Вступительные аккорды марша, искаженные динамиком, грянули слегка запоздало — теплоход уже отвалился от пристани и медленно разворачивался к ней кормой. Поэтому следующие протяжно-печальные звуки были как раз кстати. Как будто оставшиеся на берегу, спохватившись, стали сильно горевать по тем, кто сейчас бодро махал руками со всех четырех палуб.

Марш «Прощание славянки». Сильная вещь. Особенно для русского человека. И не потому, что все мы славяне и славянки, а потому, что мелодия эта сопровождает многих из нас на протяжении всей жизни. Например, меня. Еще с детского сада. Там мы со всех утренников уходили, бодро маршируя под «Прощание». И не важно: Новый год мы до этого отмечали или праздник осени. Уходили всегда одинаково — под «Прощание славянки» и аплодисменты мам и бабушек, опасливо восседающих на ненадежных детских стульчиках. Некоторые ухитрялись даже плакать от умиления, несмотря на неудобные позы. Потом уже я узнала, что наша «детсадовская прощальная» применяется довольно широко и в жизни, и в кино, особенно в том, которое про войну. Или, на худой конец, про армию. Туда тоже всегда провожали под этот волнующий марш. Со слезами и надеждой. В общем, музыка эта для меня прочно ассоциируется с проводами и слезами. И, вполне возможно, с последующей героической гибелью. Чтобы слезы были не напрасно.

А вот зачем «Прощание славянки» включают при отплытии в очередной круиз туристического теплохода? Да еще и битком набитого иностранцами. По привычке? Или для национального колорита? Так иностранцам наши бравурные марши без интереса — они кроме «Катюши» и «Подмосковных вечеров» ничего и не знают. Может это и хорошо — нет у них того непонятного умом щемящего чувства, которое испытывают «наши» каждый раз, когда под несущиеся из динамиков звуки теплоход начинает удаляться от пристани и тех, кто на ней.

Провожающих, кстати, довольно много: мамы-папы, друзья, любимые и просто прохожие, жадные до впечатлений. У нас ведь не морской порт, белоснежные красавцы-лайнеры туда-сюда не шныряют. Так что, отплытие нашего «Михаила Зощенко» — событие нерядовое. Есть на что посмотреть. Поэтому и на пристани толпа внушительная, и на палубах битком. Команда, побросав дела, машет руками провожающим, а туристы поражаются широте русской души. А может, думают, что такие пышные проводы входят в программу круиза.

Я в такие моменты на палубу не хожу. Мне неуютно среди всеобщего ликования — провожать меня некому. Так уж жизнь сложилась: с мужем мы скоропалительно расстались еще в прошлом году, сын гостит у бабушки, друзья и приятели все на работе. В повседневной жизни одиночество напрягает не сильно. А вот когда теплоход отходит от пристани и провожающие машут вслед… Так, хватит о грустном. В любой ситуации есть хорошие и плохие моменты. Надо искать хорошее, а не зацикливаться на том, что некому меня проводить. В конце концов, сама виновата: не надо было с Димычем ссориться, вот и не осталась бы без провожающих. Хотя… Димыч все равно не пришел бы меня провожать. Во-первых, к сентиментальностям всяким он не склонен, во-вторых, на работе своей вечно занят. Опять не о том думаю. Надо найти что-то хорошее в том, что я, единственная из ресторана, не торчу сейчас на палубе. Пылесос вот, например, в полном моем распоряжении. Не надо ждать своей очереди, а значит, можно будет освободиться пораньше.

Воодушевленная сверх меры, я энергично заелозила щеткой по полу. Пусть машут руками. Пусть пускают слезу. Потом еще будут бродить расстроенные по ресторану, жаловаться друг другу на судьбу. И закончат уборку почти перед самым ужином. А я сейчас мигом с пылесосом пробегусь, потом столы накрою — это быстро — и еще часок поспать успею. Вот и будет мне от одиночества сплошная выгода.

— А ты чего тут одна пашешь, как Золушка?

Я вздрогнула от неожиданности и обернулась. Прямо у меня за спиной стояла заплаканная Карина Манукян и шмыгала носом. Что за манера подкрадываться незаметно?! Хотя, может, я напрасно злюсь — Карина могла окликнуть меня и раньше, просто из-за шума пылесоса я ее не услышала. Да и вообще, злиться на зареванного ребенка не годится. А Карина сейчас именно таким ребенком и выглядела.

Она вообще больше похожа на девочку-школьницу, чем на студентку теперь уже четвертого курса. Невысокая, тоненькая, с темной косой до попы. А еще очень впечатлительная и эмоциональная. Все рядом — и смех, и слезы. Причем, и плачет, и смеется она самозабвенно, независимо от значительности повода.

Вот и сейчас, стоит вся распухшая от слез, а спроси причину, окажется, что жалко было с мамой расставаться. На двадцать дней.

— Кариш, ты чего такая зареванная? — поинтересовалась я для порядка.

— Да ну… — она шмыгнула носом совсем уж жалобно. — Расстроилась чего-то. Ты молодец: не ходишь на палубу, когда отходим. А я прямо дура какая-то, каждый раз туда прусь, а потом плачу вот. Мама с берега машет, а мне что-то так жалко себя становится. Да еще музыка эта. Она когда играет, мне кажется, что я на войну уезжаю, и меня там обязательно убьют. Я сразу начинаю представлять, как маме напишут, что меня убили. Как гроб со мной привезут и даже не откроют. Вдруг меня взрывом изуродует и показывать будет нельзя. Или я уже разлагаться начну…

Ну и фантазия у этой крошки! С таким воображением «Прощание славянки» вообще противопоказано. Надо тему сменить, и так тошно.

— Хватит кукситься! — решительно заявила я. — Мы не на войну едем. Мы с тобой едем в круиз по великой сибирской реке. И у нас работы много. Так что, думай о хорошем и тащи давай приборы.

Карина, всхлипнув напоследок, помчалась в сервировочную за своим лотком, а я выключила пылесос и достала из шкафчика оставшиеся со вчерашнего ужина салфетки.

Сегодня мы крутим «свечки». Или «бомбочки», как мы называем их между собой. Так уж заведено: на первый ужин у нас салфетки — «веера», на второй — «свечки». Без всякого тайного смысла, просто потому, что эти самые «бомбочки» — единственный вариант, в который можно перекрутить вчерашние «веера» без предварительного разглаживания.

В первый ужин мы накрываем все столы полностью, неизвестно ведь, сколько за каким окажется человек. На второй день, когда уже ясно, сколько за нашими семью столами обедает туристов, мы лишнего не накрываем. Вот и перекручиваем оставшиеся «веера» в «свечки». Почему нельзя просто погладить не пригодившиеся салфетки? Мне тоже раньше это было интересно. Вообще, многое мне тут было непонятно поначалу.

Пока я размышляла о повседневном невольном нашем идиотизме, в ресторан вернулись и все остальные девчонки. Торжественные проводы закончились, началась привычная работа. Шумели оба пылесоса, звенели приборы, перекладываемые из лотков в выдвижные ящики на станциях. В противоположном конце ресторана слышался резкий голос Светки Зотовой.

— Куда ты столовые ножи к закусочным валишь, горе мое? Сколько раз говорить, сортировать надо еще на перетирке! Пятый круиз начался, а ты элементарных вещей запомнить не можешь.

— Чего Светка опять разоряется? — спросила я у подошедшей Кати Вепревой, моей старшей на этот рейс. Спросила больше для порядка, для поддержания разговора. И так все было ясно: на первой станции в этот раз подобрались совершенно не подходящие друг другу люди. Старшая там Светка — слишком темпераментная, резкая и даже грубоватая. Непростой у Светки характер. А в напарницы ей достались Женечка-тихоня с вечно извиняющимся лицом и Жанна.

О Жанне разговор особый. Что это за явление такое «Жанна Глотова», и почему половина наших девчонок страдальчески морщится при ее упоминании, я смогла досконально прочувствовать в прошлом круизе. Мы тогда как раз с Жанной на одной станции оказались. Это не напарница — это какой-то уникальный коктейль из лени, тупости и высокомерия. Мало того, что работать нам приходилось вдвоем вместо троих, так еще нужно было постоянно следить, чтобы Жанна чего-нибудь не «накосячила», и исправлять, если недоглядели. В общем, работать с Глотовой на одной станции я больше не хочу ни за какие коврижки. И не только я. Все, кто успел отметиться у Жанны в напарницах, согласны работать с кем угодно, хоть с заклятым врагом, только не с ней. Лучше уж Светкины вопли слушать — она хоть по делу орет. Вот только не спрашивает нас никто. Серега Нечипорук — менеджер ресторана — перед каждым круизом лично составляет списки наших «троек». И плевать ему на наши симпатии и антипатии. «Работа не должна зависеть от личных отношений, — говорит он. — Дружите после работы. А здесь вы должны действовать, как винтики и шестеренки». Вот и тасует нас, двенадцать человек, перед каждым круизом по-новому.

Двенадцать официанток, четыре станции, по три человека на участок из семи столиков. Моя станция на этот рейс — третья. А старшая официантка у меня, к огромному моему удовольствию, Катя Вепрева. Золото, а не человек, я под ее началом в своем самом первом круизе работала. А с Кариной мы напарницы впервые. Ничего, притремся друг к другу. У нас на это еще одиннадцать дней.

Светка продолжала сыпать проклятия на чью-то голову.

— На кого это она?

— На Жанну, — Катя даже удивилась моей недогадливости. — Больше-то не на кого. Нам эти концерты еще десять дней слушать. Если, конечно, Светка ее раньше не убьет.

Мы с Катей в четыре руки крутили салфетки и старались не прислушиваться к разгорающемуся на первой станции скандалу. Ну или, по крайней мере, делали вид, что нам это не интересно. Быть совсем не в курсе не получалось — крики становились все громче, причем, орала не только Зотова. Жанна тоже в долгу не оставалась и от души советовала Светке заткнуться и пойти по известному всем с малолетства адресу. Но ругалась она неинтересно — нудно и неизобретательно, больше на голос налегала. Потом вопли вдруг стихли так же неожиданно, как и начались. В следующую минуту Светкин голос раздался прямо над нами:

— Девки, вам «вееров» не подкинуть?

Она стояла возле нас, бодрая и совсем не расстроенная. Скандал ей даже пошел на пользу — глаза просто горели. Светка положила передо мной штук пять или шесть свернутых салфеток и плюхнулась на свободный стул.

— Чего это вы такие нежадные? Салфетки раздаете.

— Да у нас их полно осталось. Народу мало, вторая посадка пустая. Только два стола переводчиков.

— Вот кстати! — Катя откинулась на спинку и сложила руки на груди. — Очень интересно, как это у вас так получилось? У всех битком, а у вас вторая посадка свободная. Колись, Зотова, с кем договорилась?

— Повезло, — картинно развела руками довольная Светка. — Должно же человеку хоть иногда везти, не только ведь подлянки от судьбы получать. В виде Жанны.

Мы сочувственно хмыкнули, и ободренная Зотова продолжила:

— Мне с Жанной день за два должен считаться. И оплачиваться соответственно. Потому как чаевых нам в этом рейсе тоже не видать. Разве что кто-нибудь из жалости подкинет, увидев, как я с этой дубиной мучаюсь.

— Это точно, — посочувствовала я Светке, вспомнив свой последний рейс.

Туристы редко дают чаевые лично тебе. В индивидуальном порядке. Как правило, вручают в последний день круиза сразу на всех. А для этого и работать должны все, четко и слажено. С Жанной этот фокус не пройдет.

— У вас чаевых и так бы не было. Откуда им взяться, если народу в два раза меньше?

Светка согласно кивнула.

— Да черт с ним, с народом! Все равно денег не видать, так хоть отдохнем маленько, — она встала и сладко потянулась. — А вы крутите наши салфетки, крутите. Помните мою доброту.

Честно признаться, я девчонкам с первой станции немного завидовала. Хоть и не понимала, как может такое случиться. У всех обе посадки битком, а им такой подарок — пять столов из семи пустые. Где, спрашивается, справедливость?

Завидовать Зотовой с компанией мы дружно перестали минут через двадцать, когда в ресторане появился Володин — наш метрдотель — и, пробежав с инспекцией по всем станциям, позвал нас на обязательную ежедневную планерку. По-нашему «митинг». Митинговали мы, кстати, всегда на первой станции. Так уж исторически сложилось.

Сначала все шло, как обычно. Володин изо всех сил корчил из себя начальство. Учитывая, что метром он стал только в этом году, а добрая половина девчонок начинали работать в компании с ним вместе, выглядело это очень смешно. Никто, правда, не смеялся. Во-первых, субординация, во-вторых, хотелось поскорее закончить и пойти по каютам. Поэтому Володин старательно пел о качестве работы и дисциплине, мы дружно кивали. Ничто, как говориться, не предвещало. И вдруг…

— Еще раз напоминаю всем! Чтобы никаких мне воплей из сервировочной не раздавалось. Особенно на перетирке. А то у вас там просто клуб по интересам какой-то. Языками чешете, как бабы у колодца. И вообще, болтайте поменьше между собой.

— А если по работе? — не выдержал кто-то. — Нам что же, и по работе друг другу пару слов сказать нельзя?

— Работать вы должны уметь и без пары слов. Не нужны никакие слова, если каждая четко знает, что должна делать. К тому же, многие туристы понимают по-русски. И ваши разговоры во время обеда им ни к чему. Особенно это первой станции касается. Зотова, слышишь меня?

— А чего сразу первая станция? — вскинулась Светка. — Что мы, особенные?

— На этот рейс да. Ты ведь уже в курсе, кто у вас будет во вторую посадку?

Судя по лицу, у Светки появились нехорошие опасения. И, как оказалось, не зря.

— Нет, Андрюшенька, я не в курсе. Кто бы мне сказал? У вас ведь, у начальства, вечно от нас, бедненьких, секреты.

— Что ты, Светик! — Володин скроил в ответ совершенно сиропную физиономию. — От тебя у нас секретов нет. Ты же знаешь, как я к тебе прекрасно отношусь. Вы ведь целые сутки практически отдыхали — с пустой второй посадкой-то.

— А теперь? — пискнула со своего места Женечка-тихоня, тоже почуяв неладное.

— А теперь будете работать, как все. В две посадки.

— А откуда туристы возьмутся на вторую посадку?

— Уже взялись. С берега, откуда же еще. Сегодня перед отправлением заселились.

— Наши, что ли? — прошептала Светка.

Володин был доволен произведенным эффектом.

— Правильно, Светик! Ты меня снова радуешь своей сообразительностью. Наши. Русские. Целых восемнадцать человек.

— Е-мое! — завопила Зотова дурным голосом. — Пристрелите меня! Ну, спасибо тебе, Андрюша, за такую посадку! Восемнадцать русских и два стола переводчиков. Теперь я вижу, как ты ко мне относишься. Большей гадости и придумать нельзя.

— Да ладно тебе, — Володин, кажется, испугался такой бурной Светкиной реакции. — Что я мог сделать?

— Ты мог их хотя бы по разным станциям рассадить. Зачем всех к нам-то?

— По разным станциям их нельзя — одна компания. Это заранее было оговорено. У них и каюты рядом.

— Пипец! — Светка ткнулась лицом в ладони и начала раскачиваться и причитать. — Да что же за жизнь у меня такая гадская? Почему все шишки вечно мне? Все люди как люди — у них бабушки швейцарские кушать будут, а я как сирота. Не видать мне ни чаевых, ни спокойной жизни…

— Зотова, прекрати этот цирк, — недовольно скривился Володин.

Но Светку так легко заткнуть еще никому не удавалось.

— Цирк еще и не начинался. Цирк сегодня за ужином начнется. Восемнадцать человек русских — это же просто удавиться!

Расходились мы потрясенные до глубины души. Светку было жалко, а помочь ей нельзя. Разве что, предложить ей поменяться на этот рейс. Но, во-первых, жалко Зотову было не настолько, чтобы взамен ее головы подсунуть под топор собственную. А во-вторых, Нечипорук на это никогда не согласится: дисциплина есть дисциплина, и исключений быть не должно. Начальство расписало нас по станциям, и нечего самодеятельностью заниматься.

Светка даже всплакнула в сервировочной. Ее девчонки — Женечка и Жанна — стояли, совершенно обалдевшие, рядом. Они видели, что случилось страшное, но насколько это ужасно, понять пока не могли. Работали они обе первый сезон и с русскими туристами пока не сталкивались.

Зотова аккуратно промокнула салфеткой размазавшуюся тушь, шмыгнула носом и мстительно пообещала всем нам:

— А вы тоже не надейтесь на легкую жизнь. Всем достанется. Эти русские ужинать будут до полночи. Это иностранцы в ресторане покушают, а выпивать в бар идут. Наши граждане здесь гудеть будут. Уборкой при туристах заниматься нельзя, придется всем ждать, пока разойдутся. Так что, готовьтесь ночевать на работе.

Конечно, сказала она это в сердцах. Может, и преувеличила чуток. Но изрядная доля истины в Светкиных словах была — русские туристы, действительно, любят засиживаться в ресторане. Уборкой при них заниматься нельзя — правила есть правила — а уж намекать «гостям», что пора бы им уже освободить помещение, запрещено категорически. Так что, ситуация может сложиться весьма и весьма невыгодная для всех. Есть о чем задуматься.

Все это мне доходчиво растолковала Катя, увлеченно подбрасывая в воздух куски хлебной корки. До воды ни один кусок не долетел — несколько чаек внимательно следили за Катиными движениями и реагировали моментально. Упитанные, надо сказать, птички. Я первое время тоже поддалась этому всеобщему увлечению — кормлению чаек. А потом поостыла. На несчастных голодных птичек чайки не тянули. Своей наглостью и раскормленным видом они здорово напоминали городских голубей. А еще — своей всеядностью. Лопают все подряд, что появляется в воздухе. Иногда, увлекшись, хватают выброшенные с кормы окурки. И никто никогда не видел, чтобы хоть одна окурок выплюнула. А уж когда на корме рыбу разделывают, вообще творится что-то невообразимое. Настоящий эскорт из чаек за теплоходом.

— Кать, неужели все так страшно? — решилась я отвлечь напарницу от захватившего ее целиком занятия.

Она посмотрела на мою угрюмую физиономию и рассмеялась.

— Не боись, прорвемся! Русские ведь не все придурки. Большинство милые и приятные люди. Просто запоминаются те, кто дал жару. Паршивая овца, знаешь ли… Зотовой четыре года назад досталась компания «новых русских». За столом вести себя не умели совершенно, свинячили — жуть. Девчонок загоняли просто, даже драку один раз в ресторане устроили. Так стыдно было перед европейцами. Вот Светка теперь, на всякий случай, русских туристов заранее боится.

— А часто русские бывают?

— Очень редко. Не каждый год даже. У нас ведь дорого. Да и не интересно нашим Сибирь смотреть. Наши в жаркие страны едут, позагорать, в море поплескаться. А здесь — европейцы. Им интересно, экзотика.

— А чего же эти восемнадцать человек здесь делают?

— А хрен их знает! — весело сообщила Катя, в очередной раз введя меня в недоумение. С виду — сама интеллигентность, а как ввернет словечко, просто ушам не веришь. — Может, просто оригиналы. А может, мероприятие у них какое-нибудь. Научная конференция там, или семинары какие. Тогда Зотовой повезло — у таких график жесткий: лекции там всякие, обсуждения. Они долго не засиживаются. Поели быстренько и поскакали организованно по делам. Просто прелесть, а не туристы.

Катя докормила птиц, постояла немного, подставив лицо солнцу, и ушла. А я осталась размышлять, сидя на скамейке, о русских туристах, тяжелой официантской доле и о собственном одиночестве. Все-таки «Прощание славянки» мне слушать нельзя. На работе-то я хорохорилась, Карину утешала. А сейчас что-то раскисла. Так захотелось, чтобы и меня приходили провожать. Ну, хоть кто-нибудь. Даже Димыч, с его грубоватой прямолинейностью, казался сейчас почти родным. Давненько, видно, не попадалась я ему под горячую руку. Даже соскучилась по этому его: «Вот объясни ты мне, почему вы, бабы, такие дуры?»

— Вот объясни ты мне, почему вы, бабы, такие дуры? — раздалось по правому борту.

Я подскочила от неожиданности и испуганно заозиралась. Этого еще не хватало! Уснула я, что ли, пригревшись на солнышке? Нет, надо высыпаться, как следует. Чтобы не слышать на ровном месте всякие голоса. Вот прямо сейчас пойду и посплю часа полтора, пока время есть…

— Ты что себе позволяешь, Захаров? — визгливо поинтересовался женский голос с того же правого борта. — Ты выбирай выражения все-таки.

— Я и выбираю, Курятова. А за то, что ты сделала, «дура» — это даже ласково.

— Сам ты придурок! Алкоголик несчастный! — взвизгнула невидимая мне Курятова и застучала каблуками по палубе.

Я отказывалась верить своим ушам. Судя по голосу и манерам, это Димыч. Второго такого хама еще поискать надо. Да и фамилия совпадает. Но Димыча Захарова не может здесь быть. Потому что… не может быть никогда.

Как, скажите, может очутиться капитан милиции Захаров на туристическом теплоходе, где самая дешевая путевка полторы тысячи долларов стоит? А может, он здесь не отдыхает? Может, на задании? Хотя какие дела могут быть у городского убойного отдела на нашем «Михаиле Зощенко»? Тут же сплошные иностранные подданные. Даже если и натворили чего, ими Интерпол должен заниматься.

Видно, галлюцинации у меня. От недосыпания и общего эмоционального расстройства. Чтобы убедиться, что все мне только кажется, я встала со скамейки и, вытянув шею, лениво посмотрела за угол вдоль правого борта.

Вернее, собиралась посмотреть. Но не успела, потому что в ту же секунду была буквально сметена Захаровской тушей. Какие тут, к черту, галлюцинации! Вот он, красавец, собственной персоной.

— Чувствую себя Анной Карениной, — сообщила я Димычу, потирая ушибленное об него ухо. — Будто попала под поезд, но чудом выжила.

Первый раз за время нашего знакомства я видела Димыча растерянным. Он смотрел на меня, как на привидение, и молча хватал воздух ртом.

— Ты здесь откуда? — наконец выдавил он, озираясь по сторонам.

— Работаю я здесь. А вот ты откуда?

Димыч метнулся к левому борту, быстро глянул вдоль него, потом вернулся, но на скамейку не присел — остановился напротив меня и сложил на груди руки. Кого он высматривает? Неужели, и правда следит за кем-то? Я уже оправилась от первоначального шока, и теперь вопросы лились из меня рекой:

— Ты здесь кого-то ищешь, да? Убийцу ловишь? Туристы же только вчера приехали, когда бы они успели? Или это из команды кто-то? Среди нас, что, убийца есть? Мама!

— Твою мать! Я думал, хоть здесь от твоей болтовни отдохну, — широко улыбаясь, сообщил Димыч. — Но видно, не судьба.

— Когда это ты от меня устать успел? Мы не виделись уже месяца два.

— Два месяца? А пролетели, как один день. В тишине и покое.

Тут меня осенила догадка.

— Димыч, а ты чего озираешься? Беспокоишься, что нас вместе увидят, что ли? Ты тут не один?

— Не один, — кивнул Захаров.

— С женщиной? — уточнила я. — Ты не переживай, я могу сделать вид, что с тобой не знакома, если так.

Димыч тряхнул головой, как собака, которой в ухо попала вода.

— Что ты несешь! С какой женщиной? В отпуске я.

— В отпуске?

— Да. Имею право, между прочим. Я три года в отпуске не был.

Право-то он, конечно, имеет, только подозрительно все это.

— Димыч, а с каких это пор оперативники убойного отдела проводят отпуск на буржуйских туристических теплоходах? Или у тебя такие хорошие отпускные скопились за три года?

Врушка-Захаров сник просто на глазах. Не ожидал, видно, что его так быстро раскусят.

— Чего это он буржуйский? — забормотал Димыч, выковыривая из пачки сигарету. — Нормальный наш отечественный теплоход.

— Ага, наш, отечественный. Только арендует его швейцарская турфирма. Она же и путевки продает. У нас что, уголовный розыск вышел на международный уровень?

— Да говорю же, отпуск у меня.

— А деньги у тебя откуда на такой роскошный отпуск, а? Ой, Захаров, ты что, оборотень в погонах?

— Блин! И здесь то же самое, — Димыч посмотрел на меня совсем жалобно. — Ты хоть не начинай, меня на работе с этим оборотнем задолбали.

— Их можно понять. Давай колись, как ты здесь оказался, отпускник?

Кололся Захаров на удивление складно, видно, не первый раз уже рассказывал, как дошел до такой красивой жизни.

История получалась не такая уж невероятная. Один из Захаровских одноклассников, парень смышленый и не лишенный деловой хватки, почти сразу после выпускных экзаменов уехал в Москву. Сначала учился, потом учился и работал, потом работал. Много и упорно. Результатом такого упорства стала собственная фирма, одной из первых в стране начавшая поставлять на российский рынок компьютеры. «Серега всегда к электронике был неравнодушен, — пояснил Димыч такой выбор деятельности, — вечно что-то клепал там своим паяльником. Его физичка очень за это любила». А уж когда появились пейджеры, а потом и сотовые телефоны, Серега не упустил своего шанса. Если верить Захарову, Серегина фирма захватила весьма значительную долю рынка средств мобильной связи. Со всеми вытекающими последствиями. «Серега-то наш теперь — олигарх, — гордо поведал мне недавний олигархический одноклассник, — самый настоящий!» Достигнув в этой жизни многого, Серега-олигарх вдруг обнаружил, что ничто человеческое ему не чуждо. В том числе, и тоска по малой родине. Вспомнилось вдруг, что сам он сибиряк, и что после школы в родном городе толком не был, и дружбы такой бескорыстной, как в школе, больше не встречал. Затосковал, в общем. Но ненадолго. Потому что был человеком деятельным, привыкшим решать свои проблемы одним махом. Разыскал на «Одноклассниках» пару школьных приятелей, через них вышел на остальных. И предложил устроить вечер встречи выпускников. Но не ограничиваться несколькими часами общения, а вспомнить «школьные годы чудесные» по-настоящему. Для этого жаждущий непринужденного общения Серега выкупил пару десятков путевок на туристический теплоход, возящий иностранных туристов по Сибири. Чтобы не только молодость вспоминать, но и родной край посмотреть после стольких лет разлуки. Правда, радость его была несколько омрачена тем, что не все смогли поехать, а тех, кому обстоятельства это позволяли, пришлось долго уговаривать принять такой роскошный подарок. Все-таки путевки недешевые, полный пансион, а бывшие одноклассники, как на подбор, оказались людьми совестливыми и гордыми.

— Да, нелегко быть богатым, — посочувствовала я неведомому Сереге.

— Конечно, мы же бедные, но гордые!

— Чего же согласились тогда?

— Да сначала не хотели соглашаться. А потом чего-то жалко стало Серого. Человек от чистого сердца предлагает, а все подвох какой-то ищут. Ну, он же не виноват, что смог денег заработать. Не солить же ему их теперь. Он и школу нашу бывшую отремонтировал, компьютеры туда завез…

— Значит, ты на Серегины деньги здесь расслабляешься? — уточнила я специально еще разок, чтобы посмотреть, как Димыч будет смущаться.

Он кивнул с виноватым видом. Не получится из него коррупционера, вон как стесняется.

Значит, восемнадцать русских туристов — это московский гость Серега с бывшими одноклассниками. Один из которых — капитан Захаров. Нет, не будет нам спокойной жизни, можно даже не рассчитывать.

— А с кем это ты сейчас ругался? — вспомнила я вдруг. — Чем не угодила тебе несчастная Курятова?

— Да ну ее! — Димыч швырнул окурок за борт и плюнул вслед. — Курица она! Ее муж привез на машине, а в багажнике у него две упаковки пива баночного было. Мы специально взяли, чтобы культурно попить после отплытия. А она забыла его забрать. Сама на борт впорхнула, а пиво наше так и уехало в багажнике. Всегда дурой была да так ей и осталась — не берет человека время совсем.

— Тоже мне, проблемы, — не поняла я Захаровской печали.

— Для тебя, может, и не проблемы, а у нас отпуск может сорваться, если так дальше пойдет. Настроения уже никакого.

Смотреть на Димкины страдания не было мочи — так натурально он сокрушался. Опять же три года в отпуске не был человек, одичал на работе. Надо выручать, пока он совсем мрачным не стал.

— Чего ты дурака валяешь? Идите в бар — там этого пива хоть залейся. Олигарх ваш бар оплачивает?

— Да неудобно как-то, — замялся Димыч, — только сели, и сразу в бар. Подумают, что мы алкоголики.

— Не подумают, — хихикнула я, — здесь к этому привыкли. Идите смело. Бар на средней палубе в носовой части.

— А пойдем с нами, — предложил великодушный Захаров. — Выпьем чуток, я тебя с мужиками познакомлю.

— Ничего не получится. Мне в бар нельзя.

— Чего так?

— Обслуживающему персоналу в баре делать нечего. Порядки такие. Ты пока не в курсе, конечно. Я здесь как раз обслуживающий персонал. Я сюда официанткой устроилась на лето.

— Что за фигня? — искренне возмутился Димыч. — А как же равноправие?

— Равноправие у нас после работы. Так что, захочешь меня увидеть, приходи сюда, на корму. Можем даже какое-нибудь тайное место придумать и записки в нем оставлять. Для пущего романтизма.

— Как Маша и Дубровский? — сразил меня эрудицией Димыч.

Надо же, что он помнит из школьной программы! Никогда бы не подумала, что старший оперуполномоченный Захаров способен на такие литературные ассоциации. Может, я его совсем не знаю? Может, он в душе тонкий и ранимый?

— Ты откуда про Дубровского знаешь?

— Да это Вадик. Дружок мой школьный. Он сплошными цитатами разговаривает. И как только помнит все? Мы с ним уже два дня общаемся. Сначала тяжело было, а теперь втянулся. Даже вот помню кое-что про Дубровского и «Белое солнце пустыни». Вадик мужик классный, но только к нему привыкнуть надо.

Мне захотелось посмотреть на уникального Вадика. Договорились, что после ужина Димыч приведет его на корму для официального представления. На том и расстались.

Светка Зотова готовилась ко второй, «русской», посадке, как к последней битве добра со злом. Только что в чистое не переоделась. Зато была непривычно тиха и задумчива, смотрела на всех тоскливым взглядом и даже забывала шипеть на своих девчонок, хотя было за что. Жанна, например, умудрилась притащить туристке, которая категорически не ест рыбу, салат с тунцом. В обычное время Светка незамедлительно сообщила бы дуре-Жанне, кто она есть после этого. Ну, не совсем незамедлительно, конечно. Дотерпела бы до сервировочной, чтобы туристов не беспокоить. А сегодня промолчала. Долго извинялась перед туристкой с помощью Женечки-тихони, у которой немецкий не в пример лучше Светкиного, а про Жанну даже и не вспомнила.

Вообще, туристы, неупотребляющие те или иные продукты, — это отдельная головная боль. Зовутся они «специалитеты» и выявляются во время первого ужина на борту. Володин ходит с блокнотом от столика к столику и подробно расспрашивает каждого о симпатиях и антипатиях в мире продуктов. Самая ходовая антипатия — «ноу фиш». Противников рыбы в рационе почему-то больше всего. Иногда к рыбе добавляются еще и морепродукты. Почему иностранные граждане, известные своим бережным отношением к собственному здоровью, не хотят кушать страшно полезную рыбу, непонятно. Может, не так уж они о здоровье заботятся, как мы привыкли думать? Вторая по многочисленности группа специалитетов — диабетики. Эти никакого недоумения не вызывают: не по своей воле люди от сахара отказываются. Хлопот с диабетиками, как правило, никаких, главное, не забывать, что на десерт, вместо мороженого и тортиков, приносить нужно фрукты. За диабетиками идут вегетарианцы. Эти совсем безобидные, если только какая-нибудь Жанна сдуру не брякнет перед ними тарелку с бифштексом.

Остальные специалитеты — это туристы с разнообразными аллергиями и пищевыми причудами. С последними труднее всего. Как только люди себя не ограничивают, просто диву даешься порой. Кто-то яйца куриные не ест, а перепелиные — за милую душу. Другой не ест фрукты и овощи красного цвета, а красную ягоду — запросто. В прошлом рейсе была у нас туристка, которая, судя по списку, предъявленному Володиным шеф-повару, не ела вообще ничего, кроме спаржи, креветок, пророщенных зерен, творога и артишоков. Как сказала тогда Зотова, искренне сочувствующая поварам: «С такими закидонами надо дома сидеть, зерна проращивать. А не в круизы ездить, не портить людям жизнь». Но выкрутились как-то. Молодцы у нас повара, особенно, если учитывать, что меню за одиннадцать дней круиза не должно повторяться ни разу.

Всех специалитетов, доставшихся нашей станции, Катя аккуратно выписала на отдельную бумажку и прицепила список на стенке выдвижного ящика. Чтобы первое время подглядывать, пока не запомним. В этом рейсе нам повезло: только один вегетарианец в первую посадку и во вторую двое диабетиков и человек с аллергией на алкоголь. Диабетики за пятнадцатым столом, аллергик — за восемнадцатым. Ничего сложного.

До начала второй посадки мы как раз успели заново накрыть столы и сбегать подбодрить Зотову, которая совсем что-то пала духом. Стояла, привалившись плечом к стене, и с кротким видом принимала соболезнования.

Я, как могла, попыталась ее утешить, рассказала, что за туристы ей достались — не самый худший вариант, если вспомнить про отремонтированную школу и тоску по родине. Даже за Димыча поручилась головой и пообещала провести посильную воспитательную работу. Ничего не помогало. Особенно испортило все слово «олигарх», которое я брякнула, рассказывая про одноклассника Серегу.

— Знаю я этих олигархов, — помрачнела Светка еще больше, — можешь не рассказывать. Нахлебаемся еще с меценатом, вот увидишь.

Долго утешать страдалицу никто не мог себе позволить — в ресторан уже потянулись туристы. Ладно, не съедят ее, в самом деле. Вечером еще посочувствуем.

Диабетики наши оказались очень приятной пожилой парой из бывшей ГДР. Даже помнили кое-что из школьного курса русского языка, так что проблем с ними у нас точно не будет. Что-то есть у нас общее — у людей из бывшего соцлагеря. Есть, что вспомнить.

Аллергиком оказалась крохотная бабулька Марта Герцель. Мы ее еще со вчерашнего ужина запомнили. Этот восемнадцатый стол вообще очень колоритный подобрался. Кроме сухонькой Марты, за ним оказалась дородная немка Анна Браух лет шестидесяти с личным секретарем лет тридцати. Или он личный переводчик? Мы толком не поняли ни статуса этого вертлявого паренька, ни какая в нем Анне особая надобность. Зато он оказался «бывший наш». Переехали они всей семьей в Германию лет десять назад, и с тех пор русский язык он не забыл, а в немецком здорово поднаторел. И даже не отказался помогать мне общаться с туристками за восемнадцатым столом, хоть и смотрел без особой приязни. А Анна с Мартой как-то сразу нашли общий язык, весь ужин оживленно о чем-то проговорили и ушли под ручку. Парочка эта выглядела на ходу довольно комично: степенная Анна плыла по коридору, величественно кивая головой с неестественно пышной прической, а сухонькая Марта, несмотря на более солидный возраст, забегала то с одной, то с другой стороны и трещала без умолку, размахивая изящными ручками.

— Анна унд Марта баден, — улыбаясь, сказала вчера Катя, глядя им вслед.

— Почему «баден»? — не поняла Карина. — При чем тут купание?

— Ни при чем. Просто ассоциация. Я еще со школы это помню лучше всего: «Анна унд Марта баден…» А тут и Анна тебе, и Марта. И обе такие забавные.

А теперь оказывается, что у нашей старушки-веселушки Марты аллергия на алкоголь. Не страшно, конечно, насильно у нас никто не поит. Надо только не забыть об этой ее особенности, когда дойдет до соусов с вином, потому что аллергия у крохотной швейцарки на любой алкоголь, любой крепости и любого качества. Ей даже глотка пива нельзя сделать. Бедолага! Марта по этому поводу совсем не переживает — ей и без алкоголя весело. Улыбается всем подряд и всем довольна. Чего не скажешь о переводчике Анны.

Парень этот мне совсем не понравился. Высокомерный он какой-то. И лицо такое, будто все его раздражает. Представился Алексом. А кем он был в России, Александром или Алексеем, уточнять не стал. Ну, Алекс так Алекс, нам без разницы. Он и по-русски разговаривает, как будто одолжение делает. А еще мне кажется, что очень его раздражает наша общительная Марта. Когда они с Анной начинают слишком активно общаться, Алекса этого прямо передергивает всего. Ревнует он что ли?

— Девчонки, а вам не показалось, что Алекс ревнует свою Анну к Марте? — спросила я Катю и Карину после ужина.

— Показалось, — согласно кивнула головой все замечающая Карина. — Он прямо кривится весь, когда бабульки друг с другом разговаривают. Может, они любовники?

— Может, — безо всякого выражения согласилась Катя.

Это Карину совсем не устраивало. Ей хотелось долгого и обстоятельного разговора на заданную тему. А такие вот короткие ответы к разговорам совсем не располагали. Пришлось самой себе стать собеседницей. Карина начала задавать вопросы, и сама же на них отвечать, пытаясь втянуть нас с Катей в обсуждение:

— Вряд ли они любовники. Анна ему в матери годится. Нет, конечно, бывает и такое, не спорю. Но в этом случае не он бы Анну ревновал, а она его. Молодой любовник ведь может уйти в любой момент. А ей все равно, где он и чем занят. Вот честное слово, девочки, он ее раздражает. Она с Мартой болтает ему назло. А он терпит. Разве любовник стал бы терпеть такое отношение? Ни за что не стал бы.

— Стал бы как миленький, — прервала ее Катя. — Он молодой, конечно, только небогатый. А у Анны денег полно.

Изумленная Карина замолчала на полуслове. Было, чему изумляться: мы как раз от нее узнаем все самые потрясающие новости. А тут обычно равнодушная к сплетням Катя демонстрирует неожиданную осведомленность.

— Откуда знаешь? — Карина даже вилки с ножами грохнула обратно в ящик, подалась вперед, замерла, вся обратившись в слух.

— От Насти с ресепшн. Она их расселяла, вот и обратила внимание.

По всему выходило, что Катя права. Фрау Браух занимает один из двух дорогущих люксов на верхней палубе — роскошную трехкомнатную каюту с ванной и мягкими диванами по углам. А секретарь-переводчик Алекс Маутер живет на откидной полке в трехместной каюте на нижней палубе, которая по площади была меньше санузла в люксе. Да еще делить эту дешевую каюту ему приходится с двумя австрийскими студентами. Разница в финансовом положении налицо. Непонятно только, зачем Анне сдался этот парень? Для любовника слишком уж сурово она с ним обходится. Может, правда секретарь? Зачем он ей на отдыхе? Анна совсем не производит впечатление беспомощной женщины, нуждающейся в постоянной опеке. Скорее чрезмерная забота ее раздражает. Действительно переводчик? Конечно, человек, в совершенстве владеющий русским языком да еще и выходец из России, может здорово облегчить жизнь в путешествии. Если только путешествовать по бескрайним просторам ты собираешься самостоятельно. Но Анна Браух купила путевку на теплоход, где отдых организован от и до. Туристы поделены на группы с гидом-переводчиком во главе. Здесь можно вообще ни слова не знать по-русски. Все оплачено заранее, и услуги переводчика в том числе.

— Странная парочка, — сказала я вслух. — Друг друга стоят. Алекс этот — скользкий тип. И тетка с прибабахом. Зачем ей переводчик, если они везде с гидами ходят?

— Кстати, она на экскурсию по городу не ходила, — подлила масла в огонь Карина. — Они с этим Алексом вдвоем в город уходили. Самостоятельно.

— Ну, вот, я же говорю, странные люди. Что они там увидели самостоятельно?

— Ничего они не смотрели, — прервала мои размышления Катя. — Они ездили деньги снимать в банке. У меня эта фрау Браух спрашивала, где у нас в городе отделение «Коммерц-банка» или где можно их банкомат найти поближе.

Становилось все интереснее. Причуды богатых людей, как ни крути, кажутся нам не просто проявлением скверного характера, а чем-то необычным и непременно логически обоснованным. Как будто богатые люди отличаются от других не только количеством доступных денег.

— У нее деньги закончились, что ли? — не поверила Карина. — Могла бы и карточкой тогда рассчитаться. И почему она в Москве деньги не сняла? Там это было бы гораздо проще.

— Может, не успела в Москве, — пожала плечами Катя. — Они там только полдня и были. Экскурсия из аэропорта в аэропорт. Ничего в ней нет такого странного, не выдумывайте. Обычная тетка. Только с деньгами.

— Конечно обычная, — согласилась Карина с сарказмом. — Совсем обычная, только альфонса молодого зачем-то с собой таскает, а в остальном такая же, как все. Если не считать парика дурацкого.

Парик был последним Карининым аргументом. Выдохлась она на этом бессмысленном разговоре. Или до сих пор от проводов не отошла?

Парик у фрау Браух, действительно, имелся. И не один. Вчера она поднялась на борт в коротком платиновом. В нем же и на завтраке была. А в обед явилась в несуразном рыжем парике. При ее внушительной комплекции эти огненные кудри, да еще в таком количестве, выглядели просто по-клоунски. Я бы такой парик носить не смогла. Не только из-за дикого цвета — многочисленные локоны спускались на лоб и щеки Анны. Как она это терпит? Вот уж, действительно, красота требует жертв. Хотя какая красота в этом постижерном недоразумении? Или это Анна ради молодого любовника так старается?

Завтрак в нашем ресторане — шведский стол со свободной посадкой. Туристы приходят, когда хотят, и рассаживаются, где удобно. Со временем большинство и завтракает на той станции, к которой прикреплены. Привыкают к соседям, да и к официанткам тоже. Но это случается уже к концу круиза. А в первые дни знакомых лиц среди завтракающих гостей почти не видно. Даже русская группа разбрелась по залу. Это я вчера Димыча и Вадима просветила. А то так бы и маячили они все у Зотовой перед глазами. Светка, кстати, успокоилась немного. Или просто смирилась со своей участью. Снова Жанну взялась воспитывать.

Зато Димыч явился к нам за двадцатый стол. Специально узнал вчера у меня, какие столики «наши», и не промахнулся. Заявил, что успел по мне соскучиться, и вообще, робеет в непривычной обстановке, поэтому решил держаться поближе ко мне.

Физиономия при этом у него была очень искренняя. Но меня не проведешь, я на эти уловки давно уже не попадаюсь. Димыч — тот еще артист, привык на своей оперативной работе втираться в доверие к людям. Катя с Кариной поверили его рассказам про неуверенность и робость, приняли как родного, терпеливо отвечая на многочисленные дурацкие вопросы и стыдят меня за то, что я от Димыча отмахиваюсь. Тоже мне, дамский угодник! Он еще и не один пришел, привел с собой Вадима и Серегу-олигарха. Олигарх, вопреки Светкиным опасениям, оказался вполне приличным дядькой, приземистым, с коротким седым ежиком на голове, носом картошкой и значительным животиком, обтянутым майкой с эмблемой нашего теплохода. Майку эту он сразу по приезду купил в магазине сувениров и не снимал вот уже два дня. На фоне вовсю резвящихся Димыча и Вадима, богатый и знаменитый Серега выглядел просто паинькой. С вопросами и уточнениями не приставал, всем был доволен и за все подряд благодарил. Еще и по сотне на чай нам сунул, уходя. Да Зотова молиться должна на такого туриста.

До конца завтрака оставалось минут пятнадцать, ресторан уже почти опустел. Можно было идти за салфетками. Я вышла через служебный ход на главную палубу, прошла по коридору и стала спускаться в твиндек, в прачечную. Еще на лестнице услышала оживленную беседу прачки Марины с кем-то из стюардесс.

— Салфетки? Вон лежат, бери, — кивнула Марина на стопку отглаженных салфеток. — Только не все, а то сейчас пойдете друг за другом, и все орать начнут.

Я кивнула и отделила от стопки на глазок. Можно и уходить, но очень уж интересно послушать, чем это так взбудоражены Марина с незнакомой мне девчонкой. Не то, что бы я на сплетни очень падкая, просто событий у нас мало. Замкнутый коллектив, работа без выходных. Из развлечений — только посиделки на корме да сплетни.

— Представляешь! Старпом уже два раза сегодня прибегал. А с утра ваши девчонки к ней стучались. Бесполезно. И не отвечает, и не выходит — из каюты не звука.

— Может, проспится еще, тогда и выйдет, — неуверенно предположила стюардесса с именем «Masha» на бэйджике.

— Ха! — картинно подбоченилась Марина. — Проспится она, как же. Дня через два, в лучшем случае. А нужна сегодня в пять часов. Настюшка с ресепшн прибегала, чуть не плачет — у нее две туристки записались на сегодня. Извиняться-то Насте придется. Да и вообще, в солидных компаниях такого быть не должно.

— Марина, что случилось? — подала я голос от салфеток.

Маринка — золотой человек — нисколько не возмутилась тем, что я влезаю в разговоры, не со мной начатые, и охотно пояснила:

— У Михалны нашей, парикмахерши, запой. Закрылась в каюте и не отзывается. А на сегодня к ней туристы записаны.

Я уставилась на Марину, забыв про салфетки. Сказанное ей просто не могло быть правдой. Слово «запой» никак не могло иметь отношение к нашему лощеному теплоходу. «Михаил Зощенко» — это мало того, что флагман нашего местного флота, так еще и один из лучших туристических теплоходов, арендуемых в России швейцарцами. Какой может быть запой, когда у нас все по высшему разряду?

— Марина, этого не может быть! Ей, наверно, плохо. Не может быть, чтобы запой.

Марина с неизвестной мне пока Машей посмотрели на меня, как на дурочку.

— Ты новенькая, что ли? Первый год у нас? Тогда понятно. Не переживай, никакого приступа у нее нет. Проспится и выйдет.

Мы сидели с Димычем на корме и занимались каждый своим делом: он курил, а я поедала уже второй кусок торта, принесенного мне галантным Вадимом из бара. Сам Вадим ушел за пивом для себя и Захарова, дав нам возможность пообсуждать всласть его необыкновенную личность. Я, правда, особой необыкновенности заметить не успела. Я вообще не очень восхищаюсь щуплыми мужчинами. Сама-то я девица высокая и не особенно хрупкая, поэтому субтильные мужчины подростковой комплекции вызывают у меня исключительно материнские чувства, смешанные с недоумением: как же, мол, так вышло, что этот юноша ухитрился застопориться в своем физическом развитии? Нет ли тут какого подвоха и нарушения законов природы? А расхваленный мне предварительно Вадим был как раз таким мужчиной — невысокий, худой, с невыразительным, но очень подвижным лицом. Руки только были удивительные. Сухие кисти очень красивой формы двигались почти непрестанно. И движения эти завораживали, заставляли наблюдать, не отрываясь, как переплетаются лозой длинные пальцы, сжимается закрытой раковиной кулак, чтобы в следующий миг, раскрывшись, вспорхнуть бесшумным бабочкиным крылом вверх. К совершенно не запоминающемуся лицу.

— Он музыкант?

Димыч помахал отрицательно головой, чем несказанно меня удивил. Никаких других занятий для обладателя таких необыкновенных рук я придумать не могла. Вот разве только…

— Может, он гипнотизер? У него вполне бы получилось.

— Да нет, не гипнотизер. С чего ты взяла? Он доктор. На «Скорой помощи» работает.

— Врач? — вот уж чего я никак не ожидала. — Совсем не похож.

— Может и не похож, — согласился Димыч, — только доктор он хороший. Жалостливый. И грамотный, между прочим. Он в райцентре живет, в Звягино. Там доктора на «скорой» — универсалы. На все руки мастера. И на наркоманов выезжают, и на психов, и к бабушкам с давлением. Так что, Вадик один целой больницы стоит. А он еще неугомонный такой, никогда не скрывает, что доктор. Как что случится, первый лезет помогать. У него даже чемоданчик такой есть специальный, он его везде с собой возит, если из Звягина своего выезжает. На дачу, на рыбалку — везде с этим своим докторским саквояжем таскается. Даже сюда его взял. Положил в каюте на видное место, мне показал, где лежит. На всякий случай.

— Напрасные старания, — прервала я гордого за друга Захарова. — На теплоходе свой медпункт есть, оборудованный как надо. И врач имеется. Так что, Вадик твой может отдыхать спокойно и про чемоданчик свой забыть до конца круиза.

— Хорошо, что медпункт есть. Только Вадьку не переделаешь. Он все равно по жизни доктор.

— А кстати, что у него там в чемоданчике? Йод и зеленка?

— Обижаешь! У него там все по-взрослому. И таблетки, и шприцы, и этот, как его, шовный материал. И даже для местной анестезии чего-то есть. Он однажды на рыбалке парню одному ногу зашивал. Прямо на берегу. Так что, если случится чего, беги к Вадику, не пожалеешь.

Я хмыкнула недоверчиво, но спорить с Димычем не стала.

А через пару часов получила возможность убедиться в его правоте.

Явление парикмахерши народу произошло буднично и незаметно. Конечно, происшествие с туристкой в ресторане захватывает сильнее. Эффекта больше, да и скандалом попахивает. После этого никакие традиционные запои никого уже не трогают.

Поэтому, когда Михална, покачиваясь, зашла в столовую для команды и остановилась у двери, обводя присутствующих мутным взглядом, никто и внимания не обратил. Кроме меня. Мне как раз хотелось новых впечатлений. Разговоры про то, как в ресторане с туристкой приступ случился и она чуть не померла на руках у дур-официанток, у меня уже поперек горла стоят. Кое-кто даже пытался нас с Кариной расспрашивать, хорошо Светка Зотова рядом оказалась, сказала любопытным пару ласковых, те и отстали. Иногда от Светкиного языка бывает ощутимая польза.

Чего я вообще сюда пришла? Есть все равно не хочется: тошно и муторно от мыслей. Хотелось отвлечься. Среди людей побыть, потому что в каюте тоже тошно и муторно. И стыдно самой себе признаваться, что не за Марту я уже переживаю, а за себя, вернее, за свое дальнейшее здесь пребывание. Уволит меня Володин, к гадалке не ходи. Ему ведь надо кого-то виноватым сделать, а напитки я приносила, значит, с меня и спрос. Хорошо хоть, далеко от города отойти не успели — завтра Савельевск, город не маленький, даже автовокзал и гостиница есть. Вот там меня и ссадят на берег. Туристы пойдут в монастырь на экскурсию, а я на автовокзал поплетусь, узнавать, когда ближайший автобус. И радоваться еще буду, что ссадили меня в Савельевске с его автовокзалом, а не через неделю где-нибудь на заимке. Или у домика бакенщика, к примеру. Ждала бы я там попутного транспорта до осени.

В том, что Володин обязательно от меня избавится, я не сомневалась. И хоть виноватой себя не чувствовала, все равно стыдно было. Как будто печать на мне какая-то. Как будто на выбраковку меня отправляют, и все это видят, но не жалеет никто, и никто не заступится — все рады, что не их, а меня на выбраковку. Чушь какая-то в голову лезет. «Выбраковка» какая-то, «никто не заступится». Строю из себя несчастную, хочется, чтобы пожалел кто-то. А чего меня жалеть? Просто не повезло, что мне досталось напитки на этот чертов восемнадцатый стол нести. Досталось бы Карине — ее бы завтра ссадили. Или Катю, хотя вряд ли — Катя официантка с опытом, ее бы оставили, такие работники ценятся. Но напитки на восемнадцатый стол приносила я, поэтому и увольнять будут меня. Мне просто сегодня не повезло. Как Марте…

Я ковыряла вилкой котлету и жалела себя изо всех сил. И очень хотела, чтобы случилось еще что-то незаурядное. Чтобы отвлечься самой и переключить внимание окружающих, раз уж все равно ничего поделать нельзя. И случилось. Михална зашла, покачиваясь, в столовую и остановилась у двери, обводя присутствующих мутным взглядом. Я уставилась на нее, наплевав на приличия. Меня завтра все равно ссадят, мы с парикмахершей больше не увидимся, можно и невоспитанной побыть немного. Пропади все пропадом! Проснулось во мне какое-то детское беспардонное любопытство — очень хотелось подробно рассмотреть, как выглядит женщина после двухдневного запоя.

Неважно выглядит. Полная, невыразительная от природы Михална после двухдневного добровольного заточения в каюте приобрела одутловатость и красные от лопнувших капилляров глаза. Она походила сейчас на разбуженную раньше времени медведицу. Только не в умилительно-плюшевой ипостаси, когда жалеешь бедное животное, вынужденное таращиться на яркий солнечный свет, а в первозданно-животном, хищном смысле. Опасностью от нее веяло, и от этого хотелось смотреть еще и еще, замирая от страха и брезгливости. Пьяная женщина — зрелище не для слабонервных.

Я сглотнула, пытаясь избавиться от тошнотворного комка в горле, и подумала, что Михалну, вот, никто на берег не ссадит, хоть она и вовсе из запоя не вылезет. Так и будут катать туда-сюда по реке, пока навигация не закончится. За нее есть, кому словечко замолвить. Снова стало себя жалко. Прямо до слез, до сиротских подвываний. Отвлеклась, называется.

Парикмахерша постояла еще пару минут у двери мутной, неопрятной кучей, шумно вздохнула и вышла, пятясь, в коридор. Пока дверь за ней не закрылась окончательно, слышны были ее шаркающие шаги и тяжелые вздохи. А в столовой осталось легкое облачко перегара. Даже слишком легкое для двух-то дней. Или я просто совсем не разбираюсь в запоях?

Савельевск — старинный сибирский город, есть на что посмотреть. Еще пришлыми казаками основан, чуть ли не теми, кто с Ермаком Сибирь покорял. Тут и старинный острог, и деревянное зодчество, и несколько монастырей. Еще и музей, посвященный тем самым казакам. Поэтому экскурсии по Савельевску долгие и подробные. Иногда даже обед приходится задерживать, если не все группы успевают вернуться.

О том, что экскурсии займут много времени, туристов предупредили еще вчера. Поэтому на завтраке никто особо не рассиживался, все торопились. Быстренько перекусили, кофе выпили для бодрости — и уже на берегу кучкуются вокруг своих гидов-переводчиков.

Первыми ушли четверо итальянцев. Без всякого гида, в свободный полет. Итальянцы вообще чересчур самостоятельные туристы. Любят гулять просто так. В прошлом году двое от теплохода отстали. Как раз в Савельевске. Они ключи от каюты не сдали на ресепшен, как положено, а унесли с собой, тоже, видно, от излишней самостоятельности. После обеда проверили — ключей невостребованных нет, значит, все гости на борту. Ну, и дали сигнал к отплытию.

Часа через полтора переводчица с итальянского поняла, что двое ее подопечных не бродят где-то по палубам, а просто не имеются в наличии.

Вернулись в Савельевск. Еще издалека увидели на пристани перепуганных итальянцев — без денег, без паспортов, зато с бесполезными на пристани ключами от каюты, а главное, совершенно не знающих русского языка — в сибирской глуши, где никто сроду не слышал итальянского.

На несколько дней эта бравая парочка умерила свой пыл и ходила чуть ли не за ручку с переводчицей. А под конец круиза все-таки сорвались и удрали общаться с аборигенами в северном поселке. Свободолюбивая нация, ничего не поделаешь. Каждый в душе карбонарий. Хорошо хоть, аборигены их к отплытию привезли на старом «Урале» с коляской с подаренной бутылкой самогона в руках.

Как же противно просыпаться по утрам! Когда до глубокой ночи обсуждаешь с соседкой по каюте последние новости, совсем не думая о том, что предстоит ранний подъем. Вот и мы с Лилькой вчера забылись. Все предположения строили, как будет дальше развиваться конфликт между Светкой и Кариной. Лилька — человек импульсивный — заявила, что на месте Зотовой давно бы уже расцарапала Карине физиономию, а не ограничивалась только тычками на выходе из бара. Кровожадные все какие! Лильке хорошо рассуждать, она на четвертой станции работает, там тишь да гладь — девчонки подобрались очень дружные и неконфликтные. А мне-то с Кариной работать еще неделю. А работница из нее сейчас аховая — если не плачет, то скандалит, работать ей совсем некогда. Что же, нам с Катей вдвоем все тянуть?

Завтраком нас опять не накормили. Столовая для команды работает с восьми утра. И в ресторане завтрак для гостей начинается в восемь. На работу надо приходить за пятнадцать минут до… Вот и получается, что сами позавтракать мы никак не успеваем.

Брели мы с Лилькой на работу невыспавшиеся и голодные, просыпались на ходу, несмотря на прохладный утренний душ. Уже на подходе к ресторану встретили свежую и бодрую Зотову. Вот кто всегда в форме.

— Как настроение? — поинтересовалась я у Светки после дежурных утренних приветствий.

— Нормальное настроение. Как положено для обслуживающего персонала, — подмигнула довольная с утра Зотова. — Чего это ты моим настроением интересуешься вдруг?

— Да так. Уж и спросить нельзя.

— Ты если за Кариночку свою драгоценную беспокоишься, так расслабься. Не трону я ее больше.

— Точно?

— Да нафига она мне сдалась? — как-то слишком бодро воскликнула Зотова. — Пусть на глаза мне только не попадается.

— Свет, дай доработать круиз спокойно, — попросила я ее. — Из-за ваших терок нам с Катей пахать приходится. Да еще и Карину утешать все время. Нас ты за что подставляешь?

— Сказала, не буду больше, — заверила меня Светка. — Это я вчера вспылила просто. Ну, сама знаешь, как это бывает. А сейчас успокоилась.

Я уж было вздохнула с облегчением, но тут мы дошли, наконец, до ресторана.

В сервировочной гудела плотная девчоночья толпа. Пахло скандалом. Интересно, кто на этот раз герой дня?

Пары секунд хватило, чтобы понять, что случилось что-то совсем не рядовое. В центре внимания опять оказалась заплаканная Карина. Да что же за напасть такая! Зотова вот она, рядом идет, к тому же клянется в непричастности. Кто успел обидеть крошку Манукян с утра пораньше?

— Что случилось? — заорали мы в три голоса.

— Карину обокрали, — тоже в несколько голосов сообщили нам присутствующие. — Все золото украли из каюты.

— Как это?

— А непонятно как. Каюту открытой не оставляли, вроде. Да и золото не на виду лежало. А нашли как-то.

Час от часу не легче! Что же за круиз такой ненормальный начался? Я посмотрела вопросительно на ближайшую ко мне официантку, не надеясь, впрочем, что в ответ на мои мысленные стенания мне тут же и разъяснят, почему у нас каждый день какая-нибудь ерунда случается.

Ближайшей ко мне официанткой оказалась Светка Зотова. Растолковала она мои красноречивые взгляды по-своему.

— Ты с ума сошла! — зашипела в ответ возмущенная Светка. — Это не я! Не брала я ее дурацкое золото. На фига мне этот криминал?

— Да я не говорю, что это ты.

— А чего тогда смотришь?

— Ты, Зотова, совсем уже сдурела. Посмотреть на тебя нельзя. Заварила кашу, а теперь нежная такая — не посмотри даже на нее.

— Это не я! — заорала Светка, обращаясь ко всем присутствующим. — Мне ее золото нафиг не нужно. Пошли вы все!

С утра Карина была сама не своя. Я ее такой первый раз видела. Обычно ее плохого настроения хватало часа на два. Или, в крайнем случае, до утра следующего дня. Как говорится, утро вечера мудренее. Вечером плачет и печалится, а с утра снова бодрая и жизнерадостная Кариша.

А сегодня не так. Карина совсем упала духом. На работу пришла бледная, с опухшими глазами, вся какая-то непривычно вялая. Видно, ночью не спала толком. Неужели так из-за вчерашнего Володинского нагоняя расстроилась? Было бы из-за чего!

На наши расспросы о настроении и самочувствии Карина буркнула, что все с ней в порядке, и отошла от нас подальше. Уставилась на кофейник, как будто он ей роднее всех родных. Лицо печальное, из рук все валится. На Алекса Карина демонстративно не смотрела, даже не ходила к тому столу, за которым они с Анной расположились. Так и топталась на небольшом пятачке, улыбалась через силу.

Катя понаблюдала какое-то время это безобразие и отправила Карину на перетирку, хоть и не ее очередь была. Пусть в сервировочной торчит Со своим страдальческим лицом, главное, чтобы бокалов не перебила больше, чем обычно. А то будет Володину лишний повод поорать.

Сам Володин толокся с утра возле нашей станции, непонятно зачем. Наблюдал, как работаем. Чего он на нас взъелся? Уже и Карины не было, а он все бродил неподалеку. Потом завтракать сел. Тоже у нас.

— Как ты думаешь, что у нас Володин высматривает? — спросила я у Кати, улучив момент. — Ищет, к чему бы придраться?

Катя пожала в ответ плечами.

— Знаешь, не исключено, что он просто пришел на Анну посмотреть. Он ведь тоже в курсе ее проблемы.

— Дикость какая-то!

— А он не одинок. Ты не обратила внимания, что у нас уже весь ресторан побывал под разными предлогами? Все ходят посмотреть на сумасшедшую туристку. Дикари и есть! Устроили тут зоопарк.

Катя тоже с утра не в духе. Что же за круиз такой тяжелый выдался!

Поговорить с Кариной удалось только после обеда.

— Все плохо у меня, — сообщила она, хлюпая носом. — Очень плохо все. И зачем я только на этот теплоход устроилась? Папа мне в Таиланд предлагал поехать, а я, дура, отказалась. Хотела ему доказать, что взрослая уже, и сама смогу прожить, без его денег.

Карина выудила откуда-то из кармана уже мокрый насквозь платок и промокнула слезы.

— Не три глаза, и так красные.

— Я и не тру. Это я просто ночью тоже плакала. Зачем я сюда устроилась?

— Кариша, хватит причитать! Не так все плохо, не выдумывай. Это у тебя просто настроение плохое. И погода вон испортилась — холодно и тучи. Вот и не весело.

— При чем тут погода? — возмутилась Карина. — Погода обычная, мы же на север идем, вот и похолодало. И настроение мое ни при чем. Просто все на самом деле плохо…

— Ну, что плохо? — не выдержала я. — Перечисли мне прямо по пунктам.

— Пожалуйста, могу и по пунктам. Витька меня достал уже со своей ревностью — это раз. Подкарауливает меня везде, поговорить хочет.

— Ну, и поговорила бы. Что, тебе поговорить жалко?

— Да не жалко мне. Только говорить мне с ним не о чем. Он думает, что я его бросила, потому что у меня кто-то другой появился. А я не поэтому. Просто не люблю я его, вот и все.

— Ладно, с Витькой понятно. Еще что?

— Зотова на меня злится.

— Не злится она уже. Сама мне говорила.

— Мало ли, что она говорила. Я же вижу, как она на меня смотрит. Она меня ненавидит.

— Еще что? — спросила я, стараясь поскорее закончить разговор про Светку. Потому что, честно говоря, и сама не верила, что Зотова так быстро отказалась от своих кровожадных планов.

— Володин ко мне придирается, — перечисляла обиды Карина.

— Это не считается. Он ко всем придирается.

— Ко мне больше всех, — упрямилась Карина, вытирая слезы.

— Это тебе кажется, — не сдавалась я.

— Еще золото пропало.

— Золото вернут, я же тебе рассказывала.

— Ну да, рассказывала. Это милиционер твой так думает, что вернут. А только не возвращают что-то. Вон уже сколько времени прошло!

— Вернут обязательно! Он сказал, через пару дней. А прошли только сутки. Рано еще переживать.

Карина помолчала немного, потом вздохнула и выдала последнюю в списке неприятность:

— Алекс этот, который и не переводчик совсем, на меня накричал сегодня.

— Когда это он на тебя накричал? Почему мы с Катей ничего не слышали?

— Ну, не накричал. Наругался. Я хотела с Анной немножко поговорить, чтобы она не чувствовала себя одиноко, спросила, понравилось ли ей в Савельевске. А он как схватит меня за руку, как зашипит прямо в лицо: «Пошла вон отсюда!» И лицо такое злое у него…

— Карина, ты зачем к Анне полезла? Ведь он же предупреждал нас.

— Он предупреждал, чтобы мы не обижались, если что. А я и не обижалась, я хотела ей показать, что хорошо к ней отношусь, вот и все.

Я набрала побольше воздуха, досчитала до десяти и сказала, как можно спокойнее:

— Он тебя предупреждал, чтобы не обижалась? Вот и не обижайся. Он ведь тоже человек, у него тоже нервы. Да еще за Анной следить надо постоянно. Сорвался, нагрубил, с кем не бывает. Он турист — ему можно. И все остальные твои причины — ерунда на постном масле. Такое каждый день случается у всех. И никто не ноет, не страдает. И ты прекращай.

Карина смотрела на меня глазами обиженного ребенка. Пожаловалась, называется. Но я же не могу ее все время утешать? Тем более, в большинстве своих неприятностей Карина виновата сама.

— Давай-ка успокаивайся, — велела я напоследок. — Чтобы завтра ты опять была бодрой и веселой.

На ужине Карина выглядела гораздо лучше. Носом больше не хлюпала и даже напевала что-то тихонько, раскладывая приборы на столах.

Вот что значит, поговорить по душам! Не заняться ли мне практической психологией?

На завтрак Карина не явилась.

— Проспала, не иначе, — предположила Катя. — Давай начнем без нее, а как все за столы рассядутся, я за ней сбегаю, разбужу эту соню.

К вечеру погода окончательно испортилась. Тучи сбились над теплоходом серым табунком и как будто преследовали специально. Где-то вдали время от времени вспыхивал закатным светом край чистого неба, а над нашими головами все время висели плотные сырые клочья. И дождь выматывал душу — то начинал робко накрапывать, бросал за шиворот с десяток холодных капель, то, будто передумав, откладывал собственное появление до лучших времен. Про порывы ветра я уже и не говорю…

В общем, одной только погоды было бы вполне достаточно для унылого настроения. А тут еще Димыч нудит без остановки. Уж если так ему невмоготу, отказался бы совсем. Так нет, бродит по палубе, ежится от дождя и ветра, бормочет под нос всякие не лестные для меня слова, но не уходит. Решил довести дело до конца.

Пока мы туристов ужином кормили, а потом уборку делали, он облазил почти весь теплоход изнутри: машинное отделение, бойлерную, все подсобные помещения, холодильники, склады, очистные камеры. Нигде не обнаружил ни Карины, ни следов ее пребывания.

В туристические каюты его, конечно, с обыском не пустили. Но их, по поручению старпома, тщательно осмотрели стюардессы, когда убирали днем и стилили постели вечером.

Дождавшись меня после ужина, Димыч заявил, что для очистки совести надо осмотреть теплоход снаружи, а для этого стоит пройти по всем палубам, заглядывая во все двери. Но одному ему ходить скучно, поэтому нужен провожатый. И моя кандидатура подходит для этого больше всего, тем более, что Вадик, набегавшись по корабельным подсобкам, а особенно по машинному отделению, совершенно одурел от тамошнего шума и лежит теперь в каюте с больной головой. К тому же, я эту кашу заварила, значит, мне и отдуваться.

Я не стала выяснять у раздраженного Захарова, в чем именно состоит моя вина в заваривании конкретно этой каши, и с готовностью пошла в Димычевы провожатые, собеседники и причины всяких несчастий. Пусть бурчит, главное, чтобы мозгами шевелил.

Осмотр решили начать самой верхней, «Солнечной», палубы, постепенно спускаясь вниз на главную. Правда, осматривать на верхних палубах нечего — никаких потайных дверей там нет. Только люки с пожарными гидрантами. Лучше уж начинать с главной палубы — там всяких маленьких железных дверей навалом, особенно в кормовой части.

Но прислушиваться к моему мнению никто не собирался. Димыч заявил, что командовать парадом он будет единолично и для убедительности упер руки в бока, сдвинув немного полы ветровки.

Я глянула и обомлела — на боку у Димыча скрытая наполовину одеждой висела кобура, по виду совсем даже не пустая.

— Дим, а ты чего вооружился? — спросила я, нервно сглатывая. — Думаешь, оружие может пригодиться? Неужели все серьезно?

— Да какое это оружие! Это газовый пистолет, не бойся. Я его у Сереги отобрал. На ответственное хранение. От греха подальше. А то олигархи — люди нервные, хоть и на отдыхе. Пальнет невзначай в закрытом помещении. Пусть лучше у меня пока побудет, отдам, когда в город вернемся.

— Тихо-тихо-тихо, — повторял Димыч, прижимая меня лицом к своей куртке. Больно прижимал, не давал вывернуть лицо, глотнуть немного сырого воздуха и еще разок посмотреть на лежащее на палубе тело. — Тихо-тихо. Все хорошо. Все хорошо… только отпуск у меня кончился, похоже. Мать вашу!

Заметив, что я оставила попытки освободиться, он ослабил, наконец, свою медвежью хватку и позволил мне повернуть голову.

Мертвая Карина лежала на палубе инородным предметом, нарушая четкую привычную картину.

«Мне кажется, что я на войну уезжаю. И меня там обязательно убьют», — несколько дней назад Карина хлюпала носом и болтала, как мне тогда казалось, ерунду. А оказалось, что не ерунду. Может, она предчувствовала что-то? А я не придала значения, мало ли, что болтает расстроенная девчонка.

«Зря я на этот теплоход устроилась. Папа хотел меня в Таиланд отправить…»

Я шагнула поближе и наклонилась, чтобы заглянуть Карине в лицо.

Теперь оно уже не казалось мне таким страшным, как в первый момент. Только бледное очень. И рот приоткрыт.

«Вдруг меня в закрытом гробу привезут и даже маме не покажут…»

Я выпрямилась и стала часто-часто хватать воздух. Глаза наполнились слезами, а рот слюной.

— Если ты блевать надумала, то не сюда, — Димыч истолковал мои движения по-своему. — Через борт перегнись, что ли. Не хватало еще место происшествия загадить.

Я отвернулась от него и вытерла слезы.

Димыч тем временем оглядывался по сторонам и, увидев, наконец, показавшегося из двери матроса, свистнул, привлекая внимание.

— Эй, пацан! Давай сюда!

Сам он двинулся навстречу и перехватил парнишку на полпути, не подпустив к мертвой Карине.

— Дежурный офицер сейчас кто? — спросил Димыч, демонстрируя «корочки» изумленному матросу. — Давай его сюда. Скажи, срочно.

— Сейчас у третьего штурмана вахта. И старпом еще в рубке. Кого звать-то? — поинтересовался парнишка, пытаясь заглянуть Димычу через плечо.

— Обоих зови. Так даже лучше. Да, зайди еще в двести седьмую каюту. Там мужик на кровати валяется. Вадим Сергеевич зовут. Скажи, что Захаров просит срочно прийти. Чемодан пусть возьмет, — крикнул он уже вслед убегающему матросу.

Двое других, опрометчиво вышедших из тех же центральных дверей на палубу, были тоже приспособлены Димычем к делу. Им он велел встать по обоим бортам теплохода и никого не пускать к месту происшествия.

Сам Димыч перевернул Карину на спину и, присев на корточки, обшарил карманы.

— Опаньки! — радостно воскликнул он, вытаскивая из бокового кармана джинсов свернутую в несколько раз бумажку. — Что это у нас такое? Надо же, не соврала, оказывается, ваша Лиза — была записка. Вот она, в целости и сохранности.

Я заглянула ему через плечо — действительно, записка существовала на самом деле. Клочок обычной «офисной» бумаги с напечатанными на принтере словами. Теми самыми, про полночь и обязательное условие прийти одной.

— А почему записку не уничтожили? — спросила я. — Ведь это же улика.

— Да какая это улика? — пожал плечами Димыч. — Даже не от руки написано, по почерку не опознаешь. Так, лишнее доказательство, что ее выманили из каюты ночью. Кстати, а где принтер есть на теплоходе?

Я не ожидала такого вопроса, и задумалась ненадолго.

— На ресепшн компьютер есть, — вспомнила я наконец. — И принтер тоже, кажется. Еще в офисе точно есть — нам меню на нем распечатывают каждый день. Может, и еще где стоит, у начальства.

— А к тому компьютеру, что на ресепшн стоит, кто доступ имеет?

— Да в принципе, все имеют. Он там и стоит для общего пользования.

В эту минуту вернулся запыхавшийся матрос вместе со старпомом и третьим штурманом.

Матроса Димыч отправил за бумагой и ручкой, а офицерам коротко рассказал о случившемся и показал лежащее на палубе тело Карины, предупредив, чтобы ничего не трогали.

Они и не собирались ничего трогать. Смотрели на труп, не отрываясь, и как будто не верили, что все происходит на самом деле.

Я отвернулась и стала смотреть на тучи. Небо было темным, а тучи еще темнее. И луна яркая-яркая, когда ее видно. А когда за тучу зайдет, так совсем тошно становится. И все время ощущаешь, что за спиной у тебя на железной крашеной палубе лежит мертвая девчонка. Которая еще вчера тебе на жизнь жаловалась, а ты выслушать не хотела. Отмахивалась и уверяла, что ничего особенного не произошло. А она говорила, что все очень плохо, и лучше бы ей на теплоход не устраиваться. Выходит, Карина права была. Во всем права. Даже в том, что лучше было ей папу послушаться и отдыхать поехать к теплому морю. Тогда бы жива осталась.

«Мне кажется, что я на войну уезжаю, и меня там обязательно убьют…»

— Не уходи никуда, — сказал Димыч, поднимая голову от исписанного листка. — Я тебя понятой запишу.

Утром Нечипорук объявил о смерти Карины.

Правда, многие знали об этом еще до «официального сообщения». Откуда? Непонятно. Я, по крайней мере, никому ничего не рассказывала. По воздуху у нас, что ли, новости разносятся? Правда, поразмыслив, я догадалась, откуда могла взяться информация. Народу-то вчера на палубе было немало. И если старпом, к примеру, болтать вряд ли станет, то матросам, стоявшим на стреме и бегавшим по мелким Димычевым поручениям, никто не запретит поделиться новостями с той же дежурной стюардессой. Или с девочкой на ресепшн. А еще ночная прачка есть — прачечная у нас, как известно, рассадник слухов и сплетен.

Это только кажется, что ночью все спят. На самом деле народу бодрствует немало. Достаточно для того, чтобы весть о трагическом происшествии с одной из официанток разлетелась по судну с ошеломляющей скоростью.

Но, хоть многие и были заранее готовы к тому, что предстоит услышать, краткая Серегина речь произвела просто парализующее действие. Все замерли и молча смотрели на начальство, кто с испуганным, а кто с печальным лицом. Некоторые даже расплакались.

Но больше всех меня поразил Володин. Вот уж от кого не ожидала такой бурной реакции. К Карине-то он относился, прямо скажем, не лучшим образом, особенно придирался в последнее время. А когда услышал, что ее убили, побледнел просто на глазах и даже за край стола схватился трясущимися руками. Кроме него, так сильно только Женечка-тихоня отреагировала — та вообще чуть в обморок не хлопнулась, хорошо, вовремя заметили и водой отпоили.

А может, Володин, как и я, стыдится теперь, что в последние дни относился к Карине плохо? Я выслушать не хотела, а он орал ни за что, на ровном месте. А Карина плакала потом. Сейчас уже ничего не исправишь, не извинишься, не загладишь вину. Слишком поздно.

Иногда бывает слишком поздно. И от этого особенно стыдно.

Может, Андрюша наш не такой уж плохой человек, на самом деле? Ведь мало кого из нас известие о гибели Карины Манукян так ошеломило. Только Володина да Женечку. Но Женечку быстренько привели в чувство, и она работала, как миленькая, весь день, только всхлипывала иногда. А метрдотель наш весь день был сам не свой, нервный и дерганый. От громких звуков вздрагивал и резко вскидывался, если кто-то мимо него проходил. Но хоть не орал, и на том спасибо. К тому же, Нечипорук, заметив, в каком Андрюша находится состоянии, отправил его после обеда отдыхать и на ужине командовал сам.

Я о своем участии в этом деле скромно промолчала, опасаясь ненужных распросов. Только ничего у меня из этой затеи не вышло, к обеду все девчонки откуда-то узнали, что это мы с Димычем нашли вчера Карину. От распросов отвертеться не получилось, пришлось рассказывать и про труп, и про кладовку, в которой его прятали, и про записку, которой Карину выманили вечером из каюты.

История про записку никого не оставила равнодушным.

— Ни фига себе! — удивился дружный официантский коллектив. — Это что же получается? Выходит, золото украли, чтобы ее потом из каюты выманить и убить.

— А может, она просто догадалась, кто вор? Вот он ее и убил, чтобы никому не рассказала.

— Так если она и так догадалась, зачем записку подбрасывать, не понимаю?

— Ну, чтобы не рассказывала никому пока. Вроде он раскаялся и отдать все хочет.

— А убивать тогда зачем?

— Ну, может, передумал отдавать в последний момент.

Окончательно запутавшись в версиях, все разом замолчали. И в наступившей тишине Катя сказала убежденно:

— Нет, девочки, ни о чем она не догадалась. Если бы Карина что-то поняла, она бы обязательно кому-нибудь рассказала. Вы вспомните, какая она болтушка… была. Она бы просто не смогла это в себе держать. Она, когда на палубу ночью пошла, не знала, кого там встретит. Мне кажется, золото украли не ради самого золота. Оно и не нужно никому. Его украли, чтобы Карину на него выманить. Убийца знал, как она украшениями этими дорожила, и все заранее спланировал.

— Так это что же получается, убийца хорошо Карину знал? Раз в курсе был, что она за золотом своим хоть на край света пойдет?

— А то и получается, — кивнула Катя. — И Карину он знал, и про золото, и в какой каюте живет, и когда на ужине будет, чтобы записку подбросить незаметно. Получается, что убийца — кто-то из команды, девочки.

После этих Катиных слов стало страшно даже тем, кто не испугался утром известия об убийстве.

— Девочки, — прошелестела чуть слышно Женечка-тихоня, — а если он еще кого-нибудь убьет?

После ужина Светка Зотова принесла нам приборы, которые девчонки перетирали и на нашу долю тоже. Мы бы, конечно, с Катей и сами как-нибудь приспособились вдвоем управляться. Но все равно, было приятно, что все к нам сочувствием прониклись. А мы убегались за день, так что и возражать не стали, приняли помощь с благодарностью.

Светка поставила лоток с приборами на стол, но не уходила, переминалась с ноги на ногу, по сторонам смотрела, носом шмыгала. Видно было, что что-то ей от нас нужно, но спросить не решается.

— Зотова, — устало попросила Катя, — ты, если сказать что-то хочешь, говори. А то сил нет самим догадываться.

Светка помотала головой, но не ушла. Катя вздохнула, и, подхватив ненужный уже никому пылесос, потащила его в сервировочную. А Светка, как только мы остались одни, повернулась ко мне с решительным видом.

Неужели опять начнет расспрашивать про то, как мы труп нашли? Я сегодня уже раз двадцать об этом рассказывала в подробностях. Сколько можно?!

— Наташ, а этот твой милиционер, он что про записку думает?

— Во-первых, он не мой. Он сам по себе милиционер. А здесь, вообще, на отдыхе. А во-вторых, он мне никогда не рассказывает, что он во время расследований думает. Нельзя ему. Тайна следствия, понимаешь?

— Совсем ничего не рассказывает? — не отставала от меня Светка.

— Зотова, отстань, а, — попросила я по-хорошему. — Я вам сегодня уже все рассказала. Ничего больше я не знаю.

— Ну, а как ты сама думаешь, он тоже считает, что золото убийца украл?

— Отстань, — попросила я еще разок, без особой, впрочем, надежды на результат.

Светка отставать не собиралась. Она схватила меня за руку и попросила, чуть не плача:

— Наташ, мне с тобой посоветоваться надо. Очень-очень надо, честное слово! Я в такой ситуации оказалась, что врагу не пожелаешь. А что делать, не знаю. Мне поговорить с тобой надо. Пожалуйста!

— Ну, давай поговорим, — я совершенно опешила от такого напора и, главное, от выражения Светкиного лица. Отчаянное было выражение, как будто ей, и вправду, срочно помощь нужна.

— Только не здесь, — попросила Зотова, оглянувшись. — Приходи ко мне часов в одиннадцать, а. Пожалуйста!

Я кивнула машинально, и Светка моментально упорхнула на свое рабочее место.

— Чего ей надо было? — спросила подошедшая Катя. — Опять подробностей про труп хотелось? Что за люди!

Я кивала, как болванчик, а сама думала, зачем же я Светке понадобилась? Да еще так таинственно все. Здесь она, видите ли, говорить не может, к себе приглашает. К одиннадцати. Что за мода у нас на корабле пошла на церемонии? Не просто так друг к другу заскочить на минутку, а по приглашению, к определенному часу. Меня к одиннадцати позвали, Карину, вон, к двенадцати.

Я вдруг похолодела. А вдруг, это приглашение неспроста? Вдруг меня тоже заманивают? Заманят и убьют, как Карину. Меня-то за что? А Карину за что? Ее тоже не за что было убивать, вроде. Может, у нас маньяк в команде появился, мочит просто так, для удовольствия. Но тогда что же получается, Зотова с маньяком как-то связана? А может, это она маньяк и есть? Маньячка. Но с Кариной она хоть поругалась накануне, а меня-то за что убивать? За то, что в свою морозилку пустила?

— Наташ, ты чего? — осторожно поинтересовалась у меня Катя. — Чего у тебя лицо такое, как будто ты привидение увидела?

— Да так, — я тряхнула головой и попыталась улыбнуться. Улыбка получилась кривая и неестественная. — Ерунда всякая в голову лезет, не обращай внимания.

Надо Димычу все рассказать. Посоветоваться, а может, и помочь преступление раскрыть. Если, конечно, Светка в нем замешана. Верить в это мне совсем не хотелось.

— Я с тобой пойду, — сказал Димыч решительно.

— А если она при тебе говорить не захочет?

— Захочет, никуда не денется.

— Но она же меня позвала, чтобы посоветоваться. Если бы хотела с тобой поговорить, так бы и сказала, чтобы пришли вдвоем…

— Вот не пойму я, — начал выходить из себя Димыч. — То ты идти боишься, про маньяков каких-то корабельных лепечешь, то от моей компании отказываешься. Ты уж определись как-то.

— Да пусть она одна сходит, в чем проблема-то? — подал голос Вадим. Мы ругались в их каюте, поэтому ему пришлось стать невольным участником беседы. — Сходит, потом тебе расскажет.

— А если эта Зотова, действительно, имеет отношение к убийству? Нет, в маньяка, конечно, верится слабо, но она ведь может знать что-то важное.

— Ну, так Наташка тебе потом расскажет, что Зотова знает.

Димыч скорчил такую физиономию, что стало сразу ясно, что он думает о моих мыслительных способностях. Потом посмотрел на часы и решительно поднялся.

— Без пяти одиннадцать уже, пойдем.

— Захаров! Я с тобой никуда не пойду, — завопила я возмущенно. — Что я, маленькая? Я потом тебе все расскажу подробно.

— Да не пойду я с тобой, — отмахнулся он. — Я за дверью постою. На всякий случай. Если тебя маньяки начнут убивать — приду на помощь. Еще спасибо мне скажешь когда-нибудь.

— Тогда и я за дверью постою, — вскинулся Вадим. — За компанию.

В общем, на разговор с Зотовой я пошла с эскортом. В душе роились подозрения, что Димыч пошел не для того, чтобы прийти на помощь, если что, а для того, чтобы под дверью подслушивать. Очень уж он под эту дверь рвался. Но озвучить свои догадки я не могла — все равно не признается, зато крику будет много. И разговоров о том, что «бабы — такие дуры». Ну его! Пусть слушает, если хочет, все равно не отвяжется.

Солнце припекало как на жарком юге. Как будто и не было двух дней тягостной мороси, неба прочно затянутого тучами. И трагических событий как будто не было. Хотелось так думать, подставляя лицо и ноги жарким лучам.

Забыть о трагических событиях не получалось, рядом сидел Димыч со своим потрепанным блокнотом и бубнил:

— Понимаешь, чтобы найти того, кто убил, надо понять, за что убили. Будет мотив, будет и преступник. Причину надо понять.

— А какие могут быть мотивы вообще? — спросила я, открывая глаза.

— Да мотивов не так много. Выгода, месть, ревность. Страх. В нашем случае два мотива уже имеются.

— Какие?

— Ревность, например. Этот Витька, который ее после работы караулил.

— Да ты что! Витька Карину любил.

— Ну, правильно. Он ее любил, а она его отвергла. Сама же говоришь, что Витька думал, что у Карины кто-то другой появился. Самая настоящая ревность. Типа, не доставайся же ты никому.

— А второй?

— Месть. Зотову я бы пока со счетов не сбрасывал.

От неожиданности я проснулась окончательно. Какое тут солнце, когда такие новости!

— Дим, ты сдурел? Ты же сам сказал, что Светка ни при чем.

— Я сказал, что плачет она убедительно, — поправил меня Димыч. — Но мотив у нее имелся. С этим ты, надеюсь, спорить не будешь? Разозлилась она на потерпевшую сильно, даже на кражу пошла из мести. Где гарантия, что на убийство не решилась по той же причине?

— Да нет, не может быть, — не соглашалась я. — Светка не могла, ты что! Мы же вместе работали, и вообще…

— Да вы все здесь вместе работаете. Сто пятнадцать человек команды. И один из вас — убийца. Хоть и печально это осознавать. А может, и не один.

До меня вдруг дошло, что убийца — это не мифический некто, взявшийся ниоткуда и бесследно исчезнувший. Это кто-то из команды. Один из тех людей, с кем мы ежедневно встречаемся в столовой, сталкиваемся в коридоре. А может, и работаем на соседних станциях. Или даже на одной… Я вспомнила Аню, и мне стало стыдно за такие предположения. Аня-то уж точно не могла убить Карину. Да и Зотова не могла, хоть сто мотивов у нее было.

— Всю команду-то не стоит в убийцы записывать. Половина ведь женщины.

— И что из того? — непонимающе посмотрел на меня Димыч.

— Ну, женщина не могла Карину убить, — сказала я убежденно.

— Почему? Среди женщин довольно много убийц, если хочешь знать. И крайне жестоких.

— Да женщина физически не смогла бы задушить. Ведь руками душили, Вадим сказал. Это какие же должны быть руки!

Димыч посмотрел на меня пристально и заявил:

— Дельная мысль. Молодец! Не каждая женщина сможет задушить молодую девчонку, тут ты права. Но вот кто-то из официанток вполне мог. Я давно внимание обратил, что у вас руки должны быть очень сильные. Мы как-то с Вадиком сунулись Светке вашей помогать посуду собрать со стола. Так я тебе должен сказать, весит эта стопочка тарелок не мало. Четыре здоровых таких тарелки, да еще четыре маленьких, да ножи с вилками — я двумя руками все это держал, пока Вадька меня грузил. А Зотова всю эту конструкцию у меня подхватила одной рукой. Причем, левой. И пошла, как пава. Правой ручкой сама себе дверь открыла. Улыбалась еще. И все вы так тарелки носите. Так что, из официанток любая задушить могла.

Выпалив все это на одном дыхании, он уставился на меня, не мигая. Даже не по себе стало от этого пристального взгляда. Как будто он меня тоже подозревает. А почему как будто? Ведь сам сказал, что любую из нас подозревать можно. Видно, с меня начал, раз я ближе всех оказалась.

Я отодвинулась немножко от Димыча.

Он это заметил, но успокаивать меня не стал. Не переживай, мол, к тебе это не относится. Наоборот, скорчил совсем уж зверскую физиономию. Ну, и пусть. Я Карину не убивала, мне бояться нечего.

Захарову надоело меня пугать, и он сказал:

— Ты, вместо того, чтобы оскорбленную невинность из себя корчить, подумай лучше, кому ваша Карина могла еще досадить? Вот она замечала все. Может, увидела что-то, чего не стоило. Кроме Зотовой, кого она могла увидеть за чем-то неприличным? Или даже незаконным. Эти ваши мужики, что рыбу у браконьеров покупают, не могли ей на глаза попасться?

— Рыбу покупают все. Только в разных количествах. И все об этом знают. Ничего нового Карина увидеть не могла.

Димыч почесал затылок и предложил следующую версию.

— Ну, может, она шантажировала кого-нибудь?

— Вряд ли. Мы давно между собой говорили, что Карина со своей наблюдательностью могла бы шантажом хорошие деньги зарабатывать. Только ее деньги не интересовали, понимаешь. Она из обеспеченной семьи. Родители, правда, в разводе, но отец Каринку любит. Любил. И мама у нее бизнесом занимается. Карина в деньгах не нуждалась. Да и безобидная она была. Наивная даже. Часто даже не понимала, плохо или хорошо то, что она увидела. Так и не поняла, за что на нее Зотова разозлилась. А чтобы шантажировать кого-то, надо знать, чего человек испугается. А Карина не знала.

— Может, раньше не знала, а потом прозрела. Или подсказал кто. Может, тот и подсказал, кто потом убил. Он расчетливый, вон как ситуацией воспользовался, чтобы выманить. Мог и Карину использовать, а потом убрать.

— А какой смысл убирать шантажиста? Что же, он придет к тому, кого Карина шантажировала, и скажет: «Здравствуйте! Я теперь вместо Карины буду, мне денежки платите»? Так что ли?

— Действительно, ерунда получается, — согласился Димыч. — Но версию с шантажом это не отменяет. Просто убил, в таком случае, тот, кого шантажировали.

— Остается найти эту жертву шантажа, — усмехнулась я.

— Да уж, — энтузиазма у Димыча заметно поубавилось. — Ты вспомни все-таки, может она говорила что-то незадолго до смерти. Может, рассказывала про кого-то? Подумай, ты с ней больше всех в последнее время общалась.

Вот еще новости! Я с Кариной общалась столько же, сколько со всеми остальными. Не больше и не меньше. С чего это вдруг меня в Каринины подружки записывают? Правда, с остальными девчонками она успела к этому рейсу испортить отношения. Да еще многие встали на сторону Зотовой. Вот и получается, что Димыч прав — в последнее время больше всех общалась с Кариной Манукян я. И если она обмолвилась о том, что увидела, случайно или намеренно, то услышать это должна была я. Больше некому.

Надо вспоминать, о чем говорила Карина в последние дни.

Я постаралась вспомнить все досконально, даже глаза закрыла, чтобы не отвлекаться.

Ничего не вспоминалось. Только это ее: «Мне кажется, что я на войну уезжаю, и меня там обязательно убьют». А больше ничего.

Может, и не говорила она ничего важного? Димыч просто слишком подозрительный.

Излишне подозрительным оказался не только Димыч. Катя тоже, как видно, поддалась увлечению подозревать всех и во всем.

После обеда она подошла ко мне, энергично орудовавшей пылесосом, и спросила:

— Ты в поведении Анны ничего такого не замечаешь?

— Какого это «такого»?

— Ну, необычного.

— Замечаю. Как и обещал этот ее альфонс-переводчик, Анна стала нелюдимой и необщительной, — дерзить я не собиралась, просто все время пыталась вспомнить что-то важное, услышанное от Карины, а Катя влезла очень некстати. Мне уже казалось, что вот-вот вспомнится, забрезжит в памяти что-то. Вот-вот прояснится.

Катя задала вопрос, чтобы еще разок помусолить популярную тему, и сбила меня с мысли. Поэтому я и ответила язвительно.

Она совсем не обиделась. Сказала задумчиво:

— Нет, тут не в нелюдимости дело. Тебе не кажется, что она стала совсем другая?

— Я к ней не присматриваюсь особо. Не до нее. А в чем другая-то?

— Во всем! В поведении, в привычках, в жестах. Она грубее стала, что ли. Более резкой какой-то. И приборами пользоваться разучилась.

— Как это?

— А так! Я второй день за ней замечаю. Столовые приборы от закусочных она совсем не отличает. Хватает первые попавшиеся. А сегодня вообще салат десертной вилкой съела. А раньше-то была — просто английская королева. Ты вспомни, как она в первый день апельсинчик правильно кушала, залюбуешься. А сейчас ведет себя, как колхозница. Неужели депрессия может так менять человека?

— Не знаю. Это у специалистов спрашивать надо. У врачей каких-нибудь.

— А Вадим знает, как ты думаешь?

— Откуда мне знать? Я с ним несколько дней назад познакомилась. Спроси у него сама.

О своем долгожданном отпуске Димыч больше не вспоминал. Носился сайгаком по теплоходу, высматривал и выспрашивал. При этом лицо у него было такое, будто он подозревает буквально каждого. Я-то к нему привыкла, знала, что на Димкино лицо не стоит обращать внимание. А вот неподготовленные люди впечатлялись.

Явившись на ужин, я застала несколько официанток с покрасневшими от слез глазами. Оказывается, всем им Димыч рассказал, какие сильные у официанток руки, и что каждая из них вполне могла задушить Карину Манукян. Девчонки старательно вспоминали, кто может подтвердить, что во время убийства они были совсем в другом месте, и приставали ко мне с расспросами.

Знакомство с Димычем начинало сильно осложнять мне жизнь. Все думали, что я в курсе расследования и просто из вредности не хочу поделиться подробностями.

Я потихоньку выскользнула из сервировочной, чтобы не отбиваться от любопытных. На рабочем месте было не легче. Катя всерьез озадачилась поведением фрау Браух и отслеживала каждый ее жест.

Спокойной жизни не было нигде.

— Ты с Вадимом говорила про Анну? — спросила я. Все равно этого разговора не избежать.

— Говорила. Но он не знает ничего про психические заболевания. Сказал, что надо со специалистами консультироваться. Бывает, конечно, деградация личности и утрата элементарных навыков. Но Вадик сказал, что это не происходит за пару дней. Человек долго болеть должен. Так что, или Анна придуривается, или у нее не депрессия, а что-то гораздо серьезнее.

— Или это уникальный случай, не известный науке, — поддержала я.

Катя посмотрела на меня пристально, и стало ясно, что встревожена она не на шутку. Похоже, не верит, что у туристки нашей безобидная депрессия.

Как Карина говорила: «Девочки, а вдруг она на меня бросится?» Теперь вот и Катя поддалась.

Стоп! А может, Карина не зря боялась? Что-то почувствовала? Догадалась? Может, это и есть та информация, которая ее погубила?

Что же получается, Карина шантажировала Анну? Бред. Разве можно шантажировать психическим заболеванием?

До конца круиза осталось только три дня и все традиционно расслабились. Повара в первую очередь. Просто загадка природы какая-то, каждый раз одна и та же история — в начале круиза пашут всем на зависть, а за пару дней до окончания начинают «позволять себе». Ведь никто не ждет от них трудовых подвигов, только выполнения своих прямых обязанностей. Но и этого не дождешься — расслабились, и хоть ты тресни…

Все мои попытки найти сочувствие хоть в ком-то пропали даром. Володин только руками разводил. Что я, мол, могу сделать? Хороший у нас метрдотель, ничего не скажешь! Только на официанток орать умеет, а поварам напомнить, что рейс еще не закончен и от работы их никто не освобождал, стесняется. Вздыхает горько и руками разводит. Даже жалко его стало на секунду.

Но только на секунду. Дольше жалеть Андрюшу мне неинтересно, саму бы кто пожалел. Да и некогда, надо проблему решать в рабочем порядке. Она только на первый взгляд пустяковая, проблема эта. Забыли повара про наших диабетиков и не принесли никаких фруктов на десерт. Казалось бы, ерунда какая, не из-за чего и шум поднимать. Но это в обычное время и при обычных обстоятельствах. А когда нас на станции всего двое вместо троих, дело принимает совсем другой оборот, не такой пустяковый.

Получается, мне сейчас надо бежать на камбуз, искать там кого-то свободного и имеющего доступ к холодильнику, потом идти с ним в этот самый холодильник, чтобы принести оттуда пару яблок или бананов. А в это время Катя, оставшаяся одна, будет метаться между нашими семью столиками и ничего не успевать. Совсем ничего, потому что в одиночку успеть не реально.

Вот поэтому я и устраиваю скандалы на ровном месте, как сказал мне обиженный кондитер Виталя. Сам он за фруктами не побежит — не царское это дело, да и нельзя ему уходить.

А Володин только руками разводит. Метрдотель называется!

Я бежала по узкой «черной» лестнице на камбуз, рискуя переломать все ноги, и вслух сообщала окружающему пространству, что я думаю по поводу такой вот организации труда. Начала я шепотом, но по мере удаления от сервировочной добавляла громкости. Так что, на камбуз я явилась уже в полный голос кроя и Виталю, и Володина, и милый сердцу теплоход со всеми его обитателями.

На камбузе никого не было. Совсем никого, ни с ключами, ни без ключей. Пусто.

Так не бывает, чтобы совсем никого — хоть посудомойщики-то должны быть. Да и повара не все сейчас наверху заняты. Но по закону подлости именно сейчас, когда у меня каждая секунда на счету, камбуз будто вымер.

— Мать вашу! — крикнула я в гулкую пустоту.

Надо же, а раньше я такими словами не выражалась. Это Димыч на меня плохо влияет, не иначе.

— Чего ругаешься? — добродушно отозвалась пустота.

В приоткрытую на палубу дверь заглянул повар Костя, милейшей души человек, всеобщий официантский любимец.

— Наталья, ты чего разоряешься? Красивым девушкам ругаться не идет.

— Куда вы пропали все? — я не поддалась на грубую лесть. — Когда надо, никого не дозовешься.

— Что случилось? — терпеливо поинтересовался Костя. — Уж и покурить нельзя бедным кухонным работникам.

— Мне фрукты нужны. Срочно.

— Тоже мне проблема, — хмыкнул Костя. — Пошли. Будут тебе фрукты.

Он взял в шкафчике ключи и неторопливо пошел в подсобные помещения к холодильникам.

Холодильники и морозилки на теплоходе — это не привычные домашние агрегаты. Это целые комнаты, заставленные коробками и завешенные мясными тушами. Я когда туда попадаю, всегда пытаюсь прикинуть на глазок, как соотносится площадь одного такого холодильника и комнаты, в которой живу я. По всему выходит, что продуктам в этой жизни повезло больше. Вот только холодно у них там, в этих хоромах.

Я заранее ежилась от предполагаемого холода, хоть до нужной камеры мы пока не дошли. А Костя ничего, не мерзнет. Идет себе в белой поварской куртке нараспашку — как курил на корме, подставив пузо солнышку, так и в холодильник пошел. Даже не застегнулся. Полы куртки развеваются от быстрого шага и создают лишний ветер. Не ветер, конечно, так, слабый поток воздуха. Но если уж я начала ворчать, остановиться трудно. Пусть будет ветер…

Костя как раз проходил мимо злополучной «рыбной» морозилки, в которую положили убитую Карину, повернул резко за угол, куртка взлетела на секунду крыльями, и в этом секундном воздушном потоке затрепетал осенним листом клочок бумаги на двери.

Не клочок, конечно, бумажная полоска с корабельной печатью и Димкиной подписью. Это он так морозилку «опечатал».

Неужели отклеилась?

Я подошла к двери.

Нет, не отклеилась. Бумажка аккуратненько так разорвана на две части. Одна до сих пор приклеена к двери, а другая — к стене морозилки. Не могла она сама отклеиться. Я вспомнила, как уныло матерился Димыч, тщетно пытаясь приклеить бумажку при помощи «клея-карандаша» с ресепшн. Как после долгих поисков принесли, наконец, малюсенький тюбик «супер-клея». Как он не хотел выдавливаться из тюбика, и Димыч снова матерился. А потом приклеил все-таки. Намертво, потому что «супер-клей» — не хухры-мухры.

Бумажка была разорвана. Как раз на стыке двери и косяка, или что там бывает в морозилках. Дверь открывали. Но кроме трупа там ничего нет, это всем давно известно. Значит, того, кто открывал дверь, интересовал именно труп. Может его уже там и нет? Убийца не успел сразу от тела избавиться, а потом пробрался в морозилку и украл убитую Карину?

Зачем? Прятать труп уже поздно, о том, что произошло убийство, все равно все знают.

Может, разгадка в самом трупе как раз? Ведь толком его никто не рассматривал. Вадим сказал, что подробно о причинах смерти можно говорить только после вскрытия.

Вскрытия не было.

А теперь уже и не будет. Убийца об этом позаботился.

Надо скорее Димычу об этом сказать.

— Наташ, ты где застряла? — позвал меня Костя.

Он вышел из-за угла, прижимая рукой к голому пузу три здоровенных яблока — красное, желтое и зеленое, как на картинке.

— Я же не могу холодильник до утра открытым держать. Чего ты встала-то? Иди выбирай.

Костя заметил, что я разглядываю бумажку на двери и заговорил вдруг преувеличенно торопливо:

— Давай бегом! Некогда мне. Вообще, бери вот эти и давай на работу, а то там туристы с голоду помрут, пока ты тут прохлаждаешься.

Он протягивал мне свой яблочный светофор — красное, желтое и зеленое — а сам пробирался бочком мимо меня, стараясь загородить дверь с оторванной бумажкой.

— Ты чего, Наташ? — спросил он вкрадчиво. — Чего ты такого увидела?

И яблоки протягивает, как ни в чем ни бывало. Змей-искуситель просто.

Первым возникшим в голове желанием было побежать со всех ног обратно в ресторан. Хорошо бы еще при этом заорать в голос, чтобы саму себя подбадривать.

Но ноги, предательницы, опять стали, будто из ваты. Вечно у меня так — стоит испугаться, как организм моментально отказывается действовать.

А испугалась я здорово.

Ведь ясно, что Костя не только понял, что такое я увидела, но и очень жалеет, что это произошло. Он в курсе, что в морозилку заходили, но боится, что об этом узнает кто-то еще.

А может, он сам и заходил? Почему бы самому Косте не быть убийцей?

А что? Преступником вполне может быть кто-то из поваров. И руки у них не слабее официантских, и нашли Карину совсем рядом с черным ходом на кухню. Ведь убийце не только тело надо было быстренько спрятать, но и самому куда-то юркнуть незаметно. А дверь на кухню очень для этого подходит.

Определенно, Костя имеет отношение к этому убийству. Даже если не сам убил (а мне все-таки не хотелось, чтобы убил Костя, очень уж он приятный человек), то явно был в курсе происходящего.

А теперь и я немножко в курсе. И Костя это понял. Вдруг он решит убрать меня, как ненужную свидетельницу?

— Наташ, ты чего?

Я схватила в каждую руку по яблоку, желтое осталось у Кости, и стала пятиться по коридору. Костя посмотрел на меня удивленно и пошел следом, протягивая яблоко.

Резко развернувшись, я кинулась бежать, кляня про себя чертовы каблуки.

По лестнице я взлетела, сама не заметила как, и перевела дыхание, только захлопнув за собой дверь с нашей, безопасной, стороны.

Девчонки, оказавшиеся в этот момент в сервировочной, посмотрели на меня внимательно, но ничего не сказали.

Сунув удивленной Кате яблоки, я быстро пошла на первую станцию. Если бы было можно, то и побежала бы. Но что-то странное творится со мной на рабочем месте — не могу нарушать правила, хоть убей. Нельзя бегать по ресторану, значит нельзя. Вот и шла я, широко улыбаясь, к Димкиному столику.

Они все четверо повернули ко мне головы и уставились в ожидании: и Димыч, и Вадим, и Марта со своей самодеятельной переводчицей, учительницей немецкого. А я, добравшись до вожделенного столика, начисто забыла все нужные слова.

— Чего такое? — догадался спросить Димыч. — Случилось что-то?

— Случилось. Труп пропал.

Димыч с Вадимом разом поставили бокалы на стол и развернулись в мою сторону.

— Как пропал? Ты в своем уме? Кому он нужен-то?

— Кому-то, значит, понадобился. Может, преступник не хотел, чтобы вскрытие делали. Может, Карину не задушили, а отравили, например. И он не хочет, чтобы об этом догадались.

— Ерунда, — не согласился Вадим, — умерла она не от отравления, это точно.

— Ну, или не отравили, может, другое что. Но труп преступнику мешал чем-то. И он его украл. Тогда не успел избавиться, а сейчас пробрался в морозилку и готово.

— Ты с чего это взяла? — спросил Димыч шепотом. — Сама видела, что трупа нет на месте?

— Что трупа нет, не видела. А вот морозилку открывал кто-то. Там бумажка твоя сорвана. А зачем было открывать, сам подумай? Ведь там ничего нет, только тело. Значит, это тело и нужно было.

— Сумасшедший дом, — подвел итог Захаров. — Ладно, после обеда сходим посмотрим.

— Почему после обеда? Это ведь сколько времени пройдет.

— Если труп украли, как ты говоришь, то значения не имеет, раньше я об этом узнаю или позже на полчаса. Все равно опоздали, похоже.

Катя отреагировала на мое долгое отсутствие странно. Вернее, никак не отреагировала. Хотя должна была. Любая на ее месте стала бы возмущаться. Или, на худой конец, намекнула бы как-то, что не очень ей такой расклад нравится.

А она промолчала.

Опять она какая-то сама не своя. Задумчивая.

Ей все Анна покоя не дает, вернее, перемены, что с ней произошли буквально на наших глазах.

Вот и сейчас, вместо того, чтобы отругать меня за долгое отсутствие, она протянула мне подписанный чек.

— Смотри!

На что там смотреть? Чек как чек. Все туристы в ресторане такие подписывают. Напитки у нас в стоимость путевки не входят, оплачиваются отдельно в конце круиза по таким вот чекам. Мы их в конце каждого обеда и ужина приносим на подпись.

Не на что там смотреть.

Катя положила чек на стол и ткнула пальцем в подпись.

— Смотри, как она расписалась. Как курица лапой. Совсем не похоже.

— Анна?

— Ну, да. Я специально момент выбрала, когда Алекса рядом не было. И подсунула ей.

— Погоди, как это Алекса не было? Он же с нее глаз не спускает.

— Это он должен с нее глаз не спускать. А тут расслабился, видно. Володина нашего увидел и пошел спросить что-то. А я Анне чек и подсунула. Она сначала делала вид, что ее это не касается, а я не ухожу, стою над душой. Она и подписала. Смотри, совсем не похоже.

Закорючка, поставленная фрау Браух на чеке, в самом деле, мало походила на размашистую подпись, которую она небрежно выводила в первые дни круиза. Может, у нее раздвоение личности? Настолько глубокое, что даже в мелочах она становится совсем другим человеком. Не только угрюмой и нелюдимой, но еще и не имеющей понятия о назначении столовых приборов и пишущей, по меткому выражению Кати, «как курица лапой». Тогда вполне можно допустить, что та, вторая Анна Браух, может оказаться убийцей, решившей погубить милую старушку Марту и убравшей Карину, которая об этом догадалась.

Вот только как она в морозилку пробралась? Чтобы туда попасть, надо хорошо знать расположение подсобных помещений.

Я вспомнила Костю, оттесняющего меня от злополучной двери, и поняла, как Анна оказалась в морозилке. У нее есть сообщник среди команды. Может даже не один. Тот же Костя, к примеру. Ей самой даже не обязательно было в морозилку попадать, от трупа мог сообщник избавиться.

Мама дорогая! Это что же получается? У нас на корабле целая банда орудует? Интернациональная. С сумасшедшей немкой во главе. Надо будет Димыча обрадовать. Он про одного иностранного преступника слышать не хотел, а здесь целая преступная группировка вырисовывается. Которая везде проникнуть может, и никакие замки ее не остановят, не говоря уже о бумажках на двери.

— Я боюсь, — обреченно сказала Катя и посмотрела на меня тоскливым взглядом. — Скорее бы уж этот круиз закончился. Сошли бы все убийцы на берег, улетели к себе в Германию и оставили уже нас в покое. Пока еще кого-нибудь не укокошили.

Осматривать вскрытую морозилку Димыч пошел не один. Прихватил с собой старпома. И нас с Вадимом в качестве понятых.

— Думаешь, понадобятся понятые? — Вадим выглядел непривычно серьезным, и от этого было еще страшнее.

— Всяко может быть, — пожал плечами Димыч. — Будьте рядом на тот случай, если понадобитесь. Вам все равно сейчас заняться нечем. А Наташка тем более пусть идет, раз ей не сидится на месте, а все время тянет нос сунуть, куда не просят. Вот пусть и отдувается теперь.

Идти в морозилку впятером (с нами еще шеф-повар пошел, по долгу службы) было совсем не страшно. Молодец я все-таки, что не стала из себя частного детектива корчить и рассказала все Димке. Теперь преступнику меня убирать совсем никакого резона нет — вон сколько народу уже в курсе, всех не перебьешь. Так что, и я поживу еще маленько. Если, конечно, убийца не решит отомстить мне за болтливость.

Димыч подошел к двери и поддел пальцем оторванную бумажку, посмотрев многозначительно на старпома. Тот моментально сделал строгое лицо и заозирался в поисках виновного. Выглянувшие было из-за угла любопытные повара быстренько скрылись. В поле зрения старпома остался только шеф-повар.

— А что вы на меня так смотрите, Николай Петрович? — обиженно поинтересовался он. — Я, если помните, вообще был против того, чтобы трупы в морозилке хранить. Это вы настояли. И всю ответственность на себя взяли. А мне эта идея сразу не понравилась.

— Ключи где? — прервал его Димыч.

Ключи тут же появились и с почтением были переданы капитану Захарову. Старпом с шефом переглядывались — один строго, другой вызывающе — и сами дверь открывать не спешили.

Димыч оторвал трепыхавшуюся бумажку вовсе, сунул ее в карман и повернул ключ. Потянул на себя тяжелую дверь и замер на пороге, закрыв своей массивной фигурой весь обзор.

Вадим, не церемонясь, подлез Захарову под локоть.

— Ох ни фига ж себе! — присвистнул он. — И который тут наш?

Старпом с шефом вытянули шеи, как два гусака, пытаясь поверх Захаровского плеча рассмотреть внутренности морозилки. Даже на цыпочки привстали оба.

Мне оставалось только последовать примеру Вадима и поднырнуть под второй Димкин локоть. Мы так и застыли: как будто Димыч ухватил нас обоих поперек туловища, намереваясь оторвать от земли, да передумал. Но на всякий случай локтями придерживал, чтобы не сбежали.

— Девчонки! Парикмахершу ссаживают!

Жанна забыла, видно, что в ресторане еще полно завтракающих туристов и заорала во всю свою луженую глотку.

Помнится, именно эту фразу мы уже слышали недавно.

Я скосила глаза в окно, чтобы еще разок увидеть это представление.

Михалне в этом рейсе определенно не везло. Вчера, выйдя из каюты Анны Браух и отправившись блуждать по кораблю, она не успела даже спуститься на среднюю палубу. Прямо на узкой лестнице угодила в объятия к озадаченному старпому.

Тот, хоть и помнил, как лично махал парикмахерше ручкой на пристани старинного города Савельевска, в обморок от неожиданности не упал. Видно, последние события его достаточно закалили. А может, после того как обнаружилась неучтенная рыба в опечатанной морозилке, старпома уже ничего не могло вывести из равновесия.

Как бы там ни было, к появлению недавно ссаженной парикмахерши он отнесся как к невыполнению приказа. Со всеми вытекающими последствиями. А последствия вытекали простые и незамысловатые. Приказ должен быть выполнен, нарушения устранены.

Ночь Михална коротала в рубке, под присмотром вахтенных офицеров, предупрежденных, что отвечают за нее головой. Дремала на принесенном с палубы пластиковом креслице, привалившись плечом к стене, и время от времени коротко всхрапывала и мотала головой, будто пытаясь отогнать назойливую муху.

Рано утром старпом разбудил пленницу, надежно ухватил ее за запястье и решительно повел к выходу, в вязкий утренний туман.

К тому моменту, когда теплоход подошел к пристани Кедровка, эта парочка уже давно томилась у трапа. Старпом теперь не просто держал Михалну за руку — второй, свободной, рукой он нежно приобнимал ее за плечи. Для надежности. Как будто боялся, что продемонстрировавшая неожиданную для своей комплекции прыть парикмахерша, извернувшись, растворится в тумане, чтобы снова появиться через пару дней, как навязчивый ночной кошмар.

Наконец, «Михаил Зощенко» пришвартовался, матросы хлюпнули на залитый лужами берег деревянный трап. Старпом решительно потянул свою пленницу на выход.

Но первыми ступить на неприветливую кедровскую землю у них не получилось.

Оказалось, что с другой стороны на трап нацелился опер Захаров, до этого невидимый в тумане. Грохоча ногами по доскам и разбрызгивая лужи на берегу, Димыч стремительной торпедой унесся в едва видимую на горизонте Кедровку.

Старпом бесцеремонно стащил Михалну на берег, повернул лицом в нужном направлении и даже придал небольшое ускорение, легонько подтолкнув в спину.

Михална побрела в туман, а уже одураченный однажды старпом остался стоять на берегу, ежась от сырости. Видно, не надеялся на вахтенного матроса и решил сам, лично, воспрепятствовать проникновению неугомонной парикмахерши на борт.

В общем, ничего особо интересного я в окно не увидела.

Поняла только, что Димыч умчался в Кедровку не просто так, не достопримечательности осматривать. Даже на завтрак не пошел, так торопился. Небось, побежал телефон искать, чтобы еще какую-нибудь информацию проверить.

Интересно, что он вчера сумел узнать от Витьки?

Я вдруг вспомнила, что вчера не рассказала Димычу о том, что в каюте Анны оказалась невесть откуда взявшаяся Михална. А самой Анны мы так и не нашли. Я ему собиралась утром об этом рассказать, когда он на завтрак явится.

Теперь придется до обеда ждать. А может, ему вчера Вадим все рассказал?

Опять тоскливо заныло в животе. Навязчиво преследовала мысль, что все мы совершаем какую-то страшную ошибку.

После обеда на корме досталось всем. И отсутствующему старпому, и нам с Катей, и даже Вадиму за то, что не рассказал обо всем вчера вечером.

— Да о чем рассказывать-то? — орал в ответ Вадим. — Я пошел посмотреть тетку на предмет явных признаков сумасшествия. Никаких признаков там нет. Максимум алкоголизм. Обыкновенная пьяная баба. О чем я тебе должен был рассказать?

— О том, что баба эта не та, вот о чем!

— Да я-то откуда знал, что она не та? Я эту парикмахершу раньше в глаза не видел.

— Но девчонки же тебе сказали.

— Да чего они сказали-то? Блеяли, как две овцы: Михална, Михална… Что я должен был из этого понять?

На овец стоило бы, конечно, обидеться, но было не до того. Очень уж страшно сейчас Димыч выглядел.

— Ты почему ко мне сразу не пришла? — накинулся Захаров на меня.

— Я хотела тебе утром рассказать.

— Хотела она, — скрипел он зубами. — Вот где теперь эту бабу искать прикажете? А если она уже слиняла из этой Кедровки? Если менты местные ее не найдут?

— А они ищут?

— Ищут. Я с ними по рации связался, когда этот идиот теплоход разворачивать отказался. Ищут. Главное, чтобы она еще там была.

— Из Кедровки не так-то просто уехать, — подала голос Катя. — Там же глухомань, автобусы не ходят. Надо ждать, пока судно какое-то мимо пойдет. Или с местными договариваться, чтобы на моторке отвезли. Но их еще уговорить надо.

— Вот не дай бог уговорит, — потерянно пробормотал Димыч. — Мы тогда ее вообще не найдем.

— Да не повезет ее никто, не бойся. Это знаешь, как надо уговаривать! Только если вопрос жизни и смерти…

— Боюсь, у Михалны вашей как раз такой случай. Как раз вопрос жизни и смерти. А что вы на меня так удивленно смотрите? По-вашему, соучастие в убийстве не достаточно веский повод слинять любым возможным способом?

— В убийстве? — я не верила своим ушам. — Михална — соучастница убийства?

— Ну, по крайней мере, одного-то точно.

— Одного? А разве их было несколько?

Димыч обвел наши удивленные лица недоуменным взглядом и аж присвистнул.

— Ну, вы даете, ребята! Вы что, ничего не поняли? Какая сумасшедшая немка? Это ваша Михална у вас обедала в рыжем парике.

Сказать, что новость нас ошарашила — это все равно, что вообще промолчать. Я даже не пыталась осмыслить Димкины намеки на соучастие Михалны в каком-то там убийстве. Хватило информации, что она у нас в ресторане появлялась ежедневно, а нам это даже в голову не пришло. Как же такое могло прийти в голову, когда мы своими глазами видели, как парикмахершу ссадили в Савельевске?

А ведь Анна в Савельевск не ходила. Это Карина сказала. А Катя ей тогда возразила, что видела, как Анна с Алексом под ручку возвращались.

Тогда получается, Алекс знал, что вместо Анны в последние дни все видели корабельную парикмахершу? Ну, конечно знал! Абсурдно даже предполагать, что он не заметил подмены. И именно с Михалной, а не с Анной он разговаривал по-русски на корме, когда их услышала Карина. И мнимую депрессию они придумали, чтобы никто к Анне не лез и не узнал случайно, что это не она вовсе. Все он знал. Наверняка, и организовал весь этот маскарад тоже он. «Поверьте, он злой человек», — это Марта так про него сказала. И Анну еще жалела. А Анна…

— Дим, а где же тогда настоящая Анна? — спросила я, боясь сама додуматься до страшного, но очевидного ответа.

— Настоящей Анны больше нет. Даже тела мы не нашли, хотя весь корабль обыскали. От тела они успели избавиться. Или, может, убили ее не здесь, на берегу где-нибудь.

Убили. Слово это резануло слух, несмотря на то, что я была к нему готова. Ждала его и все равно боялась услышать. Убили крепкую веселую Анну. Превратили в труп, мертвое тело, вроде того, что выпало мне на руки из кладовки. Только Карину мы нашли, ее теперь родители похоронят. А Анну бросили неизвестно где, спрятали, чтобы никогда не найти. Даже в этом последнем праве — быть похороненной родственниками — ей отказано. Бедная богачка Анна.

— А за что ее убили? — спросила я тихонько. — Из-за денег?

— Скорее всего. Деньги — это первое, что приходит на ум. Вот только как он собирается эти деньги получить, он же ей не родственник. Тут вообще с мотивами ерунда выходит. Пусть Анну убили из-за денег, Карину потому, что боялись разоблачения. А Марта им чем помешала? Ее за что?

— Марту?

— А что, по-твоему, мы наблюдали тогда в ресторане? Когда ей водки в стакан плеснули. Покушение на убийство в полный рост. Если бы Вадик тогда не подсуетился, было бы у нас теперь три трупа. Вернее, два — Анну-то не нашли.

У меня голова шла кругом от этих новостей. Анна, которую не нашли. Марта, чудом избежавшая смерти. Теперь понятно, почему она за другой стол пересела. Наверняка, догадалась, какая участь ее ждет. И ни словом не обмолвилась, вот это выдержка! А вот у Карины выдержки не было.

— Тогда получается, Карину убили, потому что она обо всем догадалась?

— Вряд ли она догадалась, — покачал головой Димыч. — Сами же говорите, она много чего видела, но часто не понимала, чему стала свидетелем. Скорее всего, она заметила что-то, чему не придала особого значения, а преступники испугались, что рано или поздно она сопоставит факты и обо всем догадается. Ну, или расскажет кому-то, кто вместо нее эти факты сопоставит. Карину убрали на всякий случай, для безопасности.

— А Марту? Она что, тоже обо всем догадалась?

— С Мартой вообще все непонятно. Можно, конечно, принять вашу версию о маньяке. И Анна, и Марта в нее, в принципе, укладываются. Но тогда Карину не должны были трогать. Если предположить, что маньяк убивает пожилых женщин, зачем ему молоденькая девчонка?

— Потому, что догадалась. Анну и Марту — потому что маньяк, а Карину — по необходимости.

— Что ты несешь? — схватился за голову Димыч. — Ты сама себя слышишь вообще?

— Я тебе версии подбрасываю, — обиделась я.

— Голову ты мне морочишь, а не версии подбрасываешь. У каждого убийства должен быть мотив. А в случае с Мартой его нет. Мне иногда кажется, что там не один и тот же преступник действовал. Очень уж подход к делу разный.

— Как это?

— Ну, смотрите сами. Убийство Анны тщательно готовится. Один маскарад с парикмахершей чего стоит. Если бы вы не потащились к ней в каюту, затея бы вполне удалась. Никому ведь и в голову не приходило, что туристку в какой-то момент подменили. Внешне они похожи — фигура, рост. А в лицо никто особенно не вглядывался, тем более, что парик этот и не давал ничего толком разглядеть. Да плюс еще информация о непонятной депрессии, чуть ли не буйном помешательстве. Все было подготовлено заранее, и все было продумано, чтобы убийство скрыть до поры до времени. Кстати, в случае с Кариной подход примерно тот же. Опять все продумано до мелочей, даже кражу золотых украшений к делу приспособили. Заодно, перевели подозрения на вашу дуру-Зотову. От тела только не успели избавиться, но это спугнул кто-то, наверняка. Вспомните, все свидетели говорят, что в тот вечер очень уж много народу на корме побывало. Если бы не это, мы бы и Карину до сих пор искали. А в случае с Мартой все наперекосяк. Убийство пытались совершить практически у всех на глазах. Наглое, дерзкое, явно напоказ. Там даже от тела избавляться никто и не думал. Такое ощущение, что Марту пытались убить, чтобы кого-то другого напугать. Или саму Марту наказать за что-то. Это не убийство, а казнь показательная.

— Слушай, — подал голос Вадим, — а может, это и была казнь? Может, бабулька наша какой-нибудь мафии дорогу перешла?

— Марта? Не смеши меня. Какое мафии может быть до нее дело?

— Ну, может, не она сама. Может кто-то из родственников. У нее вон старший сын, она говорила, гостиничным бизнесом занимается. Может, это его наказать решили?

Димыч энергично замотал головой и скорчил несчастное лицо.

— Что я вам всем сделал, а? Чего вы меня изводите историями про маньяков-международников и суровую швейцарскую мафию? Вам всем надо меньше бандитских сериалов смотреть. В жизни все гораздо проще. И от этого страшнее.

— Ну, а почему тогда Марту убить пытались? Может, она тоже что-то увидела, чего не следовало?

— Вряд ли. Вы не забывайте, что первой убить пытались как раз Марту. Анна тогда еще точно жива была. Сначала Марту, потом Анну и потом только Карину, как ненужную свидетельницу.

Точно. Так все и выходит. Первой пытались убить Марту. Которую и убивать не за что. Лишнего она не видела, и денег у нее нет. Никакой радости от ее смерти никому бы не было. Не то что Анна. От ее смерти обязательно какой-нибудь наследник выиграет. Хотя, Димыч же сказал, что он ей не родственник, и непонятно, как собирался воспользоваться моментом.

— Дим, а кто убил-то? Кто Анне не родственник?

— Не огорчай меня. Подумай хоть немножко.

— Алекс?

Ну конечно! Сок, разбавленный водкой. Маскарад с парикмахершей. История о мнимой депрессии, которую мы узнали от него. И на Карину он наорал, когда та сунулась к Анне с разговорами. Вернее, уже не к Анне. И по-русски он разговаривал уже не с Анной, а с Михалной, которая чего-то боялась. «Делай, как я скажу, и все будет в порядке». Карина услышала эти слова, но не догадалась, что они значат. А ее убили, чтобы лишить возможности догадаться.

— Но подожди. А откуда Алекс узнал, что у Карины золото украли? Ты же сам говоришь, что этим обстоятельством удачно воспользовались. Но для того, чтобы воспользоваться, знать нужно.

— Умница! — в кои-то веки похвалил меня Димыч. — Правильно рассуждаешь. Не мог он один это дело провернуть. Ему нужен был человек, который не только теплоход знает, как свои пять пальцев, но и распорядок дня тех же официанток. Ведь записку Карине подбросили во время ужина. Да и о том, что золото пропало, знали только члены команды. Какой бы болтушкой Карина ни была, а туристам на свою трудную долю все же не жаловалась. А значит что?

— Сообщник, — прошептали мы с Катей хором.

— Правильно!

— И ты решил, что это Михална? Но она не могла знать о пропавшем золоте, ее к тому времени ссадили уже. Ну, то есть, она была, конечно, на теплоходе, но под видом туристки.

Я окончательно запуталась. Михална, которая была на борту, но ее как бы и не было. Сообщник, который про все знал. Но Димыч же сам сказал, что сообщница как раз парикмахерша. Каких же догадок он еще от нас хочет? Или был кто-то еще?

— Правильно! — Димыч сиял, как новый гривенник. — Был еще кто-то. Кто все знал и помогал все организовывать. Михална, при всей своей важности для операции, всего лишь подсадная утка. Ее задачей было изображать до поры до времени убитую туристку. К тому же она алкоголичка, а значит, сообщница ненадежная. Не зря с нее Алекс глаз не спускал. Он бы ее вообще в люди не выводил, если бы можно было. Был еще третий. Тот, кто хорошо знает распорядок дня официанток, кто знал о пропавшем золоте, а заодно и о том, что за этим золотом Карина пойдет куда угодно, только намекни. И тот, кто слышал ее болтовню и расценил как угрозу всему мероприятию.

— Но для этого надо работать в ресторане, — растерянно сказала Катя.

Димыч кивнул и вытащил из кармана лист факсовой бумаги.

— Вот наш третий, собственной персоной. Они, оказывается, с этим Алексом в одном доме жили.

Мы с Катей молча смотрели на листок. Имя, фамилия, отчество. Основные вехи биографии. Домашний адрес, подчеркнутый красным маркером. Этого не может быть! Получается, каждый день по три раза, приходя на работу, мы улыбались убийце нашей Карины. И с убийцей же обсуждали это чудовищное событие, горевали и плакали. Прав Димыч, в жизни все проще и от этого страшнее.

— Ну, что, — Димыч азартно потер руки. — Пришла пора пообщаться с подозреваемым. Пока Алекс в медпункте отдыхает. Ты, кстати, — обратился он к Вадиму, — позаботься, чтобы он лежал там тихо и, желательно, под наркозом.

— Наркоз не обещаю, но снотворного вколю, так и быть. Исключительно ради торжества правосудия.

— Ради него, а как же! Только смотри, чтобы ни одна сволочь ему не рассказала по доброте душевной, что парикмахерша прокололась. Пусть пока побудет в неведении.

Витька Синцов в этом рейсе окончательно разуверился в человечестве. Сплошные подставы и разочарования ожидали его с тех пор, как он вернулся к вечерней вахте «из города» и прямо у трапа разругался с боцманом Сергеичем. И разругался-то на ровном месте. Сергеич встречал матросов у трапа и всем опаздывающим говорил что-нибудь от души, в зависимости от времени опоздания. Витьке тоже досталась своя порция Сергеичевых острот. Чего он тогда психанул? Всегда внимания не обращал, даже ухмылялся, бывало. На Сергеича вообще пацаны не обижались никогда, нормальный он мужик. Язва, конечно, знатная, но зато перед начальством за своих «обормотов» всегда горой. Всегда выгораживал перед тем же старпомом. Сам потом, правда, лекцию прочитает — мало не покажется. Но это ничего, это и потерпеть можно, он же не со зла, а для порядка. Вот и у трапа тоже для порядка стоит, когда они из города возвращаются. До вахты-то еще минут двадцать было, но у Сергеича свой подход и свой отсчет времени. Он так считал: ты еще до каюты должен дойти, да вещи положить, да переодеться, да перекурить с пацанами. И потом только, как следует настроившись на предстоящую работу, на развод идти. А то знаю я вас, говорит, не успеете заступить, как сразу на перекур побежите. А на флоте порядок должен быть.

И чего он психанул тогда? Настроение какое-то было с утра поганое. Предчувствие, что ли? В общем, пришел он хмурый и на весь мир злой. А тут Сергеич стоит, на часы выразительно поглядывает. И орет так, что его не только на всех четырех палубах, его за два квартала, наверно, слышно было. «Синцов, — кричит, — что ты плетешься, как под ручку с барышней? Ты может не заметил, что барышни рядом не наблюдается. Шевели давай колготками, не тянись, как непарный шелкопряд».

Чего он на шелкопряда этого обиделся? Ерунда ведь. Сергеич вечно придумает что-нибудь, вроде и не обидное, и вообще не к месту, а зацепится в голове, не отвяжешься. Вот и непарный шелкопряд этот. Витька и не помнил точно, что это за штука такая, а обиделся. В основном, на «непарного», конечно. Ну, и на то, что барышни не наблюдается, а он как бы и не заметил. Все он заметил. И не только он — все уже в курсе были, что Карина его бортанула. То все хорошо было и все нравилось, а то вдруг передумала она. Фиг поймешь этих баб, чего им надо. А тут Сергеич со своим «непарным»…

Он тогда тоже орать начал. Про то, что до вахты еще двадцать минут и не Сергеичево дело, с какой скоростью он идет. Захочет, вообще ползком будет передвигаться — время есть еще. Сергеич опешил слегка, не ожидал от него, а потом опомнился и пообещал устроить ему, Витьке, такую вахту, после которой он точно ползком будет передвигаться. Тут бы и заткнуться, да с глаз долой слинять побыстрее, пока боцман окончательно в раж не вошел. А он, дурак, препираться начал. Про права человека вспомнил и про «не ваше дело». В общем, пока орали, да пока переодевался в спешном порядке, на вахту, конечно, опоздал. И тут уж Сергеич отвел душеньку. Мало того, что Витька и в самом деле с вахты чуть не ползком приполз, так еще и пацаны на него злы — им ведь тоже досталось.

Вот как начался рейс наперекосяк, так и идет все до сих пор.

С Кариной толком поговорить так и не удалось. А потом ее убили. Витька с горя даже забыл, что она его бортанула, какие уж тут обиды, когда человека больше нет. Он только никак решить не мог, что чувствует. Раньше, когда его девки бросали (было пару раз, чего уж скрывать), все понятно было — все бабы такие, им только бы голову тебе поморочить, а потом хвостом вильнуть. А Карину жалко было. Хоть и голову морочила, и хвостом вильнула, а только обижаться на нее теперь как-то неправильно. Ведь нет уже человека. А на мертвого разве можно обижаться? Да и забылось сразу все. Думал, что если бы не убили ее, то и наладилось бы все, глядишь. Помирились бы. А теперь не помиришься, не наладится. Потому что гад какой-то задушил Каринку ни за что ни про что. Вот именно, убивать-то ее было не за что, она же безобидная была, хоть и вредная, конечно.

А мент этот здоровый, что расследованием занимается, все к Витьке с расспросами подбирался. Из-за чего поссорились, да когда последний раз видел? Сначала не понимал, чего он прилип, а потом догадался. Это же он думает, что Витька Карину убил. Вот сволочь! Точно про них говорят, что им лишь бы невинного человека засадить и дело поскорей закрыть. А искать никто и не будет, схватят первого попавшегося. Вот он, Витька, и попался. Да еще все знали, что они поссорились и что он с Кариной поговорить пытался, поджидал ее после работы. Весь ресторан в курсе. Девки же вечно всем кости перемывают. Кто с кем, да кто от кого. «Дом-2» им тут смотреть негде, вот и выкручиваются как могут, наблюдают за теми, кто рядом. Ясно, что менту этому сразу про них с Кариной наболтали. А он и рад. Прилип, как банный лист, за каждый шаг ему отчитывайся.

Мало ему неприятностей, так еще и Санек, санмеханик, вдруг узнавать перестал. Он в прошлом рейсе у Витьки денег занял, рыбу покупал. Отдам, клялся, как только в город придем, так сразу и отдам. Скину покупателю рыбу и тут же с тобой рассчитаюсь. Он и поверил, дурак. Как же своих не выручить? Тем более, и покупатель у Санька на рыбу есть, значит, деньги сразу придут. Он и занял. Как в город пришли, Санька искать не стал. Некогда было, да и неохота. Куда тот Санек денется? В рейсе отдаст, деньги целее будут. А то на берег сойдешь, тут же все и профукаешь.

В первый день про деньги и не вспомнил, некогда было. А потом вдруг замечать стал, что Санек его вроде избегает. Как-то не оказывается рядом никогда. В столовой с ним Витька никак не пересечется, на корме его нет никогда. Сходил в каюту к нему, так и там его нет. Вот только что был, а тут вдруг нет. Только сосед его сидит, глазами хлопает и руками разводит. Побегал за ним Витька пару дней, а потом назначил через того же соседа встречу. На корме вечерком. Чтобы не помешал никто разговаривать. Ну и конечно, именно в тот вечер на корме народу было не протолкнуться. Стасик еще с расспросами привязался, как будто не все равно ему, кого это тут Витька ждет.

Стасика он послал, а сам подождал до без пятнадцати двенадцать и пошел к этому гаду-Саньку в каюту. А там типа закрыто и все спят уже. Вот сволочь!

Ну, ничего! Поймал он его в конце концов. Куда на теплоходе деться-то? Санек, дурак, думал, что вечно от него бегать будет. Чудило. Еще и вякать чего-то начал, когда Витька его поприжал легонько в подсобке. Ручонками размахивал. Пришлось объяснять, что к чему. Что нехорошо деньги чужие не отдавать и от кредиторов бегать. Тем более, когда к тебе по-хорошему.

Санек сначала сопротивляться пытался, даже достал его пару раз. Потом успокоился. Вернее, Витька его успокоил. Но фингал все же успел получить. Вот гад все-таки этот Санек! Ходи теперь, свети фонарем. Сергеич теперь упражняется в остроумии, все простить не может, что Витька тогда с ним препирался.

А менту этому он все как есть рассказал. Не потому, что у того бумажки были, где про детскую комнату написано. А просто надоело ему все. Как-то разом все надоело. Взял да и рассказал. Чего ему скрывать, он же не чужие деньги у этого козла требовал, а свои кровные.

Мент от него и отстал. Оказывается, Каринку убили почти сразу после того, как он пошел Санька искать. Если бы задержался немного, может, и не было бы ничего. Карина бы жива осталась, и помирились бы, глядишь. А теперь вот только и остается, что себя ругать, за то, что ушел тогда.

Так ведь, если бы знать… Может и не случилось бы ничего.

О происхождении Витькиного «фонаря» мы узнали в ресторане перед обедом. Недолго ему удавалось делать загадочный вид. На корабле все новости рано или поздно становятся общедоступной информацией.

К огромному моему облегчению, автором потрясшего всех синяка оказался не Димыч. А то я уже начала опасаться, что это такие последствия допроса свидетеля.

Захаров на меня даже слегка обиделся, когда я ему об этом намекнула.

А чего обижаться? Поставил бы себя на мое место. Что мы имеем? Димыч собирался поговорить с Витькой, причем хвастался, что теперь церемониться с ним не будет и всю правду непременно узнает. И сразу после этого разговора допрошенный с пристрастием Витька щеголяет с новеньким фонарем под глазом. И как это прикажете понимать?

Захаров фыркнул и напомнил мне, что «после этого» не значит «вследствие этого», и посоветовал не лезть не в свои дела.

— Кстати, сегодня вечером ты абсолютно свободна.

— Вот еще! Ты же собирался побеседовать кое с кем, — я, как Остап Бендер, понизила голос «до полной конфиденциальности». — Или ты передумал?

— Я не передумал, — невозмутимо ответил он, отцепляя мои пальцы от своего рукава. — Но тебя я там видеть не хочу Ты мне мешать будешь.

— Я тихонько, — пообещала я.

Но Димыч был непреклонен. Брать меня в качестве зрителя на допрос он отказался наотрез.

— Ты вон какая нежная, из-за любого синяка переживаешь. Я при тебе не смогу допрос нормально вести.

— Странные у тебя представления о нормальности. А без мордобоя ты не можешь допрашивать?

Димыч окончательно выдернул у меня рукав и велел на глаза ему сегодня вечером не попадаться. Лучше вообще в каюте посидеть.

Как же, нашел дурочку. В каюте меня сейчас ничто не удержит.

Но спорить с ним я не стала. Пробраться на корму не так сложно, обойдусь и без официального приглашения. Главное, чтобы он не стал допрашивать у себя в каюте. Там потруднее будет подглядывать.

Алекс Маутер, бывший Алексей Иванович, оказался в секретарях у фрау Браух случайно. Знакомый рассказал про богатую вдову, у которой секретари особо не задерживались. Дело было даже не в скверном характере нанимательницы, хотя ангелом ее никто бы не назвал, а в ее невероятной прижимистости. Очень уж жадной была вдова герра Брауха, унаследовавшая, кроме завода полимеров, еще и немалую сумму в ценных бумагах, приносящих стабильный доход. Когда Алексу назвали примерную сумму состояния Анны, он даже присвистнул. Ему, недавнему эмигранту, перебивающемуся по сути случайными заработками, даже представить такую уйму деньжищ было трудно. А уж идея устроиться к такой богачке личным секретарем казалось вовсе абсурдной. С улицы на такие должности не попадают.

Приятель, однако, успокоил Алекса, сказав, что найти себе секретаря Анна сейчас сможет только с улицы, потому что слухами о ее сквалыжности земля полнится, и коренные немцы работать к ней не пойдут. А эмигранты ее не устраивают, потому что в основном плохо знают немецкий. За редким исключением.

Алекс как раз и был таким исключением — язык он знал. Диплом преподавателя немецкого языка, плюс незаурядные способности сослужили ему добрую службу. Не зря он на дополнительные занятия ходил.

Увидев Анну впервые, он решил, что приятель решил его разыграть. Очень уж не вязался внешний вид нанимательницы с рассказами о ней. Анна оказалась веселой, громогласной, активно жестикулирующей. Алекс все боялся, что, увлеченная беседой, она смахнет со стола какую-нибудь фарфоровую штучку. Их там много стояло. Тогда еще подумалось, что Анне, разведшей такой бардак на письменном столе, непременно нужен секретарь. Должен же кто-то хоть немного следить за порядком. А то в этом фарфоровом бедламе черт ногу сломит. Если и в делах у нее такой же кавардак, то жадность и прижимистость ее совершенно напрасны — деньги должны просто утекать сквозь пальцы.

Он согласился на предложенную смехотворную сумму секретарского оклада. Немцы за такие деньги, действительно, работать не станут. Уважают они себя. И порядок уважают. Им, небось, и в голову не приходит, что у такой растяпы, как Анна Браух, всегда можно поживиться и помимо зарплаты. Сама на это толкает. До сих пор ей везло, что не нарвалась на бывшего «нашего». Немцы если и воровали, то по мелочи. А здесь можно и по крупному тянуть, никто не заметит. Пусть бабка радуется, что нищего эмигранта вокруг пальца обвела. Посмотрим, кто потом радоваться будет.

Первоначальная эйфория прошла через неделю, когда Алекс нечаянно смахнул рукавом со стола фарфорового гнома. Тот упал на ковер рядом со столом и развалился на две аккуратные половинки. Недоумевающий Алекс смотрел на эти половинки, как дурак. Ведь не должен был разбиться. Ведь ковер же. Может, там трещина какая была. Скорее всего, это было уже не первое падение гнома, только предыдущие закончились не так плачевно. Он повертел половинки в руках, прикидывая, можно ли их склеить как-то незаметно, потом плюнул и выбросил в корзину для мусора, рассудив, что исчезновение одной фигурки хозяйка не заметит. Потом подумал немного и для безопасности лично вытряхнул корзину в контейнер на улице, рассудив, что в корзине Анна может случайно увидеть фарфоровые осколки, а в мусорный бак точно не полезет.

На следующий день Анна устроила ему грандиозный разнос. Отсутствие чертова гнома она заметила без всяких осколков. Орала так, что стекла в шкафу дрожали. Как будто не фигня фарфоровая пропала, а фамильная драгоценность. Пришлось признаться. Стоимость гнома Анна вычла из его зарплаты и больше о нем не вспоминала. Вот это было самое странное. Если уж он, гном, был ей так дорог, память там или подарок покойной мамы, тогда не могла она так быстро успокоиться. В том, что кокнул он именно дорогую сердцу безделушку, Алекс не сомневался. Чем еще можно было объяснить, что пропажа обнаружилась так быстро?

Однако, через некоторое время уверенности у него поубавилось. Анна помнила все, каждую безделицу на столе. Нельзя было ни убрать что-то с глаз долой, ни переставить — фрау Браух моментально замечала пропажу и устраивала допрос с пристрастием. Точно так же нельзя было переложить без ее ведома ни одну бумажку из папки в папку. При кажущемся хаосе во владениях вредной бабки все было учтено и помнилось крепко.

Настроение у Алекса портилось с каждым днем. Надежды на легкую наживу таяли на глазах. Анну он про себя называл теперь не иначе чем «эта стерва» и злился, как будто она сама пообещала ему неконтролируемый доступ к закромам, а потом обманула. Какие там закрома! Анна помнила не только сумму у себя в кошельке, но и достоинство купюр. Казалось, разбуди ее ночью и спроси, сколько мелочи болтается у нее в кармане пальто, она расскажет без запинки.

Подобраться к основным активам тоже не было никакой возможности. «Эта стерва» не собиралась посвящать секретаря в финансовые вопросы. Для этого у нее были другие люди. Алексу досталась личная почта, счета за коммунальные услуги и представители многочисленных благотворительных фондов, осаждающие миллионершу Браух без особого успеха. Денег Анна никому не давала, и со временем Алекс начал получать удовольствие, строча отказ очередному просителю. То, что обламывается не только он один, немного утешало.

Немногочисленную родню Анна тоже не баловала. Детей у нее не было, братьев и сестер не имелось, так что в родственниках числились только дочь двоюродной сестры, сорокалетняя перезрелая девица, и внучатые племянники покойного мужа, с которыми Анна не виделась лет двадцать, не особо из-за этого переживая.

Перезрелая племянница, тоже Анна, появлялась иногда в гостях у тетушки, и Алексу казалось, что она ходит по дому, прикидывая стоимость возможного наследства. Алекс ненавидел ее всем сердцем. Представить, что эта дебелая корова получит все, не прилагая особых усилий, было мучительно. Радовало, что фрау Браух племянницу не особенно жаловала, визитам ее радовалась не сильно и подарками не баловала. Жадничала.

Но племяннице было, чего дожидаться. А вот ему, Алексу, надеяться не на что. Вряд ли «эта стерва» оставит ему хоть пару евро по завещанию. Да и есть ли у нее это завещание? Сама Анна на разговоры о возможных наследниках не велась и планами относительно своего имущества не делилась. Может, отписала давно все какому-нибудь благотворительному фонду. Из тех, что понастойчивей. Вот радости-то будет у попрошаек.

Надеяться на то, что Анна упомянет его в завещании было глупо. Единственный шанс получить хоть часть ее денег — это как-то облапошить стерву при жизни. Но как это сделать?

Алекс наблюдал за работодательницей, выслеживал, как кошка мышь, пытаясь найти слабое место. Слабостей у стервы не было. Хоть и не особенно умная, Анна была очень практичной и денег из рук зазря не выпускала…

Если только не попадала в магазин, торгующий фарфоровой ерундой. Там она менялась. Мела с полок все без разбору, как маньячка. Вазочки, фигурки людей и животных, чайные и кофейные чашки — все тщательно упаковывалось, привозилось домой, потом долго и любовно разбиралось и расставлялось по полочкам, где и так уже места свободного не было. Чайные сервизы целиком ее не интересовали. Покупала она только чашки непарные, отбившиеся от родных сервизов, а может, единственные выжившие в жизненных перипетиях. Такие обычно приобретались в антикварных магазинах по всему миру. Как можно было тратить такую прорву денег на фарфоровую ерунду, пусть хоть трижды старинную, Алекс никак понять не мог. Коллекционерка хренова! Коллекционировала бы что-то стоящее, раз без этого не может. Автомобили, например. А кому нужны эти чашки и собачки с клоунами, кроме ее самой? Тоже мне, вложение капитала! Даже если удастся спереть незаметно парочку безделушек, продать их никому не удастся — второго такого идиота, как Анна, не найти. Только на память оставить какого-нибудь фарфорового зайца. Вспоминать, глядя на него, как его развела стерва, словно кролика из анекдота. А может, спекульнуть чем? Купить фигню какую-нибудь по дешевке, а Анне продать подороже. Ерунда полная! Сколько там можно накрутить на кофейную чашку, даже учитывая стервину патологическую страсть? Пару сотен евро. И то вряд ли. Чашки столько не стоят.

Решение пришло неожиданно. Видно, судьба сжалилась над измученным Алексом и сама подтолкнула его к той неплотно прикрытой двери.

Странного типа притащила к Анне племянница, та, что с оценивающим видом прохаживалась по дому. Она и раньше приводила кого-то время от времени, но этот, лохматый, с бегающими глазками, превзошел всех предыдущих. Было в его облике что-то бомжеватое, не смотря на недешевую когда-то одежду. Да не в одежде дело, а в том, как тип входил в дом, как старательно вытирал за дверью ноги о коврик, как смотрел исподлобья, словно извиняясь заранее за все будущие неудобства. В гостиной, пока ждал Анну, сидел на краешке стула и смотрел под ноги. Когда хозяйка вошла, вскочил поспешно, будто опрокинул на колени чашку с чаем, к которой так и не притронулся, кстати. Анна молча кивнула ему и направилась в кабинет. Тип засеменил за ней, виновато глядя под ноги.

Вышел он оттуда заметно повеселевшим, держа правую руку в кармане куртки. Алекс, поразившись таким переменам в состоянии унылого типа, даже решил, что тот тоже ухитрился устроиться к Анне на работу. За те гроши, что она платит, только таких неудачников и нанимать. Мелькнула даже мысль, что взяли типа на его, Алекса, место. Сейчас вызовет его к себе стерва и сообщит небрежно, чтобы собирал манатки и выметался в двадцать четыре часа. Ну, и черт с ней! Лучше уж на пособие по безработице жить, чем на эти гроши. Вот только поживиться тогда точно не удастся, как это ни печально. Выходит, терпел он эту стерву совершенно напрасно, позволял ноги о себя вытирать бесплатно.

От обиды Алекс забыл, что сам же и придумал про нового секретаря минуту назад. Было очень горько, и злость распирала как никогда. Да хрен ей, этой стерве! Просто так он не уйдет. Сейф взломает и рванет куда-нибудь в страны третьего мира, где найти человека не так просто. Или на бывшую родину вернется, пусть родители сами тут корчат этнических немцев, с него хватит.

Сам не зная, зачем, Алекс на цыпочках подошел к двери кабинета.

Дверь была прикрыта неплотно. Тип, уходя, постеснялся надавить на нее как следует, а Анна гостя провожать не пошла, не велика птица, и дверь плотно тоже не закрыла.

Алекс, распрощавшись мысленно не только с секретарским местом, но и с остатками моральных принципов, заглянул в оставленную щель.

Анна сидела за столом, довольная сверх меры. Такой вид она имела, когда удавалось ухватить особо ценную фарфоровую хреновину. Но сейчас не в хреновине было дело. Анна держала в руке что-то совсем небольшое, поворачивала это что-то так и сяк, отводила руку подальше, любуясь. Даже лампу настольную включила, хотя не темно еще было совсем.

Вот под лучами этой лампы и брызнуло Алексу в глаза сказочным зеленым светом. Он стоял, прилипнув к приоткрытой двери, как завороженный мальчик-с-пальчик, смотрел, не в силах даже пошевелиться, как старая ведьма крутила в пальцах, перекатывала на пухлой ладони невероятных размеров изумруд. То, что это именно изумруд, а не стекляшка какая «от Сваровски», он понял сразу. Хоть до этого изумрудов близко не видел. Но что это настоящий драгоценный камень, было понятно даже такому босяку, как он. Как-то сразу стало понятно, почему люди в течение многих веков попадали под влияние вот таких вот «стекляшек», шли на преступления ради них, на подлость и предательство. «За такое и убить можно», — подумалось вдруг. А потом пусть ищут. Уйти всегда можно, это только лохи прут напролом и на границе попадаются. Можно сделать все по-хитрому…

Алекс уже готов был шагнуть в комнату, ударить тяжелым по голове или сомкнуть руки на толстой шее, выхватить из пухлой ладони камень, сжать в руке, до хруста костяшек сжать, чтобы ни с кем не делить, никому не показывать. И бежать. Бежать по-умному, чтобы не нашли.

Не шагнул. И в следующий момент обрадовался этому невероятно, потому что увидел такое, ради чего можно и повременить.

Анна, налюбовавшись камнем, открыла сейф с хитрым замком, к которому Алекс все никак не мог подобраться, чтобы хоть узнать, что там стерва прячет. Сейчас увидел что. Анна достала плоскую коробку не коробку, шкатулку не шкатулку — он не знал, босяк, как это называется. Открыла крышку, и там, под крышкой, на темном бархате засверкали, словно друг перед другом красуясь, друг друга перебивая, другие камни. Много, десятка два. Так вот на что тратила деньги фрау Браух! Вот что было ее действительной страстью. А то чашки какие-то, зайцы. Камни — это было настоящее, это Алекс мог понять. Он даже зауважал Анну немного. Дура дурой, а вон какую коллекцию собрала, стерва. Небось, типу тому тоже настоящей цены не дала, облапошила. А он и тому рад был, аж светился весь, дурило. Ай да Анна! Стерва!

Алекс потерял покой. Теперь, когда он увидел материальное воплощение Анниного богатства, уже невозможно было отвязаться от мысли хапнуть из сейфа хоть парочку камешков. Все ему не нужно. Он же не идиот, понимает, что со всей коллекцией засыплется за милую душу. Камешки ведь еще продать надо. А кому? Из фильмов всяких детективных помнил, что продавать брильянты надо ювелирам. Да только где взять-то тех ювелиров, готовых выложить наличные за нормальный камень. Еще в полицию сдадут, козлы вонючие. Нет, чтобы на ювелира выйти, связи нужны. А связей таких у него нет.

Алекс чуть не взвыл от обиды, когда это понял. Никак не давалось ему в руки богатство. Камни вот они, рядом, но толку от них не было. Весь вопрос в том, как превратить их в деньги. Снова вспомнилось, как собирался он впаривать Анне втридорога фарфоровые чашки. Вот дурак-то был! Нужны ей чашки, как же! Вот если бы у Алекса камень был, можно было бы поторговаться. Уж он бы так просто его стерве не отдал, не на того напала. Пусть типов бомжеватых накалывает, а уж он-то вытряс бы из нее полную цену. Жалко, нет у него камня. И не будет. Босяком был, босяком и останется. На секретарскую зарплату жить будет до пенсии. Да и не поверит Анна никогда, что у него, Алекса Маутера, нищего эмигранта, может быть драгоценный камень. Рожей не вышел.

А кто вышел? Тот тип что ли? Почему у него может быть огромный изумруд, а у Алекса не может? Он, между прочим, из Сибири приехал. Для буржуев что Сибирь, что Якутия — все едино, везде холодно. А про якутские алмазы весь мир знает. Может, и у него, Алекса, завалялась парочка. «Ну, давай, — скажет стерва, — покажи свою парочку, похвастайся». А показывать-то и нечего. Только мечтать и остается. Пока Анна не помрет. А как помрет, так все племяшке достанется. А та на законном основании все ювелирам продаст, связи, небось, сразу найдутся, для наследницы-то.

А если не показывать, а только пообещать? Типа, деньги вперед, бабуся! Даже самому смешно стало. Какой же дурак такие деньжищи отдаст только за обещание?

Он ненавидел Анну. Как будто она была причиной всех его неудач. Сидит на деньгах, дура старая, пиво хлещет, ржет, как лошадь полковая. А он ей улыбается да кивает согласно. За гроши. Он уже жалел потихоньку, что не вошел тогда в комнату, как хотелось. Не ударил, не задушил, не сбежал с камнем. Ведь это шанс был. Тот, который только раз в жизни выпадает. А он ушами прохлопал за дверью. Мечтал, как все захапать. Вот и домечтался. Тогда хоть изумруд можно было взять, а теперь ничего: ни камней, ни денег.

«Убью стерву!» — думал Алекс. Думал все чаще и постепенно так свыкся с этой мыслью, что даже недоумевал порой, почему Анна жива до сих пор. Ведь всем бы стало лучше, если бы она умерла. И ему, Алексу, и племяшке толстозадой — та вообще спасибо сказать должна, что кто-то тетушку на тот свет поторопит. Да и самой Анне помереть будет лучше. Старая она уже, родных никого, ухаживать некому, если что. Какая радость жить в таком преклонном возрасте? Вообще надо ограничить как-то срок жизни законодательно. Дожил, скажем, до шестидесяти и хватит. Дай другим пожить, порадоваться.

Потом злость уходила, и становилось ясно, что ему-то самому от смерти Анны никакой выгоды нет. Только племяшке дорогу к деньгам расчистит. Может, предложить ей поделиться? Ей-то от смерти тетки прямая выгода, можно и заплатить. Как же, поделится она. Согласится сначала, а потом сама же его полиции и сдаст.

Нет, если уж убивать бабку, то так, чтобы при этом деньжат получить. Попасть бы в комнату, когда Анна в сейф полезет. Или когда очередной камень покупать будет. Но тогда и продавца придется убивать. Хотя, такого, как лохматый тип и убивать не обязательно — припугнуть как следует, и всего делов.

— Да кто тебя испугается? — сказал Алекс своему отражению в зеркале.

Да, испугать никого не удастся, это точно. Никто не поверит, что он способен на решительные действия. Даже тип лохматый согласится для виду, а как за дверь выйдет, так сразу в полицию и донесет. Нет, никаких свидетелей быть не должно. Но как же подгадать, чтобы ни свидетелей, ни камней не было, а деньги у Анны на руках были?

Решение пришло неожиданно. Он топтался в очередном антикварном магазине, пялился в витрину с бронзой, пока Анна ахала над очередной чашкой. Конца этим восторгам не предвиделось. Алекс скрипнул зубами от злости и, отвернувшись, стал смотреть в окно, залитое дождевыми струями. Смотреть там было особо не на что, но лучше уж мокрых прохожих разглядывать, чем наблюдать, как стерва тратит бешеные бабки на еще одну хреновину. В окне отражалась ненавистная Анна, вертящая в руках малюсенькую чашечку. Вот она поставила ее на прилавок, кивнула, и продавец начал неторопливо упаковывать покупку в несколько слоев тонкой бумаги. Вот Анна достала кошелек и также неторопливо стала отсчитывать деньги. Алекс считал купюры, пытаясь в неясном отражении определить их достоинство. Сколько же у нее с собой денег? Немало, судя по толщине кошелька. И все ведь потратит на ерунду. Гадина! Надо было ее пришить, когда из дома вышли, тогда деньги не антиквару бы достались, а ему, Алексу.

Стоп! А если так и сделать? Убить старуху не во время покупки, а до нее. По дороге, когда деньги у нее уже на руках, а с продавцом еще не встретились.

Он смотрел в залитое дождем окно, и день не казался ему больше серым и унылым. Сквозь дождевые капли будущее манило долгожданным богатством, обещало заслуженную за долгие секретарские месяцы награду. Надо только продумать все как следует, подготовить. Чтобы стерве и в голову не пришло, что эта покупка для нее станет последней.

— Так что он ей купить предложил, я не понял?

— Алмазы.

— Что?! — Димыч всем видом показывал, что не верит ни единому слову, но смотрел при этом с интересом. — Какие алмазы? Откуда они у него?

— Да не у него. Леха сказал, что знает мужика, который готов продать шесть крупных алмазов. Вроде как мужик этот на прииске работает, а алмазы он спер незаметно. Хотел сначала распилить, но готов продать целиком, если цена его устроит.

— Бред какой-то, — тихо сказал Вадим.

— Бред. Но бабка поверила. Леха все обставил так, что трудно было не поверить. И с мужиком этим по электронке списывался, типа. И цену сбивал, и уговаривал, и про теплоход наш, типа, случайно узнал и придумал, как все обставить, чтобы никто не заподозрил, что у бабки с собой алмазы будут. Вроде они в круиз едут.

— А круиз тут причем? — не понимал Димыч.

— Блин, какие же вы трудные! Леха бабке немецкой сказал, что мужик живет в какой-то деревне, в которой теплоход останавливается. Они едут в круиз и на одной из стоянок покупают эти алмазы. А потом возвращаются вместе с группой. Ну, чтобы никто не догадался.

— В какой деревне? — схватился за голову Вадим. — Откуда в наших деревнях алмазы? Алмазы в Якутии. Твой Леха, случайно, речкой не ошибся?

— Так бабка-то не знает, что здесь алмазов нет. Это для нас Якутия отдельно, а для иностранцев это Сибирь. А в ней алмазы.

— Бред, — упорствовал Вадим. — Кто в такое поверит?

— Бабка поверила. И деньги с собой повезла. Сначала кочевряжилась, а потом согласилась наличкой рассчитаться. Леха сам ее в банк возил. Ну, а как деньги сняла, так все. Осталось только дождаться, пока парикмахерша старпома выведет окончательно.

— Парикмахерша в доле?

— Нет, блин, из любви к искусству старается. Конечно, в доле. Ей Леха пять тысяч евро пообещал.

— А тебе сколько?

— А мне больше, — помрачнел Володин. — Михалне и делать ничего не надо было, только в бабкиной одежде помаячить немного да в Москве в аэропорту потеряться. Это Леха так придумал, чтобы немку не здесь искать начали, а в Москве. Типа, заблудилась.

— Продуманный товарищ! — похвалил Димыч.

— А то! — Андрюша явно гордился гениальным подельником. — Леха все придумал, как надо. Все мелочи просчитал. Если бы не Манукян, мы бы завтра уже с деньгами разбежались. Кто же знал, что эта сучка подслушивать будет. Леха тоже хорош, нафига было на корме болтать?

Володин перевел дух и спросил осторожно:

— А сколько время? Я же все рассказал. И полчаса уже точно прошло.

— Не, пара минут есть еще, — успокоил его Димыч, взглянув на часы. — Сейчас подпишешь бумажку, и все — свободен.

— А противоядие?

— Будет тебе противоядие, заслужил.

Вадим снова полез в чемоданчик, достал еще один шприц, гораздо меньше предыдущего, наполнил его и подошел к Володину. Тот уже торопливо писал под Димкину диктовку, что «с его слов записано верно», ставил дрожащей рукой закорючку подписи.

Вадим быстренько поставил укол и посоветовал пациенту:

— Сразу не вставай, посиди минут десять, пусть лекарство разойдется. А то мало ли.

— И не десять минут он посидит, а пока я не отпущу, — решительно заявил Димыч. — А Наташка его покараулит, пока мы с доктором совещаться будем. Хоть какая-то от нее польза. На вот, держи, — он сунул мне в руку пистолет и направил его на Володина.

Пистолет показался мне неожиданно легким. Сравнивать, правда, было не с чем — никакого оружия я в руках сроду не держала. Но зато читала про дрожание вытянутых с пистолетом рук и про трудность стрельбы стоя. Поэтому ожидала, что вложенный в руку пистолет, пусть даже не совсем настоящий, окажется неподъемным и неумолимо потянет меня к земле. То есть, к палубе. А здесь ничего подобного, даже обидно. Или это я так руки натренировала, ежедневно таская тарелки?

Димыч шепотом велел мне ни на что не нажимать и отошел к Вадиму.

Они стали о чем-то активно шушукаться, а я смотрела на Володина и пыталась понять, какие чувства к нему испытываю. Жалости точно не было. Но и ненависти особой я не испытывала, хотя должна была. Сидит передо мной человек, участвовавший в двух убийствах, и уверяет, что ничего такого особенного он и не сделал, просто за руки подержал хрипящую девчонку, чтобы не дергалась. Должна я его ненавидеть, а не получается. То, что я сейчас испытываю, можно назвать скорее брезгливостью. Противно мне смотреть на Андрюшу. И думать о нем противно. Лучше уж ненавидеть, чем так.

Андрюша, видно, решил мне помочь определиться с чувствами. А может, поуспокоился, поверил, что умирать ему не придется, расслабился. Смотрел он уже уверенно и нагло. И поинтересовался тоже нагло:

— Чего уставилась? Не видела давно? Зря я тебя все-таки в Савельевске не ссадил. Ты еще хуже Манукян оказалась. Тоже нос суешь, куда не просят. Надо было ссадить. А еще лучше удавить с Манукян на пару. И за борт сбросить.

— Я тебя пристрелю сейчас, — пообещала я.

— Не пристрелишь, кишка тонка. Один уже грозился пристрелить.

— За что ты ее убил? Лично тебе чем Карина мешала?

— Да всем она мне мешала. Нефиг было лезть, куда не просят.

— Не жалко?

— Ни капли, — Володин вдруг подмигнул мне, улыбаясь. — Вот знаешь, если бы можно было эту дуру второй раз убить, не сомневался бы ни минуты. Сам бы удавил.

Он окончательно пришел в себя и сейчас откровенно глумился.

— А знаешь, меня ведь даже не посадят. Представь себе. Я расскажу, что меня пытали, и я себя оговорил. Твоему дружку еще и достанется. А меня отпустят. Я не при чем.

А ведь действительно может так получиться. Я оглянулась на Димыча, в надежде, что он успокоит и скажет, что Володин зря похваляется, и от правосудия ему не уйти. Или еще какую-нибудь ерунду. Но чтобы я поверила, что все сказанное Андрюшей — просто бравада. Димыч на меня внимания не обращал, втолковывал что-то Вадиму и в нашу с Володиным сторону не смотрел.

Я посмотрела на ухмыляющуюся Володинскую рожу и пожалела, что не настоящий пистолет у меня в руках. Был бы настоящий, честное слово, застрелила бы скотину. Как раз момент подходящий — никто на меня не смотрит, никто не остановит. А потом пусть сажают. Зато за Карину отомщу. А может, Димыч меня отмажет как-нибудь по старой дружбе. Придумает какое-нибудь состояние аффекта или еще что. Жалко, что пистолет у меня газовый!

Но Володин-то об этом не знает! Не пристрелю, так хоть напугаю мерзавца. Пусть почувствует, каково человеку перед смертью. Каково было Карине осознавать, что через пару секунд для нее все закончится. Вообще все. Дальше только тьма, и ничего нельзя сделать.

— Я тебя убью сейчас, — сказала я как можно тверже и посмотрела Володину прямо в глаза.

Ничего в тех глазах не было интересного, но видно мне удалось его напугать все-таки. Улыбаться он перестал и тоже с надеждой посмотрел на Димыча.

— Ты чего, дура? Брось пистолет. Эй, вы! Она меня убьет сейчас.

— Убью, — подтвердила я, большим пальцем нащупав какую-то штучку сбоку. Кажется, на пистолетах предохранитель есть. В кино всегда народные мстители, вроде меня, про него забывают и попадают впросак. Но со мной этот фокус не пройдет, у меня осечек не будет. Уж если убить Володина не получается, так пусть хоть наплачется вдоволь. За Каринку. И за несчастную богачку Анну.

Я подцепила штучку большим пальцем и сдвинула ее вверх. Володин это заметил и забеспокоился еще больше.

— Она меня убьет! — заорал он в голос. — Скажите ей!

— Не убьет, — отмахнулся Димыч. — Сиди, не дергайся.

— Брось пистолет, дура!

— Поосторожней там, — обратил, наконец, внимание Захаров. — Не вздумай никуда нажимать.

Я навела пистолет Володину между глаз, ухватив для верности двумя руками (все-таки тяжелый он на самом деле) и сказала твердо:

— Сдохни, сволочь!

Пафоса моего хватило только на эту фразу. На курок я нажала неправильно, рывком. Или не на курок, а на спусковой крючок, если по-умному.

— Ветер! — заорал Димыч.

«При чем тут ветер?» — успела подумать я. И в следующую секунду перехватило дыхание, а глаза начало жечь просто невыносимо. Я зажмурилась и затаила дыхание, хотя дышать и без этого не получалось. Из глаз хлынули слезы.

— Твою ма-а-а-ать! — понеслось за спиной слаженным двухголосьем.

Я тщетно пыталась проморгаться. Какое там! Я даже глаза не могла приоткрыть. Жгло так, что я стала опасаться вовсе лишиться зрения. Вдобавок еще и из носа хлынуло просто «нескончаемым потоком». Дышать я, к счастью, уже могла.

— Елы-палы! — надрывался за спиной Вадим.

— Дура набитая! — не стеснялся в выражениях Димыч.

Я терла левым рукавом глаза, в правой все еще сжимая чертов пистолет. Вдруг кто-то крепко ухватил меня за плечо. Я взвизгнула от неожиданности.

— Еще и орет! — раздался над ухом возмущенный Димкин вопль. — Пушку дай сюда, обезьяна с гранатой!

Я разжала пальцы, выпустила пистолет и стала тереть глаза двумя руками. За «обезьяну» я с ним потом посчитаюсь. Дайте только проморгаться.

— Я же тебе орал, что ветер на нас, кретинка! Я же говорил, чтобы не нажимала ничего!

Судя по звукам, на нас тем временем набрел хлюпающий носом Вадим.

Мне удалось, наконец, приоткрыть немножко один глаз. Видно из-за пелены слез было плохо, но все же силуэты различить было можно. Силуэты матерились и терли кулаками глаза.

— Водой надо промыть, — сказал Димыч. — Тут где-то пожарный гидрант был. Кто-нибудь помнит, где точно?

Гидрант нашли на ощупь. Долго примеривались, как бы половчее полить из него друг другу на руки, но когда открыли воду, напор оказался слишком сильным. Так что, мокрыми оказались не только руки, но и мы сами с головы до ног.

— Ну, и кому ты сделала хуже? — поинтересовался, заливаясь слезами, Димыч. — Сидим теперь все в соплях. Чего ты добилась-то?

— Я хотела Володина убить. Или напугать, как следует. Чтобы не ухмылялся.

Взглянула на Андрюшу и обомлела. Он сидел, обмякнув на стуле, свесив голову на грудь, и признаков жизни не подавал. Я показала на него трясущейся рукой. Стало страшно по-настоящему.

Вадим подошел к нему, хлюпая носом, пощупал пульс, заглянул в лицо, бесцеремонно приподняв голову за волосы на затылке, и успокоил:

— Обморок. Напугать тебе его удалось, можешь радоваться.

— А он точно не умер?

— От слезоточивого газа не умирают. Мы же живы. А ему с чего умирать?

— А вдруг он от лекарства вашего загнулся? От этой самой «сыворотки правды».

Вадим посмотрел на меня удивленно и выразительно покрутил пальцем у виска.

— Какая сыворотка! Ты что, поверила? Я ему физраствора вколол двадцать кубиков. А потом успокоительного, чтобы нервишки расшатанные поберечь. Я же не знал, что ты его убивать придумаешь, а то не стал бы тратить ценные препараты.

Дверь в медпункт оказалась заперта. Димыч дернул еще разок посильнее и растерянно оглянулся.

Вид у него сейчас был что надо. Глаза красные и опухшие, на лбу синяк — это он к гидранту неосторожно приложился, одежда мокрая.

Про свой внешний вид я старалась не думать. Чего зря расстраиваться? Приводить себя в порядок все равно некогда. Димыч, правда, пытался меня куда-нибудь спровадить. Заявил даже, что все, что могла, я сегодня уже сделала, пора дать людям от меня отдохнуть и поработать спокойно. Тем более, сейчас может быть небезопасно. Я сделала вид, что не понимаю его намеков, и заявила, что опасностей не боюсь, в крайнем случае, спрячусь за его широкой спиной.

«Ты ей, главное, пистолет не давай подержать», — встрял Вадим.

Володина Димыч запер в каюте, поставив возле двери и окна по матросу. А сам в компании старпома, боцмана Сергеича и третьего штурмана пошел «брать» Алекса, отдыхающего в медпункте. Мы с Вадимом тоже, конечно, пошли. Куда же без нас?

И теперь пялились на запертую дверь. Первым сообразил Сергеич:

— Так ведь ночь. Вот дверь и закрыта.

— Там ведь больной, — напомнил Вадим.

— Ну, и что? Больной спит. А в медпункте лекарства, врач за них ответственность несет. Да вы не переживайте, сейчас доктора найдем, она и откроет дверь.

Отправили матроса за врачихой. Пришла она быстро, словно готова была к такому позднему вызову.

— Извините, Людмила Ивановна, что разбудили, — церемонно начал старпом, — но дело не терпит отлагательств.

— Да я не спала. А что случилось?

— Дверь откройте, — потребовал потерявший терпение Димыч.

— Зачем?

— Надо. С пациентом вашим побеседуем немного.

— А его нет.

— Как нет? — старпом ошалело уставился на Людмилу Ивановну.

— Ему лучше стало, и он в каюту пошел ночевать. Там ему удобнее.

— Давно ушел?

— Да нет, с полчаса всего. А я медпункт закрыла и к себе пошла. Даже вот лечь еще не успела, как видите.

— Людмила Ивановна, как же так? Мы же договорились, что пациент пока останется под наблюдением, — сунулся вперед возмущенный Вадим.

— Так ему лучше стало. Чего держать-то, если лучше?

Переглянувшись, Димыч с Вадимом бросились к лестнице.

В это время по правому борту раздался знакомый скрип и скрежет. Странно только, что раздался он посреди ночи, хоть и белой. Мы привыкли его утром слышать, как раз перед экскурсиями на какой-нибудь дикий берег.

— Что это? — прислушался Димыч, замерев на ступеньках.

— Мотобот спускает, — хлопнул себя по колену третий штурман. — Уйдет, гад!

Все, не сговариваясь, бросились к выходу на палубу.

На следующий день, ближе к вечеру, провожали туристов. Обошлось на этот раз без «Прощания славянки». Этой записи, к счастью, на борту нет. Настроение обеспечивали корабельные музыканты, играющие «Подмосковные вечера» и «Катюшу». Без «Катюши» у нас тоже никуда. Сейчас еще «Калинку-малинку» заведут — и полный будет порядок.

«Наши» туристы, привыкшие за десять дней видеть нас ежедневно на завтраке, обеде и ужине, подходили прощаться. Даже обнимались. Все же десять дней не так мало, со многими жаль расставаться.

Я поискала глазами Марту. Хоть она и провела основное время круиза на первой станции, все равно казалось мне почти родным человеком. И умница какая оказалась, сразу Алекса вычислила, на одной интуиции. Надо было сразу ее послушать, а не хихикать над старушкой. Ну, что же, теперь Марта может посмеяться над нами. А мне остается только согласиться, что она была права.

Марта обнаружилась в тесной компании русских туристов. Ну, а где же ей еще быть, в самом деле? Вон она, обнимается с «девочками» и плачут все хором. У меня даже глаза защипало от такой трогательной картинки. Марта тоже меня заметила и помахала рукой, подзывая. Потом, не дожидаясь, пошла навстречу под ручку с Вадимом и своей бессменной переводчицей — учительницей немецкого, комкающей в руке мокрый от слез платочек.

Я кивала в ответ на слова благодарности и пожелания счастья и все ждала, когда же швейцарская бабуська скажет, торжествуя, что была права насчет Алекса.

Не дождалась. Марта о нем, как будто, и не помнила вовсе. А может, меня пожалела — кому же приятно признавать свои ошибки.

— Марта, — сказала я, решившись. — Вы были правы насчет Алекса Маутера. Он оказался очень плохим человеком.

Она посмотрела на меня грустным взглядом, склонив набок голову, птичка швейцарская, и ответила, вздохнув:

— Увы. Я оказалась права. Но я бы очень многое отдала за то, чтобы мое мнение оказалось ошибочным. Иногда очень горько оказаться правым.

© Егоров О. Я., 2026

© ООО «Издательство «Вече», 2026

С 2011 по 2017 год автор этой книги в одиночку пешком с рюкзаком за спиной обошёл наше сибирское море – Байкал. Это, конечно, не кругосветка, какие совершает Фёдор Конюхов, но ведь у него и не было группы поддержки, спонсоров, спутниковой связи, а всё его имущество, включая еду, умещалось в рюкзаке за плечами. В пути он ежедневно вёл дневник, в котором отражал все свои впечатления, трудности и приятности, встречи на тропе. Книга написана на основе этого дневника, день за днём отслеживающего маршрут путешественника и все перипетии походной жизни. Описание пути может пригодиться будущим туристам, которые надумают полностью или частично повторить маршрут – все географические названия и имена людей подлинные.

Пеший туризм нелёгок, но нигде, как в пешем походе, не испытаешь такой близости к природе, не увидишь красоты тех мест, куда добраться можно только пешком. И поэтому в путь! Удачи!

Скорый поезд № 8 «Новосибирск – Владивосток» мчит меня на восток, приближаемся к Байкалу. Рассвело, народ в вагоне просыпается. Погода пасмурная, прохладно, но настроение хорошее. Я выспался, позавтракал, глазею в окно – красота! Как в песне: «Горы слева, горы справа, чудные места…» Проехали Иркутск – равнина кончилась, поезд виляет между сопок вдоль речки Малая Олха, забирается всё выше и выше, чтобы, преодолев перевал, вырваться к Байкалу и ещё более круто, серпантином, спуститься к воде и покатить уже ровно вдоль самого берега. А справа, прижимая рельсы к морю, будут выситься хребты, покрытые тайгой, осыпями, скалами. Это Хамар-Дабан – горная страна между Байкалом и Монголией, сюда я и стремлюсь. Помню, ещё в студенческие годы мы пели у туристских костров под гитару:

Тогда мы мало кто представлял, что это за Хамар-Дабан и где он находится, но от самого слова «Хамар-Дабан» веяло суровостью и романтикой, в нём слышался рокот горных обвалов, за ним угадывались горы, вставшие на дыбы и покрытые хмарью туманов, они манили нас, семнадцатилетних, к себе неизвестностью, и у нас сладко сжималось сердце от предвкушения приключений и подвигов. Как давно это было!

А сейчас мне шестьдесят четыре года, и я уже не раз побывал в этих горах, в Прибайкалье. Выйдя на пенсию, вспомнил бурную молодость: туризм, геологоразведку, скитания по дикой тайге, ночёвки у костра и прочие «прелести» бродяжьей жизни. Подумал: «А есть ли ещё порох в пороховницах?» Попробовал – есть. Теперь каждый год хожу в походы, в горы, благо дело, у пенсионера бессрочный отпуск и в любое время года – пользуйся и наслаждайся. Я и пользуюсь.

Нынче в моих планах уйти от Байкала вверх по реке Лангатую, через перевал Лангатуйские ворота пройти в центральную часть Хамар-Дабана и добраться до реки Снежной, а дальше… Дальше видно будет, карты на весь этот район у меня есть. Не смогу пробиться – вернусь своим следом.

По Лангатую в девятнадцатом веке купец Игумнов на свои средства пробил тропу, целую дорогу, её так и называли – Игумновский тракт, по нему гоняли гурты скота из Монголии. Но этой дорогой уже больше века никто не пользуется, и сохранился ли он – неизвестно, вот это и интересно разведать. А ещё в тех местах, за Лангатуем, в 1993 году загадочно погибла целая группа туристов из семи человек, одна девчонка спаслась – сумела выйти на Снежную, где её подобрали туристы-сплавщики и вывезли в «жилуху». Об этом была передача по телевизору – история наподобие «перевала Дятлова». Тоже интересно побывать в тех местах. Такие у меня планы. Впрочем, планы мои – не догма, я человек свободный, если что – по обстоятельствам скорректирую.

Иду я «в одного», то есть в одиночку. И вовсе не потому, что я такой отшельник, а просто в серьёзный поход не пойдёшь с кем попало, а в моём окружении желающих таскаться с рюкзаком за спиной нету. К тому же, забираясь в медвежьи углы, в глухомань, я рискую только собой, а рисковать чужими жизнями я не имею права и не хочу. Вон охотники-промысловики уходят на всю зиму в тайгу «в одного», и это считается обычным делом, а не каким-то подвигом. Просто надо быть уверенным в себе, в своих силах, не лезть на рожон и не терять голову. Что я и стараюсь делать.

Когда переезжали по мосту Иркут, посмотрел – вода в реке довольно высокая, прибрежные кусты подтоплены, видимо, в горах дожди идут регулярно. Для меня это важно (ведь чем больше воды в реках, тем труднее их форсировать), но не стоит паниковать раньше времени.

Попутчики в купе попались нормальные: две бабушки близкого мне возраста, одна из них с внуком шести лет, интересный мальчишка. Увидел мой огромный рюкзак, удивился и спрашивает:

– А почему у тебя такой чемодан?

Я отвечаю, мол, это не чемодан, а рюкзак, туристы с рюкзаками ходят.

– А ты турист?

– Да, турист, – отвечаю.

– А зачем ты турист?

Вот попробуй ответь, если я сам толком этого не знаю: нравится таскаться по белу свету с рюкзаком – и таскаюсь.

Мы с этим Владиком наговорились на всякие темы, всё ему интересно; бабушка его мне призналась потом, что она хоть отдохнула, а то он её вопросами замучил бы.

За время пути я разгадал все кроссворды, которые брал с собой, съел почти все продукты, предназначенные для поезда (остальные доем в первый-второй день пути). Сейчас я уже собрал рюкзак, уложил плащ и накидку от дождя сверху, чтобы быть готовым их быстро надеть, и – вот она, Слюдянка, выхожу.

Я здесь не в первый раз, сразу пошёл на автовокзал, мне надо доехать до реки Хара-Мурин, к месту моего старта, это километров семьдесят. Совсем немного ждал – шла маршрутка на Улан-Удэ, и в ней было свободное место. Проехали с час – остановились около кафешки перекусить. А мне ведь не терпится, поскорее надо. Смотрю, мужик садится в «тойоту», собирается отъезжать – я к нему, спросил, в какую сторону едет, оказалось, в мою. Я попросил подкинуть, он не отказал. Рюкзак свой из маршрутки мигом перекинул в «тойоту», и мы помчались. Оставалось ехать-то всего километров десять, мы их мигом проскочили. Вылез у моста с указателем «р. Хара-Мурин», посмотрел – серьёзная река: свинцовый поток несётся меж гранитных берегов, вздыбливается крутыми буграми на подводных камнях, чувствуется мощь и напор – вброд не перейти. Впрочем, мне её перебродить и не надо, я сразу вылез на нужном мне берегу. «Для истории» сфотографировал свой рюкзак под указателем «р. Хара-Мурин» и двинулся вверх по реке. И сразу же, как по заказу, начался нудный мелкий дождик. Я по-быстрому «зачехлился» (авиационный сленг, я ведь в армии служил механиком на самолёте), то есть надел плащ на себя и накидку на рюкзак.

Первые два километра, до Лангатуя (это правый приток Хара-Мурина), проскочил махом, здесь не тропа, а целая дорога; я обрадовался – цел, выходит, Игумновский тракт. Но радость была недолгой: на устье Лангатуя вытоптана огромная поляна со следами палаток и дальше никакой дороги, только чуть заметная тропка вдоль реки, похоже, рыбаки натоптали. По ней я и пошёл. Дождь накрапывает, Лангатуй несётся в двух метрах от меня, гремит по камням, вода с деревьев льётся на меня. Встретил рыбака на тропе, ходит по берегу, кидает блесну. Но вряд ли он что-то ловит: вода в реке высокая, мутная, ревёт на перекатах, что там рыба увидит?

Километров через пять тропа вдруг расширилась, но, только я обрадовался, она вдруг совсем пропала – начались прижимы, когда скала придвигается вплотную к реке и норовит столкнуть тебя в воду. Я оказался на крутом склоне, и где здесь может быть тропа – непонятно. Вдруг увидел на другом берегу двух человек у костра, они меня тоже, кричат что-то, за рёвом воды не разобрать, машут руками к себе, я понял, что тропа перешла на другой берег. Стал возвращаться и искать, где перейти Лангатуй. Где ни сунусь – сразу глубина, выскакиваю снова на берег. В одном месте показалось неглубоко, пошёл. Взял палку, опираюсь, медленно, но иду. Вода, конечно, холодная, но это терпимо, ширина не так уж большая, метров пятнадцать-двадцать. До берега осталось совсем немного, метра три, как стала увеличиваться глубина, меня течением потащило на ещё бо́льшую глубину, вода дошла до пояса и сбила с ног, не помогла и палка. Не успел я ни испугаться, ни растеряться – вплавь, несколькими мощными гребками быстро добрался до берега, зацепился за кусты и вылез на твёрдую землю. Весь мокрый, с одежды течёт, скорей достал фотоаппарат, он у меня висел на груди, под энцефалиткой (я про него совсем забыл, надо было завернуть в полиэтилен и спрятать в рюкзак), вылил из него воду и вынул аккумулятор, чтобы не замкнул. Потом привёл себя немного в порядок после «купания» и пошёл к костру знакомиться с мужиками да погреться, подсушиться немного.

Познакомились. Они друзья, один, Рашид, из Башкирии, другой, Сан Саныч – иркутянин. Хотели идти по Лангатую на Снежную (так же, как и я) и по ней сплавиться, но в дороге Сан Саныч захлестнул веткой левый глаз, и он у него совсем не открывается. Решили дальше не идти, а посидят, подлечатся и будут строить катамаран и сплавляться на нём к Байкалу, а потом и через Байкал. В общем, такие же, как я, как они сами себя назвали – «придурки». Просидел я с ними больше часа. У них суп был сварен, предложили, я не стал отказываться, поел. Предлагали и водочки, но это я твёрдо отказался, в тайге пить нельзя – это закон, я всегда его соблюдаю, до несчастья недалеко. Сан Саныч и глаз-то захлестнул, скорей всего, «под этим делом», но я, конечно, это только подумал про себя, вслух не сказал. Спросили у меня, нет ли лекарства какого для глаз, но у меня медикаментов вообще нет никаких, я знаю, что глаза надо промывать крепким чаем, только это и смог посоветовать.

Пока сидели у костра, мужики поведали мне целую историю про этот Игумновский тракт, местные старожилы рассказывали. В двадцатом году, когда отступали колчаковцы, в этих местах появился особый отряд, одни офицеры. Стояли лютые морозы, а офицеры стали скупать у местных жителей лошадей, причём предпочтение отдавали «монголкам» – местной породе, низкорослой и мохнатой, хорошо приспособленной к суровым сибирским морозам. Впрочем, потом стали брать всех подряд. И цену давали хорошую. Хоть для сибирского мужика остаться без лошади – крайняя нужда, но продавали, понимали, что не продадут – так военные так заберут, реквизируют. И собрался на станции Мурино огромный обоз, грузили его ночью, в полной темноте, костров на морозе не жгли, из вагонов офицеры таскали на подводы тяжёлые ящики. Что в них было, никто не знает до сих пор. И ушёл этот обоз вверх по Лангатую, по старому Игумновскому тракту (им тогда уже не пользовались), и больше о нём не было ни слуху ни духу. Позже уже, когда узнали про пропавшее золото Колчака, догадались, что это оно и могло быть, но куда оно делось – разве найдёшь? В Монголию, в Китай ли уехало или в тайнике надёжном спрятано – тайга крепко хранит свои тайны. Охотники, правда, наткнулись вскоре обочь тракта на медвежью яму, заваленную трупами военных, но золота в ней не было, видимо, это часть офицеров избавилась от «лишних».

Вот такую историю поведали мне Рашид с Сан Санычем. Сказали также, что нет-нет да появляются искатели колчаковского «клада», бродят по Лангатую, даже с металлоискателями, но чтобы что-то нашли – пока не слышно.

– Ты тоже будь повнимательней, – напутствовали они меня. – Мало ли как бывает? А вдруг?

С этим «а вдруг?» я и пошёл дальше. Хоть я и не падкий на «халяву», но взгляд непроизвольно порой отрывался от тропы и скользил по окружающим камням и деревьям – вдруг какой-то знак попадётся, затёс или другая метка? Впрочем, вскоре стало не до этого – дорогу преградила скала, нависшая над рекой. Тропа спустилась к реке и исчезла под водой, понятно, что здесь надо идти бродом. На лошади, может, и можно было бы пройти, но пешком, да против течения – нечего и думать, Лангатуй ревёт, как бешеный. Пришлось карабкаться по крутому склону, обходить скалу поверху. Над скалой узкий карниз проходил боком, прижавшись грудью к стенке и раскинув руки, вдавливаясь со всей силы в шершавый камень, чтобы не оторвало от скалы и не сбросило в реку. А на спуске, уже в самом низу, неудачно поскользнулся на траве и, падая, подставил правую руку, сильно ушиб большой палец.

Дождь до конца дня так и не перестал, я промок порядочно, несмотря на свою защитную одежду, и в полвосьмого остановился на ночлег прямо на тропе – замёрз да и устал изрядно. Остановился около огромного вывернутого корня – он стоит, как стена, а под ним ровная площадка, уже поросшая травой. Я по-быстрому поставил палатку и не стал даже разводить костёр – завалился спать. Ужинать не стал, так как поел у мужиков, переоделся во всё сухое и быстро уснул.

Утро, я проснулся, лежу, слушаю шум дождя по палатке, он со вчерашнего дня так и идёт с небольшими перерывами. Посмотрел, потрогал свой ушибленный палец – он распух в суставе, но вывиха вроде нет, просто ушиб или связку потянул. Из палатки вылезать в сырость неохота, но надо – нужда заставляет. Накинул дождевик на голое тело, вылез из палатки, поглядел на природу. Хмарь висит над Хамар-Дабаном, горы утонули в облаках, а деревья просматриваются сквозь туман мутно. Всё ясно: надо лежать, ждать погоду. Пока лежал, захотел есть; перекусил остатками колбасы и хлеба, что не съел в вагоне, запил водой из Лангатуя. Вода мутная, так как от дождей река вспухла и несёт песок, хлам и всякий мусор, даже булыжники катит, слышно, как они глухо перекатываются по дну. Но вода постояла немного, отстоялась, и можно пить, а в котелке на дне остался приличный осадок – я его выплеснул.

Лежал я часа два: поразгадывал судоку, подремал, потом слышу – дождь перестал барабанить. Я обрадовался, выглянул из палатки, но радости мне это не доставило: хмарь не разошлась, на каждой иголке хвои висит по огромной капле, готовой сорваться при малейшем прикосновении. И, конечно, на меня. Стал думать: сидеть и ждать погоду или идти дальше. И решился – пойду! «Смелого пуля боится, смелого штык не берёт!» – должно распогодиться. Мучительно было надевать на себя вчерашнюю одежду, она холодным мокрым комом лежала в углу палатки, как её бросил вечером, но без сухого комплекта одежды нельзя оставаться, и я её снял и упаковал в полиэтилен – кто знает, что ждёт меня дальше?

Уже в одиннадцать часов я собрался и двинулся вперёд – дальше, вверх по Лангатую. Тело к мокрой одежде постепенно притерпелось, от движения согрелось, и стало вполне терпимо, только путь становился всё трудней и опасней. Береговые кручи поднялись почти вертикально, Лангатуй крутился меж них зигзагами, прокладывая себе русло, а я тащился по узкой прибрежной террасе, пробиваясь сквозь мокрые заросли – вся вода скатывалась на меня. Тропы как таковой нет, старый тракт давно зарос деревьями и кустами жимолости, черёмухи, малины. Можно было только предположить место, где была дорога – просто в другом месте она пройти не могла. Иногда в мокрых местах попадались утонувшие в грязи брёвна старой гати – это было явным доказательством существования здесь когда-то дороги. Про колчаковское золото и что надо посматривать вокруг, я давно забыл, не до этого, стараешься смотреть больше под ноги, чтоб не оступиться да чтобы глазами на ветку не напороться.

К двум часам дня дошёл до речки Голой, она впадает в Лангатуй с противоположного, правого, берега. Место очень приметное – здесь Лангатуй делает крутой поворот почти на 180 градусов – и в другое время, при хорошей погоде, наверняка очень живописное, но мне не до красот, я опять промок до последней нитки. На другом берегу, в устье Голой, стоит охотничье зимовьё, но разве перебредёшь Лангатуй, он здесь несётся под уклон, как бешеный.

А впереди опять утёс над рекой, и надо его «облизывать» поверху, к тому же опять начал накрапывать дождик, и чем дальше, тем гуще. Я сбросил рюкзак под старым кедром, где посуше, и стал срочно разводить костёр, пока совсем не замёрз. Отогрелся, сварил суп гороховый из пакета, чай из ягод шиповника и пообедал под кедром – стало веселее. А дождь разошёлся не на шутку, ясно, что сегодня я отсюда уже никуда не уйду – буду ночевать. До вечера ещё походил пособирал дров и пробовал подсушиться, но ничего не получилось – дождь так и моросит, одежа больше мочится, чем сохнет. Так и лёг спать, опять сбросив мокрую одежду в углу палатки и переодевшись в сухое.

Ночь показалась длинной до бесконечности, еле дождался рассвета, который не принёс ничего нового, из палатки можно даже не вылезать – дождь так и шуршит по крыше. Много дум передумал и додумался: «Надо рвать когти отсюда. Никакого тракта здесь нет, всё давно заросло, и никто не ходит, одни медведи. Одному небезопасно. Пока недалеко ушёл, надо вернуться к Байкалу и пойти в другое место. На Патовое нагорье можно сходить, туда тропа точно есть. Опять же, фотик залил водой, а без фотографий что за путешествие? Да и дождь этот – когда он кончится? Три года назад, когда ходил на Соболиное озеро (здесь же, на Хамар-Дабане), дождь поливал четыре дня без перерыва, еле выбрался тогда, чуть дуба не дал. Так что решено – возвращаюсь!»

Приняв решение, я собрал всю волю в кулак, выскочил из тёплого спальника и натянул на себя мокрые одёжки (бр-р, чего мне это стоило!), стал быстро собираться и в девять часов тронулся в обратный путь вниз по Лангатую к Байкалу. В этот раз благополучно миновал обход скалы, где повредил палец. Подходил к нему с невольным страхом, уже знал, что меня ждёт – это реально опасно, ведь я карабкался чуть ли не на четвереньках, карниз узкий, и если сорвёшься… Но ничего, миновал, позавчера показалось страшнее.

К обеду дошёл до мужиков (я от них ушёл километров на десять), по дороге набрал им лисичек, они растут прямо на тропе под ногами целыми семьями. Рашид с Сан Санычем так и стоят на том же месте, жгут костёр, ждут погоды. Попил с ними чая, они мне показали, где перебродили Лангатуй. Ещё они мне подсказали, что я неправильно на палку опирался на броде: надо не опираться на палку, а ставить её выше себя и как бы висеть на ней, тогда её течением прижимает ко дну, и она намного устойчивее. Учту на будущее.

Вырубил себе прочную палку из ольхи и пошёл переправляться, где они переходили. Но идут дожди, вода за это время ещё поднялась, и стало глубже. Ступил в воду, пошёл – и сразу попал на глубину, стал разворачиваться назад – и меня сбило течением, немного протащило вниз. Выскочил назад на берег, опять весь мокрый. Но переходить-то надо! Решил поискать другое место. Снял рюкзак, оставил его на берегу, чтобы в случае чего не мочить вещи, и стал снова пытаться. На этот раз перешёл благополучно, вернулся за рюкзаком и тогда уже окончательно перебрался.

Мокрый после купания, я по-быстрому закинул рюкзак за спину и двинулся по тропе быстрым ходом, чтобы согреться. Прошёл с полчаса, но что-то никак не согревается, мокрый ведь с ног до головы, да ещё и дождь добавляет. Дрожь напала, никак не унять, аж потряхивает. Это плохой признак, можно простудиться, надо срочно костёр разводить и греться. Как раз попалась стоянка с кострищем, я по-быстрому натаскал сухостоя и распалил хороший костёр – дров здесь навалом. Огонь в рост человека, одежда на мне сразу запарила, по телу пошло тепло, ожил. Решил сегодня дальше не идти: идёт дождь, лес весь мокрый, отсижусь здесь, подсушусь немного. Продуктов у меня много, можно не торопиться. Пораньше лягу спать, а завтра при любой погоде выскочу к Байкалу, до него осталось километров десять, и преград нет – реку переходить не надо. На этом и порешил. Поставил палатку, сварил обед и до темноты крутился у костра: рубил и таскал дрова, сушился (а дождь снова мочил) да пил чай с малиной, её здесь целые заросли. Нашёл два подберёзовика, оставил их на завтра. А дождь так и не перестал.

Ночью поднялся ветер, по палатке шлёпали капли, а я гадал: то ли дождь опять идёт, то ли ветер сбивает воду с деревьев. Здесь, в ущелье, ветер не чувствуется, он только там, наверху. Проспал до полдевятого, встал, а из-за горы показалось солнце, и ни одного облачка на небе. Настроение сразу вверх, теперь жить можно! Торопиться мне некуда, я достал все вещи на просушку (после двух купаний в реке да трёх дней дождей сырости хватает) и развесил их на верёвках под солнышком. На самое тёплое место пристроил фотоаппарат и сотовый телефон – может, просохнут? Разогрел на завтрак вчерашнюю кашу, добавил туда два вчерашних подберёзовика, получилось сытно и вкусно. Вместо чая пил морс из красной смородины, её кусты краснеют совсем рядом. Лангатуй несётся рядом, как раз подо мной мощный порог, с поворотом, очень красивый, жаль, что сфотографировать нечем. Сплавляться по нему, по-моему, очень опасно, как мужики поплывут? Ночью на поясе, со стороны спины, нащупал клеща. Откуда он взялся? Ведь три дня мокрый с ног до головы, и в воде они не тонут, паразиты. Ковырял-ковырял я его ногтями, пытался подцепить, но не получилось, наверно, разорвал. Утром посмотрел (хорошо, что взял зеркальце) – красное пятно и ранка посередине. Надо бы прижечь, но никаких медикаментов нету. Взял из костра ветку с горящим углем на конце, начал прижигать. Но прижигать и смотреть на спину через зеркало очень неудобно, больше вокруг всё тело истыкал головёшкой. Плюнул на это занятие, набрал золы из костра, затёр золой это место – и забыл.

Подсушился, вес рюкзака сразу поубавился, вышел с ночёвки в двенадцать часов. Бодро топаю по тропе, день ясный и солнечный, ни комаров, ни мошек, в общем – благодать! Тропа идёт по берегу Лангатуя почти у самой воды, любуюсь рекой, её порогами. Через пару километров заметил хорошую тропу, уходящую вверх по ручью, притоку Лангатуя. Посмотрел, что направление её подходящее, и пошёл по ней. Тропа стала подниматься вверх вдоль ручья, а потом постепенно изменила своё направление почти на противоположное. Может, в какое-то зимовье ведёт? Вернулся к берегу, посмотрел на то подобие тропы, по которой я шёл два дня назад, и всё-таки решил идти по хорошей тропе, будь что будет. Опять пошёл вдоль ручья вверх, и тропа меня не подвела: сделала крюк, вышла на хребет и повернула к Байкалу. Ура! У меня отлегло от сердца – правильно иду. Тропа прямая, как стрела, идёт по густому лесу, кругом глухомань. Встречается много сырых мест, стоит вода в лужах, но их всегда можно обойти. Вот это, видимо, и есть тот Монгольский тракт купца Игумнова, о котором я читал в книге. Он, конечно, сильно зарос, но направление просматривается хорошо, не собьёшься. Потерял я на эти возвраты туда-сюда ровно час, но зато прошёлся и вдоль речки (туда) и по заброшенному Монгольскому тракту (обратно).

Около четырёх часов дня вышел на берег реки Хара-Мурин; река большая, мощная. Я искупался, развалился на солнышке, даже подремал немного. Потом пошёл на станцию Мурино, до неё километра два. По прошлому году помню, что электричка в Слюдянку идёт в шесть часов с минутами, поэтому не торопился, время в запасе было. Уже подходил к станции, оставалось совсем чуть-чуть, и смотрю – электричка ту-ту! – уехала из-под самого носа. Оказывается, расписание изменилось на целый час. Пришлось идти на трассу и голосовать попутку, чтобы доехать до Слюдянки, а оттуда в Ангарск, у меня там сестра двоюродная, Людмила, живёт, есть где остановиться. Ведь мне надо в мастерскую – отремонтировать фотик; что за путешествие без фотоаппарата?

Очень долго стоял на трассе с поднятой рукой, машины несутся на огромной скорости, кому охота тормозить? Уже около семи часов вечера недалеко от меня остановились две машины – грузовик с легковушкой в кузове и автобус. Номера транзитные, гонят машины из Приморья на запад, у них крепление легковушки в кузове ослабло, остановились подтянуть. Я подошёл, попросился, они меня взяли до Слюдянки. По дороге ещё застряли в пробке: фура на спуске не вписалась в поворот, легла поперёк дороги, перекрыла всё движение. Стояли ждали, пока краном её поднимали и оттаскивали. Приехал в Слюдянку поздно, начинало темнеть, уже никуда не уедешь. Пошёл вверх вдоль речки Слюдянки, ушёл за город и переночевал на берегу этой речушки. Хорошо – всё с собой: и дом, и стол.

Эти два дня провёл в Ангарске. Как приехал – сразу нашёл мастерскую, где ремонтируют фотоаппараты фирмы «Панасоник» (в магазине, где их продают, подсказали), отдал фотик в ремонт и договорился, чтобы сделали по-быстрому, за один день. Фотоаппарат у меня хороший, «Люмикс», не очень габаритный (что очень важно в походе) и с хорошим объективом – «Лейка» (старая немецкая фирма, у Симонова даже есть: «…с Лейкой и блокнотом, а то и с пулемётом…», песня военных корреспондентов). Ребята не подвели, и на другой день к вечеру я его получил, как новенький. Собственно, они его только разобрали и просушили, ремонтировать там было нечего. Они, когда принимали, сразу спросили – где искупал, в какой воде? Я сказал, что практически в дистиллированной, в горной реке. А вот если бы в морской воде или в болоте – было бы намного сложнее.

Вечером подкупил продуктов и наметил новый маршрут. На Хамар-Дабане есть Патовое нагорье – высокогорное плато, расположенное в самом центре этой горной страны. Здесь, на плато, много озёр, отсюда берут начало многие реки: Утулик, Шебетуй, Хара-Мурин. На карте оно выглядит в виде белого пятна (то есть безлесое пространство) посреди сплошной зелени (то есть тайги). Тропа туда есть, это совершенно точно, часть её я уже проходил два года назад. Мы тогда с Татьяной (женой) ходили на речку Утулик и встретили там на берегу двух туристов, парня и девушку. Они оказались из Чехии, Петер и Вера, довольно сносно говорили по-русски. Они возвращались как раз с Патового нагорья, значит, пройти можно. Туда и пойду.

Утром на первой электричке приехал из Ангарска в Слюдянку. Слюдянку я бы назвал столицей туризма. Расположенная на самой южной оконечности Байкала, она служит отправной точкой многих маршрутов: и на Хамар-Дабан, и в Саяны, и на Кругобайкальскую железную дорогу. К тому же здесь останавливаются все поезда, следующие по Транссибирской магистрали, и автомобильная трасса «Москва – Владивосток» тоже проходит через неё. Здесь всегда полно людей с огромными рюкзаками, вот и я ещё добавился. Пошёл по уже не раз хоженной дороге на юг, в сторону метеостанции «Хамар-Дабан». Этим маршрутом начиналось моё первое знакомство с горами в 2007 году. Прошёл мимо Мраморного карьера – огромные глыбы белоснежного мрамора валяются вдоль тропы, скатились с горы после взрыва. Когда идут взрывные работы, здесь лучше не ходить, об этом и плакаты предупреждают. Тропа идёт вдоль речки Слюдянки, перебегает её много раз с берега на берег. Тропа ухоженная, волонтёры постарались: вся почищена, бордюрчики камешками выложены, через речку мостики наведены с перилами. По такой тропе что не ходить? Плохо только – опять дождик пошёл, несильный, но неприятно. Народу попадается немного – будний день, а в выходные здесь народу полно, для иркутян это любимый маршрут выходного дня. С одним перекуром доскочил до метеостанции, это около двадцати километров. Хотел там заночевать, но посмотрел – народа много, кругом сырость, грязь, неуютно, решил пойти ночевать к водопадам, время до темноты ещё есть. Там тайга, дров навалом, обсушусь хорошо. Здесь-то, у метеостанции, весь сушняк давно подметён под метёлку туристами. Места мне здесь все знакомые, был уже три раза.

По крутой расселине спустился к речке Подкомарной (потому что течёт под Комаринским хребтом) и вдоль неё стал подниматься вверх. Дождь вроде перестал, но тропа идёт по кустам, по зарослям, с них вода осыпается, пока дошёл до первого водопада – промок до нитки, несмотря на плащ. Полдевятого остановился, место хорошее: поляна, вокруг кедры и водопад сорокаметровый недалеко проваливается в расселину, от него гул глухой идёт снизу, хорошо спать будет. Натаскал дров кедровых, обсушился, обогрелся, сварил покушать, наелся – и как раз вовремя – опять пошёл дождь. Я успел нырнуть в палатку. Хорошо, что палатку поставил на месте костра, это старый таёжный способ, мне отец об этом рассказывал. На месте ночёвки жжёшь большой костёр, земля под ним прогревается, потом угли сдвигаешь в сторону, застилаешь лапником и ложишься. Спишь всю ночь, как на печке. Вот и я уснул мигом.

Проспал до полдевятого. За ночь тучи разогнало, светит солнце, но трава и деревья всё ещё в воде после дождя, поэтому торопиться идти не стоит. Пошёл уже в одиннадцать часов вверх по Подкомарной. Прошёл ещё два водопада, фотографировать не стал, я их раньше снимал, ведь третий раз уже здесь прохожу. Тропа медленно поднимается вверх на перевал Чёртовы Ворота, слева остаётся пик Черского – первая покорённая мной вершина, её высота 2090 метров, это было в 2007 году. Перевал Чёртовы Ворота несложный, некатегорийный, наверху, в самой седловине, образовалось озеро, которое тоже называется Чёртовым.

На берегу озера я разулся, помочил ноги в воде, перекусил немного изюмом. Купаться не стал, так как не жарко: солнышко выглянет – тепло, а скроется – хочется что-нибудь тёпленькое пододеть. Немного продуктов спрятал в кустах на обратную дорогу, что их таскать взад-вперёд, всё равно буду здесь возвращаться, другой дороги нет. Отдохнул, рюкзак немного облегчил и зашагал дальше. На самом гребне перевала стоит пирамидка памятника, турист погиб под лавиной. Это не первый памятник, который я встретил, случаются трагедии в горах.

Здесь же, на перевале, встретил парня с девушкой, они хотели по хребту выйти на берег Байкала, но залезли в заросли стланика (это стелющийся кедр, практически непроходимый) и вынуждены были вернуться. Да ещё дождик их достал, видимости на высоте никакой, хорошо, что был навигатор GPS, за счёт него только и выбрались сюда, на тропу. Вот так поговорили – и расстались.

С перевала тропа серпантином спустилась в долину речки Спусковой, с обеих сторон высятся скалы – сурово и красиво. Спустился ещё ниже – началась тайга: кедры, ёлки, пихты, лес тёмный, угрюмый. Дошёл до места, где мы два года тому назад ночевали с Татьяной, я его узнал: кострище, таганок, кучка дров – всё как положено, решил здесь пообедать. Запалил костёр, сварил чай и заварил бульон, ещё доел кашу, которую варил вечером. Поел и лёг отдохнуть. Место хорошее – чистая полянка и вокруг кедры, кедры… А на кедрах шишки, на некоторых очень много, значит, год нынче на орех урожайный, и медведи сыты, на меня не будут бросаться. Лежу на спине, соображаю такие мысли, а по небу плывут облака, плывут и плывут. Только бы в тучи не собрались, дождь уже надоел.

После обеда зашагал дальше вниз вдоль Спусковой. Тропа петляет с берега на берег, речка небольшая, я не разуваюсь и не выливаю воду из ботинок после бродов. Когда шли здесь с Татьяной, она насчитала двенадцать бродов, но они простые, прохожу их легко.

На одном из бродов на берегу встретил двух мужиков, сидят отдыхают, жгут костёр. Разговорились. Они идут с Шебетуя (это по пути на Патовое, куда я направляюсь), хотели там порыбачить. Но на сегодняшней ночёвке к их костру вышел медведь, встал и стоит. У них была ракетница, хотели стрельнуть – она не выстрелила. Они в него ракетницей запустили – медведь ушёл. Утра еле дождались, собрались по-быстрому и сейчас топают назад, уже не до рыбалки. А соли с собой набрали рыбу солить – оставили всю на стоянке, говорят, пойдёшь – увидишь.

Конечно, увижу – я пошёл дальше. Дошёл до Утулика, хорошая речка, сплавная. Водные туристы заходят сюда со своими «кораблями» и сплавляются к Байкалу. Много порогов, красивая природа, рыбалка – всё это привлекает. Мне её надо форсировать, тропа переходит на другой берег.

Около брода через Утулик встретил группу туристов из Ульяновска, восемь человек – пятеро мужчин и три женщины. Они идут с Патового нагорья (куда я иду); хотели идти дальше, вдоль Хара-Мурина, но пришлось прервать маршрут: их старший, Дима, порвал связки на колене, и они возвращаются в Слюдянку. Я сразу посмотрел на свой большой палец, который повредил в первый день: он стал получше, опухоль ещё есть, но появилась подвижность, так что заживёт. Дима сидит под кедром, на правой ноге наложена шина из каких-то дощечек, а парень молодой, симпатичный, кудрявый, рядом гитара лежит, сразу видно – душа компании. Но не повезло! Туристы меня угостили чаем и супом гороховым, целый час мы с ними проговорили, я отдохнул заодно. У меня ведь в Ульяновске живёт брат Игорь, я им оставил его телефон, чтобы позвонили и сказали, что встречали меня в горах. И мой телефон они записали, чтобы потом позвонить и узнать, как закончилось моё путешествие.

С ними у меня произошёл небольшой интересный эпизод, который меня позабавил. Они сказали, что из Слюдянки поедут на Кругобайкальскую железную дорогу, чтобы там поотдыхать на берегу Байкала. А у меня было расписание поездов на Кругобайкалку, я достал свою тетрадь и стал диктовать, чтобы записали. Смотрю – слушают, но никто не записывает. Запоминают, что ли? Говорю: «Неужели всё запомнили?», а один парень говорит: «Лучше иметь тупой карандаш, чем острую память» и достал из кармана диктофон. Вот так, туристы теперь продвинутые – и навигаторы, и диктофоны, и спутниковые телефоны, не то что я – протёртая на сгибах карта да компас. Между прочим, они посмотрели на мою карту-двухкилометровку, по которой я иду, и подарили мне километровку на весь этот район, они с Интернета скачали. Бесценный подарок!

Эта встреча имела интересное продолжение. Один из этих туристов, Игорь Самойлов, оказывается, работал вместе с моей племянницей Людмилой, и, когда он вернулся из похода, Людмила его полушутя-полусерьёзно спросила: «Ты там моего дядьку случайно не встречал?» И он вспомнил эту встречу и понял, что тот одинокий турист и есть её дядька, у нас и фамилии с племянницей одинаковые. Будучи зимой в Ульяновске, мы с Игорем Самойловым встретились, посидели в кафе, поговорили, рассказали друг другу, как закончились наши «одиссеи», какие планы вынашиваем на будущее. Очень интересно было встретиться с человеком совсем в другом мире: в цивильной одежде, в цивилизованной обстановке. Я ему подарил большое фото Патового нагорья с озером и туром на его берегу, который они выложили как доказательство того, что я там был. А ещё газету ЗОЖ (Здоровый Образ Жизни) № 23 за 2011 год со своей заметкой «Притяжение Байкала», в которой описана и наша встреча на берегу Утулика. Воистину, мир тесен!

Тепло, как с близкими, расстался с ульяновцами и пошагал дальше. Пересёк Утулик, река широкая, но брод неглубокий, перешёл легко. Это не то что Лангатуй бешеный, где я купался несколько дней назад. Немного погодя перешёл ещё одну речку, Шебетуй, мне вдоль неё теперь топать вверх до самого конца, до Патового нагорья. Увидел на берегу стоянку мужиков, которые оставили соль, она так и лежит, прикрытая куском бересты. На ночёвку я здесь останавливаться не стал, медведь, может быть, далеко не ушёл. Прошёл ещё километров пять, встретил ручей и на его берегу заночевал.

Вчера вечером небо было ясное, я понадеялся и не стал накидывать полиэтилен сверху на палатку. Палатка у меня облегченная, двухместка, без полога, и, когда идёт сильный дождь, она протекает. Среди ночи, по закону сволочизма, загремела гроза. Пришлось выскакивать и в кромешной темноте натягивать плёнку на палатку, от дождя защищаться. Утром встал в полвосьмого, гроза прошла, но идёт мелкий дождь, сколько пройдёт – неизвестно. Надел плащ, пошёл добывать дрова. Рубил и таскал их целый час – неизвестно, сколько придётся здесь сидеть, может, три дня, натаскал целую кучу. Когда ходил за дровами, наткнулся ещё на одну тропу, звериную, идёт параллельно моей, видно, зверья здесь много: кормёжка хорошая, а люди бывают редко. Пока таскал дрова, опять промок, несмотря на плащ. Решил погреться, залез в спальник и ещё храпанул до полдесятого. Дождик вроде приутих, я распалил костёр, погрелся, посушился, позавтракал и решил не сидеть, идти дальше. Дров осталось – целая гора, вот будет радость, кто здесь остановится после меня. Я не жалею, в тайге закон такой – оставлять на стоянке дрова, растопку, продукты, мало ли какая ситуация может случиться?

Тронулся в путь уже в одиннадцать часов, дождик то посыплет, то перестанет. Тропа местами хорошая, местами не очень, идёт вдоль Шебетуя, то приближаясь к нему, то отдаляясь. Много бродов: и сам Шебетуй пересекаю с берега на берег и его притоки. Часа в два выглянуло солнце, стало веселее. Попался хороший сухой пригорок, я присел отдохнуть, пообедать и сделать записи в дневнике. В одном месте ночью на тропу навалило много деревьев (видимо, ветер шёл полосой), один кедр упал верхушкой прямо на тропу и всю тропу засыпал шишками. Я взял парочку в карман, буду баловаться на привалах орешками. На одном из бродов потерял тропу, она там идёт по пойме, и, видимо, весной её половодьем смывает, ничего не видно. Пришлось без тропы пробиваться до крупного леса, где она опять стала заметной.

В нескольких местах встретились медвежьи кучи, а ближе к вечеру увидел и его самого метрах в двадцати. Он шёл по тропе мне навстречу, увидел меня – и сразу свернул в сторону, в этот момент и я его заметил. Я на него закричал, но не со страху, а так, для острастки, чтоб он боялся. Потом я стоял и смотрел, а медведь вразвалочку, не спеша, убегал в сторону. Здесь уже высокогорье, деревья редкие, и его долго было видно, пока не скрылся. Большой медведь, старый, шкура тёмная, бурая, с проседью. Он шёл по тропе и за шумом своих шагов не слышал меня, а то бы он раньше отвернул, я бы его и не увидел. Убегать от него бесполезно, он бегает, как лошадь, остаётся только пугать, а лучше совсем не встречаться.

За день встретил два зимовья, одно совсем новое, поставлено рядом со старым, разрушенным, значит, охотники здесь бывают, тех же медведей бьют да в петли ловят. Но при мне никого не было.

К вечеру тропа по гребню отрога круто забрала вверх, зона леса кончилась, значит, достиг высоты около 1600 метров. Надо тормозиться на ночёвку. И тут Бог мне подкинул как раз вовремя сухую чистую стоянку с дровами и кострищем. Место очень красивое: долина речки расширилась, с обеих сторон скалы, как сторожа стоят. Пусть стоят, меня охраняют. Я быстро поужинал и завалился спать.

Переночевал хорошо. Ночью проснулся – один бок у палатки светится, а другой тёмный. Вылез наружу – огромная луна висит над горами, небо чистое и всё залито лунным светом, горы чётко выделяются на этом фоне – фантастическая красота!

Утром встал, быстро собрался и налегке пошёл вверх, на нагорье. Палатку и весь груз оставил на стоянке, схожу налегке – и вернусь, никто здесь ничего не тронет. Тропы уже практически нет, какие-то тропки сходятся, расходятся, совсем пропадают, иду напрямик по ложбине вверх, карликовая берёзка цепляется за ноги, мешает идти. Примерно через час поднялся на самый верх, огляделся. Волнистая равнина открылась предо мной: кое-где торчат кедрушки чахлые, мох, блюдца озёр. Правильно я читал, что «это кусок тундры, закинутый в небо», лучше не скажешь. Горы, окружающие плато, находятся ниже, поэтому вдаль видно очень далеко, лишь отдельные вершины торчат наравне или чуть выше. Не зря я сюда стремился, зрелище обалденное! Чуть в стороне увидел большое озеро, это и есть Патовое озеро, самое большое озеро нагорья. Подошёл к нему, на берегу выложен тур из камней, в нём должна быть записка. Да, под камнями нашёл консервную банку, в ней в полиэтиленовом пакете записка: «Группа туристов из Ульяновска в составе 8 человек (фамилии) поднялись сюда 9-го августа 2011 года». Я ниже дописал: «Я тоже дошёл. Егоров Олег из Новосибирска. 14. 08. 2011 г.» и положил банку на место. Сделал фотографии на память и двинулся в обратный путь. Пришёл на свою стоянку, подкрепился тем, что осталось от ужина, отдохнул и тронулся в обратный путь – пусть он будет полегче.

Теперь иду под гору, веселее. Но опять пошёл дождь. Здесь такая кухня погоды: с поверхности Байкала вода испаряется, северные ветры гонят облака сюда, на Хамар-Дабан, здесь они собираются в тучи и проливаются дождём, а потом речки несут эту воду опять в Байкал. Вот такой круговорот воды в природе. Шёл весь день под дождём, хоть и в плаще, но промок, когда долго идёшь под дождём, всё равно вода постепенно проникает. Ноги-то мокрые постоянно – бродов много, да и на тропе встречаются болотины. Вчерашнего медведя не встретил, видимо, он меня услышал раньше, ушёл. Я иду то песню запою, то громко закричу, чтобы медведи не дожидались меня и уходили, мне на них смотреть неохота.

Дошёл до зимовья, я в нём и планировал ночевать – палатку ставить не надо, да и кров понадёжней. Отдохнул немного и принялся варить гречневую кашу на сухом молоке. Зимовье очень хорошее, новое, в нём порядок, и я так оставлю. Увидел на столе книжечку стихов Роберта Рождественского, почитал немного, а то раньше не приходилось. Похож на Маяковского. Каша получилась очень вкусная, я наелся и растянулся на полатях. А дождик всё идёт потихоньку.

С утра поливает дождь. Эти дожди уже достали, один день всего был сухой (второй). Даже короткий дождик тайгу намочит, и идёшь по мокрой тайге – вся вода с веток на тебя сыплется. В зимовье отдохнул хорошо, выспался, планирую за три дня дойти до Слюдянки.

Утром проснулся и не смог открыть правый глаз. Ещё в первый день на ночёвке у водопада ломал ветку, и она мне спружинила по лбу. Я тогда даже не обратил внимания на эту ссадину, а туда, видимо, проникла инфекция: стал сначала припухать лоб в этом месте, потом отёк стал спускаться на правый глаз, он вчера уже плохо открывался, а сегодня веко совсем отекло, и от глаза осталась узенькая щелка, дальше не открывается. Стал, как китаец. Ещё сегодня ночью нащупал и вытащил клеща, сидел на шее. Август месяц – откуда они берутся? Хорошо, что я уже много лет делаю прививку от клещевого энцефалита, и это успокаивает. Просидел в зимовье почти до обеда, почитал Рождественского, повалялся, но идти надо, дождик с перерывами так и сыплет. Полпервого тронулся в путь, дождь не переждёшь, и за три часа хорошим ходом без остановок дошёл до Утулика. Вода из-за дождя поднялась, но деваться некуда, переходить надо. Подобрал крепкую палку на берегу и ступил в воду. Причём, брод идёт не поперёк речки, а наискосок, и, если сюда я шёл «по течению», течение мне помогало, подталкивало на брод, то теперь мне надо забирать против течения. Это намного труднее. Хорошо, что меня мужики на Лангатуе научили, что на палку надо не опираться, а держать её сзади и висеть на ней. И всё равно, каждый шаг давался с трудом. Поднимешь ногу и хочешь её поставить, а течение её отбивает в сторону, вот и балансируешь на одной ноге, пока не поставишь. Потом другую. Потом укрепишься, встанешь твёрдо обеими ногами – надо палку переставить, а её тоже течением сбивает. Да ещё надо забирать вверх по течению, иначе выйдешь на глубину и… поплывёшь.

С большим трудом, но перешёл Утулик, выбрался на берег. Здесь меня ждала награда – голубика. Крупная, сочная, склон аж сизый от неё, кто в такую даль пойдёт её здесь собирать? Наелся до отвала, надо же витаминами подпитываться. Подпитался, отдохнул и двинулся в путь, теперь уже вверх по Спусковой, опять броды с берега на берег. Впереди меня топает медведь, в том же направлении. Я его не вижу, но следы совсем свежие; где тропа идёт по влажной земле, отпечатки очень чёткие – и лапа, и подушечки пальцев, и когти. Коготки – будь здоров, погладит – не обрадуешься. Я, конечно, пою песни во всё горло и кричу ему, чтобы уступил дорогу. Потом следы пропали – свернул, может, меня услышал.

Около шести часов вечера дошёл до намеченной стоянки, я здесь под кедрами обедал три дня тому назад. Хорошо идти по знакомым местам, можно все стоянки запланировать. Вроде распогодилось к вечеру, и тайга подсохла. Я не спеша заготовил дров, собрал палатку, но устанавливать её не стал, установлю вечером перед сном на месте костра, чтобы спать потеплее. На ужин ел жареные грибы – прелесть! Пока шёл по тропе, набрал, они растут прямо на тропе, иногда даже наступишь нечаянно. Грибы все хорошие – маслята, подосиновики и даже один белый попался, брал только самые маленькие. Поужинал, попил чаю из брусничного листа и пораньше завалился спать. Хоть бы погода постояла, мокрота уже надоела.

Утро наступило серое, прохладное, но дождя нет, и это уже хорошо. Двинулся опять вверх, к перевалу Чёртовы Ворота. Последний подъём серпантином – и я на перевале. Ветрено, ветер с севера, холодный, гонит тучи туда, откуда я пришёл. Там, на горизонте, всё черно, наверно, на Патовом нагорье опять идёт дождь, не зря оно славится своей непогодой, чёрная дыра какая-то. Я вышел на озеро, уселся на «своё» место – чистый бугорок у самой воды, я всегда на нём отдыхаю и купаюсь, когда тепло. Но сегодня не тянет. Сходил в кусты, нашёл свои продукты, которые оставлял на обратную дорогу, никто их не тронул. Туристы-то точно никогда не возьмут, а зверушки всякие, грызуны, могут попортить. Отдохнул на озере, перекусил сухим пайком (у меня в кармане всегда есть курага, изюм, орешки, чтобы по-быстрому перекусить на ходу), нормально поем уже вечером, на ночёвке. Подошли четверо туристов, иркутяне, идут на Маргасанскую сопку, отсюда поднимутся на хребет и пойдут по нему, потом этим же путём вернутся. Я читал про этот маршрут, может, и схожу когда, побывать везде интересно. Они стали варить обед, а я освободил им хорошее место и двинулся дальше, к водопадам, буду ночевать на своей стоянке, где ночевал первую ночь.

Вниз идти хорошо, да ещё места знакомые – быстро дошёл. Таганок, лапник под палатку, куча дров – всё на месте, как оставил. Опять палил костёр на месте палатки, прогревал землю. Поужинал рано, ещё светло, решил порыбачить. Прошёлся вдоль речки с удочкой, покидал мушку минут десять – безрезультатно, не клюёт, решил, что рыбы здесь нету (а скорей всего, рыбак я такой). Но я не расстроился, с голода пока не умираю. Ходил вдоль речки – любовался природой. Здесь очень красиво – далеко видно долину реки, она с большим уклоном уходит вниз, тайга и скалы кругом. Глаз мой, слава богу, кажется, проходит, опухоль ещё есть, но она спустилась ниже, под глаз, так что глаз теперь открывается. Когда пришёл на стоянку, первым делом лёг отдохнуть. Лежал на спине под кедром, а на нём много-много шишек, висят прямо надо мной. Вот, думаю, если упадёт шишка, то прямо мне в голову, а я без каски, будет очень больно. Но пронесло, шишка не упала.

Прекрасно переночевал, под шум водопада так сладко спалось. Утром встал – солнце светит, ветерок играет, позавтракал и с хорошим настроением двинулся в путь. У меня сегодня нетрудный день, я наметил дойти до Слюдянки, до неё километров двадцать пять. Дорога всё под горку, вниз с хребта, тропа здесь набитая, волонтёрами почищенная. Поэтому доскочил быстро, на метеостанции только остановился один раз, пообщался с метеорологами, они меня помнят по прежним моим походам. Метеорологи, Андрей и Дима, весёлые ребята, все туристы, которые здесь бывают, естественно, интересуются в первую очередь, какая завтра будет погода, на что Андрей неизменно отвечает: «Погоду на завтра мы вам скажем послезавтра».

Между прочим, первый мой поход в горы был именно сюда, на метеостанцию, в апреле 2007 года. Я тогда у них переночевал, а на следующий день по Комаринскому хребту пошел в Слюдянку. Шёл в кроссовках, без лыж, по лыжне, и, если до обеда лыжня держала, то после обеда она на солнце подтаяла, начала рушиться, и это уже была не ходьба, а мучение. Шаг шагнёшь – два провалишься, а снега на Хамар-Дабане ой какие глубокие! Но выбрался. Спустился с хребта, а внизу, у Байкала, солнце светит, и никакого снега. Вот что такое высота.

Остановился на ночёвку, не доходя до Слюдянки километра два, чтобы утром быстро выскочить в город. Поставил палатку на самом берегу речки, она шумит по камням, спать будет хорошо. Устроил постирушку (в жилуху выхожу!), натянул верёвки между деревьями и развесил свои «живописные лохмотья». Вообще-то я ещё не сильно обтрепался, не долго хожу. Носки только выбросил в костёр – от них остался один верх, подошва вся «сгорела»: шутка ли, протопали они уже километров двести, и практически всё время мокрые. Погода наконец-то наладилась, или это я ушёл из этого Богом забытого места. Прошлой ночью подул южный ветер, разогнал тучи, и день сегодня хоть и не очень жаркий, но тёплый, солнечный, тряпки сохнут хорошо. Завтра хочу из Слюдянки уехать на Кругобайкальскую железную дорогу (Кругобайкалку), на стацию Половинная, я там уже дважды бывал. Там прекрасное место: песчаная коса, тихая бухта, отдохну пару деньков, а потом буду двигаться по берегу Байкала вверх, хочу побывать в бухте Песчаной и на острове Ольхон, много про них наслышан и начитан. Такие мои планы, хорошо бы ещё погода постояла.

Ночь оказалась какой-то тревожной и показалась очень длинной, наверно, мало устал за день. Среди ночи проснулся и долго не мог уснуть. Вроде бы никого нет поблизости, но ночь наполнена всякими звуками: то что-то треснет, то пискнет, то заскрипит. Я, вообще-то, не пугливый, но заснуть долго не мог. Утром проснулся, умылся, побрился и во «всём блеске», в разбитых кроссовках (на них просто висят лохмотья) отправился в Слюдянку, она совсем рядом. Утро солнечное, все мои шмотки просохли, рюкзак полегчал – жить можно! Поезд на Кругобайкалку идёт в полдень, время есть, и я зашёл в музей «Самоцветы Байкала», а то прохожу всё мимо него, а ни разу не был. А я всё-таки немного геолог, три курса геологоразведочного факультета окончил (потом, правда, перевёлся на самолётостроительный). Музей частный, его хозяин Валерий Алексеевич Жигалов – местный житель, в прошлом – фоторепортёр, а ныне – страстный коллекционер. Общительный, весёлый, с роскошной бородой – он произвёл очень хорошее впечатление, интересно рассказывая о собранных минералах, а их здесь более десяти тысяч, практически все известные на Земле минералы: великолепные друзы хрусталя, рубины, цирконы, кальциты, мусковиты, халькопириты и пр., и пр. Красота бесподобная!

В Слюдянке зашёл на рынок, купил омулей свежих четыре штуки, буду их вечером жарить. Ещё подкупил хлеба, сыра, колбасы и взял баночку пива; потом ехал в поезде и обедал с пивом. В купе попались интересные попутчики: Виктор Ильич и Ирина Владимировна, они из Иркутского университета, преподаватели. Много знают про Байкал, прямо влюблены в него, общаться с ними было очень интересно. У них на Байкале научно-исследовательская база, они едут туда работать. Подсказали мне, что совсем недалеко от Половинной, в Шумихе, живёт писатель Олег Васильевич Слободчиков, патриот здешних мест, защитник Байкала и вообще интересный человек. Надо будет встретиться с ним, поговорить.

И вот я на берегу Байкала. Сошёл с поезда на 110-м километре, станция Половинная. На запасном пути стоит паровоз – памятник ушедшей эпохи. У Кругобайкалки богатая история. Кругобайкальская железная дорога – это часть Великой Транссибирской магистрали, строительство которой началось в 1891 году одновременно с двух противоположных сторон, от Челябинска и от Владивостока. Уже к 1898 году на пути строителей встал Байкал. Первоначально было принято решение проложить железнодорожный путь от Иркутска до Байкала по левому берегу Ангары, а через само озеро организовать паромную переправу. Но не прекращались работы по изысканиям пути вокруг Байкала, и весной 1902 года начались работы по строительству дороги, огибающей Байкал по самой кромке берега, который в октябре 1905 года был принят в эксплуатацию. Кругобайкальский участок Транссибирской магистрали называли «Золотой пряжкой на стальном поясе России». Пряжкой потому, что она соединила разорванную Байкалом магистраль, а «Золотой» потому, что по количеству разного рода работ, приходящихся на один километр пути, и по трудности их выполнения Кругобайкальская дорога превзошла все выстроенные железнодорожные пути в мире. Одних только туннелей было построено сорок, а ещё мосты, подпорные стенки, галереи. Но в 1956 году была построена Иркутская ГЭС, и часть пути, проходящая по берегу Ангары, попала под затопление. Основной путь от Иркутска на восток был проложен западнее Ангары по сложному горному рельефу, а участок железной дороги от станции Байкал до станции Култук длиной 84 километра оказался тупиковым. Сегодня Кругобайкалка объявлена памятником инженерного зодчества и является излюбленным местом отдыха и путешествий туристов из разных городов и стран. Вот и я уже в четвёртый раз приехал сюда и, Бог даст, не последний.

Выйдя из поезда, сразу направился в туннель, это самый длинный туннель на Байкале, его длина 778 метров, он, как стрела, по прямой пронзает мыс Половинный, а сразу за ним, чуть спустишься на берег, прекрасная песчаная коса, обращённая к солнцу и прикрытая от ветра крутым откосом. Народу на берегу немного, кроме меня стоят ещё три палатки. Сходил на гору за дровами, здесь народу бывает много, так что дров не так просто добыть, поблизости весь сушняк выбран. Палатку поставил метрах в восьми от воды прямо на песке, буду спать под шум прибоя. Вечером жарил омулей: нашёл решётку и на ней поджарил, получилось отличное барбекю, только я их за ужином не осилил, пол-рыбины оставил на завтра. А после ужина сошлись у костра с соседями, молодыми парами из Ангарска и Улан-Удэ. За разговорами вечерок скоротали. А потом сидел на берегу, любовался ночным Байкалом – тихо, лунно, звёздно. Сегодня День авиации, а ещё день памяти папы – я помню.

Ура! У меня выходной! Не надо никуда топать, тащить рюкзак, искать тропу и лезть по скалам. Ночь была тёплой, под шелест волн спалось очень хорошо. Волны накатываются потихоньку на прибрежный песок и шепчут, шепчут… Утром первым делом искупался, освежился, хотя в воду лезть, честно говоря, было неохота. Потом валялся на берегу, читал газеты, разгадывал кроссворды и изредка окунался в Байкал, но вода прохладная, долго не поплаваешь. Как раз напротив меня, на другом берегу Байкала, торчат трубы печально знаменитого Байкальского ЦБК, дымок идёт, значит, его ещё не прикрыли, продолжает отравлять воду и воздух. Но общественное движение против него очень сильное, думаю, что прикроют.

Пока валялся, вспомнил, как приезжали сюда компанией отдыхать три года тому назад. Первую ночь переночевали, и я рано-рано утром, пока ещё все спали, тихонько вылез из палатки, взял удочку и ушёл рыбачить. Ходил-ходил по берегу, бросал-бросал мушку – ни разу даже не клюнуло. Пошёл назад. Смотрю, мужик на лодке с моря плывёт в залив, значит, с рыбалки, сети снимал. Я к нему: «Продай рыбки!» Он с радостью отвалил мне десяток омулей, и я, счастливый, потопал на табор. А там народ просыпается, выползает из палатки – встречают рыбака, посмеиваются заранее. Но когда я небрежно достал из рюкзака и вывалил на траву рыбу – улыбки пропали, сразу рыбака зауважали. Ещё больше зауважали, когда ели уху из омулей, а ещё больше – когда вечером на костре жарили их на рожнах и ели с хрустящей корочкой, закусывая «разведёнку» (так мы называли разведённый спирт). Здесь я только под действием паров этого напитка раскололся, и было много смеха и подначиваний, но всё-таки слава настоящего рыбака носила меня на своих крыльях целый день.

А солнышко ласковое, греет нежно, ветерок гладит кожу – это награда за прошлые дни дождей и сырости. Пока валялся, на берегу добавилось народу – привалила большая группа туристов-подростков из Иркутска, человек пятнадцать. Сразу стало шумно и весело, народ молодой, голосистый, смешливый. Они занимаются в турклубе, в походы ходят организованно (не то что я – шатун-одиночка), с ними два взрослых руководителя. Мне интересно было пообщаться: где были, что видели? Туристы рассказали, что ходили в десятидневный поход по Хамар-Дабану, поднимались по реке Солзан, забирались на хребет, да попали в заросли стланика, еле выбрались. Сюда, так же как и я, приехали отдохнуть, покупаться, позагорать. Зашёл разговор о питании в походах, и от них я почерпнул много полезного для себя. Самые «выгодные» продукты (не в смысле экономии денег, а в смысле соотношения «калорийность – вес») – это орехи, сухофрукты, сушёное мясо. Тут же рассказали, как готовят мясо для похода, чтобы не портилось. Тонкими ломтиками нарезанное мясо окунают на две-три секунды в кипящий насыщенный раствор соли (каждый по отдельности!) и после этого сушат в духовке или в сушилке. Мясо получается с белым налётом соли, не портится и в каше разваривается быстро. Всё это я взял себе на вооружение, намотал на ус. Ну, а сухое молоко, яичный порошок, шоколад, талкан (ячменная мука) я и раньше брал, знаю их высокую питательность. Тушёнка и сгущёнка – это вкусно, конечно, но тащить тяжело, поэтому я их не беру.

Довалялся я до обеда, поел и не выдержал – рванул дальше, в Шумиху, к писателю. Тропа натоптана рядом с рельсами, ровная – ни вниз, ни вверх, пять километров я мигом проскочил. В этой Шумихе всего пять домов, в одном из них и живёт Олег Васильевич Слободчиков с женой. Ему 61 год, высокий, широкий в плечах, настоящий русский богатырь с окладистой бородой и голубыми глазами. Нельзя сказать, что он мне обрадовался, может, сидел работал, а тут какой-то прохожий турист отвлекает. Но не выгонять же, пригласил меня на веранду, разговорились. Я ведь впервые общался с настоящим писателем, мне было всё интересно узнать о писательском труде. Он показал мне свои книги: романы «Заморская Русь» (про Аляску), «Похабовы» (про первых поселенцев на Байкале), «По прозвищу Пенде» (тоже про освоение Прибайкалья). Олег Васильевич пишет на исторические темы, он член Союз писателей России. Я его книг не читал, не попадались, но вернусь – поищу, прочитаю. Проговорили около часа, и я откланялся, не посмел его дольше задерживать, хотя с таким эрудированным человеком приятно пообщаться.

В шесть часов вечера двинулся дальше и сразу же начал присматривать место для ночлега. Но берег очень крутой, крутизна начинается от самых рельсов, а внизу, у воды, камни, палатку нигде не поставишь. Прошёл восемь километров (каждый километр отмечен столбиком с цифрой, не ошибёшься), заметил небольшую ложбинку на горе и решил здесь тормознуться. Забрался наверх, нашёл более-менее ровное место под палатку, притоптал траву и заночевал прямо посреди густого берёзового леса. Дров полно, тихо, а на берегу ветерок приличный, видно сквозь стволы, как белые барашки бегут по Байкалу. Костерок развёл небольшой, обкопал его, чтобы пожара не устроить, сварил последнего омуля и вкусно поужинал. Солнце село, и сразу стих ветер, я завалился спать.

Проснулся в семь часов, выспался. Утро тихое, тёплое, и ночь была тёплой. На море штиль, солнце пробросило дорожку до самого берега. Я не стал завтракать (завтрак надо заработать!), а быстро собрался и тронулся в путь. Передо мной мыс Толстый громоздится огромной выпуклой горой, через него, естественно, пробит туннель. Туннель длинный, с поворотом, пока недалеко от входа – немного видно под ногами, а дальше свет слабеет, слабеет и, наконец, настаёт кромешная тьма. Иду ощупью – правая рука вытянута в сторону и скользит по стенке туннеля, а ноги поднимаю повыше, чтобы не запнуться. Иду так, пока не появляется впереди свет, идти становится легче. Стали видны стены туннеля. Они выложены гранитными плитами, плотно пригнанными друг к другу. Своды выполнены в виде параболы, это оптимальная по прочности форма: стены выкладываются с двух сторон, а сверху устанавливается замыкающий камень и конструкция держит сама себя. Каменотёсы здесь работали из Италии и Албании, видимо, хорошие специалисты, больше ста лет прошло, а вся облицовка цела, только подкоптилась немного от паровозов. Вышел из туннеля – и сразу отличное место для отдыха: столик со скамейками, полянка для отдыха. Я первым делом искупался (нагишом, конечно), позавтракал, расстелил коврик и прилёг поваляться. Посчитал километры: до порта Байкал ещё четырнадцать километров, там на пароме через Ангару – и Листвянка. Её уже видно на горизонте, мыс Лиственичный крутым быком выпирает в море. А солнце всё выше поднимается над Байкалом, надо идти, а то будет жарко. Но это гораздо лучше, чем дождь. Один час иду, потом делаю привал на час-полтора: купаюсь, загораю. И места для отдыха попадаются очень удачные: хорошие пляжи, удобные спуски к воде. Чем ближе Листвянка, тем больше людей попадается, день жаркий – приехали отдыхать.

В порт Байкал пришёл около четырёх часов дня. Крутая гора, под ней небольшой посёлок, прижатый к воде, и тупиковые пути Кругобайкалки – дальше дороги нет. Почти час сидел, ожидал паром, осматривал эти места и вспоминал всё, что с ними связано. Здесь жил и писал Валентин Распутин – «совесть земли Сибирской». Здесь же погиб другой сибирский писатель, талантливый драматург Александр Вампилов: перевернулась моторная лодка, и он утонул, совсем чуть-чуть не доплыл до берега – холодна вода байкальская. Было ему всего 35 лет.

Пока ждал паром, очень удачно познакомился с местным парнем, ему лет тридцать, зовут Ростислав. Он раньше работал проводником, водил туристские группы по Байкалу и хорошо знает эти места. Узнал, куда я иду, и подсказал, как лучше обойти непроходимый мыс Листвянский: надо в Листвянке свернуть в падь Крестовую и по ней двигаться параллельно берегу Байкала, а потом через перевал выскакиваешь опять на берег. И на карте показал мне этот путь. Вместе с ним мы переплыли на пароме исток Ангары и вместе направились в падь Крестовую. В этой пади находится знаменитая Никольская церковь на Байкале, очень древняя, Ростислав туда направлялся. Он верующий, каждый год ездит в Иерусалим и, естественно, посещает все церковные мероприятия. Я с ним вместе зашёл в церковь, благословился у Николая-угодника (икона очень древняя, XVII век) и получил помазание от батюшки. Мне дали буклет об этой церкви и молитву о сохранении в пути. Я, хоть и не верующий, не стал отказываться, противиться – зачем гневить Бога, когда отправляешься в далёкий и опасный путь? Выйдя из церкви, двинулся вверх по Крестовой пади. Сначала это была улица, потом дома кончились, и началась тайга. Дорога хорошая, по ней ходят машины, только вездеходные – очень грязно. Попалась брусника, подпитался немного; голод она не утолила, но навитаминизировался. Отошёл от Листвянки километра четыре – попался ручей поперёк дороги, как раз мне уже надо тормозиться на ночлег. У дороги останавливаться не стал – жильё близко, мало ли кто появится, а я ведь один. Отошёл вдоль ручья в чащу, где меня не видно с дороги, вытоптал пятачок в траве и заночевал.

Утром опять выбрался на дорогу и зашагал дальше. Дорога так и идёт по долине речки Крестовой: слева речка, справа гора – никуда не свернёшь. Немного прошёл от своего ночлега – наткнулся на двух мужичков бомжеватого вида, сидят на каком-то тряпье у догорающего костра, видимо, здесь у дороги ночевали. Я прошёл ходом, останавливаться не стал, только поздоровался. Это явно не туристы, вот с такими-то типами мне и не хочется встречаться. Километров через десять дорога резко пошла в гору, это перевал Чёрный. Попыхтел, попыхтел – забрался, и сразу вдоль другого ручья – вниз, вниз до самого Байкала. В устье ручья расположилась база отдыха «Вечный страдалец» (над воротами прочитал), но желающих страдать, видимо, нет, народу на ней я что-то не заметил.

В Байкале первым делом я искупался, а вторым делом стал соображать насчёт пожрать. Рядом табором стояли туристы, я к ним на костёр пристроил свои котелки. Разговорились, они из Архангельска и Санкт-Петербурга, путешествуют дикарями, уже побывали на Хамар-Дабане и Кругобайкалке, сегодня за ними придёт катер и увезёт в Иркутск. Пообедав, двинулся вдоль Байкала, впереди деревня Большие Коты. Дорога отличная, идёт невысоко над водой по склону. Кругом сосновый лес, и ветерок с Байкала, а день солнечный – прямо чувствуется, что воздух напоен сосновым ароматом. Но жары большой нет, ветерок её сдувает.

После Больших Котов тропа стала узкой и намного сложнее, в одном месте даже стоит указатель «Опасная тропа». Действительно, очень крутая осыпь из мелкого щебня и песка падает до самого Байкала, двигался по ней почти на четвереньках, припадая телом к откосу и придерживаясь рукой, потому что оступиться и посыпаться вниз – остановишься только в Байкале, а до него метров сто, не меньше. Дошёл до мыса Соболев – это огромная гора, горбом выдающаяся в море, обойти её можно только поверху. Вот я и карабкался на неё сначала вверх, потом вниз, целый час ушло.

Интересно, что скалы здесь не сплошной камень-монолит, а крупная обкатанная галька, которая залита какой-то грязью, и всё это окаменело, получился конгломерат. Причудливые скалы из конгломерата серо-бурого цвета, фантастические нагромождения – очень красиво! С высокого берега мне хорошо виден Хамар-Дабан на противоположном берегу Байкала, там гремит и сверкает гроза. Как хорошо, что меня там уже нету!

А тропа бежит дальше вдоль Байкала, идти по ней хоть и не легко, но интересно. Она почти всё время идёт над водой на высоте метров 50 – 100, иногда спускается на берег, на отмель. Местами, где ровный откос, тропа идёт ровно над Байкалом, а где нависают скалы – тропа скачет по ним то вверх, то вниз, совершая иногда крутые пируэты. Дошёл до Чёртова моста – знаменитое место, много про него страхов начитался. Подходишь к нему – всё, тропа упирается в отвесную скалу, дальше прохода нет. Но когда подойдёшь ещё ближе, вплотную, заметишь нишу, а под ней карниз, по которому и проходишь над пропастью лицом к скале и распластав руки. Вниз не посмотришь, и это хорошо. Бытует рассказ о том, что когда-то на этом карнизе столкнулись нос к носу медведь и безоружный человек. Встреча произошла в сумерках, они замерли и стояли друг против друга какое-то время. Первым не выдержал медведь, он попытался развернуться и сорвался, разбился. Об этой встрече человека с медведем напоминает название – Чёртов мост. Я его благополучно миновал и топаю дальше. Фотографировать хочется на каждом шагу, такая красота кругом! И Байкал, когда идёшь над ним, излучает такую энергетику! Чувствуется его мощь, его громадность. Исчез из виду другой берег – Байкал расширился, и это огромное море прямо дышит силой, мощью, всей своей громадой воды.

Дошёл до пади, называется Нижняя, у меня здесь запланирован ночлег. На берегу познакомился с молодыми людьми – Ульяной и Евгением, они приплыли сюда из Иркутска на катере отдохнуть на выходные, собирались уже двигаться к дому, сидели перекусывали. Угостили меня чаем с бутербродами – я не смог отказаться, есть уже сильно хотелось, дело к ужину. Очень хорошо поговорили, девушка попробовала мой рюкзак – взяла его на спину – и ужаснулась: как с таким идти? А вот иду, килограммов двадцать тащу. Палатка, спальник, топор, еда, посуда, одежда и ещё всякая мелочь, без которой не обойтись – вот и набирается.

Ночевать ушёл от берега метров на двести, нашёл отличную стоянку – кругом сосны, сухо, чисто и дров навалом. Но жечь большой костёр здесь не стал – национальный природный парк, разведение костров вообще запрещено. Костерок развёл небольшой, сварил ужин и сразу засыпал угли землёй (от греха подальше). Только залез в палатку ночевать – и тут такое началось! Резко, в одно мгновение, налетел шквальный ветер, да такой порывистый: то затихнет, а то как даст-даст – бедная моя палатка того гляди сорвётся и улетит. Давай я её срочно укреплять, ставить недостающие оттяжки, а то обычно обхожусь всего двумя. А потом начались гроза, ливень, громыхало здорово. Так под этот грохот я и заснул.

Лежу в палатке, проснулся, вылезать неохота – на улице накрапывает дождь, стучит каплями по палатке. Ветер вроде поутих, но тучи по небу бродят – сыплют дождём. Я уже от дождика отвык, целых шесть дней было сухо, без дождя, опять в сырость идти не хочется. Но куда деваться? Слышно, как в берег Байкала бухают волны, а до него метров двести, значит, штормит хорошо. Интересно, как вчера добрались до Иркутска мои собеседники – Ульяна и Евгений, на Байкале в такой шторм попасть не дай бог!

Пока я завтракал, не спеша собирался, короче, тянул резину, дождь прекратился, и я двинулся дальше. Тропа после ночёвки пошла отличная – появилась прибрежная терраса, и тропа ровненькая идёт над обрывом – хоть боком катись! Прошёл мыс Большой Кадильный, на нём причал, несколько изб стоят, но людей не видно, только собаки полаяли немного. Назвали мыс так потому, что раньше здесь обжигали известняк, и эти печи дымили день и ночь, кадили, далеко было видно, вот и назвали – Кадильный. Дальше тропа превратилась вообще в дорогу с двумя колеями, но ненадолго, до следующего мыса, километра на три. На этом мысу находятся пещеры, так по этой дороге возят туристов от причала до пещер. Я тоже сходил к этим пещерам, оставил рюкзак и поднялся на гору посмотреть, что за пещеры. Увидел две – ничего особенного: маленькие, грязные, какие-то неуютные, зайти в них можно только ползком. Я, конечно, не полез, посмотрел и вернулся.

На поляне встретил туристов из Воронежа, восемь человек. Они пришли из бухты Песчаной, куда и я хочу попасть. Они мне рассказали, как туда идти. Тропа по берегу не везде есть, местами надо обходить прижимы прямо по тайге, далеко от берега. Меня эта встреча сильно воодушевила. Раз они прошли – я тоже пройду! И я бодро зашагал дальше.

Тропа набитая и очень популярная у туристов, даже иностранных. Встретил двух туристов из Австралии – женщина лет 40 и с ней дедушка с белой бородой, как потом выяснил, ему 75 лет. Их ведёт проводник, молодой парень, который держится поодаль, видимо, чтобы не мешать им наслаждаться природой. Мы идём попутно недалеко друг от друга, я вижу, как иногда дедушка останавливается, поворачивается лицом к Байкалу, вздымает руки к небу и оглашает окрестности дикими воплями, типа тарзаньих, видимо, от избытка чувств. Мы с ними вместе обедали, как-то объяснялись жестами, но без знания языка много не наговоришь. Ещё встретил парочку из Испании, молодые парень и девушка, с ними две собаки, эти идут без проводника, с картой и навигатором. Вот и все мои встречи сегодня на тропе, которая называется ББТ – Большая Байкальская Тропа.

В шесть часов вечера дошёл до Большого Голоустного и сразу на околице увидел магазин «Причал». Что ж, «причалил», подкупил продуктов и съел мороженое – мой любимый деликатес! Потом двинулся на другой конец села, это километра три. Остановилась около меня иномарка, мужичок, в годах уже, предложил подвезти, едет в Иркутск. В Иркутск мне пока не надо, а до мостика через речку Голоустную доехал. Дальше надо искать тропу в бухту Песчаную, и здесь мне помог бывший егерь этого района. Его усадьба стоит на отшибе, рядом с учебным полигоном Иркутского госуниверситета. На мой стук он вышел за ворота – сильно пожилой, но коренастый, крепкий ещё. Поворчал немного: «Идут все, идут, и никто не возвращается. Куда идут?» Но куда идти, показал.

Дорога начинается прямо за его домом, метрах в ста, уходит влево по лощине и медленно поднимается вверх. Вдоль неё даже тянется линия электропередачи. Примерно через километр стоит большая лиственница, и дорога расходится на три – идти надо по правой (мне это егерь рассказал). И я пошёл – всё сходится.

Я так подробно описываю некоторые места, чтобы, если кто пойдёт этим путём, мог руководствоваться. После развилки у большой лиственницы тропа спустилась к речке Голоустной, прошла немного вдоль неё и свернула в распадок. И здесь мне попался хороший знак – вкопан столб и на нём указатель: «Экологическая тропа. Большое Голоустное – 5 км (стрелка влево), бухта Песчаная – 35 км (стрелка вправо)». Ура, я на верном пути! Настроение сразу подпрыгнуло, а то вечереет, глухомань кругом, погода портится – не очень весело. Да ещё слова лесника запали в голову: «Идут все, идут, и никто не возвращается». Стал присматривать место для ночлега: распадок мрачный, узкий, по бокам густо торчат скальные утёсы – останцы. Но делать нечего, надо останавливаться на ночлег. Увидел лужу с дождевой водой на дороге и около неё тормознулся. Выбрал место поровнее, притоптал траву и поставил палатку. Вокруг торчит много сухих тонких лиственниц, как пики, я их натаскал на дрова и распалил весёлый костёр. Воды начерпал кружкой из лужи (она отстоялась, прозрачная), сварил суп из пакета и чай из шиповника. Место мрачное, неуютное, но надеюсь, что к костру «миша» (медведь) не рискнёт подойти, поэтому я поужинал и завалился спать.

Утром встал, осмотрелся – глухомань! – и, первым делом, вырубил себе мощную палку, буду обороняться от медведя; нападёт – засуну ему в глотку. Потом собрался и пошёл дальше, вверх по ущелью. Места, конечно, дикие – тайга, глушь, скалы, как жандармы, нависают то слева, то справа. Я иду и стараюсь больше шуметь, чтобы далеко было слышно, что Я иду. Иду, ору песни, чаще других вот эту:

Тропа поднялась на перевал – здесь опять стоит указатель на бухту Песчаную, но до неё уже осталось 25 километров (было 35). Отдохнул на перевале и пошёл вниз, к Еловке. Еловка – совсем небольшая речка, даже, я бы сказал, большой ручей, я его легко перемахнул вброд по колено и по левому берегу двинулся вверх по течению. Тропа нормальная, видна хорошо, идёт рядом с водой и не теряется. От самого Большого Голоустного на тропе лошадиные следы, двое едут на конях впереди меня, явно, что это местные, но мне с ними встречаться не хочется, мало ли, что за люди. Попадутся какие-нибудь алкаши, готовые за бутылку порешить человека – и всё! Глухая тайга, никто никогда меня здесь не найдёт.

Прошёл час вдоль Еловки – ручей раздвоился и тропа тоже. Попробовал пойти по левой, немного прошёл – увидел вдали зимовьё, лошади стоят рядом, значит, мои попутчики сюда и шли. Я не стал обнаруживать себя (зачем рисковать?), а вернулся на развилку и зашагал направо, на северо-восток (сверился по компасу, солнца не видно). И тут пошёл дождь, да такой хороший – пришлось встать под берёзу и пережидать его. Переждал и пошёл дальше – собирать воду с кустов, лес-то весь мокрый; чуть заденешь ветку – вся вода на тебя.

Тропа медленно поднимается на Приморский хребет, тайга вокруг всё угрюмей и угрюмей, попадаются скальники, мелкие озерки, заросли кустарников. Ручей исчез, и даже ложбинки не осталось, значит, я уже иду по хребту. Шёл-шёл и упёрся в поваленную сушину, а на ней топором крупно вырублено: БАЙКАЛ и стрела вправо. Всё правильно, про это место мне говорили туристы из Воронежа два дня тому назад и даже показывали фотографию, где они сидят на этом дереве. Пошёл вправо, по тропе, она с затёсами, нигде не теряется, только мрачная какая-то: мох на деревьях висит клочьями, каменюки торчат, покрытые мхом, да глянцевые листья бадана хрустят под ногами. Неожиданно в этой глуши встретил парня – идёт навстречу с небольшим рюкзаком, собирает кедровые шишки по пути. Остановились; он с Украины, зовут Дима, уже месяц путешествует по Монголии и Восточной Сибири. Сейчас идёт в Большое Голоустное, там должен встретиться со своей девушкой. Я с уважением посмотрел ему вслед – смелый пацан!

Вскоре тропа пошла резко под гору, и по распадку я выскочил на Байкал, это мыс Средние Хомуты. На берегу дом лесничего, какой-то навес типа беседки, ветрено, сыро. Залаяла собака, из дома вышел лесничий с ружьём, ближе оказалось, что это женщина, но какая-то неприветливая, видно, ей туристы эти надоели. Спросил у неё насчёт переночевать, она показала на хибару – можешь располагаться, пятьсот рублей в сутки. Заглянул я в неё – голая, холодная, неуютная, дров нету, мне она не понравилась. Развернулся, ушёл.

Набрал в котелки воды из Байкала и ушёл по тропе, по которой пришёл, метров на триста в глубь тайги (чтобы леснику меня не было видно), расположился прямо на тропе. Раскочегарил костёр, благо что сушняка здесь навалом, и кругом всё сырое после дождя (пожара можно не опасаться), натянул верёвку между деревьями – буду греться и сушиться. Согрелся хорошо – костёр добрый, а вот насчёт подсушиться – не получилось, одежда больше мокнет, чем сушится, так как с небольшими перерывами идёт дождь. Недалеко отсюда, когда присматривал место для ночёвки, наткнулся на большие кости: рёбра, мослы. А чуть дальше увидел построенную вышку и всё понял: это охотники на медведей строят такие скрадки и кладут приваду – пропащую корову или лошадь. Потом залазят на вышку и сидят, дожидаются, когда медведь придёт на запах тухлятины, здесь они его и встретят полновесной пулей. Чтобы ко мне ночью «миша» не пришёл, перед тем как спать, я закатил в костёр пару брёвен потолще, будут шаить до утра – и мне спокойнее.

Утром проснулся – дождя нет, всё прекрасно, я вышел на берег Байкала и потопал дальше, к бухте Песчаной. Сначала пошёл у воды, береговой полосой, но метров через триста уткнулся в отвесную скалу, спускающуюся в воду. Попробовал пройти под ней по воде, но глубина дошла до пояса, а дальше ещё глубже, так что пришлось отступить, я не Ихтиандр. Вернулся назад (здесь на берег не подняться, круто), встал на тропу, и она меня сразу понесла в поднебесную высь обходить скалы. Первую скалу обходил ровно час, спустился в распадок; и снова круто вверх – следом другая скала. Байкала хоть и не видно, но он рядом, до него рукой подать – слышно, как чайки орут, видимо, делят добычу. Тропа здесь малохоженая, туристы ходят редко, и более опасная. Иду осторожно, «на мягких лапах», оступиться или запнуться здесь нельзя – чревато. В одном месте на краю тропы лежал камень, я его спихнул ногой вниз – долго-долго он катился, набирая скорость, потом скрылся за выпуклостью берега, и уже не видно было, а только слышно, как он плюхнулся в воду. Высоко! Так что вестибулярный аппарат здесь тренируется отлично, а также сердечно-сосудистая система (вверх-вниз), опорно-двигательный аппарат и всё остальное. Хорошо ещё, что с неба не капает, а то по мокрым камням идти было бы намного сложнее.

Ближе к обеду совсем распогодилось, выглянуло солнце. Я уселся на вершине очередной «горушки» на тёплом валуне отдохнуть. Кругом такая благодать! Байкал плещется где-то внизу, метров триста-четыреста, слышен только прибой. Лес вокруг сосновый, целебный, пропитан скипидарным духом: дышишь – не надышишься; ласковый ветерок с моря обвевает, холодит кожу. Дали скрываются в сиреневой дымке, но уже показался Бакланий камень (утёс, выступающий из воды), а за ним видна бухта Песчаная – цель моего путешествия.

После этого привала тропа спустилась вниз – и пропала. Пришлось идти по камням у самой воды, на камнях тропу не увидишь. Попался прижим – прошёл его бродом, глубина – почти по пояс, маленько низ рюкзака намочил. Остановился пообедать – достал все вещи из рюкзака, палатку, спальник, разложил их на солнце на горячих камнях – пусть подсохнут, сухие легче нести. Сам искупался и повалялся, позагорал, перекусил и с новыми силами двинулся дальше. Путь нетрудный, ровный, только что по камням, да иногда приходится некоторые участки преодолевать бродами, но когда тепло, то это даже приятно, освежает. Навстречу мне попалась семейная пара, Владимир и Ирина, иркутяне, отдыхают на базе «Байкальские дюны» в бухте Песчаной. Посидели, поговорили. Он бывший геолог, тоже любит экстремальные маршруты, рассказывал мне, как нынче с Шумака до Аршана (это в Саянах, я там бывал) дошёл за два с половиной дня, а это больше ста километров. Круто! Вот такие интересные люди мне попадаются.

Не доходя с километр до Бакланьего камня попалась отличная стоянка – на сухой полянке в десяти метрах от воды построены и скамейки, и столик, и навес. А ещё вокруг море грибов, растут прямо под ногами, я набрал полный пакет. На ужин я их нажарил с луком (хорошо, что у меня есть бутылочка подсолнечного масла), так вкусно получилось – ум проглотишь! А после ужина сидел за столиком, писал дневник и любовался природой. Красиво вечером на Байкале! Ветер стих, на море штиль, и гладь воды, как зеркало, отражает прибрежную тайгу. Только чайки кричат на Бакланьем камне, мне хорошо их слышно даже здесь, за километр. Буду сегодня спать под их галдёж.

Всего час понадобился мне утром, чтобы доскочить до бухты Песчаной. Перед ней есть совсем маленькая бухта Академическая: кусочек песчаного пляжа под скалой и на нём ни одного следа, чистота прямо стерильная. Я не удержался, искупался, и оставленные мною следы известили, что здесь уже ступала нога человека. Перевалив через бугор, поросший соснами, я очутился в бухте, про которую много читал, картинки которой разошлись по всему миру как визитная карточка Байкала. Дуга песчаного пляжа с двух сторон ограничена живописными скалами – Большой и Малой Колокольней, по склону «шагают» ходульные деревья – ветер выдул песок из-под сосен, и они стоят на своих корнях, как на ходулях, в метре от земли. Здесь построены две турбазы: старая – «Бухта Песчаная» и новая, элитная – «Байкальские Дюны». Я зашёл в контору «Бухты Песчаной», поинтересовался условиями, ценами, купил видеофильм про Байкал. Здесь же мне подсказали, что сегодня, в четыре часа дня, будет последний теплоход в Иркутск, навигация закрывается, и все работники турбазы отчалят, останется только охрана. Это меня совсем не обрадовало, я ведь собирался отсюда на теплоходе уйти на остров Ольхон, там ещё побывать. Что ж, придётся туда пробиваться другим путём. Ещё мне там предложили книжку про Байкал – и я её приобрёл.

Забегая вперёд, скажу: эта книжка сыграла главную роль в моей «кругосветке» вокруг Байкала, благодаря ей я и загорелся идеей обойти весь Байкал. Книга эта – «Вокруг Байкала за 73 дня», написал её Эрик Бутаков. В 1992 году два парня из Иркутска, молодых и амбициозных, решили обойти Байкал в как можно кратчайший срок, чтобы попасть в Книгу рекордов Гиннесса. И обошли. А потом один из них написал книгу – как они шли, что пришлось пережить и чем всё это закончилось. Прочитав её, я подумал: «Они смогли, а я чем хуже?» Увидеть весь Байкал – заманчивая цель, а покорить этот маршрут – занятие, достойное мужчины. Конечно, у меня возраст (всё-таки 64 года), но мне ведь не надо ставить рекорд, я буду идти по частям, каждый год понемногу. Лет за десять обойду. С этого и началось моё уже целенаправленное путешествие вокруг Байкала.

Возвращаюсь к дневнику. Народу в бухте Песчаной почти нет, конец августа, все разъехались. Я по тропинке через дюну перешёл в бухту Бабушка, она совсем близко, десять минут ходьбы. Бухточка просто сказочная – маленькая, уютная, по сторонам закрыта от ветра скалами, пляж – мелкие плоские камешки, как будто отсортированы по размеру, один к одному. Строений здесь никаких нет, люди приходят сюда купаться и загорать. Посреди пляжа лежит толстое бревно, целая колода, её давно здесь замыло песком. Я удобно на ней расположился, пообедал остатками каши, которую варил утром, и сразу увлёкся чтением своей новой книги. Байкал плещется у моих ног в буквальном смысле слова (в двух метрах), свежий ветер завивает белые барашки на волнах, а волны синие-синие – так красиво! Как на картине! Купаться что-то не хочется, вода довольно прохладная, и мне не жарко. Подошли вчерашние знакомые, Владимир и Ирина, подсели ко мне на бревно, и мы проговорили с ними часа два – интересные люди! Они иркутяне, но сейчас живут в Новой Зеландии, у них там взрослый сын. Каждое лето приезжают отдыхать на родину, в Иркутск, путешествуют. Владимир заинтересовался моим походом на Патовое нагорье, он там не был, теперь, возможно, пойдёт. Обменялись с ним координатами, может, когда и пересечёмся.

Теплоход пришёл точно по расписанию, в четыре часа, приткнулся носом в песок, сбросили трап на берег – длинную доску с поперечными рейками, и все пассажиры (и я в том числе), балансируя, поднялись на борт. Плыть мне недалеко – до Большого Голоустного, откуда начиналась моя тропа в бухту Песчаную. День солнечный, свежий ветер с северо-востока, Баргузин, закручивает белые барашки на синих волнах, а мимо проплывают берега, по которым я тащился с рюкзаком, кое-где видна даже ниточка тропы. Красота! Всё время я простоял на палубе, наслаждаясь байкальским простором, и вот уже причал, шаткий трап, и я снова на твёрдой земле. Весь путь, который у меня занял больше двух дней, теплоход проскочил за 45 минут.

И опять я в Большом Голоустном, опять иду через всё село к мостику через речку, чтобы там поймать попутку и уехать в Иркутск. Ну а если не удастся, отойду пару километров от села и заночую, утром будет автобус – уеду на нём. Мне повезло – буквально через десять минут остановилась иномарка, небольшая, типа нашего «запорожца», за рулём молодая женщина лет тридцати пяти, а на переднем сиденье мужчина, пожилой уже, сидит спит. В разговоре выяснилось, что это невестка везёт пьяного свёкра с рыбалки. Тот приехал на Байкал, «нарыбачился» хорошенько и позвонил домой, чтобы за ним приехали, это 120 километров от Иркутска. Она (невестка) думала, что мигом обернётся, поехала за ним, оставила дома маленького ребёнка шести месяцев и ещё двоих побольше. А дорога убитая – стиральная доска; она пробила одно колесо, потом запаску, на ободе тащилась километров сорок до шиномонтажки. Там ей подладили одно колесо, ещё одно какое-то не совсем родное она купила про запас, короче, ехала эти 120 километров до 5 часов вечера. И вот на обратном пути подобрала меня.

Через двадцать километров колесо, которое ей отремонтировали, снова спустило. А у неё нет баллонного ключа, чтобы сменить колесо, давай голосовать – просить ключ. Машины здесь ходят нечасто, но повезло, мужик остановился, дал ключ. Колесо я заменил, да оно не совсем родное, гнёзда под гайки маленько не такие. Затянул я гайки до конца, но проехали немного – гнёзда подразбило, колесо стало стучать. Давай опять голосовать, просить баллонный ключ. Ещё одна добрая душа нашлась, остановилась. Подтянули, едем тихо, километров двадцать-тридцать в час, боимся за колесо. Ещё этот пьяный свёкор нет-нет проснётся, хлебнёт пива и начинает учить, как водить машину, короче, капать на мозги. Девчонка и так вся на нервах, дома ребёнок грудной целый день без матери (правда, он искусственник), да ещё этот пьяный свёкор, она ему грубо не может ответить, а он заснёт – то ей на плечо навалится, то за рычаг скоростей схватится, мычит что-то нечленораздельное. Вот она, долюшка женская! Короче, приехали кое-как в Иркутск пол-одиннадцатого, темно уже, я попросил её высадить меня поближе к автовокзалу, так она подвезла меня прямо к нему, мол, ей всё равно какой дорогой ехать. Расстались очень тепло, я ей совал деньги – не взяла ни в какую.

Автовокзал уже закрыт, откроется в шесть часов утра. Я закинул свой рюкзак за спину и пошёл по ночному Иркутску на железнодорожный вокзал, по самому центру, по улице Карла Маркса. Лето, тепло, ночная жизнь кипит, молодёжь гуляет, сидит в кафешках, развлекается. Полюбовался цветным фонтаном, красочной расцветкой улиц. Дошёл за пятьдесят минут, время засёк, чтобы ориентироваться и завтра прийти на автовокзал к началу работы.

Дожидался утра на железнодорожном вокзале. Сначала перекусил, потом хотел почитать, но не получилось. Разговорился с соседкой по лавке, она оказалась тоже из Новосибирска, инструктор по йоге. Едет на Ольхон, там ещё более крутой инструктор из Москвы будет проводить с ними занятия. Потом к нам подсели два испанца, она с ними вместе ехала в поезде. Они по-русски ни слова, но кое-как мы поняли, что они едут в Листвянку, чтобы дойти оттуда по берегу Байкала до Больших Котов (я там проходил). Вот мы сидели и пытались с ними объясняться с помощью жестов и всяко-разно. Получалось смешно. У них палатки нет, взяли с собой зонтики, показывали, как они будут ночевать под зонтиками, и хохотали при этом заразительно. Они такие эмоциональные, говорят быстро, громко, жестикулируют, смеются на весь вокзал – ну какой тут сон? Так глаз и не сомкнул.

Полшестого подорвался – и на автовокзал. Автобус на Хужир, центр Ольхона, идёт в 8 часов, но билетов в кассе нет. Подошёл к водителю, договорился, что подсадит меня за углом, за наличный расчёт. Так и доехал. До Хужира 290 километров: 225 – асфальт, остальное – гравийка, довольно разбитая.

Остров не произвёл на меня никакого впечатления (может быть, после того, что я уже видел на Байкале), да я по описаниям и не ожидал увидеть здесь что-то особенное. Холмы, голая степь, крутые обрывы в море, а под обрывами песчаные пляжи – типичный пейзаж Ольхона. Дороги пыльные, да и без дороги можно идти или ехать, куда хочешь – земля твёрдая, трава низкая, никаких препятствий. Климат здесь сухой, солнечных дней больше, чем где-либо, поэтому и стремится сюда народ на отдых.

Около трёх часов дня я вышел из автобуса в Хужире и направился на север. По карте посмотрел, где лес подходит к берегу – это урочище Песчанка, до неё километров двадцать, туда и рванул. Местность волнистая, безлесая, видно далеко. Намечаю себе ориентир на горизонте – и шурую по прямой, только ветерок обвевает. Весь берег туристами (вернее, отдыхающими) освоен капитально. Люди, приезжают на машинах, ставят палатки и отдыхают, то есть привозят с собой пиво-водку-лимонад, забрасывают их в сетках в Байкал (чтобы охладить), а потом выпивают, сидят на раскладных стульчиках и беседуют, беседуют… Иногда купаются, но вода прохладная, желающих немного. Я в уютной бухточке сделал привал, тоже искупался, освежился немного, а то иду быстро, в темпе, пропотел под рюкзаком. И дальше – в путь, надо до темноты дойти до леса, чтобы ночевать с костром. Слева у меня пролив Малое Море, который отделяет Ольхон от материка, за проливом по берегу тянутся красивые белые горы, изрезанные тёмными ущельями, и за эти горы падает солнце, придавая всей этой картине багрово-розовый оттенок – глаз не оторвать!

Около восьми часов вечера дошёл до леса, спустился к самой воде и стал присматривать место для ночлега. Чистый, ровный пляж, лиственничный лес вдоль него, мусорные урны равномерно стоят по всему берегу – это и есть Песчанка. Народа уже не сильно много, сезон заканчивается, так что мне не пришлось долго искать место под палатку, установил её между деревьями по соседству с другими вигвамами. Пошёл в лес за дровами – Боже мой! – россыпное месторождение туалетной бумаги, весь лес усеян разноцветными вкраплениями, следами цивилизованного отдыха. Я, слава богу, на мину не наскочил и не подорвался, вернулся с дровами и живой. Сварил какао из шоколада и сухого молока, супчик из пакета, поел с сухарями – ужин получился на славу. Посидел немного у костра, посмотрел карту, пописал дневник. Завтра хочу пересечь остров, уйти на восточный берег, по карте туда есть тропа. Ольхон в длину 71 километр, а в ширину – 10–15, освоена и заселена только его западная часть вдоль пролива Малое Море, а восточный берег крут и дик, мало кто там бывает. Вот туда я и собрался.

Утром увидел своих соседей из палатки рядом, вечером она была застёгнута и никого не было. Это оказались туристы из Москвы, велосипедисты, их трое, привезли с собой велосипеды (самолётом) и путешествуют на них. Вчера вечером они уезжали на северную оконечность острова – мыс Хобой (в переводе с бурятского – клык), вернулись очень поздно, я уже спал и не слышал. Утром познакомились, поговорили. У них хорошие фотоаппараты, они много фотографируют, всё подряд, хотя ничего особенного (в смысле природы) здесь нету. Подарили мне сувенир острова Ольхон – срез лиственницы, а на нём природа вывела замысловатый орнамент. Я посмотрел их велосипеды – они их усилили для дальних путешествий, приделали сзади с двух сторон специальные багажники для рюкзаков – внушительные аппараты получились!

Ну а я долго собирался, укладывался, уже после двенадцати часов только тронулся в путь, на другой берег острова. День тёплый, тихий, и всё бы ничего, только мошкара заедает – летает какая-то мелкая, но въедливая. Первый раз столкнулся с ней здесь, на Байкале, видимо, это от коров. Коров здесь много, ходят одни, без пастухов, оставляют после себя везде лепёхи, вот мошкара и развелась. Приходится мазаться репеллентом.

Тропу я нашёл: не тропа, а целая дорога идёт в поперечном направлении, я по ней и потопал. И очень удачно встретил группу туристов, они шли как раз оттуда, куда я направляюсь. Они мне подсказали, что с этой дороги надо будет свернуть, и сказали, где: будет большая поляна в лесу, и как только она кончится – будет незаметная тропка вправо, идти надо по ней. Что я впоследствии и сделал и безо всяких блужданий через два часа оказался на берегу Байкала. Весь путь мой проходил по тайге, пересекал хребет, который тянется через весь Ольхон. По пути подпитался брусникой, она уже поспела. Тайга хоть и глухая, но шёл совершенно спокойно, медведей здесь нет, последнего убили сто лет тому назад.

Спуск к Байкалу был довольно крутым, по мрачному извилистому ущелью с камнями, буреломом и обгорелыми деревьями – года два тому назад здесь бушевал пожар. Вышел на берег – тихо, сумрачно, дымка висит над морем, но дождя нет. Берега противоположного не видно, зато плавают две нерпы – то нырнут, то вынырнут. Как раз против этого места, где я стою, находится самое глубокое место Байкала – 1637 метров, на карте обозначено. Берег здесь безлюдный, нехоженый, круто падающий в Байкал, цвета окружающей природы мрачные, серые, и мне стало как-то неуютно находиться здесь, захотелось побыстрее покинуть это место, хотя причин бояться чего-то и нету. Ладно, переночую и завтра утром рвану назад. Набрал дров побольше, устроил табор, хотя на таком крутом склоне найти более или менее ровное место было непросто. Мрачное настроение своё немного разбавил шикарным ужином – жареными рыжиками. Пока шёл сюда – набрал рыжиков: маленьких, красивых, с кольцевыми полосками на шляпках. Их бы засолить – да на закусочку! Но для засолки нет условий; ничего, жареные с лучком – тоже неплохо. Поел рыжиков, запил сладким какао и ещё засветло завалился спать – заката здесь нет, любоваться нечем.

Зато утро встретило меня великолепным рассветом. Солнце вставало из моря, медленно выплывало из-за горизонта и прочертило огненную дорожку до самого берега. Я быстренько достал свой фотик и успел сделать несколько кадров прямо против солнца. А потом быстренько собрался и тронулся в обратный путь – опять по крутой расщелине, только теперь вверх, а не вниз. Час занял у меня подъём на хребет, и, пока я поднимался, не заметил, откуда приползли тучи. Такое впечатление, что опять наступила ночь. Высота более тысячи метров, и тучи, видимо, наползли прямо на гору, я оказался внутри. Остановился, успел надеть плащ на себя и накидку на рюкзак – и стихия разразилась! Над головой гремит, вспышки молний одна за другой на мгновения выхватывают окружающую картину из мрака, да ещё дождь хлещет, как из ведра, – полный джентльменский набор. А я стою на тропе и пережидаю всю эту стихию, под дерево встать не рискую – опасно.

Но всё когда-нибудь кончается, кончился и дождь, я зашагал дальше. Иду, шлёпаю в кроссовках по лужам, только брызги разлетаются по сторонам. Вернулся на свою прошлую стоянку, где остались велосипедисты, дождик всех намочил, сидят нахохленные. Я пошёл в лес, добыл дров побольше и, несмотря на сырость, распалил хороший костёр, это я умею. Народ к теплу подтянулся – стало веселее. Сварил кашу на обед, пока варил – подсушился немного, привёл себя в порядок. Дождик периодически накрапывает, но это уже семечки, такой нам не страшен. Программу я свою выполнил, надо выбираться в сторону Иркутска да ехать домой. И тут мне повезло. Смотрю, одни из соседей, парень с девушкой, собирают шмутки, грузят в «ниссан». Я к ним:

– Вы в Иркутск?

– В Иркутск.

– Возьмёте?

– Садись.

Я свой рюкзак закинул – и мы помчались. Вернее, прежде чем помчаться, надо было преодолеть подъём на берег, а он крутой, глинистый, после дождя раскис, машина елозит, её стаскивает то в одну, то в другую сторону. Но парень – молодец: включил оба моста и как дал гари! Бедную машинёшку швыряло между деревьями, того гляди прилепит к сосне, она летела вверх, как пуля, а я вцепился в переднее сиденье и аж вспотел от напряжения. Это было что-то с чем-то, ралли «Париж – Дакар» или вроде этого. А потом ещё пятьдесят километров мчались по раскисшей дороге – где по наезженной, а где напрямик, по траве. Подъёмы, спуски, лужи на пути – всё проскакивали на скорости, только шматки грязи разлетались по сторонам. Когда подъехали к паромной переправе, на машину было жалко смотреть – сплошной комок грязи. Удачно, без очереди переправились через пролив Ольхонские ворота, подъехали к воде и немного обмыли стёкла и фары, пригодился мой котелок. А погода ещё ухудшилась: подул северный ветер, резко похолодало, так что вовремя я сматываюсь отсюда. 260 километров от переправы до Иркутска мы промчались меньше чем за три часа и полдесятого вечера были в городе. Всё, поход закончен!

Я опять в Слюдянке. Сижу на берегу Байкала и созерцаю гладь озера, в которой отражаются облака и прибрежные горы. Погода тихая и в меру тёплая, нет той изнуряющей жары, которая мучила два месяца в Новосибирске. Лёгкий ветерок навевает с озера прохладу, а солнышко ласково пригревает. Красота! Сижу, жду своих попутчиков из Владивостока, они приедут в 5 часов вечера.

Познакомились мы по переписке. После моего прошлогоднего похода на Байкал я написал и послал в ЗОЖ небольшую заметку о своём путешествии, так сказать, поделился. А поскольку в этой газете все материалы печатаются с адресами авторов, то после публикации ко мне посыпались письма, всякие разные: и «давайте познакомимся», и «возьмите меня с собой», кто-то делился своей судьбой, изливал душу, а свидетели Иеговы обещали райскую жизнь на Земле. Одно письмо было из Владивостока от Людмилы, возраст она не написала, но я понял, что в годах уже, пенсионерка. Она предлагала объединиться и в конце июля сходить на Шумак, в Саяны. Их трое, все бывалые туристы, облазили всё Приморье, а про Шумак они наслышаны, это прямо мечта всей жизни – там побывать. А поскольку Вы, Олег Яковлевич (то есть я), в этих делах (то есть в бродяжьих) калач тёртый и там уже бывавший, то не согласились бы Вы любезно пойти с нами, как бы за старшего, одним нам как-то боязно. С уважением – и всё прочее. А я, надо сказать, на Шумаке (это в Саянах) бывал уже дважды, оба раза шёл туда разными путями, с разных сторон, а, будучи последний раз, встретил там туристов из Ижевска, они пришли на Шумак ещё другим путём – через перевал Хубыты и перевал Четырёх. Я по карте посмотрел их маршрут, и мне в голову запало – покорить эти два перевала, где редко кто ходит. А тут как раз представляется случай. И я ответил, что «да, согласен, только пойдём нехоженой дорогой, через два перевала, путь трудный и опасный, но так как вы туристы бывалые, то думаю, это будет вам по плечу, готовьтесь, собирайтесь». После этого мы по телефону согласовали день встречи, и вот теперь встречаемся.

Я очень хорошо доехал на поезде до Слюдянки. Вагон новый, с кондиционером, проводники вежливые и попутчики интересные. Почти весь вагон занимали школьники-старшеклассники, они едут во Владивосток, в пионерлагерь «Океан». В моём купе оказалась одна из сопровождающих, которая занимается туризмом. Увидела мой огромный рюкзак, и мы сразу нашли общий язык. А потом к нам присоединился ещё один турист – из Смоленска, зовут Иван. Он был на Алтае, а сейчас едет в Иркутск, и там они соберутся группой и тоже пойдут на Шумак. Я посмотрел его рюкзак – тот намного тяжелее моего, хотя он по возрасту не на много моложе меня (61 год), видимо, любит путешествовать с комфортом, а комфорт этот приходится тащить на себе. Смотрели карты, делились своим опытом, пройденными маршрутами и будущими. Этот Иван побывал в Эмиратах, в Мавритании, на Сейшельских островах, всё это благодаря своей дочери, она у него переводчик, мотается по всему миру, и он к ней наведывается. Интересный мужик – смелый и разносторонний, я таких уважаю.

В Слюдянку прибыл в одиннадцать часов, из вагонов вывалило много людей с огромными рюкзаками – свой брат, турист. Все идут на переходной мост, его не миновать, а там уже встречают местные ребята-водилы, увезут кому куда надо. Я сразу договорился с одним, что в пять часов вечера, как подойдёт поезд, он нас отвезёт в Нилову пустынь (оттуда начинается пешая тропа на Шумак), и с ценой договорились – по «штуке» с носа, нормально. Я записал его телефон и пошёл на берег Байкала ждать своих попутчиков. Днём ещё сходил в город, пообедал в кафешке, подкупил продуктов и на вечер взял четырёх свежих омулей, поджарим на ужин. Пока сидел, ждал на берегу Байкала (а он от вокзала в ста метрах), познакомился с семейством из Читы. Они бывшие геологи, сейчас пенсионеры, едут с внуками в Аршан отдыхать, там хороший курорт, я проходил через него два года тому назад по дороге всё на тот же Шумак.

За разговорами и время пролетело быстро, пошёл я встречать Владивостокский поезд, он пришёл без опоздания. Выходят из вагона мои друзья: коренастый мужичок немного помоложе меня и две бабушки: одна сухонькая и высокая в какой-то панамке типа ночного чепчика, а другая плотненькая и бойкая, это и оказалась Людмила, моя «заочница». Да, попутчики что надо! Ну, что ж, теперь отступать некуда, будем двигаться вперёд.

Вышли на привокзальную площадь, машина нас уже ждёт, хорошая «тойота», водитель – молодой парень, звать Лёшей, весёлый и разговорчивый, рассказывал нам по дороге про достопримечательности своего края. В машине познакомились поближе и сами. Мужичка зовут Анатолий, он редактор какой-то местной газеты, но на слова небогатый, больше молчит. Самой разговорчивой оказалась Людмила, она сразу сообщила, что ей 73 года, но это возраст по паспорту, а биологический возраст у неё в два раза меньше, её на каком-то уникальном приборе в их институте Океанологии самые крутые учёные проверяли. А другой, Маргарите, оказалось 71 год, она более тихая, спокойная, преподаёт в институте, филолог. Ехали, разговаривали, любовались природой. Въехали в Тункинскую долину – это долина реки Иркут. Слева – Хамар-Дабан, горы приземистые, сглаженные, как согбенный старичок, а справа, напротив – Саяны – молодые, скалистые, островерхие, неприступные; нам – туда. Алексей довёз нас до Сухого ручья – места, где начинается тропа, дальше дороги нет. Здесь организована стоянка для машин – люди приезжают, оставляют машины, путешествуют, а потом возвращаются и уезжают домой – очень удобно.

Надо сразу сказать, что такое Шумак. Вообще-то, Шумак – это название реки. Она берёт начало на северном склоне хребта Тункинские Гольцы и впадает в Китой, а Китой в Ангару, а Ангара – в Енисей (хотя те, кто там бывал, говорят, что скорее Енисей впадает в Ангару, она побольше). А на слиянии Китоя и Ангары построен город Ангарск, «город, рождённый победой» – такой плакат висит на въезде в город. Когда в 45-м году закончилась война, то СССР в счёт репараций (для компенсации ущерба, нанесённого войной) вывез из Германии много чего, в том числе большой химический комбинат, место для которого нашли именно здесь, в Сибири. Так в первые послевоенные годы среди тайги был построен молодой современный город. Между прочим, это город моей юности, я приехал туда после техникума восемнадцатилетним парнем и прожил семь лет. Но про Шумак я узнал гораздо позже, лет через сорок.

Дело в том, что, живя в Новосибирске, я периодически наведывался в Ангарск, остались старые связи. Бродил по окрестностям, совершал однодневные походы. Выберу по карте маршрут километров на двадцать-тридцать, уеду утром на начальную точку, а вечером, выйдя на конечную, добираюсь домой электричкой или автобусом, а то и на попутке. И вот как-то осенью я благополучно выбрался на шоссе Ангарск – Савватеевка, нигде не заблудился, стал ждать автобус. Пока ждал, обратил внимание на пустую бутылку из-под водки, которая валялась на траве: высокая, квадратная, а на этикетке горы остроконечные. Я заинтересовался – поднял, прочитал: «Водка Шумак». А с другой стороны бутылки написано, что Шумакские минеральные источники находятся в глубине Саянских гор и являются уникальными по своим лечебным свойствам, что они известны с незапамятных времён, и что сам Чингисхан лечился этой водой. Название Шумак я запомнил и на следующий день пошёл в книжный магазин искать литературу. Мне сразу повезло – попалась карта «Шумакские источники», да причём хорошего масштаба, в одном сантиметре – один километр, обычно туристские карты выпускают двухкилометровки. Так я заочно познакомился с Шумаком.

А в июле 2008 года и «сбегал» туда. И самое острое впечатление от того похода – это воспоминание о сбитых ногах. Накануне я купил себе новую обувку – берцы, высокие ботинки со шнуровкой типа десантных. Померил, прошёлся по комнате – всё прекрасно. Утром раненько вскочил, схватил рюкзак, побежал на первую электричку – ехать в Иркутск. Идти полчаса, но, уже пройдя половину, я понял, что берцы трут, они внутри оказались какими-то жёсткими, неудобными. Остановился, подобрал кусок бумаги, подложил под каблук, но это мало что дало. Короче, пока дошёл до вокзала в Ангарске, а потом в Иркутске до автовокзала, я свои ноги сбил напрочь – и пятки, и лодыжки, и даже пальцы – до живого мяса. И с такими ногами я шёл по горам под рюкзаком – сорок километров туда и сорок – обратно. Правда, я соорудил что-то типа портянок, чтобы потолще было на ноге намотано, но в ботинок много не налезет. Вот так и терпел всю дорогу. И когда всё закончилось и я вышел на трассу, чтобы ехать домой, то первым делом размотал с ног и выбросил эти окровавленные тряпки, которые мне изрядно надоели.

Зато Шумак я увидел. Это действительно уникальное место – на небольшой площади сосредоточено более ста источников, которые бьют из-под земли. Источники целебные, причём разные. Местные жители, буряты, уже знают, какой от чего помогает и около каждого подписали на камнях: «сердце», «лёгкие», «почки», есть даже «дамский каприз» (женские болезни) и «мужское упрямство» (болезни сильной половины). Здесь построены десятка три зимовий, если свободно – можно жить в них, а кому не хватает – живут в палатках. Туристы приходят пешком, больные прилетают на вертолёте – живут, лечатся, отдыхают. Вот это место и зовётся Шумаком, а не только речка.

Возвращаюсь на стоянку, куда нас привезли. Мы отошли немного и увидели хорошее место для ночлега – ровное, со столиком и скамейками. Дров набрали легко, а с водой вышла проблема. Рядом протекает речка Ёхе-Гер, небольшая, но напиться и даже лечь в неё, искупаться всегда можно было. А сейчас сухое русло, одни камни, видимо, дождей долго не было, пересохла. Я сходил по руслу вверх, потом вниз – ни одной ямки с водой не нашёл. Пришлось идти к охранникам автостоянки, они налили котелок, на ужин хватит. Поужинали замечательно! Гвоздём программы стали омули, которых мы поджарили на рожнах. Берёзовые прутья заостряешь, зачищаешь их от коры; потом насаживаешь на них рыбу через рот и жаришь над углями (но не над огнём, сгорят). С рыбы жир капает в костёр и шипит, а у нас слюнки изо рта тоже капают, от нетерпения. Начало похода отметили ещё бутылочкой «Рябины на коньяке», выпили за знакомство и чтобы лёгким был путь. И даже спели одну песню, про глобус, который «крутится-вертится, словно шар голубой». Спать легли около двенадцати часов ночи, уже в полной темноте. У них палатка трёхместная, они в ней, а я в своей, маленькой.

Ночью прошёл небольшой дождь, но нам это не помешало, и утром мы отправились в путь. Тропа твёрдая, набитая, широкая, где покруче, где поположе поднимается вверх, к подножию хребта. Здесь ещё невысоко, кругом густой лес – берёзы, ёлки, лиственницы. Прошли первые несколько километров – отстала Маргарита, что-то тяжеловато ей даётся начало пути. Пришлось сбавить темп, Анатолий встал замыкающим, если что – подстрахует. К обеду дошли до лесного озера, здесь тропа раздваивается: вправо уходит основная тропа – на Шумакский перевал, это самый короткий путь, по нему все и ходят, а влево – на перевал Хубыты, туда мало кто идёт. На развилке есть навес от дождя, здесь всегда много народа – отдыхают, обедают, перекуривают. Мы тоже сварили гречневую кашу, подзаправились посытнее – надо побольше съедать продуктов, чтобы легче тащить. А с продуктами ребята, по-моему, перестарались, рюкзаки у них слишком тяжёлые. Я навёл ревизию – килограммов пять (крупа, соль, сахар) вытащил, мы их упаковали в пакет и спрятали под наклонной лиственницей. На обратном пути этого места не миновать, так что заберём.

Двинулись дальше, и сразу же начал накрапывать дождь. Тропа уже совсем не та – стала узкой, извилистой, местами приходится лезть через завалы. Рядом течёт-шумит речка Хубыты, мы идём вверх вдоль неё. Местами приходится карабкаться по камням довольно круто, а дождь продолжается, скользко, идём очень осторожно, поэтому медленно. К вечеру вышли на поляну, на ней зимовьё, но старое, завалившееся, для ночёвки не годится. Рядом большой водопад, но его плохо видно, всё в тумане – мы залезли в облако. Кругом коровьи лепёхи, видно, здесь они пасутся, это ведь зона альпийских лугов. Поставили палатки и опять столкнулись с проблемой – река рядом, но воды не достать, обрыв крутой, не спуститься. Пошёл Анатолий добывать воду, скрылся в тумане – и пропал. Очень долго его не было, мы уже начали беспокоиться: кричали, стучали (в таком тумане заблудиться легко), наконец он появился, с водой. Отлегло от сердца. Поужинали у костра и быстро заползли в свои палатки – сыро, сумрачно, ни на какие посиделки не тянет.

Сегодня тяжёлый день – надо перейти через перевал Хубыты (высота 2432 метра) и спуститься до зоны леса, чтобы вечером был костёр и горячий ужин. Встали рано, в семь часов, собрались и тронулись в путь. Дождя нету, на небе появились голубые просветы, однажды даже выглянуло солнце, но быстро скрылось. Туман исчез, и мы наконец-то увидели, что нас окружает: скалистые горы с двух сторон стискивают долину, величественный водопад низвергается с высоты метров сорок. А мы идём всё вверх и вверх, к перевалу. Идём медленно – отстаёт Маргарита, ей очень трудно, всё-таки возраст есть возраст. Сегодня она выглядит немного лучше, а вчера я за неё переживать начал – она два раза останавливалась, таблетки глотала. Анатолий на всякий случай идёт всё время рядом с ней, он-то мужик крепкий, рюкзак у него самый тяжёлый, но он и помоложе. А у Маргариты рюкзак маленький, детский, Людмила из-за этого на неё злится, ворчит, мол, она хитрая, меньше всех тащит. Мне это не нравится – хуже нет, когда в коллективе какие-то распри, пытаюсь урезонить Людмилу, мол, Маргарита и так еле идёт, но та и слушать не хочет. Вот бабы!

Справа услышали какие-то звуки и не могли понять, что это такое. А потом разглядели высоко на гребне четыре фигурки, туристы; это они нас заметили и кричат и машут руками. Посмотрел по карте – это перевал Гранатовый, на нём попадаются гранатовые камни. Склоны его крутые, скалистые, как они туда забрались? Мы тоже им помахали и прокричали: «Привет!»

Идём дальше, погода нам благоприятствует – дождя нет, ветерок сдувает пот, да и тропа на высоте стала лучше, поровнее, растительности уже никакой нет. В два часа дня мы на перевале. Несколько острых скальников, небольшое озерцо между ними и неоглядный простор во все стороны – это перевал Хубыты. А ещё пронизывающий ветер, здесь ему никаких преград. Несмотря на это, мы на перевале сфотографировались, у озерка под скалой перекусили сыром, колбасой и печеньем и «посыпались» вниз. Крутяк прошли по серпантину, спустились в долину ручья Бором-Гол. Долина ручья заболочена, тропы как таковой нет, шли по направлению долины, чавкали по щиколотку в воде. Вдоль ручья вышли на речку Архат, благополучно её перешли – брод неглубокий и решили дальше не идти – место очень понравилось: у самой воды, сухое, под кедрами, горы вокруг обалденно красивые и воздух напоен ароматом саган-дайли, это родственник багульника, по-научному – рододендрон Адамса, я его встречал только в Саянах, в высокогорье. Вечер был тёплый, наши вещи подсохли на вечернем солнышке. Мы на ужин сварили суп-харчо из пакетов, хорошо поели, потом сидели разговаривали, и незаметно наступили сумерки. Горы стали тёмно-синими, и вдруг из-за них стала выплывать огромная луна необыкновенного янтарного цвета. Мы схватились за фотоаппараты, стали фотографировать, такой луны в жизни видеть не приходилось. Под этим впечатлением и завалились спать.

Планы на сегодня небольшие – дойти до границы леса перед перевалом Четырёх, чтобы на другой день штурмовать перевал. Название интересное – Четырёх. С чем оно связано? Может, здесь погибли четверо, и в честь их назвали перевал? А может, эти четверо впервые прошли им? По карте не узнаешь, обозначена только его высота – 2784 метра и категория 1А, то есть средней сложности.

Ну всё, планы определены, рюкзаки собраны – в путь! Тронулись вниз вдоль Архата. Тропа обозначена по правому берегу, но она вскоре перескочила на левый, перешли и мы, брод несложный. Идём, внимательно смотрим – должна вправо отходить тропа на речку Зун-Гол, она впадает в Архат с противоположной стороны. Но никакой тропы не увидели, идём дальше вдоль Архата. Идём по тропе высокой береговой террасой, кое-где пересекаем болотины, но идти можно. Ушли уже далеко от Зун-Гола, понятно, что мы на него уже не попадём. Дошли до речки Яман-Гол. Названия здесь все бурятские: гол – река, яман – козёл, получается – козлиная река; зун – восток (Зун-Гол – восточная река, она действительно течёт с востока). По Яман-Голу обозначена тропа, и она тоже ведёт хоть и дальним путём, на Шумак, придётся идти по ней. Но не получилось и это – тропа пропала. Спустилась к воде – и исчезла.

Посидели, погоревали, перекусили – и тронулись своим следом назад. Будем пробиваться правым берегом Архата, видели тропу, отходящую туда. Пошли. Тропа старая, давно по ней никто не ходит, но по карте она обозначена именно здесь. Хорошо, что день сегодня ясный, дождя нет, хоть в этом повезло. В одном месте тропа вышла на безлесное пространство и потерялась – заросла травой. Мы с Анатолием пошли искать, разошлись веером – кому повезёт. Женщин оставили около рюкзаков, они уже притомились. Слышу – Анатолий зовёт меня, думал, нашёл тропу, подошёл. А он показывает на скалу: «Смотри!» Над поляной высится огромная белая скала, метров сто, не меньше, и среди этой скалы в нише стоит каменный бурят: в бурятской шапке, за поясом – короткий меч, ноги расставлены, вид грозный. Солнце уже склоняется к закату, вся поляна и скала освещены каким-то неестественным светом – нам стало не по себе. Может, это какое-то сакральное место, может, здесь совершаются поклонения или жертвоприношения? Как бы нас в жертву не принесли. На всякий случай договорились не фотографировать и женщинам ничего не говорить, зачем лишняя паника? А тропу отыскали на другой стороне поляны, в лесу. Но самое интересное, что когда шли через поляну уже все вчетвером с рюкзаками, то уже никакого бурята не увидели; на этом месте бесформенные выступы, углубления, но ни в какую фигуру они не складываются. Видимо, надо смотреть с определённой точки и при определённом освещении, как мы и попали с Анатолием.

А между тем женщины наши порядком скисли, особенно Маргарита. Надо тормозиться на ночлег, но для этого надо найти воду. Как назло, тропа вышла на тягун – медленный длинный подъём. Мы оставили женщин, у них сил уже нет, а с Анатолием пошли вперёд, до воды. Через полчаса дошли до ручейка, там оставили рюкзаки, а сами вернулись за женщинами, и уже с их рюкзаками все вместе пришли к ручью. Кругом густой лес, мы выбрали пятачок без деревьев, чтобы только палатки поставить, и расположились. Ручеёк совсем маленький, но ямку нашли, воды начерпали. Сварили суп из пакетов и грибов нажарили (по дороге насобирали), чай заварили из кипрея – было очень вкусно. Тут и стемнело, улеглись спать. Мне долго не спалось – лежал, обдумывал, навалились проблемы. Во-первых, у Маргариты отстала подошва на кроссовке, чуть держится – долго не протерпит (китайский ширпотреб). А во-вторых, и это самое главное, отношения между женщинами становятся всё хуже. Я с первого дня заметил, что Людмила недолюбливает Маргариту, и чем дальше, тем больше. Та, бедная, и так идёт на пределе, отстаёт, а Людмиле это не нравится, она выражает своё недовольство, ворчит на неё, мол, она притворяется и симулирует, у неё рюкзак маленький и легче всех, что она хитрая, хочет за счёт других прожить. Хотя я за эти дни заметил, что, как встаём на привал, Маргарита сразу включается в общие заботы – дров принести, воды, а Людмила вроде и изображает бурную деятельность, но в основном командного свойства: надо сделать то, надо сделать это. Спрашиваю Людмилу: «Как же ты готовила команду, как вы раньше вместе ходили?» Отвечает: «А мы вместе не ходили, вместо Маргариты должна была идти другая женщина, но не смогла, и в последний момент Анатолий пригласил Маргариту, я её и не знала». Вот такая сложилась ситуация – развал на корабле. Короче, уснул с тяжёлыми мыслями, утром надо принимать решение, и оно должно быть правильным.

Ночью разразилась гроза. С вечера небо было ясное, и я даже не хотел натягивать полиэтилен на палатку, но в последний момент перед сном натянул, и, как оказалось, не зря. Не успели мы уснуть, как засверкало-загрохотало, дождь ливанул хорошенький, но мы были уже в палатках, нам это нипочём. А ночью опять высыпали звёзды, и день наступил солнечный и тёплый. Погода-то хорошая, но утром разразилась другая гроза – я объявил, что мы возвращаемся. Объяснил причины. Впереди, по пути на Шумак, ждёт нас ещё много испытаний, и, чтобы их преодолеть, мы должны быть сплочёнными, помогать во всём друг другу, а не считаться, кто сколько несёт, кто больше сделал и т. п. А с таким разладом в группе никуда ходить нельзя, это может закончиться просто трагически. Да и за Маргариту боюсь, за её здоровье. Пока недалеко ушли, надо возвращаться. Примерно так я сказал, и Анатолий с Маргаритой со мной согласились, нечего испытывать судьбу. Не согласилась Людмила, она расплакалась, раскричалась и на меня, и на Маргариту: «Как так? Я четыре года мечтала попасть на Шумак, всё организовала, а тут из-за какой-то неподготовленной… одной… должна возвращаться обратно? Я всё равно пойду, пойду одна… и т. д. и т. п.» Короче, бабская истерика. Но на меня это не действует, как я сказал, так и сделал – идём назад. Собрались и пошли. Людмила недовольная, но идёт, сопит, а куда в тайге денешься? Куда она пойдёт одна?

Идём вдоль Архата, только теперь вверх по течению. И надо же, когда проходили напротив устья Зун-Гола, увидели тропу, которую не заметили вчера. Мы её увидели на открытом склоне, и видно её только с одной стороны. Если бы мы вчера, пройдя мимо неё, оглянулись, то мы бы её тоже заметили. Но вчерашний день не вернёшь. Мы с Анатолием оставили женщин, прошли по тропе с километр, посмотрели её. Хорошо, что мы её вчера не заметили – она только сначала более или менее, а дальше, вдоль Зун-Гола, вся заросшая, никто там не ходит. Мы бы такой компанией забрались в дебри – выбирайся потом оттуда.

В четыре часа дня дошли до своей прежней стоянки на берегу Архата, будем здесь второй раз ночевать. Все устали, поэтому перекусили орехами и решили отдохнуть, а потом уже варить ужин. Я сходил искупался, речка, правда, мелкая, но искупнуться можно. Вечер солнечный, тепло. Днём налетела, было, тучка, подул сильный ветер, думали, ливанёт, даже плащи надели – но нет, пронесло, опять ясно и тепло. А красотища вокруг – неописуемая! Здесь, на слиянии двух речек, хороший обзор во все стороны, так что любуемся вдоволь, от души. Горы такие разнообразные – и острые, и пологие, и лесистые, и без. Никаких трудов не жалко, чтобы это всё увидеть.

Утром встали пораньше, позавтракали плотно (впереди подъём на перевал) и стали собираться. Дислокация такая: я оставляю свою палатку и вещи на таборе и провожаю их на перевал Хубыты. Весь груз мы с Анатолием делим на двоих, женщины идут налегке, с пустыми рюкзаками. На перевале я с ними расстаюсь, они спустятся сами (там никуда не денешься), заберут продукты, которые оставили на развилке тропы у озера и спустятся дальше, в Нилову пустынь. Нилова пустынь – это курортное место, там можно снять жильё, попить водички на источниках, погулять по окрестностям, дождаться даты отъезда (билеты у них уже куплены) и спокойно уехать домой. А я вернусь к палатке и буду пробиваться на перевал Четырёх в одиночку, мне это не привыкать.

В девять часов тронулись в путь. Маргарита и Анатолий рады, они понимают серьёзность ситуации, а Людмила продолжает дуться, сердитая на всех, особенно на меня. Она упорола вперёд всех, не догнать, да мы и не гонимся, идём под грузом. Ближе к перевалу, смотрю, она отклонилась вправо, подъём на перевал находится левее. Стали кричать ей – далеко, не слышит и уходит всё дальше и дальше, в камни. Надо её вернуть, но разве догонишь? Хорошо, что она всё-таки почувствовала неладное, остановилась, оглянулась. Мы стали махать изо всех сил, она поняла, вернулась к нам. Злость, обида – плохой попутчик. В полдвенадцатого мы были на перевале, поднялись довольно легко. На берегу озерца съели традиционную шоколадку и поели копчёной колбасы, потом распрощались и разошлись по спускам, каждый в свою сторону. Помахали друг другу ручкой.

Обратно с пустым рюкзаком я добежал до палатки за 1 час 15 минут. Здесь ко мне подошли трое туристов из Иркутска, разговорились. Узнали, куда я иду, и подсказали, что через перевал Четырёх никто не ходит, а ходят на Шумак через перевал Горных Духов, и рассказали, как на него попасть: нужно так же подниматься по Зун-Голу, но на последней развилке ручья идти не вправо, а влево, показали на карте. Я это намотал себе на ус.

Пока мы смотрели карту и разговаривали, набежали тучи, а затем и дождь начался. Я залез в палатку, стал писать дневник, а дождь разошёлся не на шутку – с громом, молнией и надолго. Уже и есть охота, а он всё льёт и льёт, из палатки не выйдешь. Только полпятого прекратился, а в пять я уже топал по тропе, к Зун-Голу. Добежал до него быстро (третий раз уже это место прошёл), свернул с набитой тропы, а там и началось! Тропа старая, ходят по ней редко, она часто теряется, так что больше ищешь, чем идёшь. Но ещё интересней пошло дальше – началась старая гарь. Деревья поваленные переплетены – ни перелезть, ни обойти. Иногда приходилось ползком на боку пролезать под деревом – иначе рюкзак не проходит, а снимать его неохота. В восемь часов вечера попалось неплохое место для стоянки, и я затаборился, силы уже были на исходе. Разжёг костёр на месте, где будет палатка, прогрел землю – всё-таки спать будет потеплее. Сварил из пакета густой суп харчо (для густоты сыпанул риса) и ещё добавил в него ревеня (здесь его много растёт) – получился суп с кислинкой, мне понравился. Наелся, напился – и спать завалился.

Здесь я отвлекусь от дневника и расскажу, чем закончилась история с туристами из Владивостока. Уже осенью я позвонил Анатолию, и он рассказал, что с ними было дальше, после расставания со мной. Пошли они на спуск с перевала, Людмила опять упорола вперёд, а тут начался дождь (который я пережидал в палатке), видимости не стало, и они потеряли её. Кричали, кричали – но бесполезно, ночевали без неё. Лишь утром, спустившись к стоянке около озера, где оставили продукты, встретили её там, она ночевала в чужой палатке, её приютили туристы. Дальше никаких приключений не было: они сняли комнату в курортной Ниловой пустыни, хорошо отдохнули там и спокойно вернулись домой. Людмила смирилась с неудавшимся походом на Шумак, успокоилась и дальше они с Маргаритой жили душа в душу. Зимой я написал Людмиле большое письмо, рассказал о своих приключениях в пути на Шумак и, между прочим, упомянул, что не вернись мы тогда оттуда, откуда вернулись, то пришлось бы возвращаться гораздо дальше, на спуск с перевала Усть-Илимцев я бы их не повёл, подготовка не та, особенно у Маргариты, рисковать их жизнями я бы не стал. В письме я извинился, если был жёстким в своих решениях, но объяснил, что главное, чем я руководствовался – чтобы все живыми и здоровыми вернулись домой. Она мне ответила тоже извинениями и заверениями, что зла в душе на меня не держит, что, несмотря ни на что, у неё остались самые хорошие впечатления от похода. А от Маргариты пришло хорошее письмо с благодарностью и бандероль с двумя интересными книгами на исторические темы. Вот так всё хорошо закончилось.

Утром встал в восемь часов, на небе ясно. Занялся починкой башмака – на левой кроссовке сбоку отклеилась подошва. Хорошо, что у меня есть с собой капроновая нитка и большая иголка – сделал прошивку сбоку, как заправский сапожник. Да ещё замазал нитки кедровой смолой, чтобы дольше служили. После ночёвки зона леса быстро закончилась, и я как раз выскочил на развилку: прямо передо мной большая гора, и два ручья с правой и левой её стороны сливаются вместе – так начинается Зун-Гол. Я пошёл влево – к перевалу Горных Духов. Подъём стал посерьёзнее, покруче. Иду по ложбине, с обеих сторон крутые горы со скалами и осыпями, под ногами камни, покрытые каким-то мохом, между ними кое-где журчит вода. Подъём несложный, только больно уж длинный – иду пыхчу, часто останавливаюсь, пью воду и просто отдыхаю, перевожу дыхание.

В час дня забрался на перевал, он пологий, широкий. На нём сложен тур из камней, внутри банка с запиской: туристы из Москвы, Екатеринбурга и Нижнего Тагила были здесь зимой в лыжном походе. Я дописал себя и поставил дату. На перевале ветер, прохладно; погода изменилась – стало пасмурно, солнце исчезло. Что-то я засомневался – на тот ли перевал я попал? Достал карту и компас, сверился. Да, направление этого перевала на северо-запад, и значит, это перевал Усть-Илимцев, высота 2634 метра. А перевал Горных Духов остался правее меня, я его проскочил – надо было карабкаться вправо по россыпи камней. Да кто же знал? Указателей нету. Ну да ладно, не возвращаться же, посмотрел по карте, куда попаду с этого перевала – на безымянный ручей, который впадает в Яман-Гол. Годится. С Яман-Гола через перевал Обзорный я всё равно выйду на Шумак, а лишних десять километров – это чепуха. И я пошёл вниз.

Спуск сначала пологий, а потом стал загибаться вниз и вдруг – стоп! – впереди уже обрыв. Надо искать спуск. Двинулся влево, к скалам, похоже, что проход там. Очень круто, но увидел следы туристов, значит, я на правильном пути. Стал спускаться. Спускаюсь очень осторожно, помогаю себе руками и всем, чем можно, цепляюсь за каждый выступ, припадаю к склону. Спустился метров двести по уступам – началась сыпуха, курумник, острые камни самых разных форм и размеров навалены беспорядочно. Пошёл по ним. Зигзагами, с ещё большей осторожностью, пробуя ногой каждый камень – не «живой» ли, потихоньку спускался целый час, пока не кончился крутяк и эти россыпи. Дальше зашагал нормально – вниз, вниз, вниз. Тропы как таковой нет; попадаются участки звериных троп, потом внезапно исчезают, часто попадается козий горох, видно, коз здесь много, ведь это приток «козьей реки», Яман-Гола.

Эти козьи тропы завели меня в тупик – я упёрся в крутой распадок, впадающий в ручей. Ни в распадок не спуститься, чтобы его пересечь, ни к ручью – слишком круто. Пришлось идти вверх по распадку, там кое-как спустился через заросли вниз (тоже очень круто, хватался руками за кусты) и дальше потопал прямо по воде. Чем лазить по крутым склонам и искать тропу, лучше идти по речке – хоть и ноги сырые, но зато надёжней. Иду по камням у самой воды, часто, где прижмёт скала, перебредаю на другой берег, а то и вовсе шагаю по ручью – хорошо, что мелко. В одном месте речка течёт в ущелье – с обеих сторон отвесные скалы, идёшь и думаешь: как бы каменюка какой на голову не свалился. Но всё обошлось.

Около шести часов вечера вышел на Яман-Гол, эта речка поприличней, шире и глубже, перебродил её с палкой. Наткнулся на хорошую полянку на берегу, здесь зимой ночевали туристы, записку которых я видел на перевале. Это я определил по оставшимся коротко напиленным дровам (для походной печки) и по найденной баночке лыжной мази. Вот такой я шерлок холмс! Натаскал дров, опять распалил костёр на месте палатки – пусть будет ночью тепло. Целый день небо хмурилось, но большого дождя не было: брызнет немного – и опять сухо. А под вечер выглянуло солнышко – так приятно стало! Вдоль Яман-Гола на карте обозначена тропа, я сбегал на гору, отыскал её – она идёт по склону метрах в ста от речки, завтра по ней пойду. Пока варил кашу, ужинал, отдыхал – земля прогрелась, я установил палатку и завалился спать.

За ночь хорошо отдохнул и утром с новыми силами тронулся в путь. Тропа набитая, полого поднимается вверх к перевалу. Опять по сторонам отроги хребта, но долина речки довольно широкая, и поэтому чувства сдавленности нет. Через два часа я был уже на перевале Обзорном. Он берётся очень легко – просто горка, и высота его небольшая – всего 2088 метров, некатегорийный, то есть простой. Но вид с него открывается обалденный! На все стороны! Поэтому его, видно, так и назвали. Справа торчат остроконечные зубцы гор, под ними угадывается цирк, из которого берёт начало речка Нарин-Гол (узкая река) – она впадает в Шумак, мне спускаться вдоль неё. Я с перевала сделал несколько фотографий во все стороны, потом перекусил и начал спускаться. Спуск тоже простой, тропа вьётся сначала серпантином, а потом выполаживается и уже идёт ровно. Лесистые участки перемежаются со скалистыми, где речка течёт в ущелье, оправдывая своё название. Места очень живописные, скалы разноцветные, нависают то с одной, то с другой стороны – только успеваю фотографировать. Ненадолго пошёл дождь – пришлось фотоаппарат спрятать, дождь кончился – опять достал. Встретил двух туристов из Сергиева Посада, мужики лет пятидесяти. У них над палаткой натянут тент, стоят здесь уже два дня. Они идут на Шумак, но не торопятся, много отдыхают, загорают – короче, используют свой отпуск плодотворно. Хорошие, доброжелательные люди, напоили меня чаем, мы посидели поговорили, и я их на память сфотографировал.

Последние километра четыре шёл между отвесных скал, а когда ущелье кончилось, тропа свернула направо в тайгу и вскоре вывела на берег Шумака километрах в трёх от источников. Шумак здесь течёт двумя рукавами, я их перешёл вброд и уселся на берегу перекусить. Сижу, жую печенье, и вдруг подбегает знакомая собачонка – Кармелита. А следом подошли и хозяева, туристы из Томска, мы с ними познакомились и обедали вместе в первый день похода на привале у озера. Они идут встречным маршрутом, зашли на источники через Шумакский перевал и возвращаются через Обзорный. Посидели, поговорили, я поделился своей информацией о пройденном пути – и мы расстались. Дальше тропа широкая и ровная, здесь много ходят, и в семь часов вечера я был на Шумаке.

Здесь всё так же – много народа, атмосфера доброжелательная, встречные всегда здороваются. Много палаток стоит, я сбросил рюкзак около одной из них и побежал в магазин, пока не закрылся. Цены в магазине очень высокие, но это и понятно – всё доставляется вертолётом, а это очень недёшево. Но зато не надо тащить через перевал лишний груз. Купил печенья, макарон, паштет (тушёнки не было) и вернулся к рюкзаку. Там хозяева палатки – мужчина с сыном-подростком варят ужин на костре, я попросился поставить свой котелок на костёр – мне не отказали. Более того, они утром уходят и оставляют тент, так что я палатку поставил сразу под тентом, теперь мне дождь не страшен. Вечером после ужина сидели у костра, делились впечатлениями. Соседи, приютившие меня под своим тентом, прожили здесь неделю, очень понравилось. Хотят на следующий год повторить, вернее, отец хочет, а сынок, похоже, не горит таким желанием, через перевал тяжело шагать, а молодёжь сейчас предпочитает сидеть у компьютера. Спать разошлись уже в темноте.

Утром сходил на физзарядку, я ведь здесь третий раз, и у меня есть своё место, куда я бегаю по утрам делать свою физкультуру. Это место находится примерно в километре от источников на берегу Шумака, рядом с водой. Пока шёл туда, видел зайца – большой, серый, пробежал сначала к реке, а потом обратно. После физзарядки набрал вязанку дров для своего костра, возле источников сушняк давно весь выбран. Дров можно купить, но они часто сырые, да и стоят недёшево.

День установился хороший, тёплый, я настроился на отдых – ем, валяюсь, завтрак плавно перешёл в обед, бедные мои ноженьки отдыхают. Походил посмотрел грибов – не нашёл, зато белки и бурундуки бегают на каждом шагу, видимо, их здесь подкармливают, развелись. Люди всё так же ходят по источникам с кружками, пьют целебную водичку, я тоже попил немного, устроил «круговорот воды в организме». На каждом родничке надпись на камне: «почки», «сердце», «лёгкие» и т. д. – от какой болезни эта вода. Некоторые родники бьют буквально рядом, сантиметрах в двадцати друг от друга, а вода в них совершенно разная и по вкусу, и по температуре. Есть радоновый источник, можно полежать и принять радоновую ванну, как в Белокурихе. Есть и озерцо с лечебной грязью, около него всегда много народа – намажутся грязью и ходят, как негры.

За день познакомился с несколькими интересными людьми. Один из них – егерь с Хамар-Дабана, работал на Снежной, куда я пытался попасть в прошлом году. Он мне на карте показал, какие там есть тропы, зимовья, как туда лучше заходить. Ещё познакомился с группой туристов из Ижевска, они пришли сюда впервые, я им подсказал, где лучше остановиться. Все молодые ребята, приятно посмотреть на таких, которые не ленятся потеть под огромными рюкзаками, забираясь в самые глухие уголки. Днём опять зашивал свои кроссовки, они снова трещат по швам, снова разваливаются. Да и какие нитки выдержат такую дорогу – по воде да по камням? Прошил на два раза, до Аршана должно хватить, а там выброшу. Вот так день потихоньку и прошёл – ел, общался, отдыхал.

Второй день отдыхаю – какой кайф! Палатка стоит под тентом, кострище тоже, так что, когда набегает тучка и начинается дождь, то мне не страшно, на моей территории сухо. Утро опять началось с физзарядки, опять я пошёл на «своё» место. И опять увидел того же зайца, видимо, он там живёт. Опять принёс вязанку дров, будет на чём обед варить. Целый день отдыхал, ходил по источникам, пил воду. Встретил семью иркутян: отец, мать и взрослый сын, мы с ними пересекались, ещё когда шли через перевал Хубыты. Они много ходят, много где побывали, мне было интересно узнать, куда ещё можно направить свои стопы.

Днём сумел набрать грибов, грузди отдал соседям, а маслята и рыжики отварил и добавил в гречневую кашу, которую сварил на обед. Получилось очень вкусно! Съел за милую душу, ещё осталось на ужин. И уже в восемь часов вечера встретил старую знакомую – молодую женщину, Наташу, мы с Татьяной, женой, познакомились с нею здесь два года тому назад. Отчаянная тётка! Она живёт в Мордовии, рассказывала нам, что сумела победить онкологию, потом услышала о здешних источниках, приехала, одна прошла через Шумакский перевал, чтобы здесь окончательно излечиться. Очень поверила в силу Шумака и вот нынче снова пришла сюда, и снова одна. Но поговорили с ней мало, она убежала устраиваться, а больше я её не встретил. Вот так день незаметно и пролетел. Завтра утром собираюсь уходить. Ножки мои отдохнули, потопаем дальше: вниз по Шумаку – на Китой, а потом вверх по Федюшкиной речке – на Аршан, это около ста километров.

Утром встал, сбегал на физзарядку, позавтракал – и в десять часов тронулся в путь. Проходил мимо ребят из Ижевска – остановился попрощаться, сфотографировался с ними на память – все такие приятные молодые лица. Они мне пожелали доброго пути, а я пропел свою любимую песенку: «Поцелуй меня удача!» и бодро зашагал. Отдохнул, шагается легко. День тёплый, даже жаркий. Пересекал один из притоков Шумака, смотрю – можно искупаться. Стал раздеваться, снимать энцефалитку, а за капюшон зацепился фотоаппарат, я не заметил, и он упал в воду. Я его, конечно, быстро достал, но вода в него успела набраться. Быстро достал аккумулятор, разложил всё на камнях сушиться, только это вряд ли поможет. Жалко, остался опять без фотоаппарата, а места здесь такие красивые! Я этим путём уже шёл два года тому назад с Татьяной, только мы шли во встречном направлении, с Аршана на Шумак, шли шесть дней.

За полдня навстречу попалось три группы туристов: из Екатеринбурга, Воронежа и из Польши, они торопятся дойти до вечера до источников, сильно не задерживались на разговоры. Тропа идёт по тайге, пересекает многочисленные притоки Шумака, а они образуют глубокие овраги, приходится карабкаться то вверх, то вниз по их крутым склонам, помогая руками – цепляясь за ветки и кусты.

Но самое «знойное» место – это, конечно, Шумакский каньон. Река прорезала, как ножом, огромную белую гору, и получилась узкая глубокая щель, а далеко внизу виднеется полоска воды сине-зелёного цвета. И этот каньон тянется километра полтора. Смотреть – очень красиво, а идти – страшно. Тропа идёт очень близко от обрыва, поэтому стараешься вниз не смотреть, а только под ноги. Одна девушка на источниках рассказывала, что она некоторые особенно опасные места проползала на четвереньках. Я, конечно, на колени не становился, но шёл с тройной осторожностью. Прошёл каньон и остановился пообедать. Заварил свой «энергетический напиток – это я его так называю: смешиваю талкан (ячменную муку), сухое молоко и шоколад, ставлю на костёр, чтобы закипел – и готово! Очень вкусно и питательно. Выпил его с сухарями и потопал дальше.

Около шести часов вечера дошёл до стоянки, где мы с Татьяной ночевали два года назад. Ещё можно было бы пройти с час-полтора, но решил ночевать здесь – место неплохое, а впереди места ровного для палатки найти будет непросто. Торопиться мне некуда, уже виден высокий берег Китоя впереди, завтра легко до него доскачу. Разложил на просушку фотоаппарат, развесил одежду, мокрую от пота, сел пописал дневник – вечер такой хороший, тёплый. Потом сходил за дровами, набрал воды в ручье (до Шумака не спуститься, он далеко внизу) и стал готовить ужин. Вместо чая у меня сегодня был морс из голубики, её здесь полно, рядом с палаткой. Я и днём шёл клевал её понемногу – подкармливался витаминами. После ужина сразу завалился спать.

Вчера вечер был такой тихий и ласковый, что не верилось, что может пойти дождь. Тем не менее, наученный горьким опытом, я всё-таки натянул на палатку полиэтиленовую плёнку. И как был счастлив, что не надо выскакивать из тёплого спальника, когда среди ночи загромыхало, засверкало, налетел ветер, да такими порывами – того гляди палатку сорвёт. Я в спальнике весь сжался в комок, укрылся с головой и так, не шевелясь и затаившись, пережидал эту катавасию. Потом шквальный ветер промчался, пошёл дождь, под его шум я и заснул. Проснулся полвосьмого, дождь ещё чуть брызгал, потом перестал. Я быстренько собрался, попил чая (есть не хотел, вчерашнюю кашу забрал с собой) и двинулся в путь. Кусты ещё мокрые, так что быстро вымок, но это ничего – высохну.

Вот мой путь преградила речка Лобовка (её туристы называют «ж…а в мыле» из-за крутых и высоких берегов, пока пересечёшь – так и будет). Круто, скользко, лез, цепляясь за что попало, весь пропотел и мокрый насквозь, и уже непонятно от чего больше – от дождя или от пота. Уже ясно просматриваются острые зубцы Китойских гольцов, в моих планах отдохнуть немного на Китое, и хочу попробовать порыбачить. А небо всё хмурится, иду и переживаю – хоть бы не пошёл дождь. А он всё-таки начался, заморосил – мелкий и противный. Но деваться некуда, иду.

В одном месте весь лес завален камнями и землёй, это прошёл сель – гора рассыпалась и сошла лавиной, засыпала всю мелкую растительность и тропу, конечно. Но тропу я на другой стороне лавины отыскал, это не проблема, а вот дождь припускает всё сильней и сильней. Так под дождём и дошёл до Китоя, там встретил знакомого мужика, Владимира, он здесь же жил и два года назад, когда мы с Татьяной проходили. Ещё с ним таборится семья из Иркутска: муж, жена и сын лет шестнадцати. У них устроен навес, горит костёр – я обогрелся около него, сварил свой энергетический напиток и дал им попробовать – понравился. Ещё угостил их слайсами (это хлебцы, я их беру вместо сухарей), они до сих пор не знали, что это такое. Пока сидели у костра, грелись и разговаривали, дождик поутих. Владимир, старый рыбак, посмотрел вдаль и сказал, что уже виднеется какая-то гора, а это верная примета, что дождя больше не будет. Ну, раз такое дело, я решил двинуться дальше, заночую где-нибудь в другом месте.

Дождик, и правда, вроде совсем прекратился, но потом, вопреки предсказанию, припустил с новой силой. И шёл до самой темноты. Шёл и я. Шёл весь мокрый, согревался движением. Тропа идёт вдоль Китоя, где обходит прижимы поверху, очень нехорошая – скользкие камни, деревья, крутые склоны – двигаюсь очень осторожно. В одном месте, где она круто, почти обрывом, спускается к Китою, показалось очень опасно, я не стал рисковать, а пошёл верхом, напролом по тайге, дошёл до распадка и по нему уже, по зарослям, спустился вниз, к Китою, на тропу. Налазился по бурелому и времени много потерял, но зато надёжнее, рисковать мне нельзя, здесь скорой помощи нету.

Уже в сумерках по висячему мосту перешёл Билюту, приток Китоя. Хорошо, что МЧС построило этот мост, вброд бы я её не перешёл – бурная и широкая. Для ночёвки опять использовал позапрошлогоднюю стоянку, я их все помню. Место хорошее, ровное, река совсем рядом, порог гремит по камням – суровая красота. За день получилось как раз два тогдашних перехода, это неплохо. Пока совсем не стемнело, натаскал дров, а близко туристы всё уже выбрали, пришлось лазить за ними по всей тайге, я ещё сильнее намок. Но зато, когда распалил костёр, обогрелся и подсушился, поставил палатку и сварил кашу, да не простую, а с грибами (набрал по дороге) – жить стало совсем недурно. Наелся каши, напился чая с брусникой и заполз в палатку уже в полной темноте.

Утром проснулся в семь часов – выспался. Развёл костёр, сушу рюкзак, сам греюсь. Кругом туман, гор не видно и непонятно, то ли дождь опять будет, то ли разъяснится. Дождя нет, но он может начаться в любую минуту. Китой превратился в мутный ревущий поток, вода грязная от дождей, даже готовить из неё неохота. Но другой нет. Не спеша сварил кашу, позавтракал, посидел подумал – двигаться дальше или остаться здесь ждать погоды. Полдесятого всё-таки пошёл – будь что будет! И правильно сделал. С деревьев, конечно, вода ещё капает, но дождя нет.

Иду осторожно, по камням не прыгаю, скользко. Прошёл интересное место – глубокая впадина, можно сказать, яма, похожая на кратер потухшего вулкана, а на дне её озеро. Тропа проходит по самому краю впадины, огибая её, я шёл и любовался озерцом и берёзками на его берегу. Потом тропа вышла на берег Китоя. Вода после дождя прибыла очень сильно, все прибрежные кусты затоплены могучим мутным потоком. Где тропа шла по камням у воды, пройти нечего и думать, приходится лезть выше, по зарослям. А впереди очередной прижим – огромная гора, обрывающаяся в реку, приходится лезть наверх и пробираться над обрывом. Зато, когда он кончился и я спустился, меня ждали сразу две радости: в голубом просвете показалось солнце, а ещё я вышел на широкую песчаную косу – шикарный пляж. Смотрю – на берегу горит костерок, сидит человек. Я тоже присел отдохнуть у костра, поговорили с мужиком. Ему лет сорок, тоже идёт с Шумака, тоже один и тоже Олег. Он не торопится, загорает, собирается выйти попозже, ближе к вечеру, ну а я потопал дальше, не стал рассиживаться. На стрелке Федюшкиной речки и Китоя встретил ещё одного одинокого путешественника – Александра из Кемерово. Тот, наоборот, идёт на Шумак. Сидит на бревне, развесил все свои шмутки на кустах, сушит после вчерашнего дождя. Предлагал мне продукты – набрал лишнего, тяжело тащить. Я отказался – своих хватает, а завтра я уже выйду в жилуху, в Аршан.

От Китоя тропа пошла всё вверх и вверх, теперь подъём до самого Аршанского перевала вдоль Федюшкиной речки. Иду пыхчу, иногда останавливаюсь перевести дыхание – и дальше пыхчу. Дошёл до мостика, здесь тропа перебегает на другой берег, но мостик завалился, наполовину лежит в воде. Не захотел я карабкаться по мокрым брёвнам, перешёл речку вброд, вполне сносно. После брода тропа пошла поположе, полегче, так другая напасть – небо опять стало хмуриться, а потом и дождь пошёл. Я нарядился в плащ и стал присматривать место для ночлега. А дождь припустил уже не на шутку. Я увидел наклонный кедр, сбросил под него рюкзак, чтоб его меньше мочило, и прямо на тропе установил палатку. Потом занёс в неё все вещи и сам залез, чтобы переждать – дождь с громом и молнией, должен кончиться. Чуть дождь ослабел – пошёл собирать дрова, и, конечно, ещё сильнее промок – со всех веток потоки воды. Но ничего, развёл хороший костёр под этим наклонным кедром, обогрелся, приготовил ужин. Ел уже при свете костра – пасмурно, стемнело быстро. А дождь потихоньку продолжается, я и сушиться не стал – завалился спать.

Утром проснулся, чуть рассветало – хмуро, туман. Разжёг костёр, стал сушиться – бесполезно, всё пропитано сыростью. Сидеть смысла нету, надо идти. Полдевятого вышел, путь всё в гору и в гору, кругом туман, хорошо, что тропа заметная, нигде не теряется, я ни разу не сбился. В одиннадцать часов я был на Аршанском перевале, высота 1954 метра. Видимость и так небольшая, а тут смотрю – снизу движется облако и прямо на глазах наползает и наползает на меня, и всё – я в нём оказался, внутри, окружающий мир исчез. Но тропу под ногами видно, мне всё вниз и вниз, спускаюсь потихоньку.

Через час спустился до зоны леса, тропа стала намного лучше, здесь уже ходит много народа. Иду собираю грибы, попадаются маслята, рыжики, сыроежки. Погода вроде наладилась, дождя нет и туман рассеялся. Тропа идёт вдоль Кынгарги, несколько раз перебегает с берега на берег, но везде построены мостики, так что проблем с переправой нету. Проблемы возникли, когда началось ущелье – Кынгарга рассекает хребет и километра три течёт меж отвесных берегов. Пришлось карабкаться по этим береговым обрывам – то вверх, то вниз, иногда приходилось сползать вниз на пузе. Уже в конце ущелья увидел тропу, уходящую круто вверх, мне про неё туристы говорили – это тропа на «перевал дураков», по ней можно срезать путь на Аршан. И я полез! Круто, скользко, но на перевал залез, а потом так же круто спустился прямо в «цивилизацию» – широкая дорога, гуляющие курортники без рюкзаков, киоски с сувенирами. Всё, я в Аршане! Весь путь с Шумака до Аршана занял меньше четырёх дней.

Я подошёл к Кынгарге, помылся, привёл себя немного в порядок и пошёл на автобус. Через час маршрутка уже мчала меня в Иркутск. По всей Тункинской долине светит солнце, а с обеих сторон, над Саянами и над Хамар-Дабаном, горы окутаны тучами. Наверно, горы их притягивают.

Эти два дня я провёл в Иркутске: купил новые кроссовки, «перезарядился» продуктами, да и отдохнул немного, отъелся. Ещё купил новый спальник, потеплее, а то в старом своём что-то мёрзну по ночам.

Утром распрощался со своими гостеприимными друзьями и уехал на автовокзал, а оттуда маршруткой – на берег Байкала, в Листвянку. Если в прошлом году я шёл по берегу Байкала спонтанно, просто мне хотелось побывать в бухте Песчаной и на острове Ольхон, то нынче, после прочтения книги «Вокруг Байкала за 73 дня», я уже целенаправленно планирую двигаться вокруг озера, чтобы за несколько лет обойти его целиком. Всего периметр Байкала составляет около 2000 километров, если в год проходить километров по 200 (а это не так уж много), то за 10 лет обойти его вполне реально.

За зиму я подготовился, теоретически и практически. Обзавёлся топоосновой, то есть картами. Я приобрёл атлас «Прибайкалье», в котором 76 листов карт. Вынимаю из него листы того района, куда иду (чтобы не тащить весь атлас) – и вперёд! Ещё изучил книгу Владимира Брянского «Здравствуй, Байкал!». Брянский – энтузиаст создания Большой Байкальской Тропы (ББТ), он весь Байкал обошёл за несколько лет и описал его берега, где и как можно пройти. Очень ценная для меня книга. Я перед походом скопировал страницы, относящиеся к нынешнему маршруту, и теперь буду по ходу действия ими руководствоваться. А в планах у меня нынче пройти от Листвянки (от истока Ангары) до острова Ольхон. Часть этого пути (от Листвянки до бухты Песчаной) я уже прошёл в прошлом году, но ничего, места красивые, интересные, не грех и повторить. Тем более, прочитав книги, я узнал, что некоторые места можно пройти другим путём. Вот и пойду.

В Листвянке я не стал сворачивать в падь Крестовую, как в прошлом году, а пошёл дальше по берегу и стал подниматься по Берёзовой пади к ретранслятору на мысе Листвяном. От него начинается так называемая «Собачья тропа», про которую написано, что она крута и опасна, особенно в сырую погоду. Но ничего, иду, видали и похлеще. Тропа идёт по берегу Байкала, то поднимаясь на прижим, то спускаясь к самой воде. День ясный, солнечный, свежий ветер с Байкала хорошо обвевает – приятно идти! В одном месте приметил сверху полоску пляжа – спустился, искупался. Там же познакомился с мужчиной и его сыном-подростком, они идут в Большие Коты, нам по пути, пошли дальше вместе. Они не туристы, просто опоздали на катер и решили дойти пешком, там всего восемнадцать километров. Рюкзаков у них нет, какие-то сумки в руках, идти с ними неудобно, особенно когда приходится карабкаться вверх-вниз по скалам и помогать себе руками. Под конец пацан выдохся, я у него забрал груз, а то смотрю – не дойдёт.

Дошли до Чёрной пади, здесь у меня запланирована ночёвка, и мы расстались, до Больших Котов совсем немного осталось, и дорога дальше широкая и ровная – дойдут. Чёрная падь – место мне знакомое, здесь я вышел на берег Байкала в прошлом году и обедал. Быстренько поставил палатку, сходил за дровами, развёл костёр. Здесь же на поляне отдыхали иркутяне, четыре человека, они на решётке жарили омулей. А я по дороге насобирал грибов, целый пакет, грибы все хорошие, один даже белый попался. Я им эти грибы отдал, чтобы с ними не возиться (маленько себе оставил на ужин), а они мне потом притащили целого омуля, уже поджаренного, угостили. Ужин у меня получился замечательный – суп-похлёбка с грибами и омуль жареный. Чай заварил курильским чаем, его здесь кругом полно растёт, такой кустарник с жёлтыми цветками, вкусный чай получается. День прошёл без дождя, и это очень радует. Следующие два дня тропа будет хорошая, несложная, я ведь здесь уже проходил, знаю. Если дождя не будет, то это будет просто отдых. А пока пойду спать, испытывать новый спальник, как-то в нём будет спаться?

Утром хорошо выспался, спальник отличный, намного теплее моего старого. Сварил какао (шоколад, сухое молоко), доел вчерашнего омуля, собрался и тронулся в путь. Светит солнце, дует свежий ветерок – самая хорошая погода. До Больших Котов добежал за сорок минут, здесь не тропа, а целая дорога. Когда шёл по деревне, встретил меня госинспектор по лесам, предъявил удостоверение и поинтересовался, заплатил ли я за проход по национальному парку. Я пообещал заплатить в ближайшем лесничестве, это его устроило, и мы вежливо расстались.

После Больших Котов – утёс Скрипер, обошёл его поверху. Потом гора мыса Соболев, утёс Чаячий, Чёртов мост, где тропа идёт над самым обрывом, вниз лучше не смотреть. Места все знакомые, я здесь в прошлом году проходил. На обед остановился около речки Нижней, рядом с Байкалом. Он вздыхает и монотонно колотит волнами в берег, так и хочется полежать и подремать. Я и полежал, отдохнул, пошёл дальше. По тропе море грибов – рыжики, подосиновики, маслята, я их не беру, а до того красивые попадаются! Ближе к вечеру наберу, а пока ни к чему тащить лишний груз. Прошёл мыс Кадильный и пещеры на нём, я к ним не пошёл – уже был, проскочил мимо.

Не доходя восемь километров до Большого Голоустного, остановился на ночлег. На стоянке уже расположилась группа итальянцев – восемь человек. Одна женщина хорошо говорит по-русски, с ней я в основном и общался. Они живут на севере Италии, на границе с Австрией, разговаривают по-немецки. Я свою палатку поставил маленько в сторонке, а костёр общий. Итальянцы жарят сосиски, пьют баночное пиво – привыкли к комфорту. Я нажарил грибов и угостил их; они никогда грибов не ели, понравилось. А они мне сосисок подкинули (от «ихнего» стола к нашему столу), с гречневой кашей они отлично пошли! Вечером расселись вокруг костра, разговаривали, Ольга (русскоговорящая) переводила. Народ доброжелательный, хороший, но некоторые наши дела для них в диковинку. А между тем поползла вечерняя прохлада, я натаскал приличных дров и распалил костёр как следует, в рост человека – сразу все подтянулись греться к костру. Особенно понравилось, когда я заварил чай из смородины и всем налил. Сидят, пьют, нахваливают, говорят по-русски: «Вку-у-у-сно!» А вечер хороший, ветер стих, Байкал чуть слышно плещет. Разошлись по палаткам уже в темноте.

Прекрасное утро, солнце только встало и освещает утёсы и склоны, по которым я вчера шёл. Ночь была тёплая, выспался хорошо. Правда, ночью на той стороне озера, над Хамар-Дабаном, гремела гроза, сверкали молнии, хорошо, что сюда дождь не дошёл.

Я развёл костёр, к нему сразу потянулись итальянцы, тянут руки к огню – кто не любит погреться у костра? У них на газовой горелке варится пшённая каша с сухофруктами, около неё не погреешься. Я подбросил дровишек побольше, показал рукой на огонь и сказал несколько раз нараспев: «Кос-тёр! Кос-тёр!», чтобы запомнили.

– О! Кас-тёй! – заулыбались они. – Кастёй гут!

Поняли. И даже в подтверждение показали поднятые вверх большие пальцы. У костра мы и расстались, я собрался и ушёл раньше.

До Большого Голоустного совсем немного топать, рассчитывал через пару часов добраться, но немного задержался. Увидел в стороне от тропы, на склоне, памятник и решил подняться посмотреть, кто здесь нашёл приют. Поднялся, посмотрел. Памятник из серого мрамора, строгий, безо всяких выкрутасов, и на нём большая фотография под стеклом – молодой симпатичный мужик с окладистой бородой спокойно смотрит в объектив и перед собой, в коленях, держит собаку, сибирскую лайку. И никакой надписи – странно. Я постоял, вгляделся ещё повнимательней – очень колоритный мужик, взгляд твёрдый, решительный, чувствуется настоящий мужчина, такому жить бы да жить. Жалко!

Тропа идёт у самой воды, а ближе к селу началась дорога. Сегодня суббота, на берегу много отдыхающих, стоят машины. Вода не тёплая, освежающая, но обкупнуться на жаре приятно, я искупался и прилёг погреться на камнях. Рядом большая семья приехала отдыхать, и по их разговорам я понял, что они местные, старожилы. А у меня эта неизвестная могила не выходит из головы, я осмелился и спросил, не знают ли они, кто там похоронен? И вот что мне рассказали.

– Это наш егерь голоустенский – Паша Дробышев, хороший мужик. Он здешний, родился здесь и вырос, его мать до сих пор жива. Он охотой с детства занимался, хорошим был охотником, а после армии на охотоведа выучился в Иркутске, поставили его егерем на наш район. Ну а мужики наши какие? Наша тайга: что хотим, то и творим, когда хотим – тогда и охотимся, кого хотим – того и бьём. Ни сроков, ни лицензий не соблюдали. А Пашка-то им хвост немного прижал: на одного протокол составил – тот штраф заплатил, на другого. Не понравилось. Пробовали договориться по-хорошему, мол, свои же, деревенские, но Пашка характерный: свои-то свои, но давайте законы соблюдать, а то скоро в тайге одни кукши останутся. Припугнули пару раз, стрелили поверх головы, но он ещё строже стал, не испугался.

А тут такая история – девка в этом деле появилась. Пашка-то женат был, и дитё у них росло, вроде всё нормально, жили, как все, только положила на него глаз Галька Спиридонова, соплячка ещё, только школу закончила. И все это видят в селе, та ему проходу не даёт, как встретит где: «Как поживаете, Павел Игнатьевич? А не нужно ли вам чего, Павел Игнатьевич?» А сама глазищами так и съедает, в самую душу заглядывает. Красивая была, стерва – волосы смоляные, пышные, взгляд отчаянный, ну и всё бабское при ней. Пашка-то не клевал, семейный всё-таки, но и не отталкивал, обходил молча, а Наташка его ревновала, баба есть баба.

Это уже два года с лишним тому случилось, глухой осенью, по чернотропу. Ушёл Пашка в тайгу по делам своим – кормушки поправить, посмотреть, не балует ли кто, да мало ли дел у хозяина тайги? И в то же время исчезла из дома Галька, никому не сказала – и как сквозь землю провалилась. Ночь не ночевала и на другой день не объявилась, на третий день отец её, Фёдор Спиридонов, взял свою двустволку и пошёл в тайгу искать – мало ли что, может, «мишка» балует поблизости. А Фёдор этот браконьер был наипервейший и зуб на Пашку, конечно, имел, он и не скрывал, тот его и раз, и два оштрафовал – любить не за что. Ну и про любовь эту кошачью своей дочери тоже знал, поэтому направился прямо к зимовью Пашки Дробышева – вдруг она там?

А она была действительно там, третий день дожидалась Пашку. Застелила красиво постель, сама оделась попривлекательней и лежала ждала – не устоит же мужик! Но Павел не шёл, ушёл в дальний угол, тайга-то у нас велика, и, видно, дела задержали. Тут Фёдор с ружьём наперевес в зимовьё и ввалился. Ба! Доченька его любимая на полатях в нижнем белье валяется, вся из себя накрашенная, принаряженная, только что мужика рядом нет. Фёдор в бешенстве схватил её за патлы, тряхнул как следует, чуть голову не оторвал, похрипел: «Где?» Она поняла, конечно, про кого он спрашивает, но со страха сказать ничего не может, только всхлипывает с икотой и рукой на дверь показывает – мол, там, здесь его нет. Фёдор и понял, что отлучился Пашка на время, мало ли какие дела.

И надо же так совпасть, что в это время за дверями послышались шаги, собачий лай, и ничего не подозревающий Павел шагнул в зимовьё. Шагнул и замер: прямо на него в упор смотрели чёрные зрачки шестнадцатого калибра.

– Получай, щенок!

Это было последнее, что он услышал вместе с громом выстрелов; в этот крик Фёдор вложил всю свою боль за поруганную дочь, свою ненависть к защитнику закона да и горечь по своей загубленной жизни. Его судили, дали двенадцать лет, убил-то зазря – девчонка была нетронутая, специально на экспертизу в Иркутск возили.

Вот такую историю поведали мне словоохотливые соседи, я её записал по свежим следам, как запомнил, а сам подумал: «Глушь, тайга, а страсти почище шекспировских».

В час дня вошёл в Большое Голоустное, здесь, на околице, уже знакомый мне магазин «Причал», и я, конечно, съел мороженое, своё любимое лакомство. А потом пошёл через деревню к мостику, чтобы голосовать попутку.

В моих планах заехать в село Малое Голоустное, это в сорока километрах в сторону Иркутска. Там живёт Сергей Матафонов, мы с ним познакомились через газету ЗОЖ (Здоровый Образ Жизни), давно переписываемся, и он меня всё приглашал заехать к нему в гости. Вот я и решил сделать крюк, повидаться, а потом из Малого Голоустного через тайгу вдоль речки Колесма Морская и через Приморский хребет выйти в бухту Песчаную. Об этом маршруте мне в прошлом году говорил Ростислав, с которым мы заходили в Никольскую церковь в Листвянке. Мало кто там ходит, но пройти, сказал, можно.

Сегодня выходной день, на поляне около моста масса народа, проводится какой-то молодёжный форум «Байкал-2012», естественно, наряд ГАИ дежурит на дороге. Я решил этим воспользоваться и обратился к ним, мол, путешествую, иду вокруг Байкала, не посодействуете ли добраться до Малого Голоустного, а то не очень-то сейчас частники любят брать попутчиков. Они доброжелательно отнеслись к одинокому путешественнику, стали тормозить всех подряд и спрашивать, куда едут. Первая же попутная машина гостеприимно распахнула мне дверцу: «Садитесь, пожалуйста!» – кто откажет гаишникам, если они попросят взять попутчика?

Через полчаса я был в Малом Голоустном, большом пыльном селе в стороне от Байкала. Там я без труда нашёл Сергея, после трёх лет переписки мы встретились вживую. Большой сибирский мужик, помоложе меня, степенный и рассудительный. Принял меня хорошо, накормил, напоил чаем, и проговорили мы с ним три часа. Живёт с больным отцом, ухаживает за ним и не может оставить, так и выразился: «Буду нести свой крест до конца». Он много читает, у кровати на тумбочке лежит старая, ещё дореволюционная, Библия с «ятями», везде книги, стихи, газеты. Из разговора я понял, что они из староверов, поселились здесь чуть ли не первыми, у них и дом-то уже в землю врос, сложен из толстенных, почерневших от времени, кедров. Мой приезд его обрадовал – одиноко ему тут, общения не хватает, а отца бросить не может – не по-христиански.

В пять часов вечера я тронулся дальше, Сергей проводил меня до околицы. Мой путь по дороге вдоль речки Голоустной, вверх, чтобы потом свернуть на её приток – речку Колесма Морская. Эта Колесма берёт начало недалеко от бухты Песчаной, только с другой стороны Приморского хребта. Иду по дороге, дорога нормальная, по ней местные жители ездят на покосы, в лес за дровами, за ягодами. Примерно через час услышал шум приближающейся машины и поднял руку – по дороге тащиться неинтересно, вдруг возьмёт? Это была «Нива», и она остановилась, распахнулась дверца: «Садись!» В «Ниве» сидело трое мужиков, всё свободное место завалено вещами, под задним стеклом ружьё. Я мгновенно пожалел, что тормознул машину: тайга, трое мужиков и кто знает, что у них на уме. А я один. Стал отнекиваться:

– Да у вас и так тесно, езжайте, я дойду.

– Ничего-ничего, в тесноте – не в обиде, садись, отец!

Это «отец» немного успокоило, я всё забываю о своём возрасте, кажусь себе молодым, а люди-то видят, что дедушка идёт, всё-таки 65 лет, их не скроешь. Втиснули они меня и помчались, я только успеваю отслеживать, куда едем. Но пока дорога одна – вдоль Голоустной.

– А куда путь держите? – поинтересовался один, который постарше.

– На Колесму Морскую, – отвечаю, – а потом через хребет – и на бухту Песчаную.

Мужик присвистнул – порядочно!

– Тебе повезло, мы как раз в ту сторону едем.

И добавил, глянув на меня в зеркало:

– А медведей не боишься?

– Да я надеюсь, что старика не тронут: мясо жёсткое, жевать долго надо.

Маленько посмеялись, и тут «Нива» свернула вправо, бродом пересекла Голустную и помчалась от неё в сторону – всё правильно, заехали в долину Колесмы. Дальше я только успевал следить за развилками дороги, мы пять раз пересекли речку, пока не заехали в тупик и не остановились около хорошего таёжного зимовья. Всё, приехали! Все вышли из машины, разминаются, тут я лучше разглядел своих попутчиков, да поговорили немного. Старший, Степан, оказался охотинспектором района, это его зимовьё, а приехали они сюда за голубикой, она как раз поспела. У меня отлегло от сердца, всю дорогу я всё-таки переживал за свою жизнь. Километров двадцать меня подвезли, я пытался заплатить деньги – не взяли ни в какую, говорят: «Не переживай, Земля круглая». Хорошие мужики! Инспектор ещё сказал молодому парню, своему сыну, чтобы отвёз меня ещё дальше, докуда есть дорога, и тот подвёз меня ещё километра на три, в самый тупик – дальше не проехать.

Вышел я из «Нивы», парень показал, где проходит тропа, и уехал. А я остался. Осмотрелся – глухомань непросветная, тайга нехоженая. Первым делом вырубил себе палку помощнее и достал перцовый баллончик поближе (это моё оружие против медведей, купил нынче в охотничьем магазине). Поорал немного, чтобы медведи разбежались, и пошёл по тропе. Тропа идёт почти всё время около речки, она здесь, в верховье, совсем небольшая, просто ручей. Солнце уже клонится к закату и светит мне в спину, так что я иду и всё время наступаю на свою тень. Стараюсь трещать побольше, ломаю ветки, чтобы далеко меня было слышно. Иногда остановлюсь, заору что-нибудь, чтоб медведи боялись, и иду дальше. Через полтора часа вышел на поляну, здесь ручей раздваивается, и в развилке стоит зимовьё. Мне про него инспектор говорил, значит, правильно иду. Место сухое, красивое, ручей журчит в десяти метрах и дров поблизости много. Сварил по-быстрому суп, наелся, чай заварил смородиной, её здесь вдоль речки полно – очень ароматный чай получился. Спать расположился в зимовье, оно просторное, довольно чистое, порядок внутри. Хорошо, палатку ставить не надо, да и понадёжнее, чем тонкая ткань палатки. Дверь закрыл, набросил крючок – и порядок. Спи спокойно, никакой медведь не страшен.

Утром встал – трава вся в инее, на градуснике, прибитом к стенке зимовья, +1 градус. А в зимовье я переночевал хорошо, холода не почувствовал. Спал хорошо, только мыши шебуршали иногда. От бухты Песчаной меня отделяет Приморский хребет, мне надо на него подняться, а потом спуститься с другой стороны к Байкалу. Позавтракал – и тронулся в путь. На небе ни одного облачка, это хорошо. На стене зимовья вырезано ножом «ББТ» и стрелка вверх, в сторону горы, под которой стоит зимовье. ББТ – это Большая Байкальская Тропа, она-то мне и нужна. Я очень обрадовался, когда увидел эту надпись, её, видимо, туристы вырезали. Но радость была недолгой: прошёл я по этой тропе вверх на гору метров двести – началась гарь, лес поваленный, тропа сначала чуть просматривалась, а потом совсем исчезла, пожар её уничтожил. Пришлось вернуться назад, к зимовью.

Вернулся, ещё раз достал карту – вверх по ручью обозначена тропа, нашёл её в траве и зашагал. Тропа старая, но заметная, кое-где видны заплывшие затёсы на деревьях, охотники такие делают. По этой тропе дошёл я до верховьев ручья, потом она резко пошла в гору, стала делиться, раздваиваться – и совсем пропала. Короче, плюнул я на неё, взял курс на Байкал и пошёл внаглую, напрямик по тайге. По завалам, по мхам, по кустам – как придётся. До Байкала не сильно далеко, километров восемь, дойду. Хорошо, что солнце на небе светит, помогает ориентироваться: иду, чтобы оно было справа. Иногда попадётся тропа попутная, пройду немного – исчезнет, видимо, звериная. Иду, стараюсь делать побольше шума – трещать ветками, орать, стучать палкой – пусть лучше меня боятся. Из-за густых зарослей двигаюсь медленно, шибко не разбежишься. Противная паутина лезет в лицо на каждом шагу (август месяц), утираюсь от неё ладонью. Хорошо ещё, что гнуса нет – ни комаров, ни мошки. А солнце поднялось высоко, припекает, духота – появилась жажда, а воды я с собой не взял, не люблю лишний вес таскать. Терплю.

Около двух часов дня увидел небольшое понижение местности в нужном направлении, этакая ложбинка. Пошёл по ней, она превратилась в распадок, и я по нему вниз, вниз, ясно, что он выведет к Байкалу. Но спуск этот занял целый час: распадок превратился в ущелье, склоны крутые, камни, упавшие деревья – спускаться было очень тяжело. Шёл осторожно, чтобы, не дай бог, не травмироваться; если что – в этих завалах меня здесь никто никогда не найдёт. Но всё кончается когда-нибудь, кончились и мои мучения. Склоны стали выполаживаться, лес редеть, появилась тропа, а вскоре в просвете и Байкал показался. Ура! Тропа вывела прямо на широкий песчаный пляж, под соснами много палаток, люди отдыхают, загорают, наслаждаются жизнью. И я насладился. Первым делом залез в воду – плавал, нырял, напился до отвала, думал – пол-Байкала выпью, шутка ли – на такой жаре полдня не пил! Потом уже поел. Разговорился с одним из отдыхающих, он здесь не первый раз, знает эти места. Оказалось, место, куда меня вынесло, называется падь Сухая. Посмотрел по карте – от бухты Песчаной это километров шесть к северу, как раз в сторону, куда я иду.

Я отдохнул, повалялся на берегу и тронулся дальше. Прямо передо мной огромная гора – Золотой Утёс, за ней – Харгино. Тропа хорошая, набитая, но очень крутая, сорок минут поднимался по ней, потом почти столько же спускался и оказался в Харгино. Это бывшая деревня, раньше здесь добывали какой-то особенный кварцевый песок и увозили на баржах на стекольный завод. Сейчас всё заброшено, территория заросла берёзами и осинами, стоит только домик лесника. Около него несколько машин, люди толкутся. Сюда есть дорога через хребет, только проехать по ней можно лишь на вездеходах типа уазика. Поговорил с лесником, с людьми, все так доброжелательно ко мне отнеслись, рассказали про дальнейший путь. А путь очень простой – вверх и вниз, вверх и вниз. Идут сплошные прижимы, и обойти их можно только поверху, то есть подняться на гору и спуститься вниз. Только спустишься – опять подъём.

После Харгино прошёл две горы и остановился на ночлег. Здесь оборудованная стоянка – столик, скамейки, навес. Недалеко стоят ещё две палатки, но никого не видно, наверно, уплыли ставить сети. Я сварил ужин, поел, а потом сидел за столиком, писал дневник и любовался Байкалом. Закатное солнце чётко высвечивает горы на противоположном берегу и подкрашивает их в розовый цвет. Вечер тихий, тёплый, на небе ни одного облачка за весь день не появилось. Хоть бы погода подержалась!

Утром проснулся рано – выспался, быстро собрался, перекусил вчерашним супом, попил какао и в восемь часов уже тронулся в путь. Поперечные горы кончились, тропа «выпрямилась» и идёт по склону над Байкалом, метрах в ста от воды. Вниз лучше не смотреть, склон очень крутой. Особенно, когда лезешь по камням, по скальным выходам – стараешься цепляться за каждый кустик, за каждую травинку. Но ничего, иду, впереди Бугульдейка, крупное село. Погода начала портиться, небо затянуло, и ветер сменился – дует с севера, да такой неуютный. Не натянуло бы дождя, совсем не хочется опять в эту мокротень. В одном месте внизу появилась полоска отличного чистого пляжа и тянулась километра два. Мне так хотелось пройти по ней, но спуститься по этому крутяку никак невозможно. Обидно.

А потом тропа всё-таки спустилась к воде, но пляж уже кончился, иду по камням, выворачиваю ноги. На мысе Красный Яр увидел вдалеке, на береговой террасе, какое-то блестящее сооружение, думал, что это маяк или судоходный знак. Но, когда подошёл, смотрю – к нему лестница деревянная, и я, конечно, поднялся.

Это оказался памятник в виде паруса из нержавейки, и на нём всё написано. В 1983 году здесь затонуло судно «Академик Шокальский», погиб весь экипаж (семь человек), из них одна женщина (повар). Капитану было 46 лет, остальные моложе. Трагедия произошла недалеко от берега на глазах туристов, которые стояли лагерем. Поднялся шторм, причём ветер менялся то в одну, то в другую сторону (это характерно для Байкала). Судно то на один бок положит, то на другой, а потом и совсем перевернуло. Какое-то время оно торчало днищем вверх, трое человек выбрались на него и держались за рули, а потом оно затонуло. Не нашли никого – ни людей, ни корабля. Туристы видели всё это и ничем не могли помочь. Вот такие трагедии происходят иногда на Байкале, с ним шутки плохи, с ним надо на «Вы». Мне потом уже рассказали, что экипаж сам был отчасти виноват в случившемся: вышли в рейс с минимальным запасом топлива и без балласта в нижней части судна, поэтому остойчивость получилась недостаточная – вот и перевернулись.

После Красного Яра характер берега изменился, он понизился, иду у самой воды по гальке. В одном месте образовались даже озёра-лагуны, отделённые от Байкала узким перешейком. С одной стороны – холодный Байкал, с другой – тёплое озеро, можно искупаться. Но купаться сегодня что-то неохота. Погода пасмурная и прохладная, даже дождик принимался, но минут через двадцать кончился. Около одного из озёр остановился на обед – война войной, а обед по расписанию. Хотя, надо сказать, зверского аппетита я не испытываю, несмотря на то что ем сравнительно немного, не от пуза. Помогают орехи и сухофрукты, которыми я время от времени подпитываюсь. Пока обедал – подошли два туриста, брат с сестрой, идут во встречном направлении, из Бугульдейки в бухту Песчаную. Спросил, как тропа до Бугульдейки? Сказали – нормальная. И действительно, после обеда тропа стала немного получше: берега стали более пологими, и тропа уже идёт не по таким крутым склонам. Хотя попадаются ещё и прижимы, но поменьше.

В восемь часов вечера увидел палатку на берегу, подошёл – двое парней отдыхают. Познакомились, я поставил свою палатку рядом, будем стоять общим табором, греться у одного костра. Они приехали из Твери специально наблюдать НЛО, начитались, что здесь, на Байкале, этих небесных пришельцев видимо-невидимо, сидят уже несколько дней, но пока ничего не видели. У них книга большая про эти дела, я её полистал, посмотрел, разуверять их ни в чём не стал, пускай ждут. Меня больше другие вопросы беспокоят, в частности – моя обувь. Смотрю на свои кроссовки – без слёз не взглянешь, им приходит конец. Это я их угробил, когда лез по чащобе через хребет на бухту Песчаную, об ерник да всякие сучки изодрал. Это уже вторую пару добиваю. Но ничего, в рюкзаке у меня ещё одна пара, третья, так что босиком не останусь. День, как ни хмурился, простоял почти без дождя, чуть-чуть только брызнул. А под вечер даже солнышко выглянуло, порадовало. Я поужинал и залез в палатку спать, никаких НЛО дожидаться не стал.

Утром проснулся – мои соседи ещё спят, видимо, до полночи НЛО караулили. Я позавтракал, собрался и в девять часов тронулся в путь, соседи ещё спали, проснутся – меня уже нету. Бугульдейка совсем рядом; вскоре пошла дорога вдоль берега, местные по ней ездят отдыхать. Не дошёл до посёлка километра два – догнала «Волга», остановилась: «Садись, подвезём». Я, обрадованный таким гостеприимством, сел, поехали. Оказалось, и им и мне нужно в одно место – в магазин. Подвезли и сразу: «Возьми нам пива». Взял бутылку, отдаю – мало. Взял ещё одну. Понял, что это мужики решили на опохмелку заработать.

В магазине подкупил продуктов, съел мороженое (это уж обязательно, традиция) и двинул дальше. Сориентировался по карте. Чтобы попасть к Байкалу, надо идти по дороге на мраморный карьер, а потом отвернуть на Куяду, она на берегу. Пошёл. Дорога пыльная, уже жарко становится, решил по дороге не идти, а срезать через ложбину. Ну и забрёл в такие дебри – еле выбрался. Выбрался на чистое место и пошёл по азимуту. Тут мне повезло – наткнулся на полянку с лесной клубникой. Наелся до отвала, да ещё и набрал с собой целую кружку.

Дошёл до Куяды. Когда-то это была деревня, а теперь построена большая база отдыха. Встретил хозяина базы, поговорили. Он поинтересовался – куда иду? Услышав, что до Ольхона, сильно засомневался, что я туда дойду: больно уж далеко, да и тропы по берегу нету. Прощаясь, сказал: «Ну, прогуляйся – вернёшься, расскажешь, что на берегу творится» (наверно, имел в виду браконьерство). А я подумал – хрен я вернусь, но не стал разубеждать и потопал от него. А тропа сразу полезла вверх на утёс, и я по ней. Обошёл эту гору, спустился к Байкалу, а там прекрасное место для отдыха – столик, скамейки под соснами, я не удержался, сел обедать. У меня три больших пирожка с картошкой, купил в магазине, ел их с клубникой, которую набрал, и запивал чистой байкальской водой. Объеденье!

Сразу после обеда – следующая гора, обошёл и её поверху, уже без тропы. За ней третья – опять вверх-вниз, внизу не пройти – скала уходит в море отвесно. Троп уже нету, видимо, здесь никто не ходит, хозяин базы не зря говорил, что не пройду. Но хорошо, что и ле́са на прибрежных горах почти нет, иди, где хочешь. Вот я сам выбираю направление и иду.

Третья гора была самая большая и крутая, особенно спуск. Когда спускался, то заметил, что под следующей, четвёртой, горой вроде неглубоко, надо попробовать вброд. Когда подошёл к началу скалы, то увидел на берегу две брошенные палки, значит, кто-то вброд здесь уже проходил. Ну и я взял палку и пошёл. Брод длинный, метров триста, но не сильно глубокий, я даже рюкзак не намочил. Интересно идти почти по пояс в воде, когда над тобой нависает вертикальная двухсотметровая скала, и из-за выпуклости скалы не видно, что впереди, куда ты придёшь. Хорошо ещё, что погода меня балует, день опять солнечный и тёплый, так что купание даже приятно – это лучше, чем в гору с рюкзаком ползти.

Брод прошёл, облегчённо вздохнул, но ненадолго. Буквально метров через сто опять упёрся в скалу, которую бродом не пройти, пришлось опять лезть на гору, причём подъём крутой, лез внаглую – в лоб, цеплялся за всякие травки-кустики. Перелез эту гору, опять спустился к Байкалу, потом пятую ещё преодолел – всего за день сделал пять обходов верхами. Каждый обход – это метров триста вверх, переваливаешь и опять спускаешься вниз. В общем, сердечно-сосудистая система тренируется на полную катушку.

После пятого спуска я по ложбине вышел к Байкалу. Здесь, на берегу, расположилась на отдых семья: стоит машина, натянут шатёр, играет хорошая музыка. Познакомились – Владимир и Татьяна, из Иркутска, им лет около пятидесяти, приехали со взрослыми детьми на несколько дней порыбачить, отдохнуть. Я около них тоже поставил свою палатку, сварил ужин, потом кушал с ними вместе, в шатре. После ужина долго не сидели, пообщались немного – и я ушёл спать, устал здорово.

Утром мои соседи плавали проверять сети, но ничего не попалось, видно, тоже рыбаки вроде меня, неважные. А я собрался, позавтракал и, собравшись с духом, полез сразу в гору, обходить очередную скалу, другого пути нет. Забрался и не стал сразу спускаться, а стал удаляться от Байкала по большой дуге, чтобы обойти верхушками как можно больше распадков, а не скакать по ним вверх-вниз. Растительность становится всё скуднее, здесь уже нет тайги, а скорее лесостепь, идти нетрудно. Ушёл я от Байкала километра на четыре и шёл параллельно берегу, пока не дошёл до урочища Марта́ (Марта́, по-бурятски – конь). Это глубокая и протяжённая долина, её не обойти, вышел по ней опять к Байкалу. Пока шёл по горам – хотелось искупаться, а подошёл к воде – расхотелось. Ветерок свежий дует с моря, и не жарко сразу стало. Впереди виден каменистый мыс Крестовский, до него всё скалы, скалы, но мне уже не привыкать. Посмотрел по карте – сегодня прошёл расстояние, если по берегу, то всего километров пять, а шёл три часа, значит, километров двенадцать, не меньше. Вот такие «петли» приходится делать. Кажется, это самый трудный участок на Байкале, где я сейчас иду.

До Крестовского дошёл к обеду, там расположились рыбаки, ловят и коптят омуля. Пообедал около них, они меня угостили рыбкой, поговорили о том о сём, и я двинулся дальше. Поднялся на очередную гору, сориентировался по карте и понял, что это был не Крестовский мыс, а какой-то безымянный. Таблички здесь нигде не навешены, так что не всегда можно правильно понять, где находишься. А Крестовский мыс я увидел с горы, но не стал к нему спускаться, решил «заложить» большую дугу и выйти сразу в залив Бирхин, это километров двенадцать надо протопать.

Дело уже к вечеру, я на всякий случай, если придётся заночевать, не дойдя до Байкала, взял с собой две бутылки воды, и в быстром темпе рванул по азимуту. Место открытое, видно далеко, на горизонте чернеет лес – вдоль него должна быть тропа, я туда и иду. По пути попались небольшие озерца, они на карте обозначены, значит, иду правильно. И на тропу вышел, как намечал, даже не тропа, а целая дорога – сначала шла вдоль опушки, потом врезалась в лес, пошла по лесу. Иду уверенно, направление вдоль Байкала выдерживается, это хорошо. Долго шёл по этому лесу, идти не страшно – дорога наезженная, чувствуется, что люди здесь бывают. В конце концов начался спуск – это ручей Бирхин, вдоль него по широкой долине вышел к Байкалу. Время уже было полдесятого, начало темнеть. Хороший марш-бросок у меня получился – пёр, как танк, больше трёх часов в темпе прошагал без остановки. Пока чуть видно, нашёл место и поскорее поставил палатку, потом разжёг костёр. Хорошо, что по пути дров с собой прихватил, знаю, что здесь, на берегу, отдыхающих много, дров не найти. Сварил ужин, наелся и отвалился полежать на спине. Небо ясное, чёрное и всё в звёздах. Долго лежал, смотрел – интересно наблюдать за ночным небом. То спутник пролетит, а один раз даже метеор промелькнул.

Утром проснулся, осмотрелся, вечером в темноте ничего не рассмотрел. Залив Бирхин – круглый, как блюдце, и глубоко вдаётся в берег. Сюда можно подъехать на машине, поэтому берег усеян автомобилями, люди рыбачат, отдыхают. Обзнакомился с соседями, они вечером видели, что кто-то рядом расположился, но было поздно, не до знакомства. А погода испортилась, накрапывает дождик, пришлось надеть плащ. Я теперь набрался опыта – плащ надеваю прямо на футболку, а энцефалитку прячу в рюкзак. На ходу и в одной футболке не холодно, зато вечером надеваю сухую энцефалитку, не надо сушить.

Несмотря на дождь, решил идти дальше. Дорога сразу пошла в гору, по берегу не пройти, я опять удаляюсь от Байкала. Здесь появились дороги, они идут в разных направлениях, я ориентируюсь по карте, куда идти. Поднялся на гору – увидел в долине заимку Уштой – прошёл её. Поднялся на следующую – передо мной открылось устье Анги, это самая крупная здесь речка. По-бурятски Анга – это «пасть», и, действительно, две живописные скалы на берегу Байкала, меж которых она впадает в море, похожи на пасть диковинного зверя. Здесь, в долине Анги, прошёл у подножья культовой горы Ехэ Ёрдо. Она одиноко возвышается среди равнины и похожа на насыпной курган из-за своей правильной конической формы. Каждые четыре года (как Олимпиады) около неё проводятся Ёрдынские игры, на которые съезжаются буряты со всего Прибайкалья, это их главный национальный праздник. Вокруг горы устраивают ритуальный круговой танец – взявшись за руки водят хоровод, а рядом проводятся различные соревнования и турниры. Около этого знаменитого места я пообедал. Расположился на самом берегу Анги, свесив ноги к воде, и перекусил остатками каши, которую варил утром. А дождь продолжает моросить, несильный, но надоедливый.

Подзаправился, пошёл дальше. Поднялся на высокий берег Анги, и вот она – Тажеранская степь! Волнистая возвышенность, кое-где торчат одинокие камни-останцы – иди, куда хочешь. Явных ориентиров нет, пошёл по азимуту – и выскочил на береговой обрыв Байкала. Вдаль, сколько видно, степь обрывается в море скалами, Байкал плещется далеко внизу, спуститься к нему нигде невозможно. Посмотрел по карте – самый ближний распадок, по которому можно спуститься к Байкалу – урочище Улан-Нур, до него километров восемнадцать-двадцать, до вечера можно успеть. И я рванул. Идти легко – дорога ровная, твёрдая, низенькая травка не мешает идти, а только смягчает шаг. Рельеф ровный, плавные подъёмы и спуски идти не мешают; намечаю ориентир вдалеке и иду до него, потом – следующий. Дождик прекратился, я плащ снял, свежий ветерок обвевает пропотевшую футболку и приятно холодит.

Так и дошёл до распадка Улан-Нур, спустился по нему к Байкалу. Место очень живописное – небольшая бухточка и над ней разноцветная бело-красная отвесная скала, называется мыс Орсо. На берегу ни души, тишина, только утки плавают, да чайки кричат. Ещё стоит памятник, парень молодой, видимо, здесь погиб или утонул. Это уже не первый памятник на берегу встречаю. Опять по дороге набрал дров, тащил километра два (а что делать – на берегу леса нету). Вообще-то я не надеялся здесь найти дров и готовился ужинать без горячего, но повезло – на склоне росло несколько лиственниц, и под ними я насобирал сухих веток. Так что сварил ужин, как положено, наелся, напился чая и лёг отдыхать. Я сегодня это заслужил, оттопал больше тридцати километров.

Поздно вечером, уже стемнело, послышался шум моторов. Я выглянул из палатки – по дороге спускаются две машины, но ко мне не подъехали, остановились на противоположной стороне бухты. По голосам слышу – дети, собака, значит, приехали отдыхающие. Я снова залез в палатку и тут же уснул.

Утром встал – небо ясное, свежий ветер с моря, я отдохнул. На противоположной стороне бухты горит на солнце ярким рубином скала мыса Орсо – глаз не оторвать. Но мне надо идти – двинулся вверх по распадку, подъём от Байкала метров триста по высоте. Поднялся – и опять предо мной Тажеран: степь, холмы, каменистые останцы-изваяния торчат там и тут. Иду, ориентируясь по карте, хорошо, что видать далеко. До конечной точки моего маршрута осталось примерно километров пятнадцать, теперь уж, как говорится, ползком доползу. Идёт девятый день моего «забега» вдоль Байкала, думаю, что последний. Остров Ольхон уже хорошо виден, когда подходишь к береговым обрывам. Он тоже обрывистый и кажется неприступным. На сам Ольхон я не планирую идти, я там был в прошлом году, а нацелился выйти на оконечность Мухурского залива, он рядом с трассой на Иркутск.

Целый день шёл по Тажеранской степи, вдыхал её ароматы. На одном из склонов попал в густой лес, он, правда, низкорослый, но для этих мест всё равно редкость. В этом лесу чуть не убился – шёл быстро и зацепился ногой за ветку. Получается так: наступаешь на ветку, её другой край поднимается, и ты второй ногой за неё запинаешься. Это всегда происходит неожиданно, поэтому падение обеспечено. Вот и я полетел под гору кувырком вместе с рюкзаком. Пару раз перевернулся через голову, но очень удачно – ничего не сломал и даже сильно не ушибся. А ещё в лесу встретил охотничью вышку, какую я встречал в прошлом году в тайге по пути в бухту Песчаную, с них охотятся на медведей. Значит, и здесь «мишки» водятся. Но я не паникую, иду спокойно, места не такие уж глухие. По карте вижу, что где-то рядом с моим маршрутом находится пещера «Мечта», но я её искать не стал, если не знаешь точно места, то её очень непросто найти. Кругом скальных выходов полно, самой причудливой формы, попробуй определи, под которым лаз в эту пещеру. Обедал прямо посреди степи, расстелил плащ – вот и стол готов. А сразу после обеда плащ понадобился по своему прямому назначению – начал накрапывать дождь, но сильно не разошёлся, быстро кончился.

В конце пути вышёл на хороший ориентир, обозначенный на карте – столбы с проводами, они меня вывели прямо на шоссе Ольхон – Иркутск. Пересёк его, и вот он – Байкал, самый угол Мухурского залива. Я прошёл по берегу немного, нашёл хорошую стоянку – дрова есть, лес рядом. Поставил палатку, потом искупался и постирался. Погода к вечеру наладилась, даже выглянуло солнце, всё у меня высохло до ночи.

Мухурский залив – он мелководный, вода в нём хорошо прогревается, теплее, чем в Байкале, поэтому здесь всегда полно отдыхающих. Построено много баз отдыха, да и «дикарями» многие отдыхают. На противоположном берегу (до него метров пятьсот) видны палатки, машины, играет музыка, крики, шум и гам. А на моём берегу спокойно, сюда на машине не проедешь – болото мешает, только пешком можно пройти, но пешком сейчас мало кто ходит. Недалеко от меня, метрах в двадцати, стоит палатка, причём стоит капитально: со стороны залива построена защитная стенка от ветра, очаг выложен камнями, рядом столик, скамейка. Живёт в ней мужик лет пятидесяти, мы познакомились, разговорились. Его зовут Вадим, он из Иркутска, живёт здесь отшельником уже почти три месяца, всё лето. Говорит, что в этом месте сильная энергетика, он её чувствует. Он буддист, созерцает гладь Байкала и медитирует, такой у него отдых. Я ему рассказал про книгу «Вокруг Байкала за 73 дня», благодаря которой я заразился идеей обойти Байкал. Оказалось, что он хорошо знает этих ребят-иркутян, один из них, Володя Михайлюк, близкий его друг, они и сейчас встречаются. Про второго, Эрика Бутакова, сказал, что тот хорошо пополнел и в походы больше не ходит. Я попросил передать им привет, что по их следам идёт ещё один «ненормальный». Проговорили с Вадимом до темноты, вечер к этому располагал – был тихий и тёплый.

Среди ночи проснулся от рёва моторов и диких воплей. Это «отдыхающие» с того берега устроили гонки на водных мотоциклах по ночному озеру. Видимо, хорошо «приняли на грудь» и ищут выход своей энергии. Я подумал – вот так памятники на берегу и появляются.

Утречком встал, умылся, позавтракал и, чистый и постиранный, пошёл на трассу, до неё совсем недалеко. Стоял голосовал с полчаса, ехала «газель» пустая и меня подобрала. Разговорились с водителем – он отвозил отдыхающих на Ольхон, на одну из баз отдыха, возвращается в Иркутск. Потом в разговоре выяснилось, что мы с ним в молодости в одних местах бывали – на Нижней Тунгуске. Я там работал в геофизической партии, а он приезжал на лето отдыхать, у него дед жил в Подволошино. Ехали, вспоминали те места, названия речек и деревень, они у нас остались в памяти на всю жизнь. Когда доехали до Иркутска, я хотел рассчитаться – он не взял ни в какую, говорит, так быстро и незаметно я ещё никогда не проезжал эти триста километров. На этом и расстались. Кончилось моё путешествие. До свидания, Байкал! До следующего года!

Я еду на поезде по БАМу в Северобайкальск. Летом на Байкал не вырвался – в июле ходил с группой туристов на Алтай, на Катунский хребет, Байкал оставил на осень в надежде на бабье лето, на золотую осень. Вот она и наступила. В планах моих пройти северную часть Байкала сколько смогу, да ещё хочу сходить на гору Черского, самую высокую вершину Байкальского хребта.

Тайга за окном уже расцвечена осенью в разные краски: берёзки – жёлтые, осинки – красные, и зелёные сосны меж них – очень красиво. Еду, любуюсь. Места очень живописные – речки, предгорья Байкальского хребта – глаз не оторвать. Время в дороге (почти двое суток) пролетело довольно быстро. Попутчиками были в основном женщины, тарахтели между собой о всяких ужасах и проблемах, а я разгадывал кроссворды, решал судоку да съедал те запасы провизии, что взял с собой в дорогу. Вчера весь день было жарко, а сегодня прохладно, небо затянуто тучами, но дождя нет. Местные говорят, что лето это было очень жарким и сухим, вот бы ещё и осень такая постояла, пока я хожу. Под Байкальским хребтом проскочили по знаменитому Даванскому туннелю, а от него вдоль речки вниз, вниз – до самого Байкала, до Северобайкальска.

В час дня я вышел из поезда, осмотрелся. Северобайкальск строили ленинградцы, на площади перед вокзалом стоит стела в память об этом. Узнал, когда будет автобус до села Байкальского – только в пять часов вечера. Я ждать не стал, взял такси и через час был уже в селе Байкальском, до него сорок километров, дорога хорошая, асфальт, идёт вдоль берега Байкала, а дальше уже дороги нету. Меня подвезли к мосту через речку Рель, приличная река, вброд её трудно было бы перейти, перешёл по мосту. За мостом сориентировался и потопал к Байкалу, до него километра три-четыре. Вышел на берег на месте бывшей деревни Таловая (её уже нет, но место угадывается). Попробовал идти по берегу, прошёл с километр – и вернулся назад, так как идти надо всё время по острым камням, а кое-где скалы прямо нависают над водой, надо идти бродом – это холодно и долго. И такого пути сорок километров. Решил вернуться и пойти по тропе, которая идёт на мыс Котельниковский не по берегу, а по хребту вдоль Байкала, по ней издавна местные жители ездили на лошадях. Я теперь подкованный насчёт троп, перед походом досконально изучил маршрут по книгам, по картам, пользуюсь опытом тех, кто здесь когда-то прошёл.

Сначала тропа идёт вдоль речки с интересным названием Горемыка, я даже стишок сочинил на ходу:

Но дело к вечеру, попалась удобная сухая полянка на берегу речки, решил на ней заночевать. Лес рядом, дров навалом, вода под горкой – что ещё нужно для счастья? Развёл костёр, поставил палатку, наварил гречневой каши, чтобы и на утро хватило, поужинал – и завалился спать.

Переночевал хорошо. Ночь была относительно тёплая, спал беспробудно. Только ночью какая-то птица закричала диким голосом, но я мгновенно сообразил, что это птица, а не какое-то чудище, и даже не успел испугаться. Утром маленько накрапывал дождик, но быстро перестал. По небу ходят тучи, хмурятся, но дождя нет, а иногда даже проглядывает солнце. Что-то рюкзак мой показался мне слишком тяжёлым, я немного продуктов решил оставить (крупы, пакетов суповых), упаковал их в полиэтиленовый мешок и повесил на ёлку. Место запомнил, мало ли как жизнь повернётся.

Немного облегченный, двинулся дальше. Долина Горемыки расширилась, начались покосы. Трава уже скошена и вывезена, шагается широко и привольно, только внимательно наблюдаю, чтобы не проскочить отворот на тропу, поднимающуюся на хребет. Не проскочил – увидел ложбинку меж гор, и кто-то (туристы, конечно) привязал полиэтиленовый пакет на ветку, чтоб заметно было. Начал подниматься по ложбинке вверх, сначала полого, потом всё круче. Подъём на хребет оказался длинным и тяжёлым, шёл с остановками – прилягу и ем бруснику, она уже хорошо поспела, тёмно-бордовая, и сладкая очень. Пока лез – день разгулялся, стало даже жарко. Тут я пожалел, что не взял с собой воды – попить не мешало бы. Но ничего, по карте два ручья обозначены, буду пересекать – напьюсь.

Иду по хребту – видно далеко: горы, тайга, распадки. Байкал слева, но его не видно, загораживает Кивильевская сопка. Тропа хорошая, прямая, почти не виляет. Дошёл до ручья, называется Гуилга, спустился. Русло глубокое, каменистое, но воды ни капельки. Только несколько молодых глухарей взлетели, видимо, клевали камешки на зиму, они это делают, чтобы зимой эти камешки перетирали грубую пищу (почки, хвою) в желудке. С водой обломился, иду дальше, до следующего ручья. Дошёл, на нём такая же картина, с той лишь разницей, что вспугнул не глухарей, а рябчиков. Встретилась на тропе куча перьев – одну птичку кто-то сожрал.

А пить охота всё сильней и сильней. День жаркий, иду в хорошем темпе, спина вся мокрая от пота, так что много воды потерял. Немного выручают ягоды – брусника и голубика, иду, их срываю на ходу, ем. Километров через пятнадцать тропа спускается с хребта к речке Горячей и дальше идёт вдоль неё. Ну, думаю, уж там-то я напьюсь! Спустился – опять сухое русло. Видимо, засушливое лето дало себя знать. А дело уже близится к вечеру, я целый день не пил, надо присматривать место для ночёвки, а без воды как ночевать? Ни разу ещё не приходилось, а придётся – куда денешься?

Встретил мишину работу на тропе: разрыта огромная яма, а в ней гнездо то ли ос, то ли пчёл. Само гнездо сферической формы и вылизано до блеска, а поверхность гнезда украшена узорами, как гравировкой. Очень красиво, если бы шёл уже в сторону дома, обязательно бы забрал с собой. Тропа периодически перебегает с берега на берег, перепрыгиваю через сухое русло, а сам посматриваю по сторонам: не блеснёт ли ямка с водой? И в одном месте блеснула: под наклонной берёзой сохранилась лужица, листья опавшие её прикрыли немного, но я разглядел. Я уж припал, я уж напился! – целый день не пил. Потом уже повалялся, отдохнул, сделал записи в дневнике и стал устраивать ночлег прямо на тропе.

Утром проснулся – прохладно, всё-таки сентябрь месяц, так поздно я ещё никогда в походы не ходил. Сварил талкан с яичным порошком, позавтракал и почти в десять часов тронулся в дальнейший путь. Воды в русле опять нету, вот такая речка – уходит под землю и течёт между камней. А название у неё – Горячая, в месте её впадения в Байкал бьют горячие источники с температурой до 73 градусов. Вот на них я сейчас и иду. Долина речки расширилась, тропа от русла ушла, стала разбегаться, опять сбегаться, совсем пропала, опять появилась. Иду напряжённо, всё время высматриваю тропу. Ближе к устью местность пошла равнинная, долина широкая, я уже понял, что иду звериными тропами, а куда деваться? Дошёл до высокого утёса – это ориентир, он на карте обозначен. Речка должна быть близко, я оставил рюкзак и пошёл искать. Метров через сто нашёл: течёт себе спокойненько, а за речкой, на другом берегу, набитая тропа: чистая, широкая, и даже красные ленточки на деревьях привязаны – волонтёры постарались. Сходил за рюкзаком и через час по тропе вышел на берег Байкала.

Сегодня дует ветер, и Байкал я услышал издалека по шуму прибоя, который становился всё сильнее и громче по мере моего приближения. Вышел я прямо на базу отдыха «Мыс Котельниковский» – шикарная база! Современные здания, два бассейна с тёплой водой, теннисные корты, чистота, порядок, охрана в будке – всё как в лучших домах. Эту базу построили бамовцы ещё в советское время, теперь у неё, естественно, есть хозяин. Я его увидел на территории, познакомились. Смотрю, он по спутниковому телефону разговаривает, сотовой-то связи здесь нет, я попросил – он мне дал домой позвонить, сказать, что у меня всё в порядке. Позвонил и пошёл за территорию базы знакомиться с окрестностями.

На самом берегу, в трёх метрах от воды, в гальке вырыты ямы, я пощупал – вода в них тёплая. Это вода горячих источников смешивается с холодной байкальской водой, становится тёплой, и можно принимать ванны. Но сегодня ветер холодный, купаться что-то не хочется. Здесь же, на берегу, построено хорошее зимовье, я зашёл – чисто, порядок, никого нет, так же, как и на базе – сезон уже кончился. Я отдохнул в зимовье, пообедал и наметил дальнейший свой маршрут. Недалеко отсюда, в 25 километрах, находится гора Черского, самая высокая вершина Байкальского хребта, высота 2588 метров. Туристы её посещают, туда есть тропа. Решил сбегать до неё, а там сориентируюсь дальше, куда направиться, карты на весь этот район у меня есть.

Уже под вечер, в пять часов, вышел из зимовья и бодро зашагал в западном направлении, к Байкальскому хребту. Сначала, на равнине, была настоящая дорога, потом стала втягиваться в горы – перешла в тропу. Шёл до восьми часов вечера, уже стало смеркаться. Остановился на берегу ручья, кругом тайга дремучая, дров навалом прямо под ногами. Я развёл костёр и палатку поставил выходом к костру. Стемнело быстро, дни становятся всё короче. Приятно лежать в палатке и смотреть на огонь: кругом темь беспросветная, и в этой темноте светится какое-нибудь дерево – кажется, что кто-то стоит. Но кто в этой глухомани может быть? Я навалил в костёр побольше гнилушек, чтобы дольше тлели и воняли – отпугивали медведей, и завалился спать.

Утром встал со светом, позавтракал горячим и пошёл дальше. Иду вдоль Куркулы (в переводе с бурятского Куркула – петля, аркан), она берёт начало как раз под горой Черского. Интересно назвали: на Хамар-Дабане есть пик Черского, высота 2090 метров (я на нём был в 2007 году) – у него вершина сглаженная, плоская, а здесь гора Черского – она остроконечная, неприступная, вот её надо было пиком назвать. Но назвали всё наоборот. Ян Черский – один из первых исследователей Байкала, он проводил обширные исследования берегов Байкала и составил первую геологическую карту озера, поэтому его имя здесь увековечено во многих местах.

С каждым днём становится всё холоднее, ветер северный, неприятный, дует чувствительно, и кажется, что вот-вот пойдёт снег. Я на привале пододел свитер, рюкзак уже не согревает. А потом и перчатки захотелось надеть – руки мёрзнут, но неохота потрошить рюкзак, они в самом низу лежат. Тут мне Бог помог – встретилась стоянка туристов, и они оставили на верёвке тёплую куртку (пуховик) и три перчатки. Я две перчатки забрал, надел – руки потихоньку согрелись.

Тропа, чем дальше, становится всё хуже и хуже, начались такие дебри – сам чёрт ногу свернёт. В одном месте запнулся за корень, растянулся во весь рост, хорошо, хоть не ударился, руками смягчил. Стал подниматься – неудобно, рюкзак придавил. Глянул на часы – как раз время перекура подошло, лежу удобно, думаю – что вставать? Так и лежал минут пятнадцать, отдыхал, потом, конечно, поднялся, пошёл дальше. Куркулу я почти не вижу, она внизу под горой течёт, а здесь то камни, то завалы, но изредка попадаются и ровные участки, я их проскакиваю махом. Стали появляться следы косолапого, в двух местах уже встретил его помёт, а в одном месте он рыл бурундука из норы – целую пещеру выкопал. Птиц не видно и не слышно, может, уже улетели на юг.

На обед остановился на ручье Перевальном, через него переброшен мостик – два бревна, пройти можно. После ручья долина Куркулы сузилась, иду рядом с водой. Высота местности повышается, начались заросли кедрового стланика по берегам – это самое противное. Над прижимом прошёл по нему немного – еле вылез. Всё переплетено, скручено, перехлёстнуто – ни обойти, ни подлезть, приходится верхами, как эквилибрист по проволоке, выделываться и стараться не свалиться, чтобы не свернуть шею. На следующем прижиме в стланик не полез, пошёл прямо по воде, благо глубина небольшая, а я в резиновых сапогах (знаю, что в сентябре жарко не будет, взял сапоги – оно надёжнее; кроссовки едут в рюкзаке, взял про запас да на привалах их обуваю). В одном месте тропу совсем потерял, лазил-лазил по кустам – не нашёл, потом плюнул на всё, спустился в речку и пошёл прямо по руслу, даже перебрёл на другой берег – там поровнее. Потом тропа снова появилась, в тайге такое сплошь и рядом бывает.

Уже в полвосьмого дошёл до ручья Водопадного, он здесь впадает в Куркулу. Место очень чистое, ровное (жаль только, что уже вечереет да и погода хмурая), поляна среди огромных кедров – видно, что здесь туристы останавливаются. Сразу два потока шумят с двух сторон – Куркула и Водопадный. Отсюда совсем недалеко (километров пять) осталось до озера Гитара, и ещё чуть-чуть дальше гора Черского. Я до них планирую сбегать налегке: утром уйти и вечером вернуться в палатку, а потом уже назад, к Байкалу. Пока совсем не стемнело, я пошёл готовить дрова для костра. С дровами здесь неважно – туристы всё выбрали, ходил собирал что придётся. И умудрился пораниться. Подрубил вывороченный корень, стал отламывать – не ломается. Я топор сунул под мышку (лезвием вперёд получился), да как дёрну этот корень правой рукой – он с треском отлетел, и рука моя по инерции на топор наткнулась, а он очень острый, большой палец у основания рассёк, прямо на суставе. Очень долго шла кровь, часа полтора не могла остановиться. Я на рану пописал и завязал тряпицей, надел верхонку (брезентовую рукавицу) и продолжил собирать дрова, ставить палатку, готовить ужин. Пару раз выливал кровь из верхонки, когда она совсем уж хлюпать начинала. Ещё вспомнил о верном средстве – пихтовой смоле. Пока совсем не стемнело, наскрёб её со старых затёсов, а после ужина растопил в ложке на костре, залепил всю рану и плотно замотал тряпкой, как бинтом. Пока всем этим занимался, начал накрапывать дождь, похолодало; я забрался в палатку (хорошо, что я её поставил на месте костра, на тёплую землю), навздевал на себя всё, что есть, и быстро отрубился.

Ночью порядочно замёрз, особенно под утро. Рассвело, я вылез из палатки – все горы вокруг белые, в снегу, и в воздухе кружатся снежинки. Падают и тают на земле. Посмотрел я на это дело – надо рвать когти. Какой уж тут поход на гору Черского, выбраться бы отсюда, пока тропу снегом не завалило. Не завтракая, оделся, собрался и тронулся в обратный путь. Достал и надел плащ, штаны выпустил поверх сапог, чтобы вода по ним не стекала вовнутрь, на рюкзак прицепил накидку. Лес весь мокрый, с веток сыплет холодный душ – температура примерно около нуля градусов, с неба продолжает сыпать снежок. В обратную сторону идти лучше – места уже знакомые. По стланику, где я вчера карабкался по переплетённым стволам, не полез, прошёл это место прямо по речке, по воде, перебирался через поваленные в воду деревья, но, всё равно, это полегче. А тропа опять повторяет вчерашнее: то по камням, то по кустам, то по дебрям. Прямо передо мной прошёл медведь, отметился на тропе: вырыл несколько ямок, перевернул пару камней и обгадил тропу брусничным поносом, как чернилами полил, многие ягоды и не переварились. Вчера вечером этого не было, а сегодня – факт налицо. После такого «сеанса» я перцовый баллончик из кармана вытащил и несу в руке, да побольше песен пою и разговариваю сам с собой.

На обед остановился на берегу реки на открытом месте. С неба вроде сыпать перестало, я все свои шмутки раскидал на камнях на просушку, развёл костерок, сварил супчик и чай из брусничника и бадана. Ночевать наметил на своей старой стоянке, где ночевал предыдущую ночь, там дров навалом, буду греться и сушиться. Пока шёл до неё, стало иногда показываться солнце, но ветер очень холодный, зимой попахивает. Полшестого дошагал, времени светлого ещё много осталось, я развесил на верёвке вещи сушиться, сварил ужин и хорошо поел. Потом устроил у костра удобное сиденье и сел записал в дневник сегодняшний день. Медведя я так и не встретил, да меня за километр слышно, какой зверь не испугается? Перед сном опять загрузил в костёр дров побольше и во всей одежде, что у меня есть, залез в спальник.

Утром встал, сварил овсяную кашу на сухом молоке, позавтракал – и в путь! Тропа здесь уже хорошая пошла – Куркула намыла обширную равнину, которая выдаётся в Байкал (это и есть мыс Котельниковский), равнина заросла хорошим лесом – сосна, лиственница, а по хорошему лесу и тропы хорошие. Даже лавочки кое-где поставлены (наверно, для отдыхающих на базе). Я сел на одну отдохнуть, привести себя в порядок перед выходом к людям. Посмотрел на свою пораненную руку – как я её завязал два дня назад, так и не трогал. Повязка стала почти чёрной – прокоптилась у костров, пропиталась кровью, засохла, стала, как броня. Я её опять не стал трогать – пусть заживает дальше под повязкой, только вытянул перед собой и сфотографировал на память свою бедную руку.

В час дня вышел к базе, зашёл в зимовье, где был три дня назад – оно опять пустое. Там есть печка, большой стол, полати – решил снова в нём остановиться. На стене висит трогательный плакат, видимо, лесники постарались:

Хорошо, что я не курю, проблем меньше.

Рядом с зимовьем установлен столик со скамейками под навесом, оборудовано кострище, я сварил обед и пообедал на улице. А потом пошёл знакомиться с этим полуостровом – мысом Котельниковским. Ушёл километров на пять к югу, дошёл до скалы, на которой находился Котельниковский маяк. Тут же, под горой, несколько могилок с истлевшими деревянными крестами и оградками. Как мне рассказали вечером на базе – это смотрители маяка, которые здесь жили, похоронены. Вот так – жили здесь, каждый день поднимались на гору, зажигали огонь, здесь же и умирали. Когда возвращался от маяка, попал в горелый лес – угнетающее зрелище: чёрные деревья, чёрная земля. Сюда надо водить на экскурсию тех, кто небрежно обращается с огнём, а не только плакаты развешивать.

Вечером сходил на базу, встретился с директором, Сергеем Николаевичем, узнал, что в субботу, 14 сентября, от них будет катер в село Байкальское, поедут за клиентами и меня возьмут, за деньги, конечно, стоит это 1250 рублей. Ещё мне показали оборудованную ванну на горячем источнике, где можно купаться всем бесплатно. Стоит домик, внутри водоём небольшой, крючки для одежды на стенах – минимум удобств есть. Я искупался, погрузился до шеи, но вода очень горячая, минут пять посидел – больше не выдержал, нагрузка на сердце очень большая. После ванны хочется полежать, что я и сделал, придя в зимовье. Натопил печку – стало совсем хорошо, уютно. Только плохо, что света нету, в девять часов вечера уже полная темнота, а можно было бы книжку почитать. Пришлось пораньше лечь спать, зато выспался хорошо.

Утром опять сходил на горячий источник, искупался, понежился в горячей воде. Хорошая процедура! У меня два дня до катера, решил использовать их продуктивно, сходить на разведку вдоль Байкала на юг. Ясно, что нынче я уже вокруг озера не пойду, схожу хоть посмотрю, что меня ждёт в следующем году, и вернусь сюда, в зимовье. Позавтракал – и пошёл. Опять дошёл до горы, где был маяк, поднялся на неё. Тропа крутая, идёт серпантином, залез. Дальше пошёл над Байкалом на высоте метров двести, по косогору. Склон крутой, вниз лучше не смотреть, только себе под ноги, короче – это не для слабонервных. На тропе видны следы копыт, только козам по таким тропам и ходить. С горы далеко видно вперёд – мысы Молокон и Мужинай чуть виднеются на самом горизонте, на следующий год я по ним пойду. На противоположном берегу белеют скалы Баргузинского хребта, до них я доберусь попозже.

Гору прошёл, спустился вниз, здесь, вырвавшись из ущелья, в Байкал впадает Куркула. Посмотрев на карту, можно понять, как происходили геологические события здесь. Сначала Куркула, неся материал с гор, намыла огромный мыс Котельниковский и сама себя запрудила. А потом вода нашла маленькую щелку и размыла себе новый путь в береговом хребте, образовался узкий каньон, из которого, как из трубы, вырывается теперь река и сразу втекает в Байкал. Видно, как далеко бурлит гладь озера от впадающей реки. Я вырубил крепкую палку и перешёл на другой берег. Сейчас, в период между дождями, это несложно, вода чуть выше колен, а в большую воду её переходить опасно, может унести в Байкал, он совсем рядом.

Перешёл, вылил воду из сапог и пошёл дальше по галечной косе. Галька прибоем отсортирована по размерам: ближе к воде совсем мелкая, дальше – крупнее, а ещё дальше – почти булыжники. Коса длинная, шёл около часа, пока не уткнулся в скалу. Пройти под ней можно, но надо лезть в воду по пояс, а мне что-то совсем этого неохота, погода не располагает. Посидел я на камнях, отдохнул, перекусил немного да и пошёл назад. Через два с половиной часа я был уже в зимовье, сидел у окна и смотрел на Байкал. Погода становится всё хуже, вчера нет-нет да пойдёт дождь и сегодня периодически поливает. Небо всё затянуто тучами, ветер усилился, аж завывает. Байкал плещется в двадцати метрах, другого берега не видно, штормит. Остаётся топить печку да валяться на нарах. Перед сном опять сходил погрелся в источнике – блаженство!

Весь день отдыхал, никуда не ходил, если не считать небольшой прогулки по берегу на север от базы. Прошёлся, посмотрел – всё камни, камни острые под ногами, а с левой стороны гора крутая к самой воде подступает, никто здесь не ходит. Погода плохая, море штормит, то и дело принимается дождь, хожу в плаще. Зашёл на базе к охраннику, видел, что он плавал утром сети снимал, решил спросить насчёт рыбки, не продаст ли? Он пообещал принести мне в зимовье, оно ведь совсем рядом. И действительно, вскоре принёс мне несколько омульков солёных да ещё шмат сала, да полбулки хлеба. Я попытался расплатиться – не взял ни в какую. Это, говорит, гостинец, наводи тело (видимо, видок у меня тощий). Вот такие здесь люди – бескорыстные и добрые. Посидели с ним в зимовье, поговорили о житье-бытье. Удивляется – чего я брожу один? Но разве это объяснишь? Просто интересно.

Вечером на ужин съел пару рыбок – объеденье! Погода к вечеру успокоилась, выглянуло солнце, и стало повеселее. А то уже стал переживать – если шторм не успокоится, то и катер не пойдёт. Перед сном опять сходил на ванну (утром тоже ходил), размочил и снял повязку с пораненной руки. За четыре дня рана моя затянулась, только розовый шрам остался.

Я про чудодейственную силу пихтовой смолы узнал ещё в молодые годы, когда работал в тайге на Нижней Тунгуске. Однажды прямо в руках раскололась стеклянная банка, сильно поранил ладонь. А у нас в отряде был каюр (коновод) Исаич, он меня научил: надо наскоблить пихтовой смолы с затёса, замазать ею рану и плотно завязать тряпкой. Перед этим хорошо на рану пописать, так сказать, продезинфицировать. Я так и сделал – через несколько дней всё зажило. С тех пор пихтовая смола для меня первое лекарство.

Вечер провёл в зимовье – топил печку, варил суп, потом ужинал, открыв дверку печки, чтобы было посветлее, ведь ни свечки, ни какой-либо лампы здесь нет, а темнеет рано. Спалось хорошо, видно, ванны действуют успокаивающе.

Утром первым делом посмотрел на море – нет ли шторма? Нет, погода хорошая, правда, ветерок прохладный и лёгкая волна на воде. Сделал физзарядку, принял горячую ванну (я уже к ним привык), позавтракал. Потом пошёл на базу, уточнил время отплытия (в час дня) и оплатил проезд (или проплыв). Без пятнадцати час я был уже на причале со своим огромным рюкзаком, капитан здесь же – готовит катер к рейсу. Катер шикарный, комфортабельный, сделан в Финляндии, мотор мощный японский, «Ямаха», и ещё один небольшой запасной на случай, если основной откажет, чтобы доплыть до пристани. Капитана зовут Сергей, но к нему все обращаются – Ермолаич, хотя он и не пожилой, средних лет. Отсюда я у него единственный пассажир, а из Байкальского он привезёт сюда, на базу, целую группу отдыхающих.

Ровно в час мы отчалили, быстро набрали скорость и помчались недалеко от берега. Волны есть, но небольшие, шлёпают по днищу, как ладошкой. Берега обалденно красивые. На мысе Красный Яр гора срезана, как ножом, все внутренности видно. В том месте, где впадает ручей Гуилга (его верхушку я пересекал, когда шёл по хребту, в нём тогда воды не оказалось), хорошая полянка, стожки сена, стоит симпатичный домик с голубыми ставнями. А тайга по берегам раскрашена осенью в разные цвета – жёлтый, красный, зелёный. Красиво, конечно, но пешком здесь по берегу не пройти – камни, скалы на каждом шагу. Я много фотографировал – вид с моря на берег. За 35 минут доскочили до села Байкальского (а я пешком шёл два дня), и я снова ступил на твёрдую землю.

От Байкальского до Северобайкальска – сорок километров, и есть асфальтированная дорога, но мне это не интересно, я пошёл по берегу, у воды. Здесь проложена тропа, причём тропа приличная, промаркированная, то есть помечена голубыми полосками на деревьях, так что сбиться трудно. Когда попадаются мысы – тропа их срезает. Встречается много мест отдыха на берегу – навесы, хижины, столики. Город (Северобайкальск) совсем недалеко, жители приезжают сюда купаться, отдыхать. Сейчас нет никого, не сезон.

Я прошагал километров пятнадцать, дело к вечеру, надо тормозиться. С Байкала дует холодный ветер, по горизонту тучи чёрные собираются – погодка мрачная. Берег низкий, пологий, вдоль воды тянется полоса мелкой гальки, а дальше от берега – густой лес. Увидел углубление в этом лесу, забрался подальше, чтобы спрятаться от ветра, расчистил небольшой пятачок и поставил палатку. Набрал дров побольше, чтобы греться, ночь обещает быть холодной. Я три ночи провёл в зимовье с печкой, так отвык уже от палатки. И горячей ванны здесь нету. Но ничего – поужинал, попил какао, натянул на себя всю свою тёплую одежду и нырнул в спальник. Спать было мягко – под палаткой подушка из мха, но холодно – сентябрь есть сентябрь.

Ночью начался дождик, я просыпался – слышал, как он стучит по палатке. К утру прекратился. Утром я встал рано, только-только рассвело – холод выгнал из спальника. Вылез из палатки – бог ты мой! Трава заиндевела, на деревьях капли дождя замёрзли, висят, как бусинки. Красиво, конечно, но холод собачий. Не стал ни костёр разводить, ни завтракать, а стал быстрее сворачиваться – на ходу согреюсь, потом позавтракаю. Стал отвязывать оттяжки у палатки, а узлы льдом обмёрзли, хоть топором руби. Каждый узел зажимал в кулак, оттаивал, считай, своим телом, потом развязывал. Кое-как собрался, пошёл. Решил закончить на этом своё путешествие и возвращаться домой, а для этого нужно выходить на дорогу. В девять часов идёт маршрутка из Байкальского, я на ней уеду в Северобайкальск, до него недалеко, и ту-ту! – домой.

В полвосьмого тронулся в путь. Сначала я шёл по берегу Байкала, потом попалась широкая тропа, почти дорога, в сторону трассы, свернул на неё. Через некоторое время эта дорога завернула в другую сторону, я её бросил, пошёл по какой-то тропинке, потом и тропинка пропала. Посмотрел по карте – до трассы примерно пара километров, пошёл напрямик по тайге. Где по какой-то тропинке звериной, где напрямик через заросли – около часа я ломился и выскочил всё-таки на асфальтированную дорогу. Рюкзак мой покрылся льдом, заиндевел, но зато я не замёрз и даже согрелся, проламываясь сквозь чащу. Вышел на дорогу и пошёл вперёд, до речки Слюдянки, чтобы там, у мостика, дождаться маршрутку. По асфальту что не идти? Только ноги переставляй.

Маршрутка пришла вовремя, и через полчаса я был на вокзале в Северобайкальске. Купил билет до Новосибирска (взял купейный, плацкартных не было), поезд через четыре часа, я пошёл знакомиться с городом. Сходил на берег Байкала, он совсем рядом, под горой, позавтракал на берегу. Потом пошёл в магазин купить продуктов на дорогу. На улице холодно, летают снежинки, люди ходят в тёплых куртках, а я в своей летней энцефалиточке рассекаю за неимением другого. На рынке купил несколько омульков копчёных в гостинец домой, да одного взял горячего копчения самому покушать и тут же на вокзале его съел.

Вот так закончилось моё путешествие. Много не прошёл, но сделал разведку севера Байкала, на следующий год уже целенаправленно пойду от Северобайкальска на юг, в сторону Ольхона. До свиданья, Байкал! До будущего года!

И вот я снова на Байкале. В двенадцать часов дня вышел из вагона – здравствуй, Северобайкальск! Мне здесь всё уже знакомо, был в прошлом году. Сразу пошёл на привокзальную площадь, нашёл машину и за тысячу рублей доехал до села Байкальского, вышел у мостика через реку Рель. Всё, дальше – пешком.

Путь мой – на юг, к острову Ольхон, к той точке в Мухурском заливе, до которой я дошёл в 2012 году. Это около четырёхсот километров, ближе нигде я свой маршрут прекратить не смогу – нет дорог, чтобы уехать домой. Так что придётся идти до победы. Ещё в моих планах – я всё-таки хочу сделать «крючок» километров в пятьдесят и побывать на горе Черского, самой высокой вершине Байкальского хребта, до которой совсем чуть-чуть не дошёл в прошлом году из-за непогоды – выпал снег. И маршрут туда я наметил нестандартный: поднимусь по речке Горемыке, через перевал Галкин попаду на ручей Водопадный и по нему спущусь в Куркулу (здесь, на их слиянии, я побывал в прошлом году). А оттуда уже рукой подать до горы Черского, дойду до неё и там намечу свой дальнейший путь. Никаких описаний по маршруту у меня нету, только карта, на ней тропа обозначена, но насколько она проходима – не знаю, ведь кругом тайга, горы, а тропы, если по ним не ходят, быстро зарастают и пропадают.

Начало пути мне знакомо, я здесь проходил в прошлом году – иду вдоль Горемыки вверх по течению. Долина пока широкая, место открытое и погода отличная: тепло, солнечно и ветерок обвевает – идти приятно. Иду не торопясь, прислушиваюсь к своей ноге – она побаливает, не зря же мне зимой определили третью группу инвалидности – артроз левого тазобедренного сустава. Немного прихрамываю, но вроде терпимо, вот так и пойду потихоньку, торопиться мне некуда. Гнуса сравнительно немного, в основном – пауты, я их долблю помаленьку. А ещё кузнечиков море, выскакивают из-под ног, да такие огромные, как саранча. Воздух обалденный – таёжный, насыщенный всякими ароматами; вода в ручьях – кристальная, пьёшь – и ещё пить охота. Красота! Попытался позвонить – связи уже нет. Остановился отдохнуть и пообедать на берегу ручья, где ночевал в прошлом году и оставлял немного продуктов. Пошёл нашёл их, висят на дереве, всё цело. Я их забрал, пригодятся. Подкрепился и зашагал дальше.

Дорога идёт по лугам вдоль речки, кое-где стоят балаганы – это жители села Байкальского, когда приезжают на покосы, обитают в них. Но вот покосы кончились, кончилась и дорога, началась таёжная тропа. И начались первые испытания. Тропа перескочила на левый берег Горемыки (как и обозначено на карте), немного попетляла по пойме и упёрлась в старую гарь. Деревья одни стоят голые, как копья, другие валяются вповалку как попало, и всё это заросло кустарником и травой в рост человека. Но кто-то здесь проходил, следы есть, я пошёл по ним. По завалам, по кустам, ориентируюсь в основном по примятой траве, чтобы не сбиться. Тропой это трудно назвать, но раз люди шли, значит, куда-нибудь и я выйду. Иду очень осторожно и медленно, стараюсь не упасть – берегу свою больную ногу.

Часа два тащился я по этой гари, но всё-таки она кончилась, и началась нормальная тропа. Я сразу воспрял, зашагал веселее и вскоре выскочил опять к Горемыке. Место ровное, сухое, чистое, мне оно сразу понравилось, и я дальше не пошёл, решил здесь заночевать. Километров пятнадцать сегодня прошёл, для первого дня достаточно, да и не полный день шёл, с обеда. Развёл хороший костёр (дров кругом полно), прогрел землю, где будет стоять палатка, сварил суп-харчо из пакета. В супы, когда варю, добавляю крупы какой-нибудь для густоты и для сытности, получается густой суп или жидкая каша, что-то среднее. В харчо добавляю рис, в куриный – вермишель, а в рассольник – гречку. Чай (заварку) с собой не беру – завариваю травы, в тайге всегда найдётся чем можно заварить чай – бадан, смородина, шиповник, брусника да и другие травы – зачем тащить с собой лишний груз – на плечах каждый грамм чувствуется? Также, для экономии веса, не беру с собой сахар, его мне заменяет «Стевиозит», сладкий заменитель сахара, пятидесятиграммовой баночки хватает на весь поход. А ещё всегда беру с собой сухофрукты, орехи, шоколад, сухое молоко, чтобы было легко и питательно. Вот такие у меня кулинарные прибамбасы выработались в походах.

Вечер закончился хорошо – поел с аппетитом, чая со смородиной напился, потом установил палатку на тёплую землю и завалился спать. Речка шумит по камням в трёх метрах, как музыка играет, я сразу отрубился.

Ложился спать вчера с надеждой, что сегодня дойду до перевала Галкин, он хотя и невысокий (1990 метров), но непростой, категория 1Б, это значит, придётся карабкаться на четвереньках или даже с верёвкой. А утром встал – и сразу начал накрапывать дождик, видно, со мной вместе проснулся – в полвосьмого. Мелкий, нудный, вроде чуть-чуть брызгает, а всю тайгу намочил, и шёл я мокрый весь день. Тропа по этой несчастной Горемыке (а я иду вверх по ней) ужасная, по ней давно не ходят, она вся завалена упавшими деревьями – вот я и карабкаюсь по ним, как альпинист, или лезу вокруг, обхожу по чащобе. Кругом глухомань, даже птиц не слышно. Зато комарики, несмотря на дождик, дают прикурить, постоянно приходится мазаться репеллентом. Около четырёх часов дождик вроде прекратился, даже стало проглядывать солнышко, идти стало веселее, но не легче, тропа, чем дальше, становится всё более заросшей и незаметной.

А день уже к вечеру клонится, надо тормозиться на ночлег. Стал присматривать место, и вдруг передо мной, прямо на тропе, выросло зимовье. Не ахти какое, старое, покосившееся, но всё-таки крыша над головой – это большое дело, а в такой глухомани – так вдвойне, медведей здесь хватает. Я натянул верёвки меж деревьев, развесил свои вещи на просушку, стал варить ужин. Как назло, опять заморосил дождь, пришлось всё снимать. Не везёт мне что-то сегодня ни с погодой, ни с дорогой. Посмотрел по карте – за день осилил едва ли десять километров, это очень мало, до перевала ещё далеко. Единственное, с чем хорошо, так это с дровами, их здесь везде навалом – народ не ходит, костры не жжёт. Зато у меня костёр весёлый, в рост человека, я его называю – пионерский. Когда я около него стою, то от моей мокрой одежды валит пар. После ужина забрался в зимовье, оно низкое, только согнувшись, можно войти, растянулся на нарах – блаженство. Дверь запер на крючок от непрошеных гостей, выглянул в малюсенькое оконце – уже темнеет, и спокойно заснул.

Правильно говорят, что утро вечера мудренее. Утром я проснулся – в окошко пробивается лучик солнца. Полежал, поразмышлял. Тропа практически исчезла, никто здесь не ходит, а до перевала Галкин ещё далеко, километров пятнадцать, да ещё с него по ручью Водопадному километров пятнадцать до Куркулы. Такой путь идти по здешней буреломной тропе – это самоубийство. Были бы вдвоём – можно было бы рискнуть. И я решил вернуться к берегу Байкала, отступление – ещё не поражение. Пускай потеряю эти два дня, зато пойду наверняка, там, где есть тропа, где люди ходят. Да я и сам в прошлом году прошёл этот кусок маршрута до мыса Котельниковского, пройду ещё раз. Так и решил.

Позавтракал, хотя и без аппетита, но чтобы не останавливаться лишний раз в пути, собрался и пошагал. Опять по этим завалам, буеракам, с обходами, перелазами – где как придётся. На память сфотографировал завалы, по которым приходится карабкаться, но на фото это не так выглядит, как вживую, фотография не может передать весь колорит этой глухомани. Третий день иду – ни души не встретил, только речка шумит по камням. В одном месте видел яму под корнем – медведь бурундука выкапывал, вырыл целый окоп в полный рост. Я иду с хорошим настроением, не унываю, видимо, потому, что иду хотя и не к дому, но всё равно поближе к людям, в знакомые места. А вот когда идёшь в глушь, в неизвестность – тогда и на сердце тревожно. Это, наверно, на уровне подсознания.

Погода сегодня хорошая, тепло, но не жарко. Тучки бегают по небу – с ними веселее, но дождь мне не нужен, вчера был весь день мокрый, хоть сегодня посуху пройти. На привалах я разгадываю судоку (японские головоломки) – голова занята, и глупые мысли в неё не лезут, например, о медведях. Да и время быстрее бежит. На обед заварил картофельное пюре в пластмассовой чашке (оно у меня осталось от поезда, брал в дорогу) да попил чайку из шиповника с шоколадом – вот моя скромная трапеза. На одном из привалов обнаружил, что потерял накидку с рюкзака, была у меня яркая, жёлтая, сам шил. Где-то в чаще зацепился, её сдёрнуло, я и не заметил. Немудрено, через такие дебри порой продираешься. Возвращаться не стал – неизвестно, как далеко, а по такой дороге лишний шаг шагнуть неохота. Как-нибудь переживу потерю, кусок плёнки у меня найдётся.

Правильно говорится, что лучшее – враг хорошего. Решил плохой кусок тропы, где я позавчера лез по всякой чащобе, срезать, пошёл напрямик. Сначала шёл более или менее нормально, но потом упёрся в заболоченную старицу, пришлось её обходить и снова попал на гарь – деревья навалены, как спички, всё это переплетено травой и кустами, продирался, как через джунгли. Больше часа полз через эти заросли, пока кое-как не выбрался к Горемыке. Выбрался и решил перейти на другой берег, поискать там тропу, сил уже никаких нету тащиться по этим дебрям. Речка небольшая, и брод-то неглубокий, я даже палкой не стал страховаться, смело пошёл. Но в безобидном вроде месте меня подстерегла неожиданность – нога зацепилась за ветку под водой, и я не удержался на ногах, плюхнулся в воду. Быстро вскочил, выскочил на берег и сразу схватился за фотоаппарат – не намок ли? Он у меня, как всегда, висел на груди. Слава богу – не намок, не успел.

На этом мои несчастья на сегодня закончились, дальше начались одни везения. После купания (не по своей воле) пошёл дальше, поднялся на береговую террасу и наткнулся на торную тропу, видимо, охотники её проложили, когда прошёл пожар и уничтожил тропу по левому берегу. Вот так бывает – по карте тропа указана в одном месте, а на самом деле – совсем в другом. Обрадованный, я дунул по вновь обретённой тропе и через сорок минут дошёл до намеченной цели сегодняшнего дня – развилки троп, где отворачивает тропа на хребет, на мыс Котельниковский. На краю поляны увидел табор косарей: навес, скамейки, столик – в общем, минимум цивильности есть. Вечер хороший, тихий, я все свои шмутки развесил на просушку, сам хожу раздетый, наслаждаюсь теплом. До воды близко, метров сто, туда набита хорошая тропа. Я сходил за водой, заодно ополоснулся напоследок в Горемыке – завтра я от неё уйду. Вечер прошёл в обычных хлопотах – палатка, дрова, костёр, ужин. Завтра полезу на хребет – тропа уходит в гору как раз напротив моей стоянки.

Переночевал хорошо, правда, всякая ерунда снилась – следствие моих лазаний по непроходимым дебрям. Проснулся – ещё семи часов не было, выспался. Собрался, позавтракал остатками ужина и в восемь часов тронулся в путь. Я ведь в прошлом году здесь проходил, место знакомое. Наученный горьким опытом, запасся водой – взял с собой полторашку воды. И попёр!

Это только так говорю – попёр, на самом деле карабкался на гору два часа: двадцать минут иду – десять минут отдыхаю. На отдыхе считаю пульс: вначале 100–110, после отдыха – 70. Это нормально. С подъёмом горизонт всё расширяется, всё дальше видны окрестные горы. Погода стоит тихая, лежал на спине, смотрел – ни один листик не шевелится. На подъёме нашёл монету пятирублёвую, взял её «на счастье», положил в карман – пусть будет моим талисманом. Спугнул с тропы двух глухарей, улетели, шумно пробиваясь сквозь ветви деревьев. Что-то распухло запястье правой руки, вчера, когда грохнулся в речке, зашиб его. Но ничего, пройдёт, сустав хоть со скрипом, но двигается. Комаров наверху стало намного меньше, только мухи всякие летают да бабочки. Одна муха, пока писал в дневнике, села прямо на тетрадь и ползала, видимо, читала, что написано. Здесь хоть тропа нормальная, не сказать, что ровная, но не теряется, да и завалов таких нету. Я повторяю прошлогодний путь – опять пересёк пересохшие ручьи, опять спустился к речке Горячей и пошёл вдоль неё вниз. Местами на тропе навалены свежие деревья, которых в прошлом году не было, видимо, прошёл хороший ветровал. Такие места приходится обходить. В Горячей опять нет воды, где тропа перебегает с берега на берег, пересекаю сухое русло. Но мне это не страшно, у меня с собой бутылка воды есть, так что от жажды не страдаю.

На привалах разгадываю судоку, я их много набрал с собой, хорошо занимают мысли. Голова так устроена, что не может думать две мысли одновременно, поэтому, когда я разгадываю головоломку, мысли о близости медведей в неё не лезут, и я спокоен. А когда иду по тропе, постоянно помню, что́ мне рассказывали мужики на Хамар-Дабане. Медведей ловят петлями: делают завал на тропе и в узком проходе настораживают петлю из стального троса. Медведь лезет и попадает в петлю, помечется-подёргается, устанет и заляжет. И этот зверь самый опасный. Если ты полезешь через завал, то он тебя наверняка прикончит. А завалов на тропе попадается много, вот я и вглядываюсь напряжённо – не караулит ли меня косолапый?

Ещё наблюдаю природу, бывает интересно. Когда лежал неподвижно, на мой палец уселась большая разноцветная бабочка и давай его исследовать. Я пошевелю пальцем – она отлетит и снова сядет. Я её хорошо рассмотрел, она долго не улетала. У неё четыре лапки, два усика и длинный хоботок. Она этим хоботком всё тычет в палец, что-то её привлекает, наверно, пот мой понравился. Ещё мне повстречался табун лошадей, голов десять. Ходят одни, без пастуха (или табунщика), троп вдоль речки понатоптали. Меня увидели – отбежали в сторону, смотрят, дичатся.

Вот так целый день шёл, и к вечеру тропа вывела меня к зимовью. Зимовьё новое, ещё не потемнело от времени, стоит на пригорке на краю большой поляны. Время уже восемь часов, устал порядочно, так что зимовьё подвернулось очень кстати. Я сбросил рюкзак и, пока светло, пошёл искать воду. Место пойменное, ровное, заросло травой и кустарниками – долго я среди них бродил, пока не наткнулся на озерцо. Пока искал воду, набежали тучи, поднялся ветер, и даже гром гремел, но пронесло стороной, дождь не начался. Набрал воды – думаю, не потерять бы зимовьё, суметь на него выйти, я ведь далеко от него ушёл. Но ничего, сориентировался, вышел точно.

На ужин заварил макароны с грибами, он у меня вышел халявный. Пачку макарон кто-то (туристы, конечно) оставил около зимовья, под стеной, а грибы (четыре штуки и все разные: сыроежка, маслёнок, подберёзовик и подосиновик) я набрал по дороге. Ужин получился замечательный. Заварил чай со смородиной и пижмой, выпил весь котелок – воды за день много потерял, надо восполнять. Перед сном посмотрел карту – до мыса Котельниковского осталось километров пять-шесть, там людей хоть увижу и, может, удастся позвонить. Четыре дня уже ни одной живой души не видел, всё по дебрям скитаюсь.

Ну вот, на пятый день я и увидел людей. Утром из зимовья тронулся в восемь часов и через полтора часа был на мысе Котельниковском, где горячие источники и большая хорошая база отдыха. В «моём» (где я в прошлом году жил) зимовье никого нет, так что я опять в нём расположился. Первым делом принял горячую ванну, вернее, контрастную. Здесь, прямо на берегу Байкала, в гальке выкопаны большие ямы, в которых вода за счёт горячих источников очень тёплая, почти горячая. Я в горячей ванне полежу минут пять – перелезу в Байкал, в холодную воду. Остыну, замёрзну в Байкале – опять лезу в горячую. И так несколько раз, очень приятная процедура.

После ванн полежал, отдохнул и пошёл на базу отдыха. Отдыхающих на базе немного, видимо, из-за цен – они здесь довольно высокие. Позвонил по спутниковому телефону домой, сказал, что у меня всё в порядке. Встретил на базе прошлогоднего капитана Ермолаича, он меня узнал, поговорили. Потом говорит – подожди, сходил в свою кандейку, принёс несколько омульков солёных.

– На, – говорит, – возьми, надоела небось пресная еда.

Я отказываться не стал, дают – бери, за обедом с удовольствием уплетал их за обе щёки. Обедал в беседке около зимовья. Передо мной Байкал во всей своей широте, лёгкий ветерок поднимает небольшую волну, а на другом берегу виднеются горы Баргузинского хребта, окутанные облаками. Красота и блаженство! У меня сегодня день отдыха: отдохну, отъемся рыбкой, а уж завтра двину дальше, идти ещё очень и очень далеко.

Днём на берегу познакомился с парнем лет тридцати пяти, лётчиком, командиром «Боинга-747», он с семьёй отдыхает на базе, зовут тоже Олегом. А вечером они всей семьёй – с женой и двумя девчушками – пришли к моему костру, я их угощал травяным чаем. Интересно беседовали, рассказывали каждый о себе. Он сам с Украины, а живёт и работает в Китае, недалеко от Тайваня. Интересно было послушать о жизни в Китае из первых уст.

Ещё днём встретился и поговорил с туристом, который за одно лето прошёл весь западный берег Байкала от Северобайкальска до Листвянки. По нему сразу видно, что бывалый бродяга – одежда обветрена, ботинки оббитые, бородища и кинжал на поясе. Сейчас они группой идут на гору Черского, на которую я второй год попасть не могу, ускользает она от меня.

День пролетел незаметно: много разговоров, люди все доброжелательные, готовы во всём помочь. Приезжала на лодке семья из села Байкальского погреться в источниках, с ними тоже познакомились. Мужик узнал, что я пойду вниз по берегу Байкала, рассказал, где находится его зимовье на мысе Большая Коса, заходи, говорит, ночуй. Забегая вперёд, скажу, что эта информация мне пригодилась и его зимовье пришлось мне кстати, я в нём ночевал. Перед сном опять сходил на ванны (прямо как на курорте) и, умиротворённый, отошёл ко сну.

Вот опять я иду вдоль Байкала вниз по карте, на юг, солнце светит прямо в глаза. Дошёл до Куркулы, я её переходил в прошлом году, но сейчас воды, кажется, побольше. Вырубил палку покрепче, упаковал часы, фотоаппарат и верхнюю одежду в рюкзак, чтобы прижимало меня ко дну посильнее, и перешёл потихоньку. Течение очень сильное и глубина по бёдра, шёл очень осторожно – Байкал рядом, если не удержишься – унесёт на его простор. Опыт бродов у меня теперь есть: на палку не опираюсь, а ставлю её выше по течению и как бы вишу (или висю) на ней. Когда посреди реки попадается подводный валун, на нём образуется большая волна, но я не избегаю таких мест, а наоборот – использую для отдыха. Встану ниже валуна – там обычно поглубже, но образуется обратное течение, водоворот – можно постоять и расслабиться, отдохнуть. Но сильно не постоишь – река горная, и вода в ней ледяная.

После брода через три километра встретилось зимовье, даже не зимовье, а хороший домик с голубыми окошками, ограда, надворные постройки, банька – всё, как полагается. Хозяин – Александр Кононенко, мой ровесник (ровно на месяц моложе), оказался здесь, и с ним жена его Галина и три собаки. Пригласил меня за стол – стол установлен прямо на берегу Байкала, на бугорке – «с видом на море». Выставил на стол пряники, колбасу, сахар, налил чаю с молоком – ешь, пей. Я, конечно, не стал налегать на лакомства, по чуть-чуть попробовал – и хорош, не надо злоупотреблять гостеприимством, им всё это не с неба падает. Потом были разговоры. Он – бывший охотовед, знает все здешние места, как свои пять пальцев. Сейчас на пенсии, приезжает сюда охотиться и рыбачить. Узнал, куда я иду, и попросил передать привет своим друзьям Владимиру Владимирову (живёт в зимовье перед мысом Елохин) и Анатолию Чижову (живёт в бухте Заворотной).

Надо сказать, что эти приветы мне в дальнейшем помогли. От мыса Елохин начинается территория Байкало-Ленского заповедника, по которому проход запрещён, а Владимир Владимиров, которому я «принёс» привет от его друга, замолвил за меня словечко на кордоне, и меня пропустили.

Отдохнул я у гостеприимных хозяев, на память сфотографировал этот симпатичный домик и тронулся дальше. Тропа идёт по лесу над самой водой, на отдых спустился к Байкалу, искупался, повалялся позагорал. Тепло, ни комаров, ни мошек, приятный ветерок обвевает моё бренное тело – красота! Вставать и одеваться неохота. Но надо, пошёл дальше. И вскоре моя лафа кончилась. Пошли такие завалы по тропе, что ни обойти, ни объехать. Надоест по ним тащиться – спущусь к воде, топаю по камням. Там идти вроде бы полегче, но часто попадаются подмытые и упавшие деревья, которые, как барьеры, перегораживают путь – верхушка в воде, а корень на обрыве, никак не обойти, только перелазить. Надоест перелазить – поднимусь наверх, в тайгу – может, завалы кончились? По завалам надоест тащиться – опять спускаюсь на берег, преодолеваю барьеры из деревьев.

Около восьми часов вечера дошёл до губы (залива) Бургунда. Она из себя представляет большое озеро, соединённое с Байкалом узким проливом, сразу за озером поднимаются скалы Байкальского хребта. На берегу стоит аккуратный домик с голубыми ставнями (здесь у всех домиков ставни голубые, видимо, в здешнем сельмаге краска только голубая), банька, ещё какие-то постройки. У домика два мужика, встретили меня радушно, познакомились. Они оба Василии, приехали сюда из Усть-Кута рыбачить, а хозяин дома – Бочаров Михаил Анатольевич, их друг, должен подъехать попозже. Мужики налили мне ухи из налима, дали копчёного окуня (большой, я его даже не осилил), а сами собрались и уплыли ставить сети на ночь. Попросили меня натаскать воды в баню и затопить её, что я и сделал. Они уплыли – приплыл хозяин, Михаил, познакомились. Я объяснил, как здесь оказался, уселись за стол, разговорились. Он приплыл слегка поддатенький, да с собой бутылку привёз. Мне предложил – я отказался, в походе не пью, а он добавлял потихоньку да «ездил мне по ушам» всякими историями да небылицами. Спросил, видел ли я медведя. Он плыл с той же стороны, откуда я пришёл, и видел на берегу медведя. Нет, я прошёл, его не видел, видимо, услышал меня и скрылся в чаще. Вот какой я страшный. Пока разговаривали, приплыли оба Василия, и они продолжили посиделки, а я пошёл спать – время уже позднее, я устал, не до разговоров. Выделили мне отдельное помещение – домик, где хранятся сети, я раскинул спальник прямо на сетях, было тепло и мягко, и я быстро уснул.

Утром встал в семь часов, никого нету – уплыли снимать сети. Я попил чая и потопал дальше. И сразу уткнулся в пролив шириной метров триста, который надо пересекать. Не рискнул идти сразу (не зная брода – не суйся в воду), сначала пошёл на разведку, без рюкзака. Перешёл легко, потом вернулся за рюкзаком и перешёл уже окончательно. Итого получилось за три перехода около километра по воде, и хотя неглубоко, чуть выше колен, но ноги замёрзли, вода в Байкале нетёплая. Потом ноги быстро согрелись – тропа до мыса Молокон, а это около семи километров, идёт по тайге, по глухомани. Опять завалы, тропа то и дело пропадает, потом опять возникает, короче, семь потов сошло, пока вышел на мыс. Здесь в Байкал впадает река Молокон, которую я перешёл, на удивление, легко – глубина небольшая и течение еле-еле, так что я без подготовки, как шёл, так сразу и перемахнул её. Отдохнул здесь же на песочке, повалялся, искупался и двинулся дальше, к мысу Коврижка. Его уже видно – гора действительно похожа на ковригу хлеба, горбом выпирает в море. Тропы как таковой здесь нет, иду по береговой полосе – где галька, где песок, но идти можно, берег довольно чистый. Правда, медведь какой-то некультурный – навалил кучу у самой воды, но это мне был как сигнал, чтоб не расслаблялся. Иду пою песни – настроение хорошее.

После Молокона вода в Байкале стала намного холоднее, вчера-позавчера можно было хорошо покупаться, а сейчас даже в воде не постоишь. Наверно, это ветер восточный нагнал холодную воду к берегу. Сейчас такой свежачок тянет с другого берега Байкала: идти хорошо, а сядешь отдохнуть – прохладно. Справа громоздятся утёсы Байкальского хребта, они всё ближе подступают к берегу. Кое-где на них висят клочья тумана или облаков – очень красиво, я много фотографирую.

Коврижку я «срезал» – была тропа напрямик, сэкономил несколько километров. Но прошёл немного и остановился перед неожиданным препятствием. Озеро на мысе соединяется с Байкалом протокой, и на карте обозначен «брод», а я сунулся – куда там! Глубина дошла по грудь и дальше глубинеет, вернулся назад. На другом берегу виднеется дом, постройки, целое хозяйство, два мужика возятся около лодки на берегу. Я покричал, помахал футболкой, они заметили, через какое-то время один из них завёл мотор и приплыл за мной, перевёз на другой берег. Познакомились, разговорились. Леонид Владимирович, хозяин этого подворья – эвенк, ему этот кусок земли выделен в пожизненное владение как представителю коренной народности. Живёт здесь один уже пять лет, у него есть кони, корова, бык, козы, теплицы, огород – в общем, хозяйство огромное, и всё аккуратно, всё сделано по-хозяйски. Второй мужик, Геннадий, у него в гостях, приехал помочь и порыбачить, очень разговорчивый и весёлый. Они сели обедать, пригласили меня за стол, я не стал отказываться. Ели суп, картошку, свежие огурцы (из собственной теплицы), Геннадий достал чекушку, прикладывался помаленьку и всё разговорчивей становился, а мы с хозяином отказались. Просидел я с ними часа полтора, отдохнул хорошо, и на мне всё высохло после неудачного брода. Прежде чем отправиться дальше, Леонид Владимирович записал меня в тетрадь, куда он заносит всех, кто идёт по берегу – кто, куда, откуда. Я спросил – а много ли нынче прошло? Оказалось, что я первый, а ведь уже июль кончается – мало стало пеших туристов. Он сказал, что записывает для порядка, мало ли что может случиться – пожар, например, или пропал человек – эта запись может помочь.

После обеда они пошли продолжать своё дело – из двух лодок делать катамаран, чтобы на нём возить сено, а я потопал дальше. Пошёл прямо по берегу, по галечной косе. Впереди мыс Мужинай, он острым носом далеко вдаётся в море, и по карте обозначена тропа, «срезающая» этот мыс. Дошёл, увидел эту тропу, сунулся – и вернулся назад, на берег: мыс заболоченный, с озёрами, а тропа старая, давно не хоженая, пропадёт – намучаюсь по болоту. Наученный горьким опытом, не стал соваться, пошёл по берегу обходить мыс – хоть на пару километров длиннее, зато ровно и спокойно. Вот так я прошёл мыс Мужинай. Задним умом понял, что и мыс Молокон мог бы так же пройти по берегу, не мучиться, не лезть по тайге, тропа всё время шла недалеко от Байкала, я бы даже почти не потерял в расстоянии. Теперь стараюсь идти по берегу, не лезу в тайгу без пущей необходимости, только если уж скалы, обрывы или тропа очень уж хорошая (но это редко).

После мыса Мужинай, в бухточке, наткнулся на базу то ли геологов, то ли ещё каких учёных – несколько домиков, вездеход, какое-то оборудование, людей никого не видно. К сосне прибита фанерка, на ней написано: «Здесь рыбы нет. Директор стадиона». Юмористы, насмотрелись «Ералаша» и написали это для проходящих мимо туристов. Я посидел, никто не появился, и я потопал дальше, к мысу Большая Коса, его уже видно на горизонте, но далеко, зараза. На этом мысу есть зимовье, про которое мне говорил его хозяин из села Байкальского, я запланировал, что ночевать буду в нём. Так я и шёл до него вдоль берега, у самой воды. Идти не совсем удобно, особенно, когда булыжники большие, да все разных размеров, ноги в ступнях крутятся туда-сюда, того гляди вывернутся. Всё чаще стали попадаться медвежьи следы, вернее, их кучи, кладут прямо на берегу, не стесняются. Я сначала считал, досчитал до десяти, сбился, а потом перестал обращать на них внимание, только ору периодически, чтобы уходил с дороги (медведь). Видимо, слышит, уходит.

Вышел на мыс – преградила путь речка, тоже называется Большая Коса. Здесь, на севере Байкала, мысы намываются речками, которые выносят с гор песок, камни, всё это откладывается в устье, и образуются мысы, порой значительные. И названия одинаковые – какая речка, такой и мыс. Большую Косу форсировал с палкой, глубина по пояс, но течение слабое, перешёл легко. После речки не стал отжиматься и выливать воду из ботинок, до зимовья уже немного осталось, а вечереет, не стал терять время. Рюкзак все плечи оттянул, то на одну сторону его передвину, то на другую, уже не знаю, куда его пристроить – скорей бы это зимовье! Кое-как дошёл, было девять часов вечера, уже солнце спряталось. Я сбросил рюкзак и облегчённо вздохнул. Зимовье хорошее, просторное, но неухоженное, внутри грязно, прикасаться ни к чему неохота. Я сварил молочную кашу из «четыре злака», поел на улице у костра и завалился спать без задних ног.

Проспал десять часов без просыпа, вот это я вчера ухайдакался – прошёл километров тридцать, не меньше. Утром встал – утро ясное, тёплое, солнце уже высоко. Я с удовольствием искупался в Байкале, освежился, вчерашней усталости как не бывало. Пошёл дальше, следующий мыс – Хибелен. Он не наносной, гора выпирает в море и обрывается живописными скалами сиреневого цвета, а у подножия скал валуны разных цветов – красного, белого, серого. Очень красиво, но двигаться от этого не легче. Лезу по скалам, по валунам, карабкаюсь на огромные камни, а то и спускаюсь в воду, иду вброд, порой по пояс. Дует свежий ветерок, на море волнение, и это усложняет переходы по воде. Набегающей волной тебя прижимает к скале, это приятно, чувствуешь себя надёжно; зато, когда волна откатывается, она и тебя оттягивает за собой, тут уж стараешься уцепиться за малейший выступ, за малейшую трещинку, чтобы не утащило на глубину.

Несмотря на тёплый день, ноги у меня замёрзли, остановился погреться и отдохнуть. Купаться не тянет – накупался. У меня в среднем получается: один час иду – полчаса отдыхаю, но я строго этого не придерживаюсь, смотрю по местности и по усталости. Байкал расширился, другого берега уже не видно совсем. Да и видимость неважная – где-то горит тайга, чувствуется дым в воздухе. Ещё одна проблема – моё левое плечо. Ещё в самые первые дни, когда я в мокрой одежде продирался через завалы вдоль Горемыки, я стёр лямкой рюкзака левое плечо до мяса, и теперь на каждом привале заматываю его футболкой, сложив в несколько раз, чтобы меньше давило. Когда раздеваюсь, приходится футболку отдирать от раны вместе с коростой, ясно, что заживлению это не способствует, не говоря о том, что это просто больно. Терплю.

Шёл-шёл по кромке воды и упёрся в скалу, отвесно падающую в Байкал. Пришлось лезть наверх, в тайгу, надо найти тропу, должна быть. Долго лез с набором высоты – кругом завалы, дебри, жара, комары, но всё-таки нашёл. Не ахти какая, старая и заросшая, но это лучше, чем ломиться напролом. Тропа идёт высоко от воды по крутому косогору, шёл, придерживаясь правой рукой за траву, а влево, вниз, лучше не смотреть – очень высоко. Жарко, душно, воды у меня с собой нет (зачем лишний вес тащить?), но большой жажды нет, я на привале напился от души. На тропе лежал большой плоский камень, медведь его вывернул и перевернул, что-то искал – вот силушку некуда девать! Почти час продвигался по тайге, потом тропа стала снижаться и спустилась вниз, вывела на поляну. На поляне сгоревшее зимовье, всякий мусор разбросан, трава не примята – никто здесь не бывает. Опять пошёл у воды, берег стал получше – крупные камни, галька. Иду осторожно, не торопясь, каждый шаг смотрю, где поставить, чтобы не оступиться.

Встретилась длинная песчаная коса, на ней полно следов медведей, идут цепочками по песку и в ту, и в другую сторону, направление видно по когтям. Песок кончился, и следы исчезли, но я понимаю, что их просто не видно на камнях. Моим главным оружием против медведей остаётся шумовое сопровождение – крики, песни, стуки; главное, чтобы медведь меня услышал издалека, испугался и убежал. Песен я знаю великое множество, всё, что по радио поют, пою и я. Но особенно часто пою пионерскую песню про юного барабанщика, запомнил её с далёких детских лет. Она бодрая, хорошо подходит под шаг и начинается очень подходяще: «Мы шли под грохот канонады…» Я маленько переделал, пою и комментирую текст в голове:

Это почти про меня.

Вот так нас с детства и учили: только вперёд, с барабаном – на пулемёт.

Ночью на привале спать надо, а не петь, тем более что враг близко, вот пулю и получил. Глупо.

Посмотрел бы я на того, в кого пуля ударила, как бы он заулыбался? Совсем глупые слова.

Вот это и было коммунистическим воспитанием – не жалеть ничего ради идеи, даже жизни, и умирать весело, с улыбкой. Тогда, в детстве, мы пели и не понимали, не вникали в глубинный смысл песни, а она врезалась в память на всю жизнь.

Байкал целый день пустынен – ни лодок, никого, лишь один раз видел вдалеке теплоход, но очень далеко, на горизонте. А день клонится к вечеру, солнце падает за Байкальский хребет. Тихо, тепло, хороший денёк удался. Ещё бы дорога полегче была, было б совсем хорошо. Впереди уже показался мыс Большой Черемшаный, на нём обозначено зимовье, надо до него дойти – палатку ставить неохота, привык под крышей ночевать.

Не доходя с километр до зимовья, встретил рыбака – рыбачит на удочку, натаскал с десяток харюзков. Он геолог, они приплыли и стоят работают в бухте Большой Черемшаной. Пришёл я туда, а там три корабля (теплохода) стоят: один геологов, другой – косарей (они приплыли сено косить, а сами бухают беспросыпно), а третий – его зафрахтовали отдыхающие из Иркутска, плавают по Байкалу и ловят рыбку. На берегу большое хозяйство – несколько домов, баня и другие постройки. Тут же оказался хозяин – Игорь Петрович Стрельцов, моих примерно лет, с окладистой бородой, шумный и гостеприимный. Сразу определил мне место, где я буду ночевать – в доме, на диване, посадил за стол, налил борща и рюмаху хотел налить, но я отказался. Подошли ещё мужики – капитан с теплохода «Гром» Илья Громов и местный охотник Владимир, вот мы вечер вчетвером сидели за столом, они выпивали, я слушал их байки, и все вместе ели солёных омулей. Потом я ушёл в другую комнату спать, а они, похоже, так и не ложились, досидели за столом до утра.

В седьмом часу Владимир и Илья поплыли снимать сети, а я с ними с вечера договорился, что они меня подбросят до следующего мыса, до Малого Черемшаного, это километров пять, а то по берегу прижимы опять большие, мне по ним ползти неохота. Они меня мигом домчали на моторке, и я по тропе потопал дальше. Тропа неплохая, идёт краем тайги вдоль берегового обрыва и вывела меня через два часа на домик (опять – с голубыми ставнями!). Здесь живёт Владимир Владимиров, у меня к нему привет от Александра Каноненко. Привет я передал, рассказал, когда и как с ним виделся. Немного пообщались, я спросил насчёт рыбки, чтобы купить, он вынес двух омулей, деньги не взял. Сам он из Черемхово, живут они здесь с женой безвылазно, круглый год, только иногда ездят «домой в гости». Показал мне, как он делает из иван-чая «Копорский чай» – томит его в бане, проводит ферментацию. Показал лекарственную траву «гусиная лапка» (по-научному – какалия) – от гнойных ран, гастритов, язвы; ещё дал рецепт мази от ожогов. Я всё записал, а «гусиную лапку» сразу применил – намял её в кашицу и приложил к своей болячке на плече – может, побыстрее заживёт, хотя, чтобы она зажила, её не надо тревожить, а я целый день её лямкой рюкзака давлю.

Дальше – мыс Елохин, он недалеко, и до него хорошая тропа по луговине. Здесь стоит северный кордон Байкало-Ленского заповедника. Пока я шёл по тропе, Владимир приплыл туда на моторке, предупредил егеря о моём появлении, и они встретили меня вдвоём. Егеря звать Юрой, он здесь дежурит вахтовым способом, чтобы никого без пропуска не пускать в заповедник. Но, узнав о протекции Владимира, Игоря Петровича с Черемшаного (он тоже просил на словах передать привет егерю, ведь здесь, на побережье, все друг друга знают и, живя друг от друга в десятках километров, считаются ближайшими соседями), егерь Юра сказал примерно так: «Пропустить я тебя не могу, но сделаем так: ты прошёл стороной, и я тебя не видел, а ты меня». На том и договорились. Сели втроём пить чай с вареньем, поговорили – люди здесь редко бывают, так что каждый свежий человек в радость. На дорогу Юра дал мне копчёного омуля, и я зашагал по территории уже Иркутской области (как раз по мысу Елохин проходит граница между Бурятией и Иркутской областью). Медвежьих следов и помёта уже столько, что я не обращаю внимания и не кричу, чтобы уступал дорогу – видимо, привык, человек ко всему привыкает. Увидел впереди какое-то сооружение, дошёл – на видном месте установлен красочный щит, на нём надпись: «Лесничество Берег Бурых Медведей», и сам хозяин тайги изображён очень живописно. Порадовали!

Дошёл до речки Ледяной (её так назвали из-за наледей, которые сохраняются до середины лета), перебрался через неё по камням, а дальше – всё, пути нет, упёрся в огромную гору. Меня предупреждали об этом месте, но я не думал, что будет так сурово. Пришлось прямо по речке, по воде спуститься до Байкала и по береговым уступам пробираться дальше. По воде не пройти – глубоко, только таким образом: где поверху глыбу облезешь, где сбоку, по карнизику, прижавшись, проползёшь, и всё это очень осторожно, чтобы не сорваться в воду. Когда дошёл до конца горы – облегчённо вздохнул; кажется, седых волос у меня добавилось. Дальше пошёл по берегу – по камням, по булыжникам, по гальке – где что попадётся. Некоторые камни неустойчивы, «играют», на них надо особо осторожно наступать, а лучше совсем не наступать, но как угадаешь? Берег невысокий, кое-где шёл по тайге, по тропе, а тропа своими завалами утомит – опять иду на камни ноги ломать.

Вот так потихоньку-полегоньку (но устал порядочно!) добрёл до мыса Северного Кедрового, на нём обозначено зимовье, но я чуть-чуть до него не успел дойти – началась гроза. Налетел шквальный ветер, всё вокруг потемнело, засверкали молнии, и ливанул дождь. Я залез под наклонный кедр, переждал минут двадцать, пока ливень не кончился, и тронулся дальше. И сразу выскочил на поляну, на ней два дома: один жилой, он закрыт на замок, а второй строится – есть крыша, но нет окон. Я внутри этого недостроенного дома поставил палатку и ночевал за милую душу. Дождик маленький так и моросил весь вечер, но это уже мелочи, на которые не стоит обращать внимание.

Пока я ставил палатку, к берегу причалил теплоход, на нём отдыхающие и среди них есть иностранцы, я слышал нерусскую речь. Они причалили и полезли купаться, несмотря на моросящий дождик, а я развёл костёр и стал готовить ужин. Потом к костру подтянулись и отдыхающие с теплохода, погреться и поговорить. Принесли мне пару харюзов, угостили, я их потом зажарил на углях – одного съел вечером, а другого оставил на утро. Поел и пошёл спать – вечер сырой, весь лес кругом мокрый, неуютно, хорошо хоть палатка стоит под крышей недостроенного дома.

Проснулся – утро ясное, солнечное, свежий ветерок, но из-за хребта тянутся облака, цепляются за вершины. Я искупался в Байкале и уселся на берегу на брёвнышко. Охота посидеть погреться и никуда не идти. Такое время я использую для дневника. За эти дни я свои ноги (подошвы) оттопал по камням, утром ступить на них больно. Если и были на них какие акупунктурные точки, то все раздавились. Мой палец, которым пишу, очень любят насекомые. То бабочки, а сейчас муха цветная на него уселась, изучает. Вчера, когда продирался сквозь дебри на речке Ледяной, разодрал штанину сантиметров на десять. Была малюсенькая дырка, как точка, и сразу стала дырой. Пришлось срочно зашивать, а то к концу похода мои штаны превратятся в ленточки. Вот сижу на бревне, зашиваю штаны, пишу дневник, любуюсь природой. Байкальский хребет приблизился к Байкалу вплотную, горы прямо нависают над водой. Очень красиво, но снимки хорошие вряд ли получатся – где-то горит тайга и всё затянуто дымом, видимость плохая. Этот мыс не зря называется Кедровым, кругом одни кедры. Теплохода уже нету, я и не видел, когда он отчалил. Впереди путь просматривается далеко, до мыса Заворотного, он чуть виднеется на горизонте. Мечтаю до него дойти сегодня, там база геологов, есть, где переночевать. А по берегу, сколько видать, всё камни, камни и камни…

Позавтракал – и пошёл. В основном по берегу, всё по камням, иногда появится тропа по тайге – проскочу кусочек. Часов в одиннадцать Байкал накрыло туманом, стало видно метров на сто-двести, не дальше. Но мне этого достаточно, я от берега не ухожу. Потом туман рассеялся, опять стало ясно и солнечно. На одном из мысов встретил группу отдыхающих, четыре человека, лежат загорают на берегу лагуны, отделённой от Байкала перешейком. В Байкале вода холодная, а лагуна мелководная, в ней вода прогрелась – очень приятно купаться. Я остановился, мы с ними поговорили, познакомились. Они из Питера и из Москвы, какие-то предприниматели, приплыли отдыхать на хорошем катере. У них лагерь недалеко отсюда, в зимовье, у них там один мужик остался, с ними не поплыл купаться. Завтра они уезжают домой, а продуктов много набрали, решили со мной поделиться. «Иди, – говорят, – в зимовьё, возьми из продуктов, что захочешь, поешь». Дошёл я до зимовья (до него километра два было), в нём действительно продуктов навалом. Я с великим удовольствием съел пару помидоров, банку тушёнки и чай попил со сгущёнкой. Тут проснулся тот мужик, который оставался, увидел меня и стал наезжать – что я тут делаю? Кое-как ему объяснил, что я с разрешения его товарищей, а тут они и сами приплыли, посмеялись над ситуацией, ещё мне в рюкзак кое-что дали в дорогу, как я ни отказывался.

Подпитался я хорошо, двинулся дальше. С хорошей еды и шагается веселее. Погода хорошая, но облака ходят по небу, как бы в тучи не собрались да дождь не начался. Я на каждом привале купаюсь, потом греюсь на камнях, а волны в буквальном смысле лижут подошвы моих ног (бедных). К вечеру дошёл до мыса Заворотного, здесь Байкал как бы заворачивает, берег изгибается. По карте обозначена тропа напрямик через мыс, я её нашёл – она широкая и прямая, как стрела, вывела меня в бухту Заворотную. Здесь хороший причал, несколько домов построено, когда-то это была база геологов, но сейчас они съехали, а постройки остались, только у них другие хозяева. На причале меня встретил лесной инспектор, представился – Исайкин Владимир Васильевич. Я тоже назвался. Сначала он начал строжиться, что в связи с пожарами всякий проход по заповеднику запрещён, но потом как-то перешли на другие темы, он об этом забыл и пригласил меня в дом пить чай. За чаем мы часа два проговорили. Он здесь старожил, помнит тех ребят, которые обошли Байкал за 73 дня в 1992 году, и они про него в книге пишут (а также и про Игоря Петровича Стрельцова, и про Александра Каноненко). Вот как получилось – я про этих людей в книге прочитал, а теперь встретился вживую. Вечером Владимир Васильевич устроил меня ночевать в гостевой дом с панорамными окнами на Байкал, там кровати с панцирными сетками и картины местных художников на стенах. Кроме меня в комнате ещё один молодой парень ночевал – Слава. Его привёз туда старший брат, чтобы он в тайге, в глухомани, отошёл от разгульной городской жизни. Я на печке во дворе сварил покушать, мы со Славой поужинали, но поговорить не получилось – сморил сон.

Утром проснулся рано, завтракать не стал, собрался, попрощался с Владимиром Васильевичем (он мне рассказал про дальнейшую дорогу, про запрет на проход – уже ни слова), потом сходил к дому Анатолия Чижова (но его дома не было), оставил записку, что ему передаёт привет его друг Александр Каноненко (обещал передать привет – передал). После этого с чувством выполненного долга зашагал дальше. Тропа сначала была широкая и чистая, потом всё хуже и хуже, а потом и совсем пропала, спустился на берег и потопал по камням. Медвежьи следы в виде куч на каждом шагу, надоело их перешагивать. Но видеть самого пока не привелось – он слышит меня и уходит. Берег Байкала не ровный, а состоит как бы из множества дуг, образующих небольшие пологие заливчики. На каждом мыске, когда начинает просматриваться залив впереди, смотрю – нет ли в нём медведя, и потом иду дальше. Иногда и назад оглянусь – чем чёрт не шутит, может, следом за мной идёт? Но иду спокойно, не паникую, страха перед медведем нету. Во-первых, уверен, что не нападёт, это большая редкость, а во-вторых – поблизости, в кармане, держу перцовый баллончик для самообороны, это придаёт уверенность. Ну и, конечно, иду шумлю побольше – то песни пою, то заору что-нибудь диким голосом, всё равно никого нет, никто не услышит.

Ближе к обеду прошёл мыс Малый Солонцовый, он низинный, срезал его по луговине – прошёлся с километр по травке, по нормальной земле. После мыса, в бухточке, остановился на обед. Развёл костерок, сварил лапшу быстрого приготовления (это меня москвичи вчера снабдили) и заварил чай малиной. Погода опять хорошая, я искупался, уселся на бревно на берегу – пишу дневник и разглядываю всё вокруг. На мысу большое озеро, ветра нет, и в его зеркальной глади отражаются горы, они совсем рядом. Много уток, они плавают и по озеру, и по Байкалу, их здесь никто не стреляет – заповедник.

Пообедал, хорошо отдохнул и пошагал дальше. Впереди мыс Большой Солонцовый, его уже видно на горизонте. Иду всё время у воды, ломаю ноги по камням. В тайгу не сунешься – здесь никто не ходит, тропы нету. Но я не унываю, нет-нет запою лихую туристскую песню на мотив «По морям, по волнам»:

Да, на ботинки я свои смотрю со страхом и молюсь – не дай бог, развалятся, тогда мне кранты, без хорошей обуви отсюда не выбраться. Им достаётся по полной программе – и мокрые, и по камням, и по чащобе. Но пока (тьфу-тьфу) держатся; хорошие ботинки я купил себе в магазине «Рабочая одежда».

Мыс Большой Солонцовый выдаётся в море широкой дугой, но срезать его не удалось: на нём озёра, болото – не пройти. Пришлось обходить по линии прибоя, у воды. На самом кончике мыса живописная группа лиственниц, штук десять. Приземистые, кряжистые, стволы и ветви кривые, зигзагообразные, стоят рядом и сцепились меж собой. Я посмотрел и подумал: да, под яростными байкальскими ветрами только так, сцепившись всем вместе, и можно выжить.

Прошёл мыс и в бухточке увидел зимовье – это домик егеря, охранника заповедника. Я рассчитывал в нём переночевать, но на дверях висит замок – обломился. Около домика валяются два перевёрнутых мусорных бака – это медведь шарился, искал пожрать. Не стал я здесь останавливаться, пошёл дальше. По берегу не везде остановишься – камни, береговой обрыв, в тайге бурелом – найти ровное место для палатки не так-то просто. Впереди, километрах в четырёх, бухта Солонцовая, там наверняка пологий берег и можно будет переночевать. Так и оказалось. Дошёл – место просто сказочное: дуга залива, над ним горы, и белые чайки кружатся в воздухе и плавают на воде. В самом удобном месте стоит вышка для охоты на медведей (я такие уже встречал: недалеко кладут тухлое мясо для привады, а сами забираются на вышку и ждут медведя). Около вышки я располагаться не стал (а то примет меня медведь за приваду), отошёл метров на сто и поставил палатку. Костёр развёл небольшой прямо на береговой гальке, чтобы его потом закопать и следа не осталось; всё-таки здесь заповедник, и разведение костров запрещено. Поужинал и залез в палатку спать, ни о каких медведях не думал. Вместо медведя вдруг неожиданно налетел ветер, я выскочил, стал ставить недостающие оттяжки на палатку, чтоб не унесло, да полиэтилен натянул сверху от дождя. Но дождик чуть брызнул и не разошёлся, да и ветер утих, но я уже спал.

Проспал беспробудно часов восемь, утром проснулся, первым делом выглянул из палатки – нет ли медведя? Но нет, не видно. Только белый теплоход покачивается на волнах на противоположной стороне бухты, да чайки летают. Солнце уже поднялось прилично над Байкалом, начинает припекать.

В самый раз искупаться.

И только я собрался сделать первый шаг к воде, боковым зрением уловил какое-то движение справа, на самом мысу, где берег загибается и дальше не виден. Купаться сразу как-то расхотелось, вернее, о купании я забыл: в воде, метрах в ста от меня, купались два медвежонка – зашли по пояс (если можно так говорить о медведях) и плюхали лапами по воде, поднимая брызги. Я замер, мгновенно соображая – что же делать? Главное – не паниковать!

Да я и не паникую, отметил про себя, пока всё тихо-мирно. Мало ли я встречал медведей в жизни, особенно на Нижней Тунгуске, в геологоразведке. Удивительно, что здесь до сих пор не встретил, только следы. Но встречи эти с медведямми почти всегда бывали неожиданными, нос к носу: заорёшь на него – он и улепётывает, только пятки сверкают. Всякий зверь человека боится. Здесь ситуация немного другая. Мамаша этих глупышек, конечно, поблизости, скорей всего, скрыта мысом, но может появиться в любую минуту. И неизвестно, как себя поведёт. Заорёшь, а она почувствует в этом угрозу своим дитяткам да бросится защищать – тогда кисло придётся. И самое глупое – это бежать. От медведя не убежишь, как они носятся, я имел счастье наблюдать не раз: как лошадь несётся, только мох летит из-под лап.

Решил не суетиться и не делать резких движений. Если она не дура, то, увидев, что я не представляю угрозы, не подойдёт, уведёт от греха подальше своих медвежат. Ну а если… Что ж, тогда встретимся лицом к лицу (то есть к морде) – кто кого? Главное – не дрогнуть, не отвернуться, не побежать.

Я нырнул в палатку, натянул на голое тело энцефалитку (некрасиво как-то встречать «даму» в одних трусах), да и она, энцефалитка моя, всё-таки красного оттенка, бордовая, а красный цвет, цвет огня, для зверей неприятен. К тому же провоняла она моим человеческим потом – тоже мало приятного, думаю, для привыкшего к свежему воздуху организма. Ещё сунул в нагрудный карман спички и кусок бересты, а перцовый баллончик зажал в кулаке: если дойдёт до рукопашной – разряжу ей в морду, это мой последний аргумент. Ни ножик мой складной, ни топорик туристский в этой ситуации не помогут, глупо на них надеяться, вряд ли я тяну на медвежатника.

Вылез из палатки (она стоит выходом к Байкалу) – ничего не изменилось. Медвежата на меня не обращают внимания, видимо, не понимают, что это такое, и продолжают резвиться в воде. А я, чтобы не стоять истуканом, начал неспешно разводить костёр, всем своим видом показывая, что они меня совсем не интересуют. Сам, конечно, «на взводе», поглядываю в их сторону и жду, когда же появится «мамаша». Тогда и прояснится ситуация.

Костёр разгорелся быстро, кедровый сушняк занялся с одной спички, руки у меня не тряслись (это, я отметил про себя, хорошо), и я скидал в костёр все остатки дров, заготовленных вчера вечером – уже не думал о том, что здесь заповедник и разведение костров запрещено. Огонь поднялся выше палатки, даже искры рванулись в небо, а я ещё подбросил зелёных веток, чтобы побольше дыма было, и он заклубился над берегом, неся страх всем обитателям тайги. В это время и появилась медведица.

Я стоял за палаткой, ей меня и не было видно, только голову, а я наблюдал, сжимая в кулаке перцовый баллончик и держа большой палец на кнопке «Пуск» (в голове неслось: точно, как на гашетке пулемёта у лётчика в кабине, в армии приходилось этим заниматься). Медведица вышла из-за скалы, была она не сильно большой, молодая, видимо, мамаша, шерсть чистая, гладкая, тёмно-коричневая, даже с отливом – ухоженная дама. На меня она даже не глянула, а на медвежат рявкнула на своём медвежьем языке – не подействовало, она шагнула в воду, ещё раз рявкнула, погромче, и те посмотрели в мою сторону, видимо, поняли и стремглав бросились на берег. И вся троица скрылась за мысом. Вот и всё. Я облегчённо вздохнул и полез в Байкал – я ведь и собирался искупнуться. В воде только заметил, что в руке у меня что-то есть – перцовый баллончик! Я улыбнулся: «Всё хорошо, что хорошо кончается».

Накупавшись и отойдя от стресса (хотя я сильно и не испугался, во всяком случае, голову не терял и действовал правильно), я почувствовал хороший аппетит и не стал экономить время – сварил полкотелка каши, наелся, как говорится, от пуза, да ещё повалялся, позагорал на горячей гальке – пусть мои медведи уйдут куда-нибудь подальше, мне ведь идти в ту же сторону.

Впереди мыс Саган-Морян (Белое море), мне про него говорили, что надо обходить поверху. Если до этого все мысы были намыты впадающими в Байкал речками, то этот – ледникового происхождения. Ледник спускался с хребта и тащил с собой камни, потом ледник растаял, а «язык» камней остался, получился мыс. Дошёл до скалы, где начинается мыс, позавтракал (уже с аппетитом), искупался, отдохнул. Набрал с собой бутылку воды, так как переход длинный, а воды наверху не будет. Потом нашёл тропу в обход береговой скалы и полез по ней вверх, на гору.

Не так страшен чёрт, как его малюют. Прошёл я этот Саган-Морян, правда, пришлось попотеть. Тропа иной раз очень опасно идёт над обрывом, идёшь и за кустики, за траву придерживаешься. Да ещё сначала я сбился и залез в такие скалы – только альпинистам ходить. Пытался всё-таки пробиться, но опасно очень – вернулся, залез повыше, нашёл звериную тропу и уже по ней, всяко-разно – по тайге, по косогорам, над обрывами прошёл. В одном месте на тропе чётко отпечатались копыта – горный козёл прошёл, только таким здесь и ходить. Но мыс кончился, тропа опять спустилась к воде, и я облегчённо вздохнул. Остановился, искупался, вода в Байкале, на удивление, тёплая, градусов 17–18, впервые такое.

Когда спускался с горы, вдали мелькнула крыша дома – это метеостанция «Солнечная», после привала я до неё быстро дошёл. Несколько домов, стандартная площадка с метеоприборами – мне это знакомо, видел на других метеостанциях. Наблюдения здесь ведут Игорь и Лена, муж с женой, довольно молодые, лет около сорока пяти. Я у них попросил кипятка, заварил лапшу, пообедал. Пока ел – разговаривали, делились новостями. Потом вместе пили чай, опять разговаривали. Игорь рассказывал, как он пытался сплавиться по Лене (а она начинается в семи километрах отсюда, за Байкальским хребтом) и чуть не погиб – попал в завал на реке, лодку унесло, а он в тайге один остался без ничего и потом выбирался обратно. Слушал и думал – о здешних людях писать романы надо.

Совсем недалеко, на мысе Покойники (название больно уж неприятное), ещё один кордон заповедника, на нём несёт службу Александр Заболотный. Я уже знаю, потому что про него мне рассказал Петрович на мысе Большой Черемшаный: «Ты его увидишь – сразу узнаешь, он квадратный – что вдоль, что поперёк. Передашь от меня привет – и он тебя пропустит». Так и получилось. Мы с ним поговорили немного, и он не стал меня задерживать, договорились, что мы друг друга не видели – я зашагал дальше.

А дальше начались прижимы мыса Тытэри (я его назвал, про себя, Тетерей), причём возникли они неожиданно: шёл-шёл по берегу – и вдруг стена, не пройти. Надо вылазить наверх, но круто, не забраться. А возвращаться, где низкий берег, далеко, неохота. Увидел одну осыпь – вроде можно подняться, полез. Царапался, царапался, долбил ботинками ступеньки, долбил, по сантиметру продвигался – всё-таки добрался до начала обрыва, уцепился за какие-то кустики, подтянулся и выбрался наверх, в тайгу. Там поднялся ещё повыше, нашёл тропу и по косогору прошёл этот участок. Дальше опять шёл у воды, по камням, по большим и по малым, преодолевал скальные выступы, но они все проходимы, я на них не задерживался. Одно время собирался дождик, гром гремел; я достал плащ, накидку на рюкзак, но упало несколько капель – и всё.

К вечеру дошёл до мыса Шартлай, на нём опять кордон заповедника. Я запланировал здесь ночевать, если пустят, а если не пустят – поставлю палатку в стороне, всё равно дальше не пойду. Конечно, пустили. Егерем оказался молодой парень – 31 год, зовут Пётр, из Качуга. Там работы нет никакой, и он работает вахтовым методом, по два месяца, сейчас у него уже вахта кончается. Он здесь одичал в одиночестве, ему всё надоело. Рассказывал он мне про свою жизнь, а потом вдруг вскочил, воздел руки к небу да как заорёт:

– Надоело! Всё надоело! Хочу домой! Хочу водки! Хочу бабу! Хочу! Хочу!! Хочу!!!.

Я всё-таки скрасил немного его одиночество, мы с ним много говорили, парень он начитанный. У него есть газ, я на газовой печке сварил молочную кашу, поел сам и его угостил, а он меня угостил вяленой сохатиной. Потом вместе пили чай, травили анекдоты, ржали. Так вечер и пролетел, скоротали. А перед сном он включил телевизор, поставил видеокассету, и мы до часу ночи смотрели мелодраму «Пятая группа крови».

Утром потопал дальше. Следующий мыс – Анютха, до него недалеко. Пётр предупредил, что на нём тоже стоит кордон заповедника, а дежурит на нём семейная пара. Но сейчас мужика увезли в больницу, что-то заболел, и осталась жена одна, звать Татьяна, 32 года. Здесь все про всех всё знают, несмотря на расстояние.

Тропа сразу поднялась на косогор, и так поверху я и топал, порой было очень неприятно – косогор крутой и высота большая. На мысу тропа спустилась вниз, мыс плоский, зарос редким мелким сосняком. Егеря Татьяну я увидел издалека, она тоже заметила, что кто-то приближается, и зашла в свой дом. Пока я подходил, она вышла из дома уже с собачонкой, маленькой тявкалкой, такую только в квартире на пуфике держать, а не в тайге, и в форменном кителе. Я должностному лицу представился, как положено, и сказал, что я пройду, а она меня не видела, что через все кордоны я так прошёл. Она, конечно, согласилась, много мы с ней не разговаривали, только сказала, что дальше, где я сейчас пойду, каждый день ходит медведица с медвежатами, чтобы был осторожен. Я говорю:

– А сама-то не боишься?

– Да нет, – говорит, – она близко не подходит.

Да, есть женщины в русских селеньях…

Пошёл я по тропе через мыс, чуть отошёл от домика егеря – и заорал песню. Пусть меня медведица услышит и уйдёт, мне с ней встречаться неохота. Так шёл по лесу через мыс, пел песни и озирался, крутил шеей туда-сюда. Потом тропа потерялась, я спустился к воде и облегчённо вздохнул – здесь хоть видно далеко, никто не выскочит из кустов. Так по береговой кромке топал до мыса Рытого, перед ним уткнулся в скалу, круто падающую в море, обходил её поверху, по узкой тропинке. Пока шёл, вспоминал рассказ Петра вчера вечером про это место. Раньше, когда буряты держали много скота, они по этой тропе перегоняли на лето коров на мыс Покойники, там хорошее было пастбище. А медведи хитрые – устраивали здесь засаду: выскочит медведь навстречу, коровы испугаются, начинают разворачиваться и некоторые срываются, летят вниз, разбиваются. Вот медведи и пируют потом.

Шёл я по этой узкой тропинке и напряжённо всматривался вперёд – не подкарауливает ли и меня косолапый? Но обошлось.

Мыс Рытый относится к самым таинственным и сакральным местам Прибайкалья, про него сложено много легенд. Я в разных книгах читал про него: женщинам нельзя его посещать, выносить с него ничего нельзя, если идёшь на него – надо сделать подношение Бурхану (бурятскому Богу), иначе тебя ждут болезни и смерть, много людей на нём бесследно исчезли. И тому подобное. Надо ли говорить, что подходил я к нему с трепетом, даже с тревогой – а вдруг? Мыс плоский, широкий (около четырёх километров), весь изрыт мощными потоками воды и усеян валунами, выносимыми из ущелья реки Риты во время половодья. Отсюда и его название. Я не стал осторожничать и обходить его по берегу (далеко!), а рискнул идти напрямик: страшно – но интересно! Тропы по нему нет, но идти и так не сложно – трава небольшая, грунт твёрдый, а валуны легко обойти. Ориентир впереди хороший – крутой берег Байкала на другой стороне мыса. Перешёл я этот мыс за час, перешёл спокойно, ничего аномального не заметил. Особенно внимательно и осторожно шёл мимо ущелья реки Риты (на его посещение наложено «табу»), но и здесь обошлось без приключений. Правда, шёл я быстрым ходом и без остановок, и ночевать на нём я бы не стал.

После мыса Рытого пошла маркированная тропа – на деревьях привязаны красные ленточки. Это радует, но плохо другое – начался длинный и крутой подъём, иду с остановками, часто отдыхаю. Да к тому же что-то стало побаливать левое плечо; на нём и так рана не заживает, с двухрублёвую монету уже, так теперь ещё и внутри заболело, шевелить больно. Поднялся на самый хребет – далеко вокруг видать: с одной стороны Байкал, а с другой – горы, горы, горы. Я полюбовался пейзажем и пошёл вниз, это намного приятнее. На спуске нарвался на полянку маслят, да все молодые, крепенькие; я не смог мимо пройти – нарезал с полпакета.

Спуск закончился, и я опять выскочил на берег Байкала. Это мыс Онхолой, южная граница заповедника. Стоят домики кордона, два автомобиля (значит, сюда есть дорога – это радует), и люди видны. Я подошёл, поздоровался, представился. Они тоже. Это егеря, муж с женой – Володя и Настя. Они мне сделали выговор за то, что я прошёл по заповеднику без письменного разрешения (как будто мне его кто-то дал бы), но поскольку я уже с территории заповедника вышел, то они не могут ко мне применить каких-либо санкций. После этой официальной процедуры демонстрации власти мы мило побеседовали о том о сём. Они, оказывается, уже давно знали, что я иду и к ним выйду, им капитаны проходящих судов сообщали, что какой-то турист-одиночка топает по берегу Байкала в их сторону. Я спросил разрешения переночевать в домике, но они сослались на начальство, что оно не разрешает, а переночевать можно метрах в трёхстах отсюда, там есть оборудованная площадка. Тогда я попросил сковородку – грибы пожарить – дали, я её взял и ушёл. Дошёл до этой площадки, поставил палатку, нажарил грибов – такая вкуснятина! Уплёл почти всю сковородку, лишь чуть-чуть на утро оставил.

Утром проснулся от дикого рёва, вскочил. Вот тебе на! Самые дикие места прошёл, а здесь вышел к людям, и на тебе – медведь! Уже рассветало, страшно высовываться из палатки, но ещё страшнее сидеть в неведении – а вдруг навалится на палатку? Вылез из спальника, осторожно выглянул – и рассмеялся. Недалеко бродит корова, щиплет траву. Я уже и забыл, что существуют такие мирные животные. С хорошим настроением встал, осмотрелся, вчера было не до этого – уже вечерело. Здесь стоит пара вагончиков, длинный стол с лавками, сделан навес – можно удобно посидеть и пописать дневник, что я и сделал. Начал накрапывать дождик, идти никуда неохота, я сидел под навесом и лечил свои болячки. На рану на левом плече приложил очередную порцию «гусиной лапки», я запас этой травы постоянно пополняю и прикладываю, может, благодаря этому рана и не загноилась. Ещё на левой ноге на подошве какая-то фигня беспокоит, видимо, от камушка образовалась ранка и нарывает, всё никак не решусь расковырять её. А так чувствую себя сносно, но устал, конечно.

Прособирался почти до обеда – доел вчерашние грибы, потом отнёс на кордон сковородку, там ещё поговорили с егерями, потом собирался не спеша – торопиться уже некуда. Самое страшное – бездорожье, безлюдье, медвежьи углы прошёл, дальше есть какая-никакая дорога, это уже проще. Тронулся в путь под моросящим дождём, дорога малоезженая, поросла травой, но идти пешком по ней легко, я зачехлился от дождя и шагаю. Встречаются развилки, на одной из них я пошёл не туда и выскочил на берег Байкала, там дорога пропала. Возвращаться не стал, лесными тропами вышел снова на правильную дорогу, пошёл дальше.

Километров через пять встретил фермерское хозяйство: постройки, загон для скота (вот откуда была корова, которая утром меня напугала). Хозяйничают здесь два мужика, два Сергея: один русский, другой – бурят. Маленько постояли, поговорили, потом я спросил, не продадут ли они сметаны поесть, концетраты уже надоели. Они меня пригласили в дом, поставили передо мной миску сметаны, полбулки хлеба – ешь, сколько хочешь! Я, конечно, навернул от души – по такой пище я соскучился. Потом пили чай, разговаривали разговоры – все соскучились по общению. Как раз начался сильный ливень, мы его за разговорами под крышей и пересидели. Стал уходить, попытался заплатить деньги за сметану – замахали руками: какие деньги? А один из Сергеев, который бурят, глубокомысленно изрёк:

– Земля круглая. А даже, если она имеет форму чемодана, то всё равно на ручке встретимся.

Вот здесь везде так – доброжелательность и бескорыстие. Сказал «спасибо» мужикам и зашагал дальше.

Дождь прошёл хороший, по всей дороге в колеях лужи, приходится обходить по обочине. Вскоре начался густой лес, и стали попадаться грибы. Да не какие-нибудь, а белые, да в таких количествах, что я никогда не видел. И в лесу, и на обочине, и на самой дороге – стоят красавцы, мимо не пройдёшь. Правда, многие уже большие, переросшие, я такие не брал, а брал только самые молодые и крепкие, набрал целый пакет. К вечеру дошёл до деревни Кочериково, на карте она обозначена как «нежилая». Полуразвалившиеся дома, провалившиеся крыши, да вдобавок мрачная пасмурная погода – тоскливое зрелище. Но семей пять здесь ещё осталось, живут как-то. Электричества, естественно, нету. Я что-то устал, решил дальше не идти, попросился в крайней избе переночевать. В ней живёт довольно молодая (лет тридцати пяти) семейная пара: Евгений (бурят) и Надежда (русская), во дворе бегает девчушка лет пяти. Они отвели меня в баню, она довольно просторная, в предбаннике стоит диван, я на нём и расположился. Крыша есть над головой – и это уже хорошо. Грибы отдал Надежде, я вчера их наелся, да и завтра ещё наберу, а на ужин заварил лапшу кипятком и сделал какао. Пока было светло, пописал дневник, а как стемнело – завалился спать.

Всё, последний день июля. За ночь я хорошо отдохнул, на мягком диване спалось хорошо. Правда, среди ночи разбудил пьяный бурят (я даже не понял – хозяин или кто из его друзей, они с вечера, я слышал, гоняли на мотоцикле, видимо, за водкой). Он ввалился и спросил, не надо ли мне чего и удобно ли мне спать. Очень культурный бурят – спросил вежливо и, получив ответ, что всё нормально, так же вежливо удалился. То, что меня разбудил в три часа ночи – это ерунда.

Утром я поблагодарил хозяйку за ночлег и двинулся дальше. Погода ветреная, прохладная, по небу тучи ходят, но дождя нет. Дорога опять идёт по лесу, но грибов столько, как вчера, уже нету. К обеду вышел в широкую долину, выходящую к Байкалу. Она вся заросшая молодым сосняком, а под сосёнками маслят видимо-невидимо. Ветер тучи поразогнал, стало солнышко припекать – жизнь стала совсем прекрасной. Когда пересекал ручей – набрал воды, а потом на ровной светлой полянке остановился на обед. Достал и разбросал все свои вещи на просушку, тут же набрал грибов, сколько надо, развёл костёрок и стал варить суп харчо с добавлением грибов (но скорее грибы с добавлением харчо). Варево так приятно булькает – аж слюнки текут, я ведь с утра только орешек немного поклевал – и всё, больше ничего не ел. Суп получился очень вкусным, я наелся, повалялся, отдохнул, потом пошагал дальше. По дороге идти легко, не то что по крутякам карабкаться. Впереди Онгурёны – нормальное село, где есть магазин и должна быть связь. Обязательно надо позвонить домой, сказать, что живой, ведь уже десять дней не звонил, не было возможности.

Дорога между гор повернула к Онгурёнам, а я пошёл к Байкалу, до него недалеко. День тёплый, я искупался и решил срезать путь, напрямик выйти к деревне. Залез на гору и увидел, что ничего у меня не получится, дорога не зря делает большую петлю – обходит болото. Пришлось и мне возвращаться на дорогу, и по ней уже я пришёл в село. Онгурёны, в переводе с бурятского – «конец дороги», в своё время только досюда дошли кочевники, дальше по Байкалу они пройти не смогли, остановили прижимы. Село большое, но много домов брошенных, особенно на окраине, чувствуется запустение. Живут в нём одни буряты, встречные все здороваются. Первым делом нашёл магазин, подкупил продуктов – сыра, консервов, печенья и шесть штук домашних пирожков с капустой. Пироги большие, аж рот радуется. Потом стал звонить домой – не получается, МТС здесь не берёт, только БВК (БайкалВестКом) – иркутский оператор. Попросил у продавщицы – она безо всяких дала свой телефон позвонить. Я дозвонился, сказал, что жив и здоров, что все опасные места прошёл и чтобы не беспокоились. После этого попытался заплатить деньги за междугородный разговор – и опять с меня не взяли. Такой народ.

После магазина пошёл по пыльной улице на выход из села, теперь проезжая дорога будет до самого конца, можно даже в Иркутск уехать. На окраине села должен быть ручей, обозначен на карте, думал на нём отдохнуть и перекусить, но он оказался пересохшим, ничего у меня не вышло. Дорога дальше поднимается в гору, до воды далеко, решил свернуть к Байкалу, до него около двух километров. Дошёл, напился от души, съел пару пирогов. На берегу стоят какие-то домики, лодки с моторами, но людей никого нету. Я набрал воды в котелок и пластиковую бутылку и пошёл вверх на гору, там виднеется хороший лесок. На опушке леска увидел столик со скамейками, кострище и кучу пустых бутылок и банок под деревом – дошёл до цивилизации. Скорей всего, это пристанище пастухов, они на поляне пасут скот, а здесь отдыхают. Вот и я здесь переночевал. Дров в лесу навалом, я сварил хороший ужин: суп с сайрой и чай с чабрецом, мне полянка с ним попалась, когда поднимался сюда. Вдобавок были домашние пироги – давно я так не ел. И погода весь день продержалась без дождя, а вечер вообще был чудным – тихим и ласковым. Я просидел на лавочке до самых потёмок – любовался Байкалом и отдыхал, а потом пошёл спать.

Утро тоже наступило тихое и ясное, солнце поднялось из Байкала. Я, не завтракая, тронулся в путь. Решил срезать гору, чтобы выйти на дорогу, но взял левее, чем надо, и неожиданно выскочил на береговой обрыв. Посмотрел – круто, но спуститься вроде можно, потихоньку спустился. Как раз в этом месте ночевал байдарочник, я его сверху увидел. Он уже сворачивал палатку, собирался двигаться дальше. Меня увидел, когда я уже подошёл вплотную, познакомились. Он татарин, звать Ирик, 23 июля вышел из Северобайкальска на байдарке и идёт в Листвянку, так же, как и я, «в одного». Обо мне он слышал в пути, что впереди идёт новосибирец-одиночка. На побережье всё известно.

Он уплыл, а я искупался, перекусил и тоже пошёл дальше. Поднялся на гору и оказался на дороге, которая идёт вдоль Байкала, пошёл по ней. Прошёл немного – сбоку на траве валяется туша коровы, боковина выедена. Ясно – медведь задрал, полакомился. Мне стало спокойнее – «миша» теперь сытый, меня не тронет. По дороге вышел в залив Кулагана, спустился к воде, опять искупался – уже жарко стало. Смотрю, на опушке леса расположился целый лагерь – две машины, палатки, навесы, шатры. Я после купания подошёл к ним, познакомились. Они тоже уже слыхали обо мне, здесь молва летит быстрее человека. Они этнографы, музейные работники, из Иркутска. Ездят по бурятским сёлам, собирают предметы старинной утвари и другие экспонаты для музеев. Приезжают на это место уже не первый раз, каждый год проводят здесь отпуск – хорошей компанией, с детьми, на берегу Байкала – и к морю не надо ехать. Мы посидели, поговорили, они меня угостили чаем с печеньем, я хорошо отдохнул и тепло с ними распрощался, они мне пожелали лёгкого пути.

А путь-то как раз оказался и нелёгким. Я вышел на дорогу (по берегу здесь не пройти, это я в книгах вычитал – сплошные обрывы), а она пошла круто в гору, и конца-края подъёму не видно. Причём заметил, что в гору моя левая (больная) нога идёт лучше, чем под гору, почти не хромает. Почти час поднимался, притомился порядочно, когда забрался – уселся на пень отдохнуть, он здесь как специально стоит на полянке над Байкалом. Пень широкий, удобный, прогрелся на солнышке – приятно сидеть и созерцать всё вокруг. Байкал ровный и гладкий, только местами дрожат островки ряби. Впереди хорошо виден остров Ольхон, он уже почти напротив – там начнётся пролив Малое Море. А дорога спускается в низину, где расположена деревня Зама, там опять зайду в магазин, куплю чего-нибудь вкусненького, может, даже мороженое.

До Замы оказалось не так близко, как мне показалось сверху, я к ней дошёл только в полшестого. Правда, по пути спускался к Байкалу, купался, отдыхал. Деревня оказалась полузаброшенной – света нет, магазина нет (и мечты мои о мороженом растаяли). Но зато увидел на заборе фанерку с надписью: «молоко, сметана, творог»; постучался – да, есть. У меня есть пластмассовый контейнер из-под майонеза, я попросил, и хозяйка мне наложила творога, а сверху добавила сметаны, взяла с меня триста рублей. Цены здесь, конечно, высокие, ну да бог с ним, не жалко, люди в этой глуши ничего не видят. Ещё купил булку «Бородинского» недельной давности, но для меня и это деликатес.

Заночевать решил на речке Зундук, это от деревни километров восемь-десять, должен до темноты дойти. А ближе не получается – дорога опять уходит от берега, обходит скальные прижимы. Вышел за деревню и опять пошёл в гору, не круто, но долго, долго, долго… Дорога идёт по распадку, вверх и вверх, на перевал, а потом будет резкий спуск к речке – это я по карте вижу. Идти жарко, ноги горят – дорога твёрдая, сухая, каменистая. Прошёл полчаса – сел отдохнуть, перекусил орешками да съел кусок хлеба с сыром, до ужина дотяну. Хорошо, что в деревне набрал воды в бутылку, хоть жаждой не мучаюсь. Кругом глухая тайга, деревья стоят вплотную к дороге. Грибов не видно, не попадаются, видимо, дождей давно не было. Где я раньше шёл, там дожди были, а здесь, в районе Ольхона, климат очень сухой, дождей мало, поэтому и любят эти места отдыхающие.

После перекуса зашагалось бодрей, и я в темпе забрался на перевал. Ни одной машины мне не встретилось – ни туда, ни обратно, да я на это и не рассчитывал, пока могу – надо идти пешком. Под горку к Зундуку спустился вообще махом, спуск крутой и короткий, всего километра два. Эта речка Зундук течёт в красивом ущелье, кругом скалы, а вдоль реки широкие поляны. Через речку построен крепкий бревенчатый мост, на берегу стоит беседка для отдыха, есть кострище – я здесь и заночевал. Натаскал дров из леса – их здесь полно, развёл костёр и сварил на ужин борщ из пакета. Борщ ел со сметаной и с чёрным хлебом, а потом ещё творога со сметаной навернул, а потом ещё чай со смородиной – классный ужин получился.

После ужина я наконец-то решился сделать «операцию» на левой подошве, сильно она меня беспокоит. Достал зеркальце и рассмотрел – это оказался не нарыв, а водяная мозоль, волдырь уже стал с пятирублёвую монету. Я накалил иголку на костре (продезинфицировал) и проколол пузырь. Жидкость из него вытекла – вот и всё решение проблемы, а то столько дней терпел. Забегая вперёд, скажу, что ранка быстро зажила и больше меня не беспокоила. Хуже с раной на левом плече – хоть я и подкладываю футболку под лямку рюкзака, но она прилипает к ране, и потом каждый раз её отрываешь, опять бередишь рану. Это я уже дома залечу.

Недалеко от палатки, метрах в двадцати, проходит дорога, вечером и утром по ней прошло несколько машин, но ни одна не остановилась, да я этого и не хотел. Утром собрался и по долине Зундука вышел на берег Байкала. Теперь дорога до самого конца будет идти прямо около воды, то приближаясь, то удаляясь. Справа белокаменные отроги Приморского хребта, а слева, через пролив Малое Море – остров Ольхон. С Ольхона эти горы смотрятся, как белые зубья пилы. Шёл по Ольхону три года назад – смотрел на эти горы, теперь иду у их подножья – смотрю на Ольхон. Вот такие метаморфозы.

Начали попадаться группы отдыхающих: везде, где есть дорога, есть и отдыхающие на колёсах. Первую группу встретил буквально сразу, как вышел к Байкалу. На двух машинах, с детьми, жарят шашлыки, сидят в шатре – выпивают и закусывают. На меня смотрят с удивлением – зачем и куда иду? Я около них не стал тормозиться, а прошёл немного дальше, уселся на берегу, поел творога со сметаной и посидел отдохнул. После отдыха пошёл дальше. Дорога немного петляет, а я иду напрямик – местность у берега степная – иди, где хочешь, вот я и срезаю углы. В середине дня прошёл кордон национального парка – на дороге стоит шлагбаум, при нём дежурит бурят и собирает дань с проезжающих. Я поздоровался и на всякий случай спросил, знает ли он Саню Заболотного? (Это егерь заповедника, надо полагать, его сослуживец.) Оказалось, что знает. Тогда я сказал, что видел его несколько дней тому назад на мысе Покойники и что он просил передать привет дежурному на кордоне (хотя Заболотный никому и ничего передавать не просил). Бурят расплылся в улыбке, поблагодарил, и все вопросы об оплате сразу отпали, он даже пригласил меня попить чаю, но я отказался, сослался, что тороплюсь обойти побыстрее Байкал.

Ближе к вечеру начал накрапывать дождь, я надел плащ и начал присматривать место для ночлега. Справа начался лес, я поднялся повыше от дороги, нашёл полянку поровнее и затаборился. С дороги меня практически не видно, я специально выбираю такое место – мало ли какой народ бывает, здесь уже не тайга, а я один. Потом сходил на Байкал за водой, сварил суп гороховый и чай с брусникой, поел. Тут и дождик перестал, я разлёгся под сосной, разгадывал судоку и писал дневник. Двадцаточку свою (а именно столько километров в среднем у меня получается в день) я сегодня прошёл, и довольно легко – никаких препятствий не было. По моим расчётам, до цели остаётся три дня.

Переночевал хорошо, никто меня не потревожил. Утром собрался и потопал дальше. Я приспособился утром не завтракать, а сразу идти – завтрак надо заработать, а потом уже с аппетитом поесть. Идти легко – ни крутяков, ни завалов. Около озера Сурхайтор позавтракал – доел остатки вчерашнего горохового супа, который превратился в кашу. По берегу всё больше и больше машин, а где хороший подход к воде, они стоят впритык друг к другу. На каждом шагу палатки, навесы, шатры с мебелью и другими атрибутами цивилизации. Люди культурно отдыхают, а я иду по берегу между ними.

Около часа дня опять начался дождик, меня окликнули с одной из кампаний и пригласили под навес переждать дождь. Это две семьи, приехали из Усолья-Сибирского, отдыхают уже неделю. Посидели, поговорили, я им рассказал про свой поход – им это было удивительно и интересно. Угостили меня своими (с грядки) огурчиками, помидорами, я в охотку поел овощей, потом пили чай с сахаром и печеньем. Пока сидели за столом, и дождик кончился, я зашагал дальше. Выглянуло солнце, но ветерок с Байкала свеженький, не жарко. А потом приплыла чёрная туча, я начал срочно зачехляться, еле успел – дождь ливанул от души, хорошо, что ненадолго. Потом ещё раз начинался, и я вслед за ним – то надеваю, то снимаю свои противодождевые доспехи.

Около шести часов вечера зашёл в Курму – посёлок на берегу Байкала. Дождь дорогу расквасил, грязно, неуютно, в магазине почти ничего нет, видимо, отдыхающие всё расхватали. Лежит омуль копчёный за 270 рублей штучка, а в нём граммов двести, не больше – только от смерти брать. Купил вафлей к чаю и мороженое, которое тут же и съел. Потом вышел опять на берег и стал присматривать себе место среди машин, где бы мне приткнуть свою палатку. Берег ровный и заросший редкими деревьями, а между ними машины, палатки, костры и веселье. Нашёл между маленькими ёлочками небольшой пятачок, поставил палатку и пошёл собирать дрова. А с дровами здесь совсем худо, не то, что в тайге – народа много, и давно уже всё подобрано под метёлочку. Ходил-ходил, кое-как набрал охапку веточек, чтобы ужин сварить. Но мне их использовать не пришлось. Соседи – большая компания, с детьми – пригласили меня варить ужин на своём костре, у них дров целая гора. Я, конечно, воспользовался приглашением и сварил молочную кашу и чай, а пока они настаивались – искупался. Вода несильно холодная, градусов семнадцать, купаться можно, но в воде долго не посидишь. Люди гоняют на моторках и на водных мотоциклах, кругом музыка, шум, гам – цивилизация! Я уже нахожусь напротив южной части острова Ольхон, а северную оконечность даже не видать. Недалеко выступает из воды остров своеобразной формы, у него по форме и название – «Священная ступа». Это одно из бурятских святых мест. Прикинул по карте – пройдено уже почти четыреста километров, осталось совсем немного.

После вечернего купания хорошо спалось, проспал аж до полдевятого. Быстро свернулся (к концу похода у меня это отработано до автоматизма – что за чем и куда положить) и зашагал дальше. Соседи приглашали попить чая, но я отказался – завтрак надо заработать, пройду часок – потом перекушу. Пересёк («срезал») знаменитую Курминскую косу – длинный язык в Байкал, а на его окончании гора. Погода стоит хорошая, тёплая, я на каждом привале купаюсь, отдыхаю – торопиться некуда, я рассчитал, что завтра приду в намеченную точку. От Курмы дорога стала совсем хорошей – широкая, с дорожными знаками, с километровыми столбиками, только асфальт ещё не положили. Но я по дороге не иду (зачем пыль от машин глотать?), иду вдоль берега, местность позволяет. С мыса открылся вид на пролив Ольхонские Ворота, через который ходит паром, и на остров все попадают именно через эти ворота. Отсюда, со стороны (а я стою точно напротив пролива), это действительно ворота – две отвесные скалы напротив друг друга.

К обеду вышел к Сарме́, это река и деревня с таким же названием. Справа, меж гор, уходит вглубь ущелье, из которого вытекает река. Из этого же ущелья порой вырывается грозный байкальский ветер Сарма́, один из самых страшных на Байкале. Сейчас он не дует, тихо, и это хорошо. На обед я расположился на берегу речки, здесь есть дрова и берег удобный, можно посидеть, свесив ноги. Развёл костерок, заварил лапшу и курильский чай, он здесь кругом желтеет своими цветками. После обеда хорошо повалялся на травке, отдохнул, зашагал дальше. Через реку перебродить не стал, хотя она вполне проходимая (не захотелось раздеваться, потом одеваться), пошёл к дороге и перешёл по мосту. А после моста наметил себе ориентир на берегу и пошёл напрямик, посёлок Сарма́ остался от меня в стороне. Он совсем небольшой, десятка два домиков, и от него начинается берег Мухурского залива. Весь берег изрезан бухтами, заливами, мысами, если идти всё время вдоль воды, много километров можно намотать на ноги.

Я прошёл вдоль залива километров пять, срезал пару мысов и стал подыскивать место для ночлега. Залив мелководен, хорошо прогревается, поэтому его берега облюбовали отдыхающие, здесь на каждом шагу понастроены базы отдыха, а между ними ещё полно «дикарей» (я тоже «дикарь»). Естественно, ни о какой природе речи уже нет, всё вытоптано и выбрано, палки дров не найти. Я для ночлега нашёл место более-менее ровное, видно, что здесь палатка когда-то стояла, поставил свою. Пошёл собирать дрова – кое-как набрал, а чем чай заварить, так и не нашёл, пришлось пить молоко (сделал из сухого). Суп сварил сразу из двух пакетов – продукты можно уже не экономить, наоборот, надо съедать побольше, чтобы меньше тащить (да у меня уже почти ничего и не осталось, подъел). После хорошего ужина я отвалился отдохнуть, и ко мне на огонёк подсел мужик из машины, что рядом стоит. Он поддатый, ему хочется поговорить, вот он и давай мне ездить по ушам. А я так удобно сидел, так хорошо отдыхал под его разговоры, что даже пошевелиться не хотелось. Часов в десять, уже стемнело, пришла жена и забрала его варить ужин, а я пошёл спать.

Проснулся рано, вместе с солнцем – чайки подняли грай, раскричались на весь берег. Я чувствую, что не усну, собрался и двинулся дальше. Иду, наблюдаю жизнь «нормальных» отдыхающих – едят, пьют, валяются на берегу. В уютненькой бухточке остановился отдохнуть, искупаться. Машины стоят вплотную одна к одной, народ как раз просыпается, продирает глаза. Я искупался и полежал позагорал немного, под утренним солнцем это так приятно. Погода хорошая, на небе ни одного облачка, это мне на руку – буду сегодня перед выходом в «жилуху» отмываться и стираться, а потом надо, чтобы всё высохло. Мне осталось идти совсем немного, отсюда уже видно место, где я буду ночевать – на противоположном берегу залива, я там закончил свой маршрут два года тому назад, только шёл я тогда с юга, а сейчас – с севера.

В последний свой походный день умудрился вляпаться в болото. Нужно было подняться на гору и пересечь мыс, но мне лень стало подниматься, и я решил пройти низом, тропинка есть. Но тропа вскоре кончилась, начался прижим, скала, а возвращаться я не люблю, вот и полез под скалой по болоту, ноги промочил и истаскался по кустам. В конце концов вышел на автомобильную дорогу, думаю, дойду по ней, осталось-то всего километра четыре. И тут мне подвезло. Остановилась встречная машина, ребята спросили турбазу «Чайка». Я снял рюкзак, достал карту, посмотрел, а база «Чайка» оказалась как раз в той стороне, куда я иду. Ну, они развернулись и меня подвезли сколько попутно, а я уж там по берегу залива дошёл до «своего» места.

И опять на том же месте живёт всё тот же мужик – Вадим, его палатка опять стоит на берегу и так же загорожена от ветра стенкой. Он меня узнал, встреча была радостной. Я установил свою палатку на то же самое место, где она стояла два года назад – всё, маршрут замкнулся, западный (иркутский) берег Байкала пройден!

День, как по заказу, отличный, тёплый. Я всё постирал, сам хорошо помылся, всё развесил сушиться, чтобы к вечеру высохло, поставил палатку и, сделав все дела, пошёл общаться с Вадимом. Он врач, работает в школе, и у него длинный отпуск, и каждый год летом. И каждое лето Вадим весь отпуск проводит в уединении, на берегу Байкала. Облюбовал это самое место на берегу Мухурского залива, ставит здесь палатку и живёт отшельником, занимается буддизмом и эзотерикой. Чтобы никто не мог сюда проехать и не мешал, он залез на гору, нависающую над дорогой в самом узком месте, ломом выковыривал огромные валуны и спускал их вниз. Они попадали как попало и перегородили дорогу – ни на каком танке не проехать, только пешком можно пройти, что я и сделал. Автомобилисты, которые раньше проезжали на это место, пытались на него наехать, что перегородил дорогу, но он всё свалил на землетрясение. Отбоярился. Вот так мы с ним оказались в уединении на этом берегу. Разговор коснулся моей ноги – и тут я понял, как мне повезло, что я встретил его. У него была большая проблема с позвоночником, ему предлагали вставить железные спицы – он отказался. Как врач всё изучил, досконально разобрался в этом вопросе и сумел восстановиться, хотя заняло это не один год. Он дал мне рецепты «Бухулёра» (это своеобразный холодец по-бурятски), настойки мухомора и другие полезные советы. Я всё подробно записал, а также его телефон в Иркутске, если что – проконсультируюсь.

Так в разговорах да во всяких хозяйственных делах день пролетел незаметно. Все мои тряпки на солнышке высохли, домой поеду в чистом. А после ужина мы опять сошлись с Вадимом у костра, опять разговоры. Я по общению соскучился – целыми днями топаешь один, да и ему свежий человек в радость, а с нестандартным человеком вдвойне интересно пообщаться. Потом к костру подошёл ещё один Олег – его знакомый. Ему 42 года, он спелеолог, но здесь на соседней турбазе подрабатывает тем, что возит туристов на своём уазике-вездеходе во всякие труднодоступные места – на Байкальский хребет, в пещеры, короче – джипер. Олег много лет уже бродит по Прибайкалью, знает все достопримечательности, мне очень интересно было его слушать, набираться опыта. Ну и я про свой поход им рассказывал, тоже слушали – не так много людей вокруг Байкала ходят. Ребята интересовались, как я готовлюсь к своим походам? А никак не готовлюсь, говорю, просто я каждое утро, летом и зимой, в любую погоду, бегу на физзарядку и в течение полутора часов кручу-верчу все свои суставы, разминаю мышцы. Разговоры наши у костра затянулись допоздна, уже давно стемнело, высыпали звёзды, но не хотелось расходиться. Разошлись только, когда кончились дрова и сильно похолодало.

Ночью я впервые за весь поход замёрз – было всего восемь градусов, Вадим утром сказал, у него градусник на столбике прибит. Мы с ним хорошо распрощались (может, и ещё когда встретимся, земля круглая), я ему оставил жалкие крохи продуктов, что у меня остались, и с лёгким рюкзаком зашагал к шоссе, до него с полчаса ходьбы. Долго стоять мне не пришлось, шла маршрутка с Ольхона, в ней было одно свободное место, как раз для меня, и через четыре часа я был в Иркутске. И оттуда – домой.

Вторые сутки еду в поезде № 76 «Москва – Нерюнгри», уже свернули с Транссиба, катим по БАМу. Сейчас стоим на станции Вихоревка – хорошая ухоженная станция, вся территория выложена плиткой и вокзал аккуратненький, чистенький. Вообще, вся железная дорога за последние годы преобразилась, похорошела, приятно на станциях выйти и прогуляться.

Ехать нескучно, попутчики хорошие. Девушка с большим рюкзаком едет в Северобайкальск, они группой идут в поход на гору Черского, причём пойдут тем же путём, по Горемыке, где я в прошлом году пытался пройти и не прошёл, вернулся. Тургруппу она нашла по Интернету, их поведут опытные проводники, и они наверняка дойдут, но что их ждёт – она пока не представляет. Тайга, дебри, завалы – всё это она прочувствует через два дня, а пока едет, улыбается, наслаждается жизнью.

Ещё один попутчик в купе – мужик, вахтовик, едет на вахту в Южную Якутию. Они работают по полтора месяца, добывают золото открытым способом, в карьере. Он тоже много ходит с рюкзаком, только по Алтаю, так что у нас троих много общих разговоров про дела бродяжьи, про места, где кто бывал.

Я еду до Нижнеангарска, это самая северная точка Байкала. Оттуда я пойду на восточный (бурятский) берег Байкала и буду по нему спускаться вниз, к югу. Сколько пройду – не знаю, как карта ляжет, а картами запасся на всё побережье. Погода стоит тёплая, даже жаркая, днём до тридцати градусов.

Уже в сумерках проехали Братск, Ангару переезжали по плотине Братской ГЭС. Я был мальчишкой, когда её строили, помню романтику тех дней. Слова «Падунские пороги», «проран», «перекрытие Ангары» лились из радио каждый день, а теперь вот она: красавица-плотина стоит, упёршись своими крыльями в береговые скалы, удерживая с одной стороны Братское море, а с другой стороны далеко внизу бурлит Ангара. Зрелище впечатляющее! С тем и лёг спать.

Продолжаем ехать по БАМу, всё ближе к Байкалу. Сейчас была станция Киренга, стояли двадцать минут, я прогулялся по перрону вдоль всего поезда. В голове поезда едет вагон, на нём надпись: «Рельсосмазочный вагон», а у самого колёса заржавевшие. Вот уж действительно – сапожник без сапог. Под столбом электрическим стоит пара ботинок – женские туристские ботинки, разбитые вдрызг. Какая-то туристка, видимо, вышла из тайги и распрощалась с ними (может быть, навсегда). Вокзал на станции большой, но… тишь, безлюдье вокруг. Людей мало, БАМ осваивается плохо.

Я ведь в этих местах работал в ноябре 1971 года. Я тогда был геодезистом, работал в геофизической партии, и нас, несколько человек, забросили сюда помогать другой партии, надо было «закрыть» площадь. Уже лежал снег, была настоящая зима, и наш маленький отряд двенадцать дней по колено в снегу рубил просеки и потом их нивелировал. Когда возвращались домой, в гостинице познакомился с изыскателями БАМа, тогда изыскания уже велись. Узнав, что я геодезист, они звали меня к себе работать, рисовали перспективу, какая здесь будет великая стройка. Тогда про БАМ ещё никто ничего не слышал, официально он начал строиться только в 1974 году. Я тогда отказался, а был шанс стать первопроходцем БАМа. Сейчас еду вдоль речки Киренги и вспоминаю те молодые годы. А откосы вдоль полотна усыпаны ромашками, лето благоухает.

В час дня доехали до Нижнеангарска. Смотрю, проплывает за окном весь этот небольшой городок, а поезд и не думает останавливаться. Я даже начал немного беспокоиться – едем и едем, всё дальше от города, может, здесь нет остановки? Нет, остановились, но далеко за городом, вокзал километрах в пяти от него. Я сошёл, вышел на дорогу, потопал по жаре назад, к Байкалу. Ехала «Лада-Калина», я голоснул, и мужик меня подвёз до города, а потом и по берегу Байкала, пока не упёрлись в пролив, дальше дороги нет. Я с ним хорошо расплатился, он остался премного доволен – подработал. На берегу установлена стела «Север Байкала», я её сфотографировал и стал думать, как переправиться через пролив на остров Ярки. Вскоре подплыли на лодке местные отдыхающие, я попросил, и они меня перевезли в две минуты, денег не взяли.

И зашагал я по пляжу. Ярки – это длинный песчаный остров шириной метров сто и длиной километров пятнадцать, он отделяет Байкал от поймы рек Кичера и Нижняя Ангара. В пойме гнездятся много птиц, поэтому здесь всегда работают учёные-орнитологи, надеюсь с ними встретиться. Идти по острову – одно удовольствие: иду босиком по самой кромке воды, волны буквально лижут мне пятки. Песок уплотнён до твёрдости асфальта, только чуть-чуть следы остаются. Если бы ещё нога не болела, было бы совсем прекрасно, но мне надо менять тазобедренный сустав, и я не знаю, стоит ли это делать. Вот и иду хромаю, вместо трости использую удочку, которую взял с собой с надеждой порыбачить. Погода жаркая, я часто купаюсь, отдыхаю. Вода тёплая – здесь мелководье, и Байкал прогревается хорошо. На берегу полно отдыхающих, приезжают сюда на моторках с семьями, с детьми, но чем дальше от Нижнеангарска, тем меньше.

В семь часов вечера мой путь неожиданно прервался – остров перерезала огромная промоина метров сто шириной, вброд её перейти нечего и думать, нужны плавсредства. Я здесь решил заночевать – нашёл хорошее место в затишке, кругом песок, прямо на него поставил палатку. Здесь хоть есть какие-то деревья: берёзки, кедровый стланик, а на том берегу, за промоиной – голый песчаный остров, ровный, как блюдце. Подплывали рыбаки, пробовали рыбачить – походили, минут пятнадцать блесёнки побросали, но ничего не поймали – уплыли. Они мне сказали, что этих промоин будет ещё несколько, так что один длинный остров Ярки превратился в несколько штук покороче, хотя по карте он обозначен единым.

Дров на костёр я набрал, на ужин доедал продукты, которые брал в поезд – хлеб, сыр, колбасу, чтобы не испортились. Перед сном залез на бархан, сидел, любовался Байкалом. Я нахожусь на самой его верхушке, вниз, на юг он бесконечен, конца-края не видать. По одному берегу, от которого я ухожу, тянется Байкальский хребет, по другому, к которому приближаюсь – Баргузинский. Штиль, закатное солнце освещает гладь Байкала, он могуч и спокоен. И я спокоен – всё будет хорошо. С таким настроением и завалился спать.

Спать на песке было мягко, он, как ортопедический матрас, принимает форму тела. Утром солнце встало, нагрело палатку, стало душно, и я выскочил из неё на свежий воздух. Сразу искупался – купаться здесь прекрасно, пляж чистый и огромный. Потом попил чайку, собрал свои вещички и стал дожидаться у моря… нет, не погоды, а лодку, чтобы перевезла меня через эту водную преграду.

Одна лодка проходила мимо, но не взяли, объяснили – полная загрузка и спас-жилета на меня нету, попросту не захотели задерживаться. Ну да бог с ними. Шла ещё одна, помахал – подошла, остановилась. Я им объяснил ситуацию, мужик обещал через час подъехать, увезёт человека в Нижнеангарск и вернётся сюда. Хорошо, сижу жду, может, и ещё какая лодка пойдёт. Уселся на самом мысу – лодка может приплыть как со стороны Байкала, так и со стороны залива, так что я чутко слушаю и бегу на ту сторону, откуда послышится шум мотора. Нашёл на берегу кусок верёвки с рыбацким узлом, пока сижу жду – учусь вязать такой узел. Кругом песок, возвышаются дюны песчаные, на них местами растёт кедровый стланик, и уже есть шишечки, но совсем зелёные. Погода отличная – свежий ветерок с моря и солнце греет, всё мне пока благоприятствует.

Да, через час с небольшим лодка вернулась, не обманул мужик. Он не только переправил через пролив, но и увёз меня дальше, на самую оконечность Ярков. Дальше пролив метров двести и другой остров, Миллионный, тоже узкий и длинный. Виталий (так зовут мужика) готов был увезти меня и дальше, но у него бензина совсем мало, а ещё вечером возвращаться нужно в Нижнеангарск, может не хватить. Но зато он меня пригласил к себе в гости. У них здесь изба, они вчетвером приехали на выходные порыбачить, отдохнуть. Усадили меня за стол, налили супу, чая, предлагали ещё и водочки, но я отказался. А они всей своей компанией сидели, выпивали, закусывали, травили байки свои рыбацкие.

Один из них рассказывал, как рыбачил на спиннинг и не заметил, что тройник от блесны отломился. Он кидает и кидает, радуется, что всякая тина и водоросли не цепляются за блесну. А когда стал сматывать леску и увидел, что нет крючка – всё понял, поэтому и рыбу не поймал. Смех, шутки, все поддатенькие – весело было за столом. Но надо идти – еле ушёл от их гостеприимства. На прощание сфотографировал Виталия около избы – крупный русский мужик, доброе лицо, простое. Он ездит проводником на поезде «Москва – Северобайкальск», может, когда и пересечёмся ещё. Он записал мой телефон и, надо сказать, позвонил, когда я уже был в Новосибирске, поинтересовался, как закончилось моё путешествие.

А я опять уселся на мысу, у самой воды. Солнышко светит – хорошо! Нашёл какой-то ящик, сижу на нём, отдыхаю, жду оказию. Не прошло и получаса – показалась проплывающая мимо лодка. Я отчаянно замахал своей белой кепочкой – заметили, подвернули ко мне, причалили. Попросил перевезти через пролив, а они начали пальцы гнуть, мол, у нас другие дела, да и бензина мало. Да заплачу, говорю, за бензин, здесь делов-то две минуты. Короче, перевезли, ничего не взяли, совесть не позволила. Здесь, в диких таёжных местах, испокон века ведётся помогать друг другу, выручать, заботиться. Сегодня ты поможешь, а завтра самому помощь понадобится. Поэтому, уходя со стоянки, стараешься оставить дров и растопку, в зимовье всегда можно найти продукты. Встречаются, конечно, и здесь случайные люди, особенно в последнее время, когда в глухие места за счёт мощной техники могут забраться люди, у которых денег немерено, а совести дефицит. Но, слава богу, всё-таки здесь это редкость.

Перевезли меня мужики через пролив, и зашагал я по острову Миллионному. Разулся, ботинки повесил сзади на рюкзак, иду босиком. Песок чистый, идти приятно. Ни банок, ни бутылок, ни окурков – некому здесь сорить. Правда, встретил дохлую нерпу, её прибило к берегу. Нерпа небольшая, сантиметров семьдесят в длину, ран на ней не видно – отчего она скончалась? Остров недлинный, за час я его прошёл весь и упёрся в следующий пролив, последний, и самый широкий – метров четыреста. Дальше уже пойдёт материковый берег. Горы Баргузинского хребта приблизились, зато Байкальский хребет на западе уже чуть виднеется вдали. Нашёл я корягу, подтащил её к воде и уселся верхом – опять жду лодку, чтобы перевезла. Причём больше слушаю, чем смотрю, звук мотора слышно очень далеко. Два с половиной часа просидел я, как Робинзон Крузо, пока услышал моторку. Но она шла очень далеко, меня не заметила, сколько я ни махал своей кепочкой. Зато следующая заметила и, хотя шла совершенно мимо, завернула ко мне. Это были местные рыбаки, они без звука перевезли меня прямо к домику егеря и пожелали счастливого пути.

Пока я собирался двинуться в дальнейший путь, приплыл на лодке хозяин домика, Виктор. Мы с ним поговорили, он сказал, что два дня назад в ту же сторону прошёл австралиец, а перед ним – ещё два немца (тоже туристы), то есть они идут впереди меня. Потом он меня проводил, «поставил» на тропу, она здесь идёт среди песчаных дюн, поросших кедровым стлаником. Тропа маркированная (волонтёры постарались), периодически к деревьям прибиты стрелки, только по сухому песку идти тяжеловато. Следы моих «попутчиков» топают впереди меня, я уже изучил рисунок ботинок каждого. В одном месте на чистом песке нацарапано палкой: «Алекс + Анни = любовь (то есть изображено сердце). Видать, парень здорово скучает по своей Ане. Километра через два дюны кончились, и тропа выскочила на берег Байкала, к воде, я опять разулся, засучил штаны и потопал у самой воды по плотному песку. Это началась Дагарская губа, как подкова, вдающаяся в берег. А по берегу уже пошла тайга, а в ней медведи, а они, как и все, хотят пить. А пить всего удобнее на пляже. Сначала я увидел некрупные следы вдоль берега, потом ещё и ещё, мелкие и крупные, вдоль и поперёк – весь берег истоптан. Но ничего, иду, разговариваю сам с собой, песни пою, внимательно смотрю по сторонам. Впереди меня идут трое, их не сожрали (следы так и тянутся), и меня, надеюсь, не сожрут.

Дело уже к вечеру, начал присматривать местечко для ночлега. Песок под ногами кончился, берег подошёл под отроги Баргузинского хребта, и вместо песка пошли булыжники, мне пришлось обуться. Впереди виднеется что-то белое на берегу, может, крыша зимовья? Издалека не поймёшь. Дошёл, а это аншлаг, большой плакат на берегу: «Баргузинский заказник – охота запрещена». Меня это не касается, у меня и ружья-то нет. А место для ночёвки здесь плохое – лес заболоченный, в завалах, надо идти дальше. Уже в девять часов дошёл до мыса Зелёненький, на карте здесь обозначена бывшая деревня Токшаки (нежилая), здесь я нашёл ровное место и остановился. Скорее развёл костёр – комары озверели, тучами носятся, даже репеллента не боятся. Сварил суп-рассольник из пакета, добавил туда гречки для густоты и съел с аппетитом, проголодался порядочно. Перед сном снял с себя пропотевшую футболку, повесил её на палатку – вряд ли какой медведь решится подойти, человеческим духом далеко пахнет. Это старый таёжный метод защиты от медведей (у Федосеева вычитал), я его в таких медвежьих углах применяю. И сплю спокойно. А если и не применяю, то тоже сплю спокойно, медведь ведь ночью тоже спит, а не шарашится по тайге.

Утром встал рано, в семь часов уже топал по тропе. Тропа торная, с маркировкой на деревьях, только комары свирепствуют с самого утра, приходится мазаться мазью. По тайге дошёл до мыса Бирокан, по бревну перешёл речку Токшаки, и тропа выскочила на берег Байкала, на гальку – опять мне ломать свои бедные ноги. Медвежьи следы всё так же встречаются, только в виде куч помёта, а отпечатков лап на камнях или на твёрдой тропе незаметно. Я периодически громко кричу всякую ерунду, чтоб меня было подальше слышно. Чтобы позавтракать, остановился около воды на камнях, развёл костерок от комаров, только они и дыма не боятся, прямо в нём летают. Далеко-далеко впереди чуть виден мыс Немнянка, до него километров пятнадцать, думаю до него сегодня дойти и заночевать. Безветренно, тихо, ясно, Байкал гладкий, лишь кое-где серебрятся проплешины ряби. Недалеко от берега плавает утка, нет-нет – нырнёт, видимо, что-то находит под водой. Вот так я посидел, отдохнул, перекусил и двинулся дальше, пока не жарко.

Двинулся по самому берегу около воды, ломаю ноги по камням. Рядом по тайге есть тропа, и неплохая, но я сунулся было – и выскочил обратно на берег: жара, комары какие-то сбесившиеся – облепляют всего, несмотря на мазь. А здесь, на берегу, сейчас поднялся лёгкий ветерок, их отгоняет. Мне объяснили местные, да я и сам уже заметил, что на Байкале днём воздух над водой прохладнее, чем над берегом, и получается движение воздуха – ветерок. А утром и вечером температура выравнивается, и ветер стихает. Среди дня встретились две байдарки, в одной – москвичи, в другой – иркутяне. Они идут встречным путём – из Хакусов в Нижнеангарск. Много не поговорили, они остановились на минутку, а потом двинулись дальше, поплыли вдоль берега. Сказали мне, что впереди идут по берегу трое, стучат ложками в тарелки. Я понял, что это те иностранцы, про которых мне говорил егерь Виктор на Дагарах, видимо, страшно им, медведей стуком пугают. Я иду не спеша, осторожно, опираюсь на свою удочку, как на трость, она мне помогает. На правой ноге что-то палец средний стал побаливать, самая подушечка – с чего бы это? Я утром положил в носок ботинка кусок мха – вроде лучше стало. Вот так и иду – хромаю, внимательно смотрю под ноги. Увидел на берегу куриное яйцо – белое, целое, правильной формы, думаю – какую курочку Рябу сюда занесло? Поднял – это камень, галька; надо же, как природа его обработала, не отличить от настоящего, если бы не тащить так далеко – взял бы с собой.

На мысе Эрекшакан оборудована стоянка, построен столик, кострище и развевается флаг России. Рядом впадает в Байкал ручей – чистый и холодный, грех было не остановиться и не отдохнуть. Отдохнул – пошёл дальше. Камни, камни, иду выворачиваю ноги. Надоело – сунулся в тайгу на тропу и через пять минут выскочил обратно: жара, комары, от них света белого не видно – лучше буду потихоньку по камням ноги бить. На привалах купаюсь, только по скользким камням заходить в воду очень неудобно, да и опасно, так я заползаю на четвереньках и выползаю так же, никто здесь меня не видит. Пока шёл – видел нерпу, она лежала на камне, грелась. Увидела меня – нырнула в воду и, сколько я ни ждал – не вынырнула, не появилась.

Путь сегодня тяжёлый, всё по камням, а ближе к вечеру начались вообще валуны в рост человека, лазить среди них или через них – сущее мучение. Поэтому, когда дошёл до мыса Немнянка, облегчённо вздохнул. Здесь стоит неплохое зимовье, буду в нём ночевать. Первым делом я искупался, смыл пот, а потом присел обсохнуть и отдохнуть после тяжёлого пути, записать дневные впечатления. Сижу пишу, увлёкся, а паут воспользовался и прокусил мне ногу, большая капля крови вытекла от щиколотки до самой подошвы – ну ни на минуту нельзя терять бдительность. Здесь ещё есть сотовая связь, Северобайкальск находится как раз напротив. Я позвонил в Ульяновск Игорю, брату, у него сегодня день рождения – поздравил.

Отдохнул немного и начал соображать насчёт ужина. Решил посмотреть грибов, было бы хорошо с ними сварить похлёбку. Но прошёлся по лесу – ничего не нашёл, пришлось варить гречневую кашу на сухом молоке, а чай заварил брусникой, получился красивый красный напиток и, самое главное, очень полезный для почек. Недалеко ставили сети рыбаки, когда поставили – подплыли ко мне. Я думал, они тоже будут ночевать в зимовье, но нет, они ночуют в своей лодке, у них в ней всё для этого оборудовано. Рыбаки, их двое, посидели со мной, поговорили, поудивлялись на меня и уплыли, а я завалился спать. Полати широкие, я разлёгся привольно, но только начал засыпать – зашуршали мои пакеты с продуктами, которые лежат на лежанке рядом со мной. Это гады-мыши почуяли добычу, полезли грабить и без того скудные мои запасы. Я в полной темноте (ставни специально закрыл, чтобы утром солнце не будило) стал шарить по стене, искать гвозди – ведь должны быть, куда-то вешают люди свои шмутки. Нашарил, повесил все пакеты на гвозди, стал опять засыпать. Но не успел уснуть – опять зашуршало. Оказывается, я один пакет, самый дальний, не нащупал, оставил. Повесил и его, успокоились мои мыши, только иногда зашебуршат у самой головы, видимо, хотят порыться в моих вещах, что у меня под головой. Ну, этих я просто шугаю – убегают.

Пока боролся с мышами и лежал засыпал, вспомнилась одна история, связанная тоже с мышами. Это было почти полвека тому назад, я работал в геофизической партии на севере Иркутской области. Ноябрь месяц, конец сезона, последние авральные работы, уже по снегу. Наш маленький отряд из трёх человек вёл нивелировку последней просеки. Лошадей у нас не было (нечем кормить), палатки тоже (тяжело таскать), ночевали у костра под открытым небом, а, надо сказать, удовольствие это ниже среднего, особенно зимой. И вот перед одной из ночёвок увидели по карте недалеко от просеки зимовьё, пошли к нему, чтобы переночевать под крышей, в тепле. Пришли уже в сумерках (сумели ещё найти его в тайге!) – зимовье неказистое, низкое, маленькое, но мы и такому рады, главное – печка есть и дрова оставлены. Натопили печку, сварили кашу, наелись, разомлели в тепле. А ещё сварили кисель из брикета, были раньше такие. Но пить не стали – горячий, да и сил не было, уснули. Пока засыпал, кто-то пробежал по мне, потом прямо по лицу, но я лишь рукой отмахнулся, было уже ни до чего.

Ночью все проснулись от холода – печка прогорела, стало холодно. Опять разожгли, отогрелись, всем захотелось пить. И тут я вспомнил про кисель! Схватил котелок и стал пить прямо через край. Пью, а мне в рот что-то лезет, я языком отталкиваю, думаю, комочки не все разошлись (в зимовье темно, только от печки чуть светит). Напился, передал другому, а он поднёс котелок к свету – там две мышки плавают, он не стал пить. Ну, а я уже напился – ничего, не умер. В этом зимовье столько мышей было, что мы дальше спать уже не смогли, до утра их гоняли. Но всё равно это было лучше, чем крутиться у костра, поворачиваясь то одним, то другим боком, да периодически вскакивать, чтобы закатить очередное бревно в костёр. Вот под такие воспоминания я и заснул.

Несмотря на мышиную возню и частые пробуждения, проспал я до полдевятого. Вышел из зимовья – солнце уже высоко над Байкалом, и я первым делом, конечно, искупался. Опять тихо, тепло, но немного облака появились на небе, солнце иногда прячется. Недалеко плавает нерпа, то плывёт, а то остановится, и её голова, как перископ, торчит из воды. Я доел вчерашнюю кашу и двинулся дальше, в губу Фролиху (на Байкале «губой» называют пологий залив, он по форме, действительно, похож на человеческую губу – дугой). Тропа идёт по тайге над берегом, а берег завален огромными камнями размером с дом и побольше, там вообще не пройти. И из воды много камней торчит, как маленькие островки. В одном месте на этих камнях расположилось штук двадцать нерп, этих байкальских тюленей – целое лежбище. Я их сфотографировал, но издалека, близко они не подпускают. Стал подходить – все поспрыгивали в воду. Красиво спрыгивают – только вильнут своим рыбьим хвостом, как русалки – и скрылись под водой. На тропе много вывернутых камней, это медведь искал что-то вкусненькое – личинок, червяков. Ну и следы его в виде куч попадаются, как всегда.

Попался хороший участок – чистый галечный пляж, галька ровная, размером вся с куриное яйцо. Я спустился, искупался, отдохнул. Дальше пошёл по ней, тоже тяжело идти, галька под ногами расползается, ногам неустойчиво, но всё равно это лучше, чем по тайге тащиться. Только этот пляж быстро кончился, и пришлось опять лезть в тайгу, к комарам. Ближе к обеду тропа спустилась на песчаный пляж, это началась губа Фролиха. Здесь я хорошо покупался – дно ровное, приятное, нет скользких камней. Потом по пляжу потопал дальше (босиком, естественно), пока не упёрся в речку Фролиху. Речка довольно приличная, метров пятьдесят шириной, вброд её не перейдёшь. Она вытекает из озера Фролиха, до которого всего пятнадцать километров и которое является одной из достопримечательностей Прибайкалья. К озеру есть хорошая тропа, но не вдоль реки, а из соседней бухты – Аяя, я до неё должен завтра дойти. А пока уселся опять на берегу ждать у моря… правильно, лодку. С полкилометра от меня к берегу причален теплоход, на нём и около него видны люди, двигаются туда-сюда, я поорал, помахал футболкой, но далеко, никто меня не замечает. Посидел я, посидел и решил искупаться и заодно посмотреть глубину в реке, чем чёрт не шутит, может, не так уж глубоко. Нет, оказалось глубоко – дошёл до шеи и дальше ещё глубже – не перейти. Уселся опять, сижу на коряге и щелкаю семечки. Сегодня такой жары нет, как была вчера, и ветерок свежий, так что здесь, на берегу, не жарко. От теплохода отошла моторка, пронеслась мимо. Я им отчаянно замахал, и они заметили – ответно помахали и свистнули, я понял, что будут возвращаться и подплывут.

Просидел я часа два, проплывшая лодка не возвращается, а тут недалеко от меня причалил катерок, уткнулся носом в песок. Я к нему подошёл, попросил перевезти, ребята без разговоров взяли меня на борт, они как раз в ту сторону плывут. Это трое иркутян плывут на катере вокруг Байкала (мои подельники!), отдыхают, занимаются подводной охотой. Мы причалили рядом с теплоходом, на берегу домик егеря, но в нём никого нет. На теплоходе играет музыка, народ развлекается. Я решил здесь перекусить, спросил у парня с теплохода кипяточка. Он что-то проворчал непонятное и удалился. Подождал я подождал, а потом закинул рюкзак за плечи и двинулся дальше – перекушу по дороге. Пляж быстро кончился, опять начались камни, а местами обходы по тайге. Минут через сорок пересёк небольшой мысок, спустился на берег и прямо на камнях развёл костерок – заварил лапшу и чаёк из шиповника. После обеда идти стало веселее, я по тайге пересёк (срезал) мыс Фролова, он высокий и обрывистый, подъём был трудный, местами серпантином. А спуск оказался пологим и лёгким, по хорошему лесу, и тропа вывела меня в губу Лаканда на чистую песчаную косу длиной с полкилометра. Здесь я хорошо искупался, хорошо отдохнул и наметил ночевать на мысе Лаканда, на нём обозначено зимовье, по карте до него совсем немного.

Это «немного» заняло почти два часа. Сразу после привала тропа «полезла» наверх – пересекать мыс Лаканда, на котором я собирался ночевать. А когда пересекла и спустилась опять на берег, зимовье осталось далеко позади, я уже очутился на берегу бухты Аяя, глубоко (километров на пять) вдающуюся в байкальский берег. Бухта Аяя знаменита своей красотой, её берега круты и скалисты. Но палатку поставить здесь совершенно негде. Стал двигаться вперёд и искать малейшую возможность для ночёвки. Далеко впереди заметил светлую полоску у воды – это должен быть пляж, вся надежда на него. А солнце уже садится, вечереет, дошёл до этой полоски – уже смеркалось. Да, это оказался небольшой кусочек пляжа среди камней, да мне много места и не надо. Поставил палатку под берёзкой прямо на песок, в десяти метрах от воды, сварил суп вермишелевый с горсткой хлопьев и похлебал с аппетитом. После ужина залез в Байкал, чтобы смыть дневную усталость и пот, и спать лёг уже в полной темноте.

Спалось что-то очень плохо, больше валялся, чем спал. Утром встал, сразу искупался (песчаный пляж, приятно!) – появилась какая-то бодрость, и я зашагал дальше. Сразу начались камни по берегу, да всё крупнее и крупнее, уже с дом глыбы громоздятся одна на другую – полез я наверх в тайгу искать тропу. Нашёл, тропа есть, пошёл по тропе. Тропа ужасная – идёт по каменюкам, заросшим тайгой, с завалами и обходами. Хорошо ещё, что два года назад здесь были волонтёры-иностранцы, они тропу почистили, насколько это возможно, да промаркировали – нарисовали стрелки на деревьях. Сегодня дует ветерок, видно по волнам на воде, а здесь он почти не чувствуется совсем, комары наглые лезут и лезут, спасу от них никакого. Утром посмотрел на себя в зеркало – снял несколько присохших, видимо, ночью лупил их, когда кусали.

Целый час тащился я по этому бездорожью, которое здесь зовётся тропой, но оно, к счастью, кончилось. В глубине бухты Аяя – шикарный песчаный пляж, здесь всегда много отдыхающих, туристов. Эта бухта – одна из визитных карточек Байкала, её берега круты и скалисты, а название своё она получила от возгласа: «Ай-я-я, какая красота!» Отсюда туристы уходят на горное озеро Фролиха, тропа начинается от домика егеря. Я пообщался с группой туристов, они приплыли сюда на теплоходе, пешком мало кто ходит. Потом зашёл к егерю, он всех отмечает, кто куда пошёл – на случай пожара или если пропадёт человек. Поговорил с егерем насчёт дальнейшей тропы, здесь есть два варианта. Один вариант – по берегу, а другой – через перевал по тайге, он покороче и срезает мыс Тукаларагды (название бурятское, не выговоришь). Егерь посоветовал идти по берегу – безопаснее, а я решил посмотреть на месте и потом решить.

Тропа на перевал отходит от берега в месте впадения ручья – хорошая, набитая, и я решил идти по ней. Но чем дальше, тропа становилась всё хуже, а потом завела в такие дебри, что я понял – надо возвращаться, пока не ушёл далеко. Целый час потерял с этими хождениями туда-сюда, но что делать? Хотел по хорошей тропе пройти. А по берегу тропа идёт то по камням у воды, то по тайге невысоко от берега. Искупаться очень сложно стало – глыбы навалены как попало. Увидел в одном месте подобие ванны меж камней, залез в неё осторожно и полежал, вот и всё купание, идти по этим камням на глубину опасно, можно хорошо грохнуться. А денёк хороший, ветерок рябит бухту, вода синяя-синяя, и белый пароход стоит на якоре, оживляет пейзаж. Красивая бухта! Не зря сюда едут люди отдыхать и просто посмотреть.

А я «ползу» потихоньку вдоль берега, только изредка остановлюсь перевести дух и полюбоваться этой красотой. Нашёл один гриб, он высох на корню, превратился в мумию – такая сушь стоит, дождя ещё ни одного не было. А гриб нечервивый, я его взял, на ужин пригодится. Тропа неважная – то идёт по камням, то пересекает небольшие мыски по тайге. На одном из подъёмов я притомился, прилёг отдохнуть прямо на тропе, голову положил на поваленную лесину и даже задремал немного. Вдруг слышу шаги совсем рядом, я думал – медведь, кому ещё быть, заорал сразу: «Эй!», чтобы на меня не наступил, и вскочил, естественно. А это оказалась туристка, женщина лет пятидесяти, идёт одна с картой и навигатором в руках. Идёт с Хакусов (это бухта впереди) в бухту Аяя, потом на озеро Фролиха и оттуда по тайге вернётся опять на Хакусы. Вот такое «колечко» километров на пятьдесят запланировала. И опять: «Да, есть женщины в русских селеньях!» Она ушла, и я тоже пошёл, только в другую сторону. Часов в шесть вечера вышел на огромную песчаную косу – губа Тукаларагды. По берегу огромные песчаные холмы – дюны, поросшие кедровым стлаником. Под соснами разбили лагерь байдарочники, четыре их байдарки лежат на песке. Место очень приятное, мне захотелось здесь денёк отдохнуть – что-то я приустал, да и слабость чувствуется, двигаться неохота. Сбросил я рюкзак, первым делом накупался вволю, а потом уже стал ставить палатку да готовить ужин. Заварил сразу два пакета – борщ и суп харчо вместе, ещё гриб сушёный туда кинул, получилось блюдо без названия, но очень вкусное. К тому же в честь праздника (то есть дня отдыха) я «накатил» соточку с устатку (между прочим, впервые взял с собой немного спирта, для профилактики) и пораньше завалился спать.

Утром встал – всё затянуто дымом, солнце еле видно, и цвет у него неестественный, оранжевый. Впереди горит тайга, видно, как клубы дыма поднимаются из-за горы. Байдарочники собрались и уплыли, они плывут в ту сторону, откуда я пришёл. Я наблюдал, как они собирались, вникал в специфику их байдарочного дела, а потом помогал – отталкивал от берега. Они уплыли, а я перенёс свою палатку на их место, здесь навес, столик, скамейки – цивильная стоянка. Недалеко расположилась ещё одна группа отдыхающих, они вчера вечером приплыли на большом катамаране. Я сходил с ними познакомился, поговорили. Хозяин катамарана и капитан – Алмаши Владимир Иванович, он живёт в Нижнеангарске, подрабатывает тем, что набирает через Интернет желающих и возит их на своём катамаране, показывает красоты Байкала. Они уже побывали в бухте Аяя, теперь приплыли сюда. Владимир Иванович много лет проработал в Баргузинском заповеднике, он отлично знает Евгения Дарижапова, однокурсника моей хорошей знакомой из Кольцово, через которого я хотел бы, чтобы меня пропустили через заповедник. Вот как тесен мир! Я записал его телефон и электронную почту, может, пригодится. Познакомился также с его «экипажем», они собрались из разных городов – Челябинска, Подмосковья, Омска. Днём Владимир Иванович водил их на ближайшую вершину на экскурсию посмотреть с высоты на Байкал, но много не увидели – всё затянуто дымом. Горит где-то недалеко, но где точно – разобрать трудно. Правда, днём ветер переменился, подул с Байкала, стало попрозрачнее и легче дышать. В обед я наелся до отвала рисовой каши на молоке, потом лежал на своём коврике, думал, загораю, но скорее подкоптился в этом дыму. Дым комаров разогнал, хоть в этом от него какая-то польза, не мешали мне отдыхать.

Вот так мой выходной и прошёл – купался, валялся, с людьми общался. Вечером собрался порыбачить, ушёл на мыс (до него с полкилометра), но, сколько ни бросал мушку, ни разу даже не клюнуло. Видимо, плохой я рыбак, вернулся пустой. Вечером собрались у костра, у каждого есть что рассказать, так в разговорах вечер и пролетел незаметно. Спать разошлись уже при свете луны.

Утром поднялся полвосьмого, первым делом искупался (когда ещё будет такой прекрасный пляж?), потом собрал свои манатки и пошёл прощаться с соседями. Я им подарил на память «штандарт» – лёгкий цветастый платок (я его подобрал на тропе и привязал на палку), пусть развевается над их «кораблём». Правда, одна из женщин тут же его забрала себе, сказав, что это очень дорогой платок и что он ей очень нравится. Ещё я сфотографировал на память Владимира Ивановича – этакого капитана в тельняшке, потом со всеми тепло попрощался и потопал по пляжу в сторону неизвестности. Всё вокруг затянуто дымом, может, перевалю очередную гору и уткнусь в огонь? Сушь стоит и жара, нужен дождик, а его всё нет. На каждом привале купаюсь, вода довольно тёплая, градусов 17–18, можно поплавать, а не только заскочить и выскочить, как обычно на Байкале и бывает. Тропа идёт то по тайге, то спускается вниз на камни. В одном месте камень под ногой крутанулся, и я грохнулся наземь – удочку сразу в сторону и обеими руками постарался смягчить падение. Обошлось, не ударился. Это уже второе падение моё в этом походе. Первый раз я упал на третий день пути: ноги как-то запутались в ветках на тропе, и я тоже спикировал на землю. Но, вообще-то, стараюсь не падать, иду очень осторожно, не дай бог что сломаю – кто меня отсюда будет вытаскивать?

Пересёк речку Бирея, она небольшая – глубина по пояс, но течение очень слабое, я легко её перешёл вброд. После неё пошла хорошая тропа, по ней люди из Хакусов ходят на Бирею рыбачить. В 13.30 дошёл до губы Хакусы, знаменитой своим горячим источником. На источнике построен санаторий, и здесь, естественно, всегда есть люди. В губе длинный песчаный пляж, построен причал для судов, а по берегу стоят несколько домиков. Впечатление этот «оплот цивилизации» произвёл на меня не самое благоприятное: жарко, пыльно, дымно, отдыхающие с отвисшими пузами слоняются от безделья по берегу, короче, задерживаться здесь мне не захотелось. А идти дальше некуда – впереди горит тайга, и говорят, что загорелась она от берега, то есть от людей, и если меня там лесники встретят, то могут на меня это дело повесить, так что лучше туда не соваться. Поэтому я решил выбираться отсюда и перебраться на южную часть Байкала, чтобы пройти ещё кусок побережья где-нибудь в районе Усть-Баргузина.

Сбросил я свой рюкзак, освежился в байкальской воде и пошёл на пристань узнать, как и куда отсюда можно выбраться. Оказалось, что в Усть-Баргузин отсюда ничто не ходит, а уплыть отсюда можно только в Северобайкальск, в 3 часа будет теплоход, но он возит клиентов санатория, а других – только при наличии свободных мест. Дежурная сказала: «Ждите, если будут места – посажу». Подошли ещё парень с девушкой, им тоже надо в Северобайкальск. Я с ними познакомился ещё на берегу, когда купался, они собирали свою байдарку, на которой путешествуют. Они из Казани, артисты драматического театра, Илья и Ксеня Петровы. Им ещё хочется искупаться в горячем источнике, поэтому они мне оставили деньги на билеты и побежали на источник, до отхода теплохода ещё час времени, должны успеть. И действительно, успели, прибежали к самому отплытию теплохода, билеты я уже взял, места были.

Теплоход называется «Хакусы», идёт медленно, не спеша, больше двух часов телепались до Северобайкальска. Здесь мы с моими новыми попутчиками познакомились поближе. Они из Казани приехали на машине, свою «Ладу-Гранту» оставили в порту и плыли на байдарке вдоль берега до Хакусов. А теперь хотят на машине проехать до Ольхона, там ещё поплавать. Они ребята неопытные, в такое путешествие пустились впервые и, увидев в моём лице опытного путешественника, предложили мне ехать вместе, место в машине есть. Я знаю, что с Ольхона на Усть-Баргузин ходит теплоход, и согласился на предложение. Проехать на машине тысячу вёрст по тайге – романтика!

В Северобайкальске загрузились в машину, поехали. Первым делом нашли кафешку, ведь голодные, как волки, пообедать было негде и некогда. Я аж на четыреста рублей набрал еды – и того хочется, и другого, набрал – еле осилил. Потом ещё заправили машину и выехали из города в направлении на запад. Дорога идёт всё время вдоль трассы БАМа, периодически пересекает её. Мы проехали километров тридцать, пересекли речку Тыя и на её берегу заночевали. Место хорошее – ровная полянка и дров много, мы запалили хороший костёр, сварили общий ужин, Илья достал бутылку пива (в городе запасся) и мы классно поели и посидели потом у костра. Так закончился этот насыщенный день – совсем непредвиденно.

Спал плохо, так как рядом железная дорога, да ещё мост через реку, когда поезд идёт по мосту – грохот стоит невообразимый, мёртвого разбудит. Но утром искупался в реке, приободрился, прошёлся по дороге вдоль реки, нашёл два гриба – подберёзовик и подосиновик, оба целые, взял с собой, вечером сварим. Долго мы прособирались и выехали со стоянки только в 11 часов. И поехали… Дорога ужасная, особенно через Даванский перевал – гравийка, огромные камни, выбоины, местами еле ползли. Доехали до Магистрального, отсюда отходит дорога на Жигалово и дальше к Ольхону. До Жигалово триста километров по глухой тайге, и на этом пути ни одной заправки, ни одного населённого пункта, и наверняка дорога разбита грузовиками – кто в этой глуши будет за ней следить? А ещё по пути к Байкалу Илья на ухабе пробил коробку передач, ему её на СТО заклеили эпоксидкой, и теперь он едет с опаской, следит за ней на каждой остановке – не течёт ли масло? Учитывая всё это, я отсоветовал им ехать по короткой дороге – это реально опасно, если что случится с машиной, выбираться будет очень трудно. Лучше поехать по трассе через Братск и Иркутск, на пятьсот километров длиннее, зато надёжно. Так и решили, с трассы сворачивать не стали. Я позвонил в Ангарск своей сестре, чтобы у неё переночевать, помыться, отдохнуть, она безо всякого сказала: «Приезжайте, ужин приготовлю». Но это будет завтра, а сегодня мы целый день до вечера ехали и ехали. Ночевали уже после Усть-Кута, свернули с трассы на просёлок, отъехали с километр, чтобы нас не видно было с дороги и заночевали на опушке леса. Вода у нас есть – запаслись заранее, суп и чай сварили, поели и сразу завалились спать – дорога выматывает.

С вечера мы договорились выехать пораньше, я встал с рассветом, около пяти часов, и разбудил молодёжь, в шесть мы уже тронулись. До Братска двести километров была ещё гравийка, а после Братска начался асфальт, ехать стало веселее. Илья посадил за руль свою Ксеню, едут поют песни – они ведь артисты. В Тулуне остановились пообедать, я взял борщ и пельмени, порции огромные – еле осилил. А в шесть часов вечера мы въехали в Ангарск – город моей юности. Здесь нас хорошо встретили: мы привели себя в порядок и вкусно поужинали, выпили коньячка с устатку и переночевали.

Утром я проводил Илью с Ксеней, они поехали на своей машине на Ольхон, а я сходил на вокзал, купил на завтра, на вечер, билет до Улан-Удэ, чтобы попасть на восточный берег Байкала, там сориентируюсь, куда пойти, карты у меня есть. Ещё купил билет от Слюдянки до Новосибирска на 10 августа, буду планировать свой маршрут так, чтобы к этому дню оказаться в Слюдянке. Остаток дня и весь следующий день отдыхал – уехал на дачу и прекрасно провёл время.

Ранним утром вышел из поезда в Улан-Удэ, спросил, в какой стороне автовокзал, и зашагал по пустым улицам. Автовокзал нашёл быстро, да он и недалеко, с полчаса всего прошёл. Город никакого впечатления не произвёл, хотя я по нему немного и прошёл, да и автовокзал паршивенький, хотя с него ходит автобус даже за границу – в Монголию. Я решил ехать в Гремячинск, он на берегу Байкала, и оттуда пройти до дельты Селенги, это около ста километров. На рейсовый автобус билетов нет, но стоит частник, набирает пассажиров – я на нём и уехал. Проехали через самый центр города – вот здесь красиво сделано, всё в национальных орнаментах, а на въезде на центральную площадь установлена триумфальная арка. И в пригороде богатые дома отделаны в национальном стиле, красиво смотрятся.

До Гремячинска 160 километров, через три часа я вышел из автобуса в этом посёлке. Улицы утопают в песке, по песку я и дотопал до берега Байкала. Весь берег, на сколько хватает глаз, сплошной пляж – ни деревца, ни кустика. Ветер приличный дует, поднимает волны, но я, невзирая на волны, искупался, покачался на волнах. Вода тёплая, но кристальной чистоты уже нет, песок даёт муть. Народа на берегу совсем немного, лишь кое-где лежат загорают, в выходные, наверно, будет побольше. Я перекусил после купания, посидел, осмотрелся. Другой берег Байкала чуть виден из-за дыма, это горит остров Ольхон (вчера этот пожар показывали по телевизору), а я сейчас нахожусь как раз напротив него. Впереди, на юге, куда я сейчас пойду, видна большая гора – это мыс Чёрный Утёс, по карте на нём обозначен обрыв, а тропа не обозначена, видимо, придётся идти в обход, по тайге. Дойду – увижу.

Ну что ж, перекусил, отдохнул, пора и двигаться. Ботинки опять привязал сзади к рюкзаку и пошёл по кромке воды босиком, а то и прямо по воде, она тёплая. Километра через три упёрся в реку Кику, она здесь впадает в Байкал. Разделся, стал искать брод. Река глубокая, не перейти, а я знаю, что реки здесь намывают песчаные косы, которые уходят далеко в море. Посмотрел я: где мелко, там волны повыше и даже вскипают буруны, значит, там и надо идти. Пошёл сначала без рюкзака, в разведку, зашёл в Байкал и взял мористее, подальше от берега. И перешёл, получилось, только кое-где было глубины чуть выше пояса. Затем вернулся за вещами и перешёл ещё раз, уже окончательно. Накупался вдоволь, но это даже хорошо, погода жаркая, а вода нехолодная. После купания поднялся на песчаную дюну, а она вся усыпана голубикой, ягода спелая и вкусная, я вволю подкормился и зашагал дальше. Но песок на берегу скоро кончился, начались камни, обрывы, а потом вообще упёрся в скалу, уходящую под воду.

Решил вернуться и обойти этот Чёрный Утёс по тайге, на карте есть тропа, надо её только найти. Пошёл от берега перпендикулярно и метров через триста наткнулся на неё. Тропа ведёт на озеро Духовое (наверно, там духи водятся) и Малое Духовое (там, видимо, духи поменьше), потом в обход большой горы выходит на берег Байкала. За час примерно дошёл до Малого Духового, тропа пошла вдоль него. Только чем дальше, тем тропа всё хуже и хуже – завалы, заросли, а потом и совсем пропала, видимо, по ней только до Малого Духового ходят, а дальше никто давно не ходил. А дело к вечеру, надо табориться. Увидел впереди мысок – решил на нём остановиться. Ещё издалека увидел, что на этом мыске на деревьях сидит много чёрных птиц, я думал, что вороны, а подошёл – они как полетели! – просто чёрная туча образовалась. Очень странные птицы – чем-то похожи на журавлей, но сидят на деревьях, а когда я их спугнул – расселись на воде. Их здесь очень много, целая колония – плавают и орут, далеко не уплывают. Приеду домой – надо будет сходить в зоопарк, посмотреть, что это за птицы.

Забегая вперёд, скажу, что птицы эти – бакланы, это я узнал через два года, когда шёл по Баргузинскому заповеднику. Инспектор заповедника мне рассказал, что этих птиц когда-то завезли на Байкал, а они расплодились и стали настоящим бедствием – жрут рыбу нещадно, и истребить их теперь никак не могут.

Ну а я кое-как выбрал на мыске местечко поровнее, поставил палатку и решил попробовать порыбачить. Место не очень удобное для рыбалки – кусты подходят к самой воде, но я нашёл лесину, лежащую на берегу, и с неё стал бросать блесёнку. Раз пять забросил и прекратил это занятие: здесь глубины совсем нету, только тины насобирал на крючок. Вместо ухи пришлось варить на ужин гречневую кашу, да ещё грибов в неё кинул, которые набрал на тропе по дороге сюда. Они уже наполовину высохли на корню, но в каше разварились, получилось вкусно. После обеда по небу гуляли облака, я надеялся, что соберётся дождик, но к вечеру опять небо очистилось, а дождь очень нужен, сушь стоит страшная. Впереди, куда я иду, кажется, тоже горит тайга, ветерок тянет с той стороны, и всё затянуто дымом. Так что я решил вернуться в Гремячинск и пойти от него на север, до Усть-Баргузина, это около 150 километров. С таким решением я спокойно заснул.

Вечером думал, что птицы, которых я спугнул с их насиженного места, не дадут своим курлыканьем мне спать, но ничего, они вели себя тихо, только изредка проорут что-то по-своему, и опять тишина. Ещё вечером я наблюдал, как они ловят рыбу: летят, потом камнем падают, хватают лапами рыбку – и взлетают. Значит, рыба здесь есть. Глухое это озеро – Малое Духовое, людей никого нет, поэтому и птицы его облюбовали. Вечером прилетали журавли (а может, это были цапли) – большие серые птицы, села стая недалеко от меня, потом уплыли к другому берегу.

Утром я проснулся в 7 часов, но вставать неохота, я ещё час провалялся, разгадывал кроссворды, писал дневник. Потом всё-таки собрался, зашагал назад по тропе. Дыма стало ещё больше, воздух аж сизый, так что надо рвать отсюда когти, выбираться на берег Байкала, пока не сгорел. Если здесь, в глухой тайге, попадёшь в пожар, то вполне возможно сгореть – по такой суши огонь бежит быстро, не убежишь. Опять по тропе попадались грибы, и даже белые, но все старые и сухие, я их не брал. Через час выскочил на Байкал, опять подкормился на полянке голубикой, и опять форсировал вброд Кику. Но сегодня переходить было сложнее: дует крепкий ветерок и волны приличные, поэтому когда набегает волна, то глубина становится по грудь, и я останавливаюсь, а волна уходит – я успеваю сделать два-три шага. Рюкзак снизу немного намочил, но он потом быстро высох, а я, освежившись купанием, бодро зашагал по песочку.

Прошёл Гремячинск и шагаю дальше, дорога хорошая. По берегу много машин, народ отдыхает – пьют, едят, купаются, загорают. Я тоже остановился искупался, пока сидел обсыхал да отдыхал, разговорился с пареньком из Читы, они компанией приехали на машине, расположились недалеко. Он меня пригласил попить чаю, я не стал отказываться. Ребята молодые, расспрашивали меня о моём походе: что ем, где ночую, чем спасаюсь от медведей, сколько мне лет? Потом предложили макароны с тушёнкой, я тоже не отказался, хотя и чай уже попил. На память сфотографировался с ними и пошагал дальше. Идти легко – здесь, вдоль Байкала, тянется береговая терраса и по ней грунтовая дорога, поросшая травой. Дальше от берега трасса на Баргузин, асфальтированная, по ней туда-сюда несутся машины. А вся полоса между трассой и Байкалом усеяна машинами – это любимое место отдыха уланудэнцев, до него всего 160 километров, и дорога отличная. Как и все места отдыха, природа принимает на себя удары цивилизации: в кусты лучше не заходить, можно нарваться на «мину», а белые ср…ые бумажки кругом, как грибы после дождя.

Люди ко мне относятся доброжелательно, видят – дедушка-турист идёт – улыбаются, здороваются, спрашивают, сколько мне лет. Я как раз прохожу мимо самого глубокого места на Байкале – 1637 метров. В 2011 году я был на том берегу против этого места, а нынче смотрю на него с этого берега. А берега противоположного совсем не видно, пожары всё разгораются. Солнце из-за дыма мутное и еле видно́, а ближе к вечеру совсем исчезло в дыму. Около восьми часов вечера я остановился на ночлег. Кругом машины, но и мне нашлась хорошая полянка, я поставил свою палатку «с видом на море», то есть выходом на Байкал. За дровами пришлось идти далеко, пересекать трассу и углубляться в тайгу, ближе всё выбрано. Сварил на ужин рисовую кашу с тушёнкой, бросил туда ещё моховичок, который нашёл по дороге, и наелся до отвала.

Уже в сумерках подъехала ещё одна компания на двух машинах, искали место, где приткнуться, я их пригласил к своему костру, я ведь утром уйду и освобожу место. Перед сном мы посидели пообщались, они буряты из Улан-Удэ, приехали на выходные. Ведь сегодня вечер пятницы, и народ едет к морю отдыхать. Бабушка-бурятка угостила меня козьим молоком, я с удовольствием выпил и залез в палатку спать.

С вечера я уснул нормально, а ночью началось: пьяные крики, вопли, какофония машин – всё это я уже «проходил» раньше в районе Ольхона, когда останавливался среди «цивилизованных» отдыхающих. До утра дотерпел, а в 6 часов поднялся, начал собираться в путь. Кругом уже звонкие голоса, народ похмеляется, ещё не было семи – я их покинул. Решил сделать небольшой крюк, километров десять, заглянуть на озеро Котокель, я про него много читал, и обидно будет – пройти рядом и не увидеть. Дошёл до дороги, уходящей в сторону озера, и пошёл по ней, через час она вывела меня на берег озера. Зрелище печальное – грязный илистый берег, полого уходящий в воду, всё затянуто дымом, сквозь него чуть виднеется остров Монастырский, когда-то там жили монахи. Раньше озеро Котокель славилось обилием рыбы и красотой, на его берегах понастроили много баз отдыха, пионерлагерей и т. п., и оно не выдержало экологической нагрузки, его, попросту говоря, загадили. В воде были обнаружены опасные микроорганизмы, рыбу стало нельзя употреблять в пищу. И народ отсюда схлынул. Я прошёл километров пять по его берегу – никого нет, базы отдыха стоят пустые, везде упадок и забвение. В вершине озера стоит село Исток, я там в колодце набрал воды (из озера не рискнул, да к нему и не подойдёшь – ил по колено) и перекусил, усевшись прямо под забором в переулке.

Дальше тропа обозначена вдоль реки Каточик, должна вывести меня в Турку, большое село на берегу Байкала. На тропу я сразу попал и шёл по ней хорошо, пока она шла по лесу, а как спустилась в пойму Каточика – так пропала. Но я всё равно придерживался направления и шёл вдоль речки по кочковатой равнине, пока опять не начался лес и не появилась тропа. Каточик сильно виляет, делает огромные зигзаги, а тропа их спрямляет и периодически идёт прямо по берегу. Речка мне понравилась – типичная таёжная река, с омутами и заводями, я в ней даже искупался и попробовал порыбачить, но опять ничего не поймал. В конце концов тропа вывела меня на большую лесовозную дорогу, как раз около мостика через речку, там стояла «тойота» и двое мужиков около неё. Они собрались ехать в Турку, на берег Байкала, и меня пригласили, а мне как раз туда надо. Чем шагать по жаре по пыльной дороге – я в пять минут домчался на машине и очутился опять на берегу Байкала. После тайги и жары с удовольствием накупался, освежился и потопал дальше по берегу.

Опять стоят машины, опять отдыхающие – выходной день. Одна из компаний – с жёнами, с детьми – пригласили меня посидеть с ними, попить чайку, рассказать, куда иду. Просидел с ними целый час, хорошо отдохнул. Они мне предложили супу, потом сосиски, помидоры, накормили под завязку. Взамен слушали всякие байки из бродячей жизни. Сытый и отдохнувший уже в 4 часа я пошёл дальше. По пути встретилась скала «Черепаха» – действительно, похожа, все её фотографируют, я тоже запечатлел эту достопримечательность. А вскоре дошёл до Горячинска, это посёлок, обязанный своим появлением горячему источнику. На источнике построен санаторий, но это далеко от берега, я туда не пошёл. Я прошёл по берегу Байкала, по песку у самой воды. Народа – как на пляже в Сочи: машина на машине, человек на человеке. Песок грязный, весь перемешен колёсами, жарко, идти тяжело. Слава богу, прошёл этот Горячинск, началась бухта Безымянная, и я начал присматривать место для ночлега. Остановился около группы отдыхающих из Улан-Удэ – большая весёлая компания, дров целая гора, я на их костре сварил и себе ужин. Как раз сегодня, 1 августа, отмечается День Байкала, они меня пригласили за стол в свой шатёр, угостили водочкой, я выпил немного. Долго сидели разговаривали, шутили, смеялись от души, ребятишки около костра играли. Разошлись уже в темноте.

Спал хорошо, утром поднялся и сразу пошёл дальше, от чая отказался. Иду – сплошной пляж, огромные дюны из песка полосой идут по всему берегу, за ними – низина, заболоченная местность. Ночью поднялся сильный ветер, и сейчас штормит, ветер почти в лицо, приходится наклоняться вперёд, грудью ложиться на ветер. Прошёл час – искупался, невзирая на большую волну, освежился. Машины стоят кругом, весь берег ими уставлен. Бедные отдыхающие с тоской смотрят на море и боятся лезть в воду – волна большая. Впереди, на сколько видно, песок и песок, я опять разулся, иду босиком. Появился аппетит – я остановился позавтракать, попросился у добрых людей разогреть на их костре остатки вечернего супа, который благополучно превратился в кашу. Конечно, разрешили, да ещё вдобавок налили чая и угостили конфеткой. Вот так целый день я и шёл: останавливался, купался, отдыхал, разгадывал свои судоку и снова шёл. Вечером по карте посмотрел – километров двадцать отмахал, не меньше. Берег очень разный: приходится и по берегу по камням идти, и по тайге по тропе, и по песку, а то попадётся дорожка вдоль берега – хоть боком катись, в таких местах я иду и отдыхаю, но слишком быстро она кончается. А дым так и стоит, кругом горит тайга. Горит остров Ольхон – он весь окутан дымом; горит полуостров святой Нос – он уже показался на горизонте, и над ним грива дыма.

Вечером отдыхающие стали разъезжаться – выходные кончились, я иду через опустевшие стоянки. На одной из них остановился ночевать – столик, очаг, сиденья и дрова остались – все удобства. По дороге нашёл один подберёзовик и три моховика, я их добавил в вечерний супчик, поел с аппетитом и, ещё не было десяти часов, я уже спал.

С утра сразу пошёл, проскочил заброшенную деревню Катково, теперь здесь понастроили дач. После этих дач опять начались дюны, песок по берегу, я разулся, пусть мои ножки отдыхают. Впереди виднеется мыс Катково, на нём пионерский лагерь. Когда дошёл до него, решил пройти по территории, чтобы не огибать по берегу. Прошёл, никто меня не остановил. Лагерь мне понравился – под соснами стоят большие палатки, ребятишки играют в волейбол, ещё какие-то занятия проводят, по Байкалу гребут на лодках. После лагеря дорога пошла по лесу, хорошая лесная дорога, идти приятно – только шагай да шагай. Но всё меняется, иногда трасса подходит вплотную к Байкалу и приходится выходить на неё и топать по обочине, по берегу не пройти – нагромождение скал. Трасса отойдёт от берега – опять иду по лесу. В районе обеда впереди показался мыс Горевой Утёс – скала обрывается прямо в море. Я остановился отдохнуть и искупаться, заодно пообедать. Недалеко стоят две машины с красноярскими номерами, тоже остановились пообедать, что-то готовят на газовой плитке. Мы познакомились, поговорили, они едут на полуостров Святой Нос, хотят порыбачить в Чивыркуйском заливе. Пока разговаривали, поспел обед, мужиков позвали обедать и меня пригласили, я не стал отказываться. Пообедал с красноярцами прекрасно – суп, салат, а потом чай с манным пирогом (кексом). На память я их сфотографировал и подарил книжку стихов ленинградского поэта Сергея Давыдова. Я, правда, раньше о таком поэте даже не слышал, но ничего попадаются стихи, читал на привалах – мне понравились. Я эту книжку подобрал на одной из стоянок, её оставили за ненадобностью.

В этот день мне везло на угощения. После обеда с красноярцами прошёл один переход, остановился искупаться и отдохнуть. Место хорошее, близко к берегу можно подъехать на машине, и купаться хорошо – песочек. Смотрю, подъехала машина с лодкой сверху на багажнике, мужики приехали порыбачить. Они расположились рядом закусить перед рыбалкой, достали домашнюю снедь – огурчики, помидорчики, пирожки. Мы с ними познакомились, разговорились, они давай меня угощать; я вроде ещё и не проголодался, но разве устоишь перед домашней пищей? Перекусил немного, не помешает – калорий теряю много.

В этот же день случилась и утрата – потерял авторучку, выронил на стоянке. Но к концу дня она восполнилась – на обочине дороги нашёл другую авторучку и рядом стержень, попробовал – пишет, так что всё в порядке. Мыс Горевой Утёс пришлось проходить по трассе, скала подходит к самому берегу и дорога пробита над водой. Асфальта здесь уже нет, кончился (вернее, его ещё не положили), шёл по гравийке, пропылился весь, когда прошёл мыс и опять пошёл по лесу – облегченно вздохнул и первым делом искупался. К вечеру дошёл до мыса Крестового, на нём стоит несколько домиков, работающий маяк и большой деревянный крест. Мыс выдаётся далеко в море, и ветер на нём дует приличный, мне это не понравилось, и я прошёл дальше. Прошёл и увидел спокойную бухточку, кусты по берегу, народа мало – здесь, на прогалинке среди кустов, я и расположился на ночлег. Сварил на молоке кашу «5 злаков», заварил чай смородиновыми листьями и, сытый, уснул спокойно.

Утром отлично покупался в своей уютной бухточке, берег очень приятный – чистенький песочек и вглубь уходит постепенно, а на воде гладь, как зеркало. Отдохнувший, двинулся дальше – огибать бухту. Трасса подошла к самому берегу, и здесь, на берегу, стоят столбы, все обвязанные ленточками, а дорога – весь асфальт и обочина усыпаны монетами, хоть горстями собирай. Здесь же, на аншлаге, я прочёл, что у бурят это святое место, они его называют «Осетровый нос», на этот мыс выходили буряты, когда двигались с одного берега Байкала на другой. А по карте он мыс Крестовый. Деньги я, конечно, не поднимал, этого делать нельзя – пожертвования Бурхану, я зашагал дальше. Следующий мыс – мыс Бученкова, здесь расположен спортивный лагерь. Ребятишки гоняют на шлюпках, учатся грести, я сидел на берегу, отдыхал и наблюдал за ними. Уже недалеко до Максимихи, там зайду в магазин и съем мороженое – соскучился.

Максимиха – большое село, и оно мне понравилось, только с мороженым я обломился – его в магазине не оказалось. Взял консервов, сыра, печенья и пошёл дальше по берегу. Здесь, в Максимихе, широкий залив, и на всём протяжении (километра три) тянется хороший, чистый пляж. Погода хорошая, по всему берегу отдыхающие валяются – загорают, купаются. Хорошо, что сюда нельзя подъехать на машинах – это защищает пляж от загрязнения. Я расположился на берегу пообедать, разделся до плавок и превратился в такого же отдыхающего. По Байкалу снуют катера, катают публику вдоль берега и на «бананах», и на кругах, и на всём, что может плавать. Понаблюдал за ребятишками из пионерлагеря, как они по свистку бегут в воду, как по свистку должны мигом выскочить из воды. Я по всему пляжу прошёл босиком, шлёпал ногами по воде, а как ноги станут подмерзать – поднимался на горячий песок и шёл по нему. Пятки мои отшлифовались на байкальских пляжах, стали беленькие, гладенькие, как у младенца. А дождей всё нет, тайга горит всё сильнее, всё затянуто дымом. Пахнет гарью и видимость очень плохая, фотографий хороших не получится.

После мыса Духового остановился на ночлег. Хотя времени ещё только 5 часов, решил ночевать здесь, поскольку дальше, судя по карте, долго ничего подходящего не видно. А здесь недалеко от Байкала дорога, между дорогой и берегом стоят машины, место ровное, я легко нашёл место для своей палатки. Я весь пропотел, поэтому решил устроить стирку, освежить свой гардероб; вечер будет тёплый, успеет высохнуть. Стирка у меня своеобразная. Вышел на берег и «включил стиральную машину», то есть в каждую одёжку положил по камню и забросил их в полосу прибоя. Через два часа Байкал всё отстирал и отполоскал, мне осталось только натянуть верёвку и развесить всё сушиться. После стирки принялся за ужин, дров кое-как набрал для костра. Помогать мне подбежали ребятишки из соседней палатки, лет по семь, Дима и Настя, они приехали на машине из Якутии. Я слышу – взрослые им всё запрещают: то нельзя, это нельзя, так они ко мне убежали и играют у костра, я всё разрешаю. То они фейверк из травы делают, то хлеб жарят, бегают играют, довольные. Когда каша сварилась, я их угостил кашей, она им очень понравилась. Вот так нескучно вечер и прошёл, одёжки мои высохли и стали, как новые. Когда стемнело, стал хорошо виден огонь на полуострове Святой Нос, он уже напротив, через Баргузинский залив. Суровое зрелище, жалко – столько тайги пропадает! С этим тревожным настроением лёг спать.

Я уже привык с утра не есть, а собираться и сразу шагать. И сегодня так сделал, проскочил уже мыс Билютинский, спустился к воде и позавтракал. Когда аппетит хороший, то и вчерашняя каша кажется вкусной. После купания и отдыха идти легко, тропа хорошая, идёт по лесу невысоко над Байкалом. На тропе растёт много грибов, в основном – грузди, но они все высохли на корню, я наступаю – они рассыпаются в прах, такая сушь стоит. Сейчас на западе облака закудрявились, может, дождик соберётся? Хоть бы прошёл, я согласен даже помокнуть, а то плащ мой таскаю зря в рюкзаке, ещё ни разу не доставал. Дорога (трасса) от Байкала ушла, идёт где-то за горами, а я опять шагаю по глухомани, здесь никого нет. На привалах купаюсь, загораю, наслаждаюсь красотой: дуга бухты, волны плещут, солнце светит, ветерок обвевает – ну где ещё такое испытаешь?

Но всё хорошее когда-нибудь кончается. Вот и тропа моя довела меня до какого-то зимовья, а потом постепенно стала становиться всё хуже и хуже, пока не упёрлась в большую гору и не исчезла совсем. Я понял, что тропа была только до зимовья, дальше никто не ходит. Назад возвращаться не стал, хоть и круто, спустился к Байкалу напрямик, через заросли, через кусты проламывался, держался за них, как за страховку. Спустился к воде и остановился пообедать. Здесь как раз хороший берег заканчивается, дальше, сколько глаз видит, пойдут камни и скалы. Я развёл костерок, заварил лапшу «Роллтон» и чай из иван-чая, отобедал и отвалился отдохнуть. Пожар напротив меня, на Святом Носу, всё полыхает, ветерок свежий, и его, видимо, всё сильней раздувает. Клубы дыма поднимаются в небо, как атомный взрыв, я сфотографировал это зловещее зрелище – пожар на Байкале, от меня по прямой до него километров пятнадцать.

После обеда сразу полез по камням, это начался мыс Чёрный. Горы подступают к самой воде и разваливаются на причудливые камни, по которым мне приходится ползти. Где-то спускаюсь в воду и преодолеваю скалу бродом, где-то лезу наверх и прохожу над скалой. В одном месте залез наверх, скалу обошёл, а спуститься – никак, обрыв почти отвесный. Пришлось воспользоваться верёвкой, это впервые в моей практике. Верёвку привязал вкруговую вокруг сосны, чтобы можно было её потом снять, и спустился потихоньку, как альпинист. Уже внизу развязал узел и сдёрнул верёвку с дерева. На следующую скалу уже наверх не полез – прошёл бродом. Хоть и глубоковато было, выше пояса, но вода тёплая, искупался заодно, да и намного быстрее. Когда вышел на оконечность мыса Чёрного, передо мной открылся весь мой остаток пути. Километрах в десяти последняя гора – Холодяночная, а за ней уже равнина – Баргузинская долина и на ней посёлок Усть- Баргузин. Завтра я буду там и оттуда поеду домой.

Путь свой дальнейший я увидел, но его ещё надо преодолеть. Продолжаю тащиться по камням, по бродам, иду очень осторожно – «не хочется погибать в последний день войны». В одной из бухточек волны выбросили на берег яркий детский мячик, видимо, унесло ветром у кого-то, может быть, даже с того берега, и прибило здесь. Я его подобрал, привезу внучке Алиске подарок от дедушки-Байкала. Ещё по пути увидел большую сеть в воде и понял, что это ставной невод. Читал, что бывают такие, а увидел впервые. Огромная сеть протянута от берега метров на двести, закреплена за могучую берёзу тросом в палец толщиной и снабжена воротом, чтобы вытаскивать. Серьёзное сооружение, я его всё осмотрел, пошёл дальше. Вдали увидел зимовьё на берегу, ночевать решил в нём. Да здесь больше и негде остановиться – сплошные камни.

В седьмом часу вечера добрался до зимовья, это оказался довольно большой дом, человек на десять, я понял, что это рыбаки приплывают к ставному неводу и ночуют в этом доме. Вот бы приплыли, я бы у них рыбкой разжился. В доме нашёл старые журналы, в них чистые кроссворды; я после трудного пути посидел, поразгадывал, свои-то уже все «прикончил». Отдохнув, занялся ужином. Продукты мои заканчиваются, да это и хорошо, значит, правильно рассчитал. Сварил кашу на молоке, чай из иван-чая и поужинал. Солнце уже садится, рыбаки так и не приплыли. Вечер тихий, безветренный, всё затянуто дымом, он даже сгустился. Противоположный берег залива стал совсем не виден, и солнце, багровое и тревожное, не дойдя до горизонта, тоже скрылось в дыму. Я пошёл спать. Наученный горьким опытом, все свои пакеты повесил на гвоздях на стену, мышам до них не добраться. Пока засыпал, слышал, как они шебуршали по углам, но мне это не мешало, я быстро уснул.

Утром проснулся, чуть рассвело – выспался. Это и немудрено, спать завалился в начале десятого. А что делать? Стемнело. Солнце уже встало, но его за горой не видно, да если бы и не было горы, вряд ли бы я его увидел – всё затянуто дымом, видимость метров на пятьдесят, не больше. Я искупался для свежести, хотя ещё не жарко и в воду лезть неохота, потом собрался и зашагал. Впереди всё камни и камни, иду по ним осторожно, опираюсь на удочку, как на трость. Один прижим преодолевал по карнизу в полподошвы шириной, передвигался над водой, прижимаясь грудью к вертикальной стенке и цепляясь руками за малейшие выступы. Удочку свою пришлось бросить вперёд по ходу, чтобы руки были свободны, потом её подобрал. Надо мной нависает гора Холоднянская, последняя гора на моём пути, пройду её – и дальше будет равнина. Здесь, под горой, впервые на Байкале увидел змею, серую гадюку. Она пыталась уползти от меня, но скала крутая, скользкая, змея буксует, извивается и не может убежать. Я не стал её трогать, пошёл дальше – пусть живёт, я вообще никого убивать не хочу.

Больше трёх часов тащился я по камням и наконец они кончились – выскочил на пляж. Солнце уже поднялось высоко, но сквозь дымовую завесу еле пробивается, и цвет у него тёмно-оранжевый. После всех своих мучений я первым делом сделал большой привал – накупался, отдохнул. Впереди песчаный пляж, он тянется до самого устья реки Баргузин, а вдоль пляжа негустой сосновый лес и среди деревьев машины, машины, машины. Я решил пройти ближе к устью реки, до него километров шесть, и там заночевать, а утром выйти в посёлок Усть-Баргузин, на трассу, и выбираться к дому. По пляжу шёл босиком, часто останавливался, купался, мне теперь торопиться некуда. В 4 часа дошёл, где лес стал заканчиваться, и остановился на ночлег. Рядом машина из Приморья, мы познакомились, поговорили – соседи всё-таки. Потом я сходил посмотреть на реку Баргузин, до неё километра два, но около неё ночевать негде – голый берег. А река большая, широкая, метров сто, и рыбаков много на берегу, но чтобы кто-то что-то поймал – не видел. Прогулялся и вернулся, стал готовить ужин. Соседи принесли мне большую рыбину – сорогу и шесть огурцов свежих со своего огорода. Из рыбы получилась уха, огурцы так навернул – натёр с солью, искупался перед сном и пораньше лёг спать.

Утром я проснулся полседьмого, собрался и пошёл в Усть- Баргузин, к нему надо пройти по дороге через лес, километра два. Вокруг всё по-прежнему затянуто дымом, и запах гари чувствуется сильно. Вошёл в поселок – улицы пустынны, я пошёл на выход из посёлка, к заправке, оттуда легче всего уехать на попутке на «большую землю», в сторону Улан-Удэ. Около одного из домов остановился «соболь» (разновидность «газели»), попросили воды, и хозяйка им её наливала. Я, проходя мимо, обратил внимание на номер – 71-й регион, спросил – где это? Водитель сказал, что это Тула, приехали оттуда всей семьёй на Байкал, сейчас возвращаются домой, но хотели бы ещё заехать на Тёплые озёра. Я на этих озёрах бывал, и не раз, знаю эти места, мы разговорились, и они предложили ехать с ними, место в машине есть. Я, конечно, согласился, и мы поехали. В пути познакомились поближе: папа Гриша и мама Оля – лет по сорок пять, и четверо детей: Илья – 11-й класс, Полина – 9-й класс, Соня – 3-й класс и Виолетта – нынче пойдёт в 1-й класс. Родители едут впереди, с ними ещё собака Лайма, а я с ребятишками сзади, в салоне. Мы быстро нашли общий язык, даже, можно сказать, сдружились, ребятишки мне очень понравились. Я достал что было съестное из своего рюкзака, и мы быстро прикончили огурцы, которые ещё остались, потом «клевали» орехи с изюмом, причём ребятишки не только сами ели, но и родителям вперёд передавали, приучены делиться.

В Улан-Удэ мы не поехали, свернули раньше, чтобы «срезать» и выскочить на Транссиб в Селенгинске, тем самым сэкономив километров сто. Дорога, правда, похуже – гравийка, но вполне приличная, ехать можно. Населённых пунктов здесь нет, кругом тайга, и здесь нас подстерегла неприятность: километров за двадцать до трассы у нас кончился бензин. Григорий взял пятилитровую бутылку и стал голосовать, первая же машина его подобрала, и он уехал за бензином. А мы, чтобы не терять время, стали варить обед. Жара, сушь, кругом лес сосновый, поэтому костёр разводить опасно; мы достали газовую плитку, установили её в машине и сварили суп из рыбных консервов. Поели, попили чай, и как раз вернулся Григорий с бензином, он тоже поел, и мы поехали дальше. Доехали до трассы, зашли в магазин, купили продуктов, а я ещё всем взял по мороженому – вот была радость ребятишкам.

До Тёплых озёр оставалось около двухсот километров, мы приехали на них уже под вечер. Въезд на них платный (а раньше было свободно), и даже для пешеходов сделали вход пятьдесят рублей. Подумали – уже не жарко, купаться неохота, так что мы развернулись и поехали на берег Байкала в Мурино, там Григорий решил порыбачить, кто-то ему рекомендовал это место. По дороге сфотографировались около исполинских тополей на берегу Снежной и уже в 9 часов вечера приехали на берег Байкала. Дорога от трассы до берега ужасная – ямы, колдобины, а при выезде на берег колёса на гальке провалились и стали зарываться. Хорошо, что все соседи – мужики, ребятишки, подошли, стали толкать, а потом взяли на буксир и только так сумели нас освободить из галечного плена. Сегодня пятница, вечер, на берег приехало много отдыхающих, так что все хорошие места уже заняты. Но мы всё же поставили свои палатки, набрали немного дров (что было совсем непросто) и сварили уху из омуля, которого купили в магазине, и макароны с тушёнкой. Гриша с сыном Ильёй накачали лодку и уже в темноте поставили сетёшку недалеко от берега. Потом был ужин, мы с Гришей немного выпили с устатку после трудного дня, маленько посидели у костра и разошлись по палаткам.

Утро выдалось ясное, солнечное, только всё равно есть дымка от пожаров. Попутчики мои поели, искупались и стали собираться дальше в путь, в Тулу, а я решил здесь остаться, отдохнуть, ведь билет у меня из Слюдянки на 10 августа, а отсюда до неё всего 60 километров. Очень тепло расстались с путешественниками из Тулы, за эти сутки мы как бы породнились. Я их на память сфотографировал и записал телефон, а они мне подарили баночку мёда, у них своя пасека. Я пытался им на бензин дать пятьсот рублей – не взяли ни в какую. В 10 часов они уехали, а я остался на берегу. Посидел с соседями, поговорил, они приехали на выходные на двух машинах, две семьи, из Иркутска. Кроме взрослых у них двое мальчишек, хорошие пацаны, вчера помогали нам дрова собирать для костра. Я собирался пройти дальше по берегу до Байкальска, чтобы оттуда уехать на маршрутке в Слюдянку, но что-то лень стало, не пошёл, а сходил днём на станцию Мурино, посмотрел расписание электричек до Слюдянки, электричка идёт в 9 часов утра, на ней и уеду. По дороге назад шёл по лесу, насобирал пакет грибов – подберёзовики, маслята и даже три белых, все молоденькие, крепкие. Грибы отдал своим соседям и даже сам поджарил их (они не умеют) – жарёха получилась классная! Вечером мы с ними сидели у костра, пекли картошку, пили чай, разговаривали, смотрели на звёзды и пытались определить, кто какие знает.

Под утро, часов в пять, поднялся шквальный ветер, я думал, палатку сорвёт, у меня не все оттяжки стояли. Я выскочил, поставил недостающие. А недалеко компания стояла, молодёжь из Усолья, у них палатку завалило, часть дуг поломались, а шатёр чуть не унесло. Стали они его разбирать, я подбежал, помог, причём три девчонки боролись со стихией, а парни спали беспробудным сном – видать, с вечера хорошо приняли на грудь. Потом, часа через два-три, ветер утих, и снова тепло, сухо и прекрасно, на небе ни одного облачка.

Мои соседи-иркутяне в час дня уехали домой, я перенёс свою палатку на их место, здесь, вплотную к лесу, поуютней. Я с утра перестирал всё своим излюбленным способом: камень вовнутрь – и в полосу прибоя, к вечеру всё высохло. Весь день отдыхал, валялся, часто купался, а то можно перегреться. Вода очень чистая, прозрачная, купаться приятно. Рядом высятся хребты Хамар-Дабана, лёгкая дымка есть, но запах гари не чувствуется. Днём прошёл небольшой дождь, впервые за весь мой поход. Это, пожалуй, самое большое событие сегодня.

Ночью задул холодный ветер, стало пасмурно и прохладно, небо всё затянуло тучами. В общем, как по заказу, поход закончился, и погода испортилась, только теперь это мне по барабану. Я утром встал в 6 часов, собрался и потопал на электричку. За два часа доехал до Слюдянки, время до поезда ещё много, я сходил в город, пообедал в кафешке, подкупил продуктов в дорогу и несколько омулей копчёных домой, в гостинец. Осталось немного времени – я вышел на берег Байкала, он совсем рядом с вокзалом, уселся на камнях. Вот и закончился мой поход. Можно сказать, что закончился удачно – прошёл нормально (километров 250), много увидел, познакомился с хорошими людьми, ни разу не травмировался и остался жив. Так что всё отлично! Байкал утих, чуть плещет у моих ног, и я с ним прощаюсь. До свидания, до будущего года!

Вот и началось наше путешествие! 17 июля мы с Татьяной Игоревной (в дальнейшем просто Татьяной, это моя жена) сели на поезд № 44 «Москва – Хабаровск» и сегодня, через двое суток, ранним утром сошли в Улан-Удэ. Доехали хорошо, попутчики попались спокойные. В нашем купе муж с женой нашего возраста ехали к сыну в Хабаровск, а на боковушках – парень с девушкой, немцы из Германии, ехали до Иркутска, хотят посетить Байкал, а потом Монголию. Газеты, кроссворды, разговоры – время в пути быстро пролетело. Да ещё с погодой повезло: на улице прохладно, и в вагоне было не душно, комфортно.

В этом году Татьяна напросилась взять её с собой. Нынче я наметил небольшой маршрут – пройти юго-восточный берег Байкала от Гремячинска до дельты Селенги, больших препятствий там не ожидаю, поэтому и взял её с собой, пусть подышит вволю байкальским воздухом. Мы и раньше кое-где с ней были: на Хамар-Дабане, в Саянах, на Алтае, под рюкзаком она ходит нормально, физическая подготовка хорошая, думаю, справится.

В Улан-Удэ я уже был в прошлом году, знаю, где автовокзал, и мы пошли по безлюдным улицам со своими огромными рюкзаками. Начал накрапывать мелкий дождичек, мы встали под карниз, надели водонепроницаемые курточки и накидки на рюкзаки. Я перед отъездом, когда готовился к походу, прочитал про уникальную скульптуру В. И. Ленина – голова из бронзы весом 60 тонн, и посмотрел по карте, где она установлена – в самом центре города. Мы так и пошли. Вышли на центральную площадь – очень красиво: Оперный театр, Триумфальная арка и огромная голова нашего вождя. Я всё это сфотографировал, но без нашего присутствия типа: «Я на фоне Триумфальной арки», «Я на фоне головы» и т. п. У меня такое мнение, что хорошие пейзажи без моей физиономии смотрятся лучше, чем с ней.

После этой маленькой фотосессии мы дошли до автовокзала, свободно купили билеты на автобус до Гремячинска и, поскольку время до автобуса оставалось ещё порядочно, пошли в кафе перекусить. Поели бурятские позы (то же самое, что наши манты), не торопясь попили кофе, потом сели в автобус и стали ждать отправления. Когда осталось минут пять, я схватился – а где же моя удочка? Я её оставил в автовокзале, когда покупал билет. Попросил шофёра без меня не уезжать, побежал в автовокзал – её уже нет, увели. Ну что ж, будем считать это первой нашей потерей, не такая она и большая. Но не стали расстраиваться, хотя с ней удобно идти вместо трости. Ничего, срублю себе другую трость, берёзовую.

В Гремячинск приехали в районе обеда, сразу зашли в магазин, купили банку бурятской тушёнки (бурятская тушёнка считается самой лучшей) и парочку бананов, которые тут же, пока шли до Байкала, и съели. На берегу первым делом искупались, хотя большого желания в воду лезть не было – погода стоит пасмурная, ветерок, не жарко, но как же приехать на Байкал – и сразу не искупаться? После купания немного перекусили и зашагали к югу у самой кромки воды. Пляж тянется километра три, песок глубокий, по нему идти тяжело, а мы разулись и босиком шлёпаем по кромке прибоя, где песок утрамбован волнами. Дошли до речки Кики, это первое наше препятствие. Я ведь в прошлом году здесь был и речку эту форсировал, поэтому пошёл на разведку по старому пути. Разделся, зашёл в Байкал помористее и, ориентируясь по бурунам (на мели волны всегда больше), дошёл до противоположного берега, потом тем же путём назад. Перейти-то я речку перешёл, но глубина приличная, местами по грудь, да и замёрз сильно, вода холодная, так что от этого способа пришлось отказаться. Да и был бы я один, а то Татьяне вообще будет по шею, да ещё рюкзак надо нести. Короче говоря, уселись мы на берегу ждать, когда кто-нибудь поплывёт, чтобы нас перевезли. Пока сидели, поклевали изюма, я дневник писал, потом кроссворды гадали. С утра было тихо, а пока сидели – поднялся ветерок, на Байкале пошла волна. Часа через полтора по речке мчалась моторка, в ней двое мужиков. Я отчаянно замахал им, показывая, что нам надо на другой берег, они поняли и приткнулись к берегу. Один сразу заявил, что это будет стоить денег, на что я ответил: «Без проблем!» Мы побросали свои рюкзаки в лодку, залезли сами и через две минуты были на другом берегу. Я сто рублей отдал, мужички остались довольны – вечером пива попьют, а мы взвалили свои рюкзаки на плечи и зашагали дальше по берегу.

Пока продолжается песок, идём босиком. По пути подкормились голубикой, она уже начала поспевать. Я это место запомнил с прошлого года – небольшой холмик недалеко от воды, и весь покрыт голубичником. После «кормёжки» прошли немного – увидели палатку, туристы. Молодая пара, Настя и Андрей, лет около сорока́, мы с ними поговорили и пошли дальше. Ночёвку я наметил в конце пляжа, там есть хорошая оборудованная стоянка – столик, скамейки, очаг, я на ней обедал в прошлом году, а дальше пойдут камни мыса Чёрный Утёс, там остановиться будет негде.

В первый день прошли немного, зато хорошо расположились на ночлег, сварили кашу с бурятской тушёнкой и заварили чай из кипрея, его здесь полно – вдоль берега тянутся розовые полосы его зарослей. Вечером по берегу мимо нас проходили Настя и Андрей, с которыми мы познакомились днём, они гуляли перед сном, подошли к нам, посидели вместе. Они приехали из Хабаровска, живут здесь уже четыре дня, через день собираются возвращаться. Я им рассказал, где находится тропа на озеро Духовое, они загорелись сходить на него, а то, кроме куска берега в районе палатки, они нигде и не были. Вечером, перед сном уже, мы тоже пошли гулять по берегу, дошли до наших новых знакомых, они нас угостили хорошим чаем из Китая, потом долго сидели разговаривали у костра. Они любят путешествовать, много где бывали, много знают. Был необычный закат – солнце опускалось в затянутый дымом Байкал, краски были суровые и таинственные, мы, конечно, такой закат сфотографировали. А в сумерках на берег опустился туман, и выплыла огромная красная луна, мы шли к своей палатке мимо поляны и любовались этим зрелищем – белая полоса тумана и над ней полная луна. И тишина! С такими хорошими впечатлениями и отошли ко сну.

Спали хорошо, не замёрзли, полвосьмого вскочили и стали собираться в путь. Первые дни это всегда очень долго – пока привыкнешь, какой вещи какое место. Пока собирались, пришли наши соседи – Андрей с Настей, посмотрели наши карты, у них таких нету, сфотографировали их. Потом мы с ними распрощались и пошагали на мыс Чёрный Утёс, что-то он нам готовит? В прошлом году я пытался его пройти, но отступил из-за пожаров – впереди горела тайга, а нынче надо идти до победы.

Через двести метров пляж закончился и пошли камни. Камни, скалы, часто приходится карабкаться по огромным каменюкам или, если валун огромный, неприступный, лезть в воду и топать по воде, бывает почти по пояс, так что идём мокрые с нижней стороны. Хорошо, хоть погода тёплая, не жарко, но градусов 20–25 есть. Сейчас остановились отдохнуть, подсушиться, погреться, эти скалы будут тянуться ещё километра четыре, их надо сегодня пройти. Сидим в тени утёса, волны чуть плещут о камни, вдалеке плывёт моторка. Татьяна разгадывает кроссворды, а я пишу дневник. Вчера вечером на Байкале стояло много лодок с километр от берега, это рыбаки ловили рыбу, и, видимо, неплохо ловилось. До этого была непогода, шли дожди, рыбалка была плохая, а теперь пошло. А я свою удочку в Улан-Удэ оставил!

В конце концов мыс Чёрный Утёс закончился, скал, которые нас загоняли в воду, не стало, но камни никуда не делись – маленькие и большие, обкатанные и острые, бесконечные камни. Двигаемся очень медленно, чтобы не упасть и не покалечиться. Я в одном месте всё-таки споткнулся и грохнулся грудью на камни, но сумел руками смягчить падение, так что сильно не ушибся. Это звоночек, сигнал, что надо идти ещё осторожнее. А пока надо остановиться, отдохнуть и пообедать. Но плохо, что здесь цветёт вода, у берега плавают какие-то рыжие лохмотья, в воду даже заходить неохота. Но всё равно остановились, я разделся и с бутылкой полез за водой. Заплыл, где эти водоросли кончились, открутил пробку с полторашки и набрал чистой воды. Нам её хватило, чтобы заварить «Доширак», а остальное на чай. Вот так и пообедали. После обеда повалялись, отдохнули, впереди мыс Рассыпной, его хорошо видно, он выпирает огромной горой. Отдохнули, пошли.

Рассыпной – он оттого и рассыпной, что огромная гора рассыпалась на куски и упала в Байкал. Весь путь через него по камням, правда, прижимов не было и в воду лезть не приходилось, но ноги по камням наломали достаточно. Зато, когда мыс закончился, началась губа (залив) Таланка. На сколько глаз видит, до самого горизонта сплошной песчаный пляж. Песок красивый, красный, пляж чистый, незамусореный – кому здесь сорить, если он отгорожен с обеих сторон от дорог и людей скалами и камнями. По карте губа Таланка тянется двенадцать километров, есть где разгуляться! Мы, конечно, сразу разулись и босиком бодро зашагали по песку по кромке прибоя. А вскоре нам попалось отличное место для ночлега – на краю леса под кедрами стоит зимовьё, около него столик под навесом, скамейки, очаг. Время уже 7 часов вечера, мы решили здесь затабориться, дальше не идти – сегодня и так хорошо прошли, два мыса одолели, да таких серьёзных. Сварили на ужин суп гороховый из двух пакетов, наелись и завалились спать пораньше. В зимовьё не пошли – оно небольшое, тесное и какое-то неуютное. Мы поставили палатку под кедрами – место сухое и ровное, лучше, чем в зимовье. И хорошо, что не пошли в зимовьё – только мы улеглись, приплыли на лодке рыбаки, хозяева зимовья. Я вылез из палатки, с ними поздоровался, немного поговорили, потом они стали ужинать, готовиться к ночлегу, а я ушёл спать.

Утром встали – рыбаков уже нет, уплыли, мы не слышали даже, как они отчаливали, звука моторки не слышали – вот как спали крепко! Ночь была тёплая, мы проспали долго. Встали, доели вчерашний суп и двинулись дальше. Солнце, море, пляж, песок – мы весь день идём босиком, шлёпаем по воде, потом греем ноги в горячем песке, на привалах купаемся. Вода довольно тёплая, градусов 18, для купания вполне подходящая. Тихо, ясно, только небо всё в дымке – где-то горит тайга. Сейчас отдыхаем как раз у края гари, в прошлом году здесь горела тайга, деревья стоят закопчённые и засохшие. Вся подстилка – мох, листья, трава – сгорели, и деревья засохли. Картина печальная.

Пообедали сегодня рано, встретилось хорошее место – зимовьё и небольшое чистое озерцо рядом. А у нас уже и аппетит появился, так что с обедом решили не тянуть. Сварили кашу на сухом молоке, сделали её сладкой (в зимовье туристы оставили пачку сахара, и мы ею воспользовались) и хорошо подзаправились. Чай заварили листьями смородины, нарвали по пути – очень вкусный получился чай и сладкий от души на дармовом сахаре. Отсюда уже хорошо видно окончание губы Таланки – мыс Тонкий, он лисьим носом выпячивается далеко в Байкал, обходить далеко, постараемся его «срезать», обычно на таких мысах есть короткие тропы.

Так и получилось. В конце губы стоит зимовьё, а от него даже не тропа, а целая дорога уходит на другой берег мыса. Мы по ней пошли и выскочили минут через пятнадцать опять на берег Байкала, но уже оказались в бухте Малая Сухая. Опять пляж, чистый песок, дюны, поросшие соснами. Идём бодро, настроение хорошее. Около впадения речки Малая Сухая на берегу под соснами стоит целый лагерь – машины, палатки, дети. Ребятишки подскочили, показали, где лучше перейти речку – перешли по колено. Отдыхающие делают баню, то есть развели костёр под грудой камней, а потом натянут вокруг на каркасе из жердей полиэтилен и будут поддавать водой на камни – это старый таёжный метод попариться. Эта компания собирается сегодня отмечать праздник Нептуна, пока погода хорошая. А завтра, говорят, обещают дождь. Показали нам дорогу, по которой приехали, она идёт вдоль берега по лесу. Эта дорога лесовозная, она потом отвернёт от берега, но несколько километров пройти можно. Мы по ней и пошли. Идти хорошо по лесу, не то что по камням тащиться. Байкал недалеко, почти всё время просматривается между деревьями, так что идём спокойно, не теряя Байкал из вида. Встречаются участки прошлогодних пожаров, пожар был низовой, поэтому он дошёл только до дороги, через дорогу не перескочил, и получилось, что с одной стороны лес зелёный, трава, а с другой – чёрная сажа, выгоревшая земля.

Километра через четыре попался отворот к берегу, мы вышли: на бугорке хорошее зимовьё, ещё какие-то постройки, но никого нет, видимо, это бывший дом лесника. Место очень приятное, светлое, вокруг молодые сосёнки, в таких местах маслят бывает много, но сейчас грибов совсем нет, не время. Мы решили здесь остановиться на ночёвку, хотя светлого времени ещё много. Отдохнём побольше, тем более отдыхающие нам пообещали дождь на завтра, а здесь мы всё-таки под крышей, если что – можно и тормознуться, переждать. Сегодня 21 июля, у Игоря, брата, день рождения, 80-летний юбилей, но поздравить не удалось, связи нет – далеко от населёнки, да и горы кругом.

Пока мы располагались и готовили ужин, подъехал старенький, видавший виды джип, приехали трое нерусских мужичков (кавказцев), увидели нас, подошли, спросили, можно ли здесь порыбачить. Я великодушно разрешил. Они разошлись по берегу и размотали свои удочки. Но рыбаки они, видимо, не лучше меня (а у меня совсем плохо ловится) – сколько ни бросали, ничего не поймали. Когда собрались уезжать, я поинтересовался, откуда они приехали. Оказалось, что они километрах в двадцати отсюда чистят тайгу после пожаров, я думаю, добывают лес задарма, делают бизнес. Ну а мы славно поужинали на берегу за столиком с видом на Байкал и завалились пораньше спать.

Хорошо поспали, выспались в домике, ни комары, ни мыши нам не мешали. Утром поднялись, разогрели остатки какао, попили и потопали дальше. Ночью чуть-чуть прошёл дождик, трава мокрая, а так день серенький, но без дождя. Опять вышли на дорогу, которая идёт вдоль Байкала. Идти легко, опять меж деревьев проблескивает Байкал, опять попадаются гари. Прошли с час – дорога стала уходить в сторону, в гору, и не похоже, что она вернётся к Байкалу. Пришлось вернуться вниз, нашли тропу и по ней спустились к Байкалу – широкая дорога кончилась.

Вышли на мыс Островки и потопали по берегу. Тропа вполне сносная, места красивые – недалеко от берега из моря торчат камни, утёсы, небольшие острова, поэтому и название – Островки. Мыс кончился – попали в уютную песчаную бухточку, просто грех не искупаться. На берег вытащена хорошая шпоновая лодка, с вёслами, на скамейке нож охотничий лежит. Видимо, кто-то недалеко здесь есть, отлучился ненадолго. Мы накупались, повалялись на песочке и двинулись дальше. Через лесок срезали выступ берега, и на тебе – на берегу стоят приличные дома, беседки, колодец, проложены аккуратные дорожки и на арке вырезано по дереву: «База отдыха МЫС БАКЛАНИЙ – добро пожаловать!» Людей никого не видно. Обошли всю базу, всё рассмотрели, сфотографировались, на качелях покачались – никто так и не появился. Пошли дальше. Немного отошли от базы – встретили на тропе трёх парней, туристов, идут нам навстречу, из Заречья в Гремячинск. Ужасно нам обрадовались, давно людей не видели. Они один из Питера, другой из Омска, третий – из Ханты-Мансийска. Постояли, поговорили – кого что ждёт впереди. Они уже прилично намаялись – и блудили, и на лодке их перевозили через прижимы – не могли пройти. Всё это нас ждёт впереди – камни, броды, бездорожье. Но это мы и так знаем, по карте видно, да и я же читал описание побережья в книге Брянского «Здравствуй, Байкал!». Увидев нас, ребята воспряли духом, да и мы их успокоили – если уж мы, пенсионеры, прошли, то им, молодым, тем более это по силам. Мы друг друга сфотографировали на память и разошлись каждый своим путём.

А ещё через некоторое время на тропе встретились и с «хозяином» здешних мест (нет, не с медведем) – Виктором Александровичем. Щупленький мужичок, в годах, идёт с удочкой, с собачкой, ходил харюзков дёргал. Он здесь сторожем на базе, а народ весь уплыл на экскурсию, чуть ли не на другой берег Байкала. Базу содержит местный миллиардер Рогов, в Бурятии его все знают. База шикарная; она небольшая, но всё сделано по высшему разряду, не для бедных людей. Дорог сюда нет, сообщение только по воде, поэтому чужих людей здесь практически не бывает. Виктора Александровича тоже сфотографировали на память, дальше пошли по тропе. Дошли ещё до одной базы на обрыве над Байкалом, но она попроще, победнее. Народа тоже никого не видно, и даже сторожа. Мы здесь, на базе, расположились пообедали, доели вчерашний ужин и сварили чай со смородиной и баданом. После обеда отвалились и разглядывали свой дальнейший путь, с высокого берега его хорошо видно. Впереди мыс Швец, он горой выступает в Байкал – будет много камней.

Да, после обеденного отдыха тропа быстро кончилась, пришлось спуститься к воде и топать по камням. Камни, камни, бесконечные камни. И выгоревшая тайга сплошь по берегу, до самых камней. Хорошо, что камни не горят, а то бы Байкал закипел от жа́ра в прошлом году. Мы ползём еле-еле, идём очень осторожно. И всё-таки в одном месте я оступился, потерял равновесие, совсем не упал, удержался, но ударился голенью о камень, рассёк до крови. Никогда я не ходил в походах с голыми ногами, а в этот раз закатал штаны до колен, жарко, вот и получил травму. Посмотрел я на рану – кровь сочится, стекает ручейком по ноге – ничего, засохнет и заживёт. Идём дальше. Впереди, чуть видно, показались две фигурки – люди. Медленно, долго, но дошли до них. Два мужичка в плавках ходят по берегу, ловят рыбу. Удивились на нас – откуда мы здесь могли взяться? Постояли с ними, поговорили. Они здесь отдыхают целой компанией, приплыли на моторке. Подсказали, где мы сможем остановиться на ночлег, потому что на этих камнях палатку поставить нереально, а на гари – тем более. Рассказали, что через два мыска будет небольшая песчаная коса, окружённая брёвнами, которые натаскал Байкал за многие годы. Там можно неплохо устроиться. Ещё спросили, чем питаемся, и отдали пару харюзков, которых выудили сейчас. Перед расставанием я сделал фотографию, на которой рыбак ещё не расстался со своими харюзами, и мы потопали дальше.

Очень долго шли до указанного места (а всё равно никуда не денешься, остановиться на ночлег абсолютно негде – камни, валуны), наконец добрались. Площадка ровная, хорошая, но завалы брёвен вокруг сгорели в уголь, лежат чёрными завалами. Мы поставили палатку, сварили уху. Прежние посетители оставили пол-луковицы, как чувствовали, что нам для ухи понадобится. И столик со скамейкой новые поставили после пожара, так что ужинали с удобствами. После ужина посидели на скамейке, отдохнули, полюбовались Байкалом. Ветра нет, тихо, море гладкое. Солнце на закате всё красное от дыма, тайга где-то ещё горит. Далеко впереди виден мыс Толстый, он такой же каменистый, так что ничего хорошего завтрашний день нам не сулит.

Ночь была тёплая, спалось хорошо. Проснулись – Байкал бухает в берег, думали, ураган поднялся. Вылезли из палатки – нет, урагана нету, только ветерок свежий и на небе ни облачка. Солнце оранжевое – явный признак пожаров, но горит где-то далеко, здесь всё в прошлом году уже сгорело. Попили чайку и стали собираться в путь, есть ещё неохота, по пути сварим, как проголодаемся. Когда складывались – пропали пакеты, в которые котелки складываем. Стали искать – пришлось вытряхнуть всё из рюкзаков. Пакеты нашлись, стал снова укладывать рюкзаки – пропал мой спальник. Все вещи на столике, всё в одной куче – а спальника нет! Я уж начал подумывать о нечистой силе: только что была вещь, доставал её, держал в руках – и не стало! А потом уже Татьяна показывает: место покатое, он откатился под уклон и замаскировался под большой булыжник, лежит под бревном. Посмеялись над собой и только в 9 часов тронулись со стоянки.

И опять каменюки, каменюки, не умрёшь от них со скуки. Да огромные, навалены как попало, мы не идём, а пробираемся осторожно, чтобы не покалечиться. Татьяну жалко, у неё такого опыта, как у меня, нет, вчера вечером стали побаливать коленки, говорит, ноги чужими становятся. Утром стало получше, она вечером намазала их кремом «Спасатель», и вот – идём (если можно так выразиться, а вообще-то – ползём). Хорошо ещё, вестибулярный аппарат у неё хороший, не теряет равновесия, когда шагает по верхушкам камней, а высота бывает приличная!

И вот в одном месте я завис! Завис в буквальном смысле слова: шагнул с камня на камень и не рассчитал шаг, оказалось чуть шире, чем предполагал. Я застыл в нелепом положении, нараскоряку: одна нога на одном камне, а другая – на другом. У меня похолодела спина – что делать? Ясно, что долго я так не продержусь и скоро сорвусь в эту расселину, и хоть недалеко (метра два), но придётся падать, а камни ой какие твёрдые и обязательно косточки мои поломают. А что Татьяна будет делать? Как она будет меня вытаскивать? Эти мысли мгновенно пронеслись в голове, и я не стал ждать, пока совсем обессилю (наверно, правда, что в критические моменты физические возможности удесятеряются) – изо всех сил оттолкнулся от заднего камня и перенёс вес тела вперёд, упал грудью на валун – спасён! Татьяна шла сзади, смотрела под ноги и ничего не видела, а я ей не стал говорить, только остерёг идти по этому месту.

Час прошли – остановились отдохнуть, искупались. Татьяна опять гадала кроссворды, я писал дневник. Отдохнули – тронулись дальше. Солнце поднялось, жарко, мы идём в одних футболках, штаны до колен засучены вроде шортов. Голову часто мочим водой, благо она всегда рядом. Волны красиво разбиваются о камни, брызги даже до нас иногда долетают.

А перед нами мыс Толстый. На Байкале много мысов с названием Толстый, но этот запомнился на всю жизнь. Все камни, которые были до этого, это ещё не камни. На Толстом мы попали в настоящие скалы, как альпинисты, карабкались по ним. Потом упёрлись в отвесные сбросы – плиты встали на дыбы, стало реально опасно: или сам свалишься в воду, или на тебя свалится нависшая глыба. Пришлось выбираться наверх, в тайгу, кое-как выбрались. Там тоже не сахар, прошлогодние пожары прошлись здесь капитально: деревья все обгоревшие, завалы, ветки переплетены, цепляются. Но хоть не опасно, а это самое главное. Почти час ползли по этой гари, и наконец эти скалы кончились, мы потихоньку, осторожненько спустились вниз, к воде, и зашагали по камням, по обычным камням – как это хорошо! Всё познаётся в сравнении.

После мыса Толстого мы облегченно вздохнули и решили хорошо отдохнуть. Берег выложен хорошо обкатанными булыжниками, между ними попадаются большие плоские камни, мы на них и развалились, каждый на своём – прекрасно! Накупались вволю и загораем. С утра на небе ни облачка, солнце палит, но жары не чувствуется, видимо, сказывается, что вода рядом, свежестью тянет с моря. Посматриваем на мыс Толстый – его хорошо ещё видно, топорщится камнями, даже не верится, что мы там прошли. Хорошо ещё, что перед мысом мы капитально заправились. Сварили овсяную кашу на молоке, чай заварили из разных трав. Каши получилось много, думали – не съедим, но съели, даже не напрягаясь. Сейчас лежим, перевариваем съеденное. Купаться в Байкале хорошо, вода довольно тёплая, градусов 18, только заходить и выходить плохо – камни скользкие, опасно, приходится на четвереньках заползать до глубины.

Да, жизнь полосатая! После всех мучений на мысе Толстом вечером нас ждала награда – зимовьё на высоком берегу. Зимовьё ещё не старое, добротное, рядом в Байкал впадает ручей, вода в нём чистая и очень холодная. Обследовали дом – он большой, незагаженый, полати вдоль стен – переночевать можно неплохо. Первым делом пошли искупались, освежились, смыли с себя дневную усталость. Потом занялись ужином. Здесь туристы пооставляли кучу продуктов – соль, картошку, лук, макароны, видимо, замучились тащить, бросили. Мы нашли в зимовье сковородку и решили нажарить картошки с луком. Картошка хоть и проросшая немного, но ещё годная, масло подсолнечное у нас есть, так что через полчаса на нашем столе уже аппетитно дымилась полная сковорода картошки, для нас это деликатес, ведь мы с собой картошку не берём – тащить тяжело. Только сели за стол, только поднесли первую ложку ко рту – к нашему берегу причаливает катамаран. Туристы из Иркутска – Александра и Анатолий – плывут из Усть-Баргузина к дельте Селенги, решили тоже здесь заночевать. Ну, что ж, места всем хватит, да компанией и веселее. За разговорами вечер пролетел быстро, легли спать в полдесятого – мы в одной стороне избы, они – в другой.

Утром встали в 8 часов, но я с выходом не стал торопиться, пусть Татьяна отдохнёт немного, а то у неё ноги к концу дня отказываются идти. Я вообще предлагал здесь на денёк тормознуться, отдохнуть, но Татьяна ни в какую: пойдём – и всё! Наши соседи-водники позавтракали и отплыли, мы их проводили, оттолкнули от берега. По разговорам мы поняли, что капитанит на судне Александра, а муж, Анатолий, выполняет её команды, матросит. Перед расставанием мы обменялись адресами электронной почты, чтобы по возвращении написать друг другу, как закончились наши путешествия. И, надо сказать, связались, обменялись походными фотографиями. Они благополучно дошли до дельты Селенги, пытались вдоль неё пройти по Байкалу (а это 60 километров), но не прошли, ветер встречный помешал, вернулись в Оймур и уехали домой в Иркутск на маршрутке.

После отплытия катамарана на поляне у зимовья стало тихо (Александра весёлая женщина, шумная и разговорчивая), мы искупались, позагорали, нагуляли аппетит и приготовили полную сковороду макарон с луком. Потом мы эту сковородку умяли и ровно в 12 часов тронулись в путь. От зимовья идёт тропа, я вечером прошёлся по ней, посмотрел – тропа неплохая, торная, прямо рядом с тропой расположились несколько больших муравейников, муравьи бегают, работают, значит, дождя не предвидится. Но прошли мы по тропе немного, метров через пятьсот встретилось ещё одно зимовье, тропа до него дошла и пропала, видимо, по ней соседи из зимовья в зимовье в гости ходили, вот и натоптали. Пришлось опять спускаться на берег – и по камням, по камням…

Тазобедренный сустав мой ведёт себя терпимо, особенно, когда иду переступаю с камня на камень. При этом каждый шаг делается по-разному – то шире, то короче, то в сторону, и вообще не заметно, что я хромаю. Татьяна идёт сзади, смотрит на меня и говорит, что с меня вообще надо снять инвалидность. Один час прошли нормально, а потом опять началось – скалы, прижимы, карабкались по ним, ползли, обходили, пока не упёрлись в отвесную скалу. Пришлось спуститься в воду, идти вброд по Байкалу. Глядя по карте, такого не предвиделось, этот обрыв не обозначен, и мы его не ожидали.

С полчаса тащились по воде (с небольшими передышками, где нам удавалось выбраться на камни и чуть пройтись, чтобы согрелись ноги), то и дело над нами нависали каменные глыбы – шли и посматривали наверх, чтобы каменюка какой на голову не свалился. Но наконец всё это закончилось, мы остановились обсушиться и отдохнуть, в воду лезть купаться неохота – накупались досыта, просто лежим и отдыхаем. Вспомнили трёх парней-туристов, встретившихся нам на мысе Бакланий: скорее всего, именно в этом месте они не могли пройти со своими огромными рюкзаками, и их перевозили на лодке. Что нас ждёт впереди – не видно, скрывает очередной мыс, а назад, что прошли, тоже далеко не видно – всё затянуто дымом, где-то тайга так и горит. За полчаса, что валялись отдыхали, штаны наши высохли прямо на нас (вот что значит солнце и ветер!), надо идти дальше.

Потихоньку-полегоньку с остановками на отдых и купанием дошли мы до заброшенной деревни (или заимки) Болдаково, обозначенной на карте с пометкой «нежилое». Среди леса две поляны, заросшие травой, на них несколько полуразрушенных изб и никого нет. Аккуратно сложены два штабеля бруса, видимо, кто-то завёз, будут строить какую-нибудь базу отдыха или вроде этого. На берегу сооружён причал из брёвен, и от него в глубь леса уходит поросшая травой дорога, видно, ездят по ней нечасто. На поляне сделан навес, очаг, столик, скамейки – всё как положено; мы около и поставили палатку с видом на Байкал, у самого обрыва. Сварили суп из пакета и бросили туда немного соевых шариков (купили их на пробу), получилось неплохо, поели с удовольствием, можно будет их и дальше брать с собой – легко и питательно. Потом пили чай из четырёх трав – смородина, малина, пижма и бадан, аромат обалденный! Наелись, напились, но спать пока ещё не хочется, рано. Приплыли два мужика на лодке, от них мы узнали, что дорога вглубь идёт к охотничьему домику, до него около километра, и мы туда, конечно, не пойдём. А они ушли. Вечер мы сидели на скамейке над обрывом, смотрели на Байкал, но любоваться особо нечем – всё затянуто дымом, даже соседних мысов не видно. Отсюда опять есть тропа вдоль берега, только надолго ли? Завтрашний день покажет.

Ночью выходили из палатки – луна почти полная и багрово-красная, это от дыма. Висит над Байкалом, и больше ничего не видно – сплошная чернота! Даже жутко становится от такого зрелища. И гарью пахнет сильно. Татьяна потом долго уснуть не могла со страха. А утро опять солнечное, только солнце оранжевое от дыма, я его даже сфотографировал, на него можно смотреть не прищуриваясь. Сварили кашку на молоке, полопали и потопали по тропе. И сразу нашли белый гриб! Потом ещё один! Потом два подберёзовика. Если так дело пойдёт, вечером у нас будет отличный ужин.

Идём по тропе над Байкалом, тропа неплохая, идёт по террасе, заросшей лиственным лесом – берёзой, осиной. В таком лесу тропы всегда твёрдые и завалов никогда не бывает, изредка какое-нибудь сломанное дерево упадёт поперёк тропы. В двух местах попались медвежьи кучи, но старые, давно уже здесь миша проходил. Я не стал их Татьяне показывать, чтобы она не паниковала. Через час остановились отдохнуть, спустились к Байкалу, разделись на камнях, искупались. Народу по-прежнему никого нет, купаемся голышом, чтобы не мочить одежду. Всё так же трудно заходить в воду по скользким камням, но мы приспособились – заползаем на четвереньках до глубины и дальше плывём. От берега немного отплывёшь – на дне песочек появляется и глубина небольшая, для купания в самый раз. Потом лежим, отдыхаем, загораем. Время, когда идёшь, летит очень быстро, не успел оглянуться – уже час отшагали. А на привале – ещё быстрее: только искупались, полежали, позанимались кроссвордами, глядишь – минут 30, 40, 50 пролетело, надо топать дальше.

Со страхом ждали Белый Утёс – на карте обозначен мыс с таким названием. Вспомнили Чёрный Утёс в самом начале пути, как мы лезли по камням, шли бродами, что-то похожее ожидали и от Белого Утёса. В действительности оказалось, что это просто белая скала на горе над Байкалом, мы бы её просто не заметили, проскочили бы под ней по тропе. Но как раз в это время под горой тусовалась целая толпа людей, они пришли на экскурсию и готовились, чтобы подняться на этот утёс. Мы подняли головы вверх, увидели белокаменную скалу и решили тоже к ним присоединиться. Оставили свои рюкзаки внизу и весёлой компанией бодро зашагали вверх (без рюкзаков-то что не ходить?). Тропа крутая, зигзагами, с осыпями, но мы довольно легко забрались, сфотографировались вместе над Байкалом. Высота Утёса около ста метров, с него открывается великолепный вид на Байкал, только в этот раз всё затянуто дымом, другого берега не видно. Здесь, на скале, мы познакомились со своими попутчиками. Это спортивный лагерь из города Селенгинска: взрослые – тренеры, а ребятишки – спортсмены: волейболисты, легкоатлеты, лыжники.

Вскоре после Белого Утёса тропа перешла в дорогу, но дорога лесовозная, разбитая, грязная, идти по такой неприятно. Идём где по обочине, а где-то и прямо по лесу рядом с дорогой. На опушке леса встретилась светлая полянка с лавочками для отдыха, и мы решили пообедать, аппетит уже хорошо разыгрался. Сварили в котелке наши грибы, бросили туда «Доширак» – варево получилось на славу! Наелись до отвала, отвалились, еле отдышались. Потом пили чай смородиновый и опять отдыхали. Всё самое сложное мы уже прошли, через семь километров будет деревня Заречье, и дальше по берегу будут деревни попадаться, глухомань кончилась.

На радостях провалялись аж до пяти часов вечера, потом пошли. Дорога идёт рядом с берегом, по пути попадаются избушки рыбацкие, но все закрыты, значит, в них не заночуешь. Дошли почти до деревни, стали уже видны крайние дома, и увидели своих знакомых спортсменов из Селенгинска. Они лагерем расположились на большой поляне у края леса, живут в палатках, а в середине лагеря кострище и столы со скамьями – столовая. Решили и мы около них переночевать, спросили разрешения – пожалуйста! Поставили среди их палаток свою и пошли в деревню купить чего-нибудь вкусненького. Деревня довольно большая, сюда ходит маршрутка из Улан-Удэ. Нашли магазин, купили сахара, хлеба, печенья. Потом в одном из домов купили творога и сметаны, так что ужин у нас был замечательный. Мы уселись за большой стол, намешали большую миску творога со сметаной, ели со свежим хлебом и запивали смородиновым чаем с сахаром. Наелись от души, давно такой пищи не видели. После нас сели ужинать ребятишки, а мы пошли в свою палатку. Тренеры пригласили нас на вечер к костру на посиделки, но мы как добрались до своих спальников – уже никуда не в силах были пойти, видимо, усталость за эти дни накопилась. Сквозь сон слышали ребячью колготню, шум, музыку, но нам это нисколько не мешало, мы отрубились до утра.

Утром проспали аж больше десяти часов. Вот это дали! Сразу полезли в Байкал – искупались, освежились. Ребятишек тренеры выгнали на физзарядку, бегают по берегу, делают упражнения. Мы тоже помахали руками-ногами, поразмялись, погуляли. Торопиться нам сильно некуда, дальше берег ровный, потихоньку дойдём. А дождя всё нет, тайга всё горит. Где – не видно, но дымом всё затянуто. Пришли к палатке, хотели варить завтрак, но прибежала девочка и пригласила нас к столу, дети уже позавтракали, а после них едят взрослые. Наложили нам гречневой каши, потом пили кофе с печеньем и сыром – очень хорошо позавтракали. За столом много разговаривали, мы рассказывали о своём походе, они – про свою спортивную школу. Город Селенгинск небольшой, но спортивная школа у них знаменитая, много классных спортсменов вышло из неё. Всё лето они проводят в лагере, на природе – отдыхают и тренируются. Я принёс свои карты, показал наш путь по ним, какие трудности и интересные места нам попались. Они тоже загорелись идеей совершить поход по берегу Байкала. В общем, получился взаимовыгодный обмен: нам – каша, им – информация о побережье. На прощание мы сфотографировались все вместе и распрощались, покинули гостеприимный лагерь.

Пошли дальше берегом, вброд форсировали речку Сухую, при впадении в Байкал она совсем мелкая, просто закатали штаны до колен и перешли, не замочившись. Вскоре началась деревня Сухая, огороды спускаются прямо к реке. А по берегу начался песок, ровный и чистый пляж, только коровы своими лепёхами его подпортили немного, но мы их (и коров, и лепёхи) обходим. Мы разулись, ботинки привязали к рюкзакам сзади и шлёпаем босыми ногами по мелководью – приятно, да и подошвы чистятся песочком лучше всяких скрабов.

Где-то здесь, в районе Сухой, находится горячий источник, надо на него зайти, погреться. Спросили у встречных, оказалось, надо пройти ещё километров пять, на берегу увидим волейбольную сетку, и от неё надо свернуть к источнику. Пока шли, останавливались, купались, купаться очень приятно – песочек, не надо по скользким камням заползать в воду. К обеду дошли до горячего источника. Здесь всё цивильно – сделан бассейн под крышей, раздевалки, ну и само-собой – касса (пенсионерам – скидка). Мы по-быстрому разделись, сдали свои рюкзаки в гардероб и нырнули в бассейн. Бассейн довольно обширный, места всем хватает, глубиной примерно по пояс, можно поплавать. Вода всё время обновляется, она по трём трубам втекает и где-то (видимо, на дне) вытекает, температура воды – 39 градусов. Мы просидели в воде пять минут и вылезли на бортик отдохнуть, нагрузка на сердце большая. Посчитали пульс – около 100 ударов в минуту, через три минуты снизился до семидесяти. Потом сделали ещё два захода и почувствовали, что хватит, хорошего помаленьку.

Вышли из бассейна посвежевшие, осоловевшие и с хорошим чувством голода. Рядом кафешка, называется «Поляна», мы зашли, заказали бурятские позы, их национальное блюдо. Пока их готовили, я делал записи в дневнике (удобно, за столом, а не на коленке), Татьяна тоже не скучала – отвыкли от цивилизации. Позы были очень вкусные, сочные, мы их уплели и не заметили. А потом пошли на берег Байкала устраиваться на ночь. По берегу начался лес и среди деревьев полно машин, палаток, шатров – «дикая» стоянка. Вот и мы нашли среди них местечко (много ли надо нашей двухместной палатке), установили свою любимую. Я сходил принёс дров – идти пришлось далеко, народу много, близко всё подчищено. Заодно вместе с дровами принёс несколько подберёзовиков, будем варить на вечер суп с грибами. Познакомились с соседями. С одной стороны семья из Ангарска, они всё охали да ахали – как это мы такой путь идём пешком? А с другой стороны четыре женщины, приехали на машине из Монголии, ещё двое маленьких детей с ними, путешествуют по России. Одна только из них чуть-чуть говорит по-русски, с ней мы и общались. Старшая монголка всё старалась нам чем-то помочь – то дров в костёр подбросить, когда не нужно, то котелок на костре получше пристроить. В результате котелок опрокинулся, и грибы вместе с водой вылились в костёр, и тот благополучно погас. Я уж не стал на неё наезжать, чтобы не обострять международных отношений: по новой развёл костёр, поставил новую воду и нарезал новых грибов – хорошо, что грибы ещё оставались. Суп получился очень вкусный, наваристый, мы его уплели с большим аппетитом. А потом заварили полный котелок чая из смородины и малины, угостили монголок – они сказали, что очень понравился. Но много с ними не поговоришь – языковой барьер, больше жестами изъяснялись.

Перед сном любовались закатом над Байкалом. Солнце садится на противоположной стороне за горы Байкальского хребта, сегодня дыма поменьше, и его хорошо видно. Мы находимся как раз напротив устья Анги, я там проходил в 2012 году. Река Анга впадает в Байкал между двух своеобразных скал, я с этого берега узнал их по конфигурации. Анга в переводе с бурятского – пасть, с этого берега довольно похоже. И рядом находится бухта Яя, она тоже узнаётся по форме обрамляющих её скал. Очень приятно было свидание с прошлым. Под впечатлением этих воспоминаний мы и улеглись спать.

Утром долго купались, валялись на песке, загорали, пока не проголодались. Пошли на горячий источник, опять погрелись, понежились в горячей воде и после зашли в уже знакомую нам «Поляну». Опять поели бурятские позы, а вернувшись к палатке, сварили кашу и добавили кашей – идти никуда не идём, а аппетит ещё сильнее. Ещё раз искупались, позагорали и только в два часа дня тронулись в путь. На берегу люди, машины, под ногами чистый песок, а на небе жаркое солнце – вполне курортная жизнь, только огромные рюкзаки за спиной немного её омрачают, но в сравнении с тем, что нам пришлось пережить – это мелочи.

Прошли село Старый Энхалук, от него ничего не осталось, только несколько завалившихся домов. Через два километра начался Новый Энхалук, вполне современный посёлок. Энхалук в переводе с бурятского – благодать. И действительно, место здесь благодатное – песчаный берег Байкала, мягкий климат, вековые сосны, и под ними расположился курортный посёлок. Всё здесь предназначено для отдыха и приятного времяпрепровождения – пляжи, увеселительные аттракционы, кафешки. Мы зашли в магазин, подкупили продуктов, ну и, конечно, взяли мороженое. Пока сидели у крыльца, наслаждались мороженым, подъехали два мотоцикла с нерусскими номерами, грязные, запылённые, видно, что издалека едут. Спросили у парней – откуда? Оказалось – поляки, вот откуда даже приезжают.

Прошли Энхалук из конца в конец и дальше двинулись опять по кромке воды. Местность эта называется Подлеморье и является самым популярным местом у отдыхающих. Вся полоса леса вдоль Байкала уставлена машинами, палатками, шатрами на много километров, мы с трудом нашли местечко воткнуться со своей палаткой. Пошёл собрать дров для костра – полный голяк, всё подобрано под метёлку, кое-как набрал прутиков, чтобы сварить ужин. Поужинали и сразу легли спать, быстро уснули. Но среди ночи проснулись – отдыхающие развеселились и спать нам толком не дали. Гремела музыка, смех и крики были слышны, наверно, на другом берегу Байкала.

Утром встали невыспавшиеся, постарались недосып разогнать купанием в прохладной воде (температура воды, несмотря на жару, градусов 18–20, не больше, и для Байкала это много). По-быстрому собрались и потопали подальше от этого «злачного» места. Опять идём босиком, подошвы наши уже значительно отшлифовались, стали беленькими и гладкими.

На мысе Облом берег резко изменил направление, «сломался», начался залив Провал, интересна история образования этого залива.

Около 150 лет тому назад на этом месте разыгралась настоящая трагедия. 30 декабря, в канун Нового, 1862 года, жители Цыганской степи и прилегающих к ней таёжных деревень Дубинино, Оймурской, Кударинской и других были напуганы сильным волнообразным колебанием почвы и громким подземным шумом. Сами собой зазвонили колокола на церквах, попадали самовары и иконы в избах, самопроизвольно пооткрывались двери домов и ворота усадеб. Из шкафов вываливалась посуда, опрокидывались табуретки, затрещали избы, разваливались кирпичные печи и трубы. Началась всеобщая паника. Люди выбегали в морозную ночь без тёплой одежды, на ногах трудно было устоять. Земля, будто вода, горбилась бегущими по ней волнами, деревья и столбы заметно раскачивались, как пьяные. По свидетельству очевидцев, многие попадали на колени, истерически рыдая и взывая о помощи к Господу Богу. Некоторые сразу лишились рассудка. Всю ночь продолжалось сильное колебание почвы, в темноте что-то звучно лопалось и с грохотом разрушалось. Домашние животные обезумели, и некоторые из них вырвались на улицу.

К утру наступило затишье, но к полудню 31 декабря раздались три мощных подземных удара, разрушивших церковные колокольни. В воздух ударили фонтаны тёплой воды, смешанной с грязью. Как пробки, из земли вылетали срубы колодцев, фонтаны воды поднимались на высоту четырёх-пяти метров. Повсеместно земля растрескалась и стала оседать. Когда степь осела, байкальская вода, перемешанная со льдом, прорвала береговую гряду и всепоглощающим шквалом понеслась стеной по степи. То, что не было разрушено водой, в порошок стёрли огромные льдины, пришедшие из Байкала вслед за водяным валом. Согласно официальным документам от затопления в результате десятибалльного землетрясения «в Цыганской степи пострадало более 1300 душ обоего пола, погибло свыше 1000 домов, юрт и надворных построек, более 5000 голов скота, много хлеба и сена».

После землетрясения и образования нового байкальского залива местные жители долго ещё привыкали к новому окружению. Ушёл под воду на глубину восемь метров участок суши площадью двести квадратных километров, и образовался новый залив Провал. Известные родники с водой исчезли, вместо них появились новые в других местах. В песчаных увалах образовались пустоты, так что по ним стало опасно ходить. По вновь образованному заливу долгое время плавали торфяные острова, и ещё несколько лет после землетрясения местные жители косили на этих плавающих островах траву, пока волны и ветер не разбили их полностью.

Вот такая интересная история произошла на этом берегу в позапрошлом веке. Глядим мы на гладь залива и представляем на его месте жилища, стада коров, местных жителей – как всё это было раньше. А теперь… Идём по кромке воды мелководного залива: берег низкий и заболоченный, не стало сосен на берегу, только кое-где попадаются полоски кустарника у самой воды. Не стало ни машин, ни отдыхающих – по болоту сюда не проехать. Стала попадаться дичь – то цапля стоит на одной ноге, то плавает выводок уток. Остановились искупаться – долго пришлось идти от берега, чтобы зайти хотя бы по пояс и поплавать, очень мелко и вода мутная, небайкальская. Зато очень тёплая, на мелководье хорошо прогревается.

В 5 часов вечера встретился небольшой кусочек леса на берегу, решили здесь ночевать, хоть дрова будут для костра. Нашли полянку, сбросили рюкзаки, и я пошёл по лесу собирать дрова. Отошёл метров сто и наткнулся на палатку в лесу. Рядом столик, на нём посуда, продукты, и никого нет. Я крикнул пару раз: «Эй!», никто не отзывается. Я ушёл дальше по своим делам. Прошёл с час, мы поставили палатку, и я пошёл в Байкал за водой. Зашёл поглубже, чтобы воды почище набрать, набрал, развернулся, чтобы вернуться на берег, смотрю – к берегу причален синий катамаран и около него две знакомые фигуры – Александра и Анатолий, с которыми мы ночевали в зимовье на мысе Толстом. Вот было радости и у нас, и у них. Как будто самую близкую родню повстречали после долгой разлуки. Мы по-быстрому перетащили свою палатку к ним, раскочегарили костёр пожарче, давай делиться, как прошли эти дни. Они больше нас отдыхали в пути, поэтому мы и смогли их догнать. А сегодня, когда я подходил к их палатке, они плавали в Оймур (до него восемь километров), чтобы покушать в кафе и купить продуктов.

Ужинали вместе за столом, сидели долго, вели разговоры. До устья Селенги остаётся совсем немного – день пути, и они до сих пор не решили – поплывут ли по Байкалу вдоль дельты или уедут на машине в Иркутск. Проплыть заболоченную дельту (а это 60 километров) заманчиво, но довольно рискованно – если будет ветер от берега, может унести в Байкал, парусность у катамарана приличная. А погрузиться на маршрутку и уехать – просто и безопасно. Скажу наперёд: после похода мы связались по электронке и узнали, что они рисковать не стали, выбрали второй вариант.

Ещё в этот вечер занялись лечением моей раны на голени, которую я получил на мысе Швец неделю тому назад. Что-то она плохо заживает, вернее, совсем не заживает, даже гноится. Александра достала из своей аптечки «чудодейственный» порошок под названием «Трициклин», который применяется в ветеринарии. Что ж, если человеческие лекарства на нас не действуют, будем лечиться лошадиными, наверно, мы к ним ближе. Засыпал я свою рану этим порошком, забинтовал, и мы разошлись по своим палаткам. Но, не успели заснуть, поднялся сильный ветер с моря, я не стал испытывать судьбу и вылез, натянул полиэтиленовую накидку на палатку – такой ветер может надуть дождь.

Ночью действительно разразилась гроза – полыхало, громыхало, лил дождь, но мы были под защитой полиэтилена, вышли сухими из воды. Вообще, нам везёт с погодой, это первый дождь почти за десять суток нашего похода. Утром встали – серенько, ветер гоняет обрывки туч по небу, но дождя нету. Лес, кусты, трава – всё вокруг мокро, вода сыпется на тебя. Раскочегарили костёр – стало значительно веселее. Мы доели вчерашнюю кашу, собрались, стали вторично прощаться с нашими попутчиками, уже почти родственниками. Они пока остаются, так как ветер дует вдоль моря прямо в лоб, им против ветра не выгрести, будут ждать изменения, когда стихнет или повернёт. Ну а мы потопали, нам ветер не помеха, как в песне: «если дождик пойдёт, мы и дождику рады, если ветер, нам легче идти». Идём, берег голый, пустынный, только кое-где попадаются кучки берёзок. Слева тянется широкое болото, а за ним, по горе проходит автомобильная трасса, её видно по крошечным пробегающим автомашинам. На привал остановились под берёзками, я стал звонить в Новосибирск, поздравил сестру Татьяну с юбилеем, ей сегодня 75 лет. Пока звонил, меня всего облепили муравьи, я и не заметил, что уселся рядом с муравейником. Пришлось отряхиваться от них и менять место отдыха. Купаться сегодня не тянет, жары нет, на привалах просто отдыхаем.

К обеду дотопали до села Оймур. Село большое, стоит на высоком берегу Байкала, и через него проходит шоссе на Улан-Удэ. Хотели здесь в кафе пообедать, покушать бурятские позы, но обломались. Одно кафе закрыто – на дверях висит огромный замок, а в другом, рядом, кроме пива, ничего нету. Тогда мы зашли в магазин, накупили хлеба, сыра, печенья, колбасы и расположились обедать в пивном кафе, всё равно в нём посетителей никого нет. Сидели ели не торопясь, заодно отдыхали в цивильной обстановке. После обеда снова спустились к Байкалу, пошли дальше. Здесь, в Оймуре, находится рыбозавод, нам захотелось разжиться рыбкой, желательно омулем. Нашли магазин недалеко от проходной завода и купили большого омуля, почти на килограмм – вот будет ужин!

После Оймура шли вдоль Байкала по высокому берегу над обрывом, у воды не пройти – болотина. В пять часов подошли к дельте Селенги, наш путь закончился. Дальше, сколько видно глазу, тянется заболоченная непроходимая низменность. Селенга – самая крупная из 336 рек, впадающих в Байкал. Она берёт своё начало в Монголии, течёт среди гор, рушит их и несёт отложения грунта в Байкал. За миллионы лет на месте впадения Селенги образовались тысячи заболоченных островов с множеством проток, настоящее царство водоплавающей дичи. Это и есть дельта Селенги.

На ночлег остановились на высоком берегу Байкала. Дальше, через распадок, виднеется село Дубинино, но оно уже не на Байкале, его дома стоят на берегу одного из рукавов Селенги. Распадок зарос лесом, так что набрать дров для костра проблемы не было. А вот с водой – хуже. Пришлось спуститься с обрыва, протопать метров двести по болоту по колено в грязи и потом ещё долго идти по воде на глубину, чтобы набрать воды почище. Но наконец всё это сделано: горит костёр, варится уха и палатка стоит над обрывом на сухом хорошем месте. Ужин был великолепным – уха из омуля со свежим хлебом и сладкий чай с печеньем. Мы уселись на самом обрыве, свесили ноги вниз, миски с ухой поставили себе на колени и уплетали за обе щеки. Вот такой был у нас прощальный ужин с видом на Байкал. Вечер был тёплый, солнце красиво садилось за противоположный берег, в Дубинино лаяли собаки, а мы сидели над обрывом, любовались природой, и не хотелось уходить. Постепенно стемнело, высыпали звёзды – крупные и яркие, ковш Большой Медведицы повис прямо над Байкалом. Завтра мы отсюда уедем. До свиданья, Байкал! До новых встреч!

Утром встали рано, быстро собрались, перекусили чаем с колбасой и пошли на трассу, до неё совсем недалеко, она проходит вдоль села Дубинино. Я знаю, что утром идёт маршрутка из Заречья в Улан-Удэ, должны на ней уехать. Пока стояли её ждали, пытались голосовать, но ни одна машина не остановилась. А маршрутка пришла в 8 часов, подобрала нас, и через час мы были уже в Селенгинске, на трассе Москва – Владивосток. Это уже «большая земля», здесь ходит транспорт, и отсюда можно попасть хоть куда.

Мы пошли на железнодорожный вокзал, чтобы купить билеты домой, до Новосибирска. Но с билетами туго, удалось взять только на вечер 6 августа, и то на разные поезда с разницей в два часа, уезжать будем из Иркутска. Ну что ж, поедем врозь, дома встретимся. А за эту неделю, пока ждём поезд, решили совершить поход по Хамар-Дабану – на озеро Соболиное и на Тёплые Озёра на Снежной. Мне эти места знакомы, я там был раньше, и не раз, покажу и Татьяне эту красоту. Тут же купили билеты на местный поезд до Выдрино, оттуда начинается тропа к Соболиному озеру.

До поезда ещё полтора часа, и мы пошли в кафешку, называется «Берёзка», хорошо «заправились» – борщ, позы, блинчики. В поезд забрались сытые и осоловевшие от обильной еды, ехать нам около трёх часов. В нашем купе оказались две девушки из Франции, они путешествуют по российским городам, знакомятся с достопримечательностями. Сейчас выйдут в городе Бабушкин (станция Мысовая), хотят посмотреть памятники революции 1905–1907 годов, посетить музей революционера И. Бабушкина и пожить на берегу Байкала. Я когда-то в школе изучал французский язык, несколько слов ещё помню, так что мы где словами, где жестами как-то общались. Оказалось, что они живут в Тулузе, а я знаю, что там большой авиационный завод, и именно там делают знаменитые эирбасы, и, когда я им продемонстрировал свою осведомлённость, это сильно подняло мой авторитет в их глазах. Мы показывали им карты, рассказывали о своих походах, они рассказали, в каких городах уже побывали – Иркутск, Улан-Удэ, собираются ещё в Казань и Екатеринбург. Время за разговорами пролетело быстро, в Бабушкине они сошли. Международная встреча никакими конфликтами и разногласиями не была омрачена.

А мы поехали дальше и в 2 часа дня тоже сошли с поезда, только на станции Выдрино. Поезд ушёл, и мы остались совсем одни, вокруг ни души. Зашли на станцию – никого, пошли в магазин – закрыт, и спросить некого, всё как вымерло. Пошли искать другой магазин, кое-как нашли в подъезде жилого дома, купили продуктов себе на дорогу – супов в пакетах, сыра, колбасы, затарившись, двинулись в путь. Дорога мне известная, вышли сразу на берег Снежной и первым делом искупались. Вода чистая, прозрачная, не то что в последние дни на Байкале. И напились от души без опаски подхватить что-либо – чистейшая горная вода. Река Снежная – самая крупная река Хамар-Дабана, горной страны, расположенной между Байкалом и Монголией. Снежная очень популярна у туристов-водников, сплав по ней считается большим достижением. Вверх по реке в двадцати километрах от Байкала находится красивое горное озеро – Соболиное. Расположенное среди живописных, покрытых глухой сибирской тайгой, гор, оно, пожалуй, нисколько не уступает по красоте известному озеру Рица в Абхазии, а, по-моему, превосходит его, поскольку из-за удалённости и труднодоступности не так подвержено наплыву туристов и в большей степени сохранило свою чистоту и первозданность. Вот к этому озеру мы и направились.

Искупавшись в Снежной, освежившиеся, мы бодро зашагали по тропе вдоль реки. Сначала это даже не тропа, а целая дорога, она идёт среди густого смешанного леса. За день зелень нагрелась и наполняет воздух мощным запахом испарений, особенно чувствуется специфический аромат пихты, духман обалденный! Через четыре километра пересекли высоковольтку, дорога перешла в тропу, но тропа хорошая, торная, по ней ходит много туристов. Прошли ещё час и дошли до ручья, притока Снежной. Умылись в нём, попили и решили здесь заночевать: есть вода, дрова и небольшая площадка под палатку. Но, не успели развязать рюкзаки, ехал навстречу парень на велосипеде и, узнав, что мы здесь будем ночевать, посоветовал пройти чуть дальше, минут через десять будет отличная светлая поляна на самом берегу Снежной, гораздо приятнее, чем эта. Мы прислушались, пошли – и не разочаровались. Прямо над рекой устроена туристская стоянка, место ровное и сухое, а под густой ёлкой заготовлена куча дров и кусок бересты завёрнут в полиэтилен (для растопки). Мы, пока шли по тропе, нашли один белый гриб и один подберёзовик, на ужин сварили суп-рассольник из пакета и бросили в него эти грибы, получилось вкусно. Чай, естественно, из трав – бадан, курильский чай, пижма; да у нас магазинного чая и нету, не берём с собой.

Вечер был тихий и тёплый, мы пораньше завалились спать, встали сегодня рано. Ночью не обошлось без приключений. Сначала со стороны Татьяны в палатку стала ломиться мышь: лезет на стенку, соскальзывает – и опять лезет. Татьяна перепугалась, проснулась и меня разбудила – мышь мы отогнали. Потом, часа в три, по палатке начали стучать капли дождя, это уже серьёзнее. Пришлось срочно вылезать из спальника и натягивать на палатку полиэтиленовую накидку, с вечера не сделал этого, понадеялся на хорошую погоду, а она подвела. «Упаковывал» палатку в кромешной тьме, правда, с фонариком, упаковал – и снова завалился спать. Под шум реки уснул моментально.

Ночью дождь, правда, не разошёлся, побрызгал немного, намочил ветки и траву и удалился. Мы проснулись в 8 часов, утро ясное и солнечное, только капли воды сверкают на солнце и напоминают о ночном дожде. Мы собрались и двинулись дальше. Тропа сильно «поплохела», появились завалы, скальные прижимы приходится обходить поверху, лезть на крутой берег. Идём, потеем, периодически отдыхаем (хорошо, что попадаются оборудованные стоянки). На каждом привале купаемся в Снежной, вода холодная, конечно, но мы долго в ней не сидим, окунёмся – и на берег. Футболки наши мокрые от пота, мы их мочим в воде, потом отжимаем и надеваем на себя – идти свежо. Людей сегодня никого не встретили, что-то мало стало пеших туристов.

В третьем часу дня дошли до стрелки, где сливаются Снежная и Селенгинка. Дальше путь пойдёт вверх по Селенгинке, ещё километров пять до озера. Здесь, на стрелке, построена какая-то база, раньше её не было. На поляне стоят несколько изб, но людей никого не видно, видимо, отлучились. В кострище ещё тлеют угли, я раздул костерок, вскипятил чай и заварили «Доширак». Обедали на скамейке под кедрами на самом берегу Снежной, место очень приятное – речка шумит по камням под откосом, и свежий ветерок обвевает.

Поели, отдохнули и в 4 часа тронулись дальше, вверх по Селенгинке. Эта речка поменьше Снежной, но тоже приличная, несётся по камням с большим уклоном, вброд её не перейти. Тропа становится всё хуже, попадаются береговые осыпи, обрывы, в тайге много завалов. Да ещё солнце палит, жарко, парит, как перед грозой. Продвигаемся медленно, по такой тропе не разгонишься. Встретили две группы туристов навстречу, тоже идут обливаются потом. Смотрю на Татьяну – что-то стала сдавать, тяжело ей, надо останавливаться на ночлег. И тут как раз в 6 часов подвернулась хорошая стоянка на берегу ручья, впадающего в Селенгинку, со столом и скамейками. Вдобавок туристы оставили здесь пакет с продуктами – картошка, лук, рис; набрали лишнего, надоело тащить, вот и оставили. Для нас это хорошее подспорье, устроим сегодня «праздник живота». Я быстро поставил палатку, Татьяна легла в ней отдыхать, а я набрал дров, начистил картошки и натушил её с луком и грибами (набрали по дороге). Получилось полкотелка, думали, останется на утро, но нет, не осталось, съели всю – очень уж вкусно было. И только мы поужинали, стали укладываться спать – разразилась гроза. Она и раньше собиралась, часов в шесть, когда только остановились на ночлег, но погромыхало и прошло стороной. А в 9 часов разразилась по-настоящему – с громом, молнией, шквальным ветром и ливнем. Но мы были уже в палатке, так под гром и уснули.

Утром проснулся – серенько, но дождя нет. Татьяна пока спит – ухайдакалась вчера на этой тропе. Я пошёл собирать дрова, здесь туристов много ходит, с дровами неважно, надо идти за ними далеко. Тайга вся мокрая, с веток сыплются целые потоки воды, так что торопиться с выходом не стоит – сразу промокнешь, надо подождать немного, пока обветрит, обсохнет. Место здесь хорошее, можно и посидеть. На завтрак сварили рисовую кашу на сухом молоке (риса здесь много оставили), плотно поели, собрались не спеша и пол-одиннадцатого потопали дальше. Как раз выглянуло солнышко, стало повеселее. Тайга ещё не высохла полностью, немного осыпает нас брызгами, но терпимо, идём. Тропа отвратительная, еле ползём. Подошли к мостику через Селенгинку, здесь тропа переходит на другой берег. Мост подвесной, висит на тросах, его соорудило МЧС, говорят, когда его не было, были случаи гибели туристов при переправе через эту бешеную речку. Мост установлен в самом узком месте реки, под ним Селенгинка несётся по огромным камням, образуя мощный порог, идёшь над ревущим потоком с замиранием сердца.

На другом берегу тропа лучше не стала, она всё круче поднимается вверх, в горы по ущелью вдоль реки. Почти два часа мы преодолевали последний участок и наконец выскочили на озеро. Красивая расщелина в горах, заполненная чистейшей, прозрачной водой, вокруг горы, скалы, всё поросшее лесом, кедровым стлаником – вот оно озеро Соболиное. Мы не пошли далеко вдоль него, в самом начале встретили хорошее местечко: чистая поляна под пихтами, натянут тент от дождя и даже висит пакет с продуктами – сахар, лук, чеснок, везёт же нам. Между прочим, везде, где ходит много туристов, попадаются такие «посылки» – неопытные туристы набирают продуктов побольше и, когда им надо возвращаться, не хотят их тащить назад и оставляют на стоянках другим туристам, особенно много оставляют соли. Но на эти дармовые продукты рассчитывать нельзя, можно и пролететь.

Расположившись на стоянке, мы первым делом искупались. Вода холодная, холоднее, чем в Байкале, но купаться приятно, только долго не поплаваешь. Потом сварили суп, поели и валялись отдыхали. Палатку поставили под тентом, это очень удобно, никакой дождь нам теперь не страшен. Устроили свой быт, заготовили дров, и вечером я решил порыбачить. Так как удочку свою я «прошляпил» на автовокзале в Улан-Удэ, пришлось мастерить новую, из подручных средств. Проще всего с удилищем – его я срезал из ольхового куста. Кольца для лески вдоль удилища выгнул из проволоки и прикрепил их изолентой. Поплавок для верховой рыбалки я нашёл, когда шли по берегу Байкала (там что угодно можно найти). Он представляет из себя пластмассовый шарик побольше теннисного, в нём два отверстия с затычками. Наливаешь в него воды примерно наполовину, затыкаешь отверстия, и всё – поплавок готов к действию. И вес в нём есть, чтобы забросить, и в воде не тонет. А катушка спиннинговая у меня в рюкзаке, её-то я не потерял. Вот так из подручных средств собрал я себе удочку, неплохой получился аппарат.

В 6 часов вечера, поближе к закату (на вечернюю зорьку), пошёл я на рыбалку. Ушёл на каменистый мыс метрах в трёхстах от палатки, начал бросать. Ловлю на искусственную муху, живых насекомых – паутов, кузнечиков – что-то не видно. Буквально на втором забросе клюнуло, вытащил харюзка, но маленького. Потом ещё двух вытащил, но тоже мелочь. Ещё три рыбки сошли, те были покрупнее, кажется. Тащишь её к берегу, кажется: всё, твоя, а она выпрыгивает из воды – и отцепляется. Жалко! Солнце село, я вернулся к палатке, попробовал ещё здесь побросать. И почти сразу вытащил ещё одного харюзка, этот покрупнее. Итог: за вечер четыре рыбёшки, маловато. Лёг спать.

Утром встал с рассветом, солнце только чуть показалось, пошёл опять рыбачить. И почти сразу клюнул хороший хариус. С такой радостью я его тащил к берегу, а он метрах в пяти подпрыгнул над водой, отцепился и был таков. И больше ни разу не клюнуло. Обидно! Завязал я с этой рыбалкой, пошёл добывать дрова, здесь с ними тоже неважно, туристы повыбрали. Здесь мне повезло больше. Буквально в двадцати метрах от палатки наткнулся на полянку с лисичками, нарезал их целый пакет, вернулся и с дровами, и с грибами. Тут же на завтрак нажарили их с луком, это было объеденье.

День с утра выдался пасмурный, такое впечатление, что вот-вот пойдёт дождь. Но, несмотря на это, мы собрались сходить на экскурсию, на водопад «Сказка», он находится в верховьях Селенгинки. Взяли с собой водозащитные куртки, немного перекусить и пошли по берегу вверх. Озеро Соболиное является как бы расширением реки Селенгинки: сверху она в него впадает, а внизу – вытекает. По левому берегу имеется тропа, и попадаются туристские стоянки, а правый берег крутой и недоступный, кроме медведей, там никого нет. Мы прошли в конец озера, дальше пошли вдоль речки. Селенгинка бежит с большим уклоном, так же круто поднимается вдоль неё тропа. Кругом тайга, камни, завалы, идти очень трудно. Одну скалу над речкой пришлось даже преодолевать ползком по расщелине, кое-как пробрались (назад шли – даже не стали пытаться снова её обойти, прошли низом, по речке, по колено в воде).

Через три с половиной часа наконец дошли до водопада, пропотели порядочно. Но не жаль – водопад очень красивый, необычный. Между двух высоких гор идёт ущелье – расщелина с отвесными стенами, и в неё сбоку под прямым углом, как из трубы, хлещет вода и с высоты метров двадцать падает вниз. Кроме нас сюда пришли ещё туристы с Соболиного озера, с разных стоянок. Все фотографируют, а самые отчаянные полезли в ущелье, поближе к самому водопаду. Татьяна тоже разделась до купальника и полезла по камням к водопаду, захотела постоять под падающей струей. Вернулась оттуда под впечатлением, говорит, что снизу, из-под него, на водопад смотреть очень здорово: воздух наполнен мельчайшими каплями, и сквозь них солнце играет разноцветными лучами, а вода в чаше под водопадом бурлит, будто кипит. Постояла она под брызгами, освежилась и вернулась ко мне.

Туристы фотографируются, отдыхают, перекусывают, мы тоже достали свои бутерброды – аппетит нагуляли хороший. Все перезнакомились, кто откуда, делятся впечатлениями и едой, угощают друг друга. Отдохнули и засобирались «домой», то есть на озеро, к палаткам. Если сюда каждая компания шла сама по себе, то назад шли уже все вместе большой шумной оравой. Вниз идти полегче, но всё равно быстро не разгонишься, лишь в шестом часу вечера пришли к себе на табор. Пришли голодные и усталые, чуток отдохнули и стали готовить ужин. Поджарили свои четыре рыбёшки с большим количеством лука и на гарнир отварили макароны – было очень вкусно, наелись досыта. Потом пили очень сладкий чай, и это благодаря сахару, оставленному здесь туристами. Наелись, напились и спать завалились – за день умотались порядочно.

Среди ночи стало сверкать, громыхать, лить и поливать. Татьяна ещё днём пророчила, что сегодня Илья-пророк, и обязательно будет дождь. Вот он и случился. Как хорошо, что палатка наша стоит под тентом, дождь на неё не попадает, да и мы вокруг можем ходить по сухому, этакий островок суши среди всеобщей хляби. Утром встали – поливает. Небо всё затянуто, просветов не видно. Тучи клочьями лежат на окружающих горах, цепляются за них – очень живописно! Иногда дождь ненадолго прекращается, даёт передышку. В одну из таких передышек я сходил на озеро за водой, полюбовался пейзажем. Ветра нет, гладь озера как отполированная, в ней отражаются окружающие горы с клочьями облаков на склонах. Кое-где поднимаются дымы туристских костров – греется народ, сушится.

Часов с одиннадцати, не надеясь на улучшение погоды, туристы стали покидать озеро. Наша палатка стоит в самом начале озера, и все они идут мимо нас, прошло уже три группы – в плащах, с полиэтиленом на рюкзаках, мы им желаем благополучного пути. Несмотря на защиту, всё равно они промокнут, невозможно не промокнуть в тайге, когда тебя с каждой ветки осыпает потоками воды. Мы пока не торопимся, у нас есть время в запасе – уезжаем 6 августа из Иркутска, так что сегодня переждём, а завтра, даст Бог, дождь прекратится. Вот так – надеемся и ждём, валяемся в палатке, разгадываем кроссворды и бездельничаем.

В 5 часов вечера наметился просвет в тучах, мы воспрянули немного, но ненадолго, вскоре опять всё затянуло. Я пробовал рыбачить в просвете между дождями, но ничего не поймал, да и клюнуло-то всего пару раз. Туристы с озера все ушли, дымов не видно, а на озеро пришли всего два человека – парень с девушкой, остановились подальше нас. Рядом с палаткой целый день бегали два бурундука, бегали посвистывали, посматривали, что́ бы свистнуть у нас, но у нас сильно ничем не разживёшься. На ужин сварили солянку из пакета, добавили туда грибов и немного крупы, получилось вкусно и сытно. Из-за пасмурной погоды стемнело довольно рано, мы легли спать. Ветра нет, в тайге тихо, только ручей чуть журчит, сбегая по камням в озеро. Под его журчание мы и уснули.

Ночью проснулись от голосов, я посмотрел время – 11 часов. Я взял фонарик, вылез из палатки. Пришли два молодых мужика, туристы, с фонариками, но без рюкзаков, увидели нашу палатку и спрашивают – как попасть на тропу? Оказывается, они вшестером идут на озеро, темнота захватила их в пути, и они сбились с тропы. Оставили женщин и детей с рюкзаками, а сами пошли на разведку и вот наткнулись на нас. Я им показал, что тропа идёт как раз рядом с нашей палаткой. Обрадованные, они пошли за своими, а я тем временем раздул костёр (хорошо, что угли ещё не погасли), чтобы им было лучше идти сюда на свет костра. Через полчаса они подошли – двое мужчин, женщина и три мальчика лет десяти. Мы им предложили здесь остановиться и заночевать, а не тащиться в кромешной тьме, палатки есть где поставить, да и костёр уже горит. Они обрадовались и согласились, стали ставить палатки, а мы с мальчишками поставили котелок на костёр и сварили тем временем чай из смородины. После этого наши «пришельцы» стали перекусывать и пить чай, а мы с Татьяной снова завалились спать.

Несмотря на ночную колготу, выспались хорошо. Я встал пораньше, все ещё спят. Дождик потихоньку накрапывает, стучит по тенту, небо по-прежнему всё затянуто. Я надел плащ, «зачехлился», пошёл добывать дрова. Каждый раз приходится отходить за ними всё дальше и дальше, поблизости всё выбрано. После дров занялся медициной – развязал повязку на голени, протёр рану спиртом, присыпал «лошадиным порошком» (так мы называем ветеринарный препарат трициклин, который нам дали туристы-водники из Иркутска) и по новой забинтовал. Наконец-то, кажется, рана моя стала заживать, а то, как я её получил на третий день похода на мысе Швец, всё не заживала, гноилась, и опухоль была, и краснота. А вчера заметил, что стало чуть получше, сегодня ещё лучше, теперь уверен – заживёт! Сустав мой тазобедренный ведёт себя вполне терпимо, только когда сильно устанешь, даёт о себе знать. Теперь уже немного осталось, выдержит.

Нам сегодня надо уходить, несмотря ни на какую погоду, иначе не успеем на поезд, надо быть в Иркутске 6-го, вечером. Сварили на завтрак молочную кашу, поели плотно и стали собираться. Соседи наши тоже встали, тоже укладываются, чтобы двинуться дальше вдоль озера. Дождик продолжает брызгать помаленьку, но это теперь неважно, его не переждёшь. Мы надели на себя всё водозащитное, что у нас есть, и зашагали к «дому». И только тронулись, дождик, как по мановению волшебной палочки, прекратился, нас это сильно обрадовало. Идти вниз под уклон вдоль Селенгинки легче, чем вверх, но идём очень осторожно – камни мокрые, да и с веток ещё продолжает капать вода. Обедать остановились на стоянке, где ночевали три дня тому назад, застали там группу туристов, они до озера из-за дождя не дошли и возвращаются назад. Они из Ангарска, молодые, два парня и две девушки. Мы с ними поговорили, они тоже собираются на Тёплые озёра, и, пока мы обедали, они ушли. А мы через полчаса следом.

Ветер к этому времени тучи все поразогнал, появилась голубизна в разрывах и даже солнышко временами, идти стало веселее. Прямо на тропе наткнулись на лисички, остановились, нарезали полпакета, вот будет на ужин вкуснятина. Около пяти часов вечера вышли на стрелку, где сливаются Селенгинка и Снежная, на базу, которая пустовала в прошлый раз, когда мы шли на озеро. Теперь на ней шумно и весело. Здесь остановилась большая группа туристов-водников, они прошли на катамаранах всю Снежную и остановились на отдых. После пережитых опасностей и волнений (а Снежная – река очень высокой категории сложности, не то 5-й, а может даже, 6-й) ребята расслабляются, дурачатся, веселятся. Мы попросили, и они без разговоров перебросили нас на другой берег Снежной, всё произошло очень быстро. Вместе с той четвёркой туристов, с которыми мы встречались в пути, нас посадили на катамаран верхом на «бананы», как на лошадей, рюкзаки загрузили посередине, и два парня, сидя на корме, могучими взмахами вёсел погнали судно вдоль берега против течения до устья Селенгинки. Там они резко повернули вдоль неё, и струя Селенгинки вынесла нас на середину Снежной, а дальше до берега ребята догребли махом. Всё произошло очень быстро, и впечатления остались захватывающие. Обе речки бурные, несутся с шумом по камням, и волны приличные, а мы сидим верхом, свесив ноги к воде, и волны бьют по подошвам – нервы нам пощекотало. Но ребята – молодцы, классно управляют своей техникой, причалили нас живых и невредимых.

Четверо наших попутчиков сразу двинулись к Тёплым озёрам, до них километров десять, а мы прямо напротив переправы увидели хорошую стоянку, кучу дров на ней и никуда дальше не пошли, затаборились здесь. Речка рядом, и мы сразу пошли купаться. Здесь, в Снежной, не поплаваешь – унесёт, мы купались, придерживаясь за прибрежные камни, просто бултыхались в воде. После купания разыгрался аппетит, мы сварили суп харчо с грибами (грибов больше, чем супа) и вкусно поели. Потом я сел писать дневник, Татьяна сушила у костра свои вещички (постирала в Снежной), а ребята-сплавщики шумно веселились на том берегу, отмечали какой-то праздник, и слышно было, как окунают кого-то в воду. Небо чистое – всё растянуло, вечер тихий, хорошо. Пусть хоть последние дни порадуют нас хорошей погодой. Два дня дождей показали, как это плохо – жить в сырости. Хотя нет худа без добра: вчера мы целый день провалялись, никуда не ходили и хорошо отдохнули.

Ночь была звёздная и очень красивая, сквозь кроны деревьев звёзды проглядывали, как сквозь пальмы, такие здесь тополя, было очень красиво. Думали, и день нас порадует хорошей погодой, но обломались. К утру небо затянуло, солнце не показалось, хорошо, хоть дождя нету. Мы позавтракали рисовой кашей и полдевятого тронулись со стоянки. Тропа здесь хорошая, торная, идёт по пойме Снежной, только много поваленных деревьев, приходится их перешагивать, а то и перелазить. На полпути дошли до ручья Тальцын, перешли его по толстому дереву, как по хорошему мосту, на другом берегу сели отдохнули. Отсюда тропа расширяется, она уже больше похожа на дорогу с двумя колеями. И только мы по ней пошли – стал накрапывать дождик: сначала изморось повисла в воздухе, потом всё сильней и сильней, разошёлся не на шутку. Мы сразу «зачехлились», но всё равно, пока дошли до базы отдыха на Тёплых озёрах, промокли до нитки. Как дошли до первых строений, встали под первый попавшийся навес от дождя, а он всё поливает и поливает. Я сбросил рюкзак и побежал в здание администрации, чтобы устроиться на ночлег под крышей, под таким дождём в палатке мы замёрзнем, на улице похолодало. Дежурная отнеслась ко мне благосклонно, но мест свободных нет, все домики заняты. Посоветовала зайти через пару часов, может, что-то освободится.

Я вернулся к Татьяне, и мы пошли пережидать дождь в кафешку, там не капает. Прошли по территории базы, она совсем не изменилась с тех пор, как я здесь бывал, восемь лет назад. База была построена ещё в советское время одним из предприятий Ангарска; в годы перестройки, как и всё, перешла в частные руки, но действует и сейчас и пользуется большим спросом, народа здесь всегда много. Но сейчас, в связи с дождём, никого не видно, сидят по своим домикам. В кафе встретились со своими старыми попутчиками, с которыми переправлялись через Снежную, они тоже прячутся здесь от дождя. Мы сразу взяли горячего чая, стали греться, да заказали позы бурятские, их стали для нас готовить. Отогрелись, подсохли немного, и я побежал опять в администрацию насчёт места в домике. Ура, место нашлось! Дала мне дежурная ключ от домика № 14, причём никаких документов не оформила, просто я отдал деньги за одни сутки – 900 рублей, а она мне ключ, никакой бюрократии. Видимо, кто-то не выдержал испытания дождём, уехал, и нам отдали этот домик.

Мы обрадовались, схватили свои рюкзаки и перетащили их в домик. «Избушка на курьих ножках» – так я называю эти домики. По размеру это – вагонное купе, не больше, так же две шконки по бокам и окошко маленькое напротив двери. Но крыша над головой есть – и это самое главное. Заселились, посидели немного – холодно. Мы ведь мокрые, а отопления здесь никакого нет, летний домик. Пошёл я опять в администрацию просить обогреватель, хоть он и не предусмотрен в целях пожарной безопасности. Дежурная сжалилась и отдала нам свой электрический «ветродуй», говорит, авось не замёрзну за одну ночь. Тут мы воспряли! Врубили обогреватель на всю катушку, сняли с себя всё мокрое, развесили сушить, а сами оделись в сухое и наконец-то согрелись. А когда согрелись, почувствовали и голод не на шутку. Пошёл я в столовую, где кормят работников базы (в кафе цены заоблачные, меньше чем на 1000 рублей не поешь), договорился, что нас покормят, видимо, готовят с запасом, остаётся. Вот так мы и поужинали – первое, второе, третье – наелись до отвала, и всего за 500 рублей.

После ужина Татьяну разморило и потянуло на сон, она забралась в тёплую постель и уснула. А погода стала налаживаться – поднялся ветерок, разогнало тучи, и дождь прекратился. Я надел свою просохшую одежду и пошёл побродить по окрестностям, я ведь здесь бывал, и не один раз. Здесь три озера, база стоит на самом большом и красивом – Изумрудном, вода в нём с зелёноватым отливом. А ещё есть озеро Мёртвое и озеро Сказка, они поменьше и отделены от Изумрудного небольшими перешейками. Я за час обошёл все три озера, посмотрел места, где собирал раньше чернику, её здесь было видимо-невидимо, собирали вёдрами. Черники я не нашёл ни одной ягодки, видимо, нынче неурожайный год, зато наткнулся на лисички и нарезал с полведра, нож у меня всегда в кармане. Нам грибы уже ни к чему, готовить мы больше не будем, отдам завтра их поварихе в столовой, грибы хорошие.

После прогулки, согревшись от ходьбы, захотелось искупаться. Я зашёл в домик, переоделся и сбегал на озеро поплавал немного. У озёр только название – Тёплые, на самом деле они тёплые только по сравнению с Байкалом, от которого они совсем недалеко. А вода в них градусов 20–22, не больше, но купаться вполне можно, поэтому сюда и едет народ. Живут в маленьких домиках с удобствами на улице, но имеют возможность искупаться не в ледяной байкальской воде, а в нормальной прохладной и любоваться необыкновенными красотами. Рядом гора Верблюд, гора Шапка Мономаха, с которых открывается панорама Байкала, реки Снежной, хребта Хамар-Дабан. Вот и сегодня вечер выдался необыкновенно живописным: рваные тучи расползаются между гор, лучи заходящего солнца освещают их каким-то необыкновенным фантастическим светом – картина потрясающая. Люди повысыпали на берег озера – восхищаются зрелищем, фотографируют. Я тоже запечатлел эту красоту и удалился в свой «скворечник» – спать.

Ночью проснулся от дикой жажды, видимо, сказался плотный ужин в столовой. А водой днём запастись не догадались. Оделся наощупь, чтобы не разбудить Татьяну, и пошёл за водой. Озеро рядом, но пить из него рискованно, много людей купается, как бы чего не подхватить. Пошёл на Снежную, до неё с полкилометра. Время два часа ночи, темень, никого нет. Дошёл до берега, спустился кое-как с обрыва к воде, набрал полторашку, напился сам и принёс в домик, Татьяне. После этого уснул до утра.

Утро выдалось ясное, солнечное, после вчерашнего дождя зелень вся умытая и сверкает бриллиантами на солнце. Мы встали, настроение хорошее, после вчерашнего «душа» никаких последствий – ни кашля, ни простуды, вот что значит стерильный горный воздух! Нам в обед надо отсюда уходить, чтобы к вечеру добраться до Иркутска (у нас поезд!), а с утра мы отправились на прогулку, надо же Татьяне показать здешние места, вчера под дождём не до того было. Мы обогнули по тропе озеро Изумрудное, зашли на озеро Мёртвое – оно безлюдно, да к нему и подойти плохо, берег болотистый. После Мёртвого вернулись к Изумрудному, зашли в часовенку. Часовню построили совсем недавно, раньше её не было. Она стоит на небольшом мыске как раз напротив базы отдыха – золочёный купол сверкает на солнце, бьёт «зайчиком» по глазам. В часовенке побывали – пошли через перешеек на озеро Сказка, до него совсем недалеко, метров триста. Спустились к озеру – действительно сказка! Утреннее солнце чуть поднялось над горами, Шапка Маномаха правильным конусом встаёт прямо над озером и отражается в неподвижной глади. Мы не могли не искупаться в этой красоте – вода чистая, прозрачная и какая-то ласковая, мягкая, совсем не холодная – плаваешь, и выходить из неё неохота. Накупавшись, разожгли костерок на берегу, сварили лёгкий завтрак и чай из брусники, после завтрака полежали на берегу, позагорали.

Потом вернулись на базу к озеру Изумрудному. Здесь, в отличие от вчерашнего, полно народа – купаются, играют в волейбол, катаются с водяной горки и с визгом летят в воду. Пляж, как в Сочи, плотно усеян телами, мы тоже нашли местечко, расположились среди публики, а её всё прибывает. День разгорается жаркий, все тянутся к воде, и от наплыва тел озеро, кажется, вот-вот закипит. Мы тоже купались, валялись, загорали, пока не подошло время уходить. А так не хочется – день замечательный, солнечный и жаркий, только отдыхать. Но нам вечером надо быть в Иркутске, поэтому в два часа дня мы вышли с базы и зашагали на станцию Выдрино, до неё семь километров. Дорога идёт вдоль Снежной, пока шли, мы два раза искупались. В ней-то вода холодненькая, хорошо освежает. Так, с остановками и купаниями, дошли до станции, до электрички оставалось ещё почти час. Мы расположились в тени под ёлками, я сходил в магазин, купил продуктов и, конечно, мороженое. А тут и электричка подошла, которая в 10 часов вечера привезла нас в Иркутск. В 11 часов вечера я посадил на поезд Татьяну, и мы с ней расстались, а мой поезд пришёл через полтора часа. Так мы и ехали домой в Новосибирск друг за другом по Транссибирской магистрали.

Вот так закончилось наше путешествие по Байкалу. Для меня оно было не самым сложным, бывало и покруче, но для Татьяны трудностей было вполне достаточно, она вполне прочувствовала, что такое Байкал. Можно сказать, что поход был удачным – мы много прошагали, много увидели, встретились с интересными людьми, набрались впечатлений. Порой было трудно, да! Но ведь за всё надо платить, вот мы и платили. И, слава богу, обошлось без больших травм, вернулись здоровыми.

До свидания, Байкал!

Вот и началось моё путешествие, замыкающее звено вокруг Байкала. Вернее, началось оно гораздо раньше, почти год тому назад, когда я только вернулся из похода в прошлом году. Началось в моей голове. Остался самый «лакомый» кусок Байкала – северо-восточный берег от бухты Хакусы до Усть-Баргузина. Здесь и Баргузинский заповедник с его медведями, здесь и скальные прижимы, а самое главное – много больших рек, и их надо как-то форсировать. Сколько дум я потратил на выдумку самых хитроумных способов преодоления этих водных преград! Всё это мне предстоит опробовать. Взял с собой небольшой надувной плотик и метров 60 капроновых строп, а ещё большой полиэтиленовый мешок, чтобы в него вошёл рюкзак, тогда он сам может плавать и служить плавсредством. Вот с такой подготовкой я отправился нынче в поход. И ещё перед отъездом опробовал перцовый баллончик, а то таскаю его три года и ни разу не применял, а может, он и не работает? Нет, убедился – работает, метра на полтора облачко вылетает, это немного, конечно, но лучше, чем ничего.

Дома меня хорошо проводили, в Кольцово Настя с Женей (дети) пришли на автобусную остановку, а Татьяна и Света (сестра) провожали уже до поезда, дождались, пока поезд не ушёл. И всё, остался я наедине со своим рюкзаком (на туристском жаргоне – «клиентом») и мыслями. Ехал на верхней полке, тихо и спокойно, читал книгу и разгадывал кроссворды. Попутчики попались все молодые, неразговорчивые, трёх слов не сказали за всю дорогу, все сидят в своих телефонах. Уже в самом конце пути ко мне подсел мужик из другого купе, видит, что я свой огромный рюкзак стащил с полки, подсел, поговорили. Они с женой едут в Нижнеангарск, оттуда на байдарке пойдут до Усть-Баргузина, то есть попутно со мной. Они должны меня догнать, договорились, что будут смотреть на берег, так что, возможно, пересечёмся.

В Северобайкальск приехал полдвенадцатого, и, на удивление, ни одного таксиста на площади. А мне надо в порт, чтобы на теплоходе добраться до бухты Хакусы. Мужик на остановке подсказал, что до причала можно доехать на автобусе, я минут десять подождал – и прекрасно доехал до пристани. Спускаюсь на причал – отчаливает комфортабельный катер, я спросил провожающих – оказалось, на Хакусы, как раз куда мне надо. Я помахал, крикнул, они снова причалили, взяли меня на борт, и через час катер был уже на другом берегу Байкала. Пока плыли, я разговорился с матросом этого катера, Василием, мужичок уже в годах, близкого мне возраста. Говорили обо всём, и кроме всего прочего он подсказал, что лесника в Хакусах зовут Евгений Погребняк, показал его дом на берегу, у него возможно остановиться. Для меня это ценно.

Сойдя на берег в Хакусах, осмотрелся – всё здесь по-прежнему. Я был здесь два года тому назад. Тогда я шёл с севера, а впереди горела тайга, и я дальше не пошёл, вернулся в Северобайкальск и даже в источниках не искупался. А сейчас первым делом пошёл на источники, погрелся в тёплой воде, понежился. Здесь за сутки платишь 150 рублей – и можешь хоть весь день купаться. Ванны под открытым небом, вокруг деревянные бортики и дорожки, можно посидеть, свесив ноги в воду, или полежать. Всего четыре ванны – от чуть тёплой до горячей. Я в двух посидел, погрелся, но недолго, сразу нельзя. Потом лежал отдыхал на скамейке. Небо хмурится, прохладно, но после тёплой ванны не холодно.

Принял ванны и почувствовал аппетит, заглянул в столовую – обед уже кончился, но, может, что осталось? И надо же – осталась как раз тарелка супа; повар, женщина, мне её разогрела, и я с хлебом умял за милую душу. А ещё налили мне стакан компота и булочку дали, так что пообедал я вполне прилично. Пытался расплатиться – ничего с меня не взяли. Но я договорился, что ужинать тоже приду, только за деньги.

После обеда пошёл в дом лесника, он стоит на самом берегу Байкала, надо же представиться «хозяину» владений, куда я вторгаюсь, да и насчёт ночлега, может, договорюсь. Дом большой, дверей много, я стал торкаться в каждую, пока не попал в нужную. Лесник, видимо, отдыхал после обеда, я это понял по его всклокоченному виду, когда он вышел на мой стук. Я представился, коротко рассказал, что пойду вдоль Байкала на юг – он среагировал на это совершенно безразлично: хочешь – иди. А что ему беречь? Тайга в той стороне погорела в 2015 году, большего вреда нанести невозможно. Ещё я спросил насчёт ночлега, и он без разговоров отвёл меня в одну из комнат, в ней две кровати и тумбочка – ночуй. Крыша над головой есть, это хорошо, тем более что погода неустойчивая, нет-нет да пробрызнет дождик. Я достал спальник, раскинул на кровати и развалился отдохнуть. Попробовал включить свет – есть, это совсем здорово!

Лежал, читал, писал дневник – отдохнул хорошо и пошёл снова на горячий источник. По дороге попробовал позвонить домой – но МТС здесь не берёт, это плохо. Пришлось опять обращаться к людям, попросил позвонить у женщины, которая дежурит на источнике, она без разговоров протянула телефон. Подозревая, что денег с меня опять не возьмут, я очень коротко сообщил домой, что Байкал я пересёк и что у меня всё в порядке – секунд десять, не больше – и отдал телефон. После этого я второй раз за день залез в ванны, минут по десять лежал в воде, грелся, потом лежал на деревянном бортике, отдыхал. К вечеру начал накрапывать дождик – лежишь разгорячённый, а тебя холодным душиком сбрызгивает, довольно острые ощущения.

Здесь, на источнике, пока купался, разговорился с группой отдыхающих из Екатеринбурга, они приплыли сюда на катамаране. И оказалось, что катамаран этот моего знакомого – Владимира Ивановича Алмаши, с которым мы познакомились два года тому назад недалеко отсюда, в губе Тукаларагды, наши палатки стояли рядом. А сегодня вечером он сам должен приплыть сюда, привезти двух австралийцев, так что я надеюсь с ним увидеться. Вот так – гора с горой не сходится, а человек с человеком – запросто!

Полвосьмого пошёл на ужин в столовую, меня накормили уже, как своего, ужин обошёлся в 250 рублей, недорого. А после ужина я направился на стоянку своих новых знакомых, они стоят табором прямо на берегу Байкала, метрах в трёхстах от причала. Сидели у костра, разговаривали, они меня расспрашивали о моём путешествии, и больше всего всех интересует вопрос о медведях. А я на берегу Байкала ещё ни одного и не видел, только следы да кучи вонючие. Уже на закате солнца приплыл Владимир Иванович, увидел меня – удивился, узнал, конечно. Мы с ним обнялись, потом сидели вместе у костра, пили чай, разговаривали о прошлых и будущих путешествиях. Уже стемнело, когда я ушёл к себе спать. День выдался насыщенный, и спал я без сновидений, ни комары, ни мыши мне не мешали.

Проснулся в 6 часов – выспался. Встал, собрал рюкзак и пошёл купаться на источник, а оттуда – сразу в путь. По пути тормознулся немного на стоянке Владимира Ивановича, там уже все проснулись, толкутся у костра, дежурный печёт им на сковородке оладушки. Мне такие деликатесы не грозят. Я около них позавтракал остатками продуктов с поезда, попил чая, и мы сфотографировались все вместе на прощание. Путь мой на юг. Впереди песчаная коса, а в конце её, километрах в трёх, торчат скалы мыса Аман-Кит, как-то удастся их пройти? По описаниям в обход мыса есть тропа по тайге, но удастся ли по ней пройти после пожаров? Сегодня увидим.

Тропу я увидел, немного не доходя до скал: к наклонной лиственнице прибита дощечка с буквами ББТ (Большая Байкальская Тропа) и стрелка влево. Я остановился отдохнуть и посмотреть, что за тропа. Тайга вся сгоревшая, многие деревья упали и образовали завалы. Но тропу чистили, похоже, в прошлом году, волонтёры обычно этим занимаются. В завалах сделаны пропилы, нанесена маркировка на деревьях, пройти можно. Только далеко ли прочищена тропа? Решил попробовать пройти по берегу, а если уж упрусь в непроходимые прижимы, вернусь и пойду по тропе.

Пошёл на мыс. Весь он топорщится камнями причудливой формы, одна из скал похожа на профиль Пушкина. Лезу по камням, перебираюсь через поваленные деревья, их много попадало после пожара. Порой приходится спускаться в Байкал, брести по колено в воде, потом опять камни, скалы, завалы. Прошёл с полчаса и остановился. Мыс загнулся, и мне стал виден дальнейший мой путь: скалы почти вертикально уходят под воду, глубина, должно быть, большая, по пояс, а может, и больше, а купаться не хочется, погода не располагает – прохладно и ветрено. Я решил не мучиться, вернуться назад и идти в обход мыса. Опять преодолевал завалы, камни, броды, дошёл до указателя «ББТ», посидел отдохнул, немного обсушился, собрался с духом – и зашагал по тропе.

Печальное зрелище – горелая тайга. Деревья навалены, всё в саже, как ни осторожничаешь, а всё равно измажешься. Особенно трудно перелазить через деревья, под которые и подлезть нельзя, и перелазить высоко. Прыгаешь перед ним, прыгаешь, кое-как перелезешь. А под некоторыми приходится проползать на пузе – сначала снимешь рюкзак, сам пролезешь, а потом уже рюкзак тащишь. Выглянуло солнце, сразу стало жарко, и комарики повылазили, пришлось намазаться мазью. Хорошо хоть тропа обозначена краской на деревьях, иду уверенно, хотя и очень медленно. Гарь начинает зарастать травой, молодыми побегами ольхи, осины, но больше всего иван-чаем, его розовые султаны местами образуют целые поляны.

Через два часа дошёл до развилки, к сосне прибиты две стрелы с надписями: влево, вдоль Байкала – «пески», вправо, к берегу – «пещеры». Я пошёл по левой тропе, которая по тайге должна обойти скалистый мыс Турали и вывести меня на берег Байкала. Пошёл и очень скоро увидел, что дальше тропу никто не чистил, не маркировал и никто по ней после пожара ещё не проходил. Через полкилометра упёрся в сплошной лесоповал – лес обуглен и почти весь упал, образовав непроходимые завалы. Пришлось возвращаться к развилке, идти по правой тропе, к Байкалу, он угадывается в просвете между двух сопок. Минут через двадцать выскочил на берег – великолепный пляж, чистый песочек и столик со скамейками – туристы соорудили. Это бухта между двумя мысами – Аман-Кит и Турали, называется Большой Самдакан. Оба мыса красиво ощетинились скалами: сзади – Аман-Кит, его я обошёл по тайге, а впереди – Турали, его придётся проходить по берегу, по тайге я уже сунулся – не пройти. А пока я устроил привал: искупался, поплавал немного (много не поплаваешь – вода прохладная) и перекусил. Костёр разводить поленился, да и опасно – ветерок хороший гуляет, как бы не устроить пожар. Пообедал холодным – смешал талкан (ячменная мука), сухое молоко и шоколад, залил холодной водой, размешал и поел с пряниками – вкусно и питательно.

После обеда повалялся на песочке, отдохнул и в 4 часа двинулся дальше, на мыс Турали. Он очень живописен – скальные останцы торчат причудливыми перьями, чем-то напоминая Красноярские столбы. Одну скалу я назвал Глухарь, другую – Циклоп. Смотреть красиво, но идти очень тяжело. Пожар не обошёл стороной этот скалистый берег, горелые деревья попадали, образовав труднопроходимые барьеры. Сначала я шёл у самой воды, карабкался по камням, перелазил через поваленные деревья. Потом заметил повыше что-то похожее на тропу, поднялся, пошёл по ней. Догадался, что по этой тропе ходят к пещерам, на которые направлял указатель на развилке, где-то здесь они должны находиться. И действительно, через 40 минут дошёл до пещер, их две, рядом. Одна совсем маленькая, а вторая побольше, метров 30 длиной, а может, и больше, в глубине темно, ничего не видно, а фонарика у меня нету. Пещера представляет собой узкую высокую расселину, уходящую в глубину горы. Пол ровный, сухой, а недалеко от входа лежит большой плоский камень – жертвенный. На нём навалена куча подношений: кольца, зажигалки, сигареты, всякие безделушки и даже две вставные челюсти. А денег – просто немерено, и не только монеты, но и бумажные, даже несколько сотенных. Естественно, это всё предназначено местным богам – бурханам, и никто отсюда ничего не берёт. Хотя посетители здешние, туристы, я думаю, в большинстве атеисты и не верят во всякие сверхъестественные силы, но место глухое, дикое, мало ли что…

Около пещер я уселся с видом на Байкал, отдохнул, сделал записи в дневнике. От воды к пещере построена деревянная лестница, без неё сюда не забраться, значит, привозят туристов и на лодках. Смотрю на свой путь – и смотреть страшно, даже не верится, что здесь можно пройти. Я, пока шёл, весь перепачкался сажей, невозможно не запачкаться, перелезая через горелые деревья или ползком подлезая под них. День сегодня простоял без дождя, тучки по небу ходят, но и солнышко временами выглядывает, по тайге даже жарко было идти. А здесь, над Байкалом, ветерок гуляет; когда сидишь, не движешься, даже прохладно.

И ещё два часа я полз (именно не шёл, а полз, потому что ходьбой это назвать нельзя) по мысу Турали, а не дошёл даже до перегиба мыса, откуда откроется мой дальнейший путь. Всё те же камни, скалы, гарь, завалы, и конца-края им не видать. На привалах, невзирая на огромные камни, купаюсь, умудряюсь по ним потихоньку залезть в воду и освежиться, немного снять усталость. А устал к концу дня я порядочно, первый ходовой день похода достаётся тяжело. Много трудных мысов прошёл я раньше, но были они недлинными, перемежались ровными участками берега, а здесь иду полдня и впереди никакого просвета. В одном месте камни стали поменьше, я спустился к воде и зашагал с камня на камень, но недолго – опять пошли завалы. Солнце меж тем стало клониться к закату, а у меня уж коленки стали подгибаться, сел отдохнуть. Посидел, поразгадывал кроссворды, а потом что-то бросил взгляд вверх, а там среди сплошной гари стоит одинокая зелёная сосна (как она уцелела?), и склон под ней не сильно крутой. А дай-ка, думаю, здесь заночую, впереди-то встретится ли ещё что подходящее? И как я такое решил – дальше не идти, на душе сразу стало радостно – кончились мои сегодняшние мучения.

Вылез я наверх, посмотрел, где буду ночевать. Место не сильно ровное и с наклоном, но палатку поставить можно. Кругом всё сгорело, мох выгорел до земли, но я, чтобы палатку сажей не пачкать, нарвал несколько охапок иван-чая (он уже густо взялся вокруг), застелил пятачок под палатку. А перед входом, чтобы сажа в палатку не таскалась, настелил досок, их полно по берегу валяется, Байкал навыбрасывал. Дров заготовить – вообще не проблема, кругом завалы недогоревших деревьев, бери, сколько хочешь. И вода недалеко, надо только спуститься под обрыв к Байкалу. Всё приготовил к ночлегу и присел отдохнуть, завтра с новыми силами продолжу штурмовать мыс Турали.

Вечерний Байкал очень красив. Ветер стих, волны чуть плещут о камни. По этому берегу на обоих мысах, Аман-Кит и Турали, торчат «перья» скал, а на противоположном берегу чётко вырисовывается зубцами Байкальский хребет, и над ним слоями висят облака. Сижу, любуюсь и уходить неохота – такая благодать! Но надо, пока светло, готовить ужин и ложиться спать, завтра опять будет трудный день.

На ужин сварил овсяную кашу на сухом молоке и заварил чай из кипрея (это второе название иван-чая), но ел без аппетита – сильно устал. И лёг спать – долго не мог уснуть: всё камни, камни перед глазами, даже не камни, а огромные глыбы (такое было в детстве, когда ходили по ягоды, они потом перед сном всё стоят перед глазами). Но уснул.

Ночью часто просыпался, а под утро замёрз. Чуть рассвело, вылез из спальника и стал собираться, пока не жарко – пойду. Доел вчерашнюю кашу (хотя аппетита ещё нет, но тащить лишний вес неохота) и пошёл. Берег всё такой же каменистый, но иду потихоньку, с камня на камень перешагиваю. Так дошёл до оконечности мыса Турали, он встал неприступной стеной. Сунулся – бродом по воде не пройти – глубоко, остаётся один выход – лезть наверх в горелую тайгу и прорываться по ней. Залез, пошёл. Гора крутая, каменистая и сплошные завалы, всё переплетено. Я иду, как чёрт, весь в саже, пробиваю себе дорогу среди веток своей палкой, как саблей. Палка у меня берёзовая, мощная, я с ней приехал из Новосибирска, это мой посох, иду, на неё опираюсь. И здесь, на мысе Турали, меня постигло несчастье – от удара моя палка разлетелась на две части. Видимо, какой-то сучок оказался прочнее. Пришлось остановиться, срубить подходящую листвяжку и продолжать путь уже с ней, без палки вообще идти невозможно.

С горем пополам скалу обошёл, спустился опять к воде, сел отдохнуть на огромном валуне. Мыс «переломился», передо мной открылся дальнейший путь, а то, что прошёл, осталось за скалой, за поворотом. Дальше берег немного пониже, может, легче будет? Но камни, камни, сколько видит глаз, тянутся бесконечно. Купаться не очень хочется – ветерок с Байкала прохладный тянет, да здесь в воду и не залезешь, глыбы очень большие. На этом привале чуть не понёс ещё одну утрату: когда вытаскивал из клапана рюкзака пакет с картами, из него выскользнули очки, лупа и авторучка. Очки как-то задержались на камне, а лупа с авторучкой проскочили в щель между камнями – и тю-тю! – исчезли между валунами. Я посмотрел сверху, пошарил – ничего нет. Тогда я спустился, умудрился подлезть под камень – лежат в воде мои вещи, достал. Слава богу! Потеря вроде небольшая, но лучше без потерь, здесь взять негде; во всём надо быть очень внимательным.

А путь мой по берегу продолжается. Новую палку свою я на привале ошкурил (очистил топориком от коры), подогнал по росту, и теперь она мне честно служит – я на неё опираюсь. Когда иду, смотрю только себе под ноги, а чтобы посмотреть вдаль или в сторону – останавливаюсь. Иначе опасно, можно загреметь на камнях. И вот, в очередной раз остановившись, я увидел среди гари зелень – лес стоит несгоревший, а значит, в нём должна быть и тропа. Поднялся – так и есть, хорошая тропа идёт по террасе вдоль Байкала, я пошёл по ней. Прошёл немного – стоит аккуратный домик, дальше – ещё два. Вышел хозяин, познакомились – Алексей. Он мне сразу предложил чая, но я сначала сходил искупался, чтобы смыть усталость, да и сажу немного, а потом уже пошёл за стол. Попросил кипятку, заварил лапшу, а пообедав, стал чаёвничать вместе с Алексеем. Сам он с Нижней Тунгуски, как раз с тех краёв, где я в молодости работал в экспедиции, так что поговорить нам было о чём – вспоминали те далёкие места, родные нам обоим. Здесь он сторожит базу, хозяин периодически привозит отдыхающих – любителей дикой природы, но сейчас никого нет. Проговорили с ним часа полтора, хороший получился обед, отдохнул славно. На прощание я его сфотографировал около домика и зашагал дальше. Тропа вывела меня к «поющей» дюне Турали, я про неё читал, что в определённых погодных условиях её песок издаёт звуки – «поёт», но сколько ни прислушивался, ничего не услышал. Видимо, не та погода.

А после дюны тропы не стало, опять начались камни, глыбы, завалы горелого леса, опять – где бочком, где ползком, больше двух часов пробирался, пока гора слева кончилась, берег обнизился, и камни сменились галькой – мыс Турали закончился, я вышел в долину речки Ширильды. Идти сразу стало намного легче. Передо мной широкая низменность, и где-то впереди её пересекает речка Ширильды – первая речка, которую мне предстоит форсировать. Но, прежде чем форсировать речку, мне пришлось вдоволь побродить по воде. Возле реки путь мне преградил залив, глубоко вдающийся в сушу. Попытался его обойти по берегу и уже почти обошёл, но упёрся в болотину, пришлось лезть в воду и вброд по пояс выходить на сухое место. Хорошо, что вода прозрачная и дно видно хорошо, оно каменистое, не вязкое, так что перешёл нормально. Прошёл немного по берегу Байкала – ещё один залив, и опять далеко врезается в берег, видимо, когда-то это было руслом реки. Его я уже сразу стал переходить вброд, обходить даже не пытался – далеко. Перешёл, только низ рюкзака намочил немного, глубоковато оказалось. И только после этого я очутился на берегу Ширильды.

Берега у речки низкие, равнинные, заболоченные, течения почти нет, впадает в Байкал, как говорят, «в нулях». Сбросил я свой рюкзак, стал «тыкаться» в воду, искать брод. Ширина не очень большая, метров двадцать, можно и переплыть, если не найду. Но плавать не пришлось – сверху по речке спускался катер, два мужика рыбачили на реке и возвращались к Байкалу. Конечно, они меня взяли на борт. Оказалось, что они идут в Томпу, это мне по пути, километров пятнадцать отсюда, так что я не стал «выгружаться» на другом берегу Ширильды, а махнул с ними до Томпы. Пока плыли, поговорили. Они иркутяне, так же, как и я, обходят Байкал, с той лишь разницей, что у них быстроходный современный катер с «Ямахой» на кранце (кранец – это задний торец судна), а у меня только две ноги (одна из них хромает) да ещё палка в руке. Но цели у нас совпадают – обойти Байкал вкруговую. Катер называется «Добрый Вук» (прочитал на борту), а ребят зовут Дима и Олег Иванович (так они друг к другу обращаются). Пока плыли, я любовался природой. С моря хорошо виден Баргузинский хребет, его скалы чётко выделяются среди белых облаков, подсвеченных вечерним солнцем. Хорошо любоваться красотами Байкала, сидя в мягком кресле быстроходного катера, а не топая под рюкзаком и утирая пот с лица.

Томпу проскочили без остановки. Когда-то это была деревня, теперь же остались только метеостанция да несколько домиков на высоком берегу. Через два километра от Томпы в Байкал впадает река Томпуда, довольно большая река – и широкая, и глубокая, вброд её не перейти. Мои «капитаны» направили катер вверх по реке, там, на берегу, стоят несколько домиков, видать, какая-то база отдыха. В устье река нанесла много песка, образовались мели, так что пробирались очень осторожно – Олег Иванович стоял на носу с шестом и мерил глубину, а Дима стоял за штурвалом и слушал его команды, осторожно пробирался между мелей. Причалили около симпатичного домика – там оборудован причал, деревянная дорожка к дому, отдельно баня стоит и обширная веранда под навесом – всё для отдыха! Следом за нами причалили ещё два катера, такие же современные, мощные, комфортабельные. Оказывается, вокруг Байкала они идут компанией из семи человек на трёх катерах. Мужики все весёлые, разговорчивые, за словом в карман не лезут. На берегу познакомились со мной, ясно, что ночевать будем вместе.

Домик оказался на замке, никого нет. Мужики сразу обследовали всё вокруг: баня открыта, решили её затопить. Дрова взяли здесь же, в поленнице, воды натаскали из речки – через десять минут уже дым коромыслом валил из трубы. На ужин начали готовить уху – рыба есть, мужики на Ширильде наловили. Я тоже по мере возможности участвовал в хозяйственных хлопотах – дрова колол для бани, картошку для ухи чистил. Пока возились с ужином, смотрим, несётся моторка через все мели и прямиком к нам, лихо заскочила в заливчик и аж на полкорпуса выскочила на берег. Оказалось, приплыл хозяин. Вышел на берег серьёзный мужик в камуфляже и сразу заявил: «Это частные владения, почему вы здесь остановились?» Но и наши ребята не растерялись. В позу они, конечно, вставать не стали, просто двое самых дипломатичных отвели его в сторонку, объяснили ситуацию, что предстоит вечер отдыха с банькой и хорошим застольем и что Николай (так зовут хозяина) будет самым почётным гостем за столом. Итак, всё уладилось самым наилучшим образом: хозяин оказал искреннее гостеприимство, а весь коллектив проявил уважение к частной собственности.

Между тем поспела банька, мужики по очереди стали заходить париться. Я тоже пару раз заходил, попарился, потом окунался в реку – баня стоит на самом берегу, все выскакивают и сразу бросаются в воду. После купания уже и аппетит разыгрался, все посматривают в сторону котла, где варится уха. Но, прежде чем сесть за стол, все схватились за фотоаппараты – вечер порадовал обалденным закатом. День был нежаркий, серенький, а к вечеру все тучи собрались над Байкальским хребтом и в них, в их причудливые нагромождения, стало опускаться солнце, раскидывая свои лучи горизонтально над Байкалом. Зрелище потрясающее!

Потом был ужин на открытой веранде – с ухой, с водочкой, с шутками-прибаутками, как всегда, в большой хорошей мужской компании. Я выпивать не стал, отказался – в походе не пью. А ухи поел с удовольствием, и рыбы было много, так что наелся вволю. Потом попил чая и ушёл спать. Здесь, маленько в сторонке, есть небольшой домик, в нём стоят диван и кровать, я в нём и расположился, хозяин разрешил безо всякого. Ребята ещё долго сидели за столом, галдели, но мне это не мешало. Умотался я за эти два дня по камням да завалам, поэтому быстро отрубился, даже несмотря на писк комаров над ухом.

Утром проснулся от шума мотора – Николай с двумя нашими мужиками поплыли на рыбалку вверх по Томпуде. Они ещё с вечера загорелись добыть тайменей, Николай рассказывал, какие «поросята» стоят в ямах выше по реке. Вот поплыли.

Время уже 9 часов, утро ясное, солнечное. Народ после вчерашнего весёлого ужина ещё спит (за исключением уплывших рыбаков, им рыбалка дороже сна). Я развёл костёр, поставил свой котелок и сварил чай из листьев брусники. Чай получился красный, красивый и очень полезный для почек. Понемногу начали просыпаться ребята, «выползать» к костру, к столу. Они ночуют на своих катерах – у них там оборудованы спальные места. Я их угостил свежим чаем – пили, нахваливали, кто-то похмелился после вчерашнего. Сегодня они решили отдохнуть – никуда не пойдут, вот и я вместе с ними отдохну, мне это не помешает. Днём мы поближе познакомились, пообщались. Мужики нестарые, в районе 45–50 лет, все люди обеспеченные, у каждого какой-то бизнес: у Димы – два теплохода ходят по Байкалу, у Василия Ивановича – ресторан в Иркутске, у Олега Ивановича – сервисное предприятие. Да и остальные тоже небедненькие, это видно по их катерам, такой катер не каждый может купить, несколько миллионов стоит. Питаюсь я вместе с ними, они меня подкармливают. Пищу варят в большом казане на специальной подставке, я обеспечиваю костёр дровами. На обед сварили рисовый суп с мясом, опять обедали с водочкой, закусывали солёным хариусом (вчера посолили). А я специалист по чаю, варю травяные чаи, всем очень нравится.

День хороший, тёплый, я удобно расположился в мягком кресле на веранде и читал книгу, разгадывал кроссворды, то есть активно бездельничал с перерывами на обед и на ужин. Так и день пролетел, и довольно быстро. Опять был красивый закат, опять все его фотографировали. Тайменей наши рыбаки не поймали, приплыли пустые, ели вместе со всеми рисовый суп. А к вечеру опять затопили баню, опять было застолье с выпивкой и длинными разговорами, но я поел и ушёл спать – надо отдыхать. Завтра мужики собираются идти дальше – до реки Кабаньей, это около пятидесяти километров. Я хочу уйти с ними, проскочить этот участок на катере с ветерком, а не бить ноги по камням, к тому же проскочу очень опасную реку Шегнанду, которую вброд перейти невозможно. Вот с такими планами я и заснул, и комары мне не мешали.

Встал в 6 часов, сразу начал собирать рюкзак, чтобы не опоздать к выходу судов. Мужики тоже встали, собираются, готовятся к отплытию. Навели порядок на базе, весь мусор убрали, подмели территорию – чистота и порядок. Я спросил Олега Ивановича (он хозяин катера), возьмут ли они меня? Он ответил положительно. Когда встали, было тихо, а потом стал усиливаться ветерок, мужики занервничали – по волнам тяжело идти. Но всё равно около 8 часов утра отчалили, тронулись в путь. Пока выходили из залива, ещё ничего, волна небольшая – терпимо было. А как вышли на простор моря – тут и началось! Дело в том, что для правильной центровки, чтобы нос не задирался сильно вверх, мне отвели место в носовом отсеке, я уселся на ступеньку, с обоих сторон иллюминаторы – сижу любуюсь. А когда прошли мели, выскочили на простор и набрали скорость, моему хорошему настроению пришёл конец. Волны большие и бьют в днище катера, как отбойный молоток, несёмся, как по булыжной мостовой. А вот попалась особо крупная волна, нос катера аж взлетел, а потом, естественно, обрушился всей своей массой об воду. Удар был такой сильный, что мне показалось, что мой позвоночник рассыпался. Вода только с виду мягкая, когда об неё ударяешься, она становится, как железо. Мне сразу стало ясно, что следующего удара я не перенесу, стану инвалидом, и я сполз со ступеньки на пол, принял горизонтальное положение. Локтями я упёрся в ступеньку, чтобы хоть маленько амортизировать удары, а под зад подложил поролоновый мат. И всё равно каждый новый удар болью пронзал всё тело, как нос взлетит на волне – сердце останавливается в ожидании удара о воду. Уже и в иллюминатор смотреть не хочется, а хочется только, чтобы всё это скорее закончилось. Мои «капитаны» – один с картой, другой за штурвалом – находятся в середине катера, там амплитуда этих взлётов поменьше, да и они стоят на полусогнутых ногах, приседая, амортизируют удары.

Так мы проплыли больше часа. Слышу, ребята переговариваются, что надо бы найти бухточку, остановиться, переждать непогоду, а то и суда разбить недолго. Я молю Бога – скорей бы, сил моих больше нет терпеть это издевательство над организмом. Наконец, слышу, Олег Иванович говорит другим судам по рации: «Идём в губу Туркукит, на отстой». Зашли в губу, это довольно уютная бухточка, там и волн почти нету, бросили якорь метрах в пятидесяти от берега. Следом подошли два других катера, пришвартовались к нашему, сцепились все три воедино, стали, как одно судно. Так можно свободно ходить с одного на другой катер, чтобы вместе собраться, пообедать, например. Мужики делятся впечатлениями о сегодняшнем шторме, думают, что дальше делать. Я сразу попросил, чтобы меня высадили на берег, такое плавание я больше не вынесу. Катером к самому берегу не подойти, можно побиться о камни, для этого на самом большом катере есть резиновая лодка. Мужики её быстро отвязали, спустили на воду, и один из них, Игорь, свёз меня на берег. Перед расставанием мы все хорошо попрощались, пожелали друг другу удачного завершения похода и обменялись адресами; почти два дня, проведённых вместе, здорово сблизили нас.

И я остался снова один на берегу. Погода пакостная – ветер, идёт дождь, мне пришлось сразу «зачехлиться». Всё тело ноет после такой «прогулки»: левую руку поднять не могу, шея не ворочается, лучше бы я пешком прошёл эти километры. Но кто знал? Берег дикий, каменистый, я расположился на большом бревне, распалил костёр пожарче – дров кругом полно, плавником усеян весь берег. Я сварил чай, съел одного омулька (мужики дали в дорогу четыре штуки) и зашагал по камням на юг. Идти очень непросто – камни громоздятся как попало: то крупные, то средние, а то такие валуны преградят дорогу, что приходится искать какие-то проходы, карабкаться, а то и лезть в воду, проходить бродом. За два часа дошёл до мыса Понгонье (второе его название – мыс Толстый, ещё один), устроил привал. Мыс образован большими валунами и выдаётся пологой горой в море. На оконечности, обложенный камнями, стоит столб с обозначением мыса, это уже работники Баргузинского заповедника поставили, от реки Шегнанды началась его территория. А Шегнанда у меня осталась позади, я её проскочил на катере и не видел, как – изнемогал под ударами стихии. Уже три больших реки (Ширильды, Томпуду и Шегнанду) преодолел, не замочив ног, это хорошо. Следующая – Кабанья, но до неё ещё далеко, дня три топать.

Сидел на мысе Понгонье, отдыхал, наблюдал, как волны красиво разбиваются о камни, и писал дневник. Дождик вроде прекратился, но всё затянуто, в любую минуту может начаться опять. Другого берега Байкала не видно, а впереди, сколько видно, всё камни и камни. По карте в обход этого мыса есть тропа, но наверх, в тайгу, не выбраться, после пожаров образовались страшные завалы, все тропы завалило, не продраться. Так что буду ползти дальше потихоньку по берегу, ещё один мыс, Шираки, пройду, после него камни должны закончиться, но до него километра четыре.

Дошёл и до мыса Шираки, отсюда открылся мой дальнейший путь, видно километров на десять. Берег впереди низкий, так что больших глыб не будет, должно быть полегче. Здесь тоже больших валунов не стало, но камни, сплошные камни так и тянутся. А у меня вдобавок к хромой ноге не ворочается шея – поворачиваюсь всем корпусом, и левой рукой ничего поднять не могу, рюкзак еле надеваю – болит плечо, видно, растянул связки. Это я так «прокатился» на катере. А теперь иду, еле тащусь. Я бы уже давно остановился на ночлег, но абсолютно негде. Слева гора уходит круто вверх сразу от прибрежной полосы, а между горой и Байкалом сплошные каменюки. В одном месте с полкилометра тянулись очень красивые камни – хорошо обкатанные, разноцветные, один к одному, а по размеру похожи то на мячик, то на дыню, то на арбуз.

Пока сидел отдыхал, на меня выбежал маленький соболишко, остановился в метре от меня (наверно, впервые увидал человека) и юркнул меж камней обратно в тайгу. А ещё на одном из привалов сегодня наблюдал, как выводок утят учился летать. Они взлететь ещё не могут, так крыльями машут изо всех сил и скользят по воде, пока силы не кончатся. Потом отдохнут – и опять несутся, машут крыльями. Долго я сидел наблюдал – всё здесь непуганое, кто сюда заберётся в эту глушь?

К вечеру дождик прекратился, один раз даже солнышко проглянуло, но всего на одну минутку, а потом опять всё затянуло. После мыса Шираки ещё с час тащился по камням, а потом они резко кончились – я оказался в губе (заливе) Иринда. Камни сменились песчаной косой, идти сразу стало намного легче. И сразу же появились медвежьи следы, совсем свежие. Погода дождливая, а песок в следах даже не успел намокнуть, сухой – медведь только что прошёл, следы тянутся в моём направлении. Я, конечно, сразу проверил рукой перцовый баллончик в кармане (на месте, так просто меня не возьмёшь!), покричал ему, чтобы уступил дорогу (а что ещё можно прокричать – фантазия уже не работает, и сил нету) и зашагал по его следам. Теперь этих следов будет много – я на территории заповедника, всякая охота здесь запрещена, да и само посещение заповедника запрещено, и медведи чувствуют себя полноправными хозяевами, никого не боятся.

А дело уже к вечеру, я тащусь из последних сил, присматриваю место для ночёвки и тут – о, счастье! – увидел в лесу зимовьё. На карте оно не обозначено, но я в глубине души надеялся, что около речки Иринды должно быть зимовьё, и предчувствие меня не обмануло. Хорошо, что я его не проскочил, оно стоит в лесу на прибрежной террасе, мог проскочить запросто, тем более что время уже девятый час, сумрачно, но я вовремя поднял свой взгляд наверх и его заметил. Первым делом я сбросил рюкзак и растянулся на полатях, немного отдохнул, отдышался, а потом уже стал готовиться к ночлегу. Сходил на Байкал за водой, чтобы больше не выходить под дождь, а потом переоделся в сухое и развесил свои одёжки на просушку. Зимовьё хорошее, большое, рубленое из бруса, это даже не зимовьё, а дом, на нём прибита вывеска: «Баргузинский заповедник – находиться без письменного разрешения дирекции запрещено». У меня разрешение есть. Я заранее, ещё зимой, написал письмо директору заповедника Овдину Михаилу Евгеньевичу, рассказал в нём, что я иду вокруг Байкала, и мне остался участок с Баргузинским заповедником. Не очень я надеялся, но разрешение получил, мне его переслали по электронной почте. Теперь я иду с официальным разрешением директора, а не как в 2014 году – через Байкало-Ленский заповедник, контрабандно.

В доме есть железная печка, в углу стопка сухих дров – всё по закону тайги. Это замечательно – я целый день мокрый, хоть подсушусь да погреюсь хорошо. Растопил печку, поставил варить суп из пакета, в этот раз солянку, бросил в него немного овсяных хлопьев для густоты. Между тем совсем стемнело, свечки в доме нету, и у меня ничего такого нету, только отсвет от печки чуть-чуть освещает помещение. Но ничего, мимо рта ложку не пронёс, поел нормально. Пока ел, вспомнил, что сегодня у Игоря (брата) день рождения, хорошо он мне запомнится, надолго!

После ужина вышел на улицу и понял, как мне повезло с зимовьём. Темень непроглядная, холодно, всё затянуто моросью, мелкий противный дождь висит в воздухе. Вот бы я сейчас колотился в своей маленькой палатке, к утру в сосульку превратился бы. Вернулся в тёплое зимовьё, улёгся на нарах, но долго не мог заснуть – всё тело болит, как избитое (да меня в катере так колотило об пол, что иначе как избиением это и не назовёшь). Долго ворочался, искал удобное положение, чтобы было не так больно, да и ночью спал плохо, не спал, а мучился, еле дождался утра.

В 7 часов проснулся – светло, оглядел своё зимовьё, вчера в темноте толком ничего и не видел. Вышел на улицу – дождя вроде нету, но пасмурно, клочья тумана цепляются за окрестные горы. Тело всё болит, я опять залез в спальник, провалялся до 10 часов. На полке кто-то оставил журнал «Вокруг света» и толстый сборник кроссвордов, так что заняться было чем. Когда надоело валяться, встал, начал двигаться. Я ещё с вечера решил, что мне надо отдохнуть денёк-другой, «зализать раны», как я называю. Поэтому я никуда не спешу, двигаюсь плавно и размеренно. Проголодался – доел вчерашнюю солянку, замёрз – растопил печку, погрелся.

Часов в двенадцать резко подул ветер с Байкала, волны огромные поднялись и стали докатываться до самого берегового обрыва. А в окне, которое смотрит на Байкал, дыра с кулак, пришлось её срочно заделывать, а то задувает холод, неуютно. Через час ветер так же внезапно стих, и даже выглянуло солнышко – прекрасно! Я собрался и пошёл на прогулку, посмотреть свой дальнейший путь. Дошёл до речки Иринды, она впадает в Байкал метрах в трёхстах от зимовья. Речка небольшая, метра три шириной и неглубокая, перейти её легко, но ноги мочить неохота, поэтому я притащил пару бревёшек (их по берегу полно валяется), перебросил с берега на берег – вот и мосток готов. После речки идёт натоптанная тропа, прошёл по ней немного – красота! Это не по камням тащиться, завтра по ней пойду.

Вернулся к зимовью, сварил на обед овсяную кашу, поел, повалялся, почитал, подремал. Потом занялся делами. Починил рюкзак – стала отрываться левая лямка, я её накрепко пришил капроновыми нитками. Натаскал дров в зимовье – на вечер, да и после себя надо оставить, причём больше, чем было. Потом занялся экологией. Здесь, на кострище, скопилась целая куча консервных банок, я решил их ликвидировать, технология давно отработана. После себя я банок никогда не оставляю. Сначала пустую банку бросаю в костёр, чтобы с жести расплавилось и стекло олово, которым она покрыта от коррозии. Потом обожженную банку плющу обухом топора на камне или на пеньке в лепёшку, сгибаю вдвое – опять плющу, потом ещё и ещё раз. В результате получается небольшой кусочек железа, который можно забросить в тайгу в мох, через несколько лет он рассыплется ржавчиной и размоется водой. Вот и здесь я уселся на крылечке, притащил булыжник с берега и на нём переплющил все банки, которые скопились около зимовья – пусть будет хоть какая-то польза от меня.

Вечером сидел на завалинке зимовья, смотрел на Байкал, любовался закатом и писал дневник. Погода стоит прохладная, тепла нету. На Хакусах, откуда стартовал, на термометре было 17 градусов, да и сейчас не больше. Идти по такой погоде хорошо, но всё-таки хочется тепла.

Сегодня спалось получше, встал около семи часов, чувствую – отдохнул немного, пойду дальше. Перед отходом стал проводить «технические усовершенствования» своего снаряжения, а именно палки, на которую опираюсь. Во-первых, в верхней части палки прикрепил темляк, то есть петлю из тесьмы, как у лыжных палок, чтобы рука на неё опиралась. А то приходится всё время палку сжимать в кулаке, пальцы устают и немеют. Чтобы надёжно закрепить темляк, пришлось просверлить отверстие в палке, что я умудрился сделать с помощью ножа и топора, получилось. Во-вторых, сделал бо́тало, какое вешают на шею коням и коровам, чтобы их можно было быстро найти, когда пасутся. Но я не конь и, тем более, не корова, ботало я привязал не на шею, а к своей палке пониже темляка, чтобы оно при ходьбе болталось, звенело и медведи разбегались, орать на них всё время – голоса не хватит. Это ботало я изготовил ещё на прошлой стоянке на Томпуде. Там, среди хлама, я нашёл гайку, она мне послужила языком ботала, а колоколом приспособил консервную банку – пробил в ней отверстие, пропустил сквозь него шнурок и привязал гайку, банку закрепил на шнурке – всё, ботало готово.

Довольный своей рационализацией, я покинул так вовремя подвернувшееся мне зимовьё и двинулся дальше. По вчерашнему мостику, не замочив ног, перешёл Иринду, пошёл по тропе. Только радость моя была недолгой – тропа быстро кончилась, опять пошли камни, хоть и некрупные валуны, а где галька, где булыжники, но всё равно идти по ним тяжело – ноги подворачиваются, выкручиваются. Ботало моё побрякало с полчаса и разлетелось – перетёрся о банку шнурок, этого я не учёл. Но ничего, подвешу гайку на проволоку, она не перетрётся, а проволоку я найду, здесь по берегу всё, что угодно, можно найти.

После часа ходьбы попалось огромное сухое бревно, сел на него отдохнуть. Погода разгулялась, солнышко светит, и небо ясное, но жары нет, ветерок освежает. Передо мной вся губа Иринда красиво выгибается на север, и Байкал разноцветный накатывается небольшими волнами на камни. У берега волны зеленоватые, светлые, а дальше становятся голубыми, синими и почти чёрными – часами можно любоваться. На море никого не видно – далеко от людей ушёл, а на берегу тем более – кого здесь, кроме медведя, можно встретить? Над берегом тянется терраса, и по ней есть тропа, но я прошёл по ней с километр и спустился к воде – не понравилась. Во-первых, тропа медвежья, и идти по ней неудобно: медведи ходят след в след, и от них получаются круглые вмятины в шахматном порядке, под мой шаг они никак не попадают. Во-вторых, солнце пригрело, и повылазили мошка, комары, надо от них мазаться мазью. А в-третьих, тайга здесь тёмная, мрачная, идти по такой неприятно – можно лоб в лоб столкнуться с косолапым. В этом смысле идти по берегу безопаснее – видно далеко.

Среди дня перешёл речку Урбикан, она небольшая, чуть выше колена, но течение сильное, вода очень холодная. Перешёл и сел перекусить. Опять сделал талкан с шоколадом и сухим молоком, может, не очень вкусно, но питательно, силы поддерживает хорошо. Солнце уже поднялось высоко, жарко, я на каждом привале лезу в воду, остужаюсь. Вода прохладная, но купаться приятно, можно поплавать не спеша, расслабиться. После купания лежу на камнях, загораю, по карте отслеживаю свой путь. Противоположный берег хорошо виден, там, над Байкальским хребтом, кудрявятся белые облака. В 2014 году я оттуда смотрел на этот берег, а вот дожил, теперь отсюда смотрю на те места, где прошёл три года тому назад.

Берег низкий и пустынный, в основном галечный, по гальке тоже идти нелегко, ноги в неё проваливаются, разъезжаются. Между прочим, идти мне помогают медведи. Когда они идут по берегу, то всегда выбирают оптимальный путь, и натоптали целые канавы в прибрежной полосе, их хорошо видно. Я по этим медвежьим тропам и иду. Иду спокойно, не паникую, это два дня назад, когда я впервые увидел свежие следы на песке в губе Иринда, стало как-то неспокойно, а сейчас пообвыкся, стараюсь не думать о медведях и меньше смотреть по сторонам, только иногда оглянусь – не идёт ли сзади, да заору что-нибудь, чтобы шум создать. Перцовый баллончик тоже всегда наготове, лежит в самом ближнем кармане.

С мыса Урбикан открылся мой дальнейший путь, далеко-далеко чуть виднеется мыс Кабаний, даже не верится, что до него можно дойти. Но завтра, к вечеру, должен дойти, до него километров 20–25. Впереди речка Северный Бирокан, на карте не обозначено, но, может, на ней будет зимовьё. Вот было бы здорово, в палатке ночевать не хочется в этих медвежьих местах. Так я думал и тащился по бесконечной гальке. Для очередного привала наметил валяющуюся на берегу лесину далеко впереди, долго до неё тащился. Но дошёл – искупался, повалялся, поразгадывал кроссворды – целый час отдыхал. После привала только тронулся, прошёл метров пятьдесят – вот оно, зимовьё, стоит на высоком берегу. Знал бы, не останавливался бы на привал. Ясное дело, что я здесь остался ночевать. Хотя время ещё только 5 часов, но испытывать судьбу не стоит, вряд ли до вечера попадётся ещё одно. Зато отдохну побольше.

Опять это дом заповедника, на стене вывеска: «Баргузинский заповедник… и т. д.». Этот дом поменьше вчерашнего, но зато в нём много чего есть. Есть аккумулятор и лампочка под потолком, проверил – работает. Много книг на полке и продуктов, они подвешены в мешке под потолком. А ещё рядом с домом баня – с вёдрами, тазами и мочалками. Баню я топить не стал, а нагрел на костре воды, ещё ведро принёс холодной из Байкала и намылся в тазу горячей водой с мылом и мочалкой. Потом искупался в Байкале и сразу почувствовал зверский аппетит. На ужин наварил макарон целый котелок, натрескался до отвала и завалился отдыхать. Среди книг я увидел «Повесть непогашенной луны» Бориса Пильняка, это про смерть Михаила Фрунзе. Я её давно хотел прочитать, но в библиотеке не нашёл, а здесь, в тайге, – пожалуйста! За вечер эту повесть я прочёл, она о том, как врачи с подачи Сталина «вылечили» (зарезали) Фрунзе. После чтения завалился спать, ещё десяти часов не было.

Ночью проснулся в 2 часа, вышел на улицу. Тихо, темно, луны нету, я не знаю даже, что сейчас – наверно, новолуние. Всё небо в звёздах, звёзды крупные и какие-то мохнатые. Ковш Большой Медведицы висит прямо над Байкалом – красиво и сурово! Постоял, посмотрел, подышал байкальской ночью – и ушёл снова спать.

Утром в 6 часов проснулся, стал собираться. Первым делом отремонтировал своё ботало. Здесь, в зимовье, нашёлся кусок медной проволоки, я из неё сделал подвеску гайки внутри банки – теперь не перетрётся. Потом поклевал немного вчерашних макарон и запил их сладким чаем (сахар тоже здесь позаимствовал, я с собой не тащу, пользуюсь стевиозитом, это такой порошок из очень сладкой травы, стевии, маленькой баночки мне хватает на весь поход). Умываться не стал – по́том умоюсь (в смысле, вспотею), да и купаться буду на привалах. На море полный штиль, Байкал, как зеркало, не шелохнётся. На небе ни одного облачка, даже на той стороне, над Байкальским хребтом. Он освещён восходящим солнцем и чётко выделяется над Байкалом: внизу идеальная прямая линия воды и над ней скалистые горы, кое-где ещё снежники лежат, не растаяли.

По этой красоте я и потопал. Отошёл совсем немного от зимовья – на камнях совершенно свежая медвежья куча, наверно, ещё тёплая. Видимо, с утра миша на Байкал попить выходил, а меня услышал и скрылся. Я поорал для приличия, что он подлый трус и чтоб лучше мне на глаза не попадался, и пошёл дальше. Даже не взволновался, привык. Кричу не от страха, а для профилактики, чтобы слышно было, что я иду. Вспомнил песенку из кинофильма «Секретный фарватер», немного её переиначил и теперь пою периодически во весь голос:

Вот так юморю и тащусь-тащусь под палящим солнцем по медвежьим следам. На мелкой гальке и на песке хорошо видно, большой или маленький шёл медведь: чем шире и глубже вмятины от лап, тем, значит, крупнее был мишка.

В губе Якшакан на привал удобно расположился на выброшенном на берег бревне, искупался прямо в футболке, чтобы попрохладнее было идти в мокрой одежде. Мыс Кабаний понемногу приближается, уже не так страшно на него смотреть, к вечеру должен дойти. А впереди галька, галька, бесконечная галька, сколько глаз видит, меняются только размеры. Временами идёт галька с куриное яйцо и чуть крупнее, ноги на ней разъезжаются в разные стороны. Другой тип гальки – булыжники, она самая противная, я такую гальку называю «женские груди», потому что она по размеру как раз такая. Нога на таких булыжниках неустойчива, того и гляди подвернётся, и голеностопному суставу – каюк! В таких местах иду вдвойне осторожно, но всё равно сегодня один раз оступился, слава богу, обошлось без последствий, сустав выдержал. Медведи выбирают, где галька помельче, по крупной, видимо, они ходить тоже не любят. И я иду (вернее, тащусь с торбой за спиной) под палящим солнцем по их следам и вспоминаю анекдот про «сильную и смелую» ворону.

Этот анекдот я услышал на Алтае в Белокурихе, где отдыхал в санатории. В воскресный день была организована экскурсия на гору Круглую в окрестностях Белокурихи. Собралось человек пятнадцать, и под предводительством инструктора мы бодро двинулись в путь – с шутками, с песнями, весело. Всё было хорошо, пока подъём был пологим, но на самую вершину, метров пятьсот, тропа круто забрала вверх, пришлось поупираться. А среди нас была женщина, скажем так, не отличающаяся стройностью, её звали Галина, на этом подъёме она «сдулась», силы её покинули. И за берёзы она цеплялась, и на четвереньках ползла – из последних сил стремилась вверх вслед за группой. Мы с одним мужичком взяли её на «буксир» и под белы ручки кое-как затащили на вершину. А на вершине – красота! Солнце сияет, ветерок обвевает, весь Алтай под ногами. Инструктор в честь восхождения пустил по кругу фляжку с коньяком, все сделали по глотку, ещё больше воодушевились. Отдышалась и наша Галина, под общее возбуждение говорит: «Давайте, расскажу анекдот». И рассказала.

Осенью собрались птицы на юг улетать, и ворона к ним пристала: «Возьмите меня с собой, я тоже хочу на юге побывать». Птицы говорят: «Ты что, ворона, дура? Знаешь, как это далеко – и горы надо перелетать, и море, ты точно не долетишь и погибнешь». Но ворона пристала, не отстаёт: «Ну, возьмите меня, я сильная, я смелая, вот увидите – я долечу». Так пристала, что не отвязаться, и птицы сказали: «Бог с тобой, лети». И они полетели, и ворона с ними. Долго летели, долетели до гор – высокие горы встали на их пути. Птицы говорят: «Ворона, возвращайся, пока не поздно, горы высокие, ты их не перелетишь, погибнешь». Но ворона ни в какую: «Я сильная, я смелая, я перелечу!». И полетела. С большим трудом поднялась она на заоблачную высоту, с большим трудом перелетела горы, и полетели все они дальше. Летели-летели и долетели они до моря – конца-края не видать. Птицы опять говорят вороне: «Ворона, возвращайся, море ты точно не перелетишь, утонешь». А ворона опять своё: «Нет, я сильная, я смелая, я перелечу!» И полетела. А море огромное, летят-летят – и берега не видно. Стала ворона уставать, силы её кончаются, всё ниже и ниже её полёт, вот уже волны под самыми крыльями плещут – видит ворона, приходит её конец. И сил уже совсем нету, последние взмахи делает, и тут перед ней показался берег. Плюхнулась ворона на песок, крылья распластала, лежит очухивается, отдышаться не может, а птицы вокруг неё собрались, ходят, нахваливают: «Ну ты, ворона, сильная, ну ты смелая, мы гордимся тобой, ну ты молодец!» А ворона чуть отдышалась и говорит: «Да, я сильная! Да, я смелая! Но долбану-у-у-тая!!!»

Вот и я вроде той вороны, но уж больно хочется завершить начатое дело (обойти Байкал), ведь шесть лет шёл и совсем немного осталось. Дотяну.

Перед мысом Кабаньим сделал хороший привал, искупался, отдохнул. Он совсем рядом, с полчаса ходу до него. Где-то на нём в Байкал впадает река Кабанья, не знаю, как её буду форсировать. Она считается очень рыбной, может, рыбаки какие приплывут? А я с тех пор как меня высадили на берег, ни одной души не встретил, и ни одна лодка не проплыла. Только днём белый теплоход прошёл, но очень далеко, где-то на середине озера. Вот глушь так глушь! Моё ботало опять сломалось – переломилась проволока, и оторвалась гайка, которая бренчала внутри банки. Теперь только банка о палку колотится, звука стало меньше. Но ничего, в следующем зимовье ещё подремонтирую своё изобретение – не дам медведям спокойной жизни.

Как я обманулся! Прошёл этот мыс, который посчитал Кабаньим, а никакой реки нет, значит, это не он. А мыс Кабаний стал виден только отсюда, до него ещё километров пять. Я-то надеялся сегодня пораньше затабориться да отдохнуть, не получилось. Придётся топать дальше. Была бы дорога более или менее нормальная, можно было бы идти, но эта галька уже все ноги выломала. А денёк стоит ясный, жаркий, хорошо ещё, что ветерок с Байкала освежает. Топал ещё пару часов, пока дотащился до реки, значит, теперь я действительно на мысу Кабаньем, на правильном.

Река Кабанья впадает в Байкал двумя рукавами. Первый я легко перешёл по поваленному дереву, он неширокий, метров семь-восемь. А подошёл ко второму – это уже серьёзно, вся река течёт здесь. Мощная река, чувствуется и глубина, и течение, вброд её перейти нечего и пытаться – унесёт в Байкал. Берег пустынный, не видно ни людей, ни зимовья. Постоял, осмотрелся, посоображал. Вверх по речке метрах в двухстах просматривается перекат, река там широкая и, должно быть, помельче. Пошёл туда посмотреть – что-то делать надо. Тропы вдоль берега нет, дикие заросли – кое-как продрался к перекату. Ширина здесь метров тридцать, около моего берега неглубоко, можно пройти, но на середине и под левым берегом заметно глубже и течение сильное, вода бурлит по камням. Отсюда, издалека, трудно определить глубину, я решил сначала разведать брод налегке, без рюкзака, а потом уже принять решение. Вырубил палку покрепче и подлиннее, моя слабовата для такого дела, снял одежду, остался в трусах и ботинках (босиком по камням не пойдёшь) и пошёл. Пока было мелко, шёл легко, к середине вода дошла до бёдер, течение усилилось – пришлось напрячься. Вода бешено несётся перед глазами, стараюсь меньше на неё смотреть, чтобы не закружилась голова. Палку ставлю выше по течению, её прижимает ко дну, и я как бы вишу на ней, меня отрывает, а я вцепился и держусь изо всех сил. Трудно переставлять ноги – их отбивает течением, трудно и палку переставлять – её тоже норовит течение сбить. Вот так и двигался: сделал шаг, укрепился – переставляю палку; палку твёрдо поставил, закрепился на ней – делаю следующий шаг. Миновал середину, стал приближаться к берегу, глубина стала уменьшаться. Здесь я смог развернуться и вернулся на свой берег, понял – перейти можно. На берегу оделся, чтобы согреться – здорово замёрз, вода-то с гор, ледяная. Пока отогревался, подкрепился немного орешками да изюмом, отдохнул, собрался с силами и снова полез в воду. Теперь я иду с рюкзаком, рюкзак давит на плечи и добавляет мне веса, это хорошо, течению труднее меня сбить. Опять буруны волн, опять борьба с течением, но я двигаюсь точно по тому же месту, что и в первый раз, ориентир выдерживаю точно – и благополучно перебираюсь на другой берег. Довольный и счастливый, быстро одеваюсь и шагаю, чтобы согреться, под рюкзаком согреваешься быстро. Где-то здесь, на Кабаньей, находится Северный кордон заповедника, там должны быть люди и какие-то строения, надеюсь там заночевать.

Только отошёл минут пять от реки – навстречу идёт моторка. Эх, знать бы – подождал бы на берегу, и меня перевезли бы, не нужно было бы так рисковать. Но теперь дело сделано, хорошо, что всё обошлось благополучно. А немного погодя я был уже на кордоне. Егерь сразу спросил, есть ли у меня разрешение на посещение заповедника, я достал, показал – всё нормально. Егеря зовут Володей, он живёт в Усть-Баргузине, а здесь работает вахтовым способом: месяц отработает – потом сменяется. На кордоне большой дом, баня, ещё какие-то постройки – целое хозяйство. Кроме егеря я здесь увидел ещё двух молодых мужиков, оказалось, отдыхающие, из Москвы. Они приехали сюда порыбачить и отдохнуть, с ними сыновья лет семи, бегают вокруг, резвятся. У них тоже есть разрешение, оказывается, его можно купить, и стоит это двести рублей с человека в сутки. Мы быстро все перезнакомились, я развёл костёр (ребятишки мне помогали, вернее, я их учил разжигать костёр), сварил ужин. Ужинали все вместе под навесом в беседке, москвичи меня угостили немного колбасой. Потом пили чай из бадана, он здесь кругом растёт, чай всем понравился. Ужин с разговорами затянулся до темноты, но здесь это не проблема – на крыше стоит солнечная батарея, мы зажгли лампочку. После ужина один из москвичей, Михаил, долго разговаривал по телефону (у него спутниковый), решал какие-то производственные дела. А после своих разговоров предложил и мне позвонить домой, что я с удовольствием и сделал, позвонил Татьяне, сказал, что у меня всё в порядке.

Спал я в доме вместе с егерем, там устроены двухъярусные полати, я забрался на второй этаж. Среди ночи иногда попискивала рация, инспектора выходили на связь, но мне это совсем не мешало, спал, как убитый.

Утром опять взялся за ремонт своего ботала, с ним идти спокойнее. Гайка моя потерялась на бескрайнем байкальском берегу, а я сделал по-другому, без гайки: прикрепил ещё одну банку, на другом шнурке, рядом. Теперь две банки болтаются, колотятся друг о друга – хороший бряк получается! Распрощался я с жителями кордона и потопал дальше. Егерь Володя рассказал мне про дальнейший путь – будет тропа по кромке леса до реки Большой, там на реке стоит изба (кордон), инспектор дежурит. К вечеру я туда должен дойти, так что есть шанс опять ночевать под крышей.

По тропе идти хорошо – ровно и твёрдо. В правой руке у меня палка, я её переставляю в такт шагам, банки друг о друга брякают – всё живое вокруг разбегается. Идти легко, и настроение хорошее, а по берегу всё та же галька бесконечная, если бы не тропа – вот бы я тащился мучился. День стоит хороший, тёплый и солнечный, я на привалах купаюсь, загораю – так можно идти. Только прошёл часа два – начался горелый лес, дошёл и сюда прошлогодний пожар. Пошли вывернутые деревья, завалы на тропе, пепел под ногами. Сначала пытался обходить препятствия и возвращаться на тропу, но потом уткнулся в сплошную полосу поваленного леса, плюнул на это дело, спустился на берег и потопал снова по своей «любимой» гальке.

В три часа дня дошёл до речки Езовки, отсюда уже виден мыс, где впадает река Большая, до него три километра, планирую там заночевать. Езовка – речка небольшая, вполне можно перейти вброд. Но работники заповедника, видно, вброд ходить не любят, построили мостик. Мост старый, прогнувшийся, но пройти по нему ещё можно. Я перед самым мостом устроил привал – накупался, развёл костёр, сварил супчик, чай и развалился загорать. И вдруг услышал шум мотора – снизу идёт моторка. Я вскочил, стал одеваться, чтобы быть готовым к любому повороту событий. А лодка между тем направляется прямо ко мне, причаливает. Оказывается, это инспектор заповедника Анатолий разглядел меня в бинокль и приплыл, чтобы помочь мне – подбросить до кордона. Ему утром по рации передал егерь Володя с Кабаньего, что по берегу идёт турист из Новосибирска, чтобы он помог мне перебраться через реку Большую, вброд её не перейти. Вот он и приплыл. Я с радостью забрался в лодку, и мы с ветерком промчались мимо Большой, я её толком и не разглядел.

Причалили около вагончика, там нас встретил ещё один инспектор, Евгений, они вдвоём с Анатолием «держат оборону» на этом участке. Мужики молодые, очень гостеприимные, напоили меня чаем, указали свободное место в вагончике – отдыхай. Я повалялся, отдохнул, почитал. У них в вагончике много журналов «Огонёк» 80-х годов – эпохи перестройки, интересно было читать публикации по прошествии тридцати лет. А к вечеру я сварил суп харчо из пакета, поел хорошо. Евгений предлагал поужинать с ним, но я от угощения отказался – мужики заехали на вахту, продуктов лишних у них нету и магазина здесь нет, зачем злоупотреблять гостеприимством?

После ужина долго сидели с Евгением, разговаривали обо всём. Он местный, из Усть-Баргузина, рассказал мне много интересного. Рассказал о ставном неводе, который я видел в Баргузинском заливе два года назад – как его ставят, как достают из него рыбу. Ещё рассказал о птицах бакланах, которые расплодились на Байкале и нещадно жрут рыбу. Я вспомнил о необычных чёрных птицах, целую колонию которых встретил на озере Духовом в 2015 году. Тогда я не смог определить, что это за птицы, а теперь понял – это они и были, бакланы, очень неприятные птицы, а вдобавок, оказывается, ещё и вредные.

Вечером Анатолий уплыл на свой пост в двух километрах отсюда, Евгений уселся у окна с видом на Байкал и приступил к охране (как на границе), а я лёг спать. Самое «браконьерское» время с вечера и до трёх-четырёх часов утра, всё это время инспектор не спит, наблюдает и слушает Байкал. Если пройдёт лодка в какую-то сторону, он передаёт по рации на соседний пост, и так с поста на пост эту лодку «ведут». Если до следующего поста она не дошла, значит, где-то пристала или ставит сети, инспекторы плывут её искать. Вот так охраняют Байкал.

Эта ночь прошла спокойно, нарушений не было. Я проснулся – Евгений спит, он всю ночь дежурил. Я потихоньку собрался, чтобы его не разбудить, оставил записку со словами благодарности и двинулся дальше. Сначала была тропа, проскочил по ней километра два, но радость быстро кончилась – опять началась гарь, завалы, пришлось спуститься к воде, на камни. Опять галька, булыжники, а на мысе Чёрном опять пришлось карабкаться по огромным камням, а неприступные проходить бродами. Хорошо пропотел на этом мысе, после него уселся на бревно отдохнуть. Сижу на бревне, небо ясное, но купаться неохота. Разулся, побродил по воде, умылся, а раздеваться не рискнул – потный, а ветерок свежий, холодит хорошо. Мне сегодня надо дойти до Давши, это бывший административный центр Баргузинского заповедника. Раньше там был большой посёлок, жили и работали учёные-биологи, занимались изучением и разведением соболя, этого «мягкого золота». Сейчас управление заповедником перенесено в Усть-Баргузин, и Давша опустела, там живёт всего несколько человек. Я планирую там заночевать, думаю, место найдётся.

Целый день я шёл к этой Давше, огибал мыс за мысом, тащился по камням. Тайга вся сгорела (досталось Байкалу в 2015 году!), тропа завалена – не продраться, и мне осталась только тоненькая полоска камней вдоль воды. За мысом Чёрным пошли ещё мысы – Тоненький, Немнянда, и везде камни, камни, камни: и галька, и валуны, и глыбы. В одном месте попалась песчаная коса метров двести, так я по ней мигом проскочил – так приятно шагать по мокрому твёрдому песку, по приплеску. За день упал два раза, но оба раза удачно – на руки приземлился. Камни подвели. Вроде лежит устойчиво, а наступишь на него, он брык – и повернулся, а ты летишь, только успевай подставить руки. День простоял ясный, я купался на каждом привале. Приспособился в воду заходить с палкой, чтобы на камнях не поскользнуться. Пока купаюсь, палка плавает рядом, она деревянная, не тонет, а выходить из воды я опять её беру.

С мыса Немнянда увидел Давшу: домики красивые стоят по высокому берегу над бухтой, за домиками тайга зелёная, не сгоревшая – отстояли Давшу от пожара. Около 6 часов вечера я дошёл до первых домов. Одна улица тянется вдоль берега, а другая – перпендикулярно, в сторону тайги. Из ворот крайнего дома вышла женщина, спрашивает:

– Вы Егоров?

– Да, – отвечаю.

Она представилась просто:

– Вера.

И добавила:

– Мы давно вас поджидаем.

Вот так я познакомился с первым встретившимся мне работником заповедника. Здесь все уже знают, что идёт турист из Новосибирска, по рации с кордона на кордон «передают» меня. Пока мы с ней стояли посреди улицы, подъехал уазик, в нём замдиректора заповедника Владимир Петрович Сотников, познакомились и с ним. Спросили меня, долго ли я здесь пробуду (я сказал, что завтра пойду дальше), и определили меня ночевать в депутатский дом, это вроде гостиницы для начальства и высоких гостей. Вера меня туда отвела, открыла – шикарные апартаменты, всё выполнено в народном стиле: резьба по дереву, вышивки, картины на сибирскую тему, деревянные резные кровати – всё добротно и красиво. Есть свет, газ, всем можно пользоваться. Заикнулся об оплате – что ты, что ты, ничего не надо! И вот так на Байкале везде – гостеприимство и бескорыстие, нигде денег не берут.

Я спросил Веру про Куркину Ирину Ивановну, ей просил передать привет Владимир Иванович Алмаши, когда мы с ним виделись на Хакусах. Вера позвонила по рации, и та через 15 минут пришла, в руках пакетик со свежими огурцами, ясно, что со своего огорода. Мы уселись на крыльце, сидели беседовали на закате солнца, она рассказывала про жизнь в Давше.

Раньше здесь было 120 жителей, и была даже школа, но, когда управление Баргузинского заповедника перенесли в Усть-Баргузин, людей отсюда отселили, и осталось всего пять человек – Вера с мужем, она сама (Ирина) и двое метеорологов на метеостанции. Теперь на улице можно встретить медведей, они выходят порой к жилью и шарятся, чем бы поживиться, но людей не трогают. Я спросил, почему не видно в Давше собак, говорит – всех медведи сожрали, они их ловят только так (да, это я сам видел, на моих глазах медведь жрал нашего Бича в далёком 1969 году). Вот такая жизнь – ни больницы, ни магазина, продукты привозят теплоходом из Усть-Баргузина, до него километров 150, да вдобавок медведи по улицам бродят. Многие ли смогли бы так жить?

В Давше есть музей Баргузинского заповедника, Ирина в нём и директор, и смотритель, и экскурсовод. Мы с ней договорились, что утром она мне его откроет и проведёт экскурсию, часов в восемь, она за мной зайдёт. После этого мы разошлись, и я отправился в контору заповедника к Владимиру Петровичу Сотникову, он как раз в это время вёл сеанс радиосвязи с инспекторами. Просидел с полчаса с ним, поговорили, они были хорошими друзьями с Алмаши, когда тот здесь работал. Владимир Петрович мне рассказал, что через два дня, в выходные (сегодня среда), намечается торжественное открытие памятника соболю в бухте Сосновка. Ведь нынче исполняется 100 лет со дня образования Баргузинского заповедника, первого заповедника в России. По этому случаю в Сосновке должны собраться всё начальство, гости, корреспонденты, и будет, конечно, очень здорово, если я тоже там окажусь в это время, а это вполне реально – дойти до Сосновки за два дня, до неё километров тридцать.

Перед сном я ещё сходил на горячий источник, он метрах в трёхстах от домов, в пойме речки. Вера меня отвела туда, открыла дверь и показала, как включать воду. Снаружи дом над источником красиво отделан сайдингом, а внутри вообще шикарно всё отделано: картины из кафеля во всю стену, ковры на полу, красивые светильники. В помещении две ванны, я забрался в одну, набрал воды и лежал нежился в тёплой воде минут пятнадцать. Вода не сильно горячая, градусов 37, приятно после долгого пути полежать и расслабиться. После купания я закрыл дом, отнёс ключ Вере и пошёл «к себе» – готовить ужин. Сварил борщ из пакета, бросил в него немного макарон (борщ с макаронами – новое блюдо!) и вкусно поужинал – при электрическом свете, за хорошим столом, из красивой посуды. В честь такого праздничного ужина принял на грудь граммов пятьдесят, с устатка, закусил свежими огурчиками. А потом завалился спать. Здесь в двух комнатах пять кроватей, Вера сказала, что можно занимать любую. Я расположился на ближней, постель не стал разбирать, а просто бросил свой спальник сверху – спать было мягко и тепло.

Утром, как договаривались, подошла Ирина, и мы пошли в музей заповедника, он как раз напротив моей гостиницы. Музей небольшой по размерам, но много интересных экспонатов. Представлена история заповедника (ему нынче исполняется ровно 100 лет), его прошлое и настоящее – в фотографиях, цифрах, вещественных атрибутах той эпохи. В музее тебя со всех сторон окружают обитатели тайги: медведь, кабарга, соболь, росомаха, под потолком «летают» самые разные птицы: сова, глухарь, клёст, рябчик и другие. Всё это, конечно, в виде чучел, но они смотрятся, как настоящие, только неживые. Я осмотрел экспозицию, «дичь» сфотографировал, а перед тем как покинуть музей, оставил запись в книге посетителей – как здесь всё здорово и как мне всё понравилось. Расставаясь, поблагодарил Ирину за экскурсию и приобрёл у неё книгу об основателе заповедника Зеноне Сватоше, человеке, который посвятил всю свою жизнь делу сохранения баргузинского соболя – этого ценного пушного зверька.

Вышел из музея – смотрю, от Байкала идёт Юрий, Верин муж, и тащит в мешке что-то тяжёлое, оказалось – рыба. Ночью инспектора с Большой (реки), Анатолий и Евгений, у которых я ночевал прошлой ночью, сняли браконьерскую сеть, привезли и в Давшу рыбки. Теперь всё население Давши (а населения-то пять человек!) обеспечено рыбой, предложили и мне – бери, сколько хочешь, но мне лишний вес тащить неохота, я взял парочку омульков, хватит. Да ещё одного съел, Вера быстренько пожарила и пригласила меня к столу, отказаться я не смог. Вот такой получился завтрак.

Уже в 12 часов я тронулся из гостеприимной Давши, о ней у меня остались самые лучшие впечатления. Понимаю, что свежий человек – здесь редкость и круг общения невелик, но самое главное, что люди здесь подбираются светлые и щедрые душой, другие не выдержат, сбегут.

Тропа начинается сразу за околицей, пересекает ручеёк и ныряет в тайгу, идёт верхом вдоль берегового обрыва. Тропа хорошая, набитая, чистая, пожара здесь не было. Иду бодро, легко – отдохнул хорошо. Банки мои, привязанные к палке, весело брякают, пугают всё живое. Да и я с хорошим настроением иду, ору песни, пусть медведи слышат и боятся. Про медведей мне в Давше наговорили много, их здесь полно. Как раз здесь, в этих местах, ребята спасались от медведицы на дереве (это я читал в книге «Вокруг Байкала за 73 дня»). Так что лучше поорать, чем скакать, как белка, по деревьям. Иногда тропа упирается в скальные выходы, тогда приходится спускаться к воде и опять тащиться по камням, но эти участки недлинные и не успевают надоесть. Здесь, у воды, я устраиваю привалы, купаюсь.

Обедал на мысе Валукан (второе его название – мыс Зырянский), здесь раньше были какие-то строения, но всё давно разрушено и заросло травой, можно только догадаться о бывших постройках. А после мыса характер местности изменился, начались «кошели». Так здесь называют мелководные заливы, которые следуют один за другим и напоминают по форме кошёлки. Берег здесь низкий, тайга глухая и тёмная, много зарослей кустарников. Тропа проходит по касательной к заливам – то ныряет в тайгу, то выскакивает на берег. Следы присутствия медведей везде – и следы, и помёт, но я иду шумно, они успевают разбежаться. В одном месте рядом с тропой увидел большую поляну, на которой весь мох перерыт и перемешан – что здесь делали медведи? Может валялись и играли, а может дрались? Меня услышали – разбежались, вот я какой грозный!

Ночевать я наметил на реке Тартулик, там есть зимовьё. Последние два километра меня порадовали – началась чистая песчаная коса и, конечно, медвежьи следы на ней. Я остановился искупаться в том же месте, где купался медведь – следы ведут и в воду, и из воды, и на берегу потом топтался, видимо, отряхивался от воды. А потом медведь пошёл в мою сторону, я следом за ним. Так по косе и дошёл до Тартулика, но медведя не догнал.

Зимовьё с берега Байкала не видно, до него надо идти по тропе метров триста вверх по реке, мне об этом в Давше рассказали, иначе я бы его не увидел, проскочил. Зимовьё небольшое – двое нар и стол, есть печка, но сегодня тепло, топить не стал. Удивило то, что рядом с зимовьем нет воды, кругом заросли непроходимые, а зимовье построено на небольшой полянке. За водой пришлось идти к Байкалу по тропе, по которой пришёл сюда. Зато дров навалом, я развёл хороший костёр, сварил ужин и поорал немного, чтобы медведей попугать, больно уж место мрачное, самое медвежье – почему в такой глухомани построили? После ужина почитал немного (здесь есть книги) и завалился спать – стемнело.

Ночью периодически возникали какие-то звуки – то ли шаги, то ли ветер шумел, то ли зверьки какие шастали, но я сильно не волновался, дверь у меня на крючке. Спал до восьми часов, выспался, аж бока заболели на жёстких нарах. Встал, первым делом осторожно выглянул за дверь, посмотрел вокруг – нет ли медведя, потом уже вышел. Утро ясное, солнечное, птички щебечут, все ночные шорохи исчезли. Я по-быстрому собрался и рванул из этого медвежьего угла, что-то мне это место не понравилось, того и гляди из зарослей кто-то выскочит. Вышел к Байкалу – простор, видимость – сколько глаз охватит, и сразу стало спокойнее на душе. Тартулик впадает в Байкал двумя рукавами, через каждый из них построен мост – переброшена пара лесин, и на них набиты поперечные доски. Правда, досок половины уже нет – сгнили, но потихоньку перейти можно. Речка не сильно большая, можно и вброд перейти, но мочить ноги с утра неохота, и первый рукав я осторожно перешёл по мосту. Через второй рукав мост ещё хуже, можно с него загреметь, так что я не стал рисковать и пошёл вброд, воды-то всего по колено. Перешёл, остановился, чтобы вылить воду из ботинок, и искупался заодно, утром-то не умывался.

Дальше пошёл по берегу, по камням. В тайгу на тропу даже не стал соваться – жарко, душно, ветра нет – комары сожрут. Иду потихоньку вдоль Байкала у самой воды, повторяю все изгибы берега. Больших валунов нету, и это уже хорошо, а к гальке да булыжникам я уже как-то привык, тащусь и тащусь потихоньку, только стараюсь не оступиться. Иногда встречаются небольшие участки песка, но их проскакиваю быстро, даже обидно. Зато на этих пляжиках я купаюсь – так приятно заходить в воду по чистому песочку, а не по скользким камням. Вода тёплая, плаваю подолгу, мне торопиться некуда.

Обедать остановился, не доходя пару километров до Сосновки, последней большой реки на моём пути. Здесь уже началась знаменитая Сосновская губа – на много километров впереди берег песчаный, никаких препятствий, только топай да топай. Я хорошо накупался, перекусил талканом с молоком, да съел последнего омуля, которым угостили в Давше. Повалялся немного, позагорал и совсем уже стал собираться идти дальше – плывёт лодка вдоль берега. Я понял, что ко мне. Причалил мужик с мальчиком лет пяти, поздоровались, я спросил:

– Вы Голубцов?

– Да, – отвечает. – А вы Егоров?

Вот так мы познакомились. Это инспектор южного кордона Алексей Львович Голубцов, он «держит оборону» Баргузинского заповедника с низу, не пускает браконьеров с юга. Про него мне рассказала Вера в Давше и она же передала ему по рации, чтобы он меня встретил и перевёз через Сосновку. Я уселся в лодку, и через десять минут мы были уже на кордоне. Пока плыли вдоль берега, я только успевал щёлкать фотоаппаратом. Дело в том, что, когда я иду по берегу, обзор мой невелик, прибрежная тайга заслоняет горы, Баргузинский хребет отстоит от берега километров на двадцать-тридцать, и мне его не видно. А на лодке мы отошли от берега, и горы открылись во всей своей красе – остроконечные пики, как пила, режут горизонт, белые облака, красиво подсвеченные предзакатным солнцем, клубятся над горами и местами сползают в долины. Глаз не оторвать!

Сосновка знаменита тем, что отсюда начинался Баргузинский заповедник. Здесь было поселение местных жителей, эвенков, и именно здесь в 1916 году высадилась первая экспедиция, а Сосновка стала административным центром заповедника. Со временем «столицу» заповедника перенесли в Давшу (а сейчас она в Усть-Баргузине), но память осталась, и нынче, через сто лет, на этом берегу установили памятник соболю, единственный во всём мире. Вот он – стоит на небольшом постаменте, накрытый полотном. Завтра должно было бы состояться его открытие, но какие-то обстоятельства помешали, торжество перенесли на неопределённый срок, и поэтому сейчас никто сюда не приехал. Об этом я узнал от Алексея, мы с ним, как приплыли, посидели поговорили. Я рассказал о своих планах, что хотел бы отсюда уплыть на какой-нибудь лодке, дальше по берегу прижимы пойдут. Впереди выходные – суббота и воскресенье, может, кто-то приплывёт сюда, и я с оказией уеду. А пока Алексей повёл меня устраиваться на ночлег.

Усадьба расположена не на самом берегу, а метрах в двухстах, к ней проложен деревянный тротуар. Доски нагрелись на солнце, и идти по ним босиком приятно, я как шёл по песку, так и не обулся. На поляне стоит несколько строений, самый большой дом – хозяйский, ещё три домика поменьше, видимо, служебные, подсобные. Всё обнесено забором, для Байкала это редкость. Нас встретила хозяйка – Наталья Раисовна, отвела меня в небольшой домик, как я понял, для гостей. В нём четыре кровати, стол, есть печка, всё чисто и опрятно. Есть газовая плита – пользуйся. Я, на всякий случай, спросил об оплате: «Что ты, что ты, ничего не надо – располагайся и отдыхай». В общем, встречают меня здесь везде, как почётного гостя.

Я разбросил спальник на ближайшей кровати поверх покрывала и первым делом повалялся отдохнул. Потом пошёл на берег варить ужин, что я буду жечь газ, его сюда ох как издалека привезти надо! А на берегу построена резная беседка, рядом стол со скамейками и кострище, а дровами весь берег завален, Байкал плавника натаскал. Сварил я молочную кашу, чай смородиновый, сидел ужинал за столом и любовался закатом. Закаты здесь обалденные, в полнеба, и прямо передо мной, над Байкалом. Я думаю, что красота калорий добавляет: питаюсь нежирно, а с ног не падаю, хватает. После ужина вернулся в дом и сразу лёг спать. Хотелось бы почитать, но электричества здесь нет, есть керосиновая лампа, но с ней что почитаешь? Только глаза портить.

На панцирной сетке спать мягко, бока не давит, спал, пока спалось. Но в 6 часов проснулся – выспался, солнце уже выплывает из-за гор, светло. В ограде никого не видно – спят ещё, я тоже не стал выходить, создавать шум. В сенях увидел две большие полки с книгами, стал в них рыться. Выбрал «Тайный советник вождя» В. Успенского, стал читать. Это про Сталина, что у него был тайный советник, который, считай, и руководил страной, а Сталин только выполнял его подсказки. Написано увлекательно, но, по-моему, всё это фигня, выдумки.

Часов в девять я собрал свои котелки, посуду, продукты и пошёл на берег караулить лодку. Погода прекрасная, я первым делом искупался, наплавался вдоволь. Залив в Сосновке мелководный, вода хорошо прогревается, поэтому купаться можно долго, не замёрзнешь. А дно песчаное, ровное, песок чистый, никакого мусора – кому здесь мусорить? Короче – идеальные условия для купания!

Весь день я провёл на берегу – варил еду, потом её уничтожал (то бишь съедал), купался, загорал – и так весь день. Впереди из моря торчит гора полуострова Святой Нос, но до него ещё далеко – километров пятьдесят. Мне туда и надо попасть, но для этого надо пройти по берегу над прижимами и переплыть Чивыркуйский залив. Это очень непросто, поэтому я и жду оказию в виде лодки или катера.

Сегодня у Татьяны (старшей сестры) день рождения, наверно, за столом меня вспоминают, думают, что я сейчас тащусь под рюкзаком по берегу, а я «тащусь», только в другом смысле, то есть кайфую. Так весь день и прошёл, никаких лодок не было, да это и понятно: здесь заповедник, и без разрешения появляться нельзя. Вечером собрал свои котелки и поплёлся в свой домик ночевать.

Ночью спать не давали собаки, их здесь две, обе сибирские лайки. Лаяли, бегали вдоль забора, кто-то их беспокоил. Утром я спросил Алексея, на кого они лаяли, а он спокойно так говорит: «На медведя». Оказывается, повадился косолапый ходить сюда по ночам, собачатинки ему захотелось. Ходит вокруг вдоль забора, а попасть внутрь не может. Если бы не было забора, он бы давно этих собачек скушал, как скушали всех собак в Давше медведи. Вот такая жизнь. И живут Алексей со своей Натальей здесь всю жизнь, бок о бок с медведями. И стрелять-то нельзя – заповедник.

Я утром собрался опять и ушёл на берег дежурить. Опять купался, загорал, ел, дремал, то есть вёл робинзонский образ жизни – вглядывался вдаль, не покажется ли какая лодка? Впрочем, сильно не вглядывался, даже совсем не следил за горизонтом: если лодка будет, я её вперёд услышу по мотору. В середине дня появились два катера, остановились в километре от берега. Алексей завёл свою моторку, поплыл к ним выяснять, зачем пожаловали? Оказалось, это исследователи, идут вверх по Байкалу, отбирают пробы воды, изучают загрязнённость Байкала. Взяли очередную пробу – и ушли дальше, на север. И опять покой и тишина.

Немного позднее вышли из тайги учёные-биологи – Александр Афанасьевич Ананин, доктор биологических наук, и с ним ещё двое научных сотрудников. Уставшие, с большими рюкзаками, они две недели ходили по Баргузинской тайге, вели учёт численности её обитателей. Мы с ними поговорили немного, и Алексей увёз их на своей моторке в Давшу. А я остался снова на берегу робинзонить. Если сегодня ничего не будет (а это скорее всего), то завтра надо трогаться дальше. Я за эти два дня хорошо отдохнул, подкоптился на солнце (благо погода стоит замечательная) и полон решимости дальше покорять пространство, только обленился немного, пешком идти неохота. Алексей меня подвезёт немного на лодке, чтобы проплыть мимо прижимов, а не карабкаться по скалам. Так что завтра буду пробиваться к Большому Черемшану, это следующая река на моём пути, и, судя по описаниям, на её берегу стоит зимовье, и живёт егерь Национального парка. Оттуда поближе до Святого Носа, да и вероятность, что будет оказия, побольше, рыбаки какие-нибудь могут заскочить. С такими планами я пошёл спать в свой домик, предварительно сфотографировав очередной байкальский закат.

Ночью разразилась гроза, гремело сильно, но дождя большого не было, только побрызгал немного. Медведь не приходил, собаки не лаяли, в этом отношении ночь прошла спокойно. В 7 часов я был уже на ногах, быстро собрал рюкзак, а тут и Алексей появился во дворе, пошли мы с ним на берег. Хорошо совпало то, что ему после грозы нужно пропатрулировать берег – не зажгла ли молния где тайгу, так что он меня, можно сказать, подбросит по пути, ему так и так надо проплыть вдоль берега, осмотреть владения.

Утро хмурое, остатки ночных туч клочьями висят на скалах, выползают из распадков к Байкалу. Мы с Алексеем плывём в ста метрах от берега, в четыре глаза вглядываемся в зелень тайги. Прошли скальный участок: скалы блестят своими мокрыми боками, вертикально уходят под воду. Вот бы я здесь покарабкался, сколько времени и сил потерял бы! Проплыли километров десять, дыма, слава богу, нигде не заметили, значит, гроза прошла удачно, тайгу не запалила, а ведь могла. В прошлом и позапрошлом годах именно грозы были причинами пожаров на Байкале, а теперь я пожинаю эти плоды: тайга погорела, тропы завалило буреломом, и приходится выламывать ноги по камням.

Алексей высадил меня на берег около выброшенного на берег железного корабля, давно он здесь валяется, весь проржавел и почернел от времени, лежит как живое свидетельство – вот какие штормы бывают на Байкале! От денег Алексей, конечно, стал отказываться, но я поступил просто – сунул две тысячи под бинокль, лежащий под ветровым козырьком, и выпрыгнул из лодки. Какие у них тут зарплаты? Живут на краю земли, света белого не видят.

Лодка уплыла, а я остался опять один на пустынном берегу. После ночной грозы всё напитано влагой, а вскоре и дождик начался – сначала просто морось повисла в воздухе, а потом и закапало, и чем дальше, тем сильнее и сильнее. Пришлось мне упаковаться в свою «непромокашку» – куртку на себя и накидку на рюкзак. Берег крутой, каменистый, камни попадаются очень красивые, но они мокрые от дождя, вдвойне осторожным приходится быть, чтобы не поскользнуться. Дождик-то вроде потише станет, то опять припустит – это хорошо заметно по Байкалу, как густо точки дождинок покрывают водную поверхность.

К двенадцати часам, несмотря на свою «гидрозащиту», промок, ручеёк по спине добежал уже до трусов. Да и кушать сильно хочется, ведь утром перекусил только орешками да изюмом. Я остановился около толстого бревна, устроил хороший привал. Дождь поливает не переставая, но я развёл костёр, причём с одной спички (что значит опыт!). Плавник брал из-под бревна, где его не достал дождь, а сухая береста у меня всегда в рюкзаке, в целлофане. Дров кругом навалом, я раскочегарил костёр выше своего роста, на метр не подойти, кручусь вокруг него, чтобы погреться да хоть чуть-чуть подсохнуть со всех сторон. От одежды валит пар, тепло доходит и до тела, приятно. Опять сварил свой энергетический напиток (талкан, молоко, шоколад), хорошо подкрепился и, как ни хотелось покидать тёплое место, двинулся дальше.

Идти стало веселее, хотя и погода, и Байкал всё такие же мрачные. Подобрал один красивый камень – очень понравился. Хоть он и немаленький, но буду тащить; дома, как гляну на него, так вспомню этот день и этот берег. А берег здесь удивительный! Видимо, он образовался в результате вулканической деятельности – потоки лавы стекали прямо в Байкал и застывали причудливыми формами. И цвета – самые разные: и сиреневые, и розовые, и изумрудные, даже ногой наступать жалко, страшно запачкать. Я сделал несколько фотографий (да здесь хоть каждый камень фотографируй!), но дождь идёт, лишний раз фотоаппарат доставать неохота.

Около трёх часов дня дошёл до Большого Черемшана. Остановился – речка серьёзная, сильной струёй втекает в Байкал, вспенивает его поверхность. На другом берегу стоит дом, и лодка приткнута, значит, кто-то есть, но никого не видно – кто же будет под дождём торчать? Посмотрел – чуть выше широкий перекат, перейти можно, поэтому орать, звать не стал, а вырубил палку и перешёл реку вброд, глубины чуть выше колена. У дома большой навес вроде открытой веранды, я на ней скинул с себя всё мокрое, чтобы с меня не текло, переоделся в сухое, а потом уже постучался в дом, вошёл. На кровати валяется парень лет тридцати, смотрит фильм по ноутбуку. Вылупил на меня глаза – откуда, мол, взялся, с неба что ли, мотора не было слышно. Я объяснил, откуда, познакомились. Парень представился Максом, он из Улан-Удэ, несёт дежурство на этой речке – не пускает браконьеров, здесь территория Национального парка. Я сказал, что иду вокруг Байкала и у меня есть разрешение на проход, моих слов было достаточно. Макс показал мне, где можно расположиться на ночлег – на другой половине дома четыре массивные деревянные кровати – выбирай любую. Выбрал ближнюю к окну, чтобы почитать можно было, и завалился поваляться, отдохнуть. Достал свой дневник, сделал записи за сегодняшний день (под дождём-то не попишешь) и даже чуть-чуть вздремнул. Пока лежал, обдумал своё положение. Дальше мне пешком не пройти – впереди скалы отвесные и троп обходных нету, только на лодке можно проплыть. Это я по описаниям знаю, да и по картам видно. Так что сегодня отдохну, а завтра видно будет, может, рыбаки какие приплывут.

К вечеру мы с Максом наварили макарон с тушёнкой, наелись до отвала. У Макса продуктов полно, весь угол заставлен. Варить он доверил мне (молодой ещё, не любит варить), я и постарался, сделал макароны по-флотски – целую огромную сковороду. Тушёнка у него монгольская, я такую и не видел никогда – очень хорошая тушёнка. За ужином выпили мой спирт, который я брал как лекарство. Вижу, парень тоскует насухую, я и выставил свой флакон, мне уже немного пути осталось, даст Бог, не понадобится. Ужин прошёл весело, я только чуть-чуть выпил, остальное Максу оставил, он с удовольствием расслабился. А я поел вволю.

После ужина уселись смотреть кино, у Макса здесь фильмов полно, в основном современные. За вечер просмотрели два фильма, оба про бандитов, я даже названия не запомнил. Лодок никаких не было, никто сюда не заплывал. Перед сном я вышел на улицу – мрачно, сыро, ни звёзд, ни луны не видно, темень непроглядная, только речка шумит. Постоял, послушал и пошёл спать.

Ночью опять гремела гроза, лил дождь, но надо мной крыша надёжная, меня это мало беспокоило. А утром встал – кругом туман, прибрежная тайга чуть просматривается, стала белесой и таинственной. И над Байкалом ничего не видно, туман стелется по самой поверхности. Но, я думаю, солнце поднимется, туман рассеется, и день будет хороший. С такой надежды начался этот день.

С утра сделал два хороших дела. Во-первых, отремонтировал замок на входной двери, а то он не закрывался. А во-вторых, сходил в лес, вырубил тонкую леси́нку и обработал её топориком – получился хороший шест, чтобы толкаться на лодке. Это Макс вечером пожаловался, что у него нет шеста, вот я и изготовил.

Макс с утра тоже занялся делами – заготавливал дрова, лазил на крышу замазывать дыру возле трубы (ночью дождь протёк), наводил чистоту вокруг дома. У него кругом идеальный порядок – дорожки выложены галькой, дрова аккуратно сложены в поленницах, и в доме всё прибрано и чисто.

Часов в десять вверх по Байкалу, на север, прошла лодка, в тумане её было чуть видно, хотя шла совсем близко от берега. Макс завёл свою моторку, поплыл следом – узнать, кто такие и зачем приплыли. Я его попросил, чтобы сказал обо мне, чтоб на обратном пути меня взяли с собой. Через полчаса Макс вернулся – это приплыли рыбаки, у них есть разрешение, вечером они будут возвращаться в Чивыркуйский залив и обещали заскочить сюда, забрать меня с собой.

Весь день я отдыхал – читал, разгадывал кроссворды, прислушивался, не идёт ли лодка. Благополучно доели с Максом макароны, потом рыбачили прямо около дома. Макс говорит, что рыбы здесь много, но, сколько ни бросали блесну, ни разу не клюнуло. Наверно, погода неподходящая. Туман, к сожалению, так и не рассеялся, хотя к обеду подул свежий ветерок с гор. В течение дня были моменты, что даже солнышко готово было выглянуть, но не смогло. Я днём искупался один раз, но купаться здесь некомфортно – берег булыжный и вода холодная, видимо, горная вода Большого Черемшана даёт себя знать.

А в 4 часа дня послышался звук мотора – возвращается моторка с рыбаками, зайдёт за мной или нет? В тумане её не видно, и даже показалось одно время, что звук стал удаляться, но неожиданно она вынырнула из тумана и направилась к нам. Не обманули, зашли. Причалила около нас дюралька «Прогресс» с тридцатисильной «Ямахой», рыбаки вышли на берег покурить, мы познакомились. Их четверо – капитан с женой и два мужика примерно моего возраста. Капитана зовут Андрей, ему лет сорок, весёлый парень и без заморочек. Я вижу, что их уже четверо, думаю, сейчас начнётся: места мало, перегруз, спасжилета нету, а Андрей безо всякого показал, где садиться – и вперёд! У меня рюкзак давно собран, его закинули в середину лодки, а я с одним из «старичков» уселся на заднюю скамейку, на корме, впереди сели остальные трое – Андрей за штурвалом и рядом двое. Распрощались с Максом и отчалили.

Видимость метров сто, не больше, туман так и не разошёлся. Вдобавок, как отошли от берега, поднялись волны, и довольно приличные. Это их у берега не видно, а здесь хорошо захлёстывают, как шлёпнется нос о волну – брызги во все стороны, ну и на нас, сидящих на корме, конечно, больше всех. Сосед мой достал какой-то брезент, и мы накинули его спереди, чтобы одежду поменьше мочить. Сначала мы плыли вдоль берега, в тумане видно плохо, но непроходимые прижимы я увидел. Скалы такой высоты, что их верха и не видно, скрыто в тумане, а вертикальная стена, падающая в Байкал, показалась мне бесконечной. Конечно, я здесь пешком не прошёл бы.

Проплыли мы речку Малый Черемшан, на ней тоже стоит дом, кто-то живёт, потом проплыли заброшенный посёлок Чивыркуй. Здесь нам надо уходить от берега и пересекать Чивыркуйский залив, но вижу – мужики переговариваются, советуются, не постоять ли где-нибудь в бухточке, не переждать ли непогоду. Дело в том, что на волнах стали появляться белые гребешки, признак шторма, это очень плохо, а отойдём подальше от берега – будет ещё хуже. Но всё-таки тяга к дому победила, и Андрей повернул лодку на 90 градусов – через Чивыркуйский залив к полуострову Святой Нос.

Вот тут-то всё самое интересное и началось. Волны выше лодки, и даже не волны, а какая-то свистопляска волн: не валами катятся, а налетают то с одной, то с другой стороны, и капитан только успевает крутить лодку носом к волне. Лодка сидит низко, загрузка большая, корма совсем немного возвышается над водой, и каждая волна, которая нависает сбоку, кажется последней. Но капитан молодец, умудряется как-то ориентироваться среди этого хаоса, лавирует, лодка то несётся по ложбине меж валов, то зарывается носом в волну, и тогда её скорость резко падает, а мотор надрывается от перегрузки. Ветер срывает пену с гребешков волн, кругом туман, не видно ни того, ни другого берега, только солнце мутным пятном просвечивает где-то в вышине. Я посматриваю на своих спутников – все сидят спокойно, не дёргаются, ну и я виду не показываю, что мне страшно, вцепился в борт и сижу, в душе переживаю эту передрягу. Такого я не ожидал, считал, что самое страшное – реки, медведи – уже позади, а вот на тебе, влип. И ведь осталось совсем немного до завершения путешествия – ох, как не хочется погибать в последний день войны!

– Ну, вот он, жизни Девятый Вал!

Держись, бродяга! Держись, Байкал! – стихами крутилось в моей голове.

На всех, кроме меня, надеты спасательные жилеты, но в данном случае это не важно: если лодку захлестнёт волной, то через пару часов мы все окоченеем в холодной воде, в таком тумане нас никто не найдёт, а потом стемнеет – тем более не найти. Много видел я памятников на берегах Байкала, пока шёл вокруг, вот так они и появляются.

За эти полчаса, что нас болтало в Чивыркуйском заливе, наверно, немало седых волос добавилось на моей голове. Но потом вдруг всё резко кончилось – мы выскочили из тумана. Светит солнце, волны чуть плещут, недалеко берег и домики на нём – это посёлок Курбулик, мы на полуострове Святой Нос. Слава богу, не утонули; молодец, капитан! Причалили к берегу, я посмотрел на своего соседа, спрашиваю:

– И часто вы так попадаете?

– Да нет, первый раз.

По нему видно, что переживал не меньше меня, а сейчас, как причалили, облегчённо вздохнул. Андрей, капитан, улыбается, ему понятно наше состояние после «возвращения с того света». Я высадился на берег, поблагодарил за доставку, в ответ: «Ничего не стоит», и мужики уплыли к своему табору, они стоят где-то недалеко. А я постоял, огляделся. Причал, песчаный пляж, десятка полтора домов вдоль берега и магазин прямо напротив меня – вот и весь Курбулик. Я, конечно, первым делом пошёл в магазин, рюкзак оставил на берегу – кто его здесь возьмёт? Купил консервов, хлеба, пряников, сыра – соскучился по вкусной еде. Попробовал позвонить по сотику, но МТС здесь не берёт, пришлось опять обращаться к продавщице, чтобы позвонить домой. Дала безо всякого и денег, конечно, опять не взяла.

Затарившись продуктами, я пошёл устраиваться на ночлег. В моих планах сходить в бухту Змеиную на горячий источник, поэтому я направился на север, в его сторону. Сразу за посёлком дорога идёт круто в гору, перерезает мыс Покойники (мыс с таким неприятным названием я уже проходил три года тому назад в Байкало-Ленском заповеднике) и спускается в бухту Окунёвую. Здесь хороший ровный берег, поэтому много отдыхающих на машинах, стоят палатки, шатры, оборудованы туристские стоянки. Бухта Окунёвая плавной подковой вдаётся в берег и в конце своём упирается в скалу – дальше дороги нет, только пешая тропа. Здесь, под скалой, я и поставил свою палатку. Рядом стоят две машины из Читы, мы познакомились. Они пригласили меня варить ужин на своём костре, я с радостью принял приглашение – не надо искать дрова, разводить костёр. У них мальчишка лет восьми – интересный, любознательный, помогал мне ставить палатку, потом я ему карту настоящую показал, компас, дал топориком поработать. В общем, подружились. На ужин сварил кашу с тушёнкой, пил чай с пряниками и с сыром, а потом сидел за столиком и писал в дневнике о сегодняшних своих приключениях. Вечер тихий, ясный, туман куда-то исчез, и хорошо виден противоположный берег залива, откуда мы приплыли. Он не так уж и далеко, километров пятнадцать, но, как вспомню эту болтанку среди волн в тумане, как реально чувствовал дыхание смерти, до сих пор мурашки по коже.

В десятом часу я уже лёг спать – солнце село, стало темно, не почитаешь, да и волнений было предостаточно, надо отдохнуть. За весь поход всего второй раз ночую в палатке, а то всё зимовья попадались, или люди добрые пускали. Но не зря же я её таскаю, надо и использовать по назначению. Сегодня как раз такой случай.

Утром, чуть рассвело, я подорвался и в шесть часов топал уже по тропе в бухту Змеиную. Банки-погремушки я свои от палки отвязал и выбросил, здесь они не нужны – кругом люди, медведи давно все поразбежались, можно идти спокойно. Тропа хорошая, набитая, идёт всё время вдоль берега залива, только распадки пересекает: то вниз спускаюсь, то вверх карабкаюсь, приходится попыхтеть. Через час хода попался пляж очень симпатичный, я тормознулся, искупался, отдохнул. Утро ясное, солнечное, тихое, Чивыркуйский залив весь передо мной, как на ладони: берега изрезаны бухтами, на мысах торчат скалы, и из воды кое-где острова каменистые торчат. Иногда пролетают бакланы, эти чёрные неприятные птицы, пожиратели рыбы. Ничто не напоминает о вчерашнем шторме и тумане, вот сейчас бы на лодке плыть – одно удовольствие. Ну а я искупался и пошёл дальше. Тропа ещё немного прошла вдоль берега, а потом резко отвернула влево и пошла в гору через глухую тайгу, потом так же резко спустилась, и я оказался уже в другой бухте – Змеиной, мыс Курбулик срезал по перешейку. Вышел на берег – оборудованная туристская стоянка, много дров и даже береста на растопку. Я сварил горячий завтрак, хорошо перекусил, искупался. Опять откуда-то взялся туман, затянуло всё вокруг, видимости никакой, но теперь это мне не страшно, подо мной твёрдая земля, а с тропы я и в тумане не собьюсь.

Бухта Змеиная глубоко врезается в берег, горячий источник на другом её берегу, почти напротив меня, так что мне надо почти всю её обойти по берегу. Впереди песчаная коса километра два, я разулся и зашагал по кромке воды, по приплёску. Идти приятно, ножки мои уставшие ласкает чистая байкальская водичка. По берегу кое-где встречаются отдыхающие – кто на лодке, кто пешком сюда пришёл (машиной сюда уже не заедешь – нет дороги), а в одном месте даже стоит белоснежная яхта-красавица с высоким треугольным парусом. Ребята с яхты подошли ко мне, стали интересоваться как да что; мы постояли поговорили немного. И я зашагал дальше. Коса кончилась, опять началась тайга, пришлось обуться. За тропой здесь следят волонтёры, чистят её, распиливают упавшие деревья, а в заболоченных местах даже настелены мостки из досок. Иди – не хочу! Пока шёл по тайге, нашёл три сыроежки и три подосиновика, вечером их поджарю, а то грибов ещё и не пробовал.

Источник оказался не так близко, как мне показалось вначале, дошёл до него уже в разгар дня. Туман к этому времени рассеялся, опять стало ясно, солнечно, даже жарко. На источнике оборудованы две ванны в виде срубов, закопанных в землю, в каждую могут поместиться два-три человека. В одной ванне температура воды 37 градусов, а в другой – больше 40, тело еле терпит. Я, конечно, полез где горячее, но сначала искупался в Байкале, остыл после перехода. В ванне просидел восемь минут, больше не рекомендуется, а потом развалился на деревянной скамье рядом и загорал, наблюдал здешнюю жизнь.

Горячий источник Змеиный очень популярен на Байкале, сюда отовсюду привозят народ на экскурсии, теплоходы причаливают один за другим. Люди выйдут, в источниках искупаются, в сувенирную лавку зайдут, погуляют по берегу – и уплывают, потом приплывают следующие. Уже были теплоходы из Листвянки, с Ольхона, с Монахово. Люди меняются, а я лежу загораю, не уплываю никуда, и, видимо, на меня обратили внимание. Смотрю, женщина в форменном кителе «плывёт» в мою сторону. Ну, думаю, это по мою душу. И точно: подошла, поздоровалась, представилась инспектором Национального парка и вежливо поинтересовалась, как я сюда попал? А как? «Ногами», – отвечаю и достал своё разрешение, показал, это её вполне удовлетворило, все вопросы отпали. Мы мило побеседовали, и она ушла к причалу, где оборудован небольшой магазинчик. А через некоторое время и я пошёл к этому магазинчику попросить кипятка, чтобы заварить «Доширак». Смотрю – эта женщина крутится там за стойкой уже в обычном платье, я улыбнулся про себя – форму она надевала, чтобы показать свою власть здесь. Кипятка мне, конечно, налили, да ещё в магазинчике разговорился с молодой девушкой, Настей, она волонтёр из Усть-Баргузина, помогает здесь обслуживать туристов. Она меня расспрашивала про поход – где я сплю, что я ем, и тому подобное. А через некоторое время смотрю, идёт ко мне с большой тарелкой, принесла два помидора, огурец, морковку, свежий лук и чеснок, говорит – всё со своего огорода. Так что пообедал я замечательно благодаря замечательным людям на Байкале. А потом я опять валялся, загорал, ещё один раз принял горячую ванну и опять загорал. Дозагорался до того, что у меня нос обгорел на солнце, стал красный, как у алкаша. Погода как на заказ – солнце и лёгкий бриз с Байкала. Вдобавок к этой прелести причалил сказочный теплоход, он стилизован под старинный парусник – ну, копия «Эспаньола» из «Острова сокровищ», так и кажется, что с него сойдёт одноногий пират с попугаем на плече. Но не сошёл, жалко.

Полшестого я тронулся в обратный путь, рассчитал, чтобы дойти до стоянки, где я завтракал, и там заночевать. Шёл по уже знакомым местам, проходил по деревянным мосткам мокрые места, кое-где перелазил через поваленные деревья, которые волонтёры ещё не успели убрать. На песчаной косе навстречу мне попался парень из Красноярска, Сергей. Он путешествует на мотоцикле, но, где дорога кончилась (в бухте Окунёвой), мотоцикл пришлось оставить, и дальше он идёт пешком, путь держит к горячему источнику. Мы постояли, поговорили, я ему рассказал про дальнейший путь, и каждый пошёл в свою сторону. Яхта, которую я проходил утром, так и стоит на месте, когда я около неё проходил, смотрю – от табора, от палаток бежит ко мне мужик и суёт в руки лепёшку, горячую, только, что со сковородки. Видимо, увидели меня издалека, узнали утрешнего одинокого путешественника и решили угостить. Я от души поблагодарил, мне это очень кстати – кушать уже хорошо хочется. Пока дошёл до места ночёвки, лепёшку слопал на ходу и пальчики облизал.

К стоянке подошёл уже в сумерках, смотрю, на ней уже расположилась молодая парочка. Познакомились, Александр и Марьяна, из Читы, их сюда забросили на лодке. Места здесь достаточно, я свою палатку поставил с другой стороны кострища, ребята были не против. Потом я стал жарить свои грибы, в котелке это не совсем удобно (а сковородки-то нету), но кое-как поджарил, съел. Пока возился с ужином, стемнело. Молодые люди сидят на берегу перед Байкалом, воркуют меж собой, а я залез в палатку и быстро уснул.

Ночью часто просыпался – бурундуки бегали, шуршали, да и жёстко что-то было. Утром с рассветом встал, Саша с Марьяной собираются на рыбалку. Пока я складывался, они уплыли на своей надувной лодке, а я, не завтракая, зашагал по тропе в бухту Окунёвую. В 9 часов утра вышел к месту своей прошлой ночёвки, здесь всё ещё стоят отдыхающие из Читы. Солнце уже поднялось высоко, я сразу полез купаться. После купания почувствовал зверский аппетит, стал прилаживать на костёр свой котелок да думать – что́ бы заварить? Но тут мне помогли мои соседи, предложили мне перловой каши с тушёнкой, они много наварили. Я, даже для приличия, не стал отказываться, наложил хорошую порцию и с удовольствием подзаправился солдатской едой. Потом мы пили чай, разговаривали, мужики жаловались на плохую рыбалку, опять винили во всём бакланов, мол, они всю рыбу в Байкале загубили. Отдохнув, я сфотографировал на память эту хорошую компанию и двинулся дальше, в Курбулик, до него всего два километра.

В Курбулике опять зашёл в магазин, подкупил продуктов и пошёл по берегу вдоль посёлка. У последних домов остановился, разделся, искупался. Дальше надо идти по дороге, по тайге, пересекать перешеек, соединяющий полуостров Святой Нос с материком, это около двадцати пяти километров. Пока купался, подъехали два джипа, один с иркутскими номерами, другой – с казахскими, вышли две пары, мужья с жёнами, стали фотографироваться. Увидели меня с большим рюкзаком, стали спрашивать – кто да что, а как узнали, что я Байкал обхожу, сразу захотели со мной сфотографироваться, как с какой-то кинозвездой. Я не стал ломаться, встал с ними в том виде, как был, сфотографировался. Пока фотографировались, из их разговора я понял, что они поедут в Усть-Баргузин, как раз в мою сторону. Я набрался наглости и попросил взять меня с собой через перешеек, до Баргузинского залива – по пыльной дороге, да по жаре, тащиться неохота. Один из них, Валера, который из Казахстана, предложил садиться в его машину, они собаку пересадили вперёд, а я занял её место на заднем сиденье. И мы поехали. Дорога, конечно, ужасная – подъёмы, спуски крутые, ухабы огромные, но машины хорошие, мощные, проехали нормально. Всю дорогу разговаривали, жена Валеры, Нина, очень разговорчивая оказалась, обо всём меня расспрашивала, щебетала всю дорогу. Ровно за час мы пересекли перешеек и выскочили из тайги уже на берегу Баргузинского залива, дальше я пойду пешком. Здесь мы распрощались и даже обменялись электронными адресами, все остались очень довольны знакомством. Я их сфотографировал около машин – осталась хорошая память о хороших людях. Перед расставанием вторая из женщин, Ольга, задала мне смешной вопрос – ем ли я пирожки с капустой? Я в душе посмеялся и сказал, что, конечно, ем, и не только с капустой. Она вытащила из машины целую коробку и наложила мне пирожков в пакет штук шесть или семь. Вот так – подвезли да ещё и пирожками снабдили.

Они уехали, а я взвалил свой рюкзак на плечи и зашагал по берегу залива на юг, к Усть-Баргузину, до него километров двадцать пять, и весь путь по песчаной косе, ни одного препятствия. Недалеко от берега тянется дорога, по ней то и дело проходят машины, да и в полосе между дорогой и Байкалом машин полно – здесь зона отдыха. Я прошёл немного – есть захотелось, решил остановиться, сварить что-нибудь перекусить. Увидел компанию отдыхающих, у них костёр горит, я попросился котелок свой поставить – какой разговор – пожалуйста! Я набрал воды, поставил на огонь, пока закипала вода, разговорились. Парня зовут Алексей, с ним две женщины, приехали из Минусинска, прожили здесь, на берегу, пять дней и собираются уезжать. Я про себя рассказал, что заканчиваю поход вокруг Байкала. А они между тем складываются, готовятся к отъезду. Предложили мне плова – остался, жалко выбрасывать. Я не стал отказываться, мне наложили полную миску да ещё огурцами свежими угостили – умял за милую душу, да потом ещё чаю с пирогами попил – красота!

Благодетели мои загрузились и уехали, а я, подкрепившись, зашагал дальше. Впереди, сколько глаз видит, песчаная коса Баргузинского залива уходит к горизонту, а сзади высится хребет Святого Носа. Я разулся, ботинки привязал сзади к рюкзаку, штаны закатал до колен и топаю по кромке прибоя. Песок здесь довольно крупный, даже местами похож на мелкую щебёнку, так что идти не совсем приятно, боюсь, как бы не исшоркать кожу на подошвах до мяса. По всему берегу стоят машины, дорога рядом, люди отдыхают, купаются, загорают. Берег довольно чистый – вдоль дороги стоят мусорные баки, построены туалеты. Я на привалах купаюсь – вода тёплая, приятная, небольшие волны набегают на берег.

А солнце меж тем стало снижаться, я стал присматривать место для ночлега. Остановился среди небольших сосёнок, рядом семья из Иркутска – муж с женой и двое детей. На ужин я сварил кашу из ячменных хлопьев, угостил ребятишек, им очень понравилось. Потом сидели все вместе у костра, пили чай и разговаривали, а полдесятого, как стемнело, я ушёл спать, не знаю, долго ли они ещё сидели.

Утром проснулся в 7 часов и пошёл дальше, соседи мои ещё спали. Ле́са по берегу стало меньше, лишь отдельные сосны стоят, и машин поубавилось. Прошёл ставной невод, такой я уже видел два года назад на мысе Чёрном, значит, ловят ещё рыбку. Песок стал помельче, идти стало приятнее, а то я уже стал беспокоиться о своих подошвах. Час прошёл – остановился позавтракать и отдохнуть. Под сосной стоит столик со скамейками, удобно и кушать, и писать. Я искупался, перекусил и сделал записи в дневнике. День опять солнечный, но пока не жарко, ветерок с востока тянет прохладный, даже раздеваться не хочется. Громадина Святого Носа понемногу удаляется, но Усть-Баргузина ещё не видно, вряд ли до него сегодня дойду.

Весь день шёл по песку босиком, полировал свои подошвы. Идти легко, приятно, несмотря на мою хромоту. Несколько раз останавливался купаться, день разгулялся – ни одного облачка на небе. На обед остановился в небольшом леске, развёл костёр, сварил свой энергетический напиток. Здесь же, на обеде, устроил стирку – постирал всю одежду, в которой иду, а то ведь скоро в «жилуху» выйду, а от меня по́том пахнет. Пока ел да отдыхал, вся одежда на солнце да на ветру высохла. В чистом пошёл дальше. После «энергетической подзарядки» я рванул без передыха и в 6 часов вечера (а рассчитывал только завтра дойти) подошёл к устью реки Баргузин. Река большая, широкая, в неё даже большие теплоходы заходят. Я был уже здесь два года назад, когда шёл с юга на север, только стоял на противоположном берегу, на левом, а сейчас я стою на правом берегу. Переплыву реку, и кольцо моё вокруг Байкала замкнётся. Но как через неё перебраться? Несколько рыбаков стоят на берегу с удочками, но все без лодок, сухопутные. Ну, что же, подожду, может, что и появится.

Пока сидел на берегу, мимо промчался какой-то «крутой» катер, я махал руками, но на меня не обратили внимания. А потом появился мужичок в годах, такой же, как я, хромоногий, с палочкой. Разговорились, он здесь недалеко сторожит базу, и у него заканчиваются продукты. Он созвонился с сыном, и тот должен сейчас к нему приплыть из Усть-Баргузина, привезти продукты. Пока разговаривали, он и приплыл, и в две минуты перевёз меня на другой берег. Всё получилось очень удачно.

Около реки берег пустынный, лес начинается подальше, я туда и направился ночевать. Дошёл до места, где я уже ночевал в 2015 году – всё, кольцо замкнулось! Здесь всё так же – сосны, песок, Байкал, кое-где устроены столики со скамейками. Я по-быстрому поставил палатку, сел за столик поужинать. Рядом отдыхали местные жители (приехали на машине), заинтересовались, откуда я пришёл, а когда узнали, что я обошёл вокруг Байкала, посчитали своим долгом угостить меня чем-нибудь вкусненьким, наложили мне на стол свежих помидоров, огурцов – всё со своего огорода. Я взамен рассказывал о своих похождениях, не стесняясь сгустить краски и припустить юмора, чтобы было поинтереснее, тем более что всё уже позади. Ужин получился вкусный и весёлый.

Между тем вечерело, и все отдыхающие с берега разъехались, уехали и мои соседи, я остался один, вокруг никого не видно. Мне стало как-то неуютно одному на берегу: недалеко посёлок, дорога подходит прямо сюда, мало ли какая компания может приехать ночью? Да ещё эти местные, с которыми я ужинал, нарассказывали жути про наркоманов, которые приезжают на берег ночью и «трясут» отдыхающих. Короче, не стал я испытывать судьбу, а собрал свою палатку (у меня на это уходит пять минут) и ушёл с этого места. Пошёл по дороге в сторону Усть-Баргузина (до него около трёх километров), отошёл от берега и залез в чащу – здесь меня никто не увидит и не найдёт. Поставил палатку среди деревьев, костёр разжигать не стал – я уже поужинал, и завалился спать. Ночь была тёплая, спать на мху было мягко и тепло, да и от Байкала не дуло.

Утром, чуть рассвело, я собрался, вышел на дорогу и двинулся в Усть-Баргузин. Сначала пошёл в порт, думал, может, удастся уплыть отсюда по воде, раньше ходил рейсовый теплоход «Иркутск – Усть-Баргузин», но оказалось, что он давно не ходит, так что придётся выбираться на «большую землю» сухопутным путём, через Улан-Удэ. Пошёл через весь посёлок по центральной улице (она, конечно, носит имя Ленина) к трассе, чтобы уехать на попутке. Усть-Баргузин – типичное сибирское поселенье: бревенчатые дома, глухие заборы (заплоты), всё прочно и основательно. Лишь кое-где (в центре) попадаются двух- и трёхэтажные каменные дома.

Уже на выходе из посёлка увидел автобус пазик, в него садятся люди, значит, собираются куда-то ехать. Подошёл, поговорил с шофёром, оказалось, что он повезёт дорожных рабочих, они реставрируют трассу «Улан-Удэ – Усть-Баргузин», работают в 25 километрах отсюда. Я договорился, что они меня подбросят до Максимихи, всё ближе к дому, да и там всё-таки машин будет побольше. Доехал до сворота на Максимиху, вышел на перекрёстке, стал голосовать. Машин мало, да и те проносятся мимо, видимо, загружены. Но через полчаса небольшой пикапчик тормознул, я забросил рюкзак в кузов, сам сел рядом с водителем. Мужик весёлый оказался, разговорчивый, какой-то кавказской национальности, мы с ним всю дорогу проговорили. Он едет в Горячинск, к семье, а ездил рыбачить в Чивыркуйский залив, но ничего не поймал, тоже винит бакланов, мол, всю рыбу пожрали.

Горячинск знаменит своим горячим источником, там даже построен санаторий, и туда едут отовсюду лечиться. Я, когда проходил это место в 2015 году, прошёл по берегу и на источник не заходил, он в стороне от Байкала. Вот и побываю сейчас на последнем горячем источнике на Байкале, на котором я не был.

Водитель подвёз меня в самый центр Гремячинска (надо ли говорить, что денег с меня снова не взяли), здесь на одной площади всё – рынок, автовокзал, вход в санаторий. Из Горячинска в Улан-Удэ ходят маршрутки, я сразу купил билет, до отправления 1,5 часа – как раз хватит сходить на горячий источник. Он находится на территории санатория – в ложбине бьёт горячий родник и течёт маленькой речкой. Попробовал воду в роднике – очень горячая, рука не терпит. Я спустился ниже по течению, где вода уже подостыла, уселся на берегу и опустил ноги в воду – пусть погреются, отдохнут. Рядом по берегу сидят другие получатели удовольствий, глядя на мой объёмный рюкзак, любопытствуют – откуда да куда, ну а мне, конечно, приятно сказать, что позади у меня за спиной около 2000 километров побережья Байкала, а впереди никаких препятствий на дороге к дому.

После приятной процедуры я уселся в беседке рядом с источником, перекусил перед дорогой и пошёл на автовокзал, время как раз к отправлению. В последние минуты прогулялся по площади, съел традиционное мороженое, а через три часа я был уже на вокзале в Улан-Удэ – и домой!

Вот и закончилась моя байкальская эпопея. Семь лет я шагал по его берегам и теперь вполне представляю, что он из себя представляет – весь, целиком! Каждый, кто прочитает мои записки, задаст вопрос – а на черта это нужно? Ломиться сквозь чащу, лазить по валунам, тащиться, выворачивая ноги, по булыжникам, переходить вброд реки, рискуя быть сбитым течением и унесённым в Байкал или даже просто быть слопанным косолапым хозяином здешних мест. И вдобавок одному. Честно говоря, я и сам толком не знаю. Но, начав этот путь, я уже оказался в плену этой затеи, мне всё время было интересно – а что дальше? Я ведь не первый шёл вокруг Байкала, читал книги Владимира Брянского «Здравствуй, Байкал» и Эрика Бутакова «Вокруг Байкала за 73 дня». Шёл и сравнивал описания своих предшественников, как я их представлял, с тем, что увидел сам.

Что-то изменилось. Меньше стали ходить по берегу туристы и охотники, теперь все больше на технике передвигаются – на моторках, на снегоходах, а тропы зарастают, заваливаются падающими деревьями, пропадают, особенно где прошли пожары – сплошные завалы. В местах, куда можно доехать на машине, понастроили много баз отдыха, берега плотно «оккупировали» отдыхающие со всеми вытекающими последствиями – грязь, мусор, цветущая вода. Хорошо, что таких мест не так уж много, большинство берегов надёжно «охраняется» неприступными хребтами, меж которыми лежит это уникальное море-озеро. А что осталось без изменения – так это люди, живущие на его берегах. Мужественные, скромные, радушные, бескорыстные – только такие и живут в этом суровом краю. В записках все имена подлинные, кто-то, может, узнает себя, а кто-то никогда и не прочитает этой книги, но всё равно всем огромное спасибо! Всем, кто мне встретился на пути! Кто накормил, подвёз, подсказал дорогу, дал ночлег или просто сказал доброе слово. Спасибо!

Наверное, это и есть самое большое моё приобретение в этом походе – общение с хорошими людьми, ведь это так здорово! А старику Байкалу я написал небольшое стихотворение, им и закончу свои записки.

© Федотов Д.С., 2024

© ООО «Издательство „Вече“», 2024

Лето 1822 года, Усть-Манск

– Значит так, Кирьян, – неспешно говорил купец первой гильдии Порфирий Ананьевич Смолянинов, прихлёбывая из расписного блюдца чай со смородиновым листом, – сегодня мы с тобой поедем деляны в бору осматривать.

Кирьян Парфёнов, управляющий делами торгового дома «Смолянинов и сын», согласно кивал, сидя напротив хозяина и благоразумно набив рот пирогом с вязигой. Хозяин был груб, но справедлив. Он любил поощрять своих помощников, но и спрашивал с них по полной в тех случаях, когда подручные давали слабину или, не дай бог, мешали хозяину проворачивать выгодные сделки.

– Задумал я лесом строевым заняться, – продолжал неспешно Смолянинов, прикусывая от румяного калача с маком. – А тут его – немеряно! Взять бы хоть долину Ушайки. Ну, торговый же лес стоит! Я, как в прошлом году с Тимофеем Валерьяновичем туда на охоту съездил, до сих пор не могу сердце успокоить: первостатейный лес стоит! По десяти рублей за погонную сажень можно взять!

– Истинно так, хозяин, – пробормотал наконец, прожевав пирог, Парфёнов. – Чудный лес по Ушайке растёт. Даром что государев…

– И что с того, что государев? – немедленно набычился Смолянинов, наливая в блюдце подостывший чай. – Император наш, Александр Павлович, великодушен и щедр! Ежели есть в чём-то польза для него, так пожалте, господа хорошие, делайте! Государь всегда жаловал купеческое сословие. И не зря! Именно мы, торговые люди и предприниматели, опора трона и монархии!..

Кирьян, почуяв, куда заносит хозяина, решил не усугублять и извинительно пробормотал:

– Истинно так, Порфирий Ананьевич!.. Так что – едем смотреть?

– Говорю же: деляны в сосновом бору, что стоит по-над берегом Ушайки. Всего-то вёрст пять-шесть от Усть-Манска. Прямо сей же час и поедем!..

«Сей же час» растянулся до обеда. Смолянинов сразу после завтрака отправился в церковь – поставить свечку за успех предстоящего дела. Потом заглянул «на минуту» к своему давнему приятелю Тимофею Игнатьевичу Бастрыгину, знатному купчине и непревзойдённому игроку в карты. Расписали «пульку», потом вторую… а там и обед.

К конторе земельной управы подъехали аж в третьем часу пополудни! Уездный землемер Василий Климов, полукровка, с типичным скуластым лицом и чуть раскосыми глазами цвета спелой лещины, ждал их на крыльце конторы, переминаясь с ноги на ногу и держа под мышкой казённый кожаный портфель.

– День добрый, господин Смолянинов, – произнёс он, кланяясь и подходя к пролётке. – Припозднились вы однако… До делян-то путь неблизкий.

– Ничего, Василий, авось успеем до темноты, – отмахнулся купец. – Чай, дни нонче долгие…

Коляска, запряжённая парой молодых кобыл, резво покатилась по немощёным улочкам Усть-Манска – прочь от каменных особняков торгового центра, мимо основательных, двухэтажных срубов торговых людей и покосившихся, почерневших пятистенков прочей усть-манской голытьбы.

Полчаса спустя коляска миновала восточную заставу и запрыгала по глинистым ухабам вдоль куцых полей ржи, что притулились по правому берегу неширокой, извилистой Ушайки.

– Надобно будет здесь торную дорогу проложить, – покачал головой Смолянинов, морщась от тряски. – Негоже уважаемым людям по кочкам трястись.

– А зачем уважаемым людям сюда ездить? – рискнул спросить Парфёнов, придерживаясь обеими руками за скамейку, чтобы не свалиться на пол коляски. – Тут и смотреть-то не на что.

– Это пока не на что! А я вот велю на деляне, что на яру, усадьбу поставить – и вид приятный, и до города недалеко.

Коляска шустро катилась в гору и вскоре выбралась на высокий яр, откуда и впрямь открывался чудный вид на окрест – извилистая неширокая долина Ушайки, поросшая ивняком и таволгой, а вдалеке – пологие гривы, ощетинившиеся золотисто-зелёным ёршиком строевого соснового леса. Налево от яра тоже начинался чистый и светлый сосновый бор, с негустым подлеском из рябины, калины и смородины, с тёмно-зелёным, будто лакированным, ковром зарослей черники по неглубоким ложбинам.

– Экая красота! – невольно крякнул Порфирий Ананьевич, привстав в коляске и оглядываясь. – А, Кирьян?..

– Ваша правда, хозяин! Красиво здесь…

– Ну, земеля, показывай, что тут у вас и где? – обратился Смолянинов к землемеру, притулившемуся напротив него.

– Вот, извольте посмотреть сюда! – оживился тот, встал и широким жестом указал на близкую стену сосен. – Тут начинается так называемый Заречный бор. Он занимает площадь аж в двадцать восемь квадратных вёрст! А строевого леса в нём – девяносто процентов!..

– Годится, – удовлетворённо кивнул купец, оглаживая бороду. – Поехали, поближе посмотрим…

Коляска углубилась в лес, петляя между редко стоявших золотоствольных деревьев, но вскоре всё же вынуждена была остановиться. На открывшейся впереди поляне стояли полукругом с десяток островерхих чумов, покрытых лапником и ошкуркой.

– Вот те на! – неприятно удивился Смолянинов. – Откуда они-то здесь?!

– Это стойбище хантов из рода Волка, – с готовностью сообщил Климов. – Они тут с позапрошлого лета живут.

– Ну, так пущай теперь кочуют отсюда! – поморщился купец. – Или мне их на работу прикажешь нанять?

– Какие из них работники! – махнул рукой землемер. – Они охотники, рыбаки… Но лес валить!.. Они же его боготворят. Лес для них – священен!..

– Скажешь тоже! – не поверил Смолянинов. – Лес – он для всех лес! Строительный материал.

Климов почесал макушку. Видно было, что он не согласен, но не знал, как об этом сказать дорогому клиенту. В конторе ему однозначно было сказано: сделать всё необходимое, чтобы заключить выгодную для города и всего уезда сделку! В местной казне давно зияли изрядные дыры, а договор на лесоразработки прочил безбедное существование на ближайшие годы.

– Порфирий Ананьевич, клянусь, мы сделаем всё возможное, чтобы эти инородцы не помешали вашему делу, – заверил наконец он.

Смолянинов снова поморщился.

– Не «всё возможное», а просто уберите их с моей деляны! Лес большой – нехай идут куда подальше!.. Кирьян, проследи!

– Не извольте беспокоиться, хозяин!.. – Парфёнов осклабился и грозно посмотрел на Климова. – Пошли вешки ставить, земеля.

В понедельник с утра в здании губернского управления царили обычная суета и толкотня: кто-то от кого-то что-то требовал, кто-то кого-то о чём-то просил, по коридорам сновали приказчики, клерки с кипами бумаг, деловые люди разного пошиба и прочие просители. На втором этаже, где располагалось земельное управление, народу было поменьше. Кирьян Парфёнов, воодушевлённый наказами хозяина, смело пробился через тернии первого этажа и, оказавшись на втором, перевёл дух. Показалось, что полдела уже сделано. Но не тут-то было.

Сначала Кирьян никак не мог найти Климова, бродил из кабинета в кабинет, и везде ему отвечали, мол, был, но только что вышел. Через полчаса до Кирьяна дошло, что проще всего никуда не ходить, а примоститься на скамейке для посетителей и подождать, не теряя при этом бдительности и зорко осматривая коридор в обе стороны. Такой метод вскоре дал результат.

Землемер выскочил в коридор из какой-то неприметной двери, повертел головой и увидел сидящего Кирьяна. Парфёнов лишь подняться успел, как тут же был схвачен за рукав и увлечён в дебри конторы. Его усадили за обшарпанный стол, выложили перед ним казённые бумаги и сунули в руку перо – подписывай! Только тогда Кирьян опомнился, решительно отложил перо и принялся читать написанный местным писарем текст договора. Смолянинов строго-настрого наказал помощнику: прочитать всё до последней буковки и, если возникнут непонятности, ничего не подписывать, а нести договор ему на прочтение. Почему сам Порфирий Ананьевич не соизволил приехать в управу, осталось для Кирьяна не понятым, а следовательно, не обязательным к размышлению.

Пока Кирьян читал, землемер снова испарился, и Парфёнову после прочтения и подписания договора опять пришлось применить тот же приём: выйти в коридор и сесть на скамью для посетителей в ожидании. Наконец Климов объявился, и не один. Вместе с ним к Кирьяну подошёл солидный мужчина лет сорока в мундире коллежского асессора. Парфёнов слегка струхнул – такой чин неспроста сам к посетителям выходит – и поклонился. Но чиновник почти дружески схватил и пожал ему руку.

– Очень рад! – пророкотал он, другой рукой хлопая Кирьяна по плечу. – Наконец-то появился деловой человек!.. Такие богатства вокруг, и никем не прибраны!..

Парфёнов не понимал, к чему клонит его высокоблагородие, но согласно кивал на каждое слово, надеясь не промахнуться и не подвести хозяина.

– Надеюсь, Порфирий Ананьевич распорядится полученным добром как должно и во славу Отечества! – продолжал вещать чиновник. – Прошу также передать уважаемому Порфирию Ананьевичу, что вопрос с остяцким стойбищем находится на моем личном контроле и разрешится в самое ближайшее время!..

– Всенепременно передам слово в слово, ваше высокоблагородие! – пробормотал вконец смущённый таким обхождением Кирьян и поспешил откланяться.

Вернувшись к хозяину, он доложил, что дело сделано, и вознамерился было вздремнуть перед обедом, но Смолянинов не дал ему расслабиться.

– Вот что, Кирьян, а поезжай-ка ты вместе со служилыми к стойбищу да убедись там, что всё по чину сделают. Мне неприятности от местных идеалистов-защитников ни к чему.

– Каких ещё защитников?! – не понял тот.

– А таких!.. Про Устав «Об управления инородцев», одобренный государем, не слыхал?.. У них теперь права имеются. Вот, в «Ведомостях» вчерашних всё написано. – Смолянинов в сердцах швырнул газету на стол. – Как же не вовремя!.. Ладно, на тебя надеюсь, Кирьян, не подведи!..

Наутро Парфёнов чуть свет начал готовиться к поездке: надел новые штаны и кафтан, выбрал сапоги покрепче, затем отправился на кухню, где уложил в котомку каравай хлеба, шмат сала, несколько молодых луковиц и деревянную баклажку с травяным настоем вместо чая. Кухарка Анфиса, глядя на его сборы, не утерпела:

– Никак в дальний поход наладился, Кирьян? И куды ж на сей раз?

– На кудыкины горы! – отмахнулся тот, но тут же приосанился (уж больно девка хороша была!) и решил прихвастнуть. – Дело мне хозяин важное поручил. Место в бору под лесопилку иду искать.

– Так что ж один-то? Не страшно – тайга всё ж? – округлила глаза Анфиса.

– Не один. С командой. Дровосеков и плотников возьму, а ещё нам в управе четырёх казаков для охраны обещали. – Фантазия разыгралась, и Кирьяна понесло. Он уже и сам будто перед глазами видел, как едет на лошади впереди целого обоза с людьми и инструментами, а спереди и сзади так же верхом едут суровые и строгие казаки в папахах, с саблями и ружьями.

По мере его рассказа Анфиса всё больше таращила свои и без того огромные синие глазищи, ахала, охала и прижимала руки к запунцовевшим щекам. Кирьян раздухарился, видя такой успех, и уже примеривался приобнять девицу за пышные плечи, но тут от двери раздался знакомый рык:

– А ну, Кирьян, кончай болтовню! Марш в управу, не то, не дай бог, опоздаешь!..

Парфёнов опрометью кинулся вон из кухни мимо грозно нахмурившегося хозяина, но избежать подзатыльника не смог и кубарем скатился с крыльца во двор, едва не наступив на разлёгшегося на последней ступеньке кота.

Поспел в управу он вовремя. Рядом с высоким крыльцом у коновязи несколько казаков проверяли упряжь и седельные сумки, тихо переговариваясь и позвякивая шпорами. На крыльце стоял урядник и курил трубку. Кирьян направился к нему.

– Разрешите обратиться, ваше благородие?..

– Какое я тебе «благородие», простая душа? – ухмыльнулся тот.

– Ну… господин?..

– Чего надо-то?

– Я – Кирьян. Парфёнов. У купца Смолянинова служу. С вами поеду…

Урядник внимательно посмотрел на парня, неспеша выбил трубку о сапог, спрятал её в кожаный подсумок на поясе.

– А зачем? – спросил он, спускаясь с крыльца и направляясь к лошадям.

Кирьян опешил и замешкался. Опомнился, когда казаки по знаку урядника оседлали коней и построились в линию.

– Господин урядник, мне поручено ехать с вами… чтобы потом доложить хозяину, что всё в порядке.

– Ну, так передай хозяину, что всё и так будет в порядке, – пожал плечами тот.

Тут Парфёнов заметил, что одна из лошадей свободна и её держит за узду крайний справа казак. Кирьян радостно подбежал к ней, но казак погрозил ему плёткой, и Кирьян снова повернулся к уряднику.

– Вот же, есть лишняя кобыла! Можно я на ней поеду?

– Нет. Это лошадь для его благородия коллежского секретаря Разумихина. Нам предстоит важное государственное дело. И ты там без надобности!

Парфёнов в отчаянии огляделся и увидел спускающегося с крыльца молодого мужчину в мундире с тремя звёздочками в петлицах, кинулся ему в ноги.

– Ваше благородие, не гневайтесь! Я – Кирьян Парфёнов, личный поверенный в делах купца Смолянинова, по делу которого вы сейчас едете в бор. Ради бога, возьмите меня с собой! Порфирий Ананьевич строго наказывал, чтобы я с вами…

Разумихин, поначалу удивлённо воззрившийся на просителя, быстро понял, в чём дело, и взмахом руки прервал излияния Кирьяна.

– Господин урядник, посадите этого человека с кем-нибудь из казаков. Мы немедленно выступаем!..

До стойбища остяков добрались ещё до полудня. Чумы, чуть больше десятка, стояли полукругом на большой поляне, залитой тёплым солнечным светом. В центре поляны чернело кострище, возле которого на больших плоских камнях-сланцах сидели несколько женщин, занимавшихся повседневными делами – выделкой шкурок, шитьём одежды и обуви и даже вырезанием мелкой утвари из липовых дощечек.

При виде чужаков женщины всполошились, загомонили и поспешили укрыться в чумах. А навстречу казакам из двух крайних чумов вышли пятеро мужчин в традиционной одежде и один – пожилой, одетый поверх рубахи в шкуру волка, в странной островерхой шапке и с посохом, навершие которого было вырезано в виде волчьей головы. «Шаман!» – невольно пронеслось в голове Кирьяна, которого оставили на краю поляны присматривать за лошадьми.

Старик остановился перед казаками с Разумихиным во главе, остальные остяки остались у него за спиной. Шаман медленно и пристально оглядел непрошеных гостей.

– Кто вы такие? – низким, хриплым голосом, с сильным акцентом, спросил он. – И что вам нужно?

Разумихин шагнул вперёд.

– Я – секретарь господина губернатора. Имею предписание: ввиду государственной важности освободить от населения сосновый лес, предназначенный для освоения и строительства мастерских. – Он протянул шаману лист плотной бумаги с имперским орлом. – Вам отводится двадцать четыре часа на сборы и отправление к новому месту жительства, на реку Самусь.

– Это наша земля, – прокаркал шаман. – У нас договор с белым царём! Мы даём за неё ясак!

Он выхватил бумагу у Разумихина и разорвал пополам. Отшвырнул куски, повернулся и пошёл обратно в чум. Остальные остяки молча последовали его примеру. Казаки переглянулись, а Разумихин, глядя вслед шаману, усмехнулся.

– Что ж, примерно так я себе всё и представлял, – сказал он. – Господин урядник, приступайте!

Тот хмуро посмотрел на чиновника, похлопал плёткой по сапогу, покосился на подчинённых.

– Вы же сами дали им целые сутки, ваше благородие.

– Они только что от них отказались, – кивнул на обрывки предписания Разумихин. – Отныне мы вольны в своём выборе. Приступайте!

– Там же дети и женщины…

– Господин урядник, вам отдан приказ очистить поляну от посторонних… предметов. Вот и очищайте! Никто не призывает вас к насилию или, не дай бог, смертоубийству.

Урядник глубоко вздохнул, почесал за ухом и приказал:

– Давайте, братцы! Только потихоньку, не прибить бы кого…

Казаки вернулись к лошадям, потом верхами направились к чумам, взлетели арканы, захватили верхушки жердей, верёвки натянулись, и чумы один за другим начали со скрипом крениться. Из-под них с воплями врассыпную кинулись дети и женщины с малышами на руках. Мужчины, человек семь-восемь, попытались криками напугать казацких лошадей, даже ударили одну по крупу копьём. Лошадь взбрыкнула, и остяк отлетел от неё на несколько шагов. Кое-кто вскинул лук, но урядник поднял ружьё и выстрелил в воздух. Остяки отшатнулись. Чумы с громким треском рухнули, складываясь и ломая жерди. Женщины завыли, ребятишки, вторя им, заплакали. И тут снова, будто из-под земли, появился старый шаман.

Он простёр перед Разумихиным руки, сжимая над головой свой посох, и неожиданно громовым голосом прокричал:

–Пай вэлып эй лавэслэн нунэ котын! Пэхтым нунэ неврымэн лита Нэй-анки![13]

Неожиданно резкий порыв холодного ветра пронёсся над поляной, словно невидимый ледяной великан решил смахнуть людей с земли. Кирьян присел от страха. Он немного знал остяцкое наречие и догадался, что шаман только что проклял их, проклял именем остяцкого бога огня Нэй-анки.

Казаки, не обращая внимания на вопли разозлённого старика, уже сматывали арканы, топтали конями остатки чумов и разбросанной утвари. Они были неместные – приписанные к Усть-Манскому гарнизону с Кубани – и потому совершенно равнодушные к спорам и раздорам губернских чиновников с инородцами.

А Разумихин, решив, что дело сделано и теперь остякам поневоле придётся убираться восвояси, тоже сел на лошадь, собираясь в обратный путь. Тогда Кирьян решился.

– Ваше благородие, – подскочил он к чиновнику, хватая за стремя, – выслушайте меня, прошу!

– Что случилось, юноша? Мы выполнили обещание, очистили бор от местного населения…

– Не в том дело! Этот… остяцкий шаман только что проклял всех нас! Именем ихнего бога огня!

– Ну и что? Надеюсь, ты не веришь во всяких там лесных духов?.. Пустые угрозы! – Разумихин тронул поводья, но Кирьян, как клещ, вцепился ему в ногу.

– Ваше благородие, прикажите казакам немедля поискать вокруг. Нужно найти священное место, где остяки поклоняются Нэй-анки, богу, то бишь, Матери Огня! Его непременно нужно найти и сжечь. Иначе беды не миновать!..

– Что за чушь ты несёшь?! Отпусти стремя сейчас же!..

– Ваше благородие, я вас умоляю!.. – Кирьян готов был разрыдаться от отчаяния. – Прикажите найти капище!..

Несколько секунд Разумихин сердито вглядывался в его лицо – расширенные глаза, дрожащие губы – и наконец обратился к уряднику, несомненно, слышавшему их разговор:

– Отдайте приказ начать поиск капища. Оно должно быть недалеко, в лесу. Найдёте – сожгите…

Неделю спустя на высоком яру в излучине Ушайки закипела работа – началось строительство новой усадьбы Смолянинова – с широким подворьем, с баней и охотничьим домиком. На поляне, где было стойбище остяков, поставили под широким навесом простую пилораму для нужд стройки, а в сотне саженей от неё, в удобном распадке, соорудили временную хоромину – под склад для брёвен и для ночёвки смены дровосеков. Одновременно начали рубить просеку через всю деляну – для удобства вывозки готового леса.

Кирьян теперь был занят с утра до вечера, мотаясь между лесоразработками и стройкой. Но каждый раз, оказываясь в лесу у хоромины, невольно опасливо косился на большую чёрную проплешину перед ней – место, где казаки нашли и сожгли капище остяцкого духа огня. Каждый раз бедолаге казалось, что вот-вот разверзнется земля с жутким громом и оттуда взметнётся адское пламя рассерженного Нэй-анки и поглотит жалких людишек, посмевших разрушить его святилище.

Но всё было в порядке, вплоть до дня летнего солнцестояния. С утра солнце палило нещадно, предвещая жаркий и душный день. Осип, старый слуга, помнивший Порфирия Ананьевича ещё вихрастым мальчишкой, вышел во двор, присел на лавку у стены дома и, морщась, растёр колени узловатыми руками. К нему подошёл дворовый пёс Урман, огромный, чёрный, весь в колтунах свалявшейся шерсти, и положил лобастую голову старику на колени. Осип задумчиво потрепал пса между ушей, покосился на безоблачное небо, вздохнул и сказал:

– Гроза нынче будет, Урман. Сильная гроза!..

Пёс покосился из-под лохматых бровей на старика и тоже вздохнул. На крыльцо вышел хозяин, потянулся, увидел Осипа и спросил с усмешкой:

– Что, старик, снова колени ноют? Небось грозу прочат?

–Так и есть, барин. Гроженье[14] великое грядёт, небеса с землёй сойдутся…

– Скажешь тоже!.. Гроза в июне – обычное дело. Но… для строительства, конечно, непотребно!

Смолянинов обернулся и крикнул в раскрытую дверь:

– Кирьян, поворачивайся побыстрее! Надобно до грозы работы проверить да лес от дождя укрыть понадёжней!..

Парфёнов, утираясь на ходу рукавом, выскочил во двор, побежал к коновязи.

– Будет сделано, хозяин! – крикнул уже из седла и пустил коня рысью в распахнутые расторопными дворовыми ворота.

Добрался по знакомой дороге до стройки быстро – конь отдохнувший, настроение отличное, день солнечный. Даже не верится, что скоро гроза придёт. С рабочими уладил дела споро, за полчаса. Мужики там подобрались толковые, знающие – заверили: до дождя успеют крышу черновую зашить, так что плахи половые не пострадают.

Кирьян отправился дальше, в бор, к лесопилке и хоромине. Лесопилка уже вовсю трудилась – по старинке, вручную, но основательно. Парфёнов припомнил, что хозяин грозился вскорости привезти сюда паровую машину, и тогда, мол, получится настоящий лесопильный завод! Эти новшества, мол, в столицах уже лет эдак пять используют, а мы чем хуже?..

Кирьян пожелал плотникам доброй работы и предупредил о вероятной грозе к вечеру. Те кивнули и отмахнулись: дескать, сами с усами, сами знаем, что гроза. Парфёнов взял коня под уздцы и пошёл по натоптанной стёжке вглубь бора, к хоромине. Шагов за полсотни он учуял явный запах костра – сладко-смолистый, едва видимый в полуденных лучах солнца дымок скользил по редкому подлеску. Кирьян приободрился: дровосеки явно решили пополдничать, да и у него самого в животе уже тихонько урчало – утренняя пшённая каша с молоком куда-то провалилась.

Но, едва выйдя к лощине, Парфёнов замер, как вкопанный, не в силах отвести взгляд от костра. Вернее, от места, где дровосеки его разожгли. Прямо на пепелище капища остяцкого Нэй-анки!

Опомнившись, Кирьян кинулся к костру, бросив поводья.

– Братцы, да что ж вы делаете?! – завопил он вне себя от страха. Он прекрасно помнил рассказы родной бабки-остячки о мстительности духов-хранителей, когда люди по злому умыслу или даже по незнанию нарушали обычаи поклонения им или надругались над священными местами их обитания. Особенно предупреждала она маленького Кирю ни в коем случае не обижать Нэй-анки, Мать Огня, иначе гнев её может быть страшен.

Дровосеки изумлённо уставились на Парфёнова, не понимая его испуга. Потом самый старший из них спокойно сказал:

– Не трясись, паря, ничего с костром не случится. Видишь, круг окопан, подметён – ни хвоинки! Так что не боись, а присядь-ка с нами, пополдничай.

– Да как вы не понимаете?! Нельзя костёр на месте капища Нэй-анки разводить! Плохо будет!.. – не унимался Кирьян.

Он схватил лопату и попытался забросать огонь землёй, но дровосеки не дали, отобрали инструмент, почти насильно усадили парня на бревно и сунули в руки глиняную кружку с травяным чаем. В ноздри Кирьяну ударил густой аромат чабреца и мяты, но он не почувствовал ни запаха, ни вкуса напитка. Он неотрывно смотрел на пляску пламени над суковатыми поленьями, сложенными по охотничьему правилу – шалашиком, и на какой-то миг ему поблазнилось, что сквозь бледную огненную завесу на него пристально смотрит скуластое женское лицо с глубокими морщинами на лбу и вокруг глаз. Кирьян невольно сморгнул, и видение тут же пропало. Тогда он жадно припал к кружке и, обжигаясь, выпил всю до дна. Полегчало. Выдохнул.

– Так что ты там, паря, говорил про духов? – насмешливо напомнил Парфёнову пожилой дровосек, внимательно наблюдавший за ним.

– У остяков есть поверье, – медленно, припоминая рассказы бабки, заговорил Кирьян, – если по чьему-то недосмотру капище духа огня Нэй-анки окажется разрушенным, то, чтобы вызвать его снова, достаточно развести сосновый костёр точно на том месте, где стоял её идол, в день летнего солнцестояния…

– Ух ты! – улыбнулся другой дровосек, помоложе. – Выходит, это я вызываю… как его… Нанки?..

– Нэй-анки, Мать Огня…

– Во-во!.. Так я что же, получается, шаман?..

Остальные засмеялись, поддерживая шутку. Все, кроме пожилого. Он сурово поглядел на шутников и сказал:

– Не гоже глумиться над убогими! Остяки – добрые охотники, ясак исправно платят, недрачливы. Так пусть себе поклоняются своим духам. А что до костра, так его и перенести недолго…

– Да брось, Куяныч! – отмахнулся молодой шутник. – Вдругорядь запалим вон там, на взгорке. Не теперь же?..

Он встал и принёс ещё пару поленьев, аккуратно пристроил их к изрядно прогоревшему шалашику.

– Зачем дрова понапрасну жжёшь? – рассердился Куяныч. – И так жара несусветная стоит, а чаёвничать мы закончили!

В тот же миг раздался оглушительный треск, одно из поленьев лопнуло, выбросив в стороны огненные капли горящей смолы. Кому-то попало на штанину, кому-то на сапоги, а одна капля долетела до границы очищенного круга и зажгла-таки опавшую хвою. У костра поднялась суета.

Дровосеки кинулись тушить одежду и обувь, кто-то изловчился и развалил костёр длинным суком, и только Куяныч не растерялся, бросился к начинающемуся пожару и накрыл его своей холщовой рубахой. Огонь потух, но на рубахе с нижней стороны появились две большие обугленные прорехи.

– Эхма, Куяныч, – расстроился молодой шутник, – последнюю рубаху испортил!.. В чём ходить-то будешь?

– Мне рубаху жена заштопает, – проворчал тот, – а ты вот лучше скажи, зачем сырьё в костёр положил?

– Да сухие чурки были, вот те крест! Они ж от того старого комля, что мы два дня тому выкорчевали…

И только Кирьян, как завороженный, молча смотрел на прогорающий костёр и не шевелился. Потом вдруг поднялся и громко, на всю поляну выкрикнул:

– Семь!..

Дровосеки удивлённо уставились на него, прекратив споры.

– Что – семь? – поинтересовался Куяныч, трогая парня за плечо и поворачивая к себе лицом.

– Семь их было, смоляных плевков!.. – У Парфёнова снова задрожали губы. Показалось, он вот-вот разрыдается от накатившего страха.

– И что?..

– У Нэй-анки семь языков!..

– Ну, паря, хвостом тя по пяткам! – ошарашенно покрутил головой Куяныч. – Навёл страху!.. Давай-ка езжай до дому, не до тебя нам…

Но Парфёнов отказался и заявил, что поможет с укладкой леса под крышу. Дровосеки собрались в хоромине. Настроение у всех было паршивое. Куяныч как старший сказал:

– Духи духами, а работу нам никто не отменял. Надо до вечера ошкурить и обтесать стволы, что утром завалили, да под крышу занесть. Пошли!..

Но они не успели. Часам к пяти пополудни погода начала резко меняться. Небо затянули отяжелевшие влагой облака, поднялся порывистый холодный ветер, в лесу стало сумеречно.

– Переждём грозу здесь, – решил Куяныч, хотя Кирьян его отговаривал. – Не пойдём в усадьбу.

Они забрались поглубже и повыше, на самый верх бревенчатой пирамиды, надели на себя всё – что у кого было, так как распоясавшийся ветер быстро остудил разгорячённые работой тела. Гроза же пришла необычная – сухая. Небо враз стало тёмно-сизым, лохмы туч неслись над самыми верхушками сосен. И вот сверкнуло. Спустя долгую минуту накатился тяжёлый рокот. Ветер было притих, но тут же рванул с новой силой. Ещё через четверть часа заполыхало и загрохотало так, что уши заложило, а в глазах у людей запрыгали цветные «зайчики».

Конь Парфёнова, привязанный к угловому столбу хоромины, испуганно запрядал ушами, заржал и рванулся прочь, порвав уздечку. Кирьян бросился ловить его, почти нагнал у кустов смородины – конь не смог перепрыгнуть их и заметался, ища проход. И в этот момент ослепительная лиловая вспышка буквально залила мертвенным светом всё вокруг на несколько долгих мгновений, потом стремительно сжалась в огненное копьё и вонзилась в крышу хоромины.

Земля вздрогнула от могучего удара. Кирьян не удержался на ногах и упал боком прямо в смородиновый куст. Как завороженный, он смотрел на развалившуюся хоромину, пылавшую, словно гигантская свеча, на разбегающихся дровосеков в тлеющей одежде и особенно на дымящийся обломок бревна, торчавший из земли в двух шагах от Кирьяна.

А потом хлынул дождь. Не простой – ледяной ливень, стена воды! Он вмиг погасил бешеное пламя, заставил обезумевших людей искать укрытия под деревьями. Но где там! Сосна с дождём в дружбе, не задерживает, пропускает к земле.

Гроза продолжала буйствовать, молнии рвали небо, грохот и тяжкие удары следовали один за другим, неистовый ветер сёк водяными плетьми лес и людей. Кирьян с трудом поднялся на ноги, оглянулся, но сквозь мокрую, мятущуюся завесу разглядел только чёрную растопыренную груду вместо хоромины да скорчившегося под соседним кустом молодого шутника, что давеча подтрунивал над Куянычем.

Кирьян подошёл к парню, тронул за плечо – тот дёрнулся, но узнал, поднялся на ноги. Его била крупная дрожь.

– Где Куяныч? – спросил его Кирьян в самое ухо. Громовые разряды не давали возможности нормально говорить.

Парень молча ткнул трясущейся рукой в остатки хоромины. Парфёнов непроизвольно сглотнул, потом знаком показал дровосеку, мол, пошли искать. Парень замотал головой, но Кирьян показал ему кулак.

Цепляясь друг за друга, они добрели до развалин и почти сразу увидели Куяныча. Вернее, увидели только его голову и плечи, торчавшие между двух пересёкшихся брёвен. Не было ни малейшего сомнения, что Куяныч мёртв. Но не было и никакой возможности вдвоём вытащить наружу его тело.

С минуту они постояли над мертвецом, вздрагивая от громовых ударов и непроизвольно втягивая головы в плечи, потом Парфёнов махнул рукой в сторону лесопилки – пошли! Они медленно, поддерживая друг друга и оскальзываясь, направились к тропинке. И тут очередной разряд высветил на ней фигуру огромного зверя. Волк! У Кирьяна подкосились ноги и захолонуло в груди.

– Я так и знал! – невольно вырвалось у него.

Молодой дровосек удивленно посмотрел на Парфёнова – он ничего не увидел.

– Там волк! – отчаянно махнул рукой Кирьян. – Это шаман!.. Я знаю!..

– Какой шаман?! Нет там никого!..

– Вон там, впереди, на тропе!..

Новая вспышка молнии осветила совершенно пустую тропку, и Кирьян перевёл дух: наверное, действительно поблазнилось с перепугу.

Они благополучно добрались до лесопилки, а потом и до усадьбы, хотя и продрогли так, что зуб на зуб не попадал. Но за толстыми стенами сруба было сухо и безветренно. Плотники, пережидавшие на усадьбе грозу, поделились с бедолагами сухими портами и рубахами и даже выдали по миске ещё тёплой каши.

К вечеру гроза утихла. Кирьянов конь сам нашёл дорогу к усадьбе, так что Парфёнову не пришлось месить грязь до самого города.

– Что за похоронный вид? – хмуро поинтересовался Смолянинов, увидев помощника. – А ну, выкладывай начистоту!

Кирьян, шмыгая носом и глядя в пол, рассказал всё, как было. Даже про волка на тропе.

– Порфирий Ананьевич, это всё он, тот шаман, что нас проклял! Это он грозу вызвал, хоромину спалил и… Куяныча…

– Не мели чепухи! – рассердился Смолянинов. – Какой ещё шаман?.. От сухой грозы часто пожары бывают. Жаль старика, конечно. Надобно будет его семье помочь… А хоромину – чтоб завтра же восстановили!..

Парфёнов кивал, привычно выслушивая наставления хозяина, а перед глазами у него всё ещё стоял, широко расставив мощные лапы, огромный скалящийся зверь.

Усть-Манск, 13 июня 2022 года

Летом люди отдыхают. Лето для того и существует, чтобы человек, хорошо потрудившийся всю зиму и весну, смог бы наконец расслабиться, вздохнуть и отправиться куда-нибудь – на курорт, на дачу, а то и в путешествие!.. Работать летом не просто глупо, но и кощунственно!.. Летом трудятся только по острой необходимости или по долгу службы…

Примерно такие мысли крутились в голове частного сыщика Вадима Игоревича Соболева, утром, в понедельник, когда он сидел в своей видавшей виды «кореяночке» и искал для себя оправдание, чтобы не ехать в опостылевший офис под вывеской «Частное сыскное агентство. ИП Соболев». Ну, нет работы для частного сыщика летом! Нету, и всё!.. Вот, даже помощника своего пришлось в неоплачиваемый отпуск отправить. Парень толковый, старательный – спасибо, не уволился до сих пор. Очень уважает Вадима Игоревича и готов выполнять любые, даже самые мелкие, задания.

М-да!.. Но – взялся за гуж, не говори, что не дюж. Соболев глубоко вздохнул и завёл двигатель. Старушка «кореяночка» чихнула, брякнула чем-то под капотом, но затарахтела ровно, без придыхания. Вадим послушал по привычке пару минут и медленно выехал со двора.

До офиса (громко сказано – всего лишь две небольшие смежные комнатки в бизнес-центре на границе старого города и новых районов) при соблюдении всех правил дорожного движения можно было добраться за полчаса, а то и меньше. Правда, парковка ввиду понедельника уже с утра оказалась почти заполненной, и Соболев потратил ещё пару минут, чтобы найти подходящее место, поближе ко входу в здание.

Офис его располагался, к счастью, на первом этаже, сразу за мужской парикмахерской с жутковатым названием «Чёрная кость». И Лена всякий раз, когда заезжала за Вадимом после работы, демонстративно морщила носик и передёргивала плечами, сообщая: «Не удивительно, что к ним никто не ходит. Они там причёски друг другу делают!..»

Соболев прошёл мимо раскрытых настежь дверей парикмахерской, кивнул зевающему во весь рот пареньку в форменных чёрных бриджах, такой же угольно чёрной рубашке с короткими рукавами навыпуск и в чёрной же бандане с «Весёлым Роджером» на лбу. Кроме того, парнишка весь был в разноцветных татуировках, а в носу и в правом ухе тускло отсверкивали кованые железные кольца. Ну, вылитый пират! Лена права: такого увидишь – точно бриться не захочешь!

Вадим отпер дверь своего «служебного помещения», зажёг свет, потом включил моноблок и кондиционер – внутри было душновато, да вдобавок и на улице чувствовалась приближающаяся жара, что не редкость в Усть-Манске в начале лета. Соболев заглянул в холодильник – там изнывала от одиночества маленькая бутылочка минеральной воды «Чажемто». Не густо! Вадим посмотрел на часы – половина десятого, решил, что успеет сбегать в супермаркет «Лента», что расположился напротив бизнес-центра, через дорогу.

Он уже вторую неделю вёл холостяцкий образ жизни – Лена уехала в очередную экспедицию в Амурскую область, на знаменитое кладбище динозавров, раскапывать своих обожаемых ящеров. В отсутствие любимой женщины мужчина обычно не утруждает себя домашними делами и готовкой – пылесос, стиральная машина и микроволновка, вот три необходимых бытовых гаджета, чтобы создать себе приемлемые условия существования.

В супермаркете стояла искусственная прохлада, тишина и бродили вдалеке две-три одинокие фигуры с тележками – должно быть, ранние пенсионеры. Вадим быстро прошёл по привычному маршруту: хлебный отдел, молочный, полуфабрикаты готовых блюд, соки-воды. В последнем пункте между стеллажами стоял и удивлённо обозревал товарное изобилие кургузый старичок. Вид у него оказался весьма необычным. «Полурослик, хоббит!» – невольно подумал Соболев, разглядывая странного посетителя. Маленький, не больше полутора метров, одетый в старомодный не то кафтан, не то армяк (тут Вадим был несилён), затянутый ремнём явно ручной выделки. Из-под него выглядывали вполне современные спортивные «треники» с лампасами, а ноги деда были обуты в вовсе уж навороченные молодёжные кроссовки фирмы «Найк». Тёмные заскорузлые пальцы тискали поля ветхой фетровой шляпы. Зато голову полностью закрывала кудлатая пегая шевелюра давно нечёсаных волос, а половину сморщенного личика – такая же густая и нечёсаная борода. На таком фоне большие голубые, почти детские глаза выглядели совершенно неправдоподобно.

Дедок покосился на Соболева, перевёл взгляд на полку с соками и тяжко вздохнул. Вадим тактично кашлянул, привлекая его внимание.

– Вам помочь, дедушка? Сок достать? Какой?..

Старичок пожал плечами.

– Я в них всё одно не разбираюсь. Чудные!.. Эвон, что за ягода така – красная да с хвостиком мышиным?..

Он ткнул коричневым пальцем в пакеты с вишнёвым соком. Соболев невольно улыбнулся «мышиному хвостику», снял с полки белый тетрапак фирмы «Рич» с вишнёвой гроздью на боку, протянул дедку. Тот с безмерным удивлением ощупал упаковку, повертел так и сяк, поскрёб ногтем (длинным, острым, больше похожим на коготь) крышечку, прочитал, запинаясь, название:

– «У-тон-чённая вишня. Новый вкус»… А его пить-то можно али наперёд кипятить?..

– Можно, дедушка. Вкусный сок. Точно!.. Берите, не пожалеете.

– От, благодарствую, мил человек!.. – Дедок поклонился и засеменил прочь.

Вадим в лёгком замешательстве посмотрел ему вслед, покрутил головой, взял пару бутылок «Нарзана» и направился к кассе.

Вернувшись в офис, он рассовал продукты в холодильник и тумбочку в углу, сел за стол и погрузился в дебри всемирной Сети, выискивая что-нибудь интересное и необычное. Текущих дел не осталось – последнее расследование, кражи элитного алкоголя из кафе «Посидим у Потапыча», Соболев с помощником закончили неделю назад, взяв с поличным бармена, родного брата владельца. Новых дел Вадим не ожидал и потому всецело предавался ничегонеделанию и праздности. Хотя и прекрасно знал, что такой образ жизни – суррогат заслуженного отдыха – он сможет выдержать максимум ещё неделю, если не меньше.

Погружение во всемирную Сеть – опасное занятие, в смысле бесконтрольной и бесполезной траты времени. Интернет – великий хронофаг! Каждый раз Вадим после такого «плавания» давал себе зарок заняться чем-нибудь более продуктивным, но… как же порой бывают сильны привычки!..

«Да я бы лучше в зал пошёл, потренировался, в бассейне „пятёрочку“ бы махнул!.. Так ведь рабочий день, ёлы-палы!..» – «Ну, так закрой контору, повесь объявление об отпуске – всего делов!..» – «А вдруг что-нибудь нарисуется?.. Вот прямо сейчас, как только я встану и выйду за дверь, появится ОН, новый клиент, нуждающийся в помощи частного детектива…» – «Тогда хотя бы УПК поштудируй, освежи память!..» – «Скучно!.. Сто раз ведь читал…»

Такие или примерно такие внутренние диалоги с совестью происходили у Соболева регулярно, и каждый раз совесть со вздохом отступала. Отступила и на этот раз. Вадим достал из холодильника запотевшую бутылочку «Нарзана» и совсем было собрался плюнуть на всё и погонять в «танчики» остаток времени до обеда, как вдруг услышал тихое «кхм!», донёсшееся от двери.

В первый момент он никого не заметил – дверной проём был пуст. Но когда Соболев привстал в удивлении, тут же наткнулся на знакомый взгляд ярко-голубых глаз. Давешний дедок уже скромно сидел на стуле для посетителей перед столом, за которым устроился Вадим. Большая чёрная доска моноблока полностью загораживала посетителя, и Соболеву пришлось самому сдвинуться в сторону, чтобы не разговаривать с дедом стоя.

А тот, тоже узрев знакомое лицо, разулыбался во весь рот. Вернее, густые заросли на его физиономии, очень похожей за печёное яблоко, зашевелились и слегка разъехались в стороны.

– Ох, день добрый, мил человек! Низкий поклон тебе за участие!..

– Здравствуйте ещё раз, дедушка, – тоже улыбнулся Вадим. – Что привело вас ко мне? И как к вам обращаться?

Старичок поёрзал на стуле, смущённо потеребил свою шляпу и тяжко вздохнул, будто собирался с духом. Соболев только сейчас заметил, что ноги дедка в кроссовках «Найк» не достают до пола сантиметров пятнадцать-двадцать. «Как же он умудрился незаметно войти и вскарабкаться на стул, а я даже не услышал его возни?!» – удивился про себя Вадим.

– А Шишок я, мил человек. Фамилия такая…

– Гм, а по имени-отчеству?..

– Серафим Афанасьевичем кличут…

– Отлично! А меня Вадимом Игоревичем зовут… – Соболев подумал и добавил: – Вы можете звать меня просто Вадимом.

– От и хорошо, от и ладно!.. – Шишок явно приободрился, хотя и было непонятно, почему. – Я ить с просьбочкой к тебе, мил человек.

– Внимательно вас слушаю, Серафим Афанасьевич…

– Так живу я, знать, в доме, что на Смолянином бугре…

– Погодите, погодите! – Вадим слегка растерялся. – Что ещё за бугор такой? Где это?

– А на восход отседова вёрст с пяток наберётся. Ушайка там подворот делат, аккурат у бугра. – Шишок активно жестикулировал. – Ежели отседова напрямки пёхом шкандыбать, к полудню поспеем.

– Так вы мне предлагаете с вами туда отправиться, что ли?

– Конешно! А как ты иначе помочь-от смогёшь? Не тот друг, кто потакат, а тот друг, кто помогат!

– Да в чём помощь-то? – Вадим начал терять терпение.

– Погодь, не габузи! Дом тот от века стоит, его заместо хором купца Смолянинова спроворили, на отшибе. Допрежь хозяином там был плотник Ефим Урманов, после – семья Творожных обреталась. Долго, с полвека, однако ж!.. А потом пошло-поехало. Кажный год, почитай, хозяева менялись. – Шишок принялся загибать корявые пальцы. – Сперва служивый какой-то, без одной ноги. За ним – прощелыга с молодой зазнобой. Опосля…

– Серафим Афанасьевич, давайте ближе к делу, – не выдержал Вадим. – Вы-то сами когда в дом заселились?

– Да аккурат с Урмановым вместе. Мы ж оба с Чулыма…

Соболев спохватился и подобрал отвалившуюся челюсть. «Может, я чего-то не понял? Или дедок чудит?..»

– Сколько же вам лет, Серафим Афанасьевич?

– Так, почитай, нонче третий век разменял! – Шишок горделиво выпрямился на стуле. – Ладно сохранился, а?..

Вадим с тоской посмотрел на электронный циферблат над дверью – двенадцатый час только! До обеда почти полтора часа, придётся потерпеть этого «клиента». Впрочем, возможно, он и сочинит что-нибудь интересное. Надо же, угораздило связаться с сумасшедшим!..

– Да в уме я, в уме, не боись, мил человек! – подмигнул ему дедок и продолжал со стариковской обстоятельностью: – И вот вдругорядь новый хозяин дом покупат. Поначалу тихий был, учительствовал, эту… алхимию знал!.. В ниверситете молодёжи знания свои передавал…

– Преподаватель химии в Университете, – уточнил Соболев.

– Твоя правда! – Борода на дедовской физиономии снова разъехалась. – И вот на третью весну я ему толкую, мол, крышу бы надобно перестелить, протекат!.. А он, даром что учитель, зенки на меня выбухал, ругаться начал, посудой в меня кидат, прибить грозит… умаял меня вусмерть! Ну, я к себе под стреху возвернулся, думаю, умом тронулся хозяин, жалость-от какая!.. Так он и впрямь начал на заднем дворе разное непотребство творить – вонять чем, огни нелюдские жечь…

Дедок замолчал, опустил кудлатую голову, шмыгнул носом. Вадим решил перехватить инициативу:

– Я понял. Вам нужно разъехаться с вашим соседом. Насколько я знаю, если жильё ветхое и ремонту не подлежит, можно добиться расселения и вам обоим дадут по отдельной, скорее всего, однокомнатной квартире где-нибудь в новостройке. Это вполне реальное дело. Только побегать по инстанциям придётся, справки и заключения собрать…

Шишок махнул рукой.

– Э-э, мил человек, не понимашь ты меня!.. Не положено мне одному жильё, токмо с хозяином. Без хозяина, ежели взаправду, я и помру до срока. Мой нонешний-от с умом расстался, по нему странноприимный дом плачет, а не новое жильё. Ну, как свезут его туда? Дом-от ох ты как плох, снесут его за ненадобностью, тут и мне в сыру землю дорога откроется. Мало того, нонешний хозяин своими делами… алхимическими ещё одного жильца зазвал. Дюже злая она и вредная! Дерётся, огнём пугат…

– Ничего не пойму! – Соболев снова начал сердиться. – От меня вы что хотите, Серафим Афанасьевич? Целый час разговариваем – и без толку.

– Уши не для того, чтобы шапка не падала! – Шишок тоже осерчал. – Я ж тебе толкую аккурат битый час: помоги нового хозяина сыскать. Верой и правдой ему служить стану.

Вадим вдруг рассмеялся. И что он себе напридумывал?.. Вот же, простая житейская история: в старом доме на отшибе живут трое пожилых, даже, наверное, старых людей, без семьи. Старый – что малый, обижается, ссорится… А социальной службе хоть бы хны! Да и не знают они про этот дом наверняка. Ловить тебе, Вадим Игоревич, нынче действительно нечего. Так займись добрым делом – помоги старым людям покой обрести. Ей-богу, на том свете зачтётся.

Он встал и, улыбаясь, протянул руку старичку, тоже соскочившему со стула.

– Уговорили, Серафим Афанасьевич, я беру ваше дело. И совершенно бесплатно. Из уважения к вашему возрасту. Вы мне только дайте адрес, где живёте?

Шишок замялся, отвёл глаза. Потом просиял.

– Я-от сам не припомню, а хозяин мой домовладельцем числится. Боровиков Алексей Степанович, пятидесяти лет от роду…

– И на том спасибо! Непременно повидаюсь с вашим… хозяином. На днях.

– Низкий поклон тебе, мил человек! Свидимся ещё…

В этот момент зазвонил лежавший на столе смартфон. Соболев оглянулся, взял аппарат, а когда обернулся к дедку попрощаться, того уже и след простыл – как не было! Вадим даже головой потряс – наваждение или был всё-таки странный посетитель?.. Решил, что был. Ну, дал слово – держи. Надо будет через паспортный стол пробить этого Боровикова, а ещё заглянуть в городской архив и узнать, где же в родном с детства городе находится – или находился – Смолянин бугор?..

Тут ему пришлось тряхнуть головой вторично, потому что смартфон в его руке монотонно бубнил: «Вадька, Вадька, ответь… Вадька, что случилось?.. Где ты там?.. Вадька, ответь, поганец этакий!..»

Звонил старый приятель, владелец популярного в Усть-Манске ресторана «Мана» Василий Воронин, он же – Ворон, он же – Забияка. Оказалось, что Соболев, нажав кнопку ответа, уже в течение минуты молчал, не откликаясь на призывы.

– Привет, Ворон, – смущённо проговорил Вадим наконец. – Извини, задумался…

– Здорово, Соболь! – радостно загудел в трубку ресторатор. – Я уж подумал, разговаривать не хочешь… Как дела, дружище?

– Какие там дела, Вася! Так – делишки… Лето – мёртвый сезон для сыщика.

– А того алковора из «Потапыча» поймал?

– Поймал… Господин Потапов лично бутылку сорокалетнего «Кутузова» подарил. Так что будет нам что на мой день рождения испробовать!..

Воронин завистливо вздохнул и громко почмокал в трубку. Потом ещё раз вздохнул. Но уже выжидательно. Соболев уловил эту эманацию.

– Что-то случилось, Забияка?

– Да как тебе сказать… Был тут намедни один инцидент…

– Рассказывай, Вася. Интриган из тебя, как из собачьего хвоста сито!..

– Ладно. Дело было так. Возвращаюсь я вчера вечером с дачи. Ну, учитывая воскресные пробки, решил проехать не по Иркутскому тракту, а через Бактин. Крюк, конечно, изрядный, зато без нервов. И вот еду себе потихоньку, закат почти угас, на улицах, считай, никого, тихо – всё-таки окраина… Вдруг на перекрёстке Станиславского и Демьяна Бедного прямо под колёса мне кидается парнишка, молодой такой, подросток. Растрёпанный весь, глаза круглые. Чуть не на капот прыгнул. И орёт, мол, спасите-помогите!..

– Ага. И ты, добрый самаритянин, подобрал несчастного?

– Конечно!.. А он мало что не в себе, сиганул на заднее сиденье и кричит: «Ходу, дяденька, ходу!» – Воронин вдруг замолчал и задышал в трубку.

– В чём дело? – насторожился Соболев. – Что с тобой, Вася?

Воронин глухо и неразборчиво выругался, потом что-то уронил с лязгом и пробормотал скороговоркой:

– Я тебе позже перезвоню, Вадька… Дело срочное!..

Соболев озадаченно посмотрел на замолчавший смартфон. Он не помнил, чтобы Забияка хоть раз сам прерывал разговор, который начал. Всегда приходилось останавливать его «словоизвержение», иногда даже грубо, потому что поговорить Василий любил. Ох как любил!.. И вот на тебе: сам отключился!

Вадим посидел с минуту, ожидая повторного вызова, затем глянул на часы и решил пойти пообедать. В бизнес-центре в цокольном этаже обреталось превосходное уютное кафе, имевшее, правда, претенциозное название – «Муха-цокотуха». Но кормили тут вкусно и просто, по-домашнему, а мух никогда не водилось и в помине.

Воронин перезвонил, едва Соболев приступил к десерту, состоявшему из крепкого чая с чабрецом и рогульки с изюмом.

– Извини, Вадим, – проговорил он слегка запыхавшимся голосом, будто только что с пробежки. – На чём я остановился?..

– На испуганном мальчишке у тебя в машине…

– Ага!.. Так вот. Я его спрашиваю, мол, в чём дело? А он знай себе базлает – поехали скорей! Ну, я вижу: парень не в себе, спорить и допытываться сейчас бесполезно. Включаю скорость и тут вижу, что перед машиной откуда ни возьмись стоит женщина. Только что никого не было, весь квартал пустой, и – на тебе! Будто с неба свалилась!.. Мальчишка её тоже увидел и давай орать пуще прежнего. Под сиденье заднее забился и вопит. А баба эта – высокая такая, стройная брюнетка. Одета, правда, не по моде. Платье на ней красивое, но… старинное какое-то… Стоит она, значит, и смотрит – пристально так, нехорошо.

– Откуда же она всё-таки появилась? – сумел вклиниться в словесный поток Соболев. Ему уже стало интересно. Васька был горазд сочинять, но он никогда не сочинял на пустом месте. То есть все его «случаи» всегда имели реальную подоплёку. И здесь тоже наклёвывалось нечто необычное. Тем более что происходил этот «случай» примерно в том же районе, где находился «дом на отшибе» деда Шишка.

– Не знаю, Вадя, не заметил! Но взгляд её мне очень не понравился. Я и дал по газам. Объехал её и втопил педаль. Глянул в зеркало – а на дороге опять никого! Ну, отъехал я подальше, пару-тройку кварталов, остановился, вытащил парня наружу и спрашиваю, мол, выкладывай, что случилось, а то сейчас в полицию сдам. Мне, мол, только наркоши в машине не хватало!.. И тут он мне такое рассказал!.. – Воронин подавил нервный смешок. – В пору роман мистический писать. Парень на голубом глазу заявил, что баба эта красивая – демон. Или дух какой-то. Или даже оживший призрак!.. Мол, он, парнишка, шёл домой от своей девчонки, которая как раз живёт на Станиславского. Вдруг во дворе одного дома, что в конце улицы, как зашипит, как загудит!.. Парень, конечно, остановился поглазеть и видит – над тем домом зарево красное. Думал, пожар начался, быстренько набрал 112, сообщил. Но зарево быстро погасло, и тогда мальчишка испугался, что привлекут за ложный вызов, тиканул оттуда. И тут ему навстречу та самая баба в красном платье, будто из воздуха вышла!.. Парень, конечно, растерялся, а она схватила его за плечо, словно кипятком ошпарила, и тогда мальчик включил режим самосохранения…

– Ты проверил у него плечо?

– Обижаете, господин сыщик! Проверил. Очень похоже на ожог от… человеческой пятерни! – Воронин не сдержался и захихикал. – Соболь, это явно по твоей части. Ты же у нас любишь всякую чертовщину?

Вадим задумался. История «красной дамы» удивительным образом ассоциировалась у него в голове с рассказом странного деда Шишка. И если окажется, что дом, где живёт Шишок, и дом, над которым полыхало загадочное зарево, и откуда вроде бы появилась женщина в красном, способная рукой нанести тяжёлый ожог, одно и то же место… Соболев почувствовал знакомое покалывание в кончиках пальцев, верный признак того, что дело наклёвывается нешуточное! Неужели глупый отпуск заканчивается?!

– Что молчишь, Соболь? – В голосе Воронина прозвучала лёгкая досада. – Не убедил?.. Тогда вот тебе ещё! Эта баба в красном полчаса назад объявилась в моём ресторане и устроила на кухне маленький тарарам!

– Неужели?! А что именно устроила?

– Спалила в печи все круассаны! Кучу народа без утреннего кофе оставила! Мало тебе?..

– Всё, всё, убедил, Забияка, – поспешно сказал Вадим. – Беру твоё дело!..

– Спасибо, дружище! – как ни в чём не бывало весело сказал Воронин. – Приходи ужинать, я тебе её покажу.

– Кого?!

– Бабу в красном. И её художества. Кино – не для слабонервных!.. – хохотнул Василий и дал отбой.

Конечно, Соболев не преминул воспользоваться приглашением старого друга и поужинать, что называется, «на халяву». Тем более, что кухня у Воронина и в самом деле всегда была отменная. А вкусно поесть Вадим любил!

И вот около восьми часов вечера он припарковал свою «кореяночку» перед входом в известный всему городу и многим приезжим ресторан «Мана», расположенный почти в центре новой набережной между Соборной площадью и речным портом. Здание имело два этажа. На первом расположились общий зал и кухня, зато на втором – два банкетных зала, большой и малый, плюс несколько отдельных кабинетов, плюс открытая веранда (на крыше общего зала) с великолепным видом на пойму реки и низкий противоположный берег, покрытый светлым сосновым бором.

Едва Вадим вошёл в вестибюль, к нему подскочил парнишка в фирменном костюмчике – дежурный администратор, поклонился и произнёс:

– Господин Соболев, разрешите вас проводить к месту встречи!

– Ух ты, – слегка удивился Вадим, – ай да сервис! Откуда же ты меня знаешь… «Олег»? – прочитал он имя на бэйджике.

– Так вы же у нас на доске почёта для гостей! Вас весь персонал знает, – улыбнулся парнишка. – Прошу за мной!

Соболев только головой покрутил: ну и прохиндей, Васька! «Почётный гость» – надо же! Вслед за Олегом он поднялся на второй этаж и вошёл в один из приватных кабинетов. Здесь уже был накрыт стол на две персоны, посередине стола красовалось ведёрко со льдом, из ведра торчало горлышко бутыли, залитое воском. Именно бутыли! Вадим прикинул: не меньше двух литров!

«Ну, это мы ещё посмотрим-погодим!» – решил он. Желания напиваться у Соболева пропало с того самого знаменательного дня, когда он познакомился со своей Леной – Алёнушкой… И хотя сейчас Вадим был один да в гостях у старого, проверенного друга всё равно он решил не прерывать трезвую жизнь, тем более что успел прочувствовать все её положительные стороны как в личной, так и в профессиональной жизни.

Удобно расположившись на диванчике у стены в ожидании хозяина, Соболев достал смартфон и открыл почтовый сервис. К его несказанной радости, там его ждало письмо от Лены. Письмо было длинным и обстоятельным. Лена подробно рассказывала о своём житье-бытье в Приамурских степях, об открытии какого-то нового вида ящеров, о ночной рыбалке на одном из притоков Зеи, где она поймала молодого тайменя, и о том, как она сильно соскучилась!..

Увлёкшись письмом, Вадим не заметил появления Воронина. А тот, войдя и увидев, чем занят его друг, не стал мешать, а тихонько присел за стол и стал наблюдать за Вадимом, рассеянно улыбаясь своим мыслям.

Наконец Соболев оторвался от чтения, увидел ожидающего его хозяина ресторана, улыбнулся и сказал:

– Привет, дружище! Извини, зачитался!.. – Встал и шагнул к Воронину, раскрыв объятия.

Они обнялись, даже поборолись немного, и, хотя Василий явно был тщедушнее Вадима, позвонки и рёбра хрустнули у обоих.

– Ну и жилист ты, Забияка! – одобрительно хлопнул его по плечу Соболев. – Тебя голыми руками не возьмёшь!

– На том стоим, брат! – самодовольно ухмыльнулся тот.

Они расселись по местам, и Воронин потянулся за бутылью. Однако Вадим сделал отрицательный жест.

– Нет, брат, я не употребляю. Ты же знаешь…

– Так я тоже не пью! – оскалился Василий, ловко снимая ножом воск с пробки. – Что тут пить? – Он болтнул бутылью.

– Я сказал: нет!.. Прикажи принести… «Чажемто». Лучшая минералка, какую я знаю!

– Как скажешь, Соболь, – слегка разочарованно протянул Воронин, сунул бутыль в ведро и нажал кнопку сбоку столешницы.

Олег возник буквально из воздуха. В руках у него уже было две бутылки минеральной воды, и именно «Чажемто»!

– Да ты ещё и кудесник! – развеселился Вадим, принимая бутылку. – Так на чём мы остановились? – спросил он, когда дверь за дежурным администратором закрылась.

– На бабе в красном платье, что устроила мне тут давеча кипеж, – буркнул Василий. Однако он попросту никогда не умел долго расстраиваться. Уже спустя пару минут Забияка улыбался снова во весь рот, повторно рассказывая историю с посещением ресторана загадочной женщиной «восточной наружности» в тёмно-красном платье.

– …и вот я вижу, как она проходит через зал прямо на кухню, а все мои повара буквально шарахаются от неё, будто от ведьмы или привидения! Я им кричу, мол, держите ненормальную, я полицию сейчас вызову. А они, наоборот, отворачиваются, даже руками от неё будто загораживаются.

– Так, может, она им в тот момент что-то говорила, ну, или рожи страшные корчила? – предположил Вадим, уплетая фирменный салат с раками. – Ты же сзади был, лица её не видел?

– Ничего подобного не было. Я всех потом допросил с пристрастием. Они вообще какую-то околесицу несли!..

– Например?

– Например, они её почти все по-разному описывали. То высокая, то низкая, то толстая, то худая, то брюнетка, то рыжая!.. Один заявил, мол, она мне смерть мою предсказала – и плачет, дуралей!.. Другой будто голос внутри услышал: беги куда глаза глядят. Ну и побежал по улице прямо в колпаке и фартуке!.. Едва под машину не угодил…

Воронин отчаянно покрутил головой, заново переживая происшедшее. Потом всё-таки схватил бутыль, вытащил зубами пробку и сделал несколько больших глотков прямо из горлышка. Соболев молча ждал продолжения, лакомясь маринованными маслятами.

– А главное, – снова заговорил Василий, немного успокоившись и тоже взявшись за еду, – я же ее догнать хотел. Так она рукой махнула – все духовки разом полыхнули, будто в жаровни превратились! Вонь, дым, крик поднялся, потом датчики сработали, и противопожарная система включилась. Такая веселуха пошла!.. Но я всё равно за этой стервой побежал, только она во двор выскочила, а дверь – хлоп! – и намертво заклинило.

– Так, может, эта… амазонка – всё-таки колдунья? – голосом кинопровокатора спросил Вадим. – Или экстрасенс?.. Или вовсе потустороннее существо?..

Воронин обиженно посмотрел на него, но тут же расхохотался, погрозил пальцем.

– Ох, и горазд же ты сочинять, Соболь! Всегда фантазёром был, сколько помню!.. Только сдаётся мне, сообщник у этой красной бабы был. Он-то всё и устроил. Пока она нас всех отвлекала, он потихоньку на кухню проник и чего-то в духовки подсыпал – оно и пыхнуло!..

– Ну, допустим… А как насчёт показаний твоих работников?

– Не знаю… Гипноз какой-нибудь… Слушай, ты же у нас спец по мистике и прочей фигне. Вот и разберись! Зря я тебя, что ли, тут кормлю?..

– «Уэф, ты когда-нибудь видел, чтобы такой маленький пацак был таким меркантильным кю?..» – процитировал Вадим знаменитую комедию не менее знаменитого режиссёра. – Не ожидал от тебя, Забияка… Ладно, будем разбираться. Факт ЧП у тебя зафиксирован?

– А то! Пойдём, кино целое покажу… – оживился «меркантильный кю».

Они спустились на первый этаж, и Воронин провёл друга в комнату охраны. Дежурный вскочил при виде хозяина, но Василий усадил его обратно и велел найти запись вчерашнего инцидента.

Видео оказалось странно смазанным, нечётким, будто камеры внезапно растеряли все настройки. А запись велась и из общего зала, где, словно из ниоткуда, возникла незнакомка в тёмно-красном, цвета тлеющих углей, длинном платье, и из кухни, где произошло основное необъяснимое действо.

Вадим просмотрел всё от начала до конца. В зале женщина просто прошла мимо столиков, но при этом люди, оказавшиеся у неё на пути, поспешно вскакивали и старались побыстрее уступить ей дорогу. И у всех без исключения на лицах появилось сложное выражение – страха и обожания одновременно! Будто они встречали свою… королеву?! по собственному капризу решившую посетить заведение для подданных.

Соболев не преминул обратить на это внимание Василия.

– А похоже! – заинтересованно согласился тот. – Действительно, её величество среди плебса!.. Мать её так-растак!..

А уже на кухне произошло самое настоящее колдовство. И объяснить его действием гипноза или даже суггестивной атаки не получалось. Мало что люди шарахались от незнакомки, как от чумной, так ещё и её эффектное поджигание сразу всех духовок вообще не укладывалось в рациональные рамки. Как же она это сделала?..

Соболев посмотрел видео раз, потом другой, велел включить фрагмент, предшествующий появлению незнакомки на кухне. И опять ничего не смог разглядеть – обычная рабочая суета в пик наплыва посетителей. Повара крутятся у плит, поварята снуют туда-сюда, таская заготовки и готовые блюда, вот выглянула тётка из моечной и что-то прокричала в общий гам, а вот со двора ввалился мужик в форменной куртке службы доставки «Закажи и получи» и таком же кепи. Он втащил огромную суму-холодильник с изображением рыбы на крышке. К нему тотчас подскочил поварёнок постарше, они оба полезли внутрь, видны стали только спины. Потом камера сменилась, и на экране виднелся один поварёнок, подзывающий криком и жестами помощников. Двое принялись разгружать суму, а третий оглянулся и куда-то убежал.

– Между прочим, – сказал Вадим, – а куда девался доставщик? Что-то его больше на камерах не видать!

Воронин насторожился и приказал охраннику промотать записи с ещё двух камер, в том числе и с той, что во дворе. Но ни на одной они так и не увидели мужика в форменной куртке и кепи.

– Ерунда какая-то! – возмутился Василий. – Не испарился же он?..

– По-моему, так он и есть помощник твоей хулиганки, – заявил Соболев. – Просто, как только от него отвернулись, мужик снял куртку и кепи и нацепил колпак и передник. Он остался на кухне, но уже в виде повара, и зарядил ваши духовки чем-то очень горючим. Точный расчёт по времени и – вуаля! – налицо феерическое зрелище для особо впечатлительных. Как тебе версия?

– Правдоподобно… И что мне теперь делать?

– А ты сделай копии и отправь вместе с заявлением в полицию, пусть головы поломают. Может, эта сладкая парочка ещё где-нибудь засветилась или засветится со своими фокусами.

– О, вот это действительно – деловое предложение. Спасибо, дружище!.. – Воронин искренне крепко пожал Соболеву руку. – Не зря я тебя зазвал!.. Пинкертон и Холмс в одном флаконе!

– Ладно-ладно, не перехвали, – слегка смутился Вадим. – Ну, бывай здоров, Забияка! Звони, если что.

На том они и расстались, не подозревая, что совсем скоро им придётся встретиться вновь при куда более мрачных обстоятельствах.

Соболев неторопливо ехал по вечерним улицам Усть-Манска и слушал подборку любимых песен и композиций. Настроение было благостное и спокойное – под стать погоде и обстоятельствам. И вдруг будто соринка попала в глаз: из динамика полилась знаменитая песня Владимира Высоцкого «Купола России». Вадим слышал песню множество раз, но всё равно, когда звучало: «…В синем небе, колокольнями проколотом, медный колокол, медный колокол то ль возрадовался, то ли осерчал. Купола в России кроют чистым золотом, чтобы чаще Господь замечал!..», у него невольно щипало в носу.

Он притормозил и свернул к обочине. Песня уже отзвучала, а Соболев всё ещё не мог, да и не хотел трогаться с места. Наконец он снова завёл мотор и тут, к своему удивлению, обнаружил, что запарковался почти у ворот любимого Петропавловского собора – старейшего из действующих храмов города.

Не раздумывая больше, Вадим заглушил двигатель, вышел из машины и направился ко входу в собор. Навстречу выходили люди – спокойные, просветлённые. Только что закончилась вечерняя служба. Каждый останавливался, поворачивался лицом ко входу и трижды осенял себя крёстным знамением.

Соболев тоже перекрестился и вошёл внутрь. Отца Алексея он увидел возле аналоя перед главным иконостасом. Священник разговаривал с каким-то старичком. Он увидел Вадима, кивнул ему, потом дослушал старика, перекрестил его и отпустил. Сам же лёгкой походкой двинулся в боковой придел, через который был выход в храмовый сад. Соболев же подошёл к аналою, осенил себя крёстным знамением, прочитал «Отче наш» и прикоснулся к иконе Иверской Божией Матери, стоявшей на аналое. Только после этого счёл возможным выйти в храмовый сад и найти там отца Алексея, своего духовника с недавних пор.

Они поздоровались, и отец Алексей поинтересовался:

– Что привело тебя в храм сегодня?

– Всё то же, отче, – вздохнул Вадим. – Сомнения…

– В чём именно состоят твои сомнения?

– Тем ли я занимаюсь по жизни?.. Я знаю, что моя работа помогает людям вернуть веру в справедливость, воздать по заслугам творящим зло. Но так ли это на самом деле?.. Не совершаю ли я ещё больший грех, чем те, кого я ловлю и отдаю властям для осуждения и наказания?..

–В Евангелии от Иоанна записан такой эпизод,– заговорил отец Алексей после паузы,– «…утром Иисус опять пришёл в храм, и весь народ шёл к Нему. Он сел и учил их. Тут книжники и фарисеи привели к Нему женщину, взятую в прелюбодеянии, и, поставив её посреди, сказали Ему: Учитель! эта женщина взята в прелюбодеянии; а Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями: Ты что скажешь? Говорили же это, искушая Его, чтобы найти что-нибудь к обвинению Его. Но Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания. Когда же продолжали спрашивать Его, Он, восклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый брось на неё камень. И опять, наклонившись низко, писал на земле. Они же, услышав то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних; и остался один Иисус и женщина, стоящая посреди. Иисус, восклонившись и не видя никого, кроме женщины, сказал ей: Женщина, где твои обвинители?! Никто не осудил тебя? Она отвечала: Никто, Господи. Иисус сказал ей „И Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши“»[15].

Теперь задумался Соболев. Священник ждал, рассматривая его лицо, на котором попеременно отражались то решимость, то сомнение.

Наконец Вадим встал и сказал:

– Благодарю вас, отче. Мне стало легче. Но я пока не готов изменить свою жизнь…

13 июня 2022 года, Усть-Манск

Утро было замечательное, а предстоящий день обещал стать если не счастливым, то уж непременно особенным. В этот день майор Рокотов, начальник оперативно-розыскного отдела городского управления внутренних дел, официально отправлялся в заслуженный отпуск. Вместе с любимой супругой. О предстоящем отдыхе Рокотовы задумались ещё полгода назад. Вариантов набралась целая куча – от банальной Турции до экзотического Таиланда. Вечерами часто просиживали за полночь, роясь в бесконечных сайтах туристических компаний, изучая предложения и отзывы о них. Ирина Витальевна делала особый упор на сервис, а Андрей Васильевич – на достопримечательности. И были долгие споры, обсуждения и расчёты…

А потом, как-то весной, Рокотов поделился неразрешимой проблемой со своим школьным приятелем Вадимом Соболевым, и тот, не задумываясь, выдал: «Зачем вам тропики и прочие заграницы? Что, мало у нас, в России, прекрасных и неизученных мест?.. Например – Байкал!..»

Андрей Васильевич глубоко задумался и пришёл к выводу, что «дружище Соболь» прав. Он вообще частенько бывал прав, и не только по вопросам выбора места отдыха. Эту нетривиальную идею Рокотов вечером озвучил супруге, и та, вопреки его ожиданиям, приняла её на ура. Дальше всё пошло, как по маслу. Во-первых, сразу было решено, что это будет именно поход по берегам знаменитого озера, а не жалкое прозябание в одном из многочисленных отелей с куцыми экскурсиями. Рокотовы были опытными туристами – кстати, и познакомились в своё время в одном из походов на Красноярских столбах – потому тщательно разработали маршрут предстоящего путешествия, со всеми переходами, переездами, местами ночёвок и отдыха.

С тем же энтузиазмом и вдохновением будущие путешественники обсуждали и уточняли списки необходимых в походе вещей…

И вот сегодня настал тот самый день!..

Андрей сладко потянулся, покосился на мирно спящую жену и бесшумно покинул спальню. Он направился в холл, где был оборудован спортивный уголок – турник, шведская стенка, беговая дорожка. Минут пятнадцать майор с удовольствием разминал и приводил в тонус разомлевшее ото сна тело, пока не почувствовал, что оно полностью подчиняется ему, как всегда.

Тогда он встал на руки и в таком положении направился в душ, но на повороте коридора столкнулся с женой.

– Привет, родная! – улыбнулся снизу майор.

– Рокотов, когда же ты повзрослеешь? – покачала головой Ирина.

– Как только приму душ.

– Хорошо. Сегодня ты – первый…

Десять минут спустя, пропуская после себя в ванную жену, Андрей подмигнул ей и заявил:

– Завтрак сегодня тоже я готовлю!

– Ба!.. Неужели у меня снова Восьмое марта наступило?! – рассмеялась Ирина. – Ну, тогда ты знаешь, что приготовить!..

Когда она появилась на кухне, на столике уже исходил паром воздушный омлет с зеленью и тёртым сыром, изумительно пахли горячие тосты с помидорами и чесноком, а муж колдовал с двумя турками в песочной бане, и густой аромат мокко решительно готов был вытеснить из кухни всех конкурентов.

– О, мой муж не только крутой опер, но и отменный кулинар! – рассмеялась Ирина, обнимая и целуя его в гладко выбритую щёку.

– Ну, я ещё и носки штопать могу и на гитаре… – Андрей изобразил смущение и поковырял пальцем стол.

Оба расхохотались и принялись завтракать.

– Укладывать рюкзаки будем строго по списку, – рассуждала Ирина, уплетая омлет. – Иначе обязательно что-нибудь важное забудем.

– Только упаковывать буду я, а ты зачитывай список.

– Это ещё почему?

– Потому что женщины не умеют «упаковывать», они умеют только «укладывать». А это – две большие разницы, как говорят в Одессе, – съехидничал Андрей.

– И в чём же разница? – прищурилась Ирина.

– В русском языке. «Упаковать» и «уложить» – не одно и то же…

Некоторое время Рокотовы спорили о семантике глаголов и их практическом применении. Андрей успел помыть посуду, а Ирина – разложить по дивану и креслам в гостиной вещи из списка для похода. И вот когда они готовы были приступить к тому самому, спорному действу, неожиданно запел служебный мобильник Андрея.

Супруги настороженно переглянулись, Рокотов взял телефон и по привычке вышел из комнаты – служебные разговоры не для посторонних ушей, не исключая любимой жены.

– Слушаю, Рокотов.

– Товарищ майор, – зарычала трубка знакомым баском. – Капитан Лукошкин беспокоит.

– В чём дело, капитан? Я в отпуске…

– Извиняюсь, товарищ майор… У нас – ЧП! Товарищ полковник просил вас задержаться…

Андрей мысленно выругался. Полковник Верстовой, начальник городского управления внутренних дел, имел дурную привычку выдёргивать сотрудников из законного отпуска, причём необязательно по какому-то серьёзному поводу.

– Что именно произошло, капитан?

– Пожар с человеческими жертвами, – коротко отрапортовал Лукошкин.

– А подробнее?

– Сегодня, между семью и восемью часами утра, в молельном доме баптистов-евангелистов, что на Кузнечном взвозе, дом шестнадцать, возник пожар. Выгорели полностью жилая пристройка и большая часть молельного зала. Пожар потушили эмчеэсники. Под рухнувшим перекрытием обнаружили тела трёх человек…

– Так, Лукошкин. Я понял. – Рокотов постарался придать голосу необходимую твёрдость. – Одного не пойму: зачем я-то понадобился? Вы что, не сможете сами провести все предварительные действия? Прокурорские на месте?

– Д-да… – с запинкой произнёс капитан.

– Ну и?..

– В том-то и дело… Это они, вернее, она вас и затребовала…

Теперь настала очередь запнуться Андрею. «Она», то есть Альбина Бортнюк, старший следователь следственного управления по Усть-Манской области, была давним тайным недругом Рокотова и… одновременно его бывшей женой. Как же порой бывают злопамятны и мстительны бывшие супруги!

Они познакомились ещё на третьем курсе в институте. Очаровательная, весёлая Аля быстро завладела сердцем романтического юноши по имени Андрей. Они мечтали вместе идти по жизни, борясь с преступностью, рука об руку, в светлое и справедливое будущее… Гм-м!.. И, как это часто случается, мечты разбились о действительность. Она стала матерью, а он продолжал ловить преступников, лишь изредка проводя время с семьёй. Но ведь женщине нужен мужчина, помощник и опора, а не лихой опер… И едва дочери исполнилось три года, Альбина выставила чемодан с вещами мужа за дверь. Какое-то время он пытался наладить отношения, но Альбина оставалась непреклонной. Она вызвала из Новосибирска свою мать – отныне бабушку, «железную леди», бывшего директора одного из крупных промышленных предприятий, сама же продолжила карьеру работника Следственного комитета. И с той поры для Рокотова не было почти ни одного серьёзного дела, где бы участвовала областная прокуратура – а позже, после известной реформы, следственное управление, – его представителем неизменно становилась Альбина Львовна Бортнюк (сразу после развода она вернула себе девичью фамилию).

Из спальни выглянула Ирина. Всмотрелась в мрачное лицо мужа, вздохнула.

– Всё так плохо, Андрюша?

– Хуже не бывает. – Рокотову стыдно было поднять глаза на жену. – Пожар со смертельным исходом… Следком затребовал моего присутствия.

– Почему именно тебя?

– Не знаю… Они имеют такое право!

– Это надолго? – уже совсем грустно спросила Ирина.

– Ну, по крайней мере, сегодня мы точно уже не уедем… – Андрей старался не смотреть на неё.

– Ладно. Иди работай. Я сдам билеты… Или нет, перерегистрирую на… послезавтра. Хорошо?

У Рокотова защипало в носу от острого чувства стыда и злости одновременно. От стыда перед этой удивительной, необыкновенно доброй и мудрой не по годам женщиной, и от злости на себя, так бездарно и бездумно расходующего эти доброту и мудрость в угоду амбициям другой, вместо того чтобы рявкнуть, стукнуть кулаком, послать по соответствующему адресу!.. И ведь на самом деле он мог бы вот сейчас приказать Лукошкину разобраться с ЧП без него на совершенно законном основании – приказ об отпуске уже подписан. А что до капризов госпожи старшего следователя – это её проблемы…

– Я постараюсь разобраться побыстрее, Ириша. Извини…

Андрей готов был пристрелить себя на месте, если она произнесла бы только одно слово: останься. Но Ирина улыбнулась ему, ласково, почти как мама в детстве, и сказала:

– Хорошо. Я подожду. Удачи, мой опер!..

Рокотов бомбой вылетел за дверь, проверяя на ходу карманы ветровки – удостоверение, блокнот, мобильник, бумажник, ключи от машины. Уши у него горели.

Дом молитвы евангельских христиан был известен в городе как памятник деревянной архитектуры девятнадцатого века по улице Кузнечный взвоз и представлял собой остатки некогда богатейшей усадьбы купца-промышленника Бастрыгина. Дом стоял аккурат напротив главного городского собора – Воскресенского. Между обоими святыми местами располагался обширный парк с круглым озером, и вся композиция занимала самую высокую точку города – Воскресенский холм, откуда, по легенде, и начался Усть-Манск в первой четверти семнадцатого века.

Дом имел собственное подворье – тоже наследие старины. Местные власти не стали урезать его, может быть, надеялись в будущем разместить в старинном особняке какое-нибудь чиновничье гнездо вроде общественного фонда молодёжной инициативы или комиссии по учёту белок в городских парках. Но евангелисты оказались дальновиднее и проворнее властей: быстренько состряпали необходимые бумаги, в том числе и историческую справку, мол, покойный хозяин усадьбы слыл ярым христианином и с утра до вечера читал вслух домочадцам Новый Завет. Комитет по культурному наследию, как водится, состоял преимущественно из воцерковленных дам бальзаковского возраста и потому дал однозначное заключение: памятник деревянного зодчества должен быть сохранён в первозданном виде, а заботу о нём лучше поручить братьям и сёстрам во Христе. И евангелисты не подвели – отреставрировали дом и подворье, даже садик какой-никакой внутри разбили.

И вот теперь вся эта древняя красота превратилась в обгорелые руины.

– М-да, – покрутил головой Рокотов, осторожно обходя залитые пеной головёшки. – Виртуозно сработано! – Он обвёл рукой нетронутые огнём садик, хозяйственный барак в дальнем углу двора и старинный же забор вокруг усадьбы, украшенный накладными, резными фестонами в виде диковинных цветов и листьев.

– Да, – согласился Лукошкин, шедший рядом, но чуть отставая от начальства. – Удивительный пожар. Дом дотла выгорел, а забору хоть бы хны…

– А где… пострадавшие?

– Уже в морг увезли. Там, собственно, и смотреть-то не на что. Натуральное барбекю!

Рокотов сурово глянул на шутника, и капитан увял. К ним подошёл знакомый местный участковый – пожилой капитан с неизменной папочкой под мышкой, то и дело снимавший фуражку, чтобы вытереть обильный пот на совершенно лысой голове.

– Здравия желаю, господа офицеры!

– Какие мы тебе господа, Беликов? – поморщился Рокотов. – Товарищи по несчастью! Особенно в данном случае…

– Ну да, ну да… Как говорится, не было печали…

– Вот именно! Скажи-ка нам лучше: как так получилось, что всё выгорело? Неужели пожарные проспали?

Участковый снова вытер лысину, покряхтел, наконец неуверенно ответил:

– Ерунда, вообще-то, получилась… в 112 позвонили, сказали, мол, дым идёт из окон… пожарная часть в двух кварталах… приехали буквально через десять минут!.. А тут – вон как, уже и крыша успела обвалиться!

– То есть горело слишком быстро, ты хочешь сказать? – уточнил Рокотов.

– Именно!.. Такое впечатление, будто дом сверху донизу бензином облили.

– Может, так оно и было? – вставил Лукошкин. – Поджог!..

– Это пусть эмчеэсники выясняют. Наше дело – трупы, – строго напомнил Рокотов. – Кто будет проводить вскрытие?

– Подполковник Клочков, – раздался сзади знакомый до тошноты высокий голос.

Андрей медленно повернулся, растягивая рот в резиновой улыбке.

– Ага. Доблестный Следственный комитет наконец соизволил прибыть!.. А то уж мы, грешные, подумали, что вы забыли про нас.

– Вас забудешь!.. – Старший следователь следственного управления подошла к ним почти строевым шагом, отважно наступая на хрупкие головни и пенные лужи. Хороша была, чертовка! По-прежнему хороша!.. Рокотов с трудом отвёл взгляд от стройной фигуры в летнем костюме цвета знойного неба. – Уже выяснили, что произошло?

– Никак нет! – Андрей щёлкнул незримыми каблуками. – Налицо самый рядовой пожар с жертвами…

– Поджог?

– Не могу знать! Проводятся экспертные мероприятия. Раньше делать какие-либо выводы бессмысленно.

– А вас ничего не смущает, майор? – Альбина тоже обвела рукой нетронутое огнём пространство.

Рокотов посмотрел на Лукошкина и едва заметно прикрыл глаза. Капитан принял строгий вид и забубнил казённым голосом, искоса поглядывая на командира:

– Сегодня утром в молельном доме баптистов-евангелистов… извиняюсь!.. евангельских христиан, расположенном по адресу: Кузнечный взвоз, дом шестнадцать, произошло возгорание, предположительно из-за короткого замыкания электрической проводки. Вследствие возникшего пожара строение получило критические повреждения огнём. В результате произошло обрушение перекрытия чердачного помещения, приведшее к травмам и последующей гибели трёх человек, находившихся во время пожара в зоне наибольшего возгорания. Для установления точной причины и времени смерти все тела отправлены на судебно-медицинскую экспертизу в патологоанатомическое отделение городского морга. На месте происшествия в данный момент работает дежурная группа оперативно-розыскного отдела городского управления внутренних дел. Возглавляет группу капитан Лукошкин.

– Вольно, капитан! – Рокотов с трудом сдержал улыбку, глядя, как киснет на глазах личико старшего следователя. – Ну, какие кадры мы вырастили, Альбина Львовна? Хоть сейчас на конкурс «Лучший работник управления внутренних дел»!

– Вам бы лучше в КВН податься. Такие таланты пропадают! – съязвила та. – Срочно установите личности погибших – и мне на стол.

– А с чего это вы тут командуете, товарищ старший следователь? – прищурился Рокотов. – У вас своё начальство, у нас – своё…

– Уже нет! – Бортнюк кровожадно улыбнулась и протянула ему бумагу. – Ознакомьтесь, майор. Приказ по управлению: сформирована оперативно-следственная группа в составе… ну, и так далее.

– Лихо! – покрутил головой Лукошкин. – Это называется, без меня меня женили!..

– Как-то так, господа офицеры. И учтите: данное происшествие на контроле прокуратуры!

– С чего бы? – удивился Рокотов, вертя в руках злополучный приказ. – Мы вроде пока ещё не накосячили?..

– Личное распоряжение прокурора области.

Лукошкин присвистнул.

– И когда это он узнать успел?

– Ему позвонили, – прищурилась Бортнюк. – Ладно. Хватит болтать! Работаем!..

Она развернулась и направилась к двум экспертам из МЧС, возившимся среди руин. Лукошкин хмыкнул и полез за сигаретами. Андрей покосился на него и тоже усмехнулся.

– Добавить огоньку, капитан?

– Не смешно, товарищ майор. Если она не врёт, дело-то нервное будет!

– Что да, то да! Ты даже не представляешь, какое оно нервное будет и без звонков оттуда, – ткнул пальцем в чистое небо Рокотов. – Так что давай-ка распределим работёнку. Ты ждёшь эмчеэсников с предварительным, потом – в морг за заключением. А я – на переговоры с евангелистами. Да, и отправь кого-нибудь за видео, авось что и наклюнется.

– Будет исполнено, товарищ майор! – твёрдо пообещал Лукошкин. – А как быть с… госпожой следователем?

– Старшим следователем!.. Заболтай её. И не вздумай сказать, где я!

Капитан кивнул и рысцой направился к копавшимся на пожарище экспертам и к стоящей над ними, как Немезида, старшему следователю. Рокотов же почти на цыпочках, стараясь не оглядываться, вышел за ворота усадьбы и внимательно обвёл взглядом столпившихся за ограждением зевак. На всех лицах – праздное любопытство и ленивая заинтересованность. На всех, кроме одного. За спинами троицы молодых парней, явно старшеклассников, стояла высокая женщина с пышной гривой смоляных волос, одетая в длинное тёмно-красное платье. На груди желтело вычурное ожерелье то ли из янтаря, то ли из топазов. Женщина пристально смотрела в раскрытые ворота, и лицо её отражало хищную удовлетворённость. Рокотову показалось даже, что её полуулыбка вот-вот превратится в оскал. Он знаком подозвал к себе патрульного, дежурившего у ограждения.

– Вот что, лейтенант, пригласи-ка сюда вон ту эффектную даму в красном. Скажи, мол, просто для разговора.

– Слушаюсь, – козырнул тот, обернулся к толпе и недоумённо пожал плечами. – О какой даме речь, товарищ майор?

Андрей снова глянул на толпу и тоже не увидел брюнетки. Наверное, вид у него сделался оторопелый, потому что лейтенант счёл нужным пояснить:

– Ушла, похоже. Мне поискать?..

– Нет… – Рокотов опомнился и махнул рукой. – Может, мне и показалось. Бывает!..

Он направился к машине у обочины и, прежде чем сесть за руль, ещё раз цепко осмотрел улицу. Но незнакомки в красном нигде не было видно, хотя в обе стороны до перекрёстков было метров по сто. «Наверное, померещилось…» – решил Рокотов и захлопнул дверцу.

Выяснить контакты старосты общины евангельских христиан не составило труда. Андрей сделал правильный вывод из слов Альбины и позвонил своему непосредственному начальнику, полковнику Верстовому.

– День добрый, Геннадий Матвеевич!

– Чем это он добрый? – недовольно проворчал полковник. – Тем, что церковь сгорела?

– Нет, конечно… А я вот как раз спросить хотел, Геннадий Матвеевич. Не звонили ли вам, случайно, по поводу ЧП? И если звонили, то кто?

– А ты нахал, братец!.. Звонили, конечно. У нас же нынче интересы церкви в приоритете!

– Так церковь-то не православная…

– А вот поди ж ты, есть и за них кому словечко замолвить! – Верстовой явно рассердился, припомнив звонок. – В общем, звонили из «белого дома». Так что, сам понимаешь, контроль будет жёсткий. Потому вертись, как уж на сковородке, но найди виноватых!

– Постараемся, Геннадий Матвеевич… Только вдруг это элементарное замыкание? Но, конечно, версии все отработаем. – Рокотов постарался придать голосу бодрость. – Отпуск вот только мой… накрывается…

– Андрей, уважь старика, разберись сам, лично! А я помогу…

– Хорошо. Мне нужны контакты с активистами этих евангелистов…

Верстовой тут же сбросил ему на телефон несколько номеров, которые сам получил утром из «белого дома» – здания городской думы. Рокотов некоторое время изучал их, сидя в машине, потом решил начать со старосты общины. Он позвонил в отдел криминалистики.

– Дежурный эксперт старший лейтенант Власкин, – невнятно пробубнили в трубке, явно с набитым ртом.

– Паша, быстренько прожуй и пробей мне адрес Селедкова Виталия Семёновича по номеру телефона… 944-914-33-25… Жду!

– Так точно!.. Извините, товарищ майор…

Спустя минуту Власкин продиктовал адрес, и Андрей вбил его в навигатор. Оказалось, что господин Селедков живёт в местном «наукограде» – Академгородке, расположенном в зелёной зоне Усть-Манска. А ещё господин Селедков является преподавателем русского языка на филологическом факультете Университета в должности доцента. Справедливо рассудив, что летом занятия в Университете не проводятся, Рокотов всё-таки, прежде чем отправиться в Академгородок, позвонил преподавателю.

Селедков откликнулся со второго гудка. Приятный баритон произнёс:

– Я вас слушаю.

– Здравствуйте, Виталий Семёнович. Майор Рокотов, городское управление внутренних дел, – официально представился Андрей. – У меня к вам несколько вопросов. Где вы сейчас находитесь?

– Дома… Вернее, с собакой по лесу гуляю… – как-то неуверенно забормотал Селедков. – А в чём дело? При чём тут полиция?!

– Вы в курсе, что сгорел ваш Дом молитвы, что на Кузнечном взвозе?

– Д-да… мне сообщили… сказали, что туда пока нельзя…

– Вы же староста вашей общины. Так?.. Тогда почему не приехали на место происшествия?

Селедков долгую минуту вздыхал и сопел в трубку, наконец промямлил:

– Мне порекомендовали туда не ездить…

– Кто? – насторожился Рокотов. Он нутром учуял подвох: раз в рядовое ЧП сразу вмешиваются весомые люди, значит, дело тут нечисто и пахнет всё это, в случае чего, очень большими неприятностями, по инстанции, разумеется, сверху вниз.

– Он не представился… Сказал, что наша община избранная. Что сожжение храма – необходимая мера. Что скоро мы всё узнаем… – Селедков порывисто вздохнул, и Андрей понял, что доцент страшно напуган.

– Не волнуйтесь, Виталий Семёнович. Мы во всём разберёмся, – твёрдо сказал он. – Значит, некто буквально сознался в поджоге… А номер его у вас сохранился?

– Номер… да, то есть нет… Он на городской позвонил…

– Ладно, разберёмся. Успокойтесь. Следствие уже идёт. Занимайтесь своими обычными делами и успокойте общину. Я буду держать вас в курсе. Всего доброго!..

Некоторое время Рокотов просто сидел в машине, заглушив двигатель. Картина вырисовывалась преинтересная! Получалось, что полковнику, главному прокурору и старосте евангелистов звонили разные люди. Или всё же один?! Андрей снова позвонил Власкину:

– Паша, есть ещё работа. Надо определить номер или номера, с которых звонили на городские. Это возможно?

– Теоретически да. Но это не быстро. Давайте входящие и время соединения…

– Понял. Номера сейчас скину. А вот с точным временем пока загвоздка, но уточню.

– Жду информацию и сделаю в лучшем виде, Андрей Васильевич!.. – Власкин явно обрадовался и оживился. Парень он был деятельный, спортивный и сидение в отделе сутки напролёт воспринимал как некое символическое наказание или, может быть, послушание?.. Как в монастыре?..

Но эту мысль Рокотов тут же выгнал из головы: где монастырь и где его опера!.. А номер-то, скорее всего, липовый. Или одноразовый. Ведь не полный же идиот тот, кто звонил и полковнику, и прокурору, и доценту?.. И он же – вероятный поджигатель, либо организатор этого безобразия. Кстати, что там наши эксперты? И Лукошкин молчит?..

Андрей набрал номер капитана.

– Виктор, где тебя носит? Почему не звонишь?..

– Извините, товарищ майор, зарапортовался… Мадам старший следователь весь мозг вынесла своими указаниями!..

– А сейчас она где?

– В морг поехала…

– А почему ты не в морге?

Лукошкин отчётливо шмыгнул носом.

– Она велела с эмчеэсниками остаться…

Рокотов рассвирепел:

– Какого… кто твой начальник: я или она?! Быстро: что сказали эксперты по пожару?

– Поджог, товарищ капитан. – Лукошкин помялся и виновато спросил: – Так что мне, в морг ехать?..

– Возвращайся в отдел. Я сам в морг заверну. – Андрей дал отбой и только потом дал волю эмоциям. Проругавшись и прооравшись – в машине всё равно никому неслышно, он завёл двигатель и поехал в центральную клиническую больницу, где располагался морг.

К удивлению майора, зловредной Альбины в морге не оказалось. Не обнаружился там и обещанный ею подполковник Клочков, якобы должный самолично делать вскрытия сгоревших в молельном доме тел. Вместо него в прозекторской обретался молодой судмедэксперт Данила Седых, любимый ученик Клочкова. В зелёном рабочем комбинезоне, забрызганном кровью и мелкой костяной крошкой, в перчатках, защитной маске и с дисковой пилой в руках, он выглядел очень живописно, особенно посреди столов с расчленёнными останками.

– Ну, вылитый Ганнибал Лектор! – не удержался от восклицания Андрей, входя в зал и останавливаясь возле двери. Дальше, из соображений безопасности для одежды, проходить не следовало.

– Вы ещё скажите: Чикатило за работой, товарищ майор, – обиженно отозвался Седых, сдвигая маску на макушку.

– Извини, неудачная шутка. Но в кино тебя хоть сейчас снимать можно… Что скажешь, эксперт? – кивнул Рокотов на трупы.

– О, тут много интересного, Андрей Васильевич! – оживился Данила. Он отложил пилу и направился в дальний угол зала, где стоял лабораторный стол с зональным освещением и кучей приборов, из которых майор уверенно опознал только микроскоп. – Идите сюда!..

Рокотов не без опаски прошёл между столов, стараясь ничего не задеть. И всё-таки наступил в небольшую лужицу чего-то липкого, имеющего к тому же весьма неприятный цвет. Чертыхнувшись, он подошёл к Седых, склонившемуся над микроскопом.

– Вот, полюбуйтесь, Андрей Васильевич! – Данила широким жестом пригласил его к прибору. Рокотов осторожно заглянул в окуляры, но ничего особенного не увидел – какие-то бурые волокна, чёрные чешуйки и неаппетитные тёмно-красные кусочки, вызывающие ещё более неприятные ассоциации. – Это образец ткани, вернее, кожи одного из пострадавших, – пояснил эксперт. – Ничего не замечаете?..

– Ну, обгорелые чешуйки…

– Именно! Обгорелые!.. Дело в том, что эти трое несчастных сгорели до того, как начался пожар!..

Рокотов резко выпрямился и в упор посмотрел на ликующего Данилу.

– То есть ты хочешь сказать, что…

– …их убили, а потом, чтобы скрыть преступление, подожгли помещение!

Андрей в волнении потёр уже начавший зарастать щетиной подбородок. Ёлы-палы! Тройное убийство! Вместо отпуска!..

– Так, – сказал он. – Теперь медленно, с расстановкой и… без лишнего фантазирования!..

Седых приосанился, снял перчатки и маску, пригладил непослушные вихры и, выдержав ораторскую паузу, начал:

– Этот случай – странный насквозь. Например, тела. Все трое – мужчины, от тридцати до пятидесяти. В смысле, один молодой, лет тридцать – тридцать пять, а двое других постарше, около пятидесяти. По-видимому, они загорелись, вернее, их подожгли одновременно. И вот тут начинаются странности!.. Впечатление такое, будто они, к примеру, сидели за столом лицом друг к другу, и вдруг на столе перед ними вспыхнул огненный шар. Здоровый такой, с полметра в диаметре и очень уж горячий! Под тысячу градусов, или даже больше…

– Погоди-ка, – остановил его Рокотов. – Откуда такие подробности?

– Исходя из характера пирофорных повреждений всех слоёв кожи и подлежащих тканей.

– А по-русски?..

– Вспышка была сродни, например, шаровой молнии, – охотно пояснил Данила. – Или это мог быть взрыв ёмкости с напалмом, или термитом… Хотя нет, термит отпадает. Отсутствуют микрометаллические вкрапления.

– Но если это был взрыв, то части того, что рвануло, должны были обязательно попасть на мебель, стены, – возразил Рокотов. – Выбить окна, в конце концов!.. А эмчеэсники говорят, мол, не было никакого механического разрушения, только в результате пожара. Очаг возгорания находился в жилой пристройке, слева от молельного дома, а потом огонь перекинулся на сам дом…

– Наверное, всё так и было, – легко согласился Седых. – Я же говорю о трупах. Они сгорели раньше помещения. То есть помещение вполне могло загореться уже от них.

– Хочешь сказать, что некто вошёл туда, облил всех троих напалмом, поджёг и спокойно удалился?

– Примерно так… И горели они заживо.

Андрей помолчал, прикрыв глаза и постаравшись представить себе перед внутренним взором всю картину. Он так делал почти всегда – методу пространственной визуализации его научила в юности одна знакомая, психолог. Приём оказался настолько эффективным, что постепенно превратился в привычку, здорово помогая при расследовании. Но на этот раз картинка не вырисовывалась. Что-то мешало, некое несоответствие…

– Слушай, Данила, а почему же тогда от огня не пострадали ни деревья в саду, ни хозблок, ни забор усадьбы?

– Мне это тоже показалось странным, но… – Седых задумался. – …если это всё-таки напалм или нечто похожее, то, как только смесь выгорела, температура горения резко снизилась, и пожар как бы стих… Ветра же не было?

– Кажется, нет…

– Ну вот! Вполне реальный сценарий.

Рокотов покивал, поднялся со стула и пожал эксперту руку.

– Спасибо, Данила! Жду отчёт в письменном… э-э… электронном виде.

Он возвращался в отдел с почти готовой версией, но выяснилось, что она далеко неполная.

В отделе его встретил один Лукошкин. Он сидел за своим столом и что-то разглядывал на мониторе, жуя при этом огромный бутерброд с колбасой и сыром. Рядом исходила паром, тоже огромная, кружка с кофе.

– Где все? – нахмурился Андрей, садясь за свой стол.

– Власкин и Почкин обедают, а Гаевскую я отправил домой – у неё температура и кашель. Нечего товарищей заражать.

– Правильное решение… А что там у тебя?

– Видео с камер наблюдения на Кузнечном взвозе. Афиногенов смонтировал хронику…

– Есть что интересное? – Рокотов подошёл к столу, заглянул в экран.

– Пока нет, но… – Лукошкин вдруг щёлкнул по «пробелу». – Вот, товарищ майор, полюбуйтесь!..

На экране застыл кадр. Там была часть улицы перед воротами сгоревшей усадьбы. Освещение тусклое – рассвет уже начался, но фонари ещё не отключили. Из-за этого часть чёрно-белого изображения оказалась засвеченной. Но всё же достаточно чётко была видна перед воротами женская фигура в длинном платье. Незнакомка стояла боком к камере, слегка отвернув лицо, но Рокотов готов был поклясться: именно её он видел сегодня утром в толпе зевак у пепелища!

– Сможешь её идентифицировать? – спросил он капитана.

– Вряд ли… – Лукошкин задумчиво пожевал очередной кусок бутерброда. – Хотя, думаю, ребята Афиногенова что-нибудь наколдуют через день-два…

Однако самым интересным в кадре оказался второй персонаж. На другой стороне улицы, прямо напротив ворот усадьбы, лицом в камеру (!) стоял высокий худой мужчина в джинсах и футболке с непонятным принтом. Он смотрел прямо в камеру, а на его изрядно заросшей густым волосом физиономии по-волчьи светились глаза!

– Попался, голубчик! – изрёк наконец Лукошкин, не дождавшись реплики начальства. – В розыск его, товарищ майор?

– Да, – внезапно охрипшим голосом сказал Рокотов. – План «Сеть»!

Он узнал этого человека, но не хотел в это поверить. Лукошкин уже запустил программу распознавания лиц и с азартом следил за мельтешением физиономий на экране, дожёвывая своего кулинарного монстра. Рокотов хотел было прервать капитана и назвать имя и профессию человека на видео, но потом подумал, что пусть уж пока всё идёт по протоколу. А то вдруг окажется, что этот человек просто очень похож на того, о котором майору даже вспоминать-то не хотелось.

Но увы, чудес на свете не бывает. Не прошло и минуты, как программа выдала персональную карту подозреваемого.

– Боровиков Алексей Степанович, 1970 года рождения, – почти торжественно прочитал Лукошкин. – Бывший преподаватель органической химии и химии активных полимеров на профильной кафедре химического факультета Усть-Манского университета, кандидат химических наук, доцент… в 2018 году уволен с должности в связи с открытием уголовного дела по факту умышленного поджога университетской лаборатории… дело прекращено по заключению психоневрологической экспертизы о невменяемости подозреваемого… решением суда Кировского района Усть-Манска направлен на принудительное лечение в областную психиатрическую больницу… освобождён в 2021 году после прохождения новой экспертизы… признан социально неопасным и дееспособным… в настоящее время работает в коммунальном управлении Октябрьского района Усть-Манска в должности химика-технолога в отделе озеленения… зарегистрирован по адресу: посёлок Новый, улица Станиславского, дом 26… – Капитан посмотрел на Рокотова. – Отправляем дежурную группу, товарищ майор?

– Отправляй, – махнул рукой тот. – И не забудь взять ордер на обыск. Боровикова там всё равно нет…

– Почему?!

– Ну, не настолько же он дурак, чтобы жить там, где прописан. С его-то биографией!.. Так что – план «Сеть».

Рокотов вздохнул и нехотя добавил:

– И молись, чтобы он ещё что-нибудь не подпалил!

Лукошкин непонимающе глядел на него, потом, не дождавшись разъяснений, пожал плечами и занялся планом. Андрей с тоской посмотрел на часы – половина третьего пополудни. «Вот сейчас я могу поехать домой. Паша сработает дальше без меня, и я могу отправляться в отпуск с чистой совестью…» – так он уговаривал себя, спускаясь со второго этажа управления в вестибюль. «Поеду отсюда прямо домой, куплю по дороге ягодный тортик, с вишней, как Иришка любит!.. Попьём с ней чайку, ещё раз рюкзаки проверим, и завтра с утра – прямиком на вокзал!..» – рисовал он себе картины, выруливая с парковки и направляясь совсем в другую сторону от дома.

«Ладно, заеду на полчаса в университет, может быть, кого-нибудь из сотрудников кафедры химфака найду – не все же они разом в отпуска подались?.. А потом – сразу домой!..» – предложил он сделку своей совести, уже встроившись в поток машин на проспекте.

Дело всё было в том, что Алексея Боровикова Андрей знал с детства, точнее, со школы. Лёха появился в шестом классе – угрюмый парнишка, не желавший ни с кем общаться. Он сразу сел за последнюю парту у окна, и от него почему-то всё время пахло какой-то химией. Хотя этот предмет в программе шестого класса не был предусмотрен, Боровиков как-то умудрился познакомиться с учителем химии, ветераном чеченских войн, бывшим подрывником, и стал посещать его внеклассный кружок после уроков. На это его увлечение одноклассники не обратили внимания, и только Андрей Рокотов заподозрил неладное. Он в то время запоем читал детективную классику – Сименон, Жапризо, Кристи, Дойл – и мечтал стать в будущем знаменитым сыщиком. Андрей стал следить за новичком и вскоре выяснил, что у того есть тайное место на заброшенной стройке.

Улучив момент, Рокотов пробрался туда в отсутствие хозяина и обнаружил целую химическую лабораторию! Правда, почти ничего не понял, но догадался прихватить образец странного вещества, похожего на полупрозрачный пластилин для детских поделок. От него сильно пахло ацетоном. Комочек размером с лесной орех Андрей тщательно завернул в двойной полиэтиленовый пакетик и отнёс его соседу, Ивану Антоновичу, инженеру с нефтехимического завода.

Иван Антонович внимательно изучил находку, потом отщипнул крошечный кусочек – не больше спичечной головки, положил его на металлическую крышку от банки и поднёс зажжённую спичку. Полыхнуло ярко и почти бесшумно. Андрей вытаращил глаза. А Иван Антонович нехорошо усмехнулся и спросил, где Рокотов это нашёл. Пришлось признаться в своём расследовании, но, вопреки ожиданию, Андрея не только не обругали, наоборот – похвалили за бдительность. Тогда Рокотов поинтересовался, что же он такого нашёл? И инженер объяснил, что это очень мощная взрывчатка – перекись ацетона, и что теперь этой находкой должны заняться совсем другие люди. Вскоре тихий Боровиков исчез из класса, а директор школы разъяснил, что мальчика как весьма талантливого химика перевели в специализированную школу…

Вторая же встреча с Боровиковым произошла у Рокотова через много лет. Ему, тогда капитану оперативно-следственного отдела городского управления внутренних дел, было поручено дело о взрыве и пожаре в одной из лабораторий химического факультета Усть-Манского университета. Расследование инцидента показало, что виновный – не кто иной, как доцент кафедры Алексей Степанович Боровиков! А непосредственной причиной дикой и опасной выходки стала одна из студенток. Юная фемина усердно обольщала неженатого преподавателя, а потом, добившись от него на экзамене «автомата», дала от ворот поворот. Расстроенный доцент пригласил предательницу на последний разговор в лабораторию, где заявил, что «даже смерть не сможет их разлучить», и привёл в действие заранее изготовленное взрывное устройство. К счастью, безоболочечное. Неверная подруга получила контузию и ожоги разных частей тела, в том числе и смазливого личика. Сам же Боровиков, на удивление, отделался легко: небольшое покраснение открытых участков кожи и опалённые брови и ресницы! Врач, осматривавший обоих «голубков», только руками развёл – «повезло»!.. Руководство факультета, однако, сочло ради общего блага и спокойствия, уволить отчаявшегося влюблённого и подало на него в суд за порчу государственного имущества. А юная фемина, в свою очередь, накатала на ухажёра заявление о покушении, чем и поставила на карьере Боровикова большой и жирный крест.

Рокотов же, когда все материалы расследования лежали у него на столе, некоторое время не мог решиться передать дело в суд, тянул, надеялся найти что-нибудь смягчающее вину бывшего одноклассника. Но закон есть закон. Единственное, что Андрею удалось сделать – настоять на психиатрической экспертизе, и, к его тихой радости, Боровиков был признан невменяемым, действовавшим в состоянии аффекта, а следовательно, неподсудным. Доцента отправили на принудительное лечение, а Рокотову присвоили очередное звание майора и спустя полгода назначили новым начальником оперативно-следственного отдела…

А вот теперь их стёжки-дорожки пересеклись в третий раз. Как сказал один известный мудрец: если нечто происходит впервые – это случайность, если во второй раз – совпадение, а если в третий – закономерность. И с этим надо что-то срочно делать.

Первым делом Рокотов решил навестить родную кафедру Боровикова – авось бывшие коллеги наведут на правильное направление поисков подозреваемого. Правда, настала пора отпусков, экзамены в большинстве вузов заканчивались, и преподаватели дружно писали заявления на долгожданный, даже выстраданный, отдых. Конечно, на каждой кафедре оставались дежурные – решать текущие вопросы по ремонту, приёму должников из студентов, первых любопытных из числа будущих учащихся и тому подобного. Вот на них-то и рассчитывал майор, выруливая на парковку перед главным корпусом университета, где располагалась кафедра органической химии.

Вступив под гулкие прохладные своды центрального входа и окунувшись в приятный полумрак вестибюля после яркого июньского полдня, Андрей подошёл к турникету и был остановлен строгим толстяком в форме охранника.

– Вам куда, гражданин?

– Майор Рокотов, – взмахнул Андрей удостоверением. – Где у вас кафедра органической химии?

– Здравия желаю, товарищ майор! – Толстяк неожиданно подтянулся и даже попытался щёлкнуть каблуками. – Вы меня не узнаёте?..

Рокотов вгляделся в круглое лицо – курносый нос, конопушки, белёсые ресницы, бледно-голубые маленькие глазки, пухлые, как у подростка, губы со следами шоколада. Память услужливо подсказала: райотдел Кировского района, дежурка, колобок в форме сержанта за стеклом перегородки…

– Обских?! Ты, что ли?..

– Так точно, товарищ майор! Сержант Обских, Кировский райотдел.

– А здесь ты что делаешь?

– Да вот, брат попросил… у него жена рожает… а я всё равно в отпуске. – Толстяк покраснел и потупился.

– Айя-яй, сержант! – Андрей постарался сохранить строгое выражение лица, хотя его так и распирало от смеха. – Как же так? Ведь устав нарушаешь!..

– Так ведь брат… жена рожает…

– Ладно-ладно, я пошутил. Помогать родным не грех, а благое дело. Тем более я тебе не начальник. Лучше покажи, где кафедра?

Обских пожал плечами, но тут же спохватился и полез за стойку дежурного.

– Одну минуту, товарищ майор!.. Здесь план здания есть!..

Он шлёпнул на стойку ламинированный лист поэтажной схемы с обозначением всех помещений, пожарных кранов, входов-выходов и направлений эвакуации в случае ЧП. Повозил по нему пальцем и радостно ткнул в искомое.

– Вот! Третий этаж, левое крыло!..

– Спасибо, сержант, – улыбнулся Рокотов, обходя турникет. – Благодарю за службу!

– Рад стараться, товарищ майор!..

Шагая по широкому, пустому в этот час коридору первого этажа, Андрей невольно вспомнил, как он – тогда двадцатилетний парень, только что демобилизовавшийся из армии, тоже в сержантской форме – впервые вошёл под эти старинные своды, неся в руке папку с документами для поступления на юридический факультет. Построенное ещё в девятнадцатом веке здание университета восхищало и подавляло любого своей основательностью и монументальностью, вселяя уверенность в правильном выборе каждого абитуриента, будь то юрист, биолог, химик, филолог или физик.

На лестнице Рокотову попался молодой человек в шортах, майке и сандалиях, волочивший в охапке здоровенную коробку, доверху заполненную разнокалиберными бумагами. «Чистка авгиевых конюшен!» – невольно усмехнулся про себя Андрей, вспомнив, как сам когда-то так же отрабатывал на кафедре «трудовую повинность», помогая сотрудникам расчищать от учебно-бумажного хлама кабинеты и аудитории.

Поднявшись на третий этаж, Рокотов остановился перед застеклённой перегородкой с дверью посередине. Над дверью красовалась вывеска, набранная объёмными буквами: «Кафедра органической химии». Стёклами же перегородки служили цветные витражи с изображением формул и структур различных сложных молекул. Дверь на кафедру оказалась открытой.

Андрей для верности постучал в витраж, но никто не отозвался. Дребезжащий звук прокатился по широкому коридору кафедры и замер в конце, возле окна. Рокотов медленно двинулся вдоль закрытых дверей с надписями вроде: «Лаборатория синтеза полимеров», «Аудитория № 301», «Лаборантская», «Малый склад», «Моечная»… Наконец ему попалась дверь с табличкой: «Ассистентская».

Майор постучал, не особо надеясь на успех, но ему ответили.

– Да-да, входите!.. – глухо прозвучало из-за двери.

Андрей вошёл и увидел просторную комнату с двумя большими диванами вдоль одной стены, застеклёнными книжными шкафами вдоль другой и целой шеренгой письменных столов вдоль стены с тремя огромными окнами. За дальним столом у окна сидел мужчина средних лет, одетый по-летнему в светлую рубашку с короткими рукавами и такие же светлые брюки.

Услышав шаги, мужчина обернулся и приветливо махнул рукой.

– Проходите сюда. Чем могу быть полезен?

Рокотов представился, показал удостоверение и сказал:

– Я веду расследование по делу о поджоге молельного дома евангелистов. Надеюсь, вы уже видели новости…

– К моему сожалению – нет, – развёл руками тот. – Извините, я не представился: Игнат Егорович Рожков, старший преподаватель кафедры. А что, действительно кто-то поджог церковь?! Какое варварство!..

– К сожалению, у нас такое иногда случается, хотя и очень редко. Так вот, Игнат Егорович, один из подозреваемых в этом преступлении – некто Боровиков Алексей Степанович, бывший сотрудник вашей кафедры…

– Неужели?! О господи!.. Да как же так?! Он же… его же…

– Именно. Боровиков был осужден и направлен на принудительное лечение, честно его прошёл и год назад был признан неопасным и дееспособным, освобождён и ныне трудится в горзеленхозе.

Рожков недоумённо посмотрел на майора, потёр плохо выбритый подбородок, спросил:

– А чем же я могу?..

– Я так понимаю, вы хорошо знали Боровикова, – продолжал Рокотов. – В таком случае что бы вы могли рассказать про него? Какой он был человек, преподаватель, специалист?..

– Хорошо знал – сильно сказано, – пожал плечами Рожков. – Алексей Степанович не особо с нами общался, разве что в профессиональном плане… Как преподаватель – тоже своеобразен. У него была несколько спорная методика. Он объявлял тему и сразу начинал спрашивать студентов, что они думают по этому поводу, вместо того чтобы самому рассказать.

– Действительно странная манера… А чем Боровиков занимался на кафедре кроме преподавания? Вёл какие-нибудь исследования, писал диссертацию?..

Рожков снова взялся за подбородок, он был в явном затруднении.

– Видите ли, Алексей Степанович очень не любил, чтобы кто-то интересовался его работой… Да, он вёл некоторые исследования в области горения циклических углеводородов… но подробностей я не знаю. А что касается диссертации… официально он никакой темы не заявлял.

– Это из-за его опытов случился пожар в лаборатории?

– Вы имеете в виду историю со студенткой?.. Не знаю. Наверное… Впрочем, вы или ваши коллеги тогда же проводили расследование!

– Да-да, следствие установило, что Боровиков устроил пожар преднамеренно на почве ревности.

Рокотов невольно мотнул головой, отгоняя неприятные воспоминания, и сменил тему.

– Скажите-ка, а Боровиков после своего освобождения ни разу не появлялся на кафедре?

– Я его не видел, точно. Но можно спросить ещё у нашего старожила, старшего лаборанта.

– А где его можно найти?

– Минуту… – Рожков раскрыл блокнот, лежавший на столе, провёл пальцем по записям. – Ага, он сегодня должен быть здесь! Хотя я его ещё не видел. У меня тут дел по горло, – развёл он руками над столом. – Вы пройдите до конца коридора, там есть комната с надписью: «Препараторская». Обычно он там. Зовут его Сергеем Сергеевичем. Фамилия тоже Сергеев.

– Ух ты! Надо же, как повезло! – усмехнулся Рокотов, поднимаясь.

– Он из местных, то есть из хантов, – уточнил Рожков. – Так что неудивительно…

– Всего доброго, Игнат Егорович. Спасибо за помощь!

– И вам удачного дня, господин майор!..

Покинув ассистентскую комнату, Андрей отправился искать «Препараторскую» и вскоре обнаружил дверь с такой надписью. За ней открылось узкое и длинное помещение, заставленное по обеим сторонам стеллажами с банками и флаконами, колбами, ретортами и прочим химическим антуражем. Были там и какие-то приборы, назначение которых осталось майору неизвестным. А от банок и флаконов, украшенных устрашающими надписями по латыни и значками типа пламени или черепа с перекрещенными костями, Рокотов постарался держаться подальше.

Осторожно пройдя вдоль стеллажей, он увидел закуток, освещённый также большим окном. В закутке стоял письменный стол с многочисленными следами химических опытов в виде пятен различного цвета и размера, включая обугленные плеши. За столом в углу обнаружился старинный диван, обитый потёртой кожей. На диване спал, положив под голову кулак, маленький человек в замызганном и прожжённом в нескольких местах лабораторном халате.

Лицо человека, явно немолодого, действительно имело характерные черты представителя автохтонного народа Западной Сибири – плоское, скуластое, со вздёрнутым маленьким носом и длинными тонкими губами. На узком подбородке виднелась жиденькая седоватая поросль, а кожа лица имела явный смуглый оттенок, непохожий на загар. Волосы на голове спящего, густые и давно не стриженные, имели скорее пегий, чем русый цвет. В общем, это был типичный хант, какие до сих пор встречаются в посёлках вдоль Оби и её притоков, в том числе и Маны.

Рокотов некоторое время рассматривал его и помещение, затем громко кашлянул и постучал по столешнице, стараясь не попасть по подозрительным пятнам. Хант, на удивление, быстро очнулся и сел, протирая тёмные, как кедровый орех, глаза.

– Здравствуйте, – сказал Андрей, показывая удостоверение, – я майор Рокотов. Хочу с вами поговорить. Вы Сергеев Сергей Сергеевич?

– Здравствуй, начальник, – откликнулся хант с характерным акцентом. – Да. Я Сергеич. Чего надо?

– Мне посоветовал обратиться к вам старший преподаватель Рожков. И у меня только один вопрос: появлялся ли здесь, на кафедре, за последний месяц-два ваш бывший сотрудник Алексей Степанович Боровиков?

Сергеев почесал сначала за ухом, потом под мышками, наконец поскрёб хилый подбородок, покачал головой и ответил:

– Нет. Месяц-два не был. А на прошлой неделе заходил.

– Зачем? С кем общался?

– Ко мне заходил. Со мной говорил.

– О чём же?

– Хотел кисель свой сделать. Говорил, очень надо. Много киселя, говорил, нужно… – Сергеев зевнул.

– Что за кисель?! – не понял Рокотов, хотя внутренне сделал стойку: возможно, речь шла о том самом веществе, что было использовано при поджоге!

– О, Лекса очень умный человек. Сам изобрёл, никому не сказал! – Хант восхищённо цокнул языком. – Я ему помогал, но тоже ничего не понял.

– Так он сделал свой кисель? Здесь, на кафедре?!

– Нет, конечно. Только химию взял, чтобы дома сделать. Сказал, не хочет, чтобы снова кафедра сгорела, как в прошлый раз.

Рокотов озадаченно глядел на этого, несомненно, умного, но уж больно простоватого человека и думал, как же ему поступить. По букве закона Сергеева следовало немедленно задержать как возможного соучастника преступления. С другой стороны, он явно не предполагал и даже не догадывался, зачем Боровикову понадобился этот «кисель». Да и про поджог Сергеев наверняка ещё не знал.

– Значит так, Сергей Сергеевич, – веско сказал Андрей. – Довожу до вашего сведения, что гражданин Боровиков Алексей Степанович подозревается в преступлении по статье 167, часть вторая «Умышленное уничтожение или повреждение имущества, совершённые из хулиганских побуждений, путём поджога, взрыва или иным общеопасным способом, либо повлекшие по неосторожности смерть человека или иные тяжкие последствия». Наказание – срок заключения до пяти лет и больше. Если вдруг Боровиков снова объявится, вы обязаны немедленно сообщить об этом по телефону горячей линии городского управления внутренних дел. В противном случае ваши действия могут быть расценены как укрывательство и содействие преступным деяниям. Вам ясно?..

Сергеев озадаченно таращился на него, явно не до конца понимая, чего же от него хотят. Тогда Рокотов счёл необходимым снова пояснить, но уже проще:

– Сергей Сергеевич, ваш… приятель совершил преступление – сжёг церковь, погибли люди. Теперь Боровиков в розыске. Если он придёт к вам за помощью, вы должны как честный гражданин немедленно известить о нём полицию. Теперь понятно?

–Да, понятно, начальник,– забормотал хант, глаза его при этом ещё больше расширились и забегали по комнате, в них определённо плеснулся страх.– Конечно, начальник, я сообщу. Ох, Лекса, кянтек ке ёли-мёли![16] – Он обхватил себя за плечи и начал раскачиваться в стороны, бормоча что-то на своём языке.

Рокотов понял, что больше ничего не добьётся от старого ханта, но всё же положил свою визитку на край стола и молча вышел из комнаты.

14 июня 2022 года, Усть-Манск

На следующее утро Вадим проснулся в приподнятом настроении. Загадки посыпались на него, как из рога изобилия. Дед Шишок с его оговорочками про «триста лет от роду», очень странная женщина в тёмно-красном, цвета тлеющих углей, платье старинного покроя, похоже, владеющая чем-то вроде пирокинеза и не менее странный и загадочный дом на отшибе, который Соболев обещал посетить назойливому деду. В общем, дел теперь навалилось по горло!

С этой радостной мыслью Вадим выпрыгнул из постели прямо на середину комнаты, сделал стойку на руках и в таком положении отправился в ванную. Утренние процедуры, равно как и завтрак, у одинокого мужчины много времени не занимают. Минут через двадцать Соболев стоял в прихожей перед зеркалом (Лена потребовала повесить!), готовый окунуться в круговорот событий, обещающих загадки, приключения и… восхищённый взгляд любимой женщины в финале!

До района Бактина, официально именовавшегося посёлком Новым, можно было добраться несколькими путями. Самым простым – автобусом. Но этот вид транспорта, мало что тихоходный, с кучей остановок, ещё и непредсказуемый, в том смысле, что можно было прождать автобус пять минут, а можно и полчаса! Маршрут его не был так уж востребован жителями. Те, кто проживал в самом посёлке, во-первых, знали на зубок расписание автобуса, а во-вторых, имели в основном личный транспорт. Ну, хотя бы велосипед! Небыстро, зато удобно.

Соболев, поразмыслив, решил всё-таки воспользоваться преимуществом личного. Завёл свою видавшую виды «кореяночку» и покатил по утренним улицам прочь от центра, прочь от пробок, суеты и шума областного города.

Рассказ деда Шишка не шёл из головы. Если даже дед рассказал малую часть истории дома на отшибе, уже интересно! Например, что за человек там сейчас живёт? Чем занимается и почему? И чем его занятия не нравятся соседям?.. Правда, всё это мог бы разрулить участковый, но ведь Шишок пришёл именно к Соболеву. Тоже странно!.. Хотя и объяснимо. Вадим на минуту представил, как дедок рассказывает свою историю «дяде Стёпе», участковому района, где жил Соболев, и посочувствовал Шишку: а ведь отправил бы его «дядя Стёпа», то бишь Степан Иванович, прямиком в психдиспансер – как минимум. Или вовсе вызвал бы бригаду спецпомощи. Не-ет, дед рассчитал всё верно! Пришёл именно к тому, кто способен был его если не понять, то принять просьбу. Но откуда Шишок мог знать, что Вадим любит копаться во всякой мистике и паранормальщине?..

Посёлок Новый получил свое название ещё в советские времена, когда в середине прошлого века на окраине Усть-Манска началось большое строительство – по решению правительства здесь возводили научно-промышленный комплекс по разработке и производству различных микробиологических препаратов, как тогда говорили, необходимых народному хозяйству. Горожане быстро окрестили новостройку «Бактин» – по названию её хозяина, НИИ вакцин и сывороток, бывшего Императорского бактериологического института. Посёлок, где обосновались работники нового предприятия, тоже прозвали Бактином. Долгое время он действительно был глухой окраиной, сюда ходил один-единственный автобус – три или четыре раза в день. И дорога была даже не асфальтирована. Узкая гравийная ленточка, вьющаяся между невысоких холмов, поросших ивняком, ильмом и рябиной.

По странной же прихоти советской администрации все улицы и переулки в посёлке назвали в честь русских учёных и писателей. Это и приятно, и почётно, но порой приводило к казусам вроде – городского кладбища, расположенного на улице имени Демьяна Бедного!

Но Вадим отправился в местное отделение полиции, предъявил своё удостоверение и попросил уточнить: по какому адресу в настоящее время проживает гражданин Боровиков Алексей Степанович?

– Вас интересует этот псих? – удивился дежурный лейтенант. – Он что-то натворил, чего мы не знаем?

– Надеюсь, пока не успел, – уклонился Соболев от честного ответа. – Гражданин Боровиков имеет косвенное отношение к делу, которым я сейчас занимаюсь. И мне необходимо с ним переговорить…

Лейтенант покопался в компьютерной базе и выписал адрес на листочек – улица Станиславского, дом двадцать шесть.

– Этот дом на отшибе стоит, в самом конце улицы, – пояснил дежурный. – Можно сказать, на холме. Дальше улица Станиславского делает поворот и переходит в улицу Баратынского, а сама Станиславского превращается в такой узкий проулок и уходит вниз, к озеру…

– Интересно, как Боровиков стал владельцем дома? – поинтересовался Вадим, не особо надеясь на ответ.

– А он его купил несколько лет назад. – Лейтенант неожиданно оказался в курсе дела. – Он тогда ещё преподавал в универе…

– Хм!.. И у кого купил?

– У Смолянинова, конечно!..

– А?.. Да-да!.. Ну, естественно!.. Как я мог забыть о Смолянинове!.. – Вадиму пришлось сделать большое усилие, чтобы не выдать свою неосведомлённость. Но фамилию запомнил крепко.

Соболев вбил адрес в навигатор, чтобы не петлять по закоулкам посёлка, и на малой скорости покатил к дому Боровикова. Он благополучно проехал по улице Пришвина, свернул на более широкую улицу Баумана, даже пришлось немного постоять на светофоре! Наконец ещё один поворот вывел Вадима на улицу Демьяна Бедного. Слева показалась новая трёхэтажная школа, а у входа на её территорию Соболев неожиданно увидел женскую фигуру в длинном красном платье. Лица её за пышным кустом сирени он не разглядел, но на короткий миг Вадиму показалось, что женщина делает ему рукой какой-то знак, словно рисует в воздухе восьмёрку. В следующий момент сзади раздался громкий рёв клаксона.

Соболев глянул в зеркало заднего вида и успел заметить надвигающийся громадный капот. Только отличная реакция спасла его от неминуемой аварии: почти бессознательно Вадим втопил педаль акселератора в пол, бедная «кореяночка» взвыла и буквально выпрыгнула из-под колёс здоровенного МАНа, шарахнулась к обочине. Грузовик пронёсся в считанных сантиметрах от левого борта легковушки, снова рявкнул явно что-то непечатное и исчез за поворотом.

Вадим выдохнул и посмотрел в навигатор. К его удивлению, он снова оказался на улице Пришвина! Поскольку движение здесь было односторонним, пришлось объезжать весь квартал, чтобы снова выбраться на улицу Баумана, а затем – и Демьяна Бедного.

Теперь Соболев нарочно сбросил газ и пополз вдоль обочины, считая правые повороты: улица Цветаевой, улица Макаренко… Следующим должен был стать искомый поворот на улицу Станиславского, но указатель на столбе освещения известил его о лежащем впереди перекрёстке с улицей… Демьяна Бедного!

В полном замешательстве Вадим остановил машину и вылез. Эта улица была довольно оживлённой. Во всяком случае, по ней то и дело проносились машины и мотоциклисты, а по тротуарам проходили люди. Вадим решил выяснить, где он находится и где же поворот на Станиславского, у неспешно шедшей ему навстречу старушки в зелёном брючном костюме и с сумкой-хозусей на резиновых колёсиках. Бабулька выглядела явно местной, и потому шанс получить ответы был вполне реальным.

– Добрый день, сударыня! – обратился он к старушке, улыбаясь с самым доброжелательным видом. – Прошу прощения за беспокойство, но я немного заблудился. Будьте добры, подскажите, где именно я сейчас нахожусь?..

Бабулька критически оглядела его с головы до ног и обратно, пожевала губами, зачем-то завела очи горе и неожиданно пробасила:

– За «сударыню» спасибо тебе, милок! А только стоишь ты на улице имени известнейшего поэта Советского Союза самого Демьяна Бедного!.. А улица эта находится в посёлке Новом, что в народе Бактином зовётся. А сам посёлок построен…

– Благодарю, сударыня, – как можно вежливее прервал начинающуюся краеведческую лекцию Соболев. – А вот не скажете ли, как мне найти здесь улицу Станиславского?

– Отчего ж не сказать? Она аккурат за твоей спиной, милок. – Старушка ткнула пальцем Вадиму за плечо. – Вон, где киоск с мороженым стоит…

Соболев оглянулся, но киоска не увидел. Он повернулся назад, собираясь уточнить направление, но бабульки уже след простыл! Это было настолько невероятно, что Вадим невольно раскрыл рот от изумления и принялся растерянно озираться по сторонам.

– Куда же она подевалась?! Не спринтер же она?! – Он посмотрел на небо сквозь густую листву липы, под которой шёл весь разговор с бабулькой. – Ну, не улетела же она, как Мери Поппинс?!

– Вы что-то потеряли, молодой человек? – раздался участливый голосок.

Перед Вадимом стояла девушка лет двадцати пяти – тоненькая, словно тростинка, в светлом летнем сарафане и таких же лёгких и светлых босоножках.

– Да вот… – Соболев замялся. – Вы, случайно, сейчас тут старушку с сумкой на колёсиках не видели?

– В зелёном костюмчике? – с улыбкой уточнила девушка.

– Ну да… Вы её знаете?! – удивился Вадим.

– Так её все тут знают. Анна Матвеевна Борзых, бывший директор сорок шестой школы. Вон то здание, на той стороне улицы, – показала девушка.

Соболев сделал над собой усилие и постарался не выдать закипающего внутри раздражения.

– Я только что разговаривал с этой… Анной Матвеевной, вот здесь, под деревом. На секунду отвернулся…

– Как это, разговаривали? – засмеялась девушка. – Да Анна Матвеевна уже год как переехала! Дочка ей квартиру купила, в ЖК «Подсолнухи»…

Вадиму пришлось вторично за последнюю четверть часа подбирать отвалившуюся челюсть.

– С кем же я тогда… А, чёрт! Ладно, я вас прошу, очень прошу: покажите, где тут улица Станиславского?

– Пожалуйста, – пожала плечиком девушка. – Идите за мной.

Они прошли назад по улице известного советского поэта буквально полсотни метров и очутились на перекрёстке. «Улица Станиславского, 2», – прочёл Вадим табличку, прибитую к забору углового дома.

– Спасибо вам огромное! – Соболев схватил руку девушки и поцеловал совершенно искренне. – Вы меня несказанно выручили! Всего вам доброго!..

– И вам хорошего дня! – зарделась та от смущения и летящей походкой отправилась по своим делам.

Вадим смотрел ей вслед, наверное, целую минуту, потом вернулся к машине, осторожно развернулся на опустевшей незаметно улице и поехал к найденному наконец перекрёстку.

Улица Станиславского оказалась неширокой, тихой и пушисто-зелёной от обилия кустов сирени, рябины, черёмухи и боярышника, росших по обеим её сторонам и скрывавших от посторонних глаз многочисленные частные владения. Эта часть посёлка была сплошь застроена новенькими коттеджами за высокими кирпичными заборами.

Однако метров через двести новостройки, как по мановению волшебной палочки, исчезли, и вместо них потянулись старые каменные двухэтажные дома-бараки с кое-как подлатанными свежей штукатуркой фасадами. Бараки, припомнил Вадим, остались в наследство от канувшего в Лету Советского Союза и предназначались тогда для проживания молодых специалистов недавно выстроенного научно-промышленного комплекса. А ещё через триста метров до этого прямая, как стрела, улица вдруг сделала загогулину на манер собачьего хвоста, и в конце неё возник дощатый забор, покрытый некогда зелёной краской, от которой нынче остались выцветшие лохмотья. В заборе умостились, тоже в лохмотьях краски, двустворчатые ворота с калиткой, с виду ещё крепкие, хотя и малость покосившиеся.

Соболев припарковал машину прямо перед воротами. Автотранспорта у хозяина явно не было – выезд густо зарос разнотравьем высотой по колено. Путаясь в траве, Вадим подошёл к калитке. Та оказалась незапертой, но петли даже не скрипнули, когда он толкнул створку. С удивлением Соболев обнаружил, что петли тщательно смазаны солидолом или чем-то похожим. Но двор тоже зарос бурьяном почти в рост человека. И о присутствии кого-то живого говорила только узенькая тропка среди лопухов и полыни, ведущая к дому.

Вадим прошёл по ней до веранды, тянувшейся вдоль всего фасада. Стёкла в рамах целёхоньки, а вот дверь то ли заколочена, то ли просто заперта изнутри. Пришлось огибать дом – основательное строение из мощных, потемневших от времени кедровых брёвен – и искать чёрный ход.

Как Соболев и предполагал, хозяин пользовался исключительно задней дверью. Крылечко перед ней выглядело совсем новым: доски свежие, светлые, явно пропитанные каким-то защитным составом, дававшим странный сладковатый запах. Вадим вспомнил, что хозяин – бывший преподаватель химии, и удивляться поэтому не стоит, наверняка самодельная смесь. В зарослях за домом Соболев заметил свежевыкошенную полянку, на краю которой стоял длинный лабораторный стол под самодельным навесом с кучей каких-то колб, лотков, банок, штативов и прочей химической машинерией! Посередине полянки одиноко и дико чернел обугленный столб. Вадим хотел было подойти поближе и рассмотреть эту «научную барахолку», но потом решил, что дом важнее, и поднялся на крыльцо.

Дверь тоже оказалась незапертой. Соболев постучал для порядка, хотя был уверен, что внутри никого нет. Никто и не отозвался. По-хорошему сейчас нужно было развернуться и уйти, ведь ни ордера, ни даже основания для проникновения в частное владение у Вадима не имелось. Но искус оказался слишком велик.

Соболев толкнул дверь – она тоже раскрылась бесшумно, петли и здесь были тщательно смазаны. За дверью находился тесный тамбур, на одной стене криво висела вешалка с парой вылинявших курток. Под ней на полу стояла пара болотных сапог. Из тамбура в дом вела ещё одна дверь – тонкая филёнка на дощатом каркасе. Вадим открыл её и очутился в узком коридорчике, заставленном по полу с обеих сторон какой-то рухлядью. В коридоре было три двери – направо, налево и вперёд. «Как в сказке про Ивана-царевича!» – невольно хмыкнул про себя Соболев. Заглянул в правую дверь – что-то вроде кладовой, стеллажи с банками-склянками, картонные коробки и ящики, на полу большая бутыль в непрозрачной корзине и с резиновой перчаткой на горлышке, стоявшей торчком.

«Ага! Не иначе брага!..» Вадим поборол желание снять перчатку и понюхать содержимое, шагнул вперёд и открыл следующую дверь. За ней распахнулась большая, светлая комната, вся в потоках солнечного света, льющегося через два окна. Помещение было заставлено старинной мебелью – деревянной, с резными накладками и фигурными ножками. Между окон стояла «оттоманка» с характерной обивкой в восточном стиле. Почти посередине расположился массивный круглый стол, обставленный такими же тяжеловесными стульями с прямыми спинками. В углу напротив окон в ряд стояли несколько шкафов с глухими створками, так что их содержимое осталось Вадиму неизвестным. Заглядывать в них он не решился. Через всю комнату, огибая слева стол, шла протоптанная в толстом слое пыли тропка и упиралась в дверь на веранду.

Немного подумав, Соболев решил сначала пройти туда, а если ничего интересного не обнаружит, вернуться и изучить обстановку комнаты. Он бы затруднился, спроси кто его, зачем это ему нужно, но привычка изучать все имеющиеся детали прочно сидела в сознании.

Он пошёл по протоптанной дорожке, справедливо полагая её самым безопасным маршрутом. Поэтому, когда за пару шагов от двери на веранду половые доски под ним предательски подломились, Вадим, несмотря на хорошую реакцию и спортивную подготовку, не смог удержать равновесие и рухнул в темноту подпола. Единственное, что он успел – это сгруппироваться и прикрыть руками голову. Однако это не помогло. Он упал не на пол подземелья, а на нижнюю часть лестницы, ведущей из него, пребольно ударившись о ступеньки боком. Соболев попытался в продолжающемся падении развернуться, но тут же треснулся лбом о столб, служивший опорой потолка подпола, и отключился.

Виталий Семёнович Селедков сильно волновался, расхаживая по пустой аудитории филологического факультета университета, где преподавал русский язык. Будучи старостой усть-манской общины евангельских христиан, он искренне и страстно переживал трагедию, постигшую общину, – пожар в церкви и гибель своих братьев во Христе, в особенности пресвитера. С Яном Полянским его связывала давняя и крепкая дружба. Они познакомились ещё в школе, в шестом классе. Семья Полянских переехала в Усть-Манск откуда-то из Европы, Ян рассказывал, будто из польского Белостока. В те времена граждане социалистической Польши охотно переезжали в Советский Союз работать на вновь открывающихся больших предприятиях, заводах, комбинатах. Ян родился уже в Усть-Манске и, конечно, пошёл учиться в обычную советскую школу, потому и по-русски говорил без акцента. Селедковы тоже переехали в Усть-Манск, но только из Хабаровска, и Виталик пришёл в школу уже в шестой класс. Они с Яном оказались за одной партой…

И вот теперь Яна не стало. Виталий Семёнович непроизвольно сглотнул, схватил со стола бутылочку с водой, сделал несколько глотков. Страшная потеря! Но ещё страшнее оказался голос в телефоне позавчера вечером. Едва Виталий Семёнович расположился в кресле перед телевизором после хлопотного дня на кафедре, где разбирали итоги зачётов и план предстоящих экзаменов, зазвонил телефон. Руководство университета настояло на том, чтобы у каждого преподавателя дома был установлен обычный городской аппарат, мол, сотовая связь капризна и тому подобное. Селедков с недоумением посмотрел на телефон: кто бы это мог быть?.. Однако трубку снял.

– Селедков, слушай внимательно, – прохрипел незнакомый голос. – Завтра сгорит ваша церква и все, кто там окажется! Хочешь жить – не ходи туда! Глядишь, главным станешь…

– Кто говорит? – с трудом вымолвил Виталий Семёнович, потому что страх молнией пронизал всё тело до костей.

– Твой новый хозяин!.. – В голосе незнакомца прозвучала явная насмешка. – Вашей общине уготована новая судьба. Послезавтра соберёшь сход и всё узнаешь! А ослушаешься – пеняй на себя!.. – В трубке запел сигнал отбоя.

Селедков растерянно уставился на телефон: розыгрыш или правда? Очень похоже на злую шутку, но почему же тогда ему так страшно?.. Виталий Семёнович, как в тумане, прошёл на кухню, налил в чайник воды и включил газовую плиту. Щёлкнул автоподжиг, и вдруг из конфорки полыхнуло бледно-жёлтое пламя, в котором на миг проступило красивое и свирепое женское лицо, метнувшее тяжёлый взгляд в оторопевшего Селедкова. В следующую секунду пламя опало, став обычным, синеватым, но Виталий Семёнович ещё долгую минуту стоял с чайником в руке не в силах шевельнуться.

А наутро в новостях сообщили о пожаре на Кузнечном взвозе. С жертвами. И Селедков взялся за телефон – обзванивать членов братского совета. Ведь пресвитер умер, и требовалось без промедления выдвинуть кандидатуру нового пастыря. Потом с трудом договорился с руководством кафедры, чтобы разрешили провести «родительское собрание», якобы для родителей студентов-первокурсников. Вдобавок новости посмотрели многие члены общины, и чат быстро переполнился вопросами и возмущением.

Часы над входом в аудиторию «мяукнули». Селедков бросил на них нервный взгляд: ровно двенадцать. Где же братья?.. В коридоре послышались шаги сразу нескольких человек, и в помещение толпой вошли все члены братского совета общины – десять мужчин и две женщины. Каждый по очереди подошёл к Виталию Семёновичу, преклоняя голову и получая от него крёстное знамение, – Селедков автоматически стал временно исполняющим обязанности пресвитера. Так же молча расселись за столы и обратились в слух.

Виталий Семёнович вздохнул и заговорил:

– Дорогие братья и сёстры, милость вам и мир, и любовь да умножатся! Сегодня же у нас день скорби и печали. Сгорел наш Дом молитвы, подожжённый приспешниками Нечистого. А вместе с домом приняли смерть мученическую наши братья во Христе: пресвитер Ян Евгеньевич Полянский, его верный помощник Авдей Ильич Иноков и наш брат из общины Сибирска Иван Сергеевич Моховых. Помолимся же за скорейшее восстановление нашего дома и за скорейшую поимку преступников, а также за их справедливое наказание.

Все дружно склонили головы и сложили руки в молитвенном жесте.

– Итак, братья и сёстры, – продолжил Селедков спустя пару минут, – сегодня нам предстоит выбрать нового пресвитера, ибо не может община жить без пастыря.

– Непростое это дело, Виталий Семёнович, – покачал головой седой и согбенный Иван Лукавый, владелец сети бытовых мастерских «Иголка и нитка». – Всё необходимо по правилу сделать.

– Конечно, Иван Петрович. Начнём со счётной комиссии…

В течение получаса евангелисты занимались привычной бюрократией: писали протокол, голосовали за каждого из троих членов комиссии, потом искали подходящую ёмкость для урны по голосованию, наконец каждый написал фамилию своего кандидата в пресвитеры. Свёрнутые конвертиками «бюллетени» сложили в корзину для бумаг и отдали председателю счётной комиссии, тому же Лукавому.

И вот Иван Петрович поднялся и почти торжественно провозгласил:

– Девятью голосами из двенадцати на место пресвитера усть-манской общины евангельских христиан выдвигается староста общины Виталий Семёнович Селедков!

Все заулыбались, задвигали стульями, собираясь расходиться, но Селедков, до этого скромно сидевший на месте преподавателя у окна, вскочил и громко сказал:

– Братья и сёстры, подождите! Есть ещё один важный вопрос, требующий немедленного решения.

Люди замерли в ожидании, а Лукавый недовольно поморщился и демонстративно посмотрел на часы.

– Спасибо, – продолжал Селедков, приободрившись. – Поскольку я всё равно временно исполняю обязанности пресвитера, тем более только что подтверждённые вами, я выношу на решение совета вопрос о призвании экзорциста!

Члены братского совета оторопело уставились на него, переглянулись и снова скрестили недоумённые взгляды на новом пресвитере.

– Я считаю, – заторопился Виталий Семёнович, – что поджигатель находится среди членов нашей общины. Иначе как бы он проник ночью в Дом молитвы и всё обставил как есть?.. И этот преступник – отступник! Он продал душу Нечистому, и тот его надоумил совершить сие богохульное злодеяние. Значит, нужно поскорее выявить эту заблудшую душу и изгнать из неё дух Нечистого!

– Но мы никогда этого не делали, – изумлённо произнесла Евдокия Павлова, хозяйка ритуальной конторы «Белый ангел». – И потом, где же его теперь найти, экзорциста? Поди и нет уже таких?..

– Ну, что ты выдумываешь, Виталий Семёнович? – всплеснул руками Лукавый. – Как дитя несмышлёное, ей-богу! Ну, какой ещё отступник?.. Чтобы в нашей-то общине?! Никогда не поверю!

– Так, по-вашему, Дом молитвы сжёг случайный хулиган?! – возмутилась Людмила Седловая, владелица сети домашних кондитерских «Вкусняшки». – Я – за экзорциста!..

За шумом, сопровождавшим это стихийное голосование, никто не заметил появления нового участника собрания. Невысокая женщина в тёмно-красном, цвета тлеющих углей, длинном платье, буквально отделилась от стены, смежной с коридором, и остановилась в тени большой финиковой пальмы, что стояла в кадке в углу аудитории.

Некоторое время она с заметной усмешкой на тонких губах наблюдала за спорами вокруг поиска виновного в поджоге. Затем вдруг очутилась в самом центре толпы, рядом с Селедковым. Крики и споры сразу прекратились. Люди – кто с удивлением, кто с раздражением – смотрели на непрошеную гостью и ждали разъяснений. А она небрежным жестом указала всем сесть обратно за столы, и – странное дело! – никто не стал возражать и возмущаться. Молча и даже немного торопливо люди расселись на прежние места.

Тогда в аудитории появился ещё один человек – высокий худой мужчина лет пятидесяти с коротким седым ёжиком волос на голове, в джинсах и линялой футболке с принтом то ли какого-то сложного узора, то ли головы странного животного. Тяжёлый колючий взгляд почти чёрных глаз буквально пригвоздил каждого к стулу и заставил неотрывно следить за действиями его хозяина.

Женщина в красном подняла руку и произнесла неожиданно низким, грудным голосом:

– Приветствуйте нового кама, ничтожнейшие! Великий Унху вернулся! Он прошёл весь Круг Воплощений и теперь будет жить вечно, пока не угаснет Небесный Огонь!..

Мужчина в джинсах шагнул вперёд и раскинул руки крестом, ладонями вверх. В тот же миг на ладонях вспыхнули и замерцали неяркие в лившемся из окон солнечном свете язычки пламени.

– Ох ты ж! – невольно вскрикнул кто-то. Остальные тихо зашептали – кто молитву, кто проклятие, а кто и просто «чур меня!».

А Селедков вдруг встал и выставил перед собой распятие, непрерывно осеняя себя крёстным знамением. Потом он сделал три шага к незнакомцу, при этом третий шаг оказался совсем коротким. Виталий Семёнович зажмурился, губы его дрожали, но всё же он нашёл в себе силы произнести:

– Изыди, Нечистый! Именем Господа нашего приказываю тебе: изыди! Убирайся прочь! Во тьму!.. Да поглотит тебя бездна, извергшая тебя! Да сгинет твоё имя из памяти нашей! Да возгорится священный пламень, от скверны очищающий!.. Да пребудут с нами Сила и Воля Господа нашего! Да помогут они нам закрыть навеки горнило геенны огненной!.. Да осветится мир Именем Его!.. Да…

В этот момент женщина в красном резко взмахнула рукой в его сторону и, будто невидимым кляпом, заткнула бедному Селедкову рот, оборвав на полуслове. При этом новый пресвитер ещё и застыл, как истукан. Иван Петрович, ближе всех сидевший к Селедкову, мог бы поклясться, что Виталий Семёнович изо всех сил пытался шевельнуть хотя бы пальцем, но у него не получалось!

– Приветствуйте же Великого Унху, ничтожные люди! – снова гулко произнесла женщина, обводя взглядом притихшую аудиторию.

Но тут вдруг поднялась Евдокия Павлова, подбоченилась и свирепо рявкнула:

– А ну, убирайтесь отсюда, нехристи! Мы вас не боимся! Ишь, расхулиганились!.. Брысь отседова, или сей же час полицию вызову! – потрясла она мобильником. – Считаю до трёх!..

– Правильно, Евдокия! – вскочил ещё один из совета, здоровенный, похожий на медведя-пестуна Дмитрий Воробьёв, владелец большого спортивного комплекса. – Погоним их в шею! Устроили тут цирк, понимаешь!..

Остальные тоже, словно очнувшись от транса, зашумели, задвигали стульями, поднимаясь. Новоявленный кам явно стушевался, огоньки на его ладонях погасли, руки упали вдоль тела, и сам он как-то стал ниже ростом, а взгляд утерял властность и забегал по сторонам.

Казалось, ещё немного – и пришельцев вынесут из аудитории если не на пинках, то уж точно на руках и взашей.

И тогда женщина в красном сделала то, чего никто даже представить не мог. Она вдруг шагнула к грозно пыхтевшему Лукавому и схватила его за плечи. Иван Петрович оторопел, а женщина пронзительно выкрикнула: «Нэй-анки мантэма пыхэрталейэм!»[17], и в одно мгновение ослепительное бело-жёлтое бездымное пламя объяло несчастного старика – плечи, тело, ноги… Последней в невероятном пламени исчезла его голова. Вопль ужаса сотряс стены аудитории. Люди отшатнулись, заметались и… один за другим пали ниц перед могучей колдуньей, как решили многие. На ногах остался лишь бедный Селедков – казалось, превратившийся в соляной столб. Но в глазах его всё отчётливее проступало безумие, и по дрожащим щекам непрерывно катились слёзы.

Страшная женщина между тем отпустила свою жертву, и та рухнула к её ногам догорающим комком. А спустя минуту на полу образовалась небольшая кучка пепла – всё, что осталось от взрослого человека!

Поражённые увиденным, евангелисты больше не сопротивлялись. Мужчины с бледными лицами что-то бессвязно бормотали, а женщины тихо подвывали у них за спинами. Новоявленный кам снова принял позу креста и возжёг пламя на ладонях, а красная шаманка затянула речитативом то ли молитву, то ли песню на незнакомом никому языке. Единственное слово, которое все невольно запомнили, – «Нэй-анки» – то и дело повторялось в её устах. Наконец она закончила и произнесла, теперь уже по-русски:

–Отныне вы все и ваши семьи, и семьи ваших детей служите ей – Нэй-анки, Матери Огня, и её верному слуге и помощнику – Великому каму Унху! Завтра же приступайте к разбору пожарища. Нужно успеть до дня летнего солнцестояния поставить для Нэй-анки новый йоккалам кот[18], иначе Мать Огня рассердится, и тогда вам всем будет плохо. Тогда даже я не смогу вас защитить от её гнева, не смогу удержать её!..

Никто ей не возразил на этот раз, никто не возмутился. Все молча смотрели на кучку пепла на полу, совершенно нетронутом огнём! А шаманка наконец обратила внимание на застывшего пресвитера, подошла и быстро провела ладонями по его голове, плечам, коснулась губ, потом легко дунула ему в лицо. Селедков будто очнулся – шумно вздохнул, выронил распятие и опустил руки.

–Начинайте новую жизнь, йох тувэттэ[19]! – звонко произнесла шаманка, шагнула в поток солнечного света, льющегося из окна аудитории, и словно растворилась в нём.

Когда и куда исчез бородатый кам Унху, никто и не заметил. Люди молча, стараясь не глядеть друг на друга и на кучку пепла на полу, также потянулись на выход.

14 июня 2022 года, Усть-Манск

Новое утро было безрадостным.

Вчера, поздно вечером, когда Рокотов наконец добрался до дома, квартира встретила его молчаливой пустотой. Ни Ирины, ни ее рюкзака! Андрей в прострации обошёл квартиру, заглядывая в шкафы и тумбочки, пока не убедился, что жена не ушла совсем, а просто уехала в отпуск без него. Записка на холодильнике, пришлёпнутая магнитиком с изображением Байкала, подтвердила его догадку. «Ох, Иришка, Иришка! Мудрейшая из женщин, прости своего непутёвого мужа! Он ведь не со зла, не от эгоизма – он за справедливость и закон. И его уже не переделать, так что прими его какой он есть!..»

Рокотов вздохнул и вылез из-под одеяла. Прислушался. В квартире по-прежнему царила молчаливая пустота, и от этого хотелось убраться из неё как можно скорее. Или включить какую-нибудь музыку. Андрей прошлёпал босиком по остывшему за ночь ламинату в гостиную и хлопнул в ладоши. В дальнем углу на стеллаже с книгами вспыхнул зелёный огонёк, и стандартно-приятный женский голос произнёс:

– Доброе утро, Андрей!

– Доброе, доброе… – невольно поморщился Рокотов. – Алиса, включи любимые музыкальные треки Ирины.

– Но Ирина отсутствует. Она попрощалась и ушла.

– Алиса, я хочу слушать любимую музыку Ирины. Включай!

– Хорошо. Включаю основной плей-лист…

Вот так всегда с этим искусственным интеллектом! Такое впечатление, что это не он, а ты у него в услужении!.. Рокотов занялся разминкой под бодрое «закаляйся, если хочешь быть здоров!..». Минут десять он усердно раскручивал и разминал суставы и позвоночник и напрягал основные группы мышц, пока не почувствовал знакомое приятное тепло, волнами покатившееся по телу. И только тогда рысцой отправился под душ.

Настроение постепенно улучшалось, и вернулся привычный ход мыслей. По заведённой давным-давно привычке Андрей в начале каждого нового рабочего дня прокручивал в голове события и добытые сведения из дня предыдущего.

Вот и теперь, доедая холостяцкую яичницу с зеленью и парой тостов, он ещё раз убедил себя в правильности принятого решения: вести расследование Рокотов должен сам, на Лукошкина перекладывать его он не имеет права, по совести – не по закону. У Андрея с Боровиковым давние счёты, так сказать. Ему и ловить этого рецидивиста-поджигателя. И кстати, с чего это Боровиков ополчился на евангелистов?! Тихие, скромные, ни к кому не пристающие, работящие – и вот на тебе! Герострат космического века!..

Рокотов сунул грязную посуду в мойку, посмотрел на часы и направился в прихожую. Вчера после разговора со старостой этих евангелистов у него в душе остался очень неприятный осадок. Вообще с самого начала Андрея удивило подозрительное равнодушие членов общины к трагедии с их местом поклонения, да к тому же с жертвами. Ведь не могли же они не знать о том, что кто-то оставался в молельном доме после его закрытия на ночь? Вернее даже, эти трое несчастных заночевали там, в гостевой пристройке. И вполне возможно, один из них явился причиной поджога!

Андрей уже сидел в машине, когда эта мысль пришла ему в голову. Чем не версия?.. В город приезжает некто и наносит визит евангелистам. Может быть, и сам тоже принадлежит их церкви. Даже наверняка. А Боровиков случайно встречает его на улице, узнаёт, припоминает некую обиду или оскорбление, нанесённые ему этим приезжим, и решает отомстить. Вполне в духе этого психа-химика.

Рокотов, уже в пути, набрал номер отдела. На десятом гудке ему ответил запыхавшийся голос:

– Лейтенант Почкин. Слушаю вас…

– Привет, это Рокотов. Валера, ты когда научишься отвечать по уставу? Дежурный сегодня?..

– Д-да… Извините, товарищ майор! Дежурный по оперативно-розыскному отделу УВД города Усть-Манска лейтенант Почкин слушает!..

– Вот, молодец! Теперь запоминай. К моему прибытию на столе должен лежать адрес проживания Селедкова Геннадия Семёновича, 1972 года рождения, Власкин ещё вчера пробил, да у меня в навигаторе настройки слетели…

– Так точно, товарищ майор!

– И сделай мне большую порцию раф-кофе на нашем новом автомате, что напротив приёмной Верстового поставили. Да, капитан Лукошкин ещё не появился?..

– Капитан Лукошкин на выезде в посёлке Новый. Там в отделение явилась какая-то гражданка и заявила, что её сосед – террорист, сам делает бомбы и испытывает их у себя на заднем дворе!

– Ух ты! Террорист, значит!.. Ладно. Через десять минут буду!..

Исполнительный Почкин ждал любимого начальника во всеоружии. На столе майора стоял большой фирменный стакан «Кофе с собой», рядом на блюдце лежал круассан, тоже солидного размера, а к стакану прислонён листок с затребованным адресом. Сам Валера сидел за монитором дежурного и упражнялся с резиновым кистевым эспандером, одновременно что-то внимательно рассматривая на экране.

Рокотов уселся за стол, глянул в листок – «Селедков Геннадий Семёнович, Академгородок, 4-й квартал, корпус 3, квартира 38» – и принялся за угощение. Круассан оказался с шоколадной начинкой. Лейтенант хорошо изучил кулинарные пристрастия командира.

– Какие новости от Лукошкина? – спросил Андрей, смакуя кофе.

– Он скоро будет, товарищ майор. – Почкин продолжал разглядывать что-то на экране. – Сказал, есть интересные подробности касательно дела о поджоге молельного дома евангелистов.

– А что ты там так пристально изучаешь?

– Карту района вокруг вчерашнего пожара…

– Зачем?!

– Да вот, думаю, почему эти поджигатели засветились только на камере возле места преступления? Они явно знали расположение всех камер в радиусе полукилометра или даже больше от церкви.

– Откуда такой вывод? – Рокотову стало любопытно: неужели парень что-то нарыл?

– Я всю ночь просматривал записи последовательно с камер этого района в промежутке между четырьмя и шестью часами утра, – с азартом принялся рассказывать Валера. – Точнее, между четырьмя и половиной шестого, когда наша парочка попала на видео. Так вот, раньше этого момента их нигде нет!

– Ага! То есть ты хочешь сказать, что нет ни одного подтверждения, что они как-то добрались до усадьбы?

– Ну да!.. Ведь не на вертолёте же они туда долетели?

– Но они могли, во-первых, прийти или приехать к месту гораздо раньше, даже днём, – возразил Рокотов. – Во-вторых, возможно, они до сих пор где-то недалеко от усадьбы, например, у этой женщины где-то там есть квартира, или они сняли временное жильё, планируя преступление.

– Конечно, – легко согласился Почкин. – Но тогда это место, их логово, должно находиться в пределах вот этого квартала. – Он обвёл карандашом на экране часть карты. – Может, устроить поквартирный обход?.. Хотя мне лично больше нравится версия с уклонением от камер наблюдения!.. Я ведь даже смоделировал этот вариант!..

– И как, получилось?

– А то! Даже два!.. Но всё это – и ваши версии, и мои – не объясняет главного: зачем они оба засветились на камеру, и именно на эту, у ворот?

Вопрос был, как говорили в старину, на «ять». Оба замолчали, обдумывая «за» и «против» и стараясь придумать правдоподобное объяснение. В разгар мозгового штурма в комнате появился Лукошкин. Вид у капитана был донельзя довольный. Он прошёл к своему столу, осторожно неся большой стакан «Кофе с собой», уселся и победно оглядел товарищей.

– Что тут у вас произошло? – поинтересовался он наконец. – Почему такой похоронный вид?

– А ты почему сияешь, как самовар? – задал ему встречный вопрос Рокотов. – Давай-ка докладывай, в честь чего празднуешь? – кивнул он на стакан.

– Извольте! – шутливо поклонился Лукошкин. – Итак, сегодня, около восьми часов утра, в линейный отдел полиции в посёлке Новый явилась пожилая женщина, оказавшаяся местной жительницей, и объявила, что желает написать заявление на своего соседа, Боровикова Алексея Степановича. Поскольку план «Сеть» уже был объявлен, дежурный по отделу сержант Дубинин немедленно задержал гражданку Филимонову до выяснения и тут же позвонил нам, сюда. Я как раз только что приехал на службу, но, получив столь важную информацию, тут же отправился в посёлок Новый…

– Ближе к телу, как говорил Мопассан! – не выдержал его занудства Рокотов. – Суть дела, Витя!

– Эх, умеете же вы, товарищ майор, портить праздник!.. Хорошо. Суть. Гражданка Филимонова Аглая Николаевна действительно проживает по адресу: улица Станиславского, двадцать четыре и является соседкой гражданина Боровикова, объявленного в розыск. В беседе со мной она подробно поведала леденящую кровь историю о возжигании бесовских огней на заднем дворе дома упомянутого Боровикова. Якобы гражданин Боровиков бегал по двору вокруг здоровенного столба, расписанного бесовскими ликами, размахивал руками, выкрикивал какие-то непонятные слова – не иначе заклятья! – а потом зажигал прямо в воздухе огненные шары и разбрасывал их по двору. Один шар, по утверждению гражданки Филимоновой, даже залетел к ней на огород, прожёг стену теплицы и лопнул внутри, спалив рассаду огурцов…

– А если ещё покороче?..

– Да. Самое интересное. Филимонова видела пару раз на его дворе невысокую женщину в тёмно-красном длинном платье, лицом похожую на остячку, то бишь на представительницу народа хантов. И вот якобы эта особа на глазах Филимоновой вчера вечером зажгла тот самый столб простым взмахом рук! – Лукошкин с прищуром оглядел слушателей.

– Да ваша Филимонова просто зажжённую спичку не заметила, – хмыкнул Почкин и отвернулся к своему экрану.

– Валера прав, – согласился Рокотов. – Скорее всего, так и было. Но всё равно информация стоящая. Теперь мы точно знаем, что, как минимум, вчера вечером эти двое находились весьма далеко от места преступления. И если учесть, что автотранспорта у них выявлено не было, то вопрос об их способе добраться до церкви евангелистов остаётся открытым.

Он коротко изложил недоумевающему капитану суть версии Почкина. Лукошкин почесал макушку и обещал тоже подумать над загадкой, а в ответ доложил, что обыск в доме Боровикова дал интересный результат. Во-первых, дом оперативникам показался нежилым – везде пыль, запустение, отсутствие видимых следов проживания людей. Во-вторых, на заднем дворе дома был обнаружен полусгоревший, основательно обугленный столб, предположительно из лиственницы, а в дальнем углу двора – погреб, в котором нашли целый склад различных огнеопасных материалов. Описывать и фотографировать пришлось несколько часов!..

– Доказательства, конечно, косвенные, но в общем контексте однозначно свидетельствуют о нездоровом увлечении гражданина Боровикова и, в принципе, тянут на отдельную статью, – закончил капитан, допивая подостывший кофе.

– Что ж, хорошая работа, Витя, – кивнул Рокотов, поднимаясь. – А теперь поехали, побеседуем кое с кем.

Доцент кафедры русского языка оказался высоким, подтянутым мужчиной, со светлой гривой волнистых волос, зачёсанных назад, и со светлыми, почти льдистыми глазами. На вид ему никак нельзя было дать больше сорока. В общем, этакий «мачо сибирского разлива», как определил его для себя Рокотов. Манеры у Селедкова также были соответствующими его внешности. При виде двух серьёзных мужиков, предъявивших удостоверения офицеров полиции, хозяин квартиры широко улыбнулся и сделал приглашающий жест.

– Добрый день, господа! Всегда рад помочь органам правопорядка! Чем могу услужить?..

– День добрый, Виталий Семёнович, – без улыбки поздоровался Рокотов, проходя за ним в просторную прихожую. – У нас к вам важный разговор, поэтому неплохо бы где-нибудь присесть.

– Конечно, конечно! Прошу в гостиную!.. Вот сюда!.. – заторопился Селедков. Провёл обоих через широкий коридор мимо раскрытых дверей: кухня, кабинет и, возможно, спальня. «Хорошо живут педагоги частных колледжей!» – невольно отметил про себя Андрей.

Они уселись на диван, а хозяин – в кресле напротив. Ещё по дороге Рокотов договорился с Лукошкиным, что беседу будет вести сам, а капитану отводилась роль наблюдателя, ну и секретаря, в данном случае. Лукошкин не возражал. Он вообще редко возражал своему начальнику, и вот это обстоятельство больше всего смущало Андрея: он не видел в капитане надёжного помощника, на которого можно положиться в экстремальной ситуации. Хотя при том Лукошкин вполне профессионально и успешно вёл порученные ему дела.

– Виталий Семёнович, – Рокотов решил говорить без предисловий, – вы ведь в курсе, что произошло вчера в молельном доме вашей общины. Мы с вами уже говорили вчера на эту тему по телефону.

– Да-да, я помню! – как-то нервно закивал тот. – Это ужасная трагедия!..

– А в чём именно видите вы трагедию?

– Ну как же! Ведь в пожаре погибли люди!..

– Вы их знаете?

– Конечно! – Селедков картинно завёл глаза горе. – Наш пресвитер, господин Полянский Ян Евгеньевич, его помощник, брат во Христе, Авдей Ильич Иноков, и посланник от наших братьев-христиан из Сибирска. Кажется, Моховых Иван Сергеевич…

– Спасибо, – по-прежнему официальным тоном продолжил Рокотов. – Ну а сейчас всё-таки объясните, пожалуйста, почему никто из вашей общины за прошедшие сутки не сделал заявления ни о пропаже ваших… братьев, ни о факте пожара? Даже не поинтересовались происшествием?! Вы ведь что-то говорили мне по телефону насчёт звонка – некто предупредил вас…

Селедков потупился, заёрзал в кресле, сцепил и расцепил пальцы рук, всячески изображая смятение духа. Андрею вдруг стало противно. «Да наплевать ему на братьев вообще и братьев во Христе в частности!.. Видно же, что себе на уме! Небось сам всё и подстроил?.. Устранил, так сказать, конкурентов?..»

– Виталий Семёнович, – с деланным оживлением обратился он к Селедкову, – мне только что пришла в голову гениальная мысль: а не вы ли всё это устроили? И поджог, и устранение неугодных лиц, так сказать?.. А для правдоподобия выдумали звонок от неизвестного лица?

Селедков замер, икнул и вытаращил на него глаза. В них отчётливо плеснулся ужас, и Рокотов тут же пожалел о сказанном.

– Да как вы смеете?! – взвизгнул доцент, вскочил и трижды энергично указал сыщикам рукой на дверь. – У-убирайтесь! Вон из моего дома! Разговор будет только в присутствии моего адвоката! Во-он!.. – снова сорвался он на визг.

Рокотов, а вслед за ним и Лукошкин, спокойно поднялись и направились в прихожую. На пороге Андрей обернулся на пыхтящего возмущением хозяина, нахально подмигнул ему и сказал:

– А ведь я могу вас без всякого ордера задержать на сорок восемь часов. До выяснения!..

Селедков снова замер, оторопело уставился на Андрея и даже забыл пыхтеть, а только беззвучно шевелил посеревшими губами. Потом сипло выдохнул:

– За что?!

– За поджог со смертельным исходом.

– Но это не я!.. Клянусь!..

– А я вам не верю. – Рокотов внимательно следил за быстро меняющимся выражением его лица. – Докажите!..

– Х-хорошо… – Из Селедкова будто выпустили воздух, и он буквально рухнул на пуфик под вешалкой. – Мне… позвонили накануне… и сказали, что будет… пожар… и чтобы я… не дёргался, не поднимал панику, не…

– Кто звонил? С какого номера? – неожиданно встрял Лукошкин, и Андрей испытал нечто вроде облегчения. Наконец-то капитан проявил инициативу без оглядки на начальство!

– Я не знаю… Я ведь уже говорил товарищу майору: звонили на городской, а там нет определителя…

– А голос? Знакомый?..

– Нет… мужской, хрипловатый… у курильщиков такой бывает… – Селедков почти жалобно посмотрел на сыщиков. – Вы не будете меня арестовывать? А?..

– Вспомните поточнее: в котором часу был звонок? – Лукошкин теперь был похож на охотничьего пса, взявшего след.

– Около половины седьмого. Вечера, разумеется. Я только вернулся из университета…

– Двенадцатое июня, восемнадцать тридцать… – Капитан что-то быстро набирал на смартфоне. – А ваш номер?

– Пятьдесят шесть, двадцать восемь, тридцать… – Селедков шмыгнул носом. – Я могу быть свободен, а?..

– Теперь – да, – усмехнулся Рокотов, выходя из квартиры вслед за Лукошкиным. – Пока!..

Уже спускаясь в лифте, он не удержался и спросил:

– А что там с его номером, Витя? Что ты задумал? А мне Почкин обещал давеча…

– Валера хороший спец, но я – лучше! – улыбнулся капитан и помахал перед его носом смартфоном. – Попробую прямо сейчас найти этого неизвестного абонента, Андрей Васильевич! Есть у меня одна хитрая служебная приблуда…

– А почему её нет на моём телефоне?

– А она неофициальная. Наши айтишники дали мне на тестирование… Ого!.. Нашла!..

Они вышли из подъезда и, когда уселись в машину, Лукошкин почти торжественно объявил:

– Номер 901-608-11-22, Боровиков Алексей Степанович!..

– Вот же псих! – не удержался Рокотов. – Звонить с угрозами с личного мобильника?!

После разговора с истеричным Селедковым у Рокотова снова стало муторно на душе, а во рту появился противный кислый привкус. И если с первым ещё можно было смириться в надежде, что он рассосётся через время, то со вторым лучше было не шутить. Кислота во рту однозначно сигналила, что желудок Андрея возмущён произошедшей сценой и теперь срочно требует наполнения чем-нибудь съедобным. В противном же случае светила перспектива появления отрыжки, изжоги, тупого нытья и потребления «Альмагеля» и «Гастала» в больших количествах. Хронический гастрит – это, можно сказать, профессиональное заболевание работников органов правопорядка.

– Заедем-ка в «Ложку и Вилку», Витя, – сказал Андрей, морщась от нарастающей кислоты во рту. – Супчику надо хлебнуть…

Лукошкин, конечно, был в курсе начальственной болячки и потому кивнул из солидарности.

– Я тоже чего-нибудь съем с удовольствием!..

«Ложка и Вилка» являлась популярной городской сетью небольших столовых, где можно было за приемлемую сумму получить свежий и сытный завтрак или полноценный обед из трёх блюд. Рокотов подозревал, что большинство государственных служащих типа мелких чиновников, «офисного планктона» и блюстителей порядка в основном пользуются именно этими столовыми, а не раскрученными кафешками вроде «Макдоналдса» или «Шоколадницы».

Сыщики решили не мелочиться и заказали по комплексному обеду, уселись за свободный столик у окна и принялись за еду. Когда с супом было покончено, Лукошкин спросил:

– И куда мы теперь, Андрей Васильевич? В управление?..

– Нет, Витя. – Рокотов аккуратно разрезал куриную котлету на кусочки и один отправил в рот. – Нам с тобой нужно непременно поговорить с лечащим врачом Боровикова.

– Зачем? Его же выписали, значит, он выздоровел, и теперь его можно к ногтю за все художества!

– Затем, что причина его нынешнего поведения явно кроется в истории его болезни. Сам подумай: если бы ты задумал некую вендетту, стал бы ты так глупо подставляться – незащищённые звонки по телефону, склад огнеопасных веществ у себя дома, демонстрация своей физиономии на камеру наблюдения?..

Лукошкин повертел в пальцах вилку и воткнул её в свой бифштекс.

– Нет, конечно!.. Налицо неадекватное поведение… Значит, он по-прежнему болен? Почему же его выпустили?..

– Вот это и надо прояснить у врача. Так что доедаем и – по коням, в Сосновый Бор!..

С обедом управились за двадцать минут, и Андрей с облегчением отметил, что буря в желудке улеглась. Но до областной психиатрической больницы, находившейся в посёлке Сосновый Бор, на северной окраине Усть-Манска, они добрались лишь через час – по городу уже начались предвечерние пробки.

К их удаче, врач, лечивший Боровикова во время его принудительного пребывания в заведении, ещё был на работе. Сыщики обнаружили его в кабинете заполняющим электронные медицинские карты пациентов – результаты ежедневных осмотров и бесед. Психиатр оказался весьма молодым человеком – рыжим, веснушчатым, худощавым, больше похожим на подростка. Только складка между бровей и морщинки в уголках глаз говорили, что ему не меньше сорока, и повидал он на своём веку немало.

– Что вам нужно? – неприветливо поинтересовался врач в ответ на стандартное приветствие Рокотова. Потом мельком глянул в его раскрытое удостоверение. – Ну и?..

– У нас к вам есть пара вопросов.

– А у меня нет на вас времени!

– Послушайте… – Рокотов посмотрел на бэйджик врача. – Евгений Борисович, один из ваших пациентов подозревается в поджоге и покушении на жизнь, повлёкшем смерть трёх человек. Вам мало?.. Я, конечно, могу вызвать вас повесткой. Но тогда разговора по душам уже не будет.

Врач повернулся к ним на стуле, оглядел ещё раз с ног до головы и молча указал на стулья у стены. Сыщики сели.

– Задавайте свои вопросы. И учтите, что информация из истории болезни может быть получена только с санкции прокурора.

Сыщики переглянулись. И Рокотов спросил:

– Ваше мнение: Боровиков Алексей Степанович действительно психически больной или умелый симулянт?

Психиатр задумался. Видимо, он ждал других вопросов, и не об этом пациенте. Целая гамма чувств промелькнула на его лице – от неприязни до удивления – и остановилась на лёгком раздражении.

– Этот человек действительно болен с точки зрения психиатрии, – начал он, тщательно подбирая слова, – но в то же время Боровиков отдаёт себе отчёт в своих действиях и поступках.

– Поясните…

– Он попал к нам по решению суда. Надеюсь, вы в курсе этого, раз спрашиваете?.. Так вот, при первичной диагностике я не выявил у него никаких ментальных и физиологических отклонений, а вот в эмоциональной сфере… – Врач замялся.

– Помнится, Боровиков был в тяжёлой депрессии, – пришёл ему на выручку Рокотов.

– Да. Именно в депрессии!.. Но поскольку его к нам… э-э… посадили, лечение всё-таки ему было назначено. Так, ничего тяжёлого – витамины, антидепрессанты, физиотерапия…

– И что же произошло?

– С чего вы решили, что с ним что-то произошло? – нахмурился психиатр.

– У вас это на лице написано, – подал голос Лукошкин. – Излагайте, доктор.

Евгений Борисович помрачнел. Было видно, что ему страсть как не хочется вспоминать, но сыщики пока не задали ни одного запрещённого вопроса.

– Вы правы, был один… неприятный случай, – нехотя заговорил он. – Произошло это прошлым летом. Больные гуляли по парку, под присмотром, разумеется. Стояла солнечная погода, но неожиданно откуда-то приползла огромная туча и началась гроза. Больные стали беспокойными, и их вернули в палаты. Всех, кроме Боровикова.

– Почему?

– Он спрятался. Где-то в парке. Его хватились не сразу, а когда поняли, что случилось, отправились на поиски… Я тоже.

– И где же его нашли?

– На поляне. Он стоял посреди поляны, раскинув крестом руки и подставив лицо дождю… Когда я к нему подошёл, он что-то бормотал, но из-за грозы я ничего не понял, – врач замялся. – Мне кажется, что Боровиков произносил какую-то фразу, одну и ту же, но на незнакомом языке…

– И что же случилось, Евгений Борисович? – мягко надавил на него Рокотов.

– Случилось?.. А, да… Когда я решил взять его за руку и отвести обратно в корпус, в Боровикова ударила молния!.. Меня тоже задело… Боль была страшная!.. Я упал…

– А Боровиков?

– А он… он засмеялся!.. Сбросил с себя тлеющую пижаму, что-то крикнул не по-русски и пошёл обратно сам. – Врач непроизвольно передёрнул плечами. Видно, воспоминание было всё ещё ярким.

Сыщики снова переглянулись. Лукошкин пожал плечами, а Рокотов кивнул. Потом обратился к психиатру:

– После этого случая вы изменили Боровикову диагноз. Так?..

– Да… Дело в том, что после удара молнии Боровиков начал чудить. По-настоящему. Он называл себя потомком некоего Унху, остяцкого шамана, поклонявшегося духу огня Нэй-анки.

– А такое лечится? – спросил Лукошкин.

– Иногда – да…

– Но с Боровиковым не получилось, – утвердительно кивнул Рокотов. – И тем не менее вы его выпустили. На каком основании?

Евгений Борисович вдруг уставился на Андрея совершенно дикими глазами, будто увидел вместо него некое чудовище. По лицу его прошла судорога, и майор понял, что этому человеку страшно. Невообразимо страшно!

С минуту врач отчаянно боролся со своим приступом. Сыщики терпеливо ждали. Наконец психиатр вытер рукавом халата вспотевший лоб и с трудом произнёс, тихо, почти одними губами:

– Она мне приказала!..

– Кто?!

– Женщина в красном платье… Она сказала, что Боровикова нужно отпустить, иначе больница сгорит вместе с пациентами!.. Она сказала, что он – Унху!..

Евгений Борисович отчаянно растёр руками лицо и всё-таки взял себя в руки, посмотрел на сыщиков почти нормальным взглядом.

– Это всё, господа. Остальное, если захотите, только по повестке!..

– Нам этого вполне достаточно, – кивнул Рокотов, поднимаясь. – Благодарим за содействие следствию, доктор.

Всю обратную дорогу до управления Андрей терпеливо слушал возбуждённые разглагольствования Лукошкина. На капитана рассказ доктора произвёл необычно сильное впечатление, и это разбудило его фантазию.

– Эта женщина в красном, – рассуждал Лукошкин, яростно жестикулируя, – неуловимая и вездесущая! Её присутствие отмечается при всех последних событиях. И это неспроста!.. Я думаю, она, как минимум, экстрасенс или гипнотизёр…

– …или праправнучка того самого шамана Унху, – хмыкнул Рокотов.

– Да! Верно!.. Скорее всего!.. Её по базам пробивали, программой распознавания лиц пробовали – ничего!.. Как будто она не существует!..

– Да просто она – приезжая, Витя. Судя по внешности, из коренных народностей. Приехала из какого-нибудь «медвежьего угла» – с Тыма или с Кети. Вполне естественно, что в базе её мы не найдём…

– Надо запросить поиск по федеральной!..

– Да кто ж его тебе даст? Где для этого основания?..

Лукошкин помолчал, но фантазия его продолжала работать.

– Слушайте, Андрей Васильевич, а что, если эта аборигенка действительно какая-нибудь шаманка и она действительно увидела в нашем Боровикове реинкарнацию своего предка?.. Ведь тогда всё становится на свои места.

– На какие места, Витя? – отмахнулся Рокотов. – По-твоему, то, что она шаманка, объясняет поджог молельного дома и убийство людей?..

– Ну, доктор же говорил, что этот… Унху – шаман некоего древнего духа огня…

– …и чтобы его вызвать, надо что-нибудь поджечь и желательно с человеческим жертвоприношением!

– Почему бы нет?.. – пожал плечами Лукошкин и закурил, приспустив стекло.

– Поменьше ужастиков на ночь смотри, Витя! – покачал головой Рокотов. – Нам надо поймать Боровикова. Вот главное на сегодняшний день. И чем скорее, тем лучше. Для всех!

Они ещё некоторое время спорили на тему шаманов, пока у Андрея окончательно не лопнуло терпение, и он приказал Лукошкину выкинуть из головы «всю мистику и язычество» и сосредоточиться на способе поимки Боровикова, а если повезёт, то и его таинственной помощницы в красном. На том и порешили.

А когда сыщики наконец появились в родном отделе, то обнаружили, что в их полку прибыло. За столом майора сидел крепкий мужчина средних лет, со шкиперской бородкой, одетый в летний джинсовый костюм, и беседовал о чём-то со словоохотливым Почкиным. Лукошкин замер на пороге, так что Рокотову пришлось его буквально подвинуть с дороги, и тогда он увидел гостя.

– Ба, кого я вижу?! – Андрей улыбнулся и пошёл к бородачу с раскрытыми объятиями.

Гость тоже встал и шагнул навстречу.

– Привет доблестному оперу всех времён и народов! – нарочито пафосно произнёс он.

Они обнялись, хлопнули друг друга по спинам и рассмеялись.

– Лукошкин, познакомься: это Вадим Соболев, частный сыщик и мой друг со школьной скамьи! – сказал Рокотов, усаживаясь за свой стол.

Капитан пожал гостю руку и удивлённо приподнял бровь: у того оказалась прямо-таки стальная хватка.

– Виктор Лукошкин… – уточнил капитан.

– Рад познакомиться! – улыбнулся Соболев. – А я к вам, господа сыщики, и вот по какому делу!.. Ко мне намедни обратились с просьбой: помочь разобраться с неким… неприятным человеком, который не даёт житья соседям и буквально выживает из дому прописанных в нём жильцов…

– Вот так всегда! – со вздохом перебил его Рокотов. – Смотри, Витя, именно так выглядят хронические работоголики. Сколько мы с тобой не виделись, Вадим?.. – Он уселся за свой стол и сразу полез в тумбочку-холодильник, выставил одну за другой три запотевшие банки с популярной минеральной водой «Чажемто».

– Не помню. Месяца три или четыре… Так вот, этот нехороший гражданин живёт на отшибе, на Бактине, то бишь в посёлке Новый…

– А чем он занимается? – насторожился Лукошкин.

– Он бывший преподаватель химии в университете…

– Та-ак, а вот с этого места – поподробнее! – В голосе Рокотова лязгнул металл: шутки кончились. – Вадим, доложи-ка всё с самого начала. И без приколов!..

Соболев несколько секунд оценивающе разглядывал оперов, сделавших охотничью стойку на его сообщение, потом, видимо, пришёл к определённому выводу, тоже согнал с лица улыбку, сел на предложенный стул и начал рассказ.

Вадим открыл глаза и увидел бездонный светло-голубой купол над собой. Соболев лежал навзничь на чём-то мягком, пахнущем свежестью и лёгкой пряностью. В голове стоял тяжёлый гул, который пульсировал в такт биениям сердца. Лоб саднило, а во рту поселился металлический привкус. Ясно было, что он жив и что некто озаботился его состоянием и вытащил на свет божий, а не бросил медленно разлагаться в сыром подполе. Теперь следовало проверить себя на предмет серьезных повреждений, а уж затем выяснять – где он и с кем он?

Вадим решил начать диагностику с внутренних органов, прикрыл глаза и сосредоточился на субъективных ощущениях, потом – поочередно – на сердце, лёгких, печени, почках, вызывая в себе их образы. Этой технике его в молодости научил один пожилой китаец, работавший садовником в университетской оранжерее. Соболев тогда учился на третьем курсе биофака, а параллельно увлекался восточными техниками оздоровления организма. Позитивная визуализация, как по-научному называлась методика, быстро показала, что внутренние органы от неудачного падения не пострадали. Тогда Вадим сосредоточился на ушибленной голове. Гул стал стихать и рассеиваться вместе с болью, и тут раздался знакомый хрипловатый басок:

– Да будет тебе, мил человек, помирать-от! Вижу, што живой. Открывай зенки, погуторить надобно.

Соболев открыл глаза и медленно повернул голову на голос. Рядом на деревянной колоде, болтая ногами и покуривая длинную тонкую трубку, сидел старый знакомый, дед Шишок и помаргивал на Вадима хитрыми, пронзительно-синими глазёнками. Соболев сосредоточился и рывком сел. В голове тяжело плеснулся свинец и ударил кистенём в затылок. «Всё-таки сотрясение!» – поморщился Вадим.

– Где мы, Серафим Афанасьевич?..

– В хорошем месте, – с непонятной гордостью сообщил дед, и борода его знакомо разъехалась, обозначая улыбку. – Тут-от нам с тобой никто не помешат разговор разговаривать.

Соболев наконец огляделся. Они сидели посреди большой круглой поляны. Её со всех сторон обступал густой березняк с буйным подлеском. На самой поляне, заросшей разнотравьем, был выкошен круг, в середине которого росла высокая стройная лиственница. Нижнюю часть ствола дерева покрывали странные узоры, вырезанные прямо по коре.

– Может, объясните для начала, как я сюда попал? – попросил Вадим, массируя виски.

– Так легкоступом, мил человек. Как ишшо? – удивился дедок. – Я-от померекал и решил, што здесь будет лучше…

– Да где «здесь»-то?!

–А в месте силы, конешно! Вот же, листвень[20] стоит священный…

Соболев в свою очередь удивлённо воззрился на Шишка: опять заговаривается или всерьёз?

– Серафим Афанасьевич, – почти просительно сказал он. – Я ничего не понимаю. А когда я ничего не понимаю, я начинаю сердиться. А когда я начинаю сердиться…

– Эх, мил человек! – махнул на него трубкой Шишок. – Вижу, што не понимаш. Ну, тады ухи распахни. Здесь-от место силы шибко старое, мне мой дед ишшо сказывал про него. – Голос Шишка вдруг изменился, стал будто доносящимся из глубокого колодца, а сам дедок прикрыл глаза и начал покачиваться из стороны в сторону, словно в такт своему речитативу. – Допрежь жили тут-от люди, «ас хоят» себя называли. Листвень у них главным деревом почитался. К нему люди шли-от и в горе, и в радости. Но в одно лето пришла в урман великая сушь, а с ней – старший брат её, огонь. Много сгинуло в нём людей и братьев их меньших, остатние ж разбрелись – кто на полдень, кто на закат. А опосля с полуночи пришёл-от большой кам, говорящий с огнём. Он сказал «ас хоят», ежели хотят они дальше жить в урмане спокойно, должно найти им место силы Матери Огня – Нэй-анки и дважды в лето, когда день с ночью ровняются, умиротворять её приношением и поклонением. А род их отныне станет зваться родом Тювэттэ Ёвэр – Огненного Волка. И жили «ас хоят» много лун в мире и покое, покуда не пришли с заката «нэви йох» – белые люди. Они забрали у «ас хоят» их землю и разрушили место силы Нэй-анки. Белые люди построили на нём свои деревянные чумы и стали убивать лес. И тогда рассердилась Нэй-анки, попросила у своего старшего брата Сяхыл-Торум силу молнии, ударила ею в деревянный чум и сожгла его дотла вместе с нехорошими «нэви йох», убивавшими лес. Но не было больше для Нэй-анки приношений и поклонения, не могла она найти умиротворение в своём чуме, и не мог больше успокоить её красный кам – утерял он священное кресало во время скитаний по урману. И с той поры дремлет Нэй-анки, ждёт нового зова от нового кама, что найдёт для неё новое место силы и упокоит Мать Огня…

Шишок замолчал, открыл глаза и посмотрел на Соболева каким-то диковатым, даже ошарашенным, взглядом. У Вадима создалось впечатление, что дедок сам поражён своей речью. На Соболева же рассказ произвёл гнетущее впечатление. Конечно, это был пересказ некой старинной легенды. Но чьей? И с какой целью?..

– Ну и что всё это значит, Серафим Афанасьевич?

– А то и значит, што помощь мне надобится. Думашь, сам я сию околесицу нёс?!

– А кто?! – Вадим тоже оторопел. – Или вы хотите меня убедить, что вашими устами…

– Именно! – Дед рассерженно засопел, заворочал лохматыми бровями. – В доме жилец новый появился, свои порядки наводит, огонь где ни попадя жжёт, спать мне не даёт, норовит подпалить. В голове у меня копается!.. А намедни и вовсе веником подкову за порог вымел!..

Шишок в сердцах стукнул погасшей трубкой об колено, посыпался пепел. Вадим недоумённо слушал этот бред, всё больше утверждаясь в мысли, что у деда с головой непорядок. Причём на почве ревности к какому-то новому жильцу.

– Погодите, Серафим Афанасьевич, давайте уточним… – Чёрт, как голова болит!.. – вы живёте в доме номер двадцать шесть по улице Станиславского. Дом – частное владение. Так кому он принадлежит?

Шишок участливо склонил кудлатую голову, глядя, как Соболев морщится от боли во лбу. Потом вдруг сделал некое сложное движение руками, будто отгонял что-то или кого-то от головы Вадима, прошептал что-то замысловатое вроде «чур-тьма, уходи, луч-свет, загляни». Соболев хотел было усмехнуться, но неожиданно для себя обнаружил, что боль стихает! Словно открылся невидимый кран и смыл чистой, свежей водой застарелую, присохшую грязь. С полминуты Вадим прислушивался к своим ощущениям, даже покрутил полегчавшей головой, проверяя, не вернётся ли боль. Но она исчезла!

– Да вы экстрасенс, Серафим Афанасьевич?! – невольно рассмеялся Соболев и сел на скошенной траве поудобнее. – Давайте всё-таки обсудим ваше положение. Ответьте, пожалуйста, на мой первый вопрос.

– Это чей дом-от?.. – Шишок задумчиво пососал чубук трубки. – Ежели по бумагам, то Боровикова Алексея Степановича…

– А не по бумагам?

– Мой.

– Это как же? Почему же у вас нет документов на ваш же дом?!

– А нам документы не положены, мил человек. Документы – это у хозяина. А у нас чеснóго слова достатошно.

Вадим оторопело уставился на Шишка, а тот, как ни в чём не бывало, снова принялся раскуривать трубку.

– Но если вы не хозяин дома, то кто же вы тогда?.. – тщательно подбирая слова, медленно проговорил Соболев.

– Жилец, смотритель, сторож… По-разному быват!.. – подмигнул ему Шишок.

Вадим тряхнул головой – боль исчезла полностью, и ясность мыслей почти восстановилась, а с ней пришло понимание, что всё это – дурацкий розыгрыш или… или что?..

– Хорошо, Серафим Афанасьевич, ещё раз: зачем я вам понадобился?

– Помочь с энтой безобразницей сладить, которая в доме с хозяином живёт, а меня выгонят! Одному не сподручно. Шибко сильная!

– Договорились, дедушка, – вынужденно согласился Соболев, рассудив, что для очистки совести стоит найти таинственную обидчицу Шишка, а потому придётся прибегнуть к помощи доблестных защитников правопорядка в лице старого друга, майора Рокотова. – Запишите мой номер телефона…

– Это зачем? – удивился тот, пыхтя трубкой. – Я тебя и так найду, коли пристанет. На вот, – он протянул Вадиму небольшой плотный комок шерсти, – ежели занадоблюсь – кинь в красный угол, что на восток смотрит, да скажи: «Явись-проявись на вершок дед Шишок».

Соболев покорно взял комок, положил в нагрудный карман рубашки, а когда вновь посмотрел, то Шишка на колоде уже не было! Пропал, будто сквозь землю провалился. Или в воздухе растаял?..

– Чертовщина какая-то! – выругался, поднимаясь, Вадим. – А идти-то мне куда теперь?

Тут он заметил пеночку – маленькую, зеленовато-бурую птичку, прозванную в народе теньковкой за забавную песенку «тень-тинь-тянь», будто звонко падающие капли. Пеночка крутилась над ним, то и дело кидаясь в одну и ту же сторону, словно звала за собой. Соболев ухмыльнулся: «Ну, совсем как в сказке! Только говорящего волка или медведя не хватает!» Однако за птицей пошёл. И вскоре очутился на просёлочной дороге. А когда протопал по ней – опять же за пеночкой! – с километр, неожиданно вышел к оживлённой трассе и понял, где находится…

Вадим закончил рассказ и взял предложенную Рокотовым банку с минералкой. Лукошкин в явном затруднении поскрёб макушку, но всё же спросил:

– И как же вы собираетесь восстанавливать справедливость в данном конкретном случае?

– Пока не знаю, – пожал плечами Соболев, смакуя холодную шипучую воду. – Вот, к вам пришёл – посоветоваться. Делать-то что-то надо. К тому же обещал помочь деду…

– Дело в том, Вадим, – заговорил Рокотов, тоже прикладываясь к банке с минералкой, – что гражданин Боровиков со вчерашнего дня объявлен в розыск как подозреваемый в умышленном поджоге общественного здания, повлекшем гибель двух и более человек. А это, сам понимаешь, уже не твоя епархия!

– Ясненько, но дед говорил о какой-то особе женского пола. Собственно, именно с ней он в конфликте. А она, по его утверждению, проживает в доме Боровикова…

– Огорчу тебя вторично, Вадик, – вздохнул Рокотов. – Эта женщина проходит у нас как соучастница преступления и тоже объявлена в розыск.

Они посмотрели друг на друга, одновременно поставили банки на стол и тоже синхронно покачали головами. Лукошкин чуть не прыснул от смеха, решив, что друзья разыгрывают некую пантомиму. Но лица их оставались серьёзными, и капитан затих.

– Твоего деда, Вадим, по закону надо бы тоже задержать – как возможного соучастника, – сказал Рокотов, выбросил пустую банку и поднялся. – Тем более он на тебя напал, да ещё и в лес утащил!..

– Не мели ерунды, Андрей! – впервые за весь разговор нахмурился Соболев. – Этот дед и мешок с картошкой-то не поднимет, не то что меня!.. И потом, он же с самого начала пришёл за помощью. Давай-ка лучше по-другому поступим. Вы пока ищите поджигателей, а я наведаюсь в городской архив и постараюсь побольше выяснить про этот дом на отшибе. Чую, с ним всё не так просто!..

– Ладно. Уговорил!.. – Рокотов снова крепко обнял друга. – Работаем! Кстати, а как ты добрался до города? Я так понимаю, твоя машина осталась на Бактине?

– Ты будешь смеяться, Андрюха, – Вадим потемнел лицом, – но машину я нашёл на привычном месте в своём дворе, когда добрался туда на такси. Я и не вспомнил сразу о ней почему-то?.. Будто провал в памяти… Будто кто-то всё время, пока я добирался до дома, вёл меня, не давая отвлечься и подумать о чём-нибудь другом…

– Не вижу ничего смешного, – пожал плечами Рокотов. – У тебя со школы обострённое чувство самосохранения. Оно и подсказало, что сначала надо вернуться домой.

– Ну а у машины тоже чувство самосохранения, что ли?

– Не знаю. Скорее всего, машину нашли пэпээсники, им показалась странной одинокая машина в заросшем травой тупичке, возле дома, который считается нежилым. Они пробили твою «кореяночку» по базе, выяснили, что она принадлежит известному в городе человеку, и решили вернуть по месту прописки. Логично?

– У тебя всегда всё логично, – вздохнул Соболев. – Лады. По коням!..

Лето 1841 года, Усть-Манск

Захар осадил коня на самой опушке березняка. Дальше шла широкая луговина. Она постепенно поднималась к северу, и в паре вёрст от него упиралась в молодой сосновый бор. Справа и слева от Смолянинова-младшего на опушку выметнулись остальные загонщики. Лошади у всех свежие, собаки рвутся с постромков, лай-галдёж не утихает.

Захар достал подзорную трубу, подаренную ему отцом на день рождения, осмотрел поле.

Высокое разнотравье колыхалось под утренним ветром, но волков видно не было. К барчуку подъехал старший егерь.

– Загон готов, господин Смолянинов. Начинаем?..

– Что-то я ничего не вижу, Наиль, – покачал головой Захар, передавая ему трубу. – По-моему, так нет тут никакой стаи…

Чилимов хитро посмотрел на него своими раскосыми татарскими глазами.

– Здесь они. Залегли в траве. Волк – зверь умный. Зря бегать не станет. Ждать будет.

– Чего ждать-то?..

– Что мы уйдём… Гляньте вон туда, – Наиль махнул рукой, – на три большие сосны.

Захар снова взял себе подзорную трубу и медленно повёл объективом вдоль луговины. И наконец увидел. Здоровенный куст полыни колыхнулся, и над ним на миг показалась лобастая голова с прижатыми ушами. Внимательный, пристальный взгляд зверя, казалось, упёрся прямо в глаза человеку.

Смолянинов невольно отпрянул от окуляра, опустил трубу.

– Ты прав, Наиль! Там они!.. Ну, с Богом! Командуй загон!..

Чилимов радостно гикнул, поднял коня на дыбы и затрубил в рог. Ему тут же ответили рога остальных егерей в длинной цепи загонщиков. А в следующий миг псари спустили собак. Застоявшаяся свора здоровенных чёрно-рыжих псов лавой рванула по луговине. За ними тронулись и охотники – больше трёх десятков, вооружённых кто чем: мушкеты, штуцеры, арбалеты, даже пара луков мелькнула. И, конечно же, пики. Без пики атаковать волка, особенно раненого, было чревато.

Захар пустил коня галопом, азарт погони полностью захватил его. Рядом, по строгому наущению Смолянинова-старшего, мчался на своей гнедой кобыле Наиль. Он зорко следил и за парнем, и за общим направлением скачки.

Стая же сидела в траве до последнего. Лишь когда первые волкодавы наткнулись на сторожевых второгодков и завязалась яростная псовая потасовка с воем, лаем и визгом, матёрая волчица, огромная и седая, бросила своим длинный, переливчатый клич и выметнулась из-под полынной куртины, уходя к сосняку на взгорье. Следом рванула вся стая – больше полутора десятков. Сеголетки уходили первыми, старшие прикрывали.

Захар увидел громадное пегое тело впереди, понял: вожак! – и устремился за ним. Расстояние медленно, но сокращалось. Смолянинов потянул штуцер из седельной кобуры, взвёл курок. До волчицы оставалось саженей двадцать. Захар отпустил поводья, сжал бока лошади ногами, выпрямился, вскинул к плечу оружие и, как учил отец, в момент, когда мушка штуцера упёрлась в серую спину зверя, выстрелил.

Он видел, что попал! Пуля ударила волчицу под лопатку, вырвала кусок шкуры. Брызнула тёмная кровь, зверь шарахнулся в сторону, вскрикнул почти по-человечьи.

Смолянинов отбросил бесполезный штуцер, выхватил из стременного захвата пику. Раненая волчица изменила тактику, пошла зигзагами. Захар понял, что не успеет её догнать до леса.

– Барин, назад! – кричал сзади Чилимов, конь которого оступился и едва не выбросил егеря из седла. – Не надо в лес!..

Но погоня уже полностью захватила молодого парня – азарт схватки, запах крови противника, желание испытать собственную удаль и удачу. Он ничего не слышал, а видел только серое пятно впереди, мелькающее среди первых тонких стволов сосновой поросли.

Лошадь Чилимова хромала всё больше, наконец встала. Егерь в отчаянии спрыгнул на землю, замахал руками вслед исчезнувшему в бору молодому барину, даже за рог схватился – без толку!.. Загонная охота – это вам не скрад за гусями. Никто и не обратил внимания на одинокий звук с опушки – лай, вой, крики, топот, стрельба вразнобой. Большинство охотников тоже достигли бора, но были заняты поисками и добиванием раненых зверей, никто из них, конечно, и не думал соваться в лес. Кроме увлёкшегося погоней Смолянинова-младшего…

Захар петлял по негустому подлеску, стараясь не упустить из виду волчицу, потом всё же пришлось сбавить темп и переключиться на наблюдение за кровавым следом зверя. А он упорно уходил в чащу всё дальше. В какой-то момент парень даже подумал бросить погоню, но тут же одёрнул сам себя: трус! Вернуться без трофея, да ещё такого огромного – позор!..

Он не знал, сколько часов продолжалось преследование, заметил только, что солнце, долго стоявшее над лесом и пробивавшее его насквозь своими сверкающими пиками, теперь спустилось ниже вершин сосен и заметно потускнело. В бору стало сумеречно, и след подранка теперь был почти не виден.

Впереди уже некоторое время слышался непонятный шум, и только сейчас Захар догадался, что это шумит река. Какая?.. Он понятия не имел. В тайге очень много ручьёв и речушек. Но эта шумела мощно – значит, достаточно большая. Захар попробовал припомнить карту, которую ему показывал Чилимов перед охотой. Ага! Похоже, он добрался аж до Киргизки – Кыргыз айыр, как её называют местные татары.

Он выехал на крутой яр буквально через сотню саженей и остановил всхрапывающую от усталости лошадь, невольно залюбовавшись открывшимся видом. Неширокая, саженей двадцать, река делала под яром крутой поворот и скакала дальше по порожкам – выходам местного синего сланца. А противоположный берег переливался в лучах вечернего светила всеми оттенками от тёмно-зелёного до зеленовато-золотистого обступившего его вплотную к воде смешанного леса.

Увлёкшись красивым зрелищем, Захар совершенно забыл о раненом звере. Зато он не забыл своего обидчика. Внезапно за спиной Смолянинова раздался грозный рык. Парень обернулся в седле, успел лишь заметить метнувшееся из зарослей смородины огромное серое тело, а в следующий миг волчица всей тяжестью обрушилась на круп лошади. Она явно метила в человека, но из-за раны силы у неё были уже не те. Тем не менее от её удара лошадь заржала, вскинулась на дыбы, и Захар вылетел из седла. Но ему не повезло вторично. Он упал на самый край обрыва и, не удержавшись, кувырком покатился с него вниз, в бурный поток.

Перед тем как окунуться в реку, Смолянинов сильно приложился затылком о плоский синий камень, и уже бездыханное тело его приняли холодные, стремительные воды таёжной Кыргыз айыр…

Лошадь же, освобождённая от тяжёлого груза и напуганная волчицей, рванула что есть мочи обратно, к дому. Ослабевший от потери крови зверь, расправившись с противником, не стал преследовать столь крупную добычу и потащился обратно в чащу зализывать рану и искать уцелевших сородичей.

Егерь Чилимов, конечно, как мог организовал поиски молодого барина. Некоторое время он даже шёл по его следу и видел, что тот преследует подранка. Татарин молил всех богов – и Иисуса, и Аллаха – только бы барин был жив! Но когда ему навстречу выбежала из чащи испуганная лошадь с пустым седлом и окровавленным крупом, егерь понял, что случилось непоправимое. Он поймал и как умел успокоил животное, убедился, что оно ранено именно волком, и заплакал. Не из страха перед гневом хозяина, Смолянинова-старшего, а от отчаяния и злости на себя самого. Всю обратную дорогу Чилимов прошёл пешком, ведя в поводу лошадь Захара и размышляя о превратностях судьбы. Он таки не придумал, что именно сказать осиротевшим родителям…

Трое охотников-хантов рано утром вышли на берег Пястэ-явэн[21]. Они возвращались в стойбище усталые, но довольные двухдневной охотой. Добыча была знатной: две косули! Мяса хватит, пожалуй, на целую луну! Они шли и живо обсуждали подробности охоты и как они будут рассказывать о ней своим жёнам и детям. Ханты подошли к знакомому перекату, где обычно пересекали речку, и остановились. На перекате, ближе к противоположному берегу лежало тело. Тело человека в одежде нэви-йох[22], что живут выше по течению Маны в большом и шумном стойбище.

Охотники осторожно приблизились к незнакомцу, и один аккуратно ткнул его в бок копьём. Человек не пошевелился.

– Он утонул, – уверенно сказал самый старший их троих. – Наверное, упал с какого-нибудь яра и захлебнулся.

– Так давай вытащим его и посмотрим, что можно взять себе, – тут же предложил второй, с косулей на плече.

Вдвоём они выволокли бесчувственное тело из воды на берег и положили на траву. Некоторое время ханты внимательно разглядывали молодого кянтэк ке[23], ощупывали его промокшую одежду, дивясь материалу, из которого она была сшита. Потом решили проверить карманы, а для этого пришлось несколько раз перевернуть утопленника. И вдруг он слабо пошевелился и принялся кашлять. Ханты отпрянули. А парень зашёлся в кашле, из носа и горла его брызнула вода, его затрясло.

– Он сильно замёрз, – сказал старший охотник. – Вода забрала тепло его тела. Он скоро умрёт.

– Давайте подождём и тогда заберём его одежду и обувь, – предложил второй.

– А я возьму его нож! – тут же добавил третий, указав на ножны на поясе.

– Нет. Так нельзя! – возразил старший. – Мы должны отнести его в стойбище, к Унху. Пусть он решит его судьбу.

Младшие, недовольно ворча, подчинились. Они быстро срубили две молодые берёзки, перевязали их ремнями крест-накрест – получилась волокуша. На неё положили найдёныша, а сверху привязали двух косуль и потащили добычу прочь от реки.

В стойбище добытчиков сразу окружили женщины и дети. Они наперебой хвалили охотников, жёны обнимали двух старших, а самый младший показывал ребятишкам, как он выслеживал и убивал косулю одним броском копья.

Потом подошёл старый охотник по прозвищу Пирни – Чирок – увидел человека на волокуше, снова впавшего в забытьё, спросил:

– Кого вы притащили и зачем?

– Этот нэви кянтэк ке утонул в реке, но не насмерть. Вода забрала у него много тепла, но не убила. Я решил: пусть его судьбу посмотрит Унху, – объяснил старший охотник.

– Ты правильно поступил, Ньёхэс, – раздался низкий, хриплый голос.

Все расступились, и к волокуше подошёл вразвалочку Унху – великий кам ханти. Сейчас он был в обычной мужской одежде и не выглядел таким грозным, как во время камлания.

Унху наклонился над найдёнышем, быстро провёл руками вдоль его тела, прикоснулся пальцами к его лицу, бледно-серому, безжизненному, прислушался и сказал:

– Несите его в мой чум. Этот человек будет жить. Я изгоню из него холод воды и дам ему тепло огня Нэй-анки!..

Ханты зашептались, запереглядывались, потом склонились перед камом, дружно взялись за волокушу и понесли найдёныша в чум Унху. Навстречу им выбежала юная девушка, необычно красивая, явно отличающаяся чертами лица и фигурой от остальных женщин стойбища, но тем не менее поразительно похожая на кама.

– Айлат, – обратился к ней шаман. – Этого нэви нашли в реке, он почти мёртв, но я смогу вернуть ему жизнь, если ты мне поможешь.

Девушка внимательно посмотрела на недвижное тело молодого парня, в глазах её проступило сочувствие и жалость.

– Я помогу тебе, отец, – сказала она. – Я буду ухаживать за этим кянтэк ке сколько потребуется.

Охотники внесли найдёныша в чум и уложили на волчью шкуру возле очага. Унху снова осмотрел парня, покачал головой, поцокал языком, что-то пошептал себе под нос, потом решительно встал.

–Для начала свари ему сэх[24], но пои по одной ложке! А я иду в кёлэт вентнэ[25], за реку. Нужно найти медвежью ягоду и огонь-траву…

В себя найдёныш пришёл лишь через неделю. Всё это время Айлат не отходила от парня, ловила каждый его вздох, каждый стон. Есть и пить он мог, даже мог с посторонней помощью выбираться из чума на воздух и подолгу лежать на взгорке, впитывая исхудавшим телом солнечное тепло.

Шаман ещё несколько раз уходил в тайгу за одному ему известными травами и кореньями, возвращался и варил остро пахнущее зелье, которым чуть не силком поил спасённого. Айлат же говорила с парнем по-хантыйски, не заботясь о том, понимал ли он её – просто болтала. И с каждым новым днём ей казалось, что нэви кянтэк ке слушает Айлат всё внимательнее, даже кивает иногда в ответ на её вопросы.

Девушка сама не заметила, как влюбилась в пришельца. А когда пришёл день и парень заговорил, Айлат была на седьмом небе от счастья. Она как раз в тот момент отошла к костру, чтобы снять с огня очередной котелок с лечебным отваром, и вдруг услышала:

– Айлат… подойди…

– Ты говоришь! – воскликнула она в восторге и засмеялась. – Как хорошо!.. Скажи, как тебя зовут?

– …пить… – прошептал он, выпил сам целую миску отвара, добавил чуть окрепшим голосом: – Я Захар…

– Сакар… – произнесла она на свой лад. – Айлат, – ткнула себя в грудь.

– Красивое имя… – Парень с трудом раздвинул в улыбке сухие губы.

С этого дня Захар быстро пошёл на поправку. Он вспомнил и рассказал Айлат об охоте, как он гнался за волком, а потом волк сбросил его в реку. А девушка поведала ему историю его появления в стойбище. Парень довольно сносно понимал хантыйскую речь, потому что, как он объяснил, в детстве у него была нянька из ханти, правда, недолго.

Так что молодые люди теперь болтали с утра до вечера, и Захар пытался даже помогать Айлат в работе по дому – ломать хворост, чистить рыбу, следить за костром.

Унху поговорил с Захаром, выяснил, кто он такой, а когда услышал его фамилию, потемнел почему-то лицом и сказал:

– Тебе нужно уйти, Сакар! Тебе не место среди ханти!.. Ты почти здоров. Через два дня будет полная луна. Айлат проводит тебя до большой дороги. По ней часто ездят ваши повозки с товаром. Кто-нибудь тебя там подберёт!..

Айлат, узнав о решении отца, расстроилась, но спорить с камом не решилась. Накануне весь день собирала для полюбившегося ей Сакара еду в дорогу. Охотник Ньёхэс подарил парню свою заплечную суму, положил туда новые бурки – кожаные сапоги-чулки из шкуры той самой косули, что добыл в день их встречи. Айлат уложила в суму бийнэх – высушенную смесь и тёртого мяса, орехов и мёда – и баклагу родниковой воды.

А в ночь полнолуния Айлат пришла к Захару, молча взяла его за руку и повела через лес к реке. Там, на берегу, при полной луне, под шум переката они полюбили друг друга…

В стойбище девушка вернулась одна, под утро. В чуме её ждал отец. Он сидел перед почти потухшим очагом в полном облачении кама, и взгляд его, когда он посмотрел на дочь, тоже был потухшим.

– Что же ты наделала, Айлат!.. – глухим голосом произнёс Унху. – Зачем?..

– Я люблю Сакара, – просто сказала она. – Теперь он мой муж. А во мне – его ребёнок.

– Я не об этом!.. – повысил голос отец. – Зачем ты отдала ему нэй-вээхта?!

Айлат в изумлении уставилась на него. В её глазах плеснулся ужас. Она сжала кулаки, потом упала перед Унху на колени и зарыдала.

– Я… не… отдавала… – с трудом вымолвила бедная девушка. – Он… сам…

Радости убитых горем родителей не было границ, когда аккурат на сороковины в гостиную, где собрались родные и друзья пропавшего сына, вбежал запыхавшийся дворовый и выкрикнул:

– Слава Господу, он жив!.. Жив Захарушка наш! Жив родной!..

И следом за ним в комнату вошёл сам Захар – живой, невредимый, только исхудавший, да взгляд у парня стал совсем взрослый. Несколько секунд мать Матрёна Авдотьевна беззвучно шевелила губами, ломая руки, потом вскрикнула и бросилась к сыну, припала к его груди и заревела в голос. Следом подошёл отец Порфирий Ананьевич и обнял обоих своими медвежьими ручищами. Остальные же гости – каждый на свой лад – переживали случившееся на их глазах чудо.

Смолянинов-старший опомнился наконец, повернулся к иконе Пресвятой Богородицы «Целительница», что стояла в красном углу комнаты, и заревел могучим голосом здравницу, следом и остальные подхватили:

– Прими, о, Всеблагословенная и Всемощная Госпожа Владычица Богородица Дева, сию молитву, со слезами Тебе ныне приносимую от нас, недостойных рабов Твоих, ко Твоему целительному образу пение посылающих со умилением, яко Тебе Самой здесь сущей и внемлющей молению нашему. По каждому прошению исполнение творящую, скорби облегчающую, немощным здравие дарующую, расслабленных и недужных исцеляющую, от бесноватых бесов прогоняющую, обиженных от обид избавляющую, прокажённых очищающую и малых детей привечающую; ещё же, Госпожа Владычица Богородица, и от уз и темниц освобождающая, ожидающая и всякие многоразличные страсти врачующая: вся суть возможна ходатайством Твоим к Сыну Твоему, Христу Богу нашему. О, Всепетая Мать, Пресвятая Богородица! Не переставай молиться о нас, недостойных рабах Твоих, славящих Тебя и почитающих Тебя, и поклоняющихся со умилением Пречистому образу Твоему, и надежду имущих невозвратную и веру несомненную к Тебе, Приснодеве Преславной и Непорочной, ныне и присно и во веки веков. Аминь…

Все, не сговариваясь, отбили троекратный поклон Богородице, а после кинулись наперебой обнимать и спрашивать счастливо воскресшего Захара – что да как и где же он был всё это время. Но парень только улыбался и отмалчивался.

Наконец гости стали понемногу расходиться, тогда Порфирий Ананьевич подхватил сына под локоть и увёл в свой кабинет. Тщательно заперев дверь, он согнал с лица улыбку и сурово спросил:

– Где тебя носило, Захар? Почему заставил всех так волноваться? Мы ж тебя, считай, похоронили!.. Сегодня аккурат сороковина была!..

– Хочешь верь, батя, хочешь не верь, а я всё это время жил в стойбище остяков, что на Большой Киргизке, – честно признался сын.

– А ну, давай по порядку! – потребовал отец.

И Захар, то торопясь, то забегая вперёд, поведал Порфирию Ананьевичу свою робинзонаду в тайге. Кое о чём он благоразумно промолчал, в частности, о своей связи с дочерью шамана Унху. Смолянинов же, услышав имя Унху, поскрёб макушку, пошевелил губами и вдруг нахмурился.

– Погоди-ка! Это не тот ли Унху, что двадцать лет назад грозился сжечь наш дом?..

– Не знаю… Тот, верно, умер – старый ведь был, ты сам сказывал, батя.

– Да кто ж их знает, этих остяков, сколь они живут?.. Но ты, верно, прав. То другой Унху.

Захар выдохнул, помялся и попросил:

– А можно мне, батя, в Сибирск съездить?

– Это ещё зачем? – подозрительно спросил тот.

– Да с дядей Валерьяном хочу повидаться… Я тут ему в подарок из стойбища одну вещицу принёс. Он же у нас любитель старины известный.

– И что за вещица?

– Да так… Огниво остяцкое… – Захар вытащил из кармана кисет, расписанный руническими знаками и изображением старушечьей головы, изо рта которой вырывались семь огненных языков.

– Забавная вещь, – хмыкнул Порфирий Ананьевич, покрутив огниво в руках. – Что ж, поезжай, коли хошь. Я с тобой Кирьяна отправлю. И пригляд будет, и дело ему поручу. В Сибирске ярмарка на Ивана Купалу откроется большая…

– Благодарствую, батя! Когда можно ехать?..

– Да хоть завтра после заутрени!..

На том и порешили.

Праздник Ивана Купалы, то бишь – Рождество Иоанна Предтечи – древний христианский праздник, приходящийся на ещё более древний обряд летнего солнцестояния. Так и сложилось у восточных славян – праздновать одновременно и языческий, и христианский праздники. И что странно, никто из служителей ни древнего, ни христианского культа никогда особо не возражал против такого необычного сочетания.

Вот и в усадьбе Смоляниновых готовились к празднику. На яру за забором загодя сложили большое кострище, снесли туда же старые вещи, дворовые девки в ночь на Аграфену сварили купно обетную кашу и теперь ходили по усадьбе, кормили слуг и работников, занимавшихся обычными делами. Молодёжь носилась по лугам, собирая полевые цветы на венки.

Ближе к вечеру в просторном дворе разложили малый костёр для забав. Некоторые женщины и девушки переоделись в старинные русские наряды. Уже кое-где начали распевки. На двор слуги выкатили бочки с пивом. Появились и музыканты – гармонист, балалаечник и флейтист. Ворота были распахнуты настежь, принимали всех желающих.

Поэтому почти никто и не обратил внимания на невысокого старика-остяка в традиционной одежде, стоявшего в воротах и внимательно разглядывавшего суетящихся людей и двор в праздничном убранстве.

Но вот на крыльцо вышел хозяин – Смолянинов-старший, с женой, а с ним два брата с супругами и близкие друзья из купцов и деловых людей Усть-Манска. Компания – человек пятнадцать – неспешно спустилась во двор. Слуга поднёс Порфирию Ананьевичу зажжённый смоляной факел, дворовые девицы затянули:

–Купалинка-Купалинка, тёмная ночка, тёмная ночка, где же твоя дочка?..[26]

Смолянинов подошёл к кострищу, осенил себя крёстным знамением и кинул факел в хворост. Сухие смолистые ветви жарко вспыхнули, и все присутствующие дружно подхватили:

–Моя дочка в садочке розу, розу полет, розу, розу полет, белы ручки колет!..[27]

Внезапный порыв ветра разбросал по двору жирные искры и заставил людей отшатнуться от костра. Смолянинов оглянулся и увидел, что через двор к нему идёт старик-остяк, а в руках у него небольшой бубен и било.

В ярком свете костра купец разглядел знакомое лицо и не столько испугался, сколько удивился: двадцать лет минуло, а старик не изменился?! Конечно, Смолянинов узнал его и не обрадовался встрече.

Кто-то из слуг попытался задержать непрошеного гостя, но шаман отмахнулся от него, будто от мухи, и крепкий парень не устоял на ногах – кубарем покатился под ноги остальным. Песня смолкла, девицы ахнули и тоже испуганно замолчали.

Остяк подошёл к хозяину усадьбы и вдруг оказался одного с ним роста! Никто так и не понял – то ли шаман стал выше, то ли Смолянинов уменьшился. Порфирий Ананьевич постарался не ударить лицом в грязь, мирно улыбнулся и сказал:

– Проходи, проходи, старик, гостем будешь!..

– Я пришёл за тем, что украл твой сын! – с сильным акцентом прокаркал тот, не обратив внимания на приглашение. – Отдай и сможешь дальше веселиться!..

– Мой сын никогда не был вором! – нахмурился купец. Старик публично оскорбил его, а такого Смолянинов никому бы не простил, не то что какому-то остяку. – Убирайся обратно в свой лес подобру-поздорову!

– Отдай нэй-вээхта, иначе пожалеешь!.. – Голос шамана превратился в подобие грома.

Снова пронёсся порыв ветра – не летнего, а почти ледяного. Многие невольно поёжились и начали бросать взгляды в вечереющее небо. А там, к немалому удивлению людей, на глазах начали скапливаться тяжёлые тучи!

Но Смолянинова было не так-то просто запугать. Он протянул руку назад, и тотчас расторопный слуга вложил ему в ладонь резную рукоять семихвостой плети-камчи.

– Убирайся, пока цел! – рявкнул купец, и камча злобно свистнула у шамана над головой.

Унху – а это был он! – замер при виде грозного оружия против духов, но тут же разразился жутким каркающим смехом.

– Ты глупец, нэви кянтэк ке, если думаешь, что сможешь мне помешать!

Он повернулся и двинулся вокруг костра, выбивая сложный ритм бубном, приплясывая и затянув монотонную песню на своём языке. И тут Смолянинов совершил ошибку, о которой потом жалел до конца своих дней. Он остановил слуг, кинувшихся было выпроводить сумасшедшего остяка, чтобы не портил праздник.

– Погодите, не трожьте. Пусть себе попляшет нам на развлеченье!..

А Унху двигался всё быстрее, и голос его становился всё пронзительнее, а бубен грохотал так, будто сделан был не из кожи, а из железа. Ветер набрал силу и гулял по двору во все стороны, загоняя людей кого под огромный кедр, росший в углу двора, кого под балкон второго этажа, а кого и вовсе обратно в дом. Только купец по-прежнему стоял посреди двора, поигрывая камчой и наблюдая за камланием. Но и у него улыбка уже сползла с лица, а взгляд всё чаще обращался на низкое, набухающее скорым дождём небо.

И вот сверкнул первый разряд, за рекой, рокот докатился до усадьбы спустя десяток секунд. Всем стало ясно, что грозы не миновать и праздник можно считать испорченным. Люди потянулись в дом от непогоды.

А удары молний всё учащались и приближались. Унху перестал плясать и теперь стоял напротив купца по другую сторону догорающего костра. Стоял и улыбался, широко раскинув руки и потрясая кулаками. Он даже что-то кричал, но за непрерывными раскатами грома слов было не разобрать.

Порфирий Ананьевич наконец понял свою ошибку, но было уже поздно что-либо предпринимать. Он отступил к крыльцу, и в этот миг гигантская бело-синяя ветвистая молния ударила прямо в макушку кедра.

Огромное дерево лопнуло по всей длине и мгновенно вспыхнуло, словно старый сушняк. А потом медленно развалилось на две части. Одна половина упала на флигель, где жили слуги, сломала оконные рамы и пробила толстыми сучьями крышу. Другая половина горящего дерева обрушилась на крыльцо и балкон хозяйской части дома.

Вся усадьба запылала, будто обложенная соломой или облитая маслом. Поднялся жуткий крик, люди в доме метались в поисках выхода, кто-то высаживал окна, кто-то пытался выломать боковую, запертую на засов дверь в пристройку.

Смолянинов стоял, поражённый грянувшей бедой, не в силах ей помешать. Бесполезная камча валялась у его ног.

– Не отдашь нэй-вээхта, Мать Огня заберёт всех, кто тебе дорог! – прокаркал у него за спиной шаман.

Купец вышел из ступора, обернулся и вдруг упал на колени.

– Помилуй невинных, остяк!.. Там же дети, матери их…

– Отдай нэй-вээхта!..

– У меня нет огнива!.. – выкрикнул Смолянинов в отчаянии. – Сын его увёз. Далеко!.. В другой город!..

– Тогда смотри, как Мать Огня забирает их! – указал шаман рукой на пожар.

Он повернулся и пошёл к воротам.

– Мы вернём огниво! – из последних сил прокричал обезумевший купец. – Только прекрати это!..

Унху даже не оглянулся и исчез в сгустившейся тьме за воротами. Но в то же мгновение с очередным раскатом грома с небес хлынул ливень. Он был настолько мощным, что буквально за четверть часа полностью погасил пламя, усадьба оказалась затопленной по первый этаж! Поток, ворча и клокоча, устремился со двора в раскрытые ворота, унося остатки кострища, брошенные вещи и несколько убитых молнией в птичнике куриц.

Тогда Смолянинов поднялся с колен и вместе с подоспевшими слугами принялся разбирать завал из горелых остатков кедра и частей усадьбы…

16 июня 2022 года, Усть-Манск

Капитан Лукошкин пил свой неизменный утренний капучино и наслаждался тишиной. Кроме него, в этот ранний час в отделе никого не было. Виктор Павлович в свои тридцать три года так и не удосужился жениться и остепениться. И не по тому, что не встретил до сих пор женщину своей мечты, а просто считал, что его призвание – бороться с несправедливостью и беззаконием. Семейные же узы капитан рассматривал именно как узы, могущие помешать этому священному для него занятию. Подтверждающими примерами – как это ни печально – служили разводы и неудачные романы коллег. Исключением был, пожалуй, только обожаемый начальник – майор Рокотов. Женился он, правда, ближе к сорока годам, зато и женщину нашёл идеальную – любящую, заботливую и всё понимающую. А такие, к сожалению, встречаются даже реже, чем волшебные золотые рыбки. И в какой-то момент молодой (тогда ещё лейтенант) Лукошкин выбрал для себя единственно верный, как он считал, путь – плыть по течению жизни и ждать, когда на его берег выйдет та самая, единственная и неповторимая.

С годами идеал заметно поблёк, но Виктор Павлович не унывал – продолжал честно исполнять свой долг и ждать. Тем более что профессия и не располагала к унынию и благостному миросозерцанию. Наоборот, приходя каждый день на службу раньше всех, Лукошкин успевал помимо наслаждения любимым напитком освежить в памяти текущие события, участником которых он прямо или косвенно являлся.

Вот и сегодня он, потягивая ароматный капучино, неспешно листал блокнот с записями, припоминая вчерашние встречи с трусливым пресвитером пострадавших евангелистов и с грубым психиатром из областной лечебницы. Господин Селедков оказался особенно неприятен. Такие люди почти всегда что-то недоговаривают, стараются увильнуть, переложить ответственность. И приходится беседовать с ними снова и снова, по крупицам выуживая из их болтовни полезные сведения. Впрочем, психиатр показался капитану не лучше, особенно в конце разговора, когда понёс околесицу про молнию и про то, что ему приказала выпустить осужденного некая женщина, которую, кстати, пора было бы объявить в розыск!

Лукошкин уже начал было писать план действий на день, как вдруг запел его мобильник. Капитан озадаченно посмотрел на высветившийся номер – незнакомый! – однако вызов принял.

– Капитан Лукошкин. С кем я говорю?

– Здравствуйте, господин капитан, – зачастили в трубке. – Вас беспокоит Селедков Виталий Семёнович. Помните?.. Вы приходили ко мне в связи с трагедией на пожаре…

– Помню. Что вам угодно, господин Селедков? Хотите сообщить нечто важное?

– Нет… то есть да. Хочу!.. Дело в том, что… произошла ещё одна трагедия…

– Где? Когда? – Лукошкин напрягся: кажется, началось!

– Трагедия произошла вчера около полудня. В одной из аудиторий кафедры русского языка филологического факультета нашего университета, – единым духом выпалил Селедков и замолчал.

Лукошкин подождал немного продолжения, не дождался и уточнил:

– Что именно произошло?

– Погиб человек…

– Как? При каких обстоятельствах? Свидетели есть?..

– Обстоятельства… странные обстоятельства… А свидетели… есть, конечно, только они не скажут ничего…

– Послушайте, господин Селедков, – рассердился Лукошкин. – Если вы решили сделать заявление о преступлении, то будьте любезны, немедленно явитесь в управление и подайте заявление в письменном виде дежурному!

– Я не могу!.. – Доцент явственно всхлипнул.

– Почему?!

– Мне страшно!..

– Что же вы от меня хотите?

– Не знаю…

– Хорошо. Вы сможете показать место предполагаемого преступления нашим сотрудникам?

– М-могу… А когда?..

Лукошкин посмотрел на часы. Прикинул время на сборы и дорогу до университета.

– Через час. Встречаемся у центрального входа в главный корпус.

Профессиональный азарт уже полностью завладел капитаном. Оперативное расследование обстоятельств он считал наиважнейшим в своём деле. Потому, как только в отделе появились лейтенанты Почкин и Власкин, Лукошкин сделал суровое лицо и приказал:

– Оперативная группа – на выезд! Время на сборы – пять минут!

– А что случилось, товарищ капитан? – удивился Власкин, неспешно садясь за свой стол и включая компьютер.

– Только что был телефонный звонок. Сообщили о гибели человека в университете. Мы обязаны отреагировать. Собирайтесь!

– Можно хоть кофе выпить? – поморщился Почкин. – Я ещё даже не завтракал.

Лукошкин покосился на новенькую кофемашину в углу кабинета, потом на свою чашку с остатками капучино.

– Ладно. Плюс пять минут на кофе и – по коням!

– А Андрею Васильевичу звонить не будем?

– Нет. Его на утро полковник к себе на ковёр вызвал. Позвоним с места происшествия, если нужно будет. Да, Паша, позвони в судмедэкспертизу, пусть пришлют кого-нибудь в Университет.

Когда оперативники подъехали к главному корпусу университета, на его широком, с потёртым временем и бесчисленными поколениями студентов крыльце уже переминалась с ноги на ногу одинокая фигура. Завидев выбравшегося из машины Лукошкина, Селедков, спотыкаясь и оскальзываясь на гладких камнях, бросился к нему.

– Господин капитан, слава Господу, вы приехали!..

Несчастный пресвитер выглядел совсем жалко: небритый, весь какой-то расхристанный, в мятых летних брюках и сандалиях на босу ногу, он вовсе не походил на прежнего, уверенного в себе, вальяжного преподавателя, что принимал офицеров полиции у себя дома всего сутки назад.

– Здравствуйте, гражданин Селедков, – холодно поздоровался Лукошкин и представил помощников: – Лейтенант Почкин, старший лейтенант Власкин, эксперт-криминалист.

– Добрый день, господа!.. Очень рад!.. – заулыбался тот.

– Пока нечему радоваться, – оборвал его Лукошкин. – Показывайте место происшествия. Валера, дождись тут судмедэксперта и догоняйте!..

Почкин покорно вздохнул, вынул смартфон и уселся на парапет у лестницы.

Остальные гурьбой прошли мимо оторопевшего охранника, отчаянно протиравшего заспанные глаза и даже не спросившего у них никаких документов. Впереди семенил и поминутно оглядывался напуганный Селедков, за ним с мрачным видом шагал Лукошкин, Власкин же отстал от начальства на пару шагов и на ходу крутил головой, рассматривая старинную лепнину, окаймлявшую оконные проёмы коридора.

Через пару минут миновали полуарку с вывеской «Филологический факультет», а ещё через минуту Селедков остановился перед дверью аудитории номер 102, как сообщала табличка.

– Это здесь… – почему-то шёпотом сказал пресвитер, бледнея на глазах.

Лукошкин взялся за массивную бронзовую ручку, потянул, но дверь оказалась заперта. Капитан вопросительно посмотрел на Селедкова.

– Ох ты ж!.. – вздрогнул тот и засуетился. – Совсем забыл!.. Сейчас же каникулы… Но я мигом!.. – И помчался куда-то в глубину факультетского коридора.

– Что же там такое, товарищ капитан? – не выдержал Власкин и тоже дёрнул дверь.

– Пока не знаю, – отмахнулся Лукошкин. – Вот, господин Селедков всю кашу заварил: позвонил мне на мобильный – я ему оставил номер при прошлой встрече – и начал нести пургу насчёт трупа в аудитории!..

– А почему нет официального заявления?

– Потому что Селедков перетрусил!.. Хотел вообще дать задний…

– А если там ничего нет? – прищурился Власкин, присел и заглянул в замочную скважину. – Вижу часть учебной комнаты, столы, стулья… как-то всё не прибрано… в окне форточка приоткрыта… рядом с дверью слева вроде растение какое-то… на пальму похоже… всё! – Он выпрямился. – Пока ничего подозрительного, товарищ капитан.

– Да уж! Отличный осмотр места предполагаемого преступления! – хмыкнул Лукошкин. – Ну, где же его носит?..

Послышался топот и из-за поворота, совсем с другой стороны выскочил Селедков. Он был красен, мокр и одышлив – похоже, пробежал бегом весь немаленький путь по коридорам факультета. Массивный ключ он держал в кулаке, выставив перед собой.

– Вот… господа… ключ… от аудитории!.. – выдохнул он в четыре приёма и прислонился к стене.

Лукошкин забрал ключ и отпер дверь. Но первым в аудиторию вошёл Власкин. Он успел достать из своего «чудо-чемоданчика» некий прибор, имеющий вид очков для 3D-игр, и нацепить их. Снова послышался топот, и из-за угла выскочили встрёпанные Почкин и Данила Седых со своим неизменным кейсом.

Какое-то время старлей осматривал помещение, потом махнул рукой – «заходим!». Полицейские вошли и огляделись. Но ничего особенного не увидели. Обычная аудитория для семинаров, рассчитанная на тридцать или чуть больше человек. Столы и стулья, правда, немного сдвинуты со своих привычных мест, но сие свидетельствовало лишь о том, что со времени последних занятий здесь, по-видимому, никто не прибирался. Впрочем, пол под ногами сыщиков явно был вымыт, причём не далее как вчера. Седых первым обратил внимание на это обстоятельство.

– Товарищ капитан, здесь чисто. Скорее всего – ложный вызов.

– Как вы это объясните, гражданин Селедков? – грозно спросил Лукошкин явно оторопевшего пресвитера.

Однако тот не ответил, продолжая дико озираться и пытаясь разглядеть что-то на полу у себя под ногами. Даже присел и встал на четвереньки, хлопая ладонями по старинному паркету. Капитану пришлось вторично задать резонный вопрос, повысив голос.

– А?.. Что?.. – забормотал в ответ бедный пресвитер. – Не может быть! Он же был! Вот здесь!..

– Кто был? Труп?..

– Н-нет… труп?.. что вы!.. только пепел!..

– Какой ещё пепел?! – едва ли не хором спросили Седых и Власкин.

А Лукошкин вдруг схватил Селедкова за плечи и рывком поставил на ноги.

– А ну, прекратите истерику! Рассказывайте всё по порядку!

Поминутно хлюпая носом, озираясь и вздрагивая, несчастный доцент как мог более-менее связно поведал оперативникам о страшной встрече с красной шаманкой, явившейся на собрание братского совета общины, и о сожжении ею старейшего члена общины, уважаемого Ивана Петровича Лукавого.

При упоминании женщины в красном Лукошкин сделал стойку и потребовал как можно подробнее описать её – внешность, жесты, голос. А когда Селедков перешёл к рассказу о «великом каме Унху», капитан почти развеселился. Надо же, какая удача! Сам полоумный Боровиков и его подручная, или наоборот. Неважно! Вот же они, преступники! И свидетелей полно. Дело за малым – поймать и предъявить обвинение.

– Виктор Павлович, – обратился к капитану заскучавший Седых, – по-моему, я вам здесь не пригожусь?..

– А, да-да, – рассеянно откликнулся Лукошкин, – спасибо за участие, Данила Алексеевич, вы свободны…

Седых ушёл. Власкин же во время рассказа продолжал внимательно осматривать помещение – столы, стулья, пол и стены, – то и дело меняя приборы, которые, как фокусник, всё доставал и доставал из чемоданчика. Когда же Селедков, понукаемый капитаном, указал точное место, где сгорел, по его словам, бедный старик, Павел сам встал на четвереньки и буквально по сантиметру изучил каждую плашку паркета.

– Ну что? – нетерпеливо поинтересовался Лукошкин. – Есть следы?

– Нет, – развёл руками Власкин, поднимаясь. – По крайней мере, свежих следов возгорания я не обнаружил… нашёл несколько мелких частиц, похожих на хлопья сажи. Они застряли между плашками. Но сказать однозначно об их происхождении смогу только в лаборатории. Но и без этого утверждаю: не было тут никакого возгорания, паркет совершенно целый! Ни малейших следов!..

– Так ведь я вам и говорю, – неожиданно взвился Селедков, – горел только господин Лукавый!

– Так не бывает, – отрезал Власкин, складывая оборудование обратно в чемодан. – Я тоже могу идти, товарищ капитан?

– Да, свободен. Жду результата экспертизы, – кивнул Лукошкин. – А ты, – повернулся он к торчавшему у двери Почкину, – найди-ка мне уборщицу, что тут пошуровала.

Лейтенант кивнул и вышел. Тогда капитан пристально посмотрел на притихшего доцента и сказал:

– А теперь – без протокола и понятых – рассказывайте всё как было на самом деле.

– Вы мне не верите, – обречённо вздохнул тот. – Правильно делаете. Я бы тоже не поверил, если бы не видел сам, собственными глазами… Она сожгла его. Но это был не обычный огонь. Может быть, дьявольский. А может, и небесный… Она всё толковала нам о какой-то Матери Огня… Шаманка, одно слово!.. Велела капище для неё строить и поклоняться этой… Нэй-анки, кажется?.. А этот Унху… Боровиковым вы его назвали… тоже изображал из себя то ли шамана, то ли жреца…

– Я вижу, гражданин Селедков, что мы с вами не договоримся, – холодно прервал его Лукошкин, которому порядком надоели рассуждения о мистике и шаманах. – Завтра я вызову вас повесткой для дачи показаний, и вам придётся рассказать правду, иначе я привлеку вас за лжесвидетельствование! Вам ясно?..

– Да-да, конечно… Я приду…

– Не сомневаюсь!..

В этот момент дверь в аудиторию распахнулась, и на пороге появилась маленькая сухонькая женщина в синем рабочем халате и со шваброй в руке. Бледная косынка у неё на голове сбилась, и стало видно, что женщина совершенно седая, хотя, судя по лицу и рукам, ей никак не могло быть больше пятидесяти. За спиной уборщицы маячила довольная физиономия Почкина.

– Здрассте вам! – неприветливо произнесла женщина, опёршись на швабру. – И что вы тут забыли, господа хорошие? Только же помыла, а вы опять мне грязь сюда натащили?!

– Здравствуйте, – невозмутимо сказал Лукошкин, предъявляя удостоверение. – Мы здесь по очень важному делу. А к вам у меня один вопрос: уборку в этой аудитории делали вы?

– Да, я. Какие претензии?..

– Хорошо. Тогда второй вопрос: здесь, на полу, были следы… возгорания?.. пепел?..

– Ну да! Целая куча! – Уборщица взмахнула свободной рукой. – Не нашли места, где бумагу жечь! Хорошо – паркет старинный, не пострадал. Умели раньше-то от огня дерево защищать!..

– И куда же вы убрали тот пепел? – Лукошкин проигнорировал сентенцию насчёт паркета.

– Известно куда – в унитаз.

Почкин у дверей явственно крякнул, а Лукошкин выругался про себя. Селедков же смотрел на уборщицу, как на спасительницу, молитвенно сложив на груди руки.

– Спасибо. Вы свободны, – выдавил из себя капитан, и, едва уборщица вышла, добавил: – Приношу свои извинения, Виталий Семёнович, вы тоже свободны. Едем! – махнул Почкину и направился к двери.

– Так мы не будем расследовать это дело? – спросил его лейтенант по дороге к машине.

– Какое дело, Валера?.. Трупа нет, следов нет, заявления письменного нет. Всё – тема закрыта! – Лукошкин плюхнулся на пассажирское сиденье и захлопнул дверцу.

Почкин в молчаливом недоумении сел за руль, и они отправились обратно в управление.

У капитана Лукошкина после этой странной истории с якобы сгоревшим стариком сильно испортилось настроение – потерять чуть не полдня на расследование и получить нулевой результат – почти равносильно как взять горящую путёвку и опоздать на самолёт.

А вот у Селедкова – наоборот, к его собственному удивлению, настроение заметно улучшилось, и даже появилось желание сделать что-нибудь полезное, и не только для себя. Поскольку была суббота, Виталий Семёнович решил заняться своими новыми богоугодными обязанностями и отправился из университета прямиком на пепелище. Он вспомнил вчерашнюю унизительную сцену на собрании братского совета – преклонение перед этой ведьмой в красном и её категорический приказ немедленно начать сооружение некоего места поклонения какой-то древней то ли богине, то ли вообще духу бесплотному.

«И ведь пойдут! – в отчаянии подумал он. – Пойдут и начнут строительство этой мерзости!.. Надо немедленно всё прекратить! Вызвать экзорциста! Провести освящение двора наконец!.. Собственно, что в этом неправедного?.. Наоборот. У наших двоюродных братьев-православных порой ох как хорошо получается – защищать святой водой и крёстным знамением то, что особо дорого…»

Воодушевлённый собственными мыслями, Селедков вызвал такси и по дороге на Кузнечный взвоз успел переговорить со знакомым специалистом по изгнанию тёмных сущностей. Тот выслушал краткий пересказ событий, подумал и дал согласие провести обряд сразу после расчистки пепелища, во время общего молебна на территории бывшего Дома молитвы. Назначили на следующее воскресенье.

Подъехав к месту пожара, Виталий Семёнович ещё из окна такси увидел несколько десятков человек, копошившихся в груде горелых развалин. Работали в основном, конечно, мужчины, но и женских фигур тоже хватало. Жужжали бензопилы, стучали топоры и багры. Люди вручную растаскивали бревна, брус и доски, аккуратно складывали их по периметру двора – по размеру и по степени обугленности. Даже неграмотному в строительном деле Селедкову быстро стало ясно: по крайней мере, часть останков собирались использовать повторно!

А ещё новый пресвитер понял, что необходимо срочно что-то предпринять и не дать свершиться святотатству – не дать возникнуть языческому капищу на месте христианской церкви.

Потоптавшись в раздумье перед распахнутыми воротами, он решительно двинулся вглубь двора, оскальзываясь, взобрался на бывшее крыльцо Дома молитвы – его пока не разобрали, да оно и почти не пострадало от огня, – и поднял руки крестом, привлекая внимание общинников.

Люди не сразу, но заметили его и стали подходить со всех сторон, глядя – кто с усмешкой, кто с надеждой, а кто и с недоверием.

Селедков дождался, пока большинство добровольных строителей столпится вокруг него, и только тогда начал:

– Братья и сёстры! Вы все знаете уже, что вчера братский совет оказал мне доверие и поручил заботу о телах и душах ваших. Я – новый пресвитер усть-манской общины евангельских христиан Виталий Семёнович Селедков. И теперь, на правах первого среди равных, хочу сказать вам, предостеречь вас: остановитесь, ибо творите не богоугодное дело! Нечистый искушает вас, заглядывает каждому в душу, шепчет слова успокоения и смирения. Сам же вашими руками хочет осквернить святое место, поставить на нём капище языческое, чтобы торжествовало здесь идолище поганое, а вы ему поклонялись!..

– Не прав ты, брат Виталий, – на крыльцо поднялся высокий, на голову выше Селедкова, мужчина в дорогих брюках и рубашке с закатанными рукавами. – Эта земля досталась нам неправедным путём. Триста лет назад предки наши пришли сюда из-за гор Уральских, изгнали местное племя ханти и поставили свой острог. Мало того, начали ханти в веру христианскую обращать, не спрашивая, хотят ли они, не объясняя, чем же новая вера лучше. Но и того им показалось мало – стали искать по лесам и жечь места поклонения ханти своим древним богам!..

– Их боги – не боги вовсе! – перебил его, опомнившись, Селедков. – Бог един для всех! Господь наш всемогущ и всемилостив для всех своих детей – радивых и нерадивых, верующих и заблудших!.. Они же поклонялись демонам и духам, с коими Сын Божий завещал бороться на скрижалях и в проповедях своих. И сказал Господь, не меч я вам принёс, но слово Отца моего! Вот единственное оружие против зла!..

– Что же ты, брат, не применил это оружие вчера, когда прислужница языческого духа творила своё чёрное дело – убивала брата нашего?.. – насмешливо спросил молодой парень, голый по пояс, в одних джинсах, испачканных сажей. В руке он держал пожарный топор на длинной рукояти.

Виталий Семёнович внутренне содрогнулся, невольно вспомнив тот ужас, что обуял его, когда он не мог шевельнуть даже пальцем – взгляд страшной женщины в красном буквально заморозил все мышцы и пронизал ледяным копьём нутро!.. Но Селедков тут же вытряхнул неудобное воспоминание, постарался распрямить сутулые плечи и принять уверенную позу. Он снял с шеи распятие и, как в прошлый раз, поднял обеими руками перед собой, затем над головой.

– Братья и сёстры, я призываю вас: отриньте неверие, обратитесь к Господу нашему, покайтесь и попросите прощения! Наш Господь милостив и великодушен! Давайте вместе… – Он вдруг осёкся на полуслове, глаза его полезли из орбит, а руки с распятием мелко задрожали.

Кое-кто, перехватив его взгляд, обернулся. По толпе покатился испуганный шепоток. К ним от ворот шла она – шаманка-ведьма-демон – в платье цвета тлеющих углей. Шла лёгкой, почти танцующей походкой, и улыбалась – открыто, весело, даже чуточку призывно…

Виталий Семёнович снова ощутил дикую слабость в конечностях и едва опять не уронил распятие, но руки пришлось опустить – плечи будто свинцом налились. Теперь он только и мог бессильно смотреть, как шаманка подходит к людям, проходит мимо, касаясь слегка пальцами то одного, то другого, как они один за другим превращаются в истуканов, застывая порой в неудобных позах, как пятятся те, кто оказался дальше от колдуньи, пытаются отвести от неё взгляды и не могут!..

Дальнейшее для Селедкова происходило, как во сне. Шаманка поднялась на крыльцо, всё так же улыбаясь, вынула из его ослабевших пальцев распятие и отбросила на груду обгорелых обломков рядом с крыльцом. В тот же миг крест вспыхнул очень ярким, почти белым, пламенем и исчез, словно испарился. И тогда люди с криками начали разбегаться, а иные – снова пали ниц перед могущественной госпожой.

Шаманка не обратила на них никакого внимания. Она медленно обняла и поцеловала в губы совершенно онемевшего от страха Виталия Семёновича, и он неожиданно почувствовал величайшее облегчение! Тёплая ласковая волна поднялась изнутри и в миг заполнила всё его существо! Он вдруг осознал, что любит эту женщину, что любил её всегда, даже когда они ещё не были знакомы, что он просто не сможет жить без неё и готов идти за ней куда угодно, хоть в пекло, хоть на смерть!..

–Ну, вот, дорогой мой,– тихо, ласково, но при этом очень властно произнесла шаманка,– теперь ты мантэ айлёви ёвэр[28]! Идём, со мной тебе будет хорошо!..

Вадим отправился в городской архив сразу после завтрака. У него давно вошло в привычку не откладывать в долгий ящик то, что можно сделать сразу. Тем более что в этот раз тема была животрепещущей. События, от которых за версту разило мистикой и древней тайной, требовали скорейшего разрешения и завершения.

Андрей Рокотов, старый школьный приятель, зашёл к нему в тот же день, к вечеру, и много чего интересного рассказал в связи с расследованием дела о поджоге, повлекшем смерть троих людей.

Ком невероятных событий стремительно нарастал, и, как его остановить, Вадим пока не знал – не хватало информации, а потому и понимания происходящего. И если с уголовной частью всей истории ещё можно было как-то разобраться, то вот с мистической…

Конечно, Рокотову проще – он реалист до мозга костей. Можно было не сомневаться, что он достаточно быстро изловит и психа-поджигателя, и его странную подручную, передаст их вместе с протоколами допросов прокурорским, те сформулируют обвинение, и судебная машина привычно завершит процесс наказания преступников. И никто из них, блюстителей закона, даже не подумает об истинной подоплёке произошедших событий.

И вот здесь-то у Соболева было явное преимущество. Частный сыщик имеет гораздо больше свободы для своих действий, чем дознаватель-оперативник и тем более прокурор.

Вадим решил для начала разобраться, что же это за таинственный дом на отшибе, вокруг которого, судя по всему, и завертелась мистическая карусель?

Городской архив располагался в старинном особняке девятнадцатого века на одной из центральных улиц Усть-Манска. Дом этот – основательный, кирпичный, двухэтажный – некогда принадлежал известному золотопромышленнику Ивану Дмитриевичу Асташеву. Дом был выстроен в стиле русского классицизма с полным сохранением непреходящих традиций архитектурного наследия Древней Греции и относился к главному направлению в архитектурной эстетике, о чём свидетельствовал прежде всего декоративный портик с античными полуколоннами на фасаде. По мнению большинства жителей города, дом Асташева до сих пор считался одним из красивейших зданий Усть-Манска.

По здравому размышлению, Соболев отправился в архив на своих двоих – утренние пробки и отсутствие нормальных парковок в центре города не располагали к передвижению на личном транспорте. Архив начинал работу с девяти часов, потому без пяти минут девять Вадим уже стоял на крыльце служебного входа.

Ровно в девять ко входу подошёл сухонький старичок в старомодном летнем парусиновом костюме, какие носили в 30-х – 40-х годах двадцатого века. Образ дополняли фетровая шляпа и парусиновые же штиблеты. Ни дать ни взять – бывший доктор или учёный на пенсии. Исключением была только трость, на которую опирался старичок. Вадим даже засмотрелся. Крепкая, чёрного дерева, с серебряными накладками в виде некоего сложного геометрического узора, с массивной серебряной же рукоятью выполненной в виде лапы то ли льва, то ли ещё какой-то дикой кошки.

Не обращая на Соболева внимания, старичок поднялся на крыльцо, но вместо того, чтобы достать ключ, провёл ладонью по двери, и та послушно распахнулась! Вадим даже головой помотал – может, замок сенсорный?..

– Заходи, мил человек, чего встал-от? – трескуче произнёс старичок, и Соболев вторично потряс головой: уж не дед ли Шишок перед ним?!

– Доброго вам утра, – поздоровался он, входя в полумрак коридора. – Меня зовут Вадим. Вадим Игоревич Соболев. Я – частный детектив, хотел бы ознакомиться с некоторыми архивными документами относительно одного старого дома…

– А меня-от зови просто – Илларионом Иннокентьевичем, – проговорил старик не оборачиваясь. – Я главный архивариус… старожил можно сказать…

Они прошли до конца коридора, освещённого только двумя дежурными лампами, и очутились в просторном холле, занимавшем оба этажа здания. Холл был залит солнечным светом, струившимся из ряда высоких окон, расположенных на уровне второго этажа. Вадим догадался, что эти окна находятся аккурат между декоративными полуколоннами фасада дома Асташева.

Старик провёл Соболева через холл к двери с табличкой: «Главный архивариус. И.И. Домовой» и распахнул её.

– Милости просим, господин сыщик, – сделал он приглашающий жест, и глаза его – светлые, почти прозрачные – блеснули при этом озорным огоньком.

Вадим с трудом оторвал взгляд от таблички, вернул назад отпавшую челюсть и вошёл в кабинет. Старик повесил шляпу и трость на олений рог в нише справа от двери, служившей гардеробом, и проковылял к своему креслу за массивным столом на мощных резных ножках, обитым тёмно-зелёным сукном. Сел и сложил узловатые руки на груди.

– Слушаю тебя, мил человек. Чего узнать-от хочешь про дом?

Соболев, не спрашивая разрешения, сел на стул у стены и принял такую же позу. Он решил использовать технику отзеркаливания, чтобы максимально сократить время на почти всегда бесполезные предварительные вопросы-ответы, которые должны способствовать установлению доверительных отношений между собеседниками. Техника же отзеркаливания позволяла устанавливать психологический контакт почти моментально.

– Илларион Иннокентьевич, меня интересует дом, расположенный по адресу: посёлок Новый – он же Бактин – улица Станиславского, двадцать шесть. Я знаю, что дом этот старый, возможно, даже не двадцатого, а девятнадцатого века постройки. Я хочу знать его историю более подробно: кто построил, когда, кем были его владельцы и сколько их было всего?..

– Много знашь – плохо спишь, – покачал головой старичок. – К чему он тебе, дом-от?

– Один мой знакомый… – тщательно подбирая слова, пояснил Вадим, – попросил меня помочь… решить жилищный вопрос. Дело в том, что в этом доме – где живёт сейчас мой знакомый – с недавних пор появился новый жилец, который начал устанавливать там свои порядки и… притеснять моего знакомого. Вот я и хочу во всём разобраться, по справедливости.

– Станиславского, говоришь?.. – старичок в явном затруднении поскрёб лысую макушку. В отличие от деда Шишка, у него вместо кудлатой шевелюры имелась изрядная плешь на голове, да и борода была аккуратно пострижена, равно как и брови. Оно и понятно – всё-таки официальная должность, серьёзные посетители бывают. Но в целом главный архивариус был очень похож на Шишка, будто родной брат!.. – Знаю я дом тот… сам там жил… Серафимка приветил, когда мой дом-от под снос ушёл… М-да… И кто ж его нынче обижат?..

Соболеву – в который раз! – пришлось делать над собой усилие, чтобы не таращить глаза и не ронять челюсть. Он даже забыл про отзеркаливание, выпрямился и подался вперёд.

– Вы знаете Серафима Афанасьевича?!

– А то ж!.. Почитай, больше века… Вот только я себе нового хозяина так и не нашёл. Пришлось сюда перебраться. Ну и тружусь – за хлеб да постель!..

– Погодите, Илларион Иннокентьевич. – Вадим зажмурился и сжал кулаки, чтобы сосредоточиться. – Давайте проясним. Вы – главный архивариус и при том не имеете жилья? Живёте прямо здесь, в архиве?..

– Экий ты любопытный, Вадим Игоревич, – погрозил ему старик пальцем, похожим на сучок. – Начал с одного, свернул на другое… Так мы с тобой до ночи не закончим.

– Хорошо, – сдался Соболев, понимая, что не в меру разошёлся. – Давайте сначала про дом по улице Станиславского…

– Вот и ладушки! – Старичок не глядя сунул руку под стол и выудил оттуда толстенный фолиант в кожаном переплёте, смахнул рукавом пыль, раскрыл где-то посередине и повёл пальцем по странице сверху вниз, бормоча: – Архип… Сильвестр… Захарий… Поликарп… о, нашёл! Серафим!..

– Что нашли-то? – рискнул спросить Соболев, сгорая от любопытства, что же это за книга.

– А всё, што нужно, мил человек. Дом-от срублен самим Порфирием Ананьевичем Смоляниновым, купцом здешним, в одна тысяча восемьсот двадцать втором годе, опосля дом перешёл его сыну Владимиру, за ним – внуку Анатолию и правнуку Викентию. Викентий же не сдюжил и продал дом инородцу. С той поры хозяев у дома сменилось больше дюжины, и всё – нищета да голытьба!.. Серафим тогда, говорил, чуток не помер – от холода людского да голода мирского… Но, однако ж, пришли другие времена, вернулся Викентьев внук, выкупил дом у города, поправил его, утеплил. Серафим-от воспрял было, подружился с новым хозяином – ан нет! Продал хозяин дом! Нехорошему человеку продал!..

– Кому продал-то? – не выдержал Вадим.

– А Боровикову, Алексею Степановичу. Поначалу Серафимка вроде с ним сошёлся, присматривал за домом, пока болезный хозяин лечение получал, а как тот вернулся – чужим человеком стал, злым, с огнём баловаться начал. Да так, што в однорядь тварь древнюю разбудил!..

Старичок заметно рассердился – ему явно неприятно было вспоминать подробности. Но Соболев не отступал:

– Что за тварь, Илларион Иннокентьевич? Я прошу вас, расскажите, что знаете про неё?

– Мало я што про неё знаю, – покачал головой тот. – Вот Серафимка – тот с ней бьётся, почитай, третью луну!

– Так Серафим Афанасьевич ко мне поэтому и пришёл, – сказал Вадим, решив, что незачем скрывать факт их знакомства и договора. – Он просил помощи – сладить с некой «безобразницей», как он сказал, которая выживает его из дому. Так она и есть та тварь?

– А я о чём тебе толкую, мил человек! – всплеснул руками старичок. – Она и есть!..

– Погодите-ка, – заторопился Соболев, стараясь ухватить вертевшуюся в голове мысль. – Получается, Боровиков неким образом… вызвал к жизни, разбудил – неважно! – какого-то древнего духа, спавшего в доме… или под домом?.. И теперь этот дух чего-то хочет для себя и творит по городу все эти жуткие дела?..

– Ни в доме, ни под домом, – отмахнулся архивариус. – Погодь, мил-человек, сей же час выясним, што за рожа у энтой твари…

Он снова запустил руку под стол, повозился там и шлёпнул на стол ещё один фолиант, поменьше, но не менее древний, как определил Вадим. Старичок так же раскрыл книгу, будто наугад, полазил пальцем по развороту.

– Ох, ёлки-моталки! – Он затряс головой. – Плохо дело!.. Хозяин-от Серафимкин настоящего беса огня разбудил!.. «Нэй-ан-ки» называется, – прочитал он по слогам. – Этот бес из местных, очень древний. Старше нас с Серафимкой будет! Много старше!.. И как с ним сладить, тут не сказано…

– О Нэй-анки Серафим Афанасьевич мне рассказывал!.. – перебил Соболев, решив проигнорировать пассаж насчёт возраста. – Я тогда подумал, легенду повторяет. Оказывается, нет?.. И что же этой Нэй-анки от нас нужно? Шишок вещал, что вроде бы новый шаман ей нужен, мол, он обряд какой-то должен провести, успокоить этого духа?..

– Обряд, конешно, нужен. Да кто ж его проводить-от станет? – развёл руками архивариус, закрывая книгу.

– Я знаю такого человека! – сказал вдруг Вадим. – Живёт в Усть-Манске некий Мухортов Артемий Владиславович…

– Што ж, мил человек, коли знашь, куда идти, не задерживайся, – кивнул старичок.

Соболев встал, кивнул архивариусу, уткнувшемуся в свой фолиант, и вышел из кабинета. Уже в холле он вдруг спохватился, что архивариус так и не спросил у него ни допуска, ни разрешения для работы в архиве, ни даже удостоверения. Он вернулся обратно к кабинету и дёрнул за ручку двери, но, к его удивлению, она оказалась заперта. Более того, когда его взгляд упал на табличку, Вадим с изумлением прочитал: «Главный архивариус. Иван Иванович Дятлов».

В растерянности Соболев принялся оглядываться и заметил женщину в рабочем халате, спешившую с какими-то папками в сторону лестницы на второй этаж.

– Эй, одну минуточку! – крикнул он, махнув рукой. – Подождите, пожалуйста!..

Она послушно замерла на первой ступеньке, внимательно и спокойно его разглядывая.

– В чём дело, молодой человек?

– Здравствуйте… – Вадим взглянул на бэйджик, приколотый к халату. – Зинаида Викторовна. Собственно, я ищу главного архивариуса. Мы только что с ним разговаривали, и я забыл задать ему один важный вопрос…

– Вы не могли сейчас разговаривать с Иваном Ивановичем, – покачала головой женщина, – он в отпуске уже вторую неделю! А замещает его старший научный сотрудник Анатолий Петрович Заболотных. Но он ещё не пришёл.

– Погодите, а кто же тогда… старичок?.. Такой маленький, с тростью, в парусиновом костюме…

– Насколько я знаю, а я здесь работаю уже двадцать лет, у нас никогда не было в штате старичков в парусиновых костюмах, – отчеканила Зинаида Викторовна и двинулась вверх по лестнице. – Всего доброго, молодой человек!..

В полном недоумении Вадим побрёл к главному выходу из архива, который уже был открыт. Он спустился по широкой лестнице из пяти ступеней с массивными каменными перилами, украшенными лепниной, и тут взгляд его упал на одну из боковых стен холла. Там висели портреты известных учёных-историков и краеведов, что когда-то работали в городском архиве и внесли свою лепту в его пополнение. Внимание Соболева привлёк третий справа портрет – на нём был изображён тот самый старичок-архивариус, в фетровой шляпе, парусиновом костюме, опирающийся на трость чёрного дерева с серебряной рукоятью! А подпись под портретом гласила: «Действительный член Московской Е.И.В. Академии наук, профессор истории и философии Илларион Иннокентьевич Домовой».

17 июня 2022 года, Усть-Манск

Как известно, пятое следствие знаменитого закона Мэрфи гласит: «Предоставленные самим себе события обязательно развиваются от плохого к худшему». Действие этого следствия в полной мере ощутил на себе майор Рокотов, когда утром в воскресенье ехал на работу. Конечно, если бы Ирина не отправилась в отпуск без него, а стоически осталась разделить с мужем все тяготы очередного расследования, Андрей и не подумал бы в законный выходной мчаться в управление. В конце концов, начальник имеет преимущество перед подчинёнными – остаться дома, но на оперативной связи со следственной группой.

Теперь же, став «соломенным вдовцом», Рокотов неожиданно для себя понял, что просто не может находится в квартире один! Ему нечего тут делать!.. Нет даже собаки, которую нужно было бы выгуливать, кормить, мыть ей лапы. Нет и кошки, которая бы мяукала по утрам, требуя внимания и питания…

Поэтому, сделав утреннюю пробежку по парку и приняв контрастный душ, Андрей завёл своего бывалого «тушканчика» корейской породы и вырулил со двора. Позавтракать он рассчитывал уже в управлении, где на первом этаже новое начальство согласилось открыть крохотное кафе для сотрудников, правда, только с внутренним входом в целях безопасности.

Однако, согласно закону другого американского деятеля, психолога, Рокотов попал в пробку там, где её не должно было быть – на объездной дороге вокруг Академгородка: «Если неприятность должна случиться, она случается; но если не должна – случается тоже».

Андрей скоро пожалел, что не взял для себя предложенный интендантом управления служебный маячок. И в довершение, едва он решил хотя бы развлечься местными новостями и включил радио, запел мобильник. Одного взгляда на экран оказалось достаточно, чтобы настроение у майора упало до нуля. Звонила бывшая жена, ныне – его личный вестник неприятностей.

– Привет, Рокотов. Отдыхаешь?..

– Здравствуй, Альбина. Уже нет.

– Никак на службу собрался? В воскресенье-то?..

– Представь себе!.. А тебе-то почему не спится? Восемь часов утра… Муж спать не даёт?

– Не смешно, Рокотов. – Она сменила тон, в голосе прорезались знакомые прокурорские нотки, которые всегда бесили Андрея во время их недолгой совместной жизни. – Где отчёт о ходе следствия?

– А нечего пока докладывать, – с изрядной долей ехидства сказал он. – Работаем, товарищ следователь!.. Отрабатываем версии, ищем подозреваемых, опрашиваем свидетелей…

– Вот это и напиши!

– Некогда. Преступники продолжают своё чёрное дело. Наш святой долг – пресечь их действия как можно быстрее.

– Прекрати ёрничать, Рокотов! – Альбина явно потеряла терпение. – Ты же меня знаешь. Я ж с тебя с живого не слезу. Чтобы к вечеру отчёт был у меня на рабочем компе!..

В трубке запел отбой. Андрей посмотрел на погасший экран мобильника и сказал:

– И тебе хорошего дня, дорогая!..

Пробка кончилась, и майор обрадованно втопил педаль газа. До управления ничего неприятного не произошло, а вот едва он переступил порог служебной кафешки и заказал любимый омлет с помидорами, примчался взлохмаченный Почкин, ещё не успевший сдать суточное дежурство.

– Андрей Васильевич, у нас новый труп!

И это – на всё кафе. А глотка у парня лужёная, хоть сейчас в протоиереи.

– Приятного аппетита, Валера. – Рокотов со вздохом отставил едва начатое блюдо, одним глотком допил кофе и встал.

– Ох, извините, товарищ майор! – как всегда, с опозданием осознал свою бестактность лейтенант. – У нас правда труп.

– Где? Когда?..

Они уже шли по коридору к лифту, и Андрей привычно настраивал себя на долгий рабочий день, когда всё, что не касалось конкретных обстоятельств дела, приобретало для него призрачные очертания, превращалось в тени и вообще падало в своей значимости до нуля.

– Звонили из отделения посёлка Новый, – отдуваясь, на ходу докладывал Почкин. – Сегодня, в восемь тридцать утра, им позвонила владелица частного отеля «У Татьяны», что расположен на улице Демьяна Бедного, дом двадцать один. Она сообщила, что в одном из номеров, куда вчера поселилась влюблённая пара – мужчина и женщина, происходит нечто странное. Ночью был слышен непонятный шум, а под утро потянуло палёным. Датчики пожарной системы не сработали, но никто в номере не отзывается…

– А почему нам-то позвонили?

– Так по нашей же ориентировке. Женщина в длинном тёмно-красном платье старинного покроя была, к тому же явная хантыйка на лицо, а мужчина – наоборот, славянской наружности, одет по-современному, модно…

Они уже были в своём отделе. Кроме Почкина наличествовал ещё один «неженатик» – Павел Власкин. А вот Лукошкина вполне ожидаемо на рабочем месте не оказалось. Лейтенанты дружно стали есть глазами начальство. Рокотов по очереди внимательно осмотрел обоих, прикинул боеготовность: Валера уже заряжен, а вот Паша пребывает в воскресной нирване; либо Почкин ещё не сказал ему о новой проблеме, либо Власкин не счёл проблему достойной его внимания. Но сейчас мы это исправим!

– Товарищи офицеры, есть сигнал! – рявкнул Рокотов. От неожиданности Власкин едва не облил свои летние брюки кофе и сделал укоризненную гримасу. – Группа – на выезд!..

Однако спустя пять минут все трое уже сидели в дежурном минивэне и, как полагается, неслись со включённой «мигалкой» по запруженным на выезд из города улицам и проспектам.

– Думаю, нет смысла заезжать в отделение, товарищ майор? – подал голос Почкин. – Поехали сразу на адрес?

– Правильное решение, – согласился Рокотов. – Миша, давай на Демьяна Бедного, двадцать один.

Водитель-сержант молча кивнул и прибавил газу, пустив минивэн по осевой и включив сирену.

Всё-таки они потратили не менее получаса, прежде чем добрались до места. Издали Андрей увидел сразу две стоявшие у обочины бело-синие легковушки с работающими проблесковыми маячками и двоих парней в форме ППС. Миша припарковал минивэн виртуозно – в притирку к тротуару и в двадцати сантиметрах от бампера патрульной «Лады». Стоявший возле машины пэпээсник погрозил ему кулаком и покрутил пальцем у виска.

Группа выбралась наружу, окунувшись из прохлады салона в набиравшую силу июньскую жару. К ним подошёл старший наряда в форме лейтенанта.

– Здравия желаю, коллеги! – козырнул он. – Быстро же вы добрались. Идёмте за мной, не пожалеете.

Вчетвером они поднялись на невысокое крыльцо, где над входной дверью расположилась надпись: «Отель „У Татьяны“» на фоне стилизованного кокошника. Пройдя через небольшой холл мимо стойки администратора, за которой сидела бледная девица в белой блузке и черной мини-юбочке и мелкими глотками пила воду, полицейские подошли к лестнице на второй этаж.

– Нам до конца по коридору, номер двести шестнадцать, – сказал патрульный.

Пока поднимались по лестнице, устланной мягким, гасящим шаги покрытием, Рокотов отчётливо слышал, как у девицы стучат зубы о стакан. Коридор тоже был выстелен звукопоглощающим ковром, так что, когда полицейские подошли к открытой двери номера, стоявший внутри на посту ещё один – сержант ППС – вздрогнул от неожиданности, а рука его рефлекторно дёрнулась к кобуре. Лишь увидев перед собой командира, парень расслабился и отступил к стене.

Номер был небольшой, но уютный – класса «комфорт»: одна просторная комната с двуспальной кроватью, санузел с сидячей ванной вместо душа, кондиционер в углу под потолком, большое окно с дверью на террасу, столик с чайным набором, телевизор на стене напротив кровати, шкаф-купе для одежды. Всё было новое, чистое, но картину сильно портило то, что лежало на кровати поверх покрывала.

В первый момент Рокотову показалось, что он видит сгоревший манекен. Нечто человекообразное – руки, ноги, голова – покрытое толстым слоем нагара, так что ни одежды, ни кожи, ни черт лица фактически уже не было. Вместе с тем набивная ткань покрывала на кровати выглядела абсолютно целой, без каких-либо повреждений – механических или термических. Будто страшную игрушку просто положили поверх постели, так, для прикола, горничную попугать. Но поза останков подсказала сыщикам, что несчастная жертва всё же пыталась спастись и почти добралась до края кровати – одна её рука свешивалась вниз, едва касаясь ковра, а голова словно смотрела вперёд, на дверь.

– Ёкарный бабай! – очнулся наконец Почкин и зачем-то с силой потёр себе щёки обеими руками. – Барбекю, а не труп!..

– Давай-ка повежливей, Валера! – цыкнул на него Рокотов, обходя кровать и заглядывая за неё. Там, между стеной и краем постели, лежали на полу летние мужские туфли. Целые. – И позвони Даниле. Хоть и выходной, но он, думаю, не откажется помочь… Паша, приступай. А мы пока поговорим с персоналом. Проводите нас, лейтенант!..

Втроём они вернулись в холл первого этажа.

– Данила приехать не сможет, товарищ майор, – доложил Почкин. – Он на даче. Сказал, чтобы вызвали труповозку, а он, как вернётся, займётся телом…

Рокотов понимающе кивнул, затем указал Почкину на трясущуюся девицу за стойкой: займись! Сам же толкнул дверь с надписью: «Директор» и очутился в светлом и просторном кабинете, обставленном в стиле «хайтек», а не в старорусском, как Андрей ожидал, вспомнив вывеску над входом.

В кабинете за технологичным, напичканным оргтехникой и электроникой столом сидела яркая блондинка лет сорока в костюме бизнес-леди и что-то быстро набирала на сенсорной клавиатуре, встроенной в поверхность стола. На вошедшего она почти не обратила внимания, только дёрнула недовольно краем чувственного рта. Рокотову пришлось кашлянуть и даже постучать по открытой двери. Лишь тогда бизнес-леди соизволила поднять на него тяжёлый, с поволокой взгляд.

– Что вам угодно? – спросила она низким контральто. – Я занята.

– Мне угодно задать вам несколько вопросов, – холодно ответил Андрей, показывая удостоверение и решительно садясь напротив хозяйки кабинета в удобное эргономичное кресло.

– Я занята, – так же холодно парировала дама и снова принялась бегать пальцами по клавиатуре.

– Я занят не меньше вашего, мадам. Однако я могу вызвать вас повесткой, и вы потратите тогда несоизмеримо больше времени, чем сейчас.

Она перестала писать, откинулась на спинку своего точно такого же эргономичного кресла, заложила ногу на ногу и сплела руки под внушительной грудью. Её взгляд, упёртый теперь точно в лоб Рокотову, стал ещё холоднее и тяжелее. Дама молча ждала продолжения.

Тогда Андрей вспомнил уроки Соболева насчёт установления контакта с собеседником и тоже принял похожую позу. «Мадам» усмехнулась и вынула из кармана жакета вейп, неспешно зарядила в него патрон и выпустила в сторону майора струйку дыма. В кабинете повис тонкий запах жасмина и ещё чего-то – Андрей не разобрал. Поскольку он не курил, то вынужден был закончить пантомиму и перейти к делу:

– Итак, Татьяна…

– …Леонидовна…

– Итак, Татьяна Леонидовна, что вы можете сообщить мне по поводу… э-э… несчастного случая в вашем отеле?

– Ничего. – Она повела плечиком, будто сбрасывала бретельку бюстгальтера.

– Кто же тогда поднял весь переполох? – нахмурился Рокотов. Он терпеть не мог таких вот «свидетелей»: сначала шумят, психуют, вызывают полицию, а потом – в кусты, дескать, сами разбирайтесь, а мы тут ни при чём.

– Моя горничная, Анфиса. Она там, в холле, сидит. Бедняжка! Видимо, никогда обгорелых тел не видела!..

– А вы, значит, видели.

– Достаточно. Я десять лет проработала медиком в МЧС!..

Опаньки! Рокотов напрягся – вот это поворот! Чудны дела Твои, Господи! Бывший врач МЧС – владелец частного отеля. А бывший врач-кардиолог – теперь частный сыщик… Однако виду Андрей не подал и спросил:

– И каков ваш вердикт?

– Его туда подложили. Он сгорел в другом месте.

– Он?!

– Конечно. – Дама вдруг поменяла позу, опёрлась локтями о столешницу, подалась вперёд, к майору, так что тот смог лицезреть изрядную часть её бюста в вырезе блузки. – Вы же сами видели, что тело мужское. Все признаки налицо. Он горел долго…

– Ну, насчёт признаков вы поторопились, Татьяна Леонидовна, – покачал головой Рокотов. – Труп лежит на животе, почти свесившись с кровати, так что… – Он не договорил, увидев, как резко изменилось её лицо.

Глаза дамы расширились, красивый рот приоткрылся, а вейп вдруг мелко затрясся в пальцах. Она стремительно побледнела и снова откинулась на спинку кресла, сильно затянулась несколько раз подряд, пуская дым через ноздри, потом прошептала:

– Этого не может быть!.. Когда я вошла, он лежал на спине, головой к окну!.. Я… я видела все признаки…

– Так, успокойтесь-ка, Татьяна Леонидовна. И давайте всё сначала и поподробнее! – решительно приказал Рокотов.

И дама сдалась. Она приехала в отель, как обычно, к восьми часам утра, чтобы проверить, всё ли готово к приёму – должны были заехать старые клиенты, торговцы лесом из Китая…

– Ого! – удивился Андрей. – Только без обид: с каких это пор китайские бизнесмены останавливаются в мелких ночлежках?!

– Ничего странного. – Дама заметно успокоилась и снова приняла расслабленную позу. – Просто эти не афишируют свои сделки, предпочитают тишину и уют!..

– Ну да, ну да!.. – усмехнулся Рокотов. – Надо будет нашим друзьям из ОБЭП подкинуть идею… Извините, прошу вас, продолжайте.

– Ну, я приехала. Анфиса – её дежурство было – уже проверила пустые номера, сидела на кухне, завтракала… Я вместе с ней разобрала брони, мы выпили по чашечке капучино, и тут Анфиса говорит, мол, вчерашняя парочка из шестнадцатого до сих пор не выглядывала, завтрак не заказывала. Я сказала, что, наверное, они ещё спят, но Анфиса заявила, мол, нет, она сама слышала в номере какой-то шум или даже крик, только глухой…

– Пара занималась обычным в таких случаях делом…

– Вот и я так сказала. Но горничная продолжала утверждать, что шум был очень странный. Тогда я позвонила в номер – никто не отозвался. И я велела Анфисе пойти и постучать в дверь. Она ушла, а потом… – Дама невольно передёрнула плечами. – Она кричала так, будто это её жгли живьём!..

Рокотов не удержался и хмыкнул на этот пассаж: м-да, профессия иногда накладывает свой отпечаток!.. И далеко не всегда уместный.

– Я, конечно, кинулась к ней на помощь, – продолжала Татьяна Леонидовна, вставляя новый патрон в свой вейп. – Ну, и увидела ту самую картину… Потом отвела Анфису вниз, дала валерьянки и позвонила в полицию.

– То есть в номере был только труп и больше никого? – уточнил Рокотов. – Никаких следов второго человека?

– Ну, знаете! Я не проводила осмотра! Как-то не до того было!..

– Хорошо… И ни вы, ни ваша горничная не видели, чтобы кто-то из номера выходил?

– Нет.

– А тех, кто туда вчера вселился, вы сами видели?

Дама выпустила клуб дыма – теперь вишнёвого – и медленно покачала головой, как бы в задумчивости. Андрей ждал.

– Я вчера уехала поздно… – будто вспоминая, с расстановкой заговорила она. – Я сидела здесь, в кабинете… дверь была приоткрыта… душный был вечер, а кондиционер забарахлил, вот я и открыла проветрить немного… Полина, наш администратор, уже ушла домой… и до завтра, то есть до сегодня, в отеле никто не должен был появиться…

– Но появилась эта парочка, – поторопил её Рокотов. – Так вы их видели или нет?..

– Можно сказать, что нет. Я услышала голоса, в проёме двери мелькнули две фигуры – мужская и женская. Ни их лиц, ни даже подробностей одежды я разглядеть не успела. Потом я услышала голос Анфисы – она исполняет обязанности администратора иногда. К разговору я не стала прислушиваться, ясно было и так…

– Что именно?

– Парочка решила остановиться на ночь после романтического вечера. Обычное дело… особенно летом…

– И что было дальше?

– Ничего. Анфиса сама заселила их в шестнадцатый номер.

– А запись в журнале вы видели?

– Нет. Да её и не было…

– Почему?

– Потому что в таких случаях мы клиентов не записываем. – Дама с вызовом посмотрела Андрею в глаза. – Да, я знаю, что это нарушение. Ну и что?.. Я просто даю возможность моим девочкам немного подзаработать.

– За долю и без налогов… – кивнул Рокотов с улыбкой. – Понимаю!.. И не волнуйтесь, Татьяна Леонидовна, я никуда об этом сообщать не стану. Пусть остаётся на вашей совести. Ещё что-нибудь хотите добавить к вашему рассказу?

– Разве что… – Она повела красивыми, умело подкрашенными зелёными глазами. – …Я всё-таки припоминаю: женщина та была странновато одета… на ней было длинное тёмно-красное платье… такие никто уже не носит… Пожалуй, всё.

– Тогда не смею больше отнимать у вас драгоценное время. – Андрей поднялся, шагнул к столу и взял за кончики пальцев её протянутую руку с шикарным маникюром, коснулся губами кисти и почувствовал, как она вздрогнула, словно от слабого разряда. «А ты ещё не совсем в пень превратился, майор! – самодовольно сказал он себе. – У тебя ещё остаются шансы!..»

– Было приятно с вами познакомиться, господин Рокотов. Надеюсь, ещё увидимся, – произнесла бизнес-леди своим сногсшибательным контральто и одарила Андрея чарующим взглядом.

– С удовольствием, Татьяна Леонидовна, – в тон ей откликнулся Рокотов. – Лишь бы не в качестве дознавателя и подозреваемого.

Она томно улыбнулась, и Андрей поспешно выскочил из кабинета, дабы не совершить фатальной ошибки. В холле его дожидался Почкин, от нетерпения мотавшийся по помещению из угла в угол. Горничной Анфисы за стойкой администратора уже не было.

– Ну, что у тебя? – Рокотов постарался принять деловой вид.

– Есть информация, товарищ майор! Ценная!.. – радостно затараторил лейтенант. – Во-первых, Анфиса – это девушка, которую я допрашивал – работает здесь горничной. И вчера именно она заселила пару в шестнадцатый номер…

– Как они выглядели?

– Женщина полностью подходит под описание нашей клиентки: остячка в красном платье. А вот мужчина нам незнакомый – средних лет, импозантный, в дорогом костюме…

– А ну-ка, Валера, поднимемся к Павлу, – перебил его Рокотов. – Наверняка он уже что-то накопал?..

Власкин ждал их, сидя на пуфике возле двери и тщательно раскладывая в чемоданчике свой мудрёный инвентарь. Вид у него был недовольный.

– Что, сокол мой, невесел? Что нос повесил? – хлопнул его по плечу Андрей, хотя и знал по опыту: если Паша хмур или зол, значит, ничего из осмотра на месте не выудил и теперь придётся ждать полной экспертизы.

– Нечему радоваться, товарищ майор, – отмахнулся Власкин. – Отпечатков много, и все разные. Идентифицировать труп не представляется возможным из-за сильного термического повреждения. Пусть им Данила занимается. Единственное, что могу сказать, это мужчина, лет пятидесяти или старше. Об этом свидетельствует состояние его зубов. Ну и… горел он голым – точно.

– Где же его одежда в таком случае?

– Шкаф пуст. Только штиблеты вот летние, сорок второй размер. Похоже, его…

Почкин подошёл к окну и выглянул, даже перегнулся через подоконник.

– Товарищ майор, внизу контейнеры с мусором стоят…

– Ага. Ну, пойди посмотри на всякий случай. – Рокотов достал мобильник. – Чую, без специалиста по чертовщине нам не обойтись, – добавил он.

– Кого вы имеете в виду, Андрей Васильевич? – не понял Власкин.

– Нашего общего знакомого, частного детектива Соболева… Алло, Вадим?.. Привет!.. Сильно занят?.. А где ты сейчас?.. Отлично! Будь добр, подскочи на Бактин. Демьяна Бедного, двадцать один… Ага, угадал, ЧП потустороннего масштаба. Спасибо, дружище! Жду!..

– В таком случае разрешите отбыть в лабораторию, товарищ майор, – поджал губы Власкин. – К вечеру постараюсь что-нибудь узнать.

– Свободен, старлей! – Рокотову было сейчас не до профессиональных терзаний подчинённых.

Власкин ушёл, зато вернулся Почкин, неся в руках охапку одежды. От охапки ощутимо несло пропастиной. Андрей невольно поморщился.

– Это его?

– С большой вероятностью, – кивнул Почкин, раскладывая добычу прямо на полу номера – светлый летний мужской костюм, рубашку с коротким рукавом и трусы. – Где Паша? Будет ему работёнка!..

– Уехал твой Паша! Обиделся, что я ещё одного эксперта позвал. Нашёл что-нибудь?..

– Нет… А, есть! – Почкин вытащил бумажник из внутреннего кармана куртки, развернул. – Пустой!.. Ни денег, ни документов…

– Мимо! – подытожил Рокотов. – Что ж, подождём подмогу.

Соболев появился в отеле спустя полчаса. В холл вошёл стремительной и в то же время бесшумной походкой крепкий мужчина средних лет, одетый по-летнему – лёгкие брюки, рубашка с короткими рукавами, сумка-кенгуру через плечо. Горничная Анфиса, которая теперь совершенно успокоилась, смерила гостя оценивающим взглядом и подарила ему одну из своих сногсшибательных улыбок. Вадим послал ей воздушный поцелуй, увидел в кресле для посетителей Рокотова и мгновенно очутился рядом, в соседнем кресле. Они обменялись рукопожатием, и Андрей спросил:

– Пробки?..

– Нет. Общественный транспорт. – Соболев оглядел холл. – А где покойник?

– Наверху. Ты что, не на своей «кореянке»?

– Она попросила отгул. Пошли?..

В номере всё оставалось по-прежнему, даже труп больше не думал перемещаться, видимо, чтобы не пугать живых. Вадим постоял на пороге, внимательно осматривая помещение, потом подошёл к кровати. Присел, разглядывая то, что когда-то было лицом, вытащил мощную лупу «Левенгук» с подсветкой и принялся по сантиметру изучать труп и постель под ним.

Рокотов и Почкин постояли немного у него за спиной, затем майор махнул рукой, и оба снова спустились на первый этаж.

– Анфиса, – обратился к девушке Андрей, – пожалуйста, заварите нам чай и дайте что-нибудь съесть. Маковой росинки во рту не было с утра.

Горничная упорхнула на кухню, тогда Рокотов быстро шмыгнул за стойку, раскрыл журнал регистрации и повёл пальцем по списку. Нужная запись обнаружилась в самом низу страницы.

– «Сарыгин В.С., Айлат Ёвэр-нэ. – 1 сут. + зав.; 2000=», – прочитал майор. – Ну, вот, Татьяна Леонидовна, а вы говорили, что ваша горничная себе на карман работает!..

– Как её зовут? – не понял Почкин. – Ай Ёвэ?!

– Айлат Ёвэр-нэ! – раздался с лестницы голос Соболева. Он легко перемахнул перила и очутился сразу возле кресел для посетителей, удобно устроился в одном из них и кивнул сыщикам на другие. Втроём они удобно расселись вокруг овального столика, на который шустрая Анфиса тут же выставила чайный набор и тарелку с бутербродами. – По-хантыйски означает «молодая волчица».

– Всё-то ты у нас знаешь и на всех-то языках говоришь! – посетовал Рокотов, принимаясь за бутерброд с колбасой. – А что по трупу?

– Либо самовозгорание, либо пирокинез.

– Чего-о?! – поперхнулся Почкин. – Это что ещё за зверь такой?!

– Пирокинез, лейтенант, это когда тебя поджигают на расстоянии, без спичек и бензина, просто по желанию, – невозмутимо пояснил Вадим и тоже ухватил бутерброд.

– Не пудри мозги моему сотруднику, Соболев. Ему ещё жить да жить!.. Давай-ка ближе к реальности, – потребовал Рокотов.

– Хорошо. Реальность такова: взрослый мужчина весом под восемьдесят килограммов сгорает примерно наполовину. При этом окружающие предметы не пострадали ни в малейшей степени.

– Его сожгли в другом месте, а потом принесли сюда, – тут же сообразил Почкин.

– Вряд ли… – Вадим обернулся к стойке, увидел Анфису и поманил к себе рукой. – Золотце вы наше, скажите пожалуйста, вчера поздно вечером или сегодня рано утром кто-либо входил в отель с большой и тяжёлой сумкой или большим чемоданом?

– Вообще никто не приходил! Эти… двое… они последними были. – У девушки снова задрожала нижняя губа, и Соболев поспешно взял её за руку и поцеловал в ладонь. – Всё-всё, милая, больше не буду! Успокойтесь!..

Отпустив впечатлительную горничную, Вадим посмотрел на сыщиков, как на нерадивых школьников.

– Коллеги, если вы и дальше намерены следовать строго научным методам расследования, то нам с вами не по дороге, – развёл он руками и поднялся.

– Погоди, дружище, – остановил его Андрей. – Но согласись, твоя версия так же требует доказательств. А где они?

Соболев с минуту смотрел то на него, то на Почкина, потом сказал:

– Вы на машине?.. Тогда давайте прокатимся, тут недалеко.

Они сели в патрульную «Весту», которую предусмотрительно оставили им местные полицейские вместе с водителем, и Вадим попросил:

– Отвезите нас на улицу Станиславского, двадцать шесть, пожалуйста.

– Это же дом Боровикова?! – удивился Почкин. – Мы там уже были… обыск делали…

– В доме, но не на участке, – уточнил Соболев.

Когда подъехали к воротам, сидевший рядом с водителем Вадим присвистнул:

– Ух ты! Похоже, хозяин решил привести усадьбу в порядок?!

– Что ты имеешь в виду? – сразу насторожился Рокотов, выбираясь из машины вслед за ним.

– То, что два дня назад здесь всё было заброшено! Трава – по пояс… А сейчас – гляди-ка!..

Ворота были если не новые, то уж точно отремонтированы и покрашены, за калиткой начиналась отсыпанная песком пополам с гравием дорожка, ведущая прямо к крыльцу веранды, сверкающей свежевымытыми окнами. А вместо бурьяна во дворе раскинулся вполне ухоженный газон с двумя клумбами. Сыщики гуськом прошли по дорожке, но Соболев не стал подниматься на крыльцо, как думал Андрей, а свернул на тропку, огибавшую дом справа. Пройдя по ней, они очутились на заднем дворе – тоже в основном приведённом в порядок. Исчезли груды хлама и обломков, появился небольшой и аккуратный сарайчик, закрытый на висячий замок, напротив сарая расположилась современная площадка с мангалом под навесом, столиком и лавочкой. Но вот дальше… половина участка до забора осталась нетронутой цивилизацией – дикое поле. Правда, лабораторных столов тоже теперь не было, зато сгоревшие останки столба по-прежнему торчали из травы гнилым чёрным зубом.

– Прошу сюда, господа! – театральным жестом пригласил за собой Соболев, продрался через осот и лопухи и остановился перед горельцем. – Что вы тут видите?

– Обгорелый пень… – разочарованно сказал Почкин.

– Правильно. А чего вы НЕ видите?

– Ты хочешь нам сказать, – медленно проговорил Рокотов, обходя горелец по кругу, – что отсутствуют следы пожара, костра?.. Но ведь пень старый!..

– Не пень, а горелец, остаток чего-то большого, скорее всего, столба! И сажа на нём свежая. Это тебе любой эксперт скажет. – Соболев тоже обошёл останки. – А чтобы сжечь двух-трёхметровый столб такой толщины, потребуется очень много дров и времени. Значит, костёр должен был неизбежно затронуть всё вокруг в радиусе метров пяти, не меньше. И сейчас в этом круге практически ничего бы не росло, потому как верхний слой дёрна выгорел бы полностью. Ничего не напоминает?..

– Ёлы-палы! – только и смог сказать Почкин, присел на корточки и стал раздвигать траву, стараясь разглядеть почву под ней. – Так это что, тоже ваш… как его… пирокинез?!

– Бинго, лейтенант! Хрустальная сова ваша!.. – Вадим хлопнул в ладоши. – И почерк совпадает. А, Андрей?..

Рокотов поскрёб пальцем столб – сажа жирная, не прибитая дождём. Но картина в голове не складывалась.

– Мистику к делу не пришьёшь, Вадик, – развёл он руками.

– Зато она поможет нам изловить эту вашу Айлат Ёвэр-нэ – «молодую волчицу». Я уверен, она или шаманка, или сама Нэй-анки, Мать Огня…

– Это ещё что за зверь?

– О! Нэй-анки – отдельная тема. О ней поговорим позже, а сейчас мне пора, господа. – Соболев протянул майору руку. – Вам есть над чем подумать, а мне нужно срочно кое с кем посоветоваться. Пока!..

И он быстро, на этот раз не задев ни одного лопуха, скрылся из виду. Рокотов некоторое время смотрел ему вслед, потом вздохнул и набрал номер Власкина.

– Паша, подскочи на адрес: улица Станиславского, двадцать шесть… да, где обыск делали… надо ещё кое-что проверить…

Вадиму пришлось снова брать такси, и он по достоинству оценил преимущества общественного транспорта, которым пользовался очень редко, предпочитая самому сидеть за рулём. Пока маленький «Рено-Логан» вёз его через весь город, Соболев-таки дозвонился до человека, с которым был знаком, но не общался достаточно долго, а теперь, ввиду необычных обстоятельств, хотел обязательно посоветоваться. Звали этого человека Артемий Владиславович Мухортов, большинство людей знали его как народного целителя, автора ряда уникальных оздоровительных методик, а достаточно ограниченный круг лиц, в который, к своему счастью, входил и Вадим, знал его истинную сущность. Мухортов являлся учеником самого Саи-баба, индийского философа и йога, достигшего уровня Брахмы и овладевшего почти всеми высшими сиддхами – паранормальными сверхспособностями. Конечно, Мухортову было ещё далеко до своего учителя, но кое-что он уже действительно мог и в прошлом не раз помогал Соболеву в раскрытии дел, особенно, если от них за версту разило мистикой и той же паранормальщиной. С полицией же Мухортов отказывался сотрудничать наотрез, поскольку считал их оптом недальновидными и примитивными, и переубедить его у Соболева так и не получилось до сих пор, хотя он и честно пытался.

Одной из важных новых способностей Артемия Владиславовича Вадим считал две малые сиддхи – Даршана, ясновидение, и Правачана, яснослышание. Именно они помогали Соболеву в большинстве случаев, когда он вообще рисковал обратиться к Мухортову за содействием. И вот теперь Вадим рискнул позвонить экстрасенсу снова. К его удивлению, Артемий Владиславович не только взял трубку, но и, выслушав сбивчивый рассказ Соболева, сказал:

– Приезжайте, Вадим Игоревич, поговорим.

Мухортов жил в Заречье, в собственном доме, собственной постройки. Это был высокий, статный мужчина с густыми, абсолютно белыми волосами, забранными на затылке в «конский хвост», и такой же белой окладистой бородой. Конечно, не как у Льва Николаевича, но всё же. А ещё Артемий Владиславович жилист и подвижен, будто двадцатилетний юноша. По паспорту ему минуло пятьдесят, но Вадим сомневался в дате рождения, поскольку Мухортов практиковал хатха-йогу, дающую контроль над телом и происходящими в нём жизненными процессами. Экстрасенсу в равной степени могло быть и сорок, и восемьдесят лет.

Когда такси остановилось перед воротами усадьбы и Соболев вышел из машины, калитка, расположенная справа от ворот, вдруг открылась сама собой, хотя ни глазка видеодатчика, ни обычной видеокамеры над входом Вадим не заметил.

Он вошёл в обширный двор, половину которого занимал фруктовый сад – груши, яблони, сливы, вишня, а другая половина представляла собой луг с великолепным разнотравьем. И почти у любого посетителя возникало желание пробежаться по этому чудесному полю, а потом лечь навзничь, закрыть глаза и дышать полной грудью, впитывая в себя смесь удивительных живых ароматов!..

Соболев тоже испытал это чувство, однако сделал над собой усилие и прошёл по дорожке из лиственничных спилов к крыльцу, украшенному затейливой резьбой в сибирском стиле.

Хозяин появился на крыльце в тот же момент, что и Вадим. На Мухортове была надета просторная рубашка-апаш и широкие штаны из тонкого полотна. Ходил экстрасенс по дому, как всегда, босиком.

– Прошу, Вадим Игоревич, проходите на террасу, почаёвничаем. – Мухортов сделал приглашающий жест.

– Благодарю, Артемий Владиславович, – мягко произнёс Соболев, – но времени на чаепитие совсем нет.

– Разве?.. А мне представляется, что нам есть о чём потолковать.

Вадим посмотрел на часы – почти полдень, прикинул, успеет ли снова повидаться с Рокотовым, и кивнул. Они уселись напротив друг друга в плетённые из лозы кресла. Из дома вдруг вышла молодая женщина в летнем сарафане с подносом, на котором стояли большой заварочный чайник, две чайные пары и две розетки – с земляникой и мёдом.

– Ух ты! – невольно вырвалось у Соболева при виде любимой ягоды. – Откуда такое сокровище?

– Ранний ремонтантный сорт, «Сибирская красавица», – не без гордости пояснил Мухортов, кидая в рот пару душистых розовых шариков.

Вадим тоже положил на язык сразу десяток ягод и зажмурился от удовольствия.

– Мм!.. Вы волшебник, Артемий Владиславович!.. – Он проглотил лакомство, сделал глоток чая и посерьёзнел. – У меня возникла проблема, и без вашей помощи я не смогу её решить.

– Я знаю, о чём вы хотите меня попросить, Вадим Игоревич, но – увы! – в данном случае я помочь вам не в силах, – твёрдо произнёс Мухортов.

– Вы даже не выслушали…

– Поверьте, я знаю. Речь идёт о целом ряде трагических событий, произошедших в городе за последние несколько дней и, несомненно, связанных между собой. Конкретно: вы хотите найти некую… особу женского пола, по вашему мнению, причастную к оным. Но всё дело в том, что она лично ни при чём.

– Как это – ни при чём?! – Соболев отставил недопитую чашку. – Она же людей живьём сжигает! Эта ведьма или шаманка, владеющая пирокинезом, бродит по Усть-Манску и сеет смерть и разрушения! И её надо остановить как можно быстрее!..

– Это не она. Все несчастья происходят по другой причине, – с какой-то усталостью в голосе сказал Мухортов, тоже отставив чай. – По чистой случайности один человек своими необдуманными действиями разбудил древнего духа, спавшего в своей обители более полутора столетий. И теперь этот дух – никем не контролируемый и не умиротворённый, заметьте! – делает то, что и всегда: питается и набирает силу.

– Это дух огня, Нэй-анки?.. Я прав?.. – глухо уточнил Вадим. Экстрасенс кивнул. – И что же теперь делать? Как его усмирить? Не можете помочь, так хотя бы подскажите, в каком направлении искать? Пожалуйста, Артемий Владиславович!..

– Да, вы правы. Это огненное божество автохтонных племён Приобья. В разные времена его называли по-разному, но чаще всего Най-эква или Нэй-анки – Мать Огня.

– Я читал, что этот дух выглядит как старуха в красном халате и с семью языками, и при ней нельзя раздеваться мужчинам…

– Верно. Иначе Нэй-анки поглотит такого мужчину. А насчёт старухи в халате… Во-первых, легенды тоже изменяются во времени, а во-вторых, думаю, эта женщина… шаманка, как вы её называете, всего лишь временное вместилище духа. Нэй-анки выбрала её как наиболее подходящую, пока не насытится и не обретёт новую обитель.

– И… сколько, по-вашему, этот дух будет… насыщаться? – мрачно спросил Соболев. – Сколько ещё людей должно погибнуть?

– Понятия не имею, – пожал плечами Мухортов. – Может быть, Нэй-анки уже насытилась и всё прекратится уже сегодня. А может быть, ей понадобится месяц… год… суть не в этом.

– А в чём же тогда?

– В умиротворении. Тот, кто разбудил духа, должен совершить обряд умиротворения, причём только на месте новой обители, или, как это ещё принято называть, месте силы.

Они помолчали, думая каждый о своём. Потом Вадим попросил:

– Последнее, Артемий Владиславович, подскажите, что нужно для обряда, каковы его условия, и я больше не стану вас беспокоить.

Мухортов молчал. Долго и утомительно для Соболева, но в конце концов произнёс:

– Земляное масло и священное огниво. А сам обряд должен быть осуществлён в день летнего солнцестояния, на закате солнца. В месте силы, разумеется… А теперь прошу вас, Вадим Игоревич, уходите. Я и так сказал вам намного больше, чем мне позволено. Всего вам доброго! И пусть вам сопутствует удача.

Не дожидаясь ответа Соболева, экстрасенс стремительно поднялся и скрылся в глубине дома. Вместо него на террасу вышла давешняя женщина, но уже в камуфляже и берцах, ведя на коротком строгом поводке двух здоровенных алабаев. При виде постороннего псы остановились и пристально посмотрели на него. Вадим сглотнул, медленно поднялся из кресла и так же неспешно, не сводя глаз с собак, спустился с крыльца. Женщина с собаками тоже спустилась на дорожку, однако не стала провожать Соболева, а скрылась за углом дома.

Вадим облегчённо выдохнул и направился к калитке, которая снова самостоятельно открылась перед ним и закрылась за ним, причём настолько резко, что ощутимо поддала ему пониже спины.

– Вот же упрямец! – в сердцах вырвалось у Соболева. – Ведь всё подробно рассказал, а сам действовать отказался! Маги, блин!.. Да вас сам чёрт не разберёт, чего вы хотите и чего добиваетесь!.. – Он оглянулся на ворота усадьбы. – А может, вы просто трус, Артемий Владиславович?

Что-то произошло с пространством вокруг Вадима. Какое-то непонятное то ли движение, то ли искажение, словно лёгкая рябь пробежала по воздуху, и Соболев, к своему изумлению, обнаружил, что стоит не в уютном зелёном проулке, куда выходили ворота усадьбы Мухортова, а на тротуаре у перекрёстка, на оживлённой улице микрорайона Заречье!..

– Ах, вот даже как! – опомнившись, сказал Вадим. – Ладно, Артемий Владиславович, спасибо и на том. Обойдёмся без вас!..

Он вызвал такси и поехал домой. Настроение было подпорчено, но решимости не убавилось. По крайней мере, он теперь знал, что нужно сделать, чтобы остановить буйство древнего духа. Оставалось найти необходимые компоненты и оказаться в нужное время в нужном месте.

– Как два пальца об асфальт, Вадим Игоревич! – сказал он сам себе, войдя в квартиру и застывая на пороге гостиной.

Посреди комнаты, прямо на паласе сидел на большом дерюжном мешке дед Шишок и раскуривал свою трубку. Несколько секунд Соболев разглядывал его и комнату, потом решительно подошёл и отобрал трубку.

– Эге, мил человек, пошто курево забирашь?! – возмутился дедок. – Не твоё оно!

– Курить вообще вредно, Серафим Афанасьевич, – строго сказал Вадим. – А в моём доме – особенно. Здесь везде, – он показал на потолок, – датчики дыма. Не хотите же вы, чтобы вас арестовали за поджог квартиры?

– Как это – арестовали?! Почему за поджог?..

– Датчики дыма поднимут тревогу, примчится пожарная команда, увидит, что пожара нет, а есть курящий в неположенном месте гражданин, – терпеливо пояснил Соболев. – Вас задержат и, скорее всего, оштрафуют за нарушение техники безопасности и ложный вызов. Да и мне попадёт как владельцу квартиры…

– Ужо не попадёт! – хитро прищурился Шишок. – Я энти твои нюхалки заткнул. Ничево они не учуют. Отдай курево!..

Вадим оторопело посмотрел на ближайший датчик и только теперь заметил, что тот замазан чем-то, очень похожим на смолу! «Ну, это уже ни в какие ворота!» – решил он.

– Вот что, Серафим Афанасьевич, – веско начал Соболев, – во-первых, как вы попали в мою квартиру, во-вторых, зачем вы сюда явились, и в-третьих, почему вы распоряжаетесь моим имуществом?

– А куды ж мне итить-от? – со вздохом развёл руками тот. – Девка энта красная совсем распоясалась, прибить грозилась… огнём давеча швырялась – не попала. Вот и ушёл я из дому. А без дома мне нельзя, помру. Так я што подумал: покуда ты, мил человек, ту девку усмиришь, я у тебя поживу. Стеснять не буду, ты меня и замечать-от не станешь. Лады?..

Соболев, конечно, слегка обалдел от такого поворота, но рассудок вовремя подсказал, что дед прав: из дома Боровикова его выжили, идти ему действительно некуда, а у Вадима, по сути, пустая квартира. Разумеется, пока не вернулась Лена. Да и поговорить будет с кем вечерком – уж больно дедок интересный!..

– Лады, Серафим Афанасьевич, – сказал он вслух. – Только курить всё равно вы будете исключительно на балконе. Это понятно?..

– Чего уж не понять!.. – разулыбался дед и с мешком в обнимку потрусил на балкон.

18 июня 2022 года, Усть-Манск

Результаты судмедэкспертизы Данила Седых представил только на следующее утро, поэтому остаток дня Рокотов посвятил составлению формального отчёта для своей бывшей въедливой жёнушки, а ныне – старшему следователю прокуратуры. По опыту зная, что если Альбина сказала «завтра», то лучше всего подготовиться накануне. Андрей терпеть не мог писать всякие служебные бумажки, с протоколами допроса или свидетельскими показаниями он ещё мирился, как с неотвратимым бедствием, но отчёты!.. С другой стороны, «залез в кузов – зовись груздем», в смысле, стал начальником – изволь заниматься бюрократией.

На ночь, чтобы не снились кошмары, Рокотов выпил скрепя сердце граммов сто коньяка из неприкосновенного запаса. Поэтому утром встал легко, а гимнастика и душ оказали своё волшебное действие и закрепили в душе и теле майора позитивное отношение к действительности, по крайней мере на текущий день.

В итоге Андрей прибыл на службу вовремя, бодрым и почти весёлым. Но на этот раз его опередили. В кабинете уже сидел за своим столом лейтенант Почкин. Он зевал, пил кофе и шуршал пакетом с сухариками. На мониторе перед ним крутилось какое-то видео, похоже, с камеры наблюдения.

– Доброе утро, товарищ майор! – отсалютовал Почкин. – Хотите сухариков?

– Лучше результаты вскрытия. А что за кино у тебя?

– Нашли запись с камеры ЦОДД, что на перекрёстке улиц Демьяна Бедного и Тургенева. Наша пара пришла в гостиницу пешком!

– Из города?! – Рокотов подошёл к столу и заглянул в монитор. Запись была не ахти: поздний вечер, солнце уже зашло, но вечерняя зорька полыхала вовсю, и потому часть кадра оказалась засвеченной – отражённые лучи задевали объектив. Тем не менее в оставшемся кадре можно было рассмотреть, как двое появляются из-за живой изгороди – гряды кустов боярышника – и идут в обнимку к крыльцу отеля. Мужчина в светлом летнем костюме, женщина в длинном платье, казалось, полыхающем закатным пламенем.

– Они пришли со стороны улицы Станиславского, – уверенно сказал Почкин.

– Похоже… А есть камера на том перекрёстке?

– Нет, но чуть дальше, у перехода к школе висит…

– А запись?

– Надо позвонить капитану Афиногенову, наверняка найдут. Запись ведь свежая, вряд ли затёрли.

Рокотов схватился за телефон. На том конце долго не брали трубку, но всё же ответили.

– Капитан Афиногенов. Слушаю!..

– Приветствую, Егор Иванович. Рокотов… Есть срочное дело. Нужна запись с камеры у перехода возле школы номер сорок шесть, что в посёлке Новый.

– Делайте запрос, товарищ майор, всё предоставим.

– Вы меня не поняли, капитан. – Андрей добавил в голос металл. – Я веду дело об убийстве нескольких человек, которое находится на особом контроле городской прокуратуры. Надеюсь, вам понятен термин «приоритет»?

– Так в чём же дело? Ваш запрос обработают вне очереди, и к обеду вы получите все необходимые записи. – В голосе капитана звучала неприкрытая издёвка, но Рокотову пока была неясна её истинная подоплёка. Однако время поджимало: через час или чуть больше проявится Альбина и начнёт заживо снимать с майора кожу.

– Афиногенов, только честно, кто тебе отдавил любимую мозоль?

Капитан яростно засопел в трубку. Он молчал добрую минуту, наконец выдал:

– Твой лейтенант! Этот наглец взял за моду в моё отсутствие являться в отдел и крутить шуры-муры с моими сотрудницами!

Рокотов с трудом сдержался, чтобы не захохотать. Но всё же сохранил строгое выражение и грозно повернулся к Почкину.

– Твоя работа?..

– Какая работа?! Я ничего такого… – Лейтенант явно растерялся, взгляд забегал по кабинету. – А что такого? – тут же перешёл он в атаку. – Имею право! Я холостяк. И я не виноват, что мне понравилась девушка из отдела товарища капитана!..

– Егор Иванович, – примирительно сказал в трубку Андрей, – преступник будет наказан должным образом, а вас я прошу, пожалуйста, пришлите видео безо всякой бюрократии.

– За какое число, время?.. – спросил уже более мирно Афиногенов после паузы.

– Шестнадцатое июня, от двадцати двух до двадцати четырёх… и семнадцатое июня от пяти до восьми утра.

– Ждите. Перешлём по «горячему каналу».

В трубке запели гудки отбоя. Рокотов неспеша положил трубку, опёрся о край стола и навис над Почкиным, как скала. Лейтенант попробовал гордо выпрямиться, но стушевался и отвернулся.

– Валера, – проникновенно сказал Андрей, – давай-ка ты будешь разводить свои матримонии после работы! Усёк?..

– Усёк… – пробурчал тот. – Я же как лучше хотел… Для всего отдела!..

– Хотел как лучше, а получилось как всегда. Больше к этой теме не возвращаемся.

– Так точно…

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет шумно ввалились Данила Седых и Павел Власкин. Седых, как обычно, зацепил и обрушил своим неизменным «волшебным» чемоданчиком вешалку у двери.

– Здравия желаю, господа офицеры! – гаркнул Данила и постарался щёлкнуть каблуками, но летние сандалии оказались плохой заменой форменным ботинкам. Пятка одного сандалия зацепилась за пятку другого, и хозяин едва не растянулся во весь рост посреди служебного кабинета.

– Имей в виду, Данила, – как можно строже сказал ему Рокотов, – сломаешь или вывихнешь себе здесь что-нибудь, больничный открыть не дам! Спишу на служебную халатность!..

Почкин фыркнул и спрятался за монитор. Власкин гыгыкнул и показал большой палец. Седых обиженно посмотрел на майора, подобрал упавший чемодан и сел за свой стол.

– Ну, чем вы нас порадуете, Ватсон? – Андрей решил, что перегнул, и попробовал перевести всё в шутку. Но эксперт её не принял.

– Вот официальное заключение, Андрей Васильевич, ознакомьтесь. – Он протянул Рокотову тонкую папку.

– Данила, да брось!.. Я пошутил… – Андрей кинул папку на свой стол. – Нет ничего приятнее, чем слушать твои захватывающие истории о тайнах вскрытия или загадочных отпечатках! Я прав, Валера?..

– А то! – немедленно отозвался тот из-за монитора. – Ждём с нетерпением!

– А где капитан Лукошкин? – спросил Седых, заметно подобрев. О, лесть! Ты прекрасна!..

– Капитан Лукошкин на спецзадании. Пытается поймать преступников из засады.

Все недоумённо посмотрели на начальника. Но Рокотов сохранил на лице серьёзное выражение, и Власкин осторожно поинтересовался:

– И где же засада?

– Известно, где! В кустах возле дома лихоимца Боровикова. – Теперь прыснули все четверо.

Отсмеявшись, Седых окончательно размяк и принял прежний вид – фокстерьера перед лисьей норой.

– Итак, господа сыщики, результаты экспертизы. Труп принадлежит мужчине пятидесяти лет плюс-минус два года. Незадолго до смерти мужчина употреблял алкоголь в смеси с мусцимолом и иботеновой кислотой…

– Какой-какой кислотой?..

– Иботеновой. И она, и мусцимол в значительных количествах содержатся в ряде грибов рода Amanitae…

– Погоди, Данила, – поморщился Рокотов. – Давай-ка излагай по-русски!..

– Хорошо, по-русски. Погибший гражданин накануне употреблял настойку на грибах типа мухоморов.

– Ого! – присвистнул Почкин. – Наркоман, что ли?..

– Необязательно. Концентрация алкалоидов в крови указывает на умеренную интоксикацию…

– Я же просил – по-русски! – рявкнул Андрей.

– Извините, товарищ майор. – Седых искренне развёл руками. – Привычка!.. Так вот. Учитывая обстоятельства гибели гражданина, высказываю версию: весьма вероятно, его сначала опоили настойкой на мухоморах, а затем сожгли. Возможно, из гуманных соображений.

– И где же тут гуманность? – спросил простодушный Почкин.

– Под действием алка… э-э… отравы человек почти гарантированно теряет болевую чувствительность, равно как и контроль над окружающей обстановкой.

Седых замолчал. Остальные тоже притихли, переваривая услышанное. Оптимизма заключение судмедэксперта не прибавило. Получалось, что эта неуловимая местная «Мата Хари» – «молодая волчица» – целенаправленно отлавливает и уничтожает зрелых мужчин. Причём, как только что выяснилось, не только с помощью огня, но и отравы! Мотивы её пока оставались непонятны, и это обстоятельство больше всего раздражало и пугало Рокотова. Причём больше пугало. Потому что тянуло на классический «висяк». Очень трудно поймать преступника, мотивы которого следствию не ясны. А ждать случая не позволит родная прокуратура и следственный комитет, в лице бывшей супруги. Пресловутый отчёт дамокловым мечом продолжал висеть над майором.

«Как же ей удаётся каждый раз остаться незамеченной?.. Камер полно, но ни на одной эта „волчица“ не засветилась настолько чётко, чтобы её лицо можно было прогнать по базам и выяснить наконец, кто она такая!..» – Эта мысль навязчивой мухой жужжала в голове Рокотова и мешала думать о чём-то другом. «Погоди ещё немного, – успокаивал он сам себя. – Видишь же, что она наглеет от собственной безнаказанности. Значит, скоро непременно проколется!..» Но умом майор понимал, что это слабое утешение и ещё слабее как аргумент для отчёта следователю комитета.

– Так, – нарушил наконец молчание Рокотов, – с трупом всё ясно. Одно не ясно: чей же он. А что по одежде, Паша? Валера вчера тебе завёз костюм и трусы?..

– Ну, сказать, что это принадлежало покойнику, не могу. Потому что все следы сала и пота на трупе сгорели. А так… мужская одежда, почти новая, пятьдесят второго размера… и – да, имеются слабые следы выделений кожных желёз женского организма.

– И ты туда же?!

– Пардон, – Власкин помотал головой, – по-русски: одежду, прежде чем выбросить, держала в руках – видимо, тщательно осматривала – женщина. Теперь всё, товарищ майор.

– Ну, всё – так всё. – Андрей поднялся. – Предлагаю прерваться и пойти позавтракать, – он глянул на часы, – а то и заодно пообедать.

Лейтенанты не возражали, но Данила сказал, что поедет к себе, и отдел в полном составе вышел из кабинета. Поэтому никто и не увидел и не услышал, как на мониторе Почкина возник значок видеоархива и раздался мелодичный сигнал. Следом по майорскому столу молчаливо запрыгал поставленный на режим вибрации и нарочно оставленный в кабинете мобильник Рокотова. На его экране высветилась рамка определителя номера с текстом: «Страшнее кошки зверя нет» и поясной портрет старшего следователя следственного комитета следственного управления по Усть-Манской области А.Л. Бортнюк в парадной форме.

На месте пожарища на Кузнечном взвозе с раннего утра уже кипела работа. Люди трудились молча, с каким-то ожесточением. Накануне все завалы разобрали сами, отказавшись от помощи пожарных, весь более-менее пригодный материал рассортировали и сложили у нетронутого огнём забора, а горелое увезли на свалку.

Никакого прораба у евангелистов не наблюдалось, однако действовали они, на удивление, слаженно. Мужчины копали ямы и устанавливали опорные столбы, женщины пилили и строгали доски, даже несколько ребятишек-школьников сновали среди взрослых, стараясь помочь.

Разговоров почти не было слышно, словно люди опасались чего-то. Многие то и дело оглядывались, смотрели на распахнутые ворота. И дождались.

Около полудня в воротах появились их новые хозяева – худой бородатый мужчина в джинсах и линялой футболке и женщина в тёмно-красном длинном платье.

Пара прошлась по двору, оценивая размах работ, и остановилась посреди двора, где мужчины только что установили здоровенный столб метра в три высотой.

– Вот место, где ты будешь жить, Нэй-анки, – тихо и с благоговением произнёс Боровиков, огладив ладонями столб. – Здесь упокоится твой дух, и я буду стеречь твой сон!..

– Сначала нужно построить капище, мой верный Унху, – так же тихо откликнулась женщина, положила руки на столб и прошлась вокруг, делая сложные движения, будто обводила невидимые узоры. – Потом наполнить чаши мэхетте маас вэй – земляным маслом – и возжечь их!..

– Но где же взять земляное масло? – развёл руками Боровиков. – Может быть, подойдёт солярка?.. Её достать – не проблема.

– Нет. Ваша со-ляр-ка, – она с трудом воспроизвела незнакомое слово, – не даст силы Нэй-анки. Только мэхэтте маас вэй!.. Нужно искать!

– Хорошо. Я достану для тебя это масло. Твои бывшие… дети, кажется, так называли нефть?..

– Я не знаю, что такое «нефть». Принеси. Я посмотрю. Но главное, для возжигания земляного масла в чашах необходимо тувэт вээхта – огниво!..

– Обычная зажигалка не подойдёт? – Боровиков вынул из кармана джинсов газовую в виде маленького пистолета.

Женщина с презрительной гримасой взяла кончиками пальцев пьезозажигалку, осмотрела её и бросила на землю.

– Нет, мой Унху. Необходимо найти огниво. И не простое, а именно то, что принадлежало тебе в прошлых жизнях!

– Но оно было утеряно во время откочёвки рода Волка на Чулым. Оно…

– Успокойся, мой Унху. Я чувствую: тувэт вээхта где-то рядом. И я найду его!.. А теперь останься и прикажи этим людям поторопиться – до дня умиротворения Нэй-анки всего четыре круга!..

Женщина повернулась и стремительно, словно летела по воздуху, удалилась со двора. Боровиков посмотрел ей вслед, потом оглядел прекративших работу евангелистов.

– Ну, чего встали? – громко и сердито крикнул он. – Работайте!.. А ты подойди сюда, – поманил он пальцем рослого парня в шортах и майке. – Как твоё имя?..

– Илья…

– Будешь тут за старшего! Чтобы к вечеру круг был готов!.. С тебя спрошу!

– Не успеть к вечеру…

– Называй меня – Великий Унху! – сдвинул брови Боровиков.

– Не успеем мы к вечеру, Великий Унху, – покорно повторил парень. – Людей мало. Устали все…

– Должны успеть!

– Слышь, дядя, – раздалось у него за спиной, – а не пошёл бы ты… на унху!

Перед Боровиковым воздвигся огромный, как медведь, мужчина, голый по пояс, с заступом в руке. Вид у него был весьма грозный, так что в первое мгновение новоявленный шаман оробел. Однако тут же опомнился:

– Ты только что подписал себе приговор, смертный! – оскалился он. – Нэй-анки первым заберёт тебя!

– И где твоя баба? – усмехнулся великан. – Без неё ты – чмо лохматое! Убирайся-ка, пока цел!

С минуту они в упор смотрели друг на друга. Потом Боровиков вдруг рассмеялся, протянул вперёд руку, и на его ладони неожиданно вспыхнул маленький огненный цветок, похожий на лотос. Новоявленный шаман поднёс его к груди мужчины и резко прижал. Великан вскрикнул и отшатнулся, но не бросился на обидчика – наоборот, упал на колени и выронил заступ. В глазах его проступил ужас пополам с болью. Илья и ещё несколько человек, невольных свидетелей этой сцены, тоже ахнули и начали креститься. Но Боровиков резко протестующе взмахнул руками, и они покорно опустили головы. А великан на коленях продолжал тихо рычать от боли, держась за грудь.

Боровиков же, больше ни на кого не глядя, повернулся и пошёл к воротам. Когда он исчез, мужчина с трудом поднялся на ноги, отнял от груди руки и все увидели на ней выжженное изображение семиязыкого пламени.

Люди с соболезнованиями подходили к великану, женщины пробовали прикладывать к ожогу кто влажный платок, кто смятый лист подорожника. И никто из них не заметил, как возле центрального столба, будто из воздуха, вдруг проявился маленький, сухонький старичок в кепке, поношенном кургузом пиджачке и штанах, заправленных в мятые голенища кирзовых сапог. Дедок оглядел стройку, столб, пострадавшего в окружении сочувствующих, покрутил головой и пробормотал себе под нос:

– Эхма, вона как оно поворачивается! Земляное масло и огниво им занадобилось!.. Надобно пошуровать да сообщить кому следоват!..

И быстро засеменил со двора.

Возвращение из кафе ознаменовалось сразу двумя событиями – плохим и хорошим. Почкин, едва усевшись за свой стол, увидел присланное видео и издал радостный вопль, призывая коллег присоединиться к просмотру. Но в тот же момент снова завибрировал мобильник майора. Андрей взял со стола аппарат, глянул на номер, и лицо его передёрнулось.

– Что-то не так, товарищ майор? – обеспокоился Власкин.

– Всё не так!.. Ну-ка, тихо, коллеги! Замрите!.. – Он нажал кнопку ответа. – Рокотов. Слушаю…

– Нет, это я тебя слушаю! – разнеслось по кабинету, потому что Андрей включил громкую связь. – Где отчёт, Рокотов?.. Я что, девчонка тебе зелёная?.. Я старший следователь следственного комитета!.. Я…

– Альбина Львовна, успокойтесь, – произнёс Андрей, подмигивая лейтенантам. – Я прекрасно помню, кто вы и что вы… Но отчёт – это такая ответственность. Хочется, чтобы вы остались довольны. Потому я и не спешу, стараюсь ничего не упустить, грамотно построить фразы, дабы не было возможности истолковать их превратно…

– Издеваешься, Рокотов?..

– И в мыслях не было! Я же говорю, работаю в поте лица!

– Значит, так: полный перечень следственных действий, полный текст всех экспертиз, полный текст протоколов опросов свидетелей и допросов подозреваемых, если таковые уже есть, – отчеканила Бортнюк. – И не дай бог тебе, Рокотов, что-либо от меня утаить! Жду к шести часам. Пока в электронном виде.

Она бросила трубку, и Андрей с облегчением выдохнул, а следом за ним – и оба лейтенанта.

– Дырку от бублика тебе, а не отчёт! – пробормотал себе под нос Рокотов и повернулся к Почкину. – Ну, что там у тебя, Валера?

– Афиногенов прислал видео с камер, что вы просили! – радостно сообщил тот.

– Включай!..

Втроём они отсмотрели оба файла. На первом же, вечернем, видео Андрей увидел, как «сладкая парочка» появилась со стороны улицы Станиславского. В течение тридцати секунд они двигались почти прямо на камеру, так что сыщики рассмотрели обоих детально.

– Это же господин Селедков собственной персоной! – присвистнул Рокотов, приглядевшись к экрану. – А дамочка – та самая, неуловимая и неопределимая шаманка, что который день творит в городе безобразия. Как там её… Айлат?..

– Попались, да? – уточнил Власкин, потирая руки.

– Нет, к сожалению, – развёл руками Рокотов. – Труп, что Данила препарировал, по всей видимости, этого гражданина, – кивнул он на экран. – И одежда, которую ты исследовал, его – светлый летний костюм, штиблеты…

– Ну, хорошо, хоть одного идентифицировали, – сказал Почкин.

Они досмотрели, как пара прошла мимо камеры по улице Демьяна Бедного в сторону гостиницы. Потом Почкин запустил второе кино – утреннюю запись с другой камеры. И здесь тоже им сопутствовал частичный успех.

Примерно в половине восьмого утра та же самая женщина в красном платье неожиданно появилась из узкого прохода, ведущего на задний двор гостиницы. Она остановилась на секунду, огляделась, и… по экрану прошла лёгкая рябь. А когда изображение восстановилось, шаманки на улице уже не было!

– Такое впечатление, – медленно проговорил Почкин, – что наша беглянка сама навела помехи, чтобы скрыться.

– Интересно, чем же это она навела? – усомнился Власкин. – Чтобы так расстроить камеру внешнего наблюдения, нужно, как минимум, включить возле неё микроволновку! Ну, или приложить к ней сильный электромагнит. А я что-то ни того, ни другого не заметил.

– Для человека, освоившего сиддху невидимости, электромагнит не нужен, – раздалось у них за спинами.

Рокотов радостно обернулся. У двери стоял Соболев и улыбался. Друзья крепко пожали друг другу руки, и Андрей спросил:

– Какими судьбами, Вадим?

– Я же с вами теперь в одной упряжке, волей-неволей, – напомнил Соболев, присаживаясь на свободный стул рядом со столом Власкина.

– А что за «сиддха невидимости»? – подозрительно поинтересовался любознательный Почкин.

– Это из индийской, точнее, из йогической, практики, Валера, – охотно пояснил Вадим. – Сиддхами они называют способности, которые приобретают в процессе совершенствования медитации. Их много… Я могу тебе дать кое-что почитать, если интересно. Невидимость, или Антарадхана, даёт способность человеку, её освоившему, стать незаметным или малозаметным для других людей.

– Полезная способность!..

– Ещё бы!.. А что у вас за кино?

– Да вот уточняем личность погибшего в гостинице «У Татьяны».

– И кто это?

– Некто Виталий Семёнович Селедков, преподаватель русского языка с филологического факультета университета, а ещё – новый пресвитер усть-манской общины баптистов, у которых на прошлой неделе сгорел молельный дом вместе с руководством, – объяснил Рокотов. – Это уже пятая жертва некой дамы, которую ты обозначил как «молодая волчица»…

– А, Айлат Ёвэр-нэ?.. Снова она?

– Нет, мы просматривали видео с уличных камер возле вчерашней гостиницы. Покойника, можно считать, мы определили, а вот с «волчицей» опять прокол.

– Почему?

– Её нет ни в одной базе…

– Тогда надо искать в архивах, – уверенно сказал Вадим. – Нэй-анки определённо взяла образ из прошлого либо обрела временное пристанище в реально существующей женщине родом из местных хантов. Я лично склоняюсь ко второму варианту.

– Хорошо, допустим, и как её искать в архиве? – Андрей скептически посмотрел на друга. – Я так понимаю, фото там нет?

– Ну, почему же. Примерно с девяностых годов девятнадцатого века российские этнографы плотно занялись изучением автохтонного населения Сибири, в том числе и хантов. Они ездили по стойбищам, описывали и часто фотографировали аборигенов. Так что вполне возможно, при внимательном просмотре тех архивов мы наткнёмся на… нужный образ.

– Отлично! Вот ты и займись!

– Замётано, майор! – улыбнулся Соболев. – А сейчас хочешь составить мне компанию?

– Куда?

– Навестим наших общих знакомых, евангельских христиан, бывших, разумеется.

– Что ещё за евангельские христиане? – подозрительно спросил Почкин. – Может быть, баптисты?

– Нет, Валера, – покачал головой Соболев. – Это не совсем одно и то же. Исторически какое-то время в прошлом веке баптисты и евангельские христиане составили единое конфессиональное сообщество, но уже в нашем веке евангелисты вновь решили идти по жизни самостоятельно и создали Всероссийское содружество евангельских христиан – ВСЕХ. Правда, с этим согласились не все евангелисты, и значительная часть их осталась в союзе с баптистами.

– И откуда ты всё знаешь, Вадим? – искренне удивился Рокотов. – Прямо ходячая энциклопедия!

– Много умных книжек читаю, Андрей. Что и тебе советую, кстати. Весьма полезно в нашей профессии.

– Так что мы там будем делать, у евангелистов?

– Посмотрим, как далеко они зашли в своём отступничестве.

Дважды уговаривать Рокотова не пришлось. Почкина оставили на связи, а Власкин, сославшись на срочную работу, улизнул в свою лабораторию. В результате Соболев и Рокотов поехали на Кузнечный взвоз вдвоём.

Когда они уже подъезжали к адресу, Рокотову неожиданно позвонил Лукошкин.

– Товарищ майор, докладываю. На наблюдаемом объекте появилась женщина в красном, объявленная в розыск два дня назад. Второй субъект так и не появился. Будем брать?..

– Погоди, Витя! Не спеши. – Андрей повернулся к сидящему сзади Соболеву. – Лукошкин хочет задержать твою шаманку. Она только что объявилась в доме Боровикова.

– Не вздумайте! – немедленно откликнулся тот. – Дай мне телефон… Капитан, послушайте: эта женщина – шаманка, очень опасна. Вам не удастся захватить её, только людей погубите!

– У меня здесь четверо оперов! Неужели они не справятся с одной женщиной, пусть даже у неё чёрный пояс по карате или тхэквондо?

– Она гораздо хуже. Она уделает ваших оперов и вас заодно на раз!.. Причём сразу – насмерть!

– Дай-ка мне, Вадим. – Рокотов отнял у него мобильник. – Лукошкин, я тебе приказываю: только наблюдение, никакой самодеятельности. Головой отвечаешь за каждого! Всё ясно?..

– Так точно, – недовольно пробурчал капитан. – Есть продолжать наблюдение…

Рокотов облегчённо выдохнул и сказал водителю:

– Миша, притормози здесь. Мы с товарищем пешком прогуляемся, нечего зря машину светить.

Они вылезли из прохладного нутра «Весты» в уже набравшую силу июньскую жару. Огляделись и неспешно двинулись по улице в сторону раскрытых ворот бывшего подворья церкви евангельских христиан. В эту пору Кузнечный взвоз, и без того малолюдный, выглядел вовсе забытым – ни человека, ни собаки, ни машины, – воробьи, и те куда-то спрятались от летнего зноя. Над дорогой дрожало марево, и от того казалось, что улица ненастоящая – мираж или морок полуденный.

Когда до ворот оставалось не более полусотни метров, оттуда вдруг вышел очень знакомый Рокотову человек – худой, бородатый, в застиранных джинсах и футболке. Андрей замер, как легавая перед тетеревом. Соболев тоже остановился, с интересом разглядывая бородача.

– Это кто? – тихо спросил Вадим.

– Боровиков… – выдохнул Андрей и весь подобрался. – Он в розыске. Берём!..

– Думаю, не получится, – остановил его Соболев.

– Это ещё почему?!

– Он под защитой Нэй-анки…

– Да ну тебя!..

Рокотов быстро пошёл к пока не заметившему его Боровикову, на ходу доставая удостоверение. Однако новоявленный шаман не стал дожидаться, пока его схватят. Увидев приближающегося к нему крепкого мужчину, Боровиков кинулся прочь по улице, в сторону большого парка. Андрей молча рванул за ним, так что Вадим не успел его остановить, посмотрел вслед да и махнул рукой. Потом приблизился к воротам и заглянул во двор.

Там по-прежнему кипела работа. Даже отмеченный «великим Унху» великан тоже усердно копал очередную яму под столб. Нового зрителя никто не заметил, кроме одного невысокого паренька в рубахе старинного покроя и таких же штанах, босоногого и с непокрытой головой. Паренёк внимательно посмотрел на Соболева и вдруг подмигнул ему, головой указав за угол ворот. Вадим, нимало удивлённый, послушно вышел обратно на улицу и укрылся под ближайшей липой. Через минуту к нему присоединился странный паренёк. Он был уже – как ни удивительно – в кирзовых сапогах с мятыми голенищами, а в руках держал кургузый пиджачок и кепку.

– Здравствуйте, молодой человек, – осторожно приветствовал его Соболев. – К чему такая таинственность?

– Здрав будь, мил человек, – знакомым донельзя баском отозвался «паренёк». – Садись, где стоишь. В ногах правды нет.

– В честь чего такой маскарад, Серафим Афанасьевич? – улыбнулся Вадим, усаживаясь на мягкую траву под деревом рядом с Шишком.

– В скраде я. Разведаю, што измыслили энти двое. Видал, мил человек, што они эвон творят?

– Видал… Капище языческое строят для своего нового покровителя, духа огня.

– Молодец! Знаш, о чём толкуешь! Так и я таперича знаю. – Шишок горделиво посмотрел на Соболева. – Им-от страсть как надо того духа ублагостить. А для того добыть им требуется масло земляное да огниво волшебное!..

– Так уж и волшебное? – насмешливо прищурился Вадим. – А земляное масло – это, по-моему, нефть так когда-то называли?

– Вот-вот! Энти двое толковали, мол, один пойдёт за маслом, а другая – огниво искать!

– Ну, нефть, допустим, можно найти и в университете, и в Институте нефти. На нефтебазе, что под Затоном, наконец… А где огниво может находиться? И как оно выглядит?..

– Чего не знаю, того не ведаю, – вздохнул дедок. – А ты молодой да умный, тебе и на поиски отправляться.

– Ладно. Спасибо вам, Серафим Афанасьевич, за службу и за дружбу, – искренне сказал Соболев и поднялся на ноги. – Возвращайтесь-ка вы ко мне домой. А то, не ровен час, Нэй-анки на вас выйдет, тогда уж точно вам головы не сносить!

– Благодарствую, хозяин! – Шишок тоже вскочил. – Непременно ухожу. Да и ты не задерживайся понапрасну!.. – Он шагнул за живую изгородь боярышника и пропал.

– И впрямь пластун, – покрутил головой Вадим, огляделся и решительно направился в сторону парка, выручать друга.

Рокотова в парке не оказалось, как Соболев ни старался обнаружить следы погони или, того хуже, схватки с преступником, ничего не нашлось. Мобильник Андрея тоже не отвечал поначалу, но потом вдруг откликнулся детским голоском:

– Алё, это кто говорит?

– Крокодил Гена, – брякнул Соболев первое, что пришло на ум.

– Ой, здорово! А я – Стасик.

– Скажи, Стасик, откуда у тебя этот телефон?

– Я его нашёл, – сказал малыш после паузы. – Он в траве лежал и пел песенку. Мне его стало жалко, вот я и подобрал. А можно он теперь мой будет?

– Стасик, ты же уже большой?

– Да! Мне скоро будет восемь, а пока пять!..

– Значит, ты должен понимать, что телефоны не бывают ничьи. И если ты нашёл телефон, значит, его кто-то потерял.

Соболев искренне надеялся, что этот ребёнок не из тех испорченных детей, которые присваивают себе всё, до чего могут дотянуться, при полном одобрении своих родителей, таких же эгоистичных ублюдков.

– А кто его потерял? Чебурашка?

«Отлично, малыш! Ты гений! Из тебя когда-нибудь выйдет толк!..»

– Конечно, Чебурашка. Молодец, что догадался! Ведь Чебурашка – мой лучший друг. Вот я ему и решил позвонить, а оказалось, что он потерял телефон. Зато его нашёл ты, Стасик, и теперь мы с тобой вместе отнесём телефон Чебурашке. Идёт?..

– Давай отнесём! – радостно согласился мальчик. – А ты где, крокодил Гена?