В газете месячной давности, пришедшей заказным письмом из Якутии, Антон Демин увидел заметку об открытии рудника, законсервированного более пятидесяти лет назад. Знакомый журналист Александр Петров, занимающийся историей ГУЛАГа, сдержал слово: прислал отчет о своей командировке на Колыму. В числе приглашенных был он и жена Татьяна, но поехали только ее мама и брат.

По долгу службы на второе открытие месторождения прилетел сам губернатор, устроивший из этого настоящую пиар-кампанию. На одной фотографии он стоял с каким-то камнем в руках в окружении большой свиты. Из текста репортажа следовало, что это оловянная руда из забоя штольни. Другой снимок запечатлел губернатора с пожилыми женщиной в строгом, но элегантном платье, и высоким мужчиной в офицерской форме. Ниже было написано:

«Губернатор В.С. Кравченко с А.В. Федоровой (в девичестве Симоновой) и Н.В. Симоновым, детьми начальника рудника “Оборонный”, репрессированного в 1950-х годах».

В газете Демин прочитал, что Николай Симонов рассказал, как они узнали о судьбе своего отца.

«О нашем отце практически ничего не было известно. Мама говорила, что он добровольцем ушел на фронт, а после войны его отправили на Север. До войны отец закончил Горный и работал на Колыме, на разведке какого-то месторождения. “А теперь ваш отец командует большим рудником, – часто повторяла мама. – Скоро он приедет домой и останется с нами насовсем”. Но потом письма от отца приходить перестали, мама не знала, что думать. Написала в Магадан, где находилась администрация “Дальстроя”, в системе которого он работал. Долго не было ответа. Мама отправила запрос даже в Москву, в какое-то министерство. И только после этого из Магадана пришло письмо. На фирменном бланке там было напечатано, что Симонов В.Т. пропал без вести при невыясненных обстоятельствах, а рудник, которым он руководил, ликвидирован ввиду закрытия управления.

– Круг замкнулся, – остановив брата, продолжила Анна Федорова. – Выяснять, как и где пропал наш отец, было не у кого. Первое время мама хотела поехать в Магадан, чтобы все узнать на месте, но так как это очень далеко, осталась дома. Так и жили до последнего времени, не ведая о том, что с ним случилось.

От нахлынувших воспоминаний Анна Васильевна прослезилась и замолчала. Успокоив сестру, продолжил Николай Симонов:

– Несколько лет назад мне принесли заказное письмо из Якутска. Я еще подумал: “Наверно, от племянницы, Аниной дочки, ведь она с сыном уехала на полюс холода. Потом смотрю, отправитель незнакомый. Думаю, может, ошиблись”. А у самого, знаете, сердце заколотилось, и в этот момент перед глазами возник отец. Такой он молодой, как на семейной фотографии, но только почему-то в военной форме. Может, потому что я полжизни проносил погоны. И у отца, знаете, вся грудь в орденах и медалях. Мистика, не правда ли? Представить себе трудно, но это факт. Мгновенное видение имело под собой место. В письме было написано, что на рудопроявлении “Оборонное” при проведении геолого-ревизионных работ найдены награды В.Т. Симонова, то есть моего отца. Кроме того, там был серебряный портсигар и его прощальное письмо. Вот так благодаря геологам приоткрылась завеса тайны.

Анна Федорова рассказала, как они трудно жили без отца и все надеялись, что он вот-вот вернется. Можно сказать, в надежде на встречу прошла вся жизнь. Сейчас у нее замечательная семья, дочка и внуки.

– К сожалению, ничего не было известно о последних днях отца, – продолжает Анна Васильевна. – Мы с Николаем подняли архивы и выяснили, что он был арестован и приговорен к десяти годам лишения свободы без права переписки. А потом его имя нашли в расстрельном списке. Сразу после суда приговор привели в исполнение. Кстати, его арестовали и судили позже получения ответа из Магадана. Значит, в то время о его судьбе они действительно ничего не знали. Теперь отец полностью реабилитирован. В своем прощальном письме он писал: “Не вините меня строго, я ни в чем не виноват, все, что я делал, делал честно. Я работал ради процветания своей страны, для которой не жалел своей жизни”. И вот спустя десятилетия рудник, которому мой отец отдал свою жизнь, будет назван его именем. К сожалению, мама не дожила до этого счастливого дня. Мы гордимся своим отцом и дедом. В заключение еще раз я хочу выразить искреннюю благодарность геологам и в первую очередь Антону Викторовичу Демину».

А вот что рассказал директор аграрно-животноводческого объединения «Заря» Константин Николаев, – прочитал Антон.

«Мы тоже имеем непосредственное отношение к открытию этого рудника. Геологи под руководством Александра Дубовика брали в нашем совхозе лошадей для работы в тайге. Мы им подобрали самых лучших и в сжатые сроки их обучили, а потом отряд провели до места работ. Проводником экспедиции был житель нашего поселка Винокуров Тимофей Прохорович, хорошо знавший, где находится заброшенный рудник. Он сохранил геологический отчет о работах, проведенных на этом “Оборонном”, и передал его геологам».

На фотографии Антон узнал коневода Костю, где он стоял в цивильном костюме.

«Надо же, он теперь руководит крупным фермерским хозяйством! Ничего не скажешь, Костя сделал ошеломляющую карьеру. Видно, взлетел на волне перестройки: как сейчас говорят, в нужное время оказался в нужном месте. Впрочем, ничего удивительного – он же заочно учился в сельхозинституте, ну и, наверно, показал себя в деле. А в то время Костя был старшим коневодом совхоза и, в общем, простым парнем. Зато теперь, видно, в интересах службы так “загибает”, что ни к чему не подкопаешься – в своем рассказе “наплел” с три короба. Совхоз тут вообще ни при чем, а он поднял его до небес. Можно подумать, что без них мы не нашли бы это рудопроявление. Надо же, в проводники нашей экспедиции записал Винокурова. Ну, Костя! На самом деле, с Тимофеем мы встретились только на месте. Конечно, в понимании простого обывателя слово “проводник” звучит очень круто. То есть это человек, который лучше всех знает район, местные тропы, повадки диких зверей и многое другое, в чем не разбираются и чего не знают городские жители. Поэтому уже по определению понятно, что без проводника не может обойтись ни одна даже самая продвинутая экспедиция. Вот и появился этот самый “проводник”. Во времена великих географических открытий и даже относительно недавно, когда еще не было ни топографических карт, ни аэрофото– и космических снимков и, естественно, никто даже не мог себе представить, что ориентироваться можно будет по какому-то навигатору, проводник был незаменим. Но сейчас времена изменились, и тем не менее от хорошего провожатого, можно сказать лоцмана таежного края, никто не откажется. А про отчет Костя зря сказал. Наверно, от Тимофея и узнал о нем».

На заднем плане фотографии Антон рассмотрел штольню, в которой они провели опробование и нашли награды начальника рудника. От внезапно накатившего волнения, газета в руках задрожала, текст замелькал перед глазами.

«Да, это точно месторождение “Оборонное”, – справившись с волнением, подумал он. – Где-то под этой сопкой, с которой журналист Петров сделал снимок, стоял дом Симонова. Там он и спрятал свое прощальное письмо».

Демин внимательно вглядывался в газетные фотографии и даже не заметил, как вышел на балкон. До него донесся тонкий аромат разноцветных петуний и львиного зева, свисавших из длинных ящиков, которые он закрепил со всех сторон перил новой московской квартиры. Вечером на балконе было больше света, и на фотографиях он рассмотрел другие детали.

«Ты смотри, они уже запустили дробилки и пригнали какую-то технику! – воскликнул геолог. Вдали виднеется вертолет, на котором прилетел губернатор с командой. – А мы пришли туда своими ногами с четырьмя связками лошадей. Ох, и достались же они нам! В совхозе дали таких “дикарей”, каких свет не видывал. Вообще тот перегон был самым тяжелым в моей геологической практике. Порой даже Дубовик стонал, хотя не показывал вида, а про рабочих говорить не приходится».

День клонился к закату, солнце спряталось за соседним домом, на улице сразу похолодало, воздух наполнился влагой. Во дворе мальчишки играли в футбол, крики игроков и их болельщиков разносились по всей округе, слышались удары мяча. Хлопнула входная дверь, это Татьяна с дочками пришла из школы.

– Танюша, смотри, я получил газету с репортажем об открытии «Оборонного», – радостно воскликнул Антон.

Она его обняла.

– Наконец-то. Жаль, что мы туда не попали, но твоя диссертация сейчас важнее. Только что звонил Алешка, сказал, что задержится в художественной школе.

– Пусть занимается. Ведь ему на будущий год поступать в архитектурный.

«Надо же, как быстро пролетело время! На тот длинный таежный перегон я совсем не собирался, выпала такая планида», – вспомнилось о давно минувшем.

Все вокруг было наполнено зноем нескончаемого летнего дня. Жаром обжигал налетавший ветер, теплом отдавало от прогревшейся земли и набравших силу лиственниц, плотной стеной окруживших отвоеванную у леса поляну. В открытой низине пересыхающего болота пожух мох-сфагнум, на опушке, словно кактус, ощетинился ягель, напоминавший остов растения, которое вместе с остатками влаги покинула жизнь. Земля, только недавно сбросившая снежный покров, уже изнывала от жажды. А по небу стаей белых лебедей плыли белоснежные облака, не предвещавшие изменения погоды.

На краю поляны стояла выгоревшая и режущая глаза неестественной белизной четырехместная палатка. Среди зелени леса она казалась чем-то инородным. Возле палатки, на длинной колоде с вывороченным комлем, сидел молодой человек в новенькой штормовке защитного цвета. Незамысловатыми движениями он расплетал толстую пеньковую веревку, свернутую тугой бухтой, выглядывавшей из переметной сумы. Из стоявшей под ногами «Спидолы» разносилась ритмичная музыка, в такт которой он раскачивался из стороны в сторону, что-то напевая себе под нос. То и дело молодой человек бросал веревки на колени и отмахивался от наседавших комаров. А когда не выдерживал натиска кровососов, хватался за флакончик с «дэтой». Не жалея, он размазывал сметаноподобную жидкость по рукам, выпуклой груди, осторожно наносил на узкое скуластое лицо с пухлыми губами, широко открытыми серыми глазами и слегка вздернутым носом. Закончив борьбу с комарами, он натянул новенькую шапочку пониже.

– Теперь я вам попорчу аппетит, – не то в шутку, не то всерьез, сказал он громко. – Будете знать наших.

Пока в воздухе стоял резкий запах мази, комары с тонким гудением тучей висели над головой, не осмеливаясь напасть. Но так продолжалось недолго, и, как только действие мази ослабевало, с новой силой и, казалось, еще большей злостью накидывались на парня.

– Что, Антон, достали? – тяжело вздохнул светловолосый молодой человек с короткой стрижкой и густой жесткой щетиной на лице. – Если в тайге их будет не меньше, нам мази не хватит. Надо сказать Дубовику, пусть купит ещё. На всякий случай я отложу себе флакончик «дэты». Советую последовать моему примеру, а то, пока дойдём до места, от тебя останутся кожа да кости.

Тот молча отмахнулся. Мол, не переживай, всё обойдётся, и неожиданно резко шлепнул себя ладонью по лбу.

– Вот проклятое отродье, набросились на дармовщинку! – с ожесточением он потер укушенное место. – Вот теперь и правда достали. Да еще жара невыносимая. Так бы содрал с себя эту чертову штормовку, а из-за комарья приходится терпеть. – Антон снял шапочку и, как веером, замахал возле лица. Густые темные волосы упали на нос, закрыли глаза. – Ничего, переживём и эту заразу. Рома, комары – не самый страшный зверь, который может встретиться в тайге, – произнёс он, улыбаясь. – Вот если медведь – это уже серьезно. Я столько баек про Топтыгина наслушался, что иногда ловлю себя на мысли, а как бы я поступил в том или ином случае. Вот, например, мужики идут по узкой тропе, а навстречу мишка…

– Да ну его… – матюгнувшись, отмахнулся от него собеседник.

– Ну, смотри, дело хозяйское.

– Если думать еще о медведях, то хоть в тайгу не ходи. Главное, – обходить их стороной. Зверь сам на рожон не полезет. Да и вообще встреча с медведем, как я понимаю, – дело случая. Если очень повезёт, ты его увидишь, а можно всю жизнь проходить по тайге и ни разу с медведем не встретиться.

Из костра Роман принес красный, как перезревший помидор, гвоздь. Разжав плоскогубцы, положил на топор, служивший наковальней, и застучал молотком. При каждом ударе раскаленный металл легко поддавался, принимая нужную форму. Гвоздь глухо звенел, но по мере того как остывал, звон становился все громче. Порывы жгучего ветра приносили едкий дым, к которому примешивался запах чего-то съестного, вызывавший у Антона легкую слабость. От этого в желудке начало урчать, и он с нетерпением поглядывал в сторону палатки, возле которой горел костер.

«И чего там Стас мудрит? – с раздражением думал он о парне, колдовавшем над обедом. – Видно, решил заморить нас голодом. Сейчас пойду разбираться, надо и честь знать».

Утром дежурный задержал завтрак и, несмотря на вмешательство начальника, пришлось есть пригоревшую кашу. По всему было видно – готовить Стас не умеет.

Антон кинул взгляд в сторону палатки и увидел, что на рыжем коне к ней прискакал какой-то незнакомец в полинявшей синей спецовке и клетчатой кепке. Резко осадив коня, он кивнул Стасу и, что-то сказав, спешился. Убавив звук приёмника, Антон прислушался.

– …В посёлок ушёл. Я думаю, скоро придёт. Может, я чем-нибудь помогу? Ты же знаешь, я на все руки мастер, я все могу.

Сдерживая коня, приехавший покачал головой. По его виду Антон понял, что тот разочарован. Наглость Стаса, вообразившего себя начальником, ему не понравилась.

– Август загон закрывает. – Он показал на поляну, где был тот самый загон, о котором говорил. – Мы немного подождём, может, начальник подойдёт.

Пока Антон заканчивал расплетать веревку, незнакомец привязал коня и, махнув рукой, подозвал Августа, пришедшего следом. Поговорив между собой, они подошли к ребятам.

– О-о, работа кипит, – обращаясь к Антону, вместо приветствия уверенно сказал коневод. – Я вижу, тут новые люди.

Незнакомец по-хозяйски огляделся, снял клетчатую кепку и, помяв ее в руках, вытер лоб. Антон встал. По возрасту коневоды были не намного старше его. Мявший кепку был высок и худощав, с черными, как смоль, длинными волосами. На вид в нём можно было признать эвенка или даже эвена, но только не якута, в чем Антон был уверен. Смотрел он как-то настороженно, а когда говорил, будто пытался проникнуть в глубину души собеседника. Второй был пониже и плотней. На его улыбчивом широкоскулом лице глаза словно потерялись и блестели черными угольками. Слегка приплюснутый нос казался больше, чем был на самом деле, черные волосы торчали ежиком. На нем была такая же, как у эвенка, вылинявшая спецовка и кирзовые сапоги с подвернутыми голенищами.

«Вот этот с кепкой, видно, и есть тот самый Костя, о котором говорил Дубовик, – глядя на него, решил Антон. – Весь он какой-то жилистый и гибкий, как вьюн, минуты не может постоять спокойно. Сейчас кепку истреплет. И, по-моему, он себе на уме, не в пример крепышу».

– Давай знакомиться, – протянул он руку. – Я Костя Николаев, старший коневод этого совхоза.

Антон ответил на крепкое пожатие и представился, как делал всегда. В глазах Кости мелькнули искорки, губы разошлись в улыбке.

«Значит, я произвел достойное впечатление», – подумал Антон.

– А это Август Потапов, мой помощник, – сдерживая себя, он показал пальцем на топтавшегося рядом напарника.

Антон хотел тоже представить ребят, но Костя опередил, сказав, что они уже знакомы.

– Мы на днях приезжали, тебя еще не было. Стасик и Ромка подтвердят.

Стас, вертевший в руках поварешку, закивал головой.

– Лошадей вам пригнали, – сказал Костя. – Выбрали самых лучших, причем некоторых взяли в другом отделении совхоза.

Сдерживая себя от охватившего волнения, Антон сказал как можно спокойней, что сейчас посмотрит. Но крик души вырвался наружу:

– Долго вы морочили нам голову. Уже полмесяца надо работать, а вы только раскачались. Еще немного – и мы отказались бы от ваших лошадей.

Коневод хотел что-то ответить, но возле костра зашипело, клубы дыма взвились ввысь. Стас кинулся спасать обед.

– Ладно, зато теперь мы при полном параде, – проводив его взглядом, сказал Антон, – думаю, что не сегодня завтра двинемся на перегон.

Этого момента геологи ждали, как большого праздника, и вот так буднично и прозаично все произошло. Будто не было позади долгих разговоров у костра и сомнений по поводу получения лошадей, будто никогда не говорил Дубовик, что все будет нормально.

– Что ты вяжешь? – не влезая в разборки по поводу задержки лошадей, Костя показал на веревку, которую Антон не выпускал из рук и, словно на «автомате», плёл косичку.

Антон показал на бухту веревки, лежавшей у его ног:

– Видишь, наша веревка толстая, как канат. Такой только машины буксировать. А эта тонкая и очень прочная. Ей мы будем привязывать переметные сумы к вьючным седлам.

Костя покрутил в руках «косичку» и потянул со всей силы. Веревка не поддалась.

– Точно крепкая, однако, здорово придумали. Её даже лошадь не порвёт.

На одном конце такой двухметровой веревки, которую геологи называли вьючкой, была выведена петля, предназначенная для того, чтобы ее можно было надеть на крюк вьючного седла. Другой конец туго стягивал прочный бандаж из капроновой нитки.

– А это что за пряжка? – увидев, чем занимается Роман, переключился на него коневод.

Тот сказал, что эти пряжки пойдут на череза, которые они дорабатывают. Так ребята называли длинные ремни, которыми перетягивали вьюк. Когда через затягивали, прикладывалось значительное усилие, и обычная пряжка не выдерживала. А эта была сделана из круглого кольца, спаянного посередине. Кольцо обжимал гвоздь, служивший шпилькой.

– У тебя, Ромка, светлая голова. Далеко пойдешь, если не остановят. Такие люди нам нужны.

– Не я придумал. Это идея начальника, а я всего-навсего рядовой исполнитель. Дубовик сказал, что лучше потратить время сейчас, чем потом мучиться на перегоне – там будет не до вьючек и черезов. Сам знаешь, когда идешь ходом, каждая остановка тянет время.

Костя повертел пряжку в руках, что-то про себя прикидывая, и, не выдержав, спросил:

– А где ты кольца взял? Я бы тоже от таких не отказался.

Роман, ревниво следивший за каждым движением коневода, сказал, что их достал начальник. Антон помнил историю с этими кольцами, но рассказывать не стал.

Каждую весну накануне выезда в поле в экспедиции проводилось списание полевого снаряжения, числящегося на подотчетниках. Двор, где проходило это мероприятие, больше походил на барахолку, чем на территорию серьезного учреждения. Все вокруг было завалено выцветшими драными телогрейками, резиновыми сапогами и прочим «добром». Наряду со старьем попадались вполне приличные вещи, которые могли бы послужить еще не один полевой сезон. Списывали их только потому, что подошёл регламентированный срок эксплуатации. Среди старья Дубовик приметил кольца, закреплённые на рваных конских сумах и на потрепанном брезенте. Он хотел их снять, но снабженец забрал и небрежно бросил в общую кучу.

– Не трогай! Когда спишем, тогда и будем разговаривать, – сказал он грубо.

Больше часа Дубовик прождал, пока официальным актом оформили списание всей «малоценки», а когда напомнил про кольца, старье стали забрасывать в грузовик, чтобы увезти на свалку. Тем не менее он успел отрезать несколько колец. Но тут, словно коршун, подлетел снабженец и отчитал последними словами. Дубовик обиделся и решил его проучить.

Василий Козлов еще недавно сам ходил в поле техником-геологом, однако со временем понял, что настоящий геолог из него не получится, а такие же деньги он может заработать и в городе. Причем не сильно напрягаясь. Возможно, надавила молодая жена, выразившая свой женский каприз, а может, он дошел до этого сам. Так или иначе, а с «полями» Козлов завязал и переметнулся в кабинет. Работая в новой должности, новоиспеченный сотрудник АУПа решил получить высшее геологическое образование.

«В наше время диплом – это щит, которым можно надёжно прикрыться, – иногда проскальзывало в его разговоре, – в конце концов, неважно, что в нем написано, главное, чтобы он был».

Еще задолго до экзаменационной сессии он «растолкал» контрольные и, чтобы о нем не забывали, терпеливо напоминал. Однако в этот раз случилось непредвиденное: накануне сессии геологи вернули незаконченные работы.

– Крепкая пряжка, – одобрительно сказал Костя. – Ремень сгниет, а железка сто лет прослужит.

Так и не дождавшись обеда, геологи попили чай и пошли смотреть лошадей. Поднимая клубы пыли, табун «дикарей» метался по загону. Дух свободы гнал одичавших за зиму животных вперед, заставляя искать выход из плена. На родных просторах лошади познали радость приволья и запомнили вкус сочной травы, а сейчас их загнали в клетку с пятачком вытоптанной до пыли земли.

«Только бы быстрее очутиться на воле, только бы поскорее вырваться из этой загородки. Быстрее, быстрее, быстрее…» – чудилось в топоте десятков сильных ног.

– Вот это сила! Носятся, как шальные, – восторгался Антон, завороженный необычным зрелищем. – Настоящие дикари! Не хуже мустангов из прерий Северной Америки. Посмотрите, их даже не сосчитать. Вот это мощь…

Его голос потонул в налетевшем вихре. Увидев приближавшихся людей, лошади заметались еще сильней и неудержимым ураганом понеслись вперед. Пыль плотным серым облаком повисла над загоном, закрыв солнце. При малейшем передвижении животных серое облако сносило в сторону шедших ребят, накрывая плотным покрывалом.

– Смотрите, смотрите, один вырвался! Вон с той стороны городьбы бегает, – показывая на лес, закричал Стас. – Вот он снова рванул.

Какой-то рыжий конь быстро носился вдоль загородки. Как одержимый, он неистово рвался в загон и, не найдя прохода в изгороди, останавливался. Конь бился грудью в разделявшую преграду, пытаясь раздвинуть крепкие жерди, но они не поддавались. От отчаяния он неистово ржал. Дикие вопли отчаяния тут же подхватывали в табуне, и от этого казалось, что в загоне сотни взбесившихся дикарей.

– Он не вырвался, – пояснил Костя, шедший рядом со Стасом. – Это жеребец, мы его сами туда не пустили. Все лошади ходили в одном табуне, теперь ваших забрали, а его оставили – вот он и бесится. Никак успокоиться не может. За нами увязался. Тут у него есть один друг – Серым мы его называем. Он с ним два лета у таких же, как вы, геологов в одной связке ходил, привык. Когда гнали вам лошадей, всю дорогу его отгоняли, а он бежит за нами, как собака. Хотели поймать, черта с два – не дается… А когда лошадей стали в загон заводить, всё норовил туда проскочить. Наглый, скотина. Ничего не понимает. В этот момент он может растоптать любого…

– Во-о-о, интересно! – воскликнул Антон, увидев в этом невиданную привязанность. – Другие не идут, а этот жеребец сам туда рвется. Можно подумать, что ненормальный. Бывает же такое!..

– Вот, видишь, дружба какая! – Костя показал большой палец и улыбнулся. – Даже в неволю согласен идти. Это, конечно, хорошо, да только со своей дружбой он мешает нам работать – всех лошадей баламутит. Позже мы уведем его в табун, а сейчас пусть маленько побегает. Может, потратит дурную силу и успокоится.

Можно было возмутиться жестокостью коневодов, не жалеющих своих лошадей, однако все, кроме Антона, промолчали, приняв это, как должное.

– Зачем уводить, зачем всех мучить? Давай запускай его в загон, а вместо него забирай любого другого. Сам говоришь, что он ходил в одной связке с каким-то Серым. Ну и пусть с ним остаётся. Чего мудрить!

Костя на ходу повернулся к Антону, но неожиданно запнулся и чуть не упал. Пробежав по инерции несколько шагов, едва удержался на ногах.

– Нет, так нельзя. Это же жеребец, я тебе говорю. Он не даст вам работать, жизни от него не будет, всех лошадей разгонит. Сейчас он в силе и страшно злой. Вообще его надо бояться, а не звать к себе. Чего его жалеть…

Сгоряча он заругался. Мол, если не знаете, нечего городить чепуху.

– Но раньше-то он ходил.

– Ходил! Ну и что из этого. Тогда он был совсем молодым, да и то, скажу я тебе, геологи с ним так натерпелись, что мало им не показалось. Нет, его нельзя с собой брать, это я вам точно говорю.

– Тогда не мучайте, побыстрее угоните. А то ты меришь все на свой аршин.

Подойдя к загону, ребята остановились. Изгородь была сколочена из длинных, струганных топором лиственничных жердей, лежавших на толстых столбах, основательно вкопанных в землю. С одной стороны городьба тянулась вдоль леса, на краю которого разросся кустарник карликовой березки и розовыми цветами густо цвел шиповник. С другой – изгородь выходила на широкий алас, как коневоды называли поляну. На аласе, затерявшемся среди нарядных лиственниц, словно лесное озеро, молодая трава вытянулась почти по колено. Среди этой изумрудной зелени загон с его вытоптанной до пыли землей казался незаживающей язвой, поразившей здоровое тело. Пытаясь пробиться, там росли редкие хилые травинки.

Костя сдвинул в сторону две верхние жерди, перешагнул через нижнюю и попал внутрь. Здесь был вход, который от самой изгороди можно было отличить, только хорошо присмотревшись.

– Заходите, не бойтесь! – обернулся он и, махнув рукой, показал на открытый проход.

Кони табуном сбились в дальнем углу и затихли. Двенадцать разномастных лошадей, вздрагивая всем телом, жались друг к другу. Когда подошли к ним вплотную, послышалось частое тяжелое дыхание и храп.

«Боятся, – подумал Антон, – за зиму совсем отвыкли от людей. Да еще этот жеребец задал им взбучку. Выглядят, как настоящие дикари. Ох, нелегко их будет приучить!»

– Вот ваши лошадки, – подойдя к какой-то крупной лошади, сказал Костя. – Вообще вам повезло: все кони хорошие – многие уже ходили с геологами. Есть даже два верховых, а один больше года возил нашего бригадира.

Однако по их виду, по тому, как шарахались в сторону, трудно было сказать, что они ходили под седлом и даже близко видели людей.

– Видите, как отъелись, прямо лоснятся, – будто на рынке, коневод расхваливал свой товар. – Отдохнули за зиму! Теперь будут хорошо работать. Только сразу не напрягайте их сильно и много не грузите, пусть маленько привыкнут. – Неожиданно он повернулся к Антону и, будто вспомнив что-то важное, спросил: – А живых лошадей-то все видели? А то, может, вы даже не знаете, что это за звери и с чем их едят?

Тот спокойно выдержал его взгляд, понимая, что Костя бросил камень в его огород, и, собравшись, с достоинством ответил:

– Не впервой. Я работал и не с такими дикарями.

Антон не покривил душой: за его спиной был один короткий перегон, во время которого он успел узнать нравы необузданных лошадок.

– Ну и хорошо, – с заметным облегчением сказал коневод. – А то один год наших коней брала какая-то колымская экспедиция, сейчас точно не помню, кто такие, кажется, топографы. Так они даже не знали, с какой стороны к ним подойти. Просили наших коневодов, чтобы пошли с ними каюрами, да председатель не отпустил – работы было шибко много. Помнишь, Август, тех ребят?

Тот кивнул в ответ и, подумав, добавил:

– Кажись, года три назад они приезжали, а может даже четыре. Но это неважно. Магаданцы это были. Хорошие ребята. А сколько снаряжения у них было! Просто немерено. Даже что-то нам перепало. Вот здесь под самой городьбой они стояли, – он показал на лес, окружавший поляну. – Я тогда с огонёром[1] пригонял им лошадей, а ты позже приехал, когда все стояли в загоне…

– А как же они справились, раз ничего не умели? – перебил его Стас, с нетерпением поглядывая на Августа.

Увидав необузданных лошадей, он не на шутку испугался и теперь ловил себя на мысли, как же он будет с ними ладить. Коневод усмехнулся, в глазах блеснули озорные огоньки. Ещё при первой встрече он понял, что этот парень ничего не смыслит не только в лошадях, а такой же он и в жизни. Про себя он удивился, что этот «зелёный» пацан пойдёт на перегон.

– Да было дело, неделю продержали в загоне, все пытались с ними поладить, так сказать, найти общий язык, а те – ни в какую. Ведь они, как и ваши, только из табуна. К ним нужен особый подход, а топографы не то что с лошадьми не работали, а, похоже, никогда их даже не видели. Вот тебе и результат! В конце концов, они нашли выход из положения: как скормили весь овес, подогнали машину – и всех туда. А вот осенью, помню, они уже сами их пригнали. Видать, за лето поладили со своими конями. Вон, кстати, Атара с ними ходил, – Август показал на рыжую лошадь со светлым пятном на лбу, возле которой крутился Костя. – Этого старика каждый год кто-нибудь берёт. За это ему надо дать медаль, а он до сих пор ничего, кроме работы, не видел. В прямом смысле этого слова – пашет как сивый мерин. Тут, наверное, и мест-то таких уже не осталось, где бы Атара не побыл. Верховой! – У коневода это прозвучало так уважительно, как будто он говорил о заслуженном человеке, рядом с которым работал всю жизнь. – Отпусти узду – сам пойдет и, главное, приведет туда, куда тебе надо. Умный, как человек, вот только не говорит.

– А что это за имя? – с ехидством спросил Стас, решив, что тот привирает. – Какое-то больно странное, я такого никогда не слышал. Отара, я знаю, это что-то вроде небольшого табуна овец, а вот Атара – непонятно. Тем более с ударением на последнем слоге.

Улыбаясь, Август схватился за голову:

– Я не знаю, кто его так назвал, а вообще «ат» по-якутски – лошадь. Значит, можешь считать, что это хорошая лошадь.

Атара повернул голову и посмотрел на ребят. На морду, заросшую длинной шерстью, клоками свисала густая серая челка, которая когда-то была ровно пострижена, а теперь почти закрывала глаза.

«Хорош, ничего не скажешь! – про себя отметил Антон, слышавший разъяснение Августа. – Видно, старый, как мамонт. Даже спина прогнулась, наверно, и зубов уже не осталось. Тоже мне, хорошая лошадь! Как бы не подох на перегоне, а то потом хлопот не оберешься. Надо обязательно сказать Дубовику».

Лошади стояли, тяжело дыша, но теперь они уже не храпели как прежде. Какого-то бурого коня с белым пятном на груди, стоявшего рядом с Атарой, сильно сдавили. Он дергал головой, пытаясь отодвинуть обидчика, но тот, не обращая на него внимания, спокойно посматривал по сторонам. Так и не сумев вырваться, конь куснул соседа за холку.

– Это Элэмэс. Не понравилось ему такое обращение, – переступив с ноги на ногу, сказал подошедший Костя. – Элэмэс – по-нашему значит «пестрый». Характер свой показал. Вон, мужики, посмотрите, – кивнул он на городьбу, к которой прижимались лошади, стоявшие дальше, – тот самый Серый, о котором я вам говорил. Его сейчас, правда, плохо стало видно – молодой загородил. Да вон он, серой масти, – видя, что Антон не понял, о ком он говорит, снова показал Костя. – Их тут трое похожих. Ну, я вижу, ты усек. А этот самый рыжий, который его закрыл и сильнее всех трясется от страха, никогда еще не работал, и имени у него нет. Его нужно учить. Я думаю, из него хороший конь получится, видите, какой он крупный и сильный. Таких у нас немного, в основном все низкорослые. Когда поймаем, рассмотрите поближе. Но с ним надо обходиться очень осторожно – шибко брыкается. Это у него, наверно, от отца. Как теперь говорят, заложено на генетическом уровне.

Стас, ловивший каждое слово коневодов, очень удивился:

– Что, вы знаете всех лошадей или на ходу придумываете?

В ответ Костя только улыбнулся, а потом стал называть по именам. В эту минуту Стас вдруг подумал, что коневоды настоящие профессионалы, постигшие все тонкости своей работы, а он, городской житель, о селе ничего не знает. В душе даже порадовался, что вырвался из привычного круга общения. Не попади он сюда, не увидел бы другую – совсем незнакомую ему жизнь, которой жили эти ребята.

– Вот Шестёрка, Маган, Булат, Сокол, – показывал коневод, попутно рассказывая о каждой, – а это Тойон. О нем особый разговор.

С такой мощью, силой и красотой, которая была у лошадей, Роман тоже встретился впервые, поэтому, кроме восхищения, на ум ничего не приходило. Слушая разговор ребят, он тихо стоял в стороне, но после Костиных слов не выдержал:

– И как только вы их отличаете? Для меня они все на одну морду, а тем более сейчас, когда они так скучились. Если честно, у некоторых я и морды-то не вижу.

Коневоды переглянулись и, ничего не ответив, засмеялись. Переговариваясь по-якутски, они с сожалением смотрели на своих подопечных, которых передавали в ненадежные руки. Теперь от этих молодых ребят зависело, увидят ли лошадей осенью, когда их должны будут пригнать назад.

– Скоро и вы будете всех знать не хуже Кости и Августа, – сказал Антон, понявший, что от увиденного ребята еще не пришли в себя. – Когда целыми днями с ними занимаешься, не захочешь – запомнишь. Это на первый взгляд они, как близнецы-братья, похожи друг на друга, а присмотришься – ничего общего. В прошлом году я так же, как вы, сначала их путал, а потом даже знал, кто чем дышит. Кони, как люди, все со своим характером: один покладистый, другой упрямый, а третий ленивый. Хорошо бы их сразу понять, вот только как разобраться? По-моему, в этом главная проблема. А когда поймешь, лошадиную энергию можно направить на пользу общему делу.

Такие мысли стали одолевать Антона после первого знакомства с лошадьми, когда его, молодого специалиста, первый раз отправили помогать перегонять лошадей к месту полевых работ.

«Может, я сгустил краски, но в целом все правильно. Надо, чтобы мужиков это взяло за сердце, тогда быстрее разберутся что к чему».

– Ну что, Антон, как лошадки? – видя, что тот задумался, спросил Костя. – Нравятся? Для вас мы подобрали самых лучших. Откровенно говоря, ваш начальник всех достал.

В душе Антон улыбнулся, подумав, сколько сил приложил Дубовик, чтобы получить этих «самых лучших» лошадей.

– Да с виду вроде все нормальные, – глядя Косте в глаза, сказал он удовлетворенно, – только сильно дикие. А вот старик мне совсем не приглянулся, забыл, как его звать. Какой-то он весь доходной, больно изработанный. Боюсь, как бы не сдох по дороге. Его надо заменить.

«Под шумок он хочет нам подсунуть неликвид. Небось думает, что эти городские олухи ничего не поймут, а тем более сейчас, когда пребывают на седьмом небе от счастья. Нет, дорогой, мы не лыком шиты. Это магаданцам ты мог втирать очки – этот номер у тебя не пройдет».

Вдали от человеческого жилья больных животных надо как-то лечить, а если ты не ветеринар, могут возникнуть проблемы. В итоге пострадают все.

– Что ты, что ты, – замахал руками Костя, – Атара еще нас с тобой переживет, это очень хороший и сильный конь. Я думаю, твой начальник будет доволен.

– Как знать. У Дубовика на всё своё мнение. Его на мякине не проведёшь.

Всю долгую зиму красный столбик термометра будто остановился возле отметки минус пятьдесят, и город потонул в густом морозном тумане. Сквозь молочную пелену еле пробивался белый диск солнца, низко повисшего над горизонтом. Косые лучи едва касались промерзшей земли и, не согрев, затухали в сумерках короткого зимнего дня. Старожилы говорили, что раньше было теплей и морозы переносились легче, однако местная газета этого не подтверждала. Казалось, жгучим морозам не будет конца, но незаметно потеплело, туманы растянуло. По утрам небо еще закрывала легкая морозная дымка, но через нее уже просвечивало оранжевое солнце. Первыми дыхание весны почувствовали городские воробьи. Радуясь новому дню и приближению долгожданного тепла, они громко галдели, будто хотели перекричать друг друга.

В это время в экспедиции начиналась обычная суета: на полевые работы собирались геофизики. Им не нужны были ни коренные обнажения, радовавшие геологов-съемщиков и стратиграфов, ни многочисленные пробы – их заменяли приборы, которые чувствовали то, чего никто не мог увидеть глазами. После отъезда геофизиков в коридорах экспедиции ненадолго становилось свободней и тише. А когда лучи весеннего солнца пригревали все ласковей и возле универмага, как первые грачи, прилетевшие с юга, появлялись не по сезону загорелые дяди с ранними цветами, экспедицию начинало трясти. В это время она напоминала потревоженный муравейник. Это весна звала геологов в поля.

В течение рабочего дня все пути геологов пересекались в дальнем закутке на лестничной клетке. Здесь собирались на нескончаемые перекуры, бегали и суетились, попутно решая вопросы со снаряжением и рабочими, утрясали с геологическим заданием и транспортом. А когда разговоры достигали наивысшего накала и дым от выкуренных сигарет, висевший сизым облаком, медленно растекался по всему коридору, проникая в рабочие кабинеты, выскакивал кто-нибудь из женской половины и, пытаясь перекричать говоривших, просил немедленно прекратить безобразие. Ненадолго устанавливалась тишина, но через короткое время появлялись те же лица. Больше всего говорили о полевых буднях и предстоящей работе. Кто-то с юмором рассказывал о толстом, как бревно, таймене, которого удалось вытащить на берег какого-то неведомого притока горной реки. А кто-то делился своим богатым опытом работы со студентами-практикантами…

В этом котле постоянно «варился» Александр Дубовик – высокий, по-спортивному подтянутый, крепко сложенный молодой мужчина лет тридцати – тридцати пяти. В чертах его лица угадывалась неординарность, упрямство и решительность, а нос горбинкой придавал его внешности мужественный облик. В последние годы он рано выезжал в поле, поэтому забот, не дававших жить спокойно, хватило бы на многих.

На долю Дубовика ежегодно выпадал перегон лошадей к месту полевых работ геологоразведочной партии. Работа с одичавшими за зиму животными, каких обычно получали геологи, требовала особой сноровки. Этого не преподавали ни в университете, ни в каком-то другом учебном заведении, поэтому до всего приходилось доходить самому. Дубовик был неплохим психологом и дипломатом, благодаря чему находил «ключик» как к рядовому коневоду, так и к заслуженному председателю совхоза или всеми уважаемому зоотехнику. Без этого можно было потерять драгоценное время и вместо сильных коней получить дохлых кляч, которые упадут по дороге или не смогут работать в поле. Взятых животных надо было приручить и подчинить своей воле. В каждом из них была спрятана огромная сила, которая, как взведенная пружина, только ждала момента, чтобы вырваться наружу. Дикари всячески сопротивлялись, не желая уступать ни в чем. Приходилось ломать их характер, привычки – заставлять делать то, чего они не хотели.

«Скоро нужно вылетать, а у меня еще ничего не готово, – думал он, рассеянно слушая рано ссутулившегося молодого человека в массивных роговых очках, – и главное, нет ни одного рабочего. Впрочем, откуда им взяться? Сами же они не придут, их надо где-то найти. На студентов пока рассчитывать не приходится: у них сессия еще даже не начиналась. А вообще для перегона подойдет не каждый: тут нужны крепкие ребята. К сожалению, студент сейчас пошёл не тот, в основном, конечно, слабачки. Да это и понятно: живут с родителями в благоустроенных квартирах или в таких же общежитиях, где ничего не нужно делать. Порой дома не найдёшь даже молотка, а уж про пилу или топор можно не спрашивать. Но самое неприятное, многие не занимаются спортом. Значит, к трудностям не подготовлены. Как их брать в поле?! Вообще и таких нет, правда, на примете был один неплохой парень. Ходил однажды в поле. Хотел приехать, но как узнал, что нужно снова гнать лошадей, написал “не могу”. Хорош гусь!.. Ему проезд оплати, робу выдай, а он здесь будет прохлаждаться: на перегон, видите ли, не хочет идти. Да в таком случае лучше взять прошлогодних бичей или под магазином найти новых. Они будут работать не хуже гастролёра. Только их надо вовремя вытащить из города. Но когда новых-то искать – времени в обрез. Совсем некстати еще досрочный отчет шефа: ни раньше, ни позже, а именно сейчас, когда нужно готовиться к полю. На перекур выходишь, волком смотрит, как будто я у него что-то украл, а про подготовку к перегону даже слушать не хочет. “Я, – говорит, – знаю, у тебя с прошлого года всё готово. За три дня соберешься”. Попробуй соберись. Был бы помощник, тогда другое дело. Но где его взять? Раз у шефа отчёт, значит, все пашут на него, никого он не даст…»

Дружный смех вернул Дубовика в действительность.

– … Потом мы у него еле отобрали. Всю шкуру испортил. Отогнали, а этот паршивец жалобно скулит, прямо за душу берет. Подошел я к нему, смотрю, весь нос кровоточит.

«Опять он свои байки рассказывает. Тут Мишка мастак! Это у него хорошо получается, – крепко затянувшись сигаретой, подумал Дубовик. – Вон как слушают! Даже рты пооткрывали. По-моему, он и в нормальное поле никогда не ходил – все больше по разведочным посёлкам отирается. В производственной документации и в кернохранилищах фактуру собирает. Видите ли, у него такая тема: чтобы написать отчет, надо перелопатить керн по старым скважинам и заново опробовать. Можно подумать, что геологи не проанализировали его раньше. Зачем-то, понимаешь ли, пробурили скважины на сотни метров в глубину, а керн не изучили. Но так же не бывает! С Мишкиной работой справился бы и техник. Ну что это за поле для геолога! А вот попахал бы он, как я, тогда бы пел другие песни. Тоже мне фон-барон!»

– Веревка в первый раз была гнилая, – на мгновение дошло до сознания Александра, – вот он и ушёл за нами.

«Кстати, Мишка напомнил: где-то нужно копытить возовую верёвку. На складе ни метра. Начальник отдела снабжения смеется. Говорит: “Мы живем в век атома, давно космос покорили, а вы, как наши предки, всё с лошадьми не можете расстаться. Да на черта они вам! На них скоро и сбруи-то не будет”. Ему поддакивает Васька, теперь он Василием Филипычем стал. Как же иначе: человек при должности. Таких у нас уважают, вдруг чем-нибудь облагодетельствует, поспособствует, чтобы отписали ящик тушенки или что-нибудь такого, чего не купишь в магазине. Однако с Васькой это не прокатит – он еще тот хмырь, думает только о себе. Правда, после того, как сессию завалил, спустился на землю, урок пошёл на пользу. Но всё равно дерьмо из него просто прёт. Говорит, когда упряжь начнем шить сами, вспомним о нем. Мужик от скромности не умрёт, как будто снаряжение получает только для нас одних. Ну уж нет, о тебе мы вспомним, и даже раньше, чем ты думаешь. На складе нет веревки, и никто даже не обещает. Петруха, как начальник отдела снабжения, всё списывает на фонды. Говорит: “У меня нет фондов, поэтому сделать ничего не могу. Если нужно, ищи сам”. Вот это подход! А потом в акте готовности к полевым работам напишет, что из-за отсутствия возовой веревки отряд к выезду не готов. Случись что в поле, с него взятки гладки. Ничего не скажешь, со всех сторон себя прикрыл. – Дубовик про себя выругался и крепко затянулся. Подумал о том, что после работы надо забежать в магазин за хлебом, но тревожные мысли не покидали. – Логика у всех снабженцев одинаковая: тебе надо, ты и ищи. А где искать-то? На ум ничего не идет. В магазинах возовую верёвку не продают, на ведомственных складах пусто, на месте перегона также не достать – свои геологи тоже работают с лошадьми. Что делать? Остатков прошлогодней едва хватит на пару связок. Это же не бельевая веревка, которая лежит в хозяйственном магазине. Да и надо немало: тут только на один перегон пойдет килограммов десять – пятнадцать, а ещё работать все лето. Нет, искать надо здесь, а то можно сорвать перегон и подвести всю партию. Попробую пройтись по старым каналам – может, помогут. Не помешал бы и капроновый фал. Для недоуздков лучше не придумаешь…»

– …Просыпаюсь я утром от жуткого воя над ухом, – услышал Дубовик рассказчика. – Ну, думаю, для полного счастья нам только волков не хватает. Стал будить Ивана – он ближе всех ко мне лежал. Толкаю изо всех сил – ничего он не слышит. Промычал что-то невразумительное и отвернулся. Мол, не мешай мне спать. Ничего не скажешь, крепко спит Ваня – хоть за ноги вытаскивай, не проснется.

Улыбаясь, геологи повернулись к полному, расплывшемуся в добродушной улыбке парню, стоявшему рядом.

– Не вылезая из спальника, тихонько взял я свой карабин, – продолжал Михаил. – Он всегда со мной рядом под стенкой палатки, и думаю, сейчас я тебе покажу, как пугать спящих людей. Будешь знать наших.

Дубовик прислушался и теперь не пропускал ни слова.

– Обычно карабин я оставляю заряженным, но всегда ставлю на предохранитель. А в тот раз, как пришли из маршрута, патрон из патронника вытащил, курок спустил, а на предохранитель не поставил. Пусть, думаю, пружина отдохнет, а то в последнее время от осечек замучился. За палаткой вой неожиданно прекратился, наступила жуткая тишина. Только слышу, как сердце у меня стучит, и, так громко, что мне кажется – готово выскочить из груди. Аж в ушах отдает и в висках колотит. Стал я потихоньку взводить затвор. Ну, думаю, как патрон в патронник загоню, выстрелю прямо через палатку. Покажу этому хищнику, как нападать на геологов. Тут промазать просто невозможно – через светлую стенку я даже вижу очертания волка. Он стоит рядом и прислушивается, видно, чувствует свой конец. Нас отделяют считанные сантиметры. Осторожно досылаю патрон в патронник… – Михаил замолчал и, набрав полную грудь воздуха, резко выдохнул. – При этом затвор чуть-чуть все-таки лязгнул. У меня мурашки пробежали по коже. Ну, думаю, все, сейчас убежит. И что вы думаете? Почти сразу по ушам резанул протяжный визг. Да какой-то знакомый и совсем не волчий. А мой палец уже лежит на курке, я его почти отжал, осталось только спустить. И в этот момент меня как будто кто-то остановил, не дал взять греха на свою душу. Я не выстрелил. Присмотрелся, вижу – никакой это не волк, а собака. Прыгает, места себе не находит. Спронья я сообразить не могу, думаю, откуда ей тут взяться: ведь до ближайшего посёлка не меньше двадцати километров. Потом меня словно озарило: так это же наш Барсик. Позвал, а он как завизжит, и, вижу, тыкается мордой в застёгнутую дверь палатки. Следом лапами стал скрести брезент.

«Молодец, Мишка, – приходя в себя, подумал Дубовик, – не запаниковал, а ведь мог бы своего пса подстрелить. Ну и нервы у мужика! А с виду вроде дёрганый, как будто от всех отбивается. Видно, сильно достают, мужик он вообще-то толковый».

Этого парня Александр недолюбливал, считал везунчиком. По жизни все ему доставалось легко и незаслуженно везло. Теперь он посмотрел на Михаила другими глазами и словно увидел впервые. Не дожидаясь очередного рассказчика, Дубовик пошёл в сторону своего кабинета. Как многие люди высокого роста, он ходил пружинистыми шагами, по-армейски размахивая руками и припрыгивая на ходу.

«Начну, как всегда, со списка, потом составлю заявку на получение нового снаряжения и инвентаря…»

В конце дня длинный список, написанный размашистым почерком, лежал на столе. Первым номером там значились полевые рабочие.

В поисках рабочих Дубовик решил пойти проторенным путем, как делал каждый год. Но в этот раз не сработало: начальник отдела кадров, только услышав о проблеме, отрицательно покачал головой:

– К сожалению, пока никого нет, и в ближайшее время не предвидятся. На прошлой неделе подходили двое – сейчас оформляются к Соболеву на горные работы. – И будто в подтверждение сказанному показал на стол, где лежали потрепанные трудовые книжки. – Александр Федорович, в первую очередь мы укомплектовываем его отряд, а вам потом дадим студентов. Через месяц, я думаю, кто-нибудь подъедет. Ждите.

От досады Дубовик чуть не хлопнул массивной дверью просторного кабинета, заставленного сейфами и стеллажами.

«Как всегда, надо рассчитывать на собственные силы».

В каждой партии были «штатные бичи», постоянно ходившие в поле. Где-то перезимовав, как перелетные птицы, весной они снова появлялись в экспедиции. Такая жизнь затягивала и продолжалась не один год. После суровой зимы даже самая тяжелая работа казалась отдыхом на природе. Идя в поле, кто-то думал, что вдали от городов и поселков навсегда завяжет с пьянкой, а кто-то хотел отдохнуть от непутевой жизни. Но кончалось короткое северное лето, геологи возвращались домой, а у бичей все повторялось сначала.

Два старых кадра, узнав о предстоящем поле, еще зимой просились снова. В прошлом году они изрядно гульнули после расчета и, посчитав, что им не доплатили, приходили выяснять отношения. Кое-как их успокоили, и, хотя на следующий день они извинились, неприятный осадок остался надолго. Тешась надеждой, что, может, повезет, после работы Дубовик поехал в аэропорт.

Приезжих узнать было несложно. На улицах этого северного города зимой они ходили в валенках, в которых было холодно. Но чаще всего гости носили модные сапоги или ботинки. Замерзшая обувь при каждом шаге стучала набатом по утоптанному снегу. Резиновая подошва на морозе становилась «железной» и, даже самая толстая, обычно не выдерживала. Реже встречались «южане», которые своим видом напоминали полярников с дрейфующей станции или стоящего на посту часового. Надвинутую на глаза лохматую шапку наполовину закрывал высокий воротник свисавшего до самых пят овчинного тулупа, из-под которого выглядывали огромные валенки. А ранней весной, когда морозы стояли за тридцать, прилетевшие с «материка» люди ходили в легких куртках и даже в пиджачках. Поеживаясь от холода, они штурмовали местные магазины в надежде поскорее пополнить свой гардероб. А вот летом и ранней осенью приезжих узнать было сложнее, но, внимательно присмотревшись, иногда удавалось. И совсем просто было в аэропорту.

В здании аэровокзала оказалось гораздо оживленней, чем ожидал Дубовик. На двух этажах повсюду толкался народ. В одном углу мужики играли в карты, за газетным киоском молодые люди тихо пели под гитару. От долетевшей песни повеяло свежестью и бескрайним простором.

«Романтики! Кроме запаха тайги, им ничего не надо. С такими работать одно удовольствие, только ничего житейского они, как правило, не могут. Приходится всему учить. Зато без серьезных претензий к жизни: их всё устраивает».

Шум, стоявший в зале ожидания, временами забивал громкий голос информатора, вырывавшийся из двух мощных динамиков, висевших в противоположных концах аэровокзала. С мягким украинским акцентом девушка объявила о задержке нескольких рейсов, случившейся из-за нелетной погоды.

«Ого, закрыт весь Север! И, кажется, давно. Вот так новость! А народу-то сколько скопилось – негде яблоку упасть! Не хотелось бы злорадствовать, но мне это только на руку. Может, повезёт…»

Однако все оказалось не так просто, как показалось сначала. Александр обошел ожидавших внизу, поднялся на второй этаж – и все без толку. Вначале его внимательно слушали, потом начинали расспрашивать, а как только узнавали о зарплате, наотрез отказывались.

– Такие деньги я мог бы заработать и дома, – чаще слышал он в ответ. – Стоило ли из-за этого ехать к черту на кулички.

Были и такие, кто считал, что им должны платить намного больше только за то, что они забрались в такую даль.

– Дураков на белом свете хватает, так что поищи в другом месте, – сказал ему какой-то разбитной парень, летевший домой.

«Вот народ пошел! Им этого мало. Все рвут в Заполярье, где коэффициент побольше и платят совсем другие деньги. Там, между прочим, тоже надо вкалывать…»

Обойдя залы ожидания, Дубовик уже стал сомневаться в успехе своего мероприятия, когда увидел светловолосого парня, дремавшего возле радиатора. В ногах у него примостился новенький рюкзак.

«Видать, турист. Только рановато приехал – до середины мая сюда лучше не соваться. Тут не материк, ещё может так закрутить, что только держись, хотя уже давно повернуло на лето».

Дубовик толкнул парня. Тот открыл глаза и безмолвно кивнул. Волосы, зачесанные назад, упали на высокий лоб, губы слегка дрогнули, на подбородке появилась ямочка.

– Не хочешь пойти в поле с геологами? – не очень надеясь на удачу, заученной фразой спросил Дубовик.

Парень нехотя пошевелил губами и невнятно пробормотал, что как раз туда собрался. Для пущей убедительности он показал на свой рюкзак и потянулся, стряхивая остатки сна.

– Не видишь, что ли? Или, может, я не похож на геолога?

Александр насторожился и, как охотник, ставший на след и почувствовавший близкую добычу, чтобы не спугнуть удачу, сказал как можно доброжелательней:

– Похож, похож. И рюкзак у тебя соответствующий, мечта любого туриста. Даже у меня намного меньше. Только я не понял, куда ты направляешься?

Рядом с ними заплакал маленький ребёнок, молодая женщина в белой вязаной кофточке стала его успокаивать. Когда ребенок замолчал, парень сказал:

– В Северный, в геологоразведочную экспедицию.

– А почему именно в Северный? Можно было бы куда-нибудь поближе, где теплее. Или там пообещали больше?

Парень покосился на стоявшего перед ним верзилу, вероятно, решая, стоит ли продолжать начатый разговор или сказать, чтобы тот отстал, и отвернуться к стене. И, видно, решившись, поднялся с пола. Он доставал Дубовику до носа, но был широкоплеч. На нем были черные вельветовые брюки и коричневый свитер под горло. В глазах заиграли озорные огоньки.

– Понимаешь, – начал он другим тоном, – я тут в разные экспедиции отправил письма, написал, что хотел бы у них поработать, а ответили только из здешнего геологического управления. Посоветовали обратиться в Северную экспедицию, где были вакансии. Те сразу мне прислали вызов. Вот посмотри.

Покопавшись в бумажнике, он протянул свернутый вчетверо листок бумаги. Дубовик развернул. На фирменном бланке, заверенном двумя подписями, было напечатано, что экспедиция приглашает Сазонова Романа Александровича для работы в полевой партии в должности рабочего четвертого разряда.

– Север хочу посмотреть, это моя давняя мечта, – убирая бумагу, сказал тот спокойно. – Знаешь, я уже собрался было сразу после армии, да не получилось – мама заболела. Да и то… – Он хотел что-то добавить, но на полуслове остановился, видно, передумал. – Вот только сейчас выгорело с поездкой. Прикинул, если не использую свой шанс, то это надолго, а может даже навсегда. Когда на одном месте долго сидишь, быт затягивает, а там ещё девочки… Ну, словом, с насиженного гнезда не хочется срываться. Сам понимаешь, человек быстро привыкает к хорошему.

Это Дубовик знал по себе. После продолжительного отпуска на юге возвращаться на Север всегда не хотелось. Находились какие-то причины, из-за чего можно было бы ещё остаться, но каждый раз он решительно их отметал.

– А ты откуда сейчас, прямо из Перми, что ли?

Переступая с ноги на ногу, парень подтвердил. И по тому, с каким достоинством он ответил, Дубовик понял, что перед ним именно тот человек, какого он хотел бы видеть в своём отряде.

– Ну, это, конечно, не ближний свет, но в принципе не совсем уж далеко, – заключил он глубокомысленно. – У нас тут, между прочим, народ отовсюду, так что географией никого не удивишь.

На лице парня появилась улыбка. Было видно, что он ему доверяет.

– По аэропорту вижу. Вот только не повезло с погодой. Думал приехать пораньше, чтобы до холодов подольше поработать, да, как назло, застрял. Уже сижу целую неделю. Вообще-то, откровенно говоря, три дня я пожил в гостинице, а теперь вот…

Услышав о непогоде, Дубовик мысленно себя поругал, что не обратил внимания на метеосводку. Сюда можно было прийти раньше.

«По местному радио давно вещают, что на Северах выпала месячная норма осадков. Значит, нелетная погода. Ну как же я так оплошал?!»

– И еще неделю просидишь, как пить дать, – похлопал он его по плечу. – Радио-то ты хоть слушаешь?

Парень развел руками. Какое, мол, тут радио. Самому бы выжить.

– Понятно. Отстал ты немного от жизни: с океана прорвался циклон. По всему северо-востоку, от Камчатки до Западной Якутии, снегопады, метели и похоже, что просветы не предвидятся. Такая погода, как правило, надолго. Даже если что-нибудь изменится в ближайшие три-четыре дня, то вас всё равно будут вывозить неделю. Видишь, сколько народу скопилось? – Он показал на бурлящий, как водный поток, зал ожидания. – А Северный, скажу я тебе, капризен, как избалованная женщина: только горы немного затянет, аэропорт закрывают, и жди у моря погоды. Весной и осенью туда улететь – дохлый номер. Так что не думай долго: давай ко мне. По крайней мере, ты не будешь томиться в ожидании самолёта.

Тот заморгал глазами и в упор посмотрел на Александра.

«Этот длинный настойчивый мужик. Я вроде русским языком ему сказал, что еду в Северную экспедицию, так нет же: он снова за своё».

– Не понимаю. Я кажется…

– Да что там понимать. Я хочу тебя избавить от лишних мучений. Предлагаю пойти со мной в поле.

– А-а, теперь, кажется, кое-что проясняется, – сказал он так, как будто только понял, чего от него хочет этот длинный.

– Мне как раз не хватает одного человека. Работа, скажу тебе, не пыльная и очень интересная. А места там какие! Ты просто закачаешься. Такой красивой природы ты нигде не увидишь. Одним словом, не пожалеешь.

Роман мечтал увидеть неповторимую северную природу, какую показывали в фильмах, побродить с ружьём по тайге, порыбачить в горных реках. И только из-за этого, а не ради денег, бросив дом, сорвался на север.

– У тебя, наверное, и с деньгами на подсосе? – сочувственно спросил Александр, решивший додавить парня. – Как-никак неделю тут болтаешься. По себе знаю, в таких поездках расходы дикие.

– Да, с деньгами, честно признаюсь, не густо.

– Короче, не думай долго, бери рюкзак и пошли со мной. Потом спасибо скажешь. Хуже, чем в Северной экспедиции, у меня не будет.

Парень замолчал и уставился в стенку. Перед глазами возникла мама, отговаривавшая от поездки, а следом за ней появилась Наташа, последнее увлечение, с которой он познакомился перед отъездом. Обе женщины говорили почти одно и то же: предостерегали от обмана и просили не доверяться незнакомым людям.

«Чем черт не шутит, может, согласиться? – отбросив секундное замешательство, подумал он. – Но у меня же в кармане билет. Ну и что! Фиг с этим билетом, – мелькнуло в голове. – Ну как это фиг, перед людьми неудобно, они меня там ждут. Вызов сделали – значит, я им нужен. Да мало ли кого они вызывают, обо мне, может, давно уже забыли, а я тут страдаю, – опять возникли сомнения, с которыми он быстро справился. – Получается, напрасно людям голову морочил, сам просил, письма писал. В то же время я никому ничего не должен: договор не подписывал, денег не получал, правда, проезд обещали оплатить. Вообще, я думаю, они найдут себе…»

– Я тебе ещё раз говорю, лучше, чем у нас, нигде не будет, – прервал его размышления Дубовик. – Извини, мы, кажется, не познакомились. Александр, – протянул он руку.

– Роман, – крепко сжал ее парень. Не ожидавший такой силы, Дубовик даже скривился.

– Ого-о, здоров ты, брат, оказывается.

Роман неожиданно смутился и покраснел. Постоянные занятия эспандером дали свои плоды. О силе своих рук он хорошо знал и старался себя контролировать, но тут забыл.

– Да так, армейская закваска, – не то оправдываясь, не то извиняясь, выдавил он из себя. – Я в пограничниках служил, а там без тренировок ты не боец. Да и дома старюсь поддерживать форму.

– Что я могу тебе сказать – молодец! Такие люди мне нужны. Кстати, работать мы будем в бассейне Индигирки. Места там, можно сказать, прямо заповедные: отличная охота, рыбалка, осенью грибов полно, ягод – ешь, не хочу. Словом, без преувеличения, – сплошная экзотика и разумный экстрим.

Дубовик так увлёкся, что на какое-то время даже потерял нить разговора. Рассказывая, он преобразился и даже не заметил, как стал размахивать руками. Глядя на него, Роман заулыбался.

– Интересно.

– А я что говорю. Вдобавок ко всему ты посмотришь Селенях. Я думаю, не каждый может похвастаться тем, что был почти на самом полюсе холода. Ходить вот, правда, будем много, но работа, прямо скажу, нетяжелая. Само собой разумеется, и зарплата нормальная. С лошадьми никогда не приходилось дело иметь?

Роман отрицательно покачал головой. Лошадей он видел только в кино, да и то в основном про гражданскую войну и период коллективизации.

– Не беда. Парень, вижу я, ты здоровый, голова на месте, так что всё в твоих руках. Познакомишься и научишься с ними работать. Когда-то я был таким же, как ты.

Проходивший мужчина задел Дубовика сумкой, тот оступился и чуть не упал.

– Давай бери рюкзак, и пойдем сдадим билет, – одернув брюки, сказал он решительно, – нечего воду в ступе толочь. Потом рванём ко мне в общежитие, а завтра с утра будешь оформляться. Медицинскую справку, я надеюсь, ты привёз?

Роман подтвердил. Об этой справке он услышал от Наташи, посоветовавшей дома пройти медкомиссию.

– Ну, тогда с тобой проблем не будет. Завтра уже будешь работать. Как оформишься, сразу получишь аванс. А сейчас я могу дать взаймы. Сколько?

Видно, что-то соображая, парень молчал.

«Шутки в сторону, надо принимать решение. Он говорит, что мне дадут зеленую улицу, завтра уже буду работать. Ну куда уж лучше. А вдруг он меня кинет? Сейчас соловьем заливается, а приду устраиваться, по каким-нибудь причинам откажут. Поджав хвост, придется рвать назад. А чего я теряю?»

Привычным для засидевшихся пассажиров голосом информатор объявила об отмене и задержке рейсов, и в здании аэропорта поднялся шум. Рядом заругался мужчина, сидевший на чемодане, ему ответила молодая женщина в вязаной кофточке, а следом, в довершение ко всему, заплакал ребёнок.

– Ну, вот слышал. По метеоусловиям отложили все северные рейсы до утра, а потом…

– Пошли, я согласен, – наклоняясь за рюкзаком, сказал Роман.

Лёгкий Ан-2 мягко качает. Потом начинается болтанка, от которой слегка подташнивает. Самолет скрипит как несмазанная телега, и кажется, что он не выдержит перегрузок и вот-вот развалится. В иллюминатор, насколько хватает взгляд, видны горы, затянутые голубоватой дымкой. Иногда самолет проваливается вниз, захватывает дух, глаза лезут на лоб – впечатление такое, будто он падает в глубокую бездонную яму. Но вот глаза упираются в голубое небо с быстро пролетающими облаками, значит, пронесло. Антон снова возвращается на землю, вздыбленную крутыми горами. Местами они покрыты только начинающим зеленеть лесом, который забирается высоко по крутым склонам глубоко врезанных распадков. Постепенно лес редеет, и выше лежат только голые камни.

«Никак не думал, что придётся лететь к Дубовику. Даже в мыслях не было, что снова пойду на перегон, – глядя в иллюминатор, думал Антон. – Дома вроде всё решили, и даже одобрили на научно-техническом совете экспедиции план полевых работ. Казалось бы, всё рассчитали до мелочей – и вот тебе на: у Дубовика что-то не срослось, а меня, как мальчика на побегушках, бросили на прорыв. Еще вчера ни о каком перегоне не хотелось даже думать, потому что это меня не касалось, а сейчас это свершившийся факт. Все, как белые люди, полетят на вертолёте, а я с Сашкой поплетусь на своих двоих. Надеяться на то, что мы пойдём верхами, не приходится – геологам дают таких дикарей, каких свет не видывал. Как будто их готовят специально, чтобы на досуге было о чем вспоминать. Но лошади – проблема Дубовика…»

К Дубовику у него было какое-то двойственное отношение. С одной стороны, он видел в нем сильного организатора, способного поднять и повести людей «на баррикады». Будь то рядовой субботник, спортивные соревнования или даже рукопашная. Не сплоховал бы он и в штыковой: бросился бы в самую гущу и своим примером показал, как надо бить противника. Дубовик брался за решение, казалось бы, нерешаемых задач, и, к удивлению Антона, у него все получалось. С другой стороны, за претворением в жизнь этих проблем он забывал о главном – о том, чему учился и ради чего оказался на севере. Решая второстепенные задачи, Александр попусту растрачивал энергию и постепенно уходил от своей профессии. Поэтому, по убеждению Антона, он не смог полностью себя реализовать в геологии, не стал сильным специалистом, разбиравшимся в чем-то одном лучше других. В отличие от него у Дубовика не горели глаза от решения какой-то геологической проблемы. Он не просиживал вечерами над завершением отчета, не корпел в выходные дни над научными статьями, а посвящал себя очередной «забаве».

– Работой надо заниматься в рабочее время, – видя чрезмерное рвение молодого геолога, говорил он Антону. – За границей за такую инициативу тебя не погладили бы по головке. Сказали бы, что не справляешься со своей работой, а во внеурочное время расходуешь электроэнергию и другие ресурсы. Тем самым приносишь фирме убытки. И наверняка выставили бы на улицу.

Призванием Дубовика было другое. Он был своим человеком в профкоме и парткоме, выступал на всех собраниях, заседал в каких-то комиссиях, о существовании которых Антон даже не подозревал. Эта сторона жизни его привлекала больше, чем однообразная рутинная работа с пробами, результатами анализов и составлением отчета. Родился бы он на пару десятилетий раньше, возможно, стал бы трибуном революции или каким-нибудь партийным деятелем. А сейчас без чьей-то сильной руки подняться «наверх» было непросто. Но, видно, очень хотелось, и он уверенно шел к своей цели. Правда, видел он себя где-то в стороне от того, чем занимался в этой экспедиции. По-видимому, это произошло оттого, что все мало-мальские руководящие должности были заняты такими же молодыми и амбициозными, как он, а может, со временем понял, что это не его.

Было у Александра то, чего так не хватало Антону, то, что достается от природы или приходит с жизненным опытом. Поэтому Дубовик ему нравился, и в душе он мечтал во многом походить на него, но порой в этом не хотел себе признаваться и старался уходить от разбора его личности. Мысленно он снова и снова, независимо от сознания, возвращался туда, откуда летел.

– Антон, я тебя отправляю в Селенях, полетишь к Дубовику, – посмотрев на него оценивающим взглядом, будто испытывая на прочность, сказал начальник полевого отряда Павел Семенович Стрельников. – Это нужно для нашего общего дела. Думаю, ты сам понимаешь, если Дубовика не поддержать, то лошадей пригонят только к концу полевого сезона. Ему сейчас несладко: один с двумя рабочими, и больше никого, а забот по горло, и главное – сплошная непруха. А впереди длинный переход по тайге.

В ту зиму, как обычно после поля, Антон Демин занимался камералкой, как геологи называли обработку собранных материалов. Сдавал в лаборатории многочисленные пробы, обрабатывал полученные результаты и готовил их к очередному отчету, ответственным исполнителем которого был начальник его геологоразведочной партии Николай Петрович Блинов. Защищать отчет по плану тот должен был только через год, но в последний момент всё переиграл и решил отчитаться досрочно. Времени оставалось в обрез, поэтому все силы партии были брошены на завершение этой работы, которая, по расчетам самого ответственного исполнителя, должна была наконец поставить точку в вопросе металлоносности целой складчатой зоны. Досрочное завершение работы включили в годовые обязательства экспедиции, и она попала под контроль главного геолога управления, поэтому что-то изменить было уже невозможно.

К отчету шефа Антону нужно было составить и увязать разрезы к геологической карте, написать главу по статистике основных разностей пород и закончить с материалами по кристалломорфологии касситерита рудной зоны. Хотя работы был непочатый край, как говорили экспедиционные геологи, на душе было спокойно, дело быстро двигалось вперед. Главным стимулом, действовавшим на парня, было предстоящее поле, куда он рвался с нарастающим, как долгота дня, нетерпением. Два года назад, когда после университета Антон только пришел в эту экспедицию, о таком поле он мог только мечтать, как мечтали его однокурсники, оставшиеся на западе.

– Полетишь к Дубовику, – словно молнией ослепило парня.

В первый момент он растерялся, еще не до конца понимая, зачем его отправляют, а потом сразу дошло. Это значит, ему надо идти на перегон, гнать лошадей.

«А как же мои планы?..»

Какое-то мгновение он молча стоял перед Стрельниковым, будто переваривая услышанное, но быстро пришел в себя:

– Ну я же, Паша, на перегон не готовился. Честно говоря, прошлогодним сыт по горло. До сих пор снятся…

– А что там готовиться? – не дав договорить, перебил его начальник, хотевший сразу расставить точки над «i». – Возьмёшь свои шмотки – и вперед! Лошадей седлать и вьючить ты умеешь – вот вроде и все премудрости. Всё очень просто, как наша жизнь. Нечего в поселке болтаться, пора внести свою лепту в общее дело.

Антон молчал. Насупившись, он смотрел на начальника каким-то отрешенным, ничего не выражающим взглядом. А тот стоял фертом, не собираясь уступать. Но, видно, сообразил, что немного переборщил, сбавил напор.

– Сам пойми. Не посылать же мне Пал Палыча или Алексея. Правда, опыта у них побольше, чем у тебя, но здесь они нужней. Пока вы будете идти с лошаками, мы забросимся на площадь, поставим лагерь и начнём потихоньку маршрутить.

Последняя телеграмма Дубовика, в которой он снова сообщил, что лошадей не получил, видно, добила Стрельникова, и он решил, что тому нужна помощь. Благодаря этому можно ускорить выход группы и облегчить перегон.

– До прихода Дубовика я хочу отработать «Оборонный», – не сдавался Антон. – Налегке смотаюсь на недельку, проведу поиски и вернусь назад. Потом сходим с лошадьми, заберём отобранные пробы. А у Дубовика я только время потеряю. Сам знаешь, как потом наверстывать упущенное.

На лице Стрельникова проскочило что-то вроде улыбки, и Антон подумал, что его убедил. Значит, никуда он не поедет, а полетит вместе со всеми на вертолёте.

– Вот и чудесно! – сказал начальник отряда.

Услышав то, что хотел услышать, Антон в душе засиял от радости, но в следующий момент настроение резко испортилось.

– «Оборонный» как раз по пути. Получишь с Дубовиком лошадей и зайдешь на свой «Оборонный». Двумя парами вы заходите весь участок за несколько дней, и сразу привезёшь свои пробы. Не надо будет мотаться взад-вперёд. Видишь, как чудесно всё складывается. И Сашку выручишь.

«Вчетвером лошадей гнать будет гораздо проще, – утвердился в мысли Стрельников, – связки короче, значит, и управляться с ними легче. Антон им поможет, а мы обойдемся пока без него».

Оттого, когда пригонят лошадей, зависела судьба этого полевого сезона. Работа геологов была спланирована так, что примерно через неделю после заброски костяка отряда со всем снаряжением и продуктами, должна подойти группа перегона с лошадьми, чтобы через несколько дней разойтись по всей площади работ. Площадь была довольно большой, поэтому без лошадей заходить в нее было невозможно. В лучшем случае полноценные маршруты можно было провести только возле лагеря, но это был небольшой пятачок на их планшете. По запасному варианту предполагались многокилометровые выкидные маршруты, когда на себе переносится весь нехитрый скарб. Но такие маршруты до предела изматывали: давали знать тяжелые рюкзаки, ночевки у костра и постоянное недоедание. Проблемы они не решали, поэтому весь расчет делался на лошадей, служивших внутренним транспортом.

Время шло, а Дубовик всё не выходил. Становилось очевидным, что группа перегона придёт позже установленного срока, и Стрельникова, как начальника отряда, это сильно напрягало. Короткое якутское лето заставляло спешить. Во второй половине августа, как правило, начинались затяжные дожди, из боковых ручьев скатывалась вниз рыба, потом резко холодало, и в первых числах сентября в горах выпадал снег, который уже не сходил до следующего года. Вот поэтому, чтобы провести полевые работы и выполнить запланированные объемы опробования, Стрельникову нужно было сделать все возможное и даже невозможное по отправке группы на перегон. И сделать это нужно было до заброски отряда на площадь работ.

– Ты хотя бы дома меня подготовил, а то сразу в лоб: «Иди на перегон», – для приличия начал упираться Антон, понимая, что вопрос уже решён. – Сам понимаешь, я настроился на одно, а тут как обухом по голове…

– Ах ты, святая простота, его, видите ли, надо было заранее настроить! Ничего с тобой не случится, если пойдешь и так. Разомнешься перед полем, а то от кабинетной работы, поди, жиром заплыл.

Неожиданно для себя Антон вспылил:

– О таких направлениях вообще-то надо предупреждать не накануне отъезда, а заранее и желательно во всеуслышание, чтобы об этом все знали. А вдруг я откажусь по какой-нибудь причине?

– Никуда ты, паря, не денешься. Я же для тебя стараюсь: после перегона будешь летать, как ласточка и лошадей себе подберешь. А то заладил одно и то же: «Я не готовился, я не готовился…» Если толком разобраться, что там готовиться? Всё и так готово. Ещё пару раз на перегон сходишь и, глядишь, Дубовика заткнешь за пояс.

Геолог заметно оживился и, подняв руку вверх, посмотрел на висевшие над головой белые облака.

– Ну да, его заткнёшь, он же прирожденный лошадник. Да что там говорить – человек в деревне вырос! У него на роду написано ходить на перегон.

Горы кое-где расступаются, и внизу открываются межгорные пространства, прорезанные петляющими змейками узеньких ручейков, стекающих с горных вершин. Они сливаются в полноводные реки, которые зигзагообразными петлями-меандрами расползаются по всей ширине долин. Порой меандры замыкаются, образуя старицы.

«Совсем недавно здесь протекала река, – смотрел вниз Антон, – а сейчас вода промыла тоненький перешеек, разделявший противоположные берега огромной петли, растянувшейся не на один километр, и потекла по новому руслу. А петля, ставшая старицей, теперь обречена на медленное умирание. Постепенно река замоет прежнее русло, и оно будет заболачиваться, пока совсем не затянется. Эта заросшая старица еще долго будет напоминать о себе зеленым рубцом на теле не оттаивающей вглубь земли».

– Хорошо, я пойду на перегон, – наконец выдавил из себя Антон. – Дубовику действительно там не сладко. Ему надо помочь.

– Вот и нормально. Лады.

Стрельников изрядно раскраснелся, светлые волосы на ветру растрепались, на лице появилась улыбка.

– Чтобы не попасть к шапочному разбору, в Селенях нужно улететь как можно быстрей. Билет я куплю сам. Думаю, проблем не будет, туда не каждый рвется – это тебе не курорт. Если что, выйдем на начальника авиаотряда.

В каком-то затерянном ущелье, лежащем в стороне от трассы, узкой полоской голубоватого льда промелькнула наледь, зажатая со всех сторон островерхими скалами. Вот долина резко расширилась, и вдали зеркалом заблестела водная гладь большой реки.

«Все. Наконец-то подлетаем! – приникнул к окну Антон. – Ух, красота какая! Это Индигирка. Другой такой большой реки здесь нет. Я столько пролетел и снова встретился с тобой».

Самолет начал медленно снижаться, но неожиданно весь задрожал и заскрипел фюзеляж. Антону показалось, что вот-вот отвалится крыло, и они камнем упадут вниз. Комок подкатил к горлу, на лбу выступила испарина. Он посмотрел на соседа и, не заметив признаков беспокойства, снова уставился в окно. Горы и река остались далеко позади, а под крылом самолета проплывала бескрайняя тайга. Местами поблескивали на солнце небольшие озера и бесчисленные заболоченные поляны, отличавшиеся яркой зеленью растительности. Прямой лентой, соединяющейся с далеким морем, протянулась Северная трасса, которая служила главной артерией всего района. Она шла по горам и равнинам, через зыбкие болота и горные реки. Движение на трассе было ненапряженным, но она жила. Вот самолет догнал три длинных серебристых рефрижератора, сверху похожих на распластанных рыбин. Оставляя за собой серый шлейф пыли, они растянулись на всем прямом отрезке дороги.

«Наверно, везут продукты из Прибрежного в Скалистый. Путь, конечно, неблизкий: не один день в дороге».

Рефрижераторы остались позади, а навстречу нёсся юркий уазик. Вдали пылил «Урал», кузов был закрыт брезентом.

«Эти, кажется, из посёлка. Селенях должен быть где-то рядом: вон, сколько просек нарублено».

Посёлок показался неожиданно, точно вынырнул из темноты. Самолет сделал над ним разворот и пошел на посадку. Коснувшись полосы, вскоре остановился напротив одноэтажного здания аэровокзала. Из иллюминатора Антон увидел, как из подрулившей аэропортовской машины стали выгружать посылки, обшитые разноцветной тканью. Их бросали прямо на землю, где уже лежали банки с кинопленкой и гора мешков и ящиков. Потом открылась дверь самолета, и с грохотом на землю упала лесенка. Молодой человек подхватил свой спальник и, забросив на плечо рюкзак и карабин, двинулся к выходу.

Густо ощетинившись кисточками иголок, распушились лиственницы. На тонких березках, теснившихся в скверике, лопнули набухшие почки, пошла в рост повсюду зеленевшая трава. От горевшего костра потянуло дымом.

«Хорошо как здесь! Наверное, даже теплее, чем в Северном. Вот тебе и полюс холода!»

Аэропорт внешне ничем не выделялся среди тех, что были разбросаны по всему Северу. Аэровокзал, если его можно было так назвать, представлял собой одноэтажное деревянное здание, оштукатуренное и покрашенное белой известью, а с фронтонов зашитое почерневшими от времени досками. Со всех сторон здание опоясывали высокие дощатые завалинки. С одного торца прилепилось покосившееся от времени низкое крыльцо, над которым повис основательный навес, а выше был прибит плакат с надписью «Аэропорт Селенях». На крыше аэровокзала возвышалась похожая на голубятню диспетчерская с целым лесом разных антенн. С фасада в диспетчерскую вела широкая деревянная лестница с перилами. Из-за просторной площадки, примостившейся посередине, она напоминала капитанский мостик. С площадки лестница поворачивала под прямым углом ко входу в это необычное строение.

Антон огляделся вокруг. Рядом с аэровокзалом стояло несколько одноэтажных домов, забитых разными службами, и виднелся грузовой склад. Так же тесно было и внутри аэровокзала, где только одно небольшое помещение было отведено для пассажиров. В нем одновременно находился зал ожидания, комната матери и ребенка, билетная касса и проходила регистрация пассажиров. Об этом парень догадался по громоздким весам, занимавшим весь угол у запыленного окна.

Как и думал Дубовик, от работы над отчетом начальник освободил только накануне отъезда. За последние дни он успел изрядно намотаться и особого облегчения не почувствовал. Утешением стало только то, что удалось найти рабочих. Несмотря на то, что из списка, составленного месяц назад, было почти всё вычеркнуто, дел оставалось немало.

«С веревкой и конской упряжью помогли, а вот с овсом ничего не получается, – думал он, сидя у телефона. – Можно, конечно, обойтись и без него, но во время перегона и при работе в горах овес просто необходим: лошади не успевают восстанавливаться, да и корма там маловато».

Александр уже обзвонил и обежал всех, кто в этом городе мог иметь хоть малейшее отношение к этому злаку, – ни у кого овса не было. Перед самым отъездом он всё-таки разрулил и эту проблему: выбил разрешение на получение десяти мешков в Северном – на складе той экспедиции, куда должен был ехать Роман, попавший в его команду.

– Это даже лучше, – утешали его сослуживцы, – меньше надо будет везти с собой.

Они были правы. Когда упаковали снаряжение, то и без овса получилась приличная гора. В основном там были вьючные седла, кошмы, веревка и конская упряжь. Накануне отъезда всё снаряжение основательно зашили в брезентовые баулы и сумы, кое-что упаковали в обычные мешки из-под круп и сахара. На каждое «место» нашили бирку с адресом получателя и отправителя. Везде значился Дубовик Александр Федорович.

Хозяин груза со своим отрядом и снаряжением вначале решил лететь в Селенях, чтобы быстрей получить лошадей, а оттуда махнуть в Северный за овсом. Однако перед самым выездом пришлось всё переиграть. Полоса в Селеняхе раскисла, большие самолеты из города аэропорт не принимал, садились только маленькие «аннушки». Снаряжение Дубовик отправил багажом в Северный, а сам с отрядом вылетел рейсовым самолетом.

На горах, окружавших аэропорт, белыми пятнами лежал снег. Солнце припекало, и уже с самого утра было довольно жарко. На фасаде деревянного здания аэровокзала по всей длине было написано: «ВАС ПРИВЕТСТВУЕТ ЗОЛОТАЯ ИНДИГИРКА!»

– Рома, вот ты с ней и встретился, теперь любуйся, сколько хочешь, – вытаскивая из самолета рюкзаки, сказал Александр, – скоро посмотрим и сам посёлок. Мимо не пройдем.

Дубовик рассчитывал оперативно получить овес и на следующий день спецрейсом улететь в Селенях. По приезде в «перевозках» он договорился на два рейса Ан-2 и немного успокоился. Самая главная проблема, обычно трудно решаемая, была позади. Казалось, все идёт по плану, но случилось непредвиденное. Несмотря на договорённость и заверения местных снабженцев, «зелёной улицы» не получилось. Овёс отпустили только в конце рабочего дня, поэтому вывезти его не смогли. К недовольству отдела перевозок вылет отложили на утро. Ночевать геологи устроились в аэропорту прямо на эстакаде грузового двора, куда привезли свое снаряжение, которое предусмотрительно получили с коммерческого склада.

На следующий день первым же рейсом Дубовик отправил Романа с конской сбруей и большей частью снаряжения в Селенях, а сам со Стасом остался дожидаться следующего рейса, которым хотел забрать остатки груза и весь овес. Они уже загрузили служебный грузовик, когда прибежал второй пилот самолёта.

– Мужики, отбой! Селенях закрылся по погоде, – выпалил он с ходу. – Разгружайтесь!

– Вот тебе раз! – в сердцах заругался Александр. – Только этого нам не хватало. Не дожидаясь «добрых» слов в свой адрес и всего аэрофлота в целом, пилот повернул назад.

– Да, дела! Мы с тобой застряли в Северном, а борт Романа с грузом посадят в каком-нибудь другом порту. Собирай теперь всех в кучу. Надо же как влипли!

Но после обеда Роман вернулся тем же самолетом назад. Услышав, что портится погода и ребята никуда не улетят, он сдал груз на хранение и вскоре возник перед Дубовиком. К вечеру подул холодный северный ветер, навалилась облачность, небо основательно затянуло. Через дырки в навесе на геологов посыпались редкие капли дождя.

– Кто бы мог подумать, что так резко изменится погода! – не мог успокоиться Александр. – Всего-то не хватило нам полдня. Вот такой, мужики, капризный этот Северный. Не везет мне здесь! Теперь сиди на взводе, загорай на этой чертовой эстакаде. Хоть сюда пустили, а то пришлось бы сдавать овёс на хранение, а самим сматываться в гостиницу.

Вода капнула на голову, тонкой струйкой потекла за шиворот. Он невольно передернул плечами и, как ребенок после сна, встрепенулся.

– Молодые люди, вам не кажется, что нужно что-то делать? Иначе мы промокнем до ниточки.

Эстакада, как и все построенные здесь здания, стояла на деревянных сваях. С трех сторон ее закрывали ветхие дощатые стены, крыша насквозь светилась. Ребята затянули крышу брезентом и, опустив его вниз, кое-как прикрыли переднюю стенку. Сверху бежать перестало, но по-прежнему было сыро и холодно.

– Сюда бы еще печку для полного комфорта, – мечтательно сказал Роман, – тогда хоть зимуй.

Чему-то он мечтательно улыбался, и, глядя на него, Дубовику стало ясно, что в этот момент тот витает где-то далеко.

«Все-таки удивительна эта Якутия! Она кажется бескрайней. Как там было написано, – вспомнил Роман о книге, которую накануне отъезда читал в общежитии: её площадь в пять с половиной раз больше, чем площадь Франции, в двенадцать – больше Великобритании. Вот это просторы! Я думаю, что иностранцы даже не представляют, каков наш Север. Он же поистине бескрайний. Надо же, на вечной мерзлоте построили целые города, перекрыли Вилюй… Да только в одном Северном сколько понастроили! Вон какие дома поставили, и все на сваях. Даже наш сарай и тот на «курьих ножках», разве что не поворачивается в разные стороны, – застегивая ватную куртку, улыбнулся парень. – Ну а про здешний климат говорить не приходится – он просто уникален. – Роман поежился от холода и тяжело вздохнул. – Абсолютный минимум под семьдесят. Ну где еще могут рассказать о таких жестоких морозах?! Представишь себе, как эта бескрайняя долина выглядит зимой, даже жутко становится: всему живому должен бы прийти конец, а здесь живут и работают люди. Правда, сейчас поливает как из ведра, а до этого стояла жара. Этот Северный точно стоит на мокром месте. Даже в Селеняхе было сухо, и пилоты говорили, что дождя не будет. А здесь что творится!»

Он поднял брезент и выглянул на улицу. Возле эстакады стояли мутные лужи, с крыши бежали потоки воды.

Стас так же, как Роман, молчал весь вечер. Подперев голову руками, парень с задумчивым видом сидел на вьючном ящике.

«Ну и погодка, черт бы её побрал! Сейчас бы посидеть у телевизора с бутылкой пива или поваляться с книгой на диване. И занесло же меня в эту дыру!»

Дождь монотонно стучал по крыше, наполнив убежище геологов звуками капели и журчащей воды. Александр прямо на полу развернул теплый спальный мешок, подложил под него толстую оленью шкуру.

– Теперь, мужики, это на неделю. Эту погоду я уже изучил: если дождь начинается с такой мороси при северном ветре, то с Ледовитого океана принесло какой-то циклон, а если дует с востока – с Тихого океана. Как видите, всё очень просто, для того, чтобы предсказать прогноз погоды, не надо быть великим метеорологом.

Он разделся и, нырнув в спальник, закрылся с головой. Недолго покрутился, высунулся наружу.

– Три года назад я проторчал здесь полтора месяца, никак не могли вылететь. Сначала так же, как сейчас, погоды не было, а потом борт не давали. Мы тогда, правда, прилетели позже, но ледоход на Индигирке застали. Помню, было очень жарко, а в горах, как нынче, снег лежал. Кстати, то лето вообще было очень засушливым. Всё вокруг просто звенело, как говорили вертолетчики. Из-за жары вертолёты летали с половинной загрузкой, вот и собралось столько заказчиков, что пушкой не пробьешь. Каждое утро возле ПАНХа[2] отиралась толпа разношерстного народа, каждый как мог выбивал себе борт. А как его выбьешь, когда там были ребята покруче нас: с такими связями, о каких мы даже мечтать не могли. Рядом с нами сидела группа киношников из Москвы, потом приехала какая-то иностранная делегация. Так их сразу вывезли, а геологов, биологов, охотоведов и прочий люд, отправлявшийся в тайгу на полевые работы, тормознули. Когда наконец-то дали вертолет, лето перевалило на вторую половину. Кругом зелень, цветочки цветут, птицы уже вывели потомство, а мы только начали работать.

Ветер подул сильней, капли дождя стали залетать через боковую стенку, и под ней образовалась лужа. Временами становилось совсем тихо, и тогда голос Дубовика звучал громче:

– По приезде в Северный мы, как белые люди, устроились в поселковую гостиницу, прокантовались там неделю, будто настоящие командированные, а потом пришли сюда, поближе к взлётно-посадочной полосе. Я посчитал, что при таком раскладе нам скоро не хватит аванса, который выдали на полевые работы – придётся питаться полученной тушенкой и макаронами. В лесочке, прямо за взлетно-посадочной полосой, мы поставили палатку и в ожидании вертолета стали, что называется, бичевать. Сначала расположились на открытом месте, недалеко от аэропорта. Когда тихо, слышишь объявления диспетчера и видишь, как прилетают и улетают самолёты. Через пару дней я знал расписание и даже мог сказать номер севшего борта. Все бы ничего, да не там разбили палатку. Вы даже не представляете, каково стоять на виду. – Он ухмыльнулся и закрутился в спальнике. – Каждый считает своим долгом не пройти мимо. От гостей отбою не было. По первости нам даже нравилось: новые люди – новые знакомства. Кто бы ни зашёл, будто батюшке на исповеди, рассказывает о своих делах и проблемах. И чего только ни наслушаешься за день! Уже примерно через неделю мы знали все поселковые сплетни, а вскоре и окружные. Ну, словом, впору записывать и издавать книгу. Смотришь, все вокруг куда-то спешат, суетятся, а мы, как посторонние наблюдатели, только созерцаем со стороны на то, что происходит. Утром и после обеда я схожу в ПАНХ, узнаю о плане полетов на следующий день, и мы свободны, как птички, – ждём до следующего дня. От такой жизни потянет на что угодно, потому и были рады поговорить хоть с кем. Но, видно, так пресытились, что стали подумывать, куда бы сбежать. Присмотрел я одно тихое местечко, и мы перетащились подальше в кустарник. Там спокойно, никто не мешает, солнышко пригревает. Да так оно пригрело, что поплыла под нами мерзлота, стало мокро. Дальше ещё хуже: место непродуваемое, а вскоре пошли комары, да не один-два, а тёмной тучей висят над палаткой. Гул стоит почище, чем от вертолета. Были бы в поле, все не так обидно, а тут, считай, поселок, но грызут не меньше. И самое неприятное – убежать некуда. Словом, дней пять промучились и перебрались на новое место. Оказались у самой дороги. А там такая пыль, что после каждого проехавшего грузовика полчаса не видно неба. Вот так до самого отлета и глотали пыль. Но это всё равно лучше, чем комары.

Дождь не на шутку разошёлся, вскоре насквозь промок брезент, внутри стало сыро и холодно.

– А сейчас благодать, дышим чистейшим воздухом, – поглубже залезая в спальный мешок, зевнул рассказчик. – Только бы раньше времени не попросили: все-таки служебная площадь.

Как говорил Дубовик, дождливая погода продержалась почти неделю, и только через пять дней перегонщики вылетели в Селенях.

До посёлка Антон добрался не скоро и уже успел его обойти, когда вдалеке мелькнула высокая фигура Дубовика, шедшего по центральной улице, застроенной одноэтажными деревянными домами. На нем были вылинявшая геологическая куртка и офицерские галифе, заправленные в болотные сапоги с подвёрнутыми голенищами. Голову покрывала яркая бело-красная лыжная шапочка с круглым помпоном вверху, непонятно как державшаяся на макушке. На одном плече болталась офицерская полевая сумка, на другом – стволом вниз висел кавалерийский карабин. В этом одеянии он больше походил на партизанского командира, сошедшего со страниц книги легендарного Ковпака, чем на геолога.

– Саша! – позвал его Антон, но тот не услышал. Он крикнул громче. С недоумевающим видом Дубовик посмотрел по сторонам и наконец увидел Антона.

На секунду замешкавшись, он резко остановился, потом пошёл навстречу. Их разделяло сто метров – сто метров, которые надо было преодолеть, чтобы встретиться коллегам, занимавшимся одним и тем же делом, ради которого они оказались в этом далеком поселке.

– Какие люди, и без охраны! Ты как здесь оказался? – обнимая Антона, радостно воскликнул геолог. – Смотрю, знакомое лицо, но думаю, может, ошибся. Ан нет, Антон Викторович собственной персоной.

Его удивлению, казалось, не будет предела. Он осматривал Антона, как музейный экспонат, качал головой и зачем-то цокал языком.

– Откровенно говоря, я тебя не ждал. У меня даже в мыслях не было, что кто-то прилетит. Стрельников отправил на перегон?

– Ну а кто же ещё. Так сказать, на усиление твоего отряда. Ты так напряг всю партию, что он сам готов пойти с тобой. Только, как он говорит, заменить некем.

На лице Дубовика появилась грустная улыбка, а в следующий момент он сказал:

– Его озабоченность мне понятна. На него шеф наседает, а он бомбит меня, думает, что от этого что-то изменится. Здесь все не так просто, как он считает, – хмыкнул Александр. – А мне он вообще-то ничего не сообщил о твоём приезде. Ты как снег на голову. Видать, опередил телеграмму, кстати, он присылает их очень аккуратно. Сейчас, наверное, получим. Я не могу еще поверить, что это ты.

Встрече Антон тоже обрадовался, Александра он не видел почти месяц. За это время тот заметно похудел, лицо загорело и заросло густой щетиной, которую ещё нельзя было назвать нормальной бородой, тем не менее даже такая борода сильно изменила его внешность, отчего он стал солидней.

– Ты что же ты так опустился, товарищ Дубовик? – пошутил Антон. – Не бреешься, не моешься, ходишь по посёлку с оружием. А между прочим, Александр Федорович, здесь живут мирные люди, которым это может не понравиться. Я тебя совсем не узнаю. При твоей-то аккуратности это просто несовместимо с понятием Homo sapiens.

В ответ тот погрозил пальцем и, усмехнувшись, кивнул на Антона. Что, видно, означало: лучше посмотри, на кого ты сам похож. Вид у Антона тоже был далеко не парадный. Новый геологический костюм защитного цвета был так широк, что на нем болтался, как на вешалке. Это делало молодого человека похожим скорее на труженика сельских полей, чем на современного разведчика недр. Такие костюмы, или, как их называли, спецовки, выдавали геологам на полевые работы каждый год. Как правило, они были на несколько размеров больше. Два года назад их завезли столько, что без особого ущерба для организации можно было бы обмундировать целый полк. Все они, по-видимому, были сшиты в расчете на богатырей, а народ в экспедиции, как на подбор, был мелковат. Других костюмов не было, поэтому приходилось брать то, что дают. А когда геологи костерили снабженца, тот крутился вьюном и отмахивался, как от назойливых мух.

– Это, мальчики, спецодежда, а она должна быть свободной, чтобы не стеснять движений, – отвечал он на жалобы и делал свое дело.

Движений спецодежда не стесняла…

Антон смешно оттянул обе штанины в сторону и ухмыльнулся:

– У меня нормальный полевой вид. Просто ничего нового для нас пока не придумали, так что я одет вполне современно.

– Понятно. – Александр похлопал его по плечу, мол, с тобой все ясно, и с нетерпением спросил:

– Паша ничего мне не передавал?

– Как же, как же, конечно, передавал, – засуетился Антон. – Я чуть не забыл, вот записку отправил.

Покопавшись в кармане, он вытащил сложенный листок бумаги. Быстро прочитав, Дубовик стал возмущаться.

– Шустрый какой! Его бы сюда, тогда бы знал, почем нынче лошади, а то… думает, что я мышей совсем не ловлю. – Он незлобно выругался и запихнул записку в полевую сумку.

– А из дома мне ничего не отправили?

Антон смутился. Каждый полевик с нетерпением ждёт весточку из дома. Пусть это будет небольшая посылка, короткое письмо или записка в несколько слов, главное, что она написана рукой родных, которые его любят и ждут. На лицо был серьёзный прокол, но вины Антона здесь не было. Тем не менее он посчитал, что к этому причастен, и попытался оправдаться.

– Никто же не думал, что я сюда полечу, – сказал он как можно спокойней. – Понимаешь, всё решилось в последний момент. Может, Стрельников забыл или…

– Ну да, – кисло сморщился Александр и будто постарел на пару лет. – Что там думать? Вы же выезжали позже меня. Знали, что когда-то мы встретимся – могли зайти ко мне домой. Ну даже ради приличия. Валька там небось давно приготовила посылку, ждет, с кем бы отправить. – От досады он махнул рукой и процедил сквозь зубы: – Мать вашу так, неужели трудно было? Хотя бы взяли письмо…

Чтобы разрядить неприятную обстановку и вывести Дубовика из «стопора», Антон спросил про лошадей.

– Вот…вы только и думаете об этих лошадях, поскольку они вам сейчас нужны, – матюгнувшись, не унимался Александр. – Так со своими заботами скоро про людей совсем забудете. Ладно, проехали. Пойдем со мной, расскажу. Я как раз в контору совхоза «Заря», к главному зоотехнику.

По дороге Антон узнал, что вначале пришлось ждать, пока пригонят лошадей с дальнего пастбища, а когда они уже стояли в загоне, – их забрали на сенокос.

– В ближних табунах обученных нет, – размахивая руками, говорил Дубовик, – а одни дикари нам не нужны. Отправляли нас в Улаханское отделение – километров за семьдесят отсюда. Мы уже хотели было ехать, но тут случайно встретили управляющего тем отделением, мужик в район улетал. Он посоветовал никуда не ездить. «Потеряете только время. Без меня, – говорит, – хороших вам всё равно не дадут, а того, что негоже, хватает и здесь. Я найду для вас лошадей». – Дубовик поправил болтавшуюся полевую сумку и продолжал:

– Он тут человек уважаемый, сам когда-то коневодом работал. Нашего брата вроде как понимает. Оказалось, что в этом отделении у него пять лошадей. Они почему-то числятся за ним, а пасутся в каком-то совхозном табуне.

Дубовик почти бежал, и Антон едва поспевал за ним, а когда встретились две женщины, которых не смог обогнать, немного отстал.

– А почему забрали лошадей? – догнав коллегу, спросил он, едва отдышавшись.

– Да очень просто. Зоотехник распорядился, и забрали. Надо было подсуетиться да вот – малость не успели. Отошли бы подальше, чтобы не мозолить им глаза, может, обошлось бы. А то этот держиморда только прикатил из райцентра, увидел наше хозяйство, а вечером всех лошадей угнали. Коневоды ему говорили, что это наши – бесполезно, он словно глухой. «Геологи, – говорит, – подождут, есть дела поважней: нужно срочно отправлять бригаду на сенокос». Сам понимаешь, своя рубашка ближе к телу. Наши проблемы совхоз не волнуют, своих хватает, а раз их кони, то они заказывают музыку. Кто же отдаст лучших коней? Ни за какие коврижки мы их не получим.

Подошли к магазину. Вокруг было довольно оживленно и даже шумно. Две женщины о чём-то спорили, не уступая друг дружке. Возле них останавливались другие и, видно, разобравшись, в чем дело, шли своей дорогой.

«Как везде, в основном женщины, – подумал Антон, посмотрев на часы. – Мужикам теперь здесь делать нечего, их даже палкой сюда не загонишь – как везде, в посёлке горбачевский сухой закон. Разве что забегают за куревом».

– От зоотехника нам нужна бумага на тех лошадей, которых обещал управляющий, – не обращая внимания на шум, бежал Дубовик. Кто-то из стоявших возле магазина поздоровался, Александр даже не заметил.

Антон с интересом смотрел по сторонам, пытаясь вникнуть в проблему. Всё в Селеняхе было ему в диковинку. В последнее время местный совхоз часто упоминали в прессе в связи с успехами в коневодстве, поэтому сообщение Дубовика казалось странным.

– Насколько я знаю, у тебя давно оформлено письмо с гарантией оплаты.

– Оформлено, да не то. Письмо, о котором ты говоришь, – это отдельная статья. Я же тебе сказал, Косте нужна бумага от своего начальника, так как лошади числятся за другим отделением.

– А кто это?

– Костя, что ли? Старший коневод.

– Ну контора! – вздохнул Антон. – Вроде такая продвинутая эта «Заря», а не могут найти десяток лошадей. Просто стыдоба!

– Если было бы так просто, – ты бы нас уже не застал. Ну вот, пришли. Вон контора.

Дубовик показал на строгое зеленое здание, над которым развевался красный флаг. В кабинете за письменным столом сидел широколицый мужчина средних лет. Не глядя на вошедших, он поздоровался. Потом оторвался от бумаг и, сняв очки, внимательно посмотрел.

– Ага, кажись, геологи за лошадками пришли? Вижу, надоело без работы, шибко в поле спешите. Понимаю, понимаю, у нас тут маленько скучно для городских.

Говорил он довольно чисто, без характерного якутского акцента, какой был у многих.

– Мы получили телеграмму из вашего геологического управления, просят помочь. Ну что же, обязательно поможем! Будут вам лошадки, только ещё немного подождите. А на меня не обижайтесь. Те кони, которых мы у вас забрали, на сенокосе нужны. Их Костя отдал без моего ведома, пожалел вас. Всем же нужно срочно – куда-то спешите, спешите. А лошадей у нас нет, понимаете, – нет!

Дубовик не выдержал и, подойдя вплотную к столу зоотехника, громко сказал: – Как нет?! Вон целые табуны пасутся, а вы говорите, лошадей нет. – В его голосе прозвучала обида на начальника и весь совхоз в целом, который не смог им помочь и этим фактически срывает проведение полевых работ целой партии геологов. – Это что, не лошади?

– Лошади, конечно, я не спорю, – сказал тот, будто оправдываясь, – только не те, которые вам нужны. Ребята, поймите меня правильно: вы, видать, не знаете, что в последние годы наше табунное коневодство специализируется на производстве мяса. Так сказать, мы производим жеребятину. Вот поэтому сократилась численность рабочих коней. И это не только у нас. По республике их всего около семи процентов, а в нашем совхозе и того меньше. С трудом набираем для своих нужд, а для таких, как вы, практически ничего не остается. Вот скажите, как нам быть? – Зоотехник опустил голову и, будто читая какие-то бумаги, замолчал. Было видно, что этот разговор ему неприятен. – Отсюда и пляшите. Самое неприятное, что со временем все наши лошади пойдут под нож. Теперь вам понятно, в чем дело?

– Да, вроде кое-что прояснилось, – отступая от стола, кивнул Дубовик. – И что, вы ничего не можете сделать?

– А что тут сделаешь? Нам дают план, мы его выполняем. Вообще, если честно, для нас коневодство – довольно рентабельная отрасль. Между прочим, по числу лошадей наш совхоз занимает ведущее место.

Плановая система экономики лишала предприятия самостоятельности, в то же время освобождала от проблем с реализацией готовой продукции, снабжением и многими другими вопросами, которые вынуждены решать самостоятельные фермерские хозяйства.

– Да что толку, для нас-то ничего нет, – стал возмущаться Дубовик. – У вас на уме только одно мясо. Скоро всех лошадей перебьете. Было бы лучше, если бы вы думали не только о мясе, а занимались племенным коневодством, породу улучшали, а то в Якутии, насколько я знаю, до сих пор нет ни одного приличного конезавода, и у меня такое впечатление, что никому до этого нет дела. Да и, между прочим, знаменитая якутская лошадь как порода официально не признана – нет на нее паспорта.

Об этих проблемах зоотехник знал не хуже геолога, но почему-то не стал развивать эту тему. Возможно, посчитал, что от его мнения ничего не изменится, а дискуссия о племенном коневодстве, где он был специалистом, затянется надолго. А может, был удивлён осведомлённостью геолога и, чтобы не попасть впросак, промолчал.

– Я же вам говорю – найдем лошадей. Кроме наших возьмете Тимофеевых. Они с геологами уже не раз ходили. Обученные…

– За ними мы как раз пришли, – не дослушав, резко сказал Дубовик. – Нам нужна бумага.

– Это хорошо, что вы знаете о нашем решении, а то, что вас немного задержали, я думаю, не беда – вы ребята молодые, наверстаете.

Антон осмотрел кабинет. Напротив небольшого как в сельской избе окна висела административная карта Якутии, покрытая блестящей пленкой, от которой отражались солнечные лучи и зайчиками разбегались по потолку и стенам. Рядом с картой, прямо к стене, была прибита какая-то диаграмма, вычерченная на листе ватмана. Непрерывно восходящая красная линия, возвышавшаяся над синей, будто стремилась выскочить за край листа, обведенного жирной рамкой. Осмотревшись, парень перевел взгляд на Александра.

«Что-то он больно нервничает, не может постоять спокойно, весь издергался. Наверное, это кровная обида: ох уж достали его эти лошадники! Но сейчас вроде всё решается. Надо радоваться…»

– Значит, вам нужна бумага на Тимофеевых лошадей? – будто испытывая терпение геологов, оценивающе смотрел на них зоотехник. – Костя требует? Это хорошо, он знает свое дело. Грамотный парень, сельхозинститут заканчивает, заочно учится. Бумагу я сейчас напишу.

В окно Антон увидел, как мимо прошли двое мужчин с косами, кто-то проскакал верхом на коне, и он подумал, что принёс удачу. С его приездом получили лошадей, и теперь можно начинать перегон. Когда вышли на улицу, Дубовик не унимался и сердито говорил:

– О лошадях он, наверное, знает только по сводкам. У него одни цифры на уме. На свою голову связались с этой «Зарей» и получили серьезные проблемы. Вот в прошлом году…

– Саша, ты чем не доволен? Бумага у тебя в кармане, значит, все проблемы наконец-то решены.

– Лошадей жалко.

Как только солнце поднялось, палатку пригрело, стало невыносимо жарко и душно. Расстегнув тёплые спальники, все выбрались наружу досыпать. Чертыхаясь, встал Стас. Хотелось спать, но он должен был разжечь костёр и приготовить завтрак.

«И чего же мне так не везёт! – думал парень. – Все ещё дрыхнут младенческим сном, а я снова дежурный. Теперь думай, что им сварганить. Ну и жизнь у этих геологов!»

Он громыхал ведрами, рубил дрова, то и дело заскакивал в палатку.

– Дай спокойно поспать, – сладко зевая, цыкнул на него Роман. – Из-за тебя весь сон забыл, теперь не помню даже её лица, а такая была девушка! Ну, Стас! Я тебе этого не прощу.

Перед полем Стас пришёл в геологическую экспедицию устраиваться на работу и, узнав, кто первым выезжает в поле, попал в отряд Дубовика.

– Хочу поступать на геологический, – сказал он при встрече. – Заодно проверить себя в экстремальных условиях. У вас же в экспедиции, говорят, очень трудно.

– Не буду тебя пугать, но в поле еще нужно часто дежурить и готовить.

– О-о, я люблю готовить и умею, правда, никогда не готовил на костре, но я обязательно научусь.

Дубовику это очень понравилось, он основательно его расспросил и, увидев, что парень с виду здоровый и неглупый, взял. Стас был невысок, круглолиц, с редкими съеденными кариесом зубами. Из-за излишней упитанности он казался несколько рыхлым и не в меру флегматичным.

«Ничего страшного, через два-три перехода будет походить на человека», – принимая Стаса, подумал тогда Александр.

После школы Стас пробовал свои силы, поступая в строительный, однако дальше первого экзамена не продвинулся – подвела математика. Завалив экзамен, он твердо решил, что на следующий год поступит в институт во что бы то ни стало. И чтобы не терять зря время, собрался готовиться в поле. С собой он взял целый ворох разных учебников и конспектов, но, увидев его огромный рюкзак, Дубовик провёл основательную чистку.

– Что-то, парень, я вижу, рюкзачок у тебя неподъемный. Ты, случайно, не положил туда пару гирь? А то, знаешь, были тут у нас ребята, хотевшие в поле поправить своё нехилое здоровье, и вместо маршрутов нажимали на железки, – перетряхивая содержимое рюкзака, распекал он Стаса. – Ну зачем, скажи мне, пожалуйста, этот парадный костюм, три свитера, дюжина разных носков, стопка разных полотенец; а для чего ты взял этот красивый китайский термос? Смотри, только он один занимает полрюкзака, но самое неприятное, – ты завтра же его расколотишь. Мать моя женщина, а книг-то сколько! Да ты что, Стас! Поле – это тебе не изба-читальня, мы едем работать, а не читать «Муму». Вот посмотри, всякое барахло ты прихватил, а нужных вещей я не вижу. Ты хоть одни портянки положил? Нет, конечно! Думаешь, не нужны. Ошибаешься – это предмет первой необходимости. Рабочей одежды, ножа, шапочки тоже нет, зато вон какой рюкзачище – любой турист позавидует. Даже у Романа и то меньше, а он приехал издалека. Только на тебя одного потребуется лошадь, а их на весь наш груз всего двенадцать. Видел, сколько у нас снаряжения? Так что, парень, давай всё лишнее тащи домой и не думай хитрить. Если что-нибудь в поле увижу – выброшу. Потом не обижайся.

Всё-таки одну толстую книгу Стас прихватил, радуясь, как школьник, что провёл строгого начальника.

В первый же день своего дежурства он приготовил пригоревшую «кашу» из макарон, а в суп засыпал полкастрюли гречки и сухой картошки. Тогда вовремя вмешался Дубовик, и продукты были спасены, зато каши, получившейся вместо супа, хватило до следующего обеда. После этого случая начальник преподал ему урок кулинарии и заставил отдежурить ещё один день вне очереди.

В этот раз Стас готовил рисовую кашу с тушенкой, которая, судя по запаху, залетавшему в палатку, где только поднимались геологи, удалась. Уроки не прошли даром.

После заброски в поле общение геологов с внешним миром осуществлялось только с помощью радиостанции. Благодаря связи можно было узнать экспедиционные новости, услышать, чем «дышат» в других отрядах, и даже вникнуть в семейные тайны, недоступные в городе. Связи придавалось соответствующее значение. Выход каждого отряда ежедневно отмечался на экране, висевшем на самом видном месте в экспедиционном коридоре. Три дня пропуска уже расценивалось как чрезвычайное происшествие, о котором докладывали начальнику для принятия срочных мер.

В это утро на связь вышла радистка, с которой приятно было работать. Она отличалась звонким голосом, и даже за тысячу километров от их стоянки казалось, что её радиостанция рядом. Радистка работала быстро и, в отличие от других, была терпелива. Порой какое-нибудь непонятное слово длинной радиограммы, передаваемой корреспондентом, переспрашивала не один раз, пока не разбиралась. Чаще всего это случалось из-за плохого прохождения или незнакомых геологических терминов, фамилий или географических названий.

Записав в журнал текст принятой радиограммы, Дубовик отложил в сторону тангенту и расслабился. Под конец сеанса потянуло даже на сон, а впереди был хлопотный день, поэтому надо было быть в форме.

– Опять циркулярка, – сказал он так, как будто подкинули что-то неприличное. – И на сегодня это всё. Ничего хорошего не прилетело, зато, видите ли, сообщают, что радиостанция боится сырости и её нужно оберегать от тряски. Ну и, естественно, нельзя бросать. Это мы и так знаем, попусту занимают эфирное время. Скоро из города будут давать наставления о том, в чём ходить в маршруты и как прятаться от солнечных лучей, чтобы не получить ожогов. Лучше передали бы какую-нибудь толковую программу. Раньше по радио давали концерты по заявкам полярников, но потом их почему-то прикрыли. А для геологов таких передач, по-моему, никогда не было.

Новая радиостанция, которую получил Дубовик, в отличие от старой, была компактной. Таким же был и блок питания, шедший в комплекте. Однако без подзарядки заводского блока не хватало на весь полевой сезон, поэтому его заменили двумя аккумуляторными батареями, весившими намного больше, чем сама радиостанция. Из-за этого «Ангара» стала практически неподъемной и служила обузой при переходах. Зато инженер по технике безопасности сразу успокоился.

«Пусть лучше загибаются ваши вьючные животные, чем болит моя голова, – говорил Геннадий Гаврилович Баранов. И при случае назидательно добавлял: – При полевых работах вы всегда должны помнить, что каждая строка этого гроссбуха написана на основе горького опыта таких же, как вы, а то и их жизней».

Возражать было бесполезно: несоблюдение правил техники безопасности часто приводило к трагическим последствиям, поэтому любой начальник требовал от своих подчиненных соблюдения инструкций, изложенных в «книге жизни».

Позавтракав и распределив работу, Дубовик собрался в посёлок. А перед уходом подозвал Романа:

– Тебе сколько сигарет купить? Учти, это до конца полевого сезона. Теперь, как выйдем из посёлка, в магазин не попадем до осени. Стрельников для нас не будет брать, у него своих проблем хватает.

Как о давно решённом, Роман сказал, что собирается завязывать, поэтому от курева отказался.

– Вот только разберусь с остатками – и баста, конец вредной привычке.

Дубовик не на шутку всполошился, немало удивив Романа.

«Какое его дело? – подумал парень. – Это мои проблемы. Я, может, давно хотел бросить, а тут как раз подходящие условия: сигарет нет и до магазина далеко. Не хочешь, а завяжешь».

– Это, парень, ты напрасно, привычка – вторая натура. Бросать надо было дома, а не в поле. Здесь из твоей затеи ничего не получится. Таких, как ты, я знал немало, но все курят до сих пор, ни один из них не завязал.

Романа это только подзадорило, и он завёлся:

– Значит, я буду первым, покажу всем пример. Они не смогли побороть дурную привычку, а у меня получится.

– Конечно, ты не от мира сего, – нахмурился Дубовик, понимая, что ситуация выходит из-под контроля. – Как бы из-за твоего начинания мы не остались без сигарет. Ты даже не представляешь, что испытывает курильщик, когда хочется курить? А я по себе знаю, поэтому никому не пожелаю повторить мою ошибку. Помню, мужики курили все подряд, доходило даже до заячьего помета. Это тебе, парень, не в городе: в тайге надо иметь всё впрок. Может, всё-таки взять? – спросил он более дружелюбным тоном.

Роман по-своему понял причину беспокойства начальника и с вызовом бросил:

– Не беспокойся, ни одной сигареты я у тебя не возьму. Можешь считать, что я уже завязал.

Солнце припекало. Воздух нагрелся, и земля отдавала накопившуюся за ночь прохладу. День обещал быть жарче предыдущих. От быстрой ходьбы пот бежал ручьем, куртка прилипла к телу, и Александр расстегнул рубашку и куртку до пояса.

«Быстрей бы уж получить этих злополучных коней и унести отсюда ноги, – посматривая по сторонам, думал геолог. – А то дальше обещаний дело не идёт. Не помогла даже бумага зоотехника. То Кости нет на месте, то лошади убежали, а то ещё какие-то проблемы у этих коневодов. Можно подумать, что они сговорились и специально тянут резину, чтобы нас подольше задержать. Если простоим ещё неделю, можем завалить работу. Тогда все шишки посыплютcя на меня. Тут уж к бабке не ходи – я останусь крайним. Геологическое задание партия не выполнит – и всё тут, приехали… В прошлом году в Алысардахе было проще, да и в Себяне управились всего за пару дней, а здесь с самого начала пошла непруха. Одно утешение – хоть теперь нас четверо. С Антоном будет полегче».

Так за своими думами Дубовик незаметно дошел до посёлка. Зайдя в поселковый совет, завернул на почту. Почему-то вспомнился Роман.

«У, настырный какой! Курить он, видите ли, решил завязать. Не спорю, хорошее дело, только всему свое время. Конечно, он не бросит, а вот нас без курева оставит. Будет у всех сшибать по сигаретке. Ну как ему откажешь? Я не дам, кто-нибудь другой угостит, и пошло-поехало. Никуда не денешься, придётся взять ему сигарет. Пока говорить не буду, пусть себе бросает на здоровье».

Из-за того что Стрельников не поставил радиостанцию в Северном, а в Селеняхе не было телефонной связи, приходилось ежедневно обмениваться телеграммами. Несколько раз он звонил в экспедицию, и дежурный радист выходил на отряд перегонщиков, однако это занимало больше времени, чем телеграфировать. Подходя к почте, Дубовик был в затруднении: что писать в этот раз. До сих пор все телеграммы, отправленные начальнику отряда, начинались одинаково: «Лошадей не получили…»

«К сожалению, и сейчас придётся сообщать то же самое», – подумал он, сочиняя очередное послание.

Так за хлопотами пролетел ещё один день. Вечерняя заря окрасила небо, солнце повисло над горизонтом. После ужина все собрались возле костра. Дубовик рассказал пару свежих анекдотов, а Антон, чтобы поддержать компанию, поведал, как летел на разваливающимся «кукурузнике» и сколько натерпелся страху на подлете к Селеняху. Теперь говорить об этом было смешно, а каково было в самолете! Потом снова поставили чайник и, будто не ели, набросились на свежий хлеб со сгущенкой.

– Федорыч, а чем мы будем заниматься, когда пригоним лошаков? – повернувшись к Дубовику, спросил Роман. – Толком ты ещё ничего не сказал.

– Ну а что говорить-то, будем работать. Придем на место, Павел Семенович введет в курс дела, он у нас начальник.

– Так неинтересно. Я думаю, ты знаешь не хуже Стрельникова.

Тот кивнул.

– Ну, знаю, конечно. А как иначе?

– Так расскажи. Что за секреты такие? Может, думаешь, что мы поделимся ими с косолапым или с Костей и Августом. – Роман давно хотел поговорить на эту тему, но все не получалось, а сейчас был подходящий момент, и он решил «добить» начальника. – Вообще, если не в настроении, можешь играть в молчанку и дальше, мы потерпим, – перекладывая из руки в руку горячую кружку с чаем, насупился Роман. – Как пахать, так ребята вперёд, а как рассказать о деле, ты как будто в рот воды набрал.

Дубовик задумчиво потер подбородок, на лице появилась загадочная улыбка.

– Да что ты, Рома! От вас нет никаких секретов. Это тебе показалось. Даже в мыслях не было что-то замалчивать, а тем более о предстоящей работе. За лошадиными проблемами я совсем упустил, что вас надо потихоньку просвещать, так сказать, готовить к геологическим маршрутам. Без проблем, сейчас расскажу. Ну, в общем, мужики, главное вы уже знаете: мы будем заниматься поисками оловянной руды, или касситерита, как называют основной оловосодержащий минерал. Но вначале, так сказать, на сон грядущий я проведу небольшой ликбез, то есть прочитаю вводную лекцию, а потом постепенно дойдём до главного. Такой регламент вас устраивает?

– Пойдёт. Мы не против, – за всех ответил Роман, с важным видом потирая руки. Вот, мол, наконец-то я его доконал.

Александр сделал пару глотков и, не допив чай, поставил кружку рядом с собой. Прокашлявшись, он спокойно начал:

– В царской России большинство горнодобывающих предприятий находилось в руках иностранцев. Буржуям передавали месторождения полезных ископаемых в концессию, и те эксплуатировали наши недра, вернее, выкачивали сколько могли. Достаточно сказать, что только с 1901 по 1911 год в России было учреждено около двухсот иностранных компаний с общим капиталом почти 300 миллионов рублей. Их владельцы предпочитали не тратить деньги на проведение геологоразведочных работ, а занимались откровенным хищничеством. Поэтому после революции молодому советскому государству досталась крайне скудная сырьевая база. Очень низкой была геологическая изученность. Если посмотреть на сводную геологическую карту России, изданную до 1917 года, то наглядно видно, что огромные пространства Сибири и Дальнего Востока представляют собой белые пятна. Даже промышленно освоенный Урал оставался совершенно неизученными с точки зрения возможных перспектив.

Допив чай, Александр отставил кружку и продолжил:

– А теперь по существу нашей проблемы. Добыча олова в Российской империи до Октябрьской революции не превышала 50 тонн в год, вследствие чего существовало мнение об отсутствии сколь-нибудь существенных концентраций этого металла на территории России, то есть промышленных объектов. И это несмотря на то, что касситерит находили в целом ряде районов. Как свидетельствуют литературные источники, с конца 20-х годов геологоразведке стало уделяться особое внимание. Руководство страны решило отказываться от закупок полезных ископаемых, но для этого следовало создать свою минерально-сырьевую базу. И вот в сжатые сроки в разных регионах страны были проведены поисковые и геологоразведочные работы. Результаты не преминули сказаться и даже превзошли все ожидания: в Забайкалье и в Приморье, в Якутии и в Магаданской области открыли многочисленные месторождения разных полезных ископаемых.

С лета 1932 года все геологоразведочные работы, проводимые на северо-востоке страны, передали государственному тресту «Дальстрой». Так называлось главное управление строительства Дальнего Севера. На поиски и разведку полезных ископаемых были направлены геологи из Центра. К изучению неизведанного региона подключились ведущие ученые. Только после этого, как из рога изобилия, посыпались открытия: были выявлены золото, олово, вольфрам и другие полезные ископаемые. Среди находок – первое на Колыме оловорудное месторождение ключа Туманный, месторождение Бутугычаг, Яно-Адычанский и Индигирский оловоносные районы. Среди них и те места, где мы будем работать.

Его перебил Роман, хотевший уточнить площадь предстоящих работ, но Дубовик попросил набраться терпения и стал рассказывать дальше:

– Работа геологоразведчиков на северо-востоке была довольно сложной и даже, можно сказать, опасной. Огромные территории, труднопроходимые и заболоченные пространства, дикие животные, отсутствие нормального снабжения геологических партий и прочие сложности препятствовали решению поставленных задач. Тем не менее геологи ежегодно открывали новые месторождения, и в конце тридцатых годов стало ясно, что восточные районы Советского Союза, и в первую очередь северо-восток, представляют собой крупнейшую оловоносную провинцию, которая по своим потенциальным возможностям можно сравнить с главными оловорудными провинциями мира. Таким образом, Советская Россия получила собственную минерально-сырьевую базу для развития отечественной оловодобывающей промышленности.

Эти слова Дубовик произнес с гордостью. Вот, мол, смотрите, мы раскрутили такой маховик и, закрыв белые пятна, получили заслуженный успех. То, что было не под силу царской России, добились Советы.

– Следует отметить, что в период наибольшего расцвета производства в «Дальстрое» на оловодобыче работали многочисленные прииски и обогатительные фабрики. Но в нашем мире нет ничего вечного, – с иронией сказал геолог, – после войны на Колыме, то есть на северо-востоке страны, начался развал. Рабочие и ИТР, как перелётные птицы, потянулись в тёплые края. Опытные специалисты, безвыездно проработавшие десять лет, выехали в центральные районы страны. Поэтому вскоре добыча олова упала более чем на треть по сравнению с военными годами. А в 1953 году началась известная амнистия, и подавляющее большинство бывших заключенных ГУЛАГа, разрабатывавших оловорудные месторождения, также навсегда покинули Колыму. Вследствие этих и других причин многие объекты были закрыты, или, как говорили тогда, законсервированы. В их число попали и все наши месторождения, которые мы пытаемся возродить. Все, мужики, пошли спать, уже поздно!

– Ну, ты опять ничего не рассказал о том, где мы будем работать, – допивая чай, потянулся Роман. – Всё ходишь вокруг да около. Давай еще немного посидим. Посмотри, какой красивый закат, даже уходить не хочется.

На новом месте Антону не спалось. После лёгкого одеяла в нетопленом сыром общежитии, в верблюжьем спальном мешке, разложенном на кошме, в палатке было жарко. За зиму он отвык от спальника и, подумав, что ночью будет холодно, завязался на все застёжки и даже застегнул клапан, чего обычно не делал. Вскоре он так взмок, что, вытащив белоснежный вкладыш, лёг в нём поверх спальника. Приснились Антону необъезженные кони, которых он пытался укротить. Поймав какого-то лохматого горбунка с пушистым хвостом, он сел верхом и стал его объезжать, но тот, точно в сказке, перепрыгнув через городьбу, взмыл высоко вверх. Горбунок летел над горами, над лесами, потом начал спускаться к какой-то большой реке. И вдруг внутри него что-то сломалось, и горбунок вместе с Антоном камнем упал в воду. Вода обдала ледяным холодом, свело руки и ноги, потянуло ко дну. Стуча зубами, Антон проснулся и осмотрел палатку.

Тихо посапывая, рядом спал Роман, с другой стороны примостился Дубовик, и, свернувшись калачиком, почти у самого выхода – Стас. В палатке уже давно было нежарко. Антон с головой снова залез в спальник, но согреться долго не мог. Сон не шел. Он вспоминал события двух последних дней, но почему-то из головы не выходил Алексей, коллега по работе, оставшийся с Дубовиком.

«Как он, интересно, там? Наверно, как собачка на привязи, с мужиками ждёт борт. Сейчас и я кантовался бы, как они, а теперь вот здесь. Вот что значит случай! Даже Лёха, который всегда всё знает наперёд, не смог предсказать такого поворота событий, случившихся со мной. Да этого и предвидеть невозможно».

Как-то зимой, ещё задолго до поля, в кабинет зашёл Алексей Кузьмин, работавший геологом в той же партии Якутской экспедиции. Рабочий день подходил к концу, в коридоре уже чувствовалось заметно возросшее оживление, свойственное в это время многим учреждениям, где большая часть рабочего дня проходит за письменным столом.

– Ты тут сидишь, как мышь в норе, и ничего не знаешь, – начал он бойко, – а у меня потрясающие новости.

– Ну, давай выкладывай, не дразни, – не отрывая головы от стола, пробубнил молодой человек.

– Шеф собирается наши отряды отправить на одну площадь.

Антон оторвался от бумаг и с нескрываемым любопытством уставился на коллегу, ожидая дальнейших разъяснений. Алексей выждал ровно столько, сколько нужно было для того, чтобы до предела раскалить нетерпеливого собеседника и в то же время, чтобы у того не пропал интерес, стал рассказывать:

– В нашем кабинете состоялся интересный разговор, и шеф поделился своими соображениями по поводу предстоящего полевого сезона. Сказал, что не мешало бы нам объединиться: сначала сообща отработать одну площадь, потом – другую.

«Здесь, конечно, немало недостатков, – разглагольствовал он, – но больше и преимуществ. Главное – это заброска в поле».

Взяв со стола Антона какую-то таблицу, Алексей бегло её посмотрел и положил на место.

– Сам небось знаешь, как вертолёт выбивать, – буркнул геолог. – А тут мы сможем обойтись двумя рейсами «восьмерки» по одной заявке. Чувствуешь преимущество?

– Козе Кате ясно. Только о проведении совместных работ ещё вилами по воде писано. Возникнет море разных проблем, которые нужно будет как-то разрулить. Время заброски в поле придётся привести к общему знаменателю. Я уверен, что у каждого окажутся свои планы, и под них будут все подстраиваться.

Меряя кабинет шагами, Антон подошёл к окну. Снова, как вчера и позавчера, дул северный ветер. Из окна четвертого этажа было видно, как столб густого белого дыма, вылетая из высокой кирпичной трубы газовой котельной, сначала резко отклонялся в сторону, потом, будто набрав силу, устремлялся вверх и, пролетев по широкой долине вдоль крутого ленского берега, рассасывался и медленно исчезал.

– Я думаю, раз шеф озвучил эту мысль, значит, идея уже выношена, – предположил Алексей. – И, возможно, на что-то он решился. Ты же знаешь, Николай Петрович просто так болтать не будет. А положение у нас действительно тяжёлое, потому как получился серьезный прокол с лошадьми. Ты знаешь, в Алысардахе нам отказали. Иначе говоря, послали подальше. И никто за нас не заступился, никто не помог, а ты тут работай как хочешь – это никого не волнует. Теперь лошадей придётся гнать из Селеняха. А это, я тебе скажу, кусок в двести километров. С большим гаком, – добавил он. – А на нашу площадь и того больше. Полсезона будем гонять лошадей к месту работ и столько же обратно. А когда работать? Вот поэтому и надо срочно переориентироваться, тут шеф прав.

Антон возразил:

– Может, Петрович и прав, только машина уже запущена, и что-то поменять практически невозможно. Я думаю, что всё останется как прежде.

– Ну уж нет, – встал на дыбы Алексей, – посмотришь, будет так, как я тебе сказал. И ещё могу добавить, что в этот раз руководить полевыми работами будет не шеф, как обычно, а Паша Стрельников. Добавлю и про перегон, хотя и так всё ясно: лошадей погонит один Дубовик с рабочими.

«Надо же, он оказался прав, – подумал Антон, – вот только со мной дал маху. Впрочем, это невозможно было предсказать, можно сказать, – воля случая. Но почему именно я, а никто-то другой? С меня одного раза хватило. Можно было и Леху подрядить. Пусть бы он по тайге пробежался, как мне сказал Стрельников. А то, видите ли, на базе он нужней. Ох, пару дней ещё можно было бы поболтаться в Северном. Хотя…»

В голове снова промелькнули события последних дней. Длинное, как барак, геологическое общежитие Северной экспедиции, где нашли приют геологи, приехавшие из Якутска, стояло на берегу Индигирки. Время сделало своё дело: деревянное здание основательно покосилось и вросло в землю. Из-за дороги, которую когда-то подняли, опасаясь частых паводков, окна упирались в насыпь, и общежитие стало казаться более приземистым, чем было. Издалека можно было подумать, что здание нежилое, однако это было только первое впечатление: внутри было довольно чисто и обжито.

– И чего только людям не сидится на месте? – ворчала дежурная, записывая геологов в солидную амбарную книгу, аккуратно обернутую газетой. – У меня таких, как вы, знаете сколько? Уже селить негде. Быстрей бы уж эти паршивые бичи уехали. Тоже мне, полевики! – Она брезгливо поморщилась и плюнула прямо на пол. – Пьют, как черти, – ничего их не берет! – Дежурная оторвалась от книги, окинула всех с ног до головы сердитым взглядом и назидательным тоном сказала: – Чтобы здесь у меня спиртного даже не нюхали, а то я вас…

После ужина все быстро улеглись. В ближнем углу небольшой комнаты, до предела забитой кроватями, сразу раздался содрогающий стены храп. Из дальнего угла послышалось тонкое посвистывание. Антон долго ворочался, потом незаметно уснул. Сквозь сон он слышал, что в комнате громко разговаривали. Один из говоривших голосом дежурной грозился куда-то выкинуть другого. Тот не уступал. Потом на пол что-то упало и со звоном разбилось. Вскоре хлопнула дверь, и неожиданно всё стихло. Однако спустя короткое время кто-то стал ходить по комнате, споткнулся, и упал прямо на раскладушку Антона, стоявшую посередине. Парень не успел сообразить, в чём дело, как тот скороговоркой извинился и наконец улёгся. Проснулся Антон от того, что его настойчиво звали.

– Антон, Антон, проснись! – услышал он чей-то тихий голос. – Антон…

– Кто это? – также тихо спросил парень.

– Это я, Алексей. Открой! Меня Фрося не пускает. На улице холодно…

Антон сел на прогнувшуюся до пола раскладушку, тряхнул головой, сбрасывая остатки сна. Присмотревшись, он увидел Алексея, стоявшего по ту сторону окна. В узкую форточку тройной, крепко сколоченной рамы насколько мог тот просунул голову.

– Лёха, ты, что там делаешь? Иди сюда, ложись.

– Я же т-тебе г-говорю, м-меня Фрося не пускает, – стуча зубами, сказал Алексей. – Эти все спят без задних ног, а я… Лежат у окна и ничего не слышат. Я тебе тоже кричу, кричу… а ты дрыхнешь, – с обидой на вредную дежурную, на себя и на ничего не понимающего Антона, матюгнулся геолог. – Й-а з-за-мерз, спать хочу, а она, с-собака ж-желтоухая, н-не пускает.

– Ты как там оказался? Я видел – ты ложился.

– Л-ложился. Душно стало, я пошёл на Индигирку воздухом подышать, сидел на берегу, ледоход смотрел и уснул. А теперь вот, она н-не пускает. Ну кто бы мог подумать, что такое случится? Кошке дверь открыла, а мне говорит: «Иди, бич паршивый, откуда пришел…» Я хотел проскочить – она собой дверь загородила. Её не отодвинешь. У-у, зараза толстая! Кто такую дуру сюда посадил? Вот собака…

Антон больше не стал ничего выяснять и, как встал с постели, босиком в одних трусах пошёл по длинному коридору. Добротная дверь прихожей, обитая полосатым матрасом, была закрыта массивным засовом и зачем-то подперта длинной, наклонно стоявшей скамейкой, упиравшейся внизу в порог дверного косяка коридора.

Неожиданно, откуда-то сзади, как из пустоты, его громко окликнули.

– Ты куда?

– Подышать, – буркнул Антон.

– Назад я не пущу. Там один уже дышит…

Антон открыл дверь, в неё сразу ввалился Алексей. Пока сонная дежурная отрывала от стула грузное тело и выходила из застекленной клетки, они успели проскочить в свою комнату.

– Сволочи, алкоголики, бичи! – понеслись вдогонку проклятия. – Как вы мне надоели! Я вас выведу на чистую воду! Завтра напишу рапорт коменданту, и вы у меня вылетите отсюда, как пробка из бутылки.

«Ох уж эта Фрося! Гоняет она там мужиков, спуску никому не дает. Вся общага дрожит. Такой попадись под руку…»

Согревшись в спальнике, Антон заснул. Под утро снова стало жарко. Он высунул голову наружу. Солнечный луч, пройдя через открытое окошко, прорезал палатку, пополз по стенке, коснулся лица парня. Тот попытался отмахнуться, как от назойливой мухи, ничего не получилось – луч слепил. Щурясь, Антон открыл глаза, посмотрел на часы.

«Ещё рано. Все спят, а мне лезет в голову всякая ерунда. – Он повернулся на бок, попытался заснуть, но сон больше не шел. – Нечего кривить душой, мне крупно повезло. Хорошо, что всё так получилось. Теперь не придется прятаться за тёмными очками Стрельникова от дежурной. Да и что там делать в этом Северном? Как привязанный, жди этот вертолёт. Бедный Леха! – посочувствовал он коллеге. – Нет, здесь лучше, но перегон – дело серьёзное. Пока вроде все идёт нормально. Лошади, правда, как на подбор, все с норовом. С такими дикарями я еще не встречался».

Антон ещё долго думал о предстоящем перегоне, и о своем месте в этом коллективе. Так и не сомкнув глаз, он поднялся с дежурным.

После обеда ребята снова пришли в загон. Солнце стояло уже высоко, и воздух так раскалился, что обжигал. От зноя всё вокруг притихло, будто притаилось.

– Саша, вот наш табун, – показал Антон на поляну за изгородью. Лошади заметно успокоились и, разбившись на три группы, разбрелись по всему загону.

Удовлетворенный увиденным, Дубовик потирал руки, едва сдерживаясь от накатившей радости, сказал:

– Да я уже с ними познакомился. Как только пришёл из посёлка, первым делом посмотрел.

– Ну и как впечатление? – спросил подошедший Костя. – Понравились?

Геолог невольно подался навстречу коневоду и усмехнулся:

– Откровенно говоря, я думал, будут хуже. Мы столько натерпелись в ожидании этих лошадей, что я не надеялся на что-то хорошее. Думал, пригоните по принципу на тебе, Боже, что нам не гоже, но, к счастью, ошибся. Прости, Костя, я был не прав. Вот только один серый мне не понравился. Это что за животина такая? – Он показал на лошадь, которая, как отшельник, стояла в стороне, понуро опустив голову. Можно было подумать, что все от неё отвернулись, и в знак протеста она ни к кому не примкнула. – Посмотри, впечатление такое, будто ее только пригнали из Бухенвальда: кожа да кости. Костя, я его не возьму, замени другим.

– Да ты что, Саня, этот конь совсем молодой, еще не окреп, – бурно отреагировал коневод, однако было видно, что он переигрывает.

– Какой там, чёрт, не окреп? – жестко сказал Дубовик. – Он же больной, еле на ногах держится, того и гляди упадет. Как вы его пригнали?

Понимая, что лошадь забраковали, коневод начал упираться.

– Нет, ты не прав, он ещё наберет в весе, зима только кончилась. Снега было много, поэтому он не смог копытить корм.

– А те что, не зимовали? – возмутился Александр, встретив упорство коневода. – Гляди, вон какие они исправные! Или, может, всю зиму вы их кормили одним овсом? Костя, сокола видно по полету.

Доводы геолога были более чем убедительными. Только слабые лошади не могут добывать себе корм из-под снега и отстают в весе. Коневод усмехнулся:

– Вы так всех наших лошадей забракуете. Антону вот Атара не понравился, тебе этот серый, а Роману еще кто-нибудь…

– Кто Антону не понравился? – спросил его Дубовик.

Коневод показал на лошадь, стоявшую в другой стороне загона. Осмотрев со всех сторон Атару, Дубовик заключил, что тот еще потянет.

– А серого я не беру. Зачем нам такой доходяга? По договору вы должны предоставить лошадей средней упитанности, прошедших полную санобработку, не моложе трехлетнего возраста. А что получается? Ты мне даешь какую-то дохлую клячу, которую я и до базы-то не догоню, а нам же с ними все лето работать. Зато после поля вы принимаете лошадей согласно договору. И, не дай бог, если кто-нибудь окажется ниже средней упитанности, – хлопот не оберёшься. Я уже имею печальный опыт: один раз в Борылахе недели две лошадей откармливал, прежде чем их приняли. Полтонны овса перевёл. Так что, дорогой Костя, чтобы не повторился второй Борылах, давай придерживаться договора. Как заменишь серого, я подпишу акт приёмки всех лошадей.

Коневод нехотя согласился и, когда со всеми разобрались, предложил свою помощь.

– Давай сразу наденем недоуздки. Тащите их сюда, мы с Августом покажем, как надо правильно работать с лошадьми.

Ближе всех, опустив голову, стоял Хромой. В руки он дался легко, но, видно, для приличия помотал рыжей головой с белой полосой, проходившей между глаз до самого носа, и попытался вырваться. Костя быстро его перехватил и натянул на голову новенький недоуздок, сшитый из сыромятных ремней, обвязанных капроновым фалом. Лошадь, потоптавшись на месте, еще сильнее замотала головой.

– Теперь, любезный друг, ты у нас меченый, и поймать тебя будет гораздо проще, чем голенького. Вы вообще-то неплохо придумали с этим фалом, – обратился он к Дубовику, – недоуздки не порвутся. А то за него схватишься, а он остался в твоих руках, потом ищи ветра в поле.

С помощью Дубовика Костя поймал так же легко вторую и третью лошадь. Трудней пришлось Августу. Здоровенный толстый конь, заросший густой шерстью, спрятался за скучившимися животными и забился в самый дальний угол загона. Вытащить его оттуда было непросто.

– Ну, Тойон, давай выходи, хватит тебе дурить, – уговаривал его коневод. Он пытался подойти к нему вплотную, но тот зло храпел и подставлять свою морду, чтобы на нее надели какие-то ремни, не вызывавшие у него доверия, совсем не собирался.

– Однако плохо тебя учили. Бригадир раскормил, как свиноматку, брюхо висит. Ай-я-я, – стыдил он лошадь, – ну как тебе не стыдно! Ну, давай шевелись, я жду. – Не вняв ни одному его слову, конь стоял не шелохнувшись. Однако с грехом пополам благодаря помощи Антона и Романа Тойон вскоре сдался.

С белой лошадью Августу повезло больше: через минуту она крутилась на месте, мотая головой с одетым на нее сыромятными ремнями, и помахивала лохматым черным хвостом.

– Вот видишь, Тойон, надо брать пример с Магана, он не выкаблучивается, как ты, потому что понимает – надо вкалывать. Отдохнули зиму – и хватит, пришло время поработать. Ты теперь не просто совхозный конь, а геологический конь. В экспедицию пойдёшь, будешь работать в тайге. Это тебе не в табуне носиться по степи.

– Хороша лошадка! – с восхищением сказал Антон, осмотревший Магана со всех сторон. – Такую впору ставить только под кавалерийское седло, а не вьюки на ней возить.

Роман внимательно смотрел за всем, что делали коневоды, и всегда вовремя оказывался там, где требовалась помощь. Белая лошадь ему тоже понравилась.

– Был бы росточком побольше – можно было бы и на парад, а пока его ждет другая участь. Вот если в тайге подрастет, тогда его карьера может сложиться иначе.

Слушая геологов, Август тоже залюбовался лошадью.

«Ничего не скажешь, конь и правда хорош! Белый-белый, как снег зимой. Однако как быстро время летит! Когда после армии я пришёл в бригаду Огонёра, он был тоненьким жеребенком, ни на шаг не отстававшим от своей красивой матери. Хотугу Сулус[3] теперь звездой не назовешь – в табуне есть лошади получше, но все равно, время будто не берет Сулус. Этот белый, видать, в мать, только еще белей ее. Поэтому Огонёр назвал его Маган ат[4]. Для этого коня лучшего имени и не придумаешь. А для нас он просто Маган, ведь и так понятно».

– Его в тайге хорошо будет искать, залезешь на горку – издалека видать, – вытаскивая из пачки сигарету, сказал он вслух. – Конь что надо! – Он показал большой палец и закурил. – Я, однако, осенью попробую его поставить под седло, если нормально пойдет, – возьму себе, а то мой Батыр стал уже сдавать.

Геологи постепенно освоились и почувствовали себя уверенней. Раздевшись до пояса, молодежь обступили Августа.

– Ты давно работаешь коневодом? – прикуривая, спросил Роман. Эти молодые ребята, возможно, даже ровесники, вызывали у него восхищение, и он хотел узнать о них побольше.

– Да как тебе сказать, наверно, давно. Сколько себя помню, вокруг меня были лошади. Я, можно сказать, родился в седле. С лошадьми связано все, что меня окружает. Мой дед был коневодом, заслуженный человек. Его тут хорошо знали. Всю войну прошёл снайпером и ни одной царапины, а перед самой победой ранило вражеским осколком. До последних дней он носил кусок железа под сердцем. Доктора запрещали работать, а он всё равно бежал к своим лошадям. Видать, не мог без них.

Август, крепко затянувшись, продолжал:

– После школы я решил тоже стать коневодом. Вы же знаете, лошадь испокон века помогала людям да ещё кормила. Куда без неё?

Отмахиваясь от табачного дыма, разговор поддержал Антон, заинтересовавшийся рассказом коневода. Его дед тоже воевал и так же, как отец Августа, был ранен, а после войны окончил институт и работал инженером на закрытом заводе.

– Август это твое имя, что ли?

– А то что же? Так родители меня назвали, потому что в августе родился. По гороскопу, значит, Лев я. – Он снова затянулся и ненадолго замолчал, видно, думая о чём-то далеком. – Тут ни у кого такого имени нет, – наконец нарушил он молчание, – многие считают, что если имя редкое – значит, хорошее, только мне оно совсем не нравится. Родители придумали, а я всю жизнь мучаюсь, никак привыкнуть не могу. А когда наступает этот самый месяц август, кажется, будто все только говорят обо мне. Вот ведь как бывает, правда, интересно? – усмехнулся он и, помолчав, сказал: – Когда у меня будут дети, я их назову красиво: мальчика обязательно – Нюргуном, а девочку – Сарданой. Нюргун Боотур – герой нашего национального эпоса, а сардана – созвучно саранке. Это цветок такой, растёт на берегах нашей Индигирки. Яркий-яркий такой. Саранка похожа на обычную лилию, только маленько пониже и цвет у неё оранжевый, а на закрученных лепестках тёмно-бурые пятнышки. Возможно, видели. Я слышал, что саранку называют еще лесной лилией, а давным-давно – царскими кудрями. Говорят, если ее понюхаешь, станешь сильным и храбрым, а если девушка съест луковицу это цветка, превратится в красавицу и её сердце заполнит любовь. Вот какая чудесная эта сардана!

К вечеру подул лёгкий ветерок, повеяло свежестью, и всё вокруг, точно встрепенувшись ото сна, ожило. Поднялась пожухлая на солнце трава, затрепетали тоненькие березки и лиственницы, только пожелтевший мох и высохший ягель с виду были безжизненны. Они так же, как разогретая земля, просили живительной влаги.

Все лошади в новеньких недоуздках, отдающих желтым цветом в лучах вечернего солнца, стояли привязанными к городьбе. Лишь один светло-серый конь будто затерялся среди них. Он сиротливо жался к городьбе, при каждом шорохе нервно подергивая ушами.

– Ах, Шестёрка! А о тебе мы забыли, – остановился возле него Костя. – Стоишь тут тихонько и помалкиваешь, только ушами стрижёшь. – Он показал на цифру шесть, выстриженную в верхней части задней ноги. – Его так и зовут Шестёрка. Вообще, он конь послушный и работает неплохо.

Дубовик засмеялся. В его понимании шестёркой называли продажных людей, «закладывавших» своих. Таких он никогда не любил и старался обходить их стороной.

– Ну ты, Костя, шутник! Шестёрка, как меня учили в школе, слово женского рода, значит, имя бабское, а этот, насколько я понимаю, конь.

– Ну и что? – нисколько не удивился тот. – Я, думаю, он на нас не в обиде. Какая коню разница мужское у него имя или женское. В моем табуне три с лишним сотни лошадей – на всех нормальных имен не хватит. Вообще он очень хороший и крепкий конь, – повторил он, – почти как танковая броня. В связке передовиком ходит, геологов давно знает…

Шестёрка стоял тихо, будто прислушивался к тому, что о нем говорят. Неожиданно его всего, от копыт до хвоста, начало трясти мелкой дрожью. Костя протянул к нему руку, хотел успокоить, но разволновавшаяся лошадь резко дернулась и со всей силы боком шарахнулась о загородку загона. Та затрещала, но не сломалась. Шестёрка упёрся всеми четырьмя ногами, струной натянулась веревка, он снова дёрнулся, и опять крепкая льняная веревка и добротная городьба выдержали. Конь остался на месте. Со стороны могло показаться, что он проверяет их на прочность. Показав свою недюжинную силу и, по-видимому, убедившись в бессмысленности этого занятия, конь успокоился.

– Давно бы так, а то изображаешь тут из себя какого-то циркача. Я же знаю, что ты умный конь, – спокойно сказал Костя. Он снова осторожно протянул к нему руку, но, как только дотронулся до шеи, заросшей густой шерстью, конь судорожно вздрогнул. Только сейчас, переступив с ноги на ногу и как-то виновато отвернув голову, Шестёрка остался на месте. Быстро справившись с недоуздками, Костя облегченно вздохнул и подошел к Дубовику.

– Ну вот, теперь полный порядок, всех повязали. Немного погодя покормите, и пусть стоят до утра. Сейчас им нужно выстояться, так быстрее поймут, что пора работать. Утром попробуйте спутать и можете отпускать. Вообще приучать к путам их нужно с первого дня.

На следующее утро Дубовик спутал всех лошадей, а когда осталась одна пегая лошадка, позвал Антона.

– Теперь давай сам, я подержу. Не забыл, как узел вязать?

– Да вроде нет. В прошлом году я так наловчился, что могу даже ночью завязать.

– Ну и хорошо, потом будешь учить наших мужиков. Только сразу приготовь две палочки, чтобы потом путы можно было развязать. Сам знаешь, лошади их так затягивают, что хоть режь ножом. Вон у тебя под ногами сухая ветка, можно выстругать, – показал он парню, поняв его намерение идти к краю поляны, где росла одинокая лиственница. – Пару штук можешь сделать впрок, пригодятся, когда под руками ничего не будет.

Антон вытащил из ножен, болтавшихся на широком офицерском ремне, узкий охотничий нож, заточенный с одной стороны, и срезал четыре короткие палочки толщиной с палец. Подровняв края, поперек каждой по центру прорезал канавку. На средней жерди городьбы были развешаны новые брезентовые ремни, нарезанные из переносок для чемоданов, купленные накануне в поселковом магазине.

От веревочных пут Дубовик решил отказаться. Грубая льняная веревка, намокая, становилась как трос, и до крови натирала лошадиные ноги. Чаще других страдали молодые лошади, которых только пригнали из табуна. Привыкшие к свободе, кони без привычки спотыкались и даже падали. Сообразив, что свобода кончилась, они медленно семенили вслед за другими, мелко, насколько хватала веревка, перебирая ногами. И только через некоторое время начинали передвигаться прыжками на обе ноги. Поначалу прыжки получались не синхронными, но постепенно дело шло на лад. Лошади, привыкшие к путам, могли пройти за ночь добрый десяток километров.

Антон выбрал самые длинные путы и, размахивая ими, как веревкой, пошел к фигурному столбу-сэргэ[5], стоявшему прямо в центре небольшого загона-ловушки, к которому был привязан Элэмэс.

«Какой-то он трусоватый, дрожит, будто на морозе, – подойдя ближе, подумал он. – Не понимает, что ничего плохого я ему не сделаю. Надо как-то его успокоить. А как?

– Дружок, ну что ты трясешься? – сказал он, как можно спокойней. – Я тебя спутаю и отпущу на свободу. После этого ходи себе на здоровье.

Слова парня на коня не подействовали, тот по-прежнему нервничал.

– Э-э, зачем ты машешь руками? – крикнул Дубовик, погрозив Антону пальцем. – Ты его испугаешь. К лошадям надо подходить как можно спокойней, они и так нас боятся. Думают, что мы сделаем что-нибудь плохое.

Однако, несмотря на все старания Антона, Элэмэс ничего хорошего не ждал. Тяжело дыша и раздувая ноздри, заходил вокруг столба.

– Вот дикарь! – отступил в сторону парень. – Не хочет, чтобы я ему ноги связывал. А зря!

Дубовик про себя посмеялся, подумав, каким же надо быть ненормальным, чтобы добровольно потерять свободу.

– Антоша, он же не глупый, все понимает. Придется путать так. Давай, я подержу, а ты потихоньку начинай. Подходи всегда с одной и той же стороны, – поучал его Александр, – лучше всего с левой и несколько сзади, да так, чтобы лошадь тебя видела, а главное, чтобы не достала задней ногой, если вдруг решится ударить. Спереди, прямо в лоб, тоже никогда не заходи – испугаешь.

Дубовик взял под уздцы дергавшегося Элэмэса и подтянул голову вплотную к столбу. Тот попытался вырваться, но, поняв, что ничего не получится, быстро успокоился.

– Давно бы так, – тихо сказал Дубовик. – Можешь смело начинать, теперь он никуда не денется.

Антон наклонился и полез под лошадь. Почувствовав неладное, Элэмэс забеспокоился сильней и стал топтаться на месте. Кое-как парень набросил ремень на одну переднюю ногу и попытался завязать тем хитрым якутским узлом, каким здесь путали лошадей. С трудом затянул узел на одной ноге, но не рассчитал длину ремня, поэтому его не хватило на вторую ногу, а когда наконец завязал, то забыл вставить палочку и вместо того, чтобы ослабить петлю, зачем-то полностью развязал. Пришлось начинать сначала. Элэмэс успокоился, его волнение выдавало только тяжелое дыхание да легкая дрожь. Время от времени он дергал ногами, мешая путать. Желая проверить, сумеет ли Антон его стреножить, Дубовик не вмешивался, и казалось – его тут нет. На какое-то мгновение он расслабил руку. Конь будто этого ждал: резко дернув головой, вырвался и пошел по кругу. Антон не успел даже сообразить, что ему предпринять, как от сильного удара в голову отлетел назад. В глазах помутилось, тело стало ватным.

Сознание он не потерял и, когда пришёл в себя, увидел голубое небо с проплывающими пушистыми облаками. Как стая белоснежных лебедей, они летели высоко-высоко. Он медленно встал на колени, обхватил голову обеими руками. Пальцы правой руки стали липкими. К нему подскочил Дубовик.

– Антон, как ты? – наклонился он к парню. – Потерпи немного, я в палатку. Сейчас…

Когда он подбежал с перевязочным пакетом, тот стоял на коленях в той же позе, в какой его оставил и, казалось, ни на что не реагирует. Александр осмотрел рану и стал подталкивать парня.

– Вставай, я тебя перевяжу. Ну, давай! Надо себя пересилить, потом будет легче.

Покачиваясь, Антон поднялся. Голова гудела, ноги дрожали в коленях. Дубовик виток за витком стал накладывать бинты. Глядя на него, можно было подумать, что этим делом он занимается всю жизнь.

– Ну вот, теперь тебе должно быть полегче, – закончив перевязку, он придирчиво осмотрел пострадавшего. С забинтованной головой тот стал похож на раненого бойца, которого вернули к жизни заботливые руки санинструктора. – Я думаю, ничего страшного, заживет как на собаке. Это я виноват, прозевал. Прости!

– Что ты, я сам, – выдавил из себя Антон, постепенно приходя в себя. – Долго копался, надо было пооперативней. Не рассчитал длину…

Путать одичавших лошадей – непростое занятие, но опытные коневоды, постоянно работающие с животными, с этим справляются без проблем.

– Прозевал я его, прозевал, – казнил себя Александр за допущенную оплошность, из-за которой пострадал коллега, – а он меня пас, ждал походящего момента. Ну и хитер же этот Элэмэс! Кто бы мог подумать, что такое случится. Идти-то сам можешь или поддержать?

От помощи Антон отказался.

– Ну, тогда пойдем в палатку. Немного передохнешь, потом я тебя отведу в больницу.

В поселковую больницу Антон пошел один. Сначала он даже не хотел о ней слышать. Говорил, что ничего страшного не случилось, болячка сама заживёт, однако никакие отговорки парня не помогли: Дубовик стоял на своём.

– Прикинь, вдруг у тебя сотрясение мозга. Ты представляешь, какие могут быть последствия? На перегоне тебе станет плохо, что мы будем делать? Вертолёт вызывать? Не смейся, пожалуйста, перегон – это тебе не шутки, в тайге может случиться что угодно, поэтому надо всё предусмотреть. Ты думаешь только о себе, а ведь ты здесь не один – у нас коллектив. И в нем каждый в ответе за всех, а все за одного. Мы делаем одно общее дело… Короче, давай не будем разводить базар, разговор закончен, – будто подводя черту, сказал он строго. – Давай бери ноги в руки и дуй в больницу. Раз по-хорошему не понимаешь, поступим так – пока не принесешь справку от врача, лучше не показывайся.

Возле длинного дома с застекленной верандой, огороженного зеленым штакетником, Антон проходил не раз, но никогда не думал, что ему, здоровому и сильному, потребуется медицинская помощь. В коридоре в нос ударил больничный запах. Перед ним был целый ряд дверей. Он посмотрел по сторонам и даже растерялся. Его окликнули:

– Молодой человек, вы кого ищете?

Антон повернулся. Сзади стояла высокая молодая женщина в распахнутом белом халате. Из-под белоснежной медицинской шапочки выбилась светлая прядка волос, свисавшая прямо на щеку.

Узнав, что ему нужна справка, она пригласила в кабинет. Здесь было светло. В оба окна весело заглядывало солнце. На подоконнике стояли цветы.

– Какую вам справку? – застегивая на ходу халат, остановилась она возле письменного стола. У нее были большие карие глаза, тонко подведенные брови и прямой носик.

Не отрывая глаз от женщины, Антон с трудом начал:

– Доктор, понимаете, меня начальник не допускает на перегон. Мне…

– Извините, что-то я вас не пойму. – Она улыбнулась, брови дернулись вверх. – Вы, кажется, геолог, будете у нас получать лошадей?

– Да-да, – неловко переминаясь с ноги на ногу, ответил парень. – Уже получили. А как вы узнали, что я геолог? – удивился он, но вспомнил, что в небольших населенных пунктах все знают друг друга.

– Интуиция. Чужие приезжают к нам не так часто, а своих я знаю, – будто угадав его мысли, сказала врач.

Улыбка не сходила с ее лица, и от этого она показалась знакомой.

«Где же я ее видел? – мелькнула мысль. – Определенно мы где-то встречались. А может, она на кого-то похожа?»

– Так для чего вам справка? – спросила она деловым тоном, и Антон спустился на землю.

– Понимаете, меня лошадь ударила по голове. Вот начальник…

Узнав, с чем он пришел, она мгновенно преобразилась и стала торопить.

– Садитесь сюда и показывайте, что там. Почему же вы сразу не сказали? С такими вещами не шутят. При чем тут справка? У нас ЧП районного масштаба, а вы молчите.

Когда Антон снял шапочку, на бинтах, которыми была основательно перемотана голова, она увидела запекшееся пятно крови.

– Сознание не теряли?

– Кажется, нет. Кроме болевого шока, я ничего не почувствовал. Да и тот прошёл довольно быстро. Осталась только обида на самого себя, что так долго копался и забыл об осторожности.

– Теперь обижайся не обижайся, а дело сделано. Сейчас обработаем рану и поставим противостолбнячный укол.

Антон попытался отшутиться, сказал это ему ни к чему. Врач его остановила:

– Сидите спокойно, вы мне мешаете. А волосы придется постричь.

– Может, не надо? – увидев, что она готовится ставить укол, дернулся парень.

Врач была неумолима, и, несмотря на его протесты, от своего не отступила.

– Терпите, терпите, – приговаривала она, осматривая рану пострадавшего. – Укол, конечно, больной, зато теперь вы застрахованы от поражения нервной системы и даже от летального исхода, который наступает при заражении.

Ему было приятно прикосновение ее рук. От халата доктора пахло лекарствами и духами. Неожиданно Антон подпрыгнул.

– Больно?

– Да я…

– Сейчас я закончу. Еще немного потерпите.

«О, бог ты мой, так она же похожа на Надежду! Правда, овал лица немного не такой, но те же глаза, нос и главное – улыбка. Никогда бы не подумал, что такую красивую женщину можно встретить почти на краю света. Надо бы узнать, как зовут. А, впрочем, зачем? Она, наверное, замужем».

Сердце Антона трепетно билось, а на душе был такой простор, что невольно хотелось взлететь. Забыв о своей болячке, он ловил каждое слово женщины, от прикосновения ее рук замирал.

– Рану я обработала. Но вам необходимо остаться до утра. Нужно понаблюдать. У меня есть подозрения на сотрясение мозга.

Оставаться в больнице Антон не собирался, о чем прямо сказал врачу и вдобавок привел «кучу» всяких доводов. Однако это не помогло.

– После стационара будете приходить на перевязку. К вашему счастью удар пришелся по касательной. До свадьбы заживет. Только под лошадиное копыто голову больше не подставляйте. В следующий раз может так случиться, что я уже не помогу. – Она ещё раз осмотрела перебинтованную голову, поправила завязки бинта.

– Шапочку лучше не надевайте, лишний раз рану тревожить не надо. Пойдемте, я провожу вас в палату.

– Мне бы ещё справку, – встав, просительно сказал Антон.

Утром на стоянке геологов появился большой рыжий пес. Не добегая до костра, он остановился, бесцеремонно всех осмотрел и, ни на кого не обращая внимания, повертев по сторонам своей узкой мордой с живыми глазами, засеменил в кусты. Вскоре оттуда послышалось позвякивание пустых консервных банок.

– Нет, вы только посмотрите, какой наглец! – показал Дубовик на кусты. – Он как у себя дома. Интересно, откуда он тут взялся? Вроде раньше я его не видел. Сейчас, наверное, кто-нибудь придёт?

Почти тотчас, так же неожиданно, как появилась собака, верхом на коне подъехал старик. Спешился, осторожно слез на землю и, привязав коня, подошел к костру.

– Здорово живешь, геологи!

Старик был высоким и худым. На его вытянутом скуластом лице темными бусинками выделялись глаза. На вид ему можно было дать лет семьдесят или больше, однако был он не по годам крепким. Без труда Дубовик признал в нем эвенка. Из-под вытертого пиджака у него выглядывала чистая белая рубашка. Залатанные на коленях светло-серые брюки были заправлены в новенькие, сверкавшие на солнце черные резиновые сапоги.

– Шарик куда-то убежал, потерял собака. Должно быть, к вам прибился, – прошёлся он взглядом по сторонам, потом оглядел всех снизу доверху, словно оценивая. – Шибко умный пёс, однако старый стал, как мой конь.

Уважительно посмотрев на своего коня, старик присел к костру. Его конь стоял не шелохнувшись, опустив голову. Над ним вилась гудящая туча комаров, от которых он изредка отмахивался седым хвостом. В отличие от своего хозяина конь был толстым и крупным. Его спину и зад покрывала красная в тёмную клеточку накидка-попона. Сшита она была из косматой шерстяной ткани, когда-то служившей покрывалом. Нарядная накидка делала лошадь старика похожей на боевых коней тевтонских рыцарей, закованных в броню. На спине попону прижимало почерневшее и вытертое до глянца кожаное кавалерийское седло. С одного бока накидка была прошита, и в дырку, оставленную в верхнем углу, пропущен хвост лошади.

– Красивый, дед, у тебя конь! – посматривая на него с видом человека, знающего в этом толк, потирал руки Дубовик. – Чем ты его кормишь? Вон какой он у тебя ладный. Совхозный?

– Э-э, нет… моя лошадка, – важно ответил старик. – Шибко умный, как Шарик, – сам дорога домой знает, нигде с ним не заблудишься. Такой больше нет ни у кого.

Дубовик закивал головой, приговаривая в такт старику:

– Хороший, дед, у тебя конь, хороший, не то что наши дикари!

– Хороший, хороший, сынок, – не уловив подвоха в его словах, также закивал головой старик, с важным видом посматривая на собеседника.

– Накидка от комаров, что ли?

– Не-а, – махнул рукой старик, – попона от паутов. Кусают, однако, шибко больно. – Он зажмурился и весь сморщился, видно, показывая, как больно оводы кусают его лошадь. – Лошадка надо жалеть, тогда она будет хорошо работать.

Старик тихонько подвинулся к брезенту, на котором сидели геологи.

– В нашем сапхозе лошади смирные, хорошие лошадки. Таких больше нигде нет, только наш сапхоз…

«Ну да, – подумал про себя Антон, – чуть без головы меня не оставили, а он говорит, смирные. Таких смирных надо полгода приучать к человеку».

– Стас, налей, пожалуйста, бате чайку, – Александр подал парню свою белую кружку. – Видишь, человек с дороги.

– Небось с самого утра на коне? – расспрашивал он старика.

– Эге, – кивнул тот в ответ. – И до вечера буду ездить, и так каждый день. Такой работа у меня.

– Дед, бери что есть, не стесняйся, – показал Дубовик на брезент с едой, которую принёс Стас.

Старика долго уговаривать не пришлось.

– Чай сапсем хорошо! А в жару особенно, – добавил он с важным видом.

Он отпил полкружки и потянулся за сгущенкой. Перевернув банку вверх дном, поднёс ее ко рту и стал дуть в небольшую дырку, пробитую ножом. Молоко через другую дырку тугой струей полилось в кружку. Не мигая, все уставились на старика. Когда чай поднялся до краев кружки, он поставил заметно полегчавшую банку сгущенки на место и, ни к кому не обращаясь, сказал:

– Хорошо живёте, геологи, сапсем хорошо!

Думая о чем-то своем, он откусил печенье и молча принялся за чай.

– Вы чем занимаетесь? – из забытья вывел его Дубовик, тоже наливший себе чая. – Наверное, на пенсии?

– Пенсия?! Э-э, нет, какой пенсия? Я коневод работаю. Табун лошадка сапхоз пасу. Пенсия, пенсия, – видно задетый за живое, недовольно бурчал старик. – Какой пенсия, работать надо.

– Я до сих пор вас не видел. Костю и Августа мы знаем, а про вас даже не слышали.

Старик не удивился и не обиделся. В его глазах мелькнула только хитринка.

– Э-э, сынок, я Сордонох ходил, дальний табун. Там мои лошадка. Костя и Август другой табун пасут. Зовут они меня Огонёр, за это я сапсем их не ругаю. Зачем держать обида, когда паспорт указан, сколько мне лет. Раньше ребята пасли мой лошадка, теперь у них свой табун. Я вчера поздно вечер приехал, хотел геолог посмотреть. Говорят, у них бирёпка много, сумка вьючная есть на лошадка.

Чай он больше не пил и испытывающим взглядом смотрел на ребят, будто проверяя на прочность.

– Откуда там много, – стараясь не отвести глаз, сказал Дубовик. – Только на своих лошадей-то и есть. Лишнего, батя, нам не дают. Всё на сто рядов посчитано.

– А мне на один связка лошадка дашь бирёпка? – обратился он к Дубовику, определив в нем старшего.

– Отец, у нас мало, только на своих лошадей, – повторил тот, – поэтому ничего дать не могу. Иди проси в своём совхозе.

– Вай-вай, – неожиданно запричитал старик. – Нехорошо старый человек обижать, сапсем нехорошо. Наш сапхоз сапсем ничего получить нельзя: бирёпка нет, седло нет, сумка нет, сыромятный ремень даже нет. Очень плохой снабжение, не то что – геолог.

Обойдя разные склады, Дубовик знал, что геологию действительно снабжают лучше многих других отраслей народного хозяйства. Несмотря на трудности, он всё-таки получил все, что было нужно для полевых работ. И теперь, в отличие от совхозных коневодов, его отряд был обеспечен всем необходимым.

– А ты, батя, сам подумай, – незаметно перешёл он на «ты», – мы тебе отдадим верёвку и сумы, а у нас впереди ещё весь полевой сезон. Что делать в тайге без верёвки с лошадьми? Небось сам знаешь, что и говорить. В руках снаряжение не понесешь, да и проб будет немало, их тоже надо куда-то класть.

Старика это будто убедило. Он отвернулся к костру и заметно приуныл. Пламя лениво лизало подброшенные дрова, отклонилось в сторону и задело сапоги, но этого он даже не заметил. Перед глазами вначале промелькнул чумазый мальчуган в рваных штанах и залатанной рубашке. Он стоял перед маленьким жеребёнком и нежно гладил его детской рукой. Потом он увидел худенького парнишку, скакавшего на невысокой лохматой лошадке. Парнишку сменил молодой человек в расстёгнутой гимнастёрке, бегущий с винтовкой наперевес. И последнее, что мелькнуло перед глазами, – винтовка выпала из рук и тот, будто остановленная на скаку лошадь, на мгновение замер и упал навзничь. Старика невольно передёрнуло, стало жарко.

«Ну вот, деда обидели. Дубовик веревку пожалел, – сердито подумал Антон, глядя на изменившегося в лице старика. – Как бы не пришлось бежать за помощью в больницу. Дал бы уж немного, не обеднели бы. Глядишь, дед вспоминал бы добрым словом. А то вон как расстроился».

Ребята приуныли. Первым не выдержал Роман, молчавший во время этого разговора.

– Саша, у нас же остались обрезки от вьючек, может, их отдадим?

Тот промолчал. Отхлебнув глоток чая, он поставил кружку.

– Конечно, что-нибудь дадим. Какой может быть разговор, – поглядывая на Дубовика, едва сдерживался Антон. – Видите, ради этого человек даже приехал с дальнего стада. От куска верёвки мы не обеднеем.

Во время перепалки старик молчал, но было видно, что к разговору он прислушивается. На его морщинистом лице, почерневшем от солнца и ветра, выступил пот. Он посмотрел вверх. По бледно-голубому небу плыли белые облака и, скрываясь за лесом, терялись из виду. Дунул легкий ветерок, дым от костра лизнул старика. Он невольно отстранился и прикрыл глаза.

«Жарко как, дышать нечем! Так же было под Борисоглебском, когда я лежал в госпитале. Думал, что больше своих не увижу, на лошадь никогда не сяду, а вот, видишь, как получилось, – будто обращаясь к собеседнику, подумал он. – Доктора спасли. Вай, как было страшно! Однако все обошлось: две операции сделали и даже чужую кровь влили. И вот, после этого я поднялся. Выписали, и снова воевать. Вот ведь какая судьба! – комок, застрявший где-то в груди, прошёл. Сразу полегчало. – Да, давно такого лета не было. Если жара постоит еще неделю, трава высохнет на корню, начнет гореть тайга, могут пропасть лучшие пастбища. Однако надо возвращаться, как бы с табуном чего не случилось. Веревку, я вижу, геологи не дадут – у самих мало. А вообще-то в прошлые годы все, кто получал наших лошадей, были побогаче. Один раз даже седло подарили…»

С поляны прилетел порыв теплого ветра, сизым дымом накрыло ребят.

– Саша, ты как будто в поле никогда не ходил, – вытирая рукой выступившие на глазах слезы, наседал на него Антон. – Надо помочь деду. А вдруг у тебя в тайге что-нибудь случится, и тебе вот так же откажут. Сам знаешь, как выкарабкиваться без посторонней помощи. Дед много не просит.

Дубовику стало жарко, резко прошибло потом. Он расстегнул до пояса рубашку и, не выдержав, сказал:

– Мужики, мне не жалко. Я же вам говорю – посмотрим. Вначале надо разобраться с тем, что имеем, а потом отдавать. Если останется, то на одну связку, конечно, найдем. А вот конские сумы у нас под расчет. Наши снабженцы умеют считать. Не думай, лишнего не дадут. Да и вообще надо что-то и про запас иметь…

«Вот благодетели! Жалко им, видишь ли, старика стало, – кипело у него в душе. – Сами попробовали бы достать хоть метр возовой веревки. Сейчас дай этому Огонёру – завтра придёт вся деревня, он наверняка об этом сразу растрезвонит, похвастается, что геологи сделали ему подарок. Мне это уже знакомо. Правда, была бы неплохая реклама, люди подумали бы, какие геологи добрые ребята, но мне эта реклама ни к чему. Что ни говори, а мои мужики все-таки молодцы, болит душа за других», – вспомнил он, как переживали ребята.

В кустах зашелестело и, облизываясь, показалась рыжая собака. Старик обернулся, увидев пса, позвал. Тот завилял хвостом, как-то весь заюлил, подбежал к деду и мордой ткнулся в лицо.

– Шарик, сколько я тебя учу – нельзя так, – сказал он совсем нестрого, будто не ругал, а хвалил. – Соскучился, что ли? – Шарик виновато опустил изодранные в драках уши, поджал хвост. – Вот, однако, хитрый какой! – покачал старик головой, ласково поглаживая собаку. – Он, оказывается, давно здесь! Умный он у меня, шибко умный. Вот, геологи, какой у меня собака: табун караулит, белка лает, соболь гоняет, сохатый держит, да и медведь сапсем не боится. Однако старый. Плохо видеть стал, слышит сапсем чуть-чуть. Жалко его, однако скоро буду менять. Есть у меня один сапсем молодой щенок, тоже Шарик зовут. – Блеснув глазами, он хитро посмотрел на Дубовика и, обращаясь только к нему, сказал:

– Сашка, я вижу, у тебя, однако, нет собака. Шибко плохо в тайге без помощник. Собака нет – глаза нет. Спать будешь, медведь придёт, скушать может. Лошадка уйдет, искать надо. Без собака, однако, шибко плохо, – покачал он головой. – Возьми мой щенок. Спасибо скажешь. Только осенью придёшь с тайги, верни назад. Летом в деревня собака шибко глупый становится. В тайгу.

Посматривая на Шарика и думая, как бы безболезненно отказать старику, чтобы не обидеть, Александр спокойно сказал:

– Собака нам, конечно, нужна, только взрослая, а твой щенок, как я понял, немного больше кошки. Что с ним будем делать, на руках носить?

– Э-э, нет. Какой кошка?! Собака. Зачем собака на руках носить? Сам побежит, у него ноги есть. Сашка, ну, я приведу, – как о давно решённом, сказал он бодро.

– Ладно уж, приводи, а мы подыщем тебе верёвку.

Целый день Антона не покидали мысли о докторе. Воспоминания о ней согревали и придавали необыкновенную силу.

«Почему я не узнал её имени? – который раз корил он себя за эту оплошность. – Может, вечером придёт в клуб? А как она похожа на Надежду!..»

Эту большеглазую, улыбчивую девочку в классе все любили. Она хорошо училась, занималась спортом и была заводилой. Ни одно школьное мероприятие не обходилось без её участия. Надя могла увлечь какой-нибудь новой идеей, вовремя поддержать отстающих и поругать зарвавшихся. И всюду она успевала. Немало времени отнимали тренировки в спортшколе. В той же спортивной школе занимался и Антон. Нога в ногу шагали они по ступенькам спортивного мастерства, были гордостью класса. Антон боготворил Надю, считая не совсем земной, и, видно, поэтому так и не сумел к ней приблизиться. После школы Надя поступила на физфак, а Антон – на геологический. После окончания университета их дороги разошлись. Наверное, посмотри он на нее другими глазами и прояви больше настойчивости – было бы по-другому. Так и осталась Надежда в памяти Антона какой-то неразгаданной далёкой звездой, свет которой всегда согревал.

Солнце стояло высоко, но по часам уже был вечер, о чём невозможно было даже подумать. В лесу пахло свежей, только ожившей после зимней спячки хвоей. Земля, скованная вечной мерзлотой, отдавала прохладу и сдерживала продвижение тепла. Сквозь ветки лохматых лиственниц солнечные лучи падали на узкую тропинку, змейкой петлявшую между деревьями. Минут через десять тропинка вывела геологов на просёлочную дорогу, ведущую в поселок. По ней недавно прошло стадо коров, оставив разбросанные лепешки. Три километра ребята преодолели на одном дыхании, так никого и не встретив. Только около Селеняха стало оживлённей. Клуб, куда они пришли, был недавно построен и в лучах садившегося солнца светился необыкновенной белизной. Можно было подумать, будто дерево только распилили и сразу чем-то обработали.

– Посмотрите, как размахнулись, прямо дворец, да и только, – прервал затянувшееся молчание Роман. – Не в каждом селе встретишь такой. Я думал, здесь до сих пор в чумах живут.

Антон безразлично смотрел по сторонам, думая о своём.

«Она должна быть здесь, я хочу её видеть. Она обязательно придёт. Обязательно, обязательно…»

– А девочки тут одеваются не хуже, чем в городе. Смотрите, какие хиповые малышки, – сказал Стас. – Особенно вон та.

Он бесцеремонно показал пальцем на круглолицую девушку в красном платье, пришедшую в окружении двух подруг. Увидев, что на них смотрят, девушки демонстративно отвернулись. Роман это понял по-своему.

– Сейчас мы их закадрим, – вырвалось у парня. – Видите, они сами напрашиваются, просят нашего внимания. И мы его окажем. Кстати, их трое и нас трое, всё нормально. Пойдемте знакомиться.

Пока он думал, как лучше к ним «подъехать», девушки слились с шумной компанией молодых людей.

– Ну все, опоздали! – дошло до Романа. – Теперь они пойдут с ними.

Глазами Антон искал знакомое лицо, временами мысли терялись, потом, точно настроенные на какую-то волну, снова возвращались к тому же.

«Наверно, она уже в зале, пора заходить. И чего мы тянем?!»

– Посмотрите, внутри тоже нормально отделали, – кивнул Роман в сторону зала. – Антон, видишь, какая резьба? По-моему, классно сработано. А на этом панно, кстати, есть даже всадники на конях с копьями в руках. Обрати внимание на соотношение цветов, создающих целостность картины. Нравится? По-моему, здорово! Ты что, как будто в рот воды набрал, – нахмурившись, сказал он парню. – Если не нравится, так и скажи. Что молчишь?

Пожав плечами, тот ответил что-то неопределённое и снова ушел в себя. Глядя на троицу этих русских парней, со стороны могло показаться, что их ничего не объединяет. Каждый из них решает свои проблемы, далекие от того, ради чего они тут оказались.

– А мы со Стасом оценили эту избушку. Ей-богу, красиво отделали и, главное, со вкусом и в местном колорите. Правда, Стасик?

– Правда, правда, – пробурчал тот, высматривая кого-то в зале. – У нас в городе кинотеатр хуже, чем этот клуб. А в общем, так себе, ничего особенного.

Романа это задело, и с обиженным видом он сказал:

– В следующий раз надо будет с Дубовиком сходить сюда, я думаю, он по-настоящему оценит. Вы ничего не понимаете в искусстве, это же настоящий памятник деревянного зодчества, можно сказать, наглядный пример того, как надо работать с деревом. А по мне – великолепное здание!

– Да какой там памятник! – хихикнул Стас. – Что там великолепного? Это самый настоящий новодел, какие я встречал повсюду. Вот в Кижах и даже в заброшенном городе Зашиверске, которого уже нет на карте, вот там настоящие произведения искусства, рубленные одним топором, а тут так себе. Ты лучше посмотри на ту чернявую, – толкнул он плечом Романа. – Да вот она, рядом с нами.

Увидав, что тот повернул голову в другую сторону, он кивнул на девушку и направился следом за ней.

Только после фильма, когда включили свет, Антон увидел знакомую молодую женщину. Она сидела одна. Заметив геолога, она поинтересовалась его здоровьем и пошла к выходу. Парень двинулся следом.

– Вам же в другую сторону, – спохватилась она, когда они прилично отошли от клуба. – Дальше я пойду сама. Посёлок у нас маленький – все на виду, поэтому уже завтра злые языки будут болтать всякие небылицы. Скажут, наша врачиха приворожила геолога. И люди поверят! Вот каково мне, скажите?

– А вы боитесь? – спросил Антон, думая о местном населении.

– Не в этом дело, просто неприятно, когда о тебе болтают всякие небылицы. Кому понравится? А у наших людей, знаете, фантазия безгранична, только дай повод. Могут такого наговорить, что потом будешь долго думать, откуда это прилетело. Иной раз даже повода не подаю, а все равно зацепят.

Она замолчала, стало слышно звонкое гудение комаров, круживших в воздухе. Так, молча, они прошли до конца прямой улицы и повернули к больнице.

– Мы с вами не познакомились. Меня зовут Антон. А вас?

– Таня, Татьяна, – сказала она не сразу, будто раздумывала, говорить или отшутиться, и, видно, решившись, тихо представилась. – А в больнице меня зовут Татьяной Михайловной.

– Красивое у вас имя.

– Самое обычное. Как у пушкинской Лариной, о которой мы все узнали ещё в школе. Кстати, мальчишки меня даже звали Татьяной Лариной.

Прямо на глазах солнце спряталось за гору, высветив небо багрянцем. Жар летнего дня спадал, но ещё было очень тепло.

– Таня, как вы тут живёте? Нелегко, наверное, одной среди местного населения?

– Да вроде ничего особенного: живём, хлеб жуём, – сказала она в рифму. – Поначалу, правда, были определённые трудности…

Говорить на эту тему она не стала и на полуслове замолчала. Разговор не получался, наступило гнетущее молчание и, чтобы не дать потухнуть только что разгоревшемуся огню, он спросил первое, что пришло в голову:

– Но тут, наверное, скучно?

– Не сказала бы, – сразу ответила Татьяна, будто ожидавшая этого вопроса. – Лично мне некогда скучать. Забот хватает. А вообще, я думаю, что люди везде живут одинаково, можно сказать, по давно сложившейся схеме: дом, работа, магазины, иногда ходят в кино, театр или просто в гости. То есть у каждого свои дела, радости, заботы, ну и, конечно, какие-то проблемы. Хватило и мне самых разных проблем, – добавила она и, как после бега, тяжело вздохнула. – Была даже экзотика. Никогда не думала, что деревянный дом можно защитить от мороза снегом. И не просто засыпать его доверху, как можно себе это представить, а сделать ледяным. На самом деле, все очень просто: в корыто наливают воду, замешивают со снегом и этой кашей обмазывают стены. На морозе мокрый снег сразу схватывается и, как штукатурка, закупоривает все щели, через которые проникает холод. Сама испытала, после такой обработки дом великолепно держит тепло. Могу и вас научить. Хотите?

– Может быть, – неопределенно ответил Антон, понимая, что летом ничего из этого не получится.

– Правда, сейчас нет снега, – будто угадав его мысли, грустно улыбнулась она. – А вот зимой я бы вам показала, как надо… А еще вот. Здесь надо постоянно топить печку, а для этого нужны дрова, очень много дров. Их надо заготовить, расколоть, сложить в поленницу. Еще нужна питьевая вода. Летом ее привозят, а на зиму заготавливают лед. И таких проблем хоть отбавляй – тут же не город.

Антон подумал, что пришлось ей нелегко. Мысленно он представил себя на её месте, и на душе стало тоскливо. Чтобы уйти от бесконечных бытовых забот, которых хватало и в городе, он спросил, как у нее с якутским языком.

– Вы же здесь одна русская?

– Ну что вы! Тут есть и украинцы, и киргизы, и буряты, а в основном, конечно, якуты и эвенки, но мы друг друга хорошо понимаем и живем в мире и согласии. Можно сказать, дорогу никто никому не переходит.

– Вы знаете, Таня, – поговорив обо всем, осмелел Антон, – я очень хотел вас увидеть, и сейчас так счастлив, что вы рядом. Не хватает просто слов. Вы даже не представляете, как я мечтал об этой встрече. – Глаза его блестели, хотелось говорить хорошие слова.

Внимательно посмотрев на Антона, Татьяна промолчала, а потом спросила:

– Вы, наверное, здесь впервые?

Он кивнул головой и следом выпалил:

– И, возможно, никогда бы сюда не попал, если бы не этот перегон. Так что можно сказать, в Селеняхе я оказался по воле случая: из-за лошадей, естественно. Если бы не они, я бы вас не встретил. Видите, как все хорошо получилось.

Девушка грустно улыбнулась, но Антон этого не увидел и, даже не почувствовав ее состояние, продолжал:

– Здесь я познакомился с коневодами. Вы знаете, очень славные ребята. А как они любят своих лошадей, как преданы своему делу! Об этом в двух словах не расскажешь – это надо видеть. Вообще о них можно написать целую книгу. Коневоды, лошади, геологи – все можно было бы связать в один узел, и получился бы настоящий роман с приличным сюжетом. А по нему можно было бы снять приключенческий фильм с какими-нибудь эффектными трюками.

Мысли о книге у него появились после первого знакомства с лошадьми и прошлогоднего перехода по тайге, а сейчас он сказал об этом только для того, чтобы поддержать разговор. Татьяна подхватила:

– Для хорошего приключенческого кино, по-моему, этого мало. Надо что-нибудь более основательное. Например, показать какое-нибудь загадочное открытие или то поиск спрятанного клада, словом, чем-нибудь захватывающее. А о коневодах снимать приключенческий фильм, на мой взгляд, несерьезно. Кстати, мой дедушка был горным инженером, – как о чем-то важном вдруг сказала она. – Он даже руководил прииском, на котором добывали какой-то цветной металл. Какой именно, я сказать не могу, но точно знаю, что не золото. А на Север дедушка попал еще в конце 1930-х годов, после окончания института. Когда началась война, он был в отпуске и уже собирался уезжать назад, а тут выступление наркома иностранных дел по радио с сообщением о нападении фашистской Германии на Советский Союз и объявлением о начале войны. Он сразу в военкомат, а оттуда – на фронт. Вы даже не представляете, как у квалифицированного специалиста предприятия, представлявшего стратегическую важность в условиях военного времени, у него была бронь. То есть он был освобожден от призыва на военную службу в действующую армию, – пояснила она. – Однако, несмотря на это, дед пошел добровольцем. Говорил, что без него гитлеровцев не одолеть.

Навстречу прошли две женщины-якутки, одетые в лёгкие цветастые платья. Голову одной покрывал яркая косынка. Женщины, как по команде, поздоровались и, оглядываясь, пошли дальше.

– Ну вот, завтра все будут говорить, что я по ночам гуляю и привожу домой мужчин, – впервые за весь вечер, улыбнувшись, посмотрела она на Антона. – А впрочем, пусть говорят, ведь всем рот не закроешь тряпочкой.

Незаметно они подошли к больнице. Антону показалось, что здесь всё давно ему знакомо, а из тех окон, что рядом с крыльцом, он не раз смотрел на эти горы.

– Вот мы и пришли, – остановилась у калитки Татьяна. – Тут я живу.

Она показала в глубь двора, где рядом со зданием больницы стоял небольшой, слегка покосившийся домик. Наличники и рамы двух смотревших на них окон были покрашены белой краской и из-за этого резко выделялись на фоне потемневшего дерева. Как понял Антон, именно этот дом Татьяна имела в виду, когда говорила о местной технологии утепления деревянных зданий.

– Мне пора. Спасибо, что проводили.

– Давайте ещё немного постоим, – встрепенулся Антон, не желая ее отпускать. – Такой чудесный вечер, даже уходить не хочется. Ну, хоть чуть-чуть, прошу вас.

Девушка нехотя согласилась. Они зашли во двор и сели на скамейку, стоявшую возле здания больницы. Только расположились и как по команде повернули головы в сторону багрового неба. Антон смотрел на пламенеющий закат, а думал о Татьяне. В этот момент он вдруг понял, что, кажется, влюбился, и никого дороже этой девушки нет на свете. Именно её он искал всю свою жизнь и теперь ни за что с ней не расстанется.

– Вы представляете, а я не хотел сюда ехать и, как мог, отказывался, но как видите, не получилось. – Он покачал головой, всем своим видом показывая, насколько тяжело было отбояриться от начальника. – Зато теперь я благодарен счастливому случаю. Значит, это судьба.

Татьяна говорила о своей работе. Рассказала, как некоторые больные безответственно относятся к своему здоровью и как она с ними воюет. А потом поведала о первой зиме, проведенной в Якутии.

– Я приехала сюда летом, примерно в это же время. Сами понимаете, на улице тепло, поэтому на мне все легкое. Ничего из зимних вещей я практически не привезла. Так, по мелочам. Поэтому, как только похолодало, пришлось искать теплую одежду. В магазине ничего, кроме синих телогреек и летних пальтишек нет, поэтому полетела в райцентр. Кое-что дали местные жители: тут народ щедрый, помогают друг другу.

Антон сидел и молча слушал, внимая рассказу девушки. Казалось, ничего более важного и интересного он не знал. Любое, сказанное ею слово, было наполнено особым смыслом, понятным только ему одному.

– Первую зиму я ходила в валенках и, как нарочно, валенки попались не по размеру – сразу натерла ноги. Думала, мне конец, а потом валенки разносились или, может, я привыкла – стала нормально. А сейчас у меня прекрасные оленьи унты, вверху обшитые разноцветным бисером, – сказала она с гордостью. – Дома ни у кого таких нет. Вот, если бы увидели…

Перед глазами вдруг встал бывший муж.

«Берегла я его, берегла, старалась, как могла. Вначале магазины на себя взяла, потом ребенка отводить и приводить из садика стала, а позже вообще всю домашнюю работу взвалила на свои плечи. Ведь он учился на дневном в политехническом, а после занятий ещё грузчиком подрабатывал на заводе. За день, конечно, уставал, жалко его было. Я ему говорила: “Брось ты эту работу, как-нибудь проживем, лучше учись”. Так нет же, он хотел, чтобы у нас, как он говорил, все было по-людски. За это время нам с деньгами стало полегче. Я неплохо зарабатывала, а у него со стипендией не меньше моего выходило. Мы приоделись, кое-какую мебель на кухню купили, и такие были планы! Хотелось жить. После работы я просто бежала домой, чтобы до его прихода успеть убрать и приготовить ужин. Мне казалось, что я самая счастливая на свете, потому что у меня такой прекрасный муж и сын. А потом случилась беда: он стал поздно приходить домой, говорил, что какие-то у него там сверхурочные работы, за которые выгодно платят. Вскоре и вообще стал ходить в ночные смены, сутками дома не показывался. Вижу, даже институт на второй план отошёл, задолженности появились. Чувствую что-то не то. Пыталась с ним серьезно поговорить, но он был неумолим: “Ты ничего не понимаешь! То, что я делаю, нужно для нас обоих”, – отвечал он мне. Постепенно чувствую, что он меня с Алешкой как-то стал сторониться, будто мы ему чужими стали. А в чем дело, не пойму. Перебрала всё в памяти и вижу – не должно быть у него причин, из-за которых можно так бегать от нас. За четыре года всё у нас, конечно, было, но жили мы, в общем, дружно. Потеряла я покой: ночью спать не могу, днём не работается. Подруги и знакомые меня не узнают, ну а к родителям я и совсем не показываюсь – стыдно, думаю, такой замученной приходить. Расспрашивать начнут, а мне даже сказать нечего. Пыталась я у него что-то узнать, а он всё шутками отделывается: говорит, что всё нормально. Сама же вижу – всё обстоит совсем не так, как он говорит. Потом он нашёл в себе силы, сказал, что у него есть другая женщина, которую он любит. Без неё будто бы теперь не представляет жизни».

Она не стала рассказывать о предательстве мужа. Ей не нужны были жалость и сочувствие. Она хотела, чтобы ее любили. Слишком много ей пришлось пережить. Противоречивые чувства ее разрывали. Нелегко далась независимость, но что она ей принесла, кроме одиночества. Очень часто словами «самодостаточность», «независимость» женщины маскируют свое одиночество.

«Это уже в прошлом. Нужно жить сегодняшнем. Вон, какими глазам Антон на меня смотрит, будто никогда женщину не видел. Вообще, он еще молод, найдет себе молоденькую красавицу. А может, зря я записываю себя в старухи, – мелькнуло в подсознании. – На меня многие заглядываются, значит, рано на себе крест ставить. Да и Алешке нужен отец, он все время меня просит…»

Вдруг Татьяна посмотрела на часы и, схватившись за голову, встала.

– Простите, Антон, мне завтра утром на работу, да и вас, наверно, потеряют. Спокойной ночи!

После первого знакомства лошадей стали приучать к вьючным сёдлам, на которых те должны были нести снаряжение и овёс. Сёдла были собраны на прочном железном каркасе, венчавшемся вверху двумя стальными дугами. К каркасу с обеих сторон по всей длине прикручивались деревянные планки, скругленные по краям. На них специально нашитыми карманами надевались подушки, служившие для предохранения лошадиных боков от потертостей вьюками. Сверху подушки были обшиты толстой кожей коричневого цвета, снизу на них были закреплены войлочные потники.

Все собранные сёдла с подпругами и ремнями развесили на городьбе. Со стороны они напоминали толстые щиты, которыми, как забором, прикрылись от посторонних глаз. С изгороди свисали длинные ремни, достававшие до самой земли. Первое седло надели на Атару. Почувствовав на своей спине что-то тяжёлое, конь передёрнулся всем телом, изображая явное недовольство и показывая, как ему это не нравится. Однако, потоптавшись на месте, вскоре успокоился и дал затянуть подпруги.

– Молодец, с тобой мы найдем общий язык. – Антон погладил коня по шее и потрепал гриву. – Таких бы нам побольше, не знали бы проблем. А я хотел от тебя отказаться, думал, что ты совсем изработанный, даже перегон не выдержишь, а ты, оказывается, еще ничего, молодым дашь фору. Теперь постой, посмотри, как мы будем справляться с твоими собратьями.

На Серого седло надевал Роман. Этот конь, отличавшийся, по словам коневодов, сговорчивым характером, при виде сбруи стал волноваться. На длинной веревке он метался из стороны в сторону, не давая приблизиться к себе на расстояние вытянутой руки. Когда веревку подтянули ближе к изгороди, дело пошло быстрей.

Больше всех пришлось повозиться с Тойоном. Он стоял у городьбы, спокойно посматривая по сторонам, но как только Дубовик положил на его спину тяжелое седло и, придерживая, потянулся за подпругой, тот резко подбросил зад. Седло со всего маху шлепнулось на землю потниками вверх и раскрылось, как книга.

– Ну, друг… – громко заругался Александр, – нам здесь не до шуток. Роман, подержи, пожалуйста, – наклоняясь за седлом, крикнул он рабочему. – Сейчас мы посмотрим, как на тебе сидит снаряжение. С вьючным седлом ты будешь просто неотразим.

Однако и во второй, и в третий раз повторилось всё в той же последовательности. Конь не хотел, чтобы его седлали, поэтому шёл на любые уловки.

– Вы только на него посмотрите, – громко возмущался геолог, выплескивая накопившееся недовольство, – он совсем обнаглел! Ему, видите ли, не нравится это седло. Если будешь продолжать в том же духе, ты его разобьешь, это тебе не какое-то дерьмо, которое можно пинать, а довольно дорогое снаряжение, без которого нам с тобой не обойтись. Запасных сёдел у нас нет. Так что, уважаемый наш Тойон, нечего метать икру, успокойся и давай будем по-хорошему.

Но конь ни на что не реагировал и, несмотря на прилагаемые усилия, по-прежнему не давался. Дубовик суетился, размахивал руками и обещал серьёзно заняться его воспитанием.

– Может, он не знает, что это вьючное седло и думает, будто мы его загружаем? То есть заставляем работать, – сказал Роман. – Ему надо как-то это объяснить, чтобы понял.

Александр засмеялся и, хватаясь за живот, опёрся о городьбу. Роман не мог сообразить, что смешное он сказал, и в душе заволновался, однако скоро все стало на свои места.

– Ну да, этот старый мерин никогда не видел седла, с детства его не приучили. Да он же верховой! Понимаешь, он всю жизнь только под седлом и ходил! В том-то и беда, что он лучше нас знает, что это такое. Работать он не хочет – вот в чем дело. Изображает тут из себя недотрогу. Хочет нас купить за рубль двадцать, а ты принял за чистую монету. Нет, Тойон, ничего у тебя не получится, ты шутишь с огнем. – Он помахал ему пальцем, призывая взяться за ум. – Всё равно наденем на тебя седло, но тебя придётся-таки проучить. Я тебя накажу.

– Может, надо позвать коневодов, – усмехаясь, с ехидцей в голосе сказал Стас, крутившийся рядом с начальником. – Я вижу, нам его не одолеть, вон какой буйвол! Он нас всех раскидает.

Дубовик сказал, что у мужиков своих проблем хватает, а с этим другом он поговорит ещё раз.

– Так сказать, сделаем акцент на его моральном воспитании, а если он не поймет, заставим овладеть нормами и правилами нравственного поведения.

Однако и на этот раз никакие уговоры не помогли. Конь словно осатанел: куражился, прыгал и пытался укусить, не давая к себе даже приблизиться. Геологи решили пойти на хитрость. Антон и Стас должны были прижать его к городьбе, а Александр с Романом – в это время набросить сверху седло. Чтобы не копаться под конём, ремень подпруги удлинили верёвкой. Когда Тойон стоял под стенкой, Роман залез на изгородь и поднял седло над его спиной, а как только Александр завёл верёвку в пряжку ремня, опустил. Тяжелое вьючное седло легло ровно на спину коня. Дубовик тотчас затянул одну подпругу. Сообразив, что его провели, конь угрожающе зафыркал и диким зверем кинулся в сторону. Тойон прыгал, дёргался из стороны в сторону, но седло не падало. От негодования он со всей силы ударился об изгородь, потом завалился на спину и, поднимая пыль, стал кататься по земле. Поняв, что в этот раз от седла не отделаться, конь встал.

– Давно бы так! – торжествовал геолог. – А то, ишь… устраиваешь нам бесплатные концерты. Тут и без тебя артистов хватает, уже целый ансамбль! Есть и танцоры и солисты. Короче, всякой твари по паре.

Вскоре все лошади стояли под сёдлами, и геологи собрались у выхода из загона.

– Теперь, мужики, должно быть немного полегче, – вытирая с лица пот, сказал Александр. – Сегодня до вечера они постоят на привязи, потом подгоним сёдла, а с утра начнём приучать к вьюкам. Если всё пойдёт нормально, то дня через два-три можно будет выходить.

Несмотря на жару, деревья в лесу стали свежее и краше, а на опушке появились разные цветы. Закончилась быстротечная северная весна, пришло жаркое лето.

Ещё издалека Антон услышал возбуждённые голоса ребят, глухие удары и жалобное ржание лошади. Подойдя ближе к загону, он увидел Тунгуса, привязанного за шею. Сзади Стас с Романом осыпали его ударами толстой веревки. Конь пытался вырваться, подпрыгивал и отчаянно брыкался задними ногами одновременно. Со стороны это выглядело забавно и вызывало дикий азарт у его укротителей.

– Вы что делаете? – подбежал запыхавшийся Антон к Стасу.

– Что, не видишь? Учим свободу любить. Скотина, совсем оборзел. Он ещё похлеще Тойона выдаёт концерты. Подойти к себе не даёт. Тот хоть старый, а этот…

Стас снова замахнулся, и веревка просвистела над ухом у Антона.

– Да ты что, озверел? Это же живое существо.

– Ну и что? Учить же его надо, а то таким дикарем и останется…

– Знаешь, сил никаких нет, – стал оправдываться Роман, – подходишь к нему сбоку, он поворачивается задом и начинает брыкаться, как сейчас, Заходишь спереди, – кусается, как собака, да ещё норовит ударить головой, точно бык холмогорский. Ему только рогов не хватает.

Этого крепкого рыжего коня впервые пригнали из табуна, поэтому для него все тут было новым. Видно, в душе он ещё бегал в чистом поле и радовался вольной жизни, а теперь не мог смириться с тем, что свобода закончилась. Конь был довольно упитан и крупнее других, но отличался как считал Стас, коварным характером, за что Роман почему-то окрестил его Тунгусом.

– Я не хочу, чтобы этот дикарь врезал мне по башке, как тебе Элэмэс, – не сдавался Стас, перекидывая из руки в руку веревку. – А Тунгус, если попадет, мало не покажется: сразу отправит на тот свет. Вон сколько у него дурной силы. – и Стас снова замахнулся.

– Прекрати!.. – матюгнувшись, закричал Антон. – Да ты что… озверел?! Вот ненормальный! Тебе только животных доверять: не успел еще как следует лошадь рассмотреть, сразу стал лупить. Далеко пойдёшь!..

– Сам ты ненормальный, – бросая верёвку, отошёл недовольный Стас. – Вы где-то ходите, а мы тут должны лошаков приручать. Да ещё не тронь никого, – донеслось с поляны. – Вот жизнь!..

Под вечер вместо забракованной лошади Дубовик пригнал другую. Она резвилась, как необузданный жеребенок, и вихрем носилась по загону, поднимая клубы пыли. Александр рассказывал, как она ему досталась, и, глядя на лошадку, откровенно любовался.

– Хорош конь! Надо же, сколько у него дикой силы! Вот что значит молодой. Но ничего, скоро мы тебя приучим, и ты будешь ходить под седлом!

– Одного уже приучили, – показывая на Тунгуса, не выдержал Антон, – уже почти ручной. Может, и с этим так же разберёмся?

Узнав про порку, которую учинили ребята, Дубовик не на шутку расстроился. Не для того он выбивал лучших лошадей, с которыми легче будет работать, а не хватал первых попавшихся под руку. Конечно, за зиму они отвыкли от людей и одичали, а молодые вообще еще не работали. Но это не значило, что их надо было избивать до полусмерти. Такие методы приручения он никогда не признавал и боролся с мучителями.

– Ну что же это такое! Я только за порог, а вы сразу схватились за ремни. Такие здоровые мужики, а вас нельзя оставить одних. Лошадей не доверишь. Да как вы смели, как у вас рука поднялась? Так поступают только варвары, которым все нипочем. Но вы же нормальные, вполне адекватные люди. Значит, и ведите себя по-человечески.

Дубовик махнул рукой и быстро зашагал к загону. Не доходя десятка шагов, резко повернул назад.

– Вы, наверно, не знаете, что это за лошади? – несколько успокоившись, подошёл он к ребятам. – Якутская лошадь – это самая северная в мире порода. Её ценность заключается в том, что она спокойно выдерживает местные морозы. Даже когда на улице за шестьдесят и всё живое старается куда-то укрыться, эта невысокая лошадка, так же, как северный олень, копытит корм из-под снега. Представляете, даже при толщине снежного покрова в полметра она умудряется добывать еду. Ни одна другая в таких суровых условиях не выживет, а эта, как видите, приспособилась. Кроме того, якутская лошадь очень вынослива. В течение дня она может нести на себе вьюк весом в сто килограммов. Уму не постижимо, целый день! Для нас это главное, на себе много не потащишь. Только за это геологи и путешественники должны поставить ей памятник. А она ещё дает мясо и молоко. Теперь, я думаю, вы поняли, какие удивительные животные нам достались?

Роман с виноватым видом кивнул и, будто оправдываясь, сказал:

– Были бы они ещё приручены, тогда бы цены им не было, а так нервов не хватает. Особенно это относится к отдельным экземплярам этих вымирающих особей. Если их можно так назвать, – добавил он усмехнувшись. – Это же настоящие дикари!

Медленно наступили сумерки. Погасли розовые блики на вершинах высоких лиственниц, прилетевший ветерок принёс свежесть, от молодых пушистых иголок повеяло смоляным духом. Затихли только что перекликавшиеся птички, назойливых комаров снесло в глубь леса, и оттуда доносился их гудящий писк. Тихо потрескивали дрова в костре. Будто провожая уходящий день, геологи молча сидели возле огня. Каждый думал о чём-то своём потаённом, чего не хотелось рассказывать даже самым близким. Молчание нарушил Роман, но его слова дошли не сразу.

– Саша, а откуда тут взялись эти лошади? – обратился он к Дубовику. – Как сюда попали?

Тот нехотя оторвался от своих дум и мысленно, находясь еще там, где только что был, посмотрел на парня. Такие минуты выпадали редко, поэтому не хотелось даже думать ни о чём другом, но, пересилив себя, «влез» в суть вопроса.

– Ну, это долгая история, – будто раскачиваясь, начал он издалека. – По неподтвержденным данным, считают, что якутские лошади выведены в результате скрещивания лошадей, приведенных якутами из Забайкалья, с местными дикарями. Я лично в этом сильно сомневаюсь. По-моему, это какая-то отдельная ветвь. Скорее всего, это монголка. Кстати, якутские лошади очень плохо скрещиваются с привозными. Первый раз племенных жеребцов привезли в Якутию ещё в начале века, до революции. По распоряжению губернатора Якутска Крафта их выписали из Томска. Были там кони рысистой породы и тяжеловесы. В тридцатых годах привозили даже орловских и русских скакунов, но эксперимент снова не оправдал возлагавшихся надежд. У лошадей ухудшились экстерьерные качества, а многие помеси всю жизнь страдали пороками конечностей. Тем не менее они превосходили якутских лошадок размером и резвостью, но уступали в выносливости. Потом племенных жеребцов доставили с Урала и из Казахстана. Вот здесь, мне кажется, был серьезный прорыв вперед. На мой взгляд, лучшие результаты получились в результате скрещивания лошадей однотипных местных пород – якутской и казахской. Коневодами было отмечено преимущество помесного молодняка в живой массе. Но почему-то специалисты или, может, какие-то чиновники, – добавил он, скривившись, – признали, что казахские жеребцы не подходят для улучшения местных и племенную работу прекратили.

– Что, все прикрыли? – спросил Роман. – В эти эксперименты, наверно, столько бабок вбухали, и получается – напрасно.

Александр пошевелил дрова в костре, вверх полетели искры, пламя осветило сидевших ребят.

– Да нет, работы не остановили, – бросил он веточку в огонь. – Проводятся они и в наше время, но я хочу рассказать о другом. Наряду с попытками улучшения якутской лошади путем скрещивания с завозными, проводилась племенная работа по сохранению породы в чистом виде. Для этого во время войны в Верхоянске был организован так называемый племенной рассадник. Правда, просуществовал он относительно недолго, но пользы от него немерено. Я лично сам оценил результаты его деятельности. Лошади, которых мы недавно брали в Верхоянье, крупнее этих и, я думаю, не менее выносливы. А морозы там, кстати, не слабее, чем здесь, но лошади спокойно выживают и прекрасно работают. Правда, попадаются такие же отморозки, как здесь, к которым даже подходить страшно. Отсюда можно сделать вывод: сколько ни скрещивай якутскую лошадь с привозными, а лучше ее самой не найти.

– И что много их в Якутии? – не унимался Роман, заинтересовавшийся вдруг этой проблемой.

– Ну, если верить официальной статистике, то по числу лошадей, приходящихся на душу населения, Якутии принадлежит пальма первенства в России. Значит, как я понимаю, их здесь больше, чем в других местах.

– А у меня такое впечатление, что все якутские лошади только в этом Селеняхе, – сказал Роман, не отрывая взгляда от костра.

– Это потому, что ты нигде не был, – вставил Антон, внимательно слушавший ребят. – Якутских лошадей хватает везде. Насколько я знаю, в Якутии несколько конных заводов и племенных хозяйств по коневодству. Только в них более десяти тысяч голов. В прошлом году мы брали лошадей, так там их не меньше, чем здесь. Вот Саша не даст мне соврать.

Александр молча кивнул и продолжил начатый разговор:

– Раньше лошадь можно было встретить даже в большом городе, но, к сожалению, то время закончилось, и теперь ее не увидишь нигде. Мама рассказывала, в нашей деревне на лошадях и пахали, и сеяли, и на сенокосе они работали, словом, без них никуда. А потом будто мор прошёл, остались только хомуты да разваленные колеса от телег. В какой-то миг избавились от всех! Да с такой легкостью, точно людям они никогда не служили.

– Наверно, их списали люди, не любившие животных, – сказал Стас. – А потом появились машины, составившие им конкуренцию. Поэтому они стали не нужны. Ничего удивительного! Это естественный процесс эволюции общества, так сказать его развития.

– Ну да, вроде этого, – согласился Дубовик. – Ну как же, считали они, разве может лошадь соперничать с трактором или с машиной? А то, что лошадь может приносить даже эстетическую пользу, об этом никто не подумал.

С печалью в голосе тихо стал читать Дубовик.

– Это про жеребёнка. Есенин еще в двадцатом году написал. Тех жеребят уже, конечно, нет в помине, а наша задача – сохранить теперешних. Не то со временем они останутся только в зоопарках. Не хотелось бы дожить до такого. И все-таки я думаю, что со временем возродится интерес к лошадям. Человек поймет, что нельзя жить без этих красивых и умных животных.

Неожиданно он замолчал. Снова установилась тишина. Ребята переглянулись.

– А вообще когда появились лошади? – опять нарушил молчание Роман. – Что об этом известно?

– Что известно? – повторил Александр. – Известно не так много. По данным какого-то издания, случайно попавшегося мне в руки, лошади уже жили что-то около шестидесяти миллионов лет назад. То есть в палеогеновый период кайнозойской эры. Вначале они были похожи на маленьких собак с изогнутым позвоночником и длинным хвостом, а в ходе эволюции, как ты говоришь, – кивнул он на Стаса, – приобрели теперешний облик. Со временем человек их приручил и стал использовать для своих целей. А родиной одомашнивания лошадей считают Ближний Восток, Северную Америку и Европейские степи.

Весь вечер накануне перегона Антон гулял с Татьяной. На опушке леса, у подножья горы, на них повеяло свежестью. Белоствольные березки распустили косы, и их лениво трепал налетавший ветерок. Выше запахло лиственницей, которая сменила березняк. Ее запах перебил аромат разнотравья и брусничника, стелившихся под ногами. С горы открылся вид на огромную Селеняхскую впадину, в которой лежал поселок. Теперь он был как на ладони, и можно было рассмотреть каждый дом.

– Я здесь первый раз, – восхищалась увиденным Татьяна. – Если бы не вы, Антон, я бы сюда никогда не пошла. А, оказывается, так интересно. Это вы ходите по тайге, видите то, что недоступно простому смертному, а я в основном сижу на одном месте. Иногда выезжаю за пределы поселка или санрейсом летаю по дальним стадам.

У Антона на сердце было легко.

«Какое счастье, что рядом есть человек, который тебе нравится. Вот так бы и прошагал с Татьяной по жизни. Главное, чтобы она согласилась».

Когда они вернулись в посёлок, солнце спряталось за гору, но по-прежнему было светло. О том, что заканчивается день, напоминали только розовые отблески, разбросанные по слегка потемневшему небу. Они остановились у порога Татьяниного дома, а потом прошли внутрь. Дом разделяла деревянная перегородка, оклеенная светлыми обоями. Прямо посередине стояла деревенская печь, которую, по-видимому, недавно побелили. На стене висели детские рисунки и вышитый на белом полотне полевой букет ромашек и васильков.

– Не стойте в дверях, проходите, пожалуйста, – из-за перегородки послышался голос Татьяны. – Я мигом. Только чай поставлю.

Не успел Антон как следует осмотреться, как на плитке стоял белый эмалированный чайник, а хозяйка хлопотала возле стола.

– Своеобразные работы и острый взгляд у этого юного художника. Кто это, интересно, рисовал? – спросил он Татьяну, рассматривая рисунок, на котором охотники догоняли оленей.

– Алёшка, мой сын. Вы его не застали. На днях я его отправила на материк к бабушке с дедушкой. Знакомые в отпуск поехали – взяли его с собой. У меня отпуск только на будущий год, – пояснила она. – Не хотела отпускать, да мама упросила, она его встретит в Москве. В каждом письме родители писали, чтобы я им внука привезла. Вот я и не выдержала: пусть, думаю, погреется на солнце и накупается в речке. Отпустила, а теперь жалею – скучно без него. Он у меня уже большой, через два года пойдет в школу.

За печкой послышался звук прыгающей крышки и шипение воды, выбежавшей из чайника.

– Все, пьем чай с брусничным вареньем, – донесся оттуда голос Татьяны. – Антон, садитесь за стол.

Свежезаваренный чай обжигал. Антон пил маленькими глотками, наблюдая за Татьяной. К чаю она не притронулась, хотя рядом с ней стояла такая же чашка с блюдцем. Было видно, что она о чем-то задумалась.

– Вы знаете, когда я разошлась с мужем, решила уехать, – нарушив молчание, начала она. На мгновение Татьяна замолчала и внимательно посмотрела на Антона, вероятно, желая узнать, какое впечатление произвело ее сообщение. И увидав, что тот внимательно слушает, продолжила: – А куда ехать? Все мои родственники и знакомые в том же городе, больше никого у меня нет. А потом решила: везде же люди живут и везде нужны рабочие руки. Посмотрела на карту и выбрала Якутию, вспомнила, что там работал мой дедушка. Я вам о нем уже говорила, – напомнила она. – Вот так и оказалась здесь.

Судьба девушки взволновала Антона и, отодвинув чашку, он спросил:

– Значит, если бы не дедушка, вы бы сюда не попали, и мы бы не встретились?

– Возможно, хотя я об этом никогда не задумывалась. Не о встрече с вами, конечно, – поспешно добавила она. – Своего деда я никогда не видела, но по словам бабушки знаю, что он был личностью, а на таких людей невольно равняешься. К сожалению, о нем известно немного. В 1953 году он пропал без вести. Как говорят, был человек и не стало. Мама рассказывала, что бабушка его долго разыскивала. А потом в их доме появился отчим, и бабушка, видно, успокоилась. Своего отца моя мама почти не знает, вспоминает только какие-то отдельные эпизоды из жизни. Вроде того как он приехал в отпуск и привез кучу подарков, как они ходили в парк, а потом фотографировались в фотоателье, как папа носил ее на руках и все приговаривал: «Анечка, ты у меня умница, ты самая красивая, слушайся маму». Ничего удивительного: при такой жизни, когда отец годами не бывает дома, можно забыть, как он выглядел.

– Вот такая работа у горняков и геологов, – тяжело вздохнув, вставил Антон, заинтересовавшийся сообщением девушки. – А в те годы работа на Севере даже у вольнонаемных была вроде каторги. Повсюду лагеря, заключенные…

О массовых политических репрессиях в период сталинизма с конца 1920-х по начало 1950-х годов он был неплохо осведомлен, поэтому людям, работавшим на Колыме, всегда сочувствовал. Памятен еще был рассказ старого геолога, занимавшегося поисками драгоценных металлов.

– В первые дни войны дедушка записался добровольцем и, конечно, попал в самое пекло, – продолжила Татьяна. – Главное, что уцелел, но в начале войны его уже ранили. В госпитале он познакомился с молоденькой медсестрой, она стала его женой. Недолго продолжалось их счастье – после выздоровления его снова отправили на фронт. Война закончилась, и он снова уехал в Якутию. Бабушка говорила, что у него было много наград. И даже – орден Трудового Красного Знамени. Но больше всего он дорожил каким-то значком. Странно, не правда ли? – повела плечами Татьяна. – Интересно, что же это за значок? Может, он золотой?

– Не думаю, – сразу отозвался Антон. – Возможно, что-то типа «Ударник коммунистического труда» или «Победитель соцсоревнования». А может, какой-нибудь ведомственный. Вы же знаете, в каждой отрасли есть свои награды, которые вручают за достигнутые успехи в труде. – Он вспомнил, что по итогам взятых на себя соцобязательств стал победителем, но из-за молодости пальму первенства отдали более зрелому Сивцеву. Начальник партии еще пошутил над незначительностью награды и сказал, что он еще успеет, а у Пал Палыча не за горами пенсия. – А что, эти награды остались дома? – вернулся он к разговору. Зачем они на Колыме? Впрочем, я не прав: раньше фронтовики с гордостью носили ордена. Это потом их задвинули и…

Татьяна сказала, что никаких орденов она не видела.

– Возможно, бабушка спрятала. Хотя вряд ли, мама знала бы о них. Ну, если не она, так дядя Коля точно бы сказал. Он военный и старше мамы на четыре года. Майор Симонов переживал, наверное, больше всех, когда узнал, что я развелась с мужем и уехала с сыном в Якутию. Он мне постоянно пишет, беспокоится о своей любимой племяшке, как он меня называет, и ждет, когда же я возьмусь за ум. До сих пор считает, что поступила я опрометчиво. Но у меня на этот счет другое мнение. Я уверена, что правильно сделала. – Татьяна грустно улыбнулась.

Антон давно забыл про чай и, подперев голову руками, сидел не шелохнувшись.

– После развода я сильно переживала и хотела уехать хоть на Северный полюс, да только туда не продают билетов. Как-то неожиданно для меня это получилась. Теперь вот третью зиму буду здесь зимовать. Сейчас-то я уже привыкла, а было нелегко. – Она вздохнула и, подняв голову, посмотрела на Антона. Возможно, искала поддержки, а, может, хотела посмотреть на его реакцию, но парень молчал, и Татьяна продолжила свой рассказ:

– Дали нам одну комнатку при больнице, а дней через пять освободили этот домик. Первую неделю я прожила на новом месте как во сне. Делать ничего не хочется и, главное, чувствую себя выброшенной из этой жизни. Состояние такое, будто я приехала не работать, а ссылку отбывать. Однажды к нам зашёл главврач. Он, видно, хотел посмотреть, как я устроилась, а мне его посадить даже не на что: кроме койки и двух небольших чемоданов, в комнате ничего нет. Поглядел он на мое жилье, покачал головой и говорит: «Надо вам, Татьяна Михайловна, устраиваться – я думаю, не на один день вы приехали сюда. Народ у нас хороший. Никто вас в беде не оставит». Принес он мне разную посуду, электроплиту, вот этот чайник, кое-что дали сотрудники больницы. И во мне словно что-то повернулось, стала я на все смотреть по-другому. Неужели, думаю, я, городская, должна выглядеть хуже деревенских. Начала я потихоньку оживать, как будто сердце оттаяло. Вначале стол из двух ящиков смастерила, потом полочку над умывальником прибила, вешалку сделала. Вроде бы ерунда, а мне приятно: сама своими руками, значит, думаю, и без мужа всё смогу. Вот тут-то, кажется, я совсем проснулась, и смело взялась за ремонт, хотя дома, скажу, Антон, никогда этим не занималась. Вскоре после ремонта главврач снова зашёл. Походил по комнате, вижу, доволен, понравилось. «Вот сейчас другое дело – вашу комнату не узнать, – хитро так улыбаясь, говорит он мне. – Молодец, Татьяна Михайловна, хорошо обжились, теперь я за вас спокоен – вижу, что никуда вы от нас не уедете».

– Главврачом тогда был Юрий Николаевич, очень спокойный и душевный человек, специалист, каких поискать. Он мог и добрым советом помочь, и роды принять, и операцию сделать. Словом, доктор в лучшем понимании этого слова…

Антон в душе порадовался за Татьяну. Было приятно сознавать, что она такая сильная и решительная. Значит, он в ней не ошибся: именно такие девушки ему нравились.

– Ой, что это на меня нашло, сама не знаю! – увидав выражение его лица, засуетилась она. – Наверное, уморила я вас своими баснями? Простите…

– Таня, что вы! Вы… – Антон смотрел на неё с восхищением, сейчас Татьяна казалась ему еще прекрасней.

«Просто удивительно! Такая женственная, с виду даже хрупкая, а столько в ней силы. Далеко не каждая решилась бы на такой шаг», – мелькнула у него мысль.

– Антон, честно, мне так неудобно. Наговорила я вам тут всего. И чего это я?..

«А может, хорошо, что я сразу о себе рассказала, – подумала она в этот момент. Татьяна была уже не глупой доверчивой девчонкой, а взрослой и многое понимающей женщиной. – Он хочет меня, но значит ли это, что он меня любит. И нечего играть с собой в прятки…»

Она встала из-за стола, подошла к окну. Во дворе никого не было, вокруг стояла тишина, казалось, что они тут одни. Вдруг рядом хлопнула больничная дверь, и снова все стихло.

– Таня, я счастлив, что ты мне доверилась, рассказала о своей жизни, – услышала она слова Антона. – Не простая она у тебя, не все так могут. Ты очень сильная и решительная. За это я тебя уважаю ещё больше.

Поставив чашку, он прошелся по комнате и остановился рядом с ней. Сердце трепетно билось, отдавало даже в висках.

– Уже поздно, вам нужно идти, – сказала Татьяна. – Завтра утром вы не встанете, и ваши лошади разбегутся.

– Не разбегутся, они у нас почти ручные, да к тому же стоят в загоне. А оттуда просто так не убежишь.

– Голова-то как, не болит?

– Да я о ней уже совсем забыл.

– А вот это плохо – голову терять не надо. Ну все, Антон. Серьезно, вам уже надо идти. А то ваши коллеги пойдут вас искать, в деревне всех поднимут на ноги…

Антон приблизился к ней ещё на шаг. По поднимавшейся груди девушки он чувствовал ее учащенное дыхание.

– Ты не беспокойся, дорогу я знаю, не заблужусь.

– Я не шучу, тебе, правда, надо идти.

Она даже не заметила, как перешла на «ты», и продолжала его выпроваживать, хотя в душе все протестовало, хотелось, чтобы он остался. Антон обнял Татьяну.

– Отпусти меня, не делай этого, если не всерьез.

Сказав эти слова, она избегала смотреть в его глаза. Антон взял в ладони ее лицо и, внимательно посмотрев в глаза, поцеловал. Невольно Татьяна хотела оттолкнуть его, но, ощутив тепло, исходившее от Антона, замерла. Проснулось дремавшее внутри желание. Обхватив его шею руками, она ответила на поцелуи и доверчиво прижалась всем телом. В этот момент для нее существовал только он один на белом свете. Ничего подобного она не испытывала с бывшим мужем. Ласка и нежность Антона проникли в ее душу, и ее охватило чувство, что именно Антон тот единственный мужчина, который предназначен ей самой судьбой. Ясно обозначилось в ее сознании: «Я чувствую, что это человек, с которым не страшно за будущее, не страшно за ребенка»

– Я тебя люблю, – зашептал на ухо Антон. – Как только увидел, сразу полюбил. Понимаешь, люблю тебя, люблю! Без тебя я больше не смогу, ты мне нужна.

– Болтунишка, – вздрогнув всем телом, сквозь слёзы отозвалась Татьяна, – ты третий раз меня видишь, а уже в любви объясняешься.

– Я тебя люблю, милая, ты будешь только моей, – осыпал он ее поцелуями. Губы девушки были солёными, по лицу текли слезы. – Жди меня, после поля я вернусь.

Всех завьюченных лошадей собрали в четыре короткие связки. При этом связки составили так, что один конец веревки привязали за шею передовика, а второй пришелся на шею следующей. Чтобы веревка не попадала под ноги, ее пропустили в кольца на вьючном седле, пришитые сбоку, и тем же якутским узлом, каким их путали, еще привязали за хвост.

Провожать геологов вызвались Костя и Август. Они точно рассчитали время выхода и подъехали, когда Дубовик смотрел карту.

– Ну что, похоже маленько? – спрыгнув с коня, подскочил к нему Костя и заглянул в планшет.

– Похоже, похоже. Только не все показано – карта мелковата, то есть масштаб, – пояснил он коневоду. – Но координаты, основные элементы рельефа и главные привязки вынесены.

– Карта – это, конечно, хорошо, только здесь она тебе не поможет. Видишь, какая широкая долина Индигирки, – показав перед собой, глубокомысленно заключил коневод, – и по ходу ни одной горки, откуда можно было бы осмотреться, – кругом тайга да болото. Тут надо знать тропы. Нет, Саша, вам одним отсюда не выбраться. Плутать будете, время потеряете. До основной тропы мы вас доведем, а дальше пойдете сами. Там уже можно вытаскивать карту, а сейчас спрячь.

– Я не против, – отозвался Дубовик, принимая предложение коневодов как подарок судьбы, но карту не убрал. – Тут и правда можно заблудиться.

– По-хорошему, дней за семь-восемь до Курунг-Юряха, может, дойдете, – сказал Костя. – Где-то там за отрогами хребта Тас-Хая пасется один наш табун, а дальше я не был. Вон Огонёр в тех местах когда-то охотился, – кивнул он на стоявшего рядом Ивана Васильевича, – так он, кажется, дней за пять верхами добирался.

– Да, было дело, – оживился старик. – Раньше много раз ходил, а сейчас, однако, дорога сапсем забыл, шибко старый стал. – Он как-то тяжело вздохнул, точно сожалея о тех давно прошедших днях своей молодости. – Главное – Снежный перевал подняться и вниз спуститься. Шибко высоко там, а за перевал много-много камни навалены, да такой острый, как нож. Осторожно ходи, чтобы не разбиться. А места там богатые! Зверя много и, как я говорил, медведей, однако, полно, а ещё большой-большой тарын там есть. Наледь – по-русски. Скоро сам увидишь. Его отец тоже там бывал, – показал он на Августа. – Хороший коневод, и охотился удачно…

– Вот видите, это совсем рядом, – удовлетворенно хмыкал Костя, – чё там каких-то двести километров. Разве это расстояние для геологов? Вон какие у тебя орлы!

– Мужики у меня хоть куда, настоящие гвардейцы! – ответил он коневоду и указательным пальцем провел по карте, показывая предполагаемый путь. Палец пересек болото, заскользил по долине реки и уперся в горный хребет. – По прямой далеко за двести, и еще с полста набежит на разные заходы и подходы. Так что наберется все три сотни и, возможно, даже с лишком.

К обеду солнце поднялось высоко, и теперь ничего не напоминало об утреннем тумане. Стало невыносимо жарко. Короткое якутское лето вступило в самую активную фазу, когда днём температура воздуха переваливает за тридцать, а ночью опускается до десяти – пятнадцати. Перегонщики с лошадьми змейкой вытянулись по тропе. Впереди шел Костя с Шариком. Он вел своего коня за узду. За ним следовали Дубовик с Романом и Стас. Шествие замыкал Август, ехавший верхом на гнедом вплотную за идущим Антоном.

С самого начала Антону не везло. Не успели отойти от загона, как забренчала печка на привьюке у Элэмэса, который был в его связке вторым. Тот как будто этого ждал и, словно по команде, остановился. Сразу задергался, стараясь побыстрее избавиться от неприятного груза. От резких рывков печка загремела и запрыгала еще сильней. Элэмэс в испуге резко рванулся, потащив всю связку в сторону. Через пару метров дверка открылась, и оттуда посыпались трубы, а потом слетела и сама печка. Когда седло с сумами съехало под живот, перепуганный конь остановился.

«Вот трус паршивый! Это, видно, в пику мне. Небось, думает, раз от моего копыта оклемался, так я тебя помучаю. После того случая глаза мои не глядели бы на него. Ведь не хотел же брать этого урода, Сашка настоял. А своего конька пришлось уступить Стасу. Теперь мучайся весь перегон…»

Антон стал его перевьючивать. Чтобы трубы не гремели, натолкал внутрь печки травы, плотно закрыл дверку, и снова взгромоздил на седло. После этого Элэмэс больше не выступал, и вместе с ним облегчение пришло к Антону. Но не прошло и часа, как начались мучения с Шестёркой. Только парень затягивал подпруги, как седло снова сползало набок.

– Что за наваждение?! Прямо заколдованный круг, – ругался Антон. – Все идут себе спокойно, и никаких проблем, а тут останавливайся поминутно.

Выручил подъехавший Август, успевший сгонять к знакомым сенокосчикам, стоявшим где-то в стороне от тропы.

– Затяни потуже подпруги. Видишь, ремни совсем свободные, болтаются как на вешалке, – не слезая с коня, показал он вниз. – Между ними крокодил пролезет.

Антон обеими руками ухватился за подпругу и повис, как на канате. Чуть скользнув по пряжке, ремень снова вернулся на прежнее место.

– Нет, дорогой, этого мало, – заулыбался коневод, – тянуть нужно сильней, даже очень сильно. Ты погляди, какое у него брюхо! Он же хитрый, как лис, тебя обманывает, а ты ему веришь. Когда ты натягиваешь подпруги, он надувает живот и становится толстым, как буржуй, поэтому ты не можешь затянуть нормально. Я покажу, как надо.

Август спешился и подошел к Шестёрке. Так же, как Антон, обеими руками он потянул за ремень, но сделал это резко; одновременно коленом ударил под живот. Конь от неожиданности охнул, издав звук лопнувшего резинового шара. Живот заметно уменьшился в объеме, и ремень проскочил на три дырки ниже.

– Вот теперь нормально, но я подтяну еще на две дырки. Это чтобы ты не хитрил. Смотри мне, – пригрозил он Шестёрке. – Нас на бобах не проведешь, а то ишь… какой умник нашелся! Думаешь, мы ничего не видим. Нет, этот номер у тебя не прокатит, сейчас будешь пахать, как миленький.

Больше седло не сползало. Но теперь, видно, в отместку Шестёрка упирался пуще прежнего, задерживая всю связку, и поэтому даже Хромой, шедший последним, при случае догонял передовика.

Проводив геологов, коневоды повернули назад. Полуденная жара спала. Дул легкий ветерок, раздувавший осоку, свежо пахло болотными травами, к которым примешивался запах лошадиного пота.

«И куда мы так прем?! – с раздражением думал Стас. – Пора бы уже передохнуть, целый день на ногах, а мы все идем и идем, как проклятые. Если бы не эти паршивые лошаки, тогда куда бы ни шло. Этот Кеша просто достал».

В связке Стаса Кеша стоял последним, и парень проклинал его последними словами:

– Вот скотина безмозглая! Тянет назад, и хоть ты тресни! С ним сюсюкаешься, как с маленьким, а он ничего не понимает. Развели тут, видишь ли, телячьи нежности. Надо делать так: не хочет работать – получи по первое число, чтобы другим неповадно было. Была бы моя воля, я бы вам… – От негодования он даже заскрежетал зубами и дернул связку. – Это только наш начальник и Антон на лошадях немного сдвинулись: видите ли, боятся их ударить. Для Дубовика эти дикари вроде священных коров. Заладил, как попугай: «якутская лошадь, якутская лошадь». Тоже мне, невидаль! Возле моего дома такие же лохматые чудовища всю зиму шныряли по помойкам. Корм, видишь ли, они копытят из-под снега. Да не покорми их день-другой, от голода загнутся.

Стас зло выругался. Немного пройдя, в мыслях снова вернулся к тому же.

«Начальник и ребят туда же тянет, развлекает своими примитивными байками. Ну, просто умора!

Мысленно передразнил его Стас, процитировав отрывок из стихотворения, которое часто повторял Дубовик.

Тьфу, ты… Неужели трибун революции, глаголом прожигавший сердца людей, написал такую муру?»

Кеша снова резко дернул связку, и Стас от неожиданности чуть не упал. Узкомордая пегая лошадка с тонкими, словно точеными ногами, сработанными хорошим мастером, так же, как Тунгус, первый раз была поймана в табуне, поэтому ее еще не покинул дух свободы, игравший, как неперебродившее вино. Долго эта лошадь ходила безымянной и, может, до сих пор оставалась бы ненареченной, если бы не Стас. Она сразу ему приглянулась. Наверно, потому, что была потоньше и даже постройнее своих друзей, напоминая несформировавшегося подростка. Да и ходила она как-то степенно. Не особо вникая в родословную и не найдя во внешности ничего выдающегося, за что можно было бы ее окрестить, Стас назвал лошадку Кешей, что на его жаргоне означало «друг». Но внешность часто бывает обманчивой. В связке Кеша отличался полной самостоятельностью и свободой действий. Всю дорогу он шел сбоку, порой вылезая на целый корпус в сторону. Все бы ничего, но при этом сильно дергал связку. Больше всех от этого страдал Стас. При каждом рывке лошадь на мгновение замирала, парень по инерции подавался вперед, потом резко улетал назад и останавливался как вкопанный. Для того чтобы после непредвиденной остановки сдвинуться с места, связку приходилось тащить волоком, затрачивая вдвое больше энергии, чем обычно. За эти выкрутасы Кеше доставалось по первое число. Обруганный последними словами, конь, словно понимая, чего от него хотят, какое-то время шел спокойно, но вскоре забывал о нравоучениях Стаса и начинал все сначала. Так, разбираясь со своими подопечными, парень не заметил, как натер ногу, а когда почувствовал – было поздно: нога ныла при каждом шаге, не давая идти. Эту ноющую боль он ощущал всем телом, но остановиться и перемотать портянку не решался – боялся показаться хлюпиком в глазах геологов.

– Ты что хромаешь? – заметив, что тот припадает на одну ногу, догнал его Антон. – Ногу натер?

Стас засмущался, как девица, показав свои гнилые зубы.

– Снимай сапог, я посмотрю.

На пятке парня Антон увидел большую водянистую мозоль, готовую вот-вот лопнуть.

– Как же ты шел? Неужели не чувствовал? У тебя портянка съехала, надо было сразу перемотать. Стасик, так ты останешься без ног, а их надо беречь.

Тот промямлил что-то не вполне вразумительное и стал наматывать новенькую, но уже всю смятую, будто изжеванную, портянку, выкроенную из голубой фланелевой пеленки. Портянка сморщилась гармошкой, а на большом пальце превратилась в какой-то мешок, который долго мусолили в руках.

– О, да ты, парень, оказывается, не умеешь портянки наматывать! – удивился Антон. – Что же ты молчал? Давно бы тебя научили. Разворачивай! Я покажу, как это делается. Смотри и запоминай! Если не научишься, будешь мучиться весь перегон.

Портянка, намотанная Антоном, легла ровно, туго облегая ногу. Большой палец заканчивался вершиной конуса, а на пятке не было ни одной складки.

– Теперь попробуй сам.

От напряжения парень запыхтел, как паровоз, выпускающий пар, но намотать, как показал Антон, не смог. Только с третьего раза получилось что-то более менее похожее. С перемотанными портянками идти стало легче, но стертая нога по-прежнему ныла.

«Вот не повезло! – сокрушался Стас. – Надо было надеть носки, послушал начальника. Много он знает, тоже мне, грамотей! Придем, я выброшу эти паршивые тряпки».

Весь следующий день парень шел, точно побитый, постоянно отставал и оттягивал Антона, замыкавшего группу перегона. Тело казалось чужим, стертая пятка опухла, а на бинте появились кровавые подтеки.

«Только бы не развилась гангрена, только бы не гангрена», – как заклинание твердил он одно и то же. Но вскоре либо смирился с болью, либо забыл о своих опасениях и заклинился на другом.

«А вдруг нам не хватит продуктов? Без еды – всем конец. И никто никогда не узнает, где могилка моя. Места здесь дикие. То была непролазная болотина, теперь пошло проклятое пожарище. Тут так погорело, будто прошла орда варваров. А вот идти стало легче, и Кеша тянуть перестал. Все равно, по сравнению со жратвой, – это мелочи жизни. А где ее взять: тут во всей округе ни одной зверюшки. Тоже мне тайга! Нет, без еды долго не протянешь, надо что-то придумать…»

А Романа измотал Маган, так же, как Кеша, шедший последним. Временами, насколько хватала короткая веревка, он отскакивал в сторону от впереди идущего Сокола и, как тяжелым тараном, сумой сбивал едва державшиеся погоревшие и подгнившие деревья. После такого удара связка моментально останавливалась, и Романа, будто пружиной отбрасывало назад.

«Хорошая встряска после вчерашнего», – очередной раз, поднимаясь с земли, ругался парень. Отдышавшись, он двигался до следующего дерева, которое выбирал конь. Несколько раз сбитые макушки пролетали над головой и с треском падали под ноги. Сколько он ни внушал коню, что сухостой не надо «бомбить», Маган по-прежнему испытывал терпение парня.

Незаметно гарь кончилась, начался редкий лиственничный лес, высоко забравшийся на пологий склон холма, по которому шла довольно широкая нартовая тропа, спрямлявшая путь по берегу петлявшей реки.

«Дело к вечеру, а солнце еще высоко, правда, уже не печет как днем, но и закатываться не собирается. Странное чувство: ждешь темноту, она не приходит».

Вытирая с лица сажу, Роман улыбнулся, отчетливо представив, как солнце, едва коснувшись земли и постояв на месте, пошло вверх, возвещая о начале нового дня. Невольно вспомнилось, что случилось вчера. Учащенно забилось сердце, бросило в жар.

С начала перехода он шел в пилотке, сделанной из газеты, однако от пота бумага быстро раскисла, и он ее выбросил. Открытую голову скоро так напекло, что к концу дня звенело в ушах, а он едва держался на ногах. Вместе с нарастающей болью пропал интерес ко всему окружающему.

«Упасть бы где-нибудь и пролежать до утра», – как червь точила навязчивая мысль. Думая о своих лошадях, он пытался забыться, но мысли об отдыхе, словно хищные звери, преследовали по пятам, проникали в каждую клетку тела и накрывали серой пеленой. До боли стиснув зубы, Роман терпел.

Давно уже вышли из долины Индигирки, повернули назад коневоды, а Дубовик все вел отряд вперед.

«И куда он гонит? – так же, как Стас, думал Роман. – Может, негде остановиться или не прошли того, что задумали. А вообще раз идём, значит, так надо, Дубовик знает свое дело. Он командир…»

От неожиданно пришедшей мысли сразу стало легче. Постепенно молодой человек разошелся, все, что было раньше, куда-то ушло. Теперь перед глазами стояла только тропа, петлявшая по берегу ручья. Оценивающим взглядом он посмотрел по сторонам. Вода в ручье бурлила, мощной струей обтекая валуны, и от этого казалось, что ручей течет быстрее. Страшная боль сдавила виски, голова снова стала ватной.

«Только бы дойти. Дойти, дойти…»

Когда достигли очередной стоянки, Романа хватило только на то, чтобы привязать лошадей. Сделав шаг в сторону, он повалился на бок.

– Обычный солнечный удар, – приводя его в чувство, заключил подоспевший Дубовик. – Я же вам говорил, – назидательно поучал он геологов, – что голову нужно закрыть. Вы же не дети – должны знать, что на Севере летом пригревает не хуже, чем на Южном берегу Крыма. Кстати, сегодня днем было не меньше тридцати.

По тропе геологи подошли к реке, образовавшей очередную петлю. На изгибе обрывистый берег подмыло, и высокие лиственницы оказались в воде. Корнями они еще цеплялись за землю, питались ее соками, но уже были обречены: первый же паводок смоет их в воду вместе с обрывом и неудержимым потоком понесёт вниз по реке. В ближайшем завале они застрянут, а там, ударяясь в возникшую преграду, мощная масса воды будет ломать и крушить, заставляя освободить перегороженное русло.

Чавкает под ногами болотная жижа. Иногда фонтан брызг взлетает вверх и точно солнечным дождем с ног до головы окатывает впереди идущего Дубовика. Он чертыхается, ругая споткнувшегося коня, непроизвольно поеживается от закатившихся за шиворот холодных капель и идет дальше, ведя на поводу связку из трёх лошадей. Следом за ним идут другие.

После вчерашнего перехода во всем теле страшная ломота: болят задеревеневшие ноги, не разгибается спина. Состояние такое, будто на плечи положили тяжелый груз, прижимающий к земле, а на ноги повесили гири.

«Это все с непривычки, целую зиму так никто не работал, хорошо ещё в спортзал ходил с Антоном, – успокаивает себя Александр. – Впрочем, вчера прошли намного больше, чем я рассчитывал».

Последние дни перед выходом пролетели незаметно. Накануне первого перехода Дубовик встал раньше всех. На улице ещё было свежо, по поляне стлался сизый туман, плотной завесой закрывший лес. Лучи утреннего солнца дружно пробивались к земле и с каждой минутой все сильнее наполняли воздух теплом. Светлыми тенями вдали виднелись лошади. С вечера они разбрелись по всему аласу и, видно, чувствуя, что будет жаркий день, тихо стояли, низко опустив головы. Постепенно лучи света пробились к земле. Туман рассеялся. Дубовик по-хозяйски обошел стоянку, разжег костер и, пока готовился завтрак, свернул свой спальник. Потом разбудил ребят.

Когда стали собирать лагерь, подошел старик. Следом за ним, часто перебирая лапами, семенил щенок. Был он огненно-рыжий с черным, точно пришитым, носиком, стоячими ушками и белым пятном на шее. Из-за этого передника щенок казался игрушечным, будто только пришедшим из магазина.

– Ну вот, Сашка, мой Шарик, забирай!

Услышав свое имя, щенок беззаботно закрутился под ногами старика. Потом подбежал к большому Шарику и полез к его банке, которую тот старательно вылизывал. Пес, оскалившись, угрожающе зарычал. Щенок в нерешительности остановился. Обиженно посмотрев на большую собаку, снова вернулся к старику.

– Иван Васильевич, так он же еще маленький! Куда нам такой?! Я же тебе говорил, что нам нужен пес побольше. А это что?..

На лице старика все время светилась какая-то загадочная улыбка. Сообразив, о чем говорит Дубовик, он сразу переменился в лице, сгорбился, стал ниже ростом.

– Вай-вай, я думал, мы договорились, – будто оправдываясь, сказал дед. – Это очень хороший собака, я не обманываю. Не совсем он маленький: по собачьим меркам – подросток. А скоро вырастет, будет большой пес. Вот увидишь…

Некоторое время он молчал, по-видимому, обдумывая сложившуюся обстановку. Машинально снял клетчатую кепку и стал нервно постукивать о колено. Порывом налетевшего ветра вмиг растрепало редкие седые волосы.

– Ты не пожалеешь, забирай, пока отдаю, – добавил он без надежды на успех.

Дубовик посмотрел на старика, и в нем будто что-то проснулось: стало его жалко. Перед глазами встала мама. Подумалось, а если с ней кто-то так же будет разговаривать, откажет в незначительной просьбе.

– Ладно, Иван Васильевич, мы берём твоего щенка, – сказал он неожиданно для себя. – Будем надеяться, что он быстро подрастёт. Спасибо.

Будто по команде, ветер стих, вокруг установилась тишина. Старик радостно улыбнулся.

– Хорошо, начальник, сапсем хорошо, он толковый будет пёс. Вот увидишь, ты не пожалеешь, – затараторил старик. Шарик будто понял, что в этот момент решилась его судьба, подошел к Дубовику, стал тереться у его ног. – Сашка, я вам карасики привёз, возьми на дорога, – вытаскивал старик рыбу из рюкзака. – Моя видит, ты продуктов мало взял, а путь неблизкий да больно опасный. Медведь рано встал и много набедокурил. Зверь шибко голодный. Один бандит приходил даже в деревня, корова задрал. Когда растерзал, хозяин стрелял, однако промазал. Шустрый такой был, ушёл. А в соседней деревня не досчитался хромой лошадка. Хоть хромой, всё равно жалко – столько мяса пропал. Ещё медведь напугал в тайге мой старый знакомый. Говорит, здоровый был, как слон. Может, Петька обманул маленько, однако ему повезло – вовремя заметил и тихо-тихо так ушёл. Ветер дул от медведь, из-за этого тот не учуял, – пояснил дед. – А так не видать бы больше Петра Петровича, задрал бы зверь.

В душе Александр посмеялся над дедом, пытавшимся, как он считал, напугать, но, чтобы старика не обидеть, сказал как можно мягче:

– Батя, может, возле вашей деревни ходит один и тот же медведь, а вы все всполошились: «Медведей много, берегитесь, чтобы не задрал», – кричите на каждом углу.

– Что ты, что ты! – замахал руками Иван Васильевич. – Василий-медвежатник обманывать не будет. Зачем паника зря поднимать. Про медведь он знает все и, если так сказал, значит, надо верить. Особенно медведь много в горах и на Курунг-Юрях, куда ты идёшь. Там всегда он водится. Поэтому будь осторожен, смотри следы. На стоянка лошадка далеко от себя не отпускай. Лучше держи на привязи, корми овсом. У тебя, я вижу, его много.

«Каждый год с медведями встречаюсь, и, слава богу, всё обходилось, – усмехнулся про себя Дубовик. – И сейчас должно быть все нормально. Прорвёмся!»

– А ещё… – старик на короткое время замолчал и, недоговорив, начал сначала: – Не хочу пугать тебя, Сашка, а то скажешь, Иван Васильевич обманул шибко. Я не для обмана говорю, а чтобы ты не спал в дорога. За всем наблюдай, если что-то подозрительный увидел, осмотрись. Как говорил мой командир, на рожон не лезь. Так вот, Сашка, из городской тюрьма сбежал настоящий бандит, однако шибко сильно набедокурил. Слышал, много-много людей обидел. Будто в охрана лагеря даже он был. Когда снег ещё лежал, люди его видел в деревня, потом исчез он, сапсем пропал. Куда пошёл, никто сказать не может. В тот же время потерялся два лошадка сопхозный. Дома у один человек стоял в ограде и вдруг пропал. Долго их искали, нет нигде, люди сказал, волк съел, однако следов никто не нашёл. Так не бывает. Если волк на животный напал, на падаль ворон прилетит, медведь придёт, а там никого: ворон не летал, медведь не ходил. Значит, волк не съел. А куда делся, никто не знает, как будто сквозь земля провалился. Я знаю, где тот бандит, – неожиданно заявил старик, и даже как-то оживился. – В тайгу подался. Прошка Винокуров раньше охотился Курунг-Юрях. Там остался его зимовьё. Когда я был молодой, туда тоже ходил на охота, однако не знаю, где Прошкино зимовье. Просил показать, он не захотел. Сказал, что свой резиденция никого не приглашает, потому что его дом – его крепость. Бандит, видать, скрывается в том зимовье. Был бы где-то рядом, кто-нибудь увидел, а то сапсем исчез. Значит, ушёл с двумя лошадка туда, где не найдут. С ним, Сашка, лучше не встречаться.

– Ну что же, я приму к сведению, спасибо. – Дубовик протянул ему руку. Тот от неожиданности сначала растерялся, а потом ответил крепким рукопожатием. – Нас вообще-то много, мы сможем за себя постоять.

Старик ничего не ответил, но как-то загадочно усмехнулся. Дубовик это понял так: свой долг я, мол, выполнил – предупредил геологов, теперь моя совесть чиста.

– Сейчас большой вода Курунг-Юрях, – вспомнил вдруг тот. – Надо ждать, когда он упадет. В бурный река не ходи, опасно. Там много людей утонул. А теперь прощай. Желаю лёгкий дорога и живой здоровый вернуться назад.

Он говорил, и казалось, излучает какое-то невидимое тепло, которое согревает и дарит надежду на удачу.

– Благодарю за доброе напутствие и предостережения. Большой воды мы не боимся. В нашу резинку хоть полтонны грузи – не потонет.

«Ребята молодые, а укатались почище моего, – снова вспомнил Дубовик о вчерашнем переходе. – Что ни говори, Костя задал высокий темп, стартанул прямо с места в карьер. В первый день нужно было втянуться, а он так рванул, как бегает за своими дикарями, – вот и результат… А Тунгуса-то, видать, уделали основательно. Я думал, что конь притворяется, а он, бедолага, с самого начала еле ноги волочил. Чуть не упал на переходе. Хорошо, вовремя спохватились и раскидали его вьюк по другим, а то бы скопытился. Потом, думаю, отойдет, но на это надо время. Теперь весь перегон пойдет с лёгкими спальниками. А такая была сильная коняга!.. Как я просмотрел! Ну, мужики! Вас самих надо было выдрать, чтобы на всю оставшуюся жизнь запомнили, как издеваться над животными. Роман, так тот вроде еще ничего, а Стас, точно живодер какой-то. Моё внушение для него как зайцу стоп-сигнал. Смотрит на тебя и улыбается, а что у парня на душе, не поймешь».

Мысли Александра неожиданно переметнулись на другое. Он увидел себя среди цветущих яблонь, низко склонивших усыпанные цветами ветви. На ласковом ветерке они играли розовато-белыми лепестками, и до него доносился тонкий, какой-то родной, ни с чем не сравнимый медовый аромат, который брал за живое и волновал душу. Александр жадно вдохнул полной грудью. Подошла мать, обняла за плечи и мягким воркующим голосом стала приговаривать:

– Служи, сынок, честно, как служил твой дед и отец; береги нашу землю, пиши почаще домой…

Отца Сашка почти не помнил. Скончался он от ран, полученных на фронте: не выдержало подорванное сердце солдата. Запомнилось только, как его хоронили да как долго говорили разные люди на его могиле. И еще не забыл он красные подушечки с боевыми наградами, лежавшие возле гроба. На них падали холодные капли дождя, от этого они стали мокрыми и сильнее блестели. Особенно выделялись две Красные Звезды, которые ему нравились больше всех. От холода и сырости хотелось куда-нибудь спрятаться подальше. Он прижался к матери. С другой стороны к ней жались еще двое, постарше. Тяжело им пришлось после смерти отца. Всего не хватало, а работала одна мама. Кормилица приходила домой поздно вечером и от усталости валилась с ног. Как мог, помогал и присматривал за ребятами дед, мамин отец. Дед был строгим воспитателем, и за проказы доставалось всем, но, пожалуй, больше всех – любознательному Сашко, которому до всего было дело. То он подолгу наблюдал за курами и, изловчившись, ловил какую-нибудь; то гонял соседских гусей или лез к колхозным лошадям. А однажды Саша решил проверить судоходные качества деревянного корыта, из которого кормили свинью. Когда-то давно его вырубил отец деда из крепкого дуба. Корыто было массивным и тяжелым. Сашка его помыл и волоком кое-как дотащил до пруда, в котором плавали гуси. Спустив на воду, быстро оттолкнулся от берега. Корыто оказалось дырявым и, дотянув до середины пруда, стало тонуть. Перепуганный мальчик закричал. Шарахнулись в сторону гуси, с лаем заметалась по берегу собака. На шум выскочил дед и, не раздумывая, бросился в воду. Когда он доплыл до мальчика, тот уже скрылся в мутной воде. Каким-то чудом дед его поймал. После этого выпорол отцовым ремнем и сказал, чтобы к воде больше не подходил. Однако на следующий день сам повел на пруд и устроил еще одно испытание. Завел мальчишку в воду и, поставив впереди себя, заставил идти. Вначале вода доходила Саше до пояса, груди, горла… На берегу поднялся настоящий переполох, но мальчик этого не видел – молча шел вперед. Когда вода дошла до рта, маленький Саша, не проронив ни слова, замахал руками и, поддерживаемый дедом, поплыл.

Перед глазами Александра снова встали цветущие яблони и тянувшиеся к нему руки матери. Она что-то говорила и звала. Но вот ветер подул сильней, и он потонул в розовато-белом листопаде, закрывшем все, что его окружало. Невольно Дубовик посмотрел по сторонам: вдали стояли чахлые лиственницы, под ногами по-прежнему чавкала вода.

После учебки рядового Дубовика направили в школу сержантов, а через полгода после окончания поставили замкомвзводом. Перед демобилизацией командир роты предлагал остаться на сверхсрочную, но он отказался. Уже тогда Александр мечтал об институте. Еще до армии хотел поступать в сельскохозяйственный, но, хорошо обмозговав, пошел на геологический и, получив диплом, взял направление на Север.

Только вышли из болота, как попали в гарь. Вокруг было тихо, и казалось, что тут никогда не шумел вековой лес, не пели птицы, не жили звери, а всегда было это мертвое царство. Протянув свою связку до продуваемого места, Дубовик остановился.

«Ого, как отстали! Надо будет сказать, чтобы предупреждали, когда останавливаются. Так недолго потерять друг друга».

Неожиданно его связка дернулась, сзади раздался глухой удар.

– Тойон, ты что… балуешься? – матюгнувшись, повернулся он к коню. – Вижу, тебе не нравятся эти вьючные ящики. Что поделаешь, мне тоже в этой жизни кое-что не по душе, но я несу свою ношу. Так что не дури, раз тебе доверили, значит, работай. Ничего снимать не буду.

«Лучше бы я отдал их Ивану Васильевичу, – мелькнуло в голове, – все равно в эти вьючники ничего хорошего не положишь. Сроду их не брал, а тут бес попутал. И вот результат!»

Перед самым выходом на Тойона загрузили два тяжелых вьючных ящика, которые повесили на прочные крюки вьючного седла. Ящики были сделаны из толстой фанеры, покрашенной темно-зеленой краской. Кажущуюся недоступность им придавали большие навесные замки, болтавшиеся под крышкой и металлические уголки, которыми они были окантованы по краям. От объемного груза здоровенный Тойон стал в два раза толще.

– Хороший сундук, но на вьюк, однако, не пойдет, тропа узкий – весь лес повалишь, – рассматривая вьючный ящик, рассуждал старик. – Его на нарту надо ставить. Отдай лучше мне. Я на охота возьму.

Тойону эти вьючники сразу не пришлись по душе. Ни с того ни с сего он стал прыгать на месте, высоко подбрасывая зад. Ящики затряслись – все в них загремело и загрохотало, будто слон прошелся по посудной лавке.

– Ты что делаешь?! – подскочил к нему Дубовик, пытаясь схватить коня за повод. Тот шарахнулся в сторону, углом вьючника задел высокую лиственницу. Что-то во вьючнике хрустнуло, потом, как после пронесшегося шторма, все стихло, наступила тишина. Тойон как ни в чем не бывало остановился, невинно поглядывая по сторонам.

– Вот паразит! Ты радиостанцию угробишь. Я ее специально затолкал туда, чтобы не подмокла и не разбилась, а получилось все наоборот. Вот доверь тебе! Нет, дорогой, так дело не пойдёт, плохо тебя воспитали, – разбирался он с лошадью, поправляя съехавший в сторону ящик. – Надо же, ты как бомбовоз, всё берешь на таран. Тебя только в телегу запрягать, а не в связку ставить. Придётся положить радиостанцию в другое место. А куда? – подумал он. – Класть-то некуда. Все хорошо упаковано. Ладно, пока оставлю все как есть, потом что-нибудь придумаю.

Подошли ребята, и тайга наполнилась молодыми голосами.

– Чё, перекуриваем? – бросив своих лошадей, обрадовался Стас. – Давно пора, а то от такой ходьбы загнуться можно. У меня уже отваливаются ноги.

Было видно, что он устал, лицо покрылось каплями пота, на спине виднелось темное пятно.

– Долго тянетесь, – назидательно сказал Дубовик. – Если отстаете, надо предупреждать: кричите или свистите. Мне без разницы, главное, чтобы я знал, что с вами. По возможности надо помогать друг другу, а не стоять сложа руки. Тогда не придется долго ждать.

– Да у меня лошади не идут, – смахнув рукавом пот, заныл Стас, – зверье какое-то! А этот ирод проклятый, – замахнулся он на своего передовика, – совсем оборзел. Я б его пустил на мыло. Ну и конь же мне достался!

Первый переход для всех был трудным. Надо было приспособиться не только к лошадям, следовало испытать себя в таежных условиях и оценить свои физические возможности. Не каждый мог быстро адаптироваться и втянуться в тяжелую изматывающую работу. Без тренировки даже физически здоровые люди не выдерживали таких нагрузок.

– Давай попробуем его переставить, – сказал Дубовик. – Думаю, хуже не будет. На мой взгляд, он должен пойти лучше.

Проходя мимо связки Антона, он увидел, что одна сума разорвана и из дыры вылезла оранжевая тряпка.

– Это где же тебя так угораздило? Смотри, целый бок выдран. Ёлки-палки, так сума наполовину пустая, – открыв клапан, воскликнул он с удивлением. – Даже седло поехало на одну сторону. Что в ней было?

Вьючная сума была сшита из брезента, её усиливали два ремня, пришитые с обеих сторон. Спереди они закрывали клапан, а сзади на них были закреплены кольца, предназначенные для того, чтобы суму можно было повесить на вьючное седло. Внутри сума была обшита белой тканью, придавшей ей нарядный вид.

– Да кто бы знал, что там было, – пожал плечами Антон. – Их столько раз перетасовывали при завьючивании, что я уже счет потерял.

– Зато я знаю точно: там лежала жратва. Видишь, продуктовый мешок, и по-моему, он тоже рваный. Посмотри, из него даже сейчас сыплется гречка.

Он вытащил оранжевый мешок, тот был почти пуст.

– Антон… ты что спишь на ходу? – наехал на него Дубовик. – Неужели ничего не слышал? Наверно, не сразу гречка высыпалась? Это же наши продукты, ну как так можно?! Ты же опытный мужик, в прошлом году прошёл такой же перегон. Ну как же так?!

Тот только развёл руками, всё было понятно без слов.

– Рома, ты почему не пересыпал гречку в брезентовый мешок? Я же тебе сказал, что все крупы надо надежно упаковать. Неужели я должен бегать за каждым и контролировать?!

Виновато опустив голову, парень пробубнил:

– Ей-богу, я искал. Перерыл всю кучу, но ни одного не нашел.

– А почему у меня не спросил? Мужики, здесь же вам не детский сад. Вы должны отдавать себе отчет в том, что делаете. Теперь мы остались без гречки, а у нас продуктов в обрез. В тайге нет магазинов…

Когда навели ревизию, в рваной суме не оказалось также риса, который был в похожем мешке. Кроме того, потерялись две буханки хлеба и несколько банок тушенки.

– Давай я вернусь, соберу тушенку и хлеб, – пытаясь искупить свою вину, заметался Антон. – Возьму с собой Шарика…

Дубовик был категоричен. Продукты могли выпасть ещё утром в начале перехода.

Переставив лошадей в связке Стаса, геологи двинулись дальше. Гарь растянулась на много километров. Пожар, по-видимому, прошел не меньше десятка лет назад. Горело так сильно, что огонь полностью уничтожил весь подлесок, прошелся по кронам высоких лиственниц, на корню загубив вековые деревья, которые простояли бы еще десятки лет.

Пожар в тайге – страшное стихийное бедствие. Со скоростью в несколько десятков километров в час красная пелена огня с треском и ревом мчится по вершинам деревьев. Над горящей тайгой поднимается плотное облако черного дыма, удушливая копоть закрывает полнеба. Среди ясного дня сквозь дымовую завесу едва проглядывает неестественно бледное солнце. Едкий дым выгоняет всё живое из своих убежищ, и обезумевшие от страха звери и птицы несутся навстречу своей смерти.

Снизу, откуда пришли геологи, пожар остановило болото и конус выноса бокового ручья. Крупные валуны и галька с песком образовали высокий холм, далеко врезавшийся в долину. По гари идти стало легче, почвенный слой и кочки с растительностью выгорели дотла, кое-где обнажились камни. Ноги не проваливались в болотистой почве, зато, обходя поваленные стволы, приходилось петлять. Безжизненные деревья от времени покосились, а многие, не выдержав нагрузки, упали на землю. Обнажились ощетинившиеся, как щупальца спрута, корни. Ведя длинные связки тяжело навьюченных лошадей, перегонщики то и дело брались за топоры и прорубали путь в буреломе. Сплошные завалы приходилось обходить, иногда сильно забирая в сторону и отклоняясь от маршрута. Среди мертвого хаоса кое-где зеленела трава, густо рос иван-чай, и местами пробивалась молодая поросль. Жизнь брала свое.

Снизу доверху Дубовик был выпачкан древесным углем, белели только зубы. Такими же чумазыми были остальные. Но ни бурелом, ни таежные ручьи и речки, ни крутые сопки не могли остановить геологов, и они упорно шли вперёд.

На голой ветке, в стороне от проходившего каравана, стучал большой черный дятел, в разные стороны летели щепки. Издалека он походил на ворона, и только красная голова выдавала в нем дятла.

– Какой красавец! – непроизвольно вырвалось у Романа. – Я такого ещё не видел.

– Это желна, довольно редкая птица, – пояснил Дубовик. – Таких надо еще поискать. В этих местах в основном обитают серые дятлы, которых мы видели повсюду.

Чёрный дятел иногда отрывался от своего занятия и, не то от полной удовлетворенности, не то кого-то подзывая, громко кричал «пи-пи-пи-и». Потом перебирался выше по стволу, и стук раздавался с новой силой. Вдруг, будто чего-то испугавшись, дятел по-вороньи закричал и, сорвавшись, полетел. Залаяв на весь горельник, за ним бросился Шарик.

Вода в лучах вечернего солнца серебрилась на перекатах, а в тени обрывистого берега отдавала чернотой. На поляне тугими изумрудно-зелеными листьями трепетали редкие березки, затерявшиеся среди бескрайнего моря лиственниц, окруживших плотным кольцом. Здесь Дубовик решил остановиться.

Палатку развернули входом к реке. Под коньком крыши через дырки в боковых стенках вставили длинную жердь, которую положили в вырезы, прорубленные в толстой части двух вертикальных стоек, предварительно забитых в землю. Растяжки привязали к высоким, наклонно стоящим кольям. И палатка, как игрушечный домик с гладкой крышей и ровными стенками, сказочно вписалась в окружающую природу. В пустой четырехместке было просторно, но, как только все собрались вместе и вытряхнули свернутые спальники из чехлов, сразу стало тесно и даже могло показаться, что всем не поместиться.

Палатка уже послужила не на одном таком перегоне. В крыше над печкой зияла квадратная дыра, когда-то вырезанная для жестяной разделки, в которую вставлялась печная труба. Вокруг большой дыры были разбросаны дырки поменьше, обязанные своему появлению уже не рукам человека, а той самой печной трубе, из которой вылетали искры. Сейчас дыра была зашита прямоугольным куском невыгоревшего брезента защитного цвета, перекрывшим и все мелкие, разделка поставлена на место – в боковую стенку, где должна была стоять с самого начала. От большой яркой заплатки, выделявшейся на светлом фоне, палатка приобрела дизайнерский облик.

Развьюченные лошади тихо стояли под седлами. За два дня перегона они устали не меньше людей и, съев овес, пытались дотянуться до любой травинки.

– Досталось им бедным, – сидя у костра, рассуждал Роман. – Вчера всю ночь провели на привязи и сейчас снова выстаиваются, да еще под седлами. Каково им после приволья!

– Ничего с ними не случится, такова их участь, – поглядывая на лошадей, подхватил Дубовик, – вьюки сняты, подпруги приспущены, словом, все по уму. После перехода им надо остыть, а то могут заболеть. Ну а вчера не отпустили только из-за того, что они могли уйти домой. И ушли бы даже стреноженными. Ты же видел, я дал небольшую слабину Тунгусу, хотел, чтобы травой подкормился, так потом еле поймали – по своим следам он попер назад. Также рванули бы и все, а за ночь они могут проскакать о-го-го сколько! С ними надо держать ухо востро. После случая с Тунгусом я бы и сегодня не рискнул их отпустить.

Роману зверски хотелось курить, от этого даже подташнивало и ныло в животе. Он старался забыть о куреве, но не мог. Табачный дух мерещился повсюду. Легкий дымок, вившийся от костра, казался дымом от выкуренной сигареты.

«Затянуться бы разок, а потом хоть трава не расти: можно бросить навсегда. Если бы не перегон, все было бы иначе…»

Не выдержав, он скрутил самокрутку и набил сухим мхом. С жадностью бывалого курильщика парень затянулся. Во рту будто обожгло кипятком, перехватило дыхание. Он закашлялся, из глаз покатились слезы.

«Мать честная!.. Это же настоящий горлодер. Такой отравы мне курить еще не приходилось. А что делать? Придется потерпеть. Может, попросить у Дубовика или собрать окурки?»

От этой мысли, как от удара электрическим током, передернуло. Роман сжался в тугой комок.

– Нет, просить не буду, – прошептал, скрипя зубами. – Умру, но к Дубовику не подойду. Он же предупреждал, предлагал купить курева, а я отказался, сказал, что брошу. И вот такой печальный результат: только отошли от магазина, а мне уже невтерпёж. Получается, пустая болтовня. Как же после этого я буду выглядеть в его глазах? Нет, раз дал слово, надо держаться».

– Саша, сколько мы прошли? – Зайдя в палатку, услышал он Антона, копавшегося в своем рюкзаке. – Мне кажется прилично.

– Ну да, немало. По карте где-то около сорока, а по факту, думаю, немного больше. Ты же знаешь, в тайге не ходят по прямой. Где-то мы спрямляем, а где-то петляем. Всего же не учтешь.

– А как по графику, нормально?

– Ну что я могу тебе сказать по первым двум дням? Пока вроде укладываемся, а дальше будет видно. Главное, чтобы наши лошади не сбежали, а то весь график пойдёт насмарку.

Начинать любое новое дело всегда непросто: несмотря на подсказки более опытных товарищей, до чего-то приходится доходить самому, набив не одну шишку. В зависимости от способностей и характера процесс осваивания нового у каждого протекает по-разному и иногда затягивается надолго.

– А что у нас на завтра запланировано? – спросил Роман, только пришедший в себя после выкуренной самокрутки.

– Что на завтра запланировано? – повторил Дубовик. – В общем, я хочу дойти до Алаткита. По расстоянию примерно столько же, сколько прошли сегодня, только заболоченных мест должно быть больше. Какое там болото, по карте не поймёшь. Так что ничем я вас не порадую, завтра предстоит тяжёлый переход. Сейчас переоденусь и у костра все расскажу.

Чертыхаясь, из палатки вышел Стаc, следом за ним потянулся Роман.

– Ты слышал? – спросил его Стас. – Завтра снова будет такой же переход и опять это проклятое болото. Иллюзорный факт получается – это, значит, опять весь день мы будем на ногах. А когда отдыхать? Да от такой работы можно просто загнуться! А тут еще жрать нечего, и, как назло, у меня болит нога. Ну скажи, куда это годится? По-моему, это настоящее насилие над личностью.

– Ты знал, на что идешь. Так что терпи, казак, атаманом станешь.

– Ну да бог терпел и нам велел. Смотри, иллюзорный факт получается: потерять столько продуктов – и ничего, с Антона как с гуся вода! Просто обалдеть можно! В условиях, приближенных к боевым действиям, его могли бы поставить к стенке, а тут все сошло с рук. Скажи, может, он нарочно? Решил, так сказать, потрепать нам нервы и кровь попортить – вот все крупы и…

– Ты что, в своем уме? – не выдержал Роман. – Что за бред несешь? На Антона бочку не кати, он не виноват. И давай к этому не будем больше возвращаться. Ещё раз услышу такую белиберду, накачу по первое число. Понял? Я, может, из-за этой крупы не нахожу себе места, а тут еще ты…

– А мне-то что от этого? – блеснув глазами, зло выругался Стас. – Твоим признанием я сыт не буду. Скажи об этом начальнику, он будет доволен. Похвалит за честное признание и перед строем объявит благодарность. Ты вообще-то Антона не защищай, я сам знаю, кто виноват. На месте Дубовика я заставил бы его вернуться, даже если был бы уверен, что тот ничего не найдет. Зато после этого он знал бы, как надо обращаться с продуктами. А то Дубовик его прикрыл, а мы тут голодай из-за него. Ты же знаешь, что они штатные геологи, поэтому скорифанились еще дома, а мы с тобой сезонники. У нас никаких прав, только одни обязанности. За свои права нам надо бороться сообща. Может, Дубовик хочет посадить нас на овес? Так пусть ест его сам, я к нему не притронусь. Так и знай!

– Ну, ты уж не сгущай так краски. – Роман похлопал его по плечу. – Не расстраивайся, я думаю, все обойдется – с голоду не помрем.

К костру подошел Дубовик. После перехода он быстро привел себя в порядок: вымылся в реке, переоделся в спортивный костюм и теперь выглядел совсем свежим. Глядя на него, никто бы не поверил, что каких-то полчаса назад он так же, как эти ребята, на лицах которых еще лежал отпечаток усталости, провел в дороге целый день. Во время перехода достаётся всем, особенно устают неподготовленные люди, для которых обычный маршрут превращается в неимоверно трудное занятие. Чтобы подбодрить Романа и Стаса, Александр рассказал, как, обливаясь потом, упирался сам, преодолевая заболоченную долину Индигирки.

– Я уже думал перекур устраивать, да негде было сесть – вокруг болото, а потом как-то незаметно пришло второе дыхание. Вот так и проскочил эту марь, а следом, вы знаете сами, пошла гарь. По сравнению с болотом, там настоящий кайф. Я вижу, вы чем-то недовольны? – посмотрев на кислую физиономию Стаса, спросил он ребят. – Устали или, может, что-нибудь случилось? Кстати, как вы себя чувствуете?

– Я вроде нормально, – подвинулся ближе к огню Роман, – к концу дня, правда, ноги стали гудеть и жажда замучила, а так все в полном порядке.

– Ну и слава богу, – бойко отозвался Александр. – Значит, жить будешь. То, что вы устали, я знаю по себе, но, к сожалению, помочь ничем не могу. Особо отдыхать нам некогда, нужно двигаться вперед. Немного потерпите, скоро втянетесь. Завтра проскочим болото, потом будет полегче.

– А у меня нога болит, – жалобно прохрипел Стас, думая, стоит ли рассказывать начальнику обо всех проблемах и, главное – напрямую спросить о запасах продуктов. – В первый день натер, а теперь вот эта болячка выскочила. Как бы чего не случилось. Может, гангрена? Посмотри, пожалуйста.

Он быстро снял сапог и показал рану, а о продуктах решил пока помолчать. Окинув беглым взглядом ногу, Дубовик сразу сделал заключение:

– Никакая это не гангрена, просто нога немного припухла – вот и вся проблема. На ночь присыплем стрептоцидом и забинтуем, а сейчас походи босиком. По сравнению с тем, что было у меня в позапрошлом году, – это цветочки. Ногу так разбарабанило, что в сапог не входила. С рабочим я был в недельной выкидушке, то есть налегке ушел из базового лагеря, и вот где-то на третий или четвертый день ни с того ни с сего на большом пальце выскочил чирей. А все из-за того, что я не придал значения какому-то небольшому прыщику. Подумал, и не такие болячки привязываются, и все само собой проходит. А зря! Надо было хотя бы йодом смазать. Ну и, значит, утром чувствую, меня морозит. Температура поднялась. Несмотря на это, я хотел идти дальше. Стал сапог надевать, а он не идет дальше голенища. Куда пойдешь босиком? Пришлось два дня отсиживаться на месте. К счастью, мы там оленя завалил. Вот, считай, на мясо и упали. Отъедались. Это уже в прошлом, а сейчас, ребята, у нас другие проблемы. Перед сном посмотрите упряжь и проверьте все сумы. Если рваные, зашейте. Седла пусть часок посохнут, лучше вынести под ту лиственницу, – кивнул он в сторону обрывистого берега, – там хорошо продувает. Рома, у Магана висит один ремень подпруги, наверно, пряжка не держит, посмотри. Завтра, как я уже сказал, переход может оказаться трудней сегодняшнего. По ходу движения сильно не отставайте, ну и смотрите за грузом, особенно это касается тех, кто идет сзади.

Стреноженных лошадей отпустили, и, почувствовав свободу, те направились обратно по своим следам. Пощипывая траву, они медленно удалялись от стоянки геологов. Первым встревожился Антон:

– Саша, а они не уйдут? Может, подсыплем овса, и пусть стоят до утра. Так будет надежней.

– Понимаешь, нежелательно вторую ночь держать их на привязи, – будто извиняясь, сказал тот задумчиво. – Я думаю, дальше большой поляны они не пойдут. Устали. На всякий случай я посмотрю их ночью, если что – подгоню поближе.

Антон подумал, какое же надо иметь чувство ответственности, чтобы после тяжелого дневного перехода пожертвовать своим отдыхом. До слуха долетел разговор Романа и Стаса, и он прислушался.

– Ты какой-то весь опухший и помятый. Что, Стасик, комары закусали?

– А то не видишь! – живо отмахнулся тот. – Сначала посмотри на себя, по-моему, ты выглядишь не лучше меня. Никакого спасу от них: на стоянке жрут, на переходе достают, даже в палатке не передохнешь. В спальнике жарко, а только высунулся, они всей кучей на тебя. По нужде без дымокура не сходишь. Ну разве это жизнь!

Комары досаждали круглые сутки, спрятаться от них было невозможно. И с каждым днем воздух все больше наполняется их звенящим писком. Не помогал даже проверенный накомарник. Ходить в нем постоянно было неудобно, а если сетка накомарника прижималась к лицу или к шее, толку было мало, комары кусали.

– А ты почаще поливайся мазью, и таких проблем не будет, – усмехаясь, сказал Роман. – Бери пример с меня.

Из кармана куртки он вытащил флакон с «дэтой» и встряхнул перед лицом Стаса. Тот резко дернулся и отпрянул назад.

– Да ну ее… Это же яд. У меня только от запаха этой мази начинается аллергия, а если намажусь, еще, чего доброго, кожа потрескается.

Роман демонстративно налил белую жидкость на ладонь и нанес себе на лицо и руки:

– Смотри, вот так надо. Кожа у него, видите ли, потрескается. Ни у кого не трескается, а у тебя вдруг потрескается. Несешь тут мне какую-то галиматью.

Действие мази хватало не больше чем на час, а при физической нагрузке и того меньше, поэтому «дэтой» приходилось мазаться постоянно.

– Ты что думаешь, это мед? – задетый за живое, вдруг завелся Стас. – Да это же настоящий яд. На бутылочке, кстати, написано, что мазь нельзя применять детям и беременным женщинам. О чем это говорит?

– Но ты же не беременная женщина? Ах, я забыл, ты же изнеженное тепличное растение! На тебя нельзя даже дышать.

– Ну что ты ко мне привязался? – не выдержав, вспылил Стас, хотевший, чтобы тот быстрее от него отстал. В последнее время Роман стал его донимать, и Стас старался избегать лишних контактов, но в полевых условиях это было невозможно. – Я и без твоей мази обойдусь, сам знаю, что делаю.

Довольный тем, что удалось завести Стаса, Роман рассмеялся:

– Правильно, Стасик, незачем их травить. Потом ни одна аптека не примет.

– А при чем тут аптека? – фыркнул парень, подозрительно посмотрев на Романа.

Антон, до сих пор не встревавший в перепалку ребят, оживился:

– Ну как же! Разве ты не знаешь, Стасик, что аптеки покупают сушеных комаров у населения? Из них делают эффективные лекарства и антикомариную сыворотку для прививок. Примерно так же, как готовят лечебные препараты из разных травок или оленьих пантов. И за сушеных комаров, кстати, платят приличные деньги.

Стас задумался. Возможность, не особо напрягаясь, хорошо заработать его заинтересовала, и, уставившись на Антона, он спросил:

– Правда, что ли, или вы берете меня на понт?

– Ну, конечно, правда. Вон китайцы, например, готовят всевозможные лекарственные препараты из всего, что ползает, бегает и летает. Их бы сюда, так они бы в два счета переловили всех наших комаров. Расправились с ними, как в свое время с воробьями.

– И почем их принимают? – спросил он геолога, с лица которого не сходила загадочная улыбка.

– Точно я тебе не скажу, но знаю, что очень дорого. Слышал, что за килограмм сушёных комаров дают кругленькую сумму, запросто можно купить машину.

– Ого, – почесав за ухом, скривился Стас, – это же классно! Только как их столько собрать? Они же легкие: на килограмм, наверное, надо мешок.

– Да, где-то так, – едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, отошел Антон от ребят. Отведя душу, через какое-то время он появился снова.

– Ну что, будешь комаров сушить? – спросил он с ходу.

– Не-а, пока подожду, когда их станет больше.

– Ну-ну, смотри, только не прозевай, а то комаров скоро сменит мошка и гнус. Они намного легче и дешевле, да еще их берут не везде.

Утром, перед уходом, возле костра Дубовик нашел кончик скрученной самокрутки. Помяв в руках, развернул. На ладонь посыпался сухой мох.

«Ну, вот и все курево Рома прикончил. Пора бы и завязать, ан нет – покуривает втихаря, думает, я не догадаюсь. Но ко мне пока не подходит. Гордый! А курить-то охота, ох, как хочется! Это мне знакомо. Дорога длинная, скоро на мох смотреть не сможет, начнет бычки сшибать…»

Когда солнце было в зените, геологи перевалили отрог хребта Тас-Хая, как назвал его Костя, и попали в широкую долину реки Тарын. После Индигирки и горных ручьев Тарын казался спокойным, больше напоминая равнинную речку, рассекающую необъятные поля где-нибудь в Подмосковье или в Поволжье. Только по синеющим далеко впереди горам, подкрашенным розовой краской, и более скудной растительности было видно, что здесь не равнина.

«Столько идём, а наледи до сих пор не видно, ведь тарын по-якутски – наледь, – вспомнил Дубовик слова старика. – Якуты и эвенки просто так названия не дают: как правило, что-нибудь они обозначают. А трава-то какая! Вымахала прямо по пояс и ещё даже не пожелтела, все такая же изумрудно-зелёная».

Он сорвал травинку, откусил сочный кончик и бросил. Тонкий стебелёк, как копьё, брошенное сильной рукой воина, пролетел вперед и затерялся в траве.

«В позапрошлом году из-за такой же травы наши дикари за ночь километров пятнадцать отмахали. Вот досталось всем! Долину реки на несколько рядов пропахали, все следы искали. А их нигде нет, как будто лошаки куда-то улетели. Если бы не Пал Палыч, реально искали бы до второго пришествия. Это он смекнул, куда они рванули. Мне даже в голову не пришло, что спутанные лошади могут полезть в глубокую воду и перебраться на другую сторону реки. Вот, оказывается, как бывает, когда захочешь сильно есть».

Снизу подул ветерок, потянуло гарью. Когда перегонщики перешли реку, перед глазами, насколько хватал взгляд, открылась выжженная долина. Зрелище было жутким: старая трава и молодые ростки сгорели до самых корней. От этого даже земля стала буровато-серой, словно посыпанная вулканическим пеплом. Налетавший ветер раздувал золу, и она носилась, как песок по мертвой пустыне.

– Вот так неожиданность! – воскликнул Александр, не зная, как отнестись к увиденному. – Снова гарь, и какая?! Может, это мираж?

Он остановился и осмотрелся. Гарь не исчезала. Черным полем она протянулась прямо от реки к приблизившимся синим горам. Догнал Антон. Следом за ним подтягивались Роман со Стасом.

– Саша, кто же это поле выжег? Ты посмотри, что делается. Вокруг все выгорело дотла, как Мамай прошел. Говорят, земля не горит, а тут вон, что творится.

– Вижу. У самого в груди ноет. Такую красоту погубили! Ну там тайга загорелась от молнии, ничего не поделаешь, никто не виноват. А от чего полыхнуло на открытой плоскотине? Может, нарочно кто поджег? Да, скорее всего, тут был пал, – решил он в этот раз.

– Ну, тогда это вредительство, присущее варварам, которые ради наживы грабили, жгли жилье, забирали скот и угоняли в рабство людей. Но это было в далекое историческое время, а сейчас мы на другой ступени развития. Народ стал просвещенным. Да на такое рука не поднимется!

– Еще как, Антоша, поднимается, к нашему великому стыду. С поджигателями, конечно, борются, но попробуй на громадных просторах уследи за каждым. Мне кажется, даже кочевники думали о последствиях.

– Да, каждого не проверишь, – сокрушаясь увиденным, тяжело вздохнул Антон. – Тут нужна гражданская совесть. Раньше проводили весенний пал, очищая аласы от старой травы, а теперь поджоги повсеместно запретили. От этого не один гектар тайги сгорел. О запрете весеннего пала все знают, каждый день по местному радио передают правила пожарной безопасности. Все только и говорят о высокой пожароопасности, установившейся в центральных и северных районах Якутии. Небось сам слышал.

– Слышал, конечно, – тихо отозвался Александр. – Главное, чтобы об этом услышали те, кто поджигает траву. Казалось бы, что тут страшного: вокруг равнина, на которой и гореть-то нечему, но пожар не менее опасен, чем в тайге. Если загорится, сразу не потушишь, огонь пойдет на глубину, выгорит почвенно-растительный слой, формировавшийся годами. После этого тут долго ничего не будет расти. Вот какие последствия могут быть от безобидного, на первый взгляд, пожара. Поэтому с огнем надо обращаться очень осторожно.

Дубовик медленно пошел дальше. Будто почувствовав его настроение, притихли лошади. Понуро опустив головы и недовольно пофыркивая, они тихо брели по поднимавшейся пыли. Неожиданно они заволновались и, как по команде, закрутив головами, захрапели. Дубовик посмотрел по сторонам. Вокруг все так же безмолвно лежало выжженное поле. Только вдали висело какое-то непонятное серое облако, закрывшее весь горизонт. Облако росло и бесформенной массой расползалось в стороны, двигаясь навстречу каравану. Волнение лошадей передалось Дубовику.

«Неужели там еще горит? Но тогда бы пахло дымом, да и все окрестности затянуло бы на многие километры, а тут как будто смерч идёт. И движется прямо на нас. Ох, не принесло бы чего!»

Он подставил лицо налетевшему потоку воздуха. Ветерок освежал, легко трепал волосы на голове. Александр успокоился, подумав, что смерч им не страшен. Но лошади по-прежнему были напряжены. Вскоре они заволновались еще сильней и, как по команде, данной кем-то сверху, тревожно заржали.

– Саша, что с ними? – наперебой спрашивали подошедшие ребята. – Смотри, места себе не находят. Почему они так беспокоятся, может, медведя учуяли?

Только присмотревшись, Дубовик наконец сообразил, что надвигающийся столб черной пыли – это табун лошадей. Одичавших животных, словно вихрем, несло прямо на них. Дикари неудержимо приближались, и впечатление было такое, что их уже нельзя остановить. Они сметут всё, что попадётся на пути, растопчут до основания. Вот из безликой серой тучи стали вырисовываться очертания одной лошади, бежавшей на корпус впереди табуна. Это был вожак. Он, как огромная серая птица, летел по широкой степи, рассекая мощной грудью воздух.

Связка Дубовика резко остановилась. За ней встали другие. Ржание лошадей теперь стало похожим на вопли отчаяния. От этого дикого, раздирающего уши крика и неудержимо надвигавшейся лавины стало жутко. Стас весь задрожал и судорожно вцепился в повод. Роман с Антоном вплотную подошли к Дубовику, будто готовились к круговой обороне. Когда табун был рядом, Дубовик словно проснулся от долгой спячки, схватил карабин и выстрелил вверх. Из ствола вырвалось пламя, вслед за ним громыхнуло по всей долине. Выстрел эхом отозвался в горах, вернулся назад и громом ударил по широкой степи. Лошади замедлили бег, но не остановились. Задние напирали на передних, и табун, как скорый поезд, неудержимо несся вперед. Какие-то десятки метров отделяли его от геологов. Под ногами несущихся дикарей задрожала земля. Все взгляды были прикованы к вожаку. На его лоснящейся груди перекатывались мышцы, черная грива парусом раздувалась по ветру. В каждом движении лошади чувствовалась неукротимая мощь, направленная на то, чтобы смести чужаков, пришедших во владения его табуна. Казалось, никакая сила не в состоянии остановить несущейся табун дикарей. Дубовик передернул затвор, прицелился и снова выстрелил.

Пуля в вожака не попала, но, видно, просвистела над самой головой. Конь замедлил бег и перед геологами резко повернул в сторону. Табун устремился за ним. Черная пыль накрыла все пространство плотным покрывалом. Как во время грозы небо опустилось на землю, померкло солнце.

Первым пришел в себя Роман.

– Вот… дикари! Они же могли нас растоптать. Почему их одних отпускают? Куда только смотрят пастухи? Вот…

Он матюгнулся и, видно, вышел из шокового состояния, заговорил уже спокойней:

– А ты, Саша, молодец, вовремя выстрелил. Еще немного – и нам бы всем конец. Здорово ты их пуганул! А вожак как подскочил, видели?! Проучил ты его. А наши-то лошадки напугались даже больше нас. Вон, посмотрите на них, даже здоровенный Тойон и тот трясется. Это он только с нами такой смелый и сильный. Вот…

Ребята оглянулись, но первое, что увидели, – это был трясущийся Стас. Его колотило, как в лихорадке. Он громко клацал зубами, издавая звуки, похожие на удары ложки по дну железной миски. Заметив, что на него смотрят, парень на секунду замер, пытаясь справиться с охватившей его тряской, но его снова заколотило.

– Ты чего, – резко толкнул его Роман, – больной, что ли, или притворяешься?

От неожиданного толчка Стас упал, но странное дело: трясти его сразу перестало.

– Я тебя сейчас так толкну!.. – встав с земли, шагнул он к Роману. – Чего руки распускаешь? Думаешь, я не могу. Да я сейчас…

– Но-но, успокойся! – невольно отступив на шаг, сказал тот. – Вы только посмотрите на него! Я его, можно сказать, вылечил от лихорадки страха, а он вместо благодарности еще на меня бросается.

Шок у Стаса прошёл, он резко остановился. Теперь парень стоял напротив Романа, вытирая с лица пыль.

– Сам ты больной, – выдавил он из себя, вдруг осознав, что все самое страшное уже позади, – это у меня озноб…

Роман чуть не упал со смеху. Такой ответ можно было услышать только в выступлении юмориста Петросяна, которого он очень любил.

– Озноб?! Вы представляете, это у него озноб. Наверно, от жары и пыли. Озноб – так теперь это называется. Скажи лучше, напугался до полусмерти…

Неразговорчивого Романа, каким его привыкли видеть ребята, сейчас невозможно было узнать. Он смеялся и все время говорил, говорил.

– Да перестань ты тараторить, – не выдержал Антон, – никому слова не даешь сказать.

Не обращая на него внимания, Роман подкатился к Дубовику:

– Саша, а если бы ты вожака подстрелил, куда бы мы дели столько мяса? Оно, наверное, несъедобное, конь-то небось старый и потом пахнет.

– Съедобное, – посматривая на свой карабин, заговорил Дубовик, – такие обжоры, как вы, съели бы за милую душу и сказали бы – мало. Вон Стасу как раз надо много мяса, он же говорит, что ему еды не хватает. Этих лошадей, может, для этого и держат. Теперь в совхозе, видишь ли, мясное направление, или, как говорит главный зоотехник, «специализация». Их и без нас скоро всех порешат. Это, наверное, и есть тот самый табун, о котором говорил Костя. Вообще-то раньше мне казалось, что якутские лошади не пасутся такими огромными табунами. А ты почему не стрелял? – окончательно придя в себя, спросил он Антона, по-прежнему молча стоявшего рядом.

Будто ничего не произошло, парень спокойно смотрел по сторонам. Только сейчас он вспомнил, что у него так же, как у коллеги, есть карабин, который тоже можно было направить на дикарей, угрожавших их жизни.

– Да я о нем просто забыл, – признался он честно. – В тот момент все вылетело из головы. Он у меня к седлу привязан, я все равно бы не успел. Хотя…

Непроизвольно он сделал шаг в сторону своего передовика, у которого был его карабин. Дубовик удивленно посмотрел на парня и с горечью покачал головой:

– Ну, ты даешь!.. Карабин к седлу привязал и идёшь себе, как по проспекту. Где же ты такое видел? Таких умников, как ты, медведи очень любят. К твоему сведению, огнестрельное оружие нам дали не для маскарада, а для отпугивания хищных зверей – вот и используй его по назначению. Может, уже надоело или очень тяжелое?

Придя в себя после нервной встряски, перегонщики двинулись дальше. Долина Тарына вскоре сузилась, и тропа пошла прямо по берегу. Пожар сюда не прошел. Повсюду стрекотали кузнечики, летали бабочки, с сочной зеленой травы поднимались полчища комаров и гудящим облаком висели над людьми и животными. В этом месте Тарын совсем не походил на тот, каким его видели выше. Казалось, что это другая река. Она бурлила на перекатах, с грохотом била в лежавшие на пути валуны. Увидев воду, лошади будто ожили.

– Давай ко мне, – махнул рукой Дубовик. – Надо лошаков попоить, а то они уже рты пооткрывали, дышат, как загнанные. Того и гляди упадут.

Протащив свою связку по мелкой воде вверх по течению, он остановился. Лошади подождали, пока осядет поднятый со дна песок, дружно принялись за питье. Было видно, что их давно мучит жажда. Пили они долго, но не захлёбывались от нетерпения, как некоторые животные, а медленно, словно процеживали воду через фильтр.

– Видите, не в пример нам, грязь не собирают, – затолкав за ремень повод, Александр опустился к воде. Вдоволь напившись, он сказал:

– Я вообще-то стараюсь на переходах не пить и вам советую. А то после водопоя начинаешь лаять на воду, останавливаешься возле каждой лужи и хлещешь до посинения. Но тут, сами понимаете, особый случай, – добавил он, словно оправдываясь, – так что пейте себе на здоровье, пока пьется…

Вода показалась Антону голубой, как небо, и была сладковатой, точно подслащенный квас или свежевыжатый сок. Он пил, пил и все не мог оторваться. Потом стал набирать воду в пригоршни и плескать себе в лицо. Холодная вода потекла по груди, намочила рубашку, а парень только покряхтывал от удовольствия и продолжал.

– Мужики, благодать-то, какая! – поливаясь, кричал он в восторге. – Такое возможно только в сказке. После выжженной земли, покрытой толстым слоем золы, мы пришли к чистейшему горному источнику.

Наледь, которую ждал Дубовик, геологи так и не увидели. Вскоре по берегу пошел густой лес. Лиственницы были высокими и пушистыми, поэтому давали плотную тень, укрывавшую от жары. Наступила долгожданная прохлада.

«Теперь и наледь нам не нужна, – думал Александр с удовлетворением, – и так хорошо. А, впрочем, куда же она делась? Может, была в той широкой долине, где мы встретили табун? Место вроде подходящее. А вообще, если бы она там была, мы бы все равно увидели. Значит, наледь мы еще не проходили. Хотя кто знает: возможно, в природе что-то поменялось, и она растаяла. Нет, скорее всего, изменился режим реки, и она больше не замерзает. Впрочем, мы должны встретить еще одну наледь. Жаль, что она не показана на карте».

Тропа петляла по кустарнику, густому лесу и пересохшим промоинам. Иногда обрывалась, теряясь на мари, и выныривала в стороне от того места, где ее искали. Чаще приходилось идти совсем без тропы. К концу дня перегонщики перешли реку и свернули в долину боковой реки, впадавшей слева. По ней они должны были подойти к Снежному перевалу, лежавшему на высоте более полутора тысяч метров в горной цепи отрогов Большого хребта.

Из-за низко повисших свинцово-серых туч стало темно. Разгулявшийся ветер гнал их вперед – туда, куда шли геологи. От всполохов разыгравшейся вдали молнии небо загоралось ярким светом и тут же гасло. После ярких вспышек временами казалось, что наступила темная ночь, поглотившая все живое.

Не дожидаясь, когда польёт дождь, геологи остановились. Быстро поставили палатку, перетащили в неё спальники и радиостанцию. Остальной бутар накрыли потрепанным брезентом. Чтобы его не сдуло, сверху и с боков придавили камнями и жердями. Пока все ставили лагерь и занимались с хозяйством, Дубовик вскипятил чай, сварил суп и, закончив все приготовления к ужину, позвал к столу.

Стас с ходу приземлился на руки возле эмалированной миски с желтым ободком вверху, которая была не намного больше других.

– Ты как цирковой акробат, все с фокусами, – одёрнул его начальник. – А если бы пролил?

– По-моему, он больше похож на клоуна, – располагаясь возле клеенки, на которой Дубовик накрыл ужин, сказал Роман. – Нам не хватает только арены, а зрители вот они – мы с вами.

– Сам ты клоун, – огрызнулся Стас, почувствовав собственную значимость, – это тебе надо выступать в цирке.

В последнее время он все больше недолюбливал Романа за предвзятое отношение к своей персоне. Ему казалось, что тот постоянно подшучивает над ним и даже подставляет. Взгляд Дубовика упал на Антона, разматывавшего провод антенны. Когда его позвали, тот только махнул рукой, мол, подождите со своим ужином, есть дела поважней. Размотав весь провод с одной катушки, он размахнулся и что было силы бросил пестрый пробный мешочек с камнем внутри на макушку дерева. За ним потянулась леска с привязанной к ней антенной. Мешочек, как тяжелый снаряд, пролетев через крону, шлепнулся на землю. Леска легла на ветку.

– Ничего себе! У тебя получилось с первого раза, – одобрительно сказал Александр. – А мне иногда приходится попотеть, прежде чем установлю эту антенну. Вот что значит собственная технология!

Антон подтянул леску, закрутив вокруг дерева, завязал. Другой конец провода он также размотал с катушки и забросил на лиственницу, стоявшую метрах в пятидесяти от первой. При этом так рассчитал, что наклонный провод, идущий к радиостанции, оказался над палаткой.

– Только в палатку провод не тащи, пусть гроза пройдет. А то мало ли что может случиться.

Когда Антон сел за стол, Стас уже допивал чай и с нетерпением поглядывал то на кастрюлю, стоявшую рядом с Дубовиком, то на Антона.

– Смотри, если не хочешь, я за тебя оприходую, – подмигнул он геологу.

– Ну ты и обжора! – с раздражением в голосе сказал Роман, у которого вдруг закипело все внутри. – У нас на заставе был один ефрейтор, Мутавин его фамилия. Худой такой и длинный, как жердь, ну, конечно, поменьше, нашего начальника, – кивнул он на Дубовика, – так ему так же, как тебе, постоянно жратвы не хватало, так он со всех столов собирал объедки. И в конце службы Леня поправился килограммов на двадцать, стал таким мордоворотом, что подходить страшно.

Поставив пустую кружку, Стас потянулся к своей миске, явно рассчитывая на добавку оставшегося супа.

– Не переживай, мне это не грозит. Я всего лишь восполняю затраченную энергию. Знаешь, сколько мы расходуем за день? Я и так похудел, штаны даже слетают. Мама меня не узнала бы. Она, кстати, меня отговаривала…

Наверное, рассчитывая, что его пожалеют, он сказал это так жалобно, что можно было прослезиться, однако ожидаемой реакции не последовало. Только Дубовик не сдержался:

– Свинину ты тоже ешь? Или брезгуешь?

Тот ответил вопросом на вопрос:

– Ну а почему же ее не есть, че это, не мясо, что ли?

– Мясо, конечно, кто против. Я просто хотел узнать – не мусульманин ли ты.

– Ну и что?

– С виду понятно, как будто бы славянской внешности. Но внешность нередко бывает обманчива: копнёшь глубже, а там столько кровей намешано, что не знаешь, чему верить – документу или внешности.

– А что, мусульмане свинину не едят? – заинтересовавшись сообщением геолога, стал выяснять Стас. – Или, так сказать, ты берёшь меня на абордаж?

Тот отрицательно кивнул головой и продолжил:

– Помню, когда я в армии служил, так у нас в учебке были азербайджанцы. Вроде бы нормальные ребята, пахали, как все, и не жаловались на тяготы армейской жизни. Но что меня удивило: по первости они даже не смотрели на свинину. А нас кормили, скажу я вам, разными кашами и давали такой жирный кусок мяса, ну практически одно сало, от которого я бы сейчас, наверно, отказался. А тогда я был молодым, все время есть хотелось, поэтому не брезговал никакими продуктами. Представь себе, целый день тебя гоняют, как собаку, а кормят кашами, поэтому ты ждёшь этого приёма пищи, как большого праздника. Так вот, эти мусульмане говорили: «Забери этот сало назад, свинья – грязный животный. Как можно есть такой гадость, ты что не человек? Только собака может это жрать». Они отдают, а мы не отказываемся. Всем только на руку, хоть какая, а добавка. Сами знаете, одной кашей сыт не будешь. Потом наши коллеги-новобранцы так изголодались, что начали светиться. И что ты думаешь? Вскоре они забыли о своей вере и стали наворачивать свинину наравне с нашим братом-славянином.

Пощипывая траву, мимо геологов прошел Атара. За ним волочилась длинная веревка. Дубовик вскочил.

– Ну, ты хитрец, однако! Посмотрите, он сам развязался. А ведь я его привязал, еще подумал, как потом буду узел распутывать. Интересно, как же это он с ним справился? Наверное, зубами, – предположил он. – Ученый, собака! Недаром его коневоды расхваливали, правда, Антон?

– Да, было дело! – усмехнулся геолог. – Я от него руками и ногами отбивался, говорил, чтобы заменили, а он, оказывается, лучший конь в их табуне. Как узнаешь с первого взгляда? Я же не цыган.

Дубовик быстро поймал сбежавшую лошадь и, привязав, вернулся назад.

– Рома, а как идет твой Булат? Что-то он мне не нравится. По-моему, ему некуда девать свою богатырскую силу.

Роман сказал, что претензий к нему не имеет.

– Вот разве что…

– Я тебя понял, – на полуслове перехватил инициативу Дубовик и, будто угадав его мысли, продолжил: – Немного упирается и тянет связку назад. Я даже со стороны это вижу. А почему молчишь? Что, здоровья много? Так и скопытиться можно, не закончив перегон. Нет, дорогой, нечего попусту свои силы растрачивать.

– Вообще-то я к этому уже привык. Воспринимаю как должное, – усмехнулся парень. – Я же не волшебник.

– Я тоже не волшебник, но стараюсь как-то разруливать такие вопросы. Привыкать к дуболомству не стоит, надо просто разобраться, в чем дело, и разумно поставить лошадей. Мы же не зря их меняем местами. Мужики, надо самим немного головой работать. Тут ничего сложного нет: видишь, что кто-то у тебя не идет, – копай глубже, ищи причину. Может, больной или что-то мешает, а может, просто с кем-то не ладит. У лошадей так же, как у людей, может быть несовместимость. Да-да, ты не смейся, Стас. Все эти тонкости надо учитывать. Знаешь что, Рома, давай попробуем поменять тебе передовика. Вместо Сокола поставим Шестёрку, а Булата отдадим Антону. Маган пойдет у меня, а тебе я подгоню Тунгуса. По-моему, он тянется к Шестёрке. Видел, как они кучкуются, когда их отпускаем?

– Да как-то не обращал на это внимания. Я пока и лошадей-то всех не знаю, – честно признался парень, – а до таких тонкостей тем более ещё не дошло.

– А ты сегодня погляди, кто, как и за кем ходит, это немаловажно.

– А что, обязательно моего Магана забирать? Возьми кого-нибудь другого, что лошадей мало? Он только стал ко мне привыкать, а ты его переставил. Ну зачем такие эксперименты?

Дубовику нравилось наблюдать за животными. Раздумывая о поведении той или и иной лошади, он как бы ставил себя на ее место и думал, что бы он делал в той или иной ситуации.

– Посмотрим, как они пойдут. Я же не лично для себя его беру, а думаю обо всех. Лошадей следует приучать не только к вьюкам, главное, чтобы шли в связке – нам же с ними еще надо будет работать. Если не получится, как я думаю, верну. Ты заметил, что после того, как убрали Кутаса, Маган повеселел?

Когда все поели и ушли в палатку, Стас стянул с себя брезентовые штаны от спецовки, которую выдали на полевые работы, и в одних трусах побежал к ручью. После весеннего паводка ручей обмелел, жизнь в нем едва теплилась: вода текла тихо, лениво облизывая каждый выходивший на поверхность камень. Возле берега Стас нашел яму поглубже и бросил штаны, сверху придавил тяжелым валуном. Встретив на пути преграду, вода заиграла, штаны надулись пузырем. Парень кинул еще камень – пузырь исчез.

– Ты что мудришь? – услышал он Романа, стоявшего за спиной.

От неожиданности Стас вздрогнул и даже растерялся, но быстро отошёл и спокойно ответил:

– Да вот, видишь, штаны решил постирать, – грязные стали. От этих проклятых лошадей засалились и даже завоняли лошадиным потом.

В другое время он нагрубил бы или сказал что-нибудь дерзкое. Вроде того, что это не твоё дело, что хочу, то и ворочу, но сейчас был не тот случай.

– А я думал, ты их утопил. Надоели – и на дно, а завтра новые наденешь.

– Да нет, что ты, лишних у меня нет. Сейчас я их замочил, за ночь вся грязь раскиснет, а утром сполосну. До выхода, думаю, малость подсохнут. У меня все рассчитано, пусть ручей поработает.

Роман зацокал языком и покрутил пальцем возле виска, удивляясь наивности неопытного коллеги.

– Смотри, а то ручей так тебе наработает, что останешься в одних трусах. Видишь, на небе висят дождевые тучи. Лучше бы ты их сразу постирал и повесил.

К этому моменту Стас полностью отошёл и самоуверенно заявил:

– Ты лучше смотри за собой, а насчет меня не беспокойся. Я сам знаю, что делать, не маленький.

И шлепая себя по голым ногам, помчался назад, пытаясь убежать от наседавших комаров. Ближе к полуночи сполохи разразились прямо над стоянкой геологов. Небо полностью затянули лилово-черные тучи. По крыше палатки застучали крупные капли дождя.

– Наконец-то разродился, – спросонья пробормотал Дубовик, радуясь долгожданному дождю. – Земля давно изнывает от недостатка влаги. Дождь утолит жажду, смотришь, трава не выгорит. Всё нашим конякам будет полегче.

Утром Стас проснулся от страшного шума, вылез из теплого спальника и выглянул из палатки. Ручей бурлил, и казалось, вот-вот выплеснется из зажавших его берегов. Того большого валуна, которым были прижаты штаны, он не увидел. Не было и штанов. Стас взял палку, опустил в воду. Мощным потоком её выбило из рук и как соломинку понесло вниз. Машинально парень побежал вниз по берегу и остановился у первого кривуна.

– Ну что, – сладко зевнув, поинтересовался Роман, слышавший, как поливало ночью, – все на месте?

– На месте, на месте. Рано еще, спи, – недовольно буркнул Стас, с головой залезая в спальный мешок.

Земля отдавала влагу. Серебристые бусинки лежали на лохматых ветках лиственниц, на высокой траве и сочном зеленом мху. Сквозь густой туман пробилось запоздавшее утро. Медленно, словно нехотя, туман серыми космами повис над деревьями. От ручья потянул ветерок, и, блеснув алмазами, капельки скатились вниз, исчезая совсем. Солнце пригревало, появились просветы, и вскоре выглянуло долгожданное солнце. Стало сухо. О дожде теперь напоминал только ручей. Он бурлил и клокотал, подмывая коренные берега, и, не одолев враз, все равно точил, точил, раздвигая их вширь и копая вглубь.

Только проснувшись, Александр выскочил из палатки и, не увидев Романа, спросил у готовившего завтрак Антона.

– Вон там он, – показал тот на видневшуюся вдали белую лошадь. – Битый час сидит, Магана приучает, а ты его забрал себе. Рома, видно, и впрямь собрался на парад,

Дубовик про себя усмехнулся и тихо пошел туда, куда показал Антон. Подойдя ближе, он увидел необычную картину. На поляне среди кочкарника стоял Маган, а прямо перед ним на открытой суме сидел Роман. Он что-то говорил лошади, и та, будто понимая, изредка кивала головой.

«Интересно, о чем это он с ним так мило беседует? – подумал Александр, сразу позабыв о вечерней размолвке. – Ну просто семейная идиллия! Вот ведь как бывает: со мной работали разные ребята – и городские, и деревенские, но никто к лошадям так не относился, как Рома. Сколько ни старался – так и не сумел привить любовь к животным. Все мои мужики на лошадей смотрели как на рабочую скотину, соответственно и обращались так же. Те отвечали взаимностью. А Роман лошадей никогда близко не видел, но нашел к ним подход. Наверняка он разобрался бы и с теми, которых я заменил. Значит, у парня доброе сердце – лошадь не проведешь, она, как ребенок, чувствует человека. Вон как Маган к нему привязался! Сам бежит на всех стоянках, просто тянется. После сегодняшнего перехода верну его назад, пусть идет в своей связке».

Время от времени Роман вытаскивал из сумы горсть овса. Лошадь, словно выражая свою радость, фыркала, беря губами лакомство с ладони. Постояв, Дубовик кашлянул. Маган дернулся, овес посыпался на землю.

– А я, Рома, тебя потерял, – подошел к нему Александр. – Если бы не Антон, не нашел бы. Ну что, привыкает? – погладил он Магана.

Лошадь потопталась на месте и отвела голову в сторону. Мол, что ты нам мешаешь, мы тебя не приглашали.

– Да так, потихоньку. Главное, что уже не шарахается, как черт от ладана, а сейчас даже спокойно стоит.

– Ну ты уж не скромничай! Я вижу, он у тебя почти ручной. Скоро можно будет ставить под седло. Думаю, он должен пойти. Если все получится, осенью вернем объезженным. Вот удивим Августа! Скажет: «Такого я еще не видел, чтобы геологи сами приручили дикаря».

На лице парня появилась улыбка. Наверно, он представил себя верхом на Магане и удивленных коневодов, ревниво смотревших на своего коня.

Из леса принесло нежный запах меда. От налетевшего порыва ветра он усилился. Александр непроизвольно направился вперед и остановился на опушке. Медовый аромат исходил от розовато-белых цветочков брусники, облепивших кустики с зелёными листочками.

– Жил бы ближе, пришел бы сюда за ягодами, осенью их тут будет немерено, но, к своему огорчению, приходится довольствоваться тем, что рядом с домом.

После завтрака свернули лагерь. Завьючив лошадей, Дубовик придирчиво осмотрел все связки. Заменил вьючку у Шестёрки, державшуюся на честном слове, подвел поближе Тойона, расправил подвернувшийся потник у Кеши. Перед выходом сделал короткое наставление своим мужикам:

– Сегодня будьте внимательней, местами вода не сошла, поэтому не угодите в какую-нибудь промоину. Без особой нужды в ручей не лезьте. Ориентируйтесь на меня.

Только сейчас он обратил внимание на то, что Стас в тонких трикотажных брюках, в которых ходил на стоянке после переходов. От изумления он даже потерял дар речи и только через мгновение пришел в себя:

– Постой, постой, а ты чего так вырядился? Тут тебе не стадион с беговой дорожкой и не проспект, по которому можно разгуливать хоть в шортах.

К этому вопросу Стас был готов и сразу ответил заученной фразой, что днем будет жарко, а так легче идти. Правда, в его исполнении это прозвучало не совсем искренно, но, не сообразив в чем дело, начальник покачал головой:

– Смотри, тебе видней. Но эти спортивки порвутся в первом же чащобнике. Лучше переоденься.

Стас отказался, а стоявший рядом Роман только про себя посмеялся.

Возле крупноглыбового развала серых гранитов, лежащих под крутым склоном, Антон остановился, и впереди идущая связка Дубовика сразу заметно оторвалась. Мимо проскочил Роман со своими лошадьми.

«Когда теперь я увижу Татьяну? – думал парень. – Она сказала, что будет скучать и обязательно меня дождется. Но ведь женское сердце так переменчиво. Женщина, как осенняя погода: не знаешь, какой сюрприз тебе преподнесет, но Татьяна непременно сдержит слово. А потом…»

Сами собой мысли вернулись к воспоминаниям об их встречах и плавно потекли, как вода по глубокому руслу. Неожиданно в воздухе что-то просвистело и скользнуло по бедру. Антон резко отпрянул назад.

– Вот паразит! – возмущенно крикнул парень. – Тунгус, ты что делаешь?! Хорошо, что не достал, а то я убил бы тебя.

«Нечего зевать. Теперь к Ромке лучше не приближаться: у него в хвосте этот дикий Тунгус. Я, можно сказать, отделался лёгким испугом, – мелькнуло в голове, – а могло быть и хуже. Дополнительные проблемы мне не нужны. И ведь ударил ни раньше, ни позже, а именно тогда, когда я подумал о Татьяне. Это, конечно, совпадение, но факт остается фактом. Сам виноват – потерял бдительность, а он почище Элэмэса, пасет всех. Только стоит приблизиться на расстояние вытянутой руки, как тут же лупит. Теперь он затаил на людей злобу и стал очень опасным».

– Вроде бы ничего плохого я тебе не сделал, – как можно доброжелательней сказал он коню, – даже наоборот, защищал от живодеров, а ты хотел меня ударить. Ну никакой благодарности! Скажи, зачем ты дерешься? Все вкалывают в поте лица, а ты идешь почти пустой и дурью маешься. Хорошо, попал на самом излете, а если бы я подошел ближе… На стоянке я скажу Сашке, чтобы тебя переставил, не то ты кого-нибудь зашибешь.

Отряхнув грязь, Антон двинулся дальше. Вокруг стояла тихая и угрюмая тайга. Тишину нарушала лишь треснувшая под ногами сухая ветка да легкое позвякивание удил.

«И угораздило же меня потерять эти продукты! – в который раз казнил себя парень. – Каждый грамм съестного на учете, а тут столько крупы коту под хвост; да еще хлеб и тушенка. Ну, беда! Теперь до конца перегона еды может не хватить. Остается надеяться только на охоту – может, повезет, но пока явно не пруха. Сашка все глаза проглядел. Места вроде звериные, а следов не видно, даже зайцев нет. Вообще тут мор прошел. Под каждым кустом валяются заячьи останки. Вон, оказывается, сколько их тут было! Какая-то болезнь скосила всех косых. Если и дальше зверья не будет, то дело швах».

Каменный развал вскоре сменился густыми зарослями ольховника, облепившего склоны бокового распадка, по дну которого бежал хилый ручеек. Через эти заросли пришлось буквально продираться, уклоняясь от больно хлеставших веток. Кто-то из лошадей сумой зацепился за дерево и дернул связку. Антон резко остановился, посмотрел назад.

– Элэмэс, это ты, что ли? Вижу, твоя работа. Что, плохо без тропы? Никуда не денешься, придется идти по бездорожью. Давай забудем о прошлом и будем дружить. Ведь нам с тобой работать еще весь полевой сезон. Деревья больше не цепляй, смотри куда идешь.

Словно соглашаясь, конь послушно опустил голову. Антон осмотрел вьючные сумы, всё было в порядке. Элэмэс потерся мордой о его плечо, толкая вперед.

– Не хочешь здесь стоять, место плохое? Ну, конечно, чего хорошего в этом чащобнике? Подожди, я тебя угощу.

Антон покопался в кармане куртки, вытащил затертый кусочек сахара и протянул коню. Радостно фыркнув, тот осторожно взял с ладони и сразу захрустел.

– Ну что, сладкоежка, полакомился? – погладил его Антон. – Теперь надо двигать вперёд, не то и Стас обгонит.

Затрещали ветки, зачавкала под лошадиными ногами вода, Антона обдало холодными брызгами. Снова вспомнилось о Татьяне.

«Интересно, думает она обо мне или нет? Жаль, что так быстро расстались, постоять бы еще хоть недельку в поселке! Вот было бы здорово! Нет, так нельзя, – одернул он себя. – Главное – перегон. Надеюсь, мы ещё встретимся, ведь Татьяна – девушка моей мечты…»

Когда вышли из кустарника, дорога снова пошли под склоном. Разогнавшись, Антон не заметил, как обогнал Романа. Тот что-то сказал, но он не расслышал. В таком темпе Антон пролетел еще через небольшую поляну в лесу, а потом резко остановился, пропуская Романа. Веткой больно ударило по лицу. Он схватился за щеку, потер ушибленное место.

«Татьяна так запала в душу, что я вижу ее даже во сне, целые сутки она со мной. Но у неё же ребенок и уже немаленький, он все понимает. С таким будет нелегко. – Антон тяжело вздохнул. – Кто знает, как у меня с ним получится?»

Он со всей силы дернул связку и рванулся вперед. От своего же рывка споткнулся и, выпустив из рук повод, упал. Поравнявшись с ним, лошади остановились. Булат наклонил голову, попытался дотянуться. Он смотрел на Антона, точно хотел ему помочь. Их глаза встретились.

«Боже мой, он наверное, жалеет. Вот и Элэмэс тянется. А ведь могли бы растоптать. Интересно, лежачего они всегда обходят и останавливаются, как сейчас. Какие странные животные: человек причиняет им боль, заставляет работать, а они его жалеют…»

Догнал Стас со своей связкой.

– Чё, упал? Я тоже шлепнулся, – будто утешая Антона, скривился он в ухмылке. – Перепрыгивал с кочки на кочку, оступился и животом так врубился, что звезды аж посыпались из глаз. Вот Серый свидетель, – показал он на своего передовика, спокойно жевавшего траву.

Стас отошел в сторону, и когда Антон поднялся, вместе стали догонять видневшихся вдали ребят. Недолго шли по какой-то старой тропе, петлявшей между высокими лиственницами, но тропа скоро оборвалась и уперлась в широкую марь. Под ногами снова зачавкала болотная вода. Кое-где встречались кочки, покрытые осокой. Но их было немного. Между кочками стояла бурая, с ржавыми пятнами жижа. Далеко впереди виднелся редкий лес, переходящий в бескрайнюю тайгу.

«Хорошо, ребята болотники не рваные прислали», – любовался Антон новенькими, блестевшими на солнце резиновыми сапогами. Для таких условий – это незаменимая обувь. Рифленый протектор, высокие отворачивающиеся голенища. Ну просто класс! Ничего не скажешь, обувь на все случаи таёжной жизни! Надо же, и в каждом сапоге лежало по инструкции: «Памятка по эксплуатации, применению и уходу за обувью». Звучит! Там вообще-то было написано, что сапоги предназначены для носки в весенне-осенний период при температуре воздуха не ниже нуля градусов. А тут таскаешь, не снимая, и в жару и в холод. Про это, между прочим, ни в одной инструкции не сказано».

Вся широкая пойма по обе стороны реки была заболочена. Вода сполна напитала мох и болотную растительность, радовавшую глаза сочной зеленью. По узким листочкам и длинным белесым стебелькам, заменявшим корни, Антон узнал мох-сфагнум, растущий не только в болотистой местности, а даже там, где вода недоступна другим растениям. Сфагновый мох впитывает влагу даже из воздуха и долго удерживает в нежных листочках. При старении отмирает только нижняя часть растения, которая со временем превращается в торф. Геолог подумал, что этот мох концентрирует многие микроэлементы, поэтому экспедиционные геохимики соседней партии берут его в качестве проб при поисках рудных месторождений, и особенно золота. При этом мхи обладают толерантностью к разным химическим элементам. Но лучше всего, по его мнению, этот метод работает там, где невозможно отобрать пробы горных пород, рыхлых отложений или донных осадков. Сейчас был тот самый случай, когда можно было рассчитывать на этот метод поисков.

«Больше всех преуспел Геннадий Павлович Лапин, – добрым словом Антон вспомнил добродушного геолога, продвигавшего свой бриогеохимический метод поисков[6]. – По мхам он даже издал методичку, а сейчас занимается кандидатской. Вот это специалист!»

Надеясь найти потерянную тропу, Дубовик повел отряд по берегу реки. Пересекая прибрежную полосу, сразу «забурились» в непролазный чащобник, как он называл густые заросли. Вдоль реки разросся ветвистый тальник, и кое-где стояла молодая лиственница. Эти заросли были страшнее тех, что встречались в узких распадках. Пришлось снова забираться в болото.

Словно проверяя болотники на прочность, Антон топнул со всей силы. Грязь разлетелась в разные стороны, а нога крепко завязла в трясине. Напрягаясь, он вытащил ногу и пошел дальше.

– Вот проклятая болотина! – вырвалось у парня. – И когда только закончится эта топь!

По затратам энергии ходьбу по болотистой местности можно считать с двойным коэффициентом, потому как нелегко вытаскивать ноги из вязкой жижи и тянуть вверх, чтобы не упасть. Не рассчитав силы, Антон резко рванулся вперед, но сапог будто прирос, и он с трудом удержался на ногах.

– Э-э… – заругался парень. – Так нельзя, тут ужасная трясина.

«Если потеряю болотники, придется идти босиком, а потом по рации вызывать вертолет. В прошлом году старший геолог Ярыгин залетел в поле в сапогах на одну ногу, и после из-за сапог почти полмесяца просидел без дела, пока не забросили новые. Вроде бы опытный мужик, а пролетел, как швед под Полтавой. Вот было смеху! Правда, это дорого ему обошлось…»

Марь протянулась ни на одну сотню метров. Кое-где слой воды надежно покрывал землю, поэтому поверхность казалась ровной и гладкой, как лед. Казалось, по ней можно идти без устали, но первое впечатление было обманчивым. На ум снова пришли болотники, в которых была не страшна ни грязь, ни вода.

«Перемороженные резинки – это уже не обувь, – накануне вылета просвещал его Стрельников, – только сразу не поймешь. А когда походишь по раскаленным камням, да так, что у тебя внутри закипит, потом залезешь в ручей – тут уж увидишь, какие они».

Почти вплотную за Антоном тянулся Стас. С самого утра он был не в духе. Из головы не выходили продукты. От мысли, что их может не хватить, становилось страшно. Идти совсем не хотелось. Он часто останавливался и едва поспевал за идущими впереди. Главное, чем руководствовался, – держаться на расстоянии видимости. На одном отрезке, где была тропа, он попытался даже обогнать Антона, но тот не пропустил. Видно, обидевшись, после этого Стас снова отстал и догнал, когда геолог упал.

«Неужели и сегодня будем идти весь день? – думал он, ступая по разбитой прошедшими лошадьми почве, ставшей грязной жижей. – Может, все-таки пораньше станем на прикол? Ну хотя бы на часок! Зато сколько энергии сэкономим, а она ещё пригодится. Зачем попусту ее растрачивать?»

Ноги проваливались до колена, поэтому пришлось поднять голенища болотников. От этого идти стало трудней. Резинки плотно обтягивали бёдра, и казалось, теперь не страшно никакое болото. Но первое впечатление было обманчивым: кое-где жижа доходила до самого верха голяшек, и, чтобы не зачерпнуть в сапог, приходилось ступать осторожно.

«От таких переходов можно загнуться. Это Ромке все смешно, а мне не до веселья – как засосет в этом паршивом болоте, рта не успеешь открыть. Однако надо нажать, лучше держаться поближе к Антону».

В эту экспедицию Стас попал совершенно случайно. В приемной комиссии института он узнал, что в последние годы самый маленький конкурс на геологический. «Абитуриенты в основном идут на экономический и юридический, а ещё выбирают физфак», – сказала ему какая-то женщина, и он, не раздумывая, решил пойти по пути наименьшего сопротивления. Проработав почти год на кожкомбинате, он понял, что свои деньги ему не помешают, поэтому учиться надо заочно. Но неожиданно возникла проблема: для поступления на заочное отделение геологического факультета необходим стаж по специальности. Вот его-то и хотел заработать Стас в экспедиции.

Еще зимой через Виктора – бичеватого разбитного парня, жившего по соседству, он договорился, что в поле его возьмут геофизики.

– С геофизиками ходить много не надо, – говорил ему сосед. – Я тебя устрою на электроразведку. Будешь иметь дело только с приборами. Работа, скажу я тебе, непыльная и, главное, платят неплохо. Это тебе не геологическая съемка или какие-нибудь там поиски, где нужно целый день «пахать»: бегать с рюкзаком по тайге. То есть ходить в маршруты – как романтично называется у геологов.

О структуре геологической службы Стас не имел ни малейшего представления, но уроки Виктора усвоил отлично и теперь знал, куда нужно идти, чтобы меньше работать и больше получать.

«Ребята там хорошие, – постоянно крутилась в голове фраза, брошенная соседом, – напишут тебе такую характеристику, что примут в любой вуз без экзаменов».

Но к геофизикам он не попал, поэтому пришлось искать отходные пути. О своем решении пойти в экспедицию Стас дома долго не говорил. Всю жизнь мать посвятила любимому отпрыску и мечтала, чтобы её сын выучился и получил высшее образование. Но тайное когда-то становится явным: пришло время, и мама узнала, что её любимый Стасик собрался в тайгу. Когда он рассказал о своих планах, та испугалась за своего ребенка и не на шутку разошлась:

– Я тебя освободила от армии, создала все условия для учебы, только садись и готовься, а ты этого будто не замечаешь и меня совершенно не ценишь. Ты поступаешь точно так же, как когда-то твой отец: я ему твердила то же самое, убеждала взяться за ум. Он не послушал. И где он теперь!..

Стас хмыкнул и призадумался. Об отце мать никогда не говорила, будто его не было, поэтому, кто он и где теперь, парень не знал. Правда, когда он был маленьким, проскакивало у нее, что папа летчик, а сейчас в командировке и скоро вернется. Но командировка отца, видно, затянулась надолго.

– Сынок, мне от тебя ничего не надо. – Немного успокоившись, продолжала она уже тише: – Только учись. Поступишь в институт, будет у тебя все, что захочешь. Я ничего не пойму, зачем ты туда рвешься, зачем тебе эти бродяги? Собрался в какую-то экспедицию! Это безрассудство, настоящее мальчишество. Пока не поздно – опомнись. Прошу тебя…

И все-таки, несмотря на уговоры матери, Стас пошел в поле.

Под ногами так булькало, точно где-то глубоко в недрах работал грязевой вулкан. Вода бурым шлейфом разбегалась в разные стороны, слой растительности, затянувший болото, волнами ходил как живой. Неожиданно жижа под Серым разошлась, и конь провалился в болото. Стас дёрнул повод, Серый не шелохнулся. Стало ясно, что завяз он основательно. Парень не на шутку испугался, стали сбываться самые страшные думы: болото может поглотить и его самого. В страхе он закричал. Бросив лошадей, на помощь кинулся Антон. Положение было критическим – в болото могла провалиться вся связка. Не раздумывая, парень взялся за повод и потянул. Однако от этого ничего не изменилось – лошадь осталась на месте.

– Давай, давай, – подбадривая, бегал рядом Стас, – сильней, сейчас он должен выбраться. Я вижу, вот-вот он пойдет. Еще немного, ну еще…

Антон завяз в грязной жиже по пояс, вода залилась в сапоги, а конь по-прежнему даже не шевелился. И главное – было видно, что не хочет вылезать.

– Смотри-ка, он и ухом не ведет. Похоже, что больше притворяется, – сказал он, бросая верёвку. – Если хотел бы выбраться, стал бы упираться, а то даже не напрягается. Может, думает, что бесполезно, так сказать, обречен, поэтому зачем куда-то рваться.

Они взялись вдвоем и потянули изо всей силы. Раз дернувшись, Серый завяз еще сильней. От веревки, глубоко врезавшейся в горло, он захрипел, изо рта пошла пена. В какой-то момент показалось, что глаза коня вылезут из орбит. Парни не на шутку испугались и, дав ему прийти в себя, продолжили снова тянуть.

– Ну что вы делаете?.. – матюгаясь, прибежал запыхавшийся Дубовик – Перестаньте, а то задушите! Неужели не видите, он стал уже дёргаться. Еще немного – и копыта отбросит. За ним стоят другие лошади, они тоже его держат. Заставь дурака богу молиться…

Он быстро разрезал веревку, связывавшую связку, и отвел лошадей в сторону. В болоте остался один Серый. Конь быстро отошёл и теперь с беспокойством посматривал за происходящим. Возможно, он думал, что же еще такое придумают эти мучители, а может, представлял, как помогут выбраться на свободу. Ведь он по-прежнему находился в опасности. Антон со Стасом метались в растерянности, не зная, как ему помочь.

– Ну что смотрите? – крикнул Дубовик, осматривавший Серого. – Быстро разгружайте! Снимайте вьюки! Уносите…

Стас с трудом стащил одну объемную суму и тут же бросил под ноги. Сума шлепнулась в грязь, окатив его с ног до головы.

– Куда… в болото?.. – не выдержав, заругался Антон. – Она и так мокрая. Выноси на сухое место! Вон там кочка…

Серый еще несколько раз дернулся и успокоился. Лежа на брюхе, он теперь лениво пощипывал осоку. Выбраться из засосавшего болота конь больше даже не пытался. Дубовик срезал толстый прут и подошел к нему ближе.

– Ох, и нелегкая это работа: бегемота тащить из болота! – постукивая себя прутом по ноге, сказал он стоявшим ребятам. – Сейчас будем ему помогать, а то сам он не может. Думаю, обойдёмся без подъёмного крана, вытащим за счёт его внутренних резервов. Так сказать, бегемота будем тащить из болота. О-хо-хо, – засмеялся он громко, – бегемота…

В напряжённой обстановке, когда жизнь лошади висела волоске, его смех показался неуместным, но этим он разрядил обстановку и снял нервное напряжение, охватившее всех. Глядя на него, геологи заулыбались и, будто забыв о Сером, нуждавшимся в их помощи, наперебой загалдели.

– Когда Серый нырнул, я так испугался, думал, сейчас утонем все, до сих пор не могу прийти в себя. Вот только немного полегчало, – откровенно признался Стас. – Вот безмозглая скотина! Все кони, как кони, прошли и хоть бы хны, а этот дурень нашёл болотину. Вот подарок на мою больную голову…

– Может, ты ему помог, – недослушав причитаний Стаса, подначил Антон. – Сам бы он не смог так засесть, ты его толкнул туда.

– Да ты что! Как я мог его толкнуть? – не поняв шутки, всполошился парень. – Он сам, я же шёл впереди. Ты видел. Ну как?..

Казалось, Дубовику этого только и надо было. Похлопав парня по плечу и окинув взглядом с ног до головы, он сказал с серьёзным видом:

– Да это происки империалистов. Они виноваты во всех наших проблемах и, конечно, в том, что Серый провалился в болото. А тебя, Стас, они, заслали, чтобы ты разведал дорогу в тайге и вредил во время перегона. В конечном итоге, ты должен сорвать полевые работы и этим самым нанести ущерб нашей стране.

– Ну да, конечно, – наконец дошло до парня, что его разыграли, – только поэтому я здесь с этими чертовыми лошаками. А то больше делать мне нечего. Всю жизнь мечтал об этих дикарях. Вот уж чего мне не надо…

– Вы только посмотрите на него! – неожиданно переключился Дубовик на завязшего в болоте коня. – Мы тут голову ломаем, думаем, как его вытащить, а он паразит этакий, стоит как вкопанный. Ну, куда это годится?! Передохнул немного и хватит, давай работать. Сейчас мы будем освобождать тебя из плена. Ты понял? – помахал он палкой перед носом коня.

Александр обошел вокруг него и удовлетворенно хмыкнув, будто конь уже был на свободе, сказал:

– Стас, возьми его за узду и тащи вперед, а ты, Антон, смотри, чтобы он не пошёл в сторону и не попал в другую болотину. Я буду помогать вам сзади, – показал он прут. – Стас, старайся тянуть рывками, в такт моим ударам. Но только не спать!

Конь под хлесткими ударами палки забеспокоился, но, чтобы выбраться из болота, особых усилий не прилагал.

– Ах ты…

Дубовик со всей силы ударил Серого снова. Тот не ожидал такого быстрого развития событий и резко дернулся вперед, освобождая передние ноги из трясины. Махнув ими в воздухе, он снова плюхнулся в топкое болото, обдав Стаса и Антона грязной жижей. Дубовик ударил еще раз. Конь неистово заржал, рванулся сильней и, тяжело дыша, с обезумевшими от дикого напряжения глазами, выбрался на свободу.

– Ну вот, теперь полный порядок. Давно бы так. А то, смотрите, он тут разлегся и отдыхает. Мы вокруг него суетимся, а он осоку щиплет. Не жизнь, а малина!

Геолог осмотрел Серого со всех сторон и, не увидев ни ран, ни порезов, остался удовлетворен.

– Жить будешь, только в такие переделки больше не попадай, а то не ровен час так и останешься в болоте. Из-за тебя я теперь грязный и мокрый как черт.

Больше всех восторгался Стас, довольный тем, как ловко освободили его подопечного из плена:

– Здорово! Вы знаете, я грешным делом подумал, что мы его не вытащим, а он просто вылетел оттуда.

– Немного позже, может быть, и не вытащили бы, а сейчас мерзлота еще глубоко не протаяла. Ты же сам видел, что он лежал на животе, а дальше не проваливался, значит, ногами стоял на твердой почве. Главное в этом деле – заставить лошадь упираться. Животным так же, как людям, иногда нужен хороший толчок. Когда встряхнешь, в голове, видно, что-то поворачивается, смотришь, мозги начинают по-другому работать.

Дубовик вылил из сапог воду, стер с лица грязь и мечтательно сказал:

– Сейчас не мешало бы малость подсушиться и передохнуть. Но се ля ви: пока придется потерпеть – останавливаться рано. Нужно дойти хотя бы до Сагикана. Там сделаем привал.

Вскоре марь кончилось, пошел высокий кочкарник, а за ним начался редкий лес с густым кустарником. Изредка попадались муравейники и трухлявые колоды. Двигаться пришлось без тропы, но под ногами стало тверже. Неожиданно островок леса оборвался. Вся широкая долина была покрыта невысокими буграми, заросшими мхом и редким кустарником. Кое-где природа так постаралась, что бугров было больше, чем грибов на лесной поляне. Идти по таким кочкам – все равно, что по шпалам: даже разогнавшись, невозможно сделать полный шаг. Антон снова чуть не упал. На этот раз удержал повод, за который он вцепился железной хваткой и, повиснув, как на канате, устоял на ногах.

Стайкой и по одному вокруг порхали желтогрудые чижи. Трелью повсюду разносилось звонкое ти-лии, тлий-ее, пий-и-ии. Перелетая с куста на куст, птицы отвлекали от своих гнезд. С громким лаем за ними носился Шарик. Он бегал без устали взад-вперед. Какую-то зазевавшуюся птичку вытащил из гнезда, и в разные стороны полетели перья.

Примерно через час перегонщики пересекли долину и вышли на берег реки Сагикан. Тут рос настоящий деловой лес, макушки которого тянулись высоко вверх. То и дело встречались старые звериные тропы. Они петляли, раздваивались и местами совсем терялись, будто никуда не вели. Под ногами стелился высокий желтовато-зеленый, а местами буроватый лишайник, известный как ягель – основной корм оленей. Пройдя еще около километра, спустились к реке.

– Привал, – скомандовал Дубовик. – Связки не развязывать, немного отпустите подпруги, но смотрите, чтобы вьюки не поехали вниз.

Все облегченно вздохнули, на лицах появилась улыбка. Только одному Стасу было не до веселья, в дороге он весь изодрался и поцарапался. Тонкие спортивные брюки болтались на нем жалкими лохмотьями, обнажив ноги.

– Стас, тебе не холодно? – задел его Роман. – Ты хотя бы зад прикрыл, а то всех зверей распугаешь. Посмотри, от тебя лошади уже шарахаются, а у твоего Кеши даже изменилась окраска от стыда за хозяина.

От его слов парень скривился, недобрый огонек блеснул в глазах.

– Паразит ты, Рома. Тебе бы так, тогда я посмотрел бы, какие песни ты запел бы. А то он, видите ли, изображает тут из себя…

Кого тот изображает, Стас не сказал, от обиды и жалости к себе его бросило в жар, накатились предательские слёзы. Чтобы скрыть свое состояние, парень отвернулся, и, будто отмахиваясь от комаров, замахал рукой перед лицом, незаметно вытирая под глазами.

– Вот это да! Ай-яй-яй! – увидев Стаса, заохал Дубовик. – Хорошо ты пробежался, ничего не скажешь! Я же тебе говорил, что надо одеваться по-человечески. А ты мне: «Жарко, жарко». Вот тебе и жарко…

«Им-то что, – мелькнуло в голове у молодого человека, – а оказались бы в моей шкуре, я бы посмотрел на них. Ох, какие умники! Это всё Рома…»

– Зато теперь, я вижу, тебе нормально, – не обращая внимания на состояние пострадавшего, распекал его геолог. – В здоровом теле – здоровый дух. Хотя сейчас он не совсем здоровый. Надо было слушать, что тебе говорят, а не заниматься самодеятельностью. Замерз?

– Н-немного, – рукавом куртки Стас потер под глазами и выдавил из себя что-то вроде улыбки. Но от этого его физиономия приняла более жалкий вид, говоривший, что сейчас ему не до шуток. Чтобы как-то скрасить нелепость положения, в которое попал, он сказал: – Н-на этом чертовом болоте вымок, как цуцык, да еще эти колючие кусты. До сих пор согреться не могу. Кстати, к-когда идёшь, совсем не-е холодно, это сейчас я что-то остыл. Долго с-стоим…

От сырой или неправильно подобранной одежды наступает переохлаждение, нередко приводящее к смертельным исходам. Любой таёжник, опытный турист или геолог об этом хорошо знает и экипируется соответствующим образом. Даже обычная геологическая кутка с подкладкой защищает от непогоды лучше, чем какой-нибудь пиджачок или толстая рубашка.

– Это будет хорошим уроком, – похлопал его по плечу Александр. – Давай переодевайся. Где твоя роба?

Стас надулся и, вздрагивая всем телом, засопел:

– У меня больше ничего нет, я штаны потерял. Водой унесло…

Мгновенно оценив ситуацию, Александр заворчал:

– Так бы сразу и сказал, а то, видите ли, жарко ему стало. Что же ты так? Хотя бы намекнул. Кого стесняешься? Девочек у нас нет. А почему не взял запасную одежду?

Тот только развел руками.

– Хорошо, что голову не забыл, – по-своему понял его Дубовик и, будто извиняясь за грубость, сказал мягче: – Ладно, с кем не бывает. Было бы хуже, если бы забыл обувь.

Он развьючил своего передовика и из сумы вытащил полиэтиленовый пакет с новым геологическим костюмом.

– На, возьми! Немного не по размеру, но других штанов у меня нет. Они и для меня малость длинноватые. Подтяни вверх и подвяжи веревкой.

Антон вырубил тонкую лиственницу, очистил от веток. Заострив с одной стороны, загнал в кочку. Чтобы палка не прогибалась, под неё подложил увесистый камень. Дубовик принес охапку сушняка и развел под таганом огонь.

– Мужики, давайте поближе к костру, – окликнул всех Антон, – здесь ровней и продувает, комаров меньше. Стас, а ты что тянешься, новые штаны мешают? Тащи чайник, костер уже разгорелся.

– Сейчас иду-у-у, – эхом разнеслось вокруг.

– Вот резинщик! На радостях он, видно, позабыл, за чем пошел. Доверяй такому ответственное дело, так и без обеда останешься.

Роман вытащил заварку с сахаром и хлеб со сгущёнкой, Антон поставил две банки тушёнки. Следом заявился Стас с пустым чайником.

– Что, трудно было воды набрать? – снимая сапоги, наехал на него Дубовик. – Надо на ходу соображать. – Он положил сапоги на солнечную сторону, портянки развесил на куст, обдуваемый ветром. – Вот теперь полный порядок, осталось только глотнуть чайку со сгущенкой.

Его примеру последовал Антон, быстро снявший сапоги. От горячего свежезаваренного чая прошибло потом. Стало жарко, как в парной.

– Ух, хорошо-то как! – блаженно потянулся Александр. – В маршруте нет ничего лучшего, чем чай на привале. Выпьешь кружку, и как будто заново родился. Вроде бы, недавно шёл, и казалось, что если присяду, больше не поднимусь. А сейчас усталость как рукой сняло.

– Да, чай – это сила, – поддержал его Антон, ладонью вытирая выступивший пот. – Во время передышки можно спокойно поговорить, а то целый день наедине со своими мыслями. Мало ли что в голову придёт, а поделиться не с кем. Чай – это сила! – думая о чём-то другом, произнёс он мечтательно.

– Только не такой горячий, как этот, – пробурчал Стас, не понимая, чему тут радоваться, – чая много не выпьешь. Да и что толку от одной воды. При такой физической работе, как у нас на перегоне, надо есть мясо. И чем больше, тем лучше – быстрее дойдём.

От вкусной еды не отказался бы никто из них, но приходилось довольствоваться макаронами и кашами с тушёнкой, которые уже изрядно надоели. Антон не выдержал:

– Ну да, сейчас начальника отправим на охоту, пусть добудет оленя или лося. Если ему повезёт, поедим парного мяска. Думаю, было бы неплохо. Только после трапезы всё равно придется идти дальше, на вертолете нас не повезут.

– Антон прав, – поддержал его Дубовик. При мысли, что они придут на базу, где их ждут и будут безмерно рады, сердце бешено забилось. – Чем быстрее мы дойдем, тем будет лучше для всех. Вот тогда можно будет сходить и на охоту, и на рыбалку, а теперь надо радоваться тому, что имеем.

– Да уж! – заныл парень, ожидавший, что его хотя бы пожалеют. – Только и остаётся, что ждать и надеяться на светлое будущее…

– Стасик, ты залил в свою маленькую кружку полчайника кипятка, бухнул немерено сахара и треть банки сгущенки, а теперь говоришь, что пьешь одну воду, – подковырнул его Роман. – Где же ты нашел такую? Небось сделали по спецзаказу.

В кружку Стаса входило в три раза больше, чем в обычные эмалированные, какие выдавали геологам на полевые работы. Такой же объёмной была у него и миска, или, как называли её геологи, тазик.

– Конечно, а как иначе? Только так можно выжить среди таких оглоедов, как ты.

– О-хо-хо! Это мы-то оглоеды! – возмутился Роман. – Мужики, вы только посмотрите на этого наглеца: Стасу все время чего-то не хватает, а мы виноваты. Вот бедный, мальчик! Обделяем мы его, и он недоедает. Ему, видите ли, хочется жрать, а мы не даем, сами все съедаем.

Тихо под лиственницей, шумит только река, перекатываясь через гладкие, облизанные водой валуны, выступающие на поверхность. От воды веет свежим дыханием наступившего лета, и от этого раскалённый воздух уже не кажется таким обжигающим.

– Александр, помнишь, ты обещал добить свой рассказ о предстоящих делах, – улегшись возле костра, сказал Роман. – А то я до сих пор так и не знаю, куда мы идём и что будем делать. Правда, впереди целое лето, но хотелось об этом бы услышать не в конце полевого сезона.

– Что за проблема! Мне даже в голову не пришло, что вы до сих пор не потеряли интерес к предстоящим маршрутам. Сейчас расскажу.

Дубовик сел поудобней и сразу начал:

– В войну в тех местах, где мы будем с вами работать, геологи нашли три месторождения – «Медвежье», «Орто-Салу» и «Оборонное». «Медвежье» разведали с поверхности канавами, на «Орто-Сале» тоже прошли десятка полтора горных выработок. Ими зацепили одну жилу с довольно приличным содержанием олова и ряд других – поменьше. Для прослеживания на глубину и по простиранию пробили длинную штольню, и из нее попутно с разведкой всю войну добывали руду. Потом этот участок так же, как «Медвежье», закрыли. Содержание и запасы руды оказались невысокими, – пояснил Дубовик. – Может быть, так спешно оттуда не ушли бы, но началась амнистия, о которой я вам уже говорил. Но главное, по-моему, в другом: на севере в то время, нашли ряд новых довольно перспективных месторождений. Потребовались люди и техника. Короче, оба участка закрыли. Позднее на той площади прошла геологическая съемка двухсоттысячного масштаба, и с тех пор этими объектами никто не занимался. А причину я вижу не в том, что там мало руды, а, скажем так, в антирекламе. В последнем отчете значительно занизили запасы олова и дали отрицательный прогноз на открытие новых объектов, аналогичных этим. Такой вот ярлычок на весь район прицепили, и теперь по нему судят на всех уровнях. Ярлык повесить никогда не поздно, главное, чтобы он соответствовал истине, иначе может случиться беда.

Геолог был прав: ни на одном месторождении и даже ни на одной перспективной площади был поставлен крест только из-за того, что предшествующими работами чего-то не доделали или дали неверную оценку. И во всех этих проблемах главной причиной был человеческий фактор. Где-то отобрали недостаточно проб, чтобы точно оценить запасы месторождения, или неграмотно провели опробование, а где-то подвела лабораторная база. Итогом стала неверная интерпретация полученных результатов исследований, и как следствие – отрицательный прогноз.

– А почему ты думаешь, что они не правы? – спросил Роман.

– Да потому, что мы проработали весь имеющийся материал и пришли совершенно к другому выводу. Наши предшественники не учли, вернее, не захотели многого учесть, а кое-что вообще «закопали» в своем геологическом отчете. И вот результат! Наша геологическая наука требует обобщения всех имеющихся сведений, которые, может быть, накоплены не одним поколением геологов. Нужно учитывать буквально все, что может помочь в открытии или оценке месторождения. Без этого получается кустарщина. А учитывать есть что, так как за последнее время наука значительно продвинулась вперед: установлены разные критерии и признаки оруденения, определены элементы-индикаторы для тех или иных полезных ископаемых, на новый качественный уровень вышла аналитика. Словом, на службу поисков месторождений поставлено все, что может помочь в решении этих непростых задач, которыми занимаются геологи. Вот такие дела, мужики, – закончил Дубовик.

С чувством исполненного долга он посмотрел на ребят. Вот, мол, я вам всё доложил, как на заседании научно-технического совета экспедиции. Правда, слушатели попались неподготовленные, но главное – довёл нужную информацию, которая им пригодится в работе.

– Александр Федорович, а что мы будем делать на «Оборонном?» – не дав передохнуть начальнику, прервал самолюбование Стас. Для этого он даже обратился на «вы», тем самым рассчитывая заработать дополнительные «очки». – Вы до сих пор о нём ничего не сказали. Это, скажем так, для общего развития, а конкретики мы опять не услышали.

Рука Дубовика описала в воздухе неопределённый полукруг и шлепнула по лбу. От комара осталось кровавое пятно.

– Ну, об «Оборонном» разговор особый, – не обратив внимания на официальное обращение Стаса, сказал он как-то нехотя, будто выдавил из себя. – Находится это рудопроявление в стороне от тех двух участков, зато по ходу нашего перегона. Командовать там будет Антон Викторович, это его вотчина. Но об этом он расскажет сам, в следующий раз. Кстати, там он наметил целый комплекс исследований, в том числе новый метод разведки месторождений, благодаря чему хочет добиться выдающихся результатов.

Добродушная улыбка появилась на его лице. Возможно, в эту минуту Дубовик позавидовал молодому геологу, освоившему современный метод, которым сам не владел.

– Все, мужики, подъем! Нам нужно двигать дальше. Наверно, портянки уже просохли, – встал Александр. – Стас, не потеряй мои новые штаны.

Когда перегонщики приближались к перевалу, солнце клонилось к высокой горе, острым пиком выделявшейся среди отрогов горной системы Большого хребта. Недоступные вершины, которые они видели издалека, теперь были совсем рядом, и казалось – до них можно дотянуться рукой, погладить крутые склоны, прилизать труднопроходимые перевалы. Здесь пролегал коридор, по которому можно было подойти к седловине, ведущей в бассейн Курунг-Юряха.

Чем выше поднимались геологи по каменистому склону, местами поросшему мхом и ягелем, тем сильнее леденело вокруг. Тропа то и дело переходила с одной стороны реки на другую, забиралась вверх, резко скатывалась вниз. Можно было подумать, что ее так закрутили нарочно, чтобы никто не смог разгадать немыслимых выкрутасов этой горной дороги. Несколько раз Дубовик ее терял, и тогда геологи со связками лошадей залезали в курумы[7] или в непролазный чащобник. Ругаясь и проклиная все на свете, Александр находил ее снова, но только успокаивался, тропа опять обрывалась. После того как пару километров он провел отряд по немыслимому бездорожью, уткнулись в прижим, обойти который было невозможно.

– Что за хреновина! – не на шутку разошелся Дубовик. – Ни одной зарубки, ни одного следа, будто никто здесь не ходит. Но ведь ходят же! Здесь единственный путь к перевалу. Ты посмотри на карту, – показал он Антону, – мимо этой долины никак не пройти.

Горная река несла свои воды в узком ущелье, заложенном по разлому, который разрушил неприступные скалы из прочных горных пород. Потом вода их размыла и стремительным потоком покатилась вниз.

– Может, заночуем где-нибудь у подножья? – подумав, что неплохо было бы остановиться, предложил Антон. – А завтра со свежими силами двинемся дальше. По утрянке мы забежим на эту гору на одном дыхании.

В словах Антона был смысл. Переходить лучше через сложную горную систему тогда, когда люди и кони хорошо отдохнули после тяжёлого дневного перехода.

– Нет, переваливать будем сегодня, – твёрдо сказал тот, – здесь очень опасное место. За ночь может пройти дождь или выпасть снег, потом меси грязь. Сам понимаешь, от разгула стихии никто не застрахован.

По-своему он был прав: погода в горах может измениться в любую минуту. Кроме дождя и снега может опуститься густой туман и надолго закрыть даже самые низкие вершины, до которых подать рукой.

– Ну куда же делась эта тропа? – который раз вопрошал Дубовик. – Охотники как-то же ее находят. Может, они хорошо знают эти места и прут напролом, но ведь ходят-то разные люди…

– По-моему, летом здесь никого не бывает, – не выдержал Антон, – а зимой тропа не нужна. Сам знаешь, снега выпадает много, поэтому идут прямо по замерзшему руслу, а про этот кусок, наверно, все наслышаны. Место уж больно приметное: один раз увидишь – запомнишь на всю жизнь.

Долины горных рек чем-то похожи друг на друга, и в то же время отдельные участки имеют собственное, ни с чем не сравнимое лицо. В верховье горной местности обычно V-образный профиль с крутыми каменистыми берегами, а из растительности преобладают кусты тальника и карликовой березки ерника, на склонах – стланик. В средней и нижней части долины рек отличаются более пологими берегами и высокими надпойменными террасами, сложенными валунами, галькой и песком. Сплошь растёт лиственница, корни которой стойко переносят излишки влаги и сильные холода. Для этого дерева даже вечная мерзлота не преграда.

– Постой, постой, – вдруг схватился за голову Антон, – по-моему, я видел какой-то затес на перекошенной листвяшке, стоявшей на нашей стороне. Может, тропа туда пошла. Примерно на такой высоте, – он показал на обрыв, по которому водопадом вниз устремлялась вода. – Бедное дерево, так ветрами скрутило, что смотреть страшно. Тонкие ветки остались только с подветренной стороны, а ствол такой корявый, будто чем-то изодранный. Не каждый день встречаются такие чудеса.

– Странно, а я пропустил, – посетовал Александр, явно раздосадованный случившейся незадачей. – Всякую экзотику я обычно выхватываю из «серой толпы» и про себя отмечаю, а тут не заметил. Давай-ка мы вернемся. Ты нас туда проведи, а я немного передохну.

«Сашка всё время экспериментирует, – идя впереди, подумал Антон, – лошадей проверяет на совместимость. Связки составляет так, словно собирается запускать их в космос. Смешно, но порой не до смеха: одну забирает, на её место ставит другую, потом меняет местами с кем-нибудь другим и так далее. Больше всех лошаков побывало в Ромкиной связке. Маган не пошел, поставил Тунгуса, потом вернул. Булата заменил Шестёркой. По-моему, он и у меня неплохо смотрелся. Нормальный передовик, поначалу, правда, концерты устраивал, зато сейчас идет как шёлковый. Жаль, что забрали, и, главное, на кого поменяли! Да разве можно Булата сравнить с Шестёркой?! – Антон даже скривился и на мгновение остановился. Передовик его сразу догнал и подтолкнул в спину. Чего, мол, стоишь, не мешай. – Но что поделаешь, надо было усилить Ромкину связку, – быстро пришёл в себя парень и двинулся дальше, – а то ему не повезло. У меня вообще-то Элэмэс и Хромой хороши! За Шестёркой Элэмэс как-то терялся, а теперь все время на виду и, будто соображая, что теперь он главный в своей связке, прет как танк. Булат однажды зазевался, притормозил, так он его выдернул, как репку из земли. Во силища! У Дубовика и правда какой-то нюх на лошадей».

Вскоре геологи поднялись к самому перевалу. Повсюду плотной стеной стояли горы и казались неприступными. Только одна седловина между островерхими пиками была врезана сильнее других.

«Горы лезут в небеса и разрывают облака, – рассматривая вершину, подумал Антон. – Переваливать будем здесь, больше негде, там еще выше. Но склон уж больно крутой. Как лошади пойдут, ума не приложу, каждая несёт килограммов по восемьдесят – девяносто, а у Тойона и того больше. Бедолага упирается с этими сундуками, как папа Карло, и никакой тебе благодарности. Только один Тунгус сачкует, вышагивает себе с двумя лёгкими спальничками, как на прогулке. По сравнению с другими вьюками они почти невесомые. А вдруг мы не пройдем? – мелькнуло где-то в подсознании. – Что тогда, возвращаться назад и искать новую дорогу или развьючивать лошадей и переносить весь груз на себе? Но у нас же добрая тонна разного бутара. Каждому достанется не школьный рюкзачок с парой тетрадок, а что-то тяжелей и менее удобное. Интересно, за сколько ходок можно перетащить эту поклажу?»

Антон быстро посчитал и пришел в ужас. Получалось, что не меньше двадцати – тридцати раз придется штурмовать вершину.

«Могли бы заночевать под склоном – Сашка не захотел, говорит, там опасно задерживаться. По большому счёту он прав, пока есть силы, надо двигать дальше, мало ли что ждет впереди. – Он посмотрел на седловину и успокоился. – Нет, должны пройти, обязательно перевалим».

Первым гору штурмовал Дубовик. Он протащил свою связку так, словно нацеливался не на седловину, а на самую высокую вершину горной гряды. Пройдя немного, он резко развернул связку и пошел вверх в обратном направлении. Похожий маневр он повторил ещё не один раз. Таким серпантином геолог утюжил крутой склон, пока не добрался до уступа с пологой площадкой. Здесь он остановился. Внизу вплотную друг за другом, растянувшись по всему склону, шли связки Антона и Романа. Стас заметно отстал.

«Вот животные! – поглаживая тяжело дышавшего передовика, думал Александр. – По прямой еле ноги передвигают, идут, как дохлые клячи, бурлаком их тащишь. Зато в гору, когда трудно, бегут так, что арканом не удержишь».

Из-за этого приходилось подстраиваться под лошадей и нередко из последних сил «брать высоту». Если двигаешься медленно, лошади наступают на пятки и толкают вперёд, поэтому любая гора становилась экзаменом на выносливость. Увидав, как побежал Стас, Дубовик улыбнулся:

– Небось хотел забраться прогулочным шагом, нет, мой дорогой, «здесь не равнина, здесь климат иной, идут лавины одна за одной», – сказал он словами из песни Высоцкого. – Тут надо упираться.

На пологом склоне бокового распадка лошади пошли спокойней, и перегонщики немного передохнули. Открылся вид на подход к перевалу. До самой седловины надо было пройти по осыпи, спуститься в крутой распадок, по которому бежал ручей, потом подняться до истоков по противоположному склону этой узкой щели, и только после этого можно было выйти к хребту и подойти к перевалу.

«Круто, ничего не скажешь! – про себя отметил Антон. – Еще не дойдя до седловины, можно так напахаться, что жизни рад не будешь. А снизу этот распадок даже не видно, склон горы кажется гладким, как стол. Под крутыми уступами еще лежит снег…»

Другой дороги здесь не было. Это был единственный путь для всех, кто хотел оказаться по ту сторону горной гряды. Путь доступный только сильным. Бывалые таёжники проложили эту тропу, и теперь она служила другим.

В вершине ручья в нос ударил стойкий запах багульника. В ложбинах и на открытых местах он образовал целые заросли. Багульник недавно зацвел, и белые цветы придавали этому унылому месту более нарядный вид. На короткое время тревожные мысли о предстоящем перевале отступали на второй план.

Поднявшись на хребет, геологи вышли на последнюю прямую и, думая, что самое трудное уже позади, расслабились. В этот момент случилось непредвиденное. Булат, шедший в связке Антона последним, споткнулся. Не успел парень опомниться, как конь опустился на передние ноги, повалился набок и, не удержавшись, кубарем покатился по каменистой осыпи. За собой он потянул остальных. От сильного рывка повод выскочил из рук геолога, будто кипятком обожгло ладони. Связка стала неуправляемой. Булат, кувыркаясь и прыгая, как резиновый мяч, пролетел метров двадцать и, словно кошка, приземлился на ноги. Элэмэс и Хромой кое-как устояли на ногах и, пятясь задом, сбежали вниз за виновником происшествия. Вслед за лошадьми, громыхая, летела охотничья печка, упавшая с привьюка. Одна сума, точно оторванный буй, выброшенный морем на пустынный берег, валялась на осыпи вверху, вторая – вместе с седлом съехала лошади под живот, и из нее золотистой струйкой сыпался овес.

Сломя голову Антон кинулся вниз. Под ногами поехала тонкая плитка алевролитов, ссыпавшаяся вслед за ним.

«Как там Булат? – вертелось в голове. – Не по мху же летел…»

Конь почти не пострадал. И если бы не глубокие царапины на ногах да мелкая дрожь, бившая от копыт до гривы – ни за что бы ни догадаться, что с ним приключилось несколько минут назад.

– Ну… настоящий цирк, – разбираясь с вьюками, ворчал Дубовик. – Наше счастье, что на осыпи мелкие сланцы, – а если бы порода была покрупней размером или даже щебенка? Вот тебе тот самый миг, за который нужно держаться и который чуть не стоил нам ещё одной лошади. В следующий раз надо быть внимательней.

Собрав лошадей и заново перевьючив, перегонщики пустились в путь и вскоре достигли перелома хребта. На перевале дул пронизывающий ветер, над самыми головами быстро проносились белоснежные облака, цеплявшиеся за острые вершины гор, соединявшиеся на горизонте в единую горную цепь. А далеко-далеко внизу как на ладони виднелись предгорные хребты и поблескивавшая на солнце река.

– Ура-а! Мы покорили вершину, – от радости, неожиданно накативших гордости и счастья, закричал Антон. – Мужики, мы её одолели! – неслось во все стороны. И так же, как Дубовику, на ум пришли слова из песни Владимира Высоцкого:

Оставив лошадей, все разбрелись по площадке. Слева от тропы стоял тур, сложенный из больших плоских камней. В него был вставлен покосившийся и почерневший от времени крест, срубленный из толстых лесин. С верхней перекладины сыпалась труха, трухлявой была и одна сторона. От порывов ветра крест раскачивался и протяжно скрипел, вызывая неприятные ощущения.

– Как ножом по сердцу, – ни к кому не обращаясь, сказал Антон. – Интересно, кто же его поднял сюда? Вокруг ни одного дерева, а он, я думаю, совсем нелегкий. Стоит, видать, очень давно…

Неожиданно для всех из-под креста Стас вытащил целую горсть разных монет и патронов.

– Ого, здесь настоящий клад! – запрыгал он на радостях, как маленький ребенок. – Клад, смотрите, смотрите, я нашел клад…

Монеты в лучах заходящего солнца на ладони парня казались кроваво-красными. Многие позеленели от времени и приобрели вид ценных раритов, но среди них поблескивали и совсем новенькие.

– Все монеты нашей чеканки, – разбирая находку, показывал Стас, – а эта как будто только что с монетного двора. Просто удивительно, зачем их сюда бросили? Все-таки деньги, на них же можно что-нибудь купить.

По обычаям старых таежников, покорив высоту, на перевале надо было что-нибудь оставить, чтобы в следующий раз, а возможно, и на обратной дороге, от тебя не отвернулась фортуна. Дубовик взял у Стаса патроны, покрутил в руках.

– Это охотники отметились. Видите, в основном, от тозовки, правда, есть один ружейный двенадцатого калибра и пара патронов от карабина. Они тоже совсем неокисленные. Значит, ходят тут люди, не заросла народная тропа.

За перевалом ветер стих. Долина реки, куда спустились перегонщики, напоминала каньон с крутыми склонами, которые снизу доверху были завалены угловатыми зеленовато-серыми камнями, крупные валуны выстилали дно.

«Какая разительная перемена! – разглядывая унылый пейзаж, думал Антон. – Ни одной травинки, ни одного кустика, глазам не за что зацепиться. Идешь, как в каменном мешке. Впечатление такое, будто жизнь осталась по ту сторону хребта. Даже лошади – и те приуныли. Вроде скатываемся вниз, тут бы лететь, как на крыльях, а мы еле-еле плетемся. Кругом такие каменюки наворочены, что ступить негде».

Возле развала крупных и на сколе острых, как бритва, роговиков Дубовик остановился, поджидая ребят.

– Здесь лошадей не тяните, пусть сами выбирают дорогу. Им видней.

Показывая пример, он отпустил поводья подлинней, дал полную свободу Атаре. Тот будто этого ждал. Низко опустив голову и обнюхивая каждый камень, конь осторожно двинулся за Дубовиком. Прежде чем сделать шаг он, будто проверял ногой, и только после этого плавно ступал. Шел он там, где камни были поменьше, обходил труднопроходимые хаотические нагромождения. Следом за ним почти шаг в шаг ступали другие лошади из его связки. Так же пошли все остальные.

«Этот конь, видать, и правда не глупый», – глядя, как идет Атара, подумал Роман. На спуске он поправлял вьюк, съехавший на шею Шестёрке, из-за этого заметно отстал и, догнав, пристроился за лошадьми Стаса. – Ступает точно между камнями и хоть бы раз споткнулся. Быстрей сам загремишь, чем эта коняка. Вот тебе и мягкая почва, – вспомнил он слова коневодов, говоривших, что их кони живут на равнине. – А лошаки не подкованы. Если такие камни пойдут дальше, они останутся без копыт. Костя сказал, что их кони не знают, что такое подковы, всю жизнь так ходят. Привычны… – Роман неожиданно оступился и чуть не упал. С языка слетело пара хлёстких слов. – На этих камнях не то что копыта – железо не выдержит».

Пройдя сотню метров по каменному хаосу, Стас остановился передохнуть, загородив дорогу. Обойти его было непросто.

– Ты что стоишь, проходи быстрей! – крикнул Роман. Отрешенным, ничего не говорящим взглядом тот смотрел на удалявшуюся связку Антона. Со стороны могло показаться, что он находится в другом измерении.

– Ну, давай, двигай, а то мы их не догоним. Шевелись… или меня пропусти.

Как-то безвольно, будто на последнем издыхании, Стас махнул рукой. Роман выругался и резко взял в сторону, пытаясь проскочить под склоном. За ним нехотя тронулся Шестёрка, но, сделав несколько шагов, остановился. Веревка, связывающая лошадей, натянулась струной и, казалось, сейчас разорвется. Роман дернул сильней, упираясь, лошадь с трудом сдвинулась с места, потянув остальных. Вдруг сзади раздалось душераздирающее ржание. Парень на ходу оглянулся. В конце его связки как-то неестественно прыгал Маган и жалобным криком оглашал округу. Задняя нога лошади выше колена болталась на коже, и оттуда ручьем лилась кровь. На обезумевших глазах появились слезы. Судорожно вздрагивая, Маган грустно смотрел на парня, ожидая помощи, во взгляде читались невыносимые страдания, которые он испытывал от боли, и еще была там глубокая обида.

«Как же, мол, так ты со мной поступил? – будто спрашивал его конь. – Я тебе доверился, всей душой тянулся, а ты… Чего же ты стоишь, помоги! Давай быстрей!»

Оказалось, что во время остановки нога лошади попала между острыми камнями, зажавшими, словно капканом. Пытаясь вырваться, конь закрутился на месте, и в этот момент связка тронулась с места. Роман осмотрел ногу. Перелом оказался открытым. Кость раздробилась на мелкие осколки, прорезав кожу, острые края вылезли даже наружу. От вида белой кости и крови Роману стало нехорошо. Слезы сами покатились из глаз.

– Прости, я не хотел, – всхлипывал он. – Лучше на твоем месте стоял бы Тунгус. Если бы я знал, не забрал бы назад, тогда ничего бы с тобой не случилось. Но ты же мой, как же, я мог тебя оставить! Хотел как лучше…

Роман развьючил Магана, отвязал от связки и снял повод с удилами. Вьюк и седло забросил на других лошадей. Всё это время конь стоял, не шелохнувшись, возможно, думая о том, что ему окажут помощь:

«Без вьюка стало легче, нужно только потерпеть. Сейчас меня вылечат, и я снова буду бегать по зеленым лужайкам, понесу поклажу. Еще немного…»

Однако всё произошло иначе, чем мог себе представить конь. Размазывая на глазах слёзы и позвякивая удилами, Роман его обнял и пошел прочь. Маган не верил своим глазам.

«А кто же мне поможет? – подняв голову и задрожав всем телом, будто спрашивал он вдогонку. В ответ – тишина. Только слышались удаляющиеся шаги того, кто стал его другом. – Теперь уже никто меня не спасет, – ответил он себе. – Когда я был здоров, был нужен, а сейчас я балласт. Может, всё-таки…»

Маган остался один. По привычке он двинулся следом, но страшная боль сковала все тело, сдавила дыхание, он закрутился на месте и замер как вкопанный. В недоумении конь смотрел, как удаляется его связка, в которой он прошёл не один день и, поняв, что его бросили, жалобно заржал. Спотыкаясь на камнях, навстречу шел Дубовик с карабином наперевес.

– Что с ним? – не останавливаясь, спросил он на ходу.

Тот ничего не ответил. Вытирая рукавом слезы, парень отвернулся. Дубовик понял без слов. Картину случившегося дополнил испуганный Стас, сказавший о трагедии.

– Подожди возле моей связки, – бросил он вслед Роману, – я сейчас…

Когда Дубовик вернулся, тот немного успокоился, но был болезненно бледен. В ушах все ещё стояло дикое ржание лошади и хлесткий звук выстрела.

– Как же ты так?! – сокрушался геолог. – Нам еще весь сезон работать, а уже серьезная проблема! До базы даже не дошли, а уже такого сильного и статного коня потеряли.

Он тяжело вздохнул и отвел глаза в сторону. И была в них боль и тяжёлая печаль о непоправимой утрате, постигшей его отряд. Трудно было признаваться в том, что по его недосмотру или от неверного решения погибла доверенная ему лошадь.

– Слава богу, хоть сами не пострадали, – сказал он будто в утешение, – нам только этого не хватало. Мужики, за собой надо смотреть, на рожон не лезьте. Короче, себя надо беречь, а то…

Его мысли были далеки от собственного здоровья, о чем он думал меньше всего, и, не договорив, геолог вернулся к случившемуся.

– Как теперь Косте и Августу в глаза будем смотреть, как встречаться с Иваном Васильевичем? Вот, скажут они, дали геологам хороших лошадей, а они даже не смогли их сберечь. Доверяй таким…

Руки дрожали, в глазах застыл неподдельный ужас. За время работы с лошадьми чего только ни случалось, но потерь никогда не было. Гибель животного для небольшого геологического отряда всегда была чрезвычайным происшествием, последствия которого могли сказаться на проведении полевых работ.

– Ну высчитай с меня, высчитай! – сорвался на крик Роман. – Я за все заплачу, только не трави душу, и так тошно…

– Что с тебя высчитаешь? – словно разговаривая с самим собой, начал Дубовик. – Дело не в деньгах. Заплатить за лошадь я могу и сам, а вот того, что сломалось внутри себя, не купишь не за какие деньги. Вроде стараешься, чтобы все было нормально, можно сказать, упираешься из последних сил, а получается наоборот. Кому я перешел дорогу, с кем чего не поделил, ума не приложу? Явно меня кто-то заговорил, порчу навел. В этом сезоне все пошло не так, как обычно: кругом одни проблемы. Разруливаю их, разруливаю, а они как снежный ком сыплются, сыплются и, похоже, конца им не видно.

Он двинулся дальше, до геологов донеслось, что, несмотря ни на что, они прорвутся. Лучи заходящего солнца прорезали горные вершины и острыми концами врезались в противоположный склон, по которому спускались перегонщики. Каркая, над ними пролетел черный ворон. Перегонщиков покидали последние силы, но стать было негде – вокруг лежали голые камни.

Этот переход измотал даже Дубовика. Он долго бодрился и поддерживал других, хотя сам так же, как все, с трудом ступал по острым камням. Скулы на лице стянуло, нос стал острым, как у хищной птицы. Несколько раз он останавливался и, дождавшись всех, шел дальше, однако скоро геологи так устали, что больше не пытались его догонять. Словно незримой тенью за ним прицепился только Антон. Еще дальше тянулись Роман и Стас. Больше всех досталось Шарику: на камнях он сбил лапы и, ковыляя, при каждом шаге жалобно скулил.

Пройдя еще километра три, стали лагерем на узкой галечной косе, намытой посередине зажатой горами неприветливой речной долины. Было мрачно и сыро, от реки отдавало холодом. Над головами то и дело со свистом проносились какие-то птицы, а в развалах камней пищали мыши. Кое-как поставили палатку, сняли упряжь и отпустили лошадей. Травы нигде не было, но странное дело, животные никуда не пошли. Напившись воды, они подошли к палатке и, окружив со всех сторон, стояли с низко опущенными головами.

– Что с ними? – с беспокойством в голосе Роман спросил Дубовика, привычно разбиравшегося с вьючными седлами. – Не заболели?

– Устали. Им сегодня досталось не меньше нашего, ну и, наверно, тоскуют по другу. Такие потери, сам понимаешь, никого не радуют, даже животных. – Он тяжело вздохнул. – Их нужно будет хорошо покормить, а то, я чувствую, они тут простоят всю ночь. Дадим двойную порцию овса.

Роман принёс суму с овсом и, будто извиняясь, тихо произнес:

– Мне очень жаль Магана. Хороший был конь. Перед ним и всеми вами я в неоплатном долгу. Обещаю отработать.

В ответ Александр покачал головой и, видно, понимая его состояние, с утешением сказал:

– Что поделаешь, Рома, в жизни бывает и не такое. Это, конечно, дикая случайность, но впредь надо быть более терпимым и предельно внимательным. Тайга не прощает ошибок, за свою оплошность приходится дорого платить.

Он открыл суму и, отсыпав в ведро овса, стал тихо читать:

До Романа, оставшегося в растерянности, сквозь шум реки донеслось:

Тайга дышала ночной прохладой, накрывшей горы до рассвета. К земле прибило дым догоравшего костра.

По Мертвому каньону, как назвали его геологи, вышли в широкую долину. Еще недавно казалось, что жизнь закончилась за перевалом, а здесь, кроме камней, ничего не ждет. Однако вскоре появилась растительность, и пошел лес. В сухих местах стелился невысокий пушистый мох коллергон. Темно-зеленая макушка венчалась коричневатой кисточкой, украшавшей растение. В отличие от болотного сфагнума он не продавливался при каждом шаге и был упругим. Местами мох пророс редкими кустиками светло-белесого лишайника. Сочетание сочных темно-зеленых и коричневых цветов мха с теплыми тонами лишайника делали рисунок, созданный природой, похожим на ковер ручной работы с немыслимым орнаментом, который соткала самая искусная мастерица.

После трагедии с Маганом настроение было подавленным, и больше всех страдал Роман, но постепенно жизнь брала свое. Роман шел за Дубовиком и все не мог налюбоваться сказочным покрывалом, стелившимся повсюду.

«Идем уже не первый день, а этот мох я только увидел, как будто раньше его нигде не было. Вокруг такая же тайга. По-видимому, на окружающий мир я стал смотреть другими глазами. А виной всему это путешествие в незнакомые места. Ведь недаром говорят, что в тайге обостряются все органы чувств, включаются природные инстинкты».

Местами от стволов деревьев прямо по земле в разные стороны расползались разлапистые корни, похожие на щупальца спрута. Казалось, какая-то неведомая сила разбросала их по тайге. Удерживая деревья, они цеплялись даже за голые камни.

«Интересная все-таки работа у геологов, – вдруг подумалось парню. – Без лишнего шума и треска люди занимаются нужным делом – ищут то, чего никогда не теряли. При таком занятии, конечно, нужна увлеченность и одержимость. Не каждый сможет месяцами жертвовать собой, жить вдали от цивилизации и своих родных. Для этого надо гореть работой, иначе ничего не добиться. Хорошо сказал Дубовик Стасу: “Окончив институт, ты получишь такую специальность, по которой сможешь работать только в этой отрасли, в другом месте делать тебе нечего. Поэтому, чтобы потом не прозябать на каком-нибудь производстве, с трудом высиживая до конца рабочего дня, нужно хорошо подумать и раз и навсегда определиться”. Тут надо все взвесить. Но я бы пошел в геологию на постоянную работу. Только одно поле чего стоит! За пару месяцев можно увидеть столько, что хватит на всю оставшуюся жизнь. Вон какая красота! Экзотика, да и только! Многие для того, чтобы встретиться с таким чудом, берут отпуска, платят деньги, а здесь смотри и любуйся в рабочее время. Правда, в поле так достается, что к концу дня не хочется даже шевелить языком. Но без трудностей нигде не бывает, такова наша жизнь. Впрочем, если все катится как по маслу, без сучка и задоринки, то скучно жить – преодолевать-то нечего, а трудности закаляют. Борьбе с проблемами можно поучиться у наших мужиков. Вот, например, на Дубовике висит практически все, в том числе груз ответственности за этот перегон. А ведь как он держится! Я ни разу от него не слышал, что он устал или ему трудно. Наоборот – на каждом шагу еще всех поддерживает. Вот это характер! Чувствуется, человек на своём месте и, судя по рассказам, добивается всего собственным горбом. А то посмотришь вокруг – везде сплошные протеже: одного папа продвигает, другого – дядя или какой-нибудь родственник, а то и просто знакомый, и так везде. Вот, к примеру, Петька Козлов уже институт заканчивает, а что, он учился лучше меня, что ли? Нет, конечно. Из моих тетрадок последние три класса не вылезал. Как какая-нибудь самая пустяковая контрольная – он тут как тут: “Рома, помоги, Рома, выручи…”»

Над головой с громким пронзительным криком пролетела яркая, как заморский попугай, кукша. Эти птицы отличались чрезмерным любопытством и нахальством, за что ребята их не любили. Кукша уселась на голой ветке лиственницы, в стороне от длинного каравана, и с любопытством смотрела на проходивших геологов. Словно негодуя за нарушенный покой, время от времени она покрикивала на пришельцев, рассказывая всем таёжным жителям о вторгшихся в их владения чужаках. Заливаясь лаем, на её голос побежал Шарик и, пока она не улетела, от дерева не отошел.

Вскоре лай Шарика разорвал тишину далеко впереди. Только сейчас он был не таким заливистым, когда брехал на птицу, а злобным и даже каким-то необычно напористым. Можно было подумать, что щенок кого-то держит и зовёт охотников на помощь. Но на его лай никто не пошёл. Перегонщики уже отошли довольно далеко, когда щенок догнал караван. Проскочив мимо всех связок лошадей, Шарик закрутился под ногами Дубовика и обиженно заскулил.

– Чего тебе? – спросил тот, осторожно передвигаясь, чтобы не наступить на щенка. – Что-то случилось? Ну, говори. Э-э, дружок, ты, кажись, на нас обиделся. Встретил какого-то зверя и держал, а мы, лодыри этакие нехорошие, даже не подошли, бежим галопом по Европам. Я тебя понимаю, ты так старался, а никто тебя не оценил. Ну, конечно, тебе очень обидно. Ну что поделаешь, не всегда оценивают по заслугам, инициативных и деятельных чаще ругают. Промашки все замечают, и тогда каждый старается тебя зацепить, отыграться за прошлое и на всякий случай предупредить на будущее. Что поделаешь, такова жизнь! Кто же там был, интересно? Я думаю, не медведь, иначе ты бы дунул оттуда без задних ног и прибежал за помощью, а заодно привёл бы мишку. Вот было бы весело! Нет, медведь там быть не мог, – подумал геолог, – свежих следов я пока не видел. Это хорошо! Лишние проблемы нам не нужны, своих хватает. Ладно, дружок, иди, отдохни. В следующий раз я буду более внимательно относиться к твоим сообщениям.

Будто поняв, что сказал хозяин, Шарик засеменил рядом с его связкой. Больше тишину никто не нарушал.

Начались предгорья очередного хребта с более скудной растительностью и голыми развалами камней. Сопки рассекали шумные горные ручьи с прозрачной, как слеза, ледяной водой, сквозь которую виднелись угловатые камни и мелькавшие между ними стайки мальков. На тропах встречались лосиные следы. Будто в подтверждение того, что когда-то тут проходили эти величавые красавцы, по ходу были разбросаны кучки высохших «желудей».

Догнав Дубовика, Роман спросил, чьи это следы, и, узнав, что они очень старые, успокоился. Снова вспомнился дом.

Зато, когда мы оканчивали школу, Петька только и говорил об институте: «Буду поступать в торгово-экономический…» Я еще над ним смеялся: «Какой тебе институт, у тебя же средний балл даже до четверки не дотягивает и, главное, нет твердых знаний». Предложил на будущий год идти со мной в политехнический. Петька только ухмыльнулся. «Нет, – говорит, – ты поступай туда сам, техника меня не интересует. Это совершенно непрестижно. В наше время в технические вузы идут одни дураки, которые после института, кроме заводской проходной, больше ничего не увидят. Закончив политех, что ты сможешь предложить взамен – железки? Кому они нужны? Их везде хватает. Вообще, Рома, ты отстал от жизни. Теперь живут по принципу: ты мне – я тебе. А ты разбрасываешься».

После школы Роман пошел на завод. Сначала был учеником, потом перевели токарем. Работа нравилась, поэтому вкладывал всю душу. И скоро стал подвигать «стариков». То одного обошел, то другого, глядишь, и к третьему подобрался. В цехе на это смотрели как на ухарство молодого неоперившегося юнца, который вроде плода-скороспелки повисит, повисит, подразнит своей красотой – сорвется и упадет: червоточина подвела. Тут не один уже блистал, да быстро спекся, а настоящие звезды вот они: Иванов, Порубов, Коган. И никто до них пока не дотянулся и, наверное, не так быстро дотянется, потому как они асы – настоящие мастера своего дела. С закрытыми глазами такие чудеса могут вытворять, увидишь – просто ахнешь, не поверишь, что это сделано руками этих ребят. Когда же Роман приблизился к самому опытному – Николаю Николаевичу Когану, или, как его все звали, дяде Коле, весь цех стало лихорадить: «Где это видано, чтобы какой-то пацан был почти на равных с признанным мастером, можно сказать, профессором токарного дела: все допуски выдерживает, не копается с каждой деталью, как некоторые, точит быстро и без брака, словом работает, как настоящий профессионал».

Вскоре бывший ученик сдал на четвертый разряд, а вечерами допоздна готовился в институт, но поступать Роману не пришлось – весной пришла повестка из военкомата. По случаю призыва в армию в пересменок собрался весь цех. Говорили много и дружно. Все желали Роману успехов в службе, а после армии непременно вернуться в свой родной коллектив. Последним слово взял дядя Коля. Он очень волновался, но вскоре поборол себя и разошелся, стал говорить не хуже настоящего лектора.

«Спасибо тебе, – услышал Роман, – за то, что ты серьезно подошел к нашей профессии. За короткое время ты сделал то, к чему другие идут годами, но это не предел совершенства. Для того чтобы так работать кроме одного желания нужны прочные знания. Я вот раньше думал, что достиг потолка, выше которого не подняться, может, поэтому и успокоился. Как же, – думал я, – с любой работой справляюсь, план перевыполняю, а значит, и премии получаю исправно. Что еще надо рабочему человеку? А главное – ко мне нет претензий, даже наоборот, меня хвалят, а кто-то даже завидует. Вот так я считал и остановился на достигнутом. А настоящий мастер должен постоянно повышать свою квалификацию, должен все время учиться. К сожалению, я это понял только недавно. Понял и засел за учебники… Ох, и нелегкое это занятие, скажу я вам, но уверен, что наверстаю упущенное…»

Роман подумал, что если бы не армия, то учился бы в институте. Мысленно он даже посчитал, на каком курсе был бы сейчас, и тяжело вздохнул.

«Как ни горько сожалеть о потерянном времени, ничего не поделаешь, видать, судьба. Надо было поступать после армии, но тут мама заболела… Это вообще-то не отговорка. Если честно, то я не готовился, не хватило силы воли. А ведь мог бы поступить, если бы засел за учебники! Но у меня же были планы поехать на Север, – будто говорил кто-то другой, оправдывая его поступки. – Нет, дорогой, это все отговорки, – закрыл он рот тому другому. – Так поступают только слабаки. С трудностями надо бороться и побеждать. Все решено: после поля иду учиться!»

Роман отвлекся и на мгновение забылся. Очередной раз его обогнал Антон. Он шел набычившись, ничего не замечая вокруг.

– Ты куда так разогнался, что с тобой? – окликнул его Роман, но тот молча проскочил мимо него.

«Прет, как на таран, ничего не слышит. Что-то с ним случилось. Может, расстроился из-за потерянных продуктов? Возможно. Но ведь уже прошло столько времени, острота момента давно потеряна. Значит, дело не в продуктах. Здесь что-то другое. Ага, вот в чем дело! – словно кто-то ему подсказал. – Он втюрился по уши в ту глазастую дивчину? Точно, он влюбился, все дело в ней. Зацепила его врачиха. То-то я гляжу, в последнее время он места себе не находит, мается бедный. Любовь зла, где-нибудь тебя подстережет. Ничего, дорога длинная – отойдет».

Стрелка часов перевалила за восемь, красно-оранжевый диск повис над линией горизонта, видневшейся в разреженной атмосфере предгорья. Совсем немного осталось до того, как сполохи малинового заката растворятся в поблекших сумерках протяженного северного дня. Внизу бежал шумный ручей, берега которого поросли густым ерником. К смолистому запаху лиственниц, нагретых солнечными лучами, примешивался дурман багульника, поднимавшегося по южному склону распадка, а на северном склоне уже наступили густые, плотные сумерки. От земли веяло долгожданной прохладой, поглотившей жаркое дыхание раскаленного солнца.

Почти из-под самых ног Антона вылетел рябчик и тут же сел на макушку высокой лиственницы. Свесив голову вниз, он с любопытством рассматривал перегонщиков.

«Глупый какой! Лететь бы ему подальше от людей, так нет же, сидит и ждет чего-то. Вот так и попадают в суп. А этот будто знает, что стрелять в него не будут. Выстрели из карабина, если не промажешь, кроме перьев, ничего не соберешь».

Антон пронзительно свистнул. От неожиданности Шестёрка отскочил в сторону, и Антон с трудом его удержал. А рябчик только удивленно замотал головой.

«Да ты, оказывается, еще не пуганный! Мои почтари уже трижды снялись бы с голубятни».

Первый раз он увидел голубей у соседа дяди Миши. Они ворковали, перелетали с места на место и вели себя, как полноправные хозяева. Больше всех Антона поразил белоснежный трубач. Распушив хвост веером и задрав голову назад, он важно разгуливал по крыше голубятни. Вдруг он громко захлопал крыльями и, пролетев метров пять, приземлился на крышу дома, где сидели другие голуби. Только устроившись на новом месте, трубач стал так же важно вышагивать и там. Открыв рот, Антон с восхищением уставился на этого красавца.

– Ну что, нравятся голуби? – увидев горящие глаза мальчика, спросил дядя Миша.

– Очень, особенно этот, с пушистым хвостом. Вот это голубь! Какой он весь…

От восторга у него даже не хватило слов, чтобы выразить свое восхищение этой птицей.

– Он всем нравится, – с радостью смотрел на изумленного мальчика старый голубятник. – Только трубач не летает по-настоящему. Все больше важничает, свой пышный хвост показывает. Он, видать, его и тянет к земле, шибко тяжелый. Этот голубь больше подходит для праздников – там, где надо пофорсить, пыль в глаза пустить, а настоящие трудяги вот эти.

Он показал на парочку каких-то невзрачных серовато-бурых голубков с маленькими головками.

– Николаевские гонные. Стоит их только поднять, они такую высоту набирают, что с земли почти не видать. Смотришь ввысь, а там только точки. Эти голуби летают без устали и не сачкуют, как трубачи и некоторые им подобные, пытаясь побыстрее сесть на чей-нибудь дымоход. Часами могут стоять на одном месте. В высшем пилотаже никто с ними не сравнится.

– А почтари? – не удержался Антон. Однажды он видел почтовых голубей в кино о пограничной заставе и запомнил, как они принесли сообщение о попавших в беду воинах. Благодаря этому вовремя подоспела помощь, и пограничники уничтожили нарушителей границы. С тех пор мальчик относился к почтарям с особой симпатией.

– Да что почтари?! Хорошие голуби, это бесспорно, но им подавай перелеты посолидней, а без дела будут маяться на крыше. Для таких полетов, можно сказать, они и созданы. Вот тут эти голуби на высоте. Их еще в Древнем Египте и в Вавилоне использовали, чтобы поддерживать связь. А это почти пять тысяч лет назад. Древние мореплаватели брали почтовых голубей с собой в дальние страны. В наше время их держат в основном ради спортивного интереса. Вернее, в спортивных целях, – поправился голубевод. – И я думаю, что по сравнению с голубями далёкого прошлого современные стали еще выносливей и быстрей. На отдельных участках скорость классных почтовых голубей достигает ста пятидесяти километров в час.

Дядя Миша насыпал на землю зерна, позвал голубей. Те дружной стаей слетели вниз, а трубач уселся ему на вытянутую руку.

– А это что за страшилище такое? – увидев смоляно-черного, точно вымазанного в дегте голубя, отшатнулся мальчик. – Ух, какой он уродливый!

У голубя был довольно крупный клюв, на котором наросли какие-то безобразные шишки. Глаза окружали большие концентрические кольца, не покрытые перьями.

– Вот это и есть один из таких почтовых голубей. Карьер. Так его назвали еще наши далекие предки. Когда-то он оценивался наравне с чистокровным арабским скакуном.

Насмотревшись на голубей, Антон выпросил у родителей деньги и купил пару сизых почтарей, которые были дешевле. По совету опытного голубевода целый день он продержал их в голубятне, которую сам отгородил в углу сарая. Он то приносил им зерно, то менял воду или просто так стоял и любовался своими птицами. Его мечта сбылась: теперь он тоже настоящий голубевод. С трудом мальчик дождался утра и, связав голубям крылья, выпустил на крышу. Почувствовав свободу, те сразу сорвались с места, но пролетев пару метров, кубарем упали на землю. После этого они ещё раз проверили силу своих крыльев и, убедившись в бессмысленности побега, успокоились. Казалось, его питомцы прижились на новом месте, однако все получилось по-иному: один попал в лапы соседскому Джеку, а через некоторое время кошка съела другого. Антон тяжело переживал потерю и твердо решил, что голубей разведет все равно. С того времени мальчик каждую свободную минуту пропадал у дяди Миши, прочитал все книги о голубях, переделал голубятню и только после этого завел новых. Вскоре Антон так преуспел, что ни один чужак не пролетал мимо крыши его дома. Стоило в небе появиться какому-нибудь голубю, как, громко свистнув, Антон поднимал свою стаю, и, взмыв вверх, та увлекала за собой чужака. А когда он приземлялся, Антон не зевал…

– Хороших ты голубей развел! – каждый раз при встрече одобрительно говорил дядя Миша. – Тебе не хватает только дутышей. Заведи обязательно, они же нравились тебе.

Но дутышей Антон уже не завел: скоро им дали новую квартиру в другом районе, и он стал жить в большом доме. Голубей пришлось отдать другу.

Рябчик давно остался позади, а Антон еще долго думал о голубях. Тайга заметно поредела, и теперь деревья плотной стеной стояли только вдоль реки. На ветках поблескивала серебристая сеть, расставленная большим пауком, зорко следившим за всем, что туда попадало. Антон зазевался и угодил в паутину прямо лицом. Ощущение чего-то липкого и вязкого пронзило все тело. Паук убежал, но неприятное чувство долго не проходило. На пути стали попадаться вывернутые пни, разрытые корни растений и разворошенные муравейники. По этим признакам Антон определил, что тут ходили медведи.

«Теперь, я вижу, у нас появились новые проблемы. Иван Васильевич не соврал, точно мишек здесь хватает. К счастью, мы с ними пока не встречались, а вот Шарик, видно, что-то чувствует. От каравана не отходит ни на шаг. Боится. Может, это к лучшему, а то, чего доброго, приведет к нам мишку. Вот будет потеха! Представляю: лошади от страха заржут, как недорезанные, и рванут в разные стороны. Разлетятся вьюки, потом собирай по всей тайге. Такое может случиться при лучшем исходе, а в худшем – медведь нападет на лошадей».

Так, думая о текущих проблемах, Антон даже не заметил, что Александр остановился и, привязав свою связку, пошёл куда-то в сторону. Подойдя ближе, парень понял: тропу, по которой они давно шли, пересёк свежий след, оставленный медведем. По величине он был намного больше встреченных раньше. Было видно, что мишка никуда не спешил, а шёл своей дорогой по каким-то одному ему известным медвежьим делам.

По следу Дубовик вышел на поляну, усыпанную прошлогодней брусникой. Багрово-красные ягоды были разбросаны по пушистому моховому ковру и лежали под кустами ерника. Несмотря на то, что мишка изрядно потоптался на брусничнике и помял сочные ягоды, много брусники сохранилось. Геолог набрал полную горсть и разжевал, кисловато-сладкий сок утолил жажду.

Подошедшим ребятам Антон рассказал о бродившем медведе, и те заметно заволновались. Хотя геолог старался не преувеличивать опасность, но в его голосе прозвучали нотки беспокойства.

– Зачем он туда попёрся? – нервно поглядывая на лес, куда ушел Дубовик, не выдержал Стас. – Наверно, хочет привести медведя к нам?

– И приведёт, к бабке не ходи, – поддержал его Роман. – Нам надо делать ноги и как можно быстрее, а не дразнить косолапого. Мало ли что у того на уме. Он же только вылез из берлоги, значит, голодный, как шакал. А голодный зверь может устроить нам такую Варфоломеевскую ночь, что мало не покажется.

Роман был прав: после зимней спячки медведь должен набрать потерянное, а если есть нечего, становится опасным хищником, который может напасть даже на человека.

– Мужики, не переживайте, у нас два ствола. – Антон показал висевший на плече карабин. – Пусть он только к нам приблизится, мы ему покажем где раки зимуют. Положим в два счета.

На лице Стаса появилась ехидная улыбка, какую часто можно было увидеть у парня.

– Один раз ты уже остановил табун, дикари чуть нас не растоптали. Твой ствол, может, даже не стреляет, а ты говоришь, положишь медведя. Как бы он нас не положил.

Такой подколки Стаса, который был всего-навсего рабочим четвёртого разряда, Антон выдержать не смог и, резко сняв с плеча карабин, бросил:

– Это мы сейчас посмотрим.

Он передёрнул затвор и нажал на курок. Раздался оглушительный выстрел, прокатившийся по тайге. На звук выстрела прибежал Дубовик и стал выяснять, что случилось.

– Да вот решил медведя попугать, а то, думаю, он на тебя ещё нападёт, – быстро нашёлся парень. – Следы-то свежие, а ты пошёл к нему прямо в лапы. Вдруг он где-то затаился. А теперь дал деру, будет знать, что с нами шутки плохи.

Дубовик не разделял его озабоченности. Из-за выстрела Антона ему пришлось сорваться с места и, не посмотрев, куда ушел медведь, прибежать назад.

– Если мы будем палить на каждый шорох, нам патронов не хватит, – сказал он строго. – Стрелять надо тогда, когда есть реальная цель или угроза жизни.

Он рассказал, что увидел, пройдя по медвежьему следу, и парням добавил страху. Оказывается, пересекая тропу, по которой шли люди с лошадьми, мишка пометил свою территорию и, как понял геолог, предупредил их, чтобы они побыстрее ушли. Какое-то время он, видимо, сопровождал их, передвигаясь параллельным курсом, а потом не выдержал и дал о себе знать, но его отвлекла прошлогодняя брусника.

– Паразит, больше растоптал, чем съел. Хапал, хапал, как будто кто-то ему мешал или хотел отобрать. Вполне возможно, что сейчас он где-то затаился и наблюдает за нами, выжидает, когда подвернётся удобный случай, чтобы напасть, поэтому надо держаться всем рядом. Самое страшное время – ночь. Если он выбрал нас в качестве жертвы, то не отстанет, пока не добьется задуманного.

– Антон Викторович, расскажи, пожалуйста, об «Оборонном» и не забудь про новый метод, – на очередном привале обратился Дубовик к геологу. – Просвети наши тёмные головы, а то, откровенно говоря, мы тянем резину. Вон Рома мне всю плешь уже проел, говорит: «Александр Федорович, ты, наверно ничего не знаешь, поэтому молчишь, как партизан на допросе». Откровенно говоря, отчасти он прав – я сам до конца не понимаю, что это за метод, который ты ползимы осваивал в Питере. Да еще стажировался у самой Якимовой, доктора наук. Не каждому так везет.

Попив чаю, Антон лег на траву и мысленно находился в другом измерении. В этот момент вспомнилась последняя встреча с Татьяной. На его признание в любви девушка ответила взаимностью.

«Значит, есть надежда, что она меня дождётся. Ведь…»

Слова Дубовика застали его врасплох и вернули к реальности. Толком не поняв, что тот хочет услышать, начал:

– Пока мы не дошли, по дороге на базу отработаем один участок. Называется он «Оборонный». В настоящее время этот «Оборонный» считается рудопроявлением, но по результатам наших работ может стать месторождением. Теперь всё будет зависеть только от нас. Вернее, от полученных результатов. Так вот, – будто сбросив окутавшую пелену, стал он рассказывать, – в войну на том рудопроявлении провели эксплуатационную геологоразведку и попутно добывали оловянную руду, а потом всё бросили и ушли. Кстати, вначале я вам расскажу про оловянную руду, а по ходу всё остальное. Без знания основ минералогии вы будете витать в облаках. Может, это не так интересно, как вам хотелось бы, но помочь ничем не могу. Придется немного потерпеть.

С криком над геологами пролетела кедровка и уселась на лохматой ветке стланика с едва завязавшимися шишками. Покрутив головой, птица вспорхнула и, оглашая лес криком, понеслась дальше.

– Все знают о благородных металлах: платине, золоте, серебре, – начал он уверенно, будто читал по бумажке. – Особенно наслышаны о золоте. Я думаю, даже ребёнок вам скажет, что золото – это металл жёлтого цвета, из которого делают разные ювелирные украшения. Ну а люди постарше добавят ещё что-нибудь о его свойствах и применении в разных отраслях промышленности. А вот об олове, я абсолютно уверен, столько расскажет не каждый. Хотя олово – ценное минеральное сырье, используемое не меньше, чем золото. Можно сказать, стратегический металл. Еще четыре тысячи лет до нашей эры его стали применять в сплавах с медью. Это определило целую эпоху, называемую «бронзовым веком». Скажем так, в книге о материальной культуре человечества была открыта новая страница, давшая толчок в применении других металлов. Если в древности олово использовали только для изготовления бронзы, то в настоящее время применяют во многих отраслях промышленности. Это обусловлено его химической устойчивостью, высокой электропроводностью, пластичностью, легкоплавкостью и способностью образовывать сплавы. Как и раньше, значительная часть этого металла идёт на производство белой жести и фольги, которая применяется всюду. А к основным областям потребления относится пищевая, авиационная и автомобильная промышленности. Кроме того, его используют в электронике, радиотехнике и даже в сельском хозяйстве и фармакология.

– А при чём здесь фармакология? – спросил Стас, захотевший показать себя и заодно подловить Антона на ошибке. – Значит, как я понимаю, олово применяют для приготовления лекарств. То есть им лечат

– Ну, не совсем так – им лечат: просто олово в малых количествах входит в состав некоторых лекарственных препаратов. Каких именно, я тебе не скажу, но то, что эти препараты используются для лечения людей, это однозначно. Так вот, – продолжал Антон, – олово извлекают из оловянных, олововольфрамовых и ряда других руд. В настоящее время известно около 20 минералов олова, а главным считается касситерит, формула которого станнум о два. По цвету касситерит совсем не похож на всем известное белое олово, о котором большинство людей скажет, что его применяют в качестве припоя или проще для пайки. В зависимости от условий образования цвет касситерита может изменяться от светло-коричневого до вишневого и даже черного. Особенно красиво выглядят кристаллы касситерита медовой и вишнево-коричневой окраски. Поэтому прозрачные разности этого минерала используют даже в качестве драгоценных камней в ювелирных украшениях. Благодаря своему алмазному блеску ограненные вставки смотрятся великолепно. Правда, плотность у касситерита довольно высокая, но, кстати, не выше чем у всем известного заменителя алмаза – фианита, – прикинув про себя, сказал он бойко. – Основные минералы, содержащие олово, включают множество ценных элементов-примесей, используемых в промышленности. Среди них ниобий, тантал, скандий, индий, кадмий. Благодаря этому значение оловорудных месторождений возрастает многократно. Ещё в древности олово добывали на территории Англии, Боливии и Китая, а после революции оловорудные месторождения открыли у нас. – Антон бросил взгляд на одобрительно кивнувшего Дубовика. – А теперь вернёмся к нашему «Оборонному». По результатам работ, проведенных там в военные годы, геологи написали производственный отчёт. Но, к сожалению, это не самое лучшее произведение, скажем так. Дело в том, что многого они не увидели, потому что прошли только две разведочные канавы и в долине Оборонного и Беккема пробили по одной линии шурфов. А для такого объекта, как «Оборонный», этого, конечно, недостаточно. То есть те объёмы выполненных работ можно считать комариными укусами на теле слона. Это вообще-то моё личное мнение, пока ничем не подкреплённое. Поживём – увидим, может, я не прав. Но отчёт, откровенно говоря, очень слабый. Впечатление такое, будто его писал левой рукой какой-то слабо подготовленный прораб, а не геолог.

– Что, в нем грамматические ошибки, что ли? – ухмыляясь, снова поддел его Стас, присевший на корточках рядом с Романом.

– Хуже. Технические, и написан не по инструкции. А главное – в нем практически нет фактуры, то есть результатов проведённых работ. Поэтому он больше смахивает на промежуточный, хотя на титульном листе указано, что отчет окончательный. С грамматикой в нем, кстати, всё в порядке. У меня такое впечатление, что составляли его не геологи, а коллекторы, только закончившие начальные курсы, – повторился Антон. – Вот поэтому, чтобы получить новые сведения и на их основании подтвердить или опровергнуть прогнозы, данные нашими предшественниками на этот самый «Оборонный», мы будем там работать. Так сказать, проведём ревизию и дадим свой прогноз. Дело в том, что с тех пор, как оттуда ушли геологи, на «Оборонном» никого не было, и, кроме того отчета, о нем, к сожалению, нет другой информации. Да и что там делать, если по материалам работавших геологов с оловом там негусто. Пока есть другие, более богатые объекты, зачем тратить время и средства на слабоизученные и по имеющимся сведениям малоперспективные. Но богатые месторождения не вечны, как и наша жизнь: их скоро отработают, и тогда придётся осваивать новые или возвращаться к забытым старым вроде «Оборонного».

С ветки сорвался ворон и пролетел над геологами. Антон неожиданно улыбнулся. Вспомнился анекдот об охотниках на привале. Будто сравнивая героев анекдота со своим окружением, невольно обвел всех быстрым взглядом. Роман вывел его из секундного оцепенения.

– А почему оттуда ушли? – спросил он геолога. – Ну, с этого «Оборонного», – поправил он себя. – Что, там совсем ничего нет или по каким-то другим причинам?

– Саша об этом уже говорил, поэтому я только дополню. Правда, на этот счёт у меня своё личное мнение, по некоторым пунктам не совпадающее с общепринятым, но, я думаю, оно имеет право на существование. Так вот, как вы уже знаете, в начале 1950-х в связи со смертью вождя всех народов прошла амнистия, и многих заключенных, разрабатывавших месторождения разных полезных ископаемых, прокладывавших дороги и строивших новые поселки и города, освободили. Рухнула целая империя под названием «Дальстрой». Это, конечно, уже далекая история, не имеющая к нам прямого отношения, но на самом деле всё взаимосвязано: не ушёл бы в мир иной Сталин, не развалили бы «Дальстрой» и не поставили бы крест на «Оборонном» и других месторождениях. Ну и, наконец, мы бы с вами сюда не попали. А то, что на севере открыли новые месторождения олова, – абсолютная правда, но причина ухода с «Оборонного» все-таки не во вновь открытых месторождениях. Если бы ГУЛАГ существовал, нашлась бы новая рабочая сила. Страна у нас огромная, пригнали бы других зэков. К тому времени повязали еще не всех безвинных людей, не успели полностью погубить генофонд нации. Если бы не смерть вождя всех народов, неизвестно по какому пути развития пошла бы наша страна.

Антон на секунду замолчал и посмотрел на Дубовика. Тот сидел с опущенной вниз головой, куда-то вдаль смотрели ребята. Тяжело вздохнув, Антон продолжил:

– По большому счету, из-за сталинской политики освоения Севера погибли тысячи человек, которых во времена массовых политических репрессий арестовали. Дорогой ценой достались нам эти богатства. Ни один даже самый важный объект: будь то целый город или уникальное месторождения золота не стоит ни одной человеческой жизни. Но маховик истории назад не повернуть, что сделано, то сделано. Остается только констатировать и соглашаться с этим или выступать против того, что совершили руководители нашей страны. А сейчас нам надо выяснить, осталась ли еще руда на рудопроявлении или его полностью отработали. Вполне возможно, что геологи что-то пропустили и месторождение не доразведали. А может…

– Значит, мы будем заниматься подсчетами руды, считать, сколько её там осталось? – устав слушать «проповеди» геолога, перебил его Стас. – Так сказать, будем подбивать бабки. Не деньги, конечно, – кивнул он Роману. – Для этого счетоводов хватает.

– Считать пока ничего мы не будем, а вот пробы отберём. То есть проведем геохимическое опробование площади месторождения, изучим рудные тела, которые вскрыли горными выработками. А главное, определим, идут ли они вглубь. После этого сделаем прогноз. Если остались нижние части рудных жил, то ловить там больше нечего, а если это не так, подсчитаем прогнозные ресурсы. В случае положительных результатов будем рекомендовать продолжение геологоразведочных работ. Иными словами, потом нужно будет провести полноценную геологоразведку месторождения и подсчитать запасы оловянной руды.

Роман предположил, что после заключенных на «Оборонном» должны остаться бараки.

– Где-то же они жили, – выжидающе глядя на Антона, сказал молодой человек. – И, наверное, там были какие-нибудь вспомогательные помещения. Даже лопаты и кайла надо где-то складывать, а если там занимались горными работами, то тем более были какие-то подсобки или даже мастерская. Без этого много не наработаешь. По своему опыту знаю: за инструментом нужно следить и поддерживать в исправном состоянии.

– Жить-то, конечно, зэки где-то жили и, естественно, вкалывали в поте лица, да кто бы знал, что после них осталось. Я же вам говорил, что на «Оборонном» поставили крест, поэтому там давно никого не было. Я имею в виду геологов, а для местного населения оно не представляет интереса. Во-первых, очень далеко от населенных пунктов, а во-вторых, они о нем не знают. Хотя, может, я ошибаюсь. Ты же слышал, что старик сказал, будто бы его отец охотился в тех местах. Возможно, это и есть район того самого «Оборонного».

– Не отец, а он сам, – поправил его Дубовик. – И не в районе «Оборонного», а где-то возле большой наледи. О месторождении он ничего не говорил.

– Хорошо, – согласился Антон, – значит, я невнимательно слушал. Огонёр сказал, что в том районе охотились и другие, но их уже давно нет на этом свете.

Стаса больше интересовала практическая сторона дела, и он спросил:

– А как мы будем определять глубину рудных тел? Бурового оборудования у нас нет. Что будем копать? Так у нас с собой всего одна лопата, да и та с коротким черенком. Такой много не накопаешь.

– Больше, Стасик, нам не надо, – усмехнулся Антон. – Суть в другом. По отдельным кристаллам касситерита размером всего в несколько миллиметров с помощью кристалломорфологического метода можно устанавливать уровень эрозионного среза месторождений. Или иначе, параметры рудных тел. Я имею в виду глубину залегания. Как бы вам это популярней рассказать?

Антон налил чай и, отхлебнув, устроился удобней:

– Сущность этого метода заключается в том, что по морфологии, то есть по форме кристаллов, мы можем определить, какой части рудного тела они соответствуют: верхней, средней или нижней. Кроме того, с помощью соответствующей формулы можем рассчитать вертикальный размах оруденения.

– Что-то непонятно. При чем тут кристаллы? – удивленно произнес Роман. – Нам же надо определить глубину, как я понимаю, а ты говоришь о какой-то морфологии.

– Ладно, попробую популярней, – почесав затылок, сказал Антон. – Ну вот, допустим, мы нашли проявление касситерита. Теперь нам нужно узнать, перспективно ли оно или о нем можно забыть. Обычно в таких случаях ставят горные работы с бурением. То есть то, о чём только что сказал Стас: буровым оборудованием проходят скважину на глубину.

От упоминания своего имени Стас заулыбался и самодовольным взглядом окинул Романа. Смотри, мол, как я разбираюсь в геологии. Не обратив внимания на жеманство парня, Антон рассказывал дальше:

– Только после проведённых работ можно судить об этом объекте. На такую разведку, как правило, уходит много времени и средств. А с помощью метода, о котором я вам рассказал, всего по нескольким десяткам кристаллов можно определить, с какой частью рудного тела мы имеем дело, и сразу сделать соответствующие выводы. Ну, например, мы нашли богатое оловорудное тело, вроде бы оно перспективное, а провели анализ, оказалось, что это нижняя часть и, следовательно, глубже копать нечего – месторождение эродировано. Или, допустим, наоборот, зацепили верхи рудного тела с низким содержанием металла. Не зная геологической обстановки, это проявление можно бросить еще до стадии детальных поисков, а оказывается, что до самой продуктивной части мы еще и не добрались – нужно копать глубже. И так далее. Вот какую помощь может оказать кристалломорфологический метод геологам!

– А в чем тут дело? – видно, разобравшись, улыбнулся Роман и заинтересованно спросил: – Как взаимосвязаны кристаллы и глубина рудного тела? Кристаллы, как я понимаю, и в Африке кристаллы: они везде одинаковые. Будь то алмазы или даже золото.

– Не совсем одинаковые, вернее, совсем разные. Многие минералы, в том числе и касситерит, кристаллизуются из питательных, или, как их называют, гидротермальных растворов. В зависимости от их поступления рост кристаллов замедляется или усиливается. В наиболее благоприятные периоды развития кристалл растет быстрее и, соответственно, медленнее – в другие. То есть, образно говоря, каждый отдельный кристалл является отражением тех условий минералообразования, в которых он сформировался. Об этих условиях он хранит в себе память. Поэтому на основании изучения формы кристаллов касситерита удалось разработать этот самый метод. С его помощью можно выделять даже наиболее продуктивные области в пределах рудных тел. Ну что, уловил?

– Да так, кое-что в общих чертах, – откликнулся Роман. – Оказывается, все не так просто, как кажется на первый взгляд. Вроде бы такой маленький кристалл, а он содержит огромную информацию о своей жизни и рождении, да еще приносит пользу при поисках месторождений. Интересно!

Парень задумался. Было видно, что рассказ Антона его «зацепил».

«Почти мой ровесник, а уже такой продвинутый специалист! Пока я служил в армии и попусту тратил время на развлечения, он “грыз гранит науки” и теперь, в отличие от меня, что-то из себя представляет».

Переварив услышанное, Роман сделал вывод, что надо учиться. И неважно, станет ли он разведчиком недр или математиком, главное – получить хорошее образование, чтобы можно было реализовать свой умственный потенциал и не дать себе завязнуть в болоте под названием «повседневная рутина».

Стас потянулся, как кот, и, зевнув, повернулся к Дубовику:

– Александр Федорович, значит, если я правильно понял, мы будем заниматься поисками олова и попутно отрабатывать всякие ваши гипотезы, которые вы родили, сидя за письменным столом.

– Ну, если не вникать в детали, то, в общем, понял ты правильно, – быстро нашелся тот. – Только об этом рассказывал Антон, а я, так же, как вы, внимательно слушал, поэтому все вопросы к нему.

Не обратив внимания на реплику начальника, он спросил, как нашли все эти месторождения, на которых они будут работать. Дубовик собрался поднимать ребят, но увидев, что у парня проявился интерес, решил продолжить:

– Еще в довоенные годы на всем северо-востоке страны начались поисковые работы. Искали в основном золото, но не брезговали и другими полезными ископаемыми. Как только сходил снег, а то и по снегу, отправлялись поисковые партии в тайгу. Основным методом поисков было шлиховое опробование. Казалось бы, что можно найти с помощью примитивного дедовского лотка? Однако почти все россыпные месторождения золота, олова и вольфрама геологи открыли этим самым шлиховым методом. Ключ за ключом опоисковывались огромные площади, и постепенно закрывались «белые пятна». В 1935 году в правом притоке Индигирки нашли золотые россыпи, а вскоре месторождения такого же типа были открыты по самой Индигирке и на Колыме. Кстати, некоторые отрабатывают по сегодняшний день. В те же годы, как я уже говорил, были найдены многочисленные оловорудные месторождения. С того времени в некогда отсталом крае стала развиваться горнодобывающая промышленность, появились новые поселки и города. Тогда же из базы поисковой партии вырос Северный.

– А как же добирались до того района, где мы будем работать? – не унимался Стас. Возможно, он спрашивал не для того, чтобы узнать что-то новое, а исключительно ради спортивного интереса. По принципу «лишь бы что-нибудь спросить. Заодно и потянуть время, чтобы дольше отдохнуть.

– По зимнику, конечно. Пробили из Северного, и таким образом доставляли все грузы, включая рабочую силу.

– Ну, так это же сизифов труд! – блеснул эрудицией Стас, решив показать, какой он умный.

– Как раз наоборот: то, что они делали – это не бесполезный труд, а принесло свои плоды. Правильней сказать титанический труд. На Севере легкой работы не бывает, а в геологии тем более. Стране нужен был металл – вот его и добывали. Люди знали, что стоит за их трудом.

Уже несколько дней медведя мучил голод. После выхода из берлоги ему не везло.

Кроме прошлогодних ягод да корней растений, больше ничего не попадалось. Правда, были ещё эти вредные муравьи, которые старались залезть в нос, в уши и даже в глаза. Но что они могли сделать такому огромному лохматому зверю, когда он разорял их муравейники? Едва видимые круглые глазки медведя не пропускали ничего, что встречалось на его пути. Будь то сломанная ветка, или чей-то оставленный след, или даже запах, повисший в воздухе ещё ночью и продержавшийся до утра. Обострённое обоняние позволяло ему обнаруживать свою жертву или врага ещё задолго до того, как тот его увидит, и даже по косвенным признакам восстановить картину произошедшего.

Покрутив своей крупной головой, хозяин тайги не услышал посторонних запахов, которые могли бы насторожить. Рано утром здесь прошел лось, потом пробежали зайцы и, наконец, отметилась рысь. Эта дикая кошка постоянно пакостила ему и не раз уводила из-под самого носа кабаргу, а однажды напала даже на оленя. Он никак не мог её прогнать, вот и сегодня она снова напомнила о себе. Медведь остановился и стал метить свою площадь, лишний раз показывая, кто тут хозяин. Пройдя через заросший кустами распадок, он встал на звериную тропу и степенно двинулся вперёд. Мощное грузное тело переваливалось из стороны в сторону, из-за этого со стороны могло показаться, что это перекатывается какая-то бурая кочка. Однако лишнего веса у него не было, и это не мешало ему быть быстрым и неимоверно сильным.

На этой звериной тропе он знал каждую отметину. Была ли это недавно упавшая ветка или замшелая колода, лежащая здесь ещё до его рождения. Помнил он также каждое дерево, стоявшее вдоль его дороги. На своём участке он был единоличным полноправным хозяином, здесь все принадлежало ему. Будь то птица, рыба или какой-нибудь зверь.

Медведь подошёл к лиственнице, встал на задние лапы и когтями оставил засечки. Удовлетворённо рявкнув, он опустился на землю и зашагал дальше. Пока здесь не было никого, кто мог бы с ним сравниться в силе. Он выше всех, сильнее и более ловкий, чем другие. Осенью он занял место прежнего хозяина, и теперь эта территория стала его. Неважно, что тот был его отцом. Раз он ослаб, должен уступить своё место, но он не захотел уйти сам – вот за это и поплатился своей жизнью. Это уже в прошлом, а сейчас ему надо подкрепиться, поправиться после зимней лёжки в батиной берлоге, которая тоже досталась ему. Во время гона медведица теперь не прогонит его, как было прежде. Она уже знает, кто теперь здесь самый сильный и самый удачливый, значит, он может стать продолжателем медвежьего рода.

Уловив посторонний запах, хищник злобно зарычал, выражая своё недовольство. Несмотря на его предупреждения, все же кто-то осмелился зайти в его владения и нарушить покой. Чужак, похожий на этого, проходил здесь зимой, когда он ещё лежал в берлоге. Хотя это было давно, но его длинные волосы остались на старой лиственнице, стоявшей на краю тропы, где она делала поворот и спускалась к реке. Пришелец всего-навсего притёрся боком к дереву, но лесному зверю этого было достаточно, чтобы прочесть таежную книгу. Таёжной грамоте его учила строгая мамаша, постоянно наставлявшая на пусть истинный. За непослушание и невнимательность она давала ему подзатыльники и даже серьезно наказывала. А он был хулиганистым и задиристым медвежонком, считавшим, что обойдётся без маминой науки. Однако как он ошибался! Его брат не усвоил медвежьей грамоты, поэтому стал жертвой своего отца. Медведица не подпускала того к своему семейству даже на пушечный выстрел: мало ли что он может сделать с её малышами. А брат убежал и сам пошёл к отцу. Из ревности или, может, просто повинуясь инстинкту, пришедшему от далёких предков, медведь поедает всё живое, даже если это его детёныши. И отец напал. Так устроена жизнь в дикой природе, где выживает сильнейший. Слабаку в тайге не место, рано или поздно он погибнет от голода или от когтей более сильного конкурента или даже сородича. Хозяин снова рявкнул. Только в этот раз от удовлетворения собой. В отличие от брата он жив, здоров и стал таким большим и сильным. Хорошо, что мать не дала ему остаться неумелым, ничего не знающим зверем.

Этот переход был самым обычным обходом своих владений. Здесь он проходил и вчера, и позавчера, пойдет и завтра. Медведь шёл так же, как ходил всегда, отмечая всё, что выбивалось из обычного и давно привычного для него состояния. Вот здесь резвились зайцы, о присутствии которых он узнал еще раньше. Прямо на его тропе эти паршивцы оставили о себе память. Это, конечно, безобразие, что зайцы бегают по дороге да еще гадят у него под носом. За это их надо бы наказывать, но они были неглупыми и старались не попадаться ему на глаза, а шалили только в его отсутствие, как отметились сейчас. А этот едва заметный след принадлежит его старому знакомому сохатому, которого он всегда обходит стороной. Он ещё помнил, как мамаша-медведица пыталась с ним разобраться, но, не рассчитав сил, быстро ретировалась. Он и его брат тогда первый раз в жизни испугались: им стало страшно за мать и за себя. Вслед за ней они едва унесли ноги от разбушевавшегося великана. С тех пор он знает, что длинноногого лучше не дразнить. В этот раз сохатый только пересёк его тропу, копыта даже её не коснулись, но хозяин тайги на то и хозяин, чтобы всё знать. Лось шёл к своему любимому болоту, находившемуся за этим лесом. Летом он скрывается там от донимающих кровососов. Заходит на отмель и стоит в воде, укрывая незащищенные ноги. А вот тут пробежал шалунишка соболь, с которым так же, как с сохатым, он не связывается. Конечно, это не лось, но всё равно, если он даже попадёт в лапы, от этого шустряги хлопот не оберешься. Всё морду искусает и исцарапает до крови. Пусть он себе живёт, можно обойтись и без него. Соболь тут охотился на глухарей, прилетавших на ток. Эти громадные птицы, как ни обидно, ему – хозяину – также не по плечу, близко к себе не подпускают. Правда, однажды удача была совсем рядом: когда глухари токовали, он выдрал хвост зазевавшемуся ухажеру, но тот улетел. А жаль, как они хороши! Он ещё помнил вкус подранка, доставшегося ему после неудачного выстрела охотника. Человек – его самый страшный враг, которого он боялся пуще огня и старался держаться от него подальше. Но сейчас он не испугался бы никого. После зимней спячки он никак не мог отойти. Одними корнями и муравьями сыт не будешь, а на крупных зверей ему явно не везло. Как ни обидно, прозевал он косулю. Не хватило выдержки, поспешил, и она показала свой скудный хвостик. Вдобавок ко всему куда-то убежали олени – рано высох ягель, а грибы еще не пошли. Теперь ему приходится промышлять старой ягодой, которую вот-вот высушит жгучее солнце. Быстрей бы уж созрела голубика.

Вот тебе и хозяин тайги! Сохатого не трогай, а то получишь сдачу, соболишку-шалунишку тоже лучше обходить стороной, чтобы не покусал и не поцарапал. Заяц сам к себе не подпускает, трусливый и осторожный зверёк. Такой же осторожный и глухарь. Олени и косули на лето ушли туда, где больше ягеля. А кто же тогда остается? Лемминги, мыши и суслики, да еще попадаются разные птички, севшие на гнезда. Так на этих зверьков и пернатых охотников тоже хватает.

Неожиданно чутьё зверя обострилось. Прилетевшим порывом ветра донесло запас лошадиного пота. Ошибиться он не мог, с этими спутниками человека он был знаком давно. Ещё в молодости человек, приезжавший на коне, охотился тут на оленей. Тогда он был годовалым медведем, никогда не встречавшим людей и не видевшим этих домашних животных. Тем не менее он отнёсся очень осторожно к их появлению в тайге и правильно сделал. Его родственник чуть не поплатился свой жизнью за излишнее любопытство. Ведь мамаша сто раз учила, что человека надо бояться, от него можно ожидать чего угодно.

Бесшумно ступая по тропе, медведь сразу сообразил, что идут люди с лошадьми. В отличие от прошлого раза их было много. Выдержав безопасное расстояние и оставшись незамеченным, он свернул в сторону и пошёл параллельно своей тропе. За тем, что там происходило, теперь он наблюдал со стороны или определял по запаху. У двух человек он увидел палки, извергающие громы. Он уже знал, что этими палками они могут его победить, поэтому теперь старался держаться ещё дальше от каравана.

Один раз он всё же не выдержал и нарушил своё правило: пересёк тропу, оставив на ней следы. Надо же было показать, что он здесь хозяин. И тот, который шёл первым, бросил своих лошадей, последовал за ним. По моховому ковру он дошёл до поляны с прошлогодней багрово-красной брусникой. Человек был совсем рядом, даже ел его ягоду, которой было так много, что она еще осталась после вчерашнего пира. Пришелец был высоким, с густой щетиной на лице. На плече у него висело ружье. Защитного цвета одежда скрывала его в зелени растительности, и, если бы не белая шляпа накомарника, его можно было бы не заметить. Но чуткий нос выдавал каждое движение человека. От него так же, как от лошадей, неприятно пахло чужим, особенно раздражал запах, доносившийся из ружья. Это удерживало от нападения. Он затаился, готовый в любое мгновение нанести смертельный удар. Если бы человек сделал ещё несколько шагов в его сторону, тогда пришлось бы защищать свои владения. Пока он ждал человека за толстой лиственницей, раздался страшный выстрел. Хозяин подскочил и бесшумно кинулся в чащу. Испугался и человек. Забросив горсть ягоды в рот, тот побежал к своим лошадям. Опасность миновала.

Испуг быстро прошел, давал знать о себе голод, и хищник пошёл за караваном. До тех пор, пока пришельцы не покинули его владения, медведь ни на минуту не переставал их контролировать. Он преследовал караван даже тогда, когда перегонщики с лошадьми миновали хозяйские владения. Нападать на людей он не собирался, его интересовали лошади. Они были ростом пониже лося и не такими опасными, как длинноногий. Теперь надо было только выбрать подходящий момент, То, что он наконец-то утолит свой голод, медведь уже не сомневался.

Если бы Дубовик проявил большую бдительность и прошёл по следам своего каравана назад, он наверняка бы увидел следы преследовавшего их зверя. Но он был поглощён другими проблемами и абсолютно уверен, что медведей тут нет. Об этом говорило отсутствие медвежьих отметок по дороге. А про настороживший его след, по которому он даже немного прошел, Александр быстро забыл. Да и немудрено. Каждый час перегона приносил что-нибудь новое, поэтому постоянно приходилось решать новые загадки природы и задачи, подкинутые окружавшей тайгой и своими лошадьми.

Утром Дубовик со Стасом еще готовили завтрак и собирали лагерь, когда Роман с Антоном, взяв по нескольку веревок, пошли вниз по реке, куда с вечера подались кем-то потревоженные лошади. Внимания этому никто не придал, а когда стали искать, тех нигде не оказалось. Сразу вспомнили о необычном поведении животных. Последнее время они паслись в пределах видимости, а тут куда-то подались. Да причем так быстро, что сразу скрылись в прибрежном лесу. По долине вначале росли редкие лиственницы и кустарники. Вдоль русла деревьев стало побольше, и незаметно геологи перешли в густой лиственничный лес, росший по обеим сторонам реки.

Накануне вечером Дубовик провел отряд вдоль склона, отделенного от реки довольно широкой заболоченной поймой. Из-за этого о существовании такого леса даже не подозревал. Время от времени ребята окликали друг друга, и окрестности наполнялись их громкими молодыми голосами. Они прошли уже километров пять, а лошадиные следы все вели вниз, и было видно, что лошади шли ходом, будто от кого-то убегали. Антон останавливался на небольших полянах, внимательно осматривал их и почем зря ругал ушедших животных.

– Травы им, что ли, мало, ну куда они прут? Кто их, интересно, водит? Чувствую, что это проделки Тойона. В следующий раз я сам его стреножу, пусть тогда попрыгает… А может, их медведь напугал? – вдруг пришла догадка. – Хотя не похоже, медвежьих следов я не видел. Огонёр нас напугал, смотрите, мол, ребята в оба, не прозевайте, не то медведи вам покажут. А чего показывать-то! Их тут раз-два и обчелся.

– Ну да, за все время встретили всего один след, – отозвался Роман. – И слава богу!

Возле заросшей старицы лес отступил, образовав большой алас. Трава была высокой и сочной. Следы в этом месте растерялись. Было видно, что лошади разбрелись по всей поляне.

– Ага, значит, здесь они остановились и начали кормиться, – обрадовался Антон. – Наконец-то! Вот тут-то мы их и найдём. Сколько можно бегать за этими дикарями!

На радостях он позвал Романа и показал на кочки, разбросанные на поляне, словно грибы.

– Смотри, трава, будто ножом вырезана, это наши лошаки поработали. Место классное, стало быть, далеко не уйдут. Наверное, стоят где-нибудь рядом. Теперь внимательно смотрим по сторонам.

Ребята обошли вокруг аласа, но, странное дело, лошадей нигде не было. Следы снова пошли вниз по реке. Сколько их, Антон не смог посчитать.

– Интересно, почему же они ушли? – сказал геолог. – Столько травы и почти не тронута. Значит, ходили недолго. С таких полян обычно их палкой не выгонишь, а тут куда-то рванули. Может, нашли что-то получше? Мне кажется, кто-то их спугнул. А кто?

Антон уже собрался заходить в лес, когда на мокром песке у самой кромки реки увидел четкий отпечаток медвежьих лап. Судя по следу, медведь был большим.

– Вот оно в чем дело, медведь! – невольно воскликнул парень. – Нам только этого не хватало. Такой, если нападёт, задавит любую лошадь.

Опустившись на колени, он стал елозить по мокрому песку, ладонью измеряя след.

– Откуда он тут взялся? Прошел не торопясь и совсем близко от наших лошаков. Наверное, был сыт, поэтому они его не интересовали, скорее всего, просто полюбопытствовал, а для лошадей достаточно было почувствовать его запах. Вот они и разбежались.

– Надо же, след такой, как будто человек ходил босиком, только немного приплюснутый и шире, но, в общем, похож.

– Вот паразит, разогнал лошадей, теперь попробуй собери их в кучу, – поднявшись, сказал Антон. – Разбредутся по всей тайге – ищи ветра в поле.

В лесу было прохладно и мрачно. Вперемежку с лиственницами местами стояли высокие тополя, дававшие густую тень. На ветру трепетно шелестела листва, серебрившаяся в лучах проходящего солнечного света.

– Антон, посмотри, тут какие-то цветы. По-моему, очень похожи на ландыши, только розовые. Таких я ещё не видел. Видно, какой-то эндемик…

– Да какой там эндемик! Самые обычные розовые ландыши. В прошлом году такие же я встречал в Заполярье. Представляешь, среди голой тундры протекает большая река, а в долине растут громадные тополя и повсюду эти ландыши. Красота неописуемая!

Река растеклась по всей долине, разливаясь на три протоки. Местами они были перегорожены завалами, в которые попали вывороченные с корнями деревья, кусты, ветки и все, что принесла река. Самый мощный завал образовался на кривой излучине. Там было так наворочено, что он больше походил на рукотворную плотину, чем на кучу плавника. Перегороженная река выплеснулась на пойменный берег, промыв новые русла-протоки. Следы одной лошади шли по заиленному берегу. Размах между передними ногами был большим, и по этому признаку Антон заключил, что она распуталась. Почти рядом, как в гипсе, четко отпечатались медвежьи лапы. В одном месте след медведя пересек лошадиный и резко пошел в сторону пологого склона.

– Ага, он подался по своим медвежьим делам. Ну, слава богу, отстал. Значит, лошади должны успокоиться. Только бы не повел их тот распутанный. Интересно, кто же это?

Антон снова подумал о вожаке и пришел к выводу, что это все-таки Тойон. Скоро долина стала заметно шире, а возле устья ручья, впадавшего справа, горная река потекла одним глубоко врезанным руслом. На надпойменной террасе трава кое-где была вытоптана и словно под гребенку выщипана. В этом месте Антон пересек долину и наконец увидел лошадей. Вволю набегавшись, они поодиночке тихо стояли в густых кустах тальника, лениво отмахиваясь от гудящей серой тучи комаров.

На обратном пути встретился Дубовик. Не дождавшись ребят, он тоже пошел на поиски. Окинув быстрым взглядом пойманных беглецов, он не увидел Сокола. На вопрос о лошади Антон только развёл руками. Конь как в воду канул.

Спустя час Александр пришёл один и, подойдя к собранному лагерю, бросил недоуздок под ноги.

– Все, мужики, у нас очередная потеря. Сокола задавил медведь. Выследил, зараза. Разворотил бок и потроха выпустил наружу. Смотреть страшно – вокруг кровищи целая лужа, повсюду обрывки шкуры и медвежьей шерсти. Когда тот ходил по поляне, он выскочил из леса. Как спутанный конь уйдёт от медведя? Конечно, он был обречен, но всё равно Сокол дал отпор. Вся поляна перерыта, земля содрана до песка и гальки, видно, в предсмертной судороге конь хватанул медведя зубами. А когда тот задавил, потащил жертву в лес, наверно, спрятать хотел. Целую дорогу пропахал, кусты пригладил и даже молодую лиственницу выдрал с корнем. Нажравшись, зверюка подался обратно, небось видели – следы идут по всей косе.

Весть о потере Сокола ввела геологов в уныние.

– Опять конь из моей связки, – цокая языком, сокрушался Роман. – За что такое наказание? Как будто больше нет других лошадей.

Дубовик потер рукой висок и отвел взгляд:

– Это уже неважно, из чьей он связки, беда у нас общая. Надо же, потеряли вторую лошадь! – задумчиво покачал он головой, как будто собирался исповедоваться. – Конечно, в отличие от Магана, Сокола можно списать на медведя, мы тут будто бы ни при чём. Хищник напал. Хотя по большому счёту, сами виноваты: надо было стеречь своих коней. Иван Васильевич предупредил, а я даже ухом не повел. Думал, старик привирает, ради красного словца пугает медведями. Ведь я же видел свежие следы и даже прошелся по ним и вот так безалаберно отнёсся. Бес попутал! Ей-богу, что-то на меня нашло. Это все спешка. Что теперь поделаешь, медведь мог напасть и на нас. Я думаю, он туда ещё вернётся, можно было бы его покараулить, но нам надо идти. А жаль, что нет времени – этого злодея следовало бы наказать!

Чем выше по реке поднимались перегонщики, тем чаще встречался снег на крутых склонах гор. Снежники лежали в ложбинах и под отвесными скалами, где жгучее солнце ещё не успело их растопить. В долине реки стали появляться белоснежные полоски льда. В одном месте река пропилила наледь посередине, но кое-где лёд остался вдоль берегов, будто напоминая о том, что совсем недавно здесь лежал единый панцирь, надежно заковавший всё вокруг. Вскоре долина реки резко расширилась: вдали показалась наледь, уходящая вверх по течению. Она совсем не походила на встреченные раньше узкие полоски льда, а покрывала значительное пространство. Лед на солнце искрился, ослепляя незащищённые глаза. Невольно хотелось отвернуться и посмотреть себе под ноги или на зеленеющий лес, но наледь, словно магнитом, притягивала к себе. Была у нее какая-то неестественная чистота и магическая сила, поражавшая воображение. Подул легкий освежающий ветерок, ото льда потянуло холодом.

Это была та самая наледь, которую после стоянки уже давно ждал Дубовик. О ней рассказывал старик. К этой наледи впервые его привез отец на оленьих нартах, когда он был мальчишкой. Тогда отец учил его охотиться. Они ставили петли на зайцев, добывали белок и соболей. Здесь впервые он скрадывал сохатого, и охотничье счастье не отвернулось. Потом, когда он вырос и отца уже не стало, молодой охотник приезжал сюда один и тоже без добычи никогда домой не возвращался. Даже в самый голодный год, когда жаркое солнце по всей тайге сожгло грибы и ягоды и не было даже шишек на стланике, когда гибли звери, а уцелевшие бежали, как от лесного пожара, – здесь был урожай. Тогда самые опытные охотники вернулись из тайги с пустыми руками, проклиная голод и думая, как пережить холодную зиму, а он привез столько, сколько могли вывезти две его нарты. Байанай[8], как всегда, послал ему удачу.

Издалека лед на солнце казался белым, как сахар, а когда подошли ближе, толстые льдины засветились каким-то неземным, манящим к себе голубым светом. Казалось, кусочек неба коснулся земной поверхности и, поглощённый ею, остался навсегда, как в застывшем стекле. По краям огромного белоснежного поля лед растаял, и теперь там густо цвела голубика, а вдоль русла реки распустились золотисто-желтые цветы болотной калужницы. Возле самой наледи кустики тальника только пробудились от долгой спячки. Глядя на лохматые почки розоватого цвета, можно было подумать, что тут наступила ранняя весна. Над тальником кружили бабочки, вились мошки и дикие пчелы. Они перелетали с куста на куст, и в воздухе стояла звенящая музыка, рожденная этим оркестром. Тонкий медовый аромат, исходивший от цветущих растений, смешивался с запахом хвойной тайги. Сказочное благовоние висело в воздухе.

Возле берега лед навис карнизом, и от него, будто из глубокой пещеры, веяло вековым холодом. По всей льдине тысячи капель сплошным дождем сыпались вниз, исчезая в бегущем ручье. В прозрачной воде виднелась разноцветная галька с поблёскивающим песком и золотистой слюдкой. От дружной капели вокруг стоял веселый звон, заполнивший всё окружающее пространство и заглушивший и шум ветра, и трепет деревьев, и шелест кустарника, и многоголосье певчих птиц.

Дубовика охватил восторг, и он, не в силах сдерживать эмоции, закричал:

– Мужики, весна! Ура-а-а!

Раскатистое «ура» громом прокатилось по долине реки, близлежащим горам и потонуло в шуме падающего дождя. На ходу он сочинял о том, что видел и чувствовал в это мгновение:

Его радостное настроение передалось другим. На какое-то время все забыли про перегон, про лошадей и даже о том, что их давно ждут на базе.

По наледи во все стороны бежали дружные ручьи, под ногами со звоном рассыпались бесчисленные ледяные иголки, алмазами вспыхивавшие на солнце. Больше часа перегонщики шли по этому сказочному льду, пока не увидели темную полоску тайги. Когда сошли на землю, в глаза бросились лосиные следы, оставленные недавно прошедшим зверем. Их пересекал более свежий след медведя.

Долина реки резко сузилась, и теперь уже ничто не напоминало о той огромной наледи, похожей на летное поле аэродрома. Часто попадались стоянки, возле которых, как в пригородном лесу, валялись заржавевшие консервные банки, стеклянные бутылки и прочий хлам. Кое-где встречались побелевшие от времени звериные кости, оленьи рога. Лиственницы возле стоянок были повалены, и теперь об их былом существовании можно было догадываться только по высоким пням. На открытой поляне Дубовик увидел ржавую бочку с отогнутой крышкой, перетянутой толстой проволокой. Вокруг нее, будто на свалке, были разбросаны полуистлевшие тряпки и рваные картонные коробки. О том, что в них когда-то была тушёнка и сгущенное молоко, наглядно говорили этикетки, валявшиеся здесь же.

– Это, кажется, наш брат похозяйничал, – дождавшись ребят, не удержался Дубовик. – Добрались, видишь ли, до своего лабаза и душу отвели. Такие бочки до сих пор на вооружении у геологов-съемщиков. Чье изобретение, сказать не могу. Может, даже наследие «Дальстроя». В то время бочки из-под ГСМ служили для самых разных нужд. Из них мастерили буржуйки всевозможных конфигураций, ёмкости для промывки шлихов и домашнюю утварь. Ну а в этой, как вы видите, размещался целый склад. Очень удобно: набил бочку продуктами и всем, что будет необходимо во время полевого сезона, затянул проволокой – и готово. Самое интересное, что для закладки лабаза вертолету даже не надо садиться: бочку сбрасывают прямо в снег. Если там только железные банки, проблем никаких, а если сахар и крупы, приходится хорошо упаковывать. Главное в этом деле – точно вынести точки со своими лабазами на карту, а то летом можно умереть с голоду. Зато когда находишь свою заначку, получаешь вроде подарка Деда Мороза.

– А если кто-нибудь заберет? – не удержавшись, спросил Роман. – Для городского жителя такой способ хранения продуктов казался ненадежным. Любой человек, нашедший бочку, набитую дефицитными консервами, мог ее присвоить.

– О таких случаях я еще не слышал, – потянув свою связку вперед, сказал Александр. – В тайге чужого не берут, а медведю такой лабаз не по зубам, – донеслось до парня.

Юркий полосатый бурундук заскочил на поваленное дерево и с любопытством смотрел на проходивший караван. Хрустнула ветка под ногами лошади, и, обиженно цыкнув, зверек исчез. Оглашая тайгу звонким лаем, к куче сушняка подбежал Шарик.

– Ух ты, шустрый какой! – поддел его геолог. – Теперь сколько ни лай, бурундук не вылезет. Не такой он глупый, чтобы ты его достал. А нам не помешал бы даже самый маленький олень, – мечтательно вздохнул Александр. – Его сполна хватило бы до конца перегона, а то чего доброго, и правда продукты кончатся. Удивительно, сколько идем, а до сих пор я не видел свежих следов. Может, медведи разогнали, хотя не факт, скорее всего, охотники помогли. При теперешней технике браконьеры забираются в такие места, куда не ступала нога человека. Хоть заборы ставь. Да и они, я думаю, не помогут – у нас народ сообразительный, придумает, как их преодолеть. Нет, в последнее время охотников здесь не было, – утвердился в мыслях Дубовик. – Это точно. Хотя…

От внезапно пришедшей мысли он даже остановился и, дождавшись, когда подошёл Антон, поделился тревожной новостью:

– Кажется, я видел что-то похожее на след, оставленный резиновым сапогом. Только он был нечётким, поэтому я не обратил внимания, проскочил мимо. А сейчас до меня дошло, что это был отпечаток сапога.

Зная, что просто так, ради сенсации, Дубовик не будет говорить о каком-то непонятном отпечатке, Антон насторожился.

– А где это было? Случайно не на косе?

Тот замотал головой, всем своим видом показывая, что не там.

– Нет, где-то возле наледи на намытой гальке с песком. По-видимому, отпечатался только каблук, подошвы я не видел, поэтому засомневался, – повторился геолог. – Я его заметил, как только подошли к наледи. Подумал, что промоина. Надо было остановиться, посмотреть внимательней, а я, как очумелый, побежал на лёд. Будто наледей не видел никогда в жизни. Вот тоже мне диковинка! Да-а, однозначно это был отпечаток сапога, – усиленно вспоминал Дубовик. – Теперь я сообразил: там, где был примят кустарник, должна была отпечататься подошва сапога, но из-за того, что незнакомец шел по голубичнику, полного следа не получилось. Ты представляешь, я его пропустил, а в голове где-то зацепилось и только сейчас проявилось. Вот… какую промашку я дал, – матюгнулся Александр. – Самое интересное, неизвестный прошёл там недавно. След немного замыло водой. Короче, как теперь я понял, человек, оставивший след, шёл вверх по реке.

Антона одолевали разные мысли. Таинственный след, недавно оставленный неизвестным, шел в том же направлении, в каком двигались геологи. Значит, где-то они могут встретиться. А может, Дубовик ошибся и промоину принял за отпечаток сапога. Тогда его волнения напрасны.

– Как ты думаешь, кто же это мог быть? – бросив узду, спросил он Александра, и, не дождавшись ответа, стал размышлять: – Геологи вроде тут не работают, у охотников сейчас не сезон, да это и не ближний свет. Может, браконьеры? Прилетали на вертолёте и разбежались в разные стороны. А вдруг… – От этой мысли кровь прилила к лицу, по спине пробежали мурашки. – Нет, это нереально.

– Я тоже об этом подумал. Однако поживём – увидим.

После наледи у всех было хорошее настроение, поэтому в тот день прошли еще довольно много. Остановились ближе к ночи. Вокруг стояла тишина. Малиновые сполохи быстро поблекли и растворились в сумерках уходящего летнего дня. Темнота поползла в одинокие ложбины и на крутые горные склоны, постепенно заполняя оставшееся пространство. Всюду дно долины было таким бугристым, что его можно было принять за недавно раскорчеванное поле или ухабистую дорогу. Надо было разбивать лагерь, но лучшего места найти не удалось. Палатка геологов попала прямо на кочки, доходившие почти до пояса. На них рос мох и невысокий кустарник.

– Ну и кочка! – не удержался Роман. – А как же тут спать? Такой мы еще не видели. По-моему, это что-то из ряда вон выходящее, какая-то природная аномалия.

– Согласен, – отозвался Дубовик. – Тут кочки какие-то неземные, словно мы попали на другую планету. Слава богу… – Его голос стал отдаляться и пропал где-то за палаткой.

Ночной мрак уверенно расползался по небу и причудливыми мазками густых теней лег на землю. Разогретый за день воздух вытеснил холодный ветер.

– Как же такое случилось, как эти бугры образовались? – поеживаясь от пробирающего до костей холода, раскладывал вьючные седла Роман.

После длинного перехода хотелось быстрей закончить с лошадьми и добраться до теплого спальника. А у Дубовика из головы не выходили следы неизвестного, отметившегося возле наледи. Пересилив себя, он сказал в шутливом тоне:

– Это всё проделки вечной мерзлоты, или, как теперь называют, многолетнемерзлых пород. Пришла хозяйка Медной горы, захотелось ей достать богатства из-под земли, а мерзлота не пускает. От досады она как топнет, но опять ничего не получилось. Зато из-под земли забили фонтаны. Только была там не питьевая вода, а текучая глина. Из этой глины образовались высокие холмы, заполнившие эту плоскую, как стол, долину реки. Со временем высокие холмы подверглись выветриванию и превратились вот в такие маленькие бугорки, заросшие растительностью.

В отблеске огня Роман увидел улыбку на лице Дубовика и, позабыв о холоде, расстегнул куртку.

– Это, конечно, сказка, на самом деле такие кочки образуются при выжимании пластичных пород с глубины на поверхность. Вроде бы ничего особенного, а на каких-то участках суши, вроде этой долины, можно увидеть потрясающие результаты. Это не предел творчества природы, я думаю, бугры бывают намного больше, к счастью, нам они не попадались. Мерзлота повинна и в образовании термокарста[9] и во многом другом, что усложняет нашу жизнь. Особенно при строительстве зданий и сооружений, – добавил он со знанием дела, как будто был ученым-мерзлотоведом или опытным строителем.

Поверх брезента застелили кошму, и она надежно закрыла все бугры, но, когда разложили спальные мешки и легли, оказались между кочками. Не повезло только Роману: голова и ноги ушли вниз, а спина перегнулась на возвышении. И сколько он ни крутился – приспособиться не смог. Пришлось ровнять площадку. Под спальник парень бросил свои болотники и всю одежду, включая накомарник, однако этого оказалось недостаточно. Только положив две полные конские сумы, более-менее выровнял место.

«Вот тебе и тайга! – ворочаясь с боку на бок, думал парень. – Услышав это слово, представляешь бескрайние просторы, занятые лесом и горами, бурные реки. А тут каких-то десяти квадратных метров ровной земли не нашлось, чтобы поставить палатку. Ну какая же это тайга!»

Утро выдалось солнечным и безветренным. Палатка быстро нагрелась, внутри стало нестерпимо жарко. Даже не верилось, что вечером от холода пронизывало насквозь, а с восходом солнца так потеплело. Не дождавшись общего подъема, как из парной, выскочил Дубовик. В ручье он помылся до пояса и, напевая какую-то легкую песенку, подошел к Антону, колдовавшему с завтраком. Дежурный промыл отваренные макароны и, слив воду из кастрюли, высыпал на большую сковородку с разогретой тушенкой.

– Вкусненьким запахло, – поводил носом Александр. – Быстро ты управился! Еще полчаса до подъема, а у тебя уже завтрак готов. Прямо хоть народ буди. Как тебе это удалось?

Вопросу Дубовика Антон не удивился. До того как стать геологом, он прошел две производственные практики, во время которых так же, как Роман и Стас, постигал премудрости полевой жизни. А потом были многодневные маршруты и полевые работы, где пришлось оттачивать свое мастерство.

– Ничего особенного, просто научная организация труда. Ты же видел, – с вечера я заготовил дрова и сухую растопку, принес воду и налил в кастрюлю, а утром только чиркнул спичкой. Не имея навыков таёжной жизни, много времени уходит на то, чтобы развести огонь. Но если ты не можешь сварить кашу или даже отварить макароны, рискуешь сидеть на сухом пайке.

– Класс! – невольно вырвалось у Дубовика. – Опыт, как говорится, не пропьешь. Теперь надо приучить наших мужиков к порядку, а то по утрам тянут резину. В итоге мы поздно выходим и, соответственно, с темнотой останавливаемся на прикол.

– Саша, посмотри, снова пустая, – Антон показал на консервную банку, валявшуюся возле костра. – Так же, как вчера, кто-то слопал всю сгущенку. Ничего не пойму, вроде все на виду, а такая ерунда получается.

Дубовик не верил своим глазам, такого у него еще не было.

– Интересно! Я сам ее поставил в предбанник, думал, утром доедим, а тут такая катавасия. Кстати, ты где ее нашел?

– Да там она и стояла, возле входа в палатку.

Александр осмотрел место происшествия и, не обнаружив ничего существенного, за что можно было бы зацепиться, выбросил пустую банку.

– Почти как в детективе, – произнес он загадочно. – Сгущенка растворилось в ночной мгле, как туман. Вот дела! И что, никто не признается?

– Стас спит, а Ромка встал еще до меня и смотался к своим лошадям. Может, он приложился?

Когда все собрались на завтрак, Дубовик спросил о пропавшей сгущенке, и оказалось, что никто ее не ел.

– Так что она, испарилась? – не выдержал Александр. – Вот просто так сама взяла и куда-то пропала. Вы же взрослые люди, я думаю, понимаете, что в природе ничего само по себе не возникает и не исчезает. Наверно, кто-то из вас навернул и молчит, боится об этом сказать, – давил он психику, думая, что виновник сознается. Однако все молчали, и от этого на душе у геолога стало тоскливо. – Ну ладно, я допускаю, что кто-то вчера случайно съел и промолчал, но два дня подряд! Мужики, простите меня, но это просто нахальство. Нормальные люди так не поступают! Тот, кто это сделал, взял не только своё, а прихватил то, что принадлежит другим. Мы все находимся в одних равных условиях: одинаково пашем, живём в одной палатке и едим одно и то же. Никто от вас ничего не прячет и не ест втихаря. У нас всё на виду. Я понимаю, после нашей скудной пищи хочется чего-то вкусного, но вы видите сами – ничего лишнего нет и пока взять неоткуда. Как видите, на охоту рассчитывать не приходится. Надо потерпеть, на базе отъедитесь.

– А может, это Шарик, – зевая, спокойно сказал Стас. – Пока мы спали, он тихонечко с нашей сгущенкой расправился и смотался, а вы тут разборки устраиваете. Кстати, это ещё тот жулик! За ним нужен глаз да глаз.

Дубовик понял, что никто не признается, и взволнованно сказал:

– Ну конечно, Шарик! На него можно все валить, он ведь ничего не скажет. Но в этом деле есть одно «но»: была бы банка полностью открыта, можно было бы списать на собаку, но, вы знаете, в банке были пробиты две небольшие дырки. И главное – пустая банка осталась на прежнем месте. – Он обвел всех холодным взглядом и добавил: – Значит, среди нас завелся вор.

Вскоре о происшествии все забыли. А виной тому стали следы, которые Дубовик увидел возле наледи. Только в этот раз они отпечатались на песке, поэтому были чёткими и ни у кого не вызвали сомнений. Прошедший здесь человек по-прежнему направлялся в ту же сторону, что и перегонщики. Были на нём резиновые сапоги, соответствовавшие сорок первому размеру, с полустертой подошвой. Как определил Александр, неизвестный был невысокого роста и отнюдь не богатырского телосложения. Кто прошёл, можно было только гадать, однако все сошлись на том, что по всем признакам – это сбежавший зэк Тимоха, о котором говорил Огонёр перед перегоном. Он угнал двух верховых лошадей и теперь укрывается где-то в тайге. Сомнения вызывало только то, что он ходит пешком, но Дубовик легко их разрешил:

– Что тут голову ломать – еды не было, и он их прикончил. Для этого и угнал из деревни.

Порядившись, геологи предположили, что Тимоха шёл с наледи, куда ходил на охоту. Только удача обошла его стороной, охотник возвращался с пустыми руками. Александр сделал ещё один очень важный вывод: убежище бандита находится где-то рядом.

– А вообще, что он тут делает, зачем так далеко забрался? – спросил его Антон. – Как будто больше негде спрятаться. Зачем ему понадобилось уходить в тайгу? Заметь, зимой. Нет, по-моему, здесь что-то не так: или тут проходил не бандит, или того бандита вообще не существует в природе. Мы столько прошли и только сейчас встретили чей-то след. А дорога, между прочим, здесь одна.

– Да кто бы знал, чем он занимается в тайге. Возможно, охотится на зверя и птицу. Так сказать, заготавливает на зиму, а может, золотишком промышляет. Чем черт не шутит: накопытил золотую россыпь и тихонечко себе моет. То есть ведёт незаконную добычу драгоценного металла. Ради того, чтобы разбогатеть, можно забраться хоть на край света, лишь бы только не мешали. Он же знает, что над его головой висит карающий меч закона. За хищничество, между прочим, дают приличный срок, если влетишь, еще и поколотят, чтобы другим неповадно было.

Чтобы снять все вопросы, перегонщики решили пройти по следу неизвестного. До рудопроявления «Оборонное», где предстояло провести геологические маршруты, оставался один переход.

Дни были ясными и длинными, а ночи такими короткими, что, казалось, будто солнце совсем не уходит за горизонт, а только ненадолго прячется за высокими горами.

И тогда на тусклом сером небе появляется почти бесцветный бледный месяц.

Сухой почвенно-растительный покров недолго хранит следы зверей и отпечатки обуви. Другое дело мокрый песок или вязкая глина, но такие участки попадаются не везде, поэтому, если нет служебной собаки и ты не профессиональный сыщик, приходится довольствоваться тем, что тебе что-то оставили и рассчитывать на самого себя. Работая ежегодно в тайге, Дубовик выработал определённый навык чтения следов. Но лучше всего он разбирался в звериных отпечатках, так же легко разгадывал головоломки, «составленные» лошадьми.

Следы незнакомца привели в боковой ручей с широкой залесённой долиной. С правой стороны склон был пологим, вдоль него шли вековые лиственницы, между которыми петляла звериная тропа. К левому берегу прижимался ручей, бегущий по гранитным валунам и песчаникам со сланцами, стеной стояли кусты тальника и молодые лиственницы. На открытых местах густо разросся ерник.

Неизвестный, носивший резиновые сапоги сорок первого размера, вначале шёл по тропе, и Дубовику ничего не говорило о том, что он куда-то свернёт или даже бесследно растворится в пространстве. Но именно так и случилось: след куда-то пропал. Александр несколько раз пересёк долину, облазил даже кусты, тянувшиеся вдоль реки, всё тщетно: человек будто провалился сквозь землю. И самое странное, следы не отпечатались даже на заболоченной тропе.

– Давайте сделаем так, – собрав свою команду, сказал он решительным голосом. – Мы с Антоном пойдём вверх по ручью на разведку, а вы останетесь с лошадьми. В других обстоятельствах я, может быть, никогда бы сюда не зашёл, а тут, так сказать, представился повод, поэтому надо посмотреть, что там делается. Ну как им не воспользоваться! На всякий случай я вам оставлю свой карабин. Надеюсь, он не понадобится, однако так будет спокойней для всех. Всё-таки мы не в городе. Предупреждаю, если кто-то появится, надо принять все необходимые меры предосторожности. К себе никого не подпускать, переговоры вести на расстоянии. И главное – вначале надо выяснить, есть ли у него оружие. Не исключено, что где-то здесь бандит отсиживается, у него может быть ружье или обрез. Кстати, об оружии старик ничего не говорил, но без ружья в тайге нечего делать. Есть оно у него наверняка, я в этом даже не сомневаюсь. Возможно, спёр у кого-то из сельчан. Просто о пропаже никто не заявлял. Вероятно, ружьё было не зарегистрировано или, может, по каким-то другим неизвестным причинам, прошло мимо внимания правоохранительных органов. Это, естественно, мои догадки, но на всякий случай надо быть готовым к самому худшему.

– Может, мы пойдём своей дорогой, куда шли, – несмело сказал Стас. – Зачем нам этот бандит? Пусть им занимаются менты, это их работа. Мало ли что он может нам сделать! У нас и так время ограничено, зачем его попусту растрачивать.

Дубовик был готов к такому вопросу и поступил так, как поступал всегда, спокойно и честно ответил:

– Ты прав, бандитами должны заниматься правоохранительные органы, а у нас другая задача, но здесь нет ни милиции, ни народных дружинников – вокруг тайга. Конечно, мы можем пройти мимо и сделать вид, что ничего не заметили, как многие теперь и поступают. Зачем, мол, встревать не в свое дело, разберутся и без меня, а то потом хлопот не оберешься – затаскают по разным инстанциям с объяснительными, могут даже стрелку на тебе перевести. Я слышал и про такие случаи. Короче, чтобы не мучила совесть, мы поступим честно, сделаем все, что в наших силах. Если окажется, что это тот самый бандит, о котором сказал Огонёр, сообщим о нем по рации. Так что, Стасик, ты не переживай, всё будет нормально. И придем на базу вовремя.

Густая чаща встретила геологов неприветливо. Ветки тальника и лиственниц царапали лицо, рвали одежду, кусты ерника путались под ногами. То и дело путь преграждали замшелые стволы упавших деревьев. Лес становился все гуще, но вскоре попалась звериная тропа и, петляя вдоль ручья, вывела на редколесье, а потом к истокам ручья. Из-под камней бил тонкий ключик с кристально чистой и необычайно холодной водой. Через несколько метров он превращался в журчащий ручеек, а дальше становился полноводным, стремительно несущимся вниз.

Геологи поднялись выше по склону и увидели небольшое круглое озеро, которое было подвешено над долиной ручья. Вода в нем была такой голубой, будто небо окрасило его своей краской. С одной стороны горное озеро подпирал крутой склон горы, с противоположной – откуда они пришли, вода находилась в открытой чаше, словно парившей в воздухе.

– Здорово! – воскликнул Антон. – Никогда бы не подумал, что тут может быть такое замечательное озерко. Бывают же такие сказочные места на нашей планете! Один раз увидишь, потом всю жизнь мечтаешь вернуться. Саша, смотрю я на это озеро и просто диву даюсь, как оно здесь ловко прилепилось. Озеро явно ледникового происхождения.

Восторженное состояние коллеги поддержал Дубовик. Не так много замечательных, ни с чем не сравнимых, чудес природы приходилось встречать ему в поле, чтобы не полюбоваться на это.

– По-видимому, сошедший ледник принёс весь этот обломочный материал, и образовалась запруда, а со временем чаша заполнилась родниковой водой, – бросив камень, предположил Александр. Послышался всплеск, по озерной глади пошли концентрические круги, и через некоторое время появились пузырьки воздуха – камень достиг дна. – Глубоко!

Антон наклонился и, набирая воду горстями, стал пить небольшими глотками. Со стороны могло показаться, что он смакует, растягивая удовольствие. Насладившись, парень сказал, что вода не хуже, чем в Байкале.

– Самое интересное, что на моей карте этого озера нет, – любуясь открывшимся видом, отозвался Александр. – Не показали его топографы, как будто забыли или таким образом спрятали.

– Да зачем же его прятать в таком глухом. богом забытом месте? Было бы оно где-нибудь на оживлённом туристическом маршруте, я бы, может, поверил. А тут… – Антон махнул рукой, о чём, мол, ты говоришь, сюда вряд ли кто-нибудь придёт. К этому озеру ни у кого нет дела, и вообще надо подумать, были ли тут люди. – Кстати, а что можно нанести на двухсотку?[10] – сказал он так, как будто спрашивал сам себя и тут же ответил: – Гидросеть, рельеф, крупные распадки и т. д. и т. п. А на детальной двадцать пятке[11] показывают абсолютно всё, поэтому я уверен, что там его отметили. Да ещё, наверно, прилепили какое-нибудь непонятно откуда взявшееся название. Вроде того: озеро Круглое, Ледниковое или даже Бирюзовое.

В знак согласия Дубовик закивал головой. Рек и озёр с одинаковыми названиями хватало на любой карте. Виной тому были топографы, которые при составлении карт давали наименования.

– Только карты двадцатипятки тысячного масштаба у меня нет. Представь себе, сколько нужно было бы листов на весь маршрут перегона!

Осмотрев окрестности, геологи стали рассуждать об исчезнувшем незнакомце, но на ум ничего не приходило. У подножия горы с абсолютной отметкой 1623 метра начинались два довольно длинных ключа, бежавших уже за перевалом. Для того чтобы попасть к истокам, нужно было подняться по хребту и по противоположному склону спуститься вниз. Ключ под названием Сордонг протекал почти параллельно главной водной артерии этого района, по долине которой геологи двигались со своими лошадьми.

Через несколько километров после истока долина Сордонга образовывала изгиб, и далее ручей скатывался вниз как по линейке. Карта показывала, что если по нему идти, можно выиграть не меньше десяти километров. Дубовик об этом знал, однако, намечая маршрут перегона, выбрал другую дорогу. В первую очередь он руководствовался проходимостью: с длинными связками тяжелогруженых лошадей подниматься на крутой склон было бы непросто, а где-то даже невозможно. И главное, неизвестно, можно ли там пройти. Енюк – второй ручей, бравший начало под вершиной горы, бежал на север до полноводного Нелькана. Был он намного длинней и шире Сордонга, а в приустьевой части мог сравниться с небольшой рекой.

Никаких признаков присутствия человека геологи не увидели и, чтобы быстрее закончить осмотр местности, решили разделиться. Антон начал штурм вершины, а Дубовик пошёл вдоль противоположного склона в обратном направлении.

Антон давно мечтал подняться на какую-нибудь высокую гору, встреченную по ходу перегона, и с вершины осмотреть окрестности и заснеженные пики, видневшиеся вдали. Но после горного хребта со Снежным перевалом, входившим в единую горную цепь, геологи двигались по долинам рек, вершины даже невысоких гор оставались в стороне. Теперь мечта была близка к исполнению. Путь был недолгим, но тяжелым. В одном месте пришлось пробираться сквозь густые заросли стланика, в ложбине путь преградила разросшаяся ольха. Вскоре лес стал редеть, и он вышел на хребет. Участки, заросшие мхом и ягелем, перемежались с осыпями алевролитов и песчаников. Кое-где попадались обломки серых гранитов. На узком коньке хребта Антон увидел крупные валуны гранитов с относительно свежими сколами, сделанными чем-то твердым.

«Без сомнения, тут поработали геологи, – мелькнуло в сознании. – Отбиты выступающие углы и ребра. Отбирая пробы, я так же бью по выступающим участкам камня. С прилизанного валуна пробу не отберешь. Геологический молоток, сделанный даже из самой лучшей стали, от него отскакивает, как мячик, а обычный просто завальцовывается. Что же они тут смотрели? – спросил он себя. – Кажется, что-то проясняется: начались элювиальные развалы пород, значит, где-то рядом должны быть коренные выходы. По-видимому, они прослеживаются до вершины, а может, даже находятся в обоих ручьях и идут на запад до самого “Оборонного”. Кстати, на геологической карте здесь граниты не показаны. Отдельные массивы залегают только в районе рудопроявления. Очень интересно! А с гранитами обычно связаны месторождения олова и вольфрама, как раз то, чем я занимаюсь».

Едва видимая тропинка привела на открытую площадку. Посреди неё выделялось старое кострище, обложенное камнями. Возле камней лежала рыжая зола, смешавшаяся с суглинком и щебнем, а в стороне валялась железная перекладина от тагана и куча ржавых и обгоревших консервных банок.

– Ого, так тут, оказывается, кто-то стоял и притом не один день. Интересно, откуда же они брали воду и дрова?

Он осмотрелся вокруг, глаза ни на чем не остановились. Кроме редких кустов стланика и островков мха с лишайником, никакой растительности. Походив по брошенной стоянке, Антон увидел ровную площадку с рыжим суглинком и мелкими обломками алевролитов. По ее контуру лежали небольшие камни, а в четырех углах похожие камни возвышались горками, напоминающими топографические туры, какие выкладывают на горных вершинах для обозначения абсолютных отметок. Парень сразу догадался, что тут когда-то примостилась палатка. Не раз ему так же, как предшественникам, приходилось ставить свой лагерь. Чтобы палатку не сдуло ветром, внутри чем-нибудь прижимали нижнюю часть, а растяжки привязывали не к колышкам, потому что в каменистую почву их невозможно забить, а к каким-нибудь увесистым камням, которые для усиления обкладывал камнями поменьше, попавшимися под руку.

«Увы, лагерь давно покинут. Возможно, тут стояли ещё во времена “Дальстроя” и останавливались надолго. Значит, геологи что-то зацепили. На открытом хребте надолго не застрянешь».

В том месте, где располагалась палатка, Антон нашел три небольших образца горной породы. Возможно, их забыли, а может, просто выбросили за ненадобностью. Обычно самые лучшие представительные образцы забирали с собой, а неликвид оставляли. В увесистом камне, размером с два кулака, он увидел светлую слюду и кварц. Покрутив в руках, геолог определил, что это грейзен[12]. Из кармана куртки Антон вытащил лупу, с которой никогда не расставался. Складная четырехкратная лупа была обязательным атрибутом в течение всего полевого сезона, исправно служила и дома при камеральных работах. Чешуйки слюды образовали в породе сплошное скопление, в них выделялись мелкие кристаллы черного турмалина, бесцветного кварца и какого-то минерала бледно-голубого цвета. Антон посмотрел с разных ракурсов, поцарапал им нож. На твердом лезвии осталась черта. Это оказался топаз, только был он непрозрачным и поэтому к ювелирным камням отнести его было нельзя, но из-за этого интерес к минералу не пропал.

«По набору минералов можно предположить, что этот грейзен оловоносный, – подумал геолог. – Только не хватает самого главного – оловосодержащего касситерита. Поэтому пусть пока он остается просто грейзеном. – Антон постучал молотком, на сколе камня показались какие-то коричневато-черные кристаллы с сильным алмазным блеском. – Ну, вот и касситерит! Значит, точно это оловоносный грейзен. Как положено, в породе весь набор минералов».

Сразу пришли мысли о том, что надо искать коренной источник, откуда принесли эти образцы. Грейзеновые месторождения олова всегда связаны с гранитами и образуют ассоциацию с вольфрамосодержащим минералом вольфрамитом. Несмотря на то, что такие месторождения распространены достаточно широко, в запасах олова их доля достигает только четверти.

Недалеко от стоянки Антон увидел разведочную канаву, протянувшуюся по краю хребта метров на десять. Борта канавы оплыли, отвалы породы заросли кустами, а камни, вываленные на поверхность, покрылись красным лишайником и зеленым мхом. На дне канавы лежал бурый суглинок, в отвалах попадались обломки слюды и кристаллы турмалина. В поисках грейзенов геолог перебрал целую кучу камней, выброшенных в отвалы, но тщетно, такой породы здесь не было.

«Зачем же они прошли эту канаву? – ломал он голову. – Наверно, вскрывали коренные выходы гранитов. Иного я не могу предположить. А зачем они им? Значит, был какой-то смысл. Возможно, в них содержатся редкоземельные элементы».

Он пошёл вверх по хребту, где виднелись скальные выходы каких-то пород. Приятно обдувал легкий ветерок, прямо над головой проплывали белоснежные облака, а далеко внизу, играя на солнце, журчал ручей.

«Ну вот я и взял высоту с отметкой 1623 метра, – сев на вершине, он стал разглядывать горы. Впереди в дымке возвышались заснеженные пики, позади простиралась горная цепь со Снежным перевалом на безымянном хребте, который они покорили. – Теперь осталось посмотреть породы и можно возвращаться. К обеду я буду на стоянке».

Породами оказались крупнозернистые граниты серого цвета, обломки которых он встретил ниже по склону. Похожие граниты виднелись в ручье Енюк. Антон спустился вниз. И здесь его взору предстали те самые грейзены, найденные на стоянке дальстроевских геологов. По неизвестным причинам в геологических фондах, где хранится информация о проведённых геологоразведочных работах за всё время исследований, об этом проявлении данных не было. Антон знал это абсолютно точно, потому что «пролопатил» все отчеты, содержавшие информацию по геологическому строению и полезным ископаемым этой территории. Он подумал, что, возможно, это связано с тем, что после развала «Дальстроя» многие материалы были утеряны. В том, что геологи работали на этой площади в военные и первые послевоенные годы, он теперь не сомневался.

Забыв обо всём, Антон кинулся исследовать породы. Отбивал образец за образцом, рассматривал кристаллы касситерита. Антон знал, что месторождения олова этого типа образуют жильные поля, которые прослеживаются на несколько километров.

Выходы гранитов с грейзенами уходили вниз по Енюку, и геолог двинулся дальше. До захода солнца, когда в горах наступают сумерки, оставалось немного, поэтому нельзя было терять ни минуты. Однако вскоре пришла усталость, и вместе с ней то едва уловимое состояние, когда мозг переходит от активного состояния в заторможенное и окружающее воспринимается через призму безразличия. Человеку кажется, что ему так же, как прежде, нипочем свернуть горы, но усталость берет свое.

Уже давно скрылось солнце за горизонтом, потухла багровая заря. На потемневшем небе остались только отблески заката, бледными полосами прорезавшие безбрежное пространство. Тайга уснула спокойным сном до рассвета. Шумел только горный ручей, заваленный по берегам крупными валунами и угловатыми глыбами камней, образовавшими протяженные развалы. Ручей дышал ночной прохладой, давшей передышку после дневной жары. Только от камней, прогретых за день, ещё веяло уходящим теплом. Они словно шептали, что пора подумать о каком-нибудь пристанище.

Только сейчас до Антона дошло, что его будут искать. Ведь ему надо было всего-навсего подняться на вершину, посмотреть на долины двух ручьев и вначале по хребту, а потом по склону, возвратиться к своим. Контрольное время, обозначенное Дубовиком при расставании, давно прошло, значит, по всем правилам техники безопасности надо было кого-то отправлять на поиски.

«Да, доставил я проблем! – корил себя парень. – На ночь глядя, конечно, никто никуда не пойдёт, а с утра Сашку можно ждать. Но я его опережу, посмотрю внизу ещё один массив гранитов и двинусь назад. Главное – подняться на гору, а оттуда я покачусь, как мячик. Мужики еще не успеют даже протереть глаза, а я уже нарисуюсь в лагере. Спросонья Дубовик, может, будет немного помягче, а то он меня просто сожрёт с потрохами. Скажет все, что обо мне думает. Ох, достанется мне! Из-за меня полдня коту под хвост. За это время могли бы отмахать с десяток километров. Да, попал я в переделку, теперь даже не знаю, как выпутываться. Если бы была радиостанция, не было бы таких переживаний, Но ведь уходили ненадолго, да и нашу “Ангару” особо-то не потаскаешь. Сашка небось перенервничал, места себе не находит. Тут до утра можно сойти с ума, а я, тоже мне, как безмозглый баран, попёрся разбираться с этими чертовыми породами. Как будто нельзя было прийти сюда ещё раз и по-человечески задокументировать и отобрать пробы. Что мне даст десяток образцов? Ох, как жрать охота, просто жуть! А у меня даже ни одного завалявшегося сухарика».

Он подошел к ручью и зачерпнул горсть воды. Пронзило ледяным холодом, казалось, каждая клеточка его тела судорожно сжалась и затрепетала не в силах вернуться в первоначальное положение. Набрав сухих сучьев и стланиковых веток, поспешно разжёг костер. Едким дымом дыхнуло в лицо, вниз по ручью потянулся сизый шлейф. Сквозь ветки огонь вырвался наружу, повеяло спасительным теплом.

Немного согревшись, Антон пошёл за дровами. Ниже стоянки нашёл поваленную лиственницу, наломал сухих веток и волоком дотащил до костра. Показалось мало, принёс ещё.

«Ну, теперь до утра можно будет продержаться. И в таком глухом, богом забытом уголке тайги находится касситерит! Как будто больше негде было спрятать. Вот как природа скрывает свои богатства от людей! Месторождения полезных ископаемых достаются тяжелым трудом. Прежде чем что-то найдешь, отдашь полжизни. Ну, конечно, пока не станешь классным спецом, ничего тебе не видать».

Костер пылал, освещая выступавшие из сумерек камни и редкие кусты, сливавшиеся с полумраком белой ночи. Дым отгонял назойливую мошкару. Сев у огня, парень почувствовал, как сильно устал. Ныло всё тело, болела каждая мышца. С трудом он снял сапоги, возле огня развесил портянки и забылся в полудреме.

Мерещилось, будто он едет с Татьяной на черной «Волге». Весь салон машины завален цветами, а у его любимой огромный букет алых роз. Она в белоснежном свадебном наряде, на руках кружевные перчатки, доходящие до локтей. В ногах на коврике стоят новенькие белые туфли на высоком каблуке. Она растёрла ноги, и, скинув их, облегчённо вздохнула. Порадовался и Антон. Впереди расположился её сын Алёшка. В зеркало Антон видит, как он с гордым видом смотрит по сторонам и чему-то улыбается. Возле ресторана, где будет свадебное торжество, машину окружает толпа нарядных людей с букетами цветов, их отрывают от земли и на руках заносят в зал. А там – на стене он и его любимая сотканы из миллиона алых роз.

Антон проснулся от резкого холода, посмотрел по сторонам. Ни Татьяны, ни алых роз, едва тлеют догорающие угли и шумит ручей. По макушкам гор уже прошлась утренняя заря, окрасившая их позолотой, а в распадке еще сыро и мрачно. Он подкинул сухостой, раздул костёр. Огонь медленно лизнул сухую ветку, и вскоре затрещали дрова, пришло тепло.

Чуть забрезжил рассвет, и, точно по команде, проснулась тайга. Где-то далеко внизу, в долине ручья, застучал дятел, следом прилетела кедровка, увидав человека, сердито закричала. Только вспорхнула кедровка, из-за камня показался маленький зверек с рыжей мордочкой и черными, как бусинки, живыми глазками. С любопытством и удивлением он уставился на парня.

«Откуда ты тут взялся? – будто говорил его взгляд. – Это мои владения, а ну давай убирайся отсюда».

Антон узнал горностая и, стараясь не шевелиться, замер. Осмелев, шустрый зверек выполз из укрытия, поднял гибкое тело на коротких ножках и, выгнувшись дугой, подошел ближе. Будто пытаясь узнать, кто перед ним, начал его обнюхивать.

– Живешь ты здесь, дружок, в этих голых камнях, и никого не боишься.

– А кого мне бояться? – словно отвечая, смелый пришелец цыкнул на парня. – У нас тут все наоборот: хоть я маленький, боятся меня. На мышей и птиц я навожу такой страх, что, только завидев меня, они разбегаются и разлетаются в разные стороны. Даже заяц-беляк меня обходит седьмой дорогой. А вот глупые куропатки разучились бояться, поэтому становятся моей добычей. Раз не потеряли страх и не могут прятаться, так им и надо,

Зверек возвращался с ночной охоты и, досыта наевшись мышами, пришёл на своё любимое место отдыха, а его занял какой-то незнакомец да ещё развёл огонь, от которого тянуло зловонным дымом, испугавшим всех соседей. Теперь они попрятались, и ему придётся изрядно потрудиться, чтобы кого-нибудь поймать на обед. Антон тоже не хотел уступать своё место нахальному зверьку. Он махнул рукой, горностай быстро скрылся в развалах камней.

Не дождавшись Антона, Дубовик взял с собой Романа и отправился на поиски. Решил начать с того места, где недавно расстались. В сумерках снова пришлось пробираться сквозь густые заросли, прыгать по камням. Но вот лес стал редеть и вскоре подошли к озеру. Обойдя вокруг, неожиданно для себя Дубовик увидел отпечаток полустёртой подошвы резинового сапога.

– Вот так новость! – воскликнул он уставшим голосом. – А как же мы пропустили? Вот до чего доводит красота! Так залюбовались озером, что забыли о том, ради чего сюда пришли. Ну, балбесы!

У Дубовика уже появилось сомнение в том, что он когда-либо снова встретит эти следы, а тут такая неожиданность. В то же время увиденный след его обеспокоил – причиной отсутствия парня мог стать этот неизвестный. И хорошо, если все обошлось, а вдруг… Тревожно заколотилось сердце.

– Здесь есть на что посмотреть, – вывел из раздумья Роман. – Классное место! Днем, наверно, очень красиво. Вода в озере родниковая и…

Дубовик его не слышал. Было обидно сознавать, что он, такой опытный таёжник, каковым себя считал, не заметил этих следов. Да если бы они были на траве или на мху, тогда простительно, а то же отпечатались на мокром разноцветном аркозовом песке, образовавшемся при выветривании гранитов. А пропустил он их только потому, что поленился пройти вокруг озера.

– Что теперь руками размахивать, когда поезд ушёл, – сокрушался геолог. – Если бы тогда увидел, сейчас не пришлось бы шастать по горам. Антон, видно, двинул за ним. Как бы чего не случилось.

– А как же этот мужик поднялся, раз вы ничего не заметили по дороге? – спросил Роман. – И зачем пришёл? Может, здесь звериное место? – не дождавшись ответа, предположил парень. – Раз он пошёл на охоту – вот и охотится, обходит, так сказать, свои хлебные места, где можно найти зверя, или ловит рыбу.

Дубовику не составило большого труда, чтобы выяснить, в какую сторону ушел неизвестный. Следы привели на узкий хребет. Здесь они отпечатались на сухом ягеле, который клоками неправильной формы стелился на каменистой почве. В дождливую погоду растение раскисает, становится как холодец, а в жаркие дни из него уходит вся влага, и он так высыхает, что дотронься до него рукой, – ломается, а если уж наступить ногой, то надолго остается отпечаток. Зная эту особенность любимой еды оленей, летом оленеводы угоняют стада домашних животных подальше от таких пастбищ. Правда, есть ещё одна немаловажная причина – полчища кровососов, донимающих оленей.

Перевалив через хребет, неизвестный пошёл в Сордонг. Никаких отметок, сделанных Антоном, они не увидели. Тем не менее в надежде на удачу Дубовик решил пройти по следу. Геологи петляли между деревьями, временами останавливались, и по еле заметным признакам установили, что здесь прошёл только один человек.

– В этом месте он перекуривал, – показал Дубовик на ровную площадку среди молодых лиственниц и кустов стланика. – Вон, видишь, окурок валяется. А следов Антона нет, значит, он здесь не был.

Таинственный след резиновых сапог шёл вдоль ручья по легко проходимым местам. В густом кустарнике он исчез, но, обследовав прибрежную часть, его быстро нашли. Однако вскоре след прервался. И немудрено – начался лес с сухой подстилкой, на которой увидеть чей-то отпечаток было невозможно. Остановились на ночёвку. Возле большого костра было тепло. Поев, Дубовик расслабился и от накатившей усталости впал в состояние прострации.

Наплыли воспоминания. Вот он докладывает комиссии о готовности своего отряда к полевым работам. Подробно останавливается на маршруте перегона, показывает скопированную на кальку схему. Говорит о проблемах, с которыми сталкивается каждый год, и рассказывает, как их решает. Все внимательно слушают, а кто-то в знак согласия кивает головой. Всё катится как по маслу. Уж говорить-то он умеет, заслушаешься и забудешь обо всем. Не один раз за счет чёткого доклада ему сходили с рук разные недостатки, из-за которых остановили бы других. Но вот неожиданно встаёт инженер по технике безопасности ГэГэ, как зовут экспедиционные геологи Геннадия Гавриловича Баранова, и задаёт каверзный вопрос, на который он не знает ответа. А спросил он про переправу через горную реку, которая должна встретиться по ходу перегона.

– Александр Федорович, вы знаете, что летом в горах проходят сильные дожди, и уровень воды в реках значительно поднимается, при этом значительно увеличивается скорость течения? Не исключено, что река Курунг-Юрях, которую вам надо будет переходить вброд, также выйдет из берегов. Что вы будете делать в этом случае?

– Ждать, пока не упадёт вода, – бойко отвечает он Баранову, – а потом пойдем по броду, отмеченному на карте.

– А если переправа не нанесена на карту, тогда как вы найдёте тот самый брод, по которому можно безопасно перейти на противоположную сторону?

– Да очень просто, пойдём верхом на лошадях. Лошади плавать умеют, они вынесут и нас. Никаких проблем я в этом не вижу.

Начальник по технике безопасности потирает руки и, ухмыляясь, говорит:

– Лошади-то плавать умеют, а вот как вы поплывёте, если окажетесь в ледяной воде, я сказать не могу. Товарищ Дубовик, вы знаете, что человек недолго может продержаться на водной поверхности? Горная река быстро сносит по течению, поэтому можно утонуть.

– А я не собираюсь оказываться, как вы говорите, в ледяной воде. Такое купание мне ни к чему.

– Хотите вы купаться или нет, никто спрашивать у вас не будет – это дело случая. Вот, например, лошадь споткнулась. Ну как же так! – начал он причитать, распекая Дубовика. – Вы, такой опытный геолог, не раз самостоятельно проводили полевые работы, а не знаете ответа на такой простой вопрос. Товарищи члены комиссии, я предлагаю геолога Дубовика заслушать еще раз. Без знания элементарных правил техники безопасности отправлять отряд на полевые работы нельзя.

«Какой плохой человек этот ГэГэ! – подумал он о тэбэшнике, – всю обедню мне испортил. А ведь так хорошо все начиналось…»

Он предлагает взять резиновую лодку, но Дубовик долго отказывается, ссылаясь на загруженность. Однако, несмотря на его возражения, в протоколе записывают, что полевой отряд будет допущен к проведению перегона только при наличии резиновой лодки грузоподъёмностью не менее 500 кг. И вдруг он видит, что лодка, которую он не хотел брать, налетает на зализанный рекой валун и опрокидывается. Весь его отряд барахтается в воде. От холода судорогой сводит мышцы одной ноги, потом прихватывает вторую. Берег совсем рядом, но его сносит течение к середине реки. Впереди перекат, а за ним вода закручивается воронкой. Водоворот, – как молнией ударило в голову. Из последних сил он плывет к берегу, его догоняет волна и накрывает с головой. В холодном поту Александр проснулся и увидел склонившегося над ним Романа.

Всю ночь Роман просидел у костра, оберегая тревожный сон начальника. Время от времени тот порывался куда-то бежать, нервно вздрагивал и норовил поближе передвинуться к огню. Несколько раз его приходилось даже отодвигать от костра.

Только перед самым рассветом, когда Дубовик успокоился, Роман ненадолго забылся. Почудилось, что он идет по шаткому подвесному мостику, который перекинут через бурлящую реку. Мостик раскачивается и прогибается под его весом. Вот он наступает на толстую жердь, под ногами раздается треск, и он не успевает даже сообразить, что нужно сделать, как жердь летит в пропасть. Ещё мгновение – и он последует за ней. Парень проснулся и, убедившись, что жив, трясет головой.

За ночными воспоминаниями и в беспокойном сне они не заметили, как прошла короткая бледно-розовая северная ночь, запылала утренняя заря, и на горизонте, как на холсте художника, выступили зубчатые силуэты гор. Геологи снова поднялись на хребет, с которого спустились, и по нему пошли вверх. Увидав недавно отбитые обломки гранитов и грейзенов, Дубовику стало все понятно. Вскоре они подошли к коренному выходу камней, образовавших крупный развал на противоположном берегу ручья Енюк. Рядом с ним поднимался дымок и, смешиваясь с предрассветным туманом, стелился вдоль русла ручья. Роман хотел побежать к костру, но Александр его остановил.

– Не спеши! Там может быть тот неизвестный. У него оружие.

Они тихо перешли ручей, и подошли к человеку, сидевшему возле костра. Тот дремал. На нём был геологический костюм, на голове накомарник с поднятой вверх сеткой.

– Антон, – тихо окликнул Дубовик.

От неожиданности человек вскочил, и перед ними предстал тот, кого они искали.

К полудню геологи вышли из леса на широкую поляну, усыпанную болотной калужницей. Под ногами зачавкало, началась марь, покрытая ярко-зеленым мхом с островками карликовой березки.

Солнце стояло высоко, с самого утра было жарко. Хотелось снять с себя пропотевшую робу и подставить тело ласкающему ветерку, но полчища комаров вились над головой, преследуя на каждом шагу, ни на секунду не давая передышки. Впечатление было такое, что вместе с кровью они пытаются высосать последние силы геологов. Дубовик давно снял свою лыжную шапочку и так же, как все шел в потерявшем свой цвет бело-сером накомарнике. Когда комары набивались под сетку, он сдергивал его с головы и вытряхивал.

Цветы и марь остались позади, а выше по долине Кыллаха совсем исчез лес. Пошли невысокие кусты тальника вперемешку с таким же низкорослым ерником. Между кустами стелился сухой мох, и кое-где встречались целые острова рыжего суглинка с мелкими обломками разных пород, выдавленных на поверхность мерзлотой. Сколько геологи ни смотрели по сторонам, ничего не указывало на присутствие человека. Нигде не попадались шуровочные линии или канавы, обычно сопровождавшие разведываемые участки полезных ископаемых, не было видно даже порубок или следов от старых стоянок, которые похожи на долго не заживающую рану. Неожиданно долина Кыллаха резко расширилась и стала не похожей на ту, оставшуюся далеко внизу. Пологие склоны подходили к самой реке, а в истоках замыкались в виде цирка.

– По этой лощине мы выйдем к Беккему и далее – к Оборонному, – на ходу бросил Дубовик. – По сравнению со Снежным перевалом тут равнина, если можно так сказать об этом сглаженном водоразделе. Самую высокую горную гряду мы уже давно преодолели, но ее видно даже отсюда.

– Так что, мы уже подошли? – не дослышав, спросил Стас. С начала перехода он потеснил ребят и теперь держался вплотную за Дубовиком. Так было спокойней и главное – безопасней. Это он понял после происшествий, случившихся с лошадьми.

– Осталось немного, потерпи, – по-своему понял его Дубовик. – Лучше запоминай дорогу. После «Оборонного» нам придётся возвращаться назад, ручей, по которому пойдём на базу, мы уже прошли. Хорошо, что это недалеко, а то пришлось бы пилить по своим следам. Ух, какой простор! – воскликнул он радостно. – Не могу сидеть на одном месте, моя душа просит постоянной смены обстановки. Из-за этого, Стас, я подался в геологи.

Посвистывая косыми крыльями, прямо над ними пролетела стайка диких уток. Сделав небольшой круг, они повернули и полетели обратно.

– Ух ты, утки! – вырвалось у Дубовика, и он невольно схватился за карабин. – Значит, Беккем уже близко.

Выбирая получше дорогу, перегонщики разбрелись по всей широкой долине Кыллаха. Теперь не надо было смотреть на хвост впереди идущей лошади и выдерживать дистанцию, чтобы не «прилетело» её копыто. Вдруг Роман резко остановился.

– Смотрите! – крикнул он от неожиданности. – Я нашёл рваный ботинок. А вот ещё один.

От времени ботинки стали пепельно-серого цвета, подошва оторвалась, и оттуда, как из разинутой щучьей пасти, торчали острые рыжие гвоздики.

– Видно, кто-то натер ноги и разулся, – пнув рванье, пошутил парень. – В чем же он пошел? Я думаю, в то время эти бутсы были еще ничего и сработаны они нормально, по моде пятидесятых годов. По-моему, это рабочая обувь.

Вскоре он наткнулся на выгоревший и полуистлевший ватник, валявшийся рядом. Роман поддел его ногой, на месте остались куски прелой грязно-серой ваты. Подошёл Дубовик.

– Тут, наверно, кого-то раздели, – показал Роман очередную находку. – Не иначе, как напали злодеи.

– Ну да, в форме конвоиров гулаговского лагеря, – усмехнулся тот, понимая, что посторонних людей тут не было. – Может, беглеца поймали или даже замочили. С зэками никогда не церемонились. Кто теперь нам скажет, что произошло? Хотя, может, точно кто-то поменял свой гардероб – надоела зэковская роба, он выбросил. А вот где он взял другую, об этом на досуге можно подумать.

В лощине встали на утоптанную тропу, и она привела на седловину. По обеим сторонам вверх тянулись редкие деревья, между которыми разросся ерник. Впереди открылась широкая долина Беккема, заросшая густым лесом, тянувшимся вдоль русла реки. С левой стороны угадывался боковой ручей, в котором было то самое рудопроявление «Оборонное», куда они держали путь. Деревья там расступились, образовав коридор, уходивший на запад. В долине Беккема сразу встретились следы человеческой деятельности. На это указывала деляна с вырубленным лесом. Между редкими тонкими лиственницами, которым было несколько десятков лет, повсюду виднелись толстые трухлявые пни.

На то, что тут когда-то заготавливали лес, указывали также кучи полуистлевшего хвороста и несколько штабелей почерневшего кругляка. За долгие годы он практически весь сгнил и теперь представлял собой жалкое зрелище. Кора отстала и только кое-где, словно показывая фактуру дерева, висела рваными клоками. На поверхности бревен лежал толстый слой перепревших листьев и веток. Деловая древесина, которая могла бы прослужить десятки, а то и добрую сотню лет, превратилась в труху. Время и полчища короедов сделали своё дело. Зачем заготовили так много древесины и почему она осталась невостребованной, можно было только догадываться

Пройдя ещё с полкилометра, перегонщики вышли на старую лесную дорогу. В том, что это не какая-нибудь промоина, образовавшаяся от вешних вод, Дубовик нисколько не сомневался. Об этом наглядно свидетельствовали деревья, спиленные по обеим сторонам, и продавленный почвенно-растительный слой с образовавшейся в нем колеей. Кое-где деревья были вырваны с корнем и теперь служили доказательством того, что в этом диком, практически недоступном месте, работала мощная техника и хозяйничали люди, не знавшие слова «экология». Возможно, поэтому они не заботились о сохранности ранимой тайги и брали от природы все, что могли. Так же, как на деляне, на дороге вырос молодой лес, местами почти догнавший старый. Возле устья Оборонного ручья Дубовик увидел шурфы, как по линейке, пересекавшие долину. Покосившиеся штаги возвышались над провалами земли.

– Ну, слава богу, мы на верном пути! – воскликнул геолог. – Раз поисковая линия, значит, скоро должен быть рудный участок. Вернее, то, что от него осталось.

Неожиданно он резко остановился и, отдав Стасу свою связку, прошел вперед. Походив по берегу ручья, быстро вернулся назад.

– Там свежие лошадиные следы, и, по-моему, конь был стреножен. Кстати, он тут ходил еще до дождя, вокруг все вытоптано.

– Откуда он тут взялся? – вырвалось у подошедшего Антона. После случившегося накануне он шел молча, словно набрал в рот воды. Не хотелось ни с кем разговаривать и даже видеть Дубовика. За проявленную самодеятельность, как выразился начальник, выдал он ему сполна. – Кто тут мог прийти на лошади? До ближайшего населённого пункта не меньше двухсот километров.

– Уже больше. За два дня мы прилично отмахали. Я думаю, это одна из лошадей, угнанных беглым Тимохой. Значит, он обитает где-то здесь, – Дубовик показал на след, уходящий вверх по ручью.

Стас насторожился. Опять этот беглец перешел им дорогу, и теперь наверняка начальник попрётся его искать. Придется снова рисковать своей жизнью.

«Вот невезуха! Нет, чтобы спокойно проскочить, так нет, этот идиот путается у нас под ногами. Скорей бы уж дойти до своей базы».

Через десяток метров на песке отпечаталась знакомая подошва резинового сапога. Человек прошел вверх по дороге. Все сомнения сразу отпали: тот, чей след они встретили раньше, скрывается где-то рядом.

– От озера он, видно, пришёл по Сордонгу, – снова остановился Дубовик и, обращаясь к Антону, сказал: – Мы тут круги наворачиваем, а он ходит по прямой. Прошел через тот перевал, где мы тебя искали. Возможно, тогда он был на лошади. Оставил где-нибудь в распадке, а сам рванул по своим делам. Мы с Ромой чуть-чуть не дошли, к тебе спешили. Теперь надо идти предельно осторожно, а то, не ровен час, получишь пулю в лоб. Если тут действительно тот самый Тимоха, о котором сказал старик, терять ему нечего. Почувствовав опасность, он будет стрелять до последнего патрона.

После услышанного на душе у всех стало неспокойно. Первым не выдержал Антон:

– А зачем ему стрелять в людей? Тем более нас много, а он один. Да и вообще он же даже не догадывается, что мы знаем о нём. Для него мы просто экспедиция. Геологи вернулись на месторождение, которое было законсервировано, и теперь начнут его возрождать.

Дубовик будто не слышал и продолжал своё:

– Вначале надо разведать, чем он занимается, а потом заходить всей оравой. Черт его знает, что у беглеца на уме. Подстрахуемся.

– Конечно, вы разведайте, а потом мы придем с Ромой, – быстро нашелся Стас. – Я не хочу идти под пули, не в ментовке работаю…

– А на мой взгляд, надо идти как ни в чем не бывало, – не вняв словам начальника, гнул свое Антон. – Спокойно заходим на площадь месторождения и располагаемся как у себя дома. Мы же уверены, что там никого нет и быть не может.

И всё-таки для подстраховки разбились на две группы. Первым шёл Дубовик с Романом, а метров через тридцать – Антон со Стасом. Дорога проходила по левому берегу ручья Оборонный, как он значился на плане месторождения, который Антон скопировал из геологического отчета. Местами переходила на другую сторону и, обойдя скалистый прижим, снова возвращалась. Вдоль ручья росла осина, кусты тальника и карликовой березки, под склоном и в долине – лиственница. Повсюду попадались валуны серых гранитов, похожих на те, что встретились на хребте. Но сколько Антон ни смотрел себе под ноги, грейзенов не увидел. Вскоре в ручье появились угловатые глыбы похожих гранитов. В них разбегались черные лучи турмалинов, поблескивали мелкие чешуйки светлой слюды мусковита и зерна бесцветного кварца.

Вдруг лошади захрапели и насторожили уши. Было понятно, что они кого-то услышали. Дубовик схватился за карабин, готовый в любое мгновение послать пулю в того, кто захочет напасть. Сразу пришли мысли о подкарауливающем их медведе. Учащенно заколотилось сердце, выдавая громкими ударами. Казалось, сейчас сдадут нервы и, не дождавшись врага, он выстрелит на опережение. В следующий момент из-за островка деревьев вынырнула рыжая лошадь. Не успел Дубовик даже рта открыть, как та громко заржала. Ей тут же ответили. Поднялась невообразимая перекличка, эхом покатившаяся по долине Оборонного. Как старые знакомые, лошади приветствовали друг друга, в их ржании можно было услышать радость от неожиданной встречи.

– Ну, теперь никуда уже не скроешься, о том, что мы идем, знает каждая собака. Какая встреча!

Вдали показался длинный, почерневший от времени барак с полупровалившейся крышей. По периметру он был огорожен колючей проволокой, по углам забора с распахнутыми воротами стояли две сторожевые вышки. За бараком виднелись «разнокалиберные» деревянные дома, расположившиеся по обе стороны Оборонного. Возле дома, возвышавшегося на пригорке, стоял человек с ружьем и смотрел в их сторону. Дубовик мысленно собрался, ожидая любых неожиданностей. Но главное, что он сразу для себя отметил, человек не прятался, а был на виду. Значит, в случае перестрелки, преимущество было на их стороне. За бараком дорога перебралась на другую сторону ручья и пошла мимо этого дома. Не раздумывая, Александр со своей связкой направился к неизвестному мужчине. За ним двинулся Роман, а Антон со Стасом остановились поодаль.

– Вот так неожиданность! – вместо приветствия начал он издалека. – Я думал, тут никого нет, а что я вижу!

Подойдя ближе, он поздоровался и по всей форме представился. Мужчина повесил ружье на плечо и ответил крепким рукопожатием.

– Тимофей. По батюшке Прохорович, а фамилия Винокуров, – в такт гостю ответил тот.

Было видно, что неожиданному появлению людей он очень удивился. Не то от радости, не то от растерянности он долго не мог прийти в себя. Дубовик насторожился. Имя, отчество и даже фамилия полностью совпадали с ориентировкой, которую дал Огонёр. Только в отличие от того, каким Александр представлял беглеца, этот был славянской внешности. Среднего роста, худощавый, с густой рыжей бородой и пышной шапкой темных волос, не вязавшихся с цветом его бороды. На вид не больше сорока – сорока пяти лет. На нем была вылинявшая темно-синяя рабочая спецовка, какие выдавали на разных предприятиях, а одно время экипировали даже геологов. Под робой светло-голубая рубашка в мелкую клеточку, на ногах поношенные резиновые сапоги.

После первых же слов Дубовика, прояснивших цель их появления, тот пришел в себя и заметно повеселел. Но все равно, смотрел каким-то недоумевающим взглядом, в котором можно было прочесть: «Я не верю своим глазам, что передо мной живые люди». Наконец он сказал:

– Какая долгожданная встреча! Вы первые, кого я вижу здесь. Все время я думал, что когда-нибудь сюда придут геологи, вспомнят про этот «Оборонный» и вернутся. И вот свершилось! Это, можно сказать, историческое событие: с тех пор, как отсюда ушли люди, чужих тут не было.

– Значит, мы первые. Что, вообще никого не было? – не очень удивившись, спросил Александр.

– Насколько я знаю, посторонние сюда не заходили. Были только свои.

Пытаясь выведать побольше, Дубовик не выдержал:

– Что значит свои? Кто это?

Тимофей ненадолго замялся, на лице заходили желваки, но он глаз не отвел и доброжелательно смотрел на собеседника.

– Ну, как тебе сказать, – наконец нашелся он, – это мои родственники – дед и отец.

– А сейчас они здесь или, может, кто-то другой сюда пожаловал?

– Ну нет, конечно, мои давно умерли. Их земная жизнь, так сказать, закончилась. Я им обязан многим и даже…

Он не договорил, желая побыстрее все узнать, Дубовик стал выяснять, с кем здесь Тимофей. От того, сколько людей в заброшенном поселке, зависели дальнейшие действия. Если приют нашла группа вооруженных людей, то по его команде надо было рассредоточиться и друг от друга держаться на расстоянии, а если он один, действовать по обстоятельствам.

– Один я тут как перст, – бесхитростно сказал тот. – Да еще мой конь Рыжик, которого вы встретили по дороге. Он и предупредил меня о том, что вы идете, а то могли бы разминуться. Я тут собирался идти рыбачить на Тирехтях. Это за горой. – Он показал на верховье ручья, где стеной стоял лес. – Туда идет тракторная дорога. Только она давно заросла, но ходить можно. В любом случае по ней идти лучше, чем по валежнику. В верховье Тирехтяха в это время хариус стоит. В ямах его навалом, и главное, крупный, как ленок. Я давно хотел туда сходить, да вот захотелось гольца. Только недавно вернулся с горного озера, что в верховье Сордонга. Небольшое такое озерко, но очень красивое. Я его называю Гольцовым, потому как водится там эта рыба. Пока оттудова добрался, все ноги сбил. По Сордонгу тропы там нет, а в ручье такие камни наворочены, что просто ужас.

Слушая собеседника, ничего того, что могло бы выдать в нем опасного преступника, Дубовик не услышал. Говорил тот обо всем земном: об элементарных проблемах, с какими встречаются все таежники, о приходящем в негодность заброшенном поселке, и даже о политике. В чем, как понял Александр, был он не силен. Дубовик махнул рукой, подошли ребята, следом прибежал Шарик и с лаем бросился к Тимофею. От неожиданности тот вздрогнул и отпрянул назад.

– Ух ты… – невольно вырвалось у него. – Этот звереныш напугал меня до полусмерти. Такой маленький, а уже злой как овчарка. Лайка должна быть доброй, а это что такое? Вот у меня была собака, настоящая кормилица, – посматривая на Шарика, начал он рассказывать, – без мяса я не сидел. То оленя добуду, то сохатого, ну, естественно, соболей промышлял, а теперь вот, как Моряка не стало, хоть с голода помирай. Это я, так сказать, образно, но собака точно была зверовая, равной ей я не знаю. Потом поговорим обо всем, а сейчас идите, устраивайтесь. Поди, устали с дороги?

Он показал на два рядом стоявших дома и сам же их проводил.

Вопреки всем предположениям и догадкам, на «Оборонном» оказался целый посёлок, в котором, на первый взгляд, было не меньше двадцати домов. Рубленные из толстых бревен, они стояли по одну сторону реки, и несколько домов расположились напротив, в начале поселка, откуда пришли геологи. Поодаль были пробиты две штольни. Об этом можно было догадаться по отвалам породы, доходившим почти до русла реки. На краю одной огромной кучи, словно памятник работавшим здесь горнякам, замерла вагонетка. Когда-то в ней откатывали породу из недр, а теперь, как и заброшенный посёлок, она напоминала о тех давно прошедших временах.

– Просто невероятно, здесь даже есть штольни! – увидав результаты деятельности рудного участка, не унимался Антон. – Кто бы мог подумать, что тут ворочали такими объемами. Я думал, прошли только две канавы, а оказывается… – Он даже задохнулся, не в силах произнести на одном дыхании, с каким размахом на «Оборонном» проводились геологоразведочные работы. – Самое интересное, в моем отчете о штольнях ни слова, а Тимофей о них знает. Вы слышали, он назвал их протяженность и сказал о содержании олова в разных частях рудных жил. Да что там – даже сообщил о запасах руды. Может, точно у него есть какой-то отчет? За язык его никто не тянул, он сам об этом поведал. Я думаю, что в наших геологических фондах хранится какой-то промежуточный отчет, а у него окончательный. К сожалению, мы даже не располагаем данными о продолжительности геологоразведочных работ на этом участке, поэтому что можно говорить о выполненных объемах. Не исключено, что после составления нашего отчета здесь работали еще не один год. Недоверие вызывает только то, что документ с грифом «секретно», как говорит Тимофей, оказался в частных руках. А то, что он секретный я нисколько не сомневаюсь. В то время засекречивали буквально любую бумажку. По понятиям чекистов, делали они это в интересах безопасности социалистического государства, чтобы наши «секреты», как они говорят, не попали в руки шпионов. В те годы в стране была какая-то повальная шпиономания, везде чудились агенты иностранных разведок и диверсанты, а честные добропорядочные граждане становились врагами народа, покушавшимися на новые порядки.

– Не суетись раньше времени, – осадил его Дубовик. – Сейчас мы устроимся и со всем разберемся. Надо только потерпеть. Посмотрим мы Тимохин отчет, не переживай, раз обещал, то покажет. Принесет даже ради того, чтобы подтвердить свою причастность к «Оборонному». Но не надо забывать, что он опасный преступник, поэтому с ним надо быть предельно осторожным. На ночь мы поставим дневального и по очереди будем дежурить.

На открытом месте штабелем были сложены ржавые бочки из-под горючки. Их было так много, что, досчитав до ста двадцати, Антон остановился. Рядом с ними примостился остов полуторки с покосившейся кабиной. Со всех сторон машина заросла деревьями и тальником, поэтому просматривалась только в просветах кустов.

– Круто! – воскликнул Антон. – О таком я ещё не слышал. Заброшенные посёлки старателей – это как бы не в диковинку. Их хватает везде, по всей Сибири добывали золото, а чтобы встретить машину!..

Он был прав: увидеть технику в глухой тайге, за сотни километров от человеческого жилья, можно было считать событием, а для любознательного человека, интересующегося историей своего края, – вдвойне.

– Как же она сюда попала? – спросил Роман, с интересом слушавший разговор Антона и Дубовика. – Я думал, что в тайге еще не везде ступала нога человека, а тут, оказывается, на машине ездили.

Антон сам об этом думал и вслух стал рассуждать:

– На мой взгляд, проще простого: первопроходцы, назовем их так, пришли по реке, подготовили базу, а когда замерзли мари, пригнали технику и приехали остальные. Лучше зимника дороги не придумаешь, а если мало снега, даже бульдозер не нужен: езди себе взад-вперед сколько влезет. По зимнику, видать, и зэков завезли. Хотя, как знать: может, притопали своими ногами. А когда отсюда уходили, всё самое ценное забрали, ну а то, что износилось или не смогли вывезти, бросили. Значит, эта полуторка не подлежит ремонту, – подвёл он черту. – Если не было бы на чем уносить ноги, то есть, уезжать, сделали бы.

Несмотря на плохое снабжение, нехватку оборудования и различных материалов, при ликвидации приисков и геологоразведочных партий технику и многое другое приходилось оставлять в надежде на то, что за ней скоро вернутся или снова откроют их детище. Но так случалось не всегда и законсервированное оборудование надолго, а то и насовсем, оставалась в тайге.

Из двух домов, которые показал Тимофей, перегонщики остановились на одном, стоявшем в стороне от всех. Как только открыли дверь, в глаза бросился невообразимый беспорядок: повсюду были разбросаны какие-то тряпки, изношенная обувь, грязная посуда, валялись окурки и пачки от выкуренных сигарет и папирос. Все говорило о том, что жившие здесь люди спешно покидали свое жилище. В большом пятистенке было две комнаты и небольшой закуток, служивший кухней. В ней стоял стол, три табуретки и короткая скамейка, покрашенные зеленой краской, на стене висел умывальник, рядом с которым валялось грязное ведро. В комнатах расположились железные печки, сваренные из бочек, похожих на те, что были на улице, стояли узкие армейские кровати и самодельные столы, сколоченные из струганых досок. В комнате побольше вдобавок ко всему был еще крепкий письменный стол и фанерная этажерка. По-видимому, ее «слепили» на время, но она пережила постояльцев и теперь напоминала о тех днях, когда служила людям. На этажерке лежали покрытые пылью книги. Взяв первую попавшуюся, Дубовик прочитал: «И.В. Сталин, краткая биография. 2-е издание, исправленное и дополненное, 1947 год». Интереса она не вызвала, и он остановился на другой. Ей оказался краткий курс истории ВКП(б) за 1938 год.

– Ого, библиографическая редкость! – воскликнул он. – Каким ветром занесло такие фолианты в это тьмутараканье? Как будто нечего было везти на край света. Вот что значит идеология. Проповедуя религию, миссионеры путешествовали по миру и несли свою веру и знания, а в наше время коммунисты насаждают другое. Даже в такую глухомань проникли марксистские идеи. Было бы что-нибудь поинтересней, можно было бы почитать.

Но очередной книгой, попавшейся ему под руки, была «Анти-Дюринг» Энгельса. С негодованием Александр бросил её на полку и отошел.

– Что за чушь такая, куда мы попали?! Да мало ли прекрасных книг, которые можно постоянно перечитывать! Так нет же, притащили макулатуру.

– В этом доме явно жила семья какого-то руководителя, – сказал Антон. – Книги классиков марксизма-ленинизма, письменный стол…

– Ну да, – не дослушав, стал продолжать Дубовик, – судя по тому, что мы здесь видим, возможно, даже начальник участка или замполит. Хотя нет, на гражданке были парторги, замполиты – в армии. После войны они сменили политруков, а до этого у военных верховодили комиссары. Но суть осталась прежняя – надзор за командованием и личным составом. Так сказать, проводили политику партии в армии. Помню, в части, где я служил, замполитом был капитан Зайцев. Вроде нормальный мужик, а как привяжется – не отстанет, пока не вправит мозги. Говорит о жизни в роте или о международной обстановке, а сам между делом выведывает кто чем дышит, как относится к политике партии и правительства. Вроде начинает за здравие, а кончает за упокой. Всех более-менее порядочных ребят сватал в партию, и, я скажу, у него неплохо получалось, но со мной этот номер не прошел, случился у него прокол. Я сказал, что пока не готов. Помню, он несколько раз ко мне подъезжал, а потом, по-видимому, махнул рукой.

– Тяжелый случай, – хмыкнул Антон, посмотрев на него с сомнением. Мол, вешай мне лапшу на уши, небось где-то пролетел – вот тебя и не приняли. А вслух сказал: – Александр Федорович, ты же знаешь, партия – наш рулевой, значит, надо было рваться к этому рулю. Глядишь, стал бы ты каким-нибудь большим начальником, возвысился бы над простыми смертными. А сейчас ты кто? Рядовой геолог, каковых в Союзе, как и других специалистов, хоть пруд пруди. Ещё не поздно, у тебя получится.

Тот махнул рукой и вместе со всеми принялся за уборку. На стенах вместо обоев были наклеены газеты. От времени они пожелтели, но текст хорошо сохранился. Антон пробежался глазами по простенку и остановился на самой яркой странице какой-то старой газеты.

«Дальстроевец», – прочитал он про себя. Вверху над названием печатного издания красным жирным шрифтом курсивом было набрано:

«Да здравствует Первое мая», а под ним обычными заглавными буквами, но тоже красного цвета в два ряда: «Боевой смотр революционных сил международного пролетариата», «Да здравствует великое и непобедимое знамя Маркса – Энгельса – Ленина. Да здравствует Первомай». Это был довоенный номер праздничной газеты за 1 мая. В ней поздравляли трудящихся Колымы с Великим праздником труда и нацеливали на новые трудовые победы. Слово «победа» еще звучало по-граждански буднично, никто в то время, наверное, даже не задумывался над тем, что совсем скоро это слово приобретет другой смысл. За победу над фашисткой Германией погибнут миллионы людей.

На других стенах были наклеены «Советская Колыма», «Правда» и «Колымская правда». Главной темой этих газет была золотодобыча, о чем нетрудно было догадаться по коротким заметкам и солидным статьям с броскими, призывающими трудиться названиями: «Чем больше металла, тем сильнее наша Родина», «Учетверим добычу золота», «Золото для нашей победы», «Добудем больше металла. Двухлетний план за год». Как попали эти газеты на рудный участок, Антон не задумывался. Возможно, их доставляли с оказией несколько раз в год, а может, ввиду отсутствия бумаги хозяева сами привезли для технических целей. Теперь старые газеты, наклеенные на стены, стали документами, свидетельствовавшими о трудных днях той эпохи, когда вместе со всей страной здесь трудились люди, добровольно приехавшие на Колыму. Среди них были также горняки и геологи.

Антон остановился на партийной газете «Советская Колыма» за 14 марта 1941 года. В ней были опубликованы Указы Президиума Верховного Совета СССР и напечатана передовица с плебейским названием «Мы все слуги государства». Что имела в виду редакция, он разбираться не стал и перевел взгляд на газету с четким портретом какого-то человека в полувоенном кителе, похожем на тот, в каком ходил товарищ Сталин. Строгое лицо и одежда выдавали в нем крупного партийного лидера того времени. Мысленно перебрав ряд членов Политбюро, которые пришли в голову, он не остановился ни на ком.

Смахивая паутину, Антон провел ладонью по стене, газета по надрезу разорвалась, пальцы провались в пустоту. Самое интересное, что газета была разрезана по краю портрета того самого партийного деятеля, на которого он обратил внимание. Издалека могло показаться, что у него подрезали карман.

– Мужики, здесь какой-то тайник! – издал он торжествующий возглас. – Смотрите, отверстие в стене и, по-моему, там что-то белеет.

Все, не сговариваясь, подбежали к Антону. Впечатление было такое, что они давно ждали чего-то необычного и наконец это свершилось. Дом, куда привел их Тимофей, оказался с сюрпризом. Самодельная мебель, старые книги, газетные обои – все это служило только фоном к чему-то такому, что здесь было спрятано и дожидалось своего часа. Спустя десятилетия сюда пришли люди, чтобы разгадать тайну этого чудом сохранившегося дома, стоявшего в заброшенном поселке посреди тайги.

– Давай посмотрим, что там, – потирал руки Дубовик, готовый прийти на помощь. Его желание побыстрее познакомиться с содержимым тайника не вызывало сомнения.

Антон оторвал газету, и перед ним открылась узкая щель, уходящая вглубь. Возможно, плотники, строившие дом, плохо проконопатили между бревнами, и там осталась пустота. А может быть, кто-то умышленно вытащил паклю и прорезал отверстие, служившее местом, куда что-то клал. В эту минуту никто об этом не думал – у всех на уме было одно: найден тайник, в котором что-то спрятано.

– Сейчас мы разбогатеем, – донеслись слова Стаса, дышавшего прямо в затылок Антону. Растолкав ребят, он пробился вперед и теперь стоял ближе других. – Может, там деньги и ценные бумаги.

Протолкнув пальцы в узкое отверстие, Антон пошарил по всей полости, но ничего не нащупал. Зашелестела только бумага. С нескрываемым разочарованием он вытащил ее из щели. Это оказался сложенный пополам пожелтевший листок.

– Нам пришло письмо до востребования, – скрывая досаду, с форсом тряхнул он бумажкой. – И, кажется, это все.

Игра на публику не помогла. Вздох разочарования прокатился по комнате, действительность повергла всех в уныние. Геологи ожидали увидеть что-нибудь ценное, спрятанное хозяевами от посторонних глаз и при отъезде забытое. На худой конец, это могли быть какие-нибудь бумаги – свидетельство далекого прошлого, о котором хотелось побольше узнать. А это оказался всего-навсего листок из тетрадки в клеточку.

– Письмо от любовницы, – медленно разворачивая, будто смакуя, сказал Антон. – Во куда мужик спрятал, ни за что не догадаешься. Называется, положил в карман, правда, карман-то не его. Сейчас почитаем и узнаем, как здесь жили дальстроевские руководители. Чужие письма вообще-то читать нехорошо, но это уже история. То есть это уже исторический документ, – произнес он с сарказмом, будто насмехаясь над писавшим, – следовательно, мы имеем полное право с ним познакомиться. Мужик затырил явно от жены и время от времени почитывал. Видно, разлучница пишет очень интересно, раз не уничтожил компромат. Вот вам суровая правда нашей жизни. Даже в местах не столь отдаленных существовала тайная любовь.

Он стал читать про себя, и его лицо начало изменяться прямо на глазах. Вначале можно было увидеть удивление, потом любопытство и, наконец, ужас.

– Ну что там? – подтолкнул его Дубовик. – Не тяни, прочти вслух. Что случилось? Это не то, что ты ожидал? Ну, давай.

– Сейчас, – сказал тот дрожащим голосом и машинально провел под глазами. – Дай прийти в себя.

– Давай я прочитаю, – протянул руку Стас и чуть не выхватил листок. – Я моментом…

Антон от него отмахнулся и, собравшись с духом, стал тихо читать:

Когда устроились и приготовили обед, Дубовик позвал Тимофея. Вместо рабочей спецовки, в какой он бегал до сих пор, тот надел толстый серый свитер с двумя смотревшими друг на друга оленями, вышитыми на груди. Под шеей выглядывала светло-голубая рубашка в мелкую клеточку, на ногах были калоши. Когда-то это были резиновые сапоги, а когда износились, голяшки отрезали. Теперь калоши служили чем-то вроде комнатных тапочек и даже выходной обувью.

В руках Тимофей держал буханку хлеба и кастрюлю с малосольной рыбой. От запаха свежеиспеченного хлеба у геологов побежали слюнки. Хотелось побыстрее отщипнуть хоть маленький кусочек от буханки и смаковать его, как что-то самое вкусное. Последний кусок черствого хлеба они съели несколько дней назад, и теперь казалось, что давно забыли вкус свежего хлеба.

Дубовик вытащил бутылку спирта, припасенную на черный день, и с торжественным видом поставил на стол. Когда все успокоились, он сказал поставленным голосом:

– Господа, прошу внимания! Успокаиваемся! Открываю заседание выездного научно-технического совета Курунгюряхского полевого отряда. На повестке дня сегодня два вопроса: первый – это встреча на «Оборонном», и второй – знакомство с жизнью одноименного рудного участка. По первому вопросу выступает товарищ Дубовик, по второму докладывать будет товарищ Винокуров. Итак, слово предоставляется Александру Федоровичу Дубовику, то есть мне, – постучал он кулаком себя в грудь.

Тимофей собрался в комок, на лице проскочила тень сомнения. Подумал, правильно ли он поступил, что пришел к незнакомым людям. Ведь геологи его даже не уговаривали, а просто позвали, и он сразу согласился. Теперь придется что-то докладывать. А о чем говорить? О том, что он тут вроде сторожа и коменданта. Причем добровольно исполняет их обязанности. В его бытность не пропал ни один гвоздь, ни один кусок руды. Или, может, рассказать о том, как он тут живет один как перст, как зимует и охотится. Стало заметно, что он волнуется. Только после того, как геологи засмеялись, охотник немного отошел.

– Мы проделали значительный путь и наконец добрались до «Оборонного», – начал докладчик. – Думали, что здесь глухая тайга, где нет людей, а только бродят медведи и другие дикие звери, но мы глубоко заблуждались: на руднике живет охотник Винокуров, который присматривает за хозяйством. Теперь нам предстоит выполнить определенный объем работы, и мы надеемся, что Тимофей Прохорович нам поможет. За доблестный труд и бережное отношение к социалистической собственности товарищу Винокурову объявляю благодарность. Ура-а-а!

Грянуло громкое «ура» и разнеслось по всему рудному участку. Улыбаясь, Дубовик открыл бутылку и, разбавив спирт водой, разлил по кружкам. Вначале выпили за неожиданную встречу, за знакомство, потом обменялись впечатлениями о рудном участке, и пошло-поехало. О своих сомнениях Тимофей быстро забыл, теперь он был счастлив, что оказался в приличной компании. С непривычки он быстро захмелел и стал рассказывать, как здесь живет. Охотник даже показал, как ставит петли и капканы на соболей, как ловит норку, недавно появившуюся в Беккеме. Дубовик больше слушал и молчал. Молчал и Антон, переваривая услышанное. Временами, словно со сна, Александр вздрагивал и другими глазами смотрел на рассказчика.

– Сашка, а как ты узнал об этом месторождении? – неожиданно спросил тот. – Оно же очень далеко в тайге, никто о нем даже не слышал, а ты его нашел и привел еще людей.

Было видно, что он удивлен, мысли о пришедших геологах не покидали его с момента встречи, а под влиянием Бахуса вырвались наружу. Очередь удивляться пришла к Дубовику. Казалось бы, что за проблема найти старую базу, когда у тебя на руках точная топографическая карта, на которую она вынесена.

– Об «Оборонном» я узнал из геологического отчёта о результатах геологоразведочных работ, проведенных на этом участке, – не переставая рассматривать собеседника, сказал геолог. – А сюда пришел по карте. Кстати, это месторождение никогда не терялось, геологи о нем знают. Просто до сих пор не было необходимости в его посещении, а теперь время изменилось, появился интерес. Вот поэтому мы здесь. Как я сказал, есть отчёт, в котором о нем все сказано. Отчет хранится в Якутске, в территориальных геологических фондах. У него есть инвентарный номер, по которому его можно найти и…

– В геологических фондах? – не выдержав, заерзал Тимофей. – Что это?

– Что-то вроде библиотеки, откуда можно взять отчет для работы.

Было видно, что он удивлен не меньше, чем появлением незваных геологов, нарушивших его одиночество.

– Этот отчёт у меня. Понимаешь, другого нет и быть не может, а мой никто отсюдова не выносил. Никогда. Всё время я его берег как зеницу ока. А ты говоришь о каком-то там отчёте, который хранится в каких-то ваших фондах. Неправда, ты все придумал. Зачем врать?

На лице таёжника появилась хитрая улыбка. Вот, мол, вывел я тебя на чистую воду. Меня просто так не проведёшь. Хоть ты и городской, да и я не лыком шит. Дубовик быстро нашелся:

– Я тебя не обманываю, какой смысл в этом? Не веришь – не надо, это твое личное дело. Но я повторюсь: отчет о геологоразведочных работах, проведенных на этом месторождении, хранится в геологических фондах. В нем указаны все данные и приведены сведения о выполненных работах.

– Я не верю, – не сдавался Тимофей. Было видно, что он начинает заводиться, и неизвестно, чем это может закончиться. – Если у тебя и есть какие-то там бумаги, то это подделка. Можешь не сомневаться. Единственный экземпляр секретного геологического отчета у меня. Лучше скажи, кто вас навел на мою резиденцию? Об этом заброшенном поселке не знает ни одна душа. По крайней мере, никто из наших. Многие о нем слышали и хотели бы найти, да кишка тонка – ни у кого не получилось. Уж больно хорошо он запрятан. Как будто специально люди постарались. А вы, я вижу, ребята хваткие, – разочарованно сказал он, – нашли.

– Ну да, вятские ребята хватские, семеро одного не боятся, – вспомнив присказку одного коллеги, вставил Антон.

Реакция Тимофея была понятна. До сих пор он был единственным хранителем тайны, а теперь сюда пришли геологи, после которых об «Оборонном» узнают все. А главное, его, полноправного хозяина, попросят отсюда уйти.

– Раз вы уже здесь, я посвящу вас в свои секреты, – смирившись со случившимся, сменил тон Тимофей. – Я уверен, вы не все знаете. Как вам, наверно, известно, возник этот поселок благодаря открытию геологов. Видно, такие же, как вы, шарились по тайге и накопытили тут руду. Ну а дальше больше: пригнали сюда зэков, и закипела работа. Это я от отца слышал, а тот от деда, – с чувством собственного достоинства Тимофей посмотрел на Дубовика, что можно было понять так: видите, какую великую тайну я вам доверяю. То, что я вам расскажу, пришло от моих предков, и до сих пор никто об этом не знает. – Так вот, вначале зэки заготовили лес, построили дома для охраны и барак для себя, а потом начали бить вот эту штольню. – Он показал на ближайший отвал, серым покрывалом спускавшийся к реке. Это штольня номер один.

– А ты как тут оказался? – очередной раз налив в кружки, спросил его Дубовик, до сих пор не получивший внятного ответа на свой вопрос. Поэтому он не мог определиться, как относиться к рассказчику.

– Давно водку не пил, в голову ударило, – будто не услышав вопроса, начал он о другом. – Крепкая, зараза! По осени я принес пять бутылок, давно выпил. Не ждал, не ведал, что сюда геологи забредут. Это, конечно, событие, которое надо отметить.

Дубовик разлил остатки и сразу выпили.

– Ты спрашиваешь, как я тут оказался? – закусив своим малосольным хариусом, повторил он вопрос. – Это, ребята, долгая история. В общем, как я начал рассказывать, ниточка тянется от моего деда Петра Прохоровича. Хороший был мужик. Царство ему небесное, давно его уже нет на этом свете. Когда он преследовал подранка, забрёл за границу своего промыслового участка. Изюбрь два дня водил его по тайге, и, казалось, тот уже в его руках, да не тут-то было: зверь не давался. Дед совсем обессилел, хотел вернуться назад, но упрямство пересилило. Упорно шёл по следу, и вот в конце третьего дня догнал. Бык килограммов двести весом, рога, как корона, длиной около метра с шестнадцатью отростками. Голова коричневого цвета, шея серо-бурая, а спина и бока светло-серые с песчаным оттенком, на плечах и на хребте с буроватым. Вот какой был зверь! Ну, словом, красавец – царь животных оленьего рода. Такого зверя дед никогда не видел. Говорят, изюбры водятся в Забайкалье и на Дальнем Востоке, а тот появился в наших краях. Как он сюда забрел, никто не знает. В общем, дед был безмерно рад удаче и собирался вернуться за ним с лошадью.

Разделывал он, значит, изюбра, как положено, костерок развёл, сварил печенку и язык в котелке. Как говорится, душу отвёл и, можно сказать, поправил свое здоровье. На сытый желудок, с чувством полного удовлетворения стал готовить ночлег. Как-никак третья ночь у костра и без всякого там куколя или какого-нибудь одеяла. Единственное, что его согревало, – мысли об обратной дороге. Думал, по прямой за полтора дня добежит. Значит, сидит он у костра, вокруг тишина, только слышно, как деревья потрескивают от мороза, и вдруг до него долетело какое-то однотонное тарахтение. Как будто работает какой-то движок. Точь-в-точь как электростанция в посёлке. Но откуда в глухой тайге, вдали от населённых пунктов, взяться этой электростанции?

– Бред какой-то! – подумал дед. – Такого быть не может. Видно, от усталости стало мерещиться. По своей сути это равносильно тому, что зимой найти грибы и ягоды в лесу. Любой знает, что в это время года их не бывает, как не может быть цветов или листьев на деревьях. Не по сезону это и противоречит законам природы. Значит, дед задумался, а сам сидит ни жив ни мертв, слушает. Страшно стало. А тарахтенье не прекращается и временами доносится так чётко, будто движок работает где-то рядом.

Будто войдя в положение своего деда, Тимофей даже передернулся. От таинственности рассказа всем тоже стало не по себе. Стас заерзал на скамейке и задел сидевшего рядом Романа. Тот от неожиданности вздрогнул и отодвинулся подальше.

– Послушал, значит, Петр Прохорович это тарахтенье, – продолжал Тимофей, – и окончательно определился, что это работает какой-то мощный двигатель. Может, какие-нибудь пришельцы пожаловали, подумал он. Как раз намедни Прошка прочитал фантастическую книгу и рассказал ему о путешествиях на другие планеты. Вот, значит, он решил, что такие же варяги прилетели сюда. От этого стало совсем не по себе. Вдруг, думает, заберут его с собой, и никто об этом не узнает. Конечно, он слышал о лагерях заключенных, которых на Колыме было полно, знал о бесчинствах, которые чинятся там над людьми, но сам лагерей никогда не видел и с заключенными не встречался. Та сторона жизни была вроде зазеркалья, куда он даже не пытался заглянуть. Закрались моему деду мысли о чём-то тайном, далеко спрятанном от людей. Как ни было страшно, а решил он все-таки разведать, что же там творится, что делают эти пришельцы. Кое-как дождавшись утра, пошёл в ту стороны, откудова прилетел звук работающего мотора. Перевалил, значит, он невысокий хребтик и попал в долину этого самого «Оборонного». И с горы, значит, увидел он много домов, будто нарочно спрятанных в тайге. Понаблюдав с часок, мой дед сразу смекнул, что никакие там не инопланетяне обитают, а поселились люди, но живет не свободный народ, а невольники, которых заставляют работать и сторожит охрана. То есть находится там лагерь заключенных. Как человек сообразительный и осторожный, дед решил, что туда лучше не соваться, а то невзначай можно оказаться за колючей проволокой рядом с теми невольниками. А об этом самом «Оборонном» он намотал себе на ус и время от времени стал сюда наведываться. Посмотрит, значит, с горы и дальше охотится. Кстати, для деда он был просто лагерем заключенных, это теперь я знаю, что рудный участок называется «Оборонным». Так вот, пришёл однажды Петр Прохорович, а в поселении никого. Случилось это не то в конце пятьдесят третьего, не то в начале пятьдесят четвертого. Были там, значит, люди, работала техника и вдруг никого. Вокруг необычная тишина, стоят пустые дома с открытыми дверями, да какая-то машина под навесом. Вот тогда он первый раз спустился в этот посёлок. Так сказать, пошёл на разведку. Сам понимаешь, попади он под раздачу, убьют или посадят. К счастью, на «Оборонном» никого не оказалось. Значит, позакрывали они тут все, что не смогли увезти, а сами ноги сделали. С тех пор этот заброшенный посёлок стал вроде личной резиденции моего деда. Естественно, о нем он никому не сказал. Возможно, благодаря этому Петр Прохорович умер своей смертью и в преклонном возрасте. Где этот зэковский лагерь, так никто и не узнал. Вот ведь как спрятали его чекисты. Дед понял, что добывали здесь какой-то редкий металл, но не золото. И, конечно, не поведать сыну о спрятанном в тайге лагере заключенных он не мог. Привел сюда Прошку, то есть моего отца, а тот уже показал мне. Вот так все это время мы хранили тайну. Пока вы сюда не пришли, – посмотрел он на Дубовика. – Я даже во сне не говорю об этом «Оборонном», потому как кто-то может узнать, начнут хищничать. А зачем это надо? Я тут вроде единоличного хозяина, стало быть, «Оборонный» мой. Вы первые, кто попал сюда после ликвидации лагеря. Теперь после вас может кто-то прийтить. А не хотелось бы…

– Ну а что тут плохого! – разделываясь с рыбой, сказал Дубовик.

– А что хорошего? – в такт ему ответил Тимофей. – Растащат все, что можно, сломают да ещё вдобавок ко всему подожгут. У нас теперь ведь как принято: раз ничье, – значит, все позволено. Сам знаешь, народ нынче не тот, что был раньше, ничего не берегут. Вот такая нехитрая история!

– И что за все эти годы никого здесь не было? – с удивлением спросил Дубовик, всё ещё не определившийся, как отнестись к рассказу Тимофея.

– Я уверен, что никто сюда не забредал, – бойко ответил тот, увидев, что его рассказ произвел должное впечатление. – По крайней мере, никаких следов присутствия посторонних ни я, ни мой отец не замечали.

– Да нет, геологи сюда заходили, – сказал Антон. – Были тут, когда составляли карту двухсоттысячного масштаба. Но это тоже было давно. По-моему, одним маршрутом здесь проскочили. По крайней мере, он показан на карте фактического материала, приложенного к тому отчету.

– Может быть, какие-нибудь залетные вроде вас и наведывались. Не спорю. Если бы я здесь жил постоянно, сказал бы точно. Главное – всё осталось в том же виде, как было раньше. Я думаю, вы убедились в этом сами. Хотя вы тут впервые. Конечно, большинство домов пришло в негодность. Крыша не выдерживает снега, – уточнил он, – а провалилась кровля – весь дом пришёл в негодность. Зато зэковским баракам и колючке с вышками, хоть бы хны. Стоят как памятники той далекой эпохе, которая ушла от нас навсегда. Впору даже проводить экскурсии, да вот только некому. Обидно! Но, если посмотреть с другой стороны, – может, и хорошо. Пусть люди не видят, как жили невольники.

От кастрюли малосольного хариуса и буханки хлеба ничего не осталось, и геологи принялись за гречневую кашу с тушенкой.

– И что, круглый год ты здесь живешь один? – спросил Антон, думая, что всю свою сознательную жизнь человек связан с этим местом, которое стало для него родным.

– Да нет, что ты. Обычно я обитаю до весны, а как солнце начинает пригревать, подаюсь домой. Охочусь и понемногу рыбачу. Места тут, прямо скажу, заповедные и зверь непуганый. Далеко ведь от Селеняха, а от других поселков ещё дальше, поэтому сюда не каждый забредает. Да и зачем в такую даль забираться, когда добыть зверя можно и поближе к дому. Вот только в этом году мне не подфартило. Поэтому задержался, без мяса не захотел домой вертаться. Такого со мной никогда еще случалось. Даже в самые худшие годы чего-нибудь да добывал, а нынче как обрезало. По осени, вот олень попался и все. Как будто кто-то сглазил. А за что? Сколько себя помню никому ничего плохо я не сделал. Видать, так боженька распорядился, чтобы я дождался вас. Не захотел он меня отпускать. Наверно, подумал, вы придете, а хозяина нет. Негоже так гостей встречать. Хотя теперь, как я понял, надо подумать, кто тут гость, а кто хозяин. Вот, видать, нашлись настоящие хозяева.

Он грустно посмотрел на ребят и замолчал. Была в этом взгляде какая-то боль и печаль. Установилась гнетущая тишина. В этот момент каждый думал о своем, но мысли крутились вокруг Тимофея. А Дубовика мучил главный вопрос, на который хотелось получить ответ: бандит он или нет.

«Если он и есть тот самый беглый Тимоха, то свою роль играет лучше любого артиста. Говорит так складно, что не разберешь, где правда, а где ложь».

И все-таки он склонялся к мысли, что Тимофей не злодей, убежавший от преследования, а обыкновенный человек, да вдобавок ко всему хороший охотник и увлеченный человек. И не задумываясь о последствиях, прямо в лоб спросил:

– Ты от кого-то тут скрываешься? Набедокурил в городе и сюда смотался.

Тот только пожал плечами, не зная, что ответить.

– Ты знаешь Огонёра?

Тимофей кивнул головой.

– Да кто ж его не знает, – сказал он улыбаясь. – Он у нас в наслеге вроде вымирающего мамонта. Деду уже восемьдесят или около того, а он до сих пор не вылезает из седла, работает коневодом в совхозе. А раньше охотился и даже бывал в этих местах. Шарился где-то тут рядом.

– Так вот, он сказал, что ты сбежал из тюрьмы, – глядя прямо в глаза собеседнику, жестко сказал Дубовик. – В Селеняхе угнал двух лошадей и от ментов рванул в тайгу.

В один миг на лице Тимофея прошла вся гамма чувств: от удивления до растерянности и страха. Не зная, что сказать, он даже открыл рот.

– Да ты что?! – наконец пришел он в себя. – Это бред какой-то. Я сбежал из тюрьмы?! У меня нет слов. Это брехня. Какая тюрьма? Я даже не знаю, как она выглядит. За что же это он на меня наговорил? Ну Огонёр, ну дед! – стал возмущаться Тимофей. – Как будто ничего плохого я ему не сделал. Может, у него крыша поехала? И вы ему поверили?

Он посмотрел на Дубовика, обвел взглядом ребят, будто пытаясь понять, верят ли они ему, и продолжил:

– Нет, мужики, никакой я не бандит и никогда им не был. Он пошутил. Но пошутил, я бы сказал, даже очень жестоко. Увижу, я ему скажу, что думаю по этому поводу. Ну и ну…

Дубовик его остановил:

– Не похоже было, что он шутит. По-моему, он говорил на полном серьезе. Я не вижу смысла в таких злых шутках. Значит, что-то в этом есть. Сам знаешь, дыма без огня не бывает.

Вид у охотника был усталый. Геолог вывел его из равновесия, и тот медленно стал приходить в себя:

– Думаю, что он просто так на меня наговорил. Как я вам говорил, Огонёр в молодости тоже охотился где-то недалеко отсюдова, и все время подкатывался к моему отцу, чтобы тот показал свою «резиденцию». Да мой батя, как и дед, был крепким орешком. Отказал. Возможно, поэтому он до сих пор сердится на всю нашу семью, и в отместку за отца прилетело мне.

Разговор сошел на нет, все поняли, что Тимофей не обманывает, а стал жертвой какого-то нелепого наговора. Успокоившись, он снова стал рассказывать о своей вотчине, ставшей так же его «резиденцией».

– Горными работами на «Оборонном» командовал инженер-геолог Рыжов. Это я знаю по тому отчету, который тут подобрал. Он его и написал. Толстый такой гроссбух. И чего там только нет!

– А как же он у тебя оказался? – не выдержал Антон, до сих пор не веривший, что секретный документ можно просто так где-нибудь найти. – Где же ты его подобрал?

– Да очень просто, в конторе валялся среди бумаг. В одной комнате, видно, был какой-то особый отдел, потому как на окнах стоят решетки и дверь обита железом. Потом я вам ее покажу. Здание конторы хорошо сохранилось, и тот кабинет совсем не пострадал. Так вот, прямо на полу там были разбросаны разные бумаги, геологические карты, а под ними этот самый отчет. Я вначале подумал, что это какая-то амбарная книга и зафутболил под стол. Только на следующий год, когда пришел сюда снова, разобрался, что к чему. Там, кстати, еще валялись трудовые книжки. Много книжек. Зачем выкинули, до сих пор не пойму. Может, так же, как отчет, затерялись среди бумаг. Я представляю, что тут делалось, когда отсюда снимались. Бардак, хаос, беспорядок. Все перевернуто. Хотя, знаете, эти трудовые книжки были сверху, – вспомнил Тимофей. – Это абсолютно точно, как то, что я сейчас изрядно вмазал и голова идет кругом. – Он закрыл глаза, повело в сторону. Едва удержавшись, чтобы не свалиться, он вернулся в первоначальное положение. – Тьфу ты, черт. Так вот, этих книжек там было много, но сейчас ни одной не осталось, отец куда-то дел. Вам, наверно, интересно будет узнать, почему закрыли этот участок?

Этого можно было не спрашивать. Каждый хотел узнать, что же тут случилось, из-за чего остановили работы и все ушли.

– Этой штольней, которую видно из окна, прошли по рудной жиле на сто шестьдесят четыре метра. А штольней номер два проследили не то ответвление от рудного тела, не то подцепили новую жилу, которую назвали Главной. Из отчета следует, что геологи так ни к чему и не пришли. Как я понял, нужно было провести дополнительные работы. А кто позволит? Как я понимаю, в войну нужен был металл, вот его и брали из первой штольни, а как война закончилась, спроса не стало. Для того чтобы добыть оловянную руду, даже технику пригнали. Но месторождение, видать, оказалось слабеньким, быстро отработали. Вон, видишь, когда отсюда уходили, бросили даже машину. Правда, она поломанная.

– Не в этом дело, – стал его просвещать Дубовик. – Это месторождение, как и многие другие, прикрыли после развала «Дальстроя», которому предшествовала кончина Сталина. А потом на Севере открыли другие, более богатые.

– Может, они хотели вернуться? – спросил охотник робко. – Об этом, правда, в отчете ничего нет. Сейчас я вам его покажу, как обещал…

Тимофей вышел из-за стола и покачивающейся походкой направился к двери. Вскоре он вернулся с полной тарелкой копченого гольца и толстой книгой под мышкой.

– Вот, смотри, это тот самый отчет, о котором я говорил. Только не рвать, – отдавая книгу, предупредил он Дубовика заплетающимся языком и сразу переключился на другое. – Этого гольца я наловил на том горном озере, где вы были. Ешьте, он вкусный, зараза, но ловить его – настоящее мучение. Водится на глубине, пока одного вытащишь, – пять сорвутся. Крючок плохо заглатывает, да еще и губы слабые.

Александр передал отчет Антону, а сам стал выяснять, как попасть во вторую штольню.

– Ни в первую, ни во вторую штольню ты не залезешь – вход напрочь затянуло льдом. Пробка на несколько метров, – Тимофей развел руки в стороны. – Я сам давно там не был, да и нечего там делать – кругом сырость, на полу вода. Словом, ничего интересного: узкий тоннель, под сводом на входе стоит крепеж, чтобы не рухнула порода. Может, даже нет там никакой руды, а они написали, что ее хоть пруд пруди. Наверно, для того, чтобы рудник не закрыли. Я лично никакой руды не видел. Но откуда-то они ее гребли? Короче, о штольнях забудь, – добавил он, привалившись к стене, – туда вы не попадете.

На вид отчет Тимофея ничем не отличался от десятков других, которые Антон просмотрел в геологических фондах. Толстая книга форматом с альбом. На светло-коричневой коленкоровой обложке наклеена этикетка с названием и авторами, в верхнем правом углу – гриф «Секретно» и рядом «Экз. № 1». Он подумал, что никакая это не единственная книга, как неверно понял Тимофей, а просто первый экземпляр. А сколько их было отпечатано на самом деле, сказать невозможно, но то, что не меньше трех, Антон был уверен. По заведенным правилам один экземпляр оставался у исполнителей, второй – в экспедиции, а третий отправлялся в главное хранилище управления. Так было в настоящее время.

Открыв книгу, на титульном листе он прочитал, что отчет составлен в одном экземпляре. В шапке значилось: «МВД Дальстрой СССР, Колымская экспедиция». В центре: «Отчет о результатах геологоразведочных работ, проведенных в 1944–1953 годах на рудном участке “Оборонный”». Внизу стояло: «п. Оборонный, 1953 год».

Все сомнения сразу отпали: отчет был составлен в одном экземпляре. Возможно, это было вызвано банальным отсутствием бумаги или даже копирки, которой могло тут не быть. А может, как принято, «сверху» поступила команда. В отчете он увидел то, чего ему не хватало для полной характеристики месторождения. Как положено, там было введение, физико-географический очерк, глава о геологическом строении и полезных ископаемых. А самое главное, в нем привели результаты проведенных исследований и даже подсчитали запасы по изученным рудным телам.

От увиденного Антон был в восторге. И было от чего. Многое сразу стало понятно, и автоматически снимался ряд вопросов, на которые не было ответа. Кроме того, отпадала необходимость в проведении площадного опробования. Он собирался отбирать пробы с поверхности, чтобы проследить рудные тела, а они, как оказалось, давно открыты и даже прослежены на глубину. В войну из них добывали касситерит, который отправляли на плавку. Результаты этих работ также были приведены в отчете. Задачи отряда значительно упрощались. Теперь надо было взять пробы только на кристалломорфологический анализ для изучения эрозионного среза рудных тел. Иными словами, надо было узнать, насколько глубоко они залегают. Бурение на месторождении не проводили, и в ближайшее время никто бурить не собирался.

Как сразу определил геолог, все работы следовало провести в штольнях, где были вскрыты жилы с касситеритом. Однако, по словам Тимофея, устья штолен были затянуты льдом, будто закупорены пробкой, и туда невозможно было даже проползти. Вода, долгие годы испарявшаяся из подземных горных выработок, сделала свое дело. Несмотря на это, Дубовик решил туда попасть, и одной из причин была записка бывшего начальника участка с неразборчивой подписью.

Антон внимательно проработал отчет и натолкнулся на описание трудностей, с которыми столкнулись авторы. В главе о результатах работ было сказано:

«Отправка части проб на испытания чуть не сорвалась из-за отсутствия техники. Только благодаря … удалось решить эту проблему. Он связался с главком, и пробы были отправлены с оказией и срочно проанализированы. Вскоре были получены результаты испытаний, которые приведены ниже».

По-видимому, там была указана фамилия какого-то руководителя, работавшего на этом руднике, потому что связаться с вышестоящим начальством мог только такой человек. Но его фамилию зачем-то закрасили фиолетовыми чернилами. Вероятно, речь шла об опальном начальнике участка, о котором нельзя было даже упоминать. Несмотря на то, что отчет был секретным, текст тщательно проверялся особистами, следившими за тем, чтобы в него не попали неположенные сведения. Сотрудникам, не выполнявшим соответствующую инструкцию, в которой все было расписано, грозила 58-я статья. В зависимости от совершенного проступка, квалифицировавшегося как преступление, можно было получить до 10 лет заключения.

Антон со свойственным ему упорством взялся расшифровать закрашенную фамилию. Как он сразу определил, меньше всех пострадали три заглавные буквы, возвышавшиеся в строке. Когда вымарывали, видно, ориентировались на высоту строчки с текстом. Чтобы чернильный прямоугольник не поднимать выше строчных букв, прописные подчистили чем-то острым. Но при печати они основательно продавили бумагу, и Антон без труда разобрал: «С», «В», «Т». Сразу стало ясно, что замазанная фамилия начинается с буквы «С», а имя и отчество – на «В» и «Т». Фамилия состояла из семи букв, причем была в дательном падеже, значит, оканчивалась на «у». Антон предположил, что это какая-нибудь распространенная русская фамилия, вроде Иванова, Петрова, Сидорова. Все они оканчивались на «ов». Получалось, С…ову, и лучше других подходил Сидоров. На нем можно было остановиться, но Антон решил убедиться в правильности своего предположения. С набором из четырех букв можно было долго гадать, перебирая разные варианты, и ни к чему не прийти. Помогла лупа. В середине фамилии стояла буква «о», которую он определил по аналогии с окончанием. К счастью, шрифт печатной машинки был далек от совершенства: «и», как многие заглавные, сильно продавливала бумагу. Так появилась очередная буква закрашенной фамилии, стоявшая за «С». Оставалось совсем немного: заполнить всего две пустые клеточки в слове Си…о…ову. Но, как нарочно, на ум ничего не шло. И вдруг откуда-то издалека, будто из трубы, до него донеслось: СИМОНОВ.

– Ну, конечно, Симонов, – радостно воскликнул парень. – Чего я голову ломал? Все так просто, а я просидел битый час. Это все перегон… Значит, под чернилами напечатано: «Симонову В.Т.».

Еще не прошло радостное настроение от пришедшего успеха, как в голове лихорадочно закрутилось «Симонов», «Симонов»…

«Где-то я уже слышал эту фамилию, причем было это недавно, – поймал он себя на мысли, лихорадочно соображая где же это было. Неожиданно он вспомнил, что о Симонове говорила Татьяна, когда рассказывала, как попала в Якутию. – Майор Симонов – ее родной дядя. Ну и что! Да мало ли однофамильцев. Из всех Симоновых, о ком я слышал, самый известный, наверно, писатель Симонов…»

С большой долей вероятности можно было сказать, что фамилия начальника участка В.Т. Симонов, в один миг ставшего врагом народа. Геологи предположили, что Симонов и человек, оставивший письмо в тайнике, одно и то же лицо. Но о его судьбе в тексте не было ни слова.

Своим открытием Антон поделился с Тимофеем и рассказал, как помог его отчет. Понимая, насколько он важен для дальнейшего изучения «Оборонного», охотник подарил его геологам.

– Будете читать, – вспоминайте меня, – сказал он, принимая крепкие рукопожатия Антона и Дубовика. – Для вас сберег, а могли бы им печку растапливать. Дед и батя все время на него покушались. Говорили, зачем под себя яму копать, бумага хорошо горит…

Не подозревая того, охотник совершил гражданский подвиг, сохранил важный документ – итог работы большого коллектива людей, включая заключенных, проходивших горные выработки и добывавших руду.

– Что ты будешь делать с этим отчетом? – спросил Дубовик Антона, когда они остались одни. В ответе он нисколько не сомневался, но у него были свои соображения насчет секретного документа.

– Возьму с собой, а в городе сдам в геологические фонды, – сказал он, не задумываясь. – Ты же знаешь, что этого отчета как раз там не хватает. Оказывается, тут проведены такие масштабные работы, а мы об этом даже не подозревали. Да не только мы, никто об этом не знает. А все из-за того, что отчет потерялся и в свое время не попал на полки хранилища.

Александр распрямился и, скрывая накатившее вдруг раздражение, через силу улыбнулся.

– Я понимаю, ты хочешь быть джентльменом. Сдашь отчет в геологические фонды, и с ним будут работать геологи. Предположим, они многое из него почерпнут и даже продвинут науку вперед. Или, скорее всего, благодаря полученной информации, восстановят этот рудник и начнут добычу касситерита. Конечно, ты поступаешь как настоящий патриот, и специалист, болеющий за свое дело. Только никто поступок твой не оценит, благодарности ты не получишь, а будет все наоборот: из-за этого отчета у тебя возникнет много проблем. И самое неприятное, что последствия могут отразиться на карьере. Мой тебе совет: не связывайся с ним. Выпиши оттуда, что тебе надо и верни Тимофею. Как-то обходились без него, обойдемся и в дальнейшем.

Антон подался вперед, лицо стало суровым. Казалось, еще слово – и он сцепится с коллегой.

– Саша, да ты что?! Да ты… в своем уме. – С языка сорвалось пара хлестких слов, но он даже не заметил. – Ты хочешь, чтобы я его бросил? Да ни за что на свете! Пусть лучше меня уволят или даже посадят, но отчет я не верну. Понимаешь, он нужен не только мне, он необходим для будущих работ. Без него мы потеряем дорогое время. Я не говорю о материальных затратах, которые нужно будет вложить, если придется проводить повторную разведку.

Дубовик помрачнел. Связываться с секретными бумагами он не хотел. По жизни был научен, а еще больше наслышан о выволочках, устраиваемых чекистами за несоблюдение режима секретности.

– Ты даже не подозреваешь, какую головную боль приобретаешь. Отчет закрытый, а на тебе не числится. Сразу спросят, где ты его взял? Скажешь, что тебе отдал Тимофей. Этим ты подставишь мужика – его начнут таскать по разным кабинетам, и неизвестно, чем для него это закончится. Но, больше чем уверен, спокойной жизни ему не видать. Мужику приплетут и этот рудник, и все прочее. Он сделал нам добро, а вместо благодарности получит хуже фиги. Скажешь, что нашел отчет в заброшенном поселке, не поверят, возникнет много вопросов, на которые у тебя нет ответов.

– Как нет? На все вопросы я отвечу. Не поверят, пусть прилетят, посмотрят «Оборонный» и разбираются на месте.

Понимая, что Антон от своего не откажется, Дубовик продолжал давить. Однако постепенно пыл спадал, но он придумывал все новые и новые доводы, чтобы убедить коллегу.

– Потому как в этом отчете приведены запасы руды, то, по теперешней инструкции он попадает в разряд «Совершенно секретных». Это еще страшней. Как только ты сдашь его в хранилище, специалисты проведут экспертизу и повысят уровень секретности. А вот тут уж, Антон Викторович, вас по головке точно не погладят. Устроят вам разборку с пристрастием. К таким документам предъявляются более жесткие требования. А у тебя и допуска к ним нет.

Антон это знал. Почти все геологические отчеты, которые составлял шеф, проходили по этой категории. Всего-навсего одна таблица с запасами руды, которую он вставлял в текст, повышала статус секретности. Из-за этого научно-технический совет по защите отчета проходил за закрытыми дверями.

– А первое, что тебе скажут, – вдруг осенило Дубовика, – почему сразу не сообщил в экспедицию. Ответа у тебя нет, и вот тут, как говорится, пошло-поехало. У тебя спросят: «Кто кроме тебя видел секретный документ, где ты его хранил и так далее?» Ты ответишь, что все. Начнут нас прорабатывать, и сразу выяснится, что у рабочих вообще нет допуска к секретам.

– Я скажу, что работал с ним один. Спрятал в свой рюкзак и никому не показывал.

– Не смеши! Живем в одной палатке, и никто не видел отчета. Это несерьезно.

– Ты хочешь сказать, что от этого отчета никакой пользы, кроме вреда. А что ты предлагаешь, как можно сдержать накат гэбэшников?

Александр на секунду задумался и, махнув на него рукой, выпалил:

– Ну, раз ты меня не слушаешь, я умываю руки. Давай договоримся так: я тут ни при чем. Всем, кто будет с тобой беседовать, говори, что я ничего не знал. А сейчас, на мой взгляд, надо дать радиограмму с сообщением, что в заброшенном поселке рудного участка ты нашел такой-то отчет с грифом «Секретно». Отчет в хорошем техническом состоянии и т. д. Этим ты хотя бы подстрахуешься и заявишь о секретном документе. Ну и снимется часть вопросов, которые тебе обязательно зададут чекисты.

На следующий день на имя Дубовика пришла радиограмма следующего содержания:

«На вашу р/д № 31/91—06 сообщаем двт отчет Рыжова зпт Кочетова поставлен на баланс геологических фондов зпт инвентарный номер 012372 тчк На время полевых работ отчет передан Демину Антону Викторовичу во временное пользование согласно подписке спецчасти тчк Начальник экспедиции Иванов тчк».

– Радуйся! – прочитав радиограмму вслух, сказал Дубовик Антону. – Теперь за этот отчет ты отвечаешь своей головой. Потеряешь, будешь иметь большие неприятности. Как говорят, не мала баба клопоту, та й купыла порося.

Судя по результатам работ, проведенных предшественниками, основные запасы руды были сосредоточены в рудной жиле, по которой прошла первая штольня. Вкрест простирания жилу пересекли рассечками на всю мощность. Изучена она была довольно хорошо, поэтому начинать надо было с нее. Однако в войну жилу прилично отработали и кое-где выбрали породу даже там, где не было руды. Из-за этого, к великой радости Дубовика, пришлось остановиться на второй штольне, которую прошли по Главному рудному телу. Несмотря на упрямство Антона, ему удалось доказать, что во всех отношениях так будет лучше.

В горе зияли устья двух штолен, расположенные напротив, а над ними шапкой свисала оплывшая порода с зелеными кустами стланика. Казалось, в любую минуту порода сползет вниз и придавит любого, кто только приблизится. Осмотрев склон, решили расчистить оползень. Тимофей привез в тачке топоры, совковые лопаты и пару ржавых ведер. Дубовик нашел короткие шестигранные ломы для горных работ и кайла. Сначала взялись за крепление навеса над первой выработкой, где осыпь продвинулась дальше. Со свежими силами дело пошло на лад, и в конце дня надежные козырьки стояли над устьями обеих штолен.

– Осталось совсем немного – начать и кончить, – вытирая пот с лица, сказал Антон. – Лед долбить – это не породу рубить, одолеем в два счета.

– Ну-ну, – улыбнулся Дубовик, – везде есть свои сложности. Хорошо, если его немного, но все равно надо долбить.

Признаться в том, что будет трудно, он не хотел. Можно было раньше времени испортить настроение, и он сразу замолчал.

– Ох, и влипли мы в историю! – ахнул Стас, хотевший как-нибудь отлынить от каторжной работы. – Иллюзорный факт получается, я на это дело не подписывался, а приходится пахать. Это же не входит в мои функциональные обязанности. Что я, горняк?

Дубовик заговорил о задачах, стоящих перед отрядом, и в конце добавил:

– Не переживай, это не самодеятельность какая-то, а твоя непосредственная работа. Хоть ты и не горняк, но нам надо попасть в обе штольни. Никто даже не предполагал, что здесь есть подземные горные выработки, поэтому ориентировались на канавы. А теперь задача несколько изменилась, поэтому рудные тела будем изучать в штольнях.

– Ладно, разве что ради клада, – смирившись со своей участью, согласился парень. – Мужик явно не знал, что клады обычно не прячут в каменоломнях и подземных горных выработках, поскольку время от времени они имеют свойство обваливаться. Вот так можно похоронить свои сокровища. Не мог найти лучшего места. Теперь ковыряйся тут из-за него.

– С этим кладом, Стасик, особый случай. Штольню он знал как свои пять пальцев и лучшего места не мог даже представить. Думал, что за своими сокровищами скоро вернется и, конечно, даже в мыслях не было, что это случится через десятилетия. Но за ними придут уже другие.

Распределив обязанности, с утра приступили к работе. Кто-то один махал топором или кайлом, а все остальные выносили лед в отвал. Под ногами вода и ледяная крошка, сапоги скользят, хоть на коньках катайся, но дело спорится. Кайло переходит из рук в руки, в разные стороны летят куски льда, а стена стоит, как неприступная крепость. Кажется, пробить ее невозможно. Противоположный склон горы заиграл закатным багрянцем. Роман с грохотом бросил ведро и разогнулся:

– Ну, мужики, сейчас мы вытащим покойников и будем размораживать. Как оживим, они расскажут о здешних порядках…

Вокруг тишина – каждый сосредоточенно работает, думая, когда же появится долгожданная дыра. Метра через два воткнулись в дерево. Когда разрыли, показался столб.

– Значит, уже совсем рядом, – обрадовался Дубовик и, потирая руки, подскочил к Антону, рубившему лед. – Ты принес нам добрую весть – тебе и предоставим право быть первопроходцем.

Кажется, вот-вот будет конец тоннеля и появится «свет», но ледяная пробка не кончалась. Только на следующее утро открылась черная пасть подземелья. Точно из могильного склепа оттуда потянуло холодом. Внизу пластом лежал голубой лед, а сверху висели толстые сосульки.

Расчистив проход, Антон ползком забрался внутрь. Осветил вокруг фонариком. Длинным коридором штольня забиралась в глубь горы, стены и свод покрывала изморозь. Возле устья порода была скована крепью, кончавшейся через десяток метров. Показались рельсы узкоколейки, по которым толкали вагонетку. Убедившись, что горная выработка не завалена, он позвал ребят. Гуськом, двинулись вглубь. Изморозь скоро сменилась сыростью, под ногами заплескалась вода. Глухим эхом шаги отдавались в пустоте длинного коридора, луч фонаря осветил стены, скользнул по своду. Радугой заиграли капли, висевшие на стенах и своде. Антон провел молотком над головой, вниз полился дождь, окативший как из ведра.

– Бр-р-р, – поежился он от закатившихся за шиворот капель. – Как люди выживали в таких условиях? Сырость…

– Этих людей сюда загоняли, – отозвался Дубовик, думая, как бы не проскочить мимо. – Ты не отвлекайся!

Перед горной выработкой, уходящей в сторону от главного коридора, Антон остановился.

– Пришли, вот седьмой квершлаг. Сворачиваем и считаем шагами.

На двенадцатом метре он повернулся к стене. С обеих сторон горной выработки косая трещина рассекала монолитную толщу породы. По краям разлома белел кварц, в середине вертикальной стены зияла пустота, забиравшаяся вглубь. От света фонаря кварц заблестел, осветилась серая стена. Под сводом горной выработки показалась жестяная коробка защитного цвета.

– Цинк, – невольно вырвалось у Дубовика, потянувшегося к коробке. – Не обманул нас Симонов, точно он тут что-то спрятал. А то у меня были разные мысли по поводу его письма, но, думаю, если ничего не найдем, не беда – нам все равно надо в эту штольню.

В жестяной коробке оказался серебряный портсигар и два свертка. Один был толще, и завернут в шинельное сукно, второй – поменьше, обернут плотной бумагой. Дубовик развернул увесистый пакет, перетянутый медной проволокой. В свете фонаря заблестели ордена и медали, лежавшие в красной коробочке.

– Ого, это же награды! – с удивлением воскликнул Александр, ожидавший увидеть что угодно, но только не это. – Вот, оказывается, что хотел забрать чекист Кравчук. А сколько орденов! Надо же, орден Трудового Красного Знамени, Боевого Красного Знамени, два ордена Отечественной войны, орден Красной Звезды, семь медалей и знак «Отличнику Дальстроевцу», – рассматривая награды, перечислял Дубовик. – Круто! Видно, этот Симонов был не обычным рядовым пехотного полка. Орденом Трудового Красного Знамени в то время награждали за особые заслуги перед Родиной. Простым смертным его не давали. Да, впрочем, любую государственную награду надо заслужить, ну а за боевые ордена и медали люди кровь проливали. У моего отца тоже было два ордена Красной Звезды. Эти награды я помню еще с детства…

Посмотрев, он передал коробочку Антону, а сам принялся за бумажный сверток. Антон взял первую попавшуюся награду. Это оказалась медаль «За взятие Вены». В свете фонаря на холодном золотистом фоне заблестели выдавленные буквы, обрамленные внизу лавровой веточкой. На обратной стороне стояла дата: «13 апреля 1945».

– Представляете, он прошел все войну и дошел до Австрии! – рассматривал медаль молодой человек. От наград будто дыхнуло прошедшей войной, донеслась канонада артиллерийских орудий, повеяло дымом от горящих городов и деревень, с поля боя донесся смрадный трупный запах. Но все ужасы войны померкли в блеске орденов и медалей фронтовика Симонова.

– Мой дед не пришел с войны, – отозвался Роман, заглядывавший через плечо Антона, – и ещё трое родственников погибло.

Посмотрев, Антон передал ему коробочку, а сам принялся изучать значок. Значок был большим и покрыт разноцветной эмалью. Правильной овальной формы с немного выступающим красным знаменем, развивавшемся вверху, и такого же цвета накладкой с буквами СССР – внизу. Возле древка, в левой части развернутого красного знамени, выделялся серп и молот, а рядом золотыми буквами было написано «Отличнику Дальстроевцу». Сбоку к древку шла выпуклая надпись «ГУСДС НКВД», выдавленная на сером фоне. Часть белого поля под знаменем закрывала выпуклая серая пластинка, на которой была изображена какая-то непонятная символика трудового фронта. В переплетении выдавленных полосок Антон не разобрался: то ли там был шахтный копер, то ли сторожевая вышка с самородками золота в основании.

– Представляете, значок номерной. По-моему, он не менее ценен, чем боевые награды.

«Значок ценнее любых наград, – подумал он про себя. – Где-то я уже слышал такое. Кто-то говорил на эту тему и, по-моему, совсем недавно…»

– Я думаю, этим знаком награждали за трудовой героизм, – потеряв мелькнувшую в голове мысль, продолжал он рассуждать. – Ведь не каждый выдерживал непосильный труд, мороз, гнус и доживал до награды. Смерть безжалостно косила людей. Десятки, даже сотни тысяч полегли на Колыме, не получив никакой награды. На их могилах нет даже самого простого деревянного креста.

И вдруг до него дошло, что это и есть тот самый значок, о котором говорила Татьяна, когда рассказывала о своем дедушке, больше всего ценившего эту награду. Из-за этого она даже подумала, что значок золотой.

«Значит, этот Симонов ее дедушка. Это он руководил “Оборонным” и пропал без вести. Это его награды…»

– А где же клад? – разочарованно хмыкнул Стас. – Я думал здесь настоящие сокровища, а тут какая-то туфта.

– А это разве не клад? – едва сдерживаясь от возникшего раздражения, ответил Антон. – Ценность этих наград больше любых сокровищ. Только тот, кто не знает историю своей страны и не испытал трудностей, которые прошли люди, отдававшие свою жизнь ради будущих поколений, может так безразлично относиться к памяти человека, который внес вклад в становление этого рудника.

Стас не унимался:

– Да что он там внес? Он же не бесплатно здесь трудился, за работу ему платили. Значит, он просто отрабатывал свою зарплату. У моего деда было столько наград, что груди не видно. А тут что? Так себе, мелочовка…

– Ну, ты скажешь! – не выдержал Дубовик. – Человек, у которого полная грудь орденов и медалей, в нашей стране был только один. А нынешней генсек со своей медалью Нобелевской премии мира до него не дорос. Но у него все впереди: как окончательно развалит страну своей перестройкой, американцы пожалуют ему любые награды и звания.

В газетной бумаге оказались удостоверения к наградам, выписанные на имя Симонова Василия Трофимовича. На крышке портсигара было выгравировано:

«Капитану В.Т. Симонову за доблестную службу в рядах Советской Армии от командования полка».

В тот день Дубовик останавливался чаще обычного. Каждый раз он вытаскивал из полевой сумки потрепанную карту и подолгу рассматривал. Иногда водил по ней линейкой, мысленно прикидывая расстояние до каких-то одному ему известных ориентиров, потом карандашом проводил к ним едва различимые линии и транспортиром снимал азимуты. Делал он это всегда основательно, тихо напевая какую-нибудь мелодию. Весь путь, который они прошли на перегоне, он намечал сам. Пару раз Антон пытался помочь, но Александр вежливо отказывал, ссылаясь на то, что с листом топоосновы разбираться нужно одному. Отчасти он был прав. В походных условиях, когда карту постоянно вытаскивают из планшетки, чтобы привязаться, вдвоем еще надо где-то устроиться. То же самое он мог сделать и сам. С другой стороны, если один мог ошибиться с привязкой, то у двоих вероятность ошибки уменьшалась. А от правильно выбранной дороги зависел успех всего дела.

В конце дня у Дубовика стало не ладиться. Он несколько раз встряхивал компас и, убедившись в полной исправности, направлял на одну и ту же вершину. Во время снятия замеров геолог постоянно прикуривал потухшую сигарету, а когда во рту оставался только фильтр, вытаскивал другую.

– Ты не помнишь, какой по счету этот ручей после Улахана? – спросил он скучавшего в стороне Антона. От долгого ожидания того разморило, и он даже прикемарил.

– По-моему, третий, – сладко зевнул он, – а вообще утверждать я не буду, не считал.

– Значит, ты говоришь, – третий. А может, четвёртый или пятый, – невнятно пробубнил Дубовик и снова погрузился в свои расчеты.

Чтобы сориентироваться и не заблудиться в тайге, приходилось искать чёткие ориентиры, показанные на карте. Вершины гор, реки и ручьи, а также их изгибы и устья – всё это относилось к тем самым ориентирам. В горной местности с разветвлённой гидросетью лучшего всего привязываться к боковым ручьям или распадкам.

– Нет, однако, не третий, – скоро нарушил молчание Александр. – Третий мы давно прошли.

Боковой ручей перед впадением в реку, по долине которой шли перегонщики, растекался на несколько рукавов, промытых в широком конусе выноса. В нём преобладали валуны и галька, принесенные с верховьев. Мощными струями ручей сбегал вниз, теряясь в многоводном потоке.

– Что, в трех соснах заблудились? – заглянул через плечо Антон. – Бывает и хуже.

Чтобы не заблудиться в тайге, приходится постоянно сверяться с местностью, привязываясь к тому или иному ориентиру. На это уходит немало времени, поэтому опытные путешественники нередко идут по азимуту, но при этом запоминают маршрут, мысленно пройденный по карте.

– Пока ничего определенного я сказать не могу, – оторвался Дубовник от планшета. – Похоже на то, что мы свернули раньше времени и попали не в Катын, а в Охогос. Вот посмотри.

Он положил карту на свою планшетку и ткнул карандашом в то место, где была показана едва различимая падь. О её существовании можно было догадаться только по одной незначительно искривленной горизонтали.

– Сейчас мы стоим вот здесь. Если это так, тогда все сходится. Но отсюда до Улахана получается на три километра дальше, и вот эта горка…

– А ты что, по ходу замерял?

– Да нет, конечно, по времени вижу. Мы должны были подойти сюда где-то на полтора-два часа позже, а пришли с таким запасом.

– Смотри, с той стороны ни одного распадка, – показал Антон перед собой, – а здесь, видишь…

Дубовик сказал, что мелкие формы рельефа на карте не показаны, поэтому не следует их брать в расчет:

– Ты же знаешь, что это не детальная карта, а двухсотка, на которой всего не показывают.

– Как ты по ней идешь? – удивился парень, будто увидел карту впервые. – Мы прошли столько ручьев и падей, что я сбился со счета, а на твою топооснову вынесены только небольшие изгибы горизонталей. Даже гидросеть не показана толком. С такой картой можно заблудиться.

– На перегон другой не надо: будет детальней – замучаешься менять листы по ходу движения. Давай еще раз привяжемся и сверимся по новой. Если мы не блуданули, то через два километра с нашей стороны должен впадать ручей, а на противоположной – будет прижим.

Ничего того, о чем говорил Дубовик, геологи не встретили. Прошли еще полчаса, и окончательно стало ясно, что заблудились.

Окрасив небо багровым светом, солнце повисло на горизонте и медленно скрылось за ближней сопкой. Горы потемнели и стали гладкими, потеряв отдельные детали, исчезнувшие до восхода.

У костра было жарко. Трещали сухие дрова, высоко поднимавшееся пламя освещало геологов. Весь вечер Дубовик и Антон провели с топографической картой. Они уже не раз прошли весь путь с начала перегона, измеряли, подсчитывали и, наконец, точно определили, где находятся. Получалось, как и думал Дубовик, с Улахана они свернули в долину реки Охогос, протекавшую километров на пять выше той, по которой лежал их путь.

– Давай двинем через водораздел, – предложил Антон. Замерив расстояние, он показал предполагаемый путь. – Смотри, отсюда мы идем практически по прямой, а дальше спускаемся прямо в среднее течение Катына. При хорошем раскладе на этом переходе можно выиграть целый день.

– А если не пройдем?

– Почему не пройдем? По-моему, там такая же тайга, как всюду, только нет тропы.

Смекнув, что на переходе, который предлагает Антон, можно прилично сократить, в разговор вмешался Стас:

– Зачем нам мучиться, надо идти там, где ближе. Александр Федорович, ты постоянно твердишь, что надо спешить, – заныл парень, – мы же не кони, устали…

Дубовик взял его за плечи и, окинув пристальным взглядом, с горечью покачал головой.

– Стасик, что ты вечно плачешься? Мы тоже устали, ну и что теперь, помирать, что ли?

– А может, и правда, пойти там, где ближе, – сказал Роман. – Все-таки кусок приличный. Вот только как лошади?

Выслушав сумбурные доводы ребят, Александр пододвинулся к костру.

– Мужики, вы забываете, что мы не в городе, где везде дороги, а в тайге, – сказал он, закрывая планшет. – Тут даже самая плохая тропа лучше хорошего бездорожья, а у каждого из вас по связке лошадей. Об этом надо помнить. Я думаю, с нас хватит Магана и Сокола. Теперь обратите внимание на тот склон, – кивнул он головой, – видите, там очень круто, а внизу сплошные развалы. Сейчас они едва видны, а посмотрите утром, схватитесь за голову. Лошади могут не пройти.

Он пошевелил в костре угли, подкинул хворост. Сноп искр полетел вверх. От зажженной веточки закурил. Крепко затянулся и, покручивая веточку, Александр задумчиво смотрел на огонь.

«Интересно, – ни с того ни с сего подумал он, – больше мне не попадалась ни одна самокрутка, и я не видел, чтобы Рома курил. Может, завязал? – Веточка в руках догорела и обожгла пальцы. – Нет, в наших условиях это невозможно, – резко отбросил он хворостину. – Тут нужна невероятная сила воли. По крайней мере, таких людей я не знаю. Все-таки надо ему дать закурить».

Но как он удивился, когда Роман отказался от предложенной сигареты!

– Ну, ты молодец! – только и произнес Дубовик. – Хочу пожелать такого же упорства во всех делах. Уверен, у тебя все получится.

Выжав из себя улыбку, он ушел в себя, но, видно, что-то решив, тихо сказал:

– Утро вечера мудреней. Все же мы попробуем пройти, очень уж заманчиво сократить десяток километров. Но, если будет трудно, не плачьте.

– Ну, слава богу, – облегченно вздохнул Стас. – Пусть дураки накручивают лишние километры, им это полезно, а мы пойдем по прямой. Уж как-нибудь выдержим.

– Тебе тоже не мешало бы пробежаться, – сказал Александр. – Твой Кеша захромал, а ты не чешешься. Подгони его сюда, я посмотрю.

– Да что его смотреть, он больше притворяется. Работать не хочет. – Стас резко встал и со злостью плюнул в костер.

– Сейчас я его вылечу…

– Но-но, не буянь! – погрозил ему Дубовик. – Давай веди.

Скучившись, лошади стояли на берегу реки. После длинного дневного перехода они еще не отошли и, спокойно пожевывая траву, посматривали на Стаса.

– Хорошо тут вам, – зло выругался парень, – комаров нет. Стоите себе, прохлаждаетесь, хвостами помахиваете…

Кеша забрался в середину табуна, и Стасу пришлось пробираться, лавируя между лошадьми.

– Черти проклятые, то за километр к себе не подпускают – разбегаются в разные стороны, а тут, видишь ли, расхрабрились – стоят не шелохнутся. Если бы не Кеша, я бы вам показал кузькину мать.

Он хотел шлепнуть по крупу, стоявшего на пути Атару, но тот, поняв его намерения, отошел в сторону.

– У-у, змей горыныч! – процедил сквозь зубы Стас. – стоишь тут на дороге, костями трясешь…

Когда он проходил возле Тунгуса, тот угрожающе захрапел и, как бодливая корова, наклонив голову, пошел на парня. Отгоняя лошадь, Стас замахнулся, Тунгус резко отскочил в сторону и стал к нему задом. А потом всё произошло мгновенно: не успел он даже рта раскрыть, как Тунгус его лягнул. Парень схватился за живот.

– Вот зверюга, все-таки подкараулил. Я тебе покажу…

Всю злость он перенёс на других лошадей, и те, как шальные, разбежались в разные стороны. Утром пришлось их искать. В лагере остался только Стас, дежуривший на кухне.

– Надо было его одного отправить, – идя по лошадиным следам, бубнил Антон. – А то, видите ли, Тунгус его немного зацепил, так он разошелся. А все поделом – что заслужил, то и получил. Теперь, понимаешь ли, ему подавай постельный режим, а мы из-за него должны шастать по лесу. – Антон тяжело вздохнул. – Лошадей гонять – все мастера, а ты попробуй их найди…

Им с Романом повезло, и вскоре они были возле табора, а Дубовик отправился на поиски убежавшего Тунгуса.

По густому дыму, стлавшемуся над землей, Антон еще издалека понял, что где-то там их стоянка. Подойдя ближе, они увидели свою палатку. Из окон и двери шел дым.

Антон прибавил шагу, резко оторвавшись от Романа, но тот догнал:

– Наверное, Стас замерз? Видишь, как раскочегарил?

– В такую-то жару?! Нет, здесь что-то не то. Может, спальник тлеет, а он спит.

Отдав Роману лошадей, он побежал на стоянку. Когда Антон влетел в палатку, то увидел, что дым идет из настежь открытой печки. Закашлявшись и размазывая по лицу слезы, опрометью выскочил наружу. Из печной трубы торчала тряпка.

– Ты чё так суетишься? – окликнул его Стас. – Шею сломаешь. – Ухмыляясь, он сидел на поваленном дереве и с самодовольным видом помахивал журналом.

– … ты в своем уме? – матюгнулся Антон. В эту минуту он готов был надавать ему затрещин, но, вспомнив, что тот фактически еще подросток, остановился. – Сожжешь палатку! Мы бегаем по тайге, ищем твоих коней, а ты тут сидишь на заднице и прохлаждаешься. Имей совесть.

– Стасик, у тебя явно не все дома, – добавил подошедший Роман. – Или ты притворяешься? Что выкаблучиваешься?

Стас сказал, что его достали комары:

– Освободился и думал, полежу немного, так нет, жизни не дали. Вот я и устроил им Варфоломеевскую ночь.

Когда дым разошелся, ребята зашли в палатку. Как ни в чем не бывало, с тонким писком там кружились комары. Антон засмеялся:

– Эх, Стас! Чего-то ты не рассчитал: небось хотел сразу набить комарами целый мешок? Машина так легко не дается, чтобы ее заполучить, нужно как следует поупираться.

Дубовик с отбившимся Тунгусом пришел после полудня. Наспех попив чая, перегонщики завьючили лошадей и, несмотря на нерасторопность и нытье Стаса, вскоре были под противоположным склоном. Вблизи гора казалась еще круче, чем виднелась от костра. Подножье было выложено камнями, образовавшими хаотичный развал. Выше он сменялся щебеночной осыпью, на которой местами рос лохматый стланик. На каждой ветке он дал молодые ростки, изумрудными свечками тянувшиеся вверх. Каменную осыпь кое-где перекрывал бурый суглинок, принесенный откуда-то сверху и невесть как задержавшийся на голом склоне. На нем росла невысокая травка, пушистый мох и пестрый лишайник. К краям немногочисленных островков зелени узкой полосой протягивались редкие кусты стланика, грозившего в скором времени затянуть и их.

Осторожно перейдя через развалы камней, Дубовик двинулся вдоль зарослей стланика. Лошади, обычно бежавшие на все горки бегом, тут едва плелись, и Александру потребовалось приложить немало усилий, чтобы, преодолев короткий отрезок прямой, дойти до первого зеленого островка. Передохнув, он снова потянул связку. Атара не шелохнулся.

– Ты что, старик?! Не задерживай, пошли!

Александр дергал коня, но тот смотрел невинными глазами и, точно это относилось не к нему, двигаться не собирался. Прикрикнув, он замахнулся. Атара дернул головой, заморгал глазами, однако не сдвинулся с места.

– Может, вместе потянем? – тяжело дыша, подошел к нему Антон. – Давай я помогу.

– Проходи вперед, он пойдет за твоими лошадьми.

Упираясь изо всех сил, Антон потянул повод – кони стояли как вкопанные. Ниже остановились и остальные.

– Все, мужики, приехали! Разворачивайтесь! – крикнул им Дубовик. – Пошли вниз! Надо перевязывать связки, дальше они не пойдут. Все равняются на Атару – он у них авторитет: раз не идет – значит, нельзя. Склон очень крутой. Что я вам говорил?! Но мы попробуем их перехитрить.

Он поставил Атару последним в связке Романа, а своим передовиком сделал Тойона.

– И что ты думаешь, они пойдут? – засмеялся парень, не веривший в затею начальника. – По-моему, это пустая трата времени.

– Сейчас посмотрим. Я хочу сыграть на самолюбии Тойона. Он всю дорогу идет вторым, а это же врожденный передовик, правда, строптивый и не в меру избалованный, но передовик. Видишь, как он ходит в связке: вылезает на полкорпуса в сторону и сбивает деревья. Думаешь почему? А все потому, что он не согласен со своим теперешним положением: хочет идти первым. Этого наглеца нужно было хорошо проучить, поэтому я не ставил его впереди. А сейчас дадим ему такую возможность, пусть себя покажет.

На этот раз лошади не упирались, и геологи без особого труда поднялись на водораздел.

Подходил к концу очередной день перегона. За все время геологи прошли большую часть пути, но все-таки, несмотря на прилагаемые усилия, от плана Дубовика отставали.

Поужинав и закончив с лошадьми, все собрались в палатке. Здесь уже были разложены спальные мешки, от печки веяло жаром. Ночью в тайге обычно холодало, поэтому в любое время года Дубовик ставил охотничью печку. Делал он это всегда основательно и от своих принципов не отступал даже тогда, когда останавливались на одну ночь. А тем, кто пытался его переубедить, говорил, что все временное надолго может стать постоянным, и, чтобы не пришлось переделывать, лучше сделать один раз. Под печку он подкладывал плоские камни, поднимая ее повыше, а чтобы вылетавшие искры не подожгли растительность, такими же камнями выкладывал и около дверки.

– Черт бы побрал этих кровососов, – с раздражением пробормотал Роман, – никакой личной жизни. Даже с мыслями собраться невозможно, закусали. Ну что, Стас, потравим комаров? – подмигнул он парню. – Я только закрою трубу и подкину дровишек.

– Я тоже приму участие в этом мероприятии, – отозвался Антон, – только вынесу свой спальник, а то так прокоптится, что потом спать не смогу.

Стасу сразу стало неуютно. Пытаясь устроиться поудобней, он заерзал на месте и запричитал:

– Ну ладно вам, сколько можно. Вы меня уже достали.

Фыркнув, он отвернулся к стенке. Видя, что на парня насели, Александр проявил великодушие и пришел ему на помощь. Темой разговора опять стали злополучные комары, серой тучей кружившие под потолком палатки.

– Я знаю три способа борьбы с летающими насекомыми, – сказал Дубовик, – по общему согласию на каком-нибудь можно будет остановиться. Вы не против?

– Давай называй, – пробурчал Стас.

– Значит, так: способ номер один, – отогнул он палец, – перебить всех кровососов и остатки выгнать. Второй – поймать на живца и засушить, ну и, наконец, последний – вытравить дихлофосом или подобной аэрозолью. Смею заметить, что последний способ наиболее эффективен и менее трудоемок, но, чтобы им воспользоваться, нужно, по крайней мере, иметь соответствующий препарат, которого, к величайшему сожалению, у нас нет. Поэтому остаются только два первых.

– Как это на живца? – повернувшись, спросил немного повеселевший Стас, обрадовавшийся, что от него отстали.

– Очень просто. Раздеваешься до гола, ложишься и ждешь. Как только комар на тебя сел, шлепнул его, ждешь другого – и так до тех пор, пока всех не перебьешь. Как видишь, требуются незначительные физические затраты и крепкая нервная система.

– Ого, – пробубнил парень, – я думал, что-то толковое, а это какой-то мазохизм. Да за это время они всю кровь высосут.

Поняв, что его очередной раз разыграли, Стас отвернулся.

– Что, господа геологи, значит, этот способ тоже отпадает? – почтительно сказал Александр. – Раз никто не захотел стать живцом, остановимся на первом. Правда, это нелюбезно, даже, можно сказать, жестоко по отношению к милым насекомым, но такова се ля ви.

Через несколько минут комаров в палатке не стало. А вскоре послышалось посапывание и раздался дружный храп. Не спал только Дубовик. Он разделся и, млея от жары, развалился поверх спальника. Так, блаженствуя, он пролежал до тех пор, пока не прогорела печка. В палатке стало холодно, и он залез в спальный мешок. Александр уже хотел завязать тесемки на клапане изнутри, как почувствовал, что к спине прилипло что-то мягкое и неприятно жирное.

«Тьфу ты, черт! – принюхиваясь, выругался он про себя. – Опять лошади. Даже тут напоминают о себе. А вообще-то хотел бы я знать, как это добро попало в мой спальник? Я же сам вытащил его из чехла. Может, занес, когда ложился? Вроде не в одежде сплю…»

Он вскочил и в темноте суетливо стал копаться в спальном мешке, стараясь быстрей избавиться от «подарка».

«Наверное, кто-то решил пошутить. Вот паршивец! Нашел чем позабавиться…»

Наконец он нащупал то, что искал, и брезгливо отбросил к выходу. Руки стали жирными, но лошадиного запаха он не почувствовал.

«Мать моя женщина! Так это что-то другое!»

Чтобы проверить, мелькнувшую догадку, он поднял то, что только что бросил и даже понюхал.

«Это же лепешка! Я их пек дня три назад. Но как она попала в мой спальник? Те лепешки вроде сразу съели, а вчера прикончили последнюю муку. Антон изобразил что-то свое. Откуда же она? Ну, просто чудеса в решете!»

Так ничего и не решив, он снова залез в спальник.

«Утро вечера мудренее», – застегнул он внутренний клапан и в полудреме повернулся набок. В этот момент нога коснулась такого же липкого. Когда Дубовик вытряхнул спальник, из него вылетела еще одна лепешка. По разрезанной дырке на клапане он узнал спальник Стаса.

Наслушавшись дома рассказов своего соседа, Стас больше всего боялся голода.

«Если в тайге кончатся продукты, то будешь есть даже траву», – постоянно звучало в ушах предупреждение Виктора. После потери части съестного дневной рацион заметно уменьшился, но все равно, несмотря на все старания Дубовика, продукты убывали с неимоверной быстротой. Не помогла даже рыба и две буханки хлеба, чем от души поделился Тимофей. Стас решил, что до конца перегона продуктов может не хватить. А это конец. Все время неуёмно хотелось есть. Весь длинный переход его занимали мысли о еде. Он думал о том, чего бы пожевать и как бы не умереть с голода. Это был животный страх за свою жизнь, который постепенно перешел в болезнь. Первое время за завтраком или ужином он старался что-нибудь припрятать, но скоро со стола уносить стало нечего. Тогда Стас стал воровать. Начал с банки тушенки. Когда рядом никого не было, взял из сумы, которую несли лошади Антона, и переложил к себе. После этого целый день он шел в страхе, думал, что Дубовик хватится пропажи и заподозрит его. Однако все прошло тихо: банки никто не считал. Поверив в свою безнаказанность, Стас приободрился и, не задумываясь о последствиях, утащил еще тушенку.

Накануне очередного дежурства по кухне Стас от своих страхов не мог долго заснуть, а утром проспал. Во время завтрака Шарик притащил две консервные банки и, бросив около ребят, принялся за дело. Все были заняты едой, поэтому на него никто не обратил внимания. Вдруг тишину нарушил Антон:

– Стас, что-то не похоже, что рис с двойной тушенкой. Ей-богу, тут мясом даже не пахнет. Обычная каша-размазня.

Парень насторожился.

– А с чего ты взял, что должна быть двойная тушенка? Все как обычно У нас же режим экономии.

Покрутив ложкой в миске, Антон показал в сторону Шарика.

– Я вижу две пустые банки свинины. Только мяса в каше явно маловато.

Понимая, что сейчас его выведут на чистую воду, Стас напрягся и свалил все на щенка.

– Тут все утро Шарик под ногами крутился, смотрел на меня жадными глазами, и, понимаете, только я открыл банку, поставил у костра – пусть, думаю, разогреется, смотрю, а тушенки нет, и Шарик куда-то смотался. Вот как получилось. Самому обидно, а что поделаешь. Я не хотел об этом говорить, понимаете, чтобы ему не попало. Все-таки жалко собаку, он еще маленький.

На мгновение все перестали жевать, ложка Дубовика повисла в воздухе.

– Вот жулик! Как будто мы его не кормим. Тебя, однако, надо наказать, а то ты пристрастишься и будешь у нас воровать. – Махнув рукой, он отогнал щенка от стола. – Но ты тоже хорош! Видишь, что собака рядом, – варежку не разевай, а то скоро будем есть овес.

В тот раз Стас выкрутился, но проблема голода не снималась. По-прежнему хотелось есть. И он прикинул, что гораздо спокойней потихоньку ото всех заводить баланду. Конечно, это не очень вкусно, но, если добавить немного сахара и соли, есть можно. Главное – чем-нибудь набить свой желудок.

Днем он отсыпал муку в пробный мешочек и прятал в свой спальник, а ночью, когда все спали, жадно ел. Позже научился печь лепешки и пару раз, когда в лагере никого не было, отвел душу. Хотя часть подгорела, Стас был доволен. Перед выходом с последней стоянки по запарке он затолкал свой спальный мешок в похожий чехол начальника.

После завтрака Дубовик решил с ним разобраться. Все утро он мучительно терпел и, чтобы раньше времени не сорваться, старался отвлечься, но мысли постоянно возвращались к произошедшему.

«Этого парня надо было сразу поднять и как следует пропесочить, чтобы впредь было неповадно. Так нет же, пожалел: пусть, думаю, выспится, завтра будет тяжелый переход. Зато он нас не жалеет, думает только о спасении своей шкуры. Это надо же, ночью, тайком от всех, он ел лепешки и таскал сгущенку! О таком я даже не слышал. Это предел…»

Дубовик ходил возле палатки, думая о том, как его наказать, чтобы тот раз и навсегда усвоил, как жить в коллективе.

«Может, набить ему морду, так сказать, всыпать по первое число – и порядок! Если люди не понимают по-хорошему, приходится учить другими методами. – Однако в пользе такого воспитания он не очень был уверен и продолжал себя терзать. – Нет, это не выход из положения. Дашь ему по шапке, он будет проливать крокодиловы слезы, а потом озлобится, и тогда, считай, пропало. Ведь как меня учили? – вспомнил он армейскую службу, и мысленно представил командира роты: “Вначале нужно разобраться в недостатках подчиненного, вскрыть причины и только после этого принимать меры по их устранению. В каждом отдельном случае должен быть свой подход”».

С этим Дубовик был согласен и упрекал себя за то, что чего-то недосмотрел.

«С каждым надо было поближе познакомиться и побольше разговаривать. Душа человека раскрывается при общении: во время разговора о чем-то близком и родном обычно становится легче. А я что? Говорю только о своих проблемах да о лошадях. Кому охота слушать байки о животных и мои нравоучения? С другой стороны, без этого нельзя, ребят надо учить. – Он долго рассуждал о смысле жизни и в свое оправдание говорил, что было дел по горло, а времени в обрез. – Если бы Антон не потерял те продукты, такого не случилось бы. А вообще надо было поговорить с мужиками, убедить, что при нормальном раскладе продуктов хватит до конца перегона. Строжайшая экономия – это не прихоть начальника, а жизненная необходимость. И, конечно, все продукты надо было взять под личный контроль. Тогда бы такого не случилось. Кстати, я бы и сам не отказался от большей пайки, но где ее взять. В экстремальной ситуации слабак себя и проявил. Не выдержал Стас, сорвался. Но ведь все в одинаковых условиях, однако никто не ворует, не ест по ночам…»

Окончательно разобравшись в причинах произошедшего, Дубовик наметил план разговора.

После головомойки, которую Стасу устроили геологи, парень шел подавленный.

«Как они набросились на меня! Приписали даже какую-то сгущенку, к которой я не прикасался. Сами небось съели, а Стас за все отвечай. Ну нет, дорогие друзья-коллеги, этот номер у вас не пройдет; я тоже не лыком шит. Ну и шуму было из-за этих продуктов. Если бы не Дубовик, они поколотили бы меня. – На лице у Стаса выступил холодный пот. – Больше всех разорялся этот Антон. С виду вроде весь из себя такой культурный, а был готов меня разорвать. Сам столько продуктов профукал и ничего – все сошло с рук. С него как с гуся вода. “Я, – говорит, – их не украл, а потерял, и причем не нарочно, а ты украл. Знал, что у нас жратва на пределе, и все равно тащил. У кого воровал? Да у таких же, как сам, – у тех, с кем должен поделиться последним”».

Вдруг передовик задергался, связка заходила ходуном. Стас обернулся назад и увидел, что Серому между ног попала веревка. Пришлось останавливаться, но мысли о разборке, которую устроили геологи, не покидали ни на минуту. Серьезный разговор вспоминался в мельчайших деталях.

«Роман – так тот, к моему удивлению, оказался спокойней. Правда, тоже стал выяснять отношения. “Честные люди, – говорит, – так не поступают, это не по-товарищески”… Тоже мне, праведник нашелся! Лучше думал бы, как будет рассчитываться за лошадь. Придем, я напишу докладную начальнику экспедиции. Обо всем расскажу…»

День выдался погожий и жаркий, но, в отличие от предыдущего, был безветренным и тихим. Из-за этого даже на солнце докучали комары, не дававшие ни малейшей передышки. Стоило только остановиться, как они зависали над головой и пикировали гудящей серой тучей. К полудню пригрело сильней, медленно поплыли легкие, пушистые облака, заполонившие голубое небо, и комаров стало поменьше.

Впереди, слева от тропы, спускался крутой обрыв, заросший пушистым стлаником и пахучим багульником. У подножия, перекатываясь через прилизанные камни, бежал шумный ручей, стремившийся вырваться на широкий простор из сжимавших его тисков. Еще издалека стало слышно, что впереди горная река. Когда перегонщики подошли ближе, увидели, что она больше всех оставшихся позади. Берега были пологими, течение стремительным. На перекатах, возле выступавших из воды камней, на гребне волн пенились белые буруны, и от этого казалось, что река кипит. По долине дул свежий ветер. Он трепал густо разросшийся тальник, прижимал к земле хилую травку.

Дубовик провел отряд до места, где русло распадалось на несколько проток, и остановился. Походив по берегу, подошел к ожидавшим ребятам.

– Вода не самая высокая, только быстрое течение. Тем не менее переходить будем здесь. Можно было бы пройти еще вперед, поискать место пошире, да там начинается прижим.

Он показал вниз, где виднелась серая скала с отвесным берегом, обрывавшимся прямо в реку. Ударяясь о камни, вода там пенилась не меньше, чем на перекате. Отпустив свою связку, Дубовик стал собирать белесовато-зеленые листочки черемши. За ним потянулись другие. Запахло чесноком и луком, от сладковато-горького вкуса молодых мягких листьев запершило в горле.

– Можно запастись впрок, но теперь она будет встречаться повсюду, – остановил он проявившего рвение Стаса. – Черемшу лучше есть свежей.

Возле берега течение было тише, вода покрылась волнистой рябью. Тянуло холодом. Любуясь открывшимся видом, Роман бегал по берегу с фотоаппаратом.

– Что, красиво? – окликнул его Александр, также любовавшийся пейзажем. – На Снежном перевале тоже было что снимать, и на Гольцовое озеро можно было прихватить фотоаппарат, но ты почему-то о нем даже не вспомнил.

– Тогда было не до фотографии – в экстремальных условиях о пейзажах не думаешь. А сейчас спокойней, через пару дней будем на базе. Такие виды нечасто встретишь даже в самых раскрученных местах. Мне бы телевичок, «подтянул» бы ту скалу, а то получаются только общие планы. А на берегу что делается – настоящий пляж! Можно даже окунуться. Придем на базу, я отведу душу.

– Отведешь, отведешь, только до базы ещё надо дойти, – сказал Дубовик и сразу переключился на другое. – Мужики, внимание! Я перехожу первым, проверяю брод. За мной сразу не лезьте, выдерживайте дистанцию. Антон, ты идешь последним. Твоя задача – страховать ребят. В воде, главное, не дрейфить и крепко стоять на ногах. Если собьет течением, повод не отпускайте, держитесь хоть зубами. Помните, – это ваша жизнь.

– А лошади выдержат? – спросил Стас. От слов Дубовика ему стало не по себе. В ногах появилась неприятная слабость, все тело обмякло. Он подошел к разлапистой коряге, валявшейся на берегу, привязал к ней лошадей и, отодвинув в сторону лежавший карабин Антона, сел.

В таких ситуациях он еще не бывал. Сейчас, может, первый раз по-настоящему он осознал, что вся их работа, весь этот многокилометровый перегон по тайге – настоящий экстрим, связанный с риском для жизни. Опасность подстерегает на каждом шагу: в любом месте можно упасть, разбиться и даже утонуть.

Почуяв неладное, заметался Шарик. Он бегал от одного к другому и жалобно скулил. На душе у Стаса стало еще тоскливей.

«Жуть какая! Даже собака боится воды, а мы в нее полезем. Ой-е-е».

Будто от холода, передернуло и, если бы вовремя он не переключился на что-то другое, затрясло бы, как было однажды.

«Может, тут где-нибудь есть мост?..»

Завиляв хвостом, Шарик остановился перед Антоном. Тот потрепал его за уши и погладил.

– Малыш, не бойся, я посажу тебя в рюкзак и перенесу. Ты со мной не пропадешь. А пока давай подождем.

Словно понимая о чем речь, щенок завилял хвостом и лизнул его в лицо.

– Хатыстыр – еще не самая большая река, – донеслись до Антона слова Александра. – Вечером подойдем к Курунг-Юряху, вот там уже без лодки не обойтись. Думаю, не зря ее тащим.

Подняв голенища болотников, он зашел в воду и повёл свою связку. Возле берега течением омывало выступавшие из воды камни. Дальше стало глубже, вода залилась в сапоги, сдавило ноги. Дубовик благополучно добрел до середины реки, когда неожиданно рванулись лошади Стаса. Потонув в море брызг, они неслись прямо на него. Сзади волочилась длинная коряга. В воде она всплыла и потянула лошадей вниз по течению. Дубовик прыгнул на валун, выступавший из воды. И вовремя – ошалевшие от страха животные промчались мимо и, выскочив на противоположный берег, углубились в заросли тальника. В разные стороны покатились разлетавшиеся вьюки.

Александр кинулся вслед, но на камнях поскользнулся и свалился в реку. Холодом пронзило все тело. Он попытался встать, но стремительным течением сбило с ног, и он снова оказался в воде. Удерживаемый лошадьми, он повис на длинном поводе. Течением его мотало из стороны в сторону, как поплавок, и когда казалось, что положение безвыходное, Атара потянул к нему связку. Дубовика снесло к берегу. Под ногами было твёрдое дно.

Все произошло так быстро, что ребята растерялись, а когда Антон с Романом бросились на помощь, Дубовик уже стоял на ногах и отчаянно махал рукой, показывая, чтобы они вернулись назад.

– Ты почему не смотришь за своими лошадьми? – придя в себя, подбежал Антон к Стасу. – Из-за тебя начальник чуть не утонул и накрылся мой карабин. Пошел на дно по твоей милости. Что теперь делать?

Как всегда, Стас стал оправдываться, свалил вину на необузданных дикарей, которые ему достались.

– Я только встал с коряги и подошел к реке, а они как рванут… Кто бы мог подумать, что лошади поволокут такую лесину. Если бы ты знал, небось не бросил бы свое ружье. Сам понимаешь, – дело случая…

В словах парня была доля правды. Всего предусмотреть невозможно, а тут еще лошади, вносившие свои поправки в устоявшиеся правила.

– Ты мне тут лапшу на уши не вешай. Утопил мой карабин, а теперь хвостом крутишь. Иди, ищи.

Стас походил вдоль берега, но ничего не увидев, отвернул болотники и осторожно, чтобы, не дай бог, не вымочиться, зашел в воду.

– Да где его тут найдешь? – донеслось ворчание парня. – Зачем зря тратить время? Тебе дадут новый, а этот спишут…

– Уже дали! Никакого нового не будет, смотри как следует. Пока не найдешь, мы отсюда ни на шаг.

Геологи обследовали каждый метр реки вдоль берега, продрогли и посинели от холода – все безрезультатно, карабина не было видно. Передохнув и согревшись у костра, связали все веревки и смотали в большую бухту. Бросили жребий. Идти первым выпало Роману. Он разделся до трусов, подпоясался, на ноги надел кеды. Чтобы не снесло течением, один конец веревки завязал вокруг ремня, за другой – взялись Антон и Стас. Собравшись с духом, Роман зашел в воду. Вода обожгла ледяным холодом.

– Ух, жуть какая! – донеслось до берега. – Получил, что хотел. После этого меня не заманишь в речку даже калачом. На солнце жара, а тут вода, как в проруби. Вот…»

Судорогой стало сводить ноги, сдавило грудь. Кое-как он добрел до середины и быстро повернул назад. Антон тоже вернулся ни с чем, а Стаса хватило только на то, чтобы зайти в воду. Постояв на месте, он, как ошпаренный, выскочил на берег, и в воду больше не пошел. Со второго захода повезло Антону.

Поздно вечером геологи подошли к Курунг-Юряху и остановились на высокой террасе. Воды в реке было намного больше, чем в Хатыстыре, но течение не такое стремительное. Только на перекатах река бурлила, и с ревом устремлялась вниз. Поставив палатку, все быстро угомонились.

– Ну вот, мы дошли до последней водной преграды, – нарушил молчание Дубовик. – Завтра перейдем на ту сторону, и можно считать, мы дома. Наши мужики недавно залетели, поставили базу и уже провели по паре маршрутов. Стрельников сказал, что они даже баньку сварганили. Пар такой, что студенты больше трех минут не выдерживают, ну а он с Лехой парится до тех пор, пока не накупается в ручье. Ох, отведем же мы душу! Только бы добраться до базы. – От удовольствия он даже закряхтел, отчего можно было подумать, что он уже парится.

– Да, банька – это, конечно, мечта! – в полудреме откликнулся Антон. – Только ради этого можно добавить оборотов. Завтра как переправимся, так рванем без оглядки. Быстрей бы уж…

Роман стал расспрашивать о студентах. К этому времени он успел проникнуться уважением к геологам и теперь видел себя на студенческой скамье. Антон сказал, что двое из Иркутска, а один откуда-то из центра.

– Точно не помню, придем, узнаешь, – пробубнил он, засыпая..

– А южан там нет? – спросил его Дубовик.

Тот что-то промычал и затих.

– Слава богу! Одной проблемой меньше.

– А че, плохие ребята? – зашевелился в спальнике Стас. – Видно, чем-то тебе насолили?

– Что ты, дорогой, нет! – с иронией в голосе сказал геолог. – Душевные и юморные парни, каким по определению и положено быть одесситам. С ними не соскучишься. Правда, нередко встречаются такие сачки, каких свет не видывал, но это, надо думать, исключение. В прошлом году были у нас двое оттуда, – куда-то неопределенно Дубовик махнул рукой. – Молодые симпатичные ребята, энергия бьёт ключом, а работники никакие. Вот, к примеру, начинаем мы вьючиться – один сбежит куда-нибудь, будто по нужде, другой в это время портянки перематывает. Сядет на самое видное место и крутит их, крутит… Но как только завьючимся – оба тут как тут. И так в любом деле. Сколько с ними я ни воевал – ничего не берет: одни отговорки и прибаутки. А шмотья с собой набрали! Тебе, Стас, до них далеко. Один даже салфетки прихватил из дома. Во, культура! Ну да бог с ними, – махнул он рукой, – закончили они практику и укатили. Главное, похлебали наших щей, теперь будут знать, какая у геологов работа.

Перед глазами Антона, как в замедленном кино, прошел весь день. Переправа, сорвавшиеся лошади, поиски утонувшего карабина. Неожиданно привиделась Татьяна, и показалось, что она его зовет. А потом, скорее он почувствовал, чем увидел, как Дубовик встал и приоткрыл вход в палатку.

«Зачем это Сашка? – не то во сне, не то наяву подумал парень. – На улице холодно. Проветривает…»

Проснулись геологи от собачьего визга и радостного крика Дубовика.

– Ага, попался, который кусался! Ах ты жулик!..

Немного погодя, когда поостыл, он рассказал о случившемся.

– Знаете, спать не могу – всякие мысли лезут в голову, ну, думаю, все равно узнаю, кто сгущенку таскает. Грешным делом, Стас, я на тебя подумывал. Ты уж не обессудь.

Протирая глаза, тот скривился, выдавив из себя кислую улыбку.

– Ага, теперь чуть что, так Стас виноват…

Не обращая внимания на его реплику, Александр продолжал:

– Поставил я банку поближе к выходу и приоткрыл дверь, чтобы было видно из палатки. Думаю, ночь не буду спать, а жулика поймаю. Это последняя банка сгущенки. Ну вот, значит, только все уснули, слышу, у входа что-то прошелестело и звякнуло. Смотрю, а это Шарик. Тихонько так подкрался и повалил банку набок. Потом подождал, пока вытечет молоко, и, не торопясь, стал лизать. Долго я терпел, думал, что же будет дальше? А самому и сгущенку жалко, и любопытно узнать. И что же вы думаете? Когда все молоко вытекло, этот паршивец вылизал его с травы, а банку вот так лапой поставил на место. – Дубовик показал, как это сделал Шарик, изображая собаку. – И главное, поставил туда же, где она стояла.

– Вот ворюга! – зевая, засопел Стас. – Я же вам говорил, что он жулик, а вы не поверили. Мне из-за него попало, да еще разбудили среди ночи. Ему надо надавать по шее, чтобы знал, что такое хорошо, а что такое плохо. Он такой же, как хозяин, любитель сгущенки…

Давно прошел срок связи, а Дубовик все копался с радиостанцией. В который раз за утро он проверил предохранитель и контакты кабеля со станцией, покрутил ручки настройки, но радиостанция молчала.

– Все, связи у нас больше нет, станция подмокла, – сказал он притихшим ребятам. – Просто удивительно! С виду вроде такая герметичная, да и вьючный ящик, как я понимаю, не совсем промокаемый, а вот на первой же переправе ей пришел конец. Тоже мне, новая модель!

– А что ты удивляешься? – живо откликнулся Антон. – Нам же сообщили, что рация боится сырости, помню, ты еще посмеялся, сказал, зачем, мол, такими циркулярками занимать эфирное время. А, оказывается, не зря отправили радиограмму. У тебя же вьюки насквозь промокли. Вот и результат!

Тот стал сокрушаться и ругать себя за оплошность. Антон предложил вскрыть радиостанцию и поискать причину неисправности, но Дубовик категорически отказался, сославшись на то, что она опечатана:

– Да и зачем там копаться, раз в этом деле не рубим. Разве только посмотреть, что там внутри.

– Что будем делать? По технике безопасности перегон без связи запрещен.

По инструкции мы должны прекратить движение и ждать, пока не привезут другую станцию.

Печально посмотрев на радиостанцию, Александр снял тангенту и кабель питания и вместе с антенной спрятал в чехол. Глядя на него, Антон подумал, что тот не расслышал, и хотел переспросить. Положив радиостанцию во вьючный ящик, Дубовик тихо сказал:

– Теперь она нам не нужна, пусть Тойон играет.

В палатке установилась гробовая тишина, стало слышно, как шумит река, щебечут птички. Три пары глаз, не мигая, уставились на Дубовика. Геологи ждали его решения, от которого зависела судьба перегона.

«Надо было привезти запасную радиостанцию, – подумал Антон. – Я же предлагал Стрельникову, а он отказался, сказал, что “Карат” не потянет. Тут недалеко, как раз бы пригодился…»

– На это уйдет как минимум неделя, а то и больше, – нарушил он молчание и решительно сказал, что они пойдут без связи. – Я думаю, начальство поймет. Иного выхода я не вижу. Вся ответственность лежит на мне, значит, мне и отвечать. Наказания я не боюсь, главное – не подвести своих мужиков. Вот что значит невезуха! Как не получилось с самого начала, так пошло – поехало. – Он матюгнулся. – Ведь осталось совсем немного. Антон, проверь лодку, а вы, – обратился он к Роману и Стасу, – снимайте лагерь.

Вскоре лошади стояли под седлами, а резиновая лодка, как большая рыба, лежала распластанной на берегу. Антон несколько раз ее перевернул и, махнув рукой, позвал Дубовика.

– Саша, я не нашел вентиля. Обычно он привязан к цепочке, а здесь нет даже цепочки. У меня такое впечатление, что он лежит где-нибудь в другом месте. Надо искать лодочный комплект.

В надежде на то, что вентиль попал в груз, геологи перетряхнули все вьюки, но тщетно. Как затравленный зверь, Дубовик метался от сумы к суме, а потом его будто прорвало.

– В прошлом году эту лодку сворачивал Пал Палыч. Как человек очень аккуратный, он, видать, вентиль положил в мешочек с резиновым клеем и заплатками. Их было два. Когда мы собирались в поле, я взял который побольше. Вот он, – Александр потряс зеленым мешочком из прорезиненной ткани. – В нем было все, а в маленьком раньше лежала только резина для заплаток и тальк. Как же я не проверил?! Вот что значит спешка. – Он тяжело вздохнул и рукавом вытер пот, выступивший на лице. За эти минуты Дубовик даже осунулся, взгляд живых глаз погас.

– Без вентиля эту пятисотку не накачать, – разочарованно сказал Антон, – это не трехсекционка. В той закроешь пробкой одну секцию – и качай следующую.

Воздух вокруг раскалился, стало душно. Небо вдали потемнело, солнце спряталось за тучу, и узкая полоса чистого неба на западе окрасилась пурпурным цветом. Вскоре сизые тучи закрыли горизонт. Такая резкая смена погоды предвещала грозу или ураганный ветер. Геологи быстро развьючили лошадей и снова поставили палатку.

Вспышки молнии и гром следовали друг за другом без промежутков. Бешено хлестал дождь. При каждом ударе грома Стас вздрагивал и внутренне сжимался в комок. В душе он был рад, что остались на прежней стоянке. В то же время хорошо понимал, что после прошедшего дождя уровень воды в реке может подняться, и, не дожидаясь, когда вода упадет, Дубовик начнет штурм.

Гроза между тем бушевала. Порывистый ветер гнул деревья, и они то выпрямлялись, то снова склонялись к земле. Ночью дождь перестал, и вместе с ним ушла гроза. Сквозь густой туман с трудом пробилось запоздавшее серое утро. Туман висел над рекой, стелился над сырой землей, серыми космами обволакивал деревья. Возле палатки геологов стояли мутные лужи. С лохматых лиственниц сыпались последние крупные капли стихнувшего дождя, звучно колотившие по крыше. Вода в реке поднялась и затопила береговую валунно-галечную косу. На перекатах стоял гул, переходящий в сплошной рёв. Взбесившийся Курунг-Юрях точно предостерегал об опасности, грозившей тем, кто осмелится зайти в мутную воду, несущую огромные валуны.

Целый день Дубовик с Антоном искали переправу в соседних боковых ручьях и попутно разведывали дорогу по хребту в верховье реки. Вечером все собрались в палатке. Антон пришел позже и, сняв в предбаннике болотники, стал рассказывать:

– К сожалению, ничего утешительного я вам не скажу. В том месте, о котором ты говорил, – кивнул он Дубовику, – вода прет не хуже, чем здесь. Перейти невозможно. Смотришь на реку, дыхание перехватывает. Страшно даже представить, что с тобою будет, окажись в воде. Сразу не поймешь, куда идти: по дну несет валуны, все бурлит, как при извержении вулкана. Там сейчас не пройдешь даже на плоту, сразу начинается серьезный порог…

– Ясно, значит, реку там не перейти, – остановил его Дубовик. – И я ничем не порадую. Вдоль берега под голой скалой прижим, поэтому мы тоже не пройдем. Можно было бы обойти по боковому ручью, но в приустьевой части так наворочено, что немудрено переломать ноги. По склону очень круто и сплошные развалы гранитов. Посмотрел я еще до прижима. Там есть один участок, где можно было бы попытаться перейти. На этом отрезке река растекается после прижима, и у берега течение становится потише. Видно, относительно неглубоко, вот только на середине намыто не меньше, чем здесь, – показал он на перекат. – Так что в любом случае, если переходить вброд, надо подождать, пока спадёт вода. В такую реку мы не полезем.

Антон предложил вернуться назад по Хатыстыру и оттуда подойти к истокам Курунг-Юряха. Получался приличный круг, который можно было бы пройти за пару дней. Дубовик вытащил карту, провел карандашом по реке, слева остался Курунг-Юрях. Не доходя истоков обеих рек, карандаш вышел за край листа.

– Вариант не самый лучший, но сбрасывать со счетов его не будем, хотя есть серьезные проблемы: северная часть моего листа не захватывает истоков Курунга. Как нарочно, лист заканчивается немного ниже. Другого планшета у меня нет, а без карты, сам понимаешь, делать там нечего. Да, я думаю, она нам и не нужна: туда мы все равно не пойдем, – сказал он решительно. – Будем ждать! За два вода войдет в свое прежнее русло.

Наступила тишина. Каждый по-своему отнесся к сложившемуся положению. Когда куда-то спешишь, два дня могут показаться громадным сроком, но, если на карту поставлена жизнь, такие доводы не принимаются в расчет. Молчание нарушил Дубовик:

– Мужики, я недоговорил, хочу сказать самое главное, – на секунду он замолчал и обвел всех каким-то хитрым взглядом, а потом, будто собравшись с духом, продолжил: – А мы за это время объездим лошадей. Если у каждого будет свой верховой, нам не страшен брод до полутора метров глубиной. Впрочем, если будет и глубже, лошади поплывут, главное, чтобы успокоилась река.

Почесывая затылок, Антон с удивлением смотрел на Александра. Так и не раздевшись, он остался сидеть в куртке с одним снятым рукавом.

– Саша, а что, это неплохая мысль! – сказал он бойко. – За перегон лошаки втянулись и даже изрядно нагрузились. Теперь им не нужно объяснять, что пора работать, поэтому они должны пойти.

Дубовик аккуратно сложил карту и положил в планшетку. Было видно, что он удовлетворен. На разведку ушел целый день, зато стала ясна картина, благодаря чему он принял решение, от которого зависело многое. Несмотря на то, что надо было спешить, жизнь дороже. Полезь в такую воду, тебе не поможет никакой ангел-хранитель.

– Дай бы бог, чтобы так и было, – откликнулся он. – Было бы неплохо, если они окажутся такими сообразительными, как ты говоришь, но объездить лошадей не так просто, как кажется на первый взгляд. Придётся нам серьезно потрудиться. На сегодняшний день у нас только Атара и Тойон на подходе. Когда-то они ходили под седлом, но в силу разных обстоятельств их перевели в разряд вьючных. То есть по человеческим понятиям понизили в должности. А вы знаете, что происходит, когда тебя «опускают». Кони не глупые животные, поэтому на человека затаили обиду. И немудрено! Так что, несмотря на положительные моменты, все-таки больше отрицательных.

– Тойона ты объезжай сам, – снимая куртку, поёжился Антон. – Это хитрец высшей пробы. Он уже давно забыл, что когда-то ходил под седлом. Да еще, как сказал Август, возил управляющего отделением. Видно, не зря тот от него отказался.

– Но он же верховой.

Роман предложил Шестёрку.

– Вы знаете, отличный конь! В связке идет нормально и, в отличие от Тойона, не такой хитрый и коварный.

– То, что Шестёрка неплохой конь, – бесспорно, – сказал Дубовик, – но это еще не значит, что он пойдет под седлом. И не такой уж он простачок, как кажется на первый взгляд. Впрочем, я не против, можно попробовать.

Перебрав всех лошадей, остановились на Атаре, Шестёрке, Сером и Тойоне. С виду они были спокойней других и почти не боялись людей. Услышав, что ребята будут объезжать коней, больше всех обрадовался Стас.

«Вот уж отведу я душу, – думал он, представляя себя на коне. – А то, что это за перегон такой, когда ты топаешь на своих двоих, а сзади вышагивают животные, у которых на роду написано возить человека. Теперь я покатаюсь…»

– Дайте мне Серого, по старой дружбе я с ним быстро разберусь, – не выдержал парень. – Тем более он идет в моей связке.

Александр про себя посмеялся. В любом деле есть свои сложности, которые знают профессионалы, и пока ты не набил себе шишек, оно кажется простым.

– А ты не боишься? Объезжать лошадь – это тебе не пыль сдувать с пряников. Можно зашибиться, больно будет.

– Александр Федорович, не переживайте, он меня не сбросит! – залебезил Стас, чего с ним раньше не случалось. – В этом я абсолютно уверен. Он уже почти ручной, а с лошадьми я умею работать.

Улыбаясь, Дубовик похлопал его по плечу.

– Ну, тогда валяй! Только потом не жалуйся, если вылетишь из седла. Главное – крепко держись и правь в болото.

На Серого надели обычное вьючное седло, а чтобы наезднику было мягче, сверху набросили ватную куртку, за крюки седла привязали веревочные стремена. В полной готовности конь стоял возле палатки, поджав уши и недовольно похрапывая. Было видно, что он заподозрил что-то неладное и готовится дать должный отпор.

«Все будет нормально, все пойдет как по маслу, – настраивал себя парень. Подспудно он понимал, что это опасное мероприятие, и надеялся на поддержку ребят. В то же время хотел повыпендриваться. – Сейчас я сяду на Серого и покажу Роману и Антону, как надо ездить верхом. Они же настоящие чайники, а изображают из себя бывалых таежников».

Только Стас с трудом забрался на круп, конь стал пританцовывать, пытаясь вырваться, но Александр крепко держал за недоуздок, а когда убедился, что наездник готов к укрощению «мустанга», отпустил. Почувствовав свободу, конь рванул вперед и несколько раз подбросил зад. Парень удержался. Тогда Серый резко тряхнул всем телом и опустил голову вниз, Стас усидел в седле и в этот раз. Дубовику показалось это забавным, он вспомнил, как когда-то сам объезжал лошадь и, не ожидая от неё подвоха, полетел вниз. Только он об этом подумал, Стас сделал кульбит вверх ногами и оказался на земле. Правой рукой наездник держался за повод, а Серый стоял не шелохнувшись, и, можно было подумать, позирует фотографу.

– Вот тебе и не сбросил! – вырвалось у Дубовика. – Хорошо, если все обошлось, а если…

Не успел он подумать о плохом, как Стас пришел в себя. И, самое интересное, собрался на второй заход. Возможно, он вошел в азарт, а может, взыграли амбиции – обидно выглядеть побитым в глазах окружающих. На предложение Дубовика поменяться ролями, тот категорически отказался.

– Я понял, в чем дело, – сказал он уверенным голосом и мысленно проиграл ситуацию, – теперь он меня не проведет. Ему нельзя давать свободу…

Едва Стас сел на коня и вставил вторую ногу в стремя, как тот резко дернулся и вырвался из рук Антона и Романа. В следующее мгновение конь пулей полетел по берегу. Парень обеими руками вцепился в уздечку и прижался к лошади. Наверное, первый раз в жизни, он почувствовал ее так близко. Ветер забивал дыхание, раздувал волосы, а сердце готово было выскочить из груди.

«Нужно еще немного продержаться, дальше будет болото, он остановится. Если я упаду – это конец, я разобьюсь…»

Серый мчался во весь опор, пытаясь сбросить седока, но тот сидел как вкопанный. Поняв, что ничего не получилось, конь стал подпрыгивать, резко подбрасывая зад.

«Только бы удержаться, только бы удержаться, – как заведенный повторял всадник. – До конца жизни я больше не сяду на лошадь, пальцем никого не трону, – шептал парень, – надо удержаться, удержаться…»

Обезумев от страха, он натянул повод. Ремень до боли врезался в руки, а стальные удила разорвали рот лошади. От дикой боли Серый заржал и в следующее мгновение резко встал на дыбы. Казалось, конь завис в невесомости. Стас потерял равновесие и, не выпуская из рук повода, свалился на землю. Протащив наездника, конь остановился.

После этого объезжать Серого Дубовик решил сам. Он завел Серого в самое топкое место болота и, пока Роман с Антоном держали его под уздцы, сел на коня. Тот, так же, как со Стасом, сразу рванулся вперед. Под ногами зачавкала грязь, в разные стороны полетела болотная жижа. С трудом пробежав сотню метров, конь остановился.

Налицо была победа над строптивой лошадью, остановившейся только после того, как ее изрядно вымотали. Но радоваться было рано: неожиданно конь резко дернулся и свечой взвился вверх. В этот рывок он вложил всю свою силу, все, на что был способен, однако Дубовик, будто предугадав его маневр, обеими руками вцепился в гриву и благодаря этому удержался в седле. И только после этого, видно, признав свое поражение, Серый успокоился. Он тихо стоял с опущенной головой, и совсем не верилось, что всего несколько минут назад конь выделывал такие трюки, от которых захватывало дух. Глядя на него, можно было подумать, что таким он был всегда. Укрощение строптивой лошади не прошло бесследно: на лице Александра выступила испарина, руки и ноги тряслись от напряжения. Проскакав по берегу, он остановился возле Стаса и спешился:

– Держи! Теперь у тебя свой верховой. Береги его.

К концу дня с трудом объездили еще Шестёрку. Зато Атара пошел сразу, как будто всю жизнь он был верховым. А с Тойоном сколько ни бились, ничего не получилось. Конь прыгал и неистово бился, падал на колени и ложился в грязь, пытаясь любым способом сбросить наездника.

– Вот тебе и верховой! – измучившись вконец, спешился Дубовик. – Не хочет он идти под седлом. Зато передовик хороший. Так бывает! Тут ничего не поделаешь, придется искать ему замену. Попробуем Элэмэса, но не факт, что он пойдет. Это еще тот фрукт. Вроде бы спокойный и тихий, но себе на уме. Коварства ему не занимать.

– Да, уж это я знаю, – отозвался Антон. – Придётся как-то его уговаривать. Я один остался без верхового.

Западный склон хребта еще был освещен солнцем, спрятавшимся за горы, отчетливо виднелись скалы, на которых можно было рассмотреть мелкий кустарник, стелившийся по берегу реки, а с востока уже подступили сумерки.

– На сегодня хватит. Теперь неделю я не смогу сидеть – всю задницу отбил. Вот что значит вьючное седло. Сколько его не обматывай, а кавалерийским не станет.

Вдруг Александр замер и стал к чему-то прислушиваться. Сейчас он напоминал охотника, подошедшего к зверю, которого скрадывал на расстояние выстрела. И вот уже можно стрелять.

– Что такое? – напрягая слух, прошептал Антон. – Кто там?

– Тихо! – погрозил тот пальцем. – Мне кажется, кто-то идет.

Вокруг так же, как прежде шумела только река. Рядом послышался стук дятла, и кто-то ухнул, вдали тихо пролетела пара уток.

– Слышали? Там лошадь. – Дубовик показал в ту сторону, откуда они накануне пришли. – По-моему, даже две.

Антон с недоумением пожал плечами. Ничего, кроме реки, он не услышал.

– Наши все здесь, – кивнул он на берег.

Но странное дело, лошади смотрели туда же, куда показал Дубовик.

– Может, это ветер? – с сомнением в голосе произнес Роман, пытавшийся разобраться в причине остановки.

Вскоре донеслись едва различимые звуки, похожие на ржание лошадей. Через короткое время зафыркали и их кони.

Поздно вечером к геологам пришел Огонёр. С дороги он устал и заметно осунулся. Загоревшее скуластое лицо, казалось, стало еще темней, чем было, на лбу выступили морщины, щеки провались, нос распух и стал похож на картошку. Живыми были только глаза, игравшие озорными огоньками. К седлу его коня были привязаны две лошадки поменьше ростом, нетерпеливо стоявшие под тяжелыми вьюками.

– Я знал, что встречу тебя, – излучая довольную улыбку, сказал он радостно Дубовику. – Большой вода шибко. Ходил за лошадка, от табун отбился. Видать, пошел за тобой, на след стал. Искал долго и нашел далеко от свой табун. Поймал я лошадка, и дай думаю, геолог догоню. Справлюсь, как они там. Болит душа за тебя, Сашка, – он дотронулся до груди и даже прослезился, – шибко мало продуктов ты взял. А тут еще вода плохой, прет, как в паводок. Еле Хатыстыр перешел. В другой раз не полез бы в такой речка, а сейчас, думаю, идти надо, а то геологи чего доброго пойдут Курунг-Юрях. Большой беда может случиться. Спешить не надо, надо ждать, когда вода успокоится.

Дубовик, как и все, был поражен приходом старика. Казалось, они забрались в такую глухомань, где не ступала нога человека, а если кто-то и заходил случайно, то это были такие же, как они, молодые и сильные. Ведь они шли по горам, горным рекам и болотам, преодолели более двухсот километров от населенного пункта.

– Иван Васильевич, как же ты нас догнал? – не мог успокоиться Александр. – Это просто невероятно! Надо же, ты нашёл нас в тайге! Это практически невозможно, а ты…

– Наша жизнь все возможна. Ты по земле ходишь, и я по земле хожу, иду, следы читаю. А еще я знаю, где дорога короче. Здесь, однако, не шибко далеко. От последний наш табун верхом я шел четыре день, может, маленько побольше – пять. Да вот охота задержала. Я уже не могу идти так скоро, как раньше: сам видишь – мой конь стал шибко старый, и я маленько сдал. Сашка, время летит, ой, как быстро! – закачал он головой и тяжело вздохнул. – Не успел оглянуться, а уже жизнь прошла. Люди и так говорят, что я старый, как мамонт. Ну, какой я мамонт!

Он вдруг нахмурился и резко замолчал. Было видно, что при мыслях о возрасте ему стало не по себе.

– Давай, развьючивай лошадка. Мясо я привез, – тряхнув головой, засуетился он неожиданно. – За перевал сокжой[14] завалил. Однако не шибко жирный, еще даже не весь полинял. Зато трехлеток, мяса всем хватит. Весь тушенка небось съел?

Возле костра Дубовик рассказал, что потеряли часть продуктов и они остались без двух лошадей. К удивлению геологов, Огонёр отнесся к этому спокойно.

– Один лошадка со сломанной нога я видел на камнях. Кажись, Маган. Однако туда медведь пришел и мертвый растерзал, вокруг ворон летал. Что поделаешь, кто пропал, того не воротишь, – махнул он рукой, будто отгоняя стоящую за спиной смерть. – Главное, чтобы люди не пострадал. А жизнь все равно продолжается, – закончил он философски.

Как бы между делом, Дубовик сказал, что они встретились с бандитом и в перестрелке едва не убили друг друга. Старик сразу напрягся и перестал есть. Было видно, что занервничал. А когда Александр упомянул имя того бандита, вскочил с места и запричитал:

– Вай-вай, ты встретил Тимоху?! Как же так! Тайга такой большой, а ты его нашел. Тимоха сапсем не бандит, он хороший человек. Охотник он, и отец его был охотник, мой друг он был. Тоже хороший человек. Вай-вай, как нехорошо получился! Кто знал…

– А зачем ты нас обманул? – строго сказал Дубовик. – Ни за что ни про что оговорил честного, ни в чем не повинного человека. Сказал, что он бандит, сбежал из тюрьмы. А я, как последний болван, поверил. С такими как поступают? – Дубовику стало не по себе. Мысль о том, что могла пролиться кровь невиновного человека, не укладывалась в голове. – Хорошо я понял, что он не бандит, а то, сам понимаешь, что может случиться, когда в тайге встречаются вооруженные люди. Бог миловал, все обошлось без стрельбы, и мы расстались друзьями. Да еще он угостил соленой рыбой и хлебом. А самое главное – подарил старый геологический отчет, который хранил всю жизнь. – Александр спохватился, что сказал лишнее, а потом подумал, что дед все равно никому об этом не скажет, а если и хвастанет, то не велика беда. Главное, не упоминать, что он секретный. Слово «секретный» говорило о какой-то страшный тайне – одним внушало страх, а другие проявляли чрезмерное любопытство. – Не хотелось ему с ним расставаться, это вроде как память, то есть связь с ушедшими из жизни отцом и дедом, – продолжал он. – Но Тимофей понял, что эта книга нам нужна, и отдал. Видно, потеряли ее геологи при ликвидации разведучастка, а он вернул. В общем, Тимофей мужик что надо.

На старика этот разговор произвел сильное впечатление и основательно встряхнул, после чего он долго не мог прийти в себя. Постепенно Огонёр успокоился и присел на колоду.

– Я хотел, чтобы ты не расслаблялся, – начал он хриплым голосом. – В тайга, сам понимаешь, все бывает: медведь бродит, плохой человек ходит, поэтому все время надо быть начеку. Я не думал, что ты его найдешь, ведь тайга такой громадный. И на Тимофея не хотел наговаривать, он хороший человек. Лошадка не занимается, но промышляет охота, рыба ловит. Теперь ты сам знаешь. Просто я сказал первое, что пришел в голову. Так получился. Разговор о нем был в деревня, люди говорил, что Винокуров не вернулся зимней охота. Обычно рано приходил, а тут до сих пор нет. Где искать, никто не знает. Вот я вспомнил. Как будто кто-то меня толкнул. Я понимаю, нехорошо получился. Прости.

Старик замолчал. Стало слышно, как шумит река и где-то рядом ходят кони.

– Да что ты, что ты, – замахал руками Дубовик, разобравшийся в причине наговора Огонёра. – Все нормально, как говорят, и на старуху бывает проруха. Я понял, что ты без злого умысла.

– Увижу Тимофея, скажу, как было, – поняв, что геолог не держит на него зла, облегченно вздохнул Огонёр. – Скажу, что не хотел обидеть. Думаю, он меня поймет. Тимофей хороший человек, хороший, – стал повторяться он.

Теперь Дубовику стало неудобно перед стариком, не державшим зла на своего односельчанина, и, чтобы загладить неприятный разговор, он сказал:

– Батя, я понял, что про Тимофея ты сказал только ради нашей безопасности. Конечно, ты немного нас напряг и заставил поволноваться, но от этого есть даже польза. Вон Антон руду нашел, – показал он на геолога, – да в таком месте, куда мы не собирались идти. Но это отдельная история, с которой уже разобрались. Главное, что все хорошо закончилось. А ты молодец, ещё и мяса нам добыл. Я уже думал варить сыромятные ремни на обед. Но это, конечно, шутка. Ребята, видишь, какие здоровые! Им мясо подавай, а по дороге, как нарочно, ни одного зверя, я даже не видел свежих следов. Думал, что никого здесь нет, ан нет, ошибся. Как тебе удалось подстрелить сокжоя? Ты настоящий охотник!

Довольный похвалой, старик засмеялся. Не каждый день он слышал добрые слова, чаще ругали или просто молчали, не замечая того хорошего, что он делал.

– Тайга хоть громадный, а зверь водится не везде – места знать надо, – произнес он с важным видом и посмотрел на Дубовика, как учитель смотрит на двоечника. Что же, мол, ты идешь и даже следов не видишь, а зверя вокруг тебя полно. И будто, смягчившись, сказал: – Чтобы зверь добыть, большой опыт мало, еще надо маленько везенья. Будь ты хоть самый лучший охотник, а если чтой-то не пойдет, не получится охота. То зверь не подпустит близко, то ружье осечка даст…

– Значит, ты удачливый охотник, раз тебе так везет, – не заметив его взгляда, подбросил очередной комплимент Александр. – Кстати, я в этом почему-то не сомневался. А Шарик твой немного подрос, вижу, будет из него толк. Еще щенок, а уже все соображает и по банкам лазить не промах. Только некогда было его натаскивать, да и, если честно, по собачьему делу мы учителя никудышные. Дай бог со своими лошадьми разобраться.

В костер подкинули дров, пламя устремилось вверх, осветив сидевших. Стас задумчиво таращился на небо с мерцающими звездами, словно искал ответ на мучившие вопросы. Роман смотрел на огонь и прислушивался к звукам ночной тайги и шуму бурной горной реки. Видно, рассказ старика задел какие-то далеко спрятанные мысли, и теперь их надо было осмыслить. Антон поежился, как от холода, и, тряхнув головой, сказал:

– Мы нашли награды и портсигар начальника рудного участка капитана Симонова, долгие годы руководившего разведкой. Боевой офицер прошел всю войну, а его загнали в угол: хотели посадить, как многих безвинных людей. От безысходности капитан ушел в тайгу, и там, наверно, погиб. А в доме, где жил, спрятал прощальное письмо. Написал что-то вроде завещания, – уточнил геолог. – Благодаря этому письму мы разыскали его ордена и медали. Теперь обязательно найдем его родных и передадим награды. Уже есть кое-какие зацепки, но говорить об этом пока я не буду, надо проверить. За мужика обидно: такой заслуженный человек, и так закончилась его жизнь.

Огонёр сказал, что в молодости слышал о каком-то беглеце, который скрывался в их селе. Люди говорили, будто он совсем не заключенный, а даже какой-то начальник, но вынужден прятаться от чекистов. Был ли это капитан Симонов или кто-то другой, старик не знал.

– Только потом его все равно забрали, – сожалея о случившемся, произнес он грустно. – Видать, кто-то заявил. За ним чекисты приехал аж из город и ночью арестовал. Значит, точно был большой тойон.

Дым от костра пополз ввысь и сизым облаком растворился в ночном небе. Над рекой повис едва различимый молодой месяц. Где-то рядом ходили лошади.

– Тут к нам в табун доктор прилетал, – посматривая в сторону Антона, начал старик. – Николай, старший коневод, шибко заболел, гнойный аппендицита потом признали. Рацией вертолетку вызвал. Забрали его с собой больница, операция будет делать. Доктор сказал, что еще чуть-чуть кишка мог лопнуть. Теперь вместо Николай главный в табун Август. Он меня отпустил. Как услышал доктор, что я иду искать лошадок и, может, догоню геолог, оченно обрадовался. Говорит: «Дедушка, передай им привет. Скажи, что я за них переживаю. Пусть себя берегут».

Такой хороший, душевный женщина. Вот уже два год живет наш село с сыном. Многие к ней сватались, а она до сих пор один. Говорят, даже из райцентр кто-то приезжал, хотел замуж взять, уговаривал к нему переехать. Не захотела, осталась здесь. Значит, чтой-то, думаю, не по ней. Не нашла еще свой пара.

При упоминании о Татьяне на Антона повеяло чем-то родным и близким.

«Не нашла своей пары, – крутились в голове слова старика. – Многие к ней сватались, а она до сих пор одна. Может, мне повезет?»

– Бык по берегу ходит и грозно так ревет, – старательно подбирая русские слова, о чем-то рассказывал старик. – Большой такой, рогатый. – Он развел руками, показывая, какие были у быка рога, и с удивлением посмотрел на насупившегося Антона. – А я стою в воде, ноги мерзнут, зубы стучат. Хочу выйти на берег, бык не пускает. Сколько так стоял – совсем не помню, однако шибко долго, потому, что весь окоченел. Помню уже только то, как дядя Гоша вывел меня из воды. Он проходил мимо и увидел, что я в озере трясусь от холода. Я тогда сапсем мальчишка был, не знал, что бык красный тряпка не любит. С той поры много лет и зим прошло, – продолжал он. – Того быка давно уже нет, у меня внучка выросла и даже правнук появился, а я сапсем старым стал. Все в жизни меняется, только эти горы да Индигирка, где я прожил всю жизнь, остались прежними, ничего их не берет.

Он замолчал и потупил голову. Сквозь шум реки стало слышно, как огонь лениво пожирает сухие дрова и, потрескивая, от них летят редкие искры.

– Да, Иван Васильевич, – сбросив оцепенение, нарушил молчание Антон, – время летит, как ракета, не успел оглянуться, а жизнь уже прошла. Главное – после себя надо оставить след на Земле, чтобы о тебе вспоминали добрым словом. – Он поворошил огонь, искры снопом взвились вверх, пламя озарило задумчивые лица ребят. Дубовик кивнул головой и молча встал. Вскоре он принес бухту возовой веревки.

– Вот, возьми на память. Теперь я уверен, нам хватит до конца сезона. Осенью вернусь домой, отправлю тебе новое кавалерийское седло, а то твое, я вижу, требует замены.

К утру с реки потянул туман. Молочная пелена расползалась по сторонам, медленно накрывая тайгу и горы. Будто играя, легкий ветерок клоками растаскивал туман, и вскоре в просвете показалось голубое небо, ярко засветило солнце. Антон стоял у палатки, думая о предстоящей переправе. Вода в реке упала, отступив от берегов и обнажив косу. На перекате выглянули громадные валуны, и их лениво лизали накатывающие волны. По всему берегу разбрелись лошади. Только Серый и какой-то рыжий незнакомец стояли на виду. Присмотревшись, Антон узнал жеребца, который рвался в загон, когда коневоды пригнали им лошадей.

– Надо же, добился своего! – невольно вырвалось у парня.

Подошел Огонёр. Он отдохнул и выглядел заметно посвежевшим. Можно было подумать, что за его плечами не было длинного перехода по тайге.

– Сегодня будет хороший погода. Переходить надо вот здесь, – старик показал на два больших валуна, лежавших на берегу перед устьем Хатыстыра. – Может, тут будет маленько глубже, чем на перекате, зато не так опасно. Пойдем, я тебе дам хороший верховой лошадка, – позвал он парня. – Сашка сказал, что ты один остался без своего коня.

Когда подошли ближе, Антон узнал Тойона. Старик погладил его по шее и, словно пропел:

– Доробо, Тойон![15] Я так давно тебя не видел. Мой хороший лошадка, ты сапсем похудел.

Признав своего, конь потянулся к старику и стал тереться о руку.

– Тебя здесь не обижали? Нет, я знаю, ты в обиду себя не дашь, – сказал он с гордым видом, – ты очень умный лошадка. Тебя надо любить, тогда ты будешь хорошо работать. Я знаю…

Так, поглаживая лошадь, он еще долго говорил с ней по-якутски. Потом покормив овсом, старик надел на неё седло и быстро сел. Тойон, степенно потоптавшись на месте, послушно пошел вперед. Проскакав галопом до болота, старик вернулся назад и спешился. Антон был поражен: конь, который всю дорогу ерепенился, легко подчинился старику. Это было сродни какому-то волшебству, которым владел этот опытный коневод.

– Садись! – позвал он парня. – Сейчас Тойон пойдет.

Когда солнце вышло из-за горы, а вода в реке снова начала прибывать, геологи благополучно перешли на противоположную сторону. Старик остался один. Долгим взглядом провожал он растянувшийся караван, быстро уходивший вниз по реке. К вечеру перегонщики были уже на базе.

После бани геологи собрались за длинным столом, накрытым по случаю встречи.

Над столом был натянут брезент, перекинутый через длинную жердь и закрепленный на четырех длинных растяжках. Посередине стола стояла большая сковородка с жареной олениной, в мисках лежал соленый ленок и копченый хариус, свежеиспеченный хлеб горкой возвышался над двумя бутылками водки. Возле каждого стояла эмалированная кружка и миска с дымящейся кашей.

Предвкушая застолье, геологи оживленно разговаривали, вдыхая запах жареного мяса, забивавший все остальные. Антон сидел с Алексеем Кузьминым и рассказывал, как они с лошадьми перевалили через горную гряду системы Большого хребта и попали в бассейн Курунг-Юряха.

– Представляешь, почти поднялись на перевал и только я подумал, что мы уже покорили горную вершину, как мой передовик кубарем полетел вниз и потянул всю связку. Думал, после такого кульбита разбился конь вдребезги, а он как ни в чем не бывало встал на ноги и пошел дальше. Вот цирк! С лошадьми, знаешь, как в нашей жизни, нельзя расслабляться, постоянно надо быть в тонусе.

Посочувствовав Антону по поводу тяжелого перегона, Алексей поделился воспоминаниями о том, как после его отъезда из Северного дежурная Фрося пожаловалось коменданту, и из-за него их чуть не выселили из общежития.

– Пришлось Стрельникову идти на поклон к заму начальника экспедиции и доказывать, что ты не верблюд. Вот зараза толстая, – выдавил он из себя, почем зря ругая дежурную геологического общежития.

Дым от горевшего рядом костра налетавшими порывами легкого ветра временами накрывал сидевших и отгонял комаров. Утихомирив коллег, слово взял начальник отряда, еще не отошедший после парной с купанием в горной реке. На раскрасневшемся лице появилась улыбка.

– Наконец наш отряд воссоединился – мужики в полном составе пришли на базу, – начал он уверенно, как говорил всегда с подчиненными. – Все волнения и переживания, можно считать, позади. А поволноваться нам пришлось изрядно: сами были на взводе да еще напрягало экспедиционное начальство. Шеф уже собрался на поиски. Можно сказать, вертолет стоял с раскручивающимися винтами. Но, слава богу, все обошлось. Сегодня на вечерней связи Николай Петрович сказал, что идет сдавать билет, но обязательно прилетит на «Оборонный». Так что, придется нам туда ещё вернуться.

По команде Стрельникова наполнили кружки, и все потянулись за закуской.

– Поднимем бокалы за наших перегонщиков – настоящих мужчин, прошедших с лошадями по тайге не одну сотню километров, и пожелаем им побыстрее отойти после тяжелого перехода и включиться в работу, – чокнулся он с Дубовиком и всеми геологами.

– Пока вы гнали лошадей, у нас накопилась куча разной корреспонденции. А кому-то прилетели даже письма с родины. Как я понимаю, от небезразличных к ним людей.

Покопавшись в пухлом рюкзаке, Стрельцов вытащил стопку разных журналов и два почтовых конверта. У Антона заколотилось сердце.

«Вот если бы мне! Но это исключено, – как будто сказал кто-то другой. – Не надо тешить себя напрасными иллюзиями: из дома до осени ничего не придет, а Татьяна…»

От мыслей о девушке, как от легкого морского бриза повеяло теплом.

– Нашему заслуженному лошаднику, уважаемому Александру Федоровичу Дубовику жена передала посылку и это письмо. – Стрельников помахал конвертом над головой. – Заморские фрукты и скоропортящиеся продукты пришлось употребить в пищу, а пузырек и ваш любимый шоколад мы сохранили до встречи.

Он отдал письмо и пакет с бутылкой коньяка. На лице Дубовика засияла счастливая улыбка.

«А я ругал Пашку за то, что он не забежал к жене за посылкой, – подумалось ему в этот момент, – не забыл…»

– А это письмо пришло нашему молодому коллеге, почетному перегонщику и кандидату в доктора геолого-минералогических наук Антону Викторовичу Демину, – навеличивая Антона, загадочно улыбнулся Стрельников. – Принесла его неизвестная молодая дама прямо к вертолету. К сожалению, она не представилась, и на письме нет обратного адреса, но я, думаю, оно пришло из Селеняха. Когда мы загружались, рядом с нашей вертолетной площадкой сел Ан-2, прилетевший оттуда. Все пассажиры двинулись к зданию аэровокзала, а одна женщина с медицинским чемоданчиком направилась прямо к нам. Только я подумал, что эта красавица делает в этой дыре, как она подошла и спрашивает, не из Якутской ли мы экспедиции. Я подтвердил. Она сразу заговорила о тебе, – кивнул он на Антона. – Ну и попросила передать тебе письмо. Еще что-то на ходу дописывала. Леха даже не донес баул, и давай с ней заигрывать, а она ноль внимания, фунт презрения. Типа: мы совсем не такие, как ты думаешь. Напоследок еще мне наказала, чтобы я не потерял письмо. «Смотрите, – говорит, – я проверю: получил ли он это письмо или нет». Вроде бы просто так одета, а сама ничего из себя: видная девица. Ну ты, Антон, молодец! Время, я вижу, зря не теряешь.

Парень взял конверт и, отойдя от костра, стал читать:

После окончания полевых работ геологи вернулись домой. За нарушение правил техники безопасности во время перегона лошадей к месту проведения работ Дубовик получил выговор. Кроме того, с него высчитали за погибших животных. И только благодаря вмешательству профсоюзной организации, заступившейся за своего активиста, вернули деньги за одну лошадь. Если бы в им же составленном акте было указано, что на лошадь напал хищник, проблему удалось бы избежать. Антону Демину из-за секретного отчета, как и говорил Дубовик, пришлось написать несколько объяснительных с подробным указанием места находки и обстоятельства, при которых был найден этот документ. Но после встречи с каким-то непредставившимся сотрудником госбезопасности, его оставили в покое.

По результатам полевых работ, проведенных отрядом, геологи составили подробный отчет и, в числе прочего, привели характеристику оловоносных грейзенов, описанных Антоном. А главное – рекомендовали поставить детальные геологоразведочные работы на «Оборонном». Ввиду дефицита важного стратегического металла, содержащегося в его руде, в сжатые сроки провели экспертизу материалов отчета, и оловорудное рудопроявление перевели в разряд месторождения со значительными балансовыми запасами металла. При этом рекомендовали восстановить рудник и начать промышленную добычу руды. После защиты отчета Антона пригласили в аспирантуру академического института.

Роман прислал письмо Дубовику из дома, в котором благодарил за науку и сообщал, что ходит на подготовительные курсы, а летом будет поступать на геологический факультет университета. Стас решил учиться в политехническом, но со специальностью еще не определился. Как только закончился полевой сезон, Антон улетал в Селенях к Татьяне и вернулся оттуда очень счастливый.

© Гадиятов В.Г., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

Северный ветер гнал по тундре позёмку. Снежные клубы, отрываясь от поверхности земли, белым облаком закрывали горизонт, и тогда казалось, что это опустился туман. К вечеру пошёл снег, настоящая метель. Не переставая, он сыпал двое суток, намёл огромные сугробы, плотным покрывалом закрыл мёрзлую землю.

В большом рубленом доме, стоявшем на самом видном месте далекой заполярной деревни, ждали Степана Горохова. По расчетам Насти, его жены, он должен был приехать ещё вчера, но его всё не было.

«Дел-то у него всего на день-другой, – глядя в окошко, думала Настя, – объехать свой участок и проверить капканы. Да разве это участок! Так себе – клочок тундры. Вот раньше был участок так участок; за пять дней его не обойдёшь. А теперь…»

Обида за мужа, за свою семью перекосила её круглое лицо, чёрные раскосые глаза загрустнели.

«Отрезали завистники у Стёпки приличный кусок, даже отец не помог. А Стёпка доволен, говорит: “Я даже от этого выиграл: участок стал меньше, зато весь зверь теперь на моей деляне, как будто кто-то его сюда переманил”».

«Песца в эту зиму совсем мало, – продолжала размышлять о муже, поглаживая пухлую щёку, Настя, – видать, за кормёжкой куда-то подался. Вот хитрец, всю обедню нам испортил. А такие планы были! О-ох-х».

Протяжный стон вырвался наружу. Груди волнами заходили под ворсистой кофтой.

«Ну уж ладно, куда теперь деваться? – она словно смирилась со случившимся. – Как-нибудь проживём, главное, чтобы у Степана всё ладилось, а мы уж при нём. Правда, Ксюшка останется без новых сапожек и Кольке не справим куртку. Парень стал уже совсем большой, в этом году ему поступать учиться».

Переделав все домашние дела, Настя снова подошла к окну. Напротив светились окна соседского дома. Через открытую отдушину было слышно, как хлопала калитка, лаяла собака. Кто-то громко включил музыку. До неё долетела знакомая мелодия. Со двора донеслись скрип снега и чей-то разговор.

Пришёл Колька с дровами. Проводив его взглядом, в мыслях опять вернулась к Степану.

«Песца мало, значит, и с капканами у Стёпки хлопот никаких: должен бы уже домой вернуться. Может, что случилось? Никак заблудился! Да вообще не должен бы: он у нас везучий, никогда ещё не блуждал. Дорогу найдёт даже в голой тундре. Уж сколько лет прошло, а я до сих помню, как мы с дороги сбились и чуть не пропали. А он, поди ж ты, вывел нас. Тогда ночью домой добрались. В этот раз всё гораздо хуже: снега больно много, в такую погоду далеко не уйдёшь. Метель вот откуда-то нежданно-негаданно налетела. К чему бы это? Сто лет, говорят, такой непогоды здесь не было…».

– Мам, ну отойди ты от окна, всё равно там ничего не увидишь, – сквозь плотную завесу своих мыслей услышала она голос сына. – Приедет отец, не переживай. У него нарта сломалась. Сидит он там один среди своих собак…

– А ты откуда знаешь? – уставилась на сына Настя. – Лучше не мели языком. Нечего мне душу травить и так тошно.

– Мам, ну не сердись, пожалуйста. Я же хотел как лучше, думал тебя успокоить…

Легкие нарты быстро неслись по тундре, рассекая бескрайнюю белую равнину.

«Поть, поть», – погонял своих собак Степан, время от времени, размахивая длинной палкой-остолом.

Впереди упряжки, как колобок, катился лохматый Кучум, которого Степан взял три года назад совсем маленьким ещё несмышлёнышем. Справа от него, в одной паре, бежал Толбук, а следом за ними – вся собачья свора: восемь таких же лохматых разномастных лаек. Среди них выделялись Аргыс и Моойто. Они были покрупней остальных и самыми красивыми в упряжке. Но он старался их не выделять, не баловать, однако время от времени им перепадало от вожака. Он их не миловал и при случае показывал, кто тут главный.

Смеркалось. Солнце быстро потонуло во мгле короткого зимнего дня, подул пронизывающий ветер. Он принёс снег, прямо на глазах разыгралась метель. Перемену погоды Степан ожидал к ночи, а до этого рассчитывал доехать до своего зимовья, стоявшего в одном дне пути от его деревни.

Пронзительно завывал встречный ветер. Он швырял в лицо колючие снежинки, и снег попадал в глаза, забивался под шапку. Степану приходилось постоянно щуриться и, отворачиваясь, наклонять голову ещё ниже. Неожиданно нарта на что-то налетела и резко остановилась. Хрустнули полозья. Степан кубарем скатился в снег. В сторону отлетел остол, собаки сбились в кучу.

«Вот тебе на! – не то удивляясь, не то ругаясь, произнёс Степан. – Сроду тут ничего не было. Голая тундра».

Он поднялся и, подхватив отлетевшую пушистую ушанку, подошёл к собакам. Они не пострадали, только оторвались постромки у Кучума, и, стряхнув с себя снег, он разгуливал вдоль упряжки. Под нартой Степан увидел бивень мамонта. Острая часть едва выступала из-под снега, но этого хватило, чтобы разворотить всю нарту. Такие бивни иногда встречались и раньше, да Бог миловал, проносило. Сломался один загнутый полоз, полетели все стойки – копылья, державшие площадку нарты. Степан попробовал всю «конструкцию» связать верёвкой, но нарта была так разворочена, что оставалось её только бросить.

С досады Степан пнул бивень. Постояв рядом, ногами разгрёб снег. Толстым концом рог уходил в мёрзлую землю, вытащить его оттуда было невозможно. Бивень был довольно большим и, главное, с хорошей костью, какую постоянно спрашивали косторезы и перекупщики.

«Вот зараза, никак его не взять. Может, топором обрубить? На морозе он пойдёт в два счёта, – подумал Степан, – а дома я его сдам в заготконтору. За такую кость мне прилично заплатят. Раз песца мало, возьмём костью».

Взяв в руки топор, он покрутил его перед глазами, примерился к бивню и почему-то положил назад.

– С этим ещё успеется. Сейчас главное – нарта.

Снегопад усилился, и вскоре снегом завалило нарты и лежащих собак. Всё растворилось в белой пелене. В тундре наступила непроглядная ночь. Будто чувствуя что-то неладное, собаки громко завыли. Тон задавал Кучум, его поддерживал молодой Сартанг, подвывал Толбук. От собачьего воя у Степана побежали по телу мурашки, и, не выдержав, он закричал. Собаки замолчали, но хватило их ненадолго. Дикий вой перемежался с глухим рычанием Кучума, который крутился возле сломанной нарты и кусал острый конец бивня. Степан не мог понять, что внушало лайкам этот звериный страх. Собаки окружали его с детства, с ними всегда было спокойно. Он хорошо знал повадки и характер каждой из них, а вот такого не помнил.

«Собачий вой к покойнику», – чертыхнулся Степан, окриком успокаивая собак.

Идти в метель до зимовья Степан не решился: это было бессмысленно. Нарезав пластами слежавшийся снег, соорудил нехитрое убежище. Постелил себе оленью шкуру, вход закрыл куском старого брезента. Собаки остались на снегу.

Степан погрузился в раздумья. Не первый раз он попадал в такую переделку, но всегда выходил победителем, только с тундрой шутки плохи: от неё можно ждать чего угодно. Сколько придётся пережидать непогоду? День-два или, может, десять. Это никому не известно. Не знал этого и Степан.

Во сне Степан слышал завывание ветра, перекликавшегося с воем собак, хлопанье брезента. Ему привиделась Настя, которая, как всегда, поджидала его у окна. Она тихо напевала про надежду и удачу, а из радиоприёмника, стоявшего на холодильнике, доносился военный марш. Мурлыкая, пушистая Чернуха тёрлась о ноги хозяйки, завораживая её громадными жёлтыми глазами. Тесть отдавал Степану свой новый снегоход, а он вежливо отказывался.

– Мне не нравится, что этот «буран» оранжевого цвета, – говорил он ему, – а перекрашивать хлопотное занятие. Так что забирай его назад, заработаю – куплю себе «ямаху».

Увидел Степан и дочку – своего младшего ребёнка. В свадебном платье та важно разгуливала по украшенной сцене, изображавшей какой-то современный дворец нового русского. Ксения играла невесту в школьном спектакле и в этот момент собиралась выходить замуж за банкира. Тот был лет на двадцать старше, стелился возле её ног, заваливал цветами, а Ксения всё раздумывала, не зная, как ей поступить. Ксении хотелось чего-то большего, а чего именно, этого она пока не знала. Зал опустел, все зрители давно разошлись, а его дочь всё ходила и ходила по сцене. Сейчас она уже представляла себя на высоком подиуме в Париже.

Потом Степан куда-то проваливался, парил в воздухе и снова падал вниз. Кто-то барахтался прямо над ним, скулил над ухом. Запахло псиной. Собаки дышали прямо в лицо, раздирали острыми когтями одежду. Степан отвернулся, на лицо попал снег. Его обожгло, как кипятком, а вскоре стало морозить. Он почувствовал, как тысячи иголок пронизывают всё тело.

Неожиданно Степан увидел своих собак с высоты. Они предстали в таких ярких красках, каких до этого он никогда не видел. Даже его Кучум – лайка серой масти, сейчас был похож на разноцветного попугая. Глаза у него горели зеленым огнём, изо рта вывалился фиолетовый язык, а над головой светился яркий голубой нимб, переходящий к хвосту в более бледный ореол, повторяющий контуры тела. Так же выглядели и другие собаки. Они перегрызли сыромятные постромки упряжи и копали под ним снег, тормошили его зубами. Больше всех усердствовала Моойто. Она свирепо рычала, рвала на нём одежду, а Толбук яростно выгребал из-под него снег. Степан прогонял собак, но они будто не слышали. И только перевернув его лицом вверх, собаки сели рядом и дружно завыли.

Ни с того ни с сего Степан увидел шамана. На нём красовался потёртый кожаный халат, обвешанный блестящими железками. Длинные бусые волосы спадали на плечи, прикрывая часть лица, покрытого редкой щетиной. Шаман махнул рукой, и собаки куда-то исчезли. Они остались вдвоём.

– Дедушка шаман, неужели это ты? – с ужасом в голосе произнёс Степан. – Этого не может быть. Нет, это у меня жар. Я заболел. Галлюцинации, галю…

Его всего трясло, кидало в жар, капли пота бежали по раскрасневшемуся лицу.

– Твоя душа уже перешла в то состояние, когда тело находится между жизнью и смертью, – услышал он чей-то глухой голос. – Но в отличие от других она вернулась в своё тело. А если бы твоя душа достигла того света, то осталась бы там навсегда. Так что, внук мой, успокойся, самое страшное позади: ты уже побывал между двумя мирами. На тот свет ты ещё успеешь, я хочу, чтобы ты достойно завершил земные дела и помог мне.

Перед Степаном стоял увешанный железками и разноцветными ленточками пожилой мужчина с бубном в руке. Он говорил на обычном человеческом языке. От услышанного охотнику стало не по себе. Стон вырвался из груди.

– У меня жар, раскалывается голова. Мне пло-о-о-хо.

– Нет у тебя, Степан, никакого жара, уймись. Ты здоров, как ваш деревенский племенной бык Тантал. Просто ты напуган. А чего напугался, я не знаю. Перед тобой твой родной дед.

– Это не ты, не ты, – всё причитал Степан, даже не пытаясь разобраться в случившимся. – Это кто-то другой, другой…

– Да уймись же ты наконец.

Степан не мог собраться с мыслями, но, уставившись на шамана, стал медленно приходить в себя.

«Неужели это и правда, мой дед-шаман? – подумал он в минуты прозрения. – Нет, это просто бред, такого быть не может».

– А то кто же это, если не я? – дошёл до его слуха голос собеседника. – Это я и есть – Великий шаман Орочон Маак Таас, твой родной дедушка. Сын шамана Аргыс-Хая, внук шамана Айан Тангара, правнук шамана Улуу Аар.

Степан тряхнул головой, пытаясь освободиться от оцепенения. В голове ещё шумело, как огнём жгло затёкшую ногу. Он протёр глаза, но шаман, как и прежде, стоял перед ним.

– Ты же умер, – сказал Степан. – Тебя почти тридцать лет назад похоронили за оградой нашего деревенского кладбища. Я сам видел тебя в гробу.

На солнце заблестел снег. Он слепил Степану глаза, мешал сосредоточиться. От блестящих украшений шамана солнечные зайчики разбегались в разные стороны, прыгали на его лице.

– Внук мой, ты забыл, что я шаман. Моя земная жизнь закончилась, а сам я живу, как жил всегда. Запомни, для меня смерти не существует. Я бы мог и на земле жить вечно, да не захотел уподобляться злобному Ареду. Каждому на этом свете отпущено своё, и не надобно менять сложившийся порядок. Никогда никому не мешай, если можешь, то сразу бери своё сполна. Там тебе уже ничего не понадобится, будешь обходиться только тем, с чем пришёл.

Степан потрогал шамана за потёртый рукав. Всё оказалось естественным. И если бы не одежда, длинные седые волосы и бубен с колотушкой, можно было бы не сомневаться, что перед ним стоит вполне земной, материальный человек.

– Тебе Высший Разум дал возможность увидеть меня воочию. Вот я, как видишь, стою перед тобой целый и невредимый: я – шаман Орочон Маак Таас, или просто Орочон.

Да уж, Степан это видел, чувствовал его запах и теперь почти не сомневался, что это действительно шаман.

– Ты мой внук – потомок великого, древнего рода шаманов, – указывая рукой вверх, продолжал Орочон. – Наш род живёт столько, сколько существуют люди на Земле. Шаманы нашего рода всегда были выше всех земных людей, они всё могли, мы повелевали, и нас слушались. Ты тоже совсем не простой человек, каких хватает на этой Земле. Ты – потомок самой развитой цивилизации, пришедшей с другой планеты – отпрыск рода шаманов.

Слушая его, Степан постепенно стал осознавать свои шаманские корни и как-то по-другому взглянул на самые удачливые моменты в своей жизни, когда ему здорово везло. Вот взять хотя бы жену Настю. Столько было у ней женихов, а вот, поди ж ты, вышла она за него, Степку, простого деревенского парня без образования, из обычной семьи охотника. А она-то из семьи большого местного тойона, наделённого в деревне немалой властью. Закончила в городе университет, потом снова где-то училась и прочее и прочее. Словом, богатая была невеста. Вначале её родители были против их свадьбы и все в округе были настроены против него – Стёпки Горохова, а потом вдруг всё переменилось. Ни с того ни с сего он стал очень уважаемым человеком: знатным охотником, делегатом юбилейного мунняха в Якутске. В его капканах не переводилась дичь, а карабин не давал промахов. А ещё…

– Все в нашем роду были шаманами, – неожиданно вошли в его сознание слова деда, – и ты также должен был стать шаманом, как я и твой отец. Да вся жизнь внезапно изменилась, всё пошло кувырком. Не успели мы тогда подготовиться. Высший Разум от нас отвернулся. Если бы не новые порядки, которые произошли в нашем стойбище, мы жили бы по-другому. Хорошо бы жили…

– Какие порядки? – не сразу понял Степан. – Ты, наверное, имеешь в виду Октябрьскую революцию. Или, как её теперь называют, – переворот. Благодаря этой революции большевики свергли царя.

Так его учили в школе, поэтому Степан не очень задумывался о смысле этих слов. Шаман потряс бубном, что, видно, означало – он полностью согласен с внуком. Зазвенели колокольчики, висевшие на его груди, разноцветные ленточки наполнились ветром.

– Сейчас ты был бы Великим всемогущим шаманом, какими были мы, – продолжал Орочон. – Великим шаманом. А ты всего-навсего простой охотник. Хорошим шаманом ты уже никогда не станешь, а плохим…

Раздался звук колокольчиков, рука шамана описала круг перед лицом Степана, и он почувствовал, как на голове поднялись волосы, по телу прошло тепло.

– Я всё время веду тебя по этой земной жизни, как поводырь ведёт слепого, – заглушив колокольчики, громко произнёс шаман. – Даже не ведая того, ты держишься за великую нить жизни, которая связывает всё живое на Земле. Она не даёт тебе сгинуть в этом суровом мире. Ты прямой наследник неземной цивилизации и должен продолжить нашу линию жизни на этой планете.

– А как ты узнал, что я в беде? – неожиданно спросил его Степан. – Как ты меня нашёл?

Громкий прерывистый смех потряс всю округу. На Степана посыпался снег. Где-то громко закаркал ворон.

– Шаман должен знать всё, а хранитель обязан ещё оберегать своего подопечного, которого ему доверили свыше.

Каждое слово, сказанное Орочоном, теперь воспринималось Степаном ярче, чем прежде, и чувствовалось острее. Казалось, что его слова откладываются на какой-то особой полочке в голове, на которую раньше не было доступа. Всё, что говорил Орочон, становилось главным в его жизни, закрывая каналы ко всему старому, о чём он сразу забыл.

С приходом Орочона наступил новый этап в жизни Степана: случилось то, о чём ему даже не снилось.

Багровое небо нависло над бескрайней равниной, а выше проплывали лилово-синие тучи. Вдали они собирались вместе и, закрыв полнеба, уходили за горизонт, где виднелись пологие горы. За ними острой гребёнкой стояли неприступные вершины.

«Кто бы мне сказал, как я тут оказался? Где это я?..»

Степан посмотрел по сторонам, оглянулся назад. Такие же горы окружали его со всех сторон.

«Какая-то впадина среди бескрайней равнины, а я посредине, – подумал он. – У нас таких мест нет. Колымская низменность – это тоже равнина, но заболоченная, а тут горы. Правда, я шибко далеко от дома никогда не уезжал: всё больше в тундре.

Там для меня всё родное и привычное. А большие горы я видел только по телевизору да в кино. Где же их в тундре увидишь?

Вообще эти места как будто бы похожи на Африку, – мелькнула у него отдалённая догадка, – не хватает только горы Килиманджаро. Есть тут, кстати, и предгорья и горные хребты. Таких гор, наверное, хватает и в других местах».

Не очень большие познания в географии не давали ему шансов определиться с местом нахождения. Хотя, возможно, тут его знания были и не нужны. Того места, где он оказался, могло уже не существовать на Земле. Среди горной цепи Степан увидел одиноко возвышавшуюся вершину. Решил идти на нее.

Смеркалось. Багровое небо сменилось свинцово-серым, а впереди остались только чёрные очертания гор. Ночь поглотила всё вокруг, и в густой синеве бездонного неба блеснула одинокая звезда прямо над вершиной той самой высокой горы. Следом за ней появились другие звёзды, занявшие вскоре весь небосклон. Но та звезда не потерялась – она была самой яркой, её мерцающий свет доходил до поверхности земли.

«Одинокая в небе звезда, одиночества мира символ она, – вспомнил он слова, которые услышал во сне. – Одинокая в небе звезда, одинокая звезда, – глядя на её холодный свет, повторял он про себя. – Вот моя звезда, на встречу с которой я иду. Я её долго искал, нашёл и теперь не потеряю никогда. Она уже рядом – моя Одинокая звезда. Она меня ждёт. Нужно идти, пока звезда не погасла».

Однажды ему приснился сон. Он был одинокой звездой в ночном небе, а вокруг – бесконечное пространство, и только где-то далеко вдали сияла маленькая планета. Её яркое голубое свечение так его привлекло, настолько ему сильно захотелось туда попасть, что он сорвался с места. Забыв обо всём, он летел к этому яркому источнику света. Он не думал о том, что его там ждёт, он хотел только одного: быстрее там оказаться. Это была Земля. Он услышал голос, его там ждали…

Стало холодно. Степан чувствовал, как изо рта идёт пар. В темноте он почти ничего не видел, но останавливаться не стал. Под ногами шуршал песок, шелестела сухая трава. Вскоре её сменила болотистая почва, и наконец стали попадаться камни. В одном месте он споткнулся и, растянувшись во весь рост, приложился к валуну. В сторону отлетел висевший на плече карабин. Заболел ушибленный бок, на руке он почувствовал липкую кровь. После этого Степан шёл очень осторожно, ногой проверяя то место, куда собирался ступить. Пройдя каменный развал, он полез на какую-то гору. По-видимому, это был один из отрогов той высокой горы, к которой он держал путь.

Одинокая звезда снова мелькнула над головой и исчезла за каменистым склоном.

«Откуда же я тогда во сне прилетел? – медленно поднимаясь в гору, подумал Степан. – С какой-то другой планеты. А с какой? Там были горные хребты, гигантские кратеры, безводные пустыни и зелёные оазисы с чистой водой. Целые реки и озёра питьевой воды, а снега я совсем не видел. Значит, его там не было. Что же я должен был сделать? – терзаясь догадками, мучительно вспоминал Степан, – зачем же я покинул свою родную планету?»

На небе ярко горели звёзды, а на горизонте показались просветы, предвещавшие восход солнца. Густота ночного неба поблекла, вставала заря. С каждой минутой небо светлело, и, наконец, появился красный диск солнца. Воздух наполнился утренней свежестью.

С горы Степан увидел стадо каких-то серых животных, медленно передвигавшихся по голой степи. Судя по тому, что он смог рассмотреть издалека, животные были довольно большими. Неожиданно они разбрелись и, словно повинуясь чьей-то команде, снова собрались в стадо. Со стадом что-то происходило неладное. Огромное скопление животных закружило на месте, потом, поднимая пыль, все подались в сторону Степана, однако вскоре животные развернулись и быстро устремились к видневшемуся впереди озеру.

«Интересно, что же там случилось? – не отрывая взгляда, смотрел он вниз. – Кто– то их напугал, иначе они бы так себя не вели. Может, волки? Они достанут кого угодно и, если нашли жертву, непременно завалят. Нет, на волков это не похоже, у волков повадки совсем другие».

Степан спустился ниже. Здесь стало теплей, испарина выступила на лице. Он увидел, как от стада отбилось одно животное. Возле него замелькали серые комки. Их было так много, что они напоминали муравьев. Комки быстро расползлись по степи и плотным кольцом окружили животное. Послышался страшный рёв. Ничего подобного Степан ещё не слышал.

Уже приблизившись к подножью горы, Степан, рассмотрел, что у животных длинный хобот и изогнутые белые бивни. Увидел он даже тонкий короткий хвост. Тело животных покрывала густая шерсть, и, если бы не эта шерсть, он подумал бы, что это слоны. И тут Степан сообразил: животные – это мамонты, а серые комки – люди.

«Но мамонтов уже давно нет на Земле, – промелькнула у него мысль, – они вымерли тысячи лет назад. Тем не менее это мамонты. – Нет, здесь какая-то неувязка во времени. Такого не может быть, это бред какой-то».

Под горой события разворачивались стремительно: люди, окружившие мамонта, не давали ему вырваться из кольца, с громкими криками погнали его к обрыву. Далеко внизу блестела вода неведомой реки, тихо катившей свои воды прямо под скалами. В одном месте река исчезала, теряясь из вида, и появлялась уже далеко на горизонте, за пологой сопкой.

Степан понял, что наблюдает сцену охоты первобытного человека на мамонта. Он часто находил бивни, попадались в тундре и остатки скелетов, но о жизни этих гигантских животных никогда не задумывался. Теперь он был рядом с ними. Не отрываясь, Степан следил за охотой этих неизвестных людей, осмелившихся напасть на огромного мамонта, который в любую минуту мог их разбросать.

На охотниках были длинные кожаные рубахи, в руках у каждого он увидел палки. По тому, как они их держали и бросали в животного, Степан уже не сомневался, что это копья. Самые смелые подбегали к мамонту совсем близко, а один охотник, нагнувшись, резким броском короткого копья нанес ему удар в низ живота. И копья полетели плотной тучей. Боль, которую они причиняли, гнала мамонта вперёд, и он, не обращая ни на что внимания, бежал так, как не бегал никогда в жизни. Только раз он замедлил свой бег, когда схватил одного зазевавшегося охотника хоботом, а потом бросил его на землю. Больше тот не поднялся. Охотники бежали рядом с животным, направляя его к обрыву. Когда мамонт заметил пропасть, было уже поздно. Через мгновение мощное, полное сил животное билось в конвульсиях на берегу неизвестной реки.

Наблюдая за происходящим, Степан неожиданно понял:

«Такой сцены охоты никто из современных людей не видел. Значит, я здесь для того, чтобы найти мамонтов и узнать, как они живут в естественной среде обитания. Я должен рассказать всем, как охотились наши далёкие предки, которых так же, как и мамонтов, уже давно нет на свете».

Он словно нашёл недостающие звенья цепи, не позволявшие связать её в одно целое. И теперь был абсолютно уверен, что выполняет задание шамана Орочона.

Собравшись вокруг тела огромного животного, охотники что-то решали. Возможно, они проводили разбор успешной охоты или делили добычу. В какой-то момент Степан понял, что они спорят. Больше всех суетился охотник, стоявший возле самой воды. Он громче всех кричал и размахивал длинным копьем. «Видимо, это их вождь», – подумал Степан. Следуя указаниям вождя, охотники ловко отделили каменными и костяными резцами толстую шкуру, а потом принялись за тушу.

Солнце поднялось выше, легкий ветерок разогнал сизую дымку, видневшуюся вдали, и принес прохладу. Вокруг слышалось пение незнакомых птиц, порхали яркие бабочки.

Охотники облепили мамонта, поэтому всего процесса его разделки Степан не увидел. Но, глядя на то, как они едят сырое мясо, он почувствовал страшный голод. Голод пересилил все остальные чувства, толкнул его вперед.

«Будь что будет, – подумал он, направляясь в сторону охотников. – Опасности я для них не представляю: их много, а я один. Если они нападут, я в любое минуту отобьюсь. Огнестрельное оружие в каменном веке – это очень сильный аргумент в мою пользу».

Он погладил свой карабин, долго служивший ему верой и правдой.

«Сколько же я не ел? День-два, а может, больше».

Степан посмотрел на часы, посчитал по календарю. Получалось, метель началась шесть дней назад.

«А если ещё учесть, что до метели у меня целый день во рту не было ни крошки, то прошла почти неделя, – удивился Степан. – Как же это я выжил без еды, без воды? А может, я что-то перепутал?»

Увидев подходившего Степана, охотники вскочили и схватились за копья. Весь их вид выражал агрессию. Степан до боли в руке сжал приклад своего карабина, висевшего на шее. В любую секунду он готов был выстрелить.

Навстречу ему выбежал бородач, который больше всех размахивал копьем. Степан его сразу узнал по длинным черным волосам, стянутым сзади плетёной кожаной веревкой. Спереди волосы были связаны рыжей замшевой ленточкой, образуя тугой хвостик, похожий на те, какие носят маленькие девочки. Охотник издал какой-то резкий звук, взмахнул копьём. Степана сразу окружили, острый каменный наконечник уперся ему в грудь. На лицах охотников можно было прочесть нескрываемое любопытство и даже полное недоумение: «Откуда, мол, такое пугало пришло на наш пир?»

Пятнистый камуфляжный костюм и высокие оленьи торбаса делали его ни на кого не похожим. Тут не было таких зверей, в обличье которых Степан мог предстать перед ними. Через силу улыбаясь, Степан махал ярким носовым платком, что, по его мнению, должно было сказать хозяевам: «Я пришел к вам с мирными намерениями. Никого обижать не собираюсь, хочу с вами дружить».

Бородач смотрел на него в упор. На шее у него висела подвеска из длинных загнутых когтей какого-то крупного зверя.

«Кому же из зверей могли принадлежать эти когти?» – промелькнуло у Степана в голове. Оставался только тигр или тигролев. О тигрольвах, сочетавших в себе признаки льва и тигра, он где-то читал.

«Правда, они давно вымерли, но мамонтов тоже уже нет. Если они жили в одно и то же время, значит, я прав, это когти пещерного льва – тигрольва».

На руках охотника были браслеты из тонких белоснежных пластин с замысловатым орнаментом. На груди, прямо возле сердца, красовалась разноцветная нашивка из мелкой гальки и клыков песца.

Неизвестно, так ли его поняли охотники, только один из них осторожно подкрался сзади. Так он всегда стелился по земле, выслеживая зверя. Приблизившись к Степану, охотник резким движением выхватил у него носовой платок и, отбежав в сторону, стал его рассматривать. Сполна удовлетворившись увиденным, он, не таясь, подошёл к Степану. Потрогал его цветную рубашку, видневшуюся под пятнистой курткой, подёргал карабин и, наконец, похлопал по груди.

«Ну и силища! Такой всю душу вытряхнет, и карабин не поможет!»

На заросшем лице охотника Степан увидел что-то наподобие улыбки. Изо рта выскочил какой-то гортанный звук, что, видно, значило: «Приветствую тебя, незнакомец, на моей земле!» Охотники подошли ближе, окружили его плотным кольцом. Улыбки появились на многих лицах. Это было хорошее предзнаменование, и Степан немного успокоился.

Он пальцем показал на огромную тушу мамонта, что, по его мнению, было понятно любому. Для убедительности стал жевать, изображая, будто рукой кладёт пишу в рот. Охотники сразу закивали головами, приглашая его к трапезе. А один из них, выделявшийся хищным оскалом больших зубов, каменным рубилом отрезал большой кусок мяса и бросил его Степану.

Зрелище, открывшееся перед охотником на месте трапезы, было не из приятных: повсюду валялись клоки окровавленной шерсти, большие кости, кровью был залит весь берег реки. Рядом с тушей горел костер, и на огне жарились большие куски мяса, нанизанные на толстые палки.

Из ножен, висевших на ремне, Степан вытащил якутский нож, нарезал мясо тонкими кусочками. Несколько кусков он сразу проглотил, даже не задумываясь, что это сырое мясо. И только утолив первый голод, Степан почувствовал во рту необычный сладковатый вкус. Впрочем, это, возможно, было даже оттого, что мясо было ещё парным и с сочащейся кровью, крупными каплями капавшей на землю. Ничего подобного он никогда ещё не ел, и медленно пережевывая сырое мясо, просто смаковал.

Охотники с нескрываемым любопытством рассматривали непрошеного гостя. За ним не надо было гнаться: он был рядом, его можно было даже потрогать руками. И всё же этот пришелец, не знавший их языка и повадок, представлял для них загадку.

«Кто он? Почему он так одет, откуда пришёл?»

Нож вызвал у охотников полное замешательство. Они показывали друг другу на блестящую игрушку, которая легко разрезала мясо. Это было выше их понимания, они хотели узнать побольше об этом чудесном предмете, какой никогда прежде не видели. Один охотник потянулся за ножом и, схватив его за лезвие, сильно порезал руку. Желания отобрать у Степана нож больше ни у кого не возникало.

Солнце быстро пригревало, резко потеплело. Охотники разделись до пояса. У многих из них Степан на шее увидел подвески из зубов разных животных, бивневых пластинок и цветных камней. Удовлетворив своё любопытство, охотники тоже принялись за еду. Резцами, сделанными из бивня мамонта, и каменными рубилами каждый отрезал себе кусок, который ему нравился, а потом прямо зубами отрывал кусочек поменьше. Вокруг слышалось чавканье, временами даже доносились звуки, напоминающие рычание дикого зверя.

Из-за одного куска мяса, который присмотрели оба охотника, те даже подрались. Схватившись в рукопашную, они упали на мокрый песок и стали бороться. Послышались стоны и громкие возгласы, временами заглушавшие крики болельщиков. Удача переходила от одного к другому, и, наконец, верх одержал охотник в серой набедренной повязке из заячьей шкуры. Подвеска из зубов волка и песца украшала его грудь. Кулаками и палкой он стал жестоко бить поверженного противника и, если бы не вмешательство вождя племени, убил бы его. Вождь племени раскидал драчунов в разные стороны, что-то крикнув им вдогонку. Больше никто не нарушал спокойного хода трапезы.

Вдоволь попировав и разделав мамонта, охотники тронулись в путь. И как ни сокрушался вождь племени, а всё же большую часть туши пришлось им бросить. На копьях и прямо в руках они несли большие куски мяса. Степан взвалил на плечи кусок печени, завернутый в шкуру, которую вырезал из нижней части мамонта. Шкуру он рассчитывал использовать для подстилки, как обычно делал на охоте. Для этого ему обычно служила оленья шкура.

Поклажа оказалась непомерно тяжёлой, и только поднявшись на террасу реки, он уже взмок. Первая мысль, которая пришла ему в голову, была бросить шкуру, однако, глядя, как бодро идут охотники, решил во что бы то ни стало донести её до стоянки.

Днём стало ещё жарче. По небу плыли белые облака, ветер играл листьями незнакомого ему могучего дерева, забрался в крону длиннохвойной сосны, какой он нигде не встречал. Дуба Степан тоже никогда в жизни не видел, но почему-то ни секунды не сомневался, что это именно он. Таким могучим и громадным он представлял себе только его. От какого-то цветущего дерева разносился медовый запах. Возможно, это была липа, но тут Степан засомневался и, ничего не предложив себе взамен, остался в полном неведении. Как он ни старался, ни одного знакомого дерева больше не признал.

Вскоре Степан увидел другую растительность, совершенно непохожую на оставшуюся позади. Здесь был какой-то непонятный ему оазис: повсюду росли пальмы и незнакомые тропические растения. Под самыми кронами деревьев летали яркие птицы и такие же разноцветные бабочки. По ходу продвижения растительность снова стала меняться, и перед ним открылась бескрайняя степь с редкими островками невысоких деревьев.

Степан ломал себе голову, не зная, как объяснить увиденное.

«Только что были тропики, а теперь пошла лесостепь – и опять начинается смена климатической зоны. Кстати, здесь прохладней и дышится легче».

Он вздохнул полной грудью, радуясь перемене в окружающей среде, и попытался воспроизвести ход событий последней недели.

«Пустые капканы, Кучум, Аргыс, нарта, бивень мамонта…» – как ключевые слова наговаривал он при каждом шаге.

Как только он доходил до метели, в голове всё путалось, начиналась какая-то каша; Степан не знал, как к этому отнестись. Больным он себя не считал, а вот с памятью что-то случилось.

«Сломанная нарта, разноцветные собаки, вставший из гроба шаман Орочон и, наконец, мамонты и охотники, с которыми я сейчас иду на их стоянку», – перечислял Степан, пытаясь всё связать в одно целое. Однако никакой связи между всем этим он не нашёл. Каждый объект, всплывший в его памяти, существовал сам по себе.

Мамонтов он видел своими глазами и, судя по тому, что их давно уже нет на земле, он считал, что попал в доисторическое прошлое, где встретился с первобытными охотниками на этих гигантских животных.

«Но при чём тут тропические растения? – думал Степан. – Ведь мамонты жили совсем в других условиях. В то время наступило всеобщее похолодание, охватившее значительные площади, но никак не потепление. А я что вижу? Островок с тропической растительностью, рядом с которым гуляют стада мамонтов. Чудеса! Этого я объяснить не могу, а вот с охотниками на мамонтов тут всё нормально: это реальные люди, которые живут в своём времени, приспособившись к окружающей их среде. Им я обязан своим спасением: они меня накормили и предложили разделить с ними свой очаг. Но что ждёт меня впереди – этого я не знаю. Это одному Богу известно. Может, они людоеды или собираются принести меня в жертву?»

От этих мыслей ему стало не по себе.

«Вообще на людоедов они не похожи, да и мяса у них сейчас предостаточно, – успокаивал себя Степан. – Так что пока они обойдутся без меня. Куда же мы идём?»

Эти вопросы не покидали Степана во время всего пути, и только когда они дошли до стоянки древнего племени, он успокоился. Ещё издалека Степан услышал лай собак, крики детей и женские голоса. В каком-то ритуальном танце люди кружились вокруг костра. Как по команде они замедляли движение и поднимали руки и свои взоры вверх. Так, по-видимому, они обращались к Всевышнему и, возможно, просили его сохранить родных и близких, а может, благодарили его за удачную охоту, весть о которой они уже получили. Потом все побежали встречать добытчиков и победителей.

На большой поляне Степан увидел чумы, покрытые разными звериными шкурами. Чумы виднелись и под окружавшими поляну деревьями. Внешне они были почти такими же, какие ставили его современники на Севере: конусообразные шалаши из гладких жердей, сходящихся вверху. Никаких сомнений в подлинности увиденного у Степана не возникло: это было большое поселение древнего человека.

Посередине площадки горел огонь, вокруг валялись поджаренные и обглоданные кости. Было видно, что костёр служит людям не только для обрядов и посиделок, на нём готовят еду.

Охотники быстро разбрелись по стоянке, а Степан со шкурой остался возле костра. Его сразу же окружили женщины и дети. Вначале все молчали, разглядывая пришельца, а потом загалдели. В их возгласах слышались нотки удивления: ведь перед ними стоял какой-то загадочный человек. Больше всех кричали и показывали на него дети, а один мальчик с завязанной, как у вождя племени, косичкой, подергал его за куртку. Видно, убедившись в его материальности, все сразу подвинулись ближе. Каждому хотелось прикоснуться к нему, потрогать руками. Преуспели тут женщины, которые, ничего не стесняясь, дёргали его за одежду, трогали лицо.

На многих были только меховые набедренные повязки, а на некоторых он увидел короткие рубахи из тонкой кожи. Сзади у женщин, почти до пяток, спускался какой-то меховой хвост, заканчивавшийся кисточками из песцовых и соболиных лапок. У девушек набедренные повязки были сшиты из песцовых и собольих шкурок, у пожилых женщин – из заячьих. На шее у всех висели бусы, плетенные из каких-то разноцветных растений. Степан увидел даже подвеску из белоснежной кости мамонта. Тонкие кружочки разного размера и различные геометрические фигуры образовали на подвеске замысловатый узор. Он не давил, но и не придавал лёгкости. В волосах одной девочки были яркие цветы.

Его взгляд остановился на молодой женщине. Её чёрные глаза угольками горели на смуглом лице. Длинные тёмные волосы прикрывали плечи, тугие груди острыми холмиками выступали вперёд. Степан даже успел рассмотреть изгиб её талии, прикрытый какой-то шкурой. На длинных ногах женщины были надеты лёгкие мокасины, сшитые из рыжей шкуры. Они были украшены разноцветными камушками, походившими на бисер, какой нашивали его современницы на унты. Природа поработала над этой женщиной больше, чем над всеми остальными. По красивому овалу лица, тонкой шее и совершенной фигуре можно было подумать, что она здесь, так же, как он, совсем чужая.

«Просто невероятно, какая она красивая! – сразу позабыв, куда он попал, мысленно стал восхищаться Степан. – А какая фигура! Ай да красавица! Откуда же она здесь? – спрашивал он себя. – Возможно, она прибилась к этому племени, – мелькнула мысль, – но даже если она из другого племени, то всё равно из этого же времени. Нет, она не их, она совсем другая…»

Его восторженные взгляды прервал вождь племени, разогнавший всю толпу. Он молча пошёл в глубь поляны, Степан последовал за ним. Возле небольшого кособокого чума они остановились. Рядом с ним Степан увидел длинное бревно с нарезанными по краям зубцами. Они походили на зубцы обычной двуручной пилы, только были пореже и более пологими. Между ними по всей длине бревна была прорезана канавка. С одного конца на бревно крепилась толстая палка, которую, как на шарнире, можно было опускать и поднимать. В этом нехитром приспособлении Степан сразу признал кожемялку. Почти такие же «агрегаты» применяли в его деревне для выделки оленьих шкур.

Он нагнулся и поднял заточенный с одной стороны полукруглый камень. Внешне он напоминал скребок для чистки кожи от мездры. Если бы он был из металла, тогда бы Степан даже не стал сомневаться, что это тоже скребок, а тут ему пришлось поломать голову, прежде чем окончательно убедился, что это скребок.

– Эй-эй, – замахал вождь рукой из чума, приглашая его войти.

Привычно нагибаясь, Степан шагнул внутрь. Посередине он увидел очаг, в котором едва теплился огонь, сизый дымок поднимался вверх и уходил в оставленную там дырку. Возле очага на шкурах сидели две женщины в кожаных рубахах. Длинными костяными иглами они что-то шили. В руках женщины постарше игла мелькала, как челнок в швейной машинке, вторая женщина, приоткрыв от удивления рот, молча уставилась на Степана. Возле их ног лежали обрезки кожи и пучок жил. Степан не поверил своим глазам, смотрел на всё как завороженный.

«Вот тебе и первобытные люди! Так они, оказывается, умеют даже шить. И шкуры сами выделывают. Ну и дела!»

Вождь племени показал ему на место у входа и ушёл. Через минуту Cтепан уже держал в руках иглу, а женщины рассматривали его одежду.

«Надо же, костяная игла с прорезанным ушком, почти как современная».

Игла была вырезана из мамонтовой кости и притом довольно хорошо отполирована. Покрутив иглу в руках, он подумал, чем же прорезали ушко:

«Может быть, каким-то резцом или острым камнем? Инструментов и ножей у них нет. Значит, кремневым резцом, кость он берет без проблем, нужно только правильно расколоть кусок кремня и, конечно, набить руку».

За этим дело у них явно не стало. Камней здесь хватало, по-видимому, было и свободное время. А в качестве ниток они использовали жилы и тонкие полоски кожи. Вскоре ветер донес запах жареного мяса. В лагере снова началась суета.

С вождём племени Огого Степан быстро подружился. Этот охотник лет двадцати пяти – тридцати от роду, как он определил, был самым сообразительным и приветливым. Он помог Степану быстро влиться в своё племя и, как мог, оберегал его от всяких проблем, которых здесь тоже хватало. Огого с интересом рассматривал его вещи и даже разбирал карабин. Вождь племени быстро научился щёлкать затвором. Когда Степан дал ему выстрелить, он так напугался, что от страха бросил карабин и убежал. Целый день Огого не появлялся на глаза Степану, а после стал обходить его стороной.

С охотниками Степан провёл несколько дней, а потом ушёл на поиски мамонтов и пищи. Он бродил по степи, поднимался в горы и, в конце концов, его поиски увенчались успехом: завалил дикую лошадь. Благодаря добытому мясу удалось продержаться неделю, а потом мясо стало портиться. Думая о еде, Степан постоянно вспоминал необычный сладковатый вкус мяса мамонта. По сравнению с ним любое другое было каким-то пресным. От парного куска мамонтового мяса он не отказался бы и сейчас.

Вскоре он увидел следы оленей и вначале не поверил своим глазам. Судя по отпечаткам копыт, сохранившихся на речном песке, оленей было немало. Стадо животных паслось в степи, а сейчас со всем молодняком ходом двигалось на север, где, по-видимому, было больше корма.

Воздух был наполнен зноем нескончаемого летнего дня, сильно парило. В горле совсем пересохло, хотелось пить, но воды нигде не было. Так, размышляя о своём, Степан шёл за стадом оленей. Небо быстро затянуло серыми тучами, низко нависшими над землёй. Намечался дождь. Об этом говорили и резкие порывы ветра с той стороны, куда он шёл. Степан только подумал, что надо бы спрятаться, как хлынул ливень. За несколько минут он стал мокрым с головы до ног, сплошным слоем воды закрыло землю. Однако скоро дождь кончился, и из-за края тёмной тучи выглянуло солнце. Стало быстро подсыхать, а о недавнем ненастье напоминали только весело журчавшие ручейки, то тут, то там прорезавшие широкую долину.

Неожиданно Степан увидел стадо мамонтов. Они медленно брели по жёлто-зелёной равнине, покрытой редкими деревьями. Так же, как слоны, мамонты хоботом рвали ветки деревьев и кустов, отправляя их в рот. Каждый мамонт занимал своё пространство степи, по которой двигался вперёд. Движения животных были размеренны и степенны.

«Как красивы эти мохнатые великаны! – увидев их ближе, подумал Степан. – Но они наводят на меня ужас. При таких огромных размерах эти мамонты не такие уж безобидные, как многие их теперь представляют. Если они погонятся за мной, то убежать, скорее всего, не удастся. И укрыться негде. Значит, если хочешь остаться живым, к ним лучше не приближаться. Своими мощными бивнями мамонты проткнут насквозь».

Он представил себе такую сцену, и от этого ему стало не по себе. Только теперь он по достоинству оценил смелых охотников на мамонтов.

«Какие отчаянные и смелые люди! С примитивными копьями идут бороться с такими чудовищами. А может, тут дело совсем в другом – на эту охоту нужно смотреть с практической стороны: мамонт – это же не только огромная груда мяса, которую ждут их дети и жёны, но и бивни, шкуры, кости и многое другое, без чего просто не обойтись».

После дождя в воздухе пахло свежестью, небо очистилось от серых туч, голубизна заполнила всё свободное пространство. На горизонте появились белые облака. Степан всё не мог нарадоваться такой смене погоды. Скоро он подошёл к живописному месту; прямо на перевале увидел два больших озера, расположенных друг за другом. Черным окном блестело ещё одно озеро поменьше, которое лежало у подножия высокой горы. Возле него Степан остановился.

После заката солнца он услышал грохот, доносившийся из-за горного хребта, полукольцом окружавшего степь. Что гремело, Степан определить не смог. Вначале он подумал, что в горах произошли подвижки. Спустя короткий промежуток времени грохот повторился. Теперь он был более протяжённым, содрогнулась земля, пришла в движение вода горного озера, высокой волной накатившая на песчаный берег. Степан почувствовал, как заходила земля прямо под его ногами. Сомнений теперь не было: началось землетрясение.

В происходящем вырисовывалась определенная закономерность: после толчка следовал грохот, приходивший к нему с запозданием, а потом наступало затишье, дававшее природе короткую передышку. И снова всё повторялось. Постепенно грохот перерос в нарастающий гул, которым заполнилось окружающее пространство. Вдали появились яркие всполохи – жёлтые, оранжевые, красные цвета наполнили восточную часть неба. Вскоре всё это стало одним мазком желто-оранжевого цвета, размазанным по всему небосводу. Иногда его покрывали более яркие краски, появлявшиеся после очередной вспышки, разрывавшей зарево горящего неба.

В той стороне, где гремело, Степан увидел клубы чёрного дыма. Дым или пепел летел вверх, постепенно заволакивая всё пространство, и вскоре небо наполнилось чёрными и серыми красками, перекрывшими оранжевое свечение. Степан сразу догадался, что началось извержение вулкана – одно из самых грозных стихийных бедствий, какие бывают на земле. Извержение вулкана он до этого видел только по телевизору, и оно всегда потрясало его своей мощью. А теперь волею случая он сам столкнулся с разбушевавшейся стихией. Там, где шло извержение вулкана, искры и пламя летели вверх, виднелись желто-оранжевые всполохи, закрывшие всё пространство. А скоро ветром принесло и серый пепел. Он, как снег, мелкими частицами и крупными хлопьями покрывал зеленую степь и горы. Ветер подул сильней, и серая туча сразу же накрыла всё, что только недавно радовало глаза и вызывало восхищение. Это было похоже на недавнюю метель, в которую он попал. Только этот «снег» не таял от тепла его тела и неприятно хрустел на зубах.

Степану стало не по себе: страшно было подумать, что он может навсегда остаться под слоем пепла. Спотыкаясь и падая на камнях, он побежал вперёд. Он потерял счёт времени и совсем не ориентировался в пространстве, но упрямо шёл вперёд, думая о том, что стоит ему только остановиться, как пепел его накроет и поглотит навсегда.

Ветер стих, и пепельная метель так же быстро закончилась, как и началась. Едва отдышавшись, Степан осмотрелся по сторонам. Увиденное его поразило: там, где совсем недавно цвели цветы, пели птицы и порхали бабочки, теперь лежала мёртвая серая пустыня. Это безжизненное пространство больше напоминало поверхность луны или какой-нибудь безжизненной планеты, чем райский уголок земли, которым была эта долина всего несколько часов назад. Можно было подумать, что жизнь здесь остановилась навсегда. Но не успел он сдвинуться с места, как из-под камней вылезла толстая рыжая мышь. Он признал в ней пищуху. Недовольно пискнув, она убежала, оставив на пепле отпечатки своих следов. Вдали кормились серые от пыли мамонты.

Вдруг Степан увидел, как по степи прошла извилистая полоса. Это было похоже на треснувший лёд, когда едва заметная трещинка прямо на глазах расширяется и мгновенно продвигается вперед. Остановить её движение невозможно: она, как пуля, вылетевшая из ствола винтовки, должна дойти до конца. Потеряв энергию, пуля остановится сама.

Извилистая полоса раздалась в ширину, превратившись в зияющую трещину. Она разделила стадо мамонтов. От трещины тут же пошли более мелкие зигзагообразные и прямолинейные ответвления. Вмиг серая степь разорвалась на куски неправильной формы. От этого она стала похожей на разбитую тарелку. Было видно, как дрожат края этой «тарелки» и проглядывает сбросившая пепел зелень растительности.

Сквозь грохот разыгравшейся стихии до Степана донёсся рёв обезумевших животных. Мамонты метались по расчлененным островкам некогда единой поверхности земли. Кому-то удавалось перепрыгнуть через возникшее препятствие, и он оказывался на другом таком же маленьком островке. Это его не спасало. Уже не было пути ни назад, ни вперед: тут был тупик – последнее пристанище на этой земле. В любую секунду островок мог снова расколоться и поглотить всех, кто на нём находился.

Острова на глазах Степана стали сжиматься, и теперь они напоминали гигантские льдины, тронувшиеся с места во время ледохода. «Льдины» раскачивало как на волнах, двигаясь, они ударялись друг о друга, уменьшаясь в размере.

За короткий промежуток времени всё вокруг Степана снова переменилось, и из огромного стада мамонтов Степан увидел всего одного. Обезумевший от страха, он метался по клочку земли и наконец, перепрыгнув через сжимавшуюся трещину, понесся в его сторону. Здесь были спасительные горы, которые ещё не трясло. Осталось совсем немного: нужно было только проскочить через открытое пространство, покрытое серой грязью с лопающимися пузырями.

В следующий момент Степан увидел, как мамонт угодил прямо в болото. В другое время он бы его обошёл, но когда разум нарушен и всё существо нацелено только на спасение, совершаются роковые ошибки: мамонт побежал по прямой. Мутная жижа под ним разошлась, послышался дикий рёв. Огромное животное пыталось выбраться из трясины, в разные стороны полетела грязь. В следующее мгновение поверхность болота сомкнулась, и в том месте, где ещё недавно барахтался мамонт, снова стали лопаться большие серые пузыри.

Это был тот самый мамонт, о бивень которого Степан сломал свою нарту.

Погода выправилась, на дворе прояснилось. О метели в деревне теперь напоминали только огромные сугробы, доходившие до самых окон. В одной старой избе от снега провалилась крыша, а на центральной улице сугробами перемело дорогу. Свободных рук в деревне не нашлось, поэтому на уборку отправили школьников, и они с шумом и смехом расчищали улицы от снежных завалов.

Насте снегопад особых хлопот не доставил: Колька сам убрал снег и вывез его за ограду. А вот в больнице работы добавилось: положили двух обмороженных охотников. Они, как и Степан, уехали до метели проверять капканы. Четверо суток провели на снегу Василий Сазонов и Сашка Никифоров. Сашка, в прошлом году пришедший из армии, отделался лёгким испугом, получив в общем-то не такое серьёзное обморожение, а Василию не повезло, как врачи ни боролись, а одну ногу пришлось ампутировать. Возможно, отняли бы и вторую, да Настя, как его лечащий врач, вопреки всем показаниям, ногу решила оставить. Срочно провели консилиум, все высказались за ампутацию, а она до последнего стояла на своём. Всю ответственность взяла на себя. Надежды на положительный исход было немного, но неожиданно свершилось чудо: кризис миновал.

Василий Сазонов был Настин одноклассник, они дружили и даже сидели за одной партой. Глядя на забинтованного Ваську Сазонова, Настя постоянно думала о своём Степане. Все сроки его возвращения уже прошли, и, даже рассчитывая на счастливый случай, трудно было поверить, что он спасся. Однако Настя не теряла надежды и всякие успокаивающие разговоры, которые затевали родственники и знакомые, пресекала на корню. А если кто-то очень сильно её «доставал», не стесняясь, посылала куда-нибудь подальше.

Отчасти такая уверенность Насти исходила от старшего сына Кольки. Он рассказывал, что ночью, когда включил компьютер, увидел отца. Выглядело это так, будто снимали его скрытой камерой. Укрывался отец в снежной норе, вход в которую закрывал кусок брезента из его нарты. Из рассказов Кольки следовало, что был он цел и невредим, правда, сильно замёрз, но как будто бы не обморозился. А когда снегопад кончился, отец ушёл куда-то пешком. Куда именно, Колька не знал, сказав: «На этом сеанс связи закончился».

– А поговорить ты с ним не мог? – не выдержала Настя. – Спросил бы, где он сейчас, когда придёт домой. Мы же беспокоимся. Сынок, ну что ж ты так?..

Она чуть не расплакалась. Из рук вылетела тарелка и, ударившись о пол, осталась цела. Настя схватила её как самую ценную вещь, прижала к груди и что-то про себя запричитала.

– Если сам не спросил, то мог бы меня разбудить, – опомнившись, напустилась она снова на сына. – Я бы с ним поговорила. Он бы мне всё рассказал.

– Мама, да весь сеанс связи длился всего несколько секунд. Я толком сообразить ещё не успел, как на экране сменилась картинка. Сразу всё куда-то исчезло, словно ничего там не было.

Когда она спросила Кольку о нартах, он сказал, что они сломаны и отец их бросил, а собак отпустил.

– Да, ещё вот я увидел, у Моойто что-то с одним ухом, – уже уходя, вспомнил Колька. – Видно, собаки подрались.

Спустя день после того разговора прибежали собаки. Они бросились к Насте и, будто пытаясь ей рассказать о случившимся в тундре, жалобно заскулили. У Моойто шерсть на шее была красной от крови, а ухо прокусано. У Насти опустились руки, слёзы сами побежали из глаз. Первый раз она всерьез подумала, что Степан замёрз.

«Собак бы он ни за что не отпустил. Да они и сами бы не убежали. Значит, в тундре произошло что-то непоправимое».

А Колька на следующий день, как ни в чем ни бывало, стал рассказывать матери, что снова видел отца. Теперь, по его словам, Степан спускался с какой-то высокой горы в огромную долину. Говорил Колька уверенным голосом, не вызывающим сомнений, но на этот раз Настя ему не поверила.

– Ну что ты мелешь? – в сердцах бросила она сыну. – Мы отца потеряли, надо думать, где его искать, а ты тут выдумываешь всякие небылицы. Горы какие-то придумал. Да их тут отродясь никто в глаза не видел. Тундра у нас, тундра, пойми же ты наконец. Да и собаки пришли домой…

Колька стоял на своём. Всё, о чем говорил, видел как наяву – и всё тут. Раньше ничего подобного в компьютере у него не было, да и родные за ним никаких странностей не наблюдали, а тут откуда что взялось: прямо какие-то необъяснимые видения. Когда его спрашивали, как он их видит, без доли смущения Колька уверенно отвечал: «Как будто кино мне кто-то показывает и при этом ещё наговаривает. Голос такой поставленный, ну, как у диктора: всё очень чётко говорит. Только много каких-то непонятных мне слов. Что-то вроде того: «ересь», «тьма бездонная», «геена огненная». У нас никто так не говорит. Вот в этом кино прямо на экране своего компьютера я и видел отца», – всё больше распалялся Колька.

– Всего, что «диктор» сказал, не запомнил, а картинки, как сейчас, стоят перед глазами.

Колька даже слышал шум ветра, вой собак и вот совсем недавно – незнакомый крик какого-то животного. Возможно, даже слона. В этом он вообще-то не был уверен.

«Хотя, с определенной долей условности, – как он сказал, – можно всё-таки предположить, что это был слон. Не позднее как вчера в передаче “Живая природа” я слышал похожий крик».

Только по телевизору тогда показывали Африку, а откуда в его картинках могли взяться слоны, этого он сказать не мог. Правда, гора, с которой спускался отец, была без снега, и, кажется, он даже видел зелень под его ногами. Этого Колька утверждать не стал, так как, по его словам, он всё время смотрел на отца и по сторонам не глазел. А вот то, что горы там бесснежные и климат совершенно другой, тут он был абсолютно уверен.

«Отец даже взмок, по его лицу катился пот. А если было бы холодно, то шёл бы пар изо рта, – доказывал парень. – Похоже, не у нас он был. Факт – не здесь».

После Колькиного рассказа червь сомнения закрался в Настину душу. А виной тому стала Моойто, попавшаяся ей на глаза. У собаки была рваная рана на ухе, и от этого оно сильно опухло.

«Надо же, ведь Колька говорил, что первый раз на мониторе компьютера видел Моойто с повреждённым ухом, – только теперь дошло до неё. – Значит, в его видениях что-то есть».

Вечером пришёл Настин отец, Иван Иванович Слепцов. Был он главой администрации и даже по долгу службы должен был откликнуться на случившуюся беду. А тут беда пришла в дом родной дочери. Слепцов, как мог, успокаивал Настю.

– Понимаешь, собаки могли и сами убежать. Да мало ли чего бывает на охоте? Жди, – говорил он дочери, – и Степан придёт.

Хотя про себя Слепцов думал иначе. Выслушав рассказанные Колькой видения, о которых тот повторил уже несколько раз, Иван Иванович напомнил Насте, что его прадед был шаманом.

– Кто знает, может, и правда, существует телепатическая связь со своими родными и близкими, – звучным голосом говорил Слепцов. – Ведь пишут же в разных книгах, что все мы находимся в едином информационном поле, поэтому можно настроиться на волну своих близких. Ну, это вроде радио, которое принимает определённую станцию, – убедительно пояснил он дочери. – Может, Николай тоже обладает таким даром. Надо бы его, Настя, обследовать у специалистов, я думаю, не помешает. Вдруг он у нас какой-то особенный парень. Ишь, герой, как вымахал! Деда перерос.

Он похлопал внука по плечу, явно любуясь его выправкой. Это был старший внук Слепцова. Ещё один внук – сын старшего, Василия, жил не здесь. Этот был ближе, ему и доставалась вся дедова любовь.

– Правда, я, как бывший коммунист, таких взглядов не поддерживаю. Это ложное, антинаучное учение, которое никто не может объяснить. Видишь ли, – на мгновение задумавшись, с умным видом продолжал Иван Иванович, – это что-то вроде магии. Так сказать, чудодействующая сила, оказывающая влияние на умы людей. На нас с тобой, на всех окружающих. Может, кто-то пытается воздействовать на Николая, а он таким опосредствованным способом – на нас. Не исключено, что это происки империалистических стран. Они всё могут…

– Дедушка, да никто на меня не влияет, – сорвался с места внук, – что ты выдумываешь? Я вам всё рассказал, как было, а вы мне не верите. Всегда так…

– Подожди ты, подожди, – замахал рукой Слепцов, – не перебивай, дай договорить. Не надо лезть в бутылку. В последнее время развелось столько всяких магов и экстрасенсов, что хоть пруд пруди. Посмотри объявления, в каждой газете написано: «Предсказываю будущее, излечиваю сглаз, снимаю порчу, привораживаю суженого». Нашлись даже такие, кто возвращает с того света. Заплати им деньги – и покойник оживёт. Просто бред какой-то. По-моему, объяснение тут совсем простое: люди не хотят работать, вот и идут на обман. Шарлатаны! – повысил голос Слепцов. – А вот наследственность – это уже что-то. От неё никуда не денешься, как ни пытайся, она себя всё равно проявит. Вот тут, возможно, тот самый случай.

– Ну какой случай, какая наследственность?.. – не совладав с собой, вспылила Настя. – Папа, Степана нужно искать, а ты мне тут про какую-то магию и наследственность плетешь. Это тоже происки империалистов? Американцы навели на нас порчу? Искать Степана, говорю тебе, надо, выручать его из беды, а не заниматься болтовней. И чем быстрее ты народ соберешь и выйдешь на поиски, тем будет лучше для него. Может, он в зимовье или ещё хуже – в снегу сидит. Правда, Коля его видел в каких-то горах…

Недоговорив, она всхлипнула.

– Вон, все уже вернулись, – вытирая рукой лицо, продолжала Настя, – а Степана всё нет. Ваське Сазонову, правда, не повезло. Ой, беда-то какая, беда! – Она отвернулась к стене и, видно, обдумывая что-то своё женское, долго молчала, а потом, будто смирившись, тихо сказала:

– Но тут уже ничего не поделаешь, видать, такова его судьба. А со Степаном, я тебе точно говорю, что-то случилось. Чувствует моё сердце, папа, жив он.

– Потерпи, дочка, до утра подожди. Завтра мы выйдем на поиски твоего Степана. Я думаю, скоро всё прояснится. Жив он или сгинул, всё узнаем.

На поиски Степана отправились на пяти собачьих упряжках. Слепцов, как обещал, с утра собрал всех, у кого были нарты и кто мог выдержать такой тяжёлый переход по тундре. Вначале решили ехать к зимовью Степана, а потом, если там его не будет, на его промысловый участок.

– Ну мало ли что могло с ним случиться, – словно оправдываясь за непредвиденную поездку, говорил Слепцов. – Собаки убежали, сам обморозился. Что тогда делать? Конечно, быстрее надо в тепло, где можно ждать помощь, пока продукты не кончатся. Там, я думаю, мы его и найдём.

«Нет, Степан ждать не стал бы, – подумал он про себя, – наверняка пошёл бы пешком».

Впереди на упряжке из двенадцати породистых лаек ехал Егор Колотуев. Первой в его упряжке стояла одна собака, а не две, как у всех. Рядом с вожаком веером бежали все остальные, каждая привязанная к своему ремню-потягу. На первый взгляд все собаки как бы бежали сами по себе и тянули нарты в разные стороны. На самом же деле усилия, прилагаемые каждой собакой, складывались и при этом они не мешали друг другу. Сам Егор сидел не посередине саней, чем также отличался от своих земляков, а сзади. Всем этим он как бы показывал свою близость к алеутским чукчам, которых считал своими далёкими предками.

Это для Егора отрезали часть Степанова промыслового участка, и теперь он стал его соседом в тундре. Злые языки поговаривали, что будто бы здесь не обошлось без его властных родственников. Старший брат Егора работал каким-то не последним начальником в городе. Вот он, вроде бы минуя деревенские власти, и помог брательнику. Так ли это было на самом деле или нет, никто сказать не мог, а Слепцов от разговора на эту тему всегда уходил: «Ничего не знаю. Раз дали ему землю, значит, положено. Да и что вы у меня спрашиваете, идите к Егору».

Сам Степан вражды на Егора не держал. Он отнёсся к переделу участка спокойно. На охоте они встречались нечасто, а вот в деревне – хочешь не хочешь – судьба их постоянно сводила. Общих проблем всегда хватало, да к тому же ещё младшая дочка Гороховых, Ксения, училась с его сыном в одном классе. В эту же школу ходили и их сыновья.

Второй упряжкой управлял Слепцов, пропустивший Колотуева вперёд. С ним на нартах ехал внук Колька. Поначалу дедушка брать его не хотел. Говорил, что ему надо учиться, да настояла Настя.

– Папа, да возьми ты его, ради бога, – строго сказала она отцу. – Он говорит, что видел Степана в своём компьютере – вот пусть теперь показывает. Заодно проверишь его способности: он же теперь у нас экстрасенс. Всё видит наперёд, шибко умный стал.

Слушая этот разговор, Колька хотел возразить, да передумал, фыркнув себе под нос – лучше от греха подальше: «Пусть себе выговорятся, а то я ещё скажу что-нибудь лишнее; дед рассердится и тогда уж точно не возьмёт. Моим предкам всё равно ничего не докажешь».

Смирившись с «наездами» матери, как он называл её необоснованные придирки, Николай доверил ей свою судьбу. А та, усмехнувшись про себя, продолжала в его защиту: «Он и собак наших лучше тебя знает, да и с нартами дружит. Он у нас уже взрослый парень. А насчет школы не переживай, Колька догонит».

Собачьей упряжкой Слепцов давно не управлял и поначалу всё никак не мог приноровиться: то нарта слишком длинная и оттого плохо управляемая, то одежда неудобная. В общем, причин для недовольства хватало. Не нравился ему и вожак: при такой силе, какая была у Кучума, в паре с Толбуком он мог бежать порезвее. Однако внук убедил Слепцова в обратном: «Дедушка, смотри – это Аргыс ему мешает, нарочно тормозит, не дает упряжке разогнаться. Он на Кучума давно косится: вожаком стать хочет. Ждёт случая, чтобы ему навредить…»

Аргыса Колька недолюбливал, а Кучум был его любимчиком. С отцом они его выходили: когда тот заболел, ставили ему уколы, давали какие-то пилюли. А потом Колька взял его под свою защиту, оберегал от больших собак. Зато теперь Кучум стал вожаком. Было чем Кольке гордиться.

Понаблюдав за собаками, Слепцов убедился, что внук действительно прав. Аргыс тянул всю упряжку назад, сбивал скорость. Пришлось его переставить назад. После этого нарты пошли резвей.

В низинах, где намело большие сугробы, собаки заметно сбавляли, и Колька выпрыгивал из нарт. Он бежал рядом с упряжкой, а Иван Иванович, важно восседая, погонял собак. Он громко кричал, махал на них остолом. В эти минуты в нём просыпался охотник, и можно было подумать, что нет за его плечами тех тридцати лет, которые он занимался другими делами.

В молодости у Слепцова были свои собаки, приличная нарта, охотничье ружье и всё, что было нужно для удачной охоты. А потом Иван Слепцов пошёл учиться и постепенно стал отходить от прежней жизни. Окончив институт, он начал подниматься по служебной лестнице. Тут уж стало ему не до собак. Зато сейчас проблемы охотников он знал лучше всех в деревне и старался их решать. За это мужики его уважали.

Выпавший снег искрился на солнце, слепил глаза. Он скрывал все неровности, и от этого тундра казалась гладкой, как биллиардный стол. С подветренной стороны снег местами выдуло, открылся темневший среди белой тундры кустарник. В одном месте кусты кто-то обгрыз, и, присмотревшись, Колька заметил свежие заячьи следы, петлявшие между кустов. Их пересёк след песца, уходивший в сторону от их маршрута.

– Ну всё, зайцу пришёл конец, – услышал он голос деда, – от песца он теперь не уйдёт. Для него заяц – хорошее лакомство.

След песца также заметили и с других нарт. Упряжки побежали быстрей, а Тимофей Чернов, не выдержав, поехал прямо по следу. Возле узкой балки, заложенной по трещине в мерзлоте, след перемело снегом, и он повернул назад.

В полдень Егор остановился в низине, закрытой от ветра, дувшего с севера. Тут же подъехали остальные. На бензиновом примусе на скорую руку вскипятили чай, сварили замороженные пельмени и прямо на Егоровых нартах перекусили. Никаких признаков, указывавших на присутствие Степана, пока никто не видел. В нескольких местах попались только следы его собак, бежавших домой налегке. Даже если предположить, что после того сильного снегопада прошёл снег, всё равно где-нибудь должен был он «наследить».

«Ну, значит, он домой не пошёл, – поговорив с мужиками, остался при своём мнении Слепцов, – хотя на него это совсем не похоже. Мой зять – мужик рисковый: зазря сидеть бы не стал. Ему бы, по-хорошему, снегоход ещё нужен. Когда на собаках, а когда на “буране”, глядишь, всё бы было полегче. Дай бог, обойдётся, помогу Степану с “бураном”, подарю ко дню рождения».

Перегруженная нарта Слепцова скоро дала о себе знать. К вечеру все собаки устали и едва тащились, заметно отстав от всех. Для того чтобы упряжке поднять «боевой дух», как сказал Иван Иванович, он поменял собак местами. Передовиками поставили Аргыса и Моойто, а Кучум и Толбук встали на их места. Развязывая постромки, пришлось изрядно попотеть: на морозе подмокшие узлы сыромятных ремней прихватило, и пока их не отогрели, дело не продвинулось. После перестановки нарты в очередной раз пошли быстрей.

Только поздно вечером подъехали к Степанову зимовью. Стояло оно в долине реки, петлявшей по тундре. В одном месте река образовала закрученную петлю – меандру. В самой узкой части её берега подошли почти вплотную, и река чуть не отрезала эту петлю. Здесь росли здоровенные тополя и лиственницы, вымахавшие до небес. В этом редком для тундры оазисе Степан когда-то срубил крепкую избу, ставшую его охотничьим «штабом».

Ещё издалека стало видно, что дым из трубы не идёт, а когда подъехали ближе, убедились – снег возле зимовья не тронут, а дверь подперта палкой. На языке охотников и бывалых таёжников это значило: хозяина нет дома. Внутри всё было, как оставил Степан. На печке стоял замёрзший чайник, на столе лежали гильзы от ружья, а рядом – недоеденная лепёшка да пустая кружка. Стало ясно, что со Степаном случилось что-то серьёзное.

– Если бы он мог двигаться, то мимо своего зимовья никак бы не прошёл, – нарушил молчание Слепцов. – Какая-то беда всё-таки приключилась. С утра поедем на его участок.

«Пропал Степан, – в очередной раз мелькнула у него мысль о гибели зятя, но вслух об этом говорить не стал. – А ведь он был ещё совсем молодой, жить бы да жить. Вот беда! Теперь всем миром придётся поднимать его детей, Насте одной такое хозяйство не осилить. Ох, горе-то какое, горе!»

Думая о Степане, Слепцов подошел к печке, возле которой уже суетились охотники.

«Да, чтобы в тундре зимой остаться живым, надо найти тёплое убежище, – поёживаясь от холода, подумал он. – А его-то как раз у Степана и не было. Значит, выжить ему было практически невозможно. Ведь прошло уже больше недели».

В зимовье запахло дымом, повеяло теплом. Разомлевшие охотники стали раздеваться.

– Ты больше отца в своём компьютере не видел? – ни с того ни с сего спросил Слепцов внука. – Или, может, какие-то дополнительные детали вспомнил? Ну, может, по дороге ещё что-нибудь знакомое увидел?

Колька ничего не видел, а картинка в компьютере исчезла и больше не появлялась.

На второй день поисков нашли Степановы нарты. Как и говорил Колька, у них были сломаны полозья. Рядом они увидели белый холм. Это было разрытое собаками снежное убежище, в котором укрывался Степан. Там было пусто.

Зима перевалила на вторую половину, была она холодной и почти безветренной и совсем бесснежной. Изредка в тундру приходили циклоны, приносившие с собой тепло. Тогда школьники на переменках высыпали раздетыми на улицу и, пока не звенел звонок, носились как угорелые.

К поискам тела зятя Слепцов подключил МЧС. Из города прилетел вертолёт и, забрав его на борт, полетел на Степанов промысловый участок. Насколько хватало взгляда, под ними лежала бескрайняя равнина, покрытая снегом. Впереди угадывались пологие сопки, которые, возможно, когда-то были высокими горами.

Рядом со Слепцовым сидел кинолог со служебной собакой и седовласый мужчина в чёрной дубленке – разработчик нового прибора геофизик Валерий Емелин. На коленях у него Слепцов увидел плоский оранжевый чемоданчик, который можно было принять за аварийный комплект экипажа вертолёта. Не успел Слепцов ещё толком оглядеться и привыкнуть к шуму вертолёта, как внизу показалось зимовье, а вскоре он увидел и сломанные нарты. К нартам вели следы их собачьих упряжек, ориентируясь на которые и прилетел вертолёт.

Возле нарты все следы кончались, впереди расстилалась белая целина безмолвной тундры. Сделав круг, вертолёт пошёл на посадку. Слепцов прильнул к иллюминатору.

«Ну не инопланетяне же Степана забрали, – глядя вниз, думал он. – А как ещё можно объяснить его исчезновение? Был человек – и будто испарился, никаких следов на земле не оставил. Метель, говорят, всё замела, ждите весну. Да, снег – это только отговорка для тех, кто не знает тундру, а тому, кто здесь родился и вырос, он только помогает. Наши охотники такие загадки разгадывают, что ни одному Шерлоку Холмсу не под силу. Если бы Степан замёрз, мы бы его нашли, если бы ушёл пешком, всё равно бы где-нибудь встретили его следы. И на волков не похоже, не было их возле нарт. Нет, что ни говори, а в тундре люди бесследно не пропадают, так исчезают только в больших городах».

Вертолет приземлился рядом с нартами, снежный вихрь поднялся над застывшей машиной, накрыв её белым покрывалом. Когда снег осел, кинолог с собакой осмотрел всю местность. Собака походила вокруг нарт и кучи снега, оставшегося от убежища Степана, прошла по их следам. Виновато залаяв, села рядом с хозяином.

– Ничего не нашла, – отдавая Слепцову ботинок Степана, сказал кинолог. – Нет его следов. Ваших, вон, сколько угодно, а его не видно. Видите, снега навалило почти на метр. При такой толщине снежного покрова здесь никакая собака не поможет.

– Сейчас мы ещё проверим шестом, так сказать, подстрахуемся, чтобы быть наверняка уверенными, что ничего не пропустили.

Кинолог обошёл вокруг нарт и, как по линейке, через метр истыкал снег длинным металлическим прутком. После него остались параллельные тропинки на снегу, между которыми виднелись уходившие в глубину дырки.

– Ничего нет, как в воду канул, – закончив, подошёл кинолог. – Теперь надо ждать весны, может, труп где-нибудь вытает. После зимы их часто находят.

Слепцов чуть не заплакал. Такие надежды были связаны с вертолетом, который с огромным трудом удалось «выбить», и вот теперь всё: больше надеяться не на что. Дочка ему этого не простит. Как ей объяснить, что не нашли тело Степана?

Командир молча курил возле вертолёта, соображая, как ему поступить в данной ситуации, лететь дальше, по его мнению, было бесполезно. Разве только для того, чтобы успокоить главу администрации.

– У нас есть прибор, который указывает на аномалии, вызванные разными неопознанными объектами, – услышал Слепцов голос подошедшего Емелина. – Это разработка нашего научно-исследовательского института. Сейчас мы её внедряем в МЧС для определения толщины ледового покрова рек. Но он, как я вам рассказывал, может решать и другие задачи. Сейчас мы взлетим, и вы увидите сами.

Слепцов с недоверием посмотрел на собеседника, а тот, нисколько не смутившись, открыл свой оранжевый чемодан. На дисплее переносного компьютера побежала волнистая линия, подскочившая до верхней части экрана. На панели прибора замигали красные лампочки, включился зуммер.

– О-го-го, здесь даже зашкаливает. Какая-то непонятная мне аномалия, – не то удивляясь, не то восхищаясь работой своего прибора, сказал Емелин. – Может, от вертолёта фонит? – послышались нотки сомнения в его голосе. – Иван Иванович, давайте отойдём в сторону.

На этот раз стрелка прибора отклонилась меньше, лампочка уже не мигала, не жужжал и зуммер. Но всё равно прибор Емелина показывал очень высокий уровень аномальности.

– Ничего не пойму. Никаких признаков неопознанных объектов, а прибор почти зашкаливает. Это первый раз он так себя ведёт, – словно извиняясь за свой прибор, сказал Емелин.

Когда они взлетели и вертолет завис над Степановыми нартами, на Емелинском приборе снова стали мигать красные лампочки. И только когда отлетели в сторону, показания прибора вошли в норму.

– Совсем непонятная мне аномалия, – пытаясь перекричать шум вертолёта, говорил Емелин. – Я с таким ещё не встречался. Вообще эта аномалия, может, даже отражает какой– нибудь источник, находящийся глубоко в земле.

– А что, такое бывает?

– Сколько угодно. Это всевозможный металл, трубы, например, или какие-нибудь бочки. Попробуем в лаборатории расшифровать. Все показания прибора теперь сохранены в моём компьютере. По разработанным нами алгоритмам, я думаю, мы сумеем распознать неизвестный объект.

Полетав над участком Степана, они больше ничего не увидели, молчал и прибор Емелина.

О Степане больше никаких известий не было, и все в посёлке стали постепенно привыкать к его отсутствию. Но неожиданно он снова напомнил о себе, только эта информация добавила очень много вопросов, не дав ни одного ответа.

В конце рабочего дня секретарь Слепцова принесла ему факс, в котором геофизик Емелин сообщал, что та мощная аномалия, зафиксированная его прибором возле сломанных нарт, отражает тело какого-то ископаемого животного. Возможно, даже мамонта. В последнем полной уверенности у него не было, но то, что это крупное животное и находится оно в естественной, совершенно нетронутой мерзлоте, он нисколько не сомневался.

Емелин даже привёл график с ломаными линиями, похожими на электрокардиограмму, какую Слепцову недавно сделали в районной поликлинике, где он обследовался по поводу появившихся болей в груди. В одном месте линия этого графика резко подскакивала вверх, а потом также стремительно падала вниз. Под этим пиком была изображена вытянутая в длину чёрная фигура, похожая на овал. Неопознанный объект со всех сторон был окантован полем серого цвета. С зауженной стороны от овала отходили два узких языка, другая сторона овала плавно закруглялась. Сверху неопознанный объект перекрывала толща мёрзлой породы, показанная узкой полоской, которая была заштрихована. Емелин даже привёл предполагаемые размеры аномалии. Получалось, что её длина составляла четыре с половиной метра, а ширина – более двух метров. Рядом стояло значение какой-то величины, обозначенной латинской буквой D. Слепцов не знал, что она означала, поэтому особого внимания на неё не обратил.

«Вот это, видно, и есть та самая аномалия на кардиограмме Емелина, – обвёл он ручкой кривую на графике. И тут же поправился, съязвив самому себе: – Какая ещё кардиограмма, нет тут никаких кардиограмм. – Он негромко матюгнулся, что случалось с ним нечасто. – Совсем зарапортовался старик. А вообще-то ничего удивительного: в конце рабочего дня такие сообщения мне присылают, какие даже с утра мозгов не хватит, чтобы их понять».

Покрутив в руках листок с емелинским факсом, он бросил его на стол.

«Что за чушь, при чём тут мамонт? Мы ищем человека, а он говорит мне про какого-то мамонта. Полнейший бред. Развелось тут этих учёных на нашу голову. Мужик вроде бы нормальный…»

После напряженного дня голова совсем не работала. Он не успел ещё полностью переключиться от коммунальных проблем, а тут вот вдруг Емелин со своим мамонтом. Не задумываясь, Слепцов положил листок в папку.

«Мамонт, мамонт, – одеваясь, бубнил он себе под нос. – Выходит, Степана забрал мамонт. Ей-богу, нарочно не придумаешь. Пришёл откуда-то этот мамонт, унёс его с собой, а потом вернулся и остался. Мамонт, значит, остался, а зять пропал. Мамонт…»

На выходе он так хлопнул дверью, что его секретарь Анна Ивановна пристальным взглядом посмотрела вслед, словно пытаясь определить, сколько же выпил глава их администрации.

«Когда же всё решать, ума не приложу. Запчасти надо купить, за сантехнику заплатить. А денег нет. Всё жилищно-коммунальное хозяйство на ладан дышит. Не отремонтировав котельную, следующую зиму мы не перезимуем. Значит, тоже деньги нужны. С “буранами” ещё предстоит разбираться. Прислали с завода снегоходы, а они все разукомплектованы. Вроде бы ящики были заколочены, тем не менее половины запчастей не хватает, как будто корова языком слизнула. Ну как охотникам их продавать? Да, проблемы, проблемы. А тут ещё постоянно какие-то факсы и звонки из города… И всем надо срочно. Все, будто сговорившись, куда-то спешат. Хорошо, что на этот факс никто ответа не требует. Вот теперь благодать наступила для бюрократов: факсы, компьютеры. Письмо факсом или по электронной почте отправил, а оригинал аккуратно в папочку подшил и контролируй, так сказать, жди исполнения».

После ужина мысли сами собой вернулись к этому злополучному факсу. И только сейчас Слепцов сообразил, что мамонт Емелина к Степану не имеет никакого отношения.

«В земле, возможно, и лежит мамонт. Только это может быть роковым совпадением, какое случается один раз на тысячу: ни дальше, ни ближе, а именно возле этого мамонта сломал Степан нарты. И его, видать, зафиксировал прибор Емелина. Был бы там Степан, прибор обнаружил бы его, а так вот показал мамонта. А вообще мамонт ли это на самом деле? Хотя, судя по размерам, какой-то крупный объект. Так-так… – наговаривая себе под нос, сразу повеселел Слепцов, – если это действительно мамонт, то его надо срочно выкапывать. Это же настоящая сенсация, так сказать, огромное научное открытие. За счёт этого мамонта можно, между прочим, полностью всю деревню поднять да ещё прославиться на всю республику. Раскопаю я этого мамонта, глядишь, меня депутатом выберут. Народ, так сказать, окажет мне доверие как хорошему руководителю. А потом можно и в правительство попасть. Перспективы открываются немыслимые. Ох, размах какой!»

У Слепцова аж закружилась голова. Всего-навсего какой-то мамонт, а взлететь можно до невиданных высот.

– Ваня, иди новости смотреть, – донёсся из соседней комнаты голос жены, – твоя любимая дикторша ведёт. Из-за той трагедии, что случилась в Кузбассе, снова подняли проблемы шахтёров. Задержки зарплаты, нарушение техники безопасности и прочее. Ну иди, сам увидишь.

На мгновение он оторвался от высокого полёта мыслей и, что-то крикнув, остался в своём кресле. Мысли вернулись к практической стороне дела, они уже крутились вокруг сообщения Емелина.

«Вот только как его сейчас оттуда вытащить? На улице холодно, земля мёрзлая. А летом его вообще не выкопать, пропадёт в тепле. Мамонта выкапывать нужно отбойными молотками, для этого необходим компрессор. Своими силами его туда не завезёшь: нужен вертолёт. Вот уже есть одна серьёзная проблема. Если без компрессора, придётся идти на пожог: прямо над мамонтом разводить костры, прогревать землю и потихоньку её выбирать. Так-так – на пожог, только на пожог. Больше никак его сейчас не возьмешь – слишком мёрзлая земля. Значит, нужно завозить дрова или даже уголь. Десяток кубов, наверное, понадобится, может, немного поменьше. Ладно, это не главное, если надо, как-нибудь завезём. Главное заключается в другом: на огне мамонта можно поджарить, так сказать, шкура у него обгорит. Кому он потом будет нужен. Нет, так дело не пойдёт, надо срочно придумать что-то другое. Ладно, допустим, эти два метра грунта, которые показаны у Емелина на рисунке, мы осторожно выберем, а дальше всё равно же надо копать. А как? Всё-таки компрессор нужен, без него ничего не получится. Но как его туда завезёшь, вертолётом? Вертолётом можно было бы и дизельную электростанцию загнать. А где взять деньги? За этот рейс надо столько отдать, сколько весь посёлок платит за месячное потребление электроэнергии. Значит, остаётся только одно: идти на пожог».

Его размышления прервал звонок Насти. Дочь, жалуясь на проблемы, просила поговорить с внучкой, заняться её воспитанием.

– Папа, Ксюха совсем от рук отбилась. Без отца ребёнок изменился до неузнаваемости. Заладила тут мне одно и то же: «Зачем мне учиться? Я хочу стать фотомоделью». И хоть кол ей на голове теши, ничего не слушает. Зато одеваться она, видишь ли, красиво хочет. А за какой счёт? Скажи ей, папа, что для этого надо работать. А в данное время её работа – это учёба в школе. Меня она уже не воспринимает. Знаешь, у неё уже мальчики в голове. Ничего не понимаю, я такой не была…

Слепцов пообещал серьёзно поговорить с внучкой и пошёл смотреть телевизор. Новости уже закончились, шёл какой-то очередной сериал, а их он не переносил. Переключать телевизор на другой канал жена не разрешила.

«Нет, на пожог мы не пойдём, – тупо уставившись на экран телевизора, размышлял Слепцов. – Так можно загубить всё дело. Тогда придётся ждать до весны. Я думаю, ничего с этим мамонтом не случится: пролежал в мерзлоте несколько тысяч лет, полежит ещё пару месяцев. А вот как рабочих отправлять – это серьёзный вопрос. На вертолёт мы не потянем, а пешком идти далековато. Да ещё инструмент и продукты нужно завозить. Значит, всё придётся везти на нартах по снегу. Главное, сейчас надо определиться, действительно ли там мамонт. Может, это коряга какая-то, а я тут губу раскатал».

Над тундрой светило солнце. День заметно прибавился: повернуло к весне. После той памятной зимней метели всего один раз прошёл небольшой снежок, а старый совсем потемнел. Природа, будто выдав всю норму, о них давно забыла.

По телефону геофизик Емелин подтвердил своё сообщение о мамонте. Кроме того, он сказал, что теперь уже не сомневается в правильности расшифровки данных своего прибора. Как понял Слепцов, Емелин проводил специальные исследования по определению биополя разных объектов. В результате этого он выяснил, что у останков мамонтов оно значительно отличается. В условных единицах величина биополя мамонта была на несколько порядков выше, чем у всех других исследованных им объектов. Особенно сильную аномалию почему-то давали бивни.

– У бивней мамонта самое высокое значение биополя из всех проверенных нами объектов, – кричал в трубку Емелин. – У меня такое впечатление, что в них находятся сгустки энергии – образно говоря, их можно представить передающей антенной. В момент передачи с антенны, естественно, идёт сигнал, который принимают передатчики. Для этого необходим источник энергии – вот им-то как раз и является костная ткань бивней. Обратная картина происходит при приёме. К сожалению, у меня пока нет бивней других животных, – несколько понизив голос, продолжал геофизик, – а так можно было бы провести полный комплекс исследований. Надеюсь в дальнейшем их продолжить.

Емелин сказал, что он ещё пробовал поработать с плотностью тела, но пока у него также нет рабочего материала, поэтому этот эксперимент тоже пришлось отложить до лучших времён.

Переваривая услышанное, Слепцов несколько дней ходил сам не свой. Работа не клеилась: всё валилось из рук. Сразу накопилась целая гора дел, требующих быстрого решения. Секретарь его не узнавала, а жена пару раз заводила разговор, явно намекая на его увлечения молодости. Он хотел поделиться своими проблемами, но в последний момент передумал и совсем замкнулся. Мамонт как тяжёлая ноша придавила его к земле, требуя принятия каких-то решительных мер.

«Надо срочно отправлять людей, пусть проверят емелинскую аномалию. А вдруг и правда там мамонт. Вот будет новость! Я весь район на ноги подниму, узнают, будут мне страшно завидовать. С одной стороны – такое сообщение раньше времени опасно даже давать. С другой – вдруг кто-нибудь опередит?»

Слепцов решил про мамонта пока никому не говорить. Если выяснится, что там действительно мамонт, тогда он сообщит только учёным, а потом будет видно.

На проверку емелинской аномалии Слепцов отправил Егора Колотуева, Петра Сычёва и Александра Тагиряна. С ними он ездил на поиски Степана, и, естественно, только они могли найти то место, где была брошена сломанная нарта. Для связи с конторой он срочно купил новую радиостанцию. Передавая её Сычеву, глава администрации строго-настрого предупредил, чтобы открытым текстом в эфире про мамонта ни слова.

– Если узнаю, что по рации болтали, всех лишу премиальных, – наставлял он перед отъездом охотников. – Смотрите мне! – Видно, для убедительности он помахал указательным пальцем перед носом Сычёва. – Самим пока не копать и тем более не рубить и не резать мамонта. Вам надо только разведать: есть ли он там или нет. Понятно?

– Понятно, – выдавил из себя Сычёв. – Иван Иваныч, да не переживайте – всё сделаем, как вы сказали, а, может, даже лучше. Я проконтролирую и доложу.

Приказом Слепцова он был назначен старшим и теперь изо всех сил старался не ударить в грязь лицом. Эта неожиданная командировка давала ему надежды на свои корыстные планы, которые он долго вынашивал. Как все охотники, Сычёв мечтал о «буране», но в списке очередников впереди него стояли более заслуженные люди.

– Если не копать, то как же мы узнаем, есть ли там мамонт? – неожиданно подал голос молчавший до сих пор Колотуев. – Его сквозь землю не увидишь. Может, Петька видит насквозь, тогда другое дело, а у меня, да думаю и у Сычёва, нет такого дара. Хотя, может, и Петька панту…

Посмотрев на Слепцова, на полуслове он замолчал. И вовремя: начальник давал очередное ЦУ:

– Как доберётесь и осмотритесь на месте, сразу сообщите. Только не наломайте мне дров. Повторяю, мамонта не трогать. Связь каждый день в девять утра.

Весь день Колька Горохов занимался своими нехитрыми школьными делами. Обычно на уроках он был не в меру активный, и его слышали даже в соседнем классе, а в тот день после урока русской литературы он замкнулся и полностью ушёл в себя. Виной тому было сочинение по русской литературе, которое они писали накануне. Он выбрал свободную тему, где надо было высказаться о месте современного молодого человека в жизни и о путях достижения им высокого положения в обществе. Как предупредила перед сочинением учительница Мария Васильевна, тему нужно раскрывать на примере своих современников.

Тема Кольке нравилась, и он строчил, не останавливаясь. За два урока он написал аж шесть листов. Из его сочинения следовало: для того, чтобы чего-то достигнуть в этой жизни, нужно только учиться или работать, отодвинув на задний план всё остальное. Лишь тогда, когда ты всех считаешь соперниками, можно победить. Ну, словом, как в спорте: до старта у тебя все друзья, а на беговой дорожке – конкуренты, соперники и даже враги. А с врагами что нужно делать? Уничтожать, но не физически, конечно. Эта мысль красной нитью прошла через всё его сочинение.

Так Колька представлял себе современного молодого человека в современной жизни. Раскрытой темой парень остался доволен, а главное – был горд собой, что сумел подметить и правильно сформулировать тенденцию, родившуюся в обществе победившего капитализма.

И за это сочинение учительница поставила ему двойку, ему, Кольке Горохову – отличнику, лучшему ученику школы! Но это было ещё полбеды. Главное заключалось в другом: почти целый урок она посвятила разбору его труда. И вот здесь-то выяснилось, будто бы он совсем не так себе представляет, что же такое современная жизнь.

– Чему мы тебя только учили? – как прокурор на суде, изрекала Мария Васильевна в длинной обвинительной речи. – В своей жизни ты должен руководствоваться принципами товарищества, а не одинокого волка, забравшегося в колхозное стадо. В твоём сочинении совсем не видно человеческой порядочности и душевной доброты. Ради карьеры ты готов забыть даже своих родных. Может, их тоже надо убивать? – спросила она строго и посмотрела на Кольку. – Для тебя карьера, оказывается, главное в жизни. Но ведь ещё есть дружба, любовь, семья в конце концов. И что, об этом надо забыть?

В классе установилась тишина. Даже «последний двоечник» Вовка Сычёв, как его называла учительница математики, сидел, затаив дыхание. Так Горохова тут никто ещё не распекал. Вовка в душе был рад: наконец-то досталось и Кольке, выскочке и всезнайке. Вечно он первый во всём. Пусть теперь прикусит свой длинный язык, пусть теперь заткнётся и больше никогда не высовывается.

– Такими принципами руководствоваться нельзя, – немного сбавив свой пыл, продолжала учительница. – Мы живём не только ради карьеры, в жизни есть и другие ценности. По-твоему, получается, пока не достигнешь какой-то своей корыстной цели, обо всём надо забыть? Я так тебя понимаю?

Колька молча кивнул. Он не спорил и не пытался оправдываться, потому что был твёрдо убеждён: переспорить Марию Васильевну бесполезно. А в жизни нужно поступать именно так, как он написал в своём сочинении, а не так, как говорит учительница.

Она ставила в пример его родителей – честных тружеников, проработавших много лет в больнице и в совхозе, деда, который добился высокого положения в обществе, говорила о долге перед Родиной и многом другом. В итоге смысл её нравоучений свёлся к тому: как могло случиться, что в порядочной семье вырос такой, не уважающий ничего святого молодой человек.

А на уроке математики Наталья Антоновна попросила Кольку остаться после занятий. Он подумал, что и эта будет его учить, как правильно жить в современном обществе, но оказалось, что его включили в состав школьной команды, и теперь он будет участвовать в районной математической олимпиаде. Пришлось ещё два урока корпеть над хитрыми задачками, которые дала учительница. Домой Колька пришёл уже вечером и только после ужина занялся уроками.

Не успел он сесть за письменный стол и полистать сборник сочинений по литературе, как сам собой включился компьютер. Колька машинально нажал на кнопку выключателя, тем не менее на экране монитора появился текст:

ВНИМАНИЕ! ВАМ ЭКСТРЕННОЕ ПОСЛАНИЕ ВЫСШЕГО РАЗУМА. СМОТРИТЕ И ЗАПОМИНАЙТЕ. НА ЗЕМЛЕ ЭТО БОЛЬШЕ НИКОМУ НЕДОСТУПНО. СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ ВАС! ТОЛЬКО ДЛЯ ВАС, ДЛЯ ВАС, ДЛЯ ВАС…

«Бог ты мой, опять началось, – подскочил Колька. – Я снова вижу эти фантастические видения. Скажи кому, не поверит. А чему вообще-то верить? – размышлял он, не зная, как себя вести в этой необычной ситуации: то ли срочно бежать за мамой, то ли оставаться одному, а потом, как всегда, пытаться им доказать, что он действительно видел на экране своего монитора необычную информацию.

СЯДЬТЕ И ВНИМАТЕЛЬНО СМОТРИТЕ. НИКУДА ИДТИ НЕ НУЖНО. ЭТО ТОЛЬКО ДЛЯ ВАС, ДЛЯ ВАС, ДЛЯ ВАС…

Будто угадав его мысли, на мониторе появилось новое сообщение.

– Вот тебе на, никуда, оказывается, идти не нужно. А как же я им докажу, что видел на экране? Мне опять никто не поверит. А вообще и правда, почему они должны верить каким-то сказкам амбициозного подростка? В их понимании всё это выглядит не очень серьёзно и совсем неубедительно.

«Его вначале надо проверить у психиатра, а потом разговаривать» – так, по-видимому, думают все взрослые. Наверняка они считают, что я несу какую-то чушь, которая здоровому человеку даже в голову не придёт. А сейчас уже и мама на меня бочку катит. Одно время я её успокаивал, а теперь и она не верит. Но что же делать? Как нарочно Ксюха куда-то убежала, где её теперь искать? Ведь сидела же здесь до последней минуты. Куда это она смылась?»

Про себя Колька обозвал её дурой и приник к экрану монитора.

Я ПОВТОРЯЮ, ВНИМАТЕЛЬНО СМОТРИТЕ И ЗАПОМИНАЙТЕ. КСЕНЬЯ ВАМ НЕ ПОМОЖЕТ. СКОРО ВАМ И ТАК ВСЕ ПОВЕРЯТ. ЭТО ТОЛЬКО ДЛЯ ВАС, ДЛЯ ВАС, ДЛЯ ВАС…

«Ой-ой-ой, что там происходит? – сразу позабыв о своих проблемах, вскрикнул он неожиданно. – Земля на части расползается. Может, это какой-то фантастический фильм? – Он машинально ткнулся носом в монитор. – Нет, это не фильм. Там было написано, что это послание Высшего Разума. По-видимому, все эти картинки как-то связаны с отцом. А может, это чьи-то шутки, а я тут рот раскрыл?»

Колька подумал, кому бы это было нужно, но ничего не придумал. Трудно было представить, чтобы кто-то из его знакомых мог отправить такую необыкновенную информацию.

«В предыдущих сеансах всё было по-другому: я видел отца, а здесь какой-то апокалипсис. Конец света – не иначе, не хватает только боевиков с атомной бомбой. – Колька почесал затылок и, не найдя ответа на свой вопрос, продолжал рассматривать картинки. – Может, я в Интернете подцепил вирус? Да нет, я вообще-то сегодня в Интернет не входил и даже компьютер не включал. Не до того мне было: сегодня день такой сумбурный. И дёрнуло же меня написать это сочинение! А Мери сразу же мне разборку устроила. Двоечник Горохов, двоечник…»

Но мысли снова вернулись к компьютеру.

«Компьютер сам по себе включился, я к нему даже не прикасался. Фиг с ним, надо всё воспринимать, как есть. Похоже, это другая планета, – подумал Колька, прильнув к экрану монитора. – Куда это, интересно, бегут мамонты? Да они, оказывается, спасаются от этой грандиозной катастрофы. Что там делается? Ужас, да там же всё рушится, земля уходит из-под ног. А вокруг одни мамонты. И как их много! Ну куда же они бегут? Они сейчас все погибнут – там пропасть и трещины, а там болото. Что они делают? Может, это всё-таки фильм? – снова возникло сомнение у Кольки. – Нет, так качественно и с такими деталями, по-моему, даже в Голливуде не снимают. Слишком круто. Воссоздать такую катастрофу просто невозможно. Выглядит всё очень естественно. Но ведь там мамонты, а их уже тысячи лет нет на земле. Интересно, вообще какое отношение они имеют ко мне?»

Неожиданно к нему пришла догадка, и он весь загорелся.

– А может, где-то там отец? Иначе зачем бы мне всё это показывали. Нет, я его пока не вижу. Ну и хорошо, – успокоился Колька, – очень хорошо. Нечего ему там делать, это же кошмар какой-то.

Только он подумал об отце, как увидел его в кадре, и тут же на экране монитора появилось новое сообщение.

СМОТРИТЕ ВНИМАТЕЛЬНО И ЗАПОМИНАЙТЕ. ЭТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ВАШ ОТЕЦ. ВЫСШИЙ РАЗУМ ПОДАРИЛ ВАМ ЭТО СВИДАНИЕ С НИМ. СМОТРИТЕ…

Отец сидел на корточках и наблюдал за происходящим. Было заметно, что ему там тоже страшно. У Кольки создалось впечатление, будто кто-то снял его скрытой камерой. Отец даже не подозревал, что его снимают. Колька подрегулировал на мониторе контрастность, изображение стало чётче. Пока он всматривался в родные черты отца, камеру перевели на какую-то звезду. Она ярко светила в тёмном небе – одна во всей Вселенной.

– Я вижу одинокую звезду, она стремительно приближается к Земле, – словно, пытаясь запомнить последовательность, стал громко комментировать Колька. – Мне кажется, она вот-вот упадёт. Но что это? Смотрите, звезда резко останавливается и зависает над отцом. Она совсем неподвижна, а вокруг отца возникло голубое свечение. Смотрите, оно повторяет контур его тела. Сияющие лучи расходятся во все стороны, достигая этой неведомой звезды. Они образуют светящийся ореол, и его свечение временами усиливается. Да-да, есть такое: свечение импульсивное.

У Кольки сразу прошёл весь юношеский задор, свойственный ребятам его возраста. Он попытался объяснить природу этого необычного явления, но ничего путного в голову не приходило.

– Впечатление такое, как будто эта звезда осветила его голубым светом. Она подлетела к Земле, и сразу возник этот источник света. А отец, кстати, на него никак не отреагировал. Интересно, почему это? Может, он его не увидел? Вообще-то отец и на эту звезду не обратил внимания. Значит, он её тоже не видел. Большое видится на расстоянии. Вот уж действительно великая крылатая фраза. Лучше не скажешь.

От мелькнувших догадок у Кольки перехватило дыхание, глаза забегали по всему экрану. Он пытался остановить свой взгляд на отце, но тот постоянно выпадал из кадра. Оператор, будто нарочно, отводил камеру в сторону.

«Интересно, на тёмном небе одинокая звезда, а он её не увидел. Нет, так не бывает; здесь что-то не то. А что же тогда? – думал Колька. – Получается, я со стороны вижу всё, что у него происходит, а он у себя под носом ничего не видит».

Голубой ореол над отцом стал ярче и теперь полностью повторял контур его тела. Внизу он разделился на две половины.

«Так это же я вижу его биополе, – дошло до Колькиного сознания, и от радости, что он решил сложную задачу, юноша снова подскочил. В этот раз стул под ним угрожающе заскрипел. Стул покачался на двух ножках, и Колька привёл его в первоначальное состояние. – Надо же, я увидел настоящее биополе человека! Оно есть у каждого, но его до сих пор никто не видел, а на экране моего монитора биополе отца прямо как на ладони. Смотри и любуйся».

Временами над головой отца голубые лучи вспыхивали и уходили вверх, к висевшей над ним одинокой звезде. В эти моменты краски на экране становились ярче.

«Что же всё-таки получается? – ломал голову Колька. – Я стал свидетелем невероятного зрелища, увидел то, чего до меня никто не видел, – биополе человека. Биополе отца возникло после того, как прилетела неведомая звезда. Значит, она принесла какую-то информацию, и вокруг отца сразу образовался сильнейший светящийся ореол. В этот момент он, по-видимому, увидел то, что до этого ему было недоступно. А может, он даже вступил с кем-то в контакт. Ведь неспроста в то время лучи пульсировали. По ним шла какая-то информация. Похоже, что отца в чём-то осенило. От счастья он весь светится».

Неожиданно для себя Колька по-новому стал понимать смысл слова «осенить».

«Вот оно, оказывается, что значит: это значит, что к тебе пришло озарение от звёзд. Меня тоже сейчас осенило. Я заметил, что интенсивность свечения поддерживается в какое-то определённое время. По-видимому, тогда, когда отец передает информацию. А вот как бы узнать, что они передают друг другу?..»

Ответа он не нашёл, и мысли снова вернулись к Одинокой звезде.

«Почему же отец её не видит, а я даже свободно принимаю её видимый сигнал? Скорее всего, причина заключается в компьютере, – размышлял Колька. – У меня есть компьютер, а у отца его нет. Многократно преломлённая информация в виде сигнала поступает в мой компьютер и преобразуется в видимое изображение, которое я вижу на экране. Компьютер – это своего рода фильтр, который пропускает свет только с определённой длиной волны. Получается, частота моего компьютера совпадает с частотой, излучаемой Одинокой звездой, которая несёт информацию на Землю. Вот это открытие!»

Колька от радости подскочил и замахал руками. Стул заскрипел, но выдержал и в этот раз.

– Если я прав, то человечество в своём развитии продвинулось на целый шаг вперёд. И это благодаря мне – Николаю Горохову. Я открыл это явление. Я настоящий учёный.

Потом он увидел мамонта, погребённого под толстым слоем мёрзлой земли. Колька узнал его: это был тот самый гигант, провалившийся в болото.

Недописанная статья по проблеме оледенения Северо-Востока Азии уже больше месяца лежала на столе палеонтолога Кусова. Он постоянно думал о ней, но как закончить, пока не знал. Получился парадокс, с каким он не встречался за довольно продолжительное время своей успешной научной карьеры. Полевые наблюдения и полученные на их основании выводы совсем не «били» с данными анализов. По ним выходило, что верхний горизонт разреза, изученный на Колымской низменности, на каком-то этапе геологического развития был перевернут. То есть получалось, это была нижняя часть разреза, а не верхняя, как он представлял себе до сих пор. Это полностью меняло выстроенную им стройную картину об изменении климата и потеплении на Земле. Статью уже ждали в редакции одного очень престижного научного журнала, а он до сих пор не мог решить проблему с изученным разрезом пород.

«Надо бы ещё раз повторить анализы, может, в лаборатории чего-то напутали, – утешал себя Кусов. – После получения новых результатов, возможно, всё встанет на свои места. А как это сделать? Материала больше нет, всё отдано в лабораторию, в этот раз я даже дубликаты проб не оставил. Да, нужно честно себе признаться, что статья не получилась. Придётся звонить в редакцию журнала и извиняться. Скажу, что будущим летом я снова поеду изучать тот же разрез, повторю всё сначала. Я думаю, они меня поймут».

Его размышления прервал звонок директора института, просившего срочно зайти.

– Алексей Иванович, возникла очень серьезная проблема, – как только он сел, сразу начал директор. – Мне позвонил глава администрации Алазеевска Иван Иванович Слепцов. Сказал, что они нашли прекрасно сохранившуюся тушу мамонта с мягкими тканями и шерстью. По его сообщению, туша совершенно не повреждена. На место находки мамонта выехала целая бригада со специальным оборудованием. Это работники звероводческого совхоза и кадровые охотники. Как он заверил, днями они собираются начать раскопки, а пока провели предварительное обследование.

От интереса к неожиданному сообщению Кусов подался вперед и так надавил на стол, что тот заскрипел. Директор невольно подумал, что пора бы сменить устаревшую и порядком износившуюся мебель, обновить свой кабинет, доставшийся в наследство от предшественников. На скуластом лице Кусова можно было прочесть нескрываемое удивление. Крупный нос с горбинкой пришёл в движение, через очки в золотистой оправе стало видно, как округлись его карие глаза.

– Что, они действительно нашли тело мамонта в таком прекрасно сохранившемся виде? – не выдержав, спросил учёный. – Может, это остатки скелета или кости какого-нибудь шерстистого носорога или бизона, а может, просто бивни? Я очень сомневаюсь в достоверности этого сообщения.

Последнюю фразу он сказал протяжно, покачивая при этом головой.

– Это сообщение надо проверить.

– А вы не сомневайтесь. В том-то и дело, что они нашли тушу мамонта. Притом очень хорошей сохранности. Факт вполне достоверный, источник информации надёжный. Так что всё уже проверено.

– А они откуда знают о его сохранности? – Кусов пытался как можно больше узнать о мамонте. – Его ещё надо выкопать из земли и только тогда можно будет говорить о том, что там есть. В какой он сохранности, сейчас не знает ни один специалист. Даже сам Гарри Олбрайт вам ничего бы не сказал.

Директор хорошо понимал правоту Кусова. Тем не менее напористо продолжал:

– Значит, уже что-то видно. Иначе, как я думаю, глава администрации так уверенно не говорил бы, он человек очень ответственный. Я всё выяснил, Слепцов довольно подробно мне рассказал. Поэтому, пока они не начали самодеятельно копать и не растащили раритет по частям, туда надо срочно лететь. Понимаете, к чему я веду разговор?

Директор грузным телом навис над столом, на стеклах очков мелькнули солнечные зайчики. Заблестел высокий лоб с залысинами, которые только обозначились пологим изгибом, поднимаясь к макушке.

– Вы возглавите работы по раскопкам мамонта от нашего института, – глядя в упор на собеседника, строго сказал он. – Сейчас мы подготовим приказ о вашей командировке, и, с Богом, можете ехать. Но у нас очень серьёзная проблема. Можно сказать, даже круче, чем раскопки мамонта: в банке на счету совсем нет денег. Вчера, как нарочно, налоговая инспекция сняла последние. Задолженность за электроэнергию, – сказал он, оправдываясь. – Понимаете, вовремя не оплатили– и вот вам результат. Таким варварским способом налоговики борются с должниками. Наш институт именно сейчас попал в их число. Ни раньше, ни позже, просто парадокс.

Улыбка появилась на лице палеонтолога. Первый раз за последние дни его развеселили. И главное – кто? Директор института Удалов, у которого с юмором всегда было туговато. Возможно, в силу своей ответственной работы, а может, из-за сурового детства, шуток он не понимал.

– Без денег, извините меня, Сергей Николаевич, сейчас даже из дома выходить нельзя, а вы мне предлагаете куда-то ехать. Мне даже смешно. Извините меня, но это просто невозможно…

– Вам смешно, говорите, – повысил голос директор. – Зато мне не до смеха. Вот посмотрите на эту раскладку. Хотя я мог бы её и не показывать, но раз пошёл такой разговор, хочу, чтобы вы всё знали.

Директор потянулся к стопке бумаг, лежавших рядом. На поверхность полированного стола лёг лист бумаги с колонками цифр. Внизу Кусов узнал подпись главбуха.

– Ведь пропадёт же мамонт, пропадёт, – не дожидаясь, пока Кусов посмотрит бумагу, взволнованно заговорил Удалов. – Как вы этого не понимаете? Надо срочно принимать меры. Даже немедленно.

Зазвонил телефон, и пока директор с кем-то разговаривал, Кусов получил передышку, чтобы осмыслить сложившуюся ситуацию. Находка любой сохранившейся мамонтовой фауны представляла огромный интерес для науки, а если это целое тело мамонта, тут говорить не приходилось: такой находки ещё не было. Изучение мамонта делало честь любому учёному и могло стать итогом всей его жизни. Об этом время от времени уже подумывал заведующий лабораторией, доктор наук, профессор Кусов.

– Я думаю, надо срочно запросить Академию наук, – сказал он сразу после того, как директор положил телефонную трубку. – Или, скажем, обратиться в Правительство. Я полагаю, если грамотно аргументировать возникшую проблему, нам не откажут: дадут деньги. По сравнению с тем результатом, который можно будет получить от выполнения этой работы, деньги на экспедицию за мамонтом совсем небольшие. Я расчёты, конечно, не проводил, но, по-моему, их и надо-то всего мизер.

– А может, мы сразу обратимся в Организацию Объединённых Наций? Зачем мелочиться? Там могут дать больше. Это же общая проблема, скажем так, всего мирового сообщества – всех жителей Земли.

Директор резко откинулся назад, высокая спинка кожаного кресла под ним закачалась. Полы его тёмного пиджака разлетелись в стороны, набок съехал пёстрый галстук, обнажив целый ряд перламутровых пуговиц на голубой рубашке.

– Нас не поймут, Алексей Иванович, мы это уже проходили, – повышенным тоном продолжал директор. – Сейчас совсем другое время, и если там сообразят, что к чему, то мамонта нам не видать, как своих ушей – заберут.

В этом Удалов был абсолютно уверен, и переубедить его было невозможно.

– Понимаете, стоит от кого-нибудь получить хоть копейку на проведение этой экспедиции – и поминай, как звали: сразу начнут качать свои права. Понаедут из Центра всякие деятели от науки с разными проверками. Такое тут накопают, что рад будешь свои штаны отдать, чтобы не посадили. Просто сил на них не хватает…

Удалов, нервничал, листок с цифрами замелькал в его руках. Он машинально забрал его у Кусова. Успокоившись, директор принялся за изучение бухгалтерской раскладки. Пока он её смотрел, в кабинете стояла гнетущая тишина. Кусов не стал его отвлекать: поглаживая свою седую профессорскую бородку, он о чем-то молча думал.

– Ладно, есть тут у нас один резерв, – тяжело вздохнув, нарушил молчание директор, – целевые деньги на программу по экологии. Вы, наверное, слышали о ней? Деньги, конечно, не ахти какие большие, но на безрыбье и рак рыба. Они поступили в лабораторию Иванова. Программа рассчитана на два года, но мы уже что-то сделали, и на сегодняшний день есть у экологов, скажем так, хороший задел. Так что, я думаю, выкрутимся. Я поговорю с Ивановым, объясню ему ситуацию. Если у нас всё пройдёт гладко, потом погасим задолженность за счет других программ. Попробуем получить деньги прямо сейчас. Я попрошу Светлану Юрьевну, чтобы она поработала с казначейством. Вы же знаете, без них теперь никуда.

В кабинет заглянула секретарь-референт. Нисколько не церемонясь, Удалов сказал, что он очень занят, и та сразу закрыла дверь.

– Сейчас главное получить эти деньги, – повторил директор и, отложив листок, резко переключился на другое: – Запомните, Алексей Иванович, все разговоры между нами. Любая утечка информации сработает против нашего общего дела. Так что пока молчок. Вы уже, кажется, это проходили.

– Да было дело, – невразумительно пробубнил Кусов.

В своё время Кусов погорел из-за своей излишней доверчивости и имел большие неприятности от директора. Материалы полевых работ, которые должны были войти в его отчёт, он показал своему коллеге из другого института – кандидату наук Кислову, а тот, недолго думая, по ним написал статью, и она вышла раньше, чем Кусов защитил отчёт.

– Вот поэтому, чтобы нас снова не обманули, нужно подстраховаться, – сказал Удалов. – Любым образом надо ограничить круг лиц, которых может заинтересовать эта информация.

Посмотрев на тёмный экран выключенного монитора, директор поправил галстук и тихо продолжал:

– Кроме Мазура, об этой находке больше никому ни слова. Понятно?

Кусов молча кивнул. В его руках оказался карандаш, которым он что-то записал в своем еженедельнике, предусмотрительно взятом с собой. Как человек дисциплинированный – руководитель научной лаборатории, Кусов имел привычку на встречу с руководителями приходить подготовленным.

– Так сам глава администрации об этом мамонте всем и раструбит. Он уже, наверное, кроме нас всю Якутию поднял на ноги, а может, и сам до ООН дозвонился. Я однажды с ним встречался: Слепцов очень деятельный мужик. Он ни перед чем не остановится, добьется чего угодно. Ух, и заводной!

Директор спокойно протирал очки носовым платком, и со стороны могло показаться, что он ушёл в себя и его больше не интересует этот разговор.

– Не исключено, может, и дозвонился, – сказал он, надевая очки. – Это его право, и с этим нам придётся считаться. Наша задача заключается в том, чтобы мамонт достался нам. Для этого мы должны предпринять всё от нас зависящее и даже больше. Вам понятно?

Кусов закивал головой. Чувствовалось, что разговор идет к завершению. Положив карандаш между страниц, он закрыл еженедельник.

– Ну что за народ такой! – оторвал он глаза от стола. – Нашёл что-то интересное – скажи нам, вместе будем решать проблему. А то ещё ничего не понятно, а они уже начинают на весь мир трезвонить или, наоборот, – темнить. Зачем?

Директор пропустил его слова мимо ушей, спустя какое-то время сказал:

– Алексей Иванович, вы мне подкинули неплохую идею: надо тихо разузнать, с кем ещё связывался глава администрации Алазеевска Слепцов. Какие, скажем так, у него были контакты. Деловые, конечно, другие меня не интересуют, – он улыбнулся. – Короче, кто знает о находке мамонта. Это мое поручение вам. В конце рабочего дня с Мазуром ко мне.

Кусов обзвонил весь город и, в первую очередь, нашел тех, кто имел отношение к ископаемой фауне или занимался мамонтовой костью и всевозможными палеонтологическими раритетами. Поскольку таковых было немного и каждый из них был знаком Кусову, с этим он справился быстро. Своего собеседника про находку мамонта он не спрашивал напрямую, а говорил на всякие отвлечённые темы и по разговору с ним пытался узнать о степени информированности в этом вопросе. Все, с кем он разговаривал, по его убеждению, о мамонте ничего не знали.

Как выяснил Кусов, в Институте биологии работали земляки главы администрации Слепцова. После школы они приехали в город и, окончив университет, попали в это научное учреждение. Кусов пригласил одного из них – своего старого знакомого Кирилла Белова – на обед в кафе. Когда-то они вместе работали над проектом создания северного заповедника на площади приморской тундры, а когда его открыли, их дороги разошлись. Кирилл, будучи орнитологом, отработал несколько лет в заповеднике, защитил диссертацию. Изучая белого журавля, он не раз вслед за ним отправлялся в Китай и в другие страны Юго-Восточной Азии. А Кусов по служебной лестнице поднялся выше: стал доктором наук, профессором; уже давно возглавлял лабораторию ископаемой фауны, которую в своё время сам и организовал.

В своей родной деревне Белов давно не появлялся, не поддерживал он и связь с главой администрации, которого хорошо знал ещё по школе, где тот был комсомольским вожаком. За обедом Кирилл рассказал о своих семейных проблемах, поделился впечатлениями об общих знакомых и своих земляках. Из этого разговора Кусов понял, что никто из них о мамонте тоже ничего не слышал.

Единственным человеком в городе, кто был информирован о находке мамонта в вечной мерзлоте Приколымья, был корреспондент отдела новостей республиканской газеты Олег Савилов. Кусов вышел на него по совету своего бывшего сотрудника, давно работавшего в одной властной структуре. Корреспондент уже успел даже подготовить статью об этом важном открытии. Статья была набрана и должна была выйти в завтрашнем номере газеты. Узнав такую ошеломляющую новость, Кусов предпринял все, на что был способен, и только благодаря его слёзным уговорам главный редактор газеты публикацию статьи снял, отложив на неопределенное время. На прощание он сказал, что в случае изменения обстановки статья выйдет без предупреждения. Что это значит и когда это может случиться, на радостях Кусов не спросил и теперь корил себя за допущенную оплошность.

Как корреспондент докопался до этого материала, Кусову узнать не удалось. А недовольный Савилов только отшутился:

– Этим и отличается классный журналист от рядового. Он знает, где и как достать горячий материал. Свои каналы информации я никому не продаю, а вам и тем более не скажу. Могу только сообщить по секрету, чтобы получить хороший результат, надо много работать.

Кусов «прошёлся» по возможным источникам информации и, в конце концов, пришёл к заключению, что Савилову сообщил кто-то из этой же деревни.

«Весь мир – это одно целое, а Колыма – другая планета, – запали ему в душу слова, сказанные орнитологом Кириллом.

– Там все знают друг о друге лучше, чем о себе. Никаких секретов для них не существует».

В этих словах была определённая доля правды, и об этом Кусов сам хорошо знал. В маленьких населённых пунктах обычно все контактируют друг с другом, поэтому сохранить информацию практически невозможно.

– В первую очередь, я думаю, корреспондент узнал от самого главы администрации, – вечером при встрече говорил он директору института, – а потом позвонил в деревню. Так сказать, поинтересовался откликами рядовых жителей на это важное событие ну и заодно проверил достоверность информации. В приличной газете – это главное правило. Впрочем, такая мера предосторожности никому не помешает. Я проверил, – продолжал Кусов, – из редакции был звонок в деревню, звонили с телефона Савилова. А вот кто звонил, этого, к сожалению, я сказать не могу.

– Ну ты даешь, Алексей Иванович, – не выдержал Мазур, пришедший в директорский кабинет вместе с завлабом. – Вот это работа! А я-то думаю, как ты так легко собираешь свой научный материал. У тебя, оказывается, есть все замашки настоящего сыщика. Не зря говорят: «Талант многогранен».

Польщенный такой реакцией подчиненного, Кусов скромно улыбнулся. Не каждый день доводилось ему слышать комплименты в свой адрес.

Директор быстро отреагировал на их разговор; такие моменты Удалов любил обыгрывать и часто использовал в воспитательных целях.

– Вот-вот, господа учёные-палеонтологи, об этом я как раз тоже хотел вам сказать. Алексей Иванович действительно отработал очень оперативно и с научным подходом. Он проанализировал проблему по всем статьям, так и должен работать настоящий научный сотрудник. Николай Васильевич, вот вам наглядный урок, преподнесенный вашим руководителем. Учитесь!

Приспустив на нос очки, он окинул их строгим взглядом. Мазур, как школьник, опустил глаза.

– Ну ладно, мы собрались не для этого, – переменив тон, продолжал директор. – Пока ещё рано раздавать комплименты друг другу. Работать надо, господа палеонтологи, будут результаты, будем вас хвалить.

В его словах прозвучали строгие нотки, можно было подумать, что он отчитывает на лекции нерадивых студентов, а не беседует с солидными учёными.

– Главное достижение по нашей проблеме, которого мы добились на данный час, – решили вопрос с деньгами на командировку. Завтра они поступят на наш счёт, а послезавтра мы получим их в банке. К сожалению, в нашей системе быстрей пока никак не выходит. Хотя теперь всё равно можно не спешить: ближайший самолёт на Колыму летит завтра, а следующий будет через три дня. К тому времени, я думаю, вы как раз успеете. Деньги получаем на вашу командировку, оплату раскопок и транспортировку мамонта до города. Потом, Алексей Иванович, вам придётся написать отчёт о проделанной работе и, как обычно, смею вам напомнить, надо будет приложить докладные и финансовые документы. Объяснительную записку в министерство я напишу сам, но это потом. Кстати, если контролёры из казначейства установят, что деньги с экологической темы использованы не по назначению, мне грозит штраф в размере двухмесячной зарплаты. Вот на такое финансовое нарушение мне пришлось пойти ради этой работы.

Кусов про себя даже прослезился, подсчитав размер директорской зарплаты за два месяца.

«Вот будет дел, если он пролетит. Сам Николаевич, может, побурчит да успокоится, а вот его жена нам этого не простит. Кстати, в последнее время она и так на меня почему-то косится. Хорошо, хоть работаем в разных лабораториях и на разных этажах».

– Второе, – продолжал директор, – в командировку на Колыму полетите вдвоём. Вас в Алазеевске встретят и дадут провожатого, с которым вы доберётесь до захоронения мамонта. На этот счёт у меня есть договоренность с главой администрации Слепцовым. Третье, – директор поднял руку вверх, отогнув по порядку сразу три пальца, – у меня есть кой-какие соображения по размещению этого мамонта на международных выставках. В будущем году открываются выставки в Мюнхене и в Париже.

– Еще будет специализированная выставка в Японии, – не выдержав, вставил Мазур. – Я видел проспект в Зоологическом музее.

– Подождите, подождите, господин Мазур, не всё сразу. Мамонта ещё нужно откопать и привезти сюда, а уже потом будем говорить о разных выставках. Это я вам для затравки сказал, а вы сразу же по выставкам рванули. Алексей Иванович, напишите рапорт о командировке на Колыму и сформулируйте текст официального письма в администрацию посёлка. Там должна найти отражение фраза об изучении мамонта в стенах нашего института. Ещё подготовьте, пожалуйста, проект письма в авиакомпанию «Полярные авиалинии» с просьбой о транспортировке мамонта до нашего аэропорта. К вашему отъезду референт соберёт все документы и в том числе приказ на командировку. Да, чуть не забыл, официальная цель командировки – заключение договоров с администрацией района на проведение предстоящих полевых работ. Понятно?

После слов директора о командировке в кабинете наметилось оживление. Мазур, не в силах больше сдержать эмоции, не находил себе места. И наконец не выдержал:

– Сергей Николаевич, между прочим, на этом мамонте можно заработать хорошие деньги. У меня есть кой-какие идеи: вначале мамонта нужно будет выставить на всеобщее обозрение у нас в стране, а потом за границей. Я знаю, мамонтами больше всех интересуются японцы, поэтому выставку надо открывать в Японии, а после – в Европе и Америке.

– Это мы всё знаем, главное, чтобы у организаторов выставки был интерес к этой проблеме, – вставил Кусов, – иначе мы с ними не договоримся.

На его лице появилась улыбка.

– Интерес-то у них есть и к тому же немалый, но ещё нужно, чтобы их возможности совпадали с нашими желаниями. Вот тогда у нас будет полный альянс.

– Представляете, сколько можно заработать? – не унимался Мазур. – На эти деньги мы откроем новый институт, построим лабораторию мамонта, оснастим её современным оборудованием. А сами, глядишь, будем разъезжать на «мерсах». Алексей Иванович, как вам такая перспектива?

– Перспектива, конечно, прекрасная, тут ничего не скажешь, только эти деньги надо ещё заработать. Для этого, конечно, должен быть материальный стимул. Естественно, хотелось бы получить премиальные.

– А я что говорю? Премиальные нам не помешают. А вот насчёт того, чтобы их заработать, тут мы, конечно, поработаем. По приезде домой составим план выставок, запустим рекламу, и о нас узнает весь мир.

Их дебаты прервал директор института. Поднявшись из-за стола, он жёстко сказал:

– Господа, давайте прекратим эту болтовню. Вы делите шкуру неубитого медведя. У меня тоже есть кое-какие планы насчёт этого мамонта, но я молчу. Вот привезёте мамонта, тогда мы продолжим этот разговор, а сейчас за работу. Ну всё, с богом!

Все последние дни перед отъездом на Колыму у Мазура не выходил из головы разговор с директором института о том, куда они направят средства, заработанные на мамонте. Особенно запали в душу слова директора о премии, которую они якобы могли бы получить практически сразу же по приезде домой. Но для этого, конечно, надо было привезти мамонта.

– Наш бывший коллега по науке, а теперь крупный бизнесмен Семён Иосифович Прокопович из Иркутска учредил весьма солидную премию, которую он назвал «Премия Психа», – сказал директор при последней встрече, когда они обсуждали детали своей командировки.

Учёные переглянулись. Каждый в тот момент подумал, что ослышался, но переспрашивать никто не стал. Увидев их лица, Удалов повторил:

– «Премия Психа», господа учёные, я не оговорился. Прокопович назвал её по первым буквам своей фамилии, имени и отчества. Премию в размере трёхсот тысяч американских долларов Прокопович присуждает из учреждённого им благотворительного фонда за выдающиеся палеонтологические открытия. А находка целой туши мамонта, я думаю, подходит в эту номинацию как нельзя лучше.

– Очень интересно! – произнёс Кусов. – Я вообще-то о такой премии раньше не слышал. Почему же вы, Сергей Николаевич, нам об этом никогда не говорили? По-моему, это что-то из области фантастики, тут наукой даже не пахнет. Как я себе представляю, при учреждении таких престижных премий создаётся оргкомитет, который работает с экспертами, определяющими значимость открытия, и так далее. А тут что? – Он пожал плечами. – По-моему, ничего нет. Хотя я могу ошибаться: за этим идиотским названием может стоять что-то более значимое.

– Точно, какая-то странная премия, – поддержал его Мазур. – Название действительно не ахти какое, да разве это главное, а вот сумма, я вам скажу, очень даже впечатляет. Сергей Николаевич, может, в эту номинацию можно включить решение ещё каких-нибудь других проектов?

Директор засмеялся. Он лучше всех знал, сколько денег в институте и куда можно направить каждую полученную копейку. Только кто бы их дал.

– Господа, вы не забывайте – это частная премия. Понимаете меня?.. Частная!

Последнее слово директор произнёс по слогам.

– Деньги, скажем так, Прокоповича, поэтому он вправе распоряжаться ими, как ему вздумается. Понимаете, он занимается благотворительностью и, как Нобель, решил свои деньги потратить на развитие науки. Разве это плохо? По-моему, очень хорошо. Побольше бы таких «психов», тогда, глядишь, может быть, мы жили бы совсем по-другому. Понимаете меня?

– Конечно, – сказали они одновременно, как школьники на уроке.

– А наша задача состоит не в том, чтобы его обсуждать: каким образом он определяет лауреатов и почему даёт премию только в такой-то номинации, а в том, чтобы получить эту премию. Согласны?

Учёные заговорили наперебой. Было видно, что сумма премии их просто потрясла. Ничего подобного они пока не слышали.

– Да, вот ещё несколько слов по этой премии, – прервал их Удалов, – документация по извлечению мамонта из мерзлоты должна быть идеальной. Она обязана включать фотографии раскопа, самого мамонта с каким-либо масштабом, а также с кем-нибудь из вас. Для масштаба лучше использовать длинную линейку. Вот, возьмите.

Директор вытащил из шкафа толстую линейку из нержавейки и, положив её в серый фанерный футляр, отдал Кусову.

– Всё фотографии будут выглядеть поприличней, а то наши научные сотрудники порой такого нафотографируют– смотреть страшно. Один раз, помню, вместо масштабной линейки положили кирзовый сапог. Ещё не всё, господа. Описание разрезов должно сопровождаться анализами вмещающих пород, – продолжал Удалов. – Поэтому весь разрез многолетнемёрзлых пород нужно равномерно опробовать. Потом мы сделаем палинологический анализ и определим споры пыльцы растений, произраставших в то время. То есть у мамонта должна быть всеобъемлющая научная легенда, которая будет его сопровождать повсюду. Это своего рода паспорт.

– Конечно, мы всё соберём до мельчайших деталей, – сказал Кусов. – Опишем полный разрез всех стенок раскопа, по всем правилам, с зарисовками и фотографиями. Тут сам бог велел сделать всё по высшему разряду – сидим на этом.

После слов Кусова Мазур встрепенулся. В прищуре тёмных глаз сверкнули огоньки, туго сомкнутые губы сами по себе разошлись, обозначив складки, идущие от носа к подбородку. Спокойным твёрдым голосом он сказал:

– Вообще с извлечением этого мамонта из мерзлоты у нас могут возникнуть очень серьёзные проблемы. Как я понимаю, здесь мы имеем совсем нетипичный случай находки ископаемой фауны. Я имею в виду то, что это не прибрежно-морская россыпь или береговой уступ с остатками фауны, а криогенная площадь с континентальным формированием. Мамонт находится в отложениях лёссово-ледовой равнины. Если бы не морозное пучение, которое выдавило бивни на поверхность, мамонта ещё бы тысячу лет никто не нашёл. Находки таких останков носят крайне редкий и случайный характер. Но главное заключается в том, как его оттуда извлекать.

Мамонт затмил у Мазура всё, и сейчас он весь без остатка был нацелен на решение этой проблемы. Он даже ушёл из дома, поселившись в своём рабочем кабинете, а времени всё равно не хватало, приходилось заниматься даже ночами. От сумасшедшей нагрузки Мазур едва не валился с ног, и если бы не крепкий кофе, который он пил постоянно, то, возможно, не успел бы до отъезда провернуть такой огромный объём работы.

– Как бы не пришлось нам этого мамонта разделывать по кускам, – продолжал Мазур. – Вытащить из мерзлоты многотонную тушу – задача не из лёгких. А в тундре это особенно сложно. Для его подъёма нужна специальная техника. Без неё я даже не представляю, как мы будем работать. Разве что зацепим мамонта на подвеску и выдернем тяжелым вертолётом. Простая «восьмёрка», наверное, его не потянет, а «шестёрка» стоит огромных денег. Их тут на весь регион всего один или два. То есть, как видите, даже с вертолётом возникает серьёзная проблема.

Николай Васильевич, вы сами создаёте проблему, – покачиваясь на стуле, сказал Кусов. – Мы уже, кажется, говорили с вами на эту тему. Разделаем тушу по кускам и привезём в институт. Главное – сохранить шкуру и скелет, потом наши таксидермисты сделают из мамонта чучело. Вон Герц и Пфиценмайер распилили мамонта на Берёзовке и довезли его до Питера. И мы сделаем то же. Кстати, тот скелет до сих пор стоит в музее. А у нас ещё будет шкура; представляете себе, какое у нас преимущество.

Мазур взорвался от негодования. Весь его вид выражал несогласие с начальником. В такие моменты он готов был спорить и доказывать свою правоту хоть президенту.

– Алексей Иванович, зачем на них ориентироваться? Сейчас, слава богу, не начало двадцатого века. Они, может, и привезли бы его целиком, но вы же представляете, какая в то время была техника, поэтому не от хорошей жизни им пришлось его разделывать на куски. Я думаю, вы сами хорошо знаете, какой путь они проделали, пока мамонта привели в Питер. Я напомню. С Колымы мамонта довезли на нартах до Якутска, а потом по Иркутскому почтовому тракту на лошадях – до Иркутска. И только оттуда, уже в холодильном вагоне, его привезли в стольный град. Заметьте, в холодильном вагоне. А при теперешней технике нам сам бог велел мамонта выкопать и целиком доставить в институт. Конечно, это лучше делать зимой, тогда бы многие проблемы отпали сами собой, но раз так случилось, нужно искать выход из этого положения.

– Господа, это очень серьёзная проблема, – начал директор, – и её надо всесторонне обсудить. Любая техника стоит деньги, а их, как вы понимаете, у нас нет. И помощи пока ждать неоткуда. Значит, надо ориентироваться на простейшую схему. Если найдём деньги, я вам сразу сообщу, а сейчас поезжайте так.

Мазур мечтал, чтобы посетители будущей экспозиции «Мамонт в естественной среде обитания», которую он собирался создать, увидели подлинное тело этого гиганта, а не чучело, набитое пенопластом. Но для претворения его замысла в жизнь требовались большие деньги. В первую очередь, нужно было купить промышленную морозильную камеру. По его расчетам, она должна была быть не меньше обычного рефрижератора. Таких не было, значит, её нужно было срочно изготовить и доставить на место раскопок. Кроме того, требовался экскаватор, подъёмный кран и, конечно, вертолёт. Ну а раз институт еле-еле наскрёб денег на их командировку, то мечтать о морозильной камере уже не приходилось. И получалось – идея с созданием экспозиции откладывалась на неопределённое время, а возможно, даже навсегда. Человечество могло потерять уникальное тело мамонта, которое, по заверению директора, он мог скоро увидеть в Колымской тундре. Как специалист, Мазур лучше всех понимал, что вероятность находки другого такого мамонта ничтожно мала.

– Для возрождения мамонта можно попытаться его воспроизвести искусственным путём, – неожиданно произнёс Кусов. – Так сказать, зачать его в пробирке.

Директор с интересом посмотрел на учёного. В их задачу это совсем не входило, поэтому такая постановка вопроса была несколько неожиданна. Между тем Кусов продолжал:

– Для этого нам потребуются живые половые клетки мамонта, которые нужно будет соединить с клетками слонихи. Они же очень похожи. Получился бы мамонт наполовину со слоном.

Ухватившись обеими руками за край стола, Мазур подался вперёд и, не дожидаясь, что дальше скажет Кусов, выпалил на одном дыхании:

– По-моему, уважаемый Алексей Иванович, это невозможно. Существует очень много причин, препятствующих положительному решению данной проблемы. Главная – нет никакой гарантии, что яйцеклетки не погибли. Вот если их можно будет оживить, тогда это в некоторой степени будет решением вопроса. Только при удачном оплодотворении родится какое-то неизвестное науке животное. Я захватил с собой одну диаграмму, которую недавно построил. На ней прекрасно видны взаимоотношения между мамонтами и современными слонами.

Мазур вытащил из папки лист бумаги с рисунком. Кусов и Удалов увидели кружочки в прямоугольной рамке, возле которых стояли буквы «М», «И» и «А».

– Вот посмотрите, здесь показано положение мамонтов в пространстве координатных осей матрицы. Мамонты обозначены буквой «М», индийские и африканские слоны – соответственно буквами «И» и «А». На этом рисунке хорошо видно, что каждый род слонов образует отдельные, довольно компактные группы, которые одинаково удалены от мамонтов.

Карандашом Мазур показал на четыре обособленные группы кружков. Кружки с буквой «М» находились в нижнем и верхних полях примерно на равном расстоянии от других.

– Как видите, на этом рисунке показаны две группы мамонтов. Различия между ними можно объяснить их принадлежностью к разным географическим и временным формам. На этой диаграмме приведены данные по мамонтам из разных регионов и, соответственно, у них разный возраст.

Мазур вскинул глаза на директора. У того появились желваки на щеках, губы сжались трубочкой, лицо светилось.

Было видно, что директор с нетерпением ждёт продолжения.

– Таким образом, из диаграммы следует, что генетические дистанции разных родов слонов и мамонтов приблизительно равные. То есть можно сказать, что это разные животные, – закончил своё выступление Мазур.

Директор встал из-за стола и по-дружески похлопал его по плечу.

– Я подытожу. Ещё недавно учёные говорили о близости мамонта к слонам. Откровенно говоря, до сегодняшнего дня я так же думал. Теперь же, на основании данных, полученных Николаем Васильевичем, которые проанализированы современными методами, этого сказать уже нельзя. Всё стало на свои места. К сожалению, я так и не услышал, возможно ли получить потомство от извлечённого из мерзлоты мамонта путём клонирования или нет.

В своё время Мазур проработал всю литературу по клонированию мамонта и эту проблему знал довольно хорошо. А она, как он себе её представлял, состояла в разморозке фрагментов тела, откуда предполагалось выделить живую клетку. Во время оттайки живые клетки мамонта, пролежавшего тысячелетия в мерзлоте, погибали и для клонирования были непригодны. Поэтому к исследованиям японцев, занимавшихся клонированием животных, пролежавших долгие годы в вечной мерзлоте, он относился очень скептически. Хотя в душе от жителей островной страны ожидал чего угодно. Их продвинутые технологии не раз ставили под сомнение исследования целых поколений учёных.

– Я думаю, это невозможно, – сказал Мазур. – Причина всё та же: у мамонта нет живых клеток, так как они погибли.

Думая о мамонте, Мазур снова вернулся к процессу его извлечения из мерзлоты. Это было самым сложным и ответственным делом во всей цепочке. Как это сделать имеющимися силами и с минимальными потерями, Мазур так и не решил.

В самолёте заметно качало, в заднюю часть салона, где сидели Кусов и Мазур, врывался гул от работающих двигателей, доносился запах туалета. Удобно устроившись в кресле, Мазур дремал. Иногда сквозь гул к нему прорывались воспоминания из событий последних дней, и он, не то в полудрёме, не то наяву, проживал всё снова. Стоило ему закрыть глаза, как перед ним возникали кабинет директора и всё, что происходило там в последнее время.

– Николай Васильевич, просвети нас, пожалуйста, по мамонтам, – улыбаясь, говорил директор. – Больше тебя, я думаю, о них никто не знает. С мамонтами ты объехал полмира.

Главный научный сотрудник института, специалист по изучению мамонтовой фауны напрягся. Тень волнения пробежала по его лицу.

– Попробую. Если я вас утомлю, остановите меня. Ну, как вы, наверное, знаете, Россия – мировой монополист по добыче мамонтовой кости, – тихо начал Мазур, представляя себя на кафедре перед солидной аудиторией в каком-нибудь университете. – А это, кроме всего прочего, ещё уникальное полезное ископаемое. Мамонтовая кость является практически полным аналогом современной слоновой кости, и это несмотря на то, что она пролежала в земле тысячелетия. В последние годы значительно вырос интерес к мамонтовым бивням. Это связано с запретом на торговлю слоновой костью, который введен во всём мире.

– Николай Васильевич, постой, постой. А при чём здесь бивни? – остановил его директор. – Меня интересует туша мамонта или целый скелет, но не бивни. Их в базарный день можно купить хоть тонну.

– Насчёт тонны я не знаю, но при желании что-то купить можно. Бивни – это часть мамонта и, естественно, они встречаются с останками скелета. Поэтому, как видите, здесь всё взаимосвязано. Очень редко можно найти целый скелет и ещё реже – тушу мамонта. Сегодня в музеях мира стоит всего тридцать семь полных скелетов мамонтов, из них немногим больше половины найдены в Якутии.

Кусов молча кивнул головой. По его лицу было видно, что он поддерживает своего сотрудника. А это значило – тот привёл правильные цифры.

– Стабильный промысел мамонтовых бивней существует более трёх веков, – уверенно продолжал Мазур, – и во все времена он приносил немалый доход. Бивни добывали на побережье Ледовитого океана, в низовьях крупных северных рек, но большая часть кости поступала с Новосибирских островов. В настоящее время там практически всё выбрано, промышленные скопления мамонтовой кости находятся только на севере Якутии.

– Николай Васильевич, но мамонты у нас водились везде, об этом говорят бивни, которые находят повсюду. На берегу Дона в Костёнках открыты даже стоянки древних охотников на мамонтов. В музее там показано жилище этих охотников, вверху перекрытое мамонтовыми бивнями. А вот скелеты, насколько я знаю, найдены только на Севере. Всё дело, как я понимаю, естественно, в мерзлоте. По-моему, этим сегодня никого не удивишь.

– Всё не так просто, как многие считают, – нисколько не смутившись, продолжал Мазур. – Сохранность мамонтовой фауны объясняется условиями захоронения, способствовавшими длительной консервации. Я имею в виду многолетнемёрзлые породы, в которых находится мамонтовая фауна. Это толща льдистых осадочных отложений, состоящих из торфов, суглинков и песков. Как вы знаете, их называют также «едомными». Научный интерес к ним появился ещё в конце девятнадцатого века. Уже в то время было несколько мнений об их происхождении и, особенно, об условиях образования ископаемых льдов. Кто-то их считал реликтами древних ледников, кто-то льдами, образовавшимися по трещинам. Короче, к единому знаменателю учёные так и не пришли. А сейчас официально принята новая гипотеза об эолово-криогенном образовании этих отложений, которая как бы объединяет все предыдущие гипотезы. Иными словами, – это тонкий песок, принесённый ветрами, который смёрзся.

Директор налил в стакан минеральной воды, пузырьки заполнили всё пространство, поднялись вверх, сделав воду почти непрозрачной. Медленно, будто смакуя вино, он выпил до дна.

– В едомных отложениях очень высокое содержание льда, – долетели до него слова Мазура. – Именно его присутствие в породах позволяет мамонтовой фауне сохраняться без особых изменений на протяжении тысячелетий. Своеобразный микроклимат – это кроме мерзлоты с постоянной температурой ещё и влажность. Самое интересное, что палеонтологические остатки никогда не лежат внутри ископаемого льда, а только в наносах. Это отмечали ещё первые исследователи, и в частности Эдуард Толль, написавший целую книгу об ископаемых ледниках Новосибирских островов. Ну и, конечно, значительное количество находок костей связано с какими-то особыми, более благоприятными условиями обитания мамонтов в этом регионе. В этом и заключается уникальность севера Якутии.

Подняв руку вверх, Кусов прервал Мазура. Перед его лицом замелькала шариковая ручка.

– Прошу прощения, Николай Васильевич. Если подвести черту, то можно сказать следующее: сохранность находок мамонтов на Колыме объясняется средой обитания, существовавшей при их жизни, и уникальными условиями вмещающих пород, где оказались их тела после смерти. Вот это, наверное, является главной причиной того, почему целые тысячелетия сохраняются останки мамонтов, и притом в большом количестве.

– Так, с вмещающими породами мы разобрались, теперь здесь всё более-менее ясно, – выслушав его, сказал директор. – Господин Мазур, а что нам говорит изотопный анализ останков мамонтов? Ты, кажется, насколько я помню, проводил определения абсолютного возраста. Я прав?

– Ага, – кивнул Мазур.

– Сколько им? Десять тысяч лет?

– Ну что вы, побольше. Радиоуглеродные датировки останков мамонтов, найденных в разных концах земного шара, колеблются от двенадцати тысяч лет до пятидесяти трёх. Это – с учётом литературных данных. Размах, как видите, довольно приличный, но эта хронология относится только к мамонтам, найденным в Сибири и на севере Восточной Европы.

– Это действительно так? Или здесь какая-то ошибка, которую теперь во всеуслышание неудобно исправлять.

Вступившись за своего подчинённого, Кусов подтвердил цифры, названные Мазуром, и стал развивать проблему возраста мамонтов.

– Порядка десяти – двенадцати тысяч лет назад они ещё ходили по бескрайним степям современного Севера от востока Азиатского континента, в то время как в Европе их уже не было. Об этом свидетельствуют результаты определений Мазура. Николаем Васильевичем проделана колоссальная работа, о которой знают пока немногие. Теперь надо опубликовать результаты его исследований. Как вы знаете, готовая монография доктора Мазура лежит уже второй год. Причина одна: у нас нет денег на её издание.

Директор, будто его не услышал, промолчал. О проблеме с изданием научных трудов сотрудников института он был осведомлён лучше всех, но пока предложить ничего не мог. Между тем он стал развивать свою мысль.

– Вообще в геологическом летоисчислении даже сто тысяч лет – это практически ничего, особенно, если сравнивать с возрастом пород, которыми я занимаюсь. Это вам не три миллиарда лет.

По кабинету прошла волна оживления. Кусов почесал затылок.

– Естественно, в этом отношении мамонты ещё совсем юные.

– Извините, я хочу закончить, – сказал Мазур.

Голос его прозвучал спокойно и требовательно. Директор не возражал, и Мазур стал продолжать.

– На сегодняшний день в моей базе данных собраны материалы по тысяче четыремстам восьмидесяти пяти находкам из ста пятидесяти семи местонахождений мамонта, – как по-писаному сказал Мазур. – Это наиболее полная в мире сводка. О каждой находке в базе данных приведены всеобъемлющие сведения, включая географические координаты местонахождений останков и их возраст, определённый радиоуглеродным методом. Но самое главное, чего мы добились в изучении мамонта, – построен трёхслойный разрез поверхности Земли в разное историческое время, когда жили мамонты. Открыв страничку компьютера с определённым геохронологическим срезом, мы можем заглянуть в прошлое на десять, тридцать и даже на пятьдесят тысяч лет назад и увидеть ареал распространения мамонта. Геохронологические срезы мы можем даже наложить друг на друга и сравнить между собой. На экране компьютера наглядно видно, как периоды похолодания и оледенения сменялись потеплениями и, соответственно, как к ним приспосабливались мамонты. Например, в интервале тридцати одной тысячи и пятидесяти тысяч лет назад мамонты обитали по всей Северной Азии. Нет значительных изменений и в их ареале между двадцатью одной тысячью и тридцатью тысячами лет, то есть между фазами потепления и периодом прогрессивного похолодания. Зато в период около двенадцати тысяч лет назад картина резко меняется. Наступает очередное потепление, и ареал существования мамонта сокращается. В то время мамонты жили в низовьях Индигирки, Колымы, на островах Северной Земли, на Таймыре, ну и в ряде других районов. И вот в период около десяти тысяч лет назад мамонт исчез из бассейнов северных рек Индигирки и Колымы. Этому, по-видимому, способствовали какие-то загадочные процессы. Не исключено, что там произошли неизвестные нам катаклизмы. Они-то и привели к полному исчезновению этих животных. Геофизические исследования показали, что в то время на Севере изменилось магнитное поле Земли. Возможно, отмеченные процессы являются отражением событий, проходивших в те далёкие времена.

Судя по данным радиоуглеродного анализа, последние мамонты обитали на острове Врангеля от трёх тысяч семисот лет до семи тысяч семиста лет. Только их размеры намного меньше, чем у обычных мамонтов. Из-за этого известный исследователь мамонтов профессор Грутт выделил подвид мамонта под названием мамонт Врангеля. А вот для исторического отрезка времени от восьми до девяти тысяч лет назад датировки мамонтов на севере Сибири пока неизвестны.

– Если подвести итог моему краткому сообщению по проделанной нами работе, то можно с уверенностью сказать следующее. Первое – можно считать установленным фактом, что двенадцать тысяч лет назад мамонты обитали по всей территории севера Азиатского материка. А вот после этого времени почему-то начинается сокращение их ареала. Значит, именно с тех пор они начали вымирать. Что могло вызвать такую страшную биологическую катастрофу на Земле? – задал самому себе вопрос Мазур.

На мгновение он остановился и, как на лекции в студенческой аудитории, выжидающе посмотрев вперёд, сам же стал отвечать:

– Эго могло быть вызвано резким потеплением или катаклизмами необъяснимого характера. Вплоть до падения метеорита или высокого уровня наведённой радиации.

Второе – самыми молодыми, или, скажем так, жившими позднее других, являются мамонты с острова Врангеля. Они погибли всего три тысячи семьсот лет назад. В силу каких-то обстоятельств мамонты там выжили и дали новую ветвь. Можно сказать, что там они каким-то образом приспособились к новым условиям существования. Каковы эти условия, пока никто не знает. Не отвечу на этот вопрос пока и я.

Третье – во всех районах вымирать мамонты стали в разное время. Например, на северо-востоке Сибири их гибель датируется около одиннадцати с половиной тысячи лет назад, а в Северном Китае – около тринадцати. И так далее. Ещё раз подчеркну, точной даты их вымирания нет.

Мазур перевёл дыхание и окинул взглядом большой директорский кабинет. Во всю длину стоял длинный стол для заседаний, а напротив – стол директора, к которому примыкал маленький столик. За ним они сейчас сидели.

– Есть ещё одна очень интересная загадка, на которую пока никто не может дать ответа, – продолжал учёный. – В промежутке между девятью с половиной и десятью с половиной тысячами лет назад на графике распределения радиоуглерода отмечается два самостоятельных пика. Замечу – вместо одного, как по всему изученному нами периоду жизни на Земле. Получается расхождение во времени между радиоуглеродным и календарным возрастом в тысячу лет. Время в этом историческом промежутке как бы спрессовано, можно даже сказать, что оно тут остановилось. То есть в то время возник какой-то провал или даже, можно сказать, временная дыра. А наши учёные говорят, что дыр во времени не бывает. Вот вам наглядный пример наличия такой дыры в названном промежутке времени.

В голосе Мазура прозвучали весёлые нотки. Он взглянул на директора, весь вид которого выражал полное внимание. Мазур понял, что он готов выслушать подробности полученных им результатов.

– Я пока не знаю, как это интерпретировать, но мне совершенно ясно одно – провал во времени был. Возможно, расхождение во времени, зафиксированное с помощью радиоуглеродного анализа, связано с флуктуациями радиоуглерода в атмосфере, которые произошли в то доисторическое время. Из-за этого данный метод на том промежутке времени пробуксовывает, или, иными словами, просто не работает. Но обратите внимание, получается очень странное совпадение: именно на этот отрезок жизни на Земле как раз и приходится вымирание мамонтов. Видите, не раньше и не позже.

– Так-так, значит, вы говорите, был какой-то провал во времени? – ухватился за его мысль директор. Глаза его загорелись, в этот момент он был похож на готового к старту спринтера. Таким он бывал всегда, когда вступал в научный спор с оппонентами. – Именно с ним, по вашему мнению, может быть связано исчезновение мамонтов на севере Азии. Я правильно вас понял?

– Нет. Вы немного неточны. Я сказал, что в это же время мамонты вымирают. А связано ли это с провалом во времени или нег, я пока утверждать не могу. Никаких доказательств у меня нет.

– Да-да, вы правы. Я немного поспешил. Скажем так, опережаю ход событий. Тогда у меня следующий вопрос. А вы не пробовали, уважаемый Николай Васильевич, как-то эго объяснить? Ну, скажем так, каким-то образом связать массовую гибель мамонтов с «чёрной дырой». Может, как раз именно она послужила вымиранию мамонтов?

Директор загадочно улыбнулся. По его виду можно было подумать, что он знает о чём-то таком, чего не знают все остальные.

– Это не входит в круг моих исследований, – парировал Мазур, – естественно, я этим не занимался. Это очень серьёзная проблема, которую просто так, с наскока не решить; тут надо проводить специальные исследования.

– А вы зря ушли от изучения такого очень интересного вопроса. Раз существует проблема, так почему бы нам не поставить эту работу? Я, кстати, впервые об этом слышу. Для меня ваши результаты – просто открытие. Исследуя мамонтовую фауну, вам волей-неволей приходится обращаться к тому историческому промежутку времени. Господин Мазур, неужели вам самим не интересно, что же там происходило? Я настоятельно советую, подумайте об этом хотя бы на досуге. Надо попытаться обыграть эту совершенно необъяснимую ситуацию. Чувствую, тут могут быть очень серьёзные открытия. Алексей Иванович, вы как заведующий лабораторией, пожалуйста, помогите обосновать постановку этой научной проблемы. Я вас поддержу на учёном совете. По-моему, проблема эта сверхактуальная.

Всю ночь Кэйдзо Моримура не сомкнул глаз. Перед сном, как обычно, он долго сидел за компьютером. Отвечал на письма, заглянул на свои любимые сайты в Интернете. Сделав все дела и вдоволь налюбовавшись восхитительными виртуальными красавицами, он хотел уже идти спать, как на глаза попало краткое сообщение о находке мамонта в далёкой Сибири. Пришло оно из России и содержало такие сведения, которые более чем убедительно говорили о подлинности материала. Это было именно то, о чём всегда мечтал Моримура.

«Вот они, деньги! Большие деньги, которые лежат прямо в земле, – вскочив из-за стола, нервно заходил он по комнате. – Их надо только взять, и тебе хватит на всю жизнь».

За эту бессонную ночь он продумал все варианты и с утра позвонил господину Хасэгаве – эксперту по ископаемой фауне ледникового периода Национального музея естественной природы. Представившись, Моримура договорился с ним о встрече.

После окончания престижного университета в Токио Кэйдзо Моримура мечтал стать великим учёным, но судьба распорядилась иначе. В лабораторию молекулярной биологии, где он хотел работать, его не взяли, объяснив свой отказ тем, что тематика исследований, которыми он занимался, несовместима с проблемами, решаемыми учёными этого научного заведения. Не попал он и в университет естественной истории Земли: здесь тоже ему отказали. После этого Моримура больше не пытался оказаться в стенах научного учреждения и теперь, имея за плечами дорогое биологическое образование, работал мелким клерком в одной компании, занимавшейся продажей редких животных: решал более приземлённые прикладные проблемы.

Прямо у двери в кабинет Кэйдзо Моримуру встретил моложавый мужчина среднего роста, в роговых очках с бликующими стёклами. Седеющие виски несколько старили его. Отутюженный чёрный костюм от Кардена сидел на нём как влитой, подчёркивая некогда стройную фигуру. Это был Гёкусэй Хасэгава.

– По данным, которые я увидел в Интернете, в Сибири снова нашли мамонта, – удобно устроившись в кресле, стал рассказывать Моримура. – Несчастный попал в трещину на Колымской низменности и пролежал в мерзлоте не менее десяти тысяч лет, но при этом прекрасно сохранился. Его нашли в бассейне Восточно-Сибирского моря.

Моримура вытащил из портфеля заранее приготовленную карту, на которой красным кружочком было отмечено место находки мамонта.

– Вот здесь, – показал он пальцем. – Как видите, это севернее селения Алазеевска, недалеко от морского побережья. – Он с трудом выговорил название посёлка и продолжал: – А вот само море.

Палец переместился северней, скользнув по зелени карты, на которой была показана Колымская низменность, занимавшая огромное пространство на северо-востоке Якутии. Две большие реки – Колыма и Алазея – пересекали её с юга на север, впадая в Восточно-Сибирское море.

– В России, оказывается, есть море с таким странным названием, – продолжал Моримура. – Да и у селения название не очень-то обычное.

На его круглом лице появилась улыбка. Тёмный костюм и белая рубашка с узорчатым красновато-чёрным галстуком ему очень шли. Он выглядел вполне респектабельным молодым человеком.

– Судя по тем материалам, которыми я располагаю, это уникальный экземпляр мамонта, изумительная сохранность. В наличии целая туша с волосяным покровом. Бивни на месте и нигде ни одной трещинки. Можно предположить, что у мамонта не повреждены и внутренние органы. Правда, со стопроцентной гарантией я этого сказать пока не могу, но, судя по описанию, вполне возможно, что это действительно так. Русские выставили мамонта на продажу, сообщение с его описанием только что появилось на одном сайте в Интернете.

– А это не может быть липой? Кто-то захотел пошутить с такими, как вы, – вот и родилось это сенсационное сообщение. В наше время таких случаев сколько угодно.

Эксперт испытывающе посмотрел на собеседника. По долгу своей службы он встречался со многими людьми и нередко даже по первому впечатлению мог сказать о человеке, что он собой представляет. Своего мнения о собеседнике у него пока не сложилось.

– Господин Моримура, скажите мне, пожалуйста, а почему об этом мамонте никто не знает? В первую очередь о нём должны были бы знать специалисты и средства массовой информации. А получается, вы первый, кто мне об этом сказал. Вам не кажется это странным? Подумайте сами, такая сенсационная историческая находка и никакой информации в прессе, по телевидению – словом, полный вакуум. Так не бывает. Где-нибудь обязательно бы проскочило сообщение, и его сразу бы подхватили другие. Вы со мной согласны?

Моримура тихо сказал «да» и, нисколько не оправдываясь, уверенно продолжал:

– Тем не менее это факт. Я проверял, всё чисто: мамонт на самом деле существует. Это не бред чьего-то больного воображения. Просто он попал в руки дилетантов, которые хотят на нём хорошо заработать, а как это сделать, они не знают. Или, может быть, они решили, что лишняя реклама им может только навредить: заинтересуются какие-нибудь службы или бандиты и вообще отберут мамонта.

Пальцами правой руки Моримура произвёл щелчки, что в его понимании означало деньги. Звук разнёсся по кабинету, вернулся к нему назад.

– Как следует из этого сообщения, мамонта можно купить целиком, а можно даже по частям. Словом, как вам удобно и на что хватит денег.

– Что-то я не совсем вас понимаю, – вздрогнул собеседник. – Как это по частям?

Чёрное кожаное кресло, в котором он сидел, тихо отъехало от заваленного бумагами стола из красного дерева. К нему прямо посередине примыкал длинный стол для гостей. Именно за ним сидел сейчас Моримура.

– На сайте было написано, что они продают мамонта также и на вес. Так сказать…

Он на мгновение запнулся. Комок подкатил к горлу, Моримура закашлялся.

– Словом, господин Хасэгава, – извинившись, продолжал гость, – можно купить любую часть этого ископаемого животного. Можно даже купить всю шерсть или ноги, и даже внутренние органы. А вот бивни они продают только с головой, включая хобот.

Не совладав с собой, Хасэгава подскочил.

– Дикари! Я больше никак не могу их назвать. Это возмутительно! Если мамонт действительно такой прекрасной сохранности, как вы мне сказали, то это достояние мировой цивилизации. Так сказать, находка века, а может быть, и всего тысячелетия. Скорее всего, последнее. Судите сами: Берелёхский мамонт, найденный в тысяча девятьсот первом году, не полностью сохранился, довезли его расчлененным. Юрибейский мамонт на Гыдынском полуострове содержал лишь фрагменты мягких тканей, да ещё собаки успели погрызть у него хребет. Получается, лучше всех сохранился Киргиляхский мамонт, которого русские назвали «Мамонтёнок Дима». Да, кстати, и того бульдозером повредили. И всё, больше, увы, таких выдающихся находок мамонтов человечество не знает. Так, были отдельные фрагменты тела. Шкура, например, голова, ноги и так далее. Да вы, наверное, и сами это знаете не хуже меня. Заметьте, они тоже имеют огромный научный интерес. Вы представляете ценность этой находки?

Хасэгава посмотрел на гостя, спокойно сидевшего за его огромным письменным столом, на котором лежали красочные проспекты с изображением музейных экспонатов. С одного из них смотрел полярный волк. Зверь оскалил зубы, его светло-серая шкура блестела на солнце.

– Представляю, – тихо сказал Моримура. – Это очень ценная находка.

– Ничего вы не представляете, – неожиданно взвинтился Хасэгава. На лице у него выступили капельки пота. – Это бесценная находка, понимаете, бесценная. Мамонту нет цены, как нет цены мумии Тутанхамона и прочим находкам такого уровня. Это достояние всего человечества. Понимаете? Они не продаются.

– Ну почему же, в нашем мире всё продается, – осторожно возразил Моримура. – Нужно только знать цену и найти настоящего покупателя, который бы заплатил столько, сколько действительно стоит этот мамонт.

Хасэгава в дискуссию вдаваться не стал и, пропустив его слова мимо ушей, продолжал своё:

– О таком варварстве я ещё не слышал. Это просто возмутительно. В руки русских дикарей попадает мировой раритет – памятник человечества, а они хотят его уничтожить. У меня просто нет слов. Надо срочно обратиться в ООН, пусть они их остановят.

– Господин Хасэгава, ООН далеко, а Сибирь рядом, – спокойно сказал Моримура. – Образно говоря, до неё можно рукой дотянуться.

Он показал на окно, выходящее на большую улицу. С неё доносился шум, проникавший в этот просторный кабинет на двадцать третьем этаже высотного здания.

– Что вы имеете в виду? – вытирая пот с раскрасневшегося лица, спросил Хасэгава.

– То, что я сказал, и ничего более. Мамонт находится в затерянной тундре России, куда не так просто добраться. И то, как вы сами правильно отметили, там живут дикари. Что им ООН? Их ещё надо где-то отыскать в этой бескрайней тундре и только после этого с ними можно будет разбираться. А пока вы будете их искать, они продадут мамонта. Понимаете, там же громадные пространства.

Хасэгава молча включил свой компьютер. На экране плоского монитора замелькала установочная информация, проскочила заставка Интернета.

– Найдите, пожалуйста, то сообщение про мамонта. Я хочу сам убедиться, что дело обстоит именно так, как вы мне рассказали.

Пальцы Моримуры быстро забегали по клавиатуре, и вскоре на экране монитора они увидели фотографию огромного мамонта, стоящего в степи на фоне высоких гор. По-видимому, он был изображён в естественной среде обитания. Как отметил про себя Хасэгава, мамонт выглядел очень реалистично. Именно такими он представлял себе этих доисторических животных. На другой фотографии этот же мамонт был вморожен в грунт и одной стороной своего тела выглядывал из мерзлоты. Причём – всей длиной своего огромного тела. Кончик загнутого вверх бивня, на котором были видны царапины, полученные при жизни и одна совсем свежая, выступал над поверхностью земли. Тело животного покрывала густая шерсть, клоками свисавшая на задней ноге. Рядом с мамонтом стоял мужчина азиатской наружности с топором в руке. По его виду можно было не сомневаться, что в любую минуту он разделает мамонта на куски. Такому восприятию снимка способствовал его ракурс. А он был таков, что у людей, смотревших на фотографию, создавалось впечатление, будто бы тот примеряется к хоботу, который хочет отрубить. На топоре Моримура рассмотрел клеймо овальной формы с серпом и молотом. Рядом с мамонтом был написан текст на приличном английском языке. В нём очень подробно рассказывалось об этом ископаемом животном и стояла цена со многими нулями, которую нужно было выложить при его покупке.

Увиденное Хасэгаву поразило и ввело в настоящий шок. Пришлось Моримуре вызывать секретаря, чтобы привести его в чувство. И только после того, как они выпили крепкого кофе, Хасэгава смог продолжать разговор.

– Что им стоит этого мёрзлого мамонта разделать на куски, когда они всю свою нацию чуть не уничтожили, – тяжело дыша, заговорил Хасэгава. – У этих русских, видно, так заложено на генетическом уровне: им нужны масштабные потрясения, им надо постоянно делать какие-то революции – спокойно жить они не могут. В семнадцатом году большевики погубили такое великое государство, извели столько народу, и этот урок им не пошёл впрок: сейчас они опять затеяли очередную революцию. Называется перестройка.

Это трудное для себя слово он произнёс по слогам, сделав ударение на последней букве «а».

– Скажите, пожалуйста, и чего им не сидится спокойно, как всем нормальным людям? Чего им не хватает?

И сам же, отвечая на свой вопрос, Хасэгава продолжал:

– Земли у них немерено; леса, полезные ископаемые – всё есть. Немногие страны так наградила природа. Только за счёт нефти и газа можно прокормить всё население страны. А золото, алмазы – этого богатства там тоже столько, что хватило бы на несколько стран. Казалось бы, всего у русских в избытке, а они опять чего-то делят. Странный народ! Для меня они всегда были загадкой.

Он подпёр голову рукой и замолчал, видно, продолжая уже про себя начатый разговор. Возможно, он сравнивал богатую полезными ископаемыми Россию и свою страну, а может, просто думал о жизни. Кроме него самого, этого сказать никто не мог.

– Наверное, это происходит потому, что русские такие неугомонные, – нарушив затянувшееся молчание, сказал Моримура. – Возьмите мореходов и землепроходцев Беринга, Дежнёва, Пояркова, Хабарова или даже нашего современника Фёдора Конюхова. Они постоянно в пути: чего-то ищут, а их вожди изобретают новые формы правления и способы выживания. Причина такой неразберихи, по-моему, во многом социальная. Как вы знаете, значительная часть населения страны, прямо, скажем, живёт бедно. Это даже мягко сказано.

– А я думаю, у них всего так много, что они не могут этого переварить, – встрепенувшись, как ото сна, сказал Хасэгава. – Большая территория, малая численность населения и прочее, и прочее, что, к сожалению, им не пошло на пользу.

– Возможно, – согласился Моримура. – У них действительно всего много. И даже чересчур. Нам хотя бы половину того, чем наградила их природа.

– Но это, извините меня, господин Моримура, уже политика, а наша проблема – наука. И сейчас нас в первую очередь интересует судьба сибирского мамонта. Того самого, которого мы видим на этом экране. Я думаю, вы из-за него сюда пришли?

На мгновение в кабинете наступила тишина, в окно влетел шум улицы. Стало слышно, как, мягко шелестя шинами, по улице несутся сотни машин.

– Да-да, конечно, господин Хасэгава, – быстро сориентировавшись, поддакнул Моримура. – Ради этого я осмелился вас побеспокоить. В любом другом случае я бы к вам никогда не решился прийти. Вы авторитет с мировым именем, и отрывать вас от дел я просто не имею права. Ваше время святое, вы работаете на благо всей нашей нации.

На лице Хасэгавы появилась самодовольная улыбка. Ему понравилось, что собеседник хорошо знаком с его заслугами и разговаривает в таком уважительном тоне.

– Как я вижу, господин Моримура, вы человек, знающий тонкости не только в мамонтовой фауне, но и в политике. К тому же вы ещё неплохой дипломат и довольно решительный человек. – Остановив поток лестных слов в свой адрес, в ответ произнёс Хасэгава. – Вы хорошо знаете проблему и очень быстро ориентируетесь в жизни. В наше время – это ценное качество, которое дано немногим. Вы – один из них. Я рад, что познакомился с таким человеком.

Кэйдзо Моримура даже растерялся, не зная, как отнестись к словам собеседника. На его испуганном лице прошла тень волнения, и тут же мелькнула мысль, что Хасэгава сейчас извинится и выпроводит его за порог, не выслушав самого главного. А тот между тем продолжал:

– А теперь о главном. Мамонт может погибнуть, так сказать, навсегда исчезнуть с лица нашей планеты. Этого нельзя позволить и, пока есть хоть малейший шанс, его надо использовать. Сибирского мамонта надо найти и вернуть мировому сообществу. Для любой страны обладать таким уникальным экспонатом – это великая честь, но это, видно, не относится к России. Поэтому надо приложить все силы, чтобы этот мамонт достался нам, а не пропал бесследно в бескрайней тундре этой загадочной страны. Понимаете, сибирский мамонт может погибнуть.

Хасэгава стал повторяться и, видно, сообразив, что это он уже говорил, остановил поток своего красноречия. Прокашлявшись, он подался в сторону Моримуры и после короткой передышки тихо заговорил:

– Для того чтобы спасти этого мамонта, нужно срочно лететь в Сибирь, вернее на Колыму. Понимаете меня, господин Моримура? Раз вы пришли ко мне с этим сообщением, то судьба мамонта, я вижу, вам тоже небезразлична. Будем считать, начало положено, а теперь дело по спасению мамонта надо продолжать. Так сказать, провидение выбрало именно вас для этого великого дела.

Для Кэйдзо Моримуры это стало полной неожиданностью, от услышанного перехватило дыхание. Предложение о поездке в Сибирь он хотел озвучить сам; для чего он, собственно говоря, сюда и пришёл. В его планы входило попросить у эксперта денег, а получилось так, что Хасэгава сам облегчил ему задачу. Однако Моримура вида не подал и спокойно ответил:

– О да, господин Хасэгава, конечно, я вас полностью поддерживаю. Это просто необходимо, чтобы сохранить сибирского мамонта. Он нужен всей мировой цивилизации. Человечество нам будет благодарно, и мы войдём в историю, а для начала, я думаю, попадём в Книгу рекордов Гиннесса. Потрясающее начало…

Кэйдзо ещё долго бы говорил общие фразы, если бы его не остановил Хасэгава.

– Вы согласны с моим предложением? – посмотрев на него, прямо спросил он собеседника. Он ждал ответа, от которого сейчас зависела судьба этого мамонта.

– О да, конечно. Я не против, – твёрдо сказал Моримура.

Весь его вид выражал решительность, готовность в любую секунду броситься на выполнение поручения Хасэгавы.

– Очень хорошо, я так и думал, господин Моримура. Только, скажите мне, пожалуйста, как мы будем это дело продвигать? – неожиданно спросил он его. На лице эксперта промелькнула тень озабоченности. – Откровенно говоря, я пока об этом не думал и даже не знаю, с чего начинать. Мне сейчас ясно только одно: самим нам такое дело не одолеть. Нужна серьёзная финансовая помощь. Эти варвары запросили слишком много денег. Такой суммы у меня нет. Я, думаю, она и вам не под силу.

– Конечно, конечно, – поспешил с ответом Моримура. – Таких денег у меня нет. Это просто немыслимые деньги. Откуда эти нищие взяли такую цену? А может, нам поможет Палеонтологический музей в Нагано?

Своей находчивостью он остался доволен. Об этом говорило его резко поднявшееся настроение. Ожидая ответа, он с нетерпением смотрел на эксперта.

– Музей – это вам не банк и не благотворительная организация. На такие проекты у музея нет денег. Конечно, музей мог бы их найти, но на это потребуется какое-то время, а у нас с вами его совсем нет. С музеем можно успешно работать, когда возможный экспонат уже находится в твоих руках. В этом случае можно быть уверенным, что он не пропадёт и рано или поздно попадёт в коллекцию музея.

– Господин Хасэгава, а зачем нам весь мамонт, может, мы ограничимся только частью этого исполина? – неожиданно спросил Моримура.

Словно испугавшись своих слов, он сразу замолчал, испытывающе посматривая на Хасэгаву, но по его невозмутимому лицу узнать реакцию было невозможно, и Моримура продолжал:

– Возьмем одни яйцеклетки и голову с бивнями. Яйцеклетки продадим в лабораторию клонирования доктору Микимото, а голову – в музей. Можем ещё чего-нибудь прихватить в придачу. По-моему, из четырех тонн там есть что взять. Как вы относитесь к такому проекту?

– Отрицательно! Такая постановка вопроса вообще неприемлема и даже оскорбительна для меня. Так размышлять могут только мясники, которым всё равно, чем торговать на рынке. А настоящий учёный до обыкновенного членовредительства никогда не скатится. Не забывайте, я специалист по ископаемой фауне ледникового периода и меня в первую очередь интересует весь мамонт, а не фрагменты его тела и тем более чудо генной инженерии из пробирки. Это уже другие материи. А что касается клонирования, я вас немного огорчу: доктор Микимото давно отказался от идеи получения потомства мамонта путём нормального полового размножения. Он занимается клонированием из живых клеток животных.

Хасэгава на мгновение замолчал, и внимательно наблюдавший за ним Моримура заметил промелькнувшую тень сомнения на его лице.

– Хотя Микимото, кажется, ещё проводит исследования и в этом направлении, но это можно уточнить. А сейчас я знаю одно: он очень принципиальный и требовательный учёный. О таких людях обычно говорят, что они с претензиями к жизни. Поэтому пока господин Микимото сам не убедится, что мамонт хорошей сохранности, он никогда не купит эти яйцеклетки. Значит, насколько я представляю требования Микимото, мамонт нужен неповрежденный.

Подъехав на кресле ближе к столу, Хасэгава шёпотом сказал:

– Ваша мысль, господин Моримура, неплохая: яйцеклетки смогут принести дополнительный доход, который поможет компенсировать наши физические и материальные затраты. А главная цель – это, конечно, мамонт.

Эксперт встал из-за стола, давая понять, что разговор закончен.

– Я с вами свяжусь, а сейчас, пока эти русские не расчленили и не продали мамонта на рынок, надо срочно искать деньги.

Весь день Моримура ходил сам не свой. Предчувствие великих дел не покидало его с той самой минуты, как он увидел в Интернете сообщение о мамонте. И теперь всё его существо было нацелено на решение этой проблемы.

Он уже несколько раз успел пожалеть, что неправильно провёл переговоры с Хасэгавой и, главное – не решил вопрос с оплатой за свою очень непростую и рискованную миссию по спасению мамонта. Хотя денег на проведение работ у Хасэгавы ещё не было, тем не менее он мог бы уже сейчас обозначить свою цену, чтобы в дальнейшем она фигурировала в переговорах. Для себя цену этого вопроса он наметил сразу, и выражалась она совсем немалой суммой.

По контракту, который Моримура вчерне успел набросать, в его задачу входили раскопки мамонта в тундре и его транспортировка до границы. Ответственность за перевозку мамонта через границу он на себя не брал. Для этого были очень веские причины.

Ещё будучи студентом, он с однокурсниками ездил на каникулы в Англию и запомнил ту поездку на всю жизнь. В его багаже таможенники нашли наркотики, которых он до этого в глаза не видел. Моримуру сняли с самолёта, грозили посадить в тюрьму, а когда выяснили, оказалось, что это был не его чемодан, хотя внешне и даже почти всем содержимым он был очень похож.

После полудня позвонил Хасэгава. Радостным голосом он сообщил, что на очень выгодных условиях договорился с банком о кредите на проведение экспедиции. Деньги уже лежат на его счету. Хасэгава также связался с авиакомпанией и решил вопрос с перевозкой. Вылетать можно было хоть сейчас, но надо было доделать дела, которых ещё было великое множество. На утро ему назначил встречу учёный Микимото, а вечером он ждал Моримуру у себя.

Моримура тоже не терял зря время. В Горной академии он провёл консультации со специалистами по открытым горным работам. Главный вопрос, который он им задавал, заключался в том, как из вечной мерзлоты извлечь мамонта неповреждённым. Для сотрудников академии неожиданным он не оказался, и они охотно согласились помочь. Общими усилиями с представителями одной крупной фирмы был составлен длинный список необходимого оборудования и снаряжения, и теперь в папке у Моримуры лежал счёт на приличную сумму, который ждал оплаты. Для обслуживания своего оборудования фирма давала инженера, но командировочные расходы она не оплачивала. Из-за этого Моримура хотел от него отказаться, но, поразмыслив, решил, что без инженера ему не обойтись.

Поздно вечером Моримура и Хасэгава снова встретились. Вот тут Моримура и назвал ту сумму, в какую он оценивал свою работу. Об этом спросил сам Хасэгава, поставивший вопрос об оплате. Сумма его не удивила. Внимательно выслушав, Хасэгава предложил рассмотреть ещё один вариант, по которому Моримура становился равноправным партнёром по бизнесу со всеми вытекающими отсюда правами. Но для этого он должен был внести в уставной капитал не менее двадцати процентов от общей суммы расходов. Это составляло более четырёхсот тысяч долларов. Таких денег у него не было, но Хасэгава пообещал ему помочь. Под его гарантии в одном влиятельном банке Токио Моримура мог получить кредит. И тогда, при положительном решении вопроса с мамонтом, Моримура мог рассчитывать на приличный доход. То, о чём он всегда мечтал, начинало приобретать реальные черты. Теперь от него требовалось много труда и удачи в проведении этой сложной операции. Зато, если всё получится, он станет обеспеченным человеком.

– Там, на месте – в Сибири, вам, может, удастся сбавить цену, – наставлял его озабоченный Хасэгава. – Учтите, это очень важный момент в нашей операции, так как лишних денег у нас нет. Даже незначительное удешевление проведённых работ резко увеличивает наши коммерческие возможности. Я думаю, когда русские увидят наличные деньги, они отдадут мамонта намного дешевле. А сейчас у них разыгралось воображение, так сказать, жадность их одолела. Им хочется получить как можно больше – вот поэтому появилась такая огромная сумма.

Верхний свет Хасэгава выключил, оставив только боковые светильники. От них стену и потолок кабинета прорезали расходящиеся кверху жёлтые лучи.

– В этой заснеженной Сибири они даже не представляют, что такое миллион долларов, – продолжал Хасэгава. – Я думаю, его там даже не на что истратить. Это им не миллион рублей, на который, как я слышал, даже спичек не купишь. При нищете этих дикарей я был бы рад и тысяче долларов, а то миллион…

Не договорив, он поперхнулся.

– Конечно, с ценой они явно переборщили, – дождавшись, пока тот прокашлялся, сказал Моримура. – Запросы у них, прямо скажем, совсем не сибирские, а, скорее всего, американские. Никакой скромности у этих людей. Заработать все хотят, но не таким же варварским способом.

На его широком лице появилась улыбка. Глаза забегали по столу и остановились на буклете с изображением волка. Не задумываясь, он его открыл, и первое, что бросилось в глаз, было слово «Россия».

«И тут говорится об этой стране, – промелькнула у него мысль. – Это, видно, какой-то рок меня туда зовёт».

– С ними надо хорошо поработать, так сказать, надо узнать их слабости, – донеслись до него слова Хасэгавы. – Этому всегда помогает общение с людьми. Я, господин Моримура, немного психолог, поэтому понимаю человеческую душу лучше других. Можно даже сказать, я экстрасенс, так, кажется, теперь называют людей с необычными психоаналитическими способностями. Скажу вам по секрету, меня иногда посещают духи, и я с ними общаюсь. Они приносят мне такую информацию, которая обычно недоступна никому. А вот здесь вы их опередили. М-м, да-а, опередили. Очень странно! Кроме вас, и правда, мне никто про этого мамонта ещё не говорил.

От услышанного у Моримуры перехватило дыхание, не мигая, он уставился на Хасэгаву. А тот, будто ничего не замечая, продолжал:

– А всё началось с моих занятий палеонтологией. Вначале, когда я был ещё студентом, занимался разными окаменелыми ракушками. Со временем остановился на одном виде: называется он аммонитами. Эти фантастические существа жили миллионы лет назад во всех тёплых морях. Кстати, живут и сейчас, но, что интересно, передвигаются аммониты с помощью реактивного движения. Да-да, реактивного, я не оговорился. О, извините меня, господин Моримура, – спохватился Хасэгава. – Вы это и сами, естественно, знаете: вы же биолог. А потом мои интересы переместились в сторону позвоночных, я работал с археологами в разных уголках земного шара, в том числе на побережье трёх океанов.

На лице Хасэгавы появилась улыбка. В этот момент он, видно, вспомнил о самых приятных днях в своей жизни. Его ощущения передались Моримуре, и тот представил себя на берегу тёплого океана в компании своей будущей жены. Они вместе купались, а потом долго нежились на золотистом песке безлюдного пляжа. Вечером на моторной лодке они возвращались в город и допоздна сидели в тихом ресторанчике на самом берегу океана.

– В то время я раскапывал одно древнее захоронение, – продолжал Хасэгава. – В нём сохранились останки древних людей; там были пять человек и среди них – одна женщина. Умерла она совсем молодой, и на удивление всем сохранилась просто прекрасно. Если бы мы не знали, к какому времени относится это захоронение, можно было бы подумать: это наша современница. Чтобы отмести все сомнения, мы провели комплексные исследования по определению её возраста, в том числе радиоуглеродный анализ. И, вы знаете, они полностью подтвердили наши расчеты. Жила она немногим более десяти тысяч лет назад. Но в данном случае это не главное.

Хасэгава снял очки и, покрутив их в правой руке, левой разгладил морщины под глазами. Без очков его нос показался Моримуре длинным, а глаза неестественно выпуклыми.

– Знаете, во время раскопок мне показалось, что со мной кто-то разговаривает, – надев очки, продолжал Хасэгава. – Тихо так вызывает меня на разговор. Женский голос спрашивает, зачем я их потревожил и какой сейчас год. Внешне я не испугался и шутливо спросил: «С кем имею честь общаться, мадам?» А у самого мурашки побежали по коже, ни с того ни с сего мне стало не по себе. Вокруг на много миль ни одной женщины, а я отчётливо слышу приятный женский голос. Вы представляете, каково мне было в тот момент?

Он грустно усмехнулся. Его состояние невольно передалось Моримуре, и он представил себя на месте собеседника. Холодок побежал по его спине.

«Ужас какой-то. Хорошо, что это был не я».

До его слуха снова долетели слова Хасэгавы, рассказывавшего об общении с женщиной из потустороннего мира.

– Невольно я вспомнил про неприкаянные души, которые никак не могут покинуть этот мир. Представляете, за мгновение передо мной пронеслась вся моя жизнь: счастье, радость, горе – всё слилось в одно целое. И тревога, знаете, меня не покидает, а даже наоборот: с каждой секундой всё учащённей бьётся сердце, гулко стучит в висках. В ответ на свой вопрос я услышал, что это душа женщины, чью могилу я раскопал. Пересилив себя, я спросил, кто она и когда умерла. Женщина сказала, что она из древнего племени охотников на мамонтов. Я примерно подсчитал, и у меня получилась немыслимая цифра. Я ей назвал месяц и год, но на неё это не произвело никакого впечатления, а потом она вдруг просит меня найти какого-то Степана, который от неё ушёл. Замечу, разговор у нас шёл по-японски, хотя эти раскопки мы проводили в Монголии. Среди всех членов международной экспедиции я был один японец. Я её спросил:

– А когда вы его последний раз видели, мадам? Вы, случаем, не вспомните?

– О, это было очень давно, – ответила мне женщина и сказала, когда произошла их встреча. – Сейчас я снова должна встретиться со Степаном.

Она назвала мне дату, которая в то время ещё не наступила. Я хорошо запомнил время их встречи. Она должна состояться двадцать первого октября этого года. В этот день родилась моя жена, и, следовательно, ошибиться я просто не мог. Получается, ровно через четыре месяца она должна с ним встретиться. Вы представляете себе, с тех пор она постоянно со мной разговаривает. Я пытался прервать эту связь, но ничего не получается. Теперь я понял, что это невозможно. От неё я услышал о землетрясении, которое было в тех местах. Геологи подтвердили, что в то время там действительно было мощное землетрясение. Говорила она и о погибших мамонтах, которых изучал тот пришелец из другого времени. Очень странно, но почему-то она его так и назвала. Я не оговорился: «Пришелец из другого времени».

Моримура нервно теребил буклет с изображением полярного волка, и он вскоре превратился в мятый клочок бумаги. Ему стало неудобно, но он не мог остановиться.

– Вам, конечно, моё сообщение может показаться немыслимым бредом, однако всё, что вы от меня услышали, – полнейшая правда, я ничего не придумал. Более того, с тех пор неожиданно для себя я приобрёл дар прорицания. Ничего подобного у меня никогда не было, а теперь вот пришло. Вы, наверное, в этом сами могли убедиться.

Положив мятый буклет на край стола, Моримура быстро заговорил:

– Господин Хасэгава, простите меня за этот, может быть, неприятный для вас вопрос, но не задать его я просто не могу. Неужели вы верите в то, что только что рассказали? По-моему, это действительно какой-то бред. Ничего подобного я ещё не слышал. А вы, учёный человек, всемирно известный эксперт, говорите о…

Светильники в кабинете неожиданно замигали, лучи света побежали по потолку, перешли на противоположную стену, и там, как на экране, появилась женщина в кухлянке из какой-то серой шкуры. С гордым видом она прошла по берегу реки, остановилась у воды и, повернувшись к ним лицом, помахала рукой.

– Я скоро вернусь, – долетело до их слуха. – До встречи.

Появление этой женщины в затемнённом кабинете произвело невероятное впечатление на Моримуру. Его охватило страшное волнение, каждая часть его тела затрепетала сама по себе, как от вибрации. Казалось, ещё немного, и из его груди выскочит сердце или оторвётся голова. У него так стучали зубы, что, наверное, было слышно даже за дверями кабинета Хасэгавы. Моримура хотел выбежать в коридор, но какая-то сила его удерживала на месте, и, хлопая глазами, он сидел как вкопанный. А Хасэгава, словно не обращая внимания на его состояние, продолжал:

– Вот теперь вы оказались в моей шкуре и, может быть, что-то поймёте. По крайней мере, я думаю, вы иначе будете смотреть на нашу проблему. Кстати, многие ваши мысли я прочитал ещё до того, как вы их обратили в словесную оболочку.

Не зная, как реагировать на слова Хасэгавы, Моримура нервно заёрзал в кресле. Как только со стены исчезла незнакомка, дрожь прошла, и теперь уже ничего не напоминало о том состоянии, которое он недавно испытал. Сейчас он понял, почему ему так легко было разговаривать с собеседником. Он заранее знал всё, что тот собирался ему сказать.

– Но это, так сказать, лирическое отступление, – неожиданно закончил эксперт. – Главная наша задача заключается в другом.

Походив по кабинету, он подошёл к окну. На чёрном небе светились яркие звёзды. В эту ночь они были очень хорошо видны. И Хасэгава про себя отметил, что давно не наблюдал такой прекрасной картины ночного неба. От одной яркой звёзды исходил мерцающий свет. В какое-то мгновение он поймал себя на мысли, что её лучи пронизывают его тело насквозь.

– А почему в свой контракт вы не включили доставку мамонта в Японию? – Не поворачиваясь, спросил он Моримуру. – Кто же его привезёт? Что, для этого мы будем посылать специально человека и заказывать отдельный самолёт? Или, может, вы как-то иначе себе представляете его доставку сюда? Поделитесь, пожалуйста, со мной своими соображениями.

Не ожидая такого вопроса, Моримура промямлил что-то невразумительное.

– Нет-нет, господин Моримура, так не пойдёт, всё нужно делать сразу и до конца. Так что доставка мамонта – это ваша прямая задача. Мамонта вы привезёте сразу. А иначе я просто не вижу смысла в этой операции.

Он отошёл от окна, и Моримура увидел мерцающие звёзды. Луч одной яркой звезды достиг его глаз. Он пытался возражать, говорил, что в России строгие законы и обойти их непросто, но эксперт стоял на своём.

– Ничего страшного тут нет. Как во многих цивилизованных странах, там тоже свои правила по вывозу товара. Их нужно хорошо изучить и соблюдать. В любом деле, когда ты хорошо знаком с правилами игры, легче жить на свете. Знание – сила, – философски закончил он свою мысль.

– А если вдруг чего-то не получится и меня остановят?

– Никаких «если» быть не должно, – жёстко сказал Хасэгава. – Всё будет хорошо, я в этом уверен. Думаю, при вывозе мамонта из России придётся его декларировать. Крупная ископаемая фауна является достоянием государства – её культурным наследием. Во всех странах мира вопросы вывоза культурных ценностей такого высокого уровня решаются на правительственном уровне. Не знаю, входит ли в этот список Россия? Я завтра поинтересуюсь и вам сообщу результат. А вообще в оформлении документов по вывозу ценностей, каким является мамонт, обычно задействованы крупные страховые компании, которые известны всюду. Из своего собственного опыта я хорошо знаю – оформление документов довольно долгий процесс и стоит больших денег.

Хасэгава задумался. В кабинете наступила тишина. Было видно, что эта проблема его тоже задела за живое.

– Ну если требуется разрешение на вывоз, то нужно подумать о документах, – напомнил о себе Моримура. – Будет очень обидно, если мы выкопаем мамонта из мерзлоты и не сможем его ввезти в нашу страну.

– Не переживайте, это решаемый вопрос, нужно только оформить много документов, очень много. А время нас поджимает. К величайшему сожалению, его остаётся всё меньше и меньше.

Хасэгава снова подошёл к окну. Всё так же на небе светили звёзды, но той мерцающей звезды он не увидел. Из-за высотного здания выглянула луна. Близилось полнолуние.

– Вообще, господин Хасэгава, по поводу ввоза мамонта у меня есть одна интересная мысль, – нарушил молчание Моримура. Он тоже подошёл к окну и теперь любовался выглянувшей луной. – Если с документами ничего не получится, я попробую претворить её в жизнь.

Рано утром Хасэгава и Моримура подъехали на такси к огромному серому дому в районе Синдзюку. Хасэгава позвонил, дверь открыл привратник. В большой холл, где они оказались, свет с улицы не поступал. От окутавшего полумрака им сразу стало неуютно. Как только глаза привыкли к слабому освещению, они осмотрелись. Напротив двери под потолком вошедшие увидели оранжевый диск восходящего солнца, а на потолке, как на ночном небе, сияли звёзды. У людей, впервые попавших в это помещение, создавалось впечатление, будто солнце светит ночью среди звёзд. Они были совсем рядом и так естественно мигали, что Моримуре даже показалось, как будто он поднялся в горы. Одна звезда светилась ярче всех, и временами её холодные лучи достигали пола.

А невозмутимый Хасэгава от увиденного даже ахнул. Забыв, где он находится, эксперт старательно протёр очки и стал внимательно рассматривать холл. Он сразу узнал ту самую звезду, которую видел накануне из окна своего кабинета.

«Значит, ещё до меня её видел кто-то другой, и она поразила его не меньше, чем меня, – любуясь мерцанием звезды, думал Хасэгава. – Этот кто-то сумел довольно точно передать то, как она выглядит, правильно показал её положение на небосклоне. А главное, он добился того, что её лучи мерцают почти естественным светом. Мистика меня преследует повсюду, интересно, избавлюсь я когда-нибудь от этих видений?»

Тусклый розовый свет лился из боковых ниш, скрытых на двух противоположных стенах. Пучками он растекался по тёмному бархату и, достигнув потолка, рассеивался. Яркие лучи голубоватого света, звёздами разбегавшиеся по потолку, шли снизу, а источник оранжевого солнечного света был скрыт за второй стеной, которая чуть-чуть не доходила до потолка.

На всех стенах холла висели какие-то загадочные картины, изображавшие зарождение жизни на Земле. На одной небольшой картине в серебристой раме Хасэгава рассмотрел какого-то страшного дракона, пожиравшего людей. Из его пасти, как из кратера вулкана, с искрами и пеплом вылетал огонь, а из-под ног растекалась раскалённая лава. Это было похоже на извержение вулкана, и Хасэгава подумал о Фудзияме. На другой картине, висевшей рядом в массивной багетной раме, земля раскалывалась на части, везде были наворочены огромные камни. На переднем плане неведомое ему племя людей дрейфовало в этом бушующем океане на огромной каменной плите. По виду они были похожи на первобытных людей, каких эксперт не раз видел в книгах. На женщинах были кожаные платья и накидки из серых шкур, похожая накидка виднелась у одного мужчины, остальные были в набедренных повязках. Впереди всех стояла красивая женщина, смотревшая прямо на него, и Хасэгава сразу узнал ту незнакомку из древнего захоронения, которая долгие годы сопровождала его по жизни.

– Вот она, смотрите! – Как мальчишка, впервые увидевший поразившую его сцену, вскрикнул эксперт. – Это она, смотрите, смотрите. Вы её вчера видели в моём кабинете. Быстрей сюда, а то она исчезнет.

Женщина никуда не исчезла, и подошедший Моримура смог её хорошо рассмотреть. Это действительно была та самая незнакомка, которая в ночной тишине прошла по стене кабинета Хасэгавы. Длинные волосы, красивая улыбка пухлых губ, слегка раскосый разрез глаз и длинные ноги, замотанные до щиколоток в какие-то шкуры рыжеватого цвета. Можно было сказать, что женщина европеидной внешности, но раскосые глаза меняли первоначальное представление. Как отметил про себя Хасэгава, композиция этой картины была такой, что откуда ни смотри, женщина сразу бросалась в глаза.

– Видите, на ней одежда из шкур разных животных, да вот ещё какой-то хвост болтается сзади, – показал он Моримуре. – Бахилы точно сделаны из мамонтовой шкуры, а вот платье, кажется, из замши. Обратите внимание, своей внешностью она очень сильно отличается от них. Эта женщина, несомненно, самая интересная. Можно подумать, что по воле художника она попала на эту картину из другого времени. Опять какая-то мистика!

Хасэгава покраснел, на его лице выступили капельки пота. Невольно он подошёл ближе и руками потянулся к картине. Ничего особенного он не почувствовал. Шероховатый холст, гладкие мазки краски. Несколько раз он прочитал её название. «“ПРЕКРАСНАЯ РОЗА”, – повторил про себя. – Весьма загадочно, как и сама картина. При чём тут роза? Может, эту женщину зовут Розой, – мелькнула у него догадка. – Вот тогда всё нормально: название подходит – это и правда цветок розы. Если внимательно посмотреть, то можно сказать, картина действительно об этой женщине – она тут главная, а люди, камни и всё остальное – это лишь фон, так сказать, дополнение с картинками из того времени».

Висела в этом холле и картина с инопланетянами, вызвавшая особый интерес Моримуры. Он осмотрел её со всех сторон и остался доволен увиденным. То, что это инопланетяне, прилетевшие на Землю, он понял по приземлившейся на хлебном поле серебристой тарелке, из которой вышли пришельцы.

– Вот здесь есть неточность, – услышал Моримура шепот Хасэгавы, стоявшего возле большого полотна с мамонтами.

– Обратите внимание на этого мамонта: у него концы бивней развёрнуты наружу и смотрят навстречу друг другу. Это серьёзная ошибка художника. Кстати, очень распространённая и в научном мире. Даже в некоторых весьма известных музеях скелеты мамонта до сих пор стоят в таком безобразном виде. Смотреть на них просто больно. А пошло всё, знаете, с первого скелета мамонта, найденного в конце восемнадцатого века в дельте Лены. Вот видите, опять Россия, – непроизвольно воскликнул Хасэгава. – Никуда от этого не денешься. Почти все известные находки мамонтов оттуда, мерзлота помогла им сохраниться. Так вот, бивни того мамонта, которого нашли на Лене, были вырублены топором из черепа и так привезены в Петербург. А когда скелет устанавливали, бивни перепутали местами. Замечу, собирали его в Зоологическом музее Академии наук. Потом, ориентируясь на тот скелет, также смонтировали бивни в других музеях России и в Цюрихе. И только мамонт, найденный спустя сто лет на Берёзовке, расставил все точки над i. Видите, откуда это идёт.

На одной картине, нарисованной чёрным карандашом, они увидели эскизы мамонтов. Их можно было назвать первой пробой пера: как будто детская рука приложилась к листу белой бумаги. Оказалось, что это наскальные рисунки мамонтов, найденные в пещерах разных стран, и нарисовали их древние люди, жившие в одно время с теми животными. У всех мамонтов бивни были изображены неотчётливо, а иногда представлены множеством линий и царапин. Можно было подумать, что у людей, вырезавших их на камне, дрожала рука. Даже тому, кто никогда не видел мамонта, было очевидно, бивни у них очень короткие и слабо изогнуты.

Неожиданно дверь распахнулась, и навстречу им вышел поджарый мужчина среднего возраста с сединой на голове. Он был в чёрном костюме и белоснежной рубашке. На его пёстром галстуке можно было рассмотреть какой-то замысловатый рисунок. Протягивая руку, он представился:

– Юкио Микимото, специалист по генной инженерии. Занимаюсь вопросами клонирования мамонта.

От его пожатия Хасэгава чуть не подскочил до потолка, однако вида не подал и произнёс:

– Хасэгава, эксперт по ископаемой фауне ледникового периода. А это мой помощник – господин Моримура, о котором я вам говорил по телефону.

Микимото низко наклонил голову, поклоном показав своё уважение к гостям.

– Господа, благодарю вас за точность и рад видеть в своей лаборатории, – после традиционного обмена визитными карточками сказал Микимото. – Она несколько необычна и определяется спецификой моих исследований. А сейчас я вам расскажу о том, что, надеюсь, вы уже сами увидели в этом холле. Я родился в префектуре Яманаси, где возвышается наша Фудзи, поэтому очень люблю горы и всегда преклоняюсь перед священной Фудзи-сан. Когда у меня появляется любая возможность, путешествую по горам и, конечно, всегда любуюсь ими. Как вы обратили внимание, множество картин с горными пейзажами украшает мою коллекцию. А вот на этой картине, нарисованной в Непале, высочайшие горы мира – горы, каких нигде больше не увидишь.

На холсте, в дорогой золочёной раме, Хасэгава и Моримура увидели красивый горный пейзаж. Тёмными мазками на переднем плане было изображено предгорье, на среднем плане – тёмно-фиолетовые горы были повыше, и вдали, как недоступная мечта, возвышалась розовая вершина. Её подсветило заходящее солнце, которое давало такой необычный нежно-розовый свет. Чувствовалось, что через мгновение оно скроется за горизонт, и тогда горы поглотит мгла.

– Гималаи своей незыблемостью украшают вечность времени и космоса, – сказал он загадочно. – Вот вершина, к которой надо стремиться, – божественный памятник жизни на Земле. К такой вершине я всю свою жизнь поднимаюсь и, надеюсь, когда-нибудь достигну своей цели.

Он улыбнулся и подвёл их к картине, на которой была какая-то пятнистая мазня, по форме отдалённо напоминающая амёбу. При первоначальном просмотре Хасэгава, постояв возле неё несколько секунд, подумал, что это образец разлагающего влияния Запада на их нацию. Он отошёл и какое-то время ещё удивлялся, как в коллекцию уважаемого человека попала такая откровенная халтура. А Моримура эту картину вообще не удостоил своим вниманием.

– На этом полотне очень известного художника-анималиста Яна Сабринского вы видите клетку мамонта, нарисованную под микроскопом. – Микимото показал на «амёбу», заключённую в багетную раму. – Эта клетка увеличена в тысячу двести раз. Вот так выглядит тот материал, с которым я работаю. В данном случае я хочу подчеркнуть именно то, какой должна быть живая клетка мамонта, но её, к сожалению, пока никто не видел. Потому что её не существует в природе. Вот поэтому, уважаемые господа, то, что вы здесь видите, больше отражает моё воображение, чем реальную картину.

С лица Микимото не сходила загадочная улыбка, было заметно, как он старается, чтобы его гости прониклись положительными чувствами к увиденному в его коллекции.

О картине с доисторической женщиной Микимото сказал, что её подарили друзья, приезжавшие в прошлом году из Америки. Ничего об этом авторе и тем более о том, кто на ней изображён, он не знал. При случае Микимото пообещал Хасэгаве поинтересоваться, кто этот автор и где он видел эту женщину.

Когда они прошли в кабинет и расселись в мягкие кресла, Микимото начал почти официально:

– Уважаемый господин Хасэгава и уважаемый господин Моримура, я вам очень признателен за то, что вы нашли время и посетили меня с серьезным предложением. Как я понял при разговоре с господином Хасэгавой, в вопросах клонирования вы довольно хорошо разбираетесь. Благодарю вас, господа, за признание моих заслуг. Ваше предложение заслуживает самого пристального внимания – это экстраординарный случай, о котором я мечтал всю жизнь. Если всё обстоит именно так, как вы, господин Хасэгава, рассказали мне по телефону, то наконец можно надеяться на получение положительного результата в моих исследованиях. Для размножения, как вы хорошо знаете, необязательно иметь половые клетки родителей или даже одного родителя. Мои научные разработки позволяют получить потомство в обход нормального полового размножения, а именно: путём клонирования из живой клетки. Теоретически существует ещё другой путь возрождения мамонта – это расшифровка генотипа с помощью сохранившихся фрагментов ДНК, являющейся носителем генетической информации.

Моримура и Хасэгава переглянулись. С возрождением мамонта всё было намного сложней, чем представлялось им вначале. Микимото, поняв их взгляды, улыбнулся и спокойно продолжал:

– Применение генной инженерии позволит создать искусственную клетку, которая должна полностью соответствовать настоящей. Замечу, применяемые мною молекулярные методы исследований позволяют на основе матричного синтеза размножать последовательности ДНК. А она значительно устойчивее молекулы белка и может сохраняться на протяжении миллионов лет. К вашему сведению, вначале была выделена и клонирована ДНК из египетской мумии, возраст которой составляет более четырёх тысяч лет, а потом из останков уиндоверского человека с возрастом семь тысяч пятьсот лет. Но этот метод ещё не доработан, и я больше рассчитываю на проведение клонирования с помощью клетки животного. Для этого пригодна любая клетка. Главное условие: эта клетка должна быть живой. Я особо подчеркиваю – живой.

Микимото повторил это неспроста: он уже несколько лет искал исходный материал для клонирования, но тщетно, жизнеспособных клеток в немногочисленных останках мамонтов он не нашёл.

– Долгие годы учёные всего мира считали, что живых клеток у ископаемых животных нет и быть не может. – У Микимото запершило в горле, и он прокашлялся. – Причина, как вы понимаете, заключается в том, что «вечная мерзлота» всё-таки не питомник для разведения мамонтов и не лаборатория для экспериментов. Там никто не создавал специальных условий для консервации и сохранения живых клеток. В естественной среде всё зависит от воли случая или, скажем так, от Бога. Я же, вопреки всеобщему мнению, стал проводить научные эксперименты и установил, что у животных, пролежавших не одно тысячелетие в вечной мерзлоте, можно взять живые клетки. И самое интересное, что в клетках полностью сохраняется наследственная информация. Сегодня получить живые клетки могу только я один. Для этого у меня всё давно готово, нужен только рабочий материал. А вот с ним-то как раз и получилась серьёзная проблема.

Он покачал головой. По его озабоченному лицу было видно, что возникшая проблема не даёт ему спокойно жить, требует скорейшего решения. Ради него он готов пойти на всё.

– Для проведения эксперимента по клонированию мамонта нужно ископаемое животное исключительной сохранности. И вот почему. Прежде чем получить клетки, я оживляю животное. Жизнь такого новорождённого может длиться всего мгновения, но этого вполне достаточно, чтобы включились его органы. Только в этом случае можно получить жизнеспособную клетку. Мне неважно, из какого органа она будет взята, главное, чтобы на момент её получения животное было живым. Да-да, именно живым.

Моримура не пропускал ни одного слова. Только сейчас многое ему стало понятно. И он задумался.

«Это действительно очень серьёзная проблема. Как он решился на такое? Очень отчаянный этот Микимото. Оживить мамонта! Гиганта, жившего тысячелетия назад, вернуть к жизни!»

– Вот поэтому, господа, чтобы клонировать мамонта, исходный материал должен быть идеальной сохранности, – будто угадав его мысли, продолжал Микимото. – Большие раны, а тем более отсутствие каких-либо органов, при оживлении могут вызвать у животного шок. Это не позволит запустить его сердце, вследствие чего вся работа может оказаться бесполезной. Как вы понимаете, такие исследования связаны с огромными материальными и физическими затратами. Теперь, я надеюсь, вы понимаете, насколько ответственна ваша миссия по поставке мамонта для проведения клонирования. Если вы возьмётесь за эту сложную работу, надо помнить, что от вас зависит результат эксперимента. У вас ещё есть время хорошо подумать: так сказать, взвесить все «за» и «против». И чтобы не тратить напрасно время и деньги, нужно к этому отнестись очень серьёзно. Господа, вы вправе отказаться от своего предложения. Обязательств вы мне не давали, так что я на вас не обижусь.

Микимото обвёл их строгим взглядом своих карих глаз, будто оценивая, насколько они прониклись тем, что он сейчас им сказал.

Рано утром Моримуру разбудил представитель компании «Продакшн Индастри» Огура. Он сообщил, что весь комплект оборудования полностью готов. Ночью оборудование прошло испытание в жёстком режиме, и теперь компания готова его отгрузить.

– Мы ждём вашего решения, – доносился из телефонной трубки охрипший голос собеседника. – Все сотрудники, проводившие тестирование, сейчас на месте. Здесь же находится инженер Исикава, который контролировал изготовление и комплектовал ваше оборудование. Он спрашивает, будете ли вы с ним встречаться или он может быть свободен? Вообще Тодзио Исикава лучше всех мог бы вам рассказать о работе любого агрегата. Другого такого специалиста у нас нет.

Моримура мгновенно сообразил, что лучшего сотрудника для обслуживания этого горного комплекса ему вряд ли найти. А кого предложит компания, можно только гадать. Самое важное, что он отметил про себя: Исикава сам комплектовал и собирал этот комплекс, а теперь готов с ним встретиться. Моримура сказал, чтобы все его ждали на месте, и, даже не выпив кофе, поехал на испытательный полигон компании.

Быстрая реакция и точный расчёт в принятии любого, даже самого сложного решения выделяли Моримуру среди своих сверстников. Со скоростью компьютера он просчитывал различные варианты и обычно останавливался на самом привлекательном, гарантировавшем максимальную отдачу и выгоду.

В испытательном блоке компании, как и сказал её представитель, все были на месте. О проведённом тестировании оборудования наглядно говорили самые разные приборы и стенды, с помощью которых были проверены параметры всех агрегатов. На многих стендах ещё светились и мигали разноцветные лампочки. Через стеклянную дверь огромного цилиндра Моримура увидел покрашенные жёлтой краской электрические двигатели от лазерной буровой установки. На стенках одной камеры лежал толстый слой инея.

В отличие от того, каким Моримура представлял себе инженера Исикаву, им оказался крупный мужчина с ежиком седеющих волос на голове. Несмотря на свою комплекцию, он был очень подвижен и в меру услужлив. На спине его спецовки крупными буквами было выведено название компании, ниже – буквами поменьше – инженер Исикава.

– Перед вами весь горнопроходческий комплекс в той комплектации, в какой вы заказывали, – после знакомства стал обстоятельно рассказывать Исикава. – От серийной модели его отличает облегчённость конструкций и высокая производительность. Например, масса вашего лазерного бурового станка на полтонны меньше серийного. Облегчения веса всех конструкций мы добились за счёт применения новых сплавов титана и других металлов. При этом надёжность и высокое качество, присущее всей продукции нашей компании, полностью сохранились. Вот в этом и заключается свой особый стиль работы «Продакшн Индастри».

Последние слова он сказал с особой гордостью, и Моримура понял – это не фальшивые напускные слова, а внутреннее убеждение инженера. И основано оно только на высоких результатах работы его компании.

– Электродвигатели испытаны в холодильной камере. Вы их могли видеть в этом модуле, – инженер показал на огромный термостат.

Исикава подробно рассказывал о каждом блоке и при этом, как настоящий менеджер, не забывал рекламировать продукцию своей компании.

– Эта новая разработка нашей компании выполнена в самые сжатые сроки. Такие темпы под силу только «Продакшн Индастри», в которой, как вы, наверное, уже обратили внимание, есть самые совершенные испытательные модули и прекрасные специалисты, которые их обслуживают. К вашему сведению, такого оборудования нет ни у кого в мире. Вы совершенно правильно поступили, господин Моримура, выбрав нашу компанию.

Исикаву несколько раз отрывали по каким-то сложным вопросам, которые решить мог только он один. Каждый раз он извинялся, быстро давал распоряжения и, не теряя нити разговора, продолжал:

– Весь комплекс состоит из отдельных блоков. В приложение к нему идут дополнительные комплектующие, облегчающие работу в разных физических и природно-климатических условиях проходки скважин. В общей сложности их масса не превышает трёх тонн.

От его слов Моримура весь задёргался. У него перекосилось лицо, как от зубной боли.

– Да вы что, смеётесь? Я же вам говорил, господин Исикава, что всё оборудование должно войти в один вертолёт.

– В разобранном виде оно полностью войдёт. Вы видите, оборудование всё разборное.

– Я имею в виду массу. Предельная загрузка вертолёта составляет всего пять тонн. Ни грамма больше они у нас не возьмут, поэтому надо выдержать все требования авиакомпании.

– Об этом мне никто не доложил, – сказал Исикава. На его лице появилась мимика, показывавшая удивление и даже растерянность, но он быстро пришёл в себя. – Прошу прощения, господин Моримура. Я ничего не знал.

Строго посмотрев на Исикаву, Моримура сказал:

– Ну, тогда я поставлю задачу так. Нужно срочно отобрать только то, без чего комплекс не сможет работать в условиях вечной мерзлоты. При этом исключить минимальный риск его поломки, а если что-то выйдет из строя, его нужно будет очень быстро отремонтировать прямо на месте.

После некоторых расчётов Исикава показал на один большой ящик и агрегат.

– При определённом режиме работы всё оборудование выдержит без профилактики восемь месяцев. Желаю вам удачи.

На предложенных Моримурой условиях Исикава согласился участвовать в экспедиции по извлечению и доставке мамонта. В тот же день был решён вопрос с переводчиком, который одновременно становился гидом и деловым представителем мамонтовой экспедиции.

На небе горело зарево. С одной стороны от поднимавшегося вверх пепла оно было кроваво-черным, с другой – багровым. Когда ночь поглощала землю и, казалось, так будет всегда, откуда-то сверху пробивался узкий луч света, ночь отступала. Видны были очертания гор. Скользнув по земле, луч выхватывал из непроглядного мрака долину реки или камни, лежавшие на склонах гор, бежал по степи. На небе появлялось серое окно, которое вселяло надежду на продолжение дня, но только жизнь начинала прорезаться во всей своей полноте, как чёрные тучи снова смыкались, и на земле опять наступала тьма.

Степан потерял счёт времени. День это или ночь, он уже не знал. Чтобы не повторить участь погибшего мамонта, надо было где-то спасаться. А где? Отовсюду исходила угроза жизни.

Перебираясь с места на место, Степан уже не раз пожалел, что не остался с охотниками.

«Они пережидают где-нибудь в безопасном месте, а я мечусь, как загнанный зверь, – корил себя Степан. – Здесь недолго и голову потерять».

В воздухе висел смог, пахло гарью и серой. От этого едкого запаха слезились глаза, першило в горле и временами у него кружилась голова. Степан старался не обращать внимания на слабость. Однако его повсюду преследовал этот зловонный запах серы. Особенно он донимал в низинах.

Нагромождение камней возникло на месте приметной вершины, совсем недавно возвышавшейся в горной цепи. Узкий горный хребет с этой вершиной находился в стороне от Степана, протягиваясь с запада на восток. В одночасье высокая гора осела и, превратившись в груду камней, сравнялась с окружавшими её возвышениями. От страшного грохота заложило уши, пылью накрыло всю местность. Степан невольно присел, ему захотелось посильнее вжаться в землю и даже совсем раствориться среди камней. Инстинкт самосохранения сработал мгновенно: когда пыль стала оседать, он вскочил и, мысленно определив самое безопасное место, побежал.

Впереди лежали только камни, потом горный пейзаж сменился холмистой местностью, пошла скудная растительность. Степан долго бежал по течению какой-то реки, вплавь перебрался на другую сторону. Там перед его глазами явилось какое-то чудо, похожее на сказку. Совсем рядом гремело, как на войне, рушились горы, багровым закатом закрыло полнеба, а здесь, будто в Зазеркалье, полная идиллия. На открытой поляне ветер лениво шевелил листья экзотических растений и слегка прибитые пылью и пеплом полевые цветы. Спокойно текла чистая река, стоял запах разнотравья, какой бывает на лугу в середине лета. Повсюду заливисто пели птицы, летали дикие пчёлы, порхали разноцветные бабочки. Вызревшие травы давно ждали косарей. Объяснение этому феномену было простое: со всех сторон поляну обступали высокие горы, и ветер пронёс стороной вулканический пепел.

Степан вдоволь напился воды из реки, а после этого стал плескаться. Холодная вода обжигала, в разные стороны летели брызги, а он всё не мог нарадоваться. Его поражала изумрудная зелень травы, на которой он видел божьих коровок и муравьев, а обычная полевая ромашка приводила в неописуемый восторг. Степан долго лежал на полянке, смотрел на небо, прорезанное высокими пиками гор, любовался первозданной природой. Сильно хотелось есть, но, кроме каких-то золотистых корней и травы, ничего съедобного он не нашёл. Едва он съел корешки, откуда-то сразу вернулись силы, ясность ума позволила ему оценить сложившуюся ситуацию. После этого он впрок накопал этих корней и пошёл дальше.

Неожиданно раздался грохот, снова задрожала земля. Степан вскочил. Цветущая поляна прямо на его глазах покрывалась сетью мелких трещин, расползалась на отдельные куски. Там, где только что лежало поле восхитительных цветов, образовались мелкие островки, расчленённые глубокими бороздами. Всё повторялось, как в первый день землетрясения.

Степан упал на колени и, подняв руки к небу, запричитал: «Господи, я ни в чём перед тобой не виноват, я никому не причинил вреда, не сделал ничего плохого. За что ты меня мучаешь? Шаман Орочон, зачем ты меня сюда отправил? Я не хочу здесь оставаться. Забери меня назад. Высший Разум…»

Его слова поглотил грохот падающих камней.

Широкая трещина отделила Степана от реки. Послышался гул сливаемой воды, река прямо на глазах стала мелеть, и вскоре показалось песчаное дно. Большая река, которую он недавно преодолел вплавь, перестала существовать – целиком ушла под землю. Оставаться здесь было опасно.

Как уже было не раз в трудные минуты его жизни, решение пришло само собой. Впереди, возле пологого склона, виднелась невысокая скала. Волна землетрясения её не разрушила, и скала стояла целым массивом, напоминая неприступную крепость. Степан бросился вперёд. Под ногами застучали камни, а впереди пугающе зияли глубокие трещины. Какие-то провалы он перепрыгивал, а если не мог их преодолеть, шёл вниз. Перед самой скалой земля разошлась в стороны, образовав глубокий каньон. Спускаться вниз Степан не рискнул: трещина жила своей жизнью, о чём говорил шум, доносившийся снизу, и ясно слышимое клокотание. В одном месте из-под камней шёл пар, белое облако расползалось во все стороны. Камни, как после дождя, стали мокрыми. Ему пришлось идти вдоль трещины в обход.

Когда он отошёл от спасительной скалы, трещина снова ожила, раздался страшный грохот, исходящий из глубин Земли. Противоположные кромки каньона стали быстро сжиматься и скоро плотно сомкнулись, но их движение не остановилось: надвигаясь друг на друга, камни дыбились, поднимались вверх, раскатывались по сторонам. На месте шва, по которому только недавно сомкнулись два берега, стал расти хребет. Вначале это был узкий каменный вал, который Степан мог бы легко перешагнуть. Однако вскоре этот вал стал стремительно подниматься вверх, и Степану пришлось карабкаться по вертикальной стенке. К горному хребту, как по льду, подъехал каменный массив, в разные стороны посыпались серые камни. Ветер принёс облако пыли, закрывшее горный хребет. Степан в ужасе побежал назад.

«Нужно срочно выбираться. Выбираться, выбираться…» – стучало в голове.

Он оглянулся. Горный хребет рос прямо на глазах, можно было подумать, что к этому причастны какие-то неземные силы. Скорость подъёма заметно увеличилась, и вот Степан увидел, как из шва показалась огненная лава. Вязкая красноватая масса стала быстро расползаться по сторонам. Над ней клубился рыжий дым, резко запахло серой.

Лава потекла вниз, скатываясь по камням. Не поспевая за основной струёй, огненный поток полз вширь, захватывал новые площади. Лава поглощала всё, что лежало или стояло на её пути. Степан увидел, как огненная река обошла большой чёрный валун. Некоторое время он возвышался огромной скалой посреди этой огненной реки, потом камень стал белым, как сахар, и, наконец, рассыпался. После этого скорость лавы заметно увеличилась, и вскоре огненный язык достиг подножия хребта. Загорелась трава. Белый дым понесло на Степана, стали слезиться глаза. Быстро затянуло низину в долине реки, и всё вокруг исчезло из вида. Это существенно меняло положение дела, ибо в любой момент лава могла дойти до него. Задыхаясь от дыма, Степан побежал в противоположную от подножия горы сторону. Это было серьёзной ошибкой: ветер нёс дым прямо на него, поэтому выскочить из полосы дыма ему не удалось.

Когда он сообразил, что бежит не туда, под ногами уже раскачивалась земля. Огромный блок, на котором он оказался в тот момент, стал опускаться вниз. Перетирая камни в пыль, он медленно полз вниз – прямо в бездну. В образовавшийся провал посыпались камни, воздух быстро наполнился едкими газами. Стало тяжело дышать, слезились глаза. Носовым платком Степан закрыл рот. По развалам камней он стал карабкаться наверх.

Стоял страшный грохот, сверху сыпались камни, земля уходила из-под ног, и в довершение его накрывали смертельные газы.

Когда Степан был на середине пути из этого ада, вся осыпь пришла в движение, рядом с ним пролетел огромный валун. Валун как скорый поезд несся прямо на него, увлекая за собой мелкие камни. Ещё мгновение – и Степан оказался бы раздавленным и погребённым под каменной толщей. В последний момент он успел увернуться. Впрочем, Степану показалось, будто камень сам по себе изменил траекторию движения. Произошло это ещё до того, как он среагировал.

С трудом Степану удалось выбраться наверх. Солнце по-прежнему было затянуто серой пеленой, угадывался только багровый ореол, на фоне которого поднимался горный хребет. Редкие всполохи освещали небо, иногда гремело. В этот момент Степан увидел внизу людей. Вытянувшись цепочкой, они быстро поднимались в гору. В их движениях было что-то от крадущихся зверей. Легко отталкиваясь от земли, люди на полусогнутых ногах прыгали по большим камням, завалившим пологую ложбину. Их было человек тридцать. Впереди шёл полуголый мужчина с копьём в руке. Людей, видимо, выгнал сильный дым, закрывший всё пространство, и теперь на вершине горы они искали своё спасение. В горах в любой момент может снова начаться землетрясение, и тогда дорога обратно им будет закрыта. Они погибнут.

Степан побежал им навстречу.

– Туда нельзя, назад, – кричал он на ходу. – Давайте все назад, на равнину. В горах сейчас снова начнётся землетрясение. Там огненная лава. Назад!

Он бежал по камням, спотыкаясь и падая. Не понимая, чего от них хочет этот странный пришелец, люди резко остановились. Степан оказался в середине толпы. Задние стали напирать на передних, а те продвигались прямо к нему. Среди окруживших людей он признал охотников, у которых останавливался. На многих болтались изодранные лохмотья одежды, а на одном была только рыжая набедренная повязка.

Показывая на горы, Степан изображал падающие камни, поток огненной лазы, несущейся с гор. И наконец, не зная, как ещё сказать о приближении страшной беды, он, словно придавленный большим камнем, рухнул на землю. Дикий возглас толпы привёл его в чувство. Своими действиями Степан внёс сумятицу. На лицах людей он увидел недоумение и страх. Кто-то стал поворачивать назад.

Степан услышал дикий крик. Все сразу остановились, а к нему протиснулся охотник с коротким копьём и бусами на шее. Степан сразу узнал драчуна, не поделившего с другим охотником кусок мяса мамонта. Это его вождь племени Огого прогнал с мамонтовой трапезы.

«Похоже, что этот драчун теперь стал новым вождём племени, – подумал Степан. – А где же Огого?»

События разворачивались стремительно. Не говоря ни слова, вождь его толкнул и, потеряв равновесие, Степан отлетел в толпу. Все разбежались в разные стороны, только он остался лежать на камнях. Толпа загудела, послышались женские голоса, крики детей. Такого исхода Степан не ожидал.

«Он меня не понял, надо ему ещё раз объяснить, что там очень опасно, – поднимаясь, думал Степан. – Я ему скажу, и они сразу же повернут назад».

Степан подошёл к своему обидчику и снова стал говорить. Вождь племени показал на него пальцем и, подняв руку с копьём вверх, резко опустил вниз. Кулаком он зачем-то постучал себя по голове, и тотчас из его груди вырвались звуки, похожие на те, которые Степан слышал при землетрясении. Толпа зашумела, мужчины воинственно затопали ногами. Лицо охотника налилось кровью. По реакции толпы Степан понял, что ничего хорошего это не предвещает, новый вождь племени обвиняет его в разбушевавшейся стихии.

Пришелец принёс им громы и молнии, расколол на части их землю, уничтожил мамонтов и других животных, а теперь хочет убить их самих, отправляя на смерть – туда, откуда они только что убежали. Там, внизу, бушует страшный пожар. Пришелец жестоко их обманывает, он желает их смерти. Его надо убить.

Толпа молчала. Все в упор понуро смотрели на Степана. Однако пришелец вызывал у них откровенный интерес, он представлял непознанную загадку природы. Убив его, они никогда не смогут узнать, кто он и для чего сюда пришёл. Только у одной молодой женщины с завядшим цветком на голове Степан увидел что-то наподобие сострадания. Он узнал ту красавицу, которой был восхищён при первой встрече на стоянке этого племени. По взгляду её раскосых глаз было видно, что она его поддерживает и даже откровенно им любуется.

Женщина выступила вперёд и, показывая на Степана, громко заговорила. Перед носом главаря она махала своей красивой рукой с длинными пальцами. Потом, обернувшись назад, показала вниз – туда, откуда они пришли. Из её слов Степан понял только одно слово – «Угуй». Видно, так звали вождя этого племени. И самое главное – женщина его защищает. Показывая то на гору, то вниз, она, по-видимому, говорила, что им надо срочно вернуться назад. Вождь отодвинул её копьём в сторону.

«Этим он сказал, что разговор окончен, – подумал Степан. – Это нехороший знак».

Даже в этой обстановке, когда все находились между жизнью и смертью, от женщины исходило душевное спокойствие. В этой красивой дикарке Степан увидел необыкновенную женственность и силу.

«Среди них эта дикарка самая смелая, – невольно отметил он про себя. – Она не побоялась за меня заступиться. А как хороша!»

Его будто кто-то толкнул вперёд, и в одно мгновение Степан, схватив женщину за руку, кинулся с ней вниз. Женщина не сопротивлялась, она покорно бежала рядом. Может быть, она поняла, что спасти её может только Степан. А может, её женское сердце признало в нём своего мужчину, которого, как признанного вожака племени, нужно держаться. Вдогонку им полетело копье. Просвистев над головой Степана, оно ударилось о камни. Сзади раздался крик досады, но ни Степан, ни его прекрасная спутница не оглянулись.

Ветер изменил направление, дым погнало вдоль горы. Вдали показался краешек голубого неба с плывущими по ним облаками. Но вскоре ветер подул сильней, и дым стал закручиваться огромной воронкой, расширявшейся вверху. Дым, словно по трубе, устремился ввысь, и сразу всё вокруг очистилось от непроглядной тьмы, которая ещё несколько минут назад сплошным покрывалом закрывала землю.

С горы стало видно, как вниз бежит огненная река, как лавой покрылось предгорье. Кое-где Степан увидел крохотные островки огня. В степи лежали навороченные горы земли, и повсюду, как после взрывав тяжёлых снарядов, были большие воронки. А вдали виднелись высокие горы. Редкие вспышки от извержения вулкана озаряли там небо. На фоне фиолетовых гор неприступной крепостью стояла одинокая вершина. Её пик закрывали парящие облака, тихо плывшие по всему голубому небу. Над горой пробивалось солнце, неожиданно показалась острая, как шпиль, неприступная стена и открылась розовая вершина. Степан увидел искрившийся на солнце снег. От вершины горы к лежащему внизу горному хребту шли глубокие белоснежные борозды. Можно было подумать, что они пропаханы какой-то чудовищной силой, но что это за неведомая сила, оставившая свой след, можно было только догадываться. Борозды разделяли острые рёбра хребтов.

Отбежав на безопасное расстояние, Степан и женщина остановились. Украдкой он осмотрел её. На ней была короткая юбка из шкуры какого-то зверя. Она даже больше напоминала широкий пояс, обёрнутый вокруг её талии. На ногах он увидел лохматые чуни, обшитые белым мехом. Их перетягивали узкие ремни. Её чуни напомнили ему оленьи торбаса, которые сейчас были на нём. На шее у женщины висела подвеска из мамонтовой кости, вырезанная в виде солнечного диска с расходящимися лучами.

– Бог ты мой! – воскликнул Степан. – Ну и наряд! Да твоей одежде может позавидовать любая модница. Я думаю, никто из них не отказался бы от такой экзотики. Всё очень просто и красиво.

Женщина любовалась открывшимся видом гор. Она рукой показывала Степану на розовую гору. А из её уст непрерывным потоком лились непонятные ему слова.

Неожиданно земля под их ногами закачалась. С гор посыпались камни. От грохота стало страшно. Не сговариваясь, они оглянулись назад, и увиденное потрясло. Там, откуда они совсем недавно убегали от племени охотников, обрушилась высокая вершина. Камни докатились до самого подножия, образовав огромный завал. Аборигенка закричала, в завале остались те, с кем она делила свой кров, кто добывал ей еду и спасал от хищных зверей – родные, вождь племени, женщины и дети.

С женщиной случилась истерика. Словно пойманный в неволю зверь, она кричала и рвалась на свободу, отбиваясь руками и ногами от державшего её Степана. И ему пришлось приложить все свои силы, чтобы не дать ей убежать. Постепенно женщина успокоилась.

– Я же говорил, что там опасно, – стал оправдываться Степан. – Они меня не послушали. Ты сама видела: я ничего не мог с ними сделать; вождь отказался идти, и они остались с ним. Ну почему они не поверили мне, почему не пошли со мной? Тогда ещё можно было уйти, я их торопил. Во всём виноват ваш вождь, только он один за всё в ответе. Он сумасшедший, он убийца. Убийца-а-а!

Крик Степана долетел до разрушенных гор, вернулся назад. Дикарка вскочила и, размахивая руками, показала на развалины. Она словно хотела сказать:

– Слышишь, они с нами разговаривают. Их души витают над теми камнями, а ты их потревожил. Они на тебя сердятся. Больше не кричи.

Она говорила и говорила ему что-то, как будто он мог её понять. Неожиданно в нём проснулось чувство нежности к этой молодой красивой женщине.

– Ты моя бесценная находка, – шептал он ей на ухо. – Красавица ты моя. Откуда же ты тут взялась, из какого времени пришла? Такой, как ты, на свете нет и не было во все времена…

Женщина не понимала его слов, но она чувствовала его доброе отношение к себе, слышала, как бьётся его горячее сердце…

Степан решил идти в сторону розовой горы. Дорога туда была неблизкой: нужно было обойти лавовый поток, пересечь развороченную после землетрясения степь. На каждом отрезке пути встречались свои трудности: приходилось карабкаться по камням, нырять в глубокие ямы, преодолевать промоины. Когда они вышли на открытое место, им сразу же повезло: попалось стадо диких коз. Козы, будто ничего вокруг не произошло, спокойно скакали по глыбам перевернутой земли. В одном укромном месте, где когда-то был берег полноводной реки, образовалось большое озеро, островками зеленела трава. Тут животные присмотрели для себя пастбище.

Степан подстрелил крупную козу. Он быстро её разделал, принёс дров, развёл костёр. Увидев огонь, женщина нисколько не удивилась. Можно было подумать, что она всю свою жизнь так же, как он, спичками разводила костры. Запахло дымом. Степан хотел приготовить мясо – женщина его опередила. Она взяла его нож и из задней ноги вырезала большой кусок мяса, затем нарезала на кусочки. Полную горсть женщина протянула ему. Степан замотал головой: сырого мяса он не хотел. Женщина с недоумением на него посмотрела. Её взгляд будто говорил: «А ты зря, дружок, отказываешься от такой вкуснятины».

Он принёс длинные палочки, насадил на них куски мяса. Скоро запах жареного разнёсся по всему берегу. У Степана засосало под ложечкой. А потом они сидели в тени ветвистого дерева и жадно ели шашлыки, запивая их холодной водой. Шашлыки получились очень вкусными и такими сочными, каких он никогда не делал. Женщина была в восторге.

– Ты красивая, как цветок, как роза, а красивей розы я ничего не знаю, – шептал он ей на ухо. – Поэтому разреши, я буду звать тебя Роза. Ты согласна?

Женщина, словно понимая его, кивнула головой. С её лица не сходила загадочная улыбка.

– Ну, вот и хорошо, Роза, – сказал он. – А меня зовут Степан. Стёпа. Понятно? – Он указал на себя пальцем и сказал ещё раз: – Стёпа. Ну, повтори.

Женщина молчала, она виновато смотрела на Степана.

– Роза, давай повторять вместе. Скажи: Степан.

Словно напевая, Роза тихо по слогам повторила. На её лице появилась озорная улыбка. Теперь она знала, чего он от неё хотел.

«Он научит меня говорить, как говорит сам. Я буду за ним повторять, и скоро буду знать его язык. Он совсем нетрудный».

– Ты молодец, просто умница, – похвалил её Степан. – Правильно. Я Стёпа, а ты Роза, всё правильно. А теперь скажи…

Близился вечер. Солнце висело над горами, медленно опускаясь за горизонт. Оттуда по небу разбегались багровые отблески, предвещавшие смену погоды. Лёгкий ветерок гнал по воде мелкую рябь. Вдоль крутого берега, наклонившись к воде, стояли высокие деревья с раскидистой кроной. На берегу золотом отливал мелкий песочек. От голубого неба, отражавшегося в воде, вода казалось лазурно-синей.

Роза сбросила свою нехитрую одежду и, оставшись в одной набедренной повязке, показала какой-то непонятный ему танец. Она крутила загоревшей попкой, извиваясь, как змея. Раскинув в стороны руки, наклонялась к земле, а потом села на песок прямо напротив него. Опираясь сзади обеими руками, она подняла голову кверху и так сидела, пока не подошёл Степан. Потом резво вскочила, бросилась к нему на руки. Так он её и донёс до воды. Тёплая вода приняла их в свои объятия. Роза нырнула и, совсем не напрягаясь, поплыла. Её сильное смуглое тело плавно скользило в лазурной воде. Он плыл рядом и любовался её лёгкими и естественными, как окружающая их девственная природа, движениями.

Степан проснулся от холода. Рядом, свернувшись калачиком, спала Роза. Во сне она с кем-то разговаривала, с её губ слетали непонятные ему слова. Она нежно улыбалась, а иногда вздрагивала. Что ей снится, Степан мог только догадываться. А ему самому привиделся какой-то загадочный сон, и теперь, сидя рядом с девушкой, он пытался в нём разобраться.

Приснилось, будто бы он прилетел с какой-то другой планеты. Летел он долго, значит, была она неблизко. Этот факт был очевиден, и дальше он не стал копаться. А вот что значит этот переход в далекое прошлое, в котором он оказался, и кем он был запрограммирован? Об этом он услышал только краем уха, а теперь всё напрочь забыл. Пришлось самому докапываться до истины, связывая в одно целое и то, что он испытал, и что видел своими глазами, и отрывки этого загадочного сна.

«Доисторическое время – это уже явно не сон, а свершившийся факт. Значит, он на самом деле находится за пределами своего былого обитания. А теперь в его судьбу вошла ещё прекрасная дикарка Роза. Это тоже факт: вот она спит рядом. Если судить по её сообразительности, уровень развития этой женщины не ниже, чем у него. Может ли это говорить о том, что она тоже из другого времени, или они все здесь такие же “продвинутые?” Судя по охотникам, я бы так не сказал. Но сейчас не это главное. Меня интересует совсем другое: как же я сюда попал? Каким образом оказался в этом времени?» – Степан всё время пытался найти хоть какую-нибудь зацепку, чтобы потом можно было получить ответ на мучивший его вопрос. Получалось, по какой-то команде запускались и приводились в действие скрытые возможности его мозговых клеток. Включалось то, что никогда и ни у кого из нормальных людей не могло включиться. Это, видимо, и был тот самый резерв души, о котором говорил ему шаман Орочон. Им наделил Высший Разум своих приближенных – проводников нового знания на этой планете. Это были люди, которые, выполняя его волю, делали благие дела, недоступные простым смертным, продвигали вперёд новые идеи.

«Связал меня с Высшим Разумом родной дедушка – шаман Орочон, – думал Степан. – Он не раз говорил, что мы наследники инопланетян. Значит, мы действительно пришельцы с другой планеты, значит, наши далёкие предки принесли на Землю свою цивилизацию, свою культуру, то, чего до них здесь не было или просто было утеряно. Получается, мы не произошли от обезьян, как учили нас в школе, а прилетели с другой планеты. Я помню, ещё над этим смеялся, сказав учительнице: “Почему же у нас нет хвостов?”, а она мне поставила двойку, чтобы я не умничал. Вот и всё объяснение. Но это было очень давно, сейчас у меня кругозор гораздо шире. Если посмотреть на Землю не глазами Дарвина, то получается совершенно иная картина: не было никакой эволюции – всё, что существует на Земле, создал Высший Разум. И всё изначально было именно таким, каким мы это видим сегодня».

Степан укрыл Розу, погладил волосы, она прижалась к его руке. Во сне она улыбалась, и было видно, что ей очень хорошо. Мысли о своём прошлом снова вернулись, они требовали выхода наружу: «Тогда, может быть, моя встреча с первобытными охотниками – это картина того, что пришельцы увидели на Земле, прилетев с другой планеты. Я повторил их первый контакт с людьми. Земляне их приняли: накормили, обогрели, а пришельцы со временем помогли им достигнуть вершин цивилизации и сделали теми, кем они стали сейчас. Конечно, не всё было гладко в их взаимоотношениях, но со временем они нашли общие точки соприкосновения. Пришельцы были проводниками новых идей, рождавшихся в головах избранных ими землян. Высший Разум наделял их необыкновенными способностями, каких не было у обычных людей. Современные технологии, быстрый рост производства – это тоже дело рук пришельцев. Получается, если бы не пришельцы, эволюция человеческого знания протекала бы неимоверно долго. И я, оказывается, один из прямых потомков тех пришельцев – посланников Высшего Разума».

Степан удовлетворенно постучал себя в грудь, счастливая улыбка появилась на его заросшем лице. Ему было приятно сознавать, что он тоже потомок тех далёких «продвинутых» пришельцев.

«Но почему я об этом узнал так поздно, почему до сих пор никак не проявились мои скрытые возможности? – спрашивал он себя и сам же отвечал: – Видно, так было нужно Высшему Разуму. Я понадобился ему именно в данный исторический момент. А зачем, хотелось бы мне знать. Возможно, человеческая цивилизация достигла какого-то нового витка знаний, где намечается прорыв вперед, и, чтобы его подтолкнуть, нужно что-то сделать. Вот тут Высший Разум и вспомнил обо мне, о далёком потомке людей какой-то развитой цивилизации. Но какой именно? Интересно, откуда мои далёкие предки прибыли на Землю, смогу ли я об этом когда-нибудь узнать?»

Мысли стали путаться. Степан вспомнил об учёбе в школе. Перед глазами мгновенно промелькнули все одноклассники и учителя. Вот возле него остановился высокий худощавый старик – это учитель математики Иван Тимофеевич. Он помахал костлявым пальцем, как делал всегда, когда Степан не знал урока. А случалось так довольно часто.

«Если бы этот дар пришёл ко мне раньше, я бы мог стать учёным. Закончил бы институт, а там, глядишь, диссертация и всё такое прочее». – Степан тяжело вздохнул.

Резко зашумело в голове, в висках застучало. Сейчас Степан почувствовал каждую клетку своего тела и увидел над собой голубой ореол. Это был такой же нимб, каким были окружены его собаки накануне встречи с шаманом.

«Вот они – мои скрытые возможности, – неожиданно мелькнула у него мысль. – Может быть, это открылся канал связи с Высшим Разумом, только он односторонний. А на вопрос “откуда я пришёл” ответ можно получить от него самого. Связать меня с Высшим Разумом может только шаман Орочон. Значит, его надо как-то найти. Но где же его теперь найдёшь, не на кладбище же?»

Степан даже застонал. Эта мысль показалась ему дикой. Раньше о покойниках он никогда не думал, а после встречи с шаманом умерших Степан стал воспринимать людьми, перешедшими в другую нематериальную субстанцию.

«Орочон сказал, искать его не надо, – вспомнил Степан слова шамана, – когда надо, он придёт сам. Орочон же – мой ангел-хранитель и всегда находится рядом. Я его просто не вижу. Пока я в безопасности, он себя никак не проявляет; скорее всего, он контролирует мои мысли, а может, наблюдает со стороны. Я вообще-то об этом никогда не задумывался. А иначе как бы он знал о том, что я собираюсь делать».

Невольно Степан оглянулся по сторонам, никого вокруг не было. Светила луна, ветер гнал по степи песок, шумела на перекате река. Неожиданно он почувствовал сильнейший прилив сил. Это можно было сравнить с тем, когда открывают шлюз и безводное русло быстро заполняется водой. Степану сразу захотелось что-то творить, куда-то бежать. Энергия его распирала, требовала немедленного выхода; появились свежие мысли.

«Так что же я хочу спросить у Высшего Разума? – спрашивал он самого себя. – Что меня так беспокоит? Потомок ли я инопланетян – и каких? Или, может, я хочу узнать про того мамонта, чей бивень сломал мне нарту? А может, по какому пути будет развиваться цивилизация? Или я хочу спросить о своём будущем, что ждёт меня впереди».

Перед глазами стоял огромный мамонт, заросший густой длинной шерстью. Он присел на задних ногах, готовый оттолкнуться от земли и полететь. Мамонт будто звал его к себе, ожидая команды, без команды он не мог тронуться с места. Неожиданно пришло прояснение: как молнией пронзило всё тело, Степану стало совсем легко.

«Всё, я понял: меня интересует мамонт, именно им занята моя голова. Я должен помочь тому, провалившемуся в болото мамонту выйти на поверхность земли. Во что бы то ни стало он должен ожить».

Степану показалось, что мамонт повернул голову в его сторону, закачались длинные бивни, хобот поднялся вверх. От неожиданности Степан вздрогнул, сильно дернулась рука, и от этого толчка проснулась Роза. Она села рядом с ним, нежно его поцеловала, потрепала за волосы.

«Ложись спать, – говорил её взгляд. – Не мучай себя, ты всё равно без меня ничего не поймёшь, а я хочу спать. Значит, и ты должен лечь рядом со мной; вдвоём нам будет теплее».

Он лег, но сон не шёл.

«Шаман Орочон захотел, чтобы я ему помог. Он сказал, что мамонт должен быть целым и невредимым: с него не должен упасть ни один клок шерсти. А что с ним делать, этого он, к сожалению, не сказал. Сейчас он спокойно лежит в мерзлоте, а выкопай, – он сразу растает. Как его сохранить, ума не приложу».

– Не переживай, это всё к тебе придёт потом, – откуда-то издалека услышал Степан звучный голос Орочона. – Со временем ты многое узнаешь, а сейчас надо запустить механизм по его спасению в движение. Ты должен разбудить угасшую жизнь животного, которая без тебя никогда не сможет вернуться в это гигантское тело. Только тебе одному это под силу. Не останавливайся нигде, иди вперёд. В этом твоя сила и спасение.

Орочон стоял рядом с бубном и колотушкой в руке. На груди его потёртой кожаной одежды с нарезанной бахромой тускло поблескивали железные украшения, изображавшие диких животных. Орочон закончил говорить, зазвенели колокольчики на его одежде, и тут же закаркал чёрный ворон. Ему вторили свист сокола и клёкот орла. Ворон кричал так пронзительно, что мурашки побежали по телу Степана. Птица словно призывала внять словам шамана, выполнить его наказ.

Ночью прошёл дождь, но до утра всё подсохло и принесло утреннюю свежесть. Солнце только поднялось над горизонтом, и народившийся день отдавал синевой неба, звенел, как натянутая струна. А над водой медленно поднимался туман, открывая водную гладь. Порхали на полянах разноцветные бабочки, пели птицы, зазывая к утренней зорьке.

Пригрело солнце, осветило соседние горы, его лучи добрались до Степана, перешли на лицо Розы. Яркий солнечный луч поиграл с её пухлыми губами, осветил белозубый рот, сильный подбородок, ослепил глаза. Она отвернулась, обняла Степана. Почувствовав её прикосновение, он ответил тем же. Утреннее солнце отражалось в каждой травинке, каждом листочке, заставляя их пробудиться.

Вставать не хотелось, но надо было идти дальше. За день Степан хотел достигнуть Розовой горы, где видел своё спасение. После того, что тут произошло, он не исключал новых подвижек – землетрясение могло снова повториться.

Едва вскочив, Роза полуголая босиком побежала к воде. Она зашла по колено в озеро, умылась и, когда вода успокоилась, стала себя рассматривать. Она погладила припухшие ото сна щёки, потрогала горбинку на своём остреньком носике. Откинув волосы назад, посмотрела на своё отражение в воде и, кажется, сама себе не понравилась. Роза снова растрепала волосы, и они рассыпались по спине. Наконец она стянула волосы сзади пучком травы. Увидев своё отражение, девушка заулыбалась, её лицо расцвело. С озорством она дотронулась до воды рукой, пошла рябь, её изображение поплыло по волнам. Словно пытаясь его удержать, Роза хватала воду руками, плескала на своё хорошенькое личико.

Издалека Степан видел, как она смотрела на воду. Он представил её улыбку, выражение глаз. От охватившего чувства к Розе у него затрепетало сердце. С трудом оторвав от неё взгляд, он разгрёб прогоревший костёр, из тлевших углей вытащил большой кусок мяса с коричневой корочкой. От мяса ещё шёл пар, он надломил корочку, на всю поляну вкусно запахло. От аромата у Степана побежали слюни. Подбежала улыбающаяся Роза. Она поводила плечиками, покрутила своей головкой. Весь её вид говорил: «Ты посмотри, какая я красивая. Радуйся, что тебе так повезло, любуйся и люби меня». При каждом вдохе её груди поднимались, и на них, как утренние росинки, блестели капельки воды.

– Роза, какая ты красивая! Ты самая… – Слова застряли у него в горле. Открыв рот, он смотрел на эту цветущую молодую женщину и молчал, а она стояла, не шелохнувшись, и широко открытыми глазами смотрела на него.

– Стёпа, – неожиданно услышал он Розу, – я тебя люблю, как никого ещё не любила. Ты мой навсегда и больше ничей.

Она сказала это очень чётко и внятно, сказала на его родном языке. Степан от неожиданности оторопел, но после недолгих раздумий понял, что способность понимать и разговаривать на его языке Роза приобрела в подарок от Высшего Разума.

– Я никому тебя не отдам, никуда не отпущу, – сыпалось из её уст, – буду всегда только с тобой.

Степан схватил Розу в свои объятия, она прижалась к его груди. На её глазах от счастья выступили слёзы. Этот пришелец спас ей жизнь, заменил собой всех родных и близких да ещё подарил свою любовь. За всё она была ему безмерно благодарна.

– Радость ты моя, любимая, я не думал, что тебя тут встречу. Всё, что сейчас со мной происходит, выше моего понимания. Я не могу этого объяснить. Тебя люблю какой-то неземной любовью и хочу навсегда остаться с тобой.

Но надо было идти дальше, пришлось собираться в дорогу. Они съели часть жареного мяса и, взяв с собой остатки еды, пошли.

Вокруг, насколько хватало взгляда, степь была словно перепахана. Землетрясение перевернуло громадные толщи земли. Всё, что совсем недавно было на поверхности земли, оказалось похороненным на глубину.

Они шли друг за другом, прыгая по развалам, ныряя по рытвинам и промоинам. Солнце стояло высоко, припекало, стало тяжело дышать. Ветер совсем стих. До полудня он прилетал со стороны гор и слегка их обдувал.

– Наверное, будет гроза, – останавливаясь, сказал Степан. – Очень парит и душно, как в бане. Жарко-о-о.

Степан вытер пот со своего лица и замахал рукой, как веером, перед лицом Розы. Ей это понравилось.

– Роза, знаешь, что такое баня? – спросил он, завязывая её растрепавшиеся волосы. Пучок травы давно где-то упал, и при ходьбе они разлетались в разные стороны.

– Не знаю. Ты мне сейчас покажешь, и я тоже буду знать. Ба-ня… – произнесла она по слогам. – Интересное слово, я его уже запомнила.

– Нет, дорогая, показать я тебе не смогу, бани тут нет. Это такое помещение, где моются, ну, словом, где смывают грязь. Когда баню истопят, там очень жарко, особенно в парной.

Они прошли совсем немного, как вдруг прямо на глазах небо стало темнеть. Вслед за белыми облаками из-за горизонта поползли тёмно-синие тучи. Быстро затянуло всё пространство, впереди засверкали молнии, раздались раскаты грома.

– Ну всё, кажется, сейчас начнётся дождь. А нам даже спрятаться негде, – сказал Степан.

Где укрыться, он не знал и уже настроился идти под дождём. Его не раз било снегом, хлестало ветром, совсем не пугал и этот дождь, но рядом с ним была Роза, о которой надо было заботиться. Как нарочно, он ничего не мог придумать, но неожиданно выручила Роза.

– Пойдём вон туда, – показала она на возвышенность, образованную развалами камней, которые остались на месте разрушенной горы. – Я думаю, мы найдём там убежище. Это всё равно лучше, чем оставаться под открытым небом. Бежим!

Поднявшимся порывом ветра впереди понесло пыль. Неожиданно сверкнула ослепительная молния, и прямо над головой разразился гром. Казалось, небо разорвало надвое. Взявшись за руки, Степан и Роза побежали к возвышенности. Молнии сверкали одна за другой, и, когда им оставалось совсем немного, на них обрушился страшный ливень: дождь шёл сплошной стеной. Мгновенно они промокли с ног до головы. В нагромождении камней Роза нашла узкую щель, куда они пролезли по очереди. Сидя в этой каменной норе, они видели перед собой только камни и чёрную полоску земли. Яркие вспышки рассекали сгустившуюся темноту.

– Вовремя успели, ещё немного – и нас бы смыло или даже ударило молнией, – обнимая Розу, сказал Степан. – А тут сухо. Молодец, это твоя заслуга.

Дождь хлестал как из ведра, бросив на них всю свою мощь, на которую была способна стихия. Казалось, что обрушилось небо и в образовавшийся провал устремилась целая река воды, чтобы залить и сравнять вспаханную землетрясением землю, потушить изливавшуюся из вулканов лаву.

– Стёпа, тут так здорово, что я бы всё время так сидела с тобой, – шептала Роза, прижимаясь к нему всем телом. Степан чувствовал её тепло и горячее дыхание, и от этого ему было очень хорошо.

После ливня подул порывистый ветер, выглянуло солнце. Повсюду бежали целые потоки мутной воды, они подмывали вывороченные пласты земли, несли крупные камни. В низине между двух длинных холмов образовалась новая река, которую они преодолели вплавь. После переправы мокрые, но счастливые Степан и Роза шли рядом, переговариваясь на ходу.

– А ты откуда тут взялся? – неожиданно спросила девушка. – С неба упал, что ли, или, может, прилетел откуда-то? Я всё хотела у тебя об этом узнать, да как-то не получалось.

Её вопросу Степан нисколько не удивился. Он рассказал ей о своём дедушке – шамане Орочоне, о том, как он пришёл к нему в тундре и спас от беды. Рассказал он и о разговоре с ним. А вот то, что потом с ним случилось, он не знал сам.

– По всей вероятности, шаман Орочон меня отправил сюда. Другого объяснения я пока не вижу. А вот зачем? Это очень сложный вопрос, – нежно улыбаясь, говорил он Розе. – На него так просто не ответишь. Для этого надо время, подожди немного.

Та смотрела на него с изумлением. Ничего подобного она ещё не слышала и даже подумала, что он шутит, но Степан серьёзно продолжал:

– Очень много разных событий переплелось за эти дни в один клубок. И сказать тебе, откуда я пришёл, сейчас я просто не могу, потому что сам ничего не знаю. Что-то я помню, а что-то совсем забыл, да ещё всё перепуталось в голове. Я точно знаю только одно: пришёл я из какого-то более позднего времени, чем то, в котором мы сейчас находимся. Там существует более развитая цивилизация.

Будто в подтверждение своих слов он показал карабин, поиграл блестевшим на солнце охотничьим ножом. Из своей прошлой жизни Степан никого не помнил. Последними воспоминаниями, оставшимися в памяти, были разноцветные собаки и сломанная нарта. К чему их привязать и что с ними связано, Степан пока не знал.

Под вечер они подошли к отрогам Розовой горы. Пошли холмы и увалы, постепенно переходящие в горы. На этом клочке земли землетрясение не было таким разрушительным, а дальше опять чернела перевёрнутая земля и лежали свежие каменные развалы от некогда стоявших здесь высоких гор.

Солнце клонилось к закату, день угасал. Возле поваленных деревьев Степан остановился, дальше они не пошли. Роза спустилась к воде, а Степан сразу принялся за костёр. И скоро они уже ужинали, расположившись возле огня.

– Завтра мы дойдём до Розовой горы и, может быть, найдём там людей. Если они спаслись, то должны быть только там – им просто некуда было деться. Смотри, тут тоже было сильное землетрясение, а там дальше – извержение вулкана, – он показал рукой в сторону заходящего солнца. – Ну а если все погибли и никого на земле не осталось, то проживём с тобой одни. Я буду охотиться, заготавливать съедобные растения, а ты будешь шить одежду, готовить еду. Я уверен, мы не пропадём.

Огонь разгорелся, пламя потянулось вверх. Роза стала расспрашивать Степана.

– Если ты всё забыл из своей прошлой жизни, так, может, тебе что-то снится? Ну, может, какие-то люди или другой мир, – наталкивала она его на размышления. – Может, какой-нибудь дикий зверь или охота на него. Мне вот часто снятся охотники из моего племени – это те, которых завалила скала. Угуй хотел тебя убить, но ты так быстро сообразил, что надо убегать, и он, к моему счастью, не успел ничего сделать. Я тогда даже не поняла, что к чему, а ты сразу всё решил за меня.

На её загоревшем лице играли мерцающие блики от огня.

– Знаешь, я хотела сама от них уйти, – глядя на огонь, сказала Роза, – но ты опередил события и этим спас меня от смерти. А вообще раньше у нас был другой вождь племени, он погиб на охоте. С тем было лучше: он был хорошим охотником и справедливым человеком, а Угуй – злой, он нехороший. Вот за все грехи его Всевышний и покарал. Из-за него погибло всё моё племя.

Быстро наступили сумерки, пришла ночь. Огонь лениво лизал дрова, а лёгкий ветерок оживлял костёр. Пламя то устремлялось вверх, то его трепало, как тряпку, то отклоняло от сидевших Степана и Розы. Свет от огня разбрасывал по сторонам их тени, выхватывал из темноты какие-то загадочные очертания. Обняв Розу, Степан тихо говорил:

– Снится мне, Роза, будто я потомок пришельцев на Землю. Мои далёкие предки прилетели сюда с какой-то другой планеты. Их послал Высший Разум. Ты понимаешь, о чём я говорю?

Роза молча кивнула. Он посмотрел ей в глаза, словно пытаясь по ним прочитать, как она отнеслась к его сообщению. Ничего там не увидев, он продолжал:

– Может, это даже не сон, а когда-то было наяву. Шаман Орочон отправил меня сюда из-за этих мамонтов. Я должен был их изучить, а они все погибли, я это сам видел. А один прямо на моих глазах утонул в болоте. Так вот, – тяжело вздохнув, продолжал Степан, – я нужен был Высшему Разуму из-за этих мамонтов, а получается, я его задание не выполнил. Видно, поэтому он оставил меня здесь навсегда. Если бы всё было нормально, думаю, он бы вернул меня назад. Шаман Орочон от меня тоже отказался. Он говорил, что меня оберегает, а сам совсем меня забыл, перестал помогать. Так что нам теперь суждено прожить вместе. Тебя это устраивает? – спросил он Розу.

– Что может быть лучше, чем любимый мужчина, который рядом с тобой? – обняла его Роза и пылко поцеловала, а потом закончила свою мысль: – Я хочу всегда быть рядом с тобой. Знаешь, я в душе, может быть, даже рада, что ты не выполнил задание Высшего Разума. Если бы это было не так, мы бы с тобой не встретились. Но в то же время меня ужасно угнетает, что ты не можешь вернуться назад. В этом я не виновата, а если по каким-то причинам это всё же произойдёт, я не переживу. Говорю тебе это честно. Без тебя моя жизнь остановится, я просто не вижу в ней смысла, но я чувствую, ты от меня уйдёшь, – сказала она тихо. – Мне подсказывает сердце, что ты сегодня же меня покинешь. Я никогда не ошибаюсь и чувствую всё наперёд. О том обвале, который произошёл в горах, я тоже знала. Я говорила Угую, он меня не послушал, как не послушал тебя.

Роза замолчала. Степан говорил ей ласковые слова, целовал, а она думала о чём-то своём.

– Стёпа, ты вспоминай меня хоть иногда, – наконец сказала девушка. – Помни, что тут осталась та, кто тебя любит больше самой жизни. На, возьми.

Она сняла подвеску с кусочком белоснежной мамонтовой кости и надела Степану на шею. Солнечные лучи, окрасившие подвеску красноватым цветом костра, дошли до её глаз.

– Эта подвеска приносит удачу во всех делах. Тот, кто ею владеет, ничего не боится, ему всё доступно. Вместе с ней я тебе отдаю своё сердце.

Степан обнял её.

– Этот бесценный подарок для меня дороже всего на свете. Вместе с ним я принимаю твоё сердце. Ты не против, если я буду называть тебя Прекрасной Розой? Я давно об этом думал…

Улыбнувшись, она кивнула головой.

– Только ты зря всё это затеяла, – тихо сказал Степан. – Я никуда не ухожу и всегда буду с тобой. Обо мне давно забыли, я никому больше не нужен. Всё, что со мной случилось, можно навсегда забыть – это какие-то несусветные сказки, придуманные шаманом Орочоном.

Степан подошёл к костру, подбросил дров. Огонь устремился вверх. Роза хотела что-то сказать, посмотрела по сторонам – Степана нигде не было. Темнота поглотила всё вокруг.

Для шамана Орочона это было трудное решение. Разлучать в такую минуту Степана и Розу он не хотел, но из равновесия его вывел сам Степан, засомневавшийся в его возможностях.

«Всё равно подошло время, – оправдывал себя шаман, – обстоятельства требуют его немедленного возвращения домой. Со своим заданием он справился, теперь он там нужней».

Орочон уже не раз пожалел, что дал возможность зайти роману Степана так далеко. Его встреча с Розой совсем не входила в планы Орочона, где-то получилась промашка. Предугадать всего не мог даже он, Великий шаман.

«Он её и так навсегда забудет, как забыл свою семью. Боль от этой встречи и своей любви почувствует только Роза. Её она пронесёт через всю свою земную жизнь и даже больше. Без страданий не бывает любви».

В последнее время Орочону не давали покоя мысли Степана. Хотел он добраться до истины: откуда пришли его предки. А что мог сказать ему шаман Орочон? Он его натолкнул на определённые размышления, но всего говорить не стал. Не было на то воли Высшего Разума.

Давным-давно, когда он был совсем маленьким, слышал Орочон от своего деда великого шамана Айана Тангары легенду о том, как они оказались на этой планете, и её запомнил навсегда.

– Предки людей прилетели на Землю с трёх звезд, потом они уничтожили друг друга. И теперь их нет, как нет остатков тех кораблей, на которых они достигли этой планеты. В разных уголках Земли, куда попали наши предки, люди до сих пор находят всякие предметы. Для них они загадочны и непонятны, а это следы жизни первопоселенцев Земли. Но разгадать эту тайну и пролить свет истины на далёких пришельцев недоступно никому. Пока есть Высший Разум, так будет всегда. Он хранит тайны наших предков, оберегает святую святых от посягательства разных варваров.

– Дедушка, а откуда ты это знаешь? – спросил его тогда маленький Орочон.

Дедушка посадил его на колени и стал рассказывать.

– Давным-давно, когда я был таким же, как ты, мне об этом рассказал мой дедушка, а я теперь передал это тебе. Ты тоже об этом расскажешь своему внуку, а он – своему. И эта цепочка никогда не должна прерваться. То, что я тебе сейчас сказал, на Земле известно только нам двоим.

– Значит, потому, что тебе рассказал твой дедушка, ты знаешь больше, чем другие? – расспрашивал его Орочон. До сих пор в такие тайны его никто не посвящал.

– Нет, не только. Многое мне рассказывает Высший Разум – Всевышний всей нашей Вселенной, главней которого никого нет, – показал на небо дедушка. – Он меня выбрал своим представителем на Земле.

– Дедушка, я теперь понял: ты самый умный. Тебе доступно больше, чем другим, и ты всё знаешь. Как здорово! А как ты общаешься с Высшим Разумом? – спросил его Орочон. Глаза его ярко горели, он тоже хотел всё знать.

– Внук мой, это очень сложно, но раз спросил, то слушай. Я мысленно отправляю запрос к Высшему Разуму, и ко мне приходит его ответ. У меня с ним установлена прямая связь. А вообще вся информация находится в главном хранилище накопленных знаний. Всё, что когда-то было создано на Земле, не пропало бесследно: всё хранится там. Понятно тебе?

– Не совсем. Дедушка, а как к тебе приходит эта информация? В чём Высший Разум присылает тебе ответы? В конверте или в посылке?

Суровое лицо дедушки смягчилось, изнутри он весь светился. Ему было приятно сознавать, что растёт достойная смена.

– Внук мой, я потом тебе ещё расскажу подробней, а сейчас мне надо идти на обряд камлания. Пойдём, я покажу тебе шаманский обряд, посмотришь, как я буду разговаривать с духами. А подрастёшь немного, мы посвятим тебя в шаманы. Тогда я совершу большой обряд и призову всех духов.

Дедушка шаман Айан Тангара сидел на медвежьей шкуре посреди юрты. Тихо горел огонь камелька, а с обеих сторон на нарах расположились мужчины и женщины, пришедшие на камлание, и среди них маленький Орочон. После захода солнца пламя в камельке казалось ярче и, выхватив из сумерек бледные лица людей, тревожно металось из стороны в сторону. Как по команде огонь в камельке стал затухать, сгустились сумерки.

Дедушка Айан надел свою шаманскую одежду. На груди у него блестел красный человечек. От тревожно метавшегося огня пламя на его груди то разгоралось, то гасло. Камелёк вспыхнул, огненно-красные отблески побежали по лицам сидевших людей, остановились на маленьком Орочоне. Поклонившись всем, шаман Айан Тангара окропил их водой. Потом благословил и задобрил своих духов. Орочон видел, как он бросил в огонь горсть конских волос и затухающий огонь, подкормленный рукой его дедушки шамана, вспыхнул с новой силой. Осветилось помещение. Зловещие тени заскользили по стенам, лицам людей, поднялись вверх.

Послышалось тихое заклинание. Внезапно тишину разорвал громкий удар бубна. Сразу тревожно закричали птицы, откуда-то прилетел орёл. Сделав над шаманом круг, он сел под потолком. Раздалась, как по команде, дробь бубна, постепенно перешедшая в сплошной гул. Звук бубна поддерживали крики птиц. Шаман закружился в бешеном танце. Его одежда наполнялась ветром, раздувались ленточки, звенели колокольчики на одежде, а на красном человечке играли огненные блики. Орочону показалось, что его дедушка вступил в смертельную схватку с какими-то хищными зверями. Они на него нападали, а он изо всех сил отбивался.

Орочон сидел, затаив дыхание и сжимая свои маленькие кулачки, всеми своими мыслями помогал дедушке. В один момент, когда хищные звери прижали его дедушку к стене, он вскочил и хотел идти на помощь, но дедушка остановил его жестом.

По юрте разнеслись громовые раскаты бубна. Перекликаясь с ними, шаман Тангара закричал и затопал ногами. В этом неистовом крике шамана соединились вместе и раскат грома, и порыв ветра, и шум речной волны, и даже завывание волка. Шаман Тангара призывал всех духов на помощь. Звал он тех, кто быстро бегал и летал, и даже души умерших шаманов. По юрте прошла волна воздуха, заметался в разные стороны и стал затухать огонёк камелька. В это время в юрте появились духи, и под несмолкаемый грохот бубна шаман Тангара сразу перешёл в наступление. Один за другим хищники оказались поверженными. В этой смертельной схватке его дедушка вышел победителем.

Маленький Орочон потом его долго расспрашивал, а дедушка охотно рассказывал.

– А что это у тебя за человечек на груди? Он такой плоский, будто его сжали тисками. Он что, вырезан из красного железа?

– Это эмэгэт – изображение моего духа-покровителя Удагана, – ответил ему шаман Тангара. – Он сделан из меди. Эмэгэт даёт мне силу и знание, благодаря ему я всё вижу и слышу.

– А если я его надену на свою рубашку, то я тоже буду всё видеть и слышать, как ты?

Орочону хотелось побыстрее примерить его на себя. Он тоже хотел быть сильным и храбрым, как его дедушка Айан Тангара.

– Ты не должен этого делать. Удаган – мой дух-покровитель и служит только мне. Никому больше он служить не может. Понятно?

– Да, – сказал Орочон и продолжал расспрашивать дедушку:

– А почему над тобой летал орёл? Он что, хотел на тебя напасть?

Шаман чуть не рассмеялся. Любознательный мальчишка ему всё больше правился.

– Наоборот, этот орёл меня оберегал. Это мой помощник, так сказать, – двойник-зверь. Без него я не могу совершить ни одного обряда. Ты разве не видел, как он мне помогал? Да и все птицы прилетели ко мне на помощь. В одиночку злых духов не одолеть, с ними надо бороться сообща.

– Перед тем как уйти в иной мир, Айан Тангара сказал своему внуку, шаману Орочону: «Я тебя подключил к запасникам мировой информации, теперь, не дожидаясь своей физической смерти, ты сможешь сам общаться с Высшим Разумом – ты мой преемник на Земле. Так распорядился Всевышний».

– Легенда о том, как его предки оказались на Земле, передавалась из поколения в поколение.

«А теперь передавать её больше некому, – с грустью размышлял шаман Орочон, – придётся мне самому навсегда остаться главным представителем Высшего Разума на Земле».

На нём обрывалась длинная цепочка, связывавшая землян с далёкими внеземными пришельцами.

На следующий день после приобретения комплекта оборудования компании «Продакшн Индастри» Кэйдзо Моримура и Тодзио Исикава самолетом компании «Japan Airlines» прилетели во Владивосток. В аэропорту их встретил высокий молодой человек с голубыми глазами и короткой стрижкой. Как только он заговорил на чистейшем японском языке, у Моримуры глаза полезли на лоб. Все его сомнения по поводу профессионализма этого русского сразу прошли. Именно такого человека он хотел видеть в своём окружении и не зря потратил время на его поиски.

«В нашем консульстве знают толк в людях», – тайком осматривая переводчика, подумал Моримура.

Владимир Иванович Соколов хотя был совсем не похож на японца, но языком владел в совершенстве. Сказалось детство, проведённое с родителями-дипломатами в Стране восходящего солнца. После школы он учился в престижном университете на отделении восточных языков и целый год стажировался в Японии.

– Через два часа наш вылет в Якутск, – познакомившись с прилетевшими, надел светозащитные очки Соколов. – Полетим самолётом авиакомпании «Якутские авиалинии». У этой компании, конечно, не такие лайнеры, как у «Japan Airlines», но в том, что они умеют хорошо летать, могу вас полностью заверить. Два часа полёта – и мы будем в аэропорту назначения. Там мы переночуем в гостинице, а утром нас ждёт вертолёт компании «Илинтас». Я выяснял, вертолёты у них надёжные. Последний профилактический ремонт они проходили месяц назад, налёт часов в пределах допустимых норм. Пилоты опытные: как мне сказали, с большим стажем работы. Тот экипаж, на котором я хочу остановить ваше внимание, господин Моримура, имеет разрешение на полёты в разных условиях, включая высокогорье и ночное время суток. Но, в общем, я не настаиваю, с экипажем вы можете сами определиться на месте.

Соколов поправил растрепавшиеся на ветру волосы и продолжал:

– У компании есть несколько вопросов к заказчику, на которые, кроме вас, господин Моримура, никто не может дать ответа. В первую очередь перевозчика интересует оплата. Если вы будете оплачивать перечислением на банковский счёт компании, то перевести деньги нужно за сутки до выполнения полёта, а если наличными, то рассчитаться можно прямо перед самым вылетом. Как сказали классики русского юмора Илья Ильф и Евгений Петров: «Утром – деньги, а вечером – стулья».

– Какие стулья, – не понял его Моримура. – Мы сейчас говорим о полёте, а не о русском юморе, – сказал он строго.

Светлый костюм ему очень шёл, подчёркивая южный загар. В то же время наряду с внешностью выдавал в нём иностранца.

На лице переводчика появилась улыбка. Сейчас он стал похож на озорного мальчишку, нашкодившего в школе.

– Простите меня, господин Моримура, за неуместную шутку. Юмор – это, так сказать, национальная особенность россиян. Он помогает нам выживать в трудных условиях суровой действительности. Так в России говорят, имея в виду: «Вначале нужно заплатить, а потом будем с тобой разговаривать».

Моримура засмеялся. На его круглом лице засияли ровные белоснежные зубы. Не сдержал улыбки и молчавший до сих пор Исикава, спрятавшийся за тёмными очками. Будто спустив себя с тормозов, он рассмеялся и даже прослезился. Так он снял напряжение, накопившееся после полёта.

– Я вас понимаю, Владимир, юмор – это очень хорошо. Я ещё, видно, не совсем приземлился, так сказать по-русски, витаю в облаках. – Моримура показал на небо. В следующий момент его лицо стало непроницаемым. Переводчик даже не успел удивиться его мгновенному перевоплощению, как Моримура строго сказал:

– А теперь об очень серьёзном. Оплачивать я буду наличными. По телефону я умышленно об этом не сказал, так как знаю, что в вашей стране очень много бандитов. У себя дома в Японии мне все говорили, чтобы я был предельно осторожен. Кстати, Владимир, я хочу посмотреть ваши документы. Покажите мне, пожалуйста, письмо из консульства и вашу рекомендацию из фирмы, а также паспорт.

Переводчик вытащил из висевшего на плече кожаного портфеля папку с документами. Полистав паспорт, Моримура стал изучать письмо, напечатанное по-японски на фирменном бланке. В нём был зашифрован пароль, по которому Моримура узнал, что имеет дело с настоящим переводчиком, а не с каким-либо подставным представителем бандитской группировки, желающим его обворовать. Вся хитрость этого письма из консульства заключалась в ответе на вопрос, скрытый в тексте письма. На него Соколов ответил правильно.

– Извините, Владимир, – отдав документы, сказал Моримура, – это в целях нашей общей безопасности. Сейчас такое сложное время: кругом террористы, грабители, убийцы. Весь мир словно перевернулся вверх ногами.

Он посмотрел по сторонам. По привокзальной площади ветром понесло пыль, зашелестели листья на деревьях, прижало к земле цветы. По мнению Моримуры, здесь было довольно чисто, и он не скрывал своего удивления. Он думал, что увидит полуразвалившиеся бараки, оставшиеся со старых времён, и людей в кирзовых сапогах и ватных телогрейках. Но в очередной раз ошибся в своих предположениях, чему нисколько не огорчился. Пока ему всё тут нравилось.

День выдался солнечным, но ветреным. По воздуху разносило тополиный пух, который белым ковром застилал клумбы, покрыл асфальт. С той стороны, откуда они прилетели, на небе громоздились белые облака. Они были такими же, как у него дома.

– А теперь продолжим, господин Соколов, – явно удовлетворённый увиденным сказал Моримура. – Мне нужно получить деньги в банке. С наличными я не рискнул пересекать границу. Скажите, пожалуйста, какими деньгами мне лучше рассчитаться за вертолёт? Иенами, долларами или рублями? Сразу скажу, с рублями будет немного сложней: получится очень большой объём бумаги. Я прав? – спросил он переводчика.

Тот подтвердил и сразу же попытался его успокоить.

– В России можно рассчитываться чем угодно, были бы это деньги, но лучше всё же долларами. Их тут любят. Зелёные у нас явно прижились.

Стриженый затылок Соколова светился, как шарик, но в толпе он совсем не выделялся. Молодые люди с такой же стрижкой мелькали повсюду.

«Это, вероятно, последний крик русской моды, – подумал про себя Моримура. – У нас так никто не ходит. Подстригись я так дома, меня бы засмеяли, а вот здесь не мешало бы постричься. Хотя делать этого совершенно незачем», – посмотрев на себя в зеркало, решил Моримура.

– Да, я ещё не всё сказал по поводу вертолёта, – когда они подошли к стойке регистрации на самолёт, обратился к нему Соколов. – С таким объёмом снаряжения, какое вы привезли, придётся лететь с тремя дополнительными посадками. Будем заправляться в Тёплом Ключе, в Усть-Нере и в Белой Горе. Контейнер с морозильной камерой пойдёт на подвеске. Вертолётчики за это берут дополнительную плату, а она совсем не маленькая.

Соколов что-то стал считать и, видно, сбившись, отказался от этой затеи.

– Вообще можно изменить схему заброски, стоить это будет значительно дешевле. До Черского можно будет долететь рейсовым самолётом, а там взять вертолёт. Но в этом случае снаряжение придётся отправлять грузовым самолётом, а они летают один раз в неделю.

– О, нет-нет, – замахал руками Моримура, – дёшево мне не подходит, дёшево – это не есть хорошо. Мне надо быстро. Очень быстро. За это я плачу большие деньги. И ещё мне надо, чтобы было всё надёжно. Об этом мы поговорим ещё с вами на месте.

И, точно вспомнив что-то важное, он спросил:

– Владимир, а мы найдём в тундре ту точку, куда полетим? Вы её хорошо знаете? Это очень ответственный момент в нашей операции, можно сказать, самое главное.

– Ну а как же, – уверенным голосом сказал Соколов. – Я навёл справки и теперь знаю точную привязку с географическими координатами. Кстати, сейчас там находится бригада рабочих, она только что приступила к раскопкам мамонта.

На лице Моримуры появилась тревога. Было видно, что этому сообщению он совсем не рад. И даже больше того: очень огорчён.

– Не беспокойтесь, думаю, общий язык мы с ними найдём. Тут вы можете положиться на меня.

Моримура удовлетворённо закивал головой и неожиданно спросил:

– Скажите, Владимир, а что такое подвеска? Это украшение или какая-то нижняя женская одежда?

Соколов чуть не прыснул со смеху.

– Нет-нет, что вы, – пересиливая себя, чтобы не рассмеяться, стал объяснять он Моримуре. – Подвеска – это такое приспособление к корпусу вертолёта. Ну, словом, если груз не входит в салон машины, его подвешивают на специальных тросах с крюками и так прямо за бортом везут. Это и называется подвеской.

По лицу Моримуры прошла тень сомнения. Он посмотрел на взлетевший самолёт, от которого донёсся страшный рёв моторов, и с сомнением спросил:

– Владимир, скажите, а надёжно это? Трос не порвётся?

Соколов только пожал плечами.

– Об этом у нас никто никогда не говорит. Видно, само собой разумеется, что это надёжно. Иначе зачем бы стали так рисковать? По-моему, в авиации всё просчитано.

– И я не собираюсь рисковать, – сказал Моримура. – Я хочу живым вернуться домой. Узнайте, если это опасно, мы лучше возьмём второй вертолёт или один большой. Но как я знаю, их тут очень мало.

Молчаливый Исикава сказал, что переживать не следует и можно вполне довериться авиакомпании.

В полдень над тундрой послышался нарастающий гул, и вскоре вдали показался вертолёт. Он летел прямо на палаточный лагерь, стоявший на открытом месте. Снизу под фюзеляжем висел белый ящик, похожий на контейнер. Издалека он казался больше самого вертолёта.

– Во… Слепцов летит, – воткнув лом в землю, заругался Петька Сычёв. – Не сидится нашему тойону дома. Сам на вертолёте, а нас… пешком отправил, – плюнув под ноги, снова матюгнулся Сычёв. – Если бы не Егоров «буран», узнали бы мы по чём фунт лиха. Себе можно всё, а нам ни фига. Говорит у совхоза денег нет. Вот такие нынче современные руководители пошли. Это вам не старые коммунисты.

Егор Колотуев не упустил случая, напомнил о себе:

– Мужики, кстати, за амортизацию моего «бурана» с вас причитается. Дома все мне выкатите по пузырю. Самогонкой не беру, только…

Договорить ему не дали, все зашумели, и осталось непонятно, чем же надо с ним рассчитываться.

– А Слепцову-то что? Ему надо процесс контролировать, чтобы ты мамонта куда-нибудь не унёс, – подвинув Колотуева, сказал Тагирян. – Ну и чтобы не повредил его. Это же экспонат, как он тебе сказал. «Поэтому чтобы пальцем его не тронули», – передразнил Слепцова рабочий. – Зато вот, видишь, мы повкалывали, а он везёт нам целый контейнер водки.

Его лицо расползлось в улыбке. Было оно в грязи, белели только редкие зубы, давно пожелтевшие от безмерного курения.

– Держи карман шире. Привезёт он тебе, как бы не так. Небось какой-то тепляк нам припёр. Думает, что мы тут замерзаем, обошлись бы и без него.

Воздух наполнился гулом. Вертолёт, сделав круг, пошёл на посадку. Контейнер мягко коснулся земли, следом упал трос. Погнав на мужиков мощный поток ветра с тучей разного сора, вертолёт сел рядом.

– И чо ему дома не сидится? – попытался перекричать шум работающего двигателя Тагирян. – Сейчас возникнет перед нашими глазами тойон.

Не дослушав, мужики побежали к вертолёту. Из открытой двери на землю выскочил бортмеханик в коричневой кожаной куртке и синих форменных брюках. Он поправил лесенку, по которой тут же спустился невысокий мужчина азиатской наружности в ярком туристическом костюме из блестящей ткани. В руках он держал чёрный портфель. Потоком воздуха у него сдуло синюю шапочку и понесло в кусты. Длинные чёрные волосы раздуло ветром, закрыв глаза на смуглом лице. Следом за ним сошёл высокий мужчина в новеньком камуфляжном костюме с короткой стрижкой и в тёмных очках. По виду он был похож на местного жителя. И последним спрыгнул на землю крупный круглолицый мужчина в оранжевом комбинезоне. Прилетевшие сразу направились к Сычёву, стоявшему ближе всех. Вертолёт заглушил двигатель, послышался тихий свист останавливающихся винтов.

– Представитель Международного комитета по охране ископаемой фауны ледникового периода, господин Кэйдзо Моримура из Японии, – поздоровавшись, представил его Соколов. – А это инженер Тодзио Исикава – полномочный представитель компании «Продакшн Индастри», занимающейся производством горной техники.

Японцы поклонились, растерявшийся было Сычёв протянул грязную руку. Поздоровались и подошедшие Тагирян и Колотуев.

– Международный комитет поручил господину Моримуре провести раскопки мамонта и передать его в Организацию Объединённых Наций, – не дав рабочим опомниться и едва поспевая за Моримурой, быстро переводил Соколов. – А я, – он показал на себя пальцем, – Соколов Владимир Иванович, его помощник и переводчик. Всё, что вы хотите сказать господину Моримуре, я доведу до его сведения. Прошу, будьте активней, товарищи. Не стесняйтесь. Господин Моримура ответит на все ваши вопросы.

Моримура сказал что-то скороговоркой и, улыбаясь, внимательно посмотрел на рабочих. Их вид его несколько обескуражил. Вместо спецодежды, в какой он привык видеть рабочих у себя дома, эти были в грязных телогрейках и каких-то замусоленных шапочках.

– Товарищи, вы поступаете в наше распоряжение, – сразу перевёл Соколов, – будем, так сказать, работать вместе. Задача у нас с вами общая – раскопать мамонта и вернуть его мировому сообществу в целости и невредимости. Наш комитет оказал вам большую честь, и, я думаю, вы её оправдаете. Волею провидения вы оказались в нужное время в нужном месте. Так сказать, на самом острие современной истории.

Колотуев хотел было что-то возразить, но, поймав на себе тяжелый взгляд Сычёва, сразу осёкся. Подумал, что надо пока подождать: поперёк батьки лучше не лезть.

– Как это в ваше распоряжение? Что-то я не совсем понимаю, – придя в себя, выступил на полшага вперёд Сычёв. – Нас сюда отправил глава администрации Слепцов Иван Иванович. А я тут старший. Он сказал никому ничего не давать и даже показывать запретил. Это наш мамонт, никакой ваш комитет тут ни при чём. Я завтра утром по радиостанции ему сообщу о вашем присутствии на этом объекте. А пока попрошу вас к мамонту не подходить, иначе мы применим силу.

– Господа, товарищи, не переживайте, всё будет хорошо, – хватая на лету слова улыбающегося Моримуры, переводил Соколов. – У нас есть разрешение Международного комитета ОБИЭМ. Это очень известная в мире организация, о которой вы, конечно, знаете. Вот смотрите.

Из портфеля он вытащил тиснёный лист бумаги с цветной «шапкой» и, покрутив им перед носом Сычёва, продолжал:

– Здесь всё написано, правда, по-английски, но, если надо, мы сейчас переведём. Товарищи, давайте этот вопрос решим мирным путём. Глава вашей администрации не может нам помешать. Этот мамонт – не его личная собственность, это достояние мировой цивилизации. Это, так сказать, наш общий мамонт. То есть и твой, и его, и его, – показывал Моримура на стоявших рабочих. – Но ни в коем случае не одного Слепцова. А наша с вами задача – вернуть его всем людям. Значит, нам надо сделать всё от нас зависящее, чтобы этот мамонт не пропал. Для этого прямо из Японии мы привезли специальное оборудование. Инженер Исикава будет его обслуживать, а вы будете ему помогать. Согласитесь, современным оборудованием выкопать мамонта легче, чем лопатами. Я думаю, вы должны нас благодарить за этот подарок судьбы. А теперь за работу. Чем быстрее мы начнём, тем будет лучше и для нас с вами, и для ученых всего мира. Все люди поблагодарят вас за этот трудовой подвиг. Наша миссия, товарищи, направлена на то, чтобы приносить людям новые знания, дарить им добро. Вы меня понимаете?

Сычёв, услышав проникновенные речи Моримуры, каких не слышал со школьной скамьи, молча закивал головой. А Колотуев, насупившись, словно сыч, молчал. Пока он не мог определиться, как ему себя вести с этими упавшими прямо на голову представителями неведомого ему международного комитета. Улыбка японца ему явно не внушала доверия. В городе со своим родственником он походил по разным кабинетам высокого начальства и с некоторых пор святыми их не считал.

– Господин, извините, товарищ, вы не представились, – обратился Моримура к Колотуеву, поймав его настороженный взгляд, – давайте сейчас разгрузим вертолёт, а потом мирно решим все вопросы. Машину долго задерживать нельзя, лётчики нас попросили побыстрее снять снаряжение. Им надо успеть вернуться назад.

Пока разгружали вертолёт, Моримура осмотрелся. Повсюду, насколько хватало взгляда, стелилась карликовая березка и ива, на кочках белела белоснежная пушица и болотная осока. Вдали он увидел, как парами поднимались серые журавли, над озёрами летали лебеди. Он повернул голову назад – совсем рядом пронеслась стайка селезней, чирков. Кричали потревоженные чайки.

«Да тут настоящий птичий заповедник. Такого и у нас дома не увидишь. Вот тебе и голая тундра», – направляясь в сторону канавы, из которой торчали длинные бивни мамонта, подумал Моримура.

Первым делом он обежал вокруг этой канавы и, прыгнув вниз, потрогал бивни, погладил черную шерсть на голове мамонта, надавил на глаза. Голова была как каменная.

«Слава Всевышнему, значит, не успела оттаять, – удовлетворённо отметил он про себя. – Вовремя мы успели, ещё полдня, и кто знает, что бы с ней было. Уже неделю здесь днём стоит плюсовая температура. Вон сколько птиц прилетело на гнездовье».

Судя по положению головы, тело мамонта было наклонено назад. Моримура попытался очистить голову, жидкая грязь с водой побежали со стенки канавы. Вымазавшись, он вытер руку носовым платком и с трудом вылез из канавы наверх. Было видно, что осмотром он остался доволен.

Разгрузка вертолёта спорилась, и вскоре на земле лежала целая гора каких-то ящиков и брезентовых мешков. Рядом свалили металлические трубы, поставили компрессор и желтые бочки, на которых красовались яркие этикетки с перекрещёнными костями и черепом. Возле них стояли иероглифы. По этим наклейкам рабочие поняли, что их содержимое опасно для жизни.

– Господин Моримура говорит, что у нас очень мало времени, – подошёл Соколов к курившим рабочим. – Тело мамонта скоро начнёт оттаивать и может загнить, поэтому надо очень быстро и много работать. За свой труд вы получите хорошее вознаграждение. Господин Моримура говорит, что в обиде вы не останетесь. Я думаю, вы будете его ещё долго вспоминать самыми лучшими словами.

Переводчик что-то сказал Моримуре, и тот закивал головой, произнося по-английски и по-русски:

– О, йес. Конесно. Да-да, каросо, каросо. Саке.

– Сейчас сразу же мы начнём работу, а вечером будет праздничный стол с хорошим саке, – продолжал переводить Соколов. – Только надо работать быстро. Быстро.

– А что это за саке? – спросил Колотуев, подозрительно посматривая на Моримуру. – Морская капуста?

– Нет-нет, что вы! Капуста тут ни при чём – это очень хорошее японское вино. По-нашему – водка. Простите, что сразу не сказал. Господин Моримура о вас подумал ещё у себя в Японии. Он знал, что у вас тут нет магазина под боком, и привёз этот божественный напиток прямо из дома. Япония – это удивительная страна, советую туда съездить. Там умеют делать всё, и в этом вы скоро сами убедитесь. Инженер Исикава сейчас вам покажет нашу технику и научит с ней работать.

Кто-то из рабочих сказал, чтобы им дали сейчас выпить, но Моримура это строго пресёк, и рабочие нехотя подошли к Исикаве. Брезентовые мешки и ящики по номерам они разложили на четыре кучи. Первым делом из длинных мешков вытащили алюминиевые трубки и по пять штук соединили их между собой. Вверху Исикава состыковал их с короткими трубками, скреплёнными специальными втулками. Получились дуги, которые внизу вставили в отверстия, просверленные в трубах большого диаметра, разложенные вдоль канавы. И вскоре над ней появился громадный каркас. На него Тагирян и Сычёв натянули двойную ткань. Закрепив снизу, Сычёв стал компрессором закачивать в неё воздух. Прямо на глазах ткань разгладилась, вырос красный купол, который закрыл канаву с мамонтом от внешней среды.

– А что мы, так не сможем работать? – спросил Сычёв Моримуру. – Обязательно надо закрываться? Летом здесь вообще-то дождей почти не бывает. А если и пойдёт короткий, мамонт сильно не промокнет. Ему уже нечего бояться.

Круглое лицо Моримуры расползлось в улыбке.

– Бояться ему, конечно, нечего – бояться надо нам. Я вам уже говорил, тело мамонта ни в коем случае нельзя размораживать, он может пропасть. Поэтому нам придётся соблюдать все меры предосторожности. Хотя это намного дороже, но другого выхода пока я не вижу. Вас зовёт инженер, – показал он на Исикаву, – господа, я вас попрошу больше не отвлекаться от работы. У нас за это штрафуют и даже увольняют.

За канавой, по линии, проведённой Исикавой, Колотуев и Тагирян стали бурить скважины. Для этого Исикава подогнал самоходку с лазерной установкой. На удивление рабочих они за один раз прошли десять скважин. Отступив от линии скважин примерно на метр, инженер Исикава параллельно ей провёл внешний контур. Получился прямоугольник, опоясывающий канаву с мамонтом двойной линией. Поперёк полосы мёрзлого грунта, ограниченной контурами линий с пробуренными скважинами, Сычёв тоже стал бурить скважины. Агрегат у него был поменьше, но в скорости не уступал. После того как все закончили бурение, стало видно, что сплошная полоса, опоясывающая тело мамонта, разделена на равные блоки. По краям каждого блока Сычёв пробурил ещё по две скважины. Но в отличие от предыдущих они были неглубокими.

– Чтобы не повредить тело этого исполина, надо быть предельно осторожным, – подойдя к Исикаве, напомнил Моримура. – Я вас очень прошу, будьте предельно внимательны.

Исикава, подозвав рабочих, объяснил, чего он от них хочет. Не поняв, они развели руками, а Сычёв даже скривился. То ли в этом была вина переводчика, неправильно передавшего смысл сказанного, то ли команда японского инженера была выше их понимания.

– Сейчас мы постепенно будем освобождаться от балласта, – повторил Исикава, – для этого вначале небольшими блоками вытащим мёрзлый грунт. Главное – сначала нужно сделать один уступ в контуре, а потом поднимем все остальные блоки и начнём продвигаться к телу мамонта.

Со второго раза рабочие разобрались. Японская техника рабочим явно не нравилась, и этого они не скрывали. При каждой новой команде инженера им приходилось напрягаться, соображая, куда приладить тот или иной механизм. И выходило, что без его подсказки они ничего не могли. То ли дело лопата и лом!

Узнав, что все они охотники, Моримура быстро нашёл объяснение их неопытности и сразу сказал об этом инженеру. Тот заметно успокоился.

– Породу первого блока придётся выбирать вручную лопатами, а последующие мы поднимем краном. Вертикальная стенка в траншее, которая получится после его выемки, даст возможность вытащить все остальные блоки, – стал более доходчиво растолковывать Исикава. – Вы понимаете меня? – неожиданно спросил он рабочих.

Все дружно ответили «да», и инженер продолжал:

– Траншею нужно пройти до основания породы, на которой находится тело мамонта. Именно на такую глубину пробурены скважины.

Услышав про лопату, Сычёв улыбнулся. Но радоваться было рано: из ящика под двенадцатым номером извлекли отбойные молотки. Заработал компрессор. В отличие от известных Сычёву компрессоров этот был размером в две микроволновых печи, такой его недавно осчастливили на работе по случаю юбилейного дня рождения.

Когда между линиями скважин выкопали глубокую яму, которую японец назвал шурфом, в скважины засыпали какой-то белый порошок, а сверху залили водой. Минут через десять послышались хлопки. Сычёву даже показалось, что это лопаются алюминиевые трубы под куполом. Он посмотрел вверх. Трубы были целы, зато под ногами он увидел, как мёрзлая земля возле шурфа разорвалась и оба прилегающие к нему блока сдвинулись с места. В две скважины одного блока Исикава опустил трос с цилиндрами на конце.

– Работает по принципу цанги, – пояснил он рабочим. – Как только лапки разожмутся, можно поднимать. Они сами расклинятся в породе.

Один за другим блоки мёрзлого грунта подняли краном на поверхность. По дну образовавшегося рва Моримура и Исикава обошли большой прямоугольник с вмерзшей тушей мамонта.

– Теперь, господин Моримура, предстоит самое главное, – показывая на вертикальную стенку, сказал Исикава, – нужно максимально сократить этот огромный блок с вмороженным мамонтом и оторвать его от мерзлоты, а потом извлечь оттуда тело. Всего-навсего его нужно поднять на поверхность, а сколько проблем! Вот задачу вы мне задали! Приедем домой, сяду за мемуары, расскажу, как мы выкапывали из мерзлоты тело настоящего мамонта.

На его лице появилось что-то вроде улыбки, но Моримура видел, что инженер нервничает.

– У вас всё в порядке? – спросил он Исикаву. – Не будет неожиданностей?

– Не переживайте, всё идёт по плану. Я контролирую процесс.

– А я почему-то очень волнуюсь, – сказал Моримура. – От этого последнего шага зависит судьба всей нашей экспедиции. Может, передохнёте, господин Исикава, а с утра начнём со свежими силами? Мамонт у нас теперь хорошо изолирован, можем даже дополнительно заморозить. Как вы на это смотрите?

Исикава замахал рукой.

– Нет-нет, ни в коем случае, мы сегодня должны всё закончить. Передышка нам может только навредить. Сейчас будем продолжать.

Глядя на этот огромный кусок земли и кран, Моримуре даже трудно было представить, как его можно сдвинуть с места. А нужно было не только сдвинуть, но и оторвать его от мерзлоты, не повредив тело мамонта.

Наблюдавший за ними Сычёв увидел, как невозмутимый Моримура вначале размахивал руками, а потом схватился за голову. Из его уст вылетела непонятная ему словесная трель. И наконец он успокоился, зато забегал Исикава. Он гладил вертикальные стенки траншеи и что-то на них рисовал. Из всего, что он говорил, Сычёв понял только одно слово – «зонд».

Между тем по команде инженера в траншею спустили какой-то прибор. По краям и посередине всех вертикальных стенок прямоугольника Исикава установил красные датчики, закреплённые на проводах, и он вскоре оказался опоясанным со всех сторон желтыми и белыми нитями. Заработала запущенная Колотуевым электростанция. В руках у инженера рабочие увидели узкий чемоданчик, который оказался переносным компьютером. Когда он его включил, на экране появилось изображение мамонта. Он стоял прямо в середине глыбы мёрзлой породы. Вокруг него был лёд, образовавший оболочку. Под передними ногами у мамонта виднелись какие-то ветки и трава. К радости Исикавы и удивлению рабочих эта картина вызвала неописуемый восторг Моримуры. Трудно было даже представить, что этот японец может так прыгать от радости. Он что-то кричал, махал руками. К нему присоединился инженер и прибежавший на их крики переводчик.

– Йес, йес, – только поняли рабочие из его бессвязной болтовни. Соколов переводить ничего не стал.

Когда эйфория прошла, Исикава продолжил исследования. Как Моримура и говорил, тело мамонта стояло под наклоном к поверхности земли. Он будто бы на мгновение присел на задних ногах, да так навечно и застыл в этой позе. Хобот мамонта был прижат к передней ноге с толстым наростом. Видно, до последнего мгновения своей жизни он пытался выскочить наружу.

Возле объёмного изображения мамонта Исикава вынес линии скважин и проставил углы их наклона. Со всех сторон тело мамонта он обрисовал на глыбе мерзлого грунта и наметил точки скважин. Такие предосторожности были предприняты по требованию Моримуры, контролировавшего весь процесс. Перед тем как заложить очередную скважину, Исикава смотрел в свой компьютер, определяя нужный угол наклона. Сычёв и Тагирян бурили намеченные им скважины, а Колотуев засыпал в них порошок. Вскоре послышались хлопки, и от огромной глыбы мёрзлой земли отвалились куски породы. Блок мерзлоты с мамонтом внутри заметно уменьшился в объёме. С одной стороны этого блока Колотуев положил в траншею какие-то белые плиты, прохожие на пенопласт. Как по команде они стали увеличиваться в объёме, и прямо на глазах глыба с мамонтом слегка наклонилась в сторону противоположной вертикальной стенки. Это значило, что она оторвалась от мерзлоты.

Уже далеко за полночь уставшие рабочие и японцы с Соколовым собрались за столом, накрытым прямо в большой палатке Моримуры. Кроме знакомых сыра, копчёной колбасы и мяса, на столе были свежие огурцы, красный перец и помидоры, которых рабочие сроду здесь не видели. В красивых фарфоровых тарелках горкой возвышались крабы и лангусты, в большой пластмассовой чашке лежал виноград и бананы, а также какие-то незнакомые экзотические фрукты.

– Сейчас мы попробуем ваше хвалёное саке, – аккуратно взяв хрустальную рюмку на тонкой фигурной ножке, постучал по ней Сычёв. – Запас я вижу тут весьма приличный: до утра, может быть, продержимся.

Он показал на ящик с бутылками, стоявший в углу палатки. На них были яркие этикетки жёлтого цвета с розовой полосой.

– Ох, наверное, горячий напиток – по наклейке вижу. А может быть, наоборот: обжигает только этикетка.

Когда все расселись, Моримура с бокалом вина поднялся из-за стола. Для этого случая он надел свой чёрный костюм и белую рубашку. От него пахло дорогим одеколоном, наполнившим всю палатку ароматом морского прибоя. Его вид совсем не соответствовал полевой обстановке, в которой они находились. Рабочие были всё в тех же грязных робах, в каких недавно поднимали мамонта. Не переоделись Соколов и Исикава, но по их одежде трудно было сказать, что они только недавно вылезли из глубокого котлована.

– Господа, разрешите мне открыть этот необычный банкет, который стал возможен благодаря всем сидящим за этим столом. Здесь собрались люди из разных стран, люди, которых объединил мамонт. Мы проделали огромную и очень ответственную работу. Из глубин вечной мерзлоты извлекли тело доисторического животного – мамонта, жившего на этой земле несколько десятков тысяч лет назад. Благодаря нашим трудам мамонт снова оказался на поверхности земли. Теперь во второй своей жизни это животное предстанет перед всеми живущими на планете Земля в новом для себя облике. Мамонт, который совсем недавно находился в недрах вечной мерзлоты бескрайней тундры, станет всемирным достоянием – экспонатом лучших музеев мира. Отныне миллионы людей смогут увидеть это доисторическое животное наяву. Специалисты и простые люди всех стран мира будут нам вечно благодарны. Господа, давайте выпьем за спасенного нами мамонта.

Все вскочили с мест, потянулись чокаться рюмками. Моримура вышел из-за стола и, подойдя к каждому, поклонился.

– Ура-а-а! – послышались дружные голоса рабочих, залпом осушивших рюмки с саке. Потом снова разлили и выпили. С ответным словом выступил Сычёв, сказавший в завершении своей пространной речи, что выкопанный из мерзлоты мамонт всё-таки принадлежит им, а не какому-то неведомому фонду, и что по поводу раскопок он завтра утром на связи будет докладывать главе администрации Иван Ивановичу Слепцову.

После трёх первых рюмок языки у всех развязались. Попробовав заморские деликатесы, Колотуев принёс закопчённую кастрюлю с варёным мясом.

– Вот поешьте, господа японцы. Это оленина – экологически чистый продукт. До вчерашнего дня этот дикий олень бегал по тундре, а теперь вот ему пришёл…

Колотуев крепко матюгнулся. Соколов перевёл, но японцы, по-видимому, ничего не поняли: их лица остались непроницаемыми.

– Ешьте, господа, не стесняйтесь, мяса всем хватит, и оно у нас без радиации, чистое, так сказать. Мы вообще люди простые…

Не договорив, рукой он вытащил из кастрюли большой кусок мяса и бесцеремонно положил его на тарелку Моримуре. Тот вежливо раскланялся. Тагирян потянулся к сакэ.

– Ничего, мужики, оказывается, сакэ тоже бьёт в голову. Ей-богу, ударило, и очень прилично, между нами говоря. Но наша водка всё равно крепче. Одно слово – водка. Ну что такое сакэ?

Тагирян протяжно произнёс «саке-е-е».

– Какое-то непонятное мне название и совсем незвучное. Вообще-то хрен с ним, с этим названием, правда, товарищи и господа? Главное, чтобы был хороший напиток, экологически чистый продукт. О, ёлки-палки, у меня всё перемешалось: и товарищи, и господа. Ну да ладно, фиг с ним, как-нибудь разберёмся. Правда, мужики? Мы сейчас по-свойски закусим свежим помидорчиком и огурчиком в придачу. Ну, это просто класс!

Он во всю грудь вздохнул и с шумом выпустил пар. Сидевшего рядом Колотуева прошибло перегаром.

– Я хоть вволю тут поем овощи да фрукты эти заморские, – сказал Тагирян, надкусывая помидор. – А то дома купишь полкило, и всё отдай жене и детям. Им нужней. А здесь, ешь не хочу, просто класс, мужики! Молодцы, господа японцы! Вот те крест, молодцы.

На другом конце стола Пётр Сычев рассказывал какой-то забавный случай из своей охотничьей жизни, Колотуев покатывался со смеху. До Тагиряна только долетело слово «песец», и он сразу насторожился. Жевать перестал и на мгновение замер, будто собирался скрадывать дикого зверя.

– Об этом мамонте я теперь знаю всё, – после очередной рюмки сказал улыбающийся Моримура. – Данные этого доисторического животного сканированы в мой компьютер. Сейчас вы сами всё увидите.

На экране компьютера появился мамонт. Не мигая, он смотрел прямо на них. От его взгляда хотелось отвести глаза в сторону. Он словно спрашивал: «А чем вы здесь занимаетесь, господа хорошие?» Ответить ему было нечего, и от чувства какой-то вины на душе у всех стало нехорошо. Картинка несколько секунд постояла на экране и сменилась другой. Мамонт теперь никого не упрекал, не корил в чем-то недозволенном: он стоял к ним задом.

– Хорош, ничего не скажешь! – усмехнулся Тагирян. – Его уже мочить пора. Петька, неси ружьё, сейчас постреляем.

Всё тело мамонта Моримура разбил на квадраты, которые поочередно стал закрывать зелёной штриховкой. При этом на экране компьютера рядом с мамонтом появлялись какие-то цифры. Потом на экране показалась одна голова с поцарапанными бивнями. Следом за ней все увидели огромную ногу. Картинки закрылись, замелькали цифры. Они складывались в колонки и, в конце концов, остановились, вышла длинная таблица.

– Здесь приведены все параметры нашего мамонта, рассчитанные компьютером, – продолжал Моримура. – Масса этого исполина около трёх тысяч ста килограммов, высота в холке в районе трёх метров, длина хобота…

Переводчик несколько раз запутался в цифрах, но Моримура, не обращая внимания на его запинки, продолжал:

– Скелет не повреждён, тело покрыто волосяным покровом. На одном квадратном сантиметре кожи находится двадцать шесть волос. Длина остевых волос составляет сто восемьдесят, двести сорок миллиметров, а на груди, плечах и шее достигает трехсот семидесяти. Их цвет варьирует от рыжевато-бурой до густо-коричневой с золотистым отливом. Толщина шкуры на холке – двадцать пять сантиметров, подкожного жира – семь. У мамонта есть старый шрам на задней ноге. Рана была довольно глубокой, но затронула только мягкие ткани, поэтому животное пострадало несильно. Сердце мамонта не бьется. Кровообращение отсутствует. В желудке…

– Всё это херня, – не выдержав, выкрикнул изрядно выпивший Егор Колотуев, – что нам его желудок? Давай лучше наливай. Надо обмыть это мероприятие. Тащи сюда мамонта, пусть сядет с нами за стол, вместе выпьем.

Колотуеву налили, и он сразу успокоился. За столом между тем началась разборка. Сычёв стал выяснять отношения с Тагиряном. Тот выскочил из-за стола и тут же прибежал с топором.

– Я тебе сейчас покажу… – размахивая топором, ругался Санька. – Что мне твой Слепцов, я сам себе начальник. У нас тут нет теперь начальников, ты для меня тоже никто. Тоже мне начальник нашёлся, – бубнил он себе под нос.

Топор у Тагиряна отобрали и быстро привели в чувство. После этого он насупился и, сев на прежнее место, понуро смотрел в стол. На топоре Моримура увидел овальное клеймо. Оно показалось ему знакомым. Где-то он его видел, а где – вспомнить не мог.

«Очень странно, – подумал он в ту минуту, – овальное клеймо с серпом и молотом и надпись, всё очень знакомо».

– Это наш советский мамонт, теперь, можно сказать, российский, точнее, колымский, – закурив, стал разглагольствовать Егор Колотуев. – Такие вот животные, господа, водились в наших краях. На Колыме не только зэки сидели, а ещё жили мамонты. А сейчас здесь живём мы – настоящие сибиряки. Вот, как я, например, или Петька. Ну и так далее. Я думаю, вы всё поняли.

Кулаком он ткнул себя в грудь и, удовлетворённо задрав голову вверх, выпустил изо рта дым от сигареты.

– Вот от того, что наши далёкие предки охотились на мамонтов в этих бескрайних степях, мы такие здоровые. Они их всех перебили, а нам из-за них теперь приходится заниматься раскопками. У вас в Японии таких животных не было. Они все здесь только водились.

– Не спорю, господин Колотуев, что этот мамонт найден на Колыме, – не выдержал Моримура. – Я вас поправлю, мамонты обитали не только в Сибири, а во всей Северной Евразии. В материковой части Евразии эти исполины вымерли примерно девять тысяч пятьсот лет назад, а на острове Врангеля в Чукотском море – всего-навсего четыре тысячи лет. Конечно, эти цифры очень приблизительные, но по ним можно сделать представление о времени обитания животных. В историческом плане жили они совсем недавно, но замечу, повсеместно.

– Ну и что из этого? – вставил Колотуев. От очередной рюмки его совсем развезло. – Нам от этого не жарко и не холодно. Они тут жили и не тужили. И всё тут. Жили, как мы сейчас с вами живём. Правда, мужики?

– Правда, правда, Гоша, – поддакнул Тагирян. – Почаще бы они привозили нам это саке. Шибко оно мне понравилось.

Колотуев держал в руках бутылку, которая жгла ему руки. Чтобы побыстрее от неё избавиться, он стал наливать в пустые рюмки.

– Кроме находок костей и нескольких трупов, немного мы сделали в изучении жизни мамонта, – перевёл Соколов слова Моримуры, сказанные в воздух. – Если бы не немец Блюменбах, описавший первого целого мамонта, кто знает, может, его до сих пор бы считали водяным быком.

– А как они сюда попали? Кто их завёз? – сразу заинтересовался Сычёв. Весь его вид выражал полное внимание и интерес к этой, ранее неведомой ему проблеме.

– Никак они сюда не попадали. Это был их ареал распространения. Они здесь жили, пока все не вымерли. А вот почему они вымерли – это серьёзная задача для учёных, но пока однозначного ответа я ни от кого не слышал. Только одни гипотезы. Возможно, этот мамонт даст всплеск научной мысли, и мы узнаем много нового. А может…

Его перебил Колотуев, захотевший узнать о других находках. Выпил он уже немало и, видя, что народ ударился в разговоры, подливал себе сам.

– Насколько я осведомлён, господин Колотуев, только в последние годы в разных местах Якутии найдены часть шкуры и две замороженные ноги. А самое выдающееся достижение – находка Юкагирского мамонта. Это голова мамонта с хорошо сохранившимися бивнями, кожным покровом и мягкими тканями, которая была обнаружена возле села Юкагир.

Сычёв удовлетворённо фыркнул и тут же задал очередной вопрос, на который Моримура принялся старательно отвечать. Он расстегнул воротник рубашки, снял пиджак.

– Вы спрашиваете, как они вымерли? По-моему, выглядело это совсем просто: примерно десять тысяч лет назад на Севере резко потеплело, стало выпадать много осадков. На месте степей образовались тундра и тайга. Мамонты к таким условиям не приспособились – вот и пришёл им конец. Я могу это сравнить с миром бизнеса: если твоё дело не прочнее первого льда на реке и неустойчивое, как имидж плохого политика, то твоему бизнесу завтра может прийти конец. Его проглотит тот, кто гораздо крепче стоит на этой земле. Таких акул немало, поэтому всем остальным приходится на них работать. А им тоже, между прочим, хочется жить не хуже.

Моримура надолго замолчал. Маленькими глотками он пил своё красное вино, думая о чём-то далёком. Он представил себя президентом крупной компании, занимающейся омоложением людей. На основе разработанных им препаратов и целого комплекса методов оздоровления он создал Всемирный центр омоложения человека. Он, Моримура, занимается профилактикой заболеваний, на генетическом уровне, продлевая жизнь людей. В его Центре лечат все заболевания, недоступные обычной медицине. Его клиники переполнены, к нему по несколько лет стоят в очереди на приём. Он правит миром.

Увидев, что Моримура замолчал, Сычев стал приставать к инженеру Исикаве. Он спрашивал его о сканере и о лазерном буровом станке, интересовался новыми разработками его компании с очень сложным названием, которого он раньше не слышал и пока не выучил.

– А что мы будем делать с мамонтом? – дошли до слуха Моримуры слова Сычёва, переведённые охрипшим Соколовым, и он сразу пришёл в себя.

Инженер сказал, что завтра ультразвуком его очистят от остатков мёрзлого грунта и загрузят в рефрижератор. За день он устал и сейчас едва сидел, но Сычёв не отставал.

– А где ваш рефрижератор, вертолет его привезёт? А сам-то он прилетит? А то, может, останетесь с нами?

Тут Моримура не выдержал и уверенным голосом, как он умел говорить, ответил назойливому Сычёву.

– Завтра, как только подготовимся к отправке, Владимир позвонит по спутниковому телефону на аэродром и вызовет вертолёт. Лётчики только ждут нашей команды. Они сразу прилетят, и мы будем грузить мамонта.

Моримура кивнул на переводчика, который между выпивкой успевал всё переводить, не теряя нить разговора. Он весь раскраснелся, до пояса расстегнул жилетку, камуфляжную куртку положил на колени.

– У нас так, господа японцы, не бывает, – продолжал Сычёв. – Посидите месяц с нами, вот тогда он, может быть, и прилетит. И то, как знать. Так что готовьтесь, господа хорошие. Времени у вас сейчас будет навалом. Завтра с утра пойдём на охоту. Я вам покажу, как надо уток стрелять, а то мне оленина уже надоела.

– Он вам правду говорит, – вмешался изрядно захмелевший Тагирян, – не прилетит ваш вертолёт, даже не ждите. Ишь, чего захотели! По первому звонку у нас только для большого начальства летают. Хотя…

Столько выпивки он давно не видел, и его прилично развезло. Дала знать и нервная работа с японцами, к которой он совершенно не был готов. Он клевал носом и уже несколько раз тыкался в миску с салатом из морской капусты и огурцов.

– Вертолёты у нас так просто не летают. Мы на собаках ездим, а на оленях лучше…

– А за нами прилетит, вот увидите. Он просто не может не прилететь, потому что я хорошо знаю главный закон рынка. Знаете, какой это закон? – засмеялся Моримура. Он вилкой постучал по пустому бокалу, раздался тонкий звон, дошедший до каждого сидевшего за этим столом. Все сразу замолчали и уставились на японца. – Я думаю, вы его не знаете, потому так плохо живёте, – с пафосом продолжал Моримура. – За всё надо хорошо платить – вот этот закон. А чтобы платить, надо уметь зарабатывать деньги. Если у вас будет много денег, вы сможете всё. Деньги – это независимость, это свобода, деньги – движущая сила нашего общества.

За столом поднялся шум. Тагирян замахал руками и, вскочив, чуть не опрокинул стол.

– Мужики, ну что вы этого японца слушаете? Он вам лапшу на уши вешает, а вы рты пооткрывали. Платить, видишь ли, надо. Это мы и без него знаем. Скажите мне, а нам кто будет платить? За свою работу я уже несколько месяцев зарплату не получал. Слепцов говорит, нет денег на счету. А откуда, скажите, они возьмутся, когда мы ни фига не производим, проедаем больше, чем зарабатываем. Так что сидите и не…

Он заругался и, выговорив накипевшее, тихо сел. Все промолчали. Какое-то время в палатке стояла тишина, каждый думал о своём. Тишину нарушил Моримура.

– Господин Сычёв, скажите, пожалуйста, кто дал сообщение об этом мамонте в Интернет? Я до сих пор этого не знаю. О мамонте там всё было изложено очень подробно, а вот о себе автор этого сайта ничего не сказал. Я ему, знаете, письмо отправил, он мне сразу ответил. Подписал – Николай Горохов. В следующем письме я его попросил рассказать немного о себе, но он почему-то промолчал.

– Так это же Колька Горохов, – наклонившись в сторону японца, бойко сказал Сычёв. – Господин Моримура, его отец сломал свои нарты об бивень этого самого мамонта. Да-да, того, которого мы выкопали, – увидев недоуменный взгляд на лице японца, подтвердил он кивком головы. – Можно даже сказать, ему мы обязаны находкой этого мамонта. Если бы не он, мамонта никто бы не нашёл. Никогда в жизни…

– А почему его тогда нет с нами? Какие-то у него дела?

Сычёв насупился. Взяв рюмку, молча выпил.

– Пропал Стёпка, как сквозь землю провалился. На этом самом месте и потерялся. А Колька – сын его, отца своего вскорости в компьютере увидел. Тот как будто бы в доисторическое время попал – когда эти самые мамонты жили.

Сычёв засмеялся. В его руках появилась зажигалка, подаренная Моримурой.

– Во дела, представляешь себе! – закурив, продолжал Сычёв. – Такое он нам тут наговорил, что без бутылки сразу не поймёшь. И отца он, понимаешь ли, видел, и одинокую светящую звезду, и даже мамонта. Словом, парень того: крыша у него поехала. – Он покрутил пальцами возле виска. – А в школе Колька, между прочим, отличник, очень умный пацан. Во дела! Ладно, мужики, давайте выпьем за Стёпку, помянем его. Пусть земля ему будет пухом. Правда, он не похоронен, тело его не нашли. Ну да ладно, мы всё равно ему не поможем.

Моримура задумался. Ладошкой он аккуратно причесал волосы, стряхнул сор с брюк, но никакой связи между мамонтом и пропажей Степана не нашёл.

«Да мало ли бывает совпадений, – думал он, слушая Сычёва. – Вся наша жизнь – это цепь каких-то случайностей. Если бы я тогда пораньше лёг спать, не увидел бы то сообщение о мамонте. Если бы Хасэгава отказался, я бы не попал сюда, если бы…»

Тут он вспомнил, что тот топор с овальным клеймом, с которым бегал Тагирян, он видел в сайте Кольки Горохова. И был он в руках у того же Саньки Тагиряна.

«Интересно, кто это его мог сфотографировать, если мамонт ещё был в земле? А топор – вот он тут, лежит прямо у меня под ногами, и Тагирян здесь».

Какое-то время он поразмышлял на эту тему, да так ни до чего не докопавшись, переключился на другое. А виновником этого был всё тот же Сычёв, который как клещ пристал к японцу.

– У вас в Японии таких кадров, наверное, не увидишь, господин Моримура, а у нас они вот так запросто ходят и даже без намордника.

Он показал на Тагиряна. Тот засмеялся и потянулся за кружкой, а потом, переварив слова Сычёва, парировал:

– Эй, Петя, а при чём здесь я? Ты вроде говоришь о Кольке Горохове, ну и продолжай себе на здоровье в том же духе, а меня не трогай. Ещё раз услышу, я тебе накостыляю. А сейчас…

Он хотел встать, но покачнулся и снова сел на место.

– Нет у вас таких кадров, это точно, – нисколько не смутившись, продолжал Сычёв. – Вообще этот Колька Горохов такой продвинутый малый. Много он чего может на своём компьютере. Я сам видел, в какие он игры играет. Это просто высший класс!

– Колька, Колька, – перебил его Тагирян. – Ну что Колька? Кому это интересно? Мужики, скажите, вот почему никто не спросит: откуда у меня такая армянская фамилия? Это, я думаю, всем будет интересней, чем говорить про какого-то пацана. Отвечаю, слушайте внимательно. Мои предки были политическими ссыльными. Прадедушку – армянина по национальности, до революции сослали в Сибирь на пожизненное поселение. В этих местах он нашёл себе красивую охотницу Варвару и на ней женился. А потом наделал мой прадед полдеревни детей, но почему-то маленькие армяне появились и в других семьях. Так что много нас в деревне. Я вот, например, все крови собрал и теперь, как седьмая вода на киселе, но женщин страсть как люблю. Не меньше своего предка. Правда, Петька?

– Правда, правда, только ты смотри, чужих баб не тронь, а то тебе голову оторвут.

Моримура нашёл фотографию мамонта, сканированную из Интернета, и сравнил со своей. Внешне они были похожи.

«Очень интересно, – подумал он, рассматривая фотографии, размещённые на экране компьютера. – Этот снимок мамонта, которого мы сейчас выкопали из земли, а тот непонятно откуда взят. И тем не менее они как две капли воды. Даже цвет шерсти, хобот, ну всё сходится».

Он развернул на экране снимки и наложил их друг на друга. Очертания мамонтов полностью совпали.

– Это невозможно! – закричал японец. – Тут какая-то мистика. Нечистая сила! Мамонт ещё был в мерзлоте, а его уже кто-то сканировал. Так не бывает. Нет такой техники. У меня последняя разработка фирмы Олимпус. Для того чтобы его снять, нужно провести зондирование, раскопать и установить датчики. Исикава, скажите мне, что это? Как могло такое случиться, кто это мог сделать?

Инженер подтвердил, что сфотографировать мамонта в таком ракурсе, не раскопав хотя бы одну сторону, невозможно.

– Господин Моримура, Господь с вами, – не на шутку всполошился Сычёв. – До нас тут никого не было. Что вы говорите? Кто его фотографировал, какие датчики? Да вы что, в своём уме? Не было тут никого. Когда мы приехали, из земли торчал только один бивень.

– Нет-нет, ничего больше не говорите. Я сам знаю, сделать это невозможно. У этого Горохова связь с нечистой силой, она ему помогла. Он дал в Интернет фотографию, вес и другие параметры этого мамонта. Вот смотрите, всё полностью совпадает.

На экране появились две таблицы. В строках «масса» и «размер» стояли одни и те же цифры.

– Фантастика! Такого не может быть.

Неожиданно подул сильный ветер. Палатка затрепетала, как осиновый листок, на пол упала открытая бутылка сакэ, посыпались рюмки. Пушинками с тарелки разлетелись крабы. Через полотно палатки стало видно, как, едва коснувшись поверхности земли, стало подниматься солнце. Красный диск осветил землю, ярким лучом проник в палатку. Ни с того ни с сего заглох движок, у Моримуры погас экран компьютера. Когда ветер стих и все пришли в себя, на стенках палатки и на потолке висели крабы, а на полу валялись рюмки и бутылка сакэ. Соколов поднял одну рюмку, она оказалась цела. Целыми были и все остальные, а из бутылки не вылилось ни грамма саке.

В палатке возникло какое-то необъяснимое напряжение. Все словно окаменели. Скрючившись в три погибели, сидел протрезвевший Тагирян, Сычёв с полуоткрытым ртом смотрел на Моримуру, а того всего трясло. Неожиданно он почувствовал совершенно неземной страх. Страх, какой недавно испытывал у Хасэгавы в кабинете, когда по стене прошла таинственная женщина. Ни с того ни с сего на голове Моримуры поднялись волосы, а по спине побежали противные мурашки. Каждая клетка тела подверглась страшному давлению, возникшему откуда-то извне – не зависящему от него самого. Казалось, будто кто-то его сжимает. Страх не проходил. Перед глазами Моримуры появился мамонт. Он ходил по степи, питался росшим повсюду кустарником, Моримура даже услышал его крик. Потом откуда-то сверху, словно он находился над поверхностью земли, Моримура увидел каких-то дикарей, мамонта и себя с суетящимися рабочими и Исикавой. В следующее мгновение мамонт повис на тросе, и тут же перед глазами Моримуры возник доктор Микимото.

– Господин Моримура, я вам ещё раз напоминаю, мамонт должен быть неповреждённый, – услышал он его голос. – Смотрите, чтобы с него не упал ни один волос. Отнеситесь к этому с полной ответственностью. Запомните, повреждённое животное столько стоить не будет, сколько вы получите за хорошо сохранившейся экземпляр. Берегите мамонта как зеницу ока. Не забывайте о технологическом процессе, который нужно выдерживать при разморозке. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы был повреждён хоть один орган, – говорил он назидательно, – иначе при его оживлении у животного может начаться гангрена. А это грозит серьёзными последствиями и даже хирургическим вмешательством. Для продолжения рода мне нужна живая клетка от здорового животного, а не от инвалида, у которого уже на генетическом уровне будет заложен страх и боль. Вам понятно? – строго спросил Микимото.

Их глаза встретились, Моримура увидел жёсткий гипнотизирующий взгляд и снова весь задрожал.

– Всё, что будет от меня зависеть, я непременно сделаю, но если вмешается провидение, тут я бессилен, господин Микимото, – глядя в его глаза, с трепетом в голосе сказал Моримура. – Господь превыше всего, а я только его скорбный слуга. Будем надеяться на удачу, только она может принести нам победу.

Когда мамонта загрузили в контейнер, Моримура наконец-то успокоился. Сразу прошёл ночной страх, который он испытал накануне, живой огонёк появился в его глазах. Теперь он точно знал, что мамонта непременно довезёт.

Вертолёт летел на юг. Здесь было значительно теплее. Вместо многочисленных белых пятен с замёрзшими озёрами над тундрой заблестела водная гладь озёр. Извилистые ручьи и речушки, прорезавшие бескрайние пространства тундры, соединялись с другими водотоками. А сбоку за ними гналась тень вертолёта с висевшим на нитке ящиком. Наконец внизу показалась Колыма. По обе стороны вертолёта была вода. Потом пошли горы.

«Уже совсем немного – и будет Якутск, а там нас ждёт грузовой самолёт. Останется переправить мамонта через границу, и работа будет сделана. Пока мне не заплатят, я не отдам его никому. Утром деньги, а вечером стулья», – ни с того ни с сего вспомнил он слова переводчика.

Только сейчас он понял смысл этой поговорки и, посмотрев на Соколова, улыбнулся. Тот молча кивнул.

«Вот уж тонко подметили эти русские: вначале нужно получить деньги, а потом всё остальное. А вообще они неплохие ребята, я их буду долго вспоминать. По-моему, на меня они не обиделись. Может, эта короткая встреча со мной поможет им в жизни: у них теперь появился очень хороший шанс начать новую жизнь. Охотники этого заслуживают».

Мысли сами собой побежали за вертолётом, оставляя в прошлом всё, что осталось позади.

В конторе таможни выстроилась длинная очередь. Люди сидели и стояли, заполнив всё тесное помещение. Первое время Моримура не знал, как на это реагировать: никогда в своей жизни такой очереди он не видел. Выручил переводчик: он принёс стопку разных бумаг и сразу стал их заполнять. Глядя на него, Моримура постепенно пришёл в себя. В характеристике груза появилась запись: свежемороженое мясо.

Эту мысль он вынашивал давно и теперь, чтобы уйти от сложной процедуры оформления мамонта при перевозке через границу, Моримура умышленно пошёл на такую хитрость. Но его мучила мысль, что контейнер проверят, и тогда… От этого законопослушному и ответственному Моримуре становилось не по себе, к горлу то и дело подкатывал комок.

А в коридоре, как в муравейнике, было постоянное движение, люди медленно растекались. Только в тот кабинет, куда он стоял, очередь почти не двигалась.

– В этой очереди можно стоять два дня, – с раздражением в голосе сказал он Соколову. – Ничего не пойму, как можно собрать столько людей в таком тесном коридоре. В нашей стране такого не бывает.

Соколов, как мог, успокаивал и даже рассказал несколько забавных анекдотов, которые до сих пор не решался произносить даже шёпотом. Развлечённый своеобразным русским юмором, Моримура на какое-то время успокоился, усиленно думая, как ускорить продвижение к заветной двери. Он уже перебрал все мыслимые и немыслимые варианты и остановился на том, что предложит чиновнику взятку. Да-да, самую банальную взятку.

«Пусть мне будет не совсем удобно, но другого выхода у меня нет. Вся эта система, видно, на это рассчитана».

Неожиданно к нему подошёл мужчина в форме таможенника и пригласил войти в кабинет. Очередь зашумела, раздались крики. Какой-то молодой человек схватил Моримуру за руку, полная женщина загородила собой дверь. Но после сердитого окрика таможенника толпа успокоилась и расступилась.

– Весьма похвально, господин Моримура, что ваша компания помогает нашей стране решать проблему сбыта мясной продукции, – посмотрев документы, сказал чиновник. – У нас столько стали производить сельскохозяйственной продукции, что мы не знаем, куда её девать. Представьте себе, почти пятнадцать процентов трудоспособного населения страны работает в этой сфере производства. В последние годы даже наметился отток городского населения в сельскую местность. Люди хотят жить и трудиться на природе, началось перепроизводство сельхозпродукции, из-за этого немыслимо упали цены на продукты питания.

А про себя чиновник подумал:

«Ну, раз даже японцы стали покупать наше мясо, значит, оно действительно самое чистое. Значит, мы выходим на мировой уровень с экологически чистыми продуктами».

Он хотел сказать, что по таможенным правилам товар должен пройти экспертизу и только после этой процедуры он сможет поставить отметку в документах на его вывоз за пределы страны. Но вместо этого чиновник взял штамп с надписью «Экспертиза пройдена» и поставил отметку в бумагах Моримуры.

– Ваш рефрижератор мы вскрывать не будем. Я уверен, что у вас всё нормально. Груз у вас скоропортящийся, а на улице лето, поэтому, так и быть, отступим от правил. Надо, чтобы вы довезли свой товар в целости и сохранности. Я вам помогу в решении этого вопроса.

У переводчика перехватило в груди, лицо расползлось в улыбке. Подняв большой палец вверх, он показал японцу, что всё очень хорошо.

– Сейчас с этой декларацией вам нужно сходить в двести третий кабинет, а когда получите разрешение на вывоз, снова придёте ко мне. Я введу ваш регистрационный номер в компьютер.

Но вместо того, чтобы отдать им документы, таможенник сам куда-то пошёл и вскоре принёс декларацию. Соколов увидел заветный штамп «Вывоз разрешаю».

«Это за пределами моего понимания, – подумал Моримура. – Происходит что-то непонятное. У меня такое впечатление, что им кто-то руководит».

Японец потянулся за бумажником, таможенник, поняв его намерения, остановил.

– Ну что вы, господин Моримура, это просто моя работа. У меня неплохая зарплата. Вы должны благополучно уехать в свою родную страну. Вашему грузу везде будет «зелёная улица».

Моримура его долго благодарил, и всё, что он говорил, чиновник понимал без переводчика, отвечая ему на чистейшем японском языке. Он даже правильно ответил на вопрос, заданный Моримурой, при этом использовал устаревшие слова, которые редко применяли сами японцы.

– Где вы изучали японский язык? – не выдержав, спросил его Соколов.

Не отрываясь от бумаг, таможенник сказал, что, кроме английского со словарём, иностранных языков он не знает.

И тут же вдруг на чистейшем японском он ответил на вопрос Моримуры, показал, где нужно подписаться. Ни с того ни с сего чиновник попросил поклониться Фудзияме и передать привет господину Микимото.

– Вы с ним знакомы? – с волнением в голосе спросил Моримура.

– Нет, что вы. Просто я иногда с ним разговариваю. У него были сомнения по поводу строения клетки мамонта, я ему помог разобраться. Мне это оказалось намного проще, чем ему.

Услышать имя Микимото в таможенном управлении Моримура никак не ожидал, и для него это прозвучало как гром среди ясного неба.

«Может, я всё-таки ошибся?» – терялся он в догадках.

Соколов спросил по-японски, кто такой Микимото. Чиновник развёл руками, показывая, что не понимает. Тогда он задал вопрос по-русски. Чиновник ответил, что никакого Микимоту он не знает. По его взгляду можно было понять, что он очень удивлён этому вопросу. Можно было подумать, что он над ними смеётся или просто не в своём уме. Но последнее предположение к нему явно не подходило: с головой у чиновника было всё в порядке. Он прекрасно выполнял свои обязанности, отвечал на телефонные звонки да и сам куда-то звонил. По этим меркам Соколов посчитал его вполне нормальным. Все отклонения, если их можно было так назвать, начинались только при общении с его заказчиком – Моримурой. Тут он как бы оказывался в другом измерении и даже разговаривал по-японски, которым в других случаях не владел.

Соколов ловил себя на мысли, что здесь что-то ненормально, а вот что именно, он пока сказать не мог.

«Всё это за пределами моего понимания, – усиленно думал перводчик, – да и вообще в истории с этим мамонтом очень много странного, совершенно необъяснимого. Чего только стоит тот ураган в палатке или фотографии мамонта в компьютере Моримуры. А виртуозно проведённая операция с раскопкой этого мамонта! Это же просто фантастика! Я, как добропорядочный гражданин своей страны, должен обо всём сообщить в соответствующие органы. Даже если они не установят ничего противозаконного, пусть хотя бы проверят этого чиновника: здесь тоже не совсем всё чисто. Пусть простит меня господин Моримура, я так хочу поступить только в интересах национальной безопасности своей страны».

Отправив мамонта, Моримура в этот же день улетел домой. Когда в аэропорту Владивостока объявили о прилёте самолёта из Токио и о регистрации на обратный рейс, на выходе из зоны таможенного контроля Соколова встретила жена. Соколов весь засиял и шагнул ей навстречу. Телеграмму о приезде мужа из Японии она получила ещё вчера и была приятно удивлена. Огромный букет цветов был предназначен для любимого мужа.

Как только Соколов увидел свою супругу, в его голове как будто что-то переключилось. Все события последних дней совершенно исчезли из его памяти и были заменены другими воспоминаниями.

– Мой дорогой, какое счастье, что ты прилетел! – щебетала его благоверная. – Я без тебя очень скучала. Ни в какую Японию я тебя больше не отпущу. Разве можно вот так, без всякого предупреждения уезжать за границу? Ну хотя бы мне намекнул. Я понимаю, у тебя секретная работа, но и ты пойми меня. Да, это даже нечестно по отношению ко мне, я бы, может, что-то тебе заказала.

Их взаимному счастью не было предела. На выходе она не удержалась и спросила:

– А что это за мужчина, с которым ты сейчас прощался? По-моему, он летит твоим же самолётом в Токио?

Соколов пожал плечами. Никакого мужчину он уже не помнил. Жене стал рассказывать, как съездил в Японию, как бродил по ночному Токио и, конечно, как его встретили в компании, где он работал.

– Моя любимая, ты знаешь, сам президент компании сделал мне комплимент по поводу отличного знания японского языка, – не преминул он сообщить жене. – Представляешь, они меня снова пригласили. В следующий раз мы уже поедем вместе. Ты согласна?

От восторга и счастья его жена сияла. Для неё сейчас лучше её мужа не существовало никого во всём свете. И он ответил тем же.

– Любовь моя, я тебя сейчас задарю подарками. Ты даже не представляешь, что я тебе привёз. Потерпи, ты всё увидишь.

Но, не выдержав, Соколов полез в чемодан.

Наконец установилась по-настоящему весенняя погода, какая в это время года бывает в Заполярье. Дни стояли безоблачные и бесконечно длинные. Солнце, раз поднявшись над горизонтом, совсем не заходило. Только к полуночи немного смеркалось, но темнота так и не наступала. По ночам земля уже не укрывалась толстой ледяной коркой, какая была ранней весной, а только тонким ледком прихватывало лужи да иногда куржаком покрывались деревья. Лёд на реке подтопило, и вода с каждым днём поднималась всё выше и выше зимнего уровня. Река готовилась к начавшемуся в истоках ледоходу, который неудержимо продвигался к океану.

Утром в кабинет Слепцова вбежала взволнованная секретарша. Руки у неё тряслись, глаза бегали по сторонам, выдавая крайнюю степень возбуждения.

– Иван Иванович, идите срочно на связь, вас Сычёв зовёт. Он хочет слышать лично вас. По-моему, у них там что-то случилось. Что именно, он не говорит, но, видно, какое-то ЧП. Я его спросила, а он меня послал…

Она остановилась на полуслове, но было и так ясно, что отправил он её куда-то очень далеко.

– Ругаться нехорошо, а особенно по рации. Не переживайте, Татьяна Николаевна, я ему сейчас об этом скажу, – успокоил он женщину. – Он перед вами извинится.

«Хорош орёл, ничего не скажешь! Матом по рации, ну даёт! Что же там у них произошло? – по дороге к кабинету, где стояла радиостанция, думал Слепцов. – Продукты у них есть, думаю, надолго хватит, инструментом их обеспечили, дрова завезли. Вроде бы всё в порядке. Что же ещё? Может, спецодежда износилась? Ну, уж тут я им ничем не помогу: мы уже два года ничего не получали. Придётся где-то покупать. Опять, наверное, этому Сычёву что-то понадобилось. Что за человек такой?! Ему сколько не дай, всё мало. Могу с кем угодно побиться об заклад, что он сейчас чего-то потребует. Ну уж в этот раз я ему выдам по первое число, будет знать своё место, а то совсем распустился».

К удивлению Слепцова, Сычёв заговорил совсем о другом, и, когда он сказал, что увезли мамонта, тот сначала не поверил и чуть не потерял дар речи, а потом быстро пришёл в себя.

– Как увезли? Кто? – закричал он в трубку передатчика. – Какие японцы? Да откуда они там взялись? Сычёв, ты, наверное, не в своём уме? Лучше скажи, что с утра браги напился. Приедешь домой, я тебе покажу, как пить на объекте в рабочее время. Вы у меня все ещё попрыгаете, я вам покажу, где раки зимуют.

В ответ Слепцов услышал, что ему сейчас не до шуток и пугать его не надо – он и так пуганый.

– А мамонта и правда позавчера выкопали японцы, – обиженно сказал он Слепцову по связи. – Это представители какой-то международной организации. Увезли его куда-то на вертолёте – и с концами, нет больше у нас мамонта.

– Кто позволил? Почему не сообщил сразу? Да при чём тут связь?.. – Когда услышанное наконец дошло до Слепцова, он закричал в трубку матом. Такого Слепцов себе не позволял даже в самых неординарных ситуациях, здесь же была она сверхординарная.

Сычёв сказал, что сеанс связи они проспали, а усыпили их всё те же японцы. Немного успокоившись, Слепцов стал его расспрашивать. Сычёв рассказал всё подробно, упомянул даже о том, как они выкапывали мамонта и какая у японцев была современная техника.

– Куда они полетели? – не дослушал его Слепцов. – А ты что, ты не видел?

– Видел, конечно, ну и что толку-то, – донеслось до него в ответ. – Вертолёт взял рефрижератор с мамонтом на подвеску – и был таков. Хрен его знает, куда он полетел. Ну, уж не в сторону океана – это точно. По-моему, куда-то на юг. Иван Иванович, а нам что теперь делать? Копать больше нечего, поэтому мы собираемся домой.

Вгорячах Слепцов бросил трубку. Она ударилась о стол и разлетелась на куски. Из неё послышался треск и шипение. Потом резко установилась тишина, и кто-то громко и очень внятно произнёс:

– Нехорошо, товарищ Слепцов, зло срывать на подчинённых. Не надо ломать дорогое оборудование, которое вам не принадлежит. Вас, кажется, учили правилам хорошего тона и правильно руководить. Так и надо было руководить и лучше работать головой, тогда бы не пришлось сейчас страдать. Я вижу, для вас этот мамонт лишь непосильная обуза; теперь вам будет легче. Так распорядился Высший Разум. А сейчас успокойтесь и идите работать, мамонт уже далеко. Для вас он больше не доступен, вы его никогда не увидите.

Голос замолчал, из микрофона снова понеслись шипящие и свистящие звуки, а потом ворвался сильный треск.

– Приём, приём! Это кто? – схватив обломки трубки, кричал Слепцов. – Почему молчите? Говорите. Приём. Кто со мной сейчас разговаривал? Ответьте! Приём, приём. Говорите немедленно или я сообщу в милицию. Приём…

После того как поменяли трубку, радиостанция снова ожила. В этот раз Слепцов сразу докричался до Сычёва. Тот сказал, что после сильного грохота связь неожиданно прервалась и в эфире стало тихо.

– Я жду вашего ответа, Иван Иванович, – обиженно произнёс Сычев, – что нам делать? Мы собираемся двигать в сторону дома. Как нам теперь отсюда выбираться? Ну не пешком же! В Колотуевском «буране» в баке пусто. У вас нет денег на вертолёт, а нам-то что? Найдите хоть какой-нибудь вездеход, отправьте его за нами.

Слепцов распорядился, чтобы до его особого распоряжения никто никуда не дёргался и три раза в день он, Сычёв, выходил на связь. А сам тем временем связался с начальником районного отдела полиции майором Сокрутом.

Через полчаса они уже разговаривали в кабинете Слепцова. Невысокого роста, круглолицый Сокрут чёрными, как угли, глазами сверлил главу администрации. В каждом его движении чувствовалась верность своему хозяину.

– Петрович, японцы прямо из-под носа увезли нашего мамонта, – рассказывал Слепцов начальнику райотдела полиции. – Пригнали в тундру вертолёт, усыпили всех рабочих и мамонта на подвеске уволокли. Их надо срочно найти, понимаешь, срочно. Этот мамонт стоит целое состояние. Но главное – он был наш. Этот мамонт моему зятю жизни стоил.

Сокрут обо всём расспросил и был очень удивлён, что такую ценную находку не охраняли сотрудники его ведомства.

– Ну, как же так, Иван Иванович, – укоризненно говорил полицейский, – надо было хотя бы мне об этом доложить! Я бы принял соответствующие меры: пост бы там выставил. А теперь – вот ищи ветра в поле. Да, жалость-то какая! Просто обидно, очень обидно.

На его лице можно было прочесть глубочайшее сочувствие. Глядя на Сокрута, можно было расплакаться, но продолжалось это недолго: в одно мгновение он словно сбросил маску и родился заново.

– Это наверняка работа какой-то организованной преступной группировки, – писклявым голосом уверенно заговорил полицейский. – Переоделись, видишь ли, под японцев и безнаказанно грабят в нашей тундре. Надо же, эти отморозки не погнушались даже мамонта выкопать из земли. А вообще, может, им мамонт и не нужен был, а просто они хотят скомпрометировать наших соседей – японцев. Да, возможно, здесь замешана политика. Интересный вопрос, не правда ли, Иван Иванович?

С умным видом он посмотрел на главу администрации и, развивая свои мысли дальше, продолжал:

– Понимаете, они покинули место преступления по воздуху, значит, следов не оставили. Ну как их теперь искать – ума не приложу.

Он развёл руками, что, видно, означало «безнадёжное это дело», а потом, спохватившись, сказал:

– Вообще, Иван Иванович, не переживайте, в любом случае мы предпримем все необходимые меры к их поиску и задержанию. Я уверен, мы найдём этого мамонта, это же не иголка в стоге сена.

Только он ушёл, из города позвонил директор научного института Удалов. Он сказал, что они изыскали средства и отправили своих учёных на раскопки мамонта.

– К вам приедут два специалиста мирового уровня, доктора наук Кусов и Мазур, – долетел до Слепцова поставленный голос собеседника. – Сейчас они уже вылетели на вертолёте из Андрюшкино, скоро будут у вас, в Алазеевске, встречайте.

С языка Слепцова сорвалось: «Встретим», и он сразу положил трубку.

«Идиоты! Не могли они раньше приехать. Собрались к шапочному разбору, – в сердцах проклинал их Слепцов. – Приехали бы сразу, как я им сказал, сейчас бы не было проблем. Ну, наука! Вечно у них нет денег».

Учёных из города встретил сам глава администрации Слепцов. С ним был начальник райотдела милиции Сокрут и следователь по особо важным делам Кутахов. В стороне скромно стоял кинолог с собакой. Уже на борту вертолёта Кусов и Мазур узнали о похищении мамонта, и вначале ничего, кроме недоумения, это сообщение у них не вызвало. Трудно было поверить, что многотонную тушу мамонта за сутки выкопали из мерзлоты и в неизвестном направлении увезли на вертолёте.

«Это бред какой-то, – размышлял Кусов, – как я и думал, там не было никакого мамонта в помине. Это всё домыслы местного руководства, а наш директор клюнул на эту утку. Ну и Удалов! Поверил – и кому? Вечно эти руководители выдают желаемое за действительное. Живут в каком-то непонятном мне измерении. У нас уже совсем другая страна, другие люди, а они всё там же остались. Давно пора спуститься на землю, заняться настоящими делами. Жаль, конечно, столько времени убьём без толку да ещё потратим последние институтские деньги».

Рядом бойко дискутировал следователь с главой администрации и своим начальником.

– Иван Иванович, никак пришельцы к нам пожаловали, больше никому это не под силу, – сквозь гул вертолёта долетел его хриплый голос. – Вы представляете, сколько может весить эта огромная туша? Это же вам не какой-то дохлый олень и даже не лось, а мамонт. Ну как его можно утащить, скажите мне, пожалуйста? По крайней мере, за время своей работы в органах я о таком хищении ещё не слышал. Вот Василий Петрович не даст мне соврать. Бесспорно, этот факт может претендовать на занесение в Книгу рекордов Гиннесса.

– Ну и давайте подадим заявку, – сказал кто-то из летевших.

Сделав круг, вертолёт пошёл на посадку, и скоро взору пассажиров предстал целый палаточный городок, разбитый вокруг большой прямоугольной ямы. А рядом с ней был целый штабель серых блоков земли. Здесь же валялись яркие бочки, лежали большие ящики и мешки. Возле одной палатки на земле стоял снегоход «буран». Сверху лучше всего выделялся какой-то ангар. На его крыше виднелся красный солнечный диск, вокруг которого красовались иероглифы, и тут же рядом крупными буквами было написано «ПРОДАКШН ИНДАСТРИ».

– Хорошее вещественное доказательство, – донёсся до Кусова голос следователя. – Даже номер телефона написан. По нему мы их и найдём. Молодцы ребята, все бы так работали!

Кусов толкнул Мазура. Тот на секунду оторвался от иллюминатора, кивнул головой. Что, мол, ты хочешь?

– Ты посмотри, что там делается. В этот котлован не только один, а целых два мамонта войдут. Видел, какие стенки ровные! Как будто их с отвесом проходили. Чем же, интересно, выбрали породу? Ничего не пойму.

Мазур не ответил. Увиденное его удивило не меньше Кусова, но никакого объяснения он предложить пока не мог. Как только вышли из вертолёта, Слепцов и полицейские сразу пошли к рабочим, а Кусов с Мазуром, взяв молотки, побежали к котловану. То, что предстало перед их глазами, поражало воображение. Котлован показался им глубоким провалом на поверхности земли. Можно было подумать, что сюда упал метеорит или какой-нибудь другой космический объект. Ни с чем подобным ни Кусов, ни Мазур никогда не встречались. По ровным вертикальным стенкам можно было изучать разрез мёрзлых пород. Вокруг ямы уже начала таять мерзлота, глинистую породу изрядно развезло.

– Как же её выкопали? – одновременно восхищаясь и удивляясь, спросил Кусов. Он ни к кому не обращался, а просто вёл диалог с самим собой. – Уму непостижимо, что такой огромный котлован можно вырыть за сутки. Вот здесь, я вижу, стенки карьера они разбурили: остались следы скважин. А вот как они грунт разорвали на такие ровные блоки, этого я пока не пойму. Чудеса какие-то! Может, и правда, тут побывали инопланетяне?

Подошедший Тагирян рассказал учёным, как они вытаскивали мамонта и сколько тут было народу.

– Алексей Иванович, вы слышали, они применили почти такую же технологию, о какой я вам когда-то говорил. Сначала выбрали грунт вокруг мамонта, а потом подняли его самого. Видите, без крана здесь не обошлось.

Кусов пока не знал, верить ли в эту историю с мамонтом или нет, но всё говорило за то, что мамонт здесь был. Мазур сразу насупился, молча переваривая услышанное.

«Как же, интересно, они до этого додумались? Это даже круче, чем я предлагал. Надо же, и всю технику сюда завезли. Похоже, что тут было какое-то суперсовременное горное оборудование. Да, наворотили они тут, будь здоров. Дело это явно не копеечное, тут вложено столько денег, что не помог бы никакой институт».

– А кто эти авантюристы? – с интересом спросил он Тагиряна. – Они хоть вам представились или просто взяли в заложники и заставили работать.

Тот, нисколько не удивившись, бойко ответил:

– Да нет, что вы, мужики! Всё тут было по-человечески. Как только они прилетели, показали свои документы, рассказали о стоящих перед ними задачах, а потом попросили им помочь. Ну мы, естественно, не отказали, ведь этот мамонт будет показан всему человечеству. Мы все тут работали. А техника у них какая, мужики! – закачал головой Тагирян. – Вся такая навороченная, по-моему, круче не бывает: лазерная буровая, зонд, компьютер и всё в таком же духе. Раскопками командовал учёный Моримура из Токио, а техникой – инженер Исикава. По-русски они, мужики, ни бум-бум, короче, ни слова не знают, но с ними был переводчик. Через него мы и общались. Хороший такой мужик, звали его Владимиром Ивановичем. Кстати, выпить он может не в пример нам, азиатам: пили вроде бы все на равных, а в итоге – мы в полном отрубе, а у него ни в одном глазу. Силён мужик, ничего не скажешь!

Тагирян поддел ногой валявшуюся консервную банку, и, загремев, она отлетела в сторону.

– А Моримура, так тот всё больше в свой компьютер смотрел, – продолжал Тагирян. – Маленький он у него такой, размером примерно с книжку, не больше. Тот мужик почти ничего не пил, больше говорил. Просто удивительно, про мамонтов он всё знает. А на того, которого мы откопали, у него вообще целое досье: все данные записаны в компьютере. Как подпили немного, тут он стал нас просвещать: посмотрит на экран и говорит, скоко тот весит да какой у него рост. Даже сказал, скоко у него волос на шкуре. Во мужик! Мне вообще-то он очень понравился, ничего плохого я о нём сказать не могу. Да и всё остальное было по уму. Только вот этот сакэ нас подвёл, крепким оказался.

Схватившись за голову, Тагирян тяжело задышал. По его лицу можно было подумать, что мужика прихватило. Кусов уже собрался его откачивать, а Мазур побежал за аптечкой.

– Мужики, загибаюсь я, сейчас помру. Помогите, – услышал Кусов его стон. – Дайте похмелиться! Мне бы хоть граммульку, я много не прошу.

Когда Кусов сказал, что водки у них нет, Тагиряна всего перекосило. Посмотрев на его страдальческий вид, можно было подумать, что он доживает последние минуты.

– Ну да ладно, хрен с ней. Раз у вас нет, переживём как-нибудь, – резко переменившись в лице, сказал Тагирян. – Это всё их чёртово сакэ боком у меня выходит. Я же говорил, что наша водка лучше. Мужики, вы не пейте много сакэ.

Причудливыми копнами по небу плыли белые облака. Солнце спряталось за набежавшие тучи, и вокруг всё сразу стало серым. Померкла свежая зелень, появившаяся на низкорослых кустиках, потускнел пушистый мох, а котлован даже почернел.

– Да, кстати, я ещё не всё вам рассказал, – резко спохватился Тагирян. От того, что он чуть не забыл что-то важное, кровь прилила к лицу. – Вам, как науке, я думаю, будет очень интересно. Японцы ещё говорили, что этого мамонта они выставят прямо целиком напоказ, а потом он им будет делать детёнышей. А вот как, я не понял. Что-то у них там такое имеется: вроде какого-то хитрого приспособления. Ну, наподобие слонихи, которую надо осеменить. Правда, мамонт-то неживой. Как они собираются это делать, я, честно, не знаю.

Он заливисто засмеялся, открыв свой беззубый рот. Сейчас Кусову даже трудно было представить, что ещё минуту назад он умирал с похмелья.

– Но, видно, что-то они всё-таки сделают, – бойко продолжал Тагирян, живая улыбка не сходила с его лица.

– В этом я почему-то уверен. Это же японцы, а они всё могут. И Петька Сычёв мне также сказал, и Колотуев говорит. У них всё не так, как у нас, или, может, у нас не так, как у них, – засмеялся Тагирян.

По лёгкой алюминиевой лестнице, оставленной японцами, Кусов и Мазур осторожно спустились в котлован, следом лихо слетел Тагирян. От земли веяло могильным холодом, на стенках внизу выступила изморозь. Солнце пригревало, и сверху побежала вода. Кусов сразу обратил внимание на породы, слагавшие разрез. Параллельно лежащие пласты разрывали прослои и линзы льда, уходящие на глубину. Такое напластование говорило о равномерном осадконакоплении, которое происходило в спокойной обстановке без каких-либо колебаний земной поверхности. Но в одной стенке все ритмы были перепутаны, будто кто-то их перевернул и поставил с ног на голову. Получалось, что напластование шло не снизу вверх, как обычно, а наоборот.

– Николай Васильевич, посмотри, это, кажется, то, над чем я так долго ломаю голову: перевёрнутое залегание пород.

Подошёл Мазур с Тагиряном.

– Тут так наворочено, что я, откровенно говоря, ничего не пойму. Перерыв осадконакопления, я вижу, вот он, есть. Тут вроде всё в порядке. – Мазур показал на пласты с обратным залеганием слоев. – А большего я, к сожалению, сказать не могу, тут я не специалист. Были бы какие-нибудь кости или останки мамонта – тогда другое дело.

Кусов сказал, что он поможет ему разобраться в этом разрезе, и после этого он будет по-другому смотреть на тот мир, который существовал тысячи лет назад.

– Смотри, вот в этой части разреза, где находился мамонт, осадконакопление происходило не в спокойной обстановке. Отдельные слои трещиноваты и разбиты подвижками. А один слой похож на вулканический пепел и базальт. Вот он, видишь, находится в самой верхней части, – Кусов ткнул в него пальцем. – Эти отложения практически перекрывали мамонта. Пласт хоть совсем маломощный, но он есть – от него никуда не денешься. Это может говорить о возможном извержении вулкана, которое произошло в то время. А вот какой тогда был климат, об этом мы сможем узнать только после того, как пробы посмотрят наши палинологи.

И, обращаясь к Тагиряну, Кусов с увлечением стал рассказывать. Просвещать он любил и, если видел, что слушателям интересно, говорить мог долго.

– По спорам и пыльце растений, оставшимся в земле, в нашей лаборатории определят, какие тут росли растения. Это могло быть и десять и даже пятьдесят тысяч лет назад, пыльца растений сохраняется. А уже по растениям можно будет что-то сказать о тогдашнем климате. Как известно, в разной климатической среде растут свои растения. Например, для тропиков характерна пальма, и никогда там не увидишь лиственницу. В лаборатории нам также определят возраст пород – это просто необходимо, чтобы знать, о каком промежутке времени мы говорим.

Кусов отбил кусок мёрзлой земли. На солнце алмазами заблестели мелкие льдинки.

– По-моему, климат в то время был довольно тёплый. Может, я ошибаюсь, но по этому разрезу можно предположить, что наступило резкое потепление. Опять же, почему это произошло? На этот вопрос ответить я пока не могу. Возможно, здесь был какой-то микроклимат, а уже потом началось оледенение. Смотрите, вот эти слои льда прорывают толщу пород. Не исключено, что они вначале просто покрывали поверхность земли, а впоследствии были перекрыты осадками.

Тагирян с умным видом кивал головой, однако практически ничего не понял. Ему ясно было только одно, что это «задвинутые» учёные, у которых голова работает не в ту сторону, что у нормальных людей, имеющих на всякий случай при себе хоть бутылку водки.

– Возможно, ты прав, – неуверенно сказал Мазур. – Хотя и ты можешь ошибаться – анализов нет, а без них можно только размахивать руками.

«Может быть, всё заключается в этих прослоях льда, – размышлял про себя Кусов, уже забывший и про Мазура, и Тагиряна. – Возможно, лёд был до того, как образовались эти отложения».

Именно этого фрагмента разреза Кусову как раз не хватало в своих построениях. Без него он не мог правильно построить схему осадконакопления и, соответственно, завершить свою статью об изменении климата на Земле.

– Тут работы нам хватит на неделю. Нужно описать и опробовать разрез, а потом построить модель земной поверхности в разные промежутки времени. Эта фактура потребуется для определения климатических условий.

– Очень жаль, что мы скоро улетаем. За полдня мы ничего не сможем сделать, а когда теперь сюда вернёмся, одному богу известно. Буквально за месяц этот котлован заплывёт, потом его не расчистить.

Неожиданно с пронзительным завыванием поднялся порывистый ветер. По тундре понесло песок, ветки кустарника и разный сор; как осенний лист, затрепетала крыша ангара. Ветер рвал её на части, растаскивал по кускам, и, не выдержав, ангар рухнул на землю. А ветер раззадорился, закручиваясь в небо воронкой, подхватил и понес одну палатку со всем её содержимым, сорвал листы железа, разбросал пустые бочки. В следующий момент мощным порывом ветра сорвало с места вертолёт. Его развернуло и положило на бок.

Так же, как поднялся, ветер неожиданно стих. Установилась гнетущая тишина, какая бывает после пронесшегося урагана. Кусов и Мазур вылезли из котлована. Увиденное их поразило: повсюду был полный развал, лопасти лежавшего вертолёта пригнуло к земле.

– Ну вот, теперь времени у нас будет предостаточно, – задумчиво сказал Кусов.

На следующее утро после возвращения вертолёта на базу в главной республиканской газете «Якутия» появилась статья с сенсационным заголовком «Глава администрации продал мамонта». В ней известный журналист Олег Савилов подробно рассказывал об истории с мамонтом, пропавшем прямо в Колымской тундре. Журналист, не стесняясь в выражениях, обвинял главу администрации Алазеевска Ивана Слепцова в том, что тот торгует народным достоянием. Извлеченного из мерзлоты мамонта он продал японцам.

«Эта сделка века, на которой глава администрации заработал огромную сумму денег в американской валюте, готовилась ещё месяц назад, – писал журналист. – Замешаны в ней также учёные института “Криогенных явлений литосферы” Алексей Кусов и Николай Мазур, изучающие ископаемую фауну. Именно они нашли покупателя, подготовили и провели операцию, соответственно, на троих поделили полученные деньги».

А дальше автор статьи рассказывал, как учёный Кусов около месяца назад приходил в редакцию газеты и слёзно просил главного редактора не печатать подготовленную им статью об исторической находке, то есть об этом самом мамонте, тело которого нашли в Колымской тундре. Объяснял он это тем, что якобы сейчас сотрудники его лаборатории прорабатывают вопрос об извлечении мамонта из мерзлоты и последующей доставке в институт. А чтобы раньше времени не будоражить общественное мнение и не привлекать к этой проблеме криминал и международных дилеров по продаже ископаемой фауны, которые могут помешать нормальной работе учёных, эту тему пока лучше не поднимать.

«Зато, когда мы извлечём мамонта из мерзлоты и привезём его в город, – говорил учёный, – общими усилиями подготовим великолепный материал, который вы опубликуете в своей газете. Это будет настоящий праздник для всех ваших читателей».

Далее в своей статье корреспондент выводил на «чистую воду» этого псевдоучёного, который прямо из-под носа увёл у него сенсацию.

«Главный редактор газеты поверил этому авантюристу от науки и уже подготовленную мною статью, которая должна была выйти в утреннем номере газеты, снял. Тем самым пострадали не только наши читатели, не узнавшие об этой уникальной находке, но и была обманута вся научная общественность страны. А сам мамонт в это время был украден.

По данным, которые стали достоянием редакции, – писал далее Савилов, – пропавший мамонт был исключительной сохранности. Равных ему до этой находки не было и, по заключению наших экспертов, возможно, никогда больше не будет. Наша страна потеряла великолепной сохранности ископаемое животное. В настоящее время этот мамонт нелегально вывезен за пределы страны. Куда именно? – вправе спросить читатель. Точных данных у нас пока нет, но предположительно можем сказать: в Страну восходящего солнца. Да, возможно, именно Япония стала незаконным обладателем уникальной исторической находки. Цена вопроса, по нашим сведениям, не менее одного миллиона долларов. Во столько оценил этого мамонта наш независимый эксперт. Эти деньги могли бы пойти на развитие науки или на другие нужды, а их положила в свой карман группа жуликов.

«В вопросе с мамонтом материальная сторона – ещё не самое главное зло, – развивал свою мысль Савилов, – главное заключается в том, что мы потеряли раритет мирового значения, какого до сих пор не знало человечество. В редакцию газеты учёный Кусов прийти отказался, ссылаясь на свою исключительную занятость, которая якобы связана с этим же мамонтом. В телефонном разговоре со мной свою вину в деле с мамонтом он не признаёт. Кусов также категорически отказывается и от обвинения в сговоре с покупателем. “Я учёный, – заявляет он, – и для меня главное – наука. А такими тёмными делами, в которых вы меня обвиняете, я никогда не занимался, ни одной копейки за мамонта не получил. Поиски пропавшего мамонта – компетенция правоохранительных органов, а не случайных людей, в том числе журналистов. Считаю, что каждый должен заниматься своим делом. Конечно, очень обидно, что мамонт нам не достался, но зато благодаря этой находке мы сделали крупное научное открытие, которое можно рассматривать, как прорыв в науке”.

Об этом учёный обещает рассказать читателям нашей газеты в одном из ближайших номеров. Ну что ж, как говорится, ловим его на слове. Будем ждать сообщения и надеемся, господин Кусов сам подробно осветит тот нелицеприятный случай с мамонтом, в котором замешан.

А пока я хочу привлечь внимание правоохранительных органов к этой проблеме. Думаю, они должны незамедлительно подключиться к расследованию о хищении бесценного раритета. Будем надеяться, наши блюстители порядка проведут расследование, найдут и накажут виновных. Я уверен, все честные люди меня поддержат: воров надо останавливать на месте, нельзя им позволять растаскивать наши богатства. Если сегодня мы не дадим должной правовой оценки этому беспрецедентному случаю, то завтра другие будут разворовывать и продавать сокровища наших музеев и библиотек. Всё это рекой поплывёт за рубеж. А мамонта нужно вернуть нашей общественности – наши люди заслужили того, чтобы своими глазами посмотреть на это доисторическое животное».

На следующий день после выхода этой статьи Кусова вызвали в отдел по борьбе с экономическими преступлениями. Молодой следователь прямо с порога, даже не представившись, стал выяснять, куда он дел мамонта. Кусов сказал, что никакого мамонта он в глаза не видел и вообще попросил его больше не беспокоить.

– Теперь покой вам будет только сниться, гражданин Кусов, – с вызовом в голосе сказал ему следователь. Его вид выражал полнейшую неприязнь к учёному, которого он считал жуликом. – Пока мы не найдём мамонта, вы будете у нас под колпаком. Давайте поступим так, – неожиданно предложил следователь, – вы отдаёте мне мамонта или сдаёте людей, которые его украли, а я закрываю ваше дело. Так сказать, ставим на нём крест и больше никогда к нему не возвращаемся. Идёт?

Он закурил, и скоро всё пространство небольшого кабинета наполнилось дымом, отделившего следователя сизой завесой.

– Отдадите мамонта, будем считать, что наш вопрос исчерпан. Понимаете меня, гражданин Кусов?

Для учёного Кусова это обвинение стало полной неожиданностью и поначалу чуть не привело его в шок. Он мог ожидать чего угодно, но не такого необоснованного обвинения в хищении мамонта, на что у следователя не было ни малейших доказательств. Кусов возмутился, назвав того авантюристом, но следователь будто не слышал. Так ничего не решив, они расстались. Кусов наивно думал, что вопрос с мамонтом для него закрыт, однако он ошибался. Не успел он до конца забыть о встрече с горе-следователем, как ему позвонил неизвестный, представившийся майором Сидоркиным из ФСБ, и предложил встретиться.

Полдня Кусов ломал себе голову по поводу возникшего к нему интереса, но ни к какому выводу не пришёл. Майор Сидоркин заговорил о пропавшем мамонте.

– По своим каналам мы проверили все материалы, касающиеся этого мамонта, и я могу вас обрадовать: ваше участие в его хищении не подтверждается. Вы действительно к этому делу не причастны. Однако в ходе следствия мы узнали очень много интересного, и я хотел бы побеседовать с вами на эту тему, а возможно, и в чём-то даже посоветоваться.

Сидоркин выдержал паузу. Этого времени Кусову хватило, чтобы осознать своё положение в истории с мамонтом и взглянуть на эту проблему по-другому.

«Мамонт не найден, но появились какие-то новые материалы, которые заинтересовали даже это секретное ведомство. Значит, вопрос очень серьёзен. Возможно, сейчас пойдёт разговор о связи с международной мафией».

Кусов был не далёк от истины, после передышки Сидоркин продолжал:

– Первое, что меня интересует, господин Кусов, кто, по– вашему мнению, мог передать злоумышленникам сведения об этой находке? Я имею в виду мамонта, как, вы, наверное, поняли сами.

Кусов собрался уже отвечать, но Сидоркин продолжил. Пришлось закрыть рот и внимательно выслушать.

– Скажите, пожалуйста, как злоумышленники смогли так быстро выкопать мамонта из земли? Насколько я понимаю, здесь были применены новые технологии, которых у нас нет. Ну и, наконец, третий вопрос, на который я бы тоже хотел получить исчерпывающий ответ. Как мамонт мог так быстро покинуть пределы нашей страны? Что это – чья-то помощь или стечение обстоятельств?

После ответов Кусова майор ни с того ни с сего задал ещё один вопрос, показавшийся ему провокационным: «Знает ли он господина Моримуру?»

Никакого Моримуру Кусов не знал, о чём тому так и сказал. А следователь между делом спросил ещё о каком-то Хасэгаве. Его фамилия показалась Кусову очень знакомой, и он вместо ответа стал его расспрашивать: «А кто это такой». Оказалось, что это его коллега из Национального музея естественной природы в Токио. Потом Сидоркин спросил Кусова, был ли он когда-нибудь в Японии?

В Стране восходящего солнца тот никогда не был, но однажды его включили в состав научной делегации, и он должен был уже выезжать, да заболел.

– А как случилось, что вместо вас тогда поехал Мазур? – спросил его Сидоркин. – Он и по служебному положению ниже вас, и вопросы, которые рассматривались на той научной конференции, были не по его профилю. О мамонтах там, кстати, не было ни одного научного доклада.

После этого Кусов понял, что следователь знает всю его подноготную. Между делом Сидоркин незаметно переключился на Мазура. Он расспросил о его деловых связях и даже поинтересовался женой Еленой. Как позже оказалось, какие-то её дальние родственники жили в Израиле, поэтому она представляла определённый интерес для следствия. Интересовало следователя буквально всё, и знал он о мамонтах довольно много.

– Как вы считаете, можно ли мамонта оживить? – как бы между делом спросил Сидоркин. – Или это всё домыслы учёных-фантастов, статьи которых время от времени появляются в печати. И вообще, что можно сделать с телом мамонта, которого у нас похитили?

Кусов рассказал об экспериментах японцев по клонированию, но оказалось, следователь и об этом был осведомлён. Более того, он спросил о новом способе разведения мамонтов, запатентованном учёным Микимото. Об этом Кусов ничего не знал и о проводимых экспериментах даже не слышал.

– Возможно, вы нам ещё понадобитесь, – на прощание сказал Сидоркин, – есть у нас одна задумка, в проведении которой без учёных не обойтись. Надеюсь, наш разговор останется между нами.

После этого следователь встретился с Мазуром и директором института. Всем были заданы похожие вопросы. Через день Сидоркин уже имел полное представление о похищенном мамонте.

Нежданно-негаданно в деревне объявился Степан Горохов. Для всех это событие стало настоящим шоком. Подобное трудно было даже представить: человека считали мёртвым, а он вот тебе на – воскрес. Где он был всё это время, что делал – Степан не помнил. Этот отрезок жизни, – с того самого момента, как сломал свои нарты о мамонтовый бивень, до появления в деревне, – совершенно выпал из его головы. Полнейший провал памяти, так констатировали это явление местные врачи. Настя хотела отправить мужа на обследование в город, да поразмыслив, от этой затеи отказалась.

«Руки-ноги целы, голова на месте да и всё остальное при нём. К тому же Степан ориентируется в пространстве, помнит, что было до своего исчезновения, правда, из его головы вылетел какой-то кусок жизни, который к её семье не имеет никакого отношения, да и бог с ним. Проживём и так».

Но загадка с необычным исчезновением Степана и таким же его возвращением осталась. Целую неделю вся деревня гудела, ни в одном доме не нашлось равнодушных. Самые «продвинутые» говорили, будто бы его забрали инопланетяне. Выжали из мужика все соки, а потом за ненадобностью отпустили. Позаботились и о его памяти: чтобы тот не болтал лишнего, сделали так, что он всё забыл. Ну а более «приземлённые» на эту загадочную историю с его исчезновением смотрели гораздо проще. Нашёл, мол, Стёпка где-то любовницу и всё это время у бабы прокантовался, но, как говорят, хорошего понемногу, пора и честь знать. А то, что пришёл в потёртой одежде, а на охоту уходил в новой, так это всё для маскировки: ради того, чтобы скрыть свои амурные грехи, и не на такое пойдёшь.

Зато Настя встретила его с радостью. Ничего дороже, чем дети и Степан, у неё не было, да и истосковалось женское сердце по мужской ласке. Мужик-то у неё на зависть всем деревенским бабам – и красавец, и удачливый охотник, и руки растут из нужного места. Да ещё ко всему прочему совсем не пьёт.

Как определила Настя, Степан за время своего отсутствия почти не изменился. Вот только осунулся весь да похудел. И ещё появилось у него какое-то синюшное пятно на шее, потемневшее со временем. На Настин взгляд, это было что-то вроде следа от крепкого засоса. Но что на самом деле, никто сказать не мог. На вопросы жены Степан только пожимал плечами. Весь его вид говорил: «Ничего я не знаю, ничего не помню, и, пожалуйста, ко мне не приставай».

Пришлось Насте со всем смириться и ждать лучших времён, когда у Степана в голове прояснится.

На работе сослуживцы поздравляли её с возвращением мужа, пожелали семейного счастья, ну а самые любопытные хотели знать больше.

– Да вот что ещё у меня, девки, случилось, – рассказывала Настя в перерыве. – Появилась у Степана какая-то подвеска на шее. Сделана она из белой кости, вроде как из мамонтовой. Вырезано там солнце с расходящимися лучами. Внешне ничего особенного. Работа, по-моему, кустарная. Резали её чем-то острым, но не резцом – качество совсем никудышное. Наши мужики режут намного лучше, вот Иннокентий, например. Есть у него и бор-машинка, и всякие дорогие резцы, поэтому и качество соответствующее. А тут всё сделано как топором, никакой изюминки я не увидела.

Женщины загалдели. И сам местный косторез, и его работы были знакомы всем. Многие носили вырезанные им украшения, у кого-то дома даже стояли замысловатые фигурки из кости. В деревне Иннокентий был в почёте.

Когда страсти поутихли, Настя снова стала рассказывать о своём Степане.

– Я вот что ещё, девки, вспомнила: висит эта подвеска на каком-то потёртом кожаном шнурке. Мне почему-то показалось, будто она долго болталась на чьей-то шее. Когда Стёпка спал, я этот шнурок хорошо рассмотрела. Как и сама подвеска, показался он мне непонятным. Я не поленилась, даже рассмотрела его в лупу. Шнурок сделан из толстой кожи, скрученной вроде верёвки. Внешне кожа похожа на сыромятную, но это не обычная сыромятина, а какая-то очень толстая. Сдаётся мне, девки, что эта подвеска очень древняя, а выглядит она так, будто вырезали её совсем недавно. Я такой никогда не видела. Спрашиваю у Степана, откуда она? Думала, может, вспомнит, а он по-прежнему молчит, и никаких просветов с его памятью я пока не вижу. Попросила у него эту подвеску, хотела сносить Иннокентию на показ, но мой мужик наотрез отказал. «Не твоя, – говорит, – и не тронь. Как-нибудь сам разберусь. И чтобы больше к ней не прикасалась».

Женщины снова зашумели, вспомнили своих мужей, не забыли и про соседских мужиков. В итоге все сошлись на том, что в последнее время мужики как с цепи сорвались. Что ни день, то какая-то новая блажь на них находит. Когда все угомонились, Настя продолжала:

– Раньше мой никогда таким не был, поласковей, что ли, был, а тут вот, из-за какой-то паршивой висюльки накинулся на меня, как цепной пёс. Прямо беда с ним!

Вечером тесть за бутылкой водки рассказывал Степану, сколько сил он потратил на его поиски. По кухне разносился ни с чем не сравнимый дух копчёной рыбы, пахло жареным мясом. Весь стол был заставлен, приготовленной Настей едой. На тарелке лежала отварная оленина и свежепосоленный омуль, здесь же стояли свои помидоры и огурцы, густые сливки.

– Я уже, Степан, откровенно говоря, потерял надежду на то, что мы тебя найдём живым, – рассказывал Слепцов. – Поднял весь народ и даже вертолёт подключил к поискам. Но, слава богу, всё обошлось. Правда, сам до сих пор не пойму: как ты потерялся, где ты был? Ну да ладно, раз говоришь, ничего не помнишь, значит, так надо. Главное – ты жив. А твоя семья, между прочим, натерпелась без тебя. Мы с матерью помогали, как могли, да разве заменишь детям отца. Им нужен только ты и никто другой. Так что береги себя. Теперь давай бери вожжи в свои руки и разбирайся со своими домочадцами. Только смотри, погоняй, да знай меру: не перестарайся.

Они выпили за его возвращение с того света, как сказал тесть, потом за здоровье его семьи и хозяйки этого дома. Не забыли и самого Слепцова.

– Ты уже, наверное, знаешь, – хорошо закусив, сказал тесть, – на том месте, где ты сломал нарту и пропал, мы нашли целого мамонта. Говорят, он был прекрасной сохранности. Да вот беда: прямо из-под носа увели его японцы. Где-то с неделю назад прилетели они на вертолёте, выкопали мамонта из земли – и были таковы. А мы, как всегда, остались с носом. Для меня это прямо трагедия, – чуть не заплакав, продолжал хорошо поддатый тесть. – Там наши мужики сидели и вот тебе на – проворонили. Говорят, будто бы японцы их упоили каким-то саке. Сейчас милиция ищет мамонта, только Сокрут говорит, мало фактов. Знаешь, им даже собака не помогла. На днях вот приезжал следователь из города. Между прочим, он тобой интересовался. Я ему всё рассказал, он записал в протоколе, я там расписался.

– А я-то ему зачем? – подал голос Степан. Был он чем-то подавлен и всё больше молчал, а тут не выдержал. – Я мамонта не воровал, да меня тут и не было. Так что пусть его ищет в другом месте.

– Как раз поэтому он тобой и интересовался. Так сказать, изучал обстоятельства твоего исчезновения. Говорит: «Странно всё это, никаких следов не было, а человек пропал. Будто здесь замешана какая-то нечистая сила. Сначала, говорит, зять исчез, потом вместо него мамонт появился, а в конце концов и тот испарился».

От выпитого Слепцова стало заносить в сторону, запершило в горле. Прокашлявшись, он опорожнил полную кружку брусничного морса и продолжал:

– Так вот, очень умную мысль он тут высказал. Говорит: «Что это, случайность или какая-то хорошо спланированная акция? Но по всем данным похоже на акцию. А вот кем, спрашивается, и для чего – это вопрос?» Вот ведь, Степан, в чём проблема. И, между нами говоря, это очень серьёзный вопрос, потому как мамонт больших денег стоит. Если бы он нам достался, всем бы хватило. Честно тебе говорю.

Доев салат из свежих помидоров и огурцов, которые вырастила Настя в своей теплице, он положил вилку.

– Ну и что там следователь, нашёл что-нибудь? – спросил его Степан. – Может, поймал кого-то? Давай рассказывай.

– Да нет, откуда. Но раз пошёл у нас разговор о нечистой силе, то скажу тебе следующее: тут после твоего исчезновения у Кольки в компьютере появились какие-то картинки. Ну, что-то вроде видений, которые ему кто-то передавал. Что к чему, я до сих пор не пойму.

Слепцов пожал плечами.

– Он у нас теперь стал вроде экстрасенса: всё знает, обо всём ведает. Спросишь у него: «Откуда эти известия?» Говорит: «Всевышний передал». Видишь ли, связь он с ним установил. И, между прочим, тебя он видел в доисторическом времени. Представляешь, в доисторическом.

Тесть зевнул, на его глазах выступили слёзы.

– Глупости какие-то. Придумает же такое.

– Я тебе точно говорю.

– Да ты что! – Удивление было написано на его лице. Сам он о себе ничего не знает, а тут вдруг оказывается, где-то сын его видел и даже наблюдал за ним. – Где это было, когда?..

– Потерпи немного, – увидав, что тот задёргался, приземлил его тесть. – Сейчас придёт Колька, поговори с ним сам, он тебе всё расскажет. Кто его знает, может, и правда, где-то он тебя видел. Сам подумай, зачем ему выдумывать? Только Колька с некоторых пор потерял этот дар ясновидения. Связь прекратилась. Никто ему больше ничего не показывает.

– Кто же это был? – не находил себе места Степан. – Жаль, что всё закончилось, – зацокал он языком.

– А я думаю, что это даже к лучшему. Раз мы живём на земле, значит, и надо общаться по-земному. Нечего нам лезть в поднебесье, в своём доме надо ещё разобраться. А тут какая-то нечистая сила здесь замешана. Чертовщина, да и только! Люди нас не поймут.

– Да, знаешь, Степан, нам новые «бураны» прислали. Правда, был небольшой недокомплект, да потом всё поставили. Мы их ещё не делили, но один точно будет твой. Заявляю тебе со всей ответственностью, как глава администрации и как бывший коммунист, обещаю…

– А какого он цвета? – спросил Степан. Ему не терпелось узнать о нём побольше. О таком снегоходе он давно мечтал, но купить его нигде не мог.

– Оранжевого. Очень яркий такой.

– Я его не возьму, Иван Иванович, отказываюсь, – резко выпалил Степан. – Такой цвет мне не нравится, а перекрашивать я его не хочу.

– Да ты что, ненормальный? Зачем его перекрашивать? Надо ездить на таком, какой есть. Зато тебя издалека будет видно. Ну а раз не нравится, то его и, правда, можно перекрасить. Не сможешь сам, определим к кому надо.

– Не возьму, даже не уговаривай. Я уже один раз от него отказался. Сказал тебе, что оранжевый «буран» мне не нужен. Заработаю денег – куплю «ямаху».

– Ты что, Степан? Первый раз они к нам пришли. У нас даже разговора с тобой о «буране» никогда не было. Да и не с чего ему возникнуть. Единственный на всю деревню «буран» Егор Колотуев сам себе привёз из города.

Слепцов сразу протрезвел, поведение зятя его насторожило.

«Что-то с ним случилось. Ей-богу, что-то здесь не так. Никак, крыша поехала? Мужик сам от «бурана» отказывается. Такого не бывает.

– Иван Иваныч, а ты не знаешь, где мои собаки? – спросил его Степан. – Я их в ограде что-то не вижу, и Настя ничего не говорит. Они хоть полиняли или всё такие же цветные, с зелёными глазами и фиолетовыми языками?

Слепцов не на шутку испугался, но вида не подал. Посмотрев на зятя, он сказал:

– У меня твои собаки. С тех пор как прибежали, я их забрал к себе. У тебя тут некому за ними ухаживать. Колька весь день в школе, Настя на работе. Но никто их, Степан, не красил, это я тебе точно скажу. Делать нам как будто нечего, только что красить твоих собак.

На его лице появилась улыбка.

«Ну даёт зятёк. Что-то всё-таки у него с головой не в порядке. Надо бы показать психиатру».

– Я вот ещё что скажу тебе про собак. Когда ты пропал, они сами прибежали домой. Скулили в ограде целую неделю, всю деревню на ноги подняли, а потом вроде как успокоились. Да вот только Кучум куда-то убежал; он больше всех по тебе тосковал. А недавно Петька Сычёв видел его за деревней, охотился он в тундре. Петька вначале думал, что волк, и даже чуть его не подстрелил. Худющий, говорит, такой стал: кожа да кости, в чём душа держится. Звал он его, звал, не подошёл Кучум. Паршивец, говорит, такой, близко к себе не подпускает. Может, туда сходишь, поищешь Кучума? Жаль всё-таки собаку, совсем одичает.

Вечером пришёл из школы Колька. Снова его задержала учительница математики Наталья Антоновна. На прошедшей районной математической олимпиаде их школа отличилась: заняла первое место, и теперь они готовились к очередному туру. Во многом этому успеху школа была обязана Кольке Горохову – он занял два первых места.

Дома его с нетерпением ждала вся семья, и больше всех волновался отец. Он нигде не находил себе места, хотел даже идти встречать сына из школы, чего никогда за ним не водилось, да Настя отговорила:

– Займись лучше воспитанием дочери. Посмотри, перед тобой готовая топ-модель, – показала она на Ксению, которая после возвращения Степана не отходила от него ни на шаг и сейчас снова, как только пришла домой, крутилась рядом с отцом. – Учиться, видишь ли, мы не хотим, зато нам надо красиво одеваться. Вначале нужно выучиться, а потом всё остальное, – назидательно сказала ей мать.

Привычная к таким разговорам Ксения нисколько не смутилась. Она успевала разговаривать и жевать жвачку.

– Сейчас мы с ней поговорим, – шутливым тоном сказал отец. – Ксюша, почему ты плохо учишься? Что тебе мешает? А ну говори.

Ксения, словно этого только ждала, защебетала как птичка.

– Папочка, да ты что? У меня всё нормально, никто мне не мешает, я везде успеваю. Честное слово.

– А я думал, школьная самодеятельность у тебя всё свободное время отнимает. Ну куда это годится: ты почти дома не бываешь. Да, кстати, – неожиданно вспомнил Степан, – а в спектакле, где ты играла невесту, ты за того старого банкира замуж-то вышла? А то я почему-то его не досмотрел. Ты там была очень хороша, честное слово. Такое платье, будто ты откуда-то из нового времени пришла. Я смотрел и нарадоваться на тебя не мог. Очень здорово!

Ксюша сделала удивлённые глаза. Они у неё округлились и стали ещё больше, чем были.

– Папа, ты что-то путаешь. Этот спектакль мы только собираемся ставить. На следующей неделе начнём репетировать. А я там вообще-то и правда буду играть невесту, – весело сказала Ксения. – Платье вот скоро должны привезти, кому-то его заказали в город. Руководитель нашей студии недавно по телефону разговаривала, ей сказали, что оно необыкновенно красивое. Папа, ты просто угадал. Ты у нас стал экстрасенсом, как Колька, это он всё видит, о чём другие даже не догадываются. Он тебе, случайно, не передал свой дар ясновидящего? Ну, это настоящий отпад.

Ксения заливисто засмеялась. Высоко подняв голову, она важно заходила по комнате. Материны туфли на шпильке ей были впору, и, по мнению Степана, она уже сейчас смотрелась не хуже настоящей модели.

– А вот и Колька пришёл. Можешь у него сам спросить, он тебе сейчас расскажет. Мы его уже не слушаем, а ты будешь для него свеженьким. Ну, я побежала к Светке. Пока.

Ксения выпорхнула, как птичка из клетки, только её и видели, а жена с укором в голосе сказала:

– Стёпа, ну и где же твоя воспитательная работа? Ты с ней так ни о чём и не поговорил. Я же тебя просила быть с ней построже.

Степан сказал, что в следующий раз с ней поговорит, а сам уже думал, как ему подступиться к сыну. И после ужина без всякого вступления стал его расспрашивать.

– Дедушка мне тут рассказывал, что ты будто бы видел меня в своём компьютере. Расскажи, что же там было?

Колька устал и после ужина хотел заняться своими делами, но отец напирал, и, увидев, что деваться некуда, Колька стал рассказывать.

– В тот вечер, когда ты потерялся, я включил компьютер и вдруг вижу тебя в снегу с собаками. Строишь ты себе убежище из пластов снега, а вокруг так метёт, что в двух шагах ничего не видно. Рядом с тобой лежали собаки, слышу, они завыли, а громче всех – Кучум. Воет он так, что аж душу выворачивает. Я вначале ничего не понял, думал, это фильм какой-то, а потом в окно выглянул – у нас тоже метель и также ветер завывает. Тут я наконец сообразил, что эта картинка идёт напрямую, кто-то показывает тебя вживую в режиме реального времени. Знаешь, даже сверху сняли твоё убежище, показали его со всех сторон. Потом картинка исчезла. Вот таким был первый сеанс. Маме я о нём не раз рассказывал, правда, она мне не поверила, но я думаю, помнит.

– Помню, помню, – откликнулась Настя. – Естественно, я тебе не поверила. Абсурд какой-то! Представляешь, он в компьютере увидел отца, который в это время находится в тундре. Это же не телевизор, а компьютер, ну что там можно увидеть? Смешно даже!

Колька грустно усмехнулся. Вот, мол, такое отношение было к моим видениям. О чём тут можно разговаривать? Степан молча смотрел на стену и ждал продолжения Колькиного рассказа. Как отнестись к услышанному, он пока не знал.

– А в следующем сеансе связи я увидел, как ты спускался с горы в какую-то степь. Там паслось целое стадо мамонтов. Охотники отбили одного мамонта и погнали к обрыву.

Рассказывая об охоте, Колька сразу загорелся. Он представил себя на месте тех охотников на мамонта. И будто это не они, а он гнал их к обрыву, бросал дротики.

– Там, знаешь, такая высота – смотреть страшно, метров пятьдесят, не меньше. Вы бы видели, как мамонт оттуда летел! Потом эти дикари на берегу его разодрали на куски. Самое интересное, что и ты, папа, был с ними. А один дикарь дал тебе большой кусок мяса, и ты своим охотничьим ножом стал отрезать меленькие кусочки. В это время какой-то дикарь хотел у тебя отобрать нож. Он схватил его за лезвие, да так порезал руку, что кровь хлестанула из него ручьём. Тот нож я очень хорошо запомнил, – поглядывая на отца, сказал Колька, – это был твой любимый якутский нож с длинным узким лезвием, заточенным с одной стороны. Посередине лезвия с одной стороны у него выбрана широкая канавка, ручка сделана из морёного берёзового капа. Ну, словом, ничего необычного: нож как нож. Когда ты в последний раз уходил на охоту, твой нож был в полном порядке: я брал его у тебя, чтобы нащипать лучины для растопки. А у того ножа, который ты держал в руке, лезвие возле ручки было выщерблено, а на самой ручке хорошо виден чёрный торец. Ты её, видно, когда-то обжигал. Но это ещё не всё: возле самого лезвия ручка была стёсана. Можно было подумать, что её чем-то подрезали или даже били обо что-то твёрдое – вот лезвие и выщербилось. Папа, покажи, пожалуйста, свой нож.

Степан принёс нож. Он вытащил его из ножен, и все увидели, что возле ручки лезвие клинка было выщерблено, а на самой ручке отколот кусочек капа. С торца ручка была чёрной, как дёготь. Волна удивления прошла по комнате. Широко открытыми глазами все смотрели друг на друга. Как к этому отнестись, никто не знал, но то, что Колька ничего не придумал, стало ясно даже Насте, и она взглянула на своего сына совсем другими глазами.

– Но это ещё не всё, – довольный произведённым впечатлением, продолжал Колька. – А дальше началось такое, что я сам до сих пор не знаю, как к этому отнестись: это что-то выше моего понимания. Такого, скажу вам, я не видел даже в кино и, наверное, никогда не увижу. Это настоящая фантастика!

– Ты рассказывай, рассказывай, – задёргался от нетерпения Степан. Было видно, что он уже на взводе и ждёт той последней капли, которая может в какую-то сторону перевесить чашу весов. Продолжения ждала и Настя, покручивая возле виска прядку тёмных волос.

– Самым потрясающим был следующий сеанс связи. Началось землетрясение, всё вокруг рушилось, земля на части разрывалась, а грохот стоял такой, будто в нашей ограде взрываются бомбы. И в это время, папа, я тебя увидел среди этих дикарей, ты о чём-то с ними оживлённо разговаривал. Как я понял, там была критическая ситуация. Ты показывал куда-то вниз, а они стояли, как под гипнозом. И тут на тебя накинулся дикарь с копьём. Он мне показался людоедом: на шее у него висели звериные зубы. А потом за тебя заступилась какая-то женщина. Она что-то говорила этому дикарю, размахивая перед его лицом руками. Я вообще-то её хорошо запомнил – она была очень красивая. У нас в селе таких нет. И вообще та женщина на своих совсем не похожа. Ну да ладно. Ни с того ни с сего ты схватил её за руку – и тут камера отключилась. Вот, собственно, и всё, больше ничего там не было. Да, этот последний репортаж «С того света», я его так назвал, предваряла надпись, шедшая по всему экрану. Там было написано, что это сообщение Высшего Разума.

Обхватив голову руками, Степан смотрел куда-то в пол. Он будто пытался найти там ответы на мучившие его вопросы:

«Где же это я был? Если всё, что рассказал Колька, правда, то как я туда попал?»

– Мама, представь себе такую картину, – повернулся Колька к матери, – Земля раскалывается, звери куда-то бегут, а потом начинается извержение вулкана. Дым, пепел, раскалённая лава, словом, конец света. По-моему, в таких экстремальных условиях выжить просто невозможно, а наш папа, слава богу, остался цел и невредим. Папа, я постоянно думаю, как же тебе удалось спастись?

Вопрос Кольки застал его врасплох, и какое-то время он молчал, вытирал пот с лица.

– Коля, я пока ничего сказать не могу. То, что ты рассказал, для меня настоящее открытие, ничего подобного не помню. Голова ужасно заболела.

Степан вышел во двор. Небо было усеяно звёздами. Их холодный свет, не доходя до Земли, терялся в вечности мироздания. Он сел на скамейку, вокруг было тихо, и это располагало к созерцанию. Там, в вышине, мерцали целые созвездия, рождались и умирали звёзды. Они жили своей жизнью, не подвластной никому на свете, а он жил здесь – на Земле. В этот момент ему показалось, что он один во всей Вселенной.

Голова раскалывалась на части, и он уже хотел идти попросить у Насти какую-нибудь таблетку, как за воротами залаяла собака. Степан сразу узнал Кучума. Собака от радости прыгала, лизала ему лицо, а он её гладил и прижимал к груди, как маленького ребёнка.

– Кучум, успокойся, я никуда больше не уйду. Я вижу, ты хочешь что-то мне сказать. Ну, говори.

Собака залаяла, и ей ответили другие. По всей деревне поднялся собачий лай, а потом, точно испугавшись чего-то, собаки завыли. Может, кого-то они чувствовали, но сказать не могли. От их жуткого воя мороз пробрал Степана до костей, волосы встали дыбом. Смутно, будто в тумане, Степан увидел какие– то картинки, похожие на иллюстрации того, о чём рассказывал Колька. Постепенно к нему стала возвращаться память. Перед его глазам появился шаман. Он был в кожаном одеянии, увешанном блестящими железками. Степан его узнал – это был его дед Орочон. В руках он держал бубен.

– Потерпи ещё немного, и ты скоро всё вспомнишь, – услышал Степан его голос. – Самое страшное уже позади.

Шаман исчез, а Степан стоял с Кучумом и смотрел на звёздное небо, где сияла Одинокая звезда. Её мерцающий свет дошёл до Степана.

Слухи о том, что Степан с помощью сына начал вспоминать, что же с ним произошло, мгновенно распространились по селу. Это вызвало интерес у всех односельчан, и к Степану зачастили гости. Их интересовало буквально всё, но полностью своего любопытства они удовлетворить не смогли.

Как оказалось, каких-то моментов своего путешествия во времени Степан совсем не помнил. Не знал он и того, как там оказался. Не смог ничего ответить и о подвеске из мамонтовой кости, с которой ни на минуту не расставался и берёг её пуще собственного ока. Восполнить эти провалы своей памяти Степан пока не мог.

Вскоре он узнал, что в городе создана группа по поиску пропавшего мамонта, а спустя какое-то время в рубрике «Невероятно, но факт» появилась статья о Степане в республиканской газете. Его путешествие во времени журналист представил в виде сна. Он подробно рассказал о том, что со Степаном случилось, и в конце написал: «Было бы неплохо, если бы мы тоже хоть иногда могли совершать путешествия во времени. К сожалению, о возможности такого путешествия пока никто ничего сказать не может. И раз факты путешествия Степана Горохова никем не проверены и не подтверждены, можно считать – это всего-навсего фантастика».

Статья вызвала огромный интерес, Степану посыпались письма. Писали отовсюду, и несколько писем пришло даже из-за границы. Вначале он старательно отвечал на все послания корреспондентов, а потом дела передал Насте. Вскоре интерес к Степану в Алазеевске поднялся до невиданной высоты, посмотреть на него приезжали отовсюду. А спустя месяц в село приехал следователь из города, занимавшийся поисками пропавшего мамонта.

– Мы хотим вернуть Колымского мамонта. Лучше вас, Степан Иванович, никто его не знает, – услышал он от следователя. – Вы непонятным образом связаны со всей этой историей и, по нашему мнению, сможете оказать неоценимую помощь в расследовании. Тем более, что мы должны доказать, что это наш мамонт. Вы говорили, будто бы видели какие-то его особенности, так сказать, идентификационные признаки.

– Видел, и могу его узнать. А что разве Сычёв, Колотуев и Тагирян не могут помочь следствию? – спросил Степан следователя. – Они выкапывали этого мамонта, значит, видели его рядом. А я-то – на расстоянии, когда он был ещё живым, но тем не менее очень хорошо его запомнил.

Следователь сказал, что самого мамонта рабочие как раз не видели, так как его вытащили вмороженным в глыбу мерзлоты. А когда его оттуда извлекли, они уже спали непробудным сном.

– Видите ли, их японцы саке напоили. После этого что там запомнишь?

Первый раз за время их разговора он улыбнулся, растопив образовавшийся между ними ледок.

– Сами японцы пить не хотели, а их, понимаешь ли, заставили. Думаю, не очень-то и заставляли. Их послушать, можно подумать, им этот сакэ насильно в рот вливали, – распекал их следователь.

Во время этого разговора он несколько раз открывал свой кожаный портфель, а потом, покопавшись, вытащил оттуда диктофон и положил его прямо перед Степаном.

– Извините, Степан Иванович, техника барахлит, чёрт бы её побрал. Не хотел вас беспокоить, но, видно, придётся. Иначе я просто не могу, таков протокол.

Он постучал по добротному столу начальника райотдела милиции и, с явным удовлетворением осмотрев кабинет, сказал:

– Исчезновение этого мамонта – вообще какая-то загадка. Через таможню его не провозили, а мамонт оказался за границей. В тот день в Японию ушёл только один контейнер с говядиной. И самое интересное, его почему-то никто не вскрывал. Такого на таможне не бывает, а тут вот случилось. Получается, никто мамонта не оформлял, никто не отправлял, а мамонт пропал. На таможенных декларациях стоят подписи всех ответственных сотрудников. Они ничего не помнят, впечатление такое, будто их околдовали.

Его усмешка не прошла незамеченной, Степану тоже стало смешно. О таком откровенном разгильдяйстве в работе этой очень важной государственной службы он ещё не слышал.

– Степан Иванович, а почему вы не хотите ехать на опознание мамонта? – окинув его строгим взглядом, спросил следователь. – Вы забыли какие-то детали или дело в чём-то другом?

– Да нет, я этого мамонта запомнил с фотографической точностью. Он просто отпечатался у меня в голове. В любое время суток я могу рассказать о нём буквально всё. Мне не нужен даже компьютер, я и так знаю все его параметры и характеристику внутренних органов.

Следователь наугад задал несколько вопросов, касающихся телосложения мамонта и его характерных особенностей. Степан тут же ответил. На следователя это произвело невероятное впечатление.

– Без вас, я вижу, нам даже нечего пытаться вернуть его назад. Теперь я уверен, если мы подадим на них иск в суд, то выиграем это дело. Давайте будем заканчивать. Сейчас мы вместе полетим в Якутск, а завтра с группой наших учёных вы отправляетесь в Японию.

После успешного возвращения Кэйдзо Моримуры из России с мамонтом больше не возникало никаких проблем. Согласно ранее заключенному контракту его полностью выкупил доктор Микимота. Как и было указано в документе, он сразу уплатил им всю сумму. И теперь, когда деньги уже лежали на банковских счетах Хасэгавы и Моримуры, казалось бы, о мамонте можно было забыть. Однако в разделе «Особые условия» в соглашении значился один очень «скользкий» для продавца пункт. Он гласил: «В случае если выяснится, что мамонт повреждён или по каким-либо причинам невозможно из него получить живую клетку, пригодную для клонирования, то в течение трёх месяцев после совершения сделки покупатель вправе расторгнуть контракт и возвратить мамонта назад».

В этом случае Хасэгава и Моримура должны были вернуть восемьдесят процентов от полученной суммы. При заключении этого контракта Хасэгава всячески старался убрать этот пункт, но Микимото настоял на своём. И Хасэгава смог добиться только значительного увеличения суммы неустойки и снижения срока возврата. Таким образом, покупатель оставил себе путь к отступлению, а продавец наряду с деньгами получил головную боль.

Внутренний голос подсказывал Хасэгаве, что дело с мамонтом ещё не закончено и могут проявиться очень неприятные для него нюансы. А вот в какой форме, этого он пока не знал. Хасэгава не исключал, что у Микимото могут возникнуть неожиданности с оживлением мамонта, и тогда возвращать он сразу не будет, а начнёт их шантажировать. Зная незаконный механизм его доставки в страну, Микимото мог потребовать возвращения части суммы, оставив у себя мамонта, и в случае их отказа подать на них в суд. Самое же неприятное, по мнению Хасэгавы, заключалось в другом: в суде могли открыться многие детали приобретения мамонта в России. Тогда ни для кого не стало бы секретом его участие в этом не совсем чистом деле. А портить свою репутацию эксперта и известного учёного с мировым именем Хасэгава очень не хотел.

Вот такая проблема, как дамоклов меч, висела над головой Хасэгавы. Поэтому уже почти три месяца он находился в состоянии стресса, и каждый прожитый день стоил ему немалых усилий. И вот, наконец, на этой неделе пытка могла закончиться: истекали последние дни действия контракта.

Утром Хасэгава встал в полном здравии и в хорошем расположении духа пешком отправился на службу. В районе Синдзюку на световом табло он увидел знакомого ему мамонта. Мамонт, как и прежде, довольно бодро шёл по степи. Он уже был почти рядом с горами, откуда начинал свой путь обратно, как неожиданно остановился и, присев на передние ноги, поклонился. Гёкусэй Хасэгава мог поклясться кому угодно, что он поклонился именно ему. Это подсказывал его внутренний голос. При его взгляде мамонт опустил голову ещё ниже и, кивнув, пошёл дальше. До этого Хасэгава не раз смотрел на это световое табло и не видел, чтобы мамонт вытворял подобные трюки.

Эта сцена настолько его потрясла, что от увиденного он даже остановился. Хасэгава стоял один среди толпы проходивших людей и, как завороженный, смотрел на световое табло с прогуливающимся мамонтом. Люди с недоумением оглядывались на него.

«Может, мне показалось? А может, он действительно меня узнал? – закралась в подсознание тревожная мысль, и от этого ему стало тоскливо. – Нет, исключено, когда мы передавали мамонта Микимото, он был замороженным. Да и видел-то я его не более часа. А на световом табло такой же неживой мамонт, как и та огромная глыба мерзлоты – это всего-навсего электронная игрушка, созданная руками человека».

Немного успокоившись, Хасэгава тихо пошёл дальше. Метров через двести он снова остановился. Сев на освободившуюся скамейку возле супермаркета, задумался.

«А вдруг механизм мышления Сибирского мамонта связан с этим световым табло? Тогда картина полностью меняется. Ничего сложного тут нет: сигнал, подающийся в головной мозг мамонта, передаётся на расстояние, и световое табло, в котором установлены приёмники, его ловит. Так же осуществляется обратная связь. Теоретически всё очень просто, эта разработка уже давно применяется и повсюду. Главное – в другом: для этого должен быть живой объект. Ни о чём подобном я пока не слышал. А Роза? – задал он себе вопрос. – На этом свете давно уже нет её материальной оболочки и тем не менее она живёт. Вернее, живёт её душа. И вопреки утверждениям людей, разбирающихся в тонкостях загробного мира, она осталась на земле».

Хасэгава усиленно пытался вспомнить основных теоретиков, развивающих идею потустороннего мира. С какими-то работами он был знаком, а вот сейчас они, словно нарочно, вылетели у него из головы.

«В моём воображении и восприятии реального и потустороннего всё настолько перемешалось, что я не могу точно отличить одно от другого. По-видимому, тут действительно замешаны какие-то нематериальные силы. А мамонт всё-таки подал мне сигнал, – окончательно решил для себя Хасэгава. – Возможно, он что-то мне напомнил, скорее всего, то, о чём мне не следует забывать. А вот о чём, интересно?»

Он пытался понять, что же ему хотел сказать мамонт, и ещё долго находился под впечатлением увиденного, а в полдень позвонил Моримуре. После успешной сделки с Микимото их пути разошлись, и они встречались всего несколько раз.

– Мамонт подал мне какой-то сигнал, – поприветствовав компаньона, сразу же сказал Хасэгава.

Компаньон по мамонтовому бизнесу опешил, не зная, как к этому отнестись. А Хасэгава, не обращая внимания на его реакцию, продолжал:

– Возможно, мамонт в беде и просит меня помочь, а может, он просто о чём-то напомнил. Я сейчас же позвоню доктору Микимото и справлюсь о его здоровье, заодно узнаю, когда он собирается начать клонирование.

Моримура вначале выразил сомнение в его догадках, но, вспомнив про необычные способности эксперта Хасэгавы и его умение разговаривать с людьми из потустороннего мира, согласился.

Как в свою первую встречу с Хасэгавой, он сидел за тем же длинным столом в его кабинете. Здесь по-прежнему лежали разные буклеты, но того, с волком на обложке, он не нашёл. Зато увидел новый буклет о Сибирском мамонте. В нём были фотографии мамонта из его компьютера и рассказывалось о том, как его извлекали из мерзлоты. Правда, ни себя, ни кого-то другого Моримура там не увидел, как не нашёл и имён людей, участвовавших в этих исторических раскопках.

Поняв его недоумение, Хасэгава усмехнулся.

– На всё своё время, господин Моримура. Не волнуйтесь, совсем скоро страна узнает своих героев. Не будем опережать события, спешка нам сейчас не нужна.

Тот был согласен и отнёсся к этому с должным пониманием. Действительно, спешка могла навредить Микимото, а в конечном счёте пострадают они.

– Кстати, господин Моримура, наступает час X, – покачиваясь в кресле, вкрадчиво сказал эксперт. – Помните, я вам рассказывал, что двадцать первого октября женщина из захоронения, которое я раскопал в Монголии, должна встретиться с каким-то Степаном. Ну, это так напугавшая вас Роза, – уточнил Хасэгава. – Время подходит, и я почему-то начинаю бояться приближения этого дня. Не знаю, сбудутся ли её слова или это всего-навсего вымысел, рождённый моим больным воображением, однако на сердце у меня очень неспокойно. А в последнее время я ужасно перенервничал, и теперь мои нервы вконец расшатаны.

Как бы в подтверждение сказанных слов ручка в руках Хасэгавы задрожала, рисунок мамонта, который он рисовал на маленьком листке бумаги, стал закрашиваться красными чернилами. От этого мамонт стал кровавым.

– Чёрт знает что, – в сердцах произнёс эксперт и бросил ручку на стол. – Цвет очень нехороший, боюсь я его. Видно, всё к одному: примерно месяц назад я почувствовал в руках слабость, а потом то же ощутил во всём теле. Это не от старости, нет. Мне кажется, что это чей-то сигнал извне, заставивший так отреагировать мой организм. Чувствует моё сердце, с мамонтом не всё хорошо. Что-то с ним случилось, и этот процесс продолжается. Скоро должна произойти какая-то развязка.

Моримура хотел сказать, что это всего лишь плод его необыкновенных фантазий и к мамонту не имеет никакого отношения, а потом решил, что лучше не мешать свободному ходу мыслей учёного.

«Пусть он немного поразмышляет, а я послушаю. Возможно, такого контакта ему как раз и не хватает, иначе бы он меня не позвал. Сейчас выговорится и сразу станет легче».

– Вы понимаете, ничего просто так не приходит, а тем более большие деньги, – после короткого молчания заговорил Хасэгава. – Их надо отрабатывать. Кому-то деньги достаются ценой своего здоровья, а кому-то стоят даже жизни. Вы знаете, я теперь стал смотреть на них философски. Если за большими деньгами не стоит какая-нибудь жизненно важная цель или, скажем, «розовая мечта», то стоит ли так жертвовать собой? Я думаю, не стоит. Скажите, господин Моримура, может, я не прав или в чём-то ошибаюсь?

Моримура закивал головой и тут же произнёс:

– О нет, что вы, господин Хасэгава! Я полностью с вами согласен. При зарабатывании больших денег должна быть такая же большая цель. Вот как у нас, например. Мы своё получили и достигли того, чего хотели. Я наконец-то приобрёл свой бизнес в сфере производства продуктов питания и ещё у меня есть маленькое хобби – торговля экзотическими птицами и животными. А в последнее время меня почему-то заинтересовали пресмыкающиеся. Хочу ими тоже заняться. Вы знаете, оказывается, на них существует громадный спрос. Некоторые люди, когда смотрят на всяких гадов, почему-то успокаиваются. Видно, по сравнению с ними человек уже не кажется таким скользким. О, извините, господин Хасэгава, это, так сказать, всего-навсего мои размышления. Иногда, знаете, посещают меня такие навязчивые мысли. Что к чему, сам не пойму.

Хасэгава задумчиво посмотрел на своего напарника. В последнее время тот сильно изменился. Моримура стал более уверенным и в отличие от него совершенно спокойным. Можно было подумать, будто судьба мамонта его больше не интересовала, а вложенные в дело деньги, в случае провала их контракта с Микимото, он не собирается возвращать.

«А может, у него есть какой-то свободный капитал, – глядя на говорившего Моримуру, размышлял эксперт. – Его деньги уже приносят прибыль. Заработанное он возвратит, но от этого основное дело не пострадает. Нет, это очень большие деньги. Такого капитала у него не может быть, не мог он столько заработать за столь короткий срок», – отмёл он все сомнения.

– Вообще у меня очень серьёзные планы на будущее, – дошло до слуха Хасэгавы. – В ближайшее время я собираюсь открыть Центр по омоложению человека. Буду заниматься профилактикой различных заболеваний. Иными словами, хочу на генетическом уровне продлевать жизнь. Сейчас уже ни для кого не секрет, что в каждом человеке заложен огромный резерв, но мы не можем полностью его реализовать. Беда в том, что при всём нашем желании, пока он не доступен.

Хасэгава только развёл руками. Мол, затеваешь ты что-то такое грандиозное, чего я не могу оценить.

– В бизнесе мне помог этот мамонт. Если бы судьба не свела меня с вами, ничего бы не получилось. Кстати вы тоже, господин Хасэгава, серьёзно упрочили своё материальное положение, – развивал свою мысль Моримура. – И даже, насколько я знаю, помогли своим родным занять достойное место в этой жизни. Разве это плохо? По-моему, прекрасно!

На своём кресле Хасэгава подкатился ближе к столу.

– Мой молодой коллега, у вас всё впереди, а мне время от времени уже приходится задумываться о покое. Прежде всего, я думаю о продолжении своего рода, о благополучии близких. Ибо мой покой в их успешных делах. Об этом я никогда не забываю. Советую и вам прислушаться к моим словам.

На мгновение Хасэгава замолчал. Он смотрел в окно, а перед глазами стояли родные и близкие ему друзья. Он думал о смысле жизни, о своём предназначении на этой земле. Поймав себя на мысли, что не для этого пригласил компаньона, резко встрепенулся:

– Я вам не сказал самого главного: на заработанные деньги я приобрёл несколько выдающихся экспонатов доисторического времени и днями открываю свой музей истории древнего человека. Три картины мне уступил доктор Микимото и среди них – ту самую с красавицей Розой. Мы только что о ней вспоминали. Открытие моего музея состоится двадцать первого октября пополудни. Я вас жду. Приходите, вы не пожалеете. Доктор Микимото тоже приглашён.

Точно по расписанию самолёт «Аэрофлота» приземлился в аэропорту Токио. Российских учёных, прилетевших из Якутска на международный конгресс, посвященный очередному юбилею изучения мамонта, встретил седоволосый пожилой мужчина невысокого роста. Член организационного комитета господин Уэхара неплохо говорил по-русски и быстро разобрался в нештатной ситуации, возникшей не по его вине.

– Господа учёные, я вижу у вас очень представительная делегация. А у нас заявлено только два участника – это профессора Кусов и Мазур. Всех остальных, к величайшему сожалению, в списке у меня нет.

Из группы учёных вперёд выступил высокий молодой человек в светлом костюме и в тёмных очках. Короткая стрижка его отличала от всех остальных.

– Извините, господин Уэхара, два дня назад мы подали дополнительную заявку на доклад Степана Горохова «Путешествие во времени, или, Встреча с живыми мамонтами в естественной среде их обитания», – сказал он по-японски и показал на Степана. – Это сенсационный материал о том, чего наука ещё не знает: рассказ очевидца о жизни и гибели этих животных.

Представитель оргкомитета сначала даже растерялся. Осмотрев с головы до ног молодого человека европейской наружности, он быстро нашёлся и заговорил совсем о другом.

– О-о, это потрясающе, какой у вас великолепный японский! Я с таким встречаюсь первый раз в своей практике, хотя по образованию филолог – специалист по русской литературе. За свою жизнь я видел немало людей, знающих наш язык, но такого…

Он не смог подобрать нужного слова, но почти сразу продолжил. Его голос прозвучал даже уверенней.

– Извините, господин Соколов, за нескромный вопрос, но не задать его я просто не могу. Где вы научились так прекрасно говорить?

Поблагодарив за лестный комплимент, Соколов сказал, что языком он занимается с детства и этим обязан своим родителям.

– Хорошие у вас родители, очень хорошие. Дай Бог им здоровья. Так, кажется, у вас говорят. А эта замечательная русская фамилия вам тоже досталась от родителей? – спросил Уэхара. – Насколько я знаю русский язык, она образована от слова сокол. Первый раз с сильным русским мужиком Соколовым я встретился в рассказе Михаила Шолохова «Судьба человека», а теперь вот вы второй мой знакомый Соколов. Но это, так сказать, небольшое отступление. А теперь о деле. На конгресс приняты только те материалы, которые поступили не позднее шести месяцев назад. В положении о конгрессе был указан последний срок их подачи. Из всех поступивших материалов Оргкомитет отобрал только лучшие работы и для их авторов устроил настоящий праздник науки. А кто не уложился в наш регламент, сюда, естественно, не попал.

– А что, господин Уэхара, исключений не бывает? По-моему, любой регламент можно изменить.

– Господин Соколов, это общее правило для всех. Но раз вы уже приехали в нашу страну без приглашения организаторов конгресса, то я советую господину Горохову обратиться к председателю организационного комитета профессору Коноэ. Только он сможет решить ваш очень сложный вопрос.

Уэхара был искренен и сказал даже больше, чем должен был сказать приехавшим без приглашения.

– Вас, господа, я попрошу за мной, – он поклонился Кусову и Мазуру, – а вы, господин Соколов и господин Горохов, добирайтесь на такси. Наша машина рассчитана только на пятерых. У нас в стране очень строгие правила дорожного движения. Ещё раз извините.

Он низко поклонился и направился к выходу.

Председатель организационного комитета профессор Коноэ знал о сообщении Горохова. Факс из России лежал у него на столе. Большой опыт работы в науке подсказывал ему, что у этого русского действительно может быть сенсационный доклад. Но дисциплина и существующие каноны не позволили ему отступить от принятых правил, поэтому на факс из России он просто не ответил.

– Покажите, пожалуйста, тезисы вашего доклада. Я хочу их просмотреть.

Соколов перевёл, и Горохов отдал профессору папку с докладом. Полистав бумаги, Коноэ попросил их подождать в приёмной.

– Сейчас я посоветуюсь с членами организационного комитета, и мы примем решение.

Минут через двадцать их пригласили к председателю. В этот раз он встретил их стоя и, низко поклонившись, сказал:

– Господин Горохов, учитывая то обстоятельство, что у вас очень неординарный материал, организационный комитет разрешил, в порядке исключения, принять вам участие в работе нашего конгресса. Вам будет предоставлено слово на пленарном заседании. Желаю успеха. Но на будущее учтите, что нужно быть дисциплинированным, – освободившись из объятий этого русского азиата, как про себя он назвал Степана, Коноэ продолжал: – Науку могут делать только высокоорганизованные люди. Этому я постоянно учу и своих студентов.

Он строго посмотрел на Горохова, и в выражении его лица тот увидел что-то вроде улыбки. Никаких компромиссов у Коноэ обычно не было. Это был первый случай в его практике, когда он сделал исключение из правил.

– А гостиницу и организационный взнос, к сожалению, мы оплатить не можем. Это за ваш счёт. В нашей смете нет ни одной зарезервированной иены. Господин Горохов, всё – до встречи на конгрессе.

Горохов и Соколов поселились в гостинице, стоявшей в одном квартале от Национального института по изучению мамонта, в котором должен был проходить этот представительный международный форум. Было свободное время, и Соколов решил показать Степану город. Гуляя по Гиндзе, они встретили два огромных световых табло с изображением мамонта. На одном, как перевёл Соколов, говорилось о Международном конгресса по изучению мамонта. Открывать его должен был министр науки и передовых технологий. На другом световом щите мамонт медленно шёл по степи, срывая ветки мелких кустов. Увидев мамонта, Степан остановился как вкопанный. Широко открытыми глазами он уставился на световой щит и смотрел на него, как на какую-то диковинку. Ему показалось, что мамонт его приветствует. В какой-то момент он покивал ему головой. Теперь Степан ждал, что же будет дальше. Прошло несколько минут, а он, как загипнотизированный, стоял и смотрел на световое табло, по которому разгуливал мамонт. Скоро Соколову стало ясно: уходить отсюда Степан не собирается.

– Это тот мамонт, который провалился в болото, – после продолжительного молчания сказал Степан. – Я о нём только собираюсь рассказать, а он уже гуляет по городу. Не ожидал здесь увидеть такого. Ты заметил, он меня приветствовал?

На надписи, которую прочитал Соколов, было написано, что доктор Юкио Микимото, специалист по генной инженерии готовится к клонированию Сибирского мамонта, и в ближайшее время этот эксперимент будет проведён в его клинике. А внизу был указан номер телефона, по которому каждый желающий мог позвонить и узнать все подробности предстоящего эксперимента. Соколов тут же набрал номер телефона.

На их звонок сразу ответили. Воркующий женский голос ему сказал, что доктор Микимото сейчас занимается подготовкой мамонта к проведению этого серьёзного эксперимента.

– В данное время весь мамонт обвешан датчиками, снимающими основные показатели его жизнедеятельности, – доносилось из телефона. – И как только его состояние войдёт в расчётную фазу, доктор Микимото начнёт его оживлять. Если эксперимент пройдёт успешно, он возьмёт у мамонта живую клетку и только после этого займётся непосредственным клонированием. За результатами клонирования следите, пожалуйста, на нашем световом табло, – сказали на другом конце провода и, поблагодарив за внимание, повесили трубку.

– Нам надо обязательно встретиться с доктором Микимото, – загорелся Степан. – Давай позвоним ещё раз, узнаем его адрес. Владимир, объясни ей, что мы приехали на Международный конгресс по изучению мамонта из России. Ещё скажи, что мы много чего знаем об этих исполинах и можем оказать помощь.

На этот раз женщина была более лаконична. Она попросила оставить свои данные и сказала, что передаст их просьбу доктору Микимото.

– Если доктор пожелает с вами встретиться, он найдёт вас сам, – ответила она скороговоркой и положила трубку.

– А если он откажется от наших услуг, тогда что? – допытывался Степан.

– Тогда мы сами будем искать встречи с ним. Он же не с луны свалился, значит, кто-то его тут знает. Я уверен, он хорошо знаком научной общественности города. И, думаю, этот Микимото довольно состоятельный человек.

– С чего это ты вдруг решил? – с удивлением в голосе спросил Степан. О Микимото они ещё ничего не знают, а Соколов уже говорит, будто бы тот очень богат.

– Да очень просто. Раз он смог выкупить такое огромное световое табло в самом центре города – это говорит о многом. Без толстого кошелька здесь делать нечего. Я думаю, каждому встречному сюда не пробиться. Ну и подумай сам: мамонт как-то попал именно к нему, а не к какому-то другому. По-моему, это не самое доступное приобретение.

На следующий день в здании Национального института по изучению мамонта открылся Международный конгресс. В холле и в конференц-зале было многолюдно. Повсюду слышалась разноязычная речь, щёлкали затворы фотоаппаратов. Степана поразило большое количество учёных, съехавшихся со всех стран мира. Россию представляла делегация из разных городов страны, но больше всего учёных было из Москвы и Санкт-Петербурга. Многих здесь хорошо знали. Они свободно общались со своими иностранными коллегами.

– Степан, посмотри, вот там стоят наши отечественные светила по изучению мамонта, – сказал подошедший Мазур. Он буквально убежал от толпы каких-то людей, с которыми долго разговаривал, и сейчас мог спокойно передохнуть. – Тот пожилой мужчина в строгом чёрном костюме – профессор Грунин из Питера, – показал на него Мазур. – Он выделил новую форму карликового мамонта, который позже всех вымер. Его останки нашли на острове Врангеля. А этот, рядом с которым стоит председатель оргкомитета нашего конгресса, – это академик Вершинин, председатель Российской ассоциации по изучению мамонтов и мамонтовой фауны. А это доктор…

Мазура отозвали, и Степан так и не узнал, кто же тот японец, который так оживлённо разговаривал с академиком. На световом табло появилась информация о работе конгресса, написанная по-английски и японскими иероглифами, и Степан с трудом прочитал фамилию Микимото. Подошедший Соколов сказал, что Микимото сделает доклад в секции генной инженерии и клонирования.

– Она будет проходить в лаборатории микробиологии этого же института по изучению мамонта. К сожалению, вход туда только для участников этой секции. Мне сказали, что список давно утверждён и изменения внести уже невозможно. А Микимото, говорят, где-то здесь. Его и правда многие здесь знают.

Тут их пригласили в зал заседаний. Ведущий огласил программу, и под аплодисменты на сцену вышел председатель организационного комитета профессор Коноэ. Он рассказал о задачах этого конгресса, коснулся состава участников и известил об изменении в программе пленарного заседания. Пожелав всем успешной работы, он начал свой доклад.

– Уважаемые коллеги, дамы и господа! Днями исполняется очередной юбилей со дня описания немецким исследователем Блюменбахом вида шерстистого мамонта, названного им «Элефас примигениус», что означает «Слон первобытный», – с пафосом начал своё выступление профессор Коноэ. – Этот слон был первым вымершим позвоночным животным, описанным в научной литературе и получившим латинское название в соответствии с правилами номенклатуры Карла Линнея. Впоследствии мамонту было дано отдельное родовое название, он стал называться «Маммутус примигениус».

Всё внимание Степана было приковано к Коноэ. А на ухо ему тихо нашёптывал Соколов. Степан уже не раз пожалел, что не знает английского языка.

– Ископаемые останки шерстистого мамонта встречаются на большей части территории Евразии, – продолжал Каноэ. – Они издавна привлекали внимание человека, и ещё задолго до того, как в науке было установлено, что представляет собой мамонт, люди находили огромные кости и замороженные тела, сохранившиеся в слоях многолетней мерзлоты. Эти находки порождали всевозможные легенды, которые передавались из поколения в поколение. По имевшим место в то далёкое время убеждениям жителей Севера: якутов, тунгусов, юкагиров и других народов, мамонт есть зверь, который будто бы и сейчас обитает глубоко под землёй и ходит там взад и вперёд. В том месте, где такой зверь проходит, земля над ним вздымается, а затем опадает, и образуется глубокая яма. Если этот зверь поднимется слишком близко к поверхности и почует воздух, так сразу же умирает. Вот почему, по их мнению, этих зверей находят на высоких берегах рек и озёр, там, где они нечаянно выходят на свет.

Вот такие, уважаемые коллеги, почти триста лет назад ходили легенды об этом не виданном никем животном. Изучение мамонта длилось не одно столетие, и в этом немалый вклад и каждого из присутствующих в этом зале. Благодаря вашим исследованиям мы стали знать о мамонте гораздо больше.

В зале наступило оживление. В первых рядах кто-то захлопал в ладоши, его тут же поддержали остальные. Хлопки и приветствие многоголосой аудитории заполнили зал. Ведущий заседание сухонький старичок с острой бородкой попросил всех умерить свои эмоции.

Степан вспомнил своё первое знакомство с костями мамонта, состоявшееся в детстве, когда отец взял его на охоту. Увидев их, он тоже был поражён размером и с не скрываемым интересом рассматривал эти кости. Тогда же первый раз он услышал о не виданном никем животном, некогда жившем в этих местах.

– Жители Сибири, эвенки, называют мамонта «хели», чукчи – «камачрита», якуты – «уукылы», – после вынужденной остановки продолжал докладчик. – Среди народов Севера распространено сказание, согласно которому мамонт есть морской зверь либо исполинская крыса, которая умирает, как только увидит дневной свет. Примерно такое же видение мамонта можно встретить в древних китайских манускриптах. И только к концу семнадцатого века в литературе появляется всё больше высказываний о том, что обнаруживаемые огромные кости принадлежат слонам. Сходство многих ископаемых костей постепенно становится очевидным.

Потом докладчик остановился на русском государственном деятеле, историке Василии Татищеве, которому принадлежит значительный вклад в дело изучения мамонта в России.

– Именно он является автором первой в мире научной статьи, посвященной мамонту, – продолжал выступающий. – Его работа, написанная на латинском языке, вышла в тысяча семьсот двадцать пятом году в Стокгольме и через три года вторая статья – в России. В ней он уже не называл мамонта неизвестным рогатым зверем, как прозвучало вначале. И вот спустя два десятилетия французский естествоиспытатель Кювье установил, что мамонт является особым видом слона. Доклад на эту тему он прочитал в Научном институте в Париже. Почти в то же время немецкий исследователь Блюменбах дал название вида и его краткое определение, существующее сегодня. Таким образом, Блюменбах и Кювье пришли к одному и тому же выводу, что мамонт был вымершей формой слона.

Степан задумался и конца выступления уже не слышал. Он представил, как эти учёные раскладывали кости мамонта, как сравнивали их с костями слона. Время от времени в печати появлялись разные сообщения о мамонте, и, наконец, нашли его тело. Размышления прервал голос ведущего заседания, и следом его толкнул Соколов.

– Уважаемые коллеги, сейчас вашему вниманию будет представлено сообщение доктора Кусова из России «Причина вымирания мамонтов на Евразийском континенте». Ранее доктором Кусовым был заявлен другой доклад. Он уже напечатан в материалах нашего конгресса, но ввиду того, что появились сенсационные материалы, доктор Кусов счёл своим долгом сделать сообщение на основе новых полученных им знаний. Наш организационный комитет пошёл ему навстречу, и вы сейчас услышите его сообщение. Итак, доктор Кусов, вам слово.

Кусов быстро поднялся на трибуну и на английском языке уверенно начал:

– Уважаемые коллеги! Этот доклад подготовлен коллективом авторов из Института криогенных явлений литосферы Российской академии наук, один из них присутствует здесь, это доктор Мазур, специалист по изучению мамонта. Многие его хорошо знают по многочисленным публикациям на эту тему.

В середине большого зала заседания встал Мазур и, поклонившись, сел на место.

– Ещё каких-то десять тысяч лет назад нашу Землю заселяли целые стада мамонтов. В истории Земли эти тысячелетия можно сравнить с одним мгновением. В период с пятидесяти трёх до двенадцати тысяч лет назад мамонты обитали на всём пространстве севера Азии. На современных картах эта территория раскинулась от Заполярья до Маньчжурии и Северного Казахстана. Постепенно мамонты стали вымирать, и резкое сокращение их ареала начинается около двенадцати тысяч лет назад. Вот та начальная точка отсчёта, с которой происходит массовый мор этих гигантских животных. Последние мамонты в континентальной части северной Сибири погибли около девяти тысяч шестисот лет назад. Получается, что за две тысячи четыреста лет мамонты полностью исчезли с лица Земли.

Приведенные цифры сильно поразили Степана. Оказывается, он столкнулся с такой древностью и даже побывал в том времени, куда дорога всем заказана. Степан стал жадно прислушиваться. А Кусов между тем продолжал:

– Учёные долгие годы задавали себе вопрос: «В чём причина вымирания этих животных, почему их не стало в столь короткие исторические сроки?» Одни говорили, что к этому привело изменение климата и, в частности, потепление и увлажнение, произошедшие в Северном полушарии. Другие это объясняли отсутствием корма и так далее. Как говорят, сколько учёных, столько и мнений.

Кусов посмотрел в зал и, увидев Мазура, будто вдохновился, заговорил громче:

– В этом году мы изучили разрез многолетнемёрзлых пород в том месте, где был найден, ставший уже известным, Колымский мамонт, или, как его тут стали неправильно называть, «Сибирский мамонт». И на ваш суд мы представляем результаты своих исследований, которые дают ответ на волнующий всех вопрос: «Почему же вымерли мамонты?»

В зале наступила тишина, стало слышно, как защёлкали кнопки диктофонов, в соседнем ряду сработал затвор фотоаппарата, яркая вспышка осветила докладчика; включился кондиционер, стоявший в проходе, под стеной.

По команде докладчика ассистент включил компьютер. На большом экране, висевшем за спиной Кусова, появилось изображение глубокого котлована. На другом снимке все увидели его вертикальную стенку со стоявшей внизу толстой металлической линейкой, блестевшей на солнце. В разрезе этой вертикальной стенки очень чётко выделялись слои разного цвета и ширины. Такие же слои были запечатлены и на фотографиях других стенок котлована, продемонстрированных докладчиком.

– В основании разреза пород, который вы видите на этом снимке, в направлении снизу вверх залегают пески и суглинки, – показал Кусов. – В средней части находятся торфа с илами, песком и мелкими обломками разных пород, включая породу тёмно-серого цвета. Последняя порода, то есть тёмно-серого цвета, нами диагностирована как метеоритное вещество. Метеориты по составу соответствуют хондритам, то есть это каменные метеориты, состоящие из характерных для них минералов: пироксена, оливина, плагиоклаза, а также незначительного количества камасита. Поверхность метеоритов кавернозная, покрыта бороздками и углублениями. Метеориты вы видите на этих снимках. С левой стороны – вот так они выглядят в составе разреза пород. Распределение метеоритов крайне неравномерное. В центральной части экрана – метеориты, сфотографированные в натуральную величину, а с правой – при четырехкратном увеличении.

Красная точка от указки Кусова проскочила по всему экрану и остановилась на тёмно-серой породе.

– Похожие метеориты найдены за сотни и даже за тысячи километров от описанного нами разреза. До сих пор никто на них не обращал внимания и только после того, как мы их увидели в котловане, заинтересовались. Мы провели разноплановые исследования, подключили специалистов по изучению метеоритов и получили следующие результаты. Найденные нами метеориты, по-видимому, обломки некогда упавшей на Землю кометы. Сила взрыва при её падении была не в одну тысячу раз больше, чем от взрыва знаменитого Тунгусского метеорита. После взрыва тысячи кубометров породы поднялись в атмосферу, откуда со страшной силой ринулись вниз. Смертоносный метеоритный дождь уничтожил растительность и животный мир. От поднявшейся завесы пыли Земля была надолго закрыта от Солнца. Падение кометы сопровождалось высокой температурой и давлением, которые оказали сильнейшее воздействие на коренные породы. В результате названных процессов породы были изменены, и в них даже образовались алмазы. Но при взрыве они, так же, как и сама порода, были разбросаны на огромные расстояния. Нам улыбнулась удача, мы нашли алмазы и теперь можем их показать.

На фотографии все увидели десятка два обломков кристаллов неправильной формы. Некоторые на вид были полуокатанными, но немало встречалось с острыми углами. На отдельных обломках можно было увидеть раковистый излом.

– Алмазы довольно мелкие, в основном слабопрозрачные, – комментировал Кусов, – по всем показателям их можно отнести к техническим. Но поиск алмазов был не главной целью наших исследований: изучением алмазоносности района займутся другие, а нас интересовал разрез пород.

Вслед за падением неизвестной кометы на Землю последовали сильнейшие катаклизмы. Произошло землетрясение и извержение вулкана. Об этом свидетельствуют породы, залегающие в верхней части разреза.

Красная точка от его указки забегала по экрану и остановилась вверху, где был отчётливо виден тонкий чёрный пласт.

– Верхняя часть разреза пород сложена вулканическими пеплами и базальтами. Это самые обычные базальтовые лавы, каких хватает всюду и которые сейчас постоянно изливаются из жерла действующих вулканов на Гавайских островах. Таких, как Килауэа и Мауна-Лоа. Мы определили состав и возраст всех пород и вот какие получили результаты.

На экране появилось изображение разноцветного разреза пород, представляющего собой вертикальную колонку, на которой разными условными знаками был показан состав пород. Рядом стояли цифры, обозначавшие их мощность и возраст.

В основании разреза залегают коренные образования с возрастом сто пятьдесят миллионов лет. Выше – относительно тонкий пласт рыхлых пород, содержащих алмазы. Их перекрывают также рыхлые отложения с возрастом двенадцать тысяч лет. Условно назовём их продуктивным слоем. Далее идут вулканические пеплы и базальты, и в самой верхней части залегают современные торфа и илы. В продуктивном слое, где находился мамонт, найдены остатки тропических растений и фауны того же климатического пояса. То есть этот слой резко отличается от всех частей разреза составом флоры и фауны, а также уровнем радиации, магнитным полем и прочими параметрами. Исходя из этого, мы сделали следующий вывод. А именно: эти отложения откуда-то привнесены, они существовали в другом времени, не связанном с этим районом. Там, где они находились, были совершенно другие условия жизни, включая температуру окружающей среды.

В зале началась какая-то суета. Прошла волна посторонних звуков. Послышались шёпот, а кто-то даже говорил вполголоса. Громче всех говорили в первом ряду. Не обращая внимания на возникшее оживление, Кусов продолжал:

– Возможно, в результате провала во времени, или так называемой чёрной дыры, на Земле примерно в течение одной тысячи лет были совершенно нетипичные условия. Провал во времени, по всей вероятности, был связан с падением на Землю неизвестной кометы. На основании многочисленных определений возраста теперь можно сказать, что в промежутке между девятью с половиной и двенадцатью тысячами лет назад нами установлены два максимума распределения радиоуглерода. Иными словами, не совпадает относительный возраст пород, установленный по разным геологическим эталонам, с абсолютным возрастом, определённым радиоуглеродным методом. В другие периоды жизни на Земле, которые мы также хорошо проанализировали, такого нет. Эти два пика распределения радиоуглерода, которые показаны на этом графике, как раз и говорят о провале во времени.

На экране появился график. Толстая линия синего цвета медленно поднималась вверх. На одном уровне она останавливалась и резко уходила вниз, образуя одну вершину. Похожая вершина на этом же уровне была рядом. После падения вниз синяя линия стремительно пошла вверх.

– Как хорошо видно на этом графике, в указанном мной промежутке времени две вершины находятся рядом. Именно к этому времени относятся изученные нами отложения, в которых был найден мамонт. Если представляемые нами данные распространить на другие регионы, мы получим время вымирания мамонтов. Отсюда следует, что мамонты вымерли во время временной дыры в континентальной части северной Сибири в период с двенадцати тысяч лет назад до девяти тысяч шестисот лет назад.

По рядам прошёл разноязычный говор, раздались редкие хлопки, а потом зал взорвался аплодисментами. Поздравил доктора Кусова и его соавторов с замечательным сообщением председатель оргкомитета профессор Коноэ. Он сказал, что этот доклад будет допечатан и войдёт в материалы конгресса отдельным приложением.

– Следующий докладчик у нас тоже из России – это Степан Горохов, – сказал ведущий. – Его доклад, так же как и предыдущий, не заявлен в программе нашего конгресса, но ввиду исключительности материала наш оргкомитет включил его в самый последний момент. Вот что наделал Колымский мамонт, – улыбаясь, сказал он с трибуны. – Степан Горохов, вам предоставляется слово.

В зале наступила тишина. Всё внимание теперь было приковано к Степану. Участники конгресса хорошо понимали, что значит с незаявленным докладом попасть на пленарное заседание такого крупного международного форума.

Вдохновлённый уверенным выступлением Кусова, Степан, нисколько не смущаясь, стал рассказывать, как он оказался в другом времени, как увидел живых мамонтов, как встретился с первобытными охотниками.

– Именно там первый раз в жизни я увидел мамонта рядом. По правде говоря, обстановка была не очень располагающей к его изучению. Добытое охотниками огромное животное лежало прямо передо мной. Это была настоящая гора, поражающая воображение. Сверху была снята шкура, и охотники отрезали понравившиеся им куски мяса, а снизу туша была не тронут, так как перевернуть её было невозможно. Я тоже пробовал мясо того мамонта и могу заявить, что оно очень вкусное.

На лицах слушателей появились улыбки, в зале зашумели. Степан рассказал, как стал очевидцем случившегося в то время катаклизма с мощным землетрясением и извержением вулкана, как на его глазах погибли все мамонты. А потом он увидел, как трагически закончилась жизнь целого племени людей.

– К сожалению, никто из племени не спасся. Все погибли под обломками камней, – с грустью в голосе сказал Степан. Было видно, что эта трагедия его потрясла до глубины души. – Только чудом я остался жив и, к счастью, снова вернулся в своё время. Жить надо всё-таки там, где ты родился. Дома лучше.

В зале раздался смех, а потом все дружно стали аплодировать. Такой, совсем не научный, стиль изложения подкупал слушателей. Докладчик вызывал у них откровенную симпатию.

Степан сказал, что он проанализировал своё путешествие во времени и пришёл к выводу: оно стало возможным только благодаря Высшему Разуму, переселившему его в доисторическое прошлое. А непосредственным исполнителем был шаман Орочон, который является его представителем на нашей Земле.

– Я уже замерзал и находился в состоянии между жизнью и смертью, – говорил Степан, – когда ко мне пришёл давно умерший шаман Орочон. Он меня спас от смерти, а потом связал с Высшим Разумом, который перенёс в то время, о котором вы только что слышали. С точки зрения современного человека это может показаться какой-то бредовой фантастикой. Тем не менее всё, о чём я говорил, чистая правда: я там был и своими глазами видел всё то, о чём вам рассказал, – закончил он своё выступление.

Каменные джунгли небоскрёбов угнетали Степана, его душа рвалась на природу, хотелось побыстрее вернуться в свою родную тундру. До восхода солнца Степан уже был на ногах. Он стоял на берегу океана и смотрел на разыгравшийся морской прибой.

«Человек и природа неразделимы. Человек рожден свободным, и жить ему надо на природе, – думал он, с восхищением любуясь видом на океан. – Не может жить человек вне природы: природа его родной дом. Даже если у тебя нет возможности постоянно находиться за городом, её надо искать».

Как и говорил Соколов, попасть на заседание секции генной инженерии и клонирования, которое проходило в лаборатории микробиологии Национального института по изучению мамонта, было практически невозможно. И всё-таки Степан решил туда поехать, рассчитывая на свой мандат участника конгресса, который он получил наравне со всеми. Задолго до начала работы секции он с Соколовым уже был возле ворот престижного здания. Их остановили и долго выясняли, кто они и почему их нет в списке участников конгресса, этой секции. Только позвонив по трём или четырём телефонам, начальник охраны выдал им зелёный жетон, дававший право на проход в институт. Он сам же посадил их в лифт.

– Там вас встретят и проводят, – сказал он, нажав на кнопку.

Скоростной лифт поднял их на тридцать седьмой этаж высотного здания, и они оказались в просторном холле. Отсюда, как с борта самолёта, открылся вид на огромный город, какого Степан никогда ещё не видел. Под ним были крыши домов, улицы, заполненные машинами и пешеходами. Вдали виднелись трубы.

– Такого в нашей тундре не увидишь, – любуясь городом, говорил Степан. – У нас там очень тихо, людей даже в деревне не всегда встретишь, а здесь сплошная суета. Все куда-то спешат, а на улицах машин не меньше, чем людей. А какие шикарные магазины! У нас таких даже в Якутске нет. К сожалению, цены в них заоблачные, не по моему карману.

Зал постепенно стал наполняться. Послышалась разноязычная речь, рядом с ними кто-то разговаривал на незнакомом Степану языке.

– Это кто? – спросил Степан.

– Поляки. У них тоже есть интерес к клонированию мамонта. Заявлен доклад профессора Ковальского.

После выступления на пленарном заседании, Степана узнавали, а многие даже подходили и здоровались. Наконец в сопровождении многочисленной свиты пришёл улыбающийся доктор Микимото. Он был очень жизнерадостным и активным, от него исходила какая-то невидимая энергия. Степан это почувствовал сразу: только посмотрев на Микимото, он, словно аккумуляторная батарея, подзарядился. Вдруг исчезла навалившаяся усталость, энергия начала наполнять его тело. Рядом то и дело слышался громкий смех Микимото. Заметив Степана, он сразу подошёл, низко поклонился и, подав руку, представился. От взгляда учёного не ускользнуло некоторое замешательство и удивление, появившееся в глазах Горохова и Соколова.

– Я от души приветствую первого путешественника во времени, видевшего живого мамонта в естественной среде обитания. Ваш доклад, господин Горохов, был просто потрясающим. Что-то подобное трудно себе даже представить – это настоящая фантастика. Я до сих пор нахожусь под впечатлением услышанного. До недавнего времени мне казалось, что такое просто невозможно, однако вы опровергли все мои представления о пространстве и времени. Всё, о чём вы рассказывали, – это как красивая сказка, а я как раз собираюсь претворить одну такую сказку в жизнь – возвратить человечеству мамонтов. Значит, мы с вами не просто мечтатели, а коллеги, которые своими делами расширяют человеческие возможности. Я давно говорил, что они не ограничены, надо только искать, творить – и всё получится. Если человек изучит себя и мы научимся запускать свои скрытые возможности, то сможем путешествовать в самые разные миры одной только силой своего разума. Решение этой проблемы – задача ближайшего будущего.

К ним обступили журналисты NHK с телекамерой. Корреспондент хотел взять интервью, но Микимото показал рукой, чтобы подождали, и они продолжили разговор, а оператор, включив камеру, стал их снимать.

– Вы подали мне очень хорошую мысль. После клонирования Колымского мамонта я хочу заняться экспериментами по этой проблеме. Конечно, до перемещения во времени ещё далеко, но уже сейчас надо кому-то начинать. Я абсолютно уверен, что мы должны знать все свои возможности.

Их со всех сторон окружили. Одни хотели поближе увидеть Степана Горохова, а кто-то, так же, как Степан, мечтал о встрече с Микимото.

– Господин Горохов, я хочу вас пригласить для участия в этой работе, – неожиданно для Степана предложил Микимото. – Мне очень важны ощущения человека, перешедшего в другое время. Вы единственный человек во всём мире, испытавший это чувство и побывавший за пределами современного жизненного пространства.

Степан сказал, что об этом он пока не думал, а встретиться очень хотел.

– Не спешите отказываться. Это очень престижный и дорогой проект. Можно сказать, проект нового тысячелетия, который напрямую связан с решением проблемы энергии будущего. Без вашего участия в этом проекте мне будет довольно трудно, а возможно, даже проблематично достигнуть положительного результата.

Степан не знал, как быть, хотя подсознательно думал, что нужно соглашаться на предложение Микимото.

– Вы переоцениваете мои способности. Я же не учёный, а обыкновенный охотник. Просто волею случая я оказался в другом времени. На моём месте мог быть любой другой.

Микимото замахал рукой.

– О, нет-нет. Вы не правы, всё предначертано свыше. Любой другой там оказаться не мог. У вас есть очень серьёзный покровитель – это шаман Орочон, о котором вы сказали в своём выступлении. Такого покровителя нет ни у кого на этой планете. Я всегда откровенен и не стесняюсь выражать свои мысли вслух. Пусть вас это не шокирует. К сожалению, у нас очень мало времени, видите, мы всем нужны.

Микимото показал на толпившихся коллег и тележурналистов, дожидавшихся окончания их разговора.

– Извините, господин Горохов, отказать в коротком интервью я просто не имею права – это их работа, их хлеб, поэтому будем заканчивать. Завтра в одиннадцать утра я вас приглашаю в свой офис в районе Акасаки. Вот здесь написан адрес и дана схема проезда. Там находится моя лаборатория. Буду вас ждать. Ещё я хочу сказать об одном знаменательном событии. Двадцать первого, в полдень в том же районе Акасаки, дом три, профессор Хасэгава открывает свой частный музей истории человека. Очень рекомендую его посетить. Кстати, Хасэгава непосредственно принимал участие в поставке этого мамонта. Если бы не он, мамонта здесь бы не было. В некоторой степени мы все ему обязаны. Хотя…

Микимото посмотрел на часы и заулыбался.

– У меня ещё есть небольшой резерв времени. Мои деловые отношения с Хасэгавой разрываются как раз в момент открытия его музея. Интересно он придумал. А вдруг у меня не получится? И куда он так спешит?..

Он чему-то про себя улыбнулся. На лице Микимото появилась хитринка, которой до этого Степан не замечал.

– А сейчас разрешите вас покинуть.

Он низко поклонился и отошёл, следом за ним двинулись поклонники его таланта, тележурналисты и просто любопытные. Всем им представился очень редкий случай – увидеть самого Микимото.

В своём коротком выступлении на заседании секции он рассказал о ходе эксперимента по клонированию мамонта и о тех трудностях, с которыми они столкнулись. Как понял Степан, несмотря на огромные усилия, прилагаемыми Микимотой и его коллективом, положительных результатов в ходе эксперимента добиться пока не удалось.

– У нас наступает критический срок, дольше которого нельзя проводить оживление, – говорил доктор, – может начаться физическое отмирание отдельных тканей организма. Если оно наступит, то после этого уже даже теоретически невозможно будет запустить сердце животного, чтобы взять живые клетки, необходимые для проведения успешного клонирования. Я ответственно заявляю, мы приложим все силы, все знания, чтобы провести клонирование мамонта. Да будет Всевышний к нам благосклонен, – закончил своё выступление Микимото.

Поколесив по улицам перегруженного машинами Токио, Степан и Соколов только к половине двенадцатого приехали в лабораторию Микимото. Она помещалась на территории научного института в одноэтажной постройке, прилепленной к высотному зданию. Наклонная односкатная крыша лаборатории была раздвинута в обе стороны, и от этого там образовался проём, хорошо видимый издалека. Никто у входа их не встречал, но как только они попали в холл, их уже ждали два охранника в форме.

– Доктор Микимото сказал, чтобы вы переодевались и подходили в лабораторию. Он заранее попросил прощения за то, что вас не дождался.

Ничего не выясняя и не требуя документов, их проводили в раздевалку. Здесь лежали приготовленные для них белые костюмы с шапочками и бахилы.

В большом освещенном зале они увидели мамонта. Он был закрыт огромным стеклянным колпаком. С одной стороны к нему примыкала кабинка. Как догадался Степан – это был вход с тамбуром. От блока приборов, стоявших на длинных передвижных столах рядом с колпаком, к мамонту шли разноцветные провода и трубки. Возле приборов стояли люди в таких же, как и у них, белоснежных костюмах. Доктор Микимото «колдовал» с разноцветными колбочками. Встряхивая, он ставил их на стол, где таких колбочек было несколько подносов. Они стояли прямо друг на друге. Увидев вошедших, он тут же подошёл.

– Извините, господа, сейчас у меня абсолютно нет времени, каждая секунда на вес золота. Теперь мы сможем поговорить только после того, как я закончу эксперимент. У нас возникли серьёзные проблемы, вы о них слышали уже вчера, а сегодня обстановка только ухудшилась. Не запускается сердце мамонта, не поймём, в чём дело. С помощью нашего диагностического комплекса мы проверили все органы: они в полном порядке. Разморозку тела провели по всем существующим правилам с использованием новейшей криогенной камеры с вакуумным насосом. Всё, как обычно, а вот что-то не идёт. Пожалуйста, проходите, я вас представлю своим коллегам.

По очереди Микимото познакомил их со всеми сотрудниками своей лаборатории. К кому-то он подводил Степана сам, а кого-то просто подзывал к себе. Степан отметил про себя невысокую черноволосую женщину с приятной улыбкой, которую звали Юко Мэй. Она была главным специалистом по медицинским вопросам. Или, как отметил он про себя, главным ветеринаром. Были тут и микробиологи, и врачи, и специалисты по компьютерам. Больше всех Степану запомнился мужчина европейской внешности в белом костюме.

– Доктор Ван, – представил его Микимото, – наш главный специалист по паранормальным явлениям. Ему мы обязаны сохранению благоприятной энергетической обстановки в лаборатории, а также защите от проникновения враждебных астральных тел и множеству других малопонятных вещей, о которых порой мы даже не подозреваем.

Ван отозвал Микимото в сторону и тихо сказал:

– С приходом этих гостей в нашей лаборатории изменилось электромагнитное поле. Отчего это произошло, я пока сказать не могу. Мне вообще многое сейчас стало непонятно. Что будем делать?

Тот его успокоил, сказав, что этот источник находится перед ним – это Степан, побывавший в прошлом.

– Можете сами всё посмотреть, – сказал Степану Микимото, – а экскурсию я проведу позже.

– С удовольствием послушаем. А если что-то будет в моих силах, смогу ли я вам помочь?

На лице Микимото появилась улыбка, которую можно было прочитать так: «Не смешите. У нас тут такая аппаратура, что вы по сравнению с ней ничего не предсталяете».

– Этот мамонт мне знаком, я его видел живым, когда он провалился в болото. А самое интересное, я знаю все его внутренние органы. Не пойму, как это случилось, но у меня такое впечатление, будто кто-то ввёл мне в голову всю информацию об этом мамонте.

Доктор улыбнулся, по-своему поняв настойчивость охотника.

– Все органы мамонта мы тоже видим, только делаем это с помощью своего диагностического комплекса. Тем не менее, Степан, я не отказываюсь от вашей помощи. Если чем-то сможете помочь, буду вам весьма признателен.

Микимото срочно позвали к столу с приборами, и он быстро удалился.

– Падает давление в системе, состояние мамонта критическое, – услышали они взволнованной голос Юко Мэй. – Я включаю дополнительную аппаратуру, иначе приборы не выдержат.

– Запускайте.

На панели приборов включились лампочки, послышался тихий гул работающих электродвигателей. Степан подошёл к стоявшему посередине зала мамонту. Он был зафиксирован с помощью специальных зажимов, подведённых снизу и с боков. Зажимы были закреплены на четырёх вертикальных стойках, установленных на полу. Увидев мамонта рядом, Степан был восхищён этой громадиной. Он обошёл его со всех сторон, остановился перед ним. Как в первый раз, когда он увидел мамонта на световом табло в центре города, Степану показалось, что мамонт ему кивнул. В тот же момент у Степана будто что-то включилось внутри. Как на экране телевизора, он увидел кровеносную систему животного. Быстрым взглядом пробежал по все сосудам и остановился на голове. Здесь Степан увидел пробку, закупорившую узкий сосуд головного мозга. Из-за неё кровь почти не проходила.

– Доктор Микимото, – сказал он через Соколова. – В районе левого виска пробка забила сосуд. Там остался совсем узкий проход, и кровь почти не проходит. Как это правильно, по-медицински: по-моему, закупорка сосуда называется.

Не вдаваясь в выяснение медицинских терминов и обстоятельств, каким образом Степану удалось увидеть то, чего никто из них не видел даже с помощью современных приборов, которых здесь было в избытке, Микимото отдал команду. Юко Мэй включила аппарат, в зале загудело.

– По нашим приборам там чисто, – услышал он голос Юко. – Ничего там нет, смотрите.

На экране большого компьютера появился увеличенный кровеносный сосуд. Он действительно был стерильно чистым. Но спустя полминуты в том месте, где сказал Степан, обозначилось тёмное пятно, а потом все увидели тромб. Он практически полностью закупорил сосуд. Микимото тут же дал команду:

– Срочно готовимся к операции. Подключаем систему наркоза, инструментарий. Доктор Якито, вам ассистирует Кин Сэй…

Спустя минуту Степан снова посмотрел на кровеносную систему мамонта. На этот раз по сосудам быстро бежал ярко-зелёный шарик, похожий на изумрудную бусинку. Когда он дошёл до тромба, то стал биться об закупорившую сосуд пробку. Тромб шевельнулся, потом пошли мелкие трещинки и он стал уменьшаться в размере. Вскоре сосуд полностью очистился. Сейчас Степан отчётливо увидел, что мамонт ему кивает головой.

– Доктор Микимото, можете отменять операцию, тромб разрушился.

Микимото подошёл к монитору. На экране он увидел совершенно чистый кровеносный сосуд, в котором стояла кровь.

«Просто невероятно, – про себя проговорил он. – Этот русский настоящий волшебник».

– Доктор Якито, операция отменяется, – громко скомандовал он. – Сосуд очистился.

Все сотрудники окружили Микимото и Степана.

– Смотрите, в сосуде и правда всё чисто, – показывала взволнованная Юко Мэй. – Первый раз с таким встречаюсь. Это невозможно…

– Это господин Горохов нам помог, – обняв Степана, сказал Микимото. – А ведь могла начаться анемия головного мозга, или сердце могло не запуститься. Словом, последствия могли быть самыми непредсказуемыми.

Все, как по команде, повернулись к Степану, а он, нисколько не смущаясь, сказал:

– У него все органы в полном порядке, я проверил. Он действительно может ожить. Давайте я запущу его сердце.

Вокруг установилась полная тишина. Специалисты не поверили услышанному. Этот человек хочет сделать то, над чем бьётся огромный коллектив ведущих учёных современности. Он говорит, что сам оживит мамонта.

– Степан, если это в ваших силах, я буду только приветствовать данный эксперимент, – сразу откликнулся Микимото. – Скажите, что нам нужно делать, я дам команду.

– Можете продолжать свои эксперименты и готовиться к отбору живой клетки и проведению клонирования, а я займусь своим делом. Сейчас вы всё увидите сами.

Степан подошёл вплотную к колпаку. Рядом стоял закреплённый мамонт, и если бы не было стекла, до него можно было бы дотронуться рукой. Бурая шерсть животного свисала клоками, небольшие уши были прижаты к голове. Длинные бивни загибались внутрь, концы были опущены. Наружная сторона была стёрта, а на конце одного бивня просматривалась неглубокая поперечная полоса, будто её только что пропилили.

«Вот об этот бивень я сломал свою нарту. Если бы не он, кто знает, как повернулась бы моя судьба, – думал Степан. За мгновение последние месяцы жизни прошли перед его глазами. – Если бы не этот мамонт, я бы никогда не отправился в путешествие во времени, никогда не попал в Японию и не познакомился с Микимото».

Он осмотрел бивень со всех сторон, а чтобы было лучше видно, несколько раз даже присел.

«Жаль, что его сейчас не потрогаешь руками. А я ведь этот бивень чуть не отрубил», – вспомнил он о происшествии в тундре, когда разыгралась метель.

Оживления мамонта ждали все присутствующие. А Степан, как будто нарочно, не спешил. На самом деле он только сейчас осознал, какой груз ответственности взвалил на свои плечи.

«А вдруг не получится? Может, я переоценил свои возможности? Но я же побывал за чертой неизведанного. Ну и что, этого ещё недостаточно, чтобы оживить мамонта, – будто говорил кто-то другой. – Здесь нужен опыт и солидные знания. Но кто ещё лучше меня знает этого мамонта? – отвечал ему Степан. – Никто. Значит, я правильно сделал, взявшись за это дело. Надо начинать. А как там мамонт?»

Только он подумал об этом, как увидел огромное сердце животного. Оно было неподвижно и, казалось, никакими усилиями сдвинуть с места его невозможно. Неожиданно сердце дрогнуло, по нему прошла судорога, и медленно, как только что запущенный часовой маятник, начало сокращаться.

– Смотрите, смотрите, – закричала Мэй у монитора, – сердце мамонта дрогнуло. Оно сокращается, пошла кровь по сосудам. Мамонт ожил, он шевелится.

– Доктор Якито и Кин Сэй приготовьтесь к отбору живой клетки, – дал команду Микимото. – Отбираем также яйцеклетки. Мы не имеем права на ошибку, продублируем размножение мамонта всеми возможными способами.

Все включились в работу: каждый делал своё дело, но все в целом трудились, как единый хорошо отлаженный механизм, и всё у них получалось. Когда эксперимент удачно завершился, учёные бросились поздравлять друг друга. Микимото и его сотрудники от счастья обнимались и прыгали, как маленькие дети. На глазах у многих были слёзы радости и гордости за себя и за успешное завершение этой сложнейшей работы.

Только один человек остался на месте, это был главный специалист по паранормальным явлениям Ван. Со стороны могло показаться, что ликование, охватившее всех сотрудников, его совершенно не касается: он не проявил никаких эмоций. Наоборот, весь его вид выражал озабоченность, и, если внимательно присмотреться, можно было даже заметить, что он страшно напуган. Не отрываясь, Ван смотрел на экран монитора.

– Доктор, подойдите, пожалуйста, сюда, – позвал он Микимото в самый разгар всеобщего ликования. – Посмотрите на этот прибор.

Ван показал на экран монитора, соединённого с компактным прибором, который стоял на жестком каркасе. Ножки основания прибора уходили в дырки, просверленные прямо в полу.

– У нас в лаборатории находится кто-то посторонний, – с тревогой в голосе сказал он. – Его зафиксировали приборы.

– Не понял. Кого ты имеешь в виду?

– В электромагнитном поле высокой напряженности, которое создает эхосинтезатор, появилось сильное свечение. Видите, оно прямо в центре экрана? – Ван кивнул на монитор.

Микимото увидел вытянутый в длину зелёный овал, контуры которого были обозначены сплошной широкой линией с зубчатыми краями снаружи.

– Может, это мамонт? Он только ожил, значит, у него появилось своё электромагнитное поле, которое ты и увидел.

– Да нет, что вы! Мой прибор так настроен, что энергия свечения отражает биополе любого живого объекта, в том числе и мамонта. У каждого из них биополе характеризуется определённой энергией.

Он покрутил ручкой настройки, и на экране монитора появилось слабое свечение. Это было биополе мамонта.

– А вот это биополе, которое вы сейчас видите на экране, характеризует душу человека. И не просто человека, а человека, которого нет среди нас. У него очень высокое электромагнитное поле. У меня есть с чем его сравнивать: поле каждого из присутствующих в лаборатории занесено в базу данных. Да я их и так все знаю на память. Вот посмотрите.

На экране появилось восемь светящихся овалов, расположенных в два столбика друг под другом. Возле каждого из них стояли цифры, обозначавшие его энергетику. На правой половине экрана овал был расположен горизонтально. Он был значительно больше всех других. Как догадался Микимото, он отражал биополе мамонта.

– А вот здесь мы видим очень высокую энергетику постороннего объекта. Такая энергетика характерна для физически здоровых и волевых людей. Естественно, живых людей.

Ван снова покрутил ручки настройки приборов. Овал передвинулся на мониторе из центра в правое поле, расположившись рядом с другими. Его ширина и яркость свечения прямо на их глазах резко увеличились. Кровь прилила к лицу Вана, он даже поперхнулся.

– Доктор, я такого биополя еще никогда не видел, – почти шёпотом произнёс Ван. – Его сила свечения такова, что соответствует как минимум пятнадцати – двадцати биополям обычного человека. Такое невозможно себе даже представить.

– Может, ты ошибаешься? – разглядывая светящийся объект, спросил его Микимото. – Может, это всего-навсего какая-нибудь наведённая энергия, которую поймали твои приборы. Никого постороннего я здесь не вижу.

Ван замотал головой. Волосы у него встали дыбом.

– Нет-нет, что вы! Я не ошибаюсь: всё, что я говорю, соответствует действительности. Никого постороннего вы здесь не увидите. Он присутствует в другой субстанции – в виде сильнейшего электромагнитного поля – это фантом. При такой высокой энергетике тот, кто ею обладает, может зомбировать любого человека. Стоит ему только чего-нибудь пожелать, и мы окажемся в его власти. С каждым из нас он может сделать что угодно. Сейчас прикажет подняться на двадцать первый этаж и прыгнуть вниз, и мы выбросимся. Он наш повелитель, вы понимаете, он хозяин положения. Противостоять ему мы не можем. Это же ужас!

– Ты хочешь сказать, что рядом с нами привидение? Или, как ты говоришь, чья-то душа?

– Не я говорю, это говорят мои приборы, вернее, показывают и в том числе эхосинтезатор. В лаборатории находится не просто чья-то душа, рядом с нами настоящий энергетический вампир.

– Ван, что с тобой? – тряхнул его Микимото. – На тебе нет лица. Ван, приди в себя…

– Доктор Микимото, отсюда нужно срочно уходить. Уводите людей. Быстро.

Ван резко вскочил и пошёл к двери. Он взялся за ручку, а потом неожиданно вернулся.

– По-моему, уходить уже поздно. Сейчас мы, кажется, узнаем, что ему надо.

Погода резко испортилась. Стремительный ураган обрушил свою мощь на острова Страны восходящего солнца. В океане произошло очередное землетрясение, и вслед за ним началось мощное цунами. По телевизору показывали гигантские волны, которые накрывали дома, затапливали целые рыбацкие посёлки. О жертвах и разрушениях стихийного бедствия сообщали все средства массовой информации.

Ничего подобного дома у Степана не случалось. Если бы не путешествие во времени, он никогда бы не знал о существовании таких грандиозных катаклизмов, случающихся на Земле.

Цунами быстро прошло. На всей территории установилась тёплая солнечная погода, какая бывает ранней осенью. В священных рощах тиндзю-но-мори, как сотни лет назад, стояли реликтовые деревья. От них веяло вечностью и незыблемостью природы, которая осталась здесь такой, какой она была до появления этого великого города.

Сообщение о клонировании мамонта мгновенно заполнило все средства массовой информации Японии. Улыбающийся доктор Микимото, стоя рядом с мамонтом, смотрел со страниц всех газет и давал интервью на экранах телевизоров. Клонирование мамонта, которое он успешно провёл, за одни сутки стало всемирным достоянием. На многих фотографиях можно было увидеть одного мамонта, ставшего мировой знаменитостью. В газетах писали, что, как только он ожил, у него взяли живую клетку, которая и послужила основой для эксперимента по клонированию, успешно проведённого доктором Микимото.

«А мамонт, дав новую жизнь, спустя несколько минут умер, и в этот раз уже навсегда. Теперь он будет снова заморожен, и скоро каждый желающий сможет его увидеть в Музее мамонта, который будет открыт в Токио».

Доктор Микимото сообщил корреспондентам, что оживление мамонта стало возможным только благодаря героическим усилиям, приложенным его коллективом. И в первую очередь – русского исследователя Степана Горохова. Недавно он побывал в доисторическом прошлом, где этого мамонта видел ещё живым. Господин Горохов помог запустить сердце гигантского животного. Он сделал то, с чем не могло справиться современное оборудование, специально предназначенное для этих целей.

На одной фотографии, помещённой в какой-то местной газете, Горохов был снят в обнимку с Микимото, но у обоих почему-то были очень озабоченные лица, не соответствующие такому историческому событию. В чём причина? Об этом читатели газеты узнали в следующем номере. Дотошный корреспондент газеты «Асахи» Моримасо Китагиси сумел разузнать, что стояло за этим фотоснимком, и написал целый репортаж, который вскоре перепечатали другие издания.

В статье «Привидения – быль или реальность?» он писал:

«Во время эксперимента по оживлению мамонта приборы, установленные в лаборатории доктора Микимото, зафиксировали необыкновенно высокое электромагнитное поле, принадлежащее какому-то постороннему объекту. По сообщению оператора, который сумел определить это явление, его сила во много раз превышала силу биополя человека, каковым также обладает любое живое существо».

Как сообщил журналист, это электромагнитное поле принадлежало фантому неизвестного существа, проникшего в лабораторию Микимото во время оживления и клонирования мамонта.

«Если говорить обычным человеческим языком, – писал дальше корреспондент “Асахи”, – электромагнитное поле, определённое очень опытным оператором Ваном – специалистом по паранормальным явлениям, – это есть биополе, или просто ПРИВИДЕНИЕ. Именно так называют субстанцию, не имеющую материальной оболочки. То, о чём мы не раз слышали от своих бабушек и дедушек или читали в книгах, оказалось рядом с нами, и оператор Ван его нашёл. Привидение находилось в лаборатории до конца операции по клонированию, и как только у мамонта успешно взяли живую клетку, а сам он навсегда испустил дух, приборы зафиксировали исчезновение электромагнитного поля: привидение покинуло стены лаборатории».

Моримасо Китагиси взял интервью у людей, находившихся в то время в лаборатории, и расспросил их, что они чувствовали. Как сообщили все опрошенные, привидения никто не почувствовал и, естественно, не видел.

«Возникают вполне закономерные вопросы, – писал журналист, – зачем проник туда фантом и что его интересовало? Я попробую ответить на них. Предлагаю вашему вниманию две версии, имеющие право на жизнь. Версия номер один. Доктор Микимото проводил эксперимент, не имеющий аналогов в мире как по сложности, так по значимости. Естественно, он мог заинтересовать кого угодно. Вот поэтому, видно, потусторонние силы и проявили к нему повышенный интерес. Версия номер два. В результате эксперимента впервые в мировой практике был оживлён мамонт, и у него взяли живую клетку, которую в дальнейшем использовали для клонирования. Выводы по итогам этого эксперимента напрашиваются сами собой. По аналогии с мамонтом можно клонировать любое мёртвое тело. Для этого его надо только оживить, но в дальнейшем, возможно, это даже не потребуется. Уже сейчас ДНК можно выделить из любой ткани безжизненного тела, и даже из кости. Но в нашем случае интерес к клонированию, по-видимому, не главное: потусторонние силы, в первую очередь интересовали вопросы оживления. А именно: смогут ли они когда-нибудь снова обрести материальную оболочку и оказаться среди нас с вами – живых людей.

Сам доктор Микимото от комментариев воздержался. Но нам и так теперь ясно, насколько важное открытие он сделал, раз привлёк внимание фантомов».

Моримасо Китагиси очень добросовестно поработал в лаборатории Микимото и «охватил» всех, кто там был, и, конечно, не прошёл он мимо Степана Горохова. Разговору с ним он посвятил целый колонку в своей статье. Вот, что он написал:

«А один исследователь из лаборатории доктора Микимото (не будем называть его имени) сказал, что успешному завершению этого эксперимента по клонированию мамонта человечество полностью обязано Высшему Разуму. От начала и до конца он способствовал проведению этой важной работы. Благодаря этому земляне (то есть мы с вами. – Примеч. автора) совершили мощный рывок вперёд и вышли на новую ступень своего развития. После успешного завершения эксперимента по клонированию мамонта можно готовиться к штурму новых вершин, ранее нам недоступных».

Какие это вершины и что он имел в виду под Высшим Разумом, интервьюированный называть отказался.

“Со временем вы всё узнаете сами, а сейчас пока говорить об этом рано”, – сказал мне этот исследователь, будучи уверенным в своей правоте.

Он также совершенно по-другому объяснил присутствие в лаборатории привидения, чьё биополе установили приборы. По его мнению, их посетил шаман Орочон, являющийся непосредственным представителем на Земле того самого Высшего Разума, которому человечество обязано всем. Только благодаря его присутствию в лаборатории Микимото стало возможно проведение клонирования, – сказал он мне в приватной беседе. – При этом интервьюированный нисколько не умаляет роль Микимото. Он говорит: “Не было бы такого человека, как доктор Микимото, не помог бы даже шаман Орочон”».

Статья Моримасо Китагиси завершалась очень загадочно и для многих совсем непонятно. Поэтому к ней были даны краткие комментарии главного редактора газеты.

«Вот такой неоднозначный материал удалось собрать нашему уважаемому коллеге – корреспонденту отдела нанотехнологий и непознанных явлений природы господину Моримасо Китагиси. Конечно, материал очень сложный и трактовать его, в меру своей подготовки, каждый может по-своему. Наш корреспондент стремился быть объективным. Ничью точку зрения мы не поддерживаем, не предлагаем и своей. Читателям предоставляем возможность самим разобраться в том, что произошло. За продолжением событий по клонированию мамонта следите в нашей газете».

После прошедшего дождя хорошая погода установилась и в Токио. С утра уже светило яркое солнце, и, если бы не лужи на дорогах, трудно было даже представить, что накануне сплошной стеной шёл дождь, а ветер ураганом обрушился на город и неистово рвал плакаты и рекламные щиты, ломал реликтовые деревья. Зато после дождя листья деревьев и кустов казались насыщенными новой порцией зелёной краски. В скверах снова запели птицы.

В полдень Хасэгава открывал свой музей. К этому событию он, кажется, шёл всю свою жизнь. Это был итог его прожитых дней, за которые он хотел достойно отчитаться перед своими близкими и друзьями, перед теми, кто его хорошо знал и, конечно, оставить память о себе.

Накануне открытия музея Микимото сообщил ему радостное известие о клонировании мамонта. И теперь Хасэгава находился под впечатлением того, чего он достиг. Радость была двойная, главное – теперь ему не надо было думать о неустойке, которую обязан был бы отдать в случае отрицательного результата эксперимента. Сразу куда-то пропали все его болезни, исчезло плохое настроение. Снова он стал здоровым и молодым, каким был десяток лет назад. Хорошее настроение не покидало его с раннего утра.

Он позвонил Моримуре, но, странное дело, особой радости в его голосе не услышал. Как показалось Хасэгаве, на его сообщение об успехе тот отреагировал слишком вяло. Будто было ему всё равно, потерял он свой капитал или нет.

Отчасти Хасэгава оказался прав: Моримура сильно не переживал. За три месяца, прошедших с того времени, как пришли большие деньги, он сумел поднять свой бизнес на неимоверную высоту. Моримура очень выгодно разместил свой капитал и сейчас основной доход получал от завода по производству продуктов питания. Тонкий расчёт и интуиция его никогда не подводили. Помогли они ему и в это ответственное время, когда надо определяться, куда вкладывать деньги. Хасэгава даже не подозревал, что его напарник по бизнесу, которому он помог получить кредит в банке, сейчас был более состоятельным, чем он. Однако в данный момент его это совсем не беспокоило: он жил другим.

Утром он уже был в своём музее. Это помещение на первом этаже высотного здания эксперт присмотрел давно, но купить его смог только сейчас. За короткое время в помещении музея сделали ремонт, и теперь тут всё сверкало. Все пять выставочных залов украшали икебаны: композиции из живых и засушенных растений разместились между витринами, висели на стенах рядом с картинами.

В коллекции Хасэгавы насчитывалось несколько сот разных экспонатов, привезённых со всех концов света. Были здесь этнографические раритеты из Латинской Америки, Африки, России. Целую витрину занимал костюм шамана, который он когда-то приобрёл у своего знакомого, долго жившего в России. Но гордостью своей коллекции он считал наконечники стрел и копий, сделанные древним человеком.

На острие камня отчётливо были видны следы, оставленные руками людей. Нет, это были не отпечатки пальцев, а отпечатки орудий труда, которыми их выбили. Часть наконечников стрел Хасэгава сам нашёл во время далёкой экспедиции в Африку.

В той же витрине были выставлены овальные камни с рисунками людей и животных, найденные им в окрестностях небольшого городка Ики в Перу. В другой витрине демонстрировались серебряные украшения из Монголии. Там впервые он услышал голос древней женщины, надолго вошедший в его жизнь. Но странное дело! В последнее время этот голос исчез. А произошло это после того, как его хозяйка прошлась по стене кабинета в присутствии Моримуры, напустив на того столько страху, что он ещё долго с ужасом смотрел на стену, где её увидел.

Почему исчезла древняя женщина? Хасэгава терялся в догадках. Не слыша голоса, несколько дней подряд он вызывал её на разговор, но та, похоже, замолчала навсегда. Хасэгава долго по ней скучал, а теперь её голос заменила картина с её изображением. Это была «Прекрасная Роза», та самая Роза.

Картину с Розой с огромным трудом он выпросил у Микимото, заплатив тому баснословную сумму. Теперь «Прекрасная Роза» висела в его доме, и Хасэгава по нескольку раз в день останавливался рядом и разговаривал с ней. Глядя на Розу, он каждый раз делал какие-то открытия. А однажды ранним утром, когда луч солнца, скользнув по её шее, опустился на грудь, он рассмотрел светлое пятно. Луч света ушёл, пятно на груди Розы исчезло. На следующее утро всё повторилось.

«Несомненно, это всего-навсего картина, написанная рукой художника, а он мог изобразить всё что угодно. Поэтому нельзя к ней относиться, как к документу, – размышлял он, стоя возле Розы. – Но в данном случае дело обстоит иначе: эта картина написана с фотографической точностью, как будто над ней работал не человек, а робот. Это пятно могло остаться от какого-то неподвижно висевшего украшения, и оно было круглым, – приглядывался он к тому месту, где когда-то была подвеска. – Возможно, Роза лежала на солнце, поэтому на её теле остался след от загара. Если хорошо присмотреться, там видны даже следы от тесемки, на которой висело это украшение. Но куда же оно подевалось? Почему его нет на её шее? Может, в этом кроется какая-то загадка?»

Все истории, связанные с этой незнакомкой, были загадочны и совершенно необъяснимы. Хасэгава никогда не отрицал, что это именно она заставила его по-другому взглянуть на потусторонний мир, на существование каких-то неземных сил, необъяснимых явлений. В последнее годы он стал их связывать с высшими силами, имевшими, по его убеждению, силу над всеми живущими на этой земле. Осмысление того, как возникает жизнь и приходит разум, привели его к этим потрясающим открытиям. А в итоге всё это вылилось в целенаправленный сбор экспонатов для будущего музея. И вот самые счастливые минуты в его жизни наступили.

Первым на открытие музея с интригующим названием «История человека. Следы древней жизни на Земле» приехал корреспондент «Асахи» Моримаса Китагиси. После статьи об ожившем мамонте он стал самым популярным журналистом в Токио и теперь всячески старался поддерживать свой высокий рейтинг. Китагиси хотел на пару дней съездить на Фудзияму, но из-за открытия музея отдых пришлось отложить до лучших времён. По его мнению, в музее могло произойти продолжение недавней истории, начавшейся в лаборатории Микимото. К такому заключению он пришёл после того, как проанализировал ход событий по оживлению мамонта. По его убеждению, главным действующим лицом там был Степан Горохов. Ему одному удалось побывать за пределами возможного, и теперь его сопровождала какая-то сила, оберегавшая от всяких неприятностей. Возможно, это и был шаман Орочон, о котором говорил Степан в своём интервью.

«Неспроста тогда Ван установил чьё-то аномальное биополе, – анализируя произошедшее при оживлении мамонта, думал пытливый журналист. – Наверняка оно принадлежало шаману».

В этом Китагиси теперь не сомневался. Как хороший аналитик, он всё просчитал и сделал соответствующие выводы. С тех пор журналист не выпускал Степана из поля зрения, следовал за ним повсюду. Внешне тот ничем не выделялся среди других: обыкновенный мужчина средних лет, который, судя по всему, звёзд с неба никогда не хватал. Весь облик и образ жизни Степана выдавали в нём рабочего человека, всю свою жизнь привыкшего добывать хлеб насущный собственными руками. И в основном – тяжёлым физическим трудом. Обратил внимание корреспондент и на его довольно простой гардероб, одет Степан был не по моде. Не обошёл вниманием Китагиси и его необычную подвеску из кости какого-то животного. Время от времени Степан вытаскивал её из-под рубашки и, подержав в руках, опускал обратно. О чём он в то время думал, что шептал, этого никто не знал, однако было ясно, что это его талисман, которым он дорожит. Возможно, с подвеской была связана какая-то тайна.

Однажды, воспользовавшись удобным случаем, Китагиси всё-таки набрался смелости и спросил Степана о подвеске. Нисколько не смутившись, тот ответил, что ничего о ней не знает, но она почему-то постоянно напоминает о себе. Это обстоятельство заставило корреспондента взглянуть на неё, как на некий загадочный предмет, разгадав историю которого, можно, как золотым ключиком, открыть потайную дверь в неведомый мир.

К Моримасе подошли коллеги с телевидения. Иногда они встречались на различных мероприятиях, но тесных отношений не поддерживали. Редактора телеканала новостей из телерадиокорпорации «Энэчкэй» Хисако Кураноти Китагиси знал довольно хорошо. Когда-то они вместе учились в университете Осаки, а сейчас Хисако кроме редакторской работы вела программу новостей. Совсем недавно она стала одной из лучших репортёров телевидения. Интерес редактора телеканала к открытию музея Хасэгавы был не совсем понятен для журналиста.

Государственная программа новостей – это отнюдь не просветительская программа, которая должна рассказывать о рядовых событиях в культурной жизни города, – думал Китагиси, разговаривая с телевизионщиками. Такую программу интересует хроника о жизни страны. А тут всего-навсего небольшой частный музей и, с точки зрения общегосударственных новостей, интереса он не представляет. В городе ежедневно открывается немало подобных заведений. У журналиста даже промелькнула мысль, что редактор ждёт свершения какого-то необычного события.

«Неужели Хисако что-то знает? Странно. Возле Степана я никогда её не видел, не была она и в лаборатории Микимото. А все чудеса пока связаны только с ними. Может, появилось что-то ещё, о чём я не слышал, или кто-то ей подсказал, что на открытии этого музея должно что-то произойти. За Хисако надо понаблюдать».

На самом деле интерес редактора телевидения был вызван не открытием музея Хасэгавы, а присутствием на этом мероприятии коллеги и бывшего однокурсника, вмиг ставшего известным из-за нашумевшего в стране материала о приведении. Человека из потустороннего мира никто ещё не видел. В лабораторию Микимото он проник, вопреки всем преданиям, среди белого дня. И пришёл вслед за мамонтом или за Степаном – человеком, побывавшем в доисторическом прошлом. Степан присутствовал при оживлении мамонта и теперь, вместе с Микимото, у которого он работал, должен был прийти на открытие этого музея. Так что здесь могло произойти всё что угодно. Этим и руководствовалась Хисако Кураноти, когда, ориентируясь на Китагиси, настояла перед руководителем программы о репортаже с открытия музея Хасэгавы.

Интерес к открытию этого музея подогревали также просочившиеся в прессу сообщения о причастности господина Хасэгавы к доставке Колымского мамонта в Японию, где ему отводилась не последняя роль. Всё это подстёгивало интерес посетителей к предстоящему событию.

Вопреки прогнозам Хасэгавы, на открытие его музея собралось много народа. Люди стояли у входа, толпились на лестнице и в холле. Ровно в полдень распахнулись двери, началось торжественное открытие музея. Приветственное слово произнёс директор департамента культуры, отметивший значительный вклад Гёкусэя Хасэгавы в изучение мировой истории и культуры. Говорил он недолго, и затем слово взял Хасэгава. Он рассказал, что к этому событию шёл всю свою сознательную жизнь.

– Я собирал сам и покупал предметы старины, представляющие, на мой взгляд, интерес для будущих поколений. А теперь таких вещей накопилось много, и я просто обязан их показать. Всё, что я мог собрать и представить в этой небольшой экспозиции, вы сможете увидеть и оценить сами. Открытие музея – это мой святой долг перед всеми, долг гражданина своей страны, – заканчивая своё выступление, сказал он, низко поклонившись.

Перерезали алую ленточку, и посетители быстро заполнили все залы. Как предвидел корреспондент, Степан приехал вместе с Микимото. Они немного опоздали и пришли уже тогда, когда все разошлись по музею, поэтому для многих их приход оказался незамеченным.

Степана всё восхищало в музее. Оформление залов и самих витрин казалось просто сказочным, но многое он уже видел раньше. Вот эти кости ископаемых животных, которые были выставлены в витринах одного зала, он вообще не считал экспонатами. Похожие кости он не раз находил в тундре, держал в руках и, что греха таить, бросался ими как камнями, считая хламом, который не покупали скупщики бивней. Он никогда бы не разместил в музейной экспозиции и предметы быта охотников и оленеводов, не очень сильно изменившиеся за последнее тысячелетие. Зато коллекция наконечников стрел его очень заинтересовала. Он ходил вокруг витрины и с интересом рассматривая их, представлял, как благодаря им первобытные люди добывали себе пищу, защищались от хищников и враждебных воинствующих племён. Лук был их главным оружием, а без стрел он никуда не годился.

Микимото, наоборот, к наконечникам стрел был безразличен. Его интерес был связан с экспозицией культовых предметов, выставленных в других витринах. Двигаясь из зала в зал, он искал не выходившую в последнее время из его головы картину «Прекрасная Роза», по которой он очень соскучился.

«Куда же он её поместил? – смотрел по сторонам доктор. – Теперь мне её не хватает».

Продавать картину Микимото никогда не собирался, но, как говорят, чёрт попутал. Хасэгаве тоже нравилась эта картина, и он несколько раз с ней подступался к хозяину. Микимото отказывал, а при их последней встрече, когда снова зашёл разговор о «Прекрасной Розе», он назвал совсем немалую сумму, которая, по его мнению, должна была отбить охоту у Хасэгавы её покупать. Но каково же было его удивление, когда тот, даже не торгуясь, подписал ему чек. И Микимото ничего не оставалось, как отдать Розу.

«Прекрасная Роза» висела в большом зале среди других полотен, на которых были изображены древние люди. Ей выделили целую стену, и не заметить её было просто невозможно. Она притягивала к себе своей необыкновенной энергетикой и волшебной красотой. Своими раскосыми чёрными глазами Роза смело смотрела с картины на посетителей.

Когда Микимото вошёл в зал, десятка два восторженных зрителей любовались первобытной девушкой. А какой-то мужчина европейской наружности так был восхищён увиденным, что, растолкав всех, подошёл к ней вплотную. Как заворожённый он смотрел на Розу и, не стесняясь в выражениях, высказывал своё восхищение. Невольно Микимото даже стал его ревновать к Розе. Он стоял вместе со всеми, а в голове роем проносились разные мысли:

«Она принадлежала только мне одному, а теперь стала достоянием толпы зевак. Это не публичная картина, она не должна здесь висеть. Любым путём Розу нужно забрать. А вообще она просто неповторима! Роза стала ещё краше. Недаром же возле неё собралась целая толпа. В чём же причина её привлекательности? Возможно, всё дело в освещении. Здесь очень светло. Просто невероятно, какая красивая женщина! Чего только стоит эта улыбка пухлых губ, а глаза и длинные волосы! Какой взгляд! Вот, оказывается, мой идеал женской красоты. Именно такую женщину я ищу всю жизнь. Почему же я понял это только здесь?..»

Микимото отдал бы сейчас многое, чтобы вернуть Розу назад. Он в очередной раз пожалел о потере и хотел уже перейти в другой зал, как увидел Степана. При виде Розы тот изменился в лице. Стоял не шелохнувшись и, приоткрыв рот не то от восхищения, не то от удивления, восторженным взглядом смотрел на картину. Словно заколдованный красотой девушки, он подошёл ближе.

– Роза, я тебя вспомнил, – произнёс Степан вслух. – Счастье ты моё! Мы так неожиданно расстались, что я не успел тебе всего рассказать. Просто невероятно, что ты здесь. Оказывается, я постоянно думал о тебе, и вот мы наконец-то встретились. Вот твоя подвеска. Смотри!

Он снял с шеи подвеску и показал её Розе. Люди в недоумении смотрели на иностранца, думая, что от её красоты тот потерял рассудок. Телеоператор и Хисако Кураноти, сопровождавшие его по музею, принялись за работу. Хисако попросила всех отойти в сторону, а телеоператор запечатлел все моменты этого, не совсем обычного представления. Не дремал и Моримаса Китагиси. Включив диктофон, журналист быстро строчил в блокноте. Прямо на его глазах рождалась очередная сенсация. Завтра о ней узнает вся страна, а может, и весь мир.

Неожиданно свет в зале замигал и совсем погас. Освещенной осталось только картина. Изображение на ней дрогнуло и вдруг ожило: оно стало жить своей жизнью. Земля содрогнулась, сдвинулись с места огромные камни, навороченные повсюду, куда-то понесло каменную плиту со стоявшими на ней людьми, послышался грохот, шум реки, запахло горным воздухом, а потом принесло запах серы. В следующий момент Роза сошла с картины и обняла Степана.

– Я тебя ждала все эти годы, Степан. Я знала, что мы увидимся. Когда ты ушёл, я не смогла там оставаться одна. А потом такое началось, что страшно вспомнить, но это уже давно позади. Наконец-то мы встретились. Это огромное счастье, за которое я благодарна Высшему Разуму. Для меня это мгновение стоит всей прошлой жизни. Моя мечта сбылась.

– Как же ты жила в своей земной жизни? Чем занималась? – спросил Степан. Он ещё не мог поверить, что это она – та самая Роза, которую он встретил в доисторическое время. Женщина, которую он спас и любил, сейчас была рядом с ним.

– Не спрашивай, это долгий разговор. Я теперь живу здесь, – она показала на картину, – а твоя жизнь за её пределами. Свою задачу на этой земле я выполнила и уступила место другим. Это их время, а моё уже давно прошло. Приходи ко мне на свидание, вспоминай иногда. Мне пора назад, я тебя встретила…

Степан повесил Розе на шею подвеску, и она шагнула назад. Всё сразу приняло прежний облик: встали на место камни, сошлись раздвинувшиеся блоки земли, прибило к берегу каменную плиту с людьми. В зале наступила тишина, и сразу включился свет.

Окружающие не знали, как к этому отнестись. Кто-то считал это простым розыгрышем, основанным на компьютерных эффектах, а многие вообще ничего не поняли. Больше всех радовались редактор телевидения и корреспондент «Асахи». У Хисако был полный видеоотчёт о том, что тут случилось. Можно было хоть сейчас ехать в студию и готовить материал для вечерней программы, однако времени ещё было достаточно, и она не спешила.

«Вот будет сенсация! – в душе радовалась не скрывавшая своей радости Хисако. – Нет, не зря я поехала на открытие этого музея. Шеф, как обычно, был против, очень хорошо, что я настояла. Он страшно не любит такие мероприятия. Это всё Китагиси, ему я обязана своим присутствием на этом открытии, – думала Хисако. – Ай, как здорово, что я не упустила своего шанса».

В последнее время она стала следить за публикациями Китагиси. Хисако заметила одну очень интересную особенность, которая могла претендовать на закономерность. Случайно или нет, но там, где он появлялся, обязательно что-то случалось. Он будто заранее предвидел ход событий.

Походив по залам и честно исполнив свой профессиональный долг, Хисако уже собралась уезжать, как случилось ещё одно необъяснимое событие. Вдруг она увидела, как навстречу Степану откуда-то из-за витрины вышел настоящий шаман. В одной руке он держал бубен, а в другой у него была колотушка. В том, что это шаман, она ошибиться не могла. В своё время Хисако занималась оккультными обрядами, а в экспозиции музея она только что видела этот наряд шамана.

– Дедушка Орочон, – с радостью бросился к нему Степан. – Я счастлив, что наконец-то тебя встретил. Сегодня у меня день чудес: сначала появилась Роза, а теперь – ты. Это настоящее счастье! Я знаю, ты всё время мне помогал. Я тебе обязан всем. Оживление мамонта – это тоже твоя работа. Ты самый лучший шаман на свете, и люди должны знать о тебе и о том, чем они тебе обязаны. Ты должен обязательно об этом рассказать.

Непрерывным потоком из Степана лились хвалебные слова.

– Да подожди ты, – прервал поток красноречия Орочон. – Дай мне вначале сказать. – Он легко похлопал Степана по плечу. – Шаман из тебя не получился, но зато ты принёс пользу в другом. Ты всё сделал правильно, за это передаю тебе благодарность от Высшего Разума. Он помнит о тебе. А теперь отойди от меня. Раз ты говоришь: меня никто не знает, я покажусь. Пусть люди не думают, что на этой земле они одни.

Орочон вышел на середину зала и, четыре раза поклонившись на все стороны света, поднял голову. Он обвёл всех горящим взглядом немигающих глаз, ударил колотушкой в бубен. Послышались крики птиц. Шаман кругами заходил по залу, исполняя какой-то непонятный обряд. Полы его одежды наполнились ветром, ленточки разлетелись в разные стороны, зазвенели колокольчики на одежде. Потом раздалась лёгкая дробь бубна. Она постепенно усиливалась и перешла в один сплошной гул, заполнивший весь зал. Звук бубна поддерживало карканье ворона, прилетевшего к нему на помощь. Описав круг, он сел ему на плечо.

В зале сразу стало тихо, отовсюду сбежались посетители. Увидеть такое представление в стенах этого музея никто не ожидал. В программе открытия его не было, и теперь все гадали, откуда же взялся этот шаман. Затаив дыхание, люди смотрели то на Орочона, то на кричащего ворона.

«Ну и Хасэгава! Такой он устроил здесь спектакль, – думали многие, рассматривая шамана. – Как здорово! Кажется, он пригласил актёра из театральной группы “Мингэй”. Надо будет узнать его имя, очень уж естественно он играет!»

Неожиданно на самой высокой ноте всё затихло. Следом раздались два громких удара бубна, и также внезапно, как начался, обряд камлания завершился. Каркнув напоследок, взмыл к потолку ворон. А шаман в одно мгновение оказался перед Хасэгавой.

– Я отвел беду от твоего музея, теперь ничто ему не угрожает. Он будет популярен у посетителей. За наряд я тебе безмерно благодарен, мой уже давно поизносился, в нём даже на людях стыдно показаться.

Шаман взмахнул руками, словно крыльями, и поднялся под потолок. Как птица он парил над толпой людей и, сделав круг, исчез.

В вечерней программе новостей, транслируемых на всю страну, показывали открытие музея Хасэгавы, и ведущая Хисако Кураноти, рассказывая об этом знаменательном событии в жизни города, сказала:

– Шаман Орочон, о возможном существовании которого написал корреспондент газеты «Асахи» Моримаса Китагиси, – это не миф, не сказка, а реальная действительность, такая же, как мы с вами. Наша камера запечатлела его в музее Хасэгавы, и мы можем смело сказать, что впервые сняли настоящее привидение. Ещё совсем недавно его обнаружил доктор Ван, на чьих приборах он выглядел мощной электромагнитной аномалией. И вот теперь дух старого якутского шамана вы сможете увидеть сами.

На экранах телевизоров появился шаман Орочон, снятый в лаборатории Микимото во время клонирования мамонта. Когда всё успешно закончилось, шаман подошёл к доктору Микимото, стоявшему рядом с оператором Ваном, и, похлопав его по плечу, пожал руку. По всему было видно, что Микимото ничего не почувствовал, а Ван, вскочив с места, побежал к выходу.

Ведущая программы новостей извинилась за технические неполадки, возникшие по непонятным причинам. Хисако сказала, что они сняли совсем другие кадры, не имеющие ничего общего с показанным.

– Но этот репортаж, который вы только что посмотрели, на наш взгляд, даже более важен. Неизвестным нам оператором здесь запечатлено клонирование мамонта, ставшее уже нашей историей. Эти кадры никто из нас никогда не видел, и как они попали на подготовленную к передаче кассету, я сказать не могу.

И тут на глазах у миллионов телезрителей в студии появился шаман Орочон. Он поблагодарил за внимание к своей особе и пожелал исполнения всех желаний. Поцеловав Хисако Кураноти, Орочон поклонился и исчез.

Так завершился этот необычный и знаменательный во всех отношениях день.

После открытия музея Хасэгавы в Японию приехал следователь Сидоркин. Встретившись со Степаном, он выяснил все факты, известные тому о мамонте. После этого следователь уже нисколько не сомневался, что можно подавать дело в суд. Он был полностью уверен в выигрыше этого процесса. Мотивом его искового заявления было хищение мамонта с места раскопок и незаконное пересечение границы Российской Федерации. Или проще, как он сказал Степану, – контрабанда культурной ценности. Оба пункта обвинения были налицо, и, по мнению Сидоркина, опровергнуть их было невозможно.

До обращения в суд Сидоркин решил встретиться с главным исполнителем этой акции – Моримурой. В помощь он взял переводчика Соколова, без которого в Японии не мог даже выйти из гостиницы, а о проведении расследования вообще не могло быть и речи. Соколов был нужен ему ещё и как основной свидетель по делу о мамонте. Сидоркин хорошо знал о его роли в этом нелицеприятном деле с контрабандой мамонта, однако доказать ничего не смог, и расследование не продвинулось ни на йоту. Ещё в России следователь несколько раз встречался с Соколовым, но тот утверждал, что ничего не знает о мамонте.

– Гражданин следователь, в то время меня даже не было в России, я находился за границей, – с твёрдостью в голосе говорил ему Соколов.

Самое интересное, что по документам он действительно ездил в командировку в Японию, и даже было зафиксировано пересечение им границы России в аэропорту города Владивостока. В агентстве Аэрофлота он купил билет до Токио и летел самолётом этой же авиакомпании. Через несколько дней Соколов вернулся назад.

По фотографии его узнали стюардессы обеих рейсов. Пассажир он был видный да, вдобавок ко всему, очень требовательный. В полёте Соколов рассказывал анекдоты и много шутил. Душа компании, ну как такого не запомнишь, – думал Сидоркин. Такого и через полгода можно вспомнить.

Однако сроки выезда Соколова из страны не подтверждались другими данными. Рабочие Слепцова, также опознавшие его на фотографии, в один голос сказали, что Соколов прилетал с японцами на раскопки мамонта. Один из них – Тагирян Александр Николаевич, штатный охотник из Алазеевска, вспомнил, что видел у того небольшую цветную татуировку на левой кисти руки. Сидоркин проверил его показания: у Соколова в том месте была наколка.

«Значит, надо искать двойника, – проанализировав сложившуюся ситуацию, думал следователь. – Ну не может же один человек одновременно быть в двух местах? Не может, – сам себе отвечал он. – Такого раздвоения личности не бывает даже у самых великих магов».

О таких случаях Сидоркин не читал даже в фантастических романах, которые очень любил.

«Если предположить, что он был там и там, то напрашивается вопрос: “А зачем ему это нужно?”»

Ответить на него следователь не мог, и расследование о роли Соколова в похищении мамонта зашло в тупик. После двух дней телефонных переговоров наконец-то состоялась встреча с Моримурой. Был он постоянно занят и, как сказала его секретарь, никого не принимал, но для гостя из России сделал исключение.

Район Тиёда, где находился его офис, они нашли сразу. Больше времени ушло на поиски небоскрёба, возвышавшегося среди таких же огромных дворцов из стекла и бетона. Увидев Соколова, Моримура обрадовался ему, как старому знакомому. С лица важного господина не сходила улыбка. Но каково же было его удивление, когда Соколов сказал, что его не знает. В этот момент в глазах Моримуры можно было прочесть растерянность, недоумение и даже обиду.

«Как это так? Он меня не признаёт?! Почему? Может, я ему не доплатил? – пытался найти объяснение тот. – Да нет, по-моему, переводчик очень доволен и долго жал мне руку на прощание. Странно. Мы же расстались друзьями. А может?..»

У него мелькнула догадка, что в этом виновен Сидоркин, но он её сразу отмёл. Ответов на свои вопросы он не нашёл, и их встреча приняла официальную форму. На все вопросы, задаваемые следователем, Моримура отвечал обстоятельно. Было видно, что он не юлит и не обманывает, однако виновным себя не считал, а даже наоборот.

– Если бы я вовремя не прилетел в тундру и не взялся за раскопки этого мамонта, он бы погиб. Оттайка даже части замерзшего тела была равносильна гибели этого ценного экспоната.

Не считал он себя виновным и в перевозке мамонта через государственную границу Российской Федерации. А то, что мамонта оформил, как свежемороженое мясо, формально был тоже прав.

– Несмотря на то, что этому мамонту почти двадцать тысяч лет, его мясо при желании можно употреблять в пищу, – говорил он в своё оправдание. – По всем данным мясо мамонта до сих пор сохранило свои питательные и вкусовые качества. Значит, я никого не обманул.

По этому вопросу дискутировать Сидоркину не хотелось, а Моримура, развивая мысли о своей правоте, продолжал:

– Вашим таможенникам надо было лучше работать. Если бы они проверили мой рефрижератор, сейчас бы не было этого разговора. Но и не было бы клона, – добавил он спокойно, посматривая на Сидоркина.

И здесь Моримура был формально прав. А свои действия он аргументировал тем, что хотел максимально ускорить доставку мамонта в Японию.

Расстались они на доброжелательной ноте. При прощании Моримура даже пожал руку Соколову, чего вначале делать не хотел. А Сидоркин остался неудовлетворённым и долго прокручивал в голове состоявшийся разговор.

«Единственный положительный результат, который я получил при встрече с японцем, – подтвердился факт знакомства Соколова и Моримуры, – думал он, меряя шагами большой гостиничный номер. – Если Соколов играет, то у него получается очень естественно. Для того чтобы так исполнять свою роль, надо быть хорошим актёром».

Можно было предположить, что Соколов всё забыл, как в своё время забыл Степан, но возникали вполне законные вопросы: «Зачем? Кому это выгодно?»

«Здоровый молодой мужик в расцвете сил, и вдруг у него провал памяти, – сев в кресло, размышлял Сидоркин. – Нет, здесь что-то не то. Очень жаль, что ничего не получилось. Нужно вывести Соколова на чистую воду».

Перебрав в памяти все встречи с Соколовым, следователь стал склоняться к мысли, что тот и правда ничего не помнит. Слишком естественен был переводчик, играть так было невозможно.

Зал заседаний Института криогенных явлений литосферы был забит до предела. Сотрудники института стояли в проходах, сидели на подоконниках, а кто-то остался даже в коридоре. Через открытую дверь было хорошо видно и слышно, что делается в зале. А причиной такого необычного скопления народа, не случавшегося в институте уже много лет, явилось сообщение доктора Кусова о работе Международного конгресса по изучению мамонта и мамонтовой фауны. Кроме того, в повестке дня значилось выступление главного учредителя одной малоизвестной, но очень престижной научной премии и оглашение результатов экспертной комиссии, выявившей лучшие работы, которые стали победителями в разных номинациях этой премии. В стенах института ходили слухи, будто премию должен получить кто-то из сотрудников института. А вот кто? Этого как раз не знал никто, и тайные надежды на получение весомой премии руководили каждым присутствующим в этом зале.

Заседание учёного совета началось не совсем обычно. Вместо учёного секретаря его вёл сам директор института. А учёный секретарь сидел рядом за длинным столом президиума, тоскливо поглядывая в зал. Директор огласил регламент и дал слово доктору наук Кусову.

Сделав небольшое вступление, тот сразу включил компьютер, и проектор, так же как на конгрессе, стал показывать свои фотографии на большом экране.

– Вот здесь вы видите нашу научную делегацию с председателем организационного комитета профессором Коноэ, – говорил Кусов, не забывая об электронной указке, которую привёз из Японии. – Рядом со мной стоит наш уважаемый Николай Васильевич Мазур, а впереди тот самый Степан Горохов из Алазеевска, о котором вы все уже хорошо знаете.

Он показал на рослого мужчину азиатской внешности. Тот был в тёмном, хорошо сидевшем на нем пиджаке, явно не местного пошива, по-видимому, только что купленном в магазине. По правую руку от него стоял высокий молодой человек в тёмных очках. Переключив кадр, продолжал:

– А это ваш покорный слуга на трибуне. Я выступаю с докладом, о котором сейчас сделаю сообщение.

Он очень подробно рассказал о своём выступлении на конгрессе. Не забыл Кусов ответил и на заданные ему вопросы.

– А вот здесь, уважаемые коллеги, мы с Николаем Васильевичем в лаборатории доктора Микимото, впервые проведшего клонирование мамонта.

На фотографии они стояли рядом с огромным мамонтом, накрытым стеклянным колпаком.

– Живая клетка для этого эксперимента была взята от того самого мамонта, на фоне которого мы сняты, – показал Кусов на экран. – Как вы хорошо знаете, в силу разных причин мамонт нам не достался, так сказать, ушёл он в Японию. Но по некоторым причинам мы об этом не жалеем. Благодаря этому мамонту мы смогли продвинуться вперёд в решении очень важной научной проблемы: я провёл исследования о причине вымирания мамонтов в Евразии и предложил рабочую модель, основанную на серьёзном фактическом материале, взятом в том месте, где мамонт находился.

Далее Кусов рассказал о докторе Микимото и о проведённом им эксперименте. А когда закончил выступление, поднялся директор института. Он был в белоснежной рубашке и в новом костюме. Новым у него был и галстук.

– Только что вы прослушали сообщение Алексея Ивановича Кусова об участии в Международном конгрессе, проходившем в Японии. Алексей Иванович, в силу своей скромности, не всё нам сказал. Я немного дополню. Он умолчал о главном – о восторженных отзывах на свой доклад, прозвучавших в зале конгресса и в последнее время заполнивших многие научные издания. Все оппоненты, словно сговорившись, назвали работу учёных нашего института серьёзным прорывом в проблеме изучения мамонта.

Он зачитал подготовленный текст, с отзывами ведущих палеонтологов страны, и приступил ко второй части своей программы, ради которой сюда пришёл.

– На мой взгляд, это только начало. Я думаю, в этом зале мы тоже сможем по достоинству оценить вклад наших учёных в дело изучения мамонта.

Директор института посмотрел в зал, его взгляд остановился на незнакомом мужчине, вальяжно сидевшем в первом ряду.

– А сейчас разрешите предоставить слово Семёну Иосифовичу Прокоповичу, учредителю научной премии с весьма неординарным названием, которое звучит так – «Премия Психа». Семён Иосифович – крупный предприниматель и удачливый бизнесмен. В своё время сам занимался наукой, а сейчас на её развитие жертвует огромные суммы денег. Замечу – своих. Прошу вас, Семён Иосифович, пожалуйста, на трибуну.

На невысокую сцену быстро поднялся представительный молодой человек в мерцающих на свету очках и остановился рядом с трибуной. На нём безукоризненно сидел светлый костюм. На чёрной рубашке выделялся ярко-красный галстук с порхающей на свету бабочкой. В руках он держал толстую кожаную папку.

– Господа учёные, дамы и господа! Так сказать, бывшие коллеги. Зная бедственное положение нашей науки и великолепные работы отечественных учёных, я стараюсь вам всячески помогать. В частности, я учредил научную премию, названную мной «Премия Психа». Почему «Премия Психа», а не как-то иначе, вправе спросить каждый из вас. Как видите, на сумасшедшего я не похож.

Он улыбнулся, окинув беглым взглядом зал, положил папку на трибуну.

– Так вот – это первые буквы моих инициалов. Им соответствует греческая буква Пси. По ним дано название этой научной премии. Кстати, символ «пси» ещё имеет сакральное значение: каждая составная часть трезубца обозначает волю, чувства и душу. В церковнославянском алфавите ещё сохранилась одноимённая кириллическая буква.

По-видимому, Прокопович думал, что будут вопросы, на которые готов был сразу ответить. В зале стояла тишина, и он продолжил своё выступление:

– За что присуждается эта премия? Отвечаю. «Премия Психа» вручается из учреждённого мною благотворительного фонда за выдающиеся исследования в области наук о Земле. А если быть более точным – за исследования, которые могут пролить свет на проблему возникновения жизни на Земле или исчезновения каких-либо древних видов животных, оставивших существенный след на нашей планете. Эта номинация так и называется «Следы жизни на Земле». Денежное выражение этой премии составляет триста тысяч долларов США. Как вы сами видите, сумма под стать Нобелевской.

На его лице появилась улыбка. В зале раздались редкие аплодисменты. Кто-то был ошарашен размером премии и находился в шоковом состоянии, а кто-то пребывал в фантазиях от магии цифр.

– Поэтому моя премия, господа, вызывает немалый интерес в научном мире. Кроме самостоятельного поиска лучших работ мы принимаем заявки от самих исполнителей. Приходят они со всех концов страны и даже из-за рубежа. Но последние мы не рассматриваем. Считаю, фонд должен поддерживать отечественных учёных, которым сейчас живётся хуже всех. Помощи от государства, к величайшему сожалению, им ждать не приходится. Я немного отвлёкся, извините.

Прокопович отвёл в сторону правую руку и слегка поклонился, что, по-видимому, означало, что он извиняется.

– Экспертная комиссия фонда, состоящая из ведущих учёных страны, рассмотрев пятьсот восемьдесят пять работ, пришла к следующему заключению… – Он взял с трибуны папку и зачитал:

– Лучшей работой по проблеме «Следы жизни на Земле» признано исследование Кусова Алексея Ивановича, доктора геолого-минералогических наук, профессора, заведующего лабораторией Института криогенных явлений литосферы под названием «Почему вымерли мамонты в Евразии».

В зале поднялся шум, все дружно аплодировали. Кто-то закричал «ура».

– От имени оргкомитета и от себя лично я вручаю «Премию Психа» в размере трёхсот тысяч долларов и этот диплом Алексею Ивановичу Кусову. Поздравляю.

На сцену вышел Кусов. От нескрываемой радости он раскраснелся, пот выступил на его лице. Прокопович вручил ему конверт с чеком и кожаную папку с дипломом. С диплома прямо на Кусова смотрела высокая гора, которую венчала неприступная скала. Вдали простирался загадочный Байкал, голубые воды которого далеко на горизонте соединялись с таким же голубым небом. На дипломе каллиграфическим почерком было написано:

Далее шла подпись учредителя и печать. В левом углу диплома был вставлен небольшой рисунок. На нём Кусов увидел какую-то планету. На переднем плане были видны уходящие за горизонт следы человека, отпечатавшиеся в толстом слое серого пепла. А вдали – сам человек. Там, где он прошёл, пробивалась растительность.

Вечером в том же зале заседаний, где совсем недавно проходило вручение премии, состоялся банкет. Его, по неписаным правилам, устоявшимся в научном мире, давал новоиспечённый лауреат. Столы ломились от вина и закусок. Лауреат «Премии Психа» с бокалом шампанского в руке взял слово.

– Уважаемые коллеги! Я благодарю вас за помощь и поддержку, которую я постоянно чувствовал при выполнении этой работы. Благодарю руководство института за доверие и возможность завершить начатые исследования, – с пафосом начал Кусов. – Я долго думал и принял серьёзное решение, которое касается полученной мною премии. Размер её поражает воображение рядового российского учёного. И эта сумма вручена только мне одному, хотя над решением этой важной проблемы наравне со мной работали десятки учёных нашего института. Значительный вклад в работу внёс Николай Васильевич Мазур, не получивший, кстати, ни цента.

Рука с бокалом шампанского, описав полукруг, остановилась напротив Мазура.

– Поэтому, взвесив все «за» и «против», я решил свою премию разделить на три части. Пятьдесят процентов, или сто пятьдесят тысяч долларов, я отдаю на развитие института, семьдесят пять тысяч – вручаю Николаю Васильевичу Мазуру за его вклад в изучение мамонта и мамонтовой фауны и столько же оставляю себе. А теперь, господа учёные, коллеги, друзья, давайте выпьем за всех награждённых.

Зал потонул в шуме аплодисментов.

Днём было жарко, как летом, светило солнце, листва на деревьях не успела ещё пожелтеть, а ночами холодало. С океана приносило туман, и он стелился вдоль берегов, обволакивая всё пространство, забирался в город.

Пролетал день за днём, а дела Сидоркина не продвигались, всё остановилось из-за Микимото. Человеком он был чрезвычайно занятым, и каждая минута в его графике была расписана на неделю вперёд. Поэтому после многочисленных телефонных переговоров с секретарём они смогли назначить встречу только в конце следующей недели.

Командировочные у Сидоркина были на исходе, и начальство назначило срок возвращении домой. В последнем телефонном разговоре он еле упросил продлить командировку. Не получив результатов, следователь уезжать не хотел.

За время ожидания встречи с Микимото Сидоркин оформил все документы и подал их в японские судебные органы. Неожиданно за два дня до назначенной встречи позвонил сам Микимото. Он был очень взволнован и говорил скороговоркой. Насколько Соколов смог его понять, Микимото сообщил, что этой ночью у него украли Колымского мамонта.

– Срочно приезжайте, сами всё увидите, – охрипшим голосом кричал он в трубку. – Господин Соколов, вы знаете, где моя лаборатория. Я вас жду.

Когда Сидоркин с Соколовым приехал на место преступления, там уже была японская полиция и вездесущие корреспонденты. То, что увидел и выяснил Сидоркин, для него было обычным делом. Преступники напали на охрану и, связав, забрали ключи от лаборатории, отключили сигнализацию. После этого они открыли лабораторию, подогнали кран и через крышу вытащили мамонта вместе со стеклянным колпаком. Загрузив мамонта в рефрижератор, скрылись с места преступления. Всё бы, может, прошло тихо, и до утра никто бы не заметил пропажи, если бы одному охраннику не удалось освободиться.

Так Сидоркин и не увидел предмет своего поиска, ради которого оказался в этой загадочной стране. В поисках мамонта участвовали лучшие полицейские Токио. Микимото также нанял детективов из частного сыскного агентства. О пропаже мамонта объявили по национальному телевидению и радио. По мере своих возможностей Сидоркин пытался быть в курсе розыскных мероприятий раритета, но языковый барьер и нежелание местной полиции сотрудничать с ним сильно мешало.

Уже через несколько дней усиленных поисков стало ясно, что мамонта, скорее всего, в стране уже нет. Все полученные данные указывали на непричастность местных криминальных структур к его похищению. Скоро было выяснено, что это преступление – дело рук международной преступной группировки, руководил которой американский подданный русского происхождения, известный под кличкой «Иван». Но найти подозреваемых и выйти на след заказчиков похищения ни полиции, ни частным детективам не удалось.

Исчезновение мамонта ускорило прохождение иска Российской Федерации о похищении и незаконном вывозе Колымского мамонта с её территории. Сидоркина, как официального представителя пострадавшей стороны, пригласили в Токийский муниципальный суд, где рассматривалось это запутанное дело. Судебный процесс проходил в большом зале Дворца правосудия. Накануне открытия «Процесса о Колымском мамонте», как его окрестили в печати, все газеты и телевизионные каналы страны были наполнены информацией под интригующем названием «Русские хотят отстоять своё право на мамонта, которого уже нет».

К удивлению Сидоркина, суд собрал полный зал людей. Здесь можно было увидеть сотрудников посольства, музейных работников, корреспондентов многих газет и телевизионных каналов. Судя по всему, процесс обещал быть шумным и немудрено: история Колымского мамонта стала известна во всём мире и вызывала огромный интерес. Мамонт стоил баснословных денег. В деле «Ожившего мамонта» фигурировали имена весьма известных и уважаемых в стране людей, всё это неимоверно подогревало интерес публики. Однако были и такие, кто открыто говорил, что процесс раздут прессой и ни к чему не придёт. На удивление общественности, Микимото открыто поддержал проведение этого процесса.

«Нужно раз и навсегда разобраться с ископаемым мамонтом, – говорил он на страницах местных газет. – Даже несмотря на то, что мамонт пропал, всё равно необходимо поставить точку в данном деле».

На заседании суда заслушали обе стороны. Сидоркин убедительно сказал о территориальной принадлежности мамонта, соответственно, о правах его страны на похищенный раритет, который является культурной ценностью. В своём выступлении он сделал небольшую оговорку.

– Правда, мамонта в наличии уже нет, и процесс в некоторой степени идёт над виртуальным мамонтом. Тем не менее суд должен дать справедливую правовую оценку содеянному гражданами вашей страны и решить вопрос о законных хозяевах раритета, если он будет найден.

Не менее аргументированными были выступления Моримуры и Микимото, оправдывавшими свои действия достижением научной цели всепланетарного масштаба. Они не отрицали, что этот мамонт «прилетел» с далёкой Колымы. В то же время Микимото отстаивал своё право на собственность. Он не скрывал, как у него появился рабочий материал для проведения клонирования.

– Ради покупки Колымского мамонта мне пришлось заложить всю свою недвижимость и взять большой кредит в банке, – говорил известный доктор. – Но я пошёл на это осознанно, зная, что другого такого шанса возродить вымерших гигантов человечество не получит никогда. А то, что мамонт оказался в нашей стране, было предначертано свыше: так распорядился Высший Разум. Именно он через шамана Орочона помог свершиться чуду.

Микимото подробно рассказал о своей роли в этом необычном деле и, заканчивая своё выступление, сказал:

– Господа судьи, присяжные и заседатели, я нисколько не сожалею о своём участии в деле Колымского мамонта, а, наоборот, горжусь и благодарю Провидение за то, что я встретился с такими выдающимися людьми современности, как Моримура и Хасэгава. Только благодаря их инициативе, знаниям, энергии и доброте души мамонт ожил.

Неожиданно для Сидоркина слово попросил переводчик Соколов. Для следователя это могло значить, что тот что-то вспомнил и сейчас хочет рассказать о приключениях японцев в России. И он не ошибся.

– Уважаемые члены суда! Я, как гражданин России, уважающий вашу страну, хочу рассказать об операции с доставкой мамонта в Японию. Я был переводчиком господина Моримуры во время его непродолжительного визита в нашу страну и участвовал в раскопках мамонта в вечной мерзлоте Колымской тундры. К сожалению, долгое время я совершенно ничего не помнил. Будто под действием какой-то могущественной силы из моей памяти стёрся этот отрезок жизни, и был заменён другими событиями, которые никогда не происходили. Сразу после того, как раскопки закончились, я потерял память. Причём забыл только те эпизоды своей жизни, которые были связаны с мамонтом. И только сейчас, прямо в этом зале, ко мне вернулась память. Ввиду этого я просто обязан рассказать о том, что знаю о так называемом деле «Ожившего мамонта».

Он поведал об экспедиции за мамонтом, об исключительной порядочности Моримуры и инженера Исикавы, с которыми тесно работал. Не забыл Соколов упомянуть и о благородных целях, которыми руководствовались эти люди при доставке мамонта в Японию. Упомянул он и о своём знакомстве с доктором Микимото.

– Я с полной ответственностью заявляю, что этими исследователями мамонта руководили только гуманные цели. Они хотели оказать помощь в проведении эксперимента по оживлению мамонта. И в конечном итоге результат оказался положительным. А выиграло от этого всё человечество в целом. Так зачем же их обвинять в неблаговидном поступке и выяснять, кто собственник мамонта, которого уже нет? Мы должны поступить совершенно наоборот: воздать им должное за их вклад в выдающееся достижение. Ведь результат успешного эксперимента стал достоянием всего человечества.

Возможно, под впечатлением эмоционального выступления Соколова суд вынес решение, которое огласил председатель, долго зачитывавший вердикт. Сидоркин сидел как на иголках и, когда судья заговорил о собственности на мамонта, он не знал, как сдержать своё волнение.

– Хозяином Колымского мамонта следует признать доктора Микимото, купившего мамонта согласно приложенным документам и пострадавшего от воров, – услышал Сидоркин. – Обязать страховую компанию, в которой был застрахован Колымский мамонт, выплатить оговоренную контрактом сумму компенсации.

От волнения у Сидоркина заболела голова, стало вдруг не по себе.

«Ну всё, мы проиграли. Как же теперь возвращаться домой? Столько денег ушло на мою командировку, и всё напрасно. Начальство вызовет на ковёр…»

И только когда до его слуха долетело слово «Россия», он пришёл в себя.

– Живой клон мамонта, полученный в результате эксперимента, проведённого доктором Микимото, передать российской стороне в качестве компенсации за материальный и моральный ущерб, – читал судья приговор. – Произвести все расходы по его транспортировке за счёт японской стороны. Все расходы по проведению эксперимента клонирования мамонта и оплату клона произвести за счёт государственного фонда «Возрождение дикой природы». Таким образом, можно считать, что пострадавших в деле с мамонтом нет: выиграли все, и в первую очередь человечество.

В тундру снова пришла суровая зима. Солнце до весны спряталось за горизонт, наступила долгая полярная ночь. Первый снег здесь лёг ещё в конце сентября, а в декабре уже намело большие сугробы.

В Алазеевске целую неделю готовились к приезду Горохова. Очистили от снега центральную улицу и площадь возле администрации деревни, рисовали и красили плакаты, оформляли посвященные мамонту стенды, писали пламенные речи.

Больше всего забот было у школьников. Наравне со всеми трудились и Колька с Ксенией, готовившие к встрече отца учебный кабинет. У себя в школе Колька тоже стал знаменитостью. Он выиграл последнюю областную олимпиаду по математике, и его зачислили без вступительных экзаменов на математический факультет столичного университета. Колька не отказался, но решил, что окончательно определится после школы. Со своей мечтой детства стать биологом он не распрощался и сейчас в перерывах между учёбой и компьютером серьёзно готовился к поступлению в вуз.

Никаких известий от Высшего Разума он больше не получал. Хотя однажды среди прочей информации, которую он увидел в Интернете, прошло сообщение о клонировании мамонта. А потом он увидел шамана в лаборатории, где проводился этот эксперимент. Там было много разных приборов, возле которых стояли люди и среди них – его отец и «Белый японец». Так про себя Колька назвал Микимото за седину на голове.

Хотя это сообщение было отправлено не только одному Кольке, он мог поклясться перед кем угодно, что это работа Высшего Разума. Слишком всё было похожим: и камера снимала с разных ракурсов, для чего требовалось специальное оборудование, и качество приёма было на высоте. Да и вообще кто бы ещё мог пройтись с камерой по сосудам и показать, как запускалось сердце мамонта. Кольку так поразил «Белый японец», что он захотел научиться тому же, что делал тот, и все последние дни перед приездом отца думал о рождении новой жизни, увиденной в его микроскоп.

«Я тоже хочу заниматься клонированием. Теперь я точно знаю – это моё».

Степана встречали всей деревней, как настоящего героя. С Настей под руку он прошёл по главной улице. На площади играла музыка, были развешены его портреты. Митинг по случаю возвращения Степана открыл глава администрации Слепцов. Он сказал об огромном вкладе Степана Горохова в дело изучения своего края, о планах на будущее.

В ответной речи Степан долго рассказывал о своей поездке в Японию, о работе с доктором Микимото, не забыл он и про шамана Орочона.

– Колымская тундра скоро станет настоящим полигоном для воспроизводства мамонтов, – как обещание прозвучали его слова. – Отсюда они снова вернутся на огромные пространства Евразии, где когда-то жили. Уже в будущем году доктор Микимото привезёт нам двух мамонтят. Его коллеги займутся их адаптацией к нашим условиям, а у нас в селе при участии Международного фонда «Возрождение дикой природы» будет создана международная станция по разведению этих животных.

Во дворе Степана ждала «ямаха» бело-голубого цвета, о которой он так долго мечтал. Вечером того же дня состоялась премьера спектакля, где его дочь Ксюша сыграла роль невесты.

Знак информационной продукции 12+

Эта командировка на Север, куда Иван приехал по заданию фирмы, начинала его утомлять. Почти месяц прошел, как он уехал из дома, а результатов было немного. Теперь он ждал груз, который должен был баржей прийти с верховьев Лены, но он где-то застрял. Иван уже поднял начальство речного порта, звонил в пароходство. Его утешали, просили подождать, и в итоге — полное бездействие. Не теряя времени, он занялся еще одним делом. За неделю Иван обошел все инстанции. Побывал он в ФСБ, в военкомате, в архиве, но нигде никаких следов, никаких зацепок не нашел. Да, в том районе были десятки сталинских лагерей. Самых разных лагерей. Ну и что? Этот факт теперь был известен. Среди лагерей были даже женские, а один, по рассказам очевидцев, стоял недалеко от этого поселка.

«”Малиновый звон” — вон как здорово звучало его название, — думал Иван, вспоминая о своих похождениях по властным структурам, — а как только представишь, сколько в том лагере людей погибло, жутко становится».

В основном все лагеря стояли вдоль Магаданской трассы. Но в том месте, которое его интересовало, лагеря никогда не было.

Слабым утешением стала встреча с геологами. Поговорить с ними посоветовала директриса местного краеведческого музея Лиля Андреевна. Здесь Иван провел всё утро и не пожалел.

— Геологи наши места знают лучше всех, — как птичка, щебетала немолодая женщина. — Они занимаются составлением геологических карт и поисками полезных ископаемых. А для этого, молодой человек, надо всю площадь планшета заходить маршрутами. Это значит — всё пешком, всё своими ногами. Вот и представьте себе, кто тут может с ними сравниться!

— А охотники, оленеводы?

— Ну что вы! У тех совсем другие задачи. Так далеко они редко заходят. Им там нечего делать. Не забывайте, молодой человек, в нашем районе горы, поэтому не везде ещё пройдешь. А вот геологи порой залезают в такую глухомань или на такие высоты, что даже страшно становится. Но музею их работы только помогают. А вообще когда люди не сидят на одном месте, а находятся в постоянном движении, у них больше шансов встретить что-нибудь интересное. Ну и они, конечно, больше видят, кругозор у них пошире.

Она как-то странно посмотрела на Ивана, и ему показалось, что директриса считает его полным дилетантом в таёжной жизни.

— Путешествия, маршруты — это всё очень интересно и увлекательно, — продолжала хозяйка музея, — однако для их проведения необходима ещё материальная поддержка. Конечно, такие мероприятия лучше проводить как-то организованно. У вас, молодой человек, я думаю, всё ещё впереди. Я уверена — вы всё успеете. У вас всё получится.

Лиля Андреевна улыбнулась, и её улыбка сразу растопила ледок, появившийся в душе Ивана. Ему стало легко.

— Вот эту коллекцию триасовой фауны составил Алексей Владимирович.

Она показала на окаменелые ракушки, лежавшие в застекленном шкафу. Возле каждой из них примостилась аккуратная этикетка, написанная на латыни.

— Тут целый стратотипический разрез. Ну, как это понятней сказать…

На секунду директриса замялась, подбирая слова из сложной геологической терминологии.

— Этот впервые описанный разрез — эталон эрчинской свиты триасового возраста, — уточнила Лиля Андреевна. — То есть на основании этого разреза выделяют похожие образования в других районах. Понимаете?

Иван послушно кивнул, хотя толком не понял, каким образом это делают. А директриса увлечённо рассказывала дальше.

— Кстати, вы представляете, каждой такой ракушке не один миллион лет! Можно сказать, что они были свидетелями зарождения жизни на земле.

Лиля Андреевна перешла к другой витрине. В ней камней уже не было.

— А вот предметы быта оленеводов прошлого столетия, — показала она Ивану. — Их тоже нашли геологи. Ну а про сталинские лагеря — то, о чем вы спрашиваете, — это другой разговор, — резко переменив тему, посмотрела она на него.

— Лагеря — это наша боль, это наши слёзы, — тяжело вздохнув, сказала Лиля Андреевна. — Тысячи человек прошли через них. К счастью, теперь это уже история.

Потом она долго и со знанием дела говорила на эту тему, называла десятки людей, отбывавших заключение в этих местах. Многие из них были известны всей стране. Лиля Андреевна показала даже схему, на которой были показаны места расположения сталинских лагерей. Они были разбросаны по всему листу и волнистой линией тянулись вдоль Магаданской трассы. В одном месте кресты цепочкой уходили на север. Как оказалось, от этого развилка трасса шла на Верхнетурск. В тех местах заключённые разведывали и добывали оловянную руду — вот туда и тянулась эта извилистая линия. Но северную трассу в отличие от Магаданской успели проложить только до Тальникового. Этот поселок особняком стоял в горах, и дальше пошёл зимник, обозначенный на карте пунктиром. Поэтому крестов там было поменьше, но они все равно стояли. Стояли, потому что города и посёлки строились руками заключенных. Они разрабатывали месторождения полезных ископаемых, заготавливали лес — осваивали огромные территории Северо-Востока страны. Восточней этой цепочки крестов — там, где у Ивана был нанесен прямоугольник, ни одного, даже самого маленького крестика он не увидел.

Иван узнал, что планшет, куда входили интересующие его места, снимал его тезка — Иван Васильевич Синицын. В то время он был начальником геолого-съемочной партии, которая проводила там работы. Синицын значился и главным автором отчета, составленного по итогам этих работ. Геологическую съемку проводили лет двадцать назад, и, естественно, многое он позабыл. Да и вообще-то было отчего: после той работы Синицын составил уже не одну карту на другие площади и написал с десяток приличных отчетов. Но всё же главное он помнил. В первую очередь это касалось его непосредственной работы.

Сначала Синицын обстоятельно расспросил Ивана о предмете его интереса в этом труднодоступном районе и, видно, когда удовлетворился ответом, перешел к делу.

— Площадь листа у нас была порядка четырех тысяч квадратных километров и всюду только горы, — протирая очки, спокойно начал Синицын. — Одни горы. Ну, в общем, карту мы сделали нормально. За геологию я ручаюсь.

Он был очень моложавым и крепко сложенным. От него исходила какая-то убеждённость в своей правоте и уверенность в своих силах.

— С соседними листами у нас получилась практически полная увязка, а такое в картосоставительстве не часто бывает. Обычно выходит какая-нибудь нестыковка: то границы не совпадают, то возраст не тот. Словом, сложностей здесь хватает, у нас же, скажу я вам, всё получилось нормально. — Он говорил не спеша, выдерживая паузу, и Иван сразу подумал, что Синицын неплохой докладчик. — А вот с поисками, надо признаться, не все прошло так гладко, — продолжал Иван Васильевич. Он даже поморщился и почесал затылок. — Понимаете, район тяжелый, высокогорье, глубоко врезанные долины. И самое неприятное, что там практически нет руслового материала. В таких условиях нормальные поиски не проведёшь. А мы ведь в основном искали шлихованием. Это метод поисков такой, — посмотрев на него, пояснил Синицын. — В лотке промываешь пробу, и в конце там остаются только тяжелые минералы. Для промывки желательно, чтобы был песочек с камушками и с глинкой. В такой массе лучше сохраняются тяжёлые минералы.

В дверь тихо вошёл невысокий плотный мужчина. Иван Васильевич встал из-за стола и, поздоровавшись, попросил его зайти позднее.

— Кое-как наши промывальщики лоток наскребали, — продолжал Синицын, — выхода тяжелой фракции в шлихе практически никакого. Понимаете, нет его: всё смывается в этих горных реках — не успевает он накапливаться. Условия не те. При опробовании нам бы надо было побольше брать материала: ну хотя бы по два-три лотка. Тогда бы, глядишь, и пробы были более представительными…

— А почему же не брали? — спросил Иван. — Что вам помешало?

На висках у того была седина, а на лбу едва обозначились залысины. Через очки на собеседника смотрели живые чёрные глаза.

— Все же было в ваших руках. Вы специалисты…

— Согласен, молодой человек, согласен. Хватились поздно. Когда в лаборатории стали смотреть шлихи, ту площадь уже отработали. Ну и главное, — опыта, конечно, было маловато — не каждый день в таких экстремальных условиях работаешь. Хотя вроде бы вся территория у нас не подарок: везде горы. Короче, часть опробования мы провели не лучшим образом. Теперь можно прямо сказать — запороли.

Последние слова Синицын произнес резко и, как показалось Ивану, сердито. Он тяжело вздохнул и продолжил уже помягче:

— Но пара проб выскочила с очень приличным содержанием золота — промышленные концентрации. Вот это до сих пор меня и беспокоит. Таких проб больше не было ни в одной точке на всей площади нашего планшета.

На лбу у Синицына выступила испарина. Он покраснел, и Иван увидел, что ему стало не по себе.

— К величайшему сожалению, заверить мы их не смогли, — справившись с собой, продолжал Синицын. — Пошли дожди, все ручьи и реки прямо на наших глазах вспучились. А когда такая большая вода, туда лучше не соваться — гиблое дело. Представляете, что творится, когда широкую реку загоняют в такую узкую горловину?

Он развёл и резко свёл руки, изображая горловину воронки. У него получился хлопок. В тишине небольшого кабинета он прозвучал как выстрел.

— Возле этой щели вода поднимается и потом с ревом устремляется вниз. Смотреть страшно — там всё кипит.

Синицын в такт своим словам покачал головой. Было видно, что воспоминания о прошлом его увлекли, вернули в молодость.

— А еще к тому же, скажу я вам, там водопадов уйма. По ним не подняться, не спуститься. Кстати, на будущий год мы туда уже не попали. А зря! Надо было бы там еще поработать. До сих пор корю себя за то, что дело практически не довел до конца.

— Ну вы же лист засняли, отчет написали. Как я понимаю, своё задание полностью выполнили. Никаких…

— Это ещё не все, — остановил его Синицын, — мы, может, месторождение пропустили, а вы говорите — задание выполнили. Молодой человек, вы представляете себе последствия такой работы? Теперь на ту площадь могут долго не вернуться.

Сняв очки, Синицын посмотрел на Ивана.

— Кстати, я в отчете написал, что район перспективен на золото. Теперь с высоты своего опыта я могу даже сказать, что золотоносность того района может быть связана с кварцевыми жилами. Есть такой тип золотого оруденения. Да, впрочем, что теперь толку, — с сожалением в голосе сказал геолог. — Поздно, молодой человек, поздно. Всё нужно делать вовремя. Учтите это на будущее, может, пригодится. Любое дело надо суметь реализовать и довести до конца. И делать это следует сразу, так как такая возможность может больше не повториться.

— Да, может не повториться, — словно успокаивая его, сказал Иван. — Госпожа удача — дама капризная.

Больше Ивану повезло со старшим геологом Виктором Ивановичем Коротковым. В отличие от поджарого Синицына тот был высоким и с приличной лысиной. Но так же без бороды — без чего Иван до сих пор не представлял геологов. Первый раз на съемку Виктор попал ни куда-нибудь, а в партию самого Синицына, которого в экспедиции считали сильнейшим съемщиком. В то время он только окончил университет и был полон сил и неуёмной энергии. Из маршрутов Виктор почти не вылезал. Утром они уходили со стоянки и до позднего вечера мотались по горам. И так он «отмолотил» весь тот полевой сезон. Потом, когда закончили планшет, Виктор писал отчет и еще довольно долго бок о бок работал с Синицыным. Со временем он сам стал начальником такой же геологической партии.

Коротков вытащил потертую на перегибах карту и стал показывать Ивану. В тех местах он в молодости описывал разрезы, видел горных баранов чубуку или какую-то другую живность. Глядя на карту, он даже вспоминал, где пил чай на привалах. Однако так же, как Синицын, Коротков о лагере не знал. Правда, в разговоре выяснилось, что на небольшой терраске, которая находилась в узкой долине безымянной реки, в конце того сезона Виктор нашёл баню. Как понял Иван, самую настоящую — с хорошим предбанником и приличным навесом. Баня была рублена из круглого ошкуренного леса.

— Да как рублена, просто загляденье! — восторгаясь работой неизвестных плотников, рассказывал Коротков. — Бревно к бревну срублены в лапу, венцы ровные, дверные и оконные оклады, как игрушечные. А пол! Представляете, он, как стол. Доски так подогнаны, что ни одной щёлочки. И все это было рублено топором. Только одним топором! Представляете, какая работа! Замечу — везде растёт одна лиственница, а это вечное дерево, — увлеченно говорил геолог. — Сейчас так не рубят. Разучились наши мужики, а может, просто не достигли того уровня. Хотя и инструменты теперь какие хочешь и пиломатериалы. А та банька вообще-то была не маленькая, — поглаживая свои редкие волосы, вспоминал Коротков. — Человек на десять, думаю, не меньше. Размером побольше, чем этот кабинет. Определенно больше, здесь даже сравнивать нечего.

Иван посмотрел по сторонам, прикидывая площадь помещения, в котором он находился. Вдоль одной стены стояли стеллажи с образцами каких-то камней, на другой — висела геологическая карта и под ней — маленький столик с компьютером. Рядом с ним под окном стоял письменный стол, за которым они и сидели. Получалось, что длина кабинета была метров пять, а ширина около четырех.

— Всё там было сделано по уму, — прервав размышления Ивана, продолжал Виктор Иванович. — Полки двухъярусные. Печка из камней выложена. — По его лицу пробежала какая-то тень, точно он в чем-то засомневался.

— Печка там была железная вообще-то. Видно, бочку камнями обложили. Совершенно верно, железная. Вспоминаю, там, на круглой дверке была ручка наклепана. Она, как скоба. Такие ручки обычно делают на буржуйках. Да, ещё вот: возле бани поленница дров сохранилась. Представляете, целая поленница стояла. Правда, в то время дрова уже прилично заросли, но ещё не сгнили. А в общем, надо сказать, — баня была очень хорошей сохранности. И что интересно — даже крыша не провалилась. Обычно у всех заброшенных домов это самое слабое место. А как крыша упала, так дом, знаете, заливает дождём, и тут ему быстро конец приходит. А ту баньку, по-моему, хоть затапливай и мойся. Помню, у меня тогда даже сложилось такое впечатление, как будто люди все бросили и куда-то убежали. Всякие там ведра, тазики остались. Ржавая пила двуручная на поленнице лежала. Во, самое главное не сказал! — Коротков весь как-то оживился, глаза заблестели. — Они даже топор оставили. Представляете, топор! В тайге вообще-то топор ни на одной старой стоянке не найдешь. Все что угодно забывают, а вот, чтобы топор… Я такого не припомню. Хотел я его тогда забрать, да слишком тяжёлым он оказался. Я его в предбанничек под скамейку спрятал. Туда же и пилу занёс. Как сейчас помню, на топоре было выбито клеймо «Труд вача, 1933 г.»

— Может, это и были остатки лагеря? — не выдержав, спросил Иван. От возбуждения он весь горел. — Мыться же им надо было где-то. Вот и баня. Наверное, там они и жили.

Коротков замотал головой.

— Нет, сомневаюсь. Какие-нибудь староверы, скорей всего, или беглые. Их раньше по всей Сибири хватало. Уходили они и в наши горы. А для лагеря — это слишком далеко. Да и, по-моему, незачем туда было заключенных загонять. Им там руки не к чему приложить…

— А вот Иван Васильевич говорит, что там может быть золото, — неожиданно вставил Иван. — Даже, может быть, целое месторождение.

Во взгляде Короткова можно было прочесть удивление и недоумение. Секунду он помолчал и заговорил:

— Ну знаете, молодой человек, это ещё бабка надвое сказала. Да, попалась в тех местах пара приличных проб с золотом, никто этого не отрицает, но это же ещё не говорит о том, что там месторождение. Таких районов, где встречались пробы с высоким содержанием золота, я вам прямо сейчас могу показать не меньше десятка. Ну и что? Нет там никаких месторождений. Я знаю, с этой идеей Иван Васильевич носится давно. Свербит у него с тех пор, как мы там отработали, а выхода нет.

— Ну а всё-таки, золото там может быть?

— Теоретически оно везде может быть.

Иван не унимался и как мог пытался объяснить присутствие людей на площади, которая его интересовала.

— А может, их там хотели расстрелять? Загнали туда заключённых и всех поставили к стенке. Что с ними чикаться? Других пригонят. Народу…

— Подождите, подождите. Успокойтесь, молодой человек, не горячитесь. Это могли сделать и ближе. Иван, ну подумайте сами, — усмехнулся Виктор Иванович, — столько их туда гнать и всё только для того, чтобы там убить? Нет-нет — это несерьезно. Туда же просто так не заберешься, а еще нужно было продукты и снаряжение занести. Между прочим, в то время всё затаскивали только на себе и на лошадях. Тогда ещё не было вертолётов. А вы вообще представляете себе, что такое лагерь? — спросил Коротков и тут же, не дожидаясь, сам ответил:

— Это целое хозяйство со своей структурой и транспортом. Вы, наверное, никогда в экспедиции не ходили, поэтому не знаете, что это такое. Кстати, жили эти староверы где-то совсем в другом месте, — неожиданно сказал Коротков. На мгновение он замолчал, видно, что-то соображая. — На той террасе, кроме бани, ничего уже не поставишь, а в бане они точно не жили. В этом я абсолютно уверен. Но никаких строений я в том районе больше не видел. Да и никто их там не встречал. А по идее они должны бы были быть.

Виктор Иванович почесал затылок и, встав из-за стола, нервно заходил по кабинету.

— Наверняка должны были быть. Теперь я в этом абсолютно убежден. Где-то же они жили. Ну не приходили же они туда за сотню километров только для того, чтобы в баньке помыться. Странно, почему я раньше об этом не подумал?

На прощание Коротков подарил Ивану ксерокопию своей карты. Это была двухсотка на ту площадь, о которой он рассказывал. Туда Иван вынес точку, где стояла загадочная баня. Она точно легла в центр большого прямоугольника, которым была обозначена интересующая его площадь.

В гостинице Ивана ждала телеграмма.

«Ввиду низкого уровня воды, судоходство по Лене практически остановлено. Идут только срочные грузы с перевалкой на мелкосидящие баржи, — бегло читал Иван. — В текущем месяце метеорологи обещают неутешительный гидрологический прогноз и сильное обмеление реки».

В конце телеграммы Ивана просили извинить за причинённые неудобства. Подписал Воронин.

«Наверное, начальник, — разглядывая телеграмму, подумал Иван. Из-за этой подписи он на время даже забыл о содержании. — Вот какая забота! Даже извиняются. Вот жизнь пошла! Сплошная демократия! Раньше чтобы такое, да ни за что на свете! Захочешь — не добьешься! А теперь вот…»

То ли от удивления, то ли от возмущения он даже тряхнул головой, цокнув языком. Длинные волосы упали на лицо. Он зачесал их назад, стянув в толстый пучок.

— Вот елки-палки, всё против меня, а теперь еще природа вмешалась.

Он бросил телеграмму на стол и заходил по номеру. Иван подошел к окну, посмотрел на грязную улицу с деревянным тротуаром. Люди возвращались с работы. По дороге, подпрыгивая на ямках, проехал УАЗ. За ним висели плотные клубы пыли. Все вокруг сразу стало серым и расплывчатым, как в тумане.

«А может, это и хорошо, — мелькнула у него шальная мысль. — Пока есть время, займусь своими делами. Мне предоставляется возможность найти дедов лагерь. В душе я этого давно хотел. Это же моя мечта».

После смерти деда Борис переселился в его квартиру на набережной. Дед был замкнутым и во многом для него непонятным. Он даже жил один, как старый отшельник. Никого из родных дед особо не жаловал, да и принимал их только по праздникам. А уж о том, чтобы поселился у него внук, которого к нему упорно спроваживали родители, он и слышать не хотел. Родителей можно было понять: все права на квартиру принадлежали деду, и, уйди он в мир иной, квартира досталась бы государству. Но дед словно этого не понимал и, видно, думал жить вечно. Все разговоры о квартире обычно заканчивались скандалом или истерикой старика. После этого он неделями избегал встреч с родными. Поэтому его старались сильно не донимать, однако разговоры возникали сами собой, а после участившихся сердечных приступов проблема дедовой квартиры стала главной.

И вот перед самой смертью деда отец, каким-то непонятным образом, прописал к нему Бориса. По этому поводу он особо не распространялся, но по слухам, дошедшим от соседки, Борис понял, что обошлась бате эта прописка в кругленькую сумму, которую пришлось отвалить в жилищно-эксплуатационном управлении. Зато теперь Борис стал законным обладателем двухкомнатной квартиры в тихом районе города. Этот монументальный дом сталинской постройки стоял как крейсер среди ветхих суденышек. Если так можно было назвать более поздние строения, именуемые в народе «хрущёвками» или «хрущёбами». Как досталась деду эта квартира в обкомовском доме, Борис толком не знал. Да это никогда его и не интересовало. Но сейчас, когда он тут поселился и по достоинству ее оценил, стал задумываться. Поговаривали, что дали её деду за какие-то заслуги. Отец рассказывал, что дед работал в органах, был секретарем парткома на заводе, членом какого-то бюро и ещё чего-то. Словом, был он весь «заслуженный». Борис вспоминал, что кто-то из знакомых его родителей называл деда не иначе как «тайный агент ЧК». За что такая кличка, он не знал, а спрашивать тогда постеснялся. Так и осталось это для него загадкой.

«Тогда же так трудно было с квартирами, — расхаживая по комнате, думал Борис, — а он получил. Интересно все-таки, почему? А может, ему дали как инвалиду войны — он ведь был контужен. А может, всё-таки и правда, за его большие заслуги? Квартира, конечно, шикарная, тут ничего не скажешь. Она и по теперешним временам вполне тянет на элитную».

Когда-то вместе с дедом здесь жили и родители Бориса. Только это длилось совсем недолго. Мать не выдержала скверного характера свекра и, когда ещё беременная ходила с Борисом, забрав нехитрые пожитки, ушла к своим родителям. Площадь там была поменьше, да и жильё поскромнее, но зато никто, как она говорила, не обливал ее грязью, не попрекал куском хлеба. Потом родители получили своё жильё в заводском общежитии, а позднее небольшую квартиру в новом микрорайоне города. В ней они и жили до сих пор.

Окончив институт, Борис пошел на тот же завод, где работали родители. Долго он там не продержался — началась новая жизнь. Сначала Борис подрабатывал торговлей овощами, потом стал заниматься шашлыками. Сам доставал мясо, специи, овощи, сам готовил шашлыки. Как говорили приятели, они были совсем недурными. Шашлычный бизнес оказался довольно прибыльным. Борис зарабатывал приличные деньги, но росли и запросы: хотелось большего, а денег всегда не хватало. Со временем он собирался открыть ещё киоск, на который возлагал большие надежды, рассчитывая подняться в своем бизнесе на ступеньку выше. Вёл Борис свободный образ жизни. Дома часто не ночевал, иногда приходил навеселе и не один. Этими загулами он напрочь достал всё своё семейство. Добавил проблем и головной боли матери, боготворившей своего первенца. Не отделался одной валерьянкой и отец. Видать, только поэтому родители и спровадили его в дедову квартиру. Правда, они говорили, что она ещё и брата, но как только Борис увидел в своем паспорте штамп с пропиской, то про себя решил: «Пусть брат живет с родителями и дожидается своей очереди, а моя уже пришла».

Квартира деда была запущена, основательно захламлена. Но всё с лихвой компенсировала огромная площадь, высокие потолки и удобная планировка. Из просторного холла двойные застекленные двери вели в обе комнаты. Зал дед полностью заставил такой же древней мебелью, каким был сам. На полу лежали горы пожелтевших газет, подшивки старых журналов. Это больше напоминало склад реквизита какого-то захудалого театра, чем квартиру. В комнате поменьше было уютней и чувствовалось, что здесь кто-то жил. Посередине на точеных ножках стоял красивый дубовый стол, а за ним у большого окна — примостился еще один. Наличие двух столов в одной комнате делало её похожей на рабочий кабинет. Видно, за это так и называл её бывший хозяин. Весь правый угол рядом с письменным столом занимал какой-то допотопный диван с высокой спинкой. Напротив стояли большие кабинетные часы с застекленным окошком, в котором виднелся маятник, похожий на педаль велосипеда.

Деда Борис не любил. Он казался ему недружелюбным эгоистом. Весь внешний вид этого старика был какой-то предательски крадущийся. Глядя на него, Борис почему-то всегда думал о его лицемерии и коварстве. Ему казалось, что тот что-то скрывает и чего-то недоговаривает. Встречи с дедом непроизвольно наталкивали его на определенные размышления.

«У таких, как мой дед, на чёрный день обычно что-нибудь припрятано, — думал он, отмеряя шагами квартиру. — Это не люди, это настоящие жлобы, которые будут умирать, но своего не отдадут. Знаю я таких. Вот пример — наш бывший сосед. Тот даже куриные яйца в муку закапывал, а по ночам вставал и пил. Вот… паразит. — Борис невольно выругался. — И этот был таким же. Жлоб номер один: у него и снега зимой не допросишься. Но куда он собирался деть своё богатство? С собой его не заберешь. Явно, где-то дома своё золотишко припрятал».

И Борис вспоминал рассказ отца, глубоко запавший ему в душу. С войны дед пришел, сильно припадая на одну ногу. После госпиталя она стала короче. Возможно, из-за тяжелой военной жизни характер у деда был сварливым. Просто так — ни за что он мог накричать и обругать любого. Поэтому соседи и знакомые держались от него подальше. Редко за бутылкой он встречался с приятелем дядей Васей — бывшим фронтовиком, жившим бобылем на соседней улице. Дед пил мало и обычно быстро пьянел, но при этом было у него одно положительное качество: когда он доходил «до кондиции», всегда ложился спать. Только однажды, выпивая с дядей Васей, он перебрал и нарушил это правило. Все бы тогда, возможно, было бы как обычно, не задень тот его за живое.

— Вот ты, Никитич, обозная крыса, всё контузией прикрываешься, а сам даже пороха не нюхал, — ни с того ни с сего завёлся подвыпивший приятель. Он даже постучал кулаком по столу. — Ты передовую видел только из-за спины наших бойцов, а я свою кровь проливал. Знаю я вашего брата. — Он зло выругался. — Заградотряд…

Договорить он не успел, деда будто подменили. Лицо у него налилось кровью, руки задергались.

— Да я прошёл всю войну, а ты меня в тыловики записал. Не выйдет. Я в атаку с одним штыком ходил. В рукопашную… Вот этими руками фрицев давил.

Он даже захрипел и закашлялся. На глазах выступили слёзы.

— А преступников я, точно, толпами гонял. Вот тут ты прав. Гонял их, как бешеных собак, и сторожил, чтоб не сбежали. Ты думаешь, их можно было отпускать одних с оружием? Нельзя их было отпускать. Нельзя! Отпусти, так они б на тебя его и направили. Или еще хуже — подались бы к немцам. Ни хрена ты, Васька, оказывается, не понимаешь. Ни хрена!

Потом они помирились и принялись за очередную бутылку.

— Да, Вася, от тебя скрывать не буду, — продолжал хорошо выпивший дед, — по молодости охранял я зэков, охранял. Там, где я когда-то был, не дай бог тебе оказаться: ты жизнь проклянешь. Да разве это жизнь — это настоящая каторга. Вокруг тайга и горы — никуда не сбежишь. Понимаешь, никуда. Нет оттуда дороги. Получается, что я тоже вместе с зэками сидел. А за что, Вася, скажи? Только за то, что меня призвали служить в ЧК. Не в пехоту, не в артиллерию, а в ЧК. Понимаешь ты это или нет? Меня призвали.

Неожиданно он сорвался на крик, разыгрывая свою роль в этом застольном спектакле.

— Туда мне Родина приказала идти. Ты понял теперь? Родина. А вообще скажи мне, Васька, охранять же их кто-то должен был? До-о-о-лжен. Вот я и охранял. Ты понимаешь, я службу нёс, да ещё, получается, и срок отсидел. Срок отсидел, ты понимаешь это? А за что меня, Вася, скажи? Ну за что? Тех по закону, а меня-то за что?

Наверное, жалея себя, он даже прослезился. Было видно, что ему не по себе. У него будто враз смешались все чувства. Тут была и жалость к себе, и злость на тех, кто его окружал, кто отправил охранять заключенных.

— Ни баб там не было, ни нормальных людей, — слёзно говорил дед. — Никого там не было: одни зэковские рожи, да и то такие, что в любую минуту убить тебя готовы. Понимаешь, убить меня…

Они снова выпили, и деда совсем развезло. Он ткнулся лицом в тарелку с квашеной капустой и чуть не заснул. Мать хотела его увести, дед заругался.

— Уйди… не тронь говорю. Я сам знаю. Я сам…

И тут он понёс какую-то бессвязную, как отцу тогда показалось, галиматью.

— Я вас всех сейчас из браунинга, как тех зэков. Тоже мне нашлись. Я вам покажу, как мне указывать. Я вам… Я самый богатый. Я богатый. У меня есть золото. Много золота. Оно все моё, понимаете, моё.

Он не на шутку разошелся, словно дирижируя, замахал вилкой. Глаза у него заблестели. Холодным злым взглядом он смотрел на дядю Васю. Казалось, он готов его убить.

— А где твое золото? Что-то я его не вижу, — не выдержал дядя Вася. — Ну где? Покажи.

Батя заморгал, глаза у него испуганно забегали.

— Э-э, умник какой нашелся! Показать ему, видишь ли, надо. Ишь чего захотел! Много вас таких, грамотеев. — Дед помахал ему вилкой, видно, показывая, что он не такой простой, каким тот считает. — Оно у меня в надежном месте спрятано. Тебе его не достать. Ни за что на свете.

Дядя Вася не отставал. То ли он его дразнил, то ли, правда, пытался что-то выведать, да только дед толком ничего не говорил.

— И что, сколько его, Никитич? Много?

— Много, очень много. За один раз всего не поднять. Вот скоко, понял? Оно всё мое. Только моё. А их давно нет. Все сгинули.

Дед поперхнулся и закашлялся. Прокашлявшись, крепко выругался.

— Моё золото, ё…

Тут дед окончательно стих, и отцу он показался совсем маленьким и щуплым.

На следующий день с похмелья он будто был не в своей тарелке. Всё время суетился и, как рассказывал отец, пытался помочь матери. «Ни с того ни с сего он спросил меня о школе и стал предлагать свою помощь. Такого с ним никогда не случалось. Моей учёбой интересовалась только мама, а я для него как будто не существовал. У меня почему-то возникло такое впечатление, что он замаливает грехи и не знает, как это сделать. Но потом я понял, что больше всего его беспокоило другое: не наговорил ли чего лишнего, не выдал ли свою тайну. Вечером он принес бутылку водки и пошёл к дяде Васе. Его долго не было, а когда пришёл, то был навеселе. А через несколько дней дядю Васю нашли на пустыре с простреленной головой. Убийца остался неизвестным. Так вместе с ним ушла в могилу и тайна его смерти.

Этот рассказ отца Борис запомнил хорошо. В мельчайших деталях он мог воспроизвести его в любое время. В том, что во время той пьянки дед был искренен, Борис почему-то не сомневался. Он был уверен, что это правда. И сейчас, оказавшись в этой квартире, хотел найти это злополучное золото.

В экспедиционной вахтовке стоял галдеж. Можно было подумать, что там едет не десяток человек, а целая рота солдат. Вахтовка — потрепанный «Урал» с облезлой оранжевой будкой, застекленной, как автобус. Внутри машину завалили разными железками и пузатыми рюкзаками. Они стояли прямо на полу или лежали на свободных сиденьях. Для полного комплекта здесь не хватало только бочек с бензином или какой-нибудь моторной лодки. Вахтовка Ивану показалась чем-то вроде цыганского табора, где царил хаос и беспорядок.

Мужики дорогой хорошо поддали, и у всех развязались языки. Позади у каждого остался дом со своими проблемами, а впереди почти месячная смена и сухой закон. Пить на вахте запрещалось, и приходилось терпеть, зато сейчас было что-то вроде «межсезонья»: после отгулов все встретились в нерабочей обстановке, затоваренные продуктами и водкой. В таких условиях сам бог велел выпить.

Душой компании был бригадир Роман — высокий здоровый мужчина с копной темных волос. На вид ему давно перевалило за тридцать, но сорока, по прикидкам Ивана, еще не исполнилось. Одет бригадир был в камуфляжный костюм, на ногах мелькали пёстрые комнатные тапочки, которые никак не вязались с этой строгой униформой. Был бы он в сапогах или в какой-нибудь другой обувке, может, смотрелся бы намного строже. Слушал бригадира Иван, и ему казалось, что тот ещё бегает по посёлку, выбивает запчасти, сдает наряды, выколачивает зарплату. За общими заботами и проблемами он, наверное, так и пробегал весь свой отпуск. В этом, возможно, и был смысл его жизни.

— Я ей говорю, нам деньги нужны, через день на вахту, — рассказывал Роман очередную байку, — а она мне в ответ: «А зачем они вам в тайге? Продукты, снаряжение и запчасти мы вам выдали. Что еще надо? Все у вас есть». — Бригадир так потешно изображал разговор с каким-нибудь начальником, что вызывал дружный смех своих подчиненных.

— Всё у нас есть, представляете! — входил в раж бригадир. — Во-о дает! И это главбух! А что говорить о других — рангом пониже. К тем хоть вообще не подходи. Они будто не знают, что у меня в посёлке семья остаётся…

— А вообще, Рома, эта баба не промах, — сказал кто-то сбоку. — Свое дело знает туго…

— Я ей говорю, у нас же не коммунизм, который мы так и не построили, а зачаточная стадия капитализма, — не обращая внимания на его реплику, продолжал Роман. — Мне никто домой ничего не принесёт. В отличие от нее у меня нет спонсора. — На лице бригадира появилась ухмылка. Было видно, что этот «спонсор» главбуха не оставил его равнодушным. — Нашла, видишь ли, богатенького, — скривился Роман. — Могла бы выбрать и получше. Ну да хрен с ней, не наше дело. — Он запустил пятерню в волосы и, потрепав их, продолжал: — Что нам теперь сетовать на теперешнюю жизнь? Раньше бывало и не такое. Я помню, мужики, как в своё время мои бедные родители пытались мне в голову втемяшить, что скоро всё будет бесплатно. Это даже трудно было себе представить, а вот они на что-то рассчитывали. Так до лучших времен и не дожили. А потом еще вклады у всех отобрали…

— Не говори, Рома, мои старики тоже все годы копили, а на старости лет остались на бобах.

Тут в разговор вклинился пожилой мужчина с седой головой. В руках он держал открытую бутылку.

— Мужики! Давайте лучше выпьем. Хватит вам болтовней заниматься. От этого денег не добавится. Деньги — это зло.

Все потянулись за кружками, и снова закрутилась «карусель». После очередной бутылки запели песни.

Вахтовку на ухабистой дороге изрядно трясло, и всё, что только могло издавать звук, гремело и скрипело. Как только машина резко тормозила, пыль летела в открытые окна. От этого у Ивана даже першило в горле. Но на такие мелочи здесь давно уже никто не обращал внимания — они казались даже не издержками, а непременным атрибутом любой поездки. Дорога была пустынной. Вдоль трассы мелькали запыленные лиственницы, стоявшие сплошной стеной. Кое-где они забрались на обочину и уже вплотную подошли к дороге, образуя узкий коридор.

«Давно бы их нужно было вырубить, — глядя в окно, подумал Иван, — но, видно, ни у кого руки не доходят…»

— Да, трасса теперь не та, — будто угадав его мысли, сказал сидевший сзади мужичок. Почти на самые глаза он напялил пёструю лыжную шапочку. В жару среди лета это выглядело очень забавно. Особый колорит внешности мужичка придавал огромный лиловый синяк под левым глазом.

— О, Петруха проснулся, — кивнул в его сторону сосед Ивана, молодой мужчина в тёмных очках. — А фонарь у тебя просто класс!

— Я думал, что ты до самого Куранаха не отойдешь, — повернулся к нему Роман. Он раскраснелся, волосы растрепались. — Опять, дорогой мой, ты в своём репертуаре. Чего не поделил, говори. Когда ты… наконец успокоишься?

И в его голосе Иван уловил начальственные нотки.

— Смотри, парень, а то голову оторвут.

— Да я тут, Рома, собственно, и не виноват. Понимаешь, вчера вечером на улицу вышел, и вдруг откуда ни возьмись пацаны подскочили. Ну, понимаешь, просто так, ни за что врезали…

— Просто так даже чирей на заднице не садится.

Петруха пожал плечами. На его круглом лице появилась ухмылка.

— Да нет… Всё бывает.

Роман понял, что его подопечный что-то «темнит», и стал настойчиво его прижимать.

— Петро, хватит тебе в молчанку играть. Я вижу, что здесь дело нечистое. Ты, видать, опять со своими дурацкими нравоучениями приставал? Знаю я тебя, ты же без этого не можешь. А ну давай рассказывай, как там было.

— Да я ничего, — начал Петруха, — просто сказал им, чтобы не кричали. Ну чего зря орать. Это же не тайга. И вот видишь…

Он тяжело вздохнул и, пальцем показав на глаз, тут же закашлялся. Весь покраснел, из глаз побежали слёзы.

— Вот, зараза! О-хо-хо-хо, — держась за бок, откашлялся Петруха. — Как всей толпой на меня навалились… Что с ними сделаешь?

— Пить надо меньше — вот что! — словно подводя черту, жёстко сказал бригадир.

Стали разливать водку, и все снова потянулись за кружками.

Вдали показались горы. Они медленно приближались, и Ивану даже показалось, что до них никогда не доехать. Но вот откуда-то из-за поворота вынырнула большая горная река, вдоль которой пошла трасса, и они въехали в предгорье. Вахтовка быстро проскочила по деревянному мосту со сломанными перилами. На съезде её подбросило. Иван увидел, что под мостом бурлит вода.

Такие горные ручьи и речки стали попадаться всё чаще. Иногда они мирно текли, не причиняя никому вреда, но о их мощи можно было догадываться, глядя на берега, заваленные большими валунами и деревьями с вывороченными корнями. Так реки избавлялись от ненужного балласта, принесенного с верховьев. В устье одной такой реки стволы деревьев образовали сплошные завалы, служившие теперь огромными фильтрами. По обе стороны дороги показались залесенные сопки, а вдали уже виднелись крутые остроглавые горы.

«Вот красота! — глядя по сторонам, думал Иван. Он сразу забыл обо всем, что его окружало, и теперь любовался открывавшимся видом. — И не надо ехать ни на какой там Памир или в Гималаи».

Как-то незаметно дорога пошла по берегу реки. Иногда она приближалась к крутым обрывистым скалам, потом ныряла в какой-нибудь распадок и серпантином спускалась к безымянному ручью. Под ними далеко внизу кипела и бурлила вода. В одном месте машина проехала по самому краю обрыва. Иван посмотрел вниз. От увиденного перехватило дыхание: ему показалось, что еще немного — и они полетят в пропасть.

— Черный прижим, — вернул его кто-то к действительности. — Сейчас ещё дорога сухая. А вот зимой и по весне в гололед…

— Саня, да ничего тут страшного. Что ты тут людям вешаешь лапшу на уши. Мы проскакивали и не в такую погоду. Главное — не надо мандражить, и всё будет в порядке.

— Бульдозерист тоже хотел проскочить, царство ему небесное, — раскачиваясь на сиденье, сказал Роман. — Зачем на рожон лезть? Жизнь и так коротка.

Машина объехала завал и чуть не зацепила отвесную скалу. Иван резко отодвинулся от окна. Впечатление было такое, что выступающие камни сейчас разворотят машину.

— Это был дорожник на грейдере, — как сквозь сон дошло до его сознания. — Вы все его, наверное, знали. Белобрысый такой, из поселка на развилке.

Этого вахтовика Иван узнал по звучному голосу и своеобразной манере разговора. В каждом его слове чувствовалась какая-то необычная уверенность. Он говорил так, точно судья последней инстанции зачитывал приговор.

— В прошлом году он Валерку из кювета выдергивал. Помните, когда мы бегали за ним на пост дорожников. Да-а, теперь уже нет того мужика. — Он тяжело вздохнул и дрогнувшим голосом продолжил: — Видать, малость не рассчитал. Назад дал лишку.

— Смотри-ка на него — назад дал лишку, — съехидничал Роман. — Мог бы остановиться и посмотреть. Куда спешил? Знал, что здесь опасное место. Знал. Надо голову иметь на плечах. — Бригадир постучал кулаком по спинке сиденья и назидательно продолжал: — Я вам всегда говорю, прежде чем что-то сделать, надо подумать. Нечего лезть на рожон. Ни хрена не слушаете — вот и получается…

«Вся эта дорога построена на костях зэков, — глядя в окно, ушёл в свои мысли Иван. — Возможно, и мой дедушка здесь когда-то работал. Он тогда, конечно, молодым был — немного постарше меня. Все-таки надо признать — повезло Ивану Лукичу: жив остался. А так кто знает, может, и его кости теперь бы здесь гнили. Уж тогда бы о нём никто ничего не узнал. Его же посадили без права переписки, а это считай — покойник».

Его размышления прервал Петруха. Он выспался, и теперь ему стало скучно.

— Эй, москвич, а чо тебя туда потянуло? Дома не сидится? Хорошие места есть и поближе. Загорал бы себе где-нибудь на Можайском море. А если мани-мани есть, мог бы и на Кипр махнуть. Ну, на худой конец в Сочи. Теперь везде свободно, отдыхай — не хочу. Ну скажи, что тут хорошего? Это еще, парень, лето — на улице тепло, а как мороз вдарит, жизни рад не будешь. И чего людей сюда тянет?

Петруха сказал это так, точно спрашивал и себя самого. По-видимому, этот вопрос он задавал себе не раз.

— Тех заработков на Севере теперь, конечно, нет. Прошли времена, когда здесь можно было большую деньгу зашибить. Сейчас на Западе люди живут намного лучше нас, а тут осталась только романтика. Народ пошустрей руки нагрел и давно смотался. Одно время люди толпами бежали, а сейчас никто уже не дергается — остались самые стойкие. Видать, все поняли: везде хорошо, где нас нет. Если честно — кому мы там нужны? Никто нас там не ждет. Наш удел — этот Север. Нравится мне или нет, а теперь до конца дней тут мой дом. Будем надеяться, что мы уже пережили те смутные времена.

— И что, не тянет на Запад?

Петруха отвернулся, и в его глазах Иван заметил грусть. За окном мелькали деревья, обрывистые берега, распадки, а они все ехали, и, казалось, этому не будет конца.

«Мало ли таких мужиков по всему Северу мотается. Кто-то в поисках романтики приехал, а кто просто подзаработать хотел. Приехали вроде бы ненадолго, да так и прикипели к этим местам. Готовых рецептов ни для кого нет: у каждого своё. Кто бы знал, что ждет меня впереди? Пока одна неопределенность…»

— Кстати, тут по трассе в прошлом году англичанин на велосипеде проезжал, — услышал Иван Петрухин голос. — Представляешь, настоящий англичанин! Говорил, что из Лондона. Мы его встретили где-то здесь, ну, может, малость подальше от этого места.

Петруха показал в окно. Там, в небольшом карьере, откуда, видно, в свое время брали породу для отсыпки дороги, росли тополя и лиственницы.

— В Магадан мужик ехал. Ну, ты представляешь себе, англичанин забрался в такую глухомань!? Идея фикс у мужика: один на велосипеде весь мир захотел объехать. Кругосветка. Из Магадана он собирался перелететь на Аляску, а дальше опять на велосипеде. Говорил, что об этом путешествии книгу напишет. Он даже нас сфотографировал на память. Может, и мы там будем. Ты представляешь, моя фотография в такой книге. Это же потрясающе! А в тот вечер, когда мы встретили этого англичанина, он был мокрый, как цуцик. Прикинь, мужик целый день под дождем проехал. Говорил, график…

— Ты п-посмотри на него, ожил. Даже про свой глаз забыл.

Молодой рыжеволосый мужик перегнулся через спинку сиденья, и Иван увидел его блуждающий, ничего не выражающий взгляд. От него пахло перегаром. Чувствовалось, что он находится в той стадии, когда для душевных разговоров уже перебор, а для полного «отруба» ещё не хватает.

— Надо было тебя, П-петруха, сразу опохмелить. Тогда ты бы, м-может, давно п-перестал изображать из себя умирающего лебедя. Чего р-разошёлся? М-мало врезали? С-сейчас добавим. За мной не-е заржавеет.

Он дотянулся до Петрухи и помахал кулаком перед его носом.

— Я тебе добавлю, — взорвался Петруха. — Вот такие, как ты, паразиты, людям жить не дают.

— Н-но-но, потише. Я сейчас, и правда, тебе врежу. Тогда и другой глаз прикроется. Смотри-ка, голубая кровь. П-потише, парень…

Тут уже не выдержал бригадир. Он легко подтолкнул Петруху, мол, не кипятись. А рыжий отвернулся и, как ни в чем не бывало, замотал головой, что-то улюлюкая себе под нос.

Машину тряхнуло, и всех подкинуло, как на трамплине. Сзади на пол упал огромный рюкзак. Что-то там булькнуло, и в вахтовке запахло сивухой. К рюкзаку подскочил мужик в защитной штормовке.

— Вот, зараза яка, — выбирая битое стекло, запричитал он. — Разбылась!..

— А что ж ты, Володя, её не вытаскивал? — спросил бригадир. — Вот за это бог тебя и наказал.

— Да то тёща самогон из Украйины видправыла. Думал, на день народжэння. И ось бачытэ, не довиз. Шо то за водила такый! — перевёл он разговор в другое русло. — Дрова вин вэзэ, чи шо? Ну Васыль! Ну зэмэля!

Ему так было жалко разбитую бутылку самогона, что он ещё долго страдал, ругая и проклиная всех, кого только мог, и аж до третьего колена — родственников водителя. Но оказалось, что в том же рюкзаке у него припрятана была еще одна бутылка, которая тут же пошла по рукам.

— Иван, москвич, — позвал его Петруха, — ты что, так, в кроссовочках пойдешь? Сапоги-то у тебя есть?

Сапог у Ивана не было. Как-то так само собой получилось, что эти кроссовки были у него на все случаи жизни.

— Ну ты что! — с удивлением в голосе сказал Петруха, изобразив на лице гримасу. — Тебе своих ног не жалко?

Он полез в потертый рюкзак и один за другим вытащил резиновые сапоги.

— На, возьми. Потом встретимся, отдашь. Портянки там внутри.

Сначала Иван хотел отказаться. «Тоже мне, осчастливил. Больно мне они нужны, да еще небось с вонючими портянками». Однако быстро сообразил, что выкинуть всегда успеет, и положил сапоги в рюкзак.

— Там, кстати, на озерах сейчас Колька Клочков рыбачит. Он постоянно туда мотается. Что там летом можно делать, не пойму. Но, видать, ему нравится. Встретитесь, он тебе поможет. Мимо него всё равно не пройдешь. Его зимовье прямо на тропе стоит. Это наш прораб поселковый. Мужик что надо, таёжник. Увидишь — передай привет от Петра Нестерова. — Петруха показал на себя.

Сразу за деревянным мостом, перекинутым через бурлящую реку, Иван вышел из вахтовки. На прощание Роман сделал наставление и посоветовал не рисковать. Уже перед самым отъездом он отдал свою ракетницу и десяток ракет.

Машина уехала, а Иван остался на пустой трассе. На его карте это место значилось как посёлок № 7. Дальше по трассе был 8-й поселок, и 10-й, и 12-й. Так до конца планшета, через определенные расстояния, как автобусные остановки на маршруте, в безлюдных местах стояли посёлки. У человека, к которому впервые попадала такая карта, это вызывало недоумение. Как Ивану сказали геологи, номерными посёлками были показаны бывшие лагеря заключенных. Не нанести их на карту топографы не могли. Да и вообще, что же это за карта, если на ней не всё показано? Вот таким образом пришлось засекретить эти лагеря, и на долгие годы их спрятали от посторонних глаз.

На месте посёлка Иван нашел большой полуразвалившийся пятистенок. Он стоял на краю поляны, заросшей кустарником и редкими деревьями. Оглядевшись, Иван определил, что когда-то здесь была большая площадка. С одной стороны её граница проходила по крутому обрывистому берегу реки, а с другой — прижималась к обрывистым скалам. Возле них сейчас была проложена эта северная трасса. На площадке уже вырос могучий лес, тянулся вверх и подлесок. И только по полусгнившим бревнам и густым зарослям иван-чая Иван определил, где стояли бараки. Получалось, что их было три.

У каждого лагеря, стоявшего вдоль строящейся трассы, был свой участок работы. Вручную и на тачках носили и возили заключенные камни и землю, отсыпая будущую дорогу, которая, по замыслам дальстроевских проектировщиков, должна была проходить именно по этим глухим местам — по неведомым ранее горам и долинам, через реки и болота. Как на фронте, каждая пядь земли стоила заключённым жизни. Многим узникам так и не довелось увидеть конца этой огромной стройки, но зато теперь она стала памятником мертвым и напоминанием живым о всех погибших.

Иван прошёлся по периметру площадки и на одном углу нашёл остатки упавшей сторожевой вышки. Почерневшие и полусгнившие от времени доски и столбы валялись на ржавой колючей проволоке, которая змеёй обвивала их вокруг.

Денно и нощно, в дождь и в снег, сменяя друг друга, стояли здесь часовые. Стояли в этом богом забытом месте, чтобы охранять бесправных, замученных непосильной работой и нечеловеческими условиями жизни заключенных. В случае побега или неповиновения с этой вышки первой приходила смерть. Сторожевая вышка так же, как охрана, исправно несла службу. Теперь она валялась на земле, поверженная и убитая колючей проволокой.

— Вот она, расплата! Хоть поздно, но она пришла. — Иван наступил на гнилую доску, она хрустнула под ногой, запахло плесенью.

Остатки этого лагеря непосвящённые воспринимали как обыкновенные развалины, каких хватает повсюду. Но всё равно чем-то холодным и мёртвым веяло от этого грешного места. Как-то непроизвольно передавалось то гнетущее состояние, которое когда-то испытывали жившие здесь люди. Временами у Ивана мороз пробегал по коже, от боли щемило сердце.

«Сколько же было таких лагерей? — ковыряясь в траве, думал Иван. — Сотни, тысячи. Да что там тысячи! Вся страна была огромным лагерем, опоясанным такой же проволокой».

Борис до мелочей продумал план поисков, которые хотел провести в квартире деда. Искать можно было прямо сейчас, но все дело упиралось в металлоискатель, а где его взять, не вызывая лишних вопросов и подозрений. А пока Борис решил начать поверхностный осмотр.

«Мои старики тут, конечно, уже покопались, но, я думаю, ничего они не нашли. Дед был не так прост, как некоторым казался. Это он с виду вроде бы обыкновенный старикашка, а что у него было в душе — одному богу известно. У таких обычно всё хорошо спрятано. Небось где-нибудь в стене тайничок устроил. А может, и под полом».

Борис всё осмотрел и на миллиметровке составил детальный план квартиры. Разноцветными фломастерами он вынес самые перспективные места, где, по его мнению, можно было найти этот тайник. Красным цветом на нём были обозначены кабинет, ванная, туалет и кладовка. Их он считал объектами первоочередных поисков. Кухня и большая комната были обведены синим фломастером. Коридор — желтым. На него, как на объект третьей очереди, он надежд не возлагал. Прятать там было негде: мебели нет, стенки тонкие, пол на самом ходовом месте — вскрывать его мог только совсем ненормальный. На другой план, как он сам его назвал, — пообъектный, Борис нанес все, что находилось в каждой комнате. Здесь была показана мебель, коробки и разный хлам.

Поиски он начал в кабинете. По его расчетам получалось, что тайник должен быть в столе или в диване.

«Возле этого стола дед почему-то всё время крутился. Такое впечатление, будто он что-то писал. Как ни придешь — он все время за столом с ручкой. Может, мемуары писал?»

От этой мысли Борису стало смешно.

«Ну, какие у бывшего кадровика могут быть мемуары? — сев в кресло, размышлял Борис. — А может, на кого-нибудь досье строчил? Появилась возможность — вот и решил стукнуть. Ну, тогда он слишком часто стучал. За то время, которое он тут живёт, уже давно можно было всех жильцов заложить. Да только сейчас вроде времена другие. Кому теперь нужен его бред? Если бы он еще стучал на какого-нибудь кандидата в депутаты или на тех, кто выдвигается на высокий пост, — тогда другое дело: тут любой компромат сгодится…»

На площадке во дворе шумели дети… Соседка с верхнего этажа позвала сына домой. Вовка попросился еще погулять, но мать настаивала на своем. Как только Борис переехал, этот мальчишка сразу стал здороваться. Сколько бы раз он его ни встречал, Вовка всегда говорил «здрасьте». Вначале Борису это нравилось, а потом изрядно надоело, однако мальчишка, как загипнотизированный, всякий раз, увидев дядю Борю, спешил его поприветствовать. В чём дело — Борис долго не мог сообразить и только недавно у него мелькнула смутная догадка: по-видимому, Вовка был без ума от его подержанной иномарки. Борис покатал мальчишку и даже посадил за руль. С той поры дядя Боря уже не казался ему инопланетянином. Вовкина мама снова позвала сына домой. Вовка что-то обиженно буркнул, и вскоре во дворе установилась тишина.

Походив вокруг письменного стола, Борис снова сел в дедово кресло. В голову лезли всякие мысли, но ничего нового он не придумал. Облокотившись о стол, он подпер голову руками и закрыл глаза. В такой позе мыслителя Борис просидел довольно долго, потом резко вскочил и начал из стола вытаскивать бумаги. Их оказалось намного больше, чем он рассчитывал увидеть. Зазвонил телефон. Пришлось всё бросить и бежать в коридор. Звонила Ольга, его давняя подруга. Они уже давно встречались, любили друг друга, однако до свадьбы почему-то дело не дошло.

— Ты так потеряешь клиентуру или тебя купит Ашот, — ровным звучным голосом говорила девушка. — Ёще пару раз раньше времени закроешься, и твои посетители будут ходить к другим. Как ты не понимаешь: нужно быть надежным партнером, — давила на него Ольга. Она словно хотела подчинить его своей воле. — Надо работать, а не бегать по бабам. Опять, наверное, Нина?

«Во дает, — про себя подумал Борис. — Она мне ещё никто, а уже думает о моей клиентуре. Дай ей повод, так скоро будет и мои денежки считать. Ревнует к Нине».

Но ничего этого он говорить не стал, а сказал, что её любит, и назавтра назначил свидание.

Стол был основательным двухтумбовым сооружением из красного дерева с массивной столешницей. Сверху её покрывало зеленое сукно, которое с торцов подвели под темные мореные рейки с горизонтальными бороздками. Помпезность и некоторую торжественность столу придавали красивые резные накладки, закрепленные спереди и по бокам. Они были выточены из целых кусков дерева и покрыты морилкой. Стоял бы этот стол на выставке или в просторном кабинете большого начальника, а не в квартире пенсионера, наверное, смотрелся бы еще богаче. Сколько тут этот стол, Борис не помнил. Ему казалось, что он тут был всегда. Под стеклом ещё сохранились разноцветные бумажки деда и прошлогодний календарь.

В нижнем ящике стопками лежали разные папки. Были здесь скоросшиватели и обычные папки с цветными тесемками, каких хватает в любой конторе. В них Борис нашел разные бумаги. Сколько он ни смотрел — все они каким-то образом относились к работе деда. На одной зеленоватой папке с длинными белыми тесёмками было написано: «Интересно, полезно, прочти». Внутри лежали пожелтевшие от времени вырезки из старых газет. На каждой рукой деда была указана ссылка на издание. Судя по ним, здесь были даже статьи из якутских и магаданских изданий.

«Непонятно, где он их находил? — разглядывая старые вырезки, думал Борис. — Так же просто на улице они не валяются. Значит, даже газеты выписывал? Зачем ему это понадобилось?»

Почти все статьи были о разных экономических и политических курьёзах отдельных регионов страны. В самом низу лежали вырезки, рассказывающие о расстрелах советских заключенных в сталинских тюрьмах и лагерях. Попадались материалы и о массовых захоронениях граждан. Только в двух-трех статьях рассказывалось о расстрелах заключенных в подмосковном Бутово и в Ленинграде. Все остальные материалы освещали события, происходившие в лагерях Северо-Востока страны, — на так называемой Колыме. Отдельные вырезки оказались затертыми. Было видно, что дед их читал по многу раз и с ручкой в руках. Кое-где он подчеркнул названия населенных пунктов и рек, которые, казалось бы, не несли главной смысловой нагрузки статьи, а упоминались только вскользь. Борис почему-то даже почувствовал, что некоторые дед знал не понаслышке.

Кто-то из соседей включил музыку. Старая песня в исполнении Майи Кристалинской, словно на крыльях, влетала в окно, напоминая жильцам о их молодости. Неожиданно заезженная пластинка, как буксующая на месте машина, застряла на полуслове, повторяя: «В нашем городе до… в нашем городе до…» Иголку проигрывателя переставили, и, проскочив какой-то невидимый глазу барьер, песня полилась дальше. Борис оторвался от бумаг и, развалившись в кресле, дослушал песню до конца.

Он несколько раз перелистал все материалы, рассортировал по темам и регионам. Среди них Борис выделил самые читаемые и с подчеркнутыми географическими названиями. Все данные он занес в тонкую ученическую тетрадку. И там же их разнес по нескольким колонкам. Результаты такого нехитрого анализа Бориса обрадовали. Лучше всего получилось с территориальной принадлежностью. Ему стало ясно, что деда больше всего интересовали сведения, касающиеся Северо-Востока страны. И особенно те, в которых освещались события, происходившие в Якутии и в Магаданской области. С определенной долей условности Борису даже удалось выделить район его приоритетных интересов. Получалось, что эта площадь находится между реками Алдан и Индигирка. На физико-географической карте страны, висевшей на кухне, крайними пунктами этой горной местности значились два поселка — Хатырык и Устьярск. Их соединяла знаменитая Магаданская автотрасса. Других населенных пунктов на своей карте он не нашел. Даже по нынешним временам те места были пустынными и практически неосвоенными.

Судя по газетным статьям, дед был также неравнодушен к публикациям о расстрелах заключенных. Почему-то больше всего ему нравились те места в публикациях, где говорилось о том, что заключенных убивали в голову.

В одной небольшой заметке Борис прочитал о бывшем охраннике, безжалостно расстреливавшем заключенных. Одному из них чудом удалось выжить, и вот много лет спустя он обнародовал эти факты и просил найти того палача.

Эта статья, видно, очень заинтересовала деда, и он подчеркнул целые абзацы. Такие наклонности старика показались Борису ненормальными.

«Да он, наверно, был маньяком. Ему нужна была кровь. Вот он её и искал даже в газетных статьях. А может, он сам когда-то также расстреливал? Надо будет поговорить с отцом, — складывая бумаги, думал Борис. — Он как-то говорил, что дед служил на Севере в охране. Да вообще-то и сам дед этого не скрывал. Значит, по молодости он точно зэков охранял».

Теперь Борис был абсолютно уверен, что его родной дед охранял заключённых на Колыме и даже, возможно, присутствовал при их расстрелах.

«Он почему-то никогда не рассказывал о своей молодости. Все его воспоминания начинались с военного времени. В основном он любил рассказывать о том, как был на фронте, как воевал. Все родные это хорошо знают, зато никто не знает, что же он делал до войны. Найти бы где-нибудь его личное дело. Уж там должно быть всё. А может, его уже нет? Нет человека, нет и его дела. Кажется, что-то похожее говорил “вождь всех народов”. Интересно, почему же всё-таки нет ни одной фотографии, где бы он был снят в молодости? Хоть посмотреть бы на него. Ну ладно, была война — не сохранились. А у родных? Кстати, а откуда он родом?»

Так, за своими мыслями, перебрав кучу бумаг, Борис дошел до серой папки. Внешне она выделялась только цветом. Никаких пометок и надписей. Среди лежавших там бумажек он нашел тонкую ученическую тетрадку. Несколько пожелтевших от времени клетчатых листов были исписаны рукой деда. С первого взгляда Борис их принял за списки ветеранов или очередников на жилье. Он уже хотел закрыть тетрадь, но в последний момент его что-то остановило. Борис перечитал ещё раз и понял, что в списке значились сослуживцы по армии. Первым там стоял его дед — Конев Борис Никитович. Кроме фамилии, полного имени и отчества здесь были указаны год и место рождения, воинское звание, адреса родных и партийность. В разделе «Примечания» возле всех, кроме деда, стояли какие-то непонятные отметки. Всего в списке значилось тринадцать фамилий. На следующей странице был ещё один список. По содержанию он существенно отличался от предыдущего и выглядел намного скромней. О внесенных в него людях никаких сведений почти не содержалось. После каждой фамилии стояли только цифры с дробью. До дроби везде они были одни и те же. Борис прочитал: «пятьдесят восемь». Зато после дроби шёл полный набор цифр, но больше всего — семерок и десяток. Попадались и пятерки с заглавными буквами вроде «ПШ», и шестерки, и одна двойка, стоявшая рядом с фамилией Раксалис.

«Интересно, что же это такое? — ломал голову Борис. — Цифры больно знакомые. Где-то я их слышал. Да-да, именно слышал. То, что не читал, — это факт. Слышал. Но где, где? Где я их мог слышать?»

В следующее мгновение его осенило.

«Так это же знаменитая пятьдесят восьмая “политическая статья!” А это, значит, список зэков. Вот они “враги народа”. И пункты у них известные: десятый — за контрреволюционную деятельность, седьмой — за промышленное вредительство. Вот это да! Список зэков. Откуда он здесь? Это же живая история».

Вначале он вызвал у Бориса полное недоумение, а потом всё встало на свои места.

В этом списке значилось двадцать восемь человек. Были в нем люди разного возраста: самый старший — 1888 года рождения, а самый младший — 1920-го. Разница в возрасте, как подсчитал Борис, немногим превышала тридцать лет. Фамилия одного — Дернова Ивана Лукича, уроженца Тульской области — почему-то была обведена, и в графе «Примечания» рядом с ней красовалось несколько вопросительных знаков. Возле всех остальных стояли такие же значки, как в первом списке.

«Что бы это значило? — рассматривая список, думал Борис. — Почему одинаковые отметки в разных списках? Одни — военнослужащие, другие — заключенные. Абсолютно разные категории людей, а галочки одни и те же. С Дерновым, кажется, понятней. То ли это “тёмная лошадка”, то ли о нём нет сведений. Зачем-то дед его всё-таки выделил. Видать, неспроста. Кстати, эти вопросительные знаки в примечании могли стоить ему жизни. Может, его хотели куда-нибудь отправить или просто поставить к стенке, вот кто-то, возможно, и сомневался: нужно ли это делать или нет? Интересно, как же все-таки сложилась его судьба? А что с теми заключенными, живы ли они?»

Борис до конца просмотрел эту дедову тетрадочку и внимательно изучил обложку. Он зачем-то даже помял страницы и посмотрел их на свет. Больше ничего он там не нашел. Но по каким-то признакам решил, что списки написаны относительно недавно: вероятно, не более двадцати лет назад. Получалось, что это было намного позже основных событий, которые, как представлял Борис, происходили до войны.

«Возможно, — предположил он, — дед всё переписал с каких-то клочков бумаги, а может, даже написал по памяти. Только зачем он это сделал?»

«Вот там, на Колыме, дед, видно, и хапнул золотишка, — пришёл к выводу парень. — Значит, всё-таки есть это золото. Должно оно быть, должно. Надо его только искать. Золото где-то рядом, совсем рядом»…

От бывшего лагеря заключенных — поселка № 7 по схеме шла тропа, упиравшаяся в озеро, которое лежало далеко в горах. По прямой до этого горного озера было километров пятьдесят. Вот по этой тропе Иван и должен был идти. Тропа начиналась у подножия склона в густых зарослях стланика. Дальше она полезла на гору и пошла по кустам, которые теперь росли прямо на некогда набитой дороге жизни. Тропа постоянно петляла и местами обрывалась. И тогда Ивану приходилось напрягаться, подключая все органы чувств. Он бросал рюкзак и, как гончая, носился по кустам, пытаясь подцепить оборвавшийся след. Иногда он даже елозил на корточках, исследуя каждый клочок земли. Особенно доставалось на заболоченных участках. А они были везде: в долинах ручейков, на пологих северных склонах, на высоких плоских водоразделах. Под ногами булькала вода, и при каждом шаге брызги разлетались в стороны, попадая и на лицо. Вот здесь Иван по-настоящему оценил Петрухины сапоги. Ноги до колен были сухими, не трепались и штаны.

Местами на болотах, как грибы на хорошей лесной опушке, возвышались кочки. Кое-где они сплошь заросли багульником и голубичником. С непривычки эти участки так выматывали, а на болоте ещё досаждали комары, в воздухе постоянно стоял натужный гул, напоминающий звук пролетающего самолета. Комары роем летели за Иваном, и стоило ему только остановиться, как они облепляли его с ног до головы, лезли в рот, в глаза, набивались в одежду. Не спасала даже мазь, на которую он очень рассчитывал. Скоро Иван понял, что эта мазь хороша только до первого пота и пользоваться ей надо с умом.

С каждым шагом идти становилось трудней. Лямки рюкзака врезались в плечи. Приходилось их оттягивать и подолгу поддерживать. Так, с поднятыми руками, Иван и шёл. Какое-то время это помогало. А рюкзак все тяжелел и всё сильнее прижимал к земле. Мысли Ивана теперь всё чаще зацикливались на рюкзаке, как будто он был главным виновником всех трудностей, как будто только он один мешал ему идти. Постепенно его стало одолевать состояние безразличия: всё, что его окружало, переставало интересовать. Точно он существовал сам по себе, вне окружения. От усталости притупилось внимание, и Иван все чаще спотыкался. Один раз рюкзак больно ударил по голове и придавил к земле. Накатили предательские мысли: хотелось всё бросить и повернуть назад.

«Домой, только домой. Нечего здесь делать. Зачем мне этот лагерь? Ещё сто лет бы я о нем не знал. Пока не поздно, надо повернуть назад».

Но эти мысли надолго не задержались. Осталась только злость на самого себя, на то, что так мало прошёл и что его еле держат ноги. Иван громко выругался и, поправляя рюкзак, тяжело встал. Ныла ушибленная рука. Он снова пошел. Однако вскоре Иван опять почувствовал всю тяжесть рюкзака и его «острые», режущие до боли лямки. Усталость одолевала, заполняя каждую клетку его тела, завладевая сознанием.

Иван перешёл ручей, и тропа уперлась в крутую скалу. Цепляясь за острые камни, он полез наверх — туда, где светило солнце. Руки заныли от напряжения. На какое-то мгновение нога потеряла опору, и Ивана прошибло холодным потом. Он почувствовал, что из-под рук выскальзывает камень. С трудом успел перехватиться. Превозмогая боль, он подтянулся и вылез на ровную площадку, заросшую высокими лиственницами. Здесь было прохладно, обдувало легким ветерком. Между деревьями буйствовал редкий стланик. Под ним он увидел бордовые бусинки брусники, разбросанные по земле. Брусника перезимовала под снегом и будто снова ожила. Иван, бросив рюкзак, жадно ел ягоды.

Брусника уняла жажду, стало легче. А тропа, как ломаный график, то взбиралась на какую-нибудь безымянную вершинку, то прыгала на дно глубокого распадка.

На берегу ручья, зажатого с обеих сторон отвесными скалами, Иван остановился на привал. На перекатах ручеёк клокотал, облизывая пёстрые валуны, на ровных отрезках — замирал. И тогда он походил на спокойную тихую речушку, протекающую где-нибудь по равнине, на речушку, каких немало на Руси. Иван напился воды и прилег на разноцветную гальку. Он почувствовал себя так легко, словно потерял притяжение и парил над землей, он парил на облаке, а под ним проплывали леса и горы. Вот он увидел избу и хотел там приземлиться, но облако понесло его дальше. Потом внизу показалась река, а за ней огромное озеро и много-много воды…

Очнулся Иван оттого, что замерз. Хотелось есть. Он стал разжигать костер. Спички ломались, не загоралась бумага, а загоревшись, тухла. Наконец костер заполыхал. Пламя лизнуло новенькую алюминиевую кастрюлю, Ивана обдало сизым дымком. К нему примешивался запах чистой родниковой воды и живой благоухающей тайги. Дым потянуло вниз по распадку. Его прогоняло, как по трубе, и он не успевал подниматься. Только вдали дым собирался лёгким сизым облаком, медленно поднимаясь вверх.

Чай получился таким густым и таким вкусным, какого он никогда ещё не пил. В кастрюле он казался чёрным, как деготь, а в кружке был темно-вишневого цвета. Иван, обжигаясь, выпил подряд три кружки и только после этого стал есть. Как-то незаметно полегчало, вернулись силы, и вместе с ними пришло ощущение реальности. Иван смотрел по сторонам, любуясь окружающими скалами, ручьем. Вокруг всё было так прекрасно, что он ощутил какое-то новое, ранее ему не знакомое состояние души. Иван невольно подумал, что такую красоту можно увидеть и даже почувствовать, только испытав трудности, только пересилив себя. Тогда весь мир воспринимается иначе.

«Вот это, наверное, и есть та красота, которая может спасти мир, — любуясь природой, подумал Иван. — Это настоящее счастье».

За день Иван думал дойти до реки и там переночевать. По его расчетам, там была середина пути между трассой и озером. На карте река называлась Лекуана, а на схеме Ивана значилась как Куана. Что-то общее угадывалось в этих названиях одной и той же реки. По-видимому, со временем кто-то его перефразировал или, недослышав, назвал по-другому.

Тропа пошла по обрывистому берегу реки. Иногда Иван слышал, как она шумит внизу. На перекатах виднелись белые барашки.

Только под вечер, когда солнце спряталось за гору, Иван подошел к самой реке. Долина здесь резко поворачивала на восток, и река уходила туда, где вдали виднелись высокие горы. В этом месте на карте была показана переправа. И неспроста: широкое русло здесь разделялось на два рукава. Каждое из них было намного шире и мельче основного. Правый рукав прижимался к противоположному берегу, и вода со всей мощью билась о скалы. От этого на реке стоял шум, похожий на шум большого водопада. Левое русло, на берегу которого стоял Иван, на перекате расширялось. Прямо посередине виднелась длинная коса. Она почти вплотную подходила к острову, разделявшему оба рукава. Коса показалась Ивану самым безопасным местом этой переправы, и он решил по ней дойти до острова, а потом уж переходить второй рукав.

Когда Иван вошел в реку, мощный поток мутной воды толкнул его вперед, и он едва устоял на ногах. Пришлось повернуть и пойти вниз по течению, прижимаясь к косе. До неё он добрёл без приключений. Здесь Иван развернулся и по косе пошёл вверх, к перекату. Косу слагали редкие валуны и мелкая галька, которые едва закрывала вода, поэтому идти было легко, и он быстро прошел этот отрезок. А вот дальше Ивана подстерегала неожиданность. Перекат был словно вымощен огромными валунами, которые с берега казались небольшими безобидными камнями. Как у айсбергов, у них виднелись только верхушки. Вокруг валунов водоворотами бурлила вода. Иван попробовал пройти между ними. Он сделал шаг и сразу оказался по пояс в воде. Сильное течение сбивало с ног. Вернулся назад. С трудом забрался на ближайший валун и хотел перебраться, прыгая с камня на камень. Вода захлёстывала валуны и закипала прямо под ногами. Ивана обдавало брызгами. Это охладило его пыл: переходить тут реку было равносильно самоубийству.

Переправиться на остров ещё можно было прямо с косы, которую отделяла довольно широкая промоина. Преодолеть её можно было только вплавь. Не раздумывая, Иван вошел в воду. Холодная вода подхватила его и понесла по течению. Длинные резиновые сапоги сковывали движения. Иван оказался под водой. Изо всех сил он грёб, пытаясь выплыть на поверхность. Тяжелый рюкзак тянул вниз, Иван сопротивлялся, как мог. В какой-то момент он зацепил ногой за камни, и его повернуло к берегу. С трудом он вынырнул и, глотнув воздуха, поплыл. Мешал объёмный рюкзак, Иван хотел было его сбросить, уже потянул за лямку, однако в последний момент передумал. Здесь было всё: продукты, снаряжение, карта. Потеря рюкзака означала бы конец его надеждам на эту экспедицию. Из последних сил Иван подгреб к берегу и, схватившись за кусты, вылез на остров.

То, что он отсюда увидел, его поразило. Это русло было шире и намного мощней того. Казалось, что это один сплошной поток воды. Было слышно, как по дну несет камни. Их переворачивало и крутило, как песчинки. Только на середине виднелись редкие валуны, которые так же, как на перекате, едва выступали над поверхностью. Заходить в бурлящую реку Иван не решился. Дорога назад тоже оказалась отрезанной. Оставалось только одно: пережидать, пока не спадет вода.

Иван разделся и остался в одних трусах. Так ему показалось даже теплей. Мокрую одежду разложил на берегу и развесил на кустах. В рюкзаке тоже всё вымокло, больше всего пострадали продукты, лежавшие сверху, и самое неприятное — намокли спички: и в кармане куртки, и в рюкзаке. После захода солнца заметно похолодало, снизу подул ветер. Холодом тянуло от реки. Прямо на берегу Иван сделал шалаш.

Проснулся Иван оттого, что под ним была мокро. Ничего не понимая, он вылез из шалаша. Вокруг вода. Уже не было острова, по которому он вечером ходил, не было валунов на реке, не стало и двух рукавов — проток. Только посередине могучей реки торчали кусты и небольшие пятачки земли. И здесь — в центре этого водоворота — сейчас стоял Иван. Вода прибывала с каждой минутой. Было видно, как она слизывала мелкие клочки земли, подбиралась к небольшим возвышениям.

Всё, что осталось от его снаряжения, Иван быстро затолкал в рюкзак. Надо было спасаться, река стала совсем непредсказуемой. Почти не оставалось никаких надежд на спасение. Правда, был ещё очень маленький шанс — поймать какое-нибудь дерево и на нём плыть к берегу. Но это очень рискованно — нужно было успеть до входа в каньон.

Иван решил ждать. Выбрал самый высокий бугорок, на нём соорудил кучу из валунов и плавника. Принес сюда рюкзак. Он потерял счет времени. От постоянного напряжения он даже забыл о еде, иногда его колотил озноб, и холодные мурашки пробегали по телу. А уровень воды всё поднимался. По реке несло коряги и целые деревья. Вот вода почти сравнялась с пятачком суши. Вода медленно подобралась и туда, лениво лизнув его сапоги, поднялась до щиколоток.

«Ну всё, отступать уже некуда, — стоя в воде, думал Иван, — если ещё поднимется, придется плыть».

Вскоре вода остановилась на одном уровне и постепенно стала спадать. На следующее утро Иван благополучно перешел реку.

После осмотра и перетряхивания старья, лежавшего сверху, Борис снова принялся за поиски дедова клада. Пришлось передвигать мебель. Он просмотрел и простучал задние стенки и все ниши, но ни к чему придраться не смог: все было сделано как следует. А вот в шкафу его внимание привлекло массивное основание. Чтобы лучше туда подобраться, Борис положил шкаф на пол, и он сразу занял полкомнаты. В основании шкафа друг на друге лежали две деревянные плиты.

— Вот козлы! Столько добра перевели, — не выдержал Борис. — Наверное, на мебельной фабрике одна оказалась лишней. Может, из-за таких, как они, раньше мебели не хватало.

Борис переключился на диван, и ему показалось, что заднюю стенку недавно приколачивали. Сердце ёкнуло.

«Вот оно! Свершилось! Я сейчас разбогатею».

Дрожащими руками он оторвал фанеру и добрался до пружин на спинке. На Бориса полетела пыль. Сверху пружины были перетянуты брезентовыми ремнями. Глотая пыль, Борис полез внутрь, перетряхнул всё содержимое, но, как он ни копался, — ничего не нашёл: везде было пусто. Этим он не ограничился и стал потрошить внизу. Больше всего досталось толстому слою ватина, лежавшему на пружинах. Чтобы добраться до днища, пришлось его снять. Ватин местами был протерт до дыр, а после его вмешательства превратился в жалкие лохмотья. Пострадали и пуфики. Внутри оказались только опилки и вата. Золота нигде не было.

«Куда же он его спрятал? Ну куда?» — ломал голову Борис.

Новое время пришло и в этот некогда элитный дом. Как бы ни хотели старые жильцы его остановить, сделать они этого уже не могли. Кто-то из новых «богатеньких буратин» купил здесь квартиру и теперь вовсю занимался её перестройкой. Было слышно, как где-то наверху сверлили и ломали стенку. В этом шуме и грохоте рождалось что-то новое. Старые стены и потолки одевались в красивые строительные материалы, каких раньше здесь не видели.

Следующей на схеме у Бориса была ванная комната. Здесь ему тоже пришлось повозиться. Из-под ванны он вытащил целый мешок хлама. Похоже, что там не убирали с момента постройки этого дома. Борис простучал кафель на стенах, и ему показалось, что звук одной плитки более звонкий. Это натолкнуло на мысль, что под ней может быть полость, в которой и находится тайник. Толстые стены этого дома вполне позволяли углубиться даже на полтора кирпича. По мнению Бориса, этого с лихвой хватило бы для того, чтобы спрятать всё состояние деда. Острой стамеской он обстучал вокруг плитки и попытался ее снять, но плитка сидела мертво. Пришлось её ломать. На пол полетели осколки и штукатурка. Однако конечный результат оказался плачевным: кроме вогнутой голой стенки, ничего там не было.

Чертыхаясь, Борис переключился на кладовку. В эту кладовку дед свалил всё, что когда-то стало ненужным. Это барахло копилось годами, дожидаясь своего времени, и вот оно пришло. Возле двух стен полки доходили до самого потолка. На них лежали чемоданы и какие-то коробки. Всё это он видел и раньше, но не обращал внимания: лежит тут, ну и пусть себе лежит.

Зазвонил телефон. Борис решил не подходить, но телефон долго и настойчиво его призывал. Звонивший будто знал, что Борис дома. Оказалось, это Нина.

С этой милой и красивой девушкой он познакомился в круизе по Средиземному морю. Не заметить её было невозможно. Она, как фотомодель, украшала теплоход. Все походило на сказочный сон — море, солнце и любовь… Казалось, что эта любовь на всю жизнь. Однако круиз быстро закончился, и вместе с ним почему-то ушла и его любовь. Борис снова стал встречаться с Ольгой, но Нина чувствовала, что ему нужна, и за него боролась, как могла. Временами Бориса она так доставала, что ему хотелось послать её ко всем чертям. Он собирался с ней разобраться, и каждый раз как будто кто-то его останавливал. Наконец он понял, что без неё уже не может. Ему хотелось слышать звонкий голос этой длинноногой девчонки и выполнять её капризы. Запах её светло-русых волос преследовал его повсюду. Её стройное упругое тело снилось Борису по ночам. И сейчас, услышав голос Нины, он обрадовался, как мальчишка. Она приглашала его к себе, и Борис сразу согласился. Теперь перед ним стояла сложная задача — как в один день совместить оба свидания и при этом организовать всё так, чтобы не пересеклись пути обеих девушек.

Среди всех тюков и свертков, которые он снял с полки, выделялись два больших фибровых чемодана. Как добротные дубовые бочонки, они были стянуты деревянными обручами, а на уголках красовались никелированные накладки. Как догадался Борис, чемоданы были трофейными: с ними дед пришёл с войны. Сам не зная почему, Борис открыл чемодан, выглядевший намного проще и скромней.

«Сейчас таких, конечно, уже не выпускают, — перетряхивая его содержимое, думал Борис, — а в свое время они были самыми модными, самыми ходовыми. Такие же, как этот, теперь где-то валяются в отцовом гараже».

В чемоданах лежала потрепанная одежда и рваная обувь. Китель без погон, галифе… А двубортный пиджак еще можно было бы поносить: он снова вошел в моду. Борис напялил на голову мятую шляпу, которую вытащил из кучи тряпья, и пошёл к зеркалу. Своим видом он остался вполне доволен.

«Еще бы кольт и джинсы — и можно сойти за ковбоя».

В одном трофейном чемодане Борису попалась портупея и новенькая кобура от браунинга. Самого пистолета нигде не было, но на его возможное наличие указывал маленький мешочек с двумя обоймами патронов. Борис нисколько бы не удивился, если бы нашел у деда трофейный патефон или подзорную трубу, но чтобы кобуру с патронами…

«Да, совсем непростой был дедуля. Очень непростой, — рассматривал патроны Борис. — Вот он сидел тут один, как рак-отшельник. Золотишко стерег. Ай да дедуля!»

В коробке, стоявшей в углу, Борис увидел кинжал. Это оказался немецкий штык-нож с длинным обоюдоострым лезвием.

Стемнело. В открытое окно ворвался протяжный — раздражающий сигнал машины. Он бил по ушам, выводил из равновесия. Кого-то упорно вызывали на улицу. Из соседнего окна закричала пожилая женщина. Её кто-то поддержал. В мгновение двор наполнился разноголосыми негодующими криками. Они заглушили звук машины. Сигналить сразу перестали. Борис про себя посмеялся и отошел от окна.

Чутье ему подсказывало, что нужно опять вернуться в кабинет деда и повторить всё сначала. Снова, как в первый раз, Борис начал с письменного стола. Сейчас он его полностью разгрузил и перевернул вверх ногами. В столе что-то зашуршало и как будто съехало с места. Послышался глухой удар.

«Вроде там пусто, всё содержимое лежит на полу. — Борис с недоумением посмотрел на стол. — Что же там стукнуло? Может, столешница? Она толстая. Толстая, толстая. Столешница толстая», — машинально повторял он одно и то же.

Под столешницей Борис увидел толстую фанеру. На первый взгляд она казалась одним целым с этой громадной столешницей, но, хорошо присмотревшись, Борис разглядел небольшую плотно закрывающуюся дверку, прикрепленную с краю. Она была так мастерски сделана, что если бы стол стоял на своих ногах, он бы её не увидел. Фанера закрывала нишу, в которой был тайник. Борис сунул туда руку и, покопавшись, вытащил завернутый в тряпку сверток и полиэтиленовый пакет. В свертке он нашел пистолет, а в пакете — толстую тетрадь.

После прошедшего паводка с самого утра, как и накануне, засветило жгучее солнце. Оно припекало, и жара стала донимать Ивана. Слышался тихий шум реки. Возле воды пахло водорослями и малосольными огурцами. Да, именно ими. Иван в этом был уверен. Этот, знакомый с детства, запах, ни с чем другим он спутать не мог. Ветерком приятно обдувало и сносило надоедливых комаров. Возле реки они летали тучей, и, если бы не ветер, то от них бы не было покоя. С берега доносило запахи разнотравья, к которому примешивался тонкий аромат хвои.

О паводке напоминали завалы из плавника и сломанных деревьев, лежавшие по всему берегу. Наворотило и на острове. Большой завал образовался выше того места, где пережидал Иван. Везде — огромные тополя с вывороченными корнями. Освободившись от воды, зеленели кусты тальника и голубичника. Над ними порхали разноцветные бабочки, щебетали желтогрудые птицы. Насколько высоко поднималась вода, сейчас можно было определить по высоким кустам, на которых ветерком раздувало зацепившиеся травинки. Иван палочкой измерил расстояние до уреза воды, получилось больше полутора метров.

Рюкзак заметно полегчал: у него унесло часть одежды и поубавилось продуктов. Кроссовки и тяжелый прорезиненный плащ Иван спрятал на берегу. Из рюкзака он вытащил ракетницу и на длинном шнурке привязал к ремню. Поначалу Иван помучился с Петрухиными портянками, а потом приспособился и о них совсем забыл. Портянки оказались на удивление новыми.

С высокой речной террасы открылся необычный вид. Вдали виднелись горы, а перед ним лежала огромная межгорная впадина. Ничего здесь не напоминало о тех горах, где он недавно шел. Скорее всего, это место напоминало предгорье какой-нибудь горной системы. Здесь сходились две реки: Лекуана, по которой он пришёл, и Курунг. Лекуана поворачивала на восток, а его путь лежал на север, в верховье Курунга.

Возможно, в этом месте когда-то протекала одна большая река, которая несла свои воды туда, где теперь были истоки Курунга. Но в результате катаклизмов, произошедших когда-то в горах, она изменила свое русло и потекла в другую сторону, пропиливая горный хребет. Итогом этих подвижек и стала лежавшая перед Иваном межгорная впадина. Теперь там, где когда-то стояли горы, росли громадные лиственницы и тополя. Со всех сторон их закрывали горы.

Вдали Иван увидел ровные просеки, стрелами рассекавшие впадину. И если бы не их исключительная прямолинейность, то можно было бы подумать, что это аллеи какого-то большого парка. Эти просеки не смогли даже остановить ни тайга, ни болота. Вековые деревья, попадавшиеся на пути, оказались поверженными. Через одинаковое расстояние на просеках стояли штаги, которыми были обозначены пробуренные поисковые скважины.

Иван спустился с террасы и увидел следы трактора. На глине и гальке выделялись четкие отпечатки. Их не брал ни дождь, ни снег. Давно уже не было того трактора, а следы остались. Иван считал эти места почти необитаемыми и был готов ко встрече с медведем, лосем, человеком, но чтобы трактор…

Он пошел дальше и вскоре вдали на берегу реки увидел длинный навес и стоявший рядом трактор. Видно, тот самый. Его наполовину разобрали, и теперь он представлял гору металла с первоначальными очертаниями. Возможно, так и не сумев поставить трактор «на ноги», хозяева его бросили. Здесь же, под навесом, лежали ящики с запчастями и стояли бочки с мазутом. Многие запчасти ещё были в смазке, и можно было подумать, что их только привезли с завода. Запчастей было так много, что их, может, хватило бы ещё на один такой же агрегат. Как определил Иван, здесь стояли геологи, проводившие разведку россыпи. Снабжали их хорошо, а когда закончили работу, оказалось — все железки дешевле бросить вместе с трактором, чем вывозить вертолётом.

От базы куда-то в сторону Лекуаны шла дорога. Иван повернул на север и по бездорожью пошел по Курунгу. Отсюда до истоков этой реки оставалось меньше половины пути. Судя по карте, её долина была широкой, а река полноводной. Курунг брал начало в большом горном озере со странным названием Мук-Мак, которое лежало на плоском водоразделе горной системы. Несколько безымянных озер поменьше, полукольцом окружавших это озеро, располагались уже по другую сторону этого водораздела. На одном из этих озер рыбачил Клочков, но на каком, Иван почему-то не спросил у вахтовиков, и теперь ему оставалось только догадываться и рассчитывать, что его зимовье действительно пройти невозможно.

Вначале Иван шёл по берегу реки, вместе с ней повторяя её выкрутасы — закрученные меандры. Потом приспособился и стал срезать. Этим он прилично выигрывал в расстоянии. Правда, местами попадалась непроходимая чаща или глубокие промоины, и кое-где ему приходилось обходить, накручивая лишние километры.

Вскоре лес кончился, и пошли заболоченные участки с высокими кочками, похожими на те, какие он встретил в первый день пути. Иногда попадались какие-то тропы. Возможно, они были звериными, а может, их набили люди.

Чем выше Иван поднимался, тем сильнее менялась растительность. Постепенно совсем исчезли тополя, низкорослым стал тальник. В долинах пошли густые заросли кустарника. Даже березка стала прижиматься к земле. На опушках кое-где цвёл иван-чай, встречалась пижма. Тропа иногда подходила к подножию склона и шла по камням, потом резко спускалась вниз — к сбегавшему с гор ручейку. Незаметно долина Курунга стала расширяться. Лес отступал, и появились большие открытые места. По дороге Иван все высматривал золотой корень, о тонизирующих свойствах которого был наслышан давно, но растений с небольшими мясистыми листьями и желтыми цветами, собранными в соцветие, не попадалось. Может, он плохо смотрел, а может, места были не те.

Как-то незаметно Иван подошёл к большому заболоченному участку. За ним вдалеке он увидел холмистую местность, на которой начинался водораздел. На болоте голубыми глазками зацвели ирисы. Узкие, совсем хиленькие ручейки, петляя, прорезали широкую долину. Местами они глубоко врезались, образуя крутые обрывистые берега, и Ивану даже приходилось их покорять. Такая ходьба его измотала, пот катился ручьем. Иван наклонился и с жадностью стал пить, холодная вода обжигала, ломило зубы. Когда напился, полегчало.

Обрывистые берега скоро кончились, и река разлилась по всей долине, заросшей мелким кустарником, из которого торчали круглые кочки. Между ними текла вода. Чтобы не провалиться, Ивану приходилось рассчитывать каждый шаг. С трудом преодолев это пространство, он вышел на опушку леса и попал на тропу. Её так утоптали, она так хорошо выделялась, что можно было подумать — по тропе постоянно ходили. Но кто?

В стороне от тропы он увидел какое-то странное строение, стоявшее на четырех столбах. Оно походило на тот навес, который он встретил на бывшей базе геологов, только покороче и намного выше. Иван оставил на тропе свой рюкзак и пошёл прямо к навесу. Ветерок донёс какой-то гнилой запах. Как ему показалось, пахло тухлым мясом. Запах был таким зловонным, что Иван уже хотел отказаться от своей затеи и повернуть назад, однако любопытство победило. Уже ближе Иван увидел, что наверху стоят две большие кастрюли и охотничья печь. Это странное строение перекрывали тонкие неошкуренные бревна. Они потемнели от времени и казались покрашенными. Зато столбы так белели, точно их обстругали и покрыли лаком. Теперь Иван догадался, что это лабаз. Издавна охотники и рыбаки на таких нехитрых сооружениям оставляли в тайге продукты и разное снаряжение, спасая их от медведя или росомахи, слывших любителями острых ощущений.

Иван уже почти подошел к лабазу, когда земля под ногами закачалась, и он с шумом провалился вниз. Пролетев несколько метров, упал на мокрую землю. Сверху посыпались ветки и мусор. Болью прошибло, как током. Болело ушибленное плечо. Сверху в узкое отверстие между свисающими ветками попадал тусклый свет. Иван встал и осмотрелся. Это была квадратная яма, напоминающая шурф, высотой метра четыре и с гладкими вертикальными стенками. При желании здесь можно было даже изучать разрез пород — так чётко выделялись разные слои. Никаких сомнений у Ивана не было — это ловушка. Такие ямы обычно копали где-нибудь на тропе — там, где ходили звери. Теперь Иван понял, почему так сильно пахло тухлятиной. Тот, кто выкопал эту яму, думал поймать медведя. Расчет был точным. Медведь проявлял любопытство к лабазу, и ему здесь приготовили подарок — испорченное мясо. Для медведя это было лучше любого лакомства, и, почуяв, он должен был сюда прийти.

Как-то нужно было выбираться наверх, и Иван стал ковырять гальку. Цепляясь за выступающие камни, он добрался почти до половины. Неожиданно камень выскочил из стенки, и, потеряв равновесие, Иван полетел вниз. Он опять упал на то же плечо и теперь почувствовал острую боль в руке. Иван попытался её поднять, рука плохо слушалась. Положение его стало совсем незавидным. От отчаяния Иван выстрелил. Громом ударило по ушам. Он увидел вспыхнувшую ракету.

«Кто же сделал эту ловушку? И главное, когда? — ломал голову Иван. — Если недавно, то могут прийти проверить, а если давно, то дело плохо».

Он выстрелил ещё раз.

Вечерело. В яме было сыро, и Иван стал замерзать. Нужно было что-то придумать. Решение пришло само собой. Левой рукой Иван стал копать ступеньки на двух сопредельных стенках возле одного угла. Он прикинул, что так будет легче залезать наверх. Копать было неудобно, и дело продвигалось очень медленно. Перочинный нож явно был не предназначен для этой цели — короткое лезвие плохо ковыряло гальку. Медленно Иван скребся вверх. От напряжения дрожали ноги в коленях, ныла рука. Иван так устал, что в какой-то момент почувствовал — если сейчас не передохнет, то на следующую ступеньку уже не поднимется. Хотелось есть.

Временами его колотил озноб, в голову лезли всякие мысли. Он вспомнил детство, свой дом, потом его мысли зациклились на Ирине. Перед глазами прошла их первая встреча. Он увидел, как несёт ей цветы, и они счастливые бегут на концерт. Его кареглазая русоволосая красавица заканчивала медицинский и без пяти минут была врачом. А встретились они года три назад, когда институт заканчивал Иван.

«Так быстро пролетело время, не успел я оглянуться, как Ирка повзрослела и стала очень красивой. А может, она и раньше была такой, да только я не замечал?»

Перед отъездом они первый раз поругались, и Иван уехал, не простившись. Теперь его мучили угрызения совести: он почувствовал себя виноватым. Только сейчас он по-настоящему понял, что её любит и она ему нужна.

— Почему я ей тогда ничего не сказал? — как во сне бормотал Иван. — Почему? Чего испугался? Нет, я ничего не боюсь. Ничего. А может, всё-таки я испугался?.. Конечно, я боялся ответственности. Если бы я ей сказал, что люблю, тогда пришлось бы на что-то решаться. Скорее всего, надо было бы жениться. Женитьба… А как тогда аспирантура? Иришка тогда ждала моего решения, а что я мог сказать? Ничего… Всё же она от меня почему-то не ушла. Интересно, почему? Ведь я же её предал, я поступил, как последний пацан. Значит, она меня любила. Как я этого не понимал. Нет, я всё знал, но ничего не делал, я её использовал. Думал, что всё само собой решится. Вот дурак! Надо было самому принимать какое-то решение. У Иришки ведь до меня были ребята, но полюбила она меня. Меня, меня…

Думая об Ирине, Иван забылся. То ли во сне, то ли наяву он услышал, что его кто-то зовёт. Где-то лаяла собака. Неожиданно её лай раздался прямо над головой. Иван открыл глаза. Сверху на него смотрел бородатый мужчина в зеленой камуфляжной шляпе, серая собака рычала, так рычат на дикого зверя, попавшего в ловушку. Бородач прикрикнул, собака успокоилась.

— Эй, друг, ты жив? — наклонившись, крикнул он Ивану.

Тот кивнул.

— Ну, слава богу! Лови веревку.

В яму полетел толстый капроновый фал.

— Не могу, рука болит, — Иван показал на руку. — Я сам не выберусь.

Бородач принес две лесины и положил их поперек ямы. Между ними осталась веревка.

— Ты обвяжись вокруг пояса, а я потихоньку буду тащить. Потом перехватишься за жердь. Главное, спокойно и без резких движений.

С трудом бородач его вытащил. Сразу подскочила собака. Она угрожающе зарычала.

— Чара, назад! — крикнул хозяин. — Нельзя!

Бородач был ростом с Ивана, поджарый. В нём чувствовалась сила и уверенность в себе. По его серым глазам Иван увидел, что он молод. Черная борода делала его солидней, но совсем не старила. Спаситель Ивана был в полинявшим брезентовом костюме и в коротких резиновых сапогах. К камуфляжной шляпе была пришита сетка, которую он отвернул назад. Иван подумал, что эта шляпа служит ему накомарником. На плече у бородача висела двустволка. Как определил Иван — это был «зауэр». Похожее ружье он видел у своего приятеля в Москве. Досталось оно ему по наследству от отца, и тот им ужасно гордился, но из этого ружья ни разу не стрелял.

— Зашибся? — спросил бородач.

— Рука… — Иван не договорил и невольно застонал.

— Понятно. Ну, считай, — тебе повезло. Ты просто в рубашке родился. Мог насмерть разбиться. Глубокая яма.

Рукавом он вытер пот с лица и, сняв шляпу, пригладил свои светлые волосы. Короткая стрижка ему очень шла и молодила.

— Не говори, — сразу поддержал его Иван. — Думал, не вылезу. Глубо-о-кая. — Последнее слово он сказал протяжно, вкладывая в это что-то своё. Скорее всего, он ещё не мог осознать, что уже наверху и теперь ему ничего не грозит.

— Это моя яма. Я выкопал, — сказал бородач. — Тут, понимаешь, медведь шатается.

— Ну ты даёшь! — только и произнес Иван. От неожиданности он растерялся и не знал, то ли ему ругаться, то ли смеяться.

— Прости. Понимаешь, не думал, что тут люди могут оказаться. Не сезон — сейчас здесь делать нечего. Просто хотел поймать медведя. Я давно его пасу. Хитрый чёрт, всё время от меня уходит. Вот собирался завтра проверять, но как выстрел услышал, сюда рванул. Почему-то сразу подумал, что с кем-то беда.

Возле ног бородача вьюном крутилась лайка. Она была такой красивой, что Иван не сводил с неё глаз. На светло-серой груди выделялся белый передничек. Такими же белыми были и задние лапы. Собака заискивающе смотрела на них обоих и как будто говорила, чтобы они не ссорились.

— Ну ладно, давай об этом забудем, — сказал Иван примирительно.

Бородач оказался тем самым Николаем Клочковым, которого он хотел встретить. Николай взял его рюкзак, подхватил ружье, и они пошли к зимовью.

Борис осмотрел браунинг. Он вытащил обойму с патронами, взвел затвор и, как в американском боевике, взяв пистолет двумя руками, нажал на курок. Раздался тихий щелчок. Это он повторил еще несколько раз. Пистолет работал безотказно. На свету он холодно играл вороненой сталью. Чувствовалось, что хозяин за ним следил и содержал в полном порядке. Вдоволь наигравшись, Борис отложил пистолет и принялся за тетрадь.

Внешне ничем особенным она не выделялась: обыкновенная общая тетрадь в черном коленкоровом переплете, похожая на те, в каких пишут школьники и студенты. Да и мало ли у кого еще могут быть общие тетради. Но одно то, что она лежала в тайнике рядом с пистолетом, заставляла Бориса отнестись к ней с особым вниманием.

В открытое окно ветром загнало холодный воздух. Запахло свежестью и листвой весеннего леса. Было слышно, как на улице мяукает кошка. Временами она неистово кричала. Борис высунулся в окно и, недолго думая, запустил старым дедовым ботинком. Под окном сразу установилась тишина.

Борис пролистал тетрадь. Она была полностью исписана мелким не очень разборчивым почерком деда. С первого взгляда, судя по объёму текста, эту тетрадь можно было принять за конспект трудов классиков марксизма-ленинизма или лекций по общественным дисциплинам, каких в студенчестве Борис тоже написал немало. В тетради были поля, и нигде ни одна буква за них не вышла. Не было здесь и помарок. Но больше всего его удивило то, что в тетради не было ни одной заглавной буквы, ни одной красной строки — только сплошной текст. Если бы ни разные чернила и разный нажим пера, можно было бы даже подумать, что всё написано на одном дыхании. На самом деле текст состоял из небольших кусков, написанных явно не за один присест. Ведение этой тетради показалось Борису довольно оригинальным. Даже если один текст заканчивался в конце строки, новый всё равно продолжался там же. Такую необычную запись в тетради, когда там ничего не выделено, можно было бы объяснить стремлением сэкономить бумагу. Это было бы вполне оправдано, когда у человека не было средств купить новую тетрадь или же их не продавали. Однако, зная деда и то время, в которое он жил, в этом можно было усомниться.

«Скорее всего, дед преследовал другую цель, — разглядывая текст, решил про себя Борис. — Не привлекать к тетради лишнего внимания».

Два абзаца в тетради всё же получились. Возможно, они были сделаны случайно и, чтобы ничего не выправлять, оставлены. Хотя не исключено, что дед не выдержал и умышленно выделил эти места. Внимание Бориса привлек последний абзац. Начинался он со слова «золото».

Для Бориса это слово значило очень много — это было то, что он так рьяно искал, из-за чего затеял эти поиски, перевернул весь дом и всё ещё не мог остановиться. С помощью этого золота можно было многого добиться в этой жизни, главное — поправить своё материальное положение.

«Золото поначалу пошло неважнецкое, — с трудом разбирая дедов почерк, читал Борис. — После каждой промывки осужденный Баринов, числившийся десятником, снимал с бутары всего несколько грамм. Большей частью золото было мелким и каким-то угловатым с исчерканной или шероховатой поверхностью. Песок да песок. Скажи мне кто-нибудь раньше, что это золото, я бы поднял его на смех…»

— Ёлки-палки, — испуганно пробормотал Борис, — это же дневник деда. Похоже, что он вёл дневник. Вот это новость! Может, здесь написано, куда он его спрятал?

«Десятник мне всё время говорил, что к самому месторождению мы еще не добрались, но оно должно быть где-то рядом. Золотоносной породой могут быть выходы скальных пород или кварцевые жилы. Короче, как я его понял, надо искать рудные тела. Вообще этот Баринов доверия мне не внушал. Отчасти виной тому была его непролетарская фамилия, но корень зла заключался всё же в другом. Осужден он был за антиреволюционную деятельность. По своей натуре мужик он вроде бы так ничего себе, но такой шибко грамотный, самоуверенный весь из себя и говнистый. Словом, белая кость — вот кто такой Баринов. Лапши он мог навесить хоть на оба уха. Тут уж плёл он так, как бог на душу положил. По происхождению Баринов был выходцем из старых питерских интеллигентов, горный инженер по образованию. Я потихоньку стал его контролировать на случай утайки и хищения драгоценного металла. Мне совсем не нравилось, как он наладил промывку песков и добычу золота. Всё время я думал, что металл уходит вместе с породой в отвал. Или, попросту, мы его теряем. Приставил я к нему для порядка своих осведомителей Ваську Филина и Ивана Лободу. Приказал, чтобы ни шагу от него, полный контроль за каждым движением. Даже в сортир чтобы, и то вместе. Думал, что если попадется Баринов, то пущу его в расход: нечего со мной в бирюльки играть. Расстреляю собственноручно как последнюю собаку. Я был просто уверен, что золото он умышленно не домывает. А это, значит, вредит всей нашей стране, не хочет, чтобы мы жили лучше. Получается — этого врага народа не исправил даже лагерь. Таким дорога одна… А как его проверишь? Он был грамотным и так мог прикрыться — комар носа не подточит. Ковырни я его раньше времени, можно уйти несолоно хлебавши. Потом он бы надо мной ещё и посмеялся. Я долго думал, как его вывести на чистую воду, и придумал: промытую породу надо ещё раз промывать. Думал, если есть там золото, то оно себя покажет. Его не спрячешь — оно обязательно вылезет при повторной промывке. Когда мы стали промывать отработанные отвалы, десятник как будто бы даже и не удивился. Говорит мне, что он и так проводит контрольное опробование, да только не так часто, как я заставил это делать. По результатам этого своего опробования он как будто бы вносил какие-то поправки при промывке и таким образом добивался полнейшего извлечения металла. Действительно, в промытой породе золота мы не поймали. Ничего не скажешь, чисто было сработано: весь металл мы, оказывается, выбрали. А сам же он мне об этих своих хитрых штучках никогда не говорил. Что он делает, как делает — молчок. Вот что значит тихушник. Такие люди всё прячут, лишнего слова из них не вытянешь, но все себе на уме. Вот это и есть контра! Словом — это не наш человек, не наш. Давить таких гадов надо…»

Почерк тут стал неразборчивым. Было видно, что рука писавшего дрожала. Возможно, от накатившей злобы или по другим причинам дед остановился, перестал писать.

— Ладно, это все не то, — бубнил Борис, разбирая дедову писанину, — процесс добычи мне не нужен. Мне бы готовый результат. Сколько же они его намыли? Где это? Где?

Он быстро перелистывал тетрадь, бегло читая отдельные строчки. Там рассказывалось об организации лагеря, о строительстве какой-то бани. Словом, о чем только ни писал дед, только не о золоте. Борис уже стал нервничать. Такое подробное описание его сейчас не интересовало и уже начинало раздражать. В этой тетради он сейчас искал только подтверждения своих предположений и ответа на беспокоивший его вопрос: где же золото?

Кабинетные часы пробили два. Борис их отремонтировал, и с его приходом в этот дом вошла новая жизнь. Дом ожил. В этом было что-то символичное: часы стали отмерять другое время — отпущенное ему. Борис выглянул в окно. На улице было тихо и безлюдно. Город погрузился во тьму. Только в соседнем доме напротив светились редкие окна. Сквозь трепетавшие на ветру листья высоченных тополей виднелись ярко сверкавшие звезды.

Дед, видно, по памяти написал о событиях давно прошедшей молодости, поэтому его записи больше походили на мемуары, чем на дневник. В одном месте взгляд Бориса снова остановился на слове «золото». Написано было так неразборчиво, что только с третьего раза Борис понял смысл. Там говорилось о том, что максимальные по содержанию навески золота десятник намыл из породы, принесенной со склона высокой горы. Она возвышалась в нескольких километрах от их лагеря и спускалась в узкий распадок. Выше этот склон всюду зарос густым стлаником и высоким кустарником тальника и ольхи. Именно там нашли это золото. Пришлось вырубить все кусты и полностью его очистить.

«Тут осужденные пахали у меня от темна до темна, — писал дед в тетради. — Никаких поблажек я им не давал. Гоняли мы их, как бешеных собак. Доставалось и охране. Я их заставил навсегда забыть о каких-либо дружеских отношениях с заключенными и не давать им передыху. Все они враги народа, — внушал я им ежедневно, — и к ним соответственно и надо относиться. У некоторых это отложилось хорошо, и они старались, как могли. А были среди охраны и жалостливые. Тем я быстро крылышки подрезал, боролся с ними всеми силами. Я их наказывал так же, как зэков, объявлял наряды, сокращал паёк. И только после такой воспитательной работы они тянули эту лямку, как надо. Весь склон горы десятник разбил на небольшие квадраты. Из центра каждого квадрата заключенные отбирали по несколько мешков породы и сносили ее вниз на промывку».

Борис это описание пропустил. Здесь опять рассказывалось не о том, что его интересовало. Методика поисков золота и промывки породы ему сейчас была не нужна. О самом десятнике дед снова упомянул. Он довольно подробно написал об этом человеке. Десятник почему-то заинтересовал Бориса.

— Это что за самоучка-рудознатец такой? — произнес он вслух, разбирая почерк деда. — Это где же он так научился золото искать? Ну и умелец!

Борис подумал, что таких толковых мужиков как раз сейчас и не хватает. Было бы их больше, может, и жили бы по-другому.

— Вот молодец этот Баринов! Молоде-е-ц! — шептал Борис, читая тетрадь. — Здорово мужик работал.

«Странный этот Баринов, — писал дед. — Пока я его не трогал, он сам что-то мудрил: на клочке бумаги прикидывал, где надо искать и сколько там можно взять металла. А как я ему сказал, что если не найдешь хорошего золота, поставлю тебя к стенке как контру последнюю, тут у него как бы даже интерес пропал к работе. Сачковать стал, сука, саботировать трудовой процесс. Я ему говорю: “Ты не для меня стараешься, а для Родины”. А он смеется: “Меня Родина сюда ни за что сослала, а ты хочешь, чтобы я пахал на благо этого Отечества. Да ещё грозишься расстрелять меня. Хрен тебе! На, выкуси! Я добровольно вкалывать не буду. Пока был интерес, работал. А теперь его нет, он весь кончился…” Так этот паршивец и стал отлынивать от работы. Как будто сам напрашивался, чтоб пустили его в расход. Но ничего, не мытьём, так катаньем я быстро его приструнил. Для начала я ему сократил пайку. Жратвы и так никому не хватало, а по сокращённой норме можно было быстро загнуться. Смотрю, мужик сразу отощал, еле ноги волочит. Ну, словом, дошел до ручки. Но вижу — всё равно упорствует: норму никак не делает. Вот тут я уже не выдержал, приказал, чтобы всыпали ему по первое число. Да только мои молодцы малость перестарались и чуть было его до смерти не забили. Вовремя остановил. После этого он бузить перестал. Видать, одумался: жить-то охота».

Над Борисом летала большая черная муха. Он отмахивался, но муха не отставала, назойливо гудела, и в ночной тиши комнаты казалось, что это тяжелый бомбардировщик на бреющем полете проносится над головой.

— Ну и зверь этот дедуля, — перелистывая тетрадь, ругался Борис, которого распирала злость на своего родного деда. Изловчившись, он со всего маху шлёпнул муху. В комнате сразу установилась тишина.

За время чтения этого дневника Борис уже успел испытать радость и отчаяние. И вот теперь пришла ненависть. Обидно было сознавать, что все это написал его родной дед — прямой участник тех событий.

«Результаты промывки каждой пробы Баринов заносил на лист бумаги. Там у него уже стояли точки с номерами колышков. Возле них он вписывал количество намытого в каждом квадрате металла. Цифры с равными значениями он соединил. Получились замкнутые фигуры неправильной формы, похожие на горизонтали топографической карты. Центральные части этих фигур, где были самые большие содержания золота, Баринов заштриховал. Их он назвал золоторудными зонами с максимальным содержанием металла. То есть это и были золотые жилы, которые мы искали. Когда их стали отрабатывать, то наконец-то пошло хорошее золото. Баринов хотел еще поискать в другом месте, но я ему не дал — и так рабочих рук не хватало. Нечего сачковать».

Сейчас Борису нужно было осмыслить прочитанное, но для этого у него не было времени. Он тоже искал золото, но уже добытое другими, которое куда-то спрятал его дед. Он был уверен, что оно должно где-то «выплыть» и рано или поздно он узнает о его судьбе. Возможно, это будет горькая пилюля, но она может оказаться тем самым эффективным лекарством, которое принесет успокоение больному и залечит потревоженные раны.

Во всех окнах давно потух свет, светилось только одно окно Бориса. Ему хотелось спать. Вот он сладко зевнул и потянулся. На глазах выступили слезы, но он решил дневник добить. Сходил на кухню, выпил крепкого кофе и перекусил бутербродом с толстым куском варёной колбасы. Сразу полегчало. Кружку еще более крепкого кофе он взял с собой. К нему словно пришло второе дыхание. К почерку деда он уже приспособился, и дело пошло побыстрей. Борис выхватывал нужный текст и, уяснив содержание, переходил к другому. Так он просмотрел больше половины тетради, когда натолкнулся на очередное описание деда.

«Золото резко поперло, когда стали отрабатывать второе рудное тело, заштрихованное на плане Баринова. Оно находилось в нескольких десятках метров западней предыдущего. Внешне такая же осыпь из похожих камней, ничем особо не отличается, правда, белого кварца стало побольше. А вот надо же, золотишко пошло! Баринов говорил, что мы влезли в кварцевую жилу. Сидим прямо на какой-то россыпи. Названия не запомнил. Слово такое, что его сразу не выговоришь — термин горняцкий. Не то элявий, не то элювий, может, ещё что-то в таком же духе. Ну да ладно. Эта россыпь довольно мощная и протяженная, поэтому работы хватит тут надолго. По его словам, здесь целое месторождение, да еще с хорошими запасами и очень приличным содержанием металла. Такими силами, как у нас, тут можно ковыряться до второго пришествия Христа. Словом, посыпался на нас золотой дождь.

Баринов мне предложил, чтобы это месторождение я застолбил. Он даже сказал, как это нужно сделать, куда обращаться. Видно, чувствовал контра, что обречен и живым отсюда не выйдет. Да, с таким хреновым питанием бедолаги осужденные стали чахнуть. Но ничего не поделаешь, значит, такая судьба. Как-то

Как-то неожиданно Васька Филин слёг. Я думал, он сачкует, сука, приказал с ним разобраться, а он с голода стал пухнуть. Сказали, уже не подымется. Так оно и случилось».

Борис пролистал ещё несколько страниц. По содержанию и оставшемуся объёму тетради было видно, что дело близится к развязке. Сейчас он наконец узнает, где оно.

«Положение стало тяжёлым. Продукты почти кончились. Каждый день два человека ходили на охоту. Добывали на пропитание горных баранов. Со временем поблизости всю живность выбили, и пришлось забираться всё дальше от лагеря. Но разве на такую ораву напасёшься? Вскорости съели всех своих лошадей и даже последнюю собаку пришлось пристрелить. Вот тут вся моя охрана как взбесилась: запахло жареным. Все враз заговорили, что надо уходить. С трудом их сдерживал. Уходить, конечно, нужно было ещё по теплу, но как назло пошло очень хорошее золото. Ради него столько отпахали и тут в самый разгар всё бросить… Нет, нет, нет…» Почерк деда опять стал совсем неразборчивым. Было видно, что у него дрожала рука.

«Видать, занервничал старик, — разбираясь в дедовой писанине, подумал Борис. — Момент очень неприятный. Значит, сильно на него давили мужики. Представляю, что там творилось и как он вертелся. Могли бы запросто убить… Значит, очень осторожным и живучим был мой дед. Надо же, вылез из такой смертельной заварухи!»

«Я принял решение работать до конца и зэков не выводить. Они были очень ослаблены и нас бы только задерживали. Было ясно, что без продуктов с ними не выйти. Если бы мы закончили до конца августа, то ещё можно было бы рискнуть»…

Борис теперь понял, что таким образом его дед решил разрубить этот гордиев узел. То страшное решение, которое он принял, возможно, погубило всех заключенных. Он их заживо обрёк на гибель. Он один решил судьбу всех заключённых. От этого Борису стало жутко. Он только сейчас до конца осознал, что это значило. К горлу подошёл комок, Бориса затошнило, его рвало и выворачивало — думал, не выживет. Можно было подумать — он очищается от приставшей к нему грязи. Только попив крепкого кофе, Борис пришёл в себя.

«Значит, мой дед… Может, это ошибка. Надо дочитать до конца».

Он нараспашку открыл окно и подставил лицо свежему воздуху. Борис смотрел в темноту, думая о судьбе тех заключенных.

«Зэки, видно, чувствовали, что их песня спета, и начали выступать, — когда полностью отошёл, стал дальше читать Борис. — Того и гляди, мог начаться бунт. Своим я приказал распустить слух про подмогу с продуктами. И как только они придут, будем выходить. Заключенные поверили. Но Баринов стал бузить, говорил, что это враньё: “Мавр сделал своё дело, мавр может умереть. Мы им больше не нужны. Разве вы этого не видите? Они нас собираются поставить к стенке. Надо немедленно выходить”. Трогать я его не стал, а Лободу стал помаленьку подкармливать, чтобы у того было побольше интереса на меня работать. Он теперь трудился и за Филина. Надо было спешить…»

Борис закрыл глаза и представил деда худым, небритым, в мятой гимнастёрке с лейтенантскими погонами. Вот он, размахивая наганом, кричит на охрану, а потом, подавив их волю, говорит почти шепотом: «Заключенных не берем. Они останутся здесь. Навсегда!»

Последнее слово он произнёс как приговор. Таким было его решение.

«Смотрите, — предупредил всю охрану лейтенант, — не вздумайте раздуть кадило, чтобы об этом не узнала ни одна душа. За разглашение тайны я лично расстреляю на месте. Если зэки что-то заподозрят, они нас всех уничтожат — им терять нечего. Всех перебьют. На пощаду не рассчитывайте: мы все для них враги. О любых подозрениях и слухах докладывайте лично мне, немедленно. Поработайте со своими стукачами. Нужно пустить слух, что на подходе караван с продуктами».

Наконец Борис нашёл те строчки, в которых говорилось о золоте. Он ещё не дочитал до конца, а дурное настроение, как чаша весов, качнулась в другую сторону, на которой был его интерес — то, ради чего он затеял эти поиски.

«Намытый металл я собирал в жестяные банки из-под патронов. Никто не знал, сколько его. Допытывались многие, но чтобы не дразнить, я эти разговоры строго пресекал. Банки были надёжно заперты в амбаре. Возле него целые сутки стояла охрана. Работа была сделана, и теперь надо было думать, как выбираться из тайги. Я решил выходить по Маймакану».

Здесь было уже интересней. Только опять дед ничего не говорил, где оно спрятано.

«Ещё не дошёл, — заметно нервничая, подумал Борис, — но скоро я всё узнаю». — И, выбирая самое главное, он стал читать дальше.

«Ночью началась буза. Видать, кто-то подначил моих молодцов, не выдержали у них нервы. Кажись, то была Авоськина работа. Он больше всех дёргался и даже на меня кидался. Пришлось за те дела усмирять молодца, а его надо было бы немедля в назидание другим на месте кончить. Может, тогда бы всё обошлось. Эти скоты думали, что меня можно взять голыми руками, но они просчитались…»

Уже на переломе ночи Борис прочитал весь дневник и с больной головой рухнул на диван. Облегчения он ему не принес. На этой запутанной истории ещё рано было ставить точку.

Ещё издалека Иван увидел на берегу озера небольшую избушку с почти плоской крышей. Можно было подумать, будто не хватило плотникам сил и они её не достроили. Над крышей торчала мятая и местами сильно проржавевшая труба. Сверху она была такой закопченной, что сажу, как нагар от фитиля свечи, развевало лёгким ветерком. При виде этой трубы опытный человек сразу бы определил, что избушка обитаема. Она была сложена из полусгнивших бревёшек, которые с торцов выступали на разную длину. Везде уже поработали короеды, и на брёвнах рыжими ошмётками висела отпадающая кора. Грязными клоками свисал сухой мох, которым конопатили стены. Вид у этого строения был затрапезный.

— Вот это и есть моё зимовьё, — разряжая ружьё, сказал Клочков. Патроны он вставил в патронташ, а ружье поставил возле двери.

Иван думал, что увидит здесь домик охотника. Он почему-то представлял себе красивую избушку с высокой крышей и большими резными окошками. А зимовье Клочкова напомнило Ивану недостроенную соседскую баню на даче. Сосед ничего трезвым не делал, и всё у него было каким-то кривым и косым.

Два небольших окошка этого зимовья были затянуты прозрачной пленкой. Куски похожей пленки ветром раздувало на крыше. Вершиной таёжного строительного дизайна можно было посчитать сбитую из жердей дверь. Чтобы не продувало, дверь изнутри обтянули старой телогрейкой. Со временем она ободралась, и оттуда грязными клоками торчала вата. Когда-то в этом зимовье стояли хорошие окна и дверь, но, видать, кто-то из постояльцев их не пощадил, и сейчас о них напоминали потемневшие оконные блоки и добротный дверной косяк.

Из зимовья открывался чарующий вид на водную гладь и окружающие горы. Впереди как волнистая гребенка стоял горный хребет, а за ним виднелись острые пики далёких гор. Самые высокие вершины закрывали белые облака, плывущие на горизонте. Со всех сторон озеро окружали горы пониже, а их склоны утопали в зелени. Лес спускался прямо к воде и рос по пологим берегам, украшая это горное озеро. Возле зимовья все красоты кончались — здесь был полнейший бедлам: везде валялись грязные консервные банки и обглоданные кости. Вперемешку с ними попадалась рваная обувь и прочий хлам. Всё это больше напоминало свалку и совсем не соответствовало понятию Ивана о таёжном зимовье.

— Это не моё зимовьё, — увидев его недоумённый взгляд, сказал Клочков. — Я здесь только летом бываю. Обычно тут охотники зимуют. Под снегом этого бардака не видать, а весной они уходят и, наверное, даже не представляют, что тут творится.

Он неожиданно пнул консервную банку, швырнул в кусты рваный сапог.

— Я в основном обитаю на другом озере. За этим невысоким перевалом. — Он показал на противоположную сторону озера. — Там есть ёще одно зимовье. Потом посмотришь. А здесь, конечно, проходной двор, но зато на этом озере рыба лучше ловится.

Клочков быстро разжег костер, поставил котелок. Он принёс рыбу и какие-то консервные банки. Иван не успел ещё толком осмотреться, как весь стол уже был завален едой. Посередине стояла черная закопченная кастрюля с проволочной дужкой, которая выполняла роль котелка, а на краю — две эмалированные кружки.

— Ну, Ваня, давай вытаскивай бутылку и садись. Отметим твое спасение.

Иван растерялся. Бутылки у него не было. По его кислому лицу Николай сразу обо всём догадался.

— Ну ты что, идешь в тайгу без бутылки? Разве это дело? Такого я здесь ещё не видел. А вдруг заболеешь, тогда как быть?

Иван пытался оправдываться. Он говорил, что это лишний груз и вообще она ему не нужна.

— Бутылка — исключение из правил. Она ничего не весит. Запомни! Как ты так… А ещё из посёлка…

Он матюгнулся и, махнув рукой, пошёл куда-то в тайгу.

— С тобой всё ясно, — услышал Иван из-за кустов. — О-хо-хо-хо, ну и дела. Хорошо, что у меня есть заначка.

Не успел Иван опомниться, как Николай открыл бутылку и разлил по кружкам.

— Ну а хлеб-то у тебя есть?

Хлеб у него был. Иван вытащил все подмоченные продукты и положил на стол. Они выпили за встречу, потом за спасение Ивана, и обоим стало хорошо.

— Я, в общем-то, давно собрался на то озеро, — нажимая на хлеб, сказал Николай, — да теперь медведь покоя не дает. Замочить его надо, паразита такого. Я ему… всыплю.

Он постучал кулаком по столу, видно, этим показывая, что медведь всё равно своё получит.

— Что он тебе, мешает? Пусть живет. Он у себя дома.

— Да в том-то и дело, что мешает. — Николай поперхнулся и, прокашлявшись, продолжал: — Рядом с зимовьём шатается. Всё время прямо над душой стоит и, главное, никуда не уходит, зараза. Очень опасный сосед. Представляешь, недавно всю мою рыбу сожрал.

— А что за рыба? — спросил Иван.

— Да пелядь. Наловил тут два мешка, а часть вот накоптил. Думал, теперь надолго хватит.

Николай показал на ржавую закопчённую бочку, стоявшую на берегу. Как понял Иван, она служила коптильней.

Рядом с ними села яркая кукша. Она попрыгала на ветке и неожиданно камнем слетела на землю. Почти

Почти возле самых ног Клочкова птица что-то схватила и мгновенно отлетела в сторону.

«Ты смотри, совсем не боится, — подумал Иван. — Вот интересно!»

— Теперь медведю такая дармовщинка понравилась, — не обращая на кукшу внимания, продолжал Николай. — Он так и будет шакалить. Мало того, что к этому зимовью подбирается, так, паразит, ещё и к лабазу привязался. Что ему там надо, ничего не пойму. Вроде кроме кастрюль и сети, ничего там нет, а вот лезет туда и все.

Иван предположил, что там осталось что-нибудь съестное и предложил посмотреть. Николай не отказывался.

— Вообще я уже несколько дней этого медведя не вижу. Чем-то занят хозяин. Наверное, где-то жратву накопытил. Я думаю, что он скоро опять сюда заявится.

Николай снова разлил по кружкам. Они выпили.

— А что, яму ты сам выкопал? — разделывая малосольную рыбу, спросил Иван. Она была очень вкусная, и он несколько раз отрезал по кусочку.

— Да ты что, её так ешь? — глядя на него, не выдержал Николай. — Сдирай кожу и бери целиком. Давай я тебе почищу.

Он прямо с головой ободрал одну большую рыбину и отдал Ивану. Тот откусил большой мясистый кусок. Рыба была мягкая и почти без костей. Иван так аппетитно ел, что даже у Николая побежали слюни. Но есть он не стал, а только рукавом вытер своё густую бороду.

— Там, где эта яма, раньше был глубокий погреб. Когда-то давно рыбаки рыбу хранили. Место сухое, внизу мерзлота, а здесь, на болоте, погреб не выкопаешь — сразу зальет. Потом тот погреб провалился и стал никому не нужен. А я его расчистил и углубил. Вот яма и получилась. Я там рядом потроха оленьи бросил. Почувствовал запах?

Иван утвердительно кивнул головой.

— Но почему-то медведь не приходит. Может, что-то неладное почуял? Видно, не дурак. Но он всё равно мне попадется, вот увидишь.

Рыба Ивану понравилась, и он принялся за вторую. Эту он чистил уже сам. Кожа рвалась, чешуя разлеталась в разные стороны. На хребте он даже стал сдирать зубами.

— А что, нельзя его из ружья подстрелить? — выплюнув чешую и вытирая об штаны руки, спросил он Николая. — Обязательно надо было яму копать? Это же, наверное, дикая работа!

Тот согласно кивнул головой, и глаза у него заблестели.

— Пару дней как проклятый я там повкалывал. Вытаскал кубов пять земли и всю вёдрами на болото сносил. Это метров за сто от того места. Из ружья, конечно, по медведю можно было бы пальнуть, да только дело это больно рисковое. Если бы кто-нибудь ещё подстраховал, а то с одним ружьишком можно и самому без головы остаться: это же тебе не автомат. Да и главное в другом: у меня осталось всего два жакана. Пока я их хочу попридержать, может, пригодятся. А медведя, если по-хорошему, надо бить наверняка, не дай бог его подранком отпустишь, потом он тебя где-нибудь и подловит. Так что, если в себе не уверен — лучше не трогай.

— А что, правда, так страшен медведь? — спросил Иван. — Или это всё байки из серии «охотники на привале»?

Николай как-то странно на него посмотрел, усмехнулся и стал поглаживать свою красивую густую бороду.

— А ты проверь, если не боишься. Но лучше так не шутить: без головы останешься. Если набросится, не успеешь даже пикнуть.

К столу подошла Чара. Николай потрепал её за уши. Собака разомлела, прикрыла глаза. Она потерлась о руку хозяина и улеглась возле его ног.

После бутылки водки Ивана развезло, и он говорил без умолку. В перерыве, не давая времени на раздумья, Николай, как настоящий костоправ, вправил ему руку. От резкой боли Ивана прошибло потом, и он сразу протрезвел.

— Главное — теперь не натруждай, пусть отдохнёт, — улыбаясь, стал его успокаивать Клочков. Он закурил, и Ивана обдало дымом дешёвых сигарет. На время наступила тишина. Стало даже слышно, как, вгрызаясь в брёвна зимовья, скрипят короеды. Словно железными буравчиками они дырявили твёрдое, как камень, дерево лиственницы. Иногда короеды замолкали, а потом, словно слаженный оркестр, брали новую ноту. Этот тонкий скрип доносился отовсюду.

— Ты, наверно, и не куришь? — нарушив его размышления, спросил Николай. — Скажи, а как ты сюда попал? Зачем забрался в такую даль?

От этого прямого вопроса Иван сначала даже растерялся. Он потупил взгляд и мысленно прикидывал, как ему поступить: рассказать всю правду или ту официальную версию, которую он говорил всем. Потом решил, что с Клочковым надо быть начистоту.

— Понимаешь, — начал Иван, — тут очень сложная и запутанная история. Тянется она ещё с довоенных времен. Вернее, это было уже в начале войны. В этих местах мой дедушка сидел. Где-то в районе Уйгура был лагерь заключенных. Знаешь, где Уйгур?

Николай кивнул.

— Добывали там заключенные какой-то металл. Не знаю, что именно, но, возможно, даже золото. Отработали они на этой каторге до поздней осени, а потом их там поставили к стенке. Из всех заключенных только один мой дедушка жив остался. Да и то, надо сказать, случай помог. Всё это, конечно, выглядит как сказка, но это подлинный факт. Я ручаюсь. Из тайги дедушка выходил по следам охраны, питался ягодами и всякими там кореньями. Вот таким образом он выжил и добрался домой. А потом на фронт ушёл. Оттуда он уже не вернулся. Два с половиной года дедушка провоевал. Письма домой писал. Вот, собственно, из них я кое-что недавно и узнал. Не попадись они мне в руки, я бы сейчас с тобой не сидел. Понимаешь, а теперь уже и бабушки нет. — Иван тяжело вздохнул. Было видно, что своими родственниками он дорожил. — Но это ещё не все: недавно дядя умер. Совсем неожиданно это как-то случилось. Вроде бы на здоровье не жаловался. Вот такое дело, — покачав головой, Иван развёл руками. — На первый взгляд, всё понятно, а на самом деле… К счастью, дядя Петя — старший брат моего отца, слышал рассказ дедушки, то есть своего отца. В то время дядя Петя был ещё пацаном, он на всю жизнь запомнил, о чём тогда говорил дедушка. После того как я нашёл дедушкины письма, дядя Петя мне всё толком о нём и рассказал. Вот так, можно сказать, тайное стало явным.

Иван замолчал и о чём-то задумался. На озере закричала большая птица. Её, как эстафетную палочку, подхватила другая. От этих криков Ивану стало не по себе. Он с тревогой смотрел на озеро.

— Ну, давай дальше, — не выдержав, подтолкнул его Клочков. — Ещё насмотришься. Это гагары. Их тут две семьи живёт. Вон на том берегу у них гнездо. — Николай куда-то в сторону махнул рукой. — Что он тебе ещё рассказал?

— Ну, значит, так, — поглядывая на гагар, продолжал Иван, — дядя Петя как-то пришёл с улицы, а дома отец. Про отца все в округе говорили, что его забрали. А это значит — он враг народа, а они все, соответственно, — семья врага народа. Все знакомые и соседи от них сразу отвернулись. Представляешь, в упор не видят. Ну, наверное, сам знаешь, какие были времена. А с Петькой, как его тогда звали, пацаны дружить перестали, обзывали изменником, предателем и все в таком же духе. Натерпелся он, бедный, не позавидуешь. И вот, представляешь, его пацаны третируют, а тут вдруг во время войны из заключения отец домой вернулся. Отпустили — значит, он не виноват, незаслуженно и Петьку пацаны обижали. Представляешь, какое это было событие? Дядя рассказывал — от счастья он прыгал до потолка: «Отец пришёл, отец…» Многие уже, кстати, думали, что его нет в живых. С тридцать седьмого, как забрали, от него не было никаких известий. Дядя Петя говорил, что сразу, как отца увидел, хотел на улицу помчаться, а тот его остановил. Вот тут он и узнал, что отец дал тягу из тюрьмы. Но, главное, он ему сказал, что ни в чём не виноват: посадили его незаслуженно и всё в таком духе. Понимаешь, отец сумел его убедить в своей невиновности. Дядя Петя поверил, это чувство он пронес через всю жизнь и всем потом об этом говорил. Когда ты знаешь всю правду, тебе легче жить, ты можешь дать отпор любому. Теперь дедушку, кстати, полностью реабилитировали. Ладно, я немного отвлекся.

Николай снова налил ему чай, подвинул поближе пол-литровую банку с сахаром. Иван отпил глоток и стал продолжать.

— Как-то вечером, когда дядя был дома, он случайно услышал рассказ отца. Вот там он и узнал, как отец остался жив. А получилось это так: он был на каких-то работах и услышал выстрелы. Теперь я думаю, что, возможно, он даже баню топил. Один геолог из поселковой экспедиции нашел её на той площади, где был лагерь. Это я только недавно узнал про эту баню. Стояла она, видать, где-то в стороне от лагеря на ручье. Так вот, вначале были винтовочные залпы, потом одиночные выстрелы, а в конце уже стреляли из пистолета. Их было плохо слышно, но дедушка определил, что это пистолет. И он почему-то догадался, что это стреляют в заключенных. По-моему, это было несложно. К тому времени обстановка в лагере была уже такая напряженная, что от любой искры всё могло взлететь на воздух. Представляешь, все продукты кончились, заключённые ослабели, а дело близится к зиме. Им говорили, что скоро подойдёт обоз с едой и они начнут выходить. Вот так заключённых каждый день завтраками кормили. Никто толком про этот обоз ничего не знал, а такая неопределенность, согласись, даже вселяет надежду на спасение. Хотя двое энкавэдэшников и правда куда-то за продуктами ушли. И тут вдруг эта стрельба. Вот дедушка и смекнул, что по чем. Поленом врезал охраннику и рванул в гору. Из кустов он видел весь лагерь. На площадке и под стеной барака там лежала куча трупов. Потом их перетащили под гору и завалили камнями. Двадцать шесть человек отправили на тот свет. Никого не пожалели. Интересно, что дедушку даже не искали. Видно, были уверены, что он всё равно погибнет. Надо сказать, что он и правда чудом из тайги вышел. Я вот теперь сам немного знаю, что такое тайга. — Иван важно посмотрел на Клочкова, всем своим видом показывая, что он уже тоже таёжник. Николай никак не отреагировал, и Иван продолжал: — Начальником того лагеря был лейтенант Конев. Примерно его же возраста мужик. Он командовал и тем расстрелом. Как только они ушли, дедушка пришёл в лагерь и, чтобы убитые не канули в Лету, на их могиле поставил большой крест. Вот теперь из его писем я вычислил, где находился этот лагерь. Там, правда, написано было малость путано, но мне удалось выделить квадрат. Сейчас я хочу найти этот лагерь. Но самое интересное — никто до сих пор не знает, что он там был. Ни у одной службы, куда бы я ни обращался, ничего о нём нет. Все как будто сговорились, говорят — далеко…

— Да, это совсем неблизко, — закурил Николай. — Главное, там приличные горы. — Он затянулся и, выпустив дым, почесал затылок. — Твой дед выходил последним по следам охраны и вполне возможно, видел что-нибудь ещё.

— Не знаю, что он там видел, — отмахиваясь от наседавших комаров, сказал Иван. — Об этом история умалчивает. Дядя ничего не говорил. Я только знаю, что дедушка вначале шёл за ними, а потом отстал. Следы потерял. Он их долго искал, да так и не нашёл. Сказал, что все люди как в воду канули: шли, шли и как будто куда-то пропали. А их было тринадцать человек. Это же целая гвардия. Позднее он увидел только чей-то след и подумал, что кто-то из охранников отбился от своих, а все ушли в какой-то боковой ключ. Так по этому следу дедушка и вышел из тайги. Чей это был след, он до конца своих дней так и не узнал.

Иван замолчал, наступила тишина.

— Теперь об этом трудно говорить, — задумчиво произнёс Николай. — И практически даже невозможно, но версии могут быть очень разные. Кстати, твой дедушка никаких выстрелов больше не слышал? Много выстрелов…

— Ты хочешь сказать… — Иван, не договорив, посмотрел на Клочкова. В его глазах тот увидел растерянность.

— Да, я хочу сказать, что все они навсегда могли остаться в тайге. Понимаешь? Навсегда. И об этом никто никогда не узнает.

Иван молча кивнул. Раньше он об этом не думал.

— Понимаю, — сказал он тихо. — Действительно, всё могло быть.

— Ты не знаешь, где он потерял следы?

Иван молча пожал плечами.

— Ну хоть на какой день пути, — допытывался Николай.

— По-моему, на третий или на четвёртый. Кажется, всё-таки на третий. Но за точность я не ручаюсь. Хотя у меня почему-то в голове отложилось, что два дня всё было нормально, а потом вот началось.

Клочков снова закурил и, нервно почёсывая бороду, спросил:

— Может, попробуешь прикинуть, где это произошло? — Он выжидающе уставился на Ивана. Возникла неловкая пауза. Стал слышен шум раскачиваемых ветром деревьев. Порывы ветра трепали плёнку на крыше. Она трепыхалась и, казалось, вот-вот оторвётся и улетит. Иван открыл карту.

— Я только помню, что это было в долине какой-то большой реки. Там были перекаты, а в одном месте — страшный порог. По-моему, кроме Маймакана, другой такой реки тут нет. — Он показал Николаю карту. Тот посмотрел и согласился.

Они пили чай и долго говорили о тех далёких днях, разбирали разные версии об исходе этого загадочного дела. В итоге сошлись на том, что вышедший из тайги мог забрать оставшиеся продукты или присвоить себе всё, ради чего работали целый сезон все заключенные и охрана.

— Я в тех местах однажды был, — неожиданно сказал Николай. — Может, не совсем там, но по крайней мере в той стороне. Честно скажу тебе — очень тяжелый район. Второй раз, может, я бы и не пошёл. Но дойти до тех мест — это ещё полдела. Главное — надо где-то найти этот лагерь, а там, где я был, ничего подобного не видел. Никаких следов лагеря там нет и в помине. Правда, я и не искал его. Хотя скажу тебе, что что это не так и просто. Сам знаешь, — это дело давно минувших дней и с тех пор много воды утекло. В тайге тоже ничего на месте не стоит: всё меняется, как в нашей жизни. Так что этот лагерь можно искать до скончания века. Тут уж как повезёт.

Николай разжёг костер. Вначале было тихо, огонь горел ровно. Подул легкий ветерок, и пламя потянуло в сторону. Ветер сменился, и пламя как будто в тревоге заметалось в разные стороны. Иван смотрел на огонь, и ни с того ни с сего на душе у него тоже стало тревожно. Перед глазами стоял уставший бородатый мужик в зэковской робе с кайлом в руках. Иван признал в нём своего дедушку. Он посмотрел на Ивана и сказал: «Я вернулся сюда, внук мой, чтобы тебе помочь. Это мой святой долг перед всеми погибшими. А ты поможешь обрести покой их душам». Дедушка отошёл и стал ковырять мерзлую землю. Кайлом он выворачивал большие камни, относил их в сторону, а рыхлую породу нагребал в пустые вёдра. Он спускался к ручью и высыпал её в большой деревянный ящик, который стоял прямо в ручье. Вода размывала породу и грязным мутным потоком сливалась по деревянному прямоугольному жёлобу. Там, как кляксы на чистом листе бумаги, были разбросаны золотистые песчинки и грязно-желтые лепешки. Вода очистилась, и Иван увидел, что всё дно ручья завалено такими же, но только чистенькими ярко-золотистыми лепёшками и песчинками. Их осветило солнце, они заблестели, и у него сразу зарябило в глазах. А дедушка всё долбил породу и носил её в ручей. Потом он присел возле их костра и прошептал: «Ищи, Ваня, кучи промытой породы, они лежат вдоль бортов ручья. На левом склоне выше этих отвалов находится большое месторождение золота. Найди его, внучек, обязательно найди. Надо, чтобы о нём знали люди. Это золото всех убиенных — это золото народа. Пока оно под спудом и люди о нём не узнают, я не смогу покинуть эту землю. Вместе со мной останутся и мои несчастные друзья, с которыми я съел пуд соли. А ещё я хочу, чтобы над теми отступниками, иродами человеческими свершился час суда Божия». Пламя устремилось вверх, и дедушка исчез. Иван посмотрел по сторонам, оглянулся назад — дедушки нигде не было.

Борис кое-как дотянул до утра. Спал или нет — этого он не смог бы сказать никому. В эту ночь он передумал о многом, и теперь трудно было отделить его мысли от кошмаров, которые ему привиделись. То он куда-то залезал и проваливался в бездну, то искал спрятанное в тайге золото. Потом он нашёл мешок, сунул руку, и оттуда посыпался золотой песок. На нём отчётливо виднелась кровь. Она капала с каждой песчинки, просачивалась сквозь мешок. Руки у него стали по локоть в крови. Он её смывал, а она снова проступала и проступала. Это золото как будто было проклято. Так и не отмыв руки, он взвалил мешок на спину и понёс. Но золото кто-то охранял, не давал его унести из тайги. Всех, кто к нему прикасался, ждало неминуемое наказание. Один раз рядом рухнула скала, и он едва успел отскочить. Потом он чуть не утонул в горной реке. Ему даже почудилось, что к его золоту кто-то подбирается. Двое мужиков шли точно к тому месту, где оно было спрятано. Их лиц он не рассмотрел, но увидел, что один бородатый. На какое-то мгновение промелькнул другой — длинноволосый. Борису даже показалось, что он где-то его видел. Он перебрал всех в памяти, никто не подходил. Стоило Борису только подумать о золоте, как перед глазами снова появлялся тот патлатый. Они будто были связаны одной невидимой нитью. Золото их объединяло. Так толком и не поспав, до самого утра он боролся со своими видениями.

Утром он был похож на выжатый лимон. Лицо отекло, болела, как после тяжёлого похмелья, голова. А ему ещё предстояла встреча со своими подругами. Обычно свидания он старался назначать им через день. Конечно, получались и накладки вроде этой, но он всегда как-то выкручивался, и всё обходилось. Девушки требовали к себе внимания и любви. На встречи с ними уходило много времени, а его в последние месяцы постоянно не хватало. Эта связь с двумя молодыми женщинами стала мешать его бизнесу. Она всё больше напоминала ему старый анекдот про чемодан без ручки, который тяжело нести и жалко бросить. Борис уже давно хотел разобраться со своим любовным треугольником, но всё тянул — никак не мог решить, на ком остановить свой выбор. Ольга при малейшем подозрении устраивала сцены ревности с разговорами на повышенных тонах. Приучить мириться с действительностью Борис до сих пор её не смог. Она всегда хотела большего, иногда даже невозможного. А с Ниной во всех отношениях было легче: она не влезала в его взаимоотношения с окружающими и не требовала постоянных отчётов. Правда, Борис чувствовал, что она его ревнует к Ольге, и иногда у ней проскальзывали нотки недовольства, завуалированные едкими приколами. Большего она пока себе не позволяла. Главное — ей нужно было видеть его.

Лето было в разгаре. На улице с утра уже стояла жара, а в воздухе ещё пахло ночными фиалками, которые разрослись среди разноцветных анютиных глазок на ухоженной клумбе, расположившейся за аккуратным штакетничком. Пока лучи утреннего солнца не коснулись клумбы, цветы издавали тонкий, ни на что не похожий запах. Слабый лёгкий ветерок шевелил листву на деревьях.

Свою машину Борис нашёл открытой. Из ниши, где стояла магнитола, торчали только разноцветные провода… Он её недавно поставил и толком не успел к ней даже привыкнуть. В памяти ещё были свежи все проблемы, связанные с её приобретением и установкой.

— Ну, позор! Целую ночь не спал, и почти на глазах машину грабанули, — заглядывая в пустую нишу, бубнил Борис. — Ведь почти под самыми окнами стояла. Ну, жулье! Скоты…

К его удивлению, из машины больше ничего не унесли. Она, как всегда, легко завелась, порадовав хозяина почти бесшумной работой двигателя. Всё было как обычно, не звучала только музыка. Занятый своими мыслями, он проехал большую часть дороги и совсем не заметил, как его подрезала белая «Волга». Борис резко затормозил, и в этот момент машину ударили сзади.

«Вот невезуха! За что такое наказание?» — вылезая из машины, подумал Борис.

Старый жигулёнок разбил габаритку и слегка зацепил крыло. На первый взгляд, ничего страшного не случилось. Но это же была его машина, которой он дорожил и очень гордился. Невысокий мужичок в светлых шортах стоял уже рядом с его иномаркой.

— Ты что спишь!? — накинулся на него Борис. — Что, не видишь?..

Он так разошёлся, будто хотел на нём отыграться и выместить обиду за испорченное настроение, бессонную ночь и за всё, что у него накопилось. В другое время Борис, может, отпустил бы мужика с миром, но сейчас он был на взводе. Мужчина ответил тем же. Было видно, что для него это тоже серьёзная встряска, которая вывела его из равновесия. Даже при беглом осмотре было видно, что его машина пострадала сильней и ремонт обойдется в копеечку.

После обмена взаимными «любезностями» Борис хотел вызывать ГАИ, но водитель жигулёнка уговорил обойтись без этой процедуры. Денег у него не оказалось, и, забрав его документы, Борис сразу уехал.

Шашлычная Бориса стояла недалеко от автовокзала. Место было оживленное, и здесь всегда толкался народ. Вот и сейчас, несмотря на раннее утро, на крылечке его заведения расположились любители пива и Ашот. Этот молодой парень кавказской национальности знал немало тонкостей в шашлычном деле и иногда помогал. В сложных житейских ситуациях Борис оставлял его за себя.

— Я хочу тебя предупредить, — после приветствия начал Ашот, — на тебя хотят наехать рэкетиры. Эти ребята мало не берут. Пивоваров уже подмяли. — Он показал на киоск, крашенный серебрянкой. — Очень приличные деньги запросили. Толян сопротивлялся, ему морду набили…

«Охранника, что ли, нанять? — судорожно думал Борис. — Он ещё не отошёл от бессонной ночи и ходил как заторможенный. — Но это же не ювелирный магазин, а всего-навсего шашлычная. Народ меня не поймет. Хотя что мне народ. Главное, чтобы не грабанули. Но охраннику придется прилично платить, а это дополнительные затраты. И так доход мизерный. Нет, пока подожду».

Кое-как он доработал до обеда, а потом его подменил Ашот. Чтобы разрядиться, он повёз Ольгу на природу. Они проехали по кольцевой дороге и, не доезжая озера, свернули в лес. Тут Борис знал одно местечко, куда можно было подняться на машине и с горы любоваться ближайшими окрестностями. Когда не досаждали комары, здесь можно было и позагорать. Но в этот раз ему не повезло — прямо на его месте стояла нарядная иномарка. Он приостановился. Возле машины никого не было. На капоте лежала одежда, а под дверью стояли женские туфли на высоких каблуках. Из открытого окна доносилась тихая музыка. Машина ритмично покачивалась. Пришлось ехать дальше. Борис прилично поколесил, прежде чем нашёл укромное местечко.

В лесную глушь почти не пробивалось дневное солнце, и, несмотря на жару, было очень прохладно. Ольга молча бродила между деревьев, любовалась растительностью. На время она совсем забыла о Борисе, и, глядя на неё, можно было подумать, что она тут одна. Весь вид девушки выражал полное удовлетворение и блаженство. Борис подошёл и обнял ее. Ольга словно этого ждала: жадно прильнула к его губам, обхватив за шею. Обнимаясь, они подошли к машине. Борис опустил спинку сиденья, и Ольга вместе с ней откинулась назад. Короткая юбка натянулась, обнажив красивые ноги. Борис приземлился рядом, целуя ее и раздевая… Борису казалось, что Ольга вся собрана, как стальная пружина, готовая в любую минуту распрямиться. Какая дикая энергия и темперамент. В порыве безумной страсти она себя не контролировала. Извиваясь, как змея, она стонала и кричала. При первой близости Борис даже подумал, что девушка переигрывает, но потом убедился, что это не так. Когда Ольга добилась своего, она резко расслабилась и обмякла. В такие минуты Ольга забывала обо всём и всё прощала. Борис знал, что теперь с ней можно говорить о чём угодно: она поддержит. Он рассказал девушке о своей находке, но вопреки его ожиданиям она не проявила должного интереса.

— Это очень опасно и не думай туда лезть, — вытащив из-под сиденья одежду, Ольга стала одеваться. — Выброси это из головы, а тетрадь сожги. Как бы этот клад против тебя не обернулся. Он не твой.

Больше этот разговор Борис не продолжал. Он видел, что Ольга настроена решительно и убеждать её было бесполезно.

Вечером на улице стало свежо. Ненадолго спала жара, дав передохнуть раскалённому городу и самим горожанам. После бурного свидания с Ольгой ехать никуда не хотелось, и, прихватив по дороге бутылку шампанского, он привёз Нину к себе. Здесь она ещё не была, и эта громадная квартира произвела на девушку впечатление.

— Ну ты, Боря, везунчик! Такие тут хоромы! Это просто сказка какая-то. Вот только кое-какую мебель надо было бы подремонтировать или заменить. Кто это его так? — Она показала на диван.

— Да было дело, — Борис даже смутился и неожиданно покраснел. — Потом как-нибудь расскажу, вместе посмеёмся.

Едва осмотревшись, девушка принялась за уборку. Борис попытался её остановить.

— Ну подожди ты, Нина, — обнял он девушку. — Я же не для этого тебя сюда привёз.

— А зачем тогда, скажи! — улыбнулась Нина. — Ну, говори.

Она выскользнула из его рук и стала собирать разбросанные по полу газеты. Пришлось Борису подчиниться. Он двигал мебель, которую недавно чуть сам не разобрал, снимал карнизы с почерневшими от грязи шторами, выносил коробки с мусором. Нина убрала в комнатах, на кухне, помыла полы. Вскоре квартира преобразилась и приобрела новый облик.

— А сейчас, Боря, давай отметим твоё новоселье. — Девушка обняла его и поцеловала в губы. — Мы же для этого сюда приехали? Правда?

Они выпили шампанского. Борис сразу оживился.

— Ну наконец-то, а то и новостями поделиться даже некогда. Так и пропадёт острота момента.

Он вытащил из письменного стола толстую тетрадь с оторванной обложкой. Из тетради вынул маленький листок бумаги.

— Вот эту схему, Нина, я нашёл под обложкой этой общей тетради. Знаешь, что это такое?

Она посмотрела на него своими большими голубыми глазами и покачала головой, всем своим видом показывая, что не знает, но ей очень интересно. Борис рассказал о поисках золота и об этой тетради, которую она сейчас держала в руках. И главное — как нашёл схему того места, где спрятан этот клад. Рассказал он и про свою интуицию. Получалось, без неё не видать бы этой схемы как своих ушей.

— Сама тетрадь без этой, пусть даже примитивно нарисованной схемы ничего ещё не значила, — продолжал Борис. — Из неё я только узнал, что золото действительно существует. Это было главным подтверждением моих догадок. Вообще в этой тетради дед больше пишет о лагерном житье-бытье и поисках золота. А о самом золоте почему-то сказано как-то вскользь. У меня такое впечатление, что он совсем не хотел о нём говорить. Я до сих пор не пойму: зачем он вообще написал эти мемуары? Что его заставило?

— Наверное, хотел поделиться своей тайной. Не захотел её с собой в могилу уносить.

— Может быть, хотя я в этом не совсем уверен. Возможно, на старости лет что-то в нем сломалось. Помягче, что ли, он стал. Но дед всё равно пытался её спрятать.

Как Борис догадался, что схема спрятана в этой тетради, этого он объяснить не мог. По его словам выходило, что, дочитав тетрадь, под утро он буквально свалился от усталости. Сколько провалялся, он не знает. А потом… будто какая-то сила заставила его подняться.

— Представляешь, Нина, — размахивал тетрадью Борис. Глаза у него блестели, и весь он был полон восторга. Таким Нина его ещё не видела.

— Я, не задумываясь, взял этот дневник и оторвал обложку, — он даже изобразил, как это сделал. — Ты знаешь, я как будто был уверен, что эта схема именно там. И представляешь, она действительно там и была. Вот скажи мне, что это такое было? Точно ко мне пришло какое-то прозрение. Мне даже показалось, что я слышал чей-то голос. Не знаю, чей, но, мне кажется, какой-то совершенно незнакомый.

В дневнике о схеме не было ни слова. Хотя точно утверждать Борис не стал. Он дал девушке небольшой листок, разрисованный чёрной тушью. Было видно, что эту схему дед нарисовал по памяти. На неё он вынес основные топографические привязки района: наиболее высокие вершины, боковые ручьи, притоки главной реки и порог. Отдельным значком дед указал то место, где спрятал золото. Прямо на схеме рукой деда было дано описание самых основных, на его взгляд, ориентиров, по которым можно было найти этот клад. Без этого описания схема потеряла бы свой смысл. Оно очень помогало разобраться в обстановке на местности, которая, судя по описанию, была не очень простой.

Прочитав мемуары своего деда, Борис теперь нацелился на поиски тех ориентиров. Во что бы то ни стало он хотел найти это золото. Видно, так он был устроен: узнав одно, стремился к другому. Когда он только включился в поиски золота, это было что-то вроде интересной игры, которая ограничивалась рамками дедовой квартиры, а теперь поиски выходили далеко за её пределы. В связи с ними возникало много проблем, которые нужно было быстро решать или навсегда отказаться от этой затеи. За короткий отрезок времени Борис словно переместился в другое пространство и сейчас зациклился на той далёкой тайге — на тех местах, где было спрятано золото.

— А может, совсем нет никакого золота, а это всё вымысел твоего деда? — нарушила молчание девушка. — Так сказать, плод его больного воображения.

— Нет, я думаю, ты не права, Нина. В том, что оно есть, я теперь уже не сомневаюсь. Есть оно, конечно, есть. Пьяная болтовня деда, которую в детстве так хорошо запомнил отец, была неспроста. Это всё закономерно. Дед, может быть, всю жизнь ходил с мыслями о своем золоте. Я думаю — оно ему даже снилось по ночам, он им болел. Представляешь, вроде бы есть оно, а взять нельзя — далеко лежит. А потом, даже если и возьмешь — как сбыть? Начни он что-то делать — сразу заметут. Вот какая страшная жизнь была у деда. Не дай бог! Такое врагу не пожелаешь. Так долгие годы и жил этот подпольный миллионер — от всех скрывал свою тайну. Только один раз по пьянке у него вырвалось про это злополучное золотишко. Хотелось ему всем сказать, что я не такой бедный, как вы. Очень хотелось заявить деду: «Я богатый! Я самый богатый, не то что вы — голытьба!» И вот результат: только пикнул — как сразу чуть не нарвался на неприятности. Он с трудом всё замял. Я думаю, что на его совести… Ну да ладно. Об этом не будем. С того времени он надолго притих: видно, понял, что никуда это золото не денет. Такая уж судьба — нести его по жизни, нести как крест. На этом деле он не мог поставить точку.

— Боря, он всю жизнь скрывал, что у него есть золото? Зачем? — В голосе Нины прозвучало искреннее удивление. — Ничего не понимаю. Оно же чего-то стоит. Ну, наверное, были у него какие-нибудь проблемы. Может, в чем-то он испытывал недостаток. Надо было только заявить об этом золоте куда следует, и власти бы материально помогли. Ты же, наверное, знаешь закон о…

— Ты пойми, Нина, он не мог о нём заявить. На этом золоте слишком много крови. Всех, кто с ним соприкасался, уже нет в живых. Я потом как-нибудь расскажу об этом.

— Тогда это очень опасное дело. Боря, надо об этом подумать. — Девушка нахмурилась. Весь её вид выражал озабоченность.

Борис принёс ещё конфет, налил шампанского.

— На совести моего деда много человеческих смертей. Он убийца. Столько людей загубил, что ты даже представить не можешь. И всё ради этого золота. Таких, как он, судить надо без срока давности. Они не заслужили никакой пощады…

— Но это же, Боря, твой родной дед. Родной! Как ты смеешь о нём так говорить. Твоего деда уже нет в живых. А тебе, между прочим, досталась его квартира. Это не так мало по теперешним временам.

— Нина, при чем тут квартира? — взорвался Борис. Он даже подскочил от негодования. — Здесь разговор идет совсем о другом. Я вообще не собираюсь никуда о нем заявлять и отдавать эту тетрадку. Пусть это будет наша семейная тайна. А золото я хочу найти. И найду его.

— Кто ещё знает об этой истории? — спросила девушка.

— О какой?

— Ну, про этот дневник.

— Ольга. Я ей кое-что рассказал.

Нина сразу вспыхнула, как спичка. На её лице можно было прочесть все чувства сразу — и ревность, и обиду, и недоумение.

— Ну как же так?.. Раз ты ей так доверяешь, тогда не надо было мне об этом говорить. Зачем мне это знать? У меня своих проблем хватает.

— Не беспокойся, она никому не скажет. Ольге это до фени.

— На всякий случай с Ольгой нужно как-то отшутиться. Скажи, что это был красивый розыгрыш, что ты её проверял. Постарайся убедить.

— Ниночка, ты меня толкаешь на встречу с красивой женщиной. А вдруг я соблазнюсь?

— Ой, Боря! Лучше помолчи! Ты сам к ней без оглядки бегаешь. Тебя и так туда тянет, как магнитом. Сегодня

Сегодня ты полдня с ней провёл…

Нина не договорила, глаза стали мокрыми. Она отвернулась. Борис заморгал, не зная, как себя вести.

«Ну даёт. Откуда она узнала?»

— Да ты что выдумываешь, Нина! — опомнившись, пошёл он в наступление. — Что за вздор!

— Ладно, Боря, давай замнем до ясности, — вытирая слезы, сказала девушка. — Лучше вернёмся к делу. Значит, так, — она перевела дыхание и потрепала его за волосы. — Кроме нас троих пока об этом деле не знает никто.

Он послушно кивнул головой.

— Но не исключено, что у кого-то может возникнуть такой нездоровый интерес. На всякий случай нужно как-то подстраховаться. Я думаю, эту тетрадку мне нужно забрать себе. Я её где-нибудь хорошо спрячу, а ты о ней на время забудешь. Хорошо? — Борис снова кивнул.

Они еще долго говорили. Нина пыталась в чем-то его убедить и иногда даже успокаивала. Борис со многим соглашался.

— Я вообще, Нина, хотел с тобой попрощаться, — прижав к себе девушку, неожиданно начал Борис. — Я решил туда поехать, буду искать это золото. Его надо найти.

Он прошёлся по комнате и сел на край стола напротив Нины. Девушка к его сообщению отнеслась спокойно.

— Боря, одному туда нельзя, да и вообще разве можно одному идти в тайгу? Ты же можешь заблудиться и пропасть. Да и мало ли что может случиться. — И, поджав свои пухлые губки, она строго посмотрела на парня. — Я поеду с тобой. Слышишь, я с тобой.

— Девушка, ты в своём уме? — только и сказал Борис. — Это же тебе не по телевизору смотреть клуб кинопутешественников или прогуливаться по Средиземноморью на комфортабельном теплоходе. Это же на краю света — в тайге. Там дикие медведи бродят. Ты бы лучше мне помогла, — сменив тон, поцеловал он девушку. — Надо поработать с литературой, поискать людей, которые были в тех местах. Кто знает, может, найдутся такие. Да и других дел сейчас будет навалом.

— Я тебе помогу, не переживай, — сказала она. — Тут не может быть никаких вопросов, но давай до конца определимся. Я хочу поехать с тобой. И это говорю на полном серьёзе. Не надо блефовать, понимаешь, это и правда очень опасно. Одному тебе не потянуть. Ты же всё-таки городской житель, а там дикая природа. Понимаешь…

— Я возьму с собой радиостанцию и все другие прибамбасы. Вот, считай, и решена проблема.

— Ладно, радиостанцию или сотовый телефон ты, естественно, возьмёшь, но это ещё не всё. Я сейчас говорю о себе. Я еду с тобой. Ясно! С тобой!

— Это место в тайге надо ещё найти, — немного успокоившись, продолжала Нина. — Там твоя схема не поможет. Ты на неё внимательно посмотри. На этой схеме показана только река и протоки. Ну еще — развалы камней, завалы деревьев, порог. Да таких мест по любой реке сотни. По-моему, кроме этой схемы нужна ещё хорошая карта. А на неё надо вынести эту нагрузку со схемы. Вот тогда можно будет идти.

— Ну, ты просто умница. — Борис поцеловал девушку. — Я только хотел об этом сказать, а ты уже тут как тут. Само собой ясно — нужна крупномасштабная карта.

Он встал и заходил по комнате.

— Значит, так. Давай подведём итоги нашего разговора и наметим план действий. В первую очередь нужно очень хорошо привязать на карте эту точку. Поэтому, кроме той карты, которая висит у меня на кухне, нужно найти крупномасштабную и снять координаты. Это уже часть успеха. До того как искать карту, нужно узнать её номер. По-моему, это какой-то специальный термин. Что-то вроде номенклатуры. Я точно не уверен, но мне кажется, что это всё-таки номенклатура. То есть нам нужно узнать номенклатуру листа, на который вынесена та площадь.

— Наверное, ещё нужно будет какое-то снаряжение? — глядя на него, спросила Нина. — Ну, хотя бы даже рюкзаки, ботинки…

— Не хотя бы, а это всё просто необходимо.

— Ты не забывай ещё одно очень важное обстоятельство, — развивала свою мысль девушка. Она словно шла по проторенной дорожке. — Там тебе не город — все друг друга знают, поэтому никуда не спрячешься. Посторонних в таких местах обычно видно за километр — они как бельмо на глазу: каждый шаг известен всей деревне. Любой мент остановит, и что ты ему скажешь? Я, мол, приехал отдыхать на Колыму? — улыбнувшись, продолжала Нина. — А ответить что-то надо. Вот для этого и должно быть какое-то хорошее прикрытие. И вот ещё, — посмотрела она на свои накрашенные ногти. — Если нам понадобится вертолёт, я думаю, на него билеты в кассе мы не купим. Нужно будет заказывать спецрейс, а это тебе не Штаты: за спецрейс наличкой не заплатишь. Значит, оплачивать нужно перечислением от какой-то конторы. И таких тонкостей, я думаю, будет немало. Главное, надо придумать какое-то прикрытие: кто мы такие и кого представляем. Ну, например, заместитель прокурора, помощник депутата и т. д. и т. п.

Утром прошёл небольшой дождь. Он смочил землю и листву на деревьях, стало свежо. К обеду всё высохло и уже ничего не напоминало о том, что совсем недавно тут капало с каждой ветки.

Вечером Николай обещал истопить баню и испечь настоящего хлеба уже в своем зимовье. Иван думал, что скоро увидит приличную охотничью усадьбу. Мысленно он даже представил, как будет разгуливать по этому крепкому хозяйству Клочкова, а потом попарится в баньке и, разомлевший, пойдет пить чай с горячим хлебом. Но всё опять оказалось не так, как он себе представлял.

Как только поднялись на крутую сопку, неожиданно открылось озеро. С двух сторон почти вплотную подходили высокие горы, а впереди зеленел вековой лес. Прямо на берегу Иван увидел небольшую избушку. Размером она почти не отличалась от зимовья, которое осталось на Мук-Маке. Особой красотой она тоже не блистала, но зато эта избушка одновременно была баней и пекарней. Всё тут выглядело поаккуратней. Бревна избушки ошкурены, двускатная крыша покрыта толью. А рядом с добротной дверью Иван приметил топку печки. Она торчала прямо из стены. Печка была сделана из большой бочки и, как в настоящей бане, обложена камнями. Ими даже был завален весь угол избушки. Эта универсальная печка служила ещё для обогрева зимовья и в ней же выпекали хлеб. Всё тут было хорошо, но единственный недостаток, который заметил Иван, — маленькое окошко. Из-за этого в зимовье было довольно мрачновато и сыро.

Когда-то эту избушку построили геологи из партии Синицына, и с тех пор она исправно служила всем, кто бывал в этих местах. Но в основном — это всё же была личная резиденция Клочкова, как он сам любил об этом говорить.

Как только они вошли в баню, Иван почувствовал, что это не простая дачная банька, в какой он раньше парился, а хорошая сауна с сухим воздухом. Паром обжигало уши и волосы, дышать стало невмоготу, а Николай всё подкидывал и подкидывал. И когда Иван уже собрался выходить, Клочков только взялся за веник. Он был связан из свежего стланика и можжевельника. Веник получился увесистым. От него, как в лесу после дождя, шёл стойкий сосновый дух. Этот воздух освежал, и дышалось легко. Клочков легонько похлопал Ивана по спине, а когда тот «согрелся», стал парить. Он замахивался, и веник гнал волну раскаленного воздуха. Ещё до того как он прилетал, Ивана обжигало словно кипятком и пробирало до костей. От жара захватывало дух, он обливался потом, покряхтывал, но терпел. Было приятно сознавать, что ты в настоящей таёжной баньке. Напарившись, они голышом выскочили наружу и со всего маху влетели в холодную воду. Брызги полетели в разные стороны, россыпью самоцветов заиграли на солнце. От холодной воды перехватило дыхание, а потом пришло ни с чем не сравнимое блаженство — то, ради которого можно париться бесконечно и ходить в такую баню даже за десятки километров.

После бани Николай куда-то сбегал и так же, как на Мук-Маке, вернулся с бутылкой. На ней не было этикетки, и только по белой «головке» можно было догадываться о содержимом. С невозмутимым видом Клочков её молча вытер и тут же поставил на стол. Бутылка украсила их нехитрую трапезу. Только выпив, Николай разговорился.

— Эта заначка, Ваня, ещё с прошлого года, — уплетая кашу с малосольной рыбой, рассказывал он Ивану. — Целую зиму бутылка тут пролежала. Представляешь, перезимовала — и хоть бы хны!

Было видно, что он удивлен. Только непонятно, чем: тем, что он до сих пор не выпил эту водку, или же тем, что за зиму она не пропала.

— В трудную минуту я о ней вспоминал. Представляешь, как только подумаю о бутылке, так сюда тянет. Этой весной как никогда в тайгу хотелось. Но ты не думай, что из-за этой бутылки. Тянуло почему-то, сам не знаю, в чём дело. Бывает у меня такое. Когда чего-то очень хочется, зацикливаешься на этом и забываешь обо всём на свете. А ту бутылку, которую мы давеча с тобой прикончили, я нынче принёс. В зимовье вообще-то водку лучше не оставлять: если сам не выпьешь, кто-нибудь обязательно поможет. Вроде бы и народа нет, а вот с водкой почему-то всегда так получается.

К нему подошла собака. Она не попрошайничала, как другие, а, покрутившись, легла к ним задом. Чувствовалось, что она голодная и прямо на лету ловит каждое слово и движение хозяина.

— Чара, ну что ты тут развалилась? — наклонился к ней Николай. Он потрепал её за уши, и та лизнула его в руку. — Если хочешь есть, так и скажи. Нечего тут свой характер показывать. Я и так тебя знаю. — Он положил ей макарон, и посматривая на собаку, стал рассказывать.

— Эту лайку мне привёз приятель с Севера. Когда я её взял, это был маленький комочек — ну, прямо такая пушистая рукавичка. Возился я с ней, как с маленьким ребенком, вот разве только в пеленки ещё не заворачивал, а так вроде все примочки ей сделал. Своих детей нет, так вот, видишь — с собакой…

Он не договорил и потянулся за бутылкой. Глаза у Клочкова заблестели.

— Я тогда ещё с Зинкой жил, — вытерев рукавом накатившую слезу, продолжал Николай. — Вот странная баба, скажу тебе! Никаких материнских чувств у ней не было. Даже этого маленького щенка она не хотела. Ну, скажи, как у такой могут быть дети? Короче, я с Чарой от неё ушёл. А Чара, молодец, она её тоже не признала. Вроде бы баба с бабой должны бы поладить, а вот видишь…

Николай хотел ещё что-то сказать и, не закончив, разлил. После бани и водки он раскраснелся и стал разговорчивым. В такие редкие минуты он мог говорить, не замолкая.

— В общем, собака что надо. Соболятница, сохатого держит и всё такое прочее. Но на медведя я не пускаю, хотя, скажу, она сама лезет. Представляешь, никого не боится. Порой так увлекается, что забывает об опасности. Медведь такой лапой врежет — и поминай как звали.

Чара съела свою пайку и, убегая, будто в знак благодарности, помахала закрученным калачиком хвостом.

— А ты что, один в тайге живешь? — глядя на разомлевшего Клочкова, спросил Иван. Он уже захмелел и сейчас находился в состоянии полного удовлетворения. — Ты тут как кустарь-одиночка. Тебе что, дома заняться нечем?

Клочков усмехнулся, почесывая бороду. Что-то лукавое и непонятное промелькнуло в его взгляде.

— Я думаю, Ваня, тебе этого не понять. Мы с тобой живем как на разных полюсах. У меня здесь одна жизнь, а у тебя там другая. Для того чтобы узнать мою жизнь, надо хотя бы раз оказаться в моей шкуре. Ну это, конечно, общие фразы, а вообще я сейчас в отпуске. У меня его, славу богу, два месяца. На запад, или как там по-вашему, в центр я не езжу, а сидеть летом в грязном поселке и глотать пыль я не хочу. У меня ещё, видишь, есть собака. А её, между прочим, надо натаскивать, на природу вывозить. Ну а главное в другом: главное в том, что мне здесь нравится. Вот такие, Ваня, дела. — Он улыбнулся и его бородатое лицо засияло. — Каждому, понимаешь, своё.

Солнце спряталось за горы, стало прохладно, и сразу появились комары.

— А ты зимой охотишься? — Вытащив из кармана спрей, Иван стал брызгаться. Запахло спиртом, дешёвым одеколоном и ещё чем-то незнакомым.

— Сейчас нет. Раньше вроде нормально получалось. Ну, по крайней мере без соболей и мяса из тайги не приходил. Я по молодости, Ваня, в Южной Якутии работал. Вот там и пристрастился к этому делу. С эвенками даже на охоту ходил, а здесь вот как-то отошёл. Условия, что ли, не те. Понимаешь, к охоте нужно серьезно готовиться и, главное, должен быть хороший участок. А потом надо зимовье срубить, продукты завезти. Ну и, конечно, нужен свой «Буран». Без него сейчас не потянуть — расстояния здесь такие, что за день свой участок не обойти. В последние годы лучшие угодья забрали родовые общины. Теперь это их законные земли, а у хозяев, как и подобает, нужно просить разрешения. Если даже и пустят, то будешь на них батрачить. Ещё могут дать неугодья, на которых давно всё выбито. Словом, ничего доброго ожидать не приходится. А зазря работать или кормить кого-то я не хочу. Работать надо на себя. Видишь, сколько проблем? — Он широко развёл руки, видно, показывая, что это дело непростое.

— Вот поэтому сто раз подумаешь, прежде чем подпишешься на эту охоту, — продолжал Клочков. — Пока, я думаю, не стоит этим делом заниматься, а потом посмотрим. Жизнь покажет.

Николай разлил остатки водки, и, чокнувшись эмалированными кружками, они молча выпили. На душе у Ивана стало легко. На время он даже забыл, что не дома. Вспомнил Ирину, услышал её вкрадчивый голос, и ему показалось, что она его зовет. Он поднялся к ней в квартиру и прямо в прихожей стал целовать.

«Иришка, я тебя люблю, — шептал он ей на ухо, — ты моя единственная, любимая. Ты только моя. Я люблю тебя». Она прижалась к нему всем телом, отвечая на его ласки. В порыве страсти он расстегнул пуговицы на кофточке, полез ниже, и тут открылась дверь.

— Вообще тебе повезло, что меня застал, — услышал он голос Николая. — Если бы не этот медведь, я бы давно отсюда ушёл.

«Какой медведь? — ещё не мог сообразить Иван. — Какого хрена он сюда лезет? Вот дурак, дверь оставил открытой».

На секунду он оторвался от сладковатых губ Ирины и хотел захлопнуть дверь, но до него снова дошёл голос Николая.

— Этот медведь мне не нравится, очень опасный сосед. Пока я его не убью, тебе лучше не выходить.

И Иван наконец сообразил, что он не дома и нет здесь Ирины, а рядом с ним сидит Клочков. Блуждающим взглядом он посмотрел на пустую бутылку, а потом на Николая.

— А ты куда собрался? Чего тут один делаешь?

— Есть тут места, где я ещё не был. Хотел бы их проверить. По тайге, понимаешь, надо ходить, иначе толку не будет, да ещё и голоду помрёшь. Самому надо всё копытить.

— По-моему, ты что-то темнишь, — ещё не до конца соображая, о чём говорит Клочков, сказал Иван. — Что-то не договариваешь. Чувствую, что у тебя здесь какое-то дело на миллион. Иначе целое лето ты бы тут не сидел.

Клочков даже вздрогнул. Он почесал свою густую бороду и как-то странно посмотрел на Ивана.

— Наверно, что-то добывать собрался. Коммерция…

— Да нет, что ты. Какая там коммерция, — не дал ему договорить Николай. — Раньше вот бабочек ловил. На этом немного зарабатывал, а теперь всё остановилось — куда-то мой покупатель пропал. Больше их некому сбывать. Товар уж больно специфичный…

Иван заинтересовался. Любопытство взяло верх, такого он ещё не слышал.

«Ну собаки, кошки, птички… А чтобы бабочки! Это что-то явно не наше, заграницей попахивает».

— И что, они какие-то необыкновенные?

— То-то и оно. Они только здесь встречаются. У специалистов большая редкость — эндемичный вид. И тут их, кстати, не так много. Надо знать, где они водятся. Но это ещё не всё: одно дело поймать, главное, их надо кому-то продать. Сам же я не повезу их за кордон. Ну а рыбы и мяса летом на себе много не вынесешь. Зимой другое дело. Вот и получается, что сейчас тут делать нечего — даже грибы и ягоды пока не созрели. А зимой я в посёлке вкалываю.

Он встал из-за стола и пошёл к озеру. Следом двинулся Иван. Ветерок совсем стих, и на озере стояла необыкновенная тишина. Кусты стланика распушились. На поверхности озера исчезла рябь, и в воде, как в зеркале, отражались горы. Ивану даже показалось, что острая вершина ближайшей горы сместилась прямо в озеро. Недалеко от берега сыграла рыба. В разные стороны пошли круги, горы поплыли на легких волнах и медленно растворились.

— Есть у меня ещё одно увлечение, — закурил Николай. — Если это, конечно, можно так назвать. Ну, словом, ищу я один пропавший самолет. В войну он где-то тут упал. В этом районе проходила трасса: самолеты из Америки перегоняли. Слышал, наверное? По всей трассе разбилось их немало. Говорят, что только на хребте Черского и в Верхоянье упало больше сотни. Вот такая вполне официальная арифметика. Обломки одного самолёта в этом районе нашли охотники. Было это вообще-то давно, теперь уже нет и их самих, но люди ещё помнят про тот случай. Говорят, что охотники принесли какие-то запчасти. Рассказывали, что будто бы они нашли только обломки хвоста. И всё. Больше ничего они там не видели. Тот самолет об сопку грохнулся, а фюзеляж упал в болото. Но, я думаю, что они его толком не искали. Как увидели, что там нет железа, — так ушли. Наверняка обломки где-то рядом до сих пор лежат.

— Не понял, что за железо? Самолет же…

— Да, в том-то и дело, — спокойно продолжал Николай. — Вот поэтому он для них и не представлял интереса. Охотникам, как и любому таёжнику, нужен металл, ну, или яснее, — железо.

— Ничего не понимаю. Николай, ты наверное, заговариваешься. Что за железо?

— Ну они же в тайге живут, а с этим здесь не густо. В тайге нет тебе ни магазина, ни металлобазы, где можно что-то найти, а раньше и тем более металла нигде не было. Понятно теперь?

— Ну да! Я тут целый трактор нашёл, а ты говоришь, в тайге нет железа. Сколько хочешь! Могу показать…

— Ну не везде же в тайге остались старые геологические базы. А железо, между прочим, никогда в хозяйстве не помешает. Из алюминия не сделаешь даже ножа. Вот те охотники и сказали тогда, что нечего там было взять.

— Кстати, а зачем тебе нужен этот самолет, раз там нет железа? Что с ним будешь делать?

После этого они ещё долго перекидывались шутками и анекдотами по поводу прагматизма местных охотников.

— Может, это просто какой-то вымысел? — после очередной кружки чая спросил Иван. Весь хмель у него давно прошел, и теперь он захотел есть. — В жизни всё бывает. Придумали…

— Я навёл справки. В разное время в этом районе разбилось три самолета. Один из них, А-20 «Бостон», исчез в конце марта 1943 года. Два других — в 1944-м. Что за самолеты — неизвестно. Думаю, охотники не врали: они точно видели обломки какого-то самолёта. Вот только какого и где? Это вопрос. Сейчас я собираюсь по Маймакану подняться вверх, а тебе, Ваня, нужно в другую сторону.

Начальник отдела по борьбе с валютными преступлениями полковник Батенчук был опытным оперативником. Он и выглядел солидным мужиком. Во всём его облике чувствовалась сила и железная хватка. Видать, по фамилии, а может, за основательность и отеческую заботу к своим подчиненным, сотрудники называли его Батей. За время работы в милиции Батя расследовал и довёл до суда много дел, связанных с хищением драгоценных металлов и камней. С желтым металлом жизнь его связала еще в молодости, когда он работал на Севере, и с того времени расследование дел с такими ценностями стало его основной работой. Доводилось ему заниматься даже алмазами.

Сейчас в этом кресле Батя досиживал последние дни до ухода на пенсию. А их оставалось совсем немного: срок подходил осенью. Свой отдел он рассчитывал передать молодому следователю Максимому, которого считал самым способным. По возможности он его опекал и как мог натаскивал. У того был какой-то врождённый нюх — то, без чего не бывает классного оперативника. Батя всё больше и больше думал об этом подчинённом. С назначением Максимова на эту должность возникали проблемы: тот был молод, ему явно не хватало звёзд на погонах, а проскочить через два звания он никак не мог. Подавать же на досрочное присвоение очередного звания у Бати не было оснований. А за спиной у Батенчука стояли другие сотрудники, которые уже поочередно примеряли его кресло.

Однако уже несколько дней Батя об этом почти не думал. Максимов неожиданно подкинул ему вопрос на засыпку. От своей жены он услышал почти бредовую историю, которую ей рассказала какая-то знакомая женщина. Один молодой человек будто бы нашёл дневник своего дедушки. В нем было написано о большом кладе. И вот теперь тот молодой человек клад почти нашел, и, по его словам, осталось только выкопать. Казалось, ничего особенного в этом не было. Мало ли кто мечтает найти клад! Но, как правило, это всегда только одни разговоры. Да и кто ищет клад или занимается какими-то другими тёмными делами, — обычно молчит. Это Батя усвоил лучше всех. Однако в этом коротком и, на первый взгляд, пустом сообщении Батя что-то разглядел. Чутье ему подсказывало, что тут нужно хорошо покопаться, и, возможно, что-то может получиться.

— Узнай всё об этом молодом человеке и его родственниках, — вызвав подчиненного, строго наставлял его Батя. — И, главное, о дедушке. Кто он, что он?

В конце недели на столе у Бати лежала тонкая папка с бумагами.

«Обыкновенная интеллигентная семья, каких немало в городе, — читая бумаги, думал Батя. — Родители работают инженерами. Высшее образование получили и дети. Дедушка — заслуженный партийный работник. Пенсионер. Вернее, его уже нет в живых, умер старик».

Он посмотрел на дату смерти и на секунду задумался. Цифры его насторожили.

«Умер-то старик недавно. Совсем недавно. Значит, дневник дедушки внук и правда мог найти. Но откуда может быть клад у дедушки — простого советского служащего, партийного работника? Уж не досталось ли ему то самое “золото партии”?»

Батенчук усмехнулся и заёрзал в кресле.

«До того золота ему не дотянуться — слишком далеко оно. Рядом с ним были не такие ребятки. Они и близко бы к нему не подпустили. Ну да ладно. Тем золотом пусть занимаются другие, а мне бы с этим разобраться. Итак, откуда пенсионер мог взять золото?»

И Батя стал внимательно изучать его биографию. Всё в ней было хорошо и не вызывало никаких вопросов, кроме одного момента, на который Батя почему-то сразу обратил внимание. Это относилось к дате его отправки на фронт.

«Почему он, лейтенант, ушёл воевать в декабре сорок первого? А где он был до этого и где служил? Об этом в личном деле почему-то ни слова. Так не должно быть, — оторвавшись от бумаг, подумал Батя. — Все перемещения по службе должны фиксироваться в личном деле. Что-то тут не то».

С этими непонятными для него моментами в биографии Конева он приказал Максимову хорошо поработать.

Скоро он узнал, что гражданин Конев Борис Никитович, 1915 года рождения служил на Колыме во внутренних войсках. По должности он был командиром роты. А это значило, что на Колыме он был начальником лагеря заключённых. От этого Бате стало немного не по себе. Всю жизнь он ловил расхитителей социалистической собственности — разных дельцов, воров, мошенников. Их потом судили и на исправление отправляли в лагеря. Заключенных охраняли войска того же министерства, в котором и он служил. А вот «лагерников», так он называл сотрудников лагерей, Батя почему-то не любил. Причина этого, возможно, заключалась в том, что в молодости, когда он служил в армии, его на месяц откомандировали в такую роту. То, что он там увидел и испытал, ему с лихвой хватило на всю оставшуюся жизнь.

Про Колыму Батя знал не понаслышке. Он ещё застал те порядки, которые там долго царили. Знал Батенчук и немало сотрудников лагерей и даже тех, кого они охраняли. На Колыме раньше добывали золото и добывают его сейчас. А там, где этот металл, может быть любое преступление.

Полковник встал из-за стола и заходил по кабинету. Это первый признак того, что он нервничает.

«Видно, за что-то ухватился начальник, — подумал Максимов, а раз так, значит, сейчас подкинет работу». Максимов пригладил волосы на голове.

Он только вчера подстригся и ещё не привык к короткой стрижке. Ему казалось, что из-за этого лицо стало ещё уже и заострился нос. Но самое неприятное — оттопырились уши.

— Ещё со сталинских времён на Колыме существует хорошо отлаженная система по воровству золота, — подойдя к капитану, начал Батя. — Её создавали бывшие заключённые и депортированные. Хищение металла они, по-видимому, считали компенсацией за годы лишений, проведенные за колючей проволокой. Самое интересное, что эта система работает безотказно и сейчас, она как отлаженная машина. — Он поправил воротничок у Максимова и продолжал: — Обычно у всех членов таких преступных групп свои обязанности: одни воруют, другие выносят, а кто-то на материк переправляет. Представляете, капитан, десятилетиями они золотом занимаются. Конечно, они тут уже достигли определённого совершенства.

Батя неожиданно перешел даже на «вы», что с ним случалось, когда он волновался или был сильно раздражен.

— Целые семьи специализируются на этом прибыльном бизнесе. Все нити ведут на Кавказ, а дальше — в мусульманские страны: Турцию, Иран, возможно, и Италию, там у них основные покупатели нашего металла.

Батя стоял у окна и, казалось, его мысли далеко за стенами этого кабинета. С улицы доносились звуки летнего города — там кипела другая жизнь. Неожиданно он снова подошёл к Максимову:

— Надо продолжать сбор материалов по Коневу. Мне кажется, это дело перспективное.

Со своей шашлычной Борис давно потерял обычный жизненный ритм: в выходные и в будни приходилось допоздна работать и каждый день думать о том, что будет завтра. Самыми выгодными по части дохода были выходные дни и пятница. В хороший день забегало немало. Соответственно, и получалась неплохая выручка. Случались, конечно, и «проколы». Но так устроена жизнь: за взлётами непременно наступают падения, и Борис никогда не отчаивался. Часть дохода уходила на содержание шашлычной, закупку мяса и разных приправ, а часть — на его нужды. С каждым днем затраты всё возрастали и возрастали, и, казалось, этому не будет конца. Он иногда даже подумывал переориентироваться на что-то другое.

В последнее время Борис наконец нашёл поставщика недорогого мяса и на этом прилично экономил. В этот раз тот привёз больше обычного и после расчета попросил ещё в долг. Борис только успел немного освободиться, как в шашлычную вошли три молодых человека. В руках у самого высокого Борис увидел велосипедную цепь. Он невольно подумал, что под руками у него нет даже шампура. Один из вошедших, с короткой стрижкой, резво подскочил к парню и завернул руку за спину.

— Стой, не дергайся! — сказал он Борису.

— Сынок, ты должен нам платить налог. Понял? — начал тот, что был в тёмных очках. — Теперь ты будешь нам платить каждый день. А не то…

Тут стриженый для убедительности помахал кулаком перед носом Бориса и дал подзатыльник.

— Договорились?.. А теперь гони бабки.

На его лице засияла самодовольная улыбка. Он, наверное, уже представил, как они будут сгребать деньги и рассовывать по карманам.

— Сеня, забирай кассу, а то он долго соображает. Что телишься? Давай быстрей.

Длинный полез за прилавок и в один момент вытряхнул всё содержимое. На пол посыпались бумаги, загремели вилки. Потом он стал копаться в столе. Там тоже оказалось пусто.

— Ни хрена нет. Он спрятал, скотина.

Очкарик наотмашь ударил Бориса по лицу.

— Давай деньги, ублюдок! Быстро!

— Отпусти руку, — вытирая с губы кровь, сказал Борис. — Я сейчас отдам. Они там. — Он показал на прилавок.

— Джек, отпусти.

Борис прошёл к стойке и, наклонившись, покопался внизу. В руке у него появился пистолет. Это был дедов браунинг.

— А ну вон отсюда!

Нападавшие не ожидали такого поворота событий. Стриженый сделал шаг вперед, прикрывая очкарика.

— Парень, лучше убери свою пушку. Не пугай, мы пуганые…

Неожиданно подскочил длинный и замахнулся. Мелькнула цепь.

— Назад! — срывая голос, закричал Борис. В следующее мгновение прогремел выстрел. Длинный вскрикнул, на пол упала цепь. Он схватился за руку.

— А ну… быстро отсюда. Быстро… я кому говорю. Всех постреляю, всех… — во весь голос кричал Борис.

Нападавшие кучей попятились к выходу.

— Ну, теперь берегись, — услышал Борис от уходящих рэкетиров. — Ещё встретимся.

Через день Бориса вызвали в милицию. Первая мысль, которая у него возникла, когда он только увидел повестку, — сбежать. Бросить всё и убежать хоть на край света, лишь бы не забрали, но он взял себя в руки. Борис был уверен, что его вызывают из-за стрельбы в шашлычной, и на всякий случай приготовил разные заготовки ответов. Конечно, его могли арестовать за причинение телесных повреждений и незаконное хранение огнестрельного оружия. Но по первой версии — он оборонялся, а пистолет нашёл на улице. По второй — никакого оружия у него нет. Его они не нашли, а значит, нет никаких улик.

«Если они всё-таки докопаются, то пистолет я выбросил в реку. Швырнул прямо с моста. Найти его там невозможно. Ну а свидетели, они те же — нападавшие, поэтому в раскручивании этого дела они не должны быть сильно заинтересованы».

Каково же было удивление Бориса, когда следователь сказал, что его интересует клад с золотом, который он нашёл. По закону — это собственность государства, и Борис должен был его немедленно сдать. Почему он этого не сделал и куда его дел?

Эти вопросы застали Бориса врасплох. А потом, когда следователь стал задавать наводящие вопросы, он будто бы невзначай вспомнил о каком-то случайном разговоре со знакомой девушкой. Вернее, он сказал ей, что это не золото, а тетрадка, в которой о нём говорится. Вот тут Борис понял, что следователя как раз и интересует та самая тетрадка. Вопрос о золоте — это был всего-навсего тонкий ход на засыпку с выходом на дневник деда.

Поверил следователь или нет, — Борис не понял. Однако стало ясно, что они уже нашли личное дело деда, и у них появились какие-то вопросы, касающиеся его жизни. А вопросы, видно, были серьёзными, потому что на следующий день следователь разговаривал с отцом Бориса.

Это известие очень напугало Нину.

— Ну, вот тебе и результат утечки информации, — услышал он от девушки, когда она пришла в себя. — То, чего я больше всего боялась, случилось. Кроме Ольги, никто про эту тетрадку не знал.

Разговором Максимова с Коневым Батя остался недоволен. Его записали на магнитофон, и он несколько раз внимательно прослушал.

«Парень, видно, не дурак, — обхватив голову руками, думал полковник. — От такого мало что узнаешь. И прижать его невозможно — нет у нас улик. Итак, я действую на свой страх и риск. Узнай начальство — не избежать неприятностей».

В одном месте ему показалось, что парень как-то дрогнул, но быстро взял себя в руки и перевел разговор в другое русло. Держался Конев уверенно и независимо. Так обычно ведут себя люди, которые чего-то добились в этой жизни: возможно, у них стоит кто-то за спиной или есть положение в обществе и определенный достаток. Может, это небольшие деньги, но они у них всегда в наличии.

«Но клад он пока не нашёл. Не нашёл он клад».

Батя вызвал Максимова и детально разобрал его разговор с Коневым.

— С кладом, капитан, ты его, конечно, сразу ошарашил, — начал Батя, — а вот дальше что? Ну закрутился он вначале, как на горячей сковородке, а потом же выскользнул. Не смог ты его прижать. Тебе надо было дальше развивать свою мысль, а ты упустил инициативу. Ты же копаешь по поиску клада, а он тебе подкидывает какую-то тетрадку, и ты сразу соглашаешься: заглатываешь его крючок. Ну скажи, при чем тут тетрадка! А получается так, будто только она тебя и интересует. За этой тетрадью ты сразу забыл, что ты его вызывал из-за клада, который он нашёл и спрятал. Тетрадь — это алиби подозреваемого, его спасательный круг. Ты должен был его алиби проверить со всех сторон и только потом с чем-то соглашаться. Ну а раз пошёл у него на поводу, значит, надо было выяснить, почему у него возникла идея с этой злополучной тетрадкой. Нормальному человеку такая мысль даже в голову не придет. Значит, должны быть какие-то мотивы. Я думаю, что раз он сказал девице про тетрадь, то он её видел или слышал о ней. А может, даже в книге прочитал похожую версию. То есть надо было тебе докопаться, откуда идет этот посыл. Понятно?

Максимов послушно кивнул головой, а потом, точно опомнившись, отчеканил: — Так точно, товарищ полковник.

— С ним нужно потоньше работать и тогда, возможно, будет результат. Мы топчемся на одном месте. Единственное, в чем я теперь точно убедился, — был этот чёртов дневник, точно был. Этот парень ничего не придумал. Он его нашёл и там прочитал об этом кладе. Но по каким-то причинам клад он пока не нашёл. Значит, все дела у него сейчас крутятся вокруг этого дедова клада.

Максимов непроизвольно посмотрел на часы. Всего на секунду он отвлекся от разговора, но Батя перехватил его взгляд.

— Что, спешишь?

— Да, пока еще есть время.

— Ну и хорошо. А со старшим Коневым тоже не так надо было разговаривать. Неужели тебе не ясно, что он, как порядочный сын, гордится своим отцом. Тем более тот был партийным работником, уважаемым человеком, словом, — пример для подражания. Сын, может, ничего не знает о его прошлом, а ты его сразу стал обвинять. Чуть ли не врагом народа называл его отца. Естественно, он возмутился. И правильно сделал. На его месте любой поступил бы так же. Может, и были у его отца какие-нибудь недостатки, но для сына это теперь не главное…

Зазвонил телефон. Батя с кем-то поприветствовался и после короткого разговора положил трубку.

— Надо было поговорить с ним так, как будто мы нашли личное дело его отца и теперь у нас появились вопросы. Ну, например, не стыкуются некоторые факты в его биографии. А от их решения зависит судьба людей. Или, может, мы хотим его наградить…

В дверь кто-то заглянул. Батя грозно помахал рукой, и дверь закрылась.

— Здесь я не доработал, товарищ полковник, постараюсь исправить.

— Поздно. Теперь он ничего нам не скажет, поэтому пока его лучше не трогай. Такая настойчивость обычно вызывает обратную реакцию. А об отцовом дневнике он, видно, ничего не знает. Интересно, как же он его писал, если даже дети не видели? По ночам, что ли?

— Так он же отдельно жил. Теперь там его внук…

— Тьфу ты. Склероз, не иначе. Подумал я тут совсем о другом. Значит, так: внук нашёл дневник старика и припрятал. Не доверяет он родителям или хочет сам весь клад прибрать к рукам. Зачем он ему?

— Товарищ полковник, да кому помешают лишние деньги? Может, подумал, родители будут против того, чтобы он кладом занимался. Мы же не знаем, где он может быть.

— Вот теперь, капитан, ты мне нравишься. Мы совсем не подумали о главном. Где же может быть спрятан этот клад и что там? Я думаю, что не в коневской квартире, иначе не возникла бы эта катавасия. Он уже давно бы втихушку прибрал его к своим рукам. Для того чтобы ответить на этот вопрос, нам и нужен дневник старика. Понимаешь, капитан? Надо его искать.

Батенчук подошел к своему любимому окну. На городской площади кипела жизнь. Из открытого окна было видно, как на соседнем перекрестке машины стояли в несколько рядов и уже наметилась хорошая пробка. Впереди буксировали сломанный автобус. Можно было подумать, что, глядя в окно, Батенчук черпал какую-то информацию, которая помогала в его работе.

— Попытайтесь что-нибудь узнать про дневник, — нарушил молчание полковник. — Если он действительно существует, то его надо заполучить. Короче, ищете дневник. Это дело надо провести очень аккуратно, и чтобы никаких мне зацепок. Пусть вас подстрахуют. Но учтите, по поводу дневника я команды не давал. Я хочу спокойно дослужить до пенсии.

На следующий день Иван решил уходить. Николай пытался его удержать. Он говорил, что пока идти опасно: из-за медведя, но ни на какие уговоры Иван не пошёл.

Из-под крыши зимовья Клочков вытащил допотопную одностволку. Ствол ружья изрядно поржавел, а приклад, видно, когда-то сломали и потом перемотали синей изолентой. По отдельным рыжим пятнам, сохранившимся на нём, можно было определить, что в лучшие времена его даже покрывали толстым слоем бесцветного лака.

С этим повидавшим виды ружьём Иван тронулся в путь. От зимовья пошла хорошо набитая тропа, а дальше она его завела на сопки, заросшие стлаником, и там стала теряться. Стланик так разросся, что местами Иван пробирался, как в джунглях. Ветки хлестали по лицу, ружьё цеплялось за кусты. Приходилось его снимать и, взяв за цевье, нести в руке. Кое-где стланик прорубили, и образовалась узкая просека. Солнце висело уже высоко, и его лучи, пробиваясь сквозь ветки, слепили глаза.

В последнее время Иван всё чаще думал об Ирине. Он вёл с ней длинные диалоги, что-то доказывал, спорил и даже объяснялся в любви. Раньше он во многом с ней не соглашался, а теперь уступал. Он вспомнил давний разговор об Ирининых друзьях и подумал, что был тогда не прав и сейчас по тому поводу не стал бы даже спорить. Её образ словно витал над ним, она была с ним рядом.

«Я бы сейчас поехал с Иришкой купаться. Позагорали бы, как прошлым летом, разрядились бы от души. Да, здорово тогда было. Этот домик на двоих мне теперь всё время снится. Такое бывает только в сказке. Надо же, мы там целыми днями купались, да ещё до самого утра не спали. И как только выдерживали! Теперь сам удивляюсь. Но было великолепно, а Иришка была просто ослепительна».

Так, думая о своём, он не заметил, как вышел на открытое место, лежавшее между двух заросших сопок. Неожиданно Иван услышал медвежье рычание и в следующее мгновение увидел его самого. Тот выскочил из густого стланика и с рёвом бросился навстречу Ивану.

Между ними была только поляна, заросшая густым зелёным брусничником. Медведь был похож на коричневый клубок, который будто катился сам по себе. Всё его тело перекатывалось, в лучах проходящего солнца лоснилась шерсть. И если бы не его свирепый рёв, то медведем можно было бы любоваться: так он был естественен и хорош. Но он бежал к человеку, бежал, чтобы на него напасть. Ещё немного — и… Пока Иван это осознал — потерял несколько дорогих мгновений.

Наконец он вскинул ружье и прицелился. В этот момент он услышал выстрел, потом ещё один и увидел, как бегущий зверь резко остановился, потом его занесло в сторону. Иван выстрелил, и медведь всего в нескольких шагах от него повалился набок. Он хрипел, а из оскаленной пасти бежали слюни. Потом по телу прошла судорога, и зверь затих. На лбу у Ивана выступил пот. Он стоял ни жив ни мёртв. Только теперь он до конца осознал всё происшедшее. Откуда-то сзади подошёл Николай с ружьем в руке. Он раскраснелся, выглядел каким-то взъерошенным и был даже без своего излюбленного накомарника.

— Фу, ё… — громко выругался он, расстегивая куртку. — Еле успел, ружье стояло на предохранителе… Он, паразит, давно меня пас, а попал ты. Всё момент выжидал. И выждал, б… Я как чувствовал, что он не ушёл, а где-то затаился. Видишь, какое место выбрал, паразит: здесь никуда не спрячешься. Всё открыто. Я как знал, что нельзя тебя одного отпускать. Я только решил тебя немного проводить…

Клочков скинул куртку, положил ружьё и остался в одной облезлой темно-синей футболке с короткими рукавами.

— Не подвело ружьишко, исправно отработало. Правда, больше не осталось ни одного жакана. Теперь придётся зарядить крупной картечью. А ружьё ещё действительно что надо.

Он кинул беглый взгляд на свой «зауэр» и, немного успокоившись, продолжал:

— Этот медведь, может, никогда бы и не напал на человека, но тут особый случай — затяжная весна, а он голодным вылез из берлоги. Вот он, бедолага, всё шакалил, никак не мог нажраться. Знаешь, ел все подряд: и прошлогоднюю бруснику, и корни копал, и падалью не брезговал. А вот на мою тухлятину, паразит, не клюнул, но тут, видать, я сам дал маху. Когда я яму копал, он, наверное, видел. — Клочков потрепал медведя за уши и приподнял ему голову. Иван увидел страшный звериный оскал. — В этой округе он все муравейники разгрёб. Видать, с голодухи крыша у него и поехала. Ты смотри, кинулся на тебя очертя голову.

Медведь только начал линять, и от этого казался двухцветным. Сверху, как причёска у последней модницы, шерсть у медведя была светлой, а внизу — потемней. Лохматая шкура делала его здоровым и упитанным, а на самом деле медведь оказался совсем худым. Однако по поводу его здоровья у Клочкова не возникло никаких сомнений, и всё мясо он решил забрать. По его прикидкам медведю было немногим больше трех лет. Только совсем недавно его прогнала мамаша, и он оказался неприспособленным к самостоятельной жизни.

Немного отдышавшись и перекурив, Николай стал свежевать медведя. Он быстро орудовал узким охотничьим ножом, лёгкими движениями отделяя шкуру от туши.

Иван вначале только помогал поворачивать тушу и поддерживал шкуру, а потом приноровился и тоже стал обдирать, как заправский охотник. Дело пошло быстрее, но все равно им пришлось изрядно повозиться с головой и лапами. Только к вечеру они закончили разделку и перенесли мясо и шкуру к зимовью. Часть мяса Николай засолил, остальное нарезал узкими длинными кусками и завялил на дыму. Мясо покрылось красивой коричневой корочкой. Шкуру он растянул между деревьями и рядом развёл два дымокура.

Ночью во сне Иван увидел здоровенного бурого медведя, который огромными прыжками настигает толпу бегущих людей. Они разбегаются в разные стороны, пытаясь от него спастись, но медведь их догоняет и бьёт своей когтистой лапой по голове. Все уже лежат в лужах крови, остался только один бородатый мужик в зэковской робе. Медведь его почти догнал, занёс над ним лапу. Мужик оборачивается и вместо медведя видит лейтенанта с наганом в руке. Тот нажал на курок — вышла осечка. Мужик изо всей силы закричал: «Убийца! Оборотень! Ты убил медведя и забрал его силу. Ты забрал силу всех своих жертв. Ты всех убил». Медведь от неожиданности остановился и выронил наган. Тут Иван палкой ударил медведя. Медведь убежал, а за ним на песке остался человеческий след. Отпечатки рифленой подошвы протянулись через всю косу и потерялись вдали. Иван увидел, что с горы спускается его родной дедушка. На ходу он ему машет.

— Здравствуй, внучек. Я за тебя рад, — кричит он издалека. — Всё, что тут произошло, давным-давно быльём поросло, и если бы не ты, никто бы о нас не вспомнил, а на нас ещё рано ставить крест. Ты всё потом узнаешь — всему своё время, Ваня. Ты сейчас ударил оборотня, молодец, что ты его не испугался. Под медвежьей личиной пряталась душа чекиста-убийцы.

Дедушка замахал руками, затопал ногами.

— Изыди, сатана, изыди, — кричал дедушка, — изыди и больше никогда не приходи. Я не хочу тебя видеть. Прочь отсюда, прочь.

Иван посмотрел по сторонам. Вокруг никого не было. «Кого же это он изгоняет, — оглядываясь, подумал парень. — А куда он сам пропал?»

Неожиданно перед ним снова предстал его дедушка.

— Теперь он сюда никогда не вернётся. Ты не испугался оборотня и этим помог от него избавиться. Хотя он уже и так дышал на ладан, но я один его бы не одолел. — Дедушка застонал. — Ваня, посмотри на высокой террасе Уйгура. Лагерь там под склоном. Крест давно упал и сейчас лежит возле кухни в кустах. Выруби все кусты — и ты его найдешь. Ты ещё там много интересного увидишь. Только не ленись, внучек, ищи. Под камнями лежат кости всех моих друзей по несчастью, а один — возле барака присыпан. С другой стороны этого барака в консервной банке я спрятал большой самородок. Возьми его, он твой. Мы добыли много золота, и его надо вернуть народу. Но главное, Ваня, найди то месторождение и расскажи о нём людям — пусть они узнают, какой след мы оставили на этой земле. Приподними завесу тайны, помоги нам всем уйти, и бог воздаст тебе сторицей.

Дед повернулся и пошёл. Иван увидел, как он медленно растворяется в тумане. Дед исчез, а в горах ещё долго эхом гремело: «Золото надо вернуть народу. Золото народа, на-ро-да-а-а-а».

Борис обнаружил, что за ним следят. Спортивного вида мужчина с короткой стрижкой несколько раз за полдня попался ему на глаза. Выглядел он старше Бориса, но ему можно было дать не больше тридцати. Среднего роста, крепко сложенный. В его надменном взгляде Борис увидел какое-то высокомерие и превосходство над другими.

Борис, может, и не обратил бы на него внимания, если бы не мобильный телефон, по которому тот часто разговаривал и при этом не терял его из виду. Чтобы проверить свою догадку, Борис резко рванул в толпу людей и попытался ускользнуть — короткостриженый с «мобильником» шёл следом. Чувствовалось, что он держит его на прицеле.

«Слежка входит в компетенцию правоохранительных органов, значит, это менты, — быстро соображал Борис на ходу. — Раз сели на хвост — теперь не отпустят».

Потом у него возникло подозрение, что это всё-таки не милиция. Причиной был всё тот же мобильный телефон: такие дорогие аппараты пока немногие могли себе позволить. И уж, конечно, их пока не было у стражей правопорядка.

«Значит, это рэкетиры или бандиты, — подумал Борис. — Этим все по карману».

Он выскочил из магазина и, свернув в сторону, спрятался за киоском. Мужчина пробежал мимо, а Борис сел в подошедший автобус. Хвоста за собой он не обнаружил.

В квартире Бориса стояла добротная филёнчатая дверь, поставленная ещё в те времена, когда строился этот дом. Один её вид внушал уважение. Дверь открывалась наружу и пинки ботинок, как он успел проверить, выдерживала нормально. Пока суд да дело, Борис решил её оставить, а позднее заменить железной. Он собирался поменять и замок.

Этот замок был старым и капризным, как бывший хозяин. У всех, кто пытался повернуть ключ на два оборота, он не вытаскивался из замочной скважины. Поэтому приходилось поворачивать его назад, оставляя дверь закрытой на половину возможностей этого хитрого замка. Закрывать дверь на два щелчка замка, вытащив при этом ключ, мог только Борис.

Судя по тому, как открылась дверь, Борис понял. что в доме кто-то побывал. В подтверждение этого он увидел сдвинутое стекло, лежавшее на письменном столе. Борис уже подумывал все «грехи» списать на родителей, у которых был ещё один ключ, но когда заглянул в стол, его настроение заметно испортилось. Зелёная папка с белыми тесёмками лежала не так, как он её оставил.

«Родителей эти бумаги никогда не интересовали, — закрывая папку, думал Борис. — Если бы им что-то понадобилось, они бы у меня спросили».

Борис побежал в кладовку. Пистолет лежал на месте. Не взяли и деньги, которые он оставил на кухне. По всему получалось, что интересовались только содержимым стола. Это Бориса серьёзно озадачило. На рэкетиров и бандитов это было непохоже. Первым делом те забрали бы деньги, а если бы нашли пистолет, то наверняка прихватили бы и его. Копаться в папке — это не по их профилю. Значит, оставались только менты.

Вечером позвонил водитель «жигулей». Он хотел рассчитаться за разбитую габаритку. На всякий случай Борис решил не выходить из дома и договорился о встрече на утро.

Борис открыл его паспорт. На него смотрел приятный мужчина в строгом деловом костюме с галстуком. Здесь он был совсем не похож на того, с кем он недавно выяснял отношения на дороге. Никакой неприязни у Ивана он теперь не вызывал.

— Иванов Николай Иванович, — прочитал Борис и пролистал дальше. «Живёт на Дорожной, а это в другом конце города, — сразу промелькнуло у него в голове. — Далековато ему сюда добираться, да ещё и на ночь глядя. Мог бы позвонить и утром, тем более вечером деньги не отдают. Правильно сделал, что не пошёл на встречу, — закрыв паспорт, удовлетворённо подумал Борис. — Береженого бог бережёт».

Ночью прошёл дождь. Он снял накопившееся в природе напряжение. Казалось, наступило долгожданное обновление. Спала жара, стоявшая последнее время. Посвежело. От сплошной серой пелены очистилось небо, и теперь над головой плыли белые облака. Они были похожи на те, какие Борис когда-то видел в детстве в деревне. Это были не облака, а огромные белые айсберги — бесформенные горы льда. Они медленно двигались, а между ними осторожно пробирались такие же белые корабли и мелкие судёнышки. Все это напоминало Борису, стоявшему на крыльце, его счастливое детство.

Водитель «жигулей» оказался порядочным мужиком. Не торгуясь, он отдал назначенную сумму. Конечно, эту габаритку можно было бы купить и подешевле, но случай оказался на стороне Бориса. Да ещё моральные издержки.

«Хотя если копнуть поглубже, этот мужик вроде бы совсем не виноват, — считая деньги, размышлял Борис, — всё случилось из-за меня. Но тут ничего не поделаешь: таковы правила дорожного движения: кто ударил, тот и отвечает».

Уже прощаясь, он случайно узнал, что Иванов работает геодезистом в какой-то строительной конторе и неплохо соображает в картографии. Борис сразу ухватился за это и, взамен за его услуги, предложил вернуть деньги и, возможно, даже доплатить.

— Николай Иванович, выручите, пожалуйста, — стал просить его парень. — В поход собрались, а карты нет. Боюсь заблудиться в тайге, а я не один — со мной идут люди.

Поначалу геодезист наотрез отказался, ссылаясь на всевозможные сложности, но в итоге пообещал помочь.

К обеду всё вокруг высохло. Затрепетала на ветру очистившаяся от пыли листва, посвежела и приподнялась трава.

Дневник старика Максимов не нашёл. Но кое-какие признаки указывали на то, что он мог быть или даже, скорее всего, был. Главным итогом его посещения стала зелёная папка с тонкой тетрадкой. Как понял Максимов, она содержала анализ газетных статей. По их тематике он определенных выводов не сделал, зато ему стало ясно, что они освещают две большие темы — экономику ряда северных районов страны и содержание заключенных под стражей. Конечно, при анализе здесь можно было бы выделить и другие, более мелкие подразделы. Тогда бы стало видно, как на северо-востоке страны развивается промышленность и резко уменьшилось количество лагерей. Однако «аналитика» эти вопросы не интересовали. Ему нужно было совсем другое.

«Сделано это совсем недавно. Значит, зачем-то ему это понадобилось, — рассматривая тетрадку, думал капитан. И скорее всего, по заключению Максимова, это было связано все с тем же злополучным дневником старика. «Не все так просто, как казалось на первый взгляд, — играл он ручкой, раскручивая и закручивая колпачок. — Этот младший Конев ещё та штучка. Батя думал, что он сразу расколется и чистосердечно во всем признается, но не тут-то было: прокол получился. Теперь он на меня накатывает: не смог, мол, ты его разговорить, не так встречу построил. Подхода, видите ли, я к нему не нашел. А как с ним разговаривать, когда я даже не знаю, в чем его обвинять. Обвинять-то его и правда пока не в чем. Этот клад никто не видел. И вообще ещё неизвестно, существует ли он в природе. Вот Татьяна на мою голову подкинула работку. Угораздило же её услышать тот разговор! А я тоже хорош: как примерный студент сразу помчался к Бате. Но вообще кто бы знал, что такая получится заморочка. Дневник старика тоже никому на глаза не попадался. Хотя я теперь почти уверен, что скоро мы докопаемся до истины. А дневник этот парень всё-таки куда-то спрятал. Получить бы официальное разрешение на обыск — вот тогда бы мы ему показали, где раки зимуют. Батя, тоже мне, как будто чего-то боится: тянет резину. А он за это время возьмет и все концы обрубит. Пока еще не поздно, надо бы его прижать».

За Коневым Батя приказал установить наружное наблюдение. В помощь Максимому он дал ещё троих сотрудников. Такое обычно случалось нечасто.

— Узнайте образ жизни, связи, чем занимается, с кем встречается, — отдал он команду капитану. — Мне нужны все материалы об этом парне. Любые сведения представляют интерес. Влезьте в его шкуру и подумайте, что бы вы сделали на его месте.

Через два дня полковник Батенчук уже кое-что знал о Коневе. Из очередного сообщения Максимова следовало, что у него сейчас своё дело. Парень с инженерным образованием, занимается бизнесом. Характеристику на него никто не дал — не было у предпринимателя Конева начальника, но на бывшей работе его характеризовали хорошо.

«Толковым был, подающим надежды молодым специалистом. Честен и отзывчив, — охарактеризовал его бывший начальник. — Мог бы далеко пойти этот парень, если бы у нас остался, но, как обычно, лучшие люди уходят, а дерьмо остаётся. Ну что теперь о нём говорить — это отрезанный ломоть».

Максимов ещё узнал, что молодой человек довольно коммуникабельный: у него много знакомых, ведёт активный образ жизни и встречается с двумя девицами.

— Вот самец, бляха, — сквозь зубы процедил полковник. — Мне бы его заботы и молодость. Одной ему, видишь ли, мало — двум девкам голову морочит.

— В последние дни Конев встречался с Серкиной Ниной, бывшей сотрудницей одного серьезного института, — докладывал Максимов. — Она из семьи военного. Родители — порядочные интеллигентные люди. Мы проверили. Девушка способная, везде хорошо училась. На бывшей работе о ней тоже дали положительные отзывы. Целеустремлённая, отличается напористостью. Совсем не женские качества. В институте до сих пор жалеют, что она уволилась. Да говорят, как-то неожиданно это получилось. С завлабом не поладила, как я понял, не смогла ему чего-то доказать. А, по-моему, главные причины — молодость и её красота. На таких везде, знаете, как смотрят?

— Знаю, конечно. Что уж скрывать.

— С её данными в фотомодели бы податься, а не наукой заниматься. Очень интересная девица. Такую увидишь, глаз не оторвёшь, долго будешь вслед смотреть.

— Ну, капитан, ты даёшь! Я твоей жене скажу, чтобы прижала тебе хвост. Нечего на чужих женщин засматриваться.

— Да это так, лирическое отступление, товарищ полковник. Я продолжу. Одно время она подрабатывала на рынке, товар брала на реализацию. А сейчас занимается продажей парфюмерии. С какой-то фирмой сотрудничает. Этот бизнес у нее относительно недавно. Дорогу вроде никому не перешла…

— Значит, говоришь красивая, деловая. Да, с такой и правда можно голову потерять.

— Вторая — это Максимчук Ольга. Почти моя однофамилица. Тоже хороша собой и образованная девушка. Эта учится в аспирантуре, через год защищает диссертацию.

— Серьезная девица, слов нет.

— Видно, любит его…

— Ладно, об этом потом. Про Максимчук я всё уже знаю. Давай ближе к делу, что там ещё?

— Недавно на коневской иномарке разбили габаритный фонарь, и с виновником аварии он встречался несколько раз. К сожалению, мы не установили его личность. Я думаю, что это были встречи по поводу расчёта за причинённый ущерб. Инспекцию они не вызывали. Авария не зарегистрирована. Сейчас пытаемся его найти.

— Не нашли, значит, — завёлся полковник, и на его лице задёргалась бровь. — Это надо было уже давно сделать. Что вам мешало? У тебя теперь столько помощников. Только успевай командовать.

Максимов молча «проглотил» недовольство Бати. Возражать было глупо: прозевали владельца «жигулей» — дважды из-под носа уехал.

— А что всё-таки с дневником? Куда он делся? У вас есть какие-нибудь предположения? Где его искать? Или, может, вообще его в природе не было, а мы себе морочим голову.

— Дневник, вероятней всего, был, но для того, чтобы его найти, нужно провести в квартире обыск. Мне нужна санкция прокурора…

— Да вы что, в своём уме? — Полковник подскочил, как ужаленный. — Какая санкция? Кто нам её даст? Об этом сейчас и думать нечего. Пока надо работать тихой сапой, как работаете, и об обыске забудьте.

Николай и Иван рано утром вышли по Оломокиту. К вечеру они рассчитывали дойти до зимовья, которое стояло на этой длинной горной реке, на середине пути.

Теперь впереди шёл Николай, а за ним почти шаг в шаг — Иван. Клочков хорошо чувствовал тропу и быстро ориентировался на местности. Он шел молча и очень редко останавливался. Иван сразу определил, что темп у Клочкова намного выше, чем был у него. В первый час пути они почти в полтора раза опередили его график. Ивану показалось, что у Николая рассчитано каждое движение, каждый шаг. У Клочкова был длинный узкий рюкзак, плотно облегавший спину. Он пристёгивался к поясу широким ремнем, а сверху заканчивался вровень с головой. С таким рюкзаком он не перегибался, как Иван под тяжестью своей непомерно объемной и бесформенной ноши. Висевшее на плече ружьё делало Николая похожим на бывалого таёжника, каким его обычно представляет простой городской житель.

А Николай шёл и всю дорогу ломал голову над рассказом Ивана.

«Почему же был один выходной след? Куда делись те мужики — вся охрана? Это же почти два отделения солдат. Совершенно ясно, что из тайги вышел только один. Но кто это, кто он? А может, это и был дед Ивана? Хотя он оказался в самом худшем положении. Со всех сторон существовала угроза его жизни: еды нет, дорогу не знает, к людям подойти нельзя. Как в таких условиях можно выжить? Просто загадка. Всё, что рассказал Иван о своём любимом дедушке, скорей всего, — враньё. Или можно предположить, что его дед был неплохим таёжником. Хотя кто теперь знает, каким он был: может, ему просто повезло. Чего в жизни только ни бывает! А вообще как можно выжить в нашей тайге, что для этого нужно? Ну, ясное дело — оружие или хотя бы удочка. Летом есть грибы, ближе к осени уже ягоды пойдут. Значит, не считая подножного корма, хватит одной удочки. Получается, что если ты умеешь рыбачить, то с рыбой уже не пропадешь. Надо бы ещё поспрашивать Ивана насчет деда. Может, он чего-то вспомнит. Что он был за человек? Ну вообще-то пока я представляю — вроде не тюха-матюха. Раз охранника по голове поленом хряпнул, значит, решительный был мужик».

Они пересекли заболоченную долину, несколько раз переходили ручей и снова пошли вдоль него. Сейчас рюкзак Ивану не казался таким тяжёлым, как в первом переходе, идти было легко, но он не привык так долго и быстро ходить. Усталости Иван пока не чувствовал и забыл о времени, а когда посмотрел на часы, то оказалось — они идут больше двух часов. А о привале пока не было даже намёка. Солнце припекало, воздух раскалился. Мокрой стала от пота спина, и, глядя на шагавшего Клочкова, Иван удивлялся его выносливости.

Пока Иван не устал, он терпел, как мог. Подстраивался под шаг Клочкова, смотрел, куда тот идёт. Да и неудобно было показывать, что ты слабей напарника. Слабаков Иван сам не любил.

Они долго шли по долине реки, медленно спускавшейся вниз. Потом поднимались на пологий открытый склон и снова спускались вниз. Часа через три Николай сделал первый привал. Сняв рюкзак, он закурил и перемотал портянки. На его спине Иван увидел большое мокрое пятно. Мокрой была и его шляпа. Покурив, Клочков вскочил и больше не присел. Он сбегал куда-то в сторону, а когда вернулся, схватился снова за рюкзак.

После привала у Ивана заныла рука. На ходу он оттягивал лямку рюкзака, массировал сустав. Острая боль постепенно прошла, и он вспомнил про ночное видение.

«Опять дедушка приходил. Я, кажется, помог ему изгнать оборотня. Этот медведь, значит, и есть тот самый оборотень. В нем была душа того лейтенанта. Или, может, что-то я не так понял. Медведь — это медведь, а оборотень — это оборотень. Я уже совсем запутался. Ну ладно, не в оборотне дело. Дедушке надо помочь. Значит, там, где они работали, есть месторождение, и его надо найти».

Весь день они были в дороге и за это время только однажды пили чай и несколько раз ненадолго останавливались на привал. Они намотали километров двадцать, но странное дело: сильной усталости Иван не чувствовал. Даже наоборот — с каждым шагом приходило какое-то удовлетворение и уверенность в себе.

«Они же выходили с металлом, — в очередной раз возвращаясь к рассказанным Иваном событиям, думал Клочков. Он был таким же свежим, каким вышел с утра. — Если золота было много, то это очень приличный вес, а его же надо нести. Значит, если кто-то решил “мочить” охрану, то лучше всего это нужно было сделать где-нибудь поближе к поселку. Но слишком близко тоже нельзя, много риска. Мало ли кто мог бы их увидеть. Кстати, сколько же они могли намыть? Надо уточнить у Ивана, сколько времени они работали. А вообще что там уточнять, он откуда знает? Наверняка не меньше трёх месяцев — всё лето. Значит, если там шло нормальное золото, то даже на одной бутаре за смену можно снимать граммов по четыреста — пятьсот. Ну, прикинем — девятьсот за две смены. Ну, пусть даже восемьсот. Умножим на три месяца. Тьфу ты, на девяносто дней. Это значит… Это значит, что они намыли более семидесяти килограммов. Ну, это, конечно, слишком много. Такое возможно только при самом хорошем раскладе, а для этого должно быть очень приличное содержание металла, толково сделанная бутара, промывная колода и прочее и прочее. Естественно, пахать надо от зари до зари. Ну уж об этом там небось было кому позаботиться. А если…»

Он снова всё прикинул, и от цифры, на которую вышел, у него тоже захватило дух.

«Но это вполне реально. Вот теперь понятно, почему был только один выходной след. Он их хлопнул и всё забрал. Но вынести пятьдесят килограммов на себе!.. Нет, это невозможно. Даже тридцать он бы не потянул. С таким весом он бы не дошёл. А вообще ему и не нужно было всё выносить. Значит…»

От своих умозаключений Николая прошибло потом. Он остановился и стал жадно пить воду. Горстями он подносил её ко рту и, не останавливаясь, всё пил и пил. Вода бежала по лицу, стекала на одежду. Иван его не узнавал.

«Надо же, как он резко сдал, просто удивительно! Так ходко шёл и остановился. Наверное, Коля слишком выкладывался. Ну, конечно, он мне хотел показать, как нужно ходить по тайге. Вот и допоказывался… А я-то, лопух, по своей наивности думал, он такой здоровый. Оказывается, он шёл на пределе, высунув язык. Ну, значит, скоро привал».

Иван тоже напился и вымыл лицо. Он уже хотел снять рюкзак и посидеть, но Клочков молча пошел дальше.

«Значит, золото он где-то спрятал в тайге. Ну, допустим, спрятал. Ну и хрен с ним, что толку! Это же тайга. Спрятал — считай, что никому и никогда его не найти: бог дал — бог взял. Хотя, как спрячешь… — У Клочкова появились какие-то сомнения. Он задумался. — А может, и правда спрятал? Но с тех пор, слава богу, уже прошло больше полвека. За это время его давно можно было вынести. Даже если каждый год по килограмму забирать и то… — Его снова прошибло потом. Опять стало жарко. — Нет там уже, конечно, никакого золота — его давно забрали. Забрали наверняка. А вообще, кто знает, может, оно там и лежит, — вдруг опять засомневался Клочков. И он снова вернулся к началу тех событий. — Это было как раз в сорок первом. Началась война, и тот, кто вышел из тайги, мог загреметь на фронт. Тем более это был охранник, значит — вояка. Может, даже и не рядовой охранник. Скорее всего, так оно и было. У кого были карты и документы, кто знал, сколько золота добыли? Всё это мог знать только начальник. Значит, что получается? Вначале он дал команду расстрелять зэков, а потом, видать, сам прикончил охрану. Но как же он это сделал? Должен быть какой-то повод или случай. Один же он не мог их всех убить. Спровоцировал нападение? Но это же нужно было как-то так организовать, а то по запарке и тебя хлопнут. Значит, должно было быть какое-то подходящее место. Раз дед Ивана не услышал выстрелов, то это было где-то далеко впереди или в стороне от него, а может, была гроза? Нет, это отпадает. Осенью гроза… Здесь такого не бывает. Скорее всего, сильный северный или северо-восточный ветер. Ну, конечно, осенью как раз и дуют такие ветра. И если ты идёшь сзади, то, естественно, ничего не услышишь. Да, небось они ещё стояли где-нибудь на реке. Иванов дед вроде бы там и хватился, что пошёл один след».

Прибежала Чара. Она покрутилась возле Николая, показывая, что вот я здесь, никуда не потерялась. Хозяин даже не обратил на неё внимания, и собака снова убежала. Скоро в стороне послышался её звонкий лай.

«А почему же на следующее утро дед Ивана не подошёл к брошенной стоянке? Раз не было еды, то там как раз и можно было пошакалить: вдруг бы что-то отломилось. Да тот же окурок. Когда хочешь есть и курить, пойдешь на всё и даже помоями будешь питаться. Бывшие зэки этого не скрывали. То есть это было в порядке вещей — так сказать, борьба за выживание. Почему же он всё-таки не подошёл к стоянке? Значит, был сыт. Река. Вот в этом, видно, и вся причина: как они вышли на большую реку, он стал рыбачить и прозевал стоянку. Но для этого нужна удочка. А из чего её сделаешь? Сплошная головоломка. Но не решив её, трудно будет чего-то искать. Тут дело не только в поисках лагеря. Чувствую, всё закручено намного туже».

На поваленной лиственнице сидел юркий бурундучок. Своими маленькими глазками он смотрел на приближающихся людей. Может быть, он никогда их не видел и совсем не знал, кто это такие, поэтому любопытство взяло верх над осторожностью. Он долго смотрел, но стоило Николаю сделать ещё шаг в его сторону, бурундучка как ветром сдуло: пискнув, он скатился вниз.

«Возможно, как только они вышли на Маймакан, дед уловил направление движения и остановился порыбачить. Может, он даже сплел морду. На это тоже ушло время. Ну и сама рыбалка. Если рыба уже попёрла вниз, то ему пришлось попотеть: рыбалка была неважнецкая. Он мог простоять полдня, да так ничего не поймать. Ладно, допустим, наловил, наелся и рванул их догонять. Тут ему уже, конечно, было не до стоянки. Ему некогда и незачем её было искать — надо было догонять шедших впереди. А на следующий день он хватился и увидел, что впереди прошёл только один человек. И, не задумываясь, рванул за ним. Ну, теперь хоть что-то стало проясняться, а так ли это было на самом деле или нет, об этом теперь трудно сказать, но если следовать этой версии, то получается, что надо искать по Маймакану. Произошло это, возможно, где-то на третий или четвёртый день пути. Значит, то место должно быть не более чем в сорока или пятидесяти километрах ниже устья Курунга. Но как теперь его найти? Это, конечно, проблема! Всё-таки столько времени прошло».

К вечеру добрались до зимовья. Климат здесь был помягче, чем возле озёр, и это чувствовалось по окружающей растительности. На берегу росли большие тополя и высокий тальник. Местами встречалась береза и рябина. Среди больших деревьев Иван увидел развалины какого-то старого строения с провалившейся крышей и разбитыми окнами. Всё вокруг заросло густой травой и мелким кустарником.

«Но как тут останавливаться? Это даже смешно», — расхаживая по полянке, думал Иван. Под ногу попала стеклянная банка. Он её отфутболил и снял рюкзак.

Николай, как будто угадав его мысли, похлопал Ивана по плечу.

— Не переживай. Сейчас мы приведём её в порядок. Эта избушка той же геологической партии, что и моё зимовьё. В этом районе геологи построили их по основным маршрутам. В среднем все они стоят на расстоянии дневного перехода друг от друга. Если знаешь, где избушка, то уже не пропадешь.

Он снял рюкзак и вытащил чайник.

— Я в позапрошлом году её случайно нашёл. Останавливаться тогда не стал, а про себя отметил. Думал, вдруг когда-нибудь пригодится, и вот видишь…

Ивана он не убедил, и тот всё думал: как же они тут будут ночевать? Кругом столетняя грязь, плесень на стенах, окон нет. Словом, развалюха, в которую даже заходить-то страшно.

Тем временем Николай срубил тонкую лиственницу, очистил от веток. Толстым концом вогнал её в каменистую землю. Палка вошла совсем неглубоко. Пришлось её придавить. Под палку Клочков подставил три камня, положив их друг на друга. Получился таган. Клочков быстро вскипятил чай, поставил варить кашу.

— Сейчас чайку хватанём, а потом перекусим. — И стал жадно пить. Чай обжигал. — Ваня, ну что ты страдаешь? Все будет нормально, — увидев кислое выражение на лице Ивана, успокоил его Николай. — Главное, что стены целые и печка не полностью проржавела. Всё остальное — мелочи жизни.

Они почистили избушку, подремонтировали нары, а окна затянули полиэтиленовой пленкой. Николай затопил печку и над ней развесил веники, которые успел навязать из стланика. Из трубы повалил густой дым. Ветром его сдувало вниз по долине. Он стелился вдоль берега, заволакивая всё пространство.

Перед сном зимовье хорошо протопилось. Стойкий запах хвои поглотил все остальные, и трудно было поверить, что эта развалюха недавно казалась такой безжизненной. На нарах они расстелили чехлы от спальных мешков с белыми вкладышами, вставленными внутрь, и улеглись.

— Тишина, — тихо зашептал Иван, — и вокруг медведи бродят. Они нас пасут…

— Ваня, ты вспомни, — зевнул Клочков, — твой дед умел рыбачить?

— Ну, конечно. Мои родители раньше жили на реке. Это потом они в город перебрались. У нас все в роду рыбалкой промышляли. Я тоже рыбачу и даже морды сам плету.

— А ты не припомнишь, твой дед по дороге рыбой не питался?

Иван молча пожал плечами, и стало слышно, как он заёрзал на нарах. «Вот озадачил, — подумал он, — это выглядит примерно так же, если бы он спросил, что моя бабушка ела перед смертью».

— Ну ты даешь! Попроще ничего не мог спросить?

— А ты попробуй вспомни. Крючок, леска, нитка — тебе такие ассоциации ничего не говорят?

Тут Иван снова заёрзал на нарах и тяжело вздохнул.

— На какой-то стоянке он нашёл павшего коня, которого медведь задрал. Это был конь какого-то охранника, которого отправили за продуктами. Вот там он, кажется, надрал волоса с конского хвоста. Так дядя рассказывал. Только я не помню, для чего он ему понадобился.

— Рыбачить. Вместо лески. Понял теперь?

Наступила тишина. Стало слышно, как шумит горная река, где-то рядом закричал куличок.

— Ладно, давай спи, а то завтра придётся под открытым небом ночевать. В том краю я больше не знаю ни одного зимовья. Хотя… ещё одно должно быть возле устья.

Узнав о непрошеных гостях, Нина не на шутку всполошилась, но быстро взяла себя в руки.

— Из дома ничего не пропало?

— Всё на месте, но самое неприятное, что покопались в одной папочке. Мне бы очень не хотелось…

Борис недоговорил и, тяжело вздохнув, стал мять носовой платок.

— Ладно, Боря, успокойся. Это пока не главное, сейчас надо разобраться с Ольгой. Кому она рассказала об этом дневнике? От кого можно ожидать очередных сюрпризов? А эти ребята сразу берут быка за рога, но они очень спешат и делают ошибки, для профессионалов непростительно.

После чая Нина открыла большой географический атлас.

— Вот смотри. Я всё нашла, — сказала она Борису. — На этой карте хорошо видно, что из Хатырыка дорога идёт на Оллонокон. А сам аэропорт находится в небольшом посёлке — километрах в ста южнее Хатырыка. То есть получается туда нам даже ехать не нужно: всё можно будет решить на месте. В том районе, который нас интересует, очень высокие горы и даже есть отметки до двух тысяч метров над уровнем моря. И, кстати, очень красивые места.

В большом фотоальбоме были запечатлены пейзажи с горными реками и озёрами. Вершины многих гор покрывал снег, а пониже рос густой лес. На одном снимке они даже увидели горных баранов, стоявших на крутом обрыве. В их красивом облике угадывалось что-то стремительное. Казалось, еще мгновение — и бараны камнем устремятся вниз.

— Вылетать можно из этого аэропорта вертолётом, — продолжала девушка. — Если же идти пешком, то удобней всего на машине добраться до устья реки Лекуаны. Но это очень далеко и оттуда до нашей точки дойти просто невозможно. Да, вот ещё. Я почитала литературу и поняла, что тайга там не мёд: места труднопроходимые, бурные реки и высокие горы. Ты слышишь, высокие. Превышения составляют несколько сотен метров, а местами достигают и полутора километров.

Бориса это пока особо не беспокоило. Больше всего его сейчас интересовало, есть ли в том аэропорту вертолёт и во сколько обойдется этот полёт.

— Я думаю, немало, — стал он философствовать перед Ниной. — Там же большие накладные расходы. Какой-то повышенный коэффициент. Ну, одним словом, Север.

— Я туда уже позвонила, мне сказали, что у них сейчас летает один вертолёт, дали расценки на полёты. Ты знаешь, теперь чартерный рейс можно заказать хоть на луну, только плати. Заявку могут выполнить и за наличный расчёт, и, как я поняла, сделают это с огромным удовольствием. Только оплата в оба конца, правда, если найдутся попутчики, то это обойдется дешевле.

Такой оперативности от Нины Борис не ожидал и был весьма удивлен. По карте он подсчитал расстояние до места. Получилось, что для полёта в одну сторону им понадобится больше часа вертолётного времени, а с обратной дорогой — пять часов.

— Всё, что нажито непосильным трудом, придётся отдать, — с сарказмом сказал Борис. — Отдать и, может быть, даже напрасно. Ты представляешь, во сколько нам обойдётся эта экспедиция? Нет, ты пока этого даже представить не можешь. Это — машина и моя забегаловка.

«Ещё не поздно отказаться, — подумал он про себя. — Надо только окончательно решить: да или нет. Время ещё есть, всё зависит только от меня, от меня одного». Борис решил идти до конца. Любой ценой он хотел добраться до дедова тайника.

Потенциальным покупателем шашлычной был Ашот. Однако из-за рэкетиров он мог отказаться или попытаться сильно сбить цену, поэтому, чтобы не отдавать её за бесценок, Борис стал параллельно прорабатывать ещё один вариант. Он нашёл человека, который будто бы готов купить шашлычную, он собирается там открыть киоск по продаже ликероводочных напитков. Этот лжепокупатель мог убедить любого, однако главное заключалось в том, как к этому отнесется сам Ашот.

Последние дни Борис крутился как белка в колесе, и на какое-то время выпустил из виду геодезиста, но вскоре тот сам его нашёл.

— Двадцатипяти — и полстатысячные листы найти не удалось, — едва поздоровавшись, перешёл к делу Николай Иванович, — а вот упрощенную копию сотки и двухсотку я принёс. Вы даже не представляете, чего мне это стоило! Вообще это дело очень серьёзное. Этих материалов почти нигде нет, а там, где они могут быть, их просто так не возьмешь. Но тут, надо сказать, вам повезло. И повезло из-за того, что это очень труднодоступный район и ничего стратегического там нет. Одним словом, тайга.

Для пущей важности он рассказал о своих давних знакомствах с нужными людьми, благодаря которым нашёл эти карты.

— Ох, уж эти туристы! — сокрушался геодезист. — И зачем туда лезть? Вы, наверное, порог хотите посмотреть? Вижу, из-за него в такую даль навострились. Вот это он и есть, — показал на карте Николай Иванович.

— Но, смотрите, осторожно: порог очень серьёзный, сильное течение, высокая волна — не дай бог в воде оказаться. Будете сплавляться, обязательно наденьте спасательные жилеты и, смотрите, без них даже к лодке не подходите. Вообще по карте видно, что вся эта горная река тоже не подарок. Посмотрите, — он показал на карту, — в районе порога русло сужается и скорость течения заметно увеличивается. Не дай бог там могут оказаться подводные камни. Лучше не рискуйте, мне кажется, этот порог можно спокойно обойти по левому берегу. По правому идёт прижим — он не проходной, а левый берег вполне нормальный и, по-видимому, пологий. Вообще-то на будущее я бы вам посоветовал обзавестись вот таким прибором.

Из кейса он вытащил какое-то устройство, похожее на телефонную трубку с небольшой антенной.

— Это навигатор «Магеллан-2», служит для привязки на местности. С таким приборчиком никогда не заблудишься. Он определяет координаты, и если у тебя есть карта с координатной сетью, то тут же сможешь определить своё местонахождение. Кстати, работает через спутник связи.

Николай Иванович включил прибор. На табло высветились цифры. Борис увидел градусы, минуты и секунды.

— Вот это наша привязка. Сейчас эту точку можно было бы вынести на карту местности, но, к величайшему сожалению, её нет. Смотрите, — он показал на экран, — а над нами сейчас болтается три спутника. Вот с этим мы связались. — На экране мигала одна точка. — Ну ладно, желаю удачи!

Капитан Максимов отправил запрос на Конева в Магадан, где раньше находился Дальстрой МВД СССР. Этому ведомству Берии подчинялись все лагеря Северо-Востока страны. В своё время оно было мощной структурой с неограниченными возможностями, которую нередко даже называли «государством в государстве». В официальных документах значилось, что создали его для освоения северных территорий страны. Методы освоения — применение бесплатной рабочей силы. Армия заключенных быстро заполнила лагеря. Заработал живой конвейер, но маховик, приводивший его в движение, вращался только в одну сторону. Арестованных отправляли в лагеря, часто на место тех, кого уже не было в живых. Разработка месторождений полезных ископаемых требовала свежих вливаний мускульной силы. После смерти Сталина живой конвейер остановился, и тысячи заключенных оказались за воротами лагерей, а в мерзлой земле навсегда остались тела погибших. Документы живых и мертвых — всех тех, кто был связан с этим ведомством, — сохранили и надёжно спрятали.

На них и рассчитывал Максимов, посылая этот запрос по адресу, подсказанному Батенчуком. И скоро он получил ответ. Лейтенант НКВД Конев Борис Никитович командовал лагерем особого назначения, который находился в районе посёлка № 7, расположенного по трассе Магадан — Хатырык. Заключенные проводили изыскательские работы на золото. В лагере служило четырнадцать человек рядового и сержантского состава. Это был мобильный отряд, который мог самостоятельно передвигаться по тайге с помощью вьючного транспорта. Связь с ним оборвалась сразу, как только они ушли с пересыльного лагеря. То есть последние сведения относились к апрелю 1941 года. После этого о судьбе ни одного из тех, кто ушел, ничего не известно.

— Значит, без вести пропали, — прочитав, заключил Батя. — Я думаю, что у них нет списков заключенных, которые там сидели. Это же дела давно минувших дней, хотя чем черт не шутит, может, повезёт. Так что, капитан, нужно ещё раз отправить запрос. Попроси, пусть перечислят всех поименно.

Позвонили, и Батя, растолковав о каких-то овощах, снова вернулся к этому делу.

— Без вести пропали… А как же Конев жив остался? Это мне совсем непонятно. И как он вышел из тайги, что об этом никто не узнал? Всё равно остались бы какие-нибудь следы. Человек даже попал на фронт. Он должен был обратиться в свои органы. В Дальстрое, между прочим, всегда был порядок. Эту бухгалтерию, скажу я тебе, они освоили хорошо и вели безукоризненно. Тут к ним не придерёшься. Значит, надо думать, как он мог попасть в Советскую армию. Я пока не пойму, как ему удалось миновать свою «контору» и, главное, зачем?

— Может, они его в каких-то списках не учли. Ну, просто пропустили или даже не было на него никаких материалов. Вышел он, допустим, где-нибудь за двести километров от тех мест, где были лагеря, узнал, что началась война, обратился в первый попавшийся военкомат и оттуда сразу загремел на фронт. Кому там нужно было сообщать о нем в Дальстрой? Война же — не до него.

— Ладно, допускаю. Но, скажи мне, зачем ему нужно было рваться на фронт? У него же была броня. Такие люди нужны были в тылу.

— Я думаю, он был патриотом, — начал философствовать Максимов, время от времени поглаживая затылок. — Понимаете, он очень хотел воевать, но знал, что его не отпустят — вот и пришлось поступить таким хитрым образом.

— Допускаю, капитан. Патриотизм — великое дело. Если бы наши люди не были патриотами своего Отечества и не сплотились в трудное военное время, то кто знает, как долго бы мы ещё воевали и как бы закончилась война. Но мне кажется — всё дело в другом: он просто хотел замести следы и затеряться. Короче, над делом Конева продолжайте работать. Ещё раз запросите материалы. Пусть пришлют всё, что у них есть по этому делу. И попросите ещё списки фронтовиков. Если мы их получим, то сможем отработать вашу версию.

Не прошло и двух недель, как Батя получил документы из Магадана. В конверте лежало три списка. В одном из них он увидел фамилии заключенных. К сожалению, они ничего ему не говорили, и этот список он отложил в сторону. В том, который был покороче, он прочитал о сотрудниках НКВД лагеря особого назначения. Нашел там Батя и лейтенанта Конева, а вот в длинном списке фронтовиков Конева он не увидел. Не увидел он там и ни одного охранника из коневской команды.

— Вот видишь, нет их ни среди мертвых, ни среди живых, — обратился он к капитану Максимову, которого вызвал к себе, и тот теперь разбирался с двумя однофамильцами. — Никто из них не попал на фронт. Значит, по документам следует, что все они действительно пропали где-то в тайге, и нам пока ничего не остается, как согласиться с этим фактом. Их трупов никто не находил, не находили и следов того лагеря. Словом, мужики как в воду канули. Всё бы, может, так и было, если бы не объявился вдруг один из этих без вести пропавших — лейтенант Конев. Правда, мы узнали об этом только спустя полвека, но всё-таки узнали, и теперь можно говорить, что мы потянули за ниточку очень старого и донельзя запутанного клубка. Да, заварили мы кашу, капитан, — тяжело вздохнул полковник. — Теперь её надо как-то расхлёбывать, иначе нас просто не поймут.

В том, что это именно тот самый Конев Борис Никитович, Батя теперь ни на минуту не сомневался. Фамилия, имя и отчество везде совпадали. Только в одном списке получалась какая-то путаница с годом рождения, но если допустить, что одна цифра не пропечаталась, то всё остальное полностью совпадало, тем более у Конева были не такие уж распространенные имя и отчество, чтобы с кем-то спутать.

— Только куда делись остальные, капитан?

— Товарищ полковник, а может, они все таким же образом, как Конев, на фронт попали. Пришли все вместе в один военкомат и их забрали.

— Конечно, я этого не исключаю. Придется проверять все списки по линии военкомата.

Дело Конева давно вытеснило все остальные дела и заполнило Батенчука без остатка. О нём он наконец доложил по инстанции и получил добро на продолжение. Он даже не ожидал, что это, казалось бы, высосанное из пальца дело вызовет такой живой интерес у генерала.

— Желтый металл уже однажды принёс зло и может наделать ещё немало бед. Поэтому его нужно побыстрее найти и вернуть государству.

В большом генеральском кабинете эти слова прозвучали как напутствие на выполнение задания. И полковник Батенчук отнесся к нему с полной ответственностью человека, всю сознательную жизнь прослужившего в органах внутренних дел.

Из задумчивости его вывел Максимов. Он принёс новое сообщение из далёкого Хатырыка, куда тянулась эта ниточка.

— Товарищ полковник, какой-то молодой человек интересовался там сталинским лагерем заключенных. Он всем говорил, что ищет лагерь, где провёл молодость его дед. Никто про такой лагерь не слышал, и по всем документам его там не было. Может, он как раз и ищет лагерь Конева?

— Фамилия молодого человека?

Максимов пожал плечами.

— Никто не знает. Я пытался установить, ничего не получилось.

— Как никто не знает? — стукнул кулаком по столу Батя. — Он заходил в разные организации, спрашивал и им не поинтересовались? Ну и дела! И что, документов никто не потребовал?

— Выходит, так. Это же не столица.

— А что, только в столице документы спрашивают?..

— Единственное, что я узнал — он не местный.

— Но он же не с луны свалился. Где-то останавливался, возможно, у кого-то даже жил. В посёлке любой новый человек на виду. Значит, он не мог, как птица Феникс, возникнуть из ничего. Откуда-то он же появился. Кто-то о нём все равно знает. Попроси наших коллег, пусть им позанимаются.

— Я уже спрашивал. Они отказались. Говорят, своих дел невпроворот. Людей не хватает.

— Тогда придётся кого-то туда посылать. Надо самим разобраться на месте, а заодно поработать с военкоматом. Подумайте, кого отправить.

— У меня есть ещё сообщение, — сказал Максимов. — Конев усиленно ищет навигатор.

Батя поднял на него глаза, и в его взгляде Максимов увидел полное недоумение.

— Это что еще такое?..

— Это прибор для определения географических координат. Без каких-либо вычислений можно установить, где мы с вами находимся. Он хочет найти клад, а этот прибор, по-видимому, может помочь. Товарищ полковник, мы навели справки об этом навигаторе и кое-что узнали. Выпускают его немцы. У нас в стране таких приборов пока нет. По своей сути этот навигатор должен быть запрещён. То есть это шпионская штучка.

— Вот это новость!

Глаза у Бати заблестели. Было видно, что это сообщение его обрадовало и в то же время озадачило.

— Ну что я могу сказать: хорошо, капитан. Очень хорошо. Это ваше сообщение наталкивает меня на определённые мысли. В этом деле мы выходим на качественно новый уровень. Это уже совершенно другой виток спирали. Дело нашего «подопечного» склоняется в сторону шпиономанства. Интересно, не правда ли? Вначале были поиски клада, а теперь новые шпионские технологии по сбору информации. Это уже серьезная заявка. Вы точно выяснили о назначении этого прибора? А то вдруг окажется, что это какой-нибудь барометр или психрометр. Вот смеха будет.

— Исключено. Я проконсультировался в Центре новых технологий, и вот аннотация навигатора.

Батя прочитал и остался доволен.

— Кто его знает, может, в стране до сих пор еще не было подобных прецедентов, и мы первые обратим внимание соответствующих органов на такие заморские игрушки. Это же и правда угроза нашей безопасности. Представляете, что может случиться, если каждый начнет определять координаты стратегических объектов?

Ниже по течению Оломокит стал шире, появились протоки, между которыми попадались даже большие островки. На них росли такие же деревья, как по всей долине, и если бы не разделявшая их водная преграда, можно было даже подумать, что это берег реки. Соломыт, куда они шли, начинался высоко в горах и впадал в главную водную артерию района — Маймакан. По словам Клочкова, это была большая горная река, которую даже в малую воду вброд не перейти. В устье Оломокита Клочков хотел порыбачить. Озерная пелядь ему надоела, и теперь он думал поймать ленка, а если повезет — тайменя.

Однообразие их перехода нарушил пролетевший вертолёт. Он неожиданно показался из-за гор и звенящим звуком наполнил тайгу. Николай даже остановился и проводил его взглядом. Через некоторое время звук стих, и Ивану показалось, что вертолёт сел где-то за горой.

— Странно, — нарушил молчание Николай. — Кого это сюда занесло? Может, старатели? Вроде не должны бы. Недавно к ним залетали. Сейчас часто не полетаешь — слишком дорогое удовольствие.

— А может, санрейс? От болезни никто не застрахован.

— Это вполне вероятно.

Назад вертолёт не возвращался, и, постояв, они пошли дальше. Впереди залаяла Чара. Весь этот переход она бежала где-то сзади, и её не было видно и слышно, но как только долина реки стала шире, собака стала убегать вперед или бежала параллельным курсом.

Возле ручья Николай заметил примятую траву, и ему показалось, что это следы человека. Потом он засомневался и подумал, что тут их быть не может. Чара убежала вперед, и вскоре послышался её лай. Тропа пошла под склоном крутой сопки, заросшей лиственницами и кустами высокого лохматого стланика. Ветки больно стегали Николая по лицу, но ходьба его снова вернула к событиям тех давно минувших дней.

Впереди вовсю лаяла Чара. Её лай не приближался и не удалялся. Если бы не тайга, то можно было бы подумать, что она сидит на цепи. Но лаяла она не так злобно, как на медведя или сохатого, и Николай решил, что это белка.

Они только подошли к повороту долины, как перед ними неожиданно выскочили два человека в камуфляжной одежде с автоматами в руках.

— Стой, стрелять будем! — Сзади раздался шум раздвигаемых веток, и подбежавшие взяли их в плотное кольцо.

— Ложись! Лицом к земле! — кричали люди в камуфляже, толкая их автоматами. Николай, среагировав, сразу подчинился команде. Иван растерялся и на секунду замешкался. Его толкнули, и, пробежав несколько шагов вперёд, он упал. Рюкзаком придавило к земле, ствол ружья больно ударил по голове.

— Рюкзаки и оружие снять! — командовал кто-то стоявший над ним. Лёжа снимать было неудобно, он хотел встать, но его снова толкнули. Потом им приказали встать.

Иван поднялся и увидел, что со всех сторон они окружены автоматчиками, рослыми парнями примерно его возраста. Только один был пониже и худощавей. Он понял, что это спецназовцы. Больше всех кричал и суетился самый здоровый, который, видимо, был старшим. Их поставили рядом и стали допрашивать.

— Документы есть?

Иван сделал движение в сторону рюкзака, но его сразу остановили. Выручил Николай.

— Да вы что, ребята, мы же из посёлка. Идем на Соломыт порыбачить.

— Вытаскивай металл! — перебил его спецназовец, угрожающе передернув затвор автомата.

— Какой металл? Ребята, да вы нас с кем-то спутали, — сказал Николай.

— Ты тут дуру не гони, — наседал здоровяк. Автомат он держал наготове. — Обыщите их! — приказал он подчинённым.

У них вывернули карманы, заставили раздеться. Процедура была унизительной, но под прицелом пяти автоматов можно было потерпеть. Металла нигде не было, и от этого спецназовцы завелись ещё больше.

— … вашу мать, а ну вытряхивайте рюкзаки! Быстро, вот сюда. — Здоровяк ткнул пальцем возле ног. Николай медленно развязал рюкзак и спокойно стал вытаскивать своё имущество.

— Ты что, б…, с нами играть собираешься? — матюгнулся спецназовец. Он оттолкнул Николая, схватил рюкзак и стал его трясти. Всё посыпалось на землю. То же самое он сделал и с рюкзаком Ивана. Спецназовцы сапогами сгребли их снаряжение в две кучи и стали разбирать. Они заглядывали в мешочки с крупой, разворачивали свертки с продуктами, но ничего того, что они искали, не обнаружили. Тогда они принялись за одежду, осторожно перетряхивая её, словно это было грязное бельё.

— Куда спрятали? — не выдержав, подскочил к Николаю один из досматривавших. — Говори, где? — Он замахнулся, но Николай резко уклонился, и кулак пролетел мимо. Он приготовился повторить, но тут залаяла Чара. Она подбежала к обидчику. Николай с трудом её остановил.

— Если твоя собака ещё раз дёрнется, я её пристрелю. — Спецназовец опять матюгнулся.

— Вася, давай сначала закончим, — сказал главный, — а потом ты их хоть убивай. Мне не жалко.

Спецназовцы ничего не нашли, и тогда они стали пинать их вещи и продукты. Разноцветными лоскутами, как заплатками на красивом покрывале, была покрыта зеленая трава и мох. В кусты улетел противень. Из полиэтиленового пакета шустрый круглолицый вытащил карту.

— Товарищ сержант, посмотрите, — показал он здоровяку. — На этой карте нарисован какой-то квадрат.

К ним подошёл худощавый. В этой «разборке» он не участвовал и до этого только наблюдал за происходящим. Из пакета спецназовец молча вытащил паспорт и не спеша пролистал.

— Вот этот квадрат — в верховьях Уйгура, — ткнул круглолицый спецназовец в карту. — Это на крайнем северо-западе листа. Вот здесь.

Взгляд сержанта ненадолго задержался на небольшой площади, выделенной шариковой ручкой, и он уставился на Ивана. Было видно, что такую карту он видит не первый раз. Зато худощавый сверлил её глазами. Особенно его интересовала та площадь, которая была выделена на карте.

— Это что за квадрат? — не вдаваясь в детали, спросил он парня. — Туда идете?

Иван замахал головой, всем своим видом показывая, что они идут не туда и квадрат тут ни при чём.

— Далеко собрались, господа, далеко, — издевательски заявил сержант.

— На Соломыт мы идём. Это здесь рядом.

— Ну, раз на Соломыт, значит, вам карта на х… не нужна, — сердито сказал сержант. Он злобно улыбнулся. — И так дойдёте, не маленькие.

Он свернул карту и положил в карман.

— Если понадобится, то нас найдёте в райотделе. Двести второй кабинет.

Иван не ожидал такого поворота дела, но карту отдавать было нельзя.

— Товарищ сержант, мы же заблудимся в тайге. Как в тайге без карты?

Сержант был неумолим. С невозмутимым видом он смотрел на Ивана. Было видно, что это ему доставляет безмерное удовольствие.

— Ничего с тобой не случится, здесь рядом. Тебя друг выведет. Я вижу, он поопытней.

Николай тоже пытался уговорить сержанта, но тот даже взревел.

— Вы сейчас довыступаетесь, ещё и оружие заберём. У вас нет разрешения. Но на это я пока закрою глаза, а в следующий раз если попадетесь, заберем. Так и знайте.

Он разошёлся, как закипевший самовар, приписывая ребятам все мыслимые и немыслимые грехи. Это вывело спокойного Николая из равновесия, он вспылил и пригрозил пожаловаться начальству.

— Я тебе, б…, пожалуюсь, — взревел сержант. — Я тебе покажу, как жаловаться. На всю жизнь забудешь, как это делать. Ты не забывай, что мы в тайге. — Стволом автомата он резко толкнул его в грудь.

— Потише, начальник, я всё понял. Только за нами ещё люди идут, а в тайге тоже есть глаза и уши.

— Кто же там ещё идёт? Ты мне тут сказки не рассказывай. Никого там нет.

Николай всё-таки озадачил сержанта. На его лице промелькнула растерянность.

— Ладно, хрен с тобой, забирай свою карту. Теперь мы и так знаем, где вас искать. Если надо будет, из-под земли достанем.

Еще засветло ребята дошли до устья Оломокита, и Николай решил порыбачить.

— Тут конкурентов у нас нет. Я думаю, спецназовцы сюда не попрутся, для них это очень далеко.

После досмотра в его рюкзаке был полнейший беспорядок. Тряпки перемешались с нехитрым снаряжением, но больше всего пострадало содержимое брезентового мешка, где лежала «кухня». Так называл Клочков всё, что относилось к приготовлению еды. Самое неприятное — разорвался пакет с мукой.

— Николай, а откуда они там взялись? В тайге спецназ! Кого же они ловят? Тут ни души. Это же не город.

Клочков вытащил поржавевшую жестяную банку из-под леденцов. Здесь у него лежали рыболовные снасти. Заблестели блесны.

— Я думаю, золотарей, — отложив одну мушку, сказал Николай. — Здесь, за горами, относительно недалеко, стоит артель старателей. Золотишко моют. Видать, кто-то стукнул — вот они их и пасут. Обычно такие делами занимается «Дагестанзолото» — это их хлеб.

Иван не понял и переспросил.

— Ну, дагестанцы или другие кавказцы. Их тут «дагами» называют. У этих ребят по всей Колыме свои люди. Ну а в том месте, где нас встретили спецназовцы, они, видать, на Оломокит выходят, а дальше на Маймакан и по нему сплавляются. Странно вообще-то получается, — задумался Клочков, — зачем им сюда через горы забираться?

— А что они их ближе поймать не могли?

— Да и я сейчас также подумал. А может, они тебе сели на хвост? Ты же в посёлке бегал по разным инстанциям. Зачем-то бывший лагерь зэков ищешь, интересуешься репрессированными. Разве ты не знаешь, что у нас такие дела не приветствуют? Так что, может, весь сыр-бор-то из-за тебя? Если это так, то дела наши несладки, это очень опасно. Как бы они теперь не стали нас отслеживать, поэтому больше им лучше не попадаться.

Николай взял полиэтиленовый пакет с полотенцем и пошёл к реке. Было слышно, как он плещется в холодной воде и фыркает от удовольствия.

— А спецназовцев забросил тот вертолёт, который пролетал, — вымывшись, подошёл он к костру. — И надо же было, ни раньше не позже, а именно сегодня они там оказались, как будто всё точно просчитали. Там и место такое, что его не обойдешь. Ну грамотеи.

Николай быстро попил чай и, сделав удочку, ушёл рыбачить. Вместо наживки Клочков прицепил лохматую рыжую мушку, сделанную из птичьего пера. Она была похожа на гусеницу, её украшали даже похожие зеленые полоски, которыми служили защитные нитки. Издалека Иван видел, как Николай бегал по берегу, забрасывал в ямки свою лохматую гусеницу, но с клевом, видно, ничего не получалось. Он даже подумал, что рыбы тут нет и Николай сейчас завяжет. Но после нескольких успешных забросов в одной яме ему попалось три приличных хариуса. Самый крупный был с большим цветастым плавником. Выброшенный на берег, он недолго подёргался, показав свою красоту, и затих. Закрылся его яркий плавник, поблекла игравшая в лучах вечернего солнца чешуя.

После этого у Николая как обрубило: ни одной поклёвки. Перекат бурунами пересекал реку. Возле берега вода сливалась между крупных камней, и мощная струя устремлялась в глубокую яму. Забрасывать здесь можно было прямо с крутого обрывистого берега, просматривая сверху всю яму. Видно, это место и имел в виду Николай, когда говорил о рыбалке на устье. При первом же забросе он почувствовал резкий рывок. Леска натянулась и зазвенела, как струна. Он потянул на себя, рыба стала сопротивляться. От непомерной нагрузки удочка выгнулась дугой и, казалось, что ещё немного — и она не выдержит. Николай медленно подтянул рыбу к берегу и спокойно снял с крючка. Это оказался приличный ленок. Следом он поймал еще двух поменьше.

Прямо на угли Клочков поставил небольшой низкий противень. Скоро в нём заскворчало, а возле зимовья вкусно запахло жареной рыбой. Прибежала Чара. Чувствуя остроту момента, она побродила возле рюкзаков и улеглась рядом с костром. Собака наблюдала за происходящим процессом, облизываясь. Рыба жарилась быстро, и Николай только успевал снимать подрумянившиеся куски, подкладывая очередные. Получилось две большие миски. О хариусе Иван только знал, что эта рыба похожа на форель, но его вкус превзошёл все ожидания, а от ленка он вообще остался без ума.

В горах, куда им надо было идти, висели черные тучи. Они закрывали самые высокие вершины и опускались всё ниже. Между ними местами виднелись разрывы и просматривались лоскутки голубого неба.

— Погода портится, — закуривая, сказал Клочков. Было видно, что он серьёзно озабочен. — Завтра будет дождь, и, чувствую, подмочит он нам репутацию. А нам бы проскочить один очень тяжелый отрезок пути. Если там поднимется вода, то мы его уже не пройдём и, главное, назад не сможем вернуться. Пройти этот отрезок нам нужно за один переход.

Весь день Борис мотался на машине и каждый раз, как только смотрел на пустую нишу, где недавно стояла магнитола, незлобно ругался. Ему не столько было жалко эту магнитолу, сколько обидно, что так бесцеремонно влезли в его машину. Без музыки он обходился, а без новостей не мог. Когда он думал об украденной магнитоле, невольно вспоминал о навигаторе. В поисках этого прибора он объехал несколько самых разных контор, но во многих о нём даже не слышали. В одном месте ему пообещали при полной предоплате привезти навигатор из-за границы, но Бориса не устраивали сроки.

Через некоторое время Борис снова почувствовал слежку. На этот раз за ним наблюдали аккуратно. Его сопровождали двое молодых людей спортивного вида, каких хватает на улице любого города. Он, может, не обратил бы на них внимания, но что-то в поведении и внешности выделяло этих молодых людей из толпы. Скорее всего, не было у них той беззаботности, которая обычно отличает всех не обремененных делами. На первый взгляд, каждый из них работал самостоятельно, но потом Борис понял, что они его передают, как эстафетную палочку, из рук в руки. Когда они сели ему «на хвост», этого он определить не смог, однако по его прикидкам получалось — не более двух дней назад.

«Если это так, — думал Борис, — то они прошли по всей цепочке, где я искал навигатор. Значит, они узнали о моих проблемах и сразу вычислили, для чего нужен этот прибор».

Эти ребята, по всем предположениям, были из милиции. Теперь Борису нужно было скрытно готовиться к предстоящей экспедиции и больше не давать никаких наводок. Ему пришлось многое пересмотреть и кое-что поручить Нине. Конечно, Борис не исключал, что следят и за ней, но другого выхода у него не было.

Изрядно покрутившись по городу, он приехал на свидание и, не выходя из машины, стал ждать. На автобусной остановке было многолюдно. Нина вышла из автобуса и прошла через площадь, следом за ней шёл молодой человек. В том, что это один из тех сыщиков, которые за ним следили, Борис не сомневался, и ему ничего не оставалось делать, как идти навстречу девушке.

«Ну и пусть себе смотрит и завидует. Я встречаюсь со своей любимой, а он шакалит по подворотням».

Они погуляли в сквере, и тут Борис заметил молодого человека с мобильным телефоном. Это был тот самый с короткой стрижкой, от которого он однажды ушёл.

«Нас ведут разные сыщики. У каждого из них свои интересы, и это в конечном счете может сыграть в нашу пользу, — садясь в машину, подумал Борис. — Пока они не знают друг о друге, всё идёт нормально, но в какой-то момент преследователи себя обнаружат. Вот тогда может так получиться, что на нашей стороне окажутся менты. Если такое произойдет, то можно будет сказать, что “моя милиция действительно меня бережёт”».

Они покатались по городу и поехали к Борису домой. Нина приготовила кофе, накрыла стол, Борис включил музыку и, танцуя, стал целовать девушку. Сразу куда-то далеко ушли все проблемы…

Они лежали в постели, когда раздался взрыв. Из окон с грохотом попадали стекла, посыпалась штукатурка, на пол слетела посуда, стали бить часы. В мгновение ока в квартире как будто пронёсся смерч: всё здесь было разбито и разбросано. И в тот момент, когда только установилась тишина, со стены упала дедова картина. Ужас гибнущих от извержения Везувия людей словно передался Борису. Пламя горящей Помпеи охватило его душу. Он вскочил и, полуголый, сквозь завесу пыли и дыма выбежал в коридор. Нина — следом за ним. Входной двери Борис не увидел, а на лестничной площадке висело такое же серое облако. Пахло гарью. Под ногами валялись обломки дерева. Он споткнулся о дверной замок, который теперь уже стал металлоломом. Вывернутый дверной косяк висел на телефонном проводе и ещё раскачивался. Пустотой зияли дверные проёмы соседских квартир, но возле них было почище. Враз со всех квартир выбежали жильцы, и подъезд наполнился разными голосами, лаем собак, топотом бегущих людей. Такого в этом доме ещё не знали. Всё, что здесь произошло, больше походило на американский боевик, чем на российскую действительность.

«Может, это виртуальность, — путаясь в мыслях, думал Борис. — Мне это только кажется. Наяву такого быть не может. Это дикость, какой-то бред, безумие. У мирных, ни в чем не повинных людей взорвали дверь. Это же настоящий террор. Нет — это сон, такого не должно быть».

Однако вынесенные двери и тот погром, который он увидел, говорили сами за себя. В горле першило от пыли. Она рассеивалась и медленно оседала на пол, на людей — на всём, что было в коридоре.

«Нет, никакая это не виртуальность — это самая что ни на есть реальность, — разглядывал Борис то, что осталось от двери. — Пусть суровая, но это наша действительность и произошло это со мной, с Ниной, со всеми, кто тут живёт».

— Милиция, милиция! Где милиция? — вопила какая-то толстая женщина в испачканном фартуке. В руках она держала кухонный нож, которым, видно, только недавно что-то резала.

— Это ужас какой-то, безобразие. Люди, посмотрите, что здесь наделали. Милиция-я…

— Мама, успокойся, — уговаривала ее молодая девушка в ярко-синей кофточке, — ну, успокойся, ну, пожалуйста. Я прошу тебя. Ну что поделаешь, мы отремонтируем. Сейчас вызовем мастера из ЖЭУ.

— Да ты представляешь, сколько это будет стоить? — словно опомнилась женщина. — Нам этого не потянуть. Ой, горе, горе, — завопила она снова, впадая в истерику. — Был бы жив отец, он бы разобрался. Милиция, милиция…

На лестничной клетке перед дверью Борисовой квартиры образовалось столпотворение. Сюда, как на собрание, сбежались жильцы со всего подъезда.

— Тетя Галя, мы уже позвонили. Сейчас милиция приедет, подождите немного.

Но женщина ни на минуту не смолкала.

— Вот бандиты! Это ж надо такое! Взорвать наш дом захотели. Изверги окаянные, террористы. Гады…

— Тетя Галя, да ты же на последнем этаже живёшь. Тебя небось даже не задело. Это только здесь разворотило. Вон, видишь, у внука Бориса Никитича даже косяк вылетел, а дома что у него творится. Вот это горе…

— Да у меня, что ты думаешь, меньше? У меня все стекла повылетали, штукатурка осыпалась, а ты мне говоришь, — с обидой в голосе сказала женщина. — А чо это, интересно, под его дверью взорвали? — понемногу стала приходить она в себя. — Может, он их сюда и привёл? Пока его тут не было, никто ничего не взрывал.

— Мамаша, вы полегче, — не выдержал Борис. — Хотите, чтобы под вашей дверью взорвали? Они могут повторить.

— Вы только посмотрите на него. Он ещё меня запугивает. Это надо же такое! Вот дожили: мне в своём подъезде угрожают. И кто?

— Вот он, новый русский, — ни с того ни с сего завелась другая женщина. — На иномарке ездит. У кого теперь такие деньги? У таких, как он, купцов. Обворовали весь народ, а мы ещё из-за них страдаем. Скоро вас всех раскулачат — вот увидите.

Народ загудел, её слова задели всех за живое. За Бориса вступилась женщина помоложе с бигуди на голове, и этим немного сняла напряжение.

— Варвара Макаровна, ну вы что такое говорите. Борис больше всех пострадал, а вы его ещё обвиняете. Имейте совесть. Вова, а ты куда? — неожиданно сказала она мальчику, пробирающемуся через толпу.

— Мама, я к дяде Боре. Ну, пропустите, дайте пройти. — Мальчик, расталкивая женщин, поднимался по лестнице. Его не пропускали, а он шустро проскочил.

— Вова, ну что я тебе говорю! Ты куда? Оставайся там, у дяди Бори так разворотило, что ему сейчас не до тебя.

— Я ему хочу помочь убраться, — протискивался к двери мальчик, — пропустите меня, пропустите.

— Ну наконец-то, приехала милиция, — сказал кто-то сверху.

Трое в гражданском поднялись на площадку и стали успокаивать шумевших жильцов.

— Граждане, мы разберемся. Не шумите, не мешайте работать. Есть свидетели?

Свидетелей не оказалось. Никто не видел, как это произошло, и на секунду наступила тишина, а потом мужчина с приличной лысиной на голове громко сказал:

— Да откуда же им взяться? Если бы они тут стояли, то от такого взрыва их бы всех поубивало.

— Гражданин, я попрошу не комментировать, — сказал молодой человек. — Так что, значит, нет свидетелей? Ну, может, кто-нибудь подозрительных людей видел в подъезде или какие-нибудь свертки, пакеты попадались на глаза.

В том, что это дело рук рэкетиров, Борис теперь не сомневался. Вот так они ему отплатили.

«А может, они меня только предупредили. Ведь они мне сказали, что мы с тобой ещё рассчитаемся. А пока это только аванс за тот выстрел. Если это действительно так, то они ещё могут вернуться. Надо что-то делать и как можно быстрей…»

Борис увидел того молодого человека, который следил за Ниной. Он топтался на месте, видно, не зная, как себя вести. Вид у него был не менее испуганным, чем у Бориса сразу после взрыва.

«Вот так они меня и Нину защитили, — глядя на него, думал Борис. — Неужели он не видел слежки? Да того, с мобильником, невооруженным глазом было видно за версту. Он как будто специально выставлялся напоказ. Всем своим видом точно говорил: “Смотрите, я никого не боюсь”. Нет, такого не заметить невозможно. Я думаю, он должен был его видеть. А если видел, то обязан был предупредить этот взрыв. Это же его работа. Он за нами следил и сопровождал. А может, его там не было и он всё прозевал. А где же он тогда был?»

Взрыв под дверью коневской квартиры привел Батю в смятение. Валютчики, как называл полковник своих «подопечных», — народ непростой. Ради наживы они идут на всё, но до террористических актов ещё не доходило. Это уже было веянием нового времени, издержками системы, при которой преступники сумели найти много оружия и взрывчатки и стали использовать её в своих бандитских целях.

— Установили тех, кто к этому причастен? — без всякого вступления обратился Батенчук к Максимову.

— По словам потерпевшего Конева, это дело рук рэкетиров, — начал капитан. — Он отказался им платить дань за киоск. Они ему угрожали, тот, видно, не прислушался. Наши минёры говорят, что заряд взрывчатки соответствовал двумстам граммам тротила.

Полковник про себя что-то прикинул и полез в стол.

— Это очень даже прилично для двери, — копаясь в верхнем ящика стола, сказал он на одной ноте. — Только я никак не пойму, зачем они дома бомбу взорвали? — Он вытащил нож с наборной ручкой и положил на стол. — Могли бы и в шашлычной взорвать. Так сказать, на производстве — там, откуда прилетело это яблоко раздора. Могли бы даже в машине. Там бы, правда, всех разнесло на клочки. А под дверью квартиры как-то даже несерьезно.

Лист бумаги он разрезал на четыре части и листочки стопочкой сложил рядом.

— Может, припугнуть хотели, товарищ полковник. Он как раз был дома со своей девчонкой, за которой мы наблюдаем. Ну, с Серкиной.

— Значит, говорите, припугнули они его. Это теперь так называется. Хорошо, пусть будет так. А что дальше?

При этих словах капитан весь подтянулся и, не мешкая, по-военному стал отвечать.

— Так точно, припугнули. Я так понимаю. Они же его самого не тронули. У них какие-то виды на его шашлычную. По-моему, они хотят её прибрать к рукам.

— Да, вот какая жизнь пошла, капитан! Жестокая до предела. Никто никого не жалеет. Люди рвутся к деньгам любыми путями. Идут даже по трупам. Раньше было поспокойней. По крайней мере такой мрази я не помню. Надо же, в подъезде, где живут мирные люди, взорвать бомбу! Дверь вынесло с потрохами…

— Это конкуренция, товарищ полковник, раздел сфер влияния. Криминал лезет в экономику, во власть…

— Хватит, капитан, демагогией заниматься: конкуренция, понимаешь ли. Надо немедленно установить личности преступников и задержать. Соображения есть по этому поводу?

— Младший лейтенант Лыков видел слежку за Коневым, — доложил Максимов. — Двое преследователей были на БМВ последней модели. Он записал номер машины, и мы уже установили хозяина. Я дал команду его найти.

— А что же это твой Лыков их прохлопал? Или он, может, вообще в то время лыка не вязал?

— Лыков совсем не пьёт, я за него ручаюсь. Очень исполнительный и ответственный молодой человек…

— Он же их вел и должен был предотвратить это преступление.

— Он их в машине ждал у подъезда. Один из них быстро заскочил туда и вышел назад. Как только они отъехали, следом прогремел взрыв.

— Завтра доложите по этому делу. И Лыкова ко мне.

Полковник выдвинул ящик стола, вытащил папку в темно-синем коленкоровом переплете. Максимов знал её хорошо. В эту папку Батя складывал «текучку» — так он называл бумаги, по которым требовалось принимать какие-либо дальнейшие решения.

— Пока вы здесь спите, капитан, лейтенант Васильев на Колыме вкалывает в поте лица. Он проделал огромную работу и узнал, кто собирал сведения по бывшему лагерю заключённых. Как теперь нам стало известно, это делал житель Москвы, некто Дернов Иван Николаевич.

Полковник встал из-за стола и молча заходил по кабинету.

— Понимаете, капитан, какую новость нам подкинул Васильев — просто голова идёт кругом. Смотрите, что получается, — закуривая, сказал полковник. Курить он бросил несколько лет назад, но когда сильно нервничал, об этом всегда забывал. Он взял один маленький листок и стал что-то черкать. — Первое. Письма домой Дернов не писал, так как по той статье писать из мест не столь отдалённых не полагалось. Второе. Как явствует из документов, никто оттуда живым не вернулся. Третье. Никто не знает и того места, куда они ушли. Значит, по всем трём пунктам получается, что никто о нём ничего не должен был знать. То ли он где-то пропал, то ли где-то дуба дал. Короче, в его деле сплошное белое пятно. А в действительности что получается: каким-то образом его родные спустя полвека узнали, где он отбывал наказание. Ты сам знаешь, такие сведения в наших официальных органах не получишь. Мало того, родственники даже узнали примерное место расположения того лагеря. Если все погибли, а выжил только один человек, то надо думать — он и рассказал родственникам. Получается, что это мог сделать только Конев. Но надо очень хорошо подумать, прежде чем делать какие-то выводы. Давай себя спросим, а зачем это Коневу нужно? Что они, родственники или хорошие друзья? Хотя в принципе, а почему бы и нет. Чего только в этой жизни не бывает! Ну, допустим. Теоретически такое возможно. Ну а если ничего их не объединяло, то всё очень просто: один охранник, а второй — заключенный, которого тот охранял. А у этих людей никогда ничего общего не было, их ничего не объединяет. Да и зачем Коневу общаться с родственниками Дернова? Даже если бы он и сделал какое-то доброе дело Дернову, его родственники всё равно бы этого не поняли. До конца своих дней он для них так и останется душегубом-энкавэдэшником, который охранял их родственника. Много ли ты слышал о таких добрых охранниках?

Максимов закивал головой, показывая, что он полностью согласен.

— И не услышишь. Они же неспроста все куда-то затерялись: будто вымерли, как мамонты. Значит, такой контакт практически исключается. Может быть, еще одна версия: ему об этом сообщил внук Конева. Эти ребята примерно одного возраста — кстати, так же, как их деды. Ну ладно, допустим, прочитал Конев в дедовом дневнике о старшем Дернове и рассказал об этом его внуку. Но здесь сразу возникает очень много вопросов. Откуда он о нем знает, где взял его настоящий адрес и т. д. и т. п. Такое тоже невозможно.

Батенчук мерил кабинет шагами и всё без остановки. Наконец он сел.

— Есть ещё одна версия. Пусть она будет самой бредовой, но она тоже имеет право на жизнь. Он не потерялся, не погиб, а вернулся домой. Теоретически это просто невозможно, однако, однако… Однако это жизнь. Все пропали без вести, а он каким-то образом спасся и остался жив. Короче, совершил побег.

— Был бы он охранником, как Конев, другое дело, — не выдержав, вставил Максимов. — Тогда бы сбежать было легче, а простому зэку убежать из заключения и с Колымы вернуться домой, да ещё в таких условиях умудриться выжить! Это действительно невозможно.

— Всё ты, капитан, будто бы правильно говоришь, однако предположим, что это было именно так. На мой взгляд, эта версия пока наиболее правдоподобная. Значит, сбежал он и каким-то образом добрался до дому. Как это ему удалось, я не знаю, но, допустим, дошёл и там рассказал, где он сидел. Вот и весь секрет. Больше я ничего придумать не могу. И тогда что получается: из всего лагеря в живых остались только двое. А теперь вдруг спустя полвека их внуки стали искать этот лагерь. Про одного мы кое-что знаем, а вот зачем ни с того ни с сего понадобилось то же самое Дернову, этого я не скажу, для меня он пока загадка.

Батя жадно затянулся. Дым висел над столом, медленно заполняя весь кабинет. Полковник открыл окно, и к ним ворвался городской шум, зашелестели на столе бумаги.

— Внука интересует лагерь. Очень хорошо, очень хорошо. — Батя глядел в окно. — Ушёл в побег. Значит, побег… Вот история! Настоящий детектив. Куда ни копни, — одни загадки. Какой-то заколдованный круг. Ну и досталось мне дело перед пенсией!

Ни свет ни заря Николай разбудил Ивана. Он уже вскипятил чай, приготовил завтрак. В воздухе пахло утренней свежестью. Тихо шумела река. Тучи спустились совсем низко и затянули даже самые ближние горы. После недолгих сборов они вышли и через пару часов подошли к устью Уйгура, по которому им нужно было подниматься. Река здесь казалась спокойной, совсем безобидной. А вдали уже гремела гроза, сверкали молнии. Стало видно, что дождя им не миновать.

— Успеть бы проскочить хоть до развилка, — поёжился Николай. — Так не хочется мокнуть…

Загремело, и Иван не расслышал. Небо разорвало молниями.

В долине Уйгура стояла тишина и полное безветрие. Низом стелился густой туман. Выше он рассеивался, и виднелись скалистые горы. С обеих сторон возвышались обрывистые черные скалы. Долина реки стала похожей на каньон, и здесь почти не было террас. По пути попадались только небольшие косы, намытые крупными валунами и галькой, возле скал росли редкие кусты тальника. По каким-то признакам Николай определил, что в реке большая вода, а это значило — в верховьях пошёл дождь, и вода теперь будет постоянно прибывать. Дно реки выстилала разноцветная галька и черные сланцы от разрушавшихся скал, на перекатах виднелись валуны. Кое-где по берегам и прямо в русле, как страницы стоявшей на переплете книги, веером торчали рассланцованные породы. Они были похожи на острую гребенку. Чтобы не порезаться и не порвать сапоги, Николай осторожно через них переступал, кое-где приходилось перелезать.

Скоро туман полностью растянуло, и прямо над головой они увидели тёмные тучи. С каждым шагом тучи спускались всё ниже, угрожая их поглотить. Петляя, русло реки местами прижималось к обрывистым скалам, а под ними угадывались глубокие ямы. Прямо на глазах стала прибывать вода. На перекатах она пузырилась, и возле выступавших камней накапливалась пена. Она походила на живую губку, которая росла и находилась в постоянном движении. Кое-где пена даже образовала какие-то замысловатые фигуры. Потом по воде поплыли мелкие палки, кора деревьев.

Пришлось отвернуть голенища болотников, и от этого идти стало трудней, но по виду Николая Иван этого не чувствовал. Он шёл так же легко, как ходил по каменистой тропе или по лесу, а Иван долго не мог приспособиться. Чтобы не набрать в сапоги воды, он ступал осторожно и терял в скорости, поэтому постоянно отставал. В одном месте Иван оступился. Намокла одежда и рюкзак. Сразу стало сыро и неуютно. Николай обернулся и, увидев, что он поднялся, пошёл дальше. Догнав его, Иван старался больше не падать.

Неожиданно над головой сверкнули молнии, раскатисто загремело, и вскоре на них обрушились мощные потоки воды. Сразу стемнело. Они встали под наклонно стоявшую скалу. Николай, не снимая рюкзака, закурил.

— Всё-таки подловил, зараза. Немного не успели до развилка. На день-два раньше вышли бы, и всё было бы в ажуре. — Он вытащил изо рта сигарету, утер лицо. Покурив, спустил сетку накомарника. Даже в такой ливень комары не давали покою.

Николай ещё недолго поворчал и как-то незаметно замолк.

«За столько лет, что прошло с того времени, в тех местах мог побывать не один человек, — глядя на прибывающую воду, размышлял Клочков. — А что они могли найти? В лучшем случае только остатки трупов. И то, как знать. Энкавэдэшник мог убитых в реку сбросить. Хотя не должен бы. Их же понесет по течению и когда-нибудь вынесет к устью. А там могут быть люди. Найдут, будут лишние разговоры: кто такие, откуда их принесло? Значит, он должен был их спрятать или даже закопать. Одиннадцать трупов одному закапывать! Нет, это тяжелая работа, надо прилично повозиться. Опять же лопата нужна. А вообще зачем тратить силы и время? Если они останавливались на реке или на протоке, то трупы можно было закидать плавником или ветками. Стащил всех в одно место и забросал, но теперь их останки ни за что не найти. За это время все протоки не один раз перемыло, старые завалы снесло, наворотило новые. А трупы, может, даже звери растащили. То есть искать кости — дело совершенно бесполезное. Да они мне и не нужны. Пусть этим занимаются другие исследователи, а мне надо найти золото. А как его искать? Может, его уже давно и нет. Вполне возможно, этого нельзя исключать, но мне всё-таки кажется, что он его где-то спрятал. И спрятал недалеко от места убийства. Вот, чёрт, какой-то замкнутый круг: трупы — золото, золото — кости. Вечно с этим золотом смерть в обнимку ходит. Как же теперь найти то место? Прежде всего, нужно подумать, как и где он их мог убить. Вероятнее всего на стоянке. Значит, так: они остановились на ночлег, и там он их прикончил. Надо искать стоянку. В принципе это возможно. Хотя опять же, столько времени прошло. А если хорошо пораскинуть мозгами, то это возможно. Хороших и удобных мест для стоянки в тайге не так уж и много, как кажется на первый взгляд. Всем обычно хочется остановиться так, чтобы была и вода, и дрова, и сухо, да ещё, чтобы красивый вид открывался. Так уж человек устроен, что для него это просто необходимо. Даже последний браконьер, не сознавая того, может, даже в ущерб своей безопасности, будет искать именно такое место. Итак, надо подвести какие-то итоги. Во-первых, такая стоянка должна находиться у реки или у ручья, на какой-нибудь сухой живописной терраске. Возможно, даже на опушке леса. Во-вторых, их было много — вот и место для стоянки должно быть немалым. И, в-третьих, стоянку надо искать на расстоянии трёх — или четырёхдневного перехода. Надо прикинуть, сколько они могли проходить за один переход. Потом на местности можно будет определиться, а пока ясно главное — надо искать стоянку, где бы они могли остановиться на ночёвку. Найдём стоянку, тогда можно будет думать о другом. Золота там, конечно, уже может и не быть. Впрочем, поживём — увидим».

Скала ненадолго их прикрыла. Камни свисали уступом, образовав над ними козырёк. Потом сверху, ни с того ни с сего, ручьем побежала вода. При полном безветрии она изменила направление и потекла под свод. У Ивана засвербело в груди, и неожиданно он услышал голос своего дедушки. Тот призывал побыстрее покинуть это убежище. Дедушка говорил Ивану, чтобы он бежал отсюда немедля. Его настроение передалось Клочкову. Не сговариваясь, они под шквальным дождем рванули на поиски другого места. Нашли подходящее пристанище на небольшом пятачке под нависшими камнями.

Раскаты грома сотрясали землю. Неожиданно сквозь шум дождя и грома до них донёсся другой звук: он точно исходил из глубин земли. Им показалось, будто что-то подломилось и осело. Тотчас с грохотом рухнула громадная скала, и их с головы до ног окатило водой. В воздухе запахло глиной. С горы летели камни, всё вокруг гремело. Когда водяная пыль осела, они увидели, что рухнула та скала, под которой они недавно стояли.

— Вот тебе и случай, — как-то судорожно вытирал лицо Николай. От этого он только размазал грязь, и лицо стало полосатым. — Если бы там остались, навечно погребло бы нас, Ваня, заживо. Ты представляешь… — голос у него дрожал.

Иван только теперь осознал, что был в нескольких шагах от смерти, и его резко прошибло холодным потом, в ногах он почувствовал слабость.

— Это дедушка нам помог, — сказал он шёпотом, тяжело дыша. — Это он. Его душа мается в мирской суете, хочет обрести вечный покой и никак не может. Теперь надо ему помочь покинуть нашу землю, пусть быстрей уходит.

Камни образовали мощный вал, перекрыв русло реки. Быстро стала прибывать вода. Вначале она закрыла все выступавшие валуны, а потом принялась слизывать то, что было на берегу, и подбираться к верхней точке этой нерукотворной плотины. Стихия показывала им свой неукротимый нрав. В этом буйстве природы можно было усмотреть дикий порыв каких-то злых духов, обрушивших всю свою мощь, всю ярость на этих двух смельчаков, которые бросили им вызов и решили штурмовать те места, где находятся их сокровенные тайны, которые они стерегут. Это место, по которому они шли, было похоже на чистилище, преодолев которое, можно было идти дальше.

— А где Чара? — хватился Иван. Он смотрел по сторонам, но её нигде не видел. В таком завале только случай мог спасти собаку.

— Чара! Чара! — закричал Иван. — Иди сюда, Чара. — Он уже собрался бежать к завалу, но его остановил Клочков.

— Да вон она, впереди, — показал он совсем в другую сторону.

На камнях возле расщелины лежала мокрая собака. Она спокойно посматривала на них.

Мысли Николая снова заклинились на золоте. У него не пропадала надежда, что золото, добытое заключёнными, осталось на месте.

«Была же война. Тот вояка ушёл на фронт. Ушёл со своей тайной и оттуда уже не вернулся. Хотя с таким богатством мог бы и не ходить. Наверняка сумел бы откупиться. Вообще-то раньше времена были не то, что сейчас. Значит, когда он вышел из тайги, ему в любом случае надо было обращаться в местные органы власти. А какое же у него могло быть алиби? Сразу и не придумаешь. Скорее всего, что-то вроде того, что все с голоду поумирали. Или, может, заключенные напали и всех перебили. А куда он золото дел? Кстати, а кто о нём знал на материке? Связи у них не было, значит, никто о них не знал. Вот и хорошо. Получается, для всех нет никакого золота. Да что там золото, там даже лагеря не было! Так по крайней мере Ивану сказали во всех властных структурах. Стало быть, до сих пор он нигде не фигурирует, а вообще должны же быть какие-то документы, архивы. Там же было столько людей! Может, и есть где-то, только этим нужно заниматься, а кому это теперь нужно? Только Ивану — больше никому. Сейчас уже новое время, других проблем хватает. А займись Иван этим делом, его в архивы никто не пустит. Скажут: “Это секретно” — вот и всё: круг замкнулся. Значит, никто никогда о том лагере не узнает. Вот такие дела. Да, кстати, как фамилия того офицера-энкавэдэшника? — вспоминал Николай. — Канев, Конев? Кажется, всё-таки Конев».

На Севере Борис никогда не был и, как человек прагматичный, думал, что там всё давным-давно освоено и стоят такие же красивые и благоустроенные дома, какие показывают в зарубежных фильмах. Однако в действительности всё оказалось иначе. На единственной улице портового посёлка, куда они прилетели на вертолете, их взору предстали покосившиеся от времени деревянные строения и относительно новый кирпичный туалет. По словам одного местного мужика, видать, шутника по натуре, — это была главная достопримечательность посёлка. Когда-то во время стоянки самолёта его посетила заморская кинозвезда, которую привели туда указатели, сделанные специально к её приезду на английском языке. Дальше из-за их отсутствия она никуда не пошла.

Весть о том, что рейс они оплатили наличными, быстро облетела весь посёлок авиаторов. Это так встряхнуло местное население, что к вечеру по популярности они превзошли ту британскую актрису, а на улице на них показывали даже маленькие дети.

— У, какие крутые, — слышалось вдогонку, — с материка прикатили.

Как-то между делом познакомился с ними и участковый. Особой словоохотливостью он не отличался, зато страдал излишним занудством, вероятно, связанным со спецификой своей работы.

— Да-а, ребята, хорошо вы живёте в своём институте, — с нескрываемым завистью говорил молодой сержант. — Такие деньги вам дали на вертолет, уму непостижимо! И это всё наличкой! Вот это жизнь! А я забыл, когда последний раз зарплату получал. И у всех проблема здесь одна и та же — деньги не дают. В магазине отоваривают по списку — в счёт будущей зарплаты, а когда она будет, одному богу известно.

Решив все вопросы, он вышел за дверь и, копируя знаменитого сыщика Коломбо, тут же вернулся.

— Ваш рейс, кстати, можно было бы сделать за пару ящиков водки, а вы такую сумму отвалили, — проверяя документы, сказал он между делом. — Но всё, поезд ушел — их уже не вернуть.

На следующий день в горах испортилась погода, и их полёт отменили. Вечером они пригласили в гости командира вертолёта Ерёму. Вначале Борис думал, что так его зовут, но оказалось — фамилия. Разговор не клеился — не получалось с общими точками соприкосновения. Всё, о чём Борис говорил, Ерёма пропускал мимо ушей, и было видно, что он думает о чём-то своём. Здесь даже не помогла словоохотливая Нина. И только после того как прилично выпили, Ерёма повеселел и немного разговорился.

— Ну, Борис, тебе повезло, — сказал командир. — С такой красавицей и я бы хоть на луну. Ради такого случая могу даже переучиться.

Борис сразу повеселел: это уже предвещало решение каких-то проблем. Однако первое впечатление оказалось ошибочным.

— У нас район вообще-то очень интересный, — после очередной рюмки рассказывал захмелевший Ерёма. — За предгорьем начинается горная цепь с большими перепадами высот. Тут надо не зевать и вовремя набирать высоту, но вы не бойтесь, мы полетим по долине Маймакана. Это очень большая река, она тянется на десятки километров.

По словам всех, с кем разговаривал Борис, Ерёма был лучшим командиром, однако отличался невероятным занудством. Порой он по нескольку раз заставлял заказчиков перевешивать груз, требуя соблюдения всех правил полетов. Заказчики Ерёму недолюбливали, зато толстенький коренастый командир летал как ангел.

— Я в те места вообще-тонедавно летал, спецназовцев возил. Каких-то золотарей они там пасли. Что-то мои ребятки там совсем недолго посидели. По-моему, толком даже тайгу не почувствовали: в тот же день я их забрал. Вы с ними малость разминулись.

Это сообщение насторожило Бориса и, подливая водку, он стал осторожно расспрашивать.

— Что ж они летали, золотишко забирать или, может, сами мыли?

— Да ничего они там не мыли. Как я понял, отслеживали двух мужиков, которые идут в верховье Уйгура. Может, даже в тот же район, куда вам надо. Точно я не знаю, но спецназовцы что-то говорили про какой-то квадрат, показанный на их карте. Они хотели забрать у мужиков ту карту, да потом, видать, их пожалели. Один только сержант, помню, всё сокрушался: «Зря, — говорит, — я им карту отдал. Надо было отобрать, а ещё лучше — и самих мужиков прихватить».

Ерёма неожиданно замолчал, возможно, сознавая, что наговорил им лишнего.

— А у вас-то с документами всё в порядке? — почесав затылок, он продолжил разговор. — А то смотрите, я вас не повезу. Здесь и проведёте весь полевой сезон. Раньше, помню, вертолётов было мало, и такое порой случалось. Это сейчас летай не хочу, но опять возникла другая проблема — платить нечем. Поэтому народ совсем редко летает. Ну, так как у вас с документами? — Он важно посмотрел на Нину, и та улыбнулась.

— У нас всё нормально, Валерий Иванович, как и должно быть у нормальных людей. Неужели мы на террористов похожи?

— Похожи не похожи — это другой вопрос. Я про документы спрашиваю. Везде должен быть порядок.

— Да нас уже, между прочим, участковый проверил, — подлил ему водки Борис. — Так что, командир, давай лучше побыстрей полетим. Времени жалко.

— Участковый проверял у вас одни документы, а мне нужны другие. Давайте-ка на всякий случай я их посмотрю.

Тех бумаг, которые нужны были для полета, у ребят не оказалось, и самое интересное, что о них те даже не подозревали. А нужно было ни много ни мало — пять справок из разных инстанций, и все они находились в поселке, расположенном за сто километров.

— Да вы что, ребята?.. — Ерёма сразу протрезвел. — Вы уже два дня здесь толкаетесь, а ещё бумаги не сделали. Надо наверстывать упущенное. Я думаю, за пару дней вы управитесь. К тому времени, глядишь, и погода установится. Ещё успеете по тайге нагуляться, домой к мамке захотите.

Нина чуть не расплакалась.

— Валерий Иванович, да мы же не успеем. Командировка у нас по дням расписана. Совсем нет времени. Тем более мы вам наличкой заплатили.

— Ниночка, успокойтесь, пожалуйста, всё будет нормально. А оплата меня не интересует. Это вы с бухгалтерией разбирайтесь, мне нужны только справки. Я же вам ясно сказал: у нас инструкция. Вы даже не представляете, как нас шерстят. Документацию проверяют почище, чем в милиции. Это же не моя самодеятельность. Такие здесь правила.

Он поперхнулся и закашлялся.

— Ну ладно, — прокашлявшись, неожиданно смягчился Ерёма, — принесите хотя бы справку из райотдела милиции и из лесхоза, а на остальные я закрою глаза. Вообще-то не помешала бы ещё справка и из Комитета по охране окружающей среды.

В посёлок Борис не поехал, но Нину пришлось посылать в магазин. После выпивки командир стал посговорчивей: провезет, мол, их без документов, а в своих бумагах проведёт по какой-нибудь другой статье.

После этой вечеринки на душе у Бориса остался какой-то смутный осадок. Особенно его беспокоили спецназовцы и те двое. Временами ему даже казалось, что он их где-то видел. Однако он как ни напрягался, а вспомнить ничего не мог и с щемящим чувством, какое у него бывало от неудовлетворенности собой, переключился на другое.

В выходной Максимов выкатил из гаража свою побитую «шестерку» и повез всё своё семейство на дачу. Этого он давно не мог себе позволить. И если бы не жена, которая в последнее время стала на него «наезжать», то кто знает, когда бы он посетил свою «фазенду». Его семейные дела совсем разладились, и чуть не дошло до развода. Каждый день ему приходилось выслушивать упреки жены, обиды, накопившиеся за долгие годы их совместной жизни, готовить себе ужин и стирать. Тут он узнал, какой он плохой муж и отец двоих детей.

Машина была совсем не ухожена и всю дорогу до дачи пыхтела, скрипела, будто говорила хозяину, что за ней нужно почаще смотреть. Зато на лице жены сияла самодовольная улыбка, и весь ее вид выражал полнейшее удовлетворение: «Ну наконец-то свершилось — муж вернулся домой».

Дача так же, как машина и вся его семья, требовала к себе внимания и личного участия. Он давно собирался подремонтировать крышу, застеклить веранду, да как-то все руки не доходили, и недостроенной она постепенно приходила в негодность. С продвижением по служебной лестнице всё меньше оставалось свободного времени, которое он мог бы провести в кругу семьи, и всё больше времени он отдавал работе. Когда после училища он только пришёл в милицию, у него были грандиозные планы: он мечтал учиться, построить хороший коттедж и сделать многое другое. С учёбой у него всё получилось как нельзя лучше, а остальное словно остановилось на месте.

В этот раз ударным трудом он хотел отметить неожиданно подвернувшийся выходной и наверстать упущенное. Соседи по даче уже по два раза успели окучить картошку, и ботва на зависть Максимовой жене тянулась вверх и росла вширь. На этом фоне их картошка была самой чахлой во всем дачном кооперативе. Обливаясь потом, он кое-как её окучил, и только всё семейство собралось за столом, как за ним приехал старшина из отдела. Срочно вызывал полковник.

— Почему мне вчера не доложили, что Конева целые сутки никто не видел? Я же вас просил, чтобы обо всех подвижках по этому делу мне срочно докладывали, — сразу насел на Максимова Батенчук. — Проморгали. А я тебе говорил, что за ним нужно смотреть в оба.

— Я думал, ничего страшного не произошло, — стал оправдываться тот. — Мало ли к кому он может забрести…

— А как вы прозевали продажу недвижимости? Не знали, не видели, как он продал свою шашлычную? Что же это за наблюдение такое? Опять Лыков?

— Никак нет. Младший лейтенант Шерстюк. Никто даже не подозревал, что Конев продает своё имущество. Как-то он очень подпольно продажу провернул. Ничего не пойму! До самого последнего времени он в своей забегаловке торчал и даже позавчера вечером ещё продавал шашлыки. Я сам лично видел. Всё было как обычно, никаких подозрений…

— Скажи, капитан, ну как тебя после этого называть?

Он не стал ждать ответа и продолжал «разборку».

— Конев куда-то смотался, и следом Серкина исчезла. Что это, совпадение или случайность?

— Товарищ полковник, я пока не готов ответить на этот вопрос.

— Ты не готов — вот как! А кто мне ответит? Сутки девчонка дома не появляется, а ты даже её не хватился. Ну разве это нормально? Или ты, может, ждёшь письменного заявления от её родственников. Не жди, его не будет: она не потерялась — это я тебе точно говорю. Правда, её родители говорят, что ничего о ней не знают, но я в это не верю. Не видно, чтобы они сильно переживали. Хоть бы для блезира в милицию, что ли, сообщили.

— Товарищ полковник, она не могла просто так взять и уехать. Серкина очень воспитанная и умная девушка. Любит родителей. Они для неё всё. Нина — единственный ребенок в семье, любимое чадо.

— Ну и что из этого? Она всё рассказала своим родителям и спокойно укатила. Чего ради любви не сделаешь! На всё пойдёшь. Или ты думаешь, что у нее в голове только этот чертов клад сидит?

— Да нет, видно, любит она его. Потому-то и сбежала с ним.

— А куда они могли рвануть? Есть какие-нибудь соображения?

— Да наверняка за кладом. Конев продал всю недвижимость, и с вырученными денежками они куда-то дёрнули.

— Я и сам знаю, что за кладом. А куда? Получается, что вся наша работа коту под хвост. Вот скажи, что мне сейчас генералу докладывать? Молчишь…

Полковник тяжело вздохнул. Сцепив пальцы, облокотился о стол и потер лицо ладонями.

— Ладно, будем заново нарабатывать. Срочно поднимай всю свою группу и начинай поиски. По тем материалам, которыми мы располагаем, попытайся сделать трезвый анализ и определить примерный маршрут Конева и Серкиной.

Батя закурил. Сизый дым потянуло к окну. В лучах летнего солнца он казался белым облаком, нависшим над головой.

— С вами, капитан, скоро на одни сигареты придётся работать. Ну как тут завяжешь? — Он тяжело вздохнул и, откинувшись в кресле, продолжал: — Пока вы тянете кота за хвост, на Колыме за вас работает лейтенант Васильев. Он, кстати, нашёл Дернова и по факсу прислал его фотографию. Вот полюбуйтесь.

Снимок был не очень четким, однако всё можно было разобрать. Максимов увидел длинноволосого молодого человека в штормовке с огромным рюкзаком за плечами.

«Обычный турист, — первое, что пришло ему в голову. — Таких и тут хватает. Летом из-за них на электричку не попасть — все за город едут. В последние годы добавилась ещё одна категория “туристов” с рюкзаками за плечами. Те вообще по помойкам шныряют и тащат отовсюду все, что под руку попадет».

Парень был не брит, правда, эту щетину бородой назвать ещё было нельзя, но все намёки на неё уже присутствовали.

«Усталый взгляд, открытые глаза, прямой нос. Но в нем, однако, чувствуется упрямство и сила. Такой будет лбом стенку пробивать, чтобы своего добиться. Парень здоров — ничего не скажешь».

Этот снимок, видно, сделали неожиданно, и на лице у молодого человека можно было прочитать какое-то непонятное выражение: то ли он был чем-то напуган, то ли удивлен.

— Ну что, капитан, посмотрел? Вот так надо работать! — Батенчук забрал снимок и положил в свою синюю папку. — Кроме этой фотографии Васильев установил, куда он идёт. Но для чего, я пока не знаю. Над этим надо ещё поработать. Вот возьми его адрес, по которому он прописан в Москве, и позанимайся им. А пока нам уже известно, что ни по одной инстанции его дед, Дернов-старший, не проходит. Личного дела его нет, и с Колымы он на фронт не призывался. Но мы нашли его в похоронных списках. Получается, что он погиб в сорок третьем под Курском. Сейчас надо запросить архив Министерства обороны, и попытаемся там что-то выяснить.

— О, это долгая процедура, товарищ полковник. Там свои порядки, и никто их нарушать не захочет.

— Ничего страшного. Мы попросим, может, они пошустрят. Вот сейчас наконец-то стало ясно главное, что Дернов выбрался из заключения и так же, как Конев, попал на фронт. Но получается, что ему повезло меньше: оттуда он живым не вернулся. Из архива мы вообще-то многого не узнаем. Я думаю, они только сообщат, где он призывался, где служил и как погиб. Самого главного: как ему удалось выбраться с Колымы — нам там никто не скажет. Поэтому надо искать его сына — отца Ивана. Он должен знать про своего отца. Раз внук знает о деде, то сын, я думаю, тем более.

— Будем работать.

— И ещё, — продолжал полковник. — Надо выяснить, как внук узнал, где отбывал наказание его дед и зачем он туда поперся. Ну вот скажите мне, Максимов, зачем он туда пошёл? В тайге искать лагерь, где сидел его дед? Это же даже смешно. Ну сидел и сидел, мало ли кто и где ни сидел в нашей стране. Время было такое. Были бы ещё эти места где-нибудь рядом с домом, тогда другое дело. А то не ближний свет — на Колыме. Вот что им руководит — любовь к родственнику, чувство долга или просто корысть? Пока мы этого не узнаем, трудно будет решить, зачем он туда пошёл.

Отсутствие в своей команде лейтенанта Васильева Максимов почувствовал сразу. Казалось бы, одним больше, одним меньше — ничего это не меняет, а вот этого одного как раз и не хватало. Кое-какие «дыры» пришлось латать ему самому. К задержанию «взрывников» Батя подключил ещё нескольких сотрудников. Рэкетиры оказались тертыми калачами. Второй год они контролировали весь район, подмяли под себя многих коммерсантов, и, как ни странно, ни одного сигнала в милицию. Всех своих «клиентов» рэкетиры сумели жестоко запугать, и те, вместо того, чтобы идти в милицию, молча отдавали свои деньги, памятуя о том, что они на крючке и в любую минуту их могут уничтожить. Это срабатывало лучше всяких уговоров.

Вечером Максимов решил брать бандитов. Обычно те втроем встречались на квартире у очкарика. Жил он один в новом доме недалеко от центра. Вёл, по наблюдениям, замкнутый образ жизни, почти ни с кем не встречался.

— Видать, не хило он стоит на ногах, — сидя в оперативной машине, говорил один из спецназовцев. — Трехкомнатная квартира на третьем этаже, да ещё в таком престижном районе. — И я бы не прочь так пожить…

С виду очкарик выглядел вполне респектабельным молодым человеком, но назвать его заучившимся студентом никто бы не решился. Был он солидным и скорее тянул на молодого ученого. Однако что-то в его облике угадывалось недоброе и даже матёрое. Возможно, поэтому сообщники и звали его Злым. Злой был главарем этой тройки. Всю свою братву держал в строгости и полном повиновении. Дисциплина в банде Злого была железной.

Как и рассчитывал Максимов, на квартире у Злого хранился общак этой банды и оружие. Нашли здесь и две ручные осколочные гранаты. Денег, по мнению Бати, в кассе было маловато, а это говорило о том, что они где-то спрятаны или во что-то вложены. Не исключал он и того, что общак хранится у кого-то другого, кто стоит над ними.

Совершенной противоположностью Злому был Джек. Угловатое скуластое лицо, короткая стрижка и оттопыренные уши делали его похожим на деревенского простака. Только Сергей Мамонов, проходивший под кличкой Джек, был далеко не простым парнем: дважды отбывал наказание за воровство. А вот Спортсмен, который и вывел Максимова на эту банду, ещё не сидел. Он отличался богатырским здоровьем. Широкая спина, мощная грудная клетка — можно было смело сказать, что это культурист. Единственным его хобби была штанга, с которой он не расставался даже ночью. Ну а весь интеллект Спортсмена, как определил Максимов, тянул на «тройку» с минусом. На допросе Спортсмен не отказался от взрыва коневской двери. Выходило, что он сам взялся наказать Конева: отследил, где тот живет, и подложил ту злополучную бомбу. Он, конечно, больше хотел его попугать, а заодно припугнуть и его красотку. По его словам он даже не подозревал, что у этой бомбы такой мощный заряд.

— Я думал, стрельнет, как хлопушка, — говорил Спортсмен на допросе. Бомбу он купил у какого-то мужика на базаре, оттуда же и гранаты.

К такому стандартному ответу Максимов уже привык. Поиски базарных продавцов обычно заканчивались безрезультатно. Да и как же их искать, если таковых не было в природе. Когда Максимов стал давить на Спортсмена, тот в вгорячах выпалил про Сеньку, которого Конев подстрелил из пистолета.

— Пусть радуется, что отделался лёгким испугом. Я бы ему показал кузькину мать. А вообще ему надо было бы голову открутить.

Такого оборота капитан не ожидал и сразу стал раскручивать об этом Сеньке, который пока нигде не фигурировал.

— А ты как думаешь, начальник, если в тебя из пистолета палят? Что ж, я его миловать должен. Таких давить надо. А то, ишь, козёл, на нас попёр. Мы с ним по-хорошему, а он, видите ли, оружием бряцает. Жалко, меня там не было, а то бы я его придавил. Показал бы ему…

Он сжал руки в локтях, показывая свои мощные бицепсы.

— Что это, он сам стрелял в твоего Сеньку? — подвигаясь ближе к Спортсмену, спросил Максимов.

— Ну а что, я, думаешь? Конечно, он. Руку Сеньке прострелил вот здесь.

С трудом Максимову удалось расколоть Спортсмена. Вначале он с апломбом говорил, что никого не закладывает, а потом, когда его припугнули, неожиданно раскололся и рассказал про выстрел, который прогремел в шашлычной Конева.

Теперь надо было срочно искать длинного Сеньку, которого, по словам Спортсмена, Конев подстрелил из пистолета. Это же подтвердили и двое сообщников Спортсмена. Что за пистолет у Конева, никто не сказал, но то, что это не ПМ и не ТТ, было очевидно.

Этот выстрел из пистолета в дополнение с поисками «шпионского» навигатора натолкнули оперативников на определенные размышления.

Николай остановился и стал пить. Он вымыл лицо, вытерся накомарником. Уже на ходу он что-то буркнул про развилок. Выше по течению река распадалась на два русла, которые расходились в стороны, а в верховьях почти подходили друг к другу. Здесь их разделял только высокий хребет. Дождь не переставал, и совсем скоро на перекатах исчезли валуны, а река превратилась в один мощный поток. Идти стало тяжело, течением сносило вниз. Кое-где вода доходила до пояса. Больше всех досталось Чаре. Она, выбиваясь из сил, где пускалась вплавь, а где вприпрыжку плелась сзади.

«Иринка, наверное, меня потеряла, — вытирая лицо, думал Иван. — Она вообще-то девушка с характером, если захочет, то всё узнает. Главное — была бы в этом для неё нужда. Может быть, я уже давно пройденный этап в её жизни».

Он вымок с ног до головы. Опять заныла рука. Боль то проходила, то усиливалась, но он старался об этом не думать, и тогда становилось легче.

Скоро Иван почувствовал, что рюкзак потяжелел. Он уже знал — это первый признак усталости, но собрался с силами и, глядя в спину Клочкова, упорно продолжал идти следом за ним. Кроме маячившего впереди рюкзака, всё исчезло из поля зрения. Последней каплей, переполнившей терпение, стала мокрая спина. Вода с накомарника стекала прямо за шиворот. Пришлось его снять.

Возле развилка они остановились, и, перекурив, Николай пошёл на разведку в правый приток. Он долго не возвращался, а когда вынырнул из-за прижима, то по его виду Иван понял, что ничего хорошего там нет.

— Такого водопада я здесь ещё не видел, — сказал Клочков. — Хоть это и не Ниагара, но вверх нам не подняться. Я уже пробовал.

Решили идти по левому притоку, а в верховье перевалить через хребет. Оттуда по прямой правый приток Уйгура был рядом. Да и другого выхода у них не было: дорога назад была отрезана. Прямо под дождём они вскипятили чай и, перекусив, пошли дальше.

Выше по течению воды стало поменьше. Русло местами напоминало гладкий желоб, в котором встречались только крупные валуны. Появились многочисленные водопады. Скоро увидели целый каскад. Он состоял из семи водопадов, которые протянулись на добрую сотню метров. Вода в этом месте пропилила сплошную каменную стену и с образовавшихся ступеней лавиной низвергалась вниз. Она пенилась и бурлила, а в больших ямах её закручивало стремительными водоворотами. Местами из-под воды выглядывали вылизанные до блеска камни. От шума закладывало уши, гудело в голове.

Обойти этот каскад было невозможно, и после наставлений Клочкова они полезли вверх. Впереди, как обычно, Николай, а за ним с большим интервалом — Иван. Там, где были выступы, они карабкались в стороне от потока, а где стояли отвесные скалы, приходилось лезть по краю жёлобу — навстречу водному потоку. В таких местах ощущение было не из приятных.

Почти в самом верху этого каскада Клочков неожиданно поскользнулся, ударился о камни и на мгновение потерял сознание. Всё произошло так стремительно, что он даже не успел за что-то схватиться. Он полетел вниз, проскочил одну ступень и попал в большую яму. Мощный поток воды обрушился на него и накрыл с головой. Его бросило на дно. Придя в себя, Клочков вынырнул. Он захлёбывался, мешали рюкзак и висевшее за спиной ружье. Бултыхаясь, Николай кое-как прибился к крутому берегу. По-пластунски пополз. Он уже почти поднялся наверх, когда соскользнула рука. Николай снова оказался в воде. Были моменты, когда Ивану уже казалось, что Клочкова сейчас закрутит и он пойдет ко дну. Вот Клочков вынырнул под самой стенкой, и Иван протянул ему ружье. Клочков выбрался на берег, он долго не мог отдышаться, а когда пришёл в себя, стал выливать воду из сапог.

— Вот… дела, — раздеваясь, говорил Николай. От кашля у него перехватило дыхание, он покраснел. — Думал, не выберусь…

После передышки они снова полезли на штурм каскада. Этот водопад оказался последним.

День подходил к концу, стало почти темно, а дождь всё поливал. Там, где стояли отвесные скалы, приходилось идти почти на ощупь. Николай вырубил длинную палку и промерил ею ямы.

В глазах у Ивана уже давно стояла серая пелена, всё вокруг казалось каким-то расплывчатым, потерявшим чёткие очертания. Он еле двигал ногами и временами шёл как в бреду.

«Нужно держаться, держаться, — эта мысль заставляла идти вперёд. — Надо потерпеть. Терпеть, терпеть, терпеть…»

Усталость не проходила. Силы были на исходе.

Он оступился и упал в воду. Совсем не хотелось вставать. Холод пробирал до костей, и это как будто его пробудило. Неожиданно полегчало. Всё вокруг приобрело свои очертания, Иван снова увидел горы и реку. Можно было подумать, что пришло второе дыхание. Теперь он шёл так легко, точно кто-то толкал его в спину. На одном участке Иван не удержался и даже вырвался вперед. Клочков проводил его недоуменным взглядом.

«Смотри-ка, какой горожанин! Словно бес в него вселился».

Постепенно характер долины реки стал меняться, она становилась шире. Скалы отступили, появились высокие покатые террасы. На них росли редкие лиственницы и лохматый стланик.

Уже ночью они подошли к истокам реки. К ним вплотную подступили заросшие горы, окружавшие со всех сторон. Впереди виднелись голые скалы крутого цирка, замыкавшего долину. Вершины гор закрывали сплошные серые тучи. Временами они спускались ниже и полностью накрывали долину.

Николай решил тут остановиться, а с утра начать штурм этого горного хребта. От их большого костра дым низом потянуло по распадку. Огонь выхватил из темноты причудливые очертания ближайших скал. Из полиэтиленовой плёнки они сделали лёгкий навес и потом допоздна сушили мокрую одежду.

Перед сном Клочков переоделся во всё сухое, а остальную одежду подложил под себя. Свой высушенный рюкзак он поставил рядом, спрятав от дождя под навес. На ноги Николай намотал портянки и только после этого залез в спальный мешок. Его примеру последовал Иван, как только он прилёг, сразу провалился в глубокий сон…

Иван купался в море, парился в бане, потом снова купался. Везде была вода. Она валом накатывала на него, он убегал, а она его настигала. Он долго боролся с этим неукротимым валом и неожиданно увидел своего дедушку. Тот шёл по долине реки в разбитых ботинках и рваной телогрейке. Из неё клоками торчала грязная вата. На драных штанах, давно потерявших свой первоначальный вид, Иван увидел разноцветные заплатки. Помятая тёмно-синяя кепка едва держалась на макушке. Сейчас он был прямо перед ним, и Иван видел его очень ясно. Он даже почувствовал дедушкино дыхание. Бледное бородатое лицо обтягивала тонкая кожа, а под ней торчали скулы, нос заострился. Возле уставших серых глаз кругами расходились морщины. От дедушки исходил запах потного тела и какой-то кислой махорки. Иван хотел с ним поздороваться, но у него резко заныла рука. Дедушка похлопал его по плечу.

— Здравствуй, внучек, здравствуй. Лежи, лежи, я с тобой рядом. Вот теперь я знаю, ты меня увидел. Какой ты стал большой и на меня похож! Я таким же, Ваня, был в твои годы. Крепись, внучек, крепись. Всё образуется: скоро дождь перестанет, завтра снова будет солнце. Сейчас главное — добраться до лагеря. Переваливать в Уйгур нужно выше этой стоянки. Там, под самыми скалами, идёт тропа. Снизу её не видать. Вначале надо подняться по крутому склону на первый уступ, потом пойдёт другой, и с него ты увидишь едва врезанный распадок. Он прямо под скалами. Там идёт звериная тропа, которая приведет на перевал, а оттуда — в долину Уйгура. Тропу ищи в развалах камней, но везде надо держать нос по ветру и не зевать. Помни, это твой звёздный час, но лавры пожинать ещё рано. Не забывай о тех, кто должен спать вечным сном. Я надеюсь, что труба архангела призовёт наши души в мир иной. Причислять к лику святых нас не надо, время само всё расставит по своим местам. Ну а теперь отдыхай, завтра у тебя тяжёлая дорога.

Он повернулся и, помахав рукой, медленно исчез. Тут Иван проснулся. Дедушки нигде не было, а рядом с ним, постанывая, спал Николай. Под боком у него примостилась Чара. Она так же, как хозяин, иногда стонала и вздрагивала. Возможно, в эти минуты Чара скрадывала зверя или отбивалась от медведя.

«Что же это такое — видение или сон? — протирал глаза Иван. Он смотрел в темноту, пытаясь хоть что-то увидеть. — Нет, это не сон, дедушка был наяву, он со мной говорил. Но почему он так быстро уходит? Мог бы ещё остаться. Почему он так спешит? Наверное, скоро я обо всём узнаю. Надо ещё немного потерпеть».

Костёр прогорел, стало холодно и сыро. Иван раздул огонь, подкинул толстые лесины и, согревшись, снова лёг. По плёнке монотонно стучал дождь, шумел ручей. Пахло дымом, который стелился по всей долине. Иван лежал, а сон не шёл. Он прокручивал события прошедших дней. Думая о дедушке, он постоянно возвращался к разговору с Николаем.

«А ведь и правда был один след. Но почему? Куда делись другие? Николай на этом просто зациклился. Вообще если трезво пораскинуть мозгами, то действительно, почему из тайги вышел только один человек? А что случилось с остальными? Сгинули все сразу? Но их же было много. Постой, постой, — стал вспоминать Иван. — Может, я чего-то забыл или случайно перепутал. Выстрелы… Была ли стрельба? Охранники должны были чем-то питаться. Еды у них почти не было. Это факт, но было оружие. Значит, они могли охотиться. Тогда получается, дедушка должен был слышать выстрелы. Ну даже если он и слышал выстрелы, то теперь об этом уже не узнаешь. И вообще, как он шёл за ними? Надо же было держать безопасную дистанцию, чтобы тебя не заметили. Нельзя было приближаться и далеко отставать опасно. Значит, где-то он потерял их из виду. Ну почему где-то? Он говорил, что это было на реке. А почему он их потерял? Вот это Николай и пытается выяснить. Его интересуют выстрелы или что-то из ряда вон выходящее, происшедшее более полстолетия назад. Клочков разрабатывает свою версию: по его убеждению, тот, кто вышел из тайги, убил всех остальных. А то, что дедушка шёл по следам того, кто заблудился, он в счёт не берёт. Раз, мол, шли все вместе, а вышел только один, значит, он их убил. А тут ещё золотишко замешано. По мнению Клочкова, там, где, мол, этот желтый металл, — один криминал. Мужик наслушался разных баек и теперь всех мерит одним аршином. А вообще история очень загадочная. И чем больше я в неё влезаю, тем больше вопросов…» — Иван подумал, что в следующий раз он спросит у дедушки про это золото.

Дождь не переставал ни на минуту. Только под утро Иван заснул. Во сне неловко повернулся и сдвинул плёнку. Это он уже заметил, когда проснулся в луже воды.

С вертолета открылся прекрасный вид на горы. Не отрываясь, Борис смотрел в иллюминатор. Они пролетали над пологими сопками и длинными хребтами, где из маленьких ручейков рождались большие реки. Под ними проплывали горные озёра, а в стороне виднелись заснеженные вершины. Острыми пиками они поднимались к небу и казались неприступными. Зато ниже буйствовала растительность. Лес покрывал долины рек, забираясь высоко в горы. Там была своя жизнь, о которой они совсем не знали.

После дождей реки переполнились и местами вышли из берегов. Сейчас вода начала спадать, и кучи плавника валялись по берегам и на островах. В устье одной речушки наворотило так, что вода поднялась до высокой террасы и по ней сливалась вниз.

Параллельным курсом по горам двигалась тень вертолета. Она не догоняла и не отставала, а медленно скользила по одной стороне, как будто была у них на буксире. Этот Ми-8, закопченный возле турбины и с закрашенными звёздами по бокам, Ерёма сам перегнал из какой-то воинской части, находившейся на Урале.

Никто из молодых людей на вертолёте не летал, и всё для них тут казалось необычным. Борису сразу бросились в глаза поднимающиеся металлические скамейки и висящие под потолком тросы. Потом он увидел, что в хвосте примостилась большая желтая бочка. Можно было подумать, что конструкторы этой машины слепили её наспех, не задумываясь о комфорте пассажиров. Но позже он понял, что для всего тут свое назначение. Время от времени к ним врывались голоса из открытой пилотской. К монотонному гулу двигателя добавлялся свист винта.

Они пролетали над Маймаканом, и Борис увидел тот перекат, о котором говорил геодезист. Долина в этом месте сужалась, и река бурно врывалась в прижим, с ообеих сторон стиснутая горами. Сверху она была белой, похожей на дикого взбеленившегося коня, у которого земля горит под ногами. Наконец внизу показалось то место, которое больше всего его интересовало. Вначале он увидел боковой приток. Он впадал с той стороны, где был спрятан клад. Ручей скатывался с крутых гор и в долине Маймакана успокаивался, словно замирал перед слиянием с большой сильной рекой. Долина Маймакана тут расширялась, и у реки появлялись три протяженные протоки, бежавшие по той же стороне. По берегу полосой тянулся деловой лес, подпиравший небо. Одна из проток прижималась к левому борту, где виднелся крутой обрывистый склон. Дальше показались крупно глыбовые развалы камней, которые мыском врезались в долину Маймакана и почти подходили к протоке. На этих камнях, по дедовой схеме, и стоял крестик, показывавший, что здесь спрятано его золото — то, ради чего Борис летел, ради чего затеял это непростое дело. Вот на крутом берегу этой протоки показалась хорошая площадка. На неё можно было бы сейчас сесть.

«Быть рядом и пролететь мимо! Это выше моих сил. Может, сесть, а там будь, что будет?..» Но Борис решил лететь дальше.

«Нужно потерпеть, еще немного подождать, — настраивал он себя. — Садиться здесь нельзя. Нас сразу “вычислят” и где-нибудь встретят. Ничего страшного, мы завтра сюда вернёмся. Подумаешь, немного пройдемся по тайге, тут совсем недалеко».

Вертолёт нырнул в ближайший распадок, и они полетели в верховье ручья. Перевалили через высокий хребет и оказались в истоках какой-то бурной реки. С трудом Борис уговорил Ерёму сделать там посадку. Узкая долина и покатая терраса восторга у того не вызвали, поэтому вначале он наотрез отказался. Нина видела, что Борис что-то ему говорил, размахивая руками. Ерёма повернулся, и Нина поняла, что он ругается — на его лице это ясно было написано. Борис показал на неё, и командир кивнул головой. Нина поняла, что он наконец согласился. Вертолёт стал резко разворачиваться. В узкой долине, зажатой высокими горами, это был очень сложный манёвр, и при выходе из поворота он едва не задел сопку. Из иллюминатора казалось, что вертолёт летит прямо на камни и вот-вот разобьётся. В последний момент Ерёма сумел вывернуть, и вертолет на большой скорости пронесся рядом с каменной осыпью. Она была так близко, что Нина увидела кустики багульника и пёстрый лишайник, покрывавший камни. Можно было сесть и ниже по реке — в данный момент это существенного значения не имело, но по замыслу Бориса это было очень важно, и он решил играть до конца, изображая замученных работой хилых научных сотрудников, которым потом придётся сюда тащиться с тяжелыми рюкзаками, накручивая лишние километры.

«Зато теперь Ерёма надолго запомнит, где мы оставили резиновую лодку, — глядя вниз, думал парень, — и если нас будут искать, он, не задумываясь, покажет на эту точку».

Вертолёт набрал высоту, и они снова перевалили через хребет. Сейчас они оказались в долине другой реки. По карте Борис определил, что это Уйгур. Берега у него были крутыми и местами переходили в каньон. Река водопадами обрывалась вниз. Ниже долина расширялась, склон становился более пологим, а местами зарос кустарником и деревьями. В одном месте Борис увидел длинные рвы. Ему даже показалось, что лес там вырублен, а на склоне виднеется что-то похожее на канавы.

— Нина, посмотри, — пытаясь перекричать шум вертолёта, позвал он девушку. — Это, кажется, канавы. Похоже, что здесь зэки работали.

Нина замахала руками, показывая, что не слышит. Борис наклонился к девушке и закричал над ухом.

— Канавы. Я говорю, здесь зэки работали. Понимаешь, работали здесь зэки. Мы сейчас летим прямо над одной канавой. Смотри, она почти под нами.

Склон на разной высоте рассекали три глубоких рва. Они как шрамы выделялись на чистом склоне и на значительном протяжении тянулись вдоль реки. На их бортах лежали большие камни. Без сомнения, эти длинные канавы были пройдены людьми. Пролетел бы вертолёт хоть немного в стороне, они бы их не увидели, как, наверное, никто не видел до них. А если кто-то даже и заметил, то не обратил на них внимания, как эти вертолётчики. За свою бытность они повидали немало и теперь воспринимали их как непременный атрибут тех мест, где когда-то работали геологи. А они работали везде.

— Я вижу, — крикнула девушка, — это и правда какие-то канавы. Значит, где-то тут должен быть лагерь.

Борис кивнул головой и громко закричал: «Смотри в оба. Я по этой стороне, ты — по другой. Не прозевай».

Вертолёт резко повернул, и прямо под ними промелькнул заросший склон очень крутой и высокой горы. Выше виднелись останцы. Они тянулись по всему хребту, и прямо на них несся вертолет. Казалось, что ещё мгновение — они врежутся в скалы. Но всё обошлось. Они полетели над каким-то ручьем, который слева впадал в Уйгур. Борису показалось, что прямо на мысу между большими деревьями он видит дом. Он вскочил и подбежал к другому иллюминатору, но сколько ни смотрел, ничего больше не увидел. Вертолет перевалил в долину Курунга, впадавшего в Маймакан, и, сделав круг, приземлился на берегу этой горной реки. Она протекала почти параллельно тому ручью, по которому они пролетали вначале, но была намного больше. Под крутящимся винтом ребята вынесли свои рюкзаки, и, попрощавшись, Ерёма улетел. После

После гула их окружила какая-то неестественная тишина. Потом стало слышно, как шумит река, и её шум постепенно заполнил всё пространство.

«Главное то, что я рядом с Борисом, — глядя по сторонам, думала Нина, — и мы снова будем вместе, как в круизе. Только так можно найти этот клад и выбраться из тайги».

Рюкзак оказался довольно тяжелым, резиновая лодка тоже тянула больше десяти килограммов. Вот она и оказалась явно лишней.

Теперь он уже не раз пожалел, что они залетели слишком далеко. Можно было, конечно, сесть где-нибудь поближе, но тогда бы он никогда не увидел то место, где его дед решился на тот кровавый шаг — на убийство. Именно на той стоянке он нашёл растерзанных лошадей и двух солдат, которых отправил за продуктами. Оттуда он ждал помощь, а оказалось, что его люди погибли и о судьбе его лагеря не знает никто.

Стоянку Борис нашёл легко, и то, что он там увидел, полностью подтвердило его догадку. Он вспомнил записи из дневника деда и представил, как всё было…

— Товарищ лейтенант, смотрите, — сержант Иванов показал на желтое пятно, видневшееся среди осыпавшейся листвы кустарника. Земля вокруг была вытоптана, кусты поломаны, и на них сохранилась пожелтевшая листва, которая засохла прямо на корню.

— Сазонов и Газизулин, видать, где-то здесь рядом на ночёвку встали. А лошадей отпустили. Газизулин никогда их на ночь не привязывал. Даже тогда, когда мы на охоту ходили на Орто-Салу, и то он их отпустил.

— Ну и что? — перебил его командир. — Что ты хочешь этим сказать?

— Медведь из этого распадка выскочил. Тут водопад шумит, они его не услышали. Вот он на них и напал. — Иванов наклонился, потрогал рукой примятый мох. По нему будто прошлись катком, и теперь эта площадка бельмом выделялась среди нетронутого мха и ягеля.

— Да ну тебя… Вечно ты выдумываешь всякую ерунду. Следопыт нашёлся. Может, это лоси. Гон у них был — вот они и подрались. Да мало ли кто это мог быть.

— Летом гона не бывает. А следы нынешние.

Сержант отошёл на край поляны и неожиданно закричал:

— Товарищ лейтенант, смотрите, вот шерсть нашего Орлика. А вот полхвоста валяется. Пропал Орлик, пропал. Медведь его завалил. Вот видите, здесь они по земле катались.

И на вытоптанной земле лейтенант увидел замытые медвежьи и лошадиные следы. Везде валялись клочья светлой шерсти.

— Задрал он Орлика, задрал, — не мог успокоиться сержант. — Вот зверюга, вот контра вражья! Такой справный конь был. Он, конечно, вырвался и сиганул с испугу, но уже долго не протянет. После медвежьих лап он уже не жилец. Я знаю. У нас на заимке часто медведи шалили.

— А где же Чалый? Может, он уцелел?

— Его тоже медведь зацепил, вот шерсть.

Сержант наклонился и поднял грязный клок серой шерсти.

— Давай, сержант, вначале стоянку найдём, а потом будем с конями разбираться. Ты же говоришь, что Сазонов и Газизулин где-то здесь рядом заночевали.

— Да, думаю, недалеко. Наверное, вот там. — Он показал на видневшийся вдали лес. — Там протекает река. Видите, она делает петлю.

— В одну шеренгу становись! — скомандовал лейтенант. — Сейчас прочешем эту опушку и лесок. Интервал десять метров. Не отставать и в сторону не уходить. Шагом марш!

Как и говорил сержант Иванов, стоянку они нашли на берегу реки. На ней они увидели поломанную трехлинейку, рваную одежду и конскую сбрую. В стороне валялся прокопченный алюминиевый котелок…

— Вот здесь, Нина, и разыгралась эта ужасная трагедия, — глядя на вросшие в землю железные дуги от вьючного седла, — сказал Борис. — Медведь напал на спавших солдат и растерзал их так же, как коней. Вот жизнь! — Борис тяжело вздохнул. На глазах у него выступили слёзы.

— Эта трагедия, видно, и натолкнула деда на мысль завладеть всем золотом. Вот здесь он, вероятно, и принял то роковое решение. Он думал, что с такой оравой людей и без продуктов не сможет выйти из тайги. Дойти могли только самые здоровые, самые сильные, а остальные их бы только задерживали. Да что тогда стоила человеческая жизнь! Но всё-таки то золото, я думаю, ему окончательно вскружило голову — это факт. За такую гору металла и сейчас замочат любого. Металл ослепляет, человек теряет рассудок.

«Не решись тогда его дед на то преступление, не попал бы и я сюда, — невольно подумал Борис. — Здесь дед второй раз переступил черту дозволенного и в наказание за это всю жизнь страдал и нёс свой тяжкий крест».

Иногда он даже жалел и оправдывал своего деда. Так дедова беда постепенно становилась его бедой, и теперь Борис всё меньше ругал своего покойного родственника — Бориса Никитовича.

Увидев эту стоянку, Борис сейчас точно знал, что они идут по пути его деда, которым тот прошёл осенью сорок первого. Борис занес в память навигатора координаты четырех контрольных точек, которые служили для него ориентиром. Когда он нажал на кнопку, контрольные точки засветились на экране, соединенные одной ломаной линией. Это был их маршрут.

Длинного Максимов не нашел, он думал, что сообщники с ним разделались. Этого никто из них не говорил, но на это указывали многие факты. Длинный был тихушник и оказался нечистым на руку. После одного дела в общаке не досчитались приличной суммы денег, а в то время никто, кроме Длинного, доступа к деньгам не имел. Своей причастности к хищению он не признал, но, зная воровские законы, Максимов был уверен, что тот обречён.

К поискам Длинного пришлось ещё подключить сотрудников из другого отдела. Они просидели у него в квартире два дня. За это время по знакомому адресу забрели наркоманы и мелкие перекупщики ворованного, но никто о Длинном ничего не знал. Обычно он вёл оседлый образ жизни и больше чем на день-два из дома не исчезал. В квартире всё говорило о том, что хозяин пропал совсем неожиданно. По всем признакам получалось, что кроме рэкета эта банда «специализировалась» на кражах и даже на сбыте наркотиков.

Вскоре Спортсмен во всём признался. По дороге домой они остановились на опушке леса, и тут произошла разборка. Злой потребовал у Длинного вернуть деньги, но тот отказывался. Это взбесило Злого: он ударил Длинного ножом. Тело загрузили в машину и сбросили в реку. Труп найти не удалось, не было о пропавшем и заявлений. Так и повисло это дело. Теперь доказать Максимову, стрелял Конев в Длинного или нет, было практически невозможно.

Максимов установил, что семья Дерновых жила в Туле. Именно оттуда приехал в Москву Иван Дернов. Он сразу поступил в престижный вуз, довольно хорошо его закончил и остался на кафедре. Проработал там Дернов два года. Характеризовали его как довольно способного и толкового молодого ученого. Потом, неожиданно для всех, он оттуда уволился и устроился в какую-то фирму. Говорил, что там больше платят, а ему нужны были деньги на свадьбу. Где он теперь, никто толком не знал, но, по словам соседей, выходило, что Иван уехал куда-то в командировку на Север. Будто бы на Колыму.

— Перед отъездом он попрощался, — рассказывала полная соседка в возрасте, — сказал, что едет какой-то груз встречать, который баржей отправили. Говорил, скоро вернётся.

Однокомнатную квартиру, в которой он жил, на каких-то условиях, ему купила фирма. Собственно, из-за неё Дернов и перешёл туда. Что это за фирма и за что они купили ему квартиру, этого она не знала.

Соседка Ивана хвалила, говорила, что давно не видела таких примерных молодых людей: он и приветливый, и вежливый, и деловой, да ещё и собой хорош.

— Не зря за ним Иринка ухлёстывает.

Максимов нашёл его девушку, но в последнее время они поссорились, и Ирина больше месяца ничего о нём не слышала. Она очень беспокоилась, говорила, что любит Ивана, и попросила Максимова, чтобы он ей сообщил, если что-то прояснится. От неё он узнал, что матери у Ивана нет, а отец где-то на заработках.

Отца Ивана Дернова — Николая Ивановича — нашли в Подмосковье. С бригадой плотников строил он там дачи. Мужик он был крепкий и работящий, а потому сидеть без дела не хотел. Был самый разгар дачного сезона, и вкалывала его бригада с утра до позднего вечера. Весь сезон мужики жили одной работой: материала навалом, кормёжка на месте. За все время несколько раз Николай Иванович на почте звонил по телефону, а один раз соседке — справился про почту, да про свою закрытую квартиру. Но вроде всё там было нормально, и это его успокоило, больше он ей не звонил. Соседка даже адреса его не знала, но благодаря тому звонку его смогли найти. Весточек от сына Николай Иванович давно не получал. Телефон у того постоянно молчал, а выбраться к нему в гости всё никак не получалось. Так и жил в работе: вроде сын рядом, а не встретишься. Отец даже не ведал, что его сын давно мотается где-то на Севере.

Своего отца Николай Иванович совсем не знал. Да и немудрено: родился он в то время, когда тот воевал, а с фронта отец не вернулся. Так и не увидел он своего сына. Об отце Николай Иванович слышал только от матери да от брата Петра. Письма, которые тот писал с фронта, не сохранились: как мать умерла, куда-то их дели — может, выбросили, а может, кто-то прибрал… Этого Николай Иванович не знал. Тех писем он не читал — как-то руки не дошли, да и они были матери написаны. Про его отца говорили, что он был очень честный и справедливый.

— Незаслуженно его посадили, как многих сажали в то время. Потом вот — фронт, — разглядывая Максимова, говорил Дернов.

Больше ничего о своем родном отце он сказать не мог. Про Конева Дернов никогда не слышал. И по всему было видно, что он говорит правду.

«Впрочем, а откуда он мог знать Конева? — подумал Максимов. — Дернов в то время был пацаном, а Конев — зрелый мужик. Никакие точки соприкосновения на их жизненном пути не просматривались. И по возрасту и по интересам — это совершенно разные люди».

Как Иван узнал, где сидел его дед, Дернов даже представить не мог.

— Ну, разве что-то Пётр ему сказал — брат мой. Я вспоминаю, он чего-то постоянно к нему приставал. Как ни встретятся, какие-то у них были свои секретные разговоры. Я к ним не лез. Правда, один раз сам слышал, как выпытывал Иван про деда. Долго они тогда проговорили. По-моему, он ему даже что-то передал в память о деде. Врать не буду, но, мне кажется, какую-то пачку бумаг. Вообще это было относительно недавно. Вскорости Пётр умер. Сейчас дочь его осталась.

Больше ничего Дернов сказать не мог. На все вопросы он только пожимал плечами и делал удивленные глаза, будто слышит первый раз то, о чем его спрашивали. Уехал Максимов с чувством неудовлетворенности. Что это за человек — Дернов: прожив долгую жизнь, он ничего не знал о своем родном отце. И, видно, его судьба не очень интересовала сына. Он был к ней безразличен. Зато внук буквально кинулся по следам своего деда. Вот только зачем внуку искать тот лагерь, где он когда-то давно сидел, и что там дед оставил, — этого Максимов понять не мог, но очень хотел бы узнать.

После этой встречи основные усилия Максимов направил на поиски Конева и Серкиной. А то, что они уехали вместе, у него не вызывало никаких сомнений. Вскоре Максимому удалось установить, куда они подались.

Полковника Максимов застал в хорошем расположении духа. Таким он давно его не видел: тот, как маленький ребенок, забавлялся сигаретами, раскладывая их на столе. Он переставлял их местами, складывал кучкой. В эти минуты полковник был похож на великого полководца. При самых разных раскладках все они попадали в одну точку. Словно на его столе больше не было свободного места, их как магнитом тянуло именно туда. Капитан невольно подумал, что дед переработал и как бы не погнал чертей.

— Вот смотри, — неожиданно обратился он к Максимову, — все они стремятся попасть в тот сталинский лагерь. Это на площади квадрата, о котором нам сообщил Васильев. Место там не освоенное, находится в горах, вдали от населённых пунктов. Вот там, видать, и спрятан этот клад. Понял теперь, где их надо искать?

— Не совсем.

— Ну, тогда попробую растолковать. Основные события, которые связаны с теми людьми, произошли в лагере заключенных. Вернее даже сказать, последствия тех событий связаны с тем лагерем. Васильев разговаривал с местными геологами, и то, что они сказали, натолкнуло меня на эти выводы. Оказывается, тот район может быть золотоносным. Правда, никто до сих пор большого золота там не видел, но оно, видимо, всё-таки есть. Как я выяснил, его толком ещё даже и не искали. Как говорят, там ещё конь не валялся. Вот видишь, какой у нас громадный край! Даже не знаешь, что у тебя делается под носом, а не то, что где-то у черта на куличках. Так что я теперь почти уверен — заключённые добывали там золото. По каким-то причинам выносить они его не стали. Возможно, помешала война, и они срочно снялись, а может, наоборот, потом хотели вернуться и забрать. Этого мы, наверное, теперь никогда не узнаем. Короче, это не главное. Главное то, что его спрятали где-то на территории этого лагеря, и сейчас эти молодые люди наверняка рванут в ближайший колымский аэропорт за вертолётом. Они тоже хотят попасть в тот злополучный лагерь.

Максимов молча кивнул головой. Он, как завороженный, смотрел на Батины сигареты.

«Потрясающе. Всё очень просто и почему мне это в голову не пришло?»

— Поедешь на помощь Васильеву, — прервал его размышления полковник, — нужно их всех опередить.

К обеду тучи растащило, дождь кончился. Наконец во всю красу показались горы. Увиденное превосходило любое воображение: горы оказались не просто крутыми. Многие стенки с отрицательными углами наклона, которые без специального альпинистского снаряжения невозможно покорить. Как же горы штурмовать? Иван рассказал Клочкову о своём ночном видении, о дедушке, который показал ему тропу на перевал, и Николай как-то легко со всем согласился.

— Вполне возможно, что там и надо переваливать. В том месте должен быть распадок, — услышал он ответ. — Его отсюда не видать, но он угадывается. Главное — туда подняться.

Николай вытащил бинокль и долго смотрел в ту сторону, изучая горы.

— Вот смотри, — он передал бинокль Ивану, — его и правда можно увидеть только с того верхнего уступа, о котором ты говоришь.

Каково же было удивление Ивана, когда на местности всё оказалось так, как сказал ему дедушка. В распадке едва прослеживалась звериная тропа, поднимавшаяся по склону. Ивану опять мешал рюкзак. Он прижимал к земле, не давая разогнуться. Кое-как — где на корточках, а где почти ползком, цепляясь за камни, они медленно продвигались вверх. Уже почти на самом водоразделе Иван поскользнулся и чуть не улетел вниз. В последний момент он схватился за куст багульника и сумел удержаться.

По хребту тянулось беспорядочное нагромождение камней. Это были развалы и останцы от некогда стоявших здесь горных сооружений. На хребте гулял сильный ветер, и от этого даже на солнце было нежарко. Отсюда открывался великолепный вид. На юго-западе виднелась горная цепь с высокими вершинами, покрытыми снегом, а впереди горы прорезали два глубоких распадка. Тот, к которому они сейчас ближе стояли, заканчивается глубоким каньоном, по дну его бежал ручей. Вода, падая вниз, поблескивала на солнце. Судя по карте, эти ручьи были правыми притока Уйгура, а сам Уйгур протекал где-то далеко внизу под горой. Оба ручья на западе полностью попадали в выделенную Иваном площадь. Граница квадрата ограничивалась высокими горами. На востоке она проходила по хребту с абсолютной отметкой 1956 метров, где они стояли. На севере площадь заканчивалась водоразделом между бассейном Уйгура и Курунга. Река Курунг северо-восточней впадала в Маймакан. На юге квадрат был ограничен нижним правым притоком Уйгура, захватывая весь его бассейн. Площадь квадрата на местности оказалась громадной, и в полной мере Иван осознал это только сейчас. Искать что-либо почти вслепую на такой территории было почти безнадёжным занятием.

Пока Иван любовался красотами окружающих гор и смотрел карту, Николай, устроившись под останцем, изучал в бинокль каждый кусочек этой площади. Иван уже замерз и надел куртку, а тот всё сидел и смотрел. Время от времени он показывал ему на бараньи тропы, рассекавшие крутую осыпь на противоположном склоне, и на водопады. Больше ничего его внимание не привлекло.

Тропу они вскоре потеряли, и пришлось идти наугад. Весь склон зарос мощным стлаником. В сырых местах попадалась невесть как сюда забравшаяся ольха. Но вначале шла длинная осыпь из мелких камней. Николай разогнался и, как на лыжах, съехал по ней вниз. Отдельные участки он преодолел серпантином, как классный слаломист. Глядя на него, так же действовал и Иван.

После долгого спуска они оказались на открытом уступе, с которого виднелся противоположный склон долины Уйгура. Неожиданно что-то привлекло внимание Николая, и он схватился за бинокль. Потом снял свой рюкзак и побежал по уступу вдоль склона. Через каждые двадцать — тридцать метров он останавливался и смотрел в бинокль. Наконец Николай позвал Ивана.

— Смотри вот туда, — показал он на что-то светлое, видневшееся среди больших деревьев.

На первый взгляд, это был такой же развал камней, какие лежали повсюду, но потом Иван разглядел крышу дома. Обыкновенная двускатная крыша, покрытая досками. Дом стоял среди высоких деревьев и практически не просматривался, его можно было увидеть только с какого-то определенного места, да и то была видна только одна сторона крыши. Больше Иван ничего не увидел, и всё остальное ему рассказал Николай.

Возле этого дома стояло ещё несколько строений поменьше, а одно из них только угадывалось. То, что это и есть бывший лагерь заключённых, Клочков уже не сомневался. Дома стояли под крутым склоном горы на высокой террасе, образующей мыс, и ни снизу, ни сверху того склона, где они стояли, увидеть их было невозможно. Практически не видно их было и со склона напротив — оттуда, откуда их заметил Клочков: несмотря на то, что по прямой лагерь был относительно недалеко, деревья и кусты его полностью закрывали.

— Неслучайно этот лагерь не нашли геологи, — размахивая руками, возбуждённо говорил Иван. — Ты смотри, как они его спрятали. А зачем?

— Я думаю, они его сильно не прятали. На них время поработало. За полвека там вырос целый лес.

Они спустились в долину Уйгура. Река протекала по узкому каньону с отвесными стенками, по которым сочилась вода и тонкими струйками стекала вниз. Повеяло сыростью и могильным холодом, а рядом шумел ручей. Подниматься наверх Николай не рискнул.

— Надо поискать тропу, — осмотревшись, сказал он Ивану. — Раз они на той терраске жили, значит, как-то туда забирались. Возможно, они даже ступеньки прорубили. Мы сейчас найдём.

Возле устья бокового ручья, пропилившего эту террасу, Николай стал искать тропу наверх. Этот склон был таким же обрывистым, как весь борт реки, только местами на голых камнях росли редкие деревья и густой кустарник. Можно было только удивляться, как они держались. По каким-то признакам Николай определил, что наверх поднимались отсюда. Они забрались на первый уступ и уже через пару метров встали на тропу, уходящую вверх на террасу. Там, на небольшом пятачке, примостились три деревянные строения. Они стояли под тополями, а в кустах виднелись полусгнившие брёвна от других строений.

Как ни храбрился Борис, а Нина видела, что ему нелегко. Она даже настояла на том, чтобы часть снаряжения он переложил в её рюкзак, от этого он уже не казался ей пушинкой, но она не унывала. Борис же, как мальчишка, всё не мог наиграться своим навигатором. Этот хитроумный прибор показывал ему азимут маршрута. При отклонении от точки, на которую они должны были идти, навигатор сразу реагировал, поэтому часто приходилось менять маршрут и придерживаться направления, показываемого прибором. Глядя на экран, Борис определял, как им лучше идти, хотя в долине Курунга это было ясно и так.

Борис в очередной раз нажал на кнопку, и на светящимся экране появилась точка, показывающая их местонахождение. После последнего включения она далеко не продвинулась. Пунктирная линия указывала на хребет. Этим маршрутом можно было прилично срезать и выйти к концу огромной петли, которая начиналась перед устьем Курунга. Борис подумал, что если идти в обход, уйдёт много времени, и как последний турист, решил идти по прямой, забыв, что в тайге это часто не самый ближний путь. Теперь на пути, показанном навигатором, стояли высокие горы.

Гора, которую они стали штурмовать, вблизи казалась совсем безобидной, и они легко поднялись на первый уступ, но за ним пошли другие уступы — повыше и покруче. Вот здесь Борису потребовалось предельное самообладание. Кроме дороги и своего рюкзака ещё надо было постоянно думать о Нине. Она устала и теперь отставала даже на легких участках. Но Нина упиралась, как могла, и, цепляясь за выступающие камни и кусты, карабкалась за ним. Вдруг на мокрых камнях она поскользнулась и прямо на животе «поехала» вниз. Рюкзак придал ей ускорение. Что-то в нём затрещало и загремело, сверху посыпались камни. Всё произошло так стремительно, что Нина не успела даже испугаться. Она вскочила и тут же стала поправлять свою причёску. Пострадала только куртка: спереди она стала похожа на грязную тряпку, о которую вытирают ноги. После этого случая Борис пропустил девушку вперед, а сам пошел за ней.

На самом хребте дул ураганный ветер, пронизывая до костей, и скоро им пришлось спуститься ниже. Местами здесь встречались развалы крупных камней, а кое-где камни образовали хаотические нагромождения, и приходилось прыгать с камня на камень. Камни под ногами шатались и угрожающе наклонялись, словно предупреждая об опасности. После таких развалов обычно встречались ровные участки, на которых можно было передохнуть. Идти там было намного легче.

Склон постепенно перешёл в крутой обрыв. Здесь горы будто расступились, образовав гигантский провал. Внизу громоздились камни и рос редкий лес. От высоты захватывало дух, и Нина сразу отошла назад, а Борис пошёл вдоль обрыва. Не успел он сделать и десяти шагов, как натолкнулся на какой-то бесформенный кусок металла, торчавший между камнями. С одной стороны он был покрашен защитной краской, с другой — блестел, как новая монета.

— Нина, посмотри. Мне кажется, это от обшивки самолета. Ну, иди сюда.

— Там страшно. Я боюсь, — ответила девушка. Борис подошёл к ней сам.

— Вот смотри, — показал парень, — это от самолёта.

— Скажешь тоже. Просто какой-то кусок железа. — Она улыбнулась и защебетала что-то себе под нос.

Но Борис никак не мог успокоиться.

— Где-то здесь, вероятно, самолёт упал. Помнишь, что нам говорил Ерёма?

— Не-а, не помню, — поправляя рюкзак, ответила девушка.

— А говорил он то, что где-то в этом районе сильная магнитная аномалия, и, следовательно, компас или любая другая навигационная аппаратура, основанная на магнитных свойствах, тут безбожно врёт. Посему в этом районе можно залететь куда угодно. Понимаешь, к чему я клоню?

Он посмотрел на свой навигатор. Его взгляд перехватила девушка.

— Нет, к нему это не относится, не беспокойся. Тут наворочено покруче любого компаса — это очень сложная электроника. Вот если все спутники грохнутся, тогда ему конец.

Борис снял рюкзак и опять пошёл вдоль обрыва. Он прошёл метров тридцать и резко остановился.

— Вот ещё, смотри, — помахав какой — то железкой, закричал он девушке. — И ещё, и ещё…

Борис исходил это место возле обрыва вдоль и поперёк и нашёл ещё несколько искорёженных обломков из серебристого металла. В основном это были тонкие металлические пластины от обшивки.

— Нина, надо спускаться вниз. Я, кажется, там тоже вижу обломки самолёта.

Перед ними была пропасть, в которую уходила почти отвесная стена с нависающими карнизами. Пропасть терялась далеко внизу. Ни о каком спуске здесь нечего было и думать. Они прошли далеко вперед, прежде чем нашли подходящее место. Обрыв постепенно переходил в крутой склон, а кое-где громадные камни образовали уступы, похожие на вертикальные стенки. Выручила веревка. Упираясь ногами в камни, они поочередно спустились на дно пропасти.

Всюду валялись куски деформированного металла. Кое-где обломки завалило камнями или затянуло растительностью, но они как инородное тело, чуждое этой среде, тянулись вверх, приковывали к себе взгляд. Теперь сомнений не было: здесь потерпел аварию самолёт. Самолет разбился о скалы, которые со дна этой пропасти напоминали острые зубы дракона. Они будто торчали из его страшной пасти — пасти разъяренного, оскалившегося чудовища. Один клык был намного больше других, он заметно выступал над ними. На местности этот двуглавый останец безмолвно стоял в цепочке похожих, растянувшихся по всей гряде. Место удара самолета об эти чёрные скалы выделялось светлым пятном, которое не стерлось, осталось на долгие годы. Когда-то на дне пропасти полыхал пожар, и от него сгорели кусты и лишайники, обуглились камни. Но время сделало своё дело, везде пробилась растительность — пошла новая жизнь.

Взрывной волной самолёт разнесло на куски, и их разбросало по сторонам. Остова самолёта не было видно. По обломкам хвоста Борис предположил, что самолет был небольшим и упал очень давно. Самой ценной находкой он считал обломок металла с едва различимыми буквами. С трудом ему удалось прочитать: «АО».

В этих далеких горах нашёл свою смерть экипаж самолета. Сколько было человек — этого, конечно, Борис не знал. Но даже если всего один, от этого не легче. Единственное, что утешало — они с Ниной открыли ещё одну неизвестную страничку прошедшей войны, и теперь, вероятно, можно будет установить имена погибших и даже узнать, почему этот самолет потерпел аварию.

Васильев уже не один день копался в пыльном хранилище военкомата, куда после всех согласований его наконец допустили. Списки призванных в сорок первом на фронт представляли собой несколько толстых книг. Собраны они были не по алфавиту, как он думал, а по административным районам, к которым в то время относились те военкоматы и призывные пункты. Поэтому, чтобы найти какого-нибудь Иванова или Петрова, нужно было просмотреть все книги. Другое дело, когда было известно место призыва, но этого Васильев как раз не знал, как не знал никто другой. Ему пришлось изрядно повозиться, прежде чем он придумал свою систему поиска, облегчающую работу, но и при этом возникли непредвиденные сложности. В первую очередь это касалось однофамильцев, которых оказалось довольно много. Он никогда бы не подумал, что фамилия его непосредственного начальника, капитана Максимова, окажется такой распространенной на Колыме. В списках Максимовых оказалось почти сто семьдесят человек, и невольно можно было подумать, что целую деревню родни отправили на фронт. Хотя, как он позднее увидел, часто так и было. Воевать уходили отцы и дети, племянники и другие близкие родственники. А вот вернулись ли они домой — таких сведений эти списки не содержали. В конце этой кропотливой работы из всех Максимовых осталось только пятеро — это были те, у кого полностью сходилось имя и отчество. Чтобы с ними разобраться, пришлось поднимать другие документы, и в итоге выяснилось, что все они совершенно разные люди, не имеющие ничего общего с его Максимовым. Как ни печально Васильеву было сознавать, а его работа, на которую он потратил столько времени, не принесла тех результатов, на которые рассчитывал Батя: в военкоматовских списках призванных на фронт не оказалось ни одного охранника из лагеря особого назначения. А вот Конев в списках числился. По найденным документам значилось, что на фронт его призвали в Сан-Кюельском наслеге, находившимся в двухстах километрах ниже Хатырыка.

Получалось, что из всей охраны лагеря особого назначения выжил только один Конев, а все остальные действительно пропали без вести. Только сейчас Батя с этим согласился: «Там случилось какое-то ЧП, что-то непредсказуемое погубило весь личный состав лагерной охраны и заключённых». Ну последние-то могли просто не дожить до выхода из заключения: ужасные жизненные условия, болезни и голод делали своё дело. А вот охрана… самое интересное, что живым остался только начальник лагеря. И почему-то, когда он выбрался из тайги, вместо того, чтобы тут же заявить властям о том, что произошло с его лагерем, сразу ушёл на фронт. Ну а потом он затерялся в жизненной суете. И, наверное, навсегда бы потерялся его след, если бы не этот случай.

«Что-то всё-таки там было нечистое, — думал Батя. — Он вообще и после войны мог бы обратиться в свои органы и рассказать о тех событиях, которые произошли в то далёкое время, но он этого не сделал».

Сообщение о приезде капитана Максимова застало Васильева в Хатырыке. Он только что вернулся из области и ждал дальнейшей команды, хотя в душе уже собирался домой. Свою задачу он полностью выполнил, да и по ходу этого дела лейтенант чувствовал, что делать ему тут больше нечего.

О Коневе и Серкиной в райотделе милиции ничего не знали, однако Максимова это совсем не смутило — у него был свой план поисков. В первую очередь он собирался связаться со всеми колымскими аэропортами, у которых были вертолёты. Таковых оказалось пять, но ближе всех к площади «Квадрата-3» находился местный аэропорт. «Квадрат — 3» — так у Максимова теперь проходила та площадь, где на карте у Дернова, по-видимому, был вынесен лагерь отряда особого назначения. Максимов хотел назвать её «Квадратом ЗЭ», что значило — площадь, где спрятано золото, но в его докладной, которую он отдал полковнику, буква «З» получилась как три. Так и прочитал её Батя. Название прижилось.

Максимов решил съездить в аэропорт и всё разузнать на месте, но, как оказалось, это можно было решить прямо в райотделе. Через полчаса Васильев листал толстую амбарную книгу, в которой были зарегистрированы все, кто воспользовался услугами вертолётчиков. За три года таких было немало. А последнюю запись сделали почти две недели назад, когда залетали спецназовцы. До этого на вертолёте местных авиаторов летали старатели из артели «Восточная».

— А что они так редко летают? — поинтересовался Максимов. Лейтенант, ведавший этой тетрадью, занимался своими делами, изредка посматривая на приезжего капитана. Он тут же принялся обстоятельно рассказывать.

— Да у них сейчас с работой не очень: дорого, все стараются как-то выкручиваться самостоятельно. Кто вездеход приобрёл, кто работать стал поближе к трассе. Даже наши местные геологи и то теперь почти не летают. А раньше, помню…

— А минуя вас, можно улететь? — не дал ему договорить Максимов.

— Нет, — прикусив губу, лейтенант замахал головой. — Никак нельзя, товарищ капитан. В аэропорту все предупреждены. Без нашего разрешения на борт не посадят. А если кто-то буянит, нам сообщают. Вертолёты мы держим на особом контроле. Без нас никуда…

— А часто там буянят?

— Да бывает иногда. Вот в прошлом году, например, геологи прилетели откуда-то с запада. Не то из Иркутска, не то из Новосибирска. Так вот, они хотели сразу улететь в тайгу. Говорили, на какой-то там конгресс опаздывают. Только деньги им нашли на вертолёт. Хотели к этому конгрессу каких-то материалов добрать. Я точно не знаю, чего им надо было. Так вот, они стали у начальника аэропорта требовать вертолёт, а он отказал. Говорит, несите бумаги. Те сразу жаловаться: нет, мол, времени, опаздываем. Телеграммы пытались отправить в разные инстанции…

— И что они, полетели? — опять прервал лейтенанта Максимов. Этот длинный монолог его утомил.

— Нет конечно. Пока геологи все справки оформили, у них уже командировка закончилась, нужно было домой. — Как раз, помню, они на выходные попали, а там ещё какой-то праздник был, словом, посидели они прилично.

— А что же вы им навстречу не пошли? — В голосе Максимова прозвучала нотка удивления. — Всё-таки люди приехали издалека, да и с документами, я думаю. Кроме того, наверное, оплатили. Нехорошо, лейтенант.

— У нас такие правила.

— А если человек умирает, тогда что?

— Тут справки не нужны. К санитарной авиации это не относится: они могут летать в любое время.

Максимов узнал, что действие этого положения, придуманного местными властями, не распространяется ещё на некоторые структуры и органы власти. Среди них было руководство района, пожарники и разные аварийные службы.

— Так, значит, получается, можно всё-таки полететь, минуя вас? — закрывая тетрадь, спросил Максимов. — А вы говорите, нельзя.

В этот день в аэропорт Максимов уже не поехал. Он встретился с геологами, и Синицын подтвердил, что в районе «Квадрата-3» может быть месторождение золота, при высоком содержании металла, какое в том районе установили в нескольких пробах, намыть там золото возможно. А имея соответствующий опыт, и вообще не составляло особых проблем. Примеров Синицын привёл немало и показал ему разные выкладки. Главное, к радости Максимова, на фото геологи узнали того молодого человека, который интересовался этой площадью и искал лагерь заключенных. Теперь Максимов был полностью уверен, что он на правильном пути.

На площадке, где стоял лагерь, росли высокие тополя, по краям зеленела ольха. Открытые места покрывала такая густая трава, какая обычно бывает на заброшенных пустырях, Если бы не стоявшие строения, никому бы даже в голову не пришло, что здесь когда-то жили люди, настолько это выглядело противоестественным, чуждым для понимания: жить в такой глухомани да ещё на крутом уступе, зажатым высокими горами. Будто на этой земле больше не нашлось другого места — более подходящего для нормальной человеческой жизни.

Было видно, что эту площадку когда-то расширили за счет пологого склона горы, образовавшегося из-за осыпи. Камнями засыпали ложбину распадка, выровняли, и от этого площадка стала похожей на футбольное поле. Зато тот склон горы получился обрывистым — снизу труднодоступным.

На другом краю площадки, возле обрыва, стояла небольшая избушка, рубленная из толстых бревен. Окон в ней не было, поэтому её можно было принять за амбар или за баню. От времени нижние венцы подгнили, избушка покосилась и повело крышу.

Николай открыл дверь, она страшно заскрипела. От этого скрипа среди мёртвой тишины аж мурашки пробежали по коже.

— Фу-ты, чёрт! Вот… зараза, — матюгнулся Николай.

На него дыхнуло плесенью, затхлый воздух вышел наружу. Чувствовалось, что этот порог давно не переступала нога человека. В избе было на удивление сухо, подмокло только в дальнем углу да и то, вероятно, совсем недавно, так как пол ещё не сгнил, не подгнили и нижние венцы дома. На полу валялись деревянные ящики и прямоугольные металлические банки, в каких обычно хранят патроны. Долгое время здесь хозяйничали мыши, и на всём остались следы их жизнедеятельности. Николай поднял одну банку, покрашенную защитной краской.

«1933 г. Завод № 17», — прочитал он молча, до конца не сознавая смысла написанного. И тут же спохватился.

— Ваня, ты представляешь, тридцать третий год… — Глаза у него забегали. — Ты только посмотри.

На банке сохранилась каждая буква, каждая цифра.

— Удивительно, даже краска не потускнела! За столько лет!

— Тут был склад. Боеприпасы и оружие хранили. Видел кованый запор на двери?

— Эту дверь когда-то на замок запирали, — разбрасывая ногой мусор, продолжал Николай. — В такой крепкой избушке можно было прятать всё самое ценное: продукты и оружие. Но для продуктов этот склад явно маловат, а для оружия в самый раз подойдёт. Амбар что надо!

Массивный запор был выкован из толстого металла без всяких затейливых штучек, которыми кузнецы нередко украшали свои изделия, и из-за своей основательности и надёжности, внушал уважение. Было видно, что ни на дверь, ни на саму избу никто не покушался: не ломал и не рубил.

Другое строение, в которое они пришли, походило на барак. Его сколотили из струганых досок. От времени, на морозе и на солнце доски стали как морёный дуб. Они потемнели и приобрели тёмно-вишневый цвет. Иван сразу определил лиственницу, хотя, впрочем, другого дерева, которое можно было использовать для строительства, тут не было. Дерево насквозь пропиталось смолой, которая придала ему прочность железа.

Клочков осмотрел весь дом и даже забрался под крышу. По тому, как он внимательно изучал каждое бревно, каждое соединение, Иван видел, что ему интересно и что он знает толк в строительстве. Иногда Клочков ворчал и даже к чему-то придирался. В эти минуты он был похож на строгого и нудного прораба. Но больше всего Клочкова поразила крыша, сделанная руками все тех же неизвестных ему мастеров. Возможно, следуя духу предков или за неимением другого подручного материала, а может, даже по причине наибольшей практичности, собрали они её из тонких плах: из самого что ни на есть тонкомера — совершенно непригодного для строительства. По всей длине каждой лиственничной плахи строители выбрали канавку-желобок, убрав сердцевину. Плахи разложили по двускатной крыше желобом наружу и сверху перекрыли их такими же, только повёрнутыми выпуклостью вверх. При этом положили их так, что они соединили две рядом лежащие. В разрезе такое необычное покрытие напоминало волны самого обыкновенного шифера. Во время дождя вода стекала в нижние желобки и по ним сливалась на землю.

— Вот это да! Ты только посмотри, как здорово придумали! — осмотрев крышу, восторгался Николай. От увиденного он долго не мог успокоиться и эмоционально «переваривал архитектуру» этого строения. — Всё очень просто. Как говорят, дёшево и сердито. Надо только иногда пошевелить мозгами. Как у нас никто до этого не допёр? Правда, повкалывали тут мужики прилично, зато и результат налицо.

Как подсчитал Клочков, одних только желобков плотники вырубили почти погонный километр. Их прорубили так аккуратно, что плахи легко ложились друг на друга и вода, не задерживаясь, сбегала вниз.

— Да, теперь я понимаю, что такое бесплатная рабочая сила, — почёсывая затылок, говорил он. — Представляешь, при такой организации можно делать любую дурную работу, не считаясь ни с кем и ни с чем. Приказал работягам — и дело в шляпе, а вот наших мужиков на такие подвиги уже не тянет: задаром такую работу делать не заставишь. Если и уговоришь, то только за хорошие деньги. Хотя кто его знает, может, овчинка выделки не стоит.

— Теперь так уродоваться не надо: любых материалов хватает, — отбросил в сторону доску Иван. — Вот в тайге другое дело — сюда всё не затащишь.

Внутри этого строения лежала целая куча кайл и лопат. Их почему-то свалили прямо на середину этого большого барака, будто не нашлось для них другого свободного места. Здесь же рядом стояла тачка со сломанным колесом, похожая на неказистого уродца. Тачку сколотили из досок, и если бы не железное колесо, то можно было подумать, что она сюда попала из какого-то другого времени. Неизгладимое впечатление на Ивана произвели два штабеля носилок и целая гора черенков. А Клочков здесь высмотрел конскую сбрую, висевшую на перекладинах. Мыши и время сделали своё дело: из обломков седел торчали жалкие ошмётки. Было видно, что здесь когда-то лежали и вьючные сумы, но о них напоминали только ржавые пряжки и кольца. Похожие пряжки остались и от сыромятных ремней.

— Эх… потеряли они коней. Ну что ж это за мужики! Вот… — нарушив молчание, ни с того ни с сего выругался Николай. — А было их тут, видать, немало. Как же так случилось? Ничего не пойму, совсем заработались, и люди даже о себе забыли. Надо же было жратву добывать, а тут, когда у них кони под боком стояли, думать ни о чем не надо.

— Ты о чем?

— Да что тут непонятного? — с раздражением в голосе сказал Клочков. — Видишь, вся сбруя осталась на складе, значит, они ушли отсюда на своих двоих. Понял?

— А кони-то куда подевались? Разбежались, что ли?

— Ну ты даёшь! Куда делись?.. — передразнил его Клочков. — Да небось сожрали. Что там думать. Продукты кончились, а жить-то охота. Смотри, сколько добра бросили. Я думаю, по тем временам оно чего-то стоило. И, наверное, немало…

— По сравнению с человеческой жизнью это барахло ничего не стоит. Ты лучше подумай, сколько тут людей загубили.

Поперек лагерной площадки стоял длинный барак. Раньше перед ним было свободное пространство, напоминающее плац, а теперь здесь росли тополя. Они уже подобрались к самим стенам. Это, вероятно, был тот самый барак, который привиделся Ивану. Деталей он тогда не рассмотрел, однако хорошо запомнил, что с одной стороны в нём было два окна. Иван обошёл барак и с противоположной стороны увидел два небольших окошка, больше напоминающих отдушины.

«Если это тот барак, то где-то здесь под стенкой закопали убитого зэка. Возможно, мне это привиделось, но чем чёрт не шутит. Может, это видение тоже окажется вещим. Тут бродит дедова душа, она нигде не нашла покоя и вернулась сюда — в места, где мучили и истязали тело».

Иван взял кайло и не на шутку разошёлся. В сторону полетела земля и мелкие камни. Мешала вымахавшая по пояс трава, из-за которой он толком ничего не видел. Пришлось её срезать, и он сразу увидел проржавевшую консервную банку и стекло от разбитой бутылки. Тонкий почвенный слой, сформировавшийся за сравнительно короткое время, перекрывал камни на отсыпанной площадке.

— Ну ты даешь, — сказал подошедший Клочков. — Клад ищешь? Какой дурак будет его прятать на виду у всех? Ты лучше посмотри по сторонам: здесь же была площадка, а она просматривалась отовсюду. Надо копать с другой стороны или хотя бы в районе этого торца. — Он показал на обрыв.

Иван буркнул что-то невразумительное насчет провидения свыше и стал кайлить дальше. В том месте, где росла самая сочная трава, он неожиданно натолкнулся на кости. Кому они принадлежали, понять было трудно, но когда он выкопал череп, все сомнения отпали. В черепе зияло небольшое отверстие: пуля прошла навылет.

Как к этому отнестись, Иван не знал. Получалось, что с ним действительно разговаривал давно умерший дедушка. Это он накануне его наставлял, и Иван слышал его голос.

«Значит, душа его была где-то здесь рядом. Она меня предупреждала об опасностях, говорила, куда идти. Это он подсказал, где перевальная тропа и где закопали убитого заключенного. Если дальше следовать его подсказкам, то мы сможем найти здесь целое кладбище заключенных. Как я понял, их тела покоятся где-то под склоном горы, возле пекарни. А её-то и нет, и даже не похоже, что она здесь когда-то стояла. Вот тебе и вещие видения, разговор с дедушкой! Вроде облом получается. На деле не всё так просто, как хотелось бы. Получается — просто случайность, какое-то совпадение».

Еще одно строение служило столовой. В отличие от склада и амбара оно больше напоминало лёгкий навес. По словам Клочкова, на нём сэкономили доски, и теперь этот полуразвалившийся сарай светился, как сито. Конечно, со временем доски рассохлись, но когда его строили, подневольные плотники могли бы это предвидеть. Значит, им дали такую команду. По меркам лагерной жизни в первую очередь думали о сохранности лагерного имущества, а потом уже о людях. Любой гвоздь, любая лопата была дороже рабской жизни узников.

Иван вошёл внутрь. На одну сторону длинного стола обвалилась крыша. Нависшие жерди ощетинились и, будто распустив свои длинные пальцы, тянулись в разные стороны, пытаясь кого-то схватить. Иван невольно пригнулся. На другом краю стола он увидел надпись. Она была вырезана ножом. Вода туда не попадала, поэтому столешница даже не подгнила, только забилась грязью. Иван расчистил завал и прочитал: «Иван Лобода, 1941 год».

«Смотри-ка, мой тезка! Вот тебе и весточка из того времени. Сорок первый год. Да, дела! — Он тяжело вздохнул, вытирая со лба пот. — Получается, что это тот самый лагерь, моего дедушки. Интересно, кем же ты был, тёзка? Как сюда попал, откуда?»

Иван несколько раз пролез под столом, просмотрел все доски и скамейки, потрогал даже ножки, но тщетно — больше он не увидел ни одной буквы, и ему пришлось вернуться туда, где была та надпись.

«Место у него было неплохое, — оглядев полуразвалившуюся столовую, подумал Иван. — Отсюда хорошо видать весь стол. Он как будто во главе стола сидел и далеко от двери. Интересно, что же это был за зэк?»

Его размышления прервал Клочков. Пока Иван копался в этих развалинах, тот несколько раз обошёл бывший лагерь и нашёл ещё один дом, в котором была кухня.

— Он стоит прямо под скалой за узким прижимом.

На кухне почти всё так же сохранилось, как оставили более полвека назад: здесь был даже цел очаг и кое-какая посуда. В кустах Иван увидел большой деревянный крест. Он почернел от времени и наполовину сгнил, перекладина отвалилась. Этот крест когда-то стоял на возвышении, а теперь тут угадывалась неглубокая воронка. Иван её раскопал и увидел кости.

«Значит, всё, что говорил дедушка, — полная правда: лагерь, убитый зэк, могила. Это всё наяву, это не сон. Вот она — могила, рядом. Я стою на территории лагеря, смотрю на останки зэков. Всё есть, всё на самом деле я увидел. Здесь заключённые жили и здесь нашли свою смерть».

Из-под камней вылезла толстая рыжая мышь. Она тихо сидела и смотрела на Ивана. Он шевельнулся, и, пискнув, мышь быстро юркнула под камень.

«Но почему дедушка сам не приходит? Неужели я его больше не увижу, не услышу его голос? Вообще я обратил внимание, — он приходит в трудную минуту, когда мне нужна какая-то помощь. Его нужно как-то вызвать на разговор. Я хочу поговорить просто о нём самом и лучше, чтобы это было не во сне, а как сейчас — наяву».

К удивлению Клочкова, Иван вытащил из-под барака ржавую консервную банку. В банке оказалась небольшая, но очень тяжелая желтая галька. Иван потер ею об рукав, и галька сразу заблестела. Желтые лучи отражались от поверхности, слепили глаза. Это и был тот самый золотой самородок, о котором говорил его дедушка. Он походил на фасолину, только размером был намного больше. Прямо посередине самородок будто сдавили, и от этого на нём образовалась глубокая вмятина. С одного края виднелись царапины, особенно выделявшиеся на блестевшей поверхности.

От реки поднимался туман. Он смешивался с дымом костра и плотным покрывалом заволакивал горы. Вскоре из виду скрылся склон соседней горы, а потом в тумане растворилась и их площадка с домами. Вместе с туманом приходили и какие-то непонятные звуки. Вначале казалось, что это свистит пролетевший над головой куличок. Потом звуки стали похожими на кваканье лягушки и вскоре обрели отчётливо различимые человеческие стоны. Они наполнили всё окружающее пространство. Давно стих ветерок, не стало слышно шума реки, и, не догорев, потух костёр. Казалось, что стоны идут из-под каждого камня, словно от напряжения и непосильной ноши застонала вздыбленная горами земля. Она больше не могла выдерживать то хлипкое равновесие, установившееся в природе. От этих стонов волосы вставали дыбом, замирало дыхание, но постепенно стоны стали приобретать более точные привязки. Отдельные звуки локализовались в очаги. Очаги занимали пространство рядом с ними — там, где стоял барак, и Иван отчетливо услышал, что стоны раздаются возле него. Судя по голосам, их было много. Из-за этого звуки накладывались друг на друга, и трудно было разобрать, кому они принадлежат. Сильнее всех выделялся один глухой голос с каким-то металлическим отзвуком. Можно было подумать, что вибрирует напряженный лист железа, издавая плавающие, постепенно затихающие звуки. Иногда в этом стоне слышался набат колокола. Сколько ни смотрел Иван, ничего не видел.

— Что это такое? — не выдержав, толкнул он Николая. — Просто жуть.

— Сам не пойму. Я чётко слышу, будто это живые люди стонут, но откуда им тут взяться? А может, нам всё это только кажется? Ты же сам говоришь, что тебе иногда дед мерещится. Это галлюцинации.

— Он мне не мерещится. Я его вижу, как тебя, и он со мной разговаривает обыкновенным человеческим голосом, говорит, как живой. Только сейчас всё по-другому. Их много, и они не говорят, они стонут. Стонут так, словно из них вытаскивают душу, но дедушку я не слышу, его нет среди стонущих. Может, это убитые зэки? Мы потревожили их последнее пристанище…

— Да ну тебя, — отмахнулся Клочков, — скажешь тоже. — Он судорожно передернулся, словно его ударило электрическим током. — Их давно уже нет в живых. Лучше не гневи Бога…

— Гневи не гневи, они остались в этом проклятом месте и теперь хотят его покинуть. Они здесь — это факт.

Звуки не смолкали. Хотелось закрыть уши и убежать, но что-то не позволяло этого сделать. Сейчас Иван хорошо различал каждый голос. Теперь он не сомневался, что голоса принадлежали убитым. Постепенно из тумана стали выплывать какие-то тени. Они медленно шли прямо на них и, не доходя до костра, материализовались, приобретая человеческие очертания. Потом эти воскресшие из небытия люди уходили в темноту и растворялись. Вот прошёл здоровый бородатый мужик в грязной ободранной телогрейке. Он говорил с сильным акцентом, и из его монолога Иван понял — он ругает своих мучителей и оккупантов, которые захватили его земли, а самого забрали и сослали в далёкую Сибирь. Распевая блатные песенки, следом шёл мужчина в черной кепке с шёлковым околышем. Глаза у него бегали по сторонам — он успел посмотреть на горы и на их костёр и теперь казалось, что он внимательно изучает Ивана. Подойдя к костру, он расшаркался как на паркете и, сняв кепку, произнёс: «Здрасьте, вам! Я Иван Лобода».

— Так вот ты какой, мой тезка! — непроизвольно вырвалось у Ивана. Лобода в ответ кивнул, сказал с усмешкой: — За что боролись, на то и напоролись, господа. Теперь расхлёбывайте сами. — Надев кепку, он исчез в тумане.

Человеческие тени двигались, одних сменяли другие. Можно было подумать, что это идёт кино. Больше всех Иван запомнил грустного мужика с профессорской бородкой. Он шёл и всё время что-то считал. В его бормотание слышались какие-то цифры: граммы он умножал на кубы и получал килограммы. Потом пошли тонны, а он всё складывал и складывал. В итоге он получил какую-то большую сумму, которая поразила его самого. Профессор был удивлён, а потом, точно в своё оправдание, он что-то сказал о высоком содержании золота в руде и о больших запасах золота. «У него большое будущее», — дошло до Ивана. Наконец он понял, что тот подсчитывает запасы золота. Видно, у него получилось немало, он улыбнулся и помахал рукой. Иван всматривался в лица, пытаюсь увидеть своего дедушку, но его не было: он не приходил.

«Почему же его нет, где он? Наверное, сейчас придёт. Вот тут я с ним поговорю и познакомлю с Николаем. Он должен его увидеть. Пусть он сам у него спросит про этот лагерь и те следы».

Прошли все, а дедушка так и не появился. Постепенно до Ивана дошёл смысл этого представления — они увидели тех, кого убили в этом лагере. Это встали их души, до сих пор не покинувшие эту грешную землю. Потом Иван увидел военных и услышал выстрелы залпом и одиночные.

Утренняя поверка началась, как обычно. После завтрака зэки пошли готовить инструмент. А потом было построение и разнарядка. Двух больных, еле передвигавших ноги, оставляли в лагере на хозяйстве. Ещё одного до построения направили топить баню, стоявшую в устье соседнего распадка. С ним пошёл один охранник. Был банный день, и ломать сложившийся распорядок начальник лагеря не стал. «Пусть будет как обычно: после работы мытьё. Зато так заключенные ничего не заподозрят. А с банщиком потом разберемся».

И всё-таки построение было не совсем обычным. Проходило оно под стеной длинного барака. Внимательно присмотревшись, можно было увидеть и другие отличия. А главное — это большое скопление охраны, вооруженной трёхлинейками и карабинами. Они полукольцом стояли поодаль, всем своим видом показывая, что это их не касается. Был здесь даже рядовой Авоськин, выполнявший обязанности интенданта. До призыва в армию жил он в глухой вятской деревне, работал там Авоськин в конторе, но по плотницкому делу часто помогал отцу и неплохо соображал в строительстве. Поэтому в лагере он пришёлся как нельзя кстати: начальник сделал его по совместительству прорабом, и он отвечал за всё, что строили заключенные. Сейчас Авоськину было не по себе: на его бледном лице выступила испарина. Временами его всего передергивало словно судорогой и даже морозило. К горлу подступала тошнота.

Суровое лицо командира Конева было непроницаемо. На нём не дрогнул ни один мускул, своим хрипловатым голосом он наставлял зэков и в очередной раз говорил об их долге и вине перед родиной, о том, что её нужно искупить своим честным трудом. Про караван с продуктами, который где-то был на подходе, в этот раз он ничего не сказал.

— Ну а теперь, — сказал он неожиданно резко, — пришел ваш последний час. Именем Советского государства я приговорил вас к расстрелу. Сейчас приговор будет приведён в исполнение. Взвод, готовсь!

Солдаты направили оружие на заключенных. Послышалось дружное передергивание затворов. В рядах заключенных началась паника.

— Гады! За что?.. Это измена! Фашисты! Давить вас надо! Давить их! — громче всех кричал вор-рецидивист Васька Филин. Неожиданно он рванул вдоль строя, хотел, видимо, проскочить через оцепление. Его попытался остановить десятник Баринов, но Филин его оттолкнул и как шальной побежал по крутому склону, все остальные пути были отрезаны.

— Стой, иуда, стой! — закричал десятник. — Отсюда уже не уйти. Поздно! Надо было раньше, я вам говорил. Помирать…

Он не успел договорить. Конев выстрелил в десятника из пистолета. Следом раздался дружный залп. Часть заключенных повалилась на землю. Раздались стоны, ругань. Прогремел еще залп. На ногах никто уже не стоял. Раненых добивали выстрелом в голову. Через несколько минут всё было кончено.

— Романюк, Васильев, Авоськин! — приказал командир. — Сделайте под склоном расчистку и всех туда.

Большинство заключенных в лагере было политических, осуждённых по пятьдесят восьмой статье. Государство их считало опасными преступниками и приняло соответствующие меры, сослав на Колыму. На самом деле они, как все, возделывали землю, строили, работали на заводах. Они не помышляли ни о каком вредительстве, саботаже или шпионаже. А поводом к аресту могло послужить что угодно. Федор Попов попал за мешок картошки, которую в голодное время принёс с колхозного поля. В своем грехе он многократно покаялся, но дело было сделано. Как расхитителя социалистической собственности, нанесшего государству материальный ущерб и подрывающего его политические устои, суд приговорил Фёдора к десяти годам лишения свободы. Иван Терентьев сидел за контрреволюционную деятельность, которая выражалась в том, что в курилке он имел неосторожность рассказать анекдот, который расценили как «политический». Родион Баринов был обвинён за связь со злоумышленниками, замышлявшими государственный переворот. Были здесь и уголовники. Теперь перед богом все они стали равны. Их трупы снесли к кухне, завалили камнями и мусором. Последним прямо под стеной барака закопали Ваську Филина…

Неожиданно туман рассеялся, и сразу всё куда-то исчезло. Костёр догорал, вокруг возвышались неприступные горы, а рядом стоял почерневший барак.

Уже к концу дня Борис с Ниной перевалили через гору и спустились в долину Маймакана. Еще издалека они услышали страшный рев. Можно было подумать, что это разъяренный зверь подстерег свою добычу и вступил с ней в борьбу. По клокочущим и хрипящим звукам казалось, что он подбирался к горлу своей жертвы и развязка уже близка. На перекатах от неуемной мощи река бурлила, показывая необузданный, дикий норов. Но то, что они увидели вблизи, превзошло все ожидания: вода в реке поднялась, подтопив коренной берег. Мутными ручьями она бежала по промоинам, сочилась между кустов, заполнив все низкие места. Но вот уровень воды стал падать. Прямо на глазах из-под воды показалась зеленая трава и обнажились невысокие кочки.

За этот продолжительный до бесконечности день ребята так находились, что просто валились с ног. Особенно устала Нина. Она даже осунулась.

Мысли у нее путались и крутились только вокруг одного: как бы побыстрее добраться до места и сбросить этот чёртов рюкзак.

«Еще совсем немного. Дойти и больше никогда не вспоминать об этом кошмаре. Это ужасно. Горы, горы, и нет им конца. Тяжело в горах, тяжело! Горы — это особый мир, к которому нужно привыкнуть и нужно серьезно подготовиться к их штурму. Нужно готовиться, готовиться… Горы, горы…»

Но глядя на Бориса, она успокаивалась, сердце девушки отходило. Ради него, ради их счастья она терпела все эти трудности и готова была на большее.

По берегу реки идти оказалось нисколько не легче, чем по горам, и самое неприятное — ноги не находили твердой опоры, проваливались и вязли. Попадались участки, сплошь покрытые кочками. Мелкий кустарник путался под ногами. Чтобы не угодить в грязь, оставшуюся после ушедшей воды, или еще хуже — не попасть в какую-нибудь промоину, приходилось внимательно смотреть вниз.

Солнце уже спряталось за гору, а они всё шли. Было ясно, что за один переход они не смогут достичь намеченной точки и придется где-то останавливаться на ночлег. Но сколько Борис ни смотрел — везде была похожая картина: подмоченный или только освободившийся от воды берег, и ни одного сухого места. Он уже хотел повернуть к коренному берегу, лежавшему в стороне, как на противоположной стороне реки заметил избушку. Она стояла на высокой террасе, выделяясь только своей белизной от окружающей зелени. Если бы не набитая тропа, поднимавшаяся от реки, Борис бы её не заметил. Он проследил, куда она идет, и был сполна вознаграждён. Спрятать тропу было невозможно, её можно было принять за звериную. Для тех, кто поставил эту избушку в устье безымянной реки, впадавшей в Маймакан, это, вероятно, оказалось решающим. Борис почему-то подумал, что в таких местах хорошо ловится рыба. И когда они оказались напротив избушки, Борис остановился.

— Всё, Нина, пришли. Будем переправляться на ту сторону. Там заночуем, — он показал на избушку.

Борис снял свой рюкзак и помог Нине.

— Вот красота какая! Просто поразительно! — Несмотря на усталость, Нина была счастлива. Она рядом с любимым, она доказала, что такая же сильная, как и он. Наконец-то можно было отдохнуть! Но едва отдышавшись, Нина принялась помогать Борису. Она вытащила резиновую лодку из рюкзака, потом вместе с Борисом её накачивала. Три раздельные секции этой лодки делали её совсем безопасной, практически непотопляемой.

Только они отчалили, как быстрое течение подхватило лодку и понесло вперед. Борис греб изо всех сил и всё никак не мог приноровиться: лёгкую лодку мотало из сторону в сторону. Он пытался её направить поперек течения, но лодка не слушалась, и их несло вниз. А стоило ему на секунду остановиться, как лодку начинало крутить. Уже было видно, что их снесет намного ниже той избушки. На середине реки Борису удалось выровнять лодку, и она пошла поперек реки. До берега оставалось немного, и Борис расслабился. Набежавшей волной лодку качнуло. Одно весло вышло из воды, и он резко загреб вторым. Лёгкую «резинку» развернуло и начало крутить. Борис засуетился, замахал веслами. В разные стороны полетели брызги, и Нину обдало холодной водой. Она резко дернулась и, потеряв равновесие, упала за борт.

— Боря, Боря… я, — закричала девушка, — спаси…

Лодку сильно закачало, но Борис не бросил весла. Несколько сильных гребков, и вот он протягивает руку Нине.

…От холода у девушки посинели губы, она стучала зубами. Борис что есть силы грёб к берегу.

— Нинок, потерпи, пожалуйста, ну ещё немного. Совсем немного. Ну, пожалуйста. Сейчас разведем большой костер, ты согреешься.

Нина изобразила что-то вроде улыбки.

— Я п-потерплю, Боря, не п-переживай. Всё хорошо…

Лодка ткнулась в подтопленный кустарник.

Борис принес дров, затопил печь. В избе стало по-домашнему тепло и уютно. После горячего чая и разогретой тушёнки Нине полегчало. Она пыталась даже шутить, но слабость не проходила.

Избушка оказалась похожей на сказочный теремок. Она была срублена из круглого леса. Сверху её покрыли олифой, и от этого она отдавала красивым золотистым отливом. На крыше ветром трепало рваную толь. С двух сторон строители «обвязали» избушку верандой. Отсюда открывался живописный вид на реку. Вокруг стояла тишина, по реке низом стелился туман.

Прямо от окна и до середины избушки стоял длинный стол, а под стенками две деревянные кровати. Они были такими широкими, что на каждой можно было свободно разместиться вдвоем. Кровати украшали высокие резные спинки, сделанные из толстого дерева. Неизвестный умелец украсил их тонкой и замысловатой резьбой. Зачем и кто построил здесь эту избушку? Возможно, это были охотники или рыбаки, а может, здесь когда-то стояли геологи.

Вечером у Нины поднялась температура. Её знобило, бросало в жар, губы обметало. После лекарства она сразу уснула. Во сне Нина металась, стонала и всё время звала Бориса.

«Не уберег я её, — корил себя парень, — ради меня поперлась в эту тайгу, а я лопух…»

Чувство нежности неожиданно накатило на Бориса. Лишь сейчас он почувствовал, как её любит и как она ему дорога.

«Я сделаю всё, чтобы поднять её на ноги. Любым образом надо её вылечить. Пусть это станет мне того золота, ради которого мы здесь оказались, но я её вылечу. Дороже Нины никого у меня нет».

Наконец Борис заснул. Сквозь сон он слышал, как поднялся сильный ветер и между его порывами доносился шум реки и скрип деревьев. Потом забарабанил дождь по крыше, а затем шквал воды обрушился на землю. В углу избушки побежало, капли застучали по спинке кровати. Борис дотронулся до Нининого лица, оно горело и было мокрым. Передвинув кровать, лёг, но до утра больше не сомкнул глаз.

То, что у Нины не легкая простуда, Борис понял не сразу. Вначале он думал, девушка отлежится денёк и поднимется, но прошло два дня, а у неё держалась высокая температура.

С болезнью в девушку вселился какой-то навязчивый страх. Она боялась остаться одна. Ей постоянно казалось, что Борис может уйти и не вернуться. Пришлось приспосабливаться. Он выбирал моменты, когда она спит, и бегал рыбачить. Поначалу, когда стояла большая вода, рыба не ловилась, а потом началась такая рыбалка, о какой он даже не мечтал. В устье впадавшей рядом речушки ловились здоровенные черные хариусы. Стоило ему только сделать заброс, как следовала стремительная поклевка. Борис уже насолил столько, что им хватило бы надолго, но азарт брал своё. Основная проблема при этой рыбалке состояла в том, чтобы побольше наковырять короедов. Вокруг избушки весь сухостой был вырублен, и ему приходилось уходить далеко в тайгу, а на это требовалось время. Тогда Борис вместо наживки приспособил мушку, которую смастерил из пенопласта. Рыба ловилась похуже, но самую голодную он всё же обманывал. А когда установилась вода, он перешёл на спиннинг.

Борис сделал заброс и только потянул, как сразу почувствовал резкий рывок. Ему показалось, что блесна зацепилась за корягу. В следующее мгновение из воды с фонтаном брызг вылетело какое-то чёрное бревно. Оно приобрело очертание огромной рыбы, сделав кульбит, рыба ударила хвостом по леске. Леска зазвенела, как натянутая струна, из рук Бориса едва не вылетел спиннинг. Он перегнулся почти кольцом и от напряжения чуть не сломался. Вода вокруг закипела. Рыба снова ушла под воду. Леска сразу ослабла, спиннинг разогнулся. Только по пузырям и вспененной воде можно было догадаться, что здесь недавно что-то происходило. Неожиданно рыба вынырнула снова. Она била хвостом, рвалась, кувыркалась — хотела освободиться от этого ужасного крючка, который вцепился ей в пасть и держит на привязи, лишив свободы. Вырваться — значит, навсегда остаться здесь, в своей стихии; сдаться — значит, погибнуть. И рыба отчаянно сопротивлялась. Но с каждым кульбитом, с каждым ударом её мощного хвоста силы уходили, рыба слабела, и Борис медленно подтягивал её к берегу. Вот он зашёл в воду, подтянул ослабевшую рыбу к ногам и охотничьим ножом проткнул ей голову, со всей силы придавив ко дну. Та взвилась вверх, последний раз ударила хвостом по воде — Бориса как из ведра окатило, и затихла.

Это был таймень. С трудом Борис поднял его двумя руками. Голова тайменя уткнулась в грудь, хвост волочился по земле. Рыбу он засолил и завялил, а из головы сварил уху. Она получилась такая вкусная, что даже Нина попросила добавки. А наутро это был уже холодец.

Избушка оказалась отличным зимовьём, приспособленным для автономной жизни в тайге. В стороне от дома, на берегу боковой реки, Борис нашел баню и большую печку, стоявшую на срубе. Внутри лежали хлебные формы, и он пожалел, что у них нет муки. Зато коптильней Борис пользовался на полную катушку. Тут ему пригодился опыт, приобретённый в своей шашлычной.

Из всех пяти близлежащих аэропортов можно было без особого труда залететь на площадь «Квадрата-3». И Максимов потратил целый день, чтобы выяснить, куда в текущем месяце летали базировавшиеся у них вертолёты. Оказалось, что, кроме Хатыстырского, во всех других аэропортах не было такой сложной системы вылета, и милиция не контролировала каждый рейс.

По словам руководителей всех дальних аэропортов, в последнее время ни один вертолёт на площадь «Квадрата-3» не вылетал. Да и вообще лётными показателями все эти авиапредприятия не блистали. В двух северо-восточных портах вертолёты простояли целый месяц на приколе, а в двух других — летали только на север. Летали — это было громко сказано: они сделали всего по одному рейсу за целый месяц, а всё остальное время руководство уговаривало заказчиков полетать, как сказал командир одного северного аэропорта.

— Раньше всё было наоборот, — с иронией в голосе говорил он Максимову, — заказчики за нами бегали косяком, а теперь мы их сами ищем. Вот дожили! Что с ними пустые разговоры вести — им платить нечем. Некоторые предлагают даже натуральный обмен, но вертолет же молоком не заправишь…

После всех разборок у Максимова остался один Хатырыкский аэропорт. Он был ближе, но с ним возникло и больше проблем. А появились они сразу после того, как он копнул поглубже. Как ни странно, подтвердилось его предположение: не все вылеты были правильно оформлены в регистрационных журналах. Запись зачастую не соответствовала лётному заданию. Например, вертолёт командира Ерёмы за месяц сделал четыре вылета, а в книге учета лейтенанта райотдела милиции были зафиксированы только два. Два других проходили как служебные, а цели их полёта были совершенно другими. По одному полёту у Максимова сразу возникли вопросы.

Ерёма только что вернулся с профилактики вертолёта, и теперь можно было разобраться с самим командиром. Оказалось, что по одному заданию они возили специалистов-биологов из какого-то научно-исследовательского института — мужчину и женщину. Для Максимова эта новость стала открытием: по документам этот полёт проходил как санрейс. И самое интересное — за тот полёт биологи оплатили наличными деньгами, что случалось очень редко. На памяти у главбуха по крайней мере это был второй случай за всё время её работы.

Капитан долго не мог понять, зачем Ерёма их оформил служебными пассажирами, хотя они не имели ни малейшего отношения к спецслужбам. Ответ командира расставил всё по своим местам, он привёл Максимова в ярость. На фотографиях, которые он показал Ерёме, тот узнал Конева и Серкину. Теперь оставалось совсем немного — найти своих «подопечных» кладоискателей.

Но после того как Максимов увидел точку посадки на карте Ерёмы, ему стало не по себе. Было непонятно, почему биологи высадились за площадью «Квадрата-3» да ещё собираются сплавляться по горной реке, находящейся совсем в стороне. Это никак не стыковалось с Батиной версией, выяснилось, что Конева этот квадрат не интересует.

По прямой место их высадки находилось в девяти километрах от площади квадрата. По таёжным меркам это было ничтожно мало, и их можно было бы списать на Васильева или на Дернова, но от этого проблема не решалась. Собрав отряд, Максимов в этот же день вылетел в район искомого квадрата. Кроме спецназовцев он взял ещё двух старых геологов.

Резиновая лодка, которую оставили «биологи», лежала на том же месте. В этом весь экипаж вертолёта был единодушен. Максимова это обрадовало. Лейтенанта Васильева с тремя спецназовцами он оставил возле лодки, а сам полетел дальше. Экипировка и запас продуктов позволял им продержаться неделю. Таков был крайний срок этой несложной операции, но капитан рассчитывал управиться быстрее. Для спецназовцев всё было как обычно, новым оказался только командир группы — лейтенант Васильев.

За тот полёт Ерёме всыпали по первое число. Его вызывали к командиру авиаотряда, потаскали по другим службам — и везде он писал унизительные объяснительные, в которых под диктовку чуть не слёзно клялся впредь не нарушать инструкции.

«Что теперь после драки кулаками размахивать, — сидя за штурвалом вертолёта думал Ерёма, — дело сделано, горю не поможешь, но на этом жизнь не кончается».

Какое-то странное чувство он испытывал к этим молодым людям. Ерёма их не ругал, не проклинал, скорее всего, он их жалел, а может, даже чуть-чуть и уважал. В этом он до конца ещё не определился, хотя сейчас был больше склонен к жалости.

На своём веку командир вертолёта повидал немало и считал, что хорошо разбирается в людях. Будь то сослуживцы по работе или просто случайные люди, как эта молодёжь, — всегда он был на высоте. В свой работе Ерёма в первую очередь руководствовался служебными инструкциями. Из-за этого у него нередко возникали конфликты, однако он их не боялся и даже считал, что при этом быстрее раскрывается человеческая сущность — её нутро, в других обстоятельствах недоступное посторонним. До сих пор Ерёма не ошибался в людях, а тут… как будто чёрт его попутал. Больше всего его угнетало то, что из примерного командира вертолёта его сделали нарушителем всех мыслимых и немыслимых правил полётов, он стал козлом отпущения. Все сразу забыли обо всём хорошем, что сделал Ерёма: точно не было у него никаких заслуг и никогда не ставили его в пример молодёжи.

«Ну и хрен с ними. Потом разберемся, а в этих ребятах я всё-таки не мог ошибиться. Никакие они не беглые преступники, а нормальные молодые люди. Возможно, у них, и правда, есть какие-то проблемы с законом, но они же не бандиты, чтобы за ними гоняться по тайге на вертолёте. Эти менты вечно чего-нибудь намудрят: они всех преступниками считают, а это ещё надо доказать. До презумпции невиновности мы пока явно не дожили, и с такими капитанами, как этот карьерист, нам долго ждать придётся. Надо же, из кожи вон лезет, лишь бы их поймать!» — Ерёма привычно вёл вертолёт, а его мысли были далеко за бортом.

В кабину заглянул Синицын. Его Ерёма знал давно. Не раз он забрасывал Синицына в тайгу, потом они вместе однажды рыбачили и даже когда-то сидели в одной тесной компании.

— Валерий Иванович, сейчас летим вниз по Уйгуру, — закричал геолог. — Вот за той горой каньон резко сужается, очень опасное место, поэтому тебе лучше набрать высоту. В устье третьего правого безымянного притока садимся. Там должна быть баня — Коротков тебе сейчас покажет.

Возле бани никого не было. Она представляла собой удручающее зрелище. Крыша провалилась и вместе с потолочным перекрытием упала внутрь. Оттуда торчали полусгнившие стропила и доски, почти наполовину засыпанные песком, упавшим с перекрытия. «Всё тут лежало так же, — подумал Коротков, — как двадцать с лишним лет назад». На удивление всем, в предбаннике он вытащил из-под скамейки топор и двуручную пилу. Они изрядно заржавели, но на топоре, который передали Максимову, тот свободно разобрал надпись «Труд вача, 1933 г.».

— Товарищ капитан, докладываю, — по-военному, приложив руку к виску, начал Коротков, — никто в последние двадцать три года сюда не заходил. Всё имущество в полной сохранности. Инструмент от времени побило ржавчиной, но он пригоден для дальнейшей эксплуатации.

— Вольно.

— Я вообще-то Ивану показал эту точку, — сменив весёлый настрой на деловой лад, сказал Коротков Максимову. — Это тот молодой человек, который интересовался этой площадью. Вы знаете, о ком я говорю?

Максимов молча кивнул.

— Он её вынес на свою карту и теперь знает, где эта баня стоит.

На месте высадки «биологов» спецназовцы прочесали всю местность. Они вдоль и поперёк исходили долину, поднялись даже на гору и зашли в один небольшой ключ. Вокруг горы и девственно чистая тайга, но никаких следов людей. Возможно, их подвели прошедшие дожди, а может, просто недосмотрели. Такого хода событий Максимов не ожидал и, чтобы как-то определиться, решил ещё покружить над этим квадратом. В верховье Уйгура им повезло: Ерёма увидел вырубленный кустарник. Засохшие ветки тальника валялись прямо на камнях.

Кучи каменистой породы образовали длинные валы, тянувшиеся по дну долины вдоль левого берега. Возможно, во время паводков их не раз затапливало, но не смыло. Валы заросли травой и кустарником. Слагавшая их порода внешне ничем не отличалась от каменистых отложений реки. Максимов сразу определил, что в этих кучах недавно ковырялись, и, точно в подтверждение, нашёл в стороне ржавое кайло. На саму породу он даже не обратил внимания, а Синицына она сразу заинтересовала. Он прошёл вдоль валов, поковырял молотком.

— Виктор, посмотри, — показал ему Синицын, — это же явно не аллювий: камушки совсем не окатаны, хотя глинистой фракции маловато. У меня такое впечатление, что её сюда принесли.

Коротков тоже стал стучать молотком, песок и мелкие камушки полетели в разные стороны.

— По-моему, это отвалы промытой породы. Иван Васильевич, это же эфеля, — разгребая руками породу, возбуждённо сказал он. — Смотрите, они даже по цвету отличаются от русловых отложений. Эта порода до сих пор рыжего цвета. Согласен, её откуда-то принесли. Но откуда?

Синицын кивнул на склон, где виднелись большие камни.

— Вон оттуда. Видишь?

Весь склон был изрыт и напоминал лунный пейзаж. Среди этого хаоса они увидели длинные канавы, тянувшиеся вдоль реки. Кое-где они оплыли и оказались почти затянутыми. На дне рос кустарник и хилые лиственницы, зеленела трава. Борта канав были заложены большими камнями, которые вытащили при проходке. Здесь встречались целые развалы молочно-белого кварца. Прямо из канавы Синицын набрал породы и промыл её в ручье. В лотке заблестело золото. Золотой песок покрывал всё дно и, когда Синицын потряхивал лотком, медленно сползал в канавку. Среди мелочи попадались и довольно крупные лепешки. В лупу геологи увидели, что все золотины неправильной формы и часто со штриховатой поверхностью.

— Здесь очень приличное содержание, — держал в одной руке лоток Синицын. — Сколько, я на глаз определить не могу, но больше чем уверен — содержание будет промышленным.

Максимов не верил своим глазам. Просто так, почти играючи, эти люди нашли тут золото. Всего-навсего в каком-то деревянном корыте промыли породу и — вот результат налицо.

— Так что, вся эта порода, которая лежит на этом склоне, и есть та самая золотая руда? Значит, это её промывали в ручье? — показывая на склон, спросил он Синицына.

— Она самая и есть, товарищ капитан.

Максимов нагнулся и, набрав полные горсти породы, стал её рассматривать. Он её тер в руках, помочил слюной и даже понюхал.

— Надо же, а золота совсем не видать. Интересно! Получается, ради этого жёлтого металла заключенные перекопали весь склон и промыли тонны породы. — Он даже зацокал языком: увиденное его поразило. Капитан, видно, никогда не задумывался и не подозревал, каким тяжелым трудом достаётся этот металл.

— Целый полигон в горах, — колотил большую глыбу молочно-белого кварца Коротков. — Объёмы здесь и правда очень приличные. Наворотили они здесь не меньше, чем старатели за сезон. Но у тех-то бульдозеры, а здесь вся техника — только кайло и лопата. Ну и носили ещё, видно, носилками и вёдрами, а может, даже и мешками. Непонятно только, в чём они породу мыли. Видать, всё вниз снесло — ведь столько времени прошло!

— Тут надо провести приличное опробование, — постукивая по камням, говорил Синицын, — и если получатся хорошие результаты, нужно ставить детальные геологоразведочные работы. А пока я больше чем уверен — здесь золоторудное месторождение и с очень приличным содержанием. В свое время я его пропустил, а сейчас хочу вернуть народу.

Коротков усмехнулся. До недавнего времени он глубоко сомневался в этом, а теперь все его сомнения исчезли.

— Да, Иван Васильевич, добил ты это грязное дело, не отступился от своего. Вот тебе и терра инкогнито! От души поздравляю. А я, по правде говоря, думал, что тогда выскочили случайные пробы — мало ли чего не бывает в жизни! Ведь никакой закономерности не было…

— Главная заслуга в этом деле, Виктор, не моя. Это месторождение уже открыли до меня, а я просто верил в него и всеми силами старался к этому району привлечь внимание. Ну а теперь, я думаю, общими усилиями мы закроем ещё одно белое пятно. Здесь вообще работали очень классные золотари — специалисты своего дела. Это их руками осваивались такие дикие места — это они добывали металл. Я надеюсь, товарищ капитан, с вашей помощью мы узнаем имена этих героев. Они этого заслужили.

На гальке Николай увидел пустую пачку из-под импортных сигарет. От неожиданности он даже остановился. Такое в тайге встретишь не часто — это как визитная карточка с Большой земли, которая внимательному человеку может многое рассказать. Пачка была чистенькой и, когда Клочков открыл, ёще пахла сигаретами.

— «Мальборо», — с каким-то глубоким смыслом сказал Николай. — Наши мужики такие не курят, слишком круто. Они лучше себе бутылку купят. — Клочков понюхал пачку, как нюхают цветы. — Здесь был кто-то чужой, не наш, и проходил совсем недавно: возможно, пару суток назад. Между прочим, эти сигареты совсем недолго в кармане таскали, да ещё, видать, и в чистой одежде. — Клочков легко её подкинул и сразу поймал. — Тот, кто её выбросил, или много курит, или очень аккуратный. А может, «стрелки» помогли. На халяву сейчас все мастера. И я бы не отказался от таких красивых сигарет — это тебе не «Прима». Посмотри, они как будто только из магазина, картинка! Похоже, их только что привезли. Значит, хозяина этих сигарет, скорее всего, забросили вертолётом. Мне вообще-то показалось, что позавчера пролетел вертак. Я думал, ослышался, а оказывается, нет. Значит, не совсем разучился мышей ловить. Наверное, он был не один? — развивал свою мысль Клочков. — Одному забрасываться в тайгу…

— Что, опять спецназ? — дернулся Иван. Ещё раз встречаться с этими ребятами ему не хотелось.

— Возможно. Больше вроде бы некому. Что здесь делать? — Николай наклонился и стал искать следы. Он походил по долине, а в одном месте даже поползал на корточках.

— Два или три человека здесь прошли, но точно не один, — встав, Николай стал отряхиваться. — Впрочем, мы ещё дальше по ходу посмотрим. — Он смахнул с лица грязь, опустил сетку накомарника.

Вокруг стояла полнейшая тишина, нещадно пекло солнце. И только комариный гул врезался в подсознание, не давая полностью отключиться и расслабиться.

— Их могли высадить где-то в верховье, — продолжал Клочков. — Там долина пошире — лучше вертолёту садиться, а здесь довольно рискованно — можно в болото забуриться и к бортам не прижмёшься — деревья. А шли они, кажись, по той стороне — там вообще-то идти похуже, кочка. Интересно, зачем же они туда попёрлись?

Николай оглянулся назад. За спиной у них лежала ничем не выделявшаяся долина Курунга, покрытая редкой растительностью. Здесь почти не было больших камней, отвесных скал и водопадов, какие остались за перевалом.

Они прошли ещё пару километров, и наконец на мокром песке возле воды Клочков увидел два чётких отпечатка протекторов. Они шли рядом параллельным курсом, и можно было подумать, что люди прогуливались как по проспекту.

— У-у, туристы! — Клочков наклонился и даже потрогал отпечаток. — Елки-палки, и в ботинках к тому же. А один, смотри, совсем пацан. — Для наглядности он шлёпнул своим сапогом, и рядом с отпечатком чужой рифленой подошвы Иван увидел почти гладкую вмятину. По сравнению с той, которую оставил тот неизвестный пацан, она казалась огромной.

— Примерно тридцать восьмой, не больше. И рюкзачок полегче. Видишь, он в песке совсем не проваливается. Зато второй загружен под завязку. Местами ноги еле волочит, высоко не поднимает.

— А кто они? Это всё-таки спецназ или нет?

— Да чёрт его знает. Наверное, всё-таки геологи. Хотя дорогие сигареты… — Он не договорил, видно, что-то соображал. Таким сосредоточенным Иван видел его не часто. — Может, даже какие-нибудь гастролеры, — неожиданно сказал Николай. — По договору с экспедицией работают. Я знаю, там такое практикуют. Каждое лето из Питера целая бригада приезжает. Какие-то узкие специалисты.

— Узкого профиля, — поправил его Иван.

Следы привели их в боковой приток Курунга. Русло реки, образовав полукруг, уходило вверх. В узком распадке справа от них шумел водопад. Они прошли по открытому месту и снова вышли к реке. Было видно, что стоянка геологов была на этой высокой террасе. Вокруг костра они срубили кусты и как гребёнкой прочесали траву. В стороне валялась ржавая рамка от вьючного седла.

— Что-то они тут искали, — заключил Николай. — Интересно, что им тут нужно было? А на этой стоянке, кстати, раньше тоже стояли. Похоже, что эта стоянка с тех же времен, что и зэковский лагерь.

— Тогда, возможно, и останавливались здесь те, кто в то время выходил из тайги, — энкавэдэшники, — развивал его мысль Иван. — В то время тут никого не было. — С важным видом он посмотрел на Клочкова, мол, я тоже неплохо разбираюсь в таёжной жизни.

— А зачем, скажи мне, им сюда забираться? На выходе сюда лезть, время терять. Это же совсем не по пути. Скорее всего, здесь лагерных лошадей пасли. У них же одни камни, а здесь хоть травка растёт.

Клочков обошёл вокруг стоянки, спустился к реке. Потом прошёл назад и снова стал елозить на корточках.

— А наши геологи-то назад вернулись, — подошёл он к Ивану. — Вверх они не пошли. Какой-то у них тут был интерес. — Он почесал бороду и продолжал: — Я думаю, они совсем не геологи, а обычные менты. Теперь я этого не исключаю. Как-то очень странно они себя ведут.

— Да ты что, Николай!

— Не нравится мне это. Слишком много случайностей. Вот смотри: спецназовцы перед самым носом с неба упали — случайность, геологи прилетели и тоже оказались у нас на дороге — опять случайность. А теперь они ёще ходят по старым стоянкам — тоже случайность? Нет, Ваня, тут что-то не так. Чувствую, какой-то здесь подвох, а в чём дело, я пока не могу понять. Но определённо — это какая-то чернуха. Скорей всего, всё крутится вокруг этого зэковского лагеря. Разворошил ты этот сонный муравейник — теперь покатилось — не остановишь. Может, кто-то заглянул в архивы и там натолкнулся на какие-нибудь интересные бумаги. Вот и пошёл процесс. А может, это такие же любители истории, как и я. Их сейчас тоже хватает. Короче, нужно быть предельно осторожным. Если, Иван, мы кого-нибудь встретим — ничего лишнего не говори, а про лагерь и подавно. Я думаю, мы их догоним — дорога у нас одна.

Вначале они с интересом смотрели по сторонам в надежде увидеть хоть какое-нибудь подтверждение о присутствии тех двоих. По пути попадалась примятая трава и кустарник, и можно было вполне предположить, что они тут проходили. Потом успокоились и о них забыли: идут мужики, ну и пусть себе идут, и так ясно — мимо устья им не пройти. Так Николай и Иван почти подошли к очередному боковому притоку Курунга. Только здесь Клочков хватился. Он не поленился и два раза пересёк долину Курунга, но тщетно: даже в таких местах, где нельзя не наследить, было чисто. В итоге он решил, что это всё-таки были геологи. И как им положено — те попёрлись куда-то за пробами.

Этот нарастающий, временами стихающий гул Клочков не спутал бы ни с чем. Вертолёта пока не было видно, но он стремительно приближался и мог вынырнуть в любую секунду. Клочков быстро остановился и резко бросился в стланик, потянув за собой Ивана.

В пустынной тайге увидеть вертолёт — радость для любого таёжника. Это как окно в другой мир, который, возможно,

находится за сотни километров. А «железная птица» может принести спасение. Но в данное время ничего хорошего от вертолёта Клочков не ждал — он мог принести только дополнительные проблемы и потерю всех надежд. То, к чему они стремились, у них вмиг могли отобрать.

Они молча лежали и смотрели в ту сторону, откуда доносился гул. Но странное дело, Клочкову показалось, что вертолёт разворачивается и вскоре звук стал удаляться. Николай от нетерпения заёрзал.

— Ты что-нибудь понимаешь? — поднимаясь, спросил он. — Что им тут надо?

— Я у тебя хотел спросить.

— А мне у кого спрашивать? — Николай обеими руками взялся за лицо, потрепал свою бороду и стряхнул набившихся комаров.

Они пошли дальше, и не успел Клочков ещё толком разогнаться, так он говорил, когда шёл ходко, как до них снова долетел вертолётный гул.

— Где-то в верховьях Уйгура. Возможно, даже над площадью твоего квадрата кружит, — сказал Николай. — Зачем-то они его облетают. Тебя небось они ищут, Ваня. — Клочков хитро улыбнулся, поглядывая на Ивана, как на злоумышленника, скрывающегося от преследования. — Попал ты в переплёт. Теперь за тобой по тайге гоняются.

Клочков давно ждал Маймакана. Только там можно было убедиться в правоте своих расчетов. По его прикидкам получалось, что где-то в устье Курунга останавливались охранники и Иванов дедушка. Там он порыбачил и, подкрепившись, пошёл догонять ушедших охранников.

Река подтопила устье и ближайшие острова, но до высоких террас вода не добралась, и было видно, никогда не доходила. Вот о них и думал Клочков, когда «разрабатывал» свой план поиска. В районе устья рыбачить можно было всюду. Они нашли очень удобное и живописное место. Только никаких следов стоянки Клочков не нашёл.

Километра через два ниже по течению Клочков обнаружил очень старую стоянку. Вначале он увидел полусгнившие пеньки, а потом нашёл четыре старых кострища. Они были так расположены, что между ними оставалось свободное место, где можно было скоротать ночь небольшому отряду. В тайге от костра надолго остаётся прогалина, и даже когда она зарубцовывается, её можно найти по буйно растущему иван-чаю или по остаткам углей и золы.

Клочков ликовал: это была несомненная удача. По этому перегону он определил примерный дневной переход. С такой же скоростью надо идти и дальше. Следующая стоянка у них должна была быть где-то в районе проток. Там, по его мнению, и остались все охранники.

С верховьев Уйгура прямо между канавами шла узкая тропа. Её проложили по крутому голому склону, «врезав» в каменную осыпь. Местами она заросла, а кое-где была такой набитой, точно по ней постоянно ходили. Было видно, что в своё время тропу подсыпали — где были небольшие неровности и глубокие выемки. Издалека эту тропу можно было принять за баранью. Поэтому, увидев её с вертолёта, никто бы на тропу не обратил внимания. Минуя водопады, которые остались ниже, тропа привела Максимова и спецназовцев к бывшему лагерю заключенных. То, что он увидел, было выше его понимания: ни ограды, ни вышек — одни только дома, невесть как занесённые в это поднебесье. Никаких признаков пребывания Конева и Серкиной Максимов не нашёл. Зато туристы здесь побывали. После себя они оставили кострище и кучу перьев от потрошеной куропатки. В стороне валялась пустая банка из-под сгущёнки.

Под стеной одного дома копали яму и почему-то снова зарыли. На земле отпечатались собачьи следы.

— Младший сержант, раскопайте, — приказал капитан.

В руках здоровенного спецназовца лопата казалась игрушкой. Он орудовал ею играючи, и скоро лопата во что-то уперлась.

— Ё… Жуть какая! — Младший сержант вытащил продырявленный череп. Человеческие кости они раскопали и возле кухни.

Максимов был озадачен. Судя по этим раскопкам, туристов клад совсем не интересовал. Они искали старое захоронение — то, что могло подтвердить существование сталинского лагеря.

«А может, клад закопали вместе с трупами, — мелькнула у него мысль. — Так легче спрятать. Никто не догадается. Ну, это же дикость».

— Товарищ капитан, разрешите. У меня есть соображения, — вернул его к действительности младший сержант.

Максимов молча кивнул.

— Я думаю, что никакой дурак тут золото не спрячет. — Младший сержант шлёпнул себя по лбу, убив комара. Там осталось красное пятно. — Они его наверняка с собой унесли. Неужели вы думаете, что они его добывали для того, чтобы вместе с мертвецами похоронить? Это же золото — валюта! А с ней хоть куда. Они тут зэков прикончили, а золотишко с собой унесли.

— Что-то, Зелинский, в этом есть. Но мало ли как сложились у них обстоятельства. Мы ведь не знаем. И чтобы нам не опростоволоситься, надо всё хорошо проверить. Пока не убедимся, что золота тут нет, никуда не пойдем. Давай лучше подумаем, где его можно спрятать и будем искать.

Мысль о том, что золото тут никто не прятал, озадачила Максимова.

«Зачем же сюда приходили эти туристы? Неужели их всё-таки интересовал только этот лагерь, а о золоте они ничего не знают? Нет, это исключено. Ну зачем бы Дернову сюда переться по тайге. Что ему, больше делать нечего?»

В последнее время появилось немало любителей сталинской истории. Они копались в архивах, раскапывали старые захоронения, а потом митинговали или писали обличительные статьи о сталинском режиме. К этому Максимов относился спокойно, но сами «сталинисты» его раздражали.

— Товарищ капитан, по-моему, эти чёртовы туристы ничего не знают о золоте, — сказал подошедший спецназовец. Он был пониже младшего сержанта, но покрепче Максимова. — Их интересовал только сам лагерь. Они тут копались в каких-то помойках. А нам в них ковыряться…

— Ничего с вами не случится, — резко прервал его капитан, — идите работайте.

— Да это просто бессмысленное занятие. С вами кто-то пошутил.

— Рядовой Адамов, идите и выполняйте приказание, — сказал Максимов, давая понять, что разговор закончен.

Адамов хотел было уже идти, но Максимов неожиданно остановил его.

— Нет, что вы не говорите, ребята, а всё-таки они ищут клад. Я в этом уверен. Они здесь переночевали, осмотрелись и пошли дальше. А вот куда, я пока не знаю. Возможно, тоже за пределы этого квадрата. И Конев со своей барышней намылился туда же. Клад где-то всё-таки есть. Иначе как тогда объяснить интерес всех этих молодых людей к этой площади. И, смотрите, какое получается удивительное совпадение во времени! Ни раньше ни позже, а именно сейчас все они спохватились и побежали в тайгу изучать историю. Это же абсурд!

Максимов посмотрел карту. Получалось, что этот лагерь находится прямо посередине между местом, где осталась резиновая лодка, и местом, где высадился Конев с Серкиной. Но для того, чтобы добраться до лодки, нужно было пройти возле этого лагеря.

— Товарищ капитан, я с вами согласен. Они, между прочим, не психи. Я хорошо знаю одного из них — Кольку Клочкова, — неожиданно сказал один из спецназовцев. — Мы одно время вместе на стройке работали. Так вот, он совсем не дурак и вкалывает дай бог каждому. Что же он, пойдёт сюда захоронения раскапывать? Они ему даром не нужны.

— А что же ты, Михайлов, мне об этом раньше не сказал?

— Ну, я думал, это не главное, — стал оправдываться тот.

— Ладно, мы с тобой ещё поговорим. А сейчас все за работу.

«Интересные ребята, — подумал Максимов, — видно, с ними мало там работают, а надо бы. Туристы, чувствую, сюда ещё придут и, возможно, на обратной дороге тут покопаются. Как они так лихо нашли эти захоронения? — мелькнуло в голове у капитана. — Две раскопки и два захоронения: стопроцентное попадание.

Ночью Максимов проснулся от окрика часового.

— Стой, кто идет? — кричал Михайлов. — Стоять! — Он выстрелил. — Стреляю на поражение, — снова раздался его окрик.

Раздалась автоматная очередь. Пули ударили о скалы и, отрикошетив, со свистом прошуршали по кустам.

— Что случилось? — застёгиваясь на ходу, подбежал к часовому Максимов. — В кого стреляешь?

— Вот там они идут, движутся прямо сюда. — Люди какие-то, товарищ капитан. Вон они… уже рядом…

От увиденного у Максимова волосы встали дыбом. Прямо на них двигались люди с лопатами и кайлами в руках. Вид у них был такой грозный, что того и гляди проломят голову. Максимов выстрелил из пистолета. Это их не остановило, люди продолжали идти вперёд.

— Стреляй, стреляй, — разряжая свой пистолет, кричал капитан. Лагерь мгновенно превратился в настоящий полигон. Сейчас уже стреляли со всех сторон. Пули бились о скалы, рикошетом отлетая в стороны, свистели над головами спецназовцев. Но нападавших они не брали — люди медленно двигались вперёд, и с каждой секундой расстояние между ними все сокращалось. Они издавали разные звуки. Слышались стоны, проклятия. Кто-то даже рыдал. Только когда они подошли ближе, оказалось, что это какие-то тени. В сумерках хорошо рассмотреть их было невозможно, однако Максимов успел увидеть, что они одеты в рваные зэковские робы.

— Товарищ капитан, что это? — придя в себя, спросил младший сержант. — Мы в них стреляем, стреляем, а они всё идут и идут. Как их остановить? Может, надо газом?

— Тут ничего не поможет. Это, видно, привидения. Мы потревожили души мёртвых зэков… Не вызывайте их больше, не надо, — сказал он почти шёпотом. — Души этих людей, наверное, стерегут этот клад. Они все были участниками тех далёких событий: это они добывали это золото. К сожалению, им не пришлось воспользоваться результатом своего труда, но кому-то другому, видать, он достался. Правда, перед богом все равны. Чувствую, золото явно проклято, на нем кровь невинно убиенных. Их души уйдут, как только мы найдём этот клад.

По кострищу спецназовцы определили, что туристы здесь побывали совсем недавно. На следующий день они нашли их следы, которые вели за перевал в долину Курунга.

Еще издалека Клочков заметил какой-то провод, висевший над рекой. Двумя днями раньше, когда они проходили здесь, его не было.

«Чудеса да и только!» — невольно подумал он. Даже оглянулся назад. Шаг в шаг за ним шёл Иван. — Кроме этого провода, ничего здесь не изменилось.

— Ваня, ты что-нибудь видишь?

— Да, кажись, трос. Прямо через реку перекинут.

На той стороне вверх от реки поднималась тропа и терялась среди деревьев. На берегу речушки, впадавшей рядом, Клочков увидел рыбака.

— Эге-гэ-гэ, — закричал он неожиданно для себя. В его крике смешалось и удивление, и радость, и нетерпение в надежде на встречу…

Борис сразу понял, что это и есть те туристы, о которых говорил командир вертолёта Ерема. Нежданно-негаданно судьба свела их вместе.

Вскоре они уже сидели на веранде избушки и пили чай.

«А ведь я их знаю, — напрягая память, думал Борис. — Я с ними где-то встречался. Но где и при каких обстоятельствах? Вот этот бородатый мужик уж больно знакомый. Кажется, я видел, знаю и этого длинноволосого. Он же ищет сталинский лагерь. А зачем, интересно? Ради праздного любопытства или, может, кто-то сидел из родных?»

— Вы даже не представляете, какое счастье встретить здесь людей, — говорила Нина. За время болезни она похудела, лицо побледнело, глаза провалились. — В городе такое воспринимается не так, а вот в тайге… — Она неожиданно увидела Чару. — Ой, какая у вас красивая собака! А как её звать?.. Чара? Чара, иди ко мне, ну иди, не бойся. Ты просто прелесть. Я тебя сейчас покормлю. Боря, принеси, пожалуйста, что-нибудь для Чары. — Нина говорила, не умолкая. Приход ребят её взволновал, и она сразу забыла обо всем пережитом.

А Иван наконец увидел зимовье, о котором так долго мечтал, и на радостях тоже не мог остановиться.

— Это же просто сказка! Да ещё в таком классном месте. Вот такие надо строить, — кивнул он Николаю. — Это не то, что у тебя.

— Ваня, всё наоборот. Настоящее зимовьё у меня, а это так — дача для отдыха. — Он вытащил сигареты.

— На эти, — Борис протянул пачку «Мальборо». Она была похожа на ту, которую они нашли в верховье Курунга.

— Да ты что, Николай, изба что надо, — продолжал Иван. — Я всю жизнь в такой бы жил. Одна мебель чего стоит!

Нина улыбнулась, показывая свои белоснежные зубы. Она разрумянилась, но была ещё очень слабая.

— Особенно кровать, — сказала девушка, — это просто шедевр. До чего же она ещё удобная. Я на ней пролежала…

— Ты пролежала почти пять суток, Нинок, — сказал Борис. — Вот сколько ты проболела. Я уже, ребята, не знал, что с ней делать, как её лечить. А как только тайменьей ухой накормил, так, представляете, ей сразу полегчало, и дело пошло на поправку. Вот благодаря тайменю она и выздоровела. Видать, он забрал её болезнь. Тайменя сначала не было, понимаешь, не ловился, зараза. Вот только недавно подфартило, зато здоровенный зверюга — сил нет. Этак, скажу я вам по секрету, килограммов на тридцать, не меньше.

— Да ну, не может быть, — не выдержал такой наглости Клочков. — Как же ты его вытащил, расскажи нам грешным, а то я не знаю, как это делать. Рассказывай, рассказывай, не стесняйся.

Борис степенно покивал головой и, довольный, спокойно начал:

— Пришлось, конечно, с ним побороться. Вы что думаете — это хариуса из воды выдергивать? Такие крокодилы просто так не сдаются, ну и главное, инвентарь не подвел, — он ткнул куда-то в угол.

Под стенкой стоял его новенький телескопический спиннинг с какой-то необычной катушкой. Возле крепления поблескивала блесна и виднелся мощный тройник.

— Да, повезло тебе, — с нескрываемой завистью сказал Клочков. — Я такого ещё не ловил. Один раз здоровый ушёл, а так всё мелочовка попадается. Ну, килограммов до десяти, не больше.

— А вы откуда идёте? — угощая малосольным тайменем, спрашивал Борис. — Мы здесь почти неделю и никого ещё не видели. По-моему, место здесь совсем не живое — вот только этот оставленный гидропост.

— Мы, кстати, позавчера здесь проходили и вас не видели, а сегодня я смотрю и глазам своим не верю: через реку трос перекинут и человек ходит. Чудеса да и только! Вы как будто с неба упали.

— Да я тут под крышей нашел этот трос с лебедкой и решил восстановить переправу. Подумал, что поможет на обратной дороге. Он у гидрологов здесь же висел.

Клочков без обиняков всё выяснил о собеседниках, а о себе и Иване сказал, что они краеведы.

— Занимаемся изучением истории своего родного края. Это и жизнь наших современников, и перегонная авиация, и многое-многое другое.

Когда Клочков закончил, Борис рассказал о разбившемся самолёте, который они нашли в горах.

— Да, новичкам всегда везёт, — тяжело вздохнул Клочков. — Видно, так устроен этот мир: они почему-то всегда оказываются на гребне волны. А я, между прочим, уверен был, что самолёт где-то в этом районе упал.

На прощание обменялись адресами. Иван, не глядя, сунул свой листок в карман и, переключившись на другое, сразу о нём забыл.

— Будете в наших местах, заходите, — махала им вслед Нина. — Мы будем ждать, не теряйтесь. Счастливого пути!

Клочков неожиданно заговорил о пороге.

— Борис, там внизу очень серьёзный порог. Так что не вздумайте отсюда сплавляться. Уже ни один утонул. Этот порог довольно хитрый — с большой волной, а с берега выглядит совсем безобидно. На самом деле, там два порога идут друг за другом. Только расслабился — тут тебя и накрыло. На порогах вообще главное правило — не подставлять лодку бортом к волне.

Обратная дорога уже не казалась Ивану такой тяжёлой. Можно было только радоваться, но он видел, что Клочкова не покидает дурное настроение.

— Да, мне бы такой навигатор, — закуривая дорогую сигарету, неожиданно заговорил Николай. Он затянулся и, на мгновение задержав дыхание, медленно выпустил дым. Было видно, что он наслаждается. — Этот навигатор — хорошая вещь! Что-то я не верю, что его выдали в институте. Зачем он биологам? По-моему, очень дорогая штуковина, да ещё заграничная.

Всё, что он увидел на экране навигатора, выходило за пределы его понимания, и он долго не мог успокоиться.

— Самолёт мы, конечно, найдём, — это уже дело техники, но главное другое: ты знаешь, они совсем не те, за кого себя выдают. Никакие они не биологи. Всё это фикция чистой воды.

Иван поднял на него удивлённые глаза.

— Не понял, объясни.

— Ну не биологи они, понимаешь, и даже близко с ними не сидели. Нина имеет очень смутно представление о местной флоре и фауне, ну а про бабочек, которыми она будто бы занимается, я уже не говорю. Она даже не знает, как выглядят те бабочки, которых они собираются изучать. Показала мне обыкновенную капустницу — вот она, говорит. А та бабочка, о которой я тебе рассказывал, одна-единственная представляет здесь практический интерес. Вот ради неё можно было сюда приехать в экспедицию — это точно. А все остальные, что тут летают, — так, мелочь: они везде распространены. — Клочков поморщился и, докурив сигарету, выбросил под ноги окурок… — А где их сачки, ты видел? И я не видел. У них здесь какой-то другой интерес. А вот какой, я, к сожалению, пока не прочувствовал.

Прямо перед их носом из кустов выскочил заяц. Он отбежал и стал на них смотреть. Заяц шевелил ушами и вздрагивал, а потом резко прыгнул в сторону. Он мелькал среди кустов, быстро удаляясь, и уже почти скрылся из вида, когда Николай выстрелил. Заяц пролетел в воздухе и упал на землю. Они наконец отвели душу, заедая зайчатину жареным хариусом и вяленым тайменем, которым угостил Борис.

Ночью Иван увидел своего дедушку. Он не скрывал своей радости и говорил без умолку. Но дедушка его остановил.

— У меня осталось мало времени, — с тяжёлой одышкой сказал он тихо, — надо спешить. Скоро всё решится и станет на свои места. Я и мои друзья по несчастью должны наконец покинуть эту грешную землю. Пусть они уходят с богом. Они долго ждали этого часа, и вот он наступает. Они знали, что только я один смогу их отсюда отправить. Без меня они не уйдут и будут томиться между небом и землей. В небытие… — дедушка замолчал, набрав полную грудь воздуха, тяжело вздохнул, а потом снова заговорил.

— Ваня, мне нужна твоя помощь. Моих товарищей надо всех захоронить в одной могиле. На могиле поставь большой крест, да такой, чтоб его было издали видать. Пусть он будет из толстой струганой лиственницы и пахнет свежей смолой. Крест поможет им покинуть эти горы. Всё, наконец-то пришло время — всё должно стать прахом. Мы итак долго тут задержались, пора и честь знать. Ну давай, внучек, не поминай лихом. Прощай… — сказал он это и сразу исчез.

Иван полдня шёл под впечатлением встречи с дедушкой.

«Он сказал, что больше не придёт. Что-то должно решиться. Но что? Этого он не сказал. Ему только надо помочь, обязательно надо помочь. Я поставлю им крест. Я выполню наказ дедушки: сделаю всё, как он хочет».

Неожиданно из-за горы вынырнул вертолёт. Он летел прямо на них, а Клочков и Иван стояли посередине открытой долины, им некуда было укрыться. Вертолёт, сделав круг, сел рядом. Их обдало мощным потоком воздуха, понесло сор, мелкие ветки. Иван отвернулся и схватился за накомарник. Лопасти со свистом рассекали воздух, гул подавлял. К ним побежали двое в камуфляжной форме. С лаем на них кинулась Чара.

«Опять всё повторяется, — подумал Иван. — Нашли…»

— Привет, ребята! — пытаясь перекричать шум работающего винта и лай собаки, громко поздоровался подошедший капитан.

— Чара, отстань, — прикрикнул Клочков на собаку. — Ко мне!

— Нам ложиться? — кивнув на землю, спросил Иван.

Капитан как-то странно на него посмотрел, а потом сказал: — Отойдемте подальше. — Он махнул рукой и легко подтолкнул Ивана. Они отошли в сторону, встав перед вертолетом. Здесь было потише.

— Не каждый день мы в тайге встречаемся. Хочу познакомиться. — Капитан подал Ивану руку: — Нам с вами надо поговорить.

После того как Николай и Иван, перебивая друг друга, рассказали о предыдущей встрече со спецназом, капитан засмеялся.

— Значит, вас запугали спецназом. Это просто безобразие. Ладно, ребята, вы не обижайтесь. Я от лица своего отряда приношу вам извинения. Работа нервная. Думаю, такого больше не будет.

От ребят Максимов узнал, где те видели заблудившихся биологов, которых он искал. И, даже не попрощавшись, побежал к вертолёту.

Устье бокового ручья Борис нашёл сразу. Да тут и ошибиться было невозможно: в районе этих проток другого просто не было. По показаниям навигатора получалось, что они сейчас находятся где-то совсем рядом с точкой деда.

В ручье по камням тихо клокотала вода, облизывая крупные валуны серых гранитов. На солнце золотом поблескивала слюда, выступавшая из камней. Она так играла и манила к себе, что хотелось нагнуться и поковырять эти мелкие блестящие чешуйки. Между камнями сновала стайка шустрых мальков. Увидев Бориса, они вмиг разбежались, подняв со дна песок, который тут же снесло по течению. Ручей скоро остался позади, а перед ними открылась площадка и протока. Это была та самая площадка, которую Борис приметил с вертолёта.

На высокой террасе росли редкие лиственницы и стройные ели. Они тянулись вдоль протоки, не доходя до коренного берега, а под ними разноцветным ковром стелился пушистый мох. Протока плавно врезалась в террасу, убегая в сторону от основного русла. Течение в протоке замирало, и казалось, что вода стоит на месте. Только на отмели стало видно, что здесь быстрое течение.

На поляне Борис увидел свежую стоянку. Над кострищем стояла наклонная жердь, служившая таганом. Там, где она была воткнута в землю, жердь прижимал большой камень. В стороне лежала куча примятых веток. Было видно, что тут ночевали. Рядом Борис увидел какие-то раскопки. На большой полянке все было перекопано. Верхний слой почвы кто-то вскрыл до суглинка, залегавшего ниже, и местами он был разбросан по зелёной траве, подобравшейся к одиноким деревьям. По черному слою золы и недогоревших углей угадывалось большое кострище. Три похожих раскопки виднелись чуть в стороне. В одной тоже была зола.

— Боря, смотри, здесь тоже угли. — Нина носком ботинка поковыряла чёрную землю. Под ногой хрустнула полуистлевшая обуглившаяся головёшка.

— Это, наверное, наши знакомые краеведы тут поработали. Больше некому. Интересно, что же они тут искали?

— Черт его знает, но явно, не червей копали.

— А может, просто…

— Да нет, Нина, просто так они бы здесь не копались. Это же какое-то древнее кострище. Хотя кто знает, может, это и от пожарища осталось.

Нина нагнулась и подняла ровную позеленевшую палочку. Она оказалось гильзой от винтовочного патрона. Рядом Борис нашёл гильзу покороче, от пистолета.

Он осмотрелся. Прошёл по поляне, зашёл в лес. Было видно, что кусты рубили, ветки валялись повсюду. На опушке Борис нашёл полусгнивший пенёк. Он его пнул, и под ботинком что-то блеснуло. Это была пряжка от солдатского ремня. Во всю пряжку была вырезана пятиконечная звезда.

В поляну плавно врезался мыс и почти подходил к протоке. Сейчас полукруглым он Борису не показался, хотя с вертолёта и на дедовой схеме именно так этот мыс и выглядел. Можно было даже подумать, что дед видел его сверху. На карте мыса не было, и о его существовании Борис догадался по едва различимому изгибу горизонтали. Мыс выстилали крупные валуны, хаотически надвинутые друг на друга. Они спускались от уступа до самого подножья. Всё внимание Бориса сейчас было приковано к уступу. Выше него на дедовой схеме стоял небольшой крестик. Он примостился прямо между двумя большими кружками, показывающими валуны. Один кружок почему-то был закрашен, а на втором — нанесены точки. В описании деда об этом ничего не сказано, и Борис, не зная, что это означает, стал заметно нервничать.

Эту схему Борис запомнил со всеми показанными там деталями и мог в любое время воспроизвести её по памяти. Дед написал, что от протоки до уступа тридцать четыре шага, а у Бориса почему-то получилось ровно в два раза больше. Он дважды вместе с Ниной перемерил, но результат не изменился. Позже он сообразил, что это расстояние дед измерил парами шагов. Так было легче считать. Возле уступа валуны оказались громадными.

Прямо от большой глыбы, лежавшей на противоположном краю уступа, Борис отсчитал двенадцать пар шагов на северо-запад и подошёл к двум валунам. Один из них был черным, как смоль, а второй — такой же серый, какой он видел в боковом ручье. Между ними Борис увидел ещё один — поменьше. На схеме в этом месте стоял крестик.

«Откуда он тут взялся?» — промелькнуло у Бориса в голове.

Для того чтобы добраться под любой из этих двух валунов, нужно было этот камень откатить. А камень напрочь застрял, он даже не шевелился. Борис вытащил снизу мелкие камни и подкопал впереди. Камень сдвинулся с места и опять остановился. Пришлось снова расчищать.

Вдвоём они столкнули камень, он с грохотом покатился вниз, увлекая за собой другие.

Борис раскопал между валунами. Там было пусто.

— Странно, здесь же стоял крестик, — с удивлением в голосе сказал он Нине.

Он передохнул и снова принялся за раскопки. На этот раз Борис стал копать под чёрным валуном. Возможно, когда-то он нависал карнизом, образуя уступ, но со временем под него набились мелкие камни. Вскоре Борис откопал жестяную банку из-под патронов, а рядом увидел истлевшую тряпку и покореженный кусок кожи с желтой пряжкой, похожей на ту, которую он нашёл в кустах. Банка оказалась тяжёлой, как гиря. Борис засунул руку глубже и вытащил ещё одну банку. Она доверху была заполнена желтым песком. На солнце он играл и слепил глаза. В песке встречались крупные камушки с шероховатой поверхностью.

— Сбылась мечта идиота, — нервно засмеялся Борис. — Теперь наконец-то можно расслабиться.

В одной банке Борис нашёл записку, завёрнутую в плотную бумагу. Она была написана карандашом на сером листе из тетрадки в линейку.

И внизу стояла его подпись. Она была очень разборчива и совсем не такая, какой знал её Борис. Видно, со временем дед даже по-другому стал расписываться.

Борис рассчитывал найти это золото, но сколько его будет, об этом он даже не задумывался. А его оказалось очень много, и он растерялся. При мысли, что это золото полито кровью многих людей, ему становилось не по себе. Всех, кто с ним когда-то соприкасался, уже не было в живых. Это золото не принесло никому ни богатства, ни счастья. С ним шла только смерть. Даже его родной дед, которому оно досталось, не смог им воспользоваться. Всю свою жизнь мыслями он был рядом с ним, но забрать его не смог.

«Может, его сдать государству? — подумал Борис. — За этот клад мы получим свои проценты. Даже этого нам хватит надолго».

— Боря, Боря, — толкала его Нина, — ты чего? О чём задумался? Давай его сдадим. Зато всё будет законно, и ни от кого не нужно будет прятаться.

От этих слов Борис сразу пришёл в себя.

— Поздно сдавать. Если заподозрят, что мы намыли это золото, нас могут привлечь за незаконную добычу драгоценных металлов.

— А мы его вынесем из тайги и сразу сдадим. Если нужно будет, покажем это место.

— Теперь это очень опасно. Если только кто-нибудь узнает, что у нас есть золото, мы уже не выйдем из тайги. Нас могут просто убить.

— А если его оставить здесь, а потом, когда доберёмся до посёлка, сообщить о находке?..

— Ну, тогда мы вообще ничего не получим, и это тоже не менее опасное дело. Нет никакой гарантии, что это золото попадёт в государственную казну. Мы его должны сами принести и сдать. Вот только тогда можно будет всё законно оформить. А вообще почему мы будем его кому-то отдавать? Мы с ним сами разберёмся.

— Но это же опасно.

— Нина, всё опасно, но обратного хода у нас нет. И стоило ли нам тогда заваривать эту кашу? Получается, что всё это ради того, чтобы отдать государству. В конце концов, я тоже имею моральное право на это золото. Никому ничего отдавать не будем.

Вертолёт летел прямо на них. Было видно, что он зависает и вот-вот сядет. В последний момент он резко отвернул и, обдав их мощным потоком воздуха, пронёсся мимо.

— Куда? Назад! Я приказываю! Садись! — срывая голос, кричал Максимов. — Они могут уйти.

Ерёма повернулся к нему и спокойно сказал:

— Товарищ капитан, на борту приказываю только я. Все остальные выполняют мои команды. Без проверки я садиться не могу. У меня инструкция.

Сделав круг, вертолет пошёл на посадку…

Едва они сели, как оранжевая резиновая лодка отчалила от берега и быстро пошла по течению. На волнах её покачивало.

— Смотрите, они уходят! — закричал младший сержант. — Вот они.

Вертолёт снова оторвался от земли и тут же завис над лодкой. Ветром погнало волну, лодку качало. Ерёма увидел, как Нина схватилась за обвязку, а Борис судорожно грёб наперерез волне. Ерёма потянул штурвал, вертолёт поднялся вверх.

— Ты что же это делаешь? — возмутился капитан. — Спускайся вниз.

— На воду я вертолёт не посажу.

Максимов от негодования даже ударил кулаком по двери.

— Тогда мы будем прыгать. Снижайся!

— Да вы что, капитан? Это безумие. Вы погубите людей. Здесь опасный порог. Они уже не успеют причалить к берегу, их может перевернуть. А там девушка. Я вас высажу прямо за порогом…

— Ну давай, давай, — нетерпеливо прервал его Максимов. — Снижайся!

Ерёма сбавил скорость, посмотрел вниз. Лодка приближалась к порогу. Вот лодку развернуло и понесло кормой вперёд, потом боком. На неё надвигался водяной вал, от увиденного у Ерёмы перехватило дыхание. Вода внизу кипела, и от этого она казалась белой, как молоко.

«Если Борис сейчас не вывернет, — подумал он, — их захлестнет и опрокинет. Ни в коем случае нельзя подставлять борт. Что он делает?..»

Вертолёт остановился и завис. Ерёма в любую секунду готов был прийти на помощь. Он уже рассчитал, где они могут оказаться, если лодка вдруг перевернётся. Но в последний момент Борис сумел вывернуть, и лодка на гребне волны носом вошла в порог. Здесь начинался прижим.

— Боря, я боюсь, Боря, — кричала Нина. — Нас захлёстывает водой. Боря-я…

— Держись крепче, Нинок, я рядом, держись…

Лодку понесло навстречу другому валу. Он неудержимо накатывался, и уйти от него было невозможно. Снизу Борис увидел, как на гребне вода распадается и брызги летят в разные стороны. В следующий момент их опять развернуло. В борт ударила волна и накрыла их с головой. Казалось, что напором воды лодку сейчас раздавит и швырнет, как щепку. Дно оторвалось от воды, лодка наклонилась. Она почти легла на один баллон. Борис судорожно грёб, и одно весло мелькало в воздухе. Вот-вот они опрокинутся. Ерёма стал резко снижаться. Второй пилот сразу понял, в чем дело, он шагнул к двери. Вертолёт на мгновение завис сбоку над лодкой. Воздушный поток придавил её, лодка выровнялась и пошла носом вперед.

Прижим кончился. Берега расступились, течение заметно уменьшилось, но река, вырвавшись из сжимавших её тисков, еще не потеряла свою мощь. Она продолжала своё буйство, показывая всем, кто хотел её одолеть, свой неукротимый характер. Прилетевший снизу ветерок, прошёлся по их вымокшим телам, заиграл в Нининых волосах. На её лице появилась задорная улыбка. Она с облегчением вздохнула.

— Ну, слава богу, пронесло. Мы спасены. Теперь нам ничего не страшно.

От открывшегося простора, радости, что их пронесло, распирало её грудь. Своим счастьем хотелось поделиться со всеми.

— Боря, ты молодец. Я тебя люблю, — закричала ему Нина. — Мы будем жить вечно, как эти горы. Так держать!

Из-за белого облака выглянуло солнце, показалось чистое голубое небо, а на горизонте над островерхими вершинами копнами громоздились тёмные тучи. Они косматыми языками расползались по небу, устремлялись им навстречу.

Борис отчётливо увидел гальку на берегу, зелёную полоску леса и стоявший вдали вертолёт. С берега вовсю махали и кричали. Их призывали немедленно причалить, чтобы они сдались в руки тем, кто устроил на них охоту, кто их чуть не погубил. Преследователи хотели у них отобрать то, что им не принадлежало — золото, добытое непосильным трудом подневольных рабочих.

На душе у Бориса сразу стало нехорошо. За мгновение перед глазами, как в кино, прошла вся его жизнь. Он увидел себя с родителями и с Ниной, проскочили кадры с его дедом, стоявшим перед шеренгой заключенных, а потом его взгляд остановился на золоте. Золотой туман полз по реке, стелился по берегу, медленно поднимался по склону на вершину самой высокой горы. Всё вокруг было в золоте. Стряхнув оцепенение, Борис поднял рюкзак с золотом и бросил его за борт. Их обдало холодной водой.

— Всё, теперь мы свободны, — разгибаясь, как после тяжёлой работы крикнул Борис. — Пусть это проклятое золото не достанется никому.

На глазах у Нины появились слёзы. Ей вдруг стало обидно за себя, за Бориса, за всех, кто добыл этот жёлтый металл.

«Столько положено сил и ради чего? Только для того, чтобы золото не досталось никому, чтобы его утопить. Это же не справедливо. Золото должно приносить счастье, а от него одни страдания. Только горе от этого золота. Я так не хочу».

— Нет, не хочу, не хочу, — от отчаяния закричала Нина. — Нет-нет, — разнёсся её голос по тайге.

Лодку развернуло и понесло к другому берегу. Борис стал грести к середине реки. Лодка не слушалась, сильное течение несло их вперёд. На коротком отрезке причалить к берегу было практически невозможно. К тому же он потерял несколько дорогих мгновений, решавших здесь всё. На середине реки лодку догнала отбойная волна, которая отсекла их от берега. Лодка запрыгала, как на ухабистой дороге, Борис с трудом вывел её на основную струю, и на скорости они проскочила мимо махавших людей, стоявшего на берегу вертолёта. Сквозь шум волн до них долетели только обрывки фраз. Последнее, что услышала Нина: «Стой, стрелять буду. К берегу…»

— Боря они…

Он её не услышал, на полной скорости разогнавшаяся лодка влетела в перекат, их сильно закачало, нос задрался вверх. Вдогонку им ударила автоматная очередь. Разорвалась тишина. Нина схватилась за грудь, тело её обмякло, она повались набок. Вокруг лодки запузырилась вода. Теряя свою форму, лодка стала резко уменьшаться в объёме.

— Нина, что с тобой? Нина! — кричал Борис. В этом диком крике соединилось всё сразу: это было и горе, и ужас, и страх.

— Плыви, к берегу. Один…

Слова застряли у неё в горле. В следующее мгновение лодку захлестнуло водой. Сквозь пелену Борис увидел, как оторвался от земли вертолёт, как он завис прямо над ним. Он слышал чей-то незнакомый голос, доносившийся откуда-то издалека:

«Это расплата за золото невинно убитых. Золото, погубившее людей, должно навсегда остаться в тайге».

История, которую вы, кажется, намерены прочесть, произошла некоторое время назад, и я не стану уточнять, как давно это было.

События, о которых будет рассказано на этих страницах, способны взбудоражить впечатление не только юных читателей, но и людей зрелых, разумных, склонных, казалось бы, взвешивать любой свой поступок.

Это, к сожалению, не пустые опасения и предположения. Достаточно сказать, что слово «произошла», а, например, не «завершилась» я выбрал не случайно. Уже после того, как мне показалось, что все закончилось, произошло несколько событий, возможно, в продолжение того, о чем я намерен поведать.

Именно поэтому, оказавшись в положении человека, который был втянут во все, происходившее тогда, я вследствие этого оказался вынужден внимательнейшим образом вникать во все, что происходило впоследствии и могло быть хоть как-то с этим связанным. Я долгое время жил двумя жизнями, когда сутки, казалось, не имели ночи, заменяя ее простым отсутствием света на улице…

Судьба хранила меня или это было простым совпадением, но организм мой устал сопротивляться испытаниям именно в тот момент, когда все закончилось хотя бы в моем тогдашнем представлении и я получил — а, может быть, и сам себе предоставил — право отдохнуть на больничной койке несколько недель.

Именно тогда, лежа в больнице в палате на четверых, двое из которых менялись каждую неделю, принося «с воли» свежие новости, я впервые начал осознавать эту историю.

Сперва это были отдельные мысли, а попросту говоря, попытки понять, как же мне удалось выйти живым из всего произошедшего. Днями я лежал молча, блаженно улыбаясь, слушая болтовню и шутливую перебранку соседей, а ночами думал о том, что все могло быть иначе. Постепенно я пришел к предположению, что все случившееся было вполне закономерным.

К моим соседям по палате, конечно, приходили посетители, и, наверное, каждый выслушал рассказ о том, как я попал на больничную койку. Скорее всего, это были разные рассказы, потому что сам я ничего не рассказывал, а только скупо отвечал на вопросы, но почти каждую неделю кто-нибудь сердобольно советовал мне пригласить попа или предлагали поставить свечку от моего имени и с непониманием воспринимали мой отказ. После этого мне более или менее толково пытались объяснить, что все случившееся со мной завершилось моим чудесным спасением по воле Всевышнего. Однажды я не выдержал и в доступной форме пояснил, что ни в бога, ни в черта в равной степени не верю, и все, что происходит с человеком, происходит по его, человека, воле — доброй или злой.

С того момента меня уже не привлекали к разговорам, и я мог дремать целыми днями.

Видимо, к этому времени я уже пришел в себя достаточно, чтобы задуматься о целостной картине всего происшедшего, считая его полностью завершившимся, однако…

Всегда есть некое «однако»…

Впрочем, достаточно испытывать ваше терпение, пора переходить к самому повествованию, но прежде — предупреждение (назову его так).

Позднее, когда я стал собирать все, что только могло помочь восстановить произошедшее, когда смог осознать это и, по мере возможности, литературно обработать, я сделал все, чтобы скрыть любой намек на географические приметы мест, где происходило все, о чем написано ниже.

Однако, поскольку без названий обойтись невозможно, воспользуемся простым приемом: те города, в которых упоминаемые события вполне могли пройти незамеченными — что соответствует действительности, — автор будет называть их настоящими именами. Что касается мест, где разворачивались главные события, то областной центр получает в пределах нашего повествования наименование Город, а город, значение и заслуги которого остались в далеком прошлом, мы станем именовать Городок.

Начну я с рассказа о себе, поскольку именно моя биография, мой образ жизни, мои увлечения и сделали меня столь важным участником всех событий и тем элементом, без которого, возможно, так ничего бы и не случилось.

Отец мой, ушедший на фронт в июле сорок первого юношей неполных восемнадцати лет, вернулся бравым усатым военным. Мои родители встретились после долгой разлуки в конце сороковых. Отцу было уже почти тридцать, и маму мою, соседскую девчонку, которой едва исполнилось десять, когда он садился в эшелон, идущий на запад, он не сразу вспомнил. Он не раз говорил мне, что сразу же обратил на нее внимание и решил, что она станет его женой. Надо сказать, что мама моя выделялась ростом и довольно долго, лет до пятидесяти, наверное, ее звали всякий раз, когда во дворе соседнего двухэтажного дома начинали играть в волейбол.

Папа, который с фронта пришел коммунистом, направился в педагогический институт, где перед войной успел окончить первый курс, но там его тотчас «развернули» в горком партии — тогдашний центр городской власти. Из горкома он вышел уже учителем истории, которому предстояло одновременно и учить школьников, и учиться самому — на вечернем.

Мама не стала «выдумывать велосипед» и пошла точно тем же путем, правда, за неимением высшего образования поначалу ее отправили учителем начальных классов. Мама говорила, что утирать слезы первоклашкам — не ее удел, однако занималась этим долгие-долгие годы, оставив по себе светлую память в нашем городе. Чтобы закрыть тему родителей, скажу, что они погибли в авиакатастрофе, возвращаясь из отпуска в Крыму в начале девяностых…

Семьи моих бабушек-дедушек жили в этом же городе, но по какой-то непонятной мне причине общались нечасто. Никакой неприязни между ними я никогда не замечал, каждый праздник, который мы всегда проводили за одним столом, сопровождался весельем, смехом, совместным пением, но во все иные дни они почти не встречались.

О каждом из них, о дедушках и бабушках, я мог бы рассказывать бесконечно долго, но рамки повествования сдерживают меня, поэтому ограничусь лишь самой необходимой информацией. Дед мой по отцовской линии был потомственным скорняком. Слово это сегодня мало кому понятно, поэтому поясню: «скорняк» — это портной по меху.

Кстати, жили они с бабушкой в своем доме, точнее говоря, в доме, который был заложен много лет назад, но так основательно, что будет стоять еще, надеюсь, долго.

Дом этот, пропитанный своеобразным провинциальным аристократизмом, был на моей памяти всегда центром притяжения для многих людей. У нас бывало местное начальство всех степеней и рангов, элита местного искусства театра и музыки, местная богема в лицах художников и писателей. В общем, дом видел так много, что мог бы и сам писать мемуары, но сейчас о другом.

Дом этот жил какой-то своей особой жизнью, признаки которой поначалу мной не угадывались, да и потом я о них узнал только из подсказок деда и, что меня тогда весьма удивило, бабушки!

Отец мой со своим отцом, то есть моим дедом, был в каких-то сложных отношениях и, кажется, относился к нему настороженно именно в силу дедового ремесла. Фронтовик, отец, кажется, никак не понимал, как можно всю свою жизнь провести, обшивая клиентов.

К моменту, когда я оканчивал школу, и мои отношения с отцом стали портиться. Дело в том, что уже в девятом классе я знал, что продолжать обучение не хочу. Меня привлекала романтика комсомольских строек, дальних городов, куда надо ехать, чтобы проверить свой характер. Девятый класс я еще кое-как проучился, а в десятом начался полный беспорядок, когда я прогуливал уроки, скрываясь в доме деда.

Без давления, исподволь, он стал втягивать меня в свое дело, рассказывая о тайнах ремесла. Мне это не было интересно, но я сидел в его мастерской, где работала и бабушка, потому что мне невероятно нравились их рассказы. Повторись такое сейчас, я бы записывал все эти рассказы, которые были пропитаны какой-то изящной таинственностью, но в ту пору я просто слушал, раскрыв рот.

Потом пришла осень, меня призвали в армию, и жизнь моя на два года изменилась совершенно, и я изменился, наверное, еще сильнее.

Вернулся я, конечно, тоже осенью, но за эти два года во мне проснулось вполне осознанное желание учиться. Отец был этому невероятно рад и, нарушая все свои принципы, уже приготовил наш пединститут к моему появлению.

Однако это появление могло состояться не раньше, чем следующим летом, а до этого времени мне следовало чем-то заниматься. И тут произошло то, что так изменило мою жизнь.

Состоялся один из немногих разговоров отца и сына, то есть моих деда и отца, и не знаю, как именно, но дед сумел убедить, что сейчас, раз уж прошло так много времени после школы, да и армия мне школьных знаний не добавила, я должен усиленно готовиться к экзаменам. А это, уверял дед, возможно только при том условии, что я не буду проводить время на работе «от звонка до звонка».

Все закончилось тем, что дед каким-то образом оформил меня учеником портного в ателье, которое постоянно умоляло его принять какой-нибудь заказ, но работать мне предстояло, конечно, под его присмотром.

Помню, как директор ателье, к которому мне пришлось идти для разговора, на прощание сказал слова, удивившие меня:

— Повезло тебе, молодой человек! У такого мастера будешь учиться!

Для меня, конечно, дед так и оставался дедом, но работать он меня учил жестко. Сравнивая его с нашим старшиной, которого боялась вся батарея, я видел, что старшина в сравнении с дедом в отношении следования установленным порядкам — мальчик.

В общем, когда пришло время поступать в институт, я уже сделал свой выбор и поступил на заочное.

Ну, а что? Призыв в армию меня уже не пугал, а в моем возрасте сидеть на шее у родителей было просто стыдно. Работая с дедом, я зарабатывал довольно прилично, даже если равнять с доходами таксистов или рубщиков мяса, только работа моя была чистая, изящная.

Еще одна причина моего выбора вполне понятна. Среди заказчиц деда часто встречались довольно милые дамы лет тридцати-тридцати пяти, и мои романы шли один за другим легко и приятно.

Вот так я и стал, продолжая родовое ремесло, скорняком.

Рассказал я вам об этом только для того, чтобы понятнее было вам все мое дальнейшее повествование.

Несколько слов и о нем.

Многие годы я собирал все, что касается обстоятельств и деталей случившегося. В ту пору, когда происходили самые первые события, я об этом даже не догадывался. Потом, когда пошли слухи, относился к этому без особого интереса, ибо не знал, что ко мне это уже имеет самое прямое отношение.

Потом, когда события вырвались наружу и стали угрожать и мне, и тем, кто мне дорог, я постепенно старался взять их под контроль и следить за изменениями. И лишь спустя несколько лет, отыскав тех участников событий, о которых я в свое время не знал, я смог написать это повествование.

Итак, я начинаю рассказ, который будет развиваться в соответствии с хронологией событий.