туда, где не нужно сидеть на диване с безмятежным лицом, пока три женщины деловито обсуждают твоё будущее, а ты изо всех сил стараешься не ляпнуть лишнего.

Маргарет принесла ещё чаю. Потом печенье. Потом разговор двинулся к балу у старших Кэмпбеллов, к кружеву, к шляпке всё той же миссис Фергюсон, к новому викарию, который заикался на проповедях, и я продолжала кивать, улыбаться и чувствовать, как жизненная энергия покидает меня медленно, ровно, по капле.

В какой-то момент я поймала себя на том, что мысленно говорю самой себе: Полина Алексеевна, соберись. Ты пережила годовой аудит. Переживёшь и это.

Наконец матушка посмотрела на свои маленькие золотые часики на цепочке — единственную по-настоящему дорогую вещь, оставшуюся от отца, — и сказала:

— Нам, пожалуй, пора. Дорога неблизкая.

Я едва не выдохнула вслух. Наконец.

Мы поднялись. Последовали реверансы, кивки, обмен любезностями, неизбежное «непременно приезжайте ещё», «какая радость была вас видеть». Из глубины дома появились Малькольм и Эдвин: Малькольм — раскрасневшийся и шумный, Эдвин — с лёгким запахом табака на сюртуке и с тем самым лицом, которое ничего не выдаёт, пока не посмотришь на уши.

Какая радость, думала я, забираясь в карету. Какая чистая, ясная, почти религиозная радость — наконец ехать домой.

На обед мы не остались. Слава богу. Всем богам сразу — древним, новым, местным, саратовским, любым.

Карета тронулась.

Матушка почти сразу закрыла глаза и, кажется, задремала — визит утомил её не меньше моего. Эдвин сидел напротив, время от времени промакивал лоб платком и смотрел в окно. День к полудню стал тяжёлым и душным. Я тоже смотрела в своё окно и думала о слове «поторопиться», о той самой тени, которая якобы ложится, о том, права ли леди Драммонд, не права ли, и о том, что… Удар.

Карету тряхнуло так, будто в неё врезалась сама дорога. Что-то хрустнуло, скрежетнуло, треснуло. Всё резко ушло влево. Матушка вскрикнула и вцепилась в стенку. У меня мгновенно уехали ноги, юбки сбились, руки не нашли опоры — и я полетела вперёд, наискось, через всю карету.

И впечаталась носом в грудь Эдвина. Он успел меня поймать. Одна рука легла мне на плечо, другая — на спину. Карета накренилась ещё сильнее, потом замерла. Снаружи заорал кучер. Лошади взвились и заржали. Что-то противно скрипело.

Колесо, успела я понять. Отвалилось колесо.

А я всё ещё лежала лицом в сюртуке Эдвина и чувствовала под щекой его рёбра. И его сердце билось быстро, слишком быстро для человека с таким спокойным лицом и такой безупречно сдержанной осанкой.

Я отстранилась первой. Он разжал руки не сразу — всего на мгновение позже, чем следовало, но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы я его заметила.

— Вы в порядке? — спросил он.

Голос у него был ровный. Лицо тоже. Только по шее над воротником и по краю уха уже поднималась знакомая густая краска.

— В полном, — сказала я, поправляя юбки и изо всех сил стараясь не смотреть на него. — Благодарю.

Матушка у себя на сиденье молча крестилась и бормотала что-то по-гэльски.

Я села прямо. Выпрямила спину. Сложила руки на коленях.

Снаружи кучер уже суетился у колеса. Мы ждали. Матушка всё ещё крестилась. Эдвин опять смотрел в окно, как человек, который ничего необычного не заметил и не собирается замечать впредь. А я смотрела на собственные руки и думала, что леди Драммонд, пожалуй, не так уж и ошибалась насчёт тени.

Потому что если дальше всё пойдёт в том же духе — если кареты будут ломаться, а я буду падать, а Эдвин будет меня ловить, а его сердце будет колотиться у меня под щекой, — то тень окажется самой невинной частью наших проблем.

Кучер заглянул в окно кареты с таким лицом, что я всё поняла ещё до того, как он заговорил. Он раскраснелся, вспотел и мял в руках шапку, не поднимая глаз, как человек, которому выпало сообщать дурные новости.

— Милорд, — сказал он, — колесо не починить. Ось треснула. Тут нужен кузнец, инструмент и время. Я бы сбегал к мистеру Кэмпбеллу, милорд. Тут мили две, может, чуть больше. Час туда, час обратно, если повезёт.

Два часа ожидания, если очень повезёт. Два часа в накренившейся карете, в духоте, втроём, с корсетом, который и без того впивался мне в рёбра так, будто всерьёз решил добраться до позвоночника.

Эдвин коротко кивнул.

— Ступай. И поторопись.

Кучер исчез. Я ещё слышала его шаги: сначала по гравию, потом по траве, потом совсем далеко. Когда звук стих, вокруг сделалось тихо. Только лошади фыркали и переступали, позвякивая упряжью.

С минуту мы сидели молча. Карета кренилась на левый бок, и моя сторона оказалась ниже. Меня медленно, неотвратимо сползало по сиденью, так что приходилось упираться ногой в стенку, чтобы не съехать окончательно. Юбки сбились. Матушка вцепилась в ручку дверцы и тяжело дышала; по её щекам и шее уже разливались бледно-розовые пятна. Эдвин в который раз за день промокнул лоб платком и оглядел нас обеих.

— Лучше выйти, — сказал он. — Здесь нечем дышать.

Возразить было невозможно. Воздух в карете загустел и стал почти плотным. Утреннее шотландское солнце, которое казалось подарком, к полудню разошлось вовсю, и закрытая карета превратилась в маленькую деревянную печку на колёсах. Точнее, теперь уже на трёх.

Эдвин открыл дверцу со своей стороны — той, что оказалась выше, — и выбрался наружу одним лёгким точным движением. Он спрыгнул на землю, обернулся и протянул мне руку.

— Мисс Макгрегор.

Я подала ему свою.

Его ладонь обхватила мою прежде, чем я успела о чём-либо подумать. Ладонь была сухая и крепкая, у оснований пальцев ощущались мозоли человека, который ездит верхом не ради развлечения и, вероятно, сам занимается своими делами, а не только отдаёт распоряжения. Моя рука показалась в его руке слишком маленькой.

И только через секунду до меня дошло главное. Я была без перчатки.

Перчатки я сняла ещё у Маргарет в гостиной, потому что было жарко, пальцы вспотели, кружево неприятно липло к коже, и я, конечно же, сунула их в ридикюль и благополучно забыла. Эдвин тоже ехал без перчаток. Они остались в карете, где-то на сиденье. И теперь между его ладонью и моей не было ничего — ни кружева, ни шёлка, ни самой тонкой преграды.

В моей прежней жизни такое прикосновение не значило бы ровным счётом ничего. Здесь оно ощущалось слишком личным.

Не потому даже, что кто-то обязательно упал бы в обморок при виде мужской руки без перчатки. Просто в этом веке всё телесное было обставлено тканью, правилами и дистанцией так тщательно, что голая кожа к коже вдруг становилась почти интимной лаской.

У меня мгновенно пересохло в горле. Язык прилип к нёбу. Я попыталась сглотнуть и не смогла. Одновременно с этим жар пополз от ладони вверх по запястью, к локтю, к плечу и дальше, к шее и щекам. Я выбралась из кареты слишком быстро, почти выскочила, зацепилась ногой за подол, качнулась, едва не потеряла равновесие — и тут же отдёрнула руку.

Не рывком, не грубо, но с такой поспешностью, с какой отдёргивают пальцы от горячего металла. Эдвин отпустил сразу. Он не удержал меня ни на миг дольше необходимого, просто разжал пальцы, опустил руку и отступил на полшага, оставляя мне пространство.

Я повернулась к нему спиной, открыла ридикюль и нашла перчатки. Они лежали внутри скомканные, смятые, жалкие, и я натянула их так торопливо, словно действительно облачалась в доспех. Сначала левую, потом правую. Кружево плотно село на пальцы, и от этого сразу стало легче. Вот теперь между мной и этим мужчиной снова существовал положенный барьер.

Я глубоко вдохнула и обернулась.

Эдвин стоял у кареты и смотрел на дорогу — туда, куда убежал кучер. Лицо у него уже успело принять привычное спокойное выражение. Оно было ровным, собранным и совершенно невозмутимым. Только кончики ушей при ярком свете предательски краснели.

Уши всегда выдавали его. Он мог держать лицо, голос, осанку, взгляд, но уши жили собственной жизнью и краснели, когда считали нужным. Я мельком подумала, знает ли лорд Уинтерботтом, что его уши — предатели?

— Матушка, — сказала я, подойдя к дверце. — Давайте, я помогу вам выйти.

Вытащить матушку из накренившейся кареты оказалось отдельным испытанием. Она сидела на нижней стороне, прижатая к стенке собственным весом, юбками и врождённым достоинством рода Макгрегор. Подняться сама толком не могла, помощь принимать не желала, но выбора у неё не оставалось. Эдвин подал ей руку сверху, я подхватила её тело снизу, и мы вдвоём, медленно, осторожно, под пыхтение, кряхтение и несколько выразительных шотландских междометий извлекли матушку на свет божий.

Снаружи действительно стало легче. Ветерок был слабый и тёплый, но после кареты даже он казался благословением. Вокруг тянулись холмы, поросшие вереском и папоротником. Дорога лежала пустая. Кроме жужжания насекомых и лошадиного фырканья не слышалось ничего.

Стоять на месте смысла не имело, и мы пошли. Медленно, не торопясь, по обочине, обратно в сторону поместья Уинтерботтома. Эдвин шёл впереди, чуть сбоку, заложив руки за спину. Я держалась рядом с матушкой, подстраиваясь под её шаг.

Сначала мне казалось, что ей просто жарко. Потом я поняла, что дело серьёзнее.

Лицо у неё раскраснелось слишком сильно. Дыхание стало тяжелее. Шаг укоротился. Она достала платок и начала обмахиваться не так, как это делают от лёгкой духоты, а быстро, почти судорожно, словно пыталась создать вокруг себя хоть тонкий слой прохлады.

— Ой, — сказала она, остановившись.

— Матушка?

— Ой, — повторила она и прижала платок к груди.

Я всмотрелась внимательнее и похолодела. Румянец сходил с её лица дурно, нездорово; кожа становилась серовато-розовой, а на лбу уже проступил мелкий частый пот.

— Матушка, вам плохо? Давайте сядем. Вон там у дороги камень, давайте хотя бы на минуту…

— Не надо. — Она отмахнулась платком. — Ничего. Просто жарко. Идёмте.

Мы пошли дальше. Через двадцать шагов она остановилась снова. Потом ещё раз. И ещё. Каждый раз всё повторялось одинаково: короткое «ой», платок у груди, тяжёлый свистящий вдох.

Я уже думала не о жаре. Я думала о сердце, давлении, обезвоживании и о том, что посреди этой проклятой дороги у меня нет ничего — ни врача под рукой, ни нормального лекарства, ни возможности сделать что-либо действительно полезное. Если с ней случится что-то серьёзное прямо здесь, между вереском и папоротником, я почти ничем не смогу помочь.

Эдвин остановился и обернулся.

— Миссис Макгрегор, — сказал он, — вам нехорошо. Позвольте…

— Эдвин.

Она произнесла его имя совсем иначе, чем обычно. Не сухо, не строго, не ворчливо. Устало.

Я сразу насторожилась.

— Эдвин, — повторила она, повернувшись к нему всем телом.

Платок в её руке замер. Она подняла на него лицо и сказала:

— Устройте судьбу Лиззи. Пока я не умерла.

На секунду всё стихло. Ветер перебирал вереск. Над папоротником гудела пчела.

— Миссис Макгрегор, — начал он очень мягко, и я поразилась этому тону, потому что никогда ещё не слышала от него такой мягкости, — вам нездоровится. Вы устали с дороги. Сейчас не время говорить о таких вещах.

— Нет, — отрезала матушка. — Самое время. Не «потом». Не «после». Не «как-нибудь». Для таких вещей не бывает «рано». Бывает только «поздно». И оно приходит быстрее, чем вы думаете.

Она говорила ровно, и голос её не дрогнул ни разу.

— Устройте ей судьбу, — сказала она. — Найдите хорошего человека. Порядочного. Не богатого — порядочного. Чтобы не бил. Чтобы не пил. Чтобы дети были сыты. Мне больше ничего не нужно. Только это. А потом хоть хороните меня где угодно.

— Не где угодно, — тихо ответил Эдвин. — Рядом с мистером Макгрегором. Как вы и хотели. Но это будет ещё нескоро.

— Обещайте.

Он помолчал всего мгновение.

— Обещаю.

Они смотрели друг на друга молча.

Потом матушка коротко кивнула, словно дело было улажено деловым порядком, и пошла дальше.

Матушка обмахивалась платком. Эдвин молчал впереди. Солнце жгло с ясного шотландского неба. Впереди были сломанная карета, два часа ожидания, обещание, данное на дороге, день рождения, до которого оставалось полторы недели, новое голубое платье у портнихи и вся моя дальнейшая жизнь в этом странном, чужом, прекрасном и невыносимом девятнадцатом веке.

Дерево мы нашли чуть дальше — старый раскидистый дуб, единственный на всём этом участке дороги.

Он рос в стороне, на пологом склоне, и давал густую, плотную, благословенную тень. Отсюда была видна карета: она стояла внизу, накренившись, как подбитый корабль, а лошади лениво щипали траву на обочине.

Эдвин молча снял сюртук и расстелил его на траве. Матушка опустилась на него с таким облегчением, словно это была пуховая перина, а не мужская одежда на земле. Я села рядом, подбирая юбки и стараясь занять как можно меньше места. Эдвин остался стоять у ствола, скрестив руки на груди и глядя на дорогу.

С минуту мы молчали. Ветер шевелил листья, и пятна света двигались по траве, по матушкиному платью, по моим рукам в кружевных перчатках. Было почти хорошо.

Почти.

— Ну и кто тебя тянул за язык? — сказала матушка.

Я повернулась к ней. Она обмахивалась платком и смотрела на меня не сердито, а с тем усталым материнским неодобрением, которое означало: ты сделала что-то, о чём я теперь буду думать всю ночь.

— Меня? — искренне удивилась я. — Матушка, я весь разговор героически молчала. Целиком. От начала до конца. И, между прочим, это потребовало от меня титанических усилий. Я кивала, улыбалась и открыла рот ровно один раз — когда сказала «да, я тоже так думаю», и то потому, что меня прямо спросили…

— Вот именно, — перебила она. — «Да, я тоже так думаю». Ты хоть слышала, с чем согласилась?

Нет. Разумеется, нет. Я в тот момент думала о Камасутре и о культурной пропасти между веками. Но это было не то признание, которое можно делать при матушке.

Эдвин, стоявший у дерева, поднял левую бровь. Только одну. Она у него вообще жила отдельной жизнью и выражала всё, на что лицо принципиально не соглашалось: удивление, скепсис, недоумение. Сейчас это было именно недоумение.

— Оказывается, — сказала матушка, поворачиваясь к нему тем особенным тоном, каким матери сообщают новости, после которых дочерям хочется немедленно провалиться под землю, — наша Элизабет согласилась погостить у Кэмпбеллов. На два дня. И познакомиться с братом леди Драммонд. С мистером Грантом.

Ветер качнул ветку. Тень дрогнула на траве.

— Вот как, — сказал Эдвин.

Он оттолкнулся от ствола. Руки на груди остались скрещёнными, однако в пальцах что-то изменилось: они сильнее впились в рукава рубашки, костяшки едва заметно побелели.

— Это правда? — спросил он у меня.

И тут у меня кончилось терпение.

Я молчала в гостиной у Маргарет. Молчала, пока при мне обсуждали мою судьбу, мою репутацию, мою будущую полезность для брачного рынка и моё предполагаемое невежество в вопросах поцелуев. Молчала, пока леди Драммонд говорила «поторопиться», а Маргарет — «тень». Молчала так долго, что этого хватило бы на маленький подвиг.

— Да, лорд Уинтерботтом, — сказала я. — Это правда. Я согласилась. Потому что мне очень подробно объяснили, что молодая незамужняя девушка, живущая в доме холостого мужчины, бросает тень на его репутацию. Что люди говорят. Что мне следует поторопиться. И что вы, лорд Уинтерботтом, не женитесь лишь потому, что сначала хотите устроить мою судьбу. Следовательно, я мешаю вашему счастью. И если знакомство с братом леди Драммонд способно это исправить — что ж. Я познакомлюсь с братом леди Драммонд. С огромным удовольствием.

Я замолчала. Сердце у меня колотилось. Щёки горели. Ладонь под перчаткой — тоже.

Эдвин долго ничего не говорил. Так долго, что я успела внутренне отыграть назад каждое произнесённое слово и пожалеть о каждом по очереди.

Потом он разжал руки, опустил их вдоль тела и сказал тихо, очень ровно:

— Вам не следует спешить, мисс Макгрегор. Ваш брак — ваше дело. И он совершенно не влияет на мою жизнь.

Матушка, прищурилась тем самым прищуром, от которого мне всегда хотелось спрятаться за ближайший предмет мебели, и спросила почти ласково:

— Тогда почему вы не женитесь, Эдвин?

Повисла тяжёлая пауза. Листья над нами будто замерли. Даже ветер, кажется, перестал шевелиться.

— Я не отвечаю на вопросы личного характера, — сказал Эдвин.

И замолчал. Вообще-то он имел на это полное право. Его жизнь была его делом. Его причины — его тайной. Он не обязан был ничего объяснять ни матушке, ни мне, ни Маргарет, ни леди Драммонд, ни всем шотландским кумушкам разом.

Матушка вздохнула и отвернулась к дороге. Больше никто ничего не сказал, пока к нам не приехал Малькольм на собственной карете — большой, рыжей, слегка потрёпанной, как и всё в хозяйстве Кэмпбеллов, но крепкой и с четырьмя колёсами, каждое из которых, хвала небесам, находилось на положенном месте. Малькольм правил сам, восседая на козлах с видом человека, которому любые козлы идут как трон.

— Уинтерботтом! — заорал Малькольм ещё издали. — Живы? Целы? Миссис Макгрегор, дорогая, как вы? Мисс Макгрегор! Вот так приключение!

Он спрыгнул на землю и под ним буквально содрогнулся склон, потом он кинулся к матушке, помог ей подняться и усадил в карету. Потом повернулся ко мне, подмигнул, подал руку, затем от души хлопнул Эдвина по плечу — тот слегка качнулся, но устоял.

— Ну, поехали. Довезу в лучшем виде. А завтра, — он обернулся ко мне и улыбнулся шире некуда, — завтра я заберу мисс Элизабет, как мы условились. К обеду. Маргарет уже готовит комнату. И Грант приедет, я ему отписал.

Эдвин сидел напротив меня и смотрел в окно. Лицо у него оставалось неподвижным, безупречно спокойным. Но я уже научилась замечать мелочи. Челюсть у него сжалась. Едва заметно. Так сжимают зубы люди, которым есть что сказать, но они не позволяют словам выйти наружу.

Малькольм, кажется, ничего не заметил и мы тронулись.

Матушке становилось хуже. Жара, дорога, тревога, разговор под дубом — всё навалилось разом. Она держалась только из упрямства, а упрямства у Макгрегоров хватало на целую провинцию.

Но к тому времени, когда мы подъехали к дому Уинтерботтома, ей стало совсем худо.

В обморок она не упала. До этого, к счастью, не дошло. Но когда Эдвин открыл дверцу и подал ей руку, она просто не смогла подняться. Попыталась и не смогла. Откинулась назад и закрыла глаза. Лицо у неё сделалось серым.

— Доктора, — коротко сказал Эдвин.

Доктор приехал через час. Или через два. Или через вечность — времени я больше не чувствовала.

Он осмотрел матушку, пощупал пульс, выслушал дыхание по старинке, приложив ухо к груди, и вынес приговор: перегрев, переутомление, слабость сердца. Прописал покой. Постельный режим. И кровопускание.

Кровопускание могло снизить давление, рассудила я. А оно у неё могло быть высоким из-за веса и жары.

Доктор закончил, перевязал руку, велел ставить холодные компрессы, давать бульон и беречь больную от волнений. Потом уехал.

Матушка уснула. Я тихо вышла из спальни, осторожно прикрыла дверь и увидела, что Эдвин стоит в коридоре, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, в той же позе, что под дубом. Ждёт меня.

— Как она? — спросил он.

— Спит. Доктор велел покой. И никаких волнений.

Он кивнул, помолчал и сказал уже ледяным тоном, который не предполагал возражений:

— Если завтра леди Эмма не поправится. К Кэмпбеллам вы не поедете. Одна.

Я подняла глаза.

— Я поеду с вами.

— Зачем? — спросила я. Не из упрямства, а правда не понимая. — Малькольм пришлёт карету. Маргарет будет дома. Там полно людей. Зачем вам…

— Чтобы в случае чего, — перебил он строго.

— В случае чего?

— Защитить вашу честь.

Я стояла в полутёмном коридоре, где свечи в настенных канделябрах бросали дрожащие тени на стены. Эдвин был без сюртука, в одной рубашке с закатанными по локоть рукавами. Предплечья у него были сильные, жилистые, и мышцы под кожей двигались всякий раз, когда он менял положение рук.

Мне совершенно не нужно было на это смотреть, но я смотрела.

Защитить мою честь? От кого? От его друзей? От мистера Гранта, которого я ещё даже не видела? Эдвин собирался ехать со мной в гости, где меня намеревались показать потенциальному жениху, — и всё это под предлогом защиты моей чести?

— Хорошо, — сказала я. — Как скажете, лорд Уинтерботтом.

Он коротко кивнул, резко оттолкнулся от стены и пошёл по коридору быстрым, решительным шагом.

Я смотрела ему вслед и не знала, почему он был такой заведенный. Вероятно, его вымотала поездка. Или... я просто ничего не понимаю.

Леди Эмма осталась в Уинтерботтом-хаусе под присмотром миссис Дункан, двух горничных и доктора, который велел не тревожить её до вечера. Эдвин сам распорядился, чтобы в спальне держали шторы опущенными, к кровати подали холодной воды и у двери кто-нибудь дежурил неотлучно.

Ехали вдвоём. От этой простой, ничем не примечательной мысли ему было не по себе всю дорогу.

В карете было прохладнее, чем на солнце, но теснее, чем ему хотелось бы. Напротив сидела молчаливая Элизабет, сложив руки на коленях. На ней было то самое серое платье, которое с первого взгляда вызвало у него почти досадливое раздражение. Платье было старым, перешитым, слишком скромным даже для повседневного визита; оно висело на ней неловко, словно шилось для другой фигуры: не подчёркивало ни линию плеч, ни тонкость талии, а только прятало и ломало весь её облик.

И всё же именно это бедное платье почему-то особенно резко оттеняло её лицо.

На фоне серой ткани кожа казалась светлее, веснушки — теплее, а глаза — ярче. В них было столько живости, столько беспокойной, несдержанной мысли, что старое платье не гасило её, а только невольно выставляло напоказ. Будто вся бедность наряда отступала в стороны, чтобы сильнее выделить то единственное, что скрыть было нельзя: её молодость, её живой взгляд.

Эдвин заставил себя отвернуться к окну. Разглядывать её было неуместно. Не потому, что в ней было что-то вызывающее; напротив, в ней не было ни капли рассчитанной женской прелести. Не потому, что она старалась привлечь его внимание; она, кажется, вовсе о том не думала. И всё же смотреть на неё дольше нескольких секунд было почти неприлично, потому что он слишком ясно чувствовал, как легко его взгляд задерживается на её лице и не желает отворачиваться.

Он попробовал думать о другом. О гостях, которых ждал на свой день рождения. О мужчинах, которых сам же выписал к себе в дом письмами и приглашениями: старых товарищах, соседях, дальних знакомых, людях достойных, в общем добрых, из тех, с кем можно охотиться, говорить о лошадях, землях, парламенте и погоде.

Ещё три дня назад эта мысль казалась ему разумной и даже полезной. В доме соберутся люди его круга; Элизабет будет представлена им без лишней огласки. Если между нею и кем-то из гостей возникнет взаимная склонность, всё устроится само собой, спокойно и пристойно.

Теперь, вспоминая их одного за другим, Эдвин только поморщился. Не потому, что они были дурны. Дурных людей он в свой дом не звал бы. Но чем яснее он видел будущий обеденный стол, шум разговоров, мужской смех, бокалы, охотничьи рассказы, тем сильнее сам замысел начинал казаться ему грубым. Неправильным. Неуместным.

Много свободных мужчин — и одна юная девушка, ещё слишком свежая, слишком незащищённая, чтобы бросать её в этот круг.

Совершенно патовая ситуация. Так было нельзя; а как можно — он не знал.

И оттого злился ещё сильнее, потому что весь этот узел затянул он сам. Он сам пообещал устроить её личную жизнь, сам взял на себя эту обязанность — из благоразумия, из чувства долга, из желания положить конец опасной двусмысленности, которая возникла в доме вместе с её приездом. Тогда решение казалось холодным, зрелым и почти благородным. Теперь же оно вдруг обернулось против него самого, и в этом было что-то особенно досадное.

Карета мягко качнулась на повороте. Эдвин невольно поднял глаза. Элизабет как раз смотрела на него.

Она не отвела взгляда сразу, как сделали бы большинство женщин. Не опустила ресницы, не притворилась, будто смотрела в окно или на собственные руки. Она просто встретила его взгляд — спокойно, прямо, с тем самым открытым любопытством, которое уже не раз выбивало его из привычного равновесия. Но теперь к любопытству примешивалось ещё что-то иное, мягкое, почти тёплое. Симпатия. Простая человеческая симпатия, без кокетства, без игры, без тени намеренного обаяния.

На него вообще никто и никогда так не смотрел.

Женщины, которых он знал, либо старались понравиться, либо старались ничего не выдать. Одни пускали в ход весь арсенал светской кротости, полуулыбок, опущенных ресниц и вовремя сказанных комплиментов; другие, наоборот, прикрывались холодной сдержанностью, потому что знали себе цену и не желали показывать больше, чем положено. Элизабет не делала ни того, ни другого. Она смотрела так, будто ей было действительно интересно, что он думает, сердится ли ещё, о чём молчит.

Эдвин отвернулся так резко, что едва не задел плечом стенку кареты.

И тотчас разозлился на себя. С какой стати один простой взгляд должен был действовать на него сильнее, чем все отточенные улыбки, которые он видел за последние десять лет? Что в нём было особенного? Ничего. Решительно ничего. Только отсутствие притворства. И именно это, видимо, тревожило сильнее всего.

Остальную дорогу они проделали почти молча. Элизабет один раз спросила, что сказал доктор; он ответил, что доктор не видит непосредственной опасности и что к вечеру, вероятно, ей станет легче. После этого тишина вернулась и уже не нарушалась. Впрочем, тишина эта не была тягостной.

Когда карета свернула на подъездную аллею Кэмпбеллов, Малькольм уже ждал у крыльца. Он вышел к ним сам, с обычной своей шумной приветливостью, и, однако, Эдвин почти сразу заметил в нём некое сдержанное внимание — так хозяин держится, когда знает больше, чем говорит.

Элизабет помогли выйти первой. На ступенях её уже ждала горничная. Малькольм, назвав девушку по имени, велел проводить мисс Макгрегор в восточную комнату и проследить, чтобы ей немедленно подали чай и тёплую воду для умывания.

Элизабет обернулась только один раз. Короткий взгляд через плечо — всё тот же прямой, светлый, беззащитно-честный — и она ушла вслед за горничной в глубину дома, лёгкая, тонкая, в своём сером платье, которое так плохо сидело на ней и всё же почему-то запоминалось.

— Пойдём, — сказал Малькольм, кладя широкую ладонь ему на плечо. — Тебя уже ждут.

Эдвин пошёл за ним в кабинет. Брат леди Драммонд уже сидел у окна, поднявшись навстречу при их появлении. И первое, что ударило Эдвина, было раздражение — почти мгновенное, необъяснимо острое.

Молодой. Гораздо моложе, чем он ожидал по письмам и по тому деловитому тону, каким о нём говорили женщины. Не мальчик, разумеется, но всё же слишком юный лицом, слишком свежий, слишком гладкий. В нём не было ни тяжеловесности вдовца, ни солидности человека, давно и прочно устроившего жизнь. Светлые волосы, ясные глаза, хорошая осанка, вежливая открытость манер — всё это почему-то подействовало на Эдвина особенно остро.

Нет. Этот не поймёт.

Не поймёт, что в Элизабет самое ценное не в лице, хотя лицо у неё прелестное, и не в юности, хотя юность её сияла слишком заметно. Он не увидит её сразу. Увидит только скромную девушку без приданого, может быть — удобную жену. Не заметит ни её неожиданной храбрости, ни резкой честности, ни той живой, беспокойной непосредственности, которая делала её опасной для чужого спокойствия и одновременно странно необходимой.

Эдвин поклонился холоднее, чем требовала вежливость.

Малькольм представил их, назвал имена, велел подать вино и, обменявшись с гостем несколькими ничего не значащими фразами о дороге, погоде и самочувствии сестры, наконец усадил обоих. Сам он расположился чуть поодаль, но говорил мало, будто сознательно оставлял пространство для того разговора, который должен был состояться.

Несколько минут ушло на самые обычные любезности. Эдвин отвечал сухо и ровно, чувствуя, как внутри всё упрямо сопротивляется этой беседе. Гость, впрочем, держался безукоризненно. В нём не было ни хвастливой самоуверенности, ни нарочитой робости; он говорил спокойно, слушал внимательно и вообще казался человеком вполне воспитанным.

От этого раздражение только росло.

Наконец молодой человек поставил бокал на стол и после короткой паузы произнёс с осторожной учтивостью:

— Лорд Уинтерботтом, надеюсь, мой вопрос не покажется вам слишком прямым. Леди Драммонд и мистер Кэмпбелл уже говорили мне о мисс Элизабет, но мне бы хотелось услышать о ней от вас. Вы знаете её лучше всех. Какова она?

Вопрос был задан вежливо. Так и следовало спрашивать мужчину, под чьим покровительством находилась девушка. И всё же Эдвин ощутил внутри почти физическое сопротивление, будто его попросили не рассказать, а уступить, передать, отдать в чужие руки то, что он сам ещё не успел толком рассмотреть.

Он поставил локоть на подлокотник кресла, провёл пальцем по виску и ответил не сразу.

— Мисс Макгрегор… — начал он ровно. — Мисс Макгрегор мила, как и всякая хорошо воспитанная юная леди.

Фраза вышла сухой; Эдвин надеялся удержаться в этом тоне до конца. Но уже на следующем предложении холодная выверенность дала трещину.

— Она умна, — сказал он, — но не из тех женщин, которые стараются это показать. У неё быстрый ум и необыкновенно живая мысль, однако ни тщеславия, ни желания блистать я в ней не замечал.

Гость внимательно слушал. Малькольм, сидевший у камина, чуть повернул голову, но ничего не сказал.

— Она очень предана матери, — продолжил Эдвин, сам слыша, как голос его становится мягче, чем следовало бы. — Не по обязанности только, а… искренне. В наши дни это встречается реже, чем принято думать.

Перед глазами вдруг всплыло, как Элизабет наклоняется к постели леди Эммы, поправляя ей подушку; как терпеливо выслушивает её тревоги, не перебивая и не раздражаясь; как, несмотря на собственную живость, умеет сидеть тихо, если кому-то рядом больно.

— Она не кокетка, — произнёс он уже твёрже. — И это я говорю не в укор другим женщинам, а как простое наблюдение. В ней нет привычки рассчитывать впечатление. Если она говорит, то говорит то, что думает; если просит прощения, то делает это прямо, не ища красивого предлога.

Он замолчал на секунду, потому что память слишком ясно вернула тот вечер, когда Элизабет пришла к нему в кабинет после ссоры и, пересилив гордость, заговорила первой. Тогда его поразило именно это: не покорность, не женская уступчивость, а честность, с которой она решилась на унизительный для себя шаг просто потому, что считала его правильным.

— Впрочем, — добавил он после короткой паузы, стараясь вернуть ответу необходимую беспристрастность, — ей, как и всякой девушке её возраста, свойственны опрометчивые поступки. Порой она действует прежде, чем успевает всё обдумать. Но и в этом нет ни пустого каприза, ни злого умысла. Скорее… избыток живости.

Он снова остановился.

Самое важное оставалось несказанным. Эдвин чувствовал это слишком ясно. Всё, что он уже произнёс, было правдой, но неполной правдой.

— И ещё, — сказал он тише. — Она милосердна.

Теперь он уже не смотрел ни на гостя, ни на Малькольма. Перед ним стояла совсем другая картина: собственная спальня, жар, мокрый лоб и её прохладные пальцы, меняющие компресс; её лицо, уставшее, но собранное. Тогда он был слишком слаб, чтобы много размышлять, но именно это воспоминание осталось в нём особенно крепко: она не играла в заботу. Не исполняла красивую роль. Просто сидела рядом и делала всё, что было нужно.

— У неё доброе сердце, — закончил он. — И любой мужчина, полагаю, был бы счастлив с такой супругой.

После этого в комнате ненадолго стало тихо.

— Благодарю вас, лорд Уинтерботтом, — произнёс гость наконец. — После такой рекомендации я буду особенно признателен случаю, если он позволит мне узнать мисс Макгрегор получше.

Малькольм поднялся с места.

— Что ж, — произнёс он с той безукоризненной лёгкостью, которая всегда появлялась у него в минуты неловкости, — полагаю, нам пора в гостиную.

Эдвин тоже встал. И тотчас пожалел о последней фразе. И о тоне, которым она была сказана, тоже.

Потому что равнодушия в его словах не прозвучало. Он хотел говорить как опекун, как старший родственник, как человек разумный и беспристрастный. Вместо этого вышло так, будто он сам только что услышал вслух то, что давно знал про себя и от себя же старательно скрывал.

Они вышли из кабинета в коридор. Гость шёл на полшага впереди с Малькольмом, отвечая на какой-то незначительный вопрос о дороге. На повороте к лестнице Малькольм чуть придержал Эдвина за рукав и, пропустив гостя вперёд, наклонился к нему.

— Если ты старался расхвалить племянницу, — шепнул он, — то перестарался. Это звучало не как отзыв опекуна.

Он чуть заметно усмехнулся.

— Слишком лично, Эдвин. Соберись, дружище.

Он отпустил его рукав и как ни в чём не бывало двинулся дальше.

Эдвин пошёл следом, чувствуя, как раздражение не проходит, а только становится чище и больнее. Молодой человек впереди всё так же казался ему неподходящим — именно потому, что держался достойно, говорил к месту и, вероятно, был вполне способен оценить добродетели девушки, о которой только что шла речь. В этом и заключалась худшая сторона дела: у Эдвина почти не было разумных оснований для недовольства.

А неразумные основания он предпочёл бы вовсе не иметь.

Ехали молча. Говорить с лордом Уинтерботтомом не тянуло — да и, по правде сказать, он сам не очень-то располагал к беседе.

Сидел напротив, скрестив руки на груди, и смотрел в окно с таким выражением, которое в двадцать первом веке у нас в офисе называли «лицом лица». То есть никакого. Просто лицо. Непроницаемое, слегка недовольное, с едва сдвинутыми бровями и плотно сжатой линией рта — будто он всю дорогу мысленно пересчитывал поголовье овец на склонах и обнаруживал, что одной не хватает.

И вот в этой позе, с этими бровями, с этим упрямо отвёрнутым в сторону профилем, он был…

В моём вкусе.

Да. Что уж там. Будем честны хотя бы сами с собой.

Поначалу, в первые дни, я думала, что он просто высокомерный аристократический мажор — из тех, что родились со столовым серебром во рту и с выражением вечной скуки на лице.

Потом, приглядевшись, я поняла, что дело другое. Эмоциональный диапазон у него и впрямь был, как у зубочистки, но не от природной скудости, а потому, что лорд Уинтерботтом принадлежал к тому замечательному и крайне распространённому в любом веке типу мужчин, которые предпочитают всё держать внутри и застёгиваться на все пуговицы — желательно до самого подбородка, а если бы существовала пуговица на лбу, застегнули бы и её.

И вот именно этот типаж — закрытый, сдержанный, с бронированным лицом и бронированной речью — всегда, всю мою сознательную жизнь, действовал на меня безотказно. В двадцать первом веке. И, как теперь выясняется, в девятнадцатом тоже.

Потому что под этой застёгнутой на все пуговицы рубашкой, под этим жёстким сюртуком, под этим невозможно ровным голосом непременно — я была убеждена — прятался мужчина живой, чувствующий, уязвимый и, чёрт возьми, страстный. И чем тщательнее он застёгивался, тем сильнее хотелось узнать, что там, за пуговицами.

Так что да. Определённо. Лорд Уинтерботтом был в моём вкусе.

Но, как это часто бывает в жизни вообще и в моей жизни в частности, я в его вкусе не была.

Будь мне действительно двадцать, как Лиззи, я бы, наверное, расстроилась. Поплакала бы в подушку, написала бы пару страниц в дневник про несправедливость мироздания, перебрала бы все свои недостатки — от рыжих волос до недостаточно тонкой талии — и в конце концов решила бы, что жизнь кончена и впереди только монастырь.

Но мне было не двадцать. Мне было за тридцать, и опыт никуда не делся, и обида не приходила. Приходило лишь лёгкое философское разочарование, оттого что жизнь несправедлива, и не была справедливой ни в двадцать первом веке, ни, как выясняется, в девятнадцатом, и никто тебе никогда не подаст на блюдечке твоего идеального сексуального интереса с табличкой «специально для Полины, расписаться в получении».

Взаимная симпатия — штука прекрасная.

Взаимное влечение — ещё прекраснее. Но штука редкая. Очень редкая. Даже в двадцать первом веке с его сайтами знакомств, кофейнями, корпоративами, отпусками в Турции и приложениями, где можно было листать лица большим пальцем, как карты в пасьянсе.

Здесь же, в девятнадцатом веке, где юная леди за всю свою жизнь увидит меньше мужчин, чем современная женщина видит за одну поездку в метро в час пик, эта редкость становилась почти комической. Никаких иллюзий. Никаких «найду свою половинку». Надо просто хватать того, кто не плох, кто не пьёт, не бьёт и не имеет привычки проматывать поместье в карты, — и радоваться, что хоть так.

Я снова посмотрела на его хмурое лицо и невольно улыбнулась.

Психологи, наверное, объяснили бы эту мою устойчивую тягу к внешне холодным, застёгнутым мужчинам тем, что я росла без отца. Может быть, и так. Может быть, моя бедная Тамара Петровна, если бы услышала эти рассуждения, постучала бы себе пальцем по лбу и сказала бы: «Полина, какая ещё психология, ты просто дура». И, возможно, тоже была бы права.

Но факт оставался фактом. Лорд Уинтерботтом был мне симпатичен. А я ему — нет.

К счастью, подумала я и отвернулась к своему окну, чтобы он не заметил моей улыбки. К счастью, к большому, огромному, ничем не омрачённому счастью и невыразимому облегчению для всех заинтересованных сторон.

Потому что иначе — иначе всё было бы куда сложнее. И куда глупее. И куда опаснее. А так — так у нас был чудесный, почти образцовый расклад: я тихо признаюсь себе в собственном дурном вкусе, он тихо терпит во мне неудобную родственницу.

Карета мягко качнулась, я украдкой ещё раз взглянула на него — на сдвинутые брови, на резкую линию подбородка, и снова отвернулась к окну, где медленно проплывали зелёные шотландские холмы, белые овцы, покосившиеся заборы, низкое серое небо.

Жизнь несправедлива. Это мы уже выяснили. Но иногда, для разнообразия, она бывает хотя бы милосердна.

Карета остановилась у крыльца Кэмпбеллов, и дальше всё закрутилось быстро — слишком быстро для моей бедной головы, которая ещё до конца не пришла в себя после философских размышлений о собственном дурном вкусе.

Малькольм шумно помог мне выйти, от его руки пахло табаком и лошадьми. Горничная присела в коротком поклоне, Эдвина увели в глубину дома мужской, рабочей половиной коридора, а меня повели в другую сторону, наверх, по тёмной деревянной лестнице с вытертыми ступенями.

— Сюда, мисс, — сказала горничная, толкая передо мной тяжёлую дверь.

Комната оказалась большой и тёмной. Посреди комнаты стояла массивная дубовая кровать, с резными столбиками по углам и тяжёлым балдахином тёмно-зелёного бархата, местами выцветшего и залоснившегося от долгих лет. Полог был подхвачен витыми шнурами с кистями, которые когда-то, видимо, были золотыми, а теперь приобрели цвет старой горчицы. На полу лежал потёртый ковёр с размытым геральдическим узором, в углу стоял комод с медными ручками, рядом узкий туалетный столик с овальным зеркалом в почерневшей раме. У окна кресло с высокой спинкой, обитое той же зелёной тканью, что и полог. На каминной полке два высоких подсвечника.

Я прошлась по комнате, провела пальцем по комоду, пыли не было, слава миссис Кэмпбелл, и подошла к камину.

Подсвечники были бронзовые. Я взяла один в руки — и чуть не уронила. Ого. Тяжёлый, килограмма полтора, не меньше. Отлитая из тёмной бронзы витая ножка, с маленькими ангелочками у основания, с гирляндой, идущей по верху, с клеймом какого-то мастера на донце.

Я повертела его в руках, прикидывая на автомате: на какой-нибудь электронной площадке такое можно было бы продать — хорошо продать. Очень хорошо. Антикварные подсвечники начала девятнадцатого века, оригинал, подписная работа, в паре — да это, считай, отпуск на море.

Я поставила подсвечник обратно и вздохнула. Увы, в девятнадцатом веке у электронных площадок был один существенный недостаток. А именно — их не было.

В дверь постучали.

— Мисс Макгрегор, — сказала горничная из-за двери, — вас просят к обеду. Дамы уже в малой гостиной.

Я оглядела себя в зеркале — серое платье, рыжие волосы, слегка помятое дорогой выражение лица, — вздохнула ещё раз и пошла вниз.

Обед, как я и ожидала, проходил отдельно от мужчин. То есть мужчины, очевидно, обедали где-то в своей мужской столовой, с вином, табаком, охотничьими историями и разговорами о моём приданом, а нас, женщин, сослали в малую гостиную, где накрыли стол на четверых: я, Маргарет Кэмпбелл, леди Драммонд и какая-то немолодая кузина, имя которой я прослушала сразу и так и не восстановила до конца обеда.

Маргарет и Кэролайн Драммонд были милы. Они источали мёд с такой интенсивностью, что, казалось, ещё немного и на скатерть начнут слетаться пчёлы. Маргарет подкладывала мне лучшие куски; леди Драммонд то и дело замечала, как идёт мне оттенок серого к моим глазам.

И, само собой разумеется, весь разговор очень естественно, очень плавно, без единой заметной шероховатости свернул на брата леди Драммонд.

— Мистер Грант — человек на удивление скромный, — говорила Кэролайн, аккуратно отрезая себе кусочек пирога. — Он не любит шумных собраний, не охотник до клубов, не увлекается картами. В сущности, Эндрю всегда был таким. Даже в детстве — помнишь, Маргарет? — предпочитал книгу любой забаве.

— Помню, — благосклонно кивала Маргарет, как актриса, много лет играющая роль в одной и той же пьесе. — А какой он был усердный в науках. Отец всегда говорил, что если бы Эндрю родился не наследником, из него вышел бы превосходный священник.

— И при этом, — подхватывала леди Драммонд, не давая мне вставить ни слова, — вы не подумайте, дорогая мисс Макгрегор, что он сухой или скучный человек. О нет. Он очень добр. Детей обожает. Арендаторы его боготворят. Он не груб со слугами, не горяч в гневе, не…

— …не пьёт, — подсказала Маргарет.

— Совершенно не пьёт, — с готовностью подтвердила Кэролайн. — То есть, разумеется, бокал за обедом, как полагается джентльмену, но не более того. И не играет. И никогда не был замечен ни в чём… ну, вы понимаете, дорогая, о чём я говорю.

Я понимала. О чём она говорит, в общих чертах понимал бы даже, думаю, шотландский баран, пасшийся под окном. Мистер Эндрю Грант не пил, не играл, не гулял по женщинам, был добр к детям, арендаторам и собакам, а в свободное от всего перечисленного время, видимо, читал поучительные книги у камина и размышлял о спасении души.

Идеальный мужчина. Просто отлитый из чистого серебра по лучшим лекалам приходского романа.

Я улыбалась, кивала и подносила к губам бокал с водой, а сама думала своё.

Разумеется, я понимала, чего они хотели. Это было так очевидно, что даже не требовало особого ума.

Они хотели выдать меня замуж — и выдать поскорее, пока я не успела, как им, видимо, казалось, встать поперёк дороги между моим дорогим дядюшкой и какой-нибудь достойной шотландской вдовой с достойным шотландским приданым. С какой стати они вообще решили, что именно я являюсь главной помехой на пути лорда Уинтерботтома к семейному счастью, оставалось загадкой природы.

Уинтерботтом не женился не из-за меня, не из-за матушки и, вероятнее всего, не из-за отсутствия кандидаток, а по каким-то собственным, глубоко личным и крепко запертым причинам, о которых он не рассказывал никому, включая, подозреваю, самого себя.

Но убеждать в этом Маргарет и Кэролайн я не собиралась.

Пусть стараются. Пусть выпрыгивают из своих корсетов. Пусть ищут мне хорошую партию — мне, в конце концов, партия и вправду нужна, причём нужна срочно, потому что в этом веке одинокой женщине без состояния особенно не разгуляешься. Так что от чистого сердца: дерзайте, дамы. Работайте. Я буду благосклонно кивать и поддерживать беседу.

— Он, должно быть, замечательный человек, — вежливо сказала я вслух.

— О, он именно такой, — с облегчением сказала Кэролайн, и они с Маргарет обменялись заговорщеским довольным взглядом.

После обеда мы перешли в гостиную, с пяльцами, разложенными на маленьком столике. Я взяла свою работу, Маргарет — свою, Кэролайн достала какое-то совершенно прелестное кружево, над которым, видимо, трудилась с самого сотворения мира, а безымянная кузина задремала с вязанием на коленях.

Потом привели детей.

Это был отдельный эпизод, достойный пера если не Остин, то по крайней мере её младшей, менее удачливой сестры. Дети явились с рисунками. Драммондовские — двое, мальчик и девочка, были причёсаны, умыты, одеты в свежие платьица и курточки и вели себя с таким ровным послушанием, какое в двадцать первом веке достигается только длительной работой с детским психологом или хорошо подобранной дозой успокоительного. Они сделали реверанс и поклон, поздоровались, подошли ко мне и по очереди показали свои рисунки.

Девочка нарисовала домик, с дымом из трубы, идущим строго вертикально, как и положено дыму в доме благовоспитанных детей. Мальчик — коня. Коня тоже очень аккуратного, как будто бы даже расчёсанного.

— Какие чудесные работы, — сказала я совершенно искренне, потому что рисунки и правда были милые, а дети — обаятельные. — У вас настоящий талант, мисс Драммонд. А лошадь, мистер Драммонд, прямо как живая.

Дети просияли сдержанно, как им, видимо, было предписано сиять. Я покосилась на леди Драммонд с уважением. Управлять людьми эта женщина определённо умела. Начиная с детей.

Кэмпбелловские дети — трое мальчиков, все рыжие, были существами более стихийными. Но и у них рисунки оказались вполне себе: один нарисовал корабль, другой — собаку, третий — нечто, что он гордо назвал «битвой при Каллодене», и это нечто представляло собой в основном красные и коричневые пятна в художественном беспорядке.

— Потрясающе, — сказала я и это тоже было правдой.

Потом детей увели. Потом мы ещё повышивали. Потом Маргарет сыграла на фортепиано — довольно прилично, надо отдать ей должное. Потом солнце начало клониться к холмам, и горничная пришла позвать меня наверх переодеться к ужину.

В комнате на кровати уже лежало платье — не моё. То есть теперь, видимо, моё. Тёмно-зелёное, с кремовой отделкой, скромное по фасону, но из хорошей ткани.

— Леди Кэмпбел просила передать, мисс, что она взяла на себя смелость, — с приседанием пояснила горничная, — и что если вам подойдёт, она будет счастлива.

Я посмотрела на платье, потом на себя в зеркало, потом снова на платье и подумала, что гордость — прекрасное качество, но надевать на первую встречу с потенциальным женихом серый мешок, в котором я приехала, было бы, пожалуй, слишком даже для меня.

— Передайте леди Маргарет мою благодарность, — сказала я. — С большим удовольствием.

Горничная помогла мне переодеться. Платье, на удивление, село почти по фигуре — чуть длинновато, чуть широковато в плечах, но в целом вполне прилично. Потом началась великая борьба с рыжими Лиззиными волосами.

Эти волосы, надо сказать, были отдельной главой в моей новой биографии, они решительно не желали укладываться. Я провозилась с ними минут двадцать, извела на них, кажется, полкоробки шпилек, и в конце концов собрала нечто относительно пристойное: низкий узел на затылке, пара локонов у висков.

Не Николь Кидман на красной дорожке, но и не растрёпанная дворовая кошка. Между этими полюсами я и жила теперь, и между ними же и спустилась вниз.

В большой гостиной уже горели свечи. В каминах пылал огонь; вечер, несмотря на лето, был прохладным, как всегда бывает вечерами в этих холмах. Мужчины уже вышли из своих мужских комнат и стояли у камина: Малькольм, огромный и красный, со стаканом крепкого алкоголя в руке; Эдвин — подтянутый, прямой, в тёмно-синем сюртуке; и третий, которого я ещё не видела.

Маргарет выплыла мне навстречу и произнесла с торжественностью, достойной скорее королевского двора, чем шотландской гостиной:

— Дорогая мисс Макгрегор, позвольте представить вам мистера Эндрю Гранта. Мистер Грант — мисс Элизабет Макгрегор, племянница лорда Уинтерботтома.

Я присела в реверансе, и подняла глаза. И увидела мистера Гранта.

Он был светловолос. Волосы — русые, с лёгкой золотинкой, мягко вьющиеся надо лбом. Глаза — голубые, очень ясные, очень чистые, каких не бывает у людей, много думающих о сложном. Щёки — круглые, румяные; не потому что мистер Грант был толст, он как раз был скорее худощав, а потому что та юношеская пряничная припухлость, которая у мужчин обычно сходит к тридцати, у мистера Гранта ещё не сошла и, судя по всему, не собиралась сходить в ближайшие годы.

Он был молод. Очень молод. Очень-очень молод.

Я, признаться, ожидала многого. Я ожидала солидного, с лёгкой проседью в висках, с морщинками у глаз. Я мысленно готовилась беседовать с таким и даже, грешным делом, заготовила несколько приличных тем.

Вместо этого передо мной стоял юноша. Румяный, светлоглазый, благоухающий мыльной свежестью и, кажется, едва-едва отпустивший себе бакенбарды — наверное, для солидности, но солидности эти бакенбарды не прибавляли, а только подчёркивали, как мало у их обладателя прожитых лет. Ему нельзя было дать больше двадцати пяти. Двадцати шести — с очень большой натяжкой.

Держать язык за зубами я за последние дни немного научилась. А вот держать русское лицо — то самое лицо, на котором идут субтитры, — я не научилась за всю предыдущую жизнь, и научиться, видимо, было уже поздно.

Я была разочарована. Я попыталась вежливо улыбнуться моему потенциальному жениху, но физически чувствовала, как улыбка выходит кривой.

— Очень приятно, мисс Макгрегор, — произнёс мистер Грант, кланяясь. Голос у него был приятный, светлый и молодой. — Наслышан о вас.

— Взаимно, мистер Грант, — ответила я, кое-как вытаскивая улыбку обратно на уровень социально приемлемого. — Я очень рада знакомству.

И в эту секунду — совершенно непроизвольно, совершенно по дурной привычке человека, которому всю жизнь было нужно с кем-то разделить впечатление, — я скользнула взглядом мимо мистера Гранта.

На дядюшку. Лорд Уинтерботтом стоял у камина с бокалом в руке. Отсвет пламени ложился ему на лицо снизу, подчёркивая линию скулы, тень от ресниц, чуть опущенные уголки губ. Он смотрел прямо на меня и усмехался.

Уголок рта едва-едва дёрнулся и он тут же прикрыл этот уголок краем бокала, как джентльмен прикрывает зевок ладонью. Но я успела увидеть. Я слишком хорошо успела увидеть.

Он усмехался в бокал. Гад.

Мы сели за стол. Меня, разумеется, усадили рядом с мистером Грантом. Это было проделано так искусно, с такой непринуждённостью в жестах Маргарет — «дорогая, вот сюда, пожалуйста, а вы, мистер Грант, будьте любезны…»

Все всё прекрасно поняли, все приняли правила игры, и представление началось.

Лорд Уинтерботтом сел напротив. Это, подозреваю, было устроено не столько по правилам этикета, сколько по личной просьбе моего ангела-хранителя, который решил, что этот вечер должен особенно хорошо мне запомниться. Слева от него села леди Драммонд. Справа от меня — мистер Грант. Малькольм во главе стола, Маргарет напротив. Все на местах.

Я современная женщина, честное слово. Меня не удивишь и не возмутишь браком, в котором мужчина младше женщины. Я видела достаточно счастливых пар, где он моложе на десять лет, на пятнадцать, на двадцать, и всем хорошо, и слава богу. Дело вкуса. Кому-то нравится печень. Кому-то оливки. Кому-то томатный сок с солью. Кому-то кинза, от которой у половины человечества во рту начинается мыло. Мне, например, нравится всё перечисленное — и печень, и оливки, и томатный сок, и даже кинза. Но вот молодые парни младше меня не нравятся категорически. И тут ничего не поделаешь. Формально всё было безупречно: я сидела в теле двадцатилетней девушки, и мистер Грант был мне почти ровесником, а может, даже на пару лет старше. Но мои мозги никуда не делись. Моим мозгам было хорошо за тридцать, и, глядя на румяные щёки и ясные глаза мистера Гранта, они тихо стонали и просились обратно в карету.

Все смотрели на нас. Не пристально, конечно — пристально смотреть в этом обществе считалось неприличным. Но вежливо, искоса, в промежутках между фразами о погоде, между глотками супа, между сменой блюд. Маргарет смотрела с надеждой. Кэролайн — с тщательно выверенной благосклонностью. Малькольм — с весёлой грубоватой откровенностью человека, которому в сущности всё равно, как сложится, лишь бы потом было что рассказать на охоте.

И только Эдвин не смотрел вовсе. Он смотрел в тарелку, в бокал, на свечу перед собой; куда угодно, только не на меня и не на мистера Гранта. И именно это подчёркнутое незамечание ощущалось острее любого пристального взгляда.

Я чувствовала себя собачкой, которую привели на случку. Не самое поэтичное сравнение для леди девятнадцатого века, согласна. Но другого мне в голову не пришло. Привели, посадили, расчесали шёрстку, теперь ходят кругами и наблюдают: понравились ли мы друг другу, проявит ли молодой кобель интерес, не зарычит ли сука, всё ли в порядке с породой, родословной и зубами.

— Удивительно тёплый июнь в этом году, — заметила Маргарет, разворачивая салфетку.

— Удивительно, — согласилась леди Драммонд. — В позапрошлом году в это время уже шли дожди. Помните, дорогая?

— Как не помнить.

— А ведь говорят, что в Эдинбурге на прошлой неделе стояла настоящая жара, — подхватил Малькольм, как будто только и ждал этого поворота беседы. — Мне писал Фергюсон.

— Жара! В Эдинбурге! — всплеснула руками Маргарет. — Подумать только.

Я была уверена, что погоду за этим столом обсудили уже раз семь. До нашего приезда — раз пять, по ходу дня — ещё пару. Но таковы были традиции. С погоды начинают, погодой заполняют паузы, погодой же и провожают. В этом веке разговоры о погоде выполняли примерно ту же функцию, что в моём — жалобы на цены в магазине: позволяют любому человеку сказать что-нибудь, не сказав ровным счётом ничего.

Мистер Грант старательно поддерживал беседу. Я отвечала, где требовалось, кивала, где следовало, и улыбалась.

И вот как раз в середине разговора, между вторым и третьим блюдом, в тот самый момент, когда уже казалось, что вечер пойдёт без эксцессов, заговорил мой дорогой дядюшка.

До этого он почти молчал. Отвечал односложно, если к нему обращались, и больше интересовался телятиной, чем беседой. И вдруг, словно между прочим, словно только сейчас вспомнил, словно это была самая естественная вещь на свете, лорд Уинтерботтом поднял глаза от тарелки и сказал ровным светским тоном:

— Кстати, мистер Грант, вам, должно быть, будет любопытно узнать: моя племянница изучает физику.

И снова опустил глаза в тарелку. Я медленно положила вилку.

Кто? Его. Тянул. За язык?

Мистер Грант вскинулся с такой искренней детской радостью, какую только и можно ожидать от румяного юноши, ещё не утратившего способности удивляться:

— Правда? — Он повернулся ко мне всем корпусом, и глаза у него засияли. — Мисс Макгрегор, как это замечательно! Я ведь и сам! Я слушал курс натуральной философии в университете, и это моя истинная страсть. Скажите, каким разделом вы интересуетесь больше всего? Механикой? Оптикой? Я недавно перечитывал Юнга — вы ведь читали Юнга? Его опыты с интерференцией света — это же восхитительно!

Я смотрела на его сияющие голубые глаза, на румяные щёки, на светлые брови, поднятые в искреннем нетерпеливом ожидании. На этого милого, доброго, чудесного юношу, который, оказывается, и впрямь любил физику и которому я сейчас должна была что-то ответить.

Из всей физики у меня в голове в эту секунду крутились ровно три тезиса. Первый: яблоко падает вниз. Второй: эм-це-квадрат, но это, кажется, ещё не открыли. Третий: если воткнуть вилку в розетку, будет плохо. Ни один из этих тезисов не годился для светской беседы за ужином у Кэмпбеллов.

— Да… — сказала я, чувствуя, как у меня пересыхает в горле. — Это… замечательно.

Все ждали продолжения.

— И ещё, — выпалила я, — пишу стихи.

Это вылетело у меня раньше, чем я успела подумать. Чистый рефлекс самосохранения. Меня сейчас спросят про Юнга. Про интерференцию света. Меня сейчас разоблачат. Меня разоблачат на глазах у всего собрания — у Кэмпбеллов, у Драммондов, у дядюшки, который усмехается в бокал, — и потому, прежде чем мистер Грант успел открыть рот для следующего вопроса, я швырнула в него стихами, как кидают собаке палку, чтобы отвлечь.

— О… — сказал мистер Грант.

И к моей глубочайшей благодарности всему мирозданию, тема сменилась.

— Стихи — это прелестно, — мягко произнесла леди Драммонд. — Эндрю, ты помнишь, как наша бедная маменька писала стихи? Она вела целый альбом.

— Помню, — кивнул мистер Грант, переключаясь с физики на стихи с той лёгкостью, с какой ребёнок переходит от одной игрушки к другой. — Маменька писала прелестно. Мисс Макгрегор, а вы какие стихи предпочитаете? Лирические? Балладные? Я сам обожаю Бёрнса.

— О, Бёрнс, — сказала я с глубоким облегчением, потому что Бёрнса хотя бы слышала. — Бёрнс — это, конечно, чудесно.

Ну дядюшка, подумала я, аккуратно отрезая кусочек чего-то на тарелке. Ну спасибо тебе. Ну удружил.

Я подняла глаза. Лорд Уинтерботтом смотрел в свою тарелку с выражением полнейшей светской невозмутимости.

Леди Драммонд тем временем повернулась к нему.

— Лорд Уинтерботтом, — произнесла она с мягкой, сладковатой интонацией. — А вы, я слышала, готовите большой приём по случаю дня вашего рождения?

— Готовлю, — коротко ответил Эдвин.

— И, говорят, будет много гостей?

— Достаточно. — согласился Эдвин с той ровной интонацией, которая ясно давала понять: развивать тему он не намерен.

Леди Драммонд, впрочем, не принадлежала к числу женщин, которых можно сбить ровной интонацией.

— Я надеюсь, среди ваших гостей будут не одни охотники и парламентарии, — продолжила она с лёгкой улыбкой. — Иначе бедной мисс Макгрегор будет совершенно не с кем поговорить.

— Я учёл и это, — сказал Эдвин.

— И музыки будет достаточно?

— Достаточно.

— И танцы?

— Да.

— Ах, лорд Уинтерботтом, — Кэролайн чуть наклонила голову. — С вами совершенно невозможно разговаривать. Вы отвечаете так, будто вас допрашивают.

— Прошу прощения, — без тени раскаяния отозвался Эдвин. — Я не привык говорить о собственных праздниках.

— Это потому, что вы слишком редко их устраиваете, — заметила леди Кэмпбел. — Мы все, ваши соседи, на вас обижены, имейте в виду. Вы прячетесь у себя, будто мы все вам в тягость.

— Никогда не были, — сказал Эдвин ровно. — Просто не всегда позволяют дела.

— Тем приятнее, что в этот раз позволили, — мягко завершила Кэролайн и наконец оставила его в покое.

Я наблюдала за этим разговором с внутренним уважением. Кэролайн умела разговаривать с моим дядюшкой. Знала, где надавить, где отступить, где улыбнуться, а где промолчать; не пыталась взять его лобовой атакой, как наверняка поступила бы более молодая и менее опытная женщина, а действовала тонко, по периметру, так, чтобы он сам не заметил, как отвечает на четыре вопроса вместо одного. Из неё вышел бы прекрасный дипломат. Или, в крайнем случае, отличный следователь.

Эдвин отвечал ей сдержанно, но без раздражения. Чувствовалось, что он её уважает — ровно настолько, насколько вообще способен уважать женщину, с которой не состоит в родстве. И я вдруг подумала, что если кто-нибудь в этом мире и сумеет однажды сложить его одиночество в семейную жизнь, то это будет вот такая женщина, как Кэролайн Драммонд.

От этой мысли мне почему-то стало неуютно и плохо. Я отогнала её и взялась за вилку.

После всех перемен блюд, после пудинга, фруктов и тоста, который Малькольм провозгласил «за здоровье присутствующих, отсутствующих и всех женщин Шотландии», нас наконец отпустили.

То есть мужчины ушли в малую библиотеку курить и пить что-то покрепче, а мы, женщины, перешли в малую гостиную. Маргарет села за фортепиано. Дети, уложенные было спать, под шумок выскользнули обратно и теперь тихо, даже благовоспитанно, бегали из угла в угол; драммондовские чинно ходили за руку, кэмпбелловские носились с конём на палочке и временами сшибали друг друга с ног. Кэролайн вышивала. Безымянная престарелая кузина дремала.

И, в общем, это было даже мило. Всё напоминало какой-то детский утренник — только вечером, при свечах. Тёплый круг света, мягкие звуки фортепиано, детский шёпот, шуршание шёлка, запах воска и горящих дров — всё вместе складывалось в картину такой домашней безопасности, какой в моей прежней жизни, признаться, не было давно.

Я почти расслабилась. А зря.

Через некоторое время мужчины вернулись и Маргарет, оторвавшись от фортепиано, всплеснула руками с театральным воодушевлением:

— Мисс Макгрегор! А ведь вы сегодня говорили, что пишете стихи. Вы непременно должны прочесть нам что-нибудь. Правда же, господа?

— О, конечно! — подхватила леди Драммонд.

— Просим, просим, — улыбнулся мистер Грант с искренней, ничем не омрачённой надеждой.

— Ну, мисс Макгрегор, не отказывайте дамам, — добавил Малькольм с весёлой настойчивостью, наливая себе ещё.

Я сидела с пяльцами на коленях и внутренне произнесла одно слово.

«Блин».

Точнее, не «блин». Точнее, я произнесла нечто существенно жёстче — из того особого пласта русской лексики, которому нет адекватного перевода ни на английский девятнадцатого века, ни вообще ни на какой английский. Произнесла мысленно, очень внятно, очень с чувством и от этого мне немного полегчало.

Стихи я, разумеется, помнила. Спасибо всем учителям литературы, которые когда-то заставляли меня учить наизусть Пушкина, Лермонтова, Цветаеву, Ахматову. Я помнила «Я вас любил». Помнила «Парус». Помнила «Мне нравится, что вы больны не мной». Помнила половину «Реквиема». В моей голове лежал целый склад великолепной русской поэзии.

Беда была одна. Все эти стихи были на русском.

И как, спрашивается, мне предлагалось в режиме реального времени рифмованно перевести «Мне нравится, что вы больны не мной» на английский язык начала девятнадцатого века, стоя посреди гостиной под взглядами восьми пар глаз, включая глаза моего дядюшки, который, я была уверена, наблюдал за этим спектаклем с особым, одному ему понятным удовольствием? Никак. Совершенно никак.

Я медленно встала.

— Хорошо, — сказала я, сдаваясь. — Только, умоляю, не судите строго. Это… совсем раннее.

Я вышла на середину комнаты.

Маргарет сложила руки на коленях. Кэролайн отложила вышивку. Дети, повинуясь какому-то общему детскому чутью, замерли у окна. Малькольм опёрся локтем о каминную полку. Мистер Грант смотрел на меня с тёплым мальчишеским вниманием. Эдвин стоял в стороне, у дверного проёма, сложив руки за спиной, и лицо у него было совершенно непроницаемое.

И тут меня осенило. Стихи я перевести не могла. Но песню прочитать могла. Например — Мадонну. Какую-то её песню, которую знала наизусть, потому что в студенческие годы слушала альбом Мадонны, кажется, миллион раз. Если не петь её, а проговаривать медленно и серьёзно, песня вполне могла сойти за стихи.

Я набрала воздуха и начала.

Говорила медленно, с лёгкой паузой между строфами, с чуть приподнятой интонацией в конце фразы. Про замерзшее сердце, которое можно растопить, про душу, больше не способную молчать, про любовь, которая ждёт, если только дать ей шанс. По-английски они звучали серьёзнее, чем под музыку.

If I could melt your heart…

Я не смотрела ни на кого специально. Смотрела поверх голов, в тёмное оконное стекло, где отражались свечи и мой собственный смутный силуэт в зелёном платье. Так было проще. Так не было видно ни мистера Гранта, ни Маргарет, ни — особенно — Эдвина у дверного проёма.

Я договорила последнюю строчку и опустила глаза. Несколько секунд в комнате стояла полная тишина.

Потом Маргарет первой выдохнула:

— О… мисс Макгрегор. Это прелестно.

— Прелестно, — эхом подхватила Кэролайн. — Какие необычные образы. Сердце, которое можно растопить… В этом есть что-то почти восточное.

— И как искренне, — мягко добавил мистер Грант. — Мисс Макгрегор, я, признаться, не ожидал. У вас совсем не девичьи стихи. В них есть… как бы это сказать… взрослая печаль.

Мальчик мой, подумала я с нежностью. Если бы ты знал, насколько взрослая.

— Браво, — сказал Малькольм от камина и один раз хлопнул в ладоши — громко, искренне. — Вот это я понимаю. Не то что эти обычные ваши «розы-морозы».

— Малькольм, — укоризненно произнесла Маргарет.

— А что Малькольм? Я хвалю.

Все смеялись, все говорили мне приятные слова, и, надо признаться, мне было приятно тоже. Я очень давно не стояла посреди комнаты под одобрительными взглядами.

Я сделала маленький, чуть неловкий поклон, и, не удержавшись, всё-таки скосила глаза в сторону двери. Лорд Уинтерботтом стоял там же, где и стоял. Руки за спиной. Спина прямая. Лицо непроницаемое, но смотрел он теперь не в стену, не в пол и не в потолок.

Он смотрел прямо на меня, и не усмехался. Совсем.

Ночью я не спала, хотя, видит бог, старалась изо всех сил — я добросовестно расплела волосы, добросовестно умылась холодной водой из тазика, добросовестно влезла в выданную мне ночную сорочку с такими длинными рукавами и таким высоким воротом, что в ней с равным успехом можно было идти к алтарю, принимать монашеский постриг и изображать привидение.

Добросовестно задула свечу, добросовестно легла, добросовестно закрыла глаза и приготовилась благочестиво, смиренно и без лишних мыслей уплыть в сон, как и полагается воспитанной молодой леди, утомлённой дорогой и ужином с незнакомцами.

Сон, однако, за мной приплывать не собирался — ни благочестиво, ни как-либо иначе, — потому что псы Кэмпбеллов выли.

Начинал обычно один — откуда-то из глубины двора, из-за конюшен, глухо, низко, с хрипотцой, как будто настраивал виолончель; потом, выждав ровно столько, сколько требовалось мне, чтобы начать надеяться на тишину, подхватывал второй — ближе, из псарни, повыше и понастойчивей.

Потом наступала пауза. Я успевала расслабиться, успевала подумать: «Ну вот, наконец-то, слава богу», успевала даже почти задремать — и тогда, дождавшись с безошибочным собачьим чутьём именно этого момента, они начинали снова, с первой ноты, с самого начала.

Я перевернулась на правый бок, потом на левый, потом на спину, потом, отчаявшись, снова на правый; подушка казалась то слишком высокой, то слишком плоской; одеяло — то слишком тяжёлым, то слишком жарким; ночная сорочка скручивалась вокруг ног с какой-то особой, целенаправленной вредностью.

В какой-то момент я сдалась окончательно, села в постели, обняла колени и стала просто смотреть в окно, за которым было тёмно-синее небо и краешек шотландской луны.

И вот тут, в этой тишине между двумя волчьими припевами, совершенно неожиданно для самой себя, я подумала: «Хорошо дома».

У нас дома собаки не воют. У нас дома Дженни приносит тёплое молоко, если я не сплю. У нас дома кровать удобная, и подушка правильная, и матушка спит рядом, и в коридоре поздно вечером скрипит половица, когда лорд Уинтерботтом проходит к себе мимо моей двери, и его шаги каждый вечер звучат в одно и то же время, как часы, и я, оказывается, к ним привыкла, и я, оказывается, по ним ориентируюсь, и я, оказывается…

Я замерла.

«У нас дома».

Я мысленно повторила это слово — «дом»

Когда, позвольте поинтересоваться, в моей биографии Уинтерботтом-хаус успел стать домом? Я въехала туда меньше месяца назад, въехала чужой, в чужом теле, к чужим людям, под чужим именем; я ругалась с хозяином этого дома через день; я рвала у него в кабинете документы; я выслушивала от него наставления о приличиях и собственное определение в категорию «непривлекательных молодых девушек». Какой, к чертям собачьим, дом.

«Ну вот, — подумала я. — Приехали. В буквальном смысле».

Сначала я расстроилась — потому что осознать, что ты привязалась к месту, которое тебе не принадлежит, есть расстройство само по себе. Потом я возмутилась, потому что лорд Уинтерботтом этого совершенно не заслуживал. А потом, через несколько минут, до меня дошёл весь комизм положения, и я тихонько, в подушку, чтобы не потревожить спящий Кэмпбелл-хаус, рассмеялась.

Потому что — нет, вы только подумайте, — лорд Уинтерботтом потратил столько усилий на то, чтобы определить меня в бедную родственницу, которую надо вежливо приютить, быстренько выдать замуж и по возможности отселить на безопасное расстояние; а я тем временем, по-партизански, без малейшего его ведома и разрешения, взяла и присвоила себе его дом; и, судя по тому, с какой тоской я сейчас думала о скрипящей половице в коридоре, выселяться оттуда в ближайшее время решительно не собиралась.

«Вот так, дядюшка, — подумала я весело и злорадно, обнимая подушку. — Вот так. Пускай родственников. А они потом возьмут и не захотят убираться. Пеняйте на себя».

Псы за окном, как бы в подтверждение моих мыслей, выдали особенно длинную, особенно вдохновенную ноту, от которой, казалось, зазвенели стёкла.

Я вздохнула, перевернулась на бок и стала убеждать себя дать шанс мистеру Гранту.

Молодой — да, это мы уже обсудили, и с этим ничего не поделаешь.

Но молодость, в конце концов, не порок, а если посмотреть с правильной стороны, так и вовсе преимущество, потому что молодого ещё можно — ну, скажем дипломатично — направить; молодой ещё не закостенел в дурных привычках, не приобрёл этой ужасной мужской уверенности, что лучше всех знает, как устроен мир; молодой ещё умеет слушать, а это, поверьте мне, качество, которое с годами не усиливается, а атрофируется. Молодого можно, если подойти к делу грамотно, — ну, скажем уж прямо, — перевоспитать.

Я честно перебрала в голове все плюсы, какие успела заметить за один ужин и одну беседу: светловолосый — приятно; голубоглазый — приятно; не пьёт — отлично; не играет в карты — прекрасно; любит детей — на будущее годится; любит физику — ну, по крайней мере, будет с кем поговорить, если я когда-нибудь вспомню хоть что-то из школьной программы; поместье под Инвернессом — далеко, конечно, но всё-таки своё.

В целом, если зажмуриться, если не думать о его румяных щеках и школьном обаянии, если принять как данность, что в этом веке идеальных вариантов не существует, — очень даже приличный расклад.

Лучше Фицуильяма? Бесспорно. Лучше монастыря и одинокой старости в чужом доме на правах бесприданной приживалки? Тоже.

«Дам ему шанс, — твёрдо решила я под утро, когда псы наконец смилостивились и замолчали, видимо исчерпав творческий потенциал. — Дам шанс, поговорю, узнаю поближе; может быть, он совсем не такой ребёнок, каким кажется; может быть, под этой пряничной припухлостью прячется глубокий и страстный…»

На этой возвышенной и, прямо скажем, не слишком убедительной ноте я наконец уснула.

Разбудила меня горничная, которая вошла, раздвинула шторы — в комнате сразу стало серо и сыро, как всегда бывает шотландским утром, когда небо ещё не решило, будет ли оно сегодня притворяться погодой или не станет даже пытаться.

Я умылась, она помогла мне зашнуровать платье и заплела мне волосы в более или менее приличный узел.

Я спустилась вниз. В малой столовой Маргарет уже сидела за столом — свежая, бодрая, с тем неиссякаемым запасом утренней энергии, какой бывает только у хозяек больших домов а рядом с ней, как обычно, присутствовала безымянная кузина, которая, впрочем, снова не считалась, потому что в этот момент дремала над чашкой чая с таким самозабвением, что чай, по всей видимости, уже давно остыл, а кузина этого так и не заметила.

— Доброе утро, дорогая мисс Макгрегор! — пропела Маргарет с такой свежестью, как будто не она вчера до ночи играла на фортепиано. — Как вам спалось?

— Прекрасно, благодарю вас, — соврала я.

— Мужчины с самого раннего утра уехали на охоту, — сообщила она, разливая чай с видом генерала, докладывающего обстановку. — Малькольм, лорд Уинтерботтом и мистер Грант. Вернутся к обеду, не раньше. Так что у нас с вами есть время посидеть спокойно, по-женски, без суеты.

Я мысленно застонала, потому что уже очень хорошо знала, что означает в этом доме «спокойно, по-женски, без суеты»; это означало, что меня сейчас будут допрашивать.

Маргарет выждала ровно столько, сколько требовали приличия, — то есть ровно до того момента, когда я сделала первый глоток чая и откусила первый кусочек булки, — и ринулась в атаку.

— Ну так как же, — произнесла она с видом светской небрежности, но с глазами, в которых горел чисто охотничий интерес, — как вам наш мистер Грант?

Я медленно, тщательно, с чувством прожевала булку — потому что прожёвывание булки было единственным доступным мне в данную минуту способом потянуть время.

— Мистер Грант, — осторожно сказала я, когда откладывать дальше стало уже совсем неприлично, — производит впечатление очень приятного молодого человека.

— И только?

— Маргарет, — я постаралась улыбнуться как можно мягче и как можно убедительнее, — мы ведь, в сущности, не познакомились толком. Мы провели вместе один ужин. Один. За столом. В присутствии шести человек. Согласитесь, это не совсем то общение, по результатам которого делают выводы о чьём-то характере.

— Но первое впечатление — это ведь очень важно, — настаивала она.

— Первое впечатление — он милый, — сдалась я, решив, что маленькая уступка, быть может, остановит наступление. — Светлый. Воспитанный. Любит физику. Этого довольно?

— Совершенно недовольно, — твёрдо ответила Маргарет с таким видом, будто я предложила ей полпенни за бриллиантовое ожерелье. — Дорогая, как же вы собираетесь принимать решение, если вы даже…

— Какое решение? — я поставила чашку, и чашка звякнула о блюдце чуть громче, чем я рассчитывала. — Маргарет. Вы серьёзно сейчас? Я что, должна вот так, после одного ужина и одной тарелки супа, принять какое-то решение о собственной судьбе?

— Ну, дорогая, — она наклонилась ко мне с видом человека, разъясняющего очевидное, — в нашем кругу именно так и происходит. Никто ведь не требует от вас немедленной помолвки, боже упаси; но составить представление — это, согласитесь, первый и совершенно необходимый шаг; и если представление ваше будет благосклонным — а я всем сердцем надеюсь, что оно будет именно таким, — то далее…

— Маргарет, — терпеливо повторила я, — я ещё толком не слышала его голоса.

— Как так? Вы слышали его весь ужин!

— Я слышала, как он рассуждает о Юнге.

— И что же? Это разве дурно?

— Это прекрасно, но, видите ли, по разговорам о волновой теории света довольно трудно понять, каков человек в обычной жизни.

В этот момент, как по команде — а может быть, и действительно по команде, переданной каким-то мне неведомым женским телеграфом, — в дверях столовой появилась Кэролайн, с тем же мягким, ласковым, бесконечно терпеливым выражением лица, с каким она вчера рассказывала о маменькином альбоме; она села рядом со мной, положила свою тёплую сухую ладонь мне на запястье и улыбнулась — и я поняла, что теперь меня будут брать в осаду уже вдвоём и по всем правилам военного искусства.

— Мисс Макгрегор не уверена, — деликатно доложила ей Маргарет.

— Мисс Макгрегор просто осторожна, — мягко поправила Кэролайн, — и это очень разумно с её стороны, не правда ли? Дорогая, мы вовсе не торопим вас, поверьте; никто не требует сегодня же решать что бы то ни было. Мы только хотим, чтобы у вас была возможность узнать Эндрю получше, вот и всё; он застенчив, и за столом, в большой компании, он не раскрывается, но если вы побудете с ним наедине, в саду, без свидетелей — вы увидите совсем другого человека, я вам обещаю.

— Я верю, — сказала я, — но, видите ли…

И тут меня понесло — не в смысле порыва и страсти, а в том чисто бытовом, усталом смысле, в каком человека несёт от недосыпа, от трёх часов собачьего воя, от двух женщин, синхронно смотрящих на него с надеждой, и от общего ощущения, что если прямо сейчас не поставить какую-нибудь преграду между мной и этим потоком женского участия, то меня унесёт к алтарю ещё до обеда.

— Видите ли, — сказала я, аккуратно, но твёрдо высвобождая руку из-под ладони Кэролайн и берясь за чашку, как за спасательный круг, — на самом деле все важные решения у нас в семье принимаю не совсем я. Точнее сказать, совсем не я. Такие вещи решает матушка. И, разумеется, — я сделала глоток, — дядя Эдвин.

Я сама удивилась тому, как легко и естественно это прозвучало.

«Дядя Эдвин». Я приплела его сюда совершенно ни к селу ни к городу, без всякой необходимости и без малейшего на то основания — просто потому, что мне нужен был какой-нибудь весомый аргумент, способный хотя бы на время охладить пыл двух осаждающих меня женщин, а более весомого аргумента, чем лорд Уинтерботтом, в моём распоряжении просто не было.

Маргарет и Кэролайн переглянулись — быстро, понимающе, одним из тех мгновенных женских взглядов, в которых за полсекунды передаётся больше информации, чем в ином парламентском докладе.

— О, — мягко сказала Кэролайн, — конечно. Конечно, мнение лорда Уинтерботтома имеет первостепенное значение. Это совершенно естественно.

— Совершенно, — подтвердила Маргарет, и в её голосе мелькнуло уважение. — Что ж, тогда тем более важно, дорогая, чтобы у вас сложилось собственное благоприятное впечатление, которым вы потом сможете поделиться с вашим дядюшкой.

— Именно, — улыбнулась я с таким облегчением, какое, вероятно, чувствует человек, которому только что вынесли оправдательный приговор, и мысленно попросила прощения у дядюшки за то, что выставила его самодержцем и единоличным распорядителем моей судьбы — впрочем, подумала я тут же, он бы, пожалуй, и не возражал, узнай он об этом, потому что в глубине души он и считал себя именно таковым.

— Поэтому, — Кэролайн наклонилась ко мне с заговорщицким видом, — мы предложим вот что. После обеда вся компания пойдёт в сад — погода, кажется, благоволит, прогулка будет лёгкая, ни к чему не обязывающая; мы естественным образом разобьёмся; вы и Эндрю окажетесь рядом; и у вас будет четверть часа, может быть, полчаса, чтобы поговорить без посторонних глаз. Это никого не скомпрометирует, это совершенно прилично. Согласны?

Я посмотрела на её мягкое, улыбающееся, совершенно неумолимое лицо.

— Хорошо, — сказала я. — Хорошо, я поговорю с ним в саду.

Маргарет просияла так, как будто я только что согласилась на помолвку.

День после этого тянулся бесконечно — так, как умеет тянуться время только в шотландской гостиной, только в женском обществе, только когда за окном ничего не происходит и внутри тоже ничего не происходит, и единственное, что движется, — это стрелка часов на каминной полке.

Мы вышивали. Потом мы пили чай. Потом снова вышивали. Маргарет сыграла на фортепиано что-то протяжное и шотландское, отчего захотелось не то плакать, не то спать, не то и то и другое. Кузина проснулась, обвела комнату мутным взглядом, обнаружила, что ничего не изменилось, и заснула снова.

Меня клонило в сон от каждой ноты, от каждого стежка, от каждого тиканья часов; я несколько раз ловила себя на том, что роняю голову и вздрагиваю, как та самая кузина, и только отсутствие подходящей чашки чая, над которой можно было бы задремать, не потеряв лица, удерживало меня от окончательной капитуляции.

Мужчины вернулись с охоты в начале второго — шумные, раскрасневшиеся, пахнущие ветром, лошадьми, порохом и тем особым, чисто мужским самодовольством, которое сопровождает любого мужчину, вернувшегося откуда-нибудь, где он провёл несколько часов без женщин и в компании оружия.

Малькольм вошёл первым, громогласно объявил, что они подстрелили двух куропаток и одного зайца, и что заяц был великолепен, и что он лично подстрелил бы ещё и лису, но лиса оказалась хитрее.

За ним вошёл мистер Грант, слегка запыхавшийся, с травинкой в волосах, которую он не замечал и которую никто ему не указывал, видимо из деликатности, а может быть, просто потому, что травинка ему шла; он увидел меня, улыбнулся — открыто, смущённо, как ребёнок, увидевший подарок, — и я подумала: «Господи, какой же он всё-таки молодой».

Последним вошёл лорд Уинтерботтом.

Он не был ни шумным, ни раскрасневшимся, ни самодовольным; он вошёл так, как входил всегда, — спокойно, ровно, с привычным выражением сдержанной, невозмутимой, абсолютно непробиваемой собранности.

Он обвёл комнату взглядом, задержался на мне — на секунду, не больше. Он чуть нахмурился, и отвёл глаза, и прошёл мимо меня к камину с такой подчёркнутой, преувеличенной естественностью, какая бывает у людей, которые очень стараются выглядеть непринуждённо и именно поэтому выглядят так, будто у них за спиной прячется оркестр.

Обед прошёл сносно. Малькольм рассказывал об охоте — подробно, с жестами, с пересказом каждого выстрела, каждого промаха, каждого поворота зайца, — и делал это с таким увлечением, что слушать его было одно удовольствие.

Маргарет слушала мужа с выражением ласковой, привычной, давно натренированной терпеливости; Кэролайн улыбалась; кузина ела; мистер Грант время от времени вставлял робкие реплики, которые Малькольм выслушивал с той добродушной снисходительностью, с какой крупные собаки терпят рядом с собой мелких.

Лорд Уинтерботтом молчал, ел и иногда поднимал глаза — не на меня, нет; на стену, на окно, на потолок, на что угодно, кроме меня, — и это «кроме меня» было настолько демонстративным, настолько нарочитым, что я в какой-то момент поймала себя на мысли: «Он меня избегает».

Мысль была дурацкая; мысль, за которую в двадцать первом веке любая подруга сказала бы мне: «Не выдумывай, он просто обедает»; но в этом веке, в этой столовой, за этим столом, под этим тяжёлым шотландским небом за окном, я не могла от неё отделаться.

После обеда, ровно по сценарию Кэролайн, вся компания отправилась в сад.

Сад у Кэмпбеллов был, прямо скажем, великолепен. Буйный, щедрый, немного запущенный, с яблонями, которые росли как хотели и куда хотели, с живой изгородью, давно переставшей быть живой и ставшей скорее дикой, и с такими зарослями шиповника вдоль ограды, что пройти мимо них в платье, не оставив на колючках хотя бы клочок ткани, было решительно невозможно.

Компания, как и обещала Кэролайн, разбилась — «естественным образом», сказала бы она; «с точностью хирургического скальпеля», сказала бы я, потому что ничего естественного в том, как это произошло, разумеется, не было.

Малькольм увлёк дядюшку к конюшням — посмотреть какую-то лошадь, которая, по его словам, была лучшей кобылой во всём графстве и заслуживала отдельной аудиенции; Маргарет и Кэролайн вдвоём как-то очень ловко, очень незаметно, на полушаге отстали и свернули к розарию, оставив меня и мистера Гранта наедине у яблоневой аллеи.

Мы пошли по аллее. Мистер Грант заговорил первым.

— У вас, — начал он и тут же запнулся; и я увидела, как он покраснел — от шеи вверх, ровно и неотвратимо, как поднимается вода в стакане, — и как его пальцы, висевшие вдоль тела, сжались в кулаки, а потом разжались, а потом снова сжались, как будто он репетировал рукопожатие с невидимым собеседником. — У вас очень… красивый сад.

— Это не мой сад, — мягко напомнила я.

— Да, — согласился он с таким облегчением, будто я только что спасла его от утопления. — Да, конечно, это сад Малькольма. Простите. Я хотел сказать… — Он замолчал, нахмурился, посмотрел на яблоню так, как будто ждал от неё подсказки, и яблоня, по всей видимости, ничем не помогла. — Я хотел сказать, что мне приятно… что мы…

Он не договорил. Вместо этого он остановился, повернулся ко мне, посмотрел мне прямо в глаза.

— Мне тоже приятно, — сказала я, и это была правда.

Он просветлел.

— Правда?

— Правда.

И тут, видимо ободрённый моим ответом и тем, что мир не рухнул после его запинки, мистер Грант вдруг заговорил — заговорил быстро, горячо, сбивчиво, перескакивая с темы на тему, как щенок, которого наконец выпустили из дома и который не может решить, куда бежать первым.

Он рассказал мне про своё поместье под Инвернессом — небольшое, но своё, с озером, с рощей, с коровником, который, по его словам, нуждался в ремонте. Рассказал про кошку Клементину, которая, оказывается, была не просто кошкой, а кошкой с характером: она спала только на его подушке, ела только из фарфоровой миски — «обычная глиняная её оскорбляет, вы понимаете?» — и однажды поймала мышь и принесла её ему прямо на письменный стол, положив аккуратно посередине раскрытой книги, как закладку. Рассказал про библиотеку — двести девяносто томов, которые он собирал с шестнадцати лет и которыми гордился, кажется, больше, чем всем остальным имуществом, вместе взятым.

Рассказал про линзу.

— Я заказал её в Эдинбурге, — говорил он, размахивая руками с такой энергией, что мне приходилось слегка отклоняться, чтобы не получить по носу, — специальную, шлифованную, для опытов с дифракцией; и она была совершенно прекрасна, понимаете, совершенно, — идеальная кривизна, идеальная прозрачность; я нёс её через двор, вот так, в обеих руках, очень осторожно; и в этот момент Клементина — она всегда путается под ногами, всегда, это у неё такая привычка — бросилась мне под ноги, и я…

— Уронили?

— В колодец, — подтвердил он с таким скорбным выражением, как будто рассказывал о гибели близкого друга. — Прямо в колодец. Она упала и — блюм. Знаете, такой звук — блюм.

Я рассмеялась — не из вежливости, а по-настоящему, потому что «блюм» было произнесено с такой звукоподражательной точностью, с таким неподдельным горем и с таким комическим достоинством, что не рассмеяться было невозможно.

— Мисс Макгрегор, — сказал он вдруг, и голос его стал тише и серьёзнее, — я хочу вам кое-что сказать. Наверное, это не совсем уместно, и, наверное, Кэролайн сказала бы, что я тороплюсь, но я…

Он остановился. Посмотрел на меня. Сглотнул.

— Я хочу сказать, — произнёс он, — что вы мне очень нравитесь. И что я… я очень рад, что вы приехали. И что если вы… если вам когда-нибудь захочется посмотреть на мой коровник, или на Клементину, или на библиотеку… двести девяносто томов… я буду…

Он не договорил, потому что в этот момент из-за поворота аллеи вышел лорд Уинтерботтом.

Он шёл один — без Малькольма, без дам, без всякой видимой причины находиться именно здесь и именно сейчас; шёл своей обычной ровной, неторопливой походкой, заложив руки за спину, с выражением на лице: «Я случайно проходил мимо и совершенно случайно оказался именно в том месте, где мне нужно было оказаться, и это, разумеется, чистое совпадение, не имеющее никакого отношения ни к чему».

Он увидел нас, остановился, окинул взглядом — сначала мистера Гранта, потом меня, потом снова мистера Гранта.

— Прошу прощения. Я не помешал?

— Прошу прощения. Я не помешал?

— Нисколько, дядя, — сказала я спокойно. — Мы с мистером Грантом обсуждали линзы.

Мистер Грант торопливо, рьяно и с явным облегчением закивал.

— Линзы! — подтвердил он с энтузиазмом человека, которому только что бросили спасательный круг. — Да, именно, дифракционные линзы, знаете, для опытов; я рассказывал мисс Макгрегор о том случае с колодцем… очень досадная история, собственно…

Лорд Уинтерботтом выслушал это с вежливым, абсолютно непроницаемым терпением.

— Как жаль, — произнёс он, когда мистер Грант наконец умолк. — Линза, несомненно, была ценная.

— Очень! — воскликнул мистер Грант.

— Элизабет, нам необходимо уехать. Немедленно.

Я моргнула.

— Уехать? Сейчас?

— Сейчас.

— Но в чём срочность, дядя?

Он посмотрел на меня тем самым взглядом, который означал: «Я мог бы ответить, но не буду, потому что мне не нравится сам факт вопроса».

— Дела, — сказал он. — Неотлагательные.

Что это были за дела, почему они вдруг возникли посреди визита, длившегося меньше двух суток, и неужели эти дела не могли потерпеть ещё хотя бы час, пока я дослушаю историю про кошку Клементину, — всё это осталось за пределами объяснений. И судя по выражению его лица, за пределами объяснений и останется.

Я хотела спорить. Честное слово, хотела. Но в этот момент вдруг ясно поняла, что спорить не стану — не потому, что он прав, а потому, что он уже всё решил и смысла в споре не было.

— Хорошо, — сказала я, потому что ничего умнее всё равно не придумала.

Я повернулась к Эндрю.

— Было очень приятно, мистер Грант, — сказала я и слегка присела, как полагалось.

— Мне тоже, — выдавил он. — Очень. Мисс Макгрегор. Очень-очень.

Лорд Уинтерботтом, стоявший в трёх шагах от нас и наблюдавший эту сцену словно случайно оказался свидетелем чего-то глубоко частного и глубоко ему неинтересного, чуть отвернул голову.

Я кивнула мистеру Гранту, развернулась и пошла к дому.

Дядюшка пошёл рядом. Молча. Руки за спиной. Подбородок чуть приподнят. Взгляд прямо перед собой. Идеальная осанка, идеальная выдержка, идеальное, безупречное, абсолютно невыносимое молчание.

Прощание с хозяевами заняло ровно столько, сколько требовали приличия, — ни минутой больше. Маргарет обняла меня, Кэролайн пожала мне руку и шепнула на ухо: «Напишите, дорогая, непременно напишите, я буду ждать»; кузина кивнула мне сквозь дрёму; Малькольм пожал руку лорду Уинтерботтому и сказал что-то про лошадей; мистер Грант стоял чуть поодаль, у крыльца, и смотрел на меня так, как смотрят люди на поезд, в который не успели сесть, — с тоской, с недоумением и с тем упрямым, иррациональным чувством, что, может быть, поезд ещё остановится.

Поезд не остановился.

Мы наконец сели в карету, дверца за нами захлопнулась, и Кэмпбелл-хаус с его псами, яблонями, румяным мистером Грантом и сладкоречивыми дамами начал плавно отъезжать назад.

Дядюшка молчал.

Я тоже молчала. Сначала из принципа — пусть, думаю, помучается, раз вытащил меня из-под яблонь без объяснения причин. Потом из любопытства — интересно, кто же из нас сдастся первым.

Минут через двадцать он всё-таки заговорил.

— Как вам мистер Грант? — спросил он, и спросил так ровно, так нейтрально, с такой подчёркнуто светской небрежностью, как будто интересовался у меня погодой за окном или, в крайнем случае, тем, не дует ли мне из щели, которая, кстати, действительно дула.

Я не сразу ответила. Я подумала. Я честно попыталась сформулировать своё впечатление от мистера Гранта так, чтобы оно одновременно было и правдивым, и приличным, и не слишком откровенным.

— Я не успела толком понять, — сказала я наконец.

— Но что-то же вы поняли.

Я повернулась к окну, потом к нему, потом снова к окну, потому что смотреть на лорда Уинтерботтома, когда он задавал прямые вопросы, было выше моих сил — у него в такие минуты делалось особое лицо, очень спокойное и очень внимательное, и под этим лицом отчего-то ужасно хотелось ёрзать на сиденье, как школьница, забывшая выучить географию.

— Он молод, — сказала я.

— Именно, — произнёс лорд Уинтерботтом, и в голосе у него мелькнуло что-то вроде удовлетворения — не громкого, не явного, а такого тихого внутреннего «ага», которое люди произносят, когда собеседник сам, по доброй воле, говорит ровно то, что они и хотели от него услышать. — Именно об этом я и хотел с вами поговорить, Элизабет, и именно по этой причине, не скрою, я несколько… поторопил наш отъезд.

Я приподняла бровь — так, чтобы он заметил, но не настолько, чтобы это выглядело дерзостью; в этом веке всё было в дозировках, всё в полутонах, и даже бровь нужно было поднимать ровно на ту высоту, какую допускали приличия.

— Мистер Грант, — продолжил он, не глядя на меня, а глядя куда-то поверх моего плеча, на ту самую щель в карете, которая дула, — очень молод. Это, разумеется, не порок; молодость, как известно, проходит, и обычно проходит быстрее, чем мы успеваем ею воспользоваться. Но, помимо молодости, мистер Грант, к сожалению или к счастью — это уж как посмотреть, — отличается ещё и редкой, почти первозданной наивностью, какую сегодня нечасто встретишь в людях его возраста и сословия, и которая в обычной жизни производит впечатление обаятельное, а в браке — губительное.

Я слушала молча, потому что, во-первых, перебивать дядюшку в таких монологах было себе дороже, а во-вторых, мне самой было любопытно, к чему он клонит и насколько далеко позволит себе зайти.

— Эндрю — мальчик. Добрый, неглупый, не лишённый способностей, но мальчик; и он останется мальчиком ещё лет десять, а к тому времени, когда из него получится мужчина, его жена, кем бы она ни оказалась, уже смертельно от этого устанет. Я не берусь принимать решение за вас, Элизабет, — это не моё дело, и я хорошо понимаю границы своих полномочий, — но если вы спрашиваете моего мнения, а вы, насколько я понимаю, его всё-таки спрашиваете, хотя бы молча, то я считаю своим долгом сказать прямо: мистер Грант — не та партия, которой вам стоило бы желать.

Он наконец перевёл взгляд на меня. Я помолчала, обдумывая ответ.

С одной стороны, мне очень хотелось возразить — просто из принципа. С другой стороны, я понимала что он, скорее всего, прав; что мистер Грант действительно мальчик; и что мальчик этот, при всём его обаянии, при всех его кошках и мышах, и уроненных в колодец линзах, не выдержит ни одного серьёзного семейного шторма.

— Пожалуй, — сказала я уклончиво и осторожно, как ходят по тонкому льду, — пожалуй, вы правы, дядя. Он действительно… молод.

Лорд Уинтерботтом чуть опустил подбородок — это движение у него заменяло одобрительный кивок и означало, в зависимости от ситуации, всё на свете, от «спасибо» до «я знал, что вы согласитесь».

— Рад, — сказал он, — что мы сошлись во мнениях.

И вот тут, ровно в этот момент, в эту секунду, когда мы с ним так трогательно и взросло сошлись во мнениях, у меня в голове щёлкнуло что-то небольшое, но очень характерное; и я подумала: «А может, и подходит».

Потому что женщины, как ни крути, как их ни воспитывай и в какой век их ни помещай, устроены, в сущности, как кошки: если дверь закрыта, нам совершенно необходимо в неё пройти, а если открыта — мы сядем рядом, посмотрим на неё с подозрением и решим, что туда не пойдём ни за что.

Только что — буквально пять минут назад — я готова была согласиться с дядюшкой, что мистер Грант мне не подходит; но стоило ему самому, своими руками, любезно прикрыть передо мной эту дверь и аккуратно повернуть в замке ключ, как мне немедленно, страстно и до колик захотелось выяснить, что же там, за дверью, такого ужасного, и почему мне, собственно, нельзя.

Что, если он не «просто мальчик», а просто хороший человек, которого мне предлагают, а я нос воротчу?

И что, если Эдвин…

Я не успела додумать. Не успела даже толком сформулировать про себя, что именно «если Эдвин», потому что Эдвин в этот самый момент заговорил снова.

— Элизабет, — сказал он.

Я повернулась к нему.

Он смотрел не на меня. Лицо у него было странное.

— Я хотел принести вам извинения, — произнёс он, всё ещё глядя в окно. — За слова, сказанные тогда, в кабинете. Вы помните, о чём я.

Я помнила настолько отчётливо, что мне даже не пришлось напрягаться; эти слова — «вы совершенно не привлекаете меня как женщина»

— Это было недостойно, — продолжил он, по-прежнему не оборачиваясь, — и, что хуже того, некрасиво, а некрасивость, в моём представлении, есть худшее из обвинений, которое мужчина может предъявить себе сам. Я прошу у вас прощения; и поверьте, прошу его не из формальной учтивости, а потому, что мне действительно неловко уже не первую неделю.

Первое, что мне захотелось сделать, — это ответить ему его же словами; теми самыми, которые он бросил мне тогда за столом, когда я попыталась извиниться: «Вы сказали ровно то, что думали, и ровно то, что хотели сказать».

Это было бы остроумно, это было бы по-современному, это было бы, чёрт возьми, эффектно — и я почти, почти открыла рот, чтобы это произнести.

Но я уже кое-чему научилась в этом веке.

Я научилась тому, что воспитанный, спокойный, ледяной ответ всегда — всегда, без исключений — повышает женщину в глазах общества сильнее, чем самая блестящая шпилька; что остроумие здесь ценят, но уважают сдержанность; и что женщина, которая в ответ на искреннее извинение не мстит, не язвит и не припоминает, а принимает его просто и с достоинством, — такая женщина становится в глазах того, кто извиняется, выше его самого, даже если он этого ещё не понял.

И поэтому я выпрямилась — ровно настолько, насколько позволял корсет, — и ответила тихо, но отчётливо:

— Я принимаю ваши извинения, дядя. И, если уж на то пошло, я их понимаю — потому что, в конце концов, насильно мил не будешь, и осуждать человека за его вкусы есть, на мой взгляд, дело самое последнее, какое может позволить себе воспитанная женщина.

Я сказала это и осталась смотреть прямо перед собой, как и положено даме, принявшей извинения с достоинством; но краем глаза, я отчётливо уловила, как он медленно повернул голову и посмотрел на меня — и в этом взгляде, на его обычно непроницаемом, обычно безупречно собранном лице, мелькнуло то, чего я никогда там прежде не видела, — настоящая, неподдельная, нескрываемая растерянность.

«Да, — подумала я с тихим, почти неприличным для леди удовлетворением, продолжая смотреть прямо перед собой, — да, дядюшка, это был прекрасный ответ, и поверьте, я сама не до конца понимаю, как у меня вышло его произнести, но раз уж вышло — наслаждайтесь».

Он молчал ещё несколько секунд — собирая, видимо, рассыпанные мысли, — а потом откашлялся.

— К тому же, — произнёс он, — я должен добавить…

И замолчал.

— Я думаю, — выдавил он наконец, и голос у него был при этом такой, какой бывает у мужчин, признающихся в чём-то крайне неудобном для собственного достоинства, — что у вас прекрасного цвета глаза.

Я медленно повернулась к нему. Он сидел очень прямо, смотрел очень прямо, и на его скулах — я готова была поклясться на любой шотландской библии — проступал едва заметный, но вполне различимый румянец.

Я посмотрела на него с тем самым выражением, с каким взрослая женщина смотрит на мужчину, который пытается её утешить после неудачного комплимента, ранее им же и нанесённого; с выражением, которое говорило, надеюсь, достаточно ясно: «Дядюшка. Не надо. Не утешайте. Мне и без вашего великодушия есть чем заняться».

Он, видимо, прочёл это выражение, но вместо того, чтобы остановиться, как сделал бы всякий разумный мужчина, поняв, что женщина не нуждается в продолжении, он, наоборот, поджал губы с упрямством человека, решившего во что бы то ни стало довести начатое до конца, и продолжил.

— И ещё, — сказал он, и в голосе у него теперь явственно слышалось не светское усилие, а уже что-то близкое к мужскому отчаянию, — у вас… красивые веснушки.

Я молча посмотрела на него с тем единственным взглядом, каким воспитанная дама может в подобной ситуации намекнуть собеседнику, что дальнейших комплиментов ей, пожалуй, уже достаточно, спасибо, не стоит, прошу вас, остановитесь, ради всего святого, остановитесь.

Он выдержал мой взгляд.

И — да помогут нам всем шотландские святые, если у Шотландии вообще есть какие-нибудь святые, — продолжил.

— И вообще, Элизабет, — сказал он, и голос его на этот раз стал совсем тихим, почти глухим, как будто слова приходилось протаскивать сквозь три слоя сукна, два слоя гордости и один очень толстый слой абсолютного нежелания их произносить, — вы мне симпатичны. Как женщина.

В эту самую секунду карета остановилась. Нет, мы не застряли в грязи; и колесо не отвалилось; и из ближайшего вереска не выскочили разбойники с криком «кошелёк или жизнь, миледи»; ничего настолько милосердного судьба нам с дядюшкой в этот момент не послала. Карета остановилась по причине гораздо более прозаической и гораздо более характерной для Шотландии: через дорогу шли коровы.

И вот мы сидели в этой остановившейся карете друг напротив друга, и я только что услышала от своего дядюшки слова, которых, по моим самым смелым прогнозам, не должна была услышать от него никогда в жизни.

Это было неловко.

Это было хуже, чем тогда, в кабинете, когда он сказал мне, что я не привлекаю его как женщина.

Что, скажите мне, говорят в таких случаях?

Что?

Я открыла рот, чтобы ответить хоть что-то. Я даже вдохнула — не слишком заметно, чтобы не выглядеть излишне драматично, — и собиралась спросить нечто совсем простое. Что-нибудь вроде: «Что это сейчас было?» Или, если позволить себе редкую дерзость: «Вы со мной разговариваете?»

Но лорд Уинтерботтом поднял на меня глаза и сказал очень ровно, очень тихо, очень окончательно:

— Не стоит ничего говорить, Элизабет.

И вот это «не стоит» прозвучало не мягко, не ласково, не с той учтивой осторожностью, с какой мужчины обычно уговаривают женщин не поднимать неудобные темы, а с сухой, отрезающей точностью. Как топором по бревну. Я замерла с незаконченной фразой на языке.

Досаднее всего было даже не то, что он сказал мне про глаза, потом про веснушки, потом вдруг — как бы между прочим признался, что я ему симпатична как женщина. Нет. Досаднее всего было то, что я понятия не имела, что с этим делать.

В моём мире подобный пассаж имел бы простую и короткую судьбу. Поднятая бровь, прищур: «Эдик, ты что, подкатываешь?» Или, если совсем честно: «Ты чего от меня хочешь, вообще-то?» Ясно, грубо, местами смешно, в конечном счёте полезно.

Но здесь подобный вопрос прозвучал бы не просто дерзко — дерзость ещё можно пережить, — а жалко. Девушка, которая требует объясниться за комплимент про веснушки, выглядит не гордо, а настойчиво. А настойчивость женщины в подобных обстоятельствах в любом столетии мгновенно приобретает привкус неловкости.

Весь цивилизованный мир, если вдуматься, давно построен на том, чтобы женщины не задавали прямых вопросов о том, что мужчины имели в виду, когда говорили вещи, которых можно было бы и не говорить.

Карета стояла на месте. Снаружи раздавалось тяжёлое мычание. Лорд Уинтерботтом смотрел в окно. Я сидела, молчала и пыталась думать.

Получалось скверно. Мысли не выстраивались в цепочку, а расползались, как вода по камням. Что это было? Зачем? Что означает в данном веке «вы мне симпатичны как женщина», если три недели назад он с предельной ясностью давал понять обратное?

Наконец снаружи послышался короткий, хрипловатый окрик кучера; шорох, топот, ещё одно удаляющееся мычание — и карета дёрнулась, качнулась, будто выдохнула, и тронулась с места.

Колёса заскрипели — сначала неохотно, потом всё увереннее. Серые шотландские холмы поплыли за окном, как будто ничего не произошло.

Но произошло. И это «произошло» ехало теперь вместе со мной, сидело напротив, соблюдая идеальную осанку и идеальное молчание.

Я смотрела в окно. За стеклом проплывали каменные ограды, овцы, одинокий дуб на холме, согнутый ветром так, будто всю жизнь кланялся кому-то невидимому.

В какой-то момент мне пришла мысль — почти оскорбительная по своей ясности: а вдруг я сама хочу услышать в его словах больше, чем там есть? Вдруг цепляюсь за комплимент, как за спасательный круг, просто от одиночества, от растерянности, от того, что в этом чужом веке любое человеческое тепло кажется событием? И от этого стало совсем скверно. Женщина, которая начинает слишком внимательно разбирать мужской комплимент, неизбежно рискует обнаружить в себе ту самую жалкость, которой так боится.

К счастью, до Уинтерботтом-хауса было недалеко.

Когда в окне показались знакомые кроны, знакомая каменная ограда, знакомый поворот подъездной аллеи, внутри что-то тихо, почти физически отпустило. Дом. Не мой — конечно, не мой. И всё же уже как-то мой. Дом, в котором я раздражалась, спорила, смущалась, пила чай, ругалась с дядюшкой и, что уж скрывать, успела привязаться — не к человеку даже, а к месту, где скрипит половица в коридоре, где у камина стоит кресло с продавленным сиденьем, где по утрам пахнет овсом, мокрой травой и угольным дымом.

Дверца открылась. Я ступила на подножку, потом на каменные ступени, в холодный сырой воздух. Мне захотелось к матушке, чтобы убедиться, что в доме всё ещё существует нормальная, предсказуемая жизнь. Я направилась к лестнице почти поспешно.

Она была у себя. Леди Эмма сидела в кресле у окна с вязанием на коленях, сосредоточенно перебирая петли. Заметив меня, подняла голову.

Вязала — значит, всё хорошо. Это у неё было как незыблемый знак: если спицы стучат, мир держится. Если не стучат — нужно волноваться. Сейчас нитка ровно ложилась в пальцы, и на лице было спокойное, чуть отрешённое выражение, которое я уже успела полюбить.

— Ну? — спросила она, едва я закрыла дверь. — Как всё прошло?

Я остановилась на пороге. Секунду собиралась с духом.

А потом сказала правду — не всю:

— Дядюшка не одобрил жениха.

Леди Эмма закрыла глаза и тихо, почти с облегчением, выдохнула. В этом выдохе было что-то настолько странное, что я невольно уставилась на неё. Она выглядела так, словно не дочь вернулась из судьбоносной поездки, а опасность — главная опасность — благополучно миновала дом.

Я прищурилась.

— Матушка, вы, кажется, слишком рады.

Она улыбнулась, с виноватым, но не до конца раскаявшимся видом.

— Я рада лишь тому, что нам не пришлось принимать решение слишком поспешно, дорогая.

— Конечно, — протянула я.

И вот тут у меня снова всплыл тот самый вопрос, который я весь путь держала внутри.

Что вообще означает «вы мне симпатичны как женщина»? Комплимент, который ничего не значит? Заявление? Способ сказать, что мужчина не испытывает отвращения? И если заявление — насколько серьёзное? И если комплимент — почему он прозвучал так, будто его вытащили из глубины души силой?

Спросить у матушки: «Когда мужчина говорит, что я ему симпатична как женщина, это что значит?» — было по меньшей мере странно. Даже для меня. Так что я ничего не сказала. Пока ничего.

Только села ближе к окну, глядя, как у леди Эммы спокойно, почти беззвучно ходят спицы, и подумала, что некоторые вопросы, видимо, придётся держать в себе до лучших времён.

А ещё подумала — мельком, краем, почти случайно, — что у лорда Эдвина очень красивые руки. И тут же разозлилась на себя за эту мысль.

После того нелепого, корявого, ни в какие ворота не лезущего комплимента всё изменилось. Для меня — так уж точно.

За него, разумеется, не поручусь; он, надо полагать, продолжал жить как ни в чём не бывало: переписка с управляющим, прямая спина за завтраком, левая бровь чуть выше правой, словом, всё как полагается английскому, простите, шотландскому джентльмену, у которого душа упакована в три слоя твида и заперта на ключик.

А я — я изменилась.

И тут, знаете, до меня наконец дошло, почему в этом веке так легко, просто-таки на раз-два, девушки превращались в нервических барышень. С нюхательными солями, обмороками на ровном месте, бледностью, испариной и прочим прелестным набором. Слегла от хандры. Слегла от любви. Слегла, потому что ветер дул не с той стороны. Слегла, потому что... ну а от чего ещё, скажите на милость, тут можно слечь, если тебе с пелёнок втолковывают: нельзя смотреть, нельзя говорить, нельзя смеяться громко, нельзя одной идти, нельзя сидеть на траве, нельзя, нельзя, нельзя.

А от этих нельзя, как известно любой женщине от Саратова до Эдинбурга, хочется ещё больше. Сладкий плод становится слаще. Запретный — желаннее. И чем выше его повесили, тем настойчивее ноет шея от того, что ты на него смотришь.

А мой дядюшка — точнее, не мой, разумеется, не Полинин, упаси Боже, а Лиззин, — мой дядюшка казался мне именно таким плодом. И это, заметьте, несмотря на провальный комплимент, постное лицо, эмоциональный диапазон, как я уже изволила выразиться, зубочистки, и прямую, как линейка в бухгалтерии, спину.

Встречаться с ним взглядом стало невыносимо.

И он, кажется, тоже это почувствовал, потому что мы оба, как два заговорщика, как две вороватые кошки на чужой кухне, старались взглядов не пересекать.

За завтраком я смотрела в свою овсянку так пристально, словно в ней проступали тайные письмена. За ужином — на канделябр, на матушкин чепец, на пятно на скатерти, на собственные пальцы, на что угодно. А он на свою тарелку, на окно, на чёртов барометр в углу, который он, к слову, изучал с таким видом, будто от показаний этого барометра зависела судьба Британской империи.

Но если уж случалось — нет-нет, да и поднимешь глаза не вовремя, — земля качалась. Честное слово, качалась.

Сердце подскакивало куда-то к горлу, потом падало в район желудка, потом снова подскакивало, потому что одного раза ему было мало. Мир, целый огромный мир, со всеми его материками, океанами, империями, чаепитиями и парламентскими прениями, сжимался до одного-единственного мужчины во вселенной — высокого, прямого, с этими его проклятыми краснеющими ушами, которые, кстати, в такие моменты тоже начинали предательски розоветь.

И — что хуже всего — мне казалось, что эту реакцию видят все. Матушка, со своими спицами. Горничная, прислуживавшая за столом. Кот, в конце концов. Барометр, и тот, кажется, посматривал с укоризной.

Да. Похоже, я подвлюбилась.

Именно так — подвлюбилась, а не полюбила; разницу я, поверьте тридцатитрёхлетней женщине с двумя серьёзными романами и одним совсем несерьёзным за плечами, знаю отлично. Полюбила — это когда ты хочешь с человеком завтракать всю жизнь, мириться с его носками на полу и тем, как он чавкает яблоком. Подвлюбилась — это когда тебе хочется, чтобы он один раз, ну хотя бы один раз, посмотрел на тебя как-нибудь не так, как на племянницу. А лучше — два раза.

Но… Тут, в общем, можно не продолжать. Просто — но. Но он мне дядюшка. Но мне двадцать, ему тридцать с гаком. Но Шотландия, тысяча восемьсот, приличия, тётушки, кузины, церковь по воскресеньям.

Просто но.

Придётся переждать, утешала я себя. Как пережидают простуду, насморк, страшный сон или внезапную страсть к покупке третьей пары туфель на распродаже. Скоро пройдёт. Само пройдёт. Всё проходит — и это пройдёт, как написано было, кажется, на каком-то перстне у какого-то царя; в нашей бухгалтерии Тамара Петровна любила его цитировать в моменты квартального отчёта.

А даже если не пройдёт — ну так и что? Всё равно я скоро выйду замуж. Найдут мне кого-нибудь или сама выберу. Вон, далеко ходить не надо — Эндрю Грант. Румяный, искренний, щенячий энтузиазм в глазах бьёт через край. Почти Колин Фёрт в мокрой рубашке, только помладше и... ну, попроще, что ли. Зато смотрит с обожанием. И уж там, в законном-то браке, как-нибудь оно... ну, вы поняли. Природа возьмёт своё, тело подскажет, разум смирится, дядюшка забудется.

Так я себе говорила.

И, надо признать, говорила убедительно. До такой степени убедительно, что временами почти верила.

Дни летели, мелькали, неслись — как будто кто-то слишком быстро прокручивал плёнку. Утро, завтрак, прогулка, обед, рукоделие, ужин, чтение вслух, ночь, и снова утро. И в этой круговерти, между вязанием шарфа и примеркой нового платья, между письмом от леди Драммонд и визитом викария, неумолимо приближались именины Эдвина.

Тридцатое июня. Рак, как я уже имела честь заметить — со всеми вытекающими: домовитость, скрытность, обидчивость на ровном месте и эта проклятая способность годами носить в себе то, о чём нормальный человек проорал бы за десять минут и забыл. Тридцать четыре года.

В доме шла подготовка — тихая, чинная, без суеты, но ощутимая. Экономка совещалась с кухаркой о пироге. Матушка перебирала какие-то ленты. Малькольм, посмеиваясь, обещал «непременно произнести речь, и непременно такую, чтобы Эдвин покраснел до самой макушки», на что Эдвин, разумеется, не повёл и бровью — то есть повёл, разумеется, левой, но это уже не считалось, это было его обычное состояние.

В то утро — а было это, кажется, числа двадцать восьмого, дня за два до торжества, — я шла по дорожке сада. Той самой, что вела от розария к маленькой беседке. Под ногами хрустел мелкий гравий, на туфлях оседала пыль, подол платья слегка волочился по траве на поворотах.

В руке я крутила какую-то веточку. Сорвала, не помню где, не помню зачем, и теперь крутила, обрывала листочки, бросала. В голове у меня крутилась — и это самое позорное во всей этой сцене, — крутилась пошлейшая песенка. Что-то такое, прицепившееся ещё со со свадьбы двоюродной сестры, с пьяного такси из Энгельса в Саратов, не помню. Не то «Вероника, чика-чика», не то «мой мармеладный, я не права». Прицепилось — и всё, не отодрать. Я даже, кажется, мурлыкала под нос.

И вот в этот самый возвышенный, поэтический, благоуханный момент — пчёлы, розы, утреннее солнце, барышня с веточкой, — из-за поворота, из-за разросшегося куста жимолости, прямо передо мной, вышел тот, на встречу с кем я не рассчитывала, не ожидала и, если уж совсем-совсем честно, между нами девочками, не хотела.

Да. Да-да.

Мой дядюшка Эдвин.

Без сюртука: в одной рубашке и жилете, что само по себе было событием почти неприличным; с книгой под мышкой, с этим его вечно отсутствующим выражением лица, как будто он только что подсчитывал в уме урожай овса за последние семь лет и сбился на шестом. Волосы чуть растрепались — наверное, от ветра у пруда. Воротничок — безупречный, разумеется. Куда же без воротничка.

Он остановился. Я остановилась.

Веточка в моей руке тоже, кажется, остановилась — во всяком случае, перестала крутиться. «Мой мармеладный» в голове замолк на полуслове, как будто кто-то выдернул вилку из розетки.

И мир, как и было обещано, сжался до одного человека во вселенной.

Эдвин проснулся рано — раньше, чем собирался, раньше, чем хотел, и, если быть совсем честным с собой, раньше, чем было разумно для человека, лёгшего за полночь после двух бокалов не самого скверного вина и с одной на редкость дурной мыслью.

Мысль была простая: зря сказал.

Он лежал, глядя в дубовый потолок, и с той холодной мужской честностью, какая посещает мужчин разве что в первые полчаса после пробуждения, пока дневной самообман ещё не успел их догнать, перебирал вчерашний разговор.

Глаза. Веснушки. «Вы мне симпатичны как женщина». Если бы его попросили перечислить три вещи, которых при малейшем уважении к себе он не должен был произносить при Элизабет, он перечислил бы ровно эти. В том же порядке. С той же интонацией.

Он тихо, коротко выругался. По-шотландски. Потом сел, свесив ноги на холодный пол, и провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами щетину, усталость и злость.

Надо было думать. Желательно — ясно. Желательно — честно. А для этого, как он давно знал, помогало одно: встать, одеться и уйти из дома.

Он оделся сам, отказавшись от камердинера, — отчасти из упрямства, отчасти потому, что не хотел, чтобы кто-нибудь сейчас видел его лицо. Надев рубашку и жилет, он было потянулся за сюртуком, даже накинул его, но, взглянув в окно, снял и повесил обратно: небо стояло безоблачное.

Руки сами, дольше нужного, поправляли манжеты. Запонки щёлкнули слишком громко. Ворот показался тесным. Собственные пальцы — неуклюжими. Всё раздражало.

Со стола он взял первую попавшуюся книгу, даже не взглянув на название. Какой-то трактат — не то о севообороте, не то о свойствах почв, не то об удобрениях; словом, что-то серьёзное и скучное, за чем при случае можно было для вида спрятать лицо, если по дорожке пройдёт садовник. И пошёл к пруду.

Дом он прошёл быстрым, чеканным шагом. Лакей у лестницы коротко поклонился. Горничная со стопкой свежего белья прижалась к стене, уступая дорогу. Эдвин кивнул обоим, не замедляясь, и мельком подумал: хорошо, что до сада всего шестьдесят шагов. Если бы было сто, он, пожалуй, не выдержал бы и принялся рассуждать прямо в холле, среди зонтов и шляп.

Снаружи ударило теплом и влажным запахом травы. Роса ещё держалась в тени. Гравий под сапогами хрустел сухо, коротко и почти зло — во всяком случае, ему так казалось, потому что всё вокруг этим утром казалось либо злым, либо укоряющим. Пчёлы над розами гудели лениво. Где-то в отдалении садовник вёз тачку, скрипевшую с такой безнадёжной добросовестностью, что и она действовала на нервы.

Он двинулся напрямик, через стриженый газон, к пруду, туда, где за купой старых дубов было тише, темнее и, главное, дальше от дома и Элизабет.

Под самым большим дубом он остановился. Постоял, слушая, как в кроне шевелится слабый ветер. Посмотрел на книгу у себя под мышкой так, будто впервые её увидел. Потом опустился на траву, прислонившись спиной к шершавому стволу.

Он раскрыл книгу. Что-то про известкование. На первой строке сбился. На второй понял, что не помнит первой. На третьей обнаружил, что глаза его скользят не сверху вниз, а откуда-то с середины страницы.

Он закрыл книгу. Положил рядом — не швырнул, нет, лорд Уинтерботтом в нём ещё бодрствовал.

Ладно. Думать так думать. Он взъерошил волосы — простой, почти крестьянский жест, которого давно за собой не замечал. Провёл ладонью по лицу. Потом, после короткой внутренней дискуссии, в которой лорд Уинтерботтом был предсказуемо побеждён, позволил себе ещё одно шотландское слово. Тихо. В адрес преимущественно себя.

Эдвин всегда злился тихо. С детства приученный не повышать голоса, не хлопать дверями и не давать лицу ни единой лишней эмоции, он вообще всё переживал внутри: под туго застёгнутой рубашкой, под безукоризненно завязанным шейным платком, под этой проклятой прямой выправкой, которую в него вбивали гувернантки. И вбили.

Но злость его была настоящей и направлена она была, разумеется, на него самого. Потому что в карете, по дороге из Кэмпбелл-хауса, он наговорил Элизабет такого, чего говорить не следовало.

Сначала глаза. Потом веснушки. А под конец — это совсем уж невыносимое: «вы мне симпатичны как женщина».

Господи. Зрелый мужчина, тридцати четырёх лет, хозяин земли, дома, имени и репутации, которую он всю жизнь старательно берег, — сидит в тесной карете напротив молодой женщины, как зелёный мальчишка, бросая комплимент за комплиментом, не успевая остановиться, не успевая вдохнуть.

Мужчинам, конечно, свойственно иногда говорить женщинам приятные вещи, и в этом нет ничего особенно постыдного, если не делать этого с видом человека, который одновременно признаётся, извиняется и роет себе могилу. Но он-то сказал это не потому, что просто хотел сказать приятную вещь. Точнее, не только поэтому.

Почему он это сказал? На этот вопрос у него было два ответа, и оба — дурные.

Первый: ему казалось, что она всё ещё держит на него обиду за ту фразу из кабинета — «вы совершенно не привлекаете меня как женщина», брошенную в раздражении, в минуту слабости, в минуту, о которой он уже три недели не мог простить ни себе, ни обстоятельствам, ни собственному языку.

Она ему ничего не сказала с тех пор. Ни взглядом. Ни намёком. Сидела с ним за одним столом, благодарила за чай, подавала руку при выходе из кареты — безукоризненно, ровно, как и положено воспитанной девушке. И именно это безукоризненное молчание грызло его последние три недели, как мышь грызёт ножку кресла: почти неслышно, но неотвратимо.

Он не мог себе простить. И, когда наконец заговорил, думал, что довольно будет извинения. Потом — что довольно будет сказанного про глаза. Потом — про веснушки. А потом, в ту самую секунду, когда следовало замолчать и выйти из этой ситуации с достоинством, добавил ещё.

Это был первый ответ. Неприятный, но терпимый. Второй был хуже.

Второй состоял в том, что он ведь и правда так думал — и о глазах, и о веснушках, и, хуже всего, о том, что она ему симпатична.

Он поднял взгляд к густой дубовой короне. Ну что ж, сказал он себе. Скажем это ещё раз. Про себя. Чтобы слышал только дуб. Она ему симпатична.

Всё дело в возрасте, сказал он себе в который уже раз, упрямо, по привычке. Всё дело в её юности. Всем двадцатилетним девушкам свойственна эта неуловимая свежесть. Это не она. Это её возраст. Молодость как таковая.

Он честно произнёс это про себя. Потом ещё раз. Для надёжности.

Потом лёг на спину, прямо в траву, сунув книгу под голову и заложив руки за затылок. Сквозь дубовые листья небо просачивалось мелкими синими окошками. Листья едва шевелились; ветер над прудом был тише, чем наверху; где-то в тростнике плеснула рыба, и по воде, должно быть, разошёлся аккуратный круг, потом второй, меньше, слабее, — и потом всё снова застыло.

Не помогало. Ни молодость. Ни возраст. Ни «всем свойственно». Ни вторая попытка, ни третья.

Он лежал под этим дубом и с усталым, почти добродушным отчаянием понимал: не в возрасте дело. Дело в ней.

В том, как она ночью — той ночью, про которую он старался не вспоминать, потому что вспоминать было стыдно, потому что тогда он был слишком слаб, слишком жалок, слишком горел, — меняла ему компрессы и тихо, деловито, будто всю жизнь только этим и занималась, укладывала его обратно, когда он рвался сорвать с себя простыню.

В том, как она за столом у Кэмпбеллов уложила Кэролайн Драммонд одной тихой, вежливой, до неприличия точной фразой — и сделала это с такой кроткой улыбкой, что он, Эдвин, едва удержал лицо.

В том, как она выдала за обедом свою невозможную мысль про виски — не для красоты, не чтобы блеснуть, не чтобы понравиться мужчинам, а потому, что в самом деле так думала; и он, у которого зерно действительно гнило на складах, с холодной хозяйской ясностью видел: это вообще-то разумно. Даже очень разумно. Откуда у двадцатилетней девушки такое?

И в том, как она смотрела на него в карете.

Потом он подумал — и подумал уже честно, взросло, без попыток дать этой мысли более приличное имя: ну, значит, влюбился.

Слово далось тяжело. Последний раз он произносил его — про себя, не вслух; вслух он тогда так и не смог, — семь лет назад. Осенью. В ноябре. В доме, куда приезжал под любым предлогом, только чтобы застать Кэтрин у окна с пяльцами, у фортепиано или у камина, с книгой в руках.

Кэтрин умерла зимой, от лихорадки. После её смерти он замкнулся. Не нарочно. Так получилось.

И решил для себя, что новой женитьбы не будет. Никогда. Ни через год, ни через три, ни через десять. Потому что жениться на ком-то другом, не любя так же, как любил Кэтрин, означало одно: брак без любви. Сделка. Удобство. Поместье, наследник, спокойный дом, ровная жена за чайным столом — и ни одного живого слова между ним и ею, никогда.

Этого он себе позволить не мог. Он считал это предательством.

Не её памяти даже, нет. Он не из тех мужчин, которые носят траур напоказ, как медаль. Предательством — самой любви. Той, ради которой он сидел у её постели до последнего часа, держал её руку, слушал её дыхание и которую потом похоронил на маленьком кладбище за церковью, под именем, выбитым на надгробном камне. Если она была настоящей — а он знал, что была, — то заменить её ровной супружеской вежливостью значило признать задним числом, что и она была не больше чем удобство.

А этого он сделать не мог. И жил так. И, что особенно тошно было думать сейчас, лёжа под дубом, — гордился этим. Считал собственное упрямство чем-то вроде мужской чести. Снисходительно, чуть свысока выслушивал женатых приятелей, которые между третьим и четвёртым бокалом начинали рассуждать о том, что «Эдвину пора», и тонко давал понять, что им с ним рассуждать не о чем.

Они ему это и тогда говорили. Малькольм — первым. Малькольм, помнится, через год после похорон положил тяжёлую ладонь ему на плечо и сказал — без улыбки, без своей вечной шумливости, тихо, как умеют только большие громогласные мужчины в редкие свои тихие минуты:

— Эдвин. Ничего. Ещё полюбишь.

Эдвин тогда едва не вспылил. Счёл это бестактностью, пошлостью, возрастным цинизмом. Запомнил — с обидой. И вот теперь лежал под дубом и понимал, что Малькольм был прав.

Потом, где-то между двумя вздохами дуба, он задремал. Ему не снилось ничего особенного — только солнечные пятна, только шорох листвы, только чьи-то далёкие, будто из другого двора, шаги по гравию, — и ему было в этом полусне хорошо.

Проснулся он от того, что солнце, пробившись между листьями, легло ему на лицо.

Полежал, щурясь, потом сел.

Ну хорошо, сказал он себе уже деловито. Допустим. Что дальше?

А дальше надо было думать трезво, потому что кроме «влюбился» у него имелось ещё целое поместье и целое общество с его бровями, перьями, визитами, письмами и старухами, которые умеют делать больно одним наклоном головы.

Родство. Он положил книгу на колени — не читать, просто чтобы руки были заняты, — и начал разбирать.

По крови Элизабет ему не родня. Её мать — из Макгрегоров; он — через вторую жену отца, через Маргарет Стюарт, через цепочку поздних браков и ранних смертей, которые его дед, будь он жив, назвал бы «обыкновенным нашим шотландским везением». Первая жена отца, тётушка Дженет, умерла молодой, детей не оставила; связь с Макгрегорами закрепилась за её родом, а не за его. И потому в этом мире, где родство считают не только по крови, но и по церковным книгам, привычкам и старым семейным обидам, Элизабет звала его дядюшкой не потому, что он ей дядя, а потому, что так было заведено: леди Эмма звала его «дорогой мой» уже тридцать лет, у покойного мистера Макгрегора было семейное прозвище «Эдвинов кузен», а кому они там друг другу кузены — он и сам до конца не понимал.

Жениться можно. Церковь не запретит. Пастор разве что приподнимет бровь; у пастора, впрочем, брови умели подниматься и по куда меньшим поводам. Он усмехнулся про себя — без радости, больше над собой, чем над пастором.

Но он слишком хорошо знал свой мир, чтобы обмануться этим «можно». Он видел, как это будет. Дело было не в крови. У них с Элизабет не было ни единой общей капли. Дело было в том, как это будет выглядеть со стороны. И вот тут он скривился.

Со стороны это, разумеется, выглядело бы скверно. Малькольм, конечно, поддержал бы — Малькольм, как ни странно, понимал такие вещи лучше многих. Но остальные написали бы письма.

Длинные, выверенные, исполненные той особенной родственной заботы, от которой хочется немедленно запереть дверь на ключ. В них непременно упомянули бы положение Макгрегоров, осторожно коснулись бы леди Эммы — женщины, разумеется, достойной, но явно не безразличной к будущему своей дочери, — и тонко, почти ласково дали бы понять, что его, Эдвина, попросту использовали.

И всё это легло бы ему на письменный стол в виде стопки конвертов с печатями знакомых семейств. И на каждое письмо ему пришлось бы отвечать. И с каждым ответом пришлось бы защищать не только себя, но и её — и её мать, женщину, которая на дороге, в пыли, с серым лицом и стиснутыми пальцами, попросила его об одной-единственной вещи: устроить судьбу её девочки.

Он не хотел, чтобы Элизабет хоть раз услышала о себе подобное. Не хотел, чтобы её имя произносили с этой особой вежливой осторожностью. Не хотел, чтобы ей приписывали расчёт. Не хотел, чтобы кто-нибудь посмотрел на неё и решил, будто она заманила его — его, взрослого, опытного, холодного, достаточно умного мужчину.

Самое тяжёлое заключалось в том, что он слишком хорошо знал: это неправда. Он видел её каждый день — за столом, в гостиной, на лестнице, в саду — и ни разу, ни в одном жесте, ни в одной фразе, ни в одном взгляде не заметил того расчёта, который привык подозревать почти по обязанности.

Она его не завлекала. Совсем. Даже он, человек, привыкший подозревать женщин в расчёте по умолчанию, вынужден был признать: она не сделала ничего из того, что сделала бы женщина, желающая его подцепить.

Она дерзила ему, спорила с ним, однажды порвала важный документ — что, согласитесь, не самый изящный способ расположить к себе богатого холостяка, — ухаживала за ним в горячке не как охотница за выгодной партией, а как человек, умеющий жалеть, и читала свои стихи так, как читают женщины, которым внутри гораздо больше лет, чем снаружи.

Она вообще не вписывалась ни в один привычный ему женский шаблон. И это, наверное, и было главным.

Она, разумеется, была девчонкой. Двадцать лет, тонкие запястья, рыжие пряди, вечно выбивающиеся из-под шпилек, слишком прямой взгляд. Но в ней жил ум — быстрый, цепкий, не робеющий перед чужим авторитетом. И находчивость, которой в её положении, по всем разумным законам, просто неоткуда было взяться. Откуда у юной девушки из бедного Макгрегорова дома берётся мысль перерабатывать ячмень в виски, он не понимал до сих пор. Мысль ведь была не вздорная.

В общем, если считать спокойно, в ней набиралось достаточно достоинств, чтобы всякий здравомыслящий мужчина, окажись он на его месте и в его обстоятельствах, давно уже пришёл к какому-нибудь выводу.

Эдвин, впрочем, сидел под дубом и не приходил ни к какому. Что, надо признать, тоже было выводом — только бесполезным.

Он посидел ещё, глядя на пруд, на лениво поблёскивающую зеленоватую воду, на покачивающиеся у берега камыши. Перевёл взгляд на книгу, валяющуюся в траве переплётом вверх; поднял её, отряхнул, заложил пальцем то место, на котором, как ему казалось, остановился, хотя на самом деле понятия не имел, где остановился. Потом встал, отряхнул жилет, провёл рукой по волосам, пытаясь вернуть их в пристойный вид.

Обратно к дому он шел не спеша, зажав книгу под мышкой, смахивая с жилета травинки и всё ещё гоняя по кругу одни и те же доводы.

Дорожка, то уходившая в тень подстриженных кустов, то снова выплывавшая на солнце, пахла розами, влажной землёй и нагретой зеленью. Эдвин брел, опустив глаза, занятый тем странным внутренним разговором, который человек ведёт с собой только при полной уверенности, что ни одна живая душа не имеет права его услышать, — и потому, обогнув разросшийся у поворота куст жимолости, едва не столкнулся с ней.

Сначала он даже не понял, что это Элизабет. Она стояла в трёх шагах, замерев на полушаге, с тонкой сломанной веточкой в руке; шляпка сидела чуть набок, у виска выбилась рыжая прядь, губы были приоткрыты не кокетливо и не нарочно, а так, будто она только что говорила слово, оборвавшееся от неожиданности; глаза, большие, светлые, растерянные, смотрели прямо.

Эдвин остановился. Элизабет тоже не двинулась. И всё, что он час с лишним раскладывал под дубом: Кэтрин, Господь, репутация, письма соседей, положение Макгрегоров, приличия, долг, осторожность, необходимость ждать, думать, не торопиться, — всё это просело куда-то вниз, как подмытая земля у берега.

— Элизабет? — тихо спросил он, сам не зная, зачем спрашивает, когда и так видит, что это она.

Она подняла на него глаза.

— Дядюшка? — отозвалась она после крошечной паузы.

И стало ещё хуже. Эдвин вдруг с досадливой ясностью понял, что смотрит не ей в лицо даже, а на губы — на эти спокойные, мягкие, чуть приоткрывшиеся губы, которые только что произнесли это неприятное, ненужное, разделяющее их «дядюшка».

Он отвёл взгляд не сразу, и, пожалуй, слишком поздно.

— Элизабет, — сказал он тихо, заставляя себя говорить ровно, — я был бы вам признателен, если бы вы звали меня Эдвином. Вы, как и я, знаете, что мы не кровные родственники.

Он произнёс это, не отрывая взгляда от её лица лишь наполовину; остальное всё ещё тянулось к её губам, и от этого ему стало почти физически не по себе.

Она чуть медлила с ответом.

— Хорошо, — сказала она наконец. И, заметно смутившись, добавила уже тише: — Дя… Эдвин. Не буду.

На самом слове у неё дрогнули ресницы. Эдвин заметил, как у неё расширились зрачки, и это, странным образом, окончательно сбило его с толку. Он сглотнул. Почистил горло, будто мог таким образом вернуть себе хоть какое-то подобие самообладания.

— Сегодня вечером к нам приедет мой друг, — сказал он. — Его зовут Арчибальд Хейр. Я буду рад вас ему представить.

Он запнулся, чувствуя, как мысль ускользает прежде, чем он успевает придать ей форму.

— Я… я говорил о вас, и, смею надеяться, в достаточно хорошем свете. И намерен, — он снова сбился, нахмурился сам на себя и договорил уже проще, почти раздражённо, — намерен познакомить вас. Он холост, Лиззи. Вы понимаете.

Сказав это, он тут же пожалел о собственных словах — они прозвучали слишком прямо.

— Я поняла вас, дя… Эдвин, — ответила она.

Он кивнул, не очень уверенно, словно кивок сам по себе мог всё уладить, и пошёл дальше. Не попрощавшись. Не потому, что хотел быть грубым. Просто потому, что не доверял собственному голосу: ещё одно слово — и он, пожалуй, окончательно потеряет лицо.

Шёл он странно, почти неровно, будто ноги на несколько шагов позабыли как двигаться.

И ему все казалось, что Элизабет смотрит ему в спину, но повернуться, чтобы узнать это, ему не хватило сил.

Я вернулась в комнату, всё ещё держа в пальцах ту самую веточку жимолости, которую зачем-то не бросила где-нибудь по дороге — в траву, под куст, в вазу, в пасть первому встречному барану, куда угодно. Но рука, видимо, ушла в отдельное от меня существование и забыла разжаться.

Матушка сидела у окна, в полосе утреннего света, со своим вечным вязанием на коленях. Серый шерстяной клубок лежал в корзинке у её ног, нитка тянулась к пальцам, а спицы постукивали быстро и ровно. Матушка вообще не любила тишину: если в доме можно было чем-нибудь постучать, потрещать, пошуршать или хотя бы выразительно вздохнуть, она именно это и делала.

Подняв голову и увидев меня у порога, она тут же всплеснула руками.

— Лиззи! Что с тобой? Ты как будто привидение увидела.

Я замерла у порога, машинально пряча веточку в ладони.

— Всё хорошо, матушка.

И это было почти правдой. Почти — потому что внутри у меня уже вовсю шевелилось всё то, чему в этом веке полагалось не уделять внимание: его взгляд, его шаг ко мне, моя собственная совершенно неприличная готовность не отступить и это проклятое «Эдвин», которое само вертелось на языке, будто я всю жизнь только так его и называла, а не изображала примерную племянницу при суровом дядюшке.

Снаружи же я, как обычно, пыталась выглядеть примерно как благовоспитанная барышня, у которой в голове должны помещаться исключительно чай, погода, новые ленты, состояние матушкиного здоровья и, в крайнем случае, умеренно печальные мысли о бедных. Внутри, разумеется, ничего подобного не помещалось уже давно.

Я прошла к кровати и села на край. Матрас тихо скрипнул, холодное покрывало легло под ладонь, а я всё ещё держала жимолость, словно это была не веточка, а вещественное доказательство моего нравственного падения. Я наконец разжала пальцы, и смятая жалкая веточка с одним надломленным листом упала рядом на покрывало.

Я посмотрела на неё, потом всё-таки улеглась, подложив ладонь под голову, и уставилась в потолок. Потолок был белёный, с едва заметной трещинкой у балки, и в эту минуту показался мне вещью бесценной: молчал, не приподнимал бровей, не спрашивал, отчего я краснею, и не делал вид, будто не заметил, в какую именно сторону у меня свернули мысли.

А мысли, надо сказать, свернули не туда без всякого моего разрешения.

Эдвин. Не «дядюшка». Именно Эдвин.

Он ведь не просто так попросил называть его по имени. Я, конечно, теперь числилась барышней двадцати лет, с лентами, перчатками, матушкой под боком и репутацией, которую полагалось беречь примерно как государственную тайну, но память у меня, слава богу, осталась не из пансиона благородных девиц. И уж точно не из монастыря.

Мужчина, который вдруг просит называть его по имени, хотя ещё вчера прятался за «дядюшкой», как за крепостной стеной, и при этом смотрит не совсем в глаза, потом спохватывается, отводит взгляд и сжимает книгу так, будто это не книга, а последний спасательный круг на тонущем Титанике, — такой мужчина, простите, думает не о семейной нежности.

Семейная нежность вообще, насколько я успела заметить за свою долгую и местами совершенно бесполезную жизнь, редко заставляет человека смотреть на твои губы.

И тут уж, честное слово, перепутать невозможно. Можно ошибиться с тоном. Можно не понять намёк. Можно даже сделать вид, что ничего не заметила. Я, например, могла бы. У меня в этом отношении уже почти образовалась некоторая практика: я часто не понимаю, что собеседник имеет в виду, если он это не сказал прямо в лоб.

Но когда мужчина собирается тебя поцеловать, это не нужно объяснять словами. И это я видела и понимала лучше, чем любые слова.

Воздух между вами делается теснее. Расстояние, которое минуту назад было вполне приличным, вдруг становится подозрительно коротким. Он замолкает на половине мысли. Плечи у него напрягаются так, будто он удерживает себя на месте силой воли, воспитания и каких-то очень древних семейных запретов. А ты почему-то начинаешь слышать собственное дыхание и совершенно отчётливо понимаешь, что вот сейчас, если никто не кашлянет, не наступит на грабли и не призовёт вас к порядку именем королевы, случится то самое.

Я даже была к этому готова. Смешно, конечно.

Вот уж чего не ожидала от самой себя — но да, готова. Не в том смысле, что мечтала об этом с детства и вышивала его имя на носовых платках. Боже упаси. У меня и в прежней жизни терпения на вышивку не было, не говоря уже о такой степени душевного самообмана. А в смысле: ну понятно, куда всё катится. Симпатичная девица, лето, сад, жимолость, мужчина с трагическим лицом, упрямо сжатым ртом и выдержкой, которая держится на честном слове, воспитании и, возможно, страхе перед собственной совестью.

Всё как в дурном романе, который я бы раньше читала вечером с чашкой чая, а теперь, пожалуйста, выгляжу как главная героиня.

Только вместо того чтобы наклониться ещё на эти несчастные два дюйма, он вдруг отступил.

И снова стал лордом Уинтерботтомом — прямым, холодным и таким благовоспитанным, что хотелось стукнуть его той самой книжкой по агрономии. Не сильно. Так. В воспитательных целях.

Вот это было уже интереснее.

Сначала мне, конечно, стало обидно. Женщина, которую почти поцеловали, а потом не поцеловали, имеет право на несколько секунд чистого, ничем не омрачённого возмущения. Это, я считаю, естественный закон. Возможно, даже природный.

Но потом я вспомнила, где именно нахожусь.

Не в своём веке, где поцелуй можно списать на настроение, дождь, вино, взаимную глупость, корпоратив, неудачный отпуск, слишком удачно подвернувшийся лифт или фразу «да мы просто поговорили». Здесь поцелуй не исчезал наутро вместе с головной болью. Здесь он оставался: на губах, в памяти, в глазах горничной, в матушкином молчании, в письмах родне и в том, как на тебя потом смотрят за чайным столом.

Здесь поцелуй — это не просто поцелуй.

Здесь это уже почти заявление. Почти обещание. Почти скандал.

И вот тут, полежав немного и перестав быть исключительно обиженной женщиной, я вдруг поняла: в этом веке не поцеловать — иногда честнее, чем поцеловать.

Потому что поцеловать меня у куста жимолости, пока никто не видит, он мог бы легко. Мужчинам вообще удивительно многое дозволяется, если потом сделать суровое лицо и сказать, что девушка сама всё неправильно поняла. Этот фокус, насколько я знала, работал не только в девятнадцатом веке. Просто в девятнадцатом к нему прилагались испорченная репутация и пожизненный взгляд тётушек поверх чашек.

А вот остановиться — это уже поступок. Неприятный. Обидный. Раздражающий до крайности. Но всё-таки поступок.

Потому что украденный поцелуй здесь — это не романтика, а удобная мужская лазейка: взял, что хотелось, убедился, что девушка не закричала, а потом ходи себе с благородной тоской на лице, пока она объясняется матушке.

А если он не поцеловал… тогда что?

Я прищурилась, уставившись в потолок, и вдруг села так резко, что кровать жалобно скрипнула.

Матушка, не поднимая головы, спросила:

— Чего ты хихикаешь, как дурочка?

— Я не хихикаю, — тут же сказала я.

И сама услышала, как это прозвучало: ровно как человек, который именно хихикал и был пойман на месте преступления с вещественным доказательством в виде собственного лица.

— Просто настроение хорошее.

Матушка фыркнула, не веря ни единому слову, но допытываться не стала. Она у меня была женщиной умной: замечала больше, чем говорила, спрашивала меньше, чем могла бы, и ситуации, в которых дочери полагается краснеть, а матери — делать вид, что она не понимает причины, создавала редко и только в крайнем случае.

А я снова откинулась на подушку и, не удержавшись, улыбнулась уже в потолок.

Если его невеста умерла до свадьбы… Если после неё он семь лет ходил с лицом человека, которому жизнь вручила траур и сказала: «Теперь носи».

Если он не женился. Если не завёл себе той самодовольной свободы, которая так быстро появляется у мужчин, уверенных, что женское сердце — вещь вроде охотничьего трофея. Если он до сих пор разговаривает так, будто каждое слово приходится выковыривать из груди маленьким серебряным ножичком.

Может быть, дело было не только в высокой нравственности. Может быть, он просто не знал, что делать дальше.

Я замерла. Потом медленно повернула голову и посмотрела на смятую веточку рядом с собой.

И тут мысль — сперва совершенно неприличная, потом всё более убедительная, а потом уже просто наглая — подняла голову и сказала мне человеческим голосом:

Полин, да он же, кажется, девственник.

Боже!!!

Господи!!!!!!

Я уставилась в потолок уже совсем иначе, чувствуя, как от этой мысли у меня сами собой поднимаются брови и горят уши.

ДА ОН ЖЕ, КАЖЕТСЯ, ДЕВСТВЕННИК.

И смешно мне стало не потому, что в девственности взрослого мужчины было что-то смешное само по себе. Нет.

В конце концов, у каждого века свои странности, а у каждого человека свои закрытые комнаты. Кто-то боится мышей, кто-то не умеет говорить о чувствах, кто-то в тридцать с лишним лет всё ещё не знает, что делать с живой женщиной.

Смешно было от несоответствия.

Этот высокий, мрачный, состоятельный мужчина, умеющий распоряжаться людьми, землёй, лошадьми, арендаторами и, вероятно, целыми приходами, мог оказаться совершенно беспомощным перед самым простым вопросом: что делать, если женщина стоит близко, смотрит прямо и, что особенно ужасно, не собирается отступать.

Ну точно. Точно девственник.

И не просто девственник, а, вероятно, из тех, кто и сам не уверен, что с этим вообще делают, кроме как мрачно ходят по саду, сжимают книги по агрономии, смотрят на женщину так, будто она одновременно искушение, исповедь и налоговая проверка, а в последнюю секунду отступают, спасая честь всех присутствующих.

Я прыснула в ладонь.

— Лиззи? — подозрительно спросила матушка, не отрываясь от спиц. — Ты опять улыбаешься.

— Да просто… — я с трудом удержалась, чтобы не расхохотаться. — Просто вспомнила одну вещь.

— Какую ещё вещь?

— Нравоучительную, матушка.

Спицы на мгновение остановились.

— От тебя это звучит подозрительно.

— Вот именно поэтому я и молчу.

Это, конечно, было ложью. В голову мне уже лезло такое, что приличной барышне даже в самом тёмном углу не следовало бы обдумывать. И даже в двадцать первом веке я бы, пожалуй, тоже решила не признаваться в своих фантазиях.

Матушка посмотрела на меня поверх вязания. Взгляд у неё был такой опасно понимающий, что я немедленно отвернулась к потолку, потому что некоторые разговоры лучше пресекать до того, как они успеют родиться.

Вечером в доме стало как-то особенно оживлённо, хотя внешне всё оставалось таким же чинным, как и всегда. Горничные сновали тише обычного, в коридорах что-то переставляли, кто-то нёс вниз поднос, кто-то — канделябр, и весь дом, как мне показалось, слегка выпрямился в ожидании гостя.

И действительно — прибыл друг Эдвина. Тот самый, о котором он упомянул в саду. Арчибальд Хейр.

Я стояла у зеркала, поправляя волосы и в очередной раз убеждаясь, что эти самые рыжие волосы ведут себя слишком независимо для этого исторического периода.

— Лиззи, дорогая, — сказала Матушка, с заметным волнением расправляя на мне складку у талии, — не забудь, пожалуйста, быть приветливой. Господин Хейр, как я поняла, очень достойный молодой человек.

«Очень достойный молодой человек» у Матушки означало примерно всё: от «хорошо, с аппетитом ест» до «может содержать жену».

— Постараюсь не опозорить семейство, — пообещала я.

Матушка удовлетворённо кивнула, а я вздохнула и помогла ей спуститься. Внизу уже горел свет, от камина тянуло теплом и пахло жареным мясом. Лакей распахнул перед нами двери столовой.

И вот тут — барабанная дробь, занавес, свет на сцену, зрители затаили дыхание, критики достали перья — я увидела Арчибальда Хейра.

Признаюсь честно: имя у него было неудачное.

Арчибальд. Ну уж простите. Ничего не могу с собой поделать. Для моего русского уха это звучало как собачья кличка. Но, кроме имени, в нём было прекрасно почти всё.

Он был так же высок, как Эдвин. Такой же темноволосый. Так же безупречно одет. Тоже из тех, кто умеет носить сюртук так, будто родился в нём и сразу же пошёл решать государственные вопросы. В общем, если бы мне велели представить образец приличного шотландского пижона, я бы, пожалуй, получила перед глазами двух человек, и Арчибальд ничуть не уступал Эдвину — разве что, к счастью, не выглядел так, словно его лицу запретили выражать человеческие эмоции.

Вот это, пожалуй, и было главным отличием.

Брови двигались. Серые глаза улыбались раньше губ. Уголок рта поднимался не раз в столетие и не по специальному королевскому разрешению, а вполне свободно, по собственной инициативе. Когда он увидел нас с Матушкой, выражение его лица изменилось: стало мягче и чуть теплее. Не так, чтобы сразу «ах, я поражён красотой мисс Макгрегор, зовите священника и несите три метра фаты», но достаточно, чтобы я, измученная общением с мужчиной, у которого эмоции хранились в банковской ячейке, почувствовала некоторое облегчение.

Эдвин подошёл к нам со своей привычной сдержанностью. Он сухо представил нас друг другу — не больше, чем требовал этикет, не меньше, чем позволяла вежливость.

— Мисс Макгрегор, — произнёс он, и мне на миг показалось, что моё имя у него в устах звучало почти слишком официально. — Позвольте представить вам мистера Арчибальда Хейра. Арчибальд, это моя племянница, мисс Элизабет Макгрегор.

«Племянница» — вот, значит, как. Ладно. Будем считать, что это его способ напомнить миру о приличиях.

Арчибальд поклонился, и улыбка у него вышла совсем естественной и милой.

— Рад знакомству, мисс Макгрегор.

— Взаимно, мистер Хейр, — ответила я, приседая в реверансе и, как мне показалось, даже не споткнувшись в этот раз о собственный подол.

Внутри, однако, уже шёл быстрый, деловой пересчёт вариантов.

Так. С дяд… то есть с Эдвином — решительно ничего не получается. Он, вероятнее всего, убеждённый девственный холостяк, которому в этом деле уже ничем не помочь, кроме долгой молитвы и весьма настойчивой невесты. Значит, если уж выбирать «возможную замену», то хотя бы подходящую. А этот Арчибальд, признаться, выглядел весьма подходяще.

Нас усадили за стол довольно скоро. Сначала, как водится, все чинно занимали места, поправляли салфетки, отодвигали стулья, делали вид, что совершенно не замечают, кто рядом с кем сел, хотя в реальности именно это замечали все, включая, подозреваю, слуг за дверью.

Матушка устроилась напротив меня, немного сбоку от Эдвина, и выглядела при этом необыкновенно торжественной. Она даже плечи расправила. Леди Эмма умела выглядеть так, будто сейчас не ужин, а приём у епископа.

Я аккуратно разложила салфетку на коленях, взяла приборы и, глядя в тарелку, вдруг подумала: а ведь этот вариант и правда можно рассмотреть.

Раз уж с дя… с Эдвином ничего решительно быть не может. Не может, и всё тут.

Он, конечно, мужчина достойный, высокий, хмурый и чертовски привлекательный, но с ним — нет. И если уж реальность такова, что передо мной стоит вопрос брака, детей и всего такого, то, может быть, лучше не страдать по недоступному, а заняться доступным.

Попаданка из современной России как-никак. Надо же чем-то пользоваться. Разумом, например.

Я ещё раз посмотрела на Арчибальда и мысленно кивнула самой себе. Да. Сойдёт. Уже неплохо.

Разговор за столом между тем шёл своим чередом, и сначала я только слушала, пытаясь уловить хоть что-нибудь полезное. Оказалось, что мистер Хейр был промышленником.

Его отец, как я поняла, вложился в железные дороги и добычу соли — или построил что-то важное, связанное с перевозками и разработкой месторождений, или же купил долю в каком-то предприятии, которое затем сделало семью Хейров богатой. Честно говоря, я уловила только общий смысл.

Я сидела, опустив взгляд, ковыряла вилкой кусочек моркови и прислушивалась к разговору. Иногда мне даже удавалось поймать общий смысл. Например, речь зашла о пассажирских перевозках и новых вагонах какой-то компании — кажется, у Хейров это дело уже давно шло в гору. Что-то вроде «Шотландской железнодорожной и перевозочной компании».

Потом Арчибальд повернулся ко мне.

— А вы что думаете, мисс Макгрегор? — спросил он, чуть наклонив голову.

— О чём именно, мистер Хейр? — уточнила я, выигрывая секунду.

— Об успехе пассажирских перевозок, — сказал он. — Мне кажется, женщины в подобных вопросах часто прозорливее мужчин. Мы считаем мили, тарифы и тонны, а вы лучше понимаете, что сделает жизнь удобнее. Вам доводилось видеть новые пассажирские вагоны Edinburgh and Glasgow Railway?

Видела ли я пассажирские вагоны? Да сто раз. Ну ладно, не сто. Пять. И не Edinburgh and Glasgow Railway, а РЖД. И не новые вагоны, а плацкарт, где стоит поезду тронуться — и кто-то обязательно начнёт есть варёные яйца, ребёнок будет плакать весь день, а мужчина с верхней полки в три часа ночи внезапно решит спуститься за тапками и поставит ногу тебе почти на лицо. Но технически — да. Пассажирские вагоны я видела.

— Видела, — ответила я, вежливо улыбнувшись. — И полагаю, что за пассажирскими перевозками будущее, мистер Хейр.

Сказала — и тут же порадовалась, как удачно ответила. Рано радовалась.

Матушка хмыкнула. Да так выразительно хмыкнула, что у неё даже грудь под кружевом чуть подпрыгнула, а я физически ощутила, как моя репутация, только что стоявшая на двух ногах, поскользнулась на паркете.

— Где это ты видела пассажирский вагон, Лиззи? — спросила она с нежной убийственностью. — Мы с тобой ни разу поезд не видели.

И снова хмыкнула, а лорд Уинтерботтом покосился на меня. И вот тут я внутренне застонала и подняла на неё глаза.

— Я видела, Матушка, — сказала я с небольшим нажимом.

Голос у меня получился мягкий, почти нежный. То есть ровно такой, каким взрослая дочь говорит матери при свидетелях, когда на самом деле хочет процедить сквозь зубы: «Матушка, родная моя, любимая моя женщина, не надо подставлять меня перед потенциальным будущим мужем, потому что я и без вашей помощи справляюсь с этим почти профессионально».

— Я видела чертежи, — добавила я. — И изучала труды.

Как только я это произнесла, я уже знала. Просто знала, что Эдвин обязательно поинтересуется, чьи именно труды я имела в виду. И, разумеется, не ошиблась.

— Чьи же? — спросил он спокойно, и по тому, как он чуть повернул голову, я поняла: он уже заинтересовался всерьёз.

Вот! Вот, дамы и господа.

Я же говорила, что спросит.

— Труды доктора Мома, — ответила я с такой уверенной серьёзностью, что сама на миг поверила, будто доктор Мом — не то учёный, не то инженер, а не бренд леденцов от горла. — Вы же, надеюсь, слышали о нём, господа?

Оба мужчины вежливо и многозначительно кивнули, опустив взгляды в тарелки. Я мысленно покосилась на Матушку с выражением, которое в приличном обществе обычно называется «ну, спасибо». Она между тем снова хмыкнула, явно не собираясь отпускать тему.

— Лиззи, никогда не замечала за тобой…

Но тут я, не давая ей закончить, поспешно поставила бокал и, чуть оживившись, хлопнула в ладоши.

— А давайте завтра устроим пикник, — сказала я с явным воодушевлением, как будто мне только что пришла в голову замечательная, совершенно невинная мысль. — Если погода останется такой же чудесной, это будет просто прекрасно.

Матушка наконец замолчала и, слава всем силам небесным, сделала это вовремя. Джентльмены согласились почти сразу. Арчибальд — охотно и с улыбкой, Эдвин — не слишком охотно, но и не настолько кисло, чтобы отменить всё сразу.

Я выдохнула про себя. Уф! Всё нормально, всё хорошо. Пикник — это ведь просто пикник. Что может пойти не так?

Мы вернулись в комнату уже поздно. Матушка села в кресло у камина, позволила мне снять с её плеч шаль и, не дав даже как следует насладиться ощущением спасённого вечера, сказала:

— Разумеется, никакого пикника завтра не будет.

Я замерла с шалью в руках.

— Почему?

— Потому что это вздор.

Вот так. В прежней жизни у меня была начальница упомянутая мной уже несколько раз — Тамара Петровна, она тоже умела одним словом «нет» уничтожить презентацию на тридцать слайдов, две недели работы и остатки веры в человечество. Матушка произнесла слово «вздор» примерно так же.

— Но почему же не пойти? — спросила я. — День обещает быть хорошим. Мы возьмём пледы, корзину, посидим у прудов…

— Что я там не видела? — перебила матушка. — Трава. Солнце. Комары, если Господь особенно щедр. Нет, Лиззи. Мы остаёмся.

— Там будут не только трава и солнце.

— А что ещё?

Я открыла рот и сразу закрыла. Потому что честный ответ звучал бы так: там будет потенциальный жених, который пока выглядит лучшим вариантом из всех предъявленных мне судьбой мужчин. Сказать это вслух я почему-то не решилась.

— Общение, — сказала я вместо этого.

Матушка посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который только что попытался продать ей под видом бриллианта мокрый камушек с дороги.

— Общение у нас есть в гостиной.

— В гостиной душно.

— Откроем окно.

— На природе веселее.

— Мне не двадцать лет, Лиззи. Веселье на природе я уже пережила и могу доложить: оно сильно преувеличено.

Я села на край кровати и положила шаль на колени.

— Матушка, но мистер Хейр…

— Вот именно.

— Что именно?

— Мистер Хейр, — сказала она с нажимом. — Молодой человек приехал в дом, его представили нам, он был любезен, говорил умно, смотрел прилично, не хихикал, не пил лишнего и не пытался казаться лучше, чем есть. И ты, вместо того чтобы спокойно дать ему возможность продолжить знакомство в нормальной обстановке, предлагаешь тащить его к прудам, где трава сырая, сидеть неудобно, разговор слышат все, а твой дядя будет стоять рядом и мрачнеть, как надвигающаяся буря.

Я моргнула.

— Вы это заметили?

— Что именно?

— Что Эдви… что лорд Уинтерботтом мрачнел.

Матушка вздохнула.

— Лиззи, разумеется, я замечаю, когда взрослый мужчина мрачнеет за ужином.

Вот именно за это матушку иногда хотелось обнять, а иногда — попросить немедленно перестать быть такой проницательной.

— Тем более, — сказала я, — вам следует пойти. Вы будете моим прикрытием.

— От кого?

От всех, хотела сказать я. От Арчибальда, если он окажется слишком настойчив. От Эдвина, если он снова решит изображать ледяную скалу. От самой себя, если я начну вести себя как женщина, у которой в голове романтическая катастрофа вместо здравого смысла.

— От неловкости, — сказала я.

Матушка фыркнула.

— Неловкость — полезная вещь для девушки. Она удерживает от глупостей.

Я посмотрела на неё с тоской.

— Матушка, пожалуйста. Это всего лишь пикник.

— Завтра мы остаёмся. Я поговорю с лордом Уинтерботтомом утром. Это моё последнее слово.

Последнее слово у матушки действительно было последним. В нём слышался такой железный скрежет, что спорить дальше было бессмысленно

Пикник умер. Да здравствует гостиная, пяльцы и разговоры о погоде. Я легла спать в состоянии лёгкого философского поражения, то есть лежала, смотрела в темноту и думала, что в моей новой жизни даже прогулка к прудам требует материнского благословения.

Утром выяснилось, что я недооценила Арчибальда Хейра. Он очаровал матушку за завтраком.

Сначала он заметил, что леди Эмма, должно быть, предпочитает чай не слишком крепкий, потому что вчера вечером едва притронулась к чашке. Потом, когда матушка удивлённо посмотрела на него, он с улыбкой сказал, что его собственная мать всегда считала крепкий чай лекарством от дурного настроения, но лекарством сомнительным, поскольку после него дурное настроение остаётся, зато сердце бьётся как у перепуганной курицы.

Матушка засмеялась. Я, сидевшая рядом с тостом в руке, почти подавилась.

Эдвин поднял глаза от тарелки. Арчибальд, кажется, ничего не заметил. Или очень хорошо сделал вид.

Потом он спросил у матушки, не слишком ли утомительны для неё здешние лестницы, потому что его тётка после долгой болезни терпеть не могла лестниц, но всегда соглашалась на прогулку, если ей обещали удобное кресло, плед и полное право ругать всех молодых за суету.

Матушка оживилась ещё больше.

— Ругать молодых — единственное настоящее удовольствие в моём возрасте, мистер Хейр.

— Тогда мы обязаны предоставить вам подходящую сцену, леди Эмма.

— Сцену?

— Поляна у прудов. Насколько я понял, туда можно вынести кресло. Вы будете сидеть в тени, мы будем подавать вам чай, а если кто-нибудь из нас скажет глупость, вы сможете немедленно нас поправить.

Матушка посмотрела на него. Я увидела этот взгляд. Это был взгляд женщины, которая ещё вчера сказала «никакого пикника», а сегодня внезапно обнаружила, что пикник, оказывается, может быть не безрассудством, а местом, где ей предложат кресло, чай и власть над разговором.

Очень ловко. Очень. Арчибальд Хейр, вы, кажется опаснее, чем казались.

— Впрочем, — добавил он с безупречной деликатностью, — если вам нездоровится, разумеется, никто не станет настаивать.

И вот тут матушка сдалась. Не сразу. Конечно, не сразу. У неё было достоинство. Она ещё немного подумала, позволила себе паузу, отпила чаю, бросила взгляд на меня — такой, будто это всё по-прежнему моя вина, — потом на Эдвина, потом снова на Арчибальда.

— Я не пойду, — сказала она.

Я уже почти опустила плечи.

— Но Лиззи может, если лорд Уинтерботтом сочтёт это приличным.

Я медленно повернула голову к ней. Матушка смотрела в чашку.

Она отпустила меня. О ужас! Втроём. Лиззи, дядя — теперь просто, как он выразился, Эдвин — и Арчибальд.

Арчибальд. Ну что за лошадиное имя, господи.

Если бы меня кто-нибудь в ту минуту спросил, чего я хочу, я честно ответила бы: чтобы матушка передумала обратно. Вчера я была готова тащить её к прудам хоть на руках, а сегодня, когда она внезапно отпустила меня одну с двумя мужчинами, я почему-то ощутила не радость, а лёгкое желание спрятаться за штору.

Но отказаться было уже невозможно.

— Спасибо, матушка, — сказала я.

— Не благодари раньше времени, — ответила она. — Трава, солнце и мужские разговоры быстро надоедают.

Как показало будущее, матушка была права. Разумеется. Потому что матери, как правило, правы именно в тех случаях, когда особенно хотелось бы, чтобы они ошибались.

К прудам мы отправились ближе к полудню. День был действительно чудесный, что само по себе уже выглядело подозрительно. Небо над холмами стояло высокое, с тонкими белыми облаками, похожими на растрёпанную шерсть. Солнце светило мягко, трава после ночной влаги уже успела просохнуть, но у корней ещё хранила прохладу. Где-то далеко перекликались птицы, на склонах белели овцы, и всё вокруг имело тот вид, который в двадцать первом веке немедленно использовали бы для рекламы загородного отеля.

Корзину несли слуги, потому что, слава богу, девятнадцатый век был ужасен почти во всём, но в вопросах переноски тяжёлых предметов иногда проявлял разум. Я шла налегке, с шляпкой, которую горничная завязала так основательно, будто ожидала урагана.

Арчибальд шёл слева. Эдвин шёл справа.

Арчибальд рассказывал о дороге на север, о том, как весной размыло мост и рабочие три дня вытаскивали повозку с солью из грязи; Эдвин иногда вставлял сухие замечания, в которых было больше смысла, чем слов; я кивала, задавала осторожные вопросы и чувствовала себя почти нормально.

Почти — потому что идти между двумя мужчинами, один из которых мог стать мужем, а другой зачем-то признался, что я ему симпатична, как женщина, и теперь делает вид, что ничего подобного не было, — это согласитесь нечто странное.

Пруды оказались не очень большими, но красивыми. Вода стояла тёмная, зелёная у берегов, с пятнами света там, где солнце пробивалось сквозь ветви. По поверхности медленно скользили круглые листья кувшинок; над водой дрожали тонкие насекомые, похожие на маленькие живые иголки; в камышах что-то шуршало, и я очень надеялась, что это не та разновидность фауны, которая внезапно выпрыгивает и требует от барышни сохранять достоинство.

Слуги поставили корзину на траву, разложили пледы и, получив указания, отошли чуть дальше, к деревьям, где могли делать вид, что ничего не слышат, хотя, разумеется, слышали всё. В этом смысле слуги девятнадцатого века были чем-то вроде камер видеонаблюдения.

Я, поскольку пикник всё-таки был моей гениальной идеей, взялась помогать.

Расстелила плед ровнее, пригладила края ладонями, поставила плетёную корзину так, чтобы она не заваливалась на бок, вынула аккуратно завёрнутые в белые салфетки булочки, холодную курицу, сыр, маленькие пирожки, блюдо с тонко нарезанной ветчиной, баночку с маринованными сливами, которые выглядели сомнительно, но пахли неожиданно хорошо.

Потом достала тарелки, ножи, стаканы, маленькую бутылку с лимонадом, ещё одну — с чем-то более взрослым, по всей видимости предназначенным для джентльменов, и расставила всё на пледе.

Арчибальд наблюдал за мной с улыбкой.

— Вы распоряжаетесь корзиной так уверенно, мисс Макгрегор, будто командуете маленькой армией.

— В прежней жизни мне доводилось командовать куда более опасными вещами, чем корзина, — машинально сказала я.

Эдвин поднял глаза, я внутренне выругалась.

Вот зачем? Зачем рот открывается быстрее головы? В прежней жизни. Прекрасно. Ещё скажи «в моём веке», Полина, и можешь сразу переходить к рассказу о соцсетях, микроволновке и налоговом вычете.

— В прежних обстоятельствах, — поправилась я быстро. — Когда матушка была нездорова, приходилось самой следить за множеством мелочей.

Эдвин смотрел на меня ещё секунду, Потом отвёл взгляд. Арчибальд, кажется, не придал словам значения.

— Умение следить за мелочами, — сказал он, беря тарелку, — часто важнее умения произносить большие речи.

— Это вы сейчас о политиках или о мужчинах вообще? — спросила я.

Он рассмеялся. Эдвин не рассмеялся. Разумеется.

Мы сели. Я — на плед, с краю, аккуратно подобрав юбки. Арчибальд устроился напротив, легко, почти по-мальчишески, но без той юной пряничности мистера Гранта; Эдвин сел чуть в стороне, так прямо, будто проглотил палку.

Несколько минут всё было хорошо. Мы ели холодную курицу, обсуждали погоду, дорогу, здешние холмы, какие-то местные семейства.

Я уже почти расслабилась, что было ошибкой.

— Вы слишком много надеетесь на скорость, Хейр, — сказал Эдвин, когда разговор снова, неведомыми путями, свернул к железным дорогам. — Не всякая перемена хороша только потому, что она происходит быстро.

Арчибальд откинулся на локоть.

— А вы слишком много доверяете старому порядку только потому, что он успел покрыться пылью и приобрести благородный вид.

— Старый порядок хотя бы проверен временем.

— Время проверяет не только достоинства, но и терпение тех, кому приходится жить внутри этих порядков.

Я взяла пирожок, с мясом, чтобы просто занять руки.

— Не всё, что удобно, становится благом, — сказал Эдвин.

— И не всё, что неудобно, становится добродетелью, — тут же ответил Арчибальд.

Я медленно откусила пирожок. Так. Началось.

Сначала это ещё выглядело как обычный спор двух мужчин, которым скучно просто есть и любоваться водой. Потом я поняла, что предмет спора постепенно смещается. С железных дорог — на общество. С общества — на женщин. С женщин — на то, сколько свободы им следует давать, если мир внезапно начнёт двигаться быстрее.

— Свобода — любимое слово людей, которые редко думают о последствиях. — сказал Эдвин.

— Последствия, — ответил Арчибальд, — часто бывают предлогом ничего не менять.

— Или причиной не разрушать то, что ещё можно сохранить.

Я смотрела то на одного, то на другого и думала: господи, неужели вы сейчас из-за железной дороги поссоритесь? Из-за пассажирских перевозок?

Но, конечно, дело было не в железной дороге. Я не сразу, но поняла. Арчибальд говорил о свободе, глядя иногда на меня. Эдвин говорил о благоразумии, тоже глядя иногда на меня. То есть формально они спорили о будущем, прогрессе и общественных переменах, а на деле оба каким-то совершенно мужским способом выясняли, кто лучше понимает, что полезно мисс Макгрегор.

Мисс Макгрегор, между прочим, сидела рядом, ела пирожок и прекрасно могла сама высказаться, если бы её спросили.

Арчибальд повернулся ко мне первым.

— А вы как считаете, мисс Макгрегор?

Вот. Пожалуйста. Пирожок застрял у меня где-то между горлом и желанием немедленно встать и уйти.

— О чём именно?

— О свободе и благоразумии.

Теперь оба смотрели на меня так, будто я была не женщиной на пледе, а третейским судом. В одной руке у меня была салфетка, в другой — недоеденный пирожок. Никогда ещё судья не выглядел так жалко.

— Мне кажется, — начала я осторожно, — что вы оба по-своему правы.

Арчибальд чуть прищурился. Эдвин, кажется, вообще перестал двигаться.

— Удобный ответ, — сказал Арчибальд. Но это был не комплимент. Он сказал это с укором и со злостью. Это было больше похоже на обвинение в том, что я не согласилась с ним.

Я медленно положила пирожок на тарелку.

— Зато миролюбивый.

— Или дипломатический.

— В приличном обществе это иногда одно и то же.

Он улыбнулся, но улыбка была уже не тёплой.

— Вы подыгрываете своему дядюшке, мисс Макгрегор?

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно щёлкнуло.

Не потому, что он назвал Эдвина дядюшкой. Формально имел право. Не потому, что заметил мою осторожность. Тоже имел право. А потому что в его голосе прозвучало то самое мужское раздражение, которое я знала слишком хорошо: когда женщина не встала немедленно на твою сторону, значит, она не думает сама, а кому-то подыгрывает.

Ах вот как. Я подняла глаза.

— Нет, мистер Хейр, — сказала я спокойно. — Я пытаюсь не испортить пикник.

Арчибальд тут же чуть отступил выражением лица — понял, что задел.

— Простите, я не хотел…

— Разумеется.

Эдвин заговорил тихо:

— Хейр.

И это почему-то разозлило меня ещё больше. Потому что не надо. Не надо защищать меня так, будто я сама не могу ответить.

Матушка была права: трава, солнце и мужские разговоры.

— Знаете что, господа, — сказала я, отряхивая крошки с пальцев. — Мне кажется, вам лучше без меня.

Оба посмотрели на меня.

— Лиззи, — начал Эдвин.

Я встала. Не резко. Очень аккуратно. С достоинством, на которое только была способна.

— Я прогуляюсь обратно. Погода чудесная, дорога мне известна, дом недалеко. А вы сможете спокойно решить, что важнее — свобода, благоразумие или право женщины не быть призом в споре двух джентльменов.

Арчибальд тоже поднялся.

— Мисс Макгрегор, я прошу прощения. Моё замечание было неуместно.

— Да, — сказала я. — Было.

Он замолчал. К чести его, не стал спорить. Не стал объяснять, что я неправильно поняла. Не стал улыбаться и делать вид, будто всё это забавная пустяковина. Просто стоял, чуть склонив голову, и выглядел достаточно смущённым, чтобы я не возненавидела его окончательно.

Эдвин поднялся следом.

— Я провожу вас.

— Нет.

Сказала слишком резко, но уже сказала. Он посмотрел на меня встревоженно.

— Лиззи…

— Не надо, — мягче добавила я. — Правда. Я хочу пройтись одна.

Вот это была ложь. Я хотела не пройтись одна. Я хотела оказаться в своей прежней квартире, открыть холодильник, найти там вчерашнюю пюрешку с котлеткой и баночку маринованных огурцов, включить что-нибудь бессмысленное и написать подруге: «Мужики странные». Но поскольку холодильник, огурцы, подруга и вайфай остались где-то за пределами доступной вселенной, прогулка была лучшим из имеющихся вариантов.

Я кивнула обоим, развернулась и пошла прочь от прудов.

Матушка сидела в гостиной у окна, когда я вошла. С вязанием. Разумеется. Спицы у неё сегодня стучали особенно тихо и невинно. Она подняла глаза.

— Уже вернулась?

— Да.

— Быстро.

— Пикник оказался коротким.

Матушка посмотрела на меня внимательнее.

— Что случилось?

Я сняла шляпку и положила её на столик.

— Ты была права.

— В чём именно? — спросила она с подозрительным спокойствием женщины, готовой принимать извинения в любом объёме.

Я села в кресло напротив.

— Там просто трава и солнце. Ничего интересного.

Она, конечно, поняла, что я не рассказываю подробно. Поэтому она сделала редкую, почти святую вещь: не стала добивать.

— Я говорила, — только и сказала она.

Я посидела тихо. Минуты три. Потом взяла книгу, открыла её, прочитала одну и ту же строку пять раз, поняла, что не знаю, о чём она, закрыла книгу и стала смотреть в окно. День всё ещё был светлый, но к холмам уже тянулись серые облака. Сначала тонкие, почти прозрачные, потом плотнее и тяжелее. Ветер переворачивал листья на деревьях серебристой стороной, и всё вокруг постепенно теряло утреннюю открытую радость, становилось мягче, темнее, задумчивее.

К вечеру я не выдержала и ушла в сад. Сказала матушке, что хочу подышать воздухом.

Я шла по дорожке к беседке стоявший в глубине сада. Место было идеальное для того, чтобы думать о своей судьбе и делать вид, что думаешь о природе.

Я села на скамью. И стала пытаться думать о женихах. На крышу беседки упала первая капля. Потом вторая. Потом по листьям прошёл мягкий шорох, будто сад кто-то тихо пересыпал мелким бисером.

Начался летний мелкий дождик, он не бил, не хлестал, не заливал дорожки мгновенно, а просто падал ровно и спокойно, делая воздух прохладнее, запахи резче, а сад — чуть похожим на размытую акварель.

Можно было вернуться в дом. До крыльца было недалеко. Платье я бы, вероятно, не испортила. Волосы — ну, они и так жили своей отдельной жизнью, хуже бы не стало. Но я осталась.

Стоя у края беседки, я положила руку на деревянную стойку, и смотрела, как капли темнят дорожку, как на поверхности маленькой лужицы у ступенек расходятся круги. В доме, наверное, уже зажгли свечи. Матушка, возможно, спросила, где я, и кто-нибудь ответил, что мисс Макгрегор в саду. Эдвин, если услышал, наверняка нахмурился. Арчибальд, если ещё был в доме, возможно, тоже.

Пусть хмурится. У мужчин это иногда единственное любимое занятие.

Потом где-то на дорожке хрустнул гравий. Я обернулась. Эдвин шёл к беседке.

Без шляпы, вероятно, потому что если уж появляться в дождь, то нужно делать это так, чтобы у женщины потом были проблемы с внутренним равновесием. Тёмные волосы у него чуть намокли у висков, плечи сюртука покрылись мелкими каплями, лицо в сером вечернем свете казалось ещё строже, чем обычно.

Он поднялся на ступеньку и остановился у входа, не заходя сразу внутрь. Даже в беседку он входил так, будто сначала спрашивал разрешения у приличий.

— Лиззи.

Я выпрямилась.

— Лорд Уинтерботтом.

Он едва заметно поморщился. От титула.

Я заметила и, конечно, не испытала никакого злорадства. Почти.

— Я не помешаю?

Очень хотелось сказать: «Смотря чему. Если моему плану спокойно постоять и пожалеть себя, то уже помешали». Но я была воспитанная. Временами.

— Нет.

Он вошёл, постоял несколько секунд молча.

— Я хотел извиниться, — сказал он наконец.

Я посмотрела на него. Вот это уже было интересно.

Лорд Уинтерботтом, мужчина, который мог бы преподавать сдержанность камням, пришёл в беседку под дождём и сказал «извиниться». Мир явно продолжал испытывать мою психику на прочность.

— За что именно? — спросила я.

Он принял удар достойно. Даже бровью не повёл. Что было странно, потому что я то ожидала, что поведёт — левой. Естественно.

— За то, что произошло у прудов.

— Вы называли меня человеком, который подыгрывает дядюшке?

— Нет.

— Тогда вам, вероятно, не за что извиняться.

Эдвин снова посмотрел на меня. Взгляд у него был спокойный, но не холодный. Усталый, пожалуй. И ещё какой-то… виноватый?

— Вы правы, — сказал он.

Я моргнула.

— Простите?

— Вы правы, — повторил он.

Мы снова замолчали. Я вдруг поняла, что он волнуется.

Не сильно. Не так, как волновался бы нормальный человек, начиная мять шляпу, ходить туда-сюда и говорить лишнее. Нет. У Эдвина волнение выглядело иначе: он становился ещё прямее, ещё сдержаннее, голос делался ровнее, чем обычно, и оттого казался почти неестественным.

— Лиззи, — сказал он.

Только имя. Без «мисс Макгрегор». Без «племянница». Без титула. И мне, разумеется, немедленно захотелось посмотреть куда угодно, только не на него.

— Да?

Он вынул из внутреннего кармана небольшую, плоскую коробочку, обтянутую синим бархатом, перевязанную узкой лентой. Держал он её так, будто это был не подарок, а крайне неудобный документ.

— Я хотел передать вам это.

Я посмотрела на коробочку. Потом на него.

— Почему?

Вопрос прозвучал, возможно, слишком прямо, но я была уже не в том состоянии, чтобы изображать воздушное создание, которое принимает подарки, не интересуясь, за что они достаются.

Эдвин слегка нахмурился.

— Завтра торжество.

— Я помню.

— Это… дополнит ваш наряд.

Он протянул коробочку. Неловко. Вот именно неловко. Не как мужчина, привыкший дарить женщинам безделушки и получать за это благодарные взгляды. Не как соблазнитель. Не как опекун, исполняющий обязанность. А как человек, который долго думал, надо ли, можно ли, прилично ли, не будет ли это неверно понято, потом всё-таки решил, что надо, и теперь сам не вполне знает, куда деваться после собственного решения.

— Лиззи, — добавил он тише, — примите. Пожалуйста.

Я взяла коробочку, и мы оба проследили, чтобы пальцы наши в этот момент не соприкоснулись.

— Благодарю вас, — сказала я.

Он опустил глаза, и мне показалось, что он сейчас скажет что-то ещё. Что-то не про торжество, не про наряд и не про пруды. Что-то опасное. Или важное. Но Эдвин, разумеется, был Эдвином. Он сделал шаг назад.

— Не задерживайтесь здесь слишком долго. Вечером становится сыро.

— Да, дя…

Я вовремя остановилась.

— Эдвин, — сказала я уже тише.

Он кивнул.

— Лиззи.

И ушёл.

В комнату я вернулась уже в сумерках. Матушка была у себя; горничная зажигала свечи, и жёлтый свет постепенно вытеснял из углов серую вечернюю тень. Я сказала, что немного промокла, ответила что-то невнятное на вопрос, не замёрзла ли, и, едва оставшись одна, села на кровать с коробочкой на коленях.

Несколько секунд я просто смотрела на неё. Тёмный бархат. Узкая лента. Разумеется, никакой записки.

Записка была бы слишком смело, слишком лично, слишком удобно для будущих компрометирующих разборов. Эдвин не был дураком. Эдвин был человеком, который даже подарок умел сделать так, чтобы формально его можно было объяснить заботой о приличном внешнем виде родственницы.

Я с нетерпением развязала ленту. Открыла крышку.

Внутри лежали перчатки. Длинные, выше локтя, изумительно белые, изумительно тонкие и гладкие, с мягким перламутровым блеском в складках. Не просто хорошие — прекрасные. Такие, какие не покупают случайно, между делом, «чтобы дополнить наряд». Такие выбирают. Смотрят на оттенок. На длину. На качество швов. Представляют, как они лягут на руку. Я осторожно коснулась их кончиками пальцев.

Я сидела на краю кровати и смотрела на эти прекраснейшие перчатки. И думала, что жизнь, конечно, издевается.

Потому что Арчибальд Хейр был разумным вариантом. Живым, умным, пригодным к браку, с деньгами, чувством юмора и опасной склонностью спорить там, где можно было просто съесть пирожок.

А Эдвин…

Эдвин был не вариантом.

Уинтерботтом-хаус проснулся рано, с самого утра слуги уже с противным громким звуком двигали мебель, перетаскивали стулья, распахивали двери. Вообщем готовились обстоятельно и так будто именинник не Эдвин, а весьма взыскательный и склонный к немедленному неодобрению Король. Впрочем, если подумать, это почти одно и то же.

Из-за этой суматохи я и не поняла, как прошло утро а потом и обед, а потом наступили долгожданные 16.00 и начали подъезжать первые кареты.

Мы вышли встречать гостей, уж не знаю зачем там была нужна лично я. Мне жутко не хотелось выходить к гостям пока портниха не привезёт исправленное платье, на прошлой примерке она криво пришла рукав. И теперь на фоне блистательных гостей я выглядела так себе, мягко говоря.

Но Эдвин попросил и пришлось согласится с именинником. Пусть засчитает за подарок от меня. Тем более я подарок не приготовила. Утром я собиралась подарить ему шарф, который сама связала. Но Матушка узнав по это чуть не лишилась чувств. Подарить мужчине личную вещь это намек самый что ни на есть откровенный. Так что извините Эдвин, без подарка.

Мы стояли на крыльце главного парадного входа, под тенью. Эдвид был строг, внимателен и торжественен. Вообщем различий с другими днями мной было не обнаружено. Одет он был тоже как всегда потрясающе. Тёмный сюртук сидел на нём безупречно, белая рубашка была ослепительно чистой, жилет застёгнут наглухо, галстук завязан так аккуратно, что на него можно было смотреть с почти религиозным уважением. Волосы зачёсаны назад, лицо спокойное, собранное, ровное, как у человека, которому сегодня предстоит не праздновать, а терпеть поздравления, гостей и собственный именинный день.

Тридцать четыре года.

Мужчина в тридцать четыре в моём мире ещё мог считать, что у него всё впереди. Эдвин в тридцать четыре выглядел так, будто уже успел устать от несправедливости мироздания, и что этот мир ему абсолютно понятен, а единственное чего он хочет — это покоя, умиротворения и … вот этого вот всего.

Матушку, разумеется, посадили у входа — Арчибальд сам притащил кресло и поставил в тень. Она села с вязанием на коленях, укрылась шалью, хотя было тепло. Потом я поправила ей подушкой за спиной, потому что ей, бедняжке, ни за что не уже не развернуться в кресле. Каждый раз, как очередная карета останавливалась у крыльца, леди Макгрегор приходилось откладывать работу, поднимать глаза, произносить несколько слов, улыбаться, слегка кивать и делать вид, что всё это нравится. Потом она неизменно вздыхала — негромко, но с такой выразительностью, что вздох этот, кажется, был слышен даже в доме.

Эдвин, всякий раз чуть поворачивал голову в её сторону, и в этом движении было что-то до смешного нелепое: она всякий раз вздыхала, он замечал, она делала вид, что не вздыхает, и всё начиналось по новой.

Меня представляли гостям. Я кланялась, улыбалась, называла своё имя, и всё это время старалась не перепутать кого-нибудь важного с кем-нибудь ещё более важным, потому что лица, когда их много, имеют досадную привычку сливаться в одно общее, любезное и трудноразличимое целое.

Фицуильям появился бодрый, раскрасневшийся и довольный собой так, словно ехал не в гости, а на собственное торжественное вступление в роль идеального жениха, и, к моему удивлению, держался на этот раз почти прилично. Он поздоровался с Эдвином, поклонился матушке, потом повернулся ко мне и сказал, прищурившись и рассматривая меня с заметным удовольствием:

— Элизабет, вы сегодня просто очаровательны. И веснушки ваши, вам чрезвычайно к лицу.

Я посмотрела на него с осторожным, но вполне искренним уважением.

— Благодарю, — сказала я. — Это, пожалуй, лучший комплимент из всех, что вы мне когда-либо делали.

Он явно остался доволен. И я, что уж тут скрывать, тоже — потому что после некоторых его прежних замечаний даже такое выглядело почти как движение в сторону культуры.

Потом приехали Кэмпбелы и Эндрю — вместе с сестрой, Кэролайн Драммонд.

Эндрю улыбался, отвечал быстро, кланялся ловко и вообще производил впечатление мальчишки, которому хотелось понравиться решительно каждому, и это желание было настолько заметно, что почти трогало. Я, правда, уже начала подозревать, что своё сердце, если дело дойдёт до выбора, всё же отдам Арчибальду — и от этой мысли мне было немного неловко, потому что Эндрю слишком старался, чтобы его вот так, мысленно, отодвигать в сторону.

Кэролайн, напротив, держалась так спокойно, словно весь дом уже был ей знаком, а присутствующие в нём люди — заранее понятыми и разобранными по местам. Она поздоровалась с матушкой, с Эдвином, со мной, и я почти сразу почувствовала то особое, не слишком приятное уважение, которое вызывают женщины, умеющие смотреть не моргая, слушать внимательно и не выдавать ни одной лишней мысли.

— Как вы, дорогая мисс Макгрегор, — Малькольм улыбался, словно праздник был у него, он подошёл к имениннику хлопнул его по плечу, потом обнял, так что после этих медвежьих объятий Эдвину пришлось поправлять шейный платок.

— Невеста! — сказал он мне и снова обратился к матушке — Живы, мисс Макгрегор?

— Куда ж я денусь, — проворчала матушка, перекидывая очередную петлю.

Потом мы все поприветствовали Маргарет, а гости прибывали и прибывали: охотники, соседи, знакомые Эдвина, какие-то местные джентльмены с важными усами и лицами людей, привыкших говорить о земле, лошадях и парламенте. Я запомнила далеко не всех; после пятого или шестого поклона человеческие имена начинают вести себя безобразно, то есть немедленно выскальзывать из памяти, как мыло из мокрых рук.

А потом появилась швея, не у главного входа, естественно. Я видела как она обходит дом, чтобы зайти с входа для слуг.

Я заметила её почти сразу и почувствовала, как у меня внутри неприятно дрогнуло. После последней примерки я всё время боялась, что платье станет ещё хуже. А тут, при таком количестве зрителей, при таком внимании, при всех этих оценивающих взглядах, платье вдруг переставало быть просто платьем и становилось чем-то куда более серьёзным — почти вопросом чести, достоинства и, если говорить совсем откровенно, возможностью не посрамить матушку Русь и род Макгрегоров.

Я поклонилась дядюшке и матушке и пошла наверх, а они, конечно, всё поняли без слов. Люди в таких домах всегда всё понимают без слов — к несчастью или к счастью, это уж как выйдет.

Наверху меня ждали горничная и портниха. Они возились со мной довольно долго, расправляя ткань, поправляя складки, проверяя, не морщит ли рукав, не отстаёт ли пояс, не съехал ли лиф, и в какой-то момент я уже почти перестала верить, что из этого вообще выйдет что-то толковое. Но потом они закончили, отступили на шаг, и я посмотрела в зеркало.

И не сразу узнала себя. Платье сидело удивительно хорошо. Даже слишком хорошо. Ткань мягко облегала фигуру, талия была подчёркнута именно так, как надо, юбка падала ровными складками, и всё вместе выглядело потрясающе. Впечатление было поразительное. Я бы сказала — почти опасное.

Лиззи — то есть я — была в этом платье вылитой Кейт Уинслет в «Титанике», только стройнее килограммов на пятнадцать, и это, пожалуй, лучшее сравнение, какое только пришло мне в голову, потому что платье действительно смогло сделать со мной что-то почти невозможное. Оно подчёркивало фигуру, но не вульгарно, а так, что хотелось ещё раз повернуться, чтобы увидеть, как ткань ложится на бёдра, как она мягко движется, как держит линию плеч, как делает талию тоньше, а осанку — вдруг более уверенной.

Потом я надела Те самые белые, длинные, до локтя, изумительно белые, которые Эдвин подарил мне накануне. И стало ещё лучше, будто весь мой вид вдруг обрёл ту самую последнюю деталь, которая превращает «хорошо» в «идеально». Я посмотрела на себя ещё раз и уже не сомневалась: если кто-то сейчас скажет, что платье мне не идёт, я смогу считать его либо слепым, либо враждебно настроенным ко всем основам здравого смысла.

Когда я спустилась вниз, холл был уже полон мужчин.

Разумеется. Именно в такие минуты судьба, по-видимому, считает своим долгом собрать в одном помещении как можно больше джентльменов, чтобы все они одновременно посмотрели в одну точку и оценили тебя в полной тишине. Я шла медленно, стараясь не сбиться на ступеньках, и чувствовала, как сердце у меня стучит не то от волнения, не то от совершенно недопустимого удовольствия, что сейчас меня увидят.

И вот это был тот самый момент, который я, пожалуй, запомню надолго, потому что всё получилось ровно так, как бывает в фильмах, когда героиня идёт по лестнице, а внизу внезапно все мужчины как по команде поднимают головы.

Фицуильям заметил меня первым.

Потом кто-то ещё.

Потом ещё один мужской оценивающий взгляд.

Но я смотрела только на Эдвина.

Только на него.

И лицо у него было такое, будто я вышла к ним совершенно голая. Не в грубом, не в оскорбительном смысле, а в том самом, где мужчина видит женщину настолько неожиданно красивой, что на секунду забывает, куда вообще смотреть и как сохранять нормальное выражение лица.

Ну да, дядюшка, я сама вижу, что хороша. Особенно в вашем платье, за которое вы заплатили. Так что теперь можете сидеть и смотреть столько, сколько хотите, потому что я, кажется, и правда выгляжу именно так, как вы надеялись.

Его взгляд задержался слишком надолго, чтобы это можно было принять за случайность. И в этот момент мне стало ясно, что платье, всё-таки удостоилось не просто одобрения, а чего-то гораздо более опасного: мужского внимания, которое не нуждается в словах.

И, честно говоря, от этого мне стало чертовски приятно.

Я спустилась вниз как королева на бал — медленно, с таким видом, который снаружи выглядел как спокойствие, хотя внутри у меня, честно говоря, всё уже вовсю нервно шевелилось.

Эндрю, стоявший у подножия лестницы, улыбался так, будто ему только что вручили главный приз, и не мог отвести взгляда. Подойти, правда, тоже не мог — приличия, родня, и воспитание.

Эдвин, как полагается хозяину, проводил меня в комнату, где уже собрались женщины. Там были Маргарет, Кэролайн, матушка и ещё две дамы, которых я не знала, но, судя по общему сходству носов и выражений лица, это тоже были какие-то родственницы Эдвина. А значит, по здешней логике, почти что и мои. Прекрасно. Я всегда мечтала расширить семью за счёт людей, которых вижу впервые в жизни.

Кэролайн сегодня выглядела особенно нарядно — ярче обычного, но всё ещё так, чтобы никто не мог упрекнуть её в измене вдовьему статусу. Бордовое платье с чёрным кружевом, веер в руках, глаза внимательные, чуть прищуренные. Она обмахивалась им с таким видом, будто не жара её одолевала, а сама необходимость присутствовать в этом обществе.

— Элизабет сегодня в самой своей лучшей форме, — сказала она, и в её тоне было ровно столько любезности, чтобы слова можно было счесть комплиментом, если очень постараться. — А значит, как раз сейчас ей и следует искать жениха. Заодно и дядюшке Эдвину будет прекрасный подарок: он наконец сможет устроить свою жизнь.

Матушка хмыкнула, не поднимая глаз.

— Вздор, — сказала она, тоже обмахиваясь веером, потому что в комнате и вправду было душно. — Эдвин сам сказал, что брак Элизабет ему совершенно не мешает. А отсутствие или наличие брака на его жизнь никак не влияет.

Вот тут веер Кэролайн замер.

Она посмотрела на меня так, будто это я лично, своими собственными руками, разрушала её жизненный план. И ведь, если подумать, план-то был её, а не мой. Я просто не спешила разубеждать. Но Кэролайн смотрела так, словно я не промолчала, а предала.

Мне стало неуютно. Не то чтобы я была обязана чувствовать себя виноватой, но под этим взглядом хотелось немедленно либо оправдаться, либо спрятаться за веером.

И тут меня вдруг кольнула мысль, от которой стало почти смешно и чуть неловко: совсем скоро Эндрю Грант, брат Кэролайн, может перестать считаться моим потенциальным женихом. Потому что пожертвовать братом ради того, чтобы освободить путь к завидному холостяку, — это одно. А пожертвовать братом ради того, чтобы ничего не произошло, — уже совсем другое. И Лиззи Макгрегор, в её расчётливых глазах, возможно, такой жертвы не стоила.

— Маргарет, может, вы сыграете? — поспешила я, слегка поёживаясь под взглядом Кэролайн и отчаянно желая перевести разговор хоть куда-нибудь, лишь бы не в сторону моего семейного статуса.

Но Маргарет даже не успела открыть крышку рояля, как нас позвали в общий зал.

Если честно, я понятия не имела, как вообще проходят дни рождения в этом веке. Теперь вот узнала. Почти как ужин, только с большим количеством кружев, драгоценностей и людей, которые делают вид, будто им ужасно интересно, кто с кем сидит рядом.

Разница, по сути, минимальная: смех чуть громче, блеск камней ярче, а разговоры — ещё осторожнее.

Кормят вкусно — и на том спасибо, подумала я, устраиваясь за столом и стараясь не слишком демонстративно оглядываться по сторонам. Всё-таки различия с моим временем были разительными. Никаких тебе поцелуев именинников в щёку, никаких восторженных тостов под ор и смех, никаких внезапных танцев посреди всего этого хаоса. Хотя, возможно, мы до этого просто не дошли.

На саратовскую свадьбу это тоже было не похоже. Впрочем, с саратовскими свадьбами мало что сравнится, разве что свадьбы из “Игры престолов”.

В общем, мы долго — очень долго — ели, разговаривали скупо и сдержанно, сидя своим женским кружком в правом углу стола. У мужчин беседа, кажется, шла живее, но и они, конечно, не позволяли себе всего того, что потом, наверняка, позволят за закрытыми дверями библиотеки — с сигарами, картами и отсутствием женщин, которые могли бы всё это слушать.

Так что мне оставалось только сидеть, кивать в нужных местах и делать вид, что я не считаю минуты.

Скучно было, вероятно, только мне — человеку, знающему, что такое настоящее веселье, а не вот это вот всё. Но потом, слава всем святым и, возможно, случайным благословениям, объявили танцы.

И вот тут я оживилась.

Свой день рождения Эдвин возненавидел почти сразу.

Во-первых — люди. Слишком много людей. Он не то чтобы избегал общества, нет; он вполне мог поддержать разговор, выслушать, ответить, даже пошутить, если того требовали обстоятельства. Но когда гостей становилось больше десяти, все голоса сливались в один непрерывный гул. Невозможно по-настоящему поговорить, можно только улыбаться, кивать и ждать, пока всё это закончится.

Но он терпел. Это для Лиззи, думал он, стоя у камина и наблюдая, как слуги расставляют последние приборы. Это всё для Лиззи.

Для Элизабет, — поправил он себя, слегка тряхнув головой, словно пытаясь вытряхнуть из неё это домашнее, слишком тёплое имя. Возможно, сегодня она встретит достойного человека. Возможно, именно сегодня всё решится.

Хотя — и вот тут Эдвин стиснул зубы, ощутив знакомую тяжесть где-то под рёбрами — Арчибальд ведь уже был здесь. Его давний знакомый, его друг. Человек с безупречной репутацией, приятной наружностью, подходящим возрастом и состоянием, позволяющим не думать о деньгах вовсе. Он идеально подходил бы Лиз… Элизабет. Идеально. Если не считать того нелепого спора на пикнике, когда Арчибальд погорячился и наговорил лишнего, — но кто не горячится время от времени?

Всё в нём было правильно. Всё подходило. Но сознание Эдвина, упрямое и своевольное, отказывалось это принимать. Оно словно скользило мимо Арчибальда, не желая останавливаться на нём как на возможном женихе для Элизабет. Не то чтобы Эдвин находил в друге какой-то изъян — нет, он просто не мог заставить себя обрадоваться такому исходу.

А отчего — он знал. Где-то очень глубоко, в той части души, куда он старался не заглядывать без крайней необходимости, ответ лежал давно, тихий и неподвижный, как камень на дне реки.

Он полюбил её.

Как это вышло, Эдвин и сам не мог объяснить. Ему казалось иногда, что это случилось сразу — там, на крыльце его дома, когда он вышел встречать их экипаж и она подняла на него глаза. Что-то мелькнуло тогда в её взгляде — не кокетство, не робость, а что-то совсем другое, живое и незнакомое, от чего у него на мгновение перехватило дыхание.

Вздор, разумеется. Полнейший вздор. Он не юнец, чтобы влюбляться от одного взгляда. Конечно нет. Но он признавал: именно тогда она его заинтересовала. А почему не интересовала все предыдущие годы, — этого он объяснить не мог. Словно что-то изменилось в ней самой. Или в нём. Или во всём сразу.

За ужином Эдвин сидел во главе стола, принимая поздравления с выражением сдержанной благодарности. Ему говорили что-то о делах, о политике, о новом законопроекте в парламенте. Кто-то упомянул охоту. Кто-то — урожай. В тарелке перед ним остывал кален скинк — густой, наваристый суп из копчёной пикши, который повар готовил специально для него каждый год, зная, что хозяин предпочитает его любым изысканным блюдам.

Но он едва притронулся к тарелке, потому что смотрел на неё.

С того момента, как она спустилась по лестнице, он, кажется, не мог смотреть ни на что другое. На её светящееся лицо, на задорные кудряшки, выбивающиеся из причёски, на яркие, живые глаза. Лицо её было одновременно беззаботным — витающим где-то в своих мыслях — и необычайно подвижным, потому что Лиззи то и дело улыбалась чему-то своему, какой-то внутренней шутке, понятной только ей. Это было так мило. Так непохоже на остальных женщин за этим столом, с их выверенными улыбками и осторожными взглядами.

А потом были танцы.

Он танцевал с ней — одну фигуру, может быть две, — и всё это время чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, горячее, совершенно ему не свойственное. Ревность. Он ревновал. Ревновал её к каждому мужчине, которому доставалась её рука в танце, к каждому, кто заставлял её улыбнуться, к каждому, кто стоял к ней ближе, чем следовало. Это было унизительно, недостойно и абсолютно неконтролируемо.

После танцев объявили перерыв. Дамы разошлись по своим комнатам, мужчины потянулись на балкон — курить, говорить ни о чём, наслаждаться прохладой. Эдвин, воспользовавшись паузой, вышел на балкон. Ему нужен был воздух. Ему нужно было хоть на минуту перестать смотреть на неё и вспомнить, кто он такой и что он себе обещал.

На балконе обнаружился Арчибальд — тот стоял, привалившись плечом к колонне, и неторопливо курил сигару, выпуская дым в вечерний воздух.

Эдвин помолчал, глядя в темноту сада. Потом сдержанно заговорил, тщательно подбирая слова:

— Арчибальд, возможно, это покажется поспешным вопросом. И слишком личным. Но я предпочту ясность. Моя племянница, Элизабет. Как вы её находите?

Арчибальд затянулся, не торопясь с ответом. Выпустил кольцо дыма, проследил за ним взглядом и только потом повернулся к Эдвину, чуть прищурившись:

— Она мила, Эдвин. Милая девушка. Но ты ведь спрашиваешь меня не об этом, — добавил он, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Ты спрашиваешь, не желаю ли я попросить у её матушки руки.

Эдвин осторожно кивнул, не отводя взгляда. Арчибальд усмехнулся шире, покрутил сигару в пальцах, разглядывая тлеющий кончик так, будто именно там содержался ответ на все вопросы.

— Скажем так… милых девушек предостаточно.

Эдвин нахмурился. Лиззи не была «просто милой девушкой». Она не была кокеткой, пустышкой, одной из многих. Но он промолчал, сжав челюсть и позволив Арчибальду договорить.

— Она из хорошей семьи, — продолжал тот, — и это всё ещё имеет значение в наше время. Но…

— Но? — переспросил Эдвин, чувствуя, как внутри начинает подниматься что-то неприятное.

— Капитализм, дорогой Эдвин. Индустриализация. Эпоха перемен. Хорошая фамилия — это не всё. Это может быть полезно, безусловно. Но этого недостаточно.

— К чему ты клонишь? — Эдвин помрачнел ещё сильнее, скрестив руки на груди.

— Они бедны. У них долги.

— У них нет долгов, — перебил Эдвин, и голос его прозвучал жёстче, чем он рассчитывал. — Их дела идут не лучшим образом, это правда. Но они живут честно и просто. Без долгов.

— Да, — Арчибальд кивнул, затушив сигару о перила с ленивой небрежностью. — В том числе благодаря твоей помощи.

Он дружески похлопал Эдвина по плечу, как будто речь шла о пустяке.

— Вот если бы, допустим, дядя, который так переживает о судьбе племянницы, добавил ей наследство…

Эдвин молчал. Он, разумеется, помог бы со свадьбой, с расходами, с чем угодно, но Арчибальд говорил не об этом. Арчибальд говорил так, словно торговался за лошадь на ярмарке, прицениваясь и прикидывая, стоит ли вложение того.

— Ты не нуждаешься в деньгах, Арчибальд, — сказал Эдвин тихо. — Ты можешь жениться на ком угодно.

— Могу, — согласился тот легко. — И ты — мой друг. Но…

— Я не обсуждаю причины, по которым моя личная жизнь устроена так, как устроена, — отрезал Эдвин.

— Красивых и бедных девушек слишком много, — Арчибальд пожал плечами, глядя в сад. — Я могу взять любую, если рассуждать здраво.

Эдвин выпрямился, стиснув зубы так, что заныли скулы. Ему стоило огромных усилий не наговорить лишнего. Его друг — человек, которого он знал много лет, которому доверял, — только что низвёл Элизабет, эту девушку с чудесным воспитанием, со светлой душой, с живым умом и безупречными манерами, до… товара. До строчки в бухгалтерской книге.

Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то, о чём наверняка пожалел бы потом, но в этот момент краем глаза заметил движение внизу, в саду. Кто-то торопливо, почти бегом шёл по дорожке в сторону беседки.

Эндрю. Кажется, заблудился.

— Прости, — сказал Эдвин коротко, уже отступая от перил. — Мне нужно выйти.

И, не дожидаясь ответа, быстро спустился по ступеням в сад.

Разговор оставил во душе привкус чего-то неприятного, и Эдвин хотел только одного — чтобы этот вечер поскорее закончился.

В это время суток сад уже был темным. Фонари вдоль главной аллеи горели тускло, бросая на гравий неровные жёлтые пятна, а дальше, за живой изгородью, начиналась уже настоящая ночь.

Эндрю торопливо шёл впереди, чуть сутулясь, засунув руки в карманы сюртука. Его силуэт мелькал между кустами, то появляясь в свете фонаря, то снова исчезая. Шёл он к беседке, что стояла в дальнем конце сада, увитая плющом и почти невидимая в темноте.

Эдвин нахмурился, замедлив шаг.

Зачем Эндрю идёт туда? Мальчишка выглядел взволнованным ещё за ужином — краснел, отводил глаза, ронял приборы. Эдвин списывал это на юношескую неловкость, на неумение держаться в большом обществе. Но сейчас, глядя на его спину, на эту целеустремлённую, почти отчаянную походку, Эдвин вдруг подумал — нет, не подумал даже, а почувствовал, как холодная, неприятная догадка шевельнулась ледяной змеей под рёбрами.

Они назначили друг другу встречу. Элизабет и Эндрю. Тайно. В саду. Пока все остальные пьют шерри и обсуждают политику.

Мысль была настолько простой и настолько невыносимой, что Эдвин на мгновение остановился, сжав кулаки. Он заставил себя идти дальше, спокойно, как подобает хозяину дома, который просто вышел подышать воздухом и случайно забрёл в эту часть сада.

Беседка показалась из-за поворота и в этом Эдвин увидел две фигуры.

Элизабет — в своём вечернем платье, с наспех накинутой шалью, которая сползала с одного плеча. И рядом с ней — не Эндрю.

Фицуильям. Эдвин остановился. Мир вокруг на секунду замер, и всё — звуки, запахи, движение ветра — повисло в неподвижности.

Он подошёл к беседке спокойно, не повышая голоса, не ускоряя шага.

— Мисс Макгрегор, — произнёс он ровно, глядя на Элизабет и стараясь, чтобы голос звучал так же, как всегда — сдержанно, чуть отстранённо. — Становится прохладно. Вернитесь в дом.

Она посмотрела на него — одно мгновение, не больше — и в этом взгляде было столько всего: стыд, облегчение, страх, — что Эдвин едва удержался, чтобы не отвести глаза первым. Но удержался. И она, подхватив шаль обеими руками, быстро, почти бегом, вышла из беседки.

Эдвин проводил её взглядом, убедившись, что она идёт к дому, а не куда-то ещё в эту проклятую темноту. Потом повернулся к Эндрю, который стоял чуть поодаль, у входа в беседку, бледный и растерянный, с выражением человека, увидевшего то, чего видеть не хотел.

— Эндрю, — Эдвин положил ему руку на плечо, коротко, по-мужски, без лишних слов. — Идите в дом. Здесь холодно.

Мальчик — а он всё ещё был мальчиком, несмотря на свои двадцать с лишним лет — кивнул, не глядя Эдвину в глаза, и пошёл обратно по дорожке, загребая гравий носками ботинок.

Эдвин остался. Фицуильям стоял в беседке, выпрямившись, сложив руки за спиной — в позе человека, который считает себя оскорблённым.

— Эдвин, — начал он, и в голосе его послышалась обида, — меня, кажется, неправильно поняли.

Эдвин посмотрел на него, не мигая. Потом произнёс очень тихо, очень вежливо, с той особенной вежливостью, которая у него всегда означала, что разговор окончен:

— Я распоряжусь, чтобы вашу карету подали.

— Но послушайте…

— Карету подадут через четверть часа, — повторил Эдвин, уже отворачиваясь. — Доброй ночи, Фицуильям.

И пошёл к дому, не оглядываясь, чувствуя спиной чужой взгляд и не находя в себе ни сил, ни желания что-либо объяснять.

Остаток вечера прошёл ужасно.

Эдвин вернулся в залу, где ещё играла музыка и ещё смеялись гости, и попытался вести себя как обычно — улыбаться, кивать, благодарить за поздравления. Но всё это давалось ему с таким трудом, словно он двигался под водой, и каждый жест, каждое слово требовали усилия, на которое у него уже не оставалось сил.

Он не понимал, что произошло. Вернее — понимал слишком хорошо и одновременно не понимал ничего. Элизабет была в беседке с Фицуильямом. Ночью. Одна. Тайно. Неужели она предпочла этого вдовца — немолодого, скучного, с его оценивающим взглядом и манерой говорить о женщинах так, будто они — породистые кобылы на выставке? Неужели она сама пришла к нему? Неужели…

Но её глаза. Её испуганные глаза.

Эдвин тряхнул головой, отгоняя мысль. Он не знал, чему верить — тому, что видел, или тому, что чувствовал.

Он пытался не допустить слухов. Отвлекал внимание, переводил разговоры, следил, чтобы никто из слуг не болтал лишнего. Но это было всё равно что удерживать воду ладонями — она просачивалась сквозь пальцы, утекала, растекалась по всем углам. К концу вечера, когда последние гости допивали бренди в курительной, Эдвин уже видел по их лицам: все знали. Элизабет Макгрегор тайно встречалась с вдовцом в саду. На дне рождения собственного дядюшки. Какой скандал. Какая неосторожность. Какая жалость — такая милая девушка.

Он прощался с гостями рассеянно, пожимая руки и не запоминая лиц. Арчибальд уехал последним. Его карета уже стояла у крыльца, лошади нетерпеливо переступали копытами по гравию, и кучер, кутаясь в плащ, поглядывал на небо, где собирались тяжёлые тучи. Арчибальд задержался на пороге, натягивая перчатки, и, обернувшись к Эдвину, произнёс негромко, с той же ленивой усмешкой:

— Если надумаешь — напиши. Сторгуемся.

Эдвин кивнул. Просто кивнул, по инерции, не вкладывая в этот жест ничего, кроме желания, чтобы все наконец уехали и оставили его в покое.

Дверь закрылась. Карета тронулась. Стук копыт по подъездной аллее становился всё тише, пока не растворился в ночи окончательно.

Эдвин поднялся к себе.

Камердинер предложил помочь раздеться — Эдвин отослал его одним движением руки. Снял сюртук сам, бросил на спинку кресла, не заботясь о складках. Развязал шейный платок, стянул его медленно, как будто даже это простое действие требовало усилий. Сел в кресло у камина и замер.

Огонь в камине догорал. Угли тлели красным, иногда вспыхивая и снова угасая, и по стенам кабинета ползли длинные тени. На столике рядом стоял нетронутый бокал виски — кто-то из слуг позаботился, — но Эдвин не притронулся к нему. Просто сидел, глядя в огонь, и думал.

Вернее пытался не думать. И не мог.

Её лицо. Её испуганные глаза. Её сбившаяся шаль. И Фицуильям рядом — самодовольный, уверенный в своём праве.

Эдвин просидел так долго — может быть, час, может быть, два. За окном ветер усилился, и ветви старого вяза скребли по стеклу.

Потом он всё-таки встал, разделся и лёг. Но сон не шёл долго — только под утро, когда за окном начало сереть и первые птицы завозились в кронах, Эдвин наконец провалился в тяжёлое, неглубокое забытьё.

Проснулся рано, несмотря на позднюю ночь. Серый свет сочился сквозь шторы, ложась на пол бледными полосами. За окном моросил мелкий дождь — тот самый шотландский дождь, который не льёт, а висит в воздухе, пропитывая всё вокруг сыростью и тоской.

На место ночного потрясения пришло другое чувство — привычное, знакомое, почти родное. Разочарование.

Он встал, умылся холодной водой из кувшина на умывальнике.

Оделся сам, без камердинера. Выбрал тёмно-серый сюртук из тонкой шерсти. Белую рубашку с высоким воротником. Жилет цвета старого серебра, застёгнутый на все пуговицы.

Эдвин стоял у зеркала, застёгивая запонки, когда в дверь постучали.

— Что ещё? — спросил он раздражённо, не оборачиваясь. Голос прозвучал резче, чем он рассчитывал, но Эдвин не стал себя поправлять. Он ожидал камердинера с завтраком, или экономку с каким-нибудь хозяйственным вопросом, или, в худшем случае, матушку Элизабет с очередной порцией светских любезностей.

— Эдвин, — раздался голос из-за двери. — Мне нужно с вами объясниться.

Элизабет. Он замер, не донеся запонку до манжета. Пальцы дрогнули и он сжал их, заставляя руку успокоиться.

— Не сейчас, — ответил он строго, глядя на своё отражение в зеркале. Лицо было спокойным. Хорошо. Пусть остаётся таким.

Тишина за дверью. Потом снова раздался стук. Настойчивый, упрямый, как она сама.

«Глупая, настырная рыжая девчонка», — подумал Эдвин, и в этой мысли было столько всего — и злость, и нежность, и усталость, — что он сам не смог бы разобрать, чего больше.

Он подошёл к двери и резко дёрнул ручку. Элизабет стояла в коридоре в сером простом платье. Волосы собраны наспех, без обычной тщательности, и одна прядь — та самая, непослушная — снова выбилась и лежала на виске. Лицо было бледным, но подбородок поднят, и в глазах — не страх, нет. Решимость.

Эдвин прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. Молчал. Ждал.

— Я отписался Эндрю Гранту, — сказал он наконец, когда молчание стало невыносимым. — Принёс извинения от вашего имени и написал, что вы встретились в беседке по ошибке. Случайно оказались в одном месте. Он молод и наивен — он поверит.

Элизабет смотрела на него, не мигая. Потом медленно покачала головой.

— Я не пришла туда случайно, Эдвин.

Он почувствовал, как что-то внутри больно сжалось.

— Я пришла туда, потому что получила записку, — продолжала она, и голос её звучал твёрдо, хотя Эдвин видел, как дрожат её пальцы, сцепленные перед собой. — Записку без подписи. И я пришла, потому что думала…

Она запнулась. Сглотнула. И договорила:

— Потому что думала, что эту записку прислали вы.

Эдвин не двинулся, не изменился в лице. Только смотрел на неё — сверху вниз, потому что она была ниже его на целую голову, — и пытался уложить услышанное в какую-то понятную форму.

Он не успел ничего сказать, она заговорила снова, вздёрнув подбородок ещё выше, гордо, почти вызывающе, хотя глаза её уже краснели.

— И по правде сказать, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза, — если вы уж разочаровались во мне, то разочаровывайтесь до конца.

Пауза. Короткий вдох.

— Я пришла, потому что мне нравится ваша поднятая левая бровь. Я нахожу это привлекательным.

Эдвин нахмурился. Непроизвольно.

— И ещё, — она не останавливалась, словно боялась, что если замолчит хоть на секунду, то уже не сможет продолжить, — ещё я считаю, что вы красиво улыбаетесь. Хоть и делаете это возмутительно редко.

Она коротко выдохнула и добавила последнее, самое главное, глядя на него:

— А ещё, Эдвин… вы мне нравитесь. Как мужчина.

Она произнесла это и выдохнула. Потом быстро развернулась, не дожидаясь ответа, не давая ему времени, и пошла по коридору прочь, и её шаги стучали по паркету всё тише и тише, пока не стихли совсем.

Эдвин стоял в дверях. Рука с незастёгнутой запонкой висела вдоль тела.

Он простоял так минут десять. Может быть, дольше.

Потом Эдвин вернулся к зеркалу. Медленно, сосредоточенно застегнул запонку — пальцы слушались не сразу, и он позволил себе усмехнуться этому, коротко и горько. Повязал шейный платок. Одёрнул жилет. Провёл ладонью по волосам.

В зеркале на него смотрел человек, принявший решение.

Он вышел из комнаты, прошёл по коридору — мимо портретов предков, мимо высоких окон, за которыми всё ещё моросил дождь, мимо вазы с увядающими астрами на консольном столике — и остановился перед дверью гостевых покоев, где разместили семейство Макгрегор.

Постучал.

Дверь открыла горничная, присела в реверансе, отступила. За ней, в светлой комнате с высокими потолками и бледно-голубыми обоями, сидели леди Эмма у окна с вязанием на коленях и Элизабет — на диване, с книгой.

Элизабет подняла на него глаза и Эдвин увидел в них всё: и страх, и надежду, и ту же решимость, что была десять минут назад у его двери.

— Лиззи, — сказал он, и впервые не стал поправлять себя. — Оставь нас. Мне нужно переговорить с леди Эммой.

Она встала, неловко уронив книгу на диван и вышла, не сказав ни слова.

Эдвин повернулся к леди Эмме. Он решил для себя всё. Совершенно. Абсолютно. Бесповоротно. Он пришёл просить руки Лиззи.

Ну вот и всё, — подумала я, прикрывая за собой дверь нашей с матушкой спальни и стараясь не встретиться с ней взглядом, потому что взгляд у матушки был такой, что им можно было бы зажигать камины без всякой растопки.

Я прошла к дивану, чувствуя этот взгляд спиной, лопатками, затылком, всеми возможными местами, какими только можно ощущать чужое осуждение, и опустилась на диван.

Потом схватила первую попавшуюся книгу — даже не посмотрев, что это, — раскрыла её и сделала вид, что читаю.

Минуты через две я с удивлением обнаружила, что держу её вверх ногами.

Впрочем, какая разница. Я ведь всё равно не читала. Я просто сидела, уткнувшись в страницы, и ждала. Чего ждала — сама толком не понимала. Может быть, того, что матушка наконец вздохнёт. Может быть, того, что не вздохнёт. Может быть, того, что в дверь постучат — хотя, если честно, на это я надеялась меньше всего, потому что после вчерашнего я уже почти убедилась: стучать ко мне теперь будут разве что с прошением переехать в монастырь.

Потому что после вчерашнего, надо полагать, уже пол Шотландии знает, что Элизабет Макгрегор, пока у дядюшки шли именины и пока приличные дамы обмахивались веерами и обсуждали погоду, бегала в беседку. К вдовцу. К тому самому, который оценивал размер моего таза в первое же знакомство, чтоб ему икалось.

И я была почти уверена, что к утру история уже обросла подробностями: что мы целовались, что я на него вешалась, что снимала перчатки, что я охотница за деньгами — потому что иначе как объяснить, что приличная девушка из приличной семьи вдруг ни с того ни с сего побежала в темноту к мужчине.

Откуда я это знала? Да очень просто. Информация ведь не передаётся напрямую — она идёт от человека к человеку, от уха к уху, обрастая по дороге деталями, как днище корабля ракушками.

И к концу пути от изначального «мисс Макгрегор оказалась в беседке» остаётся уже что-то вроде «мисс Макгрегор устроила оргию в кустах». Это закон. Я бы даже сказала — закон сохранения сплетен: количество слухов в системе всегда возрастает.

Из матушки вырвался глубокий, протяжный вздох.

«Только не начинай», — мысленно взмолилась я, не отрывая глаз от перевёрнутой страницы.

Потому что вчера вечером она уже начинала. И продолжала. И не заканчивала, кажется, часа полтора, пока я лежала в постели, делая вид, что сплю, и пока она с кряхтением укладывалась в свою кровать, скрипя пружинами и проклиная, кажется, всех Макгрегоров оптом — от прадеда и до меня включительно.

Делать вид, что я сплю, было совершенно бесполезно. Матушка раскусила меня за минуту. И, убедившись, что аудитория не дремлет, она приступила к долгой, нудной и страшно подробной отповеди, в которой я последовательно была названа: неблагоразумной, легкомысленной, опрометчивой, невнимательной к собственной репутации, неблагодарной по отношению к дядюшке, а под конец — что меня особенно укололо — юной и глупой.

Со вторым, надо признать, я готова была согласиться. Потому что я и в самом деле повела себя глупо.

А вот с первым — извините. С первым я согласиться никак не могла. Потому что мне, на минуточку, уже как тридцать три. То есть Лиззи, в чьём теле я с переменным успехом живу, разумеется, двадцать, и для девятнадцатого века это, видимо, действительно нежный девичий возраст. Но я-то знаю правду.

Матушка снова вздохнула. И, надо сказать, она ведь даже не подозревала, насколько её отповедь устарела.

Потому что пока она ворочалась и качала головой, и пока я делала вид, что слушаю и раскаиваюсь, я уже успела не только сходить на кухню — сообщить, что завтрак мы будем брать в комнате, — но и заглянуть кое-куда ещё.

В спальню к дядюшке, например. Одна. Утром. Без сопровождения. В простом утреннем платье и с наспех собранными волосами.

Если бы матушка узнала, она бы, я думаю, всё-таки лишилась чувств и мне бы пришлось бегать за нюхательной солью.

Зачем я это сделала — сама толком объяснить не могу. То есть могу, конечно, попытаться, но получится не очень убедительно. Возможно, это какая-то моя глубинная саратовская привычка: сгорел сарай — гори и хата.

Если уж позориться, то позориться до конца, не размениваясь по мелочам. А если уж совсем честно, без литературных красивостей, то — пусть знает. Пусть теперь, после всего, после своего ледяного «мисс Макгрегор, становится прохладно», после своей каменной спины, после всех этих многозначительных взглядов и фраз вроде «вы мне симпатичны как женщина», после своей идеально прямой левой брови и идеально подвязанного шейного платка — пусть теперь хоть немного почувствует себя виноватым. Пусть возьмёт на себя хоть кусочек ответственности за мой позор.

Я перевернула страницу. Бессмысленно, разумеется — я ведь по-прежнему не читала.

Матушка как раз раскрыла рот, чтобы начать вздох номер три (а может, и сразу перейти к словесной части), как вдруг в дверь постучали.

Я подскочила, так, что книга чуть не выскользнула из рук. Матушка нахмурилась, посмотрела на дверь, потом на меня, потом снова на дверь, и в её взгляде ясно читалось: ну, что ещё?

Горничная пошла открывать. Я уткнулась в книгу так, словно от неё зависела моя жизнь. И, кажется, наконец-то правильным концом вверх.

Вошёл он. В сером сюртуке, застёгнутом на все пуговицы, с шейным платком, повязанным с педантичной аккуратностью. Лицо как всегда спокойное и собранное.

Эдвин поклонился матушке. Матушка поклонилась в ответ, насколько это возможно из положения сидя в кресле, и тут же бросила в мою сторону взгляд, в котором читалось одновременно: «что он тут делает», «веди себя прилично» и «не вздумай ничего сказать».

— Лиззи, — произнёс Эдвин ровно, не глядя на меня прямо, но и не избегая взгляда. — Оставь нас. Мне нужно переговорить с леди Эммой.

Лиззи. Не «Элизабет». Не «мисс Макгрегор». Лиззи.

Я встала. Очень аккуратно. С таким каменным лицом, на какое только была способна в данных обстоятельствах. Книгу положила на диван и прошла мимо матушки, мимо Эдвина, не глядя ни на того, ни на другую, и вышла из комнаты с видом женщины, которой совершенно безразлично, о чём там сейчас будут разговаривать.

Дверь закрылась за моей спиной и я, прислонившись к стене коридора, выдохнула.

Чтобы отвлечься хоть чем-нибудь, я принялась ходить по коридору взад-вперёд. Дверь наконец открылась.

Эдвин вышел минут через пять, не глядя в мою сторону, спина у него была прямая. Прямее, чем была раньше. Если такое вообще возможно. Он развернулся и медленно ушел.

Вернулась к матушке. Села на диван. Взяла книгу — на этот раз постаралась взять правильным концом вверх, что, учитывая моё состояние, было уже маленьким достижением. Раскрыла, и, уставившись в страницу, стала ждать.

Матушка вязала. Перекидывала петли — раз, два, раз, два, — что-то едва слышно шептала себе под нос, не то считая, не то молясь, не то проклиная всё на свете. Ни одного слова в мою сторону. Ни одного взгляда.

Я выдержала, по моим внутренним подсчётам, минуты три. Может быть, четыре. Это, по-моему, был мой личный рекорд по терпению, и я даже мысленно собой возгордилась.

— О чём с вами говорил дядюшка Эдвин? — спросила я лёгким, почти светским тоном, как будто меня это интересовало примерно так же, как погода в Эдинбурге на следующей неделе.

Хотя внутри меня в этот момент, между прочим, всё уже распирало от любопытства настолько, что я была близка к тому, чтобы лопнуть тут же, на диване, и оставить матушке только пятна на обивке.

— Представляешь, — сказала матушка ровно тем же светским тоном, не отрывая глаз от вязания, — он попросил твоей руки.

Сердце у меня загрохотало в ушах. Я даже на секунду испугалась, что матушка его услышит. Книгу я зачем-то прижала к коленям — видимо, на случай, если сердце надумает выпрыгнуть через корсаж.

— И что вы ответили? — спросила я аккуратно.

Матушка подняла на меня глаза.

— Конечно, я отказала.

И вот тут надо остановиться.

Потому что сказала она это таким тоном, с такой интонацией, с таким растянутым, почти оперным «конее-е-ечно», что у меня в первую секунду буквально отнялась речь. Это «конечно» взлетело куда-то под потолок, повисело там, развернулось во всём своём великолепии и опустилось обратно в комнату с явным намёком: ты, дочка, что, совсем дурочка? За кого ты меня принимаешь? Я ведь твоя мать, я тебя растила, я тебе сопли вытирала, а ты думаешь, что я возьму и так сразу соглашусь?

Я и не знала, что леди Эмма умеет так. Высоко. Длинно. С характером. С внутренним достоинством оскорблённой королевы. Если бы это происходило в опере, я бы аплодировала, но это происходило в нашей с ней спальне, и аплодировать мне не хотелось совершенно.

— Ма… — только и выдавила я. — Но…

— Я думаю, он это делает, чтобы спасти твою репутацию, — отрезала она, снова возвращаясь к петлям так спокойно, будто только что не разбила мне жизнь, а сообщила, что на ужин будет рыба.

Ну и чудесно, подумала я. Прекрасно. Восхитительно. Хоть так. Хоть из чувства долга, хоть из жалости, хоть от скуки, хоть из тоски по разнообразию — да хоть из чего, мне в этот момент было абсолютно всё равно, потому что когда мужчина, который тебе нравится, идёт просить твоей руки, — даже если он идёт из соображений «надо так надо», — это, согласитесь, лучше, чем если бы он не пошёл вовсе.

— Представь, что люди скажут, — добавила матушка.

Да много чего они скажут. И о вдовце скажут, и о беседке скажут, и о платье моём что-нибудь скажут, и о матушкиной шали скажут — потому что языкам, как известно, лишь бы работать, а уж по какому поводу — дело двенадцатое. Но скажут это всё, как обычно, за спиной. Так что какая, в общем-то, разница, подумала я, но вслух, разумеется, не сказала.

— Нет, Лиззи. Категорически нет.

Я закрыла глаза.

— Я… — начала я, и голос мой предательски дрогнул на этом коротеньком местоимении, как будто оно весило тонну. — Мне нравится Эдвин.

Спицы у неё остановились, петля так и осталась не взятой, и в наступившей тишине я отчётливо услышала, как она прошептала что-то про господа. Не молитвенно, не благоговейно — скорее в том смысле, в котором русские люди в моём веке говорят «господи, ну за что мне это».

Потом она глубоко вздохнула и сказала ровно одно слово:

— Уезжаем.

Точнее, не одно, а почти одно: «Надо уезжать. Мы загостились». Но смысл был именно такой.

В этот самый момент, как по сценарию, в дверь постучала горничная и внесла поднос с завтраком, повисла пауза, — и я решила, что разговаривать с голодной женщиной о судьбоносных вопросах нет никакого смысла. Поэтому я молча взялась за чай.

К обеду мы не вышли. К ужину не появился Эдвин.

И вот это, надо сказать, оказалось чрезвычайно по-шотландски. Чрезвычайно. То есть когда что-то случается — что-то важное, тревожное, требующее разговора, — все обитатели этого прекрасного дома немедленно расходятся по своим комнатам и старательно избегают встречаться друг с другом, чтобы, не дай бог, не наговорить лишнего. Видимо, такова местная стратегия: если переждать молча достаточно долго, проблема либо рассосётся сама, либо вообще выяснится, что её и не было.

У нас в Саратове это называлось «обиделись и сидим». Только у нас обычно ещё и хлопали дверями, а тут — нет, тут культурно. Молча. С достоинством. С прямыми спинами.

И вот мы легли спать. Вот тут-то я и решила, что хватит.

Накануне ночью отповедь читала она. Сегодня ночью читать буду я. И в этом, я считаю, не было ничего обидного — это был просто справедливый обмен. Поэтому, как только матушка устроилась в своей кровати и со значительным кряхтением положила руки поверх одеяла, я приступила.

Я говорила долго. С чувством. С аргументами. С разъяснениями. Я объясняла, что Эдвин — отличная партия, что у него поместье, что он состоятелен, что он умён, что он не пьёт, не играет, не бьёт собак и не имеет, насколько мне известно, незаконнорождённых детей по всем графствам — а это, согласитесь, в нынешние времена уже достижение. Я говорила, что он мне симпатичен. Что я ему, кажется, тоже симпатична. Что мы подходим друг другу, потому что — ну, потому что подходим, и это, на мой взгляд, было прекрасным аргументом, хоть матушку, по-моему, и не убедило.

Леди Эмма слушала и упрямо молчала. Иногда она вздыхала. Иногда хмыкала. Иногда поджимала губы — я не видела этого в темноте, но я знала, что она их поджимает.

И вот когда аргументы у меня кончились — все, до единого, — я зашла с последнего.

— Матушка, — сказала я тихо, — вы любили своего мужа?

Она дёрнулась под одеялом. Едва заметно.

— Подождите, — быстро добавила я, не давая ей ответить. — Не отвечайте. Если да — то вы поймёте, как важно быть в браке с мужчиной, который нравится. А если нет — то поймёте вдвойне.

И на этой вот ноте мы и уснули. Точнее, заснула, скорее всего, я. А что делала матушка дальше — вздыхала ли, плакала ли, вспоминала ли своего покойного супруга, — я не знаю. Она мне так ничего и не ответила. Ни в ту ночь, ни на следующее утро, ни через день. И, по-моему, это было самым красноречивым ответом из всех возможных.

А потом служанки начали собирать чемоданы.

Мне было грустно уезжать из Уинтерботтом-хауса. Я ведь так и не успела толком пожить в нём, толком освоиться, толком запомнить, какие розы растут под окном библиотеки и в какой комнате по утрам особенно красиво ложится свет. А теперь, выходит, и не запомню. Прощай, дядюшкин дом. Прощай, прямая спина. Прощай, левая бровь.

Я надела шаль и пошла гулять в сад. День был ветреный и сырой, холод забирался под одежду не сразу, а исподволь, начиная с лопаток. Но даже так — хороший день. Я шла по дорожке, смотрела на ветки, на серое небо, на чёрную влажную землю и думала, что, в общем-то, я неплохо здесь пожила. Можно сказать, удачно опозорилась.

И в этот момент я услышала карету. Колёса прошуршали по гравию, лошади фыркнули. Я подобрала подол и пошла к дому, поглядывая на подъездную аллею, и успела увидеть только спину выскакивающего из кареты мужчины, прежде чем он влетел в дверь.

Я вошла следом. В холле стоял Эндрю Грант.

Без шляпы. Без перчаток. С растрёпанными волосами, которые ветер уложил в каком-то совершенно нелепом порядке, с лицом красным то ли от ветра, то ли от волнения, то ли — и это, я думаю, было ближе к истине — от обоих обстоятельств сразу. Он увидел меня, бросился ко мне, схватил за обе руки — за обе, представьте себе, как будто мы с ним договорились о таком приветствии заранее, — и выпалил:

— Где леди Эмма?

— У себя… — только и успела сказать я.

И он, не дослушав, не выпустив толком моих рук, не объяснив ровным счётом ничего, кинулся к лестнице и побежал наверх через две ступеньки, как мальчишка. На середине лестницы он обернулся, перегнулся через перила и крикнул мне сверху, на весь холл, со всей возможной решимостью:

— Я женюсь! Я намерен просить вашей руки!

И исчез за поворотом.

Я застыла. Что вообще сейчас произошло?

Это всё ничего не значит, говорила я себе. Матушка ему откажет. Матушка вообще всем подряд сейчас отказывает, у неё, кажется, открылся сезон отказов, у неё план по отказам на месяц перевыполнен. Ладно. Ладно, Лиззи, дыши.

И тут в холл вошёл Эдвин. Видимо, вышел на шум — а шум был такой, что не выйти было просто неприлично. Увидел меня. Остановился. Посмотрел вопросительно. И я, не успев толком сообразить, что делаю, выпалила:

— Эндрю Грант пошёл просить моей руки.

Эдвин чуть приподнял бровь. Ту самую. Левую. Идеальную.

— Вы не могли бы… побыть тут со мной?

Потому что, объясняю, я уже представила, как Эндрю, окрылённый матушкиным благословением — а матушка, между прочим, могла дать благословение, — спускается по лестнице сияющий, как начищенный самовар, и идёт ко мне с предложением руки и сердца. А я остаюсь с ним наедине. И мне приходится либо соглашаться, либо отказывать, либо падать в обморок — и из всех трёх вариантов мне не нравился ни один.

Эдвин кивнул, не сказав ни слова, встал у софы, в нескольких шагах от меня, заложив руки за спину.

И снова стал дядюшкой. Безупречным, застёгнутым на все пуговицы дядюшкой Эдвином, который, кажется, никогда в жизни не говорил мне «вы мне симпатичны как женщина» и никогда не приходил к моей матери просить моей руки. Стоял ровно. Смотрел в окно. Молчал.

И я тоже молчала. Мы оба молчали, как два совершенно посторонних, едва знакомых человека, которым неловко даже за то, что они оказались в одной комнате. Как будто и не было ничего: ни беседки, ни его записки — то есть, простите, не его, конечно, это я по привычке, — ни моих слов о левой брови, ни его прямой спины, удаляющейся по коридору. Всё стёрто. Всё забыто. Здравствуйте, мисс Макгрегор. Здравствуйте, мистер Уинтерботтом. Какая сегодня погода. Да, действительно ветрено.

Сверху послышались шаги. Я подняла голову. Эндрю Грант бежал вниз по лестнице — и, надо сказать, бежал он как-то иначе, чем поднимался. Он промчался мимо нас, мельком кивнул, и я даже не успела открыть рта, чтобы его задержать, спросить, поговорить, объясниться — что угодно, — а он уже был у двери, а потом уже за дверью, а потом — я повернула голову к окну — уже садился в карету.

Я смотрела ему вслед, как карета удаляется по аллее, и думала: бедный мальчик. Правда, бедный. Прилетел весь окрылённый, улетел весь обкромсанный. Жизнь сурова.

Потом я обернулась. На лестнице стояла матушка.

В утреннем платье. В шали. С прямой спиной — не такой прямой, как у Эдвина, но тоже весьма убедительной. И с лицом — даже не знаю, как сказать. Строгим. Очень строгим. Тем самым строгим лицом, с которым в Саратове матери говорят: «Ну, доигралась?»

Она посмотрела на Эдвина.

— Эдвин, — сказала она ровно и громко, чтобы было слышно во всём холле, — я разрешаю взять Лиззи в жёны.

Пауза.

— Но если вы передумали — бегите за Эндрю.

Я чуть не села обратно на софу.

Эдвин чуть поклонился.

— Благодарю вас, леди Эмма. Я не передумал. Если мисс Макгрегор не возражает.

— Не возражаю, — пролепетала я.

И всё.

И всё, понимаете? Вот так вот, в холле, за двадцать секунд, между беглым Эндрю, между моим «побудьте со мной» и его «благодарю вас» — всё решилось. Всё. Конец. Я невеста.

— Лиззи, за мной наверх, — сказала матушка тем тоном, каким уводят детей из чужого огорода. — Нечего стоять с женихом.

Я пошла наверх, путаясь в подоле платья, как умею только я. цепляясь за перила. Не оглядываясь.

Вот и всё. Эдвин — мой жених.

А как же попробовать пожить вместе сначала? А как же посмотреть, как он раскидывает носки по комнате, как он ест за завтраком, не разговаривает ли он во сне, не храпит ли, не оставляет ли волосы в раковине?

А как же сварить ему борщ и посмотреть, поморщится он или нет? А как же съездить вместе куда-нибудь на выходные, поссориться из-за ерунды, помириться, понять, выдерживаем ли мы друг друга, когда устали и голодны? А как же, как же все эти разумные, проверенные веками — то есть моими веками — способы понять, подходишь ты человеку или нет?

А вот так. Никак.

Здесь, оказывается, не пробуют. Здесь решают. Здесь просто матушка говорит «я разрешаю», жених говорит «благодарю», и всё — и ты уже невеста. И живешь без репетиций жизни, без черновика, а сразу на чистовик.

Определённо, в этом веке есть своя изюминка, подумала я, поднимаясь по ступенькам.

Вот так просто. И одновременно — так чудовищно сложно.

Свадьба была осенью.

И это, как я и предполагала ещё на стадии выбора даты, породило новую волну слухов — таких, что прежние, по сравнению с ними казались милыми детскими сказками на ночь.

Вы даже не поверите, какие. Ладно, поверите — потому что после всего, что я уже про эти места знаю, вы и сами, я думаю, давно ничему не удивляетесь.

Так вот. По официальной версии местного сарафанного радио — а у нас тут, поверьте, сарафанное радио работает быстрее любого телеграфа, который ещё даже не изобрели, — мой дядюшка Эдвин благородно, по-родственному, по-христиански, по велению совести и долга спас репутацию своей бедной, несчастной, дальней-предальней родственницы, которая, бедняжка, имела неосторожность понести от вдовца Фицуильяма.

Бедная родственница, естественно, имея в животе осязаемое последствие, пыталась срочно скинуть это последствие на молодого, неопытного, доверчивого Эндрю Гранта — но Андрюша, как у нас в Саратове сказали бы, благоразумно бросил меня в самый последний момент, едва учуяв подвох.

Я, не имея ни малейшего представления о том, кто из оскорблённых вдов и обиженных сестёр мог придумать сюжет такой драматургической сложности, только хмыкнула, когда мне это пересказали.

Хэх. Хэх и ещё раз хэх. У нас в двадцать первом веке, между прочим, сценаристы за такое получают премии. А тут — пожалуйста, бесплатно, в свободное от вязания время.

Но, как гласит суровый и непреложный закон любых сплетен, второй слух всегда бьет первый перекрывая его, как козырной туз — жалкую шестерку.

Так вот, не успела я как следует свыкнуться с ролью коварной соблазнительницы, как концепция резко поменялась.

Оказывается — держитесь крепче за стулья — дядюшка Эдвин уже год, страстно и безнадежно сох по мне в тиши своих кабинетов. И столь спешное бракосочетание — это вовсе не акт благотворительности вперемешку с долгом, а жест отчаяния влюбленного безумца!

Он, видите ли, до одури боялся, что молодой, румяный и прыткий Эндрю быстрее найдет путь к моему трепетному сердцу и добьется, так сказать, нежного снисхождения.

Что до коварного Фицуильяма, то его репутация тоже была мгновенно отстирана: в новой версии он выступал сугубо как проверенный друг Эдвина, его тайный советник и ширма для отвода глаз.

И вот я всё гадаю: ну какой же негодяй из прислуги осмелился пустить в народ такую красивую, благородную и кинематографичную сплетню? Решительно не понимаю!

И уж, конечно же, этот внезапный полет народной фантазии совершенно никак не связан с тем, что я на днях «по рассеянности» оставила лежать на туалетном столике недописанный дневник. Исключительно удачно совпало, что наша самая глазастая горничная как раз пришла вытирать пыль. Какая, право, досадная оплошность с моей стороны!

Но, если совсем честно, мне было всё равно. Я это больше для Матушки сделала.

Двадцать первый век, при всех его минусах, успел научить меня одной простой вещи: от шёпотков за спиной ещё никто, ни разу, ни в одной поликлинике мира не умер.

А вот от переохлаждения — вполне. От переохлаждения в шотландском соборе зимой — умирали, я уверена, целыми поколениями. Поэтому зиму я отмела сразу.

И мы выбрали осень.

Спойлер: лучше бы зиму.

Потому что осенью погода в Шотландии становится ещё мерзче, чем летом.

Когда мы поехали в церковь — ту самую, вы помните, ту самую, в которую я уже ездила с матушкой и Эдвином, и где впервые поняла, что левая бровь у дядюшки имеет собственный характер, — шёл дождь. Натурально, не переставая, как из ведра, в которое сверху лили ещё из второго ведра, на всякий случай. Я даже подумала, что это становится у нас семейной традицией: каждый раз, когда Элизабет Макгрегор едет в эту церковь, небеса считают своим долгом отметить событие водными процедурами.

В карете нас было трое.

Я, леди Эмма — моя матушка, и леди Маргарет.

Леди Маргарет — это, если вы вдруг забыли, та самая Маргарет, подруга Кэролайн, которая ещё совсем недавно мечтала пристроить вышеуказанную Кэролайн за моего нынешнего жениха.

Вы наверное сейчас читаете и думаете: а с какой, собственно, радости я еду в карете на собственную свадьбу с дамой, которая ещё пару месяцев назад желала видеть на этом месте не меня, а свою подружку. Объясняю.

Во-первых, как хотела — так и расхотела. У местных дам это явление частое: сегодня они вам мечтают переломать ноги, а завтра нежно интересуются, не желаете ли вы рецепт пирога. Здесь так принято.

А во-вторых — и это, пожалуй, главное — не забывайте, что это вам не двадцать первый век, где можно прожить пятнадцать лет в одном подъезде и не знать, как зовут соседа сверху. Здесь соседи — это почти семья. А в семье, как известно, не без... ну вы поняли.

Что же до Кэролайн… ну, на свадьбу её, разумеется, никто не позвал.

Я, знаете ли, хоть и верю в светлое, доброе, вечное и вообще склонна к христианскому всепрощению, но не до такой же степени, чтобы портить себе аппетит за праздничным столом.

Впрочем, положа руку на сердце, я на неё совершенно не в обиде. Да что там не в обиде — я ей почти благодарна! Если бы не её… кхм… бурная деятельность, мы бы с Эдвином, наверное, до самой старости так бы и сидели по разным углам, тяжело вздыхая и бросая друг на друга многозначительные взгляды.

К тому же, давайте откровенно, чисто по-женски я её прекрасно понимаю. Эдвин — это, согласитесь, такая партия, ради которой любой уважающей себя даме сам бог велел устроить небольшую локальную войну без правил.

В итоге, потерпев тактическое поражение, Кэролайн собрала детей и отбыла гостить к Фицуильяму.

Наш Малькольм по секрету доложил, что скандалить они начали, не успев толком усесться в экипаж. Кэролайн в сердцах обозвала его «облезлым кобелём», на что Фицуильям, как истинный джентльмен, не остался в долгу и окрестил её «вздорной кобылой». И знаете… учитывая специфический шарм Фицуильяма и уровень его эмпатии, я склонна считать, что «кобыла» из его уст — это практически признание в любви и высшая форма комплимента.

Так что мы поехали втроём.

И я молилась, чтобы мы доехали поскорее, потому что не успели мы выехать за ворота, как начались разговоры, которые мне категорически, абсолютно, всеми фибрами не нравились.

Дамы это видели. Дамы это прекрасно чувствовали — я уверена, у них особый нюх на чужой дискомфорт. Но дамы продолжали.

— Первую ночь надо перетерпеть, — говорила матушка, глядя куда-то в окно с таким видом, словно она не наставляла дочь, а зачитывала прогноз погоды. — Это, Лиззи, такая плата. За семью, за положение, за всё остальное.

— Да-да, — с готовностью подхватывала Маргарет, чуть подаваясь вперёд в карете и постукивая веером по своей же ладони, — отмучиться. Главное — отмучиться. А потом, душенька, можно уже и в разных спальнях жить. У нас с супругом, например, давно уже так заведено, и всем хорошо.

Что-то вы, Маргарет, своими же советами не пользуетесь, подумала я, мысленно пересчитывая её отпрысков. Шесть. Кажется, шесть. Или семь — я уже сбилась, потому что они все были на одно лицо, как яблоки из одной корзины, и носились по гостиной Маргарет такой плотной стаей, что подсчёт затруднялся.

Если каждый из этих шести (или семи) явился на свет в результате одной только мучительной обязательной ночи, после которой супруги срочно расходились по разным спальням, — то, знаете, леди Маргарет крайне творчески интерпретирует понятие «разных спален».

Но вслух я, разумеется, такого не сказала. Я только улыбнулась — той самой кроткой, благочестивой, чуть смущённой улыбкой, которой меня обучила сама же матушка ещё на первой неделе моего знакомства с местным обществом.

А про себя думала: интересно, им это действительно так не нравится или просто так положено говорить?

Потому что не может же быть, чтобы целому веку поголовно не нравилось то, от чего у них рождается по шесть-семь детей. Что-то тут не сходится.

Видимо, есть какой-то негласный кодекс: молодой женщине полагается изображать из себя жертву, страдалицу, благочестивую мученицу, а если она вдруг решит сказать что-то вроде «ну а вообще-то это довольно приятно», её немедленно обольют святой водой, осенят крестом и для верности сожгут на костре. Такое создавалось впечатление.

Наставлений было много. Они шли непрерывным потоком, перетекая одно в другое, — про послушание, про скромность, про необходимость закрывать глаза, про то, чтобы не задавать вопросов, про то, чтобы лежать тихо, про то, чтобы думать о доме, о хозяйстве, о потомстве, о Шотландии, о королеве — я не шучу, кажется, к концу пути было даже про королеву.

Я кивала. Иногда. Чтобы не выбиваться из ансамбля.

В церковь мы всё-таки доехали.

Эдвин уже ждал. Стоял у алтаря с прямой спиной, в идеально подобранном тёмном сюртуке, с шейным платком, повязанным так, что хоть на портрет, — и когда я вошла, он повернул голову ровно на ту минимальную, выверенную долю градуса, на которую полагалось повернуть голову жениху, увидевшему невесту. Ни больше. Ни меньше. Шотландцы.

А я шла к нему по проходу и думала: господи, я ведь правда выхожу замуж.

И это было волнительно. Замуж я выходила, между прочим, впервые. И в этой жизни, и в той. В той — я как-то не успела, всё откладывала, всё ждала, всё думала — успеется. Доуспевалась так, что переселилась в чужое тело, в чужой век, в чужую страну.

Дальше всё происходило быстро.

Священник говорил какие-то слова — много слов, длинных, торжественных, в которых я через одно понимала смысл, но в целом не очень-то и вслушивалась, потому что в этот момент думала, что вот сейчас, через пару минут, я буду уже замужней женщиной.

Эдвин что-то отвечал, без единого дрогнувшего звука, как будто читал отчёт по урожаю. Я тоже что-то отвечала, и, кажется, голос у меня всё-таки дрогнул, но самую малость, в пределах допустимого волнения благочестивой невесты.

А потом священник сказал то, ради чего, по сути, всё это и затевалось.

«Можете поцеловать невесту.»

И вот тут — внимание — у нас случилось то, чего, я уверена, ни в одной нормальной любовной истории не случается: наш с Эдвином самый первый поцелуй. Самый-самый первый. Не было ни предыдущих, ни тайных, ни случайных, ни «ой, простите, я не хотела» — ничего. Был только тот несостоявшийся в саду, который, строго говоря, и поцелуем-то не был, а так — намерением, обещанием, заявкой на будущее.

И вот это будущее наступило.

Прямо в церкви. При свидетелях. При священнике.

При матушке, которая, я уверена, в этот момент пристально следила за моим лицом, чтобы убедиться, что я не блаженствую чрезмерно.

Эдвин шагнув ко мне, наклонился и я успела заметить, что глаза у него были тёмные, внимательные и, как мне показалось, чуть-чуть, на самом донышке, испуганные. Как у меня. И это было неожиданно приятно — обнаружить, что не одна я тут, оказывается, волнуюсь.

Он сдержанно коснулся губами моих губ. Совершенно по-церковному, как и полагается у алтаря. Никаких вольностей, никаких излишеств — лёгкое, бережное касание, длившееся, я думаю, не больше двух секунд по моим внутренним часам. Но за эти две секунды я успела почувствовать, что у него тёплые губы. И что он, оказывается, чуть-чуть пахнет — еле уловимо, на самой границе восприятия — каким-то незнакомым мне мылом, и кожей сюртука, и слабым-слабым следом чего-то горьковатого, может быть бренди, выпитого ради храбрости перед выходом.

И всё. Он отстранился.

Я открыла глаза, которые, оказывается, в какой-то момент сами закрылись — без моего разрешения, между прочим, чисто инстинктивно — и встретилась с его взглядом. И мы оба смотрели друг на друга секунды три, не больше, но в этих трёх секундах было больше всего, чем за всё время нашего знакомства. Левая бровь дрогнула. Чуть-чуть. Самую малость. Только я её и заметила.

Потом он подал мне руку.

Назад в Уинтерботтом-хаус мы ехали уже не втроём с дамами, а вдвоём с моим, прости господи, мужем. И я всю дорогу думала только одно: муж. Муж. У меня — муж. Звучало настолько дико и настолько неправдоподобно, что я даже несколько раз произнесла это слово про себя, чтобы попробовать привыкнуть. Муж.

Дома была суматоха. Гостей, благодаря бурной деятельности местной сплетнической сети, было немного — что меня, в общем-то, скорее радовало, чем огорчало. Поздравляли. Поднимали бокалы. Говорили какие-то торжественные тосты. Эдвин сидел рядом.

Иногда касался моей руки, короткими, выверенными прикосновениями, и каждый раз от этого касания у меня внутри что-то коротко вздрагивало, как струна, которую щипнули и тут же отпустили.

А потом был вечер. А потом — первая брачная ночь. И снова наставления матушки.

Она пришла к нам в спальню, пришла со свечой в руке и с лицом, выражающим целый список чувств одновременно: тут было и волнение, и гордость, и тревога, и какая-то странная нежность, которой я раньше у неё не замечала, и сверху всего этого — тонкий слой суровости, чтобы я, не дай бог, не догадалась о нежности.

Она усадила меня. Поправила мне волосы. Зачем-то вздохнула.

И начала по новой.

Про долг. Про терпение. Про то, что нужно лежать тихо и думать о чём-нибудь возвышенном. Про то, что мужчины — они, Лиззи, такие, и с этим ничего не поделать, и нужно просто перетерпеть. Про то, что утром, когда всё закончится, я почувствую себя по-настоящему замужней женщиной — это она, надо отдать ей должное, сказала уже немного теплее, чем всё остальное.

Я слушала. Я кивала.

Я была уже в ночной сорочке, отшитой специально к этому случаю, белоснежной, длинной до самых пят, закрытой по самое горло, с маленькими пуговичками от подбородка и ниже, с длинными рукавами, с кружевной отделкой по вороту. Всё как полагается. Всё в строгом соответствии с представлениями этого века о благочестивой невесте. Снаружи — невинность, скромность, белизна.

Снаружи — да.

Внутри — простите меня, дорогие современницы, простите меня, матушка, простите меня, Шотландия, — мысли мои были отнюдь не такие белоснежные, как моя сорочка. Совершенно.

И если бы матушка хоть на секунду заглянула в мою голову в этот момент, она бы, я думаю, не то что не закончила свои наставления — она бы бросила свечу и убежала из комнаты, осеняя себя крестом до самой лестницы.

Но матушка, к счастью, в голову мне не заглядывала.

Она закончила. Поцеловала меня в лоб. Снова вздохнула. И вышла, прикрыв за собой дверь так тихо, как будто за дверью спал младенец.

Я осталась одна.

Я сидела на краю кровати, в своей идеальной сорочке, в комнате, освещённой двумя свечами и камином, и смотрела на дверь.

Сердце у меня стучало.

В дверь постучали.

— Разрешите?

Господи. Господи, господи, господи.

Простите меня, читатели, простите меня, приличия, простите меня, девятнадцатый век, — но это «разрешите», произнесённое сквозь дверь его ровным, чуть приглушённым голосом, оказалось настолько обескураживающе, оглушительно, неприлично сексуальным, что я на секунду потеряла дар речи.

Потому что в этом «разрешите» было всё. И уважение. И сдержанность. И то, что он спрашивает, а не входит. И то, как именно он спрашивает — не нагло, не игриво, не нервно, а вот так, ровно, спокойно, как воспитанный человек.

Это был самый сексуальный звук, который я слышала за две свои жизни, объединённые.

— Разрешаю, — сказала я, и голос у меня прозвучал на удивление ровно. Откуда взялась эта ровность — не знаю. Видимо, тело мудрее меня и понимает, что в такие моменты дрожать в голосе — это перебор.

Дверь открылась. Он вошёл.

Без сюртука — видимо, оставил его где-то у себя, — в одной рубашке и жилете, в брюках, без шейного платка. Шейный платок я заметила сразу, потому что я уже привыкла его всегда видеть на Эдвине, и теперь его отсутствие на привычном месте было как маленькое домашнее чудо. Шея у него, оказывается, тоже была. Кожа на ней — тёплого, чуть смуглого оттенка. Я заставила себя посмотреть выше.

Выше тоже было хорошо.

Он закрыл дверь за собой и постоял у двери секунду — то ли собираясь с мыслями, то ли давая мне возможность собраться со своими.

— Лиззи.

— Да.

И больше мы оба какое-то время ничего не говорили, потому что, видимо, оба не знали, с чего полагается начинать в такой ситуации воспитанному шотландцу и не очень воспитанной саратовчанке.

Я встала. Сама не знаю почему. Просто встала. И босиком, в своей идеально-белой сорочке, пошла к нему. Я остановилась перед ним, так близко, что почувствовала тепло, идущее от него.

— Я помогу вам, — сказала я.

И сама удивилась, до чего у меня получилось ровно. Спокойно. Почти по-хозяйски.

— Раздеться.

Он чуть приподнял бровь. Ту самую. Левую. И не сказал ни слова — только опустил руки, давая мне эту возможность.

Я взялась за пуговицы жилета.

Их было пять. Я начала сверху. Пальцы у меня — надо отдать им должное — не дрожали. Почти. Самую первую пуговицу я расстегнула чуть медленнее, чем следовало, потому что её петля попалась тугая. Вторая пошла легче. Третья — ещё легче. К четвёртой я уже немного освоилась с самой механикой процесса и даже умудрилась поднять на него глаза.

Он смотрел на меня. С таким выражением, которое я не возьмусь описать, потому что у меня не хватит слов даже на двух языках. Это было что-то такое — тихое, тёмное, нежное и одновременно очень мужское, очень взрослое, — от чего у меня в животе что-то перевернулось окончательно.

Я расстегнула пятую пуговицу. И жилет распахнулся.

И тогда — потому что я уже не выдерживала, потому что мы стояли так близко, что не поцеловаться было бы просто невежливо, — я приподнялась на цыпочки, положила обе руки ему на грудь, прямо на тонкую рубашку, под которой ощутимо билось его сердце — а оно, между прочим, билось ничуть не медленнее моего, я это сразу почувствовала, — и потянулась к его губам.

Он наклонился навстречу.

И вот этот поцелуй — наш второй, заметьте, поцелуй за всю нашу совместную историю — был уже совсем, совсем не церковный.

В нём не было ни сдержанности, ни выверенности, ни тех двух секунд, отмеренных приличиями. Он был долгий, тёплый, чуть неуверенный поначалу, потому что мы оба, я думаю, впервые целовались друг с другом по-настоящему, без зрителей, без алтаря, без священника, бубнящего что-то над ухом, — и нам обоим нужно было сначала привыкнуть к самому факту, что можно. Что наконец-то можно.

А потом он положил одну руку мне на затылок и поцелуй сразу стал другим. Глубже. Уверенней. И я почувствовала, что у меня

…что у меня окончательно подкашиваются ноги — не образно, не метафорически, а вполне буквально, на физиологическом уровне, — и если бы он не придерживал меня второй рукой за талию, я бы, наверное, очень неэлегантно осела на пол прямо в своей белоснежной сорочке, и вся торжественность момента была бы безнадёжно испорчена.

Но он придерживал. Очень крепко. Очень уверенно. Так, как будто всю жизнь только и делал, что придерживал меня за талию, — а не познакомился со мной несколько месяцев назад.

Когда мы оторвались друг от друга — а оторвались мы, должна сказать, не сразу, а в несколько подходов, потому что каждый раз казалось, что вот сейчас всё, надо отдышаться, а потом он снова наклонялся, или я снова тянулась, и всё начиналось сначала, — когда мы всё-таки оторвались, я обнаружила, что стою прижавшись лбом к его плечу, дышу как после пробежки на пять километров, и что жилет его, оказывается, уже не на нём, а лежит на полу.

Когда я успела его снять — клянусь, не помню.

— Лиззи, — сказал он мне куда-то в макушку, и голос у него прозвучал хрипловато, совсем не так, как обычно. — Если вы хотите, чтобы я ушёл, скажите сейчас. Потом я уже не смогу.

И вот тут — тут я не выдержала.

Простите меня, читатели. Простите меня, девятнадцатый век. Простите меня, белоснежная сорочка с пуговичками от подбородка до пят.

Я подняла на него глаза, посмотрела прямо, без опускания ресниц, без скромных уловок, без всех этих благочестивых положенностей, и сказала ровно одно слово:

— Останьтесь.

Он смотрел на меня ещё секунду.

А потом — наконец-то, господи, наконец-то — улыбнулся.

Самой настоящей, живой, чуть кривоватой, чуть мальчишеской улыбкой, какой я у него ещё ни разу не видела. От этой улыбки у него на левой щеке появилась маленькая ямочка, о существовании которой я до этой минуты не подозревала, а левая бровь, моя любимая, наконец-то перестала делать вид, что она тут самая главная, и слегка опустилась — расслабленно, по-человечески.

Я улыбнулась в ответ.

— Эдвин.

— Да?

— Я ведь не знала, что у вас есть ямочка.

Он засмеялся.

Тихо, в воротник своей рубашки, но это был настоящий смех, не сдержанный, не светский, а живой, удивлённый, чуть растерянный.

— Вы многого обо мне не знаете, — сказал он.

— Прекрасно, — ответила я. — У вас, кажется, впереди вся ночь, чтобы показать себя с лучшей стороны.

И сама не поверила, что это сказала я. Потому что Элизабет Макгрегор, та самая благочестивая невеста в белоснежной сорочке, такое сказать не могла категорически. Это сказала во мне та, другая, тридцатитрёхлетняя саратовская женщина, которая уже как-то очень осмелела за последние несколько минут и явно не собиралась обратно сдаваться двадцатилетней благовоспитанной шотландке.

Эдвин посмотрел на меня очень внимательно.

— Лиззи, — сказал он, — вы меня иногда удивляете.

— Это только начало, — пообещала я.

И, прежде чем он успел что-то ответить на это весьма откровенное обещание, я взялась за пуговицы его рубашки.

Сверху. Снова. По той же схеме. Видимо, мне сегодня судьба расстёгивать на нём всё подряд по очереди, последовательно, методично, как будто я инвентаризацию провожу.

Первая пуговица. Вторая. Третья.

На третьей он перехватил мою руку — мягко, не останавливая, а скорее переводя в другой ритм. Поднёс её к губам. Поцеловал — не в тыльную сторону, как полагалось бы по этикету, а в ладонь, прямо в середину, тёплыми, мягкими губами, — и от этого простого жеста у меня всё внутри снова перевернулось, как будто я и так была мало перевёрнута за последний час.

— Дайте мне, — сказал он тихо.

— Что? — не поняла я.

— Дайте мне этой ночью сделать все самому.

И вот тут я наконец поняла, чем мужчина девятнадцатого века отличается от мужчины двадцать первого — по крайней мере, конкретно этот мужчина девятнадцатого века. Конкретно мой. Потому что в этом «дайте мне сделать» не было ничего ни покровительственного, ни высокомерного, ни «лежи и думай о возвышенном». В этом было — обещание. Обещание сделать всё самому, бережно, внимательно, так, как надо, не торопясь и не требуя от меня ни знаний, ни опыта, ни умения, ничего, кроме согласия быть рядом.

И знаете что?

Матушка ошиблась.

Леди Маргарет — особенно ошиблась.

Терпеть мне не пришлось ничего. Совсем ничего. Ни одной минуты.

Дальше — простите, дорогие читатели, но дальше я уже не буду рассказывать в подробностях, потому что есть всё-таки вещи, которые даже саратовская женщина в чужом теле не станет описывать поминутно. Скажу только, что Эдвин раздел меня сам. И что он действительно сделал всё сам. И что я ничего не терпела.

Весна.

Карета. Опять карета — я, кажется, освоила все возможные позы, в которых беременная женщина может сидеть, лежать, полусидеть и полулежать в шотландской карете, и могу теперь читать на эту тему лекции.

Эдвин нас куда-то везёт. То есть везёт не сам, разумеется — сам он сидит рядом со своей законной супругой, то есть со мной, и периодически бросает в мою сторону такие нежно-обеспокоенные взгляды, что мне иногда хочется его потрепать по щеке и сказать «ну-ну, всё хорошо, мама в порядке, мама не лопнет».

А вот матушка, к слову, в этом не уверена.

— Если она родит прямо в поле, Эдвин, — сказала матушка очень многозначительно и посмотрела на моего супруга таким взглядом, от которого, я думаю, и более крепкие мужчины, чем Эдвин, начинали тихонько креститься. — Если она родит прямо в поле. Я надеюсь, вы понимаете, что я скажу вам в этом случае.

— Мне рожать через два месяца, мама, — сказала я капризным голосом. Капризным — потому что беременной даме, как я успела выяснить, можно. Беременной даме можно вообще практически всё. Это, надо признать, единственный плюс положения, который полностью компенсирует все его минусы — а минусов хватает, поверьте, я составила список.

— Да, — ответила матушка непреклонно, — а живот словно завтра.

Живот и в самом деле был… выразительный. Не то слово. Ехать в карете с таким животом было занятие, прямо скажем, на любителя, и я уже минут двадцать как мысленно проклинала и весну, и Шотландию, и того, кто придумал кареты как способ передвижения.

— Куда мы едем? — спросила я в десятый раз.

— Скоро, — ответил Эдвин в десятый же раз. И посмотрел в окно так, как будто за окном происходит что-то невероятно интересное, а не очередное серо-зелёное шотландское поле под мутным весенним небом.

Скоро действительно случилось. Карета остановилась.

Эдвин выпрыгнул, помог выйти матушке — она крякнула, — потом подал руку мне. Я выгрузилась, придерживая живот, как выгружают особо ценный, но крайне неудобный груз, — медленно, аккуратно, с непременным «уф» в конце.

Мы стояли посреди поля. Просто поле. Пшеница. Речка. Чуть поодаль — кучка камней, аккуратно сложенных, и какая-то неопределённая деревянная конструкция, по которой я с первой попытки не смогла понять — это начало стройки или, наоборот, чьё-то заброшенное безобразие.

Матушка немедленно начала недовольно расхаживать туда-сюда, перекатываясь с ноги на ногу, как очень солидная и очень раздражённая утка. Кряхтела. Охала. Демонстрировала всей пшенице в радиусе ста метров, что её, благородную леди Эмму, вытащили из дома на природу против её воли, и она этого так не оставит.

А ко мне подошёл Эдвин.

— Лиззи, — сказал он, и в его голосе появилась та особая интонация, которая у него обычно появляется, когда он собирается сказать что-то торжественное, — тут первый камень.

И подвёл меня к этой самой, простите, фигне.

К каменно-деревянному непонятному сооружению посреди поля.

Я в первую секунду честно подумала, что мой благовоспитанный, безупречный, всегда сдержанный супруг наконец-то спятил. Что год, проведённый рядом со мной, не прошел даром, и теперь он возит беременную жену по полям и показывает ей кучи камней. Логичное завершение, в общем, ничего удивительного.

Но потом он начал объяснять. И объяснил мне, что по моему — заметьте, моему! — совету, который я когда-то, кажется, в шутку обронила, он, оказывается, всю зиму вёл переговоры, изучал, считал, советовался — и теперь, вот, начинает строительство собственной вискикурни. Виски. Своего собственного шотландского виски. И вот этот камень — самый первый камень в фундаменте.

И я обязана его увидеть.

Потому что — это его слова — без меня и не было бы никакого виски вовсе.

— Вот как? — сказала я.

Сказала вроде ровно, по-светски, с лёгкой иронической ноткой — потому что иронию из меня и беременность не выбила, — но внутри у меня, надо признать, что-то сделало кувырок.

— Да, Лиззи, — сказал Эдвин.

И тут я подняла на него глаза и увидела, что он волнуется.

По-настоящему. Не показно, не для красоты, не для драматического эффекта — а вот так, по-человечески, как мальчишка, который показывает маме первый собранный гербарий и боится, что мама скажет «ой, какие сорняки». У моего идеального шотландского супруга, оказывается, тоже бывают такие моменты. И от того, что я их теперь умею различать, у меня внутри что-то опять перевернулось.

И иронию мою — как рукой сняло. И сарказм — туда же.

Ну раз ему это важно, подумала я, значит, и мне важно. Значит, никаких хмыканий, никаких поднятых бровей, никаких «ну-ну, виски-винокурня, какая прелесть». Сейчас будем серьёзно.

И я действительно прослушала длинный, подробный, чрезвычайно обстоятельный рассказ о его — то есть о нашей, между прочим, теперь уже о нашей — будущей вискикурне. Про ячмень. Про торф. Про воду из реки, которая, оказывается, особенная. Про медные перегонные кубы, которые он уже заказал. Про сроки, про бочки, про склад, про сбыт.

Я слушала. Кивала. Задавала уточняющие вопросы. И — поскольку, как выяснилось, беременность не мешает мне думать о цифрах, а скорее даже подстёгивает, — дала ему пару советов по поводу ведения бухгалтерского учёта на новом производстве. Про двойную запись. Про разделение операционных и капитальных расходов. Про то, что неплохо бы сразу вести отдельный учёт по бочкам, чтобы потом не сойти с ума при расчёте выдержки.

Эдвин остановился на середине поля и посмотрел на меня как-то по-новому.

— Вы и экономикой интересуетесь?

— Да, — ответила я без ложной скромности.

Потому что какая уж тут ложная скромность, когда я этим интересовалась десять лет подряд, причём за деньги.

— И чьи труды вы читаете?

Я, признаюсь, ожидала этого вопроса.

Перебрав в голове всех экономистов, которых могла припомнить, я отсеяла тех, кто ещё не родился, тех, кто только что родился, и тех, кого здесь точно не печатают. И остановилась на одном — самом безопасном, самом проверенном варианте.

— Луку Пачоли, — ответила я.

Не соврав, между прочим, ни на грамм. Я Пачоли действительно читала — в университете, на курсе истории учёта, и даже сдала по нему какой-то реферат.

Эдвин чуть приподнял бровь. Ту самую. Левую.

— Я тоже его читал.

— Тогда нам, — сказала я, беря его под руку и разворачивая обратно в сторону кареты, — есть что обсудить.

Потому что матушка, я видела краем глаза, уже не могла. Она уже отчётливо просилась домой, к спицам, к камину, к чашке чая и к креслу. И мне пришло в голову, что обсуждать бухгалтерский учёт XV века по дороге обратно в карете будет, во-первых, познавательно, а во-вторых — отвлечёт меня от моего собственного живота, который к этому моменту уже довольно явственно намекал, что природа природой, а ему пора в кровать.

Мы шли обратно по полю. Я — под руку с мужем, обсуждая методы записи хозяйственных операций. Матушка — впереди, перекатываясь с ноги на ногу.

Эдвин — пытаясь одновременно слушать меня, придерживать меня и не наступить на подол моего платья.

Пшеница — шелестела. Шотландия — была Шотландией.

…

Матушка, как выяснилось через два месяца, была права.

Нет, не насчёт того, что я рожу прямо в поле, — до поля дело не дошло, — а насчёт большого живота.

Большой живот не зря был большой. Я родила двойню. Девочек.

Назвала их Меган и Кэтрин. Эдвин, кстати, выбор одобрил. Матушка тоже одобрила — после некоторого раздумья и одного особенно выразительного вздоха.

Я только-только родила.

Только-только мне положили на грудь сначала одну, потом вторую — крошечных, тёплых, с одинаково возмущёнными красными личиками.

Только-только я успела подумать «господи, их две, что же я буду с ними делать, у меня же только две руки», — как матушка, стоявшая у окна и до этой минуты тихонько всхлипывавшая в платок от умиления, вдруг резко всхлипывать перестала, выпрямилась и сказала деловым, абсолютно сухим тоном:

— Надо пригласить семью Каррингтонов.

Я подняла на неё глаза.

— Зачем?

— Что значит зачем? — Матушка посмотрела на меня, как на умалишенную. — У них два сына, одному семь, другому четыре. Надо приглядываться к кандидатам.

Меган у меня на груди слабо пискнула. Кэтрин ответила ей чуть более басовитым писком.

Я вздохнула, но терпеливо согласилась.

Определённо. Определённо в этом веке есть своя изюминка.

Не во всём он, конечно, лучше моего. Грязь по дорогам — отвратительная. Сплетни — несусветные. Карета — трясёт. Искать партию — нервно. Корсет — пыточный инструмент.

Но, честно говоря, я бы не променяла этот век ни на что! Может только на центральную канализацию и душ, но это уже совсем другая история.