Адель

Я ненавижу аэропорты.

Эти бесконечные очереди и липкое ощущение чужого дома, в который возвращаешься будто бы без спроса. Я всюду чувствовала себя чужой и ненужной, и сегодняшний день — не исключение…

Я уезжала отсюда еще будучи подростком — после развода родителей было решено, что я буду жить с мамой во Франции, но вот мне исполнилось двадцать два, и я…

Вернулась.

Отец встречает меня у выхода аэропорта и распахивает руки. Я тону в его объятиях, и на секунду у меня в груди теплеет.

— Привет, пап.

— Привет, — шепчет он мне в волосы. — Ты так выросла, дочка.

Я улыбаюсь и прижимаюсь к нему сильнее, но стоит мне вынырнуть из его объятий, как взгляд упирается в мою мачеху.

Ее улыбка такая сладкая, что аж зубы сводит.

— Адель, дорогая, — она целует меня в щеку, пока я задыхаюсь от запаха ее дорогих духов. — Как же ты похорошела и повзрослела! Париж явно пошел тебе на пользу!

Я натягиваю улыбку, хотя черта с два мне хочется улыбаться! Особенно — ей.

— Спасибо. Ты тоже ничего, хвала твоему пластическому хирургу…

Она делает вид, что не слышит сарказма, а я уже чувствую, как начинает чесаться язык. Мой острый язык — это именно то, что делало наше существование с мачехой невыносимым! И он же стал причиной, по которой мне пришлось уехать к матери в Париж, хотя меня там особо не ждали. Меня не ждали нигде, и всю жизнь я была чем-то наподобие балласта для своих родителей.

Мы идем к машине, и мои руки наконец оказываются свободными — я достаю телефон и сообщаю подружкам, что прилетела и готова как следует оторваться. Завтра пятница и последний день лета, а это значит, что в Петербурге будут проходить лучшие тусовки — я обещаю подружкам, что ни за что не пропущу веселье.

Я сажусь на заднее сиденье, закидываю ногу на ногу и смотрю в окно.

Чемодан тащит водитель, потому что, конечно же, «леди» не таскают свои вещи. В машине я вручаю подарки мачехе и отцу — мачехе комплект дорогих французских духов известного бренда, только менее приторных, чтобы меня не тошнило рядом с ней, а отцу антикварную посуду восемнадцатого века, которую папа коллекционирует.

Мачеха морщит свое миниатюрное личико, над которым к ее сорока изрядно попотели пластические хирурги, и выдает:

— Ммм, несладкие. Ты специально выбрала именно такие?!

— Да, чтобы меня не стошнило на твое чудное платье и сделанные сиськи.

— Фу! Какая ты приехала… необразованная из своей этой… Франции!

— Ага…

Мы с мачехой награждаем друг друга колючими взглядами, а папа, как всегда, делает вид, что ничего не произошло.

Петербург встречает меня жаркой погодой — такой знакомый и такой чужой. Асфальт с выбоинами, облезлые вывески, серые девятиэтажки. Семь лет назад я убегала от всего этого, но теперь я вернулась, а улицы остались прежними. Все осталось на своих местах, только я вернулась другой.

— Мы так рады твоему возвращению, — произносит мачеха, будто между прочим, но я уже знаю этот ее тон. — У нас как раз завтра благотворительный вечер. Весь цвет города соберется.

Я даже не поворачиваюсь.

— Класс. Веселитесь.

— Вообще-то, — ее голос сладкий, но стальной, — ты тоже должна быть там.

Я резко отрываю взгляд от окна.

— С чего бы? У меня были свои планы. Меня подружки ждут, мы пойдем развлекаться в клуб.

— Какая прелесть, — голос ее звенит как хрусталь перед тем, как треснуть. — Но твои подружки подождут. Это важный благотворительный прием в честь господина Мурада Шаха. Мы придем поздравить его с повышением. Мы должны быть там всей семьей.

Я закатываю глаза.

— Семьей? Что за дерьмо?

Отец кашляет, будто пытается разрядить обстановку.

— Адель, это важно. Ты только вернулась, надо показаться, влиться в жизнь города.

Я закатываю глаза.

Зашибись. Я сжимаю зубы, и внутри все кипит — от бессилия, от злости. Я снова здесь, и снова эта женщина дергает за ниточки.

— Да, Роберт прав, — поддакивает мачеха моему отцу. — Сегодня отдохнешь, а завтра мы с тобой пойдем в модный бутик. Ты вообще понимаешь, что значит приглашение на прием?

Я поджимаю губы.

— Вообще-то нет, просвети. Если ты помнишь, я семь лет прожила во Франции.

— Оно и заметно! — фыркает мачеха, а ее голос звучит с восхищением, почти с благоговением. — Ты не можешь не знать фамилию Шах, они у всех на слуху! Это люди, которые держат в руках все: заводы, экономику, политику и, можно сказать, всю страну. Один из сыновей — прокурор Мурад Шах. Суровый, блистательный, умный. Остальные сыновья тоже при делах. Весь город будет там. И нас пригласили!

Я закатываю глаза.

— Какое счастье…

— Вот именно! Ведь у твоего отца сейчас… ну… дела с бизнесом идут не слишком густо, и, возможно, это последний шанс поправить наше положение дел.

Я поворачиваюсь к отцу.

— Папа, это правда? У тебя проблемы?

Он отмахивается, как будто я задала глупый вопрос.

— Дочка, не забивай голову. Главное — это честь. Быть гостями на вечере у Шахов — большая удача.

Мачеха кивает, глаза у нее горят.

— Нам просто нельзя упустить этот шанс. Адель, надеюсь в твоем Париже тебя научили любезности и быть леди, как полагается всем девушкам в твоем возрасте…

— Звучит отвратительно…

Меня передергивает. Словно они собираются поклоняться богам, а не идти на светский раут.

— Правда, Адель, не капризничай. Это всего лишь вечер.

Не капризничай.

— Это задница, а не вечер…

— Адель, я думала, что ты повзрослела, — морщится мачеха. — Только не вздумай выражаться так при ком-нибудь из господинов Шахов. Это серьезные люди. Будь леди.

— Меня сейчас все-таки стошнит на твои си… великолепные груди.

— Роберт! — возмущенно выкрикивает мачеха.

— Адель!

Я сжимаю кулаки, чтобы не ляпнуть чего-нибудь еще. Дышу носом. Считаю до пяти, но язык все равно чешется сказать что-нибудь колкое!

Пока они рассуждают о платьях и статусе семьи, я снова отворачиваюсь к окну. Мимо пролетают улицы моего прошлого. Вот за этим углом я впервые обнималась с парнем, который потом разбил мне сердце. Я бегала за ним, как дура, а он крутил романы со всеми подряд. Я была слишком маленькая и слишком глупая. И слишком быстро поняла, что любовь — это полная ерунда, которая ломает буквально на кусочки.

Родителей любовь тоже поломала. Как следствие: скандалы, крики и последующий развод, который принес облегчение обеим сторонам, но не мне. Мой отец женился на своей любовнице, а моя мама уехала на родину и вышла замуж за француза, но и в Париже я продолжила слушать крики и скандалы. Слава богу, я оттуда уехала, осталось только здесь не переубивать друг друга с мачехой, она еще та стерва…

Так что, я больше не хочу любовь и, тем более, не хочу семью. Это отстой.

Машина сворачивает к знакомому особняку. Теплый свет фонарей, ухоженный газон, новые ворота. Не дом, а показательная витрина, из которой хочется сбежать, но пока некуда. Я выхожу из машины и тут же натыкаюсь на своего брата — Паше десять, и он внебрачный сын мачехи и отца. Да-да, мой отец поступал как полный ублюдок — много лет он умудрялся жить на две семьи, и в тайной семье с Викой у него родился сын.

Когда мама узнала о нем, ему уже было три года…

Он бежит к папе, цепляется за его руку, радостно что-то тараторит.

— Адель! — брат поднимает на меня огромные глаза и застенчиво улыбается. Мы видимся чертовски редко.

Сердце предательски сжимается.

— Ну привет, братик, — целую его в теплую макушку. — Я тебе подарок привезла.

Он захлебывается радостью, когда я достаю из сумки огромный набор Лего, купленного перед отъездом из Франции.

— Спасибо, сестра, — благодарит Паша, и на миг я забываю, что в нем есть частичка мачехи. Все-таки он ни в чем не виноват. Он просто ребенок.

Вика поднимается по ступенькам, оборачивается ко мне:

— Отдохни, детка. Завтра у нас на тебя планы.

Улыбка у нее липкая, как приторный торт. Я задираю подбородок и молча прохожу мимо, не давая согласие, но и не отказываясь. У меня нет выбора, и это чертовски злит.

Я молча поднимаюсь наверх, в свою комнату. Открываю дверь — и замираю. Ничего не осталось таким, каким я запомнила. Ни фотографий на стенах, ни моих старых рисунков, ни даже обоев с цветочками. Все перекрашено в беж, половина моих вещей выброшена, комната будто стерта из памяти этого дома.

Словно меня здесь никогда и не было.

— Мы думали, твою комнату нужно обновить, — говорит мачеха с порога. — После вашего отъезда Паша жил здесь несколько лет и испортил обои красками, пришлось перекрасить в беж.

— Супер…

— Кстати, один из твоих чемоданов с одеждой потерялся где-то между Парижем и Петербургом. Завтра съездим за новыми вещами, а сегодня можешь надеть мои.

— О, боже! Всю жизнь мечтала носить одежду мачехи, — тяну я саркастически. — Спасибо, я лучше посплю голая

Вика закатывает глаза, но молчит. Я хлопаю дверью перед ее носом, и это единственное, что приносит мне удовлетворение.

Я прислоняюсь к двери спиной и выдыхаю.

Добро пожаловать в ад, Адель.

С утра пораньше мачеха потащила меня в модный бутик с блестящими витринами и супер нарядными платьями. Но то ли я была не выспавшейся после самолета, то ли голодной, но эти манекены с платьями меня раздражали — мне казалось, что я сюда не вписываюсь, хотя по факту все наоборот, я выгляжу слишком живой для этой стерильной дорогой атмосферы.

Я. Живая.

Но мачеха упорно наряжает меня как куклу. Отстой.

— Адель, посмотри! — ее голос звенит так, будто она только что выиграла джекпот, и почему-то этим джекпотом себя ощущаю я. — Шикарное платье, правда?

В руках у нее платье цвета шампанского. Все усыпано блестками, переливается под светом софитов и просто жутко слепит глаза. Декольте аккуратное, длинный подол тянется по полу. Платье кричит о деньгах, статусе и приличиях, которыми я ни черта не обладаю или не хочу обладать.

— Угу, шикарно, — бурчу я, но вешаю обратно. — Только я в нем похожа на новогоднюю елку. Мимо.

Вика раздраженно морщится, но тут же срывает с вешалки другое платье — на этот раз бежевое и с удушающим воротником под горло.

— Вот, ты только посмотри! Такое изысканное, настоящее сокровище. В нем ты будешь леди…

Я скептически поднимаю бровь.

— Это ж гроб на тонких бретельках.

Увы, но в этом бутике Вику хорошо знают, поэтому ей стараются угодить. Она с консультантами сует мне то одно, то другое платье — все как будто сшиты для чьей-то богато-раздутой жены, которой за сорок. Ноль дерзости и уникальности…

— Надень хотя бы это, — Вика сует мне очередную тряпку. — Ты не понимаешь, как важно произвести впечатление. Там будут влиятельные люди, чего только стоит господин Мурад Шах… Хотя он и вряд ли обратит внимание на такую строптивицу, как ты, но попытаться можно!

Я закатываю глаза и отмахиваюсь:

— Я выберу сама, ладно? Мне уже не пятнадцать...

Я специально иду к другому ряду и нахожу то, что зацепило меня с первого взгляда. Черное платье с красивым декольте, под которое я не собираюсь надевать лиф, с закрытой спиной и длинной юбкой, но вся соль в том, что оно все соткано из элегантного черного кружева, под которым лишь тонкий бежевый подклад…

Просто шик!

Оно такое дерзкое... будто шепчет: «Вот она я. Смотри, если осмелишься».

— Ты с ума сошла?! — Вика аж давится воздухом. — Хочешь нас опозорить? Оно же дешевое как три копейки…

— Беру!

После примерки я даже не даю ей шанса возразить: несу платье на кассу и достаю свою карту. Я привыкла сама платить за свои решения, вот и сегодняшний день не стал исключением.

Благо, хоть родители и считали меня балластом, но зато они откупались от меня приличной суммой денег, падающей на карточку каждый месяц, а еще все лето я работала во Франции переводчиком и гидом, так что за платье заплатить я в состоянии.

На выходе из бутика я чувствую, как Вика пыхтит от злости. Отец ждет нас в машине, и я забираюсь туда с огромными пакетами. В придачу к платью я купила серьги и колье — уже на отцовские деньги и просто назло мачехе.

— Твоя дочь опозорит семью на вечере у господина Мурада, — жалуется Вика уже в машине, когда мы выезжаем с парковки. — Ты даже не представляешь, какое платье она выбрала.

— Задницу прикрывает, и славно! — отрезаю я и отворачиваюсь к окну. — А вообще я могу никуда не идти!

Отец кашляет в кулак, как будто хочет сгладить угол, но я вижу, как уголки его губ дергаются. Он сам понимает, что я права. Но Вика давит, ей нужен результат.

— Роберт, скажи что-нибудь! Ну?

Отец сжимает руль сильнее обычного, и я понимаю: тема закрыта, и у нас с Викой ничья.

Мы возвращаемся домой, и я надеюсь нормально поужинать, но дома нас уже ждет целая делегация: визажисты с чемоданчиками, стилисты, примерки...

Вика сияет, будто это ее день, я же, едва захожу за порог, сразу же сталкиваюсь с навязчивыми руками, которые тянутся к моим волосам, но я быстро запираюсь у себя в комнате.

Я сама крашу глаза и вывожу стрелки — резкие и подчеркивающие изящный разрез глаз, такие, что мои голубые глаза становятся холодными и колючими. Идеальную кожу оставляю нетронутой, лишь наношу блеск на губы — и все.

Волосы оставляю распущенными. Светлые, кудрявые, они спадают на плечи и классно контрастируют с черным платьем. Кудрявый блонд и голубые глаза у меня от мамы, а вот характер… мать говорила, что характер у меня в папину бабку — такой же противный, ну и славно, спасибо за него бабке.

Когда под вечер я выхожу из комнаты, Вика чуть не теряет дар речи, но никак не комментирует.

Минут через двадцать мы уже садимся в машину. Вика аккуратно устраивается рядом с отцом, ее волосы идеально уложены, а платье — словно из рекламного буклета. Я с братом сажусь сзади, подгибаю ноги и достаю телефон.

Оказывается, у меня уже пять пропущенных от подружки Зои. Когда я перезваниваю, на их фоне музыка, визг и смех.

— Ну что, Адель, когда тебя ждать? Тут огонь! Только тебя не хватает!

Я корчу недовольную рожицу.

— Я постараюсь вырваться пораньше. Через час буду у вас, без меня не начинайте!

Музыка в трубке щекочет кровь, и я уже думаю о танцполе, а не о скучных тостах и мероприятии в честь какого-то старикана Мурада Шаха. Конечно, он будет стариканом — а в каком возрасте прокуроры занимают такие высокие должности? Только разве что к пенсии, а у меня к извращенцам-пенсионерам жуткое отвращение…

Минут через тридцать мы подъезжаем к залу. Огромное здание сияет огнями, вокруг — дорогие машины, охрана, суета. Я выхожу первой, поправляю платье и чувствую взгляды. Мужчины оборачиваются, женщины шепчутся, хотя я не сделала ничего плохого — да, оно кружевное и очень сексуальное, но оно сидит приличнее, чем платье Вики, облегающее ее искусственную грудь, хотя стоит признать — грудь ей сделали ничего.

— Если ты попытаешься меня продать, как в мои пятнадцать, когда ты знакомила меня со старыми дедами… — говорю я тихо, в упор глядя на мачеху, — я отсюда сбегу.

— Не говори ерунды, — шипит она, но более спокойно, чем полагается. — Не было такого!

— Было. И я все помню. И как ты хотела выдать меня замуж за медиамагната на пенсии и позволяла ему меня лапать в отсутствие отца — тоже.

— Ой, я бы и сама за него замуж вышла! — цокает Вика. — Иди, пожалуйся отцу… расскажи все эти сказки, которые ты напридумывала, и он сбагрит тебя обратно к пьющей мамаше во Францию.

Сучка.

Я бросаю взгляд на часы: ровно девять.

«Часик потерплю и уеду к подружкам», — думаю я, входя в зал, где гул голосов и блеск бокалов сливаются в одну какофонию.

Зал встречает нас ослепительным светом. Люстры, как огромные кристаллы, отражают музыку, смех и звон бокалов. Мужчины в дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях, шлейфы духов, шелест тканей.

Мачеха тут же вытягивается, словно ее личный час настал. Отец догоняет нас и поправляет галстук, стараясь выглядеть увереннее, чем есть.

Мои бордовые туфли на низкой шпильке гулко стучат по мрамору, кружево приятно скользит по ногам, и каждый взгляд цепляется за меня.

И хотя это не вызывает особого восторга, но это в любом случае куда приятнее, чем те поглаживания мерзкого старика, под которого Вика пыталась меня подложить. Отец мне тогда не поверил, но зато отправил меня жить к матери, и все домогания со стороны пенсионеров мачехи наконец прекратились.

Я беру у официанта бокал с шампанским и обвожу взглядом собравшихся людей, останавливаясь прямо посередине зала…

Я задерживаюсь на приеме дольше, чем обещала себе и подружкам, и это меня злит. Всему виной — мачеха, которая таскает меня за локоть от одной компании богатеньких семей к другой, и это тоже чертовски злит!

Хочется спросить, что за дерьмо, но вместо этого я прячу свой острый язык и улыбаюсь Вике сквозь зубы…

Пара кругов по залу — приветствия, улыбки, бокалы, и уже через полтора часа мне начинает казаться, что стены сминают меня в гармошку.

Люди, наряженные как елки, пьют шампанское и аплодируют тем, кто выступает на сцене с заумными речами, в которые я даже не пытаюсь вслушаться.

Мне скучно.

И точка.

Но я не сбегаю сразу, потому что отец периодически бросает на меня взгляды, словно проверяя, не натворила ли я чего дурного…

Да, я могу, но не сегодня. Я не позволю ему опозориться ни за что на свете, а если уйду, то тихо и без выкрутасов.

Вот только Вика вцепилась в меня клещами и тащит в эту толпу, будто я — товар на витрине. Я улыбаюсь и пью шампанское, потому что так положено. И потому что пузырьки щекочут горло и слегка заглушают мое немое раздражение. На вкус шампанское — кислое, но приличное. Полезно притупить настойчивость мачехи на часок, а сделать ноги я всегда успею.

— Смотри, в самом центре стоит семья Шахов. Господин Эмин, госпожа Диана и их взрослые дети. Нужно, чтобы нас кто-нибудь им представил, потому что просто так к этим людям подойти нельзя. Это дурной тон. Для всего нужны знакомства, а твой отец слегка не дотягивает до их уровня… — объясняет мачеха, кисло улыбаясь.

— Зачем тогда ты полезла к моему отцу в постель десять лет назад, если он не дотягивает?

— Дорогая, это случилось намного раньше, чем десять лет назад. Твой отец долго изменял матери, и не только со мной. Но со мной у него случайно родился сын. Кто же виноват, если твоя мать — любительница выпить? Нет ничего хуже пьющей женщины, вот он и нашел ласку на стороне, а потом у нас и ребеночек родился…

— Все-таки меня сейчас стошнит от твоей слащавости…

— Так, пошли! Вот они и представят нас семье и господину Мураду Шаху. Правда, его самого я пока не вижу…

— Господин, господин… — цокаю, закатывая глаза. Я реально устала слышать это слово!

Вика заметила семью, которая в ее представлении — как выигрышный билет. Статные, с идеальными улыбками, волосы уложены как на обложке модного журнала. Мачеха тут же натягивает на меня улыбку «покажи себя, детка» и тянет меня в их сторону.

— Помнишь, что я скоро уйду? — напоминаю ей.

— Я просто представлю тебя им. Они медиамагнаты, детка!

В глазах мачехи мелькает легкая паника.

— Ох, какая встреча, Арслан Рустамович! Позвольте представить… — она говорит так, будто подает меня на блюде. — Это моя падчерица Адель, только что из Франции…

— О, из Франции? И как там сейчас?

— Поднадоело… — бросаю вскользь.

Мужчина в костюме, которого Вика называет медиамагнатом, усмехается. Вика поджимает губы, а затем начинает рассказывать про мои «европейские манеры», словно читает рекламный сценарий.

Я чувствую, как внутри что-то скребется — раздражает!

Я врубаю ту самую наглую улыбку — и позволяю послушать комплименты в свою сторону.

— Вы уже поздравляли господина Мурада с повышением? — учтиво спрашивает мачеха.

— Еще не успели. Если вы не знакомы с ним, я могу представить вас, когда подойдет мой сын.

— О, это было бы так благородно с вашей стороны, Арслан Рустамович!

После пары минут фальшивого обмена любезностями, когда мне уже хочется выдохнуть и уползти, я все же отодвигаюсь к туалетам как к спасительному шлюзу. Мачеха считает, что я вернусь вовремя, чтобы познакомиться с семьей Шах, но она ошибается.

Нахрен Шахов! И всю эту тусовку…

Я предупреждала Вику, что будет, если она попытается меня продать!

Дверь в женский туалет пахнет ароматами чужого успеха, но сегодня мне все равно. Главное — сбежать!

Я запираю ее за собой и встаю у зеркала, глядя на свое отражение. Черное платье, длинные кружевные рукава — платье сидит на мне как влитое. Стрелки подчеркнули глаза, губы чуть блестят. Я выгляжу словно бунтаркой от кутюр, и мне чертовски нравится эта картинка.

Но сейчас она давит. Мне хочется просто быть собой!

Внутри туалета есть небольшое окно — служебного размера, в верхней части стены, почти под потолком. Его можно открыть. Оно маленькое, но из него, возможно, получится протиснуться и спрыгнуть вниз. Я точно помню, что здесь невысоко...

Я замираю и прислушиваюсь: в коридоре слышны голоса, смех и как чей-то бокал разбился — хорошо, шум прикроет мое исчезновение.

Адреналин жарит кровь.

Я быстро открываю окно, ловко забираюсь в него (спасибо танцам за мою пластичность) и начинаю сползать наружу, вниз. На улице пахнет дождем, и все поверхности оказываются слегка скользкими… Но вот одна моя нога уже на крышке карниза. Сначала все идет гладко: я аккуратно подтягиваю вторую ногу и колено не больно скользит по штукатурке.

Но затем я смотрю вниз и понимаю, что до земли, оказывается, еще приличное расстояние! Видимо, окно расположено выше, чем я рассчитывала.

Господи.

Я снова подтягиваюсь — и тут туфелька соскальзывает по камню, падая прямо на землю. Приходится опустить босую ногу на острый угол, ойкая от боли, как вдруг платье цепляется за фасад здания и рвется прямо на моих глазах…

— Черт, — шепчу я.

Вся моя ловкость, воспитанная марсельской юностью и танцами улиц, сейчас как-то не помогает. Нога свисает, вторая туфля висит на одном ремешке, а платье натянуто и держит меня словно на петле.

Если мачеха объявит тревогу, мне отсюда не сбежать!

Я пытаюсь подтянуться, но руки скользят по сырой поверхности... чертов дождь! Внизу — пустота, но оказывается, что это не самое страшное.

Страшное начинается, когда в этой пустоте вдруг слышится чей-то глубокий, хриплый смех и насмешливый вопрос:

— Далеко собралась, Златовласка?

Златовласка?!

Услышав голос снизу, я замираю.

Это кто меня так назвал? И кто такой смелый?

Сердце прыгает к горлу, заставляя острый язык прилипнуть к небу. Я слегка приподнимаюсь и вижу в туалетном зеркале, которое занимает место от пола до потолка, свое отражение.

Отражение, скажу я вам, такое себе…

В нем я вижу свою собственную паническую гримасу: глаза широко выпучены, губы открыты, щеки пылают.

Кто-то увидел мой побег. Это позор, и мне впервые не все равно на мой позор...

Особенно, когда этот «кто-то» повторяет свой вопрос, далеко ли я собралась, и мне приходится отодрать свой взгляд от зеркала и прошевелить острым языком в ответ:

— Видимо, вам на лицо!

Снизу слышится хриплый смех, и он… на удивление… разбавляет эту комичную ситуацию, хотя и жутко бесит!

Мне вообще-то помощь нужна, но просить о ней я не привыкла и не буду! Чертов гордый характер…

Я пытаюсь подтянуться выше, собрать лицо в маску «у меня все супер» и вернуться в туалет, но руки отказываются это делать. Моя побеговая комедия превращается в настоящий фарс, и это, похоже, только начало.

— Если вы продолжите смеяться, я на вас плюну! — бросаю со злорадством.

В ответ — слышу насмешку:

— А снизу ты кажешься более беззащитной, Златовласка.

Ненавижу!

Я чувствую, как руки начинают гореть, а пальцы уже соскальзывают вниз по сырому камню. Платье зажато где-то в створке окна, и я будто жвачка, неловко прилипшая к фасаду.

Я — жвачка!

Босая. Почти голая. И совершенно точно — полная дура.

И чем дольше я здесь вишу, тем глупее выглядят мои мысли о побеге, подружках и о веселье! Никогда бы не подумала, что побег с приема может оказаться настолько идиотским…

И тут снова раздается этот голос — ровный, спокойный, с ленивой усмешкой:

— Значит, у тебя все нормально? Помощь не нужна?

Я зажмуриваюсь и почти рычу:

— Ты издеваешься?! Все нормально? Да, я просто решила повисеть здесь для развлечения! Вид из окна — просто бомба! На туалеты…

Снизу слышен тихий смешок.

Снова!

Такой… не громкий, но очень наглый… наглющий!

— Неожиданное хобби. Обычно девушки предпочитают танцпол, а не туалетное окно, — пауза, — но ты необычная, Златовласка.

Я готова вцепиться в этот камень зубами, лишь бы не разговаривать с ним, но объективно — этот хам сейчас мое единственное спасение! Который почему-то не предлагает свою помощь…

Я дергаюсь, пытаясь подняться обратно, но платье… чертово платье застряло, а вместе с ним — и я.

И теперь единственный путь — это вниз.

— Твою мать… — шепчу я, чувствуя, как ладони становятся скользкими. — Так, либо спасай меня, либо проваливай!

— Это так девушки просят о помощи?

— Это такие теперь у нас джентельмены? — парирую в ответ.

— Где ты нашла джентельмена? Я в них не записывался. Когда раздавали благородство, я стоял в очереди за юмором, Златовласка.

— Тебе, видимо, и в этой очереди ничего не досталось… — бормочу, чертыхаясь.

— Какой у тебя длинный язык, — слышу тихое предупреждение. — Проси или я ухожу, Златовласка.

— Ты… просто… ублюдок!

— Приятно познакомиться, — отвечает он невозмутимо. — Какая дерзость от беззащитной девушки. Мне нравится. Оставлю тебя висеть дальше, посмотрим, как запоешь.

Чтооо?

Я готова не просто петь, а орать! Горло уже першит, лицо горит и пылает... Я и так уже почти вишу на честном слове, а он еще и троллит.

Я понимаю, что это все. Секунды — и я сорвусь.

И впервые за вечер упрямство отступает. Я выдыхаю и, кусая губу, выдавливаю:

— Ладно… помоги мне, пожалуйста.

«Мудак…», — добавляю мысленно.

— Повтори. Я должен точно понять, о чем именно ты просишь.

Я кладу все остатки гордости на каменную плиту и кричу почти умоляюще:

— Помоги мне! Пожалуйста. И проси, что хочешь… в рамках разумного…

Наконец, незнакомец двигается. Я слышу шаги и звук цепких рук по стене. Что-то тянет меня вниз, и в следующий миг его ладони обхватывают мои бедра, крепко, не давая упасть.

А это… сильный мужчина…

Его руки крепкие, жесткие, и, черт возьми, слишком надежные.

— Эй, только не надо меня лапать! — предупреждаю сразу.

— Было бы что здесь лапать… — слышу тихий шепот возле уха. — Держись за мою шею.

— О, это несложно. Я привыкла сидеть на шее…

— И не болтай глупостей.

Я хватаюсь за него, как последняя соломинка. Его пальцы крепко врезаются в кожу, но это не больно, зато я слышу его вдох и его дыхание — мужское, ровное, в нем запах табака и чего-то тяжелого — словно запах власти.

В следующее мгновение я чувствую, как сильные руки подхватывают меня и тянут вниз. Резкий рывок, треск моего многострадального платья, и я оказываюсь на земле и в крепких объятиях. Тело сотрясает дрожь — то ли от страха, то ли от того, что все кончилось.

— Поймал, — шепчет он у моего уха, и в голосе — наглое удовлетворение.

Он слегка наклоняется, чтобы посмотреть мне в глаза, в итоге я сдаюсь и пялюсь на него в ответ.

Наглый незнакомец оказывается высоким, широкоплечим и в темном костюме, который сидит на нем как влитой. Под воротником рубашки — легкий загар, а его скулы и черты лица — четкие и резкие, будто вырезанные из камня. Темная щетина обрамляет сильную челюсть… рядом с привлекательными губами, по которым я скольжу взглядом…

Но самое опасное — глаза.

В этих глазах есть и насмешка, и спокойствие хищника. От них невозможно оторваться, даже если очень стараешься, а я стараюсь…

Он выглядит молодо, лет на двадцать восемь, но в его взгляде столько уверенности, будто он знает этот мир наизусть и не боится никого и ничего…

— Хватит пялиться! — шепчу я сквозь зубы, пряча свое лицо от его чрезмерно пристального взгляда. — А не то жениться на мне придется…

Его глаза темно-серые, и теперь в них нет насмешки, только холод и интерес. Он стоит и будто бы оценивает, как я себя поведу дальше и что еще острого выплюнет мой язык…

А у меня ощущение такое, что между нами искрит. И, судя по его пальцам, впившимся в мою талию, отпускать он меня вовсе не намерен.

Вот только моей свободолюбивой колючке это совсем не нравится!

— Куда пропала твоя дерзость? — говорит он тихо, почти бесстрастно.

— А что, тебе понравилась?

— Пока не понял…

Я чувствую, как от слов незнакомца пробегает легкий холодок. С таким, как он, наверняка цена за спасение может быть запредельно высокой!

Хотя, конечно, высокую цену я платить не стану. Только не такому наглецу, да…

Мои губы шевелятся, я пытаюсь вернуть привычный тон — дерзкий, острый, но в груди все еще гуляет ветер…

— Что ж, спасибо, — выдыхаю я, когда он меня все-таки отпускает.

Я неспешно поправляю платье, порвавшееся на бедре, а свою туфлю нахожу прямо аккурат под окном, на котором я висела.

Черт…

Надев туфлю и проявив при этом все навыки грации, я все же поднимаю глаза на незнакомца. Кажется, он не собирается уходить, и я снова обвожу медленным взглядом его смуглые черты лица…

— Эй, только не думай, что я тебе обязана за спасение.

— Даже не сомневаюсь, — отвечает он спокойно. — Так, далеко ты собралась?

— Подальше отсюда! Этот прием — просто пытка… здесь одни напыщенные индюки…

— Сбежать с приема, который устраивают члены семьи Шах? — уточняет он. — Весьма смело.

Я морщу лоб.

— Что за Шахи?

— Шах, — повторяет он, будто проверяя мою реакцию, при этом его голос низкий, чуть хриплый, и вибрирует где-то глубоко внутри, будто басовая нота.

— Точно! — щелкаю пальцами. — Шах! Вот, именно! Эти снобы! Господи, как можно тратить столько времени на чопорные тосты и фальшивые улыбки? И все мечтают урвать хоть кусочек их драгоценного времени…

— А ты? Не мечтаешь?

— Все, о чем я мечтаю, это сбежать отсюда… — я бросаю взгляд вверх, на окно туалета.

Пока за мной никто не пришел, но это пока. И вроде бы надо сваливать, но… если физически незнакомец меня давно отпустил, то взглядом нет… не отпускает...

— Ну, мне пора…

— Я слышал, что семья Шах — еще те… снобы… — произносит он между прочим.

— Правда? — я вскидываю голову. — Я же говорила… Честно, у меня прямо предчувствие было! Мачеха только и твердила, что нужно обязательно познакомиться с каким-то прокурором-стариканом из этой семьи, — я передразниваю ее голос, поднимая подбородок. — Господи, скукотища!

Незнакомец поднимает бровь, уточняя:

— Стариканом?

— Да, ему наверное лет двести…

Он тихо усмехается.

— Да, слышал о нем, — кивает. — Видел пару раз. В честь Мурада Шаха, кажется, и устроен прием. Его перевели в Санкт-Петербург, назначив прокурором города.

— И как он?

— Напыщенный индюк, — сухо бросает он. — Ему лет шестьдесят, наверное. Живет воспоминаниями о своей молодости и думает, что женщины все еще падают от него в обморок. Хотя ты доказала, что если и падать, то только из окна туалета…

— Ха, а все-таки юмор тебе отсыпали… — я прищуриваюсь.

Незнакомец засовывает руки в карманы брюк, и угол его губ едва заметно подрагивает.

— Он, наверное, седой, пузатый и в очках, да?

— И слегка лысоват, — добавляет он, не моргнув.

— Наверное, еще и сохнет по молоденьким и непослушным девочкам…

— Почти угадала, — произносит он тихо, и в глазах мелькает опасный блеск. — По таким, как ты.

Я прыскаю со смеху, и в этот момент наверху распахивается окно, откуда я слышу визгливый крик:

— Адель! Немедленно вернись на прием!

Я закатываю глаза и резко делаю шаг назад, в тень. Незнакомец же, бросив мимолетный взгляд на мою мачеху, делает шаг вперед, образуя плотное кольцо между ним и фасадом здания, на котором я болталась минутами ранее…

А он высокий… этот незнакомец, с которым мы постебали прокуроришку.

— Все, я уматываю… — выдыхаю ему на уровне груди.

Он чуть наклоняет голову, глядя на меня с ленивым интересом:

— И все? Даже без благодарности за спасение? Хотя бы поцелуй...

— Сэр, вы не джентльмен… — включаюсь в игру, вспоминая свой любимый фильм.

— Вы, мисс, тоже не леди.

— Зачтено…

— Унесенные ветром — любимый фильм матери, — поясняет он.

— У нее отменный вкус… — киваю.

— А я терпеть не могу… излишнюю дерзость в женщинах…

— Не повезло… вашей жене, — протягиваю шепотом.

Я смотрю на незнакомца снизу вверх — и на миг теряю дар речи.

Потому что от его улыбки не остается ни следа. Напротив — его взгляд опускается на мои губы, ласкает их и задерживается… слишком долго.

Это уже не предложение. Это вызов.

И я, черт возьми, принимаю этот вызов и подхожу ближе — настолько, что чувствую его дыхание на своей щеке. Оно касается моей кожи и пахнет прошедшим дождем…

Я поднимаюсь на носочки и легко касаюсь его губ — они оказываются твердыми на ощупь, как и его грудь, на которую я опираюсь.

Его губы чуть шевелятся, и ответный нажим заставляет внутри все перевернуться. Поцелуй длится долю секунды, но этой секунды достаточно, чтобы его серые глаза вспыхнули почти огненным свечением.

И это свечение мне совсем… совсем не нравится.

Он не двигается, только прищуривается, чуть сжимая челюсть.

Я делаю шаг назад, потом еще один.

Ветер треплет подол моего платья, напоминая, что пора уносить ноги, пока здесь не появилась моя злая мачеха.

— До встречи, Адель.

— Ариведерчи…

Музыка в клубе бьет по ребрам, создавая горячий прилив по всему телу — ощущения непередаваемые, и уж точно не сравнятся ни с каким светским вечером.

Диско-свет гуляет по танцполу, бармен лихорадочно смешивает коктейли, а от колонок дрожит даже стекло в бокале. Пока я ищу подружек с коктейлем в руках, ощущаю, как будто я вернулась в свою родную среду: музыка, танцы, веселье! Все свое, родное и чертовски живое…

После приема я успела заскочить домой и переодеться в подходящее платье — короткое, черное, с открытыми плечами и чуть наглым вырезом. Самое то для вечера в компании лучших подруг.

— Ааа! — визжат подружки, обе встают с дивана и вытягивают руки. — Адель!

Я бросаю сумку на свободное место, бегу к ним — и сразу раздаю поцелуи. Наконец, я могу быть самой собой: немного сумасшедшей, или… или даже очень сумасшедшей!

Передо мной Зоя и Лера.

Моя Зоя — шатенка с холодным оттенком волос, женственная и фигуристая, с мягким, покорным взглядом. Всегда спокойная, нежная и, в отличие от нас с Лерой, податливая во всем. Лера — блондинка с вечно сияющими глазами и ярким маникюром. Болтушка, оптимистка, легкомысленная до безрассудства. Мы так и познакомились с ней, безрассудно убегая от полиции лет в тринадцать, крича на всю улицу мотив известной песни про мусоров…

После того происшествия папа, жутко краснея, забирал нас с Леркой из полицейского участка, ну а дома меня, конечно, ждал строгий отцовский ремень. Лерке тоже досталось от своих родителей, но ее, во всяком случае, никогда не били.

Да, всякое у нас было…

Объятия подруг сбивают с ног, и с ними я улыбаюсь больше, чем за последние семь лет, проведенные в Париже.

— Боже, наконец-то ты вернулась! — Лера взъерошивает мои волосы и усаживает рядом с собой. — Рассказывай, как в Париже? Романтика, круассаны, безумные ночи?

— Романтика и круассаны — да, а вот ночью по Парижу лучше не шляться, — усмехаюсь, перебрасывая волосы с одного плеча на другое. — Там нынче небезопасно…

— Да ладно? А правда, что французы очень романтичные? Колись: завела себе ухажера? — щурится Зоя.

— Слава богу, нет. От романтичности французов меня тошнило, — говорю я, закидывая ногу на ногу. — Париж — это классно, но не мое. Как и французы.

— Как так? — Лера удивляется. — Это же мечта! Ты просто взяла и уехала?

— Уехала, — пожимаю плечами. — Бывает.

Зоя смотрит на меня внимательно и не перебивает, потому что она единственная, кто знает всю правду. Знает и про мать, и про ее бутылки и про вечные пьяные скандалы с ее французом-мужем, в один из которых я сбежала из дома и окончательно решила, что с меня хватит.

Это произошло как раз несколько дней назад. Всю ночь я скиталась по парижским улицам (впрочем, это мне не впервой), а на утро вернулась домой, собрала чемодан и прилетела к отцу. Теперь нужно лишь забрать документы и перевестись в местный вуз, чтобы доучиться год и получить диплом.

Подумаешь, не повезло с матерью и с родителями в целом… зато у меня есть подруги, правда?

Зоя мягко переводит разговор в другое русло, и мы перебираем местные новости элит: у кого была свадьба по залету, у кого новый бойфренд и какие туфли сейчас в моде. В этот момент я чувствую себя по-настоящему живой.

— Знаешь, кто сейчас находится в клубе? И, кажется, смотрит на тебя… — шепчет Зоя, наклонившись ко мне.

— Кто? — бросаю, не глядя, ловлю бокал пальчиками и делаю глоток коктейля.

— Матвей Яхонтов.

Услышав это имя, я заставляю себя проглотить коктейль и очень надеюсь при этом не поперхнуться…

— Что? — выдыхаю.

— Матвей Яхонтов. Он там, у VIP-стола, — Лера указывает головой, внимательно оглядывая меня. — Пару лет назад он подписал контракт с футбольной командой, теперь вообще звезда.

— Звезда, — повторяю я. — Круто. Рада за него.

— Только не смотри сейчас… — кивает Зоя. — А вот сейчас можно, он отвернулся. Смотри.

Я поворачиваю голову — и буквально бросаюсь взглядом на самого красивого парня на Земле.

Матвей Яхонтов — моя первая любовь.

Я приходила на все его школьные футбольные матчи. С ним у меня случился первый поцелуй. И первое разбитое сердце тоже случилось именно с ним. Первое и теперь уже последнее, потому что… нахрен любовь!

При взгляде на него мир сужается в одну точку, потому что в следующую секунду его глаза — те же, что когда-то лишали сна, — впиваются в меня так, будто он видит меня впервые и не может оторваться.

— Он повернулся! Не смотри, не смотри… — визжит Лера.

— Поздно, Лер… — выдыхает Зоя.

Зоя права: поздно.

Мое сердце — идиотское сердце — начинает снова неровно стучать, как и семь лет назад, стоило Матвею Яхонтову объявиться в поле моего зрения.

Подруги обсуждают его, даже не подозревая, что внутри меня снова болезненно ворочается сердце.

— Он вроде свободен, — говорит Лера потихоньку. — Не видно рядом девушки, либо не афиширует. А с той мымрой, которая его у тебя увела, он давно расстался — почти сразу, как ты улетела в Париж.

— Его никто не уводил, — отрезаю, отводя взгляд. — Мы даже не встречались.

Я делаю вид, что мне все равно. Пью коктейль залпом — кислый, ледяной, он на время помогает притупить подергивание внутри, и я решительно поднимаюсь с дивана.

— Пойдемте на танцпол, — заявляю внезапно. — Хочу оторваться сегодня как следует!

— О, да! — Лера подпрыгивает. — Танцы — это святое, девочки…

Я моментально вливаюсь в ритм музыки, двигаю бедрами в такт и взъерошиваю кудри, настраиваясь на зажигательные танцы. Ночь только начинается, и мне совсем неважно, что я чувствую на себе мужские взгляды.

Ведь самый важный взгляд — взгляд Матвея — я чувствую как тонкую проволоку на своей коже, и это… медленно убивает.

Ведь я хочу…

Хочу, чтобы он подошел ко мне.

Хочу, чтобы он заговорил и признался в чувствах, несмотря на то, что в любовь я давно не верю.

А еще мне жутко интересно узнать, какой он теперь — эта звезда футбольного клуба… и… такая возможность предоставляется, когда Матвей поднимается с дивана, оставляя своих друзей-футболистов, и направляется в нашу сторону.

Музыка гремит, свет мигает, а внутри меня будто все тормозится...

Он идет.

Черт… Матвей идет в мою в сторону…

Я продолжаю двигаться в такт музыки, хотя на самом деле чувствую, как мое тело просто деревенеет.

Между нами остаются считанные метры, и да, я этого жду. Жду, что его взгляд остановится на мне хоть на секунду дольше, но…

Но нет.

Матвей проходит мимо.

Просто. Проходит. Мимо.

Как будто я для него — пустое место.

Сердце сжимается, а во рту становится сухо, потому что он даже не посмотрел на меня. Не окинул взглядом. И это жутко бесит!

Какого черта я красилась? Какого черта наряжалась? Если он даже не тормознул взглядом, не то, что телом…

— Вот дерьмо… — выдыхаю, закидывая кудри на другое плечо.

— Да ну его, Адель, — Зоя мягко касается моей ладони.

— Да, пусть катится к черту! — поддерживает Лера.

Я делаю вид, что мне все равно, хотя внутри мне хочется психануть и опрокинуть в себя несколько коктейлей…

Впрочем, почему бы и нет?

— Я буду возле бара, — предупреждаю девочек.

Резко развернувшись на каблуках, я ухожу с танцпола в противоположную от Матвея сторону.

Бармен поднимает глаза, я бросаю карточку на стойку:

— Еще коктейль. Что-нибудь крепче.

Бармен кивает и начинает мешать огненный напиток.

Я облокачиваюсь на стойку, чувствуя, как напряжение медленно уходит, но где-то под ребрами все еще жжет. Вместе с этим я слышу, как наливается алкоголь, звенит лед, а потом — чья-то рука опускается рядом на барную стойку.

Клянусь, если сейчас ко мне будут подкатывать — я пошлю этого типа далеко и надолго, потому что смесь разочарования во мне настолько сильная, что…

Я поднимаю голову с крайне незаинтересованным взглядом, пока не вижу перед собой Яхонтова.

Матвей стоит рядом. Запредельно близко. Расстояние между нами катастрофически маленькое, чтобы дышать спокойно, ведь в его глазах — тот самый ледяной блеск, от которого когда-то у меня дрожали колени.

Только теперь он не мальчишка, а мужчина. Мы повзрослели… да, сильно…

— Привет, Адель…

— Привет, — киваю заторможенно.

Он помнит мое имя — наверное, это успех, да?

Бармен ставит передо мной коктейль, но прежде чем я успеваю оплатить счет, Матвей кладет свою.

— За мой счет, — бросает он коротко.

— Не стоило.

— Не спорь, — произносит он, склонившись надо мной. — Давно не виделись.

— Я жила в Париже с матерью, — отвечаю спокойно, поднимая бокал, чтобы скрыть дрожь в пальцах.

— Париж? — он чуть прищуривается. — Отпад. Я думал, ты где-то ближе.

«Славно. У тебя было семь лет узнать, где я, но ты даже не потрудился», — проносится в мыслях.

— Сюрприз, — улыбаюсь кисло. — Вернулась только вчера.

Матвей усмехается, и на скулах появляются знакомые ямочки. Все девчонки были влюблены в его ямочки, и я — не была исключением, хотя мне всю жизнь хотелось стать исключением для кого-то!..

Я делаю глоток, и алкоголь обжигает язык, но это ничто по сравнению с тем, как обжигает его взгляд. Он скользит по мне — по плечам, по шее, по губам, и я вижу, как напрягается линия его челюсти.

Я ощущаю его дыхание у самой шеи и почти теряю равновесие.

— Ты изменилась, — произносит он наконец. — Я залип, как ты красиво танцуешь.

— Спасибо, — выдыхаю я. — Что у тебя нового?

— Я капитан нашей сборной. Звезда или около того…

— Поздравляю…

Я скольжу взглядом по его каштановым волосам, которые он нервно взъерошивает, а в это время его голубые глаза чертят круги по моему лицу, и я не знаю, как расценивать эти прелюдии.

Еще здесь очень громко и шумно. Я хочу выйти из клуба, но именно в этот момент к Матвею подходит какой-то парень и бьет по плечу:

— Мат, ты че тут завис? Пошли! Команда ждет капитана, пора отмечать победу!

Матвей кивает, но не отходит от меня.

— Одну минуту.

Яхонтов поворачивается ко мне, уточняя:

— Сходим куда-нибудь на днях?

Я пожимаю плечами, молчаливо соглашаясь. Знаю, что это ошибка, но кто в здравом уме отказывается от предложения от капитана сборной? Который, к тому же, был моей первой любовью, а сейчас смотрит так, словно готов на все ради этой встречи…

Это выглядит заманчиво.

Он достает телефон.

— Продиктуй свой номер, Адель. Я напишу тебе.

— А если не продиктую?

— Тогда я не смогу найти тебя, — он делает паузу. — Эй, я хочу увидеться. Диктуй.

Я прищуриваюсь, но все же диктую цифры своего нового номера, который оформила вчера в аэропорту.

Он вводит их в свой телефон, затем поднимает на меня взгляд.

— Ты любишь азиатскую кухню?

— Я больше по итальянской…

— Зачтено. Пойдем в итальянский ресторан, у меня друг держит классное заведение. Как насчет вторника?

— Нормально…

— Еще в следующую субботу у нас намечается тусовка в загородном доме моих родителей. Будем отмечать победу. Будут все члены команды и друзья, а также веселье, алкоголь и что-нибудь покрепче, — Матвей двусмысленно подмигивает.

— Я… подумаю… — ухожу от ответа.

— Можешь взять с собой подружек, — он кивает в сторону танцпола, добавляя, — и купальник. Ну, до вторника?

Я в ответ — молча киваю…

Я делаю еще один глоток коктейля и понимаю, что, кажется, это был перебор. Музыка гудит в ушах, а я будто бы чуть выпала из реальности, и всему виной — Яхонтов.

Голова слегка кружится, и я хватаюсь за стойку, стараясь не показать виду. В ноге возникает легкая боль — кажется, на танцполе я потянула мышцу.

Черт.

Уверена, что меня свалила встреча с Матвеем, а не пара коктейлей. Я всегда пила в меру, потому что видела, во что превращает алкоголь мою мать. В памяти вечно сидел образ кричащей пьяной матери, которая роняла бутылки, а потом долго плакала в ванной, извинялась и клялась, что «все под контролем». Я еще хорошо помню, как стояла у двери ванной, сжимая в руках телефон, и боялась позвонить отцу.

Боялась до прошлой недели, потом спустя несколько дней услышала разрешение отца вернуться домой, и вот, я здесь.

— Адель, ты в норме? — ко мне подходит Лера.

— Да, скоро вернусь. Я в уборную…

Прохладная вода стекает по щекам, слегка остужая пыл.

Я смотрю в зеркало — блестящие глаза, раскрасневшиеся губы, растрепанные волосы. Мне не нравится тот образ, который я вижу, потому что он… уязвимый. Влюбленный. И раздражающе слабый.

А слабой быть я не любила.

Я вытираю лицо салфеткой, глубоко вдыхаю и собираюсь вернуться на танцпол, но на выходе из туалета врезаюсь в кого-то плечом. Мужчина ловко перехватывает меня за локоть — крепко, уверенно, и я поднимаю глаза.

— Осторожнее, — говорит низкий мужской голос. — Адель, меня прислали за вами, чтобы отвезти вас домой.

— Кто прислал? Отец?

— Меня попросили позаботиться о вас. Вам пора домой.

Я моргаю, не сразу соображая.

— Простите, вы кто?

— Водитель, — коротко отвечает он.

Я закатываю глаза и понимаю, что водителя за мной прислал либо отец, либо злая мачеха.

— Конечно, еще бы, — цокаю. — Наверное, мачеха нажаловалась отцу…

Водитель молчит, пока я колеблюсь. На самом деле мне не по себе: голова все еще кружится, да и нога болит после танцев.

— Ладно, поехали, — бурчу, отыскивая взглядом подруг.

Я нахожу их на диване и забираю сумочку.

— Девочки, я поеду. Отец прислал за мной водителя, а-ля домашний контроль версии 2.0.

— Напиши, как доедешь! — мягко просит Зоя.

— Увидимся на парах, красотка, — кричит Лера, но я уже иду к выходу.

Машина черная, чистая, с тонированными стеклами. У отца я такой не припомню, но знаю, что в его распоряжении три водителя — для него, для мачехи и для Пашки, чтобы возить его в школу.

Салон пахнет кожей и мужским парфюмом… приятным, чем-то между ванилью и табаком. Я молча усаживаюсь внутрь, поправляя на бедрах короткое платье, бросаю сумочку рядом, и водитель закрывает за мной дверь.

Усталость накатывает волнами, и я наконец-то стягиваю с ног туфли с высоченными шпильками. Кайф…

— А как вас зовут? — интересуюсь, когда слышу щелчок автомобильных замков.

— Меня зовут Марат.

— Марат, отец с мачехой уже дома?

— Простите, мне это неизвестно.

— Если дома, то будет скандал, — поясняю. — Кажется, я выпила лишнего…

— О вас заботятся, Адель, — повторяет Марат, бросая на меня взгляд через зеркало заднего вида. — Вы должны это ценить. В клубах юную девушку может поджидать много неприятностей. К тому же, вы хрупкая и беззащитная.

— Я далеко не хрупкая. Я кого хочешь могу уложить на лопатки… правда, сейчас только словесно…

Водитель усмехается, но больше не произносит ни слова.

Дом встречает меня тишиной.

Ни света, ни ругани мачехи, ни звуков телевизора.

— Странно… — шепчу, закрывая за собой дверь.

Я бросаю сумочку на диван, достаю телефон и набираю отца:

— Пап, а зачем ты прислал за мной водителя?

— Какого водителя? — голос отца звучит бодро. — Я никого не присылал, Адель.

— Но… — я останавливаюсь посреди лестницы. — Он сказал, что ты… заботишься обо мне…

— Я впервые слышу об этом. Тебе, наверное, показалось. Мы будем дома через час, еще нужно забрать Пашку от няни.

— Угу… пока.

Гудки. Связь обрывается, но тишину тут же нарушает вибрация телефона, на который падает сообщение.

Номер — неизвестный.

«Ты дома?»

Брови поднимаются сами собой.

«Да. А кто это?»

Пауза. Проходит несколько секунд, прежде чем я получаю ответ:

«Я спокоен, когда ты дома, Златовласка».

Я быстро печатаю в ответ:

«Это какая-то шутка? Че за контроль?»

«Это забота. Ложись спать, на сегодня достаточно глупостей».

Я стою несколько секунд, слушая стук собственного сердца, потом быстро поднимаюсь к себе. Подойдя к окну в своей спальне, я слегка приоткрываю штору, но снаружи вижу лишь отъезжающие фары черной тонированной иномарки.

Я просыпаюсь от запаха кофе и от сильного грохота на кухне, хотя кроме домработниц в доме готовить некому, а я точно знала, что у нее сегодня выходной.

Неужели нельзя делать кофе потише?

Конечно, мачеха уже не спит. И ладно бы на кухне она готовила, так нет — она делает все, чтобы не дать мне выспаться, и это длится уже который день…

Я сбилась со счета, сколько я здесь уже живу, но это не женщина, а паразит, она будто питается раздражением — особенно моим.

Я спускаюсь по лестнице босиком, волосы спутаны, футболка свисает с плеча, на ней чужое лого — я даже не помню, где ее взяла. Внизу меня уже ждет Вика, и на ней просто отвратительный халат с леопардовым принтом, который я терпеть не могу, несмотря на то, что леопард снова в моде.

— Доброе утро, — тяну лениво, спрятав свое раздражение по поводу шума.

— Доброе? — она даже не поднимает глаз от кофемашины, которой она гремела на весь дом. — Время обед.

— Супер. Где отец?

— Все нормальные люди либо на работе, либо на учебе. Одна ты — особенная. И когда ты собираешься выходить на работу?

Я открываю холодильник, достаю йогурт и равнодушно смотрю на нее поверх крышки.

— Вообще-то, я должна доучиться и получить диплом, чтобы найти хорошую работу. Но папа еще не внес оплату за учебный год, поэтому я сижу дома и мозолю твои хитрые глазенки.

Да, я слегка болезненно отношусь к тому, что наступил сентябрь и мои подружки уже ходят на пары, но папа обещает, что он скоро внесет оплату, и я тоже продолжу учиться. Я знаю, что у него какие-то финансовые трудности, но особо не лезу с расспросами. Я просто жду и верю папе, потому что… своих денег у меня нет — во Франции все уходило на продукты, шмотки и кодирование матери от алкоголизма, поэтому сейчас мне ничего не остается, кроме как просто поверить папе. И ждать, когда же мне позвонят из универа и скажут, что я зачислена.

— А с чего ты взяла, что у отца есть деньги? — хмурится мачеха. — Обучение на твоем международном праве стоит кучу денег — это одно из самых дорогих направлений в твоем университете.

— Папа мне обещал. Он сказал, что оплатит мое обучение. Мне остался всего один курс, и я должна доучиться, ясно?

— Ясно-ясно, — хмыкает Вика. — Между прочим, я в твоем возрасте уже работала. Без всяких дипломов.

— Оно и заметно, — улыбаюсь я с самым милым видом. — Поэтому ты села на шею к моему отцу…

Мачеха аж захлебывается воздухом.

— На мне вообще-то весь дом и Паша, так что я тоже не сижу без дела!

— Да ну? — я делаю удивленное лицо. — А я думала, что Пашка на нянях, а дом на домработницах, на которых уходит приличная сумма из кармана папы.

Она застывает, потом поджимает губы.

— Ты что, считаешь наши деньги?!

— Нет, я просто рассчитываю, что папа позаботится о моем обучении, как и обещал, — отрезаю я.

— Напомнить, что тебе уже двадцать два? А ты шляешься по клубам и возвращаешься с какими-то Маратами?

Я ставлю йогурт на стол с таким звуком, что ложка подпрыгивает.

— Я уже сто раз объясняла, что Марат — водитель. Он привез меня домой меня пару дней назад, после приема. Я думала, что это папин водитель!

— М-м, водитель… — перебивает она с насмешкой. — Мой совет: с твоей генетикой и предрасположенностью к зависимостям тебе лучше не употреблять алкоголь.

Я закатываю глаза.

— Вот сука, — вырывается вслух.

— Что ты сказала? — она приподнимает брови.

— Сказала, что если ты еще раз упомянешь мою мать, я повыдергиваю твои прилизанные волосы, — улыбаюсь сладко, но глаза у меня при этом ледяные.

— Передам отцу твои ласковые слова, — напевает она.

— Передай, — отвечаю, отодвигая стул. Йогурт — в мусорку, настроение — в ноль.

Я поднимаюсь к себе и врубаю музыку погромче. По комнате гуляет свежий воздух из леса, возле которого расположен наш элитный поселок. Пока я делаю макияж на вечернее свидание с Матвеем, танцую перед зеркалом и попутно проверяю телефон.

Но от Матвея нет сообщений…

В телефоне висят лишь те странные смс от неизвестного абонента, на которые я перестала отвечать и даже заблокировала абонента…

Свидание с Матвеем в семь, а на часах всего двенадцать, но между провести время с мачехой или свалить из дома, я, конечно же, выберу второе.

Растушевываю тени, подвожу глаза, а на губы наношу матовую помаду.

— Я сваливаю, — бросаю, не глядя на Вику.

— Куда? — слышу за спиной.

— Ты мне не мать, чтобы отчитываться, — отвечаю, с удовлетворением захлопывая дверь.

На улице солнце и, несмотря на наступившую осень, воздух еще горячий. Такси довозит меня до центра города, и я сразу звоню девчонкам, предлагая встретиться и выпить кофе, но…

Зоя и Лера на парах. У них учеба и зачеты, а у меня — папа забыл оплатить учебный год. Класс.

Приходится неспешно бросить по городу в гордом одиночестве, тем более, что в Париже это было частой практикой, особенно по вечерам, когда не хотелось возвращаться домой к пьяной матери.

Она у меня, кстати, француженка — Изабель. Чистокровная, в отличие от меня. Мои бабушка и дедушка родились во Франции, там они прожили долгую жизнь, а когда их не стало — матери досталась в наследство квартира в самом центре Парижа. В Париже она встретила моего папу — он приехал туристом и задержался во Франции на две недели, а моя мама как раз преподавала русский язык в парижском университете. Мама вообще знала много языков, пока… не стала употреблять алкоголь…

Так вот, во время папиного отпуска моя мама забеременела мной, разыскала отца в России, и они поженились. По залету, получается.

Кстати, нынешний муж у нее неплохой, но… не знаю, сколько еще Пьер будет терпеть ее выходки, ведь когда они поженились, она держала себя в руках.

Я засматриваюсь на витрины, чувствую ароматы кофе и задерживаюсь возле уличных музыкантов, заслушиваясь живой музыкой. Затем иду дальше, покачивая бедрами, и ловлю взгляды. Вот, например, мужчина у кофейни чуть не роняет стакан, и это вызывает улыбку. Все-таки приятно понимать, что я… привлекаю внимание и вызываю восхищение…

Хотя мать вечно говорила, что я вряд ли вырасту красавицей…

Устав бродить по полупустому городу, я сажусь у фонтана и вытягиваю ноги. Солнце жарит лицо, ветер треплет непослушные кудри и краешек платья.

Пользуясь солнечным светом, который делает лицо почти оранжевым, достаю телефон и делаю селфи. Блик чуть неудачный, а старая камера айфона слегка зернит, но получается, вроде, ничего…

— Эй, не тормози… — ворчу. — Выкладывай фотку… дурацкий телефон!

Кое-как ставлю фильтр и выкладываю сторис с надписью: «Свободна как ветер», а уже через пару минут получаю лайк от Матвея и других пользователей, которые меня мало интересуют…

Улыбаюсь. Ну конечно, он всегда в онлайне.

Он подписался на меня в тот же вечер в клубе.

Желудок предательски урчит, потому что вместе с лайком я получаю смской адрес итальянского ресторана, в котором мы будем ужинать.

Поднимаюсь, встряхиваю волосы, поправляю платье. На ходу включаю музыку и шагаю по улице в ритм.

Сегодня я планирую кушать пасту, смеяться и, может быть, чуть-чуть влюбиться. Только чуть-чуть, потому что любить всерьез я в этой жизни не планирую.

Чуть-чуть это идеальная консистенция любви — этого хватит, чтобы принять предложение руки и сердца (в идеале от Матвея) и, наконец, съехать от родителей, ну а ради последнего я готова на все…

Я лениво верчу вилку в пасте, наматываю на нее слишком много и потом снова сбрасываю обратно. Сыр уже остыл, и даже аромат базилика не спасает ситуацию.

Матвей напротив — воплощение идеального парня из глянца. Рубашка идеально выглажена, легкий запах парфюма, сильные руки спортсмена и глаза… голубые глаза.

Он улыбается, как будто с рекламного плаката, и рассказывает:

— Родители, кстати, обещали подарить мне квартиру после выпускного. Но пока я живу с ними за городом.

Я поднимаю глаза, чуть улыбаюсь.

— Квартира? Своя? Круто… — осекаюсь я. — Мне пока приходится только мечтать.

— Ну, они сказали, — он делает глоток вина, — что если появится семья — то снимать или жить с ними уже не вариант. Я, правда, не спешу с семьей… у меня карьера…

— Я тоже… не спешу, — спешно добавляю.

И это чистая правда. Я точно не из тех девушек, кто хочет завести семью и детей в двадцать два.

— Я, вообще-то, нацелен на серьезные отношения, Адель. Не подумай.

Нацелен на серьезные отношения…

Мозг уже дорисовывает картинку — он, я, утро, кофе на балконе, где-нибудь на тридцатом этаже над городом…

Я чувствую, как внутри щелкает что-то похожее на ток. Мне даже хочется улыбнуться, хотя настроение почему-то на нуле. Может, из-за деревянного сыра в пасте? Все-таки самая лучшая итальянская кухня находится в Италии — несколько раз мы ездили туда с матерью, а потом, когда повзрослела, путешествовала с подругой.

— Серьезные — это хорошо, — отвечаю я небрежно, хотя голос предательски дрожит.

Звезда футбольного клуба улыбается, и я снова ловлю себя на том, что я просто им любуюсь. Интересно, целуется он так же, как семь лет назад?

Я слушаю его дальше — он рассказывает, как в детстве не хотел быть футболистом, как отец заставлял его ходить на тренировки, и как однажды он все же втянулся, когда понял, что может выигрывать, а выигрывать ему нравится.

— Мы сделали их вчистую, поняла? — оживляется он. — Я забил три гола, и тренер сказал, что если так пойдет, в следующем сезоне меня вытащат в основную сборную. Это уже другой уровень, перееду в столицу…

Я киваю, делаю вид, что слушаю, хотя мысли где-то далеко. Мне по-прежнему нравится Матвей. Он красивый, уверенный, со спортивной фигурой и идеальной улыбкой. Но… мне скучно. Просто до зевоты.

Я подношу пасту ко рту — и в этот момент дверь ресторана открывается. Сквозняк несет запах вечернего воздуха, и я машинально поднимаю глаза.

Зря я это сделала, потому что…

При виде него мои затвердевшие мозги моментально начинают работать.

В ресторан заходит самый мужчина с приема, который ловил меня из окна. Незнакомец с тяжелым взглядом и голосом, от которого мурашки бежали по спине…

Который хотел оставить меня в окне, если я не попрошу его о помощи!

На этот раз он не один — с ним девушка. Высокая, эффектная брюнетка, в привлекательном платье цвета его серых глаз. При этом, несмотря на раскованный образ, она идет рядом, будто принадлежит ему. Они проходят к столику у окна, и я почему-то замираю, следя за ними глазами.

Судя по накрытому столу, они уже были здесь, просто я, увлеченная Матвеем, их не замечала, пока они не вернулись из курилки.

— Адель, ты меня слушаешь? — Матвей щелкает пальцами перед лицом.

— А? — я моргаю, возвращаясь. — Конечно. Три гола, тренер, основная сборная. Круто.

Он довольно улыбается, а я снова краем глаза смотрю на того незнакомца с серыми глазами. Не знаю, видит ли он меня, но ощущение, что да.

— Слушай, — Матвей наклоняется ко мне. — Хочешь, ко мне поедем? У меня проектор, можно фильм глянуть, пиццу закажем…

Я усмехаюсь и качаю головой.

— Ммм, звучит как типичное приглашение «на фильм», — я делаю глоток воды и поднимаю бровь.

Он смеется, поднимает руки.

— Нет, я серьезно. Просто вечер вместе. Без всяких намеков.

— Нет.

Я говорю «нет» без объяснения причин. Я давно научилась это делать без всякого чувства вины.

Яхонтов улыбается, хотя по лицу видно — не ожидал отказа, а я краем глаза замечаю, как брюнетка из-за его спины поднимается из-за стола и направляется в сторону уборной.

Я тоже поднимаюсь.

— Я сейчас, — бросаю Матвею и иду следом.

Коридор узкий, а пол для шпилек кажется слегка скользким, и когда я захожу внутрь, та самая брюнетка как раз заходит в уборную. Я останавливаюсь у раковины, а пока мою руки, слышу приглушенный голос из-за двери.

— Подруга, извини, но я сегодня не приеду. У меня сегодня будет нереальный вечер, — слышу довольный голос брюнетки. — Мужчина, с которым у меня свидание… ммм… нереально круто трахается. Такого ненасытного зверя в постели я еще не встречала, поэтому сорри, но этой ночью меня будут трахать.

— …

— … да-да, во всех позах, — смеется она. — Потом опять неделю все будет болеть, как после прошлого бешеного секса… он после командировки и жутко голодный… нет, он никого кроме меня не трахает и по шлюхам не ходит, ты же знаешь, положение обязывает и он верный… обманывать не будет, прямо скажет… хотя терять такого не хочется… не завидуй, подруга, это мой мужик… все, я побежала…

Я чуть не роняю бумажное полотенце от шока и даже на секунду замираю, пока мурашки несутся по коже в бешеном темпе, но брюнетка, вернувшись к раковине, даже не замечает моего ступора — поправляет помаду на губах и ловит мой взгляд в отражении.

Я не отвожу взгляда — напротив, скольжу по ее пухлым губам и спускаюсь ниже, к шее, на которой замечаю багровые следы… судя по всему, того самого бешеного секса.

— Сильно видно засосы на шее, да? — чертыхается брюнетка.

— Нет, нормально…

Чтобы не выдать шока, говорю как бы между прочим:

— Классная сумка, — киваю на Гуччи, — лимитированная коллекция.

Она улыбается краешком губ и смотрит на мое платье.

— Спасибо, а ты разбираешься…

Мы перекидываемся парой слов, а затем она возвращается обратно. Оставшись одна, я бросаю взгляд в зеркало и смотрю в свое отражение. Глаза чуть расширены, а сердце будто бьется не там, где нужно. «Такого ненасытного зверя я еще не встречала» — прокручиваю в голове предвкушающий тон брюнетки, и почему-то мне жарко. Слишком.

Судя по всему, ее действительно ждет незабываемая ночь, и, вроде бы ничего особенного, но чувствуется, что у нас с ней есть общее. Кроме того, что этой ночью меня никакой ненасытный зверь трахать не будет.

Слегка остыв после подслушанного разговора брюнетки, я возвращаюсь к Матвею и стараюсь не смотреть в сторону окна, но повсюду словно чувствую на себе чужой взгляд. Сквозь толпу, через шум посуды и смех — он будто тянет за подбородок, вынуждая повернуть голову. Взгляд густой, темный, внимательный…

Или, впрочем, я просто себя накручиваю!

Я вообще не уверена, смотрит ли на меня тот незнакомец с приема, но кожа на щеке все равно горит.

А спустя время я замечаю, как они с брюнеткой встают и уходят. Она держится за его руку, смеется, а я почему-то до сих пор не могу прийти в себя. Особенно, когда я все-таки вскидываю взгляд на незнакомца и не встречаю ответного.

— Эй, ты как? — Матвей наклоняется, и я почти вздрагиваю.

— Все норм, — киваю слегка энергично. — Просто… устала немного.

Матвей продолжает говорить, но я не слышу. Перед глазами все еще та сцена и слова брюнетки, которые почему-то вызвали во мне… не ту реакцию…

— Детка, извини, — вдруг говорит Матвей, доставая телефон. — Пока тебя не было, мне звонила команда. Вратарь из моей команды напился и сломал ногу. Я должен забрать его из бара и отвезти в больницу.

Я моргаю, будто просыпаюсь.

— Без проблем, езжай, — я улыбаюсь, стараясь не показать, что внутри царапает разочарование. — Надеюсь, с ним все будет окей.

— Спасибо. Увидимся в универе. Ты, кстати, когда подключишься, Адель?

— Скоро, — я нервно улыбаюсь. — Папа решает с моим восстановлением… все сложно…

— Ага… Хочешь, могу вызвать тебе такси?

— Нет, не надо, — отмахиваюсь. — Я прогуляюсь.

Матвей уходит, оставляя после себя смешанные чувства.

Я остаюсь одна за столом и подзываю официанта.

— Ваш счет оплачен вашим спутником, — произносит он.

— Супер, тогда принесите бокал красного сухого…

Я делаю глоток, чувствуя, как вино жжет горло, и смотрю на выход.

И думаю о том…

Я, черт возьми, все думаю о том, почему в голове снова мелькают серые глаза и слова той левой брюнетки, которые никак не выходят из моей головы. Про бешеный секс. Про то, что ее будут трахать.

Я вообще-то не завидую…

Нет же?

Это, наверное, просто прикольно…

Я допиваю вино, бросаю купюру на стол и выхожу в прохладную дождливую ночь. Воздух остужает, но не помогает, в груди все равно — жаркое пекло. Дождь приходит не вовремя, но сегодня я не против, он щекочет кожу, бьет по ресницам, скользит по шее и заливает туфельки.

Пальцы скользят по экрану в попытке вызвать такси — телефон весь мокрый, кнопки не слушаются, и в какой-то момент я решаю забить и идти пешком. Ночь теплая, пусть и мокрая, а внутри у меня как будто фейерверк из густого разочарования и одновременно из остатков адреналина. Как ни странно, причина этого адреналина — ненасытный зверь, про которого говорила брюнетка…

Я закидываю волосы назад, расправляю плечи и шагаю в темноту. Прохожу пару сотен метров — и вдруг понимаю, что уже промокла до нитки, а возвращаться особо некуда.

То есть, дома меня никто не ждет. Отец с мачехой наверняка давно спят, а если мать не звонит четвертый день, то она, скорее всего, в запое…

И еще…

За мной кто-то едет.

Тихо и неспешно, хотя я иду по тротуару и явно не мешаю автомобильному потоку.

Я оборачиваюсь и замечаю черную машину. Тонированную, гладкую. Свет фар обводит меня, и на секунду становится видно, какая я мокрая.

Машина подъезжает ближе, фары выхватывают меня из темноты, и я прикрываю глаза — слепит. Я делаю шаг в сторону, и сердце замирает, потом резко бьется сильнее, потому что машина делает то же самое!

— Эй! — кричу, но мой голос тонет в шуме дождя.

Окно машины плавно опускается, и я вижу его.

Того самого… с серыми глазами и почти опасной притягательностью… трахаря той брюнетки. Только ее самой рядом нет. Он один.

Бешеный секс отменяется или как?

— Садись в машину, Златовласка.

Голос ровный, но в нем — приказ. Безапелляционный.

Я фыркаю, поднимаю подбородок:

— К незнакомцам не сажусь. Даже к тем, кто спасает девушек от прокуроров-старикашек…

Я иду дальше, но он не отстает. Двигатель урчит, машина медленно ползет за мной, ровно в моем темпе. Окно открыто, и я чувствую, как он смотрит… пристально смотрит…

— А я думал, ты была как раз на свидании со старикашкой Мурадом, — усмешка в голосе.

— Фу, нет! — бросаю презрительно, даже не оборачиваясь. — Я была на свидании с молодым и очень привлекательным футболистом. Между прочим, капитан сборной… и, кажется, он положил на меня глаз…

— А молодые, — тянет он, — не провожают девушек до дома?

— Я вообще-то наполовину француженка. А француженки, знаешь ли, самостоятельные.

— Самостоятельные, значит? — голос ниже, с оттенком иронии. — Давай садись в машину, самостоятельная.

Я качаю головой, делая шаг ближе к обочине.

— А вдруг ты маньяк и изнасилуешь меня?

Он смеется — низко и слегка хрипло.

— Тогда тебе повезло, что я красивый, богатый и, в таком случае, женюсь на тебе.

— О, как благородно, — я смеюсь, запрокидывая голову к небу. Капли попадают прямо на губы, и мне вдруг хочется рискнуть и сесть. Да-да, это те самые остатки адреналина…

Он молчит, и даже сквозь шум дождя чувствуется его взгляд. Такой — пристальный, тяжелый, будто проникает под кожу.

И, не знаю почему, но я поддаюсь.

Может, потому что холодно.

А может, потому что он — опасный, а я…

Я люблю играть с огнем.

Я обхожу машину и быстро юркаю внутрь. Кожа кресла теплая, а салон пахнет дорогим парфюмом. Незнакомец чуть поворачивает голову, я закрываю дверь — и вместе с щелчком автомобильного замка между нами снова вспыхивает ток.

— Вот и умница, Златовласка, — хвалит он тихо, почти хрипло.

Я называю домашний адрес, и машина срывается с места.

— Вот и умница, Златовласка, — хвалит он тихо, почти хрипло.

Я называю домашний адрес, и машина срывается с места.

— Могу снять каблуки и вытянуть ноги? — спрашиваю я, уставившись ровно перед собой.

Я не смотрю ни направо, ни налево, потому что боюсь…

Обжечься об его взгляд — вот, чего я боюсь!

— Сегодня весь день на шпильках, — добавляю. — По городу гуляла с утра до вечера…

— Ясно, — отвечает он спокойно. — Можешь снять каблуки. И можешь положить ноги мне на колени. Согрею.

Я поворачиваюсь к нему, приподнимаю бровь.

— Боюсь помешать.

Он даже не улыбается, отвечая серьезно:

— У меня автомат. Не помешаешь.

Я фыркаю, снимаю каблуки и закидываю босые ноги ему на колени. В салоне — тепло благодаря печке, работающей на полную мощность, а за окном шумит дождь.

— Хорошо работает? — спрашиваю с намеком, прищурившись.

— Автомат? — уточняет он и наконец усмехается. — Лучше, чем у старикана Мурада.

Я не выдерживаю и смеюсь. Настоящим, звонким, живым смехом, который не слышала сама от себя лет сто… по ощущениям…

— Господи, бедный Мурад, — усмехаюсь. — Если бы он знал, как мы его стебем, он бы сели за решетку.

— Думаешь?

— Ага… А что еще ждать от напыщенного индюка? Уж точно не снисхождения…

Он поворачивает голову и смотрит…

Смотрит так пристально, что я чувствую этот взгляд на коже.

— Эй, на дорогу смотри, а не на меня, — выдыхаю, снова смеясь. — Я еще молода и жить хочу. Мне двадцать два, кстати.

— Мне двадцать девять.

— Старый…

Я не выдерживаю и хохочу, а затем чувствую, как его ладонь едва касается моей щиколотки — и накрывает ее. Весьма интимный жест. Зойка бы наверняка зарделась и смущенно одернула ногу, а мне… прикольно.

Да, прикольно — это то слово, которое описывает каждую встречу с этим человеком, имени которого я даже не знаю. И не знать его имени, кстати, тоже прикольно…

— Согрелась?

— Да…

— Не хочешь спросить мое имя? — интересуется он.

— Неа… — протягиваю.

— Ясно, — хмыкает он. — Ты такая… хохотушка, да? Без чувства самосохранения, верно?

— И жутко вредная, — добавляю. — Мать говорила, что такого паршивого характера не было даже у моей бабки, а бабку она ненавидела…

— Ты живешь с ней?

— Нет, мать осталась во Франции. Я живу с отцом и сучкой-мачехой. Ну, еще Пашка есть… брат мелкий. Все, больше ничего не спрашивай, я не скажу. Я же тебя совсем не знаю, а меня учили с дядями не разговаривать…

Он усмехается.

Машина скользит по ночному городу, мокрый асфальт отражает огни, и мне кажется, будто мы летим на приличной скорости.

— Куда ты дел брюнетку, с которой пришел?

— Я ее съел.

Я хмыкаю.

Незнакомец чуть прибавляет газу. Машина мягко ускоряется, и город начинает размазываться в линию света.

И меня, по правде говоря, размазывает тоже — от скорости, от выпитого алкоголя, от его присутствия.

— Тебе прилетит штраф, — дразню я.

— Я тут закон, — произносит он спокойно.

Я смеюсь, по-прежнему чувствуя его ладонь на щиколотки — она тяжелая и почти не двигается. Не позволяет себе большего ни на грамма.

— Только не говори, что ты мент. С ментами дел не имею… — предупреждаю.

Он не сразу отвечает, и это молчание… напрягает.

— Не совсем, — наконец говорит.

— Как-то раз мы с подругой сбегали от ментов. Нас все равно поймали и посадили в обезьянник. С тех пор не люблю форму — на дух не переношу.

Я заторможенно бросаю взгляд в лобовое окно и не сразу понимаю, что мы, оказывается, выехали за город. Мокрый воздух становится чище, дорога шире, фонари редеют.

— Мне уже звонить в службу спасения? — спрашиваю, зевая.

— Со мной можешь не звонить. Но просто на будущее: садиться в машину к незнакомым мужикам — плохая практика, понимаешь, Адель? Особенно, после нескольких бокалов вина.

— Ты что, следил за мной?

— Нет, от тебя несет алкоголем, — замечает он.

— Сорри…

Я задерживаюсь взглядом на его щетине и острому подбородку, а когда скольжу выше, понимаю, что его глаза не просто серые — они цвета мокрого асфальта.

И что вообще он… красивый мужчина… хотя и староват — не то, что Матвей.

А еще вскоре перед нами открывается вид на город.

Панорама города расстилается под нами, золотые купола, мерцающая Нева, а над всем этим — тяжелые тучи.

Он выходит первым и открывает мне дверь.

— Куда ты меня привез? — спрашиваю тихо.

— Ты же не хочешь домой?

— Не хочу, — морщусь.

Я все-таки выхожу из автомобиля, придерживаясь за его плечо, и резко вздрагиваю, когда он накидывает на меня свой пиджак. Теплый и пахнущий им.

Это что, забота?

К ней я не привыкла, да и привыкать не хочется… Лучше без нее. Без заботы и тепла.

— Но ты же не будешь предлагать мне серьезные отношения?

Незнакомец молчит. Слишком долго, чтобы это было просто… шуткой…

И только потом, не глядя, добавляет:

— А если предложу — откажешься?

— Конечно, да…

Ветер пахнет дождем и рекой.

Незнакомец оттесняет меня к капоту и встает рядом, закрывая собой попутный ветер.

— Мне предлагали отношения сто раз, и сто раз я отказывала. Ты можешь попытать счастье и быть сто первым, — добавляю шутливо.

— Сто первое место меня не устраивает. Я привык быть первым, Златовласка.

Я обхватываю себя руками, но не от холода, а чтобы спрятать странное волнение и целый табун мурашек.

Ведь от пронзительного ветра во мне напрочь улетучивается весь алкоголь, а еще каким-то образом надо держать на себе этот потяжелевший взгляд, словно прибивший меня к капоту черной тачки…

— Так, ты не из тех, на ком женятся?

— Абсолютно верно… — качаю головой.

Признаться в этом не стыдно. Стыдно пытаться обратить на себя внимание богатого мужчины, ориентируясь лишь на несколько параметров — размер его кошелька и статусность (я Зою не осуждаю, но вообще-то говорю именно про нее).

Мы с моим незнакомцем стоим у капота, над нами шумит ветер. Дождь закончился.

Я смотрю вниз, на город, он же опирается на капот ладонями, будто дает себе время отдышаться…

Он тяжело дышит, словно либо сдерживается от чего-то, либо только что пробежал стометровку. Но я знаю, что это точно не второе…

А еще он смотрит на меня — с лютым интересом, и мне этот интерес не нравится. В нем нет ни легкости, ни беззаботности, а принимать большее — я не согласна.

— Ты учишься или работаешь? — спрашивает он после паузы.

— Учусь. Точнее, жду, пока папа внесет оплату за последний курс, — отвожу взгляд.

— Есть проблемы с деньгами?

— Нет. У папы нет проблем с деньгами, — вздергиваю подбородок. — А я хочу доучиться, чтобы хоть что-то закончить.

— И на кого?

— В идеале — хочу стать адвокатом, но после стольких лет учебы во Франции это маловероятно, потому что я училась на другой системе и вообще планировала там оставаться, — говорю я, слегка усмехаясь. — Я учусь на международном праве. Кем буду в итоге — разберусь позже…

— С тобой будет сложно… договориться, — хмыкает он. — Ты слишком гордая, Адель. Правосудие таких не терпит.

— Ничего, тебе же это нравится, — отвечаю я, ловко лавируя взглядом по его лицу. — Иначе бы ты не привез меня сюда, не так ли?

Он чуть склоняет голову, уголок губ приподнимается.

— А ты чем занимаешься? — спрашиваю.

— Я же мент, ты забыла?

— Полный отстой, — бросаю без тени улыбки.

Он тихо смеется, будто действительно не обижается, хотя… я бы обиделась. Наверное.

— Я слышал слова в свой адрес и похуже, — отвечает.

Между нами будто пробегает электричество. Я делаю шаг в сторону, наращивая расстояние, и бросаю взгляд на его машину — блестящую и безумно дорогую. Такой нет даже у моего папы, а мой папа владел заводами и пароходами в свои лучшие годы…

— А когда полицейские стали столько зарабатывать? — спрашиваю с легкой иронией.

— Смотря какие. Некоторые — зарабатывают.

— Сомнительно, но оке-ей, — протягиваю с усмешкой. — Главное, чтобы не темщик и не наркобарон, конечно… Что? Что ты смеешься? — спрашиваю, когда он потирает лицо, скрывая за пальцами усмешку.

А пальцы у него красивые. На четырех из них — кольца с непонятными для меня значениями. Фаланги длинные, как у пианиста, а по ним спускаются выпуклые венки. Они тянутся к крепким запястьям, скрываясь за рубашкой, а еще венки слегка вздуваются на его лбу. Эстетика в этом… определенно есть…

— Откуда ты такая смешная, Златовласка?

— О, ну моя мать — француженка, — начинаю рассказывать. — Бабушка с дедушкой жили под Парижем. Потом мама встретила моего отца и переехала к нему в Россию. Потом — измена, развод, и мы с мамой вернулись во Францию. Недавно я прилетела обратно.

— Почему?

— Мать у меня запойная, — пожимаю плечами. — Меня она особо не хотела, более того — ждала, когда я съеду. Вот я и съехала к отцу.

Он слушает, не перебивая. Только взгляд становится внимательнее.

— Хреново, Златовласка.

Для меня становится открытием не то, что это хреново, а то, что мой незнакомец — курит. И когда маленький огонек подпитывает сигарету, стиснутую его губами, ветер разносит запах никотина по моим волосам и заползает в ноздри.

Затем он делает шаг ближе. Слишком близко.

Я чувствую, как ветер тянет ткань платья, а его рука ложится на капот, вторая — с другой стороны.

Он будто заключает меня в полукруг своих рук. Не прикасается, но я ощущаю тепло его тела, ровное дыхание.

— А у тебя?

— У меня полная семья, — отвечает, сделав глубокую затяжку. — Отец, мать. Два брата и сестра.

— Большая… семья… — произношу дрогнувшим голосом.

— Да, но все разъехались кто куда. Старший брат живет в Эмиратах, сестра вышла замуж за макаронника.

— За кого? — не понимаю.

— За итальяшку…

— А, — протягиваю. — А ты… против?

— Да, — кивок и короткая затяжка. — Мы с итальянцами не ладим. Когда София вышла замуж, у отца осталась надежда на старшего сына — Эльмана. Но когда и он женился на итальянке, отец подошел ко мне и знаешь что сказал?

— Что же?

— «Женись на ком хочешь, даже на шлюхе, главное, чтобы в ней не было итальянских кровей».

— И ты?..

— На шлюхе я жениться не собирался. Но у меня будет к тебе вопрос.

— М?

— У тебя нет в роду итальяшек?

— А если есть, то все?

— На этот случай у отца останется младший сын. Дамир уж точно не подведет, этот малой гордость семьи.

— Дамир — красивое имя. Он переводится как «Да здравствует мир», ты знал?

— Класс. Признаться, на место наследника я не рассчитываю, поэтому твой ответ про итальяшек… не так уж и важен.

Не выдержав, я запрокидываю голову и прыскаю со смеха. Смеюсь я очень и очень долго. Аж до слез.

А когда перестаю, вижу, что серые глаза цвета асфальта остались абсолютно серьезными.

— Ну ты и дурак… — цокаю.

Переметнув взгляд на огненный кончик сигареты, который вспыхивает при очередной затяжке, протягиваю руку к его пальцам и нагло отбираю сигарету.

А затем также нагло пробую сигарету на вкус — в том же месте, где были его губы.

И, оттолкнувшись от капота и высвободившись из кольца его рук, иду танцевать.

Прямо под дождем, который с новой силой стучит по асфальту.

Капли стекают по волосам, по ресницам и губам, а я кружусь, откидывая голову и позволяя каплям падать на лицо. Сигарета все еще зажата между губами, едва тлеет, оставляя на языке привкус табака и… какой-то… дерзости.

Ведь источник моей дерзости почти невозможно вывести из равновесия!

И это… тоже прикольно…

Но когда поворачиваюсь — он уже рядом. Этот источник моей дерзости…

Его ладонь — резкая, теплая, властная — хватает меня за локоть.

— Хватит, — произносит, и в этом «хватит» — тихое предупреждение.

Я делаю шаг назад, но он притягивает ближе, к машине, и усаживает меня на капот, будто я пушинка, будто это его территория и… зона его влияния...

— Отдай, — произносит он и, не дождавшись, вынимает сигарету из моих губ.

На миг задерживается, бросает ее в сторону, а сам остается слишком близко.

Между нами — дыхание, холодный металл и жар от его взгляда.

Он не прикасается, но от этой близости все тело напрягается, будто вот-вот вспыхнет, а когда все-таки прикасается — то все вспыхивает уже наяву.

Ведь его губы касаются моих.

И этот… поцелуй… он обжигает!

Непрошеный, грубый. А еще требовательный и какой-то… горько-сладкий, с той самой силой, от которой перехватывает горло.

Я отшатываюсь, и рука сама собой взлетает — звонкая пощечина разрезает воздух.

Я отталкиваю его ладонями в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы вырваться из поцелуя. Сердце колотится где-то в горле.

Он молчит.

Дождь струится по его лицу, по напряженным скулам, по губам, где еще остался мой вкус…

Я. Его. Ударила.

Не от страха, а от собственной растерянности. От того, что он рушит мои границы, которых я сама не понимаю…

Щеку обжигает от его взгляда, в котором намешано все: гнев, горько-сладкая тьма…

Но это внутри его глаз. Внешне — он камень.

На секунду его взгляд становится опасным, темнеет, как шторм над морем.

Его ладонь поднимается, и я замираю...

Его взгляд темнеет, он делает короткий вдох, будто решает, что делать с этой вспышкой, потом медленно тянет руку к моему лицу.

Пальцы с кольцами обхватывают шею под подбородком — не больно, но… достаточно крепко.

Он поворачивает мое лицо к себе и взглядом прибивает к месту.

— Второй раз — не советую, — произносит он тихо, и в его голосе сквозит не угроза, а предупреждение.

И прежде чем я успеваю что-то ответить, он снова целует.

Более резко. Настойчиво.

Я не отвечаю, решая плыть по течению и просто опускаю руки на капот, как будто сдаюсь... Хотя это не так.

Когда он наконец отрывается, между нами будто еще остается этот короткий, пульсирующий ток.

Я чувствую, как его рука скользит к затылку, фиксирует, не дает отстраниться, а когда все заканчивается, он будто возвращается в себя.

До дома мы едем в полной тишине. Изредка я поднимаю руку и касаюсь пальцами губ, которые до сих пор словно пульсируют… глажу шею, на которой наверняка остались пятна от его пальцев, и возвращаю руки на колени.

Если до этого я не помнила, как целуется Матвей, то теперь и вовсе напрочь забыла.

— Конечно, я не буду с ним встречаться! — раздраженно говорю я, отбрасывая слегка влажные кудри за спину.

— А чего ты так сразу покраснела, когда рассказывала, как он тебя поцеловал? Да ты вся горишь, посмотри на себя! — смеется Зоя.

— Он целуется как варвар, понятно? Набросился на меня… а я вообще-то хотела просто повеселиться с ним, — поясняю подруге. — Но у него, знаешь… энергетика холодная… чужая что ли. Не знаю, как тебе объяснить…

— Зато он при деньгах и, видимо, хорош в постели, — хихикает Зоя, глядя на меня из-под длинных ресниц. — Я бы лишилась с таким девственности.

Я замедляю шаг, бросая на подругу удивленный взгляд. Да, жизнь Зою никогда не баловала — она родилась в бедной многодетной семье, а ее родители едва сводили концы с концами. Помню, как в школе я часто отдавала ей часть от отцовских денег — на питание и чтобы они могли заплатить за коммуналку, а свою брендовую одежду я дарила ей и ее двум маленьким сестрам просто так.

Зоя с детства мечтала выбраться из нищеты и для этого много училась. К тому моменту я уже уехала во Францию, а она закончила школу с золотой медалью, набрала высший балл по экзаменам и поступила в самый престижный вуз на бюджет. Я часто вспоминаю, как мы вместе обновляли страницу, когда ждали результатов ее поступления, и визжали по видеосвязи как ненормальные. Я гордилась ею — честно и искренне.

— Я, конечно, всегда знала, что в тихом омуте черти водятся, но от тебя, Зоя, я такого не ожидала, — цокаю языком и осуждающе качаю головой.

— А что такого? — не унимается она. — Ты видела наших ровесников? Они и двух слов связать не могут, а по твоим рассказам он не только умный, но и богатый.

— Отпад, — усмехаюсь я. — Хочешь, дам тебе его номер, и лишайся чего угодно, а я пас.

Зоя округляет глаза, но интерес во взгляде выдает ее с головой, и она произносит:

— Ты правда дашь его номер?

— Да ради бога, — отмахиваюсь я, включаю телефон и протягиваю ей экран. — Вот, держи. Только имени его я не знаю, и вообще решай вопрос со своей девственностью без меня.

Я сама не понимаю, почему так легко это делаю — даю его номер Зойке. Может, потому что он мне реально больше не интересен — этот незнакомец, позволивший себе поцеловать меня прямо на капоте тачки. Неужели он думает, что если он богат, то ему можно все? Хрен ему с маслом!

А может, потому что с прошлой недели я вся — в переписке с Матвеем. И с каждым днем наша переписка становится только горячее, несмотря на то, что свидание на прошлой неделе было полным отстоем…

«Пришли мне себя, не могу уснуть без твоей фотографии», — было его последнее смс, которое я вчера благополучно проигнорировала и уснула.

Иногда я отвечаю ему сухо, иногда с легким флиртом, а иногда просто ставлю эмодзи. И каждый раз ловлю себя на мысли, что мне приятно его внимание, несмотря на то, что семь лет назад он предпочел другую. Это лишь доказывает, что я изменилась. И теперь не я, а он будет бегать за мной…

— Все, записала, — кивает Зоя, что-то набирая в телефоне.

— Ладно, мне нужно заглянуть в деканат, — говорю, глядя на расписание в телефоне. — Надо получить справку, что я официально зачислена, и мне должны выдать студенческий…

— Я с тобой, — кивает Зоя. — Лерки все равно нет, она с температурой дома.

Мы с Зоей шагаем по кампусу, вокруг куча студентов — кто-то с кофе, кто-то с сигаретой, кто-то с наушниками. Воздух пахнет сентябрем, мокрой листвой и чем-то новым, вроде начала нормальной жизни, потому что с сегодняшнего дня я зачислена в студенты самого лучшего вуза Санкт-Петербурга.

Мы поднимаемся по лестнице в старое здание факультета. Коридор длинный, а в деканате сегодня оживление, и по этой причине женщина в очках, к которой мы подходим без очереди, недовольно поднимает на нас глаза поверх монитора.

— Фамилия? — спрашивает.

— Адель Бардо, — бодро называю фамилию по матери. Она еще при моем рождении настояла, чтобы у меня была ее французская фамилия и гражданство, за что сейчас я ей благодарна.

— Бардо… — протягивает женщина.

— Меня должны были зачислить на факультет международного права.

Она что-то набирает, потом морщится и отрезает:

— Оплата за обучение до сих пор не поступила.

— Что? — я моргаю. — Как это «не поступила»? Мой отец оплатил еще несколько дней назад!

— Возможно, задержка, — пожимает она плечами. — Но по нашим документам ничего не зачислено. Более того, завтра у вас последний день для оплаты. Если оплата не поступит — вылетаете из списка. Мы и так сделали исключение для иностранных студентов, набор давно закрыт. Сентябрь на дворе.

— Это какая-то ошибка, — говорю, чувствуя, как голос дрожит. — Папа не мог не оплатить!

— Что вы от меня хотите? Разбирайтесь со своим папой или с бухгалтерией! У меня вон, полный коридор студентов! Следующий!

Я выхожу в коридор, как в дурном сне.

— Ты слышала? — оборачиваюсь к подруге.

— Может, просто ошибка? — осторожно говорит Зоя. — Деньги немалые, вдруг ушли не туда, надо все проверить. Если бы я не поступила на бюджет, не представляю, где бы брала столько сотен тысяч, чтобы просто оплатить обучение за год…

— Да я уверена, отец просто забыл обо мне, как и всегда, — я усмехаюсь. — Я же вылечу с универа как пробка, неужели он не понимает всю серьезность ситуации?

Я достаю телефон и тут же набираю папу.

Один гудок. Второй. Третий.

«Абонент временно недоступен».

Я закрываю глаза, чтобы не сорваться и не психануть прямо здесь. Зоя стоит рядом, неловко теребя ремешок сумки.

Мне стыдно.

Так стыдно, что хочется провалиться сквозь землю!

Я всегда была из тех, кто привык, что все работает идеально — машины, счета и деньги, ежемесячно поступающие на счет от отца. Для меня стало нормой, что он вечно откупался от меня деньгами — поначалу я чувствовала себя бракованной дочерью, но потом нашла в этом свои плюсы.

— Зой, я поеду домой, — резко говорю, засовывая телефон в карман.

— Может, я с тобой?

— Не надо. Справлюсь.

Я вызываю такси и вылетаю на улицу. Холодный воздух обжигает щеки, а непослушные кудри только раздражают и вызывают желание топнуть ногой и сказать: «Я устала! И я не хочу ни в чем разбираться!».

Зачем он вообще сказал, что оплатил?

Зачем было врать?

Такси подъезжает быстро. Я сажусь на заднее сиденье и молчу всю дорогу, уткнувшись в телефон. Ни отец, ни мачеха — никто не отвечает.

Двор встречает непривычной тишиной. Только у ворот стоят две темные машины, и у меня сразу неприятно екает под ребрами.

Я поднимаюсь по ступенькам, открываю дверь — и застываю, потому что в гостиной стоят чужие люди. Их много — в строгой форме, с холодными взглядами и с прокурорской выправкой.

Я не сразу понимаю, что в доме — обыск. Самый настоящий.

А мой отец стоит посреди гостиной, бледный, без пиджака и с наручниками на запястьях, и я чувствую, как из меня уходит весь настрой ругаться с ним.

— Что здесь происходит?! — спрашиваю я, влетая в гостиную.

Один из мужчин, который в форме, поднимает на меня взгляд и сухо произносит, показывая удостоверение:

— Старший следователь прокуратуры. Одинцов Роберт Савельевич задержан по подозрению в уклонении от уплаты налогов в особо крупном размере, а также в содействии незаконным финансовым операциям.

— Это ошибка… — уверенно произношу я, шагая ближе. — Что за бред? Вы не имеете права…

— Адель, не вмешивайся, — тихо просит отец. — Иди к себе наверх, слышишь?

Отец поворачивает голову, и мы встречаемся взглядами. Его глаза — усталые, виноватые, будто все уже решено, а мачеха сидит за пустым обеденным столом и отрешенно смотрит перед собой.

Признаться, вид мачехи добивает меня окончательно. Дело в том, что я никогда не видела Вику такой потерянной. Обычно бойкая и уверенная в себе, сейчас она выглядела растерянной и… сдавшейся.

— Папа, как же так? Ты ведь говорил, что у нас нет никаких проблем…

Мачеха за столом издает нервный смешок, и это… раздражает меня! Ей смешно?.. Что в этом смешного?!

— Не хотел тебя беспокоить, — признается отец, скосив взгляд на Вику.

— А как же моя учеба? И что теперь будет?

— Я оплатил твою учебу, но счета заблокировали. Все переводы заморозили, — отец пожимает плечами.

Вот и все. Вот и ответ на мой вопрос.

Когда папу выводят из дома, я выбегаю за ним, даже не надевая куртку. Я чувствую себя будто в черно-белом фильме, словно кто-то вывернул мир наизнанку!

Вывернул. Мир. Наизнанку.

Как будто я в аду — в настоящем, в обжигающе-горьком!

Полицейские машины, люди в форме, соседи, выглядывающие из-за ворот… Нет, это не соседи, а чертовые любопытные вороны!

— Папа! — кричу, но голос тонет в шуме.

Его уже ведут к машине. Он даже не оборачивается. Это конец… это конец!

— Подождите! — я подбегаю ближе, но кто-то преграждает дорогу, берет за плечо.

— Девушка, не мешайте.

— Эй, отпусти меня! — я вырываюсь, но шагнуть не успеваю — из соседней машины выходят еще люди.

Сначала я не придаю этому значения. Для меня они все — просто люди в форме! Причем очень наглые, с ледяными взглядами и бескомпромиссные! Затем я скольжу взглядом по погонам одного из них, по темно-синему кителю, по нагрудному знаку и, наконец, упираюсь взглядом в глаза цвета мокрого асфальта.

Но даже тогда я не осознаю происходящее!

Он проходит мимо, заставляя меня буквально врасти в асфальт. Ногами, кожей, душой…

И даже то, что в какой-то момент он все-таки опускает на меня взгляд, вытаскивающий из меня душу, не помогает переварить происходящее.

— Отпусти ее, — он отдает приказ тому, что держит меня за плечо. — И не трогай, если не хочешь проблем. Не в твоей компетенции. Все ясно?

Меня отпускают моментально.

Я замираю, потому что…

Потому что этого не может быть.

Моргаю, не веря своим глазам. Он вытаскивал меня из окна, когда я сбегала с приема. Я так и не узнала его имени. А неделю назад он увез меня черт знает куда, я своровала у него сигарету, а он — меня поцеловал. Он шутил, что он мент, а мне было все равно. Все равно до той секунды, как я увидела его в прокурорской форме, с твердой осанкой и холодным взглядом.

И сейчас он отдирает от меня этот свой взгляд, не выдав ни одной эмоции и даже не сбившись с шага. Отдает кому-то папку и… даже не подает виду, что знает меня…

Проходит мимо, словно я — прозрачная…

— Господин прокурор, все готово, — слышу обращение к нему.

Прокурор.

Это слово впивается в кожу, будто током.

Он делает кивок, даже не поворачивая головы в мою сторону.

И все.

Больше ничего. Ни тени на лице, ни намека, что он вообще знает, кто я такая.

Как будто я — просто дочь обвиняемого, жалкая и ничтожная.

Я стою на мокром асфальте, ведь сейчас, как и в ту ночь, идет дождь. Мои кудри так же сбились в нелепые пряди, а по губам, которые он целовал, стекают холодные капли дождя.

Мне хочется многое ему сказать, но язык словно прилип к небу, и я не могу его оттуда отодрать!

Я даже не вижу, как рядом со мной оказывается Вика и, не замечая меня, она обращается:

— Господин Мурад Шах… Неужели это правда? Вы арестовываете моего мужа? Но ведь он не преступник…

Мурад Шах…

Если добивать, то конкретно, да? Ведь мачеха обращается к прокурору именно так. Комбо! Он еще и носит фамилию Шах…

Более бредовой ситуации в моей жизни не было! Это сюр. Нет, это абсурд..

Я не чувствую ног. И не слышу его ответа. Я вообще ничего не слышу, только грохот собственного, мать его, сердца!

Не тронув меня и взглядом, он садится в машину, и только в этот момент я замечаю, как от солнца на лацкане его формы блестит жетон — «Прокуратура Российской Федерации».

Машина с ним трогается, и я вижу в отражении стекла его силуэт. Он проезжается по мне ничего не значащим взглядом, а потом его машина исчезает за поворотом.

Отца увозят следом. Мачеха оседает на асфальт и начинает плакать, будто вся ее жизнь кончена.

— На что мы теперь будем жить? — всхлипывает мачеха. — Все… счета… заблокированы…

Я чувствую такой прилив гнева, что отказываю себе в удовольствии расплакаться. Поднимаю мачеху с асфальта, завожу домой подальше от соседских любопытных глаз и капаю ей успокоительное, заставляя его выпить.

Вику вырубает лишь через несколько часов горьких завываний, потом со школы возвращается Пашка, и мне приходится взять на себя роль матери, накормить его и отправить в детскую делать уроки.

Во время всего этого хаоса мне звонит Зойка, но разговаривать с ней у меня просто нет сил. Я собираю последние остатки воли и, стиснув зубы, вызываю такси и еду в город.

Очень сомневаюсь, что неделю назад «господин прокурор» не знал, с кем он имеет дело и кого он целует! Вот козел! Сейчас я даже готова залепить ему пощечину — и плевать мне, что будет…

Перед встречей с прокурором мне, пожалуй, следовало остыть, но внутри так кипит, что я ни на секунду не собираюсь себя останавливать!

Такси останавливается прямо у входа в прокуратуру.

Я смотрю на огромное здание, холодное, серое — такое же, как глаза, самого прокурора. Его имя я уже вбила в поисковой строке, и в сети о нем много информации…

Родился в Волгограде, закончил одиннадцать классов с медалью, далее в его жизни был резкий поворот, причины которого мне неизвестны, но сообщается, что его отправили служить — сначала на север, оттуда кинули в горячую точку. Не знаю, как родители смогли допустить, чтобы их ребенка отправили на войну, но факт есть факт — два года службы запросто могли стоить ему жизни.

По возвращении Мурад поступил на юридический факультет в один из элитных вуза страны, после — служба в аппарате Генпрокуратуры, несколько лет кропотливой работы, резонансные дела, хорошая репутация и пост прокурора города с последующим переводом в Санкт-Петербург.

Быстрый подъем по карьерной лестнице и внушительную биографию ему обеспечила та самая служба в горячей точке, откуда он принес кучу медалей и орденов мужества, об отваге и за всевозможные военные заслуги. Если смотреть на количество медалей трезво, то может показаться, что на тот промежуток времени его не волновало, выберется ли он оттуда живым, подставляя свое тело под пули, спасая товарищей и мирных жителей.

И этот факт, пожалуй, единственный факт, за который я могу его уважать, потому что от всего остального у меня сильно подгорает.

Вдыхаю. Раз, два. По идее, я должна бояться, но, честно говоря, я зла настолько, что мне плевать.

Телефон в руке вибрирует, и появляется сообщение… от Мурада.

«Не вздумай появляться в прокуратуре».

Улыбаюсь. Даже смешно, ведь я уже здесь.

«Я уже приехала. Встретишь Златовласку?», — быстро печатаю.

Ответ приходит сразу.

«Это приказ. Я приказываю тебе вернуться домой. Мы поговорим позже».

«А я приказы не слушаю. И поговорить хочу сейчас», — печатаю ответ.

Он отвечает почти мгновенно, и от этого ответа по телу пробегают мурашки:

«Тем будет хуже для тебя».

Я блокирую экран, не читая дальше. Все, с меня хватит. Если он думает, что я испугаюсь — то он вообще не знает, с кем связался…

Я хлопаю дверью такси и через десять минут блужданий по коридорам все же нахожу нужную мне табличку. Перед его кабинетом, конечно же, сидит секретарь.

— Добрый день, — говорю ровно, хотя внутри все кипит. — Мне нужно к Мураду Шаху.

Она слегка приподнимает брови, явно ожидая, что перед его именем я обязательно вставлю слово «господин» или обращусь с уважением, но…

Нет уж.

— Фамилия? Вы записаны на прием?

— Фамилия моего отца Одинцов, и вашему прокурору она известна. Мне нужно ознакомиться с делом моего отца и поговорить с прокурором лично.

— К сожалению, без записи к господину прокурору не попасть. Я могу записать вас на конец месяца.

— Мне. Нужно. Сейчас.

— Девушка, я же сказала — к прокурору по записи, — произносит с вежливой улыбкой.

Я не выдерживаю и говорю чуть громче, чем следовало:

— Передайте своему прокурору, что я не буду ждать месяц! И что он… просто клоун в костюме закона…

Тишина.

Несколько человек в приемной поднимают головы.

Секретарь растерянно хлопает глазами, а я прикусываю себе язык и проклинаю всех чертей, что не приклеила свой язык к небу, прежде чем ехать сюда!

— Я сейчас вызову охрану… — заступается секретарь.

В этот момент дверь кабинета резко распахивается.

Мурад стоит на пороге, высокий, в темной форме, с тем самым выражением лица, из-за которого у всех моментально срабатывает инстинкт самосохранения. У меня, к сожалению, он не срабатывает даже сейчас, и это чертовски сносит голову!

Потому что его взгляд — прямой, холодный, и в нем… плещется злость. Самая настоящая.

— Я сам разберусь, — бросает он секретарю. — Тина, у меня есть запланированные встречи?

— Нет. Сегодня пятница, на выходные ничего не назначено, — сразу же докладывает секретарь.

— Отлично. Тогда я уехал до понедельника.

Не спуская с меня глаз, он направляется ко мне.

Шаг — уверенный, ровный.

Я не двигаюсь, только чувствую, как ладони становятся слегка влажными, но даже при таком раскладе я не пасую. Я просто не умею пасовать, даже во имя собственной жизни!

Приблизившись, Мурад хватает меня за локоть. Не больно, но так, что я понимаю — вырваться не получится, а затем заводит в свой кабинет.

— Запись в конце месяца — это не по-людски, не считаешь? — спрашиваю, дернув подбородком.

— Что ты творишь?! — шепчет сквозь зубы. — Здесь мой кабинет, мои люди.

— А ты ведешь себя, как будто тебе весь город принадлежит!

— Принадлежит. Мне и принадлежит весь город, ты поняла?!

Он стискивает челюсть и прислоняет меня к стене.

Я пытаюсь вырваться, до тех пор, пока на шее не смыкаются его пальцы. Слегка прохладные и… сильные…

Это заставляет меня вскинуть взгляд. И слушать… слушать, что он говорит…

— Более того, и ты мне будешь принадлежать как миленькая, — шепчет он на ухо. — Усекла?

Вообще-то не усекла. Но язык как раз прилип к небу без возможности отодрать его оттуда, поэтому свои проклятия я оставляю при себе. А еще от его пальцев тело потеряло всякую возможность двигаться, словно меня парализовало, и я прихожу в себя лишь когда оказываюсь на парковке, рядом с его тачкой.

На улице заметно стемнело. Его пальцы на моем локте горячие, крепкие. Я чувствую себя пойманной, но продолжаю упрямо стоять на месте.

Даже когда он открывает пассажирскую дверь.

— Садись.

— Не сяду! Я рассчитывала на разговор в сугубо… формальной обстановке…

Он смотрит на меня так, будто еще одно слово — и я о не пожалею.

— Будет неформальная, — разжевывает он. — Тебе стоит сесть в машину, пока я все еще вежлив.

Я делаю шаг назад, но он хватает меня снова — решительно, резко, и буквально усаживает в машину.

Все происходит очень быстро.

Щелчок — и ремень пристегнут. Потом еще один щелчок, но это уже не ремень. Наручники.

Я замираю.

— Ты… что, серьезно?! — пытаюсь вырваться, но металл холодный и прочный.

Он пристегивает меня к ручке двери.

— Ты хотела поговорить — теперь поговорим по моим правилам.

— Эй, отпусти меня!

Он ныряет на водительское сиденье, заводит двигатель, и машина резко срывается с места.

Я ощущаю, как воздух дрожит, как скорость давит к спинке сиденья.

Мой мозг наконец догоняет, что я серьезно влипла.

— Если ты думаешь, что я буду молчать — ошибаешься, — говорю хрипло. — Я не из тех, кого можно заткнуть.

— Поверь, у меня есть способы занять твой рот более полезными вещами, если ты не замолчишь прямо сейчас. Явившись ко мне на работу, ты подставила не только меня, но и отца, потому что теперь я не смогу курировать его дело.

— Почему?

— Потому что личный интерес. Ты — мой личный интерес, Адель.

Место, куда меня привозят, выглядит устрашающим. Как минимум, потому что здесь темно, а как максимум, потому что здесь вода. А все время в дороге я думала над его словами про личный интерес и не находила себе места, ерзая на сиденье его теплой тачки.

И даже когда он вытаскивает меня из нее, я продолжаю обдумывать его слова, не соображая, причем здесь чертов личный интерес!

Просто стою посреди пирса, ошарашенная. Волосы разметались, платье прилипло к коже. Холодный ветер бьет по лицу.

Вокруг ночь и вода. Темная, густая, отражает свет от яхты.

Когда я перестаю идти, он слегка толкает вперед.

Я боюсь воды и все, что скрывается под ее глубиной, но Мурада, который тащит нас сюда напролом, это мало волнует. Я спотыкаюсь, он меня ловит, и заставляет идти дальше, несмотря ни на что.

— Вперед, — говорит он сбоку. — Не медли, Златовласка. Куда делась твоя смелость?

Я делаю шаг, пока под подошвой скрипит дерево. И я чувствую запах — бензин, соль, металл.

Я чувствую под ногами дощатый настил — он слегка покачивается. Не сильно, но достаточно, чтобы понять: подо мной — больше не земля. Он заводит меня внутрь, усаживая на мягкое сиденье. Яхта готова к ходу, здесь все подготовлено… для нас... Я вижу штурвал и не вижу отсюда выхода.

И тут в груди поднимается неприятная волна. Не страх, нет. Что-то другое. Как будто мой мозг наконец догоняет, что я влипла. Серьезно влипла!

Внутри яхты все не просто дорого — неприлично роскошно.

Под ногами мягкий ковер — серо-бежевый, с густым ворсом, такой, в который хочется провалиться.

Мурад бросает на кресло мокрую рубашку, проходит к бару, наливает себе виски, а затем уверенно садится за штурвал. Я все еще сижу, не решаясь пошевелиться. Платье липнет к телу, босые ноги подогнуты под себя.

Из окна видно, как волны разбиваются о корпус яхты, и все вокруг кажется слишком тихим, слишком закрытым. А еще здесь прохладно. Внутри наверняка есть хотя бы одна каюта, но я приросла к ковру и не могу даже пошевелиться.

Страх — отличное оружие, чтобы парализовать меня и чтобы заставить замолчать!

Мотор гудит ровно, а катер режет воду, уходя все дальше и дальше от берега. Город уже теряется в темноте, и осознание, что остаемся один на один, меня тоже парализует. Я сижу в таком положении все то время, что он увозит нас, и ничего не могу с этим поделать!

— Мурад! — я впервые зову его по имени, заставляя его обернуться. — Хватит. Верни меня обратно…

— Поздно, Златовласка. Если бы ты была хорошей девочкой, я бы предупредил, что забираю тебя на несколько дней, — говорит он, приближаясь ко мне.

— Что?! На несколько дней?

— Да. Несколько дней будет достаточно, чтобы перевоспитать тебя. Как считаешь? Или мало?

Он покидает штурвал. А я уже не вижу города. Берег далеко, и я чувствую, как где-то под лопатками холодом ползет что-то вроде паники.

— Я считаю, что я не собачка… чтобы меня перевоспитывали…

— Поэтому ты решила, что тебе можно все? — спокойно говорит он. От этого голоса мне хочется сделать шаг назад.

И я делаю этот шаг, упираясь в стену палубы.

— Я просто хотела поговорить, — выдыхаю.

— В прокуратуре? При свидетелях? — он усмехается. — Ты назвала меня… как ты сказала? Клоуном в костюме закона?

Я кусаю губу. Черт. Конечно, он слышал.

— Адель, — он подходит ближе. Всего на шаг, но становится труднее дышать. — Я терпел твое упрямство. Твой острый язык. Но сегодня ты перешла границу.

Я поднимаю подбородок.

— Я не твоя собственность, чтобы мне указывать, где граница…

Он медленно улыбается.

— Ошибаешься.

Я замираю.

Он идет дальше, по мягкому ковру, пока между нами не остается буквально несколько сантиметров. Его запах — терпкий, свежий, с горечью табака. Он достает сигарету, в этот раз явно предпочитая не делиться ею со мной, и смотрит прямо в глаза.

Я хочу эту сигарету. Хочу снять стресс! И я жадностью смотрю, как тлеет кончик в его пальцах, но он берет меня за подбородок, чуть поднимает лицо.

Не больно, но… ощутимо.

— Смотри не на сигарету. Ты ее не получишь, — говорит. — Смотри на меня.

Я смотрю.

Он наклоняется ближе, почти вплотную, будто проверяя, выдержу ли я это расстояние.

— Что ты устроила сегодня? Я предупреждал, — говорит тихо. — Я сказал тебе, не приходить.

— Я пришла поговорить. О своем отце. Ты играл со мной, прекрасно зная, кто я такая. Зная, что собираешься его посадить…

— Ты ничего не знаешь о своем отце, Златовласка. И запомни, что прокуратура — не место для наших с тобой разговоров.

— А где место? — дерзко улыбаюсь. — На твоем члене, куда ты хотел усадить меня перед тем, как арестовать моего отца?!

Его кадык дергается.

А я не понимаю, переборщила ли я…

Ведь судя по его темнеющему взгляду — я все же переборщила!

Особенно я это понимаю, когда его рука оказывается под моей челюстью, и пальцы сдавливают шею, заставляя встать меня на носочки.

В глазах слегка темнеет, когда я слышу его шепот возле своего уха:

— На моем члене… как ты выразилась… ты будешь очень скоро, — он шумно сглатывает.

Я хочу поспорить. Хочу сказать, что никогда этому не бывать.

Но из-за хватки на своей шее не могу произнести ни слова…

— И только от тебя, маленькая стервочка, будет зависеть, буду ли я нежен с тобой или ты будешь кричать от боли, принимая меня меня в свой первый раз, а в том, что я буду твоим первым — я прекрасно осведомлен. Хотя, впрочем, выбора у тебя не будет, потому что единственным мужчиной, кто тебя тронет — буду я. Понимаешь, Адель? Кивни, если понимаешь.

Я качаю головой. Не понимаю. Ничего не понимаю!

Его пальцы слегка ослабляют хватку, поглаживая тонкую кожу на шее, и я нахожу его глаза, но не вижу там ничего кроме кромешной тьмы. Такой же тьмы, которой окружена яхта.

— В жены тебя хочу. Так яснее?

— Какая еще… жена… — шепчу я.

— Настоящая. Если ты не заметила, то я гоняюсь за тобой как пацан, а я, блядь, ни за кем так не гонялся... Понравилась ты мне, Златовласка. А мы чувствуем, когда находим свое. Вот и я нашел. С отцом помогу… если будешь покорной. Будешь покорной — я все для тебя сделаю.

Я смотрю на него — и не верю.

Не понимаю, что он сейчас сказал.

Жена?

Свадьба?

Помощь отцу? Все это звучит как чужой, нелепый сон. Только вот я не сплю.

Мурад стоит напротив — спокойный, уверенный, с тем самым хищным выражением лица, от которого у меня внутри все сжимается.

Он серьезен.

Он правда это говорит.

— Расклад понятен? — повторяет, глядя прямо в глаза.

Мой рот пересыхает.

Понятен?

Да я вообще ничего не понимаю.

Как будто провалилась в ад…

— Отца твоего отпустят на днях, дальше я займусь его делом. Устроим помолвку. Будет много людей. Ты скажешь мне «да». Свадьбу сыграем самую лучшую. Ходить вокруг да около смысла не вижу. Мне одного раза достаточно, чтобы понять — мое, а свое мы нихуя не отдаем.

А свое мы нихуя не отдаем…

— Будь благоразумной, Адель. Не упирайся.

Благоразумной.

Как будто у меня есть выбор.

Я отвожу взгляд.

Воздух на яхте тяжелый, соленый. Кажется, что даже море замерло в ожидании моего ответа, от которого, по всей видимости, зависит не только сегодняшняя ночь, но и моя жизнь.

Мурад

Я смотрю на Златовласку сквозь дым сигареты и чувствую, как два слова висят в воздухе.

«Я подумаю».

Ее ответ — это не «да», и не «нет». Это какой-то детский, мать его, лепет, завернутый в вежливую отмазку. Меня это раздражает не потому, что она не отвечает сразу, а потому, что она наивно полагает, что это хоть что-то для меня значит.

Ветер с Невы ударяет в борт, где-то скрипит трос, и я чувствую, что вместе с палубой трясет и меня самого.

«Я подумаю».

Подумает она…

Ну, пиздец.

Ну, пусть подумает…

Пару минут хватит, нет?

Я делаю тихую затяжку.

Никотин слегка остужает пыл, оставляя на губах вкус горечи, и я в грубой форме выталкиваю из себя слова, которые беснуются под ребрами:

— Меня не устраивает «подумаю». Мне нужен ответ. Конкретика, Златовласка.

Она отводит глаза, мазнув по мне коротким взглядом. Настолько коротким, что я не успею разглядеть, вставляет ее во мне хоть что-нибудь? В первые две встречи я посчитал, что вставляет. И мне этих двух встреч хватило, чтобы мой огонь разгорелся до лютого пожара в груди, который до сих пор беснуется внутри.

Только эта мадам почему-то сидит отрешенная, поджимает губы, и, мне кажется, пытается найти угол, в который можно спрятаться и не отвечать на поставленные вопросы.

Поэтому мне приходится, мать его, эти вопросы дублировать:

— Я тебе не нравлюсь или что?

— Дело не в тебе. Хотя это тоже.

— Тоже? — уточняю, вскинув брови.

— Да, — отвечает с вызовом. — Ты давишь. Сильно. Я тебя совсем не знаю! И я вообще… не планировала рано выходить замуж. Все это не для меня, ясно?

Вставив сигарету в зубы, коротко улыбаюсь. Не по-веселому. Смотрю на нее и понимаю, что разговор с этой девчонкой — это не диалог, а какая-то шахматная партия. Играть вроде умею, отец научил, а ей третью партию проигрываю.

— Ты привыкнешь, — говорю ровно. — Я никому не предлагал стать моей женой.

— Это почетно… — вставляет свои пять копеек.

— Адель, ты не поняла. Если я говорю — так и будет, — поясняю. — Не знаю, как принято у футболистов, но я слов на ветер не бросаю.

— А причем здесь футболисты?! — она краснеет, бросая на меня убийственный взгляд.

— Это же он облизывается на мою невесту, нет?

— Прекрати! — вспыхивает. — Я тебе не невеста…

Она резко поднимается с места, оглядывая палубу и ища с нее выход.

Златовласка дрожит и слегка неровно дышит — то ли из-за моего тона, то ли из-за тесного пространства на палубе, но я перехватываю ее за талию и рывком усаживаю к себе на колени.

Она вырывается, но я лишь сильнее сжимаю ладонь на ее бедре.

— Сиди смирно.

Увы, выход для нее отсюда только в воду, но не уверен, что эта девочка такая же ебнутая на всю голову, как Ясмин Романо — жена моего брата.

Хотя порой меня даже Ясмин вставляла.

Но это чересчур. Такую бы я терпеть не стал. Я бы вообще брату своему, клянусь, поставил вечный памятник. Эта сучка хотела прострелить мне яйца, но, слава богу, не попала даже в сердце.

Я чешу грудь, чувствуя, как под ребрами зудит тот самый шрам.

Бешеная была… стерва…

Адель мечется по палубе взглядом, не находя себе места.

Хрупкая. В одном лишь тонком платье. Я срываю пиджак с погонами с кресла и укутываю ее тело до самых колен.

— Я хочу вернуться домой… без ответа, — выталкивает Адель из себя. — У меня нет ответа на твой вопрос… по крайней мере сейчас! Я подумаю…

— Что ж ты заладила со своим «подумаю»? Думай. Но домой ты сегодня не поедешь, — чеканю, разглядывая ее глаза цвета океана. — Ночь проведешь здесь. Со мной.

— Что? — она моргает, будто не расслышала.

— Считай, что я тебя похитил.

Пауза.

Златовласка сминает в кулаках мою рубашку, будто это может сдержать меня, хотя сопротивление — весьма хреновая тактика, как и ерзать на моих коленях. Все это приводит к одному — к неконтролируемому возбуждению, сдерживать которое рядом с ней не получается.

Судя по расширившимся глазам, до нее это тоже дошло.

Я отпускаю ее, когда она как фурия вырывается из моих рук. Чуть отступает, но отступать некуда. За ее спиной — стекло, за которым ночь и Нева. Черная блестящая вода и такое же черное небо.

— Ты не имеешь права, — шепчет она.

— Нажалуешься в прокуратуру? — усмехаюсь, затягиваясь сигаретой.

— Ненавижу тебя!

Адель дергается, хочет пройти мимо, но я перехватываю ее за запястье. Ее кожа горячая, а пульс быстрый, почти зашкаливающий.

Еще я чувствую, что она замерзла. К вечеру температура опустилась, и на палубе появилась легкая изморозь, пиджак и платье стали влажными, а сама она заметно дрожит.

— Пошли в каюту, Златовласка, — приказываю и тушу сигарету о край металлического борта. — Дела твоего отца мы обсудим утром. Ты замерзла. Тебя надо переодеть и как следует отогреть.

— Отогреть?.. — она бросает на меня взгляд дикой кошки.

— Спать мы будем вместе. В одной кровати, — придавливаю ее тяжелым взглядом. — Хочу, чтобы ты ко мне привыкла. Скоро ты станешь моей женой. Не вижу смысла оттягивать неизбежное, Златовласка.

Адель

Мурад молча берет меня на руки, как будто я ничего не вешу, и несет нас вниз по узкой лестнице. Вместе с биением своего сердца я слышу, как мотор глухо гудит где-то под полом…

Здесь вообще все кажется слишком тесным! Тесным! А мир сжимается до его дыхания — горячего и какого-то… безумного…

Я такого еще никогда не встречала.

Чистого, дозированного безумия!

— Мурад, — шепчу. — Пусти… пусти немедленно, слышишь?

— Поздно, — отвечает он коротко. — Сегодня ты моя. Полностью.

В каюте полумрак — мягкий, янтарный свет лампы льется сбоку, отражаясь в полированной древесине. Воздух пахнет морем, солью его кожи и табаком, вызывая самый настоящий бунт под ребрами!

— Я буду драться и кусаться… — предупреждаю его.

— Вперед, Златовласка.

Мурад ставит меня на пол.

Молча снимает рубашку.

Его движения — короткие, уверенные. Мускулы под кожей играют в тусклом свете, а тепло исходит от него, словно от огня.

Я не знаю, куда смотреть, потому что взгляд все равно цепляется за его кожу! Горячую, гладкую, будто выточенную из бронзы.

— Что ты… делаешь? — слова срываются с губ, слишком тихо.

— Раздеваюсь.

— Зачем?

— Хочу, чтобы ты привыкала к реальности, Адель. Мы будем ночевать здесь. Вместе.

— Что, еще и на одной кровати? Нет! — я делаю шаг назад, упираясь лопатками в стену.

Мурад подходит ближе. Настолько, что его дыхание касается моей щеки. Он как зверь, уверенный, что добыча уже в ловушке, а я очень… очень не хочу быть добычей!

Я чувствую жар, чувствую запах табака и чувствую, как все тело будто натянуто в одну чертову струну!

— Считай, что я тебя похитил. Так тебе будет проще прийти к смирению, Адель.

— Я даже слова такого… знать не хочу, — цежу ему.

— Ничего, я научу, — он кивает. — Ты дрожишь.

— Потому что холодно… — выдыхаю.

Мурад протягивает руку, стягивая с меня свой пиджак и поясняя:

— Раздевайся. Так теплее будет.

Я не двигаюсь. Просто стою. Его пальцы едва касаются кожи у шеи — и меня будто пробивает током.

Он опускается ниже, берет мою руку. Кладет ладонь себе на грудь.

Сердце бьется — быстро, сильно, будто вырывается.

Я чувствую его сердце, но мне от его грохота не легче! У самой так же бьется… бешено…

— Не бойся, — говорит он тихо, почти шепотом. — Я не трону тебя до свадьбы. Если сама не захочешь.

— Я тебе не верю…

— Зря. Если бы я не относился к тебе как к своей будущей жене, я бы уже давно взял тебя.

Я бы уже давно взял тебя…

Кровать здесь одна, поэтому в его обещания мне верится слабо…

Кровать узкая, белая, мягкая и с теплым одеялом, тоже в количестве — одна штука!

Его руки, сильные и уверенные, опускаются на молнию моего платья. Шипение застежки — самый громкий звук в тишине.

— Что ты делаешь? — пытаюсь вырваться, но он прижимает меня к стене, и мое тело парализует странное оцепенение.

— Хочу… чувствовать тебя рядом… — произносит. — Генератор здесь слабый, так нам будет теплее.

Платье падает на пол бесформенной тканью. Я остаюсь в одной сорочке — это все, что осталось от платья, а он смотрит на меня, и в его взгляде столько голода, что мне хочется спрятаться. Но бежать некуда.

Он поднимает меня — легко, будто перышко — и несет к кровати. Я падаю на мягкую поверхность, а он оказывается сверху, нависая живой, дышащей стеной.

Тепло от его тела накрывает, как огонь.

Тело напряжено, дыхание сбивается.

Я пытаюсь оттолкнуть его, но его руки ловят мои запястья и прижимают их к матрасу по обе стороны от головы, а его тело тяжелым, горячим камнем придавливает меня к постели.

— Я сказал, что не трону, но если продолжишь сопротивляться, я передумаю, — шепчет он, почти касаясь губами моих губ.

— Нет… Я запрещаю тебе целовать меня…

Одновременно с моими проклятиями в его адрес — его губы впиваются в мои.

Но это не поцелуй!

Это захват. Это заявление прав.

Его рот жадно и властно приникает к моему, выжимая протест, высасывая воздух, оставляя лишь вкус его желания — терпкий, как темное вино, и почти обжигающий. Я извиваюсь, упираясь ладонями в его грудь, издаю какой-то жалкий звук, нечто среднее между стоном и хныканьем.

Когда он отпускает мои обожженные губы, чтобы перевести дух, его рот перемещается на шею. Его поцелуи горячие, слегка болезненные, перемежающиеся с легкими, дразнящими укусами, от которых по всему телу бегут мурашки.

Его ладонь скользит вверх, пальцы впиваются в мои волосы, оттягивая голову назад, заставляя смотреть ему в глаза. В них — буря, темная и бездонная.

И я, черт возьми, в ней захлебываюсь.

— Я так долго с тобой не продержусь…

— Да, проще отпустить, — подсказываю ему, тяжело дыша.

— Есть вариант лучше. Поскорее сделать тебя своей женой. Еще несколько месяцев погуляешь свободной и хватит… — отрезает он. — Решено, Златовласка.

Что?

Ой…

Он резко переворачивается на бок, притягивая меня к себе так, что моя спина прижимается к его груди. Его рука тяжело лежит на мне, и как бы я не пыталась отодвинуться к краю, мне это не удается.

— Не двигайся. Не заставляй меня передумать.

Я вздрагиваю.

Слышу, как он сжимает зубы. Как будто борется сам с собой, после чего не выдерживает и шепчет:

— Ты мой ад, Адель. И я в тебе сгораю, слышишь?

Делаю вид, что нет.

Хотя в каюте так жарко, словно я тоже сгораю в этом аду…

Я лежу, затаив дыхание, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Губы горят. Тело горит. А на шее словно отпечатались его поцелуи… как клеймо…

Мурад засыпает, плотно прижав меня к себе, а я лежу, затаив дыхание и понимая, что я влипла. Сильно влипла, потому что ни через несколько месяцев, ни через год я замуж уж точно выходить не собираюсь!

Мурад

Питер просыпается медленно.

Мокрый асфальт блестит под солнцем, небо чистое — редкость для этого города, к которому я все еще не привык. Волгоград, где я вырос, до сих пор кажется роднее и хотя бы не таким тоскливым.

Я перебрался сюда этой весной, и тоска — это именно то чувство, которым я описываю Питер все это время.

Я за рулем, двигатель плавно урчит. Руки на коже руля, взгляд и внимание — на дорогу, но лишь наполовину.

Вторая половина моего внимания — на ней.

На этой маленькой стерве рядом, которая, как ни странно, одним лишь своим присутствием сменяет тоску на дикий адреналин.

И адреналин нравится мне куда больше, чем прожигающая ребра тоска.

За полпути эта блондинка прилично вынесла мне мозг — настолько, что я решил даже не заезжать за кофе. Нахрен он теперь мне нужен, если у меня есть Адель?

Она сидит, закинув ноги на панель.

Босая.

Туфли где-то валяются под ее ногами, платье задралось выше, чем позволено, и ей, кажется, вообще все равно — она погружена в переписку на телефоне.

С утра она на редкость молчаливая, а в салоне витает звенящая тишина. Никто из нас не готов отступать — тем более, после ночи в каюте. Мне понравилось засыпать рядом с ней. Спать. Обнимать. Дышать ею.

Хотя раньше мне казалось, что я нихрена не тактильный, пока не напоролся на стену в виде невзаимности.

— Ты со всеми так себя ведешь? — спрашиваю, отрывая взгляд от ее ног и прилепляя его к дороге. Аварии мне только не хватало. Пора прекращать пялиться на ее тело и вспоминать, как сжимал ее этой ночью в каюте.

— Как — так? — спрашивает, не отрываясь от телефона.

— Поправь хотя бы платье, — выдыхаю. — Ты меня, блядь, отвлекаешь.

Златовласка усмехается. Медленно скользит по мне сонным взглядом, но платье не поправляет.

Нарочно.

Она умеет смотреть так, что торкает.

Солнце скользит по ее кудрям, плечам, а я снова перевожу на нее свой взгляд — и будто чувствую запах ее кожи.

Этой ночью я держал себя в руках, слово дал, а сейчас хочу сорваться.

Она щелкает пальцем по экрану, пряча телефон в сумочку, и во мне тоже щелкает.

— С кем ты там была? — спрашиваю.

— Неважно.

— Для меня важно, Златовласка. Привыкай отвечать на мои вопросы.

— С Зоей, ясно? — она закатывает глаза. — Моя подружка. Лучшая.

Я чувствую, как челюсть сжимается сама собой.

Торможу, останавливаясь ровно у ее дома, но двери не открываю, хотя она уже готова выпрыгнуть из машины. Глушу двигатель.

— Сиди пока, — говорю. — Поговорим по поводу твоего отца.

Она сидит.

Слава богу, она выполняет хотя бы этот приказ, и то лишь потому, что вместо того, чтобы трахать ее, я вынужден доносить суть дела.

Хотя от работы я уже слегка заебался и с удовольствием провел бы время в горизонтальной плоскости. Конкретно с одной мадам.

— Если ты думаешь, что я специально взял твоего отца за яйца, то ошибаешься. Мне до него дела не было. Я его даже не знал до приема, так — слышал фамилию в городе и все.

— Я думала…

— Нет. Никто не «подсовывал» мне дело Одинцова, с делом я ознакомился лишь на днях, — разжевываю ей. — Оказалось, Одинцова проверяли давно. У нас в руках есть финансовые следы: сокрытие налогов, схемы легализации денег, использование сетей фирм-однодневок. Это уголовные составы. В некоторых эпизодах есть признаки незаконной банковской деятельности по отдельной статье. В течение длительного времени на него собирали налоговики и следователи. Если ты учишься на международное право, ты должна плюс-минус понимать масштаб следствия. По глазам вижу, что понимаешь.

Ее лицо меняется. Слегка краснеет, и она впивается в меня колючим взглядом:

— Это невозможно… Мой отец честно зарабатывал, он строил заводы, давал людям работу…

— Адель, о каких заводах ты говоришь?

— Что-то со строительным бизнесом… — волочет она языком.

— Нет никакого строительного бизнеса. Твой отец давно перекроил бизнес. Он на протяжении пяти лет совместно со своим партнером обкрадывал детей-сирот в доме интернате для инвалидов, забирая средства с их денежных счетов. Так понятнее изъясняюсь?

Она вспыхивает:

— Что… что ты говоришь такое?!

— Твой отец на пару с мачехой и еще одним партнером обкрадывали сирот, выше это крышевали другие люди, но… — я делаю паузу, скрывая усмешку, — столько лет делать одни и те же схемы и надеяться, что пронесет — это надо быть, прости, идиотом. Вскоре все дошло генпрокуратуры. Копали по нему давно — около нескольких лет. Я пока не знаю всех деталей, это дело не моего уровня, говорю же — я только на днях начал вникать.

Златовласка слушает, но отказывается принимать. Мне это знакомо — дети всегда защищают своих родителей. Это норма.

Но в плоскости закона нормы другие.

— Твоего отца в любом случае посадят, — вздыхаю я. — Но я могу попробовать вывести дело в плоскость, где возможны не самые жесткие последствия: сотрудничество, смягчение, возможно, избежание большого срока при условии возмещения ущерба и очевидных действий по возмещению. Это — работа с квалификацией и с процедурой. И это риски. Для меня. Для моей семьи. А моя семья — это самое важное. Моя семья — это мой закон, Адель.

Я смотрю на нее прямо.

Вокруг да около ходить не собираюсь. Не пацан уже, хотя и не стар, как считает Златовласка. Я спускал на тормозах ее шуточки про прокурора-старикана, но больше спускать не планирую. Посмеялись и хватит.

— Ты что, покупаешь меня? — шипит она. — Это отстой… Это унижение…

Я вскидываю брови, молча достаю сигареты.

Как, блядь, с ней разговаривать?

Сжимаю сигарету между пальцев и бросаю на ее розовые щеки еще один быстрый взгляд.

— Послушай, я не унижаю, а помогаю, — разжевываю ей. — Помощь — это ресурс. Ты можешь принять его или отказаться. Это твой выбор, мне все равно. Я тоже иду на невъебенные риски ради гордой француженки, поэтому поумерь, блядь, свой пыл.

— Не разговаривай так со мной…

— Я с тобой ласково еще разговариваю. Поверь.

Она не внемлет моим просьбам и пытается пассажирскую ручку двери самостоятельно.

— Пусти! — она злится, как будто внутри нее все пылает.

Я хватаю ее за локоть и прижимая к себе тонкое тело, предупреждая:

— Не провоцируй. Ты напоминаешь мне… одну особу… Такая же дерзкая, с острым языком и без тормозов.

— Так, может на ней и женишься?!

Отпустив ее локоть, я откидываю голову и хрипло смеюсь:

— Не дай бог…

Ее дыхание сбивается.

Я молча докуриваю сигарету, наблюдая, как она украдкой следит за моими затяжками и жадно проглатывает слюну.

— Мурад, ты видишь меня третий раз в жизни, — говорит, глядя прямо в глаза.

— А сколько раз мне надо увидеть тебя, чтобы понять, что это мое? — отвечаю.

Она замирает.

— Я не вещь, — тихо, но отчетливо. — У меня были планы. Было свидание. Я, может, семь лет мечтала о футболисте…

Семь лет.

Эти слова четко впечатываются в мой мозг, хотя мне эта информация нахуй на сдалась, ибо от нее, я чувствую, кровь хлещет быстрее.

— За семь лет у нас бы уже дети появились, и не один, — выталкиваю из себя. — А он все ходит вокруг да около… позорище, а не мужик, че сказать.

Адель отводит взгляд, глядя на меня исподлобья, и резко выдает:

— А у меня вообще… детей не может быть!

— Чего?

— Бесплодная я… вот…

Я не двигаюсь. Смотрю. Пламя сигареты в моей руке разносится по салону, и я приоткрываю окно.

— Бесплодная? — уточняю.

— Ага. Мне удалили яичники. Последствия неудачной аварии… прямо возле Эйфелевой башни.

— Адель…

— Мама же пьет у меня, она села за руль и… сильное столкновение было, пару раз перевернулись и улетели в кювет…

— Адель, — зову ее повторно.

— В больнице меня еле спасли, я даже ходить не могла какое-то время…

— Адель, блядь! — повышаю голос.

Адель всхлипывает и поднимает на меня испуганный взгляд. Со слезами на глазах.

— Пиздец ты сказочница, Адель, — выдавливаю из себя наконец. — Не зря играла в театральном, в своей Франции.

— Что? — она округляет глаза.

— Я читал на тебя досье. В курсе и про театр, и про твой последний медосмотр, который ты проходила перед поступлением. В нем нет ни слова об удалении яичников, Златовласка. Я знаю о тебе все. Все, понимаешь?

Пауза.

Вижу по глазам, что не понимает.

Златовласка выпячивает глаза, а ее грудь идеального второго размера тяжело поднимается и опускается. Я с трудом отрываю взгляд от ее сочной фигуры и возвращаюсь в глазам.

— Так что придется рожать, Златовласка. Троих, как минимум. Дальше посмотрим.

— Какой ужас… — вырывается с ее губ, чем вызывает на моих губах ухмылку.

Умеет она это делать — смешить, забавлять.

Нравится мне… маленькая стервочка...

Еще когда из окна ее вытаскивал, оценил — и юмор, и фигуру соблазнительной формы гитары, и большие голубые глаза. Ну и волосы эти непослушные, как и острый язык… вставили конкретно.

Не понравилось только одно — что после приема она поехала в клуб, где знатно выпила с футболистом. Ничего «прикольного» в алкоголе я не вижу, когда он без меры, но ей всего двадцать два — отучить и перевоспитать под себя успею, а пока… забавляюсь.

Я делаю короткую затяжку и предупреждаю:

— Не нужно мне больше врать, Адель. Договорились? Будь честной девочкой. Со мной сказки не прокатят.

В салоне звенит тишина. Давящая.

Она не понимает — я не хочу ломать ее, но и отпускать не хочу.

— С понедельника ты идешь учиться.

— Что? — она поворачивается ко мне.

— Я оплатил твою учебу на международном праве за последний год, — говорю спокойно. — Можешь об этом не переживать.

Адель притихла. Молчит.

— Это никак не относится к твоему отцу, — поясняю. — Я сделал это просто так, потому что могу. Взамен ничего не жду и требовать с этого ничего не стану. Главное учись.

— Спасибо…

— Что касается твоего отца, то я постараюсь узнать как можно больше по его делу и заеду за тобой, чтобы обрисовать перспективы. У тебя есть время подумать. Ты можешь идти.

Я открываю двери, но она срывается не сразу. Сидит несколько секунд, тяжело дыша, и только затем выбирается наружу.

Холодный воздух врывается внутрь, и запах ее духов рассеивается.

Я слежу, как ее фигура исчезает за воротами большого особняка, и сжимаю руки сильнее на руле — до белых костяшек. Перед глазами стоят ее приоткрытые губы, спутанные кудри, голая кожа под моими пальцами, которую я трогал этой ночью. Жаль, что всего лишь трогал.

Потому что теперь эти тактильные ощущения, кажется, живут под кожей.

Черт бы ее побрал…

Телефон на панели подает короткий сигнал, я машинально беру его в руки и открываю сообщение.

Незнакомый номер.

На аватарке — девушка. Длинные ноги, прямые волосы, из одежды — короткие шорты и топ.

«Доброе утро!»

Приподнимаю брови и листаю вверх — никаких сообщений раньше не было.

Я не отвечаю, откладываю телефон в сторону, но не успеваю завести машину — она снова пишет:

«Это подруга Адель. Меня зовут Зоя».

Зоя.

Имя мелькает где-то в памяти — Адель упоминала сегодня.

Я втягиваю воздух, барабаня пальцами по рулю и пытаясь сообразить, чего ей от меня надо, потому что на экране снова появляется надпись, что Зоя набирает сообщение — и в этот раз оно откровеннее и настойчивее.

Адель

Сегодняшнее утро начинается не с кофе, ведь я снова опаздываю на учебу. Конечно же…

На часах — почти девять.

Пара уже началась, а у меня все летит в тартарары, хотя это всего лишь первая неделя в университете…

Этим утром я еле отодрала себя от кровати — после будильника я дала себе еще пятнадцать минут понежиться в постели, но время пролетело как угорелое, и вместо пятнадцати минут прошел целый час.

Потом я решила, что без идеально подведенных стрелок и ровного тона лица я просто не могу появиться в университете! И теперь вот стою у зеркала и, прикусив губу, пытаюсь застегнуть браслет, без которого из дома выходить не хочется — он идеально дополняет мой образ к платью цвета сливочного мороженного. Оно легкое, с тонкими бретельками и идеально ложится по моей фигуре.

Зойка наверняка по-доброму обзавидуется, когда его увидит, но пока теплая погода позволяет надевать летние платья, надо надевать…

Черт!

Одновременно с щелчком браслета я слышу, как с улицы сигналит таксист, ожидающий меня.

— Вот, блин… — выдыхаю, запихивая тетради в сумку и одновременно подпрыгивая, чтобы натянуть босоножки.

Бросив финальный взгляд в зеркало, я все же замираю. Причина моей остановки — тонкий след на шее, словно метка.

Едва заметная, но я-то знаю, кто оставил на мне эту метку.

Я на секунду закрываю глаза — и снова невольно чувствую жар той ночи. Шум воды за бортом яхты. Его дыхание у уха — слегка горячее и настойчивое. И еще я до сих пор чувствую его ладони и пальцы, сжимающие тонкую кожу под челюстью в ответ на мое сопротивление и упрямство. Отсюда и метка на шее, оставшаяся от его пальцев.

В какой-то момент мне казалось, что я контролирую ситуацию, но стоило ему сжать мою шею сильнее — как меня сразу парализовало в его руках.

И именно это… пугало меня...

Да, пугало и заставляло избегать с ним встречи, ведь с той ночи я только и делала, что избегала Мурада Шаха…

Я встряхиваю головой, прикрывая шею кудрявыми локонами, и все же отрываю свой взгляд от зеркала.

Папа все еще под арестом, и это должно волновать меня куда больше всего остального.

Адвокат сказал, что обвинения серьезные, а дело сложное. Его держат под стражей до суда, потому что дело слишком громкое, и «есть риск давления на свидетелей». Честно говоря, теперь у нас нет денег даже на лучшего адвоката, поэтому мы наняли просто «хорошего», а тем временем слухи расползались по городу так, что это дошло даже до моих подружек и наверняка дошло до Матвея Яхонтова. Последнее сильно расстроило меня.

Я выдыхаю, хватаю сумку и крадусь к двери. Главное — не столкнуться с мачехой, но, судя по тому, что она уже отвезла Пашку в школу, она точно не спит.

— Адель, стой! — Вика появляется в дверях кухни, скрестив руки на груди. — Ты так и не расскажешь, что тебя связывает с Мурадом Шахом? Я вообще-то видела, как он привез тебя домой неделю назад!

— Нет, не расскажу, — бросаю через плечо. — Не твое дело.

— Ах вот как? — она холодно усмехается. — А знать, где ты провела ночь после ареста отца, тоже не мое дело? Или кто оплатил твое обучение? У меня к тебе куча вопросов, дорогуша!

Я резко оборачиваюсь.

— А может, ты сначала объяснишь, как вы с папой воровали деньги у сирот и инвалидов? — бросаю ей. — Ты хоть понимаешь, насколько это мерзко?

Она бледнеет и срывается в ответ:

— Мы брали деньги на содержание этих детей, а не на себя! И вообще — вспомни, на что ты жила, принцесса? Строительный бизнес давно не приносил прибыли твоему отцу, а кто-то должен был оплачивать твое дорогое обучение во Франции! Или ты думаешь, все это падало с неба?

— Не смей мне это припоминать, — выдыхаю сквозь зубы. — Я не знала, что вы делаете. Если бы знала — ни за что бы не приняла те деньги!

— Наивная, — мачеха усмехается. — Деньги не пахнут, Адель. В любом случае следствие еще идет, не надо делать выводы.

Вдох-выдох…

— А вот если я сделала правильные выводы, то прокурор решил за тобой приударить, верно? Хотя бог знает, как вы вообще познакомились, ведь с приема, на котором я хотела вас познакомить, ты нагло сбежала. Я жду подробностей, дорогуша.

— Нет никаких подробностей, он просто так меня подвез, — бросаю ей, пробираясь к выходу. Как же мне хочется поскорее уйти из этого дома, кто бы только знал!

Достала она меня с этим прокурором — что тогда, что сейчас.

— «Просто так» такие люди не подвозят, дурочка, — смеется она. — Если ты с ним спишь, то пусть взамен хотя бы вытащит твоего отца! Слышишь или нет?

Я замираю, чувствуя, как в груди поднимается волна ярости, и холодно чеканю:

— Я не буду. С ним. Спать!

— Ну и дура! — слышу вслед.

В ответ я открываю дверь и со всей силы хлопаю ею так, что по дому прокатывается гул.

На улице воздух горячий, почти летний. Такси уже давно ждет у ворот, и мне явно придется оставить ему чаевые за столь длительное ожидание — благо, кое-какие наличные накопления у меня есть, ведь все счета и карты нашей семьи заморожены.

Я сажусь на заднее сиденье, достаю наушники и включаю музыку, взвинченная разговором с мачехой, до такой степени, что каждое упоминание прокурора из ее уст вызывает во мне еще больше желания послать всех к черту!

Студенческая жизнь — как свежий воздух. Здесь есть свои правила и особый молодежный вайб. За неделю обучения я влилась в эту жизнь, пропитанную духом свободы и бунтарства, и уже примерно понимала, кто из преподавателей требователен, а кто любит диалог. Кто четко проверяет знания, а кто оценит харизму и смекалку, которая поможет получить зачет и сдать экзамен на «отлично».

Осталось только не опаздывать, но каждое утро у нас с мачехой возникают споры, из-за чего я просто не хочу подниматься с постели и выходить из своей комнаты, как и случилось сегодня.

Заплатив таксисту с щедрыми чаевыми, я влетаю в аудиторию на ходу. Слегка запыхавшись, я быстро нахожу своих девчонок — Леру и Зою.

— Опять красилась до последнего, да? — смеется Лера.

— Угу, — усаживаюсь рядом. — Тебе смешно, а я вся извелась, пока выводила ровную стрелку.

Рядом Зоя тихо шепчет:

— Сегодня у нас этот псих преподает — с бородкой, который ставит зачет только если ты ему улыбаешься.

— Или флиртуешь, — добавляет Лера. — Но аккуратно, а то он подумает, что понравился тебе, и предложит с ним переспать.

— Ну и жесть, — я морщусь, бросая взгляд на рыжую бородку препода. — Я ему даже улыбаться не хочу. Не в моем вкусе.

Как правило, на лекциях мы обсуждаем, кто с кем встречается, кто вылетел с университета и на какое студенческое мероприятие можно сходить на днях, а остальную половину слушаем лектора и пытаемся вникнуть в суть.

К обеду у меня уже восстанавливается ощущение, что я снова живу нормальной жизнью, хотя по факту из стабильности у меня только оплаченное на год обучение. И то его оплатил не папа, а человек, который ждет от меня ответа.

С ответом я, конечно же, медлю…

— На следующей неделе будет вечеринка факультета, ты придешь? — спрашивает Лера на перерыве.

— Я подумаю.

— Перевожу: конечно, идешь, — усмехается Зоя.

С подругами день пролетает легче, чем в одиночестве дома, но пары длятся так долго, что я выхожу из университета уже в сумерки. Пока прощаюсь с подругами, в руке вибрирует телефон, оповещая о входящем сообщении.

Сообщение от Мурада:

«Я уезжаю к родителям на пару недель. Хочу увидеть тебя перед отъездом. Жду тебя возле университета».

Я замираю.

Сердце стучит громко, будто его снова заперли в клетку. Я поворачиваю голову и вижу на местной парковке знакомую машину.

Он сидит за рулем и, уверена, смотрит прямо на меня.

Глоток воздуха дается с трудом, и я понимаю — если сейчас подойду, если поддамся, он снова начнет это делать — подминать меня под себя.

И сразу же, не давая себе времени подумать, делаю шаг назад.

Я иду быстро. Почти бегу.

Обхожу корпус и слышу позади гул мотора — то ли мне кажется, то ли он действительно завел машину и сейчас погонится за мной. Или это просто мое воображение?..

Сердце колотится, пока я вызываю такси через приложение. Чудо — водитель находится за минуту! Я выхожу на парковку и забираюсь внутрь поданной машины.

Когда мы отъезжаем от университета, я все еще оглядываюсь по сторонам, а затем открываю переписку и набираю ответ:

«Не нужно меня ждать. Мой ответ не изменился. Желаю тебе хорошо провести время со своей семьей. Ты хотя бы можешь себе это позволить».

Нажав кнопку отправить, выдыхаю и блокирую телефон.

Знаю, что бегство — не выход. Что это только усугубит. Что он может разозлиться, отомстить или вообще задать новые условия. Но сейчас я не могу думать о последствиях. Сейчас я выбрала сохранить эту маленькую, упрямую каплю свободы в огромном буйном море.

Дома пахнет кофе и чем-то сладким — видимо, мачеха снова достала из морозилки эклеры и решила сделать вид, что она заботливая. Я скептически смотрю на это показное «внимание» с ее стороны, хватаю сумку и выхожу из дома, даже не позавтракав, пока она не успела начать свой утренний допрос, от которого меня уже тошнит.

Ее давление на меня — вот, от чего меня тошнит, а от слова «прокурор» мои глаза скоро выкатятся из орбит, клянусь! Слушать ее завывания у меня больше нет никаких сил, поэтому я сажусь в такси и еду в универ. На этот раз — без опозданий.

Вчера я благополучно добралась до дома, и с тех пор мой телефон молчит. От Мурада больше не было никаких уведомлений, и это… слегка напрягало. Его молчание и отсутствие попыток подмять меня до состояния покорности создавало в моем животе легкую панику.

Значит, Мурад действительно уехал, но при этом я испытываю странное чувство — облегчение вперемешку с пустотой. Будто кто-то выключил в голове постоянный фоновый гул напряжения, но вместе с ним — и часть самой меня.

Сегодня я встречаю Зою у входа в университет. Она идет с двумя чашками кофе в руках, яркая, в расклешенных брюках и в кожаной куртке, которую я подарила ей несколько недель назад из своей коллекции.

— Тебе идет! — делаю ей комплимент.

— Спасибо! И доброе утро, — усмехается она, протягивая мне вторую чашку. — Лера опять слегла с температурой.

— Я видела, она писала в нашем чате, — киваю. — Бедняжка…

Я беру кофе и с удовольствием делаю глоток. В животе до этого времени было совсем пусто.

Мы идем по дорожке вдоль корпуса — вокруг суета, кто-то снимает сторис для какого-то челленджа, а ветер гоняет первые желтые листья. Несмотря на осеннее похолодание, я продолжаю упрямо надевать платья, желая всеми способами продлить в душе жаркое лето.

— Ну, что у тебя нового? — спрашивает Зоя. — Как отец? Есть новости? Ты рассказывала, что твой незнакомец оказался прокурором, он поможет тебе?

Я чуть морщусь.

— Пока нет новостей. Я так и не дала Мураду ответ, и он уехал… кажется, в Волгоград.

— И как у вас с ним? — спрашивает она с тем самым заговорщицким прищуром. — Все серьезно или как?

— Конечно, нет. Я же говорила — он мне неинтересен. Просто… обстоятельства.

— Ммм, — тянет Зоя, явно не веря. — Обстоятельства, значит.

— А ты почему спрашиваешь?

Зоя прикусывает губу, делает вид, что смотрит куда-то в сторону.

— Ну… я писала ему, — произносит почти шепотом.

— Писала? — приподнимаю бровь.

— Ага, — кивает она. — Я написала ему под предлогом, что волнуюсь за тебя. Мол, ты не отвечаешь, я не знала, что с тобой…

Я замираю, не веря своим ушам, что наша скромница Зоя взяла и написала, да еще и незнакомому парню. Потом медленно выдыхаю и говорю:

— И как, сработало?

— Ага, как же. Он даже не ответил. Только прочитал, — Зоя нервно усмехается. — Хотя я поставила на свой профиль самую лучшую фотографию, а в статусе указала «свободна».

— Но тебе он понравился, — констатирую факт.

— А кому он не понравится? Адель, ты просто исключение из правил — у тебя футболист и море возможностей, а я… Ты сама знаешь, какая у меня финансовая ситуация в семье, поэтому да — я буду цепляться за любой шанс выбраться из бедности и, можешь меня осуждать, но я не вижу в этом ничего зазорного!

Я вскидываю брови, дослушав тираду Зои до самого конца.

— Эй, я не собираюсь тебя осуждать. Вообще-то, ты моя лучшая подруга, а лучшие подруги слушают и не осуждают…

Зоя выдыхает и внезапно обнимает меня, прижавшись к плечу.

— Нет, правда! — продолжает Зоя. — Я бы все сделала, чтобы такой, как Мурад, обратил на меня внимание. Разве я не красивая?

— Очень красивая, Зой. Просто не останавливайся, — предлагаю ей. — Напиши ему еще раз. Скажи, что хочешь с ним встретиться лично. Будь увереннее в себе.

— Ты думаешь, стоит навязываться?

— Ну, хочешь, я помогу? Когда увидимся в следующий раз, я вас познакомлю.

— Ты будешь самой лучшей, Адель…

Я киваю.

Мы почти подходим к корпусу международного права, когда я слышу за спиной свое имя и резко оборачиваюсь.

Красный спорткар, который отсвечивает бликами на солнце, моментально притягивает взгляд, как и его хозяин.

Это Матвей.

Он облокачивается о дверцу, пряча руки в карманах, а его взгляд цепляется за меня.

— Привет, Адель, — говорит он, и в его голосе столько уверенности, что Зоя тут же кидает на меня заговорщицкий взгляд и шепчет:

— Я пойду, подожду тебя на паре.

— Ага, — выдыхаю.

Матвей подходит ближе, уверенный и сильный. Он меня обнимает, его ладонь скользит по моей спине, и он целует меня в щеку.

— Привет…

— Эй, я соскучился, — говорит негромко. — Ты даже фотографии не отправляешь.

Я прикусываю губу, скрывая улыбку.

— У меня камера на телефоне сломалась. Сорри.

Он усмехается.

— Правда?

— Угу.

Ложь звучит так просто. Камера, конечно, работает, просто мне нечего ему показывать. Не после всего, что случилось с моим отцом, но Матвей эту тему предпочитает не затрагивать, и я тоже.

Мы идем рядом, и он рассказывает, что вечеринку пришлось перенести.

— Помнишь, я в ресторане говорил тебе, что вратарь сломал ногу? Еще и уехать экстренно пришлось.

— Помню…

— Так вот, без него нет смысла устраивать тусу, должна быть вся команда, — говорит он. — Поэтому жду тебя через месяц.

— Ничего, вечеринка подождет.

— Да, только вот теперь у нас команда без вратаря, а матч на следующей неделе. Прикинь, как он нас подставил?

— Сочувствую, — говорю искреннее.

— Придешь посмотреть? — спрашивает вдруг. — Мне нужна группа поддержки.

Я поднимаю взгляд и ловлю его глаза. В них азарт, смешанный с потемневшей бурей.

— Приду, — говорю, не задумываясь.

— Отлично, — он делает шаг ближе, и его голос становится ниже. — Только имей в виду: если выиграем, будет тусовка. Чисто своей командой.

— Ну и?

— Хочу видеть тебя там. В качестве моей девушки. Всем представлю.

— Подожди, — усмехаюсь. — Ты… предлагаешь серьезные отношения?

Он выдерживает паузу и, взъерошив свою идеальную прическу, с улыбкой отвечает:

— Ну, мы можем попробовать серьезные, да.

И прежде чем я успеваю что-то ответить, он тянет меня за подбородок к себе и целует.

Его губы теплые, почти горячие, а еще…

Этот поцелуй не похож на тот, что был между нами семь лет назад. Этот взрослый и… настойчивый…

Я не сразу понимаю, что отвечаю.

Что мои пальцы скользят по его футболке, что его ладонь ложится мне на талию, что дыхание сбивается.

Сердце грохочет, будто сейчас вырвется наружу.

Матвей отстраняется первым. Губы чуть влажные, глаза темные, серьезные.

— Так что? Ты согласна быть моей девушкой?

Семь лет назад я мечтала услышать эти слова от Матвея Яхонтова.

А сейчас…

Сейчас мечтала тоже, особенно — под воздействием гормонов и тех чувств, которые он вызвал во мне одним лишь поцелуем.

Поэтому, проведя языком по губам, едва слышно отвечаю:

— Согласна.

Холод пробирает меня до костей. Северный ветер срывает волосы с лица, щиплет щеки и кожу рук, заставляя пожалеть, что я не взяла с собой перчатки.

Октябрь в Питере не шутит — за последнюю неделю температура резко упала до десяти градусов тепла, что ощущается как ноль, и я всерьез задумываюсь: а не сбежать ли мне обратно во Францию?

Но пока не решен вопрос с отцом и мое обучение оплачено на год вперед, этот вопрос отпадает сам собой.

Я натягиваю свитер повыше, прячу руки в рукавах и поджимаю губы, когда стадион взрывается криками.

— Смотри, сейчас забьет! Да, да? Или нет… — Зоя почти перекрикивает шум.

— Когда ты стала фанаткой футбола? — я морщу нос. — Ну и холод собачий! Я бы лучше дома посидела, как Лерка…

Зоя смеется, но на самом деле мы обе дрожим от холода и адреналина.

Сегодня арена ревет. На поле играют наши против московского клуба, и это не просто игра — а решающий матч за выход в полуфинал. Если команда Матвея проиграет, вылетят. Если выиграет — город будет праздновать неделю, а самому Матвею, как он говорил, предложат место в основной сборной.

Матвей — не просто игрок, он звезда команды. Молодой, перспективный, любимец публики. Его имя выкрикивают с трибун, как заклинание. Фанаты машут флагами, свистят, скандируют, на огромных экранах мелькают его повторы — удары, пасы, моменты.

На табло загорается счет — 2:2. Осталось меньше десяти минут, и теперь я понимаю, что от этого матча зависит если не все, то очень многое.

Мы с Зоей сидим на самых почетных местах, прямо рядом с запасными игроками и тренерским штабом. Сюда не пускают всех подряд — только родных и близких футболистов. Отсюда видно все: пот на лицах, грязь на бутсах, напряженные челюсти.

Приятно, что Матвей позаботился о нашем комфорте.

— Нет, не забил, — разочарованно протягивает Зоя. — Слушай, ты всерьез сказала, что он тебе встречаться предложил?

— Ага.

— А ты?..

— Согласилась… — отвечаю как само собой разумеющееся. — А что ты удивляешься? Он влюблен в меня со школьных времен. Жалко, что мы расстались — сейчас бы отмечали восьмую годовщину…

Нас отвлекает ситуация на поле, и Зоя толкает меня локтем:

— Смотри!

Матвей бежит с мячом.

Его лицо сосредоточено, мышцы напряжены. Он обходит двух защитников, совершает удар по мячу, и публика взрывается.

Пас.

Возврат.

И — удар.

Мяч летит в ворота.

Гул.

Оглушительный, дикий, как гроза над Невой.

3:2.

А это значит, что наши выходят в полуфинал!

Трибуны взрываются. Люди подскакивают, и я вместе с ними, хотя не понимаю, откуда во мне столько эмоций, ведь футбол я никогда не любила…

Яхонтов стоит посреди поля, его обнимают товарищи по команде, кто-то срывает с него футболку.

— Господи, — выдыхает Зоя. — Вот это страсть.

— Ага, — шепчу я, чувствуя, как горит лицо.

После матча стадион постепенно опустевает, но около кромки поля остались журналисты, несколько камер и группа родственников игроков.

Матвей появляется через пару минут — запыхавшийся, волосы взъерошены, щеки алые от холода и азарта. На нем фирменная синяя форма с номером один. На трибунах еще кто-то выкрикивает его имя, но он подходит именно ко мне.

— Ну как я? — спрашивает, переводя дыхание.

— Просто… вау, — отвечаю. — Поздравляю, капитан.

Он усмехается, наклоняется, и я целую его в щеку. Смазано, торопливо.

Он достает из спортивной сумки, которая все это время лежала рядом со мной, коробку.

— Держи, — говорит торопливо.

— Это что?

— Телефон. Хотел подарить до матча, но не успел. Ты же говорила, что камера сломалась.

Я моргаю.

Сердце екает, потому что вспоминаю, что соврала. Но коробка дорогая, аккуратная, и внутри — новый, блестящий смартфон последней модели. Еще и любимого цвета — золотистого…

— Это просто подарок. Без повода.

Я вздыхаю и принимаю коробку.

— Спасибо.

Яхонтов тянется и целует меня. На этот раз чуть дольше, чуть теплее.

— Я переоденусь и заберу вас, ладно? — говорит, когда отстраняется. — Будем праздновать. Подождете возле раздевалки?

— Конечно.

Он уходит.

Я опускаюсь обратно, все еще держа коробку в руках.

— Ого, — Зоя округляет глаза. — Это же та самая новая модель, которая вышла пару дней назад? Стоит, наверное, тысяч триста…

— Ага.

— Ты же недавно свой покупала, когда во Франции была, нет?

— Покупала, да. Я просто сказала ему, что камера не работает.

— И что теперь, у тебя будет два телефона?

— Ну вообще… А хочешь, мой старый забери? — предлагаю. — Мне не жалко.

— Ты серьезно?

— Ага. Только подожди, симку из старого заберу, — говорю Зое.

Я включаю новый телефон, быстро переношу фото, чаты, заметки. Все остальное оставляю как есть — у меня нет ни сил, ни желания копаться в каждой мелочи, поэтому я отдаю старый телефон Зое. Мне все равно не нравился его тусклый синий цвет.

— Вот. А свой можешь отдать сестре.

Зоя вертит его в руках, как драгоценность, пока я выключаю свой золотистый и убираю в коробку, чтобы он не повредился без чехла.

— Адель, он же почти новый.

— Ну вот и пользуйся. Потом дам тебе зарядку и документы на него.

На поле уже никого нет. Холодный ветер свистит в прожекторах, над ареной дрожит сине-белое небо.

— Ты тут не вышла из своих аккаунтов, — говорит Зоя, щелкая по экрану.

Я пожимаю плечами, доставая волосы из-под воротника.

— Выйдешь сама, ладно? Я жуть как замерзла!

— Уверена?

— Угу, — отвечаю рассеянно, утягивая Зойку за собой. — Пошли, Матвей попросил ждать у раздевалок, может там будет теплее… Они командой сняли самый крутой ресторан. Я уверена, будет весело...

Гул оглушительной музыки ударяет по ребрам, а пузырьки шампанского приятно лопаются во рту, вызывая легкое головокружение. В ресторане все сияет, переливается цветомузыкой, пахнет шампанским и дымом от кальяна.

Ресторан для футбольной команды сняли целиком, прямо с видом на Неву и со стеклянными стенами. Наша команда празднует победу. Матвей с ребятами в центре внимания, и это вызывает шум, радость и эйфорию. Они только что вытащили игру, и теперь весь вечер принадлежит им.

На вечер привезли даже их вратаря — того, что со сломанной ногой. Но с костылями сильно не повеселишься, поэтому ему приходится лишь наблюдать за всеобщим весельем, вместо того, чтобы принимать в нем участие.

За столом целая футбольная команда, кто-то пришел с девушками, кто-то с женами, многие из них давно знакомы и поддерживают связь. Я стою рядом с Зоей, с бокалом в руке, и просто наблюдаю, как Матвея подбрасывают в воздух — три раза, четыре, пять — и я боюсь, что он вот-вот ударится головой о потолок.

— Боже, у них вообще есть тормоза? — Зоя закатывает глаза, глядя, как парни скидывают с него пиджак и кричат: «Капитан! Капитан!»

В конце он приземляется на ноги, делает поклон, и все снова взрываются аплодисментами. Матвей сияет, мокрый от шампанского, волосы липнут к вискам, рубашка расстегнута почти до груди. Здесь Яхонтов в своей стихии — самоуверенный, громкий, красивый. Он подхватывает бутылку и подмигивает, направляясь прямо ко мне.

— За мою француженку! — орет он. — Самую горячую болельщицу!

Все свистят. Я фыркаю и делаю вид, что мне все равно, хотя щеки горят.

Приятно…

Я чувствую, как заливаюсь краской.

Он улыбается, а я шепчу:

— Дурак…

Музыка меняется — ритм становится мягче, но вокруг все равно гудит, свет мигает, а в воздухе витает запах алкоголя и дорогих мужских духов, которыми я уже почти насквозь пропитана.

Матвей подходит, ставит бутылку на стол и кладет ладонь мне на талию.

— Давай сфотографируемся, — говорит слегка хриплым голосом. — У меня должны быть фотографии с моей девушкой.

— Подожди, я новый телефон еще не настроила, — отвечаю, возясь с коробкой в сумочке.

— Да ладно тебе, — ухмыляется он. — Пусть твоя подружка нас сфоткает. Эй, Зоя!

Она оборачивается.

— Зой, сфоткай нас на мой старый телефон, — прошу ее.

Она кивает, доставая из кармана мой синий телефон.

Мы становимся ближе. Матвей кладет руку мне на плечо, потом — чуть ниже, на талию, потом — на бедро.

— Эй, осторожнее, — шепчу, но он лишь улыбается, глядя прямо в объектив.

— Ты же моя девушка, чего стесняешься?

Щелк.

— Я не стесняюсь…

Мы стоим почти вплотную. Его рука скользит вниз по спине, взгляд становится плотнее. Я чувствую, что он пьян не только от алкоголя, а от внимания, славы, восторга.

Он поворачивает меня к себе, прижимает, и я не успеваю ничего сказать — как его губы накрывают мои. Слишком нагло, слишком показательно. Кто-то за соседним столом свистит, пока его язык врывается в мой рот.

Щелк.

Я отстраняюсь, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Ты с ума сошел?!

— Пиздец как хочу тебя, — шепчет он хрипло.

Он поворачивает меня лицом к себе, его глаза все еще светятся от адреналина, но я вскидываю на него гневный взгляд. Становится очевидно, что Матвей напился, поэтому я прошу Зою больше нас не фотографировать.

— Знаешь, — говорит он, — я всегда хотел встречаться с француженкой.

— Правда? — я иронично приподнимаю бровь.

— Ага. Говорят, у вас кровь горячая, вы страстные и… — он делает паузу, наклоняется ближе, — говорят, француженки раскованные и не стесняются вытворять всякое такое в постели, от чего мужик кончает на пару минут…

Я закатываю глаза.

— Только поэтому ты предложил встречаться? Проверить, правда ли это?

— Да нет, ты чего, — он обнимает меня, прижимает к себе. — Не кипятись.

Я не кипячусь, но у меня проскальзывает такое чувство, как будто я для него — что-то вроде экзотической редкости в коллекции, хотя верить в это не хочется. Все-таки мы давно знакомы, еще со школы, он — моя первая любовь, и хочется верить, что я тоже занимаю особое место в его памяти.

— Скажи что-нибудь на французском.

— Зачем? — спрашиваю слегка устало.

— Просто. Хочу послушать, как это звучит, когда ты злишься.

Я делаю глоток шампанского, смотрю на него прямо и произношу:

— Tu es vraiment un idiot.

Он щурится, потом улыбается шире:

— Мне нравится, как это звучит. Даже не знаю, что ты сказала, но точно не «я тебя люблю».

— Угадал.

Вывернувшись из его объятий, я нахожу Зою в углу — она сидит в моем старом телефоне, настраивая его под себя, и заодно показывает мне фотки.

На одной я смеюсь, на другой — Матвей обнимает меня за талию, а на третьей — да, вот это самая жесть — он целует меня, и видно, что это совсем не невинный поцелуй.

— В интернет я это точно не выложу, — говорю, жмурясь от стыда. — Зоя, удали это. Серьезно, фотки отстой.

— Окей. Согласна, фотки не айс, — кивает Зоя. — Адель, может, уже поедем домой?

— Мы же только пришли.

— Я устала, правда. Здесь слишком громко, — жалуется она.

— Попозже подойду к Матвею — может его водитель нас отвезет, — предлагаю я. — Иди подыши свежим воздухом, ладно?

Ночь в самом разгаре.

Все пьяны от победы и свободы, а когда я подхожу к Матвею, он уже раскуривает кальян с лучшим другом и одновременно нападающим сборной — Яном Савельевым. Он один из компании, который пришел в качестве одиночки, без девушки. Его глаза в легкой поволоке, и я старательно избегаю в них смотреть, а когда они предлагают мне присоединиться, то я отказываюсь. Меня и без того воротит от дыма и выпитого шампанского, и когда я указываю на время, Матвей дает понять, что планирует веселиться со своей командой до утра и настойчиво тянет меня к себе в компанию с другом.

Вот только в мои планы это не входило. У Матвея отсрочка по учебе за победу на поле, а вот у меня могут быть серьезные проблемы.

Я вздыхаю. Понимаю, что он уже навеселе. Сам не поедет, да и за руль не сядет, а водителя он отпустил домой.

Но решение приходит само собой, когда Зоя возвращается в клуб — она кидает на меня виноватый взгляд, и я замечаю, как ее пальцы дрожат.

— Адель… только не ругайся, ладно?

— Что случилось?

— Я… решила, что нам пора домой.

— Такси вызвала? — уточняю у подруги.

Она качает головой. Медленно показывает мне телефон.

Мой телефон.

Экран разблокирован. В мессенджере — открыта переписка. С Мурадом.

Я чувствую, как внутри все леденеет.

— Что это? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

Зоя шепчет:

— Тебе пришло сообщение, и я… случайно его прочитала... Мурад написал, что вернулся в город, и спросил, где ты. И я…

— Что ты? — переспрашиваю строго.

— Я отправила ему метку с нашей геолокацией. И он… приехал.

Я бросаю на подругу гневный взгляд, не предвещающий ничего хорошего, и нервно взъерошиваю кудри.

Нервно, потому что: первое — я слегка пьяна, второе — я хочу остаться с Матвеем, третье — Мурад уже подъехал и, судя по переписке, ожидает меня у клуба. Ну и четвертое — я пропахла мужскими духами и кальяном.

Комбо, Адель!

— Что такого? — переспрашивает Зойка. — Ты же сама сказала быть увереннее…

— Да, но я не планировала с ним встречаться! Ты подставила меня!

Я выхватываю телефон из рук Зои и начинаю судорожно выходить из всех своих аккаунтов, в том числе — из того мессенджера, где у нас была переписка с Мурадом.

Получив телефон обратно, Зоя не успокаивается:

— Ну, Адель! Ты обещала нас познакомить, так почему бы тебе не помочь мне? Попроси Мурада отвезти нас домой — сначала тебя, а потом меня. Мы останемся с ним вдвоем, и я возьму все в свои руки, — просит Зоя с умоляющим выражением лица.

— Это первый и последний раз, Зоя, — предупреждаю ее, ставя бокал с шампанским на барную стойку. — Если ты еще раз подставишь меня, ты мне больше не подруга.

Следующие несколько минут мне приходится объяснять Матвею, почему мне срочно нужно домой — он не хочет меня отпускать, но я, хоть и с трудом, все же прощаюсь с ним и Яном Савельевым и выбираюсь на холодную улицу без их сопровождения. И слава богу, что в этот момент мы с Зоей выходим одни, потому что на парковке, в полной темноте, моментально вспыхивают две грозные фары, давая понять, что Мурад ожидает.

Автомобильные фары слегка ослепляют, а жгучий холод после теплого ресторана сразу пробивает руки, и шампанское в крови будто испаряется. Зоя идет рядом, кутаясь в короткую куртку, и нервно прикусывает губу.

Она волнуется.

И кажется — жаждет более тесного знакомства с мужчиной, о котором до этого она только разве что слышала.

Мурад выходит из машины нам навстречу. Темный силуэт, высокий и уверенный в себе. Я уже изучила, что этот мужчина никуда и никогда не спешит, но от каждого его шага меня будто прибивает к земле.

Мы не виделись около недели или двух. Я не запомнила, когда он уехал, и признаться — уже слегка забыла о его существовании.

Он же — словно не забывал обо мне ни на секунду.

Мурад смотрит прямо на меня, хотя я планировала разделить участь в виде его пристального внимания, как минимум, на двоих — с Зойкой.

Его взгляд цепляется за меня и скользит ниже — по распахнутой куртке, короткому свитеру с открытой талией и по джинсам, которые, как назло, сидят слишком плотно. Я поправляю кудри, спутанные после клуба, и мечтаю, чтобы его взгляд, наконец, переместился на Зою.

Но Мурад мажет по Зое лишь мимолетным взглядом, а затем снова возвращается ко мне и задерживает взгляд, который пролезает под кожу.

Он не говорит ни слова, просто изучает.

А у меня сердце колотится. То ли от того, как он на меня смотрит, то ли от того, что я выгляжу, мягко говоря, не как примерная девочка.

— Привет, — выдыхаю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Привет, — отзывается он.

— Это моя подружка — Зоя… Я говорила тебе про нее…

Он кивает Зое.

— Садитесь в машину. Обе.

Мы забираемся внутрь прогретого салона. Я — вперед, Зоя — на заднее сиденье. Мурад закрывает двери, обходит капот, садится за руль. Запах его духов смешивается с остатками духов Матвея и с запахами алкоголя на моей одежде, и я вижу, что Мурад все это улавливает. И то, что он улавливает, ему не нравится. Это я вижу тоже...

Я решаю начать разговор первая:

— Отвези сначала меня, ладно? Мне срочно нужно домой. А потом Зойку довезешь…

— Нет, — отрезает он, даже не глядя на нас с Зоей.

— Почему нет? Мой дом будет по пути…

— Я отвезу сначала твою подругу. Потом тебя.

Я понимаю, что он понял. Конечно понял. Слишком умный, чтобы не заметить, как я украдкой косилась на Зою и как пыталась незаметно скинуть его со счетов.

— Мурад, ну правда, мне просто…

— Адель, — его голос становится ниже, тяжелее и опаснее. — Я вроде ясно сказал, что тебя я отвезу в последнюю очередь. Или я неясно выразился?

Он не повышает голос, но от этой интонации у меня по спине проходит ток.

Я сжимаю колени, отворачиваюсь к окну.

— Поняла, — выдыхаю.

— Умница.

Зоя, чтобы разрядить тишину, весело встревает, начиная рассказывать о том, что мы были на матче, и что наши — выиграли. Мурад никак не комментирует ни то, что мы были на футболе, ни победу «наших». Он вообще не показывает интерес к футболу, на что Зоя спрашивает:

— Вам не нравится футбол, Мурад?

— У меня на него нет времени, — коротко отвечает он.

Зоя кивает, и ее запал быстро испаряется. Я пытаюсь создать между ними мосты для коммуникации, но Мурад эти мосты упорно сжигает, предпочитая отвечать коротко, даже односложно.

Я чувствую напряжение в воздухе и нервно покусываю губу, когда Мурад останавливается на светофоре и спрашивает конкретно у меня:

— Как повеселилась?

— Это была вечеринка в честь победы, — поясняю ему. — В целом… нормально…

— Ты пила?

— Немного шампанского, — пожимаю плечами. — А ты… ты давно вернулся в город?

— Пару часов назад, — отвечает с сосредоточенным лицом, постукивая пальцами по рулю.

Сегодня Мурад одет в гражданскую форму — мягкие штаны, теплый верх. Простой мужской стиль, черный цвет и ничего лишнего. Только настроение у него отвратительное, хотя у меня оно на высоте. По крайней мере, с Матвеем оно было таковым.

— Как твои родители? — уточняю тихо.

— Полный порядок. Провел время с семьей. Под конец прилетел брат с женой и детьми, но я уже улетал.

— Почему тогда не задержался?

— Тебя захотел увидеть.

Я поднимаю глаза, встречая на себе полыхающий взгляд, и ничего не отвечаю.

Совсем ничего.

На заднем сидении слышится возня, и Зоя напоминает о своем присутствии, диктуя адрес, куда ее везти.

Через несколько минут мы въезжаем во двор ее старой пятиэтажки. Сырой подъезд, сломанная мигающая лампочка, а возле лавочки сидят какие-то парни с бутылками в руках. Я сразу напрягаюсь.

— Тебе в этот подъезд? — обращается Мурад к Зое.

— Да. Вы не могли бы подождать, пока я не зайду внутрь? — просит подруга.

Мурад заглушает мотор и поворачивается ко мне.

— Сиди в машине, — приказывает он. — Я провожу твою подругу и вернусь.

— Хорошо.

Мы прощаемся с Зоей, и я успеваю ей игриво подмигнуть. Срабатывает автоматическая блокировка дверей, отрезая меня от внешнего мира, после чего я остаюсь в машине совершенно одна.

Через окно я вижу, как Мурад идет рядом с Зоей. Его шаги уверенные, широкие, а она, наоборот, будто тает под его взглядом и наверняка флиртует, иначе для чего это все? Он высокий, статный, и Зоя смотрит на него снизу вверх.

Конечно, она влюбилась.

Даже на расстоянии видно, как Зоя наклоняет голову и касается его рукава, когда они проходят мимо подвыпившей компании. То ли от внушительной фигуры, то ли от военной выправки, но они не рискуют лезть к Мураду и Зое, и те спокойно заходят в подъезд.

Я не знаю, о чем они с Зоей разговаривают, но вижу, как он слегка наклоняется к ней и пропускает ее вперед. Потом дверь захлопывается.

Минуты ожидания тянутся слишком долго, и в какой-то момент я даже ловлю себя на том, что засыпаю. Чтобы не уснуть окончательно, я вытаскиваю новенький телефон и делаю пару настроек, чтобы активировать свои мессенджеры и, наконец, пользоваться телефоном полноценно.

Не знаю, сколько проходит времени, но в какой-то момент Мурад возвращается обратно. Дверь резко открывается, и его фигура заполняет все свободное пространство в салоне, а в нос ударяет терпкий запах его парфюма.

Я не выдерживаю:

— Она нормально добралась?

— Да, — отвечает коротко.

— Она вообще-то хорошая девочка. И красивая, правда? — добавляю осторожно.

— Без понятия. Хорошие девочки меня не интересуют.

— А кто интересует? — не понимаю.

— Конкретно одна. Одна плохая девочка, — произносит он хрипло и бросает на меня прожигающий взгляд.

Я киваю, делая вид, что поняла, хотя на самом деле не поняла ничего. Я была уверена, что прокуроров интересуют исключительно хорошие девочки, поэтому его признание — слегка ошарашивает, заставляя нервно прятать новенький телефон в сумку. Мою растерянность, как и мой новый телефон он замечает тоже — ведь сложно не заметить яркий золотистый вместо синего.

«Так, а если он спросит, откуда у меня деньги на новый телефон? Что ответить?», — прокручиваю в голове мысленно.

Ну ладно… придумаю что-нибудь. Что-что, а врать я научилась от матери, когда та просила отцу не говорить, что она снова напилась, и приходилось ее всячески прикрывать. То голова болит, то просто на огороде утомилась — я научилась лгать быстро и качественно.

Что ж, этот навык мне с Мурадом очень пригодится.

Машина снова трогается — уже в сторону моего дома.

Объявление. Друзья и подписчики тк-канала, вы знаете, что последнюю неделю я ночевала в ветеринарной клинике. Сегодня ночью моей собаке резко стало хуже, она в реанимации — и скорее всего она больше не придет в сознание. Я должна принять решение об усыплении своего 14-летнего друга, моей девочки, которая была со мной половину моей жизни. Выкладка будет продолжаться, просто с перерывом один-два дня, возможно чуть больше. Когда приду в себя, все обязательно наверстаем. Спасибо за понимание.

Машина снова трогается — уже в сторону моего дома.

— Адель, — зовет Мурад. Голос низкий, спокойный, но в нем слышится что-то предупреждающее.

— Что? — не поднимаю головы.

— Чтобы расставить точки над «и». Твоя подруга меня не интересует.

Мурад замолкает. Только руль скользит в его ладонях — уверенно, спокойно, будто даже в движении он все контролирует.

Я сижу рядом, пока он везет меня домой, и постоянно чувствую его взгляд на себе.

— Что она тебе сказала?..

— Мы с ней поговорили. Я донес до нее, что она меня не интересует.

Я моргаю, не сразу осознавая.

— Не нужно пытаться свести меня с ней. Со мной такие игры не прокатят.

Он смотрит на меня боковым зрением, не поворачивая головы, и от этого внутри все сжимается.

— Со мной вообще не надо играть, Адель.

Я делаю вид, что не воспринимаю его слова всерьез.

— Господи, мы просто шутили... Ей ты понравился, вот и все. Что тут плохого…

Он усмехается уголком губ, но в этом нет ни капли легкости.

— Мне все равно, кому я понравился, — он бросает короткий взгляд на меня, будто ставит точку. — Я уже сделал свой выбор.

У меня пересыхает во рту. Слова будто застревают в горле, но я не собираюсь показывать, что мне это все очень не нравится.

Я делаю вид, что не слышу его последние слова. Или не понимаю. Включаю телефон, прокручиваю меню — новенький, с идеальным экраном, чуть блестит от приглушенного света в салоне. Мне хочется отвлечься, сделать вид, что я вся в делах, и что разговор закончился.

Поэтому я решаю позвонить мачехе — узнать, дома ли она и нужно ли забирать Пашку из гостей.

— Адель? — голос мачехи звучит вялым и слегка уставшим.

— Ты дома? — спрашиваю.

— Нет, уехала. А Пашка у соседей остался, ты не могла б его забрать?

— У Николаевых? Которые в шестом доме живут? — выдыхаю.

— Да.

— Поняла, заберу, — коротко отвечаю и сбрасываю вызов.

Я поднимаю взгляд на Мурада и прошу:

— Можем забрать моего брата от соседей? Это в нашем коттеджном поселке. Шестой дом.

— Без проблем.

В салоне снова тишина. Только музыка тихо гудит где-то внизу, на уровне пола.

— Откуда у тебя новый телефон? — спокойно спрашивает Мурад.

— Что? А, телефон… — нервно выдыхаю. — Это папа купил. Ну, то есть на его деньги…

Мурад усмехается.

— С заблокированных счетов?

Я хмурюсь, бросая на него беглый взгляд.

— Ты забыла, что у вашей семьи счета арестованы? На какие деньги он тебе мог что-то купить?

Я чувствую, как сердце начинает колотиться быстрее.

— Это мои деньги, — резко отвечаю. — Накопленные. Я не обязана тебе отчитываться, откуда у меня телефон.

— Тогда зачем врешь?

— Потому что ты ведешь себя как следователь, — вспыхиваю я. — Что за допрос, а? Мы вообще-то просто едем домой.

Он резко жмет на тормоз.

Меня бросает вперед, ремень впивается в грудь.

— Осторожней! — выдыхаю.

Но он даже не извиняется. Просто смотрит на меня.

Глаза темные, без тени мягкости.

— Приехали, — произносит коротко.

Я оглядываюсь — действительно, шестой дом. Я звоню Пашке и выхожу, чтобы встретить его у дома. Когда он выходит от друга, я указываю ему на машину Мурада, и мы вместе залезаем внутрь.

Брат переводит взгляд с Мурада и обратно и вежливо произносит:

— Здравствуйте.

— Привет, — кивает Мурад, протягивая ему руку для рукопожатия.

Пашка вкладывает свою ладошку в крепкую руку прокурора и уверенно пожимает ее, разглядывая нового знакомого.

— Как зовут, малой?

— Пашка. А вас?

— Мурад. Будем знакомы.

— Угу… — Пашка с любопытством разглядывает меня и нового знакомого.

Мурад заводит двигатель, и мы трогаемся уже домой.

— Необычное у вас имя, — замечает Пашка. — Ада ничего не рассказывала о вас.

— Меньше будешь знать, крепче будешь спать, — обрываю его. — Давай без вопросов. Лучше скажи, где Вика?

— К подружке уехала. А я у друга планировал ночевать, но мама позвонила и сказала, что ты меня заберешь.

— Ммм, ясно, — протягиваю.

— А папа когда вернется? — спрашивает Пашка.

Этот вопрос я оставляю без ответа, потому что и сама не знаю на него ответ.

— Мама уже который день плачет. Она даже вышла на работу — консультантом в магазин одежды, — поясняет брат. — Приходит нервная, без настроения, а вечерами уезжает к тете Лике. Ты же не собираешься возвращаться во Францию, Ад? Не оставишь нас?

— Нет, братик. У меня же учеба, — успокаиваю его.

— А так бы уехала?

— Может быть, — пожимаю плечами.

— А дом же у нас не отберут? Мама переживает…

Машина останавливается рядом с нашими воротами, и Мурад перебивает меня:

— Дом не отберут. Не переживай, малой.

— Спасибо, — благодарит Пашка и выпрыгивает из машины. — До свидания, Мурад.

Я тянусь к дверце и бросаю:

— Ну, пока?..

Помедлив, я все же выхожу из машины. Пашка уже убежал в дом, быстро справившись с калиткой, и я планирую сделать то же самое, пока Мурад не хватает меня за запястье и не придавливает к машине своим весом, фиксируя мое запястье.

И когда он только успел выйти из машины?!

— Что ты…

Над макушкой раздается его голос:

— Пригласи меня домой.

— Что?

— Надо поговорить, — спокойно отвечает он, дыша мне в затылок. — Наедине. Без Зои и твоих родных.

— Не думаю, что сейчас хорошее время, — мямлю, стараясь придумать хоть что-то. — Давай в другой раз, ладно? Я устала, ночь, все такое…

— Устала таскаться за футболистом по клубам? — шипит он тихо. — Ты меня за тупого держишь, блядь?

— Я…

— Адель, — перебивает он твердо, — это нихуя не просьба. Хватит, блядь, играться.

— Там сейчас Пашка… — всхлипываю.

— Мы с ним вполне поладили. Воспитанный парень. Приглашай, я сказал. Поговорить надо. Заодно расскажешь, как повеселилась.

Мой пульс сбивается, ладони холодные.

Я вижу, как он смотрит — не просит, не уговаривает, а просто ставит перед фактом.

Не дожидаясь моего ответа, Мурад ставит машину на сигнализацию и, наконец, делает шаг назад, отлепляя меня от корпуса машины.

Я открываю калитку и захожу первой, стараясь не показывать свой страх, потому что шаги Мурада на моей территории звучат слишком тревожно.

Мурад

Я впервые переступаю порог ее дома — и первое, что ощущаю, это запах. Пахнет ванилью и розами, но в случае с Адель эти розы представляются мне с шипами. С острыми и ядовитыми шипами — такими же, как и ее язык.

В доме мраморный пол, широкая лестница и несколько этажей, пропитанных роскошью. Я не удивлен: семья, которая ее воспитала, явно ни в чем не нуждается, а исходя из дела ее отца — теперь ясно, благодаря каким резонансным делам поднялась эта семья.

— Следуй за мной, — тихо бросает Адель, не оборачиваясь.

Ее шаги гулко отдаются по дому. Голос холодный, будто это она здесь хозяйка, а я — гость, которому позволили заглянуть. Больше всего я бы хотел увидеть ее на своей территории — может быть тогда Адель была бы более кроткой и послушной.

Адель поднимается по лестнице наверх легко. Я иду за ней, наблюдая, как кудрявые пряди пружинят в такт ее шагам и падают на шею, как джинсы обтягивают стройные бедра.

Мы проходим комнату ее брата — там на всю работает телевизор, на кровати разбросаны игрушки и тетради. Судя по всему, он тоже предоставлен сам себе, как и Адель.

Следующая спальня — ее.

— Проходи… — шепчет она. — Только скорее, пока мачеха не вернулась домой…

Не считая бежевых стен, в комнате Адель все в розовых тонах. Плед с оборками, подушки в сердечках. Все слишком не про нее. Слишком чисто. Я бы сказал — невинно.

— Не ожидал, — роняю, проходя внутрь. — Я думал, у тебя черные стены и плакаты с рок-группами.

— Разочаровала? — бросает она, отступая в другой конец комнаты.

— Наоборот, — отвечаю.

Пауза. Напряженная, густая.

Сделав несколько шагов от меня, чтобы нарастить дистанцию, она разворачивается. На ней джинсы, которые сидят слишком плотно, чтобы я мог их не заметить. Еще я не мог не заметить стертую помаду с ее губ и пышный веник в углу возле кровати.

Я не отвожу взгляда, и Адель это чувствует — сперва замирает на секунду, затем приподнимает подбородок. С вызовом.

— Что? У тебя какие-то вопросы ко мне?

Я киваю и бросаю:

— Какие-то вопросы.

Она приподнимает бровь.

— Чьи цветы? — еле заметно киваю на тумбочку. Еле заметно, потому что зубы нахрен свело, когда увидел пышные розы возле ее кровати. С шипами. Ей подстать.

— Кто-то подарил…

Кто-то подарил.

Кто-то, блядь.

Я киваю, чувствуя себя придурком, которого, видимо, можно наебать и пропустить через мясорубку. Вот только в ее расчетах есть ошибка — ни того, ни другого в свой адрес я не позволю.

Я обвожу взглядом ее лицо и в который по счету раз останавливаюсь на ее губах. У нее явно был шикарный вечер. Помада стерта, в спальне пахнет ебучими цветами, и когда мой взгляд падает на новый телефон в ее руках, это становится последним спусковым крючком. Ярость поднимается в груди, как буря. Все, что я так долго сдерживал, выходит, блядь, наружу.

Я делаю шаг ближе. Комната небольшая, и Адель приходится сделать ответный шаг назад, чтобы не столкнуться со мной.

— Розы и ебучий телефон, — киваю на смартфон в ее руках, — от футболиста?

— Не твое дело, — отрезает резко.

— Мое, — говорю холодно. — Все, что касается тебя — мое дело.

— Серьезно? — она отводит руки за спину. — С какой стати? Я не давала тебе ответа. Я не… твоя…

Я приближаюсь. Один шаг. Второй.

Она пятится, глядит прямо в глаза, дерзко, вызывающе, и при этом сжимает губы, еще раз четко проезжая по моему самолюбию.

Ведь. Ее. Блядь. Целовали.

— Твоему футболисту сильно нужны ноги? — интересуюсь у нее.

— Что?.. — выдыхает, нахмурившись.

— Разве я не дал тебе понять, — продолжаю, чувствуя, как внутри растет пламя, — что ты нравишься мне? Что ты принадлежишь только мне? Или ты не усекла?

В комнате запах ебучих роз смешивается с напряжением. Я не отступаю, не даю ей пространства для маневра. Каждое движение, блядь, распаляет меня еще больше, заставляя сводить челюсти и выговаривать каждое слово четче и яснее.

Адель делает последний шаг назад — и упирается в стену.

Я провожу взглядом по ее лицу, по шее, по рукам, по этим проклятым джинсам, и делаю еще один шаг — окончательно прикасаясь бедрами к ее бедрам.

— Давай, Адель. Говори. Чей телефон? С кем обжималась? Почему ты не думаешь о том, кому ты принадлежишь?

Внутри меня ревность и желание властвовать переплелись в одно целое.

— Никто не имеет права тебя целовать, обнимать, трогать. Только я. Понимаешь? Только я.

Тишина.

Ее дыхание сбивается, в глазах — злость и растерянность, она мажет по мне беглым взглядом и тут же отводит его.

Она не знает, что сказать.

Я задерживаюсь на секунду на этой самой злости и медленно произношу:

— Разве я не дал тебе понять, что нехуй со мной шутить? Нехуй принимать подарки от одного, а второго спихивать на свою подружку. Или ты забыла, кто я? Думала, что прокуроры бывают тупые? Не спорю, бывают. Но ты не на того напоролась.

Адель смотрит куда угодно, но только не на меня. Губы дрожат, пальцы беспомощно сжимают новенький телефон.

Между нами остается всего воздух. Густой, тяжелый.

— Скажешь что-нибудь? Куда делся твой острый язык, Адель? На меня, блядь, смотри.

Я поднимаю руку, касаюсь ее щеки и слегка похлопываю.

Раз. Два. Три раза похлопываю.

Не реагирует.

Опустив подбородок, смотрит мне в районе груди и тяжело дышит, только слегка вздрагивая, и я задаю еще один вопрос:

— Понравилось, как он тебя целует? М?

Я опускаю руку, прикасаясь пальцем к ее губам. Слегка сдавливаю их пальцами, на что получаю защитную реакцию — Адель вскрикивает, хватается за мое запястье и пытается спрятать лицо на моей груди. Это единственное, куда она может деться, зажатая между мной и стеной.

— Может, ты еще и трахалась с ним за моей спиной… — хрипло выталкиваю из себя. — Отвечай.

Ее парализующее молчание злит.

До бешенства злит.

Распаляет, лишает контроля и выводит из себя. Я с силой сжимаю ее подбородок, но она упрямо стискивает губы игнорирует каждый мой ебучий вопрос.

— Молчишь? — снова выталкиваю из себя, вконец теряя контроль. — Гордая девочка. Я понял. И не таких перевоспитывали.

Вернув руку на ее лицо, отвешиваю легкую пощечину. Не сильную, но достаточно грубую, задевая перстнем ее нежную кожу. Адель дергается как от удара и наконец поднимает на меня свои голубые глаза, полные слез.

Переборщил.

Я. Переборщил.

И это я понимаю по гневу, затаившемуся в глазах французской мадам. Гнев прячется в сетчатке ее глаз и смазывается пеленой слез. Адель поднимает руку, касается пальцами побелевшей щеки, и я вижу, как ее губы дрожат. От обиды и от того пресловутого гнева, которым она меня ошпаривает.

— Если ты меня еще раз ударишь… — шипит она.

— Это не удар, — возражаю спокойно.

— Нет! — взрывается она. — Для меня это удар! И я не позволю… ясно?! Не позволю…

Я опускаю руку на стену за ее спиной, наклоняюсь ближе, но ее трясет, и в этот момент она ни черта не думает о своих действиях.

Уперевшись мне в грудь, Адель яростно пытается сдвинуть меня с места. Оттолкнуть. И этим распаляет нас еще больше. Злит.

Как обжиматься с футболистом — она в первых рядах, а с другими она включает лютую стерву.

И эта стерва… она сносит весь мой контроль к херам. Как минимум — запахом. От этой маленькой стервы несет мужиками, алкоголем и кальяном, а я, блядь, не приемлю ни первое, ни второе, ни третье. Меня в целом другие женщины вставляют, но с Адель все пошло не так.

— Отойди…

Делаю вид, что ее силы для меня достаточно, и отступаю на несколько шагов. Потому что пелена в ее глаза грозит превратиться в пожар, а я в этом пожаре сгорать не собирался.

Да… я отступаю.

Она — нервно ходит по комнате, не отрывая пальцы от щеки.

Затем останавливается возле меня и, смотря прямо в глаза, выплевывает со злостью:

— Телефон от него! Цветы от него! Целовалась я с ним! И нет, я с ним не трахалась, — пауза, — пока…

Звук от ее слов попадает в меня, как удар по солнечному сплетению. Я заставляю себя прирасти к полу и не делать необдуманных поступков, потому что какое-никакое взаимодействие с женой брата, неуравновешенной итальянкой, дало свои плоды. И я плюс-минус понимаю, как вести себя не надо. Иначе она ошпарит меня взглядом с ног до головы. Или, блядь, проткнет своим острым языком…

Поэтому я стою…

Стою, слушаю и мотаю на ус, сколько лет впарить этому сученышу, которым она грезит, если он еще раз тронет мое…

— Пока? — кисло усмехаюсь.

— Да. Пока. Потому что он подходит мне больше… У нас есть прошлое, и я знаю, что он хороший, а ты… — слышу ее ровный голос. Глаза сверкают, как стекло. — Мне не нравится, что ты пытаешься меня купить! Воспитать! Переделать под себя! Мне это не нравится, ясно тебе? Ты хочешь купить мою свободу, хочешь купить мою любовь, но любовь не покупается! Любовь нужно заслужить! Понял? Заслужить поступками, временем! А не силой…

Я усмехаюсь. Медленно. Без удовольствия.

— Заслужить? — повторяю мрачно. — Я пробовал. Я заслуживал. С отцом не вышло — не дослужился, видимо. У нас хуевые отношения, сколько бы я ни пытался заслужить его расположения к себе. Жизнь показала, что нужно иначе. Заслуживать — бессмысленно.

— Так не работает… — Адель качает головой. — Со мной — не работает.

— Со всеми работает, Златовласка. Это лишь вопрос времени. Сопротивляться — это лишь твой выбор. Мой выбор — добиваться любой ценой. Меня учили, что все решается силой. Я не верю в «заслужить» — только в «взять». И я возьму, если потребуется.

Ее лицо искажается от боли. И от обиды.

Она делает два шага назад, пытается восстановить дистанцию и учащенно дышит. Злится. Бесится. Негодует.

Ничего, мне тоже приходится жевать кактус в виде ее непокорности…

Но я терпелив. И Златовласка еще не знает, насколько я, мать ее, терпелив.

— Ты подлец, — выдыхает она. — Ты один из тех, кто привык решать вопросы силой. Удивлена, что такие как ты… занимают такую должность…

Я выдавливаю из себя усмешку.

Ироничную. Кривую. Даю ей понять, что по-моему, блядь, пора остановиться и закрыть свой очаровательный ротик, но соль в том, что до Адель не доходят невербальные знаки. До нее, блядь, даже вербальные с трудом доходят…

Меня бесит ее упрямство. Меня бесит ее чистая вера в добро, ибо я этим добром не являюсь. И не скрываю, что я для нее опасен. Я сейчас, как минимум, блядь, в бешенстве.

— Уходи. Уходи немедленно… — бросает она, делая шаг к двери.

В этот миг я сокращаю между нами дистанцию.

Хочу сжать ее в объятиях, хочу загнать в угол, хочу, чтобы она почувствовала мою власть. И я делаю это — беру ее за локоть, тяну к себе и вдыхаю ее аромат — дерзкий, непокорный.

Златовласка сопротивляется, но ее сопротивление как топливо для моей энергии. Чем больше блоков, тем больше меня рвет на куски.

— Знаешь, кто ты, Адель? — спрашиваю, втянув носом ее аромат.

Она иронично изгибает бровь:

— Сучка?

— Ты мой ад, Адель.

Я впечатываю ее в бежевую стену и повторяю еще раз:

— Ты. Мой. Ад, — выталкиваю из себя по кускам. — Ты даже родилась с этим именем, чтобы я горел в твоем Аду…

— Не называй меня так…

Я укладываю ладонь на ее щеку и разворачиваю лицом к себе. Непокорными глазами к себе. Непокорными исцелованными губами.

Исцелованными, блядь, другим.

Сместив взгляд на ее губы, укладываю руку на светлый затылок и проталкиваюсь в ее рот без предупреждения. Проталкиваюсь губами, языком, запахом, вкусом…

Чтобы там не осталось чужого.

Заставляю ее открыться мне, безнадежно ища ответ. Вся ярость и все бессилие смешиваются в этом жесте. В этой просьбе. В этом требовании: ответь мне.

— Не смей! — выталкивает мне в губы. — Ненавижу тебя, чертов Шах! Ммм…

Златовласка обсыпает меня проклятиями, а я чувствую вкус ее губ и не хочу этого вкуса лишаться. Даже если для этого вкуса нужно приложить силу — это тоже путь. Такова истина. Таковы законы… семьи… порядка… любви. Искаженная истина, но родная и единственно верная. Правильная. Победная.

И вместо того, чтобы в какой-то момент отпустить ее — снова тянусь к ней. Перебираю шелковые волосы в своих пальцах, сминаю ее губы своими и встречаю ее острый язык, подавляя его ответной силой, которой обладаю в преимуществе…

— Ты подлец! Подлец…

Отпустив ее язык, прислоняюсь лбом к ее.

И наконец понимаю, что она для меня не Адель. Она начало Ада. Кромешного, огненного и испепеляющего дотла.

— Ада, — пробую ее новое имя на вкус и понимаю, как оно ей, блядь, подходит. Одной только ей подходит.

Она сжимает губы, гневно отворачивается. Я вижу, как страх прорывается сквозь гордость, когда она резко поднимает на меня свои ясные голубые глаза и выплевывает:

— Поцелуй с Матвеем… вставляет куда лучше…

Я склоняюсь к ее лицу и кривлю губами:

— Это единственное, что ему останется, когда он будет сидеть на скамейке запасных с переломанными ногами и испорченной карьерой.

Ее глаза блестят.

Пальцы сжаты.

Я вижу, как дрожат губы.

Это момент, когда можно заиграться и с легкостью ее сломать. И я не просто хочу сломать — я хочу, чтобы она сама признала свое место.

Место рядом со мной. Подо мной.

Но вместо этого она шипит как дикая кошка:

— Ты спрашивал мой ответ, верно? Так вот, мой ответ — нет! Нет, ясно?! Даже ради отца… твоей женой не стану!

— Нет? — переспрашиваю мрачно.

— Нет! Я… не продаюсь!

Пауза.

— Я. Не. Продаюсь. И за такого варвара как ты — не выйду!

Я усмехаюсь.

И заставляю себя, блядь, притормозить. Прирасти к полу. Опустить нахрен руки, чтобы… не потерять ебучий контроль…

И хриплю:

— Либо ты станешь моей женой, либо ты пожалеешь… и все равно станешь моей женой. Я тебе слово даю, Златовласка.

— И я… тебе слово даю! — ошпаривает она. — Я стану тебе женой только… в твоих снах! Ясно тебе?

— Ясно, — ухмыляюсь криво. Криво, потому что на другое я нахрен не способен. Способен только прирасти к полу, пока Ада выскальзывает из моих рук и указывает на дверь.

— Уходи… убирайся… Иначе я вызову полицию и заявлю о насилии… — хрипит она. — И я не посмотрю, кто ты нахрен такой…

Я не помню, как вылетаю из ее дома.

В голове ветер. В сердце колотит ярость, в голове — мрачная решимость.

На крыльце меня остужает холод и скрип калитки.

Мачеха Адель появляется во дворе перед моим уходом. Аккуратно причесанная, с улыбкой на лице и с любопытным взглядом. До тошноты любопытным.

Уверен, ее скорому возвращению поспособствовал звонок от сына — Пашка чертовски умный малый и, увидев меня в доме, решил позаботиться о сестре.

— О, здравствуйте, господин Мурад! — произносит, широко открыв глаза. — Какой сюрприз! Вы, должно быть, вместе с Адель? Задержитесь у нас еще на часок?

Я сжимаю кулаки. Вежливость — инструмент, которым пользуюсь всегда, но сейчас не могу.

— Не сегодня, — говорю сухо, сдерживая внутренний гнев.

Она касается моего локтя, притормаживая:

— Может, все-таки останетесь? Я поговорю с Адель. Она девочка юная, росла без должного воспитания, но при таком мужчине, как вы, станет примерной и послушной. Вместе мы ее перевоспитаем, господин Мурад…

— Всего доброго, Виктория, — бросаю сдержанно, вежливо вытаскивая свой локоть из ее пальцев.

Я сажусь в машину, хлопаю дверью и с визгом срываю машину с места.

На часах полночь.

Рабочий день давно подошел к концу, более того — следующий начнется через семь часов, а я по уши закопался в бумагах. Настолько, что я понятия не имею, есть ли смысл ехать в квартиру или остаться переночевать здесь, как и последние несколько дней. Я ел и ночевал на работе — и все, лишь бы не думать об одной бешеной кошке с французскими корнями.

Спойлер: это нихуя помогало. Только на какое-то время, пока погружался в работу, действуя как отлаженный механизм в жесткой системе. На автомате. По инерции.

В половину первого мне звонит Арсенов — начальник МВД по городу, и приглашает отдохнуть в нашей компании. Перезагрузить мозги. Они звали еще на прошлой неделе, но вылезти из бумаг никак не получалось.

— Мурад, сегодня все наши собрались. Подкатывай, дела обсудим.

— Зейналов тоже там? — морщусь, уже зная ответ.

— Да, этот хитрый адвокатишка тоже с нами. Он уже слегка выпил и сегодня не будет подъебывать.

— Скоро буду.

С адвокатом Зейналовым у нас куча совместных дел в прошлом, он давно точит на меня зуб, но внешне между нами хрупкое перемирие, состоящее из обоюдных подъебов. Видеть его я хочу меньше всего, но и от работы уже тошнит.

Впервые за эту неделю я закрываю дверь кабинета и принимаю решение не ночевать здесь до талого, зарывшись в бумагах по делу Одинцова Роберта.

Один хер — решать нечего. Надо оставить отца Адель на произвол судьбы, где ему грозит невъебенный срок, и забыть обо всем.

Я спускаюсь на пустую парковку и чувствую, как тяжесть суток висит на плечах и как усталость тянет мышцы.

В машине откидываю голову назад.

Выдыхаю.

Пальцы впервые за день дрожат — от злости, а не от усталости. Легкая агрессия — это то, что преследовало меня на протяжении всего времени, что я не трахался. Стоять в душе и представлять в своих руках голую Адель, натягивая член в кулаке, — это не в счет.

Мне требовалась ебучая разрядка, но последнюю пассию я отослал еще месяц назад, а лишь бы с кем — не позволял уровень брезгливости, доставшийся в наследство от отца, и… Да, чертов статус. Своим местом я дорожил. Получать неприятные последствия в виде проблем со здоровьем и слухов — нахер надо…

Вот и хожу… блядь… голодный.

Я достаю сигарету, зажигаю, медленно выдыхаю дым.

И вместе с дымом поднимается мысль, которую я давлю в себе последнюю неделю: эта маленькая французская бестия выкинула меня в черный список.

Меня, блядь.

Ну и характер…

Сучка.

У меня от этого сводит зубы.

Сжимается челюсть.

Кровь стучит в висках.

Я бы мог вытянуть ее отца из ямы, подставив ради нее нахер все.

Секунда тишины, и я уже завожусь изнутри.

Я хочу ее.

Хочу вертеть ее тело, а не дрочить в душе как съехавший с катушек мужик.

Хочу видеть, как она злится.

И как покоряется.

Но она молчит уже неделю.

С первой встречи я еще не знал, кто она, но уже хотел.

И сейчас хочу.

Но вместе с этим хочу наказать — за этот чертов чс и за отказ.

— Черт… — шиплю, ударяя рукой по рулю.

Я сжимаю сигарету в кулаке и поворачиваю ключ зажигания.

В клубе, куда я приезжаю, на меня сразу обрушивается густой, вязкий шум — басы, чужие голоса, запах дорогого алкоголя и парфюма, которым хочется проветрить мозг. Мне привычно. Это мое поле, только неофициальное. Здесь люди расслабляются, но не забывают, кто есть кто.

В VIP-зоне меня сразу встречают. Место мне знакомо — именно здесь Адель отдыхала с футболистом, когда тот праздновал победу.

Недолго ему праздновать осталось… блядь…

— О! Мурад! — Арсенов поднимается навстречу, хлопает по плечу.

Начальник МВД, один из самых толковых и прямолинейных мужиков, которых я знаю.

С ним мы на одной частоте.

— А я надеялся, что ты не приедешь, — тянет рядом голос Зейналова.

Тимур.

Адвокат по уголовке.

Хитрая скотина, но полезная скотина, поэтому до поры до времени игнорирую подъебы.

— Исчез ты что-то, прокурор, — вступает Руслан Магомедов.

Владелец охранного холдинга, человек с доступом к таким ресурсам, к каким даже МВД не всегда дотягивается. Иногда мои руки — его руки.

Надежный. Если не переходить ему дорогу.

У меня много друзей — правильных, влиятельных, тех, кого не нужно просить дважды. Мы обмениваемся короткими рукопожатиями, кто-то похлопывает меня по плечу.

— Ну че, слышали про Одинцова? — первым начинает Андрей Арсенов, отпивая виски. — Вот дебил, воровать у сирот. Он вообще ебнулся, что ли?

— Перешел черту, — бурчит Тимур, откинувшись на спинку дивана. — Думает, что если прикормил пару людей выше, можно все.

— Ну теперь-то точно посидит, — смеется Арсенов. — Особенно если Мурад вмешается. Он любому сроки пришьет — было бы за что.

И они не ошибаются — если я брошу силы прокуратуры на конкретного человека, отмоется он только на том свете.

Но сейчас лед проходит по позвоночнику.

Потому что они говорят о ее отце.

— Я не вмешиваюсь, — отрезаю. — К делу отношения не имею.

— Да ладно? Такие дела не каждый день падают, дело-то громкое. За такое тебе медалька светит.

Да.

Светит.

Но не мне.

Потому что если я полезу спасать того ублюдка — про медаль могу забыть.

И про карьерный рывок тоже.

Но если Адель попросила бы…

Я б сделал.

И плевал бы на награды.

Я бы ради нее снес половину системы, но ей это нахуй не сдалось.

Ребята поднимаются с места — перекурить. Правильный Зейналов остается на месте, и я решаю переговорить наедине.

— Смотрю, ты дело Одинцова не взял. Что так? — ухмыляюсь. — Деньги там жирные. Я тебя знаю — ты бы мать продал, лишь бы громкое дело урвать.

— Да ну, — машет он рукой. — Но с этим я бы реально не полез. Проигрышное же. Его закопают.

— Проигрышное — если тупо лезть в лоб.

— Разъясни, прокурор.

— Не тебе объяснять, ты сам все понимаешь, — говорю, склоняясь ближе. — Будешь работать с умом, все у тебя получится. Ты хитрый лис.

Он щурится.

— Чего ты хочешь, Шах?

— Ничего.

— Не верю. Мы с тобой о делах вот так спокойно никогда не разговаривали, разве что друг друга нахуй не посылали. Не ве-рю, — по слогам чеканит Зейналов.

— И не надо. Просто… — делаю паузу, глядя в бокал. — Считай это наш… временный мир. Я к тебе в твои дела лезть не буду, если ты и в мои не полезешь. Деньги там большие будут. Мой совет: берись за дело.

Ему не нужно знать, что мои дела сейчас — ее дела.

И что я уже копаю под статью так, чтобы при желании вытащить.

Я поднимаюсь на ноги, решительно пресекая разговор. Знаю, что в неформальной обстановке языком трепать нельзя, но Зейналов умный — намеки считает и за дело возьмется.

Мне надо выйти.

Остыть.

И перестать искать взглядом по залу непослушные кудри и голубые глаза девчонки, которая сумела вывернуть душу наизнанку — и оставить голодным.

Слишком… голодным…

Арсенов и Магомедов возвращаются в VIP-зону, и постепенно разговоры стекают в политику и в обсуждение тем, не касающихся работы. Мы все так или иначе пересекались в университете, где поняли, что общие интересы и полезные связи делают большое дело, поэтому иногда выбираемся перезагрузить мозги.

Но сегодня я не особо вмешиваюсь в разговоры. Только слушаю, время от времени отвечаю, но внутри по-прежнему — гулкий, раздражающий голод.

Мысль всего одна: Адель.

Хочется ее. До дрожи. До ломоты костей.

Я выдыхаю, зажимаю переносицу и пытаюсь переключиться, но бесполезно.

Часа через два я выхожу из VIP-зоны, чтобы пройтись, разогнать кровь. Людей много, все сливаются в движущийся шум.

Надо бы перекурить, но на пути к выходу кто-то мягко врезается мне в грудь.

Я автоматически перехватываю талию — гибкую, тонкую.

Смотрю вниз и сразу узнаю ее огромные глаза, почти щенячьи, блестящие.

Зоя застывает у меня в руках, часто дыша, и краснеет до ушей.

Я убираю руку.

— Аккуратней, — говорю сухо.

— М-Мурад… — она сглатывает. — Я… не заметила.

— Ты здесь одна? — я поднимаю взгляд в толпу, в поиске понятно кого.

— Я была тут с Лерой — она уехала пару минут назад. Я тоже собиралась.

— А где Адель? — спрашиваю прямо, опуская взгляд на краснеющую Зою.

Я не меняю выражения лица, но внутри все обостряется, как будто кто-то включил прожектор.

— Она уехала… час назад.

— Понятно…

Ожидание сменяется раздражением.

Она уехала… час назад.

Злость, которую я не выпускал всю неделю, пробирается под кожу и сменяется жаждой. Желанием снять голод и получить разрядку — ибо только это способно заглушить мое раздражение.

Зоя поднимает глаза. В них надежда. Какая-то глупая, чистая, подростковая.

Невинная.

Раньше я бы обратил внимание именно на такую, как она, потому что Зоя — пример некоего идеала семейных ценностей, который отложился в моей голове.

Таких берут в жены.

Такие… подчиняются.

Зоя кроткая.

Тихая.

Вежливая.

Полная, мать ее, противоположность Златовласки.

— Тебя надо отвезти домой? — спрашиваю и стискиваю челюсти. Хер знает, зачем я это предложил.

Зоя краснеет, будто я ей предложение сделал, и поправляет свое черное платье до колен.

— Я была бы благодарна… — она смущенно кивает. — А то родители волнуются. Лера уехала с парнем, хотя мы должны были вернуться домой вместе…

— Ладно, — прерываю ее.

Зоя мгновенно стихает, переставая болтать.

Я поднимаюсь к ребятам и прощаюсь с ними до пятницы. Магомедов тоже едет домой, и на выходе у лестницы замечает сжавшуюся Зою.

— Пошли, — бросаю ей, игнорируя двусмысленный взгляд Магомедова. Придурок.

Зоя идет за мной, спотыкаясь и нервничая. От нее пахнет сладкими духами, которые слегка забивают мозги.

Я не пил, но в башке ни грамма разумности.

Нахер я предложил ее подвезти?

Вряд ли Златовласка оценит этот щедрый жест, что я позаботился о ее подруге.

На парковке я открываю дверь в авто, и Зоя садится, аккуратно складывая руки на коленях.

Через несколько минут выруливаю с парковки клуба.

Держу руль одной рукой, вторая лежит на подлокотнике. Зоя сидит, как школьница на экзамене — напряженная, выпрямившаяся, будто ждет, когда я начну разговор.

Я не начинаю.

Мне сейчас вообще не до разговоров.

Я сейчас злой нахер.

И Зоя прекрасно видит, что я не в духе.

Ее дыхание меняется. Черт, я слышу это отчетливо — она волнуется. Вся вибрирует.

Она вцепляется пальцами в свой клатч, потом отпускает, снова смотрит на меня.

— Вы… вы всегда такой? — спрашивает она тихо.

— Какой?

— Такой… — она ищет слово. — Закрытый. Холодный. Молчаливый.

Я чуть приподнимаю бровь.

— Если хочешь что-то сказать — формулируй увереннее.

Она выдыхает. И вдруг, будто решившись, разворачивается ко мне в кресле, поджимая ногу под себя. Платье натягивается — объективно оно скромное, но в эту самую минуту и именно для меня оно слишком короткое, слишком вызывающее

— Мне вы… очень нравитесь, — говорит она почти шепотом. — Я помню, что в прошлую встречу вы сказали, что я вас не интересую. Но и Адель… вы неинтересны ей…

Не выдержав, бросаю сквозь зубы:

— Хочешь разозлить меня? Или чего добиваешься?

Зоя бледнеет и замолкает. Умная девочка.

Как я говорил — кроткая, тихая и послушная.

Вот только то, что она делает дальше — нахер разворачивает ситуацию на все сто восемьдесят.

Зоя тянется рукой — медленно, будто проверяя каждое мое движение — и кладет ладонь мне на бедро.

Очень близко — слишком близко для «скромной» девочки.

Пауза.

Я торможу на светофоре и поворачиваю голову. Она ловит мой взгляд — и краснеет, но руку не убирает.

— Что ты делаешь? — спрашиваю спокойно, опасно спокойно.

— Думала, вам будет приятно…

И ладонь двигается выше.

На мой пах.

Я сжимаю челюсти, заставляя себя тронуться на зеленый сигнал светофора, который проебал уже на десять секунд.

После светофора все же заставляю себя съехать на обочину и резко затормозить, уперевшись взглядом в точку перед собой.

Боковым зрением вижу, как Зоя прикусывает нижнюю губу, а ее саму трясет, особенно пальцы, которыми она уже увереннее сжимает мой член сквозь ткань брюк.

И он отзывается на ее настойчивое сжатие.

Он, блядь, словно сигнализирует — Зоя ничем не хуже ее гордой подруги. И в каких-то моментах даже более ласковая. Более покорная. И нежная. То, что нужно.

— Мурад… — выдыхает она, не убирая руку с паха, — вы будете моим первым. И я… могу сделать вам хорошо… очень. Просто… разрешите.

Адель

Мне кажется, неделя прошла не просто медленно — она отжала меня, как мокрую тряпку и выплюнула. Я жила на автомате: сдача зачетов, встречи с подружками, отсутствие аппетита и попытки не думать, поступила ли я правильно, отказав Мураду Шаху.

Ведь мой отец все еще в тюрьме.

И сегодня мне разрешили с ним увидеться. Впервые за все время.

Мачеха уже виделась с отцом, и после свидания она приехала домой пьяная и зареванная. Ужасное зрелище, но я стараюсь ехать туда почти в боевом настроении.

На губах помада, чтобы казаться смелее, на голове делаю жесткий хвост и надеваю джинсы и кожанку. Я не собираюсь приходить к отцу зареванной девочкой. Он должен видеть, что у меня все под контролем. Хотя бы у меня.

Место встречи СИЗО — временное содержание, где держат подозреваемых до суда и приговоров. Теоретически — временно. Практически — месяцами. Грязно-серое здание, охрана у ворот, проверка документов в две ступени, металлический детектор и холодный, почти презрительный взгляд женщины в форме.

Запах здесь состоит из смеси сырости, пыли и пережеванного человеческого отчаяния. Все здесь давит и угнетает, будто это место специально создано, чтобы убить в человеке последнюю надежду.

Меня заводят в комнату для свиданий и сажают на пластиковый стул возле серой стены, как школьницу, которую поставили в угол. Папа будет за стеклом. Разговор возможен только через телефонную трубку. Никаких прикосновений.

Кажется, я готова ко всему, но когда я вижу отца — то мои ноги немеют, а язык прилипает к небу. Боевой настрой перемалывает через мясорубку, и меня вместе с ним…

Отец… изменился.

Похудел.

Лицо осунулось.

А еще он поседел…

До тюрьмы у него была густая черная шевелюра, а теперь…

Под глазами темные круги, будто он не спал месяц. Руки дрожат. И он выглядит… маленьким. Не тем крепким, уверенным мужчиной, который строил дома, шутил и много смеялся. Теперь он стал человеком, у которого забрали все. Даже достоинство.

Он садится напротив и берет трубку.

Я свою трубку еле держу…

— Доченька…

— Пап… — я с силой прижимаю трубку к щеке. — Ты как?..

Он усмехается, будто слышит дурацкий вопрос.

И в самом деле дурацкий же!

— Как тут можно быть? Нормально. Привык.

Нет. Не привык.

Мы, семья Одинцовых, привыкли к другому.

— Тебя плохо содержат? — я спрашиваю тихо, чтобы голос не сорвался.

— Это СИЗО, Адель. Здесь никого «хорошо» не содержат. Но я выплываю.

Я глотаю воздух.

— Как продвигается дело? Тебе сказали что-нибудь? Есть шансы, что… — я почти не могу произнести слово «выйдешь». Оно комом встает в горле.

Он долго молчит.

— Шансов выйти сейчас нет. Никаких.

Сердце падает в пустоту.

— Но… — он чуть прищуривается, будто подбирая аккуратные слова. — Если… повезет, могут изменить меру пресечения. Перевести домой. Под домашний арест. До приговора.

Он подчеркивает последнее слово.

До приговора.

А приговор — это уже совсем другая история.

Я кусаю губу так сильно, что чувствую вкус крови.

Он произносит это как что-то мало вероятное. Потому что оно и правда маловероятно.

Потому что решение — за прокуратурой.

За конкретными людьми.

За ним, твою мать!

Решение за ним!

Мурад за эту неделю ни разу не приезжал. Я добавила его в чс везде, где только можно, и эта тишина…

Это не просто тишина.

Она как затишье перед бурей.

Как спокойствие хищника, который делает шаг назад не потому, что передумал — а потому что выбирает, с какой стороны будет атаковать.

Я вспоминаю, как резко, почти вызывающе, я сказала ему «нет». Как смотрела ему прямо в глаза. Как ощущала злость, силу, протест, смесь страха и дерзости, а сейчас из меня все это выдернули вместе с кожей!

Ведь от моего «нет» теперь зависит свобода отца. Его здоровье. Его старость, которую он проведет неизвестно как и где…

В какой-нибудь сибирской деревушке — вот его будущее…

Отцовский голос вытаскивает меня из мыслей.

— …это зависит от… благосклонности начальства, — слышу его голос словно издалека.

Начальство — это Мурад.

Если начальство захочет. Если у прокурора не будет претензий. Если он не решит, что мой отец достоин сидеть до конца своих дней.

А я…

Я ему отказала.

Снова кусаю губы до крови.

Отец тяжело вздыхает.

— Папа, неужели вы с Викой занимались этим? Неужели крали деньги у инвалидов и сирот?! — вырывается из меня.

— Тихо! — шипит отец, заставляя меня замолчать.

— Прости…

— Адель… — он снова смотрит так, будто перед ним семилетний ребенок. — Прости, что я не смог оплатить твою учебу.

— Папа, — я резко качаю головой. — Это последнее, о чем тебе нужно извиняться. Все нормально. Учеба оплачена.

Он вскидывает брови.

— Как? Ты… взяла кредит?

Я отвожу взгляд.

— Один знакомый… оплатил, — произношу тихо.

Отец внимательно на меня смотрит, пытаясь понять, не влезла ли я в еще большие проблемы, но время заканчивается.

Папу уводят обратно, но напоследок он успокаивает меня, что все обойдется.

Нет, не обойдется. Я знаю это. Он знает это.

Я смотрю ему вслед, пока он не исчезает за серой дверью, и только тогда отпускаю трубку. Остекленевшее стекло передо мной отражает бледное, потерянное лицо — мое лицо.

Именно с таким лицом я и встречаюсь с Мурадом в стенах СИЗО, когда бреду на выход в сопровождении сотрудника.

Он стоит у стены — и его фигура настолько идеальна вписана в эту серую тюрьму, что смотрится так же органично, как решетки и камеры наблюдения.

Черный костюм, пальто на сгибе руки, безупречная холодность в лице. Но когда его взгляд падает на меня — этот лед вспыхивает.

Черт.

Только не сейчас.

Только не здесь.

Зоя сказала, что они встретились в клубе в четверг, и что он подвез ее до дома, при этом лицо у нее было блаженное, будто не просто подвез, а как минимум — трахнул. Правда, о подробностях я не спрашивала — я была с Матвеем.

Надзиратель идет впереди, не оборачивается, и мне повезло — идем мы достаточно близко, чтобы… ну, хотя бы обменяться быстрым взглядом.

Правда в какой-то момент Мурад резко делает шаг в сторону, будто намеренно загораживает узкий проход, заставляя меня плестись буквально в сантиметре от него.

И в эти несколько секунд, пока я прохожу мимо, его дыхание мимолетно касается моего затылка:

— Жди меня у выхода.

Я чувствую, как внутри все дергается.

Жди?

Он… приказывает мне?

Он снова делает шаг, так что я вынуждена притормозить. Он смотрит прямо в меня — взгляд холодный, цепкий, как будто рентгеном проходит по моей коже. И все же… в нем есть что-то еще. Я замечаю это. Он изучает мое лицо, мои красные глаза, мои дрожащие пальцы, мою сорванную уверенность.

Он это видит.

И я это ненавижу.

Не хватает только того, чтобы взял меня за руку — но он слишком умен, слишком осторожен.

— Это не просьба, — тихо добавляет он.

— А я не собака, чтобы ждать.

Его глаза темнеют.

Он чуть наклоняется.

— Сейчас — будешь.

Это последнее, что слышу, и эти слова врезаются под кожу.

Я понимаю — он уверен, что я покорюсь.

А я…

Вот в чем проблема — я не покоряюсь.

Никому.

Я распрямляю плечи, делаю шаг вперед — и намеренно задеваю его своим плечом. Сильнее, чем нужно. Настолько, что он чуть смещается.

У выхода я тоже не стою ни секунды.

Даже полсекунды.

Такси, которое я вызвала заранее, уже подъезжает.

Я сажусь в машину, хлопаю дверью и даже не оглядываюсь.

Но я чувствую.

Чувствую всем телом, всем позвоночником.

Он вышел за мной.

Черт, он вышел!

Но такси трогается, и я смотрю прямо перед собой.

Плевать на приказы, потому что мое «нет» — окончательное и бесповоротное.

В машине такси я чувствую себя выжатым лимоном. На дне. Пустая.

Мурад может решить все. Одним движением. Одним словом.

Но в эту клетку я добровольно не заберусь.

Я достаю телефон и звоню маме, потому что искренне хочу услышать ее голос. Ну и еще хочу убедиться, что она сдержала общение, которое дала мне перед моим отлетом — что она больше не будет пить.

Но трубку никто не поднимает — ни она, ни Пьер. Все эти недели мы общаемся по смс, точнее я пишу, а она отвечает — раз в несколько дней.

Конкретно сегодня я хотела ей сообщить, что иду на встречу с отцом — на эту встречу я выбила у следствия разрешение с большим трудом, и хотела, чтобы мама была в курсе дела.

Но в этот раз трубку она не берет, и я понимаю — значит, она пьяная в хлам.

Такси сворачивает на мою улицу, и я машинально поднимаю глаза от телефона. Дом вот-вот появится за поворотом — и я мечтаю только об одном: упасть лицом в подушку и умереть на пару часов, чтобы ни о чем не думать. Не чувствовать. Не проваливаться снова в серый, липкий ужас СИЗО, где я бы ни за что не хотела оказаться.

Хорошо, что у меня никогда не найдется столько смелости, чтобы воровать деньги или, например, убить человека — мои руки на это просто неспособны. Моя смелость заканчивается на том, чтобы дерзить Мураду Шаху и игнорировать его приказы — на этом все.

Таксист мне попался на удивление медленный, поэтому домой я приезжаю через тридцать минут. Я быстро подсчитываю оставшиеся наличные в кошельке и понимаю, что в следующем месяце мне придется добираться до университета на общественном транспорте, а это просто ад…

— Вам сюда? — уточняет водитель.

— Да! — выпаливаю резко.

Не люблю оглядываться назад. Не люблю бояться.

А Мурад заставляет меня делать именно это — оглядываться всю дорогу.

Водитель тормозит у входа, я поспешно расплачиваюсь и выскакиваю из машины.

Дома оказывается тихо. Даже чересчур.

Но мачеха здесь — ее туфли стоят идеально ровно в прихожей. Значит, придется пробраться мимо нее. Я в таком состоянии даже говорить не готова, не то что изображать приличную девицу.

Пытаюсь проскользнуть наверх.

— Адель? — раздается из гостиной.

Черт.

— Я устала, — бросаю коротко и поднимаюсь по лестнице.

В спальне я включаю свет, бросаю сумку на диван и первым делом подхожу к окну.

Боже!

Сердце проваливается, и я перестаю дышать, чтобы даже звук не выдал меня этому горному сталкеру под воротами.

Тонированный авто Мурада Шаха уже стоит у моего дома.

Спокойненько замерев в ожидании, как хищник. Ну или преследователь.

Сколько можно? Он что, за мной из самого ада спустился?

— Боже, сколько можно?! — цокаю языком и закатываю глаза.

Сколько еще он будет караулить меня?

Я быстро хватаю телефон и, не вынимая его из блока, набираю гневное сообщение:

«Я сказала — нет. Для непонятливых: нет — это значит нет!»

Пока смс отправляется, в дверь раздается стук, заставляя меня подскочить на месте, и мачеха входит без приглашения — как всегда.

— Ты была у отца? — голос у нее дрожит, и это для нее редкость. Она обычно держит лицо лучше, чем я.

— Да, — выдыхаю. — Была.

— Я… я тоже была утром.

Она выглядит подавленной. Опустошенной. И, странно, испуганной. Похоже, она тоже начала понимать, что вся эта история может утянуть ее вместе с отцом. Что следствие не делает скидки на слезы и сожаление, ведь она тоже принимала во всем этом участие.

Вика прекрасно осознает, что может оказаться за решеткой, а их сын будет брошен на произвол судьбы. О Пашке я, конечно, позабочусь, но этот сценарий мне вовсе не нравится. Я не готова становиться ни матерью, ни чей-то опекуншей — это слишком большая ответственность!

Я отворачиваю лицо и снова смотрю в окно.

Мне нужно убедиться, что Мурад уехал, но черт бы его побрал…

Он никуда не собирается уезжать!

И этот страх, этот липкий страх заставляет меня обернуться к мачехе и все ей рассказать.

Хотя я никогда, никогда не жаловалась! Ей — тем более.

Но некоторая надежда, что она может заступиться за меня, именно она толкает меня поделиться с мачехой своими переживаниями:

— Вика, он меня преследует… — жалуюсь мачехе. — Его машина снова под моими окнами! Хотя я уже сотню раз сказала ему «нет».

За тонированными стеклами угадывается его силуэт.

Он ждет, что я выйду.

Ага, уже бегу…

— Кто? — мачеха идет ко мне, выглядывает наружу.

— Мой личный ад, — цежу я. — Мурад Шах. Кавказский прокурор, который будет вести дело отца…

Глаза мачехи расширяются, потом — вспыхивают. Узнаю этот блеск: алчный, расчетливый. Ну, уж нет!

— Которого ты отшила? На прошлой неделе он вылетел из нашего дома как ошпаренный! Видно, ты сильно ему приглянулась…

— А он мне — нет!

Вика закатывает глаза, будто я капризничаю!

— Господи, Адель, это же удача! — она восклицает так, будто я выиграла гребанную лотерею. — Этот павлин уже распушил хвост, чтобы тебя добиться. От таких мужчин не бегут — с ними играют.

— С такими не играют, — отрезаю холодно.

Глаза мачехи вспыхивают жадностью:

— Слушай, у твоего отца сейчас такие проблемы, что ты даже не представляешь! Ему нужны связи. Деньги. Влияние. А ты… — она тычет пальцем в окно, — вот оно стоит под твоими окнами! Благодаря этому прокурору ты можешь все это устроить.

— Ты хочешь… чтобы я использовала его? — я хмурюсь.

— А что в этом плохого? — мачеха понижает голос. — Пусть бегает за тобой и обсыпает тебя бриллиантами, думая, что ты влюбилась. А когда с отца снимут обвинения, скажешь ему «аривидерчи».

Я оборачиваюсь, смотрю на нее как на сумасшедшую.

— Ты серьезно? Ты хочешь, чтобы я… продавалась?

— Это жизнь, Адель.

— Это мерзко.

— Столетиями женщины так выживали! — злится мачеха. — А он бегает за тобой как пес! Так возьми и приручи его, ведь стоит тебе поманить пальчиком — и это Шаховское отродье сделает для тебя все, что ты пожелаешь! Даже я таких мужиков не встречала, а если бы встретила — да у моих ног полмира бы лежало! Будешь полной дурой, если сейчас же к нему не выйдешь!

— Вот только он не пес…

— Самый настоящий пес! Выйди, помани пальчиком и заставь сделать все, чтобы твой отец оказался на свободе.

Я качаю головой, прячась за занавеской, и прикладываю холодные пальцы к вискам.

В голове вата, которую мачеха пропихивает каждым своим словом!

Ведь это полное безумие…

— Ну? Что ты теряешь, глупенькая?

— Ну? Что ты теряешь, глупенькая?

После всех «советов» мачехи у меня в голове остается только густая, липкая усталость.

Разговаривать с Викой — как пытаться объяснить дождю, что хватит литься. Бесполезно.

— Я сказала: нет, — повторяю ей снова и снова. — Я не буду пользоваться и играть с этим мужчиной. Он мне неинтересен, ясно?

За этот вечер я произнесла слово «нет» уже десятки раз, но Вика даже не собиралась выходить из моей комнаты, хотя мне нужно было, как минимум, готовиться к промежуточным зачетам и тестам.

— То есть ты неблагодарная эгоистка, я правильно понимаю? — давит мачеха.

Закатив глаза, я поднимаю руки в безмолвном жесте и перестаю что-либо объяснять. Просто разворачиваюсь и иду в ванную комнату — там прочный замок и полное уединение.

— Куда ты пошла?!

Мачеха повышает на меня тон, чем злит меня еще больше. Раздражает!

— Я с тобой разговариваю, неблагодарная! — кричит вслед. — А ну вернулась и вышла к Шаху, пока он не уехал! Если надо будет, в колени ему упадешь и будешь просить о милости!

— Бегу и спотыкаюсь, — усмехаюсь. — Сейчас только шнурки поглажу!

На этом я решительно закрываю дверь в ванную комнату — прямо перед носом мачехи. Заперевшись изнутри, включаю воду на полную мощность, чтобы заглушить ее крики.

Я сказала — нет.

А нет — это значит нет!

Ванная встречает меня тишиной, такой густой, что от нее звенит в ушах, но голос Вики все равно пробивается из-за двери:

— Ты неблагодарная сука! Я тебе добро желаю, а ты… да ты вообще никого не слышишь! Как мать с тобой разговариваю!

Как мать?

Смешно…

Вика даже не в курсе, почему ее сын еще не дома, а Пашка, между прочим, все чаще остается с ночевкой у друга, чтобы не слышать наши с Викой скандалы. И сегодня тоже остался.

Она еще минуту орет, бьет ладонью по двери, шипит, как рассерженная гадюка…

Но я уже отключаюсь от реальности.

Горячая вода набирается в ванне и поднимает пар.

Я снимаю одежду, опускаюсь в воду и надеваю наушники, в которых грохочет музыка из старенького плеера.

Сколько я так лежу — не знаю.

Пятнадцать минут. Час. Или вечность.

Горячая вода наконец превращает мысли в нечто мягкое, почти что в желе, а тело согревается от осеннего холода за окном. Только сейчас я поняла, как сильно замерзла, пока ехала домой. На улице температура опустилась уже ниже нуля, а я так надеялась на бабье лето…

Когда я вылезаю из ванны, кожа почти красная от жара, а мокрые помытые волосы липнут к плечам.

Я вытираюсь наспех, накидываю первые попавшиеся шорты и быстро надеваю широкую футболку, потому что все, что мне хочется сейчас — это написать Матвею «забери меня отсюда».

А свой телефон я оставила в комнате.

Прежде чем выйти из ванной, я прислушиваюсь к шуму в комнате. Вроде бы ушла. Наконец!

Сделав несколько глубоких вдохов, открываю дверь ванной, но не успеваю сделать и шага — мачеха вылетает на меня как буря.

Как ураган.

Ее пальцы вцепляются в мои мокрые волосы — так резко и больно, что у меня перехватывает дыхание.

— А-а-а! — вырывается у меня.

— Неблагодарная сука! — шипит она мне прямо в лицо, ее глаза бешено блестят. — Я тебя как дочь растила! Я о тебе забочусь! А ты что?! Ничего! Палец о палец не ударишь, чтобы спасти нас всех!

— Пусти! — выдыхаю я, пытаясь вырваться, но ее хватка — как капкан.

— Дождалась, неблагодарная? Господин Шах уехал, не стал ждать такую королеву, как ты!

Оказывается, мачеха сильнее, чем кажется.

Намного сильнее.

— Француженка хренова! — орет она, вытаскивая меня за волосы из собственной спальни. — Ты хоть раз подумала о ком-то кроме себя?! Дрянь!

— Вика, ты больная! Пусти меня!

Но она только дергает сильнее, и я буквально скольжу по полу босыми ступнями, пытаясь удержаться.

— Ты ненормальная! — кричу я, но голос срывается. — Оставь меня!

— Не хочешь помогать отцу? — визжит она. — Тогда вали к черту в свою Францию! Вали!

И тянет.

Тянет вниз.

По лестнице.

Я не успеваю ухватиться за перила — она сбрасывает меня вниз с лестницы, и каждая острая ступень врезается то в копчик, то в спину, то в ребра, а затем я ударяюсь головой и окончательно теряю равновесие, так и не успев сгруппироваться.

Больно…

Больно так, что я не могу произнести ни слова.

Дальше — пустота и холод.

Я не успеваю сообразить и подняться, как Вика снова хватает меня за волосы и тянет по полу.

— Французская дрянь! Ты у меня пожалеешь, что на свет родилась! Дочь алкашки… неблагодарная…

Холодная минусовая ночь ударяет по разгоряченному телу, как ледяное ведро на голову.

Я на улице.

На сырой земле.

И здесь… очень холодно…

Я не могу пошевелить пальцами от холода и боли, когда она выкидывает меня на улицу, как мешок.

Меня.

Полураздетую.

С голыми ногами. Мокрыми волосами.

В мокрой футболке, которая липнет к груди, к животу.

Без денег.

Без ключей.

Только кидает мне мой новый телефон, но когда я пытаюсь поднять его с земли — он оказывается разбитым и не реагирует на прикосновения.

— Вот и подыхай на улице! Раз такая гордая! Неблагодарная дрянь! И не вздумай возвращаться! — кричит она, но я уже почти ничего не слышу.

За спиной хлопают ворота. Скрежет ключей в замке. Обратно мне не попасть — я понимаю это сквозь туман в голове и боль в ребрах.

Я обхватываю себя руками, но холод сразу забирается под кожу.

С каждым вдохом — боль обжигает грудную клетку.

Здесь темно и холодно. Соседи все дома, и если постучаться к кому-нибудь из них — можно попросить отогреться.

Но подняться с места у меня не получается— под ребром режет адская боль, особенно на вдохе. Неужели сломала, пока кубарем катилась с лестницы?

Сидя на сырой земле, стучусь в ворота собственного дома, но понимаю, что кроме Пашки мне никто не откроет, а он сегодня остался у друга через несколько домов отсюда.

Поднявшись сквозь боль, я все же делаю шаг.

И второй.

Но ноги, черт возьми, ватные, и я не могу сделать глубокий вдох.

Я пытаюсь обнять себя, сжать грудную клетку — так боль становится менее выраженной, и я могу идти, но минусовой холод быстро перебирается внутрь, под грудную клетку и в легкие.

Но я все равно пытаюсь идти.

Куда — не знаю, но тело вдруг становится тяжелым.

Слишком.

Мир двоится.

Я падаю на колени, руки дрожат, а мозг медленно выключается, как старый, поломанный компьютер.

Я вытираю горячие слезы с холодных щек и в какой-то момент понимаю, что отключиться — это лучшее решение, чтобы не чувствовать адскую боль в груди.

И я, кажется, отключаюсь.

Я прихожу в сознание от шума, который раздается поблизости.

Сперва — звук двигателя и чьи-то быстрые шаги.

Затем — осознание, что я все еще лежу на земле. На холодной и мокрой земле.

Потом — боль. Она резкая и давящая, как будто меня сжали в металлических тисках и забыли ослабить. Я пытаюсь вдохнуть глубже — но ни черта не получается.

Я сжимаю зубы и медленно открываю глаза.

Первое, что вижу — это свет фар. Ослепляющий, белый, обволакивающий, из которого торопливо выходит силуэт. Силуэт мужской, высокий, плечи — широкие и сильные. Он движется быстро, уверенно, и эту выправку я узнаю раньше голоса.

— Адель.

Я слышу, как он опускается на колени рядом с моим беспомощным телом. Тепло ладони касается моей щеки и, слегка надавив, он поворачивает мое лицо к себе, заставив взглянуть ему в глаза.

Мурад.

Это Мурад.

Он что, круги возле моего дома наворачивал? Даже после того, как я бросила его в черный список, игнорировала его несколько недель и даже не вышла к нему поговорить?

Я отворачиваюсь, закрывая глаза. В них снова темнеет. Снова больно.

— Открой глаза. Быстро, я сказал… — слышу приказ.

Я моргаю, но в итоге проваливаюсь обратно.

— Слышишь меня? Немедленно посмотри на меня… твою мать…

Усилием воли поднимаю веки — и мир снова обретает форму. Снова вижу его лицо. Хмурый взгляд. Челюсть сжата так, что я слышу скрежет его зубов. Мурад Шах никогда не показывал свои истинные эмоции — но сейчас его спокойствие трещит по швам.

— Что случилось?!

Я дышу рвано, каждое слово — как наждак по горлу:

— Вышла из ванной и неудачно упала… с лестницы…

— Ну конечно, — он ухмыляется сквозь зубы. — С лестницы, блядь…

Он закрывает глаза на долю секунды, будто борется с желанием разнести весь этот мир, а когда открывает — в них уже не просто злость. Там дикая агрессия, и слава богу, что она направлена не на меня. В этот раз.

— Встаем и едем в больницу.

Я натянуто улыбаюсь:

— Встаем… звучит так, будто это легко… У меня, похоже, перелом ребра.

— Обними меня за шею. Я подниму тебя. Слушай, что я говорю. Будь послушной девочкой хотя бы сейчас, блядь…

Ни сейчас, ни потом.

Я не выполняю ни одного его приказа, но не из упрямства, а потому что мне больно.

И тогда он сам берет мои руки и кладет их себе на шею. Его кожа под моими пальцами горячая, а мышцы шеи и спины напрягаются под моей ладонью. Приятно…

Пальцы скользят по его воротнику, цепляются за ткань. Он поднимает меня, как будто я невесомая.

В ответ на его рывок я шиплю, закусываю губу.

— Мм…

Он прижимает меня к груди, его дыхание горячее, а из моих губ вырывается стон.

— Потерпи. Совсем немного, слышишь?

— Б-больно…

— Я знаю. Потерпи, Златовласка.

От его голоса кровь стучит в висках. Он злой — но злой не на меня. Я чувствую это кожей.

Мы идем к машине — точнее, он идет, а я вишу на его теле как мешок и пытаюсь не умереть от боли.

— Ты за мной… вернулся?..

— Катался по округе, — шелестит он губами, касаясь ими моего виска. — Злой был…

— А сейчас?

— Еще злее…

— Из-за меня?

Я улыбаюсь, хотя не знаю, чему здесь улыбаться. Все плохо, я почти не могу дышать и перед глазами все плывет.

— Из-за тебя… — тихий ответ.

Мурад укладывает меня на заднее сиденье, вытягивая ноги и подкладывая под мою голову подушку.

В следующий миг машина срывается с места мягко, без пробуксовки. Он ведет так, будто заранее выстроил маршрут, а потом задает всего один вопрос:

— Кто посмел?

Не вопрос. Я слышу ледяную тишину за этим.

— Я же сказала, что сама… случайно…

— «Случайно» — это споткнуться и получить маленький синяк. Ты лежала без сознания на улице с мокрой головой, — его голос становится тяжелее.

— Купалась, а потом споткнулась. Случайно, — защищаюсь снова.

— Это не случайность, Адель. Это покушение. И оно, блядь, карается законом…

Я замолкаю, чтобы не спорить с ним.

Он и так ведет на чистой агрессии, и я чувствую ее буквально кожей уже пятнадцать минут, что мы мчим по идеально ровной дороге.

— Почти приехали… — хрипит Мурад, и даже в этом тоне я слышу чертову агрессию. Направленную не на меня, но все же!

У больницы он снова берет меня на руки и бережно вытаскивает меня из машины. Девушка на ресепшене только успевает спросить, что произошло, но Мурад уже требует врача, разговаривая с персоналом на повышенных тонах.

Врач появляется почти сразу. Они расспрашивают Мурада о случившемся, пока меня забирают из его рук. И в его голосе — снова знакомая агрессия!

— Кем вы ей приходитесь?

Мурад не колеблется ни секунды:

— Жених.

Жених?

Смешно же…

Но я не могу возразить — язык будто ватный и из груди выходит только глухое «мм».

Меня кладут на каталку, свет полосами режет глаза. Вокруг голоса, шаги, металлические звуки.

А Мурад — как единственная стабильная точка в этом мире, которая постоянно находится рядом со мной.

— Аккуратнее! — он рявкает, когда меня двигают слишком резко.

— Мы делаем все возможное, — хмурится врач.

Мурад идет рядом, не отступает ни на шаг. Врачи задают вопросы, он отвечает за меня, иногда даже не давая им закончить фразу. Он не грубит — просто берет на себя ответственность.

И мне от этого становится странно спокойно.

— Интересно, — говорю ему. — А кольцо где, жених?

Он наклоняется ко мне и едва слышно шепчет:

— Потом куплю. Какое хочешь?

— Ношу только белое золото…

— Будет белое золото.

Пауза.

— А пока возьмешь мое, — добавляет он.

— Что?..

Мурад намеренно снимает одно из своих колец с мизинца. Темное, массивное, с выбитой буквой своей фамилии — оно явно ему дорого, я это чувствую. Глаза его в этот момент — темные и… опасные…

— Пока кольца у тебя нет, — объясняет он тихо, — на твоем пальце будет мое.

Я даже не успеваю понять, что происходит. Его пальцы берут мою руку, тонкую, дрожащую — и на безымянный палец он надевает свое кольцо. Оно огромное, тяжелое, теплое от его кожи. Мурад смотрит, как металл скользит по моему пальцу, почти до основания, и угол его губ еле заметно дергается.

Я хочу возразить, сказать что-то колкое и привычное. Сказать, что нельзя так, что я ничего не обещала, что мы… мы же только спорим, кусаемся, дергаем друг друга за нервы — и это наш максимум!..

Но оказывается слишком поздно.

Я вижу, как он склоняется ко мне, его лицо близко. От него пахнет дорогим табаком, холодным ветром, мужской кожей.

— Посмотри на меня, — тихо, но жестко.

— Пытаюсь, — шепчу, и это звучит как признание.

Он сжимает мою руку.

— Я вернусь за тобой. Поняла?

Не «если».

Не «потом».

А вернусь.

— Поняла, — выдыхаю одними губами.

Я уже различаю запахи и вкус жизни — это хороший знак. Первые дни, проведенные в клинике, все ощущалось как через вату: боль, яркий больничный свет, чужие голоса.

Сейчас — все стало яснее. Четче. Как будто мир возвращается по одной детали и складывается в единый пазл, хотя когда я лежала на сырой земле, едва дыша от боли, я даже не планировала жить.

После планерки, на которой врачи собираются почти каждое утро, в палату входит мой лечащий врач. Я выучила его имя с третьей попытки — Леон Аристархович, но до сих пор путала и называла его наоборот, Аристархом Леоновичем. Правда, он не обижался и говорил, что это последствия моей травмы головы, которая шла бонусом к другим ушибам.

И да — у меня все же сломано ребро.

Если бы Мурад не отвез меня в больницу, я бы так и замерзла на улице в полной отключке от боли. И нет — это не благодарность. Это просто странное чувство тепла, смешанное с упрямым пониманием: если бы он не вернулся за мной — неизвестно, проснулась бы я вообще.

И это, черт возьми, факт.

— Доброе утро, Адель. Как самочувствие? — вежливо уточняет Леон Аристахович. Или Аристарх Леонович…

Черт, опять забыла…

Я осторожно втягиваю воздух носом и натягиваю на лицо улыбку. Я не хочу смотреть на людей без улыбки, ибо меня уже тошнит от чувства жалости. Не хочу, чтобы на меня смотрели с жалостью.

— Лучше, чем на прошлой неделе, — отвечаю я. Не идеально — но значительно лучше. И это правда.

Он подходит ближе, проверяет пульс, прослушивает легкие — холодный стетоскоп касается кожи, вызывая дрожь, но я стойко терплю все осмотры, даже те, которые порядком надоели. Мне чудом повезло обойтись без операции, хотя не исключено, что она все-таки может потребоваться.

Пока врач записывает показатели в мою карту, я бегло посматриваю на кольцо, красующееся на моем пальце, и задумчиво проворачиваю его несколько раз. Оно для меня слегка большое и чересчур толстое, но снять его я не решаюсь, хотя оно и болтается…

Все потому, что решение, которое я верчу в своей голове эти недели, не дает мне отказаться от кольца так легко.

И я почти… почти приняла это решение.

Врач возвращает меня в реальность:

— Перелом шестого ребра. Без смещения. Может болеть, особенно при дыхании или резком движении, — напоминает он. — Ушибы мягких тканей, особенно грудной клетки и спины. Легкое сотрясение.

— Вы думаете, я забыла свой диагноз?

— Мало ли.

— Нет, я только опять забыла ваше имя. Леон или наоборот?

— Знаете, это неважно. Не стоит переживать еще из-за этого. Главное, что вы быстро восстанавливаетесь. Отек уходит, давление стабильное. Положительная динамика сохраняется, и я думаю, что вас можно будет выписывать уже завтра. Я даже уверен, — врач закрывает карту. — Дальше амбулаторное лечение, щадящий режим.

— Щадящий — это как? — иронично поднимаю бровь.

Он улыбается уголком рта — поняв тон.

— Не падать с лестниц, в идеале.

Я хмыкаю. Да, с юмором у меня все еще нормально.

— Не поднимать тяжелое, не бегать, не носить тяжелые сумки, — добавляет врач. — Спать — только на спине или на правом боку. Принимать лекарства, которые я назначу. Боль должна ослабевать в течение двух-трех недель. Полностью — через месяц-полтора.

Месяц. Полтора.

Жуть как много. Просто жуть!

Врач переворачивает лист.

— И, Адель… Вас смогут выписать только под сопровождением. После травм и сотрясения вы не должны добираться домой одна. Есть кто-то, кто заберет вас? Родные, близкие?

Вопрос звучит обыденно, но для меня — слишком сложно.

Кто заберет?

Отец в тюрьме, мать во Франции, дома — только мачеха. Возвращаться туда — все равно что лечь обратно на лестницу. Или столкнуть с лестницы ее. И второй вариант мне нравится куда больше!

Я сжимаю кулаки, раздумывая над вопросом врача.

Злость на мачеху не утихала, напротив — ее становилось так много, что от злости я искусала все губы. Никто не имеет права так обращаться со мной. Никто!

Врач видит паузу, ждет, не торопит, но я реалист и не вижу смысла тянуть время. Я сейчас реально одна.

— У меня никого нет, — говорю я спокойно, хотя внутри звенит пустота. — Но я подумаю. У меня есть время до завтра.

Он кивает, и мне подходит его нейтральное равнодушие. Не жалеет — и слава богу.

— Если вспомните, сообщите медсестре имя, кто будет вас забирать.

Доктор выходит, и палата будто становится больше и тише. Я лежу здесь одна уже несколько недель, и это лучший вариант. Терпеть соседку по палате сейчас было бы особенно тяжело. Одиночество мне по душе.

Телефон лежит рядом, разбитый экран тускло светится. Я думала, что он разбит окончательно и бесповоротно, но когда я попросила медсестру дать мне зарядку, он включился.

Я долго смотрю на телефон, прежде чем решаюсь позвонить маме. Если кто и должен мне помочь — это мама. Так вроде бы принято, да?

Гудки тянутся долго. На седьмом она наконец берет трубку, и я слышу ее слегка пьяный голос:

— Привет, доченька. Как ты?

— Нормально, — отвечаю. — Уже лучше. Ребро болит, но жить можно.

— Ну и хорошо, — коротко отвечает мама. Ни вздоха, ни облегчения. Просто констатация факта.

Я кусаю губу, жалея, что вообще рассказала о случившемся — я сказала, что упала с лестницы и что сейчас в больнице. Но мама почти сразу отключилась от звонка, сославшись на то, что связь плохая. За две недели она не перезвонила больше ни разу.

Такой дурой я себя давно не чувствовала.

— Мам… я хотела спросить. Я думаю вернуться во Францию. Домой. Навсегда.

Пауза. Короткая, но ощутимая.

— Зачем? — спрашивает она так, будто я прошу денег, а не изъявляю желание вернуться домой.

— Потому что мне здесь некуда идти. И не к кому. Отец в тюрьме. У меня проблемы… с мачехой… мы с ней конфликтуем и деремся…

Я беру короткую паузу.

— Я хочу домой. К тебе, — объясняю ей.

На том конце кто-то смеется, и я понимаю, что мама меня даже не слушала. Она смеется, что-то отвечая Пьеру, затем снова прикладывает трубку к уху и бормочет:

— Дочь, ну куда ты? Ты уже взрослая. Зачем возвращаться? Здесь и без тебя… тесно, понимаешь? И вообще, у меня сейчас свои проблемы. Мне не потянуть еще и тебя на шее. Я и так тебя вырастила — сколько можно?

Я долго молчу.

Не потому что не знаю, что сказать — просто меня тошнит. То ли последствие сотрясения, то ли от маминых слов. Не разобралась еще…

— Я просто прошу помочь, — ровным голосом напоминаю. — Временно. Я устроюсь на работу, как раньше.

— Я не против помочь. Могу помочь найти жилье для аренды в Париже.

— Мам, у меня перелом ребра, и я на нуле. У меня есть деньги на самолет, но первое время мне… нужно пожить у тебя…

— Об этом не может быть речи! — мама повышает голос, и я слышу, как заплетается ее язык. — Ты станешь самостоятельной или нет? У нас с Пьером все только начало налаживаться, неужели ты хочешь все испортить?!

— Ладно, мам. Пока.

Я прерываю звонок трясущимися руками и вытираю слезы на щеках.

Глупые, глупые слезы!

Глупая, глупая Адель!

— Дура! — выкрикиваю в пустоту.

Какая же я дура…

Одновременно с этим открывается дверь в мою палату, и мне приходится наспех утирать слезы и делать равнодушное лицо, потому что в проеме появляется знакомая широкоплечая фигура.

Фигура Мурада Шаха.

Я кладу разбитый телефон рядом и без эмоций вскидываю взгляд на его лицо…

Он слегка хмурится и смотрит на меня буквально секунду — и этого хватает, чтобы воздух стал плотнее.

Все это время гнев у него прятался под кожей. Ясный, тяжелый. И при виде моих слез он стал еще тяжелее.

Мурад закрывает дверь, шаг за шагом приближаясь ко мне, пока между нами не остается несколько сантиметров.

Я делаю глубокий вдох и медленно поднимаю взгляд от его груди к напряженной шее и выше — к глазам, в которых прячется хорошо знакомый мне гнев.

И понимаю только одно: после мамы эта дверь — единственная, которая мне открылась…

Мы едем уже минут тридцать.

Мой внутренний таймер сбит больничными стенами, но сейчас я отсчитываю время по тому, как за окном сменяются районы. Один за другим, Мурад увозит меня все дальше от знакомых районов, подбираясь к тем, в которых я никогда не была.

Дорога уходит все дальше от клиники и от привычных улиц. Если бы не боль в ребрах, я бы, наверное, решила, что мне все это снится.

За окном с каждой минутой лишь сильнее темнеет.

Мурад молчит.

Я держу разбитый телефон в руках — просто чтобы было за что держаться. Это единственное, что осталось у меня по-настоящему мое. Все остальное на мне сейчас — это одежда, которую привез он. Велюровый костюм идеально в размер и накинутый полушубок — все новое, не мое. Я до сих пор не спросила, сколько это стоило. И он, конечно, не сказал.

Я пару раз открываю рот, чтобы что-нибудь сказать, и тут же закрываю. Может, я совершила ошибку? Надо было обратиться к Матвею, но Матвей не решит проблемы моего отца, поэтому…

Поэтому я приняла это чертово решение и вместе с ним оставила кольцо Шаха на своем пальце.

Машина вдруг плавно сворачивает с дороги.

— Мы вообще в какую сторону едем? — все-таки не выдерживаю я, стараясь, чтобы это прозвучало как между прочим.

— В сторону Крестовского острова, — спокойно отвечает он, не поворачивая головы.

— Обнадеживает… И все же, ты можешь сказать, куда именно мы едем?

— Могу.

— И?

— И ты все равно уже едешь. Или у тебя есть другие варианты?

Я хмыкаю, морщась от боли.

— Логично. Железная логика прокурора.

Он бросает на меня короткий взгляд — темный, тяжелый, будто прицельный. И снова смотрит на дорогу.

— Ты слишком много думаешь.

— Это моя вредная привычка. Вторая после попадания в неприятности, — пожимаю плечами и тут же морщусь от боли.

Он это замечает, и я вижу, как напрягается его челюсть.

Да, я чертовски не скрываю в голосе сарказма, а он тормозит у здания с большой вывеской аптечной компании.

— Сиди, — коротко говорит он и выходит.

Пикает блокировка, запирая меня изнутри.

Будто я могу сбежать…

Я остаюсь одна в машине. Смотрю, как он заходит внутрь — высокий, собранный, уверенный. Его там нет минут десять. Потом он выходит с огромным пакетом из аптеки. И следом — еще два огромных пакета из продуктового рядом.

Он открывает багажник, складывает туда все аккуратно, как будто делает это не впервые, затем снова садится за руль и трогается с места.

— Ты что, магазин ограбил? — осторожно интересуюсь.

— Это не стоит прокурорского кресла, — отвечает он хмуро.

— А что стоит? Мой отец стоит?

— Он не стоит тем более. Как и мачеха, которая ответит за каждый твой синяк. Ты — стоишь. И судя по тому, что ты не сняла кольцо, ты принимаешь правила. Я тоже их принимаю.

Я неосознанно приподнимаюсь на сиденье. И хотя врач приписал полный покой, с Мурадом покой мне только снится…

И чем дальше мы едем, тем сильнее внутри накрывает странное чувство. Не страх — нет. Скорее понимание, что обратной дороги уже нет. Я не знаю, куда он меня везет. Я не знаю адреса, где он живет. И самое страшное — мне в принципе больше некуда ехать.

Потому что я приняла решение…

Решение… поиграть с Шахом и проверить, как далеко в этой игре можно зайти.

Ибо других вариантов, чтобы вытащить отца на волю, у меня нет.

Машина сворачивает с основной дороги почти незаметно. Шум города остается где-то позади, асфальт становится ровнее, шире, свет фонарей — мягче. На улице совсем стемнело, вокруг появляется вода, темная и неспокойная как я сама. Я сразу понимаю, куда мы заехали.

Крестовский остров.

Это запредельно дорого даже для такой, как я. И даже для моего отца. Это другой уровень, другая жизнь. Мы были здесь на приеме и лишь однажды, но я отлично помню восхищения мачехи и ее желание когда-нибудь перебраться на Крестовский остров…

Может, ради этого она воровала деньги у бедных детей сирот?

Я была в этих краях пару раз — приезжала на такси, сугубо по делам и всегда лишь проездом. Но так близко — никогда. Здесь все другое. Дома стоят не вплотную друг к другу, между ними — много света, воздуха и пространства. Машин немного и почти все спрятаны на подземных парковках.

Мы едем по Крестовскому, сворачиваем к воде. И почти сразу упирается в ворота, охрану и камеры по периметру. Мурад притормаживает, опускает стекло и коротко показывает пропуск. Его пускают без вопросов, конечно же…

Жилой комплекс «Привилегия». Сразу отмечаю про себя, когда вижу аккуратную вывеску у въезда.

Я слышала про него. Дорого. Закрыто.

— Ты здесь живешь?

— Да.

— Ясно…

Я шумно сглатываю.

Если я отсюда больше не выйду, искать меня даже не начнут. Сюда никто не сунется. Вся власть и так живет здесь, а среди своих не рыщут…

Машина ныряет вниз — на парковку жилого комплекса. Уличный свет гаснет, включается холодное освещение парковки, и я ощущаю, как у меня холодеют ладони. Сердце стучит уже не от боли в теле, вызванного переломом ребра, а от того, что сейчас произойдет что-то совсем новое. И, возможно, необратимое.

Ведь привезти меня к себе домой — это было его взвешенное и обдуманное решение, в отличие от моего…

Никакой рациональности в моем решении не было! И чувств к этому человеку — тем более…

Более того, у них что-то намечалось с Зоей. Явно намечалось! И теперь я не знаю, как смотреть подруге в глаза, но надеюсь, что она меня поймет.

Мурад уверенно занимает свое место на парковке, затем тормозит и глушит двигатель.

Потом медленно поворачивается ко мне.

— Мы приехали, Адель.

— Ага…

— Пойдем домой.

От этого «домой» по позвоночнику проходит странная, тяжелая волна.

Я хмурю брови.

— Ты мог бы… сначала спросить меня, хочу ли я ехать к тебе.

— Мог.

— И? Почему не спросил?

Он смотрит на меня внимательно. Так, что от этого взгляда становится слишком жарко для подземной парковки.

— Потому что ты все равно бы поехала.

— С чего такая уверенность?

— С того, что домой ты не вернешься. Как минимум, до выяснения всех обстоятельств твоего падения с лестницы. Врач ясно дал понять, что за тобой необходим уход и помощь в реабилитации. Я ясно выразился?

— Более чем…

Мурад выходит первым, открывает мне дверь, и я только сейчас понимаю, как сильно устала за эти недели. Ноги немного подкашиваются, и его ладонь тут же ложится мне на талию.

И он снова не спрашивает, можно или нельзя.

Этот долбанный контроль… он давит на меня. Валит с ног вместе с усталостью, и я уже не знаю, верным ли было мое необдуманное решение — давать ему мнимый шанс.

— Я сама могу…

— Не хочу, чтобы ты снова «упала с лестницы».

Я молчу. Мурад — тоже. Мы оба понимаем, что он не верит в мое «упала сама». И эта мысль сильно щекочет нам обоим нервы.

Искры между нами ощущаются физически всю дорогу. Я чувствую его тепло, его силу, его контроль над ситуацией, и одновременно — давление надо мной, от которого кружится голова сильнее, чем от лекарств.

Он одной рукой придерживает меня, второй забирает из багажника пакеты — все три сразу, как будто не чувствует их веса.

Из парковки мы попадаем сразу в подъезд. Стеклянные двери, охрана за стойкой, мягкий свет. Лифт — большой и едет бесшумно. На панели загорается цифра этажа.

Последняя квартира на этаже.

Я чувствую, как внутри растет напряжение. Мысли путаются. Сердце бьется слишком громко.

Пакеты в его руках тяжелые, объемные. Я смотрю на них и, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, бросаю:

— Я, кстати, не люблю готовить.

В ответ я слышу тяжелый вздох, как будто я сказала что-то криминальное или, как минимум, призналась прокурору в убийстве.

— Я предполагал. Заказал доставку из ресторана.

— Тогда зачем ты купил столько еды?

— Чтобы тебе было из чего учиться. На случай, если попробуешь что-нибудь приготовить, — спокойно отвечает он.

Что?

Его ответ заставляет меня едва не поперхнуться.

— Ты это сейчас серьезно? — спрашиваю удивленно.

— Абсолютно.

Я недоверчиво хмыкаю и спрашиваю с надеждой:

— А ты сам готовишь?

— Нет.

— Принципиально?

— Да. Это не мужская работа.

Я поворачиваюсь к нему всем корпусом, чувствуя, как под полушубком становится очень жарко. Я нервно расправляю кудри и наматываю один локон на палец, пока спрашиваю:

— То есть женщина должна все делать?

— Да.

— Стирать, готовить, убирать… — я загибаю пальцы.

— Да.

— Дом, быт, дети — все на ней?

— Все, что касается дома — на ней, — он произносит это ровно, без нажима, как факт.

Я округляю глаза, а он выдавливает из себя усмешку.

Хотя это ни черта не смешно!

— Ты понимаешь, что это звучит как в каменном веке?

— Это законы семьи, — спокойно отвечает он. — Мужчина берет на себя ответственность за внешний мир. Женщина — за внутренний. За дом. За продолжение рода. Я работаю, ты занимаешься домом и детьми. Патриархат, если хочешь.

Я чувствую, как внутри что-то неприятно холодеет.

— Во Франции, между прочим, все по-другому. Там муж и жена — партнеры. Делят обязанности, работают вместе, решают все вместе…

Он усмехается коротко:

— Ты не во Франции, Златовласка. И не с французом. Ты со мной.

— Я так не привыкла, — качаю головой.

— Мы обсудим это позже. Сейчас главное, чтобы ты восстановилась и смогла вернуться на занятия через несколько недель.

Лифт мягко останавливается, и это выводит меня из состояния шока.

Двери разъезжаются прямо на холл этажа. Я сразу понимаю, что здесь только одна квартира. Никаких соседей, никаких лишних глаз — полная приватность.

Мурад идет первым и открывает единственную дверь, затем пропускает меня вперед, слегка подтолкнув ладонью между лопаток.

Я делаю шаг в квартиру, и за моей спиной раздается тихий, глухой щелчок замка.

В этот момент я окончательно осознаю: назад дороги нет. Обернувшись, я встречаюсь с темным взглядом прокурора.

Мы остаемся одни.

Мурад

Шесть утра.

Квартира еще темная, город за окнами только начинает просыпаться.

Адель спит.

Я не знаю, во сколько у нее начинаются пары, и еще за вчера я понял, что я не знаю о ней ни черта.

Ни во сколько она встает, ни что она любит из еды, ни ее принципов по жизни.

Я. Ничего. О ней. Не знаю.

Такое ощущение, что я прицепился… только к ее оболочке… и все время пытаюсь пробиться сквозь нее, но безрезультатно. Вчера я в этом, блядь, снова убедился.

Перед глазами снова всплывает вчерашний вечер и ее фигура — напряженная, скованная, будто между нами не метр расстояния, а целая, мать ее, пропасть. Она закрылась от меня сразу, с первой минуты. Взгляд стал холодным, слова короткими, движения резкими. Ни тепла, ни благодарности, хотя ни первого, ни второго я от нее и не ждал, но и ее колючек я тоже от нее не ждал. Они снова вернулись. В полном, мать ее, объеме.

Ужин прошел так, будто мы не под одной крышей, а по разные стороны баррикад. Я пытался говорить спокойно. Не давить. Я дал ей, блядь, пространство и отдельную комнату, но и этого Златовласка не оценила. Я не спрашивал лишнего, и все равно не смог пробиться сквозь ее колючки.

Вот тогда внутри и перекосило.

Я умею брать. Умею заставлять. Умею ломать сопротивление — по-разному. Но с ней это не работает. Давлю — она закрывается. Отпускаю — она уходит. Как дикая лань, которую не знаешь, как приструнить.

И в этом есть что-то, что бесит сильнее всего.

Я не стал ломиться к ней. Решил оставить до утра. Дать ей ночь. И себе — тоже.

Но сна не было.

Я курил у окна и ловил себя на том, что впервые за много лет не понимаю, как действовать дальше.

С ней сложно. Я знал, на что иду, но у меня все равно есть право признать — с ней, блядь, сложно.

В шесть сорок я выехал на работу, оставив на столе запасную связку ключей, чтобы к вечеру Адель вернулась домой.

А она вернется. Должна вернуться. Других сценариев в моей башке нет.

В семь сорок я уже на работе, и пять на два в таком графике — для меня привычный уклад жизни.

Тридцать секунд на то, чтобы снять перчатки, бросить плащ на вешалку и пройти в кабинет. И мой день сразу превращается в нескончаемый поток решений, подписей, требований и надзора. Так выглядит моя работа, в которой нет места лишним мыслям, здесь только механика ответственности, которая давит на плечи, как плитой.

Утро начинается не с кофе, а с доклада. Я запрашиваю информацию по делу, которое интересует меня больше всего. Возожно, если сегодня вечером я дам Златовласке хоть какую-нибудь информацию о ее отце, это сделает ее… более послушной, что ли…

И еще одно не дает мне покоя с того вечера.

Ее падение с лестницы и перелом ребра, из-за которого она оказалась в больнице. Если бы я со злости не наяривал круги возле ее дома в тот вечер, не знаю, что бы с ней стало.

За годы своей работы я видел такие падения. Видел такие переломы. Так не падают, когда просто спотыкаются.

Я уже поднял материалы и запустил проверку, и я нихрена не сомневаюсь в том, что ее столкнули.

И я точно знаю кто.

Ее мачеха еще не понимает, во что влезла.

Но поймет, когда я доберусь до нее и заставлю ответить по этому делу, которое доведу до конца.

Потому что покушение на Адель я не оставлю.

Никогда.

— У нас Одинцов. Свежий отчет от СК, — секретарь кладет передо мной толстую папку.

Слово «Одинцов» колет. Металлом.

Я ненавижу все, что связано с этим человеком. Директор сиротского центра, который воровал деньги у детей-инвалидов и сирот. Тех, кто не может даже пожаловаться, у кого нет родителей, кто доверял системе. И он, сука, это использовал.

Но я открываю дело, потому что это — отец Адель, а я теперь один из тех, кто ломает себе мозг, чтобы он не сел на десять лет.

Вот же ирония...

Я должен его закрыть.

А вместо этого — ищу, за что можно зацепиться.

— Зейналов взялся за дело Одинцова, — сообщают мне.

Я кривлю губами. Отлично. Значит, он прислушался ко мне тогда, в клубе, и это мне на руку. Мне же надо выслужиться перед Адель. Надо, чтобы она поверила мне. Вытащу ее отца — будет и благодарность, и ласка. Уверен, что будет.

«Недостаточность доказательств в эпизоде № 4… Нарушение процедуры изъятия документов… Некорректная оценка суммы ущерба…»

Глаза сами цепляются за слабые места. И чем больше я читаю, тем больше понимаю — дело слеплено топорно. Идеально для того, чтобы развалить его по кускам.

И к обеду мне это удается.

Я нажимаю кнопку вызова секретаря.

— Позови Плетнева. Срочно.

Через пять минут входит начальник отдела надзора. Седой, осторожный, умный.

— Слушаю, Мурад Эминович.

Я указываю на нестыковки по делу. Это и мое кресло тоже, и если я не буду разгребать бардак, это место превратится в хаос.

Он начинает листать. Я наблюдаю, как у него дергается челюсть.

— Тут… да. Тут проблемы, — соглашается со мной.

— Тут не «проблемы», Плетнев, а прямые нарушения. Доказательства недопустимые.

— Согласен.

Я подаю ему листок.

— Официальное указание. Пиши. Формулировка: «устранить выявленные нарушения, провести повторную экспертизу, уточнить квалификацию по эпизоду № 4».

Плетнев кивает.

Это не вмешательство, а законный прокурорский надзор. Ко мне не будет никаких вопросов, но мы оба понимаем, что это автоматически убирает три эпизода.

Потому что без этих доказательств следствию нечего предъявить по этим эпизодам.

— И направьте запрос на экономическую экспертизу еще раз. Снижение суммы ущерба — вопрос объективности, согласны?

Плетнев поднимает взгляд. Он чувствует подтекст.

И все-таки говорит:

— Объективности — да.

Хорошо. Работает.

— Мы соблюдаем закон. Никакой личной заинтересованности. Только факты, — поясняю Плетневу.

— Понял.

Да, он понял. Все все понимают.

Я рву страницу с предварительным обвинением. Разрываю ровно пополам, бросаю в корзину и приступаю дальше.

— Квалификация завышена.

— Какую ставим?

— Без служебного положения. Ущерб — считать по подтвержденным документам только.

Это снижает возможный срок почти вдвое.

Законно?

Да.

Если доказательств мало — квалификация должна быть мягче.

Это моя работа — не дать следствию натянуть статью сильнее, чем заслуживает подозреваемый.

Просто в этот раз я делаю это не ради справедливости.

Я делаю это ради одной французской колючки, которая даже не собирается убирать свои шипы.

Под вечер я разгребаю дело отца Адель и перехожу к другим делам. Согласование меры пресечения по четырем обвиняемым. Подписи. Три ходатайства следователей я возвращаю назад — плохо оформлены. Пусть учатся.

Постоянные звонки, совещания, доклад по коррупционному делу, проверка обращений граждан, контроль за сроками ареста тянут время до позднего вечера.

Прокуратура — это не кнут.

Это огромная система контроля, где надо внедряться всеми мозгами. Поэтому я не слежу за временем и прихожу в себя, когда часы пробивают уже семь вечера.

Голова звенит.

Но дело почти выровняли.

Еще пара надзорных проверок — и этот старый сукин сын отделается меньшей кровью.

Я добьюсь этого.

Плевать, насколько это грязно, если это… расположит Адель ко мне. Адель, на которой я, кажется, помешан.

К восьми вечера я уже не читаю — просто смотрю в бумаги.

Строчки расплываются. Цифры больше ничего не значат. Голова гудит не от усталости — от сдерживания. Я целый день специально загружал себя всем подряд: делами, совещаниями и звонками, чем угодно, лишь бы не думать о ней.

Потому что стоит только позволить себе одну мысль о Златовласке — и все летит к чертям.

Я ловлю себя на том, что смотрю на время слишком часто, затем не выдерживаю, хватаю плащ, ключи и уже на улице вдыхаю в себя свежий воздух.

В машине я еду быстрее, чем обычно. Город размыт в огнях, но я ничего не вижу — у меня перед глазами ее лицо.

Она должна быть дома.

Эта мысль бьется во мне хлеще крови.

Подземная парковка. Машина встает на свое место почти на автомате, а в лифте я думаю только об одном: зайти, увидеть ее, услышать шорох шагов, почувствовать, что она внутри. В моей квартире.

Я открываю дверь ключами, толкаю дверь и захожу домой, но внутри — тишина.

Пустая. Глухая.

Я делаю шаг. Второй.

В гостиной — пусто. В остальных комнатах — тоже, как и на кухне.

Ее здесь нет, как будто она вырвала себя из моего пространства подчистую.

Я достаю телефон, смотрю на время и понимаю, что уже десятый час, а Адель здесь еще даже не было.

И номер, на который я наяриваю последние пять минут, вне зоны доступа сети.

Я опускаюсь в кресло, упираюсь локтями в колени и понимаю, что при желании я найду ее за несколько часов, но вопрос — нужно ли ей это, повисает в тишине гробовым молчанием.

Адель

Мне протягивают ключи от квартиры, и я принимаю их как что-то ценное. Щепотка самостоятельности хотя бы на одну ночь — это действительно ценность для меня. Ценнее любви, преданности и отношений.

Сегодня эта щепотка — квартира, которую я сняла на свои последние деньги.

— Выезд до двенадцати, — безразлично говорит женщина.

— Я уйду раньше. У меня пары в восемь, — отвечаю сухо.

— Хорошо. Код от сейфа для ключей я вам отправила, после выезда уберете их сюда, — показывает на коробочку.

Я киваю, сжимая связку в ладони.

Поднимаюсь по узкой лестнице пешком — лифта здесь нет. На третьем этаже пахнет чем-то жареным, дешевым порошком и сыростью. Дверь открывается туго, с характерным скрипом, как в фильмах про коммуналки.

И вот я внутри.

Комната маленькая. Реально маленькая. Диван, стол, шкаф без одной ручки, серые занавески. Обои пузырятся. На полу линолеум, пожелтевший от времени. В углу — мусорное ведро без пакета.

И…

Боже, что это?

Я сначала думаю, что показалось. Потом вижу еще и еще…

Тараканы. Черные. И огромные — наверное с мой палец…

Жуть.

— Просто отлично, — шепчу я.

Закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной. Медленно сползаю вниз и просто сижу на корточках. Ключи в руке, сумка рядом, разбитый телефон разряжен почти наполовину. Последние три тысячи ушли за эту ночь.

Я оглядываюсь и вдруг очень отчетливо понимаю: я не могу здесь жить.

Это даже не про неудобство. Это про внутренний протест. Про ощущение, что меня сейчас стерли до самой простой версии — без защиты, без удобств, без привычного уклада жизни, где все было ясно и понятно.

Моя гордость прямо сейчас скатывается ниже плинтуса!

Но даже если мне вернут деньги за это дерьмо, идти мне уже некуда.

За окном темно, а часы показывают одиннадцать вечера.

Мурад наверняка уже приехал домой и понял, что меня там нет.

Признаю: в его квартире было куда комфортнее, из нее открывались самые лучшие виды, а простор и отделка создавали иллюзию, что я снова живу как раньше, словно в отцовском особняке.

Но его аура…

Давящая, контролирующая аура, поглощающая остатки моей независимости — вот, что стирало мою свободу, а я к свободе привязанная. Я без нее не могу.

Мне после этой ауры не хочется даже звонить Матвею. Мне никто сейчас не нужен. Мне нужны мои клочки независимости!

Я ложусь на диван прямо в одежде. Глаза закрыты, но сон не приходит. Мне постоянно кажется, что по мне кто-то ползает, заставляя резко вскочить и отдышаться. Убедиться, что тараканов нет хотя бы на кровати…

Я так и не засыпаю.

Устав листать ленту соцсетей, листаю вакансии. Бариста. Официантка. Продавец. Администратор.

Я смотрю на цифры и мне от этих зарплат хочется горько плакать.

За эти деньги я не смогу снять даже эту дыру. Не смогу нормально питаться. Не смогу лечиться.

Я впервые в жизни понимаю, что значит слово «копейки».

И понимаю еще одну вещь — я никогда так не жила. И не факт, что смогу.

Я кладу телефон на колени и зажмуриваюсь. Я всегда знала, что живу хорошо, но никогда не понимала — насколько хорошо. И насколько тяжело живут другие.

К утру я злая, не выспавшаяся и голодная. Я собираюсь быстро, лишь бы больше не видеть эту комнату, оставляю ключи в сейфе и выбегаю на улицу.

Я опаздываю в универ, но добираться до него мне приходится пешком. Денег на транспорт, кстати, тоже нет, но это мелочи. Главное — у меня есть этот клочок… свободы и независимости…

Первая пара уже заканчивается, когда я все же стучусь и прошу старого профессора пустить меня в аудиторию. Сердце колотится, кудри спутаны, полушубок я даже не успела расстегнуть. Не знаю, как я выгляжу сейчас, но он меня пускает. Я вижу Зою и Леру издалека, но не успеваю даже махнуть — сажусь за ближайшую парту.

Только на перерыве мы наконец сталкиваемся.

— Адель! — Лера первая подлетает ко мне. — Господи, как ты?

— Терпимо, — отвечаю честно.

Зоя смотрит внимательно и с легкой тревогой. Они обе навещали меня в больнице, но всех подробностей они не знают. О том, что я живу у Мурада — тоже…

— Как самочувствие? — интересуется Зоя. — Ребро не болит?

— Бывает. Особенно ночью.

Мы выходим на улицу, садимся на скамейку у корпуса. Мне приходится постоянно оглядываться, нет ли поблизости Мурада, но его действительно нет. Он не искал меня этой ночью, дав надышаться этими клочками свободы!

— Ты сейчас где живешь? — осторожно спрашивает Лера.

Я немного молчу, потом все же говорю:

— У Мурада.

Зоя резко поднимает взгляд.

— Серьезно?

Я киваю.

— Это как? — ее голос становится резким. — Ты же говорила, что он тебе неинтересен…

— А что мне было делать? — я начинаю злиться. — Мне некуда было идти. Меня выбросили из дома, Зоя. Буквально.

— Я предлагала тебе свою помощь, — резко бросает она. — Ты могла остановиться у меня или у Лерки.

— Ты живешь в комнате с двумя сестрами, — напоминаю ей. — Лерка… Короче нет.

— Нет? — щурится Зоя. — Дай угадаю: потому что ты привыкла к роскоши?

— Эй, ты вообще слышишь себя? — грубо осекаю ее.

— Я слышу, что ты теперь с ним, — она усмехается. — А я, между прочим, рассчитывала, что ты его пошлешь.

— Рассчитывала?

Лера мгновенно встает между нами.

— Девочки, стоп. Вы сейчас наговорите лишнего, а мне потом быть меж двух огней!

— Да пусть говорит, — Зоя смотрит прямо на меня. — Я все равно все поняла.

— Что ты поняла? — я уже не скрываю раздражение в голосе.

— Что ты выбрала легкий путь.

— Ты думаешь, мне легко? — я делаю шаг вперед. — Ты думаешь, я мечтала оказаться с ним?

— Так, если не мечтала, зачем используешь его? Думаешь, ему понравится, когда он узнает правду?

— Он не узнает, — цежу ей. — Если ты не скажешь, конечно…

Зоя отводит взгляд, а Лера тяжело выдыхает.

— Давайте не будем сейчас, — просит она.

Мы молчим какое-то время. Лера крутит ремешок сумки, Зоя щурится на меня слишком пристально.

— А Матвей? — вдруг спрашивает Зоя. — Ты вообще-то с ним встречаешься. Или уже нет?

У меня внутри что-то неприятно сжимается.

— Я… пока не разобралась, — честно отвечаю. — Я его просто игнорю, потому что не готова сейчас ничего объяснять. Ни где я, ни что со мной, ни почему пропадаю.

Зоя усмехается:

— Он, конечно, не подарок, но так просто исчезнуть — это жестко.

— Эй, у меня сейчас внутри такой хаос, что если я еще и с ним начну разбираться, я просто развалюсь. Так что подождет, ясно? — вздыхаю я.

Весь день после этого идет странно. Мы вроде вместе, но каждая будто отдельно. Я ловлю на себе взгляды Зои — колючие, обиженные. Лера пытается шутить, чтобы разрядить обстановку, но выходит из ряда вон плохо.

В конце дня в моей голове все же зреют вопросы к Зое, и один из них очень сильно щекочет нервы. Я вспоминаю, как она рассказывала про встречу с Мурадом, плюсую сюда ее ревность к нему и делаю неоднозначный вывод, который собираю в один единственный вопрос:

— У вас с Мурадом что-то было?

— Что?

— Ты говорила, он подвез тебя после клуба, — поясняю. — Ты поэтому на меня злишься? У вас что-то было?

Зоя резко поднимает на меня острый взгляд, мнется несколько секунд и лишь затем выдает:

— Было.

— И? — повторяю шепотом. — В каком смысле… было?

Она отводит взгляд в сторону. Лера тут же напрягается, будто чувствует, что разговор сейчас выйдет на крайне скользкую территорию, но он уже вышел!

— Адель, давай не… — начинает она, но я машинально поднимаю ладонь, останавливая ее. Сейчас — только я и Зоя.

Зоя медленно втягивает воздух, будто решается перепрыгнуть через собственную гордость.

— Ты с ним переспала или что? — уточняю у нее.

— Пока не переспала, — заявляет Зоя.

Пауза.

— Мы были в машине после клуба. Сама понимаешь, что было дальше. Он был злой, ты ему вроде как отказала, а я была рядом. Какой мужчина откажется от ласки?

В ее глазах собираются слезы обиды и унижения.

— Нам было хорошо вместе. И не надо меня винить: отказаться от такого шанса могла только дура…

Я поднимаю брови, глядя на скромницу Зою, и понимаю, что хочу уйти отсюда. Сейчас же. Немедленно.

— Адель, куда ты? Ну девочки, зачем вы так друг с другом?! — кричит Лера.

— Пусть идет, — слышу всхлипы Зои. — Сначала она от него отказывалась, теперь она у него живет! Боже, ей просто плевать на чувства подруги!

— Зой, успокойся… — шикает Лера. — Вы что, из-за мужика поссоритесь?!

— Да! Потому что я была с ним! А она поманила пальчиком и все испортила!

Я хватаю сумку со скамейки и направляюсь к выходу с кампуса.

Бросив взгляд вверх, понимаю, что на улице уже темнеет, а на небе собираются тучи. Внутри нарастает раздражение и начинает казаться, что это будет самая тяжелая ночь.

Я плотнее запахиваю полушубок, в котором Мурад забирал меня из больницы, и упорно иду вперед. Тогда полушубок казался чем-то вроде защиты, сейчас же он ощущается неподъемным и тяжелым. Холод впивается в кожу, воздух на улице сырой, тяжелый, и я иду, не выбирая направления, просто подальше от всего, что давит внутри.

А давит, черт возьми, многое.

Первое — я не люблю Мурада.

Второе — я не люблю никого в этой жизни. В последнее время я ненавижу даже себя. Чертовски неприятное чувство, скажу я…

Ну а третье — я не хочу за него замуж.

Я вообще не хочу замуж, не говоря уже об ответственности, которая следует после сие грандиозного события.

Я повторяю это внутри, как оправдание самой себе, хотя я ни перед кем не должна оправдываться!

И я не собираюсь это делать…

Но в кармане пусто, а гордость давно лежит под плинтусом, поэтому ноги несут меня в единственно знакомую сторону.

Фонари растягиваются в длинные полосы, асфальт под ногами слегка блестит от начинающегося дождя, и я примерно знаю, где нахожусь.

— Зашибись, — шепчу себе под нос, кутаясь в мокрый полушубок.

Сначала капли падают редко и мягко, испытывая меня на прочность, а потом дождь усиливается — быстро, резко, переходя в настоящий ливень. Холодный ливень хлещет по лицу, по волосам, по плечам, мех полушубка темнеет, тяжелеет от воды, и я вдруг ловлю себя на том, что мне все равно.

Я останавливаюсь под навесом ларька с мороженым, который уже не работает, горько усмехаюсь и шепчу себе под нос:

— Что будем делать дальше, гордая Адель? Мм? Позвоним папе? Или вернемся к мачехе, чтобы она меня добила? — спрашиваю саму себя.

Телефон в кармане вибрирует, издавая последние признаки жизни, и затем окончательно отключается.

— Уже не позвоним…

У меня нет ни денег, ни связи, но зато гордости — вагон и маленькая тележка.

Правда, теперь только тележка. И она настолько маленькая, что я выхожу под дождь и иду в сторону Крестовского острова.

Я злюсь на себя за это, сопротивляюсь внутри, но продолжаю идти, потому что мне, как минимум, холодно, а как максимум — меня знобит, и зуб уже не попадает на зуб. Еще и ела я последний раз — вчера. Я сейчас хуже голодной собаки, и это… злит!

Когда я подхожу к нужному дому и поднимаюсь на его этаж, меня уже трясет так, что это уже не только холод. Я стою в лифте еще несколько секунд, раздумывая, не спуститься ли мне обратно на первый этаж и не убежать ли отсюда к черту.

Тем более, что на этаже меня никто не ждет, а шаги я слышу лишь тогда, когда звоню в его дверь.

Наверное то, что меня пропустили на территорию после звонка в его квартиру — это уже говорит о том, что меня ждали. Несмотря на то, что я сбежала, он меня ждал.

Я нервно прокручиваю кольцо Шаха на своем пальце, до последнего не уверенная в том, что делаю.

Это унизительно — возвращаться туда, откуда я позорно сбежала, но и хрен с ним!

Хрен с ним — это все, что сопровождает меня, когда дверь распахивается.

И я вижу Мурада…

Взъерошенного.

Помятого.

Слегка растерянного и еще жутко… злого…

Да, он точно зол.

Мурад стоит на пороге в черной футболке, без пиджака, домашний и при этом все такой же собранный и опасный. В его губах дымится сигарета, которую он тут же тушит в пепельнице. Его взгляд блуждает по мне сверху вниз, отмечая все: мокрые волосы, прилипшие к щекам, дрожащие плечи, спутанные пряди, ресницы, склеенные дождем.

— Ты где была? — его голос глубокий, тяжелый, без тепла.

— Гуляла, — отвечаю хрипло.

— Где, блядь, гуляла?

Я проглатываю его тон и претензии.

Проглатываю злой, искрящий взгляд и проглатываю то, что я не собиралась оправдываться!

Я проглатываю собственное унижение, когда спрашиваю:

— Мне можно зайти?

Я бросаю взгляд за его спину, прекрасно понимая, что в квартире он может быть не один. Он имеет полное право развлечься с Зоей — она менее строптивая и очень послушная девочка, которая точно не будет сбегать. Чем не идеальный вариант для семьи и детей?

— Или… мне уйти? — с пониманием уточняю у него.

Мурад смотрит на меня еще несколько секунд молча, стиснув челюсти, а затем почти силой втягивает меня в квартиру и захлопывает дверь на замок. Тепло его квартиры накрывает сразу, и от этого контраста перехватывает дыхание, как и от запаха никотина, которым Мурад пропитан насквозь!

— Попробуй уйти еще раз, — угрожает он, — и я тебя высеку.

Пауза.

— Ты все поняла?

Проглатывать гордость — сегодня это мое любимое занятие.

Поэтому я ничего не отвечаю.

Хотя слово «высеку» я слышу в свой адрес первый раз, и оно мне жутко не нравится.

— Ты вся ледяная, — бросает он и впечатывает свою сильную ладонь мне в лоб. — У тебя температура, блядь…

Он снимает с меня полушубок, не спрашивая разрешения, движения точные, быстрые, после чего он ставит меня на ковер в прихожей.

— Зуб на зуб не попадает, — добавляет уже тише. — Раздевайся.

Я действительно дрожу.

Он уходит на кухню за градусником, а я остаюсь, прислоняясь к дверному косяку, потому что ноги держат с трудом. Когда он возвращается, я стою по-прежнему одетая, чем повышаю дозу его природной агрессии в крови.

— Я не для этого пришла, — говорю, смотря ему в глаза.

Он кладет градусник на тумбу и подходит ближе. Мы оказываемся слишком близко. От него пахнет домом, теплым чаем и сильно — сигаретами. Он курил безостановочно. На тумбе лежит вскрытая и полупустая пачка сигарет.

— Для чего тогда ты пришла? — спрашивает он.

Я сглатываю и чувствую, как сердце бьется слишком громко.

— Я согласна стать твоей женой.

В его взгляде мгновенно вспыхивает что-то темное, опасное и горячее. Он молчит, и эта пауза звенит сильнее чем мой пульс в ушах. А он тоже шарашит нехило...

— Но у меня есть условия, — добавляю я.

Он приподнимает бровь.

— Условия?

— Да… много условий…

— Ну, попробуй озвучь, — разрешает он, сунув руки в карманы домашних штанов.

Я делаю глубокий вдох и, наплевав на ломоту в теле, диктую эти самые условия, которые складывала в уме всю дорогу до его дома.

— Первое: ты не контролируешь каждый мой шаг и не давишь на меня. Второе: я не твоя служанка. Я не готовлю, не убираю и не стираю как домработница. Могу сделать это… по своему желанию. И самое главное условие: я не выхожу замуж за того, кто собирается посадить моего отца. Я хочу, чтобы ты помог моему отцу.

Мурад Шах слушает молча, не перебивая, а его лицо становится жестким и нечитаемым. Когда я заканчиваю, между нами снова повисает тишина.

Он делает шаг ко мне, но я от своего не отступаю.

— Ты много просишь, — говорит он негромко.

— Я прошу минимум, — отвечаю. — Все остальное ты и так у меня забрал.

Он резко притягивает меня к себе, крепко удерживая в своих руках, и шепчет у виска:

— Ты понимаешь, что играешь с огнем?

— Ты не дослушал все мои условия, — вырывается у меня.

Мурад играет желваками, и я замечаю, как хищно приподнялась его верхняя губа.

— Что еще?

— Между нами ничего не будет. До свадьбы.

Я облизываю губы и обещаю:

— В брачную ночь сможешь сделать со мной все, что захочешь. Но только после свадьбы.

Месяц спустя

Я медленно кручусь перед зеркалом, разглядывая себя со всех сторон. Белое платье сидит идеально — причина кроется в том, что его шили под меня, под мои плечи и талию.

Поэтому оно… идеально.

И безумно дорогое. Его стоимость измеряется сотнями тысяч.

Корсет держит спину ровно, юбка ложится волнами, и если смотреть со стороны — картинка идеальная. Ткань мягко ложится по бедрам, подчеркивая фигуру, и если быть честной, выглядит это… красиво. Слишком красиво для той пустоты, которая у меня внутри.

Я до сих пор не могу поверить, что скоро стану женой Мурада Шаха.

Месяц подготовки пролетел, как один длинный, мутный день. Дата назначена. Мурад не хотел тянуть и принимал почти все решения самостоятельно, а я это все проглотила.

Внутри Мурада обосновалось ясное намерение сделать меня своей.

Во что бы то ни стало.

Свадьба через месяц. И точка.

После перелома ребра я полностью восстановилась. Сказывался уход Мурада. Да, он умел быть заботливым, но эта забота… не убирает пустоту из моего сердца…

Мы просто начали жить в этом новом статусе. Притираться, сталкиваться характерами, конфликтовать, когда разговор заходил слишком далеко, и делать вид, что все под контролем.

Под его контролем, разумеется.

Я снова смотрю в зеркало и чувствую, как внутри пусто. Никакого трепета. Никакого «ах». Ни радости, ни страха — только глухое недоумение.

Как я вообще здесь оказалась?

Я не чувствую ни ожидания, ни предвкушения. Только скоротечность времени, давление Мурада и ощущение, что меня несет течением, а плыть против я уже не умею.

— Черт… — слышу голос за спиной. — Это слишком охренительно! Ты как фарфоровая статуэтка, которую хочется украсть.

Я усмехаюсь, не оборачиваясь.

Ясмин Романо.

Жена старшего брата Мурада.

Она сидит, развалившись на диване, закинув ногу на ногу. Фигура у нее яркая и сочная — широкие бедра, тонкая талия, грудь, которую она никогда не прячет. Темные кудри рассыпаются по плечам, губы накрашены дерзко, взгляд — с огоньком. В ней слишком много жизни, чтобы быть тихой.

К слову о Ясмин Романо — мы странным образом совпали. Характером, ритмом, даже внешне. Только она — темная версия меня.

По ней даже не скажешь, что она мама троих детей и основательница финансовой школы. Последние годы они с мужем Эльманом проживают в Эмиратах, но несколько недель назад прилетели в Петербург по делам, оставив детей дома с нянями. В следующий раз они прилетят уже на нашу свадьбу, а пока…

— Теперь понятно, почему Мурад на тебя так запал, — продолжает она, оглядывая меня без стеснения. — Французская секси, да еще и с такой задницей. Грех не жениться.

— Ясмин, — протягиваю я, — ты вообще фильтруешь, что говоришь?

— Никогда, — фыркает она. — Эльмана это бесит…

— Бесит? И как вы решаете этот вопрос?

Ясмин опускает глаза, рассматривая свой маникюр, и легкомысленно бросает:

— Господи, что там решать? Он же знал, на ком женится, ей богу…

Я не выдерживаю и прыскаю со смеха.

Странно, но мне это нравится — нравится ее прямота, ее энергия. Она врывается в мои серые, вязкие дни, как глоток свежего воздуха. С ней я хотя бы на минуту забываю, что нахожусь в ловушке собственных решений…

И одно из таких решений было — согласиться на свадьбу с Мурадом.

Мы с Ясмин знакомы всего ничего — третья встреча, — а ощущение, будто мы давно на одной волне. Может, дело в том, что она тоже из близких мне краев, только с юга. Итальянка с Сицилии. Может, в том, что мы обе взбалмошные и резкие. А может, просто в том, что рядом с ней можно быть собой, не изображая примерную девочку, потому что Ясмин Романо таковой тоже не являлась.

В отличие от Зои, Ясмин не притворяется и не пытается казаться той, кем никогда не являлась. Именно этот факт и поставил окончательную точку в нашей с девочками дружбе. Некоторое время Лера пыталась разрываться между мной и Зоей, но я поставила в этом точку тоже — сегодня, когда я пошла примерять свадебное платье вместе с Ясмин и даже не позвала Леру.

— Ты странная сегодня, — вдруг говорит Ясмин, прищуриваясь. — Слишком грустная для девушки, которая выходит замуж за одного из самых желанных мужчин города. Хотя, насчет «желанного» я бы поспорила, характер у твоего будущего мужа — отстой…

Я уже уяснила, что Мурад и Ясмин буквально ненавидят друг друга, но подробностей их конфликта никто из них мне не рассказывает. Это договоренность между ними. И это я тоже уяснила.

— Я не грустная. Просто все слишком быстро, — отвечаю я.

Это почти правда. Почти.

Ясмин подходит ближе, встает рядом со мной, мы отражаемся в зеркале вдвоем — светлая и темная версии одной картинки.

— Ты ведь не хочешь за него замуж, да? — спрашивает она внезапно, без подготовки.

Внутри у меня все сжимается.

— Хочу, — отвечаю я слишком быстро. — Я волнуюсь. Не накручивай себя, Ясь.

Ясмин хмыкает, будто принимает ответ, хотя по факту нет.

— В семье Шахов всегда все происходит быстро, — говорит она спокойно. — Если они находят свое — они больше не отпускают. Подумай трижды прежде, чем связаться с ними.

Эта фраза оседает во мне тяжелым грузом.

Они больше не отпускают.

Дело в том, что я не думала трижды. И дважды тоже. Я не думала совсем, когда соглашалась на все это ради отца.

Я отворачиваюсь от зеркала, будто оно может выдать мои мысли, потому что именно этого я и боюсь больше всего.

Не свадьбы.

Не нового статуса.

А того, что выхода потом не будет.

Мы примеряем фату, но я быстро устаю. Белый раздражает, кружево давит и липнет к коже. В итоге я соглашаюсь на платье, которое для меня сшили, и на фату тоже.

— Хорошо, мне все нравится.

Ясмин идет к администратору и расплачивается, не оглядываясь на меня. Я знаю, чьи это деньги, но сейчас это не имеет значения. Все давно решено без моего участия.

Когда мы выходим из магазина, Ясмин достает телефон.

— Позвоним твоему жениху, обрадуем, — поясняет она. — Заодно скажем о девичнике. Мы же сегодня идем на тусовку?

— Да, но может не стоит ему звонить? Он сейчас в Волгограде, может быть занят.

На днях Мурад улетел к родителям, чтобы сообщить о свадьбе.

Еще через неделю у нас состоится знакомство.

А я до сих пор без понятия, как я это выдержу!

— Брось, чем он там занят? — цокает Яся.

Следом я слышу голос Мурада в ее телефоне.

— Мурад, мы купили твоей невесте платье. Пошили — идеально.

Я слышу приглушенный голос Мурада, даже через динамик.

— И да, — добавляет Ясмин, — сегодня у нас девичник. Мы идем в клуб танцевать.

Голос в трубке становится жестче, но Ясмин только смеется.

— Нет, Мурад, — перебивает она. — Не надо мне приказывать и говорить со мной в таком тоне. Или ты забыл, как метко я стреляю?

Я округляю глаза, на что Ясмин весело подмигивает мне.

Она что, стреляла в Мурада? Это и был их конфликт?

— Я забираю твою невестушку. Все, ариведерчи!

Ясмин сбрасывает звонок, даже не дождавшись ответа.

— Ну что, — говорит она, сияя, — поехали отрываться, будущая миссис Шах.

Мы подъезжаем к клубу уже ближе к полуночи, когда на город опускается ночь. Асфальт блестит после недавнего дождя, неоновые вывески отражаются в лужах, а басы долетают до улицы так, что я отсюда слышу музыку, доносящуюся из клуба «Рефлекс».

Мы минуем очередь в клуб благодаря золотой карточке Ясмин, которую она показывает на входе, и нас сразу пропускают. Фейсконтроль мы проходим тоже без вопросов, а с Ясмин здесь разговаривают учтиво и вежливо, будто сама королева заявилась на бал.

Я не удерживаюсь от шутки:

— По твой золотой карте не скажешь, что ты многодетная мама…

— Я стащила эту карту у Эльмана, он бывший владелец клуба, — поясняет Ясмин. — Этот клуб когда-то принадлежал ему, на втором этаже был его кабинет. Кстати, мы часто там трахались…

Я краснею.

— Ой, чего только не было в этом клубе… — вздыхает Яська. — Верный пес Эльмана убил здесь моего сицилийского охранника. Но ничего, я потом расквиталась с ним и застрелила его возле конюшни. Псу собачья смерть, как говорится.

Я изумленно открываю рот.

— Ты сейчас… серьезно?

— Более чем. Тот еще ублюдок был… Ой, а что ты удивляешься? Шрам на Мураде видела? Я его подстрелила.

— За что?

— У нас с ним… взаимная нелюбовь. Ты не заморачивайся, ладно? С тобой Мурад другой. Жестить не будет… наверное…

Я проглатываю все вопросы, но так и не могу понять — она это серьезно или в шутку рассказала?

Или все-таки серьезно?..

В какую семейку я попала?

Мурашки бегут по телу, пока мы скидываем полушубки и отдаем их в гардероб. Гардеробщик зависает на секунду дольше, чем положено. Ясмин бросает на него ленивый взгляд, будто знает о своем эффекте, и проходит дальше, не оглядываясь.

На ней короткое платье цвета спелой вишни, обтягивающее бедра так, что невозможно не смотреть. Кудри подпрыгивают при каждом шаге, спина прямая, походка уверенная, почти вызывающая. Я выбрала платье нейтрального цвета, но мы все равно ловим взгляды сразу. Я чувствую это кожей — интерес, любопытство, желание.

Внутри полумрак, дым и зеркальные стены, а танцпол живет своей жизнью. На сцене яркие шоу: девушки и мужчины в кожаных костюмах, огонь, акробатика, танцы на грани. Все дерзко, ярко и горячо.

Мы сразу оказываемся в центре, и Ясмин увлекает меня в танцы. Я ловлю ее ритм, подхватываю, и в какой-то момент понимаю — мне легко. Голова пустеет, тело само знает, как двигаться. Я смеюсь, запрокидывая голову, и чувствую, как напряжение последних недель медленно отпускает, и даже вопросы, которые я хотела задать Ясмин, я решаю отложить на следующий раз.

Мы идем к бару. Ясмин заказывает два шота и даже не спрашивает, что я хочу.

— Расслабься, невеста, — подмигивает она. — Доверься моему вкусу.

Мы чокаемся. Алкоголь обжигает горло, и напряжение, которое я носила в себе последние недели, наконец чуть отпускает. Музыка становится громче, смех — свободнее, а вкус у Ясмин оказывается реально отменным.

Я понимаю, что Ясмин может рассказывать истории так, что я сгибаюсь от смеха, а потом внезапно может стать серьезной и говорить что-то резкое, честное, без фильтров, как например историю про некоего ублюдка Саида и преданного Валентино, которого Эльман убил из ревности.

И не только его, а еще некоего Кармино.

Иногда я правда не понимаю, говорит она всерьез или просто шутит, потому все эти истории кажутся мне нереальными.

Как эта хрупкая девушка может кого-то убить?

И неужели ее муж, который внешне кажется спокойным и холодным, может убить из ревности?

А Мурад тогда что? Тоже может?

Но Ясмин не отвечает мне на эти вопросы, отводя глаза.

И это меня не вставляет…

По мере танцев я понимаю, что Ясмин вообще ничего не боится. Ни взглядов, ни слов, ни последствий. Может резко ответить, может полезть на сцену, может спорить с кем угодно. В ней столько энергии, что рядом с ней невозможно быть спокойной.

Я понимаю, что рядом с Ясмин мне не нужно притворяться. Не нужно быть удобной или хорошей…

И это, черт возьми, классно.

Ясмин хватает меня за руку, тянет в толпу, мы кружимся, смеемся, почти падаем друг на друга. В какой-то момент она резко притягивает меня к себе и целует в щеку — громко, демонстративно.

— Боже, как же с тобой классно! — кричит она. — Никогда бы не подумала, что у Мурада будет такая жена…

— Ты сумасшедшая…

Мы садимся на диванчик у танцпола, вытягиваем ноги и наблюдаем за людьми.

Мы заказываем еще коктейли, обсуждаем платья, свадьбу и гостей. Скользкая для меня тема и нежеланная, но мне приходится ее поддерживать. Дальше Ясмин рассказывает какую-то безумную историю из своей сицилийской юности, и я смеюсь до слез.

— Слушай, — начинает Ясмин серьезно. — Хочу быть твоей подружкой невесты. Можно?

Я думаю всего лишь несколько секунд — ровно столько же, сколько думала, соглашаясь на свадьбу с Мурадом.

— Хорошо, — говорю я после короткой паузы. — Я согласна.

Ясмин визжит, обнимает меня так, что я едва не теряю равновесие.

— Все, — заявляет она.

Вечер продолжается, а я о своем решении ничуть не жалею. Да, она будет подружкой невесты, и мне плевать, что на это скажет Зоя…

Весь вечер к нам подходят мужчины, но последние оказываются особо настойчивыми, один из них даже пытается ухватить Ясмин за руку и увести на танцпол, на что она резко его отшивает:

— Отвали, — спокойно, но жестко говорит Ясмин. — Мы заняты.

— Насколько? — ухмыляется один из них.

— Ну, если трое детей тебя не пугает, — фыркает Ясмин.

— Не пугает, — отвечает он ей в тон, хохоча. — Хоть пятеро. Уже с фундаментом возьму. Деньги есть, обеспечу.

— Деньги и у меня есть, меня больше привлекают мозги, мальчик, — цокает Ясмин.

— А ты чего такая грубая, девочка?

Я бросаю осторожный взгляд на Ясмин и мысленно прошу, чтобы она была менее грубая.

Иначе, судя по этим абалам, нас с ней закопают прямо здесь.

Закопают и не вспомнят.

Но Ясмин это не останавливает, и по чертенку в ее глазах я понимаю, что ее сейчас понесет. В глазах мужчины загорается ярость, и я мысленно молюсь, чтобы он просто ушел.

— Выход там, мальчик. Проваливай.

Твою же мать…

— Ясмин, давай поедем в другой клуб? — предлагаю я, когда понимаю, что эти два мужлана никуда не собираются уходить. Более того — их взгляды становятся более заинтересованными и плотоядными.

Я даже не успеваю договорить, как Ясмин лениво поднимает взгляд, и этот взгляд я уже узнаю. Такой же был, когда она рассказывала про Сицилию и про тех, кого «не стало» в войне за их с Эльманом любовь.

— Слушай внимательно, — обращается она к мужчине в белой рубашке и с густой шевелюрой. — Если не оставите нас в покое, я вызову охрану. Это ясно?

— Охрану? — он усмехается, явно наслаждаясь ситуацией. — Девочка, ты вообще понимаешь, где находишься и с кем говоришь?

Ясмин медленно и демонстративно достает из сумочки золотую карту клуба.

— Понимаю. Поэтому еще шаг в мою сторону — и ты вылетишь отсюда лицом в асфальт.

Мужчина смеется.

Громко, демонстративно.

Его друг лениво улыбается, потирая щетину, и бросает на меня заинтересованный взгляд. Я от него ежусь и беру телефон в руки, чтобы отправить свою геопозицию одному единственному человеку. Чувство самосохранения подсказывает, что это нужно сделать, хотя за все те дни, что Мурад отсутствует в городе, я не написала ему ни разу. Только отвечала на его сообщения — односложно и с неохотой.

— Забавно, — продолжает брюнет. — Потому что вообще-то я владелец этого клуба.

— Правда? — протягивает она с интересом. — Поздравляю. Тогда ты должен знать правила своего же заведения.

— И какие же правила моего заведения? — он наклоняется ближе.

У меня внутри на секунду все съеживается, и я вступаюсь за Ясмин:

— Правило первое — не приставать к женщинам, если они этого не хотят, — холодно чеканю ему в ответ. — Мы заняты. Что вам еще неясно?

Ясмин наклоняет голову, одобрительно мне улыбаясь.

Мужчины смотрят на нас несколько секунд — долго и оценивающе, и с горем пополам все же уходят, криво усмехнувшись.

Фух…

Наконец-то.

— Фу, — морщится Ясмин. — Терпеть не могу таких бесцеремонных…

Я киваю и чувствую усталость в ногах, приятную, но настойчивую, будто мы танцевали целую вечность.

Мы возвращаемся к бару. Я все еще чувствую легкую тревогу, но она проходит, когда Ясмин залезает на подиум и начинает изящно танцевать. Я смеюсь, аплодируя ей, и мы делаем смешные селфи. Охрана косится, но не трогает.

Ясмин здесь как своя.

Или же как бедствие, с которым проще не связываться…

Да, однозначно второе!

— Поехали домой, — цокает Ясмин, спускаясь вниз и встряхивая влажные кудри. — А то завтра твой жених меня с землей сравняет. И Эльман мне уже раз сто звонил…

— Поехали, — соглашаюсь.

Мы забираем полушубки из гардероба. В голове легкий туман, но настроение все еще высокое, несмотря на неприятности в виде конфликта с владельцем клуба.

За этот вечер с Ясмин я снова почувствовала себя красивой и живой. Не проблемной девочкой, отец которой прозябает за решеткой, а мать спивается во Франции, а просто Адель — живой и самобытной. Такой, какой была до всего этого ада.

— Пойдем, выйдем через черный вход, — предлагает Ясмин, хватая меня за руку. — Я всегда так делаю, чтобы на проспекте не объезжать по кольцевой. Вызовешь такси туда.

Я киваю.

Мы выходим из клуба, и холодный воздух ударяет в лицо. Резко и слегка отрезвляюще. На улице пусто, а мокрый питерский асфальт слабо освещают желтые фонари. Я плотнее запахиваю полушубок.

— Черт, как холодно, — ворчит Ясмин. — Я отвыкла от холодов. В Дубае сейчас градусов двадцать пять тепла, не меньше…

Мы спускаемся по ступенькам черного входа, и я делаю несколько шагов, одновременно пытаясь вызвать такси в новом телефоне, который Мурад подарил мне несколько недель назад.

— Ясь… — начинаю я, но не успеваю договорить.

Все происходит слишком быстро.

Сбоку появляются фигуры. Мужские и высокие. Один резко хватает Ясмин за локоть, как в клубе, другой — меня за талию. Я успеваю вскрикнуть и ухватиться за перила, но этого сопротивления не хватает против мужской силы.

— Эй! — орет Ясмин и пытается вырваться. — Вы охренели?!

Меня разворачивают, прижимают к чьей-то груди, рука грубо закрывает рот. Я чувствую запах чужих духов, кожи, табака...

Все это чужое, и от этого сердце срывается в бешеный ритм.

— Тихо, — шипит голос над ухом. — Без истерик.

— Пошли вы! — Ясмин бьет кого-то коленом, и я слышу глухой мат.

Меня тащат вперед, почти волоком. Я пытаюсь упираться, царапаться, но силы ой как не равны… Перед глазами мелькают огни, асфальт и мужские тени.

Рядом я вижу черную машину с распахнутой дверью и понимаю, что они вышли оттуда, поджидая, пока мы с Ясмин выйдем с черного входа.

— Нет! — кричу я, но меня уже сгибают и толкают внутрь.

Ясмин тоже толкают в салон. Она сопротивляется яростно, как дикая кошка, и я слышу ее проклятия.

Внутри темно и тесно, а машина трогается так резко, что меня бросает в сторону.

— Вы трупы! Вы вообще понимаете, кого трогаете?!

— Да знаем мы, знаем. Кто же тебя не знает? — ухмыляется знакомый брюнет. — Сучка Шаховская ты. Что одна, что другая.

— Что вам от нас нужно?! — взрывается Ясмин. — Деньги? Проблемы с клубом? Эльман «Рефлексом» давно не владеет…

— Закрой свой рот, итальянская сучка, — тихо предупреждают — Раз до братьев напрямую не дотянуться, значит через их баб дотянемся. Верно?

— Верно, — отвечает ему второй, тот, что бросал на меня липкие взгляды.

Я ловлю взгляд Ясмин в полумраке, и в ее глазах больше нет веселья — только ярость и тревога.

А у меня в голове только одна мысль — Мурад меня убьет.

И понимание того, что этой ночью мы зашли слишком далеко.

В начале пути наши похитители забирают у нас наши вещи.

У Ясмин в сумочке они находят пистолет, но он почему-то оказывается разряженный, с чего похитители смеются и противно улюлюкают…

Мы с Ясмин переглядываемся, и на ее лице читается неприкрытое раздражение. Она не напугана, нет — она раздражена!

Почему ее пушка разряжена — я знать не хочу, но это ее безумно злит. Без пушки она чувствует себя беспомощной, да…

Под дулом пистолетов мы с Ясмин отдаем им все, что у нас есть. Телефоны похитители выбрасывают прямо под колеса встречных авто, и вместе с этим надежда, что нас можно будет отыскать по локации, которую я скинула Мураду, безбожно тает!

— Это мой третий разбитый телефон за месяц, — шепчу с досадой.

— Мурад четвертый подарит, — слышу голос Ясмин. — Если, конечно, не убьет раньше времени…

Машина едет долго. Или мне так кажется, потому что время тянется так, что буквально становится вязким и липким. За окнами мелькают огни, потом город редеет, фонари исчезают, асфальт сменяется темной дорогой без разметки. Я считаю повороты, пытаюсь запомнить хоть что-то, но страх сбивает счет.

— Что-то вы притихли, красавицы, — слышу смешок спереди.

Я кошусь на оружие в их руках и не решаюсь язвить до самого конца пути.

А он, этот конец, наступает очень скоро…

Машина останавливается.

Нас вытаскивают по очереди, и передо мной появляется дом. Большой, темный, отгороженный высоким забором.

Частный.

Внутри пахнет дорогим алкоголем, что до тошноты царапает по мозгам.

— Чувствуйте себя как дома, — ухмыляется брюнет.

Несмотря на ситуацию, которая вообще не блещет веселье, спина у Ясмин остается прямой. Подбородок поднятым. Я иду за ней, чувствуя, как подкашиваются колени, и я не могу выпрямить чертову спину, как она. Мне не хватает столько смелости!

— Ты даже не представляешь, с кем связался, — цокает Ясмин. — Жаль, что моя пушка оказалась пустой, иначе прострелила бы тебе колени…

Он усмехается, явно не воспринимая ее слова всерьез…

А зря.

— Мне нравится, когда сопротивляются, — отвечает он, делая шаг ближе. — Но ночь длинная. Может, тебе еще и понравится, строптивая сука…

Меня будто прибивают к полу. Сердце бьется в ушах, руки ледяные.

Я вижу, как брюнет тянется к Ясмин, и дергаюсь к ней первая.

— Не трогай ее! Она мама троих детей, ублюдок!

Но ему все равно…

Он останавливается совсем близко к Ясмин. Слишком близко. Его пальцы сжимают ее подбородок — резко, властно. Она дергается, пытается ударить, но ее держат сильнее. Рывком.

— Весь город ненавидит Шахов, — говорит он тихо. — За власть. За страх, который они вбивают в головы. Хочу отомстить за всех парней, которых они погубили. Один убивал, другой прикрывал их грязные Шаховские делишки… Пора платить по счетам ваших трахарей, сучки. Никто не может пойти против Шахов, но я пойду.

Ясмин улыбается.

Криво. Опасно.

— Значит, ты выбрал самый тупой способ самоубийства, — бросает она. — За меня Эльман сотрет тебя в порошок.

— Это и есть моя цель.

Он наклоняется к ее уху.

— А ты знаешь, что самое приятное? — его голос становится липким. — Порезвиться с тем, что ему дорого. С тем, что он считает своим. Сломать — и оставить в живых. Чтобы он знал, что его женушку пустили по рукам…

До меня начинает доходить, для чего нас сюда привезли.

Шантажировать не будут — для этого похищают по-другому.

— Нет… — шепчу я. — Не надо… Пожалуйста…

— Развести их, — бросает он коротко.

Я не успеваю больше ничего сказать.

Сильная рука хватает меня сзади.

Резко.

Без предупреждения.

Я вскрикиваю, пытаюсь вырваться, но меня разворачивают и тащат в сторону по коридору.

— А ты пойдешь со мной, — слышу у самого уха чужой голос.

— Нет! — я бьюсь, цепляюсь за косяк, но пальцы срываются. — Уроды! Вас всех убьют!

Я срываюсь на крик, будто этим криком могу пробить им головы.

— Не трогайте нас! Вы пожалеете! — ору я, задыхаясь.

Передо мной распахивается дверь спальни.

Внутри — темно, а из мебели здесь только кровать. Я успеваю увидеть белые простыни — и меня грубо бросают на них. Воздух выбивает из легких. Дверь захлопывается с громким звуком, и это… парализует меня!

Это, твою мать, ловушка…

Я чувствую, как страх медленно, методично заполняет меня изнутри. Он подползает, липкий, вязкий, проникающий под кожу.

Мужчина приближается, не торопясь. Он наслаждается паузой. Его уверенность давит сильнее, чем вес его тела секунду назад.

— Сопротивляться не стоит, — произносит он спокойно, будто говорит о погоде. — Здесь никто не услышит.

Эти слова не пугают. Они злят.

Где-то глубоко внутри, под слоем ужаса, они злят. Собственная беспомощность — тоже злит. Я вспоминаю, как в детстве меня прижимали к земле старшие мальчишки, как они смеялись, и как тоже было больно и стыдно за то, что они могли издеваться надо мной, толкнуть в лужу…

У меня уже тогда была школа, которая сделала меня опытной.

Научила защищаться.

Бороться до конца.

Поэтому когда он наклоняется, я резко подаюсь вперед, будто сдаюсь, и в этот момент впиваюсь зубами ему в плечо со всей силы. Я чувствую вкус ткани, кожи, крови. Он орет от боли и от неожиданности, отшатывается, и этого короткого мгновения мне хватает.

Я сгибаю колено и одним ударом бью его в пах, затем вцепляюсь пальцами в лицо, в глаза, в шею. Он снова наваливается, но теряет равновесие, и мы вместе падаем на пол.

Его голова ударяется о край тумбы.

Он замирает.

Я отползаю назад, прижимаясь к стене. В груди жжет, руки болят, кожа горит там, где он касался, но я вижу его взгляд и понимаю, что теперь все стало только хуже. В нем больше нет ленивого превосходства. Там ярость. Унижение. Желание наказать.

— Сука… — цедит он, делая шаг ко мне. — Ты пожалеешь.

Он хватает меня снова — уже грубее, злее, и с силой швыряет обратно на кровать. Удар выбивает из меня воздух, перед глазами вспыхивают темные круги. Я пытаюсь подняться, но тело будто ватное.

Он наваливается сверху.

Я чувствую, как ткань платья рвется под его руками. Холод касается оголенного живота, и от этого становится еще страшнее.

Липкий страх накрывает полностью, не оставляя ни одной свободной мысли. Я пытаюсь сопротивляться, но руки не слушаются. Голос срывается, превращаясь в визг — отчаянный, некрасивый, животный.

— Дергайся и кричи, — шипит он. — Мне так даже больше нравится.

Липкий страх заливает меня полностью.

Он везде.

В горле.

В груди.

В пальцах, которые не слушаются.

Он злится еще сильнее. Дергает ремень, и этот звук кажется мне самым страшным из всех. Я зажмуриваюсь, слезы катятся по вискам, тело дрожит, будто в лихорадке.

Его отрывают от меня так резко, что я не сразу понимаю, что произошло. Комната наполняется грохотом, криками, ударами. Мужчину тащат прочь, он пытается вырваться, орет, матерится.

А потом я вижу его.

Мурад.

Он стоит надо мной, заполняя своей мощной фигурой всю комнату. Его лицо искажено яростью, такой плотной и темной, что мне становится страшно смотреть ему в глаза. Это не просто злость — это холодное, убийственное бешенство.

В его глазах — тьма, жажда расправы, холодная, безжалостная решимость. Он дышит тяжело, глубоко, как зверь, загнанный и одновременно готовый разорвать любого, кто посмел приблизиться ко мне.

Я всхлипываю и тянусь к нему:

— Мурад! Мурад, ты нашел меня…

Его вены вздуты. Он дышит тяжело, как хищник перед броском…

Не человек.

Хищник! Зверь!..

— Мурад, забери меня отсюда…

Он смотрит на меня, и в этом взгляде нет слов. Только одно обещание — кто-то сегодня за это заплатит. И прежде, чем он заберет меня, он…

Он будет убивать…

Страшное обещание в его глазах, налитых кровью, дает понять: ад только начинается.

— Мурад, забери меня отсюда…

Он будет убивать…

Страшное обещание в его глазах, налитых кровью, дает понять: ад только начинается.

Я не успеваю понять, что происходит.

Глаза просто не могут так быстро обработать информацию, которая возникает передо мной, но зато слух, именно слух дает понять, что начинается какой-то чертов ад.

Ад, в котором я не хочу находиться, но на который мне приходится смотреть.

Приходится смотреть на то, как Мурад убивает человека.

Убивает.

Человека.

Я знаю каждую черту его лица, и сейчас это не Мурад. Его лицо… оно становится чужим.

Я знаю каждую привычку… нет, я заставила себя выучить каждую его чертову привычку! Но сейчас передо мной не мужчина, которого я пыталась полюбить. Это кто-то другой. В нем нет привычной сдержанности, нет интеллекта и даже нет расчета, потому что если бы это все было, Мурад бы не стал заливать свои руки кровью!

А он именно это и делает. Заливает. Пачкает. Марается.

Он наносит удары один за другим, и я не могу отвести от этого всего взгляда, потому что тело… ни черта не слушается...

Я сижу на кровати, обняв себя за колени, и смотрю, как человек, которого я считала сильным, превращается в силу как таковую. В инструмент. В оружие. В чистейшее, мать его, оружие!

Обидчик падает на пол, но это ничего не меняет. Мурад идет за ним и бьет его уже лежащего, и ему все равно, как это выглядит...

Каждый удар — точный и, мать его, идеально выверенный. Как будто он знает, куда бить, чтобы отключить. Как будто он делал это раньше. Много раз. Словно вместо того, чтобы посещать институт прокуратуры, он убивал…

В следующий миг я слышу выстрел.

Я бросаю затравленный взгляд на Мурада, но он по-прежнему убивает… руками…

Откуда тогда выстрел? Мой мозг перестает соображать, и я в страхе шепчу:

— Мурад…

Не слышит.

Он.

Меня.

Не слышит!

— Мурад! — сиплю. — Стреляют… кто-то стреляет…

Бестолку.

До него сейчас не достучаться.

А у меня комната будто сужается. Стены становятся теснее, воздух — тяжелее. Я чувствую, как у меня немеют пальцы, но не могу разжать их…

Когда мужчина перестает сопротивляться, я надеюсь, что сейчас все закончится, но Мурад не останавливается и пальцами стискивает его горло.

Животное…

У меня только одна мысль — животное!

Напряженный профиль.

Сжатая линия челюсти.

Потемневшие глаза.

В его глазах нет сомнений! Нет адских колебаний, которые есть в моем сердце! Есть только цель — довести дело до конца.

Меня начинает потряхивать.

Он что, может убить человека вот так?

Молча?

На моих глазах?

И это не разрушит его изнутри?

Это, мать его, не станет трагедией, преступлением?

Так можно было, что ли?

Я хочу провалиться сквозь землю…

— Хватит.

Я слышу голос Эльмана.

Он хватает Мурада за плечи и резко оттаскивает его назад. Мурад сопротивляется всего секунду, будто не сразу понимает, где он и что происходит. Потом его слегка отпускает…

Слегка…

Я вижу, как он тяжело дышит. Как его взгляд все еще прикован к телу на полу. Как тьма в его глазах медленно, очень медленно начинает отступать.

— Мурад, — повторяет его брат. — Ты здесь лишний. Приходи в себя. У тебя невеста здесь сидит…

С приходом Эльмана я жду, что он остановит этот беспредел и верю, что в нем нет бешенства Мурада. Что он не такой. Что он другой, каким показался мне в нашу первую встречу. Холодный, расчетливый, а самое главное — порядочный, человечный…

Раздается выстрел, и я подскакиваю на месте, не веря своим глазам.

Эльман. Убил. Человека.

Я хочу закрыть глаза.

Но не могу.

Внутри меня все крошится на мелкие осколки. Мое прежнее представление о мире, о добре и зле просто исчезает. О границах. О том, что можно и что нельзя!

Все исчезает!

Мурад стоит, не двигаясь. Потом медленно поворачивается ко мне.

Я вижу, как в его глазах гаснет что-то темное. Как возвращается осмысленность. Как он снова становится человеком, которого я знаю. Почти.

Он делает шаг ко мне.

— Адель…

Я вздрагиваю.

Все мое тело реагирует раньше сознания. Я отшатываюсь, прижимаюсь спиной к изголовью кровати и обхватываю себя руками, будто могу защититься от него, от них, от всего, нахрен, этого мира…

Мурад останавливается, а я не могу на него смотреть. Смотрю его в ноги, отслеживая каждую попытку приблизиться ко мне, затем резко встаю и, минуя изуродованное тело возле двери, проскальзываю в коридор.

За спиной раздается глухой удар.

Звук кулака о стену.

Меня бросает то в жар, то в ледяной холод, зубы начинают мелко стучать, и я не могу это остановить.

Я вылетаю во двор — и буквально врезаюсь в Ясмин.

Она стоит под фонарем, чуть в стороне от дома. Свет падает на ее лицо ровно, красиво, подчеркивая спокойствие, которое сейчас кажется мне ненормальным, почти пугающим. В пальцах у нее сигарета. Она медленно затягивается, стряхивает пепел на каменную плитку и смотрит куда-то в сторону, будто наслаждается ночью.

— Сигарету? — предлагает она, будто мы на светской, мать ее, встрече…

Я киваю.

— Две… — произношу хрипло.

— Держи.

Она протягивает мне сигарету и помогает прикурить, даже не спрашивая. Я беру ее пальцами, которые плохо меня слушаются, и делаю первую затяжку.

— Ты это, привыкай, — спокойно говорит Ясмин, выпуская дым. — Это у братьев не первая заварушка. И, если честно, не самая грязная.

— Там… — мой голос срывается, я сглатываю и заставляю себя продолжить. — Там убили людей.

— Убили, — соглашается она с усмешкой. — А ты думала, они будут читать им лекции о морали?

— Боже, почему ты смеешься? Нас же всех посадят, ты это понимаешь?! — психую я.

Ясмин запрокидывает голову и смеется. Смех у нее красивый, но сейчас… я не могу его слушать.

— Господи, — говорит она, выдыхая дым в ночное небо. — Ты такая наивная, Адель.

Пауза.

— Ты еще не поняла, какой Мурад на самом деле? — продолжает она спокойно. — В какую семью ты входишь? Это не игра в закон и порядок. Эти братья за свое убивают. А ты — принадлежишь им. И я тоже. Логика проста, как дважды два.

Я чувствую, как внутри меня все сжимается.

— Ты же замуж за этого бешеного выходишь, — она кивает в сторону дома. — Разобралась бы сначала, за кого выходишь, а потом кольцо бы его принимала…

— Ясмин, — начинаю я, и слова даются с трудом. — Я не хочу… выходить замуж…

— Тихо, — резко шипит Ясмин.

Я вздрагиваю и замолкаю на полуслове.

Я даже не успеваю понять почему, как чувствую его присутствие и не понимаю: услышал ли он мою последнюю фразу или нет?

Мурад останавливается за моей спиной, буквально придавливая меня своим весом. Не физически, а морально. Он стоит так близко, что я ощущаю тепло его тела, запах табака и даже тяжелое дыхание в затылок, а когда я нервно делаю затяжку, то слышу за своей спиной тяжелый приказ:

— Повтори, Адель.

— Что повторить? — шепчу эхом, не понимая.

Он выхватывает сигарету у меня из губ резко, почти зло, будто я сделала что-то очень плохое. Его пальцы на секунду задевают мою щеку — не ласково и далеко не случайно. Я вздрагиваю, не поднимая головы. Просто смотрю себе под ноги, будто это может удержать меня от паники.

— Повтори, что ты только что сказала.

Я молчу.

А он делает затяжку — глубокую, жадную, словно ему мало воздуха. Потом выдыхает дым мне куда-то в бок, намеренно, грубо, как метку. Я чувствую запах табака, чувствую его слишком близко, чувствую, как от одного его присутствия внутри все сжимается, а один мой ответ может вывести его из себя.

— Повтори, блядь, я сказал.

— Повтори, блядь, я сказал.

«Я не хочу выходить за тебя замуж», — повторяю я.

Но лишь мысленно.

Потому что знаю, что будет, если я произнесу это вслух.

Мурад сейчас не в том состоянии, когда можно говорить правду. Он в том состоянии, когда правда становится топливом для пожара, но если этому пожару суждено случиться, то пусть это случится сегодня.

Как говорится, гори сарай, гори и хата…

— Я сказала, что я не хочу…

Ясмин резко толкает Мурада в грудь:

— Эй, Мурад, — вмешивается она. — Ты охренел?

Он не сразу реагирует. Еще секунду продолжает нависать надо мной, будто решает, давить дальше или нет, потом медленно выпрямляется и переводит взгляд на Ясмин. В его движениях еще чувствуется остаточное напряжение, будто он до конца не вышел из того… дикого состояния…

— Следи за языком, Ясмин, — отрезает он.

— Нет уж, — она делает шаг вперед, вставая между нами, почти заслоняя меня собой. — Это ты сейчас следи за собой, ясно? Бешеный…

— А я смотрю, Эльман тебя нихрена не воспитал, — я слышу в голосе Мурада пренебрежительную усмешку.

— У него, как и у тебя, это не получилось, — с едкой улыбкой отвечает Ясмин. — Давай будем честны: без нас с Адель вы бы померли со скуки…

Мурад наклоняется ближе, нарушая мое личное пространство «от» и «до», и единственное, что меня выручает от колоссального армагедона со стороны Мурада, это Ясмин.

— У нее нервы. Шок. Адреналин. Страх. Дай ей выдохнуть, — продолжает она. — Остань, Мурад, и не трогай ее. Иначе сбежит со свадьбы, и не видать тебе ее как свои пять пальцев.

Несколько секунд они просто смотрят друг на друга. Воздух между ними натянут, как струна, и в этот момент выходит Эльман, оглядывая нас троих, и его взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем нужно.

Он мне не доверяет.

Я еще не вошла в семью, но уже увидела слишком многое — вот, что читается в его темных, серых глазах.

— Зачистка на подъезде, — сообщает он Мураду.

Тот кивает.

Я вижу, как подъезжает первая машина. Потом вторая. Люди выходят быстро, слаженно, без лишних слов. Они не задают вопросов, они знают, зачем приехали — и от этого мне становится еще хуже.

Я понимаю, что это не экстренная импровизация, это отработанный сценарий на случай… такой бойни…

Дом начинают «чистить». Я не вижу, как именно, но чувствую это на каком-то животном уровне.

— Я пойду в машину, — говорю, впервые посмотрев на Мурада. — Я замерзла. Можно ключи?

Он разжимает челюсти и произносит всего лишь одно слово:

— Иди.

Когда я оказываюсь в теплом салоне, то решаю приоткрыть окно, чтобы слышать, о чем они будут говорить дальше. Подслушивать нехорошо, но до морали мне сейчас ой как далеко. Да и, откровенно говоря, на нее мне сейчас плевать больше всего.

Я спать хочу.

На дворе почти утро.

Но перед глазами стоят другие картины, и мозг снова прокручивает немые сцены…

— Напомни, из-за кого случилась эта заварушка в клубе, Ясмин? Я сказал тебе, что нехер шляться по клубам. Если бы мой рейс задержали хоть на полчаса, от вас бы здесь ничего не осталось, — выплевывает Мурад.

— О, еще я буду спрашивать тебя, шляться ли мне по клубам, мне Эльмана хватает!

Через тонкую щель забора я вижу, как Ясмин активно жестикулирует руками.

— Можешь вывалить все претензии на меня, но Адель оставь в покое. Ей и так досталось: она увидела убийство впервые в жизни.

— Я не спрашивал твоего мнения, как мне вести себя со своей невестой.

— А ты бы спросил моего мнения, я ее лучше твоего знаю, между прочим.

— Да ну? — уточняет Мурад.

— Именно так. Ты только слюни на нее пускаешь да рычишь, а говорить-то вообще умеешь?

— Пиздец, ты мне решила советы раздавать?

— Да, я дам тебе совет! Потому что в противном случае однажды ты выйдешь из себя и перестанешь видеть берега. А любой твой срыв, между прочим, заканчивается трупом. Это хорошо, что я Эльмана подальше от вашей семейки увезла, потому что эти трупы мне вот, где сидят… — Ясмин показывает известный и понятный жест.

Он делает шаг к ней.

— Осторожнее, Ясмин. Закрой свой грязный рот…

— А чего это он грязный? Ты мне на каждый Новый год мыло даришь, вот я и мою. Чище твоего будет!

Мурад резко выдыхает и проводит рукой по лицу, будто сдерживая себя, а мне смеяться хочется.

От их диалога и неприкосновенности Ясмин.

Не уверена, что я могла сказать Мураду то же самое, и он бы не взорвался.

— Иди в машину, Ясмин.

— А ты мне не приказывай…

Он смотрит на нее долго. Тяжело. Как смотрят мужчины, которые не привыкли, чтобы им перечили, и решают — сломать сейчас или отложить, но в итоге Мурад делает шаг в сторону, словно ему физически нужно увеличить между нами дистанцию.

— Ты сейчас слишком… горячий. А в таком виде ты пугаешь даже меня. А это, поверь, достижение.

Он усмехается криво, без тени юмора, и достает сигарету. Резко закуривает.

— А ты, я смотрю, совсем не впечатлилась, — бросает он. — Куришь, философствуешь. Как будто кино посмотрела.

— О, я вообще-то живу в этом кино уже десять лет, — отвечает она ровно. — А она только пару месяцев, и то… С ней ты ведь не такой, какой на самом деле, да? Ты хочешь казаться белым и пушистым, но ты… твою мать, Шаховский ублюдок…

Мурад делает еще одну затяжку, потом резко тушит сигарету о край бетонного бордюра.

— Если бы не трое детей, которых ты родила, я бы…

— Что? — Ясмин вскидывает голову. — Что бы ты мне сделал?!

В следующую секунду я слышу голос Эльмана:

— Довольно! Я заебался слушать вас обоих. Только пальцем друг друга тронете, я вас обоих сведу в могилу, ясно?

— Только не забудь перед этим, что я тебе троих детей родила, — выплевывает Ясмин, когда Эльман буквально силой заталкивает ее в салон и усаживает рядом со мной.

— Поверь, с тобой ни один прожитый день не забывается, — цедит Эльман, а Ясмин выбрасывает сигарету и смеется прямо ему в губы.

Что это, если не сумасшедшая любовь?

Я отстраненно наблюдаю за ними, пока не натыкаюсь на пристальный взгляд Мурада — он занимает пассажирское сиденье и проталкивает свой взгляд мне под кожу. Я чувствую напряжение его тела, которое от него исходит, как от оголенного провода.

Когда все заканчивается, дом за нашими спинами выглядит почти… обычным. Никаких следов того, что здесь только что происходил ад и убили двоих людей.

— Ладно, — произносит Ясмин спокойно. — Объясните, как вы нас нашли? Телефоны-то наши выбросили…

Отвечает Мурад, при этом бросая на меня взгляд:

— В твоем полушубке был маячок.

Я моргаю.

— Что? — переспрашиваю. — Маячок?

Я машинально хлопаю себя по карманам. Пальцы дрожат, не слушаются, но в итоге я ничего не нащупываю.

— Ты его не найдешь. Он вшит.

— Ты… — я поднимаю на него взгляд впервые за все это время. — Ты следил за мной?

Мурад наконец смотрит на меня. Его взгляд тяжелый, прямой, без извинений.

— Я обеспечивал твою безопасность, — отвечает он спокойно.

— Ты засунул в мою одежду жучок, — повторяю я, не веря. — Без моего ведома.

— Да.

Ясмин хмыкает.

— Это так похоже на Шахов… Я даже удивлена, что ты не вживил ей чип под кожу. Постеснялся? Или это только после свадьбы? А метку будешь ставить? Фирменную, отцовскую…

Я чувствую, как меня накрывает волной — злость, стыд, страх. Все сразу.

— Ты не имел права, — произношу твердо. — Это ни в какие ворота…

— Я сделал это после твоего побега. Ты моя будущая жена, и это необходимо в целях твоей же безопасности.

Я прикусываю губу, с трудом отводя взгляд. Мне хочется стянуть полушубок и выбросить его к черту, но я сдерживаюсь из последних сил.

Я отворачиваюсь к окну. За стеклом мелькают огни, а внутри у меня будто пустота, выжженная до дна.

— Интересно, — говорит Ясмин, — а где была твоя охрана, Эльман?

В салоне становится тише.

— Ты всюду таскаешь за мной людей, — продолжает она. — В магазины, в рестораны, в поездки, и в этот раз я думала, что за мной присматривают.

Эльман сжимает челюсть.

— Ты хочешь сказать, что если рядом охрана, — произносит он медленно, — тебе можно дерзить пьяным мужикам?

— Я хочу сказать, — парирует она, — что если ты контролируешь мою жизнь, то делай это последовательно, а не так, что сегодня мне можно все, а завтра надо за языком следить…

— Не помешало бы всегда за ним следить, — вклинивается Мурад.

— Я сказал — хватит, — цедит Эльман. — Поигрались и хватит. Хочешь сидеть дома под охраной, будешь, блядь, сидеть дома под охраной.

Ясмин смотрит на него несколько секунд, и дерзость в ее глазах медленно гаснет. Она делает последнюю затяжку, тушит сигарету и откидывается на спинку сиденья.

— Как скажешь, — произносит она спокойно.

Я чувствую, как напряжение сгущается, будто перед грозой. За окном рассвет, и ближе к городу начинается дождь. Я не смотрю на Мурада, но ощущаю его рядом каждой клеткой кожи.

— Домой вас везти? — спрашивает Эльман, глядя вперед.

— Да.

Домой.

Я впервые по-настоящему понимаю, что мы с Мурадом сейчас окажемся в замкнутом пространстве, поэтому еще в машине я стараюсь сделать вид, что сплю.

Интересно, как прошла поездка домой к родителям?

Он ведь улетал в Волгоград, чтобы сообщить родителям и младшему брату о своем намерении жениться, а это значит, что вскоре мне предстоит знакомство со старшими членами семьи Шах.

Мурад

Несколько дней назад

Я сворачиваю с трассы и заезжаю на территорию родительского дома ближе к семи вечера.

Ворота открываются без задержки — охрана узнает машину сразу. Здесь ничего не меняется годами: высокий забор, ухоженные ели вдоль дороги и идеально ровный, как по линейке, газон. Дом стоит чуть в глубине участка — высокий, с широким крыльцом и колоннами. Не вычурный, но такой, в котором сразу чувствуешь вес фамилии, а у нас, Шахов, этот вес приличный…

Я глушу двигатель и на секунду задерживаюсь, пропуская через себя отрепетированную речь. Разговор сегодня будет тяжелый, и я это знаю.

Дом родителей всегда действовал на меня одинаково: будто ты входишь не просто домой, а в систему координат, где все давно определено — кто ты, что ты должен и как здесь принято жить.

И я живу не так, как принято в отцовском доме.

И то, что я сегодня им собираюсь сообщить — лишний раз это докажет. Что я хреновый сын. Что я творю, что хочу. Что ставки на сыновей сделаны, и я там нихуя не в приоритете.

Пусть будет так, потому что я свои приоритеты тоже давно расставил. И сейчас мой приоритет — Адель. Собственно, для этого я сюда и приехал, пора поставить родителей в известность о своих прямых намерениях.

Дверь открывается еще до того, как я успеваю нажать на звонок.

— Мурад, сынок! — мама улыбается широко и радостно. — Ты приехал.

Диана Шах выглядит так же, как всегда: ухоженная, спокойная, в утонченном платье и с аккуратно уложенными волосами. В ее движениях нет суеты, но есть привычка заботиться — она сразу тянется к моему пальто.

— Проходи, ты как раз к ужину, — говорит она, помогая мне снять верхнюю одежду. — Дорога не утомила?

— Все нормально, — отвечаю я. — Спасибо, мам.

— Мы тебя ждали с того дня, как ты сообщил о внеплановом приезде… К чему такая спешка? Погода испортилась, ливень весь день…

— Все хорошо, мам, — успокаиваю ее. — Отец дома?

— Да, проходи.

Я разуваюсь, прохожу в дом. Внутри тепло и пахнет вкусным ужином, а у матери по-другому и не бывает. Этот запах всегда возвращает меня туда, где все было проще: детство и небольшой свод правил, которые не обсуждаются. Сейчас этих правил стало больше и наказания за них тоже стали строже, нежели отцовский ремень.

В гостиной горит мягкий свет. Отец уже здесь.

Эмин Шах сидит во главе стола с прямой спиной и сдержанным лицом, и я мажу взглядом по его седым вискам, пока иду к нему. Он почти не изменился за последние годы — разве что взгляд стал тяжелее, он же человек, который привык, что его слово последнее.

Мы обмениваемся рукопожатием. Крепко и без лишних слов.

— Садись, — говорит он коротко, кивая мне.

Мама суетится перед нами: подает блюда, поправляет салфетки и следит, чтобы все было идеально. Она живет этим, дом, муж, дети — ее мир всегда крутился возле нас. Я к этому привык. Я привык к такому укладу жизни и никакой другой воспринимать не хочу. Главное теперь, чтобы Адель вписалась в этот образ жизни, ибо за то время, что мы вместе живем, я этот уклад нихрена не чувствую. Холод и отсутствие теплых ужинов меня категорически не устраивает, но я уверен, что это поправимо.

— Ты похудел, — замечает она, когда ставит передо мной тарелку. — Опять работаешь без выходных?

— Почти, — отвечаю я.

— У него сейчас сложный период, — говорит отец, не глядя на меня. — Ответственность растет.

Я киваю. Ужин начинается спокойно, и мы говорим о делах — без деталей и подробностей. Я упоминаю рабочие вопросы, а отец задает несколько точных и цепких вопросов.

— Кстати, София вчера звонила из Италии, — говорит мама. — Она скучает.

— Как у нее дела? — спрашиваю я.

— Учится и работает, — отвечает отец вместо нее. — Она устроилась в архитектурное бюро на Сицилии. Неплохо справляется.

София — единственная дочь. Ее отъезд был для матери болезненным, но отец счел это правильным и поддержал решение ее мужа-итальянца, который ее туда увез.

— А Дамир? — спрашиваю я. — Он сегодня заедет?

— Обещал, — кивает мама. — У него сейчас завал. В правительстве совещания одно за другим.

Дамир — самый младший брат. Он пошел по административной линии: сейчас занимает пост заместителя министра регионального развития. Все, как отец и хотел.

— Я слышала, к тебе прилетел Эльман, — как бы между прочим говорит мама, разливая чай.

Я поднимаю взгляд и замечаю, как у отца на секунду напрягаются скулы.

— Да, — отвечаю я.

Повисает пауза.

Эльман — старший. Тот, о ком в этом доме стараются не говорить. Он ушел из семьи и разорвал с отцом все связи из-за итальянской женщины, о которой здесь тоже стараются не говорить.

Отец до сих пор не простил ему этого.

— Надолго? — спрашивает Эмин сухо.

— Не знаю. Но, думаю, скоро улетят. Они без детей.

Отец ничего не говорит. Только делает глоток чая, но я знаю: для него это боль. Это не просто обида, а утрата контроля и потеря сына, который выбрал другой путь. И внуков, которых он не видит.

Мама опускает глаза, и некоторое время мы едим молча. Я понимаю, что тянуть больше нельзя, ведь я приехал сюда не ради ужина, и отец это тоже понимает.

Я кладу вилку на край тарелки и поднимаю взгляд.

— Я хотел с вами поговорить, — говорю я.

Отец сразу смотрит на меня внимательно. Мама замирает.

— Я собираюсь жениться, отец.

Вилка выскальзывает из маминых пальцев и с громким звоном падает на пол.

Звук разносится по столовой слишком резко, нарушая привычную тишину. Мама вздрагивает, наклоняется, чтобы поднять ее, но замирает на полпути. Я вижу, как у нее дрожат руки.

Отец медленно откладывает салфетку. Его лицо становится каменным.

— Что ты сказал? — произносит он спокойно, но в этом спокойствии есть давление.

— Я собираюсь жениться, — повторяю я.

В мамином взгляде все сразу — радость, страх, растерянность.

— Мурад… — начинает она. — Ты ничего не говорил, я даже не знала, что у тебя есть…

Эмин резко вскидывает руку, не глядя на нее.

Жест точный, отработанный годами.

Мама тут же замолкает, опускает взгляд и сжимает салфетку в пальцах.

Отец медленно откладывает приборы, сцепляет пальцы перед собой и смотрит на меня в упор.

— Кто эта девушка? — спрашивает он.

Я не отвожу взгляда.

— Ее зовут Адель. Она француженка.

Бровь отца едва заметно дергается, а челюсти напрягаются. Одной итальянки в невестках ему хватило…

— И… кто она? Чем занимается?

— Студентка. Учится на международном праве.

— Семья?

Я делаю короткую паузу. Не потому, что сомневаюсь, а потому что знаю: сейчас начнется самая проблемная часть разговора.

— Отец у нее под следствием, — говорю ровно. — Я веду это дело.

В комнате будто падает температура.

Мама резко поднимает голову, и в ее глазах читается испуг. Чистый и неподдельный.

Отец не сразу реагирует.

Он смотрит на меня исподлобья… медленно и тяжело раздумывая…

— Повтори.

— Она дочь подозреваемого, — повторяю я. — И да, я веду его дело.

Тишина становится гулкой. Я слышу, как тикают часы где-то в глубине дома.

— Надеюсь, — произносит Эмин тихо, — ты взял отвод. Не дай мне повода усомниться в тебе, сын.

Я заранее знал, что он задаст этот вопрос. И знал, что он станет точкой невозврата.

— Нет, отец, — отвечаю я. — Я не взял отвод.

Мать прижимает руку к груди, прекрасно понимая, чем это может грозить мне и моей семье, поэтому она украдкой бросает взгляд на отца и отслеживает его реакцию.

Я тоже ее отслеживаю — его реакцию.

И она оказывается, блядь, не просто отрицательная.

Она оказывается отрицательная в квадрате и уходит в минус со скоростью света, а это не сулит мне ничего хорошего, потому что…

Я бы хотел услышать, мать его, заветное отцовское одобрение. В отличие от Эльмана, для меня оно пиздец как важно.

Я бы хотел услышать, мать его, заветное отцовское одобрение. В отличие от Эльмана, для меня оно пиздец как важно.

Отец медленно выпрямляется на стуле, и я вижу, как его челюсти напрягаются. Ничем хорошим это тоже не сулит. Вот вообще.

Особенно его взгляд темнеет, когда я называю статьи, по которым взяли отца Адель. Да, дело серьезное, как ни крути, но я собираюсь немного покрутить…

Я обещал Адель.

А я ради нее... ради Златовласки на все горазд.

— Ты понимаешь, — говорит отец после паузы, — что тебе будет за то, что ты не взял отвод? Думаешь, никто не догадается о твоей связи с дочерью подозреваемого? Он уже глубоко сидит. Вытаскивая его, угодишь в яму сам.

— Я все понимаю, отец. Я просчитал все риски прежде, чем взяться за дело. Тем более, что лично я ничего не решаю и не вмешиваюсь.

— Но если станет известно о твоей связи с дочерью подозреваемого, тебя раздавят… — настаивает он.

Его голос по-прежнему спокоен. Слишком спокоен. Это тоже весьма хуево, но я стою на своем и повторяю:

— Я оценил все риски, отец.

— Карьера, репутация, все, что ты строил годами — рухнет как карточный домик, — продолжает он.

— Я осознаю, чем я рискую.

— Тогда объясни мне, — Эмин наклоняется чуть вперед, — почему ты сознательно идешь на это? Чем эта девушка тебя так зацепила?

— Она зацепила меня так же, как много лет тебя зацепила мама.

Отец слегка приподнимает брови, затем хмурится и отводит взгляд. Неплохая речь, да. Но риски все равно она не оправдывает, и мы оба это понимаем.

Я молчу еще секунду. Не потому, что мне нечего сказать, я просто, черт возьми, подбираю слова, пока мать пытается успокоить отца и заваривает ему чай с мятой.

— Эмин, может все обойдется? Ну чего ты злишься? Сын с хорошей новостью приехал — он женится. На свадьбе погуляем, ну… Не надо с ним так, как с Эльманом…

— Не называй его имя, — бросает отец, сжимая кулаки. Это его задевает. Это приносит ему боль, я вижу…

— Отец, в любом случае это мой выбор, — вклиниваю я. — И я его не отменю. Я женюсь на Адель. Я говорю об этом прямо, и скрывать ее я не собираюсь.

Лицо отца меняется, он резко отодвигает стул и встает.

Звук ножек по полу режет слух, и я понимаю, что чай с мятой тут уже нихрена не поможет.

— Я всегда говорил, — цедит он, — что разум у мужчины должен быть выше всего остального.

Мама резко выдыхает, словно ее ударили. Ладонь ложится на грудь.

— Эмин, ты несправедлив, — начинает она, но тут же замолкает, поймав взгляд мужа.

Он проходит несколько шагов вдоль стола, не глядя на меня, словно говорит в пустоту.

— Ты хороший прокурор, Мурад. Исполнительный. Аккуратный. Ты умеешь работать в системе.

Пауза.

— Но ты никогда не был стратегом, как твой старший брат. Потому что если бы ты был стратегом, ты бы поступил по-другому.

— Эмин… — шепчет она.

— Диана, не лезь, — бросает он, не оборачиваясь. — Оставь нас с сыном. Поужинаем после.

Мама поднимается с места, оставляя нас двоих, но перед уходом мажет по отцу хмурым, неодобрительным взглядом.

— По-другому, это как поступил Эльман? — спрашиваю у отца. — Прятал бы ее? Скрывал свою тайную связь с девушкой? Ты забываешь, отец, что я — не Эльман.

Бросив эти слова, сжимаю челюсти.

Всегда бесило сравнение с другими.

Нет, даже не просто бесило.

Раздражало до адской степени!

— Стратег думает на три шага вперед, — говорит отец. — Он понимает, где заканчивается личное и видит границы. А ты… — отец оборачивается и смотрит на меня пристально. — Ты всегда действовал прямолинейно, хотя тебе стоило поучиться у твоего брата. Несмотря на ту хуйню, что он заварил, он все равно… действовал стратегически…

Мама останавливается у лестницы и тихо втягивает воздух, с опаской поглядывая на меня.

— А ты сейчас связываешь свое имя с делом, которое в любой момент может выйти из-под контроля. Ты ставишь под удар не только себя. Ты ставишь под удар семью.

Я поднимаю взгляд.

— Я не позволю, чтобы это коснулось вас.

— Вот в этом и разница между нами, — говорит он. — Ты думаешь, что можешь что-то не позволить, а я говорю, что у тебя не получится. Начнутся проблемы, Мурад. Не получится прыгнуть выше головы. Как ты себе это представляешь: сначала вытаскиваешь его из тюрьмы, потом играешь свадьбу с его дочерью? Думаешь, в прокуратуре совсем идиоты сидят?

— Спасибо за поддержку, отец, — хмыкаю.

— Была бы это любая другая девушка, я бы поддержал. Но в этой семье ничего не происходит спокойно, и если один из сыновей делает шаг в сторону — тень падает на всех.

— Я действую предельно осторожно… свадьба состоится после завершения дела. Дело тянуть не будут, я обо всем договорился…

Он смотрит на меня еще несколько секунд — долго и тяжело. С тем самым выражением, которое я видел в детстве, когда он выносил окончательные решения.

— Я не запрещаю тебе жениться, — произносит он в итоге. — Это было бы… бессмысленно. Я уже усвоил, что когда мои сыновья чего-то хотят, они не остановятся ни перед чем. И ты уже все решил. Я просто хочу, чтобы ты понимал, что если ты ошибешься — расплачиваться придется самому,

Расплачиваться придется самому.

Я слышал это всю жизнь, потому что я никогда не был тем сыном, на которого делают ставку.

Но именно поэтому я привык идти до конца.

Именно поэтому я прилетел поговорить с родителями без Адель, потому что понимал их реакцию. Надеюсь, что до знакомства с ней они остынут.

Я поднимаюсь с места и киваю:

— Договорились. Я вышлю приглашения на свадьбу в ближайшее время.

Отец мрачно кивает, а затем спрашивает:

— Ты уверен, что она тебя любит? Или это лишь ее благодарность за то, что ты вытаскиваешь ее отца?

Я молчу.

— Потому что если это второе, то ты пожалеешь. Ты очень сильно пожалеешь, когда потеряешь из-за нее все, но будет уже поздно. Попомни мои слова, сын.

Телефон вибрирует прямо за ужином, и я вынужден ответить, потому что на экране высвечивается имя, которое я предпочитаю не называть вслух, но которое приносит мне массу проблем. Особенно в последнее время, когда эта особа взяла мою невесту в оборот.

Я смотрю на отца.

— Я отлучусь. С твоего позволения.

Он кивает, мазнув мрачным взглядом по экрану, на котором отчетливо видно имя абонента — «Макаронная катастрофа».

В нашей семье только один человек может быть так записан.

— Слушаю, синьора Катастрофа, — отвечаю, покинув столовую.

Ясмин не реагирует на мою колкость. Она привыкла к ней еще тогда, когда увидела, как она записана в моем телефоне. Я бы назвал ее еще короче — итальянской сучкой, да берегу отношения с братом…

— Мурад, мы купили твоей невесте платье. Пошили — идеально.

— Что ж, я рад, — я замираю. — Надеюсь, дизайн выбирала не ты, и платье моей будущей жены будет скромное?

Она хохочет, игнорируя мой далеко не первый подъеб, и я нервно чешу затылок. Отменное настроение Макаронной катастрофы не сулит ничего хорошего.

— И да, — она резко меняет тему, — сегодня у нас девичник. Мы идем в клуб танцевать.

— Какой нахрен клуб? В машину и домой, — чеканю я, слушая ее смех на том конце. — Ты поняла меня, нет?

— Нет, Мурад! Не надо мне приказывать и говорить со мной в таком тоне. Или ты забыл, как метко я стреляю?

— А ты, видимо, забыла как трепыхалась в моих руках и слезно умоляла о прощении, когда я раскусил твой треугольник с двумя Шахами? Ммм? — уточняю вкрадчиво. — Помнишь или уже забыла? Как там его звали, напомни?

Я прищуриваюсь и вспоминаю.

— Ах да, твоего любовника звали Камаль. Или, подожди, любовником был Эльман? Кто же из них? Я так и не разобрался в вашем треугольнике, черт возьми, мне так жаль…

На том конце повисает пауза — я задел ее за живое. Любое упоминание о Камале задевает ее за живое, и да… я привык этим пользоваться, потому что это единственное, что заставляет ее замереть. Единственное, что приклеивает ее весьма паршивый язык к небу.

Я чувствую, как ее голос в трубке резко меняется:

— Я забираю твою невестушку, — ее голос становится стервозным и мстительным. — Все, ариведерчи!

Я смотрю на экран, в котором остаются только гудки, и чертыхаюсь:

— Вот сучка…

Через час семейный ужин подходит к концу, и я с нетерпением жду, когда вечер и вовсе закончится. Внутри меня — глухое, знакомое напряжение, которое появляется только после контакта с двумя людьми: когда я разговариваю с Ясмин и когда остаюсь с отцом один на один.

Что ж, сегодня я собрал целое комбо…

Мама находится на кухне, но я отсюда вижу, как она напряжена, с этой своей вечной привычкой сглаживать углы еще до того, как они появились, но в этот раз сгладить ничего не получилось. Отец против этого брака, и это было ожидаемо, но все равно крайне хуево для синдрома отличника, с котором я иду по жизни.

— Ты останешься на пару дней? — просит мама, поставив передо мной с отцом чай и пирог.

Я киваю:

— Уеду завтра.

— Вот и хорошо…

В этот момент за окном раздается звук подъезжающей машины. Двигатель рычит перед тем, как заглохнуть, и я усмехаюсь.

Дамир никогда не паркуется тихо — он еще тот шумахер, и мать боится, что любовь к скорости его когда-нибудь угробит.

— Дамир приехал, — с облегчением говорит она.

Через минуту открывается дверь, и я отслеживаю реакцию отца, которая не заставляет себя ждать.

— Вот это у вас семейный совет, — раздается голос из прихожей. — Не хватает только Софии и еще одного… чье имя упоминать не будем, да?

Я поднимаю взгляд, оглядывая младшего братца: черные волосы слегка растрепанны, темное пальто аккуратно застегнуто, осанка ровная. Дамир выглядит собранно и, как всегда с восхищением говорит отец, — статно.

— Привет, пап, мам…

Дамир стоит в дверях коридора, опираясь плечом о косяк.

— Сынок, — говорит отец.

Он слегка нервно поднимается из-за стола, и я машинально отмечаю его нервозность, которая как удар под дых, который уже даже не вызывает ни боли, ни эмоций.

Ну и хер с этим…

— Приехал, — говорит он, и в голосе отца появляется то, чего со мной никогда не было: теплота.

Я, блядь, этой теплоты так и не дослужился. Да, я накосячил раз — поднял руку на сестру, но и до этого я теплоты отцовской не ощущал. Никогда. А уж после, когда он хлыстал меня ремнем при охране, а мать с криками закрывала меня своим телом, — и подавно.

Отец с братом обнимаются, и я мажу по этому привычному неравнодушным взглядом.

Да я, блядь, ревнив.

И не похер мне…

— Как дорога, Дамир? — спрашивает отец. — Ты же не гоняешь?

— Нормально. Я осторожен, отец, не переживай.

Дамир поворачивается ко мне. Мы пожимаем друг другу руки, затем он хлопает меня по плечу — коротко, уверенно.

— Рад тебя видеть, брат.

— Взаимно, — отвечаю я.

Мама уже суетится и приносит дополнительные столовые приборы. Все происходит быстро, будто его появление всегда здесь предусмотрено.

— Садись, — просит отец. — Поужинай с нами, сынок.

— А что за повод для такой встречи? — Дамир кидает взгляд на меня. — Лица какие-то слишком серьезные.

— Мурад решил жениться, — говорит мама.

— Ты серьезно?

Я киваю.

— Она же не итальянка? — усмехается брат.

Я аналогично кривлю губами.

— Француженка.

— Ладно, хватит шуток, — с лица брата исчезает улыбка. — Поздравляю, брат. Не припомню, чтобы ты вообще знакомил нас с девушками, поэтому, я так полагаю, все серьезно. Поздравляю тебя.

— Спасибо, брат.

Отец садится обратно на свое место, но атмосфера уже другая. Более… мягкая, будто Дамир эту атмосферу уравновешивает.

— Как ты? — спрашивает отец. — Как в министерстве?

— Работы много, — пожимает плечами Дамир. — Но, в целом, нормально. Проект закрыли удачно.

— Я слышал, тебе медаль вручили, — отец смотрит на него с откровенной гордостью.

— Ну, есть такое…

— Никогда не похвастаешься, — с улыбкой цокает отец. — Ты хорошо себя показал. Я тобой горжусь, Дамир.

— Да ладно, у Мурада побольше медалей будет, — заявляет Дамир.

Я вскидываю на него удивленный взгляд.

— Мурад в горячих точках побывал, — продолжает брат, — жизнью своей рисковал и войну прошел. Это куда ценнее, чем мои заслуги, отец.

Разговор за столом стихает.

Я сжимаю вилку чуть сильнее, чем нужно, чувствуя себя лишним за этим столом. Мама пододвигает мне тарелку с пирогом, ободряюще улыбаясь, но это нихрена не сглаживает сложившуюся иерархию в семье.

Когда меня поставили на пост главного прокурора города, отец позвонил и попросил держать свои эмоции в узде, чтобы не позорить фамилию. На этом все, если что… Окончание школы, отсылка в армию, служба по контракту в зоне боевых действий и начало карьеры — вообще не в счет, все мимо.

Я откидываюсь на спинку стула, делаю глоток чая и смотрю на них со стороны.

Я всегда знал, кто я в этой системе.

И, черт возьми, все равно каждый раз надеялся, что однажды это изменится.

Всегда было видно, что Дамира слушают не из вежливости — его слова реально имеют вес. Да и в целом он нихера не старается. Он не подбирает слова. Не выстраивает аргументы так, чтобы понравиться. Даже про эту медаль ебучую он говорить не собирался, хотя я за брата от души рад.

Он просто есть.

И этого, блядь, достаточно.

А то, что внешне он больше всего похож на нашего деда Дамира Алиева, делает из него полноценного второго любимчика. Первое место уже занято, и похер, что этот первенец променял семью на Макаронную катастрофу.

Дамир переводит взгляд обратно на меня.

— Так, а теперь вернемся к главному. Ты так и не сказал, когда свадьба? Кто она?

Отец поднимает на меня тяжелый взгляд.

— Ее зовут Адель, и она дочь подозреваемого, — мрачно произносит он за меня, — дело которого ведет Мурад. Статьи серьезные, но, видимо, ради девушки Мурад готов замарать свое имя…

Дамир поднимает брови.

— Ну, справедливости ради нужно отметить, — цокает брат, — что у всех Шахов любовь начиналась с проблем, верно, пап?

— Верно, сынок, но таких проблем не было даже у твоего старшего брата Эльмана.

Я прикрываю глаза, делая глубокий вдох.

Сука, опять я слышу его имя или мне кажется?

Как же заебало…

— И хотя я еще не знаком с этой девушкой, я уверен: ей просто выгоден этот брак, и любви я там не вижу.

— Эмин… прекрати! — шипит мать.

Я резко поднимаюсь с места, не вытерпев. Мама прикладывает руки к груди, обороняя вдох, и поднимает на меня осторожный взгляд.

Я беру бокал и салютую в сторону отца:

— Не видеть любви я привык.

Я опускаю бокал обратно на стол медленно, чтобы не разбить его к чертовой матери, и смотрю отцу прямо в глаза.

— Любовь, — произношу ровно, — вообще штука несимметричная. Один любит, другой позволяет любить.

— Что ты хочешь этим сказать? — отец играет желваками.

— Хочу сказать, что любить за двоих я привык, я с детства в этом режиме.

Отодвинув стул, собираюсь покинуть стол.

— А ну вернись! — требует отец. — Вернись и объясни, что ты только что сказал!

— Эмин…

Я оборачиваюсь:

— А надо ли объяснять, отец?

Он резко подскакивает с места, багровея и придавливая меня взглядом, к которому я уже выработал иммунитет.

— Ты с кем так разговариваешь, щенок?!

— Эмин, успокойся! — просит мать.

— И да, — произношу я, собравшись с мыслями, — если до этого момента я думал, вытаскивать ли из тюрьмы отца Адель, то теперь я знаю ответ. Я вытащу его, чего бы мне это ни стоило, а затем возьму ее в жены. Как я сказал, так и будет.

Я делаю паузу, усмехаясь:

— Будет моя новая. Новая невзаимная любовь… всем назло…

Отец играет желваками, и на этом я решительно выхожу из-за стола, хватая в кулак пачку сигарет и сминая ее.

— Приятного аппетита. Я пока выйду… не из семьи, а так… — пожимаю плечами, — для начала перекурить.

Стоит мне выйти из родительского дома, как холод сразу бьет по лицу — подобно пощечине. Ноябрь в Волгограде не радует теплом, а ветра здесь лютые, с сыростью, которая лезет под воротник и выдувает из головы остатки семейного ужина вместе с мыслями, которые там застряли.

Я делаю несколько шагов по двору и наконец могу вдохнуть полной грудью — без этого вечного ощущения, что я снова сдаю экзамен, к которому готовился всю жизнь, но билет все равно попался не тот.

С отцом мне всегда, мать его, билет не тот попадался…

Я вытаскиваю из кармана телефон и набираю выученный наизусть номер, но на том конце, ожидаемо, лишь гудки. Адель не отвечает.

Гудки обрываются.

Я смотрю на потухший экран, медленно выдыхаю дым и грязно чертыхаюсь сквозь зубы.

— Стерва…

Хочу швырнуть телефон об асфальт, но вместо этого снова делаю затяжку. Руки напряжены, плечи забиты, внутри все кипит. Контроль ускользает — это я чувствую слишком хорошо.

И это, блядь, распаляет…

Нет, это злит…

И в то же время — заводит. Да, ее неповиновение, ее эта дерзость — заводит, и завела она меня еще в нашу первую встречу, когда я вытаскивал ее из окна туалета с приема, организованного в мою честь.

Плюю на гордость, на слова отца и отправляю ей сообщение:

«Хочу увидеть тебя».

В ответ…

В ответ получаю блядское молчание, ага...

Резко достаю сигареты, щелкаю зажигалкой и делаю первую затяжку — глубокую, жадную. Никотин ложится в легкие тяжело, как бетон, и от этого становится чуть спокойнее, хотя желание выпороть и наказать одну француженку никуда не исчезает…

До зуда в руках Златовласку наказать хочется, блядь…

Тачка Дамира стоит у отцовского гаража, потому что гараж переполнен машиной отца и моей. Она здесь всегда стоит, ее пригоняет водитель к моему приезду, но обратно, в аэропорт, я еду как правило ночью и добираюсь на такси.

Я машинально подхожу ближе и рассматриваю, на чем приехал Дамир. Черный спортивный седан, свежий и слишком вычурный для его статуса. Я бы не позволил себе такой. Статус и отец обязывают быть серьезнее, поэтому нет, не позволил бы…

Хотя прокатился бы с удовольствием.

Я присаживаюсь на корточки, разглядываю диски. Литые, массивные, чистые — видно, что за машиной следят, а каждая деталь — продолжение характера владельца.

Хмыкаю себе под нос.

Делаю еще затяжку, выпрямляюсь и облокачиваюсь бедром о крыло. Холод металла чувствуется даже через ткань брюк.

— Похоже, твоя любимая тебе не отвечает?

Голос брата раздается сбоку.

Дамир стоит в нескольких шагах — в пальто, руки в карманах, взгляд спокойный.

— Телефон сейчас в кулаке раздавишь, — он указывает на мои руку.

Я разжимаю ладонь, в которой сдавливал телефон до въевшихся отпечатков, и убираю его в карман брюк.

— Слушай, Мурад, — начинает он. — Я рад, что ты женишься. Не обращай внимания на отца и слушай свое сердце. Тебе же не с отцом жить, так чего ты злишься на его неодобрение?

Я перевожу на него взгляд.

— В конце концов, — продолжает он, — у всех из нашей семьи были трудности. У отца, у Софии, у Эльмана и даже у нашего дяди Камаля, хотя он любил делать вид, что у него все под контролем…

Дамир делает тяжелый вдох.

— Камалю не повезло больше всех. Лежит сейчас в сырой могиле, нахер никому ненужный, и ради чего он туда лег? М? Ради любви лег, — хмыкает Дамир. — А та, которую он любил, навещает его могилу в тайне от мужа, и это все, чего он добился в этой жизни…

— Навещает? — я поднимаю бровь.

— Да, ее там каждый год видят. Цветы приносит, сидит часами и слезы утирает. Похоже, Ясмин не определилась, кого она любит на самом деле, хотя она сама обоих мужиков друг на друга натравила…

Я хмыкаю.

— Жаль Эльмана, — искренне бросает Дамир, — он вроде избавился от соперника, но такую, как Ясмин, все равно всю жизнь в узде держать придется, иначе сбежит и оставит его с тремя детьми…

Мы молчим пару секунд. Холод тянет по ногам, над нами висит желтый свет фонаря, двор пустой и тихий. Еще и сигареты заканчиваются…

— У тебя ситуация лучше, чем у Камаля, поэтому ты справишься, — продолжает Дамир. — Пока мы живы, все можно исправить, понял?

— Понял. Спасибо.

Мы с братом обнимаемся — коротко, крепко, хлопая друг друга по плечу без всяких ироний, ибо мы с детства не привыкли растекаться в эмоциях.

— Судя по вам всем, — хохочет Дамир, отстраняясь, — у меня тоже будут проблемы.

— Будут, — усмехаюсь я. — Но ничего, и на твоей свадьбе погуляем, малой.

— Договорились, — Дамир кивает на часы. — Слушай, мне ехать надо. У меня тренировка по боксу. Стабильно четыре раза в неделю.

Он указывает на голову и усмехается:

— Бокс держит голову в порядке, а реакцию быстрой. Я однажды девушку так спас, она переходила дорогу и не увидела летящий на полной скорости автомобиль. Ну, я ее схватил и на обочину отшвырнул… вместе с собой…

— Вот это реакция, — киваю. — Красивая девушка оказалась?

— Да, но замужем, — он морщится. — А опыт Камаля подсказывает, что в это дерьмо лучше не лезть…

— Не лезть, да. Найдешь еще…

— Найду, какие мои годы? — Дамир хохочет. — Ну, мне пора…

Телефон издает вибрацию — там сообщение от Адель. Подобравшись, читаю пару строк:

«Возвращайся поскорее».

И следом она присылает свою геолокацию с пометкой, в каком именно они клубе. Холод лезет под воротник и забирается под кожу, а вместе с тем усиливается ощущение, что надо возвращаться. Срочно.

Просто так чувствую, и все…

Я вскидываю взгляд:

— Я поеду с тобой, подкинешь меня до аэропорта?

— Без проблем. А ты разве не планировал задержаться?

— Планы изменились, — поджимаю губы. — Заводи тачку, сейчас приду.

Я быстро захожу в дом, прощаюсь с родителями, объясняя, что не могу остаться.

После сообщения с геолокацией Адель в груди неспокойно трет, и я резко беру сумку из прихожей — ту самую, с которой прилетел, даже не проверяя, все ли на месте. Мне сейчас не до аккуратности.

Через несколько минут, обняв мать на прощанье, уже запрыгиваю в спорткар Дамира. Сажусь рядом и пристегиваюсь скорее по привычке, чем из осторожности.

— Музыку? — спрашивает он.

— Врубай.

Двигатель рычит так, что по коже пробегает знакомая дрожь, и мы срываемся с места. По пути я успеваю купить ближайший билет до Питера, и мне везет. Вылет скоро.

Дамир сразу набирает скорость за гранью разумного. Город мелькает вспышками, так, что я нихрена не успеваю рассмотреть знакомые улицы Волгограда, но Дамир при этом ведет спокойно, будто едет не на пределе, а просто прогуливается.

— Ты все такой же бешеный, — хмурюсь, вцепляясь в ремень безопасности.

— Это ты постарел, — усмехается он. — Расслабься. Это я еще не гоняю…

Музыка орет так, что слегка закладывает уши. Играет какая-то старая хрень из нашего детства и пробирает до ностальгии.

— Помнишь, как ты меня прикрывал, когда я разбил отцовскую машину? — кричит брат сквозь музыку.

— Я за это месяц под арестом сидел, — ржу в ответ. — А ты даже не извинился, малой…

— Зато теперь я тебя в аэропорт везу, — парирует он и добавляет газу, — в качестве извинений…

Нас вдавливает в сиденья, и ветер свистит в приоткрытом окне. На секунду мне кажется, что нам снова лет по восемнадцать, и что нет ни дел, ни обязательств, ни этой ебаной ответственности за весь мир.

— Слушай, — говорит Дамир, не отрывая взгляда от дороги. — Что бы ни было дальше в этой жизни… ты все правильно делаешь. А на отца не смотри и на него не равняйся…

— Договор…

Вдали виднеется аэропорт.

Дамир разворачивается и уже медленнее подкатывает к входу.

Когда выхожу из тачки, меня слегка шатает, но холод снова возвращает реальность.

— Мурад, — зовет Дамир, выходя из спорткара.

Я оборачиваюсь, и мы крепко обнимаемся.

— Напишешь, как долетишь.

— А ты не гоняй, — говорю я напоследок. — Не торопись на тот свет, Дамир.

Брат прищуривается, уголок губ дергается в усмешке.

— Туда без очереди не пускают, — отвечает он легко. — Все по записи, братишка.

— Тебе откуда знать? — говорю ему строго. — Отец не переживет, если потеряет второго любимчика.

Мы смеемся. Дамир поправляет пальто и парирует, указывая пальцем в небо:

— Не переживай, мое время еще не пришло. Сначала на свадьбе моей погуляем, потом мои дети твоим пиздюлей дадут, а уж потом подумаю, свалить ли мне на тот свет.

— Еще чьи дети пиздюлей дадут, — я подмигиваю. — Давай, брат, удачи…

Мы обнимаемся — крепко, без слов и будто в последний раз, хотя ни один из нас этого не произносит.

Я забираю сумку, отхожу пару шагов, оборачиваюсь и провожаю его взглядом.

Дамир открывает дверь, садится в спорткар и заводит двигатель. Машина откликается низким, плотным рыком — живым, хищным. Дамир выезжает с территории аэропорта и почти сразу срывается с места, растворяясь в темноте с той скоростью, за которую мать его убила бы взглядом.

Я усмехаюсь себе под нос.

— Вот младший гавнюк…

Я стою секунду, потом разворачиваюсь и иду в аэропорт.

Адель

Я упираюсь ладонями в кафель и подставляю лицо под струи воды, позволяя им бить по щекам, по закрытым векам, по губам…

Горячая вода бьет по коже, как будто пытается смыть… нет, не грязь…

Память.

Я хочу. Стереть. Себе. Память.

Вода обжигает, но я с каким-то нелепым бунтарством даже не двигаюсь. Мне нужно, чтобы было больно! Нужно хоть чем-то заглушить то, что снова и снова прокручивается в голове!

А в голове прокручивается прошлая ночь.

Чужие тела на полу, кровь, которая чертовски темная… для того, чтобы быть просто киношной или чьей-то глупой шуткой…

В памяти всплывают руки Мурада на шее моего обидчика и последующий выстрел...

Я знаю, что напавшие на нас заслужили наказания. Знаю, что это была защита...

Я, черт возьми, знаю все правильные слова, но это не меняет того, что в моем привычном мире за убийство сажают.

В моем мире тот, кто это сделал, не возвращается домой и не ложится спокойно спать.

А Мурад — возвращается.

Осознание этого делает меня маленькой… хрупкой… той, которой я быть ненавидела. Зоя обожала, я — нет.

Наоборот — я впервые понимаю, насколько я уязвима. Если он смог так легко расправиться с чужими людьми, что мешает Мураду сделать то же самое со мной?

Я слабее.

Я, черт возьми, зависима, и это еще одна причина моей колючести… по отношению к нему…

Где-то в квартире глухо хлопает дверь.

Я слегка вздрагиваю, понимая, что это Мурад вернулся с работы, и прислушиваюсь к звукам в квартире.

Тяжелые шаги от коридора до кухни, звон автомобильных ключей, легкое шуршание пакетами из продуктового и последующий звук открывающегося холодильника…

Примерный семьянин, который по щелчку пальцев превращается в агрессивного хищника — вот, кто такой этот мужчина Мурад Шах.

Он находится за дверью, но его присутствие и его напряжение передается мне сюда вместе с его молчаливой агрессией. Эта агрессия не направлена на меня — я это чувствую. Но она есть. Она густая, вязкая, как дым. В последние недели Мурад постоянно напряжен, а мы… мы словно ходим по лезвию…

Он тянется ко мне, а я закрываюсь. Для него одного я покрываюсь колючками! Его одного я режу острым взглядом! Не подпускаю, но и не отталкиваю, и да — это наша привычная коммуникация с Мурадом Шахом…

Поэтому, когда я тяну время и долго не выхожу из душа, дверь в ванной самостоятельно щелкает.

Я оборачиваюсь — и в ту же секунду всюду гаснет свет.

Темнота вокруг плотная, почти осязаемая, и в ней я нихрена не вижу…

Только чувствую.

Чувствую тяжелую, мужскую энергию, которая заполняет собой все пространство. Чувствую запах — холодного воздуха с улицы, дорогого табака и чего-то глубокого, животного, что запрятано глубоко только в нем одном. В Мураде.

Его запах, черт возьми, это то, что я научилась узнавать даже во сне.

За этот месяц он стал частью моего пространства — и теперь даже в темноте я знаю, где он.

Воздух смещается, и я ощущаю его дыхание у своей щеки.

Слишком близко. Непозволительно близко.

Мурад никогда раньше…

Никогда раньше не позволял себе быть так близко!

— Мурад?.. — шепчу я.

Когда он делает еще шаг, я понимаю — на нем нет одежды.

Я чувствую запах его тела с примесью табака и узнаю его кожей. Памятью. Потому что за эти недели этот мужчина всецело въелся в меня глубже, чем следовало…

— Что ты здесь делаешь?! — произношу с возмущением.

В следующую секунду я вскрикиваю.

Его руки обхватывают мою талию, и он разворачивает меня к себе спиной всего лишь одним рывком, а следом вжимает меня грудью в холодный кафель.

— Ох! — выдыхаю шокированно.

Контраст холодной стены и горячего тела сзади… обжигает!

Как и его требовательный голос — низкий и хриплый:

— Где ты была сегодня?

— Д… дома, — выдыхаю удивленно.

— Весь день?

— Да, весь день! Что за допрос?!

Да, я злюсь.

Распаляюсь.

К тому же, он не оставляет ни сантиметра для отступления, и эта бесцеремонность, животная грубость… она злит! Как и то, что он ломает все мои выстроенные границы, к чертям ломает!

— Тогда почему я голодный?

Я зажмуриваюсь.

Вот оно что!

Наша точка напряжения. Наша вечная линия фронта.

Я не готовлю, потому что… не хочу и не могу! И потому что для него это естественный порядок вещей, а для меня — капитуляция. Да, это наша точка сопротивления, о которую мы спотыкаемся каждый день!

И сейчас вот тоже споткнулись!..

— Я голодный, Адель, — повторяет он, и в голосе уже звучит нетерпение, граничащее с яростью.

Он срывает мою ладонь со стены, крепко, почти больно сжимая запястье и заставляя меня ойкнуть. Следом он силой прижимает мои пальцы к своему животу… к этим жестким, напряженным мышцам пресса, которые судорожно вздрагивают под моими пальцами…

И я понимаю, что его тело…

Да его тело — это огромная пружина, готовая вот-вот сорваться!

— Я голодный здесь, — говорит он, прижимая меня к своему напряженному животу, слепленному из горы мышц.

А затем ведет мою руку еще ниже, и я чувствую, как под моими пальцами проходит линия жестких волос…

В следующую секунду он опускает мою ладонь на свой член — огромный, раскаленный, пульсирующий от возбуждения. Он обхватывает своей рукой мою и с силой сжимает мои пальцы вокруг члена, моментально откликающегося на эту вынужденную ласку.

Он оказывается твердым, как сталь, и бархатистым одновременно, и этот контраст!.. этот контраст возбуждения с агрессией… заставляет мои ноги подкоситься…

— И здесь, — хрипит он в самое ухо, и его дыхание обжигает.

— Что ты…

Его пальцы крепче сжимаются вокруг моей ладони, фиксируя и не позволяя ни отдернуть руку, ни сделать вид, что этого не происходит. Буквально заставляя почувствовать каждую прожилку, каждый пульсирующий сантиметр…

— Ты чувствуешь, насколько я голоден? — шепчет в висок.

— Очень даже…

Он двигает моей рукой вверх-вниз по своей длине, медленно, демонстративно, заставляя меня почувствовать каждую каплю крови, что стучит в нем.

И кажется, что только вода, льющаяся сверху из тропического душа, слегка сдерживает его пыл…

— Не знала, что у тебя зверский аппетит… — хриплю, вернув голосу любимую колючесть.

В затылок ударяет усмешка и закономерный вопрос:

— Какой аппетит мне утолить сначала, Златовласка?

Вопрос риторический.

Потому что его движения говорят яснее слов: он утолит оба голода. И именно в том порядке, в каком захочет, ибо твердость и жар, пульсирующие в моей руке, стирают все чертовы границы, которые я выстраивала… своими колючками…

На языке вертится еще много колючих слов, но все они вылетают из головы, когда он твердеет в моих руках. Все больше и больше. И я не представляю, что будет, когда его член окажется во мне, ведь судя по всему — намерение Мурада именно такое.

На языке вертится еще много колючих слов, но все они вылетают из головы, когда он твердеет в моих руках. Все больше и больше. И я не представляю, что будет, когда его член окажется во мне, ведь судя по всему — намерение Мурада именно такое.

— Может, ты просто обжора с огромным аппетитом? — вырывается у меня, когда Мурад крепче вжимает меня в свое тело.

— Продолжай, — шепчет он в самое ухо. — Твой острый язык меня возбуждает…

— А я думала, что бесит… Но раз возбуждает, буду молчать…

Напряжение за моей спиной закипает — оно буквально становится кипящей водой! А следом раздается низкий, почти восхищенный смешок у самого уха:

— Нет, не молчи… Я, блядь, люблю тебя такой…

Внутри все сжимается от леденящего ужаса.

И ужас этот куда больше, чем мой страх, что он возьмет меня прямо здесь!

Ибо его признание в любви…

Да любое его признание, в чем бы то ни было, — это хуже телесных мук!

И на это признание я ничего отвечать не собираюсь! Вместо этого — в ход пускаю свой острый язык:

— Послушай, если ты такой обжора, то какой голод ни утоляй, тебе все будет мало, ты в курсе?

На этих словах, так и не дождавшись от меня взаимности, Мурад резко дергает меня на себя, выбивая весь чертов воздух, которым я пыталась надышаться! И в глазах слегка темнеет от чертовски щекотливого осознания: он сделает это сейчас.

Он возьмет меня.

Здесь. Как вещь.

В ванной, на холодно-горячем кафеле, без нежности, но со своей больной… любовью...

— Пожалуй… ты много разговариваешь… — слышу безумный шепот.

— Тогда заткнусь…

Его рука начинает вести мою, которая все это время лежала на его… выпуклой твердости…

Именно твердости, ибо слово «член» сейчас выглядит для меня чем-то запредельно опасным!

Мурад ведет медленно, с неумолимым давлением. Вверх. Вниз. По всей длине его члена. Кожа под моими пальцами бархатистая и натянутая, слегка скользит.

Таким образом Мурад заставляет меня прикасаться к нему.

Заставляет чувствовать каждый жесткий изгиб, всю его мощь и нетерпение. А нетерпение в нем кипит подобно крови!

Это вообще не про ласку. Это скорее демонстрация...

Демонстрация силы, что-то вроде:

«Смотри, Адель… Вот что ты во мне пробуждаешь... Вот что ждет тебя, стерва…».

Боже…

Я собираюсь в одно сплошное напряжение. Разум пуст, в нем только тактильные ощущения: его рука на моей, его тело, пригвождающее к стене, и этот… этот странный, чуждый ритм, который он мне задает. Вверх и вниз. Вверх и вниз.

Затем он отпускает мою кисть, и его руки захватывают мои бедра, а пальцы впиваются в кожу до отметин! Один резкий, уверенный рывок — и он расставляет мои ноги шире. Я охаю от неожиданности, пытаясь устоять на скользком полу.

— Тихо…

Мурад прижимается сзади, и я чувствую, как его член, мокрый от воды и моих неумелых прикосновений, скользит между моих напряженных бедер. Он проводит им по моей коже, имитируя движение, и этот жест, эта имитация акта, черт возьми, в тысячу раз откровеннее, чем сам акт!

Он начинает двигаться. Сначала медленно… затем все быстрее, сильнее вжимаясь в пространство между моих бедер. Грудь трется о холодную стенку, а сзади я чувствую его ритмичный напор. Мурад не касается меня руками, нет…

Его руки упираются в кафель по обе стороны от меня, предотвращая любой побег, но он так близко, что каждая клетка моего тела кричит от этого вторжения, от этого неотвратимого трения и от чертовых пошлых звуков.

От нашего дыхания…

Его хриплых стонов…

Шлепания мокрых тел…

— Ты обещал… не трогать меня до свадьбы… — напоминаю ему тихо.

— Я в шаге от того, чтобы передумать, — слышу его нетерпеливую усмешку.

Я не могу пошевелиться, ибо впадаю в какое-то оцепенение, но при этом я чувствую все: и страх, и пронизывающий позвоночник электрический разряд, который посылает мне каждое его движение, и как внутри от этого беспредела разливается тяжелое, теплое томление, пульсация в такт его толчкам.

— Златовласка… — хрипит он на ухо.

— Не называй меня так, — шевелю острым языком в ответ.

— А как тебя называть? Стерва?

— Да… мне нравится…

Жар нарастает, клубится внутри, становится густым и влажным, пока он… этот нетерпеливый мужчина находит ритм, который заставляет мое сердце бешено колотиться, а мышцы внутри судорожно сжиматься впустую.

— Вот так… — слышу его шепот. — Тогда буду звать тебя стервой.

— В самый раз…

В следующее мгновение ладони Мурада грубо охватывают мое лицо с двух сторон, заставляя повернуть голову назад, к нему. Я не успеваю даже сделать чертов вдох!.. как его губы находят мои.

И это, твою мать, не поцелуй.

Это чертова отметина!

Дикая, влажная, бездонная отметина!

Он пьет мой воздух, а когда я пытаюсь отстраниться, то его пальцы впиваются в мои щеки, удерживая с железной силой. Я тону в этом поцелуе, в его вкусе с примесью табака, опасности и чего-то темного, что принадлежит одному лишь Мураду, ибо даже ни с кем другим я такого не пробовала на вкус, как его губы.

И в тот же миг его рука скользит по моему мокрому животу вверх, грубо и болезненно, чтобы обхватить мою грудь. Его ладонь сжимает ее, большой палец проводит по соску, который мгновенно затвердевает под его прикосновением. Боль, смешанная с оцепенением, бьет током прямо в низ живота — туда, где его член скользит по самым чувствительным точкам.

Это последняя капля. Последний рубеж, который я не в силах удержать. Его поцелуй, захватывающий мой рот, его рука, сжимающая мою грудь, его бедра, двигающиеся между моих ног с нарастающей яростью — все это сливается в один ослепляющий, оглушительный взрыв. Конвульсия прокатывается по мне, вырывая из горла глухой, подавленный крик прямо в его рот. Я чувствую, как вся дрожу, и пытаюсь уцепиться за скользкую стенку, ибо мое тело — оно бунтует и пылает!

В ту же секунду его ладонь грубо хватает меня за подбородок и зажимает мне рот, глуша следующий стон.

— Тише… — хрипит он, и в его голосе — дикое торжество и что-то хриплое, животное. — Вся моя… моя...

Я сжимаю челюсти и кусаю его палец, что лежит на моих губах. Кусаю что есть силы, чувствуя солоноватый вкус кожи, желая причинить боль, доказать что-то, вернуть хоть каплю власти и самоидентичности…

— Кусайся… — хрипит он, и его тело содрогается. — Маленькая стерва…

Он не одергивает руку. Наоборот, я слышу его низкий, гортанный стон, и его движения становятся яростными, короткими, беспорядочными. Через мгновение я чувствую, как его тело содрогается в сильной судороге, а на мои бедра проливается горячий, липкий поток. Его семя.

Я вздрагиваю, как от ожога. Это ощущение, интимное и животное, заставляет меня сжаться внутри.

Мурад тяжело дышит, оперевшись лбом о мою мокрую спину. Его руки все еще держат мои бедра, но уже не так цепко и без отметин.

Я чувствую, как его губы касаются моего плеча.

Но не в поцелуе, а скорее в жесте глубочайшего обладания…

— Больше, чем взять тебя… — слышу будто сквозь туман, — я хочу сделать тебе ребенка.

От этих слов, от этой чудовищной, неоспоримой уверенности, у меня подкашиваются ноги. Весь мой дерзкий порыв, укус, попытка сопротивления — все это рассыпается в прах перед этим холодным, железным намерением. Он ловит меня на пол пути вниз, не давая упасть, и его объятие внезапно становится крепким, почти… бережным.

И от этой противоречивости у меня почти кружится голова!

Я стою в полной темноте — с его семенем на коже, со вкусом его крови на губах и с каким-то леденящим ужасом, ибо будущее, расписанное этим мужчиной, с моим будущим не пересекается вовсе.

— И я сделаю это. В нашу брачную ночь, — обещает Мурад мне на ухо.

Сегодняшний понедельник в Санкт-Петербурге выдался пасмурным.

Я зеваю и лениво смотрю в окно машины — там, на улице, жуть как холодно, а люди вокруг сонные, привыкшие поспать в выходные так, что в понедельник еле отдирают себя от постели.

Я, кстати, в их числе.

Такая же сонная, будто ни меня, ни этот серый мир еще не включили на полную мощность.

Я вроде бы живу, дышу, еду на пары… но все равно как будто плыву по течению.

Кстати, пары начали ставить позже — перед экзаменами и зачетами расписание стало более редким. Можно выспаться. Можно успевать больше. А еще можно чаще заезжать к брату, чтобы проведать его, и это «можно» внезапно стало для меня главным словом этой недели.

Сегодня перед парами я собиралась поехать к брату сама.

Честно.

Но Мурад просто проигнорировал мое «я сама» и сказал, что будет ждать меня в машине. И пока я красилась, он реально меня ждал, хотя ему на работу надо было…

Кажется, я уже выучила этого мужчину наизусть: ему нельзя перечить, говорить «я сама», а еще он часто бывает в своих мыслях, где-то на линии принятия решений, от которых кому-то не поздоровится сегодня на работе…

Я делаю вид, что мне рядом с ним спокойно, но с прошлой ночи в моем теле поселилось настоящее чертово электричество…

Хотя вообще-то эта сцена в душевой живет у меня под кожей! И оттуда это электричество не смылось…

— Твой брат один дома? — хрипло спрашивает Мурад, не отрываясь от дороги.

— Да, мы созванивались, — киваю. — Вика с утра на работе, а у Пашки температура, его не пустили в школу.

Мы созваниваемся с братом.

Он всегда радуется моему звонку — голос сразу теплеет, становится светлее, а я уже потеряла отца и мать и не могу потерять еще его — в этих взрослых разборках, поэтому да, часто ему звоню и стараюсь заезжать…

— Заедем сначала за лекарствами, — спокойно говорит Мурад. — Потом в магазин, чтобы накупить им продуктов на неделю.

— Не надо было тебя утруждать, — бурчу автоматически. — Я сама могла доехать.

— Я вроде тебя не спрашивал.

Вот и все.

Тема закрыта.

Я не спорю с Мурадом.

Нет, не так: я не хочу с ним спорить!

Да это и бессмысленно — это как бодаться с каменной стеной, а я очень хотела к Пашке.

Пашка — мой маленький остров нормальности в этом сумасшедшем мире. Это вообще единственный человек в моей жизни, из-за которого во мне не все еще закопано. Кроме матери еще, наверное…

Мать не звонит мне уже несколько недель и на мои звонки не реагирует вовсе. Я даже не знаю, жива ли она, и от этого меня слегка потряхивает.

Я поворачиваю голову и решаю поделиться с Мурадом крупицами своих переживаний:

— Я бы хотела слетать к матери во Францию. Она мне… не отвечает…

— Свадьба через три недели. Слетаем вместе сразу после нее, — обещает Мурад.

Три недели.

Я и забыла.

Забыла о собственной свадьбе, потому что всей предпраздничной суетой занимается Ясмин — она сама взяла на себя эту роль, потому что, видно, просекла, что мне все равно…

Из моих свадебных обязанностей только примерить платье и подобрать туфли верного размера. О, еще явиться на свадьбу — это же тоже моя обязанность.

Остальное за меня делает Ясмин, и я ей жутко благодарна.

Ибо я не вынесла бы такого…

— Я так понимаю, Изабель не приедет? — интересуется Мурад.

Изабель — это моя мать.

Ее имя редко звучит в наших диалогах, но оно для меня важно…

— Я не звала ее, потому что… не могу до нее дозвониться… Пьер тоже не берет трубку. Наверное, она опять запила, и они расстались…

— Ясно…

Мы останавливаемся у аптеки. Мурад выходит первым и обходит машину, чтобы прикрыть меня от ветра. В аптеке он быстро выбирает лекарства: от температуры, от кашля, для горла, витамины.

— Нужно взять еще сиропы, — Мурад кивает на полку. — Дети легче пьют сладкое, а таблетки не любят.

— Откуда знаешь?

— Дамир часто болел, и мать посылала меня в аптеку. И немного нянчился с детьми с сестры.

— О, ты знаток в обращении с детьми…

— Вроде того.

Я смотрю на Мурада пару секунд и киваю, хотя иногда его бытовая внимательность выбивает из-под меня почву, как и сейчас…

Мы еще заезжаем на рынок, где я набираю имбирь, лимоны, мед, печенье и сок. Мурад добавляет в тележку что-то сладкое и мясное. И не глядя кидает туда кучу дорогих продуктов — с таким видом, будто это просто расходный материал.

— Купим ему подарок, — добавляет Мурад. — Что он любит?

Я морщу лоб, перебирая в голове.

— Лего… машинки… и он обожает эти дурацкие карамельки кислые!

Он кивает и сходу набирает в пакеты все, что я сказала.

На кассе он не дает мне даже достать кошелек, хотя в кошельке вообще-то тоже его деньги, но в итоге он сам оплачивает солидный счет, после берет меня за руку и ведет к машине…

Отцовский дом, в который мы приезжаем, пахнет детством, но я знаю, что отца в нем нет. Он все еще в тюрьме и логично — дело-то резонансное…

Я звоню в дверь, и из-за нее доносится кашель.

Брат открывает нам, и в его маленьком детском лице я вижу десятилетнее отражение себя.

— Адель! — он обнимает меня.

— Привет, братик, — я взъерошиваю его темные волосы. — Как ты?

— Да я нормально, — мнется он, но тут же кашляет так, что держится за грудь.

Я захожу в дом и автоматически оказываюсь рядом, проверяю лоб, щеки. Горячий. Надо сбивать температуру, а в доме мачехи ничего пригодного в аптечке не оказывается. Хорошо, что мы заехали по пути…

Мурад проходит внутрь — большой, темный, чужой, и в этом маленьком коридоре он выглядит слишком внушительным. Пашка неумело пожимает ему руку и озорно улыбается, а получив подарок, спешно благодарит.

Пока Мурад ставит пакеты на стол и осматривается в доме, занимая внушительную его часть своей фигурой, я раскладываю лекарства по столу и строго говорю брату, что и в каком порядке пить:

— Вот это утром. Это после еды. А это если температура поднимется. Запоминаешь?

— Запоминаю, — серьезно кивает он.

— Деньги остались? — спрашиваю я спокойно. — Те, что я давала?

— Да… — он мнется. — Хватает.

Я прикусываю губу.

— Как у вас в целом… дела?

— Мама приходит домой уставшая и иногда злая… Но в целом порядок, систер.

Я поджимаю губы.

Я знаю, почему она злится.

Я знаю, почему устает.

И знаю, кто довел ее до этого состояния.

От Мурада ей знатно досталось за то, что она скинула меня с лестницы, и теперь она тоже отвечает по отцовскому делу…

Я глажу брата по голове.

— Ты не виноват ни в чем. Слышишь? Все наладится, малой.

В этот момент Мурад тихо зовет меня из гостиной, заставляя обернуться:

— Адель.

Я заставляю брата выпить сироп от кашля, а потом иду к Мураду — он незаметным движением вкладывает мне в ладонь тугую пачку денег.

— Передай ему, — говорит просто. — Чтобы ни в чем не нуждались.

— Зачем так много? — шепчу. — Мачеха потратит на себя…

— Не потратит.

Я секунду смотрю на его пальцы — сильные, сухие, привычные к оружию, к власти, к рулю дорогих машин и принимаю деньги из его рук.

Затем подхожу к брату и кладу перед ним деньги на стол.

— Возьми. Это передашь матери и себе возьми сколько надо…

Он широко раскрывает глаза.

— Адель, это много…

— Тихо, — улыбаюсь. — Порядок, ладно?

— Это дядя Мурад дал? — спрашивает брат.

— Ага. Дядя Мурад щедрый и ему несложно…

Пока разбираю продукты из пакетов, слышу, как Пашка говорит Мураду искреннее «спасибо» и даже обнимает его…

Перед прощаньем я целую Пашку в висок.

— Я приеду еще, — обещаю.

— Буду скучать, систер.

Я выхожу в коридор. Мурад уже ждет, опершись плечом о стену. Ему надо ехать в прокуратуру, а мне на пары. И он, кажется, жутко опаздывает, но при этом не торопит меня.

— До свидания, дядя Мурад, — кивает Пашка.

— Выздоравливай, малой.

Мурад переводит взгляд на меня.

— Готова? — коротко спрашивает он.

— Да.

— Адель, — тихо зовет брат за спиной. — А когда папа вернется?

— Скоро, — говорю ему, присаживаясь на корточки. — Через три недели…

Брат кивает — я подарила ему надежду. Скоро для него все станет как прежде, а моя жизнь превратится в ад.

Рано утром Мурад отвозит меня в университет.

Я ловлю его взгляд в отражении бокового стекла — спокойный, собранный, как всегда, но сегодня какой-то особенно тяжелый. Он приехал таким — тяжелым — после поездки к родителям и привез с собой из Волгограда эту самую тяжесть.

— Ну что, — спрашиваю лениво, будто между прочим, — как ты съездил к родителям? Как они отреагировали на… нашу свадьбу?

Мурад несколько секунд молчит, но его тело говорит за него — пальцы крепче обхватывают руль, а сухие мышцы на предплечье натягиваются, будто струны.

Кажется, он не привык объясняться, но сейчас придется… делать именно это…

— Нормально, — отвечает односложно. — Мама… обрадовалась.

— А отец? Как он отреагировал?

— Пойдет…

— Значит, не обрадовался? Ты сказал ему, что я дочь преступника?

— Я разберусь, Адель. Свадьба не отменяется.

— А я и не сомневалась… — пожимаю плечами. — Просто было интересно… какие они…

— Они прилетят, — добавляет он, — накануне свадьбы. Познакомитесь.

— Отлично, — отвечаю легко, хотя внутри все равно прохладной волной прокатывается мысль, что отец прокурора не в восторге от моей кандидатуры.

Но меня это не пугает, а скорее щекочет гордость…

Ведь Мурад уже сделал выбор, и его выбор — это я.

Я вытягиваю ноги в просторном салоне автомобиля, зарываюсь пальцами в мех полушубка и чувствую, как медленно, лениво, сладко возвращаюсь в свою привычную жизнь — университетскую и шумную.

Мурад высаживает меня у ворот университета, где толпятся студенты и с интересом разглядывают супер дорогую тачку Мурада и заодно — меня. Они толпятся у входа, разговаривают наперебой и курят дешевые сигареты.

А еще возле ворот я замечаю две знакомые фигуры.

Это Зойка…

И Лера.

И они, разумеется, тоже замечают нас. Точнее — внушительную машину Мурада. Сначала их взгляд цепляется за номер, потом за силуэт Мурада за рулем, и я вижу, как Зоя буквально замирает на месте.

Ее чувства ни с чем не перепутаешь.

Это тот самый взгляд, когда влюбленная школьница увидела плакат любимого артиста и готова облизывать его снизу доверху.

Только этот «артист» — живой, реальный, а еще сидит рядом со мной.

Мне хочется рассмеяться и одновременно — разбить что-нибудь, ибо ее слюни, которые она пускает по Мураду, сейчас почему-то раздражают.

Чувство собственности у меня было даже к игрушкам в детстве, поэтому… сейчас это чувство я узнаю с точностью.

Влюбленный, наивный, почти детский взгляд Зои вспыхивает так ярко, что аж бесит.

Она даже не мигает...

Просто смотрит и глотает моего мужика глазами.

Как в тот день, когда он ее подвез… и она потом неделю рассказывала мне, что он — мужчина ее мечты.

«Он такой… он такой…»

Фу, она говорила о нем аж до тошноты!

И да, она смотрела на Мурада именно так, как будто они трахались, а не просто доехали от точки А к точке Б, в ту ночь, когда он подвозил ее из клуба…

У меня внутри что-то лениво шевелится, как кошка, которую лучше не трогать. И да, меня раздражает ее невинность, ее восторг, ее готовность стоять с раскрытым ртом перед моим мужчиной.

Моим.

Да, моим, именно так.

Мурад глушит двигатель. Его рука ложится мне на спину — легкое движение, почти невесомое, но я чувствую его всем телом, потому что это прикосновение я узнаю! Это прикосновение как заявление о правах.

— Приехали, — Мурад нарушает тишину и посматривает на часы. — Мне надо в прокуратуру. Заберу тебя вечером…

В голове вспыхивает идея.

Красными флагами вспыхивает!

И я прикасаюсь к ладони Мурада, а затем, игнорируя все красные флаги, прошу Мурада:

— Проводи меня… и заодно поздороваешься с моими подругами…

— Я опоздаю, — он качает головой.

— Ты же главный прокурор… Кто тебе что скажет?! Не посмеют… Пойдем, прошу тебя.

Мурад, конечно же, соглашается…

Он на все соглашается, стоит мне только попросить, и в этом мачеха была права!

Когда мы выходим вместе, я подхожу к нему ближе, чем нужно — намеренно, и его ладонь привычно ложится мне на талию.

И все это время я чувствую взгляд Зои буквально кожей, как иголки…

— Приветик, — говорю я чуть лениво.

Лера встречает нас с улыбкой:

— Привет.

А вот Зоя…

Зоя как будто забыла, как работает ее рот.

— Привет… — выдыхает она наконец. — Здравствуй, Мурад…

Я кривлю губы, пока глаза влюбленной Зои с разочарованием скользят по нашим сплетенным фигурам. Смотрят на его руку на моей талии. На мою шубу. На кольца на пальцах. И даже на то кольцо, которое отдал мне Мурад. Как знак принадлежности.

Я поворачиваюсь к ней лицом и немного наклоняю голову — так, как делают кошки, когда собираются царапать…

— Кстати, Зоя, — говорю «между прочим», — раз Мурад теперь мой жених, и мы собрались все вместе, я хотела бы кое-что прояснить.

Ладонь Мурада сжимается на моей талии крепче.

— У вас с Мурадом что-то было? — выплевываю я.

Мурад застывает — я чувствую это телом!

Лера моргает в шоке…

А Зоя бледнеет так резко, что мне даже на мгновение становится любопытно — упадет ли она сейчас в обморок…

— Адель, о чем ты… — Мурад поворачивает голову ко мне, голос низкий, предупреждающий.

Я смотрю на него и нагло пожимаю плечами.

— Ну как о чем? — невинно. — В ту ночь, когда ты подвозил Зою из клуба, Зоя приехала довольная и… дала понять, что да, между вами что-то было…

Я произношу это с поддевкой.

С маленькой отравленной иголочкой.

И вижу, как у Зои дрожит нижняя губа, и она вот-вот заплачет. Она переводит взгляд с меня на Мурада, потом обратно…

— Я… я ничего не давала понять… — шепчет она.

— Правда? — я деловито поправляю шубку, кольца на пальцах тихо звенят. — А лицо у тебя было именно такое. И я хочу понять, потому что если вы спали… то это все меняет.

Лера смотрит на меня так, будто видит впервые.

И, наверное, она действительно видит меня такой впервые — без фильтров и резкой. А я сегодня хочу быть именно такой! Царапающейся кошкой!

— Между нами ничего не было, — отрезает Мурад.

Он поворачивается к Зое, встречая ее взгляд:

— Ты помнишь, Зоя?

Зоя кивает резко, судорожно.

— Да, был момент, который мне не понравился, — чеканит Мурад, — но на нем все и закончилось. Верно, Зоя?

Слезы стоят в ее глазах, и она уже почти не видит дорогу перед собой.

Значит, Зоя предлагала ему себя.

Вот же дурочка…

Я усмехаюсь, давая понять, что Зоя выглядит сейчас глупо и нелепо.

— Хорошо, — киваю я. — Так уж и быть, я забуду, что ты пыталась залезть моему жениху в штаны и готова тебя простить.

Я смотрю на нее немного сверху вниз, игнорируя охуевший взгляд Мурада сбоку, и говорю почти устало:

— Зоя и Лера приглашаю вас на нашу свадьбу. Через три недели, — пауза, — ты же придешь, Зоя?

Последнее я произношу мягко, почти ласково.

Зоя не отвечает.

Она резко отворачивается, и, вытирая слезы украдкой, бежит прочь.

Лера бросается за ней:

— Зой, стой! Подожди!

И вот мы остаемся вдвоем среди того самого студенческого шума…

Мурад резко хватает меня за локоть, разворачивает и прижимает к машине так, что холодный металл чувствуется через ткань полушубка. Прямо на глазах у всех!

Его лицо оказывается непозволительно близко, а голос…

Голос становится невероятным злым!

И да, мне легче.

Очень.

— Что за хуйню ты только что вытворила, мать твою?

— А что такого?

— Пиздец… — чертыхается. — Ты ее довела…

— Эй, она тебе едва в рот не заглядывает, — отвечаю я. — А я должна стоять и любоваться?

Он сжимает челюсти.

— Скажи еще, что ты меня ревнуешь.

— А если да? — я поднимаю бровь. — Я что, не имею права? Я вообще-то тоже собственница. И я не стану дружить с подругой, которая хотела сесть на твой член… А она хотела, да? Предлагала тебе трахнуть ее в ту ночь? М?

Он коротко усмехается:

— Адель, между нами ничего не было. Клянусь своей жизнью: я отвез ее домой и на этом все.

— Значит, все же предлагала. А ты отказался… — тихо смеюсь.

— Вот ты… стерва…

— С любовью, твоя стерва,

Я поднимаюсь на носочки, приближаюсь и касаюсь его губ — коротким, жадным поцелуем. Тепло проходит по коже, а ток по позвоночнику...

И уверена, что не только у меня…

— Заклеймила… — шепчу ему в рот.

— Не играй со мной, — хрипит Мурад. — У меня башню сносит только так…

— Мне нравится, когда сносит башню…

— Со мной тебе не понравится, — предупреждает тихо.

Я с победной улыбкой отрываюсь от Мурада и оставляю его стоять с моим поцелуем на губах.

Коридоры университета пахнут пылью, кофе из автомата и пропитаны нудными парами о правах человека, кодексами и прочей информацией, которая не помещается в мой мозг.

У меня даже собственная свадьба не помещается в мозг, а тут нужно думать о парах и зачетах…

Я иду, постукивая каблуками по плитке, а точнее почти бегу, потому что не хочу ни о чем думать. О собственной свадьбе тем более! И уж точно знаю, что если я остановлюсь хотя бы на минуту — меня накроет, именно поэтому я бегу.

Сегодня у меня было две пары подряд, и обе я отсидела, как под водой, а сейчас собираюсь смотаться пораньше. Тем более, что Зоя и Лера на парах смотрят на меня как на врага народа, хотя…

Мне все равно на них…

Мне все равно на всех!

Я не обязана думать об их чувствах, поэтому мне плевать.

Да, мне «плевать» — это идеальное описание всего, что я чувствую!

Я уже почти выхожу из корпуса, когда чувствую, как кто-то идет за мной. Сердце делает резкий кульбит, чувствуя до боли знакомый аромат мужского парфюма, и я злюсь на себя за эту реакцию.

К разговору с Матвеем я сейчас точно не готова!

— Адель!

Я не оборачиваюсь. Делаю еще два шага — и меня ловят за локоть, не больно и даже почти нежно. И от этой нежности меня аж тошнит…

Кажется, меня тошнит ото всех.

И даже от себя немного…

— Эй! — говорит он, притягивая меня в сторону. — Подожди, поговорим…

Он утаскивает меня под лестницу, туда, где обычно целуются первокурсники, где всегда полумрак и никого нет, а затем расставляет ладони на стену рядом с моим лицом.

Знакомый жест, до боли знакомый!

Я поднимаю ленивый взгляд к его лицу и делаю несколько взмахов ресницами.

Матвей все такой же — самоуверенный, красивый в своей небрежности, с этой полуулыбкой, от которой когда-то у меня подгибались колени. Сейчас — ни черта. Сейчас я просто отмечаю детали: кожаная куртка, растрепанные волосы…

Словом, просто мальчишка…

— Че за хрень? — резко спрашивает он. — Почему ты мне не отвечаешь? Я тебе везде пишу, а ты игноришь.

— А ты не пробовал просто приехать? — спрашиваю я. — Или у тебя только пальцы работают?

Он ухмыляется, чуть склоняя голову.

— Приехать? — повторяет. — После того, как я видел тебя рядом с этим прокурорским ублюдком? Че за дела, Адель? У тебя с ним что-то есть?

— Во-первых, у меня с ним ничего нет! Во-вторых, я не обязана перед тобой отчитываться, ясно? Все, ариведерчи…

Матвей на секунду замирает, потом снова дергается за мной.

Да-а, он пытается найти во мне ту самую девчонку, влюбленную в него по самые уши, но не находит и поэтому злится.

— Я вообще-то думал, что мы встречаемся, — говорит он. — Думал, что у нас все серьезно. Я тебя зову на тусовки, на движ, знакомлю со своими друзьями, а ты меня просто динамишь. Все знают, что ты моя подружка…

— Мне не до тусовок, Матвей, — поясняю ему. — Моего отца посадили. И сейчас я его вытаскиваю. Ты мог бы мне помочь, а тусовки, знаешь, на хлеб не намажешь.

— Помочь? Ну… и какую я тебе помощь предложу? — грязно ухмыляется. — Я ж не твой прокурор…

Он делает паузу — то ли специальную, то ли нет, но я все понимаю! Все, что написано между строк у этого придурка.

И смотрит он на меня с этой ухмылкой — двусмысленной, липкой, неприятной!

— То есть ты сейчас хочешь сказать, что я с ним ради выгоды?

— А че, нет?

Звук пощечины разносится под лестницей неожиданно громко.

Он отшатывается, смотрит на меня с недоверием, злостью и унижением. А я уже выдыхаю, поправляю сумку и спокойно разглаживаю ткань платья, словно ничего экстраординарного не произошло.

Я поднимаю на него взгляд — с вызовом.

Ну?

Сделаешь что-нибудь?

— Сука, — только шипит он, прижимая ладонь к щеке.

— Ты это заслужил.

Он сжимает челюсть.

— Ты меня просто решила наебать? Поиграть со мной? — выплевывает. — Поматросила — и к прокурору?

Я вздергиваю подбородок.

— Семь лет назад тебе тоже было весело, когда ты затусил с моей подружкой, — продолжаю я. — Так что считай, мы в расчете.

Я делаю шаг в сторону, собираясь уйти, но он резко хватает меня за локоть. Он делает это уже трижды, и я мгновенно напрягаюсь.

Разворачиваясь к нему вплотную и возвращаю гневный взгляд на его самоуверенное лицо:

— Если тронешь еще раз, я тебе такое устрою — мало не покажется. Так что прибереги яйца…

Он прижимает меня к стене под лестницей — не грубо, но слишком близко. Я чувствую его дыхание, чувствую, как он специально нарушает мою дистанцию!

— Узнаю горячую Адель, — говорит он, почти касаясь губами моих. — Слушай, я скоро улетаю во Францию. Предлагаю тебе со мной. Все оплачу. До последней копейки.

Пауза.

— Будем трахаться с видом на Эйфелеву башню. Когда захотим и сколько захотим.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы я видела его глаза.

— Я жду от тебя ответа, Адель. Подумай, кто тебе нужен — этот прокуроришка, Мурад Шах, или молодая горячая кровь, а?

Я усмехаюсь, приподнимаюсь на носочки и цежу ему прям в губы:

— Что, так и не терпится рассказать друзьям, как ты трахнул француженку?

— Что ты, — шепчет он в мне в губы, почти касаясь их, — это останется только между нами, горячая девочка…

Я вырываю руку из жесткой хватки и ударяю его в грудь, отталкивая от себя.

— Можешь лететь куда угодно. Без меня.

Я взмахиваю рукой:

— Все, ариведерчи…

Я выхожу на улицу, чувствуя, как дрожат колени — не от страха, а от адреналина и закрытого гештальта.

Он был моей первой любовью. Яркой. Болезненной. Юношеской.

Мурад же — другой. Слишком взрослый, слишком тяжелый…

В нем все — слишком…

А может, дело в том, что сейчас мне просто никто не нужен?

Я решаю не возвращаться домой сразу, а прогуляться, чтобы остудить голову и мысли, ибо если я приду домой в таком состоянии — Мурад за три секунды прочитает мои мысли, а они сейчас… не очень хорошие…

Я иду, не разбирая дороги.

Не думая о маршруте.

Чувствуя себя потерянной и слегка одинокой, но с чувством свободы в кулаке, а что… что может быть важнее свободы?..

Каблуки звонко стучат по асфальту, я запахиваю полушубок плотнее и понимаю, что осень давно вступила в свои права.

Ненавижу осень. Ненавижу серость, холод, тоску…

— Адель…

Услышав свое имя, я притормаживаю шаг и поднимаю взгляд.

Мачеха стоит чуть в стороне от дорожки, по которой я тянула время, чтобы не идти домой. Хотя теперь кажется, что уж лучше бы я была дома, чем встретилась с Викой, потому что видеть ее я уж точно не хочу…

Она стоит в пальто — не по погоде тонком, сжимающем плечи. Вика заметно похудела: лицо осунулось, губы бледные, волосы собраны небрежно, будто у нее больше нет денег и возможностей на прежнюю элегантность...

Она смотрит прямо на меня и не отводит взгляд.

Мы не виделись с того дня.

С того самого дня, когда лестница ушла у меня из-под ног. Благодаря ей, конечно же!

Насколько мне известно, сейчас у Вики вся жизнь состоит из судов, допросов, бумажек и страха. Ей досталось. По-настоящему. Хотя она думала, что ей все сойдет с рук, но с Мурадом не тут-то было.

Я прохожу мимо нее, не замедляя шаг.

— Адель, подожди… — раздается за спиной.

Она догоняет меня, почти хватает за рукав, но в последний момент останавливается — боится дотронуться.

Я отряхиваю рукав полушубка и смотрю на нее сверху вниз.

— Пожалуйста, — голос у нее надломленный. — Подожди.

Я вижу в ее глазах все: страх, усталость, раскаяние. Готовность унижаться. Падать на колени, если понадобится!

И мне нравится…

Мне нравится, что я вижу перед собой!

— Я пришла извиниться, — говорит она быстро, будто боится, что я уйду. — Я знаю, что я совершила ужасный поступок. Я… я тогда была не в себе. Как твое ребро?

Я иронично приподнимаю бровь.

— Больница, реабилитация, и я до сих пор хожу в корсете, — бросаю холодно. — В этом всем есть только один плюс: физическая близость с Мурадом мне противопоказана. Хотя… тебе это в самом деле интересно?

— Прости, Адель.

Я молчу.

— Мне очень тяжело, Адель, — продолжает она, сбиваясь. — На меня давит следствие. Я не сплю ночами. Я понимаю, что виновата. Я прошу тебя… пожалуйста… поговори с Мурадом. Пусть он остановится. Пусть он пощадит меня.

Я смотрю на нее внимательно.

— У меня ведь есть сын, — голос срывается. — Пашка. Он останется один, если все это зайдет слишком далеко. Ты этого хочешь? Чтобы твой брат рос без матери?

Вот теперь я чувствую раздражение. Не злость, а именно раздражение!

Она что, все еще пытается давить на меня?!

Все еще ищет слабое место?..

— Ты правда думаешь, — говорю я тихо, — что можешь шантажировать меня Пашкой?

Вика вздрагивает.

— Я просто… — начинает она уже другим тоном. — Я просто прошу прощения. По-настоящему. Я раскаиваюсь. Поговори с Мурадом, пусть он остановится… Я не хочу в тюрьму, Адель…

Я вижу, как она начинает нервничать, как пальцы сжимаются в кулаки, как губы дрожат.

— Ты можешь жить спокойно, Вика.

Она резко поднимает голову, и ее лицо в самом деле осветляется облегчением…

— Ради Пашки, — продолжаю я, — я забуду все, что случилось. Но больше ты ко мне не приближаешься. Никогда. Скажи спасибо Пашке.

Я разворачиваюсь.

— Какая ты стала… — доносится мне вслед. — Холодная…

Я не оборачиваюсь, только кривлю губами и бросаю за спину:

— А разве не этого ты добивалась, м? Я теперь с Мурадом. У нас скоро свадьба. Я сделала, как ты мечтала, а теперь сиди и пожинай плоды.

Я возвращаюсь домой около десяти вечера. За это время телефон звонил раз десять, как минимум, но я…

Я тишину хотела, поэтому не отвечала…

Поэтому давление под ребрами, которое я испытываю от напряжения в квартире, становится чем-то закономерным.

Мурад дома. И он не в настроении.

А густой воздух в доме и дичайшее напряжение — это просто как следствие…

Я снимаю полушубок, специально не ускоряясь. Мои каблуки глухо стучат по полу, и в ответ из гостиной доносятся шаги.

Мурад выходит ко мне почти сразу.

Он одет в простую домашнюю одежду, а это значит, что он вернулся давно. Волосы слегка взъерошены, будто он несколько раз проводил по ним рукой, взгляд тяжелый…

— Где ты была? — спрашивает он без приветствий. — Время видела?

Я поднимаю бровь.

— А что, уже комендантский час? — спокойно отвечаю я, стягивая сапоги.

Он делает шаг ближе.

— Ты пропала. Не отвечала на звонки.

— Потому что я гуляла, — пожимаю плечами. — Я просто гуляла. Одна. И я не обязана отчитываться, вроде как…

— Обязана, — припечатывает жестко. — Ты живешь не одна, блядь…

— Вот именно, — я поднимаю на него взгляд. — Я живу, а не сижу под замком. Если тебе нужен контроль — заведи собаку.

Его челюсть напрягается, когда я прохожу мимо, и в какой-то момент он хватает меня за запястье — резко, но не больно. Скорее как какой-то инстинкт…

— Не перегибай, Адель.

Я поднимаю подбородок, но это все равно не делает меня выше. Не позволяет смотреть на него сверху вниз! Скорее наоборот — это мне приходится задирать голову, чтобы ответить ему строптивым взглядом…

— Я и так многое спускаю тебе с рук… — добавляет он тише, прижимая меня к стене в коридоре.

Мы стоим слишком близко. Я чувствую его дыхание, тепло ладони, пульс — быстрый, злой… В другой ситуации это могло бы быть возбуждающе, но сейчас его контроль… выводит меня из себя…

Он отпускает мою руку и повторяет вопрос:

— Говори, — цедит глухо. — Где ты была.

— Мы пересеклись с мачехой, — выдавливаю из себя.

Я потираю запястье, бросая на Мурада взгляд исподлобья, который, впрочем, этого мужчину совсем не трогает.

— Где?

— Я гуляла здесь неподалеку, а она ждала меня, — я делаю паузу. — Вика просила прощения.

Мурад смотрит внимательно, будто считывает каждое движение моего лица.

— И?

— Я сказала, что забуду все ради Пашки. И я хочу, чтобы ты приостановил дело. Не трогал ее больше, если можно…

Он тяжело молчит.

— Я не хочу, чтобы мой брат расплачивался за ее ошибки.

— Хорошо.

Я моргаю.

— Хорошо? И все?

— Все, — повторяет он. — Я сказал — значит, так и будет.

Мурад уходит на кухню, заставляя меня следовать за ним.

— Спасибо, — говорю я ему в спину. — За то, что вступился за меня. Я… я не думала, что ты правда пойдешь до конца.

Мурад усмехается — без веселья.

Он вообще сегодня без веселья, но я не пойму причину его такого настроения…

Я делаю шаг ближе, хотя это уже опасная почва — обычно в такие моменты я просто его не трогаю…

— Ты слишком рискуешь для меня, Мурад. Рискуешь репутацией, карьерой… всем! Что будет, если все узнают, что ты защищаешь дочь подозреваемого?

Я пытаюсь заглянуть ему в глаза, пока он стоит перед кофемашиной и ждет, пока та сварит ему кофе. Я никогда не делала этого для него.

Впрочем, будем честны, ладно?

Я ничего для него не делала…

— Будь на моем месте Зоя, — начинаю я, — она бы… благодарила тебя с утра до ночи…

Мурад не дожидается кофе и поворачивается ко мне, заставляя меня упереться бедром в столешницу.

— Проблема в том, — припечатывает он, — что Зоя мне не нужна. Мне нужна конкретно ты. Просто так. Ни за что. Это не надо заслуживать, ясно? Я вообще ненавижу это слово… заслуживать, — он морщится. — И сколько бы ты проблем мне ни принесла, я это разрулю. Все понятно?

— Угу…

— А если не разрулю, то как-нибудь выплыву.

Мурад вдруг отходит к столу и резко бросает на него связку ключей.

Металл глухо ударяется о дерево, и я вздрагиваю.

— Это что? — спрашиваю я, не сразу понимая, зачем он это сделал.

Я подхожу и беру ключи в свою руку — холодные, тяжелые — и только тогда замечаю эмблему.

Немецкую.

Дорогую.

Я поднимаю на него глаза.

— Это… что значит? Ключи от Мерседеса?

Он кивает в сторону окна, а когда я подхожу, то он встает за моей спиной и говорит, куда нужно смотреть.

И хотя этаж, на котором мы живем, достаточно высокий, но новенькую машину отсюда видно прекрасно. Благодаря банту огромному. Красному. Подарочному, нелепо яркому на фоне осенней серости…

У дома, ровно под фонарем, стоит машина. Белая. Элегантная. Рядом с черным автомобилем Мурада, который он в этот раз не загнал на подземную парковку. Видимо, он ждал меня в нем. Долго.

У меня дыхание перехватывает, когда я понимаю, что это подарок…

Мне…

— Я ждал тебя с пяти часов, — говорит он за спиной. — Хотел подарить нормально.

Он делает паузу.

— Но вышло как вышло.

Я зажмуриваюсь, испытывая тонну стыда.

За пропущенные звонки, за тот кулак свободы…

Он ждал меня!

Теперь все встает на свои места. Его раздражение. Взъерошенный вид. Этот допрос у двери.

Он. Ждал. Меня.

Когда мы выходим на улицу, я глазам своим не могу поверить.

Холод сразу впивается в кожу, но я его почти не чувствую и подхожу ближе. Машина пахнет новизной даже снаружи, а когда я оказываюсь внутри салона новенького автомобиля — то поверить не могу, что она теперь моя.

— Мурад… — зову его, когда он садится на пассажирское рядом со мной. — Зачем? Я ведь даже водить не умею…

— Научишься. После свадьбы пойдешь в автошколу.

— Чем я это заслужила?

Я прикусываю себе язык.

Да, я помню, что он не любит это слово, но я хочу знать ответ на свой вопрос!

— А разве, чтобы любили, нужно заслужить? — говорит он тихо, жестко. — У меня другая политика по жизни…

Он поднимает руку и касается моей щеки.

Я знаю, что его руки умеют быть жесткими, но сейчас они мягкие. Мягкие по отношению ко мне.

— Ни ты, ни наши дети не будут заслуживать любовь, — продолжает он.

Я замираю.

— От тебя я прошу только одного, — добавляет он. — Верности. И быть рядом.

— И все? — спрашиваю тихо.

— И все.

— Но…

— Остальное… — давит он, — придет со временем… Все, закрыли разговор…

Мурад

На часах — шесть сорок утра.

Припарковавшись на почти пустой стоянке у здания прокуратуры, я выхожу из машины значительно раньше начала рабочего дня. Это старая привычка, выработанная годами: я никогда не умел мириться с пробками и предпочитал забирать у утра лишний час, чем потом терять его на дороге. Выехать раньше всегда было моей безотказной стратегией.

До тех пор, пока в моей жизни не появилась Адель.

С ее переездом этот выверенный распорядок начал давать сбои. Особенно в те редкие вечера, когда мы оставались дома, смотрели фильм, и она засыпала, незаметно перебравшись на мою сторону кровати. Редкие — потому что даже живя под одной крышей, мы все еще существовали на дистанции, словно осторожно прощупывая границы друг друга.

Точнее она их прощупывала, и я их активно ломал. И на каждый мой радикальный шаг она активизировала свои колючки.

Поэтому да, коммуникация у нас была, мягко говоря, дерьмовая. Я давил — она закрывалась. И колола меня своими шипами.

Но в те ночи, когда ее теплое присутствие оставалось рядом до утра, мой привычный контроль рассыпался. Я просыпался со стояком и с полным отсутствием желания ехать в прокуратуру, как и сегодня.

— Вы, как всегда, первее всех, Мурад Эминович.

Коридоры еще пустые, но охранник кивает мне и вежливо здоровается, протягивая руку. Я пожимаю ее в ответ.

— Доброе утро, товарищ прокурор. Хотя сегодня вы не самый первый: ваш помощник и следователь Михалков уже на месте.

— Рановато… — я хмурюсь.

— Я тоже удивился.

Короткий диалог с охраной не проходит бесследно. Я поднимаюсь на свой этаж слегка взбудораженным и еще не успеваю снять пальто, как помощник уже идет за мной по коридору.

Я вижу по его лицу — новость серьезная, но он пока не понимает, как именно ее подать.

— Мурад Эминович, доброе утро! — начинает он осторожно. — По делу Одинцова… есть движение…

Я захожу в кабинет, кладу папку и только потом поднимаю на него взгляд, делая вид, что фамилия отца Адель меня вовсе не тронула.

Здесь каждое «движение» может означать все что угодно — от смены следователя до разворота дела на сто восемьдесят градусов.

— Говори.

Он закрывает дверь и понижает голос, хотя в семь утра в здании прокуратуры мы и так одни.

— Вчера суд удовлетворил ходатайство защиты, — начинает он. — Меру пресечения для Одинцова Роберта изменили. Содержание под стражей заменяют на домашний арест.

Она делает паузу, давая мне время уложить информацию в голове.

— Основания? — спокойно уточняю я, хотя прекрасно знаю, какие именно формулировки там могли прозвучать.

— Состояние здоровья и отсутствие прямых доказательств на данном этапе, несмотря на давление общественности. Плюс защита грамотно сыграла на том, что следственные действия в активной фазе завершены, — перечисляет она, открывая папку. — Суд посчитал, что риски сокрытия минимальны.

— Кто в защите?

— Как же? — удивляется помощник. — Зейналов взялся за дело.

Я киваю. Зейналов — тот еще хитрый жук. Значит, прислушался к моим словам в клубе, а мне не звонил, потому что сложил два плюс два и пользуется шансом выиграть дело.

— Документы уже ушли в СИЗО, — добавляет помощник. — Сегодня к вечеру его переведут домой. Формально — под круглосуточный контроль. Ограничения стандартные: электронный браслет, запрет на контакты с фигурантами, обязательные явки…

Домашний арест — это не оправдание и не победа. Это пауза чертова передышка, если уместно. И именно поэтому она так раздражает общество.

— Резонанс будет, — говорит помощник, словно читая мои мысли. — Дело и так на слуху. Все-таки фигура неоднозначная.

Неоднозначная — мягко сказано.

Я знаю, что уже к обеду эта информация выйдет за пределы здания. Дело Одинцова давно перестало быть просто делом, и Роберт давно перестал быть просто подозреваемым. Он стал символом. Удобным, грязным, громким. Такими делами любят кормить публику: здесь есть и деньги, и семейная драма, и громкие фамилии.

— Пусть будет резонанс, — отвечаю я ровно.

Я делаю пометку в блокноте.

Она уже собирается уходить, но останавливается у двери.

— Среди своих уже шепчутся, — говорит он тише. — Говорят, что слишком мягко… он отделался… и интересуются вашей позицией…

— Пусть лучше займутся работой, если не хотят остаться без работы, — отвечаю я без раздражения.

Когда дверь закрывается, я остаюсь один и впервые за утро позволяю себе чуть дольше задержать взгляд в окне.

Я ничего не сделал.

Я не давил на следствие.

Я просто не мешал Зейналову делать свою работу. Не ускорял, не замедлял, не превращал процесс в показательное дело, как и обещал ему.

В системе это редкость, потому что если есть резонанс — я должен вмешаться.

После второго совещания ко мне заходит следователь по делу Роберта, который, насколько мне известно, здесь уже с семи утра.

— Можно? — спрашивает он.

Я киваю.

Он закрывает дверь, подходит ближе, но не садится.

— Мурад Эминович, хотел уточнить по дальнейшему ходу Одинцова, — говорит он без лишних вступлений.

— Это не мое дело, — отсекаю.

— Да, но мы должны были вмешаться… Общественный фон по этому делу остается напряженным. Возможно, стоит подготовить официальную позицию, чтобы снять с нас вопросы?

Я смотрю на него спокойно.

— Официальная позиция простая, — отвечаю я. — Суд принял решение. Следствие продолжается. Прокуратура действует в рамках закона. Все остальное — эмоции и лишние дела.

— Да, но пресса будет копать. Даже прокурор соседнего региона слегка поднял вопрос…

— Басманов?

— Да, Богдан Басманов.

Я иронично усмехаюсь.

— Пусть поднимает, — повторяю я. — У нас нет ни повода оправдываться, ни причин оправдывать кого-либо. Я в дело не вмешиваюсь. Других забот полно. И у тебя, Михалков, тоже забот полно. Или мало?

Я поднимаю на него глаза.

— Никак нет, Мурад Эминович.

— Отлично, можешь идти выполнять.

Когда Михалков выходит, я уже думаю о другом, а после обеда начинают появляться первые новости. Я читаю несколько заголовков и закрываю браузер, а настоящий шум поднимается ближе к вечеру.

Сначала — в социальных каналах, потом — в новостных агрегаторах.

«Одинцова переводят под домашний арест».

«Дело Одинцова, который долгое время обкрадывал инвалидов и сирот, останавливается. Суд назначил смягчение меры пресечения».

Я смотрю на экран без эмоций — да, неприятно, но несмертельно.

Я знаю, как работают такие волны. Сегодня пошумят, завтра найдут новую тему. Главное — не дергаться и не оправдываться, ибо система не любит суеты.

Телефон вибрирует на столе, когда я уже собираю папки и готовлюсь выезжать из прокуратуры за Адель. Имя на экране даже не требует расшифровки, поэтому я беру трубку не сразу, а даю себе пару секунд, будто этим можно выиграть время.

— Ты в курсе, что о тебе уже говорят? — голос отца сухой, напряженный, без приветствий.

— Говорят всегда, — отвечаю спокойно. — В этом нет ничего нового.

— Сейчас другое! — резко перебивает он. — Общество взбудоражено. Дело резонансное, а ты выбрал тактику отмалчиваться, будто ничего не произошло!

Я опираюсь бедром о край стола, смотрю в окно.

— Я никуда не лезу, — говорю ровно. — Следствие идет своим ходом. Решения принимает суд. Все в рамках закона.

— Не делай из меня идиота! — холодно отрезает отец. — Я слишком хорошо знаю систему. Ты понимаешь, что если это рванет, разгребать последствия будешь не только ты? Сынок Басманова тоже подсуетился — дал комментарии по делу Одинцова! Ему только повод дай, он за Руслана нам так отомстит, что мало не покажется! Всех прижмет и раздавит!

Я усмехаюсь — коротко, без веселья.

— Пусть попробует, — говорю с легкой, почти ленивой иронией. — Кстати, вы на следующей неделе свободны? Хочу, чтобы до свадьбы вы познакомились с моей невестой.

На том конце линии наступает пауза, после чего я слышу в свой адрес короткую брань.

— Глупец!

Я уже собираюсь что-то добавить, но не успеваю — связь нахрен обрывается.

Я медленно опускаю телефон и несколько секунд просто смотрю на погасший экран. Стиснув телефон в кулаке, я чувствую, как пластик упирается в ладонь, потом резко кладу его на стол.

К черту…

Беру ключи, сдвигаю папки, захлопываю ящик. Внутри все напряжено, будто кто-то натянул струну до предела. Отец никогда не бросал трубку. Никогда.

Я выдыхаю медленно, через зубы.

Ну и к черту все…

Я уже сделал выбор, а делать шаг назад — это нахрен не моя прерогатива, поэтому я выхожу из прокуратуры и еду забирать Адель из дома, куда сегодня отпустили Одинцова.

Я подъезжаю к бывшему дому Адель с опозданием.

Дверь у Одинцовых открыта настежь, а из прихожей раздаются громкие голоса и сбивчивые шаги. Я останавливаюсь на пороге и не вхожу сразу, а слегка остужаю пыл, потому что видеть Роберта мне ни хрена не хочется, а вот его дочь домой забрать надо.

За ней я, собственно, сюда и приехал.

Адель стоит посреди гостиной и обнимает отца.

Я хмуро наблюдаю, как Роберт обнимает ее в ответ, а сам он уж слишком радостно улыбается. Слишком радостно для человека, который сегодня вышел из камеры под подписку и ограничения.

Рядом — мачеха Адель, «случайно» скинувшая с лестницы мою невесту. По крайней мере, такие показания она давала моему следователю, когда тот на нее давил. А давил прилично. По моему приказу, конечно. Один раз и я сам проводил допрос, но сдерживать свою злость было куда сложнее, чем натравить на нее следователя.

Поэтому последовавшие извинения перед Адель были логичными действиями Виктории.

Но даже несмотря на эти унижения, Одинцова держится путем. Слегка напряженная, расчетливая, с облегчением человека, у которого снова появился источник устойчивости. Роберт Одинцов именно таковым для нее и является.

На Адель она почти не смотрит, а если и смотрит — взгляд цепляется за нее с неприятной внимательностью, как за соперницу, а не как за падчерицу. Я это отмечаю сразу. Такие вещи не прячутся, если знать, куда смотреть.

Пашка появляется последним — выбегает из комнаты и бросается к отцу, потом замечает меня и пожимает руку — слегка неумело, но пойдет.

— Здравствуйте, дядя Мурад!

— Привет, малой. Иди в машину, возьми оттуда подарок.

Его глаза загораются детской наивностью:

— Подарок? Снова?

— Бери пока дают, — говорю и даю ему ключи. — Открывать уже умеешь, да?

— Да! А посидеть в вашей машине можно? — спрашивает он.

— Паша! — неодобрительно цокает Виктория.

— Можно, иди, — разрешаю ему.

Малой хватает ключи из моих рук и убегает со скоростью света. Я перевожу взгляд на Адель, подмечая улыбку на ее губах. И подмечая то, как редко я эту улыбку вижу…

Роберт первым делает шаг в мою сторону.

— Господин Мурад, — он протягивает руку. — Я вам безмерно благодарен. За заботу о моей дочери… и за все, что вы сделали…

Я смотрю на его руку сверху вниз и не двигаюсь.

— Я ничего не сделал, — говорю спокойно, игнорируя его жест. — И благодарить вам стоит только Адель.

Я не объясняю свои слова. Не считаю нужным. Смысл он понимает сразу — по тому, как медленно гаснет его улыбка и как рука остается висеть в воздухе дольше положенного.

Роберт опускает ее сам.

— В любом случае… спасибо, — добавляет он и кивает. — Проходите, пожалуйста. Мы накрыли на стол. Мы вам рады в нашем доме…

— Вынужден отказаться. Мы с Адель спешим домой.

Виктория тут же подхватывает:

— Нет-нет, как это мы отпустим вас без праздничного ужина? Проходите, господин Мурад. Вы наш гость сегодня.

Я ищу Адель взглядом, но не нахожу ее. Она куда-то убежала, и я ощущаю, что весь сегодняшний день она избегает меня. Инстинктивно и неосознанно, словно не хочет показывать мне свою радость.

А я ее, радость эту, чертовски, блядь, хочу видеть…

Даже если она по случаю свободы ее уебищного отца.

За столом мы с Адель оказываемся рядом, потому что ее сажают рядом со мной. Я почти ничего не ем и отмечаю то, как быстро тема разговора съезжает с благодарности Адель на планы и на то, «что теперь дальше будет». Роберт говорит о будущем уверенно, будто это будущее ему уже гарантировано.

Ни разу — о цене.

Ни разу — о том, чем именно Адель заплатила за его свободу.

Я вижу эту семью со стороны так ясно, что теперь заметно, как дохуя здесь фальши и слишком мало настоящей ответственности. Адель этого не замечает — она сейчас в другом состоянии, ей важно, что отец дома, что он жив, что все не зря.

— Мы скоро поедем, — говорю я спокойно, наклоняясь к ней. — Не задержимся.

Она кивает, не поднимая глаз.

Пашка прибегает с огромной коробкой и с благодарностью возвращает мне ключи от тачки.

— Спасибо, дядя Мурад. Это та часть лего, которой мне не хватало для сборки всей конструкции…

— Отлично, малой. Как соберешь, покажешь, понял?

— Угу, — он переводит взгляд с меня на сестру. — А это правда, что вы с Адель скоро поженитесь?

— Да, — отвечаю за нее.

— Получается, мы будем одной семьей? — спрашивает он.

— Паш, садись-ка за стол, — осекает его сестра. — Давай, пока не остыло. Лего потом соберешь, и на дядю Мурада не дави, а то жениться передумает…

Я иронично кривлю губы.

— А ты хочешь? — спрашиваю тихо.

— Что? — Адель поворачивается, ловя мой взгляд.

— Хочешь, чтобы передумал?

В нашу глупую перепалку встревает Виктория:

— Не говорите глупостей, господин Мурад! Адель счастлива стать вашей женой… правда ведь, Адель?

— Иди на хрен, Вика.

Роберт давится шампанским

Шампанское уходит не в то горло, он резко наклоняется вперед, закашливается и хлопает себя по груди. Праздничные пузырьки превращаются в мелкую пену на краю бокала.

Вика вскакивает первой, суетливо тянется к нему:

— Роберт… — шипит она, краснея до корней волос.

Я тоже на секунду задыхаюсь, но больше от неожиданности.

Бокал в моей руке замирает на полпути ко рту, и я невольно усмехаюсь, потому что… черт.

Что она только что сказала ей? Иди на хрен?

Я перевожу взгляд на Адель.

Она сидит спокойно. Спина ровная, плечи расслаблены. Она берет бокал и делает небольшой глоток вина — медленно, будто специально не торопясь. Ни тени раскаяния, ни попытки смягчить сказанное.

Вика стоит пунцовая, губы поджаты в тонкую линию. В глазах — злость, унижение и бессильная ярость. Та самая, когда ответить нечем, а ударить нельзя. При мне — точно нельзя.

— Достала она меня, — поясняет Адель, когда все окружающие переводят на нее взгляд.

Роберт наконец прокашливается, машет рукой, бормочет что-то вроде «все нормально», но смотрит на Адель уже иначе — настороженно, с плохо скрытой обидой. Его праздник дал трещину.

А мне этот праздник уже начал нравиться.

Эта ее колючесть нравится.

Эта ее внезапная честность, как нож без ножен, брошенный прямо на стол.

Это заводит сильнее, чем любое кокетство, и это ответ на тот вопрос, почему мне не нужны Зои и все остальные.

Я медленно делаю глоток шампанского, ставлю бокал и, не сводя с нее взгляда, произношу почти лениво:

— Вот за это я тебя и выбрал.

— Понравились мои колючки? — она кривит губами.

Я склоняюсь к ее уху и шепчу:

— Они охуенные… твои колючки…

За праздничным столом Одинцовых разговор постепенно сползает туда, куда ему и было суждено сползти.

Вика накрывает ладонью руку Роберта, и ее недовольный взгляд скользит по Адель и останавливается на мне. Правда, на мне он уже не такой недовольный — она вынужденно натягивает улыбку.

— Ну что, — говорит она как ни в чем ни бывало, — дату свадьбы уже назначили? Мы с Робертом будем рады присутствовать на вашей свадьбе.

Адель напрягается мгновенно. Я чувствую это телом и вижу, как она эмоционально закрывается. Причем не только от меня, но и ото всех.

Я кладу руку на спинку ее стула и спокойно произношу:

— Можете не беспокоиться. Мы вышлем вам приглашение.

Виктория не удовлетворяется.

— А кто занимается организацией? — уточняет она, чуть наклоняя голову. — Все-таки такое событие… хлопот много.

— Жена моего брата взяла часть забот на себя, — отвечаю без паузы. — Плюс профессиональные организаторы. Весь процесс под контролем. Все будет на должном уровне, не переживайте.

— Я могу помочь, чтобы это не было так… затратно… — не успокаивается Одинцова.

— Тогда это будет самая ужасная свадьба в мире, — бурчит Адель.

Я не скрываю свою усмешку. Опускаю лицо, обрабатывая ее «колючки», затем поднимаю взгляд и вижу почти бордовое лицо ее мачехи.

Я ставлю точку в этом разговоре:

— Женщины и свадьбы — это не то, на чем нужно экономить. Профессионалы знают свое дело. Занимайтесь своими делами, Виктория.

Роберт оживляется, явно чувствуя недовольство в моем голосе. От разговоров о свадьбе устал даже я, не говоря об Адель, которой вся эта мишура на хрен не сдалась.

— Конечно, — кивает Одинцов. — У такого уважаемого человека иначе и быть не может. Я рад, что моя дочь выходит замуж за достойного мужчину. Это… — он делает паузу, подбирая слова, — это большая удача для нашей семьи.

Его лицо снова принимает то самое выражение — благодарное, липкое, слишком старательное.

Я смотрю на него и ничего не говорю.

Походу, его не волнует, что решение его дочери о свадьбе — по большей части вынужденное, продавленное обстоятельствами и его же поступками. Роберта волнует лишь результат: он дома, он свободен, он снова сидит за столом и строит планы.

Краем глаза я вижу, как Адель чуть поворачивается ко мне, словно ищет защиты, но тут же снова уходит в себя. Кажется, она не хочет видеть очевидное, ибо она любит отца и готова закрыть глаза на все, что мешает этой любви оставаться чистой.

Но факт, что ее продали — остается фактом.

А я… слишком хуевый персонаж в ее жизни, чтобы нести благородную роль. И чтобы в мире множества Зой отказываться от такой женщины как Адель.

Роберт продолжает говорить о будущем, но ни одного слова о том, за что именно он сидел. О людях, на которых он наживался. Об инвалидах, о сиротах, чьими деньгами он затыкал свои дыры.

Для него это допустимо.

Для него это норма.

Он гордится дочерью не потому, что она сильная, не потому, что она вытащила его ценой собственной судьбы, а потому что она нашла влиятельного мужика. Удобного. Такого, который способен закрыть его прошлое.

Точнее, она даже не искала, это скорее я поймал ее. Конкретно — с окна туалета приемного зала, когда она сбегала с моего же приема.

Я убираю руку со стула и поднимаюсь.

— Ну все. Нам пора, — говорю коротко. — Собирайся, Адель.

Когда мы выходим в прихожую, Адель задерживается. Она мнется, будто собирается с духом, и выпаливает:

— Я хочу остаться сегодня здесь. Дома, с папой.

Я смотрю на нее несколько секунд. Достаточно, чтобы увидеть, как в ее глазах еще живет надежда на то, что можно жить «по-старому».

— Нет, — отвечаю ровно.

— Но вообще-то…

Я делаю шаг, заставляя ее замолчать.

— Я не для этого тебя забирал, чтобы ты снова упала с лестницы. Тем более, в канун свадьбы. Ты поедешь домой, и это… не обсуждается…

Она вздрагивает.

— Пора привыкать, — добавляю, — что твой дом там, где я. Одевайся.

— А у тебя наручников с собой нет? А то для полноты картины не хватает, — язвит она и протягивает руки. — На, можешь прицепить. Еще ошейник на шею — будет зашибись.

— Ошейники на шею — не моя тема, — парирую.

— А что так?

Я делаю несколько шагов вперед, вжимая ее в угол коридора, и обхватываю за шею.

— А ты любишь пожестче?

— Обожаю!

Она корчит рожицу, заставляя меня усмехнуться:

— Стерва… одевайся…

Я беру ее полушубок, помогаю надеть и застегиваю пуговицы сам. Мои движения аккуратные, почти бережные, хотя внутри все еще гудит раздражение, которое накапливалось за столом и которое очень хочется вытряхнуть.

Попрощавшись со всеми и пожав руку малому, я вывожу Адель из дома.

Я забираю Адель из дома чуть раньше, чем планировал.

В шесть часов я уже везу ее в ресторан и интересуюсь, не могла ли она одеться потеплее.

Потому что на улице, блядь, холодная осень, а она напялила короткое платье и сверху накинула полушубок. И все.

— Нет, не могла, — колет она в ответ, встряхнув белокурыми кудрями. — Это платье я покупала во Франции и ни разу не надела. Это ужасно…

На ее театральное «ужасно» я не реагирую. По крайней мере, стараюсь.

Хотя очень хочется высадить ее, привести домой и заставить переодеться, но столик забронирован на шесть тридцать, поэтому молча давлю газ в пол.

Не потому, что тороплюсь. Потому что хочу скорее увидеть другую Адель. Не в колючках всю, а настоящую — ту, которую я уже видел в ресторане. Но тогда она была не со мной, а с мальчишкой из своего универа.

Эта мысль о ее прошлом режет наживую, но я тут же перекрываю ее собой. Заполняю. Стираю. Теперь здесь я, и больше никого. Я этого Яхонтова не пробивал, потому что с тех пор и не видел рядом с Адель, а значит меня это ебать не должно. По крайней мере, я себя так уговариваю, потому что разжигать внутри себя эти мысли… нахер надо…

Мы сидим друг напротив друга, и какое-то время просто молчим.

Адель пьет вино, придирчиво оценивая его на вкус. Не знаю, какое оно во Франции, но в этом ресторане оно стоящее.

— Вкусное… — замечает она.

Я расслабляюсь.

Адель вытянулась в кресле, закинув ногу на ногу, короткое платье оголяет колени, и я кожей чувствую чужие взгляды. Они скользят по ней — лениво, нагло, без разрешения. Меня это бесит до тихого, вязкого бешенства, и если можно было бы закрыть здесь всех за решетку — я бы это наверняка сделал.

Да… это распаляет.

Поэтому я закрываю на все глаза. Хватило мне двух ублюдков, которые покушались… на мое… Адель потом неделями отходила. От меня.

Она делает глоток вина и смотрит на меня поверх бокала. Долго. С вызовом и игривостью одновременно.

— Ты смотришь так, будто хочешь меня допросить, господин прокурор.

Я усмехаюсь, делаю глоток виски. Горло обжигает, но это не он мутит мне взгляд. Совсем не он.

— Может быть.

Я поправляю рубашку и расстегиваю на одну пуговицу больше обычного. В руке виски, но голова плывет не от алкоголя. От нее. От этой расслабленной Адель, которую я вижу так редко, что каждый такой момент хочется запомнить, зафиксировать, присвоить.

Сегодня она не в броне. Не в своих колючках.

И это наше первое свидание. Если это можно назвать свиданием…

Я предлагаю:

— Поехали завтра в другой ресторан?

Адель вскидывает брови.

— В другой? У меня завтра зачет по международному праву… я не могу…

Жаль.

Дома она закрывается. Натягивает колючки, держит дистанцию, будто все время готовится к удару. А здесь она словно отпускает контроль, и меня это вставляет.

Если бы я знал, что для такой Адель достаточно вывести ее на свидание — я бы делал это каждый день.

Потому что я хочу видеть ее другой. Постоянно.

— Ты сегодня странно на меня смотришь, — говорит она, лениво улыбаясь.

— Нельзя?

— Сегодня — можно…

— Заебись…

— Тебе нравится? Смотреть? — уточняет она. — Что ты видишь во мне?

— Вижу, что ты не похожа ни на отца, ни на мать. Ни на одного из них.

Она моргает и делает несколько жадных глотков вина.

— И, знаешь… Мне кажется, я нашел чистый бриллиант.

Адель усмехается:

— О, ты еще не видел мою мать… та еще стерва. И сильно пьяной ты меня не видел.

— Там все плохо? — спрашиваю спокойно.

— Да, — признается она с улыбкой. — Я становлюсь настоящей сукой.

— Ничего, — отвечаю, не отрывая взгляда. — Я как-нибудь переживу.

Адель пожимает плечами и отпивает вино. Она болтает босой ногой под столом, потом вдруг закидывает ее ко мне на колени — сначала будто случайно, потом остается. Через минуту она сбрасывает сапоги и уже спокойно закидывает обе ноги мне на колени, не глядя, будто так и должно быть.

Я ловлю ее щиколотки и медленно, почти лениво провожу пальцем по изгибу ступни. Она вздрагивает, но не убирает ноги. Только улыбается шире и, поедая заказанный салат, продолжает рассказывать о своем детстве.

Про то, как воровала абрикосы у соседей. И при этом заливисто смеется и хихикает. Смотрит на меня так открыто, что у меня внутри что-то болезненно сжимается. Потом рассказывает как пряталась под столом, когда ее мать напивалась, и они с отцом ссорились.

— Я могла просидеть там всю ночь… — поясняет Адель.

— А родители? — я хмурюсь, подбираясь.

— Никто из них не замечал моего отсутствия. Я могла вообще уйти из дома, и никто не заметит…

— Хуево…

— Да ну… нормально, — она пожимает плечами. — Зато меня никто не трогал. А то бывало, что мать может задеть меня по пьяни. А так под столом было тихо и… безопасно…

— Нет, это хуево, Адель, — поясняю ей. — Так не должно быть.

— Много чего не должно быть… мир вообще не идеален. Родителям было все равно, где я и с кем я, а вот мне не все равно, где она сейчас. Я должна о ней заботиться. И не говори, что не должна. Она все равно моя мать. У нее просто не было материнского инстинкта… она из роддома когда уходила, меня прямо там оставила. А потом уже отец за мной пришел…

Я чувствую, как мы ступаем на зыбкую почву.

Чувствую, как Адель закрывается, потому что единственное, что мне приходит на ум — это ебучий мат. Ибо последнее, что я представляю в этом мире как невозможное — это забыть своего ребенка в роддоме и уйти.

— Еще я мечтала стать актрисой, — переключается Адель, — потому что умела убедительно врать. Ну, родители научили. Они друг от друга постоянно что-то скрывали: отец своих баб, а мать — алкашку в сумках. Ты же это хотел знать? Ты хотел узнать меня лучше, так вот она я…

Я делаю глоток виски, даю себе секунду.

— Мне плевать на твое прошлое, Златовласка, — я очерчиваю взглядом ее кудри, отливающие золотом, — я так говорил и я от своих слов не отказываюсь.

— Ну, хорошо, а ты? — вдруг спрашивает она, наклоняя голову. — У тебя было хорошее детство?

— Хорошее. Мать давала любви, сколько нужно. Всем хватало.

— А почему ты стал прокурором?

— Потому что захотел. Вопреки отцу.

— Он был против?

— Он хотел, чтобы я шел по другой дороге. Уж точно не лез в законы и прокуроры…

Она смотрит внимательно, но не давит. Это подкупает.

Ее ноги все еще у меня на коленях, и я чувствую, как внутри медленно, опасно нарастает желание. Глубокое. Собственническое.

Сейчас, глядя на нее такую — расслабленную, красивую, пьяную этим вечером, я понимаю, что хочу еще больше. Хочу быть для нее не просто мужчиной напротив. Хочу стать ее фоном, ее привычкой, ее вселенной.

Даже если она этого не хочет. Даже если боится.

Я пялюсь на нее как завороженный мальчишка. Потому что это та Адель, до которой я всегда хотел добраться. Хотел добраться через это странное, болезненное желание стать для нее всем — даже зная, что она этого не хочет. Пока.

— На днях, кстати, прилетят мои родители и младший брат, — говорю я между делом. — Ты познакомишься с ними.

Я чувствую, как она напрягается.

— Нужно будет накрыть стол. Встретить с уважением. В моей семье так принято.

— Я… я не умею накрывать столы, — признается Адель, протрезвев.

— У тебя есть время научиться, — говорю ровно. — Постарайся.

— А если я им не понравлюсь?

— Понравишься.

— А если нет, Мурад?

— Ты не Ясмин, чтобы никому не понравиться. После нее им любая невестка покажется подарком судьбы.

Адель коротко усмехается.

— Ясмин хорошая…

Она делает паузу, потом смотрит на меня лукаво:

— Кстати. Ты так и не рассказал, почему она в тебя стреляла.

— Ну уж нет.

— Покажи шрам, — настаивает она, пересаживаясь ближе. — Я все равно посмотрю…

Она тянется через весь стол, наплевав на окружающих в ресторане, приподнимает край рубашки, и ее пальцы касаются моего шрама.

— Должно быть, у нее был веский повод… — выдыхает Адель, проводя по шраму подушечками пальцев.

У меня саднит горло.

— Если ты продолжишь, — говорю хрипло, с усилием возвращая взгляд на стол, — брачная ночь у нас случится сегодня. Прямо без церемоний.

Ее будто ветром сдувает. Она отстраняется, поправляет платье и садится на место.

— Ты кого-то убил? — спрашивает уже тише. — Поэтому она стреляла? Что за тайна такая?

Я бросаю на нее короткий взгляд.

— Я кое-кого убил.

— Что?.. — она замирает. — Ты шутишь?

Я усмехаюсь, но это не улыбка.

И на долю секунды, когда моргаю, я вижу ее.

Джулию.

Имя, которое невозможно вычеркнуть из жизни. Как, блядь, ни старайся — невозможно. Это был мой приказ, от которого нельзя было отказаться. А голос отца звучит в голове даже тогда, когда его нет рядом — и это тоже, блядь, навсегда.

Я слишком рано понял одну простую вещь: любовь отца не дают просто так. Ее нужно заслужить. Через послушание. Через результат. Через выполненную задачу.

Особенно я понял это там, куда меня перебрасывали. В горячих точках не терпят сомнений. Там не задают вопросов. Там приказы не обсуждают — их выполняют. Быстро. Четко. Без эмоций.

Там либо ты, либо тебя.

А отцовские приказы…

Они вообще считались чем-то вроде догмы. Почти святыми.

Он не хотел, чтобы я стал прокурором. Это был мой выбор. Моя попытка выйти из роли идеальной машины, которая умеет только одно — исполнять. Для него я был создан не для закона, а для давления. Для грязной работы. Для тех решений, которые потом удобно не вспоминать.

И каждый раз я думал: вот этот приказ — последний.

Вот сейчас он скажет: ты молодец.

Вот сейчас я наконец заслужу.

Адель смотрит на меня, ждет продолжения, но я говорю совсем иное. Потому что есть вещи, которые нельзя рассказать даже той, от кого сносит башню…

— Конечно, шучу…

Она выдыхает, расслабляется и снова тянется к бокалу.

— Мне завтра рано вставать…

— Вызову водителя и поедем домой, — киваю.

— Если я опьянею, не смей целовать меня… — шепчет она заплетающимся языком.

— Даже если будешь просить?

Она с улыбкой наклоняет голову:

— Даже если буду…

По пути домой, прижав уснувшую Адель к себе в салоне автомобиля, я понимаю, что не тащить ее в мою прошлую жизнь — это идеальный вариант для нас обоих. Идеальный вариант начать с чистого листа и жениться даже вопреки воле отца, потому что для него это значит лишь одно: идеальная машина, предназначенная для грязных дел, начала крошиться вдребезги.

Несколько дней до свадьбы

Я стою перед зеркалом и кручусь, наблюдая, как белая ткань свадебного платья ловит солнечный свет, который появляется в Питере на гадость редко.

Что ж…

Платье шикарное, да…

Оно скользит по телу, подчеркивает талию и очерчивает бедра. Я вроде еще не невеста, но уже и не просто женщина. Эдакое что-то между…

Состояние зыбкое, нервное и вовсе мне не нравится. Я бы предпочла сдать несколько сессий подряд, чем выходить замуж, еще — и при стольких свидетелях. Мурад обмолвился, что на свадьбе будет больше тысячи человек, и это… просто жуть как пугает…

Я кручу корпус чуть влево, потом вправо, а все потому, что я пытаюсь представить себя в этой роли, но оно так не работает. Не представляется, вашу мать…

— Не дергайся, — лениво бросает Ясмин за моей спиной. — Я тебе сейчас все испорчу.

— Это невозможно, — я встречаясь с ней взглядом в зеркале. — Ты слишком хорошо стараешься.

Яська стоит близко, почти вплотную, и я чувствую ее присутствие кожей. Запах ее духов — теплый, сложный, с чем-то восточным, неуловимо пряным.

Да, вчера они прилетели в Санкт-Петербург всей семьей — аккурат к свадьбе. И наверное я благодарна, что сейчас рядом с нами нет ее детей, иначе это сумасшествие я бы не перенесла — мне хватило вчерашней дискотеки из детских истерик, криков и беготни. Благо, у Ясмин есть няни и Эльман — с последним сейчас и находятся дети, и вроде они все вместе поехали в центр, чтобы забрать костюм Мурада и прогуляться с детьми по площади.

Ясмин сегодня сосредоточенная и до жути серьезная. В такие моменты в ней исчезает вся ее привычная ирония, и остается только собранность и уверенность женщины, которая знает, что делает. В ней этой уверенности хоть отбавляй, чего, впрочем, не скажешь обо мне…

Она стоит позади меня, чуть наклонив голову, и уверенно затягивает корсет поплотнее.

— Так удобно будет дышать?

— Не помру…

— Ну и славно, — хмыкает Ясмин.

Мы в ее спальне.

В их с Эльманом спальне. Она в этом доме большая, светлая, с высокими потолками и окнами в пол, а еще здесь кровать с резным изголовьем, широкое зеркало в тяжелой раме и комод, на котором до сих пор стоят флаконы духов Ясмин.

В этом доме когда-то жили они с Эльманом.

Сейчас в нем живем мы с Мурадом. Мы переехали сюда на время — принимать гостей и готовиться к свадьбе, потому что его квартира слишком тесная для всего этого хаоса.

— Повернись, — говорит Ясмин.

Я поворачиваюсь и смотрю прямо на нее. Ясмин в простой майке и джинсах, без каблуков, но все равно — эффектная до неприличия. Она по-прежнему та самая женщина, из-за которой когда-то стреляли, убивали и шли на семью войной. И та самая, с которой месяц назад мы едва не вляпались в катастрофу в клубе.

— Ты нервничаешь, — говорит она, не спрашивая.

— Немного, — признаюсь я. — Это нормально?

— Это обязательно, — фыркает она. — Если не нервничаешь — значит, тебе все равно.

Она отступает на шаг, оценивает результат сшитого платья, прищуривается, снова подходит и слегка поправляет корсет.

— Ты знаешь, — говорит вдруг, — я вообще не планировала ввязываться в организацию свадьбы Мурада. Это все ты…

— Ага, — тяну я. — Ты даже туфли мне подарила. Все держится на тебе…

— Скажи, что они классные, — цокает Ясмин. — Это итальянский бренд, самые лучшие туфли в мире. Друг моего папы подарил их специально для моей французской подруги Адель.

— Правда? — я вскидываю брови.

— Конечно. Он всегда дарит моей семье подарки, — она пожимает плечами. — А ты теперь часть моей семьи тоже.

Я разглядываю блестящие туфли на каблуке и подмечаю, как они идеально подходят к образу. Я даже стоимость их представлять боюсь, чего говорить об остальной организации свадьбы…

— Ты слишком много делаешь для меня, — говорю мягче. — Правда. Ты можешь так не заморачиваться.

Ясмин фыркает, откладывает расческу и берет телефон с тумбочки.

— Вообще-то свадьба бывает раз в жизни, Адель.

Я медленно поворачиваюсь к ней.

— Раз в жизни, — киваю. — Но только не у тебя.

На секунду в комнате раздается тишина.

Ясмин смотрит на меня, моргает, а потом медленно улыбается — опасно и хищно.

— Вот ты сучка, — произносит она наконец.

И мы обе прыскаем со смеху.

Она кидает в меня расческой, я ловлю ее на лету.

— Смотри, — говорит и подносит экран телефона ко мне. — Я же обещала тебе показать, как мы с семьей встречали здесь новый год в прошлом году. Эсме исполнилось пять лет, и мы как раз прилетали в Россию. В этом доме были все, кроме Эмина Шаха…

На фото маленькая девочка с темными глазами и копной кудрей сидит на полу, обложенная подарками. Она что-то сосредоточенно рисует, высунув кончик языка, а рядом с ней сидит темноволосый мужчина в костюме.

— Это мой папочка, — с гордостью произносит Ясмин. — Красавец, правда?

— Да, — киваю, вглядываясь в фото. — А что за клетка на фоне? Золотистая, с птицей…

— Ой, это кто-то послал нам эту птицу… — Ясмин пожимает плечами. — Впрочем, детям птичка понравилась, и я хотела ее оставить, а вот Эльман выбесился до жути… В итоге пришлось отдать птицу родителям Эльмана, теперь она в Волгограде.

— Ясно… — киваю. — Эсма похожа на тебя. Я еще вчера поняла, что она твоя копия — и внешне, и по характеру.

Ясмин хмыкает.

— К сожалению или к счастью — да. Вот еще.

Фото сменяются одно за другим. Эсма смеется, Эсма хмурится, Эсма сидит у нее на коленях, уткнувшись носом в шею.

Я замечаю, что Ясмин говорит почти только о ней.

— Ты с ней особенно близка, да? — спрашиваю я. — Я заметила это вчера, когда вы сидели с ней рядом, а Юна с Эльяс были с отцом.

Ясмин кивает, не задумываясь.

— Да, они очень привязаны к Эльману, а Эсма… она смотрит на мир так же, как я… — она задерживает теплый взгляд на экране. — В ней я вижу себя. И Эсме без меня тяжело.

Я киваю.

Все это я заметила сразу, как только впервые увидела ее детей несколько дней назад.

— На самом деле она… отличается от Юны и Эльяса. Она другая.

— Ты тоже это заметила? — включается Ясмин. — Она на Эльмана вообще не похожа. Копия я. Я тащусь от ее детских снимков…

Пока Ясмин пересматривает еще несколько фотографий с прошлого нового года, я украдкой кидаю взгляд в зеркало. Платье сидит просто идеально, но все равно что-то не так.

— Я боюсь, — говорю тихо.

Ясмин сразу поднимает на меня взгляд.

— Чего?

— Его семьи, — отвечаю честно. — Отец Мурада отказался знакомиться со мной до свадьбы. Сказал, что они прилетят сразу на свадьбу.

— И?

— И это… нервирует...

Ясмин вздыхает и машет рукой:

— Его отцу никто и ничто не нравится. Так что можешь расслабиться.

— Ты сейчас меня не успокоила.

— Слушай, я не буду тебя настраивать, но… он жестокий человек. Очень. Более жестокий, чем Мурад.

— Чем Мурад? Мурад жестокий? — пытаюсь пошутить я.

— Да, — отвечает она без паузы.

Я хмурюсь.

— Ты выходишь замуж не за обычного мужчину, — продолжает она мягче. — И, соответственно, в семью входишь тоже не обычную.

— О чем ты?

— Как ты знаешь, мы с Эльманом вышли из семьи, — добавляет она. — И у нас были на то причины, поверь.

Я открываю рот, но она сразу поднимает ладонь.

— Извини, но у нас с Мурадом договоренность. Я не могу рассказывать тебе всего, пока ты не в семье. Но тебя он не тронет, — Ясмин смотрит мне прямо в глаза. — Шахи не трогают тех, кого любят.

— Ясмин, ты меня пугаешь, — я усмехаюсь.

Внизу хлопает дверь, и почти сразу после этого гулкие шаги раздаются по дому.

Мы переглядываемся.

— Ты слышала? — спрашиваю ее.

Ясмин поднимает голову от стола и на секунду замирает.

— Это Мурад, — говорит спокойно. — Черт.

— Закрывай дверь, — одновременно шепчем друг другу — и обе понимаем, что уже поздно.

Шаги на лестнице раздаются быстрые, уверенные и вовсе не спрашивающие разрешения.

— Нет-нет-нет, — Ясмин резко выставляет кисть, закрывая меня собой, как дверь спальни резко распахивается.

Мурад оказывается в проеме — будто с самого начала шел именно сюда. За мной.

Его взгляд сразу падает на меня — и все остальное перестает существовать. Ни Ясмин рядом, ни огромная спальня, ни суета последних дней. Он смотрит так, будто мир сузился до одной точки — до меня в этом белом платье.

Я вижу, как его плечи чуть опускаются, будто он забыл, зачем сюда пришел. Его глаза темнеют — не от желания даже, а от чего-то глубже, тяжелее. От чувства, которое нельзя спрятать.

— Мурад! — резко шипит Ясмин, размахивая руками. — Ты что творишь?! Выйди немедленно! Видеть невесту до свадьбы — плохая примета, черт тебя возьми!

Мурад ни черта не слышит.

Или не хочет слышать, потому что его взгляд от меня не отлипает ни на секунду.

Я стою, не двигаясь, и чувствую, как сердце бьется почти навылет, и как платье вдруг становится не просто тканью — а обещанием. Каким-то чертовым приговором. Выбором без выбора.

Мурад делает шаг вперед, а потом останавливает сам себя, словно на последнем остатке силы воли.

Наши взгляды сплетаются, и мне кажется, что даже если бы мир сейчас рухнул, он бы все равно смотрел только на меня.

Увидев меня в свадебном платье, Мурад отмирает не сразу.

Выжидает несколько секунд, рассматривая меня всю вдоль и поперек, и только потом делает шаг вперед и обращается к Ясе:

— Плевать я хотел на твои приметы. Выйди, Ясмин.

Я слышу, как у нее срывается вдох возмущения. Впрочем, сейчас по-другому и не назвать ее недовольный вид — нахмуренные брови, руки, которые она складывает на груди и с вызовом смотрит на Мурада.

— Ты вообще в своем уме? — вспыхивает она, разворачиваясь к нему всем телом. — Ты мне приказываешь? В моем же доме?

Я стою, как приклеенная к полу. В свадебном платье и с легким пульсом где-то в висках. Кажется, я впервые за все это время чувствую себя не просто неуместной — я чувствую себя чужой в такой же чужой семейной войне.

— Я сказал — выйди, — повторяет Мурад.

За его спиной появляется Эльман. Они приехали вместе несколько минут назад, но муж Ясмин при этом выглядит чем-то крайне недовольным. И я не думаю, что дело в очередной стычке брата с его женой…

Я вижу его в зеркале раньше, чем он успевает что-то сказать. Высокий, спокойный снаружи — и опасный именно этим спокойствием. Он окидывает нас взглядом, будто считывает расстановку сил за одну секунду.

И силы не на нашей с Ясмин стороне…

— Нет, ты слышишь, как твой брат со мной разговаривает? — Ясмин тут же разворачивается к нему. — Он выгоняет меня из моей же спальни!

Мурад бросает на нее взгляд — короткий, тяжелый, такой, от которого даже у меня по спине проходит холод, но Ясмин это не трогает. Она вообще не из тех, кто пугается.

Да, эта девочка слишком привыкла быть на острие…

— Оставь их вдвоем, — неожиданно спокойно говорит Эльман. — Пойдем, Ясмин. Нам нужно поговорить.

Ясмин замирает.

Я вижу, как у нее напрягаются плечи, да и взгляд Эльмана прямо кричит — всем сейчас будет пиздец.

И в первую очередь, кажись, речь идет о Ясмин…

— О чем это ты хочешь поговорить?! — спрашивает она резко.

Мурад усмехается и, потерев переносицу, наконец отводит от меня свой приклеенный взгляд.

— Иди скажи своему мужу, где ты была недавно, — бросает он. — Точнее… на чьей могиле.

В комнате становится тихо.

Абсолютно тихо…

Ясмин медленно поворачивает голову. Смотрит на Мурада так, будто все уже понимает. Свою участь понимает. Без чертовых иллюзий…

Значит, он все рассказал Эльману — что Ясмин недавно ездила на могилу Камаля Шаха…

Это беда…

Нет, это не просто беда! Это беда армагедонного масштаба, черт возьми.

И мы с Ясмин это хорошо понимаем.

Я знаю Ясмин не так долго, но этого хватает, чтобы понять: для нее это не просто «бывший муж». Это память. Это часть жизни, которую она никому не отдает. И теперь Мурад вытащил это наружу — грубо, показательно, намеренно.

Зачем он так с ней?

— Ты… — она делает шаг к нему и толкает ладонями в грудь. — Ты зачем лезешь не в свое дело?!

— Один-ноль, — бросает Мурад лениво, с видом чертового победителя.

Эльман перехватывает ее мгновенно — за запястья, и притягивает к себе.

— Хватит, — говорит он тихо. — Пойдем.

— Я не пойду! — взвизгивает Ясмин.

— Пойдешь, твою мать…

— А где дети?!

— Дети с няней, — отрезает Эльман. — Пошли, я сказал.

Ясмин дергается, смотрит на него — и в ее взгляде уже не злость, а страх. Настоящий. Живой.

— Вы что, следите за мной? Да, я ездила прибраться на его могилу перед зимой. И что? Что ты мне сделаешь?!

Эльман бросает ленивый взгляд на меня, но я вижу, что он едва сдерживается.

От злости.

От ярости.

От безумной… чертовски безумной ревности…

— Тебе лучше выйти. Добровольно, — предупреждает Эльман, оторвав от меня взгляд. — Если не хочешь, чтобы Адель насмотрелась итальянских страстей и нахрен сбежала. Правда, Адель?

Я нервно потираю запястье и качаю головой:

— Ребят, я не совсем понимаю эти ваши ваши итальянские страсти…

— Ты ее сюда не мешай, — взмахивает рукой Ясмин. — Она своя в доску…

Спустя энное количество времени Мурад все же закрывает за ними дверь.

Шаги удаляются, но очень скоро я слышу какой-то удар и глухой голос за дверью: «Я тебе говорил, сука, чтобы ты к нему больше не ездила…».

Когда мы остаемся с Мурадом одни, я обнимаю себя за плечи и делаю несколько шагов по комнате.

Платье шуршит, как будто напоминает о себе, но ноги не держат, поэтому я вынужденно сажусь на край кровати.

— Зачем ты так поступил с ней? — спрашиваю я тихо. — Ты знаешь, что Эльман ревнивый… они оба эмоциональные…

Мурад снова приковывает ко мне свой взгляд.

Свой чертовски внимательный взгляд!

— Потому что я за верность, — отвечает он наконец. — В любых ее проявлениях. Если она выбрала моего брата — пусть будет добра хранить ему верность, а не бегать на могилы к бывшим мужьям.

— Ты не понимаешь, что она чувствует, — говорю я колко.

Да, это снова мои колючки! Мои чертовы колючки!

Мурад резко качает головой.

— Чувствует любовь к обоим? — усмехается. — Нет. Этого я не пойму. Я, наверное, слишком древний, Адель. У меня консервативные взгляды на любовь.

— Понятно, — бросаю я и отворачиваюсь.

Он подходит ближе. Я чувствую его присутствие кожей, спиной, дыханием…

Комната все еще пахнет духами Ясмин, только теперь еще и легкой тревогой за нее.

И еще…

Дом пахнет этой итальянской, дикой, опасной семейной страстью, в которую я только собираюсь войти.

И выхода отсюда, кажется, потом уже не будет, поэтому может мне стоит еще раз взвесить все «за» и «против»? Вот только времени у меня — совсем в обрез.

Я закрываюсь изнутри.

Моментально.

Мурад это считывает за секунду и смягчается, да... Он подходит ближе и поднимает ладонь, медленно, будто давая мне время оттолкнуть, отказаться, уколоть еще раз. Но я не делаю ни того, ни другого.

И он спокойно убирает прядь волос с моего лица.

Его взгляд скользит по мне неспешно, внимательно…

Будто спрашивая: я все еще согласна стать его женой?

Его взгляд скользит по моим губам, которые в последнее время я слишком часто кусаю. По щекам. По упрямой линии подбородка. По кудрям, рассыпанным по плечам.

Платье от его взгляда становится невыносимо тяжелым. Чертовски тяжелым!

— Я согласен, — наконец говорит Мурад. — Это уже перебор. К мертвым не ревнуют.

— Хорошо, что ты понимаешь, что это перебор, — отвечаю в такт ему.

— Но это мой брат, и его не переделаешь. По правде говоря, они оба чокнутые. И стоят друг друга.

— Это я уже уяснила…

— Умница…

Мурад берет мою ладонь и накрывает мои пальцы своей рукой, будто запечатывает. И, не отрывая взгляда от моего лица, медленно целует мои тонкие костяшки.

— Чем меньше остается дней, — говорит он низко, — тем менее я терпелив.

В глазах моего будущего мужа — голод. Честный. Грубый. Неприкрытый.

— Ты не представляешь, как тяжело мне сдерживаться, когда ты рядом.

Я усмехаюсь:

— Ты обещал.

Он хмыкает, но в этом жесте нет веселья. Только напряжение, которое стягивает нас обоих, как натянутую струну.

— И свои обещания я сдерживаю. Все до одного, — припечатывает он. — И рассчитываю на взаимность.

— Да, взаимность…

Именно в этот момент снизу раздается грохот.

Резкий, глухой и сильный — такой, что аж стены вздрагивают и внизу раздается крик.

Мы переглядываемся, и Мурад опускает от меня руки.

— Заебали… — бросает он и уже идет к двери.

Мы сбегаем вниз почти одновременно, правда мне все еще приходится придерживать свадебное платье.

И картина, которая открывается в гостиной, наводит на меня липкий ужас.

Самый настоящий. Липкий. Ужас.

Стеклянный стол в гостиной — теперь вдребезги.

Осколки рассыпаны по всему полу, и я даже представлять не хочу, сколько теперь это все убирать. Напольное зеркало, в которое я сегодня смотрелась — тоже разбито, и в одном из осколков я ловлю свое лицо.

Бледное. Чужое. Испуганное лицо.

Всему причиной — Эльман, который стоит у стены и прижимает к ней свою жену. Он схватил ее за горло, вынуждая смотреть ее, маленькую и беззащитную, ему прямо в глаза.

— Притормози, Эльман… Блядь, Эльман!

Первое, что я слышу рядом с собой, это холодный приказ Мурада.

Но никто из них этого приказа не слышит — ни Эльман, ни Ясмин Романо, прижатая к стене.

И эта сцена выглядит… слегка жутковато. Для меня — так точно! Но для Ясмин, увы, ничего жуткого здесь нет, и по ее глазам я понимаю, что в крови у нее плещет чертов адреналин. И адреналин этот куда больше страха!

— Эльман, блядь! — рычит Мурад и, приблизившись к брату, резко отдирает его от жены.

Эльман не сразу переводит на него взгляд, но когда все же переводит — я вижу, что он уже на грани.

Ясмин делает шаг в сторону, поправляет кудри и вскидывает подбородок вверх.

Гордая.

Разбитая

Но такая живая...

От ее энергии в доме меня слегка качает, я стою и понимаю, что впервые по-настоящему вижу эту семью — эту семью, в которую я, черт возьми, скоро войду.

И я пока не пойму, что мне с этим всем делать…

Я даже обдумать это не успеваю, как Ясмин резко разворачивается, и ее рука уходит под жакет — и возвращается уже с пистолетом.

У меня холодеет позвоночник. Позвоночник, мать его!..

Металл в ее руке темный, матовый — подстать ее красному, почти бордовому маникюру на руках.

— Блядь, сколько можно? — чертыхается Мурад, видя каждое ее отточенное действие.

Сколько можно?

Это что, не в первый раз?

Она не в первый раз приставляет пушку к своей башке, что ли?!

— Ты че творишь?! — рычит Эльман.

— А что не так? Может, хоть так ты перестанешь ревновать меня к нему? — усмехается она. — Когда меня не станет… ммм?

Эльман застывает.

— Ясмин, ты совсем охренела?

— А ты? — бросает она. — Ты же ревнуешь меня к мертвому. К человеку, которого уже нет. К земле. К чертовому камню с чертовым именем!

Ее взгляд стекленеет, и она плотнее прижимает дуло к своему виску.

— Или ты, наоборот, сдохнешь от ревности, зная, что там, наверху, мы с ним будем вместе?

— А ты уже, сука, предвкушаешь? — выплевывает Эльман.

— Ты чертов придурок…

В возникшей тишине я слышу приглушенные детские голоса.

Они совсем рядом с домом, а в окнах уже видно три макушки, и это значит только одно — дети возвращаются под присмотром няни домой.

— Ясмин, — зову ее, — дети домой идут… спрячь оружие…

— А ей до детей дела нет, Адель, — выплевывает Эльман. — Она готова в любой момент себе башку прострелить. Да, дорогая?

— Да, дорогой, — ехидно усмехается Ясмин. — Потому что ты ревнивый болван…

— Рот закрой…

— И место свое знай, да? Знаешь где у меня ваш сраный патриархат? — щурится Ясмин. — Я тебя предупреждала. Тронешь меня, и я отцу все расскажу. И братьям…

— Да хоть папе римскому пожалуйся…

— О, без проблем! — иронизирует Ясмин. — В прошлую нашу встречу он как раз интересовался, не болван ли мой муж!

— Дура, блядь…

Я стою в свадебном платье и безмолвно перевожу взгляд с одного на другого.

Я смотрю на Эльмана — обезумевшего, перекошенного от ярости и боли, на его руки, сжатые в кулаки и то, как в нем борются желание разрушить и страх потерять.

Потом на безумную Ясмин.

И вижу в этом всем — своего отца и мать.

Свое детство… болючее… с такими же осколками, с детским страхом, разъедающим изнутри, и до меня медленно доходит… одно осознание…

Я поворачиваю лицо к Мураду и понимаю, что он меня не видит. Не видит, что я думаю! И чего я боюсь!

Не видит того, что вижу я.

А я вижу нас.

В будущем вот таких же…

Ведь если Эльман такой бешеный, то какой может быть Мурад? Я уже видела однажды, как он хладнокровно избивал моего обидчика, но это пока все, что мне позволили увидеть…

— Убери, — хрипло говорит Эльман. — Немедленно убери пушку, Ясмин.

— Не уберу! Ты достал меня со своей ревностью! — Ясмин срывается окончательно. — Достал! Ты слышишь?!

Эльман делает шаг к ней.

— Тогда нехер к нему ездить, — цедит он сквозь зубы.

— Я сама решу, к кому мне ездить! А ты… Ты лучше ответь-ка мне на вопрос, Эльман…

Она тычет пальцем ему в грудь, все еще удерживая пушку вне зоны досягаемости Эльмана.

— Почему ты так бесишься? Почему ревнуешь к призраку, а?

Он молчит.

— Или он не призрак вовсе? — продолжает она, и я вижу, как ей самой страшно от собственных слов, но остановиться она уже не может. — М?

Ее голос становится тише. Ядовитее.

— А может… он живой?

— Что ты сказала? — глухо переспрашивает он.

— Я спросила: а может он живой?! — выкрикивает Ясмин. — Он живой, Эльман?!

Пауза.

— Камаль живой?!

Я слышу собственный пульс в ушах и хочу уже уйти отсюда к чертовой матери, но от напряжения тело становится почти что ватным…

— А если живой, — он делает еще шаг, почти нависая над ней, — сразу к нему побежишь? Ноги в руки — и к нему?

— А ты именно этого боишься? — Ясмин не отступает ни на сантиметр. — Что побегу?!

В ту же секунду он дергает ее хрупкое тело на себя, вырывает пушку из ее пальцев и сам… сам приставляет ее к кучерявой голове…

— Сучка…

— Мурад, растащи их! — кричу, впиваясь в его плечо. — Мурад, скорее…

Ясмин вскрикивает, и в этот момент вмешивается Мурад. Он перехватывает руку брата, и в следующую секунду Эльман уже вжат в стену, спиной, грудью, всем телом. Ладонь Мурада оказывается у него на горле — он не душит, но фиксирует.

— Ты. Сейчас. Остановишься, — произносит Мурад шепотом. Так тихо, что от этого хочется вжаться в стену. — Или я тебя сам остановлю.

Эльман дышит тяжело, глаза дикие, но он, кажется, останавливается… да…

Ясмин стоит с широко раскрытыми глазами, потом резко отворачивается — и только тогда я вижу, как у нее дрожат губы.

Она вновь хватает выпавшее оружие.

Эльман дергается, но его взгляд начинает проясняться. Я пользуюсь моментом, подхожу к Ясмин, и она оседает на пол прямо в моих руках — так ее психика защищается.

В комнате пахнет яростью. Разбитым доверием. И какой-то безумной любовью, которую я себе… не хочу…

Я это отчетливо сейчас чувствую.

Не. Хочу.

В комнате пахнет яростью. Разбитым доверием. И какой-то безумной любовью, которую я себе… не хочу…

Я это отчетливо сейчас чувствую.

Не. Хочу.

— Яс, — шепчу я. — Посмотри на меня.

Она послушно переводит взгляд. В нем — слезы, злость, отчаяние…

Я такого не хочу…

Не хочу…

Я это понимаю, вот только в этот раз просто сбежать через окно туалета у меня не получится. Миллионные бюджеты, влитые в организацию свадьбы наследника семьи Шах и доверие Мурада не позволят мне сделать это.

Подорвать доверие Мурада — значит лишиться жизни, и это я тоже вообще-то понимаю.

— Дай мне оружие, — прошу ее тихо. — Пожалуйста.

Ее рука дрожит, но она опускает пистолет.

Я забираю его у нее из пальцев — и только тогда понимаю, что все это время не дышала.

Ясмин оседает до конца, и я ловлю ее и прижимаю к себе. Она дрожит. Маленькая. Живая. Разбитая.

Я обнимаю Ясмин, поглаживая ее кудри, пока Мурад отпускает Эльмана и контролит его поведение. Оно пока не самое лучшее, но уже… с прогрессом…

— Если еще раз он меня тронет, я заберу детей и уеду к папе, — шепчет Ясмин мне на ухо, но так, чтобы услышали все.

Эльман вскидывает на нее дикий взгляд.

— Попробуй уехать, блядь… я тебя из-под земли достану…

Он приближается к нам и пытается схватить жену, но она взвизгивает и отталкивает его:

— Отстань! Не трогай меня!

— Не надо, — вступаюсь за нее, загораживая Ясмин собой. — Оставьте ее в покое…

— Лучше бы Камаль был жив! — кричит Ясмин, вцепляясь в меня пальцами. — Может быть тогда ты бы удостоверился, что он мне не нужен!

— Имя его даже не произноси, блядь! — цедит Эльман.

— Хватит! — чертыхается Мурад и бросает взгляд на Ясмин. — А ты перестань творить дичь и ездить к нему на могилу. Я тебе ясно донес в прошлый раз, в какой семье ты находишься…

— О, еще тебя я буду слушать! У меня уже один надзиратель есть, — цедит Ясмин, скашивая гневный взгляд в сторону Эльмана. — Это моего отца здесь нет, с ним бы ты вряд ли был таким смелым, Мурад!

— С твоим стариком я бороться не буду, не в тех возрастных группах, — щурится Мурад. — А братьев своих можешь привести. Раз одной войны тебе не хватило, повоюем на костях снова…

Я «ощупываю» лицо Мурада, не веря, что все это слышу. Я понимаю, что это меня даже не касается, но он все равно тащит меня в их семейные тайны! В правду в эту, в грязь эту…

Поэтому, встретившись взглядом с Мурадом, я первая отвожу глаза, давая понять, что ко мне сейчас подходить не нужно.

Не хочу, и все тут…

В этот момент наконец хлопает входная дверь, и я слышу детские голоса.

— Ой, тут стекло! — испуганно взвизгивает Эсма.

— Ой, папа опять случайно разбил стол… — замечает Юна. — Эльяс, подожди, не ходи здесь!

— Так, дети, — командует няня за их спинами, оглядев масштаб происшествия. — Выходим на прогулку во двор!

— Опя-я-ять?

— Не опять, а снова. Я здесь все уберу, а потом вы придете на обед. Бегом!

Эльман потирает лицо ладонями и обращается к няне:

— Я посмотрю за ними, пока они гуляют. Если вам несложно, накройте обед для детей.

— Конечно, господин Эльман…

— Моя жена здесь все уберет, — добавляет он.

Эльман переводит взгляд на Ясмин.

— Встань и убери осколки, все до одного. Не дай бог дети поранятся. Ты поняла меня?

Она не отвечает.

Назло ему не отвечает…

— Мы все уберем, — отвечаю за Ясмин.

Эльман хлопает дверью. Так и не дождавшись от меня взаимности, Мурад хватается за сигареты и уходит следом за братом.

Я осторожно высвобождаюсь из рук Ясмин и, миновав осколки от стола, помогаю ей сесть на диван и только решаю подняться наверх.

— Я переоденусь и вернусь, малышка, — говорю ей.

Она отстраненно кивает.

Свадебное платье слегка тянет меня вниз, сейчас оно точно не про меня, и я с наслаждением снимаю его с себя. По крайней мере, до дня свадьбы.

Я надеваю простые джинсы и тонкий свитер, затем бросаю взгляд в зеркало. Там не взрослая Адель. Там сейчас стоит девчонка, которая слишком хорошо знает звук бьющегося стекла. Звуки криков. Мужского гнева и женской истерики.

Я это уже прожила, будучи ребенком!

И я… больше проживать это не хочу. Это не для меня.

Внизу няня готовит обед, делая вид, что ничего не произошло, пока Ясмин стоит на коленях на ковре и собирает осколки в найденный совок.

— Я помогу, Ясь, — говорю ей и беру второй совок.

Она не смотрит на меня, только кивает.

Я чувствую, как она дрожит — не рыдает, не всхлипывает, просто вся вибрирует, и ее энергетику я до сих пор хорошо считываю.

— Он не всегда такой, — вдруг говорит она глухо.

Я молчу.

— У нас вообще редко такое… — она сглатывает. — Раз в год, наверное. Когда я Камаля навещаю.

— Ты делаешь это, зная, что он будет злиться?

— Он ничего не понимает! Это мой долг, — чеканит Ясмин. — Мой долг…

— Я поняла…

Сегодня волнительный день.

Сегодня к нам прилетают родители Мурада, и меня слегка потряхивает. Хотя нет, не слегка! Меня сильно потряхивает, да…

Кажется, только сейчас я начинаю осознавать, что происходит на самом деле, ведь до такого уровня я даже не собиралась доходить. В моих планах было тусоваться с Матвеем, принимать от него подарки, веселиться и проживать эту чертову жизнь, но не… не это все…

В планах точно не было ни знакомства с родителями моего будущего мужа, ни свадьбы…

Еще и Яська сегодня уезжает.

Они с мужем и детьми уезжают в квартиру Мурада. У нас с ними произошел некий бартер, потому что сегодня в этот дом приедет Эмин Шах, а отношения Эльмана с отцом можно назвать только разве что никакими. Да, «никакие» — это идеальное слово, которое описывает отношения отца и сына. И да, так сложилось…

Пока Яська собирает детей, я подхожу к окну как за глотком свежего воздуха. Все это время я чувствую, как пружина во мне натягивается лишь сильнее, и воздуха мне катастрофически не хватает! Я считаю минуты до приезда старших семьи Шах, и меня буквально трясет…

Мурад и Эльман уже стоят во дворе дома, Эльман завел машину и готов выезжать. Они оба курят и чувствуется, что у обоих крепко кипит внутри после вчерашнего погрома в доме. К слову, осколки мы убирали с Ясей около нескольких часов, а потом еще столько же я успокаивала ее на диване, на котором мы благополучно и уснули вдвоем в обнимку. Мурад сказал, что ночью они с Эльманом пытались перенести нас по своим комнатам, но мы послали их на хрен. Да-да, именно так…

Я всматриваюсь в окно.

Эльман сутулится, будто что-то давит ему между лопаток, резко жестикулирует и что-то говорит брату — резко, с нажимом. Мурад отвечает коротко, жестко. Я не слышу слов и о чем они говорят, но тон разговора читается без звука. После вчерашнего они оба на взводе, как два хищника, которые пытаются не сцепиться.

Я тихо приоткрываю окно, и голоса долетают до меня кусками:

— …я тебе сказал, — глухо говорит Мурад. — Свои брачные игры не надо устраивать при Адель. Она к такому пиздецу не привыкла, блядь.

— Пусть привыкает. Ей еще ко многому привыкнуть придется, братец.

— Она не должна это видеть, — жестко. — Не должна видеть, как ты срываешься.

— Да брось, — Эльман усмехается криво. — Пусть смотрит. Рано или поздно все равно увидит. У нас в семье по-другому не бывает, знаешь ли…

Мурад поворачивается, впечатывая брата в стену:

— Не сравнивай, — цедит он. — То, что у вас с Ясмин, — это ваш ад. Мне такой на хуй не нужен.

— Ладно, ладно…

Эльман хрипло смеется, когда Мурад его отпускает.

Я оборачиваюсь к Ясмин:

— Они сейчас опять подерутся…

— Пусть хоть поубивают друг друга, — она машет рукой. — Хотя рановато: ты еще не можешь претендовать на наследство Мурада.

— Яся… — я шикаю на нее.

— Отвечаю, после их смерти мы будем самыми богатыми вдовами страны, — хихикает Яся.

— Мама, а кто такие вдовы? — спрашивает Эльяс.

— Ой, это плохое слово, сынок. Смотри папе ничего не говори, ладно?

— Ла-адно…

Ясмин в это время укутывает сына в теплый комбинезон, от чего он становится еще милее. Все дети Ясмин кудрявые, и каждый раз эти трое вызывают у меня умиление, хотя я уж точно не любитель детей. Но Яськины особенные, для меня так точно…

Я снова впиваюсь взглядом в Мурада, вслушиваюсь в их разговор:

— И я не пойму чего ты так уперся в этого Камаля? Мертв он уже. Реально странно себя ведешь. К мертвым вроде не ревнуют.

— Да-а, не ревнуют… — чертыхается Эльман.

— Расслабься и все. Твоя она уже. Целиком и полностью. Камаля нет. Не придет он уже к твоей Ясмин. Лежит сейчас в сырой земле и даже если захочет, не придет, бедолага.

— …а если он живой? — Эльман затягивается.

— Кто? Камаль что ли?

— Ну да.

— С чего бы ему быть живым? Или я чего-то не знаю? Брось, с того света никто не возвращался, кроме нашего покойного деда Дамира, которого Булат держал в плену двадцать лет. А тебе реально надо успокоиться. Таблетки может какие попить? Объективно ты уже заебал с Камалем даже меня, дай ему там покоиться спокойно...

— Ты бы так смог? — интересуется Эльман.

— Ты о чем? Успокоиться?

— Я про Булата и Дамира. Смог держать кого-нибудь в плену?

— Я? Ну нахер…

— Если бы хотел отомстить, ты бы сделал это, — щурится Эльман. — Скажи, что сделал бы.

— Не скажу.

— Да скажи, блядь. Или святой нахуй? — выплевывает Эльман.

— Слушай, я не фанат Булата, эта грязь не по мне. Это каким надо быть чокнутым, чтобы двадцать лет кого-то на цепях держать?

— О, заебись, — вдруг ухмыляется Эльман, нервно стряхивая пепел с сигареты. — Значит, ты у нас теперь другой? Чистенький. Спокойный. Правильный. Прокурор, мать его…

— Закрой рот.

— А что? — Эльман смотрит прямо, без мигания. — Забыл, как раньше жил? Как сестре пощечины раздавал? Как потом сам от отца ремнем получал? А сейчас, видите ли, грязь не по его рожу…

Мурад молчит. Челюсть у него каменеет.

Да и у меня, по правде говоря, тоже…

Я этого не знала.

Я многое об этой семье не знала…

— Или Джулию тоже забыл? — продолжает Эльман тише и оглядывается, но я успеваю спрятаться за плотную штору и только потом снова осторожно выглянуть. — По ночам она к тебе не приходит?

— Отвали! Че доебался?

— Не снится? — давит. — Ну скажи, что тебе хоть немного жаль эту невинную душу… Скажи, блядь! Это же ты, сука, убил ее… — шепчет Эльман, приблизив лицо вплотную к лицу Мурада.

Мурад сжимает кулаки так, что костяшки белеют.

Я забываю, как дышать, и впиваюсь пальцами в подоконник.

— Мне похуй, — бросает он. Слишком резко, чтобы это было правдой.

Эльман кивает, будто именно этого и ждал.

— Вот это и бесит, — говорит он уже спокойно. — Ты напялил на себя белое пальто и стоишь передо мной, вчехляя всякую ерунду, мол: «Веди себя как хуев интеллегент». Хотя ты нихуя не белый и не пушистый. Ты хуже, Мурад. А смотришь на меня сверху и учишь, как жить, Булата здесь с грязью мешаешь…

Он подходит ближе, тычет пальцем в грудь брата.

— Ты забыл? У тебя всегда была репутация самого безбашенного Шаха. И когда ты успел приодеться в белое пальто, мать твою? Когда Адель встретил? Не жмет тебе пальтишко, а? Или тебе просто удобно делать вид, что ты теперь не такой, как мы?

Мурад резко швыряет сигарету в землю и давит ее ботинком. Долго. С усилием.

— Не жмет, — говорит он глухо. — Пальто как раз по размеру.

— Нравится? — ухмыляется Эльман. — Тепло, уютно, вылезать не хочется?

— Идеально сидит, — огрызается Мурад. — Хочешь — примеришь. Хотя тебе не пойдет.

Эльман затягивается и хлопает брата по плечу:

— Вот поэтому я тебя не узнаю, брат. Все так ровно у тебя. Прямо завидно. Стоишь тут весь такой правильный и рассказываешь, как «не надо при Адель», как будто у тебя руки чистые…

— Ты заебал с этим пальто, Эльман.

— Потому что оно фальшивое, — тихо отвечает его брат. — Ты думаешь, я не вижу? Думаешь, я не знаю, что у тебя внутри то же самое дерьмо? Просто ты его глубже закопал.

— Раскопаешь — твое…

— Я просто подожду, — отвечает Эльман. — Пальто ты все равно снимешь. Все снимают. Даже я снял, когда Камаля в ад отправил.

— И как там, в аду?

— Камалю виднее, — ухмыляется Эльман. — Хотя, будь моя воля, я бы подержал его лет двадцать, ублюдка…

— Повезло ему, значит, что сдох, а то получилась бы версия Булата 2.0.

Мурад смеется, и Эльман вроде бы тоже, только почему я не могу смыть с себя ощущение, что лучше бы я не подслушивала этот разговор?

За спиной раздается детский смех, и Яся просит о помощи:

— Адель, помоги-ка мне с Эльясом. Срочно надо смыть салфетками варенье с волос… И где няню носит?!

— Так, она с Эсмой на улице — она закатила истерику и срочно захотела гулять.

— А, точно… истерику Эсмы не каждый сможет выдержать, — чертыхается Яська.

— Сейчас помогу тебе… — отвечаю шепотом.

В этот момент к Мураду на улице подбегает Эсма:

— Дядя! Дядя Мурад! Покружи меня как ты умеешь!

Маленькая. Кудрявая. Смеющаяся.

Она отрывается от няни, хватает Мурада за руку, что-то говорит и смеется. Мурад мгновенно меняется — приседает, подхватывает ее, кружит. Она визжит от радости, а он смеется — искренне и по-настоящему.

Я решительно закрываю окно, и в этот момент Мурад поднимает взгляд и ловит мой.

Он улыбается мне, ожидая взаимности, но я не улыбаюсь в ответ.

Я смотрю на Мурада, и мое будущее становится не таким однозначным.

Во мне оживают флэшбэки — страшные, грязные, липкие. Крики родителей. Разбитая посуда. Скандалы, измены, ревность…

Его улыбка медленно гаснет.

Мурад все понимает. По моему лицу. По глазам.

Между нами — вопрос.

А я ни черта не уверена, что знаю на него ответ.

Я возвращаюсь к Ясмин и усаживаю Эльяса на диван, чтобы расчесать его запутавшиеся кудри. Эсма сегодня вылила на него полбанки варенья, а мыть голову оказалось некогда — Ясмин хотела уехать до приезда родителей своего мужа.

— Слушай, — говорю Ясмин, — а кто такая Джулия? Это бывшая Мурада?

Она резко поднимает голову, впиваясь в меня пристальным взглядом.

— Что? Нет! Это была моя ученица…

— Была?

— Она мертва, — поясняет Ясмин, задрав голову. — Когда была наша война, Эмин Шах убил ее. Я поклялась отомстить убийце, и он за это по сей день отвечает.

Ясмин прищуривается:

— Почему ты спрашиваешь?

Во второй раз за вечер я чувствую, как у меня холодеет позвоночник…

— Почему ты спрашиваешь про Джулию? — повторяет Ясмин, когда не получает ответа.

А у меня просто нет для нее ответа.

Из услышанного я поняла, что Мурад причастен к случившемуся с Джулией, а Ясмин безжалостна к врагам, даже…

Даже если это семья ее мужа.

— Я услышала разговор Мурада и Эльмана.

Она поднимает бровь:

— И?

— И… Эльман сказал то же самое, — вру я. — Он сказал, что не хочет видеть отца после того, что тот сделал с Джулией…

— Вообще-то, ты ошибаешься, — поправляет Ясмин, — Эльман не хочет видеть отца из-за меня, а до Джулии ему нет никакого дела…

— Да, — хриплю я. — Но Джулию он тоже припоминает отцу…

Ясмин смотрит на меня еще секунду, потом отворачивается к сыну, который вертится на диване как юла. Понятное дело — она мне не верит, но расспросить подробнее не успевает, потому что во дворе хлопает багажник, и Эльман кричит:

— Поехали, Ясмин!

— Идем мы, идем! — кричит она в ответ.

Я отвожу взгляд, ведь как сказать Ясмин, что к смерти Джулии… причастен другой человек? И причастен ли? Я откладываю эту мысль до вечера, чтобы спросить Мурада об этом прямо…

Дальше все происходит быстро.

Эсма плачет, потому что она не хочет уезжать «из ее дома», Юна тащит свой рюкзак с Эльясом под руку, а я выхожу следом.

Эльман открывает заднюю дверь машины и усаживает детей. Делает это не резко, но в его движениях однозначно есть спешка.

Они должны уехать до приезда старших Шахов, но явно задержались.

Я вижу, как Мурад смотрит на часы, и в этот самый момент на открытую территорию заезжает автомобиль.

Черная машина медленно катится по гравию: они приехали слишком рано.

Эльман тихо чертыхается:

— Блядь…

Машина останавливается.

Сначала из нее выходит Диана. Светлое пальто, аккуратная прическа, стройная фигура...

Да, эта женщина определенно вызывает восхищение. Хотя бы потому, что она много лет замужем за таким человеком как Эмин Шах. По-моему, это уже вполне достойно восхищения, разве нет?

Она сразу ищет глазами внуков и находит.

Следом из машины выходит он.

Эмин Шах.

Я не видела его раньше, но по энергетике считываю — это он.

Этот мужчина не выглядит уставшим или слабым, напротив — он выглядит… тяжелым. По энергетике тяжелым. Как человек, который привык, что перед ним расступаются.

Взгляд цепкий, прямой — ими он сразу находит сына. Конечно же, своего любимого…

Эльман тоже видит его, и его лицо каменеет.

Никакого удивления. Никакой радости.

Только медленно сжавшаяся челюсть.

Я понимаю: они не должны были встретиться. Они много лет не видятся и сейчас не должны были. Разве что только на нашей с Мурадом свадьбе. Здесь Мурад отказался делать выбор в пользу отца или брата, и, разумеется, он ожидает увидеть всю семью в сборе, несмотря на имеющиеся разногласия.

— Эсма, в машину, — спокойно говорит Эльман.

— Неть!

Эсма хмуро смотрит на отца, тот в ответ недовольно складывает руки на груди и повторяет:

— Эс-ма, — по слогам повторяет он. — Опять не слушаешься?

— Да! Я с дядей Мурадом останусь!

Мурад усмехается, и в ситуацию вмешивается Ясмин:

— Детка, с дядей Мурадом тебе не понравится. Потом будешь к папе проситься…

— Неть! Понравится! — говорит Эсма и поджимает губы.

— Это же бабушка! — восклицает Юна.

Эсма тоже машет Диане:

— Бабушка!

Диана уже идет к ним, улыбаясь сквозь слезы.

— Мои хорошие… — она наклоняется, обнимает Эсму, целует в макушку Эльяса и Юну. — Как вы выросли…

После приветствия Эльман берет Эсму за плечи и мягко, но твердо усаживает ее в машину и закрывает дверь, несмотря на начинающуюся истерику дочери и ее сопротивление.

В этот момент Эмин делает шаг вперед.

— Эльман, — произносит он. — Сынок…

Эльман не отвечает.

Он глухо игнорирует отца и обращается исключительно к матери:

— Мам, увидитесь завтра, ладно? У детей режим.

Эмин подходит ближе. Его взгляд скользит по детям — быстро, жадно, будто пытается запомнить лица.

— Дай мне хотя бы поздороваться, — начинает он и протягивает руку.

Просто руку.

Мужскую. Отцу — сыну.

Эльман смотрит на нее, и я вижу, как у него дергается челюсть. Как напрягается шея. Как в глазах вспыхивает что-то, похожее на злость.

— Я обещал, — произносит он тихо. — Ты не увидишь моих детей. Ты для них никто.

Затем тихо обороняет:

— Как и для меня…

Эльман резко закрывает вторую дверь с Юной и Эльясом, после чего поворачивается к Ясмин:

— Садись в машину.

Она проходит мимо свекра, не поднимая глаз, здоровается лишь с Дианой, после чего юркает на переднее сиденье. Мы машем друг другу, она отправляет мне воздушный поцелуй и губами желает «удачи».

Кажется, после этого она мне точно пригодится…

Я замечаю, как дети изнутри машины смотрят на Эмина Шаха с обычным любопытством. Они не знают, кто он. Для них это просто чужой человек.

Эмин делает к ним шаг, будто хочет посмотреть на них снова, но между ними, увы, тонированное стекло.

Он протягивает руку к окну, как будто может коснуться через стекло, а Эльман в это время морщится и медленно стряхивает с ладоней невидимую пыль, будто только что коснулся чего-то грязного, жмет руку Мураду и садится за руль. Мы с ним лишь коротко киваем друг другу, и меня такой коннект с мужской половиной семьи более чем устраивает.

Диана смотрит вслед машине со слезами в глазах, когда та выезжает за ворота.

Да-а, это не просто «сложные отношения».

Эльман не просто не общается с отцом.

Он лишил его внуков.

Лишил права знать их.

Он вычеркнул его из их жизни.

Эмин наконец переводит взгляд на меня, обводит лицо своими бледно-серыми глазами, и в этот момент мне хочется провалиться сквозь землю, потому что я до последнего не знаю, чего ожидать от этого мужчины. Одобрения или взгляда, который смешает меня с грязью, ведь одну из невесток он уже смешал, за что в семье произошел раскол.

Дом остается за спиной, когда я спускаюсь по ступеням навстречу Мураду с небольшой сумкой в руке.

Ночь сегодня какая-то… густая, теплая и давящая. Воздух как будто наполнен ожиданием, вот только отнюдь не романтическим.

Завтра они приедут за мной.

Завтра я стану женой Мурада Шаха.

— Готова?

Спустившись со ступеней, я поднимаю взгляд и сталкиваюсь с его темными серыми глазами.

Мурад смотрит на меня.

Не отрываясь.

На нем черная рубашка, расстегнутый ворот, твердая линия плеч. В Мураде, как и всегда, нет ни суеты, ни предсвадебной нервозности. Будто это не свадьба, а очередное стратегическое решение, которое он вынашивал месяцами.

Он, и правда, вынашивал.

— Готова…

Мурад подает мне ладонь и открывает дверь машины, в очередной раз доказывая, что он куда более галантен, чем все французские мужчины вместе взятые.

Он не специально мне это доказывает, но каждый раз я провожу параллель, в которой Мурад побеждает.

— Тогда поехали...

Я падаю на пассажирское сиденье и шумно выдыхаю.

Мы наконец трогаемся.

Несколько минут в салоне слышен только шум дороги, пока за окном мелькают огни города. Я смотрю вперед и думаю о том, что завтра будет тяжелый день, а сегодня я возвращаюсь в родительский дом.

Причина: потому что этой ночью в доме ночуют родители Мурада, и ближе к утру туда будут съезжаться все гости семьи Шах.

Я знала, что после знакомства с родителями Мурада я уеду.

Чтобы завтра вернуться уже женой…

Я закрываю лицо ладонями и наконец признаю:

— Господи… это было ужасно.

— Все было не так ужасно, — раздается спокойный голос сбоку.

— Не так ужасно? — выдыхаю я. — Худшее знакомство с родителями жениха просто представить невозможно!

— Вон, у Яськи спроси. Она представляет.

Я вздрагиваю и убираю руки.

Мурад слегка хмурится, затем потирает переносицу и спокойно ведет машину дальше. Он выглядит так, будто провел обычный рабочий день, а не пережил семейную драму с элементами покушения.

— Ты серьезно? — я бросаю на него злой взгляд. — Твой отец чуть не умер за столом. Из-за моей еды. А ты шутить умудряешься…

Мурад хмыкает:

— Но он не умер.

— Но мог! — я снова закрываю лицо. — Я чуть не убила главу вашей семьи. Прекрасное начало, Адель. Просто великолепное!

Перед глазами снова всплывает эта сцена.

Длинный стол, за которым собрались родители Мурада и его младший брат.

Диана в светлом костюме, аккуратная, собранная.

Дамир, который то и дело разбавлял угнетенную обстановку.

И он.

Эмин Шах.

Он вообще изначально вошел в дом так, будто это не чужая территория, а его собственная, хотя этот дом принадлежал Эльману и Ясмин. У него был спокойный, тяжелый взгляд и минимум слов, а еще от него пахло парфюмом и да — пахло властью. Такой, что даже воздух рядом с ним становился плотнее.

Я поставила перед ними блюдо с лососем, который, как выяснилось, я почистила недостаточно тщательно.

Я вообще не умею готовить.

И Мурада об этом предупреждала…

Да и вроде как нужно было произвести впечатление.

Вот я и произвела.

Получилось — незабываемо!

Сначала все шло нормально. Его родители молча ели, затем задавали вопросы — про мою учебу, про родителей, про планы на жизнь (будто бы мне уже около сорока, и я точно должна знать, чем буду заниматься всю свою жизнь). Его отец слушал внимательно, не перебивая, но от его взгляда хотелось выпрямиться и перестать дышать лишний раз.

А потом он вдруг замер.

Перестал разговаривать.

Положил вилку, сжал руку в кулак, сделал странный вдох…

И начал сильно кашлять.

Сначала сдержанно. Потом резко. С хрипом.

Диана вскочила первая.

— Эмин?!

Мурад уже был рядом с отцом. Я помню его лицо — слегка взволнованное, но собранное. Паники не было, она появилась позже…

— Встань, — коротко бросил он отцу.

Я сидела на своем стуле, как прибитая.

— Там кость… — прохрипел Эмин.

Кость.

Маленькая. Которую я пропустила.

Дальше все происходило как в тумане: Мурад отодвинул отца вместе со стулом, развернув его к себе, и ударил по спине. Один раз. Второй. Диана побледнела так, что я подумала, что она сейчас свалится в обморок.

Я не дышала.

Мне казалось, что если он сейчас закатит глаза упадет — это конец.

Мне конец.

Тем более, что кость не выходила, и тогда Дамир с Мурадом засуетились и применили другой прием, и тогда кость все-таки вышла.

С мерзким металлическим звуком о тарелку.

Но на этом ничего не закончилось. Он продолжал задыхаться, и Мурад вызвал скорую.

Скорую.

На семейный ужин.

Что ж, добро пожаловать в семью, Адель…

Но на этом ничего не закончилось. Он продолжал задыхаться, и Мурад вызвал скорую.

Скорую.

На семейный ужин.

Что ж, добро пожаловать в семью, Адель…

Я стояла рядом, и даже когда Эмину стало легче, все повторяла:

— Простите… простите… простите…

Наверное, я повторила это раз десять. Или двадцать.

Эмин сел обратно за стол только через полчаса. Бледный. Злой. Но слава богу — живой.

— Я, пожалуй, больше не голоден, — произнес он тогда.

И я хотела провалиться под пол. В самом деле.

Я смотрю на Мурада, возвращаясь из воспоминаний.

— Он меня ненавидит, — говорю тихо. — Я видела его взгляд.

— Он не ненавидит тебя.

— Точно тебе говорю: ненавидит. Я чуть не отправила его к предкам.

Мурад усмехается:

— Надо хорошо постараться, чтобы отправить моего отца к предкам. К тому же, ты столько раз попросила прощения, что не простить тебя уже было невозможно.

— Ты не понимаешь, — качаю головой. — У него был такой взгляд… словами не описать…

Мурад усмехается уголком губ.

— Да, он умеет давить.

— Конечно, особенно после покушения…

Мурад берет мою руку. Его ладонь теплая, тяжелая.

— Слушай внимательно. Мой отец уже потерял одного сына. Думаю, ему достаточно.

— Что ты имеешь в виду?

Мурад кидает на меня быстрый взгляд:

— Он не хочет потерять второго.

— Не поняла?

— Златовласка… — он терпеливо вздыхает. — Отец понимает, что если передо мной встанет выбор как перед Эльманом, то я свой выбор сделаю. В твою пользу.

У меня внутри что-то сжимается…

Правда?

Да, правда…

В его взгляде нет сомнений. Нет игры. Только твердость мужчины, который привык отвечать за свои слова.

— Я не собираюсь терять тебя, — добавляет он. — Семью тоже не оставлю, как это сделал Эльман, но дам понять, что ставить себя перед выбором я никому не позволю.

Я смотрю на него и вдруг понимаю: Мурад правда не отступит.

Он может быть холодным. Может быть жестким. Но если он выбрал — он стоит до конца.

Я снова откидываюсь на сиденье и закрываю лицо ладонями.

— Нет, — стону я. — Это все равно было ужасное знакомство. Хуже просто невозможно придумать!

Мурад тихо смеется.

— Могло быть хуже.

— Как?!

— Ты могла подать десерт с какой-нибудь… вишней с косточками…

Я сквозь пальцы смотрю на него.

— Не смешно.

— Зато запомнится надолго. Перестань.

Я тяжело выдыхаю.

Да, запомнится надолго…

День, когда я чуть не убила главу семьи рыбной костью.

— Сегодня ночью в дом начнут съезжаться люди, — начинает Мурад по пути. — Поэтому я должен отвезти тебя домой. Свадебное платье уже забрали, оно ждет тебя в твоем доме.

Я поворачиваюсь к нему.

— Какие люди приедут в дом?

— Все, — спокойно отвечает он. — Родственники, партнеры, старые друзья семьи. Люди, которые работают с отцом десятилетиями. Те, кто прилетает из других городов и стран.

Я моргаю.

— Уже сегодня?

— Завтра свадьба. Ты не забыла? — Мурад приподнимает бровь. — Гости приедут уже сегодня. Некоторые — ночью. Некоторые — к рассвету. Завтра во дворе будет больше машин, чем ты видела за всю жизнь.

— И… они останутся здесь?

— Часть — да. Остальные — в отелях. Но дом будет полон. Так принято, когда женятся наследники семьи.

Я представляю этот двор. Черные внедорожники. Мужчины в строгих костюмах. Сдержанные женщины. Охрана. Напряженные разговоры.

И мне все это… жуть как не нравится…

— Поэтому невесте там делать нечего, — добавляет он. — До завтра ты должна быть в доме отца.

— И что, у вас всегда так? — спрашиваю я. — Как будто не свадьба, а… саммит?

Он бросает на меня короткий взгляд.

— Семья Шах не делает ничего наполовину. Поэтому да.

— У Эльмана тоже так было?

— С Ясмин — нет. Чтобы все остались живы, они решили не играть свадьбу.

Я усмехаюсь.

— Я даже боюсь представить, сколько людей приедет…

Он протягивает руку и кладет ее на мое колено, так, будто этим жестом он фиксирует меня в реальности, из которой я неосознанно пытаюсь сбежать.

Машина сворачивает к моему дому. В моем дворе уже горит свет. Я вижу силуэты в окнах — там не спят. Ни мачеха, ни отец с братишкой.

Мурад глушит двигатель.

— Завтра постараюсь сделать все быстро, я не люблю эти дотошные традиции, — говорит он. — К дому подъедут машины. Зайдут мужчины. Будут просить тебя официально. Это чисто для галочки, такие традиции… Потом ты выйдешь ко мне.

— Хорошо…

Я вопросительно смотрю на него:

— Ну, пока?

— Пока…

И прежде, чем я сбегу, Мурад успевает схватить меня за локоть, притягивает к себе и оставляет поцелуй на моем виске. След от его горячих губ горит как метка, когда я выбираюсь из машины и даже когда юркаю внутрь, на территорию дома.

Обернувшись в последний раз, я вижу как Мурад сидит в темноте, не включая фары, и смотрит до последнего, пока окончательно не убеждается, что я в безопасности.

Завтра — это уже так скоро…

Прислонившись к стене дома, я прикасаюсь прохладными пальцами к горячему виску и чувствую, как меня слегка потряхивает. От одного лишь поцелуя.

Что со мной станет, когда в законную ночь Мурад будет иметь на меня все права?

День Х

Свадебное утро отзывается по телу легкой дрожью.

Меня уже накрасили и уложили волосы, а визажисты и фотографы уже собрали свои атрибуты и покинули комнату, оставив меня с легкой тревогой, которая импульсами пробегает по всему телу.

Утренняя фотосессия с подружками невесты прошла «на ура». Правда, из подружек была только Ясмин, но мне этого, правда, хватило.

Кажется, я готова.

Мне даже наконец застегнули этот чертов тугой корсет на платье, который сдавливает мои легкие так, что ни вдохнуть, ни…

Ясмин щелкает пальцами перед моим лицом.

— Эй, ты тут?

— Тут я, тут, — отвечаю ей.

— Ты сегодня задумчивая. Ну-ка повернись, красотка… — просит она.

Я поворачиваюсь в тысячный раз.

— Кстати, фотографии должны получиться отпадные! — заверяет Ясмин. — Это мой любимый фотограф, она и на нашей с Эльманом свадьбе была…

Ясмин кружится вокруг меня с сосредоточенным видом, поправляет фату, разглаживает ткань на талии и в какой-то момент накидывает мне на плечи легкий белый полушубок, мягкий, но теплый, словно заранее защищает меня от холода, который ждет снаружи.

Вообще, если я и мечтала о свадьбе, то точно не о зимней. Летом с этим куда проще обстоят дела, да и летом красивая природа, как никак. А сейчас за окном то ли глубокая осень, то ли начало зимы, серое небо почти касается крыш, в воздухе висит сырость, предвестник скорой зимы, и от этого белый цвет на мне кажется особенно… траурным, что ли…

Но Мураду об этом не скажешь. И дату не отсрочишь. Сегодня — тем более, ведь наши дома уже полны гостей.

В какой-то степени я с этим смирилась, просто потому, что в моей голове никогда не было свадьбы мечты. Я и замуж выходить не собиралась, так-то.

Я еще раз бросаю взгляд на себя в зеркале.

Платье тяжелое, белое, без излишней пышности, но с таким кроем, который не оставляет права выглядеть просто — в нем нужно держать спину ровно и взгляд прямо.

— У тебя такое лицо, — говорит Ясмин, разглядывая меня через зеркало, — будто ты не замуж выходишь, а приговор себе подписываешь.

Я усмехаюсь краешком губ.

— А разве это не одно и то же?

Она фыркает:

— Знаешь, у меня было точно такое же настроение, когда я выходила замуж в Италии, на своей родной Сицилии. Вот прямо это ощущение, будто тебя несет течением, и ты вроде бы все понимаешь, но уже ничего не контролируешь.

— Да…

— Но запомни, детка: замуж можно выйти несколько раз, это не беда!

Я поворачиваю к ней голову и замечаю:

— Хорошо, что это не слышит Мурад.

Ясмин протягивает с многозначительной улыбкой:

— О, да-а…

Мы обе смеемся, и этот короткий смех неожиданно разряжает воздух, но ненадолго, потому что снизу начинает доноситься нарастающий гул моторов. Сначала к дому подъезжает один автомобиль, потом еще несколько, и вскоре вся улица будто наполняется низким вибрирующим рокотом, который невозможно перепутать ни с чем.

Это не простые люди.

Это приезд семьи Шах и их гостей...

Я подхожу к окну и осторожно отодвигаю штору. В наш переулок медленно въезжает колонна черных машин — длинных, дорогих, с тонированными стеклами. Они выстраиваются вдоль дома так слаженно, словно это было кем-то отрепетировано, чем возьми.

Из автомобилей выходят мужчины в темных пальто и строгих костюмах, многие из них мне знакомы по фотографиям в новостях, по упоминаниям в разговорах взрослых, по тем интонациям, которыми произносят их фамилии…

Да-а, это не просто родственники. Это союзники, партнеры, люди с весом…

Среди них я вижу и расслабленного Эльмана, и серьезного Дамира, с которым познакомилась на днях. Рядом с братьями Мурада идет их единственная и от этого драгоценная сестра — София со своим мужем Эмилем. Они прилетели как раз ночью, поэтому я еще не успела с ней познакомиться, но даже отсюда я вижу, какая она красивая.

— О, братик с Софией прилетел, — замечает Ясмин. — Скажи ведь, что они идеально друг другу подходят?

— Да, идеально. Они красивые, — киваю.

— И детишки у них красивые, — Ясмин закатывает глаза. — А история любви какая у них горячая… Я тебе расскажу как-нибудь!

— Договор…

И вместе с гостями у дома раздается живая музыка. Эта музыка не веселая, она торжественная и какая-то… горькая, что ли?

Она будто говорит всему району: сегодня здесь забирают невесту.

— Ясмин, — произношу вдруг.

— Мм?

— Ты уверена, что Джулию убил именно Эмин Шах?

Яся подходит ближе, тоже рассматривая гостей за окном.

— Почему ты спрашиваешь об этом сейчас?

— Потому что сегодня я выхожу замуж за его сына. И я хочу знать об этой семье все, — говорю ей прямо и нарочно ставлю паузу. — О своем будущем муже — в том числе.

— Ты знаешь не все, но ты знаешь больше, чем обычный человек с улицы, — убеждает меня Ясмин. — И если бы Джулию убил кто-то другой, я бы убила его в ответ. Кровь за кровь, дорогая.

— Да, но ведь ты умолчала о том, что Мурад поднимал руку на свою сестру. Не так ли? — я поднимаю бровь.

Ясмин ненадолго замирает.

— Слушай, это было давно… — она машет рукой. — Уверена, Мурад изменился. С тобой он очень обходителен…

— Но это не отменяет того факта, — спорю с ней, — что он поступал так со своей сестрой. А ты умолчала. Мы вроде подруги…

Ясмин обходит меня и становится напротив. Смотрит прямо в глаза.

— Слушай, ну так не пойдет. Ты очень загруженная. Если замуж не хочешь, скажи прямо…

Я усмехаюсь и отвожу взгляд.

Тем временем внизу начинается движение по всем правилам традиции.

Сначала в дом входят старшие мужчины со стороны жениха — не Мурад, а его дяди, близкие родственники, те, кому по статусу положено вести переговоры. Сейчас они наверняка проходят в гостиную, где их встречают мой отец и старшие из нашей семьи.

Я не слышу их разговоры, но примерно догадываюсь, о чем идет речь: обмен приветствиями, уважительные формулы, символическое «просим отдать дочь», благословения, пожелания. Это древний ритуал, который пережил поколения и сегодня выглядит почти как дипломатическая церемония.

Пока мужчины говорят, во двор начинают заносить подарки. Корзины, перевязанные лентами, подносы со сладостями, ткани, украшения — все это аккуратно выставляют напоказ, чтобы все люди могли увидеть щедрость семьи жениха. Щедрость здесь — не просто жест, а язык власти. У Шахов — так точно.

— Если ты не хочешь выходить замуж за Мурада, скажи об этом сейчас, — настаивает Ясмин. — Не хочу, чтобы ты была несчастной…

Я натягиваю улыбку и поворачиваюсь к Ясмин:

— Ладно, проехали. Все нормально, Ясь.

В этот момент в мою комнату поднимается отец. Его лицо серьезное, а в его равнодушных глазах читается смесь гордости и чего-то еще, чего я упорно не хочу замечать в своем отце…

— Пора, — говорит он.

Я чувствую, как Ясмин берет меня за руку и чуть сжимает пальцы.

Мы спускаемся вниз, и с каждым шагом я острее ощущаю взгляды. Женщины из нашей семьи окружают меня плотным полукругом, кто-то поправляет край фаты, кто-то целует меня в щеку. По традиции перед выходом мать — или та, кто ее заменяет — должна благословить невесту. Мачеха касается моей головы ладонью и тихо произносит слова, которые я плохо слышу из-за музыки и собственного пульса.

— Не наделай глупостей, девочка… — шипит она мне в ухо.

Я улыбаюсь ей сквозь зубы:

— Иди к черту, Вик…

Когда мачеха отступает, то передо мной открывают двери дома. Холодный воздух обжигает лицо, и музыка становится громче, насыщеннее. Во дворе уже собрались мужчины со стороны жениха, и среди них я сразу нахожу его.

Моего будущего мужа.

Мурад стоит немного впереди остальных, в черном дорогом костюме, с прямой спиной и спокойным, сосредоточенным лицом. Он не улыбается, не делает лишних движений, но вокруг него чувствуется напряженное поле притяжения.

Это его день, его решение, его выбор, и вообще он выглядит так, будто никогда в жизни не сомневался. И сейчас, черт возьми, он тоже не сомневается.

Отец берет меня за руку и выводит вперед. Несколько мгновений мужчины обмениваются последними словами, звучит благословение Эмина Шаха, которого я едва не убила прошлым вечером, и затем меня передают как какой-то товар. Из рук в руки.

Ладонь моего будущего мужа теплая и уверенная, а его пальцы крепко смыкаются на моих. В этом жесте нет романтики, зато есть четкое обещание — он берет ответственность. Музыка усиливается, кто-то из молодых стреляет в воздух, раздаются одобрительные возгласы, и вся эта картина вдруг напоминает мне кадры из старых фильмов о кланах, где каждая свадьба — это не только союз двух людей, но и демонстрация силы…

Меня ведут к центральной машине в колонне. Перед тем как посадить невесту, по традиции дорогу могут символически «перекрыть» дети или родственники, требуя выкуп, и я вижу, как дети Софии Шах вместе с детьми Ясмин и Эльмана с хитрыми улыбками преграждают нам путь, а люди Мурада с показной серьезностью достают конверты. Смех на секунду оживляет двор, но даже в этом есть порядок и границы, излишняя серьезность, что ли…

На пару секунд я встречаюсь взглядом с самой Софией, и она напряженно мне улыбается. Вот только от ее улыбки мне не становится веселее, и в моей голове появляется куча вопросов, которые я уже точно не успею ей задать.

Мурад открывает передо мной дверь, придерживает фату, чтобы она не зацепилась, и наклоняется чуть ближе.

— Ты дрожишь, — говорит он тихо, так, чтобы слышала только я.

— Холодно, — отвечаю я шутливо.

Он смотрит на меня пристально, будто пытается понять, лгу ли я, и затем едва заметно кивает.

— Могли бы и летом свадьбу сыграть… — бросаю ему.

— Нет уж…

Дверь за нами с Мурадом закрывается, моторы оживают, и колонна трогается с места под гул музыки и крики поздравлений.

В машине я в последний раз оборачиваюсь на дом, и у меня появляется то самое стойкое ощущение, будто меня подхватило течение большой, мощной реки, и я плыву по ней уже безо всякого сопротивления.

Мурад

После изматывающей фотосессии мы с Адель оба падаем на сиденье автомобиля.

Сказать, что я заебался — ничего не сказать.

Судя по субтитрам на лице моей будущей жены, весь этот свадебный маскарад ее тоже не вставлял, но она держалась. Плечи прямые. Подбородок поднят. Ни одной лишней эмоции у нее не мелькнуло перед объективом, в отличие от меня, потому что я несколько раз порывался закончить все это нахрен, так и не начав. Я про семейную фотосессию, а не про личную.

Адель просила успокоиться. Несколько раз.

Она заявила, что мы пожалеем, если не сделаем несколько фотографий с семьей на память.

Однако, взять себя в руки пришлось, тем более, что Адель редко о чем просит меня в этой жизни.

Мы едем с фотосессии молча, и это молчание меня устраивает.

Адель снимает перчатку и медленно проводит ладонью по виску, будто пытается стереть усталость. Свадебное платье я уже видел, но это не мешает мне отметить, как идеально оно на ней сидит. Закрытые плечи, узкая талия, которую хочется сжать до хруста костей, чтобы никогда больше не отпускать Адель.

Надеюсь, что после сегодняшней ночи мне эта возможность предоставится.

— Устала? — спрашиваю спокойно, хотя сам прекрасно вижу.

Она кивает, откидываясь на спинку сиденья.

— Угу…

За окном серый город, серый асфальт, редкие огни. Слава богу, что в Питере сегодня не было дождя, и на том спасибо. Колонна машин тянется за нами: в них охрана, родственники, сопровождение. Все как положено семье.

Хотя фотосессия — это была еще самая простая часть дня, но мне понравилось, как Адель стояла рядом, как не отводила взгляд, как сдержанно отвечала на мои всплески. Мне понравилось, как она не ломалась под камерами. Я привык к вниманию, она — нет, но Златовласка не позволила себе слабости.

И все же я вижу, как ей тяжело.

Я не люблю эти сборища и предпочел бы сейчас остаться с ней в тишине.

И мысль о ночи — спокойной, без свидетелей, без традиций, без десятков глаз — впервые за день заставляет меня внутренне затаиться в ожидании как хищник.

— Осталось немного, — говорю я. — Потерпишь?

Она смотрит на меня, и в ее взгляде нет ни кокетства, ни наигранной мягкости.

— А у меня есть выбор?

— Теперь уже нет.

Мы подъезжаем к ресторану. По правилам мы должны появиться позже, сейчас идет подготовительный этап. Гости собираются, старшие занимают места, пресса уже на периметре.

Камеры. Журналисты. Гости.

Как же все это выматывает, но отец бы не перенес, если бы все прошло тихо и мирно. Мы же должны показать, на что горазды, мать его…

Я выхожу первым, затем помогаю выйти Адель. Гордость — первое, что я ощущаю, когда она становится рядом со мной, потому что она выделяется.

Выделяется среди всех.

И не только внешностью, ибо под ее внешней хрупкостью прячется стальной характер, как нехер делать. И я знаю это лучше, чем кто-либо из присутствующих.

Адель кладет ладонь в мою, и я чувствую, как напряжены ее пальцы.

Для нее это слишком. Слишком много взглядов, чужого интереса и вспышек камер, увы.

Но тот факт, что она моя, помимо гордости вызывает во мне еще и желание.

Глухое, теплое...

С предвкушением ночи, которая закончится только тогда, когда я решу. Мысли об этом проскальзывают под кожей, смешиваясь с ощущением власти. Сегодня Златовласка станет моей не формально, а окончательно.

— Будь рядом, — говорю я негромко. — От меня не отходи.

Она кивает.

Мы идем вдоль гостей. Поздравления звучат еще до официальной части, и я замечаю свою шайку товарищей почти сразу.

Арсенов.

Зейналов.

Руслан Магомедов.

Мы пожимаем руки.

— Поздравляю, Мурад, — говорит Арсенов. — Не ожидал, что так скоро.

— Спасибо, — отвечаю я.

И я вижу, как их взгляды скользят к Адель.

Не в открытую, но достаточно, чтобы я их заметил.

Они ее, конечно, знают.

Несколько месяцев назад мы вместе обсуждали ее отца как уже похороненного. Как человека, которого система перемелет без остатка. Они тогда смеялись, рассуждали о сроках, о громкости дела, о медалях, которые я мог за них получить.

Получается, вместо медалей я получил его дочь.

Зейналов смотрит на меня с легкой усмешкой, но ничего не говорит.

Ни один из них ничего не говорит. И не скажет. Они слишком умны. Они понимают, где заканчиваются их полномочия и начинается моя территория.

Но их взгляды говорят достаточно, и это раздражает.

Я чуть крепче сжимаю пальцы Адель и притягиваю ее ближе к себе, чтобы обозначить границу.

Она чувствует это движение и поднимает на меня глаза. В ее взгляде — усталость и легкая растерянность. Ей тяжело — здесь нет почти никого из ее близких, кроме отца, стервозной мачехи и младшего брата. Здесь даже нет ее матери. Нет привычных лиц. Вокруг — мои люди. Моя среда.

Да и я сам ей не слишком-то знаком…

Я чувствую это.

И поэтому не отпускаю ее ни на шаг.

Когда подходит Ясмин, мы любезно обмениваемся холодными, убийственными взглядами.

— Ты не видел Эльмана? — обращается она ко мне. — Я уже час его ищу. Он не ездил с вами на фотосессию?

— Эльмана с нами не было. Там был отец, ты забыла?

— Вспомнила! Именно по этой причине я не поехала тоже, — улыбается сквозь зубы.

Они с Адель о чем-то говорят, но я не собираюсь ее отпускать. С Ясмин — тем более. Одного раза, блядь, хватило. Я не верю в предчувствия, но сегодня слишком много переменных, поэтому свое держу при себе…

Я сжимаю пальцы Адель сильнее, чем нужно, почти до боли, и продолжаю разговор. Ясмин провожаю лишь фоном, когда та уходит.

— Я хочу… немного освежиться, — просит Адель, с тоской поглядывая на выход. — Жарко…

Я наклоняюсь к ней и предупреждаю:

— Сначала скажешь мне «да». Потом сможешь пойти.

Я вижу как ее зрачки расширяются.

Не ожидала, нет.

Мне так удобнее — контролировать ее, чем потом вытаскивать из проблем, с Ясмин на пару. И мне точно было бы куда удобнее, если бы они не общались, но изменить это не в моих силах.

— Мурад? — переспрашивает она. — Ты серьезно?

— Вполне. Не хочу, чтобы что-то пошло не так, церемония скоро начнется.

И сжимаю ее ладонь в своей еще крепче.

— Мурад? — переспрашивает она. — Ты серьезно?

— Вполне. Не хочу, чтобы что-то пошло не так, церемония скоро начнется.

И сжимаю ее ладонь в своей еще крепче.

Адель отворачивается, не выдерживая моего взгляда, и я продолжаю диалог с Зейналовым.

По ходу дела к нам подходят две дальние родственницы — тетки из старшей ветви семьи — кажется, со стороны отца. Женщины строгие, в тяжелых темных платьях и с цепкими глазами. Я толком не был с ними знаком, потому что всем составом династии мы встречаемся либо на свадьбах, либо на похоронах, а то и другое у нас случается нечасто. Но я знаю, что они нянчились со мной в детстве.

— Мурад, дорогой, — мягко, но настойчиво говорит одна из них. — Невеста бледная. Ей нужно прийти в себя.

Я чувствую, как пальцы Адель едва заметно дрожат в моей ладони.

— Да, девочка устала. С утра на ногах. Камеры, люди. Ей нужно освежиться, мы отведем ее в уборную.

Мне не нравится, когда ее забирают без моего участия. Даже если это женщины семьи. Даже если так принято. Но я предполагаю, что это очередная их традиция, поэтому выпускаю руку Адель из своей.

Но выпускаю не сразу.

Сначала провожу большим пальцем по ее запястью, как будто ставлю метку, напоминая ей и себе самому, что она моя.

Сегодня мне хочется заявить об этом всему миру и ей — тем более.

Я провожаю Златовласку взглядом до поворота коридора. Платье скользит по полу, свет цепляется за ткань, и на секунду мне кажется, что я сделал ошибку.

Но я заставляю себя остаться на месте.

Контроль — это умение не поддаваться импульсам, верно же?

— Все в порядке? — спрашивает Зейналов.

— Разумеется, — отвечаю ровно. — О чем мы говорили?

По мере разговора ко мне подходят другие гости, которым я тоже должен уделить время перед торжественной частью — это коллеги, партнеры, знакомые. За ними следуют рукопожатия, короткие поздравления, уважительные взгляды. Я отвечаю на все поздравления спокойно, четко, не теряя нити.

Но часть моего внимания все равно остается там, за поворотом, куда ушла Адель.

Я не смотрю за временем, но в зале уже почти все готово к посадке гостей. Организаторы начинают направлять поток людей в нужную сторону.

Я машинально смотрю на часы.

Времени прошло больше, чем должно было.

Тридцать минут — это слишком много для того, чтобы «освежиться».

Я оглядываюсь, но Адель нигде нет. Теток тоже нет, поэтому я делаю шаг в сторону коридора, и именно в этот момент ко мне подходят мои родственницы.

— Мурад… — начинает одна.

— Где она? — перебиваю я.

Они переглядываются, и мне это пиздец как не нравится.

— Мы… — вторая понижает голос. — Мы ее украли.

Я морщу лоб.

— Украли?

Точно, забыл. Традиция, мать ее.

Хотел бы я просто расписаться, как это сделал мой старший братец, а не вот это все…

Я выдыхаю с легким раздражением.

— И что? Сколько нужно денег за выкуп? У нас сейчас посадка гостей.

Они снова переглядываются.

Молчат.

Я чувствую, как внутри начинает подниматься злость.

— Ну? Говорите.

— Мы ее спрятали в служебном помещении, — наконец произносит первая. — Как положено, потом хотели выкуп требовать. Вышли буквально на несколько минут.

Пауза.

— Вернулись… а ее нет.

Я смотрю на них, не понимая.

— В каком смысле — нет?

— Она пропала. Мы уже везде ее искали…

— Не могла она пропасть, — произношу я глухо. — Она знает, что сейчас начнется церемония.

— Мы не знаем, как это произошло, — шепчет вторая. — Дверь была открыта, ее там не было.

— Вы хотите сказать… — мой голос становится тише, холоднее, — что Адель исчезла?

В этот момент во мне вспыхивает мысль, от которой сжимается нахрен все.

Она сбежала?

В самый ответственный момент?

Я стою неподвижно, и впервые за весь день контроль, который я натянул себе на лицо в качестве маски, дает трещину.

— Никому об этом не говорить. Обе молчите, — предупреждаю их. — Ясно?

— Да…

Я разворачиваюсь и делаю несколько быстрых шагов к зоне, где стоит моя охрана.

— Найти Адель. Она пропала.

Я чувствую, как кровь стучит в висках.

— Хоть из-под земли. Но найдите ее. И чтобы никакого шума, ясно?

Они кивают и начинают поиски.

Адель не могла просто уйти.

Не могла.

Она устала. Была на грани. Но сбежать? В момент, когда через несколько минут она должна выйти ко мне?

Это плохая идея.

Я бросаю взгляд через весь зал и сжимаю кулаки так, что белеют костяшки.

Внутри меня медленно поднимается буря, потому если она сбежала — я все равно найду ее. И версия без белого пальто никому нахрен не понравится.

Адель

Я запираюсь в ванной так быстро, будто за мной кто-то гонится, и только лишь когда защелка встает на свое чертовое место, позволяю себе опереться спиной о холодную дверь и выдохнуть.

Несколько секунд я просто стою.

Просто.

Стою.

В ушах шумит кровь, а из зала доносится приглушенная музыка и гул голосов, и я все еще не верю, что я в безопасности. В зале собираются гости, там ждут моего появления, и туда через несколько минут я должна выйти к Мураду — спокойная и вроде бы как уверенная.

А я смотрю на свое отражение и понимаю, что ни одного из этих слов ко мне сейчас не применить.

Белоснежное платье, которое еще час назад казалось идеальным, теперь испачкано багровыми пятнами. Они расползлись по подолу и чуть выше, впитались в ткань и въелись в кружево. Я знаю, что это кровь, и этого достаточно, чтобы меня снова накрыло воспоминаниями.

Я подхожу к раковине, резко включаю воду и подставляю ткань под холодную струю, чтобы вывести следы крови. Пальцы сжимаются на мокром атласе, я начинаю тереть.

Сначала аккуратно.

Потом все сильнее сильнее, почти с ненавистью.

Будто от того, насколько яростно я буду стараться, зависит не только чистота платья, но и возможность стереть из памяти последние минут сорок.

Или?..

Сколько это все длилось?

Сколько нас не было?!

— Бо-оже, — стону я. — Да отмывайся ты!

Пятно светлеет, но не исчезает. Оно расплывается, становится бледнее, однако остается как напоминание… о самых жутких минутах в моей жизни…

Не переставая тереть атлас, я вскидываю взгляд на себя в зеркало и понимаю, что выгляжу чертовски отвратительно.

Потому что я только что вернулась из ада, в котором заглянула в бездну. И бездна ответила мне взглядом, от которого мне теперь не отмыться. Ни черта не отмыться!

— Вот, дрянь! — выдыхаю я.

Мне нужно собраться.

Нет, я обязана это сделать.

Через несколько минут меня поведут в зал, и Мурад будет стоять там — уверенный в себе, во мне…

Готовый назвать меня своей женой.

Он не терпит слабости, он не понимает растерянности, он привык к контролю, а я сейчас — воплощение настоящего хаоса…

Я продолжаю тереть ткань, почти не чувствуя пальцев. Багровая вода стекает по запястьям, ледяная вода обжигает кожу, но мне все равно кажется, что я горю изнутри.

Я тру снова.

— Давай… давай… — шепчу себе.

Руки дрожат.

Мне кажется, что если я остановлюсь хоть на секунду — я начну кричать.

И в этот момент в голове вспыхивает голос.

Тихий, хриплый, но удивительно четкий.

«Не выходи замуж за Мурада. Мой тебе совет — беги от него…»

Я зажмуриваюсь, будто могу вытолкнуть эти слова обратно.

— Прекрати, — шепчу я самой себе.

Но голос возвращается, настойчивый, словно он теперь живет внутри меня.

«Беги…»

Я открываю глаза и смотрю на свое отражение.

Девушка, которая смотрит на меня в зеркале — бледная, слегка растрепанная и еще… у нее слишком серьезный взгляд для невесты.

Я себя не узнаю.

Меня трясет.

Я выгляжу так, будто только что вернулась из ада.

Мне страшно, да. Но вместе со страхом во мне поднимается упрямая, почти болезненная решимость.

«Не выходи за него».

«Беги».

— Хватит! — резко шепчу я. — Хватит, хватит! Я никуда не побегу!

Я не побегу.

Я никогда не бегу.

Выпрямившись, я пытаюсь отдышаться. Сердце колотится где-то в горле, а с каждой секундой становится яснее — меня ищут.

Мурад уже явно заметил мое отсутствие.

Он не из тех, кто терпеливо ждет, и это я уже тоже уяснила, поэтому надо выходить.

Выключив воду, промакиваю ткань свадебного платья салфетками. Пятно стало менее заметным, но полностью не исчезло, хотя если не присматриваться, его можно принять за тень складки, поэтому в целом…

В целом — нормально.

Я почти готова выйти, когда за дверью слышатся шаги. Сначала далекие, потом ближе.

Кто-то останавливается и настойчиво стучит.

— Открой дверь.

Голос я не распознаю. Он звучит приглушенно, сквозь дерево и шум зала, и стук повторяется, только уже сильнее.

— Адель!

Я делаю шаг вперед, стараясь дышать ровно. Сейчас все вернется в привычные рамки: Мурад отчитает меня за отсутствие, я встречу его строгий взгляд, выстою перед коротким допросом, и он положит ладонь на мою талию и поведет в торжественный зал. Мне придется улыбнуться и сделать вид, что ничего не произошло.

Я приоткрываю дверь всего на несколько сантиметров и замираю.

Передо мной стоит не Мурад.

Лицо Эльмана кажется спокойным, даже безмятежным, но в глазах таится тяжелая бездна, через которую он считывает каждую мою эмоцию.

Меня словно обливают кипятком.

— Нет! — вырывается у меня.

Я пытаюсь сразу же захлопнуть дверь, но он успевает подставить руку. Дверь с глухим звуком ударяется о его ладонь, и в следующую секунду он резко тянет дверь на себя.

— Ты что делаешь?! — выдыхаю я, пытаясь сопротивляться.

Но он оказывается сильнее.

Дверь распахивается шире, и он входит внутрь, заставляя меня отступить. Пространство уборной комнаты внезапно становится тесным.

Слишком тесным для нас двоих.

— Вот, куда ты убежала.

— Не подходи…

Я делаю несколько шагов назад, пока не упираюсь в край раковины.

Во мне смешиваются страх и ярость, ненависть и одновременно — вызов. Я не собираюсь выглядеть перед ним слабой, но и скрыть внутреннюю дрожь до конца не могу, ибо меня перед ним очевидно трясет.

Эльман проходит внутрь широким, уверенным шагом и захлопывает за собой дверь, отрезая нас от коридора и от всего остального мира. Музыка из зала теперь звучит еще глуше, как будто мы оказались под толщей воды.

— Нас все ищут. Тебя и меня, — произносит он хрипло. — Ты в курсе?

— Иди к черту…

Эльман приподнимает свою руку, которую я прижала дверью в попытке закрыться, и на ней я вижу порезы. Он слегка приподнимает бровь, будто и вправду удивлен, затем переводит взгляд на меня.

— Неужели ты меня так боишься?

— Я тебя не боюсь, — выдыхаю.

Стиснув кулаки, чеканю по словам:

— Я. Тебя. Презираю.

— Очень жаль. И что мы будем с этим делать?

— Мы?! — переспрашиваю с усмешкой.

— Да, мы. Что мы скажем Мураду и Ясмин? Или, если быть точнее, — он прищуривается, — чего мы им не скажем? Мы же договорились, Адель?

Он стоит между мной и выходом.

Я — в белом платье с едва заметными багровыми пятнами.

Он — слишком спокойный для человека, которому теперь есть что скрывать.

Нам обоим есть что скрывать.

Но если кто из нас и боится, что правда всплывет наружу, так это Эльман.

Ведь из нас двоих он потеряет куда больше.

А я молчать не стану.

И, вскинув взгляд, всем своим видом ему это показываю.

Я чувствую запах крови — он въелся нам под кожу, и мы оба им дышим.

Оба. Эльман и я.

Мы дышим кровью, и нас обоих лихорадит.

Я вижу мандраж в теле Эльмана, в теле человека, который раньше казался мне безупречно холодным. Человеком, которого невозможно расшатать. Я вижу мандраж в его руках, мандраж в его пальцах. В том, как они едва заметно сжимаются и разжимаются, будто он удерживает внутри что-то, что рвется наружу.

А рвется… настоящее чудовище…

— Послушай, Адель, — в его голосе больше нет прежней ленивой насмешки, — мне не нужны проблемы.

— Мне тоже. Поэтому выпусти меня отсюда, пока нас никто не увидел.

Наверняка Мурад уже ищет меня. Я это чувствую кожей, но когда я делаю шаг, чтобы уйти из уборной, Эльман одним шагом блокирует мне выход и шепчет в макушку:

— Я люблю Ясмин. Я хочу быть с ней.

— В этом никто не сомневается… — шепчу, не поднимая головы.

Потому что если подниму, то снова встречусь взглядом с бездной.

И вспомню все.

Каждую минуту, проведенную с ним.

— У меня дети, семья.

— Помню…

— Если ты все расскажешь, я их потеряю. Думаю, ты умеешь складывать два плюс два, правда?

В ответ на насмешку я резко поднимаю лицо, оказываясь к нему вплотную, и перебиваю:

— Ты чудовище…

Слово срывается с губ само.

Я вроде знаю, что говорить такое членам семьи Шах нельзя, но оно срывается с явным отвращением…

И я это не контролирую…

Эльман слегка качает головой, будто я сказала что-то наивное.

— Ты зря сейчас вступаешь со мной в войну.

— Уж извини…

— Адель, послушай меня, блядь…

Я дергаюсь, когда его ладонь неожиданно оказывается на моих волосах — он пытается ухватить меня, когда я ускользаю. Его пальцы соскальзывают к вискам, задевают кудри и прижимают их к моей коже, фиксируя меня на месте.

— Не трогай меня! — цежу ему.

— Не кричи…

Чертыхнувшись, Эльман отпускает меня.

— А ты… — произношу, заикаясь, — никогда не трогай меня…

Отшатнувшись, я отворачиваюсь к раковине и снова принимаюсь за платье, чтобы сделать его лучше.

— Поверни кран, — слышу за спиной. — Кровь отмывают холодной водой.

Чертыхнувшись, меняю кран на холодный. Перепутала. Забыла. Впрочем, мозг сейчас вообще не в твердом состоянии…

— Разберусь! — цежу, бросая взгляд на него в зеркало.

Он стоит, уперевшись ладонями в стену и слегка опустив голову, будто ему жаль, но я знаю, что ему ни черта не жаль!

Закончив отмывать платье, я выжимаю ткань, беру салфетки и снова промокаю платье. Теперь — точно порядок!

Сминаю салфетки и бросаю их в унитаз и резко нажимаю кнопку смыва.

Я выпрямляю спину, расправляю плечи. В зеркале отражается уже не растерянная девчонка, ведь я, кажется, приняла решение. Увы, от моих молитв Эльман никуда не делся, и он по-прежнему стоит за спиной, поэтому мы снова встречаемся взглядом.

— Слушай, нам с тобой дальше как-то сосуществовать, — давит он. — Ты станешь частью этой семьи. Мы будем контактировать дальше. Понимаешь это, девочка?

Меня передергивает от этого «девочка».

— Я не представляла, — говорю я медленно, глядя на его отражение в зеркале, — что за такой холодной маской может прятаться такое. Ты казался мне просто холодным и спокойным, как океан... А ты… оказался чудовищем.

Эльман снова делает шаг ближе. Потом еще один.

Знаю, что он давит психологически, чтобы я молчала, и теперь я отчетливо замечаю, что он выше Мурада. Значительно выше. Сейчас это ощущается особенно отчетливо — как давление, как попытка подавить меня физически и психологически, если не получилось словами.

И когда он оказывается почти вплотную, мне приходится задирать голову сильнее, чтобы смотреть ему в глаза. Чтобы снова заглянуть туда — в ту самую темноту, в которую я уже сегодня посмотрела.

И мне не кажется, что там пусто…

— Ты еще моего братца не знаешь, — тихо говорит Эльман. — За которого собираешься замуж.

Я усмехаюсь, хотя сердце бьется неровно.

— Твой брат? — я усмехаюсь, вытирая подступающие слезы. — Мурад — ангел по сравнению с таким дьяволом, как ты. И ты еще упрекал его в белом пальто? Тебе самому оно не жмет? Надел и стоишь здесь… передо мной… будто имеешь право говорить о чести.

— Подслушивала, значит.

— Подслушивала, — произношу я медленно. — А теперь я, кажется, все поняла. Тебя мучала совесть, поэтому ты так старательно напоминал Мураду о его грехах. Чтобы на его фоне самому казаться чище. Ты используешь брата. Прячешься за ним, делая из него монстра, чтобы самому выглядеть святым!

Его челюсть напрягается, а меня вдруг пронзает понимание.

Я попала в самую точку.

— Следи за словами, — предупреждает Эльман.

— А что, правда режет? — спрашиваю я. — Ты, наверное, всю жизнь так старательно выставлял Мурада самым жестоким, а оказалось, что самым жестоким в этой семье был ты. Просто на тебе самом белое пальто…

— Ну все, сеанс психотерапии завершен, — произносит Эльман уже без маски спокойствия. — Теперь слушай меня внимательно, потому что время на исходе. Ты будешь молчать. Поняла меня или нет? Или ты только на французском понимаешь?

Я медленно поворачиваюсь к нему.

— Мы с тобой договорились, Адель, — давит он. — Там, внизу, договорились! Уговор дороже денег, запомни это на всю жизнь.

— Я тебе ничего не обещала.

— Внизу обещала, — его голос становится жестче. — Ты говорила, тобы я тебя не трогал. Что хочешь жить. Или уже не хочешь?

Сердце будто пропускает удар.

Угроза не произносится напрямую, но она висит в воздухе, плотная и осязаемая.

— Я не смогу, — качаю головой. — Не смогу молчать. Не проси. Мне потом жить с этим, смотреть им в глаза. Я не смогу делать вид, что ничего не произошло.

На секунду его лицо меняется. Нервозность становится явной, и его выдержка дает трещину окончательно.

— У тебя нет выхода, — говорит он жестко. — Либо ты будешь молчать, либо… ты сама понимаешь. Ради Ясмин я сделаю все. Все, Адель.

Он делает шаг ко мне.

— Поэтому если Ясмин и Мурад все узнают, — произносит он медленно, — если ты откроешь рот и разрушишь семью…

В этот момент за его спиной резко распахивается дверь, и в проеме стоит Ясмин.

А за ее спиной — Мурад.

Поправочка: безумно злой Мурад.

— Узнают о чем? — спрашивает Мурад.

Он слышал.

Господи, он слышал.

Мурад делает шаг внутрь, минуя Ясмин, и все это время его взгляд прикован к брату. Взгляд жесткий, холодный, слишком внимательный, и слава богу, что в этот момент он направлен не столько на меня, сколько на Эльмана.

Ведь к нему вопросов возникает значительно больше, чем ко мне.

Ведь несложно сложить два плюс два, заметив бледность моей кожи и то, какое мизерное расстояние связывает нас с Эльманом, верно?

Вот и в глазах Мурада появляется вопрос.

Он будто просчитывает, сопоставляет, складывает детали…

И эти детали… он пытается отогнать из своих мыслей подальше…

Дверь за нами четверыми закрывается.

Ясмин молча прищуривается, явно не зная, как реагировать — то ли достать пушку и разнести все к чертям, то ли позволить сделать это Мураду. Наверняка она с удовольствием подаст ему патроны, да?

Мурад снова переводит взгляд на брата, потом снова на меня. Его ноздри едва заметно раздуваются, и он чувствует, что что-то не так.

— Я задал вопрос, блядь. Или подождем, пока все гости разойдутся?

Эльман нервничает. Я вижу это впервые так отчетливо, что мне хочется рассмеяться!

Холодный принц занервничал…

— Не кипятись, Мурад. Всему есть объяснение, — спокойно говорит Эльман. — Я искал твою невесту. Если Адель не будет упрямой, она подтвердит: она хотела сбежать.

Я прищуриваюсь.

Сбежать?

Вот как, значит?

Мурад резко поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает ярость.

— Ну?! Это правда?

Я открываю рот и хочу засмеяться.

Вот же бред!

Если бы я хотела сбежать, я бы давно сделала это, но Мураду об этом невдомек.

— Это правда. Еле уговорил ее не делать глупостей, — сбивает меня Эльман, уже увереннее, будто поймал спасительную нить. — Перепугалась твоя невеста. Посмотри на нее — трясется, как осиновый лист.

Я действительно дрожу.

Но не от того, о чем он говорит.

Мурад подходит ко мне, обводя взглядом с ног до головы. И если он не замечает кровь, это значит лишь одно: я хорошо постаралась, оттирая ее…

Он наклоняется так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах. Оно горячее, неровное, сдержанное усилием воли. Его лоб почти касается моего, и в этой близости есть и власть, и тревога, и злость…

Бешеная злость!

— Ты решила поиграть со мной в прятки? — произносит он тихо. — Просто бы сказала, что тебе нахуй это не сдалось…

Его пальцы опускаются на мое лицо и сжимают скулы, не причиняя боли, но давая понять — он может.

Это попытка вытащить правду прямо из моих глаз.

Его большой палец на мгновение касается линии моей щеки, словно он хочет меня наказать, но не знает как. Или знает, но не при свидетелях…

— Это правда или нет, Адель? Что вы здесь делали? Двоем? Отвечай мне, блядь…

Мурад ждет.

Его взгляд прожигает меня насквозь. Он ищет ложь, и если найдет — не простит.

Я медленно опускаю глаза.

И киваю:

— Это правда.

Мурад втягивает воздух сквозь зубы.

— Но я… одумалась…

Я вскидываю взгляд.

— Эльман помог… одуматься…

Ложь оседает во мне медленно, как тяжелый пепел. Я чувствую ее вкус на языке, чувствую, как она обволакивает горло, но отступать уже поздно.

И это решение будто бы сразу меняет все между нами.

Эльман больше не выглядит загнанным. Он снова собран, снова в своей идеально выглаженной роли холодного принца. Только я теперь знаю, сколько трещин скрывается под этим безупречным чертовым дьявольским фасадом.

Он смотрит на меня пристально, почти не мигая, и в этом взгляде — предупреждение.

Мол, умница…

Мол, ты все сделала правильно…

— Да, я вовремя нашел твою невесту, — произносит он, обращаясь к Мураду, но не отрывая глаз от меня, — когда она почти сбежала. Пришлось объяснить ей, что бежать — плохая идея. Плохо будет всем. И ей в том числе. Правда, Адель?

Его голос звучит спокойно.

Даже, черт возьми, заботливо!

Но я слышу за этими словами другое — предупреждение и психологическое давление.

Я смотрю на него в ответ так же прямо, но он не дает мне вставить ни слова!

— Но ее можно понять, — продолжает он с легкой усмешкой. — Перенервничала, все-таки не каждый день замуж выходят.

Мурад все еще смотрит на меня, будто пытается проникнуть глубже, добраться до того, что я спрятала. Его пальцы больше не касаются моего лица, но ощущение их давления остается — как след.

— Поэтому забирай ее и выходите к гостям. Вас все ждут.

Я смотрю на Ясмин, и сердце болезненно сжимается. Она искренне волнуется. Искренне переживает!

А я словно воды в рот набрала, вместо того, чтобы сказать ей правду. Им всем правду.

— Адель, — говорит она, подходя ближе, — не переживай так. Брак — это же не навсегда. Если что-то пойдет не так, можно развестись. Ничего страшного.

Ее слова звучат почти наивно.

Я замечаю, как Мурад медленно поворачивает голову к ней, а затем к Эльману.

— Братец, — произносит он лениво, тяжело, — напомни мне, почему твоя женщина еще жива?

Эльман усмехается и кладет ладонь на плечо Мурада — обозначая границу.

— Ты сам ответил на свой вопрос, — отвечает он. — Потому что она моя женщина, брат.

— Ах да, — говорит он с едва заметной насмешкой. — Я запамятовал. Мне казалось, она жена Камаля…

Я вскидываю взгляд.

— Еще одна такая шутка, — говорит он тихо, — и я выбью тебе челюсть, Мурад.

— Ну-ну…

В их голосах нет бравады, потому что это не игра. Это старая война, которая никогда не заканчивалась. Я стою между ними и чувствую, как эта вражда проходит сквозь меня, будто я — еще одно поле боя.

Мурад переводит взгляд на меня, уточняя:

— И что мы будем делать, Адель?

Я поднимаю подбородок. Я не позволю никому увидеть во мне слабость, даже если она есть.

— Я думаю, — шепчу, облизав губы, — что гости нас заждались…

Мы выходим к гостям, и шум становится громче. Музыка, голоса, звон бокалов — все сливается в один плотный поток. Я ощущаю десятки взглядов на спине, на своем лице, на платье…

Мы подходим к большим двустворчатым дверям.

Мурад останавливается на секунду, сжимает мою руку сильнее и, не глядя на меня, толкает их вперед.

Перед нами раскрывается огромный зал.

Сотни глаз оборачиваются в нашу сторону. Свет люстр отражается в хрустале, в украшениях, в напряженных улыбках гостей.

Они замирают в ожидании нашего согласия, а у меня нет ни одной веской причины ответить Мураду отказом, ведь теперь я спокойна.

Потому что знаю, что место чудовища уже давно занято его братом.

Мы с Мурадом идем к сцене, и чем ближе подходим, тем сильнее я чувствую, как на нас смотрят сотни гостей.

Нет, не просто смотрят.

Разглядывают.

Как будто мы не люди, а какая-то дорогая экспозиция, которую выставили посреди огромного зала. Тысячи гостей, дорогие костюмы, украшения, камеры, вспышки камер — все это сливается в один плотный шум, и если бы я знала раньше, что свадьба превратится в маскарадное шоу, я бы наверняка выдвинула Мураду парочку условий в виде банальной росписи наедине…

Но время упущено, а миллионы потрачены.

Мурад держит меня крепко, не позволяя ни ускорить шаг, ни замедлиться, и мне вроде бы не больно, но в то же время становится понятно: если я вдруг решу выкинуть какой-нибудь номер, он это почувствует раньше всех.

Я смотрю на своего будущего мужа краем глаза.

На его каменный профиль.

На напряженную челюсть.

И в какой-то степени понимаю, что романтики во всей этой истории, честно говоря, примерно столько же, сколько на его типичном допросе. Или чуть больше. Не знаю, неужели нельзя было обойтись обычной росписью?

У меня же сейчас сердце из груди вылетит от масштаба происходящего!

За нашими спинами на огромном экране уже крутится утреннее видео с фотосессии — эту штуку придумала Ясмин, и это видео хоть немного отводит от нас глаза гостей в моменте.

Я даже не знаю, смеяться мне или закатывать глаза, потому что со стороны все выглядит почти идеально. Фотографии и слайды на экране такие, будто была фотосессия пары из рекламного ролика про «долго и счастливо».

Если бы я сама не знала, сколько было пролито крови, чтобы дойти до этой сцены, я бы, наверное, даже растрогалась, но кровь к сожалению, намертво впечаталась в мою память, хоть ее и удалось стереть с белоснежного платья.

Так, Адель. Нужно забыть об этом. Забыть, и все…

И постараться не смотреть на первый ряд, где спокойненько устроился Эльман…

И имя его желательно забыть. Яськино помнить, а его — забыть в чертовой матери…

Мы поднимаемся на небольшую сцену.

Гул в зале чуть стихает, и люди поворачиваются, чтобы лучше видеть, кто-то продолжает снимать, и эти вспышки меня слегка… раздражают.

Человек, который ведет церемонию, начинает толкать свою речь о браке, о союзе, о семье, но, признаться, я слушаю его вполуха.

Ибо мое внимание сосредоточено на другом.

На руке Мурада, которая все еще держит мою.

На том, как его пальцы время от времени чуть сильнее сжимаются.

И вот наконец наступает тот самый момент, когда ведущий поворачивается ко мне, и до меня доносится его вопрос:

— Адель…

Я поднимаю глаза.

— Согласна ли ты стать женой Мурада Шаха?

Зал затихает.

Серьезно, даже воздух будто становится плотнее.

Все ждут, а я не понимаю: Мурад уже ответил или нет? Или сначала спросили меня? Он ответил «да» или «нет»?

Боже, я все прослушала…

Я прекрасно понимаю, что некоторые люди в этом зале уверены: сейчас я скажу нет. Ну, как минимум, отец Мурада, который сверлит меня взглядом с первого ряда. Сверлит отнюдь не отеческим взглядом, хочу заметить, потому что льда в его серых глазах куда больше, чем родственного тепла. Впрочем, судя по общению с сыном, его отеческое отношение заслужить довольно сложно…

Из мыслей меня выводит тихий хрип моего будущего мужа:

— Адель…

Я перевожу взгляд на Мурада.

И только сейчас замечаю, как он нервничает.

Сильно.

Его взгляд впивается в меня так, будто от моего ответа зависит не просто этот вечер — а что-то гораздо большее. Что-то, что нельзя будет исправить.

На его виске даже медленно собирается капля пота и скатывается вниз.

Черт.

Я даже не знала, что он умеет так переживать, но тишина в зале, и правда, становится какой-то неловкой.

Люди начинают чуть ерзать, и я вижу, как напрягается челюсть Мурада.

Его взгляд становится все красноречивее…

Скажи.

Скажи уже.

Я делаю вдох и, конечно же, отвечаю:

— Да. Я согласна.

Я чувствую, как Мурад рядом буквально выдыхает, так, будто только что с его плеч скинули мешок цемента, не иначе.

— Объявляю вас мужем и женой… — слышу словно издалека.

Аплодисменты становятся громче, а поцелуй Мурада становится горячее всех предыдущих поцелуев…

Музыка усиливается, и именно в этот момент экран за нашими спинами вспыхивает новыми кадрами.

Этот кадр я узнаю сразу.

Темный лестничный пролет.

Камера спрятана где-то высоко, под потолком, и снимает исподтишка.

На записи — я, а рядом со мной на видео стоит Матвей...

— А ты не пробовал просто приехать? — звучит мой голос из колонок. — Или у тебя только пальцы работают?

По залу проходит легкое недоумение.

Люди начинают оборачиваться то на экран, то на меня…

— Приехать? — ухмыляется Матвей на экране. — После того, как я видел тебя рядом с этим прокурорским ублюдком? Че за дела, Адель? У тебя с ним что-то есть?

Я чувствую, как рука Мурада на моей ладони становится абсолютно неподвижной.

Ведь он тоже…

Тоже смотрит…

Как и все гости.

— Во-первых, у меня с ним ничего нет! — слышится мой голос. — Во-вторых, я не обязана перед тобой отчитываться, ясно? Все, ариведерчи…

Я стою на сцене, будто вкопанная.

И слышу собственный голос, который теперь звучит чужим.

— Я вообще-то думал, что мы встречаемся, — продолжает Матвей. — Думал, что у нас все серьезно…

Он говорит что-то еще, но я не слышу.

Я половины просто не слышу…

Я и стою-то еле-еле, и даже не могу попросить это выключить.

— Мне не до тусовок, Матвей, — отвечаю я на записи. — Моего отца посадили. И сейчас я его вытаскиваю. Ты мог бы мне помочь, а тусовки, знаешь, на хлеб не намажешь.

Кто-то в зале тихо выдыхает.

Кто-то начинает перешептываться.

«Это же на видео футболист нашей сборной…»

«Вот это скандал…»

«Такая себе невеста досталась семье Шахов, конечно…»

Я не оборачиваюсь, но я чувствую их взгляды.

Тысячи взглядов! Родных Мурада, его высокопоставленных коллег, журналистов…

Взгляд Яськи тоже чувствую… но не понимаю, что он выражает…

То ли горечь, то ли сочувствие вперемешку с поддержкой…

Она единственная из зала, кто приказывает немедленно выключить экран, но видео продолжается дальше.

— Помочь? Ну… и какую я тебе помощь предложу? — грязно ухмыляется Матвей на экране. — Я ж не твой прокурор…

— То есть ты сейчас хочешь сказать, что я с ним ради выгоды?

— А че, нет?

Я на видео даю ему пощечину.

Звук разносится по всему залу, но дальше становится только хуже.

Матвей прижимает меня к стене под лестницей. Камера ловит ракурс так, будто мы стоим почти вплотную и целуемся.

Он называет меня сукой, а я говорю ему пару ласковых.

Тогда было круто, а сейчас я хочу провалиться сквозь землю…

Сквозь землю, да…

— Узнаю горячую Адель… — слышу голос Матвея. — Слушай, я скоро улетаю во Францию. Предлагаю тебе со мной. Все оплачу. До последней копейки.

На записи я наклоняюсь к нему еще ближе, и камера снимает так, будто мы почти целуемся.

— Будем трахаться с видом на Эйфелеву башню. Когда захотим и сколько захотим.

Черт.

Если бы можно было провалиться сквозь пол, я бы уже это сделала.

— Я жду от тебя ответа, Адель. Подумай, кто тебе нужен — этот прокуроришка, Мурад Шах, или молодая горячая кровь, а?

— Что, так и не терпится рассказать друзьям, как ты трахнул француженку?

Я чувствую, как кровь отливает от лица.

— Что ты, — шепчет он в мне в губы, почти касаясь их, — это останется только между нами, горячая девочка…

Видео резко обрывается.

Экран гаснет.

И в огромном зале становится так тихо, что я, кажется, впервые за весь вечер слышу дыхание смерти за своей спиной.

Она, моя смерть, отражается в глазах Мурада, которые смотрят на меня с легкой поволокой безумия.

Когда видео на экране обрывается, в зале становится тихо.

Так тихо, что у меня в самом деле начинает звенеть в ушах.

Еще секунду назад здесь звучал мой голос, этот дурацкий разговор с Яхонтовым под лестницей, а теперь — звенит добивающая тишина.

Уж лучше бы они что-нибудь сказали.

Лучше бы закидали камнями.

Убили бы, в конце концов…

И то легче было бы, чем слушать эту мерзкую тишину!

Тысяча гостей, родственники Мурада, друзья его семьи слышали все, что я говорила Матвею, и теперь, наверное, думают ровно то, что им и хотели показать.

Что я грязная девчонка.

Что я какая-то дешевая история, что я — лишь нелепое имя, каким-то случайным образом оказавшееся рядом с фамилией Шах!

Рядом с ним, с Мурадом…

Кресло которого теперь под ударом, как и его имя, авторитет, репутация…

Не нужно быть Энштейном, чтобы понять, чьих рук это дело, ведь этой суки нет среди гостей. Я до нее доберусь, это лишь дело времени, но сейчас я даже не могу посмотреть Мураду в глаза.

Просто не могу.

Потому что если я сейчас подниму голову и встречусь с ним глазами, я раскрошусь на маленькие кусочки. И ничего ласкового я в них не увижу, ибо в его глазах со стопроцентной вероятностью будет злость, презрение, разочарование…

Да что угодно, только не прежняя любовь, цену которой я начинаю понимать только сейчас. И от этой мысли внутри становится так тяжело, что хочется просто исчезнуть.

Я вырываю руки из его онемевших пальцев и осторожно подхватываю подол своего платья.

Руки у меня немного дрожат, но я стараюсь держать спину прямо, как будто ничего не произошло. Я не смотрю ни на Мурада, ни на экран, ни на гостей, просто разворачиваюсь и иду вниз со сцены.

На отца с мачехой тоже не смотрю. И на брата. И на Яську тоже…

К черту все…

В зале по-прежнему царит тишина — такая, что каждый мой шаг кажется слишком громким.

Я чувствую на себе все эти оценивающие, презирающие взгляды. Они будто липнут к коже, цепляются за платье, за волосы, за лицо. Я чувствую, как пылают мои щеки, но я упрямо смотрю вперед и иду дальше. Быстро, почти бегом, потому что если остановлюсь хоть на секунду — все, я рассыплюсь прямо здесь.

Я прохожу через зал и толкаю двери.

Холодный воздух коридора бьет в лицо, и только тогда я позволяю себе ускориться по-настоящему. Каблуки стучат по полу, подол платья путается в ногах, но мне все равно!

Мне просто нужно уйти подальше отсюда.

— Адель!

Голос доносится сзади, но я не оборачиваюсь.

— Адель, подожди!

Я слышу быстрые шаги и понимаю, что она бежит за мной.

Конечно, это Яська…

Я оказываюсь уже почти у поворота коридора, когда ее рука ложится мне на плечо, чтобы остановить.

— Адель, подожди, пожалуйста…

Я резко разворачиваюсь и стряхиваю ее руку.

— Хватит, Ясмин!

Голос выходит хриплым, и мне самой слышно, сколько в нем злости и обиды.

Она смотрит на меня растерянно, будто не ожидала такой реакции.

Что уж говорить, я и от себя такого не ожидала…

— Адель, ты чего?

— Я больше не хочу участвовать в вашем семейном маскараде, — говорю я, стараясь держаться спокойно, хотя внутри все кипит.

— Какой еще маскарад? — Ясмин моргает. — Ты о чем вообще? Я же просто хочу тебя поддержать.

От этих слов в груди становится еще больнее.

Потому что она правда пытается помочь.

Я это, блядь, вижу…

Но еще чуть-чуть, и я просто расплачусь, а я своих слез никому не покажу! Никому!

Я чувствую, как они подступают к глазам, эти мерзкие слезы, и быстро отворачиваюсь, делая вид, что поправляю волосы.

— Ясмин, хватит… — говорю я тише. — Правда. Не надо.

Она делает шаг ко мне.

— Адель, моя девочка…

Я поднимаю руку, останавливая ее.

— Хватит! Лучше займись своей семьей, ладно? — говорю я с горькой усмешкой. — Разберитесь сначала со своими проблемами, со своим мужем…

— Причем здесь мой муж?

Ясмин смотрит на меня уже совсем иначе, будто не понимает, почему я вдруг стала такой.

А меня внутри просто разрывает. Разрывает от лжи, предательства и от того, что мне нужно притворяться и лгать ей.

А ведь теперь можно не лгать, правда?

— Я хочу, чтобы ты кое о чем знала.

— Знала что?

Я на секунду колеблюсь, но потом все-таки говорю:

— Джулию убил не Эмин.

— Что ты несешь?! — резко спрашивает она. — А кто?..

— Ты можешь об этом… — говорю тихо, но очень четко, — и о многом другом спросить своего мужа. Он знает. Он все знает, Ясмин, но скрывает от тебя.

Я вскидываю голову и в этот момент замечаю движение за ее спиной.

По коридору быстрым шагом идет Эльман.

Почти бежит, в своем белом пальто…

Наши глаза встречаются.

Его лицо напряжено, а взгляд направлен прямо на меня. Внешне он по-прежнему холодный, собранный, но теперь я знаю, как выглядит человек, когда у него из-под ног уходит почва.

Я сразу понимаю, что он слышал достаточно, чтобы догадаться, куда все сейчас может свернуть.

Я медленно облизываю губы, чувствуя сухость во рту, и снова перевожу взгляд на Ясмин.

— Я могу рассказать лишь малую часть.

— Ну и?.. Говори же…

— Эльяс и Эсма появились на свет, потому что Эльман этого захотел.

Она моргает.

— Ты сама говорила, что не хотела детей, — тихо говорю я. — А он очень хотел детей. От тебя. Мне жаль, но тебя даже не спросили, Ясмин.

Она делает шаг назад, словно не сразу понимает смысл моих слов.

— Что ты… несешь?

— Эльман хотел привязать тебя к себе, — продолжаю я, чувствуя, как за спиной уже почти ощущается присутствие Эльмана. — Детьми. Чтобы ты никуда не делась. Чтобы всегда была рядом с ним.

— Адель! — слышу рык Эльмана.

Я вижу, как у Ясмин медленно меняется выражение лица.

Сначала недоумение.

Потом раздражение.

А потом — тень сомнения.

— И знаешь что? — добавляю я тихо. — У него это получилось.

Эльман уже совсем рядом, поэтому я делаю шаг назад, не успевая сказать самого главного.

Сказать о том, что нас с Эльманом связывает, у меня не поворачивается язык.

— Обо всем остальном… — говорю уже быстрее, — спроси своего мужа сама.

Я смотрю прямо в глаза Ясмин.

— И открой наконец глаза… Ты в плену, Ясмин. Ты в плену жестокого мужчины, от которого тебе уже никуда не деться, — грустно улыбаюсь. — И я улетаю. Улетаю, потому что я такой жизни, как у тебя, не хочу.

Я подхватываю подол своего платья и бегу дальше по коридору.

Через несколько секунд я толкаю тяжелые двери и вылетаю из здания ресторана в полную темноту.

Через несколько секунд я толкаю тяжелые двери и вылетаю из здания ресторана в полную темноту.

Я иду, не разбирая дороги.

Холодный вечерний воздух ударяет в лицо — он пахнет изморосью и какой-то странной свободой, которая сейчас кажется почти болезненной, но такой необходимой мне.

Мне нужно уехать. Сейчас же.

Куда угодно, лишь бы подальше отсюда…

Подальше от этого зала, от этих напыщенных людей, которые только что видели, как меня размазали по экрану, как последнюю…

Давайте говорить своими словами: как последнюю шлюху.

Да, именно так.

И все они смотрели на меня именно так же…

Смотрели на меня так, будто я грязь под их ногами!

Да пошли они в жопу…

Да, именно так.

Впрочем, я стараюсь совсем не думать о случившемся, потому что если начну — просто разревусь прямо здесь.

Поэтому я быстро спускаюсь по ступенькам и выхожу на темную парковку, одновременно пытаясь на ходу достать телефон из маленькой сумочки. Ее я тоже успела схватить — как знала, все положила рядом с собой…

Пальцы дрожат, но я все равно упрямо тычу пальцами в экран и ищу приложение такси.

Плюнув, решаю выйти к дороге и поймать первую попавшуюся попутку, но в этот момент слышу за спиной тяжелые быстрые шаги, на звук которых я машинально оборачиваюсь.

Через черный выход на улицу выходит мой отец.

Лицо у него багровое, а глаза горят такой яростью, что ее, эту ярость, видно даже издалека. Он идет широкими, тяжелыми шагами, и в этой походке столько гнева, что любой нормальный человек, наверное, отступил бы.

Но я — его дочь, и единственное, что я хочу, это спрятаться за его спину, словно он мой щит и уголок безопасности.

Наверное, внутри меня все еще живет уверенность, что он все равно любит меня, что он сейчас подойдет, обнимет и скажет, что все можно исправить.

Я делаю шаг ему навстречу, и слезы сами поднимаются к глазам, что я уже не пытаюсь их остановить.

— Папочка…

Голос звучит жалко, но мне все равно.

Мне так больно и так одиноко после всего, что произошло, что я почти бегу к нему и буквально падаю в его объятия, надеясь на поддержку.

Но вместо объятий получаю удар.

Пощечина прилетает так сильно, что в ушах на секунду глохнет все вокруг.

Голова дергается в сторону, перед глазами вспыхивает белая вспышка, и я даже не понимаю, как оказываюсь на асфальте.

Кожа на ладонях режется о грубую поверхность.

Я еще не успеваю прийти в себя, когда отец хватает меня за волосы и резко дергает вверх. Боль простреливает кожу головы так сильно, что на глазах снова выступают слезы.

— Дрянь, — выплевывает он прямо мне в лицо.

Я смотрю на него снизу вверх и не узнаю.

Передо мной стоит не тот человек, который обещал, что после развода с моей мамой между нами ничего не изменится.

Что он навсегда останется моим папой.

Солгал, получается…

— Ты понимаешь, что ты наделала? — почти кричит он. — Ты понимаешь, как ты нас опозорила?!

Он трясет меня за волосы, словно пытается вытрясти из меня какой-то ответ.

А ответа у меня нет.

— И перед кем?! Перед кем ты это устроила?!

Его голос становится все громче.

— Перед семьей Шах! Перед такими людьми! Перед всей страной!

Я чувствую во рту вкус крови и машинально касаюсь губы.

Она разбита.

— Папа… — тихо говорю я, пытаясь хоть как-то его остановить.

Но он будто вообще меня не слышит.

— Я тебя для этого растил?! Чтобы ты выставила нас на посмешище, как последняя… шлюха!

Каждое его слово бьет сильнее, чем пощечина, которую он отвесил мне пару минут назад.

Он наклоняется ко мне ближе и шипит почти в лицо:

— Теперь меня посадят. Ты понимаешь это? Меня посадят из-за тебя.

И в этот момент все становится кристально ясно.

Я была для него не дочерью, а всего лишь удачной сделкой.

Если бы я вышла замуж за Мурада — он остался бы на свободе.

Вот и все.

Он резко отпускает мои волосы, и я снова опускаюсь на асфальт.

— Чтобы я тебя больше не видел, — холодно говорит он. — Поняла? Такая дочь мне не нужна.

После этих слов он просто разворачивается и уходит обратно к двери, даже не оглянувшись.

Я медленно поднимаюсь на ноги, чувствуя, как дрожат колени.

Дурацкие, унизительные слезы все еще стоят в глазах, но я упрямо вытираю их тыльной стороной ладони.

Плакать сейчас — слишком большая роскошь…

Роскошь.

Привилегия, если хотите…

Я выхожу к дороге и поднимаю руку, останавливая первую попавшуюся машину, и такси тормозит почти сразу. Я сразу опускаюсь на заднее сиденье.

Водитель бросает на меня быстрый взгляд через зеркало, но ничего не спрашивает.

Наверное, по моему лицу и так все понятно, да?

Что ж, в модельное агентство меня сегодня не пустят.

Я достаю из сумочки салфетку и аккуратно прижимаю ее к губе.

— Куда едем? — спокойно спрашивает водитель.

Я несколько секунд молчу, глядя в окно на огни ночного города.

— На Лесную, — тихо говорю я, называя адрес отцовского дома. — Там лежит мой паспорт. Паспорт Франции…

Водитель кивает, хотя ясное дело, что ему все равно до моего паспорта, даже французского.

А мне катастрофически нужно успеть забрать паспорт.

А потом исчезнуть отсюда, пока этот город окончательно не раздавил меня, к чертовой матери.

Прислонившись лбом к холодному окну такси, я нервно тереблю помятую ткань свадебного платья.

Удивительно, но мой телефон молчит, а за мной даже никто не гонится.

Впрочем, Мурад не из тех, кто будет бежать вдогонку и умолять вернуться, это я уже уяснила. Тем более, что он остался один на один с комом проблем, от которых я предпочла сбежать.

Так что респект ему и уважение, что ли…

Нет, правда.

Ибо я это все давно не вывожу, а он, получается, молодец.

Опустив взгляд, я вижу, что подол моего платья испачкан темными пятнами от мокрого асфальта. Я машинально разглаживаю ладонью юбку, но это бесполезно, ибо платье все равно выглядит так же, как и моя жизнь сейчас — красивое издалека и полностью разрушенное вблизи.

Кровь на губе уже почти остановилась, но неприятная пульсация все равно напоминает о пощечине отца.

«Дрянь».

А потом, как назло, в голове всплывает другой кадр.

«Что, так и не терпится рассказать друзьям, как ты трахнул француженку?».

Я закрываю глаза и тихо выдыхаю.

Ну, тут даже оправдываться бесполезно — мой вопрос звучит настолько очевидно, будто мы с Матвеем уже не только трахались…

Господи…

Хочется просто стереть этот день из памяти!

Телефон в моей руке вдруг начинает вибрировать, и я машинально смотрю на него.

Мама.

Я даже не сразу понимаю, что вижу перед собой это слово.

Несколько секунд просто смотрю на экран и столько же раз моргаю.

Мама не звонила мне уже… я даже не знаю сколько.

Она не приехала на свадьбу и даже не отвечала на звонки, а тут…

— Алло…

— Адель… — мама произносит мое имя так, будто ей не хватает воздуха. — Аде-е-ель…

Я мгновенно напрягаюсь — ее речь настолько несвязная, что мне кажется, что она плачет.

— Мам? — я выпрямляюсь на сиденье. — Что случилось?

— Доченька… — продолжает она, захлебываясь. — Может… может ты прилетишь ко мне?

Я хмурюсь.

— В каком смысле?

— Прилетай ко мне, — ее голос вдруг ломается. — Мне очень плохо… Адель, мне так плохо…

В этот момент внутри меня что-то неприятно холодеет.

— Мама, — быстро говорю я. — Можешь объяснить по-человечески? Я ничего не понимаю.

Она что-то невнятно отвечает, и я вдруг понимаю, что половину слов просто не могу разобрать.

Речь у нее расплывается, фразы обрываются… аж бесит…

— Мам… — я устало прикрываю глаза. — Ты что… опять пьяная? А Пьер где? Передай трубку ему.

В трубке на секунду становится тихо, но потом слышится короткий всхлип.

— Пьер!.. — со злостью выкрикивает она. — Ах, этот чертов француз… меня бросил… козел!

Я медленно выдыхаю.

Конечно, Пьер у нас теперь козел отпущения.

Теперь она материт этого француза, с которым худо-бедно, но жила, хотя он предупреждал ее, что терпеть ее пьянки не станет.

— Он ушел, — продолжает мама, и ее голос дрожит. — Представляешь? Просто ушел… сказал, что больше не может… что я ему надоела…

Она начинает плакать.

Я сжимаю переносицу пальцами, чувствуя, как внутри поднимается усталость.

— Мам…

— Я никому не нужна, — продолжает она сквозь слезы. — Никому… я одна… мне так плохо, Адель… мне кажется, я умираю…

— А ты знаешь, как плохо мне? — тихо спрашиваю я.

Мама на секунду замолкает.

— Ты ведь даже не приехала на мою свадьбу, — продолжаю я, чувствуя, как голос становится глухим. — Не звонила мне, не брала трубки. Теперь понятно, почему Пьер мне не отвечал. Он от тебя ушел.

Я делаю паузу.

— Впрочем… — тихо добавляю я. — Может, это и к лучшему. Приди в себя, мама.

Она снова начинает плакать.

— Адель, не говори так… я просто… я не могла остановиться, мне нужна ты…

Я молчу, стиснув челюсти.

Сил на этот разговор почти не осталось.

— Если ты не приедешь… — вдруг говорит она, и в ее голосе появляется какая-то пугающая истерика. — Я… я не знаю, что сделаю… я, может, вообще… покончу с собой…

Я резко открываю глаза.

— Мам, ты серьезно сейчас?

— Мне очень плохо, — повторяет она. — Ты моя дочь… ты должна быть рядом…

— Мам, я замуж вышла, — напоминаю ей. — Правда, теперь я в полной заднице…

— Так, ты что, бросишь меня… в таком состоянии?

Я молчу.

Несколько секунд смотрю на собственные руки, на обручальное кольцо на своем пальце…

Я даже не помню, как Мурад надел его мне.

Вот вообще не помню.

И я ему надела… его обручальное… дорогущее, увесистое…

Дальше все было как в тумане.

А теперь моя мать, которая не вспоминала обо мне месяцами, звонит пьяная и угрожает самоубийством.

Мне в душе вдруг становится так пусто, что даже злиться не получается, и я просто устало выдыхаю. Что ж, оставаться в России я в любом случае не планировала, хотя и перспектива прятать от матери бутылки во Франции — тоже такая себе…

С какой стороны ни посмотри, я в заднице...

— Хорошо, мама.

Она сразу перестает плакать.

— Хорошо-о?

— Да, — тихо говорю я. — Я вылетаю к тебе. Сегодня же куплю билеты.

В трубке снова слышится всхлип.

— Спасибо… спасибо, доченька…

Я ничего не отвечаю.

Машина в этот момент плавно сворачивает на знакомую улицу, и я вижу впереди дом.

— Приехали на Лесную, — говорит водитель.

Расплатившись с таксистом, я выхожу из машины и остаюсь совсем одна.

Отключив телефон, я несколько секунд просто смотрю на темные окна дома. Отец и мачеха еще не вернулись.

Если все получится, то уже через несколько часов я буду далеко отсюда.

Дома ожидаемо никого нет.

Я скидываю туфли почти на ходу и быстро поднимаюсь по лестнице. Подол свадебного платья цепляется за ступени, потому что ткань тяжелая и грязная после улицы, но мне сейчас плевать.

Если честно, я сейчас вообще ничего не чувствую. Я даже почти не чувствую тела, а внутри только одно желание, острое и упрямое, как заноза, — это найти паспорт.

Это единственная вещь, которую я никогда не забирала в квартиру Мурада. Потому что это был мой запасной аэродром, который по всем канонам должен лежать в безопасности.

Я врываюсь в свою старую комнату и резко щелкаю выключателем.

Комната выглядит почти так же, как я ее оставила. Та же не застеленная кровать, которую я бросила после «падения» с лестницы, тот же письменный стол и бежевые стены.

Только я уже не та девчонка, которая когда-то здесь жила.

И сегодня мне не до ностальгии.

— Так… спокойно… — бормочу я себе под нос, хотя спокойствия во мне сейчас ровно ноль.

Я подхожу к комоду и резко выдвигаю первый ящик с документами.

Здесь же у меня лежат старые тетради и какие-то открытки восьмилетней давности, которые я так и не отправила Матвею, улетев во Францию кучу лет назад…

Как давно это было!

Я начинаю перебирать все это быстрее, чем успеваю соображать.

— Где же ты… — шепчу сквозь зубы. — Неужели переложила?

Второй ящик.

Третий.

Я уже не разбираю вещи — я их просто вытаскиваю и бросаю куда попало. На кровать, на пол, на стол. Комната за несколько минут превращается в хаос, но паспорта нигде нет!

Я резко открываю шкаф и начинаю рыться в коробках, старых сумках, карманах курток…

Сердце начинает биться быстрее.

— Да ладно…

Нет.

Нет-нет-нет.

Он должен быть здесь.

Я точно помню!

Я сама его сюда положила!

— Да где же ты?! — уже громче говорю я, почти шипя.

Я вытаскиваю очередную коробку и буквально переворачиваю ее на кровать.

Косметика, старые браслеты, какая-то ерунда…

Паспорта нет.

Раздражение начинает подниматься внутри так быстро, что я уже почти не контролирую себя. Я дергаю следующий ящик так резко, что он едва не вылетает из направляющих.

— Ну-у?!

Я швыряю на пол очередную папку и бессильно провожу руками по волосам, взъерошивая их.

Кажется, я впадаю в панику.

Мне реально начинает казаться, что я схожу с ума.

Я поднимаю комнату с ног на голову, но результат тот же.

Паспорта нет.

Он будто провалился сквозь землю.

Зато есть деньги, которые Мурад давал моей семье в сложное время, когда наши счета были заблокированы. Часть из них лежит в моей комнате, и, бесспорно, они мне пригодятся, чтобы улететь.

Вот только без паспорта я же хрен улечу, правда же?

Правда, твою мать…

Я замираю посреди комнаты, тяжело дыша.

В голове начинают всплывать самые неприятные мысли.

Неужели мачеха забрала паспорт?

Может, поискать в их с отцом комнате?..

Но додумать я не успеваю.

Потому что в доме раздаются шаги, которые я не слышала из-за панического гула в ушах.

Я сначала думаю, что мне показалось, но потом звук повторяется.

Кто-то поднимается прямо сюда.

Я замираю, все еще держа в руках какую-то папку, когда шаги приближаются, и кто-то останавливается прямо у двери моей комнаты.

В доме я больше не одна…

— Не это ищешь, жена?

Жена…

Он выглядит почти так же, как несколько часов назад на свадьбе, только сейчас в его позе нет ни той холодной сдержанности, ни той маски спокойствия, которую он так мастерски носил весь день и все месяцы, что мы знакомы.

Мурад опирается плечом о косяк и лениво смотрит на меня. Так, будто вообще никуда не торопится, будто это не я только что опозорила его на глазах у тысячи людей.

А в его руке… мой французский паспорт.

Мой билет к свободе…

Теперь он у него…

— Ты… — слова застревают у меня в горле.

Когда он успел его взять?

Когда вообще…

Мурад медленно отталкивается от косяка и делает несколько шагов в комнату, отчего я невольно выпрямляюсь.

Он поднимает паспорт чуть выше, слегка покручивая его между пальцами, и в этот момент до меня доходит одна простая, неприятная мысль.

Я никуда не улечу.

По крайней мере — не сегодня.

— Хочешь получить его, да?

Дернув подбородком, киваю.

— И улететь…

Киваю снова…

А Мурад иронично кривит губами, будто только сейчас наконец-то перестал играть.

Будто вся эта история с белым пальто, нежной заботой и прокурорской выдержкой только что закончилась, ибо в его глазах нет ни иронии, ни спокойствия.

Там что-то гораздо темнее.

Тяжелее.

Глубже.

Настоящие демоны, да…

И эти демоны смотрят прямо на меня.

Еще пару минут назад мне казалось, что у меня есть хотя бы один выход — билет во Францию, который почти был в моих руках. Да я бы хотела улететь вообще куда угодно, лишь бы подальше от этого города, от сегодняшнего позора, от людей, которые смотрели на меня так, будто я прокаженная.

А теперь этот шанс, этот паспорт лежит в его руке.

И Мурад смотрит на меня так, словно прекрасно понимает, что он держит в своих руках мой шанс на побег.

Он проходит в комнату, но комната и без того небольшая, а с его присутствием она вдруг становится тесной, как клетка. Он останавливается в нескольких шагах от меня, и я прищуриваюсь.

Что?

Что он задумал?

Что он будет делать?

— Знаешь… — наконец произносит он тихо.

Голос у него хрипловатый…

— Ты всегда была честной.

Мурад говорит это спокойно, почти задумчиво, но в его глазах при этом живет что-то совершенно другое. Там действительно демоны. Настоящие. Темные, неспокойные, голодные…

Я невольно сглатываю.

— И вот эту твою честность… — продолжает он, переводя взгляд с паспорта на меня, — я всегда уважал.

— Спасибо…

В ответ — Мурад кривит губами, уже не в первый раз за вечер, и резко сдергивает с плеч свадебный пиджак.

Ткань шуршит, когда он бросает его на кресло, будто этот пиджак сейчас душит его.

Он остается в белой рубашке, и в этом простом жесте вдруг появляется что-то слишком личное… запредельно опасное... Как будто вместе с пиджаком он сбрасывает и ту маску спокойного, идеального Мурада Шаха, которую все привыкли видеть.

Он проводит рукой по галстуку и дергает его вниз, ослабляя узел.

Слишком резко.

Словно ему действительно не хватает воздуха.

— Потому что честность… — говорит он медленно, — это редкая вещь.

Он начинает расстегивать верхние пуговицы рубашки, не сводя с меня взгляда.

Пальцы двигаются нервно, резко, и в какой-то момент одна пуговица с тихим щелчком отлетает и падает на пол.

Потом еще одна.

Я даже не замечаю, как перестаю дышать.

Он будто не замечает этого.

Или замечает — и ему все равно.

Расстегнув пару пуговиц, он закатывает рукава рубашки, медленно проводя ладонями по предплечьям, а потом вдруг взъерошивает волосы, словно пытается стряхнуть с себя что-то липкое, невидимое…

На секунду он закрывает глаза.

А когда открывает их снова, взгляд становится еще темнее.

Теперь в нем нет ни капли той мягкой иронии, к которой я привыкла.

Он делает еще шаг ближе, и я понимаю, что отступать мне уже просто некуда — за моей спиной кровать.

— Я вот только… — он делает паузу, будто подбирает слова, — предательства никогда не уважал.

В комнате повисает тишина.

Я чувствую, как кровь начинает стучать в висках…

— И никогда не прощал.

Я смотрю то на него, то на паспорт, а когда я смотрю на паспорт, Мурад становится еще злее. Я это чувствую — он начинает вибрировать…

Встретившись с демонами в его глазах, я вдруг понимаю одну очень неприятную вещь.

Кажется, именно сегодня мне придется познакомиться с настоящим Мурадом Шахом, которого раньше я даже не знала.

— Я не уточнил при нашем знакомстве…

— Что… — я шумно сглатываю. — Что ты не уточнил?

Его кадык дергается, и Мурад делает шаг вперед, загоняя меня в угол.

— По шкале от одного до десяти, на сколько ты любишь боль?

Мурад

В груди у меня творится что-то ненормальное.

Будто кто-то вывернул сердце наизнанку и теперь медленно сжимает его в кулаке.

Впрочем, не кто-то, а одна конкретная особа.

В которую я влюбился, блядь, как зеленый пацан, а теперь приходится потрошить себя изнутри, чтобы заставить себя снова чувствовать, а оно нихуя…

Не получается больше чувствовать.

Там все нахуй атрофировано.

В голове нет мыслей. Там нет ни порядка, ни логики — только ебучий ураган из пустоты.

«По шкале от одного до десяти, насколько ты любишь боль?»

Она не ответила на мой вопрос.

Промолчала, упрямо поджав губы.

А я ждал ее ответа как конченный придурок и так и не дождался.

Что ж, придется гадать самому…

Я заторможенно скольжу взглядом по ее комнате.

Осмысление всех событий сейчас приходит с большим опозданием, ибо внутри все атрофировано, но мозги соображают, что здесь явно произошел ураган.

Адель в отчаянии искала паспорт, который я вообще-то забрал еще за пару недель до свадьбы, в день, когда навещал малого и передавал ее семье деньги.

Доверяй, но проверяй — это отцовский совет, которому я следовал. И не зря, потому что второй паспорт — это нехилый запасной аэродром. И она собиралась им, блядь, воспользоваться…

Кто бы сомневался?

Да все, кроме меня.

Уебан доверчивый, блядь.

— Мурад…

Услышав свое имя, невольно приходится фокусироваться в реальности. Не сразу понимаю, что она, это создание, обращается именно ко мне.

Что это вообще-то мое имя…

Что в моих руках ее паспорт.

Что я загоняю Златовласку в угол, а она храбрится, хотя нихуя не понимает, что ее ждет.

Я и сам не понимаю, что хочу с ней сделать.

Я не хочу ее.

Я ничего сейчас не хочу.

Это вообще странное ощущение — слышать свое имя из ее рта после всего, что произошло. Я сейчас только одного понять не могу — в какой именно момент все пошло к чертям собачьим?

Нихуя не пойму.

Я опускаю взгляд на обложку французского паспорта и невольно усмехаюсь.

Франция. Билет в беззаботную жизнь.

Пока сотни гостей обсуждают позор моей семьи, сама жена тихо собирается сесть в самолет и улететь к чертовой матери.

Неплохо.

Очень неплохо.

— Тебе нужен этот паспорт… — спрашиваю негромко.

— Ты уже спрашивал…

— Я забыл.

Я честно забыл.

Мозг атрофирован.

И с большой вероятностью я забуду вообще нахрен все, что здесь произойдет.

В груди грохочет сердце. Или остатки от него. И это не просто злость — нет, слишком просто было бы назвать это злостью.

Там целый ад.

Где-то между ребрами сталкиваются ярость, унижение, желание разнести половину этого дома…

— Мурад, мне нужен мой паспорт, — слышу словно издалека. — Ты не имел права забирать его…

Не имел права…

Это срабатывает как красная тряпка на быка.

Только вот я не бык.

Я полный осел.

Доверчивый осел. Еблан, если угодно.

Я машинально вытаскиваю из кармана сигареты и зажигалку, не отходя от Златовласки. Пальцы сами находят пачку, вытаскивают сигарету и прижимают к губам.

Адель что-то говорит, но мне, очевидно, похуй на ее болтовню. Впрочем, надо отдать ей должное — хорохорится она как глупый воробей перед большим голодным котом.

Я не слушаю ее. Слова расплываются где-то на краю сознания, как гул за стеной.

Щелк.

Огонек вспыхивает у кончика сигареты. Я втягиваю дым глубоко, почти жадно. Наверное, хочу прожечь им легкие изнутри, если это вообще нахуй возможно…

Комната наполняется запахом табака.

— Здесь нельзя курить! — ее голос становится резче. — Ты совсем с ума сошел?

Сошел. Давно. В ту секунду, когда впервые увидел тебя и вытащил из окна сраного туалета.

Я медленно выдыхаю дым в сторону потолка.

Вторую затяжку я делаю, уже не сводя с нее глаз. Внутри меня — настоящий апокалипсис. Рай и ад сорвались с петель и крушат все на своем пути, а любовь гниет и воняет гарью — такой, что я чувствую, как трещат ребра.

Адель садится на кровать, обнимая себя за плечи и не сводя глаз с ебучего паспорта. Хоть бы раз посмотрела мне в глаза, сука…

Она хочет поговорить, да…

Договориться, чтобы я отдал ей паспорт. Сама-то она его не заберет, силенок не хватит. И это она понимает. На это мозгов хватает.

А я сейчас не то, что договариваться не в состоянии, я даже думать не в состоянии.

Я как робот.

Без мыслей, без чувств.

Меня даже ее вид сейчас не вставляет, хотя там сто процентов есть что оценить. Щеки красные, глаза горят — хоть и злые, но такие живые. Волосы сексуально растрепались. Наверное, Адель в целом выглядит сексуально. Она всегда так выглядела. И она вроде как моя жена, но я не чувствую этого тоже.

Я. Ничего. Не чувствую.

Я лениво скольжу взглядом по ее телу. Ткань свадебного платья натягивается на груди, плечо обнажилось, сбившийся подол платья открывает бедро…

В груди пусто.

Хотя я ждал этой ночи. Представлял ее. Сотни раз представлял нахуй.

Я делаю еще одну затяжку.

— Ты оглох? — бросает она, не выдержав. — Я сказала, потуши сигарету.

Я усмехаюсь.

— Вот, как ты разговариваешь с мужем?

— Ты ведешь себя как псих!

Она вскакивает с кровати, но вовремя тормозит себя.

Вовремя, потому что я сейчас за свои действия не отвечаю.

— Это единственное, что тебя волнует? — голос у меня хриплый от дыма. — Сигарета, блядь?

Я стряхиваю пепел прямо на пол. Пламя на кончике тлеет ярко-оранжевым, и только сейчас я вспоминаю, что все еще держу в другой руке ее паспорт, поэтому медленно опускаю тлеющий конец сигареты к обложке.

Тлеющий табак касается ее паспорта.

— Не смей…

Я смотрю на это черное пятно, отнимаю сигарету и снова затягиваюсь. Дым заполняет грудь, немного глушит шум в голове, а потом я спокойно достаю зажигалку.

Адель замирает.

— Ты что… Ты что собираешься сейчас делать?..

Я не особо понимаю ее речь. Она говорит что-то еще и дергается ко мне ближе, но с осторожностью, ибо видит, что я взвинченный…

А я ебать какой взвинченный…

Я делаю еще одну затяжку, выбрасываю сигарету на пол и подношу огонь зажигалки к краю паспорта.

— Ты правда думала, — мой голос выходит хриплым, — что просто улетишь?

— Мурад… пожалуйста…

— «Пожалуйста», — я иронично усмехаюсь. — Вот, как ты заговорила…

Я поджигаю ее паспорт, и пламя быстро начинают пожирать бумагу.

Страницы паспорта вспыхивают моментально, и Адель резко бросается вперед.

— Нет!

Она хватает меня за руку, пытается вырвать документ, но огонь уже жадно пожирает страницы.

Забавное зрелище.

— МУРАД!

Жар касается пальцев, но было бы удивительно, если бы я почувствовал боль. Я бы даже хотел почувствовать ее, но после всего унижения, что я испытал после просмотра забавного кинофильма на собственной свадьбе, мне на все это похуй.

Хоть режьте меня сейчас — похуй.

Огонь уже разрастается, страницы темнеют, сворачиваются.

Жар касается пальцев.

Горячо, наверное.

— Не-е-ет!

Адель впивается в мою руку, пытаясь дотянуться до паспорта, но я поднимаю руку выше.

Если бы она так тянулась ко мне раньше, как тянется сейчас в попытке спасти паспорт…

— Остановись! Отдай, отдай!..

Ее грудь быстро поднимается и опускается, белые кудри касаются моей кожи, и на секунду мне кажется, что если я сейчас наклонюсь чуть ниже, просто уткнусь лицом в ее волосы и вдохну их аромат, то снова хоть что-то почувствую.

И ее запах действительно ударяет в голову сильнее любого алкоголя. Вкусный. Мой.

Я жадно втягиваю воздух, словно не дышал вечность, пока паспорт в моей руке уже почти расплавился.

— Мурад! Отдай! Отда-ай!

— Забирай… — хриплю с усмешкой.

Я разжимаю пальцы, когда от паспорта остается один обугленный хлам, и его клочки падают на пол.

Адель тут же опускается следом, хватает их, будто еще можно что-то спасти, и со слезами смотрит на то, что осталось от ее паспорта.

Хуйня осталась, а не паспорт.

Я медленно расстегиваю еще одну пуговицу на рубашке, чувствуя, как под кожей все кипит, и смотрю на нее сверху вниз, понимая, что теперь ей некуда бежать.

— Что ты наделал?! — ее голос звучит почти истерично.

— Забавно, — шиплю я, опускаясь на ее уровень. — Трахалась с футболистом ты, а наделал — я.

Она смотрит на меня снизу вверх, и в ее глазах такое отчаяние, что это еще раз подтверждает.

Трахалась.

Она трахалась с ним.

— Встань и скажи, что это не так. Скажи, что не трахалась.

Адель со злостью поджимает губы и, собирая паспорт по обуглившимся кускам, бросает:

— Я ничего не буду доказывать!

Не будет она доказывать…

Вот как…

Она даже не успевает понять, что происходит, когда я поднимаю ее с пола за шею и резко прижимаю к стене.

Ее спина ударяется о стену, а изо рта вырывается испуганный крик.

— Ох!

Одному богу известно, откуда у меня столько силы, ибо я ее тоже не чувствую — эту силу.

Не чувствую, как можно, а как нельзя.

Да и похуй мне, если честно…

Адель такая… слишком легкая…

Слишком хрупкая…

— Пусти!

Под моими пальцами бешено бьется жилка на ее шее, и это… сладко, ибо ее сердце бьется как сумасшедшее.

Она хватает меня за запястье, пытается оттолкнуть, но хуй там был…

Я наклоняюсь чуть ближе и шумно втягиваю воздух у ее шеи, пока она хрипит.

Запах ее кожи бьет в голову.

— Ты меня задушишь…

— Задушу, — шепчу в ответ. — Это лишь малое, что я с тобой сегодня сделаю… дорогая жена…

— Мурад!..

Я на секунду утыкаюсь носом в изгиб ее шеи и делаю глубокий, шумный вдох, словно этот воздух может хоть немного остудить тот пожар, который бушует у меня внутри.

Но становится только хуже.

— Я уничтожил твой билет в один конец. Ты никуда не улетишь, Адель. Ты сдохнешь здесь. Рядом со мной.

— Ненавижу тебя! Ненавижу!

— И похуй…

Адель начинает биться в моих руках, но, один хер, я ничего не чувствую, даже когда она дергается еще сильнее, на последнем издыхании.

И это ебучее сопротивление окончательно выбивает из меня остатки терпения, особенно, когда ее ногти впиваются в мою шею, царапая и оставляя на ней жирный кровавый след.

Звук пощечины выходит сухим и громким.

Я не чувствую ладонь и количество силы, которую приложил. Я ничего не чувствую, но без пальто мне становится легче дышать.

Мне нравится… без пальто…

Адель резко дергается и наконец замирает в моих руках.

— Расскажи, какая боль на вкус, — прошу ее. — Расскажи, Адель. Ибо я ничего не чувствую.

Красноречивым ответом мне являются ее слезы и кровь на губе, потому что на моем пальце обручальное кольцо и силы килограмм под сто.

Ее тело обмякает.

— Лучше бы ты сбежала, как и собиралась сделать, — цежу ей в макушку. — Зря ты осталась. Зря Эльман тебя поймал, суку…

Я резко разжимаю ладонь, и Златовласка падает на пол у стены, тяжело дыша, пытаясь понять, что только что произошло.

Но роскошь закончилась.

Слишком поздно для роскоши.

— С твоим отцом я договорился, и сюда никто не приедет.

Она всхлипывает, а у меня ярость клокочет в горле, требуя выхода.

Я наклоняюсь и подхватываю ее безвольное тело, чувствуя, какая она легкая и слабая по сравнению с той бурей, что рвет меня на части.

— Нет! — визжит она.

— Да, — цежу сквозь зубы. — Раздевайся и покажи, чему ты научилась со своим ебырем.

Я перехватываю ее сильнее и бросаю на кровать, а сам дышу, пытаясь хоть немного унять этот чертов шторм внутри, но становится только хуже.

При виде ее беспомощности становится только хуже.

— Ты задолжала мне брачную ночь, дорогая жена.

Я сдираю с себя рубашку через голову. Пуговицы летят к херам, и мне плевать. Плевать на все, кроме одного — этой ночью она поймет, чьей женой она стала.

— Ты задолжала мне брачную ночь, дорогая жена.

Я сдираю с себя рубашку через голову. Пуговицы летят к херам, и мне плевать. Плевать на все, кроме одного — этой ночью она поймет, чьей женой она стала.

Адель забилась в угол кровати и смотрит на меня так, будто я ебучий монстр.

Может, так оно и есть.

Может, я и есть тот самый монстр, которым меня решила сделать жизнь.

Ее голубые глаза огромные, мокрые, в них плещется ужас пополам с ненавистью.

Правильно.

Ненавидь.

Я и есть монстр.

Я стою над ней, тяжело дыша, и чувствую, как внутри этот долбаный ураган лишь набирает обороты. Грудную клетку разрывает от адреналина, от ярости и от того дерьма, что она даже не пытается отрицать.

— Не надо… — шепчет она.

Ее чистые светлые волосы, по которым я тащился как полный уебан, разметались по подушке длинным веером, а платье сбилось, открывая длинные ноги, которые я представлял себе сотни раз.

Представлял, как буду касаться ее.

Целовать.

Чувствовать.

А теперь нихуя не чувствую.

Кроме одного — звериной, первобытной потребности доказать, что она моя.

— Не подходи, — голос у нее дрожит, срывается. — Мурад, не смей…

Златовласка пятится по кровати, забивается в угол у изголовья и поджимает ноги. Пытается прикрыться платьем, но это как пытаться остановить поезд голыми руками — также саморазрушающе и бесполезно.

Я опускаюсь на кровать коленом, продавливая матрас. Адель дергается, пытается отползти, но я хватаю ее за щиколотку и под ее жалобный писк дергаю на себя.

Я нависаю сверху, фиксируя ее бедра своими. Чувствую, как подо мной бьется ее тело — живое, горячее, отчаянно сопротивляющееся.

— Мурад… не надо, прошу…

— Что именно тебя не устраивает? — слышу свой голос, хриплый, как будто чужой. — Секс со мной?

Она мотает головой, всхлипывает.

— Я… я не хотела…

— А с ним хотела? — я нависаю сверху, фиксируя ее бедра своими. — С этим выдроченным футболистом хотела?

— Нет! — она бьет меня кулаками в грудь. Слабо, почти по-детски

Нет…

— Отпусти! — она вцепляется ногтями мне в грудь, царапает, оставляет красные полосы. — Ненавижу! Слышишь?! Ненавижу!

Я усмехаюсь.

— А мне похуй.

Рву подол платья. Ткань трещит, обнажая ноги — длинные, гладкие, красивущие, блядь... Она брыкается, извивается, пытается вырваться, но я тяжелее раза в два.

— Не смей! — она пытается прикрыться, но я отвожу ее руки в стороны.

Ткань сползает, открывая грудь.

Твою мать.

В просвете показывается нежная, молочная кожа. Во рту пересыхает, а в паху — наоборот, тяжелеет от дикой, нерастраченной злобы.

Я сглатываю.

Пульс долбит в висках так, что темнеет в глазах. У нее идеальная грудь. Тяжелая, настоящая, с широкими ареолами и напряженными сосками, которые смотрят прямо на меня.

Я накрываю ее ладонью.

Горячая, упругая, а под ней бешено колотится сердце — часто, испуганно, как у пойманной птицы.

— Красивая, — выдыхаю я, и это слово вырывается помимо воли.

Сжимаю сильнее. Чувствую, как сосок твердеет под пальцами, как по коже бегут мурашки. Она не может это контролировать.

Я наклоняюсь и беру ее в рот.

Адель рвано, почти судорожно выдыхает. Пытается оттолкнуть меня за плечи, но пальцы только скользят по коже, не находя опоры. Я втягиваю в себя сосок, жадно, почти зло, провожу языком по набухшему кончику, и слышу, как ее дыхание сбивается окончательно.

— Мурад!

Кусаю ее, мну. Слишком сильно — она вскрикивает, дергается, но я не отпускаю. Довожу языком, сглаживаю боль, и она обмякает, отворачивая лицо.

— Смотри на меня, — рычу я, перехватывая ее руки и зажимая над головой. Одной ладонью держу оба запястья — и хер она вырвется.

Адель мотает головой.

Отворачивается к стене.

Сжимает зубы так, что желваки ходят.

— Смотреть на тебя? — выплевывает сквозь слезы. — Да я лучше ослепну, чем буду смотреть на тебя!

В груди взрывается очередная порция адреналина.

Я рву трусы одним движением. У нее простые кружевные трусы, без пошлости, как у простой девчонки, которую явно не учили раздеваться перед мужиками. Только она уже раздевалась. И нихуя этого не отрицает.

Хлопок трещит по шву, обнажая то, что должно быть моим с сегодняшней ночи. То, что она отдала какому-то выдроченному футболисту.

Она пытается свести ноги, но я не даю. Развожу коленом, разглядываю.

Аккуратная полоска волос.

Розовая, влажная плоть между ног.

Адель дрожит и всхлипывает, сжимая простыню побелевшими пальцами.

— Пожалуйста… — шепчет.

Я провожу пальцами по складкам и ввожу сразу два пальца, без предупреждения. Внутри нее узко, и Златовласка охает. Пытается свести ноги, но я развожу их коленом и вклиниваюсь между бедер. Она царапает меня где попало — по груди, плечам, животу, но я даже не чувствую.

Нихуя не чувствую.

Кроме одного — дикого, первобытного желания войти в нее. Взять. Забрать. Отметить как свою территорию.

Я наклоняюсь к ее шее, но не для того, чтобы целовать — нет. Просто втягиваю воздух, шумно, жадно. От нее пахнет страхом, потом и чем-то сладким. Цветами, что ли. Неважно…

— Хочешь нас сравнить, Златовласка? У кого хуй больше?

В ее глазах — молчаливый и отчаянный вызов. Она не сдается. Борется до конца.

Хорошо…

Так даже интереснее…

Одной рукой я все еще держу ее запястья, второй тянусь к своим штанам. Дергаю пуговицу, молнию, спускаю все вниз вместе с боксерами. Обхватываю член рукой — твердый, пульсирующий, готовый, и ее глаза расширяются еще сильнее.

В них проскальзывает ужас.

Она понимает, что сейчас будет.

Понимает, что не остановит.

— Нет… — шепотом. — Пожалуйста… только не так…

— Смотри на меня, — приказываю я. — Когда я войду в тебя, ты будешь смотреть на меня.

Я раздвигаю ее ноги шире. Упираюсь головкой во влажный вход — она мокрая. Тело защищается, смачивает, чтобы было меньше боли. Инстинкт.

Я вхожу резко. Одним толчком. На всю длину.

Прорываюсь сквозь узкое, невероятно узкое тепло. Чувствую, как ее стенки с трудом раздвигаются, как она выгибается подо мной дугой и зажмуривается.

— Ох!

Я замираю внутри.

Там тесно. Горячо. Мышцы сжимаются конвульсивно, пытаясь вытолкнуть, но я уже там. Уже внутри. Уже сделал ее своей.

— Больно? — спрашиваю хрипло, сквозь зубы и адскую тесноту. — Теперь я буду спокоен. Теперь ты моя, Адель.

Она не отвечает. Только дышит рвано, часто, вцепившись зубами в свою руку, чтобы не закричать. Отвернувшись к стене, смотрит в одну точку.

Мне должно быть хреново?

Похуй.

Я начинаю двигаться.

Сначала медленно, потому что внутри нее тесно. Она скулит сквозь зубы и вжимается в кровать, пока я держу ее за бедра мертвой хваткой.

Я ускоряюсь.

Вбиваюсь в нее жестче, глубже, ритмичнее. С каждым толчком входя почти до упора и снова возвращаясь. Чувствую, как внутри мокро, горячо, тесно. Как она сжимается, сопротивляется и не пускает.

Она вздрагивает в такт моим движениям.

Тихо, скупо, отвернувшись в сторону.

Я наклоняюсь к самому уху и спрашиваю:

— Чувствуешь? — выдыхаю. — Чувствуешь, кто твой муж?

Она молчит. Только всхлипывает глухо, прикусывая губу до крови.

Я резко переворачиваю ее на живот. Она не сопротивляется — сил уже нет. Только обмякает, утыкаясь лицом в простыню. Приподнимаю ее бедра, вхожу сзади.

Глубже.

Еще глубже.

Она приглушенно вскрикивает, вдавившись лицом в подушку. Пальцы впиваются в простыню, скручивают ткань в узлы.

Я двигаюсь резко, зло, ритмично. С каждым толчком чувствуя, как внутри нарастает это гребаное напряжение. Как член пульсирует, требуя разрядки. Как в глазах темнеет от животного, первобытного накала.

Она поскуливает.

Тихо, жалобно, как подбитый зверек. Смирилась. Поняла, что бесполезно. Просто лежит и терпит, пока я беру свое.

Эта покорность бьет сильнее любого сопротивления.

Я зарываюсь рукой в ее волосы и оттягиваю голову назад.

В ее чертах лица — животный ужас и ненависть. Правильно. Ненавидь меня. Ненавидь так же сильно, как я люблю тебя. Как я ненавижу себя за эту любовь.

— Смотри, — приказываю я. — Смотри, кто тебя имеет…

Она не слушается. Кусает губы еще сильнее.

Я дергаю за волосы сильнее.

— Открой глаза, сука…

Она открывает.

В них пустота. Стекло. Слезы текут непрерывно, размазывая тушь по щекам. Она смотрит сквозь меня, в стену, в никуда.

Я быстро разряжаюсь, наваливаясь сверху и прижимая ее к кровати весом своего тела. Чувствую, как пульсирует внутри, как горячие струи заполняют ее, как она вздрагивает от каждого толчка.

Потом выхожу из нее.

Она не двигается. Лежит ничком, раздавленная, с разведенными ногами. Между бедер — кровь пополам с моей спермой. Простыня под ней вся мокрая, скомканная.

Я откидываюсь на спину и отрешенно смотрю в потолок.

В груди — пустота. Атрофировано нахрен. Но сквозь эту пустоту пробивается липкое и тяжелое осознание. Осознание произошедшего.

— Футболиста ты больше не увидишь, — произношу глухо. — Его задержали в аэропорту перед вылетом в Париж.

Адель перестает дышать.

— Ему я сломал не только карьеру. Он больше никогда не выйдет на поле на своих двоих, а в ближайшие годы и на свободу.

Адель всхлипывает.

— Он потерял все, потому что тронул мое.

Я поворачиваю голову.

— И так будет с каждым. Запомни это, — хриплю в пустоту. — Запомни, что ты стала женой Мурада Шаха.

Адель лежит, обмякнув всем телом. Только ее плечи вздрагивают. Всхлипы почти беззвучные — видимо, сил уже нет даже плакать в голос.

— И теперь только смерть разлучит нас…

Конец первой части.