Крайний раз Илья Альков летал на самолете в начале девяностых, в канун развала Советского Союза. До этого, то есть в дни студенческой молодости, им была налётана в небе Сибири и Дальнего Востока не одна сотня часов. Аэрофлот запросто мог бы отметить его скромную персону значком одного из самых активных воздушных пассажиров.

А потом как отрезало: десяток лет Илья просидел в своих Алтайских горах то под коровой – сам доил, то рядышком с ульями, наблюдая за неутомимыми труженицами – пчёлами, а то карабкался на кряжи поночевать у костра в скалистых останцах и пошелушить кедрового ореха или нагрести пличкой черники на альпийских уступах.

Страна трещала по швам, раскалывалась на непривычно-уродливые острова и обкусано-метафизические куски. Хорошо хоть успел до развала построить хозспособом двухэтажный коттедж, завести и обиходить приусадебный участок.

Детей надо было поднимать, твёрдого заработка на городском радио не имел, вот и оброс домашним хозяйством, будто таёжный пень опятами. Илье не только льстило, но и просто радовало душу, что домашние животные – лошадь, корова, телята и поросята, да и дородный красавец-петух, а также куры с гусями, не говоря уже о верном псе Максе и кошке Муське, понимали его с полуслова.

Поставит он Журавушке котелок с овсом, задаст зелёного, душистого сена Малютке, вывалит варёной, намятой с ячменной дроблёнкой, картошки в просторное корыто хряку и его шерстистой подружке, насыплет зерна гусям и несушкам и с удовольствием наблюдает, как его подопечные весело трапезничают в рубленом тёплом хлеву.

Правда, бывало, что и приходилось выравнивать хорошей затрещиной, а то и черенком лопаты или вил, что попадёт под руку, их поведение, если кто-то пытался укусить другого за ворсистый круп, лез в чужое корыто, либо теребил и щипал сотрапезника, отгоняя от еды.

А какие беседы протекали у них при тусклом свете лампочки, прикреплённой под плоским дощатым потолком, и освещавшей все отсеки и перегородки обиталища его мохнатых и пернатых подопечных! Таких внимательных слушателей, как они, еще поискать!

Никогда не перебьют, пока ты делишься с ними своими дневными впечатлениями и новостями. Лишь одобрительно – кто покачивает рогами, пережёвывая очередной пучок сухого клевера, кто-то хрюкнет или гавкнет: продолжай, мол, хозяин, мы внимательно слушаем твои умные речи, только вот гневными филиппиками в адрес нерадивых политиков не стоит разражаться!

Да и сам Альков старался не огорчать своих собеседников, и поэтому о придурках, что, как бесенята, прыгали в те годы по голубому экрану, зазывно и грязно пятнели и лезли в глаза со страниц газет, никогда не упоминал, догадываясь, как могут пострадать от этого яйценосность и привес птиц и животных. На что им людские, накрученные до стрессов, неурядицы и нестроения?

Иногда Илья до того задерживался в хлеву, что дома его теряли и жена посылала дочерей или шла искать сама. Найдя мужа и отца в тесном кругу с животными, домочадцы становились само воплощённое недоумение, но, быстро придя в себя, даже с каким-то любопытством поглядывали в сторону главы семейства: что-то, мол, отец, с тобой не того. Вот и вышло, что Илья, сам не думая, прослыл не только среди своих домашних, но и соседей, человеком загадочным, словно не от мира сего.

Ясным июньским утром состав из четырнадцати вагонов, где на чисто вымытых окнах накрахмаленные лёгкие занавески, а на столиках миниатюрные вазы с живыми полевыми цветами, весело постукивая на стыках колесами, поспешил по однопутке из гор на равнину. По выезду из города дорога петляла по ущельям, повторяя в точности все изгибы и повороты порожистой горной реки, рассекала надвое несколько таёжных деревушек и километров через сто вырывалась на плоскогорный прииртышский простор.

На узловую станцию Локоть, где, будто в пучок, собирались железнодорожные пути с юга и севера, с запада и востока, поезд прибыл часов в шесть вечера. Объявили получасовую стоянку. Илья вышел с попутчиками на перрон размяться и подышать свежим степным воздухом.

Густое синее небо с пурпурным веером перистых закатных облаков, чугунные витые низкие оградки, отделяющие прогретый асфальт перрона от цветочных клумб, путейцы в оранжевых комбинезонах, обстукивающие вагонные колёса молоточками с длинными ручками, гуляющая публика в пижамах, панамках и соломенных шляпках, майках и шортах, – всё это так живо напоминало благословенные советские годы. Сладкой дымкой таяло чувство реальности, а градус настроения значительно повышался.

Минут через десять на третий путь от их состава прибыл пассажирский поезд из солнечного Ташкента. Едва лишь тепловоз притормозил и дёрнулись вагоны, как из всех дверей и даже из окон на насыпь полезли и попрыгали десятки дехкан в полосатых халатах и пестрых тюбетейках. Следом из открытых и разбитых запылённых окон полетели дыни и арбузы, которые ловко ловили и здесь же разрезали и смачно поедали задорно галдящие узбеки и узбечки. Народу из ташкентского вывалило на два поезда. Было удивительно, как они там вообще умещались. Наверное, и в проходах стояли и в тамбурах ехали, вот только спрыгивающих с крыш вагонов Илья не заметил, а так бы ну точно кадры из популярных фильмов про басмачей, с беспорядочной стрельбой и визгливыми криками: «Шайтан-арба! Шайтан-арба!»

– И что за привычка – винить и упрекать всегда и во всем нас, русских? Якобы мы и колонизаторы, и захватчики, и разрушители традиционных устоев народов, когда-то нашедших свое спасенье под могучим крылом российского двуглавого орла? – без тени злорадства, а даже как-то сочувственно произнёс мягким басом, ни к кому конкретно не соотносясь, крупный мужчина, с бритой по скулам седой бородкой и залысинами на высоком лбу. – Вот, пожалуйста, получили свободу и независимость. И – плоды налицо.

Между тем по громкоговорителю объявили, что пассажирский поезд Ташкент – Новокузнецк отправляется с третьего пути. Тепловоз дал долгий гудок и стал медленно набирать скорость. Последние дехкане уже на ходу повскарабкивались и попрыгали в окна и двери, и состав исчез за горизонтом, оставив после себя по обе стороны рельсов объеденные корочки дынь и арбузов, пустые бутылки и клочья смятой бумаги.

В молодости случилось так, что влюбился он до беспамятства, гибко взбирался по балконам на пятый этаж, где в одной из квартир гостила у родителей на летних каникулах одна юная студентка, хотя можно было спокойно подняться по бетонным ступенькам в подъезде. А то, бывало, не находил себе места, метался по поселку, чтобы потом очнуться где-нибудь на извилистой тропинке, под скалистой вершиной белка, охолонуть у студёного горного ключа, побрызгать водички на разгорячённое лицо и скорой лёгкой походкой, сминая километров пять, вернуться вниз по крутым отрогам обратно в горняцкий посёлок. Влюблённость, она как ветрянка, кто ею переболел – поймёт. Хотя потом всё проходит, и почти всегда без последствий, если ты, конечно, дров не наломаешь за это время.

Кончилось у них тем, что сговорились к Новому году сыграть свадьбу. Избранница поехала доучиваться в свой институт, а Илья, оставив её на новосибирском перроне, помчался на Север, заработать денег на женитьбу.

И вот уже бродит влюблённый парень неприкаянно по августовскому скверу вдоль набережной Енисея в Красноярске, самолёт на Богучаны вечером, солнышко в зените, воздух речной, насыщенный кислородом.

Кому другому благодать, а Илье бы снова в горы, да чтобы тропки каменистые покруче и позаковыристей, и лезть бы по ним, покуда не упадёшь без сил в шелковистую травушку где-нибудь под разлапистым кедром! Или уж, на худой конец, не оборвёшься с утёса в пружинистую дикую акацию и не оцарапаешься весь до крови, чтобы забыться от любви своей здесь, вдали, в печали неизреченной!

– Парень, есть у тебя закурить, угости даму сигареткой? – Перед Альковым стояла цыганка средних лет, качая тряпичный свёрток на смуглых, с дешёвыми браслетами, руках. Из неряшливого свёртка слышалось тонкое попискивание.

– А малышу не повредит табачный дым? – машинально спросил Илья цыганку, протягивая ей пачку «Явы». Спросил зря, поскольку дал той повод завести разговор.

– Ни в коем разе, бриллиантовый ты мой, пускай привыкает к дыму и закаляет свой организм. Ты посмотри, чем сами-то дышим, кругом машины с выхлопными газами, трубы заводские чадят так, что топор повесить можно. – Цыганка глубоко затянулась, пустила дым через ноздри и пронзительно глянула парню прямо в глаза: – Хочешь, погадаю? Денег не возьму, ты же меня угостил вкусной сигареткой. Вижу, горюешь сильно, девушка твоя далеко, так бы и убежал, улетел соколом к ней, да знаю, нельзя тебе пустым, без денег возвращаться. А она-то уж как тебя любит, тоже места себе не находит в своем далёком городе. Но я честно скажу: тебя богатый барыш, изумрудный ты мой, ждёт.

В какой-то момент Илья потерял контроль над собой, тем более и цыганка нащебётывала вроде всё как по писаному, будто читала по открытым страницам его мятущейся души. Вот он возьми да и ляпни:

– А не можешь ты поведать мне, как долго затянется наша разлука?

– Всё могу, дорогой, всё могу. Только надо бы ручку мне позолотить. Мелочью, монетками можно. И тебе не в убыток, и для дела твоего вернее верного будет. Вот-вот, железный рубль в самый раз. А уж как любит, да как убивается суженая твоя в разлуке, не приведи кому. Ну, да всё сладится, а уж свадебка у вас, бриллиантовый ты мой, будет такая, что все кругом обзавидуются. А денежку ты в бумажку, в ассигнацию, и чтоб покрупней была, заверни. Не мне это, не мне, касатик, а только лишь для надёжности и верности. Ишь, как хрустит, пусть приманивает, пусть зазывает. Правильно, еще на раз оберни. А теперь дай-ка мне на минутку, чтобы я поняла силу этой денежки.

Илья, не раздумывая, протянул цыганке свою ладонь с металлическим целковым, завёрнутым в двадцатипятирублевую сиреневую ассигнацию. Она приняла и неожиданно крутнулась на месте. После чего простодушно раскрыла свою пустую ладонь. Деньги испарились, зато Илья мгновенно отрезвел и схватил за руку намеревающуюся тоже испариться довольную цыганку.

– Где деньги, бриллиантовая ты моя? Гони назад, а то не поздоровится! – Альков был в ярости, но головы пока не терял. Пронзительно вскрикнул и заревел ребенок в свёртке, видимо, цыганка незаметно, но больно ущипнула того. На них стали оглядываться прохожие.

– Не хватайте меня, молодой человек, не приставайте ко мне. Я милиционера позову! – громко, чтобы слышали гуляющие по скверу люди, почти кричала цыганка. Но видно было, что и ей самой встреча с милицией не нужна, это больше для Алькова: отстань, мол, по-хорошему, прохлопал ушами – и теперь дураков не ищи.

– Где мои деньги?

– Дождёшься полнолуния, придёшь в полночь на арабское кладбище и на седьмой могиле в третьем ряду, на каменном надгробии будут лежать твои деньги, – скороговоркой бормотала гадалка, закатив под смуглый красивый лоб свои сливовые глаза. – Всё, парень, я пошла, дитя грудью кормить надо. Видишь, от голода весь заходится.

– Какое в Сибири арабское кладбище? Давай так. – Илья нашарил в кармане брюк последний свой червонец, извлёк его и помахал у цыганки перед носом: – Мы обмениваем двадцать пять рублей на десять, и я тебя отпускаю на все четыре стороны. Катись сама на свои арабские могилки. А иначе добром наши гадания не кончатся, – угрожающе добавил парень, еще крепче сжимая её изящную руку.

Цыганка взяла червонец, слегка качнулась, и вот она уже протягивает ему смятую двадцатипятирублёвую ассигнацию. Разжав руки, Илья напоследок смерил гадалку долгим взглядом, и через мгновенье она исчезла за пушистыми елями. Больше в своей жизни Альков никогда ни с цыганками, ни с любыми другими гадалками ни в какие разговоры не вступал. Было достаточно одного его ледяного взгляда, и эти прилипчивые дамочки отходили.

А за урок, что стоил ему одиннадцати полновесных советских рублей, той далёкой цыганке отдельное спасибо. Ну, а свадьбы в тот раз не случилось, хотя денег на неё Илья и заработал, увязывая и сплавляя весь остаток лета и до середины осени плоты по Ангаре.

От Новосибирска до Черемхова поезд идет около суток. И все это время вагон был осаждён крикливым цыганским табором. Люди старались реже выходить из своих купе. Пытались жаловаться миловидной проводнице, та лишь беспомощно разводила руками: цыгане едут на законном основании, с билетами. И, вздохнув, добавляла, что этот табор кочует на Дальний Восток, до конечной станции следования, в Благовещенск.

Тут уж сочувствовали ей, особенно те из пассажиров, кто ехал не так далеко. Однако на станции Черемхово, уже после того, как поезд тронулся и стал набирать скорость, вагон вдруг резко дёрнуло, и состав со скрежетом остановился. Шум, крики, бестолковая беготня цыганок. Потом полетели на перрон узлы и сумки, и вся эта пёстрая ватага с визжащими ребятишками покинула вагон.

Как объяснила пассажирам повеселевшая проводница, один из сыновей цыганского барона, того пузача, что Альков приметил на вокзале Новосибирска, тайно выгреб всю казну табора и сбежал в Черемхово, пока другие цыгане на перроне приставали к пассажирам с гаданьями да приторговывали из-под полы наркотой.

Этого горбоносого, кудрявого и высокого цыгана лет двадцати Илья хорошо запомнил, потому что тот почти всегда задумчиво стоял в коридоре у окна и был на удивление вежлив и предупредителен с пассажирами. «Далеко ли удалось уйти ему с немалыми деньгами, цацками и брюликами? И что будет с ним, попадись он своим разъярённым соплеменникам, оставшимся без гроша на середине дороги?» – напоследок под перестук колёс посудачили возбуждённые попутчики Алькова, прежде чем успокоенные разошлись по своим купе.

Встреча с другом тогда, после одиннадцатилетнего перерыва, была и радостной, и чуточку грустной – Илья изрядно полысел, Владимир густо поседел. А в конце семидесятых, когда познакомились, они смотрелись не в пример теперешнему! Одногодки, оба молоды, за плечами служба в армии, впереди – учёба в университете.

Знакомство состоялось за партой в аудитории на сдаче экзамена по иностранному языку. Сочинение и устный по литературе Альков успешно преодолел, а вот немецкий – это был его бич. Получилось так, что в пятом классе, живя в городе, он начал изучать английский язык, который давался сравнительно легко, но вскоре семья переехала в горняцкий посёлок, а там, в старой бревенчатой школе, из иностранных преподавали только немецкий.

У Илюши сразу же не сложились отношения с учительницей, и когда та начала требовать, чтобы он быстрее забывал свой английский и серьёзней учил язык Карла Маркса и великого Гёте, вспылил и заявил громко на весь класс, что ни за что не станет изучать этот фашистский язык! Так оно и вышло. Учительница спрашивала редко, отвечал подросток через пень колоду, ему ставили условные троечки, и так из класса в класс.

Первый раз Илья вспомнил о локотке, который хоть и близок, да не укусишь, когда после десятого класса срезался на немецком при поступлении в университет. Обескураженный, вернулся домой, учителя сочувственно вздыхали: надо бы нам, дескать, тебе в аттестате в графе «иностранный язык» прочерк поставить – и теперь бы ты уж точно в студентах ходил.

Отработав зиму на близлежащем руднике слесарем по ремонту тракторов, летом опять поехал поступать и снова слетел с дистанции, схватив жирную двойку по тому же немецкому. Учителя на Илье поставили крест и больше уже не сочувствовали.

Осенью призвали парня в армию, в краснознамённый Среднеазиатский военный округ. И как он догадывался позже – не только для того, чтобы отдать положенный долг Родине; но еще, наверное, и затем, чтобы, наглотавшись за два года раскалённого песка и обжигающей гортань пыли в барханах Великого шёлкового пути, Альков навсегда зарёкся посещать эти изумительные по своей пустоте места.

Так вот, он бы и третий раз срезался на этом треклятом немецком языке, но выручили два обстоятельства: накануне Илья механически, не вникая в содержание, вызубрил наизусть одну из предполагаемых тем – «Моя семья». И надо же такому случиться, эта тема стояла последним вопросом в экзаменационном билете; вторым обстоятельством было, конечно же, соседство Дубровина.

Тот сидел впереди, и пока какой-то увалень в солдатской форме что-то мямлил, потея в сукне парадного кителя (тогда это широко практиковалось – к дембелям у принимающих экзамены требования были снисходительнее, нежели к остальным абитуриентам), Илья незаметно под партой просунул свой билет.

Володя через пару минут тихонько передал его обратно, но уже с обрывком листка, на котором были краткие ответы на два первых вопроса. Экзамен по истории оба сдали на пятёрки и тут же отправились праздновать это знаменательное событие в кафе «Поплавок» на берегу бирюзовой Ангары.

Однако пришло время вернуться к тому, с чего началось повествование.

После четырёх дней пути ранним октябрьским утром 2006 года Илья прибыл на Казанский вокзал. Многоголосие крытого перрона, снующие с тележками носильщики, лепнина и барельефы огромного зала ожидания, спуск в метро и опасения при первом шаге на эскалатор – всё позади. Волнение улеглось, и Альков, стоя на ступеньках, мерно плывущих вниз, во чрево мраморного железнодорожного московского подземелья, с любопытством осмотрелся. Под овальным потолком за матовыми плафонами у противоположной стены на эскалаторной ленте вверх поднималось бесчисленное множество народа. Люди показались Илье рослыми, значительно выше него, однако цвет лица у большинства был неестественно бледным, а у некоторых так вообще непонятно почему – молочно-фиолетовым.

Он тогда ещё не знал, что солнечных дней в столице бывает скудно, преобладают туманы да слякотная сырость, не то что в родной Сибири, где всё проще и определённее: лето жаркое и щедрое на солнце, а зима снежная и морозная. Вдобавок в таком количестве озабоченных, постоянно куда-то торопящихся соотечественников Илья никогда прежде не встречал. Со временем он отметил ещё одну особенность столичного люда: почти все они здесь с отрешёнными лицами, с глазами, будто погружёнными вглубь себя. В таких глазах если и можно что-то прочитать, так только хроническую усталость и полное равнодушие к окружающему.

Походил, побегал Альков по разным фирмам и офисам с намерением устроиться на денежную работу, но то ли у импозантных работодателей глазки сомнительно светились, то ли не в те фирмы стучался, однако бросил он эту тягомотную беготню и уехал в Подмосковье, потрудиться на пасеке у нового знакомца – Муратова. Валерий Викторович был представительный мужчина лет за пятьдесят, под два метра ростом и будто бы единомышленником, с ним Альков познакомился на ВДНХ в дни осенней ярмарки мёда.

Тогда Илья ввязался в перепалку с одним в толпе скулящим нытиком о том, что Россию давно разворовали и растащили олигархи:

– А то, что вы здесь видите, – мужичонка указывал рыхлым перстом на прилавки с сочащимися ломтями сотового мёда в цветастых бадейках. – Так это всего лишь отрыжка былого… Россию давным-давно растоптали, и ей теперь с колен уже вовек не подняться.

Илья протиснулся к нытику поближе и спросил:

– А ты вообще-то, браток, хоть знаешь Россию, небось за МКАДом сроду и не бывал? – усмехнулся Альков. – Чем здесь гнусить, мой тебе совет: глянь-ка вон туда, видишь, хозяйственный магазинчик через дорогу? Не поленись, сходи, купи мыло и верёвку. Найди укромное местечко да вздёрнись, чтоб так не мучиться самому и не отравлять жизнь другим.

Мужик от столь неожиданного предложения оторопел и даже поперхнулся. А тут и Муратов из-за прилавка, он как раз, подвязавшись фартуком, выставлял свою продукцию на широкий стол, поддержал Илью, бросив резко нытику:

– Нечего тут нюни распускать и покупателей отпугивать капитулянскими воплями! Шёл бы ты подальше от греха.

Мужичонка слинял, а Муратов и Альков разговорились.

Дело в том, что, сколько себя помнил Илья, для него слово «Родина» было всем. Слово это самое прозрачное и ёмкое на свете. Вглядываясь в него, он видел любимых мать и отца, жену и детей, малолетних внучат, сестёр и братьев, всю родню, здравствующую и ушедшую, друзей и знакомых, попутчиков в дороге, стрелочника с флажком на полустанке, стюардессу у трапа самолёта; луга и перелески русской равнины, зубцы и башни древнего Кремля, разноцветные и узорчатые маковки храма Василия Блаженного, холмы и горы Урала и Алтая, величавый Байкал, уссурийскую тайгу и великий Тихий океан, набегающий зеленоватой широкой волной на выступающие из морской бездны просоленные скалистые останцы.

Валерий Викторович много лет проработал главным энергетиком одного из московских международных аэропортов. Однако после того, как в начале девяностых на одной из встреч с набирающим популярность никогда не просыхающим Ельциным задал тому едкий вопрос, выбивающийся из обличительно-разоблачительной тональности общения с массами тогда еще опального трибуна, сначала был понижен в должности, а спустя какое-то время, когда Ельцин вошёл в силу, без внятного объяснения и вовсе уволен из аэропорта.

Искать новую работу Муратов не стал, а приобрёл участок земли и принялся разводить пчёл, благо навыки к этому остались еще с юности, когда он на летних каникулах гащивал у дяди в Башкирии. Тот держал пчёл, и Валерий охотно помогал дяде осматривать ульи и махать липовый мёд.

Муратовская пасека располагалась в одной из деревень Подмосковья, на южном берегу старого барского пруда, с ровным дном, выложенным дырчатым кирпичом. От помещичьей усадьбы сохранились лишь могучая дубрава да липовая роща на возвышенности метрах в пятидесяти от пасеки. Также ничего, кроме полуразрушенной водонапорной башни, не осталось и от колхоза, что безбедно просуществовал здесь весь советский период, а вот новых веяний не пережил.

Теперь за высоченными заборами вместо подмосковных двускатных изб с миниатюрными мансардами громоздились коттеджи, а-ля дворцы с вычурными претензиями. К подобным жилищам у Ильи было своё, не столько спокойное, а скорее безразличное отношение.

Как-то в пору, когда младшая дочь еще училась в лицее, пригласили их в гости знакомые, жившие в примерно таком же а-ля дворце, что сейчас окружали его. Жена Ильи с хозяйкой хлопотали на кухне, больше напоминающей помещение столовой, хозяин во дворе занимался баней, а Альков с дочерью сидели на диване в огромном зале и смотрели какой-то триллер по циклопическому телевизору.

– Доча, а ты хотела бы жить в таком просторном и роскошном доме? – Илья окинул взглядом стеклянные шкафы с хрусталём на полочках, напольные удлинённые вазы с изящными букетами искусственных цветов, расставленные по углам гостиной, широкую лестницу с полированными матовыми перилами, ведущую на второй этаж.

Дочь энергично замотала головой:

– Да ни за что, папа!

– А почему? Здесь же так красиво!

– Зато тут одной уборки на три дня! Свету белого не увидишь! – воскликнула дочь и с виноватой улыбкой добавила: – У нас и дома все субботы уходят на мытьё полов и протирку шкафов, а здесь нам бы с Настей и рук не хватило, ведь их коттедж раза в три больше нашего.

– Это уж точно. У нас всего-то восемьдесят квадратных метров, а здесь все триста.

Этот случай отрезвил Илью, заставил взглянуть на их житьё-бытьё под иным углом. Он понял, что главное – не позолоченные и никелированные излишества, коими стало модно щеголять к месту и не к месту, не изнуряющая гонка за всё новым барахлом и побрякушками, а что-то пусть и не осязаемое, однако наше исконное и сокровенное. Всё то самое, о чём люди в последние десятилетия стали забывать, задвигать в такие укромины и застрехи своей жизни, из которых при нынешней всеобщей беготне и хроническом беспамятстве в недалёком грядущем уже не будет возможности достать и вернуть это родное обратно.

Ночью на окрестности пал крепкий заморозок, и когда с первыми лучами встающего из-за леса солнца Илья пошёл по заиндевелой тропинке к пруду зачерпнуть ведёрко воды, душа его пела. По правую руку на полянке желтела, подёрнутая светлой паутинкой инея, копна поленьев, наколотая Альковым с вечера. «Наберу воды, затоплю печь, заварю чайку и выложу поленницу, – радостно думалось Илье. – День обещает быть солнечным – грех на диване мять бока, когда «нас ждут великие дела!».

Платцы – уходящие от берега в пруд две широкие доски с опорой на торчащие из воды обледенелые столбики, как и прибрежная полоска до камыша, занявшего всю левую сторону водоёма, поблёскивали тонким слоем наледи. Ступая на полную рифлёную подошву кирзовых сапог, Илья осторожно по скользким доскам продвинулся до глубины, оцинкованным дном ведёрка пробил лёд и зачерпнул воды, обжёгши пальцы при соприкосновении с ней. Отставив ведёрко, он нагнулся к проруби, сделал ладонь лодочкой, набрал в неё воды и плеснул себе на лицо. Повторил это несколько раз, счастливо хмыкнул и, подхватив ведёрко, отправился домой.

– Доброе утро, Илюша! – раздался хрипловатый баритон из-за дощатого забора. Альков обернулся и помахал свободной рукой Юрию Ивановичу, аккуратный домик которого с резными наличниками живописно возвышался над седой косматой шевелюрой пожилого соседа.

– И тебе не хворать, Юрий Иваныч! Утро-то какое! Как по заказу!

– Я баньку сегодня топлю, так что милости просим! Часикам к пяти вечера.

– О, непременно! – Илья еще раз дружелюбно махнул рукой соседу и завернул за угол веранды.

«Хорошо, что Муратова здесь нет, – легко подумалось Алькову, – а то бы как ему объяснить и это приглашение, да и частые разговоры мои с Юрием Иванычем». Как подметил Илья, сам Муратов соседей по деревне будто бы вовсе и не замечал, а с некоторыми, как, например, с теми, что напротив въездных ворот через улицу возвели кирпичный особняк, Валерий Викторович вообще был в контрах. Что-то там они не поделили с проездом, Муратов на правах первого поселенца захватил почти всю ширину переулка; те сначала по-доброму попросили его отступить хотя бы до середины дороги, однако он отмахнулся: мол, всё это моё, а вы, господа, ищите-ка объездные варианты!

Соседи, мордатые парни с тугими затылками, ничего не ответили, но через день подогнали технику, вбили, как сваи, куски рельс и разделили переулок повдоль на две равные части. Валерий Викторович в поисках поддержки побегал по инстанциям, где ему, пожав плечами, ответили: это, дескать, земля общего пользования, мы сюда не имеем права вмешиваться; если вас что-то не устраивает – рельсы выкапывайте сами.

Поначалу парни эти косились и на Алькова, но, понаблюдав через штакетник и поняв, что он всего лишь наёмный работник, как бы забыли про него и перестали замечать. А вот с Юрием Ивановичем у Ильи сложились неплохие отношения. Этому способствовал ночной пожар, когда, перетопленная старая банька соседа взялась так, что за несколько минут превратилась в обжигающий факел, и не то что подойти, а и находиться метрах в семи было небезопасно: лопался и стрелял шифер, потрескивая, разлетались в тёмную высь и по сторонам красные угли с пылающих брёвен.

Юрий Иванович бегал с багром вокруг бани; в капроновых вёдрах воду из пруда носили еще двое пожилых мужиков, наверное, приехавшие попариться друзья соседа.

– В бани-то хоть никого?! – прокричал Илья в ухо Юрию Ивановичу, когда старик в очередной свой обег поравнялся с ним. Тот лишь отрицательно помахал сухонькой ладонью и скрылся за горящим углом.

Альков обернулся к подбегающему от пруда лысоватому дядьке в кальсонах и кроссовках на босу ногу.

– Давайте-ка, я вас сменю, а вы за хозяином приглядите, что-то он не в себе!

– Да всё в норме, парень. – Дядька перевёл дыхание. – Вот беда-то приключилась! И по рюмки после бани не успели пригубить…

– Ничего, наверстаете, коль будет охота! – бросил Илья через плечо, убегая с пустыми вёдрами по тропке к пруду.

Приехавший поутру на своих «жигулях» Муратов скорым шагом обежал участок, осмотрел ульи на точке́, заглянул под карнизы недостроенной веранды и, успокоенный, усмехнулся: вот старый хрыщ – чуть не спалил меня! Альков ответил, что мы бы, мол, не дали огню распространиться, поскольку тушили дружно и слаженно, да и ночь выдалась тихая и безветренная. Валерий Викторович скосился в его сторону, хмыкнул и покачал головой:

– Тебя-то какого лешего туда понесло?

Илья не успел и рта раскрыть, как Муратов округлил назидательно, что, дескать, в твои обязанности должность пожарного не включена; у нас своя территория немалая, за ней и приглядывай.

Перед самыми снегами, в середине октября, когда пролечивали пчёл и формировали клубы на зиму, выставляя сначала расплодные и следом в одном направлении медовые и медоперговые тяжёлые запечатанные рамки, вели Альков с Муратовым продолжительные беседы. Высокое синее небо с перистыми облаками, тёплые лучи предзакатного солнца, редкие всплески птичьих трелей из разноцветного облетающего леса, сладкий запах мёда, с тонким ароматом воска и прополиса из открытого корпуса, сонное ползание «божьих мушек» – сама обстановка располагала и настраивала душу на особый лад.

Картину дополняла весёлая стройка у соседа на пепелище недавнего пожара, где уже вровень с забором выросли проложенные мхом стены из новых ладных брёвен. Прошла всего неделя, за это время Юрий Иванович мало того, что расчистил и подготовил место, он купил, привёз и установил готовый сруб, и теперь оставалось лишь перекрыть крышу и водрузить на трубу искрогаситель. Печь, каменка и баки под воду от гари только слегка почернели – Илья вспомнил, как они успели вовремя растащить горящие брёвна стен, обрушить на бок и потушить остатки чердака и крыши.

– Вот он, истинно русский характер, – не удержался Альков похвалить расторопность соседа. – И сам-то в годах, и парализованная жена особого ухода требует, а гляди: всего за неделю новую баню поставил!

– Так-то оно так, да не очень. – Валерий Викторович щёткой аккуратно смахнул ползающих пчёл с перговой рамки и бережно установил её в ряд уже перебранных. – Не до конца он наш, этот Юрий Иванович. Сколько раз я ему говорил, зачем он слушает по транзистору это «…Москвы»! А он в ответ, если и не обидится, то обязательно брякнет: «Мои уши, что хочу, то и слушаю!»

– Валерий Викторович, почему ты так строг со стариком? – Илья задумался – а стоит ли обострять разговор, усмехнулся и закончил: – Ты ведь и сам нет-нет, да и ловишь волну этих мерзавцев. И слушаешь-то так внимательно, что куда уж до тебя Юрию Иванычу!

От этих слов Муратова передёрнуло. Он пристально, со сталью во взгляде, посмотрел собеседнику в глаза. И, тоже усмехнувшись, сказал раздельно:

– Я, Илья, слушаю не просто так или потому что мне интересны все их дешёвые выкрутасы. Моя позиция заключается в ином: врага нужно знать не только в лицо, но и быть в курсе всех его намерений и мыслей.

– Так, может, и Юрий Иванович всего лишь изучает их бесовские повадки, чтобы всегда быть готовым ответить? А что до меня – так мне их замыслы и без прослушки ясны, как пень: иуды они на русской земле, и намерения у них самые поганые: запутать, застращать безнадёгой людей, чтобы в будущем легче было извести нас, русских, или как они сами трещат из всех своих гнилых тарелок: переформатировать код нации. Потому я даже и уши не хочу марать общением с этим выродьем.

Муратов как-то странно посмотрел на Илью, и дальше они уже молча продолжили перебирать оставшиеся рамки.

В другой раз наладились они вывозить палую листву на перегной из ближайшего леса на участок Муратова на его бортовом уазике. Перед этим Альков ходил по опушкам и деревянными граблями нагребал огромные кучи берёзовых, рябиновых, липовых и дубовых листьев. Работа была знакома – сколько сена он переворошил за многие годы, руки черенок чувствовали, и работа мужику нравилась.

Когда они с Муратовым первый раз вошли под высокие шатры смешанного леса, Илья как будто оказался дома. Ступал мягко и пружинисто, ни ветки под ногой не хрустнет, ни сам не зацепится за что-либо, сказывался таёжный опыт. Краем глаз Илья заметил, что Муратов к нему приглядывается.

– А ты что, бывал в лесу? – недоверчиво усмехнулся Муратов. – Больно уж свободно ведёшь себя…

– Да почти что вырос в нём.

– А то я и смотрю…

– А у нас там, на родине, были две забавы – драки и тайга.

– Драки-то при чём?

– Что ты хочешь – окраина, испокон века набеги кочевников, да и прочая шваль лезла всегда, вот и надо было уметь постоять за себя.

– Сейчас-то кто лезет?

– Пока вроде никто, а привычку сразу не изжить…

– Я ни разу в жизни не дрался, и ничего, живу себе и в ус не дую!

– И что, никто никогда не задирался? – Илья бегло окинул взглядом почти двухметровую фигуру пасечника. – Неужели все боялись? И даже в садике за место в песочнице не бился?

– Никогда. Меня воспитательницы всегда в пример ставили. И потом, я с детства приучен, чтобы всё было по закону, поэтому с хулиганьём не связывался и отходил…

– А желанья какому-нибудь пакостнику врезать в морду, что – ни разу не возникало?

– Я ж тебе говорю, непонятливому, я всегда всё делаю по закону.

«Вот так фрукт! Непробиваемый!» – подумал Илья и, прихватив грабли, углубился в чащу, подальше от этого расписного праведника, поскольку Муратов стал для него абсолютно скучен и неинтересен.

К зиме Илья определился с работой. Подфартило устроиться грузчиком на жировой комбинат. Прошёл медицинскую комиссию и был принят в одну из смен. В первую очередь мастер провёл его в бытовку, показал кабинку для переодевания и вручил миниатюрный ключик на металлическом колечке. На складе Алькову выдали просторный комбинезон на лямках, пиджак с накладными карманами и надписью через всю спину – «грузовая служба», утеплённые зимние штаны и куртку, кепку-бейсболку и кирзовые ботинки, оказавшиеся тесными и маловатыми. На другой день он обменял их с соседом по кабинкам на кирзовые, с низкой голяшкой сапоги. Тому они были велики, хлябали, и натиралась мозоль.

Если с трудоустройством как-то решилось, то постоянного жилья по-прежнему не было. Снимать комнату и тем более квартиру не позволяло безденежье. Альков полагал, что лучше он лишнюю копейку сбережёт для дочери, а сам может между ночными сменами перекантоваться в той же бытовке, поспать на широкой лавке в дальнем углу, постлав под голову зимнюю куртку. График работы удобный: две смены в день, две – ночные. После ночных наступали длинные выходные, почти три дня. Илья садился на электричку и ехал в Лобню, оттуда на автобусе через подмосковные деревеньки на пасеку. Хотя Альков больше и не работал у Муратова, но по договорённости он приезжал иногда протапливать дом, поколоть оставшиеся чурки, почистить от снега дорожки.

Вот и сейчас Илья просунул билет на контроль, турникет открылся, и мужчина вышел на перрон Савёловского пригородного вокзала. Новенькая электричка поблескивала на морозе чистыми стёклами. Алькову вспомнилось вдруг, как он впервые попал на этот перрон и опоздал к отправлению.

Тогда перед самым его носом сомкнулись расходящиеся двери. Поезд медленно тронулся. Илья запаниковал: всё, плакали его денежки, теперь надо возвращаться за новым билетом. И он с досадой взмахнул рукой и резко опустил её на стекло дверного оконца. Казанки пальцев, как стеклорезом рассекли его, посыпались осколки. В проплывающей мимо кабине мелькнуло недоумённое лицо машиниста. Альков развернулся в сторону вокзала. Навстречу ему шёл юноша в спортивной куртке и вязаной шапочке. Илья перехватил настороженный взгляд и невольно развёл руками:

– Видишь, вот опоздал. Билет пропал.

– Как пропал?

– Так и пропал. Моя электричка только что ушла. Надо идти другой покупать.

– Зачем вам новый билет? Вы же на перроне. Через некоторое время придёт другая, вы спокойно сядете и уедете, куда вам надо.

– А я-то по простоте душевной подумал, что здесь так же, как в междугородних автобусах и поездах дальнего следования: билеты строго по расписанию и по времени, чуть опоздал – и всё, билет недействительный.

Парень улыбнулся и снисходительно покачал головой.

– Вы отметили билет на контроле, и теперь можете хоть весь день проторчать на этом перроне, а потом уехать на любой понравившейся электричке, и никто ничего вам не скажет. – Юноша огляделся по сторонам и заговорщицки прошептал: – Вообще-то вам крупно повезло, что никто из охраны не заметил, как вы разбили окно в вагоне.

– Да я ведь не нарочно. Махнул в сердцах рукой, а вон оно как вышло.

– Задержали бы, навесили на вас все разбитые стёкла в этой электричке. Вот тогда уж точно мало бы не показалось. – Паренёк сочувственно посмотрел Илье в глаза, опять покачал головой и, оставив его одного с взъерошенными мыслями, пошёл дальше по перрону.

Петляющая от автобусной остановки до муратовской пасеки шоссейка по бокам была обставлена ветвистыми дубами и припорошена выпавшим ночью снегом. Пушистые оснеженные ели хорошо просматривались сквозь изогнутые толстые голые ветви, хотя осенью, до листопада, отсюда их не было видно. Раза три попадались Алькову пересекающие дорогу кабаньи следы. Ни одна из отчётливых заострённых парных долек не была смазана, значит, дикий кабан переходил дорогу неспешным шагом. Автомобильных протекторов тоже не наблюдалось: хотя все окрестные коттеджи, как приметил Альков еще в октябре, были отапливаемыми, но хозяева, если и приезжали сюда, то лишь по субботам, воскресеньям да по праздникам. Сегодня же будничный вторник, и поэтому дорога и проходимые Ильёй дачные участки пустынны. Что и радовало. Всё-таки без навыков жить в мегаполисе безвыездно непросто.

В первые дни на сменах Илья почему-то быстро уставал. И не то что бы физически, с этим всё в порядке: легко разгружал из вагонов мешки с сахаром; как пушинки, носил коробки с маргарином, майонезом и постным маслом. И вдруг его ни с того ни с сего обуревала тоска, начинало подташнивать, Альков чувствовал, как сбивается с ритма сердце и подступает серое и шершавое равнодушие.

Ничего похожего в прежние годы с ним не случалось. Однако никогда раньше подолгу живать-бывать при таком скоплении народа ему и не доводилось, так, выскочит на недельку-другую, потолкётся среди вселенского гвалта и суеты – и опять в свои таёжные горы да укромины.

Иркутск, где учился в университете, город старинный, неспешный, можно сказать, домашний. Новосибирск, этот еще не успел циклопически разрастись, хотя сегодня уже всё идёт к тому. Южно-Сахалинск, где Илья прожил шесть послеуниверситетских лет, можно было на велосипеде весь проехать за каких-нибудь полчаса. Но, даже живя и в этих городах, Альков всегда выкраивал день-два, чтобы забраться подальше от шума в лесную и озёрную тишину.

За пару месяцев Илья втянулся в ритм мегаполиса, успокоился, непонятную усталость как рукой сняло; теперь он за одну ночную смену забивал палетами с майонезом до шести фур. Дальнобойщики, развозившие продукцию по всей европейской России, давно пригляделись к нему и норовили поставить свои большегрузы к той эстакаде, по которой, как заведённый, носился этот неутомимый увалень с гидравлической тележкой, ласково называемой грузчиками «рохлей». Энергичная погрузка кроме общей пользы их бригаде была выгодна и самому Алькову: времени считать часы и минуты до рассвета у него не оставалось.

Те, кто служил в армии и кому доводилось стоять на посту в карауле, никогда не забудут томительные предутренние часы, когда кажется, что стрелки на циферблате твоих ручных командирских навсегда замерли на месте, глаза слипаются и ты неимоверным усилием воли не даёшь себе провалиться в сладкую бездну сна. Обычно такое происходит между тремя и пятью часами утра.

Однополчане этот период шутливо нарекли «Часом Совы»; Илья сперва недоумевал: сова – птица ночная, и наверняка предрассветное время для неё самое деятельное и охотливое, однако, поразмыслив, он понял, что здесь всё идёт от противного. И потом по жизни не раз сталкивался с подобным.

Так лет через десять после службы ему по случаю пришлось потрудиться на одном кирпичном заводе на садке сырца и высадке обожжённого кирпича из печи. В их смене на формовке за станком, нарезающим из размятой глины продолговатые заготовки будущих кирпичей, стояла рослая бабища, которую в поясе не обхватить и двум мужикам. Запомнилось, что коллеги по цеху окликали её «Дюймовочкой», причём в интонации обращавшихся почти всегда улавливались одновременно нотки иронии и мужского вожделения к её необозримым размерам.

При подходе к муратовской пасеке Альков обратил внимание на расчищенную тропинку от калитки вглубь усадьбы. Дорога же через переулок лежала под покровом нетронутого снега. Дыма из видневшейся за голыми липами трубы на крыше не видно, значит, печь протоплена с утра, а тот, кто находится в доме, прибыл сюда еще вчера. Двери гаража закрыты, и перед ними тоже нетронутый снег. А это означает лишь то, что тот, кто здесь, в ближайшее время уезжать не намеревался, иначе бы он расчистил и подъезд к гаражу.

Поднявшись по ступеням на крыльцо, Илья только взял веник обмести налипший снег с зимних ботинок, как со скрипом отворилась входная дверь и в проёме выросла сухощавая фигурка мужичка средних лет со смятой шевелюрой, в ватной толстовке-безрукавке, трико и домашних тапочках на босу ногу. В правой руке он держал раскрытую книгу. На небритом лице лёгкое недоумение.

– Добрый день! Валерий Викторович здесь?

– Здравствуйте! Нет его. Обещал быть к выходным. Вы к нему?

– И да, и нет. Да пойдём уж в избу. Околеешь ведь.

– Трошки знобит, да я привычный. – Мужик прикрыл книгу, и Альков прочитал на потрёпанной обложке: «Всё о пасеке». – Проходите первым, а я дверь за вами прикрою, чтоб понизу не тянуло, тепло у меня не крало.

– А вы что – пчеловод?

– Да какой там пчеловод! Я от их с детства дюже як ховаюсь!

И новый знакомый, назвавшийся Алексеем, пока Илья снимал пальто, разувался и выкладывал на стол снедь из рюкзака, поведал о том, как он попал на поселье к Муратову.

– Сам я с Белоруси, с-под Витебска. Да уже с десяток лет роблю в Москве. Сперва думал трошки обзавестись деньгами да махнуть домой, однако ж всё не выходит зробить, хошь бы на дорогу да на первое время. Теперь вот земляк – односельчанин – он бизнесмен, друг Муратова, нашёл местечко, где бы я деньжат урвал. Зиму буду сторожить, а с весны к пчёлам приучаться. Валерий Викторович так и сказал: будет взяток дюже добрым, то и деньжат не поскупится. Теперь вот изучаю все книжки про пчёл. – Новый знакомец вздохнул и обречённо выдал: – Дались бы они мне!

– А что так?

– Да ведь я бы нехай всё схватил и без этих книжек. – Алексей покачал кудлатой головой. – Не треба бы под старость лет глаза портить… А он-то, хозяин, в каждый свой приезд гундит, чтоб я ему сдавал экзамены по прочитанному. И придирается, як и учителя в школе не лезли в душу. – Мужик виновато поглядел на гостя и закончил: – Не знаю, дотерплю ли здесь до весны. Трошки сомневаюсь.

– А отказаться никак?

– Это его условие – чтоб от зубов отскакивало! Нынче зима, шибко не разбежишься…

– Всё это так. Но почему ты, Алексей, в Россию-то приехал? – Незаметно собеседники перешли на «ты». – Там же у вас, по слухам, батька жить всем даёт?

– Где там! Пенсионеры да силовики живут, а нам ходу нету.

– Постой. Ты, как я понял, из деревни. Из газет знаю, что у вас ни клочка земли не заросло. Лукашенко даже снимает с должностей тех председателей колхозов, которые у себя не распахали, оставили земли целиком. И что – колхозники тоже бедствуют?

– Нет! У нас колхозов-то маловато. Самые трошки. А вот в совхозах всё дюже як ладно. – Илья невольно отметил, как заблестели глаза у Алексея и порозовели скулы. – Хошь бы взять наш – имени Кирова. Техника у нас новая, фермы тёплые, скот ухоженный.

– Алексей, здесь вот по России, я сам наблюдал, проезжая по ней, села приходят в запустение, люди из них бегут кто куда, потому что ни клуба, ни досуга; ничего, что радовало бы глаз, нет. А у вас там как?

– Ну, у нас, извини, всё есть! Наш совхоз на одном берегу реки, а на другом совхоз «Вперёд». У них свой дом культуры, каменный, с колоннами, и у нас не хуже. Освещение на улицах всю ночь горит. Мы к ним через каменный мост, они – к нам.

– Так почему ж ты тогда уехал сюда-то, на цыганское житьё?

– Развёлся с женой, дюже загулял, с работы турнули. – Алексей на минутку повесил голову, но тут же вскинулся: – Там денег таких и в помине не зробишь.

– Граница-то между Россией и Беларусью как отмечена: шлагбаумом, вспаханной полосой или как? – Илья решил переменить тему разговора: – Как ты узнаёшь, что уже в России?

– Ничего этого нет. – Алексей как-то виновато усмехнулся. – Но стоит глянуть из окна вагона – и ты уже знаешь, что в России: по откосам пустые бутылки, консервные банки, бумага, целлофан. Поля не распаханы, чертополох да бурьян.

– Вот видишь, ты сам себе противоречишь: с одной стороны – всё в Белоруссии плохо, не дают жить простому народу. А с другой – у вас там порядок и дисциплина, чего не скажешь о теперешней России, люди не боятся ходить по улицам по ночам, всё освещено, культура поддерживается. – Илья посмотрел прямо в глаза собеседнику. – Так, может, тебе не напрягаться с этим постылым штудированием книг, а просто перехватить у земляка денег на обратную дорогу, сесть в поезд и вернуться домой?

– Да кому я там дюже и нужен-то? – Алексей вздохнул и грустно улыбнулся: – Жена давно вышла за другого. Дети выросли. На работу в мои-то года кто возьмёт? Так, трошки перебиваться случайным калымом. Пока буду цепляться здесь, а там видно…

Никогда бы прежде, до приезда в Москву, Илья не подумал, что в Первопрестольной воздух примерно такой же, как и в Петербурге: сырой и временами промозглый, до рези в глазах насыщенный автомобильными выхлопными газами и чадом промышленных труб, особенно на юго-востоке, где и находился жировой комбинат.

Вот и сегодня едва Альков вышел из дверей проходной и направился через дворы к метро «Текстильщики», как перехватило дыхание, запершило в горле, а глаза невольно заслезились. Хоть и была середина января, но снег под ногами постыло хлюпал и растекался. Грязновато-серое небо нависало лохмотьями над многоэтажками, обильно утыканными антеннами. Голые, изогнутые ветки каштанов, лип и тополей сиротливо подрагивали от порывов пробирающего до костей сырого ветра. Б-р-р!

А ведь на знакомых с детства и любимых цветных открытках с видами на Кремль и легендарную Красную площадь небо всегда золотисто-синее и солнечное; и всё так отчётливо и выпукло, что, кажется, можно рассмотреть и потрогать каждый огранённый булыжник брусчатки, отдельный кирпичик и зубчик высокой кремлёвской стены.

Илья расспрашивал у коренных москвичей, работающих в их бригаде, как такое могло случиться, что столица так засырела? Кто-то пожимал плечами и отмахивался – мол, климат как климат, в других местах еще хуже, и только Валера Субботин, которому через пару месяцев идти на пенсию, задумался на минутку, поддёрнул лямки на комбинезоне и невесело обронил:

– Водицы, Илюшенька, вокруг Москвы понапрудили столько, что теперь от испарений не продохнуть: Московское море, Клязьминское, Истринское, Пироговское водохранилища – это я навскидку, и похожих вокруг столицы – десятки, если не сотни. – Валерий грустно вздохнул: – Исковеркали природу, а она в долгу не привыкла оставаться, заболачивает низины лугов, те же водохранища застаиваются, зацветают; комарьё, мошка оттуда по всей Москве разлетается. Вековое равновесие, Илюшенька, нарушено, отсюда и вся эта сырость и промозглость.

Полупустой вагон метро, в который Илья успел вбежать за секунду до того, как с лязгом сомкнулись дверцы, весь обклеен полосками объявлений с крупно набранными словами и цифрами, наверное, для того чтобы все эти зазывалки можно было прочитывать, не поднимаясь с сиденья. Альков устроился на угловое место, прислонился плечом к поблескивающей стойке и прислушался к мелодичному и убаюкивающему перестуку колёс. Почему-то вспомнилась недавняя поездка домой проведать жену и родню. Тогда, в канун Нового года, он несколько отгулов присовокупил к праздничным дням, и получилось прокатиться в тёплом и уютном поезде туда и обратно да и дома побыть с пяток деньков.

На обратном пути в Екатеринбурге в соседи в плацкартное купе к Алькову подсели женщина и паренёк лет тринадцати. Как обыкновенно случается в дороге, разговорились. Ничем не примечательная женщина средних лет оказалась бывшей преподавательницей одной из музыкальных школ уральской столицы. Бывшей – потому что сейчас они с сыном ехали до Москвы, чтобы там сесть на международный самолёт и навсегда улететь в Канаду. На осторожные вопросы Алькова, что же побудило их покинуть Родину, женщина отвечала уклончиво и неохотно: дескать, заработки здесь небольшие, перспектив никаких, а там, может, что и получится.

Что ж, каждый волен в выборе своём, и Альков, переменив тему, поинтересовался о достопримечательностях Екатеринбурга, о той особенной изюминке, что есть почти в каждом из российских городов, тем более, когда они старинные и с традицией. В ответ женщина невольно передёрнула худенькими плечами в светлой шерстяной кофте, пробормотала что-то о том, что город как город, большой и промышленный, а вот культуры в нём нет.

Сказав это, она как-то виновато посмотрела на сына, сидящего с книжкой рядом на заправленной одеялом постели, быстро глянула Илье в глаза и отвернулась к окошку, в котором пробегали мимо заросшие ельником холмы. Минут через пять женщина, взяв вафельное полотенце, удалилась.

Вдруг в вагоне резко стемнело: поезд въехал в первый из трёх тоннелей. В жёлтых бликах, падающих в купе через окно из плафонов с бетонных стен, Илья отметил, как подросток испуганно вжался в свой угол.

– Не бери в голову, юноша. Это всего лишь тоннель, который разделяет Азию и Европу.

– Да я и не боюсь! Просто вздрогнул от неожиданности. – В мальчишеском тоне не слышалось и тени оправдания. Больше того, с каждым словом голос его крепчал: – Мы с мамой в том году ходили в поход в горы, ночевали у реки в палатке. Так я утром один, мама еще спала, пошёл в лес за дровами. И даже не испугался!

– И это правильно. Мы – мужики, а мужик в переводе с древнеславянского – опора, защитник, – шутливо с ходу сочинил Илья. – На нас мир держится.

Подросток недоверчиво посмотрел на Алькова. Поезд уже выехал из тоннеля, и в вагон лился яркий зимний солнечный свет.

– А нам в школе объясняли, что правильно нужно говорить – «мужчина», а «мужик» – это устаревшее, простонародное. У нас учительница по литературе Розалия Марковна интеллигентная и всё знает. – Подросток смерил победным взглядом Илью: – Уж она-то никогда зря не скажет!

– Пусть так, юноша, – не нашел чего другого ответить Илья и попробовал разговорить паренька: – Программа по литературе интересная, не скучно на уроках?

– Я же сказал, что учительница у нас умная. Мы изучаем не только русских писателей, но и других.

– В дополнительное время, после уроков?

– Нетушки. – Паренёк опять победно вперился в глаза Алькову и начал растолковывать, как глупышке-несмышлёнышу: – Русских нам больше задают на домашнее чтение, а в классе Розалия Марковна много рассказывает про настоящих – немецких, английских и американских писателей.

– Вот вы жили с мамой на Урале, который называют воротами в Сибирь. А каких ты, юноша, знаешь уральских и сибирских писателей?

– Нам Розалия Марковна что-то говорила. – Мальчишка замялся; словно ища поддержки, обвёл напрягшимся взглядом верхние полки и невольно покачал аккуратно постриженной головой. – Но я, к сожалению, не запомнил.

– Фамилии Бажов, Волков разве тебе ни о чём не говорят?

Подросток наморщил свой высокий лоб, честно пытаясь хоть что-то отыскать в памяти, и просиял:

– Павел Бажов написал сказку «Малахитовая шкатулка» про кузнеца Данилу и Хозяйку Медной горы. – Юноша снова был на коне. – А вот про писателя Волкова я даже и не слышал.

– Как же ты не слышал? – искренне недоумевал Илья. – Ни за что не поверю, что ты не читал книжку или на крайняк не видел мультика про волшебника Изумрудного города!

– А… этого-то! Как же! Читал этого вора. – Альков опешил. А подросток как-то по-взрослому криво ухмыльнулся и назидательно продолжил: – Хватило же у него совести украсть у американского писателя Лаймена Френк Баума сказку «Удивительный волшебник из Страны Оз» и выдать за свою!

– Постой, паренёк, не гони! – Альков не удержался. – Хорошо же поработала ваша Розалия свет Марковна! Поживёшь, юноша – увидишь, что заимствование и переложение сюжетов не является воровством. Вон, древние римляне почти всю греческую мифологию и литературу перетянули к себе и перелопатили на свой лад. Ты, я вижу, начитанный и наверняка слышал и про греческого бога Зевса, и про римского Юпитера – так вот, к твоему сведению: эти языческие божества – одно и то же лицо. И какие у тебя, а скорее всего у твоей Розалии претензии к Александру Волкову, взявшему за основу американскую сказку о стране Оз и обогатившему сюжет новыми героями и приключениями? А ничего ваша Розалия не говорила про «Урфина Джюса и его деревянных солдат», про «Семь подземных королей», «Огненного бога Марранов»? Ты будешь удивлён, мой юный друг, – все эти детские книжки продолжение «Волшебника Изумрудного города» нелюбимого тобой Александра Волкова. Ты лучше-ка вдумайся, как этот писатель расширил и даже углубил интересный сюжет. А вообще-то, юноша, ни одно дерево, даже и самая крохотная травинка, без корня не проживёт. А корень у нас, у людей, – это малая родина, то место, где мы появились на свет, где в первый раз произнесли слово «мама» и…

– Мужчина, что вы себе позволяете? – Увлечённый беседой Илья не заметил, как в купе вернулась женщина. – Кто вам разрешил забивать голову Денису всякой чепухой?

– Да мы просто разговариваем с вашим сыном о писателях, русских и зарубежных. И мне кажется, парень…

– Если вам кажется – креститесь! – нервно перебила мамаша. – И потом, какое нам с Денисом дело до каких-то русских писателей? – Она смерила Илью взглядом, в котором сквозило неприкрытое презрение. – Особенно ворующих сюжеты у других!

– Но теперь уж вы позвольте! – Альков почувствовал, как в жилах закипает кровь. – Понятно, что рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше. Но я вижу, что вы не только пробуете плюнуть в колодец, из которого еще недавно пили, но и как можно быстрее обезобразить его и завалить. Не с того, мамаша, начинаете свою новую жизнь! Не с того!..

– Да как вы смеете! Кто вы такой? Понаслушалась я подобных речей, сыта по горло, до сих пор тошнит! Носитесь со своей Россией, как с писаной торбой! Вот и носитесь, а нас уж – увольте! Я хочу, чтобы мой Денис рос среди свободных людей, выбирал, что ему больше нравится, и чтобы жизнь его не была регламентирована какой-то там обязательной любовью к мифической Родине, которая лично мне ничего, кроме унижения перед теми, кто при власти, не дала.

– То есть, как я понял, вы желаете сыну свободы западного толка, которая подразумевает в первую очередь свободу от совести. Вы же, наверное, готовились к отъезду, интересовались, как там, в Канаде, жизнь? – Альков посмотрел прямо в глаза разгневанной и ставшей похожей на взъерошенного воробья женщине, усмехнулся и продолжил: – Я полагаю, особенно замечательной эта жизнь станет, когда ваш сын однажды выйдет на улицу, а там шествие полуголых, раскрашенных дяденек и тётенек, с непристойными вихляньями и плясками да с неприличными, зазывающими выкриками. И он, подросший, интересующийся всем американско-канадским, возьмёт да и встроится в эти «славные» ряды.

– Если вы не прекратите издеваться над нами, я пойду к проводнику и потребую, чтобы нас переселили в другое купе!

– Ваше право. Я с вами тоже не очень комфортно себя чувствую и потому общение наше считаю законченным. Одно скажу напоследок: не делайте из своего весьма неглупого сына современного янычара, человека, забывшего свои корни и поэтому беспощадного ко всем тем, у кого они еще остались.

Альков круто развернулся и по проходу вышел в тамбур; там, остывая, прислонился разгорячённым лбом к заиндевелому окну. Не сразу, но утихли стучащие в виски невидимые настойчивые молоточки. Зачем связался? Прекрасно ведь знает, что ни в каком споре никогда не рождается истина. Эту чушь один ушлый умник брякнул; люди, не думая, подхватили, и теперь, где надо и не надо, суют эту сомнительную фразу во все дыры. А правда жизни в том, что в итоге каждый остаётся при своём мнении.

И попутчица, мятущаяся и боящаяся признаться себе в этом женщина, скорее всего, не вчера выбрала свой путь и теперь будет идти по нему и вести за собой сына, пока либо не достигнет цели, либо не ударится оземь где-нибудь по дороге. Не она первая, кто пытает счастье, отправляясь за океан.

Любопытные вещи о тамошних обычаях рассказывал альковский знакомый, не так давно вернувшийся из Чикаго, где до этого отработал несколько лет. Да, устроиться, не сразу правда, но можно; да, платят хорошо, но сама атмосфера такая, что наш 37-й год отдыхает. Донести на соседа – это у них дело «чести, доблести и геройства»! Знакомый, неплохой технарь, работал в Америке на сборке компьютеров. Приходил на предприятие, переодевался в униформу, костюм оставлял на вешалке в кабинке и отправлялся в цех.

После смены, рассказывал он, главное было тщательно проверить все карманы своего костюма, чтобы там, не дай бог, не оказалось подброшенной коллегами какой-нибудь мелкой детальки от собираемых компьютеров. Просмотришь, а тебя на проходной непременно остановят, обшарят, найдут эту подкинутую безделицу, и – прощай, работа! С волчьим билетом, выданным по увольнению, ты уже на приличное и денежное место в Штатах никогда не устроишься.

Или другой привычный для Америки пример. Жил знакомый на тихой типичной улочке с вереницей одноэтажных коттеджей, постриженными лужайками перед домами. Имел автомобиль. Отношения с соседями поддерживал ровные. И вот однажды погожим летним утром, торопясь на работу, забыл закрыть входную дверь на ключ.

Вспомнил об этом, сидя в машине. Дело минутное, не глушить же мотор. Сбегал быстренько, провернул ключ в замке и вернулся к автомобилю. А там его уже поджидает рослый полицейский, журит и, сладко улыбаясь, выписывает весомый штраф за незаглушенный двигатель и несоблюдение экологических правил при парковке. Соседи-доброхоты мигом донесли, хотя за те пару минут, что знакомый потратил на пробежку до дома и обратно, он никого на улочке не видел. Доброжелатели следили из-за штор. И оперативно стучали. Такая вот американская мечта.

Альков усмехнулся, колупнул ногтем наросший куржаком иней на окне и, прежде чем взяться за дюралевую скобку двери, вдохнул полной грудью стылого тамбурного воздуха.

Вернувшись в купе, женщины Илья там не застал, а подросток лежал на животе на верхней полке и, подперев подушкой подбородок, любовался зимними пейзажами, проплывающими за окном. При появлении Алькова он перевернулся на бок, свесил голову вниз и посмотрел тому прямо в глаза. Илья взгляда не отвёл, лишь тронул губы в примиряющей улыбке.

– Можно вас спросить? – ровным голосом начал юноша. – Вот вы сравнили меня с янычаром. А кто это такой? Нам в школе о них ничего не рассказывали.

– Ну, про турок и Османскую империю, я надеюсь, ты слышал? – Юноша утвердительно кивнул. И Альков продолжил: – Со Средних веков и почти до конца девятнадцатого столетия владения её простирались до сердца Европы и включали в себя почти все Балканские страны, в которых жили порабощённые турками в основном славянские народы. Захватчики периодически совершали карательные набеги, мужчин, как правило, убивали, женщин и детей уводили в рабство. А мальчиков-младенцев отбирали у матерей, увозили к себе и там обращали в ислам и выращивали из них самых преданных паше, бесстрашных и безжалостных воинов – янычар. И потом эти янычары принимали самое активное участие не только во всех завоевательных походах империи, но и подавляли, заливали христианской кровью любое восстание в Болгарии, Сербии и других Балканских странах. Бывали истории, когда они разоряли и убивали жителей тех мест, из которых и сами были родом, может, даже и своих родителей. Такое вот, юноша, страшное беспамятство, и оно почти всегда происходит с теми, кто забывает о своих корнях.

– Но я-то всё помню! – с мальчишеским задором и едва уловимым вызовом воскликнул подросток. – Я уже большой и кое-что понимаю и вижу. Просто нам с мамой сейчас немножко страшно, и вы на неё не сердитесь. – Паренёк вздохнул и с теплотой в голосе закончил: – Она добрая и хорошая. Целую неделю перед дорогой тайком в другой комнате проплакала. Мама думала, что я не замечу, а её красные и опухшие глаза всё выдавали.

– И вовсе я не сержусь, юноша, а душа болит за вас. Ты, главное, сам не расстраивайся и не переживай. А то, что мы с твоей матерью здесь погорячились, так это у взрослых иногда случается. И помни – ты своей маме опора и надежда. Так что уж не подведи.

– Не подведу, – твёрдо произнёс паренёк и с неожиданной улыбкой добавил: – А книжки про подземных королей и Урфина Джюса я обязательно найду и обещаю, что прочитаю.

Вскоре вернулась в купе отлучавшаяся куда-то по своим делам женщина, но Альков, лёжа под шерстяным одеялом и отвернувшись к полированной пластиковой стенке, уже проваливался в умиротворяющий и лёгкий сон.

Сибирь, несказанная Сибирь… Не обойти её и не объехать, вот разве что облететь, да и то ни один день понадобится! Территория эта, пространством равная иному материку, не так уж и плотно заселена и обжита; если посмотреть на карту – в основном по низу, а вверх к тундре и Ледовитому океану почти вся заштрихована зелёным, таёжным, цветом, с редкими вкраплениями населённых пунктов, и то вдоль рек.

В далёком августе, когда Илья попал в историю с цыганкой на енисейской набережной, тем же днём летел он из Красноярска в Богучаны на реактивном Як-40. Лёту полтора часа, и всё это время в иллюминаторе, насколько хватало глаз: тайга, дремучая, непролазная.

Та же картина до плавающего в дымке горизонта и в круглых оконцах по другому борту. И это всего в какой-то сотне километров от Красноярска, а что же дальше, да хотя бы за той же Ангарой, на высоком берегу которой раскинулись Богучаны? – Эвенкия, и до северных морей, среди которых и море Лаптевых, тайга и тундра, а расстояние по карте: «длинней, однако, чем на два лаптя!» – скаламбурил про себя Альков, едва их самолёт коснулся бетонки взлётно-посадочной полосы.

Гостиница, куда определился на ночлег Илья, была двухэтажной и бревенчатой. В комнате их оказалось четверо, как раз по всем кроватям. Двое уже спали, укрывшись простынями с головой. Место Ильи у окна, за которым в летних сумерках угадывались овальные очертания фонтана и темнели силуэты тополей гостиничного сада.

Напротив Алькова, сидя в брюках на разобранной кровати, готовился ко сну невысокий худощавый мужчина лет сорока. Пиджак бостонового костюма он уже снял и повесил на спинку стула. Нейлоновая белая сорочка оттеняла смуглое лицо. Острые скулы, волевой подбородок, пристальные серые глаза. Илья взгляда не отвёл, а лишь улыбнулся. Мужчина тоже тронул губы улыбкой.

– В командировку к нам, парень?

– Да нет, за деньгами, – просто ответил Илья и, заметив, как повеселел взгляд собеседника, пояснил: – Жениться хочу. А на свадьбу деньги нужны. Здесь у вас затевается большая стройка – мне армейский друг отсюда писал – вот и приехал заработать.

– Ну-ну… – Мужчина понимающе кивнул. – Богучанская ГЭС. Все только о ней и говорят.

– А вы, наверное, тоже отсюда? – Илья неопределённо указал рукой в сторону окна. – Если да, то не смогли бы помочь устроиться, где больше платят? Я работы не боюсь!

– Нет, парень, я здесь проездом. Был бы местный, разве б ночевал в гостинице? – Мужчина опять пристально посмотрел Илье в глаза: – У меня к тебе предложение. Если завтра здесь что-то не срастётся, садись на «Зарю» и поднимайся по Ангаре вверх до Кежемского района, там, сразу за Гороховскими порогами, леспромхозовский посёлок Таёжный. Выйдешь на пристани, поднимешься в гору, спросишь директора Галайбеду Сергея Трофимовича – это я. Нам рабочие руки ой как нужны. И деньгами не обижу.

– Да я вроде уже другу обещал. У них где-то здесь, в тайге, новый город строится. Работы, писал, валом. Может, поэтому он и не смог встретить меня.

– Я не тороплю. Съезди к другу, осмотрись. Если что – всегда, пожалуйста, к нам. А теперь давай-ка спать. Пароход завтра рано. Не хочу опоздать.

Бирюзовая ангарская волна монотонно подплёскивала в зазор между пристанью и белым корпусом осадистого, с овальными иллюминаторами вдоль бортов глиссирующего речного теплохода с водомётным движителем. Рубка «Зари» выпукло возвышалась на носу судна, и именно через дверцу в ней Илья вместе с другими пассажирами прошёл в уютный салон. Место парню досталось у окна. «Вот и ништяк! Окошко широкое, обзор само то», – подумалось Илье, пока он устраивался удобнее в мягкое кресло с высокой бархатной спинкой.

Первую остановку теплоход сделал у деревни Проспихино, могучие избы-крестовики которой на высоком яру Илья заметил, еще когда «Заря», рассекая встречную волну, весело неслась вверх по течению широкого и прозрачного створа Ангары.

Причалили к берегу, корабль за счёт того, что имел осадистое днище, с погружением корпуса в воду всего-то на полметра и водомётный движитель, позволяющий беспрепятственно ходить даже по перекатам и мелководью, почти выкатился передком на сушу. Однако, когда «Заря» носом торкнулась в песчаный бархан, строения наверху закрыл отвесный земляной козырёк. Зато взору вышедших размяться пассажиров предстала деревянная лестница с перилами, круто уходящая к козырьку.

– Стоянка двадцать минут, – напомнил всем капитан, опираясь руками на никелированные поручни. – Можете подняться в деревню, но далеко не уходите. Никто никого ждать не будет. Расписание…

Илья через две ступеньки, даже не сбив дыхания, быстро взбежал на яр. Опрятные полукрытые дворы, дощатые заплоты, широкие тесовые двустворчатые ворота, с узким навершьем-домиком и врезанной в них глухой, с кованым подвижным кольцом вместо скобы, дверцей. Наличники и ставни на окнах, как и карнизы под четырёхскатными крышами украшены замысловатой резьбой. Листвяжные брёвна стен тёмно-коричневые, матёрые, видно, что избам не одна сотня годков. Да и что такое богатырше-лиственнице какой-то век! Кондовые, устоявшиеся во времени, они простоят и пятьсот, а то и более лет. Дорога посредине улицы затравеневшая, чуть вмяты две колеи, но грязи нет, хотя и видно, что недавно прошли дожди – кое-где во вмятинах лужицы с отстоявшейся зеленоватой водой.

Обзор с яра необыкновенно живописен, и он невольно завораживает: бирюзово-изумрудная широкая и вольная река, на поверхности которой золотисто играют солнечные блики. На той стороне скалистые, поросшие лесом утёсы, они нисколько не сдавливают Ангару, а даже наоборот, кажется, что эти причудливые исполины специально выбрались на берег, чтобы склониться вершинами в знак уважения к великой сибирской реке. И не сами по себе захотели и вышли, а словно направили их сюда те отроги и кряжи, что таёжными ворсистыми лучами и изгибами расходились к северу-западу и чётко просматривались поверх береговых утёсов.

От поистине былинной красоты у Ильи перехватило дух, сладко запело сердце: вот он – простой русский парень, стоит у поскотины старинного села, внизу под обрывом сама матушка-Ангара, а вокруг, куда достанет глаз, такие сказочные виды, каких ни в одном кино не покажут! И ведь всё это с ним не во сне, а наяву происходит. Илья уже набрал полные лёгкие воздуха, чтобы отсюда, с высоты, прогреметь вдаль что-нибудь раскатисто-мощное и радостное, как вдруг неожиданно всё его существо прошило будто электрическим разрядом: «А ведь скоро вся эта вековая красота безжалостно уйдёт под воду!!! – Парень поперхнулся и скривил рот в горькой ухмылке: – Да ты и сам хорош, еще чуть-чуть бы – и вписался в ряды тех, кто ведёт к этому самую активную подготовку!»

Илья вздохнул, сплюнул себе под ноги и понуро начал спускаться по лестнице вниз к теплоходу. Набежала тучка, и солнечные, жизнерадостные блики и зайчики на воде как-то разом погасли. Поверхность Ангары покрылась мелкой рябью и приняла холодный матово-стальной оттенок.

Поутру на всё про всё у Ильи ушло полчаса, и вот он, переодетый в хлопчатобумажные свободные брюки и пиджак с накладными карманами, в похрустывающих новеньких кирзачах, трясётся в носатом автобусе по местным угорам. Рядом разновозрастные мужики. Кто помоложе – гогочут, кто постарше – больше смотрят в боковые окна, где прямо на обочины со склонов свисают кусты черёмухи и заросли шиповника и акации; некоторые попутчики, прикрыв глаза, дремлют.

Еще у конторы, ожидая автобус, полез было Илья с расспросами «что да как» к бригадиру Овчарову, однако тот лишь отмахнулся:

– Не до тебя, парень, приедем на место, сам всё увидишь.

Илья и отошёл, мысленно укоряя себя за навязчивость. Почему-то вспомнилась, хотя, может, и некстати, любимая поговорка комбата: «Кто это вперёд батьки в пекло лезет?».

Скатились с горки, и автобус по лугу вдоль продолговатого лесистого утёса поехал к поблескивающей в лучах утреннего солнца Ангаре. С правой стороны песчаной дороги, на окраине выкошенного поля, стоял бревенчатый дом с высоким крыльцом и красным флагом на крыше. Рядом возвышался десятиметровый шест, с прикреплённым наверху полосатым, похожим на клоунский колпак сачком. Колпак этот свисал безжизненно, что означало абсолютное безветрие. «Местный аэродром, – заключил про себя Илья. – А почему ни одного самолёта нет, даже кукурузника?»

– Наш порт промежуточный, – будто угадав его мысли, сказал, обращаясь к Илье, сидящий рядом парень. – Самолёты больше часа здесь не задерживаются. Сел, загрузил и дальше полетел. Меня родичи Сашей назвали, а тебя?

– Ильёй.

– К нам в бригаду?

– На учалку.

– Значит, к нам. Ты, главное, Илюша, не тушуйся сразу. Люди у нас разные. Есть и залупастые. Ты с ними не связывайся. – Новый знакомый помолчал и округлил: – На первых порах держись меня: покажу, что и как.

«Он что, мой разговор с бригадиром подслушал? – Илья согласно покивал головой. – Ну, даёт парень! А может, бригадир его закрепил за мной? Ладно, день покажет…»

Не доезжая до края луга, обрывающегося к Ангаре крутым спуском, автобус затормозил и развернулся входной дверью к реке. Мужики высыпали на воздух. Илья огляделся.

Из-за утёса по Ангаре вразнобой плыли молем брёвна. Ниже, параллельно берегу, едва ли не до середины реки были проброшены расходящиеся в стороны и соединённые между собой дощатые трапы с открытой водой в промежутках. Перед ними громоздились завалы торчащих в разные стороны брёвен. Рядом по трапам сновали человеческие фигурки с баграми в руках.

Вверх по течению от края самого дальнего трапа уходила, перегораживая половину реки, набранная из вытянутых в линию ошкурённых хлыстов, вероятнее всего, прикреплённых к подтопленному фалу, запань-ловушка. Между ходовыми трапами поплёскивали водные каналы, с раструбами-ответвлениями, служащими, как позже узнал Илья, для разделения брёвен по сортам и направления их к лебёдкам, где эти лесины с помощью проволоки-шестёрки стягивались и вязались в пучки; водные проходы, обрамлённые трапами, сходились параллельно к двум дощатым строениям, от которых за участком чистой воды покачивался огромный, метров десять-двенадцать в ширину и примерно сто пятьдесят, а может, и все двести в длину, составленный из нескольких секций плот.

– Это, Илюша, и есть рейд. – Саша обвёл рукой всю ангарскую пойму перед ними. – Брёвна, трапы, два строения с лебёдками внутри – это участок сортировки, так называемая «сетка». Все эти плавучие трапы, боновые заграждения держатся на якорях. Но это не наше место работы. Наше – вон тот кошелькового типа плот. Сейчас спустимся к такелажной, видишь ангар на берегу? Загрузим в лодки троса-поперечники, сжимы, болты, гаечные ключи – и вперёд! Кстати, тебе бугор «ДЭТу» выдал?

– Нет. А что это такое?

– Тюбик с мазью от мошки и гнуса. Обмажешь ею лицо и шею, и пока потом не смоет – ни одна сука не приблизится. Да, и еще вот что: обшлага на рубашке расстегни.

– Не понял: а это еще зачем? У меня рукава плотно облегают кисти. Думаю, ни одна тварь не пролезет.

– Я предупредил, а ты уж сам решай. – Товарищ приподнял пальцами козырёк кепки и заправил выбившийся чуб. – Посмотрю я на тебя, Илюша, как ты будешь на запястьях пуговки рвать…

И действительно, не прошло и десяти-пятнадцати минут, как при загрузке тросов-поперечников в покачивающуюся у берега лодку на их бригаду налетела серая липучая туча гнуса. И если на лицо и ладони, обмазанные взятой у бугра мазью, насекомые не садились, то, сползая по рукавам, эти микроскопические кровососы свободно пролезали под застёгнутые обшлага и, впрыскивая свой больнючий и зудящий яд, начинали пировать на необмазанной «ДЭТой» коже ниже локтя. Илья пробовал размахивать руками, но всё без толку. А доброхот Саша уже тут как тут:

– Всё тебе мало, Илюша? Сказал же – расстегни! Ты, как мельница, машешь руками, а гнусу-то по барабану. А вот когда рукава станут болтаться – они их отпугнут.

Теперь-то Илья послушал нового друга и за два с половиной месяца учалки не пожалел об этом ни разу.

На вёслах проплыли вверх по течению и причалили к собираемой секции. Привязались к лежню. Ребята привычно попрыгали на золотистые сосновые брёвна; оставшийся в лодке Илья передал им бухточки тросов, сумки с ключами, болтами и металлическими двойными пластинами сжимов. И следом сам осторожно ступил на плоскую набойку борта, чтобы перебраться на плот. Пучок качнулся, однако парень мигом взял себя в руки и твёрдой походкой, ставя на овалы брёвен рифлёные подошвы сапог, направился к бугру.

– Мне-то что делать?

– Как что? – Работать, как и всем. Бери конец троса и разматывай бухту, а потом протяни к тому лежню. – Бригадир указал на противоположный поперечный край плота. – Александр! Покажешь новенькому, как крепятся сжимы на лежне. Всё, мужики, погнали! А то почти полдня яйца мнём.

Их Ан-2 мерно рокототал над широкой лентой Ангары, изредка проваливаясь в воздушные ямы. На сиденье напротив старушка с гусем в охапке, при каждом провале обречённо ойкала и закатывала глаза. Чтобы как-то отвлечь и успокоить попутчицу, Илья начал придумывать:

– Вы не переживайте так, бабушка. Даже если что и случится, наши лётчики опытные, они запросто сумеют посадить этот кукурузник на какую-нибудь отмель. – Илья постарался придать своему лицу самое что ни на есть серьезное и умное выражение и продолжил: – Тем более Ан-2 – самолёт не реактивный, это те сразу колом в землю, а у нашего – двойные крылья. Представляете, он может долго планировать, даже если у него и двигатель откажет.

– А ты-то, сынок, откуда такой умный? – усмехнулась соседка. В ответ Илья только и развёл руками. Уже минут десять не попадалось никаких воздушных ям, и видно было, что старушка оправилась от своих страхов. Сейчас она даже поглаживала сухонькой ладошкой белое крыло гуся. – К кому-то в гости?

– Нет, на профосмотр. А вы не подскажете, как найти больницу?

– Тебе, сынок, повезло. Амбулатория через дом от моей хаты.

– Я с вами и пойду, – обрадовался удаче Илья. – Заодно гуся помогу донести.

– Нет уж, парень, птицу я никому не доверю. Да он и не дастся тебе. Гордый и драчливый товарищ. – Старушка погладила гуся по атласной спине. – Везу из Проспихино от сестры. Моего-то соседская собака задрала до смерти, а этот тоже породистый. Вот и погуляет Тимоша на нашем дворе, порадовает гусынь моих. Вишь, теперь уснул. – Старушка собрала морщинки в тёплой улыбке. – Нонешнюю ночь шибко скучал, чуял, что увезут. До утра прогагакал. Ничё, скоро уж будем. Мои-то небось заждались, все глазыньки проглядели…

Каменное одноэтажное здание буквой «П» районной амбулатории располагалось в старинном парке. Вдоль ограды спеющими кистями краснели четыре рябины; к невысокому крыльцу с балясинами вела просторная дорожка, обставленная по обе стороны начинающими желтеть берёзами. Да и самоё село, пока шли от пристани, как Илья разглядел, было старинным, дома крепкие, сибирские, схожие с теми, что он видел в Проспихино. На вопрос Алькова про то, сколько же лет Кежме, старушка, бодро придерживая гуся, так же бодро ответила: «Триста с хвостиком».

Парень уважительно покачал головой. У них на предгорном Алтае таких деревень по пальцам пересчитать. Подальше в горы и тайге когда-то, может, и ютились древние скиты и поселья кержаков, да теперь давно уж позарастали непролазными чащобами. А на равнинном пашенном и хлеборобном Алтае – другое дело. Двухсотлетние, столетние – эти сёла и деревни часто расставлены, а вот старше возрастом – большая редкость. Да оно и понятно: Сибирь первопроходцы, казаки и прочие предприимчивые люди осваивали, проходя по северу, дремучей тайгой и плывя петляющими в ней реками.

В степи, что ниже по карте, в ту пору вовсю хозяйничали кочевники – джунгары, и договариваться с ними русские начали только при Петре. К тому времени Семён Дежнёв уже более полувека как первым из мореходов прошёл из Ледовитого океана проливом между Евразией и Америкой, который позже несправедливо назвали Беринговым, спустился на кочах вниз, обогнул Камчатку и на побережье одноимённого моря срубил острог Охотск.

Старушка внимательно послушала Илью, согласно покивала седой головой и молвила:

– Всё, парень, спасибо тебе, что просветил, а мы уже и пришли – вот моя хата, как видишь, а тебе рядышком, за дорогой.

Очереди в рентген-кабинет не было, и поэтому Илье хватило полутора часов, чтобы получить на руки бумагу о том, что с лёгкими у него всё на мази. Парень вышел в парк, посидел на скамейке и отправился искать, где бы перекусить перед дорогой. Прохожие указали, как пройти до ресторана «Сибирь».

Илья с аппетитом пообедал, спустился с крыльца на трап-тротуар, закурил. Рядом неожиданно возникли двое парней примерно одних с ним лет.

– Браток, угости сигареткой, – обратился тот, что пониже ростом. «Подкатывает, ну, прямо как цыганка в Красноярске», – мелькнула мысль, пока Илья протягивал пачку. Затянулись, как показалось, подобрели.

– К нам-то на работу? – полюбопытствовал тот, что повыше и мордатей. Правую руку он почему-то держал в боковом кармане поношеного пиджака.

– Да нет, так, по делам…

– Водочкой-то угостишь? За знакомство, так сказать… – молвил бесцветным голосом тот, что пониже.

– …и дальнейшую дружбу, и наше покровительство, – хрипло хохотнул мордатый.

«Однако это уже чересчур. Еще бы я вас не поил! Перебьётесь, голубчики». Но вслух сказал другое:

– Я бы и рад, братаны, да время поджимает. Пароход скоро.

– А ты нам денежку-то отдай, – уже с угрозой прохрипел мордатый. – А сам вали, куда хошь.

– Мы сегодня добрые, – осклабился гнилым ртом тот, что пониже. – Тока не дергайся, землячок. Враз уроем.

Мордатый с нехорошей ухмылкой ощерился и сделал шаг вперёд. Рука его потянулась из кармана.

Илья сузил глаза и чуть отступил к крыльцу. Ах, как прав бригадир! Ну, да теперь-то что делать? Та-ак. С рукой у мордатого всё понятно, да он и ближе, значит, и будет первым. Илья коротко выбросил кулак вперёд и снизу вверх нанёс резкий удар по небритому подбородку. Мордатый рухнул на тротуар. Вторым ударом, с левой, Альков уронил и того, что пониже. Наклонился к мордатому, вытащил обмякшую безвольную руку из кармана, следом извлёк финку с наборной ручкой. И обернулся ко второму. Тот уже пришёл в себя, но всё еще лежал, опираясь на локти, на деревянном тротуаре, ошарашенно-испуганно наблюдая за действиями Ильи.

– Тебя, хиляк, я шмонать не стану. Сам отдашь, – ровным голосом сказал Альков.

– Нет у меня пики, можешь хоть всего обшарить, – плаксиво начал тот, швыркая разбитым носом. – У Шныря тока была.

– Ладно, на первый раз поверю. Перо мне ни к чему. Да и не моё оно. – С этими словами Илья развернулся и забросил финку подальше в кусты за дорогу. Кивнул в сторону лежащего без чувств мордатого. – Очухается, найдёт. Ну, ладно, бывайте, землячки!

Чтобы не плутать по Кежме, Илья опять по тротуару направился в сторону больницы, а оттуда-то до пристани путь ему был знаком.

– Ты чё, фраер, думаешь, что так вот просто и смоешься? – раздалось сзади, когда он отошёл метров на восемь. – Мы тебя еще выпотрошим, собака материковская.

Альков ничего не ответил и не обернулся, но шагу прибавил, поскольку до прихода «Зари», по его прикидке, оставалось не более получаса. Он уже миновал больничную ограду, поравнялся с домом старушки-попутчицы, как почувствовал спиной, что кто-то его нагоняет. Повернул голову – и вот они, четверо местных уркаганов со штакетинами наперевес, запыхавшиеся, но решительные. У мордатого рожа так вообще краснющая, хоть прикуривай!

«Да-а! Вот влип, так влип! Сейчас главное – за спину никого не пускать. – Мысль работала чётко. Усмехнулся: – Не думал, что белым днём посреди села такое может быть. Да теперь-то уж чего? Была не была!»

И только Илья изготовился отбиваться от нападающих, как сбоку от бабушкиной ограды раздался хриплый мужской голос:

– Ну-ка, мелюзга, увяли! А то так прошерстю, что и волосёнки на ж…пе не останется!

– Да он, Князь, первый начал, – выступил вперёд низкорослый, под правым глазом у которого уже растёкся синяк и нос припух. – Мы со Шнырём у его курить сшибанули, а он полез…

Мужик вышел из калитки и внимательно посмотрел на Илью. Парень глаз не отвёл, хотя взгляд у мужика был тяжёлый, сверлящий.

– Так было?

– Примерно да, – глухо ответил Илья. – Однако этот шибздик не договаривает. Я дал сигарет, а они давай стращать: мол, денежек не отдашь – костей не соберёшь. А у меня вот-вот теплоход, и денег осталось всего на билет. – Илья перевёл дыхание и кивнул в сторону мордатого: – У этого так вообще финка была в кармане. Не успей я ему врезать, сам бы получил пику в бок.

– Складно лепишь. – Мужик ухватил толстыми в наколках пальцами своё лицо за квадратный подбородок. Илья увидел на внешней стороне ладони зелёный полудиск солнца с лучами и машинально прочитал понизу: «СЕВЕР». Мужик с минуту помолчал и жёстко бросил стоявшим всё так же с колами парням: – Поделом умылись! Теперь валите отсюда, пока ноги не повыдергал. Доски верните в забор. Проверю. – Мужик проследил, пока те не исчезли за поворотом, и повернулся к Илье. – А ты чего стоишь? «Заря» никогда не ждёт. Герой, твою мать, – скупо ругнулся и смягчил свой надтреснутый бас в полуухмылке: – Давай-ка, парень, ноги в руки – и скачками на пристань.

– Спасибо вам! – Илья благодарно кивнул мужику и, уже поворачиваясь, чтобы бежать на берег, поймал глазами поверх ограды крыльцо дома и опёршуюся худым плечом на крашеный столбик знакомую по самолёту старушку, которая, заметив, что парень её видит, подняла свою крошечную ладошку вверх и приветливо помахала. Илья в ответ воздел обе руки над головой, крепко сомкнул ладони и с чувством потряс ими. Он всё понял.

В тёплых лучах позднеавгустовского солнца, недавно поднявшегося над иззубринами таёжных вершин на той стороне, бирюзовая поверхность реки ласково поблескивала. День обещал быть ясным. «Эх, еще бы ветерка, чтобы гнуса с мошкой сбивал! Была бы полная лафа!» – подумалось Илье, когда вместе с ребятами покидал автобус.

– Сегодня, мужики, у нас ответственное дело. – Бригадир окинул взглядом потягивающихся и разминающих плечи после долгого сиденья учальщиков. – С минуты на минуту должна подойти «Ангара», будет цеплять плот, а наш катерок, вон гляньте – уже на рейде. Как только буксир оторвёт плот, наша задача – подплыть на «Костромиче» к чалену и подогнать того, чтобы закрепить тросами в конце плота. – Овчаров растянул губы в отеческой улыбке: – Это я поясняю специально для Алькова и тех, кто еще не проснулся. Отправим сегодня плот, при закрытии нарядов успею оформить его августом – вот вам и премия, да не копейки, а сами знаете какая – хрустящая!

Бригада мигом оживилась:

– Ну и чё тогда сопли жевать?

– Пошли, мужики, подналяжем!

– Такую капусту да не срубить!

Быстро сбежали к такелажному складу, разобрали троса, ломы, кувалды, сжимы, топоры. Дружной ватагой направились на рейд. По трапам мимо женщин и подростков, разбиравших завалы и сопровождавших пиканками брёвна по воде, прошли к приставшему с краю запани «Костромичу» и загрузили инвентарь на рифлёную металлическую палубу. Илья и Саша прямо с плеч просунули под леерами несколько принесённых жердей и плах. При закреплении чалена тоже лишними не будут.

Илье до сих пор с чаленом работать не доводилось, да и видел-то его лишь издали, когда они на катере пару раз проплывали мимо тогда еще строящегося квадратного плотика с нарощенными бревенчатыми бортами. Мастерила его бригада плотников. Стукоток топоров стоял на всю реку.

Еще одно обгоревшее чалено он наблюдал едва ли не каждый божий день: прихваченное канатом к толстому пню, оно болталось у крутого берега как раз напротив носа их плота. Но это чалено было настолько обожжено, что больше предсталяло собой сдвинутые обгорелые руины брёвен, нежели плавучее пристанище, каким его описывали учальщики.

Как-то на досуге мужики растолковали Илье: в прежние годы, когда плоты еще гоняли самосплавом, без буксиров, чалено служило для плотогонов походным домом и своеобразной рулевой. На подогнанных вплотную друг к другу брёвнах ставились палатки, а то и дощатые времянки, делалось безопасное место под очаг, отдельно складывался запас дров. Сзади на мощный вертлюг крепилась гигантская, отёсанная сбоков жердь – руль. Здесь же хранились пиканки, вёсла, шесты и прочий инвентарь.

Теперь, когда сплав механизирован, казалось бы, и надобность в чаленах отпала, но это только на первый взгляд и скорее для тех, кто, как говорится, не в теме. Ведь чалено – это не только плавучий дом для плотогонов, у него еще и прямая функция: при сплаве не дать плоту сложиться вдвое, чтобы тут же не развалиться и не рассыпаться на бурных ангарских порогах, с острыми скалами и заломами, часто и опасно торчащими из воды.

Сентябрские деньки облетали, как жёлтые листья с берёзы-вековуши, укрывавшей шелковистой тенью половину крыши столовой. Работы на рейде сворачивались. Ребятишки, помогавшие взрослым на сортировке, в конце августа получили заработанные деньги, купили себе обновки к школе и теперь, сидя за партами, лишь иногда вспоминали свои горячие летние будни. Женщины раздёргивали последние завалы, сопровождали остатние брёвна до лебёдок, где они стягивались в тугие пучки и отправлялись на чистую воду. Учальщики, как обычно, наращивали плот. Вскоре он был сформирован и готов к отправке. Ждали буксир.

Расположенный между рейдом и Таёжнинской пристанью верхний склад вот уже несколько дней как прекратил стравливать напиленные брёвна в Ангару. Теперь привезённые из тайги хлысты будут раскряжёвываться, сортироваться и храниться в штабелях до сплава будущего года. Лишь малая доля из них и только на срочные нужды будет вывозиться по зимнику в Лесосибирск – рентабельность от автомобильных перевозок почти нулевая, так как расстояние не одна сотня километров, да и дорога, пусть и по замёрзшей реке, ненадёжная, рисковая.

Накануне утром на рейд приехали мастер участка Свинкин и директор Галайбеда. Поздоровавшись с учальщиками, они, захватив с собой бригадира, уплыли на «Костромиче» вниз по реке.

– Поехали плот смотреть, – пояснил Илье Саша.

– А чего его смотреть? – не понял Альков. – Он вот он весь, как на ладони…

– Илюша, там ниже, за поворотом, к берегу прицеплен другой, подтопленный плот. Его отправляли одним из первых, еще по весне, да торопились, херово скрепили, он и «затанцевал» на волнах. Начальство испугалось и приказало отвезти его к берегу до лучших времён. – Саша по привычке поправил выбившийся из-под кепки чуб и усмехнулся: – Видно, настали для нас эти самые «лучшие времена». Ты хоть представляешь, как за три месяца набухли от воды и потяжелели пучки? Половина из них сейчас – это как есть топляки. Пупы на нём точно сорвём! – Парень в сердцах чертыхнулся: – Хотел же, дурак, с первых чисел сентября в лес уйти, в сучкорубы вернуться. Цел бы остался!

– Чего разнюнился, Сашок? – решил подбодрить товарища Илья: – Говорят же умные люди: «раньше смерти не помрём». Посмотрят, оценят, может, и оставят зимовать или вообще раздербанят…

– Кто же его раздербанит! – не унимался Саша. – Я вчера после работы забежал в контору, слышал, как экономистка ругалась на весь коридор, что, мол, запороли план по сплаву, и теперь шиш вам, а не квартальная премия…

Пока же они с дочерью сидели в мягких, уютных креслах и смотрели какой-то современный импортный фильм. Зал крохотный, экран огромный, звук бешеный, хруст от попкорна шуршаще-чавкающий, не дающий сосредоточиться и погрузиться в просмотр и сопереживание героям картины.

Илья лет пятнадцать назад последний раз бывал в кинотеатре, еще старом, просторном, советском, где кресла расположены полукругом снизу-вверх. Там экран не лез в глаза, как этот, а был удалён на то достойное расстояние, что не утомляло и не раздражало зрителя.

– Доченька, я, наверное, безнадёжно устарел, – виновато сказал Альков и пожал плечами, когда они вышли из тесного кинозала в фойе. – Но давай в другой раз пойдём куда-нибудь на выставку или в парк, а это – не моё. За какой-то час так устал, будто всю ночь фуры загружал.

Дочь понимающе кивнула:

– Ладно, папуль. Придумаем что-нибудь другое. Это же Москва! А пока пойдём купим тебе новый сотик, этот твой такой старый, да еще и весь в трещинах…

– Мне-то с ним хорошо, он лёгкий, удобный и размером, как спичечный коробок. А главное – надёжный. – Илья улыбнулся: – Я тебе, доча, не рассказывал, как однажды, года два назад, тонул с ним в Ульбе?

– Нет, не слышала…

– Я тогда, помнишь, в июле домой ездил в отпуск. Малины по склонам на вырубках – тьма, вся крупная да сладкая! Туда-то я прошёл вкруговую по Кедровскому мосту; набрал ведро, плотно перемотал тряпкой крышку, чтоб малина не высыпалась, убрал в рюкзак и надумал сократить путь, не огибая гору, а напрямки через реку. На берегу подобрал черенок берёзовый и полез в Ульбу, а вот место для брода выбрал неудачно, по которому раньше ни разу не переходил. Валуны и плиты торчали из воды, волны между ними, течение с ног сбивало, но я ставил перед собой палку, опирался, делал шаг за шагом. Уже подошёл почти к середине, и тут провалился в яму по пояс. Меня и понесло на камни. А ниже узкий створ, острые скалы кругом, вода от скорости чуть не кипит. Пытаюсь встать на ноги, бьёт под колени и дальше волокёт. Но я ведь вырос на этой реке; хлебанул маленько, конечно, но выбрался на тот берег перед самой горловиной. Место это, дочушка, мы в детстве уважительно звали Девятым валом, много здесь разбилось в щепки наших плотов и перевернулось накаченных автомобильных камер! Я – весь мокрый, сотик был у меня в летней безрукавке, в нагрудном, застёгнутом на «молнию» кармане. Достал свой «NOKIA», а монитор уже тогда был в паутине от трещин. – Илья опять улыбнулся и пояснил: – Я ж тебе, доча, говорил, что я кондовый и древний, поэтому и телефон мне нужен именно только как средство связи: позвонить, отправить эсэмэску, а игры, всякие там приколы и прочие забавлялки – это не ко мне. Да и потом, у моего имелась одна замечательная особенность: милый женский голосок извещал о том, который час. Цифры на нём мелкие, без очков не различить, а тут всё тебе, как на блюдечке с голубой каёмочкой. Скажу только – для меня очень уж это удобно. И вот достаю я сотик, гляжу на экран, а там вода поплёскивает, как в аквариуме. Ну всё – пропала техника! Но перед тем как выбросить этот пропащий телефон, я почему-то на прощанье вздумал нажать на кнопку «говорящие часы». На удивление, экран загорелся, тогда я жму на привычное слово «выбрать», и, к моему несказанному удовольствию, приятный женский голос ласково произносит: «13.45». Всю оставшуюся дорогу домой я держал в руке свой сотик перевёрнутым вниз экраном, чтобы стекала вода. И ты представь, даже не вскрывал его. Всё и так высохло. Потом, правда, ронял его случайно пару раз, он рассыпался на детальки, я собирал его снова, и хоть бы хны! Не телефон, а чудо!

– Папуль, это всё просто замечательно, но, согласись, неприлично его кому-нибудь показать. Скажут – что это за бомжатник такой! Разбитый, весь в трещинах!

– Ладно, уговорила! Пойдём посмотрим чего-нибудь новенького. Я бы хотел, чтоб он был, как и мой – компактный и лёгкий.

Они перешли по подземке на другую сторону Беляевской площади и очутились перед сверкающими на лёгком морозце огромными окнами и витражами торгового центра.

Не успели зайти в отдел сотовой связи, как им навстречу выпорхнули – по-другому и не скажешь! – два элегантных парня в тёмных строгих костюмах, в крахмально-белых сорочках, при галстуках, с бейджиками на лацканах и с приклеенными улыбками на лицах.

– Здравствуйте! Что желаете? – бодро и заученно обратились парни к дочери, каким-то шестым чувством, так свойственным цыганам и торговым людям, уловив, кто здесь главный.

– Мы бы хотели посмотреть телефон папе. Современный и надёжный.

– Доченька, погоди-ка, – не стал молчать Илья. Он извлёк из кармана свой сотик и показал его на ладони продавцам. – Видите, ребята, трещины? У вас есть такие же экраны, чтобы заменить?

– Да вы что, папаша, – не сдержали ухмылки лощёные купчики. – Эта «NOKIA» такая допотопная, что и захочешь, а не вспомнишь! Таких, папаша, лет восемь как не делают…

– А почему? Она ж надёжная, как танк Т-34, – пробовал пошутить Илья. Однако парни шутку не приняли, то ли они не знали, что такое наша легендарная «тридцатьчетвёрка», то ли чувство юмора не было прописано в прейскуранте их услуг. Но Илья не отступал: – А не подскажете, ребята, где кроме как у вас можно найти примерно такой же сотик, как мой? Или хотя бы обменить стекло на мониторе?

Парни быстро переглянулись. Илья перехватил их взгляды и понял, что он со своими нелепыми вопросами для продвинутых продавцов с этой минуты тоже перешёл в разряд ископаемых.

– Поверьте, папаша, ничего подобного вы нигде не найдёте, – прозвучал вежливый ответ. – Такая марка давно снята с производства, как неоправдавшая себя. От неё одни убытки.

– Та-ак, – догадался Илья и повернулся к дочери: – Поняла, Маришенька, как обстоят дела?

Буржуям не выгодно, чтобы изделие долго и верно служило покупателю. Они бац – и вышвырнули его с пресловутого рынка. А взамен клепают тысячи одноразовых поделок. К примеру, у тебя какой уже по счёту сотовый?

– Шестой или седьмой, не помню точно, – сказала дочь. И в оправдание добавила: – Ты пойми, папуль, они с каждым разом усовершенствуются. Функции появляются новые…

– Да разве я против нового? Понятно, что всё это нужно не только молодёжи… Прогресс никто не отменял. Но не все же крутые программисты, есть же и такие, как я. И у нас тоже должна быть своя ниша. Или я не прав?

Девушка пожала плечами и примирительно улыбнулась.

– У нас, папаша, и для таких, как вы, имеется целый стеллаж, – напомнили о себе вежливые продавцы. – Давайте пройдём. Вот видите, – они достали из-за стекла продолговатый с армированными гранями и монитором во всю плоскость телефон. – Небольшой, кстати, последней марки.

– Но у него же нет кнопок! Этот мне не подойдёт. Нужен удобный и противоударный. В тайге и горах мало ли что может случиться…

– А-а!.. Так бы сразу и сказали, папаша. – Илья поморщился – чего это ребята заладили, как попугаи: «папаша да папаша», точно в родственники набиваются. Ну, да ладно. Если нравится, пусть бубнят. Те и продолжили: – Специально для вас, папаша, есть американский телефон «Caterpiller». Аккумуляторной зарядки хватает минимум на десять дней. Корпус из нержавейки, как вы и хотели – противоударный. Гарантия на год. – К приятному изумлению Ильи, парни, оказывается, способны были и пошутить, пусть и несколько неуклюже: – А если вдруг вам встретится в ваших горах медведь, так вы его запросто можете убить нашим телефоном! Вот попробуйте – сколько он весит!

Илья усмехнулся, принимая и проверяя на вес в руке «Caterpiller». Килограмма два с половиной, не меньше.

– Ребята, а вы когда-нибудь видели живого медведя, не в зверинце, а на воле?

Те переглянулись и отрицательно покачали аккуратно постриженными головами.

– А мне доводилось. И не раз! Скажу вам, мальчики: наш Миша – зверь еще тот! Он это ваше американское оружие одним коготком расщёлкнет, как орешек. – Илья по-отечески оглядел молодых людей и закруглил разговор: – Тоже мне нашли рогатину! Да и к чему мне в рюкзак эта лишняя железяка? Амеры-то её небось тоже не на себе таскают, а в машинах возят? Пойдём, доча, на свежий воздух. Брать ничего пока не будем. Не наш день.

– Прикольный папаша!

– Да, Владик… Жесть! – услышал Альков у себя за спиной, когда они с дочерью покидали салон.

Вышли на улицу и сквером отправились в дочерино общежитие. Илье вдруг вспомнилось…

…На покатое седёлко Сержинского белка Илья с Кузьмой Михайловичем Лепеховым, старым таёжником и отменным знатоком окрестных гор, выбрались ближе к полудню. Подъём они начали с давно заглохшего плотбища у подножия Буяна, перепрыгнули по камням через смирившийся к августу ручей Дурной и углубились в заросли.

Впереди шёл, по грудь скрываясь в траве и приминая ядовито-жёлтые метёлки кукольника-черемицы, Михалыч. За ним Ра, чёрная, с белыми лапами и боками, чрезвычайно сообразительная и умная лайка. Илья замыкал этот небольшой отряд. Вот Михалыч остановился и обернулся:

– Глянь-ка, Илюша: медвежья тропа.

Поперёк их пути по направлению к черемушнику на недальнем выпуклом косогоре уходила широкая примятая полоска. Причём кисточки цветков, стебли и продолговатые листья травы по краям выглядели так, словно бы их накануне заплетали в косички.

– Ты же знаешь, медведь косолап, и таким вот своим ходом он и перевязывает тонкую зелень. – Михалыч улыбнулся: – Так что медвежью тропу с любой другой уже не спутаешь.

Минут через пятнадцать карабканья по крутой лощине путники оказались в берёзовой роще, белоствольные, могучие деревья которой ровными и правильными рядами уходили вверх, к скалам.

– Михалыч, – переведя дыхание, окликнул друга Илья и, огладив рукой ближайший белый с чёрными поперечными полосками ствол, задумчиво произнёс: – А ведь среди них точно есть и мои питомцы. Лет тридцать пять назад мы с одноклассниками ездили сюда на посадки. Почти весь май провели в горах. По бороздкам на специально распаханных склонах ходили по двое, почти всегда – парень и девушка. У меня в руках был меч – это что-то вроде лопатки с узким заострённым лезвием, а у напарницы мешочек с саженцами-двухлетками. Вонзаешь в землю лезвие, отгибаешь его, получается конусное отверстие. Вытаскиваешь меч из земли и втыкаешь чуть позади. Подруга кладёт в лунку саженец. Ты придавливаешь его землёй. И всё – готово. Шефы, Пихтовский лесхоз, нам тогда даже заплатили за работу. Я на эти деньги, помнится, купил себе кеды, в них удобней лазить по скалам и шариться по тайге.

– Ты, Илюша, рассказал, будто и про мою юность, – с чувством сказал Михалыч. – И мы в мае классом выезжали в тайгу на посадку кедра. Однако у нас были не мечи, а штыковые лопаты. Рыли квадратную ямку, корешок кедрового саженца был обязательно с землёй, для того чтобы сберечь и самые тонюсенькие отводки, и чтобы пересаженная кедрушка меньше болела. Укладывали аккуратно, засыпали грунтом и притаптывали. Лесники потом говорили учителям: приживаемость на школьных участках оказалась одной из самых высоких.

Обогнув обросший понизу кедровым стлаником, словно роскошной бородой, останец, таёжники выбрались на седёлко Сержинского белка. На склоне, с той стороны находилась одна из многочисленных черничных «знамок» Михалыча, что чернильно-рыжеватым ковром расстилалась по логам и на мшелых выступах. Только начали пличками грести ягоду, как Ра спугнула из черничника чёрную, величиной с крупного дрозда, но тупоносую и короткохвостую птицу. Та уселась невдалеке от мужиков на листвяжную сухую корягу. Илье показалось, что толстый клюв у неё окровавлен, и птица поранена собакой. Михалыч скомандовал лайке, чтобы та не трогала птицу, и Ра покорно отошла в сторонку.

А птица-то людей, как выяснилось, вовсе и не боялась, и клюв её был измазан не кровью, а подавленной черникой. Это был щур, и он, наверное, прежде не встречал человека, поскольку уже через минуту вновь нырнул в траву рядом с Ильёй. Собиратели, не сговариваясь, перешли на соседнюю черничную полянку, оставив эту новому знакомцу-щуру.

Нагребя по ведёрку отборной ягоды, таёжники прошли с километр по петляющей по хребту тропинке, спустились в ложбину и выбрались на плато, на старую дорогу, выстланную осколками плит, отчего она местами напоминала брусчатку на Красной площади перед Кремлём.

Вокруг цветущие луга, величественные кедры, пластинчато-выпуклые скалы. На все стороны, докуда хватало глаз, алтайские горы расходились окаменевшими зелёными, синими и стальными изломанными бурунами и волнами. Илья почти физически ощутил, как время и пространство вдруг начали таять, подобно тому, как тают в небе лёгкие облака. И только свежий ветер, этот непременный на вершинах и необходимый (сдувает надоедливую мошку) ветерок радостно принялся целовать Алькова в обветренные губы. И это был поцелуй веков.

Илья в какое-то мгновенье чутко расслышал тяжёлый скрип деревянных колёс монгольских повозок, и ему вдруг явственно привиделись в знойном плавающем мареве вереницы пленников и полонянок, русоволосых и голубоглазых, босых, в рваных полотняных рубахах. И здесь же, без всякого перехода таёжник расслышал ржание боевых коней, донёсшееся оттуда, где дорога делает изгиб и прижимается к скалистой гряде, неровные камни которой сложены в виде крепостных стен.

В поднявшемся пыльном смерче Альков отчётливо разглядел фалангу Александра Великого, на секунду он даже зажмурил глаза от нестерпимого блеска медных витых шлемов. Но мгновенье – и наваждение растаяло. Илья покачал непокрытой головой: «Привидится же чёрт-те что!». И здесь же засомневался, потому что сегодня никто уже не скажет утвердительно: была ли эта горная местность свидетелем того, что только что Илье приблазнилось? Как сказать… Альков помотал головой. А может быть, все эти видения всего лишь от того, что перегрелся на жарком солнышке, поскольку панамку-то свою он как продел на привале под ремень на плече, так и забыл о ней, пока не напекло затылок. Ладно еще хоть солнечный удар не хватил!

Спустя четверть часа друзья свернули с дороги и наметили сквозь редкий кедровый стланик и колючие вересковые островки идти напрямую. Резвая Ра побегала по альпийскому лугу и выгнала из травы трёх рябчиков. Птицы прыснули в разные стороны. Лайка покрутила мохнатой головой, соображая, за какой из них погнаться, да и, вильнув хвостом, бросила эту затею и переключилась на своё любимое занятие: загонять на кедры и пихты юрких бурундуков и белочек и самозабвенно облаивать.

Илья вспомнил, как днём раньше, продираясь по лощине в смешанном лесу, они случайно одного за другим подняли два выводка глухарей, хоронящихся в высокой траве. Сначала четырёх, бесполезно побегав за ними – птицы уже были на крепком крыле – следом аж шестерых серых жирных, каждый весом до трёх килограммов, молодых глухарей; но Михалыч в нынешний поход ружья не взял – на что в горах этот лишний груз, когда не сезон, а в руки кто же сам-то добровольно дастся?

На северном склоне хребта между утёсов-останцев блеснула овальная линза-снежника. Хорошо томительным и жарким полднем пройтись по дышащему холодком этому вечному гигантскому сугробу, усыпанному мелкими оплавленными шариками спёкшихся на солнце льдинок!

Насладившись прохладой, таёжники продолжили своё карабканье на очередное горное седёлко, где между мареновых валунов рыжели черничники, темнел своим багровым листом ядовитый горец, ржавели увядшие лопухи ревеня, солнечно поблескивали изящные цветки северной пальмиры, чешуйчатыми коврами зеленел бадан-чагыр.

Расторопная лайка, как всегда, забежав вперёд, выгнала из-под скал девять полярных куропаток. Тяжело поднявшись в воздух, они, едва разлетевшись веером, тут же попадали в траву. Птицы были желтоватого окраса, хвосты и крылья в белых манжетах.

– К зиме эти жительницы нашего высокогорья вылиняют и станут совершенно белыми, – пояснил Михалыч с восторгом наблюдавшему за куропатками Илье. – Ра, ко мне! – приказал Лепехов собаке. Та, приопустив свой хвост крючком, с виноватым видом подошла к хозяину. – Их, Илюша, даже и здесь, на двухкилометровой высоте, осталось не так и много. Полярные куропатки давно уже занесены в Красную книгу. Мы с мужиками их не трогаем, чтоб хоть немного восстановились…

За разговором путники перевалили очередной скалистый бугор. Вот здесь-то их и поджидала главная встреча. Почти одновременно они заметили на щебнистой возвышенности сидящего крупного медвежонка. Он увлечённо смотрел на изрезанные почти отвесными, с редкими мраморными выходами по логам, отроги Сметанинского белка, громадно вздыбившиеся напротив, через ущелье, за водоразделом реки Кедровки.

А буквально в следующее мгновенье таёжники увидели другого медвежонка. Он на четырёх лапах косолапил ниже возвышенности по россыпям, поперёк движению ягодников, метрах этак в двадцати пяти. И направлялся прямо на лайку, невидимую ему из-за нагромождённых каменных плит. Ра до самых мохнатых кончиков своих аккуратных ушей была поглощена охотничьими делами: с азартом разбрасывала землю из барсучей норы.

Ветерок струился с востока, от медвежат; людей и собаку они учуять не могли. Но лайка-то на пути! А ведь где-то рядом в скалах отдыхает мать-медведица! Ра, увидев медвежонка, непременно залает, он побежит к матери; разъярённая медведица – кинется на собаку, та, ища спасения, к Илье и Михалычу, а у них лишь берёзовые посохи, два перочинных ножичка да паевки за спиной. И не то что рощи, а даже ни одного кедра поблизости, куда бы можно было забраться в случае чего. Илья с горечью усмехнулся: – «Ну, точно – мы здесь, как три волосинки на лысине! Ситуация… Веселее и не придумаешь!»

Михалыч громко закричал, чтобы привлечь к себе внимание косолапящего медвежонка. Тот услышал, остановился, повернулся в их сторону. Старый таёжник вскинул руки вверх и замахал: «Ступай, мол, прочь, бедолага толстопятый!» Медвежок, как показалось Илье, обрадовался этим жестам, скорее всего, приняв махание за приглашение к игре.

Зверь встал, переминаясь, на задние лапы, и, пританцовывая, вытянул вверх над собой передние. Прежде таких красавцев Илья и не видывал! Сам сжелта-бурый, опушок по груди и животу чёрный, на шее крохотный белоснежный галстук. И весь-то медвежонок такой чистенький, опрятный, ухоженный. Рост где-то за метр пятьдесят.

С минуту зверь постоял, словно демонстрируя себя окружающему миру и этим непонятным двуногим, что с какими-то объёмистыми коробами за спинами и палками в руках глазели на него. Пару раз махнул в ответ на энергичные взмахи людей и вдруг, упав на все четыре лапы, ловко и весело побежал по россыпям навстречу таёжникам. Надо было срочно уходить…

Что мужики и сделали, весьма резво обогнув косогор и забрав от недоразрытой барсучьей норы свою спасительницу Ра. На ходу Илья беззвучно ухмыльнулся: «Вот уж когда действительно – молчание золото!» Напоследок Альков оглянулся – не бежит ли за ними этот любопытный медвежонок? Однако Михалыч, перехватив взгляд спутника, успокоил:

– Мы, Илюша, теперь вышли на такое место, откуда ветер дует уже в медвежью сторону. Мать давно нас учуяла. – Лепехов с усмешкой в голосе пояснил: – Ведь мы, люди, самые пахучие, если не сказать больше, из всех существ в лесу! За версту воняет! Поэтому она, скорее всего, теперь уж увела детёнышей вниз по ущелью, в тайгу и скалы. Подальше от нас.

– Одно мне непонятно, – помолчав, добавил матёрый охотник, – почему с ними не было пестуна, годовалого молодого медведя? Он ведь с матерью и второе лето, почти до снегов пасётся рядом. И только в середине осени, перед залеганием в спячку медведица его прогоняет в самостоятельную жизнь. И тот уходит в заранее приготовленную берлогу. Хотя постой-ка, Илья, – вдруг оживился Михалыч. – Глянь на тот вон склон! Ишь, как поспешают красавцы!

Таёжники как раз поднялись на обзорную площадку гребня, с которой – посмотри хоть влево на ущелье и Сметанинский белок, хоть вправо, на усыпанное мареновыми валунами урочище ручья Дурного – всё великолепно просматривалось. Вид открытый и завораживающий.

Именно в эти минуты по зубчатому, уходящему вниз к реке Кедровке безлесому склону торопливо спускались четверо отлично видимых отсюда медведей. Впереди косолапила мать, крупная и толстая; за ней живо поспевал пестун, зверь поменьше, но тоже подвижный; а двое знакомцев-медвежат, будто соревнуясь: кто кого обгонит, бежали сзади.

– Уводит подальше от греха, – со знанием дела промолвил Михалыч и обернулся к спутнику: – Вишь ты, ошибся я: годовалый-то с ними. По всему, в скалах с мамкой дрых. Ну а нам, Илья, в другую сторону…

– А она не передумает? – машинально спросил Альков.

– Теперь уж нет, – ответил товарищ. – Если сразу не ломанулась, значит, видов на нас не имелось. Да и сытый зверь редко набрасывается. Они ж не люди!..

В начале мая Альков перевёлся с участка погрузочных работ слесарем в цех приёмки, расфасовки и хранения подсолнечного масла. Илья повёлся не только на отменную зарплату – всегда было любопытно узнать что-то новенькое, проверить себя в необычных обстоятельствах, да и положа руку на сердце – хотелось перемен. Их он и получил сполна.

Если на прежнем месте в ходу были две основные операции: разгрузка и погрузка вагонов и фур, то здесь работа более разнообразная и включала в себя много интересного и, как ни странно, денежного.

К примеру, зачистка циклопических резервуаров, вместимостью под тысячу тонн, для хранения постного масла. Баки эти, иногда их еще называли танками, опоясанные по внешнему периметру узкой решётчатой лестницей, полуокружно уходящей от изножия наверх к задраенному люку на покатой крыше и двумя круглыми отверстиями по бокам у самой земли, выглядели необыкновенно пузатыми. Они находились между главным корпусом и пакгаузами перед подъездной железнодорожной линией, на которую подавались цистерны с подсолнечным маслом и вагоны, доверху забитые мешками с сахаром.

Зачистка выкачанных до донышка ёмкостей и была так называемым «калымом». Приведение в порядок одного резервуара оплачивалось двумя тысячами рублей, не проходящих по бухгалтерии. Из каких фондов они изыскивались – это, как с ухмылкой приговаривал мастер:

– Дело не ума слесарей. Для вас главное, что платят тут же и – наличными.

Начальник цеха однажды, вроде бы в шутку, предложил Алькову дополнительно заработать денег:

– Но работа, скажу тебе сразу, грязная. – Михаил Георгиевич задумался и с сомнением в голосе сдал назад: – Да это я, скорее всего, так – пошутил… Ладно, проехали.

– Почему проехали-то? – вскинулся Илья и непроизвольно вытянул перед собой руки ладонями кверху. – Видите, вполне приличные мозолистые грабли.

– Не в этом дело. Тебе ведь уже за пятьдесят. Возраст…

– А что возраст? – Илья усмехнулся. – Для мужика само то. Всё при мне. Сами же знаете – не курю. Дыхалка, как у пловца. – Альков, нутром почуяв, что дело выгодное, беззастенчиво принялся нахваливать себя: – Да и сам я отнюдь не хиляк, не про таких ли, как я, говаривали в нашей молодости: «морда ящиком и руки-крюки», впору поросятами шестимесячными об лоб шарахать!

– Ну-ну, разошёлся, Илюша. – Начальник погасил улыбку. – Завтра, с утра, и проверим. После раскомандировки подходи к ёмкости № 7. Мастеру я распоряжусь, чтобы всё показал и приготовил инструмент.

Солнечным утром у открытого бокового лаза в бак, из которого пованивало прогорклым подсолнечным маслом, Алькова уже ждали мастер и миловидная нормировщица.

– Ну что, Альков, готов к ударному труду? – после обмена приветствиями обратился к Илье мастер и, окинув мужика быстрым взглядом, недоверчиво покачав головой, вздохнул и, усмехнувшись, обернулся к нормировщице: – Сейчас, Валюша, будет представление. Сравни объём люка и фигуру нашего труженика. Спорим на шоколадку, что не пролезет?

– Ой, ну вы и скажете, Антон Сергеич! – смешливая, сама не худенькая, женщина в халате и косынке, задорно поддержала ехидное предложение мастера: – Чего там одна? Давайте уж на три шоколадки! – Ямочки на тугих румяных щёчках нормировщицы аппетитно блеснули в солнечных лучах. Женщина стрельнула серыми подкрашенными глазами на переминающегося с ноги на ногу слесаря: – Я в тебя, Илья, верю. А шоколадки, что выиграю, я, так и быть, поделю на троих.

– Я, Валентина, к сладкому не очень, – поддержал игривый разговор Илья. – Вот кабы поцелуйчиком, да взасос – я бы в любое ушко, как верблюд, пролез. Эт-то уж точно!

– Ишь ты, парень, раскатал губу! Всё бы так, да я ведь замужем. И Володька мой страсть какой ревнивый!

– Смотрю я, ты, Илюша, еще и паров масляных не надышался, а крыша-то поехала! Прибереги свою бешеную энергию… – Сказав это, мастер чуть отошёл в сторону, заглянул за овал ёмкости и, вернувшись, скомандовал: – Пора. Лезь в бак, а то вон уже две вакуумки подрулили и стоят у противоположного люка. – Антон Сергеич стал серьёзным. – Объясняю задачу. Они будут откачивать гущу, которую ты им – если, конечно, пролезешь – будешь сгонять со всего днища. Давай, браток, приступай с Богом!

Илья, пусть и не щучкой, но сноровисто пролез в люк, принял снаружи поданную мастером чуть удлинённую швабру с набитой понизу толстой резиновой полоской и, утопив по щиколотку сапоги в гуще, осторожно прошёл по скользкому полу к противоположному люку. И приблизившись, крикнул водителям, чтобы бросили шланг внутрь. Крик не весь ушёл наружу, было ощущение, что большая половина этого металлически-раскатистого звука гулким эхом разнеслась по пустой, циклопического размера ёмкости, пока не растаяла в темнеющей выси бака.

Первым откликнулся здоровенный, под два метра, мужчина, широкоплечий, с проседью в русой, аккуратно выбритой на скулах, бородке и благородным породистым лицом.

Принимая шланг, Илья еще подумал: «Смотри-ка, какая благообразная физиономия – прямо как у министра!» Водитель мельком глянул на незнакомого слесаря и тут же вернулся к машине включать вакуумный насос. Альков без какой-либо раскачки начал порционно сгонять масляную гущу к всасывающему в себя всё, что попадалось, ненасытно чавкающему отверстию гофрированного шланга. Масло было хоть и вязким, но жидковатым, и поэтому даже горячая вода, что для разжижения в своих цистернах-кузовах обычно подвозили эти же вакуумные автомобили, сегодня не понадобилась.

К полудню бак был подчищен и досуха вылизан, а в кармане у Алькова похрустывали две новенькие купюры достоинством по тысяче каждая. По дороге в столовую Илья предвкушал, как в выходные приедет к дочери и они отправятся потратить этот будто свалившийся с неба «калым» в кафе «Синдбад», что уютно укрылось под могучими дубами и тенистыми липами в студенческом городке. Там выбор кушаний всегда широк, а блюда ароматны и настолько вкусны, что их без какой-либо натяжки спокойно можно сравнивать с домашними.

На следующую смену Альков с напарником, недавно вернувшимся из армии Женей, непоседливым и подвижным, как ртуть, парнем получили наряд на перекачку подвезённого масла из железнодорожной цистерны в освободившийся танк. Залезли под вагон, соединили металлическую головку шланга с нижним клапаном, отвинтили заглушку, и потёк тягучий продукт по воздушному стометровому маслопроводу в многотонную ёмкость.

– Идём, Илья, пить чай, – сказал Женя, когда они выбрались из-под опустошаемой цистерны. У молодого напарника, как подметил Альков, была особенность – к коллегам любого возраста обращаться по имени, без всяких там прибавок «дядя» или «тётя», либо отчества. Хотя половина работников в цеху годились парню в отцы и матери. Исключение составлял один лишь начальник Михаил Георгиевич, которого парень величал, как положено, и, как опять же подметил Альков, малость побаивался. Видать, такая нынче молодёжь американизированная пошла, что ей не до уважения к старшим, не до традиций. Хотя как сказать…

В работе Женя был предупредительным, старался сделать больше сам; Илья не помнил случая, чтобы парень где-то отлынивал, увиливал от трудностей. И эта старательность напарника Алькову импонировала, потому что он и сам по жизни был таким.

– Евгений, чайку подогрей, – раздалось из-за спины от двери, когда Илья, выпив вторую кружку, отодвигал порожнюю посудину на середину стола, ближе к открытой сахарнице и пластмассовой корзинке с печеньем. Вчерашний, высокий, как коломенская верста, и широкий, как шкаф, мужчина-водитель прошёл через бытовку, опустился на свободный стул и шумно выдохнул: – С восьми часов откачивали отстойник – думал, помои эти никогда не кончатся! Но вроде бы всё. Сейчас грузчики зачищают днище на сливе. Это они сдуру ветоши и бумаги туда наскидали.

– А я, Лёня, что говорил? – резво встрепенулся напарник. – Я Антону, когда он на нас попёр, сразу влепил, что мы с этим отстойником отродясь и близко не стояли. А он мне: «То да сё, а может, это ваш новичок еще не разобрался, что к чему, и напортачил». А я ему так и отрезал: ищи в другом месте!.. Нашли-то хоть как?

– Да вечером же на пересменке и поймали одного грузчика. До мусорки от складов тащиться далёко, вот они и приспособились: за угол завернут, вывалят, и – назад с пустым ведром.

– А эти тупари, что – не могли врубиться, что засерают слив?

– Когда прихватили его, он что-то замямлил, что «мы, мол, думали – это помойка и, все сюда валят…» – Водитель усмехнулся уголками губ. – За это «валят» так и хотелось ему навалять, да сдержался. – Мужчина отхлебнул из пододвинутой к нему кружки крепкого чаю и повернулся к Алькову. Илья обратил внимание на любопытную наколку на внешней стороне правой ладони водителя: пара миниатюрных, но хорошо прорисованных боксёрских перчаток на зелёном шнурке, такие обычно висят на стенах в спортзалах рядом с рингами. – Давай знакомиться, дружок. А то вчера некогда было. Я, как ты уже слышал, Леонид, по батюшке – Николаевич. Теперь твоя очередь.

– А я Альков, – невпопад назвал свою фамилию Илья. Его как-то сбило с толку несколько фамильярное «дружок». Что-то было в этом слове снисходительно-покровительственное, в чём Альков, как он сам полагал, уж точно никогда не нуждался. Однако нотки добродушия, проскользнувшие в устах великана, обезоруживали и располагали к этому человеку, потому-то Илья и продолжил миролюбиво: – Зовут Ильёй, по отчеству Семёныч. А фамилию свою редкую я тебе уже сболтнул.

– У меня тоже редкая. – Мужчина весело посмотрел собеседнику в глаза, словно готовя того к чему-то неожиданному, но хорошему. – Лапочкин.

– Да ну? – невольно со смехом вырвалось у Ильи, и он, мысленно одёрнув себя за несдержанность, быстро поправился, извинительно произнеся: – Я не хотел, Леонид Николаич, само вырвалось.

– Не ты первый, кого это потешает…

– Ну, да ты сам понимаешь. – Илье начинало нравиться общение с этим великаном, и он охотно пояснил: – Как далеки друг от друга форма, то есть твоя фамилия, и содержание… – Альков руками, насколько смог охватить, очертил вокруг себя свободное пространство и широко улыбнулся: – Оно ведь потянет не меньше чем на сто двадцать килограммов?

– Сто тридцать пять, если быть точным. А в тебе, Илюша, сколь?

– На двадцать кг меньше твоего. Да ведь и ростом я пониже примерно на такую же цифру, да вот только в сантиметрах.

– Однако ж ты тяжёл для своих – 175–177. Даже на вид…

– Косточка-то крестьянская, трудовая. Ничего полого, никаких пустот природой в ней не предусмотрено.

– Батька мой, Николай Леонтьевич, тоже из деревни, из-под Вологды. – Леонид Николаевич помолчал, отхлебнул чая и усмехнулся своим мыслям: – По твоему раскладу, Илья Алексеич, я должен весить не менее ста семидесяти. Выходит, косточка моя, как ты говоришь, полая изнутри.

– Да уж не знаю, что и сказать. Помнишь у Высоцкого: «Жираф большой – ему видней»! Ничего не напоминает? – опять невпопад сморозил Илья.

Гигант в ответ промолчал, лишь сощурил голубые выразительные глаза свои, собрав морщинки вокруг них, и неопределённо покивал породистой головой. И было не понять: согласен ли он с этой неуклюжей шуткой или просто не считает нужным реагировать на неё.

На какое-то время в бытовке повисла неловкая пауза, и, чтобы как-то разрядить обстановку, Альков, как показалось ему, к месту вспомнил один забавный случай, произошедший с ним в дни его теперь уже недосягаемой молодости.

Тогда он с семьёй жил на Сахалине и работал редактором на областном радио. Обычно в середине недели в обеденный перерыв, когда другие сотрудники гурьбой спешили в соседнюю кафешку, Илья доставал из-под стола прихваченную из дома холщовую сумку со свежим бельём и свёрнутым в рулон распаренным с вечера берёзовым веничком и торопливым шагом спешил в общественную баню, что располагалась в двух кварталах от телерадиокомитета.

Обеденного часа только-только хватало парню посетить не менее трёх раз парную с раскалённым, оздоравливающим воздухом, поохаживать себя душистым веничком, освежиться под ледяными струями душа, намылиться и даже отдохнуть в просторной раздевалке предбанника.

И вот однажды сидит Альков, отдыхает после парной на окрашенной прохладной скамье, смутно напоминающей своей высокой спинкой и деревянными подлокотниками трон; у стены рядом стоят напольные весы, из тех, на которых в магазинах делают контрольный перевес ящиков с халвой и финиками или мешков с мукой и сахаром.

В это время вываливается из помывочного зала компания подтянутых и мускулистых молодых мужчин, шумная, весёлая, разгорячённая посещением парной.

– Степан Витальич, взвесь меня, – обернулся к крепышу высокий, с прилипшим ко лбу чубом мужчина. – Любопытно, сколько я потерял кило?

– Та-ак! Всего-то, Миша, семьсот граммов! – глянув за замершую металлическую стрелку-уточку и выбитые цифры в прорези бегунка на размеченной блестящей полоске весов, разочарованно обронил крепыш. – Говорил же тебе: посиди еще, попотей с пяток минут, может, и до килограмма бы сбросил.

– Ничё, наверстаю еще за пару ходок… В смысле, скину, – поправился высокий и отошёл присесть на свободное место.

Между тем оживление у весов продолжилось. Друзья крепыша подходили по одному, проверяли свой вес, и отходили кто с радостью, а кто-то и прямиком обратно в парную изводить лишние килограммы.

– Товарищ, – нейтрально обратился к крепышу и Альков. – Будь другом, взвесь и меня, грешного?

– А почему бы и нет! – весело откликнулся мужчина. – Вставай на весы, только посредине и на обе ступни равномерно. – Он смерил профессиональным взглядом спортсмена Илью с ног до головы. – Та-ак, ставим на восемьдесят…

– Надо бы сразу на сто, – попросил Альков. Не минуло и месяца, как проходил он в городской поликлинике ежегодный медицинский осмотр: флюорографию, невропатолога, терапевта и прочих. Рост у Ильи с шестнадцати лет как остановился на отметке 176 сантиметров, так и замер навсегда, зато вес за последние годы поднялся почти на треть: если в юности он составлял 75 кг, то после двадцати пяти, когда Альков, как отмечали знакомые, заматерел, его килограммы ушли за сотню. И ничего тут не поделаешь: жирка-то Альков еще не накопил – одни кости да мышцы, и выходит, что и сгонять-то нечего!

– Не шути, парень, и не занимайся приписками, – усмехнулся крепыш. – Уж поверь мне как врачу областной команды самбистов в тебе от силы восемьдесят два килограмма. Да и те сейчас, после парной – на чуть-чуть полегчали…

– А спорим на пузырь белой, – с полуоборота завёлся Илья, – сто один, как минимум.

– Да я, вообще-то, не пью, – нерешительно и медлительно, словно мысленно подыскивая, чем бы более ценным заменить водку, проговорил крепыш. Видно было, что в победе предстоящего пари он уверен абсолютно. И дело теперь оставалось за малым: подыскать достойный приз. Однако по выражению лица доктора несложно было понять, что в голову тому ничего путного пока не приходило, а здесь еще и друзья, с любопытством и задором, какие всегда случаются при подобных ситуациях, поторапливали крепыша:

– Давай, Витальич, не тяни быка за хвост! Ты можешь и не пить, а нам-то после баньки – помнишь? – сам Александр Васильич Суворов завещал: «Продай последние портки, но чарочку опрокинь!». А мы наставления наших прославленных полководцев ой как уважаем!

Ударили по рукам, и поехал бегунок по выбитым цифиркам. Отметка «80». Металлический клювик весов так и остаётся задранным кверху. Нехотя, будто через силу, крепыш переставил бегунок на «90». Клювик никак не среагировал. Среди сгрудившихся у весов спортсменов пробежал недоумённый ропоток. Между тем крепыш вынужден был двигать толстый бегунок дальше к роковой для него отметке «100». На этой цифре клювик лишь на мгновенье дёрнулся и опять замер выше контрольной полоски. Теперь спортсмены уже с нескрываемым интересом изучающе оглядывали Илью, будто выискивая спрятанную где-нибудь то ли под мышкой, то ли где в более укромном месте как минимум двухпудовую гирю. Да только сколько ни ищи, а что у голого-то найдёшь?

– А он, скорее всего, воздуху набрал полные лёгкие! – в полной растерянности не нашёл ничего другого произнести обескураженный крепыш, когда стрелка наконец-то выровнялась на отметке «103». И тут же спохватился: – Такого просто не может быть… Ну-ка, парень, опусти-ка и расслабь любую руку, а я подниму её, проверю. Да-а, тяжела! – Доктор подержал на весу узловатую левую кисть сошедшего с напольных весов Ильи и обернулся к товарищам: – Рекомендую. Пробуйте, ребята. А я пока оденусь да в магазин сбегаю. Долг платежом красен.

Вот и сподобился Илья впервые за полтора десятка лет взойти на трап пассажирского самолёта. Сегодня многое было в диковинку. Взять те же тщательные досмотры-осмотры:

«Ишь ты! Шмонают, как шпионов», – весело подумалось Алькову, когда выдёргивал из брюк поясной ремень с металлическими застёжками и доставал из карманов сотовый телефон и мелочь и складывал их в угловатый пластмассовый тазик. Проходя через дугу металлоискателя, усмехнулся: «Да, это тебе не Союз! Хотя и в те благословенные годы тоже всякое случалось…»

…Гудроновые швы между плит на бетонке размякли от жары и пованивали бензином. У широкого трапа Ил-62 толпились пассажиры, вылетающие из Новосибирска в Хабаровск. Илья Альков стоял в сторонке, он вообще по жизни не любил расталкиваться локтями, а здесь – тем более: в руке билет, где указано место; портфель с вещами и гостинцами сдан в багаж, можно и постоять на солнышке, пропуская вперёд тех, кому не терпится плюхнуться в удобное кресло в салоне лайнера. «Лететь четыре часа, еще насижусь», – лениво думалось Илье, пока он разглядывал попутчиков в надежде встретить кого-нибудь из сахалинских знакомых.

Вот группа курсантов с малиновыми погонами и моложавым бравым майором впереди дисциплинированно стоят и ждут своей очереди. Судя по всему, они из военно-политического училища. Есть такое в столице Западной Сибири. А вот пожилая цыганка в блузке и роскошной цветастой плисовой юбке. На толстой загорелой шее поблескивают крупные огранённые бусы, на запястьях серебряные браслеты, на пухлых пальцах перстни и кольца из червонного золота. Рядом с ней трое рослых, похожих на неё молодых цыган, скорее всего, сыновья. У самого трапа громоздится крупный мужчина в помятом костюме и с всклокоченной шевелюрой. «И ты здесь, – отметил про себя Альков. – Значит, и дальше лететь вместе».

Сегодня утром на аэродроме в Усть-Каменогорске, когда закончилась регистрация и пассажиры, вылетающие в Новосибирск, во главе со строгой сопровождающей направились к двухмоторному винтовому Ан-24, этот мужчина был настолько весел, что едва держался на ногах, однако при этом что-то пробовал напеть, размахивая руками, да всё не в такт.

Люди, находящиеся рядом, невольно отодвигались от него; и при подходе к трапу вокруг весельчака образовался своеобразный воздушный вакуум, незримо очерченный круг. Перед невысоким трапом с металлическими решётчатыми ступенями пассажиры расступились, пропуская его вперёд, но тут воспротивилась бортпроводница, перегородив мужчине доступ в салон самолёта.

– Вы пьяны, идите проспитесь! Я не имею права пускать на борт!

– Я не пьяный, а только выпивший, – задорно ответствовал весельчак. – Мы с друзьями немножко посидели в скверике. – Мужчина неожиданно икнул. – А вообще-то, я к маме еду! И кто вам дал право меня задерживать! Я буду жаловаться вашему начальству!

– Да жалуйся хоть в ООН! Отойдите от трапа, не мешайте пассажирам проходить в салон.

– Выходит, я не пассажир! – Покачиваясь, мужчина сунул девушке прямо в лицо свой билет. – А это, по-вашему, что? Я его сам нарисовал? Неизвестно чем бы закончилась перепалка, не протиснись к ним через толпу Альков.

– Успокойся, браток, – тронул парень за плечо разошедшегося мужчину. – Конечно же, лететь нужно всем. Особенно – к маме! Ты чуток помолчи, переведи дыхание. – Илья повернулся к бортпроводнице: – Давайте сделаем так: я возьму шефство над этим товарищем, проведу его, усажу в кресло, пристегну ремни. И в полёте прослежу, чтобы всё было в порядке. – Ну-у, если только так, – видно было, что стюардессе и самой не хотелось ни скандала, ни задержки рейса. – Пропускаю под вашу личную ответственность, молодой человек.

Илья помог мужчине преодолеть ступени, под руку провёл до места. Тот, едва коснувшись плечом спинки кресла, тут же захрапел и благополучно проспал весь полёт. Альков, постояв с минуту рядом, прошёл в хвост самолёта на своё место.

И вот теперь им опять лететь вместе. Получается, двойные земляки. Подойти, не подойти. Неудобно как-то. Да и по виду попутчика не скажешь, чтобы тот скучал без собеседника. Альков усмехнулся: если, конечно бы, с бутылочкой «красненькой» для поправки здоровья, то можно и подкатить к земляку, но обрадуется ли он, вполне возможно, что и не очень. Поскольку из городского, местных линий, аэровокзала, куда они приземлились, до всесоюзного Толмачёво, расположенного в предместьях Новосибирска, путь неблизкий и по дороге есть где и заправиться и поправиться. Однако принять какое-то решение Илье не удалось.

– Уважаемые пассажиры, – раздался звонкий голос бортпроводницы. – Экипаж приносит вам свои извинения из-за вынужденной задержки рейса по причине закрытия в связи с погодными условиями аэропорта города Хабаровск. Просим вернуться в зал ожидания. К вашим услугам поданы два автобуса.

В светлом, с высокими вертикальными окнами зале, куда они прошли через накопитель, людей заметно прибавилось. Были заняты не только все скамьи и низкие широкие подоконники вдоль стен, но пассажиры уже толпились и у мраморных колонн, а то и просто сидели на чемоданах на полу у регистрационных стоек.

– Что-то здесь не так. – Альков подыскал свободное место у высокого оконного пролёта, за которым хорошо просматривались привокзальная площадь, пульсирующий фонтан, а также сквер с фигурными скамьями и цветущими клумбами. – Вроде и на небе ни облачка, но почему-то не слышно рёва взлетающих самолётов.

– Слышь, земляк, – обратился он к прислонившемуся к стене коренастому парню. – Не пойму: заминка какая-то, что ли? Тишина, непривычная для таких мест.

– Только что объявляли о задержке всех рейсов подряд, – откликнулся сосед. – И якобы причина одна: неблагоприятные погодные условия. Шутники однако. Как может такое быть, чтобы по всему Союзу ливни и град, а в одном Новосибе – солнышко?

Аэропорт наполнялся людьми незаметно, но неизбежно. Становилось трудно дышать; потные, разгорячённые пассажиры и провожающие слонялись по этажам, толкались. Вдруг раздался резкий хлопок, следом посыпалась раздражённая ругань.

– Какого чёрта вы припёрлись сюда с этим пойлом?

– Чего разорался, старый дурак? Это не какой-то тебе квас, а «пепси-кола»! Из самой Америки!

– Не бреши, деваха! Твою пепси разливают у нас на улице Покрышкина – по лицензии. – Пожилой мужчина вытащил из кармана отглаженных брюк носовой платок, обтёр влажную шею. – Весной запустили линию, но вы ведь знаете наш знаменитый лозунг: «Экономика должна быть экономной!»? Вот и решили сэкономить на стекле – горлышки сделали тоньше, чем полагается. Теперь тонкие бутылки от жары и взрываются не хуже гранат. – Мужчина втянул полные лёгкие несвежего воздуха и раздражённо выдохнул напоследок: – Погодите, то ли еще будет!

И, будто в подтверждение его слов, сразу в двух углах зала раздались громкие хлопки, и послышался звон битого стекла. Тут-то и обратил Илья внимание на то, что у некоторых пассажиров в руках были сетчатые авоськи с красочными бутылками, наполненными жёлтой шипучей жидкостью.

К местам мини-взрывов заспешили уборщицы с метлами, совками и вёдрами. Женщины в серых халатах и косынках нервно пробирались сквозь толпу и громко ругались. Зал несколько оживился. Илья постоял, посмотрел да и направился через остеклённые двери к выходу на улицу.

Ночь Альков провёл на скамье у фонтана, удалось даже выкроить часа полтора на сон. Это взбодрило. В одиннадцать утра забитая до отказа воздушная гавань и окрестные скверы с лежащими и сидящими на примятой траве людьми зашевелились, чем живо напомнили Алькову огромный муравейник на опушке леса при первых лучах солнца. Пассажирские борта один за другим начали взмывать в небо.

Спустя пару часов объявили посадку и на рейс Новосибирск – Хабаровск. И вот они у трапа Ил-62, лица у многих пассажиров серые, глаза красные из-за ночи, проведённой без сна и в непригодных обстоятельствах. Однако во взглядах попутчиков нетрудно было прочитать и нечто обнадёживающее: всё, мол, позади, теперь – четыре часа в воздухе – и дома.

Землячок стоял, хоть и в том же помятом костюме, но вид у мужчины если и не посвежевший, то вполне сносный. Вот что значит вовремя остановиться и не добавлять…

Любо-дорого посмотреть и на курсантов. Подтянуты, кители и погоны, как с иголочки, стрелки на парадных брюках: коснись – пальцы обрежешь. Неужто ночевать их увозили в казармы? Да нет. Илья перед рассветом сам видел, как они группами выходили из зала ожидания на крыльцо покурить.

Пассажирок с младенцами, не сговариваясь, пропустили вперёд, и теперь несколько молодых женщин стояли на рифлёных ступенях трапа, укачивая малышей и с нетерпением ожидая, когда же наконец их пригласят пройти в салон.

Из овального проёма самолёта показалась бортпроводница, кудрявая, с подведёнными чёрным карандашом серыми глазами, в синей фирменной шапочке. Народ непроизвольно подался вперёд.

– Минуточку внимания, граждане пассажиры! Экипаж и командир корабля просят вас пройти в автобусы и вернуться в здание аэропорта. – Голос у стюардессы был хорошо поставлен. – До особого распоряжения.

– А что случилось-то опять? – раздалось раздражённо из толпы. – Вроде керосин подвезли. Все улетают. А мы что – лысые, торчать в этом грёбаном Новосибе?

– Рейс задерживается из-за неисправности взлётно-посадочной полосы в Хабаровске, – чётко ответила бортпроводница. – Прошу освободить трап и перейти в ожидающие вас автобусы.

– Ну уж нет! – громко крикнул снизу Илья. – Кто как, а я предлагаю всем нам дружно перейти вон на ту лужайку! Там солнышко и ветерок. – Парень указал рукой на широкую зелёную полоску между их самолётом и взлётно-посадочной бетонкой, по которой как раз в эти минуты, набирая обороты, разгонялась огромная махина Ил-86. Чтобы перекричать рокот взлетающего самолёта, Илья еще добавил голоса: – Лично я в этот спёртый и зачуханный зал больше не вернусь! Буду ждать здесь! Кто со мной?

Порыв не вышел единым, но он всё же случился. Примерно две трети попутчиков, не раздумывая, последовали за Альковым, и лишь дисциплинированные курсанты, помятый и протрезвевший землячок и еще человек десять понуро поплелись обратно к автобусам.

Что может быть замечательней воздушных одуванчиков вокруг и сочной, волнистой травки, на которую так легко и так сладко прилечь? Наверное, только счастливый детский смех, что, подобно живительным ручейкам, заструился там и сям по всей поляне.

Люди, расположившись табором, занимались чем угодно. Кто-то просто лежал на спине и смотрел в бездонное небо, по которому медленно плыли белоснежные взбитые облака; симпатичная девушка с милыми ямочками на щёчках уже успела нарвать цветов и теперь сплетала веночек корзинкой. Рядышком с ней сидела крохотулька с пышными бантами и внимательно следила, как её то ли мама, то ли старшая сестра искусно рукодельничает.

– Я думаю, мужики, это дело надо бы отметить, – весело и громко обратился к окружающим мужчина в сетчатой футболке. Лёгкая щетина и мешки под глазами выдавали в нём любителя принять на грудь. – Скинемся по рублю, и я мигом оформлю. За берёзками в заборе, когда нас везли сюда, я приметил: щелочка имеется, выскользну щучкой – и глазом не моргнёте, а я уже обратно здесь. Зато разговеемся и победу обмоем.

– Нетушки! Словоохотливый ты наш. Никаких пузырей! – отрезал Илья. – Ты что, не видишь, как там все забегали? Вон уже и милиционеры суетятся. Мы же здесь как на ладони. Весь аэропорт к окнам прилип.

И действительно, высокие поблескивающие на солнце оконные витражи на внешних стенах здания, выходящие на взлётно-посадочную полосу на обоих, видимых отсюда этажах, были заполнены многочисленными любопытными.

– Мы их, товарищ, и так на уши поставили, – вмешался в разговор скуластый, с залысинами мужчина лет пятидесяти. – Уже и кагэбэшникам стукнули наверняка. Видишь вон, лётное начальство в форме с шевронами и нашивками вышло на площадку, а с ними подтянутые гражданские при галстуках и в строгих костюмах? Как пить дать: конторские. Сюда-то, может, и не полезут, а кто отколется – враз сцапают. И там уж мама не горюй! Пришьют по полной…

– Да я-то чё? Я как все… – пробормотал небритый, прежде чем сесть на корточки на травку-муравку.

Прошло еще полчаса. Всё так же рядом с рёвом садились и взлетали самолёты; поодаль работники аэропорта сновали около здания, отражающего в своих просторных и высоких окнах плывущие по небу облака. И хотя чувствовалось, что воздух наэлектризован, но бунтари, простые советские люди беспечно впервые за двое суток блаженствовали на солнышке всего-то в нескольких метрах от их воздушного корабля.

– Гляньте-ка! Наш автобус возвращается! Между прочим, с народом! – с восторгом в голосе прокричал небритый, указывая рукой в сторону аэровокзала. И с ноткой облегчения счастливо выдохнул: – Значит, точно не за нами…

– Надо полагать, что конфликт между экипажем и местным начальством улажен, – негромко, больше для себя обронил скуластый, с залысинами мужчина. – Теперь уж полетим наверняка.

Двери подъехавшего автобуса распахнулись, и на бетонку выгрузились не пожелавшие остаться со всеми на полянке пассажиры. Однако среди них не оказалось дисциплинированных курсантов, видимо, у майора нервы были не железные и вояки решили до Хабаровска добираться поездом, оно пусть и дольше на четверо суток, зато надёжней. И политически выверено.

На ступени трапа Илья шагнул одним из последних. Перед ним грузно поднималась пожилая цыганка с рослыми сыновьями. Возле овального входа в лайнер женщина обернулась, окинула Алькова пронзительным взглядом, уважительно покачала седой головой:

– Ну ты даёшь, парень!.. – И направилась в салон. Трое сыновей её, как по команде, тоже оглянулись, смерили Илью внимательными смоляными глазами, усмехнулись и отправились вслед за матерью.

Прежде чем пристегнуть ремни, Альков, приподнявшись с сиденья, осмотрел салон. Почти все попутчики спали, кто-то, склонив голову на грудь, а некоторые наоборот, запрокинув на мягкий верх пассажирского кресла. Через пару минут Илья, как и все, провалился в глубокий сон и очнулся только, когда шасси Ил-62 со стуком коснулись бетонки дальневосточного аэропорта.

За четверть века аэропорт Южно-Сахалинска не изменился. То же двухэтажное широкое здание со стеклянной восьмиугольной диспетчерской наверху, на черепичной крыше армированные решётки, тарелки и паутины антенн. Вот разве что привокзальную площадь не узнать, её расширили внушительной автомобильной стоянкой, а слева на бывшем пустыре разбили зелёный сквер с фонтаном. И шоссе из аэропорта в город из всегда разбитой двухполосной дороги превратилось в гладкую четырёхполосную, со всеми разметками магистраль.

Южно-Сахалинск… Город молодости, он, как драгоценная брошь, огранён цепью изумрудных сопок и горных хребтов. Русские мореходы и землеоткрыватели здесь впервые высадились из своих быстроходных кочей еще в конце XVII и начале XVIII века. В XIX начали активно обживать, сначала в центре острова поставили острог Александровский, через некоторые годы спустились на юг и в 1882 году на берегах нерестовой и полноводной Сусуи основали село Владимировку. С местными, а это почти европейцы по обличию айны и низкорослые узкоглазые нивхи, русские быстро нашли общий язык. Вместе рыбачили, охотились, те обитали в основном на побережьях, а наши предки еще и раскорчёвывали схожую с тропическими дебрями тайгу, высвобождая место под будущие посевы овощей и злаков.

Когда в 1905 году после поражения Российской империи в Русско-японской войне половина Сахалина отошла самураям, высадившиеся сюда победители за один день сожгли и добротные избы Владимировки, и деревянный православный храм на пригорке, а прицерковное кладбище, разбив могильные плиты, сравняли с землёй, то есть сделали всё для того, чтобы и самой памяти о пребывании здесь русских не осталось…

Илья, глядя в окно из салона рейсового автобуса на пробегающие мимо роскошные коттеджи, раздумчиво покачал крепкой головой. Что мы за народ… неосторожный, незлопамятный, доверчивый и безалаберный… хотя, может, в этом и есть наша сила, широта и отличие от других… некоторые вон при непрекращающейся после гибели великого Советского Союза турбулентности так самозабвенно и бессовестно принялись сочинять и перевирать свою куцую, в общем-то, историю и надувать щёки о прошлом своём величии, что и читать-то такую чушь даже как-то неловко. А у нас столько всего прожито и нажито за более чем тысячелетнюю историю, что хватит не на одну сотню увесистых академических томов, мы же беззаботно сами от себя отмахиваемся, а некоторые перевёртыши из бывших наших и свеженапечённые «учёные» из инородцев так еще и активно приворовывают, откусывая жирные куски от российских былинных и героических, достославных событий и хроник. Щедрость с нашей стороны не вполне уместная. Каждый сверчок должен знать свой шесток… сказочники грёбаные…

После 45-го, по возвращении Сахалина и Курил, советская власть не стала прибегать к излюбленным некоторыми известными этносами методам выжженной земли, просто перестроила добротные каменные здания, причалы, рыбозаводы, целлюлозно-бумажные комбинаты под свои нужды, а красивое, с загнутыми в восточном стиле черепичными крышами здание бывшей японской управы отдали под музей, в ограду которого свезли со всего острова чудовищные по размеру мортиры и корабельные пушки времён русско-японской войны.

Не стали ровнять с землёй на городском кладбище, что по улице Зелёная, и братскую могилу японских солдат и офицеров, погибших здесь летом 45-го. Даже наоборот, проявляя уважение к павшим, прибрали и облагородили участок вокруг обелиска, и на памяти Алькова ежегодно 15 августа на день поминовения сюда прилетали из Японии престарелые родственники и потомки, чтобы возложить цветы и провести положенные в таких случаях религиозные буддийские обряды. Островные власти этому не препятствовали.

Проехали Большую Елань, и автобус свернул на запад в сторону улицы Мира, к стадиону у изножья канатной дороги на турбазу «Горный воздух». Пока вроде всё узнавалось, радовала обильная застройка новыми микрорайонами и коттеджами пологих предгорий. Но вот чего уж точно не ожидал увидеть Илья, так это взмывающего ввысь кафедрального, с пятью золотыми куполами, собора рядом с ансамблем «Победы» и постаментом с установленным еще в далёкие шестидесятые легендарным танком Т-34.

Было чему удивляться. В ту советскую бытность, когда Илья жил и работал на острове, в Южно-Сахалинске не было ни одного православного храма, и даже местонахождения той деревянной церкви, что окормляла здешних прихожан до нашествия японцев, никто бы теперь не указал. В лучшем случае был бы кивок в сторону обрывистого берега извилистой Сусуи: где-то, мол, там, в частном секторе…

Да и, положа руку на сердце, надо признаться, что в годы кромешного атеизма, а семидесятые и восьмидесятые можно смело отнести к этому периоду, мало кто заходил в храмы помолиться, больше поглазеть на почившую, по мнению власти, «опиумную» религиозную старину. Правда, на великие православные праздники, особенно на Пасху, храмы наполнялись народом, и не только верующими, тянуло сюда и тех, у кого пусть и на донышке души, но теплилась родовая память.

Альков, как и все его близкие, был крещён во младенчестве и даже где-то в комоде лежал его медный крестик. Сказать, что Илья был вопреки времени глубоко воцерковлённым – это покривить душой. Как и всё его поколение с первого по третий класс носил на груди значок-звёздочку октябрёнка, до седьмого ходил в пионерах, пришёл день – вступил в комсомол. Однако вечерами, перед тем как уснуть, мальчишка, лежа в постели, неслышно нашёптывал имена родных и просил Бога дать им здоровья и почему-то счастья… Годам к шестнадцати парень стал это делать реже, но, чтобы совсем забыть, такого не было.

Пока автобус сворачивал с площади Победы, навеянная только что увиденным вспомнилась показательная история, случившаяся на четвертом университетском курсе при сдаче зачёта по научному атеизму. Был и такой, с сегодняшних высот странный, но в те годы обязательный во всех вузах предмет.

Илья тогда уже второй год как перевёлся на заочное отделение, уехал на Сахалин, отпустил бороду и теперь прилетал в Иркутск только на сессии. Научный атеизм, как, впрочем, и впоследствии научный коммунизм, его интересовали мало. Душой парень чувствовал какую-то необъяснимую фальшь, начётничество и притянутость многого за уши в этих дисциплинах, несмотря на олицетворяющие их чрезвычайно авторитетные для того времени имена, такие как та же неразлучная «бородатая» тройка: Маркс, Энгельс и Ленин.

Предмет вела высокая и статная преподавательница, говорила она ровным, приятным голосом, но в смысл лекций Илья совсем не вникал, и он бы, скорее всего, умер от скуки или, на худой конец, уснул за плоским учебным столом, но сделать этого ему не позволяла сама необыкновенная атеистка. Альков в открытую любовался этой женщиной, лицо которой было словно списано с иконы, строгое и одухотворённое, глаза такие выразительные, что, глядя в эти бездонные синие озёра, невольно хотелось петь, да и женская фигура в приталенном облегающем костюме казалась абсолютно безупречной и влекущей к себе… Илья к тому времени уже был женат около четырёх лет, да и до женитьбы случалось иногда бывать далёко от монашеских воздержаний.

А сейчас перед группой заочников вдоль доски с мелом в руке прохаживалась не только редкая по красоте женщина, в ней чувствовалась та русская сила и надёжность, которая в прошлом, когда еще не были порушены вековые народные и православные устои, позволяла таким вот истинным хранительницам очага не только рожать по десять – двенадцать ребятишек, но и поднимать всех их на ноги, растить, чтобы потом, в старости, на печи сказывать уже бесчисленным внучатам разные бывальщины и сказки.

Между тем настал день сдачи зачёта. Илья взял билет, пошёл готовиться. Хотя к чему готовиться, что вспоминать, если даже книги не открывал, словно боялся, что может подхватить что-то нехорошее. И потом, если бы в предмете «атеизм» существовало хоть маленькое окошко для иного взгляда и мнения, кроме безапелляционного марксистско-ленинского, было бы поле, да что там целое поле, хватило бы и лужка зелёного и свежего для горячей дискуссии, тогда бы Илья, возможно, и пересмотрел, смягчил свои взгляды. Однако здесь всё холодно мерцало неживым и отталкивающим, всё было настолько не терпящим другого мнения, будто подразумевало знаменитое чеховское: «этого не может быть, потому что не может быть никогда…».

– Так, готовы? Что ж, слушаю. – Бездонные глаза преподавательницы на секунду смутили Илью. Слегка закружилась голова. Но… в сторону сантименты.

– Первый вопрос. Как высказывались Карл Маркс и Фридрих Энгельс о религии и вере в Бога? – Илья перевёл дух и начал: – Много у них высказываний и о вере, и о Боге, но все они неубедительны.

– Поясните, почему?

– Потому что у них нет ни одного твёрдого доказательства того, что Бога не существует. Так, вольные размышления, произвольные умозаключения и бесконечные обидные для верующих ярлыки: мракобесы, архаичные догматики и прочие отжившие ретрограды… я уж не говорю про «опиум для народа».

– А поконкретней?

– Для меня вера – это загадка. Не могли люди две тысячи лет заблуждаться. Здесь что-то другое…

– По-вашему, Маркс и Энгельс, эти самые величайшие умы за всю историю человечества, заблуждались?.. – запальчиво воскликнула преподавательница и сразу стала похожей на симпатичную девчонку, которую только что больно дёрнули за косички.

– А вот вы мне ответьте, – перешёл Илья в наступленье. – Где сегодня Карл Маркс и Энгельс? Их физически просто нет уже больше ста лет, а вот про Бога этого не скажешь… Да вы же помните полёты первых космонавтов, я тогда маленьким был, но любознательным. Так вот, с утра и до ночи по радио и телевизору только и трещали, что, дескать, ни Гагарин, ни Титов, ни Терешкова в космосе Бога не встречали. И с такой издёвкой и победными голосами это произносилось, что спасу нет! А у меня, пацанёнка, на это имелось своё: вселенная-то, все знают, что бесконечная, так, может, они до Бога просто не долетели?

– Значит, вы считаете научный атеизм ложным учением? – Красивое лицо преподавательницы пошло пятнами. Человек, по всему видно, мягкий от природы, сейчас она была потеряна. – Я лучшие свои годы посвятила этой науке. Люблю её. У меня, между прочим, кандидатская степень. – Женщина как-то обречённо вздохнула: – Да я из-за этого и замуж отказалась выходить, а мне уже тридцать три…

«Вот так да!» – хорошо, ума хватило не сказать это вслух, хотя какое-то чувство обиды и горечи подкатило к горлу Ильи, однако вовсе не по поводу пресловутого научного атеизма, а потому что перед ним сидела необыкновенная русская женщина, которая, по всем законам бытия, должна, да что там должна, просто обязана была, стать матерью, продолжить свою породистую и отборную родову, тогда бы и окружающее человечество, может быть, не то чтобы прервало, но хотя бы приостановило свое катастрофическое мельчание.

Преподавательница печальным взглядом окинула Илью, задержала глаза на его роскошной бороде, переменилась в лице, усмехнулась и пододвинула к себе зачётку.

«Ну всё, спалился мужик… Когда теперь пересдавать? Кто тебя за язык дёргал!» – мысленно казнил себя Альков, пока она отстранённо глядела в развёрнутые страницы.

– «Сейчас швырнёт – и будь здоров…»

Но женщина взяла авторучку с золотым пером и, широко расписавшись, молча протянула зачётку Илье. Тому оставалось только подхватить документ и, пробормотав напоследок: «до свидания», покинуть аудиторию.

Сколько раз потом в жизни вставали перед ним эти печальные и умные глаза, а когда вернули веру, повсеместно начали возрождаться и открываться храмы, мечети и буддийские дацаны, то Илья уже жалел эту наверняка оставшуюся без кафедры преподавательницу. Или, может быть, она как-то приспособилась к переменам, встроилась в новую действительность, ведь историю религии в вузах пока никто не отменял… Однако насколько искренними, как были тогдашние, стали теперь её лекции? И удалось ли этой необыкновенной женщине переродиться «из Савла в Павла»? А вдруг, шёл дальше в своих предположениях Илья, она и замуж вышла, а там и детишек нарожала. Вот это-то и стало бы настоящим чудом!

Автобус катился себе по узнаваемым и новым улицам, мелькнул за тополями белый корпус областного драмтеатра имени Чехова, а за перекрёстком наискосок, на опушке парка неожиданно показался, пусть и значительно скромнее кафедрального, храм, очертаниями сильно схожий с их Никольским, что на далёкой алтайской родине. Сердце радостно взыграло – молодцы, земляки-островитяне! Еще и часа не прошло, как спустился по трапу на эту благословенную землю, а уже, пожалуйста, два замечательных православных храма встретил.

И опять мысли Ильи унеслись в прошлое, теперь аж на три десятка лет назад. Что же тут поделаешь, если память – штука ассоциативная? Случайно увиденное порой является таким мощным толчком, что перед мысленным взором открываются целые галереи пережитого, и теперь только успевай вновь просматривать и сопереживать тому, чего уже никогда не вернуть и от которого на душе зачастую одни лишь засечки, а порой и шрамы. Хотя есть, безусловно, и такое, что не только теплит и укрепляет тебя, но и настраивает идти вперёд к мистическому горизонту, к тому недосягаемому, до чего, может случиться, никогда и не дойдёшь, и ты это в глубине своей сущности интуитивно ощущаешь, но всё равно будешь идти, пока не рухнешь бездыханным и счастливым – ведь ты шёл к цели, а не абы куда…

Лучи августовского солнца били сверху через стёкла больших окон и золотистыми пятнами отблескивали на недавно вымытом прохладном полу. Пошла третья неделя, как Илья прилетел из отпуска, нынче первая ночная смена, времени до неё часов пять, вот и решил сделать приборку и освежить свою берлогу, так он в шутку называл просторную бытовку, в которой обитал уже почти год. Ряды шкафов для переодевания с пустыми кабинками, посредине прочный стол, три пластиковых стула, на одном из них радиоприёмник «Маяк»; у подоконника широкая, застеленная фуфайками и заправленная купленным по случаю шерстяным пледом лавка, своеобразная походная кровать. Сведущие люди утверждают, что нет ничего полезнее для здоровья, чем жёсткое спальное ложе. В этом Илья убедился сам – за время работы здесь и жизни в спартанских условиях он не то что ни разу не заболел, а даже и малейшего недомогания не почувствовал. Если к этому прибавить отсутствие в бытовке телевизора с его липкими потоками нечистот, то и душевное здоровье у Алькова было в полном порядке.

Однако, чтобы совсем не выпадать из информационного пространства, Илья между сменами, бывало, слушал радио, предпочтение отдавая, конечно же, музыкальным передачам, и особенно тем, в которых звучали песни советских лет. Нечасто, но знакомился и с новостными блоками. Да, это тебе не советские горячие, актуальные и результативные новости, теперь эфир выплёскивал, если не сказать резче – выплёвывал, всё больше мутные волны криминала с несвежей пеной зависти радиоведущих к жизни разнокалиберных «звёзд» и прочих «лампочек» так называемого шоу-бизнеса. Ну, как тут не вспомнить тысячи раз охаянное нынешними пройдохами советское прошлое, те незабвенные годы, когда можно было любому человеку на свою зарплату проехать на поезде, а то и пролететь на Ту-154 весь огромный Союз туда и обратно? И разве же чета эти нынешние полуграмотные радиоболтуны прежним высококлассным дикторам с поставленными и убедительными голосами? А действенность выходящих тогда в эфир критических материалов и газетных статей порой была такой ошеломляющей, что диву даёшься. Илья невольно усмехнулся, восстанавливая в памяти один зимний эпизод из своей алтайской журналистской практики после возвращения на родину с Сахалина.

Только Альков отогрелся с мороза в своей радиостудии, как зазвонил телефон. Геннадий Павлович Анищенко, редактор городской газеты, с которой Илья тесно сотрудничал, спросил, есть ли у того пара свободных часов съездить и разобраться с сигналом, поступившим от жильцов сданного не так давно пятиэтажного дома в новом микрорайоне. Машину он подгонит.

– Конечно, есть. Передача уже на плёнке. Эфир вечером, – улыбнулся Илья. – Так что жду транспорт. А материал к какому нужен?

– Желательно бы завтра, к обеду. – Трубка помолчала и голосом Анищенко добавила: – Газета выходит послезавтра, можно успеть сверстать в номер.

Съездил Альков на дом, помёрз, побеседовал с новосёлами и на следующий день положил на стол редактора материал, что и вышел оперативно под рубрикой «Программа Жильё-1991: издержки служебного рвения» под заголовком «Недолго музыка играла»:

«Казалось бы, время литавров и трескучих рапортов прошло бесповоротно, и наконец-то наступает пора серьёзных дел. Но, к сожалению, нередко мы видим рецидивы всё той же хорошо известной нам болезни – рапортомании. Примером тому история со сдачей 97-квартирного дома 8-й позиции в пятом микрорайоне. Срок сдачи его – четвёртый квартал нынешнего года. Однако комиссией горисполкома он был принят в июне, накануне открытия XIX Всесоюзной партийной конференции. Всё бы хорошо: в Москве открывается партийный форум, в Лениногорске в новые светлые квартиры вселяются трудящиеся и их семьи. Радостные улыбки, счастливые лица. Да вот только счастье-то, праздники были недолгими. Да и были ли? То, что к дому подъехать было невозможно и благоустройства вокруг него практически никакого, – кстати, и сейчас еще люди во двор дома попадают через третий подъезд – всё это еще можно как-то списать на то, что кругом идёт строительство и пока не до излишеств. Но вот тот факт, что буквально до последних дней ноября жильцы сидели без газа и до сих пор дом запитан электричеством по временной схеме – уже ничем оправдать нельзя.

Из беседы с жительницей дома М. Л. Шаль: «Мы заселились в начале августа. Сначала, конечно, были все рады, но потом начались наши беды. У меня грудной ребёнок, ему сварить надо горячее, подогреть молоко, однако газа не было, на плите долго, да и часто бывает так, что сидим без света и электричества. Например, на День Конституции, а также и 7 ноября по 5–6 часов не было электричества. Ничего не приготовишь. А за столом гости, и пришлось их «угощать» консервами».

В чём же причина столь плачевного для жильцов-новосёлов положения? Где её корни? Искать их, наверное, надо в отношении к строительству руководителей треста «Лениногорсксвинецстрой», полиметаллического комбината, исполкома, которые, пользуясь тем, что жилья в городе хронически не хватает, сдают и принимают объекты незавершёнными, с недоделками. Мало того, еще и рапортуют в стиле не столь отдалённых времён об успешном и досрочном завершении работ.

Но сегодня для конструктивной и плодотворной деятельности всех подразделений, связанных со строительством жилья и не только его, требуются не дутые показатели, а согласованность, слаженность, деловое сотрудничество между этими подразделениями. Чего пока еще, увы, не наблюдается.

Проиллюстрирую это примером. Еще в 1985 году составлен договор на строительство производственной базы газового хозяйства в Лениногорске. Срок завершения – 1986 год. Под документом стоят подписи директора полиметаллического комбината И. И. Думанова и управляющего трестом «Лениногорсксвинецстрой» Ю. А. Кудинова. Однако дальше этой бумаги дело пока не идёт. Читатель вправе спросить: «При чём здесь договор и 97-квартирный дом в пятом микрорайоне?». Связь самая прямая: невыполнение условий этого договора отчасти и является причиной того, что люди четыре месяца сидели без газа. К слову сказать, строительство в пятом микрорайоне продолжается, и, как заверил руководитель горгаза М. А. Огнёв, если не будут выполнены условия договора, то участь 97-квартирного дома в дальнейшем могут разделить и другие сдаваемые на этой строительной площадке объекты. Так что перья в кабинетах руководителей продолжают пока ломаться, страдают же от этого новосёлы.

Не краше история и с электричеством. Не вовремя подготовлена строителями исполнительная схема, не расставлены пикеты. Были со стороны заказчика претензии и к качеству засыпки траншеи. Несвоевременно смонтированы трансформаторные подстанции.

В общем, дюжина причин. Строящихся объектов у комбината предостаточно, за всеми уследить одновременно, конечно же, непросто, и куратора ОКСа ЛПК Л. И. Жабину можно понять, когда она ссылается на недобросовестность строителей, тем более что, по мнению Лидии Ивановны, теперь, когда деньги ими за объект получены, торопиться строителям особо некуда. И пусть гирляндами висят над подъездами и по балконам кабели с высоким напряжением, громоздятся чуть ли не на земле рубильники, таящие в себе смертельную опасность для любопытных ребятишек, пусть жильцы коротают долгие осенние и зимние вечера со свечкой.

Вообще-то, констатирует Л. И. Жабина, подобные досрочно-парадные сдачи жилья со всевозможными недоделками и изъянами – это лишняя нервотрёпка. И только. И это мнение не единственное. Так же считают многие новосёлы, сполна хлебнувшие разнообразных «радостей» за эти четыре месяца».

Утром вышла газета с тиражом более 19 тысяч экземпляров, что немало для горняцкого городка с почти стотысячным населением, а уже в десять часов в студии задребезжал телефон. Звонили инструкторы горкома партии и просили подготовить все материалы, касающиеся этой статьи.

– Подходите, – сказал Альков. – Всё у меня на столе.

Помнится, энергичные молодые парни, забирая черновики и бабину с магнитной плёнкой, пожурили тогда Илью, почему, мол, он не согласовал свою публикацию с отделом пропаганды и агитации. Результат был бы более выверенным.

– Времени на раскачку просто не было. Там люди вымерзали, – спокойно ответил Альков и поинтересовался: – А вам-то зачем мои черновики? Есть же публикация…

– Ровно в полдень состоится экстренное заседание бюро горкома партии по вашей статье. И мы должны приготовить развёрнутую пояснительную записку.

– Оперативно… – только и смог произнести Альков, провожая инструкторов до двери.

Спустя несколько дней, опять же утром, в студии раздался звонок.

– Товарищ корреспондент! Это Мария Шаль. От имени всех жильцов дома огромное спасибо за вашу заботу! Вы бы видели, сколько техники к нам подогнали! Дороги к подъездам сделали. Газ и электричество теперь всегда есть! И отопление – к батареям не притронуться! А у нас и соседей так еще и все розетки, и выключатели заменили, – переполненным радостью голосом сообщила она. – Дай бог здоровья вам и вашей семье!

После этого звонка Илья с полчаса ходил по кабинету из угла в угол, поправлял микрофоны, перебирал коробки, передвигал стулья и всё напевал какую-то лирическую мелодию, пока окончательно не успокоился. Так ему было хорошо!

При встрече редактор газеты рассказал, что бюро проходило в раскалённой обстановке. Заместителю председателя горисполкома, курирующему вопросы строительства, и начальнику жилстроя объявили по строгому выговору и обязали в течение недели исправить все недоделки, иначе, дескать, положите свои партийные билеты на стол первого секретаря. А это в те годы для людей амбициозных и карьеристов было равносильно самоубийству.

– Вот и напряглись мужики, и выложились по полной! – с усмешкой закончил Анищенко. – А тебе, Илья, я уже выписал повышенный гонорар. Извини, премию дать не могу – ты же у нас не в штате…

– Деньги, Геннадий Павлович, это, конечно же, неплохо, – сказал Альков. – Кто же против? Однако в нашем случае я и без них доволен, помог землякам не мёрзнуть и не отчаиваться от безнадёги в такие морозы.

– Тебе бы в партию вступить, – неожиданно вернулся к своему наболевшему редактор. – Такие люди нам нужны. Я рекомендацию хоть завтра напишу!

– Геннадий Павлович, я же уже не раз говорил, что пока не созрел… И вы же знаете – я птица вольная, а у вас дисциплина железная. А я ведь и в армии в строю не в ногу ходил – всё не мог попасть во всеобщий шаг. Старался изо всех сил, а не выходило…

Без малого тридцать лет минуло с той поры. Старики потихоньку сошли в земельку-матушку, отпуская души свои на божью волю. Деревня Бутаково, если и жива еще, то в виде обитых модным сайдингом дач и загородных домов горняцких пенсионеров. И ничего тут не поделаешь. Жизнь давно без тормозов, не даёт человеку остановиться, оглядеться, оценить себя – синтетически-цифровые монстры, замаскированные под невинные, с соблазнительными мониторами безделушки, со звериным аппетитом обгладывают в нынешних землянах всё, чего в них еще осталось от человека, задуманного Господом.

Илья покачал лысеющей головой, стряхнул воспоминания, заглянул в лукошко, где на дне шляпками кверху лежали ядрёный пузатый боровичок, парочка молоденьких подберёзовиков и с десяток разноцветных сыроежек. Добыча хоть и небогатая, но на жарёху, да с зелёным лучком и свежей картохой вполне сойдёт. Теперь можно выбираться на шум электричек и поискать путь к какой-нибудь ближайшей станции.

Сегодня у Алькова выходной, и накануне утром он доехал из Москвы до Икши и от вокзальчика углубился в лес. Часа три пробродил по незнакомым местам, стараясь не очень удаляться от железной дороги, чтобы случайно не заплутать. Потеряться-то в плотно заселённом Подмосковье – это вряд ли: куда-нибудь да вышел бы, однако времени и нервов сжёг бы значительно, и впечатление от вылазки в лес наверняка было бы смазано.

Вот показалась в редеющем березняке высокая насыпь. Пронеслась, поблескивая солнечными зайчиками на окнах, электричка. Илья проворно взбежал на рельсы и, не задерживаясь, спустился, шурша гравием, на другую сторону. Получилось так, что угадал прямо на окраину какого-то то ли богатого садоводческого общества, либо того круче – роскошного поселения московских «новых русских».

Глухие четырёхметровые заборы, фигурные башенки и цветные черепичные крыши, а вот на дорогу между перелеском у насыпи и поселением у богачей деньжат не нашлось, как, наверное, и на хотя бы один ржавый контейнер для отходов. Две выбитые колеи со щетинкой чахлой травы посредине, да с краю перелеска смрадно пованивающие влажные кучи бытового мусора и объедков, над которыми зудливыми фонтанчиками вились жирные мухи, тонко и противно попискивали комары.

– Ну надо же! – едва не сорвалось вслух с губ Ильи. – Понагадили у себя под носом – и думают, отгородились. Ели-ита говновозная! А про зелёных мух с лёгкими крылышками да дерьмецом на лапках да про хоботки заразные как-то и подзабыли. Эх вы, грёбаные господа-товарищи! Не научили вас родоки под носом утирать…

Илья сплюнул себе под ноги и ускорил шаг, стараясь скорее уйти с этого чумного участка. Однако циклопический общий забор всё никак не кончался, зато с другой стороны дороги начался редкий и стройный березнячок, и больше не попадались мусорные кучи. Быстрая ходьба и солнечный шелест берёзок вернули путнику хорошее настроение, мысли повеселели. И даже про нескончаемый забор перестало думаться как о чём-то громоздком и неуместном… Рассматривая его, Альков даже прикинул примерную высоту рифлёных профилей и добродушно усмехнулся: «Эти-то вряд ли перемахнёшь!». И почему-то в памяти всплыли виды летнего иркутского предместья.

Уж коль пошли картинки университетских лет, Илья особо противиться этому и не стал – он любил те пусть теперь и далёкие, но такие родные и памятью ясные годы; да и отменное настроение вернулось, чему способствовало то, что забор высоченный наконец-то оборвался и впереди открылся вольготный цветущий луг, обрамлённый с трёх сторон дремучим и разлапистым ельником. И земляная просёлочная дорога, идти по которой – одно наслаждение, когда над тобой прозрачное голубое небо, а по нему невесомо плывут, будто направленные чьей-то заботливой и невидимой рукой, облака с золотистым солнечным подбоем по овальным краям, и в лицо струится, обволакивает мягкий, весь сотканный из луговых ароматов ветерок.

Илья по широким мраморным ступеням взбежал в наземный остеклённый зал станции «Медведково». Эту привычку он обрёл в прежние годы, когда еще трудился на жировом комбинате: пешком наверх не подниматься, только бегом… Как он сам подметил: при этом сил меньше расходовалось, вроде того как машины во время тихой езды больше жгут бензина, а при быстром движении, наоборот, экономят своё топливо. Однако сегодня скорость ему была необходима, чтобы сбить, заглушить тупую боль в правом подрёберье. Так по крайней мере мнилось… И не зря. Этого разгона хватило не только до дома, но и спать он лёг, как ему казалось, вполне выздоровевшим.

На следующее утро, едва лишь начало поддавливать в боку, Альков обул лёгкие кроссовки и скорым шагом отправился в дубраву на берегу Пироговского водохранилища.

Стоял сентябрь, однако листва здесь, вдали от техногенных выхлопов, на деревьях была зелёная, лишь на берёзах кое-где проступили первые жёлтые пряди, хотя в посёлке скверы уже блистали осенним разноцветьем. Илья расшнуровал кроссовки перед тем, как разуться и освободить себя от одежды, чтобы в одних плавках броситься в тёмную воду залива, но в последнюю минуту остановился и, волоча шнурки по траве, прошёл на берег и потрогал воду. Она оказалась слишком холодной, чтобы в неё нырять и саженками промерять ширину водоёма, хотя только что думалось: магнетизм воды и энергия подвижного тела рассосут, победят глухо ноющую боль выше печени. Оставив эту затею, Илья решил побродить по тропинкам вдоль берега, боль немного утихла, в приливе чувств он даже пробежался, дыша полной грудью, но лишь сбавил ход на шаг, вернулась и, если можно так выразиться, за эти минуты вооружилась острым шильцем и теперь нет-нет да и резко покалывала, причём в одном и том же месте – ниже рёбер в правом боку.

Пошёл третий год, как младшая дочь получила диплом и теперь работала в одной из столичных фирм, и второй год как она купила однокомнатную квартиру в посёлке Пироговском рядом с Мытищами. Со второй декады сентября Марианна отдыхала в Белокурихе на курорте, расположенном в живописных алтайских предгорьях, а Илья домовничал, приглядывал за жилищем, кормил молоденькую кошечку-шотландку Дезю. Иногда перезванивался с дочерью, и вот теперь в разговоре, который состоялся только что на берегу водохранилища, Марианна, видимо, уловив что-то неладное в голосе отца, спросила, а всё ли хорошо у него. Илья поначалу о своей болячке не хотел распространяться, но тут так кольнуло и поддавило рёбра, что он поперхнулся и с полминуты ничего не мог произнести.

– Папа, что с тобой?

– Да бок поддавливает… – Илья попробовал даже усмехнуться: – Всё жду, когда пройдёт.

– Ты это брось! К врачу надо.

– Ты же знаешь – как люблю я докторов!.. За жизнь ни разу на больничном не был! – Боль отпустила, и сейчас Альков мог усмехнуться уже без усилия: – Как, кстати, и на курортах с санаториями. Не моё это… – Илья помолчал и не выдержал, похвастался: – У меня даже и полиса-то нет.

– Как нет?

– Да он мне на что? Лишняя морока и беготня с оформлениями.

– Тебя кто примет без него? – Дочь чуть помедлила и решительно продолжила: – Звоню Ире Соколовой… Ты где? В лесу? Иди домой и жди её…

Ира – это подруга и сослуживица дочери, она и живёт-то через квартал от них, поэтому Илья и заспешил. С Ирой они встретились у подъезда, она быстро – торопилась на работу – пересняла данные Альковского паспорта на свой сотовый и, сказав, что постарается сделать временный полис к вечеру, убежала на автобусную остановку.

Ноющая боль не отпускала, таблетки, что он вчера еще накупил в аптеке, не помогали, Илья то походит из угла в угол по квартире, то выскочит во двор, присядет на скамью на детской площадке, однако ничего-то у него по-прежнему и не думает рассасываться. Дезя, будто чувствуя, как ему плохо и нечего путаться у хозяина под ногами, тихонько полёживала на подоконнике да поглядывала на невесомо парящие в воздухе багряные и жёлтые листья в палисаднике.

Алькову стало совсем невмоготу, и он прилёг на диван. В воспалённом мозгу зудило и ярилось желание разодрать пальцами своё подрёберье и вырвать тот саднящий кусок, швырнуть на пол и топтать, топтать его ногами до изнеможения. И когда он уже был готов совершить с собой нечто подобное, кошка вдруг мягко перепрыгнула с подоконника на диван, в ноги Илье, аккуратно так прошла вдоль его тела и изящно взобралась Алькову на обнажённую грудь. Делая это, Дезя ласково мурчала, будто успокаивая; она не перестала мурлыкать и тогда, когда свернулась пушистым клубком как раз на том месте, где под рёбрами угнездилась выжигающая тело боль. У Алькова не было сил даже просто погладить кошку, но, на удивление, скоро он вдруг почувствовал, что прожигающие все его внутренности угли будто бы притухают, а следом и мысли начинают выравниваться и уже не скачут в отчаянье, а приобретают какую-то определённую последовательность. Вот и силы нашлись бережно провести рукой по дымчато-атласной кошачьей шерсти.

– Гляди-ка ты, а ведь она забрала часть этого чёртого огня! – то ли про себя, а может, и вслух пробормотал Илья. И он даже сумел изобразить на своём измученном лице подобие улыбки. – Дезька – да ты у нас знахарка… А что – звучит и соответствует! – И мужчина на какое-то время провалился в спасительное забытьё.

На шестой год жизни в Подмосковье Алькову подфартило: он случайно наткнулся в Интернете на адрес общественной бани, и причём всего-то в двух остановках от дома. До этого они (Татьяна тоже вышла на пенсию и перебралась с Алтая сюда) и дети с семьями откупали, как правило, на три часа какую-нибудь частную баню, коих в округе водилось немало, и там парились, купались в бассейне, трапезничали. Но это от случая к случаю, а Илья любил во всём определённость и постоянство. Ездить в знаменитые московские бани далеко, да и накладно, в общем, не наездишься, а душа и тело просили душистого берёзового веничка и доверительной беседы после парной в предбаннике с такими же любителями русской бани.

И вот он в полдень, к открытию, чтобы успеть на первый жар, переступает порог аккуратного, обитого сайдингом здания в глубине двора. В первой комнате сбоку барная стойка, над которой возвышаются два гусака с кранами под пиво и квас, а прямо – еще одна дверь, где за столом у кассы сидит женщина, а у стены на лавке из коробки торчат обвязанные шпагатом ручки веников, берёзовых и дубовых. Дальше еще одна дверь, и она, как догадался Альков, ведёт именно в баню. Стоимость билета оказалась вполне подходящая – всего-то тысячу рублей.

Илья полез в карман за деньгами, когда женщина спросила:

– А вы где живёте?

– Здесь рядом – в Пироговске.

– На пенсии?

– Да, третий год…

– Тогда с вас половина стоимости, всего пятьсот, поскольку вы – наш.

Альков был приятно удивлён, потому что те частные бани, где они бывали, брали с компании до четырёх человек по три тысячи за час, а если народу оказывалось больше, то и сумма возрастала, и это считалось вполне приемлемым. А здесь выходило почти бесплатно, если учитывать то, что париться ты мог сколько душе угодно, хоть весь день! До двадцати уютных кабинок с сиденьями и зеркалами на дверцах, открытые фрамуги на окнах под потолком, кафельный пол, всё это очень даже располагало.

«Ну, что ж, – думал Илья, открывая дверь в зал помывочной, – теперь посмотрим, какова парная, сейчас выберу место, расположусь, запарю купленный веник, а там не грех и оценить крепость жара у хозяев. Пока вроде всё ладом, лавки бетонные с крошкой, кранов вдоль стены достаточно, два разделённых душа, а вон, гляди-ка ты, и деревянная кадушка в обручах под потолком подвешена с, надо полагать, ледяной водой, и верёвка свисает правильная, прочная и заплетённая. Тоже опробуем…»

Парная Илье глянулась с первого раза. Три продольных полка, метров по пять в длину каждый, широкими ступенями уходящие вверх, чисто скобленные, видно, что доски подбирались и сиденья ладились человеком опытным – ни одной шляпки гвоздя, ни сучка Альков не заметил. Сесть на раскалённое железо или обжигающий до волдырей кожу сучок – хорошего мало! Порадовала и высокая каменка в левом углу с выходящей через потолок трубой. Едва плеснул горячей водички, звонкий хлопок, мгновенные пузыри – и выложенные горкой камни опять сухие, зато воздух стал упругим и, обволакивая Илью, заметно погорячел.

Еще при входе в парную Алькову на глаза попался висевший на обшитой вагонкой стене градусник, температура на котором остановилась на цифре 120. Воздух был прозрачен и суховат. А вот теперь, после того как Илья поддал жару, температура упала градусов на пять, зато воздух смягчился и повлажнел и дышать стало легче, не обжигая гортань.

Альков, как всегда, взобрался на самый верхний полок, расстелил плотный половичок, на затылок нахлобучил суконную шапку, посидел, попотел минут пять и принялся себя охаживать распаренным веничком, но не сразу с оттяжкой, а постепенно, входя в раж: сначала обмахивая, как опахалом, грудь, шею и спину, руки, ноги, затем приложился раз да другой к разгорячённому телу, поры задышали, обильно заструился пот и… энергично, с оттяжкой да протяжкой заработал веник – царь и бог русской парилки!

Вода в подвесной кадушке действительно оказалась обжигающе ледяной. Но у Ильи были свои навыки, он никогда первые струи не опрокидывал себе на голову, а лил на ноги и грудь, чтобы кровь от висков уходила вниз и тем самым не допускал опасности кровоизлияния в мозг от резкого перепада температуры, а потом уже смело подставлял свою лысину и бороду под тугую и живительную струю.

Если сразу после двенадцати в помывочной было всего пять человек, то после второго выхода из парной Илья отметил, что народу прибыло изрядно и свободных мест почти не осталось. Большинство мужиков примерно его возраста, кроме них Илья насчитал семь парней и двоих подростков, ребятишки расположились рядом с высоким чубатым мужчиной. И еще приметным у этих троих было обилие веников, причём размеры их значительно превышали обычные. На плоской кафельной перегородке, продольно разделяющей широкие сиденья надвое, стояли бутылочки и пузырьки с какими-то настоями и лежали сухие пучки полыни и донника с жёлтыми цветками. Алькову стало любопытно, что же будет дальше? У него самого в пакетике с мочалкой и мылом тоже находился маленький пузырёк с пихтовым маслом, которое он по случаю привез с Алтая, но помня, что со своим уставом в чужой монастырь не лезут, пока присматривался к обстановке.

Между тем чубатый, дождавшись, когда последний парильщик покинет парную, с двумя товарищами со швабрами наперевес и ведром с водой отправились туда, вынули тряпичную затычку из отдушины под потолком, промыли полки́, согнали воду из парной в помывочную к стоку; после этого чубатый подкинул на каменку по разным углам пять ковшов кипятка и едва ли не ползком выскочил в зал и плотно закрыл дверь.

– Всё, ребятки, ждём десять минут, когда подсохнет и жар сядет, – громко, но ни к кому конкретно не обращаясь, сказал чубатый и пошёл к своему месту.

– Замётано, Володя!

– Как скажешь… – со всех углов откликнулись мужики.

Илья обратил внимание, как чубатого провожали взглядами присутствующие – почти у всех в глазах можно было прочитать не только безусловное понимание, но и какое-то мужское благоговение. Альков невольно хмыкнул – всё становилось еще интереснее…

Подставляя плечи под прохладные струи душа, Илья увидел, как по залу вдруг пробежало гулкое оживление и мужики один за другим гуськом потянулись в парную. Когда он с веником, ковриком и пузырьком с пихтовым маслом вошёл следом, верхний и средний полки были заполнены сидящими – человек пятнадцать, не меньше! И лишь в правом верхнем углу под термометром оказалось одно свободное место. Соседи потеснились и Альков занял его. Внизу на лавке возле каменки, как подметил Илья, лежали два огромных веника – берёзовый и дубовый, здесь же в большом ковше с деревянной ручкой мерцала какая-то жидкость, а на стене напротив – из прибитой дощечки, напоминающей дыроватую полочку, метёлками вверх торчали пучки сухой полыни. А рядом, лицом к сидящим стоял Володя, на сгибе правой руки у него висело то ли полотенце, то ли внушительный кусок какой-то плотной материи, отсюда, с высоты не разглядеть… – Ну что – готовы?

– Да!

– Теперь, как говорится: расслабились и замолчали. – С этими словами чубатый подхватил свободной рукой ковш и щедро плеснул жидкость в три места на каменке.

Волны жара прошлись по парной, напахнуло ромашкой, и почти сразу к этому своеобразному аромату примешалась полынная горечь – пучки на полочке, видимо, отмякли, раскрылись и тоже начали отдавать свой неповторимый терпкий запах. Во рту у Ильи сладко загорчило…

Володя отложил ковш, расправил пошире в руках материю и принялся, прохаживаясь вдоль полков, размахивать распростёртым полотном вверх-вниз, да так плавно и умело, что потоки горячего, насыщенного травными запахами воздуха окутывали каждого с пяток и до макушки. Мужики вдыхали полной грудью целебный настой и… в буквальном смысле млели от несказанного счастья находиться именно здесь и именно сейчас!

Через пяток минут новая тройная порция воды заставила раскалённые камни снова яростно шипеть и моментально высыхать, обдавая сидящих рядами парильщиков духовитым жаром. Теперь в руках у разгорячённого Володи был огромный, как раскидистый куст, берёзовый веник, и он им последовательно обмахивал разомлевшее общество: вверх-вниз, влево-вправо.

После очередного перерыва на плескание кипятка на каменку в руках у чубатого играл своими резными листьями уже дубовый веник. Володя прошёлся разок по рядам, а затем скомандовал всем наклониться корпусами вперёд и уже двумя – берёзовым и дубовым – вениками стал медленно нагнетать жаркий воздух поверх согнутых спин, причём, чтобы достать до сидящих на верхнем полке, ему приходилось подниматься на нижнюю лавку. Зато уж лепота в парной царила непередаваемая!

По окончании этой знатной и чрезвычайно оздоровительной процедуры некоторые мужики сползали с полков, потому что на то, чтобы распрямиться и бодро покинуть парную, сил у них просто не осталось. Илья же, оставшись один, скрутил крышку с пузырька, плеснул несколько капель пихтового масла в ковшик с водой, вылил всё это на каменку, взобрался наверх, несколько раз глубоко вдохнул распространившийся по воздуху аромат хвои, да и принялся от души дубасить себя прихваченным веником. Сказать, что ему было мало Володиного причащения – так вовсе нет, однако некая незавершённость всё же имела место быть – покинуть парилку не поохаживая себя и хлёстко не пройдясь веничком по распаренным суставам – это было против давно укоренившейся в Алькове привычки.

– Вот это дух, так дух! – бодро воскликнул переступивший порог парилки пожилой мужчина. – Никак пихта?

– Она самая. Наша, алтайская…

– А что ж ты раньше ей не плескал? Мы же с тобой первыми здесь.

– Да как-то постеснялся… – Илья усмехнулся: – А ты, дядя, молодец! Вот так вот сразу и в атаку!

– А это чтобы быстрее познакомиться. – Старик расправил морщины в улыбке. – По повадкам вижу – наш человек! Я Сергей.

– А я Илья. Теперь, думаю, частенько буду здесь – баня ваша глянулась.

– Согласен. Хороша. Это всё тёзка мой – хозяин и директор, кому как удобней, так и зовут. В баню эту меня еще мальцом отец водил. Она у нас старинная, довоенная – с тридцать девятого года действует. С развалом Союза чуть было не захирела, заваливаться стала без присмотра, но Серёжа, хоть из молодых, да смышлёный, а главное, всё у него по принципу: живёшь сам – дай жить другим. Вот он её и выкупил уж не знаю у кого, капитально отремонтировал – и сейчас, пожалуйста, люди к нам ездят даже из самой Москвы.

Спустя полчаса Володя после очередной уборки опять пригласил всех желающих в парилку, только сейчас вместо полыни на полочке были воткнуты лопушистые листы хрена, а на каменку чубатый плескал настой напахивающего мёдом донника.

Через какое-то время был объявлен еще один коллективный заход на оздоровительную процедуру, отдыхающие в предбаннике мужики заспешили в парную, а вот сомлевшему Илье оставалось лишь проводить их сожалеющим взглядом, поскольку он уже был одет и укладывал в рюкзачок банные принадлежности, сворачивал в рулон веник.

Сегодня для него и так случилась не просто баня, а настоящий праздник души. Напоследок Альков посмотрел в зеркало на дверце кабинки: глаза ясные, промытые, кожа на щеках тоже ничего, вон и морщины распрямились, борода и усы, как взбитые, и переливаются проседью, лысина поблескивает от чистоты; вот уж воистину – в который день человек парится, в тот и не старится…

С этого раза Илья стал завсегдатаем уютной бани. Печь топили дровами, что Алькову было только на руку – теперь он знал, куда приложить свои застоявшиеся в благоустроенной квартире силы, поскольку любил колоть чурки и обладал для этого определённым опытом. У себя на Алтае ежелетно друзьям на пасеках и тем, кто жил в своих домах, он накалывал за сезон по несколько КамАЗов, особенно ему нравились осиновые чурки – при колке от поленьев исходил такой неповторимый запах, чем-то напоминающий стерильно-аптечный, с примесью лесных ароматов, что другой раз от удовольствия кружилась голова.

И вот однажды, выбрав подходящий момент, он обратился к директору, который не брезговал иногда попариться в компании с посетителями:

– Серёжа, сегодня видел во дворе приличную копну свежих напиленных чурок…

– Да, ночью знакомые ребята привезли.

– Колун-то, надеюсь, имеется?

– А куда ж без него? – скорее дежурно ответил Сергей.

– Поди килограмм на пять?

– Где-то около того, – видно было, что директор не мог понять, к чему весь этот разговор, может, так, всего лишь потрепаться, отдыхая после парной на широкой лавочке в предбаннике.

Альков уловил это состояние и без обиняков выдал:

– Хочу предложить свои услуги! – Илья заметил некоторое замешательство на лице директора и поспешил внести определённость: – Абсолютно бесплатно. Это у меня хобби такое – колоть до упаду дрова!

– Ну, до упаду – это будет слишком, – улыбнулся Сергей. – А вот размяться перед парной, почему бы и нет.

– Тогда я послезавтра приеду. В рабочей одежде и с фирменной оренбургской шалью – не подпоясавшись ей, я не колю. – Илья пояснил: – Поясницу берегу.

– А что – болит?..

– Давно бы отвалилась, коль не подвязывался…

– Тоже правильно.

На том и порешили.

Денёк, когда Илья пришёл в банный двор, подвязался шалью и выбрал из двух предложенных истопником колунов тот, что поувесистей, выдался солнечным. Стояла середина сентября, листва на берёзах и липах за оградой была щедро окрашена в жёлтые и красноватые тона, голубое высокое небо дополняло замечательный пейзаж, и всё это настраивало душу кольщика на ту трогательную волну, которая с затаённой нежностью накатывает на многих из нас именно ранней прозрачной осенью, когда и энергичное лето будто бы не иссякло, и медлительные, с убывающим светом дни еще не окончательно овладели миром.

Альков наколол уже примерно куба полтора, поминутно отбрасывая поленья в нарастающую копешкой кучу, и, как всегда, выбирал чурки потолще, чтобы, пока мышцы играют, разделаться со сложными дровами, а с мелочью можно управиться и в конце колки. На тонкие, на один развал, чурбанчики и остатних сил хватит.

– Гляжу, ты и правда знаком с колуном, – раздалось одобрительное за спиной у Ильи. Альков обернулся на голос. Директор стоял и улыбался. – Всегда приятно наблюдать за профессионалом. Потому как сам люблю помахать…

– А я, Сергей, представляешь, сегодня первый раз в жизни колю дубовые чурки. У нас ведь, в Сибири, дуб-то не растёт, – поделился новостью Илья. – Очень даже ничего!

– Здесь главное – приноровиться, найти, куда бить…

– Крепкое дерево, навроде нашей лиственницы. Тоже требует к себе уважения и внимания, – дал шутливую оценку дубу Альков. – Зато уж и раззадоривает… Но, думаю, сегодня, к вечеру, добью привезённое.

– Вот и ладушки. Заранее спасибо. – И Сергей ушёл по своим делам.

В следующую среду Илья к двенадцати был в бане. Как обычно, выложил на стол пятисотку и уже направился в раздевалку, когда его окликнула кассирша Юля.

– Илья, забери свои деньги обратно.

– А что так?..

– Директор распорядился сегодня с тебя не брать.

– За какие такие заслуги?

– Так ты ж дрова колол.

– Я ведь сам напросился – и никак не за деньги. – Илья усмехнулся: – а чтобы не толстеть и форму не терять. Так что пусть уж остаются у вас.

– Забирай, забирай, – замахала руками Юля. – Для нас слово директора – закон! Не отдам, мне же и влетит…

На часах было четверть первого пополудни. Свежий августовский ветерок струился из палисадника в окно. Илья только присел за компьютерный столик и еще не успел настроить ноутбук, чтобы окунуться в затягивающий калейдоскоп новостей всемирной паутины, как раздался резкий звонок кнопочного телефона. Вообще-то аппаратов у Алькова было два: этот и сенсорный вацаповский. Но, водя своими толстыми пальцами по монитору сенсорного, он, как правило, собирал в кучу и путал всё, что там имелось – энергетическое поле у Ильи было еще то! – и вечно выпрыгивали какие-то посторонние дела, а не то, что нужно; и поэтому для надёжности он держал при себе и давно испытанный, удобный кнопочный.

– Альков Илья Семёнович?

– Да, он самый…

– С вами говорит майор полиции Лебедев Игорь Петрович. Центральное управление внутренних дел по городу Москве. – Баритон на том конце провода был раскатистым, тон говорившего жёсткий и уверенный. – Жетон № 4583. Напоминаю – разговор наш будет строго конфиденциальным и уведомляю: всё записывается на плёнку, а потому я должен вас предупредить о том, что кому-либо – жене, детям, друзьям об этом рассказывать ни в коем случае нельзя. В целях нераспространения служебной тайны. – Трубка помолчала секунд десять, видимо, давая время собеседнику осмыслить и проникнуться важностью того, что сейчас происходит, и баритон с нажимом продолжил: – Два часа назад в сбербанке по адресу: Ленинский проспект, 87 некто по фамилии Буйлов Алексей Юрьевич, пользуясь данными вашего паспорта, пытался оформить кредит на 500 тысяч рублей. И это ему почти удалось, однако в последний момент работники банка что-то заподозрили и выдачу приостановили. К сожалению, задержать злоумышленника охрана не смогла. Он, почуяв опасность, сбежал. По Москве и области объявлена спецоперация по задержанию мошенника.

– Ну я-то тут при чём? – Оглушенный лавиной услышанного Альков плохо соображал.

– А при том, что теперь любая снятая этим преступником сумма автоматически повиснет на вас. Кстати, в каком банке вы храните свои сбережения?

– Ни в каком…

– Вы же пенсионер! И у вас нет накоплений? А пенсию где получаете?

– Да здесь же, рядом – в сбербанке. А накоплений, говорите, так они у меня с чего?..

– Будьте любезны, напомните адрес. Нужно поставить этот объект на полицейский контроль.

– Улица Тимирязевская, 17. А зачем? – машинально спросил Илья.

– Как вы не поймёте: у него подлинные данные вашего паспорта. Адрес банка, услугами которого вы постоянно пользуетесь, через Интернет вычислить не составит большого труда.

– А мне-то чего теперь делать? – обескураженно обронил Альков.

– Мы вас включаем в нашу операцию. Вы, Илья Семёнович, должны строго действовать по инструкции, которую вам будет передавать наш сотрудник. Важно, чтобы телефон был всегда при вас и включенным. А сейчас я связываю вас с куратором Сергеем Михайловичем Трошиным. Ждите.

Передышка оказалась короткой, всего-то несколько секунд, и времени огорошенному Алькову прийти в себя не то что не достало, здесь бы хоть вдохнуть полной грудью, а соображать, анализировать что к чему – это уж потом, когда наконец-то разрешится этот ни с того ни с сего вдруг свалившийся ему на голову чёртов вопрос с какими-то деньгами и кредитами. Жил себе тихо, никуда не лез, а уж про кредиты сроду и не помышлял и – на тебе, заполучи, Илюша, по полной программе…

– Аллё? Это Илья Семёнович Альков?

– Да…

– Вот и хорошо. Старший лейтенант полиции Трошин. Жетон № 7953. Сразу перейдём к делу. – Голос говорившего был, конечно, слабее майорского, но тоже достаточно уверенный и напористый. – Ситуация осложнилась и требует решительных и безотлагательных мер. По нашим данным, Буйлов сейчас находится в вашем районе и, вполне вероятно, в течение ближайших часов предпримет очередную попытку оформить кредит в сбербанке по улице Тимирязевская, 17. Кроме того, у нас появились факты, что кто-то из работниц банка является его сообщницей. Чтобы их схватить на месте преступления нам понадобится, Илья Семёнович, ваша помощь.

– Какая?..

– Вы должны в целях операции взять кредит в сумме не менее 250 тысяч рублей.

– Но я в жизни не брал никаких кредитов. Пока что так обхожусь…

– Вы и сейчас его брать не будете. Надо просто всего на десять – пятнадцать минут, не более, в рамках операции, оформить наличной суммой 250 тысяч, чтобы мы могли проследить за всеми действиями предполагаемых соучастников Буйлова. А как только всё вскроем и определим, деньги вы тут же вернёте, все в целости и сохранности.

– А почему обязательно наличными брать? – Илью начинало захватывать это полицейско-приключенческое действо. Не каждый день тебе предлагают участвовать в поимке матёрого мошенника, наверняка обобравшего не одного доверчивого простофилю. – Не проще ли, чтобы меньше заморачиваться, просто перевести на карту?

– Нет, только наличными купюрами. – Голос оперативника несколько смягчился: – Чтобы иметь такую железобетонную улику, как отпечатки пальцев. Соучастница ведь будет пересчитывать деньги, и пальчики – у нас!.. Тут уж не отвертится!

– Я даже не знаю, как быть… – начал было нерешительно Илья.

– Мы знаем! – отрезал куратор, и опять тон его помягчел: – Вы, уважаемый Илья Семёнович, берите паспорт, СНИЛС и прямиком на Тимирязевскую, 17. Важно опередить гражданина Буйлова. Повторяю, телефон ни в коем случае не выключайте. Я на постоянной связи.

Илья не мешкая собрал документы и, выйдя на улицу, скорым шагом заспешил в сберкассу. Только он решил собраться с мыслями, как из кнопочного, находящегося в левой руке, раздался голос старшего лейтенанта:

– Аллё, Илья Семёнович? Вы где?

– Да уже на полдороге к банку…

– Так быстро! – удивилась трубка.

– Тоже когда-то служил. В армии два года. Дисциплину знаю, – похвастался Альков.

– Вот и замечательно. Люблю исполнительных, – поощрил Трошин. – А теперь слушайте меня внимательно: зайдёте в зал сбербанка, виду не показывайте, ведите себя, как обычно. Не озирайтесь по сторонам, на видеокамеры на смотрите. Спокойно оформляйте кредит. Наш человек будет рядом. Телефон пока можете выключить, но, как закончите, сразу выходите на связь.

Сказать, что Илья не волновался, переступая порог отделения сбербанка, было бы неверно. У него даже во рту пересохло от предстоящего риска, но Альков взял себя в руки и, сделав некоторое усилие, успокоился. Огляделся. По одному человеку стояло у окошек трёх касс, а вот перед девушкой, что в углу зала за столом с рабочим ноутбуком оформляла кредиты, стул был пуст. Оно и хорошо, хоть в очереди не торчать, Илья уверенным шагом подошёл к ней.

– Мне бы кредит взять…

– Сумма какая? – Миловидная девушка приветливо подняла подведённые глаза на Алькова.

– Двести пятьдесят тысяч рублей.

– Присаживайтесь. Пожалуйста, ваш паспорт.

Илья протянул работнице документ с гербом на обложке и, следуя наставлениям куратора, сделал вид, что ему всё вокруг безразлично, хотя сам в это же время читал и запоминал на всякий оперативный случай фамилию, имя и отчество девушки, которые крупными буквами были отпечатаны на бейджике, прикреплённом у той на лацкане светло-серого приталенного пиджачка. Так, Светлана Анатольевна Дьяконова, ишь ты, какая симпатичная сообщница… даже жалко, что скоро эту фирменную форму тебе придётся сменить на зековскую робу… хотя, может, и не она…

Девушка, сверив данные паспорта, принялась энергично отстукивать по клавишам, заполняя что-то на мониторе, но спустя пять минут она вдруг прекратила стучать и начала какие-то загадочные движения мышкой, накрытой левой изящной ладонью. Потом взяла лежащий рядом сотовый и куда-то позвонила.

– Небось сообщнику?.. – догадался про себя окончательно вошедший в роль агента под прикрытием Альков. – Ну-ну, прослушка-то всё зафиксирует…

– Извините, пожалуйста, – прервала его боевые размышления девушка. – Я уже почти закончила оформление, а здесь вдруг компьютер почему-то неожиданно завис. Сейчас службы выяснят, и мы продолжим…

«Чего они еще там затеяли? – Мысли Алькова опять лихорадочно запрыгали. – Какой еще фортель выкинут? Связаться бы с Трошиным, но как?.. Не скажешь же ей, ой, мне приспичило, надо бы выйти! Сразу заподозрят… Подождём. – Илья бросил взгляд на электронные часы на стене. – Ого, уже без десяти час! До обеда, однако, не управимся…»

Раздался звонок на сотовый работницы.

– Так… Причину пока не можете определить?.. – повторила вслух девушка. – У нас сейчас перерыв на обед, я ненадолго удалюсь и позвоню. Клиент, я думаю, поймёт… – И, отключив телефон, обратилась к Илье: – Видите, какая незадача, сколько работаю, никогда не было, чтобы при оформлении Интернет так вот резко пропадал. Вы оставьте, пожалуйста, номер своего сотового, как Интернет сделают, я вам сообщу, и мы продолжим.

Илья в задумчивости спустился с крыльца на тротуар и неторопливо пошёл вдоль палисадника, мимо золотых шаров и махровых георгинов, бутоны которых хотя и едва источали цветочный аромат, но были такими пронзительно красивыми, навевали какой-то неизъяснимый покой и так возвращали к жизни, что Альков стал помаленьку приходить в себя. И к тому же сейчас никто не стоял над душой, не подгонял его разными вводными, поэтому пришла пора окончательно освободиться от морока и включать собственные мозги. Так, первое. Почему никто, так сказать, не проявился, воочию не вышел на него? Второе, по поводу кредита. Возьму я, к примеру, эти 250 тысяч даже и на десять минут и отдам назад, а сколько процентов за это время набежит? Их-то отдавать кому?.. Тебе, вот кому! Что-то тут явно не срастается… И наконец, третье – откуда им известен именно Тимирязевский адрес? Да ты же сам и сболтнул! Вот шалопай так шалопай бестолковый!

Резко зазвонил кнопочный.

– Аллё, Илья Семёнович? Как прошло?

– Да никак. Компьютер ни с того ни с сего вдруг завис, а здесь и перерыв на обед…

– И что же теперь?..

– Договорились, после двух позвонят.

– Вы себя никак не выдали?

– Да что вы! Был как Штирлиц – хладнокровен и спокоен. Сейчас вот только что-то голова разболелась и давление скакануло, – начал сочинять Илья. – Пойду, таблетки приму да прилягу.

– Конечно, конечно, – забеспокоилась трубка. – Отдохните, полежите, успокойтесь. И я жду вашего звонка…

«Как же, жди! – мысленно усмехнулся Илья. – У моря погоды! Вот ведь, чуть не развели! Однако старею…»

Илья направился в сквер, отыскал свободную скамью под липами и, греясь в косых лучах ласкового солнца, пробивающегося сюда сквозь негустую листву, просидел больше часа, поминутно молясь и благодаря своего незримого ангела-хранителя, что, выведя из строя компьютер, спас Алькова от неподъёмной кредитной кабалы, а возможно, и от смерти, потому что неизвестно, каким бы образом эти проходимцы попытались отнять у него полученные деньги. Тем более так бы просто Илья им не дался. Хотя эти прощелыги чего-нибудь да удумали бы…

Где-то в середине этого часа раздался звонок от работницы сбербанка, радостно сообщившей, что Интернет налажен и можно подходить для дальнейшего оформления столь обоюдно выгодного кредита. Альков вежливо отказался, заявив, что обстоятельства изменились и от заёма денег у государства он пока что воздержится. По-хорошему, надо бы ему еще и добавить – повиниться перед этой милой девушкой за ту понапраслину, что он своими подозрениями возвёл на неё, но вот как об этом сказать, чтобы тебя хотя бы поняли…

Вот гады, мало того, что простодушных пенсионеров обдирают до нитки, так еще и сеют между простыми людьми недоверие и вражду, черствят их души! Илья тяжело поднялся со скамьи, в сердцах сплюнул себе под ноги и поплёлся домой. Номера обоих телефонов, с которых его разводили жулики, Альков занёс в чёрный список и заблокировал, пока на скамье под вековыми липами приходил в себя после пережитой им молниеносной авантюры, последствия её, не прерви работу Интернета праведная рука незримого заступника, пришлось бы ему расхлёбывать долгие и долгие годы, а вот их-то у Ильи, кто бы знал – сколько и каких по качеству здоровья осталось в распоряжении…

В начале октября старшая дочь Анастасия поинтересовалась, располагает ли временем отец, чтобы съездить в Медведково и у станции метро передать её знакомой два мотка вязальных ниток. Ты, мол, пенсионер, погода хоть и прохладная, но солнечная, а то у меня занятия с ученицами в школе вязания и вырваться сложно… Да запросто, сразу откликнулся Илья, дескать, прогуляться для меня – это хлебом не корми, проезд бесплатный, погодка что надо, давай свои нитки. Как говорится: одна нога там, другая здесь… И вот Илья уже из салона маршрутки любуется подмосковными осенними пейзажами; для экстренной связи в одном кармане куртки у него сотовый вацаповский, в другом, боковом, более надёжный кнопочный. В руках пакет с цветными мотками.

Проезжали Челобитьево, когда вдруг на весь салон заиграла музыка. Звучала она, как догадался Альков, со стороны водительского сиденья. Место Ильи находилось рядом, у окна наискосок, поэтому и слышимость отличная. Мелодия закончилась, и раздался бодрый мужской голос:

– В эфире радиостанция «Наша дача». Новости…

Новости Алькову были нелюбопытны, поскольку хоть в телевизоре, хоть на радио, да и в газетах круг их был однообразен, а подача материала скудна и примитивна. Ему, помнящему советскую принципиальную журналистику и профессиональные требования к ней, эти нынешние условные «капустники» с обильем нечистот и крови, непрерывного скулежа и галдежа так называемых ведущих, были не только чужды, но и вызывали непреодолимое чувство брезгливости. Однако говорить водителю, чтобы убрал радио, оно, кстати, играло не так уж и громко, Илья не стал: зачем портить настроение человеку, у которого до конца смены еще не одна поездка туда и обратно… Ладно, вон и песни его молодости пошли, которые можно сколько угодно слушать и всё равно всех не переслушаешь!

Между тем маршрутка подъехала к метро, и Альков вместе с другими пассажирами покинул салон. Проходя мимо кабинки водителя, он бросил короткий взгляд в поисках транзистора, но никаких зелёных и красных огоньков на панели не обнаружил. Подумал: «Во дают!.. Уже можно в каком-нибудь незаметном спичечном коробке упрятать и приёмник, и звуковые колонки, и всё равно слышимость будет чёткой и великолепной!»

Каково же было его удивление, когда он решил под крышей остановки скоротать эти полчаса, что оставались до назначенного времени, и только присел на решётчатую лавочку, как его опять накрыло музыкой, и снова это была та же самая «Наша дача»! Илья пробежал взглядом по фонарным столбам вдоль размеченной дороги, поисследовал карнизы здания напротив, но нигде не нашёл ни висящего на стене репродуктора, ни чего-нибудь навроде него. Да они что, сговорились? Их же сотни, этих радиостанций, на любое безвкусие… а тут на тебе – одна «Наша дача», и хоть ты лопни, а будь добр, слушай до посинения… ну, дела…

Илья поднялся с лавки и решил пройтись, лишь бы оказаться подальше от этого назойливого музона. Ага, вон небольшой рыбный магазинчик в торце многоэтажки. Однако и здесь, пока он выбирал, минтай или селёдку купить, опять, пусть и приглушённо, откуда-то доносились звуки радио «Наша дача», о принадлежности именно к этой станции невидимый диктор повторял взахлёб чуть ли не ежеминутно. Что ж, и здесь не будем задерживаться… Илья вышел на свежий воздух, и глаза его остановились на вывеске на соседнем доме, где на козырьке первого этажа крупными буквами прописью было выведено: «АПТЕКА СТОЛИЧКА».

«А это очень кстати, – подумал Альков. – Танюша просила купить цитрамона».

Илья уже взялся за ручку остеклённой двери, когда из помещения ему навстречу, опираясь на толстый костыль, вышла тучная старушка. Дышала она тяжело и прерывисто. Ну, как бабушке не помочь спуститься по ступеням на тротуар… Илья под руку свёл женщину вниз. Она, продышавшись, тепло поблагодарила, и Альков весело взбежал в аптеку. А тут очередь, и мало того, отпускают строго по талонам, за которыми тоже очередь. А что вообще обескуражило Илью, как это жизнерадостные вопли и задорные песни всё той же радиостанции «Наша дача». Ну и пускай себе поют, теперь уж дотерплю… Илья оторвал талончик и отошёл в сторонку, ожидая, когда на табло высветятся номера выданной автоматом квитанции и кассы, куда ему пройти.

– Вы не могли бы отключить наконец своё радио. – Старушка в синем плаще стояла напротив Алькова и поверх очков зло смотрела ему прямо в глаза.

– Какое радио, бабуля? Я сам уже целый час ищу от него пятый угол! – Илья поднял возмущённо глаза, изучая всё, что свисало с потолка, и энергично указал рукой женщине: – Надо там, вверху, искать. Да и проще, наверно, к администрации обратиться, пусть свою бандуру выключат!

– А я настаиваю, – повысила старушка голос. – Это от вас исходит музыка! Из телефона…

– Конечно же, от меня. – Илья полез в карман, достал вацаповский и сунул его под нос разгневанной женщине. – Глядите, он молчит, потому что выключен. Спорим на пенсию, что это где-то из местных колонок играет!

– Эх, музыкальный вы наш… – Старушка досадливо махнула сухонькой ладошкой и отошла.

Посетители аптеки по-разному посматривали в их сторону, но после того, как Илья показал свой с погашенным экраном беззвучный телефон, многие потеряли к нему всякий интерес, зато из углового окошечка раздался девичий голос:

– Мужчина, прошу вас сюда, я отпущу вне очереди…

Уже выйдя на улицу, разгорячённый Альков сунул коробку с таблетками в левый карман куртки и казанками пальцев вдруг ощутил что-то твёрдое на дне.

– Тьфу, ты, так это же телефон, – чертыхнулся Илья и достал его из кармана. Экран светился, и всё бы ничего, но именно из этого плоского аппарата звенела очередная зажигательная мелодия:

– Вот ничему-то и не выучили тебя твои университеты… окромя слёзок горьких… как обухом по голове, – потерянно пробормотал Илья. И неожиданно вдруг расхохотался, да на всю улицу. – Вот учудил так учудил… А вот спор аж на целую пенсию – так это вообще нечто! Надо бы сейчас туда, где безлюднее, прохохотаться, а то ведь могут и полицию с санитарами вызвать…

В действительности же Альков даже и знать не знал, как это самое радио можно включать на его кнопочном, да и имелась ли подобная функция, ему было неведомо просто за ненадобностью. Но как-то же оно заработало, это хреново радио, видно, присел не так, что-то тронул, надавил и – поехало…

Весна двадцатого года стала своеобразным воплощением в жизнь одной из многочисленных киношных страшилок америкосов, когда из-за вероломного вторжения инопланетян города словно вымирали и только ветер гнал по обезлюдевшим улицам обрывки целлофановых пакетов и газет, по обочинам дорог беспорядочно громоздились и валялись разбитые автомобили со смятыми капотами и распахнутыми и вывернутыми дверцами.

В России, правда, до раскуроченных машин дело не дошло, а вот на будто вымерший посёлок Илья насмотрелся до самого не хочу. Квартира угловая, окна выходили на две улицы и, кроме того, дома стояли на пригорке, а внизу по направлению на запад, в сторону Москвы возвышались три семнадцатиэтажные высотки нового микрорайона «Афродита». Две из них заселены, а на третьей выведены этажей пятнадцать, и до конца апреля перед этой громадиной резво вращал своим гусаком гигантский подъёмный кран. И смотреть на него было весело. С первого мая кран этот замер на целых три месяца, и если почти всех столичных и подмосковных офисных работников перевели, кого на удалёнку, кого в изолированные лазареты карантина, то какую удалёнку можно предложить крановщику или каменщику? Их просто разогнали по домам, сохранив за ними минимальную зарплату. И то неплохо.

В первые дни было диковато смотреть на абсолютно неподвижные окрестности, когда из сиротливого пространства даже и птицы куда-то пропали, так же, кстати, как надоело и пялиться на цветное пятно телевизора, где уже по всей диагонали расправляли свои чёрно-мутные крылья кликуши-эксперты. Миллионы жизней сюда, миллионы жизней туда, всем кердык, а кто выживет, так лучше б он помер, потому как, дескать, Хиросима – это цветочки, а вот теперешними «ягодками» все вы поперхнётесь и подавитесь… Оказалось, что вселенной правят какие-то заразные бациллы и микробы, а мы, люди, – всего лишь подопытные кролики, и, дескать, поделом нам! Эта болтливая толчея воды в ступе скоро так опостылила, что Альков старался как можно реже включать, как он однажды в сердцах окрестил его, «поганый ящик». Когда проблемы с масками решились, Илья купил с десяток этих марлевых намордников, но на целый год ему хватило одной, поди бы и еще проносил, да засалилась она изрядно. Носил, как правило, на подбородке, поскольку при полном натягивании её на губы и нос Илья начинал задыхаться, а лицо обильно потеть.

Кто уж там и где придумал и выпустил этого джинна из лабораторной бутылки, теперь было неважно, но то, что мир наш хрупок и беззащитен, как дитя перед наползающим на него бульдозером, это в ближайшие месяцы стало ясным как день. Это же надо так ловко за пару-тройку недель запихнуть весь шар земной в камеру предварительного заключения! Поезда не ходили, самолёты не летали, границы захлопнулись как мышеловки, и только записные говоруны трещали наперебой, что, дескать, после пандемии для тех, кто выживет, мир прежним, доковидным, не будет никогда.

«А каким же?.. – с сомнением думал Илья и угрюмо ухмылялся: – Конечно же, победят дружба, всеобщее братство и всемирная любовь и прощение… Эх, ребятки, быстро ж позабыли вы старое присловье: чёрного кобеля не отмоешь добела! Дружба, вон она, самая распрекрасная и наглядная, когда более сильные и наглые страны бессовестно отжимают себе и забитые под завязку самолёты с масками, и аппараты ИВЛ, да и на дефицитных вакцинах наживаются, а наш «Спутник», первый и надёжный, гнобят и запрещают, где только могут».

В начальные, самые панические, дни удручало то, как быстро были сметены со всех прилавков не только соль, крупа и сахар с макаронами, но и почему-то упаковки с туалетной бумагой: неужто так напугались, что всех поголовно пробрал понос? Вишь ты, как разнежились и вросли в комфорт за каких-то три десятка лет…

Это стихийное опустошение прилавков неожиданным образом вернуло Алькова во вторую половину февраля 79-го. В тот день, как обычно, ровно в шесть он встал, открыл дверь на балкон, заправил свою кровать, две соседние в их общежитской комнате вот уже неделю стояли нетронутыми – их хозяева где-то слонялись, один по девчонкам, другой обитал у сестры в соседнем малосемейном общежитии. Это и хорошо – ничто не мешало ему сосредоточиться на своих тренировках.

Свежий морозный воздух, нагнетаемый через открытую двойную дверь, бодрил, Илья, по обыкновению, начал получасовую утреннюю зарядку, принялся приседать, наклоняться во все стороны, размахивать руками и делать выпады вперёд, вбок и назад. Десять положенных минут ушло на вращение на поясе и бёдрах дюралевого обруча, затем настало время двухпудовой гири, а за ней пружинного эспандера. После этого душ в умывальном блоке, завтрак, и вот уже энергичной походкой Илья минует арку в крайней к шоссе пятиэтажке и выходит на автобусную остановку по направлению с Синюшеной горы в центр Иркутска.

Однако перейти дорогу даже и по зебре ему удалось не сразу, а лишь выбрав зазор-паузу в движении колонны военных, с зачехлёнными бортами и кунгами «Уралов» и ЗИЛ-31, которая непрерывным потоком ехала в сторону Бурятии, а значит, к границе.

«Ничего себе техники прёт! – подумалось. – Таких масштабных учений еще сроду не было…»

Илья сел поудобнее у окна автобуса, они мягко покатили по асфальту вниз с горы, а навстречу им, газуя так, что рёв был слышен и в салоне, двигались колёсные БТРы.

– Кадрированные части развернули, видно, серьёзное что-то, – добавил сидящий рядом пожилой мужчина и в сердцах: – Всё неймётся узкоглазым китаёзам!

– А эти-то при чём? – Илья вполоборота обернулся к соседу.

– Ты, парень, что, с луны свалился? Не видишь, что ли, война началась!

– Да бросьте вы – война!.. Если б так, по радио бы утром сказали… Учения, поди, какие-нибудь командно-штабные…

– Не знаю, чем ты слушал, а утром по телевизору наши зачитывали ноту китайцам, чтобы те не лезли во Вьетнам. Хоть про это-то ты слышал?

– Ну, вроде у них конфликт какой-то приграничный на днях произошёл… – Илья пожал плечами. – Да будто б всё уладилось.

– Где там? Видишь, и мы впряглись. Ты, кстати, военнообязанный?

– Да, полтора года как из армии…

– И что, повестки не получал?

– Без понятия… Вот на работу еду.

– Значит, туда сообщат. У меня сосед по площадке, с тобой примерно одного возраста, так его в пять утра увезли на военном уазике.

Смену эту бригада работала на базе, разматывали по бухтам кабель, чистили клеммы на сборках, сращивали алюминиевые провода, ехать на объекты в строящиеся микрорайоны времени не осталось. Да и потом, куда уезжать, когда весь Иркутск, как потревоженный улей, гудел; народ в недоумении и беспокойстве, в магазинах шаром покати, не то что продуктов – и спичек нет, но и спиртного на прилавках ни грамма. Исключение составили одни лишь семисотграммовые бутылки с сухим вином «Каберне». Почему их не убрали, было загадкой и для мужиков из их бригады, когда они ходили на обед в столовую на Лисихе и попутно заглянули в гастроном.

Вечером вернулся в общагу – и еще не успел переступить порог в фойе, как к нему чуть ли не рысью бросилась дежурная на вахте с листком бумаги в руке.

– Ты, Илюша, где пропадал, я уж два раза поднималась к вам на пятый, – старушка отдышалась. – Вот тебе повестка, распишись – и на пункт сбора, в 16-ю школу. Оттуда уже звонили, тебя спрашивали. А я им – откуда, дескать, мне-то знать, он электрик в ДСК, там и разыскивайте.

– Странно, нашему начальнику никто не звонил. Он у нас такой дисциплинированный к вышестоящим, мог бы даже и машину дать, чтобы вовремя доставить…

Стемнело, когда Альков взбежал на широкое освещённое крыльцо школы и у офицера в наброшенной на плечи шинели, курившего около чугунной урны, спросил:

– Товарищ старший лейтенант, а где призывной пункт?

– По коридору направо, в спортзале.

Если в вестибюле пахло детством и чуть-чуть крашеными полами, то по мере приближения к спортзалу напахнуло чем-то казённым, казарменным. Двери были открыты, середина помещения пуста, высокие зарешёченные от попадания мячей окна, под ними вдоль стен длинные и узкие лавки, а ниже, на полу, по всему периметру сотни опорожненных бутылок «Каберне». Справа школьный стол, за которым сидел грузный прапорщик. Илья подал повестку и военный билет.

– Где болтался, сержант? Время-то уже сколько? – заглянув в документ, раздражённо бросил служивый. – Вот возьму да оформлю уклонение… запоёшь…

– Работал, товарищ прапорщик, – спокойно ответил Илья. – Повестку только что в общаге вручили… проще бы сразу на работу передать…

– Учить еще будешь! – устало обронил служивый. – Иди вон к тем, что в углу, там ждите.

И только сейчас Илья обратил внимание на трёх парней в дальнем углу спортзала. Подошёл, поздоровался, поинтересовался, долго ль они тут?..

– За полчаса перед тобой, пока с работы, то да сё, – сказал кудрявый крепыш. – Мы только входить сюда, а перед нами целую роту погрузили на «Уралы» и увезли. Думаю, мы следующие, сейчас наберут команду – и вперёд в Монголию.

– А почему туда?

– Так за ней Китай, а мы с монголами дружбаны-союзники…

Однако, вопреки предположению крепыша, в этот вечер на призывной пункт никто больше не пришёл. Посидели парни часа полтора, пока тот же прапорщик не крикнул подойти к столу. Там вернул каждому его военный, где в мобилизационный вкладыш была вписана отметка о регистрации на пункте сбора. Устно же приказал быть готовым к тому, что, если не завтра, так через день их в обязательном порядке призовут. И чтоб больше не опаздывали!

Но ни назавтра, ни через неделю никто не позвал. Те же парни, которых мобилизовали, вернулись в Иркутск лишь спустя месяц, исколесив всё монгольское приграничье вдоль и поперёк, при этом нарыв окопов, наверное, на две жизни вперёд.

Не эта ли почти мгновенная мобилизация Советской армии, занявшей боевые позиции на протяжении всей границы с Китаем, и остудила горячие головы наших соседей, потому что буквально тут же начались мирные переговоры между Вьетнамом и Китаем. И успешное их завершение во многом зависело и от угрожающего блеска наших орудий и штыков. Да, были времена, и есть что вспомнить…

Между тем по стране, не на шутку очумевшей от навалившейся пандемии, а больше от устрашающей и панической информации со всех уголков земного шара, развернулся неслыханный масочный террор. Людей за неношение маски, как закоренелых уголовников, хватали на улицах и в метро, уводили под руки в отделения, выписывали умопомрачительные штрафы, всякий человек как личность был раздавлен и стёрт в порошок, так, маячили некие серые функции по улицам и городам, любую из которых одним щелчком привластных пальцев легко можно было оборвать и отправить прямиком в небытие.

Примерно через полгода, когда народ смирился и махнул на всё рукой, пустое небо вновь заполнили самолёты, не так густо, как прежде, но все-таки… Илье эта картина была знакомой, как никому – торцовое окно выходило аккурат в сторону аэропорта Шереметьево. Российские железные дороги вернули некоторые закрытые внутренние маршруты, а вот за границу поезда ходили только в строго оговоренные страны.

Перезимовали. А в мае неожиданно позвонил друг детства Коля Сергачев и пригласил к себе на недельку погостить, как он сказал – стряхнуть всю эту чёртову пандемию в море. Бухтарминское водохранилище на Иртыше располагалось в алтайских предгориях на территории Восточного Казахстана, и у Коли там была небольшая туристическая база. Илья быстро согласился, и начал наводить справки, как туда добраться, потому что ни автобусы, ни поезда в Казахстан и обратно пока еще не курсировали, однако, как разузнал Альков, предприимчивые парни и с той, и с нашей стороны отладили любопытный маршрут. Желающему уехать нужно было просто позвонить по определённому номеру в Новосибирск и обговорить дату выезда. Из этого города тебя довозили до российской границы. По нейтральной полосе пешком переходил на казахстанский участок, регистрировался на пограничном контроле, и на выходе с КПП тебя ожидал такой же компактный микроавтобус, но только с номерами сопредельной республики.

К поездке, как ему казалось, предусмотрительный Илья подготовился основательно: поставил две прививки от ковида, заполучил на руки красивый сертификат. Всё, теперь и он никому не разносчик, и к нему ничего не пристанет, победно и весело думалось Алькову в дороге, когда их микроавтобус бесшумно катил из Барнаула в Рубцовск, еще каких-нибудь сто километров – и пограничные вышки.

– Скоро подъедем, – обернулся в салон водитель Сергей. – Еще раз проверьте документы и свои ПЦэРы. Без них лучше и не суваться… Махом завернут!

Пассажиры полезли кто в сумочки, кто в карманы, и лишь Альков беззаботно сидел и беспечно поглядывал кругом. Водитель через висевшее над ним зеркало обзора быстро и вопросительно посмотрел на Илью.

– Я – с сертификатом о прививке, – громко пояснил Илья.

– А ПЦэР?..

– Мне-то он зачем? Я ж привитый!

– Когда созванивались, почему не спросили про него?

– Так прививка же…

– Кому она нужна, кроме вас, эта чёртова прививка? – резко бросил водитель и сокрушённо покачал головой. – Наши-то выпустят, а казахи у себя и шагу не дадут ступить без ПЦэРа.

– Делать-то что? – Илья начал лихорадочно соображать. – Сейчас утро… может, в Рубцовке есть круглосуточные пункты, чтоб сдать экспресс-анализ?

– Глухо, как в танке, – беззлобно усмехнулся Сергей. – Могу в город завезти, а там уж сами ищите, как сделать… Только вот ждать не буду. У нас всё по времени. С той стороны тоже люди…

«И чё, вообще никаких вариантов? – Шок от новости проходил, Илья, как случалось и раньше, теперь, после минутной паники, мало того, что внутренне весь собрался, но мужиком начинал овладевать отчаянный азарт: а кто кого?.. Так просто не дамся! На крайняк подальше в степь уйду и там перейду! Зря, что ли, трое суток в поезде трясся?» Однако все бесшабашные полёты Ильи приземлил ровный голос Сергея:

– Есть вариант. – Водитель снова через зеркальце заглянул Алькову в глаза и ухмыльнулся: – Как говорится, звонок другу… Вот только б он на месте оказался. Кстати, деньги на карте имеются?

– Только наличка…

– Не-а. Надо, чтоб с карточки на карточку перевести.

– Жене позвоню, у неё есть, – хватило пары секунд сообразить. – Сколько?

– 1700… Переговорю… и звоните. Алё, Петро? Здесь такое дело – срочно нужен ПЦэР, – Сергей помолчал, выслушивая собеседника. – Добро. Счас же и отправим. Жди. – И уже Илье: – Вот номер его карты. Пусть жена пересылает.

«Оперативно пашут мужики, – уважительно отметил про себя Альков, изучая сброшенную буквально через пятнадцать минут на его сотовый телефон фиктивную справку. Запоминал всё наизусть на тот случай, если порубежные погранцы заинтересуются адресом и датой выдачи, и не сдержал усмешки победного облегчения: – Выходит, что и по деньгам выиграл полторы тысячи, ведь у себя в Мытищах за эту бумажку пришлось бы выложить больше трёх тысяч…»

На границе всё прошло без сучка и задоринки, единственное, о чём спросил молодой лейтенант с золотистыми погонами на серо-зелёном кителе – а где, мол, бумажный вариант? На что Илья, пожав плечами, простодушно ответил, что, дескать, все уверяли, что теперь достаточно показать электронную версию. Казах сделал строгим смуглое скуластое лицо и назидательно произнёс:

– Мало ли что услышите на улице. Правила по переходу границы никто не отменял. Пока идите, но в следующий раз этот номер не прокатит.

Обратно из гостей от друга, отдохнувший и загоревший, Альков пересёк границу вообще без каких-либо заморочек. Пока он нырял в прозрачные глубины, валялся на горячем песке, рыбачил с лодки в заливе, карабкался по окрестным горам, границы открыли окончательно, полетели самолёты, пошли автобусы и поезда, и отменили эти занозы – ПЦэРы; иногда, правда, активисты приставали к людям в метро и на улицах – почему, дескать, не все носите маски? Большинство разводили руками – мол, торопился, дома забыл. Здесь имело место быть одно из двух: либо народу настолько опостылел весь этот двухлетний абсурд, что люди стали ко всему равнодушными, либо просто смертельно устали от чрезмерной назойливости служивых.

Широкая старинная баржа медленно и тяжело шла вниз по Оби, на север. Впереди мельтешил юркий катерок, пытаясь разогнать баржу, но металлическая вода на глазах обрастала глыбами льда. Острые льдины глухо царапали деревянную обшивку баржи, угрожая разнести старое дерево на мелкие кусочки.

— До завтре не дотерпим, шуга пошла, похолодало, по вёснам так бывает, — пробурчал рыжий конвоир в суконной шинели, судорожно подергивая плечом. За его спиной болталось ружьё — длинное, бесполезное — старое, но конвоир не спешил расставаться с ним. С ружьем было спокойнее.

— Как ба дерево не раздергало, — посетовал его товарищ, с белесым и рыхлым лицом, основательно изрытым оспинами. На нем была такая же шинель, как у товарища, и точно такое же ружье за плечом.

По бокам баржи сидели изнуренные люди, обмотанные тряпьем и ветхими обносками. Они молчали, словно заледенели. Откуда-то снизу раздавался глухой вой. Он поднимался прямо к небу, туда, где в серой и мрачной пучине алели узкие полоски уходящего на зимний покой солнца. Иногда казалось, что солнце прощается с миром навсегда. Его больше не будет. И никого не будет. Ни мира, ни солнца…

— Чо воют-то, чо воют? — заскулил первый конвоир, не выдержав надрывного воя.

— А там рябетенок народился и сдох, — скупо пояснил второй, сопя и прилаживая к ремню алюминиевый чайник, обгоревший на частых кострах до угольной черноты.

— Мальчонка, что ль? — поинтересовался рыжий конвоир.

— Та не, девка, — небрежно отмахнулся второй, вздохнув с облегчением. Он уже приладил к поясу чайник и обдернул ремень, собрав сзади шинель широкими складками.

— Так чо делать-то будем? — спросил рыжий, недовольно морщась и оглядываясь на уходящую развилку реки. Они уходили в суровую непогоду, туда, где вечные льды и туман, а там, за развилкой, осталась нормальная жизнь.

— Та вон на дрова покладем и дальше пойдем, а то не успеть нам до вечера. Свистни на катер, пусть встанут маленько, — сказал белесый и, опустившись на колени, сунул голову вниз, в провал, откуда доносился пронзительный людской вой. — Ты подай девку-то, подай сюда.

Вой на миг затих, из провала показалась дрожащая рука с грязным свертком. Конвойный взял сверток и свистнул. Катер дал гудок, а баржа долго скрипела, приостанавливая ход у самой кромки берега.

— Долго не могу стоять, — заорал рулевой, высунувшись из кабины, — а то застрянем тут на неделю.

— Не надоть, — отмахнулся конвойный и, размахнувшись, ловко швырнул сверток на дрова, заготовленные местными остяками. В дровах тряпье развалилось, сверток раскрылся, из него показалось мертвое тельце новорождённой девочки. Она жадно смотрела застывшими глазами в небо, словно хотела вобрать в себя ускользающую алую полоску скупого северного солнца. И вдруг все вокруг завыло, небо потемнело, в один миг став черным, как обгоревший чайник, разом исчезли кровавые полоски уходящего на зимний покой солнца. И только одна, самая узкая, почти незримая, на мгновение задержалась в широко открытых застывших глазах младенца. Выли люди на барже, выла начавшаяся неожиданно пурга, выла голодная волчица, одиноко сидевшая на высоком берегу Оби. И кто из них больше тосковал — неизвестно. Волчицу привёл запах человеческой крови, ведь людей везли на верную смерть. На поселение. В документах их называли переселенцами. Они сидели внутри и снаружи, уже зная, чем закончится для них это долгое и страшное путешествие. И только конвоирам было весело. Они жгли костер на корме баржи, грея замерзшие руки.

— А волк-то на мясо пришел, — грубо пошутил первый конвоир.

— А чо ему? Жрать-то больше нечего, только падаль где подберет, — хрипло хохотнул второй и подбросил в огонь немного сухих прутьев. По инструкции большой огонь на барже ночью жечь запрещалось.

Воющая баржа плавно качнулась и медленно повернула к излучине реки. Конвоирам на миг стало жутко. Они сгрудились у костра, словно пытались найти у огня защиты. А страшный вой медленно полз по реке, пеленой расстилался в черном небе, оставляя мертвый след на голых деревьях и мерзлой земле.

…Иногда люди не умирают. Они прячутся в природе. А потом смотрят на нас и помогают нам жить.

Поначалу она боялась притрагиваться к чужим вещам. Не брезговала, нет, просто не хотелось. Ей казалось, что все они несут в себе душу прежних владельцев. Мужу дали квартиру в центре Ленинграда с мебелью, вещами, одеждой. Раньше здесь жили враги народа. Так муж сказал, а она промолчала. Не очень-то приятно жить в квартире, где нужно спать в постели врагов народа, есть из их посуды. Но время всё сровняло, вскоре они обжились среди чужих вещей. Хорошее бельё, красивые занавеси, крепкая и модная мебель, дорогая посуда; пользоваться всем этим было не только удобно, но и приятно. Про настоящих хозяев старались не думать. Они там, на выселках, где и должны находиться вредители социалистического государства.

Утро выдалось солнечным. Галина выглянула в окно. По улице спешили редкие прохожие. Кто-то ещё в зимнем, многие в ботах и калошах, но женщины уже переобулись в лёгкие туфельки. Вечером у Горбуновых гости. К столу всё готово, квартира наполнена вкусными ароматами, только хлеба не успела купить, придётся добежать до булочной. Хорошо, что посмотрела, в чём одеты люди на улице. Галина посмотрела в зеркало: волосы уложены, губы накрашены, глаза сияют, как вымытые стёкла. Сегодня она скажет Гришеньке, что беременна. Срок небольшой, но ребёнок уже чувствуется, наверное, девочка.

Галина радостно засмеялась. Она всегда мечтала о дочери. Дочка, дочь-доченька. Ненаглядная, долгожданная. И хотя Галина понимала, что зародыш ещё не сформировался, но настолько уверилась в своих предположениях, что уже любила будущую дочь. В мечтах представляла, как они вместе идут гулять, все втроём: муж Гриша, она, Галина, и маленькая дочурка. К тридцати годам жизнь у Галины сложилась счастливо — удачное замужество, квартира в большом городе, у мужа хорошая должность. Гриша работает на крейсере «Аврора». Он хоть и не самый главный, но командир. Крейсером командует другой человек, а Гриша всего лишь начальник секции. Машина ему не положена по должности, зато у него паёк, вполне достойный, на семью хватает. Иногда тайком от мужа приходится посылать гостинцы на родину. В деревне, откуда Галина родом, давно живут впроголодь, единственное спасение — ждать редкие посылки от счастливой дочери.

Галина нахмурилась, в уголках глаз появились крохотные слезинки, но, испугавшись, что испортит мужу праздник, она против воли улыбнулась и взмахнула рукой. Завтра же вышлет посылку в деревню; от праздника что-нибудь останется, да и в кладовке кое-что припасено. Галина гордилась своей домовитостью, всего у неё было в достатке, а в доме всегда порядок. Сначала хотели нанять домработницу, но муж не разрешил: мол, чужие глаза в доме не к добру. Люди завистливые, наболтают лишнего, потом не расхлебаешь. Советские органы зорко следят за совслужащими и командирами.

Галина взяла соломенную авоську, накинула на плечи светлое пальто и выбежала из дома. В лицо пахнул резкий ветер, всё-таки в апреле ещё прохладно. Ничего, скоро потеплеет, на майские праздники всегда тепло. Галина майская, весёлая, а Гриша апрельский, немного суровый, но не холодный, скорее прохладный. Иногда так взглянет, что страшно становится, но потом опомнится и потеплеет взглядом, и сам потихоньку оттает. Хорошо с ним жить, надёжно. Такой не бросит в беде, не уйдёт к другой женщине, не изменит, не предаст.

Гриша семью полностью обеспечивает. Кормилец, всё в дом несёт. Галина нахмурилась, вспомнив про тайные посылки на родину, Получается, что муж в дом, а она из дома выносит. Если Гриша узнает, не простит. Муж не любит вспоминать про свою родню. У него отец с матерью где-то за Уралом; там тоже голодно, но Гриша как член партии не имеет права осуждать правительство. В последнее время он только и делает, что молчит. Совсем перестал смеяться и разговаривать. Может, сегодня на его дне рождения, когда соберутся гости, все с работы, муж на людях отойдёт и заговорит. Она так соскучилась по его скупой улыбке. Галина вздохнула и заспешила: в вечернее время в булочной большая очередь. Нужно успеть до шести вечера.

Под аркой сгрудилась толпа молодых мужчин, у всех руки в карманах брюк, в углах ртов изломанные папироски, все в фасонистых кепках. Мужчины громко матерились и озирались по сторонам, высматривая добычу. Галина вздрогнула и припустилась бежать, сзади раздался громкий хохот и матерки. Шпана забавлялась. Ещё немного пробежать — и она окажется на проспекте 25 Октября. Это бывший Невский проспект. От бега Галина задохнулась и схватилась за сердце.

В последнее время в Ленинграде стало опасно: город заполонили деклассированные элементы. Гриша часто предупреждал жену, чтобы была осторожнее, ширмачи потеряли всякую меру. Галина нащупала в авоське кошелёк, хотя твёрдо знала, что он там, никто его не трогал. На проспекте было безлюдно. Странно — удивилась Галина, — обычно весной в эту пору бывший Невский бывает оживлённым и радостным, словно народ подстёгивает себя будущим весельем в преддверии майских праздников.

Вдалеке у булочной маячили люди в серых гимнастёрках с отложными воротниками с петлицами и с красными кантами по воротнику и фигурным обшлагам. Галина выдохнула. Страх прошёл. Люди в форменном обмундирование, видимо, тоже военные, как муж, только Гриша относится к морским силам, а эти из милиции. Так это же хорошо! Надо будет подсказать им, что под аркой собрались гопники. Проходу от них не стало, совсем распоясались, разболтались! Пора призвать их к порядку, а то пугают мирный советский народ. Галина пригладила растрепавшиеся волосы, мысленно похвалила себя, что надела летние туфли, светлые, лодочками, и смело направилась к мужчинам в серых гимнастёрках.

— Гражданочка, предъявите документы!

Галина прижала авоську к груди. Голос прозвучал где-то наверху, словно к затылку приставили медную трубу.

— А там, там, они, они, — пролепетала Галина, показывая рукой под арку.

— Что там, кто они? Где документы? Ах, нет документов, тогда, айда с нами!

Захрустели локтевые суставы, Галина охнула. Как же так? Она же только за хлебом выбежала, а паспорт не взяла. Да ведь дома он, в тумбочке лежит вместе с Гришиными документами. Галина пыталась сказать, что она жена начальника секции, что муж скоро вернётся с работы, но зубы лишь беззвучно шевелились. Не успела она опомниться, как её уже засунули в «воронок».

Галина брезгливо прижала платок к губам. Тошнотворный запах исходил от нищего, валявшегося в углу кузова. По бокам сидели люди: разные, молодые и старые, мужчины и подростки, среди них одна женщина — вся косматая, в лохмотьях.

— Я не могу здесь! Откройте! — Галина забарабанила по металлической двери.

— Все могут, а она не могёт! — В машине раздался гогот. — Мы тут все беспаспортные. Сиди с нами, не топочи!

— Но у нас сегодня гости, у меня есть паспорт, у меня муж, он скоро придёт домой, — прошептала Галина, обводя невидящим взглядом задержанных.

— Гости подождут, а муж объелся груш! — загоготал под ухом развязный мужчина с металлической фиксой во рту. — Ты с нами тут маненько посиди. Мы тебя в обиду не дадим!

— Фиксатый, закрой пасть! — произнёс кто-то сбоку.

Галина не успела разглядеть защитника, мотор взревел, машина дёрнулась, и женщина рухнула на пол, едва успев подумать, что пальто светлое и непременно испачкается на грязном полу.

Больше ничего не было. Ни квартиры рядом с бывшим Невским, ни мужа, ни будущей дочери. Память исчезла. Осталось ощущение вселенского озноба от холода и ужаса. Позже свидетели рассказывали, что Горбунова Галина при задержании стукнулась головой о металлический пол. А перед ее мысленным взором был накрытый стол, задумчивое лицо мужа, занавески на свежевымытых окнах и светлые кудряшки ещё не родившейся дочери. Волна счастья накрыла Галину. Скоро, совсем скоро она скажет Грише, что у них будет ребёнок. Девочка Надежда. Надя-Наденька…

Машина резко затормозила, заскрежетал засов.

— На выход!

Из «воронка» потянулись задержанные, люди в гимнастёрках нетерпеливо притопывали каблуками сапог.

— Сколько? — крикнул высокий и молодцеватый мужчина, тряхнув залихватским чубом.

— Двенадцать.

— Мало! Опять до плана не дотянули, — поморщился щеголь.

— А не скажи, Василий, тут ещё два обрубка валяется, — засмеялся водитель «воронка». — Я ж их считал. Всего четырнадцать. Там ещё баба и этот, вшивый, сифилитический, что с помойки. Тащите их!

— Сам и тащи! — повысил голос высокий мужчина. Он был самый молодой из всех, лет двадцати пяти, но вёл себя, как старший; резко повышал голос без причины, постоянно поддёргивал гимнастёрку, заправляя её под ремень. На петлице у него светилась полоска из тонкого красного сукна. У остальных полосок на петлицах не было. Водитель полез внутрь машины и сбросил на асфальт сначала нищего, затем безжизненное тело Галины Горбуновой.

— А ничего бабёнка, — смачно прицыкнул старший по должности. — Ядрёная.

— У тебя одни бабы в голове, — проворчал второй, с пустой петлицей, — а у нас план горит. Нам ещё пятьдесят человек надо сдать!

— Так завтра и сдадим, — небрежно взмахнул рукой щеголеватый мужчина и прикрикнул, — веди их на пути. Там на запасном состав стоит.

Нищий неловко поковылял к общей веренице задержанных, а бездыханное тело Галины осталось лежать на земле.

— А эту куда?

— Туда же! — повысил голос мужчина с алой полоской в петлице. — Куда и всех.

Два милиционера схватили Галину под мышки и поволокли животом вниз к железнодорожным путям. Туфли бороздили асфальт и вскоре одна за другой сползли с ног, кто-то отшвырнул их, и они сиротливо торчали светлыми пятнами на обочине дороги.

— Эй, там, принимай беспаспортных! Ровно четырнадцать. Считай по головам. Все без документов.

— А у меня есть документы! — Из толпы задержанных высунулся парень с чёлкой на пол-лица, на затылке у него ловко сидела кепка и почему-то не падала. — Я с футбола шёл. Меня на выходе со стадиона взяли. Вот мой паспорт!

— Давай сюда!

Парня быстро обыскали, паспорт отобрали и засунули обратно в общую очередь.

— Там разберутся!

Парень сердито замотал головой, но, наткнувшись взглядом на ствол пистолета, торчавший прямо перед его носом, испуганно укрылся в толпе. Из головного вагона вышел коренастый вохровец с багровым лицом и подошёл к людям в гимнастёрках.

— Завтра трогаемся. Приказано отбыть к пункту назначения.

— Как это — завтра? — удивился высокий милиционер, заправляя гимнастёрку. — У нас срок три дня.

— Утром отбываем! — отрезал вохровец. — Груз где?

— Да вот они, — махнул рукой, — все тут. Мы же план не выполнили. Нам ещё пятьдесят голов надо сдать.

— А у тебя, Василий, вся ночь впереди, — хмыкнул охранник, — успеешь нахватать. До семи утра приму. После — всё! Не уговаривай.

— Ты коммунист? — вскипел милиционер. — Ты коммунист, я спрашиваю?

— Я большевик, — обиделся вохровец. — Старый большевик. Приказано отбыть утром, отбуду. А твой план на твоей шее висит. Иди, выполняй!

Группа милиционеров уныло смотрела, как взбираются в вагон задержанные люди, неловко помогая друг другу, подталкиваемые нетерпеливыми охранниками. Галину подбросили в вагон, как мешок с мукой. Она грузно упала на пол, её утащили куда-то внутрь.

— Придётся облаву устроить! — вздохнул милиционер с полоской в петлице. — Приказ есть приказ. Айда, план выполнять. По театрам пройдёмся. Там много всякого сброда болтается.

Люди в гимнастёрках вышли на Лиговку и осмотрелись. Впереди была бессонная ночь.

Висевший на стене портрет поражал размерами и ещё чем-то неуловимо опасным. Поначалу невозможно было понять, почему это повесили, зачем и для чего. Кто-то ощущал исходящую от портрета угрозу, кто-то впадал в панику, но всем становилось страшно. Любой вошедший, встретившись с насупленным взглядом, терялся, словно уже совершил что-то противозаконное. За столом под портретом сидел человек в однобортном кителе-френче с отложным воротником и читал документы, иногда делая пометки карандашом. Раздался стук в дверь, и человек за столом вздрогнул.

— Входите! — раздражённо засипел хозяин кабинета. На пороге, угодливо улыбаясь, появился посетитель, невзрачный на вид, но с пронизывающим взглядом; его просьбу требовалось рассмотреть немедленно. Человек за столом внимательно посмотрел на вошедшего и поморщился, но, сделав усилие над собой, криво улыбнулся. Прошлое всегда настигает неожиданно. Многое хочется забыть, а былое постоянно напоминает о себе.

— Разрешите обратиться, товарищ начальник Рабоче-крестьянской милиции!

— Э, Михась, опять ты! Ну, c чем пришёл в этот раз? Говори быстрей, у меня мало времени.

Человек в кителе нетерпеливо осмотрел посетителя. Глубокая морщина прорезалась на лбу, взгляд стал острым, как нож. Встреча не из приятных. Когда-то они были друзьями, но прошло много лет, за это время всё изменилось. Ну, или почти всё.

— Да как тут быстрей-то. — Посетитель посмотрел на портрет и, окончательно стушевавшись, закашлялся и затих.

— Опять туберкулёз, что ли?

Хозяин кабинета тоже закашлялся.

— Глеб Иваныч, у вас тоже началось?

Посетитель подошёл к нему и осторожно положил руку ему на спину, помогая унять кашель.

— Ты, Миша, чего пришёл-то? По какой-такой надобности? — с трудом проскрипел Глеб Иванович сквозь раздирающие хрипы.

— Да тут у сослуживца жена пропала. Ну, я и пришёл, чтобы по-свойски узнать, не твои ли орлы её прихватили, как беспаспортную? Всех «бывших» похватали, кто без документов, ну и её в том числе под общую гребёнку. Всякое бывает.

Глеб Иванович мигом справился с приступом, сердито одёрнул китель и уселся поудобнее. Пошуршав бумагами, он нервно передвинул подстаканник, позвенел ложечкой и, сжав кулаки, сказал, глядя куда-то за спину необычного посетителя:

— Кашель у меня с Нарыма остался. Сам знаешь. Я лечусь. Ты не переживай. И сам лечись. Я чем смогу, помогу! И, Миша, запомни! У нас «всякого» не бывает. Наша власть для честных трудовых людей создана. Не зря мы столько крови пролили, чтобы народную власть установить. Здоровье потеряли. Ты с личными делами не приходи больше. Не пущу!

— Глеб Иваныч, так мы ж вместе в Нарыме нутро морозили, как же это, а? Я же свой!

— Не приходи с личными делами. Всё! Это я тебе говорю, Петров Глеб Иваныч. Начальник Рабоче-крестьянской милиции.

— Так ведь сослуживец — мой начальник. Сам он старый балтиец, а жена у него молодая, красивая. Жили хорошо, ладили. Да вот, беда, пропала. Два дня назад ушла из дома и не вернулась. Что делать-то? Мужика-то жалко. В городе, вон, беспаспортных ловят. На каждом углу облавы. И днём, и ночью ловят всё, ловят. К кому мне ещё пойти?

— Ладно-ладно, понял, — устало махнул рукой Глеб Иванович, — пусть твой балтиец напишет заявление. Мы разберёмся. Мои орлы приличных людей не трогают. А жена твоего сослуживца у любовника небось? Нечего жениться на молоденьких.

Начальник милиции скривил рот и долго поправлял китель, затем презрительно хмыкнул, отхлебнул чаю и успокоился.

— Да какой там любовник! — Взмахнул рукой Миша и подтёр нос сжатым кулаком, явно избегая смотреть на портрет на стене.

— У нас в городе слишком много развелось деклассированной сволочи, Миша, патронов не хватает. В каждом переулке советских граждан подкарауливают. После революции повылезали изо всех щелей шаромыжники и мазурики разномастные. Лезут и лезут, размножаются на глазах, как инфекция. Кругом наркоманы. Хулиганы. Уголовники. Шестнадцать лет с ними боремся, никак не изведём. Ничего, сейчас мы их заставим жить по-нашему, по-революционному. Партия приказала никого не щадить. Всех на поселения отправим! Это мы в своей стране хозяева, а не эти переодетые громилы. Напялят на себя боевые гимнастёрки и красуются на Невском, тьфу ты, на проспекте 25 октября. Пусть-пусть напишет заявление твой балтиец, разберёмся! Мы их всех в кулак сожмём!

Глеб Иванович сжал кулак до костного хруста. Миша вздрогнул. Начальник милиции прямо на глазах неузнаваемо переменился. Только что выглядел больным и крайне измождённым, с лицом, испещрённым бороздами морщин, а тут вдруг превратился в монолитную скалу. На скулах по-прежнему рдел бордовый чахоточный румянец, углы рта резко запали и зацвели болотной ряской — не иначе, от зелёной обивки письменного стола.

— Вы что ж это, прямо на месте их, да? — скашивая глаза на портрет, шёпотом поинтересовался Миша.

— Бывает, что прямо на месте, — неохотно сознался Глеб Иванович, — ну, это, особо опасных. Остальных в Нарым!

— В Нарым? — изумился Миша. — На погибель?

— Да не на погибель. Думай, что мелешь! На освоение земель. Нам Север надо осваивать. Стране хлеб нужен! Без хлеба мы загнёмся. Пусть деклассированные лучше землю пашут, чем в подворотнях торчат. А то моду взяли, среди белого дня людей пугают.

— А как же ревзаконность? — не отставал Миша, вдавливаясь в стул и стараясь казаться меньше и ниже, чем на самом деле.

— Наверху ещё осенью постановление приняли по всеобщей паспортизации населения. В нём всё по пунктам расписали. Мы с января без продыху работаем. А за неисполнение можно самому угодить, куда Макар телят не гонял. А я в Нарым не хочу!

— Да тебя-то за что? — Поёрзал на жёстком сиденье Миша. — Ты своё уже оттрубил.

— Было бы за что! Вон в Москве по осени перед принятием постановления шестьдесят комиссаров Рабоче-крестьянской милиции сняли. Разом. Подчистую. Это знак, Миша, чтобы другим неповадно было. Чтобы все остальные советские законы исполняли, как следует. Вот я и рапортую. Смотри, сколько бумаг исписал. Всё вручную. Машинисткам нельзя доверять.

Миша долго смотрел на стакан с чаем. Янтарная жидкость переливалась звёздными огоньками под светом настольной лампы. В кабине было почти темно, и лишь яркий круг света на столе подчеркивал мрачную обстановку помещения; низенький диванчик, огромный стол, два стула. На вешалке кожанка, местами до седины вытертая от времени.

— Глеб Иваныч, не щадишь ты себя, — с укоризной заметил Михась, — выглядишь на все шестьдесят, а ведь твоё здоровье ценнее золота. Ты ещё нужен партии.

Глеб Иванович поморщился. Ему не понравилось обращение верного товарища на «ты», но он промолчал. Болезнь вылезала наружу. От чужих глаз не спрячешься. Не скажешь же старому каторжанину, что тот не прав. Ничего, посидит и уйдёт. Тогда можно будет вволю откашляться без посторонних глаз.

Михаил понял, что нарушил субординацию. Он засуетился — забегал глазами, заелозил на стуле, что вызвало у хозяина кабинета новый приступ раздражения. Миша всегда был суетливым и угодливым до чрезвычайности. И сейчас старается угодить старому балтийцу, видно, хорошо пригрели его на новой работе. Всегда любил перед начальством егозить.

— Не суетись, Михась!

— Вы, Глеб Иваныч, не серчайте, что я по-простому. Я ведь не учёный какой, не из бывших. Университетов не кончал.

— Да брось, Миша, ты свой, наш, старый партиец, — ещё сильнее побагровел щеками Глеб Иванович. Михаил удовлетворённо хмыкнул, но тихо, чтобы не спугнуть доброго настроя старого товарища, а ныне большое начальство.

— Понимаешь, Миша, партия надумала решительно и бесповоротно извести деклассированную нечисть. Она хочет навести порядок в Стране Советов. Вот проведём паспортизацию и заживём как люди!

Глеб Иванович откинул голову на высокую спинку стула и мечтательно прикрыл глаза, будто демонстрируя высокий порыв. На самом деле он больше не мог говорить: грудь разрывало от боли и с трудом сдерживаемого кашля.

— А вчера пришло новое постановление Совета народных комиссаров «Об организации трудовых поселений ОГПУ». Особо секретное. Сижу, изучаю. Да, на-на, посмотри сам! Секретное постановление, но я тебе доверяю, Миша, как старому каторжанину. Смотри, тут всё по пунктам расписано!

Василий Пилипчук долго вставлял листы бумаги в машинку. Воронов с улыбкой наблюдал за ним. Симпатичный хлопец Василий, чистенький, красивый, высокий, губы яркие, сочные, как у девушки. И новенькая форма его украшает. Такому бы в Смольном у входа стоять, а не за пишущей машинкой горбатиться.

— Давно знаете Глеба Иваныча Петрова? — спросил Василий.

Старый каторжанин презрительно кхекнул, замешкавшись с ответом.

— Давно, спрашиваю, знаете? — Василий кивнул на дверь, из-за которой доносился утробный и натужный кашель.

— А тебе к чему это знать?

Воронов помотал головой. Странный этот Пилипчук, и вопросы странные задаёт, но лучше с ним не связываться. Надо добиться, чтобы Василий принял заявление на розыск Галины Горбуновой, а то Григорий Алексеевич вздумает искать жену самостоятельно и пропадёт ни за грош. С органами шутки плохи.

— Здесь я задаю вопросы!

Василий куражился над посетителем и не скрывал этого. Воронов потёр ладонью щёки, глаза, вынув из носа козявку, долго рассматривал на свету, затем медленно растёр её пальцами и сказал, обращаясь к самому себе: «Михаил Григорьевич, нас здесь не поняли! Пойдём-ка мы в другое место». Пилипчук слегка побледнел и посмотрел на закрытую дверь.

— В какое это другое место? — Василия аж скривило от отвращения. Слишком уж затрапезный был вид у посетителя. Сам Пилипчук сидит за столом весь наглаженный, наодеколоненный, а заявитель козявки из носа таскает.

— А я самого Мироныча знаю, — подмигнул ему Михаил Григорьевич. — Вместе сиживали. Было время. Вот к нему и пойду!

— Какого Мироныча? Самого Мироныча? — Вскочил Василий из-за стола, не забыв, впрочем, выдернуть бумагу из машинки.

— Да. Сейчас наберу его по прямому проводу от Глебушки, и тебя, поминай, как звали! Был Пилипчук, красавчик писаный, и тю-тю, нету красавчика Пилипчука. По этапу пошёл.

— Да я, да это, да у меня же приказ Глеба Иваныча. Говорите, что с вами случилось, Михаил Григорьевич?

— Запомнил имя-то? Молодец! Далеко пойдёшь, если милиция не остановит, — заперхал смехом Михаил Григорьевич, — ты пиши, давай, Вася, пиши!

— А почему муж без вести пропавшей сам не пришёл? По закону с заявлением могут обратиться только близкие родственники!

Василия распирало от желания хоть чем-то досадить посетителю. Он боялся, что Галину Горбунову найдут, и тогда выяснится, что он присутствовал при задержании, и тогда ему конец. Василий с трудом держался, но что-то распаляло его изнутри. Уж так хотелось вытащить из Воронова хоть какую-нибудь злобу, как занозу, но Михаил Григорьевич невозмутимо потирал влажные щёки грязноватыми пальцами.

— Важное задание у него. Занят он. Григорий Алексеевич Горбунов занимает ответственный пост. К нему комиссия приехала. По этой причине он не может покинуть место дислокации. Вот, меня откомандировал по этой части.

— Командировку выписал? — В прищуренных глазах Василия заблестел звериный огонёк.

— Да отгул у меня, отгул. Всё по революционному закону. Ты будешь писать, или Миронычу позвонить?

— Да пишу я, пишу!

Василий отодвинул печатную машинку и принялся шумно карябать лист бумаги. Перо разъезжалось, падало, не желая подчиняться неумелым рукам.

— Так. Два дня назад вышла из дома и не вернулась Горбунова Галина Георгиевна. А кто её видел?

— Соседи видели. Из окна. Она вышла из дома в половине пятого в светлом пальто и новых туфлях светло-серого цвета. Всё светлое. Почти белое. В руке соломенная авоська. На голове причёска. Чего тебе ещё?

— Больше никто не видел?

Василий пыхтел, как паровоз, выводя букву за буквой. Почти не владея грамотой, он писал с трудом, словно делая чёрную работу.

— Никто!

Михаил Григорьевич думал, что если бы Галину Горбунову забрали, как беспаспортную, то Глеб Иванович знал бы об этом. В милиции обо всём знают. Говорит же, в органах во всём учёт и контроль. А, может, Галина в деревню подалась? Заела её тоска по родне, вот и сбежала. С деревенскими такое бывает. Вдруг затоскуют ни с того ни с сего и побегут, куда глаза глядят.

— Найди её, Пилипчук, но живой! Мёртвой она никому не нужна. Понял?

Михаил Григорьевич неожиданно преобразился. Пилипчук искоса поглядывая на него, удивился произошедшим изменениям. Воронов стал выше ростом, выглядел весомым и значительным, а голос загустел, будто цемент. Кривое и влажное лицо выпрямилось и подсохло. Под носом было чисто.

Василий Пилипчук покачал головой и вздохнул. Он не любил писать. Канцелярская работа ему не нравилась, но Глеб Иванович редко кому доверял секретные дела. Обычно секретными поручениями занимается Прокопенко. Пилипчуку сегодня повезло. Стараясь оправдать доверие самого Петрова, он, едва не плача, продолжал скрипеть стальным пером.

— Что ж ты, чума, делаешь? — взревел Михаил Григорьевич, но, оглянувшись на дверь, понизил голос: — Я не обучался грамоте, и то знаю, что женщина пишется через «и», а не «ы». Галина не женщына, а женщина. Чумило ты, Василий Пилипчук!

— Я тоже пас овец под Харьковом, — легко согласился Василий. — Вам какая разница, Михаил Григорьевич, «и» или «ы»? Вам женщину надо найти или в нашу писанину залезть?

— Женщину найти!

— То-то же! Тогда вот здесь и распишитесь.

Михаил Григорьевич расписался и ушёл в полном удовлетворении от приёма и встречи со старым товарищем. Пилипчук ему не понравился, так ведь не к нему же приходил. Все люди не могут нравиться. В эту ночь Михаил Григорьевич спал крепким сном. Ему снились райские сады, сплошь засаженные стройными вишнёвыми деревьями в самом начале цветения. И хотя он знал, что не бывает чисто вишнёвых садов со стройными стволами, но всё равно верил, что этот чудесный сад вырастили для него, старого каторжанина.

Овеваемые тёплым ветром, вишнёвые лепестки неслись ему прямо в лицо, один из них попал прямо в глаз. Михаил Григорьевич почесался и проснулся. На часах уже шесть утра. Скоро в часть. Пора вставать. Ох, и обрадуется Григорий Алексеевич, что поисками пропавшей супруги займутся новые советские сыщики. От старых никакого толку не было.

В общем зале царило торжественное настроение. Несмотря на сложную повестку заседания, никто не чувствовал усталости. Лица присутствующих одухотворённо светились, освещая актовый зал дивным светом беззаветной веры в светлую идею. Григорий Алексеевич Горбунов третий час вёл собрание. Сегодня ему доверили заполнять секретный протокол.

На собрании главной повесткой дня стояла повсеместная паспортизация страны и создание новых поселений. В Ленинграде, Москве, и в целом по стране совсем нет жилья. Советское строительство находится в зачаточном состоянии. Стройки уже зарождаются; начали строить управление для чекистов на Литейном, в Нарвской заставе повсеместно возводят фундаменты первых жилых домов для рабочего класса, в центре строится новый дворец культуры. Но всё это только начинается. А сейчас, в данную минуту, где людям жить? Рабочий класс должен обеспечиваться жильём в первую очередь, но пока сдадут первые дома, пройдёт немало времени. В настоящий момент на каждого ленинградца приходится по три-четыре квадратных метра, а этого катастрофически мало. Бывшие барские квартиры поделены на клетушки. Люди ютятся в каморках по десять — двенадцать человек. Отсюда мордобои, убийства, разводы, бытовые преступления, нехорошие болезни. Необходимо срочно очистить город от деклассированных элементов. Партия и правительство заботятся о людях, строящих светлое будущее. В конце прошлого года было принято постановление о всеобщей паспортизации Страны Советов.

В январе текущего года вышло секретное указание о проведении чекистских мероприятий по обеспечению нового закона. Не все граждане заслужили советский паспорт. Многим будет отказано в учётном документе. Следить за выполнением постановления о паспортизации поручили чекистам. Именно об этих мероприятиях и говорили докладчики на сегодняшнем собрании. Григорий Алексеевич вёл протокол и заметно волновался. Ему предстояло выступить в самом конце собрания, он отвечал за резолютивную часть мероприятия. Всё было хорошо, но в затылке который день гноилась паскудная мыслишка, отдающая частнособственническим инстинктом. Три дня назад пропала жена Григория Алексеевича, молодая и красивая Галина, хохотушка, с милыми завитушками волос на шее, умилительными ямочками на щеках и верная жена в придачу. Григорий Алексеевич изо всех сил гнал паскудную мыслишку, но она настойчиво возвращалась, мешая сосредоточиться. Спас положение помощник Горбунова. Михаил Григорьевич положил на стол готовую речь. Григорий Алексеевич пробежал глазами первые строки и весь вздёрнулся. Именно такая речь нужна сегодня на собрании. Молодец Воронов, не подвёл преданный товарищ, хорошую речь написал. Именно эти гневные слова ободрят товарищей в общем зале.

Стены морского клуба сплошь увешаны портретами вождей. Раньше здесь висели изображения разных адмиралов и военачальников, но руководство клуба заменило старые портреты на новые. Над трибуной прищурилось всевидящее око товарища Сталина. На правой стене сурово ощетинилось руководство страны, а с левой смотрело, будто в прицел, руководство Ленинграда. От портретных взглядов холодело в затылке. «Надо бы перевесить всех с левой стороны на правую, — подумал Григорий Алексеевич, — а то обвинят в левизне». Подумал и вздрогнул. Нельзя перевешивать портреты. Тогда самого обвинят в левизне. Сейчас модно осуждать левые взгляды.

Горбунов сурово покачал головой, стараясь выглядеть более монументальным. На него устремились двести глаз, сто товарищей ждут напутственного слова. На собрании должны прозвучать слова, определяющие жизнь коллектива крейсера на полгода вперёд, а он думает чёрт знает о чём. Члену партии не положено допускать частнособственнические мысли во время торжественного собрания. Устав партии запрещает думать о личном в ущерб общественному. Голова должна быть ясная и чистая, как оконное стекло, вымытое Галиной перед приёмом гостей. Горбунов нервно дёрнул шеей. Пропавшая жена постоянно вмешивалась в мыслительный процесс. О чём бы он ни подумал, во всём и везде присутствовала Галина. Так уж получилось, что они сроднились с женой, став единым существом. Мужчина и женщина приросли друг к другу. Судьба жены приводила Горбунова в отчаяние.

Воронов едва уловимым жестом указал на трибуну, мол, пора. Григорий Алексеевич похолодел от волнения. С трудом прогнав мысли о пропавшей жене, он слегка отпихнул Михаила Григорьевича и шагнул на подмостки, боясь оступиться. Через минуту Горбунов уже гремел с высоты.

— Товарищи советские моряки! В целях успешного достижения мероприятий, поставленных партией и правительством, по очистке Ленинграда от укрывающихся кулаков и уголовно-преступного элемента советским правительством только что принято важное и соответствующее постановление «Об организации трудовых поселений». Партия и правительство озабочено чисткой городов от ненужного сброда. Осенью было принято постановление о всеобщей паспортизации населения, в январе о проведении чекистских мероприятий, а сейчас необходимо создать условия по организации трудовых поселений. Партия и правительство призывают выжигать калёным железом заразу из нашего общества, ту заразу, что оставил нам в наследство царский режим. Мы не пощадим ни детей, ни женщин, ни стариков, никого, ради построения справедливого общества. Если надо будет уничтожить половину населения нашего города ради того, чтобы очистить улицы и дома от уголовной накипи, мы уничтожим не только половину, а гораздо больше. Если понадобится, уничтожим всех! Ради построения общества будущего мы не пощадим никого!

Товарищи! Наша милиция неустанно работает во исполнение всех пунктов постановления, но силы её иссякают, и мы обязаны помочь органам в их самоотверженном труде по восстановлению порядка и очистке города от нечисти и накипи всякого рода. Предлагаю составить список желающих войти в состав бригадмильцев, товарищи советские моряки, мы должны быть в первых рядах по очистке нашего города, нашей страны от разного рода сволочей. Список составит мой помощник Воронов Михаил Григорьевич. Он уже ходит по рядам, подготовьтесь и внесите свои фамилии в состав бригады. Мы очистим наш город от врагов народа. Сергей Миронович обещал приехать сегодня, но, к сожалению, его задержали важные дела. В эту минуту товарищ Киров выступает перед рабочими Путиловского завода. Там тоже формируются составы бригадмильцев из числа самых сознательных рабочих. Товарищ Петерсон лично примет участие в посвящении бригадмильцев на площади Урицкого. Этот вопрос согласован и обсуждению не подлежит. Если понадобится, мы все в едином порыве встанем на очистку нашего города от неработающих и скрывающихся кулаков, от уголовно-преступного элемента. Мы их отыщем в притонах и кабаках. Мы достанем их на дне морском!

Вместо прожигания жизни эти нелюди будут трудиться в спецпосёлках на работах в сельском хозяйстве, рыболовстве, заниматься кустарными ремёслами, другой хозяйственной деятельностью. Товарищи! Отзовёмся на призыв партии и правительства и ответим мощным ударом по скрытому врагу, которого иногда можно не заметить и в наших рядах. Будем бдительны, товарищи! Поможем чекистам и милиционерам! В Ленинграде с начала года создано 45 пунктов выдачи паспортов, туда требуются кадры, мы сможем помочь органам в нерабочее время. Будем работать не ради денег, а за совесть! На нас смотрит товарищ Сталин!

Актовый зал в едином порыве поднялся с мест. Люди стояли и хлопали, не прерывая оваций.

— На нас смотрит товарищ Киров!

Овации усилились. «На нас смотрит товарищ Медведь!» — В этом месте Григорий Алексеевич понял, что совершил ошибку. В зале не все знали фамилию главного чекиста Ленинграда. Овации не прекратились, но стали суше и жиже.

— Товарищ Петерсон!

Овации усилились. Его промаха никто не заметил. Григорий Алексеевич счастливо выдохнул. Воронов услужливо подвинул стакан с водой. Сегодня Михаил Григорьевич выглядел иначе, чем вчера. На нём складно сидел новенький френчик, на брюках вились ровненькие стрелки, руки были вымыты, хотя под ногтями таилась ночь, залысины поблескивали. Михаил Григорьевич любил баню, по субботам ходил мыться, но иногда пропускал помывку по уважительным причинам. Григорий Алексеевич заметил траурную каёмку на ногтях помощника, склизкие волосы, потянул носом воздух и вспомнил завитки на шее у Галины. Казалось, она стоит рядом с ним, прямо на трибуне, в новом цветастом платье, купленном в магазине «Смерть мужьям». Присутствие жены было настолько осязаемым, что Горбунов стал крениться вниз, как потопленный крейсер, но, скользкий от угодливости Воронов, ловко подхватил падающее тело и поставил на место, а сам спрятался за ширмой.

— Калёным железом. Суровой рукой. Киркой и лопатой! — Оглушительные овации заглушали слова Горбунова, а он всё кричал и кричал лозунги и воззвания, забыв, к кому обращается. В конце собрания Воронов бережно отвёл начальника в подсобное помещение, где долго отливал его водой, чтобы привести в чувство.

— Калёным железом, — прошептал очнувшийся Горбунов.

— Калёным-калёным, — мирно поддакнул Воронов, пытаясь влить в Григория Алексеевича глоток воды прямо из графина. На шее Горбунова покоилось мокрое полотенце.

— Все записались в бригадмильцы?

— Все сто. До единого. — Коротко кивнул Михаил Григорьевич. — Попробовали бы не записаться. Вот где они у меня!

Воронов сжал кулак, получившийся настолько хлипким, что Михаил Григорьевич смутился и разжал руку.

— А что с Галиной? Где она? — треснувшим голосом спросил Горбунов.

— Ищут. Обещали найти. Сам Глеб Иваныч Петров обещал. Старый большевик слов на ветер не бросает. Он честный партиец.

Григорий Алексеевич улыбнулся и просветлел лицом. Он верил партии, как самому себе.

Двухосная теплушка уже вторую неделю тряслась в пути. В вагоне, изначально предназначенном для перевозки скота, на скорую руку были сколочены двухъярусные нары, кое-где стены утеплили фанерными обшивками, по центру угнездилась печка-буржуйка. Вместо сорока человек в вагоне поместилось все восемьдесят пять. Битком набитый вагон открывали редко. С утра вытаскивали умерших за ночь, к вечеру считали людей по головам, как скот, ночью вталкивали новеньких. Днём редко кто заглядывал, вагон жил своей жизнью. Колёса монотонно отстукивали минуты и часы. На третий день сложившийся распорядок нарушился. Поезд остановился, и наступила тишина. Ни звуков, ни голосов. Безмолвие взорвалось шумом и грохотом. В вагон впихнули молодую женщину, растрёпанную и помятую. Конвойные матерились и смеялись.

— Ты, Маруська, здеся и родишь! Чай, не сахарная, не растаешь!

— Я же беременная, беременная я, говорю же вам! Не мните меня, больно же! — визжала женщина, вырываясь из рук конвоиров.

Дверь захлопнулась. Свет померк. Женщина замолчала и огляделась. В наступившей темноте светились глаза. Много глаз. Женщина всхлипнула.

— Беременная я!

— Ещё скажи, что на сносях, — хохотнули в углу.

Женщина вздрогнула и притулилась у двери, привыкая к темноте. Галина подползла к ней и взяла за руку, пытаясь успокоить дрожавшую от нервного озноба женщину.

— Не кричи так, а то здесь всякие люди. Обидеть могут, — прошептала Галина, поглаживая обмякшее тело несчастной женщины. — Какой срок у тебя?

— Седьмая неделя, — вполголоса буркнула беременная. — Тебя как звать?

— Галиной, а тебя?

— Марусей. Маруся Беглова я. На путях взяли. Меня муж ждёт. Мы на юг едем. Там, говорят, голода нет. Здесь у нас пересадка была.

Галина застонала. Она ещё верила, что всё уладится. Кому положено, тот разберётся, что совершили оплошность. Скоро выяснят, где надо, что задержали честных советских людей вместо гопоты. Марусин случай вывернул все мысли Галины наизнанку. Значит, не оплошность совершают. Это не случайность. Задерживают всех, кого не попадя, бросают в состав и везут на край света. И не смотрят, что муж ждёт, что документы есть. Кто попался на улице или на железнодорожных путях, тех и хватают.

— Не плачь, Маруся, как-нибудь, — пробормотала Галина, не понимая, как успокоить беременную женщину. Жалость выворачивала внутренности, отнимая волю к жизни. Жаль было себя и всех, кто был в поезде, даже уголовников.

— Попить бы, всё иссушило в горле, — пожаловалась Маруся.

— Нет тут воды, по вечерам приносят, сырую. Хлеб давали один раз. Тут верховоды завелись. Вон они, в том углу.

В сумраке Галина разглядела женщину; красивая, лицо ровное, гладкое, белое. Волосы вьются, чистые. По лицу видно, что Маруся не изголодала. Руки не изнеженные, но не корявые.

— Меня муж ждёт, — заплакала Маруся. — Как он там без меня? Я же беременная! Всех хватают, не смотрят, что у людей документы имеются.

В дальнем углу снова засмеялись. Галина гладила Марусино плечо и думала, когда же всё прояснится, когда разберутся со всеми, кого несправедливо задержали? Ведь в вагоне таких много, а в поезде ещё больше. Галина представила, сколько народу везут железнодорожные составы в разные концы страны, и от этого стало ещё горше. Но в данную минуту именно Маруся вызывала нестерпимую жалость. Галина мучилась от неспособности хоть чем-то помочь несчастной женщине.

— Ничего, ничего, как-нибудь, — шептала она, плача невидимыми слезами, боясь ещё больше огорчить Марусю.

Сумрак в вагоне сгустился, день близился к вечеру. Спёртый воздух понемногу растворялся в вечернем сквозняке. Дверь с грохотом отворилась, и в проёме возникли две фигуры, вырисовываясь зловещими силуэтами на закатном небе. Без лиц и глаз, одни очертания.

— И где тут наша беременная? — спросил один, а второй коротко хихикнул.

— Тут я, тут, — взвизгнула Маруся и подпрыгнула на руках у Галины. — Беременная я! Заберите меня отсюдова!

Маруся резво поползла к проёму. Галина всплеснула руками. Куда она? Пропадёт же! Конвоиры весело гоготали, наблюдая за передвижениями Маруси. Так же весело подхватили её на руки и потащили по насыпи. Маруся задорно смеялась вместе с конвойными. Галина охнула и прижала руки к животу. Погубят безвинную женщину эти люди с винтовками. В дальнем углу тоже засмеялись, словно вторя ушедшим конвойным.

— Щас родит, прям в поле! На всех хватит.

— Это Маруська Беглова, с Буинского тракта. Известная воровка!

— Врёт, как пишет! Да она безграмотная. И мужа у неё сроду не было. Щас как загуляет с конвойными, вся страна услышит.

Шум и хохотки в углу стихли. Галина долго приходила в себя, борясь с нахлынувшими мыслями. Женщина оказалась воровкой. Никакая она не беременная. Значит, её забрали справедливо. В поезде везут всех, и виновных, и безвинных. От ощущения невыносимого ужаса Галине стало плохо, и она потеряла сознание. Очнулась ночью. Поезд не спеша тарахтел по рельсам. Колёса по-прежнему выстукивали монотонную песню. Вдруг состав дёрнулся и остановился. Галина услышала негромкие голоса. Конвоиры вполголоса жаловались кому-то на свою безрадостную жизнь.

— Лишенцев везём. Битком напихали в вагоны. Как селёдки в бочке. Им дышать же нечем. Мрут сотнями за день, чтоб им повылазило!

— А чего мрут-то? — пробасил кто-то из местных: у конвойных другие голоса, более визгливые, видимо, кому-то любопытно стало, куда людей везут, зачем.

— От тесноты. Говорю же, вагон рассчитан на сорок мест. А теперь не знамо сколько осталось. Мы отчитались за план, мол, на каждый вагон по 85, а там уж не наше дело. Велено четыре тысячи перевезти — перевезём! Скажут, десять тысяч, десять перевезём. Наше дело подчинённое. Нам не положено думать. За нас партия и правительство думают.

— Так-то оно так, — согласился басистый, — а куда ж вы мертвяков деваете? Это же целое дело. Труп вынести надо, сдать, кому положено…

Повисло молчание. Галина обеспокоилась. Ушли, что ли? Нет, не ушли.

— На рельсах оставляем, — нехотя признался конвоир, — путейцы после оформят. Они — люди понимающие. Доложат, куда надо, мол, нашли на путях неизвестного, а нам, понимаешь, нельзя нарушать госотчётность. Нам четыре тысячи перевезти надо.

И снова затянулось молчание. Голоса стихли надолго. Галина задыхалась от негодования. Какая несправедливость творится в Советской стране! Если бы знал Гриша, что его жену незаконно забрали среди белого дня и теперь неизвестно куда везут, он бы нашёл на них управу. Ничего, подождите, мой Гриша до Кремля доберётся! В нём такая сила заключена, многим не снилась. Старым большевикам партия и правительство большое доверие оказывает.

— Да как же вы перевезёте четыре тысячи, коли они у вас сотнями дохнут, чем отчитаетесь? — Голоса вновь оживились, но бас изменил тональность. Человек почти кричал, в его голосе слышалось недоуменное возмущение.

— Слышь, ты не ори так, — укорил его конвоир, — командир услышит ненароком. Он чуткий на шум. Мы по дороге навёрстываем.

В вагоне послышался сильный храп. Галина напряглась, боясь, что не услышит окончание диалога. От напряжения зазвенело в висках.

— Чего это навёрстываете, как это? — пробормотал басистый.

— А вот этак, берём и в вагон закидываем!

Послышался хохоток, сопение, возня, глухие удары прикладом. Тупой стук казался бесконечным. «По голове бьют», — догадалась Галина. Заскрежетала дверь, что-то тяжёлое обрушилось на пол, задребезжали рессоры, поезд валко тронулся, и Галина услышала тихий, немного басовитый вой. Конвоиры впихнули в вагон своего чрезмерно любопытного собеседника.

— Лезьте на верхотуру, — прошептала Галина, ощущая ноющую боль в сердце. Она не знала, чем можно было помочь несчастному человеку. Ему же невдомёк, что из вагона нет выхода. Отсюда никого не выводят. Только выносят. Вперёд ногами.

— А-а-а-а-а-а-а, — опомнившись, взвыл мужик, злясь на себя за неосторожные слова, сказанные среди ночи случайным людям. Кто же знал, что они окажутся конвоирами с нечистой совестью.

Поезд ещё не разогнался, как внизу послышался грохот. Галина обхватила голову руками, стараясь не слышать, что происходит внизу, но всё слышала, словно происходящее творилось внутри неё. Снова загремел засов, заскрежетала дверь, послышался детский плач.

— Ты этого-то раздень, а то сбежит бородатый. Штаны с него сними, без штанов он никуда не денется! — Властный голос принадлежал старшему конвоиру Фоме Хомченко. Послышалась возня, ругательства, детский плач стал звонче.

— А девчонку куда?

— Кинь её в угол, там место есть!

Послышался мягкий удар, снова что-то шмякнулось, плач прекратился. Галина открыла глаза и пыталась всмотреться в темноту, но ничего не увидела. Засов лязгнул, голоса стихли. Поезд набирал ход. Галина осторожно спустилась вниз, наступая кому-то на головы. Люди стонали во сне, ругались, матерились, но никто не проснулся. Волна свежего воздуха утонула в духоте вагона. Стало трудно дышать.

— Ты откуда, девочка? — прошептала Галина, нащупывая тонкую детскую руку.

— А-а-а-а-а-а, — на руку Галине полились слёзы.

— Откуда ты? — Звук собственного голоса показался Галине чужим, словно это не она говорила. Осторожно обняв девочку, потащила за собой, стараясь не разбудить спящих. Девочка мычала и плакала, трясясь в лихорадочном ознобе. Галина сначала положила ребёнка, затем сама взобралась по доскам на верхние нары. Чужие незнакомые люди лежали вповалку, кто валетом, кто голова к голове, все шумно дышали, натужно, хрипло, словно не спали, а несли на себе тяжёлый груз.

Галина прижала девочку, пытаясь понять, как могли засунуть ребёнка в вагон для пересылки беспаспортных, откуда её взяли? Девочке по возрасту не положен паспорт. По пути следования состава конвоиры вели себя развязно, но всё-таки соблюдали меры предосторожности. Они не вели лишних разговоров в присутствии задержанных, если выбрасывали трупы из вагона, то делали это ночью. Днём старались не привлекать внимания железнодорожников. К стоянкам поезд подходил не по расписанию, часто останавливался в пути. Конвоиры между собой шептались, что поезд внеплановый, его не ждут на конечной станции, а где эта станция, никто не знал. Когда стало понятно, что даже конвойные не знают, куда следует состав, всем стало жутко.

Охрана была строгой. Никого из вагона не выпускали, за малейшее нарушение стреляли. Однажды, ещё в начале пути, пристрелили какого-то уголовника. Тот выскочил на станции, чтобы разжиться махоркой, но был смертельно ранен выстрелом в спину. Уголовники мигом втащили в вагон раненого собрата, но через два часа он скончался, а к утру его уже не было. Остальные вели себя осторожно, стараясь не попадаться конвоирам на глаза. Все научились смешиваться с толпой, чтобы быть незаметнее. Так легче было переносить тяготы трудного пути. Галина мысленно пожелала мужу спокойной ночи и впала в забытье, прижимая к себе плачущую и дрожащую девочку. Она тоже научилась забываться, часто переносила себя в прошлую жизнь, чтобы не оставаться в этой. Колёса стучали, а она напевала, мысленно отглаживая мужу форменные брюки. Гриша служил на боевом крейсере, который собирались списать на берег и сделать его учебным судном. А ведь Григорий Алексеевич бывалый моряк со стажем, для него служба на учебном корабле совсем не то, что на боевом. В последнее время Гриша стал немного отчуждённым, всё думал, как сложится судьба крейсера и его, морская. Галина верила, что муж найдёт её, всё перевернёт, дойдёт до самого верха, но отыщет жену.

Григорий Алексеевич Горбунов женился по любви. Он увидел Галину на трамвайной остановке в Ленинграде. Та ехала поступать в лесной техникум, волновалась, постоянно рылась в сумочке, проверяя, не потеряла ли документы, а Горбунов спешил в порт. Вдруг он заметил, что у Галины выпала какая-то бумажка, подскочил и, подобрав, стал выдёргивать у неё сумочку, чтобы положить туда документы. Она же подумала, что мужчина в форме хочет её ограбить, что никакой он не военный, а переодетый грабитель, и мигом вцепилась в сумку. Они закружились, играя в игру «ну-ка отними». Он отнимал, она не отдавала. Наконец Галина поняла, что ошиблась, а он смутился от своей неловкости, и они долго смеялись, забыв, что каждый из них спешит по своим делам. Так они и познакомились.

Потом Горбунов ушёл в плавание. Галина получала от него нежные письма, где он называл её голубкой и птенчиком. Пока крейсер бороздил воды северных морей, Галина окончила техникум и получила распределение в Архангельск. Уже и документы были готовы, и билеты на руках, вдруг в общежитие влетел как молния Григорий Алексеевич. К тому времени Галина уже знала, что Гриша значительно старше нее, что он воевал на Гражданской войне, у него есть ордена, что он заслуженный военный. Возраст жениха не испугал девушку. Она его любила больше родных, и не было для неё ближе человека.

Из общежития они пошли в загс, Гриша нёс её фанерный чемоданчик. Галина чуть не умерла от счастья, когда их объявили мужем и женой. Жили хорошо, но детей всё не было. И вот случилось. Галина ощущала в себе новую жизнь и старалась не думать, что будет дальше. Долгожданная беременность приносила ощущение счастья, но то, что творилось с ней сейчас, пугало и заставляло Галину сжиматься от страха. Что будет с ребёнком? Что будет с ней, с Гришей? Как всё сложится?

После случая с Марусей Бегловой Галина старалась не соприкасаться с реальной жизнью, с той, что была в вагоне. Непонимание происходящего доводило до безмолвного исступления. Иногда ей казалось, что она во сне. Ничего не случилось, просто приснился страшный сон, и его нужно пережить. Всё на свете кончается, но реальная жизнь в вагоне упрямо продолжалась. Утром выяснилось, что конвоиры закинули в вагон путевого обходчика. Он осматривал состав ночью и из любопытства заговорил с конвоирами. Старый железнодорожник всего навидался на своём веку, но от того, что случилось именно с ним, обезумел. Старик смотрел в одну точку и мычал, не в состоянии сказать ничего вразумительного. Галину сотрясала жалость к старику, но она боялась его безумия. Страшно было прикоснуться к нему. Галина возилась с девочкой. Та всё повторяла: «Мин урусча сойлэшмим. Мин урусча сойлэшмим!» Симпатичная девочка с раскосыми глазами, лет двенадцати, вероятно, татарская девочка, не знает по-русски ни одного слова. Лоб горит, на лице испарина, тельце влажное. Галина вспомнила, что в дальнем углу ютится семья раскулаченных татар, они возвращались из ссылки на родину, их взяли на железнодорожных путях, когда они шли к своему поезду. Галина пробралась к пожилым людям и попросила поговорить с девочкой. Глава семьи знал русский, подошёл, положил руку на лоб девочке, что-то пошептал. «Молится, — подумала Галина, — по-своему, по-татарски».

— Она Роза. Они в Казань едут. К дяде в Москву ездили. На вокзале мать за кипятком послала. Там ещё ребёнок есть. Конвоиры отобрали у Розы бидон. Она плачет, боится, что мать накажет за бидончик. Медный был. Хороший.

— Ах ты, Господи, её-то за что? — всполошилась Галина. — Как же это так? Она же ещё ребёнок!

— Вот так! — Развёл руками старый татарин. — Мы тоже из ссылки едем. Нас на родину вернули. Мы не были кулаками. Нас по ошибке сослали. И документы при нас. А сюда запихнули при пересадке. Нам в Казань надо было.

— А что же говорят? Почему вас опять забрали?

— Сказали, мол, там разберутся. А где это — там, не сказали. Ты, дочка, осторожно здесь. Ты красивая, яркая, приглянешься кому из этих. Не дай бог! На вот, возьми это. Прикройся.

Старик подал Галине старый полушубок, больше похожий на дерюгу, и изношенные онучи, сшитые из рогожи. Галина схватила дерюжку и онучи, босые ноги мёрзли в поезде. Натянув онучи, уткнула в дерюжку лицо. Как, как пережить этот ад? Бывшие ссыльные уселись в своём углу и, стараясь быть потише, всё о чём-то шептались на татарском языке. Галина вздохнула и приобняла девочку, укрыв её старым полушубком.

— Розочка, выздоравливай, сладкая! Не болей, — шептала Галина, вздрагивая от мысли, что Роза может умереть. Вдвоём всё-таки легче.

— Явыз! — сердито прошипела девочка и уснула.

— Что это такое — явыз? — Галина беспомощно оглянулась на старика, но до него было далеко.

За сутки вагон пополнился новыми людьми. Лёгкая весенняя одежда не спасала от ночной стужи. Днём в вагоне было душно, а ночью по полу гулял ледяной ветер. Где-то в конце состава был аптечный вагон и лекпом, но конвоиры только трясли прикладами, когда задержанные обращались за медицинской помощью. Ежесуточно выдавали хлеб — но не каждому, а общей долей. Уголовники — а их было на вагон шесть человек, весь хлеб забирали себе, остальные питались корками и обрезками, которые бросали верховоды. Отъём хлеба уголовники сопровождали главной прибауткой: «До восьми ваше, с восьми наше!». Эти слова постоянно звучали на нарах для шестерых. Что значили эти слова, никто не знал. Потом поняли, что это любимая прибаутка всех гопников и налётчиков, мол, после восьми часов, когда вернётесь с работы, всё ваше имущество будет уже наше. С этими словами грабят и убивают, чтобы веселее было.

Со временем люди смирились не только со словами, но и с обстоятельствами. Галина поначалу мучилась вопросом: почему уголовники присвоили себе право командовать всеми? Почему им никто не противостоит, хотя в вагоне полно сильных и крепких мужчин и их больше, чем гопников? Все молча терпели. Состояние людей было подавленное. Общая тоска поселилась в вагоне для скота. Одни уголовники веселились, с нижних нар постоянно доносились взрывы смеха, матерки, сальные анекдоты и байки. Все шестеро явно играли на публику, хвастаясь своими похождениями в уголовном мире. Весь день проходил под аккомпанемент разудалой компании. Затем наступала ночь, и вагон погружался в лихорадочный сон. Все понимали, что состав большой, в других вагонах тоже едут люди, и куда всех везут, никто не знает. Даже конвоиры.

В небольшой комнате Михаил Григорьевич рисовал графики, вычерчивая линейкой прямые и косые линии. Сзади тихо подошёл Григорий Алексеевич.

— Михаил, как дела?

Воронов вздрогнул, затрясся всем телом, присев на стул, прижал руку к сердцу.

— Лексеич, ты прям, как подкрался! Напугал меня. Сердце, как воробей прыгает.

— А я думал, ты ничего не боишься, — невесело засмеялся Горбунов. — Ты же все каторги прошёл, тюрьмы, ссылки. Чего тебе бояться?

— Так потому и боюсь, что напугали на всю жизнь. Мы, старые каторжане, боимся, когда со спины заходят. Самый страх в этом состоит. Ладно, раз пришёл, Лексеич, докладываю, дежурства бригадмильцев проходят успешно. Вот графики дежурств. Вот росписи. Вот галочки, кто был, кто болел.

— Много больных?

— Да нет, только один справку принёс, спина у него отнялась, грузы таскал, подрабатывал. А так все, как один, ходят на дежурство.

Горбунов вздохнул и откинулся на спинку стула, стараясь вдохнуть, как можно больше воздуха.

— Миша, так что там, по поводу Гали моей? Ищут её?

— Ищут-ищут, Лексеич. Все больницы проверили, все кладбища, морги, психушки. Нету твоей Гали нигде. Ни следочка не оставила.

Воронов заметил, что при слове «кладбище» Горбунов вздрогнул и подавил вздох. За короткое время Григорий Алексеевич изменился, постарел, заметно усох. Михаил Григорьевич отвернулся, он воспринимал чужое страдание, как своё.

— Найдётся твоя Галина Георгиевна, Лексеич, — сказал Воронов, пытаясь скрыть сочувствие: Горбунов не любил, когда его жалели. — Весь город перетрясём, но найдём. Мы же на дежурства с Пилипчуком ходим. Он у нас в Ленинграде главный по облавам.

— Как это — главный по облавам? — удивился Горбунов.

— А его назначили главным по всеобщей паспортизации города. Нет, начальник там другой, Глеб Иваныч Петров, а Пилипчук у него замом работает. Вот вместе с ним и шерстим весь город, авось и твою Галину отыщем. Пилипчук с первого дня, как постановление о паспортизации вышло, работает по очистке города от деклассированных. Он должен учёт вести, контролировать. Хороший парень! С огоньком работает. У него самые лучшие показатели.

— А где облавы проходят? — заинтересовался Горбунов.

— Так везде! У театров, на вокзалах, на железной дороге, на автобусных остановках. С нами машина, шесть милиционеров, и мы, бригадмильцы. Но у нас работа не очень опасная, мы же бандитов не ловим, только беспаспортных отлавливаем.

— А потом куда?

— Что — куда потом? — Не понял Михаил Григорьевич.

— Ну, отловили, поймали, а потом куда их?

— А-а, потом в состав везём. На вокзал. Всех на пересылку.

— А где пересылка?

— Много, но мы отсылаем в шесть пересылок. Из Ленинграда обычно везут в Томскую пересыльную комендатуру, и если там не принимают, тогда направляют в другие отдалённые места. А в Томск дорога прямая от нас, вот и везут туда. А чего спрашиваешь-то, Лексеич?

— Михаил, знаешь, что я хочу тебе сказать?

Горбунов многозначительно замолчал. Во время вынужденной паузы Воронов изменился, из благополучного человека превратился в бродягу: глаза разъехались в разные стороны, под носом появилась сырость, нос практически упал на левую щеку.

— Говори уже, Григорий Алексеич, не томи! — взмолился Михаил Григорьевич, не делая попыток вытереть под носом.

— Я тебя подобрал, Миша, в подвале, сделал человеком, дал работу. Ты получаешь жалованье, небольшое, но тебе хватает. Без меня ты бы пропал, так?

— Ну, так, пропал бы, — согласился Воронов и снова взмолился: — Да говори, к чему клонишь, Григорий Алексеич?

— А вот к чему клоню, мне кажется, что ты, Михаил, скрываешь от меня правду. Боишься сказать, что мою Галину забрали как беспаспортную.

Они смотрели друг на друга и ясно видели, о чём думает каждый. Михаил соглашался, что без Горбунова пропал бы, умер от чахотки, а Григорий Алексеевич сверлил взглядом своего помощника и требовал признаний. Воронов сдался первым. И не потому, что боялся потерять работу, а потому, что не мог больше видеть страданий Горбунова.

— Эх, Григорий Алексеич, ты мне, как брат родной, никто мне не помог в тяжёлую минуту, а ты подал руку, и ни разу не попрекнул помощью. Уважаю, Григорий Алексеич, крепко уважаю! А по поводу твоей жены вот что скажу, я тоже думаю, что её замели во время облавы. Я её ищу в этом направлении, но, понимаешь, всё дело в том, что они списков не составляют.

— Как это? — вскрикнул Горбунов и, вскочив со стула, прижал Воронова к столу, но, опомнившись, отпустил помощника. — Извини, Михаил, не сдержался.

— А-а, свои люди, что уж там, — махнул рукой Михаил, — не составляют они списков. Никаких следов, чтобы не было. Только по головам считают.

— Так это же статья! Это же вредительство! За это расстреливать надо!

Горбунов кричал, но не верил, что такое может происходить в революционном городе, где сам Мироныч всем заправляет.

— Цифру сверху спустили. Сам Ягода. Её выполнить надо. А где эти миллионы набрать? Хоть бы половинку наскрести… Вот и хватают всех, кто попадётся на глаза. Говорят, мол, там разберутся.

— А-а, понятно, боятся наследить, — прошептал Горбунов. — Завтра на приём пойду. К этому, как его, Петрову.

— Я позвоню Глебу Иванычу, — засуетился Воронов, но Григорий Алексеевич погрозил пальцем и сказал: «Не смей! Не надо звонить. Сам запишусь!»

Григорий Алексеевич, стиснув зубы, вышел из комнатки, служившей в морском клубе агитационным кабинетом. Его трясло от негодования. Как можно задерживать людей, если у них имеются документы? Партия не допустит такого произвола. Всех виновных накажет. Григорий Алексеевич был уверен в справедливости советской власти. Он знал, как жили люди до революции и как стало сейчас. Партия провозгласила власть простого человека. Любой и каждый может стать полноправным гражданином Советской страны, если у него есть на то основания. Сомнений в существующей власти у Горбунова не возникало. Если и есть недостатки, то они временные. Провинившиеся будут выявлены и наказаны. Григорий Алексеевич был прямолинеен и строг, но справедлив. После ухода Горбунова Воронов долго сидел за столом, бездумно рисуя карандашом на чистом листе бумаги витиеватые фигуры, затем спохватился и стёр рисунки влажной ладонью.

Роза понемногу привыкала к новым условиям, она меньше вздыхала, пыталась говорить. Галина гладила худенькое тельце девочки, шепча разные слова, думая, что та ничего не понимает, но Роза оказалась умненькой и сообразительной, она быстро запоминала русские слова и вскоре уже понимала, о чём говорят в вагоне.

— А что такое явыз, Роза? Ты часто повторяешь это слово, о чём оно, — спросила Галина, не надеясь на ответ. Девочка ещё не всё понимает по-русски.

— Злой, жестокий!

Галина молча согласилась. Сейчас явызом были все, кто охранял и сопровождал страшный состав. В конце второй недели в вагоне начались болезни. Кто-то надрывно кашлял, другой задыхался, третий поносил. Конвойные ругались, от параши несло, как от сгнившего трупа. Галина смотрела сверху и боялась подумать, что заболеет, но болезнь не разбирает, на кого напасть. Сначала у Галины зачесалась рука, затем всё тело. Она осмотрела себя, затем задрала рубашонку на девочке. Так и есть. Вши сделали своё дело. Кожа покрылась волдырями. Если это тиф, то весь вагон расстреляют и сожгут. А потом скажут, что так и было, мол, сами себя подожгли. Что взять с беспаспортной шпаны? Галина спустилась с нар и подошла к двери. Из щелей дуло. Галина поёжилась. Наверху не продохнуть, а внизу ноги покрылись инеем. Куда-то на север везут, что ли?

— Эй, красавица, чего тебе? — раздалось с нижних нар. Галина вздрогнула. Она утратила чувство опасности. Разве можно стоять в пальто без дерюжки? Эти мазурики сейчас пристанут, не отобьёшься.

— Лекпом нужен, я заболела, вот, что у меня, — она вытянула руку и ужаснулась. Кожа горела. Кроваво-красная рука полыхала огнём.

— Вассер! Ну-ка, посмотри, Сивый, может, у неё тиф? — скомандовал главарь уголовников, самый наглый, самый циничный; голос у него хриплый, с надрывом.

— Не-а, не тиф, — успокоил Сивый, осмотрев руку Галины. — Это у неё подкожные черви завелись. От одёжных вшей. У меня такое было. В лагере на Вишере. Не боись, Мизгирь, она не заразная. Брысь наверх, не появляйся внизу! Увижу — зачмарю!

Галина покорно полезла наверх. Обняв Розу, она долго плакала, пытаясь представить, чем занимается сейчас Гриша, но не смогла, потому что утратила чувство времени. Его все утратили. Поезд оказался в безвременье. Его никто не ждал, все от него отказывались, ни одна станция не принимала. Состав перегоняли с одного пути на другой, поезд перекатывался по рельсам, машинисты не понимали, куда и в какую сторону им передвинут стрелку.

У Галины начались страшные дни. Всё тело зудело и горело, кожа чесалась, гнойные волдыри лопались и воспалялись. Вскоре все тело стало похоже на сплошную рану. То же самое творилось и с Розой. Обе мучились, понимая, что когда-нибудь наступит конец мучениям, но конца всё не было. Состав гремел и гремел по рельсам. Случались редкие стоянки, но они не приносили избавления. Никто не приходил к составу. Он был сам по себе. Казалось, что это путешествие из кромешного ада в пустоту. Ничего и никогда уже больше не будет. Только пустота.

Зуд прекратился неожиданно, как и начался. Галина осмотрела руки, ноги, живот, всё тело напоминало сплошной гнойник, но оно привыкло к инородным обитателям. Черви и вши стали нормальным состоянием. Роза тоже не чесалась. Детская кожица, тонкая, как папиросная бумага, почти рвалась в районе ранок и воспалений, но Роза стойко держалась, поражая Галину твёрдостью характера.

Без зуда стало немного легче, зато внизу взбесились уголовники. Сначала они тихо переговаривались, затем принялись вышвыривать вещи и тряпки в поисках источника заражения. Вши добрались и до них.

— Вот что, Мизгирь, поехали на верхотуру. Пусть эти чесоточные лезут вниз, а мы наверх.

— Весь бздёж туда идёт, — проворчал Мизгирь, — духота опять-таки. Задохнёмся!

Снова пошебуршали, закряхтели.

— Полезли наверх. Щас, я верхних скину, а мы перетрясём тут всё, а то мусор сюда сыпется. Вон сколько накидано.

Обитатели верхних нар покорно полезли вниз. Верховодам достаточно лишь посмотреть, чтобы обитатели вагона беспрекословно выполнили их волю. В этот раз взглядами не обошлось; в ход пошли ругательства, мат и проклятия. Среди уголовников затесался китаец — маленький, шустрый, как обезьянка. Он ловко сновал вверх и вниз, подавал тряпки, что-то выбрасывал, вытряхивая мусор на голову людям, лежащим на полу. Все терпеливо пережидали, когда закончится обустройство уголовников.

Галина смотрела на других мужчин, надеясь, что у них вспыхнет чувство гордости, самоуважения. Но нет: они на коленях переползали с места на место, укрывались каким-то тряпьём и молча смотрели в одну точку. Что они там видели, навечно останется тайной. Может, видели родных, детей, родителей, может, что-то другое. Галина презирала этих людей и одновременно жалела. Она тоже смотрела в одну точку, пока не появилась Роза. Девочка нуждалась в защите, а Галине требовалась хоть какая-то ниточка, привязывающая её к жизни. Будущий ребёнок, любимый и любящий муж были где-то далеко, на другой планете, в другой жизни. В этой у нее не было ничего. Только Роза. Через тонкую детскую кожу Галина ощущала биение пульса, требующего продолжения жизни. Девочка не хотела жить, но организм боролся за право существования на этом свете. Роза должна жить, и её нужно спасти.

Но все мечты о будущем меркли, как только начиналась делёжка хлеба. Конвоиров устраивало, что шесть уголовников держат весь вагон в страхе. Поутру открывалась дверь, первым делом выносили переполненную парашу, затем на верхние нары бросали мешок с хлебом и дверь закрывали. Пропуск в жизнь здесь не выписывали, всех везли на смерть. Постепенно люди догадались, что их никто не спасёт. Их судьба была предрешена ещё там, в центре страны, в процессе формирования состава. И от этого осознания становилось ещё горше, чем в начале пути. Галина совсем перестала спать. Организм включил какой-то странный механизм: сон стал частью бодрствования. Галина всё время наполовину спала, не просыпаясь, а вторая часть организма застыла в напряжении. В состоянии глухой дремоты она часто вспоминала Марусю Беглову. Единственный человек, спасшийся от неминуемой гибели, оказался бывалой преступницей. Обычная воровка смогла избежать страшной участи.

Как-то раз ночью послышались негромкие голоса. Уголовники о чём-то переговаривались. Галина прислушалась, обхватив Розу одной рукой, второй оперлась на локоть, чтобы лучше слышать.

— Слышь, Мизгирь, а ведь нас в Томск везут. Я слышал сегодня на станции, что-то про Курган бормотали, а Курган по дороге в Томск. Я уже был на этом этапе.

— В Томск так в Томск, — проворчал Мизгирь, отхлёбывая и причмокивая. Уголовники устроили выгодный обмен: за отнятый у несчастных людей хлеб, у конвоиров получили спирт. В стране голодное время — все хотят хлеба и его на всех не хватает.

— Да, хреново, что в Томск. Туда всех раскулаченных отправляют. Прямо в лесах оставляют. Без ничего. В чём мать родила.

— Да нас-то не оставят. До Томской тюрьмы дотянем, а она нам дом родной. Из неё мы ни ногой. Пусть этих везут, куда хотят. Не ной, Комар! Хватит! А где китаец?

— В угол забился, вон, под тряпками.

— А чего с ним?

— Спирту не досталось, вот и обиделся. Надулся, как клоп на перине.

— А давай его сюда! Заскучал я.

Послышалась возня, всхлипывания, придушенные возгласы. Вскоре на верхних нарах началось что-то непонятное; ритмичные движения расшатывали и без того ветхое сооружение. Стоны, ругань и визг китайца дополняли треск и стукотню, доносившиеся сверху. «Это что же, он с китайцем, как с женщиной живёт, что ли? Запугать нас хочет, мол, мне всё нипочём, что хочу, то и ворочу», — впадая в глухую дрёму, успела подумать Галина. Весь вагон со страхом ждал, когда обрушатся верхние нары.

Галина встрепенулась. Схватив ребенка, она метнулась вниз, спасая не себя, а в первую очередь девочку. Едва они приткнулись к человеческой куче на полу, как верхние нары обрушились. Поезд шёл себе, не подозревая, какую муку испытывают люди в вагонах. Матерная брань и вопли долго звучали в вагоне, пока не разбудили конвойных, те спросонья застучали прикладами куда попало. Мигом стало тихо. Измученный китаец забился в угол на полу и тихо скулил, как побитый щенок. Галина гладила Розу по спине, пытаясь унять собственную дрожь. Роза тихо плакала. Она не осознавала, что произошло, но по состоянию Галины поняла, что случилось что-то страшное. Обе забылись под стук колёс. Они не уснули, а просто провалились в чёрный квадрат вагона. Люди исчезли. Галина и Роза остались вдвоём в пустоте.

Ночное происшествие ещё больше подавило волю арестантов. Люди вжимались в пол, пытаясь раствориться, исчезнуть, лишь бы не мучиться. Галина всматривалась в полумрак и многих узнавала в лицо. За время в пути люди примелькались, хотя обстановка не располагала к общению. Все молчали. Иногда слышались шепотки, но тут же всё глохло. За время пути невольники выработали внутреннюю непроницаемость. Каждый старался быть как можно неприметнее, но один выделялся из толпы и выглядел вполне пристойно.

Николай Петрович Вяхирев окончил Межевой институт ещё до революции, при советской власти работал инженером в Мособлпроекте, его задержали у Покровских ворот, когда он шёл к сестре. С места задержания его сразу отправили на вокзал. По дороге обещали, что там разберутся. Где это там и кто разберётся — не объяснили. В вагоне он занимал самое невыгодное место, у дверей. Это по нему стучали прикладами, когда конвоиры открывали засов. Вяхирев с достоинством терпел все унижения. Галина решила заговорить с ним. Лицом, особенно в профиль, Николай Петрович напоминал ей мужа Гришу. В шляпе, в добротном костюме Вяхирев выглядел солидно, несмотря на обтрепавшийся и замученный вид.

— Эй, вы, почему мы молчим? Ведь это невыносимо. Надо что-то делать!

— Молчите, умоляю вас! — почти простонал Вяхирев. — Разве не видите, что творится?

— Вижу, — пробормотала Галина, — а за что нас забрали? Меня, вас, всех?

Вяхирев посопел, хотел было что-то сказать, но передумал, лишь глубже надвинул шляпу на лоб.

— Молчите? Ну и молчите дальше, — разозлилась Галина, — мы все умрём, или нас всех перестреляют. Вот увидите!

— Уже вижу, — кивком подтвердил Николай Петрович. — А вы можете что-то изменить?

— Не знаю! Я понимаю, что ничего не могу изменить, но ведь так нельзя!

Галина мысленно осмотрела весь вагон. Конвоиры сказали, что всего в поезде четыре тысячи задержанных. Из них небольшой процент уголовников, какое-то количество сбежавших из ссылок раскулаченных, а большая часть — обычные люди. Если кто-то попытается сбежать с поезда, его пристрелят на месте. Оставалось одно — оставаться в вагоне, а это означало — обречь себя на медленную и мучительную смерть.

— Нельзя, — нехотя согласился Вяхирев и сделал вид, что уснул.

Галина осмотрелась. Обитатели вагона старательно изображали спящих. Все делали вид, что им всё равно, что с ними будет, а сами мучились и страдали от несправедливости. Впрочем, они тоже ничего не могут сделать. Даже если объединятся. Никто не в состоянии изменить ход событий. Надо смириться. И ей надо поступать так же, как все. Ничего нельзя делать, нельзя говорить лишнего, нельзя предпринимать никаких решительных действий. Ведь Гриша уже ищет её, настоящий моряк не бросит жену в беде. Он честный партиец, целиком и полностью на стороне советской власти. В муже Галина была уверена больше, чем в себе.

Прижав к себе Розу, она стала качаться в такт движению поезда. Так было легче переносить мучения. Одновременно Галина искоса наблюдала за другими арестантами. Овласевич тоже инженер. Технический директор авиационного завода в Москве. На вид ему лет сорок. Его взяли на выходе из трамвая. Овласевич в дорогой фетровой шляпе. Она помялась и потёрлась в дороге, но сохранила приличный вид. За Овласевичем прикорнул Иванов Иван, инженер, в Москву приехал в командировку, его задержали на выходе из управления. Странные судьбы, странные житейские линии пересеклись в этом поезде. Кто из них мог знать, что окажется в этом поезде? Галина почему-то подумала, что у инженера Иванова нет шляпы. Он в обычной кепке, зато пиджак у него новый, ещё не испачкался, как следует. Остальные обитатели, скорее всего, колхозники. Среди них паренёк четырнадцати лет. Господи, его-то за что забрали? Приличный парнишка, умненькое лицо. Говорят, его взяли в поезде, паренёк ехал в гости к брату в Москву. Размышления закончились очередным приступом тоски. Тихонько подвывая, крепче Галина прижала к себе маленькую Розу и забылась.

Очнулась она от того, что не было привычного покачивания и стука колёс. Поезд стоял. Вдалеке слышались гудки и металлический лязг; наверное, где-то неподалёку железнодорожная станция, но поезд туда не пускают. По всей видимости, стоят давно. Уголовники наверху совсем озверели от скуки. Ржут, как жеребцы, матерятся, но голоса с надрывом. Наверное, от скуки затеяли что-то нехорошее. От происходящего на людей навалилось состояние ужаса, словно их сверху чем-то прихлопнуло. Галина крепче прижала девочку. Может, пронесёт. Хоть бы конвоиры заглянули в вагон.

— А чего вонища такая? — донеслось сверху.

— Парашу сегодня не вынесли. Конвой не заходил, вот и воняет.

Голоса ненадолго стихли, затем брань возобновилась, наверху началась возня. Конвойные починили настил, приколотив прикладами шаткие доски, но от малейшего движения нары начинали трястись и угрожающе скрипеть.

— Постучи, что ли, скажи, что параша полная!

— Стучали уже. Глухо, не слышат, весь конвой на побудке. Суки! Заколотили дырку в полу. Боятся побегов. Теперь одна параша на всех!

Мизгирь лениво прошёлся по человеческим телам. Никто из лежащих на полу не пошевелился. Он подошёл к двери, выглянув в щель, поморщился от солнечного луча.

— На улице жара, вот и завоняла, — проворчал Мизгирь и огляделся. Вяхирев сидел под дверью безмолвный и неподвижный, как мумия.

— Ша, братва! Я нашёл парашу!

Мизгирь стянул с головы Николая Петровича шляпу и присел испражняться, сопровождая процесс байками и присказками. Наверху гоготали уголовники, остальные замерли. В вагоне смердело, от запаха зароились мухи. Насекомые облепили Мизгиря, он отмахивался, отплёвывался, несколько раз попал в Николая Петровича. Тот сидел бледный, с горящими глазами, только на скулах цвели два кровавых пятна. Мизгирь опорожнился, натянул штаны, затем одной рукой пригнул Вяхирева, а второй одел на его голову шляпу со всем содержимым. Галина громко охнула, за ней хором охнули остальные. Уголовники валялись на нижних нарах, хватаясь за животы от смеха. Вяхирев сидел неподвижный и безучастный. Мизгирь плюнул ему на шляпу и полез наверх, за ним последовала его свита. Галина подсела к Вяхиреву, сняла с него шляпу и принялась вытирать тряпкой лицо и голову. Николай Петрович не пошевелился.

— Ничего, ничего, скоро станция, там отмоетесь, — шептала Галина, обмирая от ужаса.

В дверь застучали, загрохотал засов. Пришли конвойные, с ними был лекпом. Молоденький фельдшер заглянул в вагон, не заходя в него, брезгливо отпрянул от Вяхирева, и, зажимая нос, побежал к следующему вагону.

— Эка его развозит, — проворчал Фома Хомченко, — мы кажный день нюхаем эту нечисть. И ничего!

— Ну, чего там, тифа нет?

К вагону подошёл молодой военный, не из конвойных — нарядный, с блестящей портупеей, с кобурой, с петлицами.

— Нету тифа, щас парашу почистим и можно ехать!

— Нет, на вокзал вас не пропустят. Во втором составе две вспышки тифа. На пересылку отсюда поедете.

— Как же так? Какая пересылка? Их в тюрьму надо! — попробовал возмутиться Хомченко.

Военный, криво улыбаясь, взялся за кобуру. Фома притих. Галина заметила, что Хомченко испугался, сник, спрятав глаза под насупленными бровями. В один миг бравый Хомченко стал похож на уголовника с верхних нар. Военный коротко хохотнул и, поправив портупею, пошёл вслед за лекпомом, а Фома отдал распоряжение очистить парашу. Галина хотела сказать, что Вяхиреву нужна вода, ему необходимо помыться, но Фома уже обрёл свой привычный вид. Углы рта опустились, нос задрался, уши слегка оттопырились, и от такого зрелища Галине стало дурно. Ей давно было плохо, от всего: от уголовников, от вони, от духоты, от непреходящего ужаса, но Фома ужасал больше всех и всего. В нём не было ничего человеческого. Ускользающий взгляд, реденькие волосёнки, отечное лицо. «И ведь молодой ещё, — думала Галина, — а на человека совсем не похож».

Между тем погода набирала обороты. Температура поднялась выше двадцати. Ещё апрель, а жара уже летняя. Если в холод можно было укрыться дерюжкой, хоть как-то согреться, то от жары не было спасения. Люди задыхались. Когда Хомченко пришёл во второй раз, ему безмолвно указали на трупы. Двое умерло; поначалу их не заметили, а потом поняли, что люди не шевелятся. От одного уже пошёл запах. Мухи мигом почувствовали лакомство, плотно облепив мёртвых, уселись тучей, не согнать. Фома скривился, двинул кадыком, пересчитал людей по головам, крикнул кому-то:

— Убери жмуриков! Потом разберёмся, куда деть. Теперь двух не хватает. Нам по счёту надо сдать!

Вдалеке закричали, кто-то выстрелил.

— А ну, не балуйся! — проревел Хомченко. — Патронов и так мало. А вам лишь бы побаловаться.

Дверь закрыли и стали ждать ночи. В этот день хлеба не принесли. Все знали, что положено по триста граммов в день на человека, но Мизгирь весь хлеб забирал себе. Людям кидали объедки и корки. Воду приносили редко и некипячёную. Две недели без еды и питья. Галина попыталась оттереть руки, но запах чужих человеческих испражнений въелся навечно. Она робко постучала в стенку. Конвойный вернулся и чем-то гремел за стенкой, значит, к нему можно обратиться.

— Чего тебе? — Из щели выглянул моргающий глаз, несколько удивлённый. Обычно к нему никто не стучался.

— Мне вода нужна, — просительно заискивая, сказала Галина, — человеку помыться надо.

— Я щас тебе покажу воду! Я тебе такую воду покажу, ты мать родную забудешь!

Глаз исчез, дверь загремела, конвойный ринулся в вагон, но оступился и упал прямо на Николая Петровича. Вскочил, рыгнул от отвращения и выпрыгнул из вагона. Загрохотала дверь, лязгнул засов, лишь после этого раздались странные раздирающие звуки. Конвойного трясло от жёсткой и кровавой рвоты.

— Чего это ты? — пророкотал подошедший Хомченко.

— Рвёт, так рвёт, твою бога душу мать! Вонища там, в вагоне, как будто трупы две недели гнили, а не живые люди ехали, — жалобно заныл конвойный.

— А чо ж ты хочешь от деклассированных элементов? — искренне удивился Хомченко. — Это ж нелюди! Лишенцы. Люди они, там, они Советскую республику строят, а эти только и делают, что воняют. Одна от них маята. Не люди они, а нелюди! Запомни это, Шкваров!

Галина посмотрела на Вяхирева. Николай Петрович не шелохнулся, сидел, как мумия, словно всё происходящее его не касалось. Вяхирев не чувствовал запахов, не слышал разговоров, не ощущал ударов. Человек стал непроницаемым. Он превратился в бесплотное существо.

Огромный письменный стол с зелёным сукном занимал всё пространство кабинета. Настольная лампа под абажуром освещала яркий зелёный круг на столе. Горбунов вошёл и с трудом разглядел человека, сидящего в тени, словно его здесь не было. Никого не было — ни очертаний, ни человека, ни его тени.

— Добрый вечер, Глеб Иваныч!

— Уже ночь, двенадцать почти, сейчас часы пробьют, — проскрипел человек за столом.

— Так ведь назначили на это время, — виновато развёл руками Григорий Алексеевич.

— Присаживайтесь, слушаю вас!

Просьба присесть прозвучала, как приказ, Горбунов послушно сел на стул с высокой спинкой с сиденьем из зелёного сукна.

— Моя жена пропала почти месяц тому назад, везде ищу, но пока никаких следов Галины не обнаружилось. Думаю, что под облаву попала, помогите, Глеб Иваныч!

— Не месяц назад, а всего три недели и один день. — Петров заглянул в бумажку, лежавшую на столе. — Я помню тот вечер, когда приходил Михаил Григорьевич и просил найти вашу жену. У меня всё записано. Да, я обещал ему помочь. И мы много сделали за это время, а не сидели, сложа руки! А вот вы хорошенько подумайте, о чём говорите! Под какую облаву она попала? Головой совсем не думаете, гражданин хороший!

Человек без тени рассердился и слегка высунулся в зелёный круг. Горбунов вздрогнул, увидев больного с измождённым лицом и запавшими глазами, а Глеб Иваныч, заметив испуг в глазах посетителя, снова спрятался за спасительный свет лампы.

— Но ведь её нигде нет, ни в моргах, ни в больницах. Хоть какой-нибудь след должен был остаться! — воскликнул Горбунов, пытаясь удержать ниточку надежды.

— Понимаю-понимаю, — проскрипел Петров и вздохнул со всхлипом. Горбунов догадался, что Глеб Иваныч с трудом сдерживает болезненный кашель.

Оба молчали, не зная, как выйти из паузы и кто должен заговорить первым.

— Понимаете, как вас там, — Петров прочитал на бумажке имя, — Григорий Алексеевич, мы задерживаем исключительно беспаспортных, бродяг, нищих, проституток и калек, и весь этот сброд надо вышвырнуть из Ленинграда в двадцать четыре часа! Они мешают нам жить, мешают строить коммунистическое общество, они всем надоели. Ну, вы же понимаете, что ваша жена никак не могла попасть в этот перечень, или не понимаете?

— Понимаю, — с трудом выдавил из себя Горбунов, — но почему бы не проверить? Если есть возможность найти, то предоставьте мне её, эту возможность.

Петров покатал в лёгких воздух, но не закашлялся, перетерпев приступ.

— Ну, хорошо, попробуем. — Из-под лампы вылезли две жилистые руки и тяжело пристукнули по столу. — Я вас направлю к Пилипчуку, он вам поможет. Василий знает, как формируются составы, как проходят облавы, сколько преступного элемента задержано и отправлено в пересыльные комендатуры подекадно. Его сегодня нет, он ночами работает, а завтра попрошу вас явиться к девяти ноль-ноль.

— Так он же ночью работает! — невольно вырвалось у Горбунова.

— Такая у нас работа! Ночь не спим, а днём служим народу! — высокопарно ответил Петров, но вздохнул и закашлялся, долго сдерживаемый приступ выскочил наконец наружу. Кашель со свистом заполнил весь кабинет. Горбунов привстал, хотел предложить помощь, но Петров сунул ему клочок бумажки с телефоном и адресом.

— Это повестка, приходите к нам завтра, а повестка даёт право на освобождение от службы, — прохрипел Глеб Иваныч и замахал руками. Горбунов замешкался, но кашель у Глеба Иваныча усилился, и он вышел, надеясь увидеть секретаря в приёмной, но там никого не было. Вздыхая, морщась от беспомощности, Горбунов вышел на Дворцовую площадь. За дверью наткнулся на постового.

— Там вашему начальнику плохо, — сказал Горбунов, волнуясь, что милиционер не успеет на помощь Петрову, но тот махнул рукой и сказал:

— Он к ночи всегда кашляет. Чахотка у него. Не любит на людях кашлять. Сам позовёт, когда надо будет!

Григорий Алексеевич кивал в такт словам, соглашаясь: мол, правильно поступает Глеб Иваныч, настоящий он мужчина. Мало того, что скрывает от людей свою болезнь, он ещё и по ночам работает. Совсем себя не бережёт.

Потянулись томительные минуты ожидания. Всю долгую дорогу людям казалось, что вот-вот уже скоро поезд прибудет хоть на какую-нибудь станцию, не может же он вечно гонять по рельсам, а когда прибудет, тогда их муки закончатся. Но всё только начиналось. Прошёл день, второй, третий, четвёртый, потом сбились со счёту, поезд словно застыл на путях у вокзала. За стенкой возились конвойные, изредка они менялись, но Хомченко куда-то пропал. Нарядный военный и лекпом больше не появлялись. Зато хлеба прибавилось. Уголовники подкидывали арестантам куски побольше, исхудавшие руки хватали подачку и на какое-то время люди заглушали сосущее чувство голода. Воды не было. Поздним вечером один из конвоиров принёс жестяное ведро с речной водой. Сначала напились уголовники, затем остальные, а кому-то воды не досталось. Кружек не было, пили из ведра через край. Галина успела смочить кусочек дерюжки, чтобы облегчить страдания Николая Петровича, но он отвёл её руку. Гордый человек не захотел принять помощи.

Дневная жара спала, стало чуть легче дышать, несмотря на густые испарения немытых человеческих тел. Скученность стала привычной. Люди меньше охали и стонали. Все ждали решения своей судьбы, понимая, что два железнодорожных состава не могут долго находиться в отстойнике. Когда-нибудь стрелки переведут и людей выведут из вагонов. Все ждали освобождения, мечтая вдохнуть глоток свежего воздуха.

Наверху было тихо. Уголовники отсыпались после бурной ночи. Накануне они напились какой-то дряни и очумели от выпитого. Напившись, уголовники не буянили, не ругались, не дрались, они сидели на краю нар с выпученными глазами и раздвинутыми руками. Что-то дикое было в их положении. Все шестеро молчали. Застывшие фигуры нависали над арестантами, как диковинные изваяния. Просидев таким образом всю ночь, к вечеру уголовники оклемались и заколобродили.

Первым очнулся Мизгирь, он был поздоровее всех остальных в банде. Сначала главарь истошно заголосил, прочищая горло, затем закурил самокрутку из махорки, и уже после затребовал праздника. Но его свита на просьбы реагировала вяло; видно было, что технический спирт ещё действует на больные головы. Комар и Пёстрый сидели, как чумные. Поняв, что ему не расшевелить команду, Мизгирь соскочил вниз и с хрустом прошёлся по головам лежащих людей. Несмотря на боль, никто не пошевелился. Не получив отпора, Мизгирь обозлился, выхватил нож и изо всей силы всадил в ногу какого-то мужчины. Галина узнала раненого. Это был Овласевич, робкий, интеллигентный человек. Инженер даже не охнул, от страха не почувствовав боли. Густая кровь обильно заливала пол. Лежавший рядом ссыльный колхозник, очнувшись от тяжёлого сна, по-пытался зажать рану рукой, но у него ничего не получилось.

При виде чужой крови Мизгирь развеселился. Он ожил, глаза у него заблестели, ноздри расширились. Наполненный чужим страданием, Мизгирь круто повернулся и снова пошёл по живым людям, как по мостовой. Наверху его ждали. Снова забулькала жидкость из бутыли, повалили густые клубы махорочного дыма. Мизгирь уже забыл о содеянном, как напившийся человеческой кровью клоп. Он и был похож на клопа, такой же красный и упитанный. Галина оторвала подкладку когда-то светлого пальто и затянула рану Овласевича. Инженер по-прежнему не чувствовал боли; он был в бесчувственном состоянии, только серые глаза следили за движениями Галины. Две слезинки выкатились и застыли на щеках. «Это не он, это душа его плачет», — подумала Галина и вздохнула.

От нарядного пальто, купленного Гришей в начале их брака, осталось одно воспоминание. Подкладка пальто целиком ушла на перевязку. Знал бы Гриша, чем она тут занимается! Галина ещё тяжелее вздохнула и прижала к себе Розу. Девочка дрожала от страшного зрелища. Роза впервые видела такое количество крови. Она нечаянно вляпалась в кровавую лужу и теперь рассматривала испачканную руку. Розу трясло, и состояние девочки передалось Галине. Она словно увидела вагон со стороны. Что же такое происходит? Неужели это будет продолжаться вечно? И в эту минуту Галина поняла, что они попали в ад, созданный людьми, обычными простыми людьми. Если бы они встретились где-нибудь в другом месте, то стали бы хорошими знакомыми, а то и друзьями, но судьба распорядилась иначе. Вагон разделил их. Люди стали врагами. Они всегда будут врагами. Не только на этой земле, но и на том свете.

К ночи умерло ещё двое. Если бы Фома Хомченко с конвоирами не открыл дверь, то её вышибло бы парами пропитого и прокуренного воздуха, переполненного запахами человеческих испражнений, настолько плотной была духота в вагоне. Конвоиры отшатнулись, стараясь не вдыхать ядовитые пары, но им всё-таки пришлось лезть в вагон, пробираться по людям, наступая им на головы и другие части тела, чтобы удостовериться, что тифозных больных не имеется. Сзади маячили контролёры из вновь созданного управления лагерей и врачи в белых халатах. Они не стали рисковать своим здоровьем и не полезли следом за конвойными, оставшись стоять поодаль. Все старались не дышать, лишь брезгливо морщили носы.

— Ну чего там? — не выдержал нарядный военный.

Он сразу понял, в чём дело. Конвойные не справляются с поставленной задачей. Два состава с деклассированными элементами не могут разгрузить, как следует. А следом идут ещё и ещё, все поезда не сосчитаешь. Сибирь наводнили раскулаченные и деклассированные элементы. Их и без того великое множество, а партия и правительство приказали принять ещё миллион. Откуда они берутся? Это же не люди. Это элементы! Военный поправил портупею и крикнул, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Все на месте?

— Двое помре!

Хомченко посмотрел наверх. Оттуда блестели глаза уголовников. Фома погрозил им кулаком. Одним из умерших был Овласевич. Инженер скончался от потери крови. Фома не стал обнародовать причину смерти: и без того конвою грозят неприятности. Две вспышки тифа в составе, много умерших. Как теперь отчитываться перед новым руководством управления лагерей? Ведь деклассированных элементов везут в ссылку, чтобы приучать их к полезному труду. Они должны быть живыми, а не мёртвыми. Партия и правительство хочет заставить работать этих нелюдей на благо советской родины. На пересылке всех деклассированных пересчитают и составят списки. Из Москвы потребовали отчёт по ссыльным.

— Что это значит — помре? — взвизгнул военный с петлицами. — Хомченко! Под расстрел пойти хочешь?

— Не хочу! — честно признался Фома, картинно изгибаясь в проёме двери. — Кто ж добровольно под расстрел хочет? Никто. Вот и я не хочу. Конвой не виноват, что эти двое помре…

— Ладно-ладно, — примиряюще пробормотал военный. Его недавно назначили в новое управление лагерей на высокую должность; если он допустит ошибку при расформировании составов, то его переведут на ступень ниже по должности, а такое не сулило ничего хорошего.

Военный крутнулся на пятках и зашагал, высоко поднимая ноги в блестящих сапогах. Здесь было так грязно, что можно испачкать новые сапоги. Военный осторожно ступал, боясь испортить внешний вид. Этот Хомченко большой хитрован. Пусть сам всё улаживает. Если не уладит, пойдет под расстрел. Так будет лучше, а то можно самому стать виноватым. С этими мыслями военный спешно удалялся в сторону вокзала. Фома с ненавистью глядел ему вслед. Военный шёл быстро, но осторожно, боясь ступить в грязь. Наберут белоручек и красавчиков на службу, а ты копайся в дерьме с недобитыми врагами народа! Хомченко повернулся и, наступая на людей, прошёл внутрь вагона.

— По одному выходи! Не шуметь. Хоть одно слово услышу — пристрелю на месте.

Хомченко подошёл к верхним нарам и о чём-то пошептался с Мизгирём. Уголовные шестёрки мигом отползли в сторону, чтобы не мешать начальству. Повинуясь приказу, люди медленно выползали из вагона, стараясь не упасть, не оступиться, слишком долго ждали они окончания пути.

— А куда? — шёпотом просвистел Мизгирь.

— В Томскую тюрьму.

— Да я там был! Там места мало. Столько народа не поместится! Куда всех поведёте? — вскричал Мизгирь, но тут же с силой хлопнул себя по губам. Забылся, с кем разговаривает, да и разговор этот секретный.

— Не знаю. Не моего ума дело, — сердито буркнул Хомченко. — Моё дело людей по счёту сдать. Нам уже возвращаться пора. — Там другие составы ждут.

— За народом проследим, а счёт за тобой, гражданин начальник!

Хомченко почесался, с шумом царапая кожу на предплечье.

— Клопов у вас развелось, что деклассированных на пересылке, — сказал Хомченко, оглядываясь назад, — людей подберём сейчас. Добавим для счёта. На дороге много народу перемогается. Смотри, не подведи меня, Мизгирь, и за людьми смотри! А я о тебе местному начальству словечко замолвлю перед отъездом. Ты же не хочешь вместе с деклассированными элементами загреметь? Я договорюсь, чтобы тебе послабление сделали в тюрьме, а ты мне будешь должен.

Выбравшись из вагона, Хомченко, вздохнул с облегчением. Ну, там и духотища! Об арестантах он уже не думал: пусть о них заботятся другие. Его ждала дорога в обратную сторону, а что будет здесь, в составе, его не касается. Сейчас главное, быстрее сдать всех чумных и дизентерийных людишек, поголовно отчитаться, и забыть весь этот кошмар до очередной партии ссыльных. Фома ссыпал в карман золотые зубы, выбитые Мизгирём у мёртвых ссыльных. Хотел посчитать, сколько там, но не стал; слишком много народу наблюдает за ним. Донесут, мазурики!

Всю ночь шли этапом до пересылки. Город мирно спал, светясь редкими огоньками. Изредка они перемигивались, как светлячки в темноте. Томск, бывшая купеческая столица Сибири, оставшийся в стороне, не подозревал, что мимо него медленно бредут истощённые люди. Дорога была сухая, ровная, воздух прохладный, но чистый. Ночное небо, щедро усыпанное звёздами, обещало жаркий день. Невольные арестанты обречённо брели по дороге, судорожно размышляя, куда их ведут, накормят ли, дадут ли воды помыться и разберутся ли, наконец, с их незаконным задержанием.

Все вспоминали свои дома, улицы, номера квартир, боясь, что перепутают что-нибудь на допросе и им не поверят. Цифры, даты, сроки, номера документов — всё может пригодиться при установлении обстоятельств. Люди были уверены, что прибыли туда, где с ними наконец разберутся. Им же обещали! Некоторые посматривали на уголовников, шедших в стороне от основной колонны. «Ничего, Мизгирь, сейчас дознаются, кто ты таков на самом деле! Мы всё расскажем, как ты торговал нашим хлебом, как издевался над нами. Ещё узнаешь, где раки зимуют!» Мизгирь, словно чувствуя, о чём думают подконвойные, злобно ухмылялся и оглядывался назад, проверяя, идут ли за ним проверяющие из управления лагерей. Группа военных, слегка отстав, шла за колонной и посматривала на небо. Они знали, что людей из колонны зорко стерегут вохровцы. За любое отклонение от маршрута расстрел на месте без суда и следствия. Где-то вдали лаяли собаки, надрывались гудки паровозов, слышался весёлый женский смех. У людей в колонне появилась надежда на лучшую жизнь. Мало ли что с кем случается! Ну, забрали по ошибке, повезли куда-то, а сейчас разберутся. Партия и правительство не допустят перегибов. Так, или примерно так, думал каждый из колонны, неспешно шагающих в полную неизвестность.

— Что это за люди? — недовольно проворчал военный из управления лагерей. — Неужели нельзя было помыться? Довели себя до ужасающего состояния. Естественно, от них необходимо избавляться. Такие не должны проживать в крупных городах. Своим видом они позорят молодую Советскую республику! Посмотрите, на кого только похожи!

— А-а, бросьте, Егор Палыч! — Взмахнул рукой, шедший рядом с ним пожилой человек в сияющей новенькой форме. — Этап никого не красит. В вагонах скученность, отсутствие воды, инфекция. Наше дело — немедленно отправить этих людей в спецпоселения. Для этого выделены средства, обеспечено вещевое довольствие. Несмотря на трудную ситуацию в республике, на этих людей партия и правительство выделили хлеб и питание. Мы заботимся о них. Посмотрим, как они позаботятся о нас, Егор Палыч!

Его собеседник от изумления оступился, затем, выправив шаг, долго смеялся. Наконец пришёл в себя, отдышался от смеха и сказал, отчеканивая каждое слово:

— Вы, Александр Николаевич, как старый большевик, никак не отступитесь от романтических идеалов. А пора бы уже, пора задуматься о настоящем. Вот оно, настоящее, идёт рядом, немытое, вонючее, исхудавшее. А почему эти люди исхудали? Да они торговали нашим хлебом, меняя его на спирт, водку, самогон! При отправке составы снабдили хлебом. Эти люди не построят нам светлое будущее. Они настоящие враги нам, нашим детям, нашей власти!

— Всё так, Егор Палыч, но вы ещё молодой человек и не знаете жизни, у вас всё вприглядку, а я по этапу совсем, как эти люди, отшагал немеряно вёрст по российским трактам. Я верю в этих людей! И вы должны верить!

Они рассердились друг на друга и дальше шли молча, злясь и — мысленно, не вслух — выговаривая один другому разные колкие слова. У одного из собеседников возобладало благоразумие. Александр Николаевич, старший по возрасту, но не по званию, заговорил первым.

— В любом случае, Егор Палыч, наша задача заключается в том, чтобы мы быстрее разгрузили составы. Люди измучены, физически истощены. Необходимо как можно скорее отправить их в спецпосёлки. И мы это сделаем, не так ли, милейший?

Егора Павловича передёрнуло. Его злили разные словечки вроде «милейший», «позаботимся» и другие. Егор Павлович два года обучался на курсах красных командиров и не любил высокопарные речи.

— Александр Николаевич, а мы чем занимаемся? Как вы думаете? — крикнул Егор Павлович и почти побежал вперёд, догоняя колонну. Александр Николаевич криво усмехнулся ему вслед. Нутро старого каторжанина исподволь чувствовало опасность, а из Егора Павловича просто хлестала волна ненависти.

— Ничего-ничего, — проворчал Александр Николаевич, замедляя шаг, — я тоже умею шашкой махать. Да уж получше, чем ты, молокосос!

Колонна быстро уходила за поворот. Вдалеке темнела Томская пересыльная комендатура. От неё исходил сумрак, словно внутри затаилась преисподняя.

Колонну привели в пересыльную комендатуру. В Томской тюрьме условия были получше, но там не хватало мест для заключённых, поэтому для переселенцев на скорую руку построили спецкомендатуру. Здесь переселенцев сортировали, составляли списки и отправляли, куда считали нужным. Кого в тюрьму, кого в спецпоселения. Люди жались друг к другу, как овцы в стаде, переглядывались, надеясь, что их привели в тёплое обустроенное место. Недавно построенная комендатура поражала взгляд размерами и пространством. Доставленную колонну оставили у ворот, подыскивая свободное помещение. Сразу возникла давка. Люди стремились за ворота, словно внутри их ожидала другая, лучшая жизнь. Хаос и неразбериха, царившие в комендатуре, выплёскивались наружу, накрывая собой колонну несчастных.

До сознания людей медленно доходила мысль, что в этом сарае они никому не нужны. Здесь нет никакого дела до них. Никто ни с кем разбираться не станет. Тем временем крики и ругань за воротами становились всё громче. Люди зароптали.

— Что ж это?! Опять незнамо, куда привели! Да как же это? Помыться бы, попить, поесть чего-нибудь!

Егор Павлович с пистолетом в руке, красный, возбуждённый, то появлялся, то исчезал внутри ограждения. Вдоль колонны прибавилось оцепление. Стволы тускло отсвечивали в темноте, пугая людей неожиданной смертью. Охранники махали прикладами, сбивая людей в кучу. Людской ропот прекратился. Наконец ворота распахнулись. Колонна, подгоняемая конвоем, медленно перетекла внутрь и побрела к складам. Там, в огромном амбаре, им было приготовлено временное пристанище. В центре стояли четыре параши, несколько ведёр с водой, в углу были свалены мешки с хлебом. Ни матрацев, ни соломы не было. Земляной пол источал влагу, кое-где блестели лужицы воды. Стены сырые, с каплями сырости.

— А где сухой паёк? — крикнул Егор Павлович, поигрывая вальтером. Пистолет был под стать обмундированию — такой же новенький, блестящий, как новогодняя игрушка.

— Везут уже! — откликнулся кто-то невидимый. — Телеграмма поздно пришла.

— А-а, — безучастно ответил Егор Павлович и выскочил из амбара. Люди притянули за собой непристойный запах общего горя, окутавший плотной завесой неказистые складские помещения. Их наспех построили в начале весны для хозяйственных нужд комендатуры. Здесь хранили дрова, оборудование, инвентарь и вещёвку, а сейчас в щелястом сарае должны были осесть люди. И никто не знал, сколько они будут находиться в этом помещении.

Массовое сознание медленно работает, но включается мгновенно, когда чувствует, что его опять обманули. Люди не просто роптали; они стали бросаться на стены, и сбитый на скорую руку склад угрожающе затрещал. В другом конце посыпались доски. Вооружённый конвоир, стоявший в центре склада, вскинулся и наугад уложил сразу пять человек. Потянуло гарью. Послышался глухой стук. Застреленные рухнули, как тяжёлые мешки. Остальные мигом затихли и принялись устраиваться, где кто сможет.

В девять утра Горбунов уже был в управлении. Постовой на входе угрюмо кивнул, видимо, узнал. В милиции отменили выходные в связи с облавами, поэтому Григорий Алексеевич не удивился, увидев вчерашнего знакомого. Пройдя по коридору, Горбунов свернул в приёмную Петрова, но в ней никого не было. Письменный стол, за которым обычно сидели секретарь и помощник начальника управления, и, по всем канцелярским законам, заваленный бумажными кипами, в данную минуту поражал девственной пустотой. Горбунов постучался в дверь начальника управления.

— Войдите! — гулким эхом разнеслось в приёмной. Григорий Алексеевич недоумённо прислушался. Петров громко кашлял, но разговаривал тихо. На громкий разговор у него не было сил. Кто там у него?

— Рад приветствовать!

За столом сидел тот самый Василий Пилипчук, молодой красавец с пышным чубом. Горбунов несколько раз видел его с Вороновым в агитационном кабинете.

— А-а, Григорий Алексеевич, рад видеть! Приветствую, — сказал Пилипчук и слегка привстал, затем шумно плюхнулся в начальственное кресло.

— А где Глеб Иваныч? — спросил Горбунов, озираясь по сторонам.

В кабинете произошли явные перемены. Появились новые лампы, тяжёлые плюшевые шторы на окнах исчезли, вместо них висели тонкие бежевые маркизы. В течение ночи всё изменилось. Интерьер кабинета перестал угрожать посетителю, но на стене по-прежнему висел портрет с угрюмым взглядом.

— Ушёл наш друг и товарищ Глеб Иваныч Петров, — с лёгкой визглинкой в голосе сказал Пилипчук, — умер он. Скончался. Ночью. Последняя стадия туберкулёза.

— Как же так? Он же мне повестку дал, — Горбунов протянул листок Пилипчуку.

— Так это ко мне, вам Глеб Иваныч не нужен. Он теперь никому не нужен, — нехорошо засмеялся Пилипчук. — Сидайте, рассказывайте!

— Жена у меня пропала, вам же говорил Михаил Григорьевич, товарищ Пилипчук! Но вы проигнорировали его слова. Вот, я сам пришёл за помощью, — Горбунов подавил горестный вздох.

— Говорил, ох, много чего говорил товарищ Воронов, я всё слышал, и на ус намотал. Ищем, товарищ командир секции! Ищем вашу жену-красавицу! Найдём. Как найдём, сразу вам и возвернём. А щас мне некогда. Похороны, торжественная часть, сами понимаете, вы человек военный!

— Товарищ Пилипчук, если вы мне не поможете, я обращусь к товарищу Сталину! Я хочу, чтобы вы разрешили мне изучить списки задержанных на облавах. Мне кажется, что моя жена попала в категорию беспаспортных деклассированных элементов.

— Э-э, чего захотели, Григорий Алексеевич! Какие списки? Мы списков не составляем. Видим, что человек не советский, и забираем. Потом в вагон — и на выселки. А зачем нам списки? Только запутаемся.

— Что вы хотите сказать, товарищ Пилипчук, что вы людей по головам считаете?

— Ну да, по головам, а что такого?

— И они нигде не учтены?

— Только в пересыльных комендатурах. Там их переписывают, чтобы разбросать по спецпоселениям. Тогда списки и составляют. А больше ни к чему они, только лишние хлопоты. Какая тут писанина, если людей требуют по плану? Сегодня тысячу, завтра две тысячи, откуда столько народу набрать?

Горбунов внимательно всматривался в ясное лицо Пилипчука. Нежно-розовые щёки, курносый нос, кудрявый чуб и две тонны самолюбования на одного человека. Если начать с Пилипчуком войну, то последняя надежда умрёт. А этого Горбунов никак не мог допустить. Надежда — единственное, что оставалось у него в жизни.

— Товарищ Пилипчук, я вынужден буду обратиться к высшему руководству по инстанции. Я должен найти Галину!

Василий задумчиво посмотрел на новые шторы. Он так долго ждал, когда предыдущий начальник освободит помещение, и перестановку задумал загодя, и шторами разжился, чтобы сразу перевесить. Не хотел Василий расставаться с обжитым помещением. Он хорошо помнил тот день, когда задержали Галину Горбунову. В светлом пальто, чистенькая, беленькая. Если Григорий Алексеевич дознается, что его жену задерживал лично Пилипчук, придётся готовиться к расстрелу. За такие дела никого не пощадят. Василий огляделся, взгляд уцепился за нежную маркизу. Штора равномерно колыхалась от лёгкого сквозняка.

— Скорее всего, вашу жену отправили в Ачинскую пересыльную комендатуру. Я помню какую-то женщину, она ударилась головой, плохо разговаривала, мы подумали, что женщина лёгкого поведения. По описаниям подходит. В светлом пальто, с белокурыми волосами. Она?

— Может быть, — бледнея, проговорил Горбунов. Хоть какой-то след нашёлся, может, неправильный, но всё-таки, след. — Сколько всего пересыльных комендатур в стране?

Горбунов задал вопрос, но боялся услышать ответ. Сейчас Пилипчук скажет, что их двести, и что тогда? Тогда надежда окончательно умрёт. Горбунов вздрогнул.

— Шесть. Первые составы из Ленинграда пошли в Ачинскую и Томскую. В Ачинской комендатуре свою жену ищите! Туда пошёл первый состав с деклассированными. Там составляют списки спецпереселенцев. Ну, прощевайте, Григорий Алексеевич! Передайте Мише Воронову, что жду его вместе с хлопцами на облаву. Хорошие у вас бригадмильцы!

Пилипчук был уверен, что направляя Горбунова по ложному следу, он полностью избавляет себя от дальнейших неприятностей. Пусть моряк съездит на край страны, там любая дурь быстро пройдёт, когда увидит, что такое пересыльная комендатура. Не то, что жену забудет, про себя не вспомнит.

Василий повернулся спиной, явив взору плешивый затылок. Пораженный резким переходом от чёрных кудрей к редкой плешке, Горбунов ахнул, но тихо, так, что Пилипчук ничего не заметил. Через полчаса Григорий Алексеевич уже был на Октябрьской железной дороге.

Кусок дерюги впитал в себя влагу на земляном полу. Галина потрогала: везде мокро, вода с руки стекает, придётся лечь в сырость. Роза вяло рухнула на подстилку и закатила глаза. Девочка была без сознания. Галина осмотрела помещение сарая, ища глазами Николая Петровича. Толпа укладывалась на пол, один Вяхирев безучастно стоял в углу. Ему не хватило места. Галина осторожно уложила Розу и пошла за инженером. Слабый человек, этот Николай Петрович. От всего сразу в отчаяние впадает. Да все люди слабые. Обессилели, оголодали, люди на людей не похожи. Галина почувствовала, как отнимаются ноги. «Это жизнь из меня выходит», — подумала она и потрясла руками, пытаясь очнуться.

Галина взяла Вяхирева за руку и привела к дерюжке. Если положить сверху пальто, будет не так сыро. Можно усесться втроём; пока кто-нибудь поспит, другие посидят. Без пальто стало холодно. Ночная прохлада студила живот и плечи. Галина уложила Розу, а себя обхватила руками, ей казалось, что так станет теплее. Вяхирев сидел прямо на полу. Ему не хватило места на подстилке.

— Николай Петрович, садитесь вот здесь, рядом, всё потеплее будет, — уговаривала Галина, одновременно сердясь, что за человек этот Вяхирев. Почему с ним нужно нянчиться? Ведь он уже взрослый, солидный человек! В шляпе, в коверкотовом костюме, а ума, как у крестьянина из глухой деревни.

Николай Петрович отмахнулся от неё, как от зудевшего комара. Инженер погрузился в себя и не думал о настоящем, для него больше не было реальности, его больше не было в этом мире.

Огромное помещение склада не вместило колонну, людям пришлось тесниться и драться за место на полу. Все ложились рядом, подпирая друг друга, более сильные толкались, выбирая себе место для ночёвки поудобнее, если можно было назвать удобным влажный земляной пол. Несмотря на скученность, люди улеглись и угомонились, но вдруг что-то произошло. Сначала никто ничего не понял, а затем медленно, капля за каплей до сознания каждого стало доходить страшное. Случилось то, что давно должно было случиться.

В пересыльной спецкомендатуре началась эпидемия дизентерии. Кровавый понос гнал несчастных к парашам, их не хватало, заболевшие испражнялись прямо на людей. Кровавый понос забивался в ноздри, облеплял волосы тех, кто лежал на полу. Люди кричали, плакали, выли. На шум прибежали вохровцы, постреляли в потолок, поорали, и шум потихоньку стих. Вскоре пришёл нарядный военный с портупеей. Зажав нос ослепительно-белым платком, он прошёл несколько шагов и остановился. В помещении стоял смрад. Люди корчились от колик, закатывали глаза, синели, некоторые умирали на глазах.

— Егор Палыч, у них дизентерия. Они напились сырой воды, — сказал подошедший лекпом, молодой парень с русым чубчиком.

— И без тебя вижу, — ощерился Егор Палыч. — Что надо делать?

— Лечить, — вскинул голову лекпом, стараясь не дышать зловонием, — лечить! Чего ещё тут делать?

— Некогда нам их лечить. Это пересылка, а не госпиталь. Всё залить карболкой! Где каптенармус?

— Тут я, товарищ начальник конвоя! — пропел сзади умильный голос. Вперёд вылез, стараясь не наступать на лежащих людей, бравый каптенармус, румяный, с кавалерийскими усами.

— Ты, Хромов, сейчас же зальёшь всё помещение карболкой! Всё! И всех.

— Товарищ Чусов, нет карболки. Где ж я её возьму?

Егор Павлович выхватил вальтер и приставил к виску Хромова.

— Я тебе не товарищ Чусов, я тебе товарищ начальник конвоя! Понял?

— Слушаюсь, товарищ начальник конвоя! — пролепетал побледневший Хромов.

— Если мигом не достанешь карболку, я тебя пристрелю, как собаку, понял?

— Понял! Слушаюсь! Есть!

Чусов выскочил из складского помещения, задыхаясь и крутя головой. Воздуха не хватало. Ему казалось, что он полностью пропитался человеческими миазмами.

— А где ж я возьму карболку? — сказал Хромов, обращаясь к лекпому. Тот беспомощно развёл руками.

К утру склад напоминал химическую лабораторию. От него за версту несло карболкой. Каптенармус Хромов раздобыл средство в госпитале нового управления. Там всего было полно, и бинтов, и йоду, и карболкой хоть залейся. Хромов обменял карболку за спирт, припасённый заранее «на чёрный день». После заливки потрогал висок, нащупал пульсирующую жилку и долго наслаждался бойким биением. «Чёрный день» прошёл стороной. Каптенармус Хромов любил жизнь, а она любила его.

Томск начала тридцатых был наводнён военными, как перед войной. Вновь созданное управление лагерей непрерывно командировало начальствующий состав из Москвы, укрепляя местные кадры. Свежие силы вели себя бесцеремонно, постоянно упрекая местных в отсутствии организованности. Между командирами шла грызня, каждый хотел выслужиться за счёт другого. Из центра на север страны шли составы с десятками, сотнями тысяч «одиночек» и штрафников, так в документах называли беспаспортных граждан, высланных на окраину страны. Спецконтингент требовал ужесточённого контроля со стороны властей.

Иногда жертвы и палачи не отличались друг от друга ни внешне, ни внутренне. На их фоне командирская верхушка выглядела форсисто и вызывающе. Вновь прибывшие командированные из столицы нуждались в жилье и материальном обеспечении. Хозяйственные службы работали на износ, они одевали, кормили, распределяли пайки и расселяли присланных военных в освободившиеся квартиры, которые шли нарасхват. К тому времени в центре Томска были посажены, высланы, отправлены по этапу и выселены все неблагонадёжные. После них осталось вполне благоустроенное жильё. В домах и квартирах ещё оставались следы бывших хозяев, но новые квартиранты не замечали этого. Они сами каждый день кого-то высылали, выселяли, отправляли на спецпоселения, грузили на баржи, осматривали тюрьмы, лагеря и спецкомендатуры, часто расстреливая на местах непокорных. Служба была беспокойной, нервной и утомительной, требующей хорошего отдыха после многочасового служения родине.

Егор Павлович Чусов долго подбирал жильё, пока не остановился на просторной, вместительной квартире, хозяева которой сбежали за границу. Егора Павловича согревала мысль, что в этих уютных обжитых комнатах никого не убили, не ограбили, и никто не успел здесь насвинячить. Между отъездом хозяев и вселением семейства Чусовых прошло немного времени. В конце концов, люди с чистой совестью из собственного дома не сбегают. Здесь можно было спокойно жить и отдыхать. Чистая квартира, безгрешная. Первым делом Егор Павлович вызвал из Москвы жену с ребёнком, второй уже был на подходе. Чусов не стал нанимать домработницу. Чужие люди в доме всегда к неприятностям. Выход нашёлся. Среди младшего помсостава Чусов подобрал послушного и расторопного паренька, сбежавшего из деревни в город в поисках лучшей жизни. Фрол Панин крестьянской сметкой понял, что помогать по хозяйству прямому начальству гораздо выгоднее, чем охранять колонны спецпереселенцев. Так и жили: Егор Павлович, его беременная жена, трёхлетняя дочка и Фрол Панин, коренной уроженец Сибири. Чусову нравилось, что Панин из местных, с ним легче будет приспосабливаться к здешним порядкам. Фрол всё подскажет, всё найдёт, подыщет. Иметь такого денщика удобно и ненакладно.

Гостей в дом приглашали редко, только в случае служебной необходимости. Все друзья Чусовых остались в Москве, в Томске знакомыми пока не обзавелись. Изредка заходил местный товарищ Александр Николаевич Рагузин, но не по дружбе, а по служебным делам. Беспокойный он, этот старый каторжник, придёт, всё выпытает, потом в воспоминания ударится. Егор Павлович молча терпел присутствие нудного гостя, а когда тот собирался уходить, то не удерживал. Когда приходил Александр Николаевич, Панин прятался в комнатах. Егор Павлович побаивался огласки по службе, мало ли что, вдруг Рагузину не понравится, что вместо домработницы хозяйством у Чусова занимается младший помсостава.

На столе уютно пыхтел самовар, с верхом загруженный красными углями, стояли пузатые чашки с цветастыми блюдечками, по краям лежали накрахмаленные салфетки.

— Хорошо у тебя, Егор Палыч! Уютно. Только тихо как-то, — скупо похвалил Рагузин, поглядывая в полуоткрытую дверь. Оттуда не доносилось ни звука. В комнатах мёртвая тишина. А ведь у Чусова ребёнок малый, трёхлетка, девочка.

— Дочка спит, и жена прилегла, устаёт очень, она на сносях, — медленно подбирая слова, ответил Егор Павлович.

— Вот я и говорю, везёт тебе, Чусов! Жена молодая, детки малые, квартиру вон какую отхватил от государства, — не унимался Рагузин.

— Государство ценит меня за службу, — слегка покраснел Чусов. — В Москве предложили возглавить отдел в новом управлении, я согласился. А теперь назначили начальником конвойной службы. В помощь местным кадрам. В управлении меня ценят.

— А ведь должны были меня назначить, — вздохнул Рагузин, — но тут ты объявился. Тебя и назначили. Что ж, теперь мы должны в одной связке служить. Как ниточка с иголочкой. Куда ты, туда и я. Споры, рассуждения, дискуссии — это всё не для нас. Мы на службе у товарища Сталина! И этим всё сказано.

— Разве я спорю с вами? Нет, не спорю, — угрюмо процедил Егор Павлович, мысленно проклиная Рагузина. Старый холостяк, больной, кашляет, живёт в пристройке старого дома, впрочем, выглядит аккуратно, но вечно голодный. Его никуда не зовут, а он заявится без приглашения и молча смотрит на стол, мол, угоститься бы чем-нибудь. Утомительный старик, опасный. Хотя он не совсем старик. Ему ещё и пятидесяти нет.

— Выпить хотите, Александр Николаевич? У меня спирт есть. Фрол принёс.

— А-а, это младший помсостава? Бойкий такой паренёк? Я знаю его, знаю, очень смышлёный боец. Далеко пойдёт!

Чусов передёрнулся. Уже про всё узнал, про всё пронюхал, старый пень.

— Да, хороший боец, справный! — с готовностью подтвердил Егор Павлович. — Так будете спирт?

— Хорошее дело, — кивнул Рагузин, — можно и выпить.

Зажурчала вода, разбавляя прозрачный спирт. Рагузин сделал предостерегающий жест, мол, не надо разбавлять, но не успел, Чусов уже долил воды из графина.

— Кто ж спирт разбавляет, чудило ты этакое?

Чусова снова передёрнуло. Рагузин его помощник, а обращается с ним, как командир. Надо поставить подчинённого на место. Эх, ткнуть бы его мордой в грязь, откуда он так и не вылез. Ему даже каторга не помогла.

— Пейте, Александр Николаевич, кто ж сейчас чистый спирт пьёт? Только деклассированные да уголовники, — делано засмеялся Егор Палыч.

— А я и есть уголовник, самый настоящий, — поддержал веселье Рагузин, — при царском режиме кто я был? Каторжник, уголовник, преступник! А сейчас красный командир, вон какие у меня петлицы!

— Помощник красного командира, Александр Николаевич, помощник, — мягко поправил Егор Павлович, наливаясь яростью от раздражения и выпитого спирта.

— А хоть и помощник, Егор Палыч, петлиц-то у меня вон сколько!

Рагузин засмеялся каркающим хриплым смехом. Чусов побледнел. Уютная гостиная наполнилась неприятными звуками. Тут же в спальне жалобно заплакала девочка. Кто-то завозился в глубине квартиры, послышались шаги, приглушённый шёпот, зажурчала вода, и снова всё стихло.

— Петлицы сегодня не главное, — недовольно пробурчал Чусов, — сегодня главное — партийная совесть!

— А-а, не скажи, Егор Палыч, — развязно ощерился Рагузин, — мы, старые большевики, друг друга всегда вытащим. Вон товарищ Долгих отправил телеграмму в центр прямиком Берману, мол, Сибирский край не может принять миллион деклассированных элементов. С другим бы за такое, знаешь, что сделали? Ты не знаешь ещё, зелёный! А товарищ Долгих жив-здоров! Ему из центра сам Берман ответил. Так и написал, мол, не можете принять миллион, значит, примите полмиллиона. А нам и эти полмиллиона девать некуда, но ведь полезное дело затеял товарищ Долгих! И целым остался. Товарищ Эйхе распорядился распределить спецконтингент по поселениям вдоль Оби.

— Где же нам взять столько сопровождающих? — заволновался Чусов, поглядывая в сторону спальни. Оттуда уже несколько раз выглядывала виноватая физиономия Фрола.

— Как это где взять? Из центра командированных прислали без счёта. ГУЛАГ заботится о нас. Тебя-то зачем откомандировали? Для усиления охраны. Вот и поезжай! Ты молодой, здоровый, а я в Томске останусь.

Чусов медленно и тяжело поднялся из-за стола. Наконец до него дошло, почему зачастил к нему Рагузин. Старый хитроплёт ловко придумал, как избавиться от молодого командира. Сам, прикрываясь старыми ранами, останется в городе, а с караваном отправят Чусова. Всю эту операцию Александр Николаевич проделал, используя надёжные партийные связи. Чусову стало понятно, на что намекал старый большевик. Партийная выручка превыше всего. После революции Рагузин и товарищ Долгих вместе на Алтае воевали, даже в плену у белых побывали, но потом отбились. Поговаривают, что товарищ Долгих лично отрубил голову белогвардейцу. О дружбе Рагузина и товарища Долгих многие в крае наслышаны.

— А вы меня не стращайте, товарищ Рагузин, я уже пуганый! Я тоже за советскую власть кровь проливал. С караваном вниз по реке пойдёте вы, товарищ Рагузин! Мои приказы не обсуждаются.

Чусов, сжимая кулаки, отошёл к окну. Егор Павлович пытался овладеть собой, но его трясло от гнева.

— Хочешь отсидеться в барской квартире? Пелёнками прикрываешься? — по-гадючьи прошипел Рагузин, хлопнув полкружки неразбавленного спирта, затем резко отодвинул кружку и закурил. Гостиная наполнилась клубами вонючего дыма.

— Не вашего ума дело! Эту барскую квартиру мне выделил жилкоммунхоз управления по указанию товарища Эйхе! И не вам обсуждать решения товарища начальника края, Александр Николаевич, — последние слова Чусов произнёс гораздо спокойнее. Его уже не трясло. Он уселся в кресло и возвёл глаза к потолку. Надо успокоиться и переждать. Сильный всегда перемолчит слабого. Этот страшный и назойливый человек когда-нибудь уйдёт, но, кажется, он уже в стельку пьян.

— Егор Палыч, не серчай на старого каторжника, — подмигнул набрякшим веком Рагузин, — вы, молодёжь, должны учиться у нас, перенимать опыт. Я ведь тебе не помощник. Я тебе наставник!

— Да, я согласен с вами, товарищ Рагузин, — как можно мягче поддакнул Егор Павлович, слегка оттаивая.

В конце концов, старика Рагузина можно понять. Кому же добровольно захочется спускаться вниз по Оби на баржах? Там грязь, толкотня, холод и нервы. Со спецконтингентом не повезло. Это не уголовники, не каторжники, привычные к трудностям этапирования. Это даже не раскулаченные: те-то умеют жить и работать, они выносливые. А деклассированные элементы, как дети малые, постоянно болеют, поносят, кашляют. Намучаешься с ними, пока до спецпоселений доберёшься. О том, что старшим конвоя на баржи назначен Александр Николаевич, довёл до сведения оперсостава сам товарищ Долгих, а приказы руководства не принято обсуждать за вечерним чаем.

Чусов порадовался, что останется с семьёй в Томске, но Рагузин тайком всё переиначил. Он уже с кем-то договорился, кому протелефонировал, в результате приказ товарища Долгих будет отменён. В запасе есть один день, точнее, сутки. Целых двадцать четыре часа. Приказ есть приказ. Его не отменили. Пока не отменили. Рагузину устно пообещали всё устроить. Товарищ Долгих должен понимать серьёзность обстановки. С другой стороны, Александр Николаевич стар, но хитёр. Он делает вид, что напился, а сам проигрывает все ходы. Чусов медленно взвешивал ситуацию. Можно пожаловаться на Рагузина, но это значит самому себе подписать смертный приговор. Придётся действовать по-другому, без хитростей. Егор Павлович подумал, как бы ни решили наверху, он вынужден будет подчиниться приказу. Если приказ товарища Долгих отменят и руководство отправит его в сопровождение, он пойдёт с баржами по Оби. Служба есть служба.

— Хорошая у тебя квартира, Чусов, хорошая, — мечтательно протянул Рагузин, — отсюда никуда выезжать не хочется. Ни за границу, ни вниз по реке. Сидел бы и сидел вот так, за кружкой спирта с самокруткой.

— Да, я и сам не понимаю, почему хозяева сбежали, — вырвалось у Чусова, но тут же прикусил язык. Слово вылетело случайно. Теперь не поймаешь. Хоть три капкана ставь.

— А за лучшей жизнью поехали, им здесь не понравилось, Егор Палыч, — хохотнул Рагузин, — таким, как они везде хорошо. Здесь раньше богатые евреи жили. Коммерсанты в трёх поколениях. Я знавал одного из них. Его в ГПУ допрашивали. После того допроса всей семьёй усвистали за границу.

— Как же их выпустили?

Егору Павловичу не понравилась двойственная характеристика бывших хозяев, словно Александр Николаевич на что-то намекал. Хитрый этот Рагузин, очень хитрый. Всё у него запутано, сложно, неясно, речь обрывистая, иносказательная. Слушаешь, слушаешь его, но не понимаешь, о чём говорит. Скажет слово, и только через неделю станет понятно, о чём хотел сказать.

— Евреи — народ смышлёный. Где жареным запахло, мигом с места снимаются — и только пятки засверкали, — закатился смехом Рагузин, — а ты что, жалеешь их, что ли? Этому еврею на допросе все зубы выбили, он сразу в штаны и наложил. Пугливый, хрен. Ну и ещё обиделись. Они церковь построили — евреи эти крещёные были — а наша родная власть ту церковь порушила и теперь на этом месте будет проспект Сталина! А им не понравилось. Теперь ты живёшь в хорошей квартире!

— Товарищ Рагузин, не будет в Томске проспекта Сталина, на месте разрушенной церкви построят стадион, — сказал Чусов, сжимая кулаки. Рагузин ведёт себя, словно он председатель горсовета, не меньше, а сам ничего собой не представляет. Обычный горький пьяница. Сидит, хлещет спирт кружками, не закусывая.

— Как это не будет проспекта Сталина? Ты говори, да не заговаривайся, товарищ красный командир! В Томске обязательно построят проспект имени товарища Сталина!

Егор Павлович обречённо посмотрел в окно. Хотел наладить отношения, а вместо этого пришлось выслушать разные грубости. Бесполезно всё это. Вчера на совещании сказали, что в городе необходимо строить стадион и что это важнее проспекта. Рагузин присутствовал на этом совещании, но он спал, видимо, не слышал. Александр Николаевич всегда спит на совещаниях. Отсыпается после пьянки. Не объяснять же ему очевидное? Александр Николаевич не прав, но что с него взять, если он выпил две литровых кружки спирта в один присест и два захода. Какой с него спрос? Рагузин тоже замолчал.

Спирт закончился. Пустая бутыль одиноко высилась среди нарядных чашек. Егор Павлович с тоской прислушивался к шагам в спальне. Жена не спит, волнуется. Коренная москвичка Зоя не побоялась поехать за мужем на север, но в Томске растерялась. Незнакомый город, кругом чужие люди, на улицах неспокойно. Зоина беременность проходила с осложнениями, врачи ничем не могли помочь бедной женщине. И в Москву уже не вернуться, там сейчас тоже не сладко, и здесь тоскливо. Зоя решила остаться в Томске; уж лучше быть рядом с мужем на севере, чем рожать в одиночку в Москве. Как-нибудь всё устроится, тем и успокаивала себя.

— Ну, я пошёл до дому, товарищ Чусов! — торжественно объявил Александр Николаевич и долго пытался подняться со стула, но все попытки остались безуспешными, он всё осаживал назад, как спутанная лошадь, промахиваясь, путался, падал. Наконец Чусов не выдержал и подал ему руку, но тут же отдёрнул её. Липкая ладонь Рагузина неловко повисла на весу. Александр Николаевич грузно осел обратно.

— Сейчас я вам помогу, — пробормотал Егор Павлович и бережно приподнял опьяневшего сослуживца.

— Да, ладно тебе, я сам!

Александр Николаевич сердито оттолкнул Егора Павловича, резко встал и, не пошатнувшись, прямым и твёрдым шагом проследовал в просторную прихожую с напольным зеркалом. Увидев себя во весь рост, Рагузин отшатнулся, приняв собственное отражение за постороннего человека. Он стукнул кулаком по отражению, расхохотался и, накинув кожанку, вышел, с силой отдёрнув дверную защёлку. Опасный подчинённый не счёл нужным даже попрощаться.

Егор Павлович смотрел на дверь, пытаясь понять, что это было — опьянение или намеренное издевательство? Рагузин слыл старым алкоголиком, но он никогда не терял разума от выпитого. Чусов посмотрел в зеркало. Лицо медленно меняло краски: из розового превращалось в белое, из белого в фиолетовое. Глядя на разноцветное отражение, Чусов понял, что это было издевательство. Рагузин явно угрожал, и его уход был вызовом. Раньше так бросали перчатку, вызывая на дуэль. Странно, что он не разбил зеркало. Удар был сильный, а зеркало даже не треснуло. Хорошие мастера трудились на мебельной фабрике в прежние времена. Это зеркало переживёт не одно поколение хозяев. Сделано на века. Чусов нежно погладил зеркальную гладь, вгляделся в себя и поморщился. Ему почудился чужой человек там, в глубине амальгамы.

Егор Павлович махнул рукой и пошёл в гостиную. Зоя убирала со стола, Фрол звенел чашками в тазу. Мирная обстановка успокоила его. На миг ему показалось, что все они вместе с зеркалом переживут и Рагузина, и спецпереселенцев, и даже товарища Эйхе. Впереди грезилась долгая и счастливая жизнь. Егор Павлович улыбнулся и прижался головой к округлившемуся Зоиному животу. Там изо всех сил бился новый человек, рвущийся на волю, в эти смутные и страшные времена.

Знойный весенний день сменился резким похолоданием. Рагузин зябко поёжился. Спирт успел перегореть в желудке. Организм требовал свежей дозы. Александр Николаевич резвым шагом направился в сторону старинного дома. Там обычно останавливался товарищ Долгих, когда приезжал в Томск. Может, примет по старой дружбе? Давно ведь не виделись. Без помощи товарища Долгих с Чусовым не разобраться. Надо наказать выскочку. Дверной звонок утробно задребезжал, но к двери никто не подошёл. Александр Николаевич застыл в растерянности; уходить страшновато, мало ли кто видел, как он по лестнице поднимался, а звонить второй раз вдвойне страшней. Пальцы подёргивало от судорог.

— Вы чего припёрлись-то, на ночь глядя, Лександра Николаич? — В затылок упёрлось что-то металлическое, кажется, ствол. Все давит и давит, проклятый.

Рагузин приник лицом к двери, постоял, подумал, и, набравшись храбрости, ответил, рассчитывая на везение: «Мишка, ты? А я к товарищу Долгих пришёл. По-свойски. Мне с ним поговорить надо!».

— Какие ночью разговоры? Добрые люди по ночам спят, — недовольно пробурчал Мишка и, убрав ствол с затылка Рагузина, с силой отодвинул его от двери, впрочем, пистолет не спрятал, по-прежнему держа его в правой руке.

— А когда его ловить? Товарищ Долгих днём занят, ночью отдыхает. Ты, Мишка, пистолет-то спрячь. Мало ли что!

— Сам знаю, чо мне делать! — отрезал Мишка, точнее, Михаил Сергеевич Логунов, младший помсостава, бывший каптенармус, служивший теперь денщиком у товарища Долгих. Впрочем, денщиков отменили сразу после революции. В советское время новая Мишкина должность никак не называется. Официально Логунов числится по хозяйственной службе нового управления лагерей. Каким-то образом Мишка втёрся в доверие к товарищу Долгих, он ему вместо сестры, матери и жены. Большое имеет влияние. Важным человеком стал лопух Мишка. Может пропустить к товарищу Долгих, а может и дверь захлопнуть. Всё зависит от Мишкиного настроения.

— Мишка, да ты мне голову-то не дури! Сам знаешь, как мы с товарищем Долгих шашками махали и белых рубили. Пусти, а?

— Да проходи-проходи, — сменил тон бывший каптенармус.

Михаил Сергеевич живо смекнул, что у бывшего каторжника есть доверительный разговор к высокому начальству. Если дело важное, то его по-всякому можно развернуть.

Мужчины долго путались в дверях, одному мешали пистолет и баул, второму выпитое накануне. Рагузин только сейчас почувствовал, как он пьян, но Логунов сделал вид, что не замечает странностей в поведении пришедшего.

В кухне было светло и чисто. Опрятная плита, горшки и кастрюли на полках, все до блеска вычищены, сияют, как зеркала.

— Тебе бы, Мишка, бабой родиться! — глубокомысленно изрёк Рагузин и осёкся. На него уставились два волчьих глаза, один жёлтый, весь в огне, второй карий, но с зеленцой. Глаза свирепо щурились, и из них змеилась лютая ненависть.

— Говори да не заговаривайся, пьянь каторжная!

Александр Николаевич опустил голову. С Мишкой Логуновым шутки плохи. Если возненавидит, то с корнем изведёт, и старые связи не помогут. К самому товарищу Долгих человек допущен, а это выше всякого звания.

— Да пошутил я, Миха, пошутил, — повинился Рагузин и уселся в неосвещённом углу, чтобы самому видеть все, а Логунову — только его ноги.

— За такие шутки вышка положена, — сердито пропыхтел Логунов и разложил поклажу по шкафам и полкам. Рагузин понял, что это спецпайки. Чего там только не насовано: и колбаса, и балыки, и всякая всячина, икра, грудинка, копчения. В голодные времена никто о таком и не мечтает. Александр Николаевич сглотнул слюну. Попросишь — не даст; Логунов жадный, не любит делиться.

— На, ешь, Лександра Николаич!

Прижимистый Логунов неожиданно расщедрился, выложив на тарелку ломоть пшеничного хлеба, сверху метнул кусок аппетитного балыка.

— А запить-то чем? — воскликнул Александр Николаевич, подскакивая к столу. — Балычок он, солёненький, жидкости просит. Горло бы смочить чем-нибудь.

— На вот, пей!

Михаил налил коньяк в алюминиевую кружку. Рагузин хотел возмутиться, мол, не уважаешь старую гвардию, мог бы и рюмки достать, вон их сколько, но промолчал, побоявшись, что Логунов передумает и отберёт коньяк.

— С бо…, ох, что-то поперхнулся я, — с трудом проговорил побледневший Рагузин, забыв, что божиться больше нельзя: мигом в ГПУ донесут, бога-то отменили, — Миша, спасибо тебе за доброту. Спасибо, что не пожалел казённого добра старому каторжанину.

— Да ладно уж, пей, не долдонь! — отмахнулся Логунов. Михаил деловито рассовывал продукты, засыпал крупы в банки, помыл фрукты и зелень.

— Не проснётся сам-то? — спросил Рагузин, набитым ртом, жадно жуя копчёный балык, хлеб остался на тарелке. Александр Николаевич не любил смешивать удовольствия. Балык так балык, спирт так спирт, коньяк так коньяк, нечего портить хороший продукт. Если смешаешь с чем-нибудь, вкуса не почуешь.

— Нет его! На совещании.

По сердитому выражению Мишкиного лица Рагузин понял, что большего не добьётся. Хоть пытай его, хоть иголки под ногти засовывай, Мишка ничего не скажет.

— Ох, вкуснотища! Балычок-то тает во рту, — причмокнул Александр Николаевич. У него мелькнула мысль, а что если попользоваться каптенармусом? Вот взять и попользоваться, как чайником. Не убудет Мишки-то, вон какая у него сытая морда, купеческая, шире ворот управления будет. Наел на казённых харчах, рожа бесовская!

— Ешь, давай, — беззлобно буркнул Логунов, соображая, с какой стати так поздно припёрся вечно пьяный Рагузин. Что-то есть у него в загашнике, что-то такое, что спасёт Михаила Сергеевича Логунова от конвойной службы. Товарищ Долгих вчера грозился упечь всех томских каптенармусов и хозяйственников в речной конвой на баржи. Мишка категорически не хотел плыть по реке с деклассированными элементами. Там, говорят, тиф гуляет, дизентерия и туберкулёз. Логунов брезгливо передёрнулся. Даст бог, пронесёт грозовую тучу, и товарищ Долгих передумает. Куда же им без хозслужбы, пропадут же, сами ведь пропадут. Товарищ Долгих сам и чаю не вскипятит, и каши себе не сварит.

Без хозяйственников никуда: и сами запутаются, и людей запутают, и дизентерией заболеют. Кругом грязь и инфекция. От этой мысли Логунов сильно вспотел. Он до смерти боялся дизентерии. Однажды ему довелось увидеть, как умирают люди от этой страшной болезни. В пересыльной комендатуре двое умерло на его глазах. Привезли их с вокзала, бросили у ворот, они кровью изошли. Из носа кровавые струйки текли, а из заднего места фонтаном хлестало. Столько крови Логунов никогда не видел. Как она в человеке умещается? С той минуты Мишка решил для себя, что будет делать всё, что угодно, что прикажут, хоть пол станет мыть и бельё стирать, но в конвойную службу ни ногой. Там страшно и грязно.

— Я тут чо пришёл-то, Миха, — издалека начал Рагузин, ковыряя спичкой в зубах.

— Выпить зашёл, чо ли?

Александр Николаевич скорбно улыбнулся. Глупые люди думают, что он запойный, а он себе на уме. Сейчас этот «запойный» такое сотворит, что даже через сто лет правду не отыщут, потому что следов не останется. Нельзя оставлять следы от жизни. Это опасно. Сразу загонят в угол, если случайно наследил.

Рагузин отшвырнул спичку и приступил к делу.

— Не-а! Миха, у меня важное дело к товарищу Долгих, хотел ему наедине рассказать, но тебе тоже можно довериться. Ты ведь самый близкий ему человек, Михаил Сергеевич, с тебя у него день начинается. Ты его всяким видишь!

— Всяким, всяким вижу, — уныло подтвердил Логунов, покачивая ногой.

Михаил Сергеевич понимал, что его держат за дурака, но поделать ничего не мог. «Пусть держат, — подумал он, — не смылюсь. Зато узнаю, за каким чёртом этот пьяница пришёл». Хоть и не нравилась ему присказка, но Мишка состроил умильные глаза и подпёр щёки руками; мол, весь внимание.

— Понимаешь, мне тут командира прислали из центра, — сказал Рагузин и замолчал, коротко сглотнув, будто бы пауза не запланированная, а так, случайно вышла.

— Знаю-знаю, Чусов Егор Палыч, красавец и форсун. Товарищ Долгих его хвалит, мол, всё у него поладится.

Мишка покосился на Рагузина. Так и есть, с подлым делом пришёл старый каторжник. На каждом слове всё ниже пригибается к полу, жевать перестал и дыхание затаил. Вместо балыка человека схарчить хочет. Глаза горят, уши торчком. Изготовился, будто напасть собирается.

— Тут повысили его, да заслуженно повысили, с порученным делом товарищ Чусов хорошо справляется, — добавил Логунов и приготовился слушать. Сейчас Рагузин должен высказать всё, что он думает по поводу товарища Чусова. Всегда приятно слушать лестные характеристики сослуживцев. Вместе ведь строем ходят. Из одного котелка хлебают. Ложку друг другу передают. Значит, должны поддерживать один другого.

— Понимаешь, Миха, — выдохнул Александр Николаевич, — мне тоже нравится товарищ Чусов. Я полностью согласен с товарищем Долгих, что Егор Палыч преданный партии и правительству коммунист и с порученным ему делом отлично справляется. Чусов ответственный и совестливый работник. Ему можно доверить самый сложный участок на пересылке.

— Ему и так доверили самый сложный, куда уж сложней, — ухмыльнулся Логунов, — ты-то чего так стараешься? Прям из кожи вон лезешь…

— Понимаешь, Миха, всё бы ничего, но товарищ Чусов загордился малость, разговоры ведёт неправильные, про бывших господ в положительном тоне отзывается. А это уж последнее дело!

Логунов сердито замотал головой. Он был уверен, что Рагузин постарается свалить на молодого Чусова две баржи, чтобы тот отправился с конвоем вниз по Оби в спецпоселения, а оно вон что оказалось, Александр Николаевич хочет пригвоздить своего начальника. Да так, чтобы навечно, навсегда, чтобы втоптать его в мусор, в грязь, смешать с пылью. Чем же так насолил красавец Чусов старому каторжнику?

— Вряд ли, — пробормотал Логунов, и, рассеянно ухватившись за кипящий чайник, обжёгся. Схватив себя за ухо, он выматерился, одновременно соображая, как лучше поступить с нежданным гостем.

— У него жена беременная, ребёнок, родители в Москве, с чего ему неправильные разговоры вести? Не до того ему.

Логунов понял, что Рагузин хочет извести Чусова, да не просто извести, а чтоб под корень, и теперь соображал, как половчее подобраться к этому делу как можно ближе, будто бы оно от него исходит. И это не Рагузин выявил врага партии и правительства, а он, Мишка Логунов, — верный подчинённый товарища Долгих. В этом случае и доверия от начальства больше будет, и премию дадут. Скоро майские, а на майские праздники всегда большие премии выписывают.

— О чём и речь. Ему о семье думать надо, а он вон чо удумал! — горячо поддержал Рагузин, протягивая пустую кружку. — Плесни-ка, Миха, будь братом!

— Так какие речи вёл товарищ Чусов? — Из бутылки полилась жгучая коньячная струя, как огнём полыхнула. По кухне разнёсся терпкий запах.

— А сказал мне в доверительной беседе, что не будет в Томске проспекта имени товарища Сталина! Вот так и сказал, мол, не быть в городе такому проспекту.

Рагузин залпом выпил коньяк и стукнул кулаком по столу. Пустая кружка подпрыгнула и завалилась набок.

— А чему быть в таком случае? — В глазах Логунова загорелся хищный огонёк.

— Стадиону быть! Вот так и сказал, мол, вместо проспекта имени товарища Сталина построим стадион. Для него стадион важнее, чем сам товарищ Сталин! Наберут в органы шалупонь разную, вот они и дуркуют. Абы что несут, что на языках повисло.

Оба помолчали, обдумывая последующие действия. Логунов продумывал хитроумный план, как довести до сведения товарища Долгих важную информацию, чтобы комар носу не подточил, а Рагузин заметно скис, понимая, что прогадал, не нужно было доверяться Мишке. Поспешишь — людей насмешишь. Теперь Логунов сам попользуется важными сведениями, полученными от Александра Николаевича. Да, в таком деле всегда побеждает тот, кто первым пролезет в норку. Второму уже ничего не отломится. Александр Николаевич пьяно завозился, намекая, что не грех бы принять на грудь ещё полкружечки коньяка, но Мишка, заметив жадный взгляд Рагузина, спрятал бутылку в шкаф.

— Ты иди, Лександра Николаич, иди, поспи малость! Тебе полезно поспасть маненько.

В тоне Логунова было что-то такое, что объяснить невозможно, но ясно чувствовалась твёрдость и сталь. Рагузин нехотя поднялся. И хотя ему трудно было не то, что стоять, а даже сидеть, горячая внутренняя сила заставляла Александра Николаевича сжимать и разжимать пружину воли. Он мог рухнуть на пол в пьяном беспамятстве, но мог и сидеть, идти или разговаривать, как вполне трезвый и нормальный человек. Алкоголь давно не пьянил Рагузина, его мозг постоянно оставался в лихорадочно-возбуждённом состоянии.

И хотя весь личный состав целиком и полностью жил этим двойственным состоянием, смешанным из страха и пьяного возбуждения, Александр Николаевич считал, что именно он один из всех умеет управлять собственным мозгом при любом раскладе и делает это лучше других. Уверенность в своих силах придавала ему осанку и высокомерный взгляд, которые он не хотел терять ни при каких обстоятельствах.

Логунов лихорадочно соображал, что бы такое сказать Рагузину на прощание, чтобы остаться с ним в добрых отношениях, но понял, что любые слова будут лишними. Мишка вскочил, быстренько схватил котомку, бросил туда хлеб, бутылку с остатками коньяка, балык и две рыбины.

— Держи, Лександра Николаич, пригодится! Ночью покушаете.

Рагузин тупо посмотрел на мешок с едой, потыкал рукой, понял, что там бутылка, и осклабился, мол, продешевил я, но вслух ничего не сказал. Взяв котомку и открыв дверь, он, твёрдой походкой спустившись по лестнице, вышел на улицу. Рагузин что-то бормотал, покачивая головой. Он понимал, что сильно продешевил. Комбинация не удалась. Свежий ветер немного остудил воспалённое лицо товарища Рагузина. Раздражение прошло. Александр Николаевич знал, что делал. Пережитые годы каторги сделали из него каменного человека. Он научился относиться к жизни свысока. Не особо-то ценил её, но и постоять за себя мог. Любого, кто покусится на его место, живым закопает. Чусов его бесил. Выскочка, из московских, из ранних, уверен, что способен переплюнуть старого каторжника. Нетушки, красный командир Чусов! Нет для тебя места на земле рядом со старым большевиком Рагузиным. Александр Николаевич сердито выдохнул перегоревший воздух. Резко запахло спиртным. Пора на боковую.

В центре Томска недавно снесли церковь. Разрушенное здание торчало кривыми обгоревшими обломками. Над пожарищем свирепо завывал студёный северный ветер. В этих краях по вёснам бывают сильные заморозки.

Егора Павловича взяли на рассвете. Ещё было темно. В дверь позвонили, дребезжащий звонок быстро сгорел от напряжения. Сразу стало тревожно на душе. Чусов поднялся и, натянув гимнастёрку, открыл дверь. Увидев, кто за дверью, понял, что пришли за ним. А от кого пришли — уже давно знал. В квартиру вошли два оперуполномоченных ГПУ и два охранника. Всего четверо. Александр Николаевич опередил. Первым успел написать донос. Чусов стал молча собираться. У дверного косяка застыла Зоя, обхватив живот руками, молча наблюдала за сборами.

— Вы, мадама, отойдите от двери!

Зою резко оттолкнули, она ойкнула и тихо заплакала. Чусов рванулся к ней, но его нагнули и вывели, полуодетого, без сапог.

— Сапоги, сапоги ему дайте, — простонала Зоя, сползая по стене.

Хмурый, не выспавшийся охранник нашёл сапоги Чусова и бросил за дверь. Сапоги скатились по лестничному маршу, кто-то их подхватил, передал Егору Павловичу. Тот взял их под мышку: на ходу не надеть, портянки и носки дома остались. Босого, в гимнастёрке, вывели во двор. «Сейчас пристрелят», — подумал Чусов, но его затолкали в деревянный фургон. Там уже сидели какие-то люди, многие босые, без пальто и шинелей. Судя по выправке, по запаху одеколона, все были военными из разных ведомств. «Лишь бы Зою не тронули, — тоскливо подумал Чусов и прикрыл глаза, — она не вынесет издевательств. Слабая она, как стебелёк, тронь — и порвётся». Автомобиль взревел и покатил в сторону спецкомендатуры.

Зоя, сидя на полу и держась за живот, прислушивалась к беспокойному биению ребёнка. И вдруг донёсся шум отъезжающей машины. Зоя громко разрыдалась.

— Гражданочка, вы встаньте, сейчас обыск будет!

Люди в серой форме рылись в бумагах, вещах, книгах, кругом валялись какие-то тряпки, полотенца, непонятные предметы. Зоя всматривалась, не понимая, откуда что взялось, что это? В квартире всегда поддерживался порядок. Каждая вещь знала своё место. Теперь всё валяется. Эта пустая коробка из-под конфет осталась после гостей. Обрывок старого пальто припасён для кошки, которую собирались взять у соседей. Прежде всё это лежало в углу, а сейчас путается на полу, всем мешает, но убрать некому. Фрол на службе, ещё вчера утром отпросился. Наверное, он знал, что будет обыск. Фрол был преданным помощником, жаль его. Зоя обхватила себя руками и закачалась во все стороны.

— Что вы ищете? Скажите, я сама найду.

Она с трудом поднялась и села на стул, медленно осознавая, что муж больше не вернётся. В Москве тоже многих арестовали. Чусовы полагали, что отсидятся в Томске, что их не тронут. Решили завести второго ребёнка. Ничего не помогло. В спальне захныкала дочка. Кто-то пытался разбудить девочку.

— Не трогайте ребёнка. Моя дочь спит. Она больна. Простудилась.

— Ничего, вылечим. Там разберутся!

Плачущего ребёнка вытащили из кровати. Зоя попыталась подняться, но не смогла. Живот скрутило, резкая боль пульсировала в пояснице и позвоночнике. Не нужно было решаться на второго ребенка, хотя уже поздно сожалеть. Зоя встала на четвереньки, затем, опершись о стену, поднялась и подошла к дочери, взяла Светланку на руки.

— Не плачь, солнышко! Не плачь!

Других слов не было. Она ничем не могла успокоить дочь. Зоя поняла, что спокойная семейная жизнь закончилась. Больше

Больше ничего не будет. Никогда. И к этому нужно было привыкнуть.

Фрол вставил ключ, но дверь легко подалась внутрь. Оборвав с притолоки какую-то бумажку с печатями, он шагнул за порог. Прихожая ярко освещена, другие комнаты пугающе затемнены, чтобы свет не был виден с улицы. На низком диванчике дремали двое мужчин в затёртых кожанках. Увидев Фрола, незнакомцы угрожающе выставили стволы.

— Стоять!

Фрол бросил сумку со спецпайками на пол и вытянул руки. Продукты получены за два дня, хотел ужин приготовить. Хозяин просил тушёную капусту с мясом.

— Фрол Панин?

— Ну, я, а чо? Где хозяин-то?

Фрол уважал товарища Чусова за честность и прямоту. Ему нравилось, как Егор Павлович относился к нему, простому парню из деревни. И ещё Фрол был уверен, что с Чусовым ничего не случится, такая сила исходила от хозяина.

— Какой тебе тут хозяин нужен? Щас мы устроим! Пошли, деревня!

Фрол опустил руки и осторожно поднял котомку с продуктами. Он боялся, что еду отнимут, но его тут же подхватили под руки и выбросили на лестницу, а там погнали прикладами, чтобы шёл быстрее. На улице швырнули в «воронок».

— Вы кто? — закричал Фрол, вспомнив, что у Зои Сильвестровны вчера поднялась температура и девочка заболела. Где они? Где Егор Павлович?

— Гэпэу!

Дверь захлопнули и лязгнули засовом. Фрол присел на холодную скамейку, положив котомку на колени. Продукты надо беречь, пригодятся. Мало ли, как судьба сложится. Машина тряслась по ухабам, вдруг, резко затормозив, остановилась. Дверь распахнулась. Фрол не разглядел в темноте, кто выводил его из машины. В коридоре не было освещения, где-то вдали тускло мерцала лампочка. Фрола со всей силы втолкнули в кабинет и закрыли за ним дверь.

— Ты чего? — раздалось в темноте.

— Я чо, я ничо! Ну это, ничего, я Фрол Панин. Младший помсостава. У товарища Чусова служил. Вот, привезли к вам.

Фрол неловко переступил, стараясь сделать котомку незаметной.

— А-а, это ты, Фрол Панин, садись!

Неизвестный разговаривал почти полушёпотом, голос с клекочущей хрипотцой от непрерывного курения. В кабинете хоть топор вешай, так накурено. Фрол осторожно присел на стул, прижав котомку коленями.

— Ну, рассказывай, как ты докатился до жизни такой? — просипел голос и закашлялся.

— До какой такой? — прошептал Фрол, вглядываясь в темноту. На столе стояла настольная лампа с кругом тусклого света. За кругом была темнота.

— Ты, давай, не темни! Говори, как есть, — неожиданно взвизгнул голос, напугав Фрола до беспамятства.

— Да чо я темню-то? Не темню я, всё скажу, как есть! — затараторил Фрол и согнулся, пытаясь поймать под лампой лицо собеседника. — Только чо говорить-то? Вы уж подскажите.

Фрол вдруг понял, что если сказать правду, то и самого прихватят за шкирку, пристрелят сразу, мол, прислуживал вредителю советского строя. Надо выгородить хозяина, тогда и своя шкура спасётся. Фрол перекинул котомку от волнения. Эх, кабы знать, куда хозяина увезли!

— Ладно тебе, деревня, «чо-чо», — устало передразнил голос и вдруг из круга света высунулся человек. — Так о чём говорил товарищ Чусов? Ты слышал?

— Слышал, — подтвердил Фрол, — часто слышал, о чём он говорил. Егор Палыч баил, что советская власть дала мне большие, эти, как их, забыл…

— Чего она тебе дала? Чего? Вспоминай, я сказал!

Теперь Фрол видел его лицо — обычное, очень молодое и простое, из деревенских, нос торчком. Свой, значит. Фрол обрадовался. С таким можно договориться.

— Возможности большие дала, вот чего! Слушай, а ты балык будешь? Я тут спецпаёк получил на Чусовых.

— Чего-о-о? — Круг света пересел на Фролово лицо. Собеседник направил лампу, чтобы получше рассмотреть нахала. Панин зажмурился. Свет не яркий, но глаз пробивает.

— Да я продукты получил в хозуправлении для товарища Чусова. Тут на два дня. Много всего напихано.

— А-а, понятно! Давай, давай, а то я тут сижу голодом третьи сутки. Всё возят и возят ко мне разных вредителей, совсем замучился, — пожаловался парень и вышел из-за стола. — Давай «пять», я Алексей Роднин, уполномоченный ГПУ. Щас, только чайник поставлю.

Алексей загремел посудой и куда-то ушёл, оставив Фрола в состоянии полного изумления: «Вот это уполномоченный, возрастом-то, как я, а то и меньше будет. Простой, свой парень, из деревни, видать. Как же это он ушёл, и пистолет на столе оставил? А мало ли что…» Впрочем, Алексей вскоре вернулся с кипятком.

— Ну, так, где твой балык?

Они долго пили чай вприкуску, по-деревенски, откусывая сахар по кусочку и щурясь от удовольствия.

— Так чего ещё говорил твой Чусов?

— Да он ничего такого не говорил, а вот товарищ Рагузин много чего наболтал, пьянь каторжная, пьёт он много, спирт прямо кружками в глотку заливает, — озираясь, прошептал Фрол.

— Как Рагузин? Александр Николаевич? — В голосе Роднина послышалось недоверие.

— Да, этот Рагузин много чего трепал языком. Сказал, что вместо проспекта Сталина будут строить стадион, мол, для города Томска это важнее. А как это может быть важнее, а? Для нас товарищ Сталин важнее жизни!

Роднин отложил кусок хлеба, отодвинул чашку и задумался.

— А ты ничего не перепутал? Это точно Рагузин сказал?

— Он! — воскликнул Панин. — Я, в спальне закрывшись, сидел, боялся нос высунуть. А он трепется и трепется. Трепло каторжное! Хозяйка от испуга в угол забилась и просидела там весь вечер. Она тоже слышала.

— Это Зоя, что ли? — спросил Роднин, недоверчиво качая головой.

— Она самая, Зоя Сильвестровна Чусова, хозяйка. На сносях она. Ребёночка ждёт.

Роднин молча вертел пистолетом. Новенький вальтер крутился, как заведённый.

— Нарядный, и маслом от него за версту несёт, — с восхищением ткнул пальцем в пистолет Фрол, — а патроны в нём есть?

— Да, заряжен, всё, как положено! — отрезал Роднин и встал, чуть не опрокинув чайник с кипятком. Фрол сжался. Переход от мирной беседы был резким.

— Всё с тобой ясно! Будешь приходить ко мне по первому вызову, понял?

Алексей придвинул лампу и спрятался за кругом света, только длинные пальцы выбивали нервную дробь.

— Товарищ оперуполномоченный, а можно как-нибудь, того-этого, — закрутился Фрол перед настольной лампой.

— Чего — «того-этого»? Не хочешь приходить ко мне? А кто покрывал вредителей советского строя! Ты? Ты! Капуста тушёная! Теперь изволь отвечать за свои проступки перед Советским государством.

— Дык я, дык чо? Чо надо сделать, чтоб больше не таскали к вам?

Фрол, бормоча, скручивал котомку, а тем временем, в его голове крутилась коварная мыслишка, как бы отвертеться от постоянного надзора ГПУ, ведь замучают, жизни не дадут. Слежку установят, всю жизнь отравят.

— Слушай, земляк, а что если… — воскликнул Роднин и замолчал, видимо, обдумывая что-то важное.

— Чо — если? Да приду, как скажете. Чо ж делать-то?

Котомка осталась в углу, Фрол решил оставить продукты Роднину, а то ещё обидится.

— Да нет, а давай к нам? У нас щас набор идёт в органы! В ГПУ всегда недобор кадров.

— А разве так можно? — раздумчиво спросил Фрол. Неожиданное предложение вселило в него панику. А что будет, если он не справится? Он ведь кто? Да никто! Всего лишь младший помсостава, убери-принеси-налей, а тут вон, судьбы человеческие решаются. За кругом света лица не видно. Тут секретные дела творятся.

— Можно, у нас всё можно, когда кадров не хватает, — взмахнул рукой Роднин, — садись, давай, пиши заявление. Так, мол, и так, прошу принять меня на службу в органы ГПУ, обязуюсь исполнять долг перед родиной, ну, я тебе продиктую. У нас работать некому, понимаешь? Мы тут без отдыха горбатимся. В бумагах зарылись с головой. Я прям тут сплю, до дому не могу добраться который день. Пиши, давай!

Фрол испуганно схватился за карандаш, протянутый Родниным.

— Стой, вот, ручку держи, вот тебе чернильница. Макай перо и пиши!

Осторожно, буква за буквой, Фрол вывел первые слова. Пока перо чиркало бумагу, он пытался осознать, чем для него может закончиться неожиданное предложение. «А-а, — мысленно отмахнулся Фрол от гнетущих мыслей, — как-нибудь справлюсь. Может, Егор Палыча вытащу! А то хозяйка пропадёт без меня». Фрол написал заявление, поставил подпись и протянул Роднину.

— Ну, поздравляю тебя, Фрол Егорыч, с вступлением в наши справедливые ряды! Приступай к исполнению!

Через полчаса они приехали в пристройку за Рагузиным, но хозяин отсутствовал. Роднин и Панин долго стучались и в окно, и в дверь, но ответа не было. Пошли по соседям, те и подсказали, что Рагузин получил ордер на новую квартиру ещё днём, а вечером собрал вещи и уехал. Нового адреса они не знают.

— Вот, старый чёрт! Знать бы, куда он съехал? — огорчился Роднин, нервно покручивая вальтером.

— А я знаю куда! Знаю. Не промахнёмся. Поехали!

Александра Николаевича взяли из-за стола. Дверь была открытой. Рагузин поспешил расположиться в бывшей барской квартире, откуда утром забрали Зою с ребёнком. Несмотря на беспорядок, Рагузин чувствовал себя превосходно. Ему всё здесь нравилось — и кухня, и спальня, и мебель. Тепло в квартире, уютно. Как у Христа за пазухой. Никуда бы отсюда не уходил, так бы и сидел за круглым столом под огромной люстрой.

За задержание опасного вредителя социалистического строя Александра Николаевича Рагузина помощник уполномоченного ГПУ Фрол Панин получил первый квадрат в виде нашивки. Уполномоченного Алексея Михайловича Роднина повысили в должности до начальника оперативного отдела.

На пересылке стало ещё тяжелее. Началась эпидемия дизентерии. Забитое до отказа помещение склада, больше похожего на амбар для скота, покрылось кровавыми испражнениями дизентериков, так называли больных лекпом и проверяющие. Воды не было. Переполненные параши никто не выносил. Измученные люди громко охали и стонали, валяясь в нечистотах. Изредка заглядывали конвойные, одной рукой зажимая носы, второй, не глядя, стреляли в потолок и исчезали. Галину обошла дизентерия, наверное, потому, что она почти ничего не ела. Те объедки, что иногда бросали уголовники, Галина отдавала Розе и Вяхиреву, они вяло жевали, смачивая сухие корки слюной.

От безысходности люди утратили остатки воли. Многие уже не вставали, просто лежали лицом вниз и тупо смотрели в земляной пол, словно хотели проникнуть туда, в сырую твердь, чтобы уже никогда больше не появляться на этой земле. Галина совсем перестала чувствовать свой организм, она не знала, жив ли зародыш в ней, замер ли — ни понять, ни проверить. Ещё она заметила, что давно не исправляла естественных надобностей, словно организм питался самим собой, перерабатывая то, что находилось в нём. Рот гноился, руки и тело покрылись язвами.

Галина пыталась посчитать, сколько дней она находится в аду, но сбивалась со счёта. Всё началось в день рождения Гриши, она вышла за хлебом, и её схватили. Дальше всё обрывалось. А когда это случилось, уже стёрлось из памяти. Остальные тоже утратили чувство реальности. В темноте не понимали, день ли настал, ночь ли пришла, словно время остановилось. Николай Петрович стал отказываться от хлеба, раздражённо отмахиваясь от подачек, ничего не ел, словно готовил себя к мучительной смерти.

Галина ещё надеялась, что муж найдёт её, она верила в своего Гришеньку и, прижимая к себе маленькую Розу, утешала себя тем, что совсем скоро приедет Григорий Алексеевич в белом обмундировании и всех призовёт к ответу. Оглядывая лежавших людей, часто задумывалась, а верят ли они в своё спасение, но, вздыхая, отворачивалась. Никто не верил. Все переселенцы смирились со своей участью. Если в поезде ещё тлела надежда, что их куда-нибудь и когда-нибудь привезут, а там разберутся, как им обещали, то на пересылке все надежды исчезли сами собой. Люди поняли, что все они умрут в этом амбаре для скота, а потом их сожгут, как особо опасных больных, чтобы не разнести заразу среди здорового населения. И когда смирились и приготовились умирать, пришли люди в военной форме.

— Колубаев? Где Колубаев? — послышалось во дворе комендатуры.

— Тут я, товарищ начальник конвоя! — звонким голосом отрапортовал кто-то жизнерадостный, и голос у него был сочный, до того наполненный жизнью, что пробуждал всё живое вокруг. Как будто утренний петух возвестил о начале следующего дня или с воли пришла добрая весточка. Истощённые люди зашевелились, радуясь пробуждению. Все подумали, что бодрый голос возвестил о начале другой, благополучной жизни, от которой их насильно отлучили.

— Твоя задача, Колубаев, собрать всю эту шушеру и погрузить на баржи! Считать по спискам, а не по головам!

— Товарищ Кузнецов, это же невозможно, они тут все больные, вон как несёт от склада, не продыхнуть, — заныл уже другой голос, не такой жизнелюбивый. Но было понятно, что говорит один и тот же человек.

— Колубаев, я тебе не «товарищ Кузнецов», я тебе «товарищ начальник конвоя»! Прошу обращаться ко мне по форме!

— Слушаюсь, товарищ начальник конвоя!

— Так вот, повторяю, соберёшь всю эту шалупонь и погрузишь на баржи. Они стоят у саймы. Пайки из расчёта 700 грамм хлеба на человека, вещёвку, воду, всё подготовь. Есть предписание товарища Эйхе, чтобы эти мазурики были обеспечены всем необходимым. А ты, Колубаев, назначен начальником каравана. Сам товарищ Долгих приказ подписал!

— А как же так, товарищ начальник конвоя, — осевшим голосом поинтересовался Колубаев, — разве не одна баржа будет?

— Две! Повезёшь четыре тысячи голов, следом пойдёт другая баржа, но поменьше, ещё на две тысячи. Она нагонит тебя. Там её и встретишь. Всё! Приказ ясен?

— Так точно, товарищ начальник конвоя! — почти прошептал Колубаев, но на складе его услышали и вздрогнули: лютая ненависть к переселенцам зазвенела в этом шёпоте. Словно они были виноваты в том, что Колубаева назначили начальником каравана.

— Увидимся на совещании у товарища Долгих!

Послышались шаги, разговоры отдалились. Галина подсела к бывшим раскулаченным, старики о чём-то шептались, молились, судя по монотонным звукам.

— Ильдар-абый, что это было? — прошептала Галина, косясь на Мизгиря. Тот зорко следил за переселенцами со своего насеста. Уголовники выбрали самый сухой угол, конвойные притащили им какой-то ящик, то ли из-под муки, то ли из-под зерна. На этом ящике они и кантовались, наблюдая за остальными переселенцами.

— Опять нас повезут куда-то, дочка, — заплакал старик, — боюсь, что мы со старухой уже не вернёмся оттуда.

— Мы все не вернёмся, — спокойно возразила Галина. В эту минуту она поняла, что муж Гриша никогда не найдёт её. Ему не по силам пройти этот путь. Каждый день из центра уходят составы с беспаспортными и деклассированными элементами, разъезжаясь в разные концы страны. Составов и концов много. Умом не понять, взглядом не объять. Если их пересадят на баржу, то это всё, конец, разлука навсегда. Мыслимое дело, через всю страну, без документов, без учёта, конвойные считают по головам, как скот, нигде никаких следов, нет, Гриша не сможет найти иголку в стоге сена. А, может, он и не ищет? Он, поди, давно забыл, что у него когда-то была жена.

— Не надо так, дочка! Ты молодая, красивая, тебя всяко муж ищет, вон, говорят, будут списки составлять, — вздохнул Ильдар-абый и перестал плакать. Утёр слёзы и заботливо подвинул ведро с остатками воды. — На вот, попей немножко. Утром конвойный принёс. Я тебе оставил на дне.

— Что ж они воды-то нам жалеют? — невольно вырвалось у Галины. — Не помыться, не попить…

— Уморить нас хотят, видно, но ты не поддавайся, тебе жить надо. Бог дал жизнь, он и заберёт её. На барже тяжело будет, нас уже перевозили, но там всё же лучше, чем здесь, — сказал Ильдар-абый и устало махнул рукой. Галина сжала губы. Старик успокаивает себя, что где-то будет лучше. Человек живёт надеждой.

Галина вернулась к Розе и обмерла. Девочка держала на себе привалившегося к ней Николая Петровича. Открытые глаза Вяхирева уставились в пустоту, на что-то невидимое пустым взглядом. «Умер, вот и закончились твои муки, Николай Петрович, бедный ты мой человек!» — подумала Галина и попыталась позвать конвойных, но Мизгирь окриком остановил её, мол, не лезь не в своё дело. С ящика прибежал Комар и оттащил Вяхирева в общую кучу покойников, тех, что умерли в этот день. Куча незаметно подрастала. Со времени визита Кузнецова и Колубаева прошло уже несколько дней. Наконец послышались крики, смех, ругань, бряцание оружия.

— Выводи по одному!

— Как считать, по головам или посписочно?

— Сначала по головам! Потом сверим по спискам. Нам надо 4 тысячи. И две на вторую баржу. Вторая пойдёт днём позже. Успеем набрать!

— Так тут явная недостача. Много народу померло за неделю. Почти половина. Они же дизентерией болеют.

— Откуда хочешь, возьми, но на первой барже должно быть четыре тысячи человек. Возможно, приедет товарищ Долгих, как мы отчитаемся перед ним?

Во дворе долго молчали, даже оружием не брякали. Все затихли.

— Если не восполнишь состав, я тебя самого спецпереселенцем оформлю, понял, Колубаев?

— Так точно, товарищ начальник конвойной службы!

И забренчали, задёргали затворами, шумно посыпались брань, матерки и хохот. Мизгирь подглядывал в щель между досками. Неожиданно дверь распахнулась, полился яркий солнечный свет. Люди жмурились, прятали глаза, отворачивались, словно боялись, что солнце обнажит перед миром их душевные муки и тайны. Никто не хотел раскрываться даже перед солнцем. Людям было стыдно за себя, за свои унижения, за свой невольный позор.

Сонный город готовился встретить новый день. Переселенцы шли мимо, по окраине, не веря, что совсем рядом течёт обычная, мирная жизнь, пусть сложная, полуголодная, но всё-таки жизнь. Невдалеке слышались трамвайные звонки, скрежет рельсов, шум редких автомобилей. Люди проснулись, собираются на работу, пьют чай, завтракают. И никто из них не думает, что завтра их могут забрать, бросить в поезд и увезти на край света, чтобы не то что близкие и родные, а даже сам человек забыл о себе, кто он такой. Можно перетерпеть и нужду, и унижения, коли ты у себя дома, в тепле, в привычном месте. Но если сорвали с места, повезли куда-то в ночь, заставили забыть не только имя и фамилию, но и самого себя, то человеку не хочется жить. Нет тогда никакой жизни. Есть условное существование, тупое ожидание конца мучений. У каждого человека должна быть семья и фамилия, документы, а еще кровать и стол, чашка и ложка. И никто не имеет права отнять то, что положено человеку по закону жизни.

Весь день люди топтались во дворе комендатуры, боясь открыть широко глаза, а ночью всех повели к баржам, приказав идти тихо. За малейший шум били прикладами, ведь рядом находился жилой квартал. Живые не должны были слышать мёртвых. Колонна растянулась вдоль дороги, но конвойных прибавилось. Плотно оцепив процессию полумёртвых истощенных людей, конвоиры для порядка вздёргивали затворы, мол, не вздумайте заголосить, сразу ляжете в весеннюю грязь и в ней и останетесь. Нам формуляры заполнять некогда.

Шли всю ночь, к баржам подошли на исходе, когда темнота вплотную приблизилась к рассвету, попав во временной отрезок между поздней ночью и ранним утром. Вроде ещё темно, но уже можно понять, где находишься, чтобы двигаться, не спотыкаясь. У барж толпились какие-то люди, кое-где брезжили огоньки.

Если до этого Галина кое-как справлялась со страхом, то сейчас ей стало по-настоящему страшно до судорог, до трясучки, а когда спазмы скрутили живот, Галина перепугалась, что у неё тоже началась дизентерия. В этой сплошной грязи она ещё сохраняла женскую стыдливость, и даже в мыслях не допускала, что у неё может случиться произвольное калоиспускание, как у многих. Издалека было видно, как людей из первой колонны сбрасывают внутрь баржи, как мешки с картошкой. Галина инстинктивно прижала к себе Розу, и, забыв о физических муках, бросилась догонять бывших раскулаченных.

— Ильдар-абый, подождите, давайте вместе держаться! Я боюсь не за себя, за Розу. Она такая хрупкая! Ильдар-абый, а как вашу жену зовут? А то мало ли что, а я не знаю её имя…

— Рахима, дочка, Рахима-апа, так её зовут. Она по-русски не понимает. Совсем не понимает. Не знаю, как мы доедем. И куда нас повезут? Ты не слышала?

— Да слышала я, Ильдар-абый, слышала, Мизгирь сказал, что в Александро-Ваховскую комендатуру. Это где хоть?

Старик споткнулся, почти упал, но Рахима-апа подсунула мужу руку под живот и приподняла его.

— Это очень далеко, дочка, на самом краю света. Там земля кончается. Александро-Ваховская комендатура — самое страшное место на земле. Страшнее её ничего нет. Мы не доедем с Рахимой. Мы пропадём там.

Старик опёрся на жену, они пошли вперёд, и вскоре затерялись в толпе переселенцев. А ведь они не старики, им ещё к пятидесяти только, а выглядят совсем дряхлыми. Галина отстала от процессии. Столько горечи было в словах Ильдара-абыя, что она разом ослабела. Роза плелась следом за ней, молча и терпеливо. Галина подумала, что Роза на редкость выносливый ребенок — не хнычет, не жалуется, не просит есть и пить. Может, тоже смерть чувствует? Галина вгляделась в лицо девочки. Роза подняла глаза и мягко улыбнулась; волна нежности затопила Галину. Она забыла, где находится и что с ней происходит. «Неужели улыбка ребёнка может возродить надежду, — подумала она, — может. Надежда всегда есть. Мы спасёмся. Гриша меня любит. Гриша найдёт меня хоть на краю света!»

На обрыве стояли военные и шумно переругивались.

— Колубаев, у тебя недочёт, где ты возьмёшь ещё полторы тысячи народу? Товарищ Долгих приказал составить списки на всех лишенцев. Я не стану заниматься приписками! Сам выкручивайся!

— Так откуда недочёт? Эти переселенцы поумирали от дизентерии. Вон, на ходу сотнями мрут. На дороге их бросили. Формуляры не заполняем, лекпом акты на умерших в комендатуре общим списком составил. Там не полторы, а две тысячи трупов. Их тоже куда-то девать надо!

— Я ничего не знаю! — отрезал собеседник. — Я ничего не слышал. Достань полторы тыщи народу. Лучше две тыщи. А то тебя самого в баржу засунут. Понял?

Колубаев молчал. Ему хотелось выругаться, чтобы отбить натиск, но вдруг ощутил страх. С караваном идти долго и трудно, неизвестно, как дорога ляжет, да как бы самому не срубили головушку в начале пути.

— Есть, товарищ начальник конвойной службы! — нечеловеческим голосом выкрикнул Колубаев. Переселенцы, услышав крик, оцепенели, словно прозвучало что-то противоестественное, угрожающее всему миру. И с этим человеком им суждено плыть вниз по реке. Отголоски ещё долго дрожали в сыром воздухе, тревожа водную гладь реки и души измученных людей.

— Чё встали? А ну, пошли, скоро рассветёт!

Посыпались тычки, лязг затворов, стук ударов. Люди послушно засеменили, стараясь не сорваться с обрыва.

Чусов лежал на полу в карцере комендатуры. Его бросили на пол и, облив водой, ушли. Егора Павловича мучили недолго, но изуродовали навсегда, переломав суставы в локтях и коленях. Идти он не мог. Его принесли сюда. На допросе ни о чём не спрашивали, но и без того было ясно, что забрали по доносу Рагузина. Когда Чусов попытался объяснить, что решение о строительстве стадиона в Томске было принято в Москве и доведено до всех членов Томского горсовета на служебном совещании, на котором присутствовал Александр Николаевич, его не стали слушать, молча набросились и долго истязали, входя в раж. А когда устали, когда надоело молотить и выкручивать до хруста человеческие кости, бросили на холодный пол.

Егор Павлович посмотрел в потолок и ощутил ясность сознания, как будто его не истязали много часов, а он спокойно проспал добрую половину суток на чистой и удобной кровати. Чусов не знал, что человеческий организм не осознает предела своих возможностей, и чем больше его истязают, тем больше ему хочется жить. Ещё три дня назад Чусов кого-то допрашивал, расспрашивал, давал нагоняи, распекал, кому-то грозил расстрелом, но не думал, что сам попадёт в переделку.

Егор Павлович не верил в то, что случилось. Всю вину за свой арест он возложил на Рагузина, старого, завистливого человека. Доносительство обрело большую силу. Каждый может написать о перегибах и ошибках на местах, и органы ГПУ должны немедленно отреагировать на сигнал. Егор Павлович по-прежнему верил в советскую власть и считал её самой справедливой на земном шаре. Не было у него сомнений в справедливости социалистического строя, не было. При большом строительстве случаются мелкие недочёты. Ни на миг он не усомнился в искренности своей веры, и она придала ему сил. Егор Павлович заставил себя приподняться, долго стягивал с себя гимнастёрку, затем зубами и переломанными пальцами пытался наложить жгуты на колени. Главное, спасти ноги, с руками можно подождать. С грехом пополам что-то намотал, затянул уцелевшими зубами и вдруг почувствовал спасительное облегчение. Дикая, мучительная боль стала тише, прекратилась тошнота. «От боли тошнит, желудок-то пустой, — подумал Егор Павлович, — как там Зоя, как моя девочка? Где они?» И сразу пульсирующая боль вернулась. Тело задёргало, будто его подключили к электрическому току.

— Алексей, да я тебя, как брата прошу! — послышалось у двери. Загрохотали сапоги, загремела связка ключей.

— Как я тебе их отдам? Они у меня все задокументированы и запротоколированы! Это же враги социалистического строя! Вредители. Протоколы допросов подшиты в делах. Все до единого. Суровыми нитками. Хочешь, чтобы я ради тебя нарушил революционную законность? Я не буду нарушать. Слушай, а хочешь, забирай инвалидов? Вот тут сидит один.

— Какой один? Мне полторы тыщи надо, — взвыл второй.

— Полторы тыщи не дам, а с тыщонку наберём. Остальные полста найдёшь в управлении Рабоче-крестьянской милиции. У них там раскулаченных девать некуда.

— Алексей, родной, ты мне как кровный брат! Запомни, если чо, то я тебе завсегда!

— Да что мне твоё «завсегда», мне, что ли, жалко? У меня этого добра полно, сегодня ещё привезут. Забирай! — сказал Алексей и раскатился горошинами смеха.

Чусов вздрогнул. Егор Павлович познакомился с Алексеем Родниным на оперативном совещании. Этот улыбчивый парень понравился ему своей открытостью, раскатистым смехом и щедростью. Убеждённый коммунист, много и упорно учится, часто посещает партийные курсы. Алексей бывал у них однажды, как-то по-свойски зашёл на чай по пути со службы, Зое он тоже понравился.

Дверь камеры распахнулась, Чусов бросился к выходу, чтобы успеть сказать Алексею, что он здесь по ошибке, случайно, не так, как другие, чтобы Роднин разобрался с ним, ведь на совещаниях в одном ряду сидели и про строительство стадиона вместе слышали, но на голову обрушился сильный удар.

Колубаев, увидев, что арестант пытается подняться, ударил сапогом в лицо, кованой подмёткой угодив между глаз. Егор Павлович повалился навзничь. Роднин стоял сзади, слегка щурясь и часто моргая, будто ему соринка в глаз попала.

— Алексей, у тебя таких много? Мне бы хоть каких, хоть совсем безногих. Со счёта принимать будут.

— Наскребём, Колубаев! Пошли дальше!

Заколотили-застучали двери, послышались крики, возгласы, ругань. Всё это смешалось в беспорядочный шум, словно бурлит чайник, забытый на плите. Если вовремя не снять с огня, то сгорит дотла. Так и люди в камерах хотели сгореть заживо, лишь бы не думать о том, что с ними произойдёт, но их не сожгли, лишь на ходу попинали и поволокли к машинам.

Чтобы не привлекать внимания горожан, арестантов решили отвезти к реке транспортом. Руководство города приказало сформировать караван в условиях строжайшей секретности. Во дворе стояли «воронки-уазики» с брезентовыми пологами. Внутри кузова виднелись скамейки. Чусова бросили в машину, а следом пихали, засовывали, втискивали тела других арестантов, кузов был битком забит, но туда всё бросали и бросали избитых полуживых людей, словно это были уже трупы.

Когда количество арестантов превысило все допустимые нормы, брезентовый полог закрепили, и первая машина ушла в сторону саймы, где грузились баржи. Всю ночь провозились, но к утру освободили городские спецприёмники и изоляторы, отправив на баржи всех больных, немощных, избитых и изувеченных, затем, окончив тяжёлую работу, разошлись по домам. Колубаев чуть не танцевал от счастья, к тому же, к великой его радости, к нему вернулся голос, утраченный утром от невыносимого отчаяния.

Колубаеву было чему радоваться. В этот раз ему удалось обмануть судьбу. Ведь почти под расстрел шёл, уже петля на шее затягивалась. Он почти задыхался, путаясь в паутине интриг, даже голос от страха потерял, но Лёшка Роднин — брат и душа-человек — выручил. Да что там выручил, от неминуемой смерти спас! От душевной щедрости всех вредителей советского строя переоформил на спецпереселенцев, сделав их деклассированными элементами. И дела переписал, и фамилии подправил, а потом пошёл спать. Говорит, неделю без сна и отдыха отпахал. Ясное дело, устал человек.

— Лёша, а как бы мне ещё охранников в помощь, а? Сам понимаешь, четыре тысячи голов загрузить нелегко, может, подбросишь людишек?

— Ты! Колубаев! Говори да не заговаривайся. У меня нет людишек. У меня младший и средний оперсостав!

Колубаев поморщился: выделывается гэпэушник, цену себе набивает, но тут же вытянулся в струнку. Уполномоченные ГПУ любят, когда перед ними стелятся.

— Впрочем, скажи Кузнецову, пусть попросит товарища Долгих. Если тот поставит резолюцию, пришлю людей на баржи. Есть у меня свежая кровь. Есть. Просится в бой!

— Слушаюсь, товарищ уполномоченный! — воскликнул Колубаев, понимая, что Роднин отказал ему, отшил за здорово живешь.

Товарищ Долгих, как настоящий коммунист, никогда не подпишет бумагу об укреплении караула вохровцев личным составом ГПУ. Пустое это занятие. Руководство не даст к баржам подкрепления. Колубаев покручинился, но и порадоваться не забыл. Как-нибудь, но баржи загрузятся, одна раньше, вторая чуть позже, а там можно будет отоспаться и отъесться за все дни и ночи, что работал без выходных, за то, что сутками не спал и не ел, выполняя указания партии и правительства. Теперь за всё отгуляет свою норму товарищ Колубаев.

Так, мысленно обращаясь к себе, без имени и должности, и даже без звания, он называл сам себя «товарищ Колубаев». Может быть, потому, что начальник конвойной службы Кузнецов не называл его товарищем, а просто орал, что есть мочи: «Колубаев!», не понимая, что безмерно ранит этим впечатлительную душу верного конвойного. А потом Колубаев привык и забыл, как его зовут, и мысленно обращался к себе исключительно по фамилии.

Одна нога всё-таки уцелела. В толпе таких же изувеченных людей Чусов, опираясь на палку, подобранную на дороге, с трудом доковылял до обрыва. Сверху всё происходящее казалось фантастической картиной. Туда и сюда сновали маленькие люди, некоторые падали с трапа в холодную воду, другие доставали их баграми. Погрузка на баржи шла полным ходом, но отплытие каравана задерживалось по уважительным причинам. До заявленных шести тысяч не хватало каких-то пятидесяти человек. Это небольшая цифра, но наверху требовали отчитаться за количественную составляющую. За месяц в Томск должно было прийти несколько составов ещё с двадцатью пятью тысячами спецпереселенцев, их всех надо было отправить в спецпоселения. Первые шесть тысяч на двух баржах надлежало отправить сразу после ледохода. Баржи пойдут с небольшим перерывом.

Обь трудно расставалась с ледяным основанием. В верховьях реки вода уже вышла из берегов, и ледоход пошёл в низовья, а у Колпашева ещё стоял крепкий и основательный лёд. Тем временем на железнодорожных путях скопились вновь прибывшие составы со спецконтингентом, а первые баржи ещё не ушли. По плану, спущенному из центра, они уже должны были вернуться, чтобы забрать новое пополнение. К тому же катастрофически не хватало конвоя для охраны спецпереселенцев. Егор Павлович не понаслышке знал проблемы по погрузке и организации работы каравана.

Чусов стоял в толпе арестантов, пригнанных сюда по недоброй воле Алексея Роднина. Если до этого у Егора Павловича сохранялась надежда, что с ним разберутся, извинятся, отпустят, восстановят в правах и на службе, то здесь, стоя на обрыве, он понял, что обратного пути нет. Отсюда дорога только в одну сторону. Никто не станет исправлять ошибку. Нет такой силы, чтобы исправить её. Егор Павлович понимал, что и сам он мог допустить такую же ошибку в отношении другого человека. Теперь вот случилось с ним. Лес рубят — щепки летят. Стоять было тяжело, ноги не держали. Егор Павлович взглянул на конвойного, тот махнул рукой, мол, садись на землю.

Погрузка затянулась. Внутренности баржи были разделены перегородками. Кузнецов распорядился отделить мужчин от женщин, и это решение привело Колубаева в состояние полного изумления. Если весь путь эти мазурики ехали в поезде без всяких перегородок и пользовались одной парашей на всех, то какого чёрта надо разделять их на баржах? Где ум у начальства? Эти вопросы Колубаев задал самому себе, разумеется, мысленно, а вслух сказал Кузнецову, мол, «так точно» и лихо козырнул. Мигом распорядился поставить перегородки на баржах. Пусть деклассированные элементы едут раздельно, хотя вместе им было бы веселее. С этими мыслями Колубаев поднялся на обрыв, где увидел толпу сидящих и лежащих на земле людей.

— Отставить! Подъём! — проорал Колубаев, но люди не пошевелились. Это были арестованные по политическим мотивам. Их привезли из следственных изоляторов ГПУ под видом деклассированных переселенцев. Избитые, полуживые люди не могли встать; Колубаев знал, что они не встанут. Эти люди понимают, что их везут на смерть, и от этого им уже ничего не страшно. Колубаев развернулся и пошёл в другую сторону. Надо перетащить вредителей советского строя на баржи, пока не приехал Кузнецов. Сами они не дойдут. Вскоре подогнали свежую роту конвойных из подразделения ГПУ. Колубаев посмотрел на нашивки, но в рассветном мраке не понял, у кого и сколько кубарей на петлицах. Товарищ Долгих всё-таки поставил, хоть и с большой неохотой, резолюцию на запросе по откомандированию младшего оперсостава ГПУ с целью формирования каравана в установленные партией и правительством сроки.

— Кто у вас старший? — крикнул Колубаев, чувствуя налитый металлом голос. Впервые он командовал ротой из чекистского подразделения. Хоть в этом повезло, теперь будет о чём рассказать внукам.

— Помощник уполномоченного Фрол Панин, — сказал высокий румяный парень с русым чубчиком. Совсем малолетка, по виду ещё восемнадцати нет, но Колубаев присмотрелся и понял, что помощник уполномоченного значительно старше, чем выглядит.

— Ты, Панин, чё стоишь, как гопник у фонаря? — вздёрнулся Колубаев, но Панин не дослушал, отвернулся и спрыгнул под обрыв, видимо, побежал делать рекогносцировку. Колубаев чуть не задохнулся от гнева, но сдержал себя, поняв, что переборщил с командой. Гэпэушникам не нравится, когда им отдают приказы. А этот молодой да ранний. Руководство края перебросило резервы ГПУ для организации работы со спецпереселенцами, Москва с нетерпением ждёт отчётов, здесь уж не до командного тона. Скорее бы первый караван ушёл, а дальше всё пойдёт как по маслу. Но дело по организации погрузки шло медленно; истощённые люди падали с трапов, их отлавливали баграми, далеко по реке разносились крики и стоны. На берегу лежали искалеченные арестанты, которые не могли без чужой помощи спуститься вниз по обрыву. Колубаев подогнал ещё одну роту конвойных, в этот раз из тех, кто выполнит любой приказ без оглядки на чужое начальство.

— Этих поднять, разбудить, хоть силком тащите к реке! — крикнул Колубаев и умчался вниз, а Фрол Панин, поднявшийся на берег, молча позвал своих. Приказ есть приказ. Надо выполнить, иначе этот караван останется в сайме до лета.

Вдруг его лицо передёрнулось, как оружейный затвор. Фрол увидел Чусова. Они посмотрели друг на друга и опустили глаза. Каждый знал, о чём думает другой. Чусов расшевелил остатки надежды на спасение, но понял, что не спасётся. И вдруг невыносимая боль перекорёжила душу и тело, заставив вздрогнуть стоявшего рядом Фрола. Егор Павлович вспомнил о жене и дочери. Боль о судьбе семьи заглушила надежду на собственное спасение. Чусов знал, что он сейчас сделает, чтобы спасти жену и дочь. И Фрол всё понял. Егора Павловича решили оформить как спецпереселенца и отправить на барже в Александро-Ваховскую комендатуру. Фрол покрутил вальтером. Эта привычка досталась ему от Алексея Роднина. Панин ещё не успел толком послужить, а чужие привычки уже въелись в него, как вторая кожа. Зоя Сильвестровна пропала, Чусов стал инвалидом. Одна нога переломана у бедра, вторая ещё двигается, на руках живого места нет, лицо опухшее, синее. Били со знанием дела, но разум не выбили, глаза у Чусова заплывшие, но ясные. Зато навсегда изувечили.

— Ты чего стоишь? Щас товарищ Долгих прибудет! Гони их к баржам!

Вернувшийся Колубаев с силой толкнул Панина, с радостью осознавая, что теперь-то рассчитается с чекистским выкормышем за пережитое унижение. Фрол взмахнул рукой, отталкивая коменданта каравана, незаметным жестом подзывая подмогу. Его тут же окружили свои, выстроившись полукругом. Колубаев мигом скукожился и снова метнулся вниз, отчаянно маша руками. Панин проводил его взглядом, а сам незаметно подобрался к Чусову. Они были почти рядом: один полулежал, второй стоял над ним, поигрывая пистолетом.

— Пристрели меня, Фрол, пристрели, — почти прошептал Егор Павлович, искоса наблюдая за погрузкой. Чусов старался не смотреть на Панина, боясь, что тот испугается и всё испортит.

— Не могу, Егор Палыч, рука дрогнет, — ответил Фрол и убрал пистолет.

— Пристрели, прошу тебя, а Зою найди! Спаси её! Она где-то здесь.

Фрол молчал, глядя под обрыв. Зачем-то снова вытащил вальтер, покрутил в руках и застыл. Чусов прав. На барже ему не выжить. Много увечий, на бедре открытая рана, кто его будет перевязывать? Сгниёт он там. Зажив сгниёт.

— Да не могу я, Егор Палыч, не могу! — взмолился Фрол, опуская руку с пистолетом.

— Стреляй, гнида проклятая! — взревел Чусов из последних сил.

«Это он хочет меня спасти: мол, пристрелил за дело, за гниду!» — подумал Фрол и, вздёрнув руку, выстрелил. Попал с одного раза. Чусов повалился на спину. В утреннем сумраке не видно было крови, словно Егор Павлович просто упал, сидел-сидел и вдруг повалился. Синяя дымка медленно поползла по траве. Выстрела никто не услышал. Фрол прислушался к себе. Его не трясло, не знобило, рассудок не помутился, лишь появилась какая-то холодная отстранённость, словно это не он стрелял, а его самого застрелили.

— Ты чего? — прилетел снизу Колубаев. — Ты зачем его? Народу и так не хватает, а ты тут…

Колубаев сознательно не произнёс слова, определяющие действия Панина. Дело можно было повернуть и так и этак, если вовремя доложить куда положено, тогда от помощника уполномоченного мокрое место останется. С этим малолетком мигом расправятся.

— Да зарвался он, этот Чусов, пришлось уложить, — сказал Фрол и шагнул в сторону. Он испугался, что снова выстрелит — не в себя, а на сей раз в Колубаева.

— Ты чё, щенок, соцотчётность нам портишь? Ты у себя в гэпэу распоряжайся, а тут мы из ГУЛАГа главные, — прошипел Колубаев, хватаясь за кобуру.

— Отставить! — рявкнул Панин, поражаясь силе прорезавшегося голоса. — Чусов опорочил советскую власть в моём лице. Гнидой обозвал. Товарищ Долгих рекомендовал разбираться с одиночками на местах. О случившемся мною лично будет доложено руководству ГПУ.

Колубаев прикусил нижнюю губу, чтобы не выматериться. Пришлют молокососов, а ты тут мучайся с ними.

— Разберитесь с этим! — добавил Панин, кивнув на мёртвого Чусова, и вприпрыжку спустился к баржам. Народу на берегу стало поменьше, основная часть спецконтингента уже сидела внутри. Люди выли от ужаса. Никто из спецпереселенцев не ожидал второго испытания. Всем было плохо в вагоне для перевозки скота; казалось, что люди попали в ад при жизни, но баржа оказалась ещё хуже. В прошлую навигацию на ней возили раскулаченных, после них остался удушливый запах, навечно въевшийся в деревянную обшивку скорбного судна. Людям не выдали самого необходимого, ни у кого не было ни чашки, ни кружки, ни ложки. Внутри баржи стояла одна параша — и всё. Больше ничего не было. Даже ведра с водой не поставили. Поневоле искупавшиеся в ледяной воде люди тряслись от озноба. Просушить мокрую одежду не на чем и негде, в утробе баржи было холодно. Ни буржуйки, ни керосинки. Ничего. А людей всё толкали и толкали сверху, до основания закупоривая внутренности баржи.

Панин стоял невдалеке от своих, зорко наблюдая за погрузкой. Время от времени он смотрел на свои руки. Нормальные руки: не трясутся, не дрожат, словно они только и делали всю сознательную жизнь, что стреляли и убивали живых людей. Панин понюхал ствол, вкусно запахло гарью. Пристрелянный пистолет, надёжный, с таким не страшно в жизни. Только что одним врагом стало меньше. Жаль, что первая жертва оказался хорошим человеком. А сколько их ещё будет?

Внезапно Фрол вздрогнул. Он увидел Зою Сильвестровну, она стояла у трапа, боясь ступить на него. Большой живот расплылся, отчего Зоя стала похожа на большую пузатую лягушку, сходства добавляла зелёная шаль. Фрол вспомнил эту шаль. Её прислали из Москвы потому, что Зоя Сильвестровна часто простужалась. Панин не подошёл к трапу. Он всё смотрел и боялся, что Зоя оступится и упадёт в ледяную Обь, и тогда ей не выжить. Фрол мысленно помогал Зое Сильвестровне пройти трудный путь. Охранник, стоявший сзади, подтолкнул Чусову, она ступила на трап и, балансируя руками, пошла наверх, на баржу, а затем вниз, прямо в преисподнюю.

Рассвет плавно перетекал в день. Помощник уполномоченного Фрол Панин убрал пистолет в кобуру: пора возвращаться в управление. Помощь работникам ГУЛАГа оказана, служебный долг исполнен. Будет чем отчитаться.

— Колубаев, мы снимаемся! — крикнул Фрол и махнул рукой, мол, уходим, дальше сам справляйся, без нас.

На Панина не обратили внимания. Людская сутолока проглотила слова Фрола, его никто не услышал. Вскоре командированные были далеко от реки. А через час Фрол сидел в кабинете Роднина и рассказывал анекдоты про Колубаева. Оба заливисто хохотали и крутили пистолетами, не замечая, что целятся друг в друга.

На погрузке больше всех суетился каптенармус Хромов. С вечера его обязали явиться на баржу в пять утра и с личными вещами. Матвей заискивал перед всеми: и перед Кузнецовым, и Колубаевым, и перед охранниками, надеясь избежать далёкого путешествия. Пока он занимался своей работой, из центра поступил приказ снабдить переселенцев по пути следования баржи всем необходимым. В управлении выписали хлеба на каждого переселенца по 700 грамм, сухарей, муки и крупы. И вещёвку выписали. Летние костюмы кипами лежали в холщовых мешках. Всё это добро Хромов грузил на катер, передавая охранникам, и сам таскал мешки и тюки, думая о том, чтобы караван ушёл как можно скорее и лучше без него, каптенармуса Хромова. Уж очень не хотелось плыть в барже вместе с переселенцами. Ему и в Томске неплохо живётся.

Довольствие уложили рядами в отдельном помещении на катере и частично на барже, там были устроены нары для охранников, отдельно от ссыльных. Для коменданта каравана подготовили каюту на катере, в центре стояла ладная печка-буржуйка с кипящим чайником на плите.

— Отлично устроились, товарищ Колубаев! — польстил Хромов свежеиспеченному коменданту.

— Тебе что за дело? Не лезь, куда не просят! — огрызнулся Колубаев и слегка замахнулся на каптенармуса. Судя по виду, явный ворюга; так и норовит зажать лишний мешок муки.

— Ты смотри по документам, чтобы всё сошлось, не хитри тут мне! — добавил Колубаев и посчитал количество мешков. По счёту совпадало, но мало ли, вдруг утаил что, рыжий пёс. Хромов слащаво улыбнулся, демонстрируя щербатый рот.

— Всё чётко, как на параде, товарищ комендант! Лично проверил.

— Смотри мне, — пробурчал Колубаев и пошёл встречать начальство.

Хромов осклабился и сплюнул. Не жизнь, а каторга. Все, поди, думают, что каптенармусы живут, как мироеды, а тут крутишься сутками, как юла на верёвочке. Матвей побежал на баржу, протиснулся в подсобку для охраны, но вдруг замер. С другой стороны подсобки, прикрыв глаза, лежал на полу его бывший начальник Александр Николаевич Рагузин. Старый большевик дремал или делал вид, что дремлет.

— Товарищ Рагузин, — прошептал Матвей, — чаю хотите? Я тут охране кипяток принёс с катера.

— Чиво? — закашлял, затрясся Рагузин, спросонья не понимая вопроса. — А-а-а, это ты, Матвей? Чё надо?

— Чаю, говорю, хотите? Вон кипяток принёс, охрана попросила, — засуетился Хромов и подал алюминиевую кружу с дымящимся чаем. — Чифирок, прям скажу, а не чай! Пейте, товарищ Рагузин! Намёрзлись, поди?

— Да, не жарко тут, — сморщился Александр Николаевич, — а ты, что, Матвей, тоже с караваном пойдёшь?

Матвея аж перекосило. С караваном пойти — назад дороги не будет. Это Матвей Хромов точно знал.

— Эх, Александр Николаевич, вы сами всё знаете, — с горечью сказал Матвей и сплюнул себе под ноги.

— А я как переселенец поеду, видишь, чо со мной сотворили?

Матвей взглянул и похолодел. Внутри баржи было темно, сальный огарок тускло мерцал где-то в углу. Рагузин лежал потому, что не мог подняться. Галифе разодраны, обе руки сломаны в предплечьях. На лице запёкшаяся кровь. Слипшиеся сгустки застыли в ушах и на затылке. То-то он за чаем не тянется — ему нечем взять, переломанные руки не удержат кружку.

— Как же вы так, Александр Николаевич?

— А вот так, Матвеюшка! — вздохнул Рагузин и добавил: — Ты кружку-то поставь рядом со мной, поставь! Пригодится.

Матвей поставил кружку на пол, двинув ногой ближе к Рагузину и побежал наверх, чтобы никто ненароком не увидел, как он беседует с арестантом-вредителем.

Первую баржу загрузили под завязку. В ней находились ровно три тысячи девятьсот человек. Остальные две сто будут догружены завтра. Вторая баржа тронется следом за первой, но партия и правительство поставили перед органами главную задачу, чтобы первая баржа была загружена вовремя. Колубаев ощущал себя героем: ведь именно он справился с погрузкой людей, о чём и не замедлил сообщить товарищу Кузнецову, прибывшему на сайму в окружении большой свиты. Товарища Долгих в толпе начальства не было.

— Товарищ Кузнецов, докладываю! — заорал Колубаев, как резаный.

— Да замолчи ты, Колубаев, чё орёшь, как корова при отёле? — Отмахнулся Кузнецов и повёл свиту на берег, прямо по обрыву. Высокие чины скользили по влажной от росы земле, бросая взгляды на начищенные сапоги, чертыхались, а некоторые сплёвывали от досады.

— Кузнецов, ты который день не можешь баржу отправить! Расскажи нам, по какой причине? — язвительно спросил пожилой мужчина в строгом френче. У него были самые шикарные сапоги — лайковые, форсистые, в гармошку. Кузнецов вытянулся по стойке «смирно».

— Товарищ проверяющий, разрешите объяснить суть причины, — начал Кузнецов, но мужчина во френче небрежно махнул рукой. Мол, что ты нам сказки рассказываешь.

— Формированием каравана по заданию партии и правительства занимались Чусов с Рагузиным, где они? Почему их нет? Я только что с самолёта, ещё не слышал докладов.

— Товарищ проверяющий, Чусов с Рагузиным оказались вредителями советского строя, вчерашним днём они были задержаны органами ГПУ! — лихорадочно отрапортовал Кузнецов, наблюдая за реакцией проверяющего.

Этот франтоватый мужчины прибыл утренним самолётом из Москвы. Говорят, что он помощник самого Ягоды, его даже товарищ Долгих побаивается. В Томске не ждали проверяющего; у него внеплановый визит, а к полудню должен прилететь из Новосибирска сам товарищ Эйхе, чтобы принять отчет за срыв сроков отправки первого каравана.

— Почему не доложили? — Засверкал золотой оправой проверяющий. — Почему я узнаю об этом в последнюю минуту перед отплытием каравана? Кузнецов, твою бога душу мать, я тебя спрашиваю?

— Так точно, товарищ проверяющий!

— Что — «так точно», Кузнецов? Что? — взбесился проверяющий и застучал сапогом, но под ногами была глина. Он покачнулся, чуть не упал, но удержался, хоть и с большим трудом.

— Так точно! — мёртвыми губами прошелестел Кузнецов, не понимая, чего от него добивается высокий чин из Москвы.

— Не «такточнай»! Не при царском режиме! Где Рагузин, я спрашиваю? Где он?

Утренний ветерок разнёс визжащий голос по водной глади. Кузнецов, Колубаев, вся свита молча ждали, когда его отголоски затихнут.

— В органах ГПУ, товарищ проверяющий!

— Нет его там, Кузнецов, не ври, — выдвинулся из свиты кто-то из местных, — я сам проверил. Его сюда пригнали. Ночью.

«Это горсоветовский гад, подхалим, сволочь, уже подшустрил, проверил изоляторы, — подумал Кузнецов, — как же его фамилия? Надо хоть в лицо запомнить!»

— Вы хотите сказать, что старый большевик, коммунист, прошедший царскую тюрьму и каторгу, находится на барже среди уголовников и лишенцев? Так, Кузнецов? Отвечай, когда тебя спрашивают!

— Нет, товарищ проверяющий, да, товарищ проверяющий, не знаю, товарищ проверяющий, — захлёбывался от страха Кузнецов, мысленно проклиная тот день, когда ему предложили возглавить конвойную службу вместо Чусова.

Группа сопровождающих, состоявшая из местных руководителей разных служб, мысленно попрощалась с жизнью. В сущности, каждый думал о собственном конце, но мысль была общей. Все уже знали, что произойдёт дальше. После начальственного распекания наступит развязка и начнут искать виновных в задержании старого большевика Рагузина, затем выяснится, что виноваты все присутствующие.

Кузнецов замолчал. Пауза затянулась. Проверяющий из Москвы счищал грязь с одного сапога другим, франтоватое голенище задралось, шикарные галифе выпачкались, приведя в состояние ужаса всю группу начальственного состава, молча наблюдавших за нервными действиями комиссара.

— Хромов, где находится товарищ Рагузин? — рявкнул Кузнецов, высмотрев за спинами присутствующих расторопного каптенармуса. Комендант каравана решил переложить ответственность на крайнего, и хорошо, что под руку попался Матвей Хромов, он всегда всё знает. О чём ни спроси — мигом ответит, не дослушав. Пусть проверяющий переключится на Матвея, и тогда весь спрос с него будет. Если Хромов не дотумкает, как ответить начальству, то загремит по этапу или под расстрел пойдёт.

— А товарищ Рагузин на барже, чай пьёт, — выдвинулся вперёд Хромов, радуясь, что не обмишулился. Ведь как чувствовал, когда предложил чаю бывшему начальнику, что пригодится ещё чахоточный каторжник. Не промахнулся каптенармус Хромов, всё правильно рассчитал. Рагузин пригодился.

— Привести? — Матвей уже бежал к трапу.

— Пулей! — скомандовал проверяющий, засовывая грязные перчатки в карман френча. — Срочно доставить!

— Колубаев, доставить! — проревел счастливый Кузнецов. — Срочно, Колубаев!

Колубаев, спотыкаясь и падая в глину, побежал к барже, стремясь опередить выскочку Хромова, но тот успел раньше. Одним прыжком преодолев две ступеньки, Матвей стремительно взлетел наверх. Колубаев поскользнулся на мокром трапе и шумно обрушился в воду. Два охранника, путаясь в длиннополых шинелях, бросились вытаскивать Колубаева.

— Кузнецов, охрана экипирована безобразно! Сегодня поставлю вопрос на совещании! — продолжал злиться высокий чин, нервно похрустывая суставами пальцев.

— Вещёвка доставлена, товарищ проверяющий! Сегодня переоденем! — заикаясь от страха, едва выговорил побледневший Кузнецов.

По трапу уже спускался Хромов с лежащим на плече Рагузиным. Охранники, бросив мокрого Колубаева, принялись помогать Матвею. Проверяющий долго вглядывался в избитого Рагузина, затем негромко произнёс: «Как же ты, Сашка, смог допустить такое? Со всех шкуру спущу! В машину его!» Проходя мимо тела расстрелянного Чусова, проверяющий сказал: «А этот, почему валяется на виду у всех? Опять нарушаете?»

— Выкрикивал антиреволюционные лозунги, товарищ проверяющий! — натужно просипел окончательно потерявший голос Кузнецов.

— Немедленно оформите формуляр на умершего! Недопустимо нарушать ревзаконность! За отчетность строго спросим. Отправляйте первую баржу! Вторую оставьте на завтра!

Проверяющий не стал ждать, когда отправится в далёкий путь первая баржа. Вскоре машина с высокопоставленным лицом отбыла в сторону Томска. Остальная группа расселась по другим машинам, и вся процессия медленно двинулась следом, чтобы не обогнать первую, в которой находились высокий чин и Рагузин. Кузнецов вытирал пот со лба, но испарина всё проступала и проступала.

— Матвей, у тебя спирт есть?

— Есть, товарищ начальник конвойной службы!

Хромов вытащил из кармана медную фляжку с ловкостью фокусника и протянул Кузнецову, предварительно отвинтив крышку. Кузнецов опрокинул фляжку в рот и залпом вылил в себя содержимое, затем бросил фляжку Хромову, и, выдохнув, сказал:

— Ты, Хромов, остаёшься здесь! В Томске. Будешь у меня помощником. Колубаев, пошёл!

Матвей, глядя на отплывающую баржу, потискал в руках фляжку. Знать бы, где упасть, две фляжки захватил бы. Выпить хочется, мочи нет. Хромов посмотрел на небо. Совсем светло стало. Радостный будет денёк. Сердце Хромова буйно билось от радости, и это буйство не залить спиртом. Нет, хорошо, что одну фляжку взял. Вторая была бы лишней.

Кузнецов жестом подозвал Колубаева. Молча смотрел, катая желваки, пока тот бежал, прижимая к боку кобуру. Мускулы на лице Кузнецова ходили ходуном. Ему неприятен был помощник, слишком расторопный, не в меру. Как бы не подвёл.

— Слышь, Колубаев, вот чо скажу, — начал Кузнецов, но Колубаев перебил его, брызгая слюной от нетерпения: «Знаю, знаю, баржу отправляем! Сейчас дам сигнал!»

— Да не семени ты, Колубаев, помолчи! — отрезал Кузнецов. — Тут вот какая беда, представитель края в Колпашево товарищ Белокобыльский прислал телеграмму, что у него нет спецпоселений, готовых принять этих мазуриков, — кивнул Кузнецов в сторону барж. После недолгого молчания добавил: — Товарищ Белокобыльский готов нести ответственность за свои слова, о чём подчеркнул в телеграмме. Это плохо. Это значит, что край не готов принять спецпереселенцев. Нет там места для переселенцев. А нам их девать некуда!

— А что ж делать-то? Вроде край большой, — развёл руками Колубаев.

— Не знаю, что делать. Край большой, а кругом тайга, селить людей негде и некуда. Товарищ проверяющий из Москвы дал команду отправить первую баржу. Нам-то что — мы отправим! А вот что дальше будет делать товарищ Белокобыльский, это его личная ответственность перед партией и правительством.

С Оби прибежал весёлый весенний ветерок. Утро близилось к полдню. Баржа стояла на месте, издавая глухой тоскливый вой.

— Ты вот что, Колубаев, без лишней надобности нигде не останавливайся! Прямиком жми до Александро-Ваховской комендатуры. Если товарищ Белокобыльский будет останавливать на пути, дуй дальше! Народ нигде не выпускай до места назначения. Нечего! Пусть сидят в трюмах. И не очень-то их корми. А то задрищут всю баржу, потом не отмоем. Всё понял?

— Понял, товарищ начальник конвоя! — звонко отрапортовал Колубаев. — Так точно!

— Ну, то-то же, — проворчал Кузнецов, — ты телеграфируй мне, если что. Сначала мне, а потом по инстанциям, понял?

— Так точно, товарищ начальник конвойной службы! Не впервой нам.

— Впервой, Колубаев, впервой! До этого одних раскулаченных возили. С ними тяжело, но всё-таки они народ к тяготам привычный, а с этими, что прикажешь делать? Они и работать не умеют, и мыться не хотят, а чуть что, сразу болеют и мрут сотнями. Намучился я с ними, Колубаев, мочи нет! Иди, давай гудок. Отправляй баржу!

— Так точно! — проорал Колубаев и бросился вниз к реке.

Матвей Хромов стоял поодаль и мысленно молился неведомому богу, спасшему его от неминуемой доли. То, что он услышал сейчас, не лезло ни в какие ворота. Оказалось, что этих несчастных людей везут неизвестно куда. Край не готов принять даже четыре тысячи, а завтра вдогонку отправят ещё две, а за месяц должны принять ещё двадцать пять тысяч, и в течение года все полмиллиона. Куда ж денут этих людей, неужели, на берег выбросят? Так ведь не лето, ранняя весна ещё, холодная, до лета далеко. «У них запас на два месяца, — вдруг повеселел Хромов, — я ж им хлеба в расчёте 700 грамм на человека погрузил, там сухари, крупа, консервы. Вещёвкой обеспечил. Не пропадут!».

Успокоившись, он вприпрыжку побежал вслед за товарищем Кузнецовым. Того ждала машина под брезентовым верхом, надо было спешить на доклад к товарищу Эйхе. Единственный человек, которого в Томске иногда называли по имени-отчеству был Роберт Индрикович Эйхе, латыш и старый большевик. Именно он распоряжался всем и всеми в Сибирском крае. Это от него зависела судьба каждого и любого человека в Сибири, начиная от самого никудышнего, заканчивая ответственным партработником, включая самого товарища Долгих. Хромов сел на переднее сиденье, как и положено денщику. Главное, не лезть на глаза и всегда быть под рукой. Тогда всё будет хорошо. Хромов улыбнулся и полез в вещмешок. Там были наструганы куски хлеба с мясом. Самое время перекусить; начальник устал, пока загрузил баржу.

— Товарищ начальник конвоя, разрешите предложить?

Перед носом Кузнецова возник ноздреватый кусок хлеба, свежайшего, будто прямо сейчас из печи, с большим куском отварной говядины. Кузнецов сердито отмахнулся, но закуску взял. «Расторопный он, этот Матвей Хромов, не даст помереть с голоду. Надо поесть перед докладом, а то ещё на голодный желудок что-нибудь не то брякну!» — подумал Кузнецов и вонзил зубы в мясо, чуть не захлебнувшись от пряного аромата. В управлении Кузнецова ждали с докладом. В Москву уже отбили телеграмму с боевым рапортом, что первая партия переселенцев в полном составе отбыла в спецпоселения Александро-Ваховской комендатуры.

С этого дня начались тяготы нового похода. На барже было ещё хуже, чем в поезде. Женщины часто ругались между собой, понуждаемые изнурительным голодом. Истеричные голоса, не сдерживаемые присутствием мужчин, часто срывались на визг и кликушество. Галина старалась не обращать внимания на распустившихся женщин, понимая, что многие впали в болезненное состояние и это не женщины кричат, это голод в них беснуется. Многие утратили чувство реальности. Обезумевшие глаза горели, как уголья. Казалось, поднеси спичку — и вся баржа взорвётся, настолько сильным был сгусток общей человеческой энергии, подпитываемой голодом. Галина стала бояться людей, приучилась спать чутко, сторожа каждый шорох. Кроме голода мучило отсутствие ёмкостей, у переселенцев не было ни кружек, ни чашек, ни ложек. Конвойные спускали ведро воды на верёвке, затем ждали, пока люди напьются, и тянули ведро наверх. «Если бы хоть какая-нибудь посудина!» — изводилась Галина, мучаясь от жажды. Тогда можно было запастись глотком воды, чтобы смочить пересохшие губы. О мытье не было речи. Дизентерийные умирали ежедневно, трупы выбрасывали на берег. Нечистоты скопились на полу, на людях, засыхали коростами, которые безжалостно раздирались отросшими ногтями, похожими на когти.

Галина заметила её сразу. Кружка лежала на боку, немного помятая с одного бока, но в целом изумительно хороша, ни одна расписная чашка тончайшего фарфора не могла сравниться с ней. Галина осторожно присела рядом, и, прикрыв телом бесценный подарок судьбы, обвела взглядом помещение женской половины баржи. Лишь бы никто не увидел, что она прячет. Мизгирь со своей свитой остался на мужской половине. Здесь поселили одних женщин, разлучив семейных. Жёны тосковали по брошенным мужьям, многие выли, другие молча плакали, но все смотрели в одну точку. Рахима тихо скулила неподалёку, тревожась о судьбе мужа. Галина, припрятав кружку под дерюжкой, обняла плачущую женщину.

— Рахима-апа, не плачь! Ничего с Ильдаром-абыем не случится, — шептала она, поглаживая Рахиму-апу, но та ожесточённо мотала головой, мол, случится. Никогда они не разлучались, всегда были вместе, Ильдар-абый, что малое дитя. За ним уход нужен. Рахима не понимала по-русски ни одного слова, но в трудную минуту всё было понятно без перевода. Галина беспомощно оглянулась. Лекпома бы позвать, но все женщины заняты своими страданиями, на чужую беду ни у кого не осталось сил. Места на барже не было. Женщины сидели и лежали одна на одной, чтобы пройти небольшое расстояние, нужно было протискиваться сквозь тела или идти по головам. Галине и Розе досталось хорошее место, рядом с помещением для охраны. Вход был заколочен, зато сквозь доски виднелись узкие щели. В случае чего можно достучаться до них. Вдруг Галина заметила беременную женщину, лежавшую между рядами тел, она была без сознания. Галина, не слушая ругательства, сыпавшиеся на неё со всех сторон, перетащила бесчувственную женщину к стене. Рахима-апа охнула и, причитая, принялась приводить незнакомку в чувство.

Вскоре выяснилось, что Зоя Сильвестровна Чусова, жена вредителя социалистического строя, находится на восьмом месяце беременности и у неё сильный токсикоз. Галина прислушалась к себе, может быть, чужая беременность поможет определить, что стало с её собственным ребёнком. Но нет, всё было спокойно. Никаких признаков беременности. Внутри Галины было сухо и натянуто, как обледеневшее бельё, вывешенное на просушку в сильный мороз. Может быть, именно поэтому Галина все оставшиеся силы принялась тратить на Зою. Роза была рядом, исхудавшая девочка не плакала, не жаловалась и, как могла, помогала ухаживать за беременной женщиной.

Отчалившая баржа тихо поскрипывала на обских просторах, иногда её заносило, и тогда хрусткие льдины бились об обшивку, словно стремились проникнуть в нутро каждого, кто находился на ней. Днём всё внимание Галины было поглощено Зоей, настолько невыносимыми были страдания несчастной женщины. Вдвоём с Розой они ворочали бесчувственное Зоино тело, не позволяя ей умереть. Зоя на некоторое время оживала, двигала онемевшими руками и ногами, вяло улыбалась, но не понимала, где находится. Часто звала мужа, какого-то Фрола, Светланку. «Светланка, это дочка, наверное, Егор муж, а кто такой Фрол? — мучилась догадками Галина, поглаживая разбухший Зоин живот. — Хоть бы она очнулась на минутку, да рассказала, кто такая и откуда. Сразу видно, что птица высокого полёта. Ногти чистые, кожа белая, холёная, волосы густые. Как её занесло на баржу к спецпереселенцам?» Так они и сидели почти друг на друге, связанные одним дыханием на четверых. Рахима-апа, Зоя Сильвестровна, Галина и Роза, маленькая девочка, которую мама легкомысленно отправила за кипятком на узловой станции. От сильнейшего голода сводило скулы и мышцы, кожа закручивалась стружками, в глотке скрипело и сдавливало. Воды и хлеба не давали со времени отплытия баржи.

Охранники коротали время наверху, а впереди тужился небольшой катерок с комендантом на борту. Вся охрана находилась на катере. Галина не понимала, когда они менялись и каким образом, но потом догадалась, что охранники были одни и те же — двое немолодых крестьян с ружьями — остальные веселились на катере. Баржа словно отделилась не только от катера, но и от всего мира. Всем на барже заправляли два охранника, они жгли костёр наверху, часто разговаривали с уголовниками, решая с ними какие-то дела. Хлеб выдавали лично Мизгирю, а воду переселенцам передавали в ведре, зачерпывая её ведром из Оби. Воды не хватало. Всем хотелось пить. Хотя сырая вода губительно действовала на истощённых людей, переселенцев как косой косила дизентерия, но и не пить было нельзя, тогда умирали от обезвоживания. Галина весь день молилась, чтобы не заболеть, иногда она слышала, как Рахима-апа и Роза молятся на татарском, и только Зоя молчала.

Чусова очнулась и лежала на боку, прижав живот к стенке, удивляясь, как она могла себя плохо чувствовать в обжитой ухоженной квартире. Там были все условия для беременности, вода, горячая и кипячёная, здоровая и сытная еда, тепло и уют. Рядом заботливый муж. Куда всё делось? Хватило трёх дней, чтобы вся благополучная, годами выпестованная жизнь рассыпалась под напором политических обстоятельств.

— Зоинька, попей водицы, — уговаривала Галина, подсовывая кружку к пересохшим губам беременной женщины.

— Не хочу, — прошелестела Зоя и так же сухо заплакала, без слёз, но надрывно, словно прощалась с жизнью.

Галина уже знала судьбу несчастной Зои, и как забрали мужа, босого, в одной гимнастёрке, и что дочку куда-то увезли, куда — не сказали, может, прибили, и про Фрола — верного слугу и друга семьи. Зоя сокрушалась, что, скорее всего, их сдал Фрол, но до конца не верила в это: слишком хороший человек был мужнин денщик. Фрол Панин не мог написать донос на Егор Палыча. Это невозможно. Теперь за Зою заступиться некому, в Москве у неё никого нет, все умерли. Галина слушала и вздыхала — у неё-то муж живой, значит, есть, кому за неё заступиться, но больно уж далеко увезли её, даже на карте не отыскать это место.

Вода плескалась за деревянной обшивкой, напоминая женщинам, что природа жива, она разлита везде — в воздухе, в воде, в тайге. Слушая мирный всплеск за бортом, Галина начинала верить, что всё как-то устроится, не могут же люди быть друг другу врагами? Но хорошее настроение мигом улетучивалось, как только женщины начинали драку из-за кусков хлеба, швыряемых сверху уголовниками. Те развлекались, отламывая куски от пайков и бросая в трюм, чтобы вдоволь посмеяться над изголодавшимися людьми. Галина тоже вставала в очередь и пыталась поймать куски побольше. Дважды ей перепало при раздаче, разгорячённые женщины ударили в спину и несколько раз по голове. Спина надломилась от ударов, теперь позвоночник не выдерживал долгого сидения на полу, да и лежать было тяжело, но Галина вставала на четвереньки, затем заставляла себя разогнуться, чтобы продолжать бороться за кусок хлеба. У неё был смысл для борьбы, она была не одна. Если бы не она, Рахима, Роза и Зоя давно бы умерли от истощения.

Ещё Галина заметила, что давно не мечтает о нормальной жизни. Она поняла, что нет её, той нормальной жизни, а есть только та, где надо бороться за каждый глоток воздуха, за каплю речной воды, за корку хлеба, за право остаться человеком. В памяти смазались мелочи быта, те самые, которые когда-то составляли для неё полноценную картину жизни. Забылись шторы, которые она подшивала, ползая по полу с иголкой и ножницами, кухня, чисто вымытая и вкусно пахнущая, весёлые оборки на летнем платье, небольшой парк в центре Ленинграда, где они гуляли с Гришей по вечерам. Всё забылось. Осталось лишь жгучее желание выбраться из баржи, добраться до любого населённого пункта, чтобы увидеть хотя бы одно человеческое лицо. Желание выжигало душу, доводя до исступления. Мыслей не было. Иногда казалось, что она утратила способность думать. И ещё ни на минуту не отпускало ощущение, что она находится среди зверей, хотя, они не виноваты, что стали такими. Они не могут помочь друг другу, ничем, у них ничего нет. А ведь способность помочь другому делает человека человеком. Лишенцев заставили забыть, что они люди, отняв возможность сострадать ближнему. Галина прижималась губами к мягкому Зоиному животу и слушала, как бьётся внутри маленький человек.

— Слышишь её? — шелестела Зоя распухшими губами. — Это девочка. Дочка. Любонька.

— Красивое имя, — кивнула Галина. — Любовь! Люба. Любочка. Давно выбрали?

— Сразу, как только поняла, что беременна. Муж хотел ещё одну девочку. И обязательно Любочку.

— А как узнали, что у вас будет девочка? — Странный вопрос. С первого дня беременности Галина тоже знала, что у неё родится дочка. Женщина всегда чувствует, кто лежит у неё под сердцем.

— Кто ж это знает, как-то само собой узнаётся, — вздохнула Зоя и снова заплакала. — Как же я рожать буду? Здесь даже воды нет. Кругом грязь. Ни пелёнок, ни одеяла. Кто роды у меня примет? Страшно мне, Галя, очень страшно!

Галина смотрела перед собой, думая, что стала, как те, другие женщины. Они тоже смотрят в одну точку, пытаясь разглядеть в ней что-то важное.

— Зоя, я попрошу охранников. Они за стенкой ночуют. Ночью меняются, наверху-то спать холодно. Это же север. Днём жара несусветная, а ночи ледяные. На реке ледоход. Кто-то говорил, что в Колпашево ещё навигация не началась. Нас рано отправили. Ты не плачь, Зоя! Все мы здесь обездоленные. Как-нибудь…

На этом «как-нибудь» они задремали, но всё-таки прислушивались к шорохам в подсобке охранников. Когда там шумно завозились, устраиваясь на ночлег, Галина робко постучала в щелястую стену.

— Эй, вы там, послушайте, у нас тут женщина на сносях! Ей скоро рожать. Вода нужна, марля, бинты, одеяло. Дайте хоть что-нибудь! Лекпома пришлите. На катере фельдшер есть.

В подсобке притихли, затем шуганули Галину отборной руганью:

— Щас как дам тебе бинты, сразу за лекпомом побежишь! Спите, давайте! А то сверху конвоир придёт и сам роды примет! — заржал мужчина, грохнув для острастки ружьём. С катера послышалась песня: «Крутится-вертится шар голубой, крутится-вертится над головой!». От голода ли, от чужого веселья ли, Галине показалось, что её закрутило по барже, но она крутилась внутри себя, в голове всё смешалось, лица плясали, подпрыгивая в лихорадочном вихре, стены уплотнялись и сжимались, затягиваясь в плотный узел. Она догадалась, что умирает, что из этого узла нет выхода. Сейчас петля затянется. Туже, ещё туже. Все здесь умрут. На одной барже. В разных трюмах. А рядом будут петь песни и веселиться. И вдруг что-то дёрнулось под рукой, ещё и ещё раз, Галина приподняла ладонь: да это же чужой росток рвётся к жизни, на волю просится. Усилием воли она вырвала себя из тесного зажима стен, и голова перестала кружиться, сознание обрело ясность.

— Эй, воды давай! Ребёнок на подходе!

Галина изо всей силы грохнула кулаком по обшивке, но удар получился слабый, тогда она приникла к стене и завыла так, что вся баржа вздрогнула, а на катере подозрительно притихли.

— Вот чума! Кончай выть! — проревел конвойный. Голос донёсся откуда-то издалёка. Галина приникла ухом и поняла, что щели несквозные, доски набиты друг на друга. «Боятся нас, закрылись, — подумала она, — набили досок в пять рядов. С ружьём-то все смелые!»

— Щас, спустят вам воду. Нет на вас Мизгиря, дуры-бабы!

Конвойный ещё долго ворчал, сетуя, что на женской половине нет вожака вроде Мизгиря.

— С ним вон как спокойно, мужики от одного взгляда мрут, и ружьёв не надо!

Ведро с водой спустили на верёвке. Как ни странно, но обезумевшие от голода женщины спокойно пропустили мимо себя драгоценную влагу. Никто не дёрнулся. Все нашли в себе силы сострадать Зое Сильвестровне, истощённые измученные женщины ещё сохранили в себе частицу материнского инстинкта. Каждая вспомнила, как рожала, нерожавшие прощались с мечтой о ребёнке, пожилые жалели Зою, а те, что помоложе, качали головами — что-то будет с ребёнком. В грязи и нечистотах, на залитом кровью и испражнениями полу родится новая жизнь, но зачем? Для чего? Женщины старались не смотреть друг на друга. Они знали ответ. И было страшно от того, что они всё знают, и что станет с Зоей, и с ребёнком, и с ними, и со всеми, даже теми, кто поёт сейчас песни на катере.

На какое-то время Галина забыла, где находится, настолько поглотили её Зоины роды. Роженица страшно мучилась, но не кричала, не стонала, стойко терпела мучения и лишь смотрела на Галину молящим взглядом, как на бога. Зоя знала, что умрёт, и очень хотела умереть, но зов другой жизни был сильнее, и она мужественно боролась с собой, чтобы не умереть раньше, чем ребёнок появится на свет. Крупный пот катился по нежному красивому лицу, спутанные волосы превратились в лохмы, рот безобразно корчился от судорог.

— Потерпи, миленькая, потерпи, она уже идёт, дочка твоя, — шептала Галина, трясясь от страха. Она впервые столкнулась с родами, толком не знала, что делать, как поступить, но поступала и делала всё правильно, повинуясь древнему инстинкту самосохранения. Наконец в трюме раздался детский плач.

— Ну вот, слава богу, — сказала Галина и завернула ребёнка в платок, потом легла ничком и перегрызла зубами пуповину, понимая, что после этого ни мать, ни ребёнок не выживут. Под руками ни спирта, ни водки, одна речная вода. Галина отёрла слизь с новорождённой, прикрыла Зою и огляделась. Никто не спал, было темно, в сумраке погасшими углями тлели глаза женщин, с тоской наблюдавших за родами.

— Люба родилась у нас, Любочка — Любовь наша! — сказала Галина и разрыдалась. Она плакала громко, навзрыд, сотрясаясь от ужаса и понимая, что её собственная беременность замерла навсегда, зародыш там, внутри неё, но его уже нет. Когда-нибудь он выйдет наружу, но позже, а сейчас организм скрутило, как тугую пружину: не разжать, не сломать, ни выпустить. Галина плакала, удивляясь, откуда столько слёз в её обезвоженном теле. А когда выплакалась вволю, сразу взяла младенца на руки, чтобы понять, что с ним, как он? Девочка едва дышала. Галина растерялась. Может, к Зоиной груди приложить? Всё легче будет и матери, и ребёнку. Галина взглянула на Зою и охнула. Зоя Сильвестровна была жива, но вся пылала. Адский огонь пожирал Зою изнутри, доводя её тело до состояния кипящего самовара. «Инфекция попала, у неё воспаление, — заплакала Галина без звука и слёз. — Долго умирать будет. Намучается теперь».

Она ошиблась. Зоя и новорождённая недолго промучились. Сначала умерла девочка, и конвойные выбросили младенца на берег, в дрова, заготовленные местными остяками. Зоя умерла позже, через три дня после родов. Несчастную женщину тоже выбросили, но в реку, ночью, тайком, чтобы на катере не заметили, Колубаев приказал учитывать каждого умершего. Ему нельзя было нарушать отчётность. Необходимо было доставить в спецпоселение ровно три тысячи девятьсот человек. Для сохранения численности спецпереселенцев на всех умерших стали составлять акты. Только в этом случае отчётная цифра не расходилась с реальной. Можно было и отчитаться, но баржа ночью не могла пристать к берегу. Конвойные пошушукались, мол, что делать-то будем, но ничего не придумали, а после сбросили Зою Сильвестровну в оттаявшую Обь.

— Рыбы склюют, — скупо посмеялся один из охранников.

— У них клюва нет, как же они это склюют? — не поддержал шутку второй.

— Ну, птицы склюют! — настаивал первый. — Никаких следов не останется. Весна же! У птиц голод.

— А-а, ну тебя! — В сердцах махнул рукой напарник и ушёл на мужскую половину. Под тяжестью тела Зоя Сильвестровна, неумело растопырив руки, плавно ушла вглубь, стремясь на дно, но течение подхватило её и понесло вниз, по реке, вслед за баржей, унося всё дальше и дальше от новорождённой дочери.

В отсеке, где находились мужчины, главенствовал Мизгирь. Конвойные полностью доверились ему, он был самым незаменимым человеком на барже. Охранники почти не заходили в трюм, где сидели переселенцы. Те же держались обособленно: одиночки каждый сам по себе, а семейные, разлучённые с жёнами, старались жить ячейками, объединяясь с другими обездоленными. Впрочем, их было не так много. Больше всего было одиночек и штрафников, задержанных во время облав в центральных городах. Из-за разного социального уровня и положения эти люди никак не могли сойтись вместе и терпели лишения каждый сам по себе.

Мизгирь пользовался беспомощностью разнородного люда. Сам он втихаря бесился, что ГПУ его обмануло. Мизгирь надеялся отсидеться в Томской тюрьме, а его обманом упекли сначала на пересылку, а после отправили в спецпоселение вместе с деклассированными элементами. Тот вес и авторитет, которым наделили его конвоиры, не устраивали Мизгиря. Он постоянно скучал. Крупный сорокалетний мужчина, побывавший за годы советской власти во всех мыслимых и немыслимых тюрьмах и зонах, прошедший лагерную закалку с детства среди беспризорников, знавший в совершенстве блатной жаргон, обладавший замашками блатаря и жигана, Мизгирь глубоко презирал беспаспортных мазуриков. Именно этим словом он окрестил переселенцев поневоле. Уголовники, составлявшие свиту Мизгиря, поддерживали все безумные начинания своего начальника. Особенно раздражали Мизгиря дизентерики. Его мучила вонь, исходившая от больных и параши. Именно вонь, доводившая его до бешенства, и стала источником психического расстройства Мизгиря.

В трюме от духоты никуда не деться. В углу, где уголовники устроили себе лежбище, было довольно сносно, конвойные принесли с катера суконные одеяла, карболку и спирт. Лекпом выдал жизненно необходимые товары по накладной, под роспись. На первый взгляд жаловаться не на что, с лежбищем проблем не было, с пропитанием тоже, но переселенцы постоянно мозолили Мизгирю глаза: то умрёт кто-нибудь, то заболеет. Да и свои тоже покоя не давали. Китаец вечно скулил, жалуясь на жизнь по-своему, по-китайски. Прижмёт свои ручки к груди и скулит, как заяц — раскосый, хлипкий, разболтанный. Казалось, тронь его хоть пальцем, и он тут же распадётся на мелкие кусочки. Однажды китаец до того надоел Мизгирю своим хныканьем, что тот палкой загнал его под нары.

— Высунешься — убью!

Послышались всхлипывания, охи, ахи, тонкий плач. Мизгирь ткнул палкой в угол, нащупал хлипкое тельце и несколько раз торкнул китайца.

— Не скули, китаёза! Убью.

Мизгирь залез на нары, чувствуя себя уставшим. В голову полезли разные думы, хотелось к своим, на зону, а его везли на принудительные работы на пользу советской власти. Хотя и в поезде, и на барже Мизгирь ощущал себя королём среди человеческого сброда, всё-таки будущее пугало своей непредсказуемостью. Так получилось, что сегодня он в милости у Колубаева, а завтра маятник возьмёт да и качнется в другую сторону. И что тогда делать? Корчевать пни вместе с переселенцами? Было о чём задуматься.

— Нанархосю! Каманарыхоросё, комунизиплёхо! — послышалось снизу.

— Ах ты, китаёза поганая! — вскинулся Мизгирь и вдруг закатился от хохота. — Узкоплёночная твоя душонка! Коммунисты тебе не по душе?

Уголовники покатились по нарам, держась за животы, явно переигрывая в подражании блатарю. Мизгирь нахмурился. Надо бы пошабашить немножко. Скоро ужин, а хлеб ещё не распределяли. Мизгирь решительно взялся за дело.

— Ну чё, до восьми ваше, с восьми наше! Комар, дай сюда пайку, делить будем. Бабам отдельно, мужикам отдельно. После восьми наша власть настанет, а до восьми дадим им чего-нибудь. Ну чё там у тебя?

— Вот, принесли два мешка с хлебом. Чё с ними делать-то?

— Один мешок оставь, пригодится. Второй давай сюда!

Мизгирь преобразился. На красном воспалённом лице появилось выражение озабоченности. Больше всего Мизгирь боялся просчитаться. Авторитету ничего не прощают, даже мелких ошибок, а несправедливая делёжка хлеба относится к особо крупным недочётам. Делить надо по-честному, но Мизгирь по-своему понимал честность и справедливость. Беспризорное детство научило его выбирать между правдой и ложью, между чёрным и белым. К белому он относил себя и свою жизнь, а к чёрному всё остальное, включая других людей. Правдой являлась его конкретная жизнь, а ложью жизнь всего человечества. Всё было просто, как в аптеке. Здесь он, Мизгирь, а там, за чертой, остальные. Главное в этой жизни остаться в живых самому, другие пусть заботятся о себе сами.

Мизгирь подумал и отделил из второго мешка ещё половину хлеба. И даже оставшуюся часть ему было жаль тратить на переселенцев. По совести говоря, он не хотел заморить людей голодом, просто каждый должен думать только о себе. Человек добывает себе пропитание, заботится, чтобы не заболеть дизентерией, хлопочет о постельных принадлежностях. Если же не смог добыть еду и одежду, сам виноват, тогда и сиди голый и голодный.

Такая простая логика умиляла Мизгиря. Он искренне считал себя самым мудрым среди живущих на земле людей. «Если бы я умел писать и читать, то стал бы великим учёным», — далеко и высоко уносился Мизгирь в своих заносчивых мечтаниях. Свита была ему под стать. Комар, который уголовную карьеру начал с детских лет, когда беспризорничал, всегда имел бодрый вид и всегда был под рукой. Мизгирь был уверен в нём, как в самом себе. Пёстрый часто задумывался, обычно молчал. Все думали, что он тугоухий. Сивый получил кличку по имени жеребца, когда работал в конюшне. А ведь было такое время, когда человек имел собственное имя и даже работу, но всё давно кануло в прошлое.

Работал Сивый недолго. Заезжие молодцы уговорили его увести лошадей, свалив кражу на цыган. Банду конокрадов задержали вместе с жеребцами на железнодорожном перегоне. Сивый сразу во всём сознался и с тех пор мыкается по тюрьмам и поселениям. На одной из пересылок Сивый приглянулся Мизгирю, с тех пор они вместе кочуют по тюремной Стране Советов. Китаец, несмотря на невзрачную внешность, характер имел скверный, во всё влезал, часто скандалил, и ел за троих. Иногда воровал еду у своих, за что его нещадно били.

К банде примыкало ещё несколько мелких уголовников, исполнявшие роль подручных. В дороге им поручали самую чёрную работу, которую никто не хотел делать: выбросить трупы, почистить параши. При делёжке хлеба подручные вели себя смирно, но умильно заглядывали в глаза Мизгирю, и тогда он с ворчанием подбрасывал им добавочные куски. Хлеб, украденный у переселенцев, уголовники, как и в поезде, меняли на табак, спирт или самогонку у конвоиров, те, в свою очередь, меняли хлеб на золото. Все были довольны друг другом. Конвойные не утруждали себя присмотром за переселенцами, а уголовники жили в своё удовольствие.

Лишь на барже Мизгирь понял, что попал в переделку. Он не рассчитывал загреметь в спецпоселение. Мизгирь боялся тайги. Поэтому он озлобился и стал ещё больше третировать ссыльных. Мучения придумывал Комар, он был мастером на изощрённые издевательства. Сначала посвящал в свои затеи Мизгиря, и, получив одобрение, бросался исполнять задуманное. Если бы переселенцы объединились и дали отпор уголовникам, их мучения не были бы такими нечеловеческими, но люди не стремились к объединению. Терпеливо страдая, переселенцы все как один погружались в безысходность. Ещё в поезде все научились смотреть в одну точку. Что они там видели, никто и никогда не узнает. Они унесли эту тайну с собой.

Люди, попавшие в переселенцы по воле недобросовестных исполнителей в центре страны, медленно шли на дно человеческого бытия. Они умирали ещё до наступления смерти. Люди постепенно становились животными. Все инстинкты и отправления, обычно скрываемые человеком, приходилось проявлять на виду у всех. Так постепенно отпало чувство стыда. Никто и никого не стеснялся. Одежда пришла в негодность, на ней топтались, ею укрывались, на ней ели то, что бросал Мизгирь. Вода была редким благом. Все знали, что вода превращается в яд, попав в организм, она заносит инфекцию, но все пили, потому что другой воды не было. Комар, видя, что Мизгирь скучает, выдумал новую забаву. Уголовники решили измерить длину половых членов у переселенцев. Полуголодных поникших людей заставили встать в две шеренги. Измученные люди, плотно стиснутые друг другом, с тоской смотрели на ухмылки и оскалы вызверившихся палачей. В глазах у людей не было страха, только тоска. Вероятно, благодаря мучительной тоске люди не взбунтовались, не набросились на горстку мучителей, а покорно ждали своей участи. Китаец и Комар заставили мужчин раздеться ниже пояса, потом долго ходили и топырили пальцы, измеряя и демонстрируя величину и размер детородных органов. Когда Мизгирю надоело смеяться, он дал знак, чтобы переселенцы легли на пол. Полураздетые люди послушно исполнили его волю, а когда они легли, уголовники помочились на них.

Забава Мизгирю понравилась, она его развлекла, но вскоре он снова заскучал. Ему хотелось на катер. Там песни и хорошая еда, приятные беседы в хорошей компании, анекдоты и байки. Уж он-то смог бы развеселить Колубаева. Мизгирь стиснул зубы. Как же добраться до него? От этого человека зависела его собственная судьба. Либо Мизгирь сгниёт на лесоповале вместе с беспаспортными, либо Колубаев отправит его на зону. Там Мизгиря встретят правильно, он станет авторитетом. Только вот, как добиться того, чтобы Колубаев не воспротивился отправке? Мизгирь ломал голову над такой сложной задачей.

Катер весело приплясывал на Обских просторах, и ему не было дела до мучительных раздумий Мизгиря, а баржа погрузилась в дрёму. Никто не понимал, что там, за бортом. Время определяли по пересменке конвоя: если охранники меняются, значит, наступила ночь, или уже рассвело. Погоду тоже определяли по температуре — если начинали задыхаться и кто-нибудь умирал от удушья, значит, распогодилось, весна в разгаре, солнце в зените. Баржа напоминала газовую камеру, люди умирали от собственных испарений. Выходить наверх имели право только Мизгирь и его свита, охранники не противились, если они вылезали из трюма. Остальные знали, что их пристрелят, как только они появятся наверху. Никто не протестовал, не требовал бумаги, чтобы написать жалобу, не ругался; все смиренно терпели и так же смиренно умирали, чего и добивался Колубаев. Кузнецов разрешил ему нарушить соцотчётность во время путешествия. По умершим в дороге лекпом составит акты общим списком, а выживших доставят в спецпоселения по счёту. Колубаева устраивало такое положение дела. Это ведь не озвучивать поимённый список, вызывая пофамильно, а всего лишь доставить в пункт назначения тот материал, который доживёт до выгрузки в спецпоселения.

В небольшой комнатке густыми клубами вился папиросный дым. В сизом тумане виднелись два распаренных лица. Мужчины о чём-то ожесточённо спорили, не забывая подливать друг другу в стаканы. Они часто чокались, стекло звенело, угрожая рассыпаться от соприкосновения в прах.

— Ты, Лёха, скажи мне, где справедливость? Где она?

— А на хрена тебе справедливость? Её на хлеб не намажешь. И в карман не засунешь. Врагу ей не пригрозишь! — убеждал Роднин, приставив холодный ствол к щеке напарника. Фрол сдёргивал сталь с лица, словно сбивал с себя паутину, и снова кричал, приближая покрасневшее лицо впритык к Алексею.

— Вот, скажи мне, почему Чусова расстреляли, а Рагузина в Москву увезли? За какие заслуги? Чусов был честный партиец, а Рагузин пьянь чахоточная! Вот и вся разница.

— Один смеётся, другой дразнится, — обозлился Роднин, — ты не разводи тут контрреволюцию! Рагузин старый большевик, а Чусова застрелили втихаря. Неизвестно кто, на пересылке.

— Да, я, — всхлипнул Панин и умолк.

— Чего — я, чего — ты? — встревожился Роднин и подлил в стакан Фрола мутной жидкости с резким запахом.

— Да не могу я уже пить! Не лезет! — Фрол отодвинул стакан, самогонка выплеснулась на газету.

Роднин долго не мог сообразить, как это не хотеть пить, часто моргая, он пытался обдумать пьяной головой создавшееся положение.

— Ты чего, Фрол, а? Пей, давай! — Алексей поднёс стакан ко рту Панина, но тот резко оттолкнул его руку.

— Погоди, Лёха, покурю. — Фрол долго шарил по столу, отыскивая пачку с папиросами.

Потом сидели молча, курили, Алексей прихлёбывал из стакана. Он давно пил самогонку, как воду, потягивая мелкими глотками. На столе, застеленном газетой, стояла бутыль с самогоном, тарелка с окурками, и вторая, поменьше, с хлебом. В углу темнела узкая кровать, на двери скособочилось потемневшее зеркало, два стула выстроились у стены, да с потолка свисала тусклая лампочка. То ли от тусклого света, то ли от чёрной кровати, то ли от сильного перекура, но Фрола раздирало на части от глубокой душащей тоски. Он чесал грудь, раздирая кожу ногтями.

— Фрол, отставить! — рявкнул Роднин и стукнул пистолетом по столу.

— Есть отставить! — легко согласился Панин и перестал чесаться. — Ну, я пошёл?

— Ты тут контрреволюцию не разводи! Пошёл он… Лучше выпьем! — в голосе Роднина звучал приказ. Фрол выдавил подобие улыбки.

— Выпьем!

Снова чокнулись, заскрежетало сдавленное одеревеневшими пальцами стекло, послышалось бульканье.

— Ты, Фрол, не паникуй! Всё херня по сравнению с мировой революцией. Мы все работаем на благо мировой революции, понял? Пока ты этого не поймёшь — будешь мучиться. А мучиться в нашем деле нельзя. Пропадём! Ты пропадёшь! Ты прочитал книжку, которую я тебе дал? Про этого, как его, Томаса Мора?

— Прочитал!

— Чё-нить понял?

— Понял! Этот Мор пишет, что работать на благо коммунизма должны только преступники и энтузиасты.

— Во-о-о-т! Только преступники и энтузиасты! Вот мы и везём деклассированных элементов в тайгу, чтобы они научились работать, а потом стали создавать на благо общества полезный продукт! Мы — настоящие коммунисты, как этот самый Томас Мор! — воскликнул Алексей и налил ещё, со звоном сдвинув стаканы.

— И фамилия у него чумовая, Мор! Заморить всех на хрен, — сказал Панин и осёкся. Фрол смотрел на пистолет и чувствовал, как предательски трезвеет. Он давно заметил, что самогон, спирт и водка действуют на него отрезвляюще. Чем больше он пьёт, тем больше трезвеет, но утром голова раскалывается от невыносимой боли. Алексей пьянел быстро, но пил, не чувствуя крепости напитка. Но даже сильно пьяный, он продолжал трезво оценивать обстановку, находясь в своём привычном мире. Панин боялся Алексея. Роднин славился в органах взрывным характером: сначала натворит дел, потом разгребает. Вот и сейчас сверлит взглядом, словно собирается допрашивать. Опасный он, этот уполномоченный Алексей Роднин.

— Ну, пошёл я, Лёха? — Поднялся Панин, но Роднин осадил его.

— Ты сиди, я сам скажу, когда ты «пошёл»! — скаламбурил Роднин и весело заржал, словно и не вылил в себя полбутыли самогона.

— А чего сидеть-то? Завтра рано вставать!

— У меня есть задание для тебя, Фрол, — помрачнел Алексей и выпил один, не предлагая Панину.

— Какое задание? — насторожился Панин. Он достаточно изучил Алексея Роднина. Если тот не хотел исполнять какое-нибудь неприятное дело сам, то всегда поручал его Панину, а неприятных поручений в последнее время накопилось много. До сих пор не решён вопрос с детьми вредителей советского строя. Никто не знает, куда их девать. Приюты и детдома не справляются с нагрузкой. Дети болеют, умирают, начальство ругается. Проблема давно вышла за пределы ведомства. О ней, явно, уже судачат в очередях, шепчутся на кухнях, обсуждают на домашних посиделках.

— Надо что-то делать, мне тут из детдома звонили, там мест нет, все дети плачут, болеют, спят вповалку, заведующая грозится заявить куда следует, — посетовал Роднин, рассматривая закопчённый потолок, боясь посмотреть другу в глаза.

— Ты что? Я не могу! — Приподнялся Фрол, но Алексей резко осадил его.

— Да я не об этом, — хлопнул по плечу, улыбнулся, — в расход пускать не надо. Распределишь детишек по приютам. В область куда-нибудь отправь. В райцентрах тоже есть детдома. Займись, Фрол! Прямо с утра и займись. На сходку можешь не приходить. Сразу иди в детдом.

— Так точно, товарищ уполномоченный!

Фрол поднялся, Алексей его не удерживал. Уходя, Панин увидел в зеркале, как Роднин наливает себе самогон. Панин юркнул за дверь, опасаясь, что Алексей окликнет его, чтобы составить компанию, и, пробравшись по длинному коридору, заставленному разной рухлядью, вышел на улицу. Панин всей грудью вдохнул свежий воздух, уловив острый запах весны. Пахло свежестью и новизной, предвещая перемены к лучшему. Фрол усмехнулся. Роднин перевалил на его плечи ответственное задание, с которым не каждый может справиться. Партия и правительство прилагают огромные усилия, чтобы решить проблему с детьми вредителей и врагов социалистического государства. В Томске ещё не построены детские приёмники-распределители, нет воспитателей, нет нянечек, но в будущем всё это будет, а пока придётся поработать.

Фрол заторопился. Надо успеть немного поспать, что-то засиделся у Роднина. Алексей любит выпить. А что ему? Живёт в коммуналке. Семьи нет. Да кто пойдёт замуж за такого пьяницу? Фрол, которому выделили койко-место в общежитии, но в комнату никого не подселили, предлагал ему поселиться вместе, но Роднин отказался. Панину обещали выдать ордер на комнату в коммунальной квартире. Холостым отдельная квартира не положена.

Разгорячённый свежим воздухом, выпитым алкоголем, молодостью и весной, Панин весело подпрыгнул и схватился за ветку тополя. Старое дерево, налитое будоражащими соками, весело спружинило и оттолкнуло Фрола: мол, иди своей дорогой, не трогай меня. Впереди грезилась мировая революция и стройные ряды коммунистов, которые займутся строительством светлого будущего, а на тяжёлых работах будут трудиться исключительно преступники и энтузиасты. И когда наступит это счастливое время, тогда весь земной шар станет общим домом. Не будет наций и народностей, не будет больных и калек, все будут молоды и счастливы, как Фрол в эту минуту. Он бежал по улице, торопясь в общежитие и искренне веря, что всего лишь через несколько лет на планете установится эра всеобщего человеческого счастья.

Это был не совсем детдом, а приют для детей; официально он назывался Домом ребёнка. Сюда доставляли детей родителей-лишенцев, тех, кого арестовали, расстреляли, выслали, переселили. Ведь только раскулаченных высылали вместе с детьми, а об остальных детях, оставшихся без родителей, должно было заботиться государство. Официально детских приёмников-распределителей ещё не создали, но детей, осиротевших по воле Советского государства, всё прибывало. В январе вышло постановление о борьбе с беспризорниками, в котором основная работа по борьбе с этим злом была возложена на органы ГПУ и являлась одной из первоочередных ведомственных задач.

Фрол свернул на Барнаульскую улицу; здесь, в одноэтажных деревянных корпусах, скопилось много детей-сирот. Вчера заведующая звонила начальству и жаловалась, что навезли детей сверх нормы, кормить их нечем, нянечек не хватает. Начальство приказало уполномоченному Роднину разобраться с сиротами и беспризорниками, но тот перепоручил задание Панину, а Фролу не трудно. «Лучше детьми заниматься, чем производить обыски да сопровождать арестованных до машины», — думал он, огибая свежую лужу. Ярко начищенные сапоги блестели на утреннем солнце. Фрол любил во всём порядок, на службу ходил аккуратно, стрелочка к стрелочке, козырёк к переносице, всё ровненько.

В том, что в Доме ребёнка творится беда, понял сразу, как только поднялся на шаткое крыльцо. Детский плач разных тембров и тональностей, от визгливого и протяжного, до требовательного и пронзительного, пробирал до нутра. Фрол поморщился, но справился с раздражением. Дети на то и дети, чтобы плакать и жаловаться на ранние горести. В приёмном покое повсюду сидели, лежали, валялись, спали дети. Полная женщина в белом халате едва успевала подойти к одному, как тут же разревелся тот, кого она только что оставила. Увидев человека в гимнастёрке, женщина заплакала:

— Наконец-то! Я уж думала, никто не придёт. Посмотрите, что наделали ваши люди. Привезли детей, оставили, а мне что делать? У меня питания нет, белья тоже, кровати все заняты. Что мне делать, а?

Женщина схватила Фрола за рукав гимнастёрки и разрыдалась.

— Да что вы, да ладно вам, да щас всё устроим! — забормотал Фрол, пытаясь отцепить женскую руку от рукава гимнастёрки.

— Куда вы их увезёте? — взвизгнула женщина — В детдомах тоже нет мест. Я уже всем позвонила. У них то же самое творится. Вы чем там думаете в органах? Это же дети!

— А вы чем думаете? — зло прищурился Панин, и женщина сникла. — Поосторожнее на поворотах! Как звать-то?

— Нина Яковлевна я, — женщина поняла, что сморозила страшную глупость. — Простите меня, пожалуйста! Я устала. Уже неделю не сплю. Не знаю, что делать с этими.

Нина Яковлевна кивнула на копошащихся у ног детей. Фрол тоже посмотрел под ноги. Все дошкольного возраста, начиная от младенцев, и все не кормлены, хотят пить и спать. И у всех без исключения усталый вид, как у старичков. Фрол вздохнул. Что с ними делать-то? Куда такую ораву девать?

— Нина Яковлевна, у вас есть на примете здание, куда бы могли переместить всех детишек? В городе много заколоченных домов. Я сам видел.

— Наши корпуса все заняты, — со вздохом сказала Нина Яковлевна, — но в конце улицы есть брошенный дом, вот бы нам его отдали! Впрочем, дом надо отапливать дня три, пока нагреется. Промёрз за зиму-то. Деревянный, чай, но печи там исправные. Эх, если бы туда всех переселить, так у нас лишних кроватей нет.

— Об этом не беспокойтесь. Кровати, мебель, питание и вещёвку достанем. А вот истопника где взять? Нужен опытный.

— А с этим проблем нет, — всплеснула руками Нина Яковлевна, — у нас конюх есть, он умеет с печками обращаться.

— Тогда ищите нянечек, а я с конюхом поговорю, — сказал Фрол и осторожно, отдирая от ног прилипших детей, медленно направился к выходу.

— Флолфлолфлол, а де мама, де мама, де мама? — раздалось откуда-то сбоку. Панин взглянул и обмер. У стены на корточках сидела Светланка Чусова, трёхлетняя дочка Егор Палыча, чумазая, заплаканная, голодная. Панин бросился к ней, поднял на руки, посмотрел в голубые глазёнки и прижал к себе, стараясь скрыть слёзы от Нины Яковлевны. Девочка цепко обхватила его за шею. Не оторвать.

— Светланка, мама потом придёт, потом, — пробормотал Фрол, с трудом сдерживая рыдания. До сих пор он и не знал, что может расплакаться от сострадания.

— Товарищ уполномоченный, а кто вам эта девочка? — строго спросила Нина Яковлевна, протягивая руки, чтобы забрать Светланку.

— Она моя, моя Светлана, это Светлана Панина! Она тут случайно. Я её с собой заберу. Где пальтишко?

— Нет у неё пальтишка! У неё ничего нет, прямо раздетую привезли, — проворчала Нина Яковлевна, снимая с плеч пуховый платок, — на вот, укрой девчонку. Простудится!

Фрол закутал Светланку в платок и вышел на улицу. Так они и ходили весь день по учреждениям, помощник уполномоченного в гимнастёрке с девочкой на руках. За день Фрол успел много: и помещение выхлопотал, и телефон там успели установить, и мебель привезли, и печи растопили. К вечеру брошенный дом прогрелся, к тому же весь день с неба лилось щедрое солнечное тепло, внутри дома пылали печи, на кухне готовилась детская еда. К вечеру на телегах перевезли детей из Дома ребёнка, расселили по палатам. Нина Яковлевна протянула руки, чтобы забрать девочку у Фрола, но Светланка крепко вцепилась в него, троим не отодрать.

— Она моя, Нина Яковлевна, она Панина! Света Панина, — сказал Фрол, и они ушли, оставив Нину Яковлевну в полном недоумении. Как же это, уполномоченный ушёл и ребёнка забрал. Она долго думала, как поступить, несколько раз бралась за телефонную трубку, чтобы позвонить, куда следует, но, услышав гудки, клала её обратно. Уполномоченные всегда привозили детей без документов, привезут малышей и оставят, а там трава не расти. Учёт детей не вёлся, а как его вести, если детских документов не предоставлено? Нина Яковлевна достала новую амбарную книгу и вписала первую фамилию: Панина Светлана, 3 года, светлые волосы, практически здорова, забрана отцом.

Вода поднялась и подошла к обрыву, угрожая унести его с собой по течению, глыбы льда стремились вниз по реке, унося за собой подмытые деревья, лесины, ветки. Скоро вода спадёт, и начнётся навигация. Обь заполнится пароходами, баржами, лодками и паузками. Товарищ Белокобыльский стоял на берегу и смотрел на быструю воду, уносясь мыслями в партийный спор, разросшийся корнями по всей стране. Речь шла о спецпереселенцах. Партия и правительство обязало руководство СибЛАГа принять в спецпоселения первую волну спецконтингента, высланного из центра в процессе всеобщей паспортизации. Только за месяц край должен принять двадцать пять тысяч голов, но спецпоселения не готовы принять даже тысячи. Раскулаченные, прибывшие в ссылку прошлой осенью, только-только приступили к раскорчёвке леса. Несмотря на весну, земля до сих пор скована льдом, кругом вода и болота. Смертность среди раскулаченных высокая, в спецпоселениях вымирают не только старики и дети, но и трудоспособные лишенцы. Особенно страдают люди от дизентерии. Бараки ещё не построены, пока одни землянки. Все раскулаченные ночуют в шалашах и времянках. Фельдшерская помощь отсутствует, лекарств нет.

Край не может принять дополнительных переселенцев. Ни одного человека. Уполномоченный от СибЛАГа товарищ Белокобыльский пристукнул ногой от раздражения. Как не могут понять этого товарищи из центра? Может, они не доверяют его докладам об истинном положении дел в крае? Обь пока не готова к навигации, ледоход ещё не закончился. Баржа не сможет пристать к берегу. Товарищ Белокобыльский заметно нервничал. Утром пришла телеграмма, что мимо Колпашева к вечеру должна пройти баржа с первыми спецпереселенцами. Сейчас подойдут местные товарищи, и товарищ Белокобыльский в их присутствии попытается остановить караван, чтобы вернуть его назад по назначению. Пусть товарищи в Томске перенаправят караван в готовые спецпоселения вверх по Оби, нельзя же выгружать людей в необитаемую тайгу!

— Здравствуйте, товарищ Белокобыльский! Давно на берегу?

— Давненько, да что-то не видно каравана, — проворчал товарищ Белокобыльский. Уполномоченный открыто недолюбливал первого секретаря Колпашевского райкома партии. Слишком двуличен, не понять, где у него правда, а где кривда. Говорит быстро, но без смысла. Постоянно льёт воду на троцкистскую мельницу.

— Сейчас появятся, вон там за поворотом что-то показалось, — льстиво улыбаясь, сказал секретарь райкома, кряжистый, грузный мужчина с красным лицом, лет шестидесяти.

Товарищ Белокобыльский неприязненно покосился на него. Откуда взялся этот старик в Колпашево? Он не из местных, какой-то приезжий.

— Иван Петрович, вы рупор взяли?

— А как же, товарищ Белокобыльский, вот он. — Иван Петрович с готовностью вытащил оцинкованный рупор из объёмного портфеля.

Подошли ещё двое, оба среднего роста, в кожаных плащах, галстуках и шляпах, как близнецы-братья. Товарищ Белокобыльский отвернулся. Эти люди должны были подготовить спецпоселения, а они палец о палец не ударили, чтобы выполнить указание партии и правительства. Теперь прячут глаза от представителя СибЛАГа, боятся, что он назовет их виновными в срыве кампании. Из-за поворота вынырнул катер, за ним потянулась широкодонная баржа. Товарищ Белокобыльский вырвал рупор из рук Ивана Петровича и стал кричать, надрывая голос:

— Товарищ Колубаев, немедленно пришвартуйтесь к берегу! Немедленно! Вам необходимо вернуться в Томск! Остановитесь!

Ещё долго надрывался товарищ Белокобыльский, приплясывая от нетерпения, когда же Колубаев выполнит его приказ, но на катере так никто и не появился. На барже торчали два охранника, ритмично пристукивая прикладами ружей. На товарища Белокобыльского они не смотрели, словно его и не было на берегу. Колубаев приник к иллюминатору и наблюдал, как пританцовывает товарищ Белокобыльский.

— Щас, всё брошу и пришвартуюсь, как же! Вы, товарищ Белокобыльский, своей женой командуйте, и то больше проку будет, а у меня своё начальство имеется — товарищ Кузнецов. Он мне приказал доставить спецпереселенцев в Александрово-Ваховскую комендатуру. Вот туда я их, мазуриков, и доставлю! А вы попрыгайте тут на бережку. Да смотрите, как бы с обрыва вам не свалиться. Берега тут зыбучие, ненадежные.

Колубаев отвалился от иллюминатора и уселся за стол, щедро уставленный различной снедью, покопался в тарелке, выуживая куски осетрины пожирнее, заел жир хлебом, отхлебнул полстакана спирта. Насытившись, отвалился к стенке и закурил.

— А ничего мы идём, по плану. Время точное, хоть часы сверяй. Даже товарищ Белокобыльский сверился. Как по часам явился, жук навозный!

Лекпом нахмурился. Ему не нравился Колубаев: ненадёжный он, под пьяную руку замахнуться может, а как совсем напьётся, то вредные разговоры заводит.

— Ты, лекпом, чего вздыхаешь? Твоё дело составлять акты на мертвяков. Одним экземпляром на сто человек!

Колубаев захохотал, довольный своей шуткой. Лекпом прикусил губу. Он уже слышал, как одного фельдшера засудили и приговорили к расстрелу за липовые акты. Лекпом тряхнул русой чёлкой и махом выпил стакан спирта. В этом краю не найти правды. Здесь всё наоборот, не по-людски как-то. Одни люди едят других. Заживо съедают. Вот и Колубаев постоянно смехом изводит, шутками своими дурацкими. А сам всё щурится, наверное, что-то задумал. Суровый край. Безбожный. Товарищ Белокобыльский не простит Колубаеву личного позора. Баржа должна вернуться назад. Спецпоселения не готовы к приёму большого количества людей. Лекпом резко опустил голову на сложенные руки и заснул прямо за столом среди закусок и выпивки. Колубаев зло усмехнулся. Ему нечего бояться. На барже везут лишенцев. Это человеческое отребье. Так товарищ Кузнецов сказал. В этом месте Колубаев довольно хехекнул, а ведь товарища Кузнецова тоже никто не называет по имени-отчеству. Только «товарищем» кличут, словно отняли у человека его родное имя. Так что нечего на жизнь обижаться. Вон полный стол еды и выпивки, живи да радуйся. И всё это богатство советская власть дала по накладной ведомости, в полном соответствии с революционным законом. Преисполнившись чувством гордости за благополучно устроенную жизнь, Колубаев взглянул в иллюминатор. Колпашево осталось позади. Катер упорно стремился вниз по реке, на север, к Александровскому району.

Под ногами зашуршала земля. Товарищ Белокобыльский оступился и, взглянув вниз, понял, что берег осыпается под напором поднявшейся воды. Отойдя на безопасное расстояние, уполномоченный СибЛАГа зло крикнул на весь берег: «Вы, товарищ Левиц, о чём думаете в вашем окружкоме?».

— Я, товарищ Белокобыльский, ещё вчера направил телеграмму в СибЛАГ о нецелесообразности направления каравана в Александрово-Ваховскую комендатуру в связи с тем, что она абсолютно не готова к приёму большого количества деклассированного элемента. Телеграмма составлена в форме протеста. Больше я ничего не смог сделать.

Товарищ Левиц опустил голову в знак мнимого покаяния. За спиной шумела вода, сталкивались глыбы льда, рассыпаясь под палящим солнцем. В этом году весна ранняя, но студёная, дни жаркие, а ночи холодные, от того и лёд долго не тает.

— Что вам ответили из СибЛАГа? — спросил Белокобыльский, заранее предполагая ответ.

— Представитель СибЛАГа товарищ Горшков отправил ответную телеграмму, в которой указал, что сведения о неподготовленности Александро-Ваховской комендатуры являются неточными. Он так же отметил в телеграмме, что дал указание коменданту Александро-Ваховской комендатуры Цепкову лично встретить караван и разместить людей в спецпоселениях.

— А товарищу Горшкову известно, что как таковых спецпоселений нет даже на бумаге? — взревел товарищ Белокобыльский и затих, поняв, что перебрал с тональностью.

Левиц ещё больше побагровел, от чего его лицо приняло лиловый оттенок. «Его сейчас кондрашка хватит!» — подумал товарищ Белокобыльский и отвернулся.

— Что известно товарищу Горшкову, мне не известно, товарищ Белокобыльский, — сказал товарищ Левиц и тоже отвернулся.

— Новгородцев! — крикнул товарищ Белокобыльский, подзывая одного из мужчин в кожаном плаще.

— Новгородцев, баржа пойдёт кругом, а ты беги вниз, по этой тропинке, здесь можно сократить дорогу, постарайся там перехватить Колубаева. Скажи ему, что он под трибунал пойдёт, чтобы не зарывался, пусть поворачивает назад. В крае нет возможности принять деклассированный элемент в таком количестве! У нас нет спецпоселений. Даже на карте.

Новгородцев взглянул на секретаря Нарымского окружкома Левица и тоже побагровел. Все поняли, что хотел сказать Новгородцев, мол, Колубаев меня не послушает и не повернёт караван обратно, Кузнецов наделил его обширными полномочиями, и отказываться от них Колубаев явно не испытывает желания. Но ничего не сказал уполномоченный Новгородцев, красноречиво промолчав, а после долгой паузы, произнёс: «Есть, товарищ уполномоченный СибЛАГа товарищ Белокобыльский!» — и вприпрыжку побежал по тропинке, стремясь сократить путь до следующего перегона.

Мужчины молча направились в окружком. Впереди широким шагом шёл Белокобыльский, уже зная, чем закончится история с телеграммами. «Надо срочно телеграфировать в СибЛАГ, что Колубаев не остановил караван по моему приказу, а самовольно повёл баржу на Верх-Вартовскую пристань. Колубаев не послушает Новгородцева. Людей везут на явную гибель!»

— Товарищ Левиц, собирайте срочное заседание окружкома! Необходимо обсудить создавшееся положение!

— Есть, товарищ Белокобыльский!

Новгородцев стоял на берегу и думал, что никто из товарищей уполномоченных не обращается друг к другу по имени-отчеству, словно у них совсем нет имён, а, обращаясь к нему, приставку «товарищ» опускают, окрикивая лишь по фамилии. Новгородцев с грустью смотрел, как мимо проплывает баржа. Ему показалось, что в иллюминаторе он видит ухмыляющуюся физиономию Колубаева. Новгородцев взмахнул правой рукой, прощаясь с путешественниками, в левой руке он держал оцинкованный рупор.

Колубаев приподнял за волосы опьяневшего лекпома, тот взглянул дикими спросонья глазами, но ничего не увидел, и снова уронил голову на стол.

— Спишь? Вот ты спишь, а тут начальство бегает по берегу, — заскрежетал от злости зубами Колубаев, — но у меня своё начальство имеется! Товарищ Кузнецов приказал, чтобы я не останавливался без причины. Нигде не останавливался. И народ наверх не выпускал, чтобы деклассированные элементы не сбежали. Остановку разрешил сделать, если только дрова закончатся. А у нас дров запасено, на две зимовки хватит. У меня на всё есть инструкции. Вот они у меня где, эти инструкции! — Колубаев сжал кулак и грохнул по столу.

В каюту заглянул матрос, мол, не надо ли чего, но Колубаев показал ему кулак, и тот исчез. В каюте было жарко. Крупный пот градом лился по красному лицу Колубаева; от длительного пьянства, неуёмного обжорства и ощущения полноты власти помощник коменданта оплыл и погрузнел. Баржа шла по Оби уже вторую неделю. В каюте стояла кадка с питьевой водой, точно такие должны были стоять на барже, но Колубаев распорядился по-своему. Все кадки погрузили на катер, а на баржу доставали воду из реки ведром. Месячный запас муки, крупы, соли и сахара, предназначенный для переселенцев, тоже погрузили на катер. Колубаев собирался весь продовольственный запас обменять на золото. Ещё в Томске он услышал, что в Александровском открылся «Торгсин», и там можно на продукты обменять и золото, и пушнину. Колубаев смотрел на лекпома и курил. В голове роились заманчивые мысли. Он представлял себя самым важным человеком в Томске, важнее его разве что только товарищ Эйхе. При воспоминании о товарище Эйхе Колубаев вскочил, вспомнив, что за перегоном ниже Колпашева к каравану должна присоединиться вторая баржа. За хлопотами и беготнёй Колубаев не заметил, как прошли больше половины пути.

— Эй вы там, наверх никого не выпускайте! Идём на Верх-Вартовскую пристань. Нигде не останавливаемся! — прокричал Колубаев охранникам, и те покорно взяли под козырёк.

Галина всё слышала, она сидела у стены и задыхалась. Люди умирали каждый день, но их уже не выносили наружу, караван шёл без остановок. Изредка Колубаев выскакивал с рупором и орал конвоирам, чтобы никого не выпускали наверх, мол, пусть задыхаются. Видимо, Колубаев хотел доказать людям, что он здесь царь и бог. Наверное, так оно и было. Для людей на барже краснорожий пьяница стал богом. Именно он решал, кому из них жить, а кому умереть. И от этого становилось ещё страшнее.

Рахима совсем ослабела, но держалась, не умирала, всё ещё верила, что её муж жив, и надеялась увидеть его. Роза стала похожей на увядший цветочек, хлипкий и бесцветный росток. Девочка лежала на руках у Галины, слабая и молчаливая. Галина пыталась достать хлеба, но охранники давно не заглядывали в трюм, словно забыли о них. Духота и вонь от испражнений, голод и жажда довели женщин до молчаливого исступления. Каждая мечтала умереть, но все ждали, когда умрёт другая, словно именно в этом заключалась загадка жизни. Если умрёт кто-то, может быть, я спасусь. Эта навязчивая мысль согревала всякий раз, когда очередная жертва издавала предсмертный хрип. Галина не знала, что можно предпринять в этом хаосе. Охранники заложили щели одеялами, до них невозможно было докричаться. Как только они слышат её голос, сразу затихают, словно их нет, или делают вид, что ушли. Она пробовала стучать, кричать, стонать, всё бесполезно.

Обнимая Рахиму и Розу, Галина думала о будущем. Ведь когда-нибудь и куда-нибудь их привезут, и тогда спасение станет реальностью, а не блуждающим призраком. Галина верила в спасение не только для себя, но и для Розы, и для Рахимы, и для других женщин. Она посмотрела дальше и, мысленно перешагнув перегородку, пожелала спасения мужчинам, затем решила спасти охранников от грехопадения, и даже Колубаева. Галина сочувствовала всем потому, что все — абсолютно все — маялись от неприкрытой, оголённой безысходности. Обострённый от длительной голодовки слух улавливал малейшие колебания воздуха. Галина слышала всё, даже то, что творилось на катере.

За Колпашевом сделали остановку, но наверх никого не выпустили, люди продолжали мучиться в трюмах. На приколе постояли два дня, и вскоре к каравану присоединилась вторая баржа, деклассированных прибавилось. На баржах стонали, а на катере бурлила праздничная жизнь. Колубаев поторапливал рулевого, тормошил матросов, прикрикивал на конвойных, всю дорогу суетился без продыху, лишь бы баржи прибыли в срок.

Галина вспоминала лицо Колубаева и представляла его жену, детей, родителей. Неужели у этого выродка есть дети? И её сердце переворачивалось от боли за людей. Вражда живёт в человеческом сердце. Не зная друг друга, люди становятся врагами, изводя один другого голодом, властью, силой, оружием. Голод стал наваждением для нескольких тысяч человек, а Колубаев постоянно кричал, зазывая кого-нибудь из команды то на обед, то на ужин. С катера лились помои, кто-то блевал с перепоя в пенящуюся обскую воду, другие затягивали разудалую песню. И лились над Обью старинные мотивы, прославляющие молодецкую удаль. Галину трясло от песен, от блевотины, она ощущала тошнотворный запах чужой, непереварившейся пищи. Лишь однажды она почувствовала умиротворение.

Голодание перевалило за второй месяц, истощённый организм переродился благодаря отсутствию пищи. «Все святые изнуряли себя голодом», — успокаивала себя Галина, обводя просветлевшим взглядом зачумлённый трюм. Она перестала замечать сонмища мух, клопов и вшей, облепивших исхудавшие тела переселенок, а в жаркие дни к привычным насекомым прибавились мошка и комары. Обтянутое восковой кожей когда-то круглое лицо Галины, мертвенно поблескивало в сумраке трюма, пугая оставшихся в живых женщин. Некоторые молились, взглянув на неё, многие крестились, а были и такие, что проклинали эту иконописную мертвенность. И самой Галине казалось, что она переселилась на тот свет, а на этом задержалась по ошибке.

Роза что-то шептала ей на татарском языке, и Галина думала, что девочка уговаривает её умереть, чтобы избавиться от мучений. Тогда она выхватывала свою руку из детской ручонки и горячо убеждала Розу, что грешно уходить из жизни, не выпив чашу жизни до донышка. Так и говорила: «До донышка испить надо!» Умирающие от голода и жажды женщины смотрели на Галину ненавидящими глазами и молились, чтобы она умерла. Они завидовали ей, желая иметь такую же силу, как у неё, и всячески проклинали её, чтобы не слышать её страстные слова.

А Галина с каждым словом всё больше верила, что спасётся и спасёт многих, кто пожелает спастись. Она вкладывала самую искреннюю веру в свои слова, в свои мольбы, в свои надежды. И хотя рядом кричал пьяный Колубаев, изощрённо матерились его приспешники, Галина верила, что есть наверху какая-то всеохватная сила, и эта сила когда-нибудь накроет своей тяжестью великих грешников, безудержных в своей алчности.

Заседание окружкома, на котором рассматривался вопрос о прибытии каравана, длилось более четырёх часов. Постоянно звучали фамилии товарищей Долгих, Белокобыльского, Левица, Цепкова и реже товарища Эйхе. Фамилии были говорящими. На протяжении прошлого и текущего годов эти люди отвечали своими должностями и жизнями за пребывание на земле многих тысяч и миллионов людей, высланных из центра в процессе паспортизации и коллективизации. С коллективизацией с грехом пополам разобрались. Раскулаченным разрешили брать в ссылку носильные вещи и предметы первой необходимости. Бывшие кулаки и подкулачники умудрялись захватить в тяжёлую дорогу не только чашки, ложки, полушубки, но и орудия производства в виде лопат и вил, а некоторые даже припрятывали кое-какие ценности, чем впоследствии спасли жизни не только себе, но и своим детям.

Раскулаченных выбрасывали на необжитые берега Оби, на Васюганские болота, оставляя зимовать на снегу, а когда приезжали учитывать оставшихся в живых, то лишь удивлялись. За зиму бывшие кулаки успевали построить немудрёные жилища из сырого дерева, сложить глинобитные печки, по чести похоронить умерших, а некоторые умудрялись пополнить семейный состав, чем удивляли товарищей из окружкома. Учётчики в скором порядке слюнявили карандаши и вписывали новых жителей в разлинованные тетрадки, умерших же вычёркивали. Учёт есть учёт! Не так успешно обстояли дела с деклассированным элементом. Социально вредный элемент не был приучен к тяжёлому физическому труду, он вообще не умел работать в полевых условиях. Если крестьянин, причисленный советской властью к злостному отряду кулаков, умел и поголодать, и досыта поесть, то есть физически был подготовлен к испытаниям, то деклассированные умирали от лёгкого недомогания, включая обычную простуду. Раскулаченные умирали в больших количествах, при этом сильнейшие из них выживали, давая жизнь ещё более устойчивому потомству. А вот с жертвами паспортизации всё было по-другому: вместе с ними в ссылку отправляли бывших уголовников, инвалидов, детей, домохозяек. Волна высокой смертности накрыла кампанию по очистке крупных городов. За цифры кому-то надо было ответить.

Первым взял слово секретарь райкома Александровского района товарищ Перепелицын:

— Товарищи! В нашем районе десять трудпосёлков на три тысячи спецпереселенцев из числа репрессированного крестьянства, так как Александро-Ваховская комендатура является штрафной, к нам направляются спецпереселенцы, нарушившие трудовой распорядок. К тому же в районе около тысячи уголовного элемента. Их завезли ещё год назад, многие сбежали, похитив лодки и другое имущество у местного населения, оставшиеся продолжают грабить домохозяйства. Район не сможет принять дополнительное количество социально вредного элемента. Ни одного человека! У нас нет условий, при которых возможно развернуть полноценные хозяйства, здесь можно заниматься только охотой и рыболовством. В двух поселковых комендатурах проживают 667 семей, это около двух тысяч человек, не считая уголовного элемента в остальных комендатурах.

На это товарищ Белокобыльский заметил товарищу Перепелицыну, что, несмотря на протесты СибЛАГа, руководство ГУЛАГа обязало край принять дополнительные полмиллиона деклассированных переселенцев. При этом товарищ Белокобыльский предъявил копии телеграмм в СибЛАГ, а товарищ Левиц потрясал ответами из центра. И хотя на бумаге всё было расписано, сколько хлеба выделить на питание, сколько белья и одежды выписать на каждого ссыльного, все понимали, что отсутствует главное, в крае катастрофически не хватает спецпоселений. Раскулаченные живут в землянках, на строительство бараков средства до сих пор не отпущены. Вполне возможно, что за летний период ссыльные что-нибудь себе построят, но пока нет никакого жилья. Территория края огромна, а разместить дополнительные шесть тысяч человек негде. Любое решение проблемы вызовет негативные последствия. Расселять спецконтингент некуда. И это только начало, дальше будут поступать ещё и ещё, составы идут со всей страны, а тут и эти шесть тысяч повисли в воздухе.

Вяло переругиваясь, товарищи приняли постановление обязать коменданта Цепкова организовать встречу первого каравана. А это означало, что Цепкова назначили крайним и последним в высших инстанциях. Теперь все шишки из СибЛАГа и ГУЛАГа повалятся на коменданта. Цепков ответит и за высокую смертность, и за отсутствие бараков, горячей пищи и медицинской помощи. Комендант Цепков попытался отговориться общими фразами, чтобы в резолютивной части протокола всю ответственность возложить на окружком, но ему не позволили запротоколировать коллективную вину. На заседании окружкома единым голосованием постановили отправить коменданта Цепкова на встречу каравана. На том и порешили. Секретарь напечатал протокол, присутствующие, включая Цепкова, расписались.

Утром следующего дня комендант Цепков на катере выехал в сторону села Назина. Река почти очистилась от ледового покрова. Свежий ветер разгулялся по очистившимся обским просторам. Цепков подставил разгорячённое лицо майскому тёплому ветру, пытаясь успокоиться. Мысленно он уговаривал себя, что всё устроится и все тоже. Как-нибудь все устроятся. Как-нибудь всё устроится. Как-нибудь.

Караван ещё не дошёл до Верх-Вартовской пристани, видимо, застрял где-то на реке Ваха. Комендант Цепков постоял у пустой пристани и вернулся в райцентр, чтобы собрать одежду для спецпереселенцев. В телеграмме СибЛАГа говорилось, что деклассированные элементы едут разутые и раздетые. Первым делом комендант посетил Сибторг и Рыбтрест, где получил клятвенные заверения в том, что по первому требованию, комендант получит необходимую спецодежду для нуждающихся переселенцев. Получив устное согласие заинтересованных лиц, Цепков направился в райком партии к товарищу Перепелицыну.

— Товарищ секретарь, мне необходимо получить документ для предъявления в Рыбтрест и Сибторг! — торжественно объявил Цепков, пожимая руку Перепелицыну.

— Это для какой цели, позвольте узнать? — подозрительно вежливо ответил секретарь райкома.

— Директора Рыбтреста и Сибторга обещали выдать мне под ваше поручительство необходимое обмундирование для нуждающихся переселенцев. На первое время их нужно одеть! Они едут в том, в чём их забрали на улице.

— Не только одеть, но ещё обуть! — осклабился секретарь райкома, потирая правую руку, словно собирался ударить Цепкова.

— Да, и обуть надо. Многие разуты и раздеты. Их брали прямо на улицах, на вокзалах, на узловых станциях. В чём шли, ехали, в том и забрали. В чём же они ходить будут? У нас север, а не юг! Кругом тайга.

Товарищ Перепелицын отошёл к окну, обдумывая ответ Цепкову. Приподняв маркизу из плотной ткани, долго всматривался в пыльную улицу. Голые деревья, никакой зелени. Сегодня хороший день, солнечный, как летом. На календаре май месяц, а жара, как в июле.

— Я в курсе, что у нас не юга, — желчно сказал товарищ Перепелицын, — и я в курсе, что у нас север! Но я не позволю тратить народные средства на социально-вредный элемент. Не для того его везут к нам, чтобы мы здесь их обували-одевали и нянчились с ним! Партия и правительство избавляются от спецконтингента в центре, а мы тут разводим турусы на колёсах. Да, мы должны выполнить постановление партии и правительства и выделить средства на одежду, но такую одежду, чтобы уголовный элемент мёрз в этой одежде. Не для того партия и правительство отправляет деклассированных к нам, чтобы мы их наряжали на народные деньги. А вы, товарищ Цепков, сделайте так, чтобы они и одеты были, но и без излишеств, чтобы голод и холод подгоняли их в работе, а не нежили. Партия и правительство присылает их, чтобы спецконтингент работал на пользу советского народа, и вы должны помнить это, товарищ Цепков!

— Что ж, по-вашему, получается, товарищ Перепелицын, что я их заморить должен!

— Заморить не заморить, но и на поводу у них не идти. Выполняйте поручение окружкома, товарищ Цепков!

Уже на улице комендант понял, что спецодежду ему не выдадут. Сибторг и Рыбтрест не наделены полномочиями, чтобы выдавать казённое имущество под честное слово коменданта. Они могут выполнить указание секретаря райкома, но оно должно быть письменное, заверенное гербовой печатью.

— Товарищ комендант, подождите!

Цепков оглянулся. Из райкома выскочил шустрый парнишка, помощник секретаря райкома.

— Вам телеграмма, распишитесь!

Цепков прочитал шифрограмму и похолодел. Баржи остановились между рекой Паней и Верх-Вартовской пристанью. Колубаев придержал ход и ждёт дальнейших указаний. Комендант Цепков бросился к катеру. Вскоре моторка вспенила полноводные обские просторы. Цепков спешил навстречу каравану.

Колубаев не спешил выводить людей на остров, что-то останавливало его. Назино — необитаемый, заросший буреломом, совершенно дикий остров, названный по наименованию посёлка Назино. В этот день, несмотря на хорошую и ясную погоду, остров выглядел негостеприимно. Колубаев чертыхнулся и посмотрел на Цепкова.

— Выводи! — Тот взмахнул рукой, как маршальским жезлом. — Пусть пасутся!

— Да куда же…. Тут даже шалаш не построишь, не то, что барак.

Цепков усмехнулся. Он-то понимает, что к чему. Товарищ Перепелицын доходчиво объяснил политику партии и правительства, этих людей отправили не в санаторий, а в ссылку, в спецпоселения, значит, было за что ссылать. Пусть терпят. Колубаев прошёлся по песчаному берегу и остановился. Через несколько шагов начинались густые заросли кустарника, за ним высился девственный лес, а справа зияло непролазное болото. За спиной ядрёно матерился Цепков. Колубаев поморщился, сплюнул, подумал о том, что его уже ждут в Александровском Торгсине, и тоже взмахнул рукой.

Выгрузка спецпереселенцев началась. Сначала стали выносить умерших. Весёлый майский денёк выдался на редкость погожим. На чистом и прозрачном небе сияло ослепительное солнце. Те, кто вышел из трюмов первым, ослепли от дневного света, умершие скользили и выпадали из ослабевших рук. Их складывали на песке перед кустарником. Колубаев принялся считать, сбился, сплюнул и махнул рукой, мол, потом сосчитаем. Цепков раздражённо посматривал на карманные часы, крутил цепочку, засовывал её в нагрудный карман гимнастёрки, снова вытаскивал, видимо, куда-то спешил. После умерших стали выгружать мужчин. Некоторые бросились в воду, спеша смыть с себя накопившийся слой пота и грязи. Свалка у трапов превратилась в кутерьму. Кто-то кричал, кто-то рассматривал трупы, кто-то купался, громко фыркая. Последним выкатился Мизгирь, обороняемый со всех сторон бессменной свитой. Группа верховодов бросилась к начальству, интуитивно выбрав Цепкова. Уголовники поняли, что перешли из одних рук в другие, и, вероятнее всего, эти другие руки будут более хваткими. Цепков хмуро взглянул на Мизгиря, измерил его взглядом и молча кивнул, мол, сойдёмся.

После выгрузки мужской половины переселенцев принялись за женскую. Сразу стало понятно, что женщин больше, чем мужчин, и гораздо больше, чем указано в отчётах. Цепков пытался сверить бумажки, что-то сравнивал, но понял, что бесполезно, и стал ждать окончания выгрузки. Женщины сходили с трапа смелее, чем мужчины, многие бросились в реку, смывая налипшую за месяц грязь. Цепков махнул рукой и два охранника сбросили с подошедшего паузка мешки с мукой. Дальше началось нечто невообразимое. Люди, забыв обо всём, бросились к мешкам и, разрывая узлы зубами и ногтями, совали в рот муку, при этом задыхались и сгибались в удушье. Кашель, чиханье, крики, стоны и мольбы наполнили прежде необитаемый остров. На крики слетелись птицы и тоже устроили дикий грай. Цепков схватился за голову. Охранники выстрелили в воздух, но никто не услышал выстрелов. Люди задыхались от удушья, заглушая птичий гомон кашлем и криком.

В это время зашевелились умершие. Цепков оцепенел. Он видел, как охранники пересчитывали умерших и складывали их штабелями. Все они были мертвы, о чём лекпом составил акт, мол, спецпереселенцы в количестве семидесяти восьми человек умерли от поноса. И вдруг умершие ожили. Трупы поднимали головы и прислушивались к шуму, стараясь понять, где они находятся, на том или этом свете. Некоторые догадались, что всё-таки на этом, и стали приподниматься. Цепкова затошнило, а Колубаев прыгнул на трап и скрылся на катере. Там он приложился к фляжке и одним махом влил в себя почти пол-литра чистого спирта. Затем отёр усы и долго тряс головой, стараясь забыть страшное зрелище. Прибежавший матрос вылил на Колубаева ведро воды, и только после этого помощник коменданта пришёл в себя.

А на берегу, у мешков с мукой, тем временем продолжалась свалка. Люди бились до смерти, сражаясь за пригоршню муки. Так как ни у кого не было ни чашки, ни кружки, то муку цепляли руками, хватали ртом, рассыпали в воздухе, а те, кто успел схватить в обе руки, бежали к реке, чтобы смочить сухой порошок. Мука в реке растекалась мутной слизью. Колубаев смотрел на людскую свалку с катера, спуститься вниз он не мог по причине сильного опьянения. Матрос держал его за ремень, не давая упасть на палубу. Цепков ухмыльнулся, подмигнул охранникам и щукой сиганул к катеру, обогнув гору из мешков и дикое побоище. Пока охранники крутили головами, Цепков умчался вниз по реке, а следом за ним отбыл катер с Колубаевым. Люди продолжали биться за горсть муки, давя друг друга и хватая за горло любого, кто оказывался рядом. Хищные птицы, потревоженные людским гомоном, кружили над островом в ожидании большого пиршества. Короткие загнутые клювы издавали лающее «Кра-кра-кра». И это зловещее «кра» перекликалось с людскими воплями, образуя общий хор вселенского отчаяния.

Галина с трудом тащила на себе ослабевшую, но ещё живую Рахиму. Ноги скользили по мокрому трапу. Шедшая сзади Роза, держала Рахиму за ноги. Они шли последними. Галина надеялась, что им достанется муки, но у мешков началась настоящая схватка. Посадив Рахиму на песок, Галина бросилась к охранникам, те кивнули ей, хватай, если сможешь что отхватить. Галина подкралась сзади, где было меньше дерущихся людей, и набрала в платок целую порцию муки, затем подошла к реке и смочила водой. Пальцами вымешала тесто, посматривая на толпу, рассчитывая, что кто-нибудь одумается и разожжёт костёр.

Первым опомнился охранник. Сплюнув в сторону сплетённых тел, он отошёл в сторону и развёл огонь. Повеяло дымом, в пламени весело потрескивали сухие прутья. К костру стали приближаться люди, протягивая онемевшие от холода руки. Одурев от долгого пребывания в тесном трюме без воздуха и пищи, а зачастую и без воды, люди, сойдя на остров, словно сошли с ума, но, увидев костёр, опомнились и потянулись к теплу. На острове было холодно, несмотря на пылающее солнце, пронзительно дул сквозной ветер, и вскоре всех зазнобило. Трясущиеся руки и озлобленные глаза окружили кострище. Галина поняла, что с тестом лучше подождать, пока у людей не пройдёт первый морок от осознания, что их выгрузили на необжитое место, где никаких условий для жизни. Здесь негде спать и нечего есть, и это не только конец мучительного путешествия, это конец всему. Внизу нет жизни, а наверху одни орланы, издающие зловещие звуки.

Вскоре развели ещё один костёр, и Галина переместилась к нему, подсунув под горячие угли кусок теста. Пока охранники разбираются с переселенцами, в сотый раз пересчитывают их, распределяют муку и раздают вёдра, тесто превратится в съедобную пищу. Те, кто попытался насытиться сухой мукой, корчились от смертельных судорог. Единственный фельдшер, которого охранники называли лекпомом, бегал от одной группы к другой, но помочь ничем не мог. Лекарств не было. Бесполезная аптечка болталась у него на поясе, всё, что там было, давно опустело. Люди, искупавшиеся в реке, мёрзли и тянулись к кострам, но согреться не могли, с севера подул ещё более студёный ветер. Арктический холод окутал остров. Охранники выстроились вдоль берега и передёрнули затворы, что означало: первый, кто бросится в реку, будет безжалостно застрелен. В охране произошла рокировка. Пятеро собрались вернуться в посёлок, шестеро должны были караулить остров. Один катер уволок пустую баржу в комендатуру, затем вернулся и оттащил вторую баржу подальше от острова. У берега покачивались две лодки и паузок. Уголовники со скучающим видом посматривали на берег, рассчитывая, что охранники возьмут их с собой в посёлок, но те и не думали этого делать.

У охранников были другие виды на команду Мизгиря. Они собирались переложить ответственность за сохранность переселенцев на уголовников. Мизгирь о чём-то пошептался со старшим конвойным и на какое-то время присмирел. За примерную службу Мизгирю пообещали скостить срок. Один день на острове приравнивался к трём, тут было о чём задуматься.

Оставшиеся в живых люди бродили по острову в поисках удобного места для ночлега, но везде было сыро, вода с острова только что ушла, от земли несло могильным холодом. Мужчины покрепче отправились за хворостом и прутьями, чтобы устроить шалаши, но у них не было ни топоров, ни ножей, пришлось рвать ветки с деревьев голыми руками. К вечеру совсем похолодало. Охранники ёжились, зябли, кутались в шинели, мечтая о ночлеге на паузке, а когда костров стало больше, уплыли на лодках, оставив на острове почти шесть тысяч голодных и раздетых людей. Старшим над ними назначили Мизгиря с его приспешниками. Шестеро охранников торчали на паузке, позвякивая ружьями.

К ночи пошёл густой снег. Орланы перестали кричать, перелетев на северную часть острова. Белохвостые птицы любят тишину, им не нравится, когда люди их беспокоят. Белоснежные хлопья медленно покрывали остров вместе с людьми. Вместе со снегом стихли крики и стоны. В поезде и на баржах было страшно, но оставалась надежда, что кто-нибудь их выручит и когда-нибудь всех привезут в нормальную жизнь, но на острове люди поняли, что жизнь закончилась. Именно здесь суждено всем умереть медленной и мучительной смертью от голода и холода. Не было больше надежды на лучшую жизнь. Она умерла. Необитаемый остров оказался могилой без креста.

Ушлый китаец носился по острову в поисках съестного, но ничего не нашёл. Снег растаял, оставив после себя лужи и проледи. Шалаши, устроенные неумелыми руками, разъехались в разные стороны, голые прутья устрашающе торчали, пугая людей и особенно детей. При пересчёте переселенцев после выгрузки выяснилось, что на острове много детей подросткового возраста. Здесь были десятилетние и четырнадцатилетние, задержанные сотрудниками органов во время облав. Никто из них не был беспризорником, у многих были живы родители, некоторых опекали родственники. Дети были растеряны. Оглушённые переселением на север, лишённые родительской опеки, подростки бродили по острову, не понимая, где находятся. Китаец цокал, покачивал головой, но подростки не заинтересовали его. Китаец по-заячьи попрыгал на мокрой земле и пристал к группе угрюмых мужчин, которые всю дорогу держались вместе. Бывшие дворяне, чиновники, инженеры, учителя. Многие из них до революции жили обеспеченно, у них виднелись зубные протезы из золота. Китаец долго тёрся среди представителей бывших, внимательно присматриваясь к каждому, затем помчался к Мизгирю докладывать о результатах разведки.

Их было много, «бывших» людей. Ветер истории отнял у них всё. Когда-то каждый из «бывших» имел семью, дом, постоянный источник дохода, все они соблюдали нравственные законы, к тому же привыкли жить на широкую ногу. После прихода к власти пролетариата «бывшие» утратили всё или почти всё. Прежняя жизнь и идеалы утратили значение. Некоторым повезло — они устроились во вновь созданные конторы, где благодаря образованию, полученному при царском режиме, получили смехотворные должности. Они работали, получали жалованье, но документов им не дали потому, что до революции они служили империи. Многим выдали справки, но в выдаче паспортов отказали. Какое-то время их держали в конторах без документов, но в процессе всеобщей паспортизации все «бывшие» попали в списки социально-вредных элементов.

Эта группа была самой многочисленной на переселении и выглядела вполне пристойно. Все мужчины были одеты в добротную одежду хорошего покроя, многие в шляпах и гетрах, на ногах кожаная обувь. И хотя вещи были основательно поношены, извалялись в долгой дороге, но имели огромную ценность. В Стране Советов давно ничего не шили и не выпускали, кустарная промышленность не справлялась с обеспечением нужд населения. Другая часть переселенцев состояла из беглых крестьян, бывших раскулаченных, их членов семей, и все они были одеты в драные полушубки с вывалившимися наружу клоками овчины, на ногах у всех лапти и башмаки, выношенные до последней степени, но особенно плохо выглядели женщины, обмотанные старыми платками и шалями, в дырявых юбках. Глядя на эти юбки, можно было составить географическую карту скитаний, на которые обрекла людей советская власть.

Страна безжалостно избавлялась от балласта, от «бывших» людей, от всех, кто не хотел или не мог принять новую действительность. Или, по мнению власть предержащих, не соответствовал ей. Такие люди мешали новой державе. Их нужно было уничтожить, вырвать с корнем, чтобы ни одного ростка не осталось. Пайки и вещевое довольствие не доставались спецпереселенцам. Исполнители правительственных решений щедро тратили продовольствие, выделенное для нужд спецконтингента, на личные прихоти и повышение благосостояния.

Китаец вприпрыжку добежал до Мизгиря и довёл до его сведения все новости, которыми успел разжиться. Главарь с довольной усмешкой покачал головой. Уголовники устроили сходку, на которой едва не поубивали друг друга. Всех мучил голод, а продуктов, кроме промокшей муки, не было. Мешки с мукой пропали. Снег и сырость сгубили единственный продукт, который местные власти завезли на остров. Мокрая жижа текла между пальцев, непригодная ни для какой цели, её нельзя было съесть, из неё невозможно было испечь лепёшку. Шёл третий день обитания на необитаемом острове. Все мёрзли. Какой-то несчастный — никто так и не понял, кто это был, не разглядели в сумерках, — спасаясь от холода, залез в дупло старого дерева, под которым горел костёр. Дерево загорелось. Мужчина изжарился заживо.

Запах горелого мяса долго витал на острове, будоража обоняние изголодавшихся людей, и даже сквозной ветер не мог прогнать его. На четвёртый день у молодой девушки срезали икры на ногах. Она долго кричала от боли, потом затихла. Юркий китаец нашёл её на полянке, на сухом бугорке. Обескровленная девушка тихо застыла, глядя на небо широко открытыми глазами ярко-синего цвета. Китаец отшатнулся и убежал, оставив девушку на пригорке. Утром её уже не было, и никто не понял, куда она исчезла. Мизгирь сыто чавкал и шумно рыгал, переваривая человеческое мясо. С этого дня люди стали бояться друг друга. До сих пор они не ожидали открытой опасности от других, теперь же от каждого можно было получить удар из-за угла. Любого человека могли убить палкой, камнем, куском дерева. Ножей и топоров не было, но могли разорвать руками.

Граница поведения, отличающая человека от животного, была перейдена, подстёгнутая мучительным голодом. Люди обезумели, а что можно ожидать от безумного? Человек больше не был человеком. Основной инстинкт победил чувство разума. Охранники не вмешивались в дела переселенцев, они торчали на паузке, иногда на лодке объезжая территорию по периметру, чтобы ни один социально вредный элемент не смог уплыть с проклятого острова.

Охранники снабдили переселенцев спичками и разрешили жечь костры. Их было несколько, у каждого сидели люди. По-прежнему никто не двигался, не перемещался по острову, люди грелись у костров, не делая попыток обжиться. Переселенцы не могли разговаривать, настолько сильной была усталость, накопившаяся во время долгого пути. Голод, болезни, изматывающий понос превратили людей в безвольных созданий, потерявших смысл существования. Человек стал не нужен самому себе. Главной заботой было перемочь чувство голода, и эта забота отнимала все силы. Смерть превратилась в спасение. Галина, как могла, спасалась от людоедов, пряча Рахиму и Розу от чужих недобрых взглядов. Они старались не смотреть на других поселенцев; все люди на острове казались им чужими.

Рахима никак не могла отыскать своего Ильдара. Вроде и остров небольшой, и переселенцы разместились на узком пятачке — на берегу перед лодками — но муж Рахимы нигде не объявлялся. Женщины боялись подходить к группам спецконтингента, от всех исходила опасность. В поезде ещё были живы интеллигентные люди, выдержанные, стоически переносившие тяготы и унижения, но к концу пути выжили более наглые и циничные, старавшиеся взять в оборот группу из «бывших» людей. Сначала Галина не понимала, почему «бывшие» привлекают внимание уголовников. Ведут себя тихо, муки голода переживают в одиночку, каждый сам по себе. «Бывшие» не кричат, не протестуют, не требуют прокурора. Потом поняла, когда увидела, как уголовники повалили одного почтенного отца семейства и выломали из его рта золотой протез, а затем придушили и сбросили в низину. Там он и лежал, на спине с откинутыми руками, обращаясь к небу широко открытым ртом, словно взывая к самому богу или проклиная его.

Галина охнула и закрыла лицо Розы, чтобы девочка не увидела страшного зрелища. Рахима что-то тихо пробормотала на татарском, низко опустив голову, иногда из-под низко надвинутого платка выглядывали плачущие глаза, наполненные болью. Галина чувствовала свою вину перед ней и ходила вдоль костров, надеясь найти Ильдара-абыя, а когда надежда исчезла, старик сам пришёл, увидев женщин под деревом. Оказалось, он давно искал их, но народу на острове много, а у Ильдара-абыя плохие глаза, старик почти ничего не видел. Рахима расплакалась, обняв мужа, но Ильдар-абый строго прикрикнул на жену, и она мигом успокоилась.

Теперь им было легче, вроде уже не одни, с мужчиной. Галина тайком подходила к мешкам, вылавливала жижу, комкала её, сцеживая воду, затем совала под угли, чтобы испечь подобие лепёшки. Всё это приходилось делать исподтишка, чтобы другие голодные не заметили, как она вытаскивает из костра маленькие кусочки испечённого теста, но спрятаться от хищников не удалось. Однажды Галину подкараулили уголовники и, привязав её к дереву, быстрыми движениями срезали ей груди и икры. Острые лезвия ловко чиркали по телу, словно свежевали барана. Всё случилось неожиданно, Галина едва успела что-то крикнуть, но тут же потеряла сознание. Провисела она недолго, её обнаружила Роза. Заплаканная девочка прибежала к Ильдару-абыю и громко прочирикала что-то на татарском, старик живо поднялся и побежал к перелеску. Там, на молодом и стройном тополе, обвязанная по пояс, свисала с верёвок обескровленная, но ещё живая Галина. Две раны зияли на груди, ноги были залиты кровью.

Старик прокричал что-то, подняв голову и руки к небу, но Рахима схватила его за рукав, и Ильдар-абый успокоился. Развязав верёвки и сняв Галину с дерева, старик уложил её на землю, затем развёл костёр, дождался, когда огонь разойдётся, и куда-то ушёл ненадолго, потом вернулся с ведром, долго накаливал днище, а когда оно стало огненно-красным, быстрым и точным движением приложил к груди Галины, затем таким же образом прижёг раны на ногах. Запах горелого мяса медленно поплыл над островом, но к костру никто не подошёл. Рахима и Роза молча помогали Ильдару-абыю.

Галина не стонала, не кричала, словно уже умерла, но она была жива, в уголках глаз иногда мелькал проблеск живого сознания, при этом она ничего не чувствовала, словно оказалась уже на том свете. Когда все раны были притравлены, Ильдар-абый снял с себя последнюю рубаху и, разорвав её на узкие полосы, туго перетянул грудь и ноги Галины. Ильдар-абый перенёс стоянку на другое место, подальше от любопытных и голодных глаз. Потянулись томительные дни и ночи. Они втроём ухаживали за израненной Галиной, надеясь, что выходят её. Ильдар-абый принёс из леса сухие лесины, устроил что-то вроде помоста, по бокам поставил колья, а наверх бросил сплетённые прутья. Снег сошёл, но холода продолжали держаться. От сырой земли исходил могильный холод, но тепло костра и желание помочь друг другу удерживало этих людей от желания умереть. Ильдар-абый, поняв, что в перелесок никто не придёт, успокоился, сам ходил к мешкам с мукой, набирал полное ведро и кружку, а затем потихоньку, не привлекая внимания, уходил к перелеску. Роза научилась сцеживать воду из промокшей и заплесневелой муки и печь лепёшки. Рахима немного ожила и тоже пекла лепёшки, которые были похожи на каменные катышки, кипятила воду, заваривала берёзовую чагу. Через неделю Галина очнулась. От потери крови голос у неё стал тихим, каким-то прозрачным. Она долго пыталась понять, где находится, потом, осознав, что с нею сталось, заплакала.

— Зачем вы это сделали? — прошептала Галина, глядя сверкающими глазами на Ильдара-абыя и Рахиму-апу. Роза стояла в стороне, боясь пошевелиться. Девочка поняла, что происходит что-то страшное, что-то такое, чего она никогда не поймёт.

— Что, дочка, что мы сделали? — спросил после долгой паузы Ильдар-абый. — Ты была при смерти. Мы спасли тебя.

— Зачем вы это сделали? Зачем спасли меня? Это безбожно! — прозрачный голос обрёл внутреннюю силу, звучал тихо, но проникновенно, так, что у Ильдара-абыя зашевелились остатки волос на голове.

— Дочка, мы хотели тебя спасти, это по-божески. Не ругайся! Тебе нужны силы.

Мужчина слабел на глазах от чувства вины, от безнадёжности, от отчаяния. Рахима-апа прислонилась к нему, пытаясь защитить его от гнева Галины.

— Ваш бог Мизгирь! Ему молитесь! — прокричала Галина что есть мочи и заплакала. Следом за ней разрыдалась Роза, потом Рахима-апа. Ильдар-абый тоже заплакал. Они плакали и чувствовали, как очищаются от гнева и раздражения, от голода и унижений. Первым пришёл в себя Ильдар-абый.

— Дочка, не ругайся, тебе надо жить! Бог дал, бог взял. Ему решать, кому жить на белом свете, а кому умереть. На вот, поешь, Роза лепёшек напекла.

Галина молча отвернулась, тогда Ильдар-абый дал ей воды. Галина оттолкнула кружку, но, взглянув в страдающие подслеповатые глаза Ильдара-абыя, отпила глоток. Раны заживали долго. Галина мучилась от того, что вынуждена принимать помощь от Рахимы и Розы. Они поднимали её, переносили чуть подальше, чтобы она справила нужду, и приносили обратно. За время болезни Галина стала легче птичьего пёрышка. Однажды она почувствовала внутреннее кровотечение, и вначале испугалась, но позже поняла, что это запоздалый выкидыш. Замершая беременность вышла из неё с кровью. Когда Галине стало чуть полегче, она попросила прощения у Ильдара-абыя, но тот отмахнулся, дав понять, что и не таил на неё зла.

Они простили всех. Они уже не ждали перемен. Просто жили. Через три недели холода отступили. Весна взяла своё: распустились почки, зазеленела листва, земля немного подсохла. Лепёшки из прогорклой муки не насыщали желудок, они его обманывали, но чувство голода перестало быть мучительным. Первый шаг Галина сделала, когда увидела, как Рахима-апа ослабела. Тонкие руки не держали даже платок, он падал, а женщина не могла нагнуться, чтобы поднять его. Тогда Галина заставила себя подняться и стала привыкать к новой жизни. Грудь болела, ноги с трудом поворачивались, но ходили, и уже через несколько дней Галина научилась обходиться без посторонней помощи.

Золота всё прибавлялось. Зубные протезы, кольца, перстни, часы с цепочками лежали кучкой и ждали своего часа. Колубаев обещал ему, что возьмёт с собой в Томск и сдаст в пересыльную тюрьму. Мизгирь всеми силами стремился туда, понимая, что власти не отпустят его на волю. А купить хорошие условия на зоне вполне можно. Но Колубаев куда-то пропал. Охранники донесли, что он ещё в посёлке, собирает баржу в дальний путь, чистит, моет, заправляет. Не сам, разумеется, чёрную работу делают матросы, а в помощь им дали ссыльных уголовников. Мизгирь передал через охрану, что у него всё есть, о чём они договаривались с Колубаевым. Охранник ухмыльнулся и ничего не ответил, чем не на шутку насторожил Мизгиря. А вдруг он не так донесёт Колубаеву, скажет не то, а Колубаев ничего и не поймёт? Свою голову не поставишь. Человек человека не слышит, всё о своём думает, и из-за этого не может понять. Мизгирь нахмурился и повернул голову китайца против часовой стрелки.

— Ну, чего, китаёза, приуныл?

— Холнно! — Зябко дёрнул плечом китаец. Он давно натужно и с надрывом кашлял, видимо, простудился во время холодов.

— Тут тебе не озеро Рица, это остров Назино! — пробасил Мизгирь и повернулся боком, демонстрируя крючковатый нос. Китаец вздрогнул. Изредка с северной части острова прилетали орланы с такими же клювами, оглашая реку пронзительным криком.

— Жрать будешь? — спросил Мизгирь, кивая на котелок с мясом. Китаец заколотился в трясучке, замахал кривыми ручками.

— Брезгуешь? А я жру. Помирать не хочется.

Мизгирь припал к котелку и жадно выпил бульон, потом вытащил кусок мяса и долго жевал, наслаждаясь вкусом.

— Человечинка, она сладенькая! — смачно прошамкал Мизгирь и пристально посмотрел на китайца. — А ведь не жилец ты на белом свете, китаёза, не жилец. Кашляешь, чихаешь, кровью харкаешь. Помрёшь скоро!

— Не хоцица, — пробормотал китаец и сморщился, видимо, боялся прокашляться.

— Никому не «хоцица», — передразнил Мизгирь и бросил котелок на землю. Мясо вывалилось и смешалось с глиной. Китаец отвернулся.

— А мы тебя органам сдадим, — ухмыльнулся Мизгирь, — тогда и Колубаев заявится. Он тебя на части покромсает. Острым ножичком. Любит Колубаев прогнуться перед начальством. Согласен, китаёза?

Китаец долго силился понять, о чём говорит Мизгирь, но ничего не понял, лишь утвердительно кивнул головой и по-заячьи сложил худые костистые ручки.

— Согласен, значит! — Мизгирь стукнул воздух крепко сжатым кулаком. — Щас мы доведём до сведения охраны. Пусть вызывают Колубаева. Эй, на палубе! Ходь сюды!

Охрана всполошилась. На острове установился негласный порядок. Переселенцам было запрещено кричать и обращаться к охране, пока их не спросят, но, увидев, что Мизгирь приставил ладони ко рту, выстроив их в виде рупора, нехотя спустили лодку. Двое охранников подошли к Мизгирю и сурово приставили ружья, но он шепнул что-то, они разом присмирели и уселись на лесину. Потом долго разговаривали с Мизгирём наедине, о чём-то шептались, оглядываясь по сторонам, не подслушивает ли кто. Вскоре одна из лодок ушла в посёлок. Повеселевший Мизгирь, отхлебнув добрую порцию самогона, шатался по острову, выбирая себе очередную жертву. На еду выбирали женщин помоложе, вырезая из них, ещё живых и трепещущих, куски мяса из груди и бедёр. Мужчин не трогали.

— В женских титьках жиру много, они самые скусные, — приговаривал Мизгирь, облизывая пальцы после трапезы.

В этот раз Мизгирь присмотрел себе на ужин юную девушку из колхозниц. Всей деревней собрали деньги и отправили Катю в Москву за хлебом, а взяли её на вокзале. Деньги отобрали при задержании. В Москву Катя приехала в летнем платье. В дороге очень нуждалась, но сообразила, что нужно позаботиться о себе. На ноги подобрала опорки с умершего, нашла в вагоне дерюжку, чтобы укрываться в холода, так и дотянула до острова. И теперь не унывала. Симпатичная Катя приглянулась молодому охраннику, он с неё глаз не спускал. Вчера уехал в посёлок, наказал товарищам, чтобы берегли Катю; те посмеялись, но обещали, что будут присматривать за ней. Мизгирь не знал, что охранник присмотрел себе симпатичную девушку, она ему нравилась свежестью и молодостью, несмотря на истощённость. Мизгирь негромко свистнул и указал на девушку. Пёстрый и Комар незаметно подкрались к Кате, схватили и уволокли в густые заросли. Послышался глухой вскрик, и всё стихло. Катю обнаружили через два дня. Вернувшийся ухажёр долго бродил по острову, пока не наткнулся на бездыханное изуродованное тело. Охранник долго смотрел на залитую кровью полянку в зарослях, затем опомнился и закопал Катино тело тут же, в зарослях кустарника. После этого он исчез. Уголовники проговорились, что охранник уволился и уехал из посёлка.

Широко разлившаяся Обь угрожала снести песчаный обрыв, на котором уютно устроился небольшой домик. Хозяин, опасаясь, что река смоет лодку и обласок, подтащил их к самому дому.

— Егор! — воскликнул женский голос, хозяин испуганно оглянулся. Обычно жена не кричит, всегда разговаривает тихим голосом.

— Чевой-то, Зин?

Егор побежал за угол дома, откуда раздался крик. Зина стояла в огороде, держа лопату в вытянутой руке. Вскопанные грядки были истоптаны.

— Смотри, Егор!

За частоколом лежали люди, вспугнутые Зиной, двое парней и девушка, все исхудавшие, в истрёпанной одежде.

— Давай сюды! — сказал Егор и выдернул лопату из рук Зины.

Осторожно ступая по вскопанной земле, подошёл к частоколу. Разглядев лежащих людей, сообразил, что они не представляют опасности, сами напуганы до смерти.

— Чиво разлеглись, а ну, вставай!

Люди послушно поднялись, отряхивая с себя землю.

— Егор, они всю картошку вытаскали из огорода, — пожаловалась Зина, показывая на ямки в земле.

— Откуда явились? — сурово спросил Егор. — Чиво в чужой огород влезли?

— Нам бы хлеба, — заплакала девушка с измученным лицом. — Мы голодные. Дайте хлеба, пожалуйста.

Парни молчали. Всем лет по двадцать с небольшим гаком. Голодные, но безоружные. Эти не людоеды. По всем окрестным деревням и сёлам разнеслась весть, что на острове Назино лютуют людоеды. Они хватают людей и едят заживо. Участковый объехал весь район и строго-настрого приказал местным жителям: мол, кого чужих увидите, всех в органы ведите. Власть о них позаботится. Егор махнул рукой, приглашая незваных гостей в дом.

— Садитесь, — не меняя тона, сказал Егор, налив каждому по миске похлёбки. Семья давно сидела без хлеба, питаясь прошлогодней картошкой да мелкой дичью, попавшей в силки. Птицы были худые, жилистые, весь жир потратили на перелёт. Весной корм из дичи никудышный, одно название, а не пища.

Люди с острова жадно накинулись на еду, захлёбываясь, давясь и кашляя.

— Чиво давитесь? Ещё налью!

Егор поставил чугунок на стол, чтобы люди не боялись, что им не хватит похлёбки. Вошедшая в дом Зина с укором смотрела на мужа. Скоро должны вернуться сын с дочерью, а вся еда ушла на пришлых. Егор старался не замечать укоризненного взгляда жены.

— Давно с голодного острова? — спросил Егор, подливая похлёбки.

— Неделю уже, — сказал самый старший из гостей, светловолосый, со свежим шрамом на щеке. — Ищем железную дорогу. Гудки слышали. Вон там!

Парень махнул в сторону тайги. Егор усмехнулся. Это им от голода дорога мерещится. В той стороне такая глухомань, что ни один опытный охотник до неё не добрался.

— Помогите дойти до дороги, — робко улыбаясь, попросила девушка. — У нас документы есть. Вот, смотрите!

Она вытащила из котомки маленький свёрток с бумажками. Егор обратил внимание на её руки, исцарапанные, в коростах, но нежные, не знающие тяжёлой работы.

— Нас забрали у театра. Мы в театр пошли, а у входа бригадмильцы дежурили, схватили — и в машину. Мы им документы показываем, они нас не слушают. Привезли, в состав посадили, и вот на острове выгрузили. Там страшно, дяденька! Помогите нам.

Девушка заплакала, следом заплакали остальные.

— Мама не знает, где я, она же с ума сходит, — сквозь рыдания проговорила девушка. — Меня Таней звать. Таня Березина. А это Коля и Вася. Мы в техникуме учимся. Помогите нам, пожалуйста!

— Поможем! — коротко бросил Егор и поднялся с лавки, незаметно кивнув Зине. Она мигом исчезла. Егор убрал миски, налил гостям чаю из березовой чаги.

— Пейте, пользительный чай, он силы добавляет.

Егор удивился, что гости пьют чай из стаканов, хотя он подал им блюдечки. Постоял, подумал и расщедрился, вытащив из тайника горстку сахара. Этот тайник придумала Зина, чтобы дети сахар не таскали. Там оставалось немножко, на Троицу. Теперь ничего сладкого в доме нет. Всё на гостей ушло. Люди с острова откусывали по кусочку, наслаждаясь забытым вкусом. Егор подумывал, чем бы ещё угостить, но в это время открылась дверь, и в избу вошёл участковый. Из-за его спины выглядывала Зина.

— Ну чё, мазурики, думаете, обманули советскую власть? — набросился на гостей участковый. Те испуганно вскочили, с недоумением поглядывая на хозяина. Егор отошёл в сторону, чтобы не мешать участковому при исполнении.

— Как же так? Как же вы это? Это же не по-советски, — растерянно пробормотала Таня, обращаясь к Егору, но тот отвёл взгляд, словно что-то в окне увидел.

— Не родился ещё тот человек, который сможет обмануть советскую власть! — торжественно провозгласил участковый и уселся за стол. — Фамилия?

— Березина, — рыдая, прошептала Таня, — только у нас фамилии не записывают. Мы на острове все бесфамильные.

— Оформить надо, — скупо бросил участковый, доставая кожаный планшет. Он долго писал, коверкая фамилии, ломая карандаш, размазывая химическую краску по бумаге. Когда с оформлением было закончено, все четверо направились к машине.

— Повезло нам, Егор, что участковый здесь был. Он к Ворониным приезжал. У них вчера курей украли. Уголовники с острова. Две несушки были, и тех теперь нету. Воронина нам яйцо давала для Мишки, а теперь кончилось яйцо. Совсем без ничего остались. А чо, ты им сахар скормил, чо ли? — Зина набросилась на Егора чуть не с кулаками. — А чем мы Троицу будем праздновать?

— Не ори, Зина, перетерпим. Скоро ягода пойдёт, птица потяжелеет. Проживём!

Зина успокоилась и пошла в огород, мысленно проклиная мазуриков с голодного острова.

Участковый привёз беглецов в Александрово и посадил в карцер, а на следующий день их на лодке отвезли на остров. Документы участковый отобрал и положил в сейф.

Колубаев лежал на кровати в доме для приезжих. Небольшой деревянный дом с рядом комнат, отхожим местом во дворе, плитой в конце коридора радовал чистотой и опрятностью. За домом следила местная жительница хантыйка Настасья. Поначалу Колубаев задирал хантыйку, потом она ему надоела. В посёлке делать нечего, никаких развлечений, сплошная скукота. День за днём слал Колубаев телеграммы в Томск, но в ответ ничего не получал. Периодически Колубаев вскакивал с постели, приоткрывая дверь, ему всё казалось, что стучится нарочный или почтальон, но в коридорчике было пусто, только Настасья дремала в углу на диванчике.

— Эй, узкоплёнка! — рявкал Колубаев, хантыйка пугалась, вздрагивала, чем доставляла временную радость беспокойному постояльцу.

В дверь постучали. Колубаев приоткрыл правый глаз, неужели опять показалось? Постучали чуть громче. Не показалось.

— Входите!

Колубаев вскочил и одёрнул гимнастёрку, вдруг кто из районного начальства пожаловал? В дверь заглянул охранник с острова Назино.

— Товарищ Колубаев, разрешите?

— Да входи ты! — Рубанул воздух Колубаев, не скрывая разочарования. Сейчас охранник начнёт жаловаться на тяжёлые условия труда, надеясь, что жалобы услышат в Томске, в самом управлении лагерей. Не услышат. Колубаев не допустит. С этими мыслями помощник коменданта грузно обрушился на стул.

— Товарищ Колубаев, тут такое дело, — прошептал охранник, оглядываясь на закрытую дверь.

— Там никого, одна хантыйка, так она по-русски ни бельмеса, — скупо бросил Колубаев, искоса изучая охранника. Ничего примечательного, рябое лицо, оспины щедро засыпали грудь и шею, задранный нос, редкие соломенные волосы, ружьё за плечом. Гимнастёрка не стирана месяца два. Колубаев потянул носом и чихнул.

— Меня Мизгирь послал, он на острове контрреволюцию поймал!

Конвойный с торжествующим видом перекинул ружьё на левое плечо.

— Поймал, говоришь? На острове, в Назино? Да какая там контрреволюция, — пробурчал Колубаев, покусывая нижнюю губу. — Ну, ладно, рассказывай!

— Там, на острове, товарищ Колубаев, китаец из уголовного элемента чистую контрреволюцию развёл.

— Да ну! — не поверил Колубаев и махнул рукой, мол, будет байки травить.

— Точно, товарищ Колубаев! В поезде сказал, и Мизгирь может подтвердить, что «коммунары — это хорошо, а коммунизм хреново!» Вот!

— Да ты что! Это же точно контрреволюция в чистом виде, — согласился Колубаев, поглаживая больное колено, простреленное в боях за освобождение Алтайского края от колчаковской своры.

— Вот-вот, и я то же самое говорю! — Конвойный гневно пристукнул прикладом об пол.

— Тихо ты! — прикрикнул Колубаев и крикнул, приоткрыв дверь: — Настасья, принеси-ка самовар да поисть собери!

В комнате с голыми стенами, кроме кровати с байковым одеялом, стола, да двух кривоногих стульев, не было ничего — ни коврика на полу, ни занавесок на окнах. Вскоре Настасья притащила пыхтящий самовар и сама пыхтела, как паровоз, со свистом и бульканьем, потом натаскала тарелок с рыбой, солониной, хлебом. Колубаев подумал и вытащил из-под кровати бутыль с самогоном.

— Пей, охрана!

Забулькала ядрёная жидкость, в комнате запахло вяленой рыбой, копчёным мясом и луком. Напились быстро, и часа не прошло. Конвойный хлюпал носом, тыкая пальцем в тарелки, выбирая закуску повкуснее.

— Ты, охрана, забудь, с чем приходил. — Колубаев взял палец конвойного и ткнул в тарелку с мясом. — Из головы выбрось. А то пожалеешь.

— Пожалею, — согласился конвойный, — там это, товарищ Колубаев, там людей на острове жрут. Баб, девок режут, как баранов.

— Не может быть! — Колубаева перекосило, затрясло, трясущимися руками отодвинув тарелку с мясом, он вскочил со стула, закрыл дверь и ключ в замке повернул.

— Точно, товарищ Колубаев! Жрут девок. Голодуют люди.

Конвойный жадно припал к тарелке с мясом. Колубаев сжал голову руками. За такое дело можно под расстрел пойти, скажут, привёз баржу, выгрузил народ, а людишек пожрали. Колубаев долго тискал голову, стараясь выжать из неё хоть какой-нибудь выход, он очнулся от сильного храпа. Конвойный уснул за столом, подложив обе руки под помятое лицо. Ружьё прислонил к стулу.

— Охрана! Оставить!

Охранник вскочил, руки прижал, при этом опрокинув стул, ружьё грохнулось на пол.

— Возьми с собой, на дорожку. — Колубаев протянул котомку с едой. — Будешь молчать, помощником возьму!

— Слушаюсь, товарищ Колубаев!

Охранник пошатнулся, но удержался, повернув кругом, строевым шагом направился к выходу. Так же протопал по коридору, так же прошагал мимо окна. А Колубаев, очистив стол, закрыл дверь на ключ и уселся писать очередную телеграмму.

Утро выдалось ясное, почти летнее. Конец мая за окном, а солнце печёт, как в июле. Северная погода переменчива, то холодом подует, то жарой разморит. Колубаев посмотрел на карманные часы с золотой цепочкой: уже шесть, пора вставать. Часы придавали Колубаеву уверенность, он с детства мечтал о таких. Чтобы и с цепочкой, и с многозначительным щелчком, и с серебряным звоном. Мечта детства сбылась.

Колубаев ещё раз щёлкнул крышкой часов и задумался. Давно пора возвращаться в Томск. Секретное донесение, поданное им в ОГПУ, оказалось ко времени. Сработало, как часы. Мигом откликнулся затаившийся Кузнецов, кругами забегало местное начальство. Китайца-контрреволюционера забрали сразу, а заодно выявили все недостатки на острове. Мизгирь отдал всё золото, что добыл на острове, но об этом никто не знает. Теперь в Назино работает районная комиссия, партработники выявляют недоработки, вылавливая социально вредный элемент. За добросовестную работу Кузнецов обещал наградить Колубаева орденом. Осталось попрощаться с Цепковым и можно поворачивать баржи на Томск. Катера проверены и заправлены, стоят на парах. Баржи вымыты, очищены, щедро политы карболкой во избежание эпидемии сыпного тифа. Лекпомы выявили в Назино несколько тифозных вспышек.

Послышался стук в дверь, и на пороге возник комендант Цепков.

— Что ж ты, товарищ Колубаев, своих сдаёшь? Ты мне кого привёз? Тифозных больных, разутых, раздетых, а я отвечай теперь за них? Со счёту все сбились, не могут докопаться, сколько ты вывез из Томска: ни списков, ни формуляров, ни журналов учёта, ничего! А какие есть списки, то все перепутаны, в одном столько, в другом ни сколько. А сам на меня стучишь?

Колубаев отступил на шаг от разъярённого коменданта. Цепков был сам не свой от ярости. Его разоблачили на служебном совещании в районе, обязав в срочном порядке устранить недостатки в работе по созданию спецпоселения на острове Назино. Взбесишься тут!

— Ты, товарищ Цепков, не кипятись! Тут такое дело: я привёз, а ты должен обеспечивать людей всем необходимым!

— А ты, товарищ Колубаев, должен был снабдить людей необходимым ещё на месте погрузки в пересыльной комендатуре! Ты на меня не вали всю беду. Она и без тебя свалится.

— Уже свалилась, товарищ Цепков! Уже. Ты бы успокоился, что ли? Выпить хочешь? У меня самогонка осталась.

— Да ну тебя, — отмахнулся Цепков, — а где? Где самогонка-то?

— Да вон, на столе, — кивнул Колубаев. — Выпей, оно и полегчает.

Забулькала жидкость, Цепков выпил махом, не моргнув, не охнув, словно сладким морсом угостился. Колубаеву не предложил составить компанию, а тот и рад: не до пьянства сейчас.

— Товарищ Цепков, а ты хорошо знаком с председателем Торгсина?

— А к чему ты клонишь, товарищ Колубаев? Зачем тебе председатель Торгсина?

— Да вот часы хочу сдать, — завертелся Колубаев, вытаскивая из кармана цепочку.

— А-а, понятно, у Лукоморья дуб срубили, златую цепь в Торгсин снесли, кха-кха, — хрипло прокаркал Цепков, изображая веселье. — Там всё есть — кофе, какао, примусы, ликёры разные. За золото и пушнину меняют. Ты им мех, они тебе пачку какао. Ты им часы, они тебе примус! Такой вот у нас Торгсин. Будешь на примусе какаву варить. Председателем там латыш. Приезжий, из Томска. Его ещё до революции туда сослали, вот он и прижился в Сибири. Хочешь познакомлю? Отличный мужик!

— Отличный, говоришь? Ну, подумаю, — снова завертелся Колубаев. Ему и хотелось познакомиться с латышом, и в то же время боязно, как бы чего не вышло. И без того беда пришла в Александрово. Сейчас как зачастят комиссии из Томска, всем достанется на орехи. Вдруг Мизгирь проговорится?

— Ну, ладно, я пошёл, — заторопился Цепков, — меня сегодня опять будут прорабатывать на совещании. Ты когда отплываешь?

— Жду команды, как только, так мигом до дому!

Они пожали руки, крепко, по-мужски, словно проверяли один другого на прочность. Проверку выдержали. Оба остались довольны друг другом. На выходе Цепков оглянулся. В конце коридора на убогом диванчике дремала Настасья. Хантыйка изобразила руками какой-то знак, и Цепков кивнул ей: мол, понял, потом расскажешь.

Совещание назначили на два часа ночи. В райкоме было темно, только в кабинете товарища Перепелицына уныло светилась куцая лампочка. С электричеством в посёлке были перебои. Товарищи сидели по бокам, уступив место в центре коменданту острова Цепкову.

— Товарищ Цепков, каким образом собираетесь устранять недостатки? — подавив зевоту, спросил товарищ Перепелицын.

— Нет никаких недостатков, товарищ секретарь районного комитета! Нету! Сегодня заказал печи в посёлке, сделают. Одежду дали, летнее обмундирование, взял. Завтра отвезу на остров.

— Кто согласился выпекать хлеб? — раздался голос из темноты, но Цепков понял, что спрашивает заместитель секретаря Власов. «Ишь, любопытный какой выискался», — подумал Цепков.

— Никто не согласился, товарищ Власов, никто! Всем надоел уголовный элемент, ещё хлеб для него выпекать. Ведь почти все домохозяйства обнесли эти уголовники. У кого лодку украли, у кого вилы и топоры. Никто не хочет помогать им. Вот завтра начну уговаривать, может, кто и согласится.

— Надо жёстче, товарищ Цепков, жёстче с народом! Слишком мягко вы с ним разговариваете.

— Как могу, так и разговариваю, — огрызнулся Цепков, но тут же сбавил тон: — Там комсомольцы вооружились, ходят, выискивают беглых. Как бы беды не вышло, товарищ Власов!

— Это я дал указание секретарю комсомольской организации вооружиться. Нам нужна боевая группа для безопасности населения.

Власов воодушевился и приготовился к долгой речи, но товарищ Перепелицын, посмотрев тайком на часы, оборвал его:

— Пора заканчивать! Под протоколом подпишитесь, товарищи!

Долго толкались у стола, отпихивая друг друга, стремясь быстрее поставить подпись. Злосчастный протокол толком никто не прочитал. И Цепков не стал читать. Ему было некогда, он ещё хотел забежать к Настасье. Уже в дверях Цепкова настиг Перепелицын и схватил за ремень.

— Ты там не перестарайся, Цепков! Помнишь, о чём я тебе говорил?

— Помню, товарищ секретарь районного комитета! Чего же не помнить-то? Всё будет сделано, как требуют партия и правительство!

Товарищ Перепелицын нехотя отпустил ремень, видимо, сомневаясь в способностях Цепкова, но тот помахал поднятым вверх кулаком.

Дойдя до гостиницы, Цепков заглянул в окно комнаты, где ночевал Колубаев. В комнате никого не было. Цепков обогнул дом и ворвался к Настасье.

— Эй, как там тебя, где приезжий?

— Настасья я, — пробормотала хантыйка, не понимая со сна, чего от неё хочет Цепков, потом вспомнила и оживилась. — У приезжего я видел много-много золота! Целая гора!

— А-а, Настасья, молодец, так, и где он?

— Где-то там, шляется, с торгсиновскими загулял, пьёт много он, вот, — быстро проговорив это, хантыйка забилась в диванчик. Не иначе, считая, что и так проявила бдительность, выполнила свой долг перед родиной. Настасья по-русски говорила плохо, путалась в словах, половину из того, что она сказала, Цепков сам додумал.

— А золото у него откуда? Нет у ссыльных золота и не было. Я сам видел. — Покачался на пятках Цепков. — Переселенцы все разуты-раздеты, откуда у них золото? Тебе не показалось? Какого золота у него много?

— Шжубов, — прошамкала Настасья, кутаясь в суконную кацавейку.

— Чего? Что ты там бормочешь?

— Шжубов, жубы у них золотые были, мы видели, мы там полберы резали недалёко.

— А что это такое — полберы? — раздумчиво спросил Цепков, продолжая качаться на пятках.

— Кора на тополях. На поплавки люди берут. На рыбалку потом едут.

— А-а, понял, Настасья! А ты сама видела это золото?

— Сама, ага, убиралась у него, гляжу, а у него жубов-то, жубов! Целая наволоцка.

— Наволоцка, говоришь?

Хантыйка уснула, измученная за день сбором полберов и уборкой дома приезжих. Цепков ещё покачался, подумал, затем резко повернулся, дёрнул ручку двери комнаты, в которой остановился Колубаев. Закрыто. Подёргал, побежал к окну, заглянул в комнату. Пусто. Никакой наволочки с горой золота не видно. Северная ночь осветила все углы и даже пол под кроватью. Пусто. Золота в комнате не было. Цепков огорчённо покачал головой: ничего не поделаешь, придётся переться в Торгсин.

Они встретились с Колубаевым на узкой тропинке между палисадниками. Голые ветки, слегка опушённые распустившимися листочками, торчали во все стороны, создавая причудливый мир в сиянии северной ночи. Но этим двоим было не до окружающей красоты.

— А-а, товарищ Колубаев, вы в дом для приезжих?

Колубаев вздрогнул, он явно не ожидал встречи с комендантом. От начальника каравана на всю улицу несло перегаром и жирной едой, он весь лоснился от пота.

— А-а, товарищ Цепков, а вы с совещания? — вопросом на вопрос ответил Колубаев.

— Да, только что закончилось, — невольно вздохнул Цепков.

— Сильно били? — В голосе Колубаева прозвучало сочувствие. Цепков хмыкнул: знаем мы ваше сочувствие.

— Да так, по головке не гладили, конешна, — сознался Цепков и вдруг взял Колубаева за грудки. — Куда золото затырил?

— Какое золото, ты чего, комендант? Пойди, проспись!

Колубаев стряхнул с себя цепковские руки и смачно выматерился.

— Наберут же в органы шалупонь всякую! Дай пройти!

Колубаев оттолкнул коменданта и двинулся дальше, но, что-то вспомнив, остановился.

— Комендант, можно я с собой Мизгиря заберу, а? Всё равно у тебя люди дохнут, как скот. И ещё охранник там есть. Шустрый такой. Чо ему на острове делать? Отдай мне людей, а?

— Утром за тобой придут, Колубаев! — бросил Цепков и направился в местное ОГПУ. Его трясло от наглости собеседника. Комендант знал, что гэпэушники встретят его, как надо, уже заждались. Они любят такие новости.

— Утром, говоришь? Ну да, ну да, — пробормотал Колубаев и бросился в дом приезжих. Приподняв половицу, вытащил наволочку с обломками зубных протезов, бросил на кровать. Растолкал Настасью, приказал вскипятить чаю, а сам принялся сочинять телеграмму Кузнецову, часто посматривая на часы.

«В нашем деле как, кто первым придёт, тот и на коне!» — думал Колубаев и все строчил пером по расползающейся бумаге. Мизгиря терять, конечно, жалко — пригодился бы ещё, но Цепков заупрямился, теперь жди от него неприятностей.

Колубаев заклеил конверт и отдал Настасье:

— Дуй до райкома. Отдай конверт и молча домой. Ничего там не говори, а то заметут!

Хантыйка послушно кивала, поглядывая на наволочку на кровати. Как только она ушла, Колубаев выскочил за дверь.

Вскоре катера потащили пустые баржи по Оби. Кузнецов сообщил в последней телеграмме, что в Томскую пересыльную комендатуру доставили новые партии переселенцев. «Пустые баржи легче тащить, быстро доберусь!», — размышлял повеселевший Колубаев. Комендант взглянул на часы, стрелки показывали три. Северное утро из бледного медленно превращалось в розовое, погода обещала быть ясной.

Настасья срезала нарост на дереве и тихо всплеснула руками. На поляне сидели люди и смотрели на неё, провожая взглядами каждое движение. Она уже слышала, что на острове завелись людоеды, поэтому, все жители посёлка боялись ходить в лес. Хантыйка провела тупой стороной ножа по лицу, и люди на полянке вздрогнули. Настасья успокоилась. Пришлые люди боятся ножа, это не людоеды, а обычные, как все люди, мужчина, женщина и подросток. Наверное, сбежали с острова. Истощённые, исхудавшие, лица у всех вытянутые, как у лесины. Хантыйка потихоньку сползла вниз, надеясь уползти от беглецов подальше, но женщина на полянке, увидев, что Настасья испугалась и собирается уйти, окликнула её: «Не бойся, мы злого тебе не сделаем! Дай нам хлебушка, исть хочется!» Настасья улюлюкнула по-хантыйски, подзывая отца. Всем жителям посёлка и окружных деревень запретили любое общение с беглыми переселенцами, больше всего запрет касался пропитания. Категорически запрещалось кормить хлебом или ещё чем-нибудь любого, кто покажется сомнительным. Настасья пожалела мальчика. Голодный, заморенный, несчастный подросток смотрел на неё умоляющими глазами. По его высохшему лицу текли слёзы.

Отец Настасьи не понимал по-русски ни слова, пока она ему объясняла, что к чему, он совсем запутался. Потом махнул рукой и пошёл избавлять деревья от наростов, предоставив Настасье самой решать проблему милосердия. В лодке лежал запас еды на день, немного хлеба, вяленой рыбы и целое сито варёной прошлогодней картошки. Настасья кивком пригласила беглецов в лодку, там знаками указала, чтобы они спрятались, и лишь после того, как они легли на дно, сунула в руки еду. Беглецы жадно ели, давились, подбирали крошки, заливая голодной слюной дно лодки. Настасья отвернулась, пытаясь сообразить, что делать дальше. Надо везти людей в посёлок, но как им объяснить? Они не понимают по-хантыйски, а она плохо говорит по-русски. Немного слов знает, но их не достаточно, чтобы объяснить людям, куда нужно ехать. Вернулся отец с полной котомкой древесной чаги, уселся в лодку и взялся за вёсла. Они ни о чём не говорили, само собой всё уладилось. Беглецы заблудились в тайге. Если их оставить, они пропадут. А в посёлке разберутся. Настасья вздохнула, вспомнив, что надо убраться в доме для приезжих. Там сегодня полно командированных из Томска. Беглецов привезли и сдали в отдел милиции, туда всех чужих сдавали. Участковый уполномоченный обрадовался, увидев Настасью с беглецами.

— А-а, это ты, Настасья! Что, беглых переселенцев привела? Где ты их нашла? За речкой Паней небось? Они все туда бегут почему-то.

Участковый завозился в столе, отыскивая чистый лист бумаги, а Настасья подумала, что самая лёгкая дорога ведёт к речке Пане. Переселенцы не знают, что за речкой начинается самая настоящая погибель. Кто перейдёт речку, обратно уже не возвращается. За Паней сплошные болота, трясина к себе тянет. Только ханты знают дорогу в те края, и то незримую черту не переходят, опасаясь, что не найдут обратной дороги.

— Ты иди-иди, Настасья, тебя в доме приезжих ждут. Там много народу понаехало. А я тут людей оформлю и потом на остров отправлю!

И таким тоном он сказал «людей оформлю», что у Настасьи защемило сердце. Она схватилась левой рукой за грудь и побежала в гостиницу. Жалко было парнишку. Тщедушный, худенький, а реку переплыл, одну, вторую, обе широкие и раздольные, как небо, и всё напрасно. Его снова оформят и обратно увезут. На острове совсем нет еды, никакой, ни хлеба, ни картошки. Помрёт парень, и родители его помрут. С этими мыслями хантыйка добежала до дома приезжих.

А там дым коромыслом. Незнакомые люди в военной форме крепко выпивали, многие уже напились, но продолжали сидеть за столом вразвалку, все курили, перекатывая папиросы в углах влажных ртов. Увидев хантыйку, товарищ Перепелицын, лицо которого стало совсем багровым от выпитого, закричал:

— Настасья, уберись тут, видишь, как грязно!

Женщина взяла ведро и тряпку, сходила за водой к колодцу, а потом долго отмывала заблёванные полы. Приезжие куражились, матерились, но её не трогали. К хантам в посёлке относились свысока, их не считали за людей, а уж женщину-хантыйку в упор не видели. Настасья понимала это, поэтому не боялась пьяных мужчин. Она спокойно убрала остатки пиршества, навела порядок в гостевой комнате, служившей столовой и банкетным залом одновременно. Те, кто ещё находился в сознании, продолжили застолье. Настасья всё думала о мальчике, которого должны увезти на остров. Она порывалась побежать в милицию, но понимала, что уполномоченный прогонит её. А так хотелось спасти мальчишку. У самой Настасьи детей не было. Был муж, но он утонул во время ледохода. Пошёл рыбачить и пропал, его льдом затянуло. Так и не нашли Настасьиного мужа, и похоронить некого. Тела-то нет, илом занесло, не откопаешь.

— Приходи утром, Настасья! — приказал товарищ Перепелицын, вытаскивая из портфеля ещё одну бутыль, и женщина послушно ушла, позвякивая пустым ведром. Из открытых окон дома приезжих слышались смех и пьяная брань.

В посёлке знали, что Настасья понимает русский язык, но говорит плохо, не все слова знает. Обращались с ней хорошо, не бранили, не материли, а она послушно выполняла, что ей приказывали, едва заметно кивая в ответ: мол, поняла, всё сделаю. Хантыйку любили за безотказность. А как иначе? Мужа нет, отец еле ходит, а одной в тайге не выжить. Увидев вернувшуюся Настасью, участковый уполномоченный снова обрадовался.

— Хорошо, что пришла, Настасья! Помоги мне, будь человеком — отвези этих мазуриков на остров. Понимаешь, в Александорово проверка приехала, кто-то донёс, что на острове развелось людоедство. Ты же понимаешь, чем нам это грозит? Всех на нары положат! Я бы сам отвёз, но мне в дом приезжих надо бежать, там товарищ Перепелицын уже не справляется. Народу много, все внимания требуют. Отвезёшь?

Настасья покорно кивнула. Она не ожидала, что ей повезёт. Участковый сам попросил об одолжении. Ишь, какой вежливый стал, прямо шёлковый. Настасья никогда не видела шёлка, но поселковые женщины часто так говорили о своих мужьях, мол, неделю пил, а вчера на задних лапах стоял, прощения просил, ходил как шёлковый.

— Тут лодка нужна, обласок не годится. Где ваша лодка? — продолжал допытываться уполномоченный. — Я отведу арестованных и сам посажу в лодку, а ты греби по прямой до Назина. Только никуда не сворачивай! Поняла?

Хантыйка потрясла головой, дескать, всё поняла. Проверяющие до острова не доедут, их будут поить всю неделю, пока командировка у них не закончится. Арестованных велят довезти до острова, но мальчика надо спасти. Настасья подумала, что его можно отвезти в соседнее стойбище. Там подростка не найдут. До того места даже собаки не доходят, со следа сбиваются. По дороге в стойбище особенные травы растут, они нюх собакам отбивают.

Участковый уполномоченный вывел беглецов из камеры и повёл к реке, а хантыйка шла следом, боясь вспугнуть милиционера. Мужчина и женщина поняли, что их возвращают на остров, мальчик едва шёл, бледный, измученный, с тоской в глазах. Настасья обмирала от страха, чтобы он не упал раньше времени. Как только участковый посадит их в лодку, она схватит весло, и они уйдут в сторону стойбища.

— Ну, смотри, Настасья, не подведи меня, — сказал участковый, смотря ей в лицо, — я ведь проверю, привезла ты людей или нет. Если что не так, то беды не оберёшься, Настасья!

Хантыйка часто-часто закивала головой, помогая руками, стараясь убедить подозрительного милиционера в своей благонадежности.

— Ну, ладно, уговорила, бери вёсла!

Вскоре лодка захлюпала по воде, уходя в сторону Назина. Участковый взмахнул рукой и стал взбираться по обрыву. Берега в этих краях сыпучие.

Лодка плавно скользила по ровной глади. К вечеру ветер стих, снова повеяло ледяным холодом. Настасья пыталась улыбнуться мальчику, но тот прикрыл глаза от болезненной усталости. Хантыйка хотела и не могла сказать беглецам, что хочет их спасти, мучаясь от невозможности передать словами, что они через три часа будут свободны. И хотя жизнь в тайге суровая, но всё-таки она лучше, чем на острове среди людоедов. Настасья перебрала все слова, которые знала, но подходящие не нашла.

Отец подростка тоже закрыл глаза. Его трясло и знобило. Он должен был принять решение. Столько мук они перенесли, чтобы выбраться из проклятого места, а их опять везут туда же, на верную гибель. На жену он старался не смотреть. Она утратила веру в его силы. Он больше не мужчина для неё, не муж, не отец единственного сына. Да разве отец может отправить ребёнка на смерть? А этот может, сидит себе и глаза закрыл, а сын умирает. Женщина сжала губы, зубов у неё не было. Они выпали в течение месяца от странной болезни, которой нет названия. Лекпом сказал, что, наверное, у неё цинга или завелась какая-то инфекция в организме. Так и не смог определить болезнь. Женщина потеряла нить рассуждениям, она не представляла, как они будут жить на острове. Мальчик тихо клонился ко дну лодки, теряя сознание.

Когда Настасья попыталась на пальцах объяснить, что они едут на стойбище, мужчина потерял самообладание. Он выхватил из её рук весло и принялся бить хантыйку по голове, пока не забил до смерти. После, взглянув на смертельно бледную жену и лежавшего на дне лодки сына, всем телом налег за борт и лодка перевернулась. Ветер, появившийся следом за холодом, вспенил ровную гладь мелкими бурунчиками, затем поднял волну, отгоняя перевернувшуюся лодку вниз по реке.

Первой пропала Настасья, за ней мальчик, его мать ещё долго выбрасывала руки из водной толщи, но вскоре и она исчезла. Мужчина безвольно барахтался в воде, подчиняясь инстинкту выживания, его таскало вниз и вверх, пока не унесло течением вслед за лодкой. Скоро и его не стало. Продолговатое днище лодки скользило вдоль берега, пока не зацепилось за вросшую намертво корягу. В этом месте образовался затор, препятствующий течению реки.

Алексей Роднин пил уже вторую неделю, и, чтобы никто не мешал, закрылся на ключ в комнате. Соседи потихоньку разбежались, пугаясь пьяного уполномоченного. Изредка Алексей выходил из комнаты, чтобы добрести до туалета, а потом снова нырк за дверь, и на защёлку. Перед запоем Роднин запасся спиртом, водой и куревом. На столе пистолет, оловянная кружка и бутыль спирта. Тарелка с окурками. Алексей пускал в комнату только Панина. У них был условный знак, сначала стук долгий, затем короткий и снова долгий. Пауза. Повтор. Фрол, как мог, прикрывал Роднина от начальства. Сначала врал, что Алексей уехал к родне за продуктами, потом сказал, что на похороны, а когда поймали на вранье, изловчился и ввернул что-то насчёт женитьбы.

Начальство и успокоилось. А что, женитьба — дело хорошее. В органах поддерживали семейную жизнь личного состава, понимая, что брак благотворно влияет на моральный климат в коллективе, ведь женатые люди более устойчивы и покладисты в службе, нежели холостые.

Фрол измучился со сменами и пересменками, врать — это одно, а работать за Алексея — совсем другое. Из-за внезапного запоя Роднина Панину приходилось бегать втрое больше положенного, он зверски уставал, но никогда не забывал, что нужно забрать из садика Светланку. Они жили вдвоём в комнате в общежитии. Девочка никогда не спрашивала ни об отце, ни о матери. Иногда Фролу казалось, что она забыла родителей. Панин обидчиво поджимал губы, разве так быстро можно забыть родных? Хоть и маленькая девочка, но ведь голос крови сильнее, чем быстротечная память.

Молодых сил было много, поэтому Фрол везде успевал: и в отделе за двоих работал, и книги читал, и инструкции изучал, и на совещаниях присутствовал, ещё и успевал со Светланкой поиграть в кошки-мышки. Девочка любила именно эту игру; пряталась она неумело, как страус: головёнку засунет в шкаф, а платьишко колом торчит, и кричит на всю комнату:

— Не найдёшь-не найдёшь-не найдёшь!

Фрол усмехался: да от него никто не уйдёт потому, что хватка железная. Из любого закрома достанет. Недавно вот вытащил вредителя из окна. Тот провисел под подоконником ровно четыре часа, скорчившись так, чтобы оперативники, стоявшие во дворе, не заметили мазурика. Фрол долго не мог понять, каким образом мог скрыться подозреваемый. Подойдя к окну, постоял, пытаясь мысленно влезть в шкуру беглеца, и вдруг увидел верёвку — не толстую, но крепкую. Она обвивала медную ручку на створке и уходила вниз, зацепившись за чугунную батарею. Фрол провёл взглядом по верёвке и понял, что она спускается из окна, но там стоит группа уполномоченных. Мимо них муха не пролетит.

Фрол понимал, что подозреваемый не мог уйти дворами, вся улица наводнена оперсоставом ГПУ. Панин перегнулся через окно. Так и есть. Беглец держался за конец верёвки посиневшими руками и смотрел на него одним глазом. Панин мигом схватился за верёвку и вытащил хитреца. За этот эпизод Фрола наградили именным оружием, дали винтовку и наган тульского производства. Воронёная сталь победно сияла, наган сидел в руке крепко, винтовка за спиной не болталась. Фрол был доволен наградой. До этого у него был пистолет, доставшийся Алексею Роднину за успешное разоблачение банды вредителей. Потом Алексею за очередное разоблачение вручили новый вальтер, а старый он отдал Фролу.

После того как у Панина появилось собственное оружие, новёхонькое, сияющее, ему захотелось пострелять хоть в кого-нибудь. Вскоре и случай представился. Начальство приказало взять двух братьев, засевших в своём доме уже третий день. Это были Решетниковы; рабочая косточка, пролетарская, но с новой властью братья не спаялись, никак не могли её принять, она у них костью в горле застряла. Оружие у них осталось ещё с Гражданской, с колчаковщины…

Начальство согласовало действия с Москвой и приступило к штурму дома. Фрола Панина назначили главным, так как Алексей Роднин ещё не вышел из запоя. Сначала исследовали обстановку, подползали, уползали, бросали чучело, всё впустую. Тишина. Братья Решетниковы не реагировали.

Фрол из-за угла долго присматривался к окнам, из которых за ним наблюдали несогласные с советской властью. Причина такого антиобщественного поведения была в том, что дом, который братьям Решетниковым достался в наследство от богатого родственника ещё до революции, недавно реквизировали и заселили рабочими, разбив на клетушки и комнаты. Братья же не согласились с решением новых властей, решив с оружием в руках отстоять собственность. Было понятно, что за дом они будут драться до конца, до последней капли крови. И хотя в доме кроме братьев ещё было человек восемь, Фролу приказали взять Решетниковых во что бы то ни стало. Иначе говоря, остальные жильцы в расчёт не брались.

Фрол хотел уточнить число квартирантов в доме, но ему сказали, что около восьми и сосчитать можно будет только на следующий день, когда рабочие вернутся со смены. А те, кто не работает, сидят у братьев в заложниках. Панин взмахнул рукой, и оперативники поползли к дому, окружая его по периметру. По одному встали у окон, по два у дверей. Сам Фрол перебежками добрался до входной двери. Во дворе плюнуть некуда, мигом в человека с ружьём попадёшь. И вдруг что-то кольнуло в плечо. Фрол посмотрел: из рваной дыры потекла струйка крови, тонкая, но стремительная. Рванув дверь на себя, разом взлетел на пролёт лестницы и оказался на втором этаже.

Там, насколько он понимал, и должны были находиться братья. Первый этаж власти отдали пролетариату. Навстречу ему кинулся рослый мужик; Фрол смачно и с удовольствием всадил ему пулю в лоб. Ещё одну, и ещё, и ещё… для точности, а второго уложил с одного разу. Потом давал распоряжения, пока вытаскивали трупы, докладывал начальству, а затем вспомнил, что не забрал Светланку из садика. Всё бросил, пешком кинулся в сторону центра, проклиная забывчивость, запойного Алексея и оперативную необходимость. В садике ребёнка не было.

— Нету твоей Светланки! — сердито заворчала нянечка. — Совсем одурели. За детями приходят в двенадцать ночи!

— А где же она? — растерялся Фрол.

— Валя, твоя соседка, забрала. Она за своей дочкой приходила и Светланку взяла. Вместе и ушли. У Вали и спроси!

Фрол сунул нянечке пакет с хлебом. Вместо конфет и шоколада теперь в ходу были другие подарки. За добрые дела благодарили хлебом, салом, луком, картошкой. Нянечка зарделась, растянула рот в улыбке: вот с этого надо было начинать, с хлеба.

Рана на плече оказалась совсем легкой, немножко покровила и подсохла. Панин в медсанчасть не пошёл, времени пожалел. Тут жить некогда, а рана, как на собаке, заживёт. Тётя Валя обрадовалась, увидев соседа.

— Фролушка, а Светочка уже спит. Я уложила её в вашей комнате. Накормила, чаем напоила, она и уснула. А что, сытая, довольная, нос в табаке!

— В каком табаке? — перепугался Панин, подступая к тёте Вале и сжимая кулаки.

— Да, тьфу ты, это поговорка такая, сыт, пьян и нос в табаке! Не слышал, что ли, Фролушка?

— Не-а, тёть Валь, не слышал, — успокоился Панин и присел на табурет. — На вот, держи, тут хлеба тебе принёс. Нам сегодня паёк за три дня дали.

— Славный ты парень, Фролушка, заботливый, ласковый, жениться бы тебе, — запричитала тётя Валя, обрадовавшись нежданному подарку.

— Зачем? Не хочу! — заупрямился Фрол, досадливо морщась.

— Так это ты не хочешь, а ребёнок без матери не может. За Светланкой уход нужен. Девочка в матери нуждается. Женись, Фролушка, женись!

Но он уже не слышал, слова отскакивали от Фроловой спины, как градины в летнюю пору. Панин не дослушал тётю Валю. Он вдруг почувствовал, как трясутся руки. Внутри начались судороги, живот скрутило, дыхание замерло. Смертельно захотелось напиться, вдрызг, до смерти, до беспамятства, но в комнате спала маленькая девочка, спирта в доме не было, а у тёти Вали бражка только-только забродила.

Фрол сжал голову обеими руками и почувствовал, как она разрывается от напряжения: «Это из-за Решетниковых! Я же их, как медведей завалил. Как кабанов. Они же теперь мне по ночам будут сниться!»

— Тёть Валь, присмотри за Светланкой, а я до Алексея сбегаю! Его на работе спрашивали, мало ли что, — сказал Фрол, отводя взгляд от пытливых тёти-Валиных глаз.

— А-а, знаю я вас, напьётесь сейчас, как поросята. Не ходи ты, Фрол, к Алексею, ну что тебе неймётся? Уж очень он пьёт, сердешный!

— Присмотри, тёть Валь!

Торопливо проговорив это, Панин выскочил из общежития. Свежий майский ветер обдувал разгорячённое лицо, и чем сильнее дул ветер, тем ощутимее чувствовался внутренний жар. Фрол бежал всё быстрее, высоко выкидывая ноги. Ему хотелось как можно быстрее попасть к Роднину. Алексей запасся спиртом на три месяца, хоть взводом пей. Фролу казалось, что сейчас сердце разорвётся на части, настолько мучительно было думать об убитых им братьях Решетниковых. Он был готов вылить в глотку даже не спирт, а расплавленный свинец, лишь бы забыть обо всём, что случилось сегодня. Напрасно он утешал себя: братья не первые, он и до них уже достаточно убил народу. И ничего, не снились кошмары, и надрызгаться неразбавленным спиртом не тянуло. Но чем больше Панин успокаивал себя, тем хуже ему становилось.

Небольшой городок Ачинск расположился у отрогов Саянских гор на правом берегу реки Чулыма. Крепкие дома, широкие улицы, красивые палисадники навевали мысли о другой, жизни, куда благополучнее, чем та, в которую невольно втянули Григория Алексеевича Горбунова. Он стоял на берегу реки и смотрел в воду. Не то чтобы его тянуло утопиться, нет; вода привлекала к себе чистотой и глубиной, именно этих качеств не стало хватать в его нынешней жизни. Григорий Алексеевич всегда ценил сущность и цельность бытия, а сейчас они раздробились на мелкие частицы, так вдребезги разносит выстрелом, подброшенный в воздух мяч. И хотя вера в справедливость советского строя оставалась той же крепкой и истовой, какой и была, всё-таки Григорий Алексеевич сильно сдал. Внутри него происходили изменения. С одной стороны, он, как никогда раньше, был уверен в правоте политики партии и правительства, с другой — тоска по исчезнувшей жене съедала его заживо.

Через шестнадцать лет после революции Ачинск неузнаваемо изменился. Некогда процветающий город превратился в пересыльную комендатуру. На улицах было много военных, все в щеголеватой форме, в блестящих сапогах, перетянутые портупеями, с кожаными планшетами, у многих по два пистолета. И хотя Горбунов сам выделялся из толпы необычным видом, всё-таки военные в Ачинске перещеголяли его.

Григория Алексеевича раздирали сомнения, он не знал, что делать дальше. Надежды на розыск не оправдались. Ачинская пересыльная комендатура не располагала сведениями о спецпереселенцах. Горбунову отказали в выдаче каких-либо справок и списков, несмотря на его высокое положение. После отказа можно было считать дело закрытым и попрощаться с надеждой найти Галину.

Горбунов понимал, что ехать в Омскую и Томскую комендатуры нет никакого смысла, там тоже откажут. У них же нет документов, многие фамилии, как объяснили ему в Ачинской пересыльной комендатуре, являются вымышленными. Списки в комендатурах составляются, но со слов лишенцев, а ведь наговорить можно, что угодно. Людей лишили гражданских прав, зачем им фамилии? Они же беспаспортные, а без документа нет имени. Любым могут назваться.

Григорий Алексеевич стоял у реки, смотрел в воду и чувствовал, как вместе с последней надеждой уходит его воля к жизни. Воля уходит, а уверенность в правоте партии остаётся неизменной. Небольшая кромка воды светилась внутренним светом, дальше громоздились брёвна, сваленный лес переплавляли по реке дальше, на деревообрабатывающие заводы. Огромные лесины разбухли и налезали друг на друга, словно живые, пытаясь отвоевать пространство у воды. Если долго смотреть на плавучий лес, то может показаться, что они поклялись вечно мстить за надругательство над ними, за то, что их спилили и бросили в воду. И столько ненависти чувствовалось в обиженном дереве, что Григорий Алексеевич отошёл от воды подальше.

Как только он повернулся лицом к городу, чёрные мысли исчезли и появилась надежда найти Галину. Повеселевший Горбунов шёл к дому приезжих, не замечая дорожной суеты. На перекрёстке его чуть не сбил военный патруль, он едва увернулся, зато другой пешеход со свёртками в руках неуклюже подвернул ногу. Ещё мгновение — и он угодил бы под колёса, но Григорий Алексеевич успел оттащить грузное тело от автомобиля. Мужчина всем весом лёг на его руку, но Горбунов не уронил, выдержав тяжесть, только слегка напрягся, затем приподнял упавшего мужчину и поставил на ноги. Военный патруль даже не заметил, что едва не зацепил колёсами двух пешеходов. Пока мужчины отряхивались, машина была уже далеко.

— Ох, гражданин, что бы я без вас делал? — разохался мужчина богатырского телосложения с плаксивым выражением на лице.

— Ничего, бывает, — сердито буркнул Горбунов пытаясь стряхнуть грязь с белоснежного френча.

— Испачкались? — с глупой улыбкой спросил богатырь.

— Да, как видите! — окончательно разозлился Григорий Алексеевич. — Лучше бы под ноги смотрели.

— Да это они виноваты, ездят, как на ипподроме, — разволновался мужчина, — вы, гражданин, мне жизнь спасли. Я бы сейчас на дороге валялся, если бы не вы.

— Ничего, ничего, всё пройдёт, — улыбнулся Горбунов и протянул руку на прощание, мечтая быстрее избавиться от случайного знакомства.

— Фома! Фома Хомченко. Вохровец. Конвойная служба. В Ачинске проездом. Отметим моё второе рождение? — Хитро улыбнулся Фома и подмигнул.

У Горбунова перехватило дыхание. Только что он, стоя на берегу реки, думал, как покончить с жизнью и надеждами одним махом, а тут, вот оно что, удача сама идёт в руки.

— Отчего бы нет! Я тоже проездом. Утром уезжаю.

— А куда, позвольте спросить? — спросил Фома и принялся собирать разбросанные в суете свёртки.

— В Ленинград, а вы?

— Я тоже еду в Ленинград! Я ведь поезда с переселенцами сопровождаю, — сказал и тут же осёкся Фома, внимательно посмотрев на френч собеседника.

— Вы-то мне и нужны! — выпалил Григорий Алексеевич, подбирая еще один сверток, который закатился под скамейку.

— Гостинцы домой везу, — потупился Фома, мысленно кляня себя за то, что невольно нарушил инструкцию — заговорил с посторонним о делах службы. Но он тут же одёрнул себя, посторонний человек спас ему жизнь, можно сказать, во второй раз помог родиться. Да роднее человека нет теперь на земле, чем этот незнакомый мужчина. Впрочем, Фому немного пугало, что незнакомец весь в белом, как покойник.

— Так мы отмечаем или нет? — с наигранной радостью в голосе воскликнул Горбунов.

— А как же! — откликнулся Хомченко. Они сразу же направились в дом для приезжих, по дороге беседуя о дивных красотах некогда уютного города Ачинска.

Алексей спал за столом, положив лицо на скрещенные руки. Фрол потолкал его в плечо, бесполезно, не добудиться. Жилистое тело словно окаменело; толкни — и упадёт. Панин брезгливо передёрнулся: на столе намусорено, между тарелок шныряют тараканы. Собрав грязную посуду, отнёс на кухню, перемыл, поставил сушиться на газету. Потом выкинул окурки, протёр стол и налил стакан спирта. Хотел разбавить водой, но передумал, внутри всё клокотало, нестерпимый жар выжигал внутренности ноздрей, носоглотки, горла. В животе разгорался пожар. В ушах звенело. Фрол потряс головой, надеясь прогнать звон, но внутренние колокола лишь усилили перезвон. Услышав бульканье, Алексей очнулся, посмотрев мутным взглядом на Фрола, двинул по столу свой стакан, мол, и мне налей!

— Здорово, Алексей! Как ты, оклемался? — спросил Фрол, сдавливая стакан в дрожащей руке. Ему не хотелось, чтобы Роднин догадался о глубокой муке, сжигавшей дотла его внутренности похуже спирта.

— Пей, давай, я смотрю, у тебя всё нутро горит! — усмехнулся Роднин и одним махом влил в себя полстакана спирта. Жидкость радостно зажурчала в глотке, щекоча кадык. Роднин поперхнулся, раскашлялся, яростно замахал руками, но вскоре успокоился.

— Горит, — кивнул Фрол и медленно выпил, но внутренний жар только усилился. Он чувствовал, как тело пылает, кожа на руках вдруг невыносимо зачесалась.

— Смотри, к тебе парша прилипла, — хрипло засмеялся Роднин, — коростами пошёл, видать, переживаешь много. А ты плюнь! Они тебе кто? Никто. Вот то-то и оно! Они никто. Решетниковы были настоящие пролетарии, потомственные. А как завладели домом, мигом морально разложились. Частнособственнические инстинкты разъели их, как черви падаль. Правильно сделал, что в расход пустил. Другим неповадно будет. Хватит сжигать себя, Фрол! Ты не на пожаре. Ты должен направлять огонь революции туда, куда прикажет партия, а не сгорать в нём. Ведёшь себя, как девка на выданье!

Панин смотрел на Алексея и ничего не понимал: пошла уже третья неделя запоя, а Роднин выглядел, как огурчик — свежий, с румянцем на щеках, с ясным умом и острым языком.

— Подожди, я налью тебе, — пробормотал Роднин и щедро плеснул в опустевшие стаканы. — Выпьем, Фрол, за победу мировой революции!

— Выпьем, товарищ уполномоченный!

Панин покорно выпил, чувствуя, что спирт в его желудке превращается в обычную воду. «Не надо было начинать, плохо пошло», — запоздало подумал Фрол и поискал глазами закуску. На столе стояла тарелка с хлебом и картошкой.

— Огурцов бы, — сказал Фрол, чтобы прервать затянувшуюся паузу.

— Какие в мае огурцы? А солёные я ещё в сентябре употребил, — ухмыльнулся Роднин и снова задремал. Алексей быстро опьянел. Теперь он выглядел не просто пьяным, а очень пьяным. Рот развалился, как требуха, уши обвисли, руки набрякли. Фрол изучал перемены в товарище, происходившие каждые пять минут. Не понять, когда он говорит обдуманно, а когда, не соображая. Опасно с ним за одним столом. Не знаешь, с какой стороны подвоха ждать.

— Ты вот что, Фрол, поезжай вместо меня в командировку!

Слова прозвучали убедительно, как на совещании. Панин оглянулся. Вдруг ему всё мерещится? И находится он не в гостевом доме, а в актовом зале на общем собрании оперсостава.

— Куда? — растерянно спросил Панин.

— В Александрово. Там страшные вещи происходят. Ко мне тут Колубаев заходил. Мы с ним выпили, посидели. Он только что вернулся с тех краёв.

— Какие-такие страшные вещи?

Панин с удивлением смотрел на товарища. Нечёсаная голова, патлы не стрижены, зубы покрыты мутной слизью, из носа сочится какая-то жидкость, но говорит чётко и ясно. Ни дать ни взять — трезвый как стеклышко.

— А там людоедство на острове, голодуют люди. Поезжай, Фрол, заодно проветришься, — щеря грязные зубы, ухмыльнулся Роднин.

— Какое людоедство? Что ты говоришь, Алексей? Такого не может быть! Партия не может допустить людоедства на острове!

Фрол затряс головой, руками, затопал ногами. Совсем помутился рассудок у уполномоченного от многодневного запоя. Необходимо доложить начальству!

— Не спеши, Фрол, успеешь ещё выслужиться! Ты ранний, повсюду успеваешь. Рвение проявляешь. Молодец, головастый! И про меня настучишь, кому надо, знаю-знаю, что настучишь, но, пока молчи. До поры, до времени. Лучше поезжай на остров, всё узнай, проинспектируй и возвращайся. А потом будем думать, что делать дальше.

— Так ведь время пройдёт! Пока туда-сюда, до Александрова две недели пути быстрого хода, да две на обратную дорогу, вот месяц и уйдёт.

— А куда нам торопиться? Нам некуда спешить. У нас всё впереди, вся жизнь, — пробормотал Роднин и уснул. В этот раз окончательно и надолго. Панин выпил полстакана спирта, но не опьянел, хотел ещё выпить, но не полезло. Поднялась тошнота, подошла к горлу и сжала тисками. Панин едва успел выскочить на улицу, чтобы не вытошнило прямо в комнате. Хорошо, что соседи Алексея разбежались. А то бы неудобно было.

Утром следующего дня Фрола вызвал начальник управления.

— Ты вот что, Панин, собирайся в командировку!

— В Александрово? — невольно вырвалось у Фрола. Сказал и обмер от страха. Перебивать начальство по уставу не положено.

— Откуда знаешь? — поднял кустистые брови начальник управления.

— Догадался, товарищ начальник управления!

— А-а, понятно, догадался, ты же баржу в путь снаряжал, — усмехнулся красавец начальник — высоченный мужчина с иссиня-чёрными волосами и широкой улыбкой, — нам надо проверить кой-какие факты. Имеются подозрения, что товарищи на местах не в полной мере проводят политику партии и правительства. И с ревзаконностью не в ладах. Если факты не подтвердятся, возвращайся! Со щитом или на щите. Будем ждать результата, товарищ уполномоченный!

— Помощник уполномоченного! — Панин осекся: снова полез вперёд батьки в пекло, но начальство миролюбиво махнуло рукой, мол, это в прошлом. Получил повышение, благодари начальство в соответствии с уставом.

— Так точно, товарищ начальник управления!

— Ты не «такточнай»! Не при царском режиме, — нахмурился начальник управления, — выполняйте задачу!

Фрол вышел на улицу. Хотя его знобило, он почувствовал, что погода изменилась. На небе сияло почти летнее солнце, с Оби дул тёплый ласковый ветерок, и Фролу захотелось уехать из города, туда, в глушь, в тайгу, где болота и трясины, где не достучаться до властей, где любой милиционер царь и бог. Там другие отношения, там люди верят друг другу, там можно сидеть за столом и не думать, что замышляет твой соратник по партии. Фрол бегом добежал до общежития, и, схватив Светланку, перенёс девочку в комнату тёти Вали.

— Тёть Валь, я уезжаю в командировку, присмотри за Светочкой, она тихая, кушает мало, спит спокойно, — скороговоркой зачастил он, перечисляя достоинства приёмной дочери.

— Да знаю я, какая у тебя Светланка, хорошая девочка, ласковая, — проворчала соседка, — так ты надолго в командировку?

— Вроде нет, ненадолго, — соврал Панин, отводя взгляд в сторону.

— Значит, надолго!

Тётя Валя задумалась. Отказаться нельзя: сосед, хоть и молодой, но работает в органах. Мало ли что, вдруг пригодится, если родню заберут. А то затаит зло, мол, попросил за ребёнком присмотреть, а она отказала. Такое тоже бывает. Мужчины — народ злопамятный.

— Ох, Фролушка, не ко времени ты в командировку отчаливаешь, скоро лето, а за детьми глаз да глаз нужен. Мало ли что может случиться? Возьмёт да на дорогу выбежит, а там машина собьёт, или телега наедет. Маленькая она ещё. Боюсь я, Фролушка, ты меня потом со свету сживёшь, если что случится!

Панин молча маршировал по комнате. Тётя Валя не просто так завела разговор, явно хочет что-то выторговать. Соседка не так проста, как кажется, своего не упустит.

— Тётя Валя, я же не даром, и деньгами уплачу и пайком рассчитаюсь. Я вам приготовил котомку с продуктами.

С этими словами Фрол вывалил на стол консервы, хлеб, крупу, сахар в мешочках, брикеты чая, а в довершение картины выставил на стол две чекушки водки. Соседка многозначительно смотрела в окно, словно не замечая изобилия на столе, но Фрол понял, что согласие получено, и Светланка остаётся под присмотром. Тётя Валя хоть и жадноватая женщина, но взрослая, не вертихвостка. Семья хорошая, крепкая, свои дети имеются, а где трое, там и четвёртый не помешает.

— Ещё и деньгами добавлю, когда вернусь!

Соседка покачивала головой, мол, так-так, молодец, с этого и надо было начинать. Фрол попрощался с девочкой, Светланка крепко его обняла, прикрыв глаза, а на ресницах повисли слёзы.

— Э-э, не плакать! Светланка, мы так не договаривались, я же скоро приеду! Ты не плачь, пожалуйста, не расстраивай тётю Валю. А я тебе привезу шубку из зайца. Хочешь?

— Нет! — Светланка скривила губы, изо всех сил сдерживая бурные рыдания.

— Ладно, тогда из белки!

— Нет! — крикнула девочка и расплакалась.

— Почему, Светик? — растерялся Фрол. С тех пор как он забрал девочку из детприемника, он ни разу не слышал, чтобы она плакала. Водопад слез обрушился в первый раз, Фрол не был готов к такому расставанию.

— Не хочу шубку! Хочу белку, белочку, — прошептала Светланка, снова заливаясь слезами.

— Да привезу я тебе белку. И зайца привезу. Там их много. Я же в тайгу еду, Светик!

— А что это такое — тайга? — Девочка широко распахнула глаза, видно, незнакомое слово ей понравилось.

— Это лес, но он большой, очень большой, там твоя ма… — чуть не проговорился Фрол и прикусил язык.

Тётя Валя вздохнула. Хорошо, что Светланка не заметила оговорки, а то за три дня не успокоилась бы. Девочка соскользнула из отцовских объятий и вскоре уже щебетала с облезлым плюшевым медведем. Панин надеялся, что отыщет Зою Чусову, он же своими глазами видел, как она шла на баржу по трапу. А соседка ехидно щурила глаза, случайно услышав обрывок фразы. Она бы отдала весь продуктовый паёк, лишь бы узнать чужую тайну. С тех пор как в общежитии появился Фрол Панин с приёмной дочерью, соседка ночей не спала, ворочаясь с боку на бок, размышляя, откуда взялся ребёнок у молодого помощника уполномоченного? Не на помойке же он подобрал девочку?

— Ладно, поезжай, Фролушка! Я пригляжу за твоей дочкой.

Панину понравились последние слова. У него защипало в глазах, защемило в груди, и он не мог понять, почему от простых слов наворачиваются слёзы, совсем как у Светланки. Лучше потом всё обдумать. Сейчас надо собраться. Фрол бросил пустую котомку на стул и пошёл собираться. Он часто слышал поговорку: нищему собраться, только подпоясаться, но в этот раз понял, что она означает. Его сборы были недолгими. Документы, командировочное удостоверение, мандат на полномочия, которыми его наделил начальник управления, полотенце, зубной порошок, кусок мыла и носки. Скрутил вещи в скатку и засунул в мешок. На пристани его уже ждали.

Вагон равномерно раскачивался под задушевные разговоры. За окном простирались сибирские просторы.

— Тыц, велика наша страна! — восхищённо прицокнул языком Фома Хомченко. — Глянешь в окно, а там такая махина лежит, бери и пользуйся!

— Да, страна у нас большая, — сдержанно поддержал Горбунов, — за месяц не объехать.

— Какой там месяц! За всю жизнь не исколесишь. Я разъездным конвойным числюсь, езжу по этой ветке туда-сюда и кажный раз что-то новое вижу.

В вагоне больше никого не было. Они сидели вдвоём, выпивая и закусывая. На купейном столе стояли сибирские разносолы и бутыль самогона.

— Самое важное в поезде, знаешь, чё, Лексеич? — спросил Фома и опрокинул стопку с ядрёной жидкостью. В купе было накурено и смрадно, Григорий Алексеевич открыл окно, ворвавшийся ветер разогнал дым, в купе стало свежо и беспокойно.

— Что, Фома?

Горбунов выглядел спокойным и отдохнувшим. Который день они праздновали второе рождение Фомы Хомченко. Начали ещё в Ачинске, продолжили в буфете на вокзале, затем переместились в отдельное купе, принадлежавшее железной дороге. Обычно в нём путешествовали военные, командированные и фельдъегерская служба. Фома, приведший состав со спецпереселенцами в Ачинск, возвращался в Ленинград налегке, отягчённый лишь гостинцами и подарками для родни.

— Хорошая компания, вот чё! — воскликнул Фома, выкатывая покрасневшие белки глаз. — Без компании жутковато бывает. Едешь-едешь, а в голову чёрт знает, чё лезет! Хорошо, что ты меня спас, а то я щас лежал бы в Ачинском морге и ждал, когда родня приедет за телом.

Хомченко расхохотался от собственной шутки, Горбунов тоже засмеялся.

— Согласен, Фома, в хорошей компании дорога не чувствуется. А как часто идут составы со спецпереселенцами?

— А как наберут народ, так и отправляемся. У нас же всё по цифрам — надо отвезти стоко-то, мы и везём!

— Много, видимо, везёте?

Горбунов приложился к стопке. Ему давно не хотелось ни пить, ни есть, но Фома всю дорогу безудержно пил и требовал от Григория Алексеевича того же.

— В вагоне должно быть сорок человек, а у нас старый состав, нары по бокам двухъярусные, по старинке всё, с парашами в полу, но мы забили дырки.

— Как это? В дороге и без уборной?

— Убегают! Дырку просверлят и через парашу в полу убегают! Только свист стоит. Не догонишь! Забили дырки, поставили ручные параши. А в вагон набиваем по восемьдесят с лишним человек. А как иначе? Нам же план надо выполнить!

И вдруг Фома резко протрезвел. Слегка прояснились покрасневшие глаза, сомкнулся открытый рот, подсохла запёкшаяся пена на губах.

— Лексеич, а ты чего интересуешься, зачем тебе это?

Фома преобразился. Вместо пьяного и легкомысленного охранника перед Горбуновым сидел строгий представитель органов. Конвойный Хомченко относился к своей службе с полной ответственностью. Ему нравилось и довольствие на службе, и страну всю исколесил, и начальство строго не спрашивает. Иногда его мучила совесть, но лишь по той причине, что мало вёз гостинцев родне. Фома вывез из Сибири весь хомченковский выводок в Ленинград, заселил в бывшей барской квартире и теперь кормил всех от мала до велика. Приходилось много и трудно работать, чтобы всех прокормить.

— Ох, Фома, не спрашивай! Беда у меня, да такая, что и вздохнуть не могу, и выдохнуть трудно. Не сплю второй месяц.

— А чё такое? — встревожился Фома и, привстав, положил руки на плечи Горбунову.

— Да жена у меня пропала. Ищу её, ищу, как иголку в стоге сена. Страна большая, человеку легко затеряться.

— А ты, Лексеич, думаешь, чё она у нас, среди ссыльных? — Ошеломлённый догадкой Фома плюхнулся на сиденье и задумался.

Оба долго молчали, Григорий Алексеевич думал об утраченной надежде, а Хомченко пьяным мозгом переваривал услышанное.

— Ох, ты ж, твою бого душу мать, как бывает!

Фома долго ругался, ёрзал на сиденье, не забывая, впрочем, счищать шкуру с солёного чебака.

— Плохо, что пофамильный учёт не ведут, плохо. Видишь ли, дело в чем: приказано очистить большие города и юг от всех, у кого нет документов. А нет документов — значит, нет фамилии. Лишенцы они. Бесфамильные. Потом на пересылке составляют списки со слов. А разве можно им доверять? Со слов составлены. Правды там ни на грош. Тяжело тебе, Лексеич, это как искать иголку в реке, а не в стоге сена.

— В Ачинск съездил, думал, найду, надеялся, нет, сказали, бесполезно, — посетовал Горбунов.

— Надежда всегда есть, — возразил Фома, — достань-ка ещё бутылку, вон там, в куженьке. Ага, вот эту, да. Давай, выпьем за надежду!

— А-а, чего там, какая надежда? — махнул рукой Горбунов и отвернулся. За окном мелькали деревни, посёлки, городки. В каждом доме, за каждым окном кто-то жил. Григорий Алексеевич попытался представить всех этих людей, но сбился на первой деревне. От ощущения бессмысленности жизни и выпитого самогона Горбунова затошнило.

— Есть надежда! Как же без надежды? У меня в Томске живёт товарищ, верный, преданный, настоящий советский человек! Миша Логунов. Большим человеком стал Миша! Он тебе поможет. Я ему щас напишу, что ты от меня.

Фома вытащил химический карандаш, долго слюнявил его, затем нацарапал на листке бумаги несколько слов. Григорий Алексеевич с недоверием смотрел, как буквы расползаются по бумаге в разные стороны.

— Держи! — Фома протянул листочек Горбунову.

— А кто такой этот Миша?

— Миша служит у товарища Долгих. Он тебя сведёт с ним. А товарищ Долгих — самый главный по расселению этих… переселенцев. Уж он-то знает, где найти списки лишенцев. При погрузке на баржи всех ссыльных переписывают. От руки, как попало, но переписывают. А Миша всё сделает, он мне никогда не отказывал, мы с ним, как братья.

Григорий Алексеевич не выдержал, сжал голову руками и заплакал. Слёзы струились по всегда спокойному, волевому лицу, падая крупными градинами. Фома, округлив нетрезвые глаза, с ужасом наблюдал, как на белых брюках собеседника образуется мутноватая лужица. Не жалеет Григорий Алексеевич имущество. Совсем не жалеет.

— Ну, хватит, Лексеич, давай, дёрнем!

Григорий Алексеевич схватил стопку и с жадностью выпил. В голове зашумело, слёзы высохли. Вновь засияла разноцветными лучами надежда, как радуга после дождя. Волосы у жены так переливались на солнце. Как радуга.

— Фома, ты мне тоже теперь, как брат родной! Помоги ещё раз, у меня же билет до Ленинграда, а отпуск кончается.

— А ты в Томске подойди к военному коменданту, скажи, что от меня, он тебе сделает военную бронь. И билеты выпишет. Как не помочь брату, Лексеич? Братья должны помогать друг другу!

Они крепко обнялись.

Небольшой юркий катерок дымился, как папироса, из рубки шёл дым кольцами, словно внутри затаился гигантский курильщик. В округе пахло свежим борщом. Фрол сглотнул слюну и ощутил, как железные тиски, сжавшиеся вокруг грудной клетки, слегка ослабли, но до конца не отпустили, дышать было по-прежнему трудно. Он взмахнул головой, отгоняя грустные мысли и проорал, сложив ладони в рупор.

— Эй, на палубе! Есть кто живой?

— Есть-есть, товарищ Панин! Вас только и ждём. — На палубу выскочил чумазый машинист. — Проходите, каюта готова!

Панин поднялся по шаткому трапу и пожал маслянистую от мазута руку машиниста.

— Как звать-то?

— Николаем кличут, можно Колей звать.

— Когда отчаливаем, Николай?

— Дык, только вас и ждали, — ощерился машинист, — а у нас тут ещё пассажир объявился. Со мной в каюте поедет. Его товарищ Кузнецов привёл, сказал, что товарищ Долгих приказал доставить к месту назначения.

— А почему с тобой в каюте? — удивился Панин, невольно стирая с руки мазут, но он размазывался по всей кисти.

— Дык нету больше кают, ваша да наша, — ещё шире ощерился машинист, — у нас, да у вас, да у матросов общий кубрик. Они там вповалку спят.

— Что за пассажир? — Панин медленно наливался гневом: никто не предупредил, никакой инструкции от начальства не получено, даже до сведения не довели. А ведь утром он был в управлении. Уж всяко должны были поставить в известность.

— Да непонятный какой-то мужчина, смурной, но весь в белом, — отмахнулся машинист, — вы, товарищ уполномоченный, пожалуйте в каюту. А потом на кухню, наш повар такой борщец сварганил!

— Отлично!

Панин прошёл вслед за машинистом и бросил свёрток на рундук. Тесно, узко, не повернуться. Не каюта, а каморка, и сам катер маленький, неудобный.

— Тесновато тут, зато отдельно будете спать, — сказал машинист и будто испарился.

Только что чернел измазанной физиономией и пропал, будто его не было. Фрол лёг на рундук и задумался. Перед глазами замелькали события последних недель и месяцев. За это время жизнь преподнесла ему столько сюрпризов, что не разберёшься без посторонней помощи.

Сначала всё было просто. Простой деревенский паренёк приехал в город, случайно устроился на службу, там выдали паёк и ружьё, поставили охранником, вохровцы не обижали его, а потом ему вовсе повезло: сам Чусов взял к себе в помощники. Егор Палыч и сам культурный человек, и жена у него добрая. Жаль обоих, хорошие были люди. Потом всё кончилось. Жизнь понеслась, как сани с обрыва. Один месяц за год можно пересчитывать, всё быстро-быстро-быстро, только успевай поворачиваться да соображать. Алексей Роднин казался простым, свойским парнем, Фрол поначалу считал его своим названым братом, а оно вон как обернулось. Не ровен час и от Алексея придёт беда.

Фрол заскрипел зубами. Недавно образовалась эта привычка, раньше такого не было. Незаметно он задремал, не заснул, а словно провалился в бессознательное состояние. Только что размышлял о сложностях жизни и вдруг рухнул в небытие. Проснулся от стука в дверь.

— Чего надо? — крикнул Фрол, поначалу не сообразив, где находится. Вскочил с рундука, стукнулся головой о низкий потолок, тихо ругнулся.

— К обеду желаете? — пискнуло из-за двери.

Панин открыл дверь и увидел маленького толстенького человечка с грязным полотенцем на шее.

— Желаю, — кивнул Панин и протянул руку: — Как звать-то?

— Васей, — всколыхнулся толстячок и вместо того, чтобы протянуть руку, стянул полотенце с шеи и махнул им, как платком. Панин поморщился. И полотенце грязное, и повар немытый, и жесты у него бабьи. Но ничего не поделаешь: придётся столоваться с ним целых две недели.

Фрол заставил себя улыбнуться и пошёл за Васей. Никакой столовой на катере не было. В помещении кухни стояла плита, висели полки с посудой, посередине стоял стол, привинченный к полу. Панин с ходу насчитал пять человек; особенно выделялся пятый — солидный, в белоснежном кителе, с вымытыми добела руками, с сияющей сединой в волосах. Он сидел один, с краю, выделяясь среди всех ослепительной белизной.

— Уполномоченный Панин! — представился Фрол, протягивая белому человеку руку для приветствия.

— Горбунов! — резко бросил таинственный пассажир, не поднимаясь со стула. Панин яростно вздёрнул голову — слишком надменным показался Горбунов — но, увидев в его глазах тоску небывалой силы и глубины, стушевался. Странный пассажир сидел сбоку, но не участвовал в общем разговоре. Он словно погрузился в самого себя, и никого не слышал, ничего не видел. Фрол несколько раз мысленно обращался к нему, но вслух ничего не произнёс. «Надо будет, заговорит!» — решил он и обратился к машинисту:

— Николай, когда прибудем к месту назначения?

— А дней через пять и прибудем, — раздвинул широкий рот черномазый машинист. Николай почему-то всегда улыбался. И всегда во весь рот, несмотря на то, что одного зуба у него не было. Иногда из чёрного проёма вылетал свист.

— Как это — через пять? А я думал, недели две в пути проведём, — удивился Панин, принимаясь за борщ. Только сейчас он почувствовал голод. Ему уже всё нравилось на катере: и машинист, и повар, и борщ, и низкий потолок в каюте. Лишь странный пассажир нарушал равновесие. Горбунов злил всех своим равнодушием, тем, что был постоянно погружен в себя.

— Та не-е-е, — протянул Николай, — это баржу надо таранить две, а то и все три недели, а катер самоходно идёт быстро. Без груза ему легче. Навигация открылась, льду нет, весь сплав унесло течением. Путь открыт. Через пять дней, а то и раньше, уже в Александрово будем!

Пассажир сделал еле заметное движение шеей. Что-то не понравилось ему в словах машиниста.

— Как вам борщ? — приторным голосом спросил Николай, обращаясь к Горбунову. Тот одёрнул китель, поправил волосы, хотя поправлять было нечего, лежали волосок к волоску, и промолчал, сделав вид, что не понял вопроса. Николай обиделся, бросив ложку на стол, сжал прокопчённые кулаки, но, посмотрев на насупившегося Панина, смолчал. Не стал ворошить горячие угли. Панин решил действовать иначе.

— Как звать-величать? — Фрол склонил голову к Горбунову, чтобы тот не посмел увильнуть от ответа. Этому приёму Фрола научил Роднин. Так кого-то допрашивать не только лучше, но и удобнее. При таком ракурсе подозреваемый не может отвести глаза, ему придётся смотреть прямо, глаз в глаз, а не по сторонам.

— Григорием Алексеевичем нарекли, — сказал Горбунов и вонзил взгляд, казалось, прямо в сердце Панина. Фрол смутился. Вот о таком Роднин его не предупредил, что кто-то еще может владеть этим приемом. Почувствовав себя побежденным в этой дуэли взглядов, Фрол молча принялся хлебать борщ.

— Хороший у нас повар! — Стукнул ложкой Николай, чтобы прервать затянувшуюся паузу.

— Так точно! — расплылся в улыбке широколицый Василий.

— Не «такточнай», ты не при царском режиме! — Панин резко оборвал дружный смех.

Все присмирели, и один за другим вышли из-за стола. Горбунов аккуратно положил ложку. Не стукнул, не брякнул, а положил бережно, как хрупкую вещь, затем отодвинул пустую тарелку и молча покинул кухню. И опять-таки с вывертом: не вышел, не вылез, не ушёл, а удалился с достоинством, словно он самый большой начальник.

Фрол стиснув зубы, проводил его тяжёлым взглядом: «Тяжко придётся эти пять дней. Как бы беды не нажить!» Он словно чувствовал беду, стоявшую прямо у него за плечами. Она грезилась в каждом шорохе, в каждом взгляде, в каждом движении. Такое ощущение поселилось в нём еще после разговора с Родниным. Что-то важное хотел сказать ему Алексей, но даже спьяну не сказал, друг не смог пересилить в себе казённого человека. Лучше бы открыл правду-матку, а то ведь поселил кручину и не выдернуть её из сердца ничем. Сидит и ворочается там, внутри, словно гвоздь в затылок забили, а он насквозь прошёл, до самых пяток. Фрол передёрнулся и усилием воли заставил себя не думать о плохом. Дома осталась Светланка, она ждёт его возвращения. Просила привезти зайца или белку. Фрол, вспомнив о своём обещании, улыбнулся. Боль из затылка ушла, хоть на время.

После обеда Фрол прошёл в каюту. Спать не хотелось, а больше делать было нечего, и он вышел на палубу. Обь простиралась широкой лентой, ровной, спокойной, без ряби и беспокойства. Сегодня она была величавой, вся наполненная достоинством. Высокие берега зазеленели, кое-где зацвела черёмуха. Следом за катером пенилась волна, отбрасывая барашки пены на водную гладь. Фрол заметил, что на противоположной стороне катера стоит Горбунов, крепко обхватив поручни обеими руками, настолько крепко, словно боится их выпустить. Он неслышно подкрался к Горбунову, чтобы использовать ещё один приём, которому его научил Алексей Роднин. Надо захватить подозреваемого врасплох, задав ему вопрос в спину.

— Григорий Алексеевич, а каким ветром вас занесло на север? Человек вы не нашенский, края наши вам не понятны, так по какой нужде нагрянули?

На ответ он не надеялся, просто хотелось подразнить человека в белом костюме.

— У меня жена потерялась. Три месяца назад. Ушла за хлебом и не вернулась.

Фрол вздрогнул. Горбунов ответил обычным человеческим голосом. Так говорят сильно пережившие люди. Голос звучит без надрыва, но слушать невозможно. Сердце рвёт на части.

— А почему вы думаете, что она в Александрово? И как она могла туда попасть? Этого не может быть. Её там нет!

— Там она! Я все три месяца ищу её. Ищу и ищу, прямо по следу иду. Её фамилия нашлась в списках Томской пересыльной комендатуры. Она была в числе переселенцев на первой барже. У меня самые достоверные сведения.

Горбунов переменился. Взгляд стал мягче. Прямая линия губ изогнулась. Стальной оскал исчез. От надменного человека не осталось следа. Перед Паниным стоял несчастный муж, потерявший любимую жену.

— Вы это! Как там вас? Григорий Алексеевич, что ли? Говорите, да не заговаривайтесь!

— Что такое?

Горбунов повернулся лицом. Ровный пробор, чёткие усики, острые скулы. Всё у него складное, ровное, гранёное.

— Я говорю, говорите, да не заговаривайтесь! У нас нормальных советских граждан в спецпоселения не направляют! Я сам снаряжал баржу. Я видел этих мазуриков!

Внезапно Фрол осёкся. Он вдруг увидел, как по трапу идёт Зоя Сильвестровна. Панин взмахнул рукой, отгоняя видение. С Чусовыми всё ясно. Их подставил старая сволочь Рагузин, но это единичный случай, единственный на всю страну. Александр Николаевич ещё своё получит, а Зою Чусову Панин отыщет. За этим он и едет в Александрово. А этот человек — настоящий враг, вредитель социалистического строя!

— То есть вы хотите сказать, товарищ уполномоченный, что товарищ Долгих напрасно отправил меня в Александрово?

Фрол застыл. В голове билась опасливая мыслишка, что пассажир этот несёт в себе беду, от него так и несет несчастьем. Надо с ним быть осторожнее в разговорах, а то ведь сам доложит в органы, у такого не задержится.

— Товарищ Горбунов, советская власть переселяет вредителей и врагов социалистического строя. Им не место среди советских граждан. Вашей жены не может быть на острове Назино! Там одни уголовники и мазурики. Я их видел. Это опустившиеся, конченые люди. Они сами должны построить себе будущее. Своими руками!

— Разве ошибок при переселении такого количества людей не может быть?

Горбунов снова отвердел. Рот стал жёстким, лицо превратилось в железную маску.

— Нет. Не может. Подставить могут. Это да. Бывает такое. Других ошибок не может быть! Это не по-советски.

Они стояли, широко расставив ноги, и с неприкрытой ненавистью смотрели друг на друга. Фрол хотел пересмотреть Горбунова, второй раунд должен был остаться за ним, но Григорий Алексеевич оказался мудрее.

— Я тоже так думал, товарищ уполномоченный, пока меня не поставили перед фактом. И даже тогда я не верил, пока не увидел написанный от руки список с фамилией моей жены в Томской пересыльной комендатуре.

— Это всё Колубаев! — с угрозой произнёс Панин. — Это он смуту наводит. Списки распространяет…

— Я не знаю, кто такой Колубаев, я ведь с товарищем Долгих знаком, — извиняющимся тоном сказал Горбунов и ушёл, оставив Фрола одного.

Панин помотался по палубе, потискал поручни, проверяя их на прочность, затем попинал тросы, но от этого беспокойство лишь нарастало. Горбунов не понравился ему с первого взгляда. Сжав кулаки, Фрол долго стучал костяшками по поручню, причиняя себе боль, чтобы остановить поток страха, хлынувшего в него после разговора с Григорием Алексеевичем. Боль стала нестерпимой, но страх никуда не делся. Тогда Фрол ушёл в каюту и лёг на рундук. Нужно было собрать мысли в один котелок, переварить их, чтобы не сорвать командировку. Усилием воли Панин заставил себя подумать о Светланке, и сразу стало легче, нестерпимая боль ушла, чёрные мысли, вихрем проносившиеся в голове, исчезли. Панин приподнялся на локте, пересмотрел документы, мандат, проверил оружие и уснул, не омрачённый тяжёлыми думами.

На пристани толпились важные люди в пиджаках и с портфелями. Потёртые парусиновые портфели угрожающе торчали из-под мышек, мешковатые пиджаки топорщились, как просоленные, но мужчины вели себя соответственно статусу, грозно притопывая пыльными сапогами. Райкомовские работники во главе с секретарём Александровского района устроили торжественную встречу уполномоченному ГПУ из Томска. Панин подтянулся, поправив ремень, тронул ребром ладони козырёк фуражки. Слегка нахмурившись, спустился по трапу. Он знал, что серьёзное выражение лица делает его взрослее, но в последнее время стал замечать, что никто не видит его молодости, все обращаются к нему с почтением и нескрываемой долей страха. Новая должность прикрыла его возраст. Все видят в нём взрослого и ответственного человека из серьёзного управления. Не Фрола, хорошего парня, они видят, а уполномоченного Панина.

— Товарищ Перепелицын?

Выйдя на берег, Фрол протянул руку, секретарь с готовностью уцепился за неё и больше уже не отпускал. Так они и шли берегом, держась за руки, как привязанные. Секретарь посматривал в сторону Горбунова, мотал головой, шевелил губами, а вслух говорил, обращаясь к Панину:

— У нас есть дом для приезжих, чисто там, уютно. Постельное бельё есть. Там и поселитесь! Григорий Алексеевич, не отставайте!

Горбунов, вжав голову в плечи, осторожно перебирал начищенными ботинками, боясь испачкаться в песке и мусоре. Товарищ Перепелицын усадил гостей в райкомовский «азик», крытый брезентом, а сам уселся впереди и резко взмахнул рукой, мол, поехали. Несмотря на браваду, всем было заметно, что секретарь чего-то боится. В доме для приезжих пожилая женщина накрывала на стол. Фрол удивлённо потянул носом. Подобного изобилия он не видел ни разу в жизни, даже у Чусовых такого не было, а тут столько всего разного наготовлено: и разносолы, и соленья, есть и заморские продукты. Консервные банки ощетинились резными крышками и яркими наклейками на боках, глаза ослепило баночное разноцветье, тут и красный, и чёрный, зеленоватый, розовый цвета, всё переливалось при солнечном свете.

— Кто ж такую красоту ись будет? — по-детски вырвалось у Фрола, но он тут же одёрнул себя. — Богато живёте, товарищ Перепелицын!

В последних словах послышалась угроза. Секретарь испугался и сник, став меньше ростом.

— Да заждались вас, товарищ Панин! Вот кушайте, присаживайтесь.

Фрол отвернулся, всё происходящее выводило его из себя, а Горбунов вдруг засмеялся. Все стояли и смотрели, как человек в белом кителе заливается смехом, но Григорий Алексеевич, отсмеявшись, резко выдохнул из себя воздух и ушёл в отведённую ему комнату. Товарищ Перепелицын медленно сполз на услужливо подставленный ему стул. Если бы райкомовские работники вовремя не подсуетились, то секретарь съехал бы на пол, настолько ему стало плохо.

— Товарищ Перепелицын, вы подготовили документы?

Секретарь приподнял голову, мол, какие документы? Нет документов. Какие и были, так их Колубаев в Томск отвёз. Фрол стоял, засунув руки в карманы, и смотрел в окно.

— Товарищ Перепелицын, мне нужны списки переселенцев по двум баржам, формуляры на умерших, фельдшерские отчёты, перечень мероприятий по созданию спецпоселения на острове Назино…

— Товарищ уполномоченный, но у меня нет этих документов. Спецпоселениями занимается СибЛАГ, в Колпашево сидит уполномоченный от СибЛАГа товарищ Белокобыльский, а на острове Назино есть комендант! Опять-таки от СибЛАГа.

— Где он?

— Товарищ Цепков в данный момент на острове Назино. Комендант занимается текущими делами спецпоселения.

— Отлично! Я еду в Назино. Срочно предоставьте мне провожатого, товарищ Перепелицын!

Райкомовские неловко затоптались, переступая пыльными сапогами.

— А как же угощение? Мы готовились, ждали вас, — пробормотал вконец смутившийся секретарь райкома.

— Мне нужен провожатый!

— Будет вам провожатый, товарищ Панин, только подскажите мне, кто этот товарищ?

Товарищ Перепелицын кивнул в сторону комнаты, в которой скрылся Горбунов.

— А-а, это товарищ Горбунов, он по поручению товарища Долгих. Григорий Алексеевич поедет со мной!

— Товарищ Панин, да зачем вам ехать на остров? Мы все документы для вас подготовим, в крайнем случае запросим у товарища Белокобыльского. День-два — и все отчёты подгонят из Колпашева. Здесь и изучите, товарищ Панин!

— Выполняйте указание, товарищ Перепелицын! Мне нужен опытный провожатый, запас топлива и продукты на неделю. Прошу обеспечить!

— Да всё соберём, прямо сейчас, — сказал Перепелицын и, скривившись, поднялся со стула. — Ранение даёт знать. Нога прострелена в Гражданскую. Болит. Отнимается.

— Сочувствую, товарищ секретарь.

Панин усмехнулся. Он совсем не сочувствовал Перепелицыну: врет, сразу видно, что никакая нога у него не болит. Просто местные не хотят, чтобы уполномоченный отправился на остров.

Пока собирались, пока переговаривались, Панин краем глаза наблюдал за Горбуновым. Сначала Григорий Алексеевич почистил ботинки, доведя их до глянцевого блеска, затем на столе в коридоре отгладил брюки паровым утюгом, который зарядила углями услужливая женщина с цветастым платком на голове. Она же собрала еду с праздничного стола в комнате Панина. Вскоре в доме для приезжих появился молодой парень, почти одних лет с Фролом, но выглядевший более зрело. Бойкий активист Правоторов побаивался уполномоченного, на все вопросы отвечал немногословно, запинался, краснел, больше отмалчивался.

Они вышли из дома для приезжих лишь через три часа, Фрол уже был на взводе, но пересилил себя, не взорвался, лишь терпеливо ждал, пока местные всё организуют. Наконец завели машину, первым сел Перепелицын, несмотря на возражения Фрола, остальные разместились на заднем сиденье. Пришлось потесниться. Правоторов скромно забился в угол, стиснув кулаки на коленях. На пустой пристани не было ни одной лодки. Катер, покачиваясь на воде, сиял начищенными боками, как хороший жеребец перебирает ногами, готовясь в дальний путь. Николай, улыбаясь, приветливо махнул рукой, мол, мотор работает, катер готов отплыть к месту назначения.

Вся процессия вереницей вышла из машины и сгрудилась у трапа. Первым встал товарищ Перепелицын, за ним выстроились начальники отделов райкома, начальник райотдела милиции, руководители районных снабженческих организаций. У всех почему-то был похоронный вид. Фрол ступил на трап, но обернулся, пытаясь разглядеть в толпе провожающих Горбунова, но взглядом выхватил наездника, скачущего вдоль крутого обрыва. Остальные не видели скачущую лошадь, только Правоторов настороженно всматривался тому в лицо. Перепелицын смотрел в другую сторону. Лошадь на всём скаку съехала по песчаному обрыву и на раскоряченных ногах поднесла всадника к пристани.

— Товарищ Перепелицын, вам срочная шифротелеграмма из Томска! Распишитесь в получении!

Побледневший секретарь трясущимися руками взял из рук наездника листок бумаги и долго вчитывался в короткий текст. Все притихли. Работники райкома перестали тискать портфели и пиджаки, лошадь застыла, погрузившись тонкими ногами в песок, на катере приглушили мотор. Перепелицын вытер шею ладонью и крикнул, по-прежнему глядя в листок бумаги: «Товарищ Панин, отставить! Посторонние лица на остров без мандата не допускаются. Приезжим там делать нечего!» Фрол спустился с трапа и подошёл к секретарю, хотел взять у него телеграмму, но тот отвёл руку. Телеграмма затрепетала на весеннем ветру.

— Вы понимаете, о чём вы говорите? — прошептал Фрол побелевшими губами.

— А это не я говорю, это товарищ Горшков телеграфирует. Товарищ начальник СибЛАГа приказал никаких посторонних лиц на остров не пускать. Только с мандатом!

Товарищ Перепелицын махнул рукой Правоторову, тот мигом перебросился к райкомовским работникам, оставив Панина в одиночестве. Горбунов внимательно смотрел в реку, как в зеркало. Что он там хотел разглядеть, непонятно. Николай на катере загрустил, улыбка медленно сползала с чумазого лица. Только что собирались в дорогу, светило солнце, погодка разыгралась, случайно подгадал ветер в спину, и вдруг неожиданно всё переменилось. Секретарь со свитой стоят отдельно, активист словно прилип к портфелю, обхватив его обеими руками, лошадь пытается вытащить ноги из песка, наездник растерянно вытирает пот со лба.

Уполномоченный Панин прервал неловкую паузу. Он улыбнулся и, сунув руку в нагрудный карман, вытащил четвертушку бумаги, проскочив за один шаг расстояние, отделявшее его от Перепелицына, сначала предъявил бумажку всем присутствующим, а затем поднёс к носу секретаря.

— Вот мой мандат! Подписан начальником Томского ОГПУ товарищем Краузе. Согласно мандату имею право на обход и ревизию всех территорий Александровского района, включая Назинский остров. Прошу не препятствовать исполнению служебного долга.

Товарищ Перепелицын уже пришёл в себя и больше не потел, не утирался ладонями, не сопел. Только тискал потными ладонями парусиновый портфель. Секретарь притих и уткнулся глазами в четвертушку, которую Панин держал в руках, прочитав, скривился, затем отошёл в сторону и снова перечитал шифротелеграмму. Так они и стояли, один от другого поодаль: Фрол с четвертушкой в руках, секретарь с бумагой размером чуть больше.

— Заводи! — наконец крикнул товарищ Перепелицын Николаю и, обернувшись, добавил, ни к кому лично не обращаясь: — Но никаких посторонних на остров не пущу. Приказ есть приказ!

Горбунов оторвал взгляд от обской воды. Белый китель сиял под ослепительным солнцем, ботинки блестели от гуталина. Седой ёжик торчал короткими волосками. Строгий белый человек посмотрел на товарища Перепелицын невидящим взглядом, и тот смутился.

— Приказано никого из посторонних не пускать на остров, — пробурчал секретарь, изнывая от жары и пота. Испарина выступила на лбу и шее крупными каплями, растекающимися широкими струйками по всему телу, по тёмному пиджаку поплыли огромные пятна. Фрол смотрел на Горбунова и улыбался. Именно сейчас Григорий Алексеевич казался ему настоящим вредителем, но больше всего Фрола занимал вопрос, неужели, кроме него, никто не видит в этом человеке врага? В свите товарища Перепелицына есть начальник местной милиции, уполномоченный местного ОГПУ, представитель крайисполкома, и все они должны знать врага в лицо, но ни у одного из них не зашевелилась партийная совесть. Ни у одного. Все держатся за свои портфели, словно кто-то их хочет у них отнять. Мёртвой хваткой вцепились, трактором не оторвать. А этот, Горбунов, стоит, прикидывается, будто и правда переживает.

— Григорий Алексеевич, я не могу взять вас на катер, — внутренне торжествуя, сказал Панин. Горбунов пристально смотрел на него, но ничего не видел, словно всматривался в пустоту. Григорий Алексеевич не мог понять, почему его не пускают на остров, ведь у него имеется разрешение самого товарища Долгих. Фрол, предчувствуя вопрос, сказал скороговоркой: — Я знаю, что у вас есть письмо от товарища Долгих, а нам нужен мандат! Придётся вам дождаться меня, Григорий Алексеевич! На данный момент в Александрово нет другого транспорта, кроме катера.

Горбунов заскрипел зубами, настолько громко, что окружающие передёрнулись. Фрол мотнул головой, отгоняя неприятные воспоминания, ведь он так же скрипит зубами в безвыходном положении.

— Правоторов, на катер! — скомандовал Панин и бегом поднялся по трапу. Товарищ Перепелицын охнул и принялся тереть лоб. Ему заливало глаза обильным потом.

Николай только того и ждал. Услышав команду, он ощерил рот и рванул катер с места, создав шумную волну, которая выплеснулась на берег, смыв в реку истоптанный песок. Люди, стоявшие у пристани, опасливо поджали ноги. Одна волна замахнулась на ботинки Горбунова, швырнув на сияющую черноту горсть мокрого песка вперемешку с глиной. Второй волной обдало белые брюки. Мокрый и униженный Горбунов выглядел жалко, но держался с достоинством. Он молча пошёл к берегу, шатаясь как пьяный и время от времени проваливаясь в зыбучий песок. Все знали, что тропинка, ведущая к обрыву, крутая и песчаная и в любой момент может осыпаться.

Катер весело бежал по волнам, сопровождаемый беспокойным птичьим граем. Фрол вспоминал ссутулившуюся спину Горбунова и довольно улыбался: всё-таки поставил на место надменного моряка. Панин не боялся притеснений со стороны товарища Долгих, последствия будут зависеть от результатов проверки. Если проверка не подтвердит огульных обвинений, которыми щедро сыплет Колубаев, то и неприятностей не предвидится. Если же обвинения получат подтверждение, то неизвестно, чем вообще закончится служба уполномоченного Панина в органах ОГПУ. С одной стороны, хорошо, что недостатки будут выявлены и устранены, с другой — лучше себя не подставлять.

Фрол решил особо не суетиться на острове. Ссыльные переселенцы устроили забастовку, отказываясь устраиваться в спецпоселении, придётся заставить этих граждан работать. Их выслали из центра страны, чтобы те приучились к труду, а не в бирюльки играли. Привыкли лодырничать, но с советской властью шутки плохи. Она заставит работать последнего лентяя.

Приняв, как ему казалось, разумное решение, Панин успокоился. С тех пор как в жизни Фрола появилась приёмная дочь, он перестал думать о себе в единственном числе. Судьба девочки полностью зависела от его службы. И как она повернёт, эта служба, таким и будет детство, да и вся жизнь Светланки Паниной.

— Тебе сколько лет, Правоторов? — спросил Фрол, пытаясь отвлечься от грустных мыслей.

— Двадцать три.

Активист робко посмотрел на Фрола, словно боялся, что тот уничтожит его за молодость и неопытность.

— Двадцать три? — удивился Фрол. — А мне двадцать два. Мы с тобой почти вровень идём.

Панин слегка приврал; двадцать два ему будет только в сентябре, но уж очень хотелось быть взрослым.

— А меня все считают малолетним, — заулыбался Правоторов, польщённый вниманием. — Никто серьёзно не относится. Подай, принеси, отвези.

— Так у вас край серьёзный, — кивнул Фрол, — вон какие люди в обнимку с портфелями ходят. На всех смотрят косо, видно, боятся, что отнимут.

Панин взглянул на Правоторова и прикусил язык. Парень навострил уши в прямом смысле, они торчали из его головы, как два отдельных предмета, вытянутые и продолговатые. «Этот сдаст за любое лишнее слово, ему только слабинку почувствовать, сразу сожрёт. Нельзя с ним по-человечески!» — подумал Фрол и ощутил смертельную усталость. Он-то думал, что в этом суровом краю нет места подлости и измене, здесь, в тайге, счёт идёт по высокой планке, но, видно, ошибся. Здесь, как и везде. Подлость в любой местности одинакова, и уши у неё торчат, как у зайца на макушке.

— Правоторов, а у тебя есть портфель?

— Есть, товарищ уполномоченный, — покраснев, сознался активист, — только вы об этом никому не рассказывайте.

— Почему? Что в этом плохого? — засмеялся Панин.

— Засмеют! Как пить дать — засмеют. У нас на это дело большие мастера водятся, — обиженно поджал губы активист.

— Да ладно, Правоторов, не бойся, вот закончим переселение и заживёте тут, как на юге!

Фрол никогда не был на юге. Он вырос в деревне под Новосибирском, отец батрачил у соседа, справного мужика, часто помогал с посевом и уборкой урожая. Иногда брал на работы детей. Фролу нравился сосед, хороший мужчина, но у него рождались одни девочки, погодки. Сосед в одиночку не справлялся с большим хозяйством. От жены проку не было, сколько Фрол помнил, она всегда с животом ходила, почти каждый год рожала, без перерыва. Отец Фрола тоже не бедно жил, за хозяйством следил, всё у него ладилось, но часто не везло. То посевы градом побьёт, то урожай помёрзнет, но он не унывал, прирабатывал на стороне, то у соседа, то ещё у кого-нибудь.

Панины не бедствовали, жили не впроголодь, отец и семью содержал, и за куском хлеба к людям не бегал. После коллективизации богатого соседа увезли в ссылку, его дочек тоже куда-то сдали. Осталась одна жена, она в ту пору беременная была, но её выселили из дома, и она где-то пропала вместе с едва народившимся ребёнком. Фрол полностью поддерживал решение сельского схода о высылке богатого соседа. Ему не нравилось, что отец когда-то ходил у него в батраках.

Деревня побурлила, люди долго делили чужое имущество, а когда поделили, пошли одни беды. Неурожай из года в год, падёж скота, все постепенно нищали. Панины оголодали первыми. Отец Фрола отказывался идти в колхоз, ссылаясь на хилое здоровье, полностью утраченное на батрацких работах. И в активисты не пошёл; сказал приезжим людям, подбивающим его занять место председателя: мол, не моего это ума дело, голодных людей в колхоз сгонять. Его хотели забрать в Новосибирск, но передумали. Видно, побоялись утратить наглядный экземпляр тяжёлого батрацкого труда. Вот тогда-то отец и велел Фролу отбыть в большой город.

— В Новосибирск, чё ли? — огрызнулся Фрол, боясь вступать с отцом в перепалку. Они давно ссорились, один раз дело до драки дошло. Фрол уговаривал отца идти в колхоз, а сам хотел оформиться учётчиком. Самое дело для бывших батраков, но отец воспротивился и стал гнать старшего сына в большой город.

— Не, туда не надо, в Новосибирске чека лютует, в Томск давай. Там и город поменьше, и начальство подобрее, — буркнул отец, осматривая избу.

— С чего это подобрее там начальство-то? — удивился Фрол. Никогда он не слышал такого, чтобы в одном городе начальство было злое, а в другом доброе.

— А где город поменьше, там и люди на виду. Всё зло наружу прёт. Люди-то стыд ещё не совсем потеряли. Маненько осталось.

На том и закончился разговор. Уже на следующий день Фрол на попутной машине добрался до Новосибирска, а оттуда без билета и паспорта умудрился доехать до Томска. И там ему повезло. Встретил на вокзале земляка, тот работал каптенармусом в охране, он и устроил Фрола простым конвойным. Но прошло немного времени, и хитрованка-судьба забросила деревенского паренька так высоко, что стоит сейчас перед ним сельский активист Правоторов и сгорает от жуткой зависти: до того ему хочется быть таким, как Фрол Панин.

Они ещё потоптались по палубе, как два петуха, но быстро успокоились, едва не оглохнув от окрика Николая. Тот высунулся из рубки почти по пояс и заорал, заглушая клёкот орланов:

— Вона, ваше Назино-то! Приплыли!

Активист с Фролом обернулись и увидели, что остров будто сам стремится к ним, наезжая всей громадой на катер и застилая горизонт непроходимым лесом. Фрол пригнул голову, краем глаза заметив, что Правоторов тоже согнулся. Казалось, что остров летит на них сверху, стремясь обрушиться на катер своей громадой. Верхушки кедров смыкались в небе, заслоняя палящее солнце. Фрол выпрямился, проводив взглядом стаю орланов, потрогал портупею. Пистолет на месте, в каюте есть винтовка. С таким арсеналом никакой остров не страшен. С этими мыслями уполномоченный Фрол Панин спустился по трапу.

Орланы покружили над островом и улетели в тайгу. Птицы не любят, когда нарушают тишину, а беспокойные люди принесли с собой целую какофонию звуков: шум мотора, крики, визг и ругань, перемежающиеся плеском воды. Всё шумело и звенело, как в бешено грохочущем составе.

Фрол проводил взглядом птиц и ступил на песчаный берег. Зловещие орланы давно улетели, но ощущение беспокойства осталось. Вслед за Паниным спустился Правоторов, за ними матросы с мешками и котомками. Фрол запнулся о суковатую палку, лежавшую у воды, активист налетел на него, но оба устояли. Впереди было что-то ужасное. Фрол не хотел верить в то, видел. Перед ним стояли, лежали, бродили вконец истощённые люди, полураздетые, босые, многие голые. На берегу горели костры, вокруг которых сидели, склонив головы на колени, измождённые старики и старухи, похожие на привидения.

— Это что? Поселение?

Вопрос повис в воздухе. Правоторов испуганно озирался. До этого дня он не был на острове. На партийном совещании комсомольцам вменили в обязанность отлавливать всех, кто совершит побег с острова, переплыв реку, что они и делали, исправно получая скромное вознаграждение за поимку или отстрел беглецов.

— А где Цепков? Кто знает, где комендант?

Фрол по очереди смотрел на людей, но они его не слышали, бездумно глядя в одну точку.

— Правоторов, а охрана? Тут же есть охрана!

Активист завертел головой, отыскивая катер, на котором должны были находиться охранники.

— Да вон они, стоят на палубе!

Панин махнул рукой, подзывая к берегу двух конвоиров, но они сплюнули и скрылись в недрах судёнышка. Издали катер выглядел игрушечным.

— Это же нарушение ревзаконности! — взревел Панин, вытаскивая пистолет, но активист прижал его руку, и оба чуть не упали в воду.

— Товарищ уполномоченный, подождите, здесь фельдшер должен быть. Лекпом. Щас, я его найду!

Правоторов бегом пустился по берегу, опрашивая всех, кто попадался навстречу, но люди молча шли мимо, не обращая на него внимания. Они вообще никого не видели и ничего не слышали, словно погрузились в тяжёлый сон, из которого нет пробуждения. Фрол вышел на берег и осмотрелся. Весь остров остался девственным, вытоптана только близлежащая к воде небольшая часть, а вглубь дороги не было. На острове стояла вода, оставшаяся после таяния снега.

— Да здесь всегда большая вода, — сказал запыхавшийся Правоторов, — до июля стоит.

— А потом что? — угрюмо поинтересовался Панин.

— Потом местным косить разрешают. Нарезают участки и все на покос. Больше здесь делать нечего. Шишек нет, кедр в воде стоит, белки не водятся, одни орланы. Ханты не любят здесь охотиться. Они за речку Паню едут. Там места богатые, и белка есть, и соболь, и кедрач хороший. А здесь гиблое место!

Оба постояли, обдумывая, что делать дальше, но ничего не придумали.

— Так зачем сюда людей сгрузили, если здесь гиблое место? — заорал Фрол, не выдержав напряжения.

— А кто их знает, — поморщился Правоторов, — говорят, их сюда присылают, чтобы заморить.

— Кто говорит? Кто?

Фрол схватил Правоторова за грудки и затряс изо всей силы. Активист отстранил от себя уполномоченного и сплюнул густую слюну.

— Тыц, как это кто? Да все говорят. И товарищ Перепелицын, и Цепков, и Колубаев.

Фрол задохнулся от гнева, пытаясь овладеть собой, он замахал руками, но активист отошёл от него подальше.

— Это же вредительство! Как это заморить? Под расстрел пойдут!

Правоторов усмехнулся. Он тоже не ожидал увидеть истощённых переселенцев, но ведь живут же люди, не все ещё умерли. Правоторов понял политику Цепкова: если не снабжать ссыльных продовольствием, они начнут искать пути спасения, станут переплывать реку, кто-то начнёт есть корешки и молодую траву, а слабые вымрут, как нежизнеспособные. Те, кто выплывет, подлежит уничтожению, их отстреливает охрана и активисты во главе с Правоторовым.

Остров охраняется по периметру. Здесь птица не пролетит незамеченной. Пересчитать людей невозможно, они то умирают, то оживают. Смерть относится к ним свысока, словно брезгует прикасаться к живым скелетам.

— Какой расстрел? Видал бы ты того Цепкова!

К ним уже бежал, держась за ремень, комендант Цепков.

— Товарищ уполномоченный, мне телеграфировали, что вы с полномочиями из Томска!

— Цепков? Цепков, — прошептал побелевшими губами Панин, — щас ты мне за всё ответишь!

— А чего отвечать? Продовольствие завёз, вон оно, — комендант кивнул на раскисшие мешки с мукой, — вещёвку через три дня обещали. Скоро печки установим.

— Где печки устанавливать собрался? В чистом поле? В глухом лесу? — Шагнул к нему Панин, терзая поясной ремень.

— А где ещё? Здесь домов нету! Тайга-медведь, медведь-хозяин. Так у нас тут говорят.

Цепков искоса посмотрел на дёргающуюся руку Панина, тот быстро успокоился. Нельзя горячиться, людям только хуже будет.

— Устанавливай печки, Цепков! Вон там, в лесу, на поляне. Делай, как считаешь нужным. — Фрол повернулся и шагнул в глубь острова. — Правоторов, не отставать!

Вдвоём они исследовали территорию острова, побеспокоив пугливых птиц. Орланы расшумелись, раскаркались, нагнетая и без того зловещую обстановку.

— Это что? — крикнул Панин, давясь рвотой, одновременно указывая на куски мяса, развешанные на дереве.

— Так это, товарищ уполномоченный, видать, мясо это! Вялится. Вяленое мясо скусное, само глотается, и жевать не надо.

— Откуда здесь мясо? — Панин держал руку на горле, его рвало. Он с трудом удерживал рвоту. Фрол и сам знал, откуда это мясо.

— Так это, товарищ уполномоченный, оно, видать, того, — замялся Правоторов. До активиста дошло, что на дереве развешано человеческое мясо. Кругом валялись обглоданные кости, объеденные лисами.

— Запиши, что мы видели, Правоторов. Всё записывай! А сейчас вернёмся к берегу и пересчитаем оставшихся в живых. Потом побеседуем с людьми. Не все же они тут онемели.

Фрол палкой сбил куски мяса с дерева и прикопал в кустарнике, туда же подгребли груду костей. Потом они стали искать людей, способных разговаривать. В отдалении от общей стоянки нашли старика, но тот долго прятался от них, нырял в кустарник, выглядывая оттуда, не понимая, что малахай выдаёт его с головой, и Фрол сделал вывод, что старик знает, кто они такие, но не хочет идти на сближение. Судя по трясущемуся малахаю, старик напуган, придётся повозиться с ним.

— Правоторов, заходи сзади! — скомандовал Фрол, пряча пистолет в кобуру.

— Сбежит он, товарищ уполномоченный! Ещё крепкий старик-то, вон какой быстрый, по кустарнику носится, как заяц, — засмеялся активист, подкидывая пистолет в воздух, — а может, мы его, того, как зайца? Будет у нас боевой трофей, принесём в райком для отчёта.

Активист присел. Над головой глухо шмыгнула пуля. Правоторов не заметил, как Фрол выстрелил, поэтому испугался, а когда понял, откуда прозвучал выстрел, то примолк и шутить перестал. До активиста дошло, что с уполномоченным шутить нельзя: дела на острове серьёзнее, чем казалось в районе. Они обошли старика со спины и прижали к воде.

Ильдар-абый залопотал о чём-то на татарском, замахал руками, изображая сумасшедшего, но Фрол видел, что старик пытается их обмануть.

— Стоять! — крикнул Панин и похлопал себя по бокам, мол, оружия нет, мы с мирными целями. Правоторов тоже постучал себя по бёдрам, демонстрируя, что он безоружен.

— Садись, дед, потолковать надо!

Панин присел на сухую полянку и похлопал ладонью по земле. Ильдар-абый с опаской смотрел на него, в раскосых глазах затаилась глухая тоска.

— Да садись уже, старик! Времени у меня нет. Я щас в район поеду, буду подымать начальство. Всех подыму. Они у меня за всё ответят! Говори, дед, как есть. Не бойся. Всё равно тебе терять нечего. Вон ты еле на ногах стоишь. Тебе жить осталось два-три дня от силы. Да говори, не теряй время!

— Чего говорить надо? — скупо бросил старик и посмотрел на реку. Вода блестела, переливалась, играя солнечными бликами, посылая во все стороны лучи надежды. Ильдар-абый вздохнул и склонил голову.

— А что хочешь, то и говори! Мне правду надо знать.

Ильдар-абый поднял голову и завыл, но не по-волчьи, а по-человечески, вкладывая в вой всю скопившуюся тоску. Панин махнул активисту, чтобы не мешал.

— Ну, отплакался, старик, теперь рассказывай, что здесь происходит?

— Страшные дела здесь творятся, начальник, шайтан пришёл на землю. Люди людей едят, и не стыдятся. Вот до чего дошли мы, начальник!

Ильдар-абый с укором посмотрел на Панина, словно тот был виноват во всех бедах, что случились с переселенцами.

— А кто виноват в этом? — спросил Панин и стиснул зубы. Попробуй, найди здесь виноватого, самого обвинят во вредительстве.

— Ладно, расскажи, кто здесь ещё живой есть? Или все при смерти?

— Есть люди, есть нелюди, — неохотно пояснил Ильдар-абый, — тут блатари уголовные всем заправляют. Охрана ни во что не вмешивается. Так и умираем потихоньку.

— А где эти блатари прячутся?

— Да не прячутся они, совсем стыд потеряли. Вон там, на пригорке обосновались. Мизгирь у них главный. Цепков с ними вась-вась, всё шепчутся, как делишки обделать.

— Понятно, а охрана спускается с катера?

— Иногда приходят, дак тоже те ещё охранники. Чуть что стреляют наповал, а помощи никакой. А ты, товарищ уполномоченный, чего пожаловал? Здесь много проверяющих было, да толку нет, голодуем мы, мёрзнем, завшивели все. — Ильдар-абый безнадёжно взмахнул рукой.

— Дед, а сам-то ты как сюда попал? — Панин искоса рассматривал старого татарина. Несмотря на обтрёпанный вид, Ильдар-абый выглядел опрятно, видно, что старик, как может, ухаживает за собой.

— Да из раскулаченных мы, мою семью по ошибке сослали, а когда возвращались из ссылки, на узловой станции нас снова забрали и в состав бросили. У меня ещё жена здесь. Помирает моя Рахима, совсем ослабела. Ноги не держат. Голова не работает. Сегодня, видать, помрёт. Я пойду к ней, она же без меня совсем плохо, — пробормотал старик, путаясь в словах.

— Подожди, старик, так у тебя есть какие-нибудь документы?

— И документы есть, вот они, при себе ношу. — Старик вытащил из нагрудного мешочка помятую бумагу с печатью. — Когда нас забирали, то сказали, мол, там разберутся, а где «там», не знаю. А документы я сохранил, да что толку-то? Мою Рахиму они уже не спасут и не вылечат. Пойду я, начальник, а? — просительным тоном произнёс Ильдар-абый и попытался приподняться. Активист помог ему встать, просунув руку под локоть. Старый полушубок затрещал. Ильдар-абый дёрнулся и чуть не упал. Правоторов ему не понравился.

— Пойдём вместе, я твою фамилию запишу, а к жене пришлю лекпома!

Ильдар-абый недоверчиво покачал головой, но промолчал, не стал спорить с уполномоченным. В шалаше было сухо, земляной пол покрывали охапки молодой травы, слегка подгнившей, отчего в нос шибал тухлый запах, Панин поморщился, но пролез внутрь, чтобы посмотреть, как устроились поселенцы. Сквозь голые прутья проглядывало небо, шалаш не защищал от непогоды, но создавал видимость жилища. Рядом с шалашом горел костёр, пахло подгоревшими лепёшками. Панин вылез из шалаша, подойдя к костру, протянул руки. Обжигающее тепло коснулось кожи, и Фрол почувствовал, как кружится голова.

Он пошатнулся, теряя сознание, но успел присесть на старый пень, служащий переселенцам не только стулом, но и столом. Проваливаясь с обморок, успел отметить, что у костра сидят три женщины, одна постарше, вторая помоложе, третья совсем девочка. «Да у старика большая семья», — подумал Фрол и на мгновение ушёл из этого мира. Никогда больше с ним такого не повторялось, а тогда он не понял, что случилось. Фрол плотно позавтракал перед поездкой, хорошо выспался, нервы у него крепкие, и почему вдруг сознание у него вышибло, как пробки из электрического щитка, осталось загадкой для него. Более того, все, кто был в ту минуту рядом с ним, не поняли, что случилось, ну, присел человек на пенёк и прикрыл глаза от усталости, с кем не бывает?

Гортанный крик орланов пронёсся над островом. Несколько птиц, шумно хлопая крыльями и разгоняя ветер, вихревым потоком пронеслись над шалашом.

— Кто-то сбежал, птиц потревожили, — прозвучало над ухом. Панин открыл глаза. У костра стоял Правоторов и смотрел в небо, там кружились и кракали клювастые птицы, напоминавшие древних фурий. «Кра-кра-кра!» — разносилось по острову, и это «кра» звучало, как предвестник большой беды.

— Возьми лодку, активист, проверь, так ли это! — жёстким голосом приказал Панин, словно ему не вышибало мозги неведомым током. — С собой охрану возьми, один не ходи.

Правоторов побежал выполнять приказ, а Фрол повернулся к костру. Женщины его не видели. Они смотрели на него широко открытыми, будто слепыми глазами. «У них голодный обморок, — догадался Панин, — зрение отказало. Страшный остров. Всё время чего-то вышибает, то мозги, то зрение».

— Я будил их, но они не просыпаются, — виновато понурился Ильдар-абый, — это они от слабости. Давно не ели. Мы же корешками питаемся. Кору с деревьев обдираем и едим. Зубы выпали, все десны в крови, глаза не видят, но что нам делать? Бог дал жизнь, бог и заберёт. Мы — народ подневольный!

Фрол медленно подошёл к женщинам. Девочка исхудала до последней степени истощения. Обтянутый тонкой кожей детский скелетик светился фосфорными точками, будто изнутри тело поджигали спичками. По виду ей лет пять, не больше. Самая старая женщина выглядит на все двести лет, кожа сморщилась и стянулась в один плотный узел. Мелкие кости выступают узлами, женский скелет напоминает ломаные геометрические линии. Лицо закинуто назад, из-под носа течёт струйка мутной слизи. Другая женщина хоть и помоложе, но ей можно дать все девяносто лет, хотя, судя по сбившимся волосам, она не так стара, но определить возраст сложно. Крупные морщины избороздили лицо и шею, из уголков провалившегося рта стекает густая слюна.

— Это Галина, она из Ленинграда, — скупо пояснил Ильдар-абый, — за хлебом вышла. У булочной забрали. В чём вышла на улицу, в том и привезли сюда.

— А как её фамилия? — Фрол вспомнил, что Григорий Алексеевич потерял жену в Ленинграде, не она ли? Панин уже не сомневался, что это жена Горбунова, но всё же не хотел верить в очевидное.

— Не знаю, начальник, она не говорила, а я не спрашивал. На пересылках мы фамилии не называли. Нас же по головам считали, как скотину.

— А это кто, твоя внучка? — Фрол кивнул на девочку.

— Нет, это чужая девочка. За кипятком мать отправила на станции. Тоже забрали, — старик пожевал губами, — не жилец она на этом свете. Помирает она.

— Кто?

— Да все мы помираем. День-два нам осталось. Видишь, головы уже потеряли. Разума нет. Осталось тело отдать. Ваша взяла. Заморили нас до смерти!

Панин стоял над женщинами, силясь понять, почему так произошло, где, на каком этапе случилось то, что случилось. И ещё он не понимал, что нужно сделать, чтобы исправить положение переселенцев. Фрол больше не думал о Светланке, о службе, о начальстве. Всё отодвинулось куда-то далеко. Панин хотел спасти маленькую девочку-подростка, притулившуюся у костра, иссохшую до размеров малолетнего ребёнка. Два года назад Фрола приняли в партию, он тогда ещё по конвойной службе числился. Принимали скопом, всем взводом, для численности. На собраниях часто говорили о партийном долге, о партийной совести, о светлом коммунистическом будущем. Фрол аккуратным почерком записывал важные, как он считал, слова, заучивал их наизусть, чтобы не опозориться, когда придётся выступать. Впервые он прочувствовал важность тех слов, и теперь ему предстояло воплотить их в жизнь. Фрол тронул за плечо спящую с открытыми глазами Галину.

— Проснитесь, женщина, мне нужно задать вам вопрос.

— А, что, где, кто? — забормотала ничего не понимающая женщина, хватаясь за колени. Она боялась чужих людей, боялась, что её снова станут заживо резать.

— Не бойтесь, я из Томска, уполномоченный я, — тихо сказал Панин, как вдруг увидел у неё едва затянувшиеся раны на ногах.

— Что?

Галина смотрела на Фрола и видела молодое лицо с ясными глазами, она верила ему, но всё равно боялась, ей было страшно и больно от одной мысли, что сейчас этот человек причинит ей боль.

— Как ваша фамилия?

— Горбунова я, Галина Георгиевна, из Ленинграда, — прошептала она, удивляясь, как странно звучат привычные слова. Она отвыкла от своей фамилии. Она забыла свой город. Её заставили забыть себя.

— Галина Георгиевна, вас же муж ищет, Григорий Алексеевич в Александрово. Он нашёл вас!

Последние слова Фрол выкрикнул, ему казалось, что сейчас женщина пустится в пляс, закричит от радости, но она смотрела на него равнодушными глазами. Фрол забыл, что Галину сделали инвалидом. Она не может ходить, не то, что плясать. Галина пыталась осмыслить его слова, но она больше не верила ему, этому простому русскому парню с ясными глазами. Всё, что он говорил, не имело к ней никакого отношения.

— Галина Георгиевна, вам нужно увидеть мужа. Он заберёт вас отсюда!

Но чем больше волновался Панин, тем больше погружалась в летаргию Галина. Она-то помнила, что никуда пойти не сможет, её нужно нести на руках. Молодой уполномоченный не понимает, где находится. Ей хотелось объяснить ему, чтобы он понял наконец, что это остров Назино. Здесь самое страшное и гиблое место на свете. Их привезли сюда умирать. Здесь людей морят заживо, как крыс, как тараканов. Здесь делают так, что люди сами хотят умереть.

— Хорошо, спасибо, — с трудом выдавила из себя Галина и отвернулась.

— Да, вот у меня с собой хлеб, продукты, надо покормить девочку, — забеспокоился Панин, передавая котомку в руки Ильдару-абыю.

— Сынок, ты не боишься? — спросил старик, вглядываясь в глаза Панину.

— Нет, у меня есть полномочия. Я из Томского ОГПУ. Уполномоченный Панин. И у меня есть мандат.

Простые, но внушительные слова возымели действие. Старик успокоился и принялся хлопотать возле женщин, растормошил жену, Розу, попросил Галину приготовить травяной чай. Они не заболели дизентерией благодаря кружке, найденной Галиной на барже, на острове пили только кипячёную воду, тем и спаслись от кровавого поноса.

Панин спустился к берегу. Там уже началась перетасовка ссыльных, кто-то кого-то считал, охранники, прослышав, что на острове хозяйничает уполномоченный с мандатом, суетились, будто их кипятком обварили. Уголовники попрятались в низине, бросив насиженное место.

— Власенко! Подь сюды! — заорал Правоторов, вернувшийся из безлюдной части острова.

— Слушаюсь! — Охранник, прижав ружьё к бедру, помчался на зов активиста.

— Власенко, трое сбежали, лодку готовь!

Власенко махнул рукой и побежал к лодке, второй охранник выгонял переселенцев от костров поближе к берегу.

— Эй, активист, как там тебя, Правоторов! Остаёшься за старшего, а я на катер — и в Александрово. К вечеру подгоню баржу. А ты поймаешь беглецов, и сиди здесь, жди меня!

Правоторов приложил руку к правому виску, на что Панин сказал сквозь стиснутые зубы:

— К пустой голове руку не прикладывают!

Активиста перекорёжило от замечания, и, чтобы скрыть злость, тот бегом помчался в лес навстречу Власенко. В это время охранник должен на лодке объехать остров, чтобы отрезать путь беглецам.

Катер весело бежал по обской воде, подгоняемый попутным ветром. К радости Николая в середине дня ветер поменял направление. Панин стоял рядом с машинистом и гонял желваки, впервые за двадцать два года ему хотелось надавать по морде самому себе, чтобы впредь неповадно было. И сильно надавать, так, чтобы навсегда запомнилось. Фрол вспоминал несчастные, тоскливые глаза Григория Алексеевича, и ему хотелось побежать с ветром наперегонки, чтобы опередить катер, лишь бы быстрее оказаться в Александрово. Сначала он найдёт Горбунова, потом вытащит из кресла товарища Перепелицына и прижмёт к стенке, но трезвый ум подсказывал, что первым делом нужно отправить шифротелеграмму в Томск начальнику управления товарищу Краузе. Прежде чем применять полномочия, необходимо убедиться в их законности: вдруг за эту неделю в руководстве что-то поменялось? Да, необходимо сначала отправить шифрограмму, но Панин устыдился собственных мыслей. На острове люди умирают, девочка Роза едва дышит, а он думает о законности полномочий. Да тут в колокола надо бить! По всем телефонам звонить. До товарища Сталина дойти! Фрола аж затрясло от отчаяния, ну, неужели этот катер не может быть посноровистее?

— Николай, быстрее можешь?

— Всё выжимаю, всё, что могу, товарищ уполномоченный!

Фрол усмехнулся: быстрее быстрого уже нельзя, всему свой черёд. Внизу шумела и пенилась обская вода, в этих местах она прозрачная и чистая, до самого дна просматривается, несмотря на глубину. Фрол склонил голову, пытаясь разглядеть в воде хоть какую-то ясность, ведь всё, о чём он думал до сих пор, знал, размышлял, разлетелось вдребезги. Перед поездкой, ещё в Томске, Фрол не верил, что на острове могут творить бесчинства свои же, советские люди, секретари райкомов, начальники отделов, коменданты, охранники, лекпомы. Эти люди поставлены советской властью, чтобы заботиться о людях, помогать им, направлять их, куда следует, сортировать, погружать, выселять, расселять, заставлять работать, но не морить же голодом?

А ведь в отчётах и докладах все пишут, как складно и ладно устраиваются специальные посёлки, где трудятся на благо родины переселенцы и ссыльные. Фрол выслушал большое количество таких докладов, в которых, как по маслу расписывались разные удобства и сытное питание спецконтингента. Если бы эти люди не были так измождены, может быть, доклады имели бы под собой основу, но вид двенадцатилетней девочки, превратившейся в малолетнего иссохшего ребёнка, прочно поселился в сердце порывистого и впечатлительного Фрола Панина. Всеми мыслями и помыслами он стремился спасти Розу от людоедов, понимая, что она им не нужна, слишком костлява, слишком исхудала, и ещё Панин хотел как можно быстрее увидеть Григория Алексеевича, чтобы сообщить тому, что его пропавшая без вести жена жива, хоть и не совсем здорова. «А здоровьё придёт, она вылечится, обязательно вылечится. Они на юг поедут. Щас туда все едут. Там солнце и море, там она быстро поправится», — бормотал Фрол, мысленно подгоняя катер.

Вскоре показалось село Александровское. По-разному называли это старинное село, и Александрово, и Нижне-Лумпокольское, но в документах за ним закрепилось чёткое и стальное, в духе времени, название: Александро-Ваховская комендатура. Сюда ссылали уголовный элемент, вредителей, кулаков и подкулачников, всех неугодных людей с южной и центральной частей страны, и неважно, кто они были, байские приспешники или простые голодранцы. Всех без разбору принимала Александро-Ваховская комендатура, безжалостно перемалывая спецконтингент в своей мясорубке. Многие бежали из этих мест, сдыхая по дороге от гнуса и комаров в тайге, многие приспосабливались к местным условиям, ожидая перемен, а большая часть ссыльных погибала, не в состоянии приспособиться к суровой жизни на севере.

Та часть ссыльных, что обосновалась в посёлке, постоянно приворовывала в домохозяйствах местных жителей, а за год до трагедии на острове Назино бывалые уголовники залезли в дом к самому секретарю райкома Перепелицыну и украли у него пиджаки и брюки. Тех уголовников не нашли, хотя милиция всю округу перешерстила, видимо, воры на лодках ушли вниз по реке, чтобы доплыть до Сургута, а там уйти тайгой до Тюмени. С тех пор товарищ Перепелицын на дух не переносил ссыльных разного рода. Когда секретарь увидел взволнованного Панина, то сразу перешёл на другую сторону улицы, сделав вид, что спешит по важным делам.

— Товарищ Перепелицын! — крикнул Панин, вприпрыжку пересекая пыльную улицу. — Второй месяц на острове сидят голодные люди. Там нет ни одного нормального шалаша, нет землянок, укрытия. Там нет продуктов. Постельного белья. Одежды. Хлеба! А вы здесь болтологией занимаетесь!

— Чем? Чем мы занимаемся?

Секретарь резко остановился и выпятил грудь вперёд.

— Ты, товарищ уполномоченный, на ширмача меня не бери! Я пуганый. Я колчаковцев вот этими руками душил, пока глотка наружу не вылезала. Ты за свои слова ответишь!

— Я-то отвечу! И ты, секретарь, ответишь, за все преступления на острове!

Они кричали, перекрикивая друг друга, не замечая, что на площади у райкома собрались любопытные сельчане, во все глаза вбирающие в себя необычное зрелище.

— А нет там преступлений. И не было. У меня все отчёты есть. С цифрами, выкладками. Всё чин по чину. И муку туда посылали, и вещёвку, а сейчас печки делать будем.

— Какие печки? В лесу печки ладить надумали? Я отправляю шифротелеграмму с просьбой прислать в комендатуру бригаду проверяющих.

Панин отмахнулся от секретаря и бегом направился в райком. Товарищ Перепелицын прищурился и, сплюнув в сердцах под ноги, с силой выдохнул воздух.

— Стоять, товарищ уполномоченный! Подожди с шифротелеграммой. Я отправлю в Назино баржу, прямо сейчас, чтобы всех переселенцев перевезли в поселения вдоль по реке.

— Нет, товарищ секретарь, их надо в Александрово! Там больные, их лечить надо. Всех накормить, одеть, они же умирают.

— Не-е-е-ет, товарищ уполномоченный, этих людей я в посёлок не повезу! Я отправлю их в другие поселения. Здесь они всё разворуют. Да у меня местные жители взбунтуются. А бунт — это знаешь, что такое? Ты тогда будешь другие шифротелеграммы слать. Я знаю, как местные бунтуют, я сам давил Ишимский бунт. Своими руками!

— Но им нужна медицинская помощь! — растерялся Панин. Секретарь в одну минуту преобразился. Тучный, пожилой человек выглядел страшным и жестоким. Казалось, что сейчас он перегрызёт горло Панину.

— Товарищ уполномоченный, а ты знаешь, что в Александрово больницы нет. Один фельдшерский пункт, а когда приезжает бригада медиков из Томска, мы им школу отдаём на лето, ставим двадцать коек и всё, работайте! Они за месяц местным грыжи повырезают — и айда обратно, в Томск. А мы тут, как хочешь, так и лечись. Местные остяки, знаешь, как лечатся, а-а, не знаешь, так я расскажу. Ампоганом они лечатся. Глаза у них болят, у всех остяков хронический конъюнктивит, так они этим ампоганом засыпают. Собачий кал — это понятно?! Сушат его, толкут и в глаза, в рот засыпают, всё им лечат, а раны жжёным трутом прижигают. У всех глисты, кишечные заболевания, они же сырой рыбой питаются. Больница, ха! Мы ещё только собираемся строить больницу. Люди сами деньги соберут на постройку. А как и когда они соберут средства на больницу, я не знаю. У исполкома таких денег нет. Тут столько забот, не до твоих спецпереселенцев!

Кто-то должен остановиться. Поняв это, Фрол сделал шаг назад и произнёс нарочито миролюбивым тоном:

— На острове жена Григория Алексеевича. Его надо взять на баржу.

— Без мандата не положено! Горбунову нечего делать на острове. Его жену сюда привезём. Пусть ждёт. Дольше ждал.

Товарищ Перепелицын молча обошёл Панина, как ненужное препятствие, и вошёл в здание райкома. Двери захлопнулись. Фрол усмехнулся, поправил ремень и помчался в дом для приезжих.

Женщина на коленях мыла коридор, мокрые половицы блестели от воды, отсвечивая на солнце сочной охрой.

— Где Григорий Алексеевич? — крикнул Фрол, чуть не поскользнувшись на скользком полу.

— В комнате он, спит, видать, не слышно его, — сказала женщина, с неодобрением глядя на пыльные и грязные сапоги Панина, затем, привстав, бросила тряпку ему под ноги. Фрол тщательно вытер подошвы и постучался в дверь.

— Григорий Алексеевич, я вернулся с острова! Откройте!

— Открыто, входите.

Горбунов сидел за столом, аккуратный, причёсанный, наглаженный, словно не ложился спать, а так и сидел в ожидании чего-то.

— Григорий Алексеевич, ваша жена нашлась! Я ведь не верил вам и другим не верил, что советская власть может вот так схватить любого человека и отправить на голодовку. А так оно и вышло! Только вашу жену не советская власть заморила, а вредители социалистического строя. Мы с ними ещё разберёмся!

Фрол сжал кулак и потряс в воздухе. Горбунов смотрел на него, словно хотел разгадать смысл слов, но не мог понять чего-то важного.

— Так, я всё понимаю, но где Галина?

Простой вопрос выявил странность положения, слова прозвучали двусмысленно, с подтекстом, как на допросе, и до Фрола с трудом дошло, а и впрямь, почему он не взял Галину Георгиевну на катер?

— Галина Георгиевна на острове. Она там. Я её завтра привезу!

Горбунов вскочил со стула, и, утратив присущую ему педантичность, засуетился, собирая в портфель еду, бутылку с молоком, яйца.

— Я ведь подготовился, купил продукты у местных, — приговаривал Горбунов, укладывая во вместительный потёртый портфель свёртки с едой. — Она любит молоко, жить без него не может. Каждый день по чашке выпивала. Я её знаю. Моя Галя любит молоко!

— Стойте! Григорий Алексеевич, а куда вы собрались? Вам нельзя на остров! У вас же мандата нет.

Горбунов медленно опустился на кровать, благо она рядом стояла, а мог бы упасть на пол. Фрол смущённо отвёл взгляд. Ему показалось, что Григорий Алексеевич проваливается в обморок, как он сегодня на острове. Что-то с северной погодой не так, видать.

— Что ж вы, товарищ уполномоченный, понапрасну людей беспокоите? Вот когда привезёте, тогда и приходите. А чего так-то? По-пустому…

— Так нашлась же, Галина Георгиевна, радость у нас какая, долго же вы её искали, Григорий Алексеевич!

Горбунов встал и обстоятельно выложил продукты из портфеля, пряча их под кровать. Там было прохладнее, чем на столе.

— Когда вы доставите баржу с переселенцами?

Сухой тон Горбунова привёл Фрола в ярость. Вот он старается-старается, а тут никакой благодарности, одни упрёки.

— Товарищ Перепелицын обещал организовать баржу. К вечеру пойдем на Назино. Утром привезу вашу Галину!

— Отлично! Отлично, товарищ уполномоченный! — обрадовался Григорий Алексеевич. — Я всегда верил, что найду её, что моя жена жива и здорова. У меня уже билеты есть до Ленинграда. На двоих. Вот, пожалуйста, посмотрите, товарищ уполномоченный! А вот документы, справки. Всё у меня есть. И одежду я привёз, и туфли. И еду купил. Дома прибрался.

Горбунов забегал по комнате, вытаскивая пёстрое крепдешиновое платье, пугая Фрола переменой в поведении. Панин привык к сухому и бесстрастному моряку, суховатому и равнодушному, а этот человек будто с ума сошёл. Носится, как угорелый, даже присесть не может, будто у него иголки в заднице.

Панин мучился, глядя на Горбунова, ну, как ему сказать, что Галина Георгиевна давно инвалид? Она не ходит, лишь передвигается, и то с большим трудом. Цветастое платье она не сможет надеть, ей нужно что-нибудь попроще из одежды. Григорий Алексеевич увидит свою Галину и сразу умрёт от разрыва сердца. Горбунов уверен, что его жена находится в добром здравии, и что за три месяца отсутствия с ней ничего не случилось. Панин вздохнул и сказал, превозмогая тупую боль в левой части груди:

— Я привезу вашу жену. Ждите, Григорий Алексеевич!

Весь день прошёл в хлопотах и беготне. Товарищ Перепелицын сдержал партийное слово и позаботился о полном оснащении баржи, собрал отряд вохровцев, вооружил их, лично проверив состояние оружия, в командиры им дал местных милиционеров, по его поручению трюмы на барже плотно забили мешками с хлебом и одеждой. Панин лично проверил накладные, сверил подписи, а после отбил шифротелеграмму в Томск. Перед отплытием баржи на остров в райкоме собрали совещание, на которое прибыл сам товарищ Белокобыльский из Колпашева. Все видели, что Панин спешит на баржу, поэтому, совещание провели в военном режиме. Товарищи говорили скупо, отрывочными фразами, стремясь сократить продолжительность совещания. Постановили снять с должности и арестовать Цепкова с дальнейшим преданием его суду за срыв организации спецпоселения на острове, двух охранников привлечь за бездействие, а всех причастных к людоедству задержать и отправить на пересылку.

— В Советской стране нет такого закона, чтобы отдавать под суд за людоедство! — сказал прокурор и постучал карандашом по графину для придания значительности своим словам. — Нет такой статьи. Если выявим, что ели по нужде, то и привлекать не станем. Не за что их привлекать. Отправим на пересылку!

Панин встал, прерывая прокурорскую речь:

— А если они убили и съели?

— Тогда расстреляем за убийство! А за людоедство — нет, не имеем права, только на пересылку!

Всю дорогу до Назино Панин думал, что есть всё-таки коммунистическая справедливость на свете, правда восторжествовала, и теперь люди на острове обретут крышу над головой и хлеб. Переселенцы больше не будут умирать от истощения. И ещё он думал о том, как встретятся муж с женой после долгой разлуки. В общей сложности Галина Георгиевна пропадала по пересылкам почти три месяца. Это немного и немало, но вполне достаточно для того, чтобы угробить человека или сделать его инвалидом.

Фрол смотрел в воду и словно видел в глубине двух влюблённых, но это были не Горбуновы. Почему-то страшно было думать о предстоящей встрече супругов, поэтому Фрол благодаря своей молодости уплывал в мыслях в подводное царство. Там не было светлого будущего, пересыльных комендатур, разлуки и проводов. Там было вечное безмолвие. Когда-нибудь и оно исчезнет.

— Товарищ уполномоченный, подходим к острову! Охрану вызывать?

— Вызывай!

Первым вышел на берег Панин, за ним высыпали остальные. На острове их не ждали так быстро. Люди попрятались, боясь, что их снова погрузят на баржу и повезут в ещё более страшное место. На острове плохо и страшно, но они к нему привыкли. Первым делом Панин приказал отловить уголовников и посадить в отведённое место на барже, но те укрылись в лесу. Тогда решили погрузить всех больных и немощных, а затем приехать за теми, кто ещё мог ходить. Через два часа Фрол понял, что до вечера не управятся. Небо потемнело, подул северный ветер.

— Сиверко подул, — пробурчал бородатый вохровец, поправляя ружьё за спиной.

— Да, холодно стало, — поёжился Фрол, — сколько народу погрузили?

— Мало, человек триста, а их ещё нужно выгрузить. Не управимся за вечер. Дня три ухлопаем. Если не больше!

Панин задумался. Ему хотелось быстрее доставить Галину Георгиевну в Александрово, но охранник был прав. На переселение с острова уйдёт больше недели.

— Пойдём до речки Пани, там есть посёлок с землянками, склад, столовая, — сказал Фрол, возвращаясь на катер.

— Дык люди больные же! Куды их в землянки? — возмутился Николай, но, посмотрев на нахмурившегося Панина, замолчал.

С первой партией забрали Горбунову, Розу, Ильдара-абыя и Рахиму. «Пусть пока в спецпосёлке поживут, я их потом в Александрово отвезу, как только остров очистим!» — решил Фрол, и баржа отправилась в путь. Все спецпоселения находились вдоль реки, неподалёку друг от друга, но в землянках не было мест, а новые рыть было некому. Ссыльные поселенцы днём корчевали лес, а возвращались в спецпосёлки затемно.

— Куда ты их привёз? — заорал что есть мочи комендант первого посёлка, увидев Фрола. — В посёлке вши, дизентерия, в землянках не продохнуть, трава гниёт, баня не достроена, а ты мне увечных навёз! Товарищ уполномоченный, я под суд пойду, но народ не приму! Стреляй, если рука не дрогнет.

— Тихо, тихо, товарищ комендант! Обойдёмся без оружия. У тебя землянок нет, зато столовая есть. Как-нибудь… — Но комендант не дал ему договорить:

— Как-нибудь! Ты иди, посмотри на это «как-нибудь»! Кто будет строить землянки? Мне до первого июля надо освоить три гектара тайги! Не приму. Стреляй.

Последние слова комендант произнёс тихо, без вызова, но Панин почувствовал: он не врет. Ситуация и правда безвыходная.

— А в других спецпосёлках так же?

— Ещё хуже, — со вздохом произнес комендант, — там и столовых-то нет. А что толку от столовой? Здесь они едят варёную пищу, а в тайгу уйдут на работы, напьются там болотной воды, потом от дизентерии кровью исходят. Ни кружек нет, ни чашек, ни ложек. По частям таскаю из района. Как по капле выдают.

Они помолчали, не зная, как вернуться к разговору. Панин не хотел обострять ситуацию. Если надавить на коменданта, тот согласится, но ничего хорошего из этого не выйдет.

— Давай обсудим, — начал Панин, но комендант перебил его, дёргая правой рукой, словно рубил капусту:

— Ты выгружай-выгружай! Разберёмся. Вместо Цепкова, я слышал, на Назинский остров назначили Фролова. Хороший мужик! Он с завтрашнего дня приступает. Этих выгружай. А я выделю половину склада. Потеснимся, ничего. Жалко, что они все больные, но я не стану бастовать. Против политики партии не попрёшь!

Пожав ему руку, Панин пошёл на катер. Там ждали донесения. Первое касалось нерадивого коменданта, Цепкова отвезли в Томск на катере товарища Белокобыльского. Комендант Фролов приступил к исполнению обязанностей. Он уже на острове, занимается погрузкой людей на баржи. Фрол, прочитав телеграммы и донесения, успокоился. Одно из донесений было подписано Родниным. «Образумился, наконец-то, — подумал Фрол, обрадовавшись за друга, — переживает из-за меня. Молодец, Лёха!»

Уполномоченный Панин вернулся на берег. Теперь можно было вплотную заняться расселением переселенцев в спецпосёлке № 1, а на острове есть кому распоряжаться. Там теперь новый комендант. Густой вечерний туман плотно обхватил ютящиеся землянки на берегу. Возле них копошились люди. С баржи переносили больных и помещали на наспех сколоченные настилы. Густо пахло карболкой. На пункте приёма пищи выдавали миски с горячей кашей. Мирная картина порадовала Фрола, он поговорил с лекпомом, проверил наличие лекарств, узнал, в какую землянку определили Галину Георгиевну, и отправился на катер. «С утра заставлю выкопать землянки и сколотить нары», — успел подумать Фрол и провалился в сон. Усталость от пережитого давала о себе знать.

В пять утра Панин уже был на ногах. Когда он появился на берегу, там вовсю стучали топорами.

— Струмент доставили, топоры привезли, багры, молотки, посуды немножко, — сказал комендант, выбирая из ящиков инструменты.

— А почему сегодня привезли? Вы уже второй год в посёлке, — допытывался Фрол, вытирая смазку с орудий производства.

— А не было струмента, на прошлой неделе с Томска привезли пароходом, — терпеливо объяснял комендант, — всю зиму ничего не было, у нас же одна дорога — рекой всё везём! Вот лёд сошёл, щас груза и пойдут.

— А как же всю зиму без инструмента прожили?

— А-а, плохо прожили, две лопаты, да один топор на весь посёлок. Измучились. У нас тоже народу много перемёрло. Зима холодная стояла, мороз калёный, жгучий, землянку много не натопишь. Да чо там говорить?

Фрол понимающе кивал в ответ, на всех топоров не напасёшься. Попробуй всю страну обустроить одним махом, трудно это, но партия и правительство справляются с трудной задачей. Панин махнул рукой в такт мыслям и пошёл искать Галину, вчера её определили в фельдшерский пункт. Там тоже было холодно и сыро, вместо нар навалены сырые еловые ветки, сверху брошены тонкие байковые одеяла.

— Галина Георгиевна, как вы тут? — спросил Панин, подойдя к Горбуновой, она сидела, прислонившись к стене.

— Спасибо, — прошелестела Галина, прижимая к себе худенькую Розу.

— А где Ильдар-абый и Рахима-апа?

— Они в землянке, их пустили переночевать, а сегодня послали на делянку пни корчевать.

— Кто послал?

— Комендант посёлка, сказал, что у него план горит. За невыполнение его расстреляют.

— Ну, я ему покажу! — разозлился Панин, но Галина повела ладонью, мол, бесполезно. — Напрасно вы нас с острова вывезли. Там у нас был шалаш, тепло, мы корой питались. А здесь холодно, на берегу дует, Розу, вот, продуло, она кашляет.

И сама Галина говорила со свистом, у неё что-то клокотало в груди, ворочалось, пенилось. На губах выступила серая слюна.

— Да успокойтесь вы! Всё нормально будет! Отправлю вас с Розой в Александрово катером. Щас съезжу на остров, посчитаю людей, расселю всех и вернусь за вами. А стариков сниму с раскорчёвки. Прям щас и сниму!

Галина молчала, продолжая шевелить пальцами. Фрол понял, что она хочет что-то сказать, но сил у неё нет, в груди хрипит и клокочет. Роза закашлялась, и Галина очнулась, заволновалась, но всё делала медленно, словно уже умерла, но еще не поняла этого. Фрол поправил фуражку и выскочил из лазарета, мысленно ругаясь и матерясь. Сначала он нашёл коменданта, тот что-то писал в маленькой каморке на складе. Фрол сцепился с ним, они долго ругались, выясняя, кто кого пристрелит первым, хватались за пистолеты, затем комендант махнул рукой и отправил нарочного за стариками в лес.

— Твоя взяла, уполномоченный! Стариков верну. Пусть в посёлке без дела околачиваются. А ты ходишь, во всё вмешиваешься, думаешь, легко вот тут сидеть? Здесь тяжело, но тебе этого не понять! Это место расстрельное. Сам бы взял да посидел на спецпоселении. Люди работать не хотят, многие не могут, болеют, умирают сотнями, я тут второй год за голову хватаюсь, не знаю, как перевестись отсюда, а ты мне палки в колёса суёшь!

— А ты не мог два года топоры выписать! Люди на морозе голыми руками лес корчуют, а тебе и дела нет, — огрызнулся Панин, понимая, что ударил по больному месту.

— Да я два года бомблю телеграммами район и Колпашево! А они мне пишут в ответ, мол, ты план сдай по раскорчёвке, а потом уже топоры требуй. Так и живу здесь, сам завшивел, одичал, дома уже три месяца не был. Баню, вот, построили, а каменка не греет. Людям не помыться, не дезинфицироваться. Фельдшера меняются, не выдерживают. А ты говоришь…

Комендант махнул рукой и сел на чурбак у двери, опустив голову. Фрол помешкал, но всё-таки высказал, что хотел: «А ты сам попробуй без топора пень выкорчевать, а?» Сказал и вышел наружу, чувствуя, что ещё слово — и он не сдержится, схватится за пистолет. На катере его ждали. Николай, увидев Фрола, бросился в рубку. Вскоре они были на острове. Панин вышел на берег и увидел прежнюю картину. Те же лица, те же истощённые люди, да два охранника поодаль на катере. Ничего не изменилось, если не считать, что больных и увечных переселенцев Фрол вывез в посёлок № 1.

— А где новый комендант? — спросил Фрол, подзывая охранника.

— Фролов-то? Был да сплыл, — тот ухмыльнулся в бороду. — Уехадьши оне. Забрал с собой милицию, вохровцев и умотали на катере. И баржи оттащили.

— А этих, как их, Мизгиря с бандой забрали?

— Не нашли Мизгиря, спрятался где-то, сидит, на люди не показывается, боится!

Панин ошалело смотрел на охранника, словно пытался понять, где он находится. В голове шумело, мысли сбивались, внутри закипало бешенство. Ещё вчера была во всём ясность, он верил в справедливость, но в один миг всё исчезло, и снова наступила кромешная темень. Голодные люди бродят на острове, брошенные властями на погибель, и ничего нельзя с этим поделать. Фрол вернулся на катер и долго сидел за столом, обхватив голову руками. Если вернуться в Александрово и припереть к стенке секретаря райкома, тот скажет, мол, нет в спецпосёлках места для новых переселенцев. Ещё скажет, что надо ждать, когда выкопают новые землянки, сделают перерасчёт довольствия, привезут из центра топоры и лопаты. Всё равно на всех инструмента не хватает. Трудно спорить с секретарём райкома партии. Тот всегда прав, даже если и не прав. Пока построят бараки, землянки и лазареты, на острове все вымрут от голода и истощения. Те мешки, что притащили на баржах по приказу товарища Перепелицына, горой свалены на берегу и валяются у воды. Выдачей продовольствия на острове никто не занимается. Люди предоставлены самим себе, а они не в состоянии что-либо строить или готовить пищу. Для того чтобы они что-то делали, их нужно вылечить.

Фрол сжимал кулаки, понимая, что не может ничего изменить, и люди будут умирать, а он будет наблюдать со стороны. Что-то нужно делать, но что? Должен быть кто-то, кто даст команду, приказ, поручение, чтобы людей спасли. Фрол мысленно пробежался по должностной вертикали. Тайга-медведь. Медведь-хозяин. Нет в Стране Советов такой должности и нет такого человека, чтобы он смог исправить положение на острове. Товарищ Перепелицын, товарищ Белокобыльский, Долгих, Горшков, Эйхе, но все они знают о положении на острове. Эйхе первым написал в центр, что край не готов к приёму переселенцев. Его заставили принять баржи. Ему приказали. Товарищ Эйхе выполняет приказ. Все товарищи знают о Назинской трагедии, но ничего не могут сделать. Коммунисты, по должности своей поставленные партией и правительством для решения государственных задач, заставили людей умирать голодной смертью.

Объём бедствия сузился до размеров крошечного человечка, каким представлялся себе Фрол Панин. Его слова, оружие, петлицы ничего не стоили по сравнению с человеческой жизнью. И вдруг Фрола осенило. Он вскочил и забегал, засновал, как челнок по тесной рубке. Это малодушие с его стороны, мелкобуржуазная слепота. Есть такой человек и есть такая должность, которая спасёт человеческие жизни на острове Назино! И этот человек — товарищ Сталин! Фрол притянул к себе чистый лист бумаги и крупными буквами написал «Товарищу И.В. Сталину!» Всю ночь Панин писал письмо, детально рассказывая вождю народов о ситуации на острове Назино, досконально перечисляя всё, что он увидел и с чем столкнулся. Даже про Ильдара-абыя написал, как того заставили корчевать лес голыми руками. И про Галину Георгиевну написал, и про девочку Розу. Про всех, кого переселили на остров, включая банду Мизгиря.

На пристани Панина ждал нарочный от товарища Перепелицына. Увидев Фрола, нарочный, заикаясь, сказал: «Т-тов-варищ уполномоченный, в-вас в райком вызывают!»

Фрол усмехнулся, парень от страха заикается, сразу видать, боязно ему. Первый раз с уполномоченным разговаривает. Кивнул, мол, всё понял и вернулся в посёлок. В райкоме толпились люди, видимо, только что вышли с совещания. Товарищ Перепелицын, заметив в толпе Фрола, подошёл к нему, и, взяв его под руку, отвёл в сторону.

— Товарищ уполномоченный, прошу вашего содействия в поимке банды Мизгиря, он прячется на острове, нам не справиться без вас! Разрешение товарища Краузе получено. Вот донесение с его подписью.

— Кто старший? — сухо осведомился Панин.

— Старшим назначен комендант Фролов. Его только что окончательно утвердили на заседании райкома. И вы, товарищ уполномоченный, не принимайте так близко к сердцу этот проклятый остров. Там такие люди, что лучше бы их не было! — разгорячился секретарь райкома. — Они даже продовольствием распорядиться не могут, как следует. Оставили гнить на берегу мешки с хлебом, мукой, крупой. У нас люди не доедают, впроголодь сидят, а эти продовольствие сгноили.

Секретарь обречённо махнул рукой, мол, что с них взять, с мазуриков.

— Товарищ Перепелицын, а вы знаете, что мешки охраняют, и переселенцы не имеют права приблизиться к продовольствию? Вы это знаете?

— Да всё я знаю, надоели мне эти переселенцы, понавезли их, а тут со своими задачами справиться бы! — в сердцах выкрикнул Перепелицын. — Вы, товарищ уполномоченный, не замечаете наших достижений, одно плохое видите! А мы школу назвали именем Алексея Максимыча Горького, двадцать хантыйских колхозов организовали, у нас местные жители с концертами выступают, а вы нас всё ссыльными попрекаете!

Товарищ Перепелицын ушёл, оставив Фрола наедине со своими мыслями. «Я поступил правильно, по-коммунистически, — подумал Панин, сверля злым взглядом спину секретаря райкома. — Только товарищ Сталин может навести здесь порядок! А товарищ Перепелицын пользуется тем, что товарищ Сталин далеко, но я уже отправил письмо. Все ваши недочёты, товарищ секретарь райкома, станут известны в центре. Скоро вы все узнаете, что такое коммунистическая совесть!»

Фролов отбыл на остров с местными милиционерами часом раньше, но Панин перегнал их на своём катере. Николай с форсом и лихо прокатил мимо и дал гудок, означающий победу.

На острове было тихо и безлюдно. Люди попрятались в шалаши и сидели у костров, устроенных в кустарнике. Переселенцы приготовились к медленной смерти, и все, кто появлялся на острове, мешал им. Фролов поручил печникам раздать довольствие, те с радостью согласились. Две печки одиноко ютились у берега, начатые у основания. Мастера явно не хотели делать печки на открытом воздухе.

— Товарищ комендант, они же раскиснут от первого дождя, чего их тут ладить-то? — печально рассуждал печник, бесцельно комкая в руках глину.

— А ты не торопись, скоро их перевезут в спецпосёлки, и эти печки никому не нужные будут, — сердился Фролов, злясь на абсурдные решения заседания райкома.

Ему надо было выполнить все пункты протокола, под которым он расписался. Если Фролов не выполнит хоть один пункт из протокола, его отдадут под суд, как проштрафившегося Цепкова. Переселенцы выстроились в очередь за хлебом. Понурые люди равнодушно брали паёк и отходили к кострам. Их уже ничто не волновало, даже хлеб, о котором они мечтали долгие три месяца, не радовал их. Жизнь для переселенцев поневоле стала в тягость. Они понимали, что кто-то где-то просчитался, их забрали по ошибке, но слишком было много народу, чтобы оправдывать чей-то промах.

Мизгиря взяли к ночи, он сидел в шалаше и ждал, когда за ним придут. Шестёрки и подпевалы сидели молча, когда конвоиры повели главаря на катер, никто не бросился его спасать. И никто не сопротивлялся. Все уже знали свою участь. Мизгирь не протестовал, не требовал прокурора, шёл молча, стиснув зубы. С остальными разобрались быстро. Вывели на восточную часть острова, поставили на обрыв и одиночными выстрелами отправили в вечное безмолвие. Фрол не принимал участия в расстреле, стоя поодаль. Он радовался, что хоть кусочек справедливости за сегодняшний день удалось отвоевать.

Потянулись дни и ночи, наполненные ожиданием. Все чего-то ждали, печники тянули с работой, чтобы не строить понапрасну печи, переселенцы все так же ждали смерти, Фролов с вохровцами ждали, когда выкопают землянки в спецпосёлках, а Фрол ждал ответа на своё тайное письмо.

Его не отпускали с острова. Указание из Томска с подписью Краузе обязывало уполномоченного Панина находиться в отряде коменданта почти безотлучно. Фрол переживал, как там Галина Георгиевна, Григорий Алексеевич, Роза, но покинуть остров не мог. При пересчёте переселенцев, выгруженных на остров Назино 19 мая 1933 года, выяснилось, что из шести с лишним тысяч осталось неполных две. Остальные умерли, были съедены, утоплены и расстреляны при попытках побега. Многих изуродовали, чтобы выломать золотые протезы. Эти тоже погибли. Посчитали количество общих могил, получилась внушительная цифра. Семьдесят восемь братских могил, хотя никаких могил, в общем-то, не было, были могильники, куда сваливали трупы и изъеденные скелеты.

Однажды Панин перестал ждать, уселся на берег в восточной части острова и стал слушать недовольных орланов. Ему показалось, что птицы зовут его к себе, они хотят, чтобы он стал вольным и требовательным, обладающим властью, и тогда люди станут прислушиваться к нему, выполнять его указания, а не делать вид, что боятся. Затем Фрол поймал себя на мысли, что хочет застрелиться. Прямо здесь, на обрыве, на том месте, где вчера прикончили уголовников. Все шесть упали в реку. Никто из них не закричал, не застонал. Они приняли свой конец как должное.

Панин вытащил пистолет, подержал его на ладони, приставил к виску. Холодная сталь охладила его пыл. Отец и мать не переживут, если узнают, что он проявил малодушие. Они другие. Они железные, как этот пистолет.

Перед глазами поплыли безрадостные, но достойные дни из детства. Вот они с отцом у богатого соседа за столом, отмечают окончание страды. Сосед угощает, на столе изобилие, но отец Фрола не чванится, сидит за столом на равных, подкладывая сыну в тарелку куски пожирнее. Родители всегда работали с утра до ночи и не стыдились труда, отец умел делать всё, что не могли другие, мать, никогда не знавшая усталости, вечно хлопочущая по хозяйству. Нежностей в семье не было, родители — люди суровые, но справедливые. Нет, они не поймут сыновней слабости, им будет стыдно перед людьми за Фрола, не выдержавшего первого испытания жизнью.

Панин убрал ствол и задумался. Письмо оказалось бесполезным. Оно просто не дошло до товарища Сталина. От него скрыли письмо, чтобы он не узнал о беззакониях, творящихся на острове Назино. «Если нет в нашей стране человека, способного изменить обстоятельства на острове, значит, это сделаю я. Именно я изменю обстоятельства, приведшие к массовой гибели переселенцев! Я докажу свою правоту. Нельзя поступать с людьми, как со скотиной. Люди не заслуживают такого отношения. Не для того совершали революцию, чтобы мучить простых людей. Я добьюсь справедливости, но сначала я верну Галину Георгиевну её мужу!» — С этими мыслями Панин вернулся на стоянку.

Комендант Фролов молнией метнулся к нему, хватая воздух открытым ртом: «Товарищ уполномоченный, там по вашему письму прибыли из центра. Прям из Москвы прилетели на самолёте!» Комендант трясся, как осенний высохший листок на ветру. Фролов выглядел плохо, очень плохо, он похудел и иссох, став похожим на истощённого переселенца. «Это он от страха», — подумал Панин, и, отодвинув плечом коменданта, двинулся навстречу московской комиссии.

Именно в эту минуту Фрол пожалел, что не застрелился на обрыве. Навстречу ему шёл Александр Николаевич Рагузин, но это был немного другой Александр Николаевич, не старый пьяница, не балагур, не желчный язвенник. Навстречу Панину двигался, именно двигался монументальный сияющий московский проверяющий чин, в лайковых сапогах, в элегантном френче, в чёрных перчатках и с богатой тростью. Рагузин заметно прихрамывал. У Панина зашумело в голове и перехватило дыхание, снизу по ногам подступал липкий страх, постепенно расползаюшийся по всему телу.

— Товарищ уполномоченный, а мы ведь по вашему письму прибыли!

В тоне Рагузина не было желчи, скорее равнодушие. Панин молча протянул руку, Александр Николаевич пожал вежливо, но сухо.

— Нам необходимо очистить остров! Ни одного человека к утру не должно быть!

Рагузин сделал вид, что не узнал Панина, разговаривал с ним, как с незнакомым человеком. И тому, и другому было выгодно быть неузнанными. Фрол подтянулся, вдохнул воздух, но не смог выдавить из себя ни слова. Страх оказался сильнее воли. Вместе с Рагузиным на самолёте прибыли и другие официальные лица, с Паниным они разговаривали бесстрастно, как с явным и откровенным безумцем, но никто его не упрекнул, не обвинил в напористости, всё было чинно и по-партийному. Московские товарищи отнеслись к исполнению служебного и партийного долга с полной ответственностью. Фролу не разрешили отбыть с острова даже на пару часов. Он должен был проконтролировать погрузку и выгрузку переселенцев в спецпосёлки.

В этот раз дело наладилось быстро. С раскорчёвок сняли людей, те спешно выкопали землянки, в поселения завозились необходимое оборудование. Появилась посуда, алюминиевые чашки, ложки, котлы. Там, где выгружали людей, Панин видел врачей в белых халатах, что для этих мест являлось большой редкостью. Через три дня остров Назино опустел. Валявшиеся повсюду человеческие кости присыпали травой и землёй, закапывать не стали. Члены московской комиссии решили, что чуть позже дадут поручение, чтобы прислали команду могильщиков, которые должны успеть закопать трупы до покосов. Орланы, издав последние кличи, улетели в свою глухомань. Остров вернулся в первоначальное состояние. Уже через неделю бывшая стоянка первобытных людей заросла дикой травой.

Рагузин с помощниками, убедившись, что на острове не осталось ни одного человека, отбыл в Москву. Александр Николаевич на прощание окинул Фрола загадочным взглядом, но ничего не сказал. Выглядел московский гость блестяще: новые сапоги, начищенные до умопомрачительного блеска, новые перчатки, новый френч, наглухо застёгнутый у подбородка. Только трость осталась прежняя, лакированная, с сияющим бронзовым набалдашником. Следом за Рагузиным охранники тащили огромный баул с одеждой и фанерный ящик с дарами таёжной природы. Товарищ Перепелицын собрал дань с охотничьих хозяйств и нагрузил московских гостей подарками в виде редкой пушнины, вяленого мяса и рыбы. Все остальные члены комиссии по сравнению с Рагузиным смотрелись бледно, но вполне пристойно. Вскоре над Александровской землей показался самолёт. Плавно качнув крыльями, он сделал прощальный круг над посёлком и вскоре исчез за горизонтом.

Спецпереселенцы — пересчитанные, учтённые и накормленные — медленно оживали в новых спецпоселениях. Многие продолжали лежать там, куда их положили, обессиленные и равнодушные, и почти все ждали смерти. На новую жизнь у них не было сил. Врачи в белых халатах уехали, но остались два лекпома в простой одежде. Перед отъездом Рагузин разрешил Панину отбыть в Александрово, так как его полномочия истекали на следующий день. Сначала Фрол заехал в спецпосёлок № 1, чтобы забрать Галину Георгиевну и Розу, но его ожидало огромное разочарование, ни той, ни другой там не было. Ни в лазарете, ни в землянках. Комендант растерянно развёл руками.

— Не знаю, куда подевались обои, я ни той, ни другой не видал. Тут такая неразбериха была. Людей, как инвентарь, сортировали, туда обычных, сюда уголовников, отсюда больных, и наоборот. А старики здесь, оба живы. Они в лазарете. Там у них всё есть!

Ильдар-абый лежал в лазарете на свежесколоченных нарах, еловые ветки убрали, в больничной землянке было относительно чисто. Рахима ухаживала за мужем, радуясь, что теперь у них есть горячая пища и лекарства.

— А где Галина, Ильдар-абый? — спросил Панин, не надеясь, что узнает правду.

— Ушла умирать. В тайгу. Собралась и ушла. Попрощалась, обняла нас, а девчонку в Александрово увезли. У Розы дифтерия. Это заразная болезнь. Вот как Розу увезли, так Галина и ушла в тайгу. У нас так многие делали, уходили в лес умирать, чтобы не на глазах у людей.

Старик лежал на нарах, обложенный сухой травой и одеялами. Рахима-апа укоризненно смотрела на Панина, мол, зачем больного человека тревожишь?

— А нас на родину отправляют, — продолжал старик, — домой! В Казань поедем. Вот, подлечимся малость, и поедем. Моя Рахима ожила немножко, уже на ногах, а то совсем отощала, даже ходить не могла.

— А где же Галину Георгиевну искать? Где? — спросил Панин, ужаснувшись от мысли, как всё это он расскажет Горбунову. Григорий Алексеевич ни одному слову не поверит. Но ведь в этой сумасшедшей суматохе невозможно было спасти его жену, нужно было решить общую задачу, чтобы спасти всех оставшихся в живых, а получилось, что Фрол погубил несчастную женщину. Галина ушла умирать в тайгу. В какую тайгу?

— В какую тайгу она ушла? — переспросил Панин.

— Здесь одна тайга! Другой тут нет.

Старик отвернулся к стене, показывая, что он устал. Рахима-апа с ненавистью смотрела на уполномоченного, не желающего понять, что старому человеку трудно разговаривать на повышенных тонах. Панин медленно вышел из землянки. Здесь ему больше нечего делать. Командировка закончилась. С острова всех вывезли. Жестокосердые орланы вернулись в свои гнёзда. Жаль, что Галина Георгиевна ушла в тайгу. Сама ушла, никто её не гнал. Теперь Горбунов никогда не найдёт жену. Он не сможет её найти. Тайга большая, она не отпустит из себя того, кто пришёл в неё умирать.

Неожиданно пошли проливные дожди. В этих краях в летнюю пору часто случается непогода. Сначала лило как из ведра, потом всю неделю мокло и моросило, оседая на лице влажной пылью. Резко похолодало, и жаркий июль стал похож на поздний ноябрь. В этих местах всегда жили остяки; считается, что они переселились сюда ещё до нашествия Ермака. В те годы в официальных документах остяков называли туземцами, инородцами, иноверцами и нацменами, они же разделялись на хантов, селькупов и кетов. Никто не понимал, кто из них кто, некому было разбираться в диалектах остяцкого языка в то время. Почти два века остяки селились вдоль рек, занимались охотой и рыболовством, питаясь сырой рыбой и мясом, а в голодные дни ели кору, ягоды, кедровые орехи. Иногда их можно было увидеть в русских посёлках, но в основном они жили в своих деревнях. Ханты с трудом понимали русский язык.

Галина медленно шла по берегу, часто оступаясь на мокрой земле и опираясь на суковатую палку. Идти было трудно, но она шла, надеясь, что успеет добраться туда, куда звала её душа. Из рассказов переселенцев, пытавшихся сбежать с острова, Галина знала, что по пути нельзя доверяться русским, они сразу отведут в местное ОГПУ, зато ханты могут спасти и накормить. Галина не знала, сколько прошла, шаг был короткий и медленный, неприкрытая голова мёрзла под дождём. Вдруг она увидела дым, который шел из утлого корома. В таких полуземляных избушках обычно живут остяцкие семьи. Иногда корома делают большими, но чаще — в них не повернуться одному человеку.

— Сивка-Сивка! — Раздалось за спиной, и Галина спряталась под куст, хотя для этого ей пришлось согнуть больную ногу. Раздался шум, на берег вышел мужчина, ведя под уздцы непокорную лошадь.

— Ты зачем бегал туда-сюда, Сивка? — упрекал мужчина провинившегося коня, а сам во все глаза смотрел на скорчившуюся Галину. Женщина поняла, что прятаться от опытного охотника бессмысленно и встала, опираясь на палку.

— Дайте хлебушка! — вместо приветствия сказала она, протягивая руку.

Мужчина, щуря и без того раскосые глаза, недоумённо посмотрел на котомку, болтавшуюся у Галины за поясом. Оттуда выглядывал кусок хлеба. Она смутилась. Не хлеба она просила у остяка, пристанища. Ей нужно было отдохнуть, обсушиться, чтобы продолжить путь дальше.

— Погреться бы, — она съёжилась, задрожала, показывая мужчине, что промокла.

— Айда в избу! — широким жестом позвал мужчина и повёл лошадь по берегу, выговаривая ей за плохое поведение. В землянке Галина согрелась, женщина-хантыйка вскипятила воду, бросила в котелок какую-то траву и дала выпить. После чая потянуло в сон, но Галина, посушив юбку у каменки, собралась уходить. Хозяева с удивлением смотрели на неё, не в силах понять, куда она собралась идти в ночь и под дождь.

— Не ходи одна, — сказал мужчина, — там людоеды прячутся. Участковый сказал, что не всех поймали. Они тут по берегам шарятся. Куда ты пойдёшь? У тебя ноги больные. Тебе носки нужны. Дай ей носки собачьи!

Женщина послушно подала сшитые из собачьей шкуры носки.

— Не нужно, пойду я, а вам спасибо за чай. Хороший чай! А хлеб у меня есть, нам паёк выдали. Вот вам за приют и гостеприимство, благодарствую! — Галина поклонилась, насколько ей позволяла спина, и протянула котомку.

Хозяева промолчали, но от хлеба не отказались. Галина вышла из землянки и пошла по берегу, думая, пойдёт за ней мужчина или не пойдёт? Шагов не было слышно, и Галина успокоилась. Она долго спускалась к реке, держась за траву, мечтая, чтобы дождь прекратился, тогда трава не будет такой скользкой. С крутого обрыва почти скатилась к реке, скользя по мокрой глине вперемежку с песком. Где-то у остяков должна быть лодка. Они всегда держат её на воде. Галина пристально всматривалась в чёрную воду, пока не споткнулась о верёвку.

Она отвязала лодку и, прихватив верёвку, долго вскарабкивалась на неё, пытаясь перекинуть больные ноги через край, но всё никак не могла одолеть сопротивление намокшего дерева. Наконец упала на дно и схватилась за вёсла. Галина знала, куда ей нужно плыть. Она поплывёт на остров Назино, тот самый, на котором закончилась вся её короткая жизнь. Этот остров остяки зовут Заячьим, раньше там водилось много зайцев. Такое мирное и сказочное название, но почему от него становится страшно? Это не только страшный, но и проклятый остров, там люди перестали быть людьми. Они остались на острове, чтобы вечно мокнуть под проливным дождём. Нельзя оставлять людей одних. Нельзя. Им будет лучше, если они будут под присмотром.

Лёгкие вёсла едва скользили по воде. Галина упрямо вела лодку к острову. Их привезли сюда, чтобы они забыли своё имя и свои корни, своих детей и родителей. Они так и валяются под открытым небом, а их тела растаскивают на части птицы и звери. Людей даже не похоронили. Их много. Четыре тысячи — это немало. Галина не стала втаскивать лодку на берег, оставила в воде, а вёсла взяла с собой. Лодка поболтается по реке, а потом её прибьёт к берегу, и хозяин найдёт своё имущество. Куда остяку без лодки?

Мрачный остров встретил её неприветливо. Мокрый лес шумно стряхивал с себя потоки дождя, а снизу с всхлипами подступала вода. Ещё неделя дождей, и остров затопит вместе с лесом и покойниками. Галина долго мучилась, пытаясь соорудить крест, но мокрые вёсла выскальзывали из рук, падали, цепляясь за траву. Наконец она связала верёвкой два весла крест-накрест и воткнула одним концом в землю. Крест получился немного кривым, и ей пришлось поправить его, чтобы выровнять концы. Когда он встал, как нужно, чётко и правильно, Галина отползла в сторону. Ходить она уже не могла, все силы ушли на установку креста. Неясный свет, непонятно откуда взявшийся, осветил мрачный остров, словно в чёрных тучах проливного дождя появилась трещинка, которая выпустила струйку лучистого света.

И Галина заплакала. Слёзы, смешиваясь с дождевыми струями, омывали её иссохшее лицо, счищая всю накопившуюся горесть не только снаружи, но и изнутри. Теперь она могла спокойно умереть. Все невинно погибшие, по ошибке ли, по незнанию ли, неважно, обрели на этом острове вечный покой. Здесь больше не будет невинных и виноватых, здесь все равны. Воздвигнутый ею крест вобрал в себя все их грехи, даже если и были эти люди совсем безгрешными. Остров перестал быть страшным. Крест забрал себе все его страхи. Отныне здесь будет только вода, обрекающая Заячий остров на вечное безмолвие.

Горбунов долго искал жену по окрестным деревням. Он не мог поверить, что его Галя могла уйти в тайгу, чтобы умереть. Григорий Алексеевич исходил пешком весь район с его заимками и посёлками, пока не удостоверился, что следы Галины Георгиевны затерялись в таёжном краю. В этом его убедила хантыйская семья, живущая на крутом берегу Оби. Муж с женой долго выясняли, кто он такой, откуда, почему ищет Галину, наконец выдохлись, устав от расспросов. Спрашивал в основном муж, затем переводил жене, та обдумывала, что ответить, что-то лопоча на своём языке, и только после этого Пантюша, так звали местного остяка, приступал к расспросам заморского гостя. Для местных инородных жителей Горбунов был существом из другого мира — чужим и непонятным.

— Дык, заходила к нам баушка, лет восемьдесят ей, ноги у ей всё мёрзли. Баба моя ей чаю налила. Баушка согрелась и пошла. А потом у меня обласок пропал. Это лодка такая, маленькая. Она у меня с двумя вёслами была. Я думал, баушка своровала, нет, смотрю, лодку к берегу прибило. Вёсел нет, одна лодка торчит. Видать, верёвку сорвало ветром. Вишь ты, дожди какие с ветрами пошли! А баушка исчезла. Старенькая она совсем было, такая безжизненная. С пересылки, говорят, сбежала. И зачем баушек на пересылку посылают?

Григорий Алексеевич зажал руки коленями, чтобы не тряслись. Страшно было слушать рассказы про жену, за три месяца состарившуюся ровно на пятьдесят лет. Пантюша говорил тихим убаюкивающим голосом, его жена певуче поддакивала, переспрашивала, и Григорий Алексеевич забылся. Вереницей побежали перед глазами события его жизни.

Вот он маленький, в деревне, голодный, постоянно хочет есть, мать бранит его, отталкивает его ручонки, требующие хлеба. Потом стало полегче — мать нашла подённую работу, у кого-то из богатых стирала бельё, и возвращалась домой с красными обмороженными руками, опухшими, как подушка, но с хлебом. А в десять лет отправила Гришку в город в помощь соседу, уехавшему на заработки. Тот подрабатывал ремонтом обуви, и ему понадобился помощник. С той поры Григорий Алексеевич полюбил обувь любого вида, просто не мог видеть расквасившиеся ботинки или нечищеные сапоги. За своей обувью ухаживал, как за детьми не ухаживают.

Из подмастерьев Гришку забрали на пароход палубу мыть, а с парохода судьба забросила юнца на флот. С тех пор Горбунов стал самым счастливым человеком на свете, а когда встретил Галину, забыл, что в мире существует горе. Морской флот, а позже брак с хорошей женщиной заставили его забыть горестные дни детства. Иногда Горбунов думал: да за что же мне такое счастье, но три месяца назад жена пропала. И жизнь закончилась, а счастье ушло. И если до сегодняшнего дня Григорий Алексеевич думал, что оно ушло на время, что скоро всё наладится, как только Галина отыщется, то сейчас стало понятно, что счастье ушло навсегда. Горбунов понял, что хочет умереть. Можно было не вставать с чурбака и остаться здесь, чтобы Галине не было одиноко в тайге. Пантюша догадался, что гостю плохо.

— Эй, хочешь самогонки?

— А-а, нет, не хочу. Спасибо, я пойду. Поздно уже. Меня участковый ждёт. Я же один не ориентируюсь в лесу. Вместе с участковым хожу. Он по своей работе, бандитов разыскивает, а я Галину ищу.

— А-а, брось, не ищи больше, — махнул рукой Пантюша, — тайга никого не возвращает обратно. Что забрала, крепко держит. Езжай домой!

Горбунов встал, подчиняясь внутренней дисциплине. Отныне он будет доживать положенный срок. У него отняли жизнь. Кто отнял и почему, об этом Григорий Алексеевич не думал, это была запретная тема. Не попрощавшись с остяками, Горбунов вышел на берег. Внизу его ждал местный участковый с лошадьми. После проливных дождей выглянуло солнце, земля просохла, и можно было ездить верхом.

— Ну что, я же говорил вам, что бесполезно искать. У нас тут тайга-медведь кругом. Переселенцы сбегают: мол, слышали, как паровозы гудят, петухи поют. Это в тайге-то петухи поют! Ну и всё, с концами пропадают люди. Мошка, гнус съедают до скелета. За два дня человека не узнать, как объедят. Поехали, Лексеич, в Александрово, не рви ты сердце! Оно ещё тебе пригодится.

Горбунов хотел возразить, что его сердце можно разорвать на куски, оно больше никому не понадобится, но промолчал. Григорий Алексеевич хотел съездить на остров, но что-то остановило его. Участковый рассказал ему подробности трагедии в Назино, и Горбунов решил не беспокоить сон мёртвых. Пусть они уже упокоятся там, на этом проклятом острове. На следующий день Григорий Алексеевич уехал в Ленинград.

Панин не попрощался с Горбуновым, чувство стыда оказалось сильнее. Фрол уверил себя в том, Галина Георгиевна погибла по его вине. Он один виноват в её гибели. Если бы не его суетливость, женщину можно было спасти. Закрыв глаза, Панин представлял, как увидится с Горбуновым, что скажет, как объяснит, но тут же вскакивал с рундука, бегал по каюте, не в силах унять дрожь в руках.

В последнее время у него что-то случилось с руками. Они его не слушались. Узнав, что Григорий Алексеевич уехал, Фрол почувствовал облегчение, но оно оказалось временным. За несколько дней в районе изменилось отношение к Панину. Сначала он ничего не заметил, но позже догадался, что его избегают, и не знал, как к этому отнестись. Работники Александровского райкома всячески сторонились Панина, стараясь перейти на другую сторону улицы, если он попадался им навстречу. Правоторов вместе с участковым искал спрятавшихся в тайге людоедов и иногда приезжал в Александрово, но встреч с Паниным не искал, и если видел уполномоченного, то прятался от него. Фрол рассердился, попытался поговорить с Перепелицыным, чтобы объяснить ему, почему он написал письмо товарищу Сталину, но встреча с секретарём так и не состоялась. Объясняться было не с кем.

Фролу нужно было возвращаться в Томск, но у него было настолько плохое настроение, что он не спешил отчаливать. Катер стоял на приколе. Панин искренне считал, что не до конца выполнил поручение партии и правительства, к тому же в душе остался противный осадок, словно только он один был виноват в Назинской трагедии. Перед отъездом Фрол зашёл в фельдшерский пункт, чтобы узнать, как чувствует себя Роза, но ему сказали, что девочку забрали бывшие раскулаченные. «Это Ильдар-абый с Рахимой забрали Розу!» — подумал Фрол и успокоился. Хорошо, что люди позаботились о Розе, сбросив с души Фрола груз вины, висевший тяжёлым камнем.

Дорога до Томска пролетела незаметно, Николай домчал Фрола с ветерком, но в этот раз обские просторы не радовали душу. Природа била в глаза буйным великолепием, но Фрол раздражённо отворачивался и переходил на корму, злясь на прибрежные красоты, ведь именно природа погубила за эту весну не одну тысячу человек. Это она беспричинно пришла в ярость и обрушила на голову неустроенного и неприспособленного человека всю мощь дикого темперамента. При столкновении с земной силой любой может стать жертвой, пылью, кусочком трута.

Фрол понимал, что играет с собой в прятки. Виновником Назинской трагедии был человек, конкретный человек, а природа только добавила тёмных красок, чтобы ярче виден был след преступника. И всё равно невозможно было смотреть на сияющее, пляшущее солнце, а ведь его так не хватало несчастным переселенцам на острове. И это бесполезное солнце вконец измотало и без того взвинченные до предела нервы Панина. Он вошёл в каюту и залпом выпил фляжку спирта, после лёг на жёсткий рундук и уснул, а когда проснулся, впереди уже виднелась Томская пристань.

Нужно было бежать к Светланке, но Фрол заставил себя пойти к Алексею, тот ждал его, ежечасно бомбил радиограммами, звал, угрожал. Между добром и злом пришлось выбрать Роднина. Алексей обнял Фрола, и они долго стояли, слушая, как бьются сердца друг у друга, а когда объятие стало невыносимым, Алексей отпал первым, как напившаяся крови пиявка. Потом они долго сидели за столом, пережёвывая папиросы в углах рта и запивая спиртом всю желчь, оставшуюся в отношениях.

— Нет, ты мне скажи, Фролушка, как коммунист коммунисту, ты зачем написал письмо товарищу Сталину? Что тебе в голову ударило?

— Надо было что-то делать с этим островом, а никто ничего не мог. Там люди гибли, каждый день гибли, понимаешь? Вот я и написал. А за что ты меня коришь? Что я должен был сделать? Люди друг друга ели, как звери. Надо было остановить их!

Алексей выплюнул папиросу и взял новую, прикурил и принялся жевать, как прежнюю.

— И чего ты добился? Товарища Краузе в Москву вызвали. Этот проклятый остров и без твоего письма расселили бы. Дубина ты!

— Ничего не дубина я, — отнекивался Панин, — всё правильно сделал. Они бы ждали, когда все люди перемрут. К осени бы собрались что-то сделать, а то и к зиме. А я написал письмо, приехал Рагузин и за три дня решил все проблемы. Даже девчонку спас от смерти, она вон дифтеритом заболела.

— А-а, вечно одни девчонки на уме, а ты о себе подумал? Ты о нашей дружбе подумал, когда писал свою цидулю, а?

Алексей вскочил, схватил папиросу, но вспомнил, что не докурил предыдущую, сплюнул от досады и снова сел.

— Пошли к тебе, а то здесь везде ухи! Всё слышат. Ну, их, напишут или донесут куда-нибудь. Щас все такие вроде тебя, — буркнул Роднин и поволок Панина в общежитие. Там они продолжили выяснение отношений.

— Ты нашу дружбу предал! Теперь ты под слежкой. Тебя погонят из ОГПУ! Запомни, у нас нельзя проявлять инициативу. Из-за тебя и мне достанется. Ну, я-то выплыву, я непотопляемый, а вот ты куда денешься? Что будешь делать со своей прямотой?

— Как-нибудь перетопчусь. Ничего мне не будет! Я поручение партии и правительства выполнил, я остров вычистил, с уголовниками разобрался, всех переселенцев расселил по посёлкам. Чего ты ко мне придираешься?

В пустой комнате слова разлетались гулким эхом. Панин прислушивался к шагам за стеной. Тётя Валя с детьми придёт к восьми вечера. Надо успеть выпроводить Роднина к тому времени, но Алексей всё заставлял Фрола пить. Они пили давно и упрямо, словно поклялись, что непременно напьются. Панин отяжелел, голова налилась свинцом, вскоре он почувствовал, что стремительно пьянеет.

— Нельзя огорчать товарища Сталина такими пустяшными делами. Видишь ли, люди на острове умирают! Едят друг друга. Ну и что? Ну и поели немножко. Что в этом такого? Нам надо очиститься от ненужного элемента, чтобы духу их не было в Стране Советов, а ты растёкся, как повидло на солнце. Не-е-ет, ты плохой коммунист, Фролушка, очень плохой! Ты не понимаешь политики партии и правительства! Тебя за это письмо надо в камеру закатать, чтобы другим неповадно было доносы строчить. Ты молодой ещё, зелёный, не набил в жизни шишек, так я тебе объясню, писарь ты хренов! Товарищ Сталин сам приказал сослать два миллиона человек! Два, слышишь, молокосос? Мы еле отбились. Тогда он заменил на миллион. Полмиллиона к нам, на Север, а полмиллиона ещё дальше, куда Макар телят не гонял. А чё, тайга большая! Мы отбивались: какие полмиллиона, тут раскулаченных девать некуда. Они мрут сотнями в день, а с нас отчёт требуют за раскорчёвку, самим, что ли, корчевать? У нас же план по освоению тайги. Нам хлеб нужен! А ты пишешь, спаси, товарищ Сталин! От кого спасать-то? От нас, что ли? Так мы ж его указание исполняем. Стране Советов надо избавиться от ненужного элемента, и мы избавляем, кто может работать на раскорчёвке, пусть работает, поможем! И паёк дадим, и вещёвкой снабдим. А кто не может, извините, подвиньтесь. Сами виноваты. Вот кто виноват в смертях. Сами же люди виноваты. Они сами себя убили. Они не хотели работать на благо Советского государства. А работали бы, корчевали пни, строили шалаши и землянки — и выжили бы. А ты со своим письмом начудил, ох, начудил, Фролушка! А я ведь за тебя отвечаю. Это же я тебя в органы привёл, наставник, так сказать, твой!

— Но ведь это путь в никуда, — прошептал побелевшими губами Фрол, — это прямая дорога в ад!

— А вот за эти слова ты ответишь! Ты хочешь сказать, что товарищ Сталин предначертал нам дорогу в ад?

— Получается так, — уныло повесил голову Фрол.

— Благими намерениями вымощена дорога в ад, так до революции говорили, а я хочу сказать, что человек всегда стремится в ад. Вот как родится, так и стремится туда попасть, в этот самый ад. Сам, понимаешь, сам! И никто его туда не гонит. Он не на острове, так в другом месте своими же руками любой ад для себя соорудит!

Фрол почти лежал лицом на столе, ну, невыносимо было слушать. Слова Алексея причиняли боль, до того жуткую, что, казалось, сейчас голова разлетится на мелкие осколки.

— Один я понимаю товарища Сталина, — хвастливо добавил Роднин, еле ворочая непослушным языком, — он гениальный вождь! Товарищ Сталин хочет вселить в людей страх, такой невиданный страх, чтобы они собственной смерти перестали бояться, чтобы захотели умереть сами, без помощи ружья и палачей. Понял, малолеток?

Фрол отмахнулся от Алексея, слабо двинув дрожащей рукой, мол, не трогай меня.

— Да-да, чтобы страх у людей был сильнее смерти, чтобы из поколения в поколение, от отца к сыну, от сына к внуку, чтобы люди жили и боялись, а этот остров был им напоминанием. Товарищ Сталин знает, что делает. Я его хорошо понимаю! Я как будто сижу в его голове. Товарищ Сталин хочет, чтобы люди уничтожали и заживо ели друг друга, чтобы они боялись самих себя! Детей своих боялись. Родителей. Понял?

— Мизгирь! Он, как Мизгирь!

Фрол услышал себя и вдруг потерялся, словно у него отключился мозг. Он был уже не совсем он. Вместо него за столом сидел кто-то другой. Сравнив товарища Сталина с Мизгирём, он понял, что больше не сможет убивать во имя идеи, светлой и радостной. Никого не сможет убить. Рука не поднимется. Пистолет придётся выбросить. Фрол застыл, словно превратился в ледяную статую, осознав сравнение, с ужасом смотря в лицо ненавистного друга.

— А-а, да сам ты Мизгирь, Фролушка! Дурак, ты ничего не понял, ты расписался в собственной дури. Тоже мне, почтальон нашёлся! Завтра будем снимать с тебя стружку. Такую стружку снимем, аж в три слоя, что век будешь помнить. Может, последний день на свободе гуляешь, ха-ха-ха! Эх ты, уполномоченный Фрол Панин! Правду говорят, заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибёт!

Алексей запрокинул голову и шумно вылил в себя ещё полстакана спирта, одновременно подталкивая Панина, чтобы тот тоже выпил или сказал что-нибудь. Фрол молчал, чувствуя одеревеневший язык. Ему было плохо, но не физически, уж очень муторно было на душе. Так муторно, что снова захотелось застрелиться. В полуоткрытую дверь заглянула тётя Валя, она не постучалась, а а зашла, как к себе домой.

— Вернулся? А дочку не хочешь увидеть? — надрывно выкрикнула тётя Валя и закрыла дверь с громким стуком.

Роднин рассердился, что помешали пить, молча влил в себя ещё стакан спирта и, накинув кожаную куртку, вышел, не попрощавшись. Панин остался один, обдумывая создавшееся положение. «Меня заберут завтра, но утром или вечером? Скорее всего, вечером, они любят сажать, когда следователя нет, чтобы всю ночь сидел и ждал, пока рассветёт».

Фрол не заметил, что в мыслях уже отъединился от сослуживцев по управлению, словно сам не бросал в камеру арестованных и подозреваемых глубокой ночью. В комнату робко вошла Светланка, стесняясь, словно чужая.

— А-а, Светка, а зайца я тебе не привёз, — сказал, еле ворочая языком, Фрол, стыдясь, что он жутко пьян.

— Почему? — Девочка в упор смотрела на пьяного Фрола, и тот прятал глаза, до того стыдно было перед ней.

— Времени не было, то да сё, знаешь, как бывает. — Осоловелый Фрол бессмысленно водил руками по столу, в конце концов задел лампу, она зашаталась, но устояла. Стекло задребезжало, запело, как в сказке и затихло.

— Папа, а я разговаривать научилась. Букву «р» выговариваю, ну и другие буквы.

— А кто тебя научил? — Фрол не знал, куда девать беспокойные руки. Они тряслись, подпрыгивали, и тогда он сцепил их намертво.

— Тётя Валя научила. Сказала, чтобы я язык вот так ставила, — девочка высунула язык и свернула трубочкой.

Фрол молчал, наблюдая за руками, они продолжали бешеную свистопляску, несмотря на то, что были крепко стиснуты.

— Папа, а ты зачем спирт пьёшь? — строго спросила Светланка и пристукнула по столу кулачком. Столешница вздрогнула, а стекло в лампе вновь запело.

— А я не пью, кто тебе сказал, что я пью? — искренне удивился Фрол, водя безумными глазами по комнате, словно искал других пьяных.

— Тётя Валя сказала, что вы с дядей Лёшей пьёте, как козлы! И ещё она сказала, что меня завтра заберут в детдом потому, что за мной смотреть некому.

— Да ты что! — воскликнул Фрол, трезвея от ужаса. — Когда сказала?

— Только что. А завтра меня повезут в детдом. А ты останешься с дядей Лёшей. Вот!

Девочка отвернулась и вытащила маленькую куколку, с которой играла ещё при Зое Сильвестровне. От дочкиных слов, от вида крохотной куколки Фрол окончательно протрезвел.

— Никуда ты не поедешь! Ты моя дочь! Я не пью. Это не моё.

Фрол смахнул со стола бутылки, они покатились по полу, дребезжа и катаясь, как ваньки-встаньки.

— Дочка, что же делать? Что делать-то? А вот что… Мы с тобой в Ленинград поедем! Прямо сейчас. Собирайся!

Светланка бросилась к своему немудрящему узлу, засовывая в него платьица и кофточки.

— А-а, нет-нет, оставь это, мы тебе всё новое купим! Бежим!

Фрол взял девочку за руку, и они дворами побежали на вокзал. Панин знал, что нельзя брать такси, вызывать водителя из управления, высвистывать извозчика, махать рукой попутным машинам. Заинтересованные лица сразу позвонят в управление. Тогда из города не выпустят ни Фрола, ни Светланку. Она же дочь вредителя Советского государства. Осторожно, глухими проулками, они пробрались к вокзалу. Им повезло. Через два часа они сидели в вагоне и пили чай, несмотря на позднее время. Светланка ела крутые яйца и варёную курицу, купленные в ночном буфете. Пассажиры, по всей видимости, муж с женой, с улыбкой посматривали на Светланку. Фрол усмехнулся: супруги, видать, бездетные, что с такой завистью смотрят на ребёнка. Оба выглядят солидно, жена в шляпе, муж с лысиной, в драповом пальто и кашне.

— Девочка, а куда ты едешь? — умильно улыбаясь, спросила дама.

— В Ленинград. К дяде Грише. Он нам родня, — чётко и по слогам ответила Светланка и зевнула, но испугалась и прикрыла рот ладошкой, чем привела в полнейшее умиление даму в шляпе. Муж закатился смехом, а дама, стукнув мужа по коленке, высокопарно воскликнула: «Ваша дочка — вылитый ангел! Она, как светлячок в ночи. Даст Бог, вырастет и всё у неё будет хорошо!»

Муж сердито одёрнул даму, что-то сердито шепча ей на ухо. Фрол краем уха услышал, что кругом атеизм, бога отменили, а ангелов вообще не существует. Вообще-то они были, но в революцию их истребили. Дама ненадолго задумалась, затем снова заговорила: «Ваша доченька, гражданин хороший, похожа на надежду. Она светлая, лучистая. Девочка несёт в себе свет надежды!»

Дама с лукавой улыбкой посмотрела на мужа, мол, ну что, как теперь обстоят дела с всеобщим атеизмом? Муж благосклонно кивнул, мол, сейчас всё в порядке и с богом, и с ангелами. Надежду в Стране Советов ещё не отменили. Фрол подлил Светланке чаю из своего стакана и ответил даме, внутренне радуясь неожиданно пришедшему спасению: «Да. Надежда. Она Надежда. Надежда Григорьевна Горбунова!»

А состав всё гремел колёсами, набирая скорость, изо всех своих лошадиных сил стремясь умчаться как можно дальше от проклятого острова.

7 января 2018 года