Лето ворвалось в спальню вместе с солнцем.

Наглое, золотое оно лезло сквозь неплотно задернутые шторы, ложилось полосами на белый постельный хлопок.

Вадим спал на животе, раскинувшись так, будто кровать принадлежала только ему.

Черные, жгучие волосы разметались по подушке, ресницы, длинные, как у мальчишки, подрагивали во сне.

В тридцать он был еще красивее, чем в двадцать пять, когда мы только поженились.

Жестче, взрослее и мужественнее.

Я не двигалась.

Любила эти минуты, когда он еще не проснулся, не уехал в свой офис, деловой, со стальным голосом и холодными глазами.

Сейчас он был просто мой Вадим, любимый мой муж.

На улице заливались птицы.

Где-то внизу, в саду цвели пионы, махровые, с тяжелыми бутонами, как зефир.

Я вдохнула июньское утро через приоткрытое окно, запах травы, нагретой земли и его цитрусового, дорогого одеколона, который летал в комнате.

Мы прожили с ним несколько лет, счастливых и нежных.

Для меня это был медленный путь спокойной и стабильной, семейной жизни.

Он шевельнулся, отвлекая меня от мыслей.

Не открывая глаз, он нашарил мою руку под одеялом и притянул к себе.

— Который час? — голос его был сонным и низким.

— Полвосьмого, — я провела пальцами по его плечу, — Ты обещал мне завтрак на веранде.

— Обещал, — он приоткрыл немного глаза, — Но, ты такая красивая утром, что я не могу оторваться.

Он перевернулся на спину, потянул меня к себе и крепко зажал в своих сильных объятиях.

Я уткнулась носом в его шею, пахло сном, теплом и мной.

Закрыла глаза и подумала: “Вот оно, счастье!”

Но тут же в этих запахах я уловила еще какой-то, чужой, еле уловимый, но, в тоже время, стойкий и сладковатый.

— Вадим, — я поцеловала его в шею, — Ты вчера вернулся в три часа ночи, почему так поздно? Я тебя ждала пораньше.

— Тендер, я же говорил, — он зевнул, не открывая глаз.

— Ты как-то пахнешь… не так.

Это вырвалось раньше, чем я подумала.

Он напрягся на секунду, неуловимо, как зверь, который учуял опасность.

Потом рассмеялся, легко и провел рукой по моим волосам.

— Ты придумываешь, я душ принимал перед сном. Чем я могу пахнуть?

Я не ответила. Действительно, чем? Может показалось?

Он встал первым, накинул халат и ушел на кухню готовить тот самый обещанный завтрак.

Я осталась в кровати, слушая, как он гремит посудой, как включает кофемашину и напевает что-то себе под нос.

Такой домашний, и такой мой.

Я встала, натянула тонкий шелковый халат, вышла на веранду босиком.

Деревянный пол нагрелся за утро, ступням было горячо и приятно.

Сад утопал в зелени, наш сад, который мы посадили в прошлом году: гортензии, розы, лаванда вдоль дорожек.

Вадим уже колдовал около гриля.

На нем были только льняные шорты и фартук.

В тридцать он выглядел как греческий бог, сошедший с полотна.

Широкие плечи, узкие бедра, накаченный торс, татуировка на предплечье, компас, который он набил в честь нашей свадьбы.

“Чтобы находить всегда дорогу домой” — сказал он тогда.

Мне не давал покоя этот еле уловимый запах от его тела.

Смотрела на этот компас и во мне почему-то появилось чувство беспокойства.

— Омлет с трюфелем? — он обернулся и подмигнул. — Или может, панкейки?

— Панкейки, — улыбнулась я, — С кленовым сиропом.

— Ты моя сладкая, — он подошел ко мне и чмокнул меня в висок.

Сладкая.

Странное слово, он редко меня так называл. Обычно Лина, любима, жена. А тут, вдруг, сладкая.

Я села за деревянный стол, поджала под себя ноги и любовалась, как Вадим готовил для нас.

Июньское солнце блестело на его волосах, ласточки чертили круги над крышей. Хорошо, так хорошо, что стало страшно.

Завтрак мы поели в тишине, не напряженной, а той, какая бывает между людьми, которые знают друг друга наизусть.

Он кормил меня клубникой, панкейками в сиропе, который капал мне на халат.

Потом Вадим ушел в душ, а я осталась убирать со стола.

После прошла в спальню, на стуле висела его рубашка и брюки, которые, видимо, он снял вчера, когда пришел.

И вот тогда, это случилось. То, о чем я даже и думать не могла.

Я подняла вещи со стула, чтобы их повесить в шкаф.

И в этот момент из брюк выпала маленькая женская заколка, из перламутровой пластмассы, с мелкими стразами.

Это была не моя заколка, у меня абсолютно другие аксессуары.

Заколка пахла сладко, жасмином с ванилью.

Мое сердце затрепыхалось, как дикая птица в клетке. Стало тяжело дышать.

Я села на кровать, сжимая чужую вещь в ладони. Почему она была в кармане его брюк? Как она там оказалась? Может купил мне в подарок? Нелепый, не в моем стиле, но милый?

Я засунула руку в его карманы, посмотреть нет ли там еще чего-нибудь. Один пуст. А во втором я нащупала ткань, тонкую ткань и потянула ее. Это был шелковый платок, маленький, лавандовый.

Тончайший шелк, французский, дорогой. По краю платка были вышиты инициалы “В+С”

В+С. Вадим и...

На платке запах, тот же, что и на заколке. Жасмин с ванилью, сладкий, приторный и чужой.

Никаких сомнений не было, что это не мои духи и не его одеколон. Это пахло другой женщиной.

Перед глазами все поплыло. Я прислонилась к шкафу, сползла на пол, сжимая в одной руке заколку, а в другой платок.

В голове проносились обрывками мысли о его задержках, о его “я устал”, его телефон, который он теперь носит всегда с собой.

Его участившееся равнодушие в постели последние недели.

Я думала, что это стресс. Работа, кризис в браке, который мы перерастем.

Оказалось, что все дело в другой.

Как ее зовут? Где он с ней познакомился? Долго ли это длится? Месяц, два? А может быть, с зимы?

С последней командировки он вернулся загорелый и почему-то с новыми трусами.

Тогда он сказал, что они ему сильно понравились и он купил их, чтобы мне показать.

Меня начало тошнить, от мыслей, от запаха.

Я услышала, как в ванной перестала литься вода. Вадим выходил, через минуту он войдет в спальню и увидит меня на полу с его уликами в руках.

Дверь открылась.

Вадим стоял на пороге в одном полотенце, с мокрыми волосами, по его телу скатывались блестящие на солнце капли воды.

Он увидел меня, увидел платок.

Его лицо не изменилось, изменились глаза. Они стали более темными и чужими.

— Лина, — сказал он спокойным, ровным голосом, слишком спокойным, — Это не то, что ты думаешь.

— А что это? — я поднялась, ноги не слушались, дрожали, но я старалась держаться, — Расскажи мне, я очень хочу ошибиться в своих догадках.

— Это подарок маме, я забыл его отдать. Она любит такие платки, а заколка для ее внучки.

Он врал.

Я знала это по тому, как дернулся его кадык.

Он мне врал, хотя старался не отводить взгляд.

— Мама терпеть не может запах жасмина, — сказала я тихо, — У нее аллергия, ты забыл?

Он дальше продолжал смотреть на меня, но молчал.

— А сестра твоя недавно говорила, что ее дочь подстриглась под мальчика и заколки не носит, — с трудом добавила я.

Тишина.

Тягучая, липкая, как сироп, который утром капал мне на халат и был сладким, а сейчас это все вызывало рвоту.

Вадим вздохнул. Опустился на кровать, голый по пояс, красивый, но уже какой-то чужой.

— Ладно, давай поговорим, — сказал он.

— Давай, — я села напротив.

— Есть одна женщина, — начал он, как-то просто и буднично, как будто говорил о погоде, — Ее зовут Соня, она работает в нашей московской компании, в приемной. И мы с ней немного подружились.

— Подружились?? Ты так это называешь? Когда это случилось?

— Четыре месяца назад.

Четыре месяца… это сто двадцать дней.

Столько дней я просыпалась рядом с ним, варила ему кофе, гладила рубашки, которые она потом с него снимала.

— Ты ее любишь? — спросила я, голос не дрогнул странно, внутри ураган, а снаружи лед.

— Я не знаю, — он провел рукой по мокрым волосам, — Но я запутался, Лин.

— Запутался, — повторила я, — Хорошее слово, как будто не ты это выбирал, спать с другой. Не ты выбирал, когда не возвращался домой. Судьба запутала, да?

Он промолчал.

Я встала, подошла к окну.

Сад, наш сад, утопал в летнем золоте.

Пионы раскрыли свои тяжелые головы, ласточки все также чертили дуги в небе.

А моя жизнь рассыпалась на осколки, каждый из которых пах жасмином и ванилью.

— Я уезжаю, — проговорила я, оборачиваясь.

— Нет, — его голос стал жестким, — Ты никуда не уезжаешь.

Я ошарашенно смотрела на него.

— Что значит “никуда”?

Он встал, подошел ко мне, полотенце почти упало с его бедер, но он быстрым движением поправил его.

Подошел почти вплотную, я чувствовала тепло его тела, его аромат… и он больше не был моим.

— Дом принадлежит мне, — сказал он спокойно, как отрезал, — Но брачным договором предусмотрено, что в случае раздела имущества ты имеешь право жить здесь до продажи объекта. А продавать я его не собираюсь.

— Ты хочешь, чтобы я осталась? — я не поверила своим ушам.

— Я хочу, чтобы ты никуда не уходила в слезах и соплях, — он скрестил руки на груди, — Мы взрослые люди, Лина. Если ты захочешь развод, получишь его. Но дом это общая территория. Будешь жить в восточном крыле, я в западном. Как соседи.

Я смотрела на него и не узнавала.

— Ты предлагаешь мне остаться жить с тобой под одной крышей после того, как ты мне изменил?

— А у тебя есть выбор? — он усмехнулся, — Галерея моя, деньги мои. За учебу твою плачу я. Ты не потянешь без меня. Так что, дорогая, выбор прост. Или ты живешь здесь, как хозяйка восточного крыла, или ты живешь на улице.

Я еле могла дышать. Он не шутил. Этот человек, который еще утром кормил меня клубникой, сейчас смотрел на меня, как на конкурента на переговорах. Холодно, расчетливо и жестко.

— Ты чудовище, — прошептала я.

— Я реалист, — он пожал плечами, — И я даю тебе время подумать до вечера.

Он вышел из спальни и хлопнул дверью.

Я осталась одна.

С платком в руке. С запахом жасмина в носу. С домом, который вдруг стал клеткой.

Вечером того же дня я сидела в восточном крыле, в комнате для гостей, которую мы никогда не использовали.

Мои вещи перетащили сюда по его приказу. Чемоданы, сумки, коробки с косметикой.

Моя жизнь уместилась в четыре квадрата.

Он сдержал слово.

В западном крыле играла музыка, джаз, который мы слушали по вечерам.

Теперь он слушал его один.

Я сидела на чужой кровати, обхватив колени руками, и смотрела в окно.

Сад, пионы, также летали ласточки.

Все то же самое и ничего прежнего.

В дверь постучали.

Я не ответила.

Дверь открылась.

Вадим стоял на пороге в темно-синей обтягивающей футболке и домашних штанах.

В руках бутылка вина и два бокала.

— Я примирение не предлагаю, — сразу сказал он, — Я предлагаю перемирие, на время.

— Зачем?

— Потому что жить под одной крышей и враждовать — это ад для обоих, — он поставил бутылку на тумбочку, — Давай договоримся, ты не лезешь в мою жизнь, я в твою. Общие зоны это кухня, гостиная, сад… по расписанию. И никаких скандалов при персонале.

— Ты обо всем подумал, гениальный план, — горько усмехнулась я.

— Я бизнесмен, — повторил он, — А теперь выпей, тебе явно нужно.

Он налил вино в бокал и протянул мне.

Я взяла, не потому что приняла его условия.

А потому что внутри все горело от происходящего и вино, казалось, единственным лекарством в этот момент.

Мы выпили молча.

Он развернулся и ушел, не попрощавшись.

Я осталась одна с бокалом в руке, с этим противным запахом жасмина в носу и с мыслью, которая пульсировала в моей голове:

“Я буду жить в одном доме с мужчиной, который разбил мне сердце. И это только начало.”

Первая неделя в статусе “соседи поневоле” прошла под девизом: не смотреть, не слушать, не дышать в его сторону.

Я выработала систему, можно сказать график, армейское расписание, которое позволяло мне не пересекаться с Вадимом в общих зонах.

Он завтракает в семь, я в девять.

Он обедает в офисе, я ходила обедать на веранду.

Он ужинает в девять часов, я в семь.

Кухня стала разделенной территорией.

Мои продукты в одном холодильнике, да, у нас два холодильника, спасибо пятистам квадратам.

Его продукты в другом холодильнике.

Хотя он мне предложил брать все, что угодно у него, если мне захочется.

Кроме холодильников остальное было одно на двоих, один сад, одна кухня один бассейн.

И пропасть… пропасть, которую он вырыл собственными руками.

На следующее утро мы с ним все-таки столкнулись около бассейна.

Он вышел из него в купальных боксерах, весь мокрый и загорелый.

Солнце переливалось по его идеальному телу, он взял полотенце и накинул на плечи.

— Доброе утро, — сказал Вадим, глядя на меня, — Ты такая красивая с утра, распущенные волосы тебе всегда были к лицу.

Меня аж передернуло от его слов, как ни в чем не бывало он отвешивал мне комплименты.

— Спасибо, конечно, но не стоило.

— Что не стоило? Я всегда говорил, что ты самая красивая.

— А нашел, видимо красивее.

— Лина, не начинай.

— Я хотела тебя попросить, — вдруг решила сказать я.

— Да, говори.

— Пожалуйста, никаких чужих людей в доме без предупреждения, — резко проговорила я, — Я не хочу проснуться и увидеть Соню за чашкой кофе.

— Больше никакой Сони, — вдруг сказал он, его челюсть напряглась.

Я не понимала, как реагировать на его слова.

— Я тебе не верю, — все, что нашлась сказать я.

— И не надо, — он развернулся и пошел в дом переодеваться.

Так началась наша новая жизнь.

Я проснулась от запаха.

Кофе, свежий, молотый, тот самый, который мы купили в маленькой итальянской лавке, с нотками шоколада и апельсиновой цедры.

Я знала этот запах, сама варила его почти каждое утро два года.

Сегодня его варил он.

Я лежала в кровати, смотрела в потолок и слушала звуки, доносящиеся с западного крыла дома.

Где-то там он делал себе завтрак.

Интересно, что он ест?

Раньше я готовила для нас обоих.

Омлет с помидорами черри, тосты с авокадо, свежевыжатый апельсиновый сок.

Он говорил, что лучше меня не готовит никто.

Наверно уже тогда врал.

Я встала, натянула джинсы и майку, спустилась вниз, как мышка.

Не хотела его встречать, но когда я заглянула в кухню, его уже там не было.

Только чашка на моем месте...и записка.

Я подошла ближе, взяла чашку.

Теплая, он знал, что я встаю в половине девятого, рассчитал время.

На листке бумаги было написано:

“Твой кофе, с молоком и без сахара. Я помню.”

Я сжала бумагу в кулаке.

Он помнит, вот черт.

Он все помнит.

Как я пью кофе. Как люблю, когда окно в спальне открыто настежь.

Как засыпаю только на правом боку. Как смеюсь, когда он меня щекочет.

Он помнит, так зачем изменил?

Я выбросила записку в мусорное ведро, но кофе выпила, до последней капли, потому что оно было идеальным.

Вечером в пятницу я сидела на скамейке, той самой, под старой яблоней, где мы целовались впервые.

Читала книгу, которую не могла понять уже третью страницу, мысли разбегались.

Он появился неожиданно.

Вышел из дома с бокалом красного вина, на ходу застегивая манжеты рубашки.

Собирался куда-то.

Увидел меня и остановился.

— Привет, — сказал он негромко.

— Привет.

— Хорошо выглядишь, как всегда.

Я не ответила, потому что если бы сказала правду в ответ, то призналась бы, что он выглядит так, что у меня пересыхает во рту.

Светлая рубашка, темные брюки, легкая небритость.

Глаза, которые смотрят так, будто я единственная женщина на свете.

Врет, снова врет.

— Ты куда-то собрался? — спросила я, чтобы нарушить тишину.

— Ужин с партнерами, вернусь поздно.

— Ждать не буду.

— Ну я и не ожидал этого.

Вадим постоял еще секунду, будто ждал, что я скажу что-то еще, но я промолчала.

Он ушел.

Я осталась одна в саду, с книгой, которую не читала, и с мыслью, которую не могла выкинуть из головы: “С кем он на самом деле ужинает? С партнерами или с ней?”

Я ненавидела себя за эту мысль и не могла ее остановить.

Три часа ночи.

Я не спала, лежала в темноте и смотрела в потолок, считая удары своего сердца.

Где-то в западном крыле хлопнула дверь, он вернулся.

Тишина, потом шаги, не в его сторону, а в мою.

Я замерла.

Шаги приближались, медленные, чуть нетвердые. Он выпил, я слышала это по походке.

Остановился у моей двери.

Молчание.

Я не дышала, надеясь, что он уйдет.

Может просто заблудился в коридоре, дом большой, легко перепутать.

В дверь тихо постучали.

— Лина, — его голос был хриплым, — Не спишь?

Я молчала.

— Я знаю, что не спишь. Я слышу, как ты ворочаешься. Ты всегда так делаешь, когда не можешь уснуть, — пауза, — Открой, пожалуйста.

“Пожалуйста” снова, второй раз за неделю. Мне кажется, он говорил это только в ЗАГСЕ, когда надевал мне кольцо на палец.

Медленно встала, подошла к двери, прислонилась к ней лбом.

Нас разделял сантиметр дерева, но казался непреодолимым.

— Чего ты хочешь, Вадим?

— Поговорить.

— Поговорили уже, в тот день.

— Я не договорил тогда, я наговорил много гадостей, потому что испугался. А теперь…

— А теперь что?

— А теперь я протрезвел, — его голос дрогнул, — Я один без тебя, и мне страшно.

Я закрыла глаза, мое сердце сжалось в комок и билось где-то в горле.

— Тебе не должно быть страшно. Ты сильный, успешный, у тебя есть она.

— Нет у меня никого, — глухой удар, он прислонился к двери с другой стороны, теперь нас разделяли только два слоя лакированного дерева, — Только ты, всегда была только ты. Я облажался, я козел, я знаю… но я не хочу, чтобы ты была моей соседкой. Я хочу, чтобы ты была моей женой, настоящей и единственной.

Слезы хлынули сами собой, я закусила губу, чтобы не всхлипнуть.

— Ты не имеешь права, — прошептала я, — Ты не имеешь права так говорить после того, что сделал.

— Знаю, — он тоже говорил шепотом, но я слышала каждое его слово, — Не имею, но говорю, потому что если промолчу, то потеряю тебя навсегда.

— Ты уже потерял.

— Нет, — он стукнул в дверь ладонью, я немного отстранилась от нее, — Если бы потерял, ты бы уехала, но ты осталась.

— Потому что у меня нет денег на съем, — выдохнула я.

— Врешь, — мягко сказал Вадим, — Ты могла бы занять у Карины, у мамы, в конце концов, у меня… я бы просто дал. Я же знаю, ты осталась потому что…

— Не смей договаривать, — вырвалось у меня.

— …потому что тоже не хочешь меня терять.

Я отшатнулась от двери, как от огня.

— Уходи, Вадим.

— Лин…

— Уходи сейчас, или я закричу.

Тишина, секунда, другая.

— Хорошо, — услышала я его отдаляющийся голос, — Но я не сдамся, поняла? Ты меня знаешь.

Шаги удалились по коридору, хлопнула дверь и наступила тишина.

Я сползла по двери на пол, обхватила колени руками и заплакала. От обиды, от злости и от того, что он был прав.

Я осталась не потому что у меня нет денег.

Я осталась потому, что без него задыхаюсь.

Утром в субботу спустилась на кухню в десять, нарушив собственное расписание, потому что не могла больше лежать в постели.

Он сидел за столом в спортивной одежде, только что с пробежки.

Весь мокрый, раскрасневшийся, пахнущий потом и свежестью одновременно.

Он поднял голову, я увидела, что он не выспался, тени под глазами, тяжелый взгляд.

— Кофе? — спросил он.

— Нет.

— Сядь.

— Не хочу.

— Лин, сядь, пожалуйста.

Третье “пожалуйста” за неделю, вот это да.

Я села напротив него.

Он немного помолчал, потом заговорил, глядя в стол:

— Я хочу, чтобы ты знала правду. не ту, которой я кормил себя и тебя, а настоящую.

— Вадим, не надо...

— Надо, — он поднял глаза, красные, воспаленные, — Она забеременела… Соня. Два месяца назад, сказала, что от меня, я поверил, испугался. Начал бегать от тебя, потому что не знал, как сказать. А потом…

— Что потом?

— Потом оказалось, что не от меня. От своего бывшего, который вернулся у ней. Я был просто прикрытием, удобным дураком.

Я смотрела на него и не верила своим ушам.

— Ты хочешь сказать, что все это из-за беременности, которая оказалась не твоей??

— Я хочу сказать, что я идиот, — он провел ладонью по лицу, — Я купился на ложь, потому что проявил слабость. Потому что мы с тобой отдалились, потому что я перестал чувствовать себя нужным. А она мне это чувство дала, искусственное, фальшивое, как дешевые духи.

— А ребенок?

— Она сделала аборт, сказала, что от бывшего не хочет. Я уволил ее, в тот же день, когда ты узнала...

Тишина, я смотрела на него, на человека, которого ненавидела неделю назад, который разбил мою жизнь на тысячу осколков.

И видела перед собой не монстра, не подлеца, а просто очень глупого мужчину.

— Почему ты мне не сказал сразу? — спросила я.

— Потому что я струсил. Потому что боялся, что не поверишь. Потому что правда делает меня не героем трагедии, а жалким дураком, которого развели, как мальчишку.

Я молчала, долго молчала. Так долго, что тишина уже начала резать уши.

— Я не знаю, что с этим делать, — сказала я наконец.

— Ничего и не делай, — он встал, — Просто знай, остальное время…

Он вышел из кухни.

Я осталась сидеть за столом, глядя на его пустую чашку, и понимала, что прощать его я, может быть, и не готова.

Но ненавидеть уже не могла.

А это было страшнее ненависти.

Вечером того же дня.

Солнце садилось за верхушками сосен, окрашивая сад в оранжево-розовый цвет.

Я стояла на веранде, сжимая в руках бокал с белым вином, и смотрела на закат.

Вадим вышел с другой стороны, увидев меня на секунду замер, решая подойти или уйти.

Подошел ко мне, встал рядом, но на расстоянии вытянутой руки.

— Красиво, — проговорил он.

— Да, очень.

— Я скучаю по этому, — он показал на сад, на дом, на закат, — По тому, как ты стоишь здесь, любимая и очень красивая. Казалось, что это будет всегда.

— Видимо, всегда не бывает, Вадим.

— А если я хочу, чтобы с тобой все было снова?

Я повернулась к нему, в последних лучах солнца его лицо казалось еще более молодым, почти мальчишеским и беззащитным.

— Не знаю, — честно ответила я, — Я такое не умею прощать.

— Я не прошу прощать, я прошу дать шанс.

— Чем ты его заслужил?

Он ответил не сразу, протянул свою руку к моей, медленно, взял за пальцы, я не отдернула, просто не смогла.

— Тем, что без тебя не могу дышать, — сказал он, — Тем, что готов ждать, месяц, год, десять лет. Готов быть просто соседом, если ты не захочешь большего. Готов смотреть закаты из-за угла вместе с тобой, если ты не пустишь меня на веранду. Но я не уйду, никуда и никогда.

Слезы снова подступили к глазам, я выдернула пальцы.

— Красиво говоришь, Романцов. Но словами сыт не будешь.

— А делами? — он шагнул ближе, — Что мне сделать, чтобы ты поверила?

Я посмотрела на него, на этого мужчину, который мне разбил сердце, а теперь стоял передо мной с таким видом, будто готов разбить его снова, но уже по-другому.

Чтобы потом собрать заново.

— Покажи, — сказала я, — Каждый день, каждый час… докажи, что ты не тот, кем был четыре месяца.

— Я докажу, — сказал он твердо и ушел в дом.

Ушел в дом, оставив меня одну на веранде, с бокалом в руке и с сердцем, которое колотилось как бешеное.

Закат догорал.

Где-то внутри дома хлопнула дверь.

А я все стояла и смотрела на звезды, которые появлялись одна за другой на летнем небе.

Соседи поневоле.

В одном доме, на разных половинах.

Я подала на развод через десять дней после того, как не уехала.

Карина, моя подруга, и адвокат, приехали в особняк с целым портфелем документов.

Мы зашли в дом и разместились в восточном крыле.

— Ты уверена? — Карина смотрела на меня поверх очков, — Еще не поздно все изменить.

— Уверена.

— Он будет сопротивляться, у него лучшие адвокаты в городе.

— Пусть, — я взяла ручку, — Я не прошу у него ничего. Ни денег, ни дома, ни бизнеса. Я просто хочу быть свободной.

— Свободной в его доме? — Карина подняла бровь.

— Временно, — я пожала плечами, — Пока не встану на ноги.

Я подписала заявление.

Карина упаковала папку в сумку, поцеловала меня в щеку, и они с адвокатом вышли из комнаты.

В коридоре они встретили Вадима, я слышала их разговор сквозь неплотно прикрытую дверь.

— Вадим Романцов?

— Да, — его голос был напряженным.

— Вам вручат повестку в ближайшие дни, советую не препятствовать.

— Я и не собираюсь, — ответил он, — Передайте Ангелине, что я не буду оспаривать развод. Но и подписывать его прямо сейчас тоже не буду.

Хлопнула дверь, наступила тишина, все ушли.

Я чувствовала, как рушится мой мир, уже второй раз за такой короткий промежуток моей жизни.

Первый, когда я нашла платок с заколкой, а второй сейчас, когда подписала бумаги.

Последующие три дня мы не виделись.

Вадим поймал меня в саду, когда я вышла поливать гортензии.

Летний вечер был теплым, пахло скошенной травой и цветами.

Он вышел из-за угла дома. В руках был конверт, плотная бумага с гербовой печатью.

— Ты серьезно? — спросил он, потряхивая конвертом в воздухе.

— Вполне, — я старалась держаться спокойно.

— Ты могла бы сказать мне лично, а не через адвоката.

— Я тебе ничего не должна, — я отвернулась и продолжила поливать цветы.

— Лина, — Вадим подошел ближе, я чувствовала его запах, мужской, дорогой, с нотками цитруса и мяты, — Пожалуйста, просто поговори со мной, лицом к лицу.

Я выключила шланг и повернулась.

— Хорошо, давай. Ты хотел поговорить? Говори.

Он замер, не ожидая такой быстрой капитуляции.

— Зачем тебе развод? — спросил он, — Ты знаешь, что я не буду тебе мешать здесь жить, ты можешь делать, что хочешь, встречаться с кем хочешь…

— Я не хочу встречаться ни с кем, — перебила я его, — И не хочу жить в твоем доме на птичьих правах. Я хочу быть свободной, Вадим. По-настоящему, чтобы меня здесь ничего не держало.

— А со мной ты тоже хочешь, чтобы ничего не связывало?

— Ты сам разорвал все, когда ложился с ней в постель, — сказала я жестко.

Он опустил конверт, долго молчал, потом выпрямился и посмотрел на меня.

— Я не буду подписывать.

— Будешь, суд тебя обяжет.

— Суд будет идти месяцами, годами, если я захочу. Я затяну процесс, я найму лучших, я сделаю так, что ты устанешь ждать этот развод.

— Зачем? — я почти крикнула, — Что тебе даст этот брак кроме мучений для нас обоих?

— Ты даешь мне право надеяться, — сказал он, — Пока мы женаты, я могу верить, что ты вернешься. А как только подпишу бумаги, то потеряю тебя навсегда.

Я смотрела в его глаза. Они блестели. Я знала этот блеск.

Он был не от слез или отчаяния. Он появлялся тогда, когда Вадим проигрывал тендер или в каком-то важном споре. Жесткая, сухая борьба с реальностью.

— Ты уже потерял меня, — я развернулась и пошла к дому.

— Лина! — крикнул он мне в спину, — Ты не сможешь… ты не сможешь меня забыть. Ты не сможешь спать в своей комнате, зная, что я за стеной.

Я не обернулась.

Но он был прав.

Каждой клеткой моего тела я понимала, что он прав.

Я шла в суд с одним желанием, мне хотелось, чтобы нас развели как можно скорее.

Желание не просто развестись и получить бумажку о том, что мы больше не муж и жена.

Я хотела, чтобы он почувствовал ту же боль, которую чувствовала я каждую ночь, просыпаясь в холодном поту, чувствуя запах жасмина в носу.

Карина поправила мне воротник перед входом.

Ее руки дрожали, она переживала за меня.

— Держись, — сказала она, — Это всего лишь формальность.

— Конечно, — кивнула я.

Но это не было формальностью.

Это был конец.

Конец всему, что у нас было. Конец надеждам, которые у нас были.

Вадим был уже внутри.

Он сидел на скамье слева.

Расправив плечи, я вошла в зал.

Я ожидала увидеть сломленного, морально раздавленного человека.

Но ошиблась.

Вадим сидел с прямой спиной, в идеальном темно-синем костюме.

Белая рубашка, запонки серебряные. Волосы аккуратно уложены.

И каменное лицо, по которому было совсем непонятно, что он сейчас чувствует.

Его мать сидела рядом, в черном платье, в жемчугах, и с лицом, которое не выражало ничего, кроме презрения.

Она смотрела на меня так, будто это я ему изменила и была виновата во всех смертных грехах перед ее сыном.

Вадим поднял голову.

Я ждала боли в его глазах, умоляющего взгляда.

Хотя бы тени того отчаяния, которое терзало меня по ночам.

Ничего этого я не увидела.

Его глаза были спокойными и холодными.

— Здравствуй, Лина, — поздоровался он ровно.

— Здравствуй, Вадим, — я попыталась выглядеть такой же хладнокровной.

И все, больше ни слова.

— Встать, суд идет! — объявил секретарь.

Вошла судья, женщина с тяжелым взглядом и седыми волосами, села и начала листать бумаги.

— Дело о расторжении брака между Романцовой Ангелиной Сергеевной и Романцовым Вадимом Андреевичем, — она подняла глаза, — Истица настаивает на разводе?

— Да, ваша честь, — я встала, голос не дрогнул.

— Ответчик?

Вадим поднялся медленно, не спеша.

Как человек, который взвешивает каждое слово и каждое свое действие.

— Я не даю согласия на развод, ваша честь, — сказал он низким и уверенным тоном, — Но я признаю, что истица имеет на это право.

В зале зашептались, меня начало колотить мелкой дрожью, которую я пыталась незаметно унять.

— Вы признаете факт измены? — спросила судья.

— Да, ваша честь.

Его мать аж привстала со скамьи, открыв рот, как будто хотела что-то сказать.

— И вы не будете оспаривать решение?

— Не буду.

Судья сняла очки.

— Ответчик, вы понимаете, что ваше признание делает расторжение брака неизбежным?

Вадим посмотрел на меня в упор, без мольбы, без надежды, с тихим мужским принятием того, что он сам разрушил.

— Понимаю, ваша честь, — он чуть склонил голову, — Я изменил и готов заплатить любую цену за это. Но я не буду врать ни суду, ни себе, ни Лине.

Я смотрела на него и внутри меня что-то переворачивалось с ног на голову.

Не так, как я хотела… вернее я хотела развода.

А теперь было ощущение какого-то проигрыша.

Я хотела, чтобы он бился, умолял.

Сейчас я с ужасом понимала, что хотела его унижения.

Ответного унижения.

За то, что он меня предал.

А он стоял и принимал удар спокойно, с достоинством.

Как мужчина, который проиграл честный бой.

— Ваша честь, я избавляю суд от необходимости изучать доказательства. Я признаю свою вину в полном объеме. Брак расторгается по моей вине. Я не буду оспаривать раздел имущества.

Его мать вскочила.

— Вадим! Ты что такое говоришь...

Он ее одернул, и она села, сжав губы в нитку.

— Учитывая признание ответчика, — судья взяла гербовую печать, — брак между Романцовой Ангелиной Сергеевной и Романцовым Вадимом Андреевичем считать расторгнутым немедленно.

Печать ударила по бумаге.

Все.

Пять лет в один удар.

Я стояла и смотрела на него. А он смотрел на меня.

— Свидетельство будет готово через пять дней. Стороны свободны.

Свободны.

Я чувствовала себя так, как будто мне вырезали кусок сердца, прямо здесь и сейчас, без анестезии.

Вадим встал, застегнул пиджак и подошел ко мне.

— Лина, я не буду тебя ни в чем ограничивать, ты свободна. Можешь делать что хочешь, можешь жить где хочешь. Я не выгоняю тебя, это было бы подло даже для меня.

Он вышел из зала, не оглядываясь.

Прямой, как струна.

Я смотрела ему вслед и чувствовала, как слезы жгут глаза, а боль раздирает душу.

Победа…

Но почему же она была хуже, чем поражение?

В особняк он приехал раньше меня.

Сидел в гостиной, на кожаном диване там, где мы обычно смотрели фильмы по вечерам, где я засыпала у него на плече.

Пиджак был снят, брошен небрежно на кресло, стоящее рядом.

Рукава рубашки закатаны, галстук развязан.

На столике перед ним стояла бутылка виски и один бокал.

Я вошла тихо и встала в дверях.

— Заходи, — сказал он, не обернувшись, — Ты можешь пользоваться всем в этом доме, пока не найдешь себе жилье.

— Я не собираюсь искать жилье, — вдруг сказала я, сама не ожидая от себя такого ответа.

Он повернулся, в его глазах пролетела искра.

— Тогда живи здесь, я не против.

— Ты хочешь, чтобы я осталась? — зачем-то спросила я.

— Я хочу, чтобы ты делала то, что считаешь правильным, — он сделал глоток виски, — Ты хотела развода, ты его получила. Ты хочешь жить в моем доме, живи. Если хочешь уехать уезжай. Я не держу тебя.

— А если я останусь, ты не будешь меня ни в чем ограничивать?

— Нет, я же сказал.

— А если я приведу кого-то? — я себя не узнавала, откуда такая смелость.

Вадим замер, спина напряглась и скулы заходили ходуном.

Спустя несколько секунд он ответил.

— Приводи, ты свободная женщина, Лина. Делай, что хочешь.

Он поставил бокал на столик, поднялся и повернулся ко мне всем корпусом.

У меня подкосились ноги, когда он приблизился почти вплотную.

Его дыхание было горячим, он поднял руку и положил мне на плечо.

— Мы теперь свободные люди, Лин. Только от развода тебе легче не станет, поверь.

Он убрал руку с моего плеча и пошел на второй этаж.

Нет таких слов, чтобы передать сейчас мое состояние.

Что вообще происходило с моей жизнью?

Я получила развод, и, правда, думала станет легче.

А стало еще хуже на душе, в тысячу раз.

Мой бывший муж либо великий манипулятор, либо на самом деле ему стало все равно.

Первая неделя после развода стала адом, который я сама себе построила.

Я осталась в его доме, в восточном крыле.

Он не выгонял, не ограничивал, не трогал меня.

Он просто исчез из моей жизни, оставаясь всего лишь в двух шагах.

Я не хотела быть слабой.

Но, каждую ночь, лежа в темноте, чувствовала себя самой слабой женщиной на свете.

Он просто сказал: “Делай, что хочешь.”

Это было хуже криков, хуже любой сцены ревности, хуже, чем бы он выгнал меня.

Я не могла решиться и уехать.

Хотя понимала, что оставаясь, я только себя мучила.

В очередное утро я спустилась на кухню раньше обычного.

Вадим был уже там.

Стоял у плиты, спиной ко мне, в домашних шортах, без футболки и босиком.

Жарил яичницу, пахло кофе и тостами.

Я замерла, как мышка, в дверях и решила уйти, чтобы он не заметил.

Но в этот момент Вадим обернулся.

— Доброе утро, — сказал он ровно.

— Доброе утро, — я не двигалась с места, как жулик, застуканная на месте преступления.

— Садись, яичница почти готова.

— Я не хочу есть.

— Врешь.

— Нет, с чего ты взял, — на самом деле в животе уже предательски урчало.

— Потому что ты всегда хочешь есть по утрам, — он перевернул шкворчащую яичницу лопаткой, — Садись, Лина. Не усложняй.

Я села на самый крайний стул, натянув край халата на голые коленки.

Он поставил передо мной тарелку и налил кофе.

Сел напротив, туда где сидел всегда.

От яичницы шел пар, аромат кофе и жареных тостов еще больше разжигал аппетит.

Вадим взял вилку и нож и принялся за трапезу.

— Как спала? — спросил он, прежде чем положить в рот первый кусок.

— Да так, пойдет. Ты тоже плохо спал?

— Я никогда не сплю толком.

— Раньше спал.

— Раньше ты была рядом.

Я отодвинула тарелку, задев кружку с кофе, чуть не пролив его...

— Прекрати.

— Что прекрати?

— Говорить такие вещи.

— Какие? Правду?

— Твоя правда ничего не меняет, — я встала, — Мы разведены, Вадим. Ты больше не имеешь право говорить мне про свои чувства?

— А ты имеешь право запрещать мне говорить? — он тоже встал.

— Имею. Я твоя бывшая жена. И хочу… хочу, чтобы ты держался подальше от меня.

Он шагнул ко мне, я шагнула назад и уперлась спиной в холодильник.

— Держаться подальше? — его голос стал ниже, его глаза смотрели прямо в мои, — Лина, мы живем в одном доме. И я слышу, как ты плачешь по ночам. Я знаю, что ты спишь в моей футболке...

Меня как будто ударило током.

— Откуда ты...

— Я заходил в твою комнату, когда тебя не было, — он не дал мне договорить, — не воровать, не рыться. Просто, подышать тобой.

— Ты не имел права!

— Я имею право на все, что угодно в своем доме, — Вадим подошел вплотную, — Но я ничего не взял, ничего не тронул. Просто побыл в твоей комнате.

Я толкнула его в грудь, широкую и сильную. Он даже не пошелохнулся.

— Ты чудовище.

— Я знаю.

— Ты не должен был этого делать, и говорить мне это.

— А я должен был молчать? Пока ты строишь из себя железную леди, а по ночам рыдаешь в подушку?

— Откуда ты…, - я еле сглотнула от злости.

— Я же сказал, я слышу, — он взял меня за плечи, крепко, властно, но не больно, — Каждую ночь, Лин. И схожу с ума, потому что не могу войти, обнять тебя и сказать, что все будет хорошо.

— Не будет хорошо, — прошептала я, — Ты разрушил все, что у нас было и теперь уже ничего не исправить.

— А может я не хочу ничего исправлять? — вдруг сказал Вадим, глядя на меня пристальным взглядом.

Я подняла на него голову и недоумевающе посмотрела.

— Что?

— Если я не хочу возвращать то, что было? Если я хочу построить что-то новое? С нуля. как будто мы только встретились и полюбили друг друга.

— Ты бредишь, Вадим, — я приложила руку ко лбу и прикрыла глаза.

— Я говорю то, что думаю, — он отпустил мои плечи и отступил на шаг, — Я изменил тебе, я разрушил нашу семью. Я козел, слов нет. Но я хочу попробовать снова. Я люблю тебя, не женщину, с которой прожил пять лет, а тебя. Лину, которая сейчас стоит передо мной и смотрит так, будто хочет убить.

— Хочу, — сказала я, чувствуя, как мои щеки горели пунцом, — И не только убить.

— Что еще?

Я осеклась, не ответив ему ничего.

Потому что не могла ему сказать, что хочу его, по — прежнему, после всего.

До дрожи в коленях, до боли внизу живота.

— Иди к черту, — выкрикнула я и выбежала из кухни.

Сердце заходилось в груди так, что я не могла нормально дышать.

Я вышла в сад и села на скамейку, поджав ноги и обхватив их руками.

Солнце светило во всю, в листве деревьев заливались птицы, а где — то в траве стрекотали кузнечики.

Я вдохнула свежий воздух и немного пришла в себя.

Он был прав, я не могла его забыть, не могла отпустить.

Я не могла даже выбросить эту чертову футболку, которую надела сегодня ночью.

Я ненавидела его и любила одновременно.

И не знала, как жить с этим.

Сегодня был мой день по расписанию, когда бассейн был в полном моем распоряжении.

По расписанию, которое мы придумали сами в начале нашего “соседства”.

Жара стояла уже с самого утра.

Я решила отвлечься и искупаться.

Поднявшись к себе, я переоделась в купальник и спустилась к бассейну. Слава богу, Вадима я в доме не увидела.

Вода была, как молоко, я медленно проплыла до другого бортика с большим удовольствием.

Влажная прохлада расслабляла мои напряженные мышцы.

Но, когда я повернулась, чтобы плыть обратно, то увидела его.

Он стоял в купальных боксерах ярко— голубого цвета, весь загорелый и статный.

Его величественная фигура с накаченным прессом и ногами сейчас казалась еще больше.

Какой же он красивый, гад.

— Сегодня не твой день, — со злостью сказала я.

— Сегодня мой день, — он держал в руках бокал с холодным напитком, из бокала торчала трубочка и по стенках стекали капли, как роса, — Ты ошиблась расписанием.

Я была обескуражена.

Точно, я перепутала дни.

Сегодня среда, а я подумала, что вторник. Я пришла не в тот день.

Но отступать было поздно.

— Уйди, пожалуйста, — попросила я.

— Это мой день, Лин.

— Ну я прошу тебя, видишь, я уже плаваю.

— Ну, давай тогда нарушим правила, раз ты перепутала дни, а я пришел как положено, — он отставил запотевший стакан.

— Зачем? — спросила я, понимая, что хочу, чтобы он остался.

— Потому что я хочу смотреть на тебя… и побыть рядом, — его хищный взгляд прожигал меня.

Я стояла в бассейне, покрытая вся мурашками от прохладной воды и от его наглости.

Он вошел в бассейн.

Вода заколыхалась от его погружения.

Вадим не сводил с меня голодных глаз.

— Ты так и будешь пялиться на меня? — чувство стыда и кокетства боролись во мне, как соперницы.

— Всю жизнь, — сказал он, сглотнув, — Если бы ты позволила.

Он нырнул и, как хищная, быстрая акула, в миг оказался рядом со мной.

Когда он вынырнул, то оказался вплотную со мной, как выросшая скала.

С его лица быстрыми струями стекала блестящая вода, дыхание было тяжелым и быстрым.

— Не могу больше смотреть на тебя и не трогать, — прохрипел он.

Я начала пятиться назад, как загнанный зверек. Пятилась до тех пор, пока не вжалась в холодный бортик бассейна.

Он приближался, вода вокруг него расступалась и смыкалась, как живая.

Вадим двигался медленно, хищно, как пантера перед прыжком.

— Не подходи, — выдохнула я, голос прозвучал слабо и неубедительно.

— Не подойду, — он остановился в нескольких сантиметрах от меня.

Достаточно близко, чтобы я чувствовала жар его тела даже в прохладной воде.

Его вены на шее вздулись, я видела, как пульс пробивался сквозь них.

— Ты хочешь, чтобы я ушел? — он приблизился еще, совсем вплотную.

— Хочу, — выдохнула я прямо ему в грудь.

— Врешь, — он наклонил голову и смотрел в упор.

Капли падали с его волос на лицо, стекая по шее, попадая на рельефную грудь.

Его дыхание обдувало меня, как ветер, с привкусом лимонада с мохито.

Я стояла около бортика бассейна, зажатая с обоих сторон его громадными руками.

Его губы были в пару сантиметрах от моих.

На улице стало еще жарче.

Вадим уже почти коснулся моих губ, но в этот момент за его спиной, в стеклянной двери, ведущей из гостиной в сад, я увидела движение, какую — то тень.

И через секунду стеклянная дверь с присущим шипением открылась.

— Вадим Андреевич, я не вовремя?

На пороге стояла женщина лет тридцати пяти.

Строгий серый костюм, темные волосы, собранные в высокий хвост, и глаза острые, внимательные, которые за секунду оценили ситуацию.

Полуголый хозяин дома в бассейне навис над молодой женщиной, которая вжалась в бортик.

Я моментально узнала ее. Ирина, его директор по развитию.

Она приезжала в дом несколько раз, когда мы были женаты.

Всегда собранная, деловая.

Всегда вместо приветствия кивала мне головой.

Я ей не нравилась и она мне, если честно, тоже.

Вадим как стоял, так и стоял дальше, только убрал руки с бортика и немного повернулся в ее сторону.

— Ирина, зайдите в дом, я сейчас к вам подойду, — сказал он холодным тоном, потом продолжил, как будто себе под нос, — Охрана совсем охренела, сказал же пропускать только по моему разрешению...

— Извините, Вадим Андреевич, но у нас встреча через сорок минут в городе, а вы не берете трубку. Пришлось приехать, я волновалась.

— Зайдите в дом, я сказал, — повторил он гораздо жестче.

Я воспользовалась моментом, оттолкнулась от бортика и быстрыми гребками направилась к лестнице.

Вода глухо плескалась, в ушах бухало от учащенного сердцебиения.

Выскочив из бассейна я схватила полотенце и накинула халат.

Ирина скрылась в доме, поняв что она совсем не вовремя.

— Лина, не убегай, — Вадим был уже рядом со мной.

Он схватил меня за локоть и развернул к себе.

— Я не убегаю, — я выдернула руку, — У тебя встреча, а ты про нее забыл. А я свободная женщина, помнишь? Делаю, что хочу.

Мы зашли в дом с Вадимом одновременно.

Я прошла мимо Ирины, даже не взглянув на нее.

Только почувствовала ее взгляд на своей спине, по — любому оценивающий, изучающий и недобрый.

Я поднялась в свою комнату, захлопнула дверь и выдохнула, наклонившись и облокотившись ладонями на колени.

Как будто стометровку на время пробежала.

Через десять минут я услышала голоса за окном.

Отодвинув штору, я увидела, как Вадим и Ирина прошли за ворота, сели в машину и уехали.

Фух, вот это покупались. У меня до сих пор дрожали ноги.

Я пошла в душ, чтобы ополоснуться после бассейна.

Мне хотелось выть от мысли, что я не могла противостоять ему.

Если бы не Ирина, то неизвестно, чем бы закончилось наше купание.

Внезапно завибрировал телефон. Карина.

— Лина привет, — сказала подруга, — Как ты? Он тебя не трогает?

— Привет, Кирюш, — я так рада была ее слышать сейчас, — Да, все нормально… если можно так сказать. Трогает, но не в том смысле...

— Ты чего загадками говоришь? У тебя точно все нормально? — в голосе подруги слышалась обеспокоенность, — если можно так сказать… трогает...но смысл не тот. А какой? Объясни?

— Карин, я не знаю что мне делать. Он меня не обижает, если ты про это. Но у нас искрит, мы сейчас чуть не поцеловались в бассейне.

— Мда, дорогая… хорошее продолжение развода. А что вам помешало? Только не говори, что мой звонок, — усмехнулась осторожно подруга.

— Нет, Вадим уехал сейчас на встречу, за ним приехала его сотрудница. Вот она то и помешала.

— Ого, еще и сотрудница приехала. Слушай, я думала ты там скучаешь, а у тебя там весело.

— Не очень, если честно, — горько проговорила я.

— Лин, ты прости, но я спрошу, — Карина немного замялась, но продолжила, — Ты точно уверена, что хочешь жить с ним дальше в одном доме? Мне кажется, что он с тобой играет, как кошка с мышкой.

— Знаешь, я думаю об этом постоянно. Так долго не сможет продолжаться. Но пока так, как есть, — я пыталась сдерживать эмоции.

— Ты что — то мне не договариваешь, Лин, — Карина меня знала очень хорошо, поэтому мой ответ ее не удовлетворил.

— Карин, — я тяжело вздохнула, — есть причины, по которым я не могу так легко уйти из его дома.

— Какие? Скажи? — она не унималась, потому что не все знала.

— Галерея, которая якобы моя, на самом деле оформлена на него. Я тебе тогда сказала, что видела бумаги. Что она оформлена на меня. Но нет, я тебя обманула. Учебу в Лондоне, мой билет в независимую жизнь, оплачивает тоже он. Дом тоже полностью его по бумагам, был брачный договор.

Карина молчала в трубку.

— Я думала, что из всего этого хотя бы галерея моя, но после развода я внимательно пересмотрела бумаги, и там тоже был пункт, мелким шрифтом, что в случае развода она не принадлежит мне, — продолжила я.

Я не хотела никому рассказывать про это, но Карина была для меня близким человеком, который всегда понимал меня и поддерживал в трудную минуту.

— Ну да...тут получается совсем уходить в никуда и ни с чем, после пяти лет брака, — ее голос был озадаченным.

— Да, ты правильно сказала, в никуда и ни с чем…, — я повторила ее слова и мне стало еще страшнее, ком в горле снова встал поперек.

— Ладно, пока ничего не предпринимай. Я поняла тебя, что — нибудь придумаем.

Мы с ней попрощались, Карина не стала больше мучать меня расспросами.

Галерея, маленькое помещение в центре Москвы было моим детищем, отдушиной.

Я вложила в нее душу, время, бессонные ночи.

Лучшие художники мечтали выставляться именно у меня.

Дом, пятьсот квадратных метров. Я могла жить здесь только по его милости.

И эта милость давила на меня тяжелее любой арендной платы.

Учеба, моя учеба в Лондоне, моя мечта.

Годичная программа, которая стоила как нормальный такой автомобиль.

Вадим оплатил половину в подарок на мое день рождение, осталось еще пол года.

И если я уйду сейчас, то он может передумать, может использовать это, как рычаг.

Он не угрожал.

Он вообще ничего не говорил.

Но он знал.

Знал, что я не могу рисковать.

Знал, что мое будущее зависит от его щедрости.

Знал, что я в ловушке.

И эта ловушка была моей собственной гордостью.

Я сидела на краю ванны, закутанная в полотенце, и смотрела на себя в отражении зеркала.

Щеки горели, я приложила к ним прохладные ладони.

Последнее время меня не покидало ощущение, что я нахожусь в клетке.

Золотой, красивой, с видом на прекрасный сад и бассейн.

— Дура, — прошептала я себе, — Какая же ты дура.

Вода в душе все еще бежала, я выключила ее, закуталась в халат и вышла в комнату.

В окно били солнечные лучи, заливающие всю комнату ярким светом.

Внизу хлопнула входная дверь.

Мое сердце сильно заколотилось.

Вадим вернулся с совещания, я услышала его быстрые, тяжелый шаги.

Он поднимался наверх.

Я замерла.

Он прошел мимо моей двери.

Не постучал, не позвал.

Просто прошел мимо.

Я выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается что — то противное.

Разочарование, ожидание, что он зайдет, постучит.

Что — то скажет после того, что случилось в бассейне.

Я чувствовала себя полной дурой.

Переодевшись в джинсы и майку, я спустилась вниз.

Вадим был в гостиной, стоял у окна и разговаривал по телефону.

У него был с кем — то сухой, официальный разговор.

Увидев меня, он подмигнул, но разговор не прервал.

Что — то обсуждалось важное о сроках и поставках.

Я прошла на кухню и налила себе воды в прозрачный стакан.

Руки дрожали, я выпила почти залпом все, что было в стакане и приложила его к горячему лбу.

— Ты в порядке?

Я вздрогнула.

Вадим стоял в дверях кухни, сунув руки в карманы брюк.

— В полном, — я опустила стакан.

— Тогда почему ты сжимаешь стакан так, будто хочешь раздавить его?

Я опустила взгляд на стакан, и налила еще воды.

— Я просто решила попить воды, — сказала я и сделала большой глоток.

— Лина, — он шагнул в кухню, — Нам нужно поговорить.

— О чем?

— О том, что случилось в бассейне.

— Ничего не случилось, — я все еще теребила стакан в руках.

— Врешь, — он подошел ближе, у меня опять пересохло в горле.

— Вадим, я не хочу обсуждать это, — выдохнула я.

— А я хочу, — он взял стакан из моих рук и поставил на стол, — Ты сказала, чтобы я не подходил, но я чувствовал обратное. Поэтому ты так близко подпустила меня. Если бы не Ирина, то я бы не остановился. И ты хотела этого.

— Нет, — резко выпалила я, — Не хотела.

— Врешь, — его жгучие глаза смотрели мне прямо в душу.

— Пусть даже так, — я вскинула руками в воздухе, — Что это меняет? Если бы мы даже поцеловались, это не отменит развода, не вернет доверие, не излечит мою боль.

— Ты же понимаешь, что мы любим друг друга, — уверенно сказал Вадим, — У нас может быть будущее.

— Я не верю в будущее с тобой, — мой голос дрожал.

— А я верю, — он улыбнулся и хотел еще ближе подойти ко мне, но я увернулась мимо него и быстро вышла из кухни.

Схватила ключи от машины, на ходу одевая босоножки.

— Лина, ты куда? — крикнул он, выходя за мной следом.

— Подышать! — не глядя на него, я выскочила на улицу.

Села в машину, завела мотор и уехала.

Без цели, без направления, просто прочь из этого дома, из этого сада, из ловушки, в которую посадила сама себя.

Гнала по шоссе, пока не выехала на МКАД.

Потом свернула на область, потом на проселочную дорогу.

Пыль летела из — под колес, в открытое окно врывался горячий летний ветер.

Остановилась у леса, открыла дверь со своей стороны и откинулась на сидение.

Просто сидела в машине, смотрела на зеленые деревья, на небо.

Облака плыли куда — то вдаль.

Лучше бы они унесли меня с собой.

Зазвонил телефон.

Это была Карина.

Я взяла трубку.

— Привет.

— Привет, подруга. Ты где?

— В лесу, на машине. Неважно, поехала прокатиться и подышать свежим воздухом, — сказала я.

— Я хочу сделать тебе предложение, — Карина говорила серьезно и спокойно.

— Какое? Замуж меня позвать, — я горько усмехнулась.

— Смешно, но нет. Я даю тебе деньги в долг, без процентов, на любой срок. Сможешь оплатить учебу сама.

— Я не могу взять у тебя такие деньги, Карин, — я выдохнула, понимая, что это далеко не маленькая сумма.

— Можешь, я не бедствую, Лин. А ты моя подруга, мы вместе со школы. Не обижай меня отказом.

Я сжала руль.

— Карин...

— Дослушай, ты не обязана жить в его доме и мучиться. Есть квартиры в аренду, дешевые, в спальных районах, без евроремонта. Но на первое время сойдет.

Я молчала.

Деревья за окном качались по ветру. Где — то высоко в небе кружил ястреб.

— Ты предлагаешь мне начать все с нуля? — все, что нашлась сказать я.

— А ты хотела, чтобы я предложила тебе остаться в золотой клетке? — резко высказалась подруга.

Я закрыла глаза, держа телефон возле уха.

— Я подумаю...

— Думай, — сказала решительно Карина, — Но, Лин… если ты останешься, то перестанешь себя уважать. Даже, если ты останешься ради него, то ты себя не любишь. Потому что любовь не должна быть клеткой.

Она положила трубку.

Я убрала телефон в карман и еще долго сидела в машине, глядя на лес.

Зеленый, живой и свободный.

Вернулась я поздно вечером, дом встретил меня полумраком и тишиной.

Только кузнечики стрекотали в траве.

Его ботинки стояли на месте, ключи висели на крючке. Вадим был дома.

Я потихоньку поднялась по лестнице и зашла в свою комнату, закрыла дверь и бухнулась на кровать, не раздеваясь.

Я уставилась в потолок, но через пару минут в дверь постучали.

Это был Вадим.

— Войдите, — сказала я, даже не спросив кто.

Дверь открылась.

Он стоял на порогу в домашних штанах и футболке, с чашкой чая в руке.

— Я подумал, что ты будешь не против чашки чая, — он поставил ее на тумбочку, — Ты не ужинала?

— Нет, не хотелось.

— Мне жаль, — он сел на край кровати, — Я знаю, что ты уехала из — за меня.

— Я уехала из — за себя, — я повернула к нему голову, — Вадим, почему ты меня не выгоняешь?

Он удивился, подняв бровь.

— С чего ты взяла, что я хочу тебя выгнать?

— Потому что тебе не нужна здесь женщина, которая тебя ненавидит, — мне самой стало не по себе от своих слов.

— Ты не ненавидишь меня, ты лжешь. Просто ты уставшая, сломленная и злая на меня, — он говорил спокойно, как психолог с пациенткой, — Ты мне нужна, Лина. Любая. Которая плачет по ночам, но не сдается. Которая учится и работает в галерее, несмотря ни на что. Которая спит в моей футболке, пьет мой кофе и не уходит.

— Ты ненормальный, — я смотрела на него и понимала, что люблю его.

— Возможно, — он улыбнулся своей обворожительной улыбкой, — Но я твой ненормальный.

Я села на кровати, обхватила колени руками.

— Вадим, я не могу так больше жить. Я не хочу больше мучить тебя и себя, — проговорила я тихо.

— А что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты отпустил меня по — настоящему.

Он побледнел, взгляд стал невыносимо тяжелым.

— Что значит по — настоящему? — он сложил руки на груди.

— Дай мне уйти. Не на неделю к Карине, не в другой город отдохнуть. А навсегда. Перестань финансировать мою учебу. Но, хочу попросить не забирать у меня галерею. Дай мне шанс начать все заново без тебя, — выложила я как на одном духу.

— А если я не хочу, — он продолжал смотреть на меня, не отрывая своего тяжелого взгляда.

— Ты обещал, что отпустишь, если я попрошу, — я старалась не отводить глаз, — Я прошу, ты же видишь, что мне тяжело.

Он молчал, долго молчал.

Я в этой тишине слышала, как бьется мое сердце где — то в горле.

— Ты правда этого хочешь? — наконец — то сказал он.

— Я хочу перестать зависеть от тебя, но это не значит, что я хочу полностью забыть тебя. Это значит, что я хочу стать свободной.

Он прошел к окну и уперся руками в подоконник.

— Хорошо, — сказал он, не оборачиваясь, — Завтра я переведу деньги на твой счет за оставшиеся полгода учебы полностью, в подарок, без возврата.

— Вадим…

— Не перебивай, — он повернулся и продолжил, Галерея останется твоей, я переоформлю ее. А дом… дом также открыт для тебя. Но если ты хочешь, уходи. Не в праве тебя насильно держать.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он подошел ко мне и коснулся пальцами моего подбородка и заставил поднять голову, — Я люблю тебя, Лин, даже когда ты меня ненавидишь, но думаю все же это не так. Даже когда забудешь меня.

— Я не забуду тебя, — у меня сдавило в груди от этих слов, — Я не смогу.

Вадим наклонился и поцеловал меня в макушку, как отец целует дочь перед сном.

Развернулся и вышел из комнаты.

Я сидела на кровати, не шелохнувшись.

На моих волосах остался его запах, такой родной и сводящий меня с ума.

Ком в горле не давал сглотнуть и слезы подступили к глазам.

Что я сделала?

Я попросила его дать мне свободу, ничего плохого, ничего лишнего.

Он, как благородный мужчина предложил мне то, на что я даже не рассчитывала.

И я знала, что он сдержит свое слово, выполнив все обещания.

Но слезы застилали глаза, я не могла остановить их.

А все потому что не готова была с ним прощаться.

Утром я проснулась от того, что за окном шел дождь.

Я подошла к окну, сад утопал в водяной пыли, деревья клонились к земле.

Было такое ощущение, что был туман, дальше забора не было ничего видно.

Ливень хлестал по крыше.

Я оделась и спустилась вниз.

Кофе для меня не было, я постояла, посмотрела на пустую столешницу и внутри что — то дрогнуло.

Он сдерживал свое слово, начиная отпускать по мелочам, начиная с утреннего кофе.

В кухне никого не было, в гостиной тоже.

Я прошла в его кабинет, дверь была открыта.

Я немного постояла, не решаясь сразу зайти.

Потом заглянула и увидела его за столом, он сидел за ноутбуком.

Увидев меня, он закрыл его.

— Не спишь? В такую погоду можно было и подольше поваляться.

— Не спится, — я вошла и встала у двери, — Вадим, вчера я была злой и наговорила лишнего...Сама не знаю, что произошло...

— Ты сказала правду, — он смотрел на меня спокойно, без укора, без каких — либо вообще эмоций, — Ты хочешь быть свободной, я тебя понял. И даю тебе эту свободу.

— А если я передумаю? — я ощущала себя реально дурой, которая сама не знала, что хочет.

— Тогда ты скажешь об этом, — он встал, обошел стол и оперся на него, — Но я подумаю, захочу ли я потом.

Он стоял и по его виду было видно, что спокойствие давалось ему не совсем легко, скулы были сжаты и кадык пару раз дернулся.

Я не была готова к такому ответу, несколько секунд понадобилось, чтобы я нашлась что сказать.

— Что значит “подумаю”?

— Это значит, Лина, что я не вещь, которую можно взять или бросить по настроению, — он смотрел на меня прожигающим взглядом, который я с трудом сейчас выдерживала, — Я люблю тебя, но я тоже человек. Конечно, я понимаю, что облажался. Но я тоже могу устать ждать, могу устать надеяться. И могу закрыть дверь, в конце концов.

— Ты угрожаешь сейчас? — я почувствовала, как меня зазнобило.

— Предупреждаю, — он подошел ко мне и взял за руку, — Я не вечен. Моя любовь тоже. Я не буду сидеть у окна и ждать тебя до конца жизни.

Он посмотрел на меня пронизывающим взглядом, медленно поднес мою руку к своим губам и поцеловал ее.

Я была ошеломлена.

Он аккуратно отпустил мою руку и прошел обратно за стол.

— Мне нужно уехать в командировку, через час приедет машина, — спокойно проговорил он, — Поэтому мне надо знать, остаешься ты или уезжаешь.

Он сейчас говорил это все, как будто обсуждал с партнером условия договора, а не семейную драму.

Я стояла перед ним и чувствовала, как пол уходит из-под моих ног.

— Ты не можешь требовать ответа прямо сейчас, — выдавила я, — Я не готова.

— А когда ты будешь готова? — он откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди, — Через месяц? Через год? Я ждал, Лина. Я молчал, не трогал тебя. Я дал тебе время. Сколько еще?

— Я не знаю...

— Вот именно, — он перебил меня, в его голосе звучала сталь, — Ты не знаешь, и никогда не узнаешь. Потому что тебе удобно в этом подвешенном состоянии. Ты можешь день ненавидеть меня, можешь любить на следующий, потом уходить, возвращаться. А я должен стоять в стороне и ждать?

— Я не просила тебя ждать! — выкрикнула я, во мне закипала злость.

— А я и не ждал по твоей просьбе, — он подался вперед и уперся руками на стол, — Я ждал, потому что любил. Но любовь не бесконечна, Лина. Она кончается, если ее не кормить.

У меня перехватило дыхание от его слов и наглости.

— Ты хочешь сказать, что разлюбил?

— Я хочу сказать, что я устал, — он смотрел мне прямо в глаза, не моргая, — Я устал быть единственным, кто борется за нас, устал оправдываться. Я сделал все, что мог. Галерея твоя, учеба оплачена, дом для тебя открыт. Я переступил через свою гордость, через мать, через свою боль. А ты...ты просто принимаешь. И ничего не даешь взамен.

— Я дала тебе шанс! — крикнула я, всплеснув руками.

— Ты дала мне иллюзию, — он покачала головой, — Ты разрешила мне быть рядом, но не впустила внутрь. Ты держишь дистанцию, как будто я прокаженный!

— Ты предал меня! — я старалась изо всех сил отстоять свое право его наказывать.

— Я знаю, — его голос дрогнул, но только на секунду, — Я знаю, что предал. Я заплатил за это нашим разводом. Но я не готов быть вечным должником, Лина.

Он встал, обошел стол и остановился в метре от меня.

Его руки были сжаты в кулаки, скулы ходили ходуном.

Я чувствовала его запах, который сводил меня каждый раз с ума, запах дорого парфюма и любимого мужчины, с которым я так долго была и не представляла жизни без него.

Чувствовала его дыхание, разгоряченное от эмоций.

— Сейчас я уезжаю, — сказал он, — На три дня. За это время ты должна решить. Не подумать, не взвесить, не посмотреть. А решить, остаешься ты в моей жизни или уходишь навсегда.

— А если я не решу за три дня? — я не нашлась, что ему ответить кроме этого.

— Значит, ты уходишь, — но взял меня за плечи, — Потому что если ты за три дня не поймешь, нужен я тебе или нет, значит не нужен. И я не буду больше тратить на тебя время.

— Ты не можешь так со мной! — я не верила ушам своим, что он так может сейчас говорить мне.

— Могу, — он сжал мои плечи чуть крепче, — Потому что я тоже имею право на счастье, и на женщину, которая будет любить меня. Не проверять, не испытывать, не наказывать, а любить.

Он был очень зол на меня, на себя, может даже сам не верил сейчас в то, что говорил.

Слезы хлынули из моих глаз.

Я не вытирала, пусть видит.

— Ты жесток, — я посмотрела на него заплаканными глазами.

— Я честен сейчас с тобой …и с собой, — он отпустил мои плечи, достал платок и вытер мои слезы, — Это больнее, но так будет правильнее.

Он развернулся, подошел к столу и взял ключи от машины.

Вышел из кабинета.

Я слышала, как затихают его шаги в коридоре.

Щелкнул замок.

Хлопнула входная дверь

За окном завелась машина.

Я не подошла к окну.

Звук мотора удалялся, затихал и исчез.

Я осталась одна.

Три дня.

Семьдесят два часа, чтобы решить, остаюсь я в его жизни или ухожу навсегда.

День тянулся бесконечно.

Я пыталась работать, прошла в сад, села на скамейку под старой яблоней.

Открыла ноутбук.

Смотрела на экран, но видела только его лицо.

Его голос: «Я не буду сидеть у окна и ждать тебя до конца жизни».

Эти слова врезались в память, как нож.

Он сказал это спокойно, без надрыва, без мольбы.

Как человек, который принял решение.

И это пугало меня больше, чем если бы он кричал.

Я закрыла ноутбук, пошла в дом, налила себе крепкого кофе.

Двойную порцию.

В шесть вечера внезапно позвонили в дверь.

Я открыла, даже не глядя в глазок.

Думала, курьер. Или Карина. Или кто угодно, только не она.

На пороге стояла Ирина.

Та самая Ирина, которая недавно приезжала и видела нас с Вадимом в бассейне.

Строгий серый костюм, тёмные волосы, собранные в высокий хвост, и глаза.

Холодные, цепкие, как у хищника, который выследил добычу.

— Добрый вечер, Ангелина, — она улыбнулась, дежурно, натянуто. — Вадим сказал, что он в командировке. А мне нужно забрать кое — какие документы из его кабинета.

Я не приглашала её входить. Она нагло вошла сама.

— Я провожу вас в кабинет, — сказала я, закрывая дверь.

— Не надо, я знаю, где, — она прошла в гостиную, огляделась. — Уютно здесь. Несмотря на... обстоятельства.

— Какие обстоятельства? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Ну, развод, — она пожала плечами. — Вы живёте в доме бывшего мужа. Я бы не смогла. Наверное, вы очень терпеливы. Или очень расчетливы.

— Что вы хотите сказать?

— Ничего, — она направилась к кабинету, но на полпути остановилась. Повернулась ко мне. — Хотя… знаете, Ангелина, раз уж мы встретились, я хочу кое — что прояснить.

Я молчала. Смотрела на неё. Ждала.

— Вадим замечательный мужчина, — сказала она. — Сильный, уверенный, надёжный. Но он очень одинок. Был одинок последние полгода, пока вы... ну, вы знаете.

— Что значит «был одинок»? — мой голос дрогнул. Я ненавидела себя за эту дрожь.

— То и значит, — она посмотрела на меня с лёгкой усмешкой. — Мы с ним сблизились. Не специально. Просто оказались рядом в нужный момент.

У меня перехватило дыхание.

— Вы хотите сказать, что у вас с Вадимом был роман?

— Не роман, — поправила она. — Так… несколько встреч. Он нуждался в поддержке, в понимании. А я была рядом.

— Вы лжёте, — я с трудом сглотнула ком в горле.

— Зачем мне лгать? — она склонила голову набок. — Я пришла за документами, а не за откровениями. Просто подумала, что вы должны знать правду. Чтобы не питали ложных надежд.

Она развернулась и вошла в кабинет.

Я осталась стоять в гостиной, ошарашенная новыми событиями.

Прислонилась к стене. Ноги не держали.

В ушах звенело.

В голове билась одна мысль: «Он снова. Снова изменил, уже другая. Он давно вел двойную жизнь».

Ирина вышла из кабинета с папкой в руках, посмотрела на меня.

— Выглядите неважно, Ангелина. Может, воды принести?

— Уходите, — выдавила я.

— Не хотите поговорить? Могу рассказать подробности, — она улыбнулась той самой холодной улыбкой. — Когда, где, сколько раз…

— Уходите! — крикнула я. — Немедленно!

Она усмехнулась, прошла мимо меня к двери, открыла её.

— Передавайте привет Вадиму. Скажите, что я забрала документы, — она вышла.

Дверь закрылась.

Я стояла посреди гостиной и чувствовала, как мир рушится снова, снова я как будто падала с большой высоты.

Снова ложь.

Снова боль.

Я не помню, как добралась до своей комнаты.

Как упала на кровать.

Как сжалась в комок и завыла.

Не плакала, я выла.

В подушку, в одеяло, в пустоту.

Всё, что я успела забыть, всё, что пыталась простить, всё, что хоронила, все снова воскресло и ударило с новой силой.

Он утешался с ней.

В то время как я ждала его дома.

Думала, что мы — семья.

Какая семья?

Какое «мы»?

Я металась по комнате, не находя себе места.

Хотела что — то разбить, схватила вазу, подняла над головой, уже замахнулась, но не бросила.

Поставила обратно.

Разбитая ваза не вернёт мне покой.

Разбитая ваза не вычеркнет её образ из моей головы.

Я села на пол, прислонилась к кровати, обхватила голову руками.

Слёзы текли сами собой, застилая мои глаза мутной пеленой.

Телефон на тумбочке завибрировал.

Вадим.

Куча пропущенных звонков и сообщение:

«Лина, что случилось? Ты не отвечаешь. Я волнуюсь. Пожалуйста, ответь».

Я смотрела на экран и чувствовала, как ненависть во мне борется с голосом разума.

Пальцы дрожали, когда я набирала ответ:

«К тебе приходила Ирина. Сказала, что у вас с ней был роман. Несколько встреч. Ты утешался с ней, пока я ждала тебя дома. Это правда?»

Ответ пришёл через несколько секунд:

«Нет! Это ложь. У нас с ней ничего не было. Ни одной встречи. Я клянусь. Лина, это ложь».

Я усмехнулась.

Сквозь слёзы.

Горько, надрывно.

«Почему она так сказала? Зачем ей врать?» «Потому что она хочет тебя выжить из дома. Хочет занять твоё место. Я уволю её завтра же. Лина, пожалуйста, поверь мне. Я соврал тебе один раз в жизни. И поклялся, что больше никогда. Я держу слово».

Я смотрела на экран.

Строчки плыли перед глазами.

«Когда вернусь, покажу тебе всё. Переписку, звонки, историю. У нас с ней ничего не было. Ничего, Лина. Ты мне веришь?»

Я выключила телефон.

Не ответила, не могла.

Потому что не знала, верить или нет.

Кому верить?

Тому, кто однажды уже предал?

Или той, кто хочет меня уничтожить?

Забрать моего бывшего мужа себе?

Я легла на пол.

Прямо на ковёр.

Свернулась калачиком, как ребёнок.

И уставилась на выключенный телефон.

Где — то в саду стрекотали кузнечики.

Летний вечер пах травами и цветами.

Я пролежала так до утра.

Не спала, не ела, не пила.

Просто лежала и думала.

Вспоминала каждую деталь.

Каждый раз, когда он задерживался.

Каждый раз, когда смотрел в сторону.

Каждый раз, когда пах чужими духами.

Господи, как я не замечала раньше?

Или замечала, но не хотела видеть?

Утром я встала, подошла к зеркалу.

На меня смотрела чужая женщина, опухшая, бледная, с красными глазами.

Уставшая. Сломленная.

Я не хотела быть ею.

Я хотела быть сильной.

Той, кто уходит первой.

Той, кто не даёт себя уничтожить.

Я снова включила телефон.

Сообщения от Вадима посыпались одно за другим:

«Лина, ответь, пожалуйста. Я не сплю всю ночь». «Я люблю тебя. Только тебя. Никого другого никогда не любил». «Она лжёт. Она хотела тебя выжить. Я докажу».

Я написала одно предложение:

«Если ты не врёшь, то докажи мне это».

Он ответил сразу:

«Докажу. Когда вернусь».

Я не ответила, просто понимала, что мне нужны хоть какие — то объяснения от него.

День тянулся медленно.

Как тягучий мед, вязко и липко.

Я пыталась работать, но не могла.

Открытый ноутбук лежал у меня на коленях.

Я сидела в саду и листала ленту соцсетей, смотрела на чужие жизни, на чужие улыбки и думала, что у этих людей все хорошо.

А я… я застряла между «верить» и «не верить», между «остаться» и «уйти», между любовью и ненавистью.

В пять вечера я увидела, что в галерее есть время на запись.

Новый художник, Максим Корсаков, молодой, талантливый и с хорошими отзывами.

Я не хотела никуда ехать, но поняла, что если останусь в этом доме ещё на час, то сойду с ума.

Я оделась, накрасилась, впервые за много дней.

Спрятала опухшие глаза за тоналкой.

Надела любимое платье, то самое, в котором он впервые сказал мне «я люблю тебя».

Глядя на себя в зеркало, я сказала себе: «Докажи себе, что ты ещё жива. Что жизнь продолжается. Что не все так плохо».

Я приехала в галерею за час до встречи.

Пусто, тихо, только солнце льётся через огромные окна.

Картины на стенах смотрели на меня, как живые, каждая со своим настроением, со своей историей и авторской идеей.

Галерея была моей, но я почему — то сейчас чувствовала себя в ней чужой.

Марина, администратор, уже ушла.

Взяла ключи у охранника.

Во всей галерее я была одна.

Прошлась по залам, посмотрела на новые работы.

Остановилась перед одной, большим полотном, черным, с красными всполохами. Как мое состояние сейчас, черное, с красной болью.

Максим пришёл ровно в семь, как и было назначено.

Он был высоким, под метр девяносто, наверное.

Светлые волосы, чуть длиннее, чем обычно носят мужчины, небрежно зачесанные назад.

Глаза серые, внимательные, с легкой искрой.

Улыбка легкая, непринужденная, будто он смеется над какой — то шуткой, которую знает только он.

— Лина Сергеевна? — он протянул руку. — Максим Корсаков. Очень рад знакомству.

— Взаимно, — я пожала его руку, тёплую, сухую ладонь, — Проходите, я покажу вам залы.

Мы пошли по галерее.

Я рассказывала о концепции, о предстоящей выставке, о художниках, с которыми работаю.

Он слушал внимательно, задавал умные вопросы, смотрел на работы не как на картинки, а как на истории.

— У вас отличное место, — сказал он, остановившись перед большим полотном с городским пейзажем. — Свет, пространство, атмосфера, чувствуется рука.

— Спасибо, — я улыбнулась.

— А вы давно владеете галереей?

— Пять лет, — сказала я, и почувствовала, как кольнуло внутри. Галерея была моей, но не до конца. Я не была сейчас ни в чем уверена.

— Что — то не так? — он наклонил голову, вглядываясь в мое лицо.

— Всё в порядке, — я отвела взгляд. — Пройдемте в кабинет, посмотрим ваши работы.

Мы сели в моём кабинете.

Я открыла ноутбук, он протянул флешку.

Открыла папку, и на экране появились его картины.

Я была приятно удивлена.

Они были необычными.

Не коммерческими, не гламурными.

Они были живыми, яркими, фактурными, с огромным количеством деталей. Красный, оранжевый, чёрный.

Боль.

Чистая, незамутнённая боль, выплеснутая на холст.

— Это потрясающе, — выдохнула я. — Кто вас вдохновляет?

— Жизнь, — он усмехнулся. — И смерть, и любовь, и предательство. Всё то, что делает человека человеком.

Я подняла голову, посмотрела на него.

— Вы знаете, что такое предательство?

— Знаю, — он смотрел прямо в глаза. — А вы?

Я промолчала.

— Извините, — он откинулся на спинку стула. — Неловкий вопрос, вы не обязаны отвечать.

— Ничего страшного, — я взяла себя в руки. — Давайте лучше обсудим условия контракта.

Мы говорили ещё час. Он был легким, остроумным, ни на что не претендующим. Рассказывал о своих путешествиях, о выставках, о том, как однажды его картину чуть не купил сам…

— Я не буду вас задерживать, — он встал. — Предлагаю подписать контракт. Если вас всё устраивает.

— Устраивает, — я кивнула. — Давайте подпишем.

Мы подписали бумаги, он убрал свой экземпляр в портфель и посмотрел на меня.

— Вот и славно, я рад, — он улыбнулся. — Лина Сергеевна, можно вам кое — что сказать?

— Конечно.

— У вас очень грустные глаза, — сказал он. — Я не знаю, что случилось, но... мне жаль.

Он вышел.

Я осталась сидеть в кабинете, с его словами в голове.

Даже чужой человек заметил.

Насколько же я прозрачна.

Вдруг дверь снова открылась, Максим вернулся.

— Лина Сергеевна, можно пригласить вас на ужин? Не как художника и галериста, а как прекрасную женщину.

Я замерла.

— Максим, я…

— Я знаю, что вы недавно развелись, — он поднял руку. — Не спрашивайте откуда, у нас маленький мир. Я не предлагаю вам руку и сердце. Просто ужин. Разговор, чтобы отвлечься.

Я смотрела на него.

Светлые волосы, серые глаза, лёгкая улыбка.

Ничего общего с Вадимом. Ничего общего с болью, которая сидела во мне.

— Нет, — сказала я. — Извините, не сейчас.

— Я понимаю, — он не обиделся. — Предложение остаётся в силе. Если передумаете, я буду очень рад.

Он вышел.

Я осталась одна в кабинете, с контрактом в руках, с пустотой в груди.

Господи, какой же он другой.

Лёгкий, без груза прошлого, без измен, без лжи.

Может быть, с таким я смогла бы стать счастливой?

Я прогнала эту мысль. Не сейчас.

Я вернулась домой поздно.

Села на кухне, сжимая в руках чашку с остывшим чаем.

Завтра он возвращается.

Завтра я должна дать ответ.

Я уже готова была уйти, пропасть бесследно из этого дома.

Но Ирина.

Ее визит внес свою большую коррективу.

Я не могла уйти, не попытавшись выслушать Вадима, увидеть, услышать какие — либо доказательства, что это неправда.

А если я уйду сейчас, то все мои вопросы останутся без ответа.

Вадим приехал в десятом часу вечера.

Я слышала, как машина въехала в ворота, как хлопнула дверца, как его шаги застучали по гравию.

Сидела в гостиной на диване, сложив ногу на ногу и скрестив руки на груди.

Рядом лежал ноутбук, и я делала вид, что читаю в нем важную информацию.

Он вошёл в прихожую.

Снял ботинки и прошёл медленными шагами в гостиную, ко мне.

Уставший, небритый, но эта небритость ему шла.

Он зашел с портфелем в одной руке, и с букетом красных роз в другой.

Поставил портфель и протянул цветы мне.

Я взглянула на него, потом на букет.

Спустя несколько секунд взяла его в руки и положила рядом на диван.

Вадим сел напротив, на журнальный столик, чтобы быть на уровне моих глаз.

— Я приехал, — сказал он, глядя на меня и расслабляя галстук на шее.

— Я вижу, — тихо сказала я.

— Ты решила?

— Нет, — я покачала головой. — Я осталась, потому что мы договорились, что когда ты приедешь, все объяснишь про Ирину. Лично, глаза в глаза.

Он тяжело вздохнул, от разочарования или от усталости.

— Я понял, расскажи в деталях про ее визит, — попросил он, пересаживаясь на диван.

Я рассказала каждое слово, каждую ее ухмылку, каждую деталь разговора.

Он слушал молча, только скулы ходили ходуном и руки периодически сжимались в кулаки.

— Она уволена, — сказал он, выслушав меня. — Я позвонил ей сегодня утром и отправил куда подальше без выходного пособия.

— Это ничего не меняет, — я посмотрела ему в глаза. — Ты не ответил на главное. У вас было что — то или нет?

— Нет, — он посмотрел прямо, не отводя взгляда. — Никогда, я клянусь тебе. Я был идиотом, я изменил тебе, да. Но не с ней, я не лгал тебе об этом.

— Я хочу верить, — прошептала я. — Но я боюсь.

— Чего?

— Что я снова поверю, а ты снова…

— Нет, — он взял мои руки. — Я больше не предам тебя, можешь быть уверена.

Я смотрела в его глаза, уставшие, полные надежды.

И в этот момент я сделала выбор.

Может быть слишком опрометчивый, но я поняла, что на данный момент не могу по — другому.

— Я остаюсь, — сказала я, тихо, неуверенно, но я это сказала. — С тобой.

Он выдохнул.

Так глубоко, будто не дышал несколько минут.

Крепко обнял меня.

Я чувствовала, как бьётся его сердце, сильно отдавая в его широкой груди.

— Ты не пожалеешь, — прошептал он, не отпуская из объятий.

— Я уже жалею, — ответила я. — Но, если не попробовать, то буду жалеть еще больше.

Мы сидели так долго, потом он встал, сварил кофе для нас обоих.

Что ждало нас впереди, никто не знал. Ни я, ни он.

Первая неделя после возвращения Вадима из командировки напоминала жизнь на минном поле.

Мы спали в гостевой спальне, в одной постели.

На нейтральной территории, не на его, и не на моей.

По утрам мы вместе готовили завтрак.

Говорили о погоде, о галерее, о выставках.

Ни слова о нас. Ни слова о прошлом. Ни слова о будущем.

Это было странное перемирие.

Ни мира, ни войны.

Никаких выяснений отношений.

Просто затишье, за которым могло быть всё что угодно.

Я ходила в галерею, работала как одержимая.

Подготовка к выставке Максима шла полным ходом.

Он приносил новые картины, мы обсуждали концепцию, спорили о цветах и форматах.

Он был лёгким, остроумным, ни на что не претендующим.

С ним я забывала о том, что дома меня ждёт бывший муж, что в моей личной жизни полный кавардак.

— Вы сегодня грустная, — сказал Максим, когда мы разбирали его новые работы в выставочном зале.

— Я всегда грустная, — ответила я, не оборачиваясь.

— Обманываете.

Я повернулась к нему.

— С чего вы взяли?

— Вы улыбаетесь, когда смотрите на мои картины, — он подошёл ближе. — А улыбка у вас красивая. Жаль, что вы её прячете.

Я посмотрела на него.

Светлые волосы, серые глаза, лёгкая небритость.

Он был красивым.

По — другому, не так, как Вадим.

Мягче, теплее, безопаснее.

— Не прячу, — сказала я. — Просто поводов мало.

— Лина Сергеевна, — он подался вперёд. — Моё предложение насчёт ужина всё ещё в силе. Я не тороплю. Просто... не хочу, чтобы вы думали, что я отступил.

— Максим, — я посмотрела на него. — Вы хороший художник, талантливый. И я рада работать с вами. Но между нами не может быть ничего, кроме работы.

— Потому что вы ещё любите своего бывшего мужа, — сказал он, это был не вопрос, а скорее утверждение.

Я промолчала.

— Я понял, — он встал. — Но моё предложение остаётся в силе. Если когда — нибудь передумаете, я буду очень рад.

Он вежливо попрощался и ушёл.

Я осталась сидеть в кабинете, глядя на пустой стул, на дверь, которую он только что закрыл за собой.

Почему он кажется мне таким... лёгким?

Почему с ним я чувствую, что могу забыть все плохое?

Может, потому что он не знает, кто я на самом деле.

Не знает про измену, про то, что я живу в доме бывшего мужа и сплю в его футболке.

Он видит только красивую картинку, галерею, успех.

И идеальную женщину.

А настоящую меня он не знает.

И, наверное, не узнает никогда.

Домой я вернулась поздно.

Вадим сидел в гостиной, смотрел какой — то фильм.

— Как встреча? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нормально, обсуждали концепцию для новой выставки.

— Он приходил? Твой художник?

— Он не мой, Вадим. Он художник, с которым я работаю.

— Ты понимаешь, о чём я, — он выключил телевизор, повернулся ко мне. — Он тебе нравится?

— Вадим, прекрати.

— Я просто спросил.

— А я просто не хочу отвечать на такие вопросы, — я бросила ключи на столик, прошла на кухню. Налила воды и выпила залпом.

Он вошёл следом.

Встал в дверях, скрестил руки на груди.

— Ты злишься на меня?

— Я в негодовании от твоей ревности, — я повернулась к нему. — Ты не имеешь права.

— Я знаю, — он сделал шаг ко мне. — Я знаю, что не имею права. Но я не могу. Я не могу реагировать спокойно, как ты с кем — то улыбаешься. Как кто — то другой проводит с тобой время.

— Это твоя собственная вина, — я толкнула его в грудь. — Ты выбрал быть без меня, когда изменил.

— Я не выбирал быть без тебя, Лина, — он схватил меня за руки. — Я совершил ошибку. Глупую, подлую, непростительную. Но я не выбирал жить без тебя.

— Тогда что ты выбирал?

— Тебя, — он сжал мои пальцы. — Всегда тебя. Даже когда был с ней, я думал о тебе. Звучит как издевательство, но это правда.

— Твоя правда ничего не меняет, — я выдернула руки. — Пошли спать, Вадим. Завтра трудный день.

Я ушла к себе, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной.

Сердце колотилось, как бешеное, в ушах звенело.

Он ревнует.

Он имеет на это право?

Нет. Но он ревнует.

И, чёрт возьми, мне это нравится.

Потому что его ревность — это доказательство того, что я ему не безразлична.

Но «не безразлична» и «люблю» — это разные вещи.

А любовь после измены, это как собрать разбитую вазу.

Можно склеить осколки, но трещины останутся навсегда.

На следующий день я встала очень рано и уехала на работу, не дождавшись, когда Вадим проснется.

В галерее меня ждал сюрприз, от которого мое настроение ухнуло с большой высоты вниз.

Вера Павловна сидела в моём кабинете, развалившись в кресле, как у себя дома.

В чёрном костюме, с идеальной укладкой, с жемчугом на шее и с лицом, которое не выражало ничего, кроме ледяного презрения.

— Здравствуй, Лина, — сказала она, не вставая, как будто я пришла к ней в гости на поклон. — Садись, есть разговор.

Я закрыла дверь и села за стол, напротив неё.

— Что вы здесь делаете, Вера Павловна? — я с трудом сдерживала себя, пыталась быть хладнокровной.

— Хочу поговорить о твоём будущем, — она усмехнулась кривой улыбкой. — Или о его отсутствии.

— Говорите прямо, — резко ответила я.

— Ты живёшь в доме моего сына. После развода. Ты знаешь, что это выглядит неприлично?

— Ваш сын не жалуется, и так не считает, — парировала я ей.

— Мой сын слишком мягок с тобой, — она поджала губы. — Но я нет, я хочу, чтобы ты ушла. Из дома. Из галереи. И вообще из его жизни.

— Галерея моя, — я почувствовала, как злость вскипает во мне еще больше. — По документам. Вадим мне сказал, что все переоформил.

— По документам, которые я могу оспорить, — она наклонилась вперёд и прищурилась, как карга. — У меня хорошие юристы, Лина. Я могу сделать твою жизнь невыносимой.

— Вы мне угрожаете?

— Предупреждаю, — она встала. — У тебя есть две недели. Съезжай из дома, продавай галерею и исчезни из жизни моего сына.

— А если нет? — я почти не в силах была себя контролировать.

— Тогда ты пожалеешь, — она взяла сумку, задрала голову и направилась к двери.

— Вера Павловна, — окликнула я.

Она обернулась, взглянув на меня тем же высокомерным взглядом.

— Я люблю вашего сына, — сказала я, сама не зная зачем. — Не его деньги, не дом и не галерею. Его люблю, и я никуда не уйду.

Она усмехнулась.

— Глупая девочка, — прошипела она. — Ты ещё не знаешь, с кем связалась.

Она резко повернулась к двери и вышла.

Я осталась в кабинете, ошарашенная этим визитом, ком в горле не давал сглотнуть.

Мелкая дрожь пробивала все мое тело и слезы подступили к глазам.

Две недели.

Она дала мне две недели.

Чтобы я убралась из жизни ее сына.

Я не смогла долго работать, мне срочно нужно было все рассказать Вадиму.

Не по телефону, я хотела все рассказать прямо ему в глаза.

Приехав домой через два часа, я застала Вадима на кухне.

Хлопнув дверью, я залетела в прихожую, быстро сняв обувь я прошла к нему.

Вадим взглянул на меня удивленным взглядом.

— Ты что — то рано сегодня, — он поставил кружку с чаем на стол, понимая по моему виду, что что — то случилось, — Лина, ты в порядке?

— Нет, — я не могла отдышаться, с трудом переводя сбивчивое дыхание. — У меня была сегодня умопомрачительная встреча.

— С кем? — он недоумевающе продолжал на меня смотреть.

— С твоей мамой, она приехала в галерею и дала две недели сроку, чтобы я выметалась из твоей жизни. — я бухнулась на стул напротив него и еле сдерживала слезы.

Он смотрел на меня, и его лицо становилось всё мрачнее с каждым моим словом...

— Она угрожала тебе? — спросил он, нахмурившись.

— Сказала, что оспорит документы на галерею. Что сделает мою жизнь невыносимой.

— Она не тронет галерею, — он стукнул кулаком по столу, что кружка заплясала на нем. — Я не позволю.

— Вадим, она твоя мать. Ты не сможешь её остановить.

— Смогу, — он посмотрел на меня, его глаза искрили. — Сегодня же поговорю с ней.

— Не надо, — я покачала головой. — Не порти отношения с матерью из — за меня. Я сама разберусь, как — нибудь.

— Как??

— Не знаю, но я справлюсь, — сказала я, но как — то неуверенно, потому что я не знала как.

Он хотел что — то сказать, но его телефон зазвонил. Он посмотрел на экран, помрачнел ещё больше.

— О, господи, только не она, — сказал он, и чуть не зарычал. — Это Ирина.

Он немного поколебался, потом резко поднял телефон и взял трубку.

Я услышала её голос, громкий, истеричный, доносившийся из динамика.

— Вадим, как ты мог? Я работала на тебя пять лет! Пять лет! А ты меня вышвырнул, как собаку, из — за этой... из — за неё!

— Ирина, не повышай голос, — сказал он спокойно. — Ты перешла черту. Ты солгала Лине.

— Я солгала? — она засмеялась. — А ты не солгал ей? Ты изменил ей, Вадим! Ты трахался с другой, пока она ждала тебя дома!

— Не смей, — его голос стал ледяным. — Не смей говорить о том, чего ты не знаешь.

— Я знаю всё, — она продолжила. — Я знаю, что ты за человек. И она скоро узнает. Ты не изменился. Ты никогда не изменишься.

Он сбросил звонок и чуть не швырнул телефон в стенку, еле сдержавшись.

Мы сидели в тишине несколько секунд, такое ощущение что целую вечность.

Я смотрела на него, он не сразу, но тоже взглянул на меня.

Его взгляд был настолько разъяренным, что я не сразу решилась что — то сказать.

— Она права? — спросила я тихо. — Ты никогда не изменишься?

— Я изменился, — он глубоко вздохнул и выпустил пар, взял меня за руку. — Я каждый день доказываю это.

— Словами?

— Делами, — он сжал мои пальцы. — Я здесь, я не ухожу, не шляюсь где — то. Я не хочу никого, кроме тебя.

— А если она права? Если ты сорвёшься?

— Я не сорвусь, — он посмотрел мне в глаза, его скулы были сжаты. — Давай сейчас еще поссоримся из — за нее, этой вруньи.

— Мы не будем ссориться сейчас, но клятвы иногда ничего не стоят, — тихо проговорила я.

— Лина, смотри на мои поступки, а не слушай других, — он встал. — Не слушай, а смотри. Мне нужно подышать.

Вадим прошел к входной двери и вышел на улицу.

Он был взбешен всеми событиями.

Я видела это, я знала его очень хорошо.

И чтобы не наговорить мне лишнего, он решил побыть наедине с собой.

Я осталась на кухне, мне тоже надо было немного перевести дух.

День был очень богат на события, что меня потряхивало до сих пор.

Может, он прав?

Может, я слишком много слушаю других и слишком мало вижу, что есть на самом деле?

Через три дня я получила письмо от нотариуса.

Вера Павловна оспорила документы.

Суд приостановил передачу прав до выяснения обстоятельств.

Я сидела на кухне, сжимая в руках бумагу, и смотрела на неё, не веря своим глазам.

Она сделала это.

Она действительно сделала это.

Я закрыла лицо руками.

Что я наделала?

Зачем я осталась?

Вадим вошёл на кухню, увидел бумаги на столе.

Увидел моё лицо.

— Что случилось? — он подошёл, взял документ, прочитал. Его лицо побелело.

— Мама... — прошептал он. — Да зачем она это делает, я думал она не посмеет...

— Она уже посмела, — я подняла голову. — Может быть, так мне и надо.

— Лина…

— Не надо, — я встала. — Не надо ничего говорить.

— Она не тронет галерею, — он схватил телефон. — Я сейчас позвоню…

— Не звони, — я выхватила телефон у него из рук. — Ты сделаешь только хуже.

— Что ты предлагаешь? Сдаться?

— Я предлагаю подумать, — я положила его телефон на стол. — У нас есть две недели. Может, что — то придумаем.

Он смотрел на меня.

В его глазах была злость, которую он пытался сдержать.

— Я не позволю ей разрушить твою жизнь, — сказал он. — Клянусь.

— Опять твои клятвы, Вадим, — я отвернулась.

— Не начинай нападать на меня, не время сейчас, — он хмуро посмотрел на меня, — Успокойся, все решим.

Ему позвонили, он вышел из дома.

Я осталась одна, с бумагой в руке.

С мыслью, что я устала, меня уже морально вымотало это все.

Но на этот раз я не плакала.

Я просто сидела и смотрела в окно.

За окном во всю цвело лето, пели птицы.

Сад был зелёным и живым.

Что будет дальше?

Галерея, моё детище, моя жизнь, моё будущее… висела на волоске.

Вера Павловна сделала первый ход.

Я должна была ответить.

Вадим зашел в дом, поговорив по телефону, прошел на кухню и встал у окна, его громадная фигура закрыла почти весь свет.

Когда он был зол, он напоминал какого— то хищника.

— Я позвоню ей, — сказал он в уже в который раз.

— Не поможет, — я мало верила, что это поможет.

— Тогда я найму лучших адвокатов в городе.

— Адвокаты не остановят твою мать, если она решила меня уничтожить.

Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах ту самую ярость, которую так боялась.

Она была направлена не на меня, а на неё.

Но от этого не легче.

— Ты что, сдаёшься? — гневно спросил он.

— Нет, — я встала, подошла к нему. — Но я не хочу, чтобы ты разрушал отношения с матерью из — за меня.

— Она уже разрушила их сама, когда начала угрожать тебе.

— Вадим…

— Нет, Лина, — он взял меня за плечи. — Я молчал слишком долго. Сначала позволил ей унижать тебя на семейных ужинах. Потом диктовать условия на свадьбе. Потом лезть в нашу жизнь после развода. Хватит.

Я смотрела в его глаза и видела то, чего не замечала раньше.

Он действительно был готов идти против матери.

Ради меня.

— Что ты предлагаешь? — спросила я.

— Встретиться с ней, вместе. И сказать, что мы команда.

— Она не поверит.

— Тогда пусть убедится.

Я молчала.

Внутри боролись страх и надежда.

— Завтра, — сказала он уверенно. — В галерее, в три часа. Я подъеду с объекта, жди меня.

На следующий день я приехала в галерею в два часа.

Хотела подготовиться.

Разложить документы, продумать аргументы, успокоиться.

Марина встретила меня у входа.

— Лина Сергеевна, там к вам посетитель, — сказала она, кивнув в сторону выставочного зала. — Мужчина, сказал, будет ждать.

Неужели Вадим приехал раньше?

Я прошла в зал.

В кресле у окна сидел Максим.

В светлом льняном костюме, с чашкой кофе в руке, с видом человека, который никуда не спешит.

Увидел меня и отставил чашку, встал.

— Лина Сергеевна, добрый день, — он широко улыбнулся.

— Максим? Вы не предупредили о визите.

— Извините, — он снова улыбнулся. — Решил сделать сюрприз. Принёс эскизы новых работ. Хотел показать вам до того, как покажу кому — то ещё.

— Вы могли прислать по электронной почте.

— Мог, — он подошёл ближе. — Но захотел увидеть вас лично.

Я почувствовала лёгкое раздражение.

Не потому, что он был неприятен.

А потому, что его напор напоминал мне кого — то.

И сейчас было совсем не до этого.

— Максим, давайте посмотрим эскизы, — я решила, что это все будет быстро.

Мы сели за стол. Он разложил передо мной распечатки.

Я смотрела на его новые работы и не могла оторвать взгляд.

Они были потрясающими.

Глубже, сильнее, эмоциональнее, чем раньше.

В них чувствовалась какая — то новая нота.

Более взрослая. Более личная.

— Это... невероятно, — выдохнула я, отвлекаясь от напряга. — Вы выросли за последнюю неделю.

— Спасибо, — он смотрел на меня внимательно. — Наверное, вдохновение приходит, когда находишь музу.

Я отвела взгляд, интуитивно понимая, на что он намекает, или на кого.

— У меня встреча через час с очень важным человеком, — сказала я. — Давайте подпишем оставшиеся документы и перенесём обсуждение экспозиции на завтра.

— Конечно, — он не спорил. — Но, Лина Сергеевна... вы в порядке?

— Да. — коротко ответила я.

— Врёте, — он посмотрел на меня испытывающе. — У вас руки дрожат. Что — то случилось?

Я посмотрела на свои руки.

Он был прав.

Они дрожали.

— Случилось, — сказала я. — Но это не ваша забота.

— А если я хочу, чтобы это стало моей? — он взял меня за руку, легко, не навязчиво. Просто поддержка.

Я замерла.

Не от его прикосновения, а от звука шагов за спиной.

— Лина, я приехал…

Голос Вадима оборвался.

Я обернулась.

Он стоял в дверях зала, в тёмно — синем костюме, с портфелем в руке.

Смотрел на нас.

На мою руку в руке Максима.

Его лицо окаменело.

— Вадим, — я выдернула руку и встала. — Это Максим Корсаков, художник, о котором я тебе говорила. Мы подписывали оставшиеся документы по выставке.

Максим тоже встал.

Спокойно, с лёгкой улыбкой протянул руку.

— Вадим Романцов? Наслышан. Приятно познакомиться.

Вадим не пожал руку. Он внимательно смотрел на меня.

— Мы не договаривались о посторонних на встрече с моей матерью.

— Максим не совсем посторонний, он мой художник … И он как раз уходил.

Максим понял намёк.

Кивнул, забрал эскизы и направился к выходу.

— Лина Сергеевна, я позвоню завтра.

Он ушёл.

Мы остались вдвоём в большом пустом зале.

Белые стены, огромные окна, солнце, которое слепило глаза.

И тишина между нами.

— Ты ревнуешь? — спросила я осторожно.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что у нас встреча с твоей матерью через сорок минут. И я не хочу обсуждать художника, с которым у меня рабочие отношения.

— Рабочие? — он усмехнулся, его глаза искрили. — Он держал тебя за руку, Лина.

— Он поддерживал меня. У меня тряслись руки, он это заметил. Просто поддержка… Твоя мать пытается отобрать у меня галерею. Или ты забыл?

Он замолчал.

Провёл рукой по лицу и выдохнул.

— Ты права. Извини. Я не должен был…

— Не должен, — я подошла к нему. — Вадим, если мы собираемся быть командой, ты должен доверять мне. Так же, как я пытаюсь доверять тебе.

— Я доверяю, — он взял меня за руку. — Просто... когда я вижу, как кто — то другой смотрит на тебя, меня накрывает.

Через минуту ему позвонили, он, извинившись, вышел на улицу.

Я осталась одна.

С его ревностью, со своей злостью, с мыслью, что через сорок минут я встречусь с женщиной, которая хочет меня уничтожить.

Я смотрела в окно, на улицу, на людей, которые шли по своим делам.

Обычные люди.

Обычные заботы.

А у меня внутри война, как будто рикошетило в самое сердце.

Вера Павловна приехала ровно в три.

Чёрный мерседес, шофёр, вышколенная охрана.

Она вошла в галерею, как императрица в свои владения.

Оглядела стены, картины, меня, с ног до головы.

— Здравствуй, Лина, — сказала она, не предлагая руки для поцелуя. — Где мой сын?

— В кабинете. Я провожу.

Она прошла вперёд, даже не взглянув на меня.

Я шла следом, чувствуя, как поднимается давление.

Не от страха, а от злости.

В кабинете уже сидел Вадим.

Когда мы вошли, он встал.

— Здравствуй, мама, — сказал он спокойным, ровным голосом.

— Сынок, — голос Веры Павловны стал мягче, почти ласковым. — Как ты похудел. Не кормит тебя эта…

— Мама, — перебил он. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать моё питание.

— А для чего?

— Для того, чтобы ты прекратила войну против Лины.

Вера Павловна усмехнулась, села в кресло, закинула ногу на ногу.

— Войну? Я просто защищаю свои интересы.

— Галерея не твоя. Я переоформил её на Лину.

— Переоформил? — она посмотрела на меня, потом на него. — Вадим, ты не имел права. Галерея является собственностью компании. А компания принадлежит мне.

— Компания принадлежит нам с отцом. А отец перед смертью оставил мне контрольный пакет.

— Но документы подписаны мной.

— И я их оспорю, — Вадим сел напротив неё. — В суде. С лучшими адвокатами. И выиграю!

Вера Павловна побледнела.

— Ты готов судиться с собственной матерью? Из — за неё?

— Я готов судиться с кем угодно, кто встанет между мной и Линой, — его голос был непоколебим.

Я стояла у двери, смотрела на них, и внутри меня что — то переворачивалось.

Он защищал меня.

По — настоящему, не обещаниями, а реальными действиями, шел против родной матери.

— Вадим, одумайся, — Вера Павловна подалась вперёд. — Эта женщина не стоит того.

— Она стоит всего, — он посмотрел на меня. — Ты просто не знаешь её.

— Я знаю, что она охотилась за твоими деньгами. Что она расчётливая, холодная…

— Вы ошибаетесь, — я шагнула вперёд. — Я никогда не охотилась за деньгами Вадима. Я любила его. И люблю до сих пор. Несмотря на то, что он изменил мне. Несмотря на развод. Несмотря на то, что вы пытаетесь меня уничтожить.

Вера Павловна посмотрела на меня с ненавистью.

— Ты никто, Лина. И ты никогда не станешь кем — то, — ее перекосило от злости.

— Я уже кто — то, — я подошла к её креслу. — Я женщина, которая построила эту галерею с нуля. Которая вывела на рынок десятки художников. Которая не сдаётся, даже когда её пытаются раздавить.

— Галерею построил Вадим.

— Вадим дал деньги. А душу вложила я, — я смотрела ей прямо в глаза, не отводя взгляд. — И вы это знаете. Поэтому и хотите её отобрать. Потому что боитесь, что я стану сильной, независимой. Равной вашему сыну.

Она молчала.

Впервые за всё время.

— Мама, — Вадим встал. — Ты проиграла. Галерея остаётся за Линой. Дом открыт для неё. И если ты ещё раз попытаешься ей навредить, я исключу тебя из своей жизни. Навсегда.

Вера Павловна поднялась.

Посмотрела на сына, на меня.

Её лицо было белым, как мел.

— Ты пожалеешь, — сказала она.

— Уже жалею, — ответил он. — Что не сделал этого раньше.

Она гордо встала и вышла.

Дверь закрылась.

Я стояла посреди кабинета, чувствуя, как ноги дрожат.

Вадим подошёл ко мне, взял за руку.

— Ты в порядке?

— Нет, — я покачала головой. — Но я справлюсь.

— Ты была великолепна, — он поцеловал меня в лоб. — Я горжусь тобой.

— Не надо мной, — я отстранилась. — Я сделала это не для тебя. Для себя.

— Я знаю, — он улыбнулся.

Мы стояли и смотрели друг на друга.

Два человека, которые прошли через ад.

И, кажется, начали выходить из него.

Телефон Вадима зазвонил.

Он взглянул на экран, помрачнел.

— Ирина, — сказал он, тяжело вздохнув. — Опять.

— Возьми трубку, она не отстанет, — грустно сказала я, вздыхая.

Он взял. Я слышала её голос, она снова истерила.

— Вадим, ты не ответил на моё письмо. Я требую выходное пособие. Я проработала на тебя пять лет!

— Ирина, ты солгала моей жене. Ты пыталась разрушить наши отношения. Ты не получишь ничего.

— Тогда я обращусь в суд! Расскажу всем, какой ты на самом деле!

— Рассказывай, — он сбросил звонок.

Мы смотрели друг на друга.

— Она не успокоится, — сказала я.

— Пусть. Мне нечего скрывать, — резко высказался Вадим.

— А мне есть, — я подошла к окну. — Я боюсь, что она начнёт распускать слухи. Обо мне. О галерее.

— Тогда мы наймём адвоката и подадим на неё в суд за клевету, — спокойным тоном сказал он.

— Ты готов судиться с ней?

— Я готов на всё, чтобы защитить тебя.

Я обернулась.

Он стоял в свете солнца, сильный, решительный, чужой и родной одновременно.

Я ему была благодарна.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я, до конца не понимая, неужели он меня так любил и доказывал, что он изменился. — После всего, что я тебе сказала. После того, как я не могу простить.

— Потому что я люблю тебя, — он подошёл ближе. — И я верю, что однажды ты тоже сможешь меня простить.

— Не знаю, — честно сказала я. — Но я хочу попробовать.

Он взял моё лицо в свои большие, теплые ладони и поцеловал… нежно, осторожно.

Я соскучилась по его прикосновениям, не отстранилась.

— Сегодня я сплю в твоей комнате? — спросил он, подмигивая.

— Нет, — я улыбнулась, глядя ему в глаза — Давай пока не будем торопиться.

— Я буду ждать, — он поцеловал меня в лоб.

— Мы вышли из кабинета, прошли через пустую галерею. Солнце садилось, заливая белые стены оранжевым светом.

— Вадим, — сказала я.

— Да?

— Спасибо, что не сдался.

— Спасибо, что осталась, — он взял меня за руку.

Мы вышли на улицу, продолжая держаться за руки и прошли к машине.

Несмотря на встречу с его матерью сейчас внутри впервые за долгое время было тепло и спокойно.

Ночью я не спала.

Лежала в своей комнате, и думала о нём.

О нас, о событиях, произошедших за последние дни, о том, что он сказал сегодня матери.

«Я готов на всё, чтобы защитить тебя».

Он действительно готов.

Я видела это по его глазам.

По тому, как он стоял перед ней. Как яростно защищал.

Может, он правда изменился?

Может, я слишком долго держу его на расстоянии?

Может, пора сделать шаг?..

Я встала, накинула халат, вышла в коридор.

В западном крыле горел свет.

Я подошла к его двери. Постояла. Потом постучала.

— Войдите, — его голос был сонный и хриплый.

Я открыла дверь.

Он лежал на кровати с книгой в руках.

Увидел меня и отложил книгу, сел.

— Что — то случилось?

— Ничего, — я вошла, закрыла дверь. — Я просто... не хочу спать одна.

Он смотрел на меня. В его глазах было удивление, он не ожидал, что я приду.

— Ты уверена?

— Нет, — я подошла к его кровати. — Но я хочу попробовать.

Он откинул одеяло, протянул руку.

Я легла рядом, не касаясь.

Вадим укрыл меня.

— Ложись ко мне ближе, не бойся, просто полежи у меня на плече — он выключил свет.

Я придвинулась к нему, легла на плечо.

Он крепко меня обнял и уткнулся в мою голову, вдыхая запах моих волос.

Мы лежали в темноте и слушали дыхание друг друга.

— Не бойся, засыпай. Я рядом.

В восемь утра телефон завибрировал на тумбочке.

Я потянулась, скинула его на пол.

Он упал на ковёр и затих.

Через минуту завибрировал снова.

— Возьми, — сказал Вадим сонным голосом, не открывая глаз.

Я нехотя слезла с кровати, подняла телефон.

Звонили с галереи.

— Лина Сергеевна, приезжайте скорее, — это была Марина, голос у неё был очень испуганный и взволнованный. — В галерее всё перевёрнуто… Полиция уже здесь.

— Что значит «перевёрнуто»? Какая полиция? — я не могла понять, о чем она.

— Кто — то влез ночью сюда. Разбили окно, перерыли все ящики, испортили картины. Приезжайте, пожалуйста.

Я сбросила звонок, меня трясло.

Я не помню, как оделась впопыхах.

Быстро сбежала по лестнице.

Вадим что— то кричал мне вслед, но я уже была на улице.

Он догнал меня уже около машины.

В галерею мы влетели через сорок минут.

Марина стояла у входа, бледная, с красными глазами, вся зареванная.

— Они сняли камеры, — сказала она. — Всё, что было записано, стёрли.

Я прошла внутрь, ноги и руки дрожали.

То, что я увидела, заставило меня застыть на месте.

Картины были сорваны со стен.

Некоторые разрезаны ножом.

Столы перевёрнуты.

На полу осколки ваз, разорванные бумаги, следы краски.

Полицейские ходили в белых бахилах, собирали улики.

Один из них подошёл ко мне.

— Вы владелец?

— Да.

— Есть подозрения, кто это мог сделать?

— Есть, — я сжала кулаки. — Одна женщина… Вера Павловна Романцова, бывшая свекровь.

— У вас есть доказательства?

— Нет, к сожалению. Но я уверена в этом на сто процентов.

Полицейский кивнул, что — то записал.

— Мы проверим. Ничего не трогайте до нашего ухода.

Он отошёл.

Я стояла посреди разгромленной галереи, смотрела на разрезанные картины, на разбитые вазы, на рухнувшую мебель.

Всё, что я строила пять лет, кто — то уничтожил за одну ночь.

В дверях появился Вадим.

Он смотрел на разрушения, и его лицо становилось всё мрачнее, скулы заходили ходуном.

— Это она, — хрипло сказал он.

— Я знаю.

— Я не знаю, что с ней сделаю после такого! — он негодовал.

— Не надо, — я взяла его за руку, посмотрела прямо в глаза, пытаясь успокоить, зная, какой Вадим в гневе. — Полиция разберётся.

— Полиция? — он зло усмехнулся. — У неё связи в полиции. Никто не будет ничего расследовать.

— Тогда что ты предлагаешь?

Он посмотрел на меня. В его глазах был гнев, но он взял себя в руки.

— Я предлагаю нанести ответный удар.

— Какой? Вадим? — я боялась, что будет дальше.

— Ты мне доверяешь?

Я смотрела на него и не смогла сразу ответить, он спрашивал, доверяю ли я ему?

— Да, — сказала я, вздохнув спустя несколько секунд. — Чёрт с тобой! Да, доверяю!

Он кивнул, отвел от меня серьезный взгляд и достал телефон, отошёл на пару метров, чтобы кому — то позвонить.

Я слышала его строгий голос, короткие, отрывистые фразы.

Он звонил кому — то, отдавая распоряжения.

Через десять минут он снова подошел ко мне.

— Всё, — сказал он. — Я подключил своих людей. Они точно найдут тех, кто это сделал.

— А если это её люди? — я смотрела на него испуганными глазами, еще не до конца веря в происходящее.

— Тогда мы найдём их через неё, — его грозный вид говорил о его решимости.

— Вадим, она твоя мать, — я сделала попытку немного его вразумить.

— Теперь я уже сомневаюсь в этом, — глубоко вздохнул он.

Мы вышли из галереи через час, полицейские уехали.

Марина осталась наводить порядок.

Я стояла на улице, смотрела на разбитое окно, на осколки стекла на асфальте.

— Я хочу к ней поехать, — сказала вдруг Вадим.

— К кому? — я опешила.

— К матери.

— Зачем?

— Хочу посмотреть ей в глаза, — грозно ответил он.

— Вадим, это опасно.

— Да мне всё равно, я ее не боюсь, — в его глазах искрило.

Я посмотрел на него и поняла, что он настроен серьезно.

— Хорошо. Я поеду с тобой.

Мы сели в машину.

Он завёл мотор, выжал газ.

Я смотрела в окно на город, который проплывал мимо.

— Вадим, — сказала я, глядя перед собой, — Если она признается, что сделала это... что ты сделаешь?

— Подам заявление в полицию, — хладнокровно ответил он.

— На родную мать? — у меня запершило в горле.

— Она перестала быть моей матерью, когда решила уничтожить тебя, — резко, зло выпалил Вадим. — Она пошла против меня.

Я замолчала, не найдя больше слов.

Мы ехали в сторону Рублёвки, к её особняку.

Белый, в колоннах, с высоким забором и видеокамерами.

Я ненавидела этот дом.

Охрана пропустила нас без вопросов.

Вадим был здесь своим, поэтому проблем не возникло.

Мы вошли в холл.

Дворецкий проводил нас в гостиную.

Вера Павловна сидела в кресле, пила чай из фарфоровой чашки.

Увидев нас она даже не удивилась.

Не испугалась.

— Сынок, — сказала она слащавым голоском. — Ты не предупредил, что приедешь.

— Это не визит вежливости, мама, — он встал напротив неё. — Ты знаешь, зачем мы приехали.

— Понятия не имею, — она улыбнулась кривой улыбкой и отставила чашку.

— Галерея, — сказал я, не сдерживаясь. — Разбитое окно, разрезанные картины… погром, который устроили вы. Это были вы!

— Ты не можешь это доказать, — хладнокровно проговорила она, глядя на меня презрительным взглядом.

— А я могу, — Вадим достал телефон. — Мои люди уже нашли исполнителей. Они дают показания. Завтра утром будет официальное заявление в полицию.

Вера Павловна побледнела.

— Ты блефуешь, — она нервно схватила кружку.

— Проверь, — он сунул телефон в карман.

Она молчала, посмотрела на меня, потом медленно перевела взгляд на Вадима.

— Что ты хочешь? — еле выдавила она из себя

— Чтобы ты призналась, — сказал он уверенно. — При всех, и больше не лезла в нашу жизнь никогда.

— Я не буду ничего признавать, — взвизгнула она.

— Тогда завтра утром ты получишь повестку в суд, — Вадим взял меня за руку. — Мама, я даю тебе последний шанс. Остановись, исчезни. Не лезь больше в нашу жизнь, я же тебя по — хорошему прошу!

Она встала.

Медленно подошла к нему.

Посмотрела прямо в глаза.

— Ты выбрал её, — сказала она тихо — Чужую женщину вместо своей матери?

— Я выбрал правду, — он не отвёл взгляда. — Ты же выбрала ложь, интриги и разрушение. И Лина мне не чужая.

— Ты пожалеешь, — ее глаза засверкали.

— Не в первый раз, — он развернулся, потянул меня к выходу.

Мы вышли на улицу.

Солнце слепило глаза, громко пели птицы.

А внутри у меня всё кипело.

— Она не остановится, — сказала я, когда мы сели в машину.

— Остановится, — он завёл мотор. — Я сделаю так, чтобы остановилась.

— Как?

— Увидишь.

Ближе к вечеру мне позвонил нотариус.

Я вздрогнула от звонка, ожидая еще каких — нибудь плохих новостей.

— Лина Сергеевна, документы на галерею готовы. Вера Павловна отозвала иск. Галерея полностью оформлена на вас, — отчитался нотариус о том, что я даже представить не могла.

Я не поверила своим ушам.

— Как?

— Вадим Андреевич уладил вопрос. Он вам еще не сказал? Приезжайте, когда вам будет удобно, забирать документы.

Я положила телефон, недоумевающе посмотрела на Вадима.

Он сидел за рулём и спокойно смотрел на дорогу.

— Что ты сделал? — спросила я, посмотрев на него удивленными глазами.

— Заключил сделку, — он повернулся ко мне и подмигнул.

— Какую сделку? Когда ты успел?

— Мать получает контроль над европейским филиалом компании. А я свободу от её вмешательства в мою жизнь. Она больше не тронет тебя. Никогда. — твердо проговорил Вадим.

— Ты продал часть бизнеса ради меня? — я пыталась сдержать накатывающие слезы.

— Я купил наше будущее, — он повернулся ко мне. — Это разные вещи.

Я смотрела на него и не знала, что сказать.

— Ты идиот, — все, что нашлась сказать я.

— Знаю, — он улыбнулся. — Но думаю, оно стоило того.

— Глупый, самовлюбленный идиот, — прошептала я, приложив руку ко лбу.

— Это я тоже знаю, — он улыбнулся еще шире.

— Но... большое спасибо тебе, — я смотрела на него с благодарностью и с чувством уважения. Вадим всегда был щедрым, но тут такой откуп.

— Не за что, — он взял меня за руку. — Я же обещал, что все решу.

Мы ехали в сторону дома.

Я сжимала его пальцы и чувствовала, как внутри меня напряжение сменяется эйфорией.

Приехав домой, Вадим снял пиджак и стянул галстук, как будто тот его душил.

Он предложил посидеть в саду, подышать воздухом и выпить вина.

Мы сидели на старой скамейке под яблоней, с бокалами и смотрели на звёзды.

Их было очень много, прямо над нашими головами была Большая Медведица.

— Лина, я хочу, чтобы мы начали всё сначала, — нарушил тишину Вадим.

— Мы уже начинали… несколько раз, — тихо проговорила я.

— В этот раз все будет по — другому, — он повернулся ко мне. — Давай уедем на неделю в Тоскану?

— Зачем? Вадим? Сейчас мы не можем…

— Кто тебе сказал? — он положил свою руку мне на плечо и наклонил голову ко мне. — Очень даже можем. Забыть все плохое, перезагрузиться, побыть вдвоем.

— Ты предлагаешь мне поехать в путешествие с бывшим мужем?

— Я предлагаю тебе поехать в Тоскану с мужчиной, который тебя любит, — он улыбнулся, притянул меня к себе и поцеловал в щеку.

Я молчала. Смотрела в небо. И понимала, что люблю его, любила всегда.

— Когда?

— Завтра.

— Ты спятил? — я отстранилась от него и уставилась в упор.

— Возможно, — он взял мою руку. — Но билеты уже куплены.

— Ты купил билеты, не спросив меня? — я сделала вид, что злюсь.

— Я хотел сделать сюрприз, — Вадим спокойно смотрел на меня.

— Это шантаж.

— Это любовь, — он поцеловал мою руку.

Я выдернула руку, еле сдерживая улыбку.

— Ты невыносим.

— Знаю.

— Я ненавижу тебя.

— Знаю.

— Я поеду, — сказала я, сдавшись. — Но не ради тебя, а ради себя.

— Хорошо, — он смотрел на меня, как на ребенка и улыбался.

— И никакого секса.

— Договорились.

— И ты спишь в другой комнате.

— Если ты настаиваешь.

— Настаиваю.

— Хорошо.

Словесная перепалка закончилась.

Я посмотрела на него, а он смотрел на меня.

— Ты врёшь, — я решила еще вставить свои пять копеек.

— Вру, — он рассмеялся. — Но попытаюсь сдержаться.

— Умник.

Мы сидели в саду до полуночи.

Разговаривали ни о чём и смеялись.

Все казалось позади, на сегодня хватит событий.

Но в двенадцать часов на его телефон пришло несколько сообщений.

Он посмотрел на экран, улыбка сразу исчезла с его лица, и он помрачнел.

— Что там? — я насторожилась.

— Ирина подала заявление в суд.

— О чём?

— О домогательствах. Говорит, что я принуждал её к близости, — его взгляд вновь стал жестким.

— Это же ложь, — я не меньше его помрачнела.

— Я знаю, — он убрал телефон. — Но это бросит тень на компанию, на меня… на нас.

Я смотрела на него и понимала, что его сейчас это очень бесит.

Но Вадим сдерживал себя, только кадык пару раз дернулся.

— Что ты будешь делать?

— Бороться, — он вздохнул и встал. — Как всегда. Я пойду приму душ.

Он ушёл в дом.

Я осталась одна в саду, с бокалом вина, с мыслями о том, что война не закончилась, как я хотела думать.

Ирина. Его мать. Суд. Газеты. Скандал.

Всё это обрушится на нас завтра.

А сегодня я больше не в силах была об этом думать.

Я допила вино, встала и тоже пошла в дом.

Вадим сидел в гостиной на диване, в одном полотенце.

Он уже вышел из душа.

Его красивое, загорелое тело было черным на фоне белоснежного полотенца и светлого дивана. Мокрые волосы были зачесаны назад.

Он был неотразим.

Немного залюбовавшись, я одернула себя и села в кресло напротив.

— Вадим, мы точно завтра уезжаем? Несмотря ни на что? — спросила я.

— Да, — он сделал глоток вина. — Этому ничто не помешает, не переживай.

— То есть плевать на Ирину? На суд, на всё?

Он повернулся ко мне.

— Да, наплевать на все. Мы улетим и пошло все, достали.

— Ты серьёзно?

— Никогда не был серьезнее, — он встал и подошел ко мне. — Мы улетаем. На неделю. Отключаем телефоны. Не читаем новости. Просто живём.

Он взял меня за руки, и я встала.

Его горячее тело пахло неимоверно заманчиво после душа.

Он смотрел на меня сверху вниз спокойным взглядом, как будто ничего не произошло.

Ноги подкосились, Вадим взял меня осторожно за талию и притянул к себе.

— А если нас будут искать? — спросила я, стараясь справиться со своими эмоциями.

— Пусть ищут, — его дыхание долетало до моей шеи горячим ветром. — Мы заслужили этот отпуск.

Он смотрел на меня не отрываясь, как будто я самое прекрасное, что он видел в жизни.

Потом улыбнулся своей обворожительной улыбкой.

— Ты прав! Чёрт с ними, — я выдохнула.

Он обнял меня еще крепче.

— Спасибо, — прошептал он мне на ухо.

— Не за что, — я уткнулась носом ему в плечо, вдыхая его умопомрачительный аромат.

Мы стояли так долго, не в силах оторваться друг от друга.

Но, Вадим, как истинный джентльмен, отстранился первым, хотя я ощутила с каким трудом ему это далось.

Мы пошли собирать чемоданы.

Время уже было много.

Тоскана, чёрт возьми.

Мы едем в Тоскану.

Самолёт пошёл на посадку.

За иллюминатором расстилались холмы, кипарисы, золотистая земля, которую я узнала бы из тысячи. Тоскана.

Место, где пять лет назад мы клялись друг другу в вечной любви.

Куда я поклялась себе больше никогда не возвращаться.

И вот я здесь. С ним.

В качестве кого сама не знала.

Вадим сидел рядом, читал какой — то отчёт на планшете.

Он работал всю дорогу, звонил, писал, отдавал распоряжения.

Я смотрела на его профиль: жёсткая линия подбородка, лёгкая щетина, морщины у глаз, которых не было раньше.

Но они не мешали ему оставаться красивым и мужественным, даже наоборот.

— Что ты смотришь? — спросил он, не поднимая головы, почувствовав мой взгляд.

— Пытаюсь понять, зачем я согласилась.

— Все просто потому что ты меня любишь, — он отложил планшет, повернулся ко мне. — И потому что тебе надоело воевать.

— С чего ты взял? — спросила я, понимая, что он видит меня насквозь.

— Ты здесь, — он взял меня за руку и улыбнулся. — Это всё объясняет.

Я не убрала руку, потому, что его прикосновения мне давали сил.

Потому что я устала сопротивляться своим чувствам.

Самолёт коснулся взлётной полосы, пробежал по бетону и постепенно остановился.

За иллюминатором замелькали огни аэропорта Флоренции.

— Нас уже ждет машина, — сказал Вадим, вставая. — Через час будем на месте.

— Ты всё спланировал? — я удивилась тому, что уже даже машина нас ожидает.

— Я всего лишь спланировал неделю, в которой мы оба сможем забыть, кто мы и откуда, забыть все, что нам мешает быть счастливыми.

Мы поднялись со своих мест и направились к выходу.

Машина ждала нас у выхода из аэропорта.

Черный мерседес с затемненными стеклами, водитель в костюме вежливо открыл мне заднюю дверь, я увидела бутылку воды и фрукты на заднем сиденье.

Вадим ничего не упустил, все по высшему классу, как он любил.

Я села в машину, устроилась поудобнее и смотрела в окно, наслаждаясь видом.

Огни Флоренции остались позади, мы выехали на трассу, и через полчаса потянулись холмы, кипарисы, виноградники

— Ты устала? — спросил Вадим, открывая бутылку с водой и протягивая мне.

— Немного, — я и правда хотела пить.

— Скоро будем на месте, — он откинулся на сидение и прикрыл глаза.

Я даже не спрашивала, куда мы едем.

Мне было всё равно.

Лишь бы не Москва.

Лишь бы не постоянное напряжение последних месяцев.

Машина свернула на грунтовую дорогу, обсаженную кипарисами, и через несколько минут остановилась у двухэтажной виллы из светлого камня.

Узкие окна с синими ставнями, кованые решётки, лаванда вдоль дорожки.

— Узнаешь? — спросил Вадим, открывая мою дверцу.

Я вышла из машины и огляделась. У меня дыхание перехватило.

— Это…

— Да, — он обнял меня за талию. — Та же вилла. Где я сделал тебе предложение пять лет назад.

— Зачем ты привёз меня сюда? — мое сердце сжалось от воспоминаний.

— Чтобы напомнить, с чего всё начиналось, — он посмотрел на меня. — И чтобы начать заново.

Я молчала, не находя слов.

Смотрела на дом, на сад, на холмы, которые помнили нашу первую ночь, наши клятвы, нашу любовь.

— Пойдём, — Вадим взял меня за руку и потянул к дому.

Внутри всё было таким же, как пять лет назад.

Большая гостиная с камином, кухня с деревянными балками на потолке, винтовая лестница на второй этаж.

И запах дерева, настоящего, как запах книги, пронизывающий до самых глубин мозга.

— Твоя комната наверху, — сказал Вадим. — Та же, что и в прошлый раз.

— А твоя? — спросила я с любопытством.

— Рядом, — он улыбнулся. — Можем перестукиваться...

Я поднялась наверх, зашла в комнату.

Белые простыни, окно с видом на оливковую рощу, на тумбочке стоял засохший букет полевых цветов.

Села на кровать, провела рукой по покрывалу.

Сколько воспоминаний.

Сколько боли и радости одновременно.

Я переоделась и спустилась вниз.

Вадим не услышал, как я спустилась.

Он стоял у плиты, жарил мясо и нарезал овощи.

На столе стояла бутылка кьянти, лежал свежий хлеб и в красивой тарелке лежали оливки.

Я села за стол. Он обернулся и, увидев меня, улыбнулся.

— Я не слышал, как ты спустилась. Ты как шпионка.

Он поставил передо мной тарелку и налил вина.

— За что пьём? — спросил он.

— За новую жизнь, — я подняла бокал.

Мы чокнулись и пригубили пару глотков.

Ужин был восхитительный, мы ели, весело болтали и наслаждались обществом друг друга.

— Вадим, — сказала я, отодвигая тарелку.

— Да? — он внимательно посмотрел на меня.

— Почему ты не сдался? Когда я сказала, что не могу простить. Когда подала на развод. Когда требовала, чтобы ты отпустил меня. Почему ты не сдался?

Он положил вилку и вытер рот салфеткой.

— Потому что я знал… я знал, что ты моя женщина. Даже когда ты меня ненавидела. Даже когда хотела забыть. Даже когда строила стены. Я знал, что рано или поздно ты вернёшься.

— Нагло, самоуверенно конечно, — я подняла бровь и покачала головой.

— Уверенно, — он улыбнулся. — Я люблю тебя, Лина. И ты это знаешь.

Я встала, подошла к нему. Села на колени и обвила руками его шею.

— Знаю, — прошептала я.

Он поцеловал меня.

Нежно, осторожно, боясь спугнуть.

Я ответила.

Потому что устала бояться.

Потому что хотела его. Потому что любила.

Мы целовались так, пока не кончился воздух.

Он весь был горячий как вулкан, вены на шее пульсировали, дыхание было сбивчивым.

Вадим подхватил меня на руки и понёс наверх. В свою комнату.

— Мы договаривались, — сказала я, когда он опустил меня на кровать.

— Я помню, — он навис надо мной, жадно глядя в глаза. — Но я устал ждать.

— Я тоже, — я обхватила ногами его тело и жадно притянула к себе.

В ту ночь мы не спали.

Любили друг друга, говорили, шептали, смеялись.

Забыли про обиды, про развод, про боль.

Были только мы. И Тоскана за окном.

Утром я проснулась от того, что солнечный свет падал на моё лицо.

Вадим лежал рядом и смотрел на меня.

— Доброе утро, — прошептал он, гладя рукой по моей щеке.

— Доброе, — я улыбнулась и снова закрыла глаза.

— Ты такая сладкая, — он поцеловал меня в щеку.

Сладкая?

Опять это слово…

Но сейчас мне нравилось, что он так меня назвал.

Это звучало так… что я понимала, как он соскучился.

— Я что — то не то сказал? — он заметил, что я напряглась после его слов.

— Нет, я просто прислушиваюсь к себе… и знаешь… я хочу попробовать, — я прижалась к нему. — По — настоящему. Без оглядки. Без страха.

— Не пожалеешь?

— Не знаю, — честно сказала я. — Но я хочу рискнуть.

Он крепко поцеловал меня своими горячими, мягкими губами и по мне вновь прокатилась волна трепетного счастья.

— Я рядом, — сказал он, нежно гладя меня по спине. — Всегда буду рядом.

Вместо запланированной недели мы провели на отдыхе целых две.

Две недели мы наслаждались друг другом.

И эти две недели в Тоскане пролетели как один день.

Мы гуляли по холмам, ездили в Сиену, пили вино на веранде, смотрели на звёзды.

Занимались любовью.

Говорили о книгах, о фильмах, о будущем. Молчали. Смеялись.

Ссорились по пустякам и мирились через пять минут.

Я чувствовала себя живой и счастливой.

Впервые за долгое время.

Но все хорошее рано или поздно заканчивалось.

Мы вернулись в Москву.

Первые дни ушли на разгребание накопившихся дел.

Но все было не так страшно, как я думала, когда мы возвращались.

Галерея работала, Марина отлично справлялась без меня.

Вадим занялся делами компании.

Ирина подала заявление в суд, но адвокаты Вадима быстро нашли доказательства её лжи: поддельные скриншоты, фальшивые показания, нестыковки в датах.

Дело закрыли через две недели.

Ирина исчезла с горизонта.

Больше я о ней не слышала.

Мы жили также в раздельных комнатах.

Но каждую ночь он приходил ко мне.

Или я к нему.

Мы спали вместе, просыпались вместе, завтракали вместе.

Через несколько дней после возвращения из Тосканы я поняла, что что — то не так.

Была какая — то слабость, тошнило по утрам.

Я попыталась списать это на стресс, на перелёт, на смену климата.

Но когда я поняла, что у меня задержка, то беспокойство во мне усилилось.

Может это просто совпадение, может это просто недомогание?

Я решила развеять свои сомнения и, втайне от Вадима, на следующий день купила тест.

По приезду домой, не откладывая, я прошла в ванну, сжимая в руках белую пластиковую полоску.

Долго не решалась начать, мысли хаотично метались в моей голове, перебирая всевозможные варианты.

Мне было страшно, руки дрожали, а что если вдруг...что тогда?

Прошло несколько долгих секунд после того, как я опустила тест в емкость.

Я не дышала, смотрела на него… и увидела, как проступают две полоски.

Чёткие, яркие, не оставляющие сомнений.

Я беременна.

Я смотрела на тест и не верила своим глазам.

Мы не предохранялись в Тоскане.

Ни разу.

Я была уверена, что ничего не случится.

Слишком много стресса, слишком много слёз.

Но организм решил иначе.

Я вышла из ванной на ватных ногах.

В глазах потемнело.

Я только увидела приближающуюся фигуру Вадима и отключилась.

Открыв глаза, я увидела, что лежу на кровати и рядом Вадим с испуганными глазами.

— Лина, ты как? — он трогал мой лоб, гладил по волосам.

— Я беременна, — еле слышно сказала я.

— Что? — он выпрямился и смотрел на меня непонимающими глазами.

— Я беременна, — повторила я немного громче.

— От меня? — задал он глупый вопрос.

Я заулыбалась, глядя на его растерянный вид.

— От кого же ещё, Вадим? От соседа что ли?

Он встал с постели, прошел туда, обратно.

Повернулся ко мне, снова сел ко мне.

Взял мою руку, крепко поцеловал.

Его глаза светились от счастья.

Он обнял меня.

Крепко, до хруста.

Я чувствовала, как дрожат его руки.

— Лина, — прошептал он, — ты не представляешь, что это для меня значит.

— Ребёнок — это большая ответственность, Вадим.

— Я готов, — он отстранился, взял моё лицо в ладони. — Я готов ко всему. Мы теперь будем вместе, я тебя никуда не отпущу.

— Я никуда не уйду, — я улыбнулась, глядя на него. — Куда я денусь с двумя полосками?

Он рассмеялся, искренне, как ребенок и снова поцеловал меня.

Через три дня слухи о беременности дошли до Веры Павловны.

Я сидела в галерее, разбирала документы, когда в дверь вошла она.

Без охраны.

В простом чёрном платье, с бледным лицом и виноватыми глазами.

— Здравствуй, Лина, — сказала она спокойным, мягким голосом.

Я встала, чувствуя как напряглась моя спина.

— Здравствуйте, Вера Павловна.

— Я знаю про ребёнка, — она подошла ближе. — Вадим сказал. Я пришла не воевать.

— А зачем? — я не верила в ее добрые намерения.

Она села в кресло, посмотрела на меня.

В её глазах, впервые за всё время, не было ненависти.

Только усталость и что — то похожее на сожаление.

— Ты сделала моего сына счастливым, — сказала она. — Я не замечала этого раньше. Или не хотела замечать.

— Я не делала его счастливым, — я села напротив. — Мы вместе учимся быть счастливыми.

— Я хочу попросить у тебя прощения, — она сжала руки. — За всё. За угрозы, за галерею, за ту женщину, которую я подослала разбить окна. За Ирину, это я надоумила её подать заявление.

Я смотрела на неё и не верила своим ушам.

— Вы признаётесь?

— Признаюсь, — она опустила голову. — Я хотела выжить тебя любой ценой. Но Вадим сказал, что если я не остановлюсь, он уедет с тобой в Италию, и я больше никогда не увижу его и внука, или внучку.

— И вы испугались?

— Да, — она подняла глаза. — Я испугалась. Потому что Вадим мой любимый сын, и еще ты, дети.

Я помолчала, переваривая все, что она сказала.

Потом встала, подошла к ней.

— Вера Павловна, я не держу зла. Но если вы ещё раз попытаетесь навредить мне или моей семье, я не остановлю Вадима. Он уедет. И вы действительно больше никогда нас не увидите.

— Я поняла, — она кивнула. — Спасибо тебе, что поговорила со мной.

Она встала, улыбаясь посмотрела на меня и вышла.

Через неделю Вадим повёз меня на УЗИ.

Он очень нервничал.

Мы сидели в кабинете, смотрели на монитор.

Врач водила датчиком по моему животу, прошло уже несколько минут, но она продолжала процедуру.

Я уже начала волноваться что что — то не так.

Вадим сильнее сжал мою руку, тоже волновался.

Врач немного нахмурилась, потом подняла брови вверх и убрала наконец — то датчик.

— Дорогие родители, — сказала она. — У меня для вас сюрприз.

— Какой? — я напряглась.

— У вас двойня.

Я как — будто не расслышала.

— Что?

— Двойня, — она улыбнулась, развернула монитор. — Видите? Два сердечка. Два плодных яйца. Всё в порядке, развиваются нормально.

Я смотрела на экран, на две маленькие точки, и не могла вымолвить ни слова.

Вадим продолжал сжимать мою руку и смотрел на монитор.

— Двойня, — повторил он. — Двое детей.

— Двое, Вадим, — я повернулась к нему.

В его глазах стояли слёзы.

Впервые за всё время я видела, как этот сильный мужчина плачет.

— Ты как? — спросил он, гладя меня по голове.

— Я не знаю, — я рассмеялась сквозь слёзы. — Я не планировала даже одного.

— А придётся теперь воспитывать двоих, — он поцеловал меня в лоб.

Врач вышла, оставив нас одних.

Мы сидели, держась за руки, и смотрели на монитор.

На две маленькие точки.

На две жизни, которые росли внутри меня.

— Вадим, — сказала я.

— Да?

— Мы справимся? — спросила я с волнением в голосе.

— Мы справимся, — он уверенно кивнул. — Не сомневайся, я рядом, всегда.

— Обещаешь?

— Обещаю, — он взял мою руку и прижал к губам. — Никогда не предам. Буду с тобой до последнего вздоха.

— Хватит пафоса, — я улыбнулась. — Просто будь рядом.

— Я рядом, — он обнял меня. — Лина Сергеевна, вы выйдете за меня замуж?

Я сильнее обняла его и понимала, что была готова.

Готова выйти за него еще раз.

Готова родить ему двойню.

Готова всю жизнь быть с ним, несмотря на все, что нам пришлось пережить.

♥♥♥КОНЕЦ♥♥♥