Записку я нашла в собственном письменном столе, хотя была уверена, что знаю в нём каждую царапину, каждый тугой ящик и даже то место, где дерево чуть вздулось после сырой зимы три года назад.

В тот день я собиралась закончить перевод до возвращения Леонарда. Ничего важного: несколько страниц торгового соглашения, написанного на старом степном наречии, которым чиновники пользовались всякий раз, когда хотели придать обычной сделке вид исторического события. Я провела за столом большую часть дня и к вечеру начала злиться на орочьего писца, который употреблял одно слово сразу в трёх значениях. Когда перо выскользнуло из пальцев и укатилось за нижний ящик, я раздражённо отодвинула кресло, вытащила ящик до упора и полезла за ним рукой.

Пальцы вместо пера нащупали сложенную бумагу.

Сначала я решила, что когда-то сама уронила туда черновик. Между задней стенкой стола и деревянной панелью оставалась узкая щель, куда вполне мог провалиться лист. Однако бумага была сложена аккуратно, несколько раз, а сверху её удерживала тонкая льняная нить.

Я разрезала нить ногтем и развернула лист.

Первые слова заставили меня перечитать строку дважды.

«Агния, если ты нашла это письмо, сначала закрой дверь».

Я подняла глаза на дверь кабинета.

Она стояла открытой.

Из коридора доносились обычные звуки дома: кто-то из слуг прошёл по лестнице, на первом этаже звякнула посуда, со двора донёсся смех конюха. Ничего не происходило, но после прочитанной строчки оставлять дверь открытой внезапно показалось неправильным.

Я подошла к ней, выглянула в коридор и закрыла.

Лишь потом вернулась к столу.

Следующая строчка начиналась с моего имени.

«Не пугайся раньше времени. Сначала проверь почерк».

Я усмехнулась, хотя смешного в этом не было.

Тот, кто писал письмо, прекрасно меня знал.

Переводчик рано или поздно начинает относиться к почерку как к лицу человека. Я могла не помнить имя мелкого чиновника из приграничной канцелярии, но, увидев его размашистую букву «к» или привычку давить пером в конце строки, узнавала автора спустя годы.

Я положила рядом лист со своим сегодняшним переводом.

Сравнение заняло меньше минуты.

Буква «д» в слове «дверь» уходила вниз той же вытянутой петлёй. В слове «сначала» первая буква слегка наклонялась влево — старая привычка, от которой я никак не могла избавиться. После запятых оставалось характерное узкое расстояние, а в конце длинной строки последние буквы становились мельче, потому что я всегда пыталась вместить слово целиком.

Письмо написала я.

От этого вывода стало неприятно, однако настоящего страха ещё не было. У происходящего наверняка существовало объяснение. Возможно, несколько месяцев назад я решила спрятать какую-то запись и забыла об этом. Странно, но не невозможно. За последние годы через мои руки проходили сотни документов; случалось находить в книге записку и не помнить, когда я её оставила.

Я продолжила читать.

«Если почерк совпал, пожалуйста, дочитай до конца и не иди к Леонарду с вопросами. Я знаю, что именно это тебе захочется сделать. Я тоже хотела».

Рука, лежавшая на краю стола, непроизвольно сжалась.

Теперь мне уже не нравился тон письма.

Я прочитала следующую строчку медленнее.

«Ты любишь мужа. Именно поэтому всё происходило так долго».

Я откинулась на спинку кресла и посмотрела в окно.

За стеклом начинало темнеть. В конце лета вечера приходили незаметно: ещё недавно сад был залит солнцем, а теперь между деревьями собирались длинные тени. Леонард должен был вернуться после шести. У меня оставалось достаточно времени, чтобы закончить перевод, привести бумаги в порядок и спуститься к ужину.

Вместо этого я сидела перед письмом, содержание которого становилось всё более нелепым.

Я снова опустила взгляд.

«За последний год ты шесть раз пыталась уйти от Леонарда Кросса».

Я дочитала предложение до точки и почувствовала раздражение.

Даже не страх — именно раздражение, потому что кто-то, пусть даже я сама, утверждал очевидную глупость.

Я не пыталась уходить от мужа.

Мы были женаты семь лет. Ссорились, конечно. Иногда Леонард раздражал меня до такой степени, что я уходила работать в другую комнату и закрывала дверь перед самым его носом. Однажды в первые годы брака я даже провела ночь у подруги после особенно неприятной ссоры из-за моей поездки на Север.

Но уйти совсем?

Я бы помнила.

Есть решения, которые невозможно потерять среди обычных дней, как теряют перчатку или забывают содержание случайного разговора.

На полях письма стояли шесть дат.

Я узнала каждую, потому что все относились к последним одиннадцати месяцам.

Первая — конец прошлой осени.

В тот день мы с Леонардом принимали у себя двух представителей торгового совета. Я переводила разговор с орочьим купцом, который требовал вернуть старое право караванов проходить через западные ворота. После ужина у меня болела голова от бесконечных споров о пошлинах, и Леонард ещё шутил, что однажды я начну разговаривать с ним исключительно на орочьем.

Вторая дата стояла в середине зимы.

Я хорошо помнила тот день. Утром выпал снег, и Леонард задержался дома. Мы завтракали в малой гостиной, спорили о новой обивке кресел и в конце концов так ни о чём не договорились.

Третья дата приходилась на начало весны.

Четвёртая — на месяц позже.

Пятая...

Я остановилась.

С этой датой было что-то не так.

Не потому, что она вызывала воспоминание. Напротив, я никак не могла понять, что происходило в тот день.

Обычно память цепляется хотя бы за мелочи: погоду, разговор, работу, письмо, которое пришлось переводить до полуночи. Здесь оставалось ровное пустое место между предыдущим вечером и следующим утром.

Я попыталась представить тот день подробнее, и в сознании возникла наша спальня, свет из окна, Леонард возле шкафа. Он что-то говорил мне о поездке министра. Дальше воспоминание обрывалось, а следующее начиналось уже с утра.

Такое могло случиться.

Люди не запоминают каждый час своей жизни.

Но после письма обычный пробел выглядел иначе.

Я заставила себя дочитать страницу.

«Если сейчас ты решила, что я ошиблась или сошла с ума, посмотри на нижнюю сторону третьего ящика. Там должно быть слово. Я вырезала его ножом после шестой попытки, потому что боялась, что письмо найдут».

Я медлила всего несколько секунд.

Затем вытащила третий ящик.

Перевернуть его оказалось неудобно; пришлось снять бумаги и поставить деревянный короб на стол. На нижней стороне сначала ничего не было видно, но, когда я повернула его к окну, свет лёг на неглубокие царапины.

Одно слово.

«ВСПОМНИ».

Я провела по буквам подушечкой пальца.

Дерево вокруг зарубок уже слегка потемнело. Их оставили не сегодня и не вчера.

Я не помнила этого.

Слово было вырезано моей рукой — не почерком, разумеется, но я узнала характерную особенность: последняя буква чуть уходила вверх. Так я рисовала её ещё в школьных тетрадях.

В кабинете стало душно.

Я подошла к окну и открыла створку. С улицы потянуло прохладой, запахом влажной земли и поздних цветов. Несколько мгновений я стояла у подоконника, стараясь успокоиться и вернуть происходящему разумные границы.

Письмо могла написать я.

Слово могла вырезать я.

Оставался главный вопрос: зачем?

Самый очевидный ответ пугал, поэтому я упрямо искала другие. Возможно, со мной произошло событие, после которого воспоминания перепутались. Возможно, я играла в какую-то странную игру сама с собой. Возможно, речь шла вовсе не о том, чтобы покинуть Леонарда навсегда, а о нескольких вспышках гнева, которым я позднее перестала придавать значение.

Однако письмо не оставляло такого пространства для толкования.

Я вернулась к столу.

«Шесть раз ты собирала вещи. Четыре раза добралась до ворот. Дважды уехала из дома. После каждой попытки ты оставалась рядом с Леонардом и вскоре переставала помнить, почему хотела уйти».

Слова были аккуратными. Никаких истеричных подчёркиваний, никаких размашистых букв.

Я писала так, когда очень старалась быть точной.

Именно это тревожило сильнее всего.

Если бы письмо было исповедью перепуганной женщины, я могла бы списать его содержание на эмоции. Передо мной лежала запись человека, который заранее предполагал собственное недоверие и оставлял проверяемые доказательства.

Внизу страницы имелось ещё одно указание:

«Не ищи сразу всё. Начни с зелёного дорожного платья. В левом внутреннем шве спрятан ключ. Если ключа там нет, не оставайся одна с Леонардом».

Я свернула письмо и сунула его в карман.

По дороге в спальню поймала себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре. Это раздражало. Я находилась в собственном доме, среди людей, которых знала годами, и всё же уже вела себя так, словно совершала что-то запретное.

Гардеробная примыкала к спальне. Зелёное платье висело в самом конце, за двумя парадными нарядами, которые я редко надевала. Я помнила, как покупала ткань вместе с Леонардом. Он выбрал цвет, я спорила, что он мне не идёт, а потом признала, что ошиблась.

Я сняла платье и нашла внутренний шов под левым рукавом.

Вначале ничего необычного не заметила. Только через несколько минут увидела участок, где нитка отличалась оттенком. Шов распарывали и зашивали заново.

Внутри лежал маленький ключ.

Тогда мне впервые по-настоящему стало страшно.

Не настолько, чтобы закричать или броситься из дома, но достаточно, чтобы перестать искать объяснения каждому отдельному совпадению.

Ключ был реальным.

Платье тоже.

А я не помнила, как прятала его.

Я села на край кровати и несколько секунд рассматривала маленький кусок металла на ладони. Вокруг оставалась привычная спальня: кровать под светлым балдахином, два кресла возле окна, книжный шкаф Леонарда, моё зеркало, серебряная шкатулка на туалетном столике. В этом доме не было тайных подземелий, запертых башен и мрачных слуг, которые боялись смотреть хозяину в глаза.

Здесь была моя жизнь.

Я знала, какая ступень скрипит на главной лестнице и в каком окне первым появляется солнце зимой. Знала, что Леонард оставляет книги раскрытыми корешком вверх, хотя я сотню раз просила его так не делать. Знала, где он хранит запасные перья, потому что постоянно забывал покупать новые.

Можно жить с человеком семь лет и ошибаться в нём.

Но можно ли семь лет ошибаться в собственной памяти?

Я спрятала ключ в ладони и вернулась в кабинет.

В письме не было указано, какую дверь он открывает. Я перечитала последние строки и обнаружила на обороте маленькую приписку, которую раньше не заметила:

«Нижний шкаф в переводческой комнате. После этого остановись. Не пытайся узнать всё за один день. В прошлый раз именно так ты выдала себя».

Я задержала взгляд на последних двух словах.

Выдала себя.

Кому?

Леонарду?

Другого ответа письмо не предлагало.

Переводческая комната находилась через коридор. Её выделили мне пять лет назад, когда работа стала занимать столько места, что спальня и гостиная начали заполняться свитками, словарями и картами. Леонард сам приказал поставить туда большие шкафы и длинный стол под окном.

Он всегда поддерживал мою работу.

Именно благодаря ему мне не пришлось выбирать между браком и профессией, как многим знакомым женщинам. Когда один из придворных однажды заметил, что жене дипломата неприлично проводить дни среди орочьих послов, Леонард ответил ему при всех, что его жена за час приносит короне больше пользы, чем тот за год.

Я тогда любила его особенно сильно.

Воспоминание возникло настолько ясно, что мне захотелось остановиться.

Если письмо лгало, я сейчас превращала хороший брак в собственный кошмар.

Если говорило правду, хорошие воспоминания ничего не доказывали.

Ключ подошёл к нижнему шкафчику.

Внутри лежала только одна вещь — тонкая тетрадь в серой тканевой обложке.

На первой странице моим почерком было написано:

«Для Агнии. Читать только после письма».

Я села за стол.

Тетрадь оказалась не дневником. В ней не было длинных записей о чувствах, ссорах или жалобах. Я оставляла себе короткие заметки, каждую с датой и несколькими конкретными подробностями.

Первая относилась к зиме.

«Сегодня утром я обнаружила, что не помню поездку в Ремар. Леонард утверждает, что мы провели там три дня. У Марты есть платье, испачканное красной глиной. Такая глина встречается возле Ремара. Я не помню ни дороги, ни города».

Следующая запись:

«Эмма сказала, что я приходила к ней ночью и просила разрешения остаться. На следующее утро я вернулась домой. Я помню, что всю ту ночь была с Леонардом».

Я перечитала строчку.

Эмма.

Моя ближайшая подруга.

Если кто-то и мог подтвердить происходящее, это она.

Я перевернула страницу.

«Не спорь с Леонардом сразу. Он умеет объяснить каждое отдельное событие так, что ты начинаешь сомневаться в себе. Записывай только то, что можно проверить».

Здесь я остановилась.

Фраза была неприятной, потому что узнавала в ней себя.

Я действительно могла спорить яростно, но, если Леонард приводил разумные доводы, обычно начинала искать ошибку в собственных выводах. Так происходило не из-за страха перед ним. Я уважала его ум.

По крайней мере, всегда считала, что причина именно в этом.

Дальше шли три коротких записи, одна из которых заставила меня долго смотреть в страницу.

«Если я снова забуду сегодняшнюю ссору, значит, дело не в усталости. Я сказала Леонарду, что хочу уехать. Он ответил: “Утром ты будешь думать иначе”.»

Я не помнила этих слов.

Не помнила ссоры.

Не помнила желания уехать.

На следующей странице стояла дата трёхмесячной давности и всего одна фраза:

«Утром я действительно думала иначе».

Я закрыла тетрадь.

В комнате раздался бой часов.

Пять.

До возвращения Леонарда оставался примерно час.

Мысль о его скором приходе впервые за годы заставила меня посмотреть на дверь.

В эту секунду мне захотелось сделать именно то, что запрещало письмо: дождаться мужа, положить перед ним тетрадь и потребовать объяснений. Я знала его лицо, когда он лгал из вежливости на дипломатических приёмах. Знала, как он отворачивает голову, если не хочет отвечать. Мне казалось невозможным, что он сумеет выдержать прямой вопрос о подобном.

Но женщина, написавшая письмо, тоже знала Леонарда.

И всё же просила меня молчать.

Я спрятала тетрадь обратно, заперла шкаф и задумалась, куда деть ключ. Возвращать его в платье не хотелось. Если я и правда уже проходила через всё это раньше, повторять прежние действия было бессмысленно.

В конце концов я спрятала ключ в старый словарь западного орочьего наречия. Корешок давно отходил от переплёта, оставляя узкую полость, куда небольшой предмет вошёл без труда.

Письмо осталось при мне.

Я собиралась вернуться в кабинет, когда встретила в коридоре Марту.

Она несла сложенное бельё и при виде меня остановилась.

— Госпожа Агния, я как раз хотела вас найти. Экипаж больше не нужен?

Вопрос прозвучал буднично, но я не поняла его.

— Какой экипаж?

— К госпоже Вальд.

— К Эмме?

— Да. Вы велели подать к четырём.

Я посмотрела на окно в конце коридора. За ним уже сгущался вечер.

— Я ничего не велела.

Марта растерялась.

— Простите, госпожа. Наверное, я неверно поняла.

— Когда я это сказала?

Она нахмурилась, вспоминая.

— Утром. После завтрака.

Я хорошо помнила утро.

Мы с Леонардом завтракали вдвоём. Потом он уехал, а я поднялась в кабинет. До полудня работала над переводом. После полудня разбирала письма.

Никакого разговора с Мартой об экипаже в памяти не было.

— И потом я его отменила?

— Да.

— Когда?

Теперь горничная выглядела ещё менее уверенно.

— Когда господин Кросс приезжал днём.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное.

— Леонард приезжал домой?

— Да, госпожа.

— Во сколько?

— Около половины первого.

— И я его видела?

Марта переставила бельё в руках.

— Конечно. Вы разговаривали в малой гостиной.

Я почувствовала неприятное давление в груди.

Сегодняшний день я помнила хорошо. До того момента, когда нашла письмо, он ничем не отличался от десятков других рабочих дней.

Леонард утром ушёл в канцелярию.

Вернуться обещал вечером.

Между этими двумя событиями не было его дневного приезда.

— Долго мы разговаривали?

— Минут двадцать, может, немного больше. Потом господин Кросс снова уехал, а вы попросили отменить экипаж.

— Что ещё я делала?

Марта теперь смотрела на меня с тревогой.

— Госпожа Агния, всё в порядке?

Я заставила себя улыбнуться.

— Разумеется. Увлеклась переводом и, кажется, совсем потеряла счёт времени.

Она приняла объяснение, хотя по выражению лица было понятно, что не до конца поверила.

— Тогда я пойду.

— Марта.

Она остановилась.

— Я... что-нибудь говорила после разговора с Леонардом?

— Кажется, нет.

— Я выглядела расстроенной?

Горничная помедлила.

— Вы попросили, чтобы вас никто не беспокоил.

— И всё?

— Ещё спросили, когда вернётся господин Кросс.

— Что именно я спросила?

— Успеет ли он вернуться до шести.

По спине прошёл холод.

Я действительно весь день знала, что Леонард вернётся примерно в шесть.

Но откуда?

Утром он говорил, что задержится.

Я помнила это отчётливо.

Он стоял у зеркала в прихожей, застёгивал сюртук и сказал:

— Не жди меня к ужину. Совет может затянуться.

Я даже пошутила, что тогда съем десерт одна.

Почему же после дневного разговора я спрашивала, появится ли он до шести?

— Спасибо, Марта.

Горничная ушла, а я вернулась в кабинет и закрыла дверь.

Только теперь я позволила себе достать письмо ещё раз.

Внизу страницы оставалась одна последняя строчка:

«Самое опасное начнётся, когда ты поймёшь, что теряешь не прошлые дни. Ты можешь потерять сегодняшний».

Я села.

С этой минуты письмо перестало быть странностью из прошлого.

Леонард приезжал несколько часов назад.

Я говорила с ним.

После этого отменила встречу с Эммой.

И не помнила ничего.

Я попыталась восстановить время между полуднем и двумя часами.

На столе лежал перевод. На полях возле шестого абзаца была моя пометка, сделанная примерно в середине работы. Я помнила, как писала её. Затем шла следующая страница, исправленная другим цветом чернил.

Я не помнила, когда сменила чернильницу.

Мелочь.

Раньше я бы даже не заметила.

Теперь начала искать другие.

На подоконнике стояла чашка, хотя я не помнила, чтобы просила её принести. Рядом лежал платок Леонарда — тёмный, с вышитыми инициалами. Я видела его утром в кармане его сюртука.

Он действительно был здесь.

Я взяла платок и провела пальцами по вышивке.

Перед глазами возникло лицо мужа.

Не страшное.

Не жестокое.

Родное.

Я помнила Леонарда молодым, ещё до того, как в его волосах появилась первая серебряная нить возле виска. Помнила, как он ждал меня под дождём возле дома тёти, потому что я опоздала на встречу на целый час. Как впервые услышал мой спор с орочьим послом и потом признался, что половину разговора не понял, зато окончательно решил на мне жениться.

Мы были счастливы.

Эту мысль я не могла выбросить только потому, что нашла письмо.

В первые годы денег не хватало, зато мы постоянно смеялись. Леонард занимал должность, которая приносила больше надежд, чем дохода, а я переводила всё, что попадалось, от торговых соглашений до частных писем. Вечерами мы сидели на кухне маленького съёмного дома и строили планы, которые тогда казались огромными.

Потом его карьера пошла вверх.

Моя тоже.

Мы переехали сюда.

Появились слуги, приёмы, официальные ужины, отдельные кабинеты, приглашения во дворец.

Когда именно между нами что-то изменилось?

Я не знала.

Возможно, ничего и не менялось, а письмо заставляло меня переоценивать обычные вещи.

Эта возможность оставалась.

Мне хотелось в неё верить.

Я вспомнила Эмму.

До её дома было меньше четверти часа на экипаже. Я могла поехать прямо сейчас и спросить о ночном визите, упомянутом в тетради.

Но письмо предупреждало: не делать резких шагов.

Я не знала, почему прежняя Агния боялась выдать себя, однако сегодня решила впервые ей довериться.

До шести оставалось сорок минут.

Я спрятала письмо в подкладку рабочей папки и вернула кабинету обычный вид. Ящик задвинула, перевод разложила поверх других бумаг, чернильницу переставила на привычное место. Даже перо, из-за которого всё началось, наконец достала из-за стола.

Только слово, вырезанное под ящиком, никуда не исчезло.

Когда я спустилась вниз, дом уже готовился к ужину.

Я попросила ничего не менять в обычном распорядке. Если Леонард действительно способен заметить мои сомнения, то самое разумное — не давать ему повода.

В гостиной меня ждала ещё одна мелочь.

На маленьком столике возле кресла лежала карточка Эммы.

Я взяла её.

На обороте подруга написала:

«Агния, я больше не стану делать вид, что ничего не происходит. Если сегодня снова передумаешь приезжать, завтра я приду сама».

Я прочитала сообщение дважды.

Снова.

Значит, встречи отменялись и раньше.

Воспоминание неожиданно подсказало мне разговор месячной давности. Мы с Эммой сидели в кофейне возле набережной, и она сердито сказала:

— Ты обещаешь приехать, а потом исчезаешь. Даже записки не оставляешь.

Я тогда рассмеялась и ответила, что она преувеличивает.

Эмма посмотрела на меня с таким выражением, которое я тогда приняла за обиду.

Теперь вспоминала иначе.

В прихожей открылась входная дверь.

Голоса слуг изменились. Я сразу узнала спокойный баритон Леонарда, хотя не слышала слов.

Внутри всё сжалось.

Я ненавидела себя за эту реакцию.

Семь лет я радовалась звуку его шагов.

Сегодня впервые захотелось, чтобы он задержался.

Леонард появился в гостиной через несколько минут.

Он выглядел уставшим, но всё равно безупречно собранным. Тёмный сюртук подчёркивал широкие плечи, светлые волосы были зачёсаны назад, только у виска выбилась прядь. В одной руке он держал перчатки, второй уже расстёгивал воротник.

Увидев меня, улыбнулся.

— Ты дома.

В этих двух словах не было ничего особенного, но я сразу вспомнила отменённый экипаж.

— А где мне ещё быть?

— У Эммы. Разве ты не собиралась?

Я внимательно следила за его лицом.

— Передумала.

— Так и подумал.

Он подошёл, наклонился и поцеловал меня в висок.

Обычный жест.

Я знала запах его одежды после улицы, знала лёгкое касание губ, знала, что через несколько секунд он спросит, закончила ли я перевод.

Так и произошло.

— Победила орочьего писца?

— Мы заключили перемирие.

— Значит, завтра он снова проиграет.

Я улыбнулась.

Улыбка получилась настоящей, что неожиданно причинило боль.

Передо мной стоял мой муж. Человек, которого я знала лучше всех.

Или думала, что знала.

Леонард сел напротив и начал снимать перчатки.

— Ты сегодня выглядишь усталой.

— Долгий перевод.

— Марта сказала, ты весь день почти не выходила из кабинета.

Я почувствовала, как напряглась спина.

Почему Марта рассказывала ему о моём дне?

Впрочем, ничего необычного в этом тоже не было. Леонард всегда спрашивал, как прошёл мой день, если возвращался поздно.

— Не весь.

— Знаю. Днём я тебя отвлёк.

Он произнёс это без малейшего колебания.

Я смотрела на его руки.

— Кстати, зачем ты приезжал?

Леонард поднял глаза.

— За папкой из кабинета. Я утром забыл её.

— Мы долго разговаривали?

Вопрос был опасным, но естественным.

Он задумался.

— Минут двадцать.

— О чём?

Теперь появилась небольшая пауза.

Не настолько долгая, чтобы обвинять его во лжи, однако я её заметила.

— Об Эмме. Ты снова собиралась к ней.

— И передумала после разговора с тобой?

— По-моему, да.

— Почему?

Леонард нахмурился.

— Агния, ты допрашиваешь меня?

Я заставила себя усмехнуться.

— Пытаюсь восстановить день. Представь себе, совершенно не помню твоего приезда.

Тревога на его лице появилась мгновенно.

Он подался вперёд.

— Совсем?

— Совсем.

— Даже разговор в гостиной?

Я покачала головой.

Леонард некоторое время молчал, и это молчание было хуже любой поспешной попытки оправдаться.

— У тебя раньше бывало подобное? — спросила я.

— Ты имеешь в виду, забывала ли ты разговоры?

— Да.

Он отвёл взгляд к окну.

Я знала этот жест.

На переговорах Леонард так делал, когда хотел подобрать особенно точную формулировку.

— Пару раз ты жаловалась, что не можешь вспомнить какую-нибудь мелочь, — сказал он. — Я не придавал этому значения.

— Какую именно мелочь?

— Не помню.

Ответ прозвучал иронично, и раньше я бы рассмеялась.

Сегодня не получилось.

Он заметил.

— Что произошло?

— Ничего.

— Агния, я вижу, когда ты врёшь.

— Я не вру.

— Тогда недоговариваешь.

Леонард поднялся и подошёл к моему креслу.

Я инстинктивно хотела отодвинуться, но заставила себя остаться на месте.

Он коснулся моего плеча.

— Посмотри на меня.

Я подняла лицо.

В его серых глазах была тревога. Настоящая или прекрасно сыгранная — я не могла определить, и от этой мысли стало ещё тяжелее.

— Ты меня пугаешь, — сказал он.

— Это я тебя пугаю?

— Ты сидишь бледная, задаёшь вопросы о разговоре, который состоялся несколько часов назад, и уверяешь, что всё нормально.

Он был прав.

Именно это являлось самым страшным.

Леонард всегда умел быть правым.

— Может, я действительно заработалась.

— Тогда завтра останешься дома.

Фраза прозвучала привычно.

Я посмотрела на него.

— Я сама решу.

Он слегка поднял брови.

— Конечно.

На мгновение между нами повисло напряжение, происхождение которого невозможно было объяснить одним предложением.

Раньше подобные разговоры случались. Леонард любил распоряжаться. Я любила спорить. Обычно через несколько минут кто-нибудь из нас уступал, после чего мы смеялись.

Сегодня его предложение воспринималось иначе только потому, что в кармане рабочей папки наверху лежало письмо моей рукой.

— Я поеду завтра к Эмме, — сказала я.

— Если хочешь.

— Хочу.

— Тогда поезжай.

Ответ оказался настолько спокойным, что мне стало стыдно за подозрения.

Возможно, всё действительно имело другое объяснение.

Я слишком быстро начала видеть угрозу там, где её не было.

Леонард взял мою руку и поцеловал пальцы.

— Давай сегодня не будем ни о работе, ни о памяти. Поужинаем, а потом я заставлю тебя лечь раньше обычного.

— Опять распоряжаешься.

— Предлагаю с убедительностью мужа, которого семь лет игнорируют.

— Пять.

— Семь.

— Первые два года я была покладистой.

— Агния, в первый месяц брака ты выгнала меня из спальни за то, что я переложил твои словари.

Я рассмеялась.

Сцена всплыла в памяти отчётливо: маленькая комната, стопка книг на полу, возмущённый Леонард в дверях. Тогда мы помирились ещё до полуночи.

Счастье тоже было настоящим.

Я не могла поверить, что человек способен подменить семь лет жизни одним кошмаром.

Ужин прошёл спокойно.

Мы разговаривали о людях, которых оба знали, спорили о предстоящем приёме, смеялись над ошибкой чиновника, который в официальном письме перепутал два орочьих слова и вместо «уважаемый вождь» написал нечто близкое к «почтенный козёл».

Леонард был таким, каким я его помнила.

Иногда я забывала о письме на целые минуты.

Потом случайная деталь возвращала тревогу.

Он знал, что я сегодня собиралась к Эмме.

Знал о дневном разговоре.

Знал о моих прежних провалах.

И ничего из этого не казалось ему странным.

После ужина мы поднялись наверх.

Обычно я ещё несколько часов работала, но сегодня не могла сосредоточиться. Леонард ушёл в спальню переодеться, а я задержалась в коридоре возле окна.

В саду зажгли фонари.

Если бы я захотела уйти сейчас, никто бы меня не остановил.

Эта мысль пришла неожиданно.

Я могла взять плащ, выйти через парадную дверь и поехать к Эмме.

Почему же женщина из письма шесть раз пыталась сделать это и каждый раз оставалась?

Из спальни донёсся голос Леонарда:

— Агния?

Я вошла.

Он стоял возле шкафа без сюртука, в светлой рубашке, и держал в руках какую-то книгу.

— Нашёл на твоей стороне кровати.

— Значит, моя.

— Поразительная логика.

Я забрала книгу.

Наши пальцы соприкоснулись.

В этот момент ничего не произошло.

Я даже почувствовала облегчение.

Леонард улыбнулся, потом посмотрел на мою руку.

— Опять перекрутилось.

— Что?

— Кольцо.

Я опустила взгляд.

Старое серебряное кольцо действительно повернулось камнем к ладони. Оно сидело чуть свободнее, чем несколько лет назад, и иногда съезжало.

Леонард протянул руку.

— Дай поправлю.

Я могла сделать это сама.

Однако раньше он сотни раз касался моего кольца, и мысль отдёрнуть руку показалась нелепой. Я почти позволила ему коснуться серебра, когда заметила выражение его лица.

Ничего особенного.

Сосредоточенный взгляд человека, который собирается поправить украшение на пальце жены.

Его большой палец лёг на край кольца.

В ту же секунду спальня исчезла.

Я увидела ту же комнату, но в ней было темно, а на мне было зелёное платье, которое сегодня висело в гардеробной. Я стояла возле двери и пыталась выдернуть руку из чужой хватки, хотя человек передо мной не был чужим.

Это был Леонард.

Его лицо искажала такая тревога, какой я никогда прежде на нём не видела. Он что-то говорил, но слова терялись в гуле крови. Я тянулась к дверной ручке, цеплялась пальцами за дерево, а другой рукой пыталась закрыть кольцо.

Воспоминание длилось одно мгновение.

Однако собственного голоса я не могла спутать ни с чьим.

Я кричала так, словно от этого зависела моя жизнь:

— Не позволяй ему коснуться кольца!

Крик оборвался вместе с воспоминанием, однако моя рука всё ещё оставалась в ладони Леонарда.

Я отдёрнула её так быстро, что кольцо зацепилось за сустав и больно царапнуло кожу. Леонард отступил на полшага, явно не понимая моей реакции, а я прижала пальцы к груди и несколько мгновений смотрела на него, пытаясь совместить двух мужчин в одного.

Передо мной стоял мой муж в светлой домашней рубашке, с книгой на краю кровати и привычной тревогой во взгляде. В памяти же ещё держался другой Леонард — тот, возле которого я цеплялась за дверь и защищала кольцо так, словно его прикосновение было опаснее самой ссоры.

— Агния?

Он произнёс моё имя осторожно и сделал движение ко мне, но остановился раньше, чем подошёл вплотную.

Это спасло меня. Если бы он снова протянул руку, я не знала бы, сумею ли сохранить спокойствие.

— Что случилось?

— Укололась.

Первое объяснение пришло само. Я подняла руку и показала тонкую красную полоску возле пальца, оставленную краем кольца.

Леонард нахмурился.

— Этим?

— Видимо, зацепилось.

Я старалась говорить обыденно, хотя собственный голос слышался мне чужим. Сердце колотилось, но не от того короткого видения, которое уже начинало тускнеть по краям. Страшнее было другое: женщина из воспоминания не сомневалась, что должна защитить кольцо именно от Леонарда.

Не от вора, не от случайного человека, не от какой-то внешней угрозы.

От мужа.

— Покажи, — попросил он.

Я невольно прижала ладонь к платью.

Леонард заметил.

Разумеется, заметил. Семь лет совместной жизни научили нас различать малейшие перемены друг в друге, и притворяться перед человеком, который знал мои привычки лучше большинства родственников, оказалось значительно труднее, чем я представляла ещё час назад.

— Царапина, Леонард. Я переживу.

— Я не сомневаюсь. Но ты ведёшь себя так, словно я собираюсь отнять у тебя руку.

Шутка прозвучала мягко, однако мне пришлось опустить глаза, чтобы он не прочитал в них слишком много.

— День получился странным.

— Это я уже понял.

Он не стал настаивать. Поднял книгу с кровати, положил на мою тумбочку и отошёл к шкафу. Я наблюдала за ним украдкой и пыталась понять, заметил ли он что-нибудь кроме моей нервозности.

Леонард снял жилет, аккуратно повесил его и принялся расстёгивать манжеты.

— Завтра ты всё-таки едешь к Эмме?

— Да.

— Во сколько?

Вопрос был обычным. Ещё вчера я ответила бы не задумываясь.

Теперь мне сразу вспомнилось письмо, где прежняя Агния просила не сообщать Леонарду о своих намерениях.

— Пока не решила. Утром посмотрю.

Он повернулся ко мне.

— Ты никогда не ездишь к ней утром.

— Значит, будет повод начать.

— Хорошо.

Он согласился настолько легко, что мне стало неловко. За последние часы я превратила каждую его реплику в загадку: если спрашивал — мне чудился контроль, если уступал — подвох, если проявлял заботу — скрытая цель.

Так тоже нельзя было жить.

Даже если письмо правдиво, мне нужны были доказательства, а не страх перед каждым движением мужа.

Я потянулась к кольцу, собираясь снять его, но остановилась прежде, чем коснулась.

Леонард всё ещё находился рядом.

— Ты сегодня придёшь поздно? — спросила я.

— Куда?

— Спать.

Он усмехнулся.

— Если пытаешься выгнать меня из собственной спальни, можно сделать это менее изящно.

— Хочу ещё поработать.

— Сейчас?

— Остался перевод.

— Я думал, ты его закончила.

— Передумала.

Я ненавидела, как неубедительно это прозвучало.

Леонард некоторое время смотрел на меня, затем подошёл к столику и взял часы.

— Уже почти одиннадцать.

— Мне хватит часа.

— Агния, ты сегодня едва помнишь собственный день.

— Именно поэтому хочу закончить то, что начала.

В его лице появилось знакомое выражение, которое раньше обычно предшествовало спору. Леонард терпеть не мог, когда я работала по ночам, а я терпеть не могла, когда он пытался устанавливать мне распорядок. В первые годы мы могли ругаться из-за этого до рассвета, затем научились выбирать, какие битвы действительно стоят времени.

Сегодня он неожиданно уступил.

— Хорошо. Только не до утра.

— Постараюсь.

— Это не обещание.

— Потому что ты всё равно не поверишь моим обещаниям о работе.

— Здесь ты права.

Он подошёл, но на этот раз не попытался коснуться меня. Только задержался рядом и посмотрел на моё лицо.

— Если вспомнишь, что происходило днём, разбуди меня.

Мне пришлось приложить усилие, чтобы не спросить: «А если вспомню что-нибудь ещё?»

Вместо этого я кивнула.

Леонард ушёл в соседнюю комнату. Через некоторое время послышался плеск воды, затем скрип дверцы шкафа. Я оставалась возле окна до тех пор, пока не убедилась, что он не вернётся сразу, и только после этого осторожно сняла кольцо.

Серебряный ободок лёг на ладонь.

За семь лет он стал настолько привычной частью меня, что отсутствие его на пальце ощущалось страннее, чем само украшение. Я рассматривала маленький светлый камень, оправу, потемневшее серебро и пыталась увидеть то, чего раньше не замечала.

Кольцо выглядело совершенно обычным.

Леонард подарил его мне ещё до свадьбы. Тогда оно казалось неожиданно скромным для человека с его амбициями, но именно поэтому нравилось. У него не было ни богатого рода, ни наследства, ни возможности купить дорогой камень, и он шутил, что однажды заменит его чем-нибудь достойным супруги королевского дипломата.

Я каждый раз отказывалась.

Если кольцо действительно связано с моими провалами в памяти, значит, проблема началась не вчера и не несколько месяцев назад.

Но тогда почему первые годы брака я помнила так хорошо?

Мысль была неприятной, однако давала хотя бы одну точку опоры. Если кольцо представляло опасность само по себе, изменения должны были начаться гораздо раньше. Значит, либо я ошибалась, либо требовалось ещё что-то.

Я завернула украшение в платок и спрятала в карман.

До утра оставалось слишком долго, чтобы ждать.

Письмо прежней Агнии советовало не пытаться узнать всё сразу, но после вспышки памяти это требование стало почти невыполнимым. Мне нужно было понять хотя бы одно: что именно происходило с кольцом, когда Леонард касался его.

В переводческой комнате я зажгла две настольные лампы и достала тетрадь из нижнего шкафчика.

Слова на страницах теперь воспринимались иначе. Вечером я ещё могла убеждать себя, что записки оставляла женщина, ошибавшаяся в собственных выводах. После воспоминания у двери возможность ошибки никуда не исчезла, но между мной нынешней и прежней впервые протянулась связь.

Я видела то, что видела она.

Ощущала её страх.

И знала, что зелёное платье из вспышки памяти действительно существовало.

Я начала читать тетрадь внимательнее, уже не перескакивая через даты.

Некоторые записи занимали несколько строк. В них я отмечала пропавшие часы, разговоры, которые помнили другие люди, внезапно отменённые поездки и странные расхождения между тем, что рассказывал Леонард, и тем, что подтверждали слуги или Эмма. Ни одна улика сама по себе не доказывала ничего страшного. Вместе они складывались в картину, от которой становилось трудно дышать.

Особенно часто повторялось одно слово.

Кольцо.

«После четвёртого раза заметила: вечером мы спорили в кабинете. Леонард держал меня за руку. Утром я помнила спор иначе».

На следующей странице:

«Не могу снять кольцо надолго. Если держу без него руку несколько часов, серебро становится холодным. Проверить семейные реликвии Кроссов».

Ещё через две страницы:

«Спросила Леонарда, откуда кольцо. Ответил, что купил у старого мастера перед свадьбой. Раньше говорил, что оно принадлежало его матери. Возможно, я путаю. Нужно найти первое письмо после помолвки».

Я остановилась.

Этого разговора я тоже не помнила, но один из вариантов ответа был мне знаком.

Леонард действительно говорил, что кольцо принадлежало его матери.

Или мне казалось, что говорил?

Я закрыла глаза, пытаясь восстановить сцену помолвки. Сад тёти, мокрые после дождя камни, руки Леонарда, которые дрожали сильнее моих. Я помнила его фразу о том, что кольцо недорогое. Помнила собственный смех.

Рассказывал ли он о матери?

Воспоминание не отвечало.

Я продолжила читать.

Последняя подробная запись была оставлена совсем недавно.

«Нашла упоминание о зеркале Кроссов. Оно хранится в семейном доме на Старой улице. Леонард утверждает, что зеркало декоративное и досталось от прапрадеда. В старом каталоге говорится иначе. Нужно проверить лично».

Ниже стояла приписка:

«Если опять забуду, начни с каталога столичных родов. Том девятый, раздел о брачных дарах».

Я подняла голову.

Каталог стоял в моём кабинете.

Не потому, что интересовал меня как семейная история. Несколько лет назад мне поручили перевод родословных орочьих домов, а человеческий каталог понадобился для сопоставления титулов и правил наследования.

Я отнесла тетрадь в кабинет и сняла с верхней полки тяжёлый девятый том.

Пыль на корешке отсутствовала.

Книгу брали недавно.

Я этого не помнила.

Поиск занял около четверти часа. Раздел о Кроссах оказался небольшим: род старый, но давно потерявший земли и большую часть состояния. Именно поэтому Леонард в молодости строил карьеру без помощи родственников.

В конце раздела находился перечень сохранившихся семейных вещей.

Зеркало упоминалось одним абзацем.

Я перечитала текст несколько раз, потому что старый составитель каталога выражался туманно, словно сам не до конца понимал назначение предмета.

Зеркало создали для брачного обряда одного из предков Кроссов. Оно должно было «сохранять согласие супругов, принимая то, что мешает семейному единству». Дальше следовали рассуждения о давно утраченном обычае, по которому муж и жена касались семейных знаков перед зеркальной поверхностью и подтверждали желание оставить прошлые распри позади.

Я нахмурилась.

Слова можно было истолковать десятком способов.

«Принимая то, что мешает семейному единству» могло означать символический обряд примирения, клятву, обычную семейную легенду.

Но рядом с тетрадью и сегодняшним воспоминанием фраза приобретала другое значение.

Я поискала дополнительную пометку.

На полях старой рукой было вписано: «Работает только через предмет брачного дара, связанный с владельцем крови Кроссов».

Я посмотрела на свёрнутое в платок кольцо.

Ниже стояло ещё несколько слов, часть которых стёрлась.

Разобрать удалось только: «выбранное воспоминание», «прикосновение владельца» и «отражение».

Я закрыла книгу.

Теперь хотя бы становилось понятно, почему прежняя Агния боялась кольца. Однако знание не принесло облегчения. Напротив, в голову полезли вопросы, на которые каталог не отвечал.

Если Леонарду требовалось зеркало, почему вспышка памяти появилась сегодня в спальне, где зеркала Кроссов не было? Может быть, прикосновение к кольцу лишь вызвало след старого воздействия? Или семейное зеркало находилось в доме, а я о нём не знала?

Я встала и оглядела кабинет.

Обычное зеркало висело возле книжного шкафа. Я покупала его сама после переезда. В спальне тоже стояло моё собственное.

Семейный дом на Старой улице принадлежал Леонарду, но мы почти им не пользовались. Там жила престарелая управляющая, а несколько комнат служили хранилищем старых вещей. Я была там дважды, последний раз несколько лет назад.

По крайней мере, именно так я помнила.

Из соседней комнаты донёсся звук.

Я замерла, прислушиваясь.

Дом уже спал. Шагов не было.

Вероятно, дерево в стенах остывало после дневного тепла.

Я вернула каталог на полку и спрятала тетрадь. На этот раз кольцо надевать не стала.

Возвращаться в спальню не хотелось, но если Леонард проснётся и увидит меня под утро в кабинете, это вызовет больше вопросов, чем я была готова объяснять.

Перед дверью спальни я остановилась и вынула кольцо из кармана.

Надеть или оставить снятым?

Прежняя Агния предупреждала о прикосновении Леонарда, но я не знала, заметит ли он отсутствие украшения. За семь лет я почти никогда его не снимала.

В конце концов я вернула кольцо на палец.

Решение далось неприятно легко. Несколько часов назад я носила его как символ брака. Теперь — как часть маскировки.

Леонард уже спал.

Я легла на свою сторону и долго смотрела в темноту. Между нами оставалось привычное расстояние, которое раньше никогда не казалось большим. Теперь я слышала его дыхание и думала о том, сколько раз за последний год просыпалась рядом с ним, не зная, что накануне хотела уйти.

Если это правда.

Мне всё ещё хотелось сохранить это «если».

Без него пришлось бы признать, что мужчина, которого я любила семь лет, сознательно вмешивался в мои воспоминания.

Зачем?

Чтобы удержать?

Чтобы скрыть что-то?

И почему прежняя я возвращалась после каждой попытки?

Неужели потому, что Леонард стирал саму причину побега?

Ответ казался очевидным, но я боялась простых выводов. Слишком многое оставалось неизвестным.

Я не заметила, когда уснула.

Проснулась ещё до рассвета.

Первое, что почувствовала, — рука Леонарда на моей талии.

Он спал, повернувшись ко мне, и во сне придвинулся ближе. Когда-то мне нравилось просыпаться так. Особенно в первые годы, когда мы жили в маленьком доме и зимой экономили на отоплении.

Я осторожно убрала его руку.

Леонард не проснулся.

Утренний свет едва пробивался сквозь занавеси. Я накинула халат и вышла из спальни, стараясь двигаться бесшумно.

Сегодня мне нужна была Эмма.

Но прежде следовало решить, что спрашивать.

Если я появлюсь у неё и заявлю, что муж стирает мне память, это может закончиться истерикой, вызовом родственников и, возможно, немедленным разговором с Леонардом. Мне же пока требовались факты.

Я записала в маленький блокнот три вопроса:

Приходила ли я к тебе ночью зимой?

Почему несколько раз отменяла встречи?

Говорила ли я, что собираюсь уходить от Леонарда?

Потом подумала и добавила:

Что происходило перед тем, как я меняла решение?

На этом остановилась.

Когда я спустилась вниз, Марта уже была на ногах.

— Госпожа, вы так рано.

— Не спалось.

Она собиралась спросить что-то ещё, но я опередила:

— Экипаж мне сегодня не нужен. Я прогуляюсь.

— До госпожи Вальд?

Я посмотрела на неё.

Марта тут же опустила глаза.

— Простите. Я только подумала...

— Всё правильно.

Если она сообщит Леонарду, что я пошла к Эмме, ничего необычного в этом не будет. Вчера я сама объявила ему о планах.

На улице город ещё не успел проснуться окончательно. Торговцы только открывали лавки, мостовую поливали перед дневной жарой, а возле пекарни уже собиралась небольшая очередь.

Я шла быстро, стараясь не возвращаться мыслями к дому.

Эмма жила возле набережной в трёхэтажном доме, доставшемся ей от родителей. Мы дружили больше десяти лет. Она была одним из немногих людей, перед которыми мне не приходилось быть «женой Леонарда Кросса» или «переводчицей королевской канцелярии». Для Эммы я оставалась Агнией, которая в двадцать лет пряталась от скучных поклонников за колоннами на балах и однажды умудрилась порвать платье, перелезая через садовую ограду.

Дверь открыла её служанка.

Увидев меня, она удивилась.

— Госпожа Вальд ещё завтракает.

— Передай, что это важно.

Эмма появилась через несколько минут, завязывая пояс домашнего платья.

— Агния?

Сначала она улыбнулась, потом внимательно посмотрела на моё лицо.

— Что случилось?

— Можно войти?

— Конечно.

Она провела меня в маленькую гостиную, закрыла дверь и, не задавая вопросов, указала на кресло.

Я не села.

— Ты вчера писала мне, что больше не станешь делать вид, будто ничего не происходит.

Эмма побледнела.

Этого я не ожидала.

— Ты помнишь письмо?

— Помню, как прочитала. Не понимаю, что именно ты имела в виду.

Она долго смотрела на меня.

— Агния, ты опять ничего не помнишь?

Вопрос прозвучал настолько прямо, что подготовленные фразы исчезли.

— Что значит «опять»?

Эмма закрыла глаза, затем опустилась на диван.

— Господи.

— Эмма.

— Я обещала тебе, что не буду начинать этот разговор первой.

— Когда я взяла с тебя такое обещание?

— Три недели назад.

Я села напротив.

— Расскажи.

— Ты уверена?

— Нет. Но всё равно расскажи.

Эмма сжала пальцы.

— Три недели назад ты пришла ко мне вечером. Без экипажа, без служанки. С дорожной сумкой.

В груди стало тесно.

— И что сказала?

— Что уходишь от Леонарда.

Первый вопрос получил ответ.

Я наклонилась вперёд.

— Почему?

— Ты не сказала.

— Совсем?

— Сказала только, что наконец убедилась и больше не собираешься позволять ему решать, что тебе помнить.

Я перестала дышать.

Эмма заметила мою реакцию.

— Значит, сейчас ты уже знаешь хоть что-то?

— Нашла записку.

— Где?

— Неважно.

— Агния, если Леонард...

— Пока я не знаю, что именно делает Леонард. Поэтому мне нужны факты.

Она усмехнулась без радости.

— Ты говорила точно так же в прошлый раз.

— Что произошло потом?

— Ты осталась у меня.

— На всю ночь?

— Нет. До полуночи.

— Почему ушла?

Эмма отвернулась к окну.

— Леонард приехал.

Я почувствовала, как пальцы сами сжались на подлокотнике.

— Ты его вызвала?

— Нет. Он тебя нашёл.

— Как?

— Не знаю.

— Он вошёл сюда?

— Я не хотела пускать его. Ты попросила.

— Я?

— Да. Когда услышала его голос в прихожей, сказала, что поговоришь с ним пять минут и поставишь точку.

— Дальше?

Эмма долго молчала.

— Вы закрылись в библиотеке.

— Надолго?

— Минут на двадцать.

Двадцать минут.

Столько же Марта вчера отвела нашему дневному разговору.

— Когда вы вышли, — продолжила Эмма, — ты выглядела спокойной. Сказала, что всё было недоразумением и возвращаешься домой.

— И ты отпустила меня?

— Я пыталась остановить. Ты рассердилась.

— Что я сказала?

Эмма подняла на меня глаза.

— Что Леонард никогда не причинит тебе вреда и что я пытаюсь разрушить ваш брак.

Я откинулась на спинку кресла.

Эта фраза звучала как мои слова.

Именно так я могла бы ответить человеку, который стал бы без доказательств обвинять мужа.

— А на следующий день?

— Ты прислала мне записку с извинениями.

— Я помнила ночной визит?

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что через два дня спросила, почему я на тебя обижена.

В комнате стало настолько тихо, что слышался стук колёс на улице.

— Это был единственный раз?

Эмма покачала головой.

— Нет.

— Сколько?

— Я знаю о трёх.

В письме говорилось о шести.

Значит, остальные попытки я предпринимала без неё.

— Почему ты ничего не сделала?

Вопрос вырвался грубее, чем хотелось.

Эмма вздрогнула.

Я сразу пожалела.

— Прости. Я не должна...

— Должна. Я сама задаю себе этот вопрос.

Она встала и подошла к окну.

— После первого раза я решила, что вы поссорились и помирились. После второго начала задавать вопросы. Ты сама велела мне не вмешиваться, пока не будешь уверена. После третьего заставила пообещать, что, если снова забудешь, я не стану рассказывать всё сразу.

— Почему?

— Потому что боялась.

— Чего?

— Что Леонард поймёт, что я знаю.

Воспоминание из спальни вернулось неприятным уколом: моя рука на дверной ручке, пальцы Леонарда на запястье, отчаянный крик о кольце.

— Ты когда-нибудь видела наше кольцо после таких разговоров?

Эмма повернулась.

— Причём здесь кольцо?

Я достала руку из кармана.

Серебро тускло блеснуло в утреннем свете.

— Не знаю. Поэтому спрашиваю.

— Нет. Но однажды ты пришла без него.

— Когда?

— Во второй раз. Ты держала его в сумке.

— И что потом?

— Леонард приехал. Когда ты вышла из библиотеки, кольцо снова было на пальце.

Этого хватило.

Я поднялась.

Эмма подошла ближе.

— Куда ты?

— Домой.

— Агния, ты серьёзно?

— Мне нужно проверить одну вещь.

— Три недели назад ты тоже решила что-то проверить.

— И не помню этого. Я понимаю.

— Тогда останься здесь.

Предложение было заманчивым.

Очень.

Можно было закрыть дверь, отправить слугу в канцелярию, вызвать кого-нибудь из королевских магов и потребовать проверить кольцо.

Но если механизм действительно связан с родом Кроссов, неизвестно, кому Леонард успел рассказать свою версию происходящего. Кроме того, я уже знала, чем закончились две попытки спрятаться у Эммы.

— Если я останусь, он придёт.

— Пусть приходит. Я больше вас не оставлю одних.

— А если мне достаточно одного его прикосновения?

Эмма замолчала.

Я впервые произнесла это вслух.

Не обвинение. Не уверенность.

Только возможность.

И от этого она стала реальнее.

— Тогда сними кольцо.

Я посмотрела на серебро.

— Пока не могу.

— Почему?

— Потому что он заметит.

Эмма побледнела ещё сильнее.

— Ты боишься его.

— Я не знаю, боюсь ли Леонарда или того, чего не помню.

Это была самая честная фраза за всё утро.

Эмма взяла меня за руки.

— Что я могу сделать?

Я подумала.

— Если сегодня вечером я пришлю тебе сообщение, что всё хорошо и мы снова ошиблись, не верь сразу.

— Агния...

— Если завтра я скажу, что не приходила к тебе сегодня, тоже не верь.

— А если ты исчезнешь?

Вопрос заставил меня посмотреть ей в глаза.

— Тогда найди Ортана Грейра.

Имя пришло в голову неожиданно.

Эмма нахмурилась.

— Орка?

— Да.

— Почему его?

Я сама ещё не знала ответа до конца.

Ортан Грейр был главой одного из крупнейших пограничных родов и человеком, с которым мне приходилось работать дважды во время переговоров. Мы едва ли могли назвать друг друга знакомыми, однако одно я помнила хорошо: он относился к человеческим брачным законам с презрением и однажды при мне заявил королевскому представителю, что «человек, которому требуется закон, чтобы удержать женщину рядом, уже проиграл».

Тогда фраза показалась мне обычной орочьей грубостью.

Сегодня я слышала её иначе.

— Потому что Леонард не сможет приказать ему, — ответила я.

Эмма смотрела на меня так, словно хотела спорить, но передумала.

— Хорошо.

— И никому ничего не рассказывай.

— Даже если это окажется ошибкой, я всё равно однажды задушу твоего мужа за последние месяцы.

Я впервые за утро улыбнулась.

— Встань в очередь.

Обратно я шла другим маршрутом.

Не потому, что боялась слежки. По крайней мере, не хотела признаваться себе в таком страхе. Мне требовалось время.

Слова Эммы изменили всё.

Теперь записки подтверждал не только мой почерк. Другой человек видел, как я приходила с дорожной сумкой и объявляла о решении уйти. Видел, как Леонард приезжал за мной. Видел, как после двадцатиминутного разговора я менялась настолько, что обвиняла подругу в попытке разрушить брак.

И кольцо возвращалось на палец.

Я свернула к Старой улице раньше, чем успела окончательно решить, что делаю.

Семейный дом Кроссов находился в старой части столицы, где узкие здания теснились друг к другу, а над улицами нависали каменные балконы. После свадьбы Леонард предлагал поселиться здесь, но дом был тёмным, холодным и неудобным для моей работы. Мы выбрали новый район.

Ключ от старого дома у меня сохранился.

Управляющая открыла раньше, чем я достала его.

Госпожа Берта прожила здесь большую часть жизни и знала Леонарда ещё мальчиком. Увидев меня, она удивилась, но тут же пригласила внутрь.

— Госпожа Кросс, вы не предупредили.

— Я ненадолго.

— Господин Леонард с вами?

— Нет.

Её взгляд едва заметно изменился.

— Понимаю.

Мне не понравилось это «понимаю».

— Вы меня ждали?

— Вас? Нет.

— Я давно здесь не была?

Берта задумалась.

— Весной.

Я почувствовала, как всё внутри напряглось.

— Весной?

— Конечно.

— Одна?

— Сначала одна. Потом приехал господин Леонард.

Тот же рисунок.

— Мы ссорились?

Берта опустила глаза.

— Я не вмешиваюсь в семейные дела хозяев.

— Это не ответ.

— Тогда да.

— Что произошло?

— Вы просили открыть зеркальную комнату.

Мне больше не требовалось спрашивать, существует ли она.

— Где она?

Берта посмотрела на мою руку.

Точнее, на кольцо.

— Госпожа Кросс...

— Где?

— На втором этаже, в конце западного коридора.

Я пошла к лестнице.

Управляющая двинулась следом.

— Комната заперта.

— У вас есть ключ.

— Господин Леонард просил никого туда не пускать.

Я остановилась на ступени.

— Даже меня?

Берта молчала.

Этого оказалось достаточно.

— Ключ.

— Госпожа...

— Я жена владельца дома. Если Леонард будет недоволен, я сама с ним поговорю.

Собственные слова едва не вызвали горькую усмешку.

Берта всё-таки принесла ключ.

Дверь зеркальной комнаты находилась там, где она сказала. Я почему-то ожидала увидеть старую кладовую, но помещение оказалось просторным. Мебели почти не было: несколько закрытых шкафов, кресло возле стены и большое зеркало под тёмной тканью.

Я вошла одна.

Берта осталась в коридоре.

Ткань была тяжёлой. Я сняла её и отступила.

Зеркало занимало почти всю стену.

Старая серебряная рама потемнела, по краям шёл повторяющийся узор, похожий на переплетённые ветви. В самом центре рамы находился маленький знак.

Тот же, что был выгравирован внутри моего кольца.

Я никогда раньше не обращала на него внимания.

Теперь сняла кольцо и поднесла ближе.

Совпадение оказалось точным.

На нижней части рамы имелась надпись. Я протёрла её рукавом и разобрала старый семейный девиз:

«Сохранять то, что должно остаться. Отдавать то, что должно уйти».

В других обстоятельствах фраза могла показаться красивой.

Сейчас она вызывала отвращение.

Я подошла к зеркалу.

Отражение было обычным.

Уставшая женщина с тёмными волосами, бледным лицом и кольцом в ладони.

Я подняла украшение.

Поверхность зеркала дрогнула.

Не сильно. На секунду отражение потемнело, и где-то в глубине мелькнуло зелёное платье.

Я отступила.

В голове раздался шум.

Потом появился образ.

Не короткая вспышка, как вчера.

Целая сцена.

Я стояла в прихожей нашего дома с дорожной сумкой.

На мне было серое пальто, волосы собраны кое-как, а пальцы настолько дрожали, что я дважды промахивалась мимо застёжки.

Леонард стоял возле лестницы.

— Ты никуда не поедешь в таком состоянии.

— Я решила.

— Агния, послушай себя.

— Я слушала тебя достаточно долго.

— Что ты собираешься делать?

— Уехать к Эмме. Потом найду жильё.

Леонард сделал шаг.

Я отступила.

— Не подходи.

Его лицо изменилось.

В нём не было злости.

Только боль.

— Ты правда думаешь, что я причиню тебе вред?

— Я думаю, что каждое утро после наших самых страшных ссор просыпаюсь и не понимаю, почему вчера хотела от тебя уйти.

— Ты устала.

— Не смей.

— Я пытаюсь помочь.

— Именно это ты говоришь каждый раз.

Я дёрнула дверь.

Леонард схватил меня за запястье.

На пальце блеснуло кольцо.

— Отпусти.

— Посмотри на меня.

— Отпусти!

— Агния, ты пожалеешь об этом.

Я вырвала руку, и кольцо упало на пол.

Леонард замер.

Я тоже.

Серебро лежало между нами.

Тогда я впервые увидела страх на его лице.

Не страх потерять жену.

Страх того, что кольцо оказалось вне его досягаемости.

Я подняла его быстрее.

— Не трогай меня.

— Агния...

— Я ухожу.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Возможно. Зато завтра я хочу помнить, что сделала это сама.

Воспоминание оборвалось.

Я пришла в себя возле зеркала, вцепившись рукой в край шкафа.

Берта звала меня из коридора.

— Госпожа?

— Всё хорошо.

Голос прозвучал хрипло.

Я смотрела на зеркало.

Теперь я знала.

Я действительно собирала вещи.

Действительно стояла перед Леонардом.

Действительно пыталась уйти.

И он знал, что на следующий день я могу перестать помнить собственное решение.

Внутри поднялась волна такого холодного гнева, что страх на несколько мгновений отступил.

Хотелось вернуться домой, бросить кольцо перед ним и потребовать правду.

Но прежняя Агния уже делала это.

Шесть раз.

И шесть раз проиграла.

Я накрыла зеркало тканью.

В коридоре Берта смотрела на меня с тревогой.

— Госпожа Кросс, вам лучше сесть.

— Нет.

— Вы побледнели.

— Я уже была здесь весной. Что произошло после того, как приехал Леонард?

Она колебалась.

— Вы долго разговаривали.

— Здесь?

— Да.

— Перед зеркалом?

Берта опустила взгляд.

— Когда вы вышли, вы попросили меня больше никогда не открывать эту комнату без разрешения мужа.

Этого я тоже не помнила.

— Что было на следующий день?

— Вы прислали цветы.

Я едва не рассмеялась.

— Кому?

— Мне. С запиской, что просите прощения за вчерашнюю сцену и всё уладили.

Седьмая попытка ещё не состоялась.

Но если бы я сегодня пошла к Леонарду с вопросами, возможно, завтра отправляла бы Берте очередные цветы.

Я вышла из старого дома.

На улице уже было людно. Возле перекрёстка спорили два торговца, проехала карета, кто-то окликнул знакомого через дорогу.

Я стояла среди обычного утреннего города и впервые совершенно ясно понимала: домой я вернуться могу, но оставаться там нельзя.

Не после того, что увидела.

Проблема заключалась в том, что уйти недостаточно.

Я уже уходила.

Леонард находил меня.

Человеческий брак давал ему слишком много возможностей потребовать моего возвращения, особенно если он объявит, что жена находится в смятении и не способна принимать решения. При его положении во дворце найдётся достаточно людей, которые поверят ему раньше, чем мне.

Я шла по улице, перебирая варианты.

Эмма не подходила.

Гостиница — тем более.

Уехать из столицы? Леонард найдёт.

Обратиться к королю? Сначала придётся доказать невозможное, а до этого я останусь его законной женой.

И тогда в памяти всплыл разговор, который несколько лет назад казался мне всего лишь профессиональной любопытной деталью.

Переговоры с орками.

Длинный стол.

Возмущённый человеческий советник, споривший о брачных обязательствах.

Ортан Грейр сидел напротив меня и лениво вращал в пальцах металлическую застёжку плаща.

Советник заявил:

— Женщина не может выйти из брака только потому, что решила перейти под защиту другого рода.

Ортан поднял глаза.

— У людей — не может. У нас — может.

Я тогда переводила его слова королю и ещё уточнила значение, потому что решила, что неправильно поняла.

Не ошиблась.

По орочьему праву свободная женщина, добровольно вступившая в другой род через признанный брачный договор, переставала подчиняться прежним семейным обязательствам.

Это правило возникло после древних межродовых войн и сохранилось даже в современных договорах.

Тогда оно казалось дикостью.

Сегодня — выходом.

Я остановилась посреди мостовой.

Возница раздражённо крикнул, чтобы я убралась с дороги.

Я шагнула к тротуару.

Ортан Грейр.

Из всех людей и орков, с которыми я работала, он был последним, к кому хотелось обращаться за помощью. Мы не были друзьями. При первой встрече он заявил, что человеческие переводчики превращают три орочьих слова в десять, чтобы оправдать свою зарплату. Я ответила, что орочьи переговорщики говорят тремя словами потому, что четвёртое им приходится долго подбирать.

После этого он потребовал, чтобы на следующих переговорах переводила только я.

Он жил в столице временно, в орочьем представительстве возле восточных ворот.

Если закон по-прежнему действовал, мне требовался не побег.

Мне требовался договор.

От этой мысли стало страшно уже по другой причине.

Брак с орком.

Даже временный.

Даже формальный.

Я представила Леонарда, когда он узнает.

Потом вспомнила себя возле двери с дорожной сумкой.

Четыре раза я дошла до ворот.

Дважды уехала.

И каждый раз возвращалась.

Седьмая попытка должна была отличаться от предыдущих.

Я направилась домой, потому что для договора нужны были документы, а главное — мне требовалось понять, сколько времени остаётся.

Ответ обнаружился быстрее, чем хотелось.

На столе в гостиной лежало приглашение, которое я вчера уже держала в руках и не прочитала до конца.

Плотная кремовая бумага, герб Кроссов, дата.

Ежегодный семейный вечер памяти рода.

Я знала этот обряд.

Раз в год Леонард посещал старый дом, открывал зеркальную комнату и подтверждал связь с родовыми реликвиями. После свадьбы он несколько раз брал меня с собой. В последние годы я почему-то перестала присутствовать.

Или мне казалось, что перестала.

Внизу приглашения стояла завтрашняя дата.

Я перевернула лист.

Моей рукой на обороте было написано одно предложение, оставленное настолько сильным нажимом, что перо местами прорвало бумагу:

«Если к семейному вечеру ты всё ещё здесь, он сможет начать заново».

Я долго смотрела на строчку, а затем подняла глаза на часы.

До заката следующего дня оставалось меньше суток.

Значит, на этот раз мне нельзя было просто собрать дорожную сумку и дойти до ворот.

До завтрашнего семейного обряда я должна была перестать быть женой Леонарда Кросса.

Решение казалось огромным, но дом вокруг оставался прежним. Часы в гостиной продолжали отсчитывать время, за окнами догорал день, в коридоре кто-то из слуг прошёл к лестнице. Только я уже не могла смотреть на эти комнаты так, как смотрела ещё вчера.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы понять: собирать вещи я не стану. Шесть предыдущих попыток начинались именно с этого. Дорожная сумка, плащ, решение добраться до Эммы или уехать из столицы — а потом Леонард находил меня, говорил со мной, касался кольца, и на следующий день женщина, которая хотела уйти, исчезала из собственной памяти. Седьмой раз должен был отличаться хотя бы тем, что я не оставлю ему привычного следа.

Я поднялась в кабинет, положила приглашение на семейный вечер рядом с тетрадью и достала из шкафа папку с личными документами. Свидетельство о рождении, подтверждение квалификации переводчика, королевский допуск к пограничным переговорам — всё это выглядело настолько буднично, что мне стало горько. Семь лет брака умещались в несколько печатей и строчку с фамилией мужа, которую я когда-то приняла с радостью.

На одном из старых свидетельств ещё стояло моё прежнее имя.

Агния Кервен.

Я провела пальцем по буквам.

Давно никто меня так не называл. При дворе я была госпожой Кросс, в переписке — Агнией Кросс, в списках переводчиков — супругой советника Леонарда Кросса. Даже Эмма привыкла к новой фамилии. Мне это никогда не мешало, потому что семь лет назад я сама решила её сменить.

И вот теперь впервые за долгое время имя Кервен не казалось чем-то оставшимся в юности.

Оно принадлежало мне до Леонарда.

Я убрала свидетельство в рабочую папку вместе с двумя документами, которые могли понадобиться при заключении договора. Потом добавила кошелёк, запасную рубашку и тонкий дорожный плащ. Со стороны всё выглядело так, словно я отправлялась на обычные переговоры.

Никакой сумки.

Никакого чемодана.

Никакого прощального письма.

До сегодняшнего дня мне казалось подлостью уйти от мужа, не объяснившись. Теперь я знала, что объяснялась уже не раз и каждый раз платила за разговор частью собственной жизни.

От мысли о том, что Леонард вечером вернётся в пустую спальню, стало больно неожиданно сильно.

Я села возле стола.

Вот это было хуже страха.

Если бы я ненавидела его, всё оказалось бы легче. Можно было бы назвать семь лет обманом, вычеркнуть их и уйти. Только в моей памяти оставались настоящие утра, разговоры, смех, первые годы в съёмном доме, его гордость моей работой и бесконечные споры о книгах, которые он складывал где попало. Счастье не исчезало оттого, что рядом с ним обнаружилось нечто чудовищное.

Человек мог любить меня и всё равно причинить мне то, чего я не имела права простить.

Наверное, именно это я никак не хотела принять раньше.

Снизу донёсся голос Марты.

Я закрыла тетрадь, спрятала её туда, где нашла, и только письмо прежней Агнии забрала с собой. Если всё получится, мне больше не придётся прятать его от Леонарда. Если нет — хотелось сохранить хотя бы одну возможность снова узнать правду.

Марта встретила меня внизу.

— Вы уходите, госпожа?

Она посмотрела на рабочую папку, и я заставила себя не прижимать её крепче.

— В представительство у восточных ворот. Мне нужно уточнить несколько выражений перед переговорами.

Ложью это не было. Я действительно собиралась говорить о переговорах. Только они вряд ли станут главным предметом разговора.

— Господин Кросс знает?

Вопрос насторожил меня сильнее, чем следовало.

— А должен?

Марта смутилась.

— Нет, конечно. Я подумала, вдруг понадобится отправить ему сообщение.

Вчера я ещё сочла бы это заботой. Сегодня мне приходилось сознательно напоминать себе, что Марта не враг и не обязана знать, что происходит между мной и Леонардом.

— Не нужно. Я вернусь сама.

Последнее слово далось тяжело.

Вернусь ли?

Возможно, только за вещами. Возможно, уже в сопровождении людей Ортана. Возможно, вообще никогда.

Я вышла из дома, не оглянувшись, хотя каждый шаг до ворот давался мне тяжелее предыдущего. На улице стало легче. Там никто не знал, что менее чем за сутки привычный брак превратился для меня в ловушку, а простое серебряное кольцо — в вещь, от прикосновения к которой хотелось спрятать руку.

Я сняла его, едва свернула за угол.

На безымянном пальце осталась светлая полоса.

Кольцо отправилось во внутренний карман рядом с письмом.

Орочье представительство занимало старую крепость у восточных ворот. Когда-то город заканчивался именно здесь, поэтому вокруг сохранилась высокая каменная стена, которую новые дома давно окружили со всех сторон. Человеческие посольства предпочитали светлые особняки с колоннами, широкими окнами и садами. Орки, получив выбор, потребовали башню, внутренний двор и ворота, которые можно закрыть изнутри.

Я всегда подозревала, что дипломатия для них была формой войны, в которой по случайности разрешалось сидеть за столом.

Сегодня эта особенность впервые показалась полезной.

У ворот стояли двое орков в тёмных кожаных куртках с металлическими пластинами на плечах. Одного я видела раньше во дворце, второй был незнаком. Оба посмотрели на меня без особой радости.

— Представительство принимает посетителей после полудня, — сказал старший на человеческом языке.

Произношение у него было хорошим, однако он неправильно поставил ударение в слове «посетителей». В другое время я бы исправила из профессиональной вредности.

Сегодня удержалась.

— Мне нужен Ортан Грейр.

— Всем нужен Грейр.

— Передайте, что пришла Агния Кросс.

Орк не впечатлился.

— Записаны?

— Нет.

— Тогда после полудня.

Второй что-то произнёс на степном наречии, явно рассчитывая, что я не пойму. Фраза означала примерно: «Человеческая госпожа решила, что её фамилия открывает ворота быстрее ключа».

Я ответила на том же наречии:

— Передай Грейру ещё и то, что его стража обсуждает посетителей в их присутствии. Ему будет приятно узнать.

Младший орк поперхнулся смешком, а старший впервые посмотрел на меня внимательнее.

— Переводчица.

— Наконец-то.

— Вы та самая?

— Боюсь спрашивать, какая именно.

Его рот дёрнулся.

— Та, после которой Грейр два дня ругался, что человеческий язык можно сделать понятным, если поставить за столом одного умного человека вместо шести советников.

Это было настолько похоже на Ортана, что я невольно улыбнулась.

— Теперь вы передадите ему моё имя?

— Теперь передам.

Он исчез за воротами, а второй остался рядом. Несколько минут мы молчали. Я чувствовала каждый удар времени, потому что где-то в центре города Леонард, вероятно, ещё находился в канцелярии. Когда он вернётся домой и поймёт, что меня нет, я не знала. Возможно, Марта честно сообщит, куда я отправилась. Возможно, он догадается сам.

Отступить я ещё могла.

Достаточно было забрать папку и уйти.

Я посмотрела на башню за стеной.

Если Ортан откажет, придётся искать другой путь. Орочий закон не превращал любого встречного мужчину в желающего жениться на перепуганной человеческой переводчице. Тем более на женщине, чей первый муж занимал должность при дворе и наверняка предъявит претензии.

Страж вернулся быстрее, чем я ожидала.

— Грейр примет вас.

Я прошла во внутренний двор.

Здесь всё выглядело иначе, чем на моих прежних официальных визитах. Тогда нас встречали переводчики, писцы и придворные служащие; теперь по двору ходили вооружённые орки, возле стены чинили седло, из открытого окна доносился громкий спор. Несколько человек посмотрели на меня, но никто не попытался остановить.

Меня провели на второй этаж и оставили перед массивной дверью.

— Входите, — сказал страж. — И совет: если хотите о чём-то просить Грейра, сначала назовите цену. Он терпеть не может длинные вступления.

— Это у вас семейное или служебное правило?

— За три месяца службы стало правилом выживания.

Он открыл дверь.

Ортан Грейр стоял возле большого стола, покрытого картами.

За годы работы мне доводилось встречать много орков, поэтому я давно перестала воспринимать их так, как изображали на дешёвых столичных гравюрах: огромные чудовища с клыками, неспособные решить спор иначе чем топором. Ортан всё равно производил впечатление даже среди своих.

Он был выше Леонарда примерно на голову и шире в плечах настолько, что человеческий парадный сюртук выглядел бы на нём издевательством. На нём была простая тёмная рубашка с закатанными до локтя рукавами, открывавшими сильные предплечья, а густые чёрные волосы оказались собраны на затылке коротким ремешком. Кожа имела тёплый оливково-зелёный оттенок, который в сумрачном помещении казался темнее, чем на солнце. Один нижний клык был чуть короче второго — я помнила, что когда-то заметила это на переговорах и потом долго ругала себя за то, что смотрела не туда.

Глаза у него были янтарными.

Эту деталь я тоже помнила.

Ортан поднял голову от карты.

— Госпожа Кросс.

— Господин Грейр.

— Вы пришли без мужа.

Начало обещало быть неприятным.

— Я обычно способна передвигаться по городу без сопровождения.

— Рад слышать, что человеческие законы оставили вам хотя бы это право.

Он отложил перо.

По выражению его лица невозможно было понять, рад ли он меня видеть, раздражён неожиданным визитом или просто ждёт, когда я объяснюсь. На прошлых переговорах я научилась одному: Ортан редко помогал собеседнику заполнить неловкую паузу. Он мог молчать сколько угодно, пока человек напротив сам не скажет лишнего.

Сегодня я не собиралась доставлять ему такое удовольствие.

— Мне нужна ваша помощь.

— Это я понял по отсутствию королевской печати на вашей папке. По работе вы обычно начинаете со слов «его величество поручил мне передать».

— Сегодня я здесь не от короля.

— Тогда становится интереснее.

Он указал на кресло напротив стола.

— Садитесь.

— Предпочту постоять.

— Как хотите.

Ни вопроса о причине, ни попытки поторопить.

Страж у ворот оказался прав. Цена.

Я вдохнула.

— Мне нужно вступить в ваш род по брачному договору до завтрашнего вечера.

Ортан смотрел на меня несколько секунд.

Потом перевёл взгляд на дверь, словно проверял, не стоит ли там человек, способный объяснить шутку.

— Повторите.

— Мне нужен брачный договор.

— Я услышал. Надеялся, что человеческий язык подвёл меня впервые за десять лет.

— Могу сказать по-орочьи.

— Не надо. Я ещё сохраняю надежду, что со мной всё в порядке.

Несмотря на напряжение, мне захотелось улыбнуться.

Ортан обошёл стол и прислонился бедром к краю.

— В прошлый раз, когда мы виделись, вы исправляли мой торговый договор и утверждали, что я пытаюсь провести королевского советника.

— Вы пытались.

— Разумеется. Но обычно женщины после такого требуют доплату за работу, а не предлагают брак.

— Я ничего вам не предлагаю в том смысле, который вы сейчас подразумеваете.

— Я пока вообще ничего не подразумеваю, госпожа Кросс. Я пытаюсь понять, почему замужняя женщина пришла в орочье представительство и потребовала за один день превратить её в мою родственницу.

— Не родственницу.

— В жену.

— По договору.

— У людей два разных слова делают ситуацию менее странной?

Я выдержала его взгляд.

— Мне нужна защита вашего рода. Вам нужен переводчик.

Его лицо изменилось едва заметно.

Попала.

— Продолжайте.

— Через три дня начинаются переговоры по восточному торговому пути. Королевская сторона собиралась назначить вам переводчика из канцелярии.

— Уже назначила.

— Берта Гольд.

— Вы её знаете?

— Хороший письменный переводчик. Устно теряет смысл, когда собеседники перебивают друг друга, а в степном наречии знает в основном формулы из учебников.

— Наконец-то кто-то сказал это вслух.

— Вы всё равно отказались от неё.

Ортан скрестил руки.

— Откуда знаете?

— Потому что на вашем месте я бы отказалась.

— Самоуверенно.

— Зато верно.

Уголок его рта приподнялся, но улыбка исчезла почти сразу.

— Мне действительно нужен переводчик. Из этого ещё не следует, что я должен жениться на нём.

— На ней.

— Тем более.

— Вы работали со мной. Моё имя устроит обе стороны, а после вступления в ваш род королевская канцелярия не сможет использовать мой брак с Леонардом как основание отозвать меня с переговоров.

Теперь веселья в его лице не осталось.

— Вот мы и добрались до Леонарда.

Я опустила папку на стол.

— Я хочу расторгнуть человеческий брак.

— Обратитесь в свой суд.

— Мне не дадут сделать это до завтра.

— Почему именно до завтра?

Я помолчала.

Рассказывать ему всё было страшно по другой причине, чем Эмме. Она знала меня десять лет. Ортан был чужим мужчиной, с которым я провела за одним столом несколько рабочих дней. Если он решит, что я не в своём уме, трудно будет его обвинить.

Он заметил паузу.

— Если вы ждёте, что я подпишу брачный договор, потому что вам срочно надоел муж, разговор закончен.

— Леонард вмешивался в мою память.

Ортан не ответил.

Я продолжила прежде, чем решимость исчезла.

— Не один раз. Я нашла записи, оставленные самой себе после предыдущих попыток уйти. Сегодня получила подтверждение от свидетеля и нашла родовую реликвию Кроссов, связанную с моим кольцом. Завтра проходит семейный обряд, после которого Леонард сможет использовать её снова.

На этот раз молчание длилось дольше.

Ортан смотрел не на моё лицо, а на левую руку.

На пальце кольца уже не было.

— Где брачный знак?

— У меня.

— Покажите.

Я не шевельнулась.

Его взгляд вернулся к моему лицу.

— Я не собираюсь брать его в руки. Вы пришли ко мне с историей о предмете, через который ваш муж способен вмешиваться в память. Я хочу увидеть предмет.

Я достала кольцо из внутреннего кармана, но оставила на раскрытой ладони.

Ортан наклонился.

Расстояние между нами сократилось настолько, что я почувствовала исходящее от него тепло. Он не прикоснулся ни ко мне, ни к серебру. Только посмотрел на знак внутри ободка.

— Кроссы, — произнёс он.

— Вы знаете этот символ?

— Видел однажды.

— Где?

— На старом соглашении.

— Каком?

— Которое не имеет отношения к браку.

— Тогда к чему?

— К памяти.

У меня пересохло во рту.

— Вы знаете, как действует зеркало?

Ортан выпрямился.

— Нет. И если бы знал, не стал бы объяснять на основании одного взгляда на кольцо. Вы слишком хороший переводчик, чтобы делать такие выводы из одного слова.

Я убрала серебро.

Даже сейчас он умудрился меня отчитать.

— Значит, вы мне не верите.

— Я не сказал этого.

— Но и не поверили.

— Вы пришли ко мне с утверждением, что ваш муж шесть раз лишал вас части воспоминаний с помощью семейной реликвии. Умный человек не должен верить подобному только потому, что рассказчик убедителен.

— Очень утешительно.

— Вы хотели, чтобы я сразу схватил меч и отправился убивать Кросса?

— Нет.

— Хорошо. Потому что это было бы неудобно. У меня встреча через час.

Я всё-таки рассмеялась.

Смех вырвался сам, короткий и нервный, но после последних суток даже он оказался облегчением.

Ортан посмотрел на меня внимательнее.

— Вы спали этой ночью?

— Немного.

— Это не ответ.

— Для человека, которого собираются просить жениться, вы задаёте удивительно много вопросов.

— Для женщины, которая просит о браке, вы удивительно сердитесь на вопросы.

— Я не прошу о настоящем браке.

— Тогда перестаньте называть его ненастоящим.

Тон изменился.

Я замолчала.

Ортан оттолкнулся от стола и прошёл к окну.

— У людей договор может быть фикцией. У нас нет. Если я признаю вас женой перед своим родом, вы получаете моё имя и защиту, но вместе с ними становитесь частью дома Грейров. Даже если договор продлится один день, он будет настоящим этот один день.

— Что это меняет?

— Ответственность.

— Чью?

— Обоих.

Он повернулся.

— Если ваш человеческий муж попытается забрать вас силой, это станет нападением на мой род. Если кто-то обвинит вас в преступлении, я не смогу пожать плечами и сказать, что женился только ради бумаги. Если вы создадите политическую проблему, она станет моей политической проблемой. Если я нарушу договор, вы получите право потребовать ответа от всего моего дома.

Я слушала и понимала, что впервые за последние сутки мужчина объясняет мне последствия решения до того, как я его приму.

Он не пытался меня убедить или успокоить и не говорил, что знает лучше. Только перечислял цену.

— Именно поэтому я пришла к вам.

Ортан нахмурился.

— Потому что хочу настоящей защиты, — пояснила я. — Бумагу Леонард оспорит. Ваш род — сложнее.

— Наконец-то честный ответ.

— Я до этого не лгала.

— Вы до этого продавали мне выгоды сделки. Это другое.

Он вернулся к столу и потянул за шнур возле стены. Через несколько мгновений вошла женщина-орк лет сорока с коротко остриженными волосами и папкой под мышкой.

— Харса, принеси форму родового брачного договора.

Она посмотрела сначала на Ортана, затем на меня.

— Какого?

— Срочного.

Брови женщины поднялись.

— Ты решил жениться?

— Я решил прочитать договор.

— Это у тебя обычно первый признак.

— Харса.

— Уже иду.

Она развернулась к двери, но перед выходом снова посмотрела на меня.

— Поздравлять пока рано?

— Очень, — ответила я.

Харса хмыкнула и исчезла.

— Она хранитель печати, — пояснил Ортан. — И считает мою личную жизнь общественным достоянием.

— У вас есть личная жизнь?

— Вот поэтому она и беспокоится.

Мне снова захотелось улыбнуться, однако я напомнила себе, зачем пришла.

— Вы согласны?

— Я согласен рассмотреть договор.

— Это одно из ваших любимых дипломатических выражений?

— Нет. Любимое — «мы вернёмся к вопросу после того, как человеческая сторона перестанет делать вид, что не понимает собственных цифр».

— Помню.

— Вы тогда отказались переводить дословно.

— Потому что король попросил сохранять уважительный тон.

— Вы сказали: «Господин Грейр считает расчёты требующими дополнительной проверки».

— И спасла вам торговое соглашение.

— И испортила мне удовольствие.

С прежних переговоров я помнила его именно таким. Ортан мог спорить час, не повышая голоса, а затем одной фразой заставить половину человеческой делегации вспыхнуть. Тогда меня это раздражало и одновременно забавляло. Сегодня его привычка говорить прямо неожиданно помогала удерживаться на ногах.

Харса вернулась с несколькими листами плотной серой бумаги.

— Годовой или до завершения события?

Ортан посмотрел на меня.

— Сколько вам нужно?

— Чтобы человеческий брак утратил силу, достаточно вступления в род.

— Я спрашиваю не о законе.

Я поняла, что он имеет в виду.

Сколько времени мне нужно, чтобы перестать прятаться за его именем и встать на собственные ноги?

Ответа не было.

— Не знаю.

— Тогда год.

Я удивилась.

— Почему?

— Месяц выглядит как уловка и привлечёт лишнее внимание. Три месяца закончатся раньше переговоров и возможного разбирательства с Кроссом. Год даст вам время решить, что делать дальше, а мне — закончить работу с человеком, которого я действительно хочу видеть переводчиком.

Он говорил так, словно мы обсуждали контракт на поставку шерсти.

Странным образом именно это успокаивало.

— Что произойдёт через год?

— Договор прекратится.

— Автоматически?

— Если мы оба не продлим.

— А если вы захотите продлить, а я нет?

Ортан посмотрел на меня так, что я почувствовала себя человеком, задавшим крайне странный вопрос.

— Тогда не продлится.

— Всё?

— Что ещё вы ожидали?

Я вспомнила Леонарда у двери.

Ты пожалеешь об этом.

— Ничего.

Харса уже раскладывала листы.

— Условия проживания?

— Отдельные комнаты, — сказал Ортан.

Я посмотрела на него.

— Вы сразу это решили?

— Если хотите одну, можем обсудить.

— Не хочу.

— Тогда вопрос закрыт.

Харса что-то записала.

— Имущество?

— Раздельное.

— Доход?

Я вмешалась:

— Моя работа переводчика оплачивается отдельно.

Ортан поднял бровь.

— Я собирался сказать то же самое.

— Хотела убедиться.

— Вы торгуетесь лучше некоторых купцов.

— Именно поэтому вы хотите нанять меня.

— Я хочу нанять вас, потому что вы способны перевести слово «уступка» так, чтобы обе стороны не подумали, что их оскорбили.

— Это называется профессионализм.

— Это называется колдовство.

Харса кашлянула, скрывая усмешку.

— Обязанности супругов?

Вот теперь стало неловко.

Я знала, что вопрос неизбежен. Брачный договор оставался брачным договором, даже если мы превращали его в инструмент защиты и работы.

Ортан ответил раньше меня:

— Никаких обязательств личного характера без отдельного добровольного согласия обоих.

Харса записала.

Я заметила, что задержала дыхание.

— Всё?

Ортан посмотрел прямо на меня.

— А вы хотели добавить?

— Нет.

— Тогда всё.

Ни намёка.

Ни насмешки.

Ни попытки воспользоваться моим положением.

Мне должно было стать легче, однако вместо облегчения пришло что-то более болезненное. Я вспомнила, сколько решений за последние годы Леонард принимал, объясняя это заботой. Иногда мелких, иногда настолько важных, что я теперь даже не знала их количества.

Ортан знал меня меньше часа как женщину, пришедшую просить о браке, и уже оставил мне больше пространства, чем собственный муж в последние месяцы.

Я одёрнула себя.

Не стоило превращать одного мужчину в спасителя только потому, что другой меня предал.

Ортан мог оказаться кем угодно.

Сегодня наши интересы совпадали. Только и всего.

— Работа, — сказала Харса. — Срок?

— До окончания восточных переговоров, — ответил Ортан. — Потом отдельное соглашение, если госпожа Кервен захочет продолжить.

Я повернула голову.

Он впервые назвал меня прежней фамилией.

— Откуда вы знаете?

Ортан указал на документ, выглядывавший из моей папки.

— Я умею читать.

— Иногда это удивляет.

— Вот теперь я узнаю переводчицу, которая сидела напротив меня во дворце.

Харса посмотрела на нас обоих с таким выражением, что мне стало ясно: к концу дня о странном браке Грейра будет знать всё представительство.

— Право передвижения? — спросила она.

— Полное, — сказал Ортан.

— Проживание за пределами дома?

— По желанию.

— Родовая охрана?

— Если попросит.

Я снова вмешалась:

— Именно если попрошу.

Ортан бросил на меня взгляд.

— Харса уже записала.

— Хочу услышать от вас.

Его лицо стало серьёзнее.

— Если вы не попросите охрану, я не приставлю к вам людей тайно.

Эта формулировка коснулась чего-то больного.

— Даже если решите, что мне грозит опасность?

— Предупрежу.

— А если я не соглашусь?

— Это будет ваш плохой выбор.

— И?

— Вы имеете право делать плохие выборы.

Мне понадобилось время, чтобы ответить.

— Вы всегда так думаете?

— Нет. Иногда мне очень хочется запретить другим людям быть глупыми. К сожалению, даже мой титул не даёт такой власти.

— Леонард счёл бы это недостатком закона.

Фраза вырвалась сама.

Ортан перестал улыбаться.

— Возможно.

Больше он ничего не сказал.

Харса закончила первый лист и положила его перед нами.

— Осталось главное условие. Причина прекращения до срока.

— По желанию любой стороны, — сказала я.

Харса покачала головой.

— Тогда договор не даст вам полной защиты. Если Грейр сможет расторгнуть его завтра утром, человеческая сторона заявит, что вы использовали временную формальность.

Ортан задумался.

— Она должна иметь право выйти раньше.

— Тогда только она.

Я посмотрела на него.

— А вы?

— Я подписываю год.

— И не сможете прекратить?

— Смогу потребовать прекращения, если вы совершите преступление против рода или сознательно навредите переговорам. Обычное «я передумал» — нет.

— Это несправедливо к вам.

— Брак вообще редко симметричен в обстоятельствах, когда одна сторона просит защиты.

Мне не понравилась сама мысль о долге.

— Я не хочу, чтобы через месяц вы решили, что сделали мне одолжение, за которое я обязана расплачиваться.

Я ожидала раздражения.

Ортан лишь кивнул.

— Хорошее условие. Харса, добавь: ни одна сторона не приобретает личных обязательств, кроме перечисленных в договоре, на основании оказанной защиты.

Хранительница печати посмотрела на меня.

— Ещё что-нибудь?

Я хотела сказать «нет», но вспомнила серебряное кольцо.

— Да. Ни один из супругов не имеет права применять к другому родовую магию без его прямого согласия.

В комнате стало тише.

Харса перестала писать.

Ортан не отвёл взгляда.

— Это из-за Кросса?

— Это из-за меня.

Он кивнул.

— Записывай.

Харса вывела строку.

Мне впервые стало по-настоящему легче.

Не потому, что бумага могла защитить от всего. Бумаги не удерживали людей от предательства. Я уже знала это слишком хорошо.

Но я сама назвала условие.

Его приняли.

Вот этого у меня не могли отнять задним числом.

Харса закончила и пододвинула договор ко мне.

— Читайте.

— Полностью?

Она посмотрела почти оскорблённо.

— Вы подписываете вступление в род Грейров. Если не прочитаете каждое слово, я сама вас отсюда выгоню.

— Вы мне нравитесь.

— Это пройдёт.

Я начала читать.

Орочий договор был составлен на двух языках. Человеческий текст оказался точным, но в нескольких местах я заметила различия оттенков. Слово, переведённое как «защита», в степном варианте означало скорее «обязанность дома отвечать за безопасность принятого человека». «Супруга» на человеческом звучала личнее, тогда как орочий термин одновременно обозначал члена рода, вошедшего по добровольному союзу.

На четвёртой странице я остановилась.

— Здесь ошибка.

Харса нахмурилась.

— Где?

— В человеческом варианте сказано, что я обязуюсь сопровождать главу рода на официальных мероприятиях. В орочьем — что присутствую только на тех встречах, где моя работа необходима.

Ортан протянул руку.

— Покажите.

Я развернула лист к нему, стараясь не касаться его пальцев.

Он прочитал оба варианта.

— Агния права.

Харса недовольно цокнула языком.

— Старый перевод.

— Исправь.

Она вычеркнула строку.

Я продолжила.

Ещё одно несовпадение нашлось ближе к концу. Оно было небольшим, но могло позволить дому Грейров распоряжаться моими профессиональными договорами.

— Это тоже меняем.

Ортан даже не стал спорить.

— Разумеется.

Я подняла глаза.

— Вы очень легко соглашаетесь.

— Вы нашли ошибку.

— Люди в таких случаях обычно объясняют, почему она ничего не меняет.

— Поэтому ваши договоры занимают в три раза больше страниц.

— В два.

— Вы защищаете человеческую бюрократию?

— Профессиональная гордость.

Он усмехнулся.

Я снова склонилась над текстом, однако теперь чувствовала его присутствие острее. Ортан стоял по другую сторону стола, достаточно близко, чтобы я замечала движение его рук и лёгкую складку между бровями, когда он читал. Это раздражало, потому что мне совершенно не хотелось замечать мужчину, за которого я собиралась выйти замуж исключительно по необходимости.

И всё же он был мужчиной.

Очень большим.

Очень чужим.

С клыками, которые чуть показывались, когда он улыбался.

Я поспешно вернулась к договору.

Когда последняя строка была прочитана, Харса принесла небольшой металлический футляр с печатями.

— Перед подписью оба должны произнести согласие.

— По форме? — спросила я.

— Своими словами. Главное, чтобы без двусмысленности.

Ортан повернулся ко мне.

— Ещё можете уйти.

Это прозвучало спокойно.

— Вы хотите, чтобы я ушла?

— Я хочу, чтобы через час вы не сказали, что вас загнали в этот договор страх и отсутствие выбора.

— У меня как раз отсутствие выбора.

— Нет.

Я нахмурилась.

— Простите?

— У вас несколько плохих вариантов. Это неприятно, но не то же самое, что отсутствие выбора. Можете обратиться к королю. Уехать из столицы. Остаться с подругой. Вернуться к мужу. Попытаться разрушить зеркало. Можете заключить договор со мной. Вы пришли сюда, потому что этот вариант сейчас считаете лучшим.

Я смотрела на него, не зная, что ответить.

За последние сутки все мои мысли сводились к одному: Леонард отнял у меня выбор.

Ортан только что перечислил несколько вариантов, большинство из которых мне не нравилось, и именно этим неожиданно вернул ощущение собственной воли.

— Вы специально это говорите?

— Что именно?

— Заставляете меня сомневаться перед подписью.

— Разумеется.

— Зачем вам это?

Он помолчал.

— Потому что женщина, которая завтра обвинит меня в том, что я воспользовался её страхом, создаст гораздо больше проблем, чем отсутствие переводчика.

Я рассмеялась.

— Вот теперь похоже на вас.

— Я стараюсь.

Харса закатила глаза.

— Если закончили ухаживание, мне нужна подпись до зимы.

Я повернулась к ней.

— Это не ухаживание.

— Конечно.

— Харса, — предупредил Ортан.

— Молчу.

Она совершенно не выглядела человеком, который собирается молчать.

Ортан положил ладонь на стол.

— Я, Ортан Грейр, глава дома Грейров, принимаю Агнию Кервен в свой род на условиях этого договора сроком на один год. Обязуюсь исполнять каждое условие, которое сейчас прочитал и подписываю по своей воле.

Никакой торжественности.

Никаких красивых обещаний.

Мне почему-то понравилось именно это.

Он подписал документ.

Перо легло рядом со мной.

Я посмотрела на свободную строку.

Агния Кервен.

Не Кросс.

Харса заметила мой взгляд.

— По нашему праву вы можете оставить любое имя.

— Даже фамилию первого мужа?

— Можете.

— А если не хочу?

— Тогда подпишите ту, которая ваша.

Слова отозвались внутри неожиданно сильно.

Я взяла перо.

— Я, Агния Кервен, добровольно вступаю в дом Грейров по этому договору сроком на один год. Я принимаю перечисленные обязанности и сохраняю все права, указанные здесь.

Рука дрогнула перед последними словами.

— И делаю это по собственному выбору.

Я подписала.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом Харса приложила печать дома Грейров к нижнему краю листа.

Чёрный металл нагрелся.

По бумаге пробежала тонкая тёмно-золотая линия, обвела обе подписи и сложилась вокруг них в незнакомый знак. На мгновение символ вспыхнул, затем погас, оставив золотистый рисунок в волокнах бумаги.

Я смотрела на него, и только теперь до конца понимала, что сделала.

Семь лет назад я стала женой Леонарда Кросса.

Сегодня, за несколько минут до полудня, я сама поставила подпись под другим браком.

— Всё? — спросила я.

Харса кивнула.

— Для нашего закона — да.

— А для человеческого?

— Придётся уведомить корону, — ответил Ортан. — Но с момента появления родового знака вы находитесь под защитой Грейров. Оспаривать могут сколько угодно. Забрать вас без разбирательства уже не смогут.

Я опустила перо.

Пальцы дрожали.

Теперь, когда решение было принято, пришло запоздалое осознание его размера.

— Значит, я ваша жена.

Ортан посмотрел на меня.

— По договору.

— Вы специально добавили?

— Вы повторяли это последние полчаса.

— Потому что это важно.

— Тогда мне тоже можно.

Харса собрала лишние листы.

— Комнату приготовить сейчас?

Я повернулась к Ортану.

Он не ответил за меня.

Просто ждал.

Такая мелочь, а мне снова пришлось привыкать к тому, что вопрос действительно адресован мне.

— Да, — сказала я. — Я сегодня останусь здесь.

Ортан кивнул Харсе.

— Гостевую в северном крыле.

— Жене главы рода полагается восточное.

— Северная дальше от моей.

Харса посмотрела на меня, потом на него.

— Разумно.

Я едва удержалась от улыбки.

— И мне нужно отправить сообщение Эмме.

— Отправите сами.

— А охрана?

— Нужна?

Я задумалась.

Теперь Леонард наверняка скоро узнает.

— У ворот — да. Личную пока не хочу.

— Хорошо.

Ортан взял свой экземпляр договора.

— Через час у меня рабочая встреча. Если вы не передумали насчёт работы, можете присоединиться.

— Через час после свадьбы?

— Вы хотели коммерческую сделку.

— Удивительно романтично.

— Я могу приказать принести цветы.

— Только попробуйте.

В янтарных глазах мелькнуло веселье.

— Значит, адаптация идёт успешно.

Я открыла рот, собираясь ответить, когда снаружи послышались голоса.

Один принадлежал орочьему стражу.

Второй я узнала сразу.

Леонард.

Кровь отхлынула от лица.

Ортан тоже услышал.

Веселье исчезло.

— Ваш муж?

Я посмотрела на золотой знак договора.

— Уже нет.

За дверью что-то тяжело ударилось о стену. Раздался раздражённый окрик Харсы, затем человеческий голос произнёс моё имя с такой интонацией, которую я слышала много раз за семь лет и всегда понимала без объяснений.

Леонард был в ярости.

Дверь распахнулась.

Он вошёл настолько быстро, что орочий страж едва успел шагнуть следом. Сюртук был застёгнут неправильно, волосы растрепались от дороги, а на лице не осталось ничего от безупречного дипломата, который вчера спокойно сидел со мной за ужином.

Его взгляд нашёл меня.

Затем опустился на документ.

На золотой знак Грейров.

На мою подпись.

Леонард остановился.

Я ожидала крика, требования немедленно вернуться домой, угроз Ортану, обвинения в безумии — чего угодно.

Он только побледнел.

Настолько сильно, что даже губы потеряли цвет.

— Что ты сделала?

Я встала.

— То, что должна была сделать ещё раньше.

Его взгляд метнулся к моей левой руке.

— Где кольцо?

Ортан шагнул между нами прежде, чем я успела ответить.

— Вы вошли в мой кабинет без разрешения.

Леонард посмотрел на него так, словно впервые заметил.

— Это касается моей жены.

— Вы опоздали примерно на минуту.

Ортан положил ладонь на договор.

— Агния Кервен вступила в дом Грейров добровольно.

На лице Леонарда отразилось что-то странное.

Не только злость.

Страх.

Тот самый страх я уже видела в возвращённом воспоминании, когда кольцо упало на пол между нами.

Он сделал шаг ко мне.

Орочий страж двинулся следом, однако Ортан поднял руку, останавливая его.

Леонард больше не смотрел ни на кого.

Только на меня.

— Агния, послушай меня.

— Я уже слушала. Шесть раз.

Он вздрогнул.

Совсем немного, но я заметила.

— Значит, ты нашла записи.

— И зеркало.

На этот раз он закрыл глаза.

Всего на секунду.

— Тогда тем более не делай выводов, пока не вспомнишь всё.

— Очень удобный совет от человека, который решал, что именно мне помнить.

— Я никогда не хотел причинить тебе вред.

— А что ты хотел?

— Чтобы ты осталась жива.

Я застыла.

Ответ оказался настолько неожиданным, что подготовленные слова исчезли.

Ортан посмотрел на Леонарда внимательнее.

— Объясните.

— Это не ваше дело.

— Теперь моё.

— Вы не понимаете, во что она вас втянула.

— Возможно. Но договор уже подписан.

Леонард перевёл взгляд на золотой знак и сжал челюсти.

— Его можно оспорить.

— Оспаривайте.

— Вы думаете, я шучу?

— Нет. Я думаю, что вы ворвались в дом Грейров и пытаетесь спорить о правах женщины, которая десять минут назад письменно отказалась принадлежать вашему дому.

Леонард шагнул вперёд.

Я увидела знакомое движение руки и отступила раньше, чем он приблизился.

Он остановился.

Боль на его лице была настоящей.

— Ты теперь боишься, что я прикоснусь к тебе?

— Да.

Я впервые сказала это без оправданий.

Леонард смотрел на меня долго.

— Я не стану.

— Тогда уходи.

— Не могу.

— Почему?

Он посмотрел на Ортана, потом снова на меня.

И произнёс слова, после которых золотой знак на договоре перестал казаться самой невероятной вещью этого дня.

— Потому что это уже было.

Я почувствовала, как похолодели пальцы.

— Что было?

Леонард подошёл ещё на шаг, но на этот раз остановился на расстоянии.

— Этот договор. Грейр. Твоя попытка выйти из нашего брака через орочий род.

Ортан нахмурился.

— Я никогда не заключал с ней договора.

— С вами — нет.

Я смотрела на мужа и едва понимала смысл его слов.

— Леонард...

Он перебил меня, и в его голосе впервые прозвучало не раздражение, не власть и даже не страх потерять контроль. Там была усталость человека, который слишком долго ждал момента, от которого хотел убежать.

— Агния, ты уже делала это раньше. Просто ты опять не помнишь.

— Что именно я уже делала? — спросила я.

Леонард не ответил сразу. Он стоял в нескольких шагах от меня, сохраняя расстояние, которое сам же обещал не сокращать, и впервые за семь лет мне казалось, что мы разговариваем не как супруги. Между нами лежал договор с золотым знаком Грейров, за спиной Ортана ожидал страж, а возле стола замерла Харса, всё ещё державшая в руках футляр с родовой печатью. Леонард видел всё это и, похоже, понимал, что привычного разговора наедине сегодня не будет.

— Два года назад ты искала способ воспользоваться орочьим правом, — произнёс он наконец. — Ты узнала, что вступление в признанный род может разорвать человеческие семейные обязательства, и решила, что это выход.

Я вспомнила собственную уверенность несколько часов назад, когда шла по улице и перебирала варианты. Мысль о брачном договоре показалась мне тогда неожиданной, почти отчаянной, а теперь Леонард утверждал, что я уже приходила к тому же решению.

— К кому я обращалась?

— До договора дело не дошло.

— Это не ответ.

— Ты собиралась встретиться с представителем западного орочьего дома. Я узнал об этом раньше, чем встреча состоялась.

Ортан, до сих пор молча наблюдавший за ним, слегка нахмурился.

— Откуда?

Леонард посмотрел на него.

— Вы полагаете, я обязан отчитываться перед вами о событиях двухлетней давности?

— Вы сами вошли сюда и объявили, что моя жена уже пыталась воспользоваться тем же законом. Теперь либо объясняйте полностью, либо прекращайте разговор.

Слова «моя жена» задели меня неожиданно. В них не было собственнической интонации, которой я начала бояться в любом подобном выражении. Ортан обозначал правовое положение, возникшее несколько минут назад, и всё же мне понадобилось усилие, чтобы не посмотреть на него.

Леонард заметил мою реакцию. Его лицо оставалось спокойным, но я слишком хорошо знала мужа, чтобы не увидеть, как напряглась линия рта.

— Тогда она ещё не дошла до представительства, — сказал он. — Я приехал к ней раньше.

— И после этого она забыла, что собиралась заключить договор? — спросил Ортан.

Леонард перевёл взгляд на меня.

— После этого Агния вспомнила, почему всё началось.

— Неправда.

Я произнесла это сразу, хотя никаких доказательств у меня не было. Внутри поднялось знакомое раздражение, то самое, которое всегда появлялось, когда Леонард рассказывал мне мою собственную жизнь так уверенно, что спорить становилось трудно.

Однако сегодня он не стал поправлять меня или доказывать свою правоту.

— Ты уверена?

— Я уверена, что сейчас не помню ничего из того, о чём ты рассказываешь. Поэтому не смей подавать это как окончательную истину.

Леонард едва заметно кивнул.

— Справедливо.

Его спокойствие раздражало сильнее, чем спор.

Я ожидала, что он будет требовать, обвинять, убеждать меня немедленно вернуться домой. Вместо этого Леонард говорил мягко и смотрел так, как смотрел много лет назад, когда я после смерти тёти не могла заставить себя разобрать её вещи. Тогда он несколько дней не задавал вопросов и просто находился рядом, пока я сама не заговорила.

Теперь то же терпение пугало.

— Ты сказал, что хотел сохранить мне жизнь, — напомнила я. — Объясни.

Леонард опустил глаза на договор.

— Не здесь.

— Здесь.

— Агния, это касается того, что произошло задолго до нынешних событий. Я не хочу обсуждать это перед посторонними.

— Посторонним ты называешь человека, с которым я только что заключила брачный договор?

По его лицу прошла тень.

— Я называю посторонним человека, которого ты знаешь несколько дней переговоров и несколько сегодняшних часов.

— А тебя я знаю семь лет и теперь не могу поручиться даже за то, что помню эти семь лет правильно.

Эти слова попали в цель. Леонард отвернулся, впервые за весь разговор позволив себе показать боль открыто.

Мне стало горько от того, что я всё ещё реагировала на неё. Какая-то часть меня немедленно захотела смягчить фразу, хотя другая уже понимала: возможно, именно эта привычка заставляла меня отступать раньше.

Ортан не вмешивался. Он не спрашивал, почему я колеблюсь, не напоминал о договоре и не пытался встать рядом, изображая защитника. Его присутствие ощущалось постоянным, но выбор разговаривать с Леонардом оставался моим.

— Хорошо, — сказал Леонард, снова повернувшись ко мне. — Тогда здесь.

Он медленно расстегнул внутренний карман сюртука.

Орочий страж сразу напрягся, однако Леонард остановил движение и посмотрел на Ортана.

— Там бумаги.

— Доставайте.

Я ожидала увидеть какой-нибудь официальный документ, подтверждение из старого дома Кроссов или очередное свидетельство о зеркале. Вместо этого Леонард вынул небольшой конверт, потемневший по краям от времени.

Я узнала бумагу ещё до того, как он протянул её.

Такими листами мы пользовались в первые годы брака. Денег тогда было мало, и я покупала дешёвую писчую бумагу у старика возле южного рынка. Она была шероховатой, с маленькими тёмными вкраплениями, а однажды я купила сразу несколько пачек, потому что торговец собирался закрывать лавку.

Леонард положил конверт на край стола.

— Ты написала это через полтора года после нашей свадьбы.

Я не прикоснулась.

— Откуда оно у тебя?

— Ты отдала его мне сама.

— И хранил все эти годы?

— Да.

— Почему?

Он посмотрел на меня.

— Потому что ты попросила сохранить.

Слова были простыми. В них не содержалось ничего угрожающего, но мне захотелось отойти от стола.

Леонард понял и не стал подталкивать письмо ближе.

— Прочитай, когда захочешь.

— Я хочу сейчас.

Я взяла конверт.

На лицевой стороне стояло его имя.

Леонарду.

Почерк был мой, но другой, более молодой. Буквы крупнее, нажим сильнее, а заглавная «Л» в его имени украшена длинной линией, которую я перестала выводить много лет назад. Когда-то Эмма смеялась, что по моим письмам мужу можно определять настроение: чем сильнее я была влюблена, тем больше завитков появлялось вокруг его имени.

На этом конверте их было два.

Я ненавидела их.

Не потому, что сомневалась в почерке, а потому, что женщина, написавшая эти два глупых завитка, явно любила адресата.

— Открой, — попросил Леонард.

— Не торопи меня.

— Я не тороплю.

Пальцы плохо слушались. Печать давно была сломана, поэтому конверт открылся легко. Внутри оказался сложенный лист.

Первая строка ударила сильнее, чем я ожидала.

«Леонард, пожалуйста, не сердись, что я снова передумала».

Я задержала дыхание и продолжила.

«Вчера я сказала, что справлюсь сама, но это неправда. Я не справляюсь. Каждую ночь мне снится одно и то же, а днём я жду, что снова увижу это перед собой. Ты говорил, что зеркало может забрать воспоминание, если я сама попрошу. Я прошу».

Дальше буквы становились неровнее.

«Я знаю, что ты против. Я знаю, почему ты боишься. Но я больше не могу жить с этим воспоминанием. Если его можно убрать и оставить всё остальное, сделай это. Я хочу снова проснуться и не ждать, что та ночь вернётся вместе со мной».

Я перестала читать.

В комнате было душно, хотя окно за спиной Ортана оставалось открытым.

— Что за ночь? — спросила я.

Леонард покачал головой.

— Не сейчас.

— Ты только что принёс письмо как доказательство, а теперь отказываешься объяснить главное?

— Потому что я не знаю, что произойдёт, если расскажу всё сразу.

— Удобно.

— Агния, я говорю правду.

— Ты говорил правду и вчера, когда утверждал, что мой забытый дневной разговор был мелочью?

Он закрыл глаза.

Ответ я получила ещё до того, как он заговорил.

— Вчера я испугался.

— Чего?

— Что всё начинается снова.

Я смотрела на мужа и чувствовала, как гнев перемешивается с растерянностью. Письмо в руках существовало. Оно было написано задолго до шести попыток уйти, о которых я узнала вчера. Если дата верна, зеркало вошло в нашу жизнь почти в самом начале брака.

И, судя по словам на листе, первой попросила об этом я.

— Ты утверждаешь, что в первый раз сделал это с моего разрешения?

— Да.

— Что именно ты сделал?

Леонард ответил не сразу.

— Забрал одно воспоминание.

— Какое?

— О несчастье, после которого ты несколько месяцев не могла жить прежней жизнью.

— Я хочу знать, что произошло.

— А я хочу, чтобы ты сначала решила, действительно ли готова это вернуть.

— Ты опять решаешь за меня.

— Нет. Сейчас я как раз отказываюсь решать.

Леонард говорил всё тем же спокойным голосом, но впервые в нём появилась усталость. Он выглядел старше, чем вчера за ужином. Я заметила морщину возле глаза, которую раньше не замечала, и подумала, что, возможно, он годами носил часть моей жизни, о существовании которой я не знала.

Эта мысль не оправдывала его.

Она только делала всё запутаннее.

— Хорошо, — сказала я. — Допустим, первое воспоминание я сама попросила убрать. Как это связано с шестью попытками уйти за последний год?

Леонард посмотрел на письмо в моих руках.

— Напрямую.

— Объясни.

— После первого раза всё действительно изменилось. Ты снова начала работать, вернулась к людям, перестала просыпаться от каждого звука. Мы были счастливы, Агния. Ты это помнишь.

— Помню.

— Потому что эти годы были настоящими.

Я стиснула лист.

— Не используй мои хорошие воспоминания как доказательство собственной невиновности.

— Я и не использую. Я пытаюсь объяснить, почему, когда всё началось снова, я не сразу понял, что делаю неправильно.

Ортан чуть заметно выпрямился.

Леонард посмотрел на него, но продолжил обращаться только ко мне.

— Пять лет после первого обряда ты почти не вспоминала ту ночь. Потом появились обрывки. Сначала редкие. Ты решила, что это обычные сны. Затем начала искать объяснение и добралась до зеркала.

— И захотела уйти от тебя?

— Сначала нет.

— А потом?

— Потом ты решила, что я скрывал от тебя существование зеркала.

— Разве не скрывал?

— Скрывал.

Это признание оказалось неожиданным.

Леонард не попытался смягчить слово.

— Почему?

— Потому что ты просила.

— Покажи, где я это просила.

— В другом письме.

— У тебя их много?

В моём голосе появилась горечь.

Леонард не обиделся.

— Несколько.

— Очень удобно хранить письменные разрешения от женщины, которая потом ничего не помнит.

Харса, до этого молчавшая, чуть повернула голову в его сторону. Ортан же сохранял неподвижность, но по его лицу я поняла: эту мысль он тоже отметил.

Леонард медленно выдохнул.

— Я знал, что однажды ты можешь сказать именно это.

— И всё равно продолжал.

— Да.

Одно слово.

Без оправдания.

Впервые за разговор мне захотелось, чтобы он начал защищаться. Чтобы сказал, что другого выхода не было, что зеркало само действовало, что случилась ошибка. Тогда я смогла бы злиться проще.

Леонард только признал.

— После первого раза ты оставила мне инструкции, — продолжил он. — Ты боялась, что воспоминание вернётся и снова разрушит тебя. Просила не рассказывать о нём, если сама начнёшь искать прошлое в состоянии страха. Тогда мне казалось, что я выполняю твою волю.

— А когда мне стало казаться иначе?

Он не ответил.

Я подошла ближе к столу.

— Когда я впервые сказала тебе, что больше не хочу забывать?

Тишина длилась несколько секунд.

— Прошлой осенью.

Слова ударили сильнее всего, что было сказано до этого.

— То есть до первой попытки уйти из моего письма?

— Да.

— Я сказала тебе остановиться?

— Ты сказала, что хочешь вернуть всё.

— А ты?

Леонард смотрел на меня.

— Я испугался того, что произойдёт, если память вернётся полностью.

— Поэтому решил, что моё «хочу» больше ничего не значит?

— Я думал, что говорит страх.

Я рассмеялась, но в смехе не было веселья.

— Вот и всё.

— Нет.

— Именно всё, Леонард. Ты можешь принести сто писем, в которых двадцатипятилетняя Агния просит помочь ей забыть одну ночь. Ни одно из них не даёт тебе права через пять лет не услышать женщину, которая говорит, что хочет помнить.

Он побледнел.

— Я понимаю это теперь.

— Теперь?

— Да.

— После шести попыток уйти?

— После того как увидел, что ты действительно начала бояться меня.

Эта фраза остановила меня.

В его голосе не было ни гордости, ни раздражения. Только тяжёлое признание.

— Когда? — спросила я.

— Вчера.

Я вспомнила спальню. Его рука потянулась к кольцу, а я отдёрнулась после вспышки памяти.

— До вчера ты не понимал?

— Я видел злость. Подозрения. Видел, как ты снова искала зеркало, спорила, собирала вещи. Каждый раз убеждал себя, что это возвращается старое состояние и что утром ты снова станешь собой.

— «Собой» в твоём понимании была женщина, которая оставалась с тобой.

Леонард отвёл взгляд.

Этого оказалось достаточно.

— Ты хоть слышишь себя?

— Слышу.

— Тогда скажи, в какой момент помощь превратилась в то, что ты делал последний год.

— Я не знаю.

Ответ оказался таким простым и таким страшным, что несколько мгновений никто не говорил.

Ортан первым нарушил молчание.

— Первое согласие подтверждает первый случай.

Леонард посмотрел на него.

— Я не разговариваю с вами.

— А я разговариваю с вами. Письмо доказывает, что Агния однажды попросила забрать конкретное воспоминание. Оно не подтверждает права делать это позже против её воли.

— Вы прочитали две страницы моей жизни и решили, что понимаете её лучше меня?

— Нет.

Ортан ответил без раздражения.

— Именно поэтому я ничего не решаю.

Леонард усмехнулся.

— Вы уже женились на моей жене.

— Она пришла сама. Условия назвала сама. Прочитала договор сама и подписала его после того, как я отдельно предложил ей уйти.

Я заметила, как Леонард посмотрел на меня.

В его взгляде было столько боли, что пришлось напомнить себе: именно этого он когда-то не позволил сделать мне.

Уйти, когда я сама решила.

— Ты действительно хочешь остаться здесь? — спросил он.

Я не ответила сразу.

Вчера вопрос показался бы простым. Сегодня в моей руке находилось письмо, способное изменить представление о начале всей истории. В первый раз Леонард не украл воспоминание. Я сама попросила его забрать.

Но в шести последних попытках уйти оставалось другое: я просила вернуть себе право помнить, а он решал, что знает лучше.

Две правды существовали одновременно.

И ни одна не отменяла другую.

— Я хочу узнать, что произошло той ночью, — сказала я.

На лице Леонарда появилась надежда.

— Тогда пойдём домой. Я покажу тебе всё, что сохранил.

Слово «домой» отозвалось болью.

До вчерашнего дня существовал только один дом — наш. Спальня, кабинет, сад, лестница со скрипучей ступенью. В нём лежали мои книги, висели мои платья, стояла чашка с трещиной, которой я пользовалась вопреки тому, что Леонард несколько раз пытался её выбросить.

Если я скажу «да», через час снова окажусь там.

Рядом с человеком, которому всё ещё не могла доверять свою память.

Я посмотрела на серебряное кольцо, лежавшее в кармане. Затем на письмо.

— Ты сможешь вернуть воспоминание без зеркала?

— Нет.

— Значит, хочешь снова привести меня туда.

— Я не прикоснусь к тебе без разрешения.

— Вчера тоже собирался только поправить кольцо.

Он опустил глаза.

— Вчера я не знал, что ты всё вспомнишь от одного касания.

— Но собирался коснуться.

Леонард не стал отрицать.

Внутри меня что-то окончательно встало на место.

— Я не пойду.

Он поднял голову.

— Агния...

— Я прочитаю письма. Выслушаю тебя. Возможно, когда-нибудь сама захочу увидеть то воспоминание. Но я не вернусь сейчас в дом и не встану перед зеркалом только потому, что ты обещаешь быть осторожным.

— Я могу принести всё сюда.

— Принеси.

Ответ явно застал его врасплох.

— Ты позволишь мне вернуться?

— Если Ортан позволит войти.

Теперь оба мужчины посмотрели друг на друга.

Ортан пожал плечом.

— Если Агния захочет вас видеть, вас впустят.

Леонард сжал челюсть.

Мне захотелось сказать, что это не попытка унизить его. Однако я промолчала. Последний год моей жизни, судя по записям, состоял из попыток учитывать его чувства раньше собственных границ.

— И зеркало? — спросил Леонард.

— Останется там, где находится.

— Ты не понимаешь...

— Возможно. Но сегодня я выбираю так.

Он отвернулся к окну.

Долгое время я видела только его профиль. Семь лет назад я знала каждую перемену в этом лице и могла по одному взгляду понять, когда он злится, когда устал, когда пытается скрыть улыбку. Сейчас казалось, что между нами находится целая жизнь, значительную часть которой он помнил один.

— Хорошо, — сказал Леонард.

Я даже не сразу поверила.

— Хорошо?

— Я принесу остальные письма.

— Сегодня?

— Если позволишь.

— Позволю.

Он поправил манжету, и этот привычный жест внезапно напомнил вчерашний вечер. Тогда я ещё не знала о зеркале, а Леонард сидел напротив и шутил о моих словарях.

Прошло меньше двух суток.

— Есть ещё кое-что, — сказал он.

Я напряглась.

— Что?

— Ты спросила, что за несчастье произошло тогда. Я не стану сейчас рассказывать подробности, раз ты решила, что не готова возвращать память, но одно должна знать.

— Говори.

— Оно связано не только с тобой.

Я ждала продолжения.

— И не только со мной.

— Кто ещё?

— Когда будешь готова, узнаешь.

Раздражение вспыхнуло мгновенно.

— Леонард...

— Агния, я не пытаюсь тебя мучить. Если назову человека или место, память может начать возвращаться сама. Такое уже случалось.

Я вспомнила зелёное платье и вспышку в спальне. Потом старое зеркало, которое вернуло целую сцену.

Возможно, здесь он не лгал.

От этого было ещё хуже.

— Тогда больше ничего не говори.

Леонард кивнул.

Он мог бы уйти после этого, однако продолжал стоять, словно ждал чего-то ещё.

Наконец я поняла.

— Ты всё ещё хочешь, чтобы я вернулась с тобой.

— Да.

Честность обезоружила.

— После всего, что я сказала?

— Особенно после этого.

— Почему?

Его глаза потемнели.

— Потому что я люблю тебя.

Я закрыла глаза на мгновение.

Никогда прежде эти слова не причиняли боли.

Леонард говорил их редко. Не из тех мужчин, которые повторяют признания ежедневно; вместо этого он приносил мне редкую книгу, которую случайно увидел в лавке, переносил совещание, чтобы встретить после поездки, или молча садился рядом, если понимал, что мне плохо.

Я верила его любви.

Кажется, верила до сих пор.

— Это ничего не меняет, — сказала я.

— Знаю.

— Если любишь, почему сделал то, что сделал?

Он долго подбирал ответ.

— Потому что однажды увидел, как ты просишь забрать у тебя один день, и решил, что любовь даёт мне право спасать тебя от всего, что причиняет такую же боль. Потом перестал замечать разницу между тем, о чём ты просишь, и тем, чего хочу я.

Вот теперь в его голосе появилась трещина.

Мне не стало легче.

Зато впервые за двое суток я услышала от него фразу, которая не оправдывала произошедшее заботой.

Леонард медленно отступил к двери.

— Я принесу письма.

— И больше ничего.

— И больше ничего.

Он посмотрел на Ортана.

— Я вернусь вечером.

— Если Агния подтвердит, что хочет вас видеть, — ответил тот.

На этот раз Леонард не стал спорить.

Когда дверь за ним закрылась, я ещё некоторое время смотрела на неё. Всё внутри ожидало, что он вернётся, потребует закончить разговор или позовёт меня следом. Вместо этого за стеной послышались шаги, затем приглушённые голоса у лестницы, и через несколько минут во дворе закрылись ворота.

Только тогда я заметила, как сильно устала.

Харса первой нарушила молчание.

— Мне принести новый экземпляр договора?

Я посмотрела на неё.

— Зачем?

— Если после этого разговора вы захотите воспользоваться правом расторгнуть его сегодня.

Ортан повернул голову в её сторону, но ничего не сказал.

Вчера меня удивило бы, что расторжение предлагают через полчаса после заключения брака. Сейчас в этом была почти болезненная логика.

— Не хочу.

Харса кивнула, словно ответ был обычной деловой деталью.

— Тогда я распоряжусь насчёт комнаты.

Она собрала бумаги и вышла, оставив нас с Ортаном.

Он вернулся к столу и аккуратно сложил карты, которые так и не успел убрать перед моим приходом. Я ждала вопросов.

Их не последовало.

— Вы ничего не скажете? — не выдержала я.

— О чём?

— О письме.

— Оно написано вами?

— Похоже.

— Тогда вы узнаете это лучше меня.

— Вы не хотите сказать, что Леонард лжёт?

Ортан положил последнюю карту в кожаную папку.

— Я не знаю.

— Очень удобно.

— Зато честно.

Я подошла к окну.

Во внутреннем дворе двое орков тренировались с деревянными клинками. Возле стены всё ещё возились с седлом, а молодой страж, пропустивший меня утром, теперь помогал перетаскивать ящик. Чужая жизнь продолжалась независимо от того, что мой брак только что окончательно раскололся на воспоминания, письма и неизвестную ночь.

— Если письмо настоящее, в первый раз я сама попросила его, — сказала я.

— Да.

— И это не меняет вашего мнения?

— Какого именно?

— Обо мне. О нём. Об этом договоре.

Ортан опёрся ладонями о стол.

— Я не успел составить окончательное мнение ни о вас, ни о Кроссе. Договор заключил потому, что условия выгодны обоим и вы попросили защиту. Письмо ничего не меняет в том факте, что сегодня вы пришли сюда по собственной воле.

— А если завтра вспомню всё и решу, что Леонард прав?

— Тогда решите.

— И что будете делать вы?

Ортан некоторое время смотрел на меня, и в его взгляде не было ни раздражения, ни жалости.

— Сначала задам один вопрос.

— Какой?

— Вы хотите уйти с ним сейчас?

Я ожидала чего угодно, только не этого.

Вопрос оказался настолько простым, что вся сложность последних часов на мгновение отступила.

Я могла думать о письме.

О первой просьбе.

О той ночи, которую не помнила.

О том, любил ли Леонард меня, когда делал это впервые, и когда именно любовь превратилась в право распоряжаться моей памятью.

Но Ортан спрашивал о настоящем.

Хочу ли я сейчас открыть дверь, догнать мужа и вернуться домой?

Я представила спальню.

Серебряное кольцо.

Старое зеркало под тёмной тканью.

Леонарда, который однажды услышал моё «хочу помнить» и решил, что это говорит страх.

Ответ пришёл без борьбы.

— Нет.

Ортан кивнул.

— Тогда остаётесь.

— И всё?

— Что ещё должно произойти?

— Не знаю. Я ожидала, что вы будете убеждаться, правильно ли я решила.

— Вы только что ответили.

— А если ошиблась?

— Тогда это ваша ошибка.

Я смотрела на него несколько секунд.

— Вы раздражающе последовательны.

— Это помогает в торговле.

— И в браке?

— Пока данных недостаточно. Мы женаты меньше часа.

Я неожиданно улыбнулась.

Ортан тоже, но выражение почти сразу стало серьёзным.

— Вы хотите, чтобы Кросса больше сегодня не впускали?

Я задумалась.

Леонард обещал принести письма. Я хотела их увидеть, каким бы опасным это ни оказалось.

— Впустят только после того, как спросят меня.

— Хорошо.

— И я не хочу оставаться с ним наедине.

Ортан кивнул.

— Харса или кто-нибудь из стражи останется рядом.

— Вы?

Он приподнял бровь.

— Если попросите.

Мне хотелось.

Именно поэтому я не стала просить.

Слишком легко было сделать из человека, давшего мне защиту, единственную безопасную точку. Я не знала Ортана настолько хорошо, чтобы позволить себе эту ошибку.

— Харса.

— Передам.

Он не спросил, почему выбрала её.

За дверью раздался стук. Вошёл тот самый старший страж, который утром отказывался меня пропускать.

— Грейр, люди из торгового совета уже приехали.

Ортан посмотрел на часы.

— Раньше на двадцать минут.

— Они утверждают, что назначено на половину первого.

— Они утверждают много интересного.

Страж усмехнулся.

Ортан повернулся ко мне.

— Рабочую встречу отменяем?

Мне потребовалось мгновение, чтобы понять: он спрашивает меня.

— Почему?

— Последний час вы провели, узнавая, что ваш первый муж годами скрывал часть вашей жизни.

— А переговоры из-за этого исчезли?

— К сожалению, нет.

— Тогда я работаю.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Уверены?

— Я не хочу сидеть в комнате и перечитывать письмо до вечера.

— Хороший аргумент.

— И вы обещали платить отдельно.

— Вот теперь совсем убедили.

Страж тихо кашлянул и вышел первым.

Я убрала письмо Леонарда в папку. Кольцо Кроссов оставалось в кармане, но впервые мне не хотелось надевать его обратно ради вида. Светлая полоса на пальце была заметна, и пусть.

Ортан задержался возле двери.

— Агния.

— Да?

— На переговорах вас будут называть госпожой Грейр.

Я остановилась.

— Уже?

— Родовой знак зарегистрируют до конца часа. Люди из совета, вероятно, ещё не знают, но мои знают.

— Я не собиралась менять фамилию.

— И не обязаны. Я предупреждаю, как они могут обратиться.

— А как будете обращаться вы?

Ортан посмотрел на меня.

— Как скажете.

Вопрос оказался неожиданно личным.

— Агния.

— Хорошо.

Он открыл дверь.

— Тогда идёмте, Агния.

Рабочая встреча стала первым событием за двое суток, в котором существовали понятные правила. За столом сидели люди, желавшие получить выгодные условия, орки, желавшие получить ещё более выгодные, и каждый пытался сказать одно так, чтобы другая сторона услышала немного другое. Здесь хотя бы никто не притворялся, что действует исключительно ради моего счастья.

Через десять минут я уже спорила с представителем торгового совета о значении старого степного выражения.

— Оно не означает «беспрепятственный проход», — объяснила я. — В этом диалекте речь о праве не задерживать караван без указанной причины.

— Разница несущественная.

— Если караван задержат из-за проверки груза, она станет очень существенной.

Чиновник недовольно поджал губы.

Ортан сидел напротив и не вмешивался.

Раньше Леонард в подобных ситуациях иногда подхватывал мой аргумент, особенно если видел, что собеседник начинает давить титулом. Ортан лишь ждал, пока я сама закончу спор.

Я заметила это и рассердилась на себя за сравнение.

Встреча продолжалась чуть больше часа. За это время я несколько раз забывала о письме, а потом внезапно вспоминала, когда рука касалась кармана. Несмотря на это, работа шла хорошо. Знакомые слова и необходимость следить за оттенками чужой речи удерживали настоящее на месте.

После очередной длинной реплики человеческого советника Ортан наклонился ко мне.

— Он действительно сказал, что наши требования «неприличны», или вы снова спасаете ему жизнь?

— Он сказал «неразумно завышены».

— Жаль.

— Вы разочарованы?

— Надеялся на повод закончить встречу раньше.

Я спрятала улыбку и перевела его ответ в значительно более вежливой форме.

К концу переговоров я поняла ещё одну вещь: Ортан действительно нуждался в моём переводе. Брачный договор был не благотворительностью. Несколько раз он задавал мне уточняющие вопросы, один раз изменил предложение после того, как я объяснила скрытый смысл человеческой формулировки, а перед уходом торговый советник сам признал, что встреча прошла быстрее обычного.

Это было важно.

Я не хотела быть женщиной, которую приютили из жалости.

После того как гости ушли, Ортан собрал бумаги.

— Я начинаю подозревать, что женился выгоднее, чем рассчитывал.

— За такие заявления стоимость моей работы повышается.

— Вы уже замужем. Поздно торговаться.

Я посмотрела на него.

Он выдержал паузу и добавил:

— Оплата отдельным договором. Я помню.

— Хорошо, что помните.

Фраза вырвалась прежде, чем я поняла двусмысленность.

Улыбка исчезла с его лица.

— Простите.

— Не нужно. Вы ничего не сделали.

Я закрыла свою папку.

Ортан хотел что-то сказать, но в дверь постучала Харса.

— Комната готова. И госпоже Кервен принесли вещи.

— Какие вещи? — спросила я.

— Из вашего дома.

Я резко повернулась.

— Кто принёс?

— Слуга Кросса. Два сундука и письмо.

Внутри всё напряглось.

— Леонард?

— Его не было. Слуга сказал, что господин Кросс приказал передать ваши личные вещи и ничего не возвращать без вашего распоряжения.

Я ожидала, что он попытается удержать вещи.

Или пришлёт только самое необходимое, вынуждая меня вернуться.

Вместо этого Леонард сам собрал мои сундуки.

Это было так похоже на человека, которого я любила, что хотелось злиться.

— Где они?

— В северном крыле. Я ничего не открывала.

— Спасибо.

Харса протянула мне конверт.

— Это тоже не открывала.

Почерк был Леонарда.

Агнии. Лично.

Я взяла письмо и положила в папку, не читая.

Ортан заметил.

— Не сейчас?

— Не сейчас.

— Тогда Харса проводит вас.

— А вы?

— У меня ещё две встречи.

— После свадьбы?

— Удивительно, но мир отказался объявлять выходной.

Я улыбнулась.

— До вечера, господин Грейр.

— Ортан.

Я замерла.

Он пожал плечом.

— Если собираемся год изображать убедительный брак перед половиной столицы, «господин Грейр» быстро начнёт звучать странно.

— А «муж» не начнёт?

— Надеюсь, до этого не дойдёт.

— Тогда Ортан.

Имя непривычно легло на язык.

— До вечера, Ортан.

— До вечера, Агния.

Харса ждала меня в коридоре с тем выражением лица, которое обещало множество вопросов, однако, к моему удивлению, молчала до самого северного крыла.

Комната оказалась больше, чем я ожидала. Широкое окно выходило на внутренний двор, возле стены стоял письменный стол, напротив — кровать с тёмным деревянным изголовьем. Ни цветов, ни попыток придать помещению романтический вид. Кто-то принёс только свежие полотна, зажёг лампы и поставил мои сундуки возле шкафа.

Это было хорошо.

Чужая комната не притворялась новым домом.

— Если чего-то не хватает, скажите, — произнесла Харса. — Внизу всегда кто-нибудь есть.

— Спасибо.

Она уже собиралась уходить, когда я вспомнила:

— Харса.

— Да?

— Вы знали Ортана раньше, чем он стал главой рода?

— С рождения.

— Тогда можно спросить?

В её глазах появилось веселье.

— Про детские шалости?

— Нет.

— Жаль.

Я помедлила.

— Он всегда так относится к чужим решениям?

Харса прислонилась плечом к двери.

— Каким образом?

— Как будто они принадлежат тому, кто их принимает.

Она некоторое время смотрела на меня.

— Нет.

Ответ удивил.

— Нет?

— Ортан научился.

Мне захотелось спросить, когда и почему, однако Харса уже выпрямилась.

— Это лучше спросить у него. Если захочет, расскажет.

— Понятно.

— И ещё, Агния. Если Кросс вернётся, я сначала приду к вам. Без вашего согласия к комнате его никто не приведёт.

— Спасибо.

После её ухода стало непривычно спокойно.

Я подошла к сундукам.

Леонард действительно прислал многое. Рабочие платья, бельё, книги, два любимых халата, небольшую шкатулку с украшениями, сапоги для поездок, даже старый плед, которым я пользовалась в кабинете зимой.

Каждая вещь была выбрана человеком, прекрасно знавшим, что мне понадобится.

На самом дне второго сундука лежала чашка с тонкой трещиной.

Та самая, которую он несколько раз грозился выбросить.

Я села на край кровати и долго смотрела на неё.

Потом рассмеялась, а через секунду закрыла лицо ладонями.

Так было нечестно.

Мне было бы проще, если бы Леонард оказался человеком, который способен только причинять боль. Но он помнил, какую чашку я люблю. Помнил, какие книги мне нужны для работы. Прислал плед, потому что знал, что вечером я мёрзну у открытого окна.

И тот же мужчина шесть раз решил, что имеет право определить, какие части собственной жизни мне разрешено помнить.

Я не плакала. Слёз почему-то не было. Я просто сидела среди вещей из нашего дома и впервые по-настоящему понимала, что потеряла не только мужа.

Я потеряла уверенность в собственной истории.

Через некоторое время я заставила себя встать и разобрать вещи. Работа помогала. Рубашки отправились в шкаф, книги на стол, документы в верхний ящик. Чашку я поставила возле окна.

Письмо Леонарда оставалось закрытым.

Прочитать его я решилась только ближе к вечеру.

Внутри было несколько строк.

«Я собрал то, что, как мне кажется, тебе понадобится. Если что-то забыл, напиши Марте, она пришлёт. Я не войду в представительство без твоего разрешения. Остальные письма привезу вечером, если ты по-прежнему хочешь их увидеть. Л.»

Ни просьбы вернуться.

Ни обвинений.

Ни «я люблю тебя».

Я положила лист рядом с первым письмом.

Потом вспомнила Эмму.

Обещание, данное утром, теперь стало важнее, чем тогда.

Я попросила у Харсы бумагу и сама написала короткое сообщение:

«Я в представительстве Грейров. Я заключила орочий брачный договор добровольно и сегодня возвращаться к Леонарду не собираюсь. Если завтра стану утверждать обратное и скажу, что ничего этого не было, напомни мне сегодняшний разговор. Не позволяй никому отвечать за меня».

Перечитала.

Добавила внизу:

«И да, я помню, что ты обещала задушить Леонарда. Пока воздержись».

Только после этого улыбнулась.

Харса отправила посыльного.

Сумерки пришли раньше, чем я заметила. Из окна северной комнаты двор казался другим: тренировки закончились, у стены зажглись фонари, откуда-то снизу доносились голоса. Я сидела за столом с письмом, которое Леонард показал утром.

Несколько раз начинала читать с первой строки и откладывала.

Если оно настоящее, всё становилось сложнее.

Если подделано, мне нужно было понять как.

Я знала собственный почерк, но Леонард тоже знал его. За годы дипломатической работы он видел тысячи моих заметок. Хороший переписчик мог воспроизвести буквы, особенно имея образец.

Однако письмо было написано пять с лишним лет назад, и в нём присутствовали привычки, которых у меня давно не осталось.

Я стала рассматривать текст внимательнее.

В слове «пожалуйста» первая «а» была открыта сверху. Так я писала в молодости, пока один из наставников не заставил меня изменить начертание, потому что в быстрых переводах букву принимали за другую. В слове «воспоминание» я дважды сделала старое соединение, от которого избавилась примерно четыре года назад.

Леонард мог это знать.

Я упрямо продолжала искать.

На второй странице возле сгиба обнаружилось пятно от воска.

Я прикоснулась к нему пальцем.

И вспомнила.

Не магией.

Обычной памятью.

Маленькая кухня нашего первого дома. Поздний вечер. Свеча стояла слишком близко к локтю, потому что света не хватало. Я сидела за столом в одной ночной рубашке и старом шерстяном платке, который принадлежал ещё тёте. Леонарда в комнате не было.

Я писала.

Не видела самих слов, но помнила, как капля воска упала на лист и я раздражённо попыталась стереть её ногтем.

Потом ещё одно воспоминание.

Я сложила письмо.

Спрятала в карман.

Поднялась по лестнице к спальне, где Леонард стоял возле окна.

Он обернулся.

Я протянула ему конверт.

— Я решила.

Воспоминание растаяло прежде, чем я услышала его ответ.

Я сидела неподвижно, всё ещё касаясь воскового пятна.

Этого момента Леонард не мог вложить мне в голову сегодня. Он не стоял рядом. Не касался кольца. Здесь не было зеркала Кроссов.

Я сама вспомнила, как писала это письмо.

Рука похолодела.

Я снова прочла строчку, которую утром не смогла принять:

«Ты говорил, что зеркало может забрать воспоминание, если я сама попрошу. Я прошу».

Под ней шли мои слова:

«Я больше не могу жить с этим воспоминанием».

Пять лет назад Леонард не заставил меня забыть впервые.

Не обманул и не выбрал за меня.

Какой бы страшной ни оказалась правда о том, что он делал потом, начало было другим.

Я сидела одна в чужой комнате, среди вещей из прежнего дома, и впервые была вынуждена признать то, чего весь день пыталась не видеть.

Когда-то я действительно сама попросила Леонарда стереть часть моей памяти.

Я ещё долго сидела у окна, держа перед собой письмо с засохшей каплей воска, хотя проверять его подлинность больше не имело смысла. Память вернула мне момент, когда я сама писала Леонарду просьбу забрать одно воспоминание, сама складывала лист и сама несла его мужу. Это не оправдывало того, что произошло пять лет спустя, когда моё желание помнить перестало для него что-либо значить, но прежней простой картины — Леонард обманул меня с самого начала — больше не существовало.

За окном окончательно стемнело. Внизу, во внутреннем дворе, один за другим зажигались фонари, по галерее прошли двое орков, о чём-то негромко переговариваясь, а в соседнем крыле закрылась тяжёлая дверь. Чужой дом готовился ко сну, и только я никак не могла решить, кем была женщина, которая пять лет назад просила Леонарда о помощи.

Мне хотелось пожалеть её. Одновременно хотелось схватить за плечи и потребовать объяснений, потому что именно её решение стало первой дверью, через которую Леонард потом вошёл без разрешения.

В дверь постучали.

Я быстро сложила письмо, хотя прятать его здесь было не от кого.

— Войдите.

Появилась Харса.

— Кросс у ворот. Принёс бумаги, которые обещал, и просит разрешения увидеть вас.

Я посмотрела на часы. Было позже, чем я предполагала.

— Один?

— Слуга ждёт снаружи. Сам Кросс пришёл без сопровождения.

— Ортан знает?

— Я сказала ему.

— И?

Харса пожала плечом.

— Спросил, хотите ли вы видеть Кросса. Я ответила, что ещё не успела спросить. После этого он вернулся к своим бумагам.

Странно, но именно такая реакция помогла мне принять решение.

— Хочу. Только не здесь.

— Малая переговорная подойдёт?

— Да. И ты останешься?

— Если хотите.

— Хочу.

Харса кивнула, не задавая лишних вопросов, и вышла. Я ещё раз посмотрела на письмо, спрятала его в папку вместе с остальными документами и только потом заметила своё отражение в окне.

Два дня назад я собиралась на ужин с мужем и думала о переводах.

Теперь встречалась с ним под присмотром орочьей хранительницы печати в доме второго мужа.

Если бы кто-нибудь рассказал мне подобную историю неделю назад, я бы спросила, в какой дешёвой пьесе он её услышал.

Малая переговорная находилась этажом ниже. Леонард уже ждал там, стоя возле закрытого окна. Когда я вошла вместе с Харсой, он обернулся, но не сделал ни одного движения мне навстречу.

В руках у него была плоская деревянная коробка.

— Ты пришла, — сказал он.

— Я обещала.

Его взгляд задержался на Харсе.

— Она останется?

— Да.

— Хорошо.

Ни раздражения, ни попытки спорить. Леонард поставил коробку на стол и отодвинул её ко мне.

— Здесь всё, что я нашёл.

— Ты говорил о нескольких письмах.

— Их пять. Ещё две записки, которые ты оставила после первого обряда, и копия твоего разрешения открыть зеркальную комнату.

— Моего разрешения?

— Ты сама потребовала, чтобы решение было записано. Я тогда счёл это излишней осторожностью.

— А потом понял, что пригодится.

Леонард принял укол без ответа.

Я открыла коробку. Внутри действительно лежали письма, перевязанные тонкой лентой, несколько сложенных листов и небольшой конверт с моей старой печатью.

— Ты их читал после того, как я ушла?

— Некоторые перечитал сегодня.

— Зачем?

Он посмотрел на меня.

— Пытался понять, в какой момент начал видеть в них разрешение на то, чего там не написано.

Ответ оказался неприятно честным.

— Понял?

— Пока нет.

— Значит, будешь искать?

— Да.

Я достала верхний конверт.

На нём стояла дата, относящаяся к первому году после того, как зеркало забрало неизвестное мне воспоминание.

— Я могу оставить коробку тебе, — сказал Леонард. — Не обязательно читать при мне.

— Я и не собиралась.

Он кивнул.

Я ожидала, что сейчас последует просьба вернуться или хотя бы предложение встретиться завтра. Вместо этого Леонард несколько мгновений смотрел на мои руки, а потом спросил:

— Ты сегодня работала?

— Да.

— На переговорах Грейра?

— На наших переговорах.

Его глаза поднялись к моему лицу.

— Уже «наших»?

— Я его переводчик.

— И жена.

— По договору.

Леонард усмехнулся, однако улыбка получилась усталой.

— Эта оговорка тебе действительно помогает?

— Пока да.

— Тогда не буду мешать.

Мне не понравилось, что разговор снова становился похожим на прежние семейные беседы. Ещё немного — и он спросит, удалось ли мне исправить договор торгового совета, я пожалуюсь на чиновников, после чего мы каким-то образом окажемся в той жизни, где ничего не произошло.

Я закрыла коробку.

— Леонард.

— Да?

— Я не передумала.

Он понял сразу.

— Я знаю.

— Хорошо.

— Агния, я принёс письма, как обещал. Больше сегодня ничего от тебя не хочу.

Слова были именно теми, которые я просила услышать, но облегчения не принесли.

— Я напишу, если появятся вопросы.

— Хорошо.

Он направился к двери и остановился рядом со мной, оставив достаточно пространства, чтобы мне не пришлось отступать.

— Ты сняла кольцо окончательно?

Я невольно коснулась кармана, где лежал серебряный ободок.

— Пока оно у меня.

— Не носи его.

Я вскинула глаза.

— Почему?

— После того как договор Грейров полностью закрепится, связь кольца с тобой должна ослабнуть. Я не знаю, как поведёт себя старая магия до этого.

— А семейный обряд завтра?

Леонард помолчал.

— Для тебя его не будет.

— Что это значит?

— Я отменил твоё участие.

— Ты можешь?

— Я глава оставшейся ветви Кроссов. Могу провести обряд один.

— А если не проведёшь?

— Ничего страшного не произойдёт. Связь рода ослабеет до следующего года.

Я смотрела на него.

Ещё вчера мне казалось, что до обряда остаётся меньше суток и именно он станет точкой, после которой Леонард сможет начать всё заново. Теперь мужчина, от которого я бежала, сам сообщал, что не собирается использовать эту возможность.

— Почему ты отменил?

Он ответил без паузы:

— Потому что ты сказала «нет».

Мне стало трудно смотреть ему в лицо.

Не от страха. От запоздалой боли, потому что именно этого ответа мне не хватило несколько месяцев, которые я уже не помнила.

— Нужно было услышать раньше.

— Знаю.

Он вышел.

Харса закрыла за ним дверь и осталась рядом со столом.

— Хотите, я отнесу коробку?

— Сама.

Она кивнула.

— Тогда доброй ночи.

— Харса.

— Да?

— Спасибо, что осталась.

— Вы просили.

Она сказала это так буднично, что мне захотелось рассмеяться. Последние два дня люди вокруг постоянно делали что-то удивительное лишь потому, что я попросила, а я всякий раз реагировала так, словно происходило чудо.

Вернувшись в комнату, я поставила коробку Леонарда на письменный стол, но открывать её не стала.

Сегодня с меня хватало прошлого.

Утро началось с того, что кто-то во дворе громко потребовал принести верёвку, другой голос ответил на орочьем, что верёвка находится там же, где вчера, а третий добавил такое выражение, которое я никогда не стала бы переводить при королевском дворе.

Я открыла глаза и несколько секунд не понимала, где нахожусь.

Потом увидела тёмное изголовье кровати, свои сундуки возле стены и коробку с письмами на столе.

Память вернулась сразу.

Это оказалось первым приятным событием за последние дни.

Я помнила вчерашнее утро. Договор. Леонарда. Переговоры. Собственную комнату. Письмо с воском.

Никто не забрал ночь.

Я поднялась и подошла к окну. Внутренний двор уже жил своей шумной жизнью. Двое орков перетаскивали длинную деревянную балку, ещё трое спорили возле телеги, а у дальнего крыла молодой страж тренировался с копьём.

В дверь постучали.

На этот раз пришла Харса.

— Доброе утро. Грейр спрашивает, будете ли вы присутствовать на совещании через час.

— А если не буду?

— Будет ругаться, что приходится объяснять человеческие формулировки людям, которые и на человеческом их понимают через раз.

— Очень трогательно.

— Я тоже так сказала.

— Буду.

Харса развернулась, но я остановила её:

— Леонард больше не приходил?

— Нет.

— Писем не было?

— Тоже нет.

Почему-то я почувствовала облегчение и одновременно разочарование, которое немедленно разозлило.

— Если придут, принеси мне.

— Конечно.

За завтраком я открыла только одно письмо из коробки. Оно было коротким и относилось ко времени вскоре после первого обряда. Молодая Агния благодарила Леонарда за то, что впервые за долгое время смогла провести ночь без воспоминания, которое преследовало её после несчастья. Дальше я сама просила его не рассказывать мне подробности случившегося, даже если начну спрашивать, пока не буду уверена, что готова вернуть прошлое.

Ниже стояла приписка:

«Но если однажды я скажу тебе, что хочу знать всё и буду говорить это не один день, ты должен поверить мне».

Я перечитала её трижды.

Потом закрыла письмо.

Вот она.

Граница.

Я сама когда-то её поставила.

Леонард переступил.

Письмо не делало прошлое проще, зато впервые давало мне точку, вокруг которой не приходилось спорить с самой собой.

Я пришла на совещание немного раньше назначенного времени.

Ортан стоял возле карты восточных земель вместе с тремя орками и человеком из королевской канцелярии. Увидев меня, он закончил фразу и указал на свободное место за столом.

Не возле себя.

На месте переводчика.

Вчера я сама выбрала именно его, и он запомнил.

— Доброе утро, Агния.

— Доброе.

Человеческий чиновник, господин Верлен, которого я знала по нескольким прежним переговорам, посмотрел на меня с явным любопытством.

— Госпожа Грейр?

— Агния Кервен.

— Мне сообщили о браке.

— Быстро работают ваши писцы.

— Такие новости вообще распространяются быстрее официальных документов.

Ортан оторвался от карты.

— Если господин Верлен закончил изучать мою семейную жизнь, можно вернуться к дороге через Сарвен.

Верлен кашлянул.

— Разумеется.

Я села.

Совещание продолжилось.

Через полчаса стало ясно, что человеческая сторона предлагает изменить одну из формулировок так, чтобы орки принимали на себя ответственность за караван ещё до пересечения пограничного знака. Верлен называл это технической деталью; орочий представитель напротив меня уже начинал раздражаться.

Ортан посмотрел на меня.

— Что слышите вы?

Вопрос был адресован именно мне, хотя за столом находились люди значительно выше меня по положению.

Я перечитала строку.

— Если оставить человеческую версию без изменений, ответственность начинается на северной дороге, за три мили до вашей границы.

Верлен поморщился.

— Это формальное толкование.

— Другого у договора не будет.

— Мы подразумеваем сам пограничный участок.

— Тогда так и напишите.

Ортан пододвинул документ ко мне.

— Сформулируйте.

Верлен сразу вмешался:

— Господин Грейр, текст уже согласовали канцелярии.

— Значит, им будет приятно согласовать его ещё раз правильно.

Я не удержалась от улыбки и склонилась над листом.

Когда предложила новую формулировку, Ортан попросил перевести её на два орочьих наречия, потом задал несколько вопросов о различиях между «принимать ответственность» и «нести ответственность». Никакой попытки сделать вид, что он понял больше, чем понял на самом деле.

Когда я объяснила, он изменил собственное предложение.

Верлен смотрел на нас с возрастающим недовольством.

После совещания он задержал меня в коридоре.

— Госпожа Кервен.

— Да?

— Можно спросить?

— Судя по выражению вашего лица, вы всё равно спросите.

Он понизил голос:

— Вы теперь работаете на Грейра?

— Я работаю переводчиком.

— Но вы состоите в его доме.

— Это не меняет значения слов.

— Иногда меняет интересы переводчика.

Я почувствовала раздражение.

— Если сомневаетесь в моём переводе, привезите второго специалиста и сравните каждую фразу.

— Я не это имел в виду.

— Тогда что?

Верлен замялся.

Из переговорной вышел Ортан.

Я ожидала, что он вмешается, но он лишь остановился в нескольких шагах от нас.

Чиновник заметил его и сразу стал осторожнее.

— Я только уточнял профессиональное положение госпожи Кервен.

— Она вам ответила?

— Да.

— Тогда что ещё требуется?

— Ничего.

Верлен попрощался и ушёл.

Я посмотрела на Ортана.

— Вы специально ждали?

— Чего?

— Пока я закончу.

— Он разговаривал с вами.

— Мог начать давить.

— Тогда вы бы сказали.

— А если нет?

Ортан пожал плечом.

— Я не читаю мысли.

— Очень удобный недостаток.

— Стараюсь компенсировать ростом.

Я рассмеялась.

Мы направились обратно в переговорную.

— Вас действительно не беспокоит, что я могу занять сторону людей? — спросила я.

— Вы человек.

— И?

— Иногда будете занимать сторону людей.

— А на переговорах?

— На переговорах ваша работа — точно переводить и указывать мне, когда я собираюсь подписать глупость.

— Значит, вчерашний брак ничего не изменил?

Ортан открыл дверь и пропустил меня первой.

— Изменил. Теперь, если вы подпишете глупость вместе со мной, Харса будет ругать обоих.

Это доверие складывалось из мелочей, настолько обычных, что я поначалу отказывалась придавать им значение.

Ортан спрашивал, а не сообщал, в котором часу мне удобно начинать работу. Перед тем как передвинуть мои бумаги, предупреждал. Если хотел изменить перевод, объяснял причину и слушал возражения. Когда один из орочьих старейшин на следующем совещании заявил, что жена главы дома должна сидеть рядом с мужем, Ортан даже не успел ответить — я сама сказала на степном наречии:

— Жена, возможно. Переводчик сидит там, откуда слышит обе стороны.

Старейшина нахмурился.

— Ты сейчас жена или переводчик?

— Вам нужен точный ответ или удобный?

Ортан отвернулся к окну, скрывая улыбку.

Старейшина всё-таки позволил мне остаться на моём месте.

После встречи мы вышли во двор. Солнце уже поднялось высоко, но старая каменная стена сохраняла прохладу. Ортан шёл рядом, держа под мышкой свернутую карту.

— Он вас теперь ненавидит, — сказал он.

— Переживу.

— Я тоже.

— Вас за что?

— За то, что не приказал жене сесть рядом.

— А могли?

— Приказать?

— Да.

Он посмотрел на меня.

— Мог бы попробовать.

— И?

— Узнал бы новые выражения на человеческом.

— Несколько.

— Вот поэтому воздержался.

Разговор был лёгким, и именно это настораживало больше всего. Последние дни я привыкла ждать за каждым спокойным моментом нового открытия или возвращённого воспоминания. Рядом с Ортаном удавалось иногда забывать, что моя жизнь рассыпалась, а потом становилось страшно от того, насколько приятно забывать об этом добровольно.

Мы дошли до лестницы, ведущей на второй этаж. Навстречу спускались двое орков с большим ящиком, занимавшим почти весь проход. Я прижалась к стене, освобождая дорогу. Ортан оказался совсем рядом, и ему достаточно было положить ладонь мне на спину, чтобы помочь пройти между ящиком и каменным выступом.

Он не прикоснулся.

Сначала прошёл сам, затем повернулся и протянул руку.

— Там ступень сбита.

Я посмотрела на его ладонь.

— Я вижу.

— Тогда не нужна.

Он сразу убрал руку.

Я перешагнула повреждённый край и только наверху поняла, что думаю об этом дольше, чем следовало.

— Ортан.

— Да?

— Вы всегда спрашиваете разрешение даже на такие вещи?

Он посмотрел на лестницу.

— На помощь со ступенькой?

— На прикосновение.

Вопрос прозвучал личнее, чем я собиралась.

Ортан некоторое время молчал.

— Стараюсь.

— Харса сказала, что вы этому научились.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Она много разговаривает.

— Только когда хочет.

— Это делает ситуацию хуже.

— Я спросила, всегда ли вы так относились к чужим решениям.

— И что она ответила?

— Нет.

Ортан усмехнулся без веселья.

— Правильно ответила.

Я ждала продолжения.

Он его не дал.

— Не хотите рассказывать?

— Пока нет.

— Хорошо.

На его лице мелькнуло удивление.

— Что?

— Обычно после такой фразы люди начинают спрашивать ещё настойчивее.

— Тогда вам повезло с женой.

— По договору.

Я остановилась.

Ортан тоже.

— Это месть?

— Наблюдательность.

Я рассмеялась и пошла дальше.

В тот момент мне впервые пришло в голову, что год может оказаться длиннее, чем я представляла.

Мы были почти у его кабинета, когда навстречу вышел старший страж.

— Грейр, письмо.

Он протянул конверт Ортану.

Я не обратила внимания. Через представительство проходили десятки писем ежедневно, а Ортан ещё утром получил целую стопку корреспонденции.

— От кого? — спросил он.

— Кросс.

Я невольно остановилась.

Страж добавил:

— Адресовано госпоже Кервен.

Ортан посмотрел на меня.

— Вам.

Я протянула руку.

В этот момент из кабинета его позвала Харса:

— Ортан, если ты сейчас не подпишешь ответ западному дому, посыльный уедет без него!

— Иду.

Он всё ещё держал конверт.

— Отдать?

Я кивнула.

— Да.

Однако Харса снова позвала, на этот раз значительно менее терпеливо.

Ортан посмотрел на письмо, потом на меня.

— Оставить у вас в комнате?

— Можно.

— Хорошо.

Он забрал конверт с собой в кабинет, а я пошла в северное крыло.

Я вспомнила о нём только через два часа.

К тому времени на столе лежали три страницы перевода, голова была занята спорным выражением из договора, а за окном начинал собираться дождь. Я отложила перо и подумала, что Ортан, вероятно, ещё не успел передать письмо.

Спускаться не хотелось.

Леонард никуда не исчезнет.

К тому же после вчерашней коробки у меня оставалось столько его писем, что ещё одно не казалось срочным.

Я продолжила работать.

До вечера Ортан не появился.

Это тоже было нормально. У него были собственные дела, и наш брачный договор не означал, что глава дома должен каждый час проверять, чем занимается его жена.

Я даже поймала себя на том, что рада этому.

На следующий день пришёл посыльный Леонарда.

Я как раз находилась в малой рабочей комнате с Харсой и двумя орочьими писцами. Мы сверяли итоговую версию торгового соглашения, когда страж открыл дверь.

— Госпожа Кервен, человек Кросса просит передать вопрос.

Я подняла голову.

— Какой?

— Получили ли вы вчерашнее письмо.

Перо остановилось над строкой.

— Нет.

Страж нахмурился.

— Его передали Грейру около полудня.

Я вспомнила лестницу.

Конверт в руке Ортана.

Оставить у вас в комнате?

— Ортан взял его, — сказала я. — Должен был передать.

Харса оторвалась от бумаги.

— Какое письмо?

— От Леонарда.

Страж явно понял, что оказался в середине разговора, в котором не хотел участвовать.

— Я могу сказать посыльному, что ответа пока нет.

— Скажите.

Когда дверь закрылась, Харса посмотрела на меня.

— В комнате его точно нет?

— Я бы увидела.

— Может, Ортан забыл.

Вполне возможно.

Человек с десятком совещаний мог положить чужой конверт под свои документы и обнаружить его через неделю.

Только внутри уже появилось неприятное ощущение.

— Где он?

— В кабинете.

Я встала.

— Агния, — сказала Харса, — если это обычная забывчивость, ты сейчас войдёшь туда с выражением человека, который собирается начать войну.

— Значит, ему повезёт, если это обычная забывчивость.

Ортан сидел за столом.

Когда я вошла без стука, он поднял голову и сразу понял, почему пришла.

Это было видно.

Не по испугу. Ортан вообще редко выглядел испуганным. По тому, как его рука замерла над бумагой.

Мне больше не требовалось спрашивать, забыл ли он.

— Где письмо Леонарда?

Ортан отложил перо.

— У меня.

— Почему?

Он не ответил сразу.

Я закрыла дверь.

— Где оно?

Ортан открыл верхний ящик стола и достал конверт.

Печать была сломана.

Я смотрела на неё несколько секунд.

Гнев пришёл не вспышкой. Он поднимался постепенно, тяжело и уверенно, пока не вытеснил всё остальное.

— Вы его прочитали.

— Да.

Я подошла к столу.

— Письмо было адресовано мне.

— Да.

— Вы вчера спросили, передать ли его мне.

— Спросил.

— Я сказала «да».

— Сказали.

— И после этого вы открыли.

Ортан встал.

— Да.

Его спокойные ответы раздражали сильнее оправданий.

— Почему?

— Потому что это письмо Кросса.

— Я умею читать имена на конвертах.

— Агния...

— Не называйте меня сейчас так, словно собираетесь объяснить что-то очень разумное.

Он замолчал.

— Почему вы его открыли?

Ортан провёл ладонью по краю стола.

— После разговора с вами я собирался отнести письмо наверх. Потом посмотрел на печать и вспомнил зеркало, кольцо и то, как Кросс пытался заставить вас вернуться в дом. Я решил сначала убедиться, что внутри нет ничего, что может поставить вас под его влияние.

— Каким образом письмо должно было это сделать?

— Я не знал.

— Поэтому прочитали.

— Да.

— А потом?

Вот здесь пауза оказалась длиннее.

— Решил пока не отдавать.

Мне даже показалось, что ослышалась.

— Пока?

— Да.

— До какого момента?

— Пока вы сами не разберётесь хотя бы с тем, что уже знаете.

Я рассмеялась.

Не потому, что было смешно.

Ортан поморщился.

— Я понимаю, как это звучит.

— Нет. Если бы понимали, письмо вчера вечером лежало бы у меня на столе.

Я взяла конверт.

Внутри находился один лист.

Почерк Леонарда.

Я начала читать прямо перед Ортаном.

«Агния. Вчера я обещал не просить тебя вернуться, и обещание остаётся в силе. Но есть вещи, которые я не сказал при Грейре, потому что не хотел превращать нашу жизнь в спор двух мужчин».

Я подняла глаза.

Ортан стоял напротив, не отводя взгляда.

Я продолжила.

«Сегодня утром я вошёл в наш кабинет и увидел пустое место на полке, откуда Марта сняла твои словари. Только тогда понял, что впервые за семь лет не знаю, где ты проснёшься завтра. Я хотел написать, что дом без тебя стал чужим, но понимаю, насколько несправедливо было бы использовать это как просьбу вернуться».

Слова становились труднее.

«Поэтому скажу другое. Не позволяй никому, включая меня, рассказывать тебе, что ты должна чувствовать к прожитым с нами годам. Они были настоящими. Твой смех был настоящим, наши ссоры были настоящими, та зима в маленьком доме была настоящей. То, что я сделал позже, не превращает каждое хорошее воспоминание в ложь».

Я остановилась.

Вот почему Ортан не хотел отдавать письмо.

Леонард не угрожал.

Он сделал значительно более опасную вещь — напомнил мне о том, что я и без него знала.

Я дочитала последнюю часть.

«Ты имеешь право помнить и плохое, и хорошее, даже если однажды выберешь жизнь, в которой меня больше нет. Я слишком поздно это понял. Л.»

Письмо дрожало в моих пальцах.

Некоторое время я ничего не говорила.

Затем аккуратно сложила лист.

— Вот от чего вы меня спасали?

Ортан ответил не сразу.

— Да.

— От воспоминаний о собственном браке?

— От человека, который очень хорошо знает, на какие слова вы отреагируете.

— И вы решили, что я не должна их увидеть.

— Я решил, что он давит на то, в чём вы сейчас наиболее уязвимы.

— Возможно.

— Агния...

— Возможно, вы правы.

Он нахмурился, явно не ожидая такого ответа.

— Тогда...

— Но это совершенно ничего не меняет.

Я положила письмо на стол между нами.

— Вы можете считать Леонарда манипулятором. Можете считать каждое слово здесь ловушкой. Можете прийти ко мне и сказать: «Я думаю, он пытается на тебя повлиять. Ты уверена, что хочешь прочитать?» После этого решение всё равно должно быть моим.

Ортан молчал.

— Вы вчера сами объясняли мне, что плохой выбор тоже остаётся моим выбором. Помните?

— Помню.

— Оказывается, пока речь идёт о том, что удобно вам.

Он вздрогнул едва заметно.

— Это несправедливо.

— Правда?

— Да. Но не потому, что вы неправы в главном.

Я ждала.

Ортан обошёл стол и остановился на расстоянии, которое не заставляло меня отступать.

— Я не стану говорить, что сделал правильно. Я сделал то, чего сам обещал не делать.

— Вы решили за меня.

— Да.

— Потому что хотели защитить.

— Да.

Я посмотрела ему в глаза.

— Он тоже всегда говорил именно это.

Слова ударили сильнее, чем я предполагала.

Ортан не изменился в лице, но его плечи напряглись.

— Знаю.

— Нет, не знаете.

— Теперь знаю достаточно, чтобы понять, что вы имеете в виду.

— Тогда почему?

Впервые за всё время нашего знакомства он выглядел человеком, которому трудно подобрать ответ.

— Потому что вчера, когда Кросс стоял в моём кабинете, я видел, как вы смотрите на него. Потом видел вас после переговоров. Сегодня утром вы держались так, словно можете справиться со всем сразу, и я решил, что ещё один удар вам не нужен.

— Опять «я решил».

— Да.

Он произнёс это без попытки смягчить.

— И была ещё одна причина.

Я ждала.

Ортан отвёл взгляд к окну.

— Мне не понравилось это письмо ещё до того, как я прочитал его.

— Из-за Леонарда?

— Из-за того, что оно было от мужчины, которого вы всё ещё любите.

В комнате стало непривычно тесно.

— С чего вы взяли, что я его люблю?

— Я не знаю, любите ли сейчас. Но знаю, что семь лет не исчезают за два дня. И видел ваше лицо, когда он уходил.

Я не нашла ответа.

Ортан продолжил:

— Поэтому не буду делать вид, что моё решение было только заботой о вашей безопасности. Мне не понравилось, что Кросс может написать несколько строк и получить от вас то, чего я получить не могу.

— Что именно?

Он посмотрел прямо на меня.

— Семь лет памяти.

От этих слов по коже прошёл холодок, хотя в комнате было тепло.

— Вы ревновали?

Уголок его рта дёрнулся.

— Похоже на то.

— Мы женаты два дня.

— Я умею считать.

— И это кажется вам нормальным?

— Нет.

Ответ снова застал меня врасплох.

Ортан вздохнул.

— Агния, я могу придумать красивое объяснение. Сказать, что защищал дом, договор или женщину, за безопасность которой теперь отвечаю. Часть этого будет правдой. Но если убрать всё удобное, останется простая вещь: мне не понравилось, что Кросс продолжает занимать в вашей жизни место, которое я не могу контролировать. И вместо того чтобы признать это, я решил контролировать письмо.

Я смотрела на него, не зная, чего во мне больше — гнева или растерянности.

Леонард годами объяснял каждое своё решение заботой, пока граница между любовью и властью не исчезла.

Ортан за несколько минут сам назвал своё поведение тем, чем оно было.

Это не отменяло поступка.

Но не давало мне удобной возможности сделать из двух мужчин одинаковых людей.

— Вы знали, что в нашем договоре есть отдельная строка о моей свободе решений.

— Да.

— Сами её согласовали.

— Да.

— А потом в первый же день нарушили смысл договора.

— Получается, так.

— Вы хотя бы понимаете, насколько это плохо?

— Настолько, что если сейчас захотите расторгнуть договор, Харса оформит всё без спора.

Этого я не ожидала.

— Вы серьёзно?

— Да.

— И позволите мне уйти?

— В договоре написано, что вы можете уйти.

— Я спрашиваю не о бумаге.

Он некоторое время смотрел на меня.

— Я не имею права удерживать вас из-за собственной ошибки.

Гнев никуда не исчез.

Однако теперь под ним появилось что-то ещё, и мне это не нравилось. Было значительно проще злиться на человека, который защищается и доказывает свою правоту.

— Где остальные письма?

Ортан сразу понял вопрос.

— Какие?

— За последние два дня наверняка приходило не только это.

— Вам — ещё три.

Я почувствовала новый прилив ярости.

— Три?

— Два из канцелярии и одно от Эммы.

— И вы их тоже читали?

— Нет.

— Где они?

— Внизу. После письма Кросса я распорядился пока складывать всю корреспонденцию на ваше имя отдельно.

— Не передавая мне.

— Да.

Я закрыла глаза.

— Господи, Ортан.

— Знаю.

— Нет, вы совершенно не знаете, потому что иначе не произнесли бы это так спокойно.

— Я говорю спокойно, чтобы не начать оправдываться.

— А хочется?

— Очень.

Это почти выбило из меня следующую реплику.

Он повернулся к двери.

— Подождите здесь.

— Я никуда не собираюсь.

Ортан вышел.

Вернулся через несколько минут с тремя конвертами и тонкой папкой. Все печати были целы.

Он положил письма передо мной.

— От Эммы. Из королевской канцелярии. Из торгового совета.

Я проверила печати.

Ни одна не была вскрыта.

— А это?

Он положил рядом папку.

— Правило для ворот и внутренней канцелярии. Я только что написал.

— Какое правило?

— Всё, что приходит на имя Агнии Кервен, передаётся Агнии Кервен закрытым. Независимо от отправителя.

— Даже если письмо будет от Леонарда?

— Да.

— Даже если вы решите, что внутри опасность?

— Тогда я скажу вам, что думаю об опасности, и предложу проверить письмо способом, который не требует читать его без вашего согласия.

— А если я откажусь?

Ортан выдохнул.

— Тогда вы имеете право сделать плохой выбор.

Я посмотрела на него.

Он повторил собственную вчерашнюю фразу без улыбки.

— Вы быстро учитесь.

— Иногда приходится.

— И всё?

— Нет.

Он снял с пояса небольшую металлическую пластину с гербом Грейров и положил рядом с папкой.

— Это знак главы дома. Без него никто не может изменить правила внутренней почты. Пока вы живёте здесь, пластина будет у Харсы.

— Почему?

— Потому что сегодня я уже доказал, что мне нельзя давать возможность передумать за вас.

Я не смогла сразу ответить.

— Ортан...

— Не нужно сейчас меня прощать.

— Я и не собиралась.

— Хорошо.

В голосе появилось что-то похожее на привычную сухую насмешку, но она быстро исчезла.

— Я прочитал чужое письмо и скрыл его. Причина не имеет значения для самого поступка. Я больше этого не сделаю.

— Вы можете обещать что угодно.

— Могу.

— Леонард тоже обещал.

— Тогда не верьте обещанию.

Я нахмурилась.

— Что?

— Смотрите, выполню ли.

Эта фраза осталась между нами.

Мне захотелось возразить, но нечего было.

Я взяла письмо Эммы. Печать действительно оставалась целой.

— Я сейчас хочу побыть одна.

— Хорошо.

Ортан направился к двери.

— И Ортан.

Он остановился.

— Да?

— Если ещё раз откроете моё письмо, я не буду обсуждать причины.

— Справедливо.

— И что тогда?

— Скорее всего, Харса сама вынесет мои вещи из дома.

Я невольно усмехнулась.

— Ваши?

— Вы же сможете расторгнуть договор. Дом мой, но Харса в гневе забывает такие детали.

Он вышел прежде, чем я успела улыбнуться сильнее.

Я осталась одна с четырьмя письмами.

Первым открыла письмо Эммы.

Подруга писала, что получила моё сообщение, всё запомнила и в случае необходимости готова лично явиться в представительство, хотя орки у ворот ей не нравятся, потому что «смотрят так, словно заранее знают, сколько неприятностей я собираюсь устроить».

Я рассмеялась.

В конце она добавила:

«Если хочешь, приеду завтра. Если не хочешь — не приеду. Видишь, я тоже учусь спрашивать».

Я провела пальцем по строке.

Потом открыла письма из канцелярии. Оба оказались рабочими: подтверждение моего участия в восточных переговорах и уведомление, что корона принимает орочий брачный договор к рассмотрению, но человеческий статус прежнего брака будет обсуждаться отдельно.

Ничего страшного.

Ничего, от чего требовалось спасать меня.

Последним я снова развернула письмо Леонарда.

Слова о пустом месте на книжной полке задели сильнее при втором чтении. Я представляла наш кабинет, видела полки, стол, окно в сад. Знала точное место, где стояли словари, присланные вчера вместе с сундуками.

Леонард был прав в одном.

Хорошие годы существовали.

Если я превращу всё прошлое в ложь только для того, чтобы легче уйти, это будет ещё одной формой потери памяти — только на этот раз добровольной.

Я не хотела больше ничего терять.

Даже любовь, которая закончилась неправильно.

Ближе к вечеру я вышла из комнаты.

Ортан находился во дворе. Он разговаривал со старшим стражем возле ворот, и, увидев меня, не подошёл.

Только кивнул.

Я ответила тем же.

На этом всё могло закончиться.

Часть меня хотела именно этого: несколько дней холодной вежливости, исключительно рабочие разговоры, никаких попыток доверять человеку, который слишком быстро повторил самый болезненный поступок Леонарда.

Только наша следующая встреча произошла уже через час.

На совещании по восточному соглашению.

Я вошла и обнаружила, что моё место остаётся там же, где утром. На столе лежали бумаги, рядом — запечатанный конверт.

Ортан сидел напротив.

— Это пришло десять минут назад.

Я посмотрела на печать.

Леонард.

— Вы не открыли?

— Нет.

— Даже не посмотрели на свет?

— Нет.

— Не попросили орочьего писца прочитать через бумагу?

— У нас нет таких писцов.

— Жаль.

— Я тоже подумал, что было бы удобно.

В голосе не прозвучало раздражения на мою проверку.

Я взяла письмо и положила рядом со своими бумагами.

— Не будете читать?

— После совещания.

— Хорошо.

И больше он не посмотрел на конверт.

Переговоры продолжались два часа.

В середине встречи возник спор, и один из орочьих представителей произнёс фразу, которую можно было перевести двумя способами. Один звучал жёстко и мог сорвать договор, второй сглаживал смысл, но искажал намерение.

Я объяснила Ортану оба варианта.

— Какой выбрали бы вы? — спросил он.

— Если вам нужен красивый договор, второй. Если работающий — первый и затем десять минут объяснений.

— Тогда первый.

— Люди будут недовольны.

— Переживут.

Я перевела точно.

Люди действительно оказались недовольны.

Через десять минут мы всё ещё спорили, через двадцать нашли формулировку, устраивавшую обе стороны.

Когда встреча закончилась, Ортан первым собрал свои бумаги.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не сделали меня удобнее для второй стороны.

Фраза была случайной.

Мы оба это поняли.

Он посмотрел на меня.

— Плохой выбор слов.

— Очень.

— Простите.

Я убрала документы в папку.

— Зато смысл верный.

Мы вышли в коридор.

Несколько шагов прошли молча.

— Ортан.

— Да?

— Почему вам так важно было не отдавать мне письмо?

Он остановился.

— Я уже ответил.

— Частично.

— Что ещё хотите знать?

Я прислонилась плечом к стене.

— Вы сказали, что ревновали. Не уверена, что верю.

— Это оскорбительно.

— Мы знакомы слишком мало.

— Для хорошего решения — мало. Для плохой эмоции иногда достаточно.

— Значит, действительно ревновали.

— Да.

Ответ прозвучал без попытки превратить его в признание.

Мне стало неловко.

— К кому? К Леонарду?

— К человеку, который знает, какую чашку вы любите, какие книги положить в ваш сундук и какой момент семилетней давности вспомнить в письме, чтобы вы остановились на одной строчке.

Я смотрела на него.

— Вы многое заметили.

— Работа главы рода состоит в основном из того, чтобы замечать вещи, о которых другие предпочитают молчать.

— И после этого принимать решения за них?

— Иногда.

В его голосе появилась горечь.

Я вспомнила слова Харсы: Ортан научился.

— Поэтому она сказала, что вы не всегда были таким.

Он понял, о ком я говорю.

— Харса когда-нибудь научится не обсуждать меня?

— Вряд ли.

— Я тоже так думаю.

Мы снова пошли по коридору.

— Расскажете? — спросила я.

— Не сегодня.

На этот раз я не стала настаивать.

Возле лестницы Ортан остановился.

— Я ещё должен вам кое-что.

— Что?

— Извинение без объяснений.

Я подняла брови.

— Разве предыдущих было мало?

— Я много объяснял, почему сделал то, что сделал. Даже когда говорил, что не оправдываюсь.

Он повернулся ко мне.

— Агния, я прочитал ваше письмо без разрешения и потом скрыл его, хотя вы прямо сказали, что хотите получать письма Кросса. Я нарушил ваше доверие. Мне жаль. Больше этого не повторится.

Я почувствовала, что гнев, который держался во мне с утра, наконец перестал быть острым.

Не исчез.

Но изменился.

— Хорошо.

— Это значит, что вы меня простили?

— Это значит, что я услышала.

— Справедливо.

Я пошла вверх.

Ортан остался внизу.

В своей комнате я открыла второе письмо Леонарда.

Оно оказалось ещё короче первого.

«Агния, я получил подтверждение, что орочий договор зарегистрирован. Завтра человеческий совет потребует моего объяснения. Я не собираюсь оспаривать то, что ты подписала добровольно. Буду оспаривать только прекращение нашего брака без отдельного разбирательства, потому что закон этого требует от меня как от представителя рода. Если ты захочешь присутствовать, я не стану возражать. Если не захочешь — не приходи».

Ни воспоминаний.

Ни просьб.

Только в конце:

«Я не знаю, как правильно отпускать человека, которого шесть раз не сумел отпустить. Видимо, придётся учиться с первого раза».

Я закрыла глаза.

Ненавидеть его было невозможно.

Простить — тоже.

Наверное, самое тяжёлое находилось именно между этими двумя состояниями.

Я могла помнить человека, который смеялся со мной на кухне маленького дома, и одновременно человека, который шесть раз возвращал меня туда, откуда я хотела уйти.

Оба были Леонардом.

Обе женщины были мной.

Я сложила письмо и убрала его к остальным.

Стемнело.

Через некоторое время в дверь постучали.

— Кто?

— Ортан.

Я помедлила.

— Входите.

Он появился с небольшим деревянным ящиком.

— Это ещё письма?

— Нет. Если бы были, держал бы их на вытянутых руках и при двух свидетелях.

Я не удержалась от улыбки.

— Что тогда?

— Ваша рабочая печать.

Он поставил ящик на стол.

Внутри лежала новая металлическая печать переводчика с моим именем.

Агния Кервен.

— Зачем?

— С завтрашнего дня все переводы для переговоров должны подтверждаться вами лично. Канцелярия прислала старую форму с фамилией Кросс. Я заказал новую.

Я взяла печать.

— Вы решили за меня, какую фамилию использовать?

Его лицо изменилось.

Я выдержала несколько секунд и рассмеялась.

— Это была шутка.

— Очень плохая.

— Я учусь у вас.

— Тогда у меня серьёзные проблемы.

Я провела пальцем по буквам.

— Спасибо.

— Если хотите другую фамилию, переделаю.

— Эту хочу.

Ортан кивнул.

Он собирался уйти, но я остановила его:

— Подождите.

— Да?

Я указала на кресло.

— Сядьте.

Он сел.

Я осталась возле стола с новой печатью в руках.

— Вы сказали, что если я захочу расторгнуть договор из-за письма, не станете мешать.

— Да.

— И не боялись, что я действительно это сделаю?

Ортан усмехнулся.

— Боялся.

— Но всё равно сказали.

— Да.

— Почему?

— Потому что иначе извинение ничего не стоило бы.

Ответ был настолько простым, что я долго молчала.

— Я пока не хочу расторгать договор.

— Хорошо.

— И не хочу, чтобы вы снова начинали вести себя со мной осторожно только потому, что допустили ошибку.

— Что значит осторожно?

— Не спрашивать о работе, соглашаться со всем, избегать споров.

— Это было бы тяжело.

— Вот и не надо.

— Принято.

Молчание между нами впервые не казалось неловким.

Я посмотрела на Ортана внимательнее. На густые тёмные волосы, которые к вечеру начали выбиваться из ремешка, на маленький старый шрам возле подбородка, на один клык, чуть короче второго. Несколько дней назад всё это было набором деталей внешности человека, с которым мне приходилось работать.

Теперь я знала ещё кое-что.

Он способен ошибиться.

Способен перейти границу, если решит, что защищает.

И способен признать это прежде, чем вынудит меня доказывать, что граница вообще существовала.

Это не делало его безопасным навсегда.

Но позволяло попробовать довериться снова.

— Что? — спросил он.

Я поняла, что смотрю слишком долго.

— Думаю.

— Опасное занятие.

— Особенно рядом с вами.

— Уже убедился.

Я взяла письмо Леонарда со стола.

— Хотите знать, что он написал?

Ортан напрягся.

— Если вы хотите рассказать.

— Он написал, что не будет оспаривать добровольность моего договора. Только человеческое прекращение брака.

— Разумно.

— И что не знает, как правильно отпустить человека, которого шесть раз не сумел отпустить.

Ортан отвёл взгляд.

— Что?

— Ничего.

— Вы умеете произносить «ничего» так, что сразу понятно обратное.

— Профессиональная привычка главы рода.

— Говорите.

Он помолчал.

— Вам больно его читать.

Это был не вопрос.

— Да.

— И всё равно хотите получать письма.

— Да.

— Понимаю.

— Правда?

— Нет. Но принимаю.

Я усмехнулась.

— Так честнее.

— Стараюсь.

Он поднялся.

Я тоже встала.

Вопрос появился неожиданно, но после сегодняшнего разговора не отпускал.

— Ортан.

— Да?

— А если вы ошибаетесь во мне?

— В каком смысле?

— Вы заключили этот договор, дали защиту, теперь ещё и работу. Что, если через неделю я прочитаю очередное письмо Леонарда, вспомню то, что потеряла, и решу, что хочу обратно?

Лицо Ортана стало серьёзным.

Я продолжила:

— Что, если выяснится, что я всё ещё люблю его достаточно, чтобы простить? Что, если наши семь лет окажутся для меня важнее последних месяцев? Вы ведь понимаете, что такое возможно.

— Понимаю.

— И что тогда будет с вашим договором?

— Вы имеете право расторгнуть его.

— Я знаю, что написано в договоре. Я опять спрашиваю вас.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд.

— Вы хотите знать, стану ли я вас останавливать?

— Да.

— Нет.

— Даже после того, что произошло сегодня?

— Особенно после того, что произошло сегодня.

Я сжала письмо в руке.

— А если после этих писем я захочу вернуться к нему?

Ортан ответил без паузы:

— Тогда я сам открою тебе ворота.

Ортан произнёс это без вызова и без той показной великодушной интонации, которой мужчины иногда сопровождают решения, за которые заранее ждут благодарности. Он стоял напротив меня в нескольких шагах от двери, а я всё ещё сжимала письмо Леонарда и пыталась понять, почему одна простая фраза действует сильнее длинных обещаний. Несколько часов назад я едва не расторгла наш договор из-за того, что Ортан решил за меня, какое письмо мне следует прочитать. Теперь он сам называл предел, за который больше не собирался заходить.

— И не станете потом объяснять, что я ошиблась? — спросила я.

— Объяснять могу сколько угодно. Удерживать — нет.

— Даже если будете уверены, что Леонард снова мной манипулирует?

Ортан чуть нахмурился, обдумывая ответ, и это почему-то понравилось мне больше мгновенного согласия.

— Если буду уверен, скажу вам об этом. Один раз. Возможно, два, если вы будете особенно упрямой. Потом открою ворота.

— А если попрошу не вмешиваться вообще?

— Тогда ограничусь тем, что буду очень недоволен молча.

Я улыбнулась, хотя вопрос для меня был серьёзным.

— У вас получится?

— Нет. Но постараюсь.

Он не просил поверить ему. После истории с письмом это имело значение. Я уже слишком хорошо знала, как легко красивые намерения превращаются в разрешение переступить чужую границу, если человек заранее уверен в собственной правоте.

Ортан направился к двери, но у порога обернулся.

— И ещё одно, Агния. Если однажды действительно решите вернуться к Кроссу, не объясняйте это мне так, словно обязаны получить разрешение.

— А если мне захочется объяснить?

— Тогда вы будете объяснять потому, что хотите. Это другое.

Дверь закрылась за ним, оставив меня в комнате с письмом Леонарда, новой рабочей печатью и ощущением, которое я пока не хотела называть.

Я положила письмо на стол и долго смотрела на строчку с его подписью. За последние дни Леонард то превращался в человека, которого хотелось бояться, то снова становился мужчиной, с которым я прожила семь лет. Чем больше правды возвращалось, тем труднее было разделить его на удобные половины: любимый муж до зеркала и чужой человек после. Такой границы, похоже, не существовало.

Мне предстояло признать нечто гораздо хуже.

Леонард, которого я любила, и Леонард, который отнимал мои воспоминания, были одним человеком.

Я достала из коробки старые письма.

До этого выбирала их осторожно, читала по одному, останавливалась, если чувствовала, что прошлое начинает давить на настоящее. Сегодня осторожность казалась попыткой удержать дверь, которую я сама решила открыть.

Первый конверт относился к нашим первым месяцам после свадьбы.

На нём Леонард написал моё имя своим молодым, ещё угловатым почерком. Тогда он редко писал мне официальные письма, потому что мы жили под одной крышей, поэтому большинство записок состояло из нескольких строк: сообщить, что задержится, спросить, купить ли что-нибудь по дороге, напомнить о приглашении. Эту я не помнила.

Внутри лежал лист, сложенный пополам.

«Агния, я совершил преступление. Взял твой словарь без разрешения и, что ещё хуже, положил его не на то место. Осознаю тяжесть содеянного. К вечеру рассчитываю получить приговор. Если наказанием снова станет диван, прошу хотя бы оставить одеяло. Л.»

Я рассмеялась.

И одновременно вспомнила.

Наш первый дом был маленьким, старым и отчаянно холодным зимой. Рабочий стол едва помещался возле окна, книги стояли в два ряда, а Леонарду приходилось хранить свои документы в шкафу рядом с парадными рубашками. В тот вечер я действительно обнаружила исчезновение словаря, подняла шум на весь дом и нашла мужа на кухне, где он заранее приготовился к наказанию: сидел за столом с виноватым выражением лица и держал украденную книгу перед собой.

— Ты знаешь, сколько я её искала? — спросила я тогда.

— Если отвечу честно, наказание станет суровее?

— Леонард.

— Двадцать минут.

— Час.

— Я верю, что для тебя это ощущалось как час.

Я бросила в него полотенцем.

Он поймал, встал и, смеясь, подошёл ко мне. Тогда мне было двадцать четыре, ему тридцать один, у нас едва хватало денег до конца месяца, а единственной дорогой вещью в доме оставался мой орочий словарь. Леонард потратил половину жалованья на то, чтобы купить его мне перед свадьбой, и потом две недели изображал человека, который совершенно не переживает из-за пустого кошелька.

Я помнила продолжение вечера.

Мы поссорились ещё раз из-за его привычки брать мои записи без спроса, после чего Леонард торжественно написал на внутренней стороне дверцы шкафа: «Чужие словари не трогать». Ниже я добавила: «Чужие рубашки тоже», потому что однажды испортила ему воротник, пытаясь вывести чернильное пятно.

Надписи прожили там до нашего переезда.

Когда мы покидали дом, я предложила снять дверцу и забрать с собой.

Леонард ответил, что домовладелец вряд ли оценит нашу семейную историю настолько высоко.

Воспоминание пришло целиком, без боли и без магического удара. Оно раскрывалось постепенно, как давно не открываемая комната, где вещи всё ещё стоят на своих местах.

Я положила первое письмо рядом и достала следующее.

Через час на столе лежало девять листов, а вокруг меня существовало сразу два времени.

В одном я сидела в северной комнате орочьего представительства, ставшей моим временным домом. В другом Леонард возвращался после первого серьёзного повышения, подхватывал меня на руки прямо в прихожей и кружил, пока я не потребовала поставить меня на пол, потому что у него кружится голова значительно меньше, чем у меня.

Я вспомнила, как мы впервые смогли позволить себе дом с отдельным кабинетом.

Тогда он ещё был меньше нынешнего, зато у меня появилась настоящая рабочая комната. Леонард привёл меня туда с завязанными глазами, снял повязку и несколько секунд с гордостью наблюдал, как я смотрю на полки от пола до потолка.

— Они все мои? — спросила я.

— Полки — наши. Но я подозреваю, что через месяц мои книги будут выселены.

— Через неделю.

— Какая жестокая женщина.

— Ты знал, на ком женился.

— Поэтому и женился.

Он сам собирал книжный шкаф и потом три дня скрывал порез на ладони, чтобы я не узнала, насколько плохо он обращается с инструментами. Я всё равно заметила, потому что Леонард держал перо непривычно осторожно.

Я вспомнила первый большой перевод, который мне доверили после свадьбы. Тогда несколько придворных открыто намекали, что место мне досталось благодаря мужу. Я вернулась домой злая и униженная, бросила бумаги на стол и заявила, что откажусь.

Леонард прочитал первые две страницы.

— Перевод хороший.

— Я знаю.

— Тогда почему ты собираешься уходить?

— Потому что они уверены, что без тебя меня бы сюда не пустили.

Он положил лист.

— А без меня тебя бы пустили?

Я разозлилась ещё сильнее.

— Очень поддержал.

— Я серьёзно. Возможно, моё имя открыло одну дверь. И что? Внутри комнаты работу делаешь ты. Завтра они будут слушать твой перевод, а не мою фамилию.

— Тебе легко говорить.

— Тогда докажи им, что правы в одном: я действительно женился на женщине значительно умнее себя и бессовестно пользуюсь преимуществами.

На следующий день я пошла на переговоры.

Через месяц те же люди требовали, чтобы на следующую встречу назначили меня.

Леонард купил бутылку дорогого вина, которую мы не могли себе позволить, и спрятал её до вечера. Мы пили из двух разных бокалов, потому что третьего комплекта посуды в доме ещё не было.

Я помнила его гордость.

Она не была притворной.

Он никогда не требовал, чтобы я оставила работу ради его карьеры. Не просил стать удобной супругой дипломата, которая улыбается на приёмах и говорит только тогда, когда к ней обращаются. Если кто-нибудь пренебрежительно отзывался о моём занятии, Леонард мог терпеть до определённой границы, а потом становился таким ледяным, что собеседник обычно вспоминал о срочных делах.

Когда же всё изменилось?

Этот вопрос преследовал меня с первой найденной записки, но сейчас я впервые понимала, почему не могла ответить.

Изменение не произошло в один день.

Не было утра, когда Леонард проснулся другим человеком.

Я перелистнула следующее письмо и увидела дату, написанную через несколько месяцев после первого обряда с зеркалом.

Того самого, о котором попросила я.

Письмо было коротким.

«Сегодня ты впервые за четыре месяца заснула раньше меня. Я сидел рядом и боялся пошевелиться, потому что решил, что если потревожу тебя, всё вернётся. Наверное, когда-нибудь ты станешь смеяться над тем, каким трусом я был в эту ночь. Очень надеюсь, что станешь. Л.»

Я долго смотрела на слова.

Воспоминание пришло не сразу.

Сначала я увидела спальню нашего первого дома, свет от улицы на стене и Леонарда, сидящего на полу возле кровати. Потом вспомнила собственное состояние в те месяцы, хотя причина оставалась закрыта. После неизвестного несчастья я долго не могла переносить темноту и просыпалась, не понимая, где нахожусь. Леонард действительно сидел рядом часами. Иногда утром я обнаруживала его спящим в кресле, потому что он боялся разбудить меня, укладываясь рядом.

Именно тогда я попросила его рассказать о зеркале.

Именно тогда сама написала просьбу забрать одно воспоминание.

Я прикрыла глаза.

Если бы в тот момент Леонард отказался, я, вероятно, ненавидела бы его за отказ.

Если бы он согласился сразу, тоже могла потом обвинить в том, что воспользовался моим отчаянием.

Но старое письмо, которое Леонард уже показывал мне, подтверждало: сначала он был против. Он боялся, а я настояла.

В ту первую ночь после обряда Леонард не стал человеком, который украл часть моей жизни. Он стал мужем, исполнившим просьбу женщины, которую любил и которой не умел помочь иначе.

Проблема появилась позже.

Когда однажды полученное разрешение превратилось для него в право.

Я сидела за столом, окружённая свидетельствами нашей счастливой жизни, и ненавидеть Леонарда становилось всё труднее.

Это не значило, что я хотела вернуться.

И всё же теперь любое простое слово — «предательство», «обман», «насилие над памятью» — объясняло только часть произошедшего. Леонард не начал с желания подчинить меня. Он начал со страха потерять.

Возможно, именно поэтому не заметил, когда забота превратилась в власть.

Я открыла ещё один конверт.

На этот раз воспоминание накрыло меня раньше, чем я успела прочитать первую строку.

Лето.

Мы были женаты третий год и впервые поехали вдвоём к морю после долгих переговоров в южном городе. Леонард терпеть не мог жару, а я смеялась над его попытками сохранить достоинство в рубашке, прилипшей к спине. В первый же день он заявил, что никогда больше не поедет туда, где солнце относится к людям с такой личной неприязнью.

Через неделю не хотел уезжать.

Мы жили в маленьком доме возле воды, далеко от придворных и канцелярии. По утрам я работала всего несколько часов, потом мы уходили к берегу. Леонард не умел плавать и до последнего скрывал это, пока я не заманила его достаточно далеко.

— Ты стоишь? — спросила я.

— Конечно.

— Леонард, здесь глубоко.

— Я высокий.

— Не настолько.

Он посмотрел на меня с достоинством человека, который собирается утонуть, но не признается в недостатке образования.

Я учила его плавать три дня.

На четвёртый он решил, что уже освоил всё необходимое, отплыл далеко и потом обвинял море в том, что оно неожиданно стало глубже.

Я смеялась до слёз.

В тот вечер мы сидели на веранде, завернувшись в одно покрывало. Леонард держал мою руку и рассматривал серебряное кольцо, которое тогда не вызывало у меня ни страха, ни подозрений.

— Через сорок лет ты всё ещё будешь носить эту дешёвую вещь? — спросил он.

— Через сорок лет она станет старинной семейной реликвией.

— Которую мои наследники продадут за две монеты.

— Наши наследники.

Он замолчал.

Тогда мы ещё говорили о детях как о чём-то далёком, почти абстрактном. Ни один из нас не торопился, потому что оба работали и считали, что времени впереди бесконечно много.

Леонард поцеловал мои пальцы.

— Наши.

Потом посмотрел на меня и сказал:

— Я хочу состариться рядом с тобой.

Я ответила:

— Придётся. Я уже потратила три года на твой ужасный характер.

Он притянул меня ближе.

— Тогда у тебя нет выбора.

Фраза когда-то была шуткой.

В воспоминании мы оба смеялись.

Сегодня я открыла глаза и почувствовала, как боль поднимается к горлу.

Я действительно хотела состариться с ним.

Не женщина, которую он сделал удобной.

Я.

Молодая Агния, ещё не знавшая о том, во что превратится семейная магия Кроссов. Я выбрала Леонарда до всех провалов, до страха, до шести побегов. Любила его настолько, что мысль прожить вместе сорок лет казалась не обещанием, а естественным продолжением жизни.

Как после этого ненавидеть человека целиком?

Я встала из-за стола и открыла окно. Ночной воздух был прохладным, внизу давно стихли голоса, а на стене возле ворот горело всего два фонаря. Мне требовалось время, чтобы отделить возвращённое счастье от желания отменить настоящее.

Леонард написал: хорошие годы были настоящими.

Теперь я знала, насколько.

И одновременно помнила собственный голос возле двери:

«Завтра я хочу помнить, что сделала это сама».

Вот эту Агнию тоже нельзя было предать.

Ни ради той, которая хотела состариться с мужем, ни ради его нынешнего раскаяния.

За дверью послышались шаги, затем кто-то остановился.

Стук прозвучал через несколько секунд.

— Агния?

Я узнала Ортана.

Посмотрела на письма, разложенные по столу.

— Войдите.

Он открыл дверь, но остался на пороге.

— Свет горит третий час. Я хотел узнать, всё ли в порядке.

— Вы следите за моими окнами?

— Из кабинета видно северное крыло. Если хотите, завтра переставлю кабинет.

— Не надо.

Ортан посмотрел на стол.

— Письма?

— Старые.

Он не спросил, какие.

После вчерашнего мне особенно ясно было видно усилие, с которым он удерживал вопросы при себе.

— Не спится? — спросила я.

— Работаю.

— Третий час?

— У меня плохой характер.

— Это я уже заметила.

Он усмехнулся.

Я собиралась сказать, что всё в порядке и он может идти, однако мысль остаться одной среди этих писем неожиданно стала невыносимой.

— Ортан.

— Да?

— У вас есть ещё час работы?

— Теперь звучит как угроза.

— Я хочу пройтись.

Он бросил взгляд на тёмный коридор.

— Сейчас?

— Да.

— Тогда пойду с вами.

— Я не просила сопровождение.

— Вы сказали, что хотите пройтись, после того как три часа читали письма Кросса. Я предлагаю составить компанию. Можете отказаться.

Я взяла плащ со спинки кресла.

— Составляйте.

Мы вышли во внутренний двор.

Ночью крепость выглядела совсем иначе. Каменные стены скрывали городские огни, над башнями лежало чистое небо, а воздух пах влажной землёй после недавнего дождя. Страж у ворот поприветствовал Ортана и с любопытством посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Мы прошли вдоль стены.

Ортан не спрашивал, что я прочла.

Я выдержала два круга по двору.

На третьем сама заговорила.

— Я вспомнила, как учила Леонарда плавать.

Ортан повернул голову.

— Кросс не умеет плавать?

— Теперь умеет.

— Жаль.

Я посмотрела на него.

— Это была шутка?

— Конечно. Я же обещал открыть ворота, если решите к нему вернуться. Было бы странно одновременно желать ему утонуть.

— Очень последовательная мораль.

— Стараюсь.

Я улыбнулась и рассказала про море.

Не всё.

Только про Леонарда, который до последнего делал вид, что стоит на дне, и про его возмущение глубиной воды. Ортан слушал, иногда задавал вопросы, а когда я закончила, сказал:

— Вы очень его любили.

Я ожидала, что внутри поднимется сопротивление.

Его не было.

— Да.

— Это хорошо.

Я остановилась.

— Хорошо?

— Вы хотели бы узнать, что семь лет прожили с человеком, которого никогда не любили?

— Нет.

— Тогда хорошо, что хотя бы это у вас не украли.

Фраза была простой, однако в ней не было ревности, которую Ортан честно признал вчера. Возможно, она никуда не исчезла, но сейчас он не делал её моей обязанностью.

Мы продолжили идти.

— Сегодня вы ревнуете меньше? — спросила я.

— Нет.

— Честно.

— Вы сами потребовали.

— И всё же говорите, что хорошо, что я любила его.

— Одно другому не мешает.

— Мне мешает.

Ортан остановился возле стены.

— Что именно?

Я долго подбирала слова.

— Мне было легче, когда я думала, что всё хорошее могло быть частью обмана. Тогда можно было уйти и считать, что я наконец увидела правду. А сейчас я вспоминаю человека, который действительно любил меня. Он не всегда был таким.

— Каким?

— Уверенным, что имеет право решать.

Ортан посмотрел на землю под ногами.

— Люди редко становятся худшей версией себя за один день.

— Орки тоже?

— Особенно орки. Мы упрямее.

— Очень скромно.

— Объективно.

Я прислонилась к холодному камню.

— Иногда мне кажется, что я должна выбрать одно. Или признать, что Леонард любил меня, или признать, что сделал со мной то, что сделал.

— Почему?

— Потому что эти вещи не помещаются рядом.

— Помещаются.

Я посмотрела на него.

— Вы уверены?

— К сожалению.

Что-то в его лице изменилось.

Я вспомнила Харсу и её слова о том, что Ортан научился уважать чужие решения, а потом его собственный отказ рассказывать, почему пришлось учиться.

— Это связано с тем, о чём вы не хотели говорить?

Ортан несколько секунд молчал.

— Частично.

— Я не буду спрашивать.

— Знаю.

Он сказал это спокойно, и я неожиданно почувствовала удовлетворение от того, что он заметил.

Мы сделали ещё один круг по двору. Возле северной галереи Ортан остановился.

— Вам нужно спать.

— Теперь распоряжаетесь?

— Советую.

— Гораздо лучше.

— Я быстро обучаюсь.

Мы поднялись по лестнице. У двери моей комнаты он пожелал доброй ночи и ушёл, не задержавшись.

Я легла только под утро.

На следующий день человеческий совет собирался рассматривать правовой статус моего первого брака.

Я решила присутствовать.

Не ради Леонарда и не ради Ортана. Вопрос касался меня, а значит, слушать, как другие обсуждают мою жизнь без меня, я больше не собиралась.

Ортан узнал о моём решении за завтраком.

— Хорошо, — сказал он.

— Вы не спросите, уверена ли я?

— Вчера вы потребовали не вести себя с вами осторожно.

— Я начинаю жалеть.

— Поздно.

Харса, сидевшая напротив с пачкой документов, подняла глаза.

— Я предупреждала, что это пройдёт.

— Что именно? — спросила я.

— Ваше мнение, что я вам нравлюсь.

— Пока держится.

— Тогда у вас крепкие нервы.

Ортан отодвинул бумаги.

— Совет начнётся в полдень. Поедем вместе или отдельно?

Я задумалась.

Раньше Леонард всегда сопровождал меня на подобные заседания, даже если присутствовал только как дипломат. Поехать с Ортаном означало появиться перед двором как его жена. Поехать отдельно — превратить расстояние между нами в демонстрацию, которой я тоже не хотела.

— Вместе.

— Хорошо.

Никакого удовлетворения на его лице.

Только согласие.

Дворец встретил нас знакомым шумом коридоров, запахом воска и десятками взглядов, которые старались казаться незаметными. Новость о моём браке с орком уже успела стать столичной историей. Женщины, с которыми я годами здоровалась на приёмах, теперь разглядывали нас с интересом, а двое молодых чиновников замолчали посреди разговора, когда мы прошли мимо.

— Нас обсуждают, — сказала я.

— Меня обсуждали и без вас.

— Теперь у них появился новый материал.

— Значит, вы приносите пользу дому не только переводами.

Я покосилась на него.

— Если ещё раз скажете что-нибудь подобное, потребую доплату.

— Это уже становится угрозой моему бюджету.

Возле дверей совета нас остановил распорядитель.

— Господин Грейр, госпожа...

Он запнулся.

— Кервен, — подсказала я.

— Госпожа Кервен. Совет ожидает вас.

Леонард уже был внутри.

Он сидел по левую сторону длинного стола среди представителей человеческих родов. Когда мы вошли, его взгляд сначала остановился на мне, затем на Ортане, и только после этого вернулся к документам.

Он не выглядел ни разгневанным, ни сломленным.

Обычный Леонард Кросс на официальном заседании.

И это тоже больно напомнило мне прошлое.

Я заняла место, предназначенное мне как стороне разбирательства. Ортан сел отдельно, рядом с орочьим представителем. Он не пытался оказаться возле меня.

Совет длился больше двух часов.

Юристы спорили о том, может ли орочий родовой договор прекращать человеческий брак без отдельного решения, если первая сторона не дала формального согласия. Ортан говорил только тогда, когда вопрос касался признания его дома. Леонард несколько раз отвечал на вопросы о браке, и каждый раз подчёркивал одно: мой договор с Грейрами заключён добровольно, он не оспаривает моей способности принимать решение и не требует моего немедленного возвращения.

Наконец старший советник спросил:

— Господин Кросс, правильно ли мы понимаем, что вы отказываетесь заявлять о неспособности супруги принимать самостоятельные решения?

В комнате стало тише.

У Леонарда был выход.

Достаточно было сказать, что мои провалы памяти делают меня ненадёжным свидетелем собственной воли. Он мог рассказать о старом несчастье, о первом добровольном стирании, о моих прежних просьбах и добиться хотя бы временного приостановления орочьего договора.

Я это понимала.

Он тоже.

Леонард посмотрел на меня.

— Отказываюсь.

Советник удивился.

— Вы уверены?

— Агния Кервен прекрасно понимает содержание договора, который подписала. Я могу не соглашаться с её решением, но оснований объявлять его недействительным не вижу.

Я едва удержала лицо спокойным.

Ортан не повернулся ко мне.

И за это была благодарна.

Совет отложил окончательное решение о прекращении человеческого брака до проверки обоих правовых кодексов, однако подтвердил действие защиты Грейров. Для настоящего мне хватало и этого.

Когда заседание закончилось, люди начали расходиться.

Я собирала бумаги, когда рядом остановился Леонард.

— Можно минуту?

Я посмотрела на Ортана.

Он разговаривал с орочьим представителем в другом конце зала.

— Здесь.

Леонард кивнул.

— Я не собирался просить выйти.

— Что хотел?

Он протянул мне небольшой конверт.

Печать была цела.

— Ещё одно письмо?

— Старое. Нашёл вчера.

Я взяла.

— О чём?

— О море.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Я сегодня ночью вспомнила море.

Леонард замер.

— Всё?

— Достаточно.

— Как я чуть не утонул?

Несмотря ни на что, я рассмеялась.

— Ты не тонул.

— Я был близок.

— Ты стоял по грудь в воде.

— Для человека, не умеющего плавать, это уже опасная глубина.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

И вот он снова был здесь — мой Леонард из тех лет.

Не мужчина у зеркала.

Тот, который обвинял море в личной неприязни.

На его лице появилась знакомая улыбка, и мне пришлось опустить глаза.

— Я помню, как ты сказал, что хочешь состариться со мной.

Улыбка исчезла.

— Я действительно хотел.

— А я хотела с тобой.

Леонард закрыл глаза на короткое мгновение.

— Знаю.

— Теперь это больнее, чем если бы всё оказалось ложью.

— Прости.

— Я не говорю, чтобы ты извинялся.

— Тогда зачем?

Я посмотрела на него.

— Потому что больше не хочу отказываться от хороших воспоминаний только для того, чтобы сделать тебя удобнее для ненависти.

Его лицо дрогнуло.

— Агния...

— И это не означает, что я возвращаюсь.

— Я понимаю.

На этот раз поверила.

Он отступил, собираясь уйти.

— Леонард.

— Да?

— Спасибо за то, что сказал совету правду.

— Это низкая планка для благодарности.

— Для нас сейчас — нет.

Он кивнул и ушёл.

Я смотрела ему вслед, пока не поняла, что Ортан стоит возле двери и ждёт меня.

Не подошёл во время разговора.

Не спросил, что было в конверте.

Только, когда я приблизилась, произнёс:

— Готовы?

— Да.

Мы вышли из зала.

По дороге обратно я почти не говорила. Ортан не пытался заполнить молчание. В карете он читал документы, а я смотрела на город и думала о том, что несколько минут рядом с Леонардом не заставили меня хотеть домой.

Мне было больно.

Я любила того человека, которым он был.

Возможно, какая-то часть меня продолжала любить и того, кем он стал.

И всё же возвращаться не хотела.

Это открытие оказалось важнее решения совета.

После обеда мы снова работали.

Восточные переговоры приближались к главной части, и спорных формулировок становилось больше. Ортан собрал у себя четырёх представителей рода, а мне пришлось объяснять разницу между тремя человеческими словами, которые орки упорно считали одним.

— Вы придумали слишком много слов, — заявил один из старейшин.

— Вы используете одно слово для четырёх видов обязательств и потом удивляетесь, что люди неправильно понимают.

— Мы понимаем.

— Потому что вы орки.

— Это преимущество.

— На переговорах с людьми — спорное.

Ортан сидел во главе стола и наблюдал за нашим спором с явным удовольствием.

— Не помогайте ему, — сказала я.

— Я молчу.

— Вы молчите очень выразительно.

— Это врождённый талант.

После заседания все разошлись, а мы остались вдвоём разбирать итоговые листы.

В какой-то момент я поймала себя на том, что мне хорошо.

Не счастливо — это слово казалось сейчас большим и опасным. Но спокойно. Ортан сидел напротив, спорил со мной из-за одной формулировки, иногда раздражался, иногда смеялся, и мне не приходилось угадывать, какую цену позже придётся заплатить за этот вечер.

Именно тогда я испугалась.

Страх пришёл не от его поведения.

От моего собственного.

Я уже ждала его голоса в коридоре. Замечала, когда он входил в комнату. Знала, какой складкой между бровями заканчивается плохое совещание и как один короткий клык появляется сильнее, когда он действительно улыбается.

Так начинаются привычки.

Потом привычка становится близостью.

А близость однажды может дать человеку ощущение, что он имеет на тебя право.

Ортан поднял голову.

— Вы уже минуту смотрите на одну строку.

— Она сложная.

Он перевернул документ к себе.

— Здесь три слова.

— Тем более.

Он посмотрел внимательнее.

— Что случилось?

— Ничего.

— Плохой ответ.

Я отложила перо.

— Почему?

— Потому что у вас лицо человека, который сейчас либо уйдёт, либо начнёт спорить.

— Может, оба варианта.

— Сначала спор. Потом уходите.

Я усмехнулась, но от ответа не ушла.

— Я думаю о том, что между нами происходит.

Ортан перестал улыбаться.

— Это звучит опаснее переговоров.

— Для меня — да.

Он отодвинул бумаги.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Говорите.

Я поднялась и подошла к окну, потому что сидеть напротив оказалось неудобно.

— Я привыкла к вам.

— Ужасная новость.

— Не перебивайте.

— Молчу.

— И мне это не нравится.

— Уже лучше.

Я повернулась.

— Ортан.

— Простите.

В его голосе не было веселья, хотя уголок рта ещё дрогнул.

— Я серьёзно. С Леонардом всё тоже началось с того, что рядом с ним было легко. Он поддерживал мою работу, спорил, заставлял смеяться, умел признавать, когда неправ. Я знала его много лет и была уверена, что рядом со мной человек, которому можно доверить всё.

Ортан слушал.

— А потом однажды он решил за меня. Потом ещё раз. Возможно, каждый следующий шаг казался ему небольшим. Возможно, он всё ещё считал себя тем мужчиной, который когда-то сидел возле моей кровати и боялся потревожить сон. Я не знаю. Но теперь, когда мне хорошо рядом с вами, часть меня думает только о том, в какой момент это снова изменится.

Ортан долго молчал.

— Вы боитесь меня?

Я подумала.

— Сейчас нет.

— Тогда чего?

Ответ сформировался раньше, чем я успела остановить его.

— Что однажды вы меня полюбите и решите, что это даёт вам больше прав.

Ортан не отвёл взгляда.

Никакого шутливого замечания.

— Понимаю.

— Правда?

— Боюсь, лучше, чем хотелось бы.

— Из-за вашей истории, которую не рассказываете?

— Да.

Я подошла ближе к столу.

— Тогда почему не рассказываете?

Он провёл пальцем по краю бумаги.

— Потому что если расскажу сейчас, это будет похоже на попытку доказать, что я не Кросс.

— А вы не хотите доказывать?

— Очень хочу.

Честность заставила меня улыбнуться.

Ортан продолжил:

— Но доказательство должно быть в том, что я делаю дальше. Не в правильной истории из прошлого.

— Ненавижу, когда вы говорите разумные вещи.

— Могу исправиться.

— Не надо.

Мы снова вернулись к работе, однако разговор остался между нами и изменил воздух в комнате. Я острее ощущала расстояние до него, его руки на документах, низкий голос, когда он читал орочью формулировку, и собственное желание иногда смотреть дольше, чем требовал разговор.

Через час Ортан поднялся.

— На сегодня хватит.

— Мы не закончили.

— Завтра продолжим.

— Распоряжаетесь?

— Да. Работой. Здесь это пока входит в мои полномочия.

— Спорно.

— Можете подать жалобу Харсе.

— Она встанет на мою сторону.

— Поэтому я и предлагаю.

Я сложила бумаги.

У двери он неожиданно сказал:

— Завтра вечером приедет делегация из моего рода. Придётся устроить официальный ужин.

— Мне нужно присутствовать?

— Как переводчику — нет. Как жене главы дома от вас ожидают появления, но договор не обязывает.

— А вы хотите?

Он задумался.

— Хочу.

Ответ оказался приятнее, чем следовало.

— Тогда приду.

Следующий вечер стал первым случаем, когда я сознательно надела платье не ради работы.

Осознание пришло уже у зеркала.

Я выбрала тёмно-синее, одно из тех, что Леонард прислал в сундуке. Оно сидело идеально и напоминало о прежнем доме. Раньше я носила его на дипломатические ужины, а Леонард говорил, что в этом цвете мои глаза становятся светлее.

Я чуть не сняла.

Потом посмотрела на себя.

Платье принадлежало мне.

То, что Леонарду оно нравилось, не превращало ткань в часть брака.

Я оставила его.

Харса встретила меня в коридоре и остановилась.

— Что?

— Ничего.

— У вас лицо человека, который хочет сказать что-то неприятное.

— Я хотела сказать, что Грейр забудет половину приветственной речи.

— Почему?

— Увидит вас.

Я закатила глаза.

— Мы с ним состоим в договорном браке.

— Я умею читать документы.

— Тогда ведите себя соответственно.

— А как должна вести себя женщина, которая двадцать лет наблюдает за Ортаном и впервые видит, чтобы он дважды за день спрашивал, придёт ли его жена на ужин?

Я остановилась.

— Дважды?

Харса усмехнулась.

— Идите. Гости уже собрались.

Ортан действительно забыл часть приветственной речи.

Я поняла это по паузе, возникшей, когда вошла в зал.

Он стоял возле длинного стола в разговоре с пожилым орком, повернул голову на звук двери и на пару секунд потерял нить разговора. Потом продолжил, однако Харса, проходя мимо меня, многозначительно подняла бровь.

Мне пришлось сосредоточиться на гостях.

Ужин оказался не таким официальным, как человеческие приёмы. Орки говорили громче, спорили открыто, несколько раз перебивали Ортана, а один старейшина через полчаса вообще пересел на другое место, потому что не соглашался с соседом.

Я неожиданно получила удовольствие.

Никто не требовал от меня изображать супругу главы рода. Когда разговор заходил о переводах, спрашивали мнение. Когда нет — оставляли в покое.

Ортан сидел через два места.

Иногда наши взгляды встречались.

Ничего особенного в этом не было.

И именно поэтому я замечала каждый раз.

После ужина часть гостей ушла во двор, часть осталась спорить о торговом пути. Я вышла на открытую галерею, чтобы немного отдохнуть от голосов.

Ортан нашёл меня через несколько минут.

— Сбежали?

— Временно.

— Я тоже.

— Вы глава рода. Вам нельзя.

— Это одно из преимуществ должности. Можно делать то, за что остальных отругаешь.

Я посмотрела на него.

— Пугающая философия после нашей истории.

Он поморщился.

— Согласен. Забираю обратно.

Я рассмеялась.

Мы стояли у каменного ограждения. Внизу горели фонари, за стенами крепости шумел вечерний город.

— Вам идёт это платье, — сказал Ортан.

Я повернула голову.

Он выглядел так, словно сам удивился собственным словам.

— Это комплимент?

— Я умею иногда.

— Леонард тоже любил это платье.

Я сказала это нарочно.

Хотела понять, что произойдёт.

Ортан выдержал короткую паузу.

— У него хороший вкус.

— И всё?

— А что должно быть?

— Не знаю.

Он посмотрел на меня.

— Хотели проверить, начну ли я соревноваться с ним?

Стало неловко.

— Возможно.

— Не сегодня.

— А в другой день?

— Я обещал только открывать ворота, а не получать удовольствие от процесса.

Я улыбнулась.

— Честно.

— Вы же требуете.

В дальнем конце галереи открылась дверь, и несколько гостей вышли наружу. Ортан отступил, освобождая им проход, а когда один из них окликнул его, вернулся в зал.

Я осталась одна и неожиданно поняла, что разочарована.

Мне хотелось, чтобы он задержался.

Эта мысль преследовала меня до ночи.

Следующие два дня прошли в работе.

Человеческий совет не вынес окончательного решения, Леонард больше не появлялся лично, но писал один раз — коротко, о документах. Ортан каждое письмо отдавал мне запечатанным. После первого случая он больше ни разу не спросил, что было внутри.

Доверие возвращалось именно так.

Не большой сценой.

Повторением правильного поступка, когда никто не смотрит и не благодарит.

Я начала замечать, что Ортан стучит перед входом даже в рабочую комнату, если знает, что я там одна. Что никогда не встаёт за моей спиной, когда я читаю личные бумаги. Что после одной моей просьбы перестал ставить стража возле северной галереи, хотя считал это неразумным.

При этом он оставался далеко не удобным.

Спорил со мной из-за переводов, однажды отменил согласованную встречу, не предупредив, за что мы поругались на пятнадцать минут, и категорически отказался перенести заседание, когда я заявила, что человеческий совет выбрал неудобное время.

— Вы можете не присутствовать, — сказал он.

— Я переводчик.

— Именно поэтому я предлагаю вам не присутствовать там, где меня будут два часа убеждать отдать дорогу бесплатно.

— И кто будет следить, чтобы вы не оскорбили половину совета?

— Харса.

— Она сама поможет.

— Хорошее замечание.

Мы поругались ещё пять минут и поехали вместе.

Так было проще.

И опаснее.

Потому что постепенно мне переставало требоваться сравнивать его с Леонардом. Ортан становился отдельным человеком со своим голосом, привычками, раздражающими чертами и тем редким выражением лица, которое появлялось, когда он не хотел показывать, что смеётся.

Я знала, что он пьёт утром очень крепкий чай и забывает о нём, если начинает читать бумаги. Что терпеть не может, когда люди опаздывают, но сам способен задержать совещание на полчаса, если считает спор важным. Что с Харсой он разговаривает грубее, чем со всеми остальными, потому что доверяет ей достаточно, чтобы не соблюдать формальности.

Я знала уже слишком много мелочей.

Однажды вечером поймала себя на том, что, услышав шаги в коридоре, подумала: Ортан.

Не ошиблась.

Он принёс новую карту.

И это испугало сильнее любого письма Леонарда.

Я действительно начинала ждать его.

В тот же вечер мы работали допоздна. За окнами начался дождь, и галерея быстро опустела. В кабинете Ортана горели две лампы, стол был завален листами, а я уже в третий раз переписывала один абзац.

— Хватит, — сказал он.

— Ещё пять минут.

— Вы говорили то же самое двадцать минут назад.

— Следите за временем?

— Кто-то должен.

— Очень по-кроссовски.

Слово вырвалось случайно.

Мы оба замолчали.

Я первой отвела взгляд.

— Простите.

Ортан медленно отложил перо.

— Не надо извиняться за ассоциацию.

— Она несправедливая.

— Может быть.

— Вы просто сказали, что поздно.

— И вы решили, что я распоряжаюсь.

— На секунду.

Он встал.

— Тогда решайте сами. Продолжаете?

Я посмотрела на страницу.

Буквы уже расплывались от усталости.

— Нет.

— Хорошо.

Мы собрали бумаги. Дождь за окном усилился, по каменным карнизам стекала вода. До северного крыла можно было пройти внутренним коридором, но короткий путь вёл через открытую галерею.

— Пойдём внутри, — сказал Ортан.

— Из-за дождя?

— Да.

— Боитесь воды после моей истории о Леонарде?

— Я умею плавать.

— Все так говорят, пока не оказываются на глубине.

Он посмотрел с оскорблённым достоинством.

— Я вырос возле реки.

— Леонард тоже уверял, что высокий.

Ортан рассмеялся.

Этот звук мне нравился.

Я осознала это именно в ту секунду и разозлилась на себя.

— Пойдём через галерею, — сказала я.

— Зачем?

— Хочу воздуха.

Он пожал плечами.

— Тогда промокнете.

— Переживу.

Мы вышли под дождь.

Крыша закрывала большую часть галереи, но ветер всё равно заносил воду внутрь. Камень под ногами блестел, воздух стал холоднее, и впервые за весь день я почувствовала, что могу дышать свободно.

Ортан шёл рядом.

— Вы специально выбираете неудобные дороги? — спросил он.

— Иногда.

— Чтобы доказать, что можете?

Я посмотрела на него.

— Возможно.

— Тогда сегодня доказали.

— И всё?

— Хотите, чтобы я запретил?

— Нет.

— Значит, всё.

Мы дошли до поворота. Здесь крыша заканчивалась, и несколько шагов нужно было пройти совсем под открытым небом.

Я ускорилась.

— Агния.

— Что?

— Камень скользкий.

— Вижу.

Слово ещё не успело закончиться, когда нога поехала по мокрой плите.

Ортан оказался рядом мгновенно.

Одна рука легла мне на талию, вторая перехватила предплечье, удерживая от падения. Я вцепилась пальцами в его плечо и на секунду прижалась ближе, чем когда-либо прежде.

— Целы? — спросил он.

— Да.

Он не отпустил сразу.

Потому что я всё ещё стояла неустойчиво.

Наверное.

Дождь шумел так сильно, что голоса из дальнего зала исчезли. Ортан находился совсем близко, его ладонь оставалась на моей талии, а моя рука — у него на плече. Я чувствовала тепло его тела даже через мокрую ткань рубашки.

Он посмотрел на меня.

— Могу отпустить.

Я должна была сказать «да».

Вместо этого спросила:

— А если я упаду?

— Поймаю снова.

— Самоуверенно.

— Вы лёгкая.

— Это не комплимент.

— Тогда я снова испортил момент.

Слово «момент» сделало то, что не смогли сделать близость и дождь.

Я поняла, что происходит.

Ортан тоже.

Его взгляд опустился к моим губам и сразу вернулся к глазам.

Он не приблизился.

Ждал.

И от этого ожидания у меня перехватило дыхание.

Я могла сделать один маленький шаг.

Всего один.

Он не собирался решать за меня.

Я знала.

И всё же внутри поднялся страх.

Сначала слабый, затем сильнее.

С Леонардом когда-то тоже было легко. Я тоже сама приблизилась первой. Сама выбрала его. Сама вложила руку в его ладонь перед свадьбой. Любовь не защитила меня от того, во что он превратил своё право заботиться.

Что, если я снова ошибаюсь?

Что, если сейчас выбираю человека, который однажды тоже решит, что знает меня лучше меня самой?

Ортан увидел перемену в моём лице.

Его рука начала уходить с моей талии.

— Всё хорошо.

— Подождите.

Он остановился.

Я сама не знала, зачем сказала.

Наши лица разделяло совсем небольшое расстояние. Дождь отбивал дробь по крыше, по виску Ортана стекала капля, волосы намокли и выбились из ремешка. Он выглядел совсем не так, как Леонард, и всё же в этот миг память неожиданно связала настоящее с чем-то далёким.

Не с мужем.

С Ортаном.

Сначала я увидела только его руку.

Эта же большая ладонь на моей талии.

Те же пальцы, удерживающие меня за предплечье.

Но вокруг была другая галерея.

Не крепость у восточных ворот.

Высокие окна, белые стены, зимний свет.

Я была в другом платье. На моей груди висел знак королевского переводчика. За дверями спорили люди, и где-то далеко звучал знакомый голос Леонарда.

Я пошатнулась.

Ортан поймал меня.

Точно так же.

Его лицо оказалось близко, только волосы тогда были короче, а на щеке темнела свежая царапина.

— Агния, — сказал он в том воспоминании. — Посмотрите на меня.

Я смотрела.

И знала его.

Не как переговорщика, которого встречала несколько раз.

Гораздо лучше.

В памяти я держалась за его плечо и шептала:

— Только не зовите Леонарда.

Настоящее вернулось вместе с холодным дождём.

Я отшатнулась настолько сильно, что Ортан сразу убрал руки.

— Агния?

Я смотрела на него и не могла ответить.

Потому что теперь знала.

Ортан уже однажды держал меня точно так же.

Два года назад.

А я этого не помнила.

Дождь продолжал стучать по крыше галереи, вода стекала с каменного края широкими струями, а я смотрела на Ортана и пыталась совместить мужчину передо мной с тем, которого только что увидела в возвращённом воспоминании. Два года назад он уже держал меня за талию, уже ловил, когда я теряла равновесие, и слышал мою просьбу не звать Леонарда. Значит, всё это время только один из нас считал, что мы знакомы по нескольким официальным переговорам.

Ортан не приблизился после того, как я отшатнулась. Он убрал руки и остался на месте, хотя дождь задувал под крышу и рубашка на его плечах уже потемнела от воды.

— Ты меня помнил, — сказала я.

Вопросительная интонация не получилась.

Ортан провёл ладонью по мокрым волосам и ответил без попытки выиграть время:

— Да.

Одно короткое слово оказалось способно вернуть весь гнев, который ещё минуту назад уступал место совсем другому чувству.

— С самого начала?

— С того момента, когда ты вошла в представительство и назвала своё имя.

— И когда я предложила тебе брачный договор?

— Да.

— Когда рассказывала о провалах в памяти, зеркале и шести попытках уйти, ты уже знал, что со мной такое происходило раньше?

— Знал, что два года назад ты боялась именно этого. О последних событиях я ничего не знал.

Я несколько секунд смотрела на него, ожидая, что он добавит объяснение. Ортан молчал.

— И ты позволил мне сидеть напротив тебя и говорить, что мы встречались несколько раз на переговорах.

— Ты именно это помнила.

— А ты помнил больше.

— Да.

— Когда я показала кольцо и спросила, где ты видел знак Кроссов, ты сказал про старое соглашение.

— Это правда.

— Не вся.

Он кивнул.

— Не вся.

Мне хотелось ударить его. Впрочем, ещё сильнее хотелось заставить рассказать всё немедленно, а эти два желания плохо сочетались.

— В кабинет, — сказала я. — Сейчас.

Ортан посмотрел на открытую галерею, потом на меня.

— Хорошо.

Мы вернулись тем же путём, по которому шли несколько минут назад, только теперь между нами оставалось такое расстояние, что на мокрой ступени он даже не предложил руку. Я понимала почему и всё равно злилась. На него, на Леонарда, на женщину двухлетней давности, которая оставляла мне тайны вместо памяти, и больше всего на себя, потому что несколько минут назад собиралась поцеловать человека, скрывавшего от меня целую встречу.

В кабинете Ортан зажёг ещё одну лампу. Я остановилась у стола, не снимая мокрого плаща.

— Начинай.

Он снял свой, положил на кресло и посмотрел на меня.

— С чего?

— С первого раза, когда мы встретились так, что я этого теперь не помню.

— Тогда это было не первой нашей встречей. До неё мы уже работали вместе на двух официальных переговорах.

— Это я помню.

— Хорошо. Два года назад зимой во дворце проходили переговоры о западных караванных путях. Ты переводила третий день подряд. Кросс входил в человеческую делегацию, я представлял приграничные дома.

Обрывок вернувшейся памяти подходил: белые стены, высокие окна, знак переводчика на моей груди.

— Продолжай.

— В последний день основная встреча закончилась раньше. Люди ушли в соседний зал, мои тоже разошлись. Ты подошла ко мне и попросила задержаться.

Я нахмурилась.

— Почему к тебе?

— Тогда ты сказала, что потому, что я единственный человек в той комнате, которому Кросс не может приказать молчать.

Фраза отозвалась неприятным узнаваемым эхом. Почти то же самое я сказала Эмме несколько дней назад, объясняя, почему в случае моего исчезновения нужно искать Ортана.

— Что ещё?

— Ты спросила, знаю ли я старые родовые знаки человеческих домов. Потом нарисовала вот этот.

Ортан взял чистый лист и несколькими движениями повторил символ, который я видела внутри кольца Кроссов.

— Я действительно узнал его. За несколько лет до этого мне попадалось старое соглашение о свидетелях на пограничных переговорах. Там был тот же знак и несколько строк о памяти. Поэтому, когда ты спросила меня несколько дней назад, я ответил, что видел символ в старом соглашении.

— И ни словом не обмолвился, что уже отвечал мне на этот вопрос.

— Да.

— Великолепно.

Ортан принял сарказм без возражений.

— Что я сказала два года назад, когда ты узнал знак?

— Сначала ничего. Потом спросила, можно ли доверять человеку, если он помнит разговор, а ты нет.

У меня похолодели пальцы.

— Какой разговор?

— Ты не уточнила.

— Ортан.

— Я не знаю, Агния. Тогда ты тоже не рассказала всего.

— Но рассказала достаточно, чтобы спустя два года ты сразу понял, о чём речь, когда я заговорила о памяти.

— Да.

Я стянула мокрый плащ и бросила на кресло. В комнате было тепло, но меня знобило от возвращающегося ощущения, что вокруг опять существует история моей жизни, известная другим людям лучше, чем мне.

— Что именно я тебе рассказала?

Ортан не отвёл глаз.

— Что у тебя пропадают часы. Иногда разговоры. Что однажды ты проснулась утром и обнаружила приготовленные для поездки вещи, хотя не помнила, зачем собирала их. Ты сказала, что несколько месяцев пыталась убедить себя в собственной рассеянности, а потом начала записывать события.

— Это было за год до нынешних шести попыток.

— Судя по времени — да.

— Я уже тогда подозревала Леонарда?

Ортан помолчал.

— Ты подозревала, что он знает больше, чем говорит.

— Это не одно и то же.

— Именно так ты сказала и тогда.

От совпадения мне стало не по себе.

— Что ещё?

— Ты не хотела обвинять его без доказательств. Несколько раз повторила, что любишь мужа и боишься разрушить брак из-за собственной ошибки.

Я закрыла глаза.

Конечно.

Даже два года назад я была той же женщиной, которая совсем недавно сидела над собственной запиской и искала любое объяснение, кроме очевидного.

— А потом?

— Ты показала мне копию страницы из семейного каталога Кроссов. На ней был знак. Я рассказал про старое соглашение и сказал, что в орочьем архиве, возможно, сохранилось больше. Через два дня нашёл запись.

— О зеркале?

— Нет. О самой магии почти ничего. Только старое предупреждение: вещи с этим знаком могли связывать память одного человека с волей другого, если между ними уже существовал родовой союз. Там не было описания способа, и я не знал, насколько запись вообще достоверна.

Он говорил точно так же, как в день заключения нашего договора: не пытался придать знанию больший вес, чем оно имело.

Я это заметила и разозлилась ещё сильнее за то, что замечаю.

— Ты рассказал мне?

— Да.

— Где?

— В той самой галерее, которую ты сейчас вспомнила.

Теперь картинка стала яснее. Белые стены. Зимний свет. Далёкие голоса. Я, цепляющаяся за плечо Ортана.

— Почему я пошатнулась?

— До моего ответа ты сказала, что предыдущего вечера почти не помнишь. Потом услышала из соседнего зала голос Кросса и побледнела. Я решил, что ты падаешь, и поймал.

— А я попросила не звать Леонарда.

— Да.

Я подошла к окну. Дождь превратил стекло в тёмную блестящую поверхность, в которой отражались лампы и моя фигура.

— Что было потом?

— Я хотел позвать кого-нибудь, кому ты доверяешь. Ты отказалась. Сказала, что справишься сама.

— Очень похоже на меня.

— Я тогда сказал то же самое.

Я повернулась.

— Мы шутили?

— Иногда.

В его лице появилось выражение, которого я раньше не видела. Не улыбка, скорее память о ней.

И меня это задело сильнее всего.

Он обладал воспоминаниями обо мне, которых не было у меня.

В них я разговаривала, принимала решения, возможно, смеялась. А нынешней мне оставалось смотреть на его лицо и догадываться, какой была рядом с ним.

— Долго мы общались?

— В тот день около часа.

— Только в тот день?

Пауза ответила раньше него.

— Нет.

Я резко развернулась к нему.

— Сколько ещё?

— Мы встретились дважды.

— Где?

— Второй раз в архивной комнате западного крыла. Третий — через четыре дня возле конюшен.

— И всё это я забыла?

— Похоже.

— Не «похоже». Ты знаешь.

— Я знаю только, что на следующих официальных переговорах ты вела себя так, как человек, который не помнит наших частных разговоров.

Гнев сменился дурным холодом.

— Что произошло между третьей встречей и следующими переговорами?

— Я не видел тебя.

— Леонард?

— Был рядом с тобой на следующей встрече.

Я упёрлась ладонями в край стола.

— Ты понял.

— Да.

— И ничего не сказал.

— Нет.

— Почему?

Ортан подошёл к противоположному краю стола, однако между нами оставалась широкая столешница.

— Потому что ты запретила.

Я подняла голову.

— Что?

— На третьей встрече ты заставила меня дать слово.

— Какое именно?

Ортан несколько секунд смотрел на меня, словно проверяя формулировку в памяти.

— Ты сказала: «Если однажды я снова приду к вам и не вспомню этих разговоров, не пытайтесь возвращать их мне силой. Не рассказывайте, что со мной происходило, только потому, что решите, что мне полезно знать. Если я сама вспомню хотя бы часть и спрошу вас прямо — тогда расскажите всё, что знаете».

Я не сразу нашла голос.

— Я сказала именно так?

— Почти дословно. Ты заставила меня повторить.

— Зачем?

— Потому что уже тогда боялась, что люди вокруг начнут принимать решения за тебя. Включая тех, кто захочет помочь.

Я отвернулась.

Это было невыносимо разумно.

И отвратительно.

— Значит, всё это время ты исполнял приказ женщины, которой больше нет.

— Она есть.

Я повернулась так быстро, что стул рядом задел моё бедро.

— Не говори мне так.

— Почему?

— Потому что я её не помню.

— Это не делает её другим человеком.

— Для тебя легко говорить. Ты разговаривал с ней.

— А ты прожила её жизнь.

— И кто из нас сейчас знает её лучше?

Ортан замолчал.

Я сразу пожалела о вопросе, потому что ответ был очевиден и ужасен.

Он подошёл бы слишком близко к тому, что делал Леонард: один мужчина решал, какая версия меня настоящая, второй хранил воспоминания о той, которой я сама не могла добраться.

Ортан первым отвёл взгляд.

— Ты права. Я знаю три разговора. Ты знаешь всё остальное, даже если часть закрыта от тебя.

— Не всё.

— Больше меня.

Несколько минут я ходила по кабинету, пытаясь уложить в голове новую правду. Два года назад я уже замечала провалы в памяти, искала защиту в орочьем законе и обращалась к Ортану. Леонард рассказывал, что тогда я собиралась встретиться с представителем западного дома, но до этой встречи так и не дошла. Теперь становилось понятно, откуда вообще появилась такая мысль: старые правила я обсуждала с человеком, который сейчас сидел напротив меня.

— Ты знал о западном доме?

— Да.

— Я рассказала?

— Спросила, какой род способен дать человеческой женщине защиту, не превращая её в имущество мужа. Я назвал три дома. Грейров среди них не было.

Это задело неожиданно.

— Почему?

— Тогда я ещё не был готов подписывать подобные договоры.

— А сейчас готов?

— Сейчас ты пришла не как женщина из чужой истории. Ты предложила мне конкретную сделку.

— Очень романтично.

— Мы уже выяснили, что с романтикой у меня плохо.

Я едва не улыбнулась и рассердилась на себя.

— Не уходи от темы.

— Не ухожу.

— Леонард сказал, что узнал о моей попытке встретиться с представителем западного дома раньше самой встречи. Ты знал, что я собиралась туда?

— Знал.

— Ты предупредил его?

Лицо Ортана стало жёстким.

— Нет.

— Кого-нибудь?

— Тоже нет.

— Тогда откуда он узнал?

— Не знаю. Я думал об этом два года.

— И не нашёл ответа?

— Нет.

Я изучала его лицо, пытаясь понять, верю ли.

Хотелось верить. Именно поэтому я заставила себя спросить:

— Докажешь?

Ортан кивнул в сторону шкафа.

— В архиве осталась запись о твоём визите?

— Нет. Ты попросила не регистрировать его.

— Очень удобно.

— Да.

— Значит, доказательства опять только в твоих словах.

— Есть ещё одна вещь.

Я застыла.

— Какая?

Он не сразу ответил.

— Ты оставила мне пакет.

Сердце ударило сильнее.

— Какой пакет?

— Запечатанный. Небольшой. Ты принесла его на третью встречу и попросила хранить в родовом архиве Грейров.

— Что внутри?

— Не знаю.

— Ты не открывал?

— Нет.

Я почти рассмеялась от абсурдности.

— Ты открыл письмо Леонарда через два дня после нашей свадьбы, но два года держишь мой пакет закрытым?

— После истории с письмом я сам оценил иронию.

— Где он?

— В архиве.

— Принеси.

Ортан не шевельнулся.

Это было очень плохим знаком.

— Ортан.

— Ты оставила отдельное условие.

— Какое ещё условие?

— Не отдавать его тебе только потому, что ты потребуешь в состоянии страха или растерянности. На внешней стороне написана фраза, которую ты должна произнести сама, если захочешь получить содержимое.

— Какая фраза?

— Если скажу, условие потеряет смысл.

Я смотрела на него несколько секунд, а потом мне стало смешно. Смех вышел злым.

— Великолепно. Я опять оставила себе загадку, а ты опять назначен сторожем.

— Примерно так я и выразился два года назад.

— И что я ответила?

— Что мне никто больше не подходит, потому что я тебе не нравлюсь.

Я перестала смеяться.

— Я так сказала?

— Да.

— А ты?

— Сказал, что это слабое основание для доверия.

— Правильно.

— Ты ответила, что человек, которому ты нравишься, может решить, что имеет право спасать тебя против твоей воли.

Слова ударили почти физически.

Два года назад я уже понимала то, чего нынешняя я начала бояться рядом с Ортаном только несколько дней назад.

Что однажды вы меня полюбите и решите, что это даёт вам больше прав.

Я опустилась в кресло.

Ортан остался стоять.

— Значит, я выбрала тебя именно потому, что считала безразличным.

— Похоже.

— Как унизительно.

— Для кого?

— Для тебя.

— Я пережил.

— Ты даже сейчас шутишь?

— Иногда это лучше, чем смотреть, как ты пытаешься одновременно обвинить себя двухлетней давности и себя нынешнюю.

Я подняла глаза.

— Не анализируй меня.

— Хорошо.

Он сразу замолчал.

И в этот момент я впервые полностью поняла разницу, которой до сих пор сопротивлялась.

Леонард тоже мог сказать, что исполнял мою просьбу. В первый раз так и было. Но потом наступил день, когда я изменила решение, потребовала вернуть себе право знать, а он предпочёл прежнюю Агнию нынешней. Выбрал ту версию жены, которая просила забыть, потому что её просьба совпадала с его желанием удержать меня.

Ортан два года держал мою тайну, хотя нынешняя я могла ненавидеть его за молчание. Он не выбрал удобную версию меня.

Он подчинился условию, которое оставила я сама.

Это не делало молчание приятным.

Но делало его другим.

— Почему ты сейчас рассказываешь? — спросила я.

— Потому что ты вспомнила часть встречи и потребовала объяснений.

— То есть условие выполнено.

— Да.

— Если бы я не вспомнила на галерее?

— Я бы молчал.

Ответ обжёг.

— Даже после года брака?

— Если бы ты ни разу не спросила — да.

— Даже если бы мы...

Я остановилась.

Ортан понял недосказанное, и его взгляд стал внимательнее.

— Даже если бы что?

— Ничего.

— Агния.

— Я передумала задавать вопрос.

— Имеешь право.

От его ответа стало ещё хуже.

— Ты невыносим.

— Сегодня слышу это не впервые.

— И даже не спросишь, что я хотела сказать?

— Хочу. Но ты сказала, что передумала.

Я поднялась.

— А если бы мы стали близки?

Ортан очень медленно выдохнул.

— Я всё равно должен был бы выполнить обещание.

— Получается, ты мог год смотреть на меня, жить со мной в одном доме, знать, что я потеряла целые разговоры между нами, и никогда не сказать.

— Да.

— Как ты мог?

На этот раз в его лице появилась злость.

Не на меня.

— Плохо.

Я замолчала.

Он отошёл к окну и упёрся рукой в раму.

— На следующий день после той нашей последней встречи ты пришла на официальные переговоры, — сказал он. — Я посмотрел на тебя, а ты поздоровалась так, как здоровалась со мной месяц назад. Вежливо. Спокойно. Потом спросила, нашли ли мы решение по караванной пошлине. Я понял, что ты не помнишь.

— И?

— Хотел нарушить обещание через пять минут.

Теперь его голос звучал иначе, без привычной ровности.

— Почему не нарушил?

— Потому что за день до этого ты спросила меня: «Если я сама не смогу защитить своё решение от человека, которого люблю, вы сможете хотя бы не отнять у меня право оставить инструкцию самой себе?» Я дал слово.

Я смотрела на его спину.

— Ты всё равно мог решить, что ситуация изменилась.

— Мог. Именно это меня и остановило.

Он повернулся.

— Я уже тогда понимал, насколько легко сказать себе, что обстоятельства изменились и поэтому чужое «нет» больше не считается. Мне очень хотелось решить за тебя. Поэтому я этого не сделал.

Внутри что-то болезненно сжалось.

Ортан умел говорить вещи, которые не позволяли поставить его рядом с Леонардом, как бы удобно это ни было моему гневу.

— А когда я пришла к тебе сейчас? — спросила я. — Сама. С предложением брака. Ты опять не захотел нарушить слово?

— Я чуть не нарушил.

— Когда?

— Когда ты сказала, что боишься собственной памяти.

Я вспомнила нашу первую встречу в его кабинете: карты на столе, моё кольцо на ладони, янтарные глаза, внимательно рассматривающие знак.

— Почему промолчал?

— Потому что ты уже принесла новые доказательства, сама пришла к тому же закону и сама выбрала способ защититься. Я решил, что рассказ о прошлом в тот момент может повлиять на твой выбор сильнее, чем должен.

— И опять решил.

— Да.

Он не стал прятаться от слова.

— Здесь я могу ошибаться. Я спрашивал себя об этом после истории с письмом.

— И к чему пришёл?

— Что письмо Леонарда я открыл, нарушив твоё прямое нынешнее желание. Двухлетний разговор скрыл, исполняя твоё прямое прежнее желание. Эти поступки похожи только снаружи.

Я усмехнулась без веселья.

— Удобная формулировка.

— Очень. Поэтому я не прошу тебя с ней соглашаться.

— А если я скажу, что должен был рассказать сразу?

— Тогда буду жить с тем, что женщина двухлетней давности просила об одном, нынешняя считает правильным другое, а я выбрал первое.

— И не станешь убеждать меня, что поступил правильно?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не знаю.

Это простое признание погасило остаток подготовленной ярости лучше любого оправдания.

Я устала.

Не физически. За последние дни каждое новое знание заставляло заново перестраивать отношение к собственной жизни. Сначала Леонард был любимым мужем. Потом человеком, которого я боялась. Потом выяснилось, что первый раз я сама попросила его о забытье. Потом вернулись счастливые годы. Теперь Ортан, которого я считала новым человеком в своей жизни, оказался частью утраченного прошлого.

— Я хочу побыть одна, — сказала я.

— Хорошо.

Он направился к двери.

— И Ортан.

— Да?

— Пакет пока оставь в архиве.

Он остановился.

— Уверена?

Вопрос вызвал горькую улыбку.

— Нет. Но это решение я хочу принять не из злости на тебя.

Ортан кивнул.

— Тогда он останется там.

У самой двери я всё-таки спросила:

— Два года назад мы были... близки?

Он повернулся.

— Насколько?

Я почувствовала, что краснею, и возненавидела его за необходимость уточнения.

— Ты прекрасно понял.

— Понял. Хочу, чтобы ты сама назвала вопрос.

Я выдохнула.

— Между нами что-нибудь было?

— Нет.

Ответ пришёл без паузы.

Облегчение оказалось настолько сильным, что стало неловко.

Ортан заметил.

Разумеется, заметил.

— Мы трижды разговаривали наедине, — добавил он. — Один раз я поймал тебя на галерее. Ещё один раз ты ругалась на меня десять минут за то, что я назвал твой план безрассудным.

— Только десять?

— Я был молод и неопытен.

— Два года назад тебе было тридцать четыре.

— Как я и сказал.

Улыбка появилась прежде, чем я успела её остановить.

Ортан посмотрел на меня несколько секунд, а затем вышел.

Ночь я провела хуже, чем предыдущую.

Воспоминание о белой галерее возвращалось каждый раз, когда закрывала глаза. Я пыталась вытянуть из него дополнительные детали, но память упрямо давала только отдельные куски: зимний свет, ладонь Ортана на талии, его более короткие волосы, свежую царапину на щеке и собственный шёпот — только не зовите Леонарда.

При этом я знала теперь, что за пределами этого обрывка существовали ещё два разговора.

И пакет.

Особенно пакет.

Несколько раз хотелось встать, дойти до комнаты Ортана и потребовать его немедленно. Каждый раз останавливало воспоминание о собственном условии. Двухлетняя Агния явно не хотела, чтобы страх управлял моментом, когда содержимое попадёт мне в руки.

Я могла считать её излишне осторожной.

Но после шести забытых попыток уйти не имела права называть осторожность глупостью.

Утром Харса обнаружила меня за рабочим столом значительно раньше обычного.

Она вошла с пачкой бумаг и сразу остановилась.

— Вы спали?

— Это допрос?

— Наблюдение.

— Тогда наблюдайте молча.

— Плохо дело.

Я отложила перо.

— Где Ортан?

— Во дворе. Уже час пытается убедить двух старейшин, что на сегодняшних переговорах им запрещено перебивать переводчика.

— Почему?

— Потому что вчера они перебивали вас семь раз.

Я моргнула.

— Он считал?

— Я считала. Он ругался.

— Очень разумное распределение обязанностей.

Харса положила документы на стол, но не ушла.

— Вы поссорились?

— Почему сразу мы?

— Потому что Грейр с утра выглядит как человек, который всю ночь спорил сам с собой и проиграл.

Я вспомнила разговор.

— Я узнала, что два года назад уже встречалась с ним наедине.

Харса не удивилась.

Это было хуже любого ответа.

— Ты знала.

Она поморщилась.

— Ортан сказал мне только то, что одна человеческая переводчица оставила запечатанный пакет в родовом архиве и что никому нельзя его трогать.

— Имя сказал?

— Нет.

— Но догадалась?

— Когда вы появились здесь и он впервые за много лет лично спустился проверить архивную опись.

Я уставилась на неё.

— Когда?

— В день вашего договора.

— Он ходил к пакету?

— Проверил, что печать цела. Не открывал.

Новая деталь неприятно кольнула, но уже не так, как вчера.

— Почему ты ничего не сказала?

Харса приподняла бровь.

— Потому что это не моя тайна.

— В этом доме все помешаны на чужих обещаниях?

— Обычно это считается хорошим качеством.

Я устало потерла лоб.

— Начинаю сомневаться.

— Тогда вам сюда действительно надо было попасть. Ортан тоже научился сомневаться.

Я посмотрела на неё.

— Ты опять про ту историю, которую он не рассказывает?

— Я ничего не сказала.

— Ты постоянно говоришь именно это после того, как сказала достаточно.

Харса усмехнулась.

— Значит, мы понимаем друг друга.

Она направилась к двери.

— Харса.

— Да?

— Он когда-нибудь нарушал слово, данное человеку, которого хотел защитить?

Веселье исчезло с её лица.

— Да.

Ответ был неожиданным.

— И?

— Пожалел.

— Что произошло?

— Спросите его.

— Он не рассказывает.

— Значит, пока не время.

— Вы оба невыносимы.

— Именно поэтому двадцать лет ещё не убили друг друга.

Когда Харса ушла, я долго смотрела на документы, не читая.

Теперь меня занимал уже не только пакет.

Ортан научился уважать чужой выбор, потому что однажды поступил иначе. Недавно он сам переступил эту границу: прочитал письмо Леонарда, а потом признал, что снова попытался защитить меня ценой моего решения. Значит, его страх повторить прежнюю ошибку был не красивым принципом, а чем-то глубоко личным.

Хотелось знать.

Но я сама вчера сказала, что не хочу, чтобы близость превращалась в право требовать все секреты.

Пришлось жить по собственным правилам.

На утреннем совещании Ортан действительно запретил перебивать перевод. Сделал это в своей обычной манере: объявил, что первый человек, который заговорит поверх меня, будет сам переводить остаток встречи на человеческий.

После этого в зале стало удивительно дисциплинированно.

Мы работали почти два часа.

Я ожидала неловкости после вчерашнего разговора, однако Ортан не пытался ни избегать меня, ни искать возможности поговорить наедине. Спрашивал мнение по документам, спорил о формулировках, дважды не согласился с моим переводом и один раз оказался прав, чем был совершенно неприлично доволен.

— Можете перестать улыбаться, — сказала я после совещания.

— Не могу. Такое происходит редко.

— Я ошибаюсь регулярно.

— Вы регулярно признаёте это только в особенно торжественные дни.

— Отменяю признание.

— Уже записано.

Он показал на лист.

Я увидела внизу его приписку: «Переводчик согласилась, что глава дома прав. Свидетели: трое».

Я рассмеялась.

— Вы ребёнок.

— Глава рода.

— Одно другому явно не мешает.

Впервые с ночного разговора напряжение немного отпустило.

Ортан убрал бумаги в папку.

— Как вы себя чувствуете?

— Вот теперь началось.

— Что?

— Осторожность.

— Я спросил один раз.

— И я заметила.

— Тогда отменяю вопрос.

— Поздно.

Он посмотрел на меня и, видимо, решил рискнуть.

— Хорошо. Как ты себя чувствуешь?

Я замерла.

До этого «ты» впервые прозвучало между нами в тот вечер, когда он обещал открыть ворота. Потом в разговоре под дождём мы незаметно продолжили говорить так же, потому что формальности уже казались нелепыми.

Сейчас я услышала это иначе.

— Не знаю, — ответила честно. — Злюсь.

— На меня?

— В том числе.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Было бы хуже, если бы ты решила, что не имеешь права злиться только потому, что я выполнял твою просьбу.

Я изучала его лицо.

— Ты заранее репетируешь правильные ответы?

— Всю ночь.

— Харса сказала, что ты спорил сам с собой.

— Харса однажды умрёт от моего раздражения.

— Судя по ней, переживёт тебя.

— Это и пугает.

Мы вышли в коридор вместе.

У лестницы я остановилась.

— Я всё ещё не понимаю одной вещи.

— Какой?

— Почему два года назад я выбрала именно тебя для этого пакета, кроме того, что считала безразличным.

Ортан опёрся плечом о каменную стену.

— Хочешь мой ответ или тот, который дала ты?

— Оба.

— Мой: потому что ты знала, что мой род не зависит от Кросса и королевской канцелярии. Твой был короче.

— Какой?

— «Вы неприятный человек, но держите слово».

Я рассмеялась.

— Теперь верю окончательно. Это точно похоже на меня.

— Именно тогда я решил, что однажды мы сможем быть друзьями.

— Очень высокая честь.

— Не успели.

Улыбка исчезла сама.

— Потому что я забыла.

— Да.

— А ты на следующей встрече сделал вид, что ничего не произошло.

— Да.

— Это было трудно?

Ортан посмотрел куда-то поверх моего плеча.

— Очень.

Ответ заставил меня замолчать.

В нём не было романтики. Два года назад между нами ничего не случилось, он сам сказал это. И всё же осознание, что моя потеря памяти задела его, оказалось неожиданно важным.

— Почему?

— Потому что за несколько дней я успел узнать женщину, которая сильно боялась и всё равно спорила со мной по каждому второму предложению. Потом она вошла в зал и снова стала вежливой переводчицей, которая считала меня раздражающим орком с плохими манерами.

— А ты?

— Я снова стал раздражающим орком с плохими манерами.

— У тебя хорошо получилось.

— Спасибо.

Я улыбнулась.

И только потом поняла, насколько близко мы стоим.

Не так, как вчера под дождём. Между нами оставался шаг, может быть, чуть больше. Но после почти случившегося поцелуя моё тело теперь замечало расстояние иначе.

Я отступила первой.

Ортан не двинулся.

— Мне нужно работать.

— Мне тоже.

Мы разошлись в разные стороны.

К вечеру я уже знала, что проблема никуда не исчезла.

Наоборот.

Теперь к влечению добавилось утраченное прошлое, которое почему-то делало Ортана одновременно ближе и опаснее. Я могла смотреть на него и помнить нынешние дни, а где-то за закрытой дверью сознания существовали ещё три встречи, на которых я сама выбрала его хранителем своей тайны.

Я не знала, что это значило для нынешней меня.

И не хотела, чтобы прошлое решало за меня так же, как не хотела позволить это Леонарду.

Поэтому вечером, когда Ортан постучал в рабочую комнату и спросил, закончен ли перевод, я решила проверить одну вещь.

— Закончен.

— Тогда я заберу бумаги.

Он подошёл к столу, взял папку и остановился.

— Что?

— Ничего.

— Ты смотришь.

— У меня есть глаза.

— Я заметил их ещё на первой встрече.

Реплика прозвучала легко, но воздух изменился.

— На какой первой? — спросила я.

Ортан понял.

— На той, которую ты помнишь.

— Хороший ответ.

— Я теперь очень внимательно формулирую.

— Боишься?

— Тебя? Иногда.

— Не похоже.

Он положил папку обратно на стол, хотя собирался уходить.

— Агния, если ты хочешь спросить о тех встречах, спрашивай.

— Я хочу спросить о сегодняшнем дне.

— Это звучит сложнее.

— Почему вчера ты меня не поцеловал?

Ортан замер.

Вопрос был настолько прямым, что теперь уже мне захотелось забрать его обратно. Но именно этого я и не собиралась делать.

— Ты вспомнила прошлое раньше, — ответил он.

— До этого.

— Ты испугалась.

— Я сказала «подожди».

— Да.

— Ты мог остаться.

— Мог.

— Почему начал отстраняться?

Ортан поставил обе ладони на край стола.

— Потому что не был уверен, что ты хочешь поцелуя, а не пытаешься доказать себе, что не боишься.

Ответ оказался неприятно точным.

— А если бы я поцеловала тебя?

— Тогда вопрос был бы проще.

— Ты уверен?

— Нет.

— Как удобно.

— Ты сегодня пришла с целью мучить меня?

— Возможно.

— Тогда хотя бы предупреди Харсу, чтобы не ждала меня к ужину.

Я улыбнулась, но не позволила разговору уйти в шутку.

— Ты хотел?

Ортан посмотрел прямо на меня.

— Да.

Одно слово, и мне сразу стало трудно дышать.

— Вчера?

— Да.

— А сегодня?

Он не ответил сразу, и эта пауза оказалась гораздо сильнее мгновенного признания.

— Сегодня больше.

Я опустила глаза на бумаги.

Это было глупо. Я сама начала разговор, сама задавала вопросы и теперь пряталась от ответа, который хотела услышать.

— Агния.

— Что?

— Посмотри на меня.

От этих слов сердце дёрнулось.

Именно так он сказал в вернувшемся воспоминании.

Ортан, видимо, тоже понял. Его лицо изменилось.

— Прости. Я...

— Нет.

Я подняла голову.

— Не извиняйся. Я не хочу отдавать прошлому каждую фразу.

Он молчал.

— И что теперь? — спросила я.

— Теперь я заберу бумаги и уйду.

— Почему?

В его глазах мелькнуло раздражение.

— Потому что вчера ты вспомнила, что я скрывал часть твоего прошлого, сегодня весь день пыталась понять, можешь ли мне доверять, а последние десять минут задаёшь вопросы, после которых я начинаю забывать, что обещал быть разумным.

— Что именно забываешь?

— Агния.

— Я спросила.

Ортан оттолкнулся от стола и отступил.

Это движение неожиданно разозлило.

— Ты опять решаешь за меня?

Он остановился.

— Нет. Я решаю за себя. Я не хочу целовать женщину, которая завтра проснётся и станет гадать, не использовал ли я момент, когда она была растеряна.

— А если я не растеряна?

— Вчера ты узнала, что знала меня два года назад и забыла. Сегодня утром была готова вскрыть собственный архивный пакет из злости. Я не настолько самоуверен.

— А что мне нужно сделать, чтобы ты поверил?

Вопрос вырвался, и сразу после него я поняла ошибку.

Ортан тоже.

— Ничего, — ответил он. — Тебе не нужно доказывать мне, что ты имеешь право хотеть чего-то.

Я замолчала.

Вот оно опять.

Не разрешение.

Не проверка моей достаточной ясности.

Он не требовал пройти испытание, чтобы получить право на собственное желание.

Мне требовалось только понять его самой.

— Тогда скажи, чего хочешь ты.

Ортан смотрел на меня долго.

— Сейчас?

— Сейчас.

Он сделал вдох.

— Я хочу тебя поцеловать.

В комнате не стало тише. За стеной кто-то прошёл по коридору, во дворе окликнули стража, где-то закрылась дверь. Мир совершенно не собирался создавать для нас идеальный момент.

Наверное, поэтому я поверила ему.

— Но ты стоишь там.

— Да.

— Почему?

— Потому что последний шаг должен быть твоим.

Я смотрела на расстояние между нами.

Всего шаг.

Тот самый, который вчера не сделала.

Перед глазами на секунду появился Леонард у моря, молодой, смеющийся, любимый. Затем другая сцена — его рука на моём запястье возле двери. Потом белая галерея двухлетней давности и Ортан, который слышит мою просьбу не звать мужа.

Все эти воспоминания были моими.

Но ни одно не должно было выбирать за женщину, стоящую здесь сейчас.

Я обошла стол.

Ортан не двинулся.

Даже когда остановилась перед ним так близко, что видела тёмную кайму вокруг янтарной радужки и маленькую каплю чернил на пальце, он оставался на месте.

— Ты очень упрямый, — сказала я.

— Это сейчас плюс или минус?

— Решу позже.

Я взялась за ткань его рубашки на груди.

Ортан опустил взгляд на мою руку, потом снова посмотрел мне в лицо.

— Агния...

— Ты хотел, чтобы последний шаг был моим.

— Да.

— Тогда не мешай.

Я поднялась на носки и поцеловала его.

Первые секунды Ортан действительно ничего не делал. Это даже разозлило, и я сильнее сжала пальцы на его рубашке. Только тогда его ладонь легла мне на талию — осторожно, без попытки притянуть ближе, оставляя мне возможность самой решить расстояние.

Я решила.

Прижалась к нему и снова коснулась губ.

После этого его сдержанность закончилась.

Ортан поцеловал меня так, что я на несколько мгновений забыла обо всех правильных разговорах, договорах и обещаниях. В нём не было осторожной вежливости, которой я боялась после нашей ссоры. Он хотел меня и больше не скрывал этого, но даже сейчас рука на моей талии не превращалась в хватку. Когда я отстранилась, чтобы вдохнуть, он сразу остановился.

Лоб коснулся моего.

— Всё хорошо?

Я рассмеялась.

— Если сейчас спросишь ещё раз, я передумаю из принципа.

— Значит, хорошо.

— Самоуверенно.

— Ты меня только что поцеловала второй раз.

— Первый почти не считается.

— Я запомню.

Слово ударило неожиданно.

Ортан сразу отстранился на несколько сантиметров.

— Прости.

Я закрыла глаза.

В прежней жизни такая случайная фраза ничего бы не значила. Теперь даже обычное «запомню» могло напомнить, насколько ненадёжна моя собственная память.

— Не надо, — сказала я. — Я устала, что каждое слово приходится обходить из-за Леонарда.

— Это не из-за него.

— Из-за того, что он сделал.

— Да.

Я всё ещё держалась за его рубашку.

— Тогда запомни.

Ортан замер.

— Что?

— Этот поцелуй. Кто-то должен.

Выражение его лица стало таким серьёзным, что мне на секунду захотелось забрать шутку обратно.

— Запомню, — сказал он.

На этот раз слово не причинило боли.

Я сама его попросила.

Он не поцеловал меня снова, хотя я видела, что хочет. Именно это заставило меня сделать ещё один шаг.

— И всё?

— Что всё?

— Ты собирался уходить.

— После такого обычно полезно дать человеку возможность снова подумать.

— Я уже думаю.

— Это меня и пугает.

— Ортан.

— Да?

— Поцелуй меня.

Он всмотрелся в моё лицо, и я сразу поняла: сейчас он не проверяет, достаточно ли я разумна для собственного решения. Он слушает.

Потом его ладонь поднялась к моей щеке.

— Ты уверена?

Я могла рассердиться.

Вместо этого ответила:

— Да.

Второй поцелуй оказался совсем другим.

Мне не требовалось доказывать ни себе, ни ему, что выбор принадлежит мне. Я могла закрыть глаза, провести пальцами по его плечу, почувствовать, как он улыбается, когда я задеваю короткий клык, и позволить настоящему на несколько минут стать важнее прошлого.

Никакой вспышки памяти не случилось.

Леонард не появился между нами.

Белая галерея двухлетней давности тоже осталась закрытой.

Впервые за долгое время близость принадлежала только текущему мгновению.

Когда мы разошлись, я всё ещё стояла слишком близко.

— Теперь я действительно уйду, — сказал Ортан.

— Почему у тебя навязчивая идея постоянно уходить после поцелуев?

— Потому что наши комнаты находятся в разных крыльях по договору, который ты читала особенно внимательно.

— Я помню.

Он усмехнулся.

— Хорошее начало.

Я ударила его ладонью в грудь, не сильно.

— Уходи.

— Уже.

У двери Ортан остановился.

— Агния.

— Что ещё?

— Завтра я всё равно буду спорить с тобой о третьем пункте соглашения.

— Я бы расторгла договор, если бы перестал.

— Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась.

Я постояла возле стола, потом коснулась пальцами губ и почувствовала себя женщиной лет на десять моложе и одновременно старше на целую жизнь.

Мне не хотелось давать этому поцелую имя.

Не хотелось решать, означает ли он начало любви, ошибку, влечение или всего несколько минут тепла между двумя людьми, оказавшимися рядом в очень неподходящее время.

Завтра я могла испугаться.

Через неделю — пожалеть.

Через месяц — понять, что хотела совершенно другого.

Впервые эта неопределённость не казалась угрозой.

Я имела право передумать.

Вот что менялось.

И, возможно, именно поэтому сегодня я впервые позволила себе захотеть.

Утром я проснулась раньше колокола во внутреннем дворе и несколько мгновений лежала, глядя в потолок.

Первым я вспомнила вчерашний поцелуй и Ортана. Леонард, зеркало и пакет в архиве пришли в голову уже следом.

Я улыбнулась в подушку и тут же раздражённо перевернулась на спину.

— Великолепно, Агния, — пробормотала я. — Теперь тебе шестнадцать.

Стук в дверь спас от дальнейшего разговора с самой собой.

— Кто?

— Харса.

Я села.

— Входи.

Она появилась с конвертом в руке.

Я сразу посмотрела на печать.

Кросс.

Харса заметила.

— Пришло несколько минут назад. Закрыто.

— Ортан видел?

— Видел, как посыльный передал мне. Даже не попросил узнать, от кого.

Я взяла конверт.

— Очень горд собой?

— Ужасно. Думаю, к полудню потребует памятную табличку.

Я улыбнулась.

Харса прищурилась.

— У вас хорошее настроение.

— Было до твоего прихода.

— Значит, ещё поговорим.

— Не значит.

— Конечно.

Она ушла.

Я осталась с письмом.

Леонард писал редко без причины. После решения совета его последние сообщения касались только документов, поэтому толстый конверт насторожил.

Внутри лежал один лист и официальное разрешение на посещение старого дома Кроссов в присутствии свидетелей.

Я начала с письма.

«Агния. Я обещал не решать за тебя, поэтому не буду приезжать без приглашения и не стану просить немедленного ответа. Вчера я закончил проверять семейные записи о зеркале. Я ошибался в одном важном вопросе».

Я села за стол.

«То, что зеркало забрало, не уничтожено. Воспоминания сохраняются в родовой связи, пока существует предмет брачного дара. Поэтому их можно вернуть».

Рука сама потянулась к ящику, где лежало серебряное кольцо.

Я читала дальше.

«Речь уже не об одном воспоминании. Я могу вернуть тебе весь утраченный период целиком. По записям зеркала это около года — частями, которые накладывались друг на друга после каждого нашего разговора».

Около года.

Целый год моей жизни.

Я перестала слышать двор за окном.

Последние строки Леонард написал от руки крупнее обычного, словно после долгих размышлений решил, что здесь невозможно спрятаться за аккуратной формулировкой.

«Ты имеешь право отказаться. Но прежде должна знать, что находится внутри этого года».

Я перевернула страницу.

На обороте была всего одна фраза.

«Там есть день, когда ты впервые решила сбежать от меня, Агния. И там же — причина, по которой ты это сделала».

Письмо Леонарда лежало передо мной, и последняя фраза была страшнее всего, что он написал выше. Вернуть можно было не один обрывок, а целые куски моей жизни, вырезанные из памяти после наших разговоров; среди них находился день, когда я впервые решила сбежать от собственного мужа, и причина этого решения.

Я прочитала оборот ещё раз, хотя слова не менялись.

Потом положила лист на стол и открыла ящик, где хранила серебряное кольцо Кроссов.

Несколько дней я старалась касаться его как можно реже. Сейчас взяла за край и поднесла к утреннему свету. Маленький камень оставался мутно-светлым, серебро ничем не выдавало вещи, которая удерживала где-то целый год моей жизни.

Не сплошной год. Леонард писал о частях, накладывавшихся друг на друга. Дни, разговоры, решения, несколько поездок, мои встречи с Ортаном, попытки уйти, возвращения домой. В памяти всё это было заменено более удобными связками. Я помнила утро и следующий вечер, но между ними могла существовать целая другая Агния, которую потом убирали из моей жизни так аккуратно, что я не замечала шва.

До последних дней.

Теперь Леонард предлагал вернуть мне всё.

Я закрыла кольцо в ладони.

Первым желанием было немедленно согласиться.

Вторым — никогда больше не подходить к зеркалу.

Оба решения казались одинаково продиктованными страхом, а я уже слишком часто позволяла страху говорить быстрее меня.

Поэтому письмо я отнесла Ортану.

Он находился во внутреннем дворе и спорил со старшим стражем из-за размещения людей у восточной стены. Заметив меня, закончил фразу, отдал распоряжение и только потом подошёл.

После вчерашнего поцелуя я ожидала неловкости. Возможно, какого-нибудь осторожного взгляда, который заставит вспомнить, как сама тянулась к нему, сжимая пальцами ткань его рубашки.

Ортан посмотрел на моё лицо и сразу забыл о вчерашнем.

— Что случилось?

Я протянула письмо.

Он не взял.

Я чуть не рассмеялась.

— Можешь прочитать. Разрешаю.

— Лучше произнеси это ещё раз при Харсе.

— Ортан.

— Я учусь на ошибках.

— Иногда доводя окружающих до убийства.

— Харса говорит то же самое.

Он всё-таки принял лист и прочитал. По мере чтения лицо становилось серьёзнее, однако, дойдя до конца, Ортан не высказал ни одного предположения.

Я ждала.

Он вернул письмо.

— И?

— Что?

— Ты обязательно заставишь меня спрашивать?

— Если хочешь моего мнения — да.

— Хочу.

Ортан посмотрел на серебро в моей руке.

— Я бы не доверял Кроссу настолько, чтобы идти туда одной.

— Я тоже.

— Но это не ответ на главный вопрос.

— Какой?

— Хочешь ли ты вернуть память.

Я оглянулась на двор. Несколько орков разгружали телегу возле дальней стены. Харса стояла в галерее и читала какой-то документ, одновременно выслушивая молодого писца. День начинался самым обычным образом.

Только мне предстояло решить, хочу ли я узнать жизнь, которую у меня отняли.

— Да, — сказала я.

Ответ оказался спокойнее, чем ожидала.

Ортан внимательно посмотрел на меня.

— Всё сразу?

— Нет.

— Почему?

— Потому что Леонард написал «около года». Я не собираюсь получать в голову целый год только потому, что он решил открыть шлюзы. Сначала хочу знать начало.

— Какое именно?

Я сложила письмо.

— Что произошло после того старого несчастья. Почему я вообще попросила убрать первое воспоминание. И что случилось в тот момент, когда моя просьба перестала быть разрешением.

Ортан кивнул.

— Разумно.

— Ты сейчас похвалил моё решение?

— Не привыкай.

— Не успею.

Он улыбнулся краем рта, но я не смогла ответить тем же.

— Поедешь со мной?

Вопрос вырвался раньше, чем я решила, хочу ли его задавать.

Ортан не стал притворяться, что не понимает, куда именно.

— Если хочешь.

— Хочу.

— Хорошо.

Ни «я всё равно собирался», ни «тебе нельзя идти туда без меня».

Только согласие.

Я уже знала, что именно такие мелочи становятся опасно важными.

— Харсу тоже возьмём, — сказала я.

— Боишься остаться между двумя мужьями?

— Больше боюсь, что один из них начнёт вести себя как идиот, а второй решит, что обязан его убить.

— Тогда Харса понадобится, чтобы остановить тебя. Я обычно прекрасно контролирую себя.

Из галереи донёсся её голос:

— Врёшь!

Ортан поднял голову.

— Ты подслушиваешь?

— Ты говоришь во дворе!

Я впервые с момента получения письма засмеялась.

Смех закончился быстро, но помог.

Через час мы уже ехали на Старую улицу.

Я сидела напротив Ортана, потому что рядом сейчас казалось бы слишком близко. После вчерашнего между нами возникло нечто, чему я пока не хотела давать название. Поцелуй не обещал ничего. Именно это делало его ценным.

Ортан не упоминал его.

Я тоже.

Харса ехала рядом со мной и большую часть дороги просматривала бумаги. Только когда старый дом Кроссов показался за поворотом, она закрыла папку.

— Какие правила?

— Правила? — переспросила я.

— Я присутствую как свидетель. Мне нужно понимать, что именно разрешено.

Мне понравилось, что вопрос был задан мне, а не Ортану.

Я подумала.

— Леонард может находиться рядом. Может объяснить, что будет происходить. К кольцу прикасается только после того, как я разрешу. Если я скажу остановиться, всё прекращается сразу.

— А зеркало?

— Я сама решу, когда открыть.

Харса кивнула.

— Грейр?

— Что?

— Ты слышал?

— У меня хороший слух.

— Иногда это не помогает.

— Харса.

— Я уточняю.

Я посмотрела на Ортана.

— И ещё. Если Леонард сделает что-то, чего я не разрешила, не бросайся на него сразу.

Ортан поднял брови.

— А сколько секунд мне подождать?

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Сначала дай мне возможность разобраться самой.

Он не ответил мгновенно.

Вот за это я и доверяла его обещаниям больше красивых согласий. Ортан не изображал человека, которому легко отказаться от вмешательства.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Если тебе не будет грозить непосредственная опасность, сначала действуешь ты.

— Спасибо.

— Пока рано благодарить.

У старого дома нас уже ждали.

Берта открыла дверь и при виде Ортана с Харсой побледнела сильнее, чем во время моего предыдущего визита.

— Госпожа... Кервен.

Она всё-таки исправилась.

— Леонард здесь?

— В зеркальной комнате.

— Один?

— Да.

Я отдала плащ.

Берта посмотрела на Ортана, явно не представляя, предложить ли ему оставить оружие. Он сам снял пояс с коротким клинком и передал Харсе.

— Так спокойнее?

Управляющая торопливо кивнула.

Я посмотрела на него.

— Ты всегда настолько хорошо умеешь пугать людей молча?

— Иногда приходится говорить.

— Представляю.

На втором этаже было холоднее, чем я помнила. Старый западный коридор тянулся вдоль узких окон, за которыми серело осеннее небо. Дверь зеркальной комнаты оставалась открытой.

Леонард стоял у окна.

Зеркало за его спиной было накрыто.

Увидев меня, он сначала посмотрел на Ортана, потом на Харсу. Ни раздражения, ни удивления.

— Я рад, что ты пришла не одна.

— Правда?

— Да.

— Несколько месяцев назад ты предпочитал обратное.

Боль мелькнула на его лице, однако спорить он не стал.

— Несколько месяцев назад я был уверен, что имею право исправлять твои решения.

— А сейчас?

— Сейчас знаю, что не имею.

Я вошла в комнату.

Ортан остановился возле двери.

— Ты можешь войти, — сказала я.

— Уверена?

— Да.

Он прошёл к стене напротив зеркала. Харса осталась ближе к выходу, и это расположение мне понравилось: никто не загораживал дверь.

Леонард заметил, куда я посмотрела.

Наверное, вспомнил ту же сцену, что и я: дорожную сумку, мою руку на ручке, кольцо на полу между нами.

— Я ничего не стану делать, пока ты сама не попросишь, — сказал он.

— Тогда начни с объяснения.

Он подошёл к небольшому столу, где лежали две старые книги и несколько листов.

— Я нашёл полный текст записи о зеркале. Оно не уничтожает воспоминания. Оно разрывает путь к ним и удерживает закрытые части через брачный знак.

— Это я поняла из письма.

— Вернуть можно только то, что было забрано. Оно не создаёт новых воспоминаний и не меняет содержание.

— А цена?

Леонард помолчал.

— Возвращение большого объёма будет тяжёлым. Именно поэтому я написал, что ты можешь выбрать часть.

— Я выбрала.

Он посмотрел на меня.

— Что именно?

— Начало. Сначала то событие, после которого я сама попросила тебя об этом. Потом первый случай, когда ты сделал это без моего разрешения.

Лицо Леонарда изменилось.

— Агния...

— Нет. Не советуй мне меньше.

— Я хотел сказать, что эти два воспоминания разделяют годы.

— Я знаю.

— Между ними было много хорошего.

— Я тоже знаю. Уже вспомнила достаточно, чтобы понимать это.

Он опустил глаза.

— Тогда хорошо.

— Как всё происходит?

Леонард подошёл к зеркалу, но ткань не снял.

— Кольцо должно быть связано с отражением. Я касаюсь брачного знака, ты называешь то, что хочешь вернуть, и зеркало открывает соответствующую связку.

— В прошлый раз кто называл, что убрать?

Он застыл.

— Сначала ты.

— А потом?

— Я.

Ортан у стены не шевельнулся.

Харса тоже.

Я была благодарна обоим за молчание.

— И когда убирал без моего согласия, ты сам выбирал воспоминания?

— Да.

— Как?

Леонард провёл рукой по лицу.

— Я думал о разговоре, который хотел... смягчить.

— Не подбирай слово.

Он посмотрел на меня.

— Убрать.

— Хорошо. Так честнее.

— Да.

Я достала кольцо.

Серебро казалось холодным даже через пальцы.

— Кто снимает ткань?

— Ты можешь сама.

Я подошла к зеркалу.

С того момента, когда была здесь в прошлый раз, ничего не изменилось. Тяжёлая тёмная ткань закрывала раму до пола. Я взялась за край и потянула.

Зеркальная поверхность появилась целиком.

В ней отражались четыре человека.

Я впереди. Леонард в нескольких шагах. Ортан возле стены. Харса у двери.

Никогда ещё собственное отражение не казалось мне настолько моим.

Я положила кольцо на нижний выступ рамы.

Серебро отозвалось слабым светом.

Леонард сделал шаг.

Моё тело напряглось раньше мысли.

Он остановился.

— Только после твоего разрешения.

Я несколько раз вдохнула, возвращая себе настоящее.

— Сначала скажи: если я потребую остановиться, ты сможешь?

— Да.

— Даже если процесс уже начался?

— Уберу руку.

— Что тогда?

— Вернётся только то, к чему зеркало успело открыть путь.

Я посмотрела на Ортана.

Он встретил мой взгляд, но ничего не сказал.

— Ты хочешь, чтобы я остановилась? — спросила я.

— Моё желание сейчас не имеет значения.

— Всё-таки скажи.

Ортан нахмурился.

— Я хочу, чтобы тебе не пришлось делать это вообще. Но раз прошлое существует независимо от того, нравится оно мне или нет, я предпочту, чтобы ты знала его на своих условиях.

Мне хватило.

Я повернулась к Леонарду.

— Подойди.

Он остановился рядом с зеркалом.

Я впервые за несколько дней позволила ему оказаться настолько близко. От его присутствия вернулись тысячи телесных воспоминаний, которым не нужна была магия: как он стоял за моей спиной, когда мы собирались на приём; как поправлял застёжку на платье; как касался плеча, проходя мимо; как мы отражались рядом в спальне и спорили, кто займёт зеркало первым.

Семь лет привычки не исчезали по приказу.

— Я готова, — сказала я.

Леонард протянул руку, но пальцы зависли над кольцом.

Он ждал.

Мне пришлось произнести:

— Сейчас.

Его палец коснулся серебра.

Поверхность зеркала потемнела по краям.

Я увидела себя в отражении — и сразу перестала видеть комнату.

Дорога была сухой и пыльной.

Я сидела в королевской карете напротив Леонарда и раздражённо читала один и тот же абзац уже в четвёртый раз.

— Если ты ещё раз вздохнёшь, я выброшу договор в окно, — сказала я.

Леонард оторвался от своих бумаг.

Он был моложе. Возле виска ещё не было серебряной нити.

— Я ничего не сказал.

— Ты вздыхаешь осуждающе.

— У меня талант.

— Отвратительный.

— Зато ты вышла за меня замуж.

Я поджала губы, возвращаясь к тексту.

Мы были женаты чуть больше года.

И ехали на запад как часть дипломатической миссии.

Дальше воспоминание перескочило.

Город у границы.

Большая площадь.

Спор в канцелярии.

Я переводила для двух сторон, уставших слушать друг друга. Леонард стоял у окна, иногда вмешивался, когда человеческие советники начинали превращать торговый спор в вопрос национальной гордости.

Вечером мы поссорились.

Он хотел, чтобы я утром возвращалась в столицу вместе с частью делегации.

Я отказалась.

— Остался один день, — сказала я. — Завтра встреча с западными старейшинами.

— Пусть переводит Марвин.

— Марвин в степном наречии различает примерно три ругательства и слово «лошадь».

— Этого достаточно для большинства переговоров.

Я рассмеялась.

Леонард подошёл, обнял меня сзади.

— Агния, я серьёзно.

— Я тоже. Вернусь вместе со всеми.

— Мне не нравится дорога через ущелье.

— Ты дипломат, а не пророк.

Он поцеловал меня в висок.

— Это прозвучит ужасно, если завтра окажется, что я был прав.

— Тогда я никогда тебе об этом не скажу.

Следующий кусок памяти ударил без предупреждения.

Крик кучера.

Карета дёрнулась.

Стекло разлетелось.

Лошади рванули в сторону.

Я не успела понять, что происходит, когда Леонард закрыл меня собой.

Потом стало много чужих голосов.

Не орочьих.

Человеческих, но с западным приграничным произношением.

Люди в масках.

Дорога.

Связанные руки.

Я увидела Леонарда на земле возле перевёрнутой кареты.

Он пытался подняться.

Кто-то ударил его.

— Леонард!

Меня потащили в другую сторону.

Я сопротивлялась, кричала его имя, пока между нами не закрылись деревья.

Дальше время перестало быть ровным.

Каменная комната.

Узкое окно под потолком.

Дверь, которая открывалась только снаружи.

Мне давали переводить требования похитителей, потому что двое пленённых вместе со мной чиновников не понимали приграничного наречия.

Сначала я считала дни.

Потом перестала.

Каждый шаг в коридоре заставлял ждать, что сейчас назовут моё имя.

Один из молодых посыльных попытался бежать. Его поймали ещё во дворе. После этого никто больше не пытался.

Я не видела, что с ним сделали.

Но он больше не вернулся.

Однажды мне передали лист и заставили перевести письмо королевской канцелярии. В нём похитители требовали отпустить своих людей и обещали, что в противном случае переговоры закончатся «невозвратимой потерей».

Я понимала смысл лучше человека, который держал лист.

Поэтому не спала всю ночь.

Мне казалось, что Леонард погиб у кареты.

Потом я услышала от одного из охранников, что светловолосый дипломат выжил и поднял половину столицы, требуя найти жену.

Эта новость должна была успокоить.

Вместо этого я начала бояться за него.

На четвёртый или пятый день — память не сохранила точное число — меня вывели из комнаты и привели в зал, где сидели трое людей.

Один говорил, второй ждал перевода.

Третий держал перед собой королевский ответ.

— Скажи им, — приказал главарь, — что следующего обмена не будет.

Я перевела.

— Скажи, что у них до рассвета.

Я перевела и это.

Он улыбнулся.

— А теперь скажи, что если твой муж считает себя умнее нас, утром получит доказательство ошибки.

Я не смогла произнести.

Главарь наклонился.

— Переводи.

— Они поняли.

— Я хочу услышать твоим голосом.

Я всё-таки перевела.

И именно после этого что-то во мне сломалось.

Не от угрозы.

От собственного голоса, который спокойно произносил слова, касавшиеся моей жизни, как чужую дипломатическую формулу.

Утром за стенами начался шум.

Сначала я решила, что пришли за мной.

Потом услышала бой.

Дверь открылась.

На пороге стоял человек королевской стражи.

Я спросила только:

— Леонард жив?

Мне ответили:

— Жив.

Я не помнила дороги обратно.

Зато помнила мужа.

Он ждал у входа в столичный дом, ещё не до конца оправившийся после нападения. Увидев меня, сделал два шага и остановился.

Потому что я отшатнулась.

Не от него.

От движения.

Леонард сразу замер.

— Агния.

Я смотрела на него и не могла заставить себя подойти.

Тогда он сел прямо на ступеньку.

На расстоянии.

— Хорошо, — сказал он. — Я здесь.

И ждал.

Пока я сама не подошла.

Воспоминание изменилось.

Прошли недели.

Я просыпалась среди ночи и не понимала, где нахожусь. Не могла находиться в комнате с закрытой дверью. Иногда замирала посреди разговора, услышав на улице определённый акцент.

Леонард перестал закрывать двери.

Перенёс работу домой.

Не прикасался ко мне, пока я сама не тянулась к нему.

Однажды я проснулась и увидела его спящим на полу возле кровати, потому что вечером не позволила лечь рядом, а потом во сне позвала.

Утром я разозлилась.

— Ты мог уйти в другую комнату.

— Мог.

— Почему не ушёл?

— Ты держала меня за рукав.

Я посмотрела на свои пальцы.

Леонард улыбнулся.

— Очень властная жена.

Я заплакала.

Он перестал улыбаться.

И даже тогда не подошёл, пока я сама не протянула руку.

Потом появилась зеркальная комната.

И я.

Молодая.

Измождённая страхом, который месяцами не отпускал.

Леонард стоял у накрытого зеркала.

— Нет.

— Ты ещё даже не дослушал.

— Я уже понял.

— Тогда тем более.

— Агния, я не сделаю этого.

— Ты сказал, зеркало способно отделить одно воспоминание.

— Я зря рассказал.

— Оно способно?

Леонард провёл рукой по волосам.

— Теоретически.

— Значит, да.

— Это семейная вещь, которой десятилетиями никто не пользовался.

— Но ты знаешь как.

— Знаю обряд.

— Тогда сделай.

Он отвернулся.

— Нет.

Я подошла ближе.

— Я каждый день снова оказываюсь там. Каждый день. Я слышу шаги, просыпаюсь в комнате без двери, вижу того мальчика, которого увели после побега. Я не хочу помнить.

— Потом можешь пожалеть.

— Это будет моё сожаление.

— Я боюсь, что ты просишь об этом сейчас, потому что тебе плохо.

— Конечно, мне плохо! Именно поэтому прошу.

— Тогда подождём.

— Я уже ждала.

Я достала письмо.

То самое, которое Леонард показал мне несколько дней назад.

Моей рукой.

С просьбой.

— Я написала. Перечитала утром. Перечитала днём. Решение не изменилось.

Леонард смотрел на письмо.

— Только плен?

— Только его.

— Остальное останется. Дорога до нападения. Наш брак. Возвращение домой.

— Да.

— Ты будешь знать, что это произошло.

— Да. Я хочу знать факт. Не хочу жить внутри него каждый день.

Он сопротивлялся до последнего.

Я злилась.

Убеждала.

Заставила его повторить условия.

И наконец сама сняла кольцо.

Сама положила его к зеркалу.

Сама сказала:

— Я согласна.

Леонард спросил:

— Уверена?

Я ответила:

— Да.

Он коснулся серебра.

Настоящее дрогнуло где-то за стеной памяти, но я удержалась.

Я хотела знать дальше.

Память после первого обряда была другой.

Я проснулась утром.

Знала, что попала в плен.

Знала, что несколько дней была у похитителей.

Но подробности лежали за гладкой стеной.

Я могла произнести слово, не возвращаясь туда.

Впервые за месяцы открыла дверь и не остановилась перед порогом.

Леонард смотрел на меня из кухни.

— Как ты?

Я прислушалась к себе.

— Не знаю.

— Хочешь вернуть?

Я подумала.

— Нет.

Он закрыл глаза.

От облегчения.

Я подошла и обняла его.

— Спасибо.

Леонард прижал меня к себе так осторожно, словно я была сделана из тонкого стекла.

— Никогда больше, — сказал он.

— Никогда.

Мы оба тогда верили.

Годы снова промелькнули передо мной — работа, наш новый дом, поездка к морю, словари, повышение Леонарда, мои первые большие переговоры, смех на кухне. Всё это тоже было счастьем.

Теперь эти счастливые годы вспоминались ещё яснее. Зеркало не создало их — оно лишь закрыло одну страшную часть прошлого, и тогда я сама об этом просила.

Следующее воспоминание пришло уже из другого времени. Мне было двадцать девять, два года назад. Я стояла в белой галерее Зимнего дворца под высокими окнами, сжимая в руке маленькую тетрадь. На странице были записаны даты — не те шесть, которые я знала сейчас, а другие: несколько странных провалов за предыдущие месяцы.

Леонард подошёл с другого конца коридора.

— Я тебя ищу.

Я закрыла тетрадь.

— Почему я не помню вчерашний вечер?

Он остановился.

— Что именно?

— Мы разговаривали.

— Конечно.

— О чём?

Пауза.

Теперь я видела её так ясно, что хотелось закричать нынешней себе: вот он, момент.

— Ты устала, — сказал Леонард.

— О чём мы говорили?

— Агния...

— Я хочу вернуть то первое воспоминание.

Он побледнел.

— Нет.

— Ты слышал?

— Слышал.

— Я думаю об этом несколько недель. Я больше не та женщина, которая просила убрать его. Я хочу знать, что со мной произошло.

— Зачем?

— Потому что это моё.

— Ты не понимаешь, что вернётся вместе с ним.

— Пойму после того, как вернётся.

— Ты снова перестанешь спать.

— Возможно.

— Опять начнёшь бояться каждого звука.

— Возможно.

— И ради чего?

Я закрыла тетрадь.

— Ради того, чтобы решение по-прежнему принадлежало мне.

Леонард ходил по галерее, сдерживая раздражение.

— Ты пять лет была счастлива.

— Да.

— Ты сама просила.

— Да.

— Я исполнил твою просьбу.

— Да, Леонард. Я не обвиняю тебя за тот раз.

Он остановился.

— Тогда чего ты хочешь от меня?

— Верни.

— Не могу.

— Не можешь или не хочешь?

Он отвёл взгляд.

И я всё поняла.

— Не хочешь.

— Я помню, какой ты была после плена.

— А я не помню. В этом и проблема.

— Это не проблема, Агния. Ты именно этого добивалась.

— Пять лет назад.

— И что изменилось?

— Я.

Мы спорили долго.

В конце Леонард согласился подумать.

Я ушла.

На следующий день обнаружила, что не помню окончания разговора.

Сначала решила, что расстроилась и сама оборвала его.

Потом увидела на внутренней стороне кольца новый тёмный след.

Пошла в старый дом.

Берта сказала, что вчера вечером мы с Леонардом приезжали вместе.

Я стояла перед зеркалом.

Ничего не помнила.

И впервые испугалась не старого плена.

Мужа.

Белая галерея возникла снова.

Теперь там был Ортан.

Он стоял возле высокого окна, недовольно глядя на меня.

— Вы пришли сюда, чтобы спросить про знак, или чтобы ходить кругами?

— У вас всегда настолько отвратительные манеры?

— Только с людьми, которые третий раз начинают фразу и передумывают.

Я показала ему рисунок символа Кроссов.

Он узнал.

Рассказал о старой записи.

Я слушала, потом услышала за дверью голос Леонарда.

Мир качнулся.

Ортан поймал меня.

— Агния, посмотрите на меня.

Я схватилась за его плечо.

— Только не зовите Леонарда.

— Почему?

Я впервые произнесла это вслух:

— Потому что я боюсь собственного мужа.

Ортан застыл.

— Он вам угрожает?

— Нет.

— Ударил?

— Нет.

— Тогда чего вы боитесь?

Я показала кольцо.

— Что завтра перестану помнить этот разговор.

Ортан смотрел на меня так, как никто прежде.

Не с жалостью.

Не с недоверием.

С сосредоточенной яростью человека, который пытается понять, кого именно ему сейчас хочется выбросить из окна.

— Вы уверены, что это Кросс?

— Нет.

— Тогда почему боитесь его?

— Потому что он единственный человек, который знает о зеркале, умеет им пользоваться и вчера был со мной в старом доме. А сегодня говорит, что мы никуда не ездили.

Произнеся это, я закрыла рот ладонью.

Вот она.

Первая открытая ложь.

Леонард сказал мне утром, что вечером мы были дома.

Берта видела нас в зеркальной комнате.

А я не помнила ни дороги, ни дома, ни зеркала.

Ортан спросил:

— Что вы собираетесь делать?

— Проверять.

— Как?

— Не знаю.

— Уйти от него?

Я посмотрела на дверь.

— Пока нет.

— Почему?

Я разозлилась.

— Потому что я люблю мужа.

— Это ответ на другой вопрос.

— Для меня на этот.

Ортан нахмурился, но не стал спорить.

Тогда я ещё не собиралась бежать.

Мне всё ещё хотелось доказательства, которое заставит Леонарда признаться и после этого каким-то образом вернёт нам прежний брак.

Я не понимала, что прежнего брака уже не существовало с момента, когда он впервые проигнорировал моё новое решение.

Воспоминание сменилось.

Наш кабинет.

Леонард стоял у окна.

Я держала в руках запись из архива.

— Ты сделал это.

Он молчал.

— Скажи.

— Агния...

— Один раз. Мне нужен один честный ответ. Ты снова использовал зеркало?

Он закрыл глаза.

— Да.

Мир не рухнул.

Наверное, потому что внутри я уже знала.

— Я просила?

— Нет.

— Я была без сознания?

— Нет.

— Я не понимала, что говорю?

— Ты была очень напугана.

— Это не ответ.

Леонард подошёл.

Я отступила.

Он остановился.

— Ты потребовала вернуть воспоминание о плене. Потом начала вспоминать сама. Несколько ночей почти не спала, отказалась от поездки, не могла сосредоточиться на работе. Я видел, куда всё идёт.

— И что именно забрал?

— Наш разговор. Поездку к зеркалу. Несколько вернувшихся фрагментов.

Я не верила.

— Без моего разрешения.

— Я хотел вернуть тебе состояние, которое ты сама выбрала пять лет назад.

— Я больше его не выбирала.

— Ты не могла видеть себя со стороны.

— А ты, значит, мог?

— Да!

Он сказал это громче, чем когда-либо говорил со мной.

Потом сразу сбавил голос.

— Да. Я видел.

— И этого оказалось достаточно, чтобы моё решение перестало считаться?

— Агния, я спасал тебя.

— От чего?

— От того, через что ты уже прошла.

— Ты не спасал. Ты испугался.

Леонард молчал.

Я увидела ответ в его лице.

— Чего именно?

— Что потеряю тебя.

— Из-за воспоминания?

Он посмотрел на меня.

— Ты стала другой.

— Я всегда меняюсь. Люди вообще это делают.

— Ты отдалялась от меня.

— Потому что начала понимать, что ты скрываешь.

— Я не хотел...

— Знаю, чего ты не хотел. Ты не хотел снова видеть меня той женщиной после плена. Потом не хотел, чтобы я злилась. Потом не хотел, чтобы задавала вопросы. Где это заканчивается, Леонард?

Он не ответил.

А я впервые сказала:

— Если ты ещё раз прикоснёшься к моей памяти без разрешения, я уйду.

Воспоминание оборвалось.

Не из-за зеркала.

Потому что дальше в этом слое ничего не было.

Я знала теперь, где прошла граница.

И знала, что Леонард её услышал.

— Достаточно.

Собственный голос вернул комнату.

Я стояла перед зеркалом, вцепившись пальцами в край рамы.

Леонард отдёрнул руку от кольца мгновенно.

Отражение стало обычным.

Несколько секунд я не могла понять, какой сейчас год.

Тело помнило плен.

Каменную комнату.

Голос человека, заставлявшего переводить угрозу.

Потом память наложилась на настоящее: старая зеркальная комната, Ортан, Харса, Леонард.

Я сделала вдох.

Ортан двинулся ко мне и остановился примерно в двух шагах.

— Агния?

Я посмотрела на него.

Теперь помнила белую галерею целиком.

Помнила, как впервые сказала ему:

Я боюсь собственного мужа.

— Я здесь, — ответила я.

Ортан понял, что спрашивать больше не нужно.

Леонард стоял возле зеркала, опустив руки.

— Ты вспомнила?

— Да.

— Всё, что хотела?

— Достаточно.

Я взяла кольцо с выступа.

Первым желанием было бросить ему в лицо.

Вместо этого положила серебро в карман.

Я устала совершать действия ради реакции Леонарда.

— Первый раз был моим решением, — сказала я.

Он кивнул.

— Да.

— Ты отказывался.

— Да.

— Я настояла.

— Да.

— А потом, когда захотела вернуть память, ты сделал обратное без моего согласия.

Леонард не пытался уйти от ответа.

— Да.

— И после этого я прямо сказала: ещё один раз — уйду.

Его лицо стало серым.

— Да.

— Ты помнил эти слова во время шести последних попыток?

Тишина затянулась.

— Помнил.

Вот это причинило больше боли, чем сами воспоминания.

Я почему-то надеялась, что он забудет собственное обещание. Что в каждом случае существовала какая-то новая причина, новый ужас, обстоятельство, которое хотя бы объясняло, как человек переступал одну и ту же границу снова и снова.

Но Леонард помнил.

— Почему?

Он подошёл к креслу и сел.

Впервые за все наши разговоры выглядел так, словно больше не способен стоять.

— После первого случая без твоего разрешения я действительно решил, что больше никогда этого не сделаю. Ты злилась. Неделями. Потом стало лучше. Мы вернулись к работе, к приёмам, к обычной жизни.

— Потому что я не знала, что ты сделал?

— Нет. Тогда ты знала.

Я вспомнила.

Правда.

После первой измены памяти он признался.

Я осталась.

Не простила сразу, но осталась.

— Я поверила, что ты понял.

— Я тоже поверил.

Он провёл ладонью по лицу.

— Потом через несколько месяцев ты опять начала искать. Нашла несоответствие в записях. Встретилась с Грейром.

Ортан возле стены слегка напрягся.

Леонард продолжил:

— Я узнал о твоём интересе к орочьему закону и решил, что ты снова действуешь из страха. Мы поссорились. Ты сказала, что хочешь уйти на несколько дней.

— И ты снова использовал зеркало.

— Да.

— Вот первая попытка сбежать?

Он покачал головой.

— Нет. Тогда ты ещё не ушла. Я убрал разговор об орочьем законе и часть того, что ты узнала о зеркале.

Меня замутило от масштаба.

— То есть мои встречи с Ортаном...

— Исчезли после этого.

Я повернулась к Ортану.

Он встретил мой взгляд.

Теперь всё вставало на место. На следующей официальной встрече я действительно смотрела на него как на знакомого только по переговорам, а он выполнял мою просьбу молчать.

— А первая попытка уйти? — спросила я.

Леонард закрыл глаза.

— Позже. Когда память начала пробиваться снова.

— Почему она возвращалась?

— Потому что ты сопротивлялась. Оставляла записи, специально повторяла факты, прятала доказательства. Я убирал один разговор, а через несколько недель ты снова находила дорогу к тому же выводу.

Слова прозвучали почти как признание поражения.

И во мне поднялось странное чувство.

Гордость.

Я сама раз за разом находила правду.

Он мог убрать разговор.

Не мог навсегда изменить то, как я думаю.

— Шесть раз, — сказала я.

— Шесть.

— После каждого ты убеждал себя в одном и том же?

Леонард посмотрел на меня.

— Сначала говорил себе, что возвращаю тебя к решению, которое ты приняла после плена. Потом — что защищаю от старой боли. Когда ты впервые собрала вещи, я уже понимал, что дело не только в плене.

— Но всё равно сделал.

— Да.

— Почему?

Он долго молчал.

Ортан не вмешивался.

Наконец Леонард произнёс:

— Потому что понял: если ты проснёшься утром и будешь помнить всё, ты уйдёшь.

Я не ожидала, что честность может быть настолько жестокой.

— Значит, уже не спасал меня.

— Я продолжал называть это спасением.

— Для себя?

— Да.

Он поднял на меня глаза.

— Я думал: вот пройдёт день, ты успокоишься, мы поговорим нормально, и мне больше никогда не придётся использовать зеркало. Потом проходило несколько недель, ты находила очередной след, и всё начиналось заново. Каждый раз я говорил себе, что последний.

— А потом видел сумку.

— Да.

— И выбирал память вместо моего решения.

— Выбирал наш брак.

Я покачала головой.

— Нет, Леонард.

Он вздрогнул.

— Ты выбирал существование брака. Даже если для этого приходилось убирать из него жену, которая хотела уйти.

В комнате стало очень тихо.

Леонард отвернулся.

Я впервые не почувствовала желания смягчить сказанное.

Потому что это была правда.

И правда наконец стоила дороже привычки беречь его от боли.

— Я любил тебя, — сказал он.

— Знаю.

Он повернулся.

Возможно, ожидал другого ответа.

— Это не помогает?

— Помогает понять. Не оправдать.

Леонард опустил взгляд.

— Я не знаю, в какой момент перестал видеть разницу.

— Теперь знаешь?

— Теперь да.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Хотя бы одному из нас больше не придётся объяснять тебе её снова.

Он закрыл глаза.

Я отошла от зеркала.

Ноги держали уверенно, хотя внутри прошлое ещё двигалось пластами. Каменная комната. Леонард возле моей кровати. Моё письмо. Его отказ. Моя просьба. Потом белая галерея и первая ложь.

Чудовище действительно не появилось в нашем доме однажды утром.

Я видела, как оно росло.

Из любви.

Из страха.

Из одного разрешения, которое Леонард сохранил дольше, чем моё право передумать.

Наверное, именно это было самым страшным.

— Остальное сегодня не возвращаю, — сказала я.

Он кивнул.

— Хорошо.

— И не пытайся снова решить, когда я буду готова.

— Не буду.

Я направилась к двери.

— Агния.

Остановилась.

Леонард стоял возле зеркала, и в этот момент выглядел очень похожим на мужчину из первых лет брака.

— Я рад, что ты вспомнила, что первый раз был твоим решением.

— Зачем?

— Потому что боялся, что ты всю жизнь будешь считать, что я начал с предательства.

Я посмотрела на него.

— Тебе важно, чтобы я помнила, что когда-то ты был хорошим мужем?

Он не ответил.

— Я и без зеркала это помнила, Леонард.

Его лицо дрогнуло.

— Именно поэтому так больно.

Я вышла.

В коридоре Берта сразу поднялась со стула, но я прошла мимо. Мне нужно было добраться до улицы, увидеть открытое небо и убедиться, что дверь за спиной действительно можно оставить закрытой.

Ортан догнал меня только у лестницы.

— Агния.

— Не сейчас.

— Хорошо.

И остановился.

Я спустилась одна.

Вышла во двор.

Холодный воздух ударил в лицо. Я прошла до ворот, потом дальше, на улицу, где шумели колёса и торговцы спорили из-за места возле перекрёстка. Город жил своей жизнью.

Ортан вышел через несколько минут.

Не приблизился.

Харса осталась в доме — видимо, решила дать нам пространство.

Я стояла возле каменной стены и смотрела на людей.

— Я вспомнила плен, — сказала я.

Ортан молчал.

— Не всё до последней минуты. Но достаточно.

— Хочешь рассказать?

Я подумала.

— Нет.

— Хорошо.

— И тебя вспомнила.

На этот раз он повернул голову.

— Галерею?

— Больше.

— Насколько больше?

— Первый разговор. Часть второго. Я помню, как сказала, что боюсь Леонарда.

Ортан выдохнул.

— Да.

— Ты помнил эту фразу два года?

— Да.

— И когда я пришла к тебе с брачным договором, снова услышал то же самое.

— Практически.

Я прислонилась спиной к стене.

— Почему ты согласился так быстро?

— Я не согласился быстро.

— Ортан, через час Харса уже переписывала условия.

— Это называется эффективная работа.

— Не увиливай.

Он посмотрел на дорогу.

— Потому что два года назад не мог сделать ничего.

— Я сама запретила.

— От этого было не легче.

— Ты хотел?

— Увести тебя от Кросса? Да.

Ответ удивил.

— Почему?

— Потому что женщина передо мной сказала, что боится мужа, а через неделю перестала помнить, что говорила со мной.

— Но мы не были близки.

— Для того чтобы считать происходящее неправильным, необязательно быть влюблённым.

Я почувствовала, как что-то внутри отпускает.

— А сейчас?

Ортан повернулся.

Вопрос повис между нами.

Я уже знала, что он ответит честно, и в последний момент испугалась ответа.

— Не надо.

Он чуть приподнял бровь.

— Ты спросила.

— Передумала.

— Хорошо.

Я рассмеялась.

— Это уже издевательство.

— Я очень стараюсь быть хорошим мужем.

— По договору.

— Вот теперь ты издеваешься.

Я улыбнулась, однако улыбка быстро исчезла.

— Леонард действительно сначала помог мне.

— Я понял по вашему разговору.

— Я просила. Несколько раз. Он отказывался. Я настояла.

— Значит, первый раз был твоим выбором.

— Да.

— А остальные?

— Нет.

Ортан кивнул.

Ни «я так и знал».

Ни торжества человека, чьё плохое мнение о сопернике подтвердилось.

— Я ненавижу, что это меняет мои чувства к нему, — призналась я.

— Каким образом?

— Мне было легче считать всё предательством от начала до конца. А теперь я помню мужчину, который сидел у двери, потому что боялся потревожить меня. Помню, как он отказывался использовать зеркало. Помню, что уговорила его сама.

— Это правда.

— Да.

— Значит, придётся жить с ней.

Я посмотрела на него.

— Очень утешительно.

— Я предупреждал, что плохо умею утешать.

— Вчера получалось лучше.

Его взгляд изменился.

Мы оба вспомнили поцелуй.

Я первой отвернулась.

Сейчас продолжение было бы неправильным. Мне не хотелось превращать Ортана в награду за осознание преступлений Леонарда или использовать его близость, чтобы заглушить возвращённую боль.

Похоже, Ортан понял.

Он не сделал ни шага.

— Возвращаемся? — спросил он.

— Да.

Харса появилась через несколько минут и ничего не спросила. Только посмотрела на меня, затем на Ортана и сказала:

— Карета стоит за углом.

Обратно мы ехали молча.

На середине пути я неожиданно вспомнила ещё одну деталь.

— Ортан.

— Да?

— Два года назад, после галереи, ты предложил мне комнату в представительстве.

Он посмотрел внимательнее.

— Вспомнила?

— Только фразу. Ты сказал, что могу остаться до утра и никто не сообщит Леонарду.

— Да.

— Я отказалась.

— Да.

— Почему?

— Сказала, что ещё не готова уходить от него.

Я закрыла глаза.

Вот она, прежняя я.

Уже испуганная.

Уже подозревающая.

И всё равно любившая мужа настолько, что попытка уйти казалась страшнее собственного провала в памяти.

— А потом я пришла ещё раз?

— Да.

— С пакетом.

— Да.

— И попросила тебя молчать.

— Да.

Я посмотрела на него.

— Ты точно рассказал мне всё, что происходило между нами на тех трёх встречах?

Пауза была небольшой.

Но я заметила.

После последних дней я вообще стала замечать паузы лучше любого придворного переводчика.

— Нет, — сказал Ортан.

Харса оторвалась от окна.

— Ортан.

Он бросил на неё взгляд.

— Что?

— Ты сейчас серьёзно?

— Да.

Я почувствовала, как раздражение поднимается заново.

— Мы вчера договорились, что после того, как я вспомнила и спросила тебя прямо, ты рассказываешь всё.

— Договорились.

— И?

— Есть одна часть, которую это условие не покрывает.

— Почему?

Ортан посмотрел на меня.

— Потому что на последней встрече ты отдельно заставила меня пообещать, что о ней я не скажу ни при каких обстоятельствах, пока ты сама не потребуешь вернуть именно это воспоминание.

Я несколько секунд не могла ответить.

— Что за воспоминание?

— Если назову, я уже начну его возвращать.

— Ты понимаешь, насколько меня раздражают эти правила прежней Агнии?

— Тогда она сказала, что нынешняя будет в ярости.

— Великолепно. Хоть где-то я предсказуема.

Харса вздохнула.

— Я впервые в жизни жалею человека, который дал слишком точное обещание.

Я смотрела на Ортана.

— Оно связано с Леонардом?

— Да.

— С тобой?

Он помолчал.

— Да.

От ответа по спине прошёл холод.

— С моим пленом?

— Нет.

— С первой попыткой уйти?

— Частично.

Я сжала пальцы.

— И что мне нужно сказать?

Ортан не отвёл взгляда.

— Ничего сложного.

— Тогда говори.

— Ты должна сама решить, что хочешь узнать, даже не зная содержания.

— Это опять звучит безумно.

— Согласен.

— А если потребую сейчас?

Он ответил сразу:

— Тогда расскажу всё.

Я смотрела на мужчину напротив, которого уже однажды выбрала хранителем правды именно потому, что считала достаточно далёким, чтобы он не решал за меня.

Теперь он больше не был далёким.

Вчера я сама его поцеловала.

И где-то в моём утраченном прошлом существовало ещё одно воспоминание, связанное одновременно с ним, Леонардом и моим первым желанием уйти.

Ортан ждал.

Не подсказывал.

Не убеждал.

Потому что два года назад я заставила его дать ещё одно обещание.

Он должен был никогда не возвращать мне это воспоминание, пока я сама прямо не потребую его обратно.

— Тогда я требую вернуть его.

Слова прозвучали ещё до того, как карета успела свернуть со Старой улицы. Я сказала их спокойно, без той злости, которая несколько минут назад заставляла меня забрасывать Ортана вопросами, и именно поэтому была уверена: передумывать не стану. После зеркальной комнаты у меня по-прежнему дрожали пальцы, в памяти ещё жили каменная клетка, голос похитителя и молодой Леонард, сидевший возле моей кровати, однако решение родилось не из этих образов. Я слишком долго узнавала собственную жизнь из чужих рассказов и больше не собиралась оставлять ещё одну закрытую дверь только потому, что когда-то сама попросила поставить на неё замок.

Ортан сидел напротив. Харса возле окна перестала смотреть на улицу, но не вмешалась.

— Что именно ты требуешь? — спросил он.

— Пакет. Воспоминание. Всё, что я оставила тебе два года назад.

— Это разные вещи.

— Тогда начни с пакета.

Я ожидала, что он кивнёт. Несколько минут назад, когда я спросила, что произойдёт, если потребую правду сейчас, он ответил: «Тогда расскажу всё». Поэтому пауза, возникшая после моей просьбы, насторожила раньше, чем я успела рассердиться.

— Пакет я не отдам, пока ты не выполнишь условие, которое сама оставила, — сказал Ортан.

Я несколько секунд смотрела на него, убеждаясь, что правильно услышала.

— Какое условие?

— То, о котором уже говорил. На внешней стороне есть фраза. Ты велела передать пакет только после того, как произнесёшь её сама.

— Тогда скажи мне фразу.

— Не могу.

— Не хочешь.

— И не могу, и не хочу. Если подскажу, обещание потеряет смысл.

Карета покачнулась на неровном камне. Харса опустила папку на колени и посмотрела на Ортана с выражением, в котором читалось явное предчувствие беды.

Я сдержала первое желание повысить голос.

— Ты только что сказал, что, если я потребую, расскажешь всё.

— Всё, что знаю я.

— А пакет?

— Я его не открывал.

— Тогда отдай, и я узнаю сама.

— Ты запретила отдавать его по одному требованию.

— Два года назад.

— Да.

— Сейчас я говорю другое.

Ортан выдохнул и на мгновение прикрыл глаза. Я уже знала эту его реакцию: так он делал, когда понимал, что следующие слова в любом случае кого-нибудь разозлят.

— Именно поэтому я и не могу решить, что нынешняя просьба автоматически отменяет прежнюю.

— Почему не можешь? Я сижу перед тобой и отменяю.

— Потому что прежняя ты специально предусмотрела это.

Гнев всё-таки поднялся.

— Разумеется. Она предусмотрела всё на свете, кроме того, что однажды я устану жить по её инструкциям.

— Агния...

— Нет, подожди. Два года назад я была испугана, не понимала, что происходит с памятью, и пыталась хоть как-то защититься. Сегодня я знаю о зеркале, знаю, что делал Леонард, вспомнила плен, первую ложь и первый случай без моего согласия. Я говорю тебе совершенно ясно: я хочу получить то, что принадлежит мне.

— Я слышу.

— Тогда в чём проблема?

Он посмотрел прямо на меня.

— В том, что женщина, которая принесла пакет, тоже говорила совершенно ясно.

Я откинулась на спинку сиденья.

Вот она, ловушка, из которой последние дни я никак не могла выбраться. Прежняя Агния оставляла письма, правила, условия, заставляла Эмму молчать, брала обещания с Ортана, прятала ключи и предупреждала будущую себя. Благодаря ей я вообще добралась до правды. И всё же теперь каждое её решение начинало ощущаться ещё одной рукой, лежащей на моей двери.

Только этой рукой была моя собственная.

— Ты можешь хотя бы рассказать, что видел? — спросила я.

— Могу.

— Полностью.

— Да.

— Без своих выводов.

— Постараюсь отделить то, что видел, от того, что думаю.

— Тогда говори.

Ортан бросил взгляд на Харсу.

— Она была при третьей встрече?

— Нет, — сказала Харса. — И, судя по вашим лицам, сейчас очень рада этому.

Ортан повернулся ко мне.

— Ты пришла поздно вечером к воротам представительства. Одна, хотя до этого говорила, что собираешься встретиться с западным домом. Сказала, что планы изменились и ты не уверена, успеешь ли вообще уйти от Кросса.

— Почему?

— Не объяснила. У тебя был небольшой свёрток, запечатанный твоей личной печатью. Ты попросила хранить его там, куда человеческая канцелярия не имеет доступа.

— В архиве Грейров.

— Да. Я отказался сначала.

— Конечно.

— Ты назвала меня бессердечной скотиной.

Харса кашлянула в кулак.

— Это уже похоже на правду.

Я не улыбнулась.

— Что заставило тебя согласиться?

— Ты сказала, что не просишь спасать тебя, прятать или решать, что делать дальше. Просишь только сохранить одну вещь до момента, когда сама сможешь её потребовать.

— И после этого придумала пароль?

— Фразу. Я тоже назвал её паролем. Ты разозлилась и объяснила, что пароль можно выведать, а это должно быть решение, которое ты однажды примешь заново.

Я опустила взгляд на руки.

Это тоже звучало как я. Оттого становилось только тяжелее.

— Какая фраза?

— Агния.

— Я знаю, что ты не скажешь. Всё равно спрашиваю.

— Не скажу.

— Что было после пакета?

Ортан помолчал.

— Ты попросила меня кое-что повторить.

— Что?

— Что, если на следующей встрече ты меня не узнаешь так, как должна, я не стану сам возвращать тебе эти разговоры. Что не приведу тебя к Кроссу, не потащу от него, не пойду к королю за твоей спиной и не превращу собственное представление о правильном в решение за тебя.

Я горько усмехнулась.

— Как предусмотрительно.

— Очень.

— И ещё что-то?

Теперь он замолчал дольше.

Я сразу почувствовала.

— Вот оно?

— Да.

— То самое воспоминание?

— Его часть.

— Тогда рассказывай.

— Это уже выходит за обещание о том, что я могу сообщить без твоей фразы.

Я не поверила собственным ушам.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Несколько минут назад говорил, что расскажешь всё, что знаешь.

— Я сказал это слишком широко.

— Удивительно удобное уточнение.

— Согласен.

— И тебя совершенно не смущает, что сейчас ты звучишь ровно как человек, от которого я ушла?

Харса перевела взгляд на Ортана.

Он побледнеть, как Леонард, не мог, но лицо стало жёстче.

— Смущает.

— Недостаточно.

— Возможно.

— У одного из вас было зеркало. У другого теперь есть пакет. И оба объясняют мне, почему я пока не могу получить собственную жизнь.

— Я не говорю, что ты не можешь.

— Тогда отдай.

— Произнеси фразу.

Я ударила ладонью по сиденью.

— Которую не помню!

Ортан подался вперёд, и я сразу отодвинулась. Он остановился, даже не успев протянуть руку.

— Именно поэтому ты её оставила, — сказал он. — Ты хотела, чтобы однажды пришла к ней сама.

— А если никогда не приду?

— Тогда пакет останется закрытым.

— Навсегда?

Ему понадобилась секунда.

— Да.

Ответ оказался хуже, чем я ожидала.

Я повернулась к окну. За стеклом проходили знакомые улицы столицы. Люди спешили по своим делам, везли свёртки, спорили у лавок, перебегали дорогу перед каретой. Они знали, где были вчера. Возможно, забывали слова, лица, незначительные разговоры, но никто не держал часть их жизни в чужом архиве, объясняя, что так было велено несколько лет назад.

— Агния, — начал Ортан.

— Не надо.

Он замолчал.

Я просила именно об этом и всё же почувствовала злость, когда он послушался.

До представительства мы доехали без единого слова.

Карета остановилась во внутреннем дворе. Я вышла первой. Ортан спустился следом, но не подошёл. Харса задержалась возле дверцы, явно размышляя, следует ли идти за мной.

— Я хочу увидеть пакет, — сказала я.

Ортан нахмурился.

— Увидеть можно.

— Сейчас.

— Хорошо.

Он повёл меня не в кабинет, а в нижнюю часть старой крепости, куда раньше я не спускалась. Архив оказался гораздо менее впечатляющим, чем представлялось: несколько длинных комнат, тяжёлые шкафы, полки с коробами, стол писца у стены. Пахло старой бумагой, деревом и сыроватым камнем.

Ортан попросил архивиста выйти.

Тот посмотрел на меня, на Харсу и благоразумно не задал ни одного вопроса.

В дальнем шкафу находился небольшой железный ящик. Ортан снял с шеи ключ, открыл замок, затем отступил.

Внутри лежал свёрток размером с мою ладонь.

Бумага пожелтела, однако печать оставалась целой.

Моя.

Я узнала оттиск с первой секунды.

Взять пакет мне не позволяла тонкая металлическая решётка, закрывавшая внутреннее отделение. На ней был второй замок.

Я посмотрела на Ортана.

— Открой.

— Не могу.

— Ключ у тебя?

— Да.

— Значит, можешь.

— Технически — могу.

— Ты очень вовремя вспомнил человеческую любовь к точным формулировкам.

Он промолчал.

На наружной стороне пакета действительно было что-то написано моим почерком. Большую часть строки закрывала сложенная поверх бумаги узкая полоска плотной кожи, закреплённая так, что снять её можно было только после открытия решётки. Виднелись лишь первые слова:

«Отдать мне, только если я сама скажу...»

Дальше текст скрывался.

Я рассмеялась, хотя внутри всё болезненно сжималось.

— Это уже издевательство.

— Я сказал тебе то же самое.

— И что я ответила?

— Что будущая я будет очень благодарна.

— Будущая я хочет найти прошлую и задушить.

Харса всё-таки не удержалась:

— Учитывая обстоятельства, это будет сложнее, чем кажется.

Я посмотрела на неё.

— Прости.

Она сразу стала серьёзной.

Ортан стоял рядом с открытым железным ящиком. Достаточно было двух движений: достать второй ключ и повернуть в замке. Я знала, что физически он способен сделать это за несколько секунд.

— Я требую, — сказала я. — Слышишь? Не прошу. Требую отдать мне пакет.

Его челюсть напряглась.

— Слышу.

— Тогда открывай.

— Нет.

Внутри стало пусто.

Не от удивления. Я ожидала ответа. Наверное, именно поэтому он попал так точно.

— Хорошо.

Я повернулась к выходу.

— Агния.

— Я сказала: хорошо.

— Ты сейчас злишься.

— Какая наблюдательность.

— Имеешь право.

Я остановилась у двери.

— Не говори со мной этими правильными фразами. Сейчас они звучат хуже всего.

Ортан опустил взгляд.

— Тогда скажу неправильно. Мне хочется открыть эту решётку. Очень. Хочется отдать тебе пакет, потому что я вижу, как ты смотришь на меня, и мне отвратительно быть ещё одним мужчиной, который говорит тебе «нет» в вопросе твоей памяти.

Я повернулась.

— Но?

— Но если открою, потому что нынешняя ты в ярости, я сам решу, что прежняя ты ошибалась. Именно этого она боялась.

— А если прежняя я действительно ошибалась?

— Тогда ошибка принадлежит тебе.

— Великолепно. Значит, одну мою ошибку ты уважаешь больше другой.

— Нет. Я уважаю условие, которое обещал выполнить.

— Обещание важнее меня?

Ортан посмотрел прямо в глаза.

— Это обещание было дано тебе.

— Не мне. Ей.

— Я не могу провести между вами границу так, чтобы одна стала удобной, а другая перестала считаться.

Эти слова могли бы меня остановить в другой день.

Сегодня не остановили.

— А я могу, — сказала я. — Потому что именно я сейчас должна жить с последствиями её решений.

— Да.

— И я хочу уйти.

Он замер.

Харса тихо выругалась на орочьем.

Я вышла из архива.

Ортан догнал меня только на лестнице, но не схватил за руку и не встал на пути. Просто пошёл следом.

— Куда? — спросил он.

— Это имеет значение?

— Для меня — да.

— Вот именно.

— Я не требую ответа.

— Тогда зачем спрашиваешь?

В его голосе впервые появилась настоящая злость.

— Потому что мне не всё равно, где ты окажешься ночью.

Я остановилась на площадке.

— И что сделаешь, если мне не понравится твой вариант?

— Ничего.

— Не пришлёшь охрану?

— Нет.

— Не попросишь Харсу проследить?

— Нет.

— Не решишь, что я сейчас слишком расстроена, чтобы уходить?

Ортан сжал перила.

— Я уже ответил.

— А пакет всё равно не отдашь.

— Нет.

Мы смотрели друг на друга, и мне становилось всё больнее именно потому, что я понимала его логику.

Если бы Ортан сказал, что защищает меня от страшного воспоминания, всё было бы проще. Если бы объявил, что знает лучше, я могла бы бросить ему в лицо договор и уйти, не сомневаясь. Но он держал слово, которое дал мне самой, и от этого поступок не становился менее невыносимым для женщины, которой приходилось жить сейчас.

— Я не могу здесь оставаться, — сказала я.

Его пальцы на перилах разжались.

— Хорошо.

— Ты опять слишком легко соглашаешься.

— Нет, Агния. Мне совершенно не легко.

В первый раз за весь разговор в его голосе появилась такая усталость, что гнев на мгновение дал трещину.

Я отвернулась и пошла наверх.

В северной комнате всё оставалось так, как утром. На столе лежали рабочие бумаги, возле окна стояла чашка из прежнего дома, в шкафу висели платья, присланные Леонардом. За несколько дней я успела разложить здесь вещи, поставить книги в нужном порядке и привыкнуть к звукам двора.

Мне вдруг стало ясно, насколько быстро я снова начала устраивать себе дом рядом с мужчиной.

От этого захотелось уйти ещё сильнее.

Я достала небольшую дорожную сумку и сложила самое необходимое. На этот раз не было тайного письма, спрятанного в подкладку, и не требовалось прислушиваться к каждому шагу в коридоре. Никто не запирал дверь. Никто не ждал возле лестницы.

И всё равно руки дрожали.

В зеркале над комодом отражалась женщина в тёмном платье. На воротнике блестел небольшой знак дома Грейров — тонкая металлическая застёжка, которую Харса вручила мне после регистрации договора, чтобы на официальных встречах никто не задавал лишних вопросов о моём положении.

Я прикоснулась к ней.

Несколько дней назад этот знак означал безопасность.

Теперь напоминал о ещё одном доме, где часть моей жизни хранилась за замком.

Я сняла застёжку.

Когда вышла в коридор, Харса ждала у стены.

— Я могла бы сделать вид, что случайно оказалась здесь, — сказала она. — Но вы всё равно не поверите.

— Не поверю.

Она посмотрела на сумку.

— К Эмме?

— Нет.

— Почему?

— Потому что не хочу сегодня идти ни к одному человеку, который знает мою жизнь лучше меня.

Харса вздохнула.

— Я ничего не знаю о вашей жизни.

— Поэтому ты мне нравишься.

— Это всё-таки прошло не до конца.

Несмотря на себя, я улыбнулась.

— Мне нужна комната в городе. Обычная. Желательно там, где меня не станут называть ни госпожой Кросс, ни госпожой Грейр.

— Возле королевской канцелярии есть дом для приезжих переводчиков. Вы там останавливались раньше?

— Дважды. Хорошо.

Харса кивнула.

— Хотите экипаж?

Я задумалась.

— Да. Но без сопровождения.

— Хорошо.

Она даже не посмотрела в сторону кабинета Ортана.

— Ты не будешь меня отговаривать?

— Хотите?

— Нет.

— Тогда зачем мне это делать?

Я протянула ей знак Грейров.

Харса не взяла.

— Это ваш.

— Сейчас не хочу носить.

— Тогда положите в карман.

— Я не хочу забирать его с собой.

Теперь она посмотрела внимательнее.

— Вы расторгаете договор?

Вопрос заставил остановиться.

Я могла.

В договоре было записано моё право выйти раньше срока. Достаточно заявления и печати Харсы. После этого всё, что защищало меня последние дни, исчезло бы, а человеческий совет снова получил бы возможность рассматривать мой прежний брак без орочьей стороны.

Я была зла.

Но уже знала цену решений, принятых из одного чувства.

— Нет, — сказала я. — Сегодня не расторгаю. Я ухожу из дома. Это всё, что могу решить сейчас.

Харса кивнула.

— Тогда знак останется здесь до вашего возвращения. Или до расторжения. Что выберете.

Она наконец взяла застёжку.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я хранитель печати. Моя работа состоит в том, чтобы не позволять вам обоим превращать семейные скандалы в юридические катастрофы.

— Удаётся?

— Пока плохо.

Мы спустились вместе.

Ортан стоял во дворе возле ворот.

Наверное, Харса успела сообщить, что мне нужен экипаж. Или он увидел сумку из окна. Я уже приготовилась к новому спору, но он лишь отдал распоряжение запрячь карету и остался ждать у стены.

Когда я подошла, его взгляд скользнул по воротнику.

Он заметил отсутствие знака.

— Харса забрала?

— Да.

— Договор?

— Пока остаётся.

Ортан кивнул.

— Хорошо.

— Не говори так, словно рад.

— Я рад, что ты не принимаешь два больших решения одновременно.

— Вот опять.

— Что?

— Оцениваешь мои решения.

Он стиснул зубы.

— Я могу иметь мнение, Агния.

— Можешь.

— И могу быть зол.

— Можешь.

— Отлично. Тогда я зол.

Неожиданно мне стало легче.

Вот этого мне не хватало. Живого Ортана, а не человека, который настолько боится повторить ошибку, что превращает каждую фразу в идеальное упражнение по уважению чужих границ.

— На меня?

— На себя. На Кросса. На тебя тоже немного.

— За что?

— За то, что ты прекрасно понимаешь разницу между тем, что сделал он, и тем, почему я не открываю пакет, но сейчас тебе больно, поэтому хочется сделать нас одинаковыми.

Удар попал точно.

Я почувствовала, как вспыхнули щёки.

— Возможно.

— И всё равно я не открою.

— Знаю.

— Вот и прекрасно.

— Ничего прекрасного.

— Согласен.

Мы оба замолчали.

За воротами подали карету. Страж посмотрел на Ортана, ожидая распоряжения. Я заметила это и почти усмехнулась: несколько дней назад такой взгляд заставил бы меня напрячься.

Ортан тоже заметил.

— Открыть ворота, — сказал он.

Страж медлил.

— Грейр, она...

— Я вижу.

— По старому обычаю жена главы дома после семейного спора...

— В нашем договоре записано полное право выхода без моего разрешения. Ты договор читал?

— Нет.

— Тогда особенно не советую пересказывать мне его содержание.

Страж распахнул створку.

Я посмотрела на Ортана.

Он мог бы сослаться на безопасность дома, на общее правило, на моё состояние после зеркала. Мог хотя бы попросить подождать до утра. Вместо этого сам напомнил человеку у ворот о строке, которую несколько дней назад настоял оставить в нашем договоре.

От этого хотелось одновременно вернуться и уйти ещё быстрее.

— Мне очень хочется тебя остановить, — сказал Ортан, понизив голос. — Чтобы ты это знала.

— Но не остановишь.

— Нет.

— Почему?

В янтарных глазах мелькнуло раздражение.

— Ты правда ещё спрашиваешь?

Я покачала головой.

— Наверное, хотела услышать.

— Тогда услышала.

Он не предложил проводить меня.

Я тоже не попросила.

Когда карета выехала из ворот, Ортан остался стоять во дворе.

Я не оглядывалась до поворота.

А потом всё-таки оглянулась.

Он ещё был там.

Дом для приезжих переводчиков находился на тихой улице позади королевской канцелярии. Четыре этажа, одинаковые окна, маленький внутренний двор и хозяйка, которая знала меня по прежним поездкам. Она удивилась моему появлению без багажа, но профессиональная привычка иметь дело с людьми, прибывающими в столицу накануне переговоров, оказалась сильнее любопытства.

— На сколько ночей? — спросила она.

— Пока на одну.

— Одна комната?

Я невольно рассмеялась.

— Да.

— Что-то смешное?

— Сегодня — очень.

Она выдала ключ.

На лестнице я впервые почувствовала, как сильно устала.

Комната была маленькой: кровать, стол, шкаф, умывальник и окно на крышу соседнего здания. Никаких семейных гербов. Никаких родовых знаков. Ни одной вещи, выбранной мужчиной, который знает мои привычки.

Я поставила сумку на пол и села у окна.

Свобода оказалась удивительно неуютной.

Наверное, я ожидала облегчения. После дома Леонарда орочье представительство действительно стало убежищем. Теперь я ушла и оттуда сама, без погони, без тайного плана, без необходимости доказывать, что имею право переступить порог.

И сидела в чужой комнате, совершенно не понимая, что делать дальше.

На стол я положила два предмета.

Серебряное кольцо Кроссов.

Свою рабочую печать: Агния Кервен.

Знака Грейров при мне больше не было.

Вот и всё, что оставалось от двух браков в этой комнате.

Первый существовал семь лет и теперь разрушался на моих глазах. Второму не исполнилось и недели, а я уже ушла из дома мужа после ссоры о праве распоряжаться моей памятью.

Если в происходящем и была ирония, я больше не находила её смешной.

Я открыла рабочую папку.

Перевод восточного соглашения требовал правок. На полях стояли замечания Ортана, половина из которых раздражала меня ещё утром. Я попыталась работать, но через десять минут поняла, что читаю одну и ту же строку.

Тогда написала Эмме.

«Я сегодня в доме переводчиков возле канцелярии. Со мной всё в порядке. Не приезжай, пожалуйста. Мне нужно побыть одной. Если захочу тебя увидеть, сама напишу».

Перечитала и добавила:

«Да, это действительно я. Можешь проверить по ужасному почерку».

Ответ пришёл меньше чем через час.

«Ужасный почерк подтверждаю. Не приеду. Если передумаешь, я дома».

Я улыбнулась.

Вот как выглядит помощь, когда человек не превращает заботу в захват.

Почему же с Ортаном всё оказалось иначе?

Потому что он дал слово мне.

Я это понимала.

И именно понимание не позволяло злиться чисто.

Два года назад я боялась, что кто-нибудь решит за меня. Поэтому придумала условие, которое должно было пережить даже моё собственное забвение. Ортан сделал ровно то, о чём просила.

Но нынешняя я тоже существовала.

Мне не хотелось становиться заложницей собственной предусмотрительности.

Я подошла к окну.

За крышами виднелась верхушка башни орочьего представительства. Расстояние было небольшим, однако вернуться сейчас означало бы согласиться ждать, пока сама угадаю фразу, придуманную женщиной, которая знала что-то настолько важное, что решила спрятать это даже от себя.

Что могло находиться в пакете?

Связано с Леонардом.

Связано с Ортаном.

Частично связано с первой попыткой уйти.

При этом Ортан утверждал, что между нами тогда не было романа.

Я верила ему.

Пока верила.

От этого возникал следующий вопрос: что могло быть настолько опасным, что прежняя я не захотела позволить даже Ортану рассказать?

Думать об этом становилось невыносимо.

Я вернулась к столу и взяла кольцо Кроссов.

Ещё вчера оно вернуло мне плен и первую измену Леонарда. Я могла поехать в старый дом и потребовать оставшуюся память. Леонард теперь соглашался отдавать её частями. Возможно, среди утраченного года была и нужная фраза.

Эта мысль остановила меня.

Получалось, чтобы открыть пакет Ортана, мне снова требовался Леонард.

Два мужчины держали два разных ключа от моей жизни.

Я положила кольцо обратно.

Нет.

Сегодня я не пойду ни к одному.

У меня была хотя бы одна ночь, которая принадлежала только мне.

Я спустилась вниз ближе к вечеру, потому что оставаться в комнате стало тяжело. Во дворе дома переводчиков стояли две дорожные кареты, из одной выгружали ящики с бумагами. Несколько знакомых канцелярских писцов прошли мимо, поздоровались и, к счастью, не стали спрашивать, почему я здесь.

Я вышла на улицу.

Хотела пройти до набережной, вернуться и лечь спать раньше, чем голова начнёт снова собирать невозможную загадку.

На углу возле канцелярии стоял Леонард.

Я остановилась.

Он увидел меня одновременно.

Первой мыслью было: нашёл.

Страх вспыхнул так быстро, что я уже собиралась развернуться, когда заметила рядом с ним молодого чиновника с папкой. Леонард что-то подписал, вернул документы, и тот ушёл к зданию канцелярии.

Значит, он не ждал меня.

По крайней мере, не здесь.

Леонард тоже понял, что я испугалась.

Он остался на месте.

— Я не знал, что ты здесь, — сказал он с расстояния.

— Очень удачное совпадение.

— Для меня — да. Для тебя, судя по лицу, нет.

Я могла уйти.

Он бы не остановил. В этом почему-то была уверена.

Вместо этого спросила:

— Что ты делал в канцелярии?

— Совет запросил дополнительные семейные документы. Я привёз.

— По нашему делу?

— Да.

— И?

— Они хотят вынести решение через два дня.

Я не знала.

Последние сутки полностью заняла память.

— Что ты просишь у совета сейчас?

— Ничего нового. Признать орочий договор отдельным союзом и закончить наш брак по человеческому праву без обвинения тебя в неспособности принимать решения.

Я всмотрелась в его лицо.

— Ты больше не оспариваешь прекращение?

— Нет.

— Когда решил?

— Сегодня.

— После зеркала?

Леонард кивнул.

— После того, как услышал себя.

Я почувствовала боль, которую уже начинала узнавать как постоянную часть разговоров с ним. Каждый раз он говорил то, что мне хотелось услышать месяцы назад.

— Поздно.

— Знаю.

— Ты всё время знаешь это слишком поздно.

Он усмехнулся без радости.

— Тоже знаю.

Я отвернулась к набережной.

— Ты идёшь куда-то? — спросил Леонард.

— Пройтись.

— Могу уйти в другую сторону.

Я посмотрела на него.

Ни просьбы поговорить.

Ни попытки использовать случайную встречу.

Это было настолько непохоже на человека из забытых месяцев, что я не знала, радоваться или злиться.

— Пройдёмся, — сказала я.

Леонард не скрыл удивления.

— Уверена?

— Если ещё один мужчина сегодня спросит меня, уверена ли я, я начну кусаться.

— Тогда промолчу.

Мы пошли к реке.

Расстояние между нами оставалось таким, чтобы рука случайно не коснулась руки. Леонард подстроил шаг под мой, как делал сотни раз, и эта знакомая мелочь мгновенно вернула несколько мирных вечеров: мы выходили после приёмов, ругали придворную музыку, обсуждали мою работу, спорили, кто первым заметил ошибку в речи посла.

Я больше не пыталась отталкивать такие воспоминания.

Они принадлежали мне.

— Ты ушла от Грейра? — спросил Леонард спустя несколько минут.

Я остановилась.

— Откуда знаешь?

— Не знаю. У тебя нет знака его дома.

Я машинально коснулась воротника.

— Наблюдательный.

— Семь лет практики.

— Не используй это.

— Что?

— Нашу близость как преимущество.

Он помолчал.

— Хорошо.

Мы снова пошли.

— Я не расторгла договор, — сказала я сама. — Только ушла из представительства.

— Понятно.

— Не спросишь почему?

— Хочу. Но ты расскажешь, если захочешь.

Я рассмеялась.

— Вы с Ортаном тайно учитесь друг у друга?

Леонард поморщился.

— Надеюсь, нет.

— Очень дипломатично.

— Я стараюсь.

Какое-то время мы шли молча. Река темнела, вдоль набережной зажигали фонари. Городской шум здесь становился мягче, и мне неожиданно вспомнилось, как в первые годы брака мы считали деньги до следующего жалованья и всё равно раз в неделю приходили сюда гулять, потому что это ничего не стоило.

Леонард, похоже, вспомнил то же.

— На том углу раньше продавали горячие пироги, — сказал он.

— Ты однажды потратил последние две монеты.

— Ты сказала, что голодна.

— А потом сам съел половину.

— Семейный бюджет требовал справедливости.

Я улыбнулась.

И тут же почувствовала вину.

Леонард заметил.

— Не надо.

— Что?

— Стыдиться того, что тебе смешно рядом со мной.

— Я не стыжусь.

— Врёшь.

Я посмотрела на него.

— Ты всё ещё уверен, что видишь меня насквозь?

— Нет.

Ответ пришёл сразу.

— Именно это я и пытался сказать. Раньше был уверен. Сейчас понимаю, что годами видел только ту часть, которая укладывалась в моё представление о тебе.

Опасность заключалась именно в том, что его слова звучали правильно. Я снова пошла.

— Сегодня Ортан отказался отдать мне часть прошлого.

Леонард не сразу ответил.

— Почему?

— Два года назад я оставила у него пакет и условие. Теперь не помню фразу, после которой он обязан его отдать.

— Значит, тот пакет всё ещё существует.

Я повернула голову.

— Ты знал?

Леонард остановился.

— О пакете — нет. Знал, что на третьей встрече ты передала Грейру что-то. Мой человек видел тебя возле представительства.

Я почувствовала, как возвращается холод.

— Твой человек следил за мной?

Он не стал отрицать.

— Тогда — да.

— Тогда?

— Два года назад. Когда понял, что ты ищешь орочий способ уйти.

— И после этого ты приехал раньше моей встречи с западным домом.

— Да.

Вот откуда он узнал.

Ортан два года ломал голову, а ответ оказался таким простым.

— Ты следил за собственной женой.

— Да.

— И ещё называешь это любовью?

Леонард закрыл глаза.

— Сейчас уже не называю.

Я хотела уйти.

Он не удержал.

Только произнёс:

— Агния, я не рассказывал об этом раньше, потому что ты не спрашивала, откуда узнал.

Я развернулась.

— Это должно звучать лучше?

— Нет. Я пытаюсь больше не подбирать оправдания.

Я смотрела на него, и гнев постепенно уступал чему-то более тяжёлому.

— Ты понимаешь, что Ортан не виноват?

— В чём?

— Я спрашивала его, не предупредил ли он тебя. Он сказал, что нет. Я не знала, верить ли.

— Грейр меня не предупреждал.

— Спасибо хотя бы за это.

Леонард отвёл взгляд.

— Он действительно не отдаёт пакет?

— Нет.

— Что говорит?

— Что дал слово прежней мне.

— И ты ушла.

Я усмехнулась.

— Вот теперь слишком хорошо меня знаешь?

— Ты всегда уходишь, когда чувствуешь, что за тебя решили.

— Раньше не всегда.

Боль на его лице появилась сразу.

— Нет. Раньше я не позволял.

Мы дошли до скамьи возле воды. Я села, потому что ноги внезапно стали тяжёлыми. Леонард остался стоять, пока я сама не указала на свободное место.

Он сел с другого края.

— Знаешь, что хуже всего? — спросила я.

— Боюсь предположить.

— Я понимаю Ортана.

Леонард повернул голову.

— И всё равно злишься.

— Именно. Я сама дала ему инструкцию. Сама заставила поклясться, что он не отдаст пакет, пока не услышу определённую фразу. Он не выбирает удобную версию меня. Выполняет обещание.

— Тогда почему ушла?

Я долго смотрела на тёмную воду.

— Потому что мне всё равно больно. Потому что я устала быть женщиной, вокруг которой мужчины ходят с ключами.

Леонард опустил глаза.

— У меня нет права спорить.

— Нет.

— Но ключ от зеркала я могу отдать тебе.

Я повернулась.

— Что?

— Буквально. Ключ от комнаты. Записи. Кольцо уже у тебя. Я могу передать тебе всё, что осталось у меня, и больше никогда не входить туда без твоего приглашения.

— Ты умеешь пользоваться зеркалом. Я — нет.

— Я могу объяснить Харсе или королевскому мастеру порядок обряда при тебе. После этого моё присутствие не понадобится для возвращения большинства воспоминаний.

Это было новым.

— Большинства?

— Там, где я сам выбирал, что забрать, связь идёт через меня. Первое твоё решение можно открыть без моего участия, потому что выбор делала ты. Последующие части сложнее.

— Значит, всё равно нужен.

— Пока да.

— Удобно.

— Ненавижу это не меньше тебя.

Я не поверила последней фразе полностью.

Но и назвать её ложью не могла.

Леонард наклонился, уперев локти в колени.

— Сегодня, когда ты остановила зеркало, я остался там один. Смотрел на него и думал, сколько раз стоял перед ним, уверяя себя, что исправляю один плохой вечер. Я никогда не видел год целиком. Только отдельные решения.

— А я теперь должна увидеть.

— Если захочешь.

— Хочу.

Он поднял голову.

— Всё?

— Да.

Слово удивило даже меня.

Но после сегодняшней ссоры с Ортаном стало ясно: я больше не могу жить, согласовывая настоящее с неизвестными решениями прошлой себя. Мне нужны были все утраченные части, даже если они разрушат последние удобные объяснения.

— Тогда верну, — сказал Леонард.

Я ждала продолжения.

Его не было.

— И ничего не попросишь взамен?

— Нет.

— Даже разговора после?

— Если захочешь — поговорим. Если нет, я уйду.

— Ты сейчас очень стараешься быть другим человеком.

Он усмехнулся.

— Я стараюсь наконец перестать делать то, что считал любовью.

Эта фраза задела.

— А любовь осталась?

Леонард долго смотрел на реку.

— Да.

Честность была тише любого признания.

— Я не умею выключить семь лет только потому, что наконец увидел, во что превратился последний год. И не стану делать вид, что согласился с твоим уходом внутри себя. Я всё ещё хочу, чтобы ты вернулась. Просыпаюсь и несколько секунд думаю, что ты в соседней комнате. Захожу в кабинет и каждый раз вижу пустые полки. Иногда начинаю говорить тебе что-то и вспоминаю, что тебя нет.

Я слушала, не перебивая.

— Но это моя проблема, — продолжил он. — Не твоя обязанность её исправлять.

Вот здесь стало по-настоящему трудно.

Если бы он попросил, я бы отказала.

Если бы обвинил, смогла бы уйти.

Он ничего не требовал.

— Ты хочешь начать заново, — сказала я.

Леонард посмотрел на меня.

— Хочу.

— Наш брак?

— Нет.

Ответ застал врасплох.

— Нет?

— Наш брак в том виде, каким был, закончился в тот момент, когда ты впервые сказала, что уйдёшь, а я решил, что утром ты должна думать иначе. Документ может существовать ещё два дня или месяц. Это уже ничего не меняет.

Я не ожидала услышать эти слова от него.

— Тогда что ты предлагаешь?

— Вернуть тебе всё.

— И после?

— После я хочу познакомиться с тобой заново.

У меня перехватило дыхание.

Леонард улыбнулся очень слабо.

— Звучит нелепо после семи лет.

— Немного.

— Я не предлагаю сразу вернуться домой. Не прошу снять договор Грейров. Даже не прошу простить меня. Только узнать всю правду и после этого позволить мне однажды пригласить тебя на прогулку.

Я смотрела на человека, которого когда-то хотела любить до старости.

Он не был чужим.

Вот в чём заключалась главная опасность.

— А если после всей правды я возненавижу тебя?

— Тогда хотя бы будешь ненавидеть, зная за что.

— А если не возненавижу?

Его взгляд стал внимательнее.

— Тогда решишь, что делать с этим сама.

Я закрыла глаза.

Несколько недель назад именно такой ответ спас бы наш брак.

Возможно.

Или уже было поздно.

— Я вспоминала тебя после плена, — сказала я. — Сегодня. Как ты сидел на ступеньках и ждал, пока я сама подойду. Как спал возле кровати. Как отказался от зеркала, пока я не настояла.

Леонард молчал.

— Ты умел ждать моего решения.

— Да.

— Что произошло с тем человеком?

Он провёл пальцами по краю скамьи.

— Испугался, что однажды твоё решение будет не в его пользу.

— И поэтому перестал считать его решением.

— Да.

— Это чудовищно.

— Да.

Ни одного возражения.

Мне стало страшно от того, насколько сильно хотелось поверить, что он действительно понял.

Я провела здесь семь лет.

С Ортаном — несколько дней.

Да, два года назад у нас были три разговора, но даже они не могли сравниться с жизнью, которую я делила с Леонардом. Он знал, как я смеюсь, когда по-настоящему весело, как ругаюсь на плохие переводы, какое окно открываю первым утром, в каком месте оставляю закладку в книге. Я знала каждую складку его лица, привычку перебирать пальцами край манжеты во время сложных разговоров, то, как меняется голос, когда он устал.

А Ортан?

Ортан держал закрытый пакет.

Глупая мысль.

Несправедливая.

И всё же сегодня она болела.

— Ты можешь вернуть не только плохое? — спросила я.

— Конечно.

— Леонард, я говорю о том годе, который исчез кусками. Там ведь были обычные дни.

Он долго не отвечал.

— Были.

— Хорошие?

— Да.

Внутри что-то дрогнуло.

— Какие?

— Я не хочу рассказывать вместо памяти.

— Один пример.

Он подумал.

— Твой день рождения прошлой зимой.

Я нахмурилась.

— Я его помню.

— Утро помнишь. Вечер тоже. Между ними нет четырёх часов.

Я попыталась восстановить день.

Действительно. Завтрак. Подарок Леонарда — редкий словарь западного наречия. Потом работа в канцелярии. Вечером Эмма и несколько друзей за нашим столом.

А день?

Пустота, которую я никогда не замечала.

— Что там было?

— Мы уехали из города. Ты хотела увидеть старый мост после снегопада. Потом поругались.

— Из-за памяти?

— Да.

— И ты убрал весь день?

— Не собирался. Зеркало захватило связку вокруг выбранного разговора. Я понял позже.

Я почувствовала ярость.

— Значит, даже счастливое забирал вместе с тем, что мешало.

— Да.

— Что было до ссоры?

Леонард закрыл глаза.

— Ты заставила меня спуститься на лёд, хотя я сказал, что он выглядит ненадёжно. Потом сама испугалась треска и потребовала немедленно вернуться. Я смеялся. Ты заявила, что муж обязан поддерживать разумные страхи жены, а не пользоваться ими для развлечения.

Я увидела картинку так ясно, что на секунду показалось: помню.

Не помнила.

Но это были мы.

Могли быть.

— Ещё.

— Агния.

— Ещё один.

Он назвал весенний день, о котором у меня сохранилось только утро. Мы ездили выбирать подарок Эмме, два часа спорили в книжной лавке, потом Леонард купил мне старое издание орочьих баллад, которое я считала неоправданно дорогим. Вечером произошла ссора из-за моих записей, и несколько часов исчезли вместе с ней.

Чем больше он говорил, тем сильнее я понимала масштаб потери.

Леонард отнимал не только боль.

Не только доказательства.

Он вырезал из нашей жизни целые куски, внутри которых оставались смех, разговоры, работа, случайные прикосновения, возможно, сотни мелочей, делавших семь лет именно нашими.

Я заплакала.

Без рыданий. Слёзы потекли сами, и я сердито вытерла их ладонью.

Леонард дёрнулся ко мне и остановился.

Раньше он бы обнял.

Сейчас ждал.

Я заметила это.

Конечно, заметила.

— Ты украл даже счастье, которое пытался сохранить.

Он опустил голову.

— Да.

— Ненавижу тебя.

— Знаю.

— И люблю того идиота, который боялся моря.

На этот раз его лицо исказилось.

— Знаю.

— Перестань знать всё.

— Прости.

Я рассмеялась сквозь слёзы.

— И это тоже.

Он сидел рядом, не прикасаясь.

Мне нужно было сделать всего одно движение.

Я могла положить голову ему на плечо, как делала тысячи раз. Он не оттолкнул бы. Наверное, даже не обнял бы, пока я сама не попросила.

И именно эта мысль заставила меня понять, насколько близко подошла к краю.

Не к возвращению в старый брак.

К желанию попробовать снова.

— Если я соглашусь вернуть всё, — сказала я, — это не значит, что возвращаюсь к тебе.

— Я понимаю.

— Если после этого решу остаться с Ортаном...

Его челюсть напряглась.

Вот она, живая реакция. Настоящая.

— Это будет твоё решение.

— Тебе не нравится.

— Ненавижу.

Я удивлённо посмотрела.

Леонард криво усмехнулся.

— Ты сказала, что устала от правильных ответов?

— Откуда знаешь?

— Не знаю. По лицу.

— Очень смешно.

— Я действительно ненавижу мысль, что ты выберешь Грейра. Могу перечислить двадцать причин, почему это ужасная идея, и половина окажется разумной. Но это ничего не меняет.

— Уже лучше.

— Я учусь.

Та же фраза.

Ортан тоже говорил: я учусь.

Два мужчины, которые совершали ошибки и теперь пытались стать лучше рядом со мной.

Как мне было понять, кто из них действительно изменится, а кто просто научится подбирать правильные слова?

Наверное, никак.

И это тоже придётся выбирать без гарантии.

— Завтра, — сказала я.

Леонард замер.

— Что завтра?

— Я хочу вернуть остальную память.

Надежда на его лице появилась мгновенно, и я тут же подняла руку.

— Всю. Без отбора. Без «это тебе пока не нужно». Без решений за меня.

— Хорошо.

— Харса будет там.

— Хорошо.

— И я хочу, чтобы Ортан тоже присутствовал.

Теперь пауза всё-таки возникла.

— Если он согласится.

— А ты?

Леонард посмотрел на реку, затем кивнул.

— Я тоже.

Я выдохнула.

Решение ощущалось огромным, но правильным.

— После этого, — продолжил Леонард, — я отдам тебе ключи от старого дома и все записи о зеркале.

— Хорошо.

— И подпишу согласие на прекращение человеческого брака, если совет потребует отдельного документа.

Я повернулась к нему.

— Даже если хочешь начать заново?

— Если когда-нибудь у нас и появится что-то новое, я не хочу, чтобы это существовало потому, что старый документ удерживает тебя рядом.

Сердце сжалось.

Вот он.

Тот Леонард, которого я любила.

Или мужчина, научившийся говорить его голосом после того, как почти потерял меня.

Я пока не знала.

Но впервые допустила мысль, что однажды действительно смогу узнать.

Не вернуться.

Начать с нуля, как он предложил.

С прогулки.

С разговора.

С возможности сказать «нет» и увидеть, что он сделает после этого.

Наверное, Ортан был прав в одном: плохой выбор тоже принадлежит мне.

И если я захочу дать Леонарду шанс, никто не должен отнимать его только потому, что боится за меня.

Даже я сама.

— Ты почти убедил меня, — сказала я.

Леонард чуть улыбнулся.

— В чём?

— Что люди действительно меняются.

— Я ещё ничего не доказал.

— Правильный ответ.

— Проклятие дипломата.

Я поднялась со скамьи.

Ночь окончательно опустилась на набережную. Нам пора было расходиться, пока знакомое тепло не превратилось в решение, которое я не готова принимать сегодня.

Леонард встал тоже.

— Проводить?

— Нет.

— Хорошо.

Я сделала несколько шагов и остановилась.

— Леонард.

— Да?

— Ты знаешь, что я могла оставить Ортану два года назад?

Его лицо стало серьёзнее.

— Нет.

— Совсем ничего?

— Я знал, что вы разговаривали. Знал про западный дом. После того как проследил за тобой, видел, что ты заезжала к Грейру. Содержимое пакета мне неизвестно.

— Он связан с тобой.

— Это неудивительно.

— И с Ортаном.

Вот теперь Леонард напрягся.

— Что он сказал?

— Только это.

— И отказывается отдавать.

— Потому что я сама заставила его пообещать.

Леонард помолчал.

— Тогда, возможно, стоит подождать до завтра. Когда вернутся остальные воспоминания, ты можешь вспомнить нужную фразу сама.

Это было разумно.

Я кивнула.

— Возможно.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Только не пытайся открыть этот пакет любой ценой сегодня.

Я нахмурилась.

— Почему?

— Ты только что вернула плен и первый год провалов. Хватит на один день.

— Ты снова решаешь?

— Нет. Советую.

Он заметил моё выражение и добавил:

— И, возможно, Грейр прав, что не нарушает твоё собственное условие.

Я удивилась.

— Вот этого не ожидала.

— Я тоже.

— Ты защищаешь Ортана?

— Нет. Мне просто неприятно признавать, что именно в этом он поступает лучше меня.

Я улыбнулась.

— Сегодня ты полон сюрпризов.

— Не привыкай.

Это тоже было знакомо.

Не фраза целиком, а ощущение разговора, в котором я снова могла шутить с Леонардом, не предавая себя.

Я развернулась к дому переводчиков.

И тогда он сказал мне вслед:

— Агния.

Я обернулась.

— Что?

Леонард стоял под фонарём, знакомый до боли. Мужчина, с которым я собиралась состариться. Человек, который однажды спас меня от прошлого по моей просьбе, а потом годами решал, какую правду мне разрешено сохранять. Сегодня он обещал вернуть всё и отпустить, даже если после этого я выберу другого.

— Не мучай себя из-за пакета, — произнёс он. — Ты ведь сама когда-то решила его закрыть. Возможно, для этого была причина.

Я ничего не ответила.

В груди появилось странное давление.

Не страх.

Узнавание.

Леонард продолжил, и мир вокруг меня едва заметно качнулся ещё до того, как он договорил.

Белая стена.

Моя рука на дверной ручке.

Серебряное кольцо.

Леонард напротив меня — моложе на два года, взволнованный, упрямый.

Его голос.

Та же интонация.

Я уже слышала эти слова.

И после них произошло что-то, чего сейчас не помнила.

Леонард посмотрел мне в глаза.

— Иногда человеку лучше не помнить правду.

Слова Леонарда ещё звучали над набережной, когда настоящее отступило.

Я успела увидеть фонарь за его плечом, тёмную воду между каменными опорами и собственную тень на мостовой. Потом всё это разом потеряло значение, потому что фраза, произнесённая им сейчас почти рассеянно, уже существовала в моей памяти. Не похожая фраза, не общий смысл, который можно было услышать десятки раз от разных людей. Именно эти слова, с тем же усталым убеждением человека, уверенного, что говорит разумную вещь.

«Иногда человеку лучше не помнить правду».

Два года назад Леонард стоял передо мной в коридоре нашего дома. За его спиной белела стена, моя ладонь лежала на дверной ручке, а серебряное кольцо давило на палец так сильно, что я пыталась незаметно повернуть его камнем внутрь.

Я уже знала о зеркале.

Знала значительно больше, чем несколько дней назад, когда впервые пришла к Ортану с рисунком родового знака. К тому моменту Леонард признался, что использовал семейную магию без моего разрешения, а я сказала ему, что следующий такой случай станет последним днём нашего брака. Он обещал остановиться. Я хотела поверить, потому что за пять лет до этого он действительно услышал меня, сопротивлялся моей просьбе убрать воспоминание о плене и согласился лишь после того, как я повторяла своё решение снова и снова.

И всё же теперь мы снова спорили.

— Я спросила тебя о вчерашнем вечере, — говорила я. — Один вопрос, Леонард. Почему ты не можешь на него ответить?

Он стоял в нескольких шагах и выглядел измученным. В моей памяти это лицо ещё не было лицом человека, от которого я окончательно решила уйти. Я всё ещё видела мужа, с которым прожила пять лет счастливо, и отчаянно пыталась совместить его с человеком, способным взять из моей памяти разговор только потому, что ему не понравилось моё решение.

— Потому что любой ответ заставит тебя копать дальше.

— Я и так буду.

— Зачем?

— Потому что это моя жизнь.

— Мы уже говорили об этом.

— И часть разговора исчезла.

Леонард провёл ладонью по волосам. Я помнила, что ещё несколько месяцев назад этот жест означал усталость после особенно тяжёлых переговоров. Теперь я следила за ним так, как следят за паузами незнакомого дипломата, пытаясь понять, что он собирается скрыть следующими словами.

— Агния, ты сама не представляешь, сколько хорошего получила после первого обряда.

— Представляю. Я же прожила эти годы.

— Тогда почему не можешь оставить прошлое там, где оно было?

— Потому что я передумала.

Он закрыл глаза.

Именно эта часть разговора вернулась сейчас особенно ясно: не крик, не угроза, не попытка схватить меня. Леонард говорил спокойно, и оттого сказанное звучало страшнее.

— Иногда человеку лучше не помнить правду.

Я отпустила дверную ручку.

— Кому лучше?

Он нахмурился.

— Что?

— Человеку или тому, кто рядом с ним?

— Агния…

— Мне пять лет было легче, да. Я сама этого захотела. Но сейчас я говорю тебе, что хочу помнить, а ты всё ещё объясняешь, почему мне будет лучше иначе. Значит, речь уже не обо мне.

— Я видел тебя после плена.

— И теперь хочешь навсегда оставить меня той женщиной, которая появилась после зеркала, потому что с ней тебе спокойнее.

— Это несправедливо.

— Возможно. Тогда докажи.

Он поднял на меня глаза.

— Как?

— Больше ничего не трогай. Что бы я ни сказала. Куда бы ни пошла. Даже если решу, что ненавижу тебя.

— Ты не ненавидишь меня.

— Пока нет.

Леонард побледнел.

Я помнила, как больно мне стало от собственной жестокости. Даже в тот день я любила его и мгновенно пожалела о фразе. Хотела подойти, взять за руку, объяснить мягче. Пять лет совместной жизни приучили меня беречь этого человека почти так же естественно, как себя.

Но именно тогда я впервые не сделала этого.

— Сегодня я уйду на несколько часов, — продолжила я. — Одна.

Его лицо изменилось.

— Куда?

— Не скажу.

— Почему?

— Потому что хочу проверить, сможешь ли ты пережить несколько часов, не зная, где я и что решаю.

— Это проверка?

— Назови как хочешь.

— Агния, мы не дети.

— Тогда не веди себя так, словно я должна отчитываться перед тобой за каждый шаг, чтобы ты мог вовремя исправить то, что тебе не понравится.

Он сделал движение ко мне и остановился, увидев, как я напряглась.

Сейчас, стоя на набережной напротив Леонарда, я знала продолжение. Знала, куда ушла в тот вечер.

К Ортану.

Воспоминание переместило меня из домашнего коридора к восточным воротам так легко, как иногда память соединяет два события, между которыми прошло несколько часов. Было холодно. Я прятала руки в рукава плаща, а под тканью на груди ощущала небольшой свёрток.

Тот самый пакет.

Внутри представительства горели огни, хотя большая часть служащих уже разошлась. Ортан встретил меня внизу, возле лестницы, и выглядел человеком, которому очень хотелось спросить, почему человеческая переводчица второй раз за неделю появляется у его дверей после наступления темноты.

— Если вы снова пришли выяснять, считаю ли я ваш план безрассудным, ответ не изменился, — сказал он.

— Я пришла не за вашим мнением.

— Уже лучше.

— Мне нужно, чтобы вы кое-что сохранили.

Я достала пакет.

Ортан посмотрел на него, но не протянул руку.

— Что внутри?

— Письмо.

— Кому?

— Мне.

Он поднял бровь.

— Вы принесли письмо себе и хотите отдать его мне.

— Когда вы повторяете это таким тоном, звучит глупо.

— Я пока ничего не добавлял.

— Именно поэтому раздражаете.

Его рот дёрнулся, но улыбка не появилась.

— Зачем мне хранить ваше письмо?

Я оглянулась на входную дверь. Страж находился достаточно далеко и не мог слышать разговор, однако всё равно предложила перейти в помещение, где нас никто не прервёт.

Ортан отвёл меня в небольшую архивную комнату. Именно её он называл второй нашей частной встречей, хотя теперь я понимала: в памяти два разговора соединились. Я уже бывала здесь раньше, видела длинные полки и деревянные ящики, спорила с ним о старой записи Кроссов. Сегодня пришла с готовым решением.

— Леонард узнает, что я собираюсь говорить с западным домом, — сказала я.

— Откуда?

— Не знаю. Но узнает.

— Уверены?

— Нет. Поэтому и пришла.

Ортан опёрся бедром о край стола.

— Объясните нормально.

Я сжала пакет.

— После первого нашего разговора я проверила ещё несколько дат. После второго нашла подтверждение у управляющей дома Кроссов. Леонард уже однажды забрал из моей памяти разговор без разрешения. Я заставила его признаться. Он обещал, что больше этого не сделает.

— И вы ему верите?

Вопрос разозлил.

— Я люблю его.

— Я спросил другое.

— А для меня это связано.

Ортан вздохнул.

— Вы опять отвечаете на тот вопрос, который удобнее.

— А вы опять разговариваете со мной так, словно мы знакомы десять лет.

— За последние дни вы рассказали мне о своём браке больше, чем большинство знакомых рассказывает за десять лет.

Мне нечего было возразить.

Я положила пакет на стол.

— Вчера Леонард сказал, что иногда человеку лучше не помнить правду.

Ортан перестал выглядеть раздражённым.

— После того, как уже признал вмешательство?

— Да.

— И вы всё ещё живёте с ним.

— Да.

— Почему?

— Потому что я пока не готова уйти.

Он хотел что-то сказать, но я подняла ладонь.

— Именно поэтому мне не нужен ещё один человек, который объяснит, что я должна сделать. Я знаю, как это выглядит. Знаю, что со стороны всё проще. Если бы такую историю рассказала мне Эмма, возможно, я бы сама потребовала, чтобы она немедленно собрала вещи. Но это моя жизнь. Я прожила с Леонардом пять лет после первого обряда. Он был рядом после плена, когда я сама не выносила себя. Я любила его до зеркала, после зеркала и люблю сейчас, когда мне страшно рядом с ним. Я не могу вырвать всё это из себя за один вечер.

Ортан смотрел на меня дольше обычного.

— Я не стану вас вытаскивать из дома силой.

— Этого мало.

— А чего вы хотите?

Вот тогда я впервые произнесла слова, которые сегодняшняя я столько времени пыталась угадать.

— Я хочу выбрать свободу сама.

Память ударила сильнее.

Я стояла у архивного стола два года назад, слышала собственный голос и знала значение каждого слова.

Ортан тоже услышал.

Он посмотрел на пакет.

— И при чём здесь письмо?

— Если Леонард снова использует зеркало, я могу забыть этот разговор. Могу забыть вас, записи, западный дом и даже то, что решила уйти. Я уже знаю, что такое возможно.

— Тогда оставайтесь здесь сегодня.

— Нет.

— Почему?

— Потому что, если останусь только из страха, завтра могу решить, что вы меня уговорили. А если проснусь без этих воспоминаний и вы расскажете всё сразу, я могу вам не поверить.

— Вы хотите вернуться к человеку, которого подозреваете в том, что он способен снова забрать вашу память?

— Я хочу вернуться в собственный дом и посмотреть, что он сделает после моего прямого запрета.

Ортан выругался на орочьем.

Я автоматически поправила:

— Последнее слово в этой фразе означает немного другое.

Он уставился на меня.

— Вы сейчас исправляете моё ругательство?

— Профессиональная привычка.

— Вы невозможная женщина.

— Поэтому и выбрала вас.

— Пока это звучит как оскорбление.

— Вы мне не нравитесь.

В его глазах мелькнуло искреннее удивление.

— Теперь стало лучше.

— Именно поэтому вам можно доверить пакет.

— Объясните эту выдающуюся логику.

Я положила ладонь на письмо.

— Человек, который любит меня, уже однажды решил, что имеет право спасти меня против моей воли. Если я отдам это Эмме, она может прибежать ко мне домой. Если обращусь к королю, меня начнут спасать советом. Если выберу кого-то, кому я нравлюсь, он может решить, что знает, где мне безопаснее. Вы считаете меня упрямой человеческой переводчицей, которая мешает вам на переговорах.

— Иногда вы ещё полезны.

— Вот поэтому.

Ортан смотрел на меня с таким выражением, что нынешней мне захотелось одновременно рассмеяться и заплакать.

— Значит, ваше главное требование к хранителю тайны — отсутствие симпатии?

— И умение держать слово.

— Это уже звучит разумнее.

— Вы держите?

— Обычно.

— Мне нужно не обычно.

Он перестал шутить.

— Что именно вы хотите от меня?

Я развязала наружную нить на пакете, но печать не тронула. Внутри лежало письмо, которое я написала несколькими часами раньше, сразу после разговора с Леонардом. Я знала это теперь так же уверенно, как помнила собственную комнату. На последней странице была фраза для будущей меня.

Я достала узкую полоску кожи.

— Закройте этой лентой строку на пакете. Так, чтобы прочитать её можно было только после того, как вы решите отдать письмо.

— Зачем?

— Потому что фразу нельзя мне подсказать.

— Какую?

Я показала.

На бумаге моим почерком стояло:

«Отдать мне, только если я сама скажу: “Я хочу выбрать свободу сама”».

Ортан прочитал и нахмурился.

— Это бессмысленно. Если вы забудете, откуда возьмётся фраза?

— Из меня.

— Очень убедительно.

— Я серьёзно. Если однажды приду к вам только потому, что испугалась Леонарда, не отдавайте. Если потребую письмо, потому что вы расскажете мне половину этой истории и я разозлюсь, тоже не отдавайте. Я должна сама прийти к той же мысли.

— А если не придёте?

Я помолчала.

Тогда этот вопрос тоже был страшным.

— Значит, ещё не готова.

— Или Кросс снова заберёт у вас столько, что вы никогда не найдёте дорогу обратно.

— Возможно.

— И вы предлагаете мне смотреть на это?

— Да.

— Вы понимаете, чего просите?

— Лучше вас.

Ортан отошёл от стола и несколько раз прошёл вдоль полок. В памяти он был таким же, каким я знала его сейчас: большой, сердитый, с привычкой сжимать челюсть, когда собственные чувства мешали тому, что он считал правильным.

— Нет, — сказал он наконец.

— Что нет?

— Я не хочу давать такое обещание.

— Почему?

— Потому что, если через неделю вы придёте сюда и не вспомните ни одного нашего разговора, я буду знать, что произошло. И должен буду стоять перед вами, обсуждать караванные пошлины и делать вид, что ничего не случилось.

— Именно.

— Это жестоко.

— По отношению к вам?

— В том числе.

Я тогда удивилась.

— Вам какое дело?

Ортан несколько секунд молчал.

— Я не люблю, когда рядом со мной творится дрянь, а мне заранее связывают руки.

— Я не связываю. Вы сможете сказать мне правду, если я сама вспомню хотя бы часть и прямо спрошу. Сможете хранить пакет. Сможете подтвердить, что я приходила.

— А если мне покажется, что вы в опасности?

— Предупредите.

— Если не послушаете?

— Оставьте меня делать собственную ошибку.

Его взгляд стал тяжёлым.

— Вы понимаете, что это звучит гораздо проще сейчас, чем будет звучать тогда?

— Да.

— И всё равно требуете?

— Да.

— Почему не попросите меня хотя бы отвезти вас в западный дом сегодня?

— Потому что тогда вы спасёте меня.

— В этом и смысл.

— Для вас.

Он замолчал.

Я подошла ближе к столу.

— Для меня смысл в другом. Я хочу однажды уйти от Леонарда и знать, что это сделала я. Не вы похитили меня из дома, не Эмма спрятала, не король приказал, не другой муж забрал под своё имя. Я сама должна открыть дверь и выйти.

Сейчас я наконец понимала, почему эта фраза была спрятана.

Не ради загадки.

Не для того, чтобы заставить будущую себя заслужить доступ к собственной памяти.

Прежняя Агния пыталась оставить мне единственное решение, которое Леонард не сможет забрать, потому что оно не было записано как последовательность фактов. Оно должно было снова родиться из того же внутреннего места.

Я хочу выбрать свободу сама.

В воспоминании Ортан всё ещё стоял напротив.

— А если вы придёте ко мне однажды и попросите помощи сами? — спросил он.

— Тогда помогите.

— Как отличить?

— Я скажу.

— Что именно?

Я указала на строку.

— Это.

Он снова прочитал фразу.

— Я хочу выбрать свободу сама.

— Нет.

Ортан нахмурился.

— Что?

— Вы не должны её произносить.

— Почему?

— Потому что потом сможете напомнить.

— Агния, это уже издевательство.

— Зато вы запомните.

Он посмотрел на меня так, как сейчас смотрел бы человек, начинающий жалеть, что вообще открыл дверь.

— Хорошо. Я не буду произносить фразу. Не отдам письмо, пока не услышу её от вас без подсказки. Не стану рассказывать о наших частных разговорах, если вы их полностью забудете, пока сами не вспомните хотя бы часть и не спросите. Не потащу вас к королю, к западному дому или куда-либо ещё против вашей воли.

— И не пытайтесь вытащить меня из брака только потому, что считаете это правильным.

— Вы очень хотите заставить меня пожалеть о согласии.

— Пообещайте.

Он опёрся ладонями о стол.

— Хорошо. Не стану.

— Даже если будете уверены, что Леонард опять вмешался в память.

Ортан прикрыл глаза.

— Вы специально выбираете каждое следующее условие хуже предыдущего?

— Пообещайте.

— Если вашей жизни не будет угрожать непосредственная опасность, я не стану принимать за вас решение только потому, что уверен в своей правоте.

— Повторите.

— Нет.

— Ортан.

— Я уже пообещал.

— Мне нужно услышать точно.

Он посмотрел на меня с раздражением, которое нынешняя я знала очень хорошо.

И повторил.

Слово за словом.

Я слушала внимательно. Потом протянула пакет.

Ортан взял его впервые.

— И что в письме?

— Если всё получится, будущая я сама прочитает.

— А если нет?

— Тогда никто.

— Даже я?

— Особенно вы.

— Я начинаю понимать, почему вы выбрали человека, которому не нравитесь.

Я улыбнулась.

— Видите? План прекрасный.

— План отвратительный.

— Зато мой.

Эта фраза вызвала в нём странное выражение. Сейчас я могла назвать его. Тогда не умела.

Уважение.

Смешанное с яростью.

— Есть ещё одно, — сказала я.

— Конечно.

— Если однажды я приду к вам и буду считать, что мы едва знакомы, не обижайтесь.

— Вот это условие выполнить не обещаю.

— Тогда хотя бы не показывайте.

— А это зачем?

Я впервые отвела взгляд.

— Потому что, если Леонард действительно снова заберёт эти дни, я могу потерять не только страх. Я потеряю человека, которому сегодня доверилась.

Ортан перестал улыбаться.

— Мы знакомы несколько дней.

— Знаю.

— И вы пять минут назад сказали, что я вам не нравлюсь.

— Это не значит, что я хочу забывать людей, которые держат слово.

Он взял пакет обеими руками, словно тот внезапно стал тяжелее.

— Я сохраню.

— Спасибо.

Я направилась к двери.

— Агния.

Обернулась.

— Что?

— Если Кросс всё-таки переступит границу и однажды вы сами дойдёте до той фразы, которую спрятали, что тогда?

Я задержала руку на двери.

Ответила не сразу, потому что впервые позволила себе представить этот день.

— Тогда, наверное, я наконец буду готова уйти.

— Куда?

Я улыбнулась.

— Это уже будущая я решит.

Воспоминание не оборвалось. Оно ушло постепенно, оставив мне ещё несколько коротких образов: холодный двор, дорогу домой, серебряное кольцо в ладони и чувство человека, который знает, что, возможно, завтра потеряет всё, сделанное сегодня.

А потом я снова стояла на набережной.

Леонард находился там же, под фонарём. Он не подошёл, хотя, наверное, увидел по моему лицу, что произошло.

Мне понадобилось время, чтобы вспомнить, сколько лет сейчас, где Ортан, почему я сняла знак Грейров и откуда пришла сюда.

Всё вернулось на свои места.

Последние дни тоже.

Первый поцелуй.

Архивная решётка.

Ортан у ворот, приказывающий открыть их, хотя ему хотелось меня остановить.

И фраза.

Я знала её.

— Агния? — позвал Леонард.

Я посмотрела на него.

Два года назад его слова отправили меня к Ортану с письмом для будущей себя. Сегодня те же слова вернули то, что он когда-то забрал.

Жизнь иногда обладала жестоким чувством завершённости.

— Я вспомнила, — сказала я.

Леонард напрягся.

— Что?

— Последнюю встречу с Ортаном. Пакет. Почему я его оставила.

В его лице мелькнула боль, но он не задал вопроса о содержании.

— И фразу?

— Да.

— Значит, поедешь к нему.

Это было сказано без упрёка. Именно поэтому я ответила честно:

— Да.

Леонард кивнул.

Я уже сделала несколько шагов, когда он спросил:

— Сегодня?

— Сегодня.

Он посмотрел в сторону дороги.

— Тогда я не буду тебя задерживать.

Я остановилась.

Ещё несколько часов назад на этой же набережной я впервые допустила, что когда-нибудь смогу позволить Леонарду начать знакомство со мной заново. Эта возможность никуда не исчезла полностью от одного воспоминания. Я по-прежнему знала мужчину, который сидел на ступеньках после моего возвращения из плена, терпеливо ждал и пять лет любил меня так, что я хотела состариться рядом.

Но теперь помнила и женщину, которая два года назад уже поняла главное.

Она не просила будущую себя выбрать Ортана.

Не просила ненавидеть Леонарда.

Она требовала только одного: чтобы следующий шаг снова принадлежал мне.

— Завтра всё остаётся в силе, — сказала я. — Я хочу вернуть остальную память.

— Хорошо.

— И это по-прежнему ничего не обещает тебе после.

— Я понял.

На этот раз я не стала проверять, насколько искренне он это произнёс. Завтра у нас будет достаточно правды.

Я ушла.

В доме переводчиков поднялась в свою комнату лишь для того, чтобы забрать рабочую папку и плащ. Серебряное кольцо Кроссов осталось в маленьком внутреннем кармане сумки. Я секунду смотрела на него, затем закрыла застёжку.

Возвращаться к Ортану я собиралась не ради защиты.

Мне больше не требовалось прятаться этой ночью. Леонард знал, где я нахожусь, и не собирался забирать меня силой. У меня были деньги, работа, комната, Эмма, к которой я могла приехать в любое время, и собственное имя на рабочей печати.

Я могла остаться здесь.

Именно поэтому впервые ясно поняла, что хочу обратно.

Не в дом Грейров как в крепость.

К Ортану.

Эта разница оказалась настолько простой, что я несколько минут стояла посреди комнаты, удивляясь, почему не увидела её раньше.

Карету искать не стала. До восточных ворот было достаточно далеко, но мне хотелось пройти часть пути самой. Ночной город уже успел опустеть, только возле больших улиц ещё встречались экипажи и поздние прохожие. Я шла быстрее обычного, постепенно переставая чувствовать усталость.

Фраза прежней Агнии сопровождала меня весь путь.

Я хочу выбрать свободу сама.

Два года назад свобода означала для меня дверь, через которую я ещё не была готова выйти.

Сегодня дверь уже осталась за спиной.

Теперь свобода означала возможность вернуться.

У ворот представительства стоял тот же старший страж, который несколько дней назад отказывался пропускать меня без записи. Увидев меня, он сначала посмотрел на воротник без родового знака, затем на лицо.

— Госпожа Кервен.

— Добрый вечер.

Он явно хотел спросить что-то ещё, но орочья дисциплина победила любопытство.

— Открыть?

Я улыбнулась.

— Да.

Створка двинулась.

Никто не спрашивал разрешения Ортана.

Я вошла во двор сама.

Большая часть окон уже погасла. Свет оставался в кабинете главы дома, в помещении стражи и на втором этаже возле архивной лестницы. Мне показалось, что Ортан будет работать, потому что после нашей ссоры он вряд ли сумел бы лечь рано.

Я не ошиблась.

Он вышел из кабинета раньше, чем я дошла до лестницы. Наверное, услышал ворота или кто-то успел сообщить.

Ортан остановился в конце галереи.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

На нём была та же рубашка, что днём, только рукава теперь закатаны выше. Волосы выбились из ремешка, лицо выглядело усталым. Я подумала, сколько часов он провёл после моего ухода, зная, что может открыть архив, нарушить одно старое обещание и тем самым вернуть меня быстрее.

Он не сделал этого.

— Ты вернулась, — сказал Ортан.

— Наблюдательный.

Уголок его рта дрогнул, но напряжение не ушло.

— Почему?

Я подошла ближе.

— Сначала в архив.

Он замер.

Потом увидел моё лицо.

— Вспомнила?

— Да.

— Фразу?

— Да.

Ортан закрыл глаза на короткое мгновение.

Я не могла понять, что именно почувствовал: облегчение, страх или то и другое сразу.

— Харсу позвать? — спросил он.

Я задумалась.

— Да.

Не потому, что боялась Ортана. Я хотела, чтобы всё, что касалось пакета, закончилось так же, как начиналось: ясно, без полуправды и без возможности потом спорить о произошедшем.

Харсу нашли в её комнате. Она появилась через несколько минут, уже успев накинуть поверх домашней одежды длинный тёмный плащ, посмотрела на меня и не стала задавать бессмысленных вопросов.

— Архив?

— Архив.

— Я знала, что сегодня спать не придётся.

Ортан бросил на неё взгляд.

— Можешь вернуться.

— После того как вы двое днём едва не расторгли брак возле железной решётки? Даже не мечтай.

Я первая улыбнулась.

Напряжение немного ослабло.

Внизу всё выглядело точно так же, как несколько часов назад. Железный ящик, внутренняя решётка, пожелтевший пакет с моей печатью. Только теперь кожаная полоска, скрывавшая продолжение надписи, уже не раздражала.

Ортан открыл первый замок.

До второго ключа не коснулся.

Повернулся ко мне.

Я смотрела на собственный почерк.

— Я хочу выбрать свободу сама.

В тишине архива слова прозвучали иначе, чем два года назад.

Тогда они были обещанием будущего.

Сегодня стали фактом.

Ортан некоторое время не двигался. Потом достал второй ключ и открыл решётку.

Никаких вспышек родовой магии не произошло. Ни золотого света, ни возвращённого голоса в голове. Он лишь протянул руку внутрь, вынул пакет и положил на раскрытую ладонь.

— Теперь он твой.

Я взяла.

Печать осталась такой, какой я её поставила два года назад.

Ортан отступил.

— Ты не хочешь знать, что внутри?

— Хочу.

— И?

— Если решишь рассказать — узнаю.

Я посмотрела на него.

— После всего этого ты действительно способен не спросить?

— С трудом.

Харса фыркнула.

— Он весь вечер был настолько невыносим, что двое писцов ушли работать в другое крыло.

— Харса.

— Что? Она имеет право знать последствия своих решений.

Я прижала пакет к груди.

— Спасибо.

Ортан нахмурился.

— За что?

— За то, что не открыл.

— Ты попросила.

— Я днём просила обратное.

— И днём очень убедительно объяснила, что думаешь обо мне из-за отказа.

В его голосе появилась горечь.

Я почувствовала, как вина пытается подтолкнуть к поспешному извинению. Но сегодня мне хотелось быть точнее.

— Я не буду извиняться за то, что злилась.

— И не надо.

— Но извинюсь за другое. Я знала, что между тобой и Леонардом есть разница. Даже когда стояла здесь и требовала пакет. Просто тогда мне было легче сделать вид, что её нет.

Ортан молчал.

— Ты мог открыть решётку, — продолжила я. — Знал, что если отдашь пакет, я, возможно, останусь. А если откажешь, могу уйти и не вернуться.

— Знал.

— И всё равно отказал.

— Да.

— Почему?

Он посмотрел так, словно вопрос был несправедливым.

— Ты уже знаешь.

— Хочу услышать нынешний ответ.

Ортан опёрся ладонью о край шкафа.

— Потому что данное тебе слово не должно переставать действовать в тот момент, когда мне становится страшно тебя потерять.

Харса отвернулась к полкам, внезапно обнаружив там что-то крайне интересное.

Мне стало трудно дышать.

Вот эта фраза окончательно разрушила сравнение, за которое я цеплялась весь день.

Леонард однажды получил моё согласие, а потом сохранил его дольше, чем моё право изменить решение, потому что боялся потерять меня.

Ортан сделал противоположное.

Он рискнул тем, что я уйду, именно потому, что боялся повторить это.

— Я прочитаю письмо наверху, — сказала я.

— Хорошо.

— Ты пойдёшь со мной.

Ортан приподнял бровь.

— Это просьба?

— Да.

— Тогда пойду.

Харса шумно выдохнула.

— Наконец-то хоть один разговор сегодня закончился без двери, которой кто-то хлопнул.

— Ещё не вечер, — сказал Ортан.

— Уже ночь.

— Тем более есть время.

Я рассмеялась, и этот смех впервые за день не причинил боли.

Мы поднялись в северное крыло.

Моя комната встретила меня раскрытым шкафом и пустым местом возле стены, где ещё утром стояла дорожная сумка. Остальные вещи остались здесь. Я забрала лишь необходимое, потому что даже в гневе не знала, ухожу ли навсегда.

Теперь это казалось важным.

Ортан остановился у двери.

— Войти?

— Да.

Он сел в кресло возле окна. Я устроилась за столом и положила пакет перед собой.

Печать ломалась тяжело. Воск за два года стал хрупким, но бумага внутри сохранилась хорошо. Там оказалось несколько листов, исписанных с обеих сторон моим почерком.

На первом стояло:

«Агния. Если ты это читаешь, значит, случилось одно из двух. Либо я ошиблась во всём и ты сейчас очень зла на женщину, которая заставила тебя пройти через бессмысленную загадку. Либо Леонард снова добрался до твоей памяти.

Во втором случае прежде всего знай: ты уже находила правду».

Я перестала читать и закрыла глаза.

Ортан сидел напротив, не двигаясь.

— Продолжать? — спросил он.

— Я сама.

Он кивнул.

Я снова посмотрела на письмо.

«Я не знаю, сколько ты потеряла. Возможно, только последние дни. Возможно, значительно больше. Поэтому не стану перечислять всё, что выяснила: если часть памяти сохранилась, ты должна проверить факты сама, а если исчезла, один мой рассказ всё равно не заменит твоего решения.

Главное другое.

Я люблю Леонарда.

Если ты сейчас его ненавидишь, не сердись на меня за эту строчку. Я пишу её для того, чтобы никто, включая тебя, не смог сделать прошлое удобнее. Он был хорошим мужем. После того, что случилось на западе, он месяцами жил рядом так, как мне было нужно. Первый раз к зеркалу привела его я. Я просила забыть. Он сопротивлялся, а я настояла.

Но потом я передумала.

И он не принял новое решение».

Я перевела дыхание.

Ниже буквы становились мельче. Два года назад я явно торопилась.

«Если тебе кажется, что первое согласие оправдывает всё остальное, спроси себя: имеешь ли ты право передумать о собственном прошлом?

Я решила, что имею.

Леонард решил иначе.

Я не знаю, уйду ли от него завтра. Сегодня не смогла. Возможно, через неделю тоже не смогу. Я люблю человека, которого боюсь потерять, и одновременно впервые боюсь, что рядом с ним могу потерять себя.

Поэтому я оставляю это письмо не для того, чтобы приказать тебе бежать.

Если бы хотела приказа, написала бы: “Уходи”.

Я не имею права делать с тобой то же, что сделал он.

Ты должна решить сама».

Я задержала палец на последней строчке.

Ортан по-прежнему ничего не спрашивал.

Я перевернула страницу.

«Грейр знает часть правды.

Он раздражает меня, спорит со всем, что я говорю, и сегодня трижды назвал мой план безрассудным. Именно поэтому я доверила письмо ему.

Если читаешь это, он выполнил обещание.

Скорее всего, ты уже успела на него разозлиться. Я бы разозлилась.

Пожалуйста, не путай его молчание с тем, что делает Леонард. Я запретила Ортану рассказывать наши разговоры, если забуду их полностью. Запретила вытаскивать меня из дома, обращаться к королю и решать, что мне пора уйти, раньше меня самой.

Он был против.

Я настояла.

Знакомая история, правда?

Разница должна проявиться позже.

Если однажды я изменю решение и скажу Ортану это, он обязан услышать нынешнюю меня. Но пакет я оставляю отдельно. Отдать его можно только после фразы, потому что она означает не “я хочу знать”, а “я уже выбрала, чего хочу от собственной жизни”.

Если ты произнесла её сама, значит, я была права хотя бы в одном.

Тебя можно заставить забыть разговор.

Можно убрать день.

Можно сделать так, что ты не вспомнишь человека.

Но нельзя навсегда отнять у тебя дорогу к собственному решению».

Последние строки расплылись перед глазами.

Я моргнула и заставила себя дочитать.

«И ещё.

Не делай Ортана своим спасением.

Если когда-нибудь придёшь к нему, приходи потому, что сама выбрала именно его дом, его помощь или его самого. Не потому, что бежишь от Леонарда.

Мне важно это написать, хотя сейчас мысль о Грейре “как о мужчине” кажется смешной. Если будущая я когда-нибудь покажет ему эту строчку, надеюсь, он не станет слишком доволен собой.

Ты никому не обязана любовью за защиту.

Никому не обязана остаться за то, что тебя отпустили.

Никому не обязана простить за прошлое.

Выбирай каждого человека заново по тому, что он делает, когда твой выбор ему не нравится.

И если однажды сумеешь выйти из двери без того, чтобы кто-то вынес тебя на руках, спрятал, увёз или заставил, сделай для меня одну вещь.

Не оглядывайся из страха.

Оглянись только в том случае, если сама захочешь вернуться».

Под письмом стояла моя подпись.

Агния Кервен.

Не Кросс.

Я долго держала последний лист, не видя букв.

Днём я вышла из ворот Грейров сама.

Ортан стоял там.

Не остановил.

Я оглянулась после поворота.

Не из страха.

Потому что хотела.

И вернулась сегодня по той же причине.

Я опустила письмо на стол.

Ортан смотрел в окно. Он специально отвернулся, пока я читала, чтобы даже выражением лица не вытягивать содержание.

— Там есть про тебя, — сказала я.

Он повернул голову.

— Хорошее?

— Ужасное. Я считала тебя раздражающим.

— Значит, письмо настоящее.

— И безрассудным.

— Вот здесь прежняя ты была особенно разумна.

— Она ещё написала, что, если когда-нибудь покажу тебе одну строчку, ты станешь слишком доволен собой.

Ортан прищурился.

— Какую?

Я протянула ему последний лист.

Он не взял.

— Можно?

— Можно.

Только после этого Ортан прочитал.

Я наблюдала за его лицом. Когда он дошёл до слов о смешной мысли воспринимать его как мужчину, короткий клык показался сильнее.

— Даже не начинай, — предупредила я.

— Я ничего не сказал.

— У тебя лицо говорит.

— Это врождённый недостаток.

Он дочитал.

Улыбка исчезла.

Ортан вернул письмо, затем долго смотрел на мои пальцы, которыми я разглаживала старый сгиб.

— Я не знал, что ты написала.

— Верю.

— Если бы знал, днём было бы легче.

— Мне тоже.

— Но я всё равно не открыл бы пакет раньше.

— Теперь знаю.

В комнате повисло молчание. На этот раз оно не давило.

Я сложила письмо обратно, но пакет больше не запечатывала. Прежней Агнии удалось то, чего она хотела: послание дошло до меня в тот момент, когда я сама смогла произнести ключевую фразу.

Его больше не нужно было прятать.

— Ортан.

— Да?

— Я ушла сегодня не потому, что считала тебя Леонардом.

Он нахмурился.

— Я думал, именно поэтому.

— Часть меня пыталась считать. Так было легче злиться. Но настоящая причина другая. Мне нужно было убедиться, что могу уйти и отсюда.

— Убедилась?

— Да.

— Хорошо.

Я улыбнулась.

— Сейчас можешь это говорить.

— Огромное облегчение.

— И ещё я убедилась, что мне есть куда идти. У меня есть работа. Деньги. Комната в доме переводчиков. Эмма. Я могу завтра снять другое жильё и больше не жить ни с одним из вас.

Ортан слушал очень внимательно.

Я встала.

— Поэтому я вернулась.

Он тоже поднялся, но остался возле кресла.

— Не понимаю.

— Что именно?

— Связь между двумя последними фразами.

— Ты обычно соображаешь быстрее.

— Сейчас мешаешь.

— Чем?

Ортан посмотрел на меня таким взглядом, что вопрос потерял смысл.

Я почувствовала знакомое тепло под кожей и подошла ближе.

— Я вернулась не за защитой.

— Хорошо.

— Не из-за договора.

— Хорошо.

— И даже не потому, что здесь остались мои вещи.

— Агния.

— Что?

— Ты специально заставляешь меня вытягивать каждое слово?

Я остановилась в шаге.

— Возможно.

— Это месть за архив?

— Немного.

— Тогда признаю, заслужил.

Я улыбнулась.

— Я вернулась к тебе, Ортан.

Он перестал дышать на секунду.

Вот это было странно видеть в мужчине, которого редко удавалось застать врасплох.

— Ты уверен, что услышал? — спросила я.

— Боюсь отвечать.

— Почему?

— После сегодняшнего любое толкование твоих слов кажется опасным занятием.

— Тогда не толкуй. Спроси.

Ортан посмотрел мне в глаза.

— Ты хочешь остаться здесь сегодня?

— Да.

— В доме?

— Да.

— Со мной?

Вот теперь очередь молчать пришла мне.

Не потому, что не знала ответа. Слово оказалось значительно более личным, чем все предыдущие.

— Да.

Он сделал шаг.

И остановился.

Это было уже настолько знакомо, что я рассмеялась.

— Ты всегда теперь будешь останавливаться за шаг от меня?

— После того, что ты сегодня устроила, возможно, всю жизнь.

— Очень долго.

— Я терпеливый.

— Не заметила.

— Я два года хранил закрытый пакет.

— Хороший аргумент.

Я сама сократила расстояние.

Ортан не потянулся к моим губам сразу. Его ладонь поднялась к моей щеке и задержалась рядом, пока я не наклонилась к прикосновению.

Только тогда пальцы коснулись кожи.

— Всё ещё можно передумать, — сказал он.

— Можно.

— И?

— Не хочу.

Я поцеловала его первой.

В этот раз не было желания доказать себе, что способна выбрать нового мужчину после Леонарда. Не было страха, что за близостью обязательно придёт право распоряжаться мной. Даже память двухлетней Агнии не толкала в спину.

Она, наоборот, оставила мне право не делать этого.

Я делала.

Ортан обнял меня за талию, и я вспомнила дождливую галерею, где та же рука удержала от падения. Потом белый дворцовый коридор двухлетней давности. Две памяти лежали рядом, но третья создавалась сейчас.

Я вернулась.

Он отпустил меня у ворот.

Я могла остаться в городе.

И всё равно вошла сюда.

От этой мысли поцелуй стал другим — спокойнее и глубже. Я не цеплялась за его рубашку, не ждала вспышки прошлого, не проверяла, остановится ли он. Просто стояла рядом с мужчиной, которого хотела видеть рядом сейчас.

Когда мы отстранились, Ортан не убрал руку с моей талии.

— Агния.

— Что?

— Я хочу сказать одну очень неправильную вещь.

— Наконец-то.

Он улыбнулся.

— Когда ты ушла, мне хотелось поехать следом.

— Знаю.

— Не знаешь. Я дошёл до ворот три раза.

— Харса считала?

— Конечно.

— И что остановило?

Ортан провёл большим пальцем по ткани у моей талии.

— Первый раз — договор. Второй — обещание. Третий…

— Что?

— Понял, что, если ты вернёшься только потому, что я появился у двери, никогда не узнаю, выбрала ли сама.

Мне стало больно от нежности, к которой я ещё не привыкла.

— А если бы не вернулась?

Его лицо стало серьёзным.

— Тогда завтра увиделись бы на переговорах.

— И всё?

— Нет. Мне было бы отвратительно. Я бы злился, ревновал к Кроссу, ругался с Харсой, а потом всё равно отдал бы тебе каждое письмо запечатанным и открыл ворота, если бы захотела уйти к нему.

— Даже после поцелуев?

— Особенно после них.

Я подняла руку и коснулась короткого клыка кончиком пальца.

— Ты очень неудобный мужчина.

— Я предупреждал.

— А я очень неудобная жена.

— Это стало ясно раньше.

— По договору.

— Сейчас эта оговорка звучит подозрительно.

Я улыбнулась и снова поцеловала его.

Позже Ортан ушёл в своё крыло.

Я сама попросила.

Не потому, что жалела о возвращении. Мне хотелось проснуться утром в комнате, где провела последние дни, и убедиться, что выбор не требует немедленно превращать один поцелуй в обещание всей жизни.

Ортан понял.

У двери он задержался.

— Завтра зеркало.

— Да.

— Ты всё ещё хочешь вернуть всё сразу?

Я вспомнила разговор с Леонардом на набережной.

— Хочу.

На лице Ортана появилось беспокойство.

— Я могу сказать, что считаю это плохой идеей?

— Можешь.

— Считаю.

— Учту.

— И всё?

— Ты хотел, чтобы я немедленно передумала?

— Нет. Хотел право поворчать.

— Получил.

Он усмехнулся.

— Тогда спокойной ночи.

— Ортан.

— Да?

— Завтра пойдёшь со мной?

— Если хочешь.

— Хочу.

— Тогда пойду.

Утром первым, что я увидела, был распечатанный пакет на столе.

Вторым — знак Грейров рядом с ним.

Харса принесла его ещё до завтрака и положила возле рабочей печати.

— Я не знала, захотите ли вы носить, — сказала она. — Поэтому принесла, а решайте сами.

Я взяла металлическую застёжку.

Вчера снимала её потому, что мне нужно было отделить дом Ортана от собственной свободы.

Сегодня никакого противоречия не чувствовала.

Я прикрепила знак к воротнику.

Харса удовлетворённо кивнула.

— Ничего не скажешь? — спросила я.

— Я очень стараюсь.

— Это пугает.

— Ортан сказал то же самое.

— Он уже встал?

— Не ложился.

Я нахмурилась.

— Почему?

— Пытался работать.

— Получилось?

— Судя по количеству испорченной бумаги, нет.

Мне захотелось улыбнуться, но мысль о предстоящем зеркале не позволила полностью расслабиться.

— Сегодняшние переговоры?

— Перенесли на вторую половину дня. Кросс прислал сообщение, что семейный архив будет готов к полудню.

— Леонард уже писал?

— Вам — нет.

Именно в этот момент во дворе раздался голос стража.

Харса посмотрела в окно.

— Беру слова обратно.

Через несколько минут она вернулась с запечатанным конвертом.

Печать Кроссов.

Я протянула руку.

Харса отдала письмо сразу.

Ортан появился в коридоре в тот момент, когда я уже вскрывала конверт. Он увидел отправителя и прошёл мимо, даже не замедлив шага.

— Ортан.

Он обернулся.

— Да?

— Иди сюда.

— Уверена, что письмо не личное?

— Пока не знаю.

— Очень привлекательное предложение.

— Я разрешаю прочитать, если понадобится.

Он подошёл, но не заглянул через плечо. Сел напротив и ждал, пока я сама разверну лист.

Письмо было коротким.

С первой строки я поняла, что Леонард писал его после нашей прогулки.

«Агния.

Ты сказала, что завтра хочешь вернуть всё сразу. Я согласился и не отказываюсь от обещания. Но ночью нашёл в семейной книге предупреждение, которого раньше не видел, потому что оно относится не к удалению памяти, а к полному возвращению нескольких связанных слоёв.

Я обязан сказать тебе до того, как ты приедешь».

Я перечитала последний абзац ещё раз, хотя смысл пока отсутствовал.

Ортан заметил выражение моего лица.

— Что?

— Подожди.

Дальше почерк Леонарда становился менее ровным.

«Когда зеркало возвращает один выбранный фрагмент, как вчера, оно открывает старую связь и оставляет настоящее нетронутым. Но если вернуть сразу весь период, который закрывали много раз и который переплетён с последующими воспоминаниями, возможен обратный разрыв.

В старых записях описаны случаи, когда человек получал утраченное прошлое, но после обряда обнаруживал пробелы в самых новых воспоминаниях.

Я не знаю, произойдёт ли это с тобой.

Не знаю, сколько может исчезнуть.

Возможно, ничего.

Возможно, несколько последних дней или недель».

Пальцы перестали двигаться.

Мне не требовалось читать дальше, чтобы понять.

Но я дочитала.

«Мы можем возвращать память частями. Это займёт больше времени и, судя по записям, уменьшит риск. Ты просила всё сразу, поэтому я всё равно сделаю это, если после этого письма решение не изменится.

Только теперь ты должна выбирать, зная цену.

Если риск окажется реальным, ты можешь сохранить наши семь лет и потерять часть того, что произошло совсем недавно.

В том числе дни после твоего ухода из дома.

В том числе Грейра».

Я опустила письмо.

На столе рядом лежал пакет, который Ортан хранил два года.

Возле моей руки блестел знак его дома.

Я помнила дождь на галерее, его ладонь на талии, первый поцелуй, ссору у архивной решётки и ворота, которые он приказал открыть передо мной. Помнила, как несколько часов назад сама вошла обратно и сказала, что вернулась к нему.

Завтра я могла получить всю свою жизнь.

И забыть, почему решила вернуться.

Я перечитала последние строки письма Леонарда и положила лист на стол рядом с распечатанным пакетом двухлетней давности. Ещё несколько минут назад самым страшным мне казалось содержание утраченного года. Теперь рядом с ним появилась другая цена: я могла вернуть себе прошлое и обнаружить, что сегодняшний Ортан превратился в имя, которое мне придётся узнавать по чужим рассказам.

Он сидел напротив и ждал. После истории с первым вскрытым письмом Ортан научился этому ожиданию с упрямством, которое иногда доводило меня до раздражения. Он не заглядывал в лист, хотя я сама позвала его, не спрашивал, что написал Леонард, и даже взгляд держал на моём лице, а не на строках.

— Прочитай, — сказала я и протянула письмо.

Ортан взял его только после этих слов. Читал долго, хотя текста было немного. На предупреждении о возможной потере последних дней его пальцы сильнее сжали край бумаги, а когда дошёл до собственного имени, на лице появилось выражение, которое я уже научилась узнавать: гнев, которому пока не дали ни цели, ни права на действие.

Он вернул письмо.

— Что скажешь? — спросила я.

— Ты действительно хочешь услышать?

— Да.

Ортан откинулся на спинку кресла и несколько секунд собирался с мыслями.

— Я ненавижу этот выбор.

— Это я уже поняла по твоему лицу.

— Хорошо. Значит, половину разговора можно пропустить.

— Даже не надейся.

В его глазах мелькнуло раздражение, живое и знакомое. Оно почему-то успокоило меня сильнее любой осторожной фразы.

— Я хочу, чтобы ты сохранила эти дни, — сказал он. — Хочу, чтобы помнила, как пришла сюда, как ругалась со мной из-за письма, как ушла вчера и почему вернулась. Особенно последнее. Если Кросс прав и всё это может исчезнуть, мне хочется сказать, что возвращать год целиком — ужасная идея.

Я слушала, не перебивая.

— Но? — спросила, когда он замолчал.

— Никакого «но». Это моё мнение. Ты его попросила.

— И ты не собираешься убеждать меня отказаться?

Ортан нахмурился.

— Агния, я только что несколько предложений убеждал тебя отказаться.

— Ты сказал, чего хочешь сам.

— Разница есть?

— Для меня — да.

Он посмотрел на письмо Леонарда.

— Тогда сформулирую точнее. Я бы выбрал возвращение частями, если бы речь шла о моей памяти. Я бы выбрал сохранить последние дни, если бы должен был рискнуть забыть женщину, которую…

Он остановился на полуслове.

Я почувствовала, как изменилось собственное дыхание.

— Которую что?

— Сейчас это совершенно не относится к вопросу.

— Значит, относится.

— Агния.

— Ты сам требовал, чтобы я называла вопросы прямо.

— Я начинаю жалеть о собственных методах.

— Поздно.

Ортан провёл ладонью по лицу и посмотрел на меня с усталой досадой.

— Женщину, которую успел полюбить.

Я не ожидала, что признание прозвучит именно так. Без подходящего вечера, без поцелуя, без красивой тишины вокруг. На столе лежало письмо первого мужа с предупреждением, что я могу забыть последние дни, Харса за стеной спорила со стражем из-за каких-то бумаг, а мужчина напротив только что сказал мне, что любит.

Наверное, именно поэтому я поверила сразу.

Ортан не стал пользоваться моим молчанием.

— Теперь ты знаешь, почему мне хочется вырвать это письмо и объявить, что Кросс ошибся.

— И почему не объявляешь?

— Потому что я не знаю, ошибся ли он.

— Не это.

Он понял.

— Потому что моё желание сохранить место в твоей памяти не даёт мне права выбирать, какую часть твоей жизни оставить закрытой.

Я провела пальцем по сгибу письма.

— Даже если после этого тебя для меня не будет?

Ортан сжал челюсть.

— Мне не нравится, когда ты задаёшь вопросы, на которые у меня есть хороший ответ и отвратительные чувства.

— Привыкай.

— Не собираюсь.

Я улыбнулась, однако улыбка быстро исчезла. Слова Леонарда оставались перед глазами: несколько последних дней или недель. В эти недели помещалось всё, что изменило мою жизнь. Записка за ящиком, страх в собственной спальне, Эмма, старый дом, первый разговор с Ортаном, договор, письма, возвращённое море, дождь, поцелуи, архив, мой уход и возвращение.

Если зеркало заберёт именно их, я проснусь женщиной, которая помнит семь лет брака с Леонардом значительно лучше, чем причину, по которой выбрала другого мужчину.

И всё же эта мысль уже не меняла ответа.

— Я верну всё, — сказала я.

Ортан закрыл глаза на секунду, затем кивнул.

— Хорошо.

— Вот сейчас ты врёшь ужасно.

— Я не сказал, что рад.

— Значит, не будешь спорить?

— Буду, если появится что-то новое. Если Кросс найдёт запись о том, что зеркало при полном возвращении превращает человека в придворного советника, лично запрещу обряд ради безопасности королевства.

Я рассмеялась.

— А если новых сведений не появится?

— Тогда поеду с тобой.

— Я ещё не попросила.

— Вчера попросила.

— На вчерашних условиях. Сегодня условия изменились.

Ортан посмотрел на меня внимательнее.

— Ты хочешь, чтобы я был там?

— Да.

— Тогда буду.

Ответ пришёл без лишнего торга. Именно так он согласился сопровождать меня в первый раз к зеркалу, именно так впустил обратно в свой дом и именно так два года хранил пакет, хотя сам считал мою просьбу безрассудной.

Я забрала у него письмо и сложила вместе с посланием прежней Агнии. За последние дни мне пришлось привыкнуть к тому, что мои собственные слова способны спорить друг с другом через годы. Двадцатипятилетняя я умоляла Леонарда убрать одно воспоминание. Двадцатидевятилетняя требовала вернуть право знать и оставляла Ортану инструкцию. Нынешняя собиралась открыть всё, зная, что рискует потерять настоящее.

Ни одна из этих женщин не была ошибочной версией меня.

Именно поэтому я больше не хотела выбирать между ними.

— Я напишу Леонарду, — сказала я.

— Что именно?

— Что приеду к полудню и решение не изменилось.

Ортан кивнул и поднялся.

— Я позову Харсу.

— Подожди.

Он остановился у двери.

Мне вспомнился разговор нескольких дней назад, когда Харса призналась, что Ортан однажды уже нарушал слово, данное человеку, которого хотел защитить, и пожалел. Тогда я удержалась от вопросов. После всего случившегося мне больше не требовалось доказательство, что он отличается от Леонарда, однако одна незакрытая дверь оставалась.

— Харса сказала, что ты научился не решать за других после одной ошибки.

Ортан некоторое время молчал.

— Она всё-таки когда-нибудь договорится до собственной казни.

— Ты её не казнишь.

— К сожалению, она это знает.

— Расскажешь?

Он посмотрел на часы, затем на письмо в моей руке.

— Сейчас?

— Если не хочешь, забудь, что спросила.

— Нет. Сейчас, наверное, подходящее время.

Ортан вернулся к креслу, но не сел. Он встал у окна, где утренний свет делал особенно заметным старый шрам возле подбородка.

— У меня был старший брат, — начал он. — До меня именно он должен был стать главой дома. Когда мне было двадцать три, на границе случилось нападение. Ничего великого и героического: несколько десятков людей оказались зажаты возле старого моста, а наши пытались вывести их до того, как дорогу перекроют.

Я молчала.

— Брат остался удерживать переход и приказал мне увести остальных. Заставил пообещать, что я не вернусь за ним, пока люди не окажутся в безопасности. Я вывел их. А потом решил, что обещание больше не имеет значения, потому что он один, ранен и, конечно, нуждается в моей помощи.

Я уже понимала, чем закончится история, и от этого хотелось попросить его остановиться. Но он продолжал ровно, без попытки превратить смерть брата в красивый урок.

— Когда вернулся, он уже отходил от моста. У него был шанс уйти. Увидел меня, развернулся обратно, потому что за мной шли ещё трое нападавших. Я выбрал за него второй раз за один вечер. Сначала решил, что знаю, когда его приказ перестал иметь смысл. Потом своим возвращением заставил снова остаться.

— Он погиб?

— Да.

Ортан смотрел во двор.

— Много лет я говорил себе, что действовал из любви. Что любой брат вернулся бы. Что невозможно стоять в стороне, когда человек тебе дорог. Всё это правда. И всё это не вернуло его.

Я поднялась и подошла ближе, но остановилась рядом, не касаясь.

— Харса была там?

— Да. Именно она после этого сказала, что если я когда-нибудь ещё раз назову нарушенное обещание заботой, то сначала должен честно признать, кого именно эта забота успокаивает.

— Жестоко.

— Очень в её стиле.

— И поэтому два года назад ты выполнил мою просьбу.

— В том числе. А потом открыл письмо Кросса и доказал, что один хороший урок не превращает человека в святого.

Я посмотрела на него.

— Я рада.

Ортан повернул голову.

— Чему именно?

— Что ты не святой.

— Очень романтичный ответ на признание в любви и рассказ о погибшем брате.

— Я стараюсь соответствовать мужу.

— По договору?

— Не порть.

Он улыбнулся. Я сама взяла его за руку, и несколько секунд мы стояли рядом у окна. Ни мне, ни ему не требовалось делать из этого обещание, которое должно пережить зеркало.

Через четверть часа я отправила Леонарду короткое сообщение: «Я приеду к полудню. Хочу вернуть всё. Предупреждение прочитала. Харса и Ортан будут со мной». Перечитав, я не добавила ни объяснений, ни просьбы подготовить меня к последствиям. Всё необходимое он уже знал.

Ответ пришёл до того, как мы закончили завтрак.

«Хорошо. Я буду ждать».

Всего четыре слова.

Ортан прочитал их только потому, что я сама повернула записку к нему. Он ничего не сказал, а Харса, сидевшая напротив, посмотрела сначала на меня, затем на него и отложила свои бумаги.

— Значит, едем втроём.

— Да.

— Правила прежние?

Я задумалась.

Во время первого возвращения мне было важно перечислить каждую границу: кто может касаться кольца, когда остановиться, где стоят свидетели. Сейчас правила стали проще, потому что главное уже произошло. Леонард доказал, что способен остановиться по моему слову. Ортан доказал, что способен не вмешаться, когда ему не нравится мой выбор. Харса доказала, что умеет находиться рядом без превращения присутствия в власть.

— Леонард касается кольца только после моего прямого разрешения, — сказала я. — Я называю, что хочу вернуть. Если в процессе скажу остановиться, он останавливается. Остальное решу на месте.

Харса кивнула.

— Грейр?

Ортан вздохнул.

— Почему ты спрашиваешь меня?

— Проверяю, не придумал ли уже дополнительные правила.

— Придумал около двенадцати.

— И?

— Все остались у меня в голове.

— Прогресс.

Я допила чай и посмотрела на часы.

— Нам пора.

Дорога на Старую улицу казалась короче, чем в прошлый раз. Я сидела рядом с Харсой, Ортан напротив, и никто не пытался развлекать меня разговором. В окне проходили улицы, которые я знала много лет. На одном углу когда-то находилась лавка, где Леонард купил мне первый дорогой словарь; дальше начиналась дорога к набережной, по которой мы гуляли в первые годы брака. Прошлое не нападало из-за каждого поворота. Оно существовало вокруг, и мне больше не хотелось отворачиваться.

Ортан несколько раз смотрел на меня, но каждый раз молчал.

— Можешь спросить, — сказала я.

— Что?

— Как я себя чувствую.

— Ты ругалась за этот вопрос.

— Сегодня разрешаю.

Он задумался.

— Как ты себя чувствуешь?

— Боюсь.

Ортан кивнул.

— Я тоже.

— Ты?

— Тебе кажется странным?

— Немного.

— Тогда наслаждайся. Я редко признаюсь.

— Чего боишься больше? Что обряд навредит мне или что я тебя забуду?

Он посмотрел прямо.

— Второго.

Честность ударила сильнее, чем благородный ответ.

— А первое?

— Первое тоже. Но ты спрашивала, чего больше.

Харса издала звук, похожий на подавленный смешок.

— Что? — спросил Ортан.

— Ничего. Я впервые вижу, как женщина заставляет тебя отвечать на вопросы, от которых ты годами уходил на совете старейшин.

— Совет старейшин никогда не спрашивал, боюсь ли я, что жена забудет мои поцелуи.

— У них скучные заседания.

Я улыбнулась.

Страх никуда не исчез, зато перестал занимать всё пространство внутри.

У старого дома Кроссов Берта открыла сама. На этот раз она не удивилась ни Ортану, ни Харсе и сразу отступила в сторону.

— Господин Кросс ждёт в малой гостиной, — сказала она. — Зеркальная комната тоже готова.

Я сняла плащ.

— Почему в гостиной?

Берта явно не знала, как ответить.

— Он сказал, что сначала хочет поговорить.

Ортан напрягся, но посмотрел на меня.

Я могла подняться сразу наверх. Могла потребовать зеркало и отказаться от последнего разговора. Вместо этого спросила:

— Он один?

— Да.

— Хорошо. Я зайду.

Харса подняла бровь.

— Мы?

— Подождите здесь.

Ортан ничего не сказал.

— Ты не возражаешь? — спросила я нарочно.

Он сжал губы.

— Очень.

— И?

— Буду стоять в коридоре и возражать про себя.

— Прекрасно.

— Агния.

Я уже повернулась к двери.

— Что?

— Если позовёшь, я войду.

— Знаю.

В малой гостиной за последнюю неделю ничего не изменилось. То же кресло у окна, столик, старые семейные портреты на стене. Я бывала здесь редко даже в счастливые годы. Этот дом всегда принадлежал Леонарду больше, чем мне, и сегодня впервые это не ранило.

Он стоял у камина, хотя огня не было. На столике лежали две папки и ключи от старого дома.

— Ты пришла, — сказал он.

— Я написала, что приду.

— Знаю.

Леонард посмотрел на мой воротник.

На знак Грейров.

Я ждала реакции, но он только отвёл взгляд к окну.

— Грейр с тобой?

— И Харса.

— Хорошо.

Я села в кресло.

— О чём ты хотел поговорить?

Леонард не занял место напротив сразу. Несколько секунд переставлял бумаги, хотя они и без того лежали ровно. Я слишком хорошо знала эту привычку. За семь лет видела её перед трудными дипломатическими разговорами, семейными ссорами и единственным признанием, что он потерял важный документ перед встречей с королём.

Наконец он сел.

— Я хочу предложить ещё один вариант.

— В письме был вариант возвращать частями.

— Другой.

Настороженность появилась сразу.

Леонард заметил.

— Я ничего не сделал без тебя. Только подумал.

— Говори.

Он сложил руки.

— Оставить всё как есть.

Несколько секунд я была уверена, что неправильно поняла.

— То есть?

— Не возвращать остаток.

— Вообще?

— Вообще.

Я откинулась на спинку кресла.

Вот этого я не ожидала. После набережной, где Леонард сам обещал вернуть всё и говорил, что хочет познакомиться со мной заново уже после полной правды, его предложение казалось возвращением на несколько дней назад.

— Ты вчера говорил другое.

— Вчера я не знал о риске для новой памяти.

— Теперь знаешь и снова решил, что прошлое мне не нужно?

— Нет.

Он ответил быстрее, чем я закончила.

— Я ничего не решил. Предлагаю. Если ты откажешься, мы поднимемся наверх и сделаем то, о чём договорились.

— Тогда зачем?

Леонард посмотрел на мои руки.

На этот раз серебряного кольца на пальце не было. Я держала его в кармане, и светлая полоса кожи уже начинала исчезать.

— Потому что вчера ты сказала, что хочешь вернуть всё, чтобы больше никто не держал части твоей жизни закрытыми. Я понимаю. Но сегодня появилась цена, которой вчера не было.

— Цена существовала. Мы о ней не знали.

— Именно.

Он провёл пальцем по краю манжеты.

— Ты уже знаешь главное, Агния. Знаешь о плене. Помнишь, что первый раз попросила сама. Знаешь о первом случае без согласия, о наших разговорах, о том, что я следил за тобой, о шести попытках уйти. Ты знаешь, что сделал я и почему наш брак закончился. Остаток года даст подробности. Ещё ссоры, ещё мои решения, ещё дни, которые исчезли вместе с ними. Возможно, там есть что-то, что изменит твоё мнение обо мне окончательно. Возможно, наоборот. Но для того чтобы вернуть эти месяцы, ты рискуешь тем, что принадлежит тебе сейчас.

— И ты предлагаешь оставить удобную версию.

Леонард поморщился.

— Да. Наверное, именно так это звучит.

— А как ты хотел, чтобы звучало?

— Никак. Я не готовил правильную формулировку.

Он поднял взгляд.

— Я предлагаю закончить наш брак, как обещал. Передать тебе дом, записи, ключи от зеркальной комнаты. Если совет потребует мою подпись, получит её сегодня. Я не стану просить тебя вернуться. Могу вообще уехать из столицы после окончания разбирательства, если так будет проще.

— Леонард…

— Дослушай.

Я замолчала.

— Ты можешь остаться с Грейром. Можешь завтра уйти и от него. Можешь жить одна, работать, уехать на границу, никогда больше со мной не разговаривать. Я соглашусь со всем этим. Единственное, что предлагаю сохранить, — твою нынешнюю память. Эти дни. То, что ты сама выбрала после ухода от меня.

Он говорил спокойно, но я видела цену каждого слова.

— Ты предлагаешь мне отказаться от части себя ради Ортана.

— Я предлагаю тебе хотя бы рассмотреть, стоит ли прошлое риска потерять человека, к которому ты вернулась сама.

— Ты защищаешь мой брак с Ортаном?

Леонард усмехнулся без веселья.

— Не преувеличивай моё духовное совершенство. Мне хочется ненавидеть этот брак. Я и так ненавижу его достаточно хорошо.

— Тогда почему?

Он помолчал.

— Потому что увидел знак на твоём воротнике.

Я машинально коснулась застёжки.

— Несколько дней назад ты носила моё кольцо и не знала, почему должна его бояться. Сейчас пришла сюда со знаком другого дома, зная, что можешь снять его в любую минуту. Мне больно это видеть. Но впервые я понимаю, что боль принадлежит мне, а выбор — тебе.

Слова могли бы стать ещё одним доказательством, что Леонард изменился.

Возможно, они им и были.

От этого предложение становилось опаснее.

Он не держал меня. Не угрожал. Не говорил, что зеркало нельзя использовать. Напротив, наверху всё было приготовлено, Ортан и Харса ждали в коридоре, а Леонард заранее пообещал исполнить моё решение.

Впервые за много лет он предлагал мне удобную жизнь честно.

— Если я соглашусь, — спросила я, — что будет с закрытой памятью?

— Ничего. Пока кольцо и зеркало существуют, связь сохранится. Можно запечатать зеркальную комнату, передать ключи тебе и больше не открывать. Я откажусь от родового права пользоваться связью. Закрытые части останутся там, где сейчас.

— Навсегда.

— Если ты захочешь.

Я посмотрела на него.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Да.

— Предлагаешь мне добровольно оставить у семейной вещи год моей жизни.

— Предлагаю выбрать те воспоминания, с которыми ты хочешь жить дальше.

Вот она.

Самая красивая версия старой ошибки.

Я не разозлилась. Наверное, потому что Леонард действительно предлагал, а не решал. В его словах больше не было тайного прикосновения к кольцу, поездки к зеркалу, о которой я проснусь и забуду, или уверения, что завтра стану думать иначе.

Он наконец научился спрашивать.

А я наконец могла ответить.

— Нет.

Леонард опустил глаза.

— Я думал, что ты скажешь это.

— Тогда зачем предложил?

— Потому что хотел дать тебе возможность.

— Или потому что надеялся?

Его рот дрогнул.

— И это тоже.

— На что?

Он не ответил сразу.

— Что ты выберешь настоящее.

— Я его и выбираю.

— Агния, ты можешь потерять его.

— Да.

— Грейра.

— Да.

Сказать это вслух оказалось больнее, чем думать.

Леонард поднялся и прошёл к окну.

— Ты познакомилась с ним заново несколько дней назад. Вспомнила наши семь лет. Вчера вернулась к нему сама. Сегодня можешь потерять именно это решение. Разве тебя не пугает?

— Пугает.

— Тогда почему?

Я тоже поднялась.

— Потому что ты опять разделяешь мою жизнь на прошлое и настоящее так, словно одно можно выбросить ради другого. Я больше не хочу выбирать удобную Агнию.

— Я не называю тебя удобной.

— Сейчас нет. Но предложение то же самое. Оставить закрытым то, что может причинить боль, чтобы сохранить то, что делает меня счастливее сегодня.

— Разница в том, что сегодня выбираешь ты.

— Поэтому я могу отказаться.

Он закрыл глаза.

— Да.

В этой простой реплике было больше изменений, чем во всех его обещаниях последних дней.

Я подошла к столу и коснулась одной из папок.

— Что здесь?

— Копии семейных записей. Во второй — документы для совета.

— Ты уже подписал согласие?

— Да.

Я открыла верхний лист. Под формулировкой о прекращении человеческого брака стояла подпись Леонарда Кросса. Дата сегодняшняя.

Семь лет.

Когда-то я выводила рядом с его фамилией свою и училась новой подписи, потому что мне нравилось видеть нас одним именем. Теперь несколько строк возвращали мне Кервен окончательно.

Я закрыла папку.

— Спасибо.

— Не за что.

— Есть.

— За прекращение брака не благодарят.

— Я благодарю не за прекращение. За то, что подписал до того, как узнал мой окончательный выбор.

Леонард посмотрел на меня.

— Я обещал.

— Ты много чего обещал.

— Знаю.

— Но это обещание выполнил.

Он отвернулся.

Я поняла, что именно сейчас могла бы сделать шаг к нему. Обнять, как раньше. Коснуться плеча. Дать хотя бы ту малую часть близости, которую он, возможно, заслуживал честностью последних дней.

Не сделала.

Жалость была плохим основанием для прикосновения.

Леонард и сам это знал. Он остался у окна.

— Я хочу спросить тебя кое о чём, — сказала я.

— Спрашивай.

— Вчера на набережной ты признался, что перестал возвращать меня к первому решению задолго до шестой попытки. Ты уже понимал: если я сохраню память, уйду.

— Да.

— Ты говорил, что боялся меня потерять.

— Да.

— Но это не всё.

Леонард застыл.

Я увидела по его лицу, что попала в то место, которое он обходил всё это время.

— Что ещё? — спросила я.

Он вернулся к креслу, но садиться не стал.

— Почему ты решила, что есть что-то ещё?

— Потому что теперь я помню первый случай. Там ты испугался, что старое воспоминание разрушит меня. Это было правдой. Потом я стала искать, спорить, отдаляться. Ты говорил, что боялся снова увидеть меня такой, какой я была после плена. Это тоже было правдой. Но к моменту, когда я собирала вещи шесть раз, речь уже шла не о плене. Ты сам признал.

— Да.

— Тогда скажи полностью. Чего ты боялся?

Леонард долго смотрел на меня. Привычка подбирать точные формулировки никуда не исчезла, но теперь я уже различала момент, когда он пользовался ею ради ясности, и момент, когда прятался внутри красивых слов.

— Я говорил себе, что боюсь твоего состояния, — произнёс он наконец. — Потом перестал в это верить.

Я ждала.

— Когда ты начала вспоминать первый раз, ты злилась на меня за сам факт, что я скрывал зеркало. После моего вмешательства без согласия стала смотреть иначе. Я это видел. Не сразу понял, что изменилось, но видел.

— И?

Он сжал пальцы на спинке кресла.

— Каждый следующий раз возвращалось больше. Ты находила старые записи, людей, с которыми разговаривала, несоответствия. Начала понимать, что проблема уже не в зеркале. Проблема во мне.

Его голос стал хриплее.

— И тогда я стал бояться другого. Что однажды ты вспомнишь достаточно. Не один разговор, не одну ложь, не поездку в старый дом. Всё вместе. Посмотришь на меня, сложишь эти куски и поймёшь, кем я стал рядом с тобой.

Он поднял глаза.

— Я боялся дня, когда ты перестанешь меня любить.

Вот оно.

Без заботы.

Без спасения.

Без попытки сделать свой страх благороднее.

Я прислонилась ладонью к столу.

— Поэтому отнимал следующие воспоминания.

— Да.

— Чтобы я продолжала любить.

— Чтобы утром ты смотрела на меня так, как раньше.

У меня сжалось горло.

Леонард говорил дальше, и каждое слово ложилось на то, что я уже знала.

— После некоторых ссор ты становилась чужой на несколько дней. Не потому, что переставала быть собой. Теперь я это понимаю. Ты была собой как никогда. Ты смотрела на меня и больше не пыталась оправдать. А потом я открывал зеркало, убирал разговор, и утром ты спрашивала, почему я такой мрачный. Садилась напротив за завтраком. Рассказывала о работе. Иногда сама прикасалась ко мне.

Он отвёл взгляд.

— Первые разы я чувствовал облегчение. Потом начал ждать этого утра заранее. Знал, что если сумею убрать правильный кусок, снова увижу женщину, которая ещё любит меня так, как я хочу.

Мне стало холодно, хотя в комнате было тепло.

— А ты когда-нибудь спрашивал себя, кого именно она любит?

Леонард долго молчал.

— Человека, которого помнит.

— Человека, которого ты ей оставил.

Он вздрогнул.

— Да.

Я подошла к окну, потому что больше не могла стоять напротив него.

На улице Ортан разговаривал со стражем возле ворот. Отсюда я видела только широкую спину и движение руки. Он не смотрел на окна. Не пытался угадать, сколько продлится мой разговор с первым мужем.

Я вспомнила, как два года назад сказала ему: человек, которому я нравлюсь, может решить, что имеет право спасать меня против моей воли.

Тогда я ещё любила Леонарда.

Сейчас наконец понимала, когда именно умерла та любовь, на которой держался наш брак.

— Ты ошибся в одном, — сказала я.

Леонард поднял голову.

— В чём?

— Правда не убила мою любовь к тебе.

Он смотрел молча.

— Я вспомнила плен и увидела тебя там. Ты защищал меня в карете. Потом искал. Ждал на ступеньках, пока я сама подойду. Спал возле моей кровати. Отказывался использовать зеркало. Я вспомнила море, наш первый дом, словари, мои первые переговоры. Вспомнила, как хотела состариться с тобой. Чем больше правды возвращалось, тем яснее становилось, что я действительно тебя любила.

Глаза Леонарда блеснули, но он не перебил.

— Наша любовь умерла раньше, чем я нашла записку за столом. В те дни, которых ты лишил меня. Каждый раз, когда я приходила к правде и говорила тебе, что хочу знать, ты отнимал у меня право остаться человеком, который эту правду знает.

— Агния…

— Послушай до конца. Я могла вспомнить плен и по-прежнему любить тебя. Могла узнать, что ты один раз испугался и переступил границу, и, возможно, со временем простить. После первого случая без согласия я ведь осталась. Ты сам это сказал. Я знала и всё равно осталась.

Леонард закрыл глаза.

— Да.

— А потом ты решил, что любовь можно сохранить, если убрать из меня причины для ухода. Вот это её и уничтожило. Ты отнял не только воспоминания. Ты лишал меня возможности любить тебя, зная правду о тебе.

Он сел.

Мне впервые показалось, что Леонард стал меньше. Не слабее, не жалче. Человеком, который наконец услышал ответ на вопрос, от которого год пытался спрятаться.

— Значит, шанса нет, — сказал он.

Я не стала давать утешительный ответ.

— На наш брак — нет.

— Я говорил не о браке.

Я знала.

Вчера на набережной я допустила мысль, что когда-нибудь могу позволить ему пригласить меня на прогулку и начать знакомство заново. Сегодня это ощущалось иначе. Не из-за Ортана. Даже если бы Ортана не существовало, год украденной воли никуда бы не исчез.

— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь смотреть на тебя и не помнить, что ты делал, — сказала я. — И больше не хочу обещать чувства заранее.

Леонард кивнул.

— Справедливо.

— Возможно, однажды мы сможем разговаривать без зеркала между нами. Возможно, нет. Это максимум, который могу сказать сейчас.

— Этого больше, чем я заслужил.

— Не начинай решать, что заслужил. Я сама разберусь.

На его лице появилась слабая, болезненная улыбка.

— Хорошо.

Мы молчали несколько минут. Мне казалось, что именно так и должен был закончиться наш брак: не криком, не ненавистью, не мгновением, когда один превращается в чудовище, а разговором двух людей, которые когда-то выбрали друг друга и слишком поздно поняли, что одной любви недостаточно, если один получает право переписывать выбор второго.

Леонард первым встал.

— Тогда пойдём наверх.

— Да.

Он взял папку с семейными записями.

У двери я остановила его.

— Леонард.

— Что?

— Предложение оставить всё как есть было последним?

Он понял, о чём я спрашиваю.

— Да.

— Когда мы окажемся перед зеркалом, ты больше не будешь убеждать меня сохранить какую-то часть закрытой?

— Нет.

— Даже если испугаешься в процессе?

Его лицо изменилось.

— Я буду бояться.

— Это не ответ.

— Я верну всё, что ты потребуешь вернуть. Если скажешь остановиться — остановлюсь. Если не скажешь — не решу за тебя, что хватит.

Мне понадобилось несколько секунд.

— Хорошо.

— Агния.

— Да?

— Спасибо, что позволила предложить.

Я удивилась.

— Даже после отказа?

— Особенно после. Я впервые за долгое время услышал твоё «нет» и ничего после него не потерял, кроме того, на что всё равно не имел права.

Я кивнула и открыла дверь.

Ортан стоял в конце коридора рядом с Харсой. Они разговаривали вполголоса, но замолчали, когда увидели нас. Ортан сначала посмотрел на меня, потом на папку в руках Леонарда.

— Всё? — спросила Харса.

— Разговор — да, — ответила я. — Теперь зеркало.

Ортан подошёл.

— Решение не изменилось?

— Нет.

Он кивнул.

Никакого повторного спора.

Леонард посмотрел на него внимательнее.

— Вы читали моё письмо?

— С разрешения Агнии.

— Разумеется.

Уголок рта Ортана дёрнулся.

— Вы хотите что-то сказать, Кросс?

Я почувствовала, как между ними привычно начинает натягиваться невидимая струна.

— Хочу, — сказал Леонард. — Но сегодня воздержусь.

— Удивительный прогресс.

— Ортан.

Он посмотрел на меня.

— Что?

— Не начинай.

— Я только ответил.

Харса вздохнула.

— Мне казалось, после зеркала понадобится отдых. Теперь понимаю, что он понадобится мне.

Леонард неожиданно усмехнулся. Не дружелюбно, но и без прежней враждебности.

— В одном мы с вами согласны.

— Это пугает сильнее обряда, — сказала я.

На второй этаж мы поднялись вчетвером.

Западный коридор встретил нас холодным светом из узких окон. Я уже проходила здесь несколько раз за последние дни, но сегодня каждая дверь воспринималась иначе. Где-то за одной из них хранились вещи рода Кроссов, за другой — старые документы, а в конце находилась комната, перед которой семь лет моей жизни наконец должны были перестать делиться на разрешённые и запрещённые части.

Берта оставила дверь открытой.

Зеркало было накрыто.

На маленьком столе рядом лежали семейные записи, которые Леонард изучал ночью. Я не стала их читать сейчас. Если после обряда захочу разобраться в каждой строке — разберусь сама, уже обладая тем, что эти строки описывают.

Харса заняла место возле двери, как в прошлый раз.

Ортан остановился у стены.

Леонард положил папку на стол и повернулся ко мне.

— Прежде чем начнём, я должен сказать одно.

— Мы договорились без новых уговоров.

— Это не уговор. Я хочу уточнить, что понимаю твоё решение.

— Говори.

Он посмотрел на зеркало.

— В прошлый раз ты называла два конкретных участка памяти. Сегодня просишь снять все закрытые связи, которые я создавал после твоего первого желания вернуть память. Это может затронуть больше событий, чем я помню сам. В некоторые дни зеркало захватывало разговор и часы вокруг него. Я не смогу выбрать только плохое или только хорошее.

— Я именно этого и хочу.

— Знаю.

— Тогда всё.

Леонард кивнул.

Он не стал продолжать.

Я подошла к зеркалу и взялась за край ткани. В прошлый раз рука дрожала. Сейчас тоже. Разница заключалась лишь в том, что теперь я не пыталась считать страх признаком неправильного решения.

Ткань легла на кресло.

В зеркале появились наши отражения.

Я увидела себя первой. Тёмное платье, знак Грейров у воротника, распущенная после дороги прядь волос, лицо уставшей женщины, которой за несколько дней пришлось познакомиться с несколькими версиями собственной жизни.

Справа отражался Леонард.

За ним Ортан.

У двери Харса.

Я достала кольцо.

Серебряный ободок лежал на ладони привычно, хотя уже несколько дней не принадлежал пальцу. Когда-то он был самым дорогим моим украшением, потому что Леонард купил его, едва располагая деньгами, и дрожал во время предложения сильнее меня. Потом кольцо стало связью с зеркалом и символом того, чего я боялась.

Сегодня оно было ключом.

Последний раз.

Я положила его на нижнюю часть рамы.

По серебру прошёл слабый свет.

Ортан за моей спиной сделал вдох.

Я увидела движение в отражении и обернулась.

— Всё хорошо?

Он посмотрел на меня с явным недовольством.

— Ты сейчас серьёзно спрашиваешь это у меня?

— Да.

— Нет.

Я улыбнулась.

— Честно.

— Ты требовала.

— Хочешь выйти?

— Нет.

— Тогда оставайся.

Ортан кивнул.

Леонард подошёл к зеркалу, но остановился дальше, чем требовалось. Его рука оставалась у тела.

— Когда будешь готова.

Я посмотрела на собственное отражение.

В последние дни мне столько раз приходилось говорить о праве на память, что слова начали казаться большими и отвлечёнными. Здесь всё сводилось к одному движению. Леонард коснётся кольца. Связи, которые он годами закрывал, откроются. Я получу дни, из которых меня вырезали, и никто заранее не знает, что зеркало заберёт взамен.

Возможно, ничего.

Возможно, утро, когда я нашла записку.

Возможно, договор.

Возможно, первый поцелуй.

Я повернулась к Харсе.

— Если после этого я не вспомню последние дни, у тебя останутся документы?

— Все.

— Договор?

— В трёх экземплярах. Один у меня, один в королевской канцелярии, один у тебя.

— Письмо из пакета?

— В твоей комнате.

Я кивнула.

— Не рассказывай мне всё сразу.

Харса нахмурилась.

Ортан тоже.

— Что именно значит «не сразу»? — спросила она.

— Если я очнусь и не буду понимать, что произошло, скажи только, что сама потребовала вернуть память и знала о риске. Дальше я буду спрашивать.

— Как два года назад? — спросил Ортан.

— Нет. Тогда я запрещала рассказывать, пока сама не вспомню. Сейчас запрещать не хочу. Я хочу иметь возможность задавать вопросы в своём темпе.

Харса кивнула.

— Это могу.

Я посмотрела на Леонарда.

— Ты тоже.

— Хорошо.

— И никаких попыток сразу объяснить мне, что я чувствовала к тебе до обряда.

Его лицо дрогнуло.

— Хорошо.

— Даже если я буду помнить только счастливые годы.

Пауза получилась длиннее.

— Даже тогда.

Вот этого ответа я ждала.

Я снова посмотрела на Ортана.

Он стоял там же, у стены, но теперь руки были скрещены на груди так крепко, что я сразу поняла: если позволить, он проведёт весь обряд, удерживая себя на месте силой.

— А ты?

— Что я?

— Если забуду тебя.

На его лице появилась боль, которую он не успел скрыть.

— Буду отвечать на вопросы.

— Только?

— Агния, если ты хочешь сейчас получить от меня список благородных обещаний, время выбрала отвратительное.

— Не хочу благородных.

— Хорошо, потому что у меня их нет.

Я оставила зеркало и подошла к нему.

Леонард отвернулся к столу. Харса тоже нашла повод изучить дверь. Их деликатность была настолько заметной, что в другое время я бы посмеялась.

Сейчас я остановилась перед Ортаном и взяла его за руку.

— Я боюсь потерять тебя.

Он переплёл наши пальцы.

— Я тоже боюсь, что ты меня потеряешь.

— Это очень плохое утешение.

— Я предупреждал.

— Можешь сказать, что мы вернёмся к этому через неделю, когда человеческая сторона перестанет делать вид, что не понимает собственных цифр.

Ортан усмехнулся.

— Вот это ты решила запомнить перед возможной потерей памяти?

— Удивительно важная часть наших отношений.

Его большой палец провёл по моей кисти.

Я вспомнила наш первый настоящий поцелуй. Он стоял за шаг от меня и ждал, пока последнее расстояние сокращу я. Вспомнила второе прикосновение, просьбу запомнить, его серьёзное обещание. Вспомнила вчерашний вечер, когда сказала, что вернулась к нему, и то короткое мгновение, когда огромный уверенный орк забыл, как дышать.

Я не могла сохранить эти воспоминания, сильнее сжав их внутри.

Память так не работала.

Леонард уже доказал.

— Если я всё забуду, — сказала я, — не показывай мне наше прошлое как доказательство, что я должна снова тебя выбрать.

Ортан посмотрел на меня.

— Я знаю.

— Нет. Скажи.

Он понял, почему мне это важно.

— Если ты забудешь наши дни, я расскажу только то, о чём спросишь. Не стану требовать чувств на основании того, что было до обряда. Не буду использовать договор, чтобы убедить тебя остаться со мной.

— Даже если я решу уйти?

— Открою ворота.

У меня защипало глаза.

— Ты всегда возвращаешься к этим воротам.

— Они работают.

— Очень орочий подход к романтике.

— Другого у меня нет.

Я улыбнулась.

Потом отпустила его руку и вернулась к зеркалу.

Леонард уже стоял на своём месте. Я увидела, что он смотрит на нас, но в его лице не было прежней попытки понять, что нужно сделать, чтобы вернуть меня. Только боль человека, который видит конец истории и наконец позволяет ему случиться.

— Леонард.

— Да?

— Я хочу вернуть всё, что ты забрал после того, как я сказала, что хочу помнить.

Он едва заметно кивнул.

— Всё?

— Каждый разговор. Каждый день, который зеркало закрыло вместе с ним. Все попытки уйти. Все хорошие часы, которые исчезли рядом. Всё, что ты выбирал за меня.

— Понял.

— Повтори.

Леонард замер.

На секунду я увидела молодого мужчину у первого зеркала, которому двадцатипятилетняя жена тоже заставляла повторять условия, пока он не произнесёт их точно.

Он тоже вспомнил.

— Я верну все воспоминания, которые забрал без твоего согласия, и всё, что зеркало закрыло вместе с ними. Без отбора с моей стороны. Если ты скажешь остановиться, я остановлюсь.

— Да.

Он протянул руку к кольцу.

Я увидела пальцы над серебром.

Ещё секунда — и связь откроется.

— Подожди.

Леонард отдёрнул руку сразу.

Ни вопроса.

Ни раздражения.

Я повернулась к Ортану.

Он выпрямился у стены.

Возможно, именно этот образ исчезнет первым. Янтарные глаза, тёмные волосы, руки, которые умеют удерживать и отпускать. Мужчина, которого я выбрала через несколько дней после того, как узнала о шести собственных побегах, и которого потом выбрала ещё раз, уже имея возможность жить без защиты любого мужчины.

Я не хотела его забывать.

В этом была вся правда.

Но ещё сильнее я не хотела сохранить его ценой той же сделки, которая однажды уже разрушила мою жизнь: отдать кусок себя за обещание, что без него будет легче.

Ортан понял, почему я смотрю.

Его лицо стало серьёзным.

Я спросила: