Москва встретила меня солнечным, весенним утром. Выйдя с Октябрьского вокзала, я повернул направо и бодро зашагал к Каланчёвской трамвайной станции, но, не пройдя и ста метров, невольно скривился. Это же надо: совсем одичал в этой поездке! Семь утра, народ спешит на работу. Втиснуться в трамвай в эту пору не легче, чем слону пролезть сквозь угольное ушко. Пришлось идти к стоянке извозчиков и торговаться с буржуйским отребьем.

– Куда прикажете, гражданин-товарищ? – Разбитной молодец в коляске на дутых шинах да с призовым жеребцом в упряжке мне не подходил. Дерут они с клиентов столько, что все остатки командировочных деньжат уйдут на то, чтобы добраться до Таганки. А я еще собирался заскочить в магазин за подарком для жены. Поэтому выбрал старика-«ваньку» одиноко дремлющего на козлах потрепанной брички. Старик, почувствовав седока, обернулся и спросонья спросил:

– Куда изволите, барин?

– Очнись, старый! Баре все в земле спят давно! – приходя опять в хорошее настроение, воскликнул я.

– Извиняюсь, гражданин-начальник. Так куда вас везти-то?

– Большая Коммунистическая.

– Это значить, бывшая Большая Алексеевская, – прошамкал старик, задумчиво пожевывая кусок поднятой ветром жиденькой бороденки. – С вас пять рублей, – объявил он.

– Ну, это еще божеская цена. Гони, старый.

Гнать не получилось. Лошаденка выглядела изрядно заезженной и ползла чуть быстрее обычного пешехода, при каждом понукании переходила на бодрую рысь, а через пару десятков метров восстанавливала статус-кво. Но я не обращал на это внимания, погрузившись в свои, наполненные оптимизмом мысли. А что? Карьера у меня складывается на загляденье. Всего двадцать пять лет, а я уже – оперуполномоченный сотрудник ОГПУ. У меня красавица жена, отдельная комната в роскошной квартире. Начальство ко мне относится доброжелательно, есть перспективы роста.

В течение двух недель я был в своей первой самостоятельной командировке, утопая в снегах и непролазной грязи от Сестрорецка до Лемболово. С заданием, думаю, справился. Под видом простого инженера-путейца я присматривался к военачальникам, строителям, военным инженерам, геодезистам и всем остальным работникам, направленным в эту местность для выбора места под стратегический укрепрайон, защищающий город нашей революции.

Дело важное и крайне секретное, но вот специалисты у нас по происхождению неблагонадежны. Пришлось ненавязчиво присматривать и где-то даже вызывать на откровенные разговоры будущих проектировщиков и строителей. По легенде, до бесед за бутылкой коньяка с военачальниками я не дорос, зато с инженерным составом сошелся накоротке и кое-какие выводы сделал. Осталось только составить отчет и доложить по инстанции. Думаю, Юзеф Анзельмович будет доволен, и мне доверят работу с оперативным составом. А то надоело уже совмещать должность личного адъютанта, телохранителя и шофера при столь важном человеке.

Внезапно я заметил, что наше «ландо» добралось до Рогожского рынка.

– Стой! – закричал я и, не дождавшись реакции от «водителя кобылы», спрыгнул на ходу. – Жди меня здесь, скоро буду, – бросил я и скрылся в расфранченном магазине братьев Свиньиных. Зеркально-гладкие двери открылись, и не успел отзвенеть колокольчик у входа, как передо мной фокусником материализовался приказчик.

– Чего изволите? – его по-лисьему острое, гладковыбритое лицо осветилось в угодливой улыбке, хотя глаза выражали испуг: военная форма настораживала.

«Наверное, фининспекторы не обделяют буржуйский магазин своим вниманием», – одобрительно подумал я и тут же ответил:

– Мне бы жене подарок, посущественней.

Глаза разбегались от ломившихся товаром полок.

«Вот гады! Всё есть, а в государственных кооперативках мышь повесилась».

Поняв, что я не инспектор, приказчик доверительно взял меня за локоток и, ловко лавируя меж покупателями, провел в отдел женских товаров.

– Не угодно ли шляпку? Настоящий клош[1], из Америки только вчера доставили-с.

Я повертел предложенные котелкоообразные головные уборы и молча покачал головой. Я даже размера не знаю, а вдруг еще и не понравится?

Приказчик с готовностью уставился на меня.

– Мне лучше ткани на платье.

– Могу предложить ситец, сатин, саржу, новомодный трикотаж…

– Дайте лучше шесть метров вон того, – сказал я, показывая на синий с блестками материал.

– О! Цвет электрик, новинка сезона! Прошу вас, восемнадцать рублей за аршин…

Ругаясь про себя, я вышел из магазина с изрядно опустевшим кошельком и свертком под мышкой.

– Гони, старик, хватит спать! – заорал я над ухом возницы, и от предвкушения, как обрадуется жена, придя с работы, у меня опять поднялось настроение.

Открыв общую дверь квартиры своим ключом, я спокойно подошел к своей комнате и тут услышал поразившие меня звуки, доносившиеся из-за двери.

Так стонала моя жена, когда достигала пика наслаждения, в моменты близости! В этот миг мимо меня серой мышью по коридору прокралась соседка из «бывших». «Знала!» – мелькнула яростная мысль, и, не удержавшись, я впечатал сапогом по ее тощему заду. Затем решительно дернул дверь.

Они даже не закрылись! И было отчего! Я в первый момент даже не понял собственной реакции на открывшуюся картину. На полу валялись кальсоны и нижнее женское белье. На моем жестком кресле с высокой спинкой, реквизированном по случаю из особняка одного спесивого генералишки, висел габардиновый китель со знаком почетного чекиста на груди. А на постели, не замечая ничего, взмахивал толстой волосатой задницей поборник морали и пламенный большевик-ленинец Юзеф Анзельмович Новак. Под ним, тонко воя и взрыкивая, извивалась моя законная супруга Лидия Тихоновна Рукавишникова (в девичестве – Парасюк). «Не притворяется…» – с тоской подумал я и тихо сполз по стенке. Я из этого увлеченного фраера в минуту фарша мог наделать голыми руками, но жить еще хотелось…

Наконец мое присутствие было обнаружено. Думаете, они смутились? Да ни капли! Начальник сполз с обмякшей супруги и, натянув подштанники, спокойно оделся. Подойдя ко мне, покровительственно похлопал по плечу, сказал: «М-да…» – и скрылся за дверью.

Я сидел, тупо глядя на откидной календарь, красовавшийся на противоположной стене. «Двадцать первого апреля тысяча девятьсот двадцать седьмого года окончились карьера и семейная жизнь Кости Рукавишникова», – констатируя факт, я безучастно смотрел, как неторопливо и даже с долей позерства одевается Лида.

– Ну что уставился? – наконец не выдержав, перешла она в атаку. – Не мог приехать как было запланировано? Тихо-мирно, ни о чем не догадываясь, дослужился бы до начальника отдела, а теперь тебе, дураку, или голову, как куренку, оторвут, или поедешь в места, где Макар телят не пас! Ради тебя же старалась!.. – вдруг добавила она.

Зря сказала.

– То-то я заметил, как ты искренне радела за любимого мужа! – съязвил я, постепенно оживая. «Нет, бить я ее не буду, себе дороже выйдет», – решил про себя, пропуская ее к выходу…

Она так и не пришла ночевать. Думаю, опасалась меня. А зря.

Остаток дня и большую часть ночи я трещал старым «Ремингтоном», составляя отчет о проделанной работе, а утром, как ни в чем не бывало, чисто выбритый, в наглаженной форме и при оружии, предстал перед начальником отдела.

Юзеф Анзельмович бесстрастно пролистал отчет, затем одобрительно хмыкнул, найдя вкусные для него детали в характеристиках отдельных «клиентов», и обыденным голосом произнес:

– Все, до воскресенья. Отдыхай. В выходной едем на охоту сопровождать старших товарищей.

Он оторвался от бумаг и, упершись взглядом белёсо-голубых глаз мне в лицо, минуту с интересом его разглядывал, но ничего не сказав, жестом показал, что я свободен.

В Завидово выехали ранним утром, на четырех машинах. Два «форда» охраны неслись впереди по Тверскому тракту. За ними следовали «мерседес» и «рено» последней модели, в которых разместились несколько ответственных работников нашей службы. Я ехал с группой малознакомых мне телохранителей и адъютантов, так что разговаривать нам было не о чем. Всю дорогу по тракту, занявшую более трех часов, я размышлял о своей дальнейшей участи. Возможно, рядом со мной находились те, которым прикажут меня уничтожить по-тихому, предоставив все дело как несчастный случай во время охоты. Впрочем, может, зря я переживаю. Чекисты – народ недоверчивый, и убийство одного из приближенных Юзефа даст недоброжелателям повод покопаться в его грязном белье.

Наконец наш кортеж свернул с тракта на проселочную дорогу, и мы еще более часа ехали по непросохшему бездорожью, порой иногда чуть ли не на руках вытаскивая застрявшие в грязи машины. Все сопровождающие высокое начальство уделались, как свиньи, зато на егерском кордоне нас ожидала хорошо протопленная изба, где мы, переодевшись, смогли плотно перекусить деревенской снедью. Начальство засело в большой гостевой избе, откуда до глубокой ночи доносились звуки пьяного разгула…

«Утро туманное, утро седое…» – слова романса очень подходили к сегодняшней обстановке. Мы стоим на номерах в ожидании зверя. Вернее, на номерах стоят начальники, мы с егерями расположились рядом, для подстраховки. Мои подопечные – Юзеф и Михаил Александрович Трилиссер, заместитель самого товарища Менжинского. Маленький человечек, в руках которого обычная «тулка» выглядит гаубицей. Сам я вооружен обыкновенной мосинской трехлинейкой, заряженной обоймой с разрывными пулями. Хотя я одет в теплый бушлат, утренняя сырость пробирает до костей. Под ухом надоедливым комаром негромко жужжит голос егеря:

– И чего по весне приперлись? Кабан сейчас тощий…

– Не твое дело! – грубо обрываю я, и егерь, привыкший к более деликатному обращению, обиженно замолкает. Вдали слышатся крики загонщиков. Две роты бойцов из дивизии ОГПУ имени Дзержинского сегодня на учениях. Учатся действиям в густом лесном массиве, заодно загоняя для нас дичь.

Неясными тенями стайка кабанов внезапно вынырнула из тумана на поляну перед засадой. Громадный секач, самка, два подсвинка и шесть еще совсем маленьких сеголеток, негромко похрюкивая, на секунду приостановились, втягивая воздух, и понеслись прямо на номера наших подопечных.

Близкие выстрелы бичом разорвали воздух. Визг умирающих животных, грохот повторных выстрелов… Секач крутанулся на месте и, определив, откуда исходит опасность, резко кинулся вперед, набирая скорость. Летящий с фронта кабан – цель неважная. Две пули, попавшие, очевидно, в голову, не остановили секача, однако ко мне и егерю кабан повернулся боком, чем мы, не сговариваясь, воспользовались. Выцеливать было некогда, и я навскидку дважды выстрелил в мчавшееся животное. Егерь врезал жаканами с двух стволов в уже падающего секача. Кабан, пропахав рылом палую листву, замер в двух шагах от позиции охотников. Я огляделся. На поляне остались два сеголетка и оба подсвинка, один из которых еще бился в агонии. Свинья увела оставшихся детенышей…

Ветер разогнал остатки утреннего тумана и загулял в голых ветвях лиственного леса. Я слышал хлопки дальних выстрелов и все приближающиеся крики загонщиков. Почуяв, что кто-то находится сзади, я резко обернулся. Юзеф, подойдя ко мне, одобрительно похлопал по плечу и, ничего так и не сказав, развернулся и побежал вслед уходившему к опушке леса Трилиссеру.

– Однако, парень, это ты секача уделал! – с уважением в голосе вывел егерь, ковыряясь в ранах старого самца. – Видишь, одна пуля прошла под лопатку? Прямо в сердце.

– А ты куда попал? – полюбопытствовал я.

Егерь огорченно отмахнулся:

– В жопу захреначил! Такое ранение для него – чепуха…

В охотничьем хозяйстве задерживаться более не стали, неделя впереди предстояла хлопотная – перед первомайскими праздниками наша контора традиционно находится в повышенной боевой готовности, поэтому сразу после завтрака, погрузив трофеи в прибывший грузовик, мы выехали в столицу.

Через неделю после праздников я был вызван в Главное управление ОГПУ. К самому товарищу Трилиссеру. Центральная «контора» обосновалась в здании, где до революции располагалось страховое общество. Главный вход пятиэтажного дома желтого кирпича находился на Лубянской площади, но мне светиться перед возможными «клиентами» нашей конторы, которых запускали в общественную приемную через центральный вход, не пристало, и я нырнул в подъезд со стороны Фуркасовского переулка. Поднявшись на третий этаж, робко приоткрыл дверь приемной.

– Разрешите? – спросил я субтильного чернявого секретаря, который с важным видом примерного ученика чинно держал локотки на широком поле зеленой столешницы.

– А, товарищ Рукавишников, охрана меня предупредила. Подождите, идет совещание, – вымолвил он, показывая на стулья, выстроившиеся в ряд вдоль левой от меня стены.

Ждать пришлось около часа, затем толпа высоких чинов высыпала из кабинета, и через пару минут меня пригласили.

Несерьезная фигурка хозяина просто терялась на фоне объемного помещения. Трилиссер восседал во главе огромного стола. Маленькое лицо, круглые очки, простая габардиновая гимнастерка и щеточка усов под носом.

И этот человечек – начальник внешней разведки, от которого, как я понимал, теперь зависела моя дальнейшая судьба?!

– Проходите, садитесь, – негромко предложил он, и я, приблизившись, осторожно опустился на краешек стула не на самом краю стола, но и не под самым носом начальства.

– Так, так… Взглянул я на ваше личное дело, товарищ Рукавишников. Ваш начальник отдела ходатайствует о вашем переводе в отдел внешней разведки. Как вы сами к этому относитесь? – спросил хозяин кабинета, остро взглянув мне в глаза.

«А что тут говорить? Надо соглашаться», – подумал я, а вслух добавил:

– С радостью приму любое предложение. Служить трудовому народу – наша почетная обязанность.

Трилиссер ответил взглядом, в котором светилась легкая ирония, и, ничего не сказав, открыл папку, лежавшую под рукой, углубился в текст.

– Так, так, – повторил он. – Родился в 1902 году, в Никольске-Уссурийском. Мать – бестужевка, народный учитель. Отец – железнодорожный мастер, переведен в начале семнадцатого года начальником участка на Николаевскую железную дорогу. Родители умерли от тифа в девятнадцатом году. Вы получили неплохое образование, отличный стрелок, с детства увлекались охотой и восточными единоборствами. Кстати, кто вас этому обучал?

– Мой наставник, кореец Мен Хо Чан, перебрался с нами с Дальнего Востока. В двадцатом погиб во время штурма Перекопа, – сдержанно ответил я.

– Ну что же, товарищ Рукавишников, вы нам подходите. Юзеф Анзельмович характеризует вас как опытного чекиста, преданного делу нашей партии. Теперь о деле. Сейчас на Дальнем Востоке сложилась крайне тяжелая обстановка. Гражданская война в Китае входит в свою кульминационную фазу. Армия Гоминьдана под руководством Чан Кайши из союзника превратилась во врага Советского государства. Только что потоплено в крови восстание красной гвардии в Шанхае. Наши военные советники вынуждены покинуть территорию Китая. Наша разведывательная сеть разрушена. Постоянные провокации на КВЖД и прорывы вооруженных бело-китайских и белогвардейских банд на нашу территорию стали обыденным явлением. Я уже не говорю о контрабанде… – Трилиссер на секунду замолчал, с тоской посмотрел на весеннее солнце, проглядывающее сквозь щель тяжелых оконных занавесей, и закончил сухим тоном: – Со всеми подробностями вас ознакомит товарищ Щеглов. Свяжитесь с ним через моего секретаря.

Щеглова я знал еще по совместной службе в разведке Первой конной. В девятнадцатом году, когда умерли родители, я остался практически без средств к существованию, все накопления отца обратились в прах после национализации коммерческих банков. Золотые безделушки и большая часть денег ушла на лечение так и не справившихся с болезнью родителей. Затем тиф добрался и до меня. Придя с кладбища, я почувствовал себя дурно. Голова закружилась. От внезапно нахлынувшей слабости в глазах потемнело, и в следующую секунду я почувствовал резкую боль в затылке. Последнее что явственно помню, это склонившееся надо мной встревоженно-сосредоточенное лицо моего наставника Мен Хо Чана…

Болел я долго и, кажется, именно во время болезни психика моя претерпела заметные только мне изменения. Метался в горячечном бреду и передо мной возникали образы совершенно незнакомых мне людей, зачастую одетых в довольно странные одежды. Особенно часто досаждал интеллигентного вида пропойца с волосами, убранными в хвост ровно, как у гоголевского дьячка. О чем я беседовал с моими «посетителями», не помню. Только вот с момента выздоровления на меня временами «накатывало», и я подобно троянскому Гелену[2], иногда просто смотря на человека, мог видеть фрагменты его будущей жизни.

Первым, у кого я увидел смерть на челе, был мой наставник. Однажды, будучи еще очень слабым после болезни, я, принимая у него из рук чашку с водой, вдруг заметил, как пространство вокруг него как бы расплылось. Я увидел холодную осеннюю степь, раскисшую от дождей, конницу, несущуюся на закат багрового солнца, и внезапный огненный всплеск перед глазами…

На короткое время я даже потерял сознание, а когда зрение вновь сфокусировалось, то понял, что увидел смерть глазами своего учителя. Кстати, сегодня, пока товарищ Трилиссер о чем-то думал, смотря в свое витражное окно, мне было видение. Этого маленького человечка волокли по здешнему коридору два дюжих молодца в фуражках с красными околышами и двумя квадратами в петлицах[3]. А он, не в силах кричать, захлебывался кровавыми соплями и тихо икал от страха.

После моего выздоровления встал вопрос: как нам случайно не умереть с голоду? Надежд никаких. Мы не белоручки, но работы как-то никто не предлагал. Заняться откровенным грабежом на большой дороге мой учитель посчитал недостойным занятием. Надеясь получить протекцию у приятеля моего отца, мы с Мен Хо Чаном приехали в Питер, но Еремея Спиридоновича уже прислонили к стенке как белого террориста. Поразмыслив на голодный желудок, мы записались добровольцами в Красную армию, и здесь наши пути разошлись.

Мен Хо Чан отправился с группой земляков на восточный фронт, а меня, как грамотного парня, приписали к штабу четвертой Петроградской кавалерийской дивизии. В штабе я и познакомился с лихим рыжеусым командиром эскадрона разведки, который и переманил меня к себе. Через полгода во время боев под Львовом он был ранен – наш разъезд нарвался на целый эскадрон польских улан. Рубка бы отчаянная! Сергея Щеглова вышиб из седла какой-то коротышка, ловко подсадив его на древнюю пику, и если бы не я, то быть ему затоптанным в этом скоротечном бою. Когда мы лихо удирали, я успел взвалить своего старшего товарища на бесхозную лошадку и так, держа ее за повод, вырвался из схватки…

Потом еще пару раз с ним встречались уже в Москве. Щеглов теперь тоже сотрудник ОГПУ, хотя я и не знал, что он курирует Дальневосточный отдел.

Встретились мы в тренировочном зале общества «Динамо», где наши оперативники отрабатывали боевые приемы.

– Не хочешь попробовать? – спросил Сергей вместо приветствия, будто мы и не расставались со вчерашнего дня.

– Нет, что-то не хочется, – отклонил я его предложение.

«Зачем мне это нужно? Интересных бойцов среди них нет. А в грузчики по переноске тяжестей я не нанимался. Я тренируюсь по своей системе, и нагрузки хватает, чтобы поддерживать форму».

– Вон, кстати, видишь того бугая, который работает в паре с китайцем? – спросил Сергей. – Он твой напарник. Отличный стрелок, кавалерист и рубака, каких мало.

Глядя на неуклюжие попытки будущего напарника заполучить своего соперника в объятия, я произнес:

– Да, лучше бы он против китайца с шашкой вышел.

– Тю, ты что, дурной?! Какой китаец на шашку голой пяткой прыгать будет? – От удивления Сергей заговорил с малоросским акцентом.

В этот момент китаец все же попал в захват здоровяка и через секунду замахал руками, требуя, чтобы его отпустили. Распаренный герой, тяжело дыша, подошел к нам. Представился:

– Дима Знахарев.

А через полчаса мы сидели в кабинете Щеглова, слушая его наставления.

– Дня через три сходите в распределитель. Отоваритесь пайками в дорогу. Если с оружием проблемы, подберете в арсеналке. Выезжаете через неделю, билеты вам забронированы, получите в кассе Ярославского вокзала. Форменную одежду в дорогу не одевайте. Нечего раньше времени светиться. Оденьтесь более нейтрально. Едете через КВЖД до Владивостока. Конкретные инструкции получите от старшего оперуполномоченного ОГПУ Буренко прямо на месте, в тамошнем управлении.

На перроне Ярославского вокзала было необычно людно, хотя до подачи состава транссибирского экспресса оставалось еще не менее часа. По перрону шмыгали лоточники, продававшие взволнованным пассажирам папиросы, выпечку, воду, а кое-кто из-под полы украдкой предлагал «казенку» [4]. Публика на перроне была самой разномастной: от небольших вкраплений потускневших дам бывшего полусвета до коммивояжеров и служащих, отдельными группами стояли китайские торговцы и железнодорожные служащие, очевидно, едущие на КВЖД. Но больше всего на платформе было военных. Меж пассажирами и торговцами шныряла группка беспризорников в надежде что-нибудь стырить у зазевавшихся лопухов. Было довольно тепло. Так, что в гимнастерке, галифе и нательном белье было даже, пожалуй, жарко. В фуражке без околыша, петлиц и шевронов я походил на отставного военного, обезличиваясь в этой толпе…

Проходивший с независимым видом мимо меня шпаненок лет пятнадцати, остановился, приподнял кепку, шмыгнул носом и предложил:

– Слышь, солдатик, девочку не желаешь? Небось, пока служил, ни одной кунки не нюхнул?

– Вали отсюда, расслабленный! – вмешался подошедший сзади Дима Знахарев и состроил зверское лицо.

– Ладно, ладно, – шпаненок, засунув руки в карманы холщовых штанов, отошел на несколько метров, оглянулся и, не заметив враждебных действий, насмешливо запел на мотив «крутится, вертится шар голубой»:

Малец затерялся среди оживленно зашевелившейся толпы – к перрону подходил состав транссибирского экспресса Москва-Маньчжурия…

Начальство расщедрилось, предоставив нам билеты в мягком вагоне. Зайдя в купе, я закрыл дверь, и пока Дима раскладывал вещи, внимательно разглядывал себя в зеркале. А ничего парень. Высок, голубоглаз, крепок физически, волосы темные, короткие, ну, это даже хорошо, гигиену блюсти нужно. Холост, у нас теперь в один день можно поменять свое семейное положение, вот я с супругой и развелся без лишних сантиментов. «Ничего, Костя, бабу мы тебе найдем без фарьи, но работящую». – Подбодрив сам себя, я улыбнулся, глядя в зеркало, и принялся распаковывать свой вещевой мешок.

Наши попутчики заявились буквально за две минуты до отхода поезда. Двое мужчин лет по тридцать с небольшим, в гражданской одежде.

– О, я смотрю, вы неплохо живете! – с ходу заявил лобастый крепыш в костюме из чесучи. – Коньяк шустовский, колбаска. М-мм… – мечтательно завел глаза и, ничуть не смущаясь, предложил: – Сейчас мы к вам присоединимся.

В этот момент поезд дернулся, и «лобастый» невольно повалился на меня, сидящего за столиком.

– Пардон, я извиняюсь, – отрываясь от меня, пробасил крепыш.

Попутчики быстро убрали багаж и выложили собственные припасы. К ночи мы совсем разомлели. Попутчики наши – Леонид Наумов (лобастый) и Николай (так он представился) оказались людьми компанейскими, не дураки выпить, да и собеседники хоть куда. Естественно, политические темы мы с ними не обсуждали.

Не знаю, но мне кажется, что значительная часть работников КВЖД (а они ими и являлись) служащие нашей конторы. Возможно, и они нас раскусили, поэтому болтали больше о бабах, травили анекдоты, рассказывали интересные случаи о жизни. Окна в вагоне были плотно зашторены, так что особо смотреть было не на что. Поэтому, уговорив две бутылки коньяка и залакировав его водочкой, мы до глубокой ночи пели песни, мешая спать соседям. Причем начали с революционных. Пели «Варшавянку», «Наш паровоз вперед летит», «Красная армия всех сильней».

Потом под воздействием коньяка на нас навалилась меланхолия, и песни пошли уже не такие оптимистические: «Черный ворон», «Любо, братцы, любо» и даже исполнили белогвардейский романс «Гори, гори моя звезда». Потом наши попутчики отправились на боковую, а Дима со слезливой гримасой на «будке» все выводил тонким дискантом: «Степь да степь кругом…»

А потом в купе заглянул проводник и вежливым голосом напомнил, что уже третий час ночи и не мешало бы нам наконец заткнуться.

На седьмые сутки, когда все разговоры были переговорены, а меняющиеся пейзажи за окном уже приелись, наш поезд остановился на станции Даурия. Далее лежала заграница. На станции мы вышли размяться на платформу. Хозяйственный Митя сразу окунулся в ряды торговцев, а я, покуривая, наблюдал, как к составу прицепляют вагон и груженную рельсами платформу.

– Зачем этот довесок? – спросил я Леонида, внимательно наблюдавшего за процессом.

– Охрана, и железнодорожные рабочие. На дороге сейчас неспокойно, – пояснил он и, видимо, далее не желая отвечать на расспросы, торопливо скрылся в нашем вагоне. При проверке документов пограничниками не обошлось без инцидента. С поезда сняли пожилую пару из «бывших», ранее получивших разрешение на выезд, из окна отъезжающего поезда было видно, как они растерянно оглядывали опустевший перрон, стоя в окружении троих моих коллег, наверное, предчувствуя большие неприятности…

Сразу за пограничным пунктом поезд постепенно начал замедлять ход, так мы ехали до глубокой ночи, все снижая скорость, до тех пор, пока состав окончательно не стал. Было слышно, как за окнами, тяжело топая, пробежала группа людей, звеня оружием. Мы переглянулись и в следующую секунду у всех, включая «служащих компании», волшебным образом оказалось оружие. Надо же, такой резвости не от каждого вояки можно было ожидать, а эти гражданские штафирки не хуже нас управились. Мы кинулись к выходу.

– Что случилось? – спросил я проводника, тревожно вглядывающегося в звездную ночь.

– Пути впереди разобраны. Возможно нападение.

Помимо нас около двух десятков вооруженных пассажиров выскочили наружу, и в этот момент впереди состава открылась беспорядочная стрельба. На секунду оглянувшись, я заметил, как проводники торопливо гасили фонари у выходов из вагонов, а в следующее мгновение с правого косогора по нам открыли огонь. Пристрелочная очередь, по звуку, похоже, выпущенная из «льюиса», прошлась над головами. Пули с треском разорвали деревянную обшивку вагона. Пассажиры бросились на землю. Кое-кто открыл ответный, бестолковый с моей точки зрения, огонь. Неужели они всерьез надеялись подавить пистолетным огнем пулеметную точку? К тому же, мне кажется, это отвлекающий маневр со стороны противника.

В этот момент открылась амбразура в вагоне сопровождения, и пулеметчики из взвода охраны вступили в дуэль с вражинами. «Отвлекают», – мелькнула в голове шалая мысль.

– Все на другую сторону! – закричал я и первым полез под вагоны.

К сожалению, мы опоздали. В ту секунду, когда я, выкатившись из-под вагона, с ходу начал искать цели, на меня сверху спрыгнули, а в следующее мгновение в вагоне охраны прогремел мощный взрыв. Напавший на меня боец слегка промахнулся – я не стоял на месте, качал «маятник», чтобы не послужить легкой целью для предполагаемого противника.

Диверсант, забросив гранату через вентиляционную трубу, выстрелил из револьвера и, промахнувшись по мне, кубарем покатился под насыпь. В ответ я дважды выстрелил из нагана и, похоже, не промахнулся. Осмотрелся.

Из ночного мрака к поезду выбегали новые враги, из-под вагонов выскакивали пассажиры и с ходу открывали беглый огонь. От частых выстрелов нападавшие, в большинстве своем вооруженные неуклюжими винтовками, стали падать, не успев добежать до вагонов каких-то пару десятков метров. Но их было много, и дело все же дошло до рукопашной.

Из темноты на меня выскочил какой-то здоровяк и пролетел мимо – я вовремя уклонился от нацеленного в лицо приклада, успев при этом впечатать рукоятку нагана в висок противника. Дядя крякнул и угомонился. На секунду я замер, ища следующую цель. Слева от меня катались, рыча и ругаясь два человека, но это не мое дело. Я же не знаю кто из них кто? Да и вообще я несколько растерялся.

Среди дерущихся практически невозможно определить своих, а подкрепления к бандитам больше не подходили. Поэтому я перезарядил наганы (стрелял-то я с двух рук) и стал настороженно ждать, чем дело кончится. Минут через пять схватка стала затихать. Уцелевшие бандиты постарались скрыться в темноте, но не всем это удалось. Четверо убегавших точно были на моей совести. Да еще наши ребята стали палить вдогонку, положив несколько бандитов.

В голове поезда еще стреляли, слышались крики и топот копыт. Очевидно, кавалеристы решили атаковать охрану в лоб. А у нас и с другой стороны поезда выстрелов было не слышно. Даже «льюис» противника стих. Я заметил Наумова, сидящего рядом с неподвижным телом.

– Кончился Николай, – глухо пробормотал Леонид, поднимаясь на ноги. – Пошли, посмотрим, что делается на той стороне, – предложил он и резко нырнул под днище вагона.

На востоке забрезжила легкая полоска рассвета. К этому времени бой в голове поезда прекратился. А через короткое время я заметил характерную фигуру Димы, выплывшего из-за косогора с «льюисом» в руке.

– Ты один, что ли, здесь воевал? – спросил я подошедшего приятеля.

– Ага! – радостно заявил он. – Вы все ломанулись на ту сторону. А тут – взрыв, и я понял, что нашим пулеметчикам хана. Кому-то же надо было с хунхузами воевать?

– Точно знаешь, что хунхузы? [5] – спросил я.

– Точно. К бабушке не ходи, одни манзы[6] нападали, – подтвердил Леонид. – От белогвардейской банды подобной численности мы так легко бы не отделались.

Только через три часа поезд тронулся в путь. Пока восстанавливали пути и грузили на платформу двенадцать убитых пассажиров, два врача, следовавшие в поезде, оказывали помощь раненым. Оказалось, что и Дима победил своих противников не без потерь: один из пулеметчиков располосовал ему предплечье во время скоротечной схватки. Стоя в тамбуре поезда, я тихо пенял, наставительно тыча в грудь своего напарника:

– Кто из нас старший группы? Я. Поэтому, если я приказал лезть под вагон, значит, ты так и должен был поступить.

– Да вышло так, что я поступил правильно! Вы все, как дурни, кинулись под поезд, а если бы хунхузы атаковали с другой стороны состава? – горячо возразил Митька.

– Короче, Дим, пока я начальник – ты дурак. Приедем на место, и если тебя назначат старшим, я буду выполнять твои приказы, а пока изволь слушаться меня.

На этом наша беседа завершилась, и до самого Харбина Димка дулся на меня. Как же, не признал его геройства и тонкого склада стратегически настроенного ума! Но по мне – пускай обижается, отругал я его за дело. По-моему, успех любой операции напрямую зависит от четко скоординированных действий членов группы, а у Митьки пока с дисциплиной неважно.

В Харбине мы попрощались с Наумовым. Глядя ему вслед, я предчувствовал, что это не последняя наша встреча. Очнулся от дружеского похлопывания – Дима звал меня осмотреть окрестности. Времени на это хватало – поезду предстояло стоять еще не менее полутора часов.

Архитектурным стилем вокзал Харбина напоминал помесь Брестского[7] с дворцовой пагодой. Несмотря на большое количество ожидающих поезда пассажиров, внутри здания было довольно чисто. По залу важно прохаживались двое китайских полицейских в широкополых шляпах с кольтами в кобуре. Выйдя на замощенную площадь перед зданием вокзала, мы увидели множество пролеток и экипажей.

– Ты посмотри, точь-в-точь, как у нас на Каланчевке! Как будто и из Москвы не уезжали! – восхитился Митя. – Ты смотри, и возницы все русские!

– А что ты хочешь? В городе русских больше, чем китайцев. Говорят, здесь только белоэмигрантов под сто тысяч скопилось, – пояснил я.

Советские деньги здесь были в ходу. Мало того, цены по сравнению с московскими просто смешные. Мы не спеша походили вдоль рядов, купили у лоточника еще теплую жареную курицу, два десятка маленьких пирожков с крольчатиной (во всяком случае, в этом нас уверял торговец), из-под полы взяли бутылку мутного ханшина[8] и уже решили возвращаться к поезду, когда Дима резко остановился. Затем, не говоря ни слова, резко рванул к только что подошедшему экипажу. Я не услышал, о чем спросил мой товарищ у чернобородого ражего извозчика. Зато расслышал ответ:

– Не знаю, о чем вы говорите, гражданин советский. Вы обознались.

– Я тебя, Федька, во сне ни с кем не спутаю! – шипел мой приятель, стаскивая мужика с козел.

Мужик яростно сопротивлялся, но после мощного удара по уху упал на мостовую, резво откатился и засвистел в свисток, подзывая полицейских. Последние стояли у входа в вокзал и с минуту с интересом наблюдали за дракой, потом, как по команде, сорвались с места, на ходу доставая из кобуры гигантские кольты. На меня они не обратили внимания. А зря! Как только передний поравнялся, я, недолго думая, подставил ему подножку и без промедления засветил кулаком в переносицу второму.

– Бежим! – заорал я, и мы с Димкой понеслись через площадь к вокзалу. Мигом пролетели через зал ожидания и, выскочив на перрон, скрылись в своем вагоне.

– Ты чего, мудак, делаешь?! – едва отдышавшись, спросил я приятеля, а сам поглядывая на часы. До отхода поезда оставалось никак не менее двадцати минут. Димка не успел ответить, как я поволок его в коридор. На наше счастье, проводник оказался в тамбуре и, поняв нас с полуслова, запер обоих в туалете.

– Что же ты делаешь? – повторно спросил я, при этом осторожно поглядывая в закрашенное на три четверти окно.

– Ты бы знал, Костя, кого я встретил! – горячим шепотом начал объяснения Митька. – Это же мой сосед. Когда я записался в Красную армию, он уже у Колчака в каппелевцах служил. – Митя на секунду замер, сглатывая комок в горле. – На побывку приехал, с дружками. Хата моя на отшибе стояла, так он выгнал моих стариков на мороз и на глазах односельчан избу мою спалил. Мать той же зимой и померла…

Внезапно я напрягся и зажал рот своему товарищу – за перегородкой в тамбуре загрохотали сапоги. Кто-то спросил о чем-то проводника, тот ответил, и человек пять или шесть прошли в вагон, явно по наши души. Но все обошлось. Полицейские не имели права задерживать скорый поезд без веских причин. Осмотр вагона длился не более пяти минут. Затем все смолкло, и через короткое время состав тронулся.

Перед границей поезд еще раз подвергся обстрелу. Но как-то несерьезно. Нападавшие не разобрали пути, а скакали на лошадях вдоль состава, как индейцы Дикого Запада. Я такой фильм в кинематографе видел. Правда, это были не индейцы – скорее маньчжурская молодежь баловалась, соревнуясь в скачке на лошадях, заодно из интереса постреливая по окнам до тех пор, пока из вагона охраны по ним не открыли пулеметный огонь. После чего разбойники мгновенно отстали.

Вообще-то вся территория КВЖД контролировалась войсками генерала Чжан Цзолиня, и именно им по договору отводилась охрана путей сообщения, но от нападения мелких банд китайская армия этого правителя нас защитить не могла. А может быть и не особо желала. Отношения у советского правительства со всеми этими богдыханами были, скажем, не очень. КВЖД работала под эгидой Советского государства, которое платило Чжан Цзоллиню за аренду земли, да еще перевозило войска, этого прояпонски настроенного диктатора за полцены, а если учесть взаимообразные платежи, то фактически совершенно бесплатно. Да еще, пожалуйте бриться, такое скотское отношение к партнерам…

Наконец на двенадцатые сутки нашего путешествия, миновав границу и мой родной город Никольск-Уссурийский, поезд прибыл во Владивосток.

Стояло ранее теплое, июньское утро. Океанский ветер с бухты Золотого Рога доносил специфические запахи морского порта. Признаться, я от них слегка отвык, а мой приятель, впервые вдохнув «свежего» воздуха, сразу сморщился. Мы не стали нанимать извозчика, тем более лезть в трамвай. За одиннадцать дней вынужденного сидения в четырех стенах наши мышцы соскучились по движению и, подхватив свой багаж, мы бодро пошагали в сторону Алеутской улицы.

Четырехэтажное здание Приморского управления ОГПУ располагалось на Алеутской, 44 и охранялось очень серьезно. Помимо пары часовых у входа я заметил еще троих прохаживающихся перед зданием молодых людей в штатском. Предъявив предписание у входа, мы с Димой еще дважды подвергались проверке: в холле первого этажа и на третьем, где в одном из кабинетов и заседал наш новый патрон – Буренко Станислав Николаевич. Лысый крепыш средних лет в темно-синей гимнастерке и с одним ромбом в малиновых петлицах. Ого, большая шишка! Наш куратор являлся одним из заместителей начальника особого отдела ОГПУ Дальневосточного края!

– Заходите, заходите, – сказал он, отрываясь от трубки телефона. – Значит, прибыли, товарищи, – бодро начал он и, слегка потерев руки, как бы говоря, мол, с вами мы теперь дел наворочаем. А вслух он сказал: – Светиться в управлении по некоторым соображениям вам не стоит. Поэтому предлагаю: сейчас погуляйте по городу, осмотритесь, на Семеновский базар загляните, а к вечеру явитесь по адресу Первая Морская, дом… Дом частный. Наш человек будет предупрежден. Думаю, там и поселитесь. Все подробности объясню вечером. А пока – свободны. Надеюсь, деньги у вас с дороги еще остались?

Мы утвердительно покивали и в некотором недоумении покинули здание ОГПУ.

Семеновский базар представлял собой целую улицу, во дворах которой велась активная торговля. Ближе к порту улица переходила в китайский квартал или попросту в Миллионку. Здесь уже Россией и не пахло. Здешние запахи непривычного человека могли не раз вывернуть наизнанку, прежде чем он сможет как-то приспособиться дышать местными миазмами.

На улицах, во дворах-базарчиках, заполненных мелкими лавочками, наспех сколоченными из досок, кипела торговля разными мелкими товарами, съестными припасами и безделушками, золотом, тряпками. Дымились переносные кухни, распространяя ужасный запах соевого масла и жаренной в нем тухлятины. Массы китайцев постоянно сновали в проходах, по лестницам домов, кричали, торговали, что-то ели, а в грязных и душных театрах, в густом дыму над небольшими столиками различной конфигурации, расставленными в партере, без умолку звучала китайская музыка, резавшая слух. Из харчевен доносились песни русских посетителей с утра уже отведавших ханшина. В отдельных забегаловках подобного рода стояла тишина, но оттуда тянуло сладковатыми запахами опиума. Во второй половине дня вдоволь нагулявшись по улице, и даже не дойдя до Миллионки, мы повернули назад. Правда, Дима с некоторым сомнением в голосе предложил отведать местной кухни, но зайдя в первую же попавшуюся харчевню, через секунду выскочил, зажимая нос.

– Хорошо, что трупов на улице не валяется, – пробурчал он.

– Да их нет. Манзы – народ предприимчивый, трупы на мыло или в пирожки пускают, – полушутя ответил я, после чего вопрос о дегустации местных деликатесов как-то сам собой отпал.

Дом, в который нас направил Станислав Николаевич, оказался окружен высоким забором, и мы долго стучались под аккомпанемент дворовой кабыздохи, пока хозяин не открыл дверь.

– Мы от товарища Буренко, – негромко произнес я.

Невзрачный человечек, молча проводил нас в большую комнату с маленькими, задернутыми занавесями окнами, где за накрытым столом восседал Буренко. Неплохо живут отцы-командиры! Я даже мысленно руки потер от предвкушения обильной трапезы.

– Присаживайтесь! – развел руки в гостеприимном жесте наш начальник.

Упрашивать не пришлось, мы чуть ли не с рычанием набросились на еду. Митька, одним движением с хрустом вырвал из гусиной тушки голенастую ногу и вмиг ее обглодал. Затем, пошарив взглядом по столу, ухватился за ломоть хлеба на полкаравая и, соорудив на нем огромный бутерброд из невообразимой смеси соленой рыбы, черемши и свиного окорока, принялся уже неторопливо, со вкусом поглощать сие произведение. Я же на время зарылся в своей тарелке, на которой горой возвышалась любимая мной гречка со свиными шкварками.

Минут на десять в комнате установилось молчание. Наконец Буренко не выдержал:

– Ладно, товарищи, вижу, вы слегка насытились, пора нам выпить за знакомство, а потом обсудим наши проблемы, – заметил он, разливая по рюмкам прозрачную водку. Чокнулись, выпили.

«Специалист», – подумал я, глядя, как он ловко вновь наполняет рюмки. Повторили, закусили солеными грибками, и Буренко сразу перешел к делу:

– Вы, наверное, удивлены скоротечности приема в управлении? На то есть веские причины. – Буренко на короткое время прервался, ожидая нашей реакции, и, заметив заинтересованность на наших лицах, удовлетворенно продолжил: – Вы сегодня прошлись по рынку, посмотрели на нынешний состав населения Владивостока. Скажу прямо, город захлестнула волна мигрантов из Китая и Кореи. Нет, их и раньше хватало, но при царизме великодержавный шовинизм не предусматривал равноправных отношений между нациями. Поэтому в административных подразделениях того времени было мало представителей национальных меньшинств. С приходом советской власти люди все выравнялись в правах, и это великая заслуга нашего государства. Представители различных наций сейчас честно трудятся на руководящих постах. И это, братцы, очень хорошо! Но иностранные разведки, используя местные диаспоры, внедряют в наши ряды под видом честных тружеников своих агентов. Наше ведомство эта чаша тоже не миновала. Проверки при приеме зачастую не очень помогают. Многие из этих ребят хорошо послужили советской власти в борьбе с Белым движением, но для некоторых из них интересы нации гораздо важнее нашего общего дела – становления коммунизма на всей планете! – Буренко перевел дух и уже тихо и как-то устало закончил мысль: – Короче, о любых телодвижениях в «конторе» на следующий день уже знает вся Миллионка. Предатели повсюду, а вычислить их сложно. Вот я и решил вас, как людей здесь еще не засветившихся, внедрить в среду местного криминалитета, легенда для вас будет подготовлена. Вопросы ко мне есть? – И, не дождавшись ответа, продолжил: – По нашим сведениям, из Шанхая во Владивосток на днях прибывает представитель Казачьего союза с помощниками, для организации серии терактов, покушений на ответственных работников нашего аппарата и дестабилизации обстановки в Приморье. По возможности они постараются привлечь к участию в нападениях – хунхузов. Белокитайские бандиты, естественно, работать бесплатно не будут. Посредником и гарантом проведения акции должен был послужить некто Чжэн Чэнгун – авторитетный скупщик золота. Во время проведения операции по перехвату золотого потока, идущего с приисков, он и его два сына были захвачены нашими пограничниками. За обещание сохранить жизни ему и его сыновьям Чжэн Чэнгун готов сотрудничать с нами.

– А с какого припека мы в эту схему укладываемся? – спросил я.

– Китайцы знают в лицо только Чжэн Чэнгуна. Он же располагает информацией о времени и месте прибытия «казачков». Собственно, это не ваша забота, их мы перехватим, а вот на встречу с главарем банды хунхузов придется идти вам под видом представителей Казачьего союза. Оцепление на Миллионке ставить смешно. Захват главарей банды – вот ваша главная цель. А подстраховывать вас будет комендантская рота ОГПУ.

«Интересно, как она нас подстраховывать будет? Похоже, товарищ Буренко посылает нас на верную смерть. Уйти из китайского квартала с главарем банды просто нереально», – подумал я и, встретившись взглядом с Димой, понял, что он мыслит так же.

Заметив наше замешательство, Станислав Николаевич торопливо добавил:

– Сигнал к началу операции подаст младший сын Чжэн Чэнгуна – он не вызовет подозрения у хунхузов своим внезапным исчезновением. А мы, в свою очередь, выпустим сынка из тюрьмы только после того, как вы сможете сами подать нам весточку, что первая встреча прошла успешно. Не будут же бандиты держать вас на привязи все время? Для связи используем почтовый ящик на углу Светланской, там будут постоянно дежурить двое наших надежных товарищей.

– А разве не может этот, как его там, Чжэн, сдать нас после того как вы выпустите его сына? – спросил Дима.

– Нет, конечно, во-первых, если он вас представит «казачками», то ему обратной дороги не будет. А во-вторых, у нас в заложниках останется еще один его сын.

«Да, не позавидуешь этому китайцу, с одной стороны, наши к стенке прислонить могут, с другой – свои в землю закопают. Впрочем, какое мне до этого дело? Надо о своей голове позаботиться», – подумал я, а вслух спросил:

– Сколько времени у нас на подготовку?

– Пять дней. Вы вовремя прибыли, иначе пришлось бы брать только «казачков»

«Да уж – вовремя», – мрачно подумал я…

Раннее утро. С моря дует устойчивый влажный ветер. Небо нахмуренно, в тучах. Мы с Димой во дворе нашего временного (надеюсь) пристанища, занимаемся медитацией. Вернее, занимаюсь я, а Димка так, делает вид. Но и то хорошо, что утренние разминки вошли у нас в постоянство. Он парень здоровый, но вот с координацией движений у него не очень. Впрочем, за пять дней ничему человека не научишь. Зато хоть при деле. А то бы извелся весь, казни китайской ожидаючи.

Внезапно кабыздоха, уже смирившаяся с нашими чудачествами, творимыми в ее родном дворе, подала голос. В ворота тихо постучали, и пока хозяин дома не спеша подходил к калитке, мы с Митькой успели скрыться. Но тревога оказалась напрасной – пришел сам Буренко, а с ним и давно ожидаемый скупщик золота. Китаец как китаец: невысокий, средних лет, для солидности приодетый в суньятсеновский френч и роскошную шляпу. Станислав Николаевич тоже сегодня в гражданской одежде – конспирацию блюдет.

– Ну что, орлы, готовы? – бодро спросил начальник, входя в нашу комнату.

– Смотря к чему. Позавтракать мы, например, всегда готовы, – поумничал Митька.

– А, молодцы! Хорошая шутка перед делом всегда заряжает, – в том же духе произнес начальник. – Представлять сего м-м… субъекта вам не нужно, а вы теперь Сергей Воронцов и Андрей Коваль.

Воронцовым оказался я и тут же задал вопрос:

– Ваш Чжэн Чэнгун по-русски-то понимает или вообще немой?

– Понимаю, паря, – вступил в разговор китаец и добавил: – Во всяком случае, при переговорах толмачить смогу. – Говорил он по-русски довольно чисто, практически без акцента: – Вы, товарищи, не стесняйтесь, вопросы задавайте сейчас, чтобы потом не проколоться.

«Надо же, уже в товарищи к нам записался. Бойкий мужичок, далеко пойдет, если бошку не отрежут».

– Вы уже встречались с главарем?

– Да, Ма Хун приказал привести вас в харчевню «Золотой лотос». Но никакого разговора не будет до тех пор, пока вы не предъявите золото.

– А мы и не спешим, – вступил в разговор Буренко. – Пускай сначала ребята осмотрятся на месте. Да и неправильно это, сразу вываливать на стол плату за будущую работу. Или они «казачков» просто грабануть хотели?

– Нет, шайка Ма Хуна – организация солидная, – ответил Чэнгун. – Работать по заказу начинают лишь тогда, когда выплачен аванс. Например, за вашу голову, – тут Чжэн посмотрел на Буренко (тот невольно поежился), – не менее трех фунтов золота попросят.

– Выходит, «казачки» половину городской верхушки уничтожить намеревались, раз с собой гору японской валюты и полпуда золота тащили, – нервно произнес Станислав Николаевич.

– Так вы что, их живыми не взяли? – удивился я.

Буренко досадливо махнул рукой:

– Наши подопечные на юли-юли[9] переправились через Амурский залив, да вот незадача – место высадки определялось с точностью пары лаптей на карте. Короче, взять-то мы их взяли и перевозчика тоже, но в виде хладных трупов. – Он зло посмотрел на китайца, как будто тот был виноват в постигшей их неудаче.

– Я не виноват, – торопливо ответил Чжэн Чэнгун. – На место встречи я привел вас точно. Ветер снес лодку, а ваши опера ломанулись по кустам, как лоси во время гона. Тут бы и глухая сова их днем заметила.

– Ладно, что толку сейчас руками размахивать, давайте лучше подумаем, обсудим ключевые моменты операции, – предложил я…

Харчевня «Золотой лотос» размещалась во дворе трехэтажного кирпичного здания. Лотосами здесь и не пахло. А вот работы для «золотаря» нашлось бы не мало. Слежавшиеся горы мусора и другие продукты жизнедеятельности человека и домашних питомцев воздуха не дезодорировали. И никого, похоже, кроме нас, это обстоятельство нисколько не волновало.

Во всю длину дома, представляющего собой некий огромный вытянутый коридор, на высоте второго и третьего этажей шли крытые галереи, сообщающиеся с флигелями маленькими и узенькими мостиками. Пространство здания буквально было пронизано массой входов и выходов.

«Интересно было бы посмотреть, как Буренко собирался штурмовать эту крепость с помощью комендантской роты?» – подумал я, глядя на сотни китайцев разных возрастов, снующих по своим делам. Конечно, его первоначальный план совершенно не годился. Сегодня до двух часов пополудни мы спорили до хрипоты и в конечном итоге решили все свалить на наш «авось». То есть действовать по обстоятельствам.

Внутри харчевни, у самого входа, нас встретили двое крепких парней. Обыскивать не стали, а молча, слегка поклонились и повели запутанными коридорами внутрь здания. В комнате с низким потолком, освещенной сумеречным светом, льющимся из двух крошечных окошек, за столом сидело трое. Естественно, китайцев. Старик, сидящий по центру, был одет в традиционный халат, богатую шапку, из-под которой выглядывала туго заплетенная коса. Одежда других не выделялись из общепринятой сейчас у китайцев моды. Сидящий слева от старика приглашающе указал нам на стулья, и разговор повелся через нашего сопровождающего.

– Что привело уважаемых к нам? – спросил «молодой».

Я, зная понаслышке о китайских церемониях, даже слегка растерялся. Ничего себе деловой подход! Сразу быка за рога. Наверное, у европейцев или американцев эту привычку приобрели. Во время интервенции кого здесь только не было! Впрочем, меня это устраивало.

– Нас интересует возможность проведения крупного теракта в городе. За оплатой дело не станет, – сказал я.

– Поточнее можете объяснить? Или вам все равно, потопим ли мы единственную канонерку пограничников, сегодня стоявшую в порту, или прихлопнем чиновника наркомпроса? [10]

После провала операции по поимке «казачков» их истинные цели остались неизвестны. Зато при обсуждении операции Буренко вскользь упомянул о важном событии, которое произойдет в городе на днях. Рискну.

– На этой неделе во Владивостоке соберутся на совещание начальники погранзастав Приморья. Руководство казачьего союза предлагает вам совершить налет и уничтожить всю «верхушку» пограничного ОГПУ. В свою очередь, мы гарантируем оплату…

Китайцы переглянулись.

– Сколько? – только и спросил молодой манза.

– Полпуда золотом и восемьдесят тысяч иен за акцию.

– Надо подумать. Вы уедете, а нам здесь жить. Большевики после такой операции всех на уши поставят. Но мы не отказываемся. Возможно, найдем выход, который устроит и ваших нанимателей (ага, это он о японцах!), и нас.

Следили за нами довольно нагло – практически не скрываясь. Двое, откровенно бандитского вида китайца, следовали за нашей троицей от Миллионки. Чжэн попервоначалу нервно оглядывался. Дима спокойный, как удав, величаво плыл сквозь толпу снующих торговцев, даже не смотря по сторонам, а я искал в столпотворении до зарезу нужную мне сейчас лавку с канцелярскими товарами. Наконец, уже в черте Семеновского базара заметив книжную лавку, я резко нырнул внутрь, предварительно бросив Диме:

– Китайцев в лавку не пускай.

В помещении было пустынно. Лишь за прилавком дремал сухонький «божий одуванчик», в круглых очочках – по виду типичнейший Карл Густавович. То бишь немец. Рядом с прилавком, на пюпитре, я сразу заметил чистый лист бумаги, чернильницу и перьевую ручку. Не обращая внимания на старика, я подскочил к подставке и, скрежеща плохим пером, вывел, умудрившись при этом посадить пару клякс: «Жду после девяти в трактире на Первой Круговой». Я поднял голову и встретился взглядом со стариком. В мудрых глазах немца светилась ирония.

– Чем еще могу служить, молодой человек?

Ничуть не смутившись, я потребовал конверт, марку и, с сожалением оглянувшись на полки, заполненные тяжелыми рядами фолиантов, быстро упаковал конверт.

– Спасибо, Карл Густавович, на днях непременно загляну к вам, – сказал я, бросая две рублевые бумажки на прилавок.

Старик недоуменно пробормотал:

– Вообще-то я не Густавович, но все равно – милости просим.

От сильного толчка дверью Дима, все приказы воспринимающий буквально, получил удар в корму.

– Ты чего дерешься? – обиженно спросил он, почесывая пострадавшее место.

– А где Чжэн? – игнорируя вопрос приятеля, спросил я.

– Ушел куда-то. Сказал, завтра в это же время здесь, у лавки, нас дожидаться будет.

– А хунхузы?

– Да вон они! – Дима прямо махнул лапой на соглядатаев, сидевших за маленьким столиком под навесом китайской харчевни.

– А теперь куда?

Я взглянул на заходящее солнце, вздохнул и ответил:

– В Солдатскую слободу. В кабак с нами манзы не сунуться. Китайцев на Круговой[11] не очень-то жалуют, но сначала надо письмецо на Ленинской[12] в ящик опустить.

Мы шли по главной улице города и с интересом поглядывали на женщин, не спеша фланирующих в поисках вечерних развлечений. Шел восьмой час вечера, и давно уже пора было известить начальство о наших планах.

– Загороди меня от филеров, – попросил я своего широкого товарища. В момент, когда мы вплотную приблизились к почтовому ящику я быстро и незаметно для окружающих забросил конверт внутрь. В тот же миг из дома напротив вышел человек в форме почтальона, но я на него лишь взглянул и в следующее мгновение вскочил в пролетку, неторопливо проезжавшую мимо моего носа. Дмитрий последовал за мной.

– Гони на вторую Круговую! – шепнул я извозчику, и добрая коняга с ходу резво понесла нас в темноту узеньких переулков.

Оторваться от китайцев не удалось. Не прошло и пяти минут, как сзади послышался стук копыт, и при повороте в очередной переулок я заметил шикарную коляску с двумя лошадками в запряжке, в которой расположились наши преследователи. Так они и ехали до самой слободы, держась от нас на расстоянии двухсот метров. На окраине поселка остановились. Все же им хватило ума не соваться в вечернее время в рабочий поселок, иначе огребли бы по самое не балуйся.

– Куда прикажете? – спросил извозчик в тот момент, как мы въехали на территорию района.

– Давай к кабаку, – сказал я и не прогадал. Правильно мыслю: в рабочем районе, да без питейного заведения? Так не бывает.

– Вам в «Железку» или «Дезертиры»? – Вот, их оказалось даже два.

– Гони в «Железку», – сказал я наобум, и через пять минут мы уже входили в донельзя загаженный зал, где вечерами собирался местный люмпен-пролетариат.

Зал встретил нас пьяными репликами, взрывами хохота и матерщины. В воздухе витал застарелый аромат смеси сивухи, немытых тел и кухонного чада. За длинными столами сидели никак не менее сорока человек, что для не слишком большого зала показалось мне вначале приделом заполненности. Но, присмотревшись, я увидел в углу небольшой столик. На наше появление, казалось, внимания никто не обратил.

– Да, это тебе не «Славянский базар»! – с видом знатока во всеуслышание объявил Дима и шагнул следом за мной. Я даже оборачиваться на этого идиота не стал, а зря. После ловко подставленной подножки он, споткнувшись, ударил башкой меня в задницу и тут же с рычанием стал разворачиваться. Боец хренов!

– Стой, придурок! – зашипел я, оборачиваясь. При этом, улыбаясь, поднял руки, как бы заверяя местных подонков в своих благих намерениях. В следующее мгновение я, двигаясь задом, плюхнулся на стул.

– Господа-товарищи, этот столик после одиннадцати занят, – известил нас неряшливо одетый половой и небрежно смахнул со стола замурзанной тряпкой крошки и зазевавшегося таракана.

– А мы и не собираемся сидеть до полуночи, – ответил я с любезной улыбкой.

– Сделай-ка нам, братец, чайку, расстегайчиков с рыбкой и картошкой. Если нет, с рыбой, то с потрошками.

– Водки, товарищи? – состроив на траченном оспой лице угодливую улыбку, спросил половой.

– Нет, товарищ, мы абстиненты, – довольно решительно заявил я, стараясь не глядеть в сразу затосковавшие глаза своего напарника.

– Развелось сектантов, бляха-муха, и плюнуть некуда! – пробурчал под нос половой, величественным шагом удаляясь за кухонную перегородку.

Прошло два часа, мы уже практически отужинали и даже расплатились, когда в дверях появился товарищ старший уполномоченный, наряженный в какой-то драный, серый пиджачишко и ямщицкий картуз. Бороду приклеил… конспиратор, а штаны форменные сменить забыл! Но Буренко и не собирался светиться в кабаке, а просто кивнув нам, сразу вышел. Ну и мы не стали задерживаться. Проходя мимо своего обидчика, тихо горевавшего за граненым стаканом, Дима мстительно, походя, ткнул его носом о столешницу и, не дожидаясь реакции зала, тут же выскочил наружу. За ним последовал и я.

– Нет, ты понимаешь, что за акцию хунхузам предложил совершить! Да еще Чжэн Чэнгуна потеряли! Мама дорогая! – красно-бурый Буренко метался по небольшой горнице нашей новой конспиративной квартиры. Он вздымал руки, брызгал слюной и обзывался нехорошими словами, самое безвредное из которых в мой адрес было «контра». Я не оправдывался, молчал в тряпочку. Если он профессионал, то сам должен понять, что мы шли на встречу с бандитами без определенного плана, вот и пришлось выкручиваться. Наконец Буренко успокоился, сел к столу, дернул полный стакан очищенной и замер.

– Хорошо, значит, хунхузы, говоришь, пока на акцию не согласились? Ребята поумнее тебя оказались.

Станислав Николаевич опять стал ходить по горнице, потирал лысину. Видимо, массаж способствовал мыслительному процессу, потому что через пять минут он вызвал со двора сопровождавших его сотрудников и отдал распоряжения. После этого присел к столу.

– Ну, ребята, и задали вы мне задачку! Но ничего, – он подмигнул и, энергично рубанув рукой воздух, высказался: – Придумал! Наши товарищи пограничники слишком нам дороги, чтобы рисковать их головами. Поэтому поступим так…

Три дня мы сидели на конспиративной квартире, по словам Буренко нам следовало выдержать паузу. А в это время в «конторе» был пущен слух о том, что на днях морским путем прибывает груз золота с Амурских приисков. Буренко – хитрая рыбина, подослал своих агентов к предполагаемым предателям. В информации, скормленной индивидуально, каждому из подозреваемых, час и место прибытия бронекатера с золотом сильно разнился.

– Представляю, с каким нетерпением главари ждут вашего появления! – со смехом говорил он на второй день нашего вынужденного отдыха. – Напасть-то они нападут на бронекатер в любом случае, но и упустить оплату за предстоящий грабеж хунхузы явно не желают.

– А катер действительно придет? – с показной ленцой в голосе поинтересовался я.

– Обязательно! Тут работаем без дураков! – воскликнул начальник, привычно бегая по горнице.

– Я тоже на это надеюсь. Но если бронекатер прибудет не в обозначенное место и время? Операция может сорваться.

– Наоборот. Надо смешать их планы, заставить хунхузов нервничать. Катер прибудет только к вечеру. К этому времени главари, изверившись в своих подчиненных, решат сами поучаствовать в операции. К тому же швартоваться судно будет в бухте Федорова, а это далеко от первоначально обозначенных высадок в бухтах Первой и Второй Речки. В бухте Федорова хунхузов будет ждать засада.

– А вдруг они решатся напасть на катер еще в заливе?

– На чем? На лодках юли-юли? Вот следить за заливом они будут, это точно. У них целая система связи, не так ли, Чжэн? – обратился он к китайцу.

Чжэн Чэнгун тоже коротал время вместе с нами. Не решился податься в бега, а, как и обещал, терпеливо ждал нашего прибытия у означенного места на Семеновском базаре. На вопрос Буренко он кивнул и пояснил:

– Скорее всего, лодки будут держаться в пределах видимости друг друга и, как только интересующий объект появится, подадут знак флажками. Система сигналов, конечно, не такая, как на ваших военных кораблях, но не менее эффективна.

Интересный китаец, говорит прямо как российский интеллигент. Интересно было бы узнать, где он нахватался таких выражений?…

Ночь, мне не спится, ворочаюсь и с некоторым раздражением и завистью вынужденно слушаю заливистый храп моего толстокожего товарища. Тик-так, тик-так, отсчитывают ходики – каждая секунда прожитой жизни перед риском потерять ее сегодня отмеряется довольно четко. В Москве сам стремился на оперативную работу, а сейчас перед делом вдруг охватил какой-то мандраж. Буренко, конечно, не жалко прикомандированную рабочую скотинку. Чтобы как-то отвлечься, вслушиваюсь в звуки за окном. На одиноком тополе во дворе заухал сыч, ему тут же с живейшим интересом ответила местная кабыздоха, на гавканье которой откликнулся хозяин поместья. Обложив беднягу трехэтажным матом, он спугнул нежную птицу, после чего собака примолкла, лишь изредка поскуливала, жалуясь на тоскливую скуку. Но вот примолкла и она, а в соседском саду подал голос соловей. Сначала робко, затем разразился длинной трелью. Под соловьиное пение я и уснул…

Проснулся после трехчасового сна в районе четырех утра, и, выйдя во двор, размялся, сопровождая физические упражнения дыхательной гимнастикой. Потом облился холодной водой из колодца, и мои ночные страхи куда-то пропали. Жизнь вновь заиграла оптимистическими красками, и сразу страшно захотелось жрать. Хозяйка дома, краснощекая молодка, как раз растапливала во дворе летнюю печь. Обтянутый шерстяной юбкой тугой зад склонившейся над очагом бабенки сразу навел меня на определенные мысли. Да, долгонько я говел! Пялюсь на прелести слегка перезрелой красотки и вдруг замечаю, что она хитрым взглядом черного глаза косится на меня. Да еще и подмигнула!

– Хозяйка, накормишь? – враз охрипшим голосом пробормотал я.

– Могу и накормить, – двусмысленность фразы улыбающейся бабенки призывала к действию. Чем я и воспользовался.

Вмиг сократив расстояние, я развернул ее к себе и запечатал сочные губы крепким поцелуем. Через минуту, так и не разжимая объятий, мы очутились в сарае под сеновалом. Тут уж ничего не поделаешь, пришлось бабенку выпустить из объятий, зато, пока она поднималась по скрипучей лесенке на сеновал, я в полной мере ощутил ее стати, слегка придерживаясь за корму молодки. А в следующее мгновение сам орлом взлетел на сеновал, на ходу скидывая с себя одежду.

– Тише, тише, оглашенный, одежонку не рви, – шептала она, а сама уже принимала меня в свое жаркое нутро и энергично подавалась навстречу…

– Марья! Куда подевалась, чертова баба? – петушиным вскриком донесся до нас заспанный возглас законного супруга, вышедшего во двор. – Ты посмотри, плита еле теплится, а эта сукина дочь шарится неизвестно где.

– Боров кастрированный, – с досадой прошептала разгоряченная молодка. – Сейчас иду! Опять пеструшки на сеновале снеслись! Хрен лысый, ты когда дыры в курятнике заделаешь? – перешла она в наступление.

«Интересно, а где она на сеновале яйца найдет?» – подумал я, с опаской отодвигаясь в сторону. Но ничего, подруга пошарила в глубине сеновала и действительно выползла с пятком яиц в руках. Я умиротворенный лежал на сеновале и слушал ругань супругов, которая постепенно переместилась внутрь дома. После чего быстро соскользнул вниз и отправился к кухне – искать свой заслуженный завтрак.

Не успели мы позавтракать, как в дом пожаловал Буренко.

– Все, ребята, заканчивайте, – поторопил он нас с Димой.

А нам что? Нищему собраться – только подпоясаться. На поясе, правда, браунинг и наган в кобурах с обоих боков, под широким кожаным пиджаком. Стреляю-то я с двух рук. Еще пара метательных ножей в рукавах приспособлены. Вот и все мое вооружение. У Димы тоже наганы. Безотказный револьвер теоретически имеет на тысячу выстрелов всего одну осечку. Будем надеется, мне и одного нагана хватит, а патронов у меня в карманах, как у дурака махорки. Перед выходом Буренко выдал мне сверток с деньгами.

– Здесь десять тысяч иен, – прокомментировал он.

– Как десять тысяч? Они же просили половину вперед?

– Ничего, скажете, проблем не будет, после дела расплатитесь, – «успокоил» он меня.

Буквально через час мы уже были в китайском квартале, у «Золотого лотоса». На этот раз с нами разговаривал старик – двое молодых главарей, очевидно, уже сидели в засадах, поджидая прихода катера. Пожилой манза что-то негромко спросил, и Чжэн перевел:

– Почему вас так долго не было?

– На границе вышла задержка, уважаемый. Пограничники обстреляли людей, доставлявших нам деньги.

– Выходит, платить вам нечем? – спросил хунхуз.

– Отчего же? Обязательно заплатим, вот аванс. – Я небрежно подкинул сверток с японской валютой по другую сторону столешницы. – Здесь десять тысяч иен, да еще мы и сами поучаствуем в акции. Поверьте, мы – ребята опытные. В крайнем случае можете подержать нас в заложниках, пока не прибудут деньги.

Старик тщательно пересчитал деньги и заявил:

– Хорошо, только цель акции будет другая, и произойдет она сегодня.

Я состроил недоуменное лицо:

– Это как? Выходит, не на пограничников нападем? Мы так не договаривались! – Я вскочил с места, старик успокаивающе поднял руки, и двое ринувшихся было на меня телохранителей, замерли истуканами.

– Спокойно. Мы сделаем большевикам больнее. Люди – навоз, а потеря десяти пудов золота для Советов очень больно ударит по экономике края. Тем более мы переправим потом золото именно в японский банк в Шанхае. Сейчас вас доставят к Ма Хуну – он руководит всей операцией. Возможно, вы еще успеете поучаствовать в нападении на конвой…

Ма Хуном оказался тот молодой парень, разговаривающий с нами при первой встрече. Сейчас, уже в полдень, он заметно нервничал, поглядывая в бинокль на воды Амурского залива.

«Судя по времени, предатель в нашей конторе, сливающий китайцам информацию, определился. Надо всего лишь постараться остаться в живых», – думал я, глядя на низко висящие тучи и почти пустынную акваторию залива. Кажется, собирался шторм, но несколько лодок, несмотря на моросящий дождь, сильные порывы ветра и довольно крутые волны, лавировали в отдалении и вроде не собирались причаливать к берегу.

Шайка хунхузов рассредоточилась на пустыре, невдалеке от пирса. Вооружения не скрывали, да и от кого? Одно слово – пустырь, от основных улиц прикрыт косогором. У берега только несколько рыбацких лодок, владельцы которых старались не замечать столь опасных соседей. Время тянулось медленно, мы успели перекусить рисовыми пирожками, начиненными креветками, – Ма Хун пожертвовал от щедрот своих.

Затем мы с Димой укрылись от дождя в полуразрушенной лачуге, а Чжэн остался со своими земляками. Предстоящая сшибка не казалась легкой. Сорок боевиков, вооруженных винтовками, револьверами и холодным оружием – серьезная угроза даже для целой роты, а нам еще надо постараться захватить главаря живым. М-да, задачка!

Ближе к вечеру тучи разошлись, ветер стих и лишь волны в заливе никак не могли успокоиться. Именно в это время был получен сигнал, что катер появился в пределах видимости наблюдателей. Но через полчаса стало ясно, что катер не собирается идти до Второй Речки. А тут еще прибежал посыльный, очевидно, от осведомителя и передал, что конвой, приписанный сопровождать золотой запас до хранилища, направляется в бухту Федорова. Надо отдать должное хунхузам – никакой суеты! Быстро погрузились в телеги и коляски, на которых приехали сюда, и – вперед. Дима и я ехали в двуколке вместе с Ма Хуном, а наш китайский приятель Чжэн, похоже, тихонько слинял под шумок. Ну да бог с ним. Куда он денется от чекистов, раз уже засветился?

Не жалея лошадей, отряд несся по узкой дороге, пугая редких прохожих. Прибыли к пирсу у бухты, едва не опередив конвой. Казалось, все складывается удачно для хунхузов, катер подошел к пирсу, и едва матросы перекинули сходни, охрана споро перетащила на подводу три ящика с грузом. Но отъехать не успели…

Двуколка Ма Хуна двигалась в конце колонны, но и без главаря хунхузы знали, что делать. Они спрыгивали с повозок и с ходу вступали в перестрелку с немногочисленной охраной. В этот момент с чердака ближайшего дома ударил пулемет, а из-за камней, наваленных рядом с пирсом, прогремел залп.

Хунхузы попали под перекрестный огонь, и в первую же минуту половина из них были ранены или убиты. Ма Хун – ловкий черт! В тот момент, когда убитый возница нашей двуколки валился на землю, главарь перехватил поводья и резко развернул повозку. Я позволил ему это сделать, нечего было подставлять собственные головы под случайные пули, и, лишь когда двуколка перевалила через бугор, подмигнул Диме.

Он резко опустил свой кулак на голову все еще отстреливающегося телохранителя, а я синхронно сильно тюкнул костяшками пальцев за ухом главарю и тут же занялся вторым телохранителем. Живчик! Ударом кулака телохранитель попытался проломить мою переносицу, но, конечно, неудачно. Я успел уклониться и, в свою очередь, из положения сидя просто спихнул его ногой вон из повозки, а Дима без затей выпустил в телохранителя пять пуль из нагана. Испуганные лошади встали, и я огляделся. Очевидно, у пирса хунхузов побили. Но в этот момент из двух переулков высыпала толпа вооруженных людей – видимо, перед акцией Ма Хун разделил банду, и вот сейчас менее мобильная часть ее прибыла поддержать своих соратников.

– Хватай главаря! – заорал я Митьке и открыл огонь по толпе хунхузов, несущихся в нашу сторону. Мой напарник, грамотно прикрываясь телом еще не очухавшегося Ма Хуна, быстро отступал, а мне пришлось, отстреливаясь, плюхнуться в придорожную канаву. Мама дорогая! Вся эта банда сосредоточила огонь на мне! Я ужом скользил по канаве, стараясь побыстрее перевалить через бугор. На мое счастье, сделавший это ранее Дима выбрал позицию и на некоторое время смог задержать эту толпу, а через пару мгновений из переулка вылетел кавалерийский эскадрон.

– К бою! – сразу оценив обстановку, закричал командир эскадрона.

Едва завидев всадников, бандиты бросились врассыпную. Но куда там! Конники догоняли и, сладострастно хекая, рубили их шашками. Поняв, что не уйти, с десяток бандитов сбились в кучу за стенами полуразрушенного старого дома и отстреливались до конца. Я лежал в канаве и пока не высовывался, боясь попасть под раздачу. Правда, одиночество мое вскоре скрасил один из бандитов, разрубленной тушкой свалившийся мне на голову.

Когда я, скинув с себя груз, приподнялся из канавы, все уже было кончено. Около трех десятков порубленных, пострелянных хунхузов валялось на земле. Досталось и кавалеристам: не менее трети эскадрона успели уничтожить бандиты. Теперь можно было позаботиться и о себе. Я поменял залитую кровью рубашку на относительно чистую гимнастерку, снятую с одного из убитых кавалеристов. Мародерство, конечно, но покойнику уже все равно, а мне появляться в городе в неприличном виде было как-то не с руки. Пока мы тут немножко воевали, бойцы, сидевшие в засаде у пирса, успели захватить в плен двух раненых.

Весь бой длился не более получаса, но пока допрашивали плененных хунхузов, пока собрали своих убитых и раненых – совсем стемнело, поэтому о налете на «Золотой лотос» нечего было и мечтать. Днем еще можно было попробовать достать старика, как оказалось – отца Ма Хуна.

Со слов экстренно допрошенных пленников именно он был мыслительным центром банды, а сам Ма Хун лишь энергичным исполнителем его воли. Но операция еще не была завершена – предателем, сливающим информацию хунхузам, оказался Иван Дунин, или Ван Дунь – оперативный сотрудник местного ОГПУ.

Сегодня он как раз дежурил в «конторе» и даже не в свою очередь. Видимо, решил держать руку на пульсе событий. Следовало, как можно скорее перехватить Ваню и вдуть ему по самые бакенбарды прямо на месте.

Скачка по темным улицам – полное безумие, но Буренко, оказывается, приехал сюда в автомобиле. Пофыркивающий старенький «форд-Т», выехав из ворот усадебки, принял четверых пассажиров (в том числе и нас с Митькой) и понесся по кривым улочкам города, освещая дорогу неярким светом круглых фар. Славная машинка, только водитель ей достался никудышный. На ухабах, даже и поворотах, он даже не притормаживал, так что нас мотало по салону, как горох в погремушке. А у одного из кабаков на Морской улице нам пришлось притормозить – вылетая из-за поворота, машина на полной скорости сбила какого-то пьяницу. Мы и сами чуть не вылетели из салона. Митька, на секунду выскочив наружу, перевернул бедолагу, пощупал пульс на шее.

– Готов, – объявил он.

– Брось ты эту падаль! Садись быстрее, уйдет, уйдет паскудина! – заорал на него Буренко, и мы помчались дальше.

Ближе к центру города улицы были освещены огнем фонарей, но и движение было более оживленным. Несмотря на это, наш шофер мчался, распугивая прохожих и конные экипажи так, что всего за несколько минут доставил нас до здания конторы на Алеутской. Топоча сапогами по мрамору ступенек, мы ворвались в вестибюль.

– Что случилось, товарищи?! – спросил дежурный восточной наружности, приподнимаясь со стула вахтенной каморки.

«Вот он, красавчик, с ложной тревогой на лице стоит в окружении двух охламонов».

– Маньчжурский волк тебе товарищ! – заорал Буренко. – Хватайте его, хлопцы!

Сказать легко, а вот поймать мужичка не удалось. Больно уж ловкий тип оказался! Нас разделяли пять шагов и высокая стойка, и пока я в прыжке пытался достать эту тварь, китаец успел вырубить одного из охранников и заслониться другим. А в следующую долю секунды, когда уклонялся от падающего на меня охранника, я заметил наган в руке китайца. Мой-то был у меня в руках давно, и мы выстрелили почти одновременно. Он промахнулся, а я не очень. Точнее, очень не очень. Короче, голову ему прострелил. Надо же, горе какое!..

С делами управились за полночь. Сначала обыскали труп предателя и ничего полезного не нашли. Потом определили на постой в подвал здания Ма Хуна, к допросу которого Буренко собирался приступить завтра. Вышло так, что ночевать нам оказалось негде. Да и сам старший оперуполномоченный не спешил на свою холостяцкую квартиру. Поэтому расположились прямо в кабинете. Еда была – Буренко отоварился в распределителе и теперь щедро делился собственным пайком с нами. Красная икра, балык нельмы, молодая редиска, копченая колбаса, коврига хлеба и, конечно, сало, и казенная водка появились на столешнице. Под чутким руководством нашего начальника мы с Митькой в четыре руки быстро собрали стол.

– Ну, выпьем, чтобы дома не журились! – произнес начальник и лихо опрокинул стопку в широкий рот.

– Дали бы мне волю, я бы этих китаезов в бараний рог скрутил! – заявлял через полчаса захмелевший Буренко.

– А в чем проблема? Батальон пехоты и – айда на штурм Миллионки! – заявил более его опьяневший Дима.

– Нельзя, брат. Политика! – для значимости водя указательным пальцем перед носом моего партнера, изрек Буренко. – Пока имеется хоть какая-то возможность влиять на политику в Поднебесной, наши дипломаты перед китайскими вождями расшаркиваться будут, а попробуй мы депортировать узкоглазых с Миллионки, такой хай поднимется! Опять же КВЖД – явно доходов с нее чуть, зато проложена до самого Порт-Артура.

– А как же золото? – невпопад спросил Дима.

– Ты о чем?

– Золото на катере везти еще опасней, чем по железной дороге, да и дольше…

Буренко рассмеялся:

– Не было на катере никакого золота. Вернее, его, конечно, загрузили на катер, а потом в пути сделали остановку и уже шли без груза. Золото давно в хранилище, доставка поездом действительно вышла быстрее. За грузом от самых Гилюйских приисков следили. Скажу прямо, золотодобыча на Амуре почти вся в руках китайцев. Вернее, большая часть золота уходит за границу, и ничего поделать с этим пока не можем. Управление, конечно, сосредоточено в руках у русских, но работают на приисках в основном китайцы, и большая часть золота просто расхищается. От приисков кормятся хунхузы, спиртоносы, торговцы опиумом, скупщики золота. Наш Чжэн Чэнгун как раз и пытался организовать нападение на конвой с золотым грузом, когда мы его сцапали.

Только сейчас передо мной вырисовалась вся многоходовая комбинация. Золото доставили по-тихому. Уничтожили банду и часть ее главарей. «Приручили» Чжэн Ченгуна. Выявили предателя в своих рядах. А нас… нас использовали, как кукол-марионеток. То-то мне сразу не понравилась засылка в банду без определенного плана. Нас подставили, проверяя на вшивость.

– А как же «казачки»?

Буренко, откровенно потешаясь, смотрел на меня, как на дурачка.

– Не было никаких представителей Союза казаков. Эта версия придумана для хунхузов и вас. Ченгуну китайцы верили, и он нас не подвел – боялся, что мы его сыновей расстреляем.

– Кстати, Чжэн говорит по-русски очень хорошо, да и его обороты речи присущи скорее интеллигенту, чем пролетарию. Откуда дровишки? – спросил я.

Буренко усмехнулся:

– Все просто. Семья его из Харбина. Отец служил на железной дороге, а Чэнгун учился в русской школе. Очень толковый малый, сейчас бы работал в управлении железной дорогой, но посчитал, что скупать золото выгодней…

Станислав Николаевич замолк, прислушиваясь к звукам, доносившимся из коридора. Вообще после сегодняшней операции в здании ОГПУ было людно. Как по мановению палочки сразу после сшибки в вестибюле здания стали появляться работники нашей конторы. Видимо, ночная работа была им не внове и к тому времени, когда мы засели в кабинете, к зданию уже свозили первых арестованных. Большинство из них сразу волокли в кабинеты следователей. Правильно! По своему опыту знаю, что экстренное «потрошение» клиентов всегда дает неплохой результат.

Буренко наполнил стаканы.

– Все, ребята, по последней. Завтра с утра много работы. Мы с Димой займемся Ма Хуном, а ты, Константин, сходишь по одному адресу. Есть тут один бывший подполковник царской армии. Сейчас трудится заведующим отделом этнографии Владивостокского музея. Вот с ним и познакомишься. Человек прожил на Дальнем Востоке более четверти века. Этнограф, топограф, воевал с хунхузами. К власти Советов вполне лоялен. Да, и самое главное, у него много осведомителей среди местных аборигенов.

– А как его зовут? – полюбопытствовал я.

– Владимир Семенович Аристов.

– Это не он ли написал «Гольда»?

– Да, ты прав, он еще и писатель. Но самое главное, по непроверенным данным, он еще до революции работал на контрразведку. По моим сведениям, он до сих пор поддерживает отношения со своей агентурной сетью. Следует с человеком поговорить по душам, войти в доверие. Возможно, он и пойдет на сотрудничество.

Легко сказать. «войти в доверие», но как это сделать наяву, я пока не представлял.

Буренко, проявив высшую степень доверия (или пьяного разгильдяйства), оставил нас ночевать в своем кабинете. Промучившись всю ночь на жестком полу, я уснул только под утро. Не прошло и пары часов, как в дверь постучали. Я, недовольный, с опухшей непроспавшейся рожей, пошел открывать.

– Вам кого? – спросил я, придерживая щеколду.

– Посыльный от товарища старшего оперуполномоченного, ваши вещи принесли, – проблеял голос за дверью.

Это дело! Теперь и привести себя в порядок можно, благо в кабинете имелся отдельный умывальник. По себе заметил – утреннее бритье снимает несильное похмелье, честное слово!

После легкого завтрака, состоявшего из остатков вчерашнего пиршества, я вышел на улицу, а Митька остался дожидаться хозяина кабинета. В городе было неспокойно. Я на это явление не обращал внимания, размышляя над поставленной задачей, пока очередной проходящий мимо патруль не озаботился наличием у меня документов. Показал им свое удостоверение и, дождавшись уважительного отдания чести, поинтересовался обстановкой в городе.

– Облавы в городе идут, – пояснил патрульный начальник. – Китайцы дальше своего квартала и не высовываются. Половина торговых мест на Семеновском базаре сегодня пустует…

– О, кстати о Семеновском базаре, – еще неясная мыслишка пробилась в мою натруженную алкоголем голову и, не слушая далее пояснений начальника патруля, я устремился к рынку. В книжной лавке толпились школьники, и мне пришлось дожидаться, пока Карл Густавович снабдит эту гомонящую толпу, приведенную симпатичной училкой, всеми необходимыми им канцелярскими аксессуарами. Вчера перед уходом Буренко выдал на оперативные нужды полсотни серебряных полтинников, так что у меня была надежда разговорить старика-немца, сделав солидную покупку. Кстати, и тема для разговора нашлась быстро. Пока детвора лезла к нему с медяками, я успел найти на полках томик «Фауста» и небольшую книгу Аристова.

– О, молодой человек интересуется произведениями немецких классиков! Весьма редкое явление в наше время. – Книжный торговец замшевой тряпочкой тщательно вытер запотевшие очки и пригляделся ко второй книге. – Да, выбор отличный! «Гольд» популярен в народе, да и автор… очень приличный человек. Знаете, я с ним не понаслышке знаком.

– Очень интересно! Я сам мечтал встретиться с ним. А тут случай. Знакомые из Ленинграда просили его навестить, а вот подарком в знак уважения я как-то не удосужился обзавестись в дороге. Простите, Карл…

– Карл Францевич, – расшаркался старик.

– Так вот, может быть, вы подскажете мне, что может заинтересовать Владимира Семеновича?

Старик задумчиво протер очки и, внезапно оживившись, проговорил:

– Идемте! – И как бы оправдывая свой совсем не коммерческий порыв, добавил, уже закрывая дверь на амбарный замок: – Сейчас все равно покупателей практически нет.

Через пять минут, оставив за собой базарную суету, мы очутились в загончике, где народу практически не было. Торговцы – народ привычный, но многие покупатели не сворачивали в этот рыночный тупик по причине густой вони, исходившей от свалки гнилья в овраге, соседствующей с этим местом. Но и здесь все же было не безлюдно. На прогнивших досках или прямо в пыли сидели люди, торговавшие всяким хламом. В основном это были пожилые китайцы и уроженцы Корейского полуострова. Вполне возможно, продаваемое барахло было лишь прикрытием для каких-то нелегальных сделок, потому что я видел расслабленных молодых людей, подходивших к продавцам и тотчас отваливающих от них без долгой торговли. Видимо, они заранее знали, что им нужно…

На старика-китайца я чуть не наступил – так он лихо замаскировался, сидя среди обломков какой-то хижины, к которой меня подвел немец.

Темно-серый донельзя заношенный халат старика сливался с гнилушками, так что немудрено было сразу не заметить торговца.

– Здравствуй, ходя[13]. Вот клиента к тебе привел. Покажи ему монеты. Ты уж его не обижай. – И, тут же повернувшись ко мне, добавил: – Вот мой хороший знакомец Ван Мин, по-русски он говорит плохо, зато торгуется здорово, глядите, чтобы не облапошил! – И, похлопав меня по плечу, Карл Францевич неторопливо побрел к своей лавчонке. Китаец, бесстрастно переждав монолог, жестом фокусника высыпал передо мной горсть зеленоватых кружков с квадратной дыркой посредине. Очевидно, это и были монеты. Я уставился на них, как баран на новые ворота.

– Один монет – один рубь серебром, – меж тем объявил цену старик.

«Ничего себе! За всякую рухлядь платить такие деньги!» – мысленно воскликнул я. Но, понадеявшись на немца, все же взялся яростно торговаться…

– Династия Тан, VII–X века нашей эры, – произнес Аристов, любовно разглядывая монеты.

Мы сидим в маленькой комнатушке частного домика на Бестужева. Час назад я отловил Аристова при выходе из краеведческого музея. Вначале он даже не понял, что конкретно от него хотят, но я, сославшись на Карла Фрацевича, попросил оценить находку, заодно представившись большим поклонником его литературы. Был приглашен на обед, и вот теперь мы сидим в этой клетушке.

– Кстати, а как монеты к вам попали? – спросил Аристов.

– Долгая история, досталось по наследству, – небрежно соврал я.

– А Рукавишников Сергей Ильич вам часом не родственник? – спросил Аристов. Представляясь, я назвался своей фамилией и, чтобы вызвать определенную степень доверия, рассказал, откуда я родом.

– Это мой отец, – просто ответил я.

Аристов обрадованно пожал мне руку:

– Ну как он? Все еще под Питером? Мы с ним давние приятели…

– Умер. В девятнадцатом от тифа.

Подполковник, не скрывая огорчения, на минуту задумался.

– Любые пертурбации в обществе ведут к невосполнимым потерям, – наконец выдавил он из себя. – У меня, знаете, жену бандиты убили. Всё ценности искали, – добавил он горько. – А какие у меня ценности? Живу в этой халупе. Всю жизнь служил родному отечеству…

«Да, кабинетик у него маловат». В помещении просто негде было повернуться. Книги, рукописи и экземпляры коллекций, собранные в экспедициях, громоздились как придется. Комната, в которой мы перед этим обедали, похоже, служила еще и спальней хозяев.

– У вас, как я заметил, теперь новая семья?

Аристов посветлел лицом.

– Да, вот и дочурка маленькая растет… А вы как в наших краях оказались? – спросил он.

Врать не хотелось, так что я пока отделался туманной полуправдой, намекнув, что работаю на закрытую государственную структуру.

Потом разговор сам собой свернул на политическое положение, сложившееся на Дальнем Востоке.

– Из Москвы не видно, в каком действительно плачевном состоянии находятся позиции советской власти на Дальнем Востоке, – говорил Аристов. – Волна переселенцев с юга буквально захлестнула наш Дальний Восток. Япония после аннексии Кореи постепенно выдавливает коренное население на север, в наши пределы, сажая на занятые земли своих безземельных крестьян. С территории Китая, пользуясь слабой защищенностью нашей сухопутной и морской границы, постоянно прибывают переселенцы. Мало того, в районе Северного Хингана, по моим сведениям, получили земли более четырнадцати тысяч китайских военнослужащих. Своеобразное китайское казачество. Это плацдарм для нападения! – воскликнул он и перевел дух.

– Владимир Семенович, а откуда вы получили сведения о переселенцах в районе Северного Хингана? – вкрадчиво спросил я.

– Не скрою, у меня есть свои источники, – спокойно ответил Аристов, и взгляд у него при этом был понимающий с легкой насмешкой во взоре. Не стоило, наверное, сразу брать быка за рога, и я свернул разговор в сторону.

– Когда мы ехали по КВЖД, наш поезд дважды подвергался нападению, второй раз – возле самой границы.

– Протяженность нашей границы с Маньчжурией около трех с половиной тысяч километров, и банды действуют не только на территории Китая, но и сквозь наши границы проходят практически спокойно. Слишком малочисленны наши воинские гарнизоны, да и пограничные заставы не справляются пока с бандами в столь труднодоступной местности. На морской границе положение еще более плачевное. С тех пор как адмирал Старк увел остатки Сибирской флотилии в Манилу[14], на всю береговую линию осталось всего несколько боевых судов. А береговая линия у нас от Камчатки до Владивостока составляет 2000 миль. Иностранные хищники резвятся в акватории, как у себя дома. Японцы, китайцы, корейцы, американцы вывозят богатства Дальнего Востока, не платя России ни копейки. – Аристов замолчал, очевидно, дожидаясь вопросов с моей стороны, но что я мог ему сказать? Когда еще у Центра дойдут руки до окраин? После двух войн и оккупации страна еще не восстановила в полной мере промышленное производство. Люди из Центральной России не очень-то спешили переселяться на Дальний Восток. Впрочем, не дорос я еще до обсуждения столь глобальных вопросов…

Расстались мы по-дружески, и он долго стоял в воротах своего домика, глядя мне вслед. Для первого дня знакомства вполне было достаточно двухчасовой беседы.

Была еще одна проблема, которую старательно не упоминал в разговоре Владимир Семенович, – выгнанные с территории страны русские люди, многие из которых до сих пор не смирились с поражением. Одного из таких деятелей Белого движения я и застал в кабинете у Буренко.

Моего возраста молодой парень в мятом сером костюме, заляпанном кровью, густо льющейся из носа, отхаркивался и цедил матерщину сквозь разбитые губы. Дима потирал напряженные кулаки, а Буренко, видимо, ожидая ответа, склонился над допрашиваемым. Увидев меня, он обрадовался и, вызвав из коридора конвоиров, приказал отвести задержанного в камеру.

– Вчера во время облавы задержали субчика! – радостно объявил он. – Невдалеке от войсковых складов с динамитными шашками в кармане ошивался. Не иначе, как склад боеприпасов подорвать намеревался. Пока не раскололи, ну да не беда – динамит и сам улика не маленькая. Шлепнем, не заморачиваясь поисками дополнительных доказательств, – радостно сообщил Буренко.

– А как с Ма Хуном, уже допросили? – спросил я, присаживаясь на освободившийся стул.

Буренко сразу погрустнел лицом.

– Тут незадача вышла. Прошляпили караульные – он ночью себе гвоздем вены вскрыл. Ну а ты как прогулялся, удачно?

Выслушав мой рассказ, Станислав Николаевич энергично потер руки.

– Это хорошо, у нас как раз наметилось…

Он остановился на полуслове и вдруг произнес, обращаясь к моему напарнику:

– Дело к вечеру, ну-ка, Дима, сгоняй в буфет и организуй нам пожрать. Скажи Марусе, что я попросил, как всегда, но в тройном экземпляре.

Когда за Дмитрием закрылась дверь, Буренко, понизив голос, сказал:

– Парень он неплохой, но простодушный, а таким я не очень доверяю. Короче, слушай. Принято решение организовать мобильные ударные группы по двадцать – тридцать бойцов, для борьбы с хунхузами и белогвардейской сволочью, оперирующих на нашей территории. Бойцы есть, а вот проводников, хорошо знающих местность, немного. Не из контрабандистов же их набирать? Думаю, твой Аристов согласится помочь нам, только вряд ли пойдет на прямые контакты. Возможно, ты послужишь посредником? – Буренко вопросительно взглянул на меня, гадая, смогу ли я найти подход к столь неординарной личности. – Ну и мы со своей стороны поможем, чем сможем. Квартирку ему организуем получше, чтобы научной деятельностью товарищу было, где заниматься…

Через шесть недель после описываемых событий я стоял напротив собранной группы бойцов. Наш лагерь был разбит в долине реки Уссури. Вернее, еще не было никакого лагеря. Просто ровная площадка, скрытая от глаз густыми зарослями хвойно-лиственного леса. По оперативным данным, именно здесь, в предгорьях Сихотэ-Алиня у слияния Бикина и Уссури, действует банда контрабандистов-хунхузов. Бандиты, пользуясь труднодоступным рельефом местности, не только переправляют товары с китайской стороны, но и не брезгуют грабежами и убийствами. Пограничники не в силах с ними бороться.

Проводника-нанайца, хорошо знающего местность, нам подобрал сам Аристов. Семен Раскорякин представлял собой колоритную фигуру. Маленького роста – мне едва до подмышки доставал, кривоногий и сухой до невозможности, но сила в нем тем не менее чувствовалась. Я имел возможность наблюдать, с какой легкостью и терпением он пер здоровенный мешок с вещами и провизией на своих плечах, в то время как наши бойцы свои грузы везли на лошадях. Еще одной примечательной особенностью данного товарища мог послужить громадный шрам, рассекший и без того невысокий лоб. Я у него не преминул спросить, в схватке с каким зверем он его заработал.

– С женой, однако, подрался, – беспечно заявил Сема.

Чувствовалось, что приятель большой любитель заложить за воротник, но проводником он действительно был отменным. Еще одной особенностью нашего проводника была невосприимчивость к укусам летающих насекомых. Вернее, гнус его почти и не кусал. Интересно было наблюдать, как парочка шмакодявок медленно и совсем неназойливо присядут на прокопченную шею нашего проводника и после небольшого раздумья снимаются с места в поисках более приятной поживы. А такой хватало! Остальные члены отряда казались им вполне съедобной добычей. Так что путешествовали мы с довольно солидным эскортом…

Бойцы прибыли на станцию Бикин со своими лошадками, но для этого мне пришлось их дожидаться двое суток. Сборный отряд собирали со всего Приморья, а последние три вагона прибыли из самого Хабаровска. Доставка лошадей железной дорогой – дело хлопотное. Чтобы перевезти кавалерийский эскадрон, требуется целый состав. Лошадь животное неприхотливое, но более восьми в теплушку все же не уместишь.

После того как весь отряд был собран, мы еще двое суток добирались своим ходом до места, намеченного под лагерь. Добрались без хлопот – бойцы собрались опытные, да и проводник вел вполне приличными тропами и знал броды в мелких речушках, и даже галечник на перекатах и несколько встреченных в пути буреломов не помешали нам добраться до места быстро и без потерь.

Сейчас, стоя перед своей командой, я придирчиво оглядывал снаряжение бойцов. Обмундирование не новое, но крепкое. Обувь тоже. На головах широкие шляпы с сеткой от комаров. Все обеспечены трехлинейками и холодным оружием. У некоторых на поясах висели кобуры с личным оружием. Мне предлагали взять с собой пулемет Гочкиса, но я не решился. Толку от него в такой местности мало, а вот таскать двухпудовую дуру да еще с кучей патронов по тайге – приятного мало. Зато патронов к винтовкам и продовольствия я набрал немало, да еще палатки. Наши лошадки были нагружены изрядно, так, что нам пришлось временно превратиться в пехотинцев, да и не очень-то по тайге и сопкам наездишься верхом…

Я не стал произносить пламенную речь насчет доверия, оказанного нам, важности нашей операции и нести прочую лабуду. Кому положено, наверняка уже проводил беседы с бойцами. Во время смотра я только выбрал командиров отделений и под их руководством бойцы скоро и умело стали возводить наш временный лагерь. Главной задачей теперь стало провести учения по слаживанию действий, чтобы во время боевого столкновения каждый боец знал свое место в строю.

В этот же вечер наш проводник ушел. По нашим сведениям, банда в данный момент находилась на территории Китая. Семен обещался выследить хунхузов и предупредить, когда они перейдут нашу границу. Мне пока было непонятно, как можно выследить небольшую группу людей в необъятной тайге, следовало только уповать на слово рекомендованного Аристовым человека…

Жизнь и подвиги Семена Раскорякина.

– Вообще-то меня зовут Суре Гаер – топор по имени. А фамилия у моих соплеменников одна на всех. Когда я родился, папаша, взглянув на мое лицо и сравнив с только что приобретенной железякой, назвал меня Суре. Радует… папаша отдал за один топор две шкурки соболей и, видимо, я для него значил не меньше. Впрочем, повесть моего появления на свет мне рассказывала мать – отец давно уже сдох от ханшина, возможно, она и приукрашивала что-то в своем повествовании. Отец помер, когда мне и пяти весен не исполнилось. После его смерти мы с матерью стали жить в фанзе моего дяди. Великий был шаман! Его даже китайцы боялись, а русский начальник Аристов очень уважал. Мать рассказывала, что брат отца как-то раз проводил обряд нимган[15], когда к нам в жилище заявились китайские кредиторы. Дядя только что загнал в фаню[16] душу отца, и вся семья собиралась трапезничать на поминках, когда в жилище пожаловал скупщик пушнины, а с ним трое помощников и без особых разговоров попытались забрать мою мать в счет оплаты долга. Дядя их предупредил, что далеко они не уйдут, но они не послушались. Дураки! Бачелаза – река коварная, особенно в период паводков. Китайцев взял к себе дух реки, наверное, дядя его попросил. А мать выбралась, правда, болела потом маленько.

С тех пор к нам китайцы и не наведывались. Наоборот, дяде самому приходилось сдавать шкуры в китайской фактории на реке Бикине, а это путь неблизкий. Зато в наших угодьях чужих промысловиков поубавилось.

На одиннадцатую весну моей жизни дядька взял меня с собой в факторию. К этому времени русские уже построили железную дорогу, и я впервые увидел паровоз. Сильное впечатление! Амба[17] так не ревет, когда отгоняет человека от своей добычи! С тех пор я уяснил, что железные гайки от рельса не стоит пытаться отворачивать, когда вдали появляется это дымящее чудище. Дядька отсоветовал.

Сначала все мне во внешнем мире казалось странным. Русские вообще на настоящих людей не были похожи и законы у них мне показались довольно необычными. Хотя Аристов мне понравился. Сразу было видно, что это не злой человек и неплохо разбирается в наших обычаях. Да и по тайге двигается, как настоящий человек. Хотя, конечно, сразу видно, что он духов не видит. Вообще что китайцы, что русские с лесом и стихиями плохо дружат. По их мнению: вода, воздух огонь и предметы не имеют души, а с животными невозможно разговаривать. Что поделаешь? Эти люди давно живут в больших селениях, где нет места духам природы…

Мне шла пятнадцатая весна, когда я впервые ходил с Аристовым по нашей тайге. Тогда и получил от него в подарок свое первое ружье. За дело, конечно.

В тот день мне с утра было не по себе. Дул осенний северный ветер. По небу медленно ползли тяжелые тучи. В ущелье, где к вечеру расположился наш лагерь, духи воздуха устроили свистопляску. Речушка, протекавшая по дну ущелья, сердито ворчала, жалуясь на беспредел проказничавших духов. Я пытался возжечь костер и пожаловаться Санги Мапа[18] на его расшалившихся детишек. Но мне не удалось добраться до него. Тогда я сказал Аристову, что нам нужно срочно убираться отсюда. Он не прекословил, и наш лагерь не более чем за час переместился почти на вершину соседней сопки. Последние грузы мы переносили под ливнем. А еще через два часа мелкая речушка превратилась в грозный поток, сметающий все на своем пути. Всю ночь мы сидели в мокрых палатках, не пытаясь даже развести огонь. Ливень не прекращался трое суток, и мы потом с трудом выбрались из ловушки, устроенной нам духом этой реки. А винтовку начальник подарил мне через два дня. Непогода разогнала зверье, и старый амба, хозяйничавший в этой округе, с голодухи решился поохотиться на нас. Он долго шлялся вокруг нашей колонны, двигавшейся по тропе, и даже устроил засаду в буреломе, пересекавшем лесную дорожку, но собаки его вовремя учуяли, и солдаты выстрелами отогнали зверя. Кстати, о собаках – на них-то в основном и охотился старый разбойник. Для амбы собачка вкуснее молодого поросенка.

Из-за угрозы нападения мы рано встали лагерем, чтобы до темноты набрать побольше топлива. Первым на стражу встал я. Аристов доверил мне «мосинку», с которой я быстро разобрался, а стрелять из ружья я умел, у дяди свое имелось, и он временами давал мне потратить несколько патронов во время совместной охоты. Так вот: сижу я, отвернувшись от костра, и вроде как дремлю, а сам вижу тень, изредка подкрадывающуюся к нашей стоянке. Тигр опытный – дожидается, когда люди заснут окончательно. Собаки поскуливают, ближе к центру сидят. Готовы сами в костре изжариться лишь бы старому амбе в зубы не попасть. Но вот старик решился: беззвучной тенью выступив в свете костра, он взвился в воздух, тут я его и достал. С одной пули в голову. Амба перекувыркнулся, мяукнул жалобно и напоследок все же придавил одну из собачек, дотянувшись случайно уже мертвой лапой.

С этого дня трехлинейка так и осталась у меня, а по окончании похода Аристов подарил больше сотни патронов. С винтовкой я до весны добыл три амбы и лесную кошку[19]. Дядя предупреждал меня, что не стоит таким образом наживать богатство, но я его не слушал. Продав китайцам лапы, кости и усы зверей, я мог купить себе целых два ружья с боеприпасами, а после продажи шкур русским я почувствовал себя богачом и решил жениться. Все же шестнадцатая весна мне шла, пора было отделяться от дяди. Мудрый был старик – не зря мне говорил, что на убийцу тигров могут рассердиться боги. В тот год, когда я привел в жилище жену, большая война между русскими уже до нас докатилась…

Жена мне крепкая, большая досталась – на голову меня выше. Отец у нее из староверов был, а мать – наша. Я за нее большой выкуп дал. Матери шаль и юбку русскую подарил, мешок чумизы[20] отдал, две лопаты и хороший топор в придачу и не жалко было – уж больно Марья красивая и на любовь охоча. С этой любви и начались мои беды. Из дому две недели только по нужде выходили. Все припасы подъели и на зиму глядя пришлось мне побегать, заготавливая корм для семьи и собак. Потом пушной зверь выкунился, и я ушел на дальние охотничьи угодья, плашки на зверя ставить, а когда вернулся, то застал в своем доме троих вояк, то ли белых или красных непонятно. Может, вообще дезертирами были, но у меня дома они не скучали и жена с ними, а когда я начал возмущаться, то меня вежливо послали на хрен и наградили пинком для ясности. Время смутное, и я мудро поступил, предварительно спрятав винтарь во дворе. Если бы пришельцев было более пяти человек, я ни за что с ними не справился, да еще винтовку могли отнять. А тут, разведав обстановку и дождавшись, пока гости уснут, я вошел в дом и, передернув затвор винтовки, скомандовал им убираться. По-русски к этому времени я болтал неплохо, и гости бы убрались, но все дело испортила моя супруга. К моему удивлению, пока я держал под прицелом ее дружков, она кинулась на меня со скребком для зачистки шкур и даже полоснула меня по лицу. Дура пьяная. Мужики повели себя не лучше – кровь на моем лице послужила поводом для нападения. Так хищники поступают, желая добить свою жертву. Но я-то был вооружен! И первая пуля разнесла череп бородатого русского. Я еще успел выпалить в грудь долговязому парню, а вот третий мужик успел отвести ствол в сторону и впечатал волосатый кулак мне в грудь. Попади он выше – легко бы со мной расправился, но пока он пытался поднять отлетевшую винтовку, я полоснул противника ножом по шее. Кровь ударила тугой струей, и мужичку стало не до схватки. Он пытался пережать место разреза, но где уж там, я ему кровяную жилу перерезал. Через пару ударов сердца мужик тяжело грохнулся на земляной пол. А Марью я выгнал. По холодку. Зимой оно ей легче добраться до родного становища…

Дом без женщины и детей – неуютное жилище. Мне, лесному бродяге, он и не особо нужен. Дождавшись ранней весны, я решил податься в люди. То есть вышел к железной дороге, а там меня подхватила волна Гражданской войны. Сначала в Бикине попал под мобилизацию. Даже и не понял, как получилось. Сидел себе спокойно в трактире, обмывали со знакомым скупщиком пушнины Ванькой Медведевым удачную сделку. Вдруг двери нараспашку – влетают десяток военных и с ними большой начальник. Давай документы требовать. А какие документы у гольда? Я такого важного слова в то время и не знал. Бросили меня в клетушку, где еще десяток таких же страдальцев обитало. А утром предложили: или записывайся в армию, или повесят меня. На верхнее небо как-то еще не очень хотелось. Стал я солдатом. Временно. В Хабаровске, куда пригнали наш эшелон, направляющийся на Западный фронт, я удрал. Фельдфебель, надзирающий за жильцами нашей теплушки, напился, а дневальный был из местных и сам решил податься в бега. Так я впервые оказался в большом городе, и гнить бы мне на какой-нибудь свалке прирезанным местными бандитами, но, видно, на верхнем небе меня еще не ждали. Случайно на улице я встретил Аристова. Он и приютил меня временно, а потом с артелью рыбаков я смог убраться в тайгу…

Аристов посоветовал вообще пару лет не высовываться, а сидеть дома и не чирикать. Но рябчиком отсидеться не удалось…

Вышли мы к устью реки Самарга, где, по словам артельщиков, их дожидались две лодки и шхуна. Было самое время хода лосося. Еще в горах нас застала непогода, а когда спустились к устью реки, стали видны последствия налетевшего тайфуна. В заливе ходили большие волны и ни одной шхуны поблизости. Рыбачьи лодки были вытащены далеко на берег, кроме нашей смешанной команды, состоящей из трех удэгейцев, пяти русских и одного гольда, на берегу расположились человек тридцать китайцев и корейцев, которые недобро поглядывали на вновь прибывших. Удэгейцы, ждавшие нас здесь с лодками, сказали, что договориться с ними не удалось, каждая команда хочет единолично перекрыть сетями реку. Я еще тогда подумал, что не миновать драки, только вот не угадал с кем. На следующий день, когда море успокоилось, в залив прибыла команда японцев. Да не одни, а с военным катером, который без промедления начал расстреливать из пулемета лагерь рыбаков. При первых же выстрелах подхватив свою котомку и винтовку, я спрятался в прибрежных зарослях. Сидел и дрожал, и немудрено – впервые попал под пулеметный огонь, но чудом выжил. Не всем так повезло. Более половины людей осталось на берегу, а высадившиеся на берег японцы добили раненых. «Вот тебе и получил за рыбу деньги!» – помню, посетовал я. Дело в том, что артельщики обещали с уловом дойти на шхуне до Владивостока и там честно расплатиться со мной вырученными деньгами. Теперь пришлось идти в родное становище с пустыми руками, а зима уже была не за горами. Хорошо еще ружье и кое-какой припас с собой в котомке успел захватить.

Зимовал в стойбище у дядьки. В самое суровое время, когда птицы на лету замерзали, прибились к нам десяток красных партизан. Их отряд разгромили, и оставшимся в живых в отличие от нас повезло – наткнулись на наше стойбище. Нет, места хватало всем, да и дрова под боком. Только с едой плоховато было. Партизаны попались не очень приспособленные к таежной жизни – только один из них был охотником. Так что пришлось нам трудиться с дядькой, промышляя по заснеженной тайге. Зимняя охота в том году была на редкость неудачной. Слишком много снегу выпало в наших краях. Косули откочевали в Маньчжурию. Кабанов мы в округе почти всех еще с осени выбили. Так что иногда были рады двум-трем зайцам, пойманным в петли. Но голод не главная беда, случившаяся той зимой…

Партизаны занесли в становище черную оспу. Зимовали в тесноте, так, что к весне только шесть партизан, да мы вдвоем с шаманом выжили. Все дети и женщины умерли. Умерла и моя мать. Дядька очень переживал, что беду не смог отвести. Сказал, что духи его оставили. После чего и сам решил уйти дорогой смерти. Но прежде, перед кончиной, намерился дядька посвятить в шаманы – к этому дар у меня наследственный имеется…

Целая луна прошла с момента наступления Нового года[21]. Тайга тяжко просыпалась после жестокой зимы. Мы сидели с дядькой на вершине освободившейся от снега сопки, наблюдая за робким пробуждением жизни. Внизу, под нами первые подснежники разбавляли желтизной суровую зелень хвойной поросли. Птицы, радуясь весне, перекликались в кедровнике. Худой медведь, недавно вылезший из берлоги, напряженно нюхал весенний воздух. Жизнь кипела, а вот нам с дядькой было нехорошо. Видимо, злой дух напоследок решил свалить нас – самых сильных его противников. Я чувствовал большую слабость, и трясло меня здорово. Глаза дядьки были тусклы, все лицо покрыто красной сыпью, но он ценой своих последних сил все же решился изгнать из меня злого духа. Шаман поднялся и ударил в бубен. Дрожащий звук пронесся над тайгой, призывая домашних духов на борьбу с чужестранным злом. Я лежал на теплой подстилке, вслушиваясь в рокот вибрирующей кожи. Постепенно я перестал ощущать присутствие живых существ вокруг меня. Не стало тайги, птицы перестали петь, лишь ветер и звуки камлания доходили до моего сознания, а с соседних сопок стекались тени духов, пришедшие на вызов. Они готовы были сразиться со злым духом, так, как любили наши тела и запах нашей крови. Я видел, как злой демон вылетел из наших тел и бросился в битву, но наши помощники набросились на него, как яростные собаки на большого медведя, и стали рвать его в клочья. Но демон был хитрый: когда от его серой тени осталась только одна треть, он истончился и, превратившись в черное копье, пронзил моего дядю, а затем, жутко захохотав, стремглав унесся в черное небо. Когда я очнулся, дядя был уже мертв, а я стал шаманом, на зов которого слетались все духи нашей округи…

Времена были лихие. Моих соплеменников в округе почти и не осталось, кто умер от оспы, кого убили хунхузы, кто попался под горячую руку солдатне, а некоторые ушли в Китай, думая, что там войны нет. Так что некого лечить мне стало, и я подался в бродяги. Много чего за эти годы видел и с бандой хунхузов, которую меня попросил выследить Аристов, знаком не понаслышке. Не люди они, а злые демоны. А со злыми демонами лучше бороться в родных местах, где родные духи помогают. Ранее я с ними сталкивался при переправе через Уссури. Шел со своими земляками в Маньчжурию. Вот там нас и подловили хунхузы. Надо было только добраться до обжитых мест, а там власти хунхузам спуску не давали, но не повезло…

Я шел через перекат в хвосте нашего переселенческого отряда, когда из прибрежных зарослей сразу за бродом на людей накинулись демоны…

Думаю, только я один и спасся. Остальных повязали, а тем, кто сопротивлялся, сразу головы рубили. Одного удэгейца, изловчившегося подстрелить хунхуза, прямо на берегу живьем в землю закопали. Я с противоположного берега из кустов наблюдал за расправой, но ничем помочь бедняге не мог. С пленниками поступили известно как – продали в пограничных селениях. Мужиков в рабы определили, а женщин богатые китайцы с удовольствием берут в наложницы. Долго бесчинствовала банда в Приморье, наводя ужас на поселенцев, при налетах на селения не разбирались – грабили всех подряд: китайцев, русских, гольдов, удэгейцев… Облагали налогами, а при любой попытке к сопротивлению действовали на один манер – закапывали живьем человека, а зимой раздевали догола, связывали и обливали непокорного водой до тех пор, пока он не превращался в сосульку. Именем главаря банды Лу Ю Вея матери в приграничных селениях пугали непослушных детей…

Но вот вроде установилась наконец твердая власть и дошел и до бандитов черед ответить за разбой и убийства. Сейчас, летом, Уссури сильно обмелела, но удобных мест для переправы у границы все же немного. Обычно хунхузы распределяют грузы на лодках, а лошадей держат уже на нашей стороне в китайской приграничной деревеньке. Туда я и отправился на разведку…

– Смелый воин! – сказал я, стоя над тупо лупающим глазами самым молодым членом нашей команды, и тут же, обращаясь к остальным участникам действа, произнес: – Я бы его взял в разведку… если мне пушечное мясо потребовалось. Для непонятливых еще раз повторяю: К завалам подходить с осторожностью. А лучше вообще обходить стороной. На тропе нет удобней места для засады, чем бурелом.

Это я экзаменую свою команду. В основном-то ребята опытные, а этот дурашка сунулся поперед батьки в пекло, ну и получил тупой стрелой в лоб. Вопросом: «А если б в глаз?» я не заморачивался. В этом случае парню просто бы не повезло. Ну а раз под выстрел из настороженного самострела попал и выжил – значит, удачливый человек, а к чужой удаче я всегда относился серьезно.

Восьмой день наша команда проводит учения. Сначала отстрелялись по мишеням. Попрактиковались в рукопашном и штыковом бое. У бывалых охотников поучились устраивать засады, а в завершение сегодня я устроил многокилометровый кросс по пересеченной местности с полной боевой выкладкой. У каждого бойца помимо винтовки, гранат и патронов за плечами висел увесистый вещмешок, и весь день в хорошем темпе мы шли звериными тропами, пересекали ручьи и мелкие речушки, штурмовали сопки…

Так что к ночи, когда мы возвратились в лагерь, кое-кто из бойцов чуть не на карачках полз. В лагере дневалил Митька. К нашему приходу он сварил большой котел пшенного кулеша и теперь сидел у костра. А рядом с ним, блаженно жмурясь, попивал чай Сема Раскорякин.

Только наевшись и попив чайку, я приступил к расспросам.

– Ну как сходил? Хунхузов видел?

Сема, повернувшись ко мне потным лицом, коротко ответил:

– Да видел, они уже на нашей стороне.

– Ну, так рассказывай, где они сейчас. Какова численность отряда…

– А аккурат в десяти верстах отсюда лагерем встали. Еще вчера вечером. В банде человек пятьдесят китайцев и трое русских военных. Я пошнырял вокруг лагеря, разговоры послушал. Ждали они кого-то. Похоже, завтра отряд разделится, часть хунхузов в верховья Бикина подадутся, а военные к поселку Бикинскому собрались идти; все про мост через реку говорили…

Ого! Похоже, белогвардейцы решили взорвать железнодорожный мост, а ждут они… Наверняка специалиста, чтобы заложить взрывчатку в наиболее уязвимых точках опоры. Тут Митька прервал мои размышления.

– Да где ты раньше был, чучело гороховое! – накинулся он на Сему. – Более суток у нас под носом банда стояла, а ты даже не почесался!

– Спокойно, Митяй, – урезонил я своего приятеля. – Ночью по тайге только зверь ходит, а утром нас уже в лагере не было. Ты, Сема, дальше рассказывай: дождались они человека?

– Да, сегодня ближе к вечеру пришли еще двое русских, в лагере с хунхузами остались, – ответил Сема, с опаской поглядывая на сердитого и большого Митю.

Да, проблема. Отряд по любому делить придется. Хунхузов вместе с белогвардейцами, чуть ли не вдвое больше, чем нас. Затемно надо выходить навстречу бандитам.

– Вот что, Семен, поговори сейчас с Трофимом, вон он у дальнего костра рядом с коновязью сидит. Охотник он бывалый. Возьмите еще двух человек по его выбору и, как развиднеется, топайте в разведку. Мы по следам за вами пойдем. Да, еще договоримся об условных сигналах. Ты рябчиком свистеть умеешь?

– Могу, надо только пищик сделать…

Раннее утро, туман стелется над рекой. Еще затемно лагерь пришел в движение. Бойцы подгоняли амуницию, в заплечные котомки укладывали боеприпасы и небольшой запас продуктов. Решили идти налегке, с лошадьми мороки много по дебрям шариться. Пока готовились, наши разведчики успели уйти далеко вперед. Шли мы вдоль берега реки, а затем свернули на зверовую тропу. Могли бы прохлестнуть мимо, но я вовремя заметил затесы, оставленные разведчиками. А через полчаса услышал, как трижды свистнул рябчик. Значит, впереди опасность. Остановились, рассредоточились вдоль тропы, и в это время появился Семен.

– Хунхузы разделились, – сообщил он, тяжело дыша. – Большинство переправились через Бикин, на другую сторону. А дюжина бандитов сейчас чешет к железной дороге…

В первый момент я даже растерялся от такой хреновой диспозиции. Переправляться сейчас не на чем. Пока плоты построишь – полдня уйдет.

– Брод поблизости есть? – спросил я внезапно охрипшим голосом.

– Нет, – виновато развел руками проводник. Да, не доглядел он вчера, видимо, у хунхузов здесь заранее были лодки припасены.

– А лошадей они куда дели?

– Дык, лошадей разделили. Четыре с грузом пошли в сторону «железки», остальные вплавь переправились через Бикин.

«Так. Нас вместе со мной тридцать один человек. Одного бойца пришлось оставить охранять лошадей. Хунхузы – бойцы плохие, но местность знают хорошо. К „железке“ пошли двенадцать человек, наверняка опытные воины, и их мы в первую очередь должны остановить, иначе надолго прервется движение по стратегически важному направлению между Владивостоком и Хабаровском. Значит…»

В этот момент мои размышления были прерваны.

– Давай всем гамузом[22] рванем к железке! – решительно предложил Митька. – А потом и со всей остальной бандой разберемся. Наверняка они долго по нашей территории бродить будут, – добавил он и вопросительно уставился на Семена.

Нанаец утвердительно кивнул, но предложил по-своему:

– Вы ступайте, а я за хунхузами и один прослежу, буду вам метки ставить, чтобы на обратном пути не заплутали. Только от поселка идите, по той стороне вдоль реки, мои метки обязательно увидите, Трофим – охотник местный, разберется. Хунхузы пойдут по моим угодьям, а в родных местах я каждую тропку знаю, так что не переживай, начальник, я их задержу.

– Хорошо, только одного тебя я не отпущу, бери с собой Дмитрия. Он товарищ ловкий, не будет тебе обузой, – решил я. Семен слегка поморщился, но согласился.

Трофим Маликов, ражий детина с густой бородой, был местным уроженцем и теперь, когда выяснился маршрут и количество бойцов противника, вел нас короткой дорогой, желая опередить бандитов, но все же нам пришлось остановиться на ночевку. Так и сидели всю ночь, не разжигая костров, кутались в одежду от всепроникающей мошкары. Еду тоже пришлось потреблять всухомятку, да и немного мы ее с собой захватили. Охотиться нельзя – выстрелы могли услышать наши враги.

Лежу я голодный, да и замерз – даже летом в предгорьях Сихотэ-Алиня ночами весьма прохладно, а палаток у нас не было. Ну, вот лежу, дрожу и недоумеваю: «Какого хрена я так радовался, вырвавшись с кабинетной работы? Хотели подвигов на свою задницу? Кушайте полными горстями, Константин Сергеевич. Спору нет – лет через десять, если вы останетесь на хорошем счету у начальства и вам не прострелят дурную голову в борьбе за народное дело, то имеется перспектива осесть главным гэпэушным начальником в каком-нибудь Мухосранске и жрать там водку по воскресеньям с районным партийным руководством. Не нравится мне такая перспектива. Защита Родины – это дело святое, только вот и про старость помнить надо. Насчет этого стоит еще дополнительно подумать…»

К полудню мы все же догнали диверсантов. Трофим, идущий впереди, вовремя развернул отряд, и мы короткой дорогой через гольцы успели обогнать противника и встретили их у выхода из узкого ущелья. Позиция была хоть куда. Бандитам пришлось идти по ручью, так как склоны ущелья были покрыты сплошными зарослями лещины и папоротника, которые очень даже хорошо укрыли моих бойцов. Сидим в линию, метра два друг от друга, я самый дальний по ходу движения. Вот сойка прокричала, значит, наши подопечные уже прошли мимо бойцов, сидящих с другого края. Первым шел русский, по выправке сразу видно – офицер. Его желательно взять живым…

После моего выстрела офицера развернуло, и я всадил очередную пулю во второе плечо. Теперь не уйдет! Следом за первым выстрелом загрохотала канонада. Почти тридцать бойцов стреляли, как в тире, с пятидесяти шагов, по неспешно движущимся мишеням. И все же кое-кто из бандитов уцелел! Ловко спрятавшись за валунами, двое или трое хунхузов начали отстреливаться. Случайная пуля попала в лошадь, на которой везли мешки с динамитом. Взрыв разметал речушку. Булыжники и галька брызнули во все стороны, и сопки содрогнулись. Но я ничего не услышал – оглушило меня крепко. Наверное, на некоторое время потерял сознание. В чувство привело мягкое прикосновение влаги к моему лицу.

– Командир, очнулся? Ну и ладненько, жить будем, не помрем, – успокоительно приговаривал Трофим, протирая мне лицо мокрой тряпкой.

– Наши все живы? – наконец спросил я, отстраняя от лица чужую руку.

– Не все – двоих покалечило, а одного вообще убило насмерть.

Мои старания пропали даром, от офицера и мокрого места не осталось. Выжил только один хунхуз, вовремя спрятавшийся за валуном, но и он находился без сознания…

Лошадей всех побило, пришлось ребятам раненых бойцов и хунхуза до станции на носилках нести. В поселке Бикин мы определили раненых товарищей у местного фельдшера, а так и не пришедшего в сознание хунхуза сдали временно под опеку местной милиции, некогда нам было дожидаться и допрашивать бандюгу. Наскоро перекусив и добыв еды в дорогу, мы тронулись в обратный путь.

За полтора суток хунхузы могли уйти очень далеко. Я не знал ни целей, ни маршрута их движения, оставалось только уповать на Семена и Митьку, что они будут оставлять качественные знаки на пути следования банды. К моему удивлению, на третьи сутки, ближе к вечеру, мы нагнали своих разведчиков. Метки они оставляли такие, что и слепой не заблудится…

Вечерело, сквозь жиденький туман проступали очертания деревьев, кустарника, справа и слева смутными силуэтами высились громады сопок. Справа журчала речка. Отряд шел по звериной тропе. Внезапно из кустов, словно злой тролль из табакерки[23], выскочил Сема, основательно напугав меня.

– Начальник, дальше не ходи, дальше зверовые фанзы, в них хунхузы прячутся.

«Интересно, от кого они прячутся?» – подумалось мне.

– А где Дмитрий?

– Митька, однако, в кустах спит.

Делать нечего, остановились, тем более рядом нашлось хорошее место для бивака. Площадка была довольно ровной, шагов тридцать в диаметре. Посреди ее горел небольшой костер. У костра на лапнике, поджав под себя ноги, спал Митя, вздрагивая во сне и потихоньку скуля.

– А чего костер горит? Хунхузы могли вас обнаружить, – с укором выговорил я Семену.

– Хунхузы сейчас нос из домов не высунут, – уверенно объявил проводник. – Но если хочешь, начальник, я за ними понаблюдаю.

Бойцы с моего разрешения в сторонке запалили еще один костер. Митька спал как убитый. Его не разбудили шорохи, тихие разговоры бойцов и дополнительное освещение от второго костра. Я потянул приятеля за ногу.

– Агды, Агды! – вскрикнул Митька, залягал ногами, взмахнул руками, как бы отбиваясь от чего-то страшного, наконец, открыл глаза и, увидев меня, облегченно вздохнул: – Уф, это ты. – Он заозирался по сторонам и тревожно спросил: – А где этот… шаман?

– Какой шаман?

– Ну, наш проводник.

Узнав, что Сема отправился сторожить хунхузов, он облегченно вздохнул и таинственным шепотом начал рассказывать о своих приключениях:

– Через реку мы переправились вплавь. Маленький плотик соорудили, на него амуницию, припасы и оружие погрузили и переправились. Догнали хунхузов довольно быстро. Шли от них, придерживаясь дистанции пары километров. Местность в начале пути, сам видел какая – поляны, перелески, овраги, кусты, отдельные деревья. Потом кедрач пошел, сопки, кустарник гуще расти стал, и мы подобрались вплотную к бандитам, а на вторые сутки преследования перегнали их, засев вот в этом ущелье. Проводник говорит, что это охотничьи угодья его рода, здесь недалеко нанайское становище когда-то стояло – родина одним словом. Утром просыпаюсь, слышу, бубен бьет. Вокруг костра наш проводник скачет и завывает во весь голос, ничуть не опасаясь, что нас услышать могут. Шаман кидает в костер оструганные палочки, лоскутки, остатки вчерашней трапезы. Бубен гремит все громче, а мне уже кажется, что наш нанаец начинает прибавлять в росте! Да и не мало, через короткое время он ростом с кедр стал! И бубен у него с мельничный жернов. Потом смотрю – тучи набежали, грохнуло так, что мама не балуй. Страшно мне стало, зажал уши, закрыл глаза. Потом чую, меня треплет за плечо. Открываю глаза, смотрю, шаман прекратил играть в бубен и нормального роста стал. Пойдем, говорит, посмотрим, что с хунхузами сейчас деется. А погодка стоит ужас: ветер завывает, тучи низко над сопками висят, и из них молнии так и полощат. Смотрим – бандиты уже вошли в ущелье, и тут с сопок камнепад! Да речушка взбухла и потоком на зверовую тропу! А шаман скачет, опять бубен достал и орет во всю глотку… Страх божий! Наверное, не менее половины отряда рекой унесло, камнями и молниями побило! Знаешь, как только хунхузы в фанзах укрылись, так сразу и молнии перестали сверкать, и пошел обыкновенный дождь, и река не сразу, но все же успокоилась. Я от таких переживаний целую фляжку спирта оголоушил и уснул, и снилась мне какая-то чертовщина. Человек с медвежьей головой и огненными глазами, мохнатые черти и прочий ужас. Наверное, это был Агды[24] со своими помощниками, которых все время призывал наш нанаец, во время камлания…

Покончив рассказывать, Митька подбросил дров в костер и остановившимся взглядом взирал на пламя. Несколько мгновений я пристально рассматривал опухшее лицо моего приятеля.

– Митька, а ты, часом, спирт мухоморами не закусывал? – осторожно спросил я.

– Брось, командир, Дмитрий правду рассказывает, – встрял в разговор Трофим. Он уже давно по какой-то надобности подошел к нашему костру и, забыв о первоначальных намерениях, слушал рассказ Митьки. – Семен – шаман известный, а его дядю так весь окрестный народ побаивался – колдун был знатный, мог и порчу наслать и с лесными духами был накоротке, так что ему звероловы, охотящиеся в этих местах, дань носили, – пояснил Трофим и добавил: – Да ты можешь у Семена и сам спросить.

Сема, видимо, посчитав, что его дежурство окончилось, в этот момент как раз укладывался спать на лапнике под одиноко стоящим старым кедром.

Подойдя к лежащему спиной к костру Семену, я, присев на корточки, спросил:

– Сема, хунхузы ночью к нам не пожалуют в гости?

– Нет, – твердо ответил проводник. – Пуганая ворона куста боится, а хунхузы – духов ночи. До утра дрожать будут, однако под утро уснут, в это время мы их и возьмем, – пояснил он диспозицию.

Я помолчал некоторое время; неудобно спрашивать, но любопытство пересилило.

– Сема, а как это ты с хунхузами управился?

Облик моего собеседника на миг стал даже чуточку жутким. Под порывом невесть откуда взявшегося ветра тени, метнувшиеся от пламени костра, исказили черты лица шамана.

– Мне духи помогали, – спокойно заявил он. – В ущелье давно уже живет лесной черт. Завидев, что хунхузы рядом, я его дразнить стал. Кричал обидные слова. Черт меня слышал, но не видел, разозлился очень, а тут в ущелье вошли хунхузы. Злой дух подумал, что это они на него ругались, и давай швыряться камнями. Многих хунхузов убил-покалечил, а потом они спрятались от него за утесом. Ну, никак он их больше не мог достать. Тогда я позвал Агды. Старик нагнал тучи, прилетел, громыхая железными крыльями. Увидел, что черт безобразит, рассердился и давай гонять его по ущелью. Молнии кидал. Молнии летели во все стороны и еще многих хунхузов побили, а затем я позвал духа реки, и он смел потоком еще многих разбойников. Оставшиеся в живых добрались до фанз и теперь сидят, дрожат и думают, за что на них рассердились духи, – закончил шаман со смехом.

– Да, ты впрямь великий комбинатор! – заметил я.

– Кто такой «крематор»?

– Большой начальник, – кратко пояснил я.

Раннее утро, моросит мелкий дождь, облака грязной ватой висят над сопками. Мой отряд готов к последнему броску. Перед фанзами никого нет, даже часовые, если они и были выставлены, убрались в жилища. Мы с Семеном лежим метрах в пятидесяти от крайнего жилища и внимательно разглядываем подступы. Я бы уже давно начал атаку, но Сема не торопится.

– Подожди, начальник, в фанзе один проснулся, сейчас по нужде выйдет, возьмем его.

– Ладно, выйдет, так возьмем. – Почему-то я теперь испытывал полное доверие к чутью шамана.

После вчерашнего разговора меня интересовало, почему хунхузы посчитали, что в фанзах они будут в безопасности. Об этом и спросил Семена.

– Китайцы знают, что в этих жилищах ранее обитал мой род. Жилища намоленные. Ни Агды, ни лесные духи не хотят уничтожать дома, в которых жил шаман и его семья. А черт в них вообще проникнуть не может, – пояснил проводник.

В этот момент перекосившаяся дверь фанзы противно заскрипела, и в образовавшуюся щель сторожко выскользнул китаец. Огляделся по сторонам и, успокоившись, орлом устроился возле ближайших кустиков. В орешнике затрещала сойка – хунхуз даже ухом не повел, а зря, это Трофим подал знак, что сам снимет засранца. Через пару мгновений кусты за китайцем бесшумно разошлись, и удар прикладом снес бедолагу с насеста. Ну вот, теперь и нам пора действовать. Дважды протрещала сойка, и к фанзам бесшумными тенями скользнули бойцы. Сам я пока и не дернулся, да и Семена придержал. Бойцы, стараясь не шуметь, проникли в помещения, и около минуты изнутри не доносилось ни звука. Действовали, как их и учили. Резали без шума. А затем раздался выстрел, и из фанз донесся ошеломляющий рев более чем двух десятков глоток. Тоже правильная работа – раз обнаружены, значит, следует ошеломить противника, чтоб хоть на пару мгновений прониклись ужасом. Думаю, хунхузы еще после вчерашних приключений не отошли, а тут им, как снег на голову, новые. Раздалось еще несколько выстрелов, и через минуту из жилищ стали выскакивать бойцы, подталкивая перед собой пленников. Вот теперь можно и мне поработать! Выхожу на первый план и, важно прохаживаясь перед пленниками, строя дурацко-тупую рожу, искоса приглядываюсь к ним. Пятеро пленных, совсем неплохо, учитывая то, что еще вчера Сема нашаманил смерть чуть ли не половине отряда. Все пятеро одеты примерно одинаково: в короткие куртки из синей дабы[25], холщовые штаны и сапоги из мягкой кожи. Все одинаково опустили взоры долу. Вроде и по поведению не отличишь друг от друга. Только сытую харю, всегда питающуюся качественными продуктами, никуда не скроешь. Двое из пятерки пленников выглядели не то что упитанными, но имели во внешности этакий лоск. Трое были явно бывшими крестьянами – худые как щепки, с загрубелыми руками, а вот эти двое…

Старший, хоть и прятал глаза, но чувствовалась в нем уверенность руководителя. Второй – гораздо моложе, лет семнадцати на вид, неискусно скрывал свою надменность под личиной покорности судьбе. Ну, с крестьянами все понятно, через пару минут отведя в сторону старшего хунхуза, мы на глазах молодого их расстреляли. А для впечатления поставили пацана в один ряд с расстреливаемыми. Хорошая шоковая терапия перед допросом. Плохо то, что я по-китайски не говорю. Через переводчика трудно навязывать свою волю через голосовые интонации.

По моей команде молодого пленника отвели в фанзу и содрали с него одежду. Тоже своего рода психологическое давление, без одежды человек чувствует свою незащищенность. В фанзу зашли втроем. Митька, я и Трофим. Казак за переводчика. А Митька… Ну, он любого напугает до икоты при желании. Бойцы постарались, распяв юнца на полу – руки-ноги распахнуты, прочно привязаны к четырем угловым столбам, подпирающим крышу.

– Ну что, ходя, будем говорить или помучиться сначала желаем? – сказал я, показательно засучивая рукава гимнастерки. Китаец молча лупал внезапно округлившимися глазами.

– Да, что с ним церемониться? Сейчас шулята спрессуем, вмиг заговорит, хоть по-американски, – включился в игру необразованный Митька, показательно придавливая сапогом причинное место у парня.

– Моя мало-мало понимать по-русски! – торопливо заговорил хунхуз.

А, ну это даже лучше. Я выпроводил из фанзы Трофима. Просто так, вроде и без причины, но по моим понятиям, чем меньше боец знает, тем крепче спит командир. Пускай свой маневр знают, а остальное за них начальник придумает.

Информацией парень владел. Племянник самого Лу Ю Вея, он рассказал, о планах своего дяди. Хунхузы проводили рейд, обходя жилища своих данников. Звероловов, старателей, собирателей женьшеня, а в конце пути Лу Ю Вей вдвоем с племянником собирался посетить лесную плантацию женьшеня, принадлежавшую лично ему. О ее местонахождении знали только они вдвоем. За плантацией ухаживал дальний родственник главаря банды и, по словам пацана, она была очень богатая. Самый молодой корень на плантации имеет возраст не менее тридцати лет, а встречаются экземпляры, весящие около полуфунта, возраст которых перевалил за сотню лет. Сколько стоит один такой экземпляр, я знал не понаслышке. Мой отец как-то принес из тайги двадцатисантиметровый корень, так мы потом на полученные от продажи деньги новый дом отстроили.

– Дорогу туда найдешь? – И китаец утвердительно покивал головой. Мы с Митькой переглянулись – участь главаря банды была решена. Нам лишние свидетели не нужны.

– Сколько по времени идти до плантации? – спросил Митька у китайца.

– Два дня, если погода не испортится.

– Выведешь нас к плантации, оставим в живых, – пообещал я.

Оставив Митю присматривать за молодым хунхузом, я вышел из фанзы, построил бойцов и объявил:

– По только что полученным сведениям мы полностью разгромили банду Лу Ю Вея. Сам главарь находится перед вами. На его личном счету десятки убитых и замученных граждан нашей страны. Именем Союза Советских Социалистических Республик бандит, насильник, контрабандист Лу Ю Вей приговаривается к расстрелу.

Произнеся последнюю фразу, я быстро вытащил наган из кобуры и дважды выстрелил в привязанного к дереву главаря банды. Даже проверять не стал. С десяти метров одна пуля попала точнехонько посреди лба, вторая – в область сердца.

Бойцы убрали трупы и стали готовить поздний завтрак, а мы с Митькой все совещались.

– Придется тебе вести отряд к станции, – сказал я.

– Почему? На четыре дня можно и здесь остановиться. Отдохнут, поохотятся. Тем более кое-какие запасы еды есть, да и хунхузы во время вчерашнего светопреставления не все продукты потеряли, а мы втроем, с хунхузом, смотаемся до плантации.

Я внимательно посмотрел на напарника. Волнуется, наверное, боится, что я его кину.

– Митя, ты мне доверяешь? – проникновенно сказал я, взяв за руку товарища.

– Ну, доверяю, – смущенно ответил Митька.

– Так вот послушай. В отряде наверняка имеется стукач, и исчезновение обоих командиров, да еще на четыре дня, обязательно вызовет подозрения. Давай лучше сделаем так. Ты неторопливо ведешь отряд до нашего лагеря, забираете лошадей и опять же неторопливо ведешь отряд к станции. Можешь даже под различными предлогами задерживаться в пути. Позволь бойцам поохотиться, что ли. В азарте люди время мало замечают. Придете к станции, сразу не телеграфируй о выполнении задания. Дай бойцам денек-другой в баньке попариться, водочки попить, а там, глядишь, и я нарисуюсь. А насчет плантации не беспокойся. Я пойду не только с китайцем, но и Семена с собой возьму. Кроки местности снимем, и один экземпляр я тебе отдам.

Вскоре мне удалось уговорить приятеля действовать по моему плану. Отозванный в сторонку Семен безропотно согласился попутешествовать вместе, а китайцу вообще деваться было некуда, так что сразу после завтрака мы собрали котомки, проверили снаряжение и еще до полудня тронулись в путь.

До вечера наша маленькая группа пересекла водораздел, и спустилась к очередной безымянной речке, густо заросшей растительностью. Вот тут и начались наши мучения. Несмотря на то, что мы довольно быстро нашли зверовую тропу, ведущую в нужном нам направлении, каждый километр пути давался с боем. Деревья (особенно кедр) поражали своими размерами. Сирень, обычно растущая в виде кустарника, здесь более походила на деревья высотой метров в десять, а то и больше. Густой подлесок был представлен в виде дикого виноградника, орешника и лиан. Проход над тропой, пробитой дикими животными, более всего походил на низкий тоннель. Так что к вечеру, когда мы нашли подходящее место для ночевки, я уже не мог разогнуть спину. При моем росте весь путь пришлось проделывать в полусогнутом состоянии.

Вечером, вяло похлебав сооруженную Семой похлебку, я, завернувшись в одеяло, сразу улегся спать. Следить за китайцем я не собирался, понадеялся на Семена. Впрочем, даже если парень сбежит, далеко ему не уйти, а убить нас во сне вообще ему не светит. Наганы я припрятал за пазухой, да и вообще сплю довольно чутко. Сквозь сон я слышал, как мои спутники разговаривали по-китайски и Сема чему-то смеялся. Утром он мне объяснил, что китаец пытался признать его чуть ли не братом и предлагал зарезать бледнолицую сволочь. Семен посмеялся и на всякий случай на ночь связал хунхузу руки.

На следующий день я как-то меньше устал от перехода. Втянулся, что ли? Поэтому вечером сидел у костра и внимательно слушал рассуждения моих спутников о женьшене. Оказывается, что самыми ценными считаются растения с семью листьями. Возраст их достигает трехсот лет, и весят они чуть ли не фунт. Стоят такие корни баснословные деньги. За такое растение дают золота в пятнадцать раз больше, чем оно само весит. Четырех или пятилистные корни ценятся, конечно, дешевле. Очень меня заинтересовал способ обработки женьшеня. Оказывается, наиболее ценен «красный» корень. Красноватым корень становится, если его обработать водяным паром, а затем сушить на солнце, а ночью над нежаркими углями…

На следующее утро китаец опять побеспокоился, оставлю ли я его в живых.

– Командира, если убьешь меня, панцуй[26] тебе не дастся. В землю уйдет, и места потом не отыщешь, – убеждал он меня с робкой надеждой на лице.

– Будь спокоен, ходя, если обещал, значит, так оно и будет, – обнадежил я парня.

К обеду мы пришли на место. На не очень большой поляне стояла полуразвалившаяся фанза. Вокруг рос обычный кедрач. Лишь в двух-трех местах я заметил ярко-красные приплюснутые ягоды – именно они и принадлежали растениям женьшеня.

– А где старик, который присматривал за плантацией? – спросил я, когда не обнаружили никого в фанзе. Семен пожал плечами и осторожно, чтобы не задеть ценные растения, обойдя поляну, скрылся за деревьями. Вскоре вернулся, неся в руках две костяные палочки – именно такими пользуются собиратели женьшеня, когда выкапывают корни.

– Старик сдох, однако кости звери уже растащили, – только и пояснил Сема.

«Ну и хорошо, лишний грех на душу брать не придется», – подумал я. Сегодня еще в пути Семен подстрелил трех рябчиков, и мы пообедали свежезажаренной дичью. Затем со всей осторожностью осмотрели плантацию. Собственно, плантации как таковой и не было. Плантация в моем понимании – распаханная земля, где ровными рядами возвышаются ухоженные посадки. Ничего подобного здесь не наблюдалось – обычная поляна в лесу. Китаец только следил, чтобы уберечь женьшень от прямых лучей солнца, для чего были устроены навесы из кедрового корья. Да еще из ближнего ручья была проведена канавка, по которой струилась тонкая струйка воды.

Всего мы насчитали более семидесяти четырех– и пятилистных растений женьшеня. А в одном месте в земле росли четыре корня с шестью листьями и даже один семилистник. Три шестилистника я решил откопать. Выкапывали растения перед заходом солнца, это тоже одно из условий, которого строго придерживаются знающие сборщики женьшеня. Молодому китайцу Сема не доверил столь ответственной работы. Сам, с величайшей осторожностью, чтобы не дай бог повредить хоть один корешок, он медленно и даже читая при этом молитвы, выкопал костяными палочками корни, после чего бережно завернул их в холщовые тряпочки.

Вечер был теплый, в воздухе столбом стояла мошкара – значит, и завтра день будет хороший. Мы окурили фанзу, избавляясь от досадливых насекомых, и, привычно связав нашего пленника, улеглись спать. Наутро я проснулся поздно. Полночи размышлял, как я буду использовать свою долю добычи. В принципе на здоровье я не жаловался, потому решил поберечь корень до случая. Естественно, нанайца мы возьмем в долю, тем более присматривать за плантацией кому-то придется. Поэтому он лучшая кандидатура. В то, что он может вырыть все корни и смотаться, я не верил. Коренные жители леса крайне редко пакостят друг другу. Чревато последствиями, знаете ли. А вот что делать с китайцем, я до сих пор не определился. Выйдя из фанзы, я увидел Семена хлопотавшего над приготовлением завтрака.

– А где китаец?

– Я его отпустил, дал продуктов, нож, и он ушел еще на рассвете.

– Да ты понимаешь, что он сюда других хунхузов приведет?

– Никого он не приведет, я на него заклятье наложил, – спокойно глядя на меня, сказал Семен. – Я же видел – мучаешься. Вот ты и выполнил свое условие – оставил парю в живых. Он пойдет к границе через мои владения. Духи его не выпустят. Для меня он плохой человек. Видел я, как хунхузы из банды его дяди живьем людей в землю закапывали, так что нет греха в том, чтобы остановить хищную тварь.

После бойни, устроенной в ущелье этим нанайцем, я почему-то сразу поверил, что так оно и будет.

На четвертый день после ухода с плантации мы с Семеном добрались до «железки». Нанаец, проводив меня, удалился в тайгу, но обещал, что не далее чем через неделю принесет нам подготовленные к употреблению корни женьшеня.

Отряд моих бойцов только вчера прибыл в поселок Бикин. Так что по времени мы не слишком разминулись. Зайдя в поселок, я спросил у первого встреченного мной плюгавого мужичка в задрипанном пиджачишке, одетом на голое пузо:

– Скажите, уважаемый, где разместились вояки, прибывшие на днях из тайги?

Не понявший иронии хмырь, сразу проникшись ко мне добрыми чувствами, охотно объяснил с долей зависти в голосе:

– Да вон, в доме Селивана второй день гулеванят. Дом-то пустой, сам хозяин в Маньчжурию сбежавши. А командир отряда с председателем совета в бане сейчас моются…

С бойцами сейчас разговаривать было бесполезно, наведаюсь к ним утром, когда проспятся. А в баньку я завалился с удовольствием. Дед, охранявший баню (видимо, он был ее хозяином), сначала решил не пущать завшивевшего героя, вернувшегося из тайги. Но когда я показал свое удостоверение, старик встал по стойке смирно… с вилами на караул.

Мое появление в парной встретили дружные, совсем нетрезвые голоса. Председателя я уже знал, у него мы запасались продуктами, прежде чем идти в тайгу. Федор (так звали председателя) был когда-то военным моряком Тихоокеанского флота. Революционные матросы в восемнадцатом году покидали своих офицеров за борт и прямо на торпедном катере подались на остров Аскольд, что невдалеке от Владивостока. Золота решили намыть. Только штурмана из них были хреновые – катер морячки посадили на камни. Из тринадцати человек экипажа только трое выбрались на берег. Одним из них был Федор. «Меня татуировка спасла», – хвастал он, показывая распростертую на груди русалку, к которой с определенными намерениями приставал косматый Нептун.

Морячки хлебнули горя: подобрали их японцы, вовсю уже хозяйничавшие в Дальневосточном крае. Обращались с морячками хуже, чем с собаками, и когда все же сдали во Владивостоке местным властям, Федору удалось бежать. Потом он три года партизанил, и за пролетарское происхождение и частичную грамотность его теперь назначили председателем поселкового совета. Вечер вообще прошел весело. Митька, узнав, что плантацию нашли и он теперь в доле, предложил это дело отметить. А что я? Я совсем «за». Вот только одежды у меня сменной не было. К этому времени председатель уже ушел хлопотать насчет выпивки-закусона. Пришлось Митьке бежать, разыскивать в наших запасах сменную одежду для меня. Отвыкший от выпивки, я после первого же стакана самогона неприлично захмелел, и, хоть мне и пихали в рот сало вперемешку с огородной продукцией, вечер уже помнился неотчетливо. Сидели вроде в сельсовете, чисто мужской компанией. Поднимали тосты за нашу власть и вождей партии… Потом вдруг оказалось, что в помещении присутствуют женщины. После помню, как меня выворачивало у плетня, и женский голос участливо предлагал выпить колодезной водички.

Очнулся я опять в бане, и опять голым. Чресла мои припечатывала к полоку[27] ляжка рубенсовских размеров. Занемевшее тело и жидкость в мочевом пузыре требовали движения. Так что я, даже не особо рассматривая ночную подругу, решительно высвободился из-под нее и скоренько побежал отливать. Стояло раннее утро, во дворах поселка недовольно и протяжно мычали коровы, призывая своих нерадивых хозяек на утреннюю дойку. Горланили петухи, встречая рассвет, но мне не было дела до сельской идиллии. Под холодным ветерком я изрядно замерз и, быстро нырнув в баню, прикрыл озябшим телом разметавшуюся во сне женщину…

В путь, в путь, кончен день забав,

В поход пора.

Целься в грудь, маленький зуав.

Кричи ура[28].

Это был триумф! По прибытии на станцию Хор я получил приказ двигаться на зимние квартиры во Владивосток вместе с захваченным грузом. Помня о лихих ребятах с «Миллионки», золото до Владивостокского отделения банка сопровождал сам, не доверяя местной милиции. Картинка была еще та! В грузовике, выделенном для перевозки золота, сидело десяток вооруженных типов, заросших щетиной, без всяких знаков различия. Сзади – почетный эскорт из конной милиции. Вся эта шобла подвалила к отделению банка. Охранника у входа чуть кондратий не хватил! Зато потом, когда «товар» приняли, взвесили, опечатали, был повод для торжества – золотого песка и самородков сдали восемьдесят три килограмма с копейками!

Чуть попозже, отчитываясь об экспедиции в кабинете у Буренко, я услышал:

– Нет слов, товарищи, прекрасная работа! Я еще вчера телефонировал об успехе операции в Хабаровск. Сам первый секретарь Далькрайкома товарищ Гамарник заинтересовался вашим опытом удачных действий в столь сложной обстановке. Очевидно, что успех группы будут брать на заметку, и на вас будет возложена высокая честь передачи своего опыта другим группам…

Он еще долго нес всякую ахинею насчет наград и почета, а затем вежливо попросил Митьку и командиров отделений убраться. Я остался в кабинете.

– Вот что, Костя, – задумчиво произнес Буренко, меряя пространство кабинета скрипучими сапогами. – Меня вызывают в Москву. С чем это связано, я пока не знаю. Но хочу взять тебя с собой. У тебя ведь в центральном аппарате связи остались?

– Конечно, Станислав Николаевич! – Внутренне я обрадовался, но состроив озабоченное лицо, тут же спросил: – А как же отряд?

Буренко небрежно махнул рукой:

– Да оставь его хоть на Знахарева. Меня сейчас более волнует, не копает ли под меня кто-то из местных? Выведать бы по приезде в Москву у осведомленных людей, прежде чем попаду на ковер к начальству.

– Не волнуйтесь, постараюсь помочь, – бодро ответил я.

– Хорошо, так и решим, в первой декаде декабря выезжаем в Москву. На завтра назначено расширенное совещание краевого комитета партии, будьте при параде, вас с Митькой отметят.

Нашу группу разместили в отдельном двухэтажном доме, на берегу Амурского залива. Шикарные условия. Даже ватерклозеты на каждом этаже! Нам с Митькой отдельная комната досталась. Бойцы по случаю успешного завершения операции решили это дело отметить. Мы не возражали, но сами решительно отказались участвовать в мероприятии. Чистились-наглаживались, сходили в баню и лишь поздним вечером, когда бойцы уже угомонились, позволили себе принять по полстакашка казенной водки.

А ночью я долго не мог уснуть. Поездка в Москву! К этому стоит серьезно подготовиться. Поедешь с пустыми руками, будь у тебя хоть семь пядей во лбу – ничего не добьешься. Нужны подарки. Этакая местная экзотика. Подношение в виде золотых монет, которое я делал начальнику склада, даже не рассматривается. Во-первых, просто опасно «давать», вовторых, не очень-то золото котируется все из-за тех же опасений самим одариваемым нарваться на крупные неприятности. Вот где пригодятся корни женьшеня, и панты стоит прикупить. Ветераны ленинской гвардии люди не молодые, здоровье у многих подорвано царской каторгой и ссылками или еще какими вредными привычками. Кое-какие связи среди них у меня есть. Сделай доброе дело, и люди будут к тебе доброжелательны. А еще до поездки следует навестить Аристова.

Кубари в петлицах сверкают. Шинели новенькие, отутюжены, перетянуты портупеями. Хромовые сапожки скрип, скрип. Это мы с Митькой идем по Ленинской (бывшей Светланской). Встречные дамы с интересом поглядывают на нас – молодых, красивых. Постовые милиционеры и военные отдают честь, прочие граждане обходят стороной. Не бойтесь, граждане! Сегодня мы добрые. Мы сами сегодня верим в то, что должны вас охранять и защищать. Нас сегодня будут чествовать за успешное выполнение именно этих функций.

Зал бывшего Морского собрания был полон. Только сейчас я понял, почему это совещание было названо расширенным. В основном зал был заполнен людьми в форме: пограничники, кавалеристы, моряки, ну и, конечно, люди из нашей «конторы». В президиуме из знакомых мне лиц были только Буренко и Гамарник. А в углу сцены за отдельным столом я увидел ее.

Девушка в скромном платье с короткой прической и большими глазами. Ножки точеные в хороших туфельках. Она легкими движениями карандаша стенографировала речи, даже ни разу не бросив взгляд в зал, лишь изредка мельком оглядывая очередного, поднявшегося на трибуну оратора. Боже мой! Жгучая брюнетка с васильковым взором!

С момента, как ее увидел, я потерял интерес ко всему происходящему. Надо же, вроде полный циник в этом вопросе – и так попасться! Сквозь мысли, как через вату, достигали слова выступавшего Гамарника: «„Гоминьдановское правительство Чан Кайши… агрессивная политика… Генерал Чжан Цзолинь… нападение на работников КВЖД… резко участившиеся случаи пересечения бандами нашей границы“ и жалобы начальников застав и командиров подразделений на нехватку людей, скверное снабжение продовольствием, амуницией, боеприпасами, почти полное отсутствие автоматического оружия…»

В размышлениях на тему, как бы мне подкатить к небесному созданию, время пролетело незаметно, и я очнулся, только когда деловая часть совещания окончилась. Услышав свою фамилию, я несколько заторможенно стал пробираться к сцене и тут впервые столкнулся с ее заинтересованным взглядом. Мигом подтянувшись, я молодцевато взбежал на сцену. Черный, как грач, бородатый Гамарник крепко пожал мне руку: «Поздравляю! Отлично поработали товарищи. Опыт вашей операции постарайтесь донести до других групп. Но об этом вам товарищ Буренко в подробностях расскажет», – выдал он и протянул мне бархатную коробочку со знаком Почетного чекиста. Сбегая со сцены, я краем глаза опять уловил взгляд девушки. Решительно необходимо с ней познакомится!

Митьку, как беспартийного[37], наградили именным браунингом.

По окончании совещания присутствующие дружно ринулись в буфет. У двух прилавков мигом образовались длинные очереди. Но Митька – парень бойкий, и мы стояли чуть ли не в самом начале. Проголодавшиеся командиры сметали с прилавков бутерброды с икрой, сочной бужениной, балыком осетра и лососины. В ход пошли разливная водочка и сельтерская вода. В момент, когда Митька наконец добрался до прилавка, в дверном проеме показалась она и растерянно замерла, наблюдая за буфетным столпотворением. Митька увлеченно строил бутербродные башни прямо на наших подносах, а я не мог оторвать взгляда от девушки. В голове сразу созрел план действий.

– Возьми еще пирожных и бутылку вина, – посоветовал я приятелю, а сам устремился к «васильковым глазам».

Мой взгляд был пойман, и время остановилось, и пропал звук, она только сделала один шаг навстречу, а я уже несся вперед, не обращая внимания на окружающих. В следующее мгновение, как-то уж само по себе получилось, я держал ее за руку.

– Здравствуйте, меня Костя зовут.

Она смотрела на меня, и глаза ее смеялась.

– А я знаю, Константин Рукавишников. Я же стенограмму вела.

Действительно, глупо – я даже слегка смутился, но находчивость – второе счастье разведчика… и я опять произнес глупую фразу:

– Ты перекусить зашла?

Теперь она смеялась в открытую, но не произнесла ни слова. Ну, конечно, что еще делать в буфете? Только я хотел предложить поесть с нами, как откуда-то сверху раздался недовольный бас компаньона:

– Костя, ты чего столик не занял? Што, стоя, как лошади, есть будем? И на хрена тебе пирожные?

Лось пернатый! Стоит, подносы над головами держит, того и гляди бутербродами засыплет.

– Вот что, девушка…

– Меня Таней зовут.

– Очень приятно, а меня… ну да, уже говорил. Совсем поглупел. Так я предлагаю…

– Мне еще долго мраморным статуем правосудия стоять? – проворчало сверху.

Да, ситуация вышла из-под контроля. Но Татьяна сама пришла мне на помощь.

– Товарищи, может быть, лучше перекусим в кабинете?

– Вот это дело, спасибо, Танечка, Митька, за мной!..

В узком пенале помещения с высокими потолками, куда нас привела Татьяна, было довольно прохладно, вернее, совсем холодно, и Митька тут же деловито обосновался возле печи, вмурованной в стену, и с помощью щепы, аккуратно уложенной на железном листе, и ведра антрацита попытался ее раскочегарить.

Пока он там возился, Татьяна успела быстро и аккуратно сервировать стол. Через короткое время мы уже сидели за столом и слушали, как гудит растопленная печь. Разговор не клеился. Я почему-то стеснялся при Митьке приставать с вопросами к нашей хозяйке. Мой товарищ вообще пребывал в растерянности, даже до бутербродов пока не дотронулся. Наконец я догадался налить в емкости вино, и Татьяна первая подняла свою на четверть наполненную кружку.

– За знакомство, товарищи героические командиры! – с легкой иронией в голосе произнесла она. И спустя короткое время, когда мы слегка закусили, сказала: – В ваши военные тайны я, конечно, не лезу, но вот интересно все же, за что такая честь – из рук самого Гамарника получить знаки отличия?

Чисто женский подход: «Я, конечно, не лезу, но знать все же очень желаю». Пока я собирался с мыслями, Митька уже вовсю рассказывал о наших приключениях, местами сгущая краски не хуже рыбака, хвастающегося своим уловом. Впрочем, насчет наших коммерческих интересов в деле он мудро не распространялся. Честно говоря, он мне мешал своим присутствием, и бог меня, наверное, услышал – посреди повествования Митькин живот решил отчетливо поучаствовать в разговоре. Приятель сконфузился, попросил «пардону» и моментально исчез за дверью.

– Про нас вы, Таня, уже многое знаете, а о себе и словечка не вымолвили, – шутливо произнес я, лишь только Митька скрылся.

– Что ж говорить? Жизнь у меня, по сравнению с вашей, скучноватая. Родилась в Хабаровске. Отец был бухгалтером, его головорезы атамана Калмыкова еще в девятнадцатом году расстреляли. Далее мыкалась уроками, преподавала в школе, а год назад вышла замуж… Только вот женой пробыла недолго. – Татьяна перевела дух, неторопливо сделала глоток вина. – Мой Николай работал в вашей организации. Через месяц после свадьбы его отправили в командировку, за кордон, а весной пришло известие, что во время шанхайской резни[38] мой муж был убит. – Таня отвернулась к окну, стесняясь невольных слез, но через минуту повернувшись, улыбнулась: – Товарищи не оставили в беде бедную вдову, я окончила курсы стенографисток и теперь работаю в вашей конторе…

Мы посмотрели друг на друга и внезапно одновременно улыбнулись.

– А знаете, Таня, давайте выйдем на улицу, погуляем.

Чудный вечер! С Амурского залива задувал холодный, пронзительный ветер, с неба сыпалась снежная сечка, полная луна лишь на короткое время проглядывала из-за нависших, тяжелых туч. Но мы не ощущали дискомфорта. Нам было хорошо вместе. Меня как прорвало, я читал стихи Блока, Пушкина, Есенина. Рассказывал Татьяне о Москве и Питере, о театрах и музыке. Она грамотно поддерживала разговор, и я не заметил, как пролетело время.

– Ну, вот мы и у моего дома. – Татьяна повернулась ко мне и нежно поцеловала в щеку.

Дом был частным, старой деревянной постройки, во дворе отчаянно лаяла собака, давно уже почуявшая нас.

– А может, пригласишь на чашку чая? – с надеждой спросил я.

– Не сегодня, – с заминкой ответила Татьяна и тут же пояснила: – Я с недавних пор снимаю здесь комнату, так что пока не знаю, как хозяйка отнесется к позднему визиту постороннего мужчины.

Затем лукаво улыбнулась, еще раз чмокнула меня в щеку и скрылась за калиткой.

Когда я добрался до нашей казармы, Митька уже спал. Пришлось его будить.

– Вот что, компаньон, завтра с утра есть поезд до Хабаровска, поедешь в Бикин.

– Что я там забыл? – спросил Митька, отчаянно зевая.

– Ты забыл, что нас там ожидает Семен с женьшенем. Заберешь у него все три корня. Выкупи его долю.

Митька, человек военный, спорить не стал, тем более я заверил, что женьшень повезу в Москву, в качестве подарка нужным людям. Объяснять причину, почему сам не хочу съездить в Бикин, я не стал. Пускай Митька думает, что хочет, а у меня всего десять дней осталось до поездки в Москву. И неизвестно, когда еще увижу Татьяну. Так что лишние сутки провести с ней я считал подарком судьбы.

С утра меня вызвал к себе Буренко и объявил, что на базе нашего отряда создается диверсионная школа, и я назначаюсь ее начальником.

– А как же поездка в Москву? – несколько растерянно спросил я.

Буренко похлопал меня по плечу.

– Ничего, создание школы дело не скорое, тем более есть повод для твоей поездки – просить в Центре инструкторов по специальной подготовке. У нас есть отличные стрелки, кавалеристы, знатоки партизанской войны, скажу по секрету: школе понадобятся преподаватели восточных языков, и они у нас есть, а вот специалистов по новейшему вооружению и грамотных инженеров взрывного дела к нам пока, увы, не откомандировали.

– Школа расквартируется во Владивостоке? – внешне спокойно спросил я. На самом деле это был важный для меня вопрос. Если угонят к черту на куличики, трудно будет общаться со своей подругой.

– Конечно, нет, – ответил Буренко. – Место дислокации школы еще не определено, но, во всяком случае, она будет располагаться ближе к границе, в малонаселенной местности.

«Ладно, будем живы, не умрем», – подумал я и решил, что в отношениях с Татьяной стоит форсировать события, иначе с любовью можно будет пролететь. Девушка работает в ОГПУ, а в нашей конторе ухарей хватает. Удивительно, что она до сих пор никого себе не выбрала. Впрочем, что я о ней знаю?

После шести я уже нарезал круги вокруг ее дома. Подкараулил… после семи вечера. Идет моя пава ножками в подбитых сапожках – цок, цок. И в этот момент я замечаю, как из переулка к ней метнулись две смазанные тени. Подруга даже ойкнуть не успела, а ей уже рот зажали, заваливают и тащат в сторону пустыря.

Я, не медля ни секунды, метнулся вслед. Широким махом, буквально в несколько десятков прыжков (во всяком случае, мне так показалось), долетел до занятых своей добычей налетчиков, а в руках у меня уже был наган, рукояткой которого я и приложился к затылку одного из бандитов. Шапка его не спасла, и бандюга повалился на мою кралю, заливая кровью ее бледное лицо. Помочь Татьяне я пока не мог, отскочивший в сторону второй налетчик выхватил из кармана полушубка «ствол» и дважды выстрелил в мою сторону, и это – метров с шести. Промахнулся! Лишь щеку от пролетавшей пули слегка ожгло. Не стоя на месте, смещаясь, как боксер-легковес на ринге, я, в свою очередь, дважды плюнул огнем в сторону противника и попал в левое плечо и правую руку. Между прочим, как и намеревался. Пуля в плечо опрокинула молодчика, и я не мешкая, подскочив к нему, дважды ударил кулаком по лицу. Готов! Подлетаю к Татьяне, ворочающующейся под тяжелой тушей бандита.

– Ты как, цела?

Девушка не могла вымолвить и слова. Я быстро стащил с нее труп убитого и помог подняться. Тут она сознание и потеряла. Делать нечего, одной рукой придерживаю девушку, другой шарю у себя в карманах, нахожу свисток. Трель унеслась по улице, и через три минуты из переулка вынырнул постовой милиционер. Постовой, рассмотрев кубари на петлицах, беспрекословно занял позицию над не очнувшимся еще налетчиком, а я бережно понес свою драгоценную ношу к дому. Собака во дворе опять ругалась собачьим матом, а когда я застучал ногой, грозя снести ворота, к ней присоединилась хозяйка дома.

– Едрит твою налево, чего колотимси? Счас милицию позову! – донесся со двора перепуганный женский голос.

– Отворяй, уже пришла… ОГПУ! – заорал я. Калитка скрипнула, и в образовавшуюся щель просунулся длинный нос. В следующее мгновение дверца широко распахнулась: – Ой, что деется! Девонька милая, да кто ж тебя так ухайдакал? – запричитала жирная баба, одетая, по зимнему случаю, как капуста, в сотню одежек.

– Молчи, старая, кровь не ее. Лучше дорогу показывай.

Мельком оглядел комнатку Татьяны. Чистенькое девичье жилище: белые занавесочки на окне, стол, книжная этажерка, небольшой окованный железом сундучок, а вот, кстати, и ложе в углу. Уложив Татьяну на кровать прямо в верхней одежде, я потребовал у хозяйки воды и чистую ткань. Лишь только прикоснулся к лицу влажной тканью, как девушка очнулась.

– Малыш, ну ты как? – ласково спросил я.

Слабая улыбка скользнула по лицу ее лицу.

– Страшно…

– Ну, это им даром не пройдет! Ты полежи, я утром тебя обязательно навещу…

На месте происшествия, несмотря на холод и темное время суток, собралась изрядная толпа народа. Раненый бандит очухался, его раны обильно кровоточили, но оказать ему помощь никто не спешил. Парень озирался, как филин, и цедил сквозь зубы ругательства.

– Расходитесь, граждане! – твердым голосом выкрикнул я и негромко, но деловито, отдал приказ постовому: – Найди извозчика.

Милиционер сорвался с места, а я занялся ранами нашего подопечного. В общем-то, он пострадал не так сильно, как ожидалось. Похоже, пуля, застрявшая в плече, кость не раздробила. Пуля в правом предплечье прошла меж костями навылет. Короче, жить будет… пока. Я разорвал нательную рубаху бандита и наскоро перевязал раны. Постовой не заставил себя долго ждать – подогнал сани, и молчаливый возница отвез нас до отделения милиции.

Дежурный по отделению беспрекословно выделил мне камеру для проведения допроса. Вести допрос без посторонних глаз – оно спокойней. Руки не связаны всякими условностями. А еще этот тип покушался на мою девушку. Я аккуратно положил шинель на нары, демонстративно размял руки и, неторопливо пройдясь по камере, резко развернувшись, спросил:

– Ну что, сука, сразу колоться будешь или помучаешься?

Парень из местных чалдонов лишь нагло ухмыльнулся и сплюнул розовую слюну мне под ноги. Ну-ну…

Часа через полтора допрос был окончен. За дверью камеры меня ожидал сам начальник отделения, видимо, вызванный дежурным.

– Ну, ты и зверь, товарищ уполномоченный! – с опасливым восхищением воскликнул он. – Крики бедолаги на улице слышны были.

– Где телефон? – не вступая в разговор, строго спросил я.

Меня торопливо проводили в кабинет.

– Барышня, соедините с дежурным ОГПУ города.

Начальник отделения терся рядом.

– Врача задержанному вызовите, пусть соберет то, что от него осталось, – посоветовал ему, и в этот момент меня соединили с дежурным из «конторы».

Дело ни в коей мере не касалось милиции. Оказалось, что банда, состоящая из китайцев и русских, уже полгода переправляла в публичные дома Китая наших соотечественниц. Действовали нагло. Женщин отлавливали в вечернее время, перевозили на лодках через залив, а там по тайным тропам – через границу.

Пленник сдал «малину», в которой обитали члены банды. Интересующий меня дом находился на окраине Миллионки, рядом с бухтой. Нам повезло, что не в центре квартала, иначе и связываться не стоило. Через полтора часа поднятые по тревоге бойцы моего отряда, комендантский взвод и трое осведомителей, прекрасно знавших расположение этого дома, прибыли к отделению милиции на двух грузовиках…

Глубокая ночь, до рассвета оставалось еще не менее пяти часов. Не имело смысла именно сейчас начинать операцию. Рассказы об удачных ночных налетах на шалманы – сказочки для дураков. Во-первых, в силу специфичности профессии у людей, не ладящих с законом, несколько иной режим дня. Ночь для них самая горячая пора трудовой деятельности. Во-вторых, при ночном штурме бандиты легко могут уйти. Наверняка в доме есть потайные выходы. Решено, будем атаковать на рассвете! Поколебавшись, я все же решил поставить в известность своего прямого начальника:

– Барышня, три-восемнадцать…

Сонным, слегка раздраженным голосом Буренко поинтересовался причиной столь позднего звонка. Но войдя в курс дела, оживился и велел до его приезда ничего не предпринимать. Можно подумать, без него бы не справились. Пока я вел телефонный разговор, бойцы набились в помещение. Курили, травили анекдоты, перекусывали… Ну и на меня поглядывали вопросительно, мол, подняли среди ночи. Какие дальнейшие действия?

Я подозвал осведомителей и, нагло заняв кабинет начальника отделения, с их помощью попытался воссоздать схему подходов и внутренних помещений бандитского логова. Одноэтажная усадьба располагалась несколько в стороне от кварталов Миллионки. В двух шагах от береговой линии. С трех сторон перекрыта буераками, так что добраться на транспорте было проблематично. С другой стороны, я и не собирался подъезжать вплотную. На допросе выяснилось, что банда состоит из двенадцати человек, постоянно присутствующих в городе. Они-то и участвуют в нападениях на женщин. Еще около десятка бандитов занимаются переправой «товара» через границу. В данный момент вся банда в сборе. На завтра намечена переправа очередной партии пленниц.

Буренко прибыл часа через два после телефонного разговора. Бодрый. Как будто и не спал.

– Так, что у нас нового? Когда выдвигаемся? Маршрут движения наметили?

Ну, в общем, все как всегда: начальство мыслило стратегически и путалось под ногами. Разъяснил, успокоил, а там и время «Ч» настало. Погрузились, выехали.

Над открытым всем ветрам берегом бухты мела поземка, восток лишь слегка посерел, обозначая еще далекий рассвет. Редкие прохожие торопливо отскакивали на обочину, уступая дорогу несущимся автомобилям. За два квартала до интересующего нас дома машины встали, бойцы ссыпались с кузова и тесной группой понеслись через пустырь. Минут через двадцать дом был окружен.

Появление нашей группы не осталось незамеченным. Лишь только бойцы достигли первых жилых домов, как собаки подняли лай. Медлить не следовало, и как только бойцы полностью окружили двор дома, я подал сигнал атакующей группе. Естественно, комендантский взвод не принимал участия в штурме, их наверняка не учили подобным действиям.

Две тройки моих бойцов подбежали к заплоту. Оттолкнувшись от скрещенных кистей рук своих товарищей, двое бойцов легко преодолели препятствие. Как только бойцы открыли ворота, начались неприятности. Невесть откуда вынырнувший громадный волкодав сбил с ног Петьку Маликова, в следующую секунду треснуло оконное стекло, и грохнул выстрел. Заряд картечи прошелестел у меня над головой, сзади кто-то вскрикнул, но мы уже были в недосягаемой для обстрела зоне. Григорий Шуматов, самый крупный после Мити боец отряда, с ходу выбил дверь и упал на пол. Падение его и спасло. Из дверного проема полетели пули.

– Гришка! Ползи назад! – заорал я.

К счастью, мужик не растерялся – быстро выполнил команду, и через пару мгновений за дверь полетели гранаты. Грохнуло так, что крыша дома подскочила! Внутри стоны, вопли, выстрелы, звуки рукопашной схватки – это в помещение с заднего входа ворвались наши бойцы. А через короткое время я услышал далекое: «Держи!» – и винтовочные выстрелы. Видимо, подземный ход в «малине» тоже существовал, вот и оцепление пригодилось. Очевидно, оставшимся внутри дома бандитам теперь было не до нас.

– Вперед, ребята! – негромко скомандовал я и последовал за умчавшимися бойцами. Сопротивление было подавлено. Бойцы поспешно тушили начавшийся было пожар. Обыскивали убитых. Я насчитал двенадцать трупов, очевидно, остальные бандиты ушли через подземный ход. Да и похищенных женщин что-то было не видно. – Вход в подвал нашли?

Командир отделения только виновато развел руками. Искали недолго: на грязной кухоньке под подплывающим в собственной крови трупом обнаружился. Резко отбросив люк и стараясь не мелькать в проеме, я прокричал:

– Выходи, кто живой!

– Не стреляйте! Бандиты ушли, – донесся снизу женский голос.

Ушли-то, может, и ушли, но сам я в подвал не полез. Через минуту бойцы вытащили на поверхность четырех еще связанных пленниц. Тут же, в доме, развернули походный лазарет. У нас было трое раненых и один убитый. Оказанием помощи занялся Трофим-охотник. Двое остались присматривать за подземным ходом.

– Бурмин, в случае, если полезут скопом, кидайте в лаз гранату, – посоветовал я и поспешил на выход.

За домом, на пустыре, постреливали. Сергей Дролин, командир комендантского взвода, возбужденно рассказывал:

– Когда во дворе стрельбы началась, я уже хотел своих подтянуть поближе к усадьбе. Вдруг что за черт? Снег взбугрился, из черной ямы трое гавриков шустро повыпрыгивали. Это в сорока метрах от оцепления! Будь сейчас лето, ушли бы. А тут на снегу, словно кляксы на бумаге. Дали залп! Все трое легли. А сколько еще в тоннеле осталось, и не знаю. Ближе не подползти, местность открытая, огрызаются, – разведя руками, окончил он доклад.

– А гранату докинуть на сорок метров слабо? – осведомился я.

– Так нету гранат, это вы у нас экипированы по полной программе, а у нас по две обоймы на винтовку.

– Ладно, хорошо хоть не выпустили, – пробурчал я и огляделся. Метко стреляют, бандюги! Двое солдат из комендантского взвода лежали неподвижно, троим бойцы оказывали помощь. Серега, в общем-то, правильно поступил, что не послал своих вояк в атаку, а дождался помощи.

Все-таки я не зря учил своих бойцов. Первая же брошенная граната разорвалась в полуметре от выхода, и часть осколков попала куда нужно. Вторая граната попала точнехонько в лаз, после чего своды тоннеля обрушились, погребя под собой большую часть бандитов. Лишь двое смогли вернуться назад в дом, где без сопротивления сдались.

Казалось, Таня еще спала, когда я тихонечко проник в ее комнату, но стоило склониться над ее постелью, как она, не открывая глаз, поднесла руку к моему лицу.

– Колючий, как ежик, – тихо произнесла она и наконец взглянула на меня. Все произошло как-то естественно, просто, и мы потом долго лежали в постели, легко и, кажется, беспричинно улыбаясь, глядели друг на друга.

Первой опомнилась Татьяна. Взглянув на ходики с бегающими кошачьими глазами, она воскликнула:

– Ой, мне уже давно пора на работу!

Вообще-то и мне не мешало доложиться начальству, но я небрежно ответил:

– Да ерунда! После такой встряски тебе следует дома отлеживаться. Если хочешь, я свяжусь с твоим начальством и возьму тебя в плен на пару дней, для дачи ценных показаний?

Она неуверенно засмеялась, а я, вскочив с постели, оделся.

– Ты никуда не уходи, я за часик решу все вопросы и буду у тебя. Хорошо?

– Хорошо, Костя, – прошептала она тихо и, привстав с постели, крепко поцеловала меня в губы. Естественно, я не мог не ответить, в результате чего задержался еще на некоторое время…

А начальство уже метало громы и молнии. Буренко после ночного переполоха, отправив нас на задание, поехал досыпать, но, видимо, все же не выспался. Бурчал:

– Я уже битый час торчу в кабинете, а ты не соизволил явиться вовремя. Знаю, знаю, вкратце мне командир твоего первого отделения доложил, а вот как насчет подробностей? Да, кстати, где твой заместитель? Почему он не участвовал в операции?

– Лечится! – глядя честными глазами на начальство, заявил я.

– Что это с ним? У тебя в отряде и так трое раненых и убитый, да еще зам неизвестно от какой болезни пропал?

– Ребра у него поломанные, еще во время прошлой операции, очень болят. Он поехал к Семену Раскорякину в Бикин.

– Это еще чего не хватало, у шаманов лечиться! – взорвался Буренко.

– Доктора, конечно, ученые, – со вздохом заявил я и вкрадчиво добавил: – Но с шаманом оно надежней, да и быстрее в строй встанет.

Отходчивый у меня начальник, побурчал еще немного, а узнав подробности операции, даже повеселел и обещал пополнить мой отряд новыми толковыми бойцами. Под конец я честно сказал начальству, что меня дожидается ценный свидетель, с которого просто необходимо как можно быстрее снять гм… показания. Все дальнейшие хлопоты на сегодня свелись к звонку в секретариат, посещению нашего буфета, где я основательно затарился качественными продуктами, да еще забежал в частную лавочку, где за бешеные деньги купил букет оранжерейных гвоздик…

Неделя пронеслась, как один день. И с каждым днем я становился все мрачнее. Во-первых, мне совсем не хотелось расставаться с Татьяной, даже те несколько часов, пока мы находились на службе, были для меня тягостны. Наверное, со временем это пройдет, но сейчас дело обстояло именно так. Во-вторых, Митька до сих пор не явился. Что он там делал вместе с Семеном? В ученики шамана подался? На миг представив себе, как Митька лихо отплясывает с бубном вокруг костра, я даже слегка повеселел. В это же мгновение двери комнаты открылись, и в канцелярию ввалился он сам. Сердитый. Молча и аккуратно пристроив на столе какой-то ящичек, вздохнул с облегчением.

– По этой гололеди еле донес, чтобы не уронить. Ну, какие у нас новости? – бодро спросил он.

– Красные в городе, – ответил я дежурной шуткой.

– Ну, это меня не удивляет, – с философской снисходительностью усмехнулся он. – А у меня для тебя новость есть: Семен к твоей бабе присоседился.

– К какой бабе? – несколько испуганно спросил я.

– А что, их у тебя много? А, понятно, кобыла с воза – с бабой легче, – как-то коряво пошутил Митька.

– Понимаешь, Митя, Катерина – это пройденный этап…

– Ладно, замнем для ясности. Семен, как узнал, что ты в большой город поедешь, решил сделать тебе настоящий подарок, из-за этого я и задержался. Сема шаманил, настойки делал.

– На мухоморах?

– Да ты что? – обиделся приятель. – На спирту, женьшене, оленьих пантах, да еще каких-то травок добавил. Говорит, мужик после такого снадобья десять баб за раз окучить может. А еще сказал: «Человек шибко умным становится и три дня спать не захочет».

– Спасибо, Митька! – с чувством хлопнул я приятеля по плечу и спросил: – Сколько я еще должен?

– Да ничего он не взял, – пожал плечами Митька и, в свою очередь, поинтересовался: – Ты когда уезжаешь?

– Через два дня, – со вздохом ответил я.

В этот же день я встретился с Аристовым. Встретил просто на улице. Усталый, но в приподнятом настроении. Он пригласил меня в гости:

– Костя, я только что переехал на новое место жительства. Из экспедиции вернулся, а тут такая радость – в жилотдел пригласили и выдают ордер на новую квартиру, почти целый дом. Спасибо, в этом, наверное, есть и твоя заслуга?

– Частично, – осторожно заметил я. – В гости с удовольствием, сейчас некогда, а вот вечером м-мм… вас не стеснит, если приду со своей подругой?

– О чем разговор, Костя! Моя Марго только рада будет!

– Вечером обязательно придем, говорите адрес.

– Улица Федоровской, 76. – Аристов счастливо улыбнулся, и мы, крепко пожав друг другу руки, расстались…

– Поймите, Костя, на Дальнем Востоке сейчас сложилась такая обстановка, что если не принять срочные меры, года через три у нас его просто отберут.

Просторный, светлый кабинет, мебель темного дерева, большое количество книг, аккуратно расставленных на книжных полках, карты, схемы, графики, висящие на стенах…

Мы с Владимиром Семеновичем беседуем за послеобеденным чаем. Дамы как-то быстро нашли общий язык, и сейчас из гостиной доносятся детский смех и женские голоса.

– Япония диктует свою политику государствам Дальнего Востока, – меж тем продолжал Аристов. – Постепенно выдавливает из Кореи местное население, которое вынуждено перебираться в Маньчжурию и на нашу территорию. Правительство Японии, искусно играя на амбициях, поддерживает очаг гражданской войны в Китае, стравливая меж собой политических лидеров разного толка. Не без их помощи главой правого крыла Гоминьдана стал Чан Кайши – яростный ненавистник Советского Союза, а из последних сводок, уверен, вы, Костя, знаете, как обострились наши отношения с лидером Северо-Восточного Китая – Чжан Цзолинем.

– А какое это имеет отношение к нам? Япония ослабляет в первую очередь Китайское государство, – возразил я.

– Костя, они уже расчленили Китайское государство на княжества и, пользуясь моментом, подгребают под себя все, что плохо лежит. Вывозят из Китая железную руду, минеральные удобрения. Уголь, нефть, лес с Южного Сахалина, тем самым наращивая свой военный потенциал. Японцы спонсируют строительство железных дорог, ведущих к нашим границам, по которым очень удобно будет перебрасывать войска. Кстати, насчет Южного Сахалина – за двадцать лет оккупации они расселили там двести тридцать тысяч своих соотечественников. Треть из них составляют военизированные команды. У нас же в северной части острова всего тринадцать тысяч населения. В момент «Ч» территорию Дальнего Востока, принадлежавшую России, отсекут одним ударом. Японии даже не надо будет использовать свои войска. Стоит только усугубить противоречия между нами и китайскими лидерами. Тот же самый Чжан Цзолинь и его приспешники в любой момент могут выставить против нас трехсоттысячную армию. А что у нас? В армейских гарнизонах ДВК и трех полноценных дивизий не наберется. Техника и вооружение наших войск оставляет желать лучшего…

Аристов встал и взволнованно заходил по кабинету. Интересный человек, бывший офицер, наверняка большая часть его сослуживцев сейчас находятся по ту сторону границы и многие из них готовы на все, лишь бы опрокинуть существующий строй, а по нему видно, что душой болеет за наше государство.

– Владимир Семенович, вы так четко и убедительно показали возможные действия вероятного противника, что мне даже страшно стало. Я на днях еду в Москву…

– Ни слова больше! – Аристов широким шагом подошел к столу и поднял несколько листов печатного текста. – Возьмите, здесь копия моего доклада в краевой отдел ВКП(б). Почитайте, и если будет возможность, пошлите по инстанции через ОГПУ. – Отвернувшись, добавил, задумчиво глядя в окно: – Возможно, так быстрее мои прогнозы дойдут до руководителей государства…

Дальняя дорога – долгие хлопоты. Стоя на перроне с провожающими, я смотрел, как трое сослуживцев заносят в вагон багаж Станислава Николаевича.

– Он что, навсегда отсюда уезжает? – недоуменно спросил Митька.

Мне было наплевать на чужой багаж и коллизии на поворотах чужого фатума, тут свою судьбу никак обустроить не можешь. Вот она, моя судьба. Стоит рядом, глаза васильковые под пушистыми ресницами спрятала. А в глазах-то слезы и тоска. Не плачь, Татьяна, не оставлю я тебя, дурашка, мы еще поборемся за место под солнцем! Ну, вот и все, пора по вагонам. Я последний раз поцеловал свою подругу и впрыгнул в вагон медленно уходящего поезда.

В Москве помимо пролетки пришлось нанимать ломового извозчика и так, караваном, двигаться до моей квартиры. А могли ведь ехать налегке! В Иркутске ночью, прямо в поезде, нас попытались обчистить…

Буренко снял целое купе, и все равно для двоих места было маловато. Громоздящиеся вещи, видимо, привлекли внимание проводника. Мне этот тип с ускользающим взглядом сразу не понравился. А поздним вечером я стал невольным свидетелем разговора на повышенных тонах между проводником и старшим кондуктором поездной бригады, где и выяснилось, что для нашего «вагонного» это последний рейс, чем он и нагло пользовался, подсаживая безбилетных пассажиров.

К этому времени мой патрон уже изрядно насосался, так что потерял ориентацию в пространстве и в последующие дни, до самого Иркутска, постоянно пребывал в состоянии анабиоза, оживая только для принятия внутрь очередной порции спиртного и оправления естественных надобностей.

О причине такого поведения я все же догадался, составив в логическую цепочку: пьяный бред, изрыгаемый устами моего начальника, сравнил с имеющейся у меня информацией и понял, что Станислава Николаевича может вполне серьезно потереть в жерновах межведомственных разборок. Оказалось, что в Харбине провалена одна из явок – агент, лично подготовленный Буренко, переметнулся на сторону японской разведки. Юи Бао Чунь содержал явочную квартиру в Харбине и «сдал» японцам несколько сотрудников ОГПУ, которых по-тихому убрали наши конкуренты. Но, самое главное, прежде чем двойного агента разоблачили, на этой же явке был провален сотрудник разведупра РККА.

Теперь моего начальника могли обвинить самое малое в некомпетентности, а то и в политической близорукости. Судя по всему, еще неделю назад вызов в Москву не был связан с возможной опалой моего патрона. Возможно, Буренко получил сведения о провале накануне отъезда. Предчувствуя снятие с должности, он собрал в дорогу все самое ценное и, естественно, везет подарки, надеясь отдариться. Впрочем, трудно поверить в благополучный исход, зная, что Москва бьет с носка и слезам не верит.

Станислав Николаевич постанывал, ворочался на скомканном белье, изредка попердывал, насыщая и без того спертый воздух дополнительными ингредиентами. Я задумчиво вглядывался в окно. За стеклом в метельной стуже пролетала темная тайга. Внезапно в дверь постучали:

– Не желаете чаю? – В проеме показалась любопытствующая худая мордочка проводника.

– Чаю?… Пожалуй, можно. Скоро ли Иркутск?

– Через три с половиной часа, если из графика не выбьемся.

– Хорошо, несите чаю.

Я прикрыл дверь и при тусклом свете аккумуляторной лампы стал в очередной раз перечитывать доклад Аристова. Многое из того, о чем говорилось в тексте, я уже слышал из уст Владимира Семеновича.

Писал Аристов четко, по-военному: «…к сегодняшнему дню Япония имеет полтора миллиона безземельных японцев и 31,5 миллиона безземельных корейцев[39]. С 1923 года в Мукдене издается специальный журнал, посвященный вопросам колонизации Маньчжурии и Кореи. В нем трактовалось о том, что реки Северной Маньчжурии не имеют выхода в море, что русские отрезали Северную Маньчжурию от Японского моря, захватив Посьетский и Барабашевский районы. Писалось также о том, что Южно-Уссурийский край раньше входил в состав Маньчжурии, что русские захватили его силой, и потому Япония, по договору с Китаем имея права на Маньчжурию, должна добиваться таких же прав и на части этой страны, захваченные русскими…

Главным средством борьбы против колонизации с Востока считаю густое заселение непосредственно граничащих с Китаем и Кореей земельных пространств колонистами из Европейской части Союза и Западной Сибири…»[40]

Я усмехнулся: благими-то намерениями… Царское правительство переселенцам из метрополии выделяло денежные компенсации. Вспомнился курьезный случай, рассказанный отцом, как местные чалдоны-золотодобытчики с острова Аскольд, пропив добычу, немало не смущаясь, записывались в переселенцы и получали денежное пособие!

А сейчас? В разоренной двумя войнами стране государство может только патриотическими призывами стронуть с места молодых и глупых. Но ряды глупцов и авантюристов после войны сильно поредели – выжили осторожные.

Я опять углубился в доклад:

«Выводы.

Значит, мы должны:

Район, примыкающий к Маньчжурии и Корее, оградить от самовольных китайских и корейских засельщиков.

Густо заселять эти районы переселенцами из Сибири и Европейской части Союза.

Создать благоприятные условия проживания колонистов в приграничной полосе.

Укрепить границу сильными промышленно-экономическими организациями по типу Акционерного Камчатского общества.

Приступить к колонизации наших морей путем создания мелкого парусного каботажа.

Увеличить число пароходов Совторгфлота».

Окончив читать, я задумался. Странно, Аристов не предлагает наращивать военный потенциал в этом районе, упирая на укрепление экономической мощи. Какие-то полумеры предлагает. Стоит поработать самому над этим докладом, иначе меня не поймут там, в Центре. Естественно, после обработки сию реляцию можно представить за собственную.

Мои размышления прервал стук в дверь – проводник принес чай. Я аккуратно смел остатки пиршества на лысину похрапывающего Станислава Николаевича и, постелив салфетку (дурная привычка, люблю по возможности пить чай в человеческих условиях!), предложил вагонному поставить стаканы. Тот с затаенной усмешкой на устах выскользнул из купе и аккуратно прикрыл за собой дверь. Не успел я защелкнуть внутренний, дверной замок, как сзади раздалось шипение. Похожие звуки издает паровозный котел при стравливании пара. Станислав Николаевич очнулся.

– О, чаек! – прохрипел он и тут же всосал в себя раскаленную жидкость. Крякнул и потянулся ко второму стакану, но выпить мой чай ему не удалось – со стаканом в руке он вдруг стал заваливаться. Голова с биллиардным стуком соприкоснулась с жесткой поверхностью стола. Горячая жидкость залила лицо патрона, но он на это никак не прореагировал. Странно! Я опустил пострадавшего на постель, пощупал пульс. Жив! Возникло подозрение, что в чай нам что-то подсыпали, и если бы не великая жажда моего шефа, быть бы нам ограбленными! А то и убитыми. Я с умилением посмотрел на патрона: «Спаситель!»

Поезд медленно притормаживал у занесенного снегом полустанка, до Иркутска, если верить проводнику, оставалось еще два часа хода. Очевидно, на маршруте действует целая банда, и вся эта кодла наверняка уже в поезде, и грабить они будут не только наше купе. Раз проводник соскакивает с «хлебной» должности, то подельники напоследок постараются выжать все возможное.

Пока я так рассуждал, поезд окончательно замер, и стало слышно, как за стенкой купе, по проходу волокут, что-то тяжелое. Выключив светильник, я осторожно, не скрипнув, слегка отодвинул дверь. Вовремя! Хотя в коридоре освещение отсутствовало, отблеск света от тускло мерцающего пристанционного фонаря все же давал возможность разобраться в сложившейся картине.

Слева по проходу двое громил волокли тяжелые мешки на выход, справа движения не было, зато рядом наш субтильный проводник увлеченно ковырялся в замке соседнего купе, так что даже не услышал взводимого курка моего нагана. Недолго думая, я дважды выстрелил в спины бандитов, стараясь не задеть проводника. Попал! Грабители ничком попадали на пол, а проводник присел перед дверью, от ужаса зажав ладонями голову. Такое ощущение, что я опалил ему уши.

Затылком почуяв опасность, я откинулся в нишу купе и – вовремя! В следующее мгновение загремели выстрелы. Пули, пройдя впритирку с моей драгоценной тушкой, взлохматили обшивку купе. Мягко падаю на локти и, перекинув наган в левую руку, не высовываясь, стреляю вдоль прохода. Матерный вскрик, и в следующее мгновение я услышал падение металлического предмета. Ага, противник остался без оружия – ручонку я ему случайно перебил. Скорее действуя на нервы, чем пытаясь попасть, я еще дважды стреляю в гопника. А, профура! Очко заиграло! Побежал. Высовываюсь и еще дважды стреляю сквозь закрывающуюся дверь. Патронов в нагане нет, но в следующее мгновение я с облегчением слышу грохот падающего тела. Неторопливо перезаряжаю наган и лишь сейчас слышу, как в соседних купе зашевелились люди…

Через два часа в Иркутске трех тяжелораненых бандитов и обделавшегося проводника сдали в теплые объятия линейной милиции, а мой начальничек очнулся только на следующий день. С дикой головной болью, но вполне живой.

Из своей комнаты я не выписывался. Дураков нет: жилплощадь в столице – это серьезно. Открыв своим ключом общую дверь, я ввалился с баулами в прихожую. В коридоре никого, лишь из общей кухни доносилось звяканье посуды, шипение примусов и их, как всегда, что-то не поделивших хозяек. С моим приходом на кухне притихли, и в коридор выглянула соседка из «бывших». Не поздоровалась, но в кухне моментом все смолкло. Я открыл дверь в свою комнату.

Конечно, моя бывшая супруга и не думала выселяться. Дома ее не было, но по висевшей одежде и домашним тапочкам понял, что без мужского внимания она не осталась. Да и бог с ней. Хотя, судя по раскиданной одежонке, скрашивал ее одиночество совсем не Юзеф Анзельмович, и это хорошо. Как-то не с руки с бывшим начальником ссорится. Лидия Тихоновна совсем распоясалась – придется ей потесниться. А еще лучше – пускай валит на время, куда хочет. А будет выражать недовольство, так я ее хахалю все выступающие конечности пообрываю и пускай доказывает, что было по-другому.

Сбросив баулы, я ринулся вниз помогать извозчикам и Буренко затаскивать вещи…

Оставив начальника осваиваться на новом месте, я за остаток дня успел нанести визит к своему знакомому и, отзвонившись в пару мест, назначил на завтра встречу с интересующими меня людьми. Кстати, бывшей жене я тоже позвонил на работу в машбюро и предупредил о том, чтобы забрала свои манатки и в течение недели не светилась у меня на глазах.

Пока я бегал по делам, Станислав Николаевич вполне освоился на моей жилплощади. Открываю дверь, а он уже за столом сидит, чаевничает. На столе исходит паром еще не остывшая картошка. Сочится жиром нарезанный крупными ломтями осетровый балык. На блюде тонкого фарфора (Лидкина заначка) горкой уложены свежие плюшки. Буренко, оглушительно всхлипывая, пьет чай из блюдца.

– Проходи, чего встал, – начальник небрежно махнул рукой.

– Откуда плюшки? – осведомился я.

– Так к людям иметь подход надо, тогда и они к тебе со всей душей. А то держал тут в страхе всю квартирку и питался, наверное, чем придется.

– Ваша правда, только я здесь и бывал наездами.

– Да ладно, не оправдывайся, дал я там кетового балычка, вот бабы в обмен мне и чай, плюшки и картошку сварганили. Присаживайся, – добродушно заметил Буренко.

Я водрузил на стол портфель и стал доставать продукты, закупленные в коммерческом магазине. Хлеб, колбаса, водка… Завидев бутылку казенки, Станислав Николаевич позеленел лицом, замахал руками:

– Убери! Я на эту отраву теперь и глядеть не могу. – Потом, успокоившись, спросил: – Ну и как наши дела?

В принципе Станислав Николаевич действовал не по правилам. По прибытии ему было положено заселиться в ведомственную гостиницу и сразу доложиться начальству. А он, желая иметь время для маневра, остановился у меня на «хате». А как иначе?

С момента смерти Дзержинского состав центрального аппарата ОГПУ постепенно менялся. Станислава Николаевича в нем мало кто знал, в основном только по поступавшим отчетам. Начальник жаждал личного общения в неформальной обстановке, где сотрудники наших славных органов могут чувствовать себя людьми, а не винтиками государственной машины. Когда и где человек себя не чувствует скованным условностями? Конечно, когда выпьет и сидит прикрытый не мундиром, а простынею, разомлевший после парной. Завтра у нас как раз суббота, и, значит, поздно вечером круг избранных будет заседать в бывших дворянских номерах Сандуновских бань. Вот я сегодня и побегал, и своего добился. О чем и объявил своему начальнику:

– Завтра, после восьми, встречаемся с нужными людьми. С утра едем приобретать новое нижнее белье и банные принадлежности. Дело будет в Сандунах…

Совсем стемнело, и уже при свете электрических фонарей, заливающих центр зимней Москвы, мы подъехали к Сандуновским баням со стороны Звонарного переулка. У отдельного входа, в еще сохранившихся номерах дворянского отделения, дежурил сотрудник нашей конторы. С охраной, значит, серьезные люди собрались, не обманул Серега Щеглов!

– Вы к кому? – строго спросил коренастый малый с неприметным лицом.

– К Сергею Петровичу Щеглову.

– Сейчас, – дежурный на секунду скрылся за дверью и через пару мгновений, выйдя назад, пояснил: – Сейчас его вызовут.

Надо же – внутри – второй пост охраны.

Сергей только высунул нос наружу и, крикнув: «Заходи», скрылся в помещении.

В просторной комнате, отделенной от общего зала мощными каменными стенами, нас встретил Петрович и угодливо заглядывающий в глаза худой и лысый банщик. Судя по количеству столовых приборов, расставленных на белоснежной скатерти большого стола, собралось не менее дюжины любителей попариться. Мы еще не успели раздеться, как из парилки появились первые «клиенты».

– Прошу любить и жаловать – Костя и Станислав. Именно они сегодня «ставят» баню, – торжественным голосом возвестил Щеглов, когда полуобнаженная публика расселась на кожаные диваны. Вот, так просто – «Костя и Станислав». Всем понятно, что чужие в данное общество не затешутся. Люди солидные, и, хотя петлиц на простынях никто не навесил, наверняка здесь с «кубарями» в петлицах один я. Впрочем, из двенадцати человек троих я знал, у них такие, как я, в адъютантах бегают. А насчет фразы «ставят баню» – это у начальников местная традиция – в очередь накрывать «поляну». Еще с утра от Петровича прилетел порученец, и мы его загрузили дарами дальневосточного края под самую завязку, так что втроем пришлось спускаться с грузом к автомобилю.

Зато теперь за «стол» не стыдно. После того как мы трижды побывали в парной и окунулись в бассейне, все расселись за столом. На белом саксонском фарфоре рдели красная икра, балыки из нерки и кеты, отварные крабы и креветки, льдисто серела вызревшая осетровая икра. Копченые окорока медвежатины, марала и кабарги исходили мясным духом. Запах китайских солений пикантно щекотал ноздри собравшихся.

Дородный блондин с залысинами на крутом лбу поднялся, держа в руке бокал с «ерофеичем», поправил съезжавшую простынь и с заметным прибалтийским акцентом произнес:

– Товарищи, прошу поднять бокалы. Давайте выпьем за нашу Советскую Родину, и нас, ее защитников, прилагающих все усилия для борьбы с внутренним и внешним врагом!

– Ура! – прокричало общество, а я внутренне усмехнулся. Заметил, что сосед слева от меня тоже не смог скрыть усмешки. Вообще, по моему мнению, он не очень-то вписывался в местный коллектив. Шестое чувство подсказывало, что с ним стоит держать ухо востро. В то же время что-то мне говорило, что не стоит упускать шанс пообщаться с этим человеком. Когда, после третьего тоста все опять дружно направились в парилку, я даже не двинулся с места. Остался и мой сосед.

– После выпивки я в парилку не ходок, – сказал я, желая завязать разговор.

– Правильно, «мотор» надо беречь, – одобрительно заметил сосед. И не скрывая насмешки, добавил: – По всему похоже, что наши товарищи слишком буквально воспринимают фразу Феликса Эдмундовича насчет холодных сердец и чистых рук.

Я лихорадочно думал: «Кто же он? Провоцирует меня? Да не похоже. Самоуверен и не боится произносить такие фразы. Значит, имеет право так говорить. Не молод… Седой, сутулый, близорук. А что, если попробовать?»

– А давайте мы с вами выпьем, – предложил я. – «Ерофеича» мы уже пробовали, но у меня с собой есть особая настойка. Восстанавливает силы. Очень полезная мужскому организму. – Я чуть не ляпнул «особенно постаревшему», но вовремя остановился. Поймав заинтересованный взгляд, я шустро достал из портфеля бутылочку женьшеневой настойки.

Вот так! Выпили по столовой ложке – а по жилам как огонь побежал!

– Если не секрет, Костя, а как вы попали на это сборище? Ранее я вас не видел…

В течение вечера, временами отвлекаясь на окружающую среду, я сумел рассказать Александру Васильевичу о делах своих скорбных, выкладывал не всю правду, конечно. Собеседник слушал внимательно и, уже когда прощались в вестибюле, отвел меня в сторону:

– Вот что, Костя, завтра в полдень к вам заедут, передайте с курьером свой доклад. Не сомневайтесь, его прочтут и оценят на самом верху. Да, еще… – тут Александр Васильевич стеснительно улыбнулся: – Пришлите, если вас не затруднит, флакончик напитка, которым вы меня сегодня потчевали…

Буренко не поехал со мной. Вообще он на удивление быстро освоился в коллективе. Оказавшись в компании товарищей по оружию, он замечательно быстро забыл о недавнем отравлении и в скором времени нализался. Кое у кого душа требовала продолжения банкета, и четверо сослуживцев вместе с моим начальником разместились в служебном автомобиле, и машина, дважды азартно прогудев, скрылась, свернув на Неглинку. Мне это было на руку. Следовало, не привлекая внимания непосредственного начальства, до утра отредактировать доклад Аристова. Лидия Тихоновна не посмела распорядиться совместно нажитым имуществом, и дома меня ждала печатная машинка.

Последний лист доклада был напечатан, когда за окном забрезжил тусклый зимний рассвет. С чувством глубокого удовлетворения и спокойной совестью я улегся и проспал до самого обеда. Проснулся от громкого стука в дверь. Вместо ожидаемого курьера в дверь ломился мой начальник.

– Привет, – хмуро заметил он, вваливаясь в комнату и отряхивая снег с шинели прямо на пол. Станислав Николаевич страдал с похмелья, был небрит, и озабоченное выражение, казалось, навсегда поселилось на его лице. – Ты это… короче, Костя, я переселяюсь в ведомственную гостиницу на Льва Толстого. В случае чего, найдешь. Вещи я пока оставлю у тебя. Неудобно, сам понимаешь, с таким багажом там светиться. Только бельишко да бритву прихвачу.

Он быстренько покидал в портфель вещи, набил под завязку фибровый чемодан дальневосточными деликатесами и уже на выходе задержался:

– Завтра меня вызывают на ковер к товарищу Ягоде[41]. Надеюсь, за меня замолвят словечко, и дело не дойдет до Особого совещания[42]. А насчет твоей деятельности я давно составил рапорт. Не ссы, Костя, твою службу на Дальнем Востоке я охарактеризовал только с положительной стороны.

Курьер появился через полчаса после ухода Буренко. Предъявив удостоверение сотрудника дипломатической (!) службы при Совете народных комиссаров. После предъявления таких корочек я безропотно отдал ему в руки свой доклад. Мне посоветовали ожидать ответа не менее трех дней, после чего курьер скрылся, оставив после себя запах дорогого одеколона.

Поздно вечером придя в свою одинокую, холостяцкую квартиру, перед сном я, как ни устал, но все же заставил себя прочитать опус, предоставленный мне этим милым юношей.

При всей симпатии к этому молодому человеку могу сказать, что доклад писал не он. Здесь чувствовалась рука зрелого человека. За четкими фразами и сделанными выводами я почуял родственную душу. Военная косточка! Автора выпустили из того же гнезда, в котором воспитывали и меня, а именно из Академии Генерального штаба Российской армии. Не мог такое написать юноша с незаконченным гимназическим образованием. Не верю я в гениальность не подпитанную соответствующей базовой подготовкой. А еще – за полгода практически невозможно собрать и обработать столь обширный материал. По моим сведениям, Костя находился в командировке на Дальнем Востоке менее семи месяцев и все это время занимался отнюдь не кабинетной работой. Ну да бог с ним. Все мы не без греха…

Тема доклада до боли знакомая – Дальний Восток. Самое уязвимое место в нашей внешней политике. Мнения членов политбюро и правительства разделились, многие из них твердо придерживаются политики интенсивного экспорта революции. В конце прошлого года я предупреждал Хозяина, что наши активные действия[43] в Китае не останутся без внимания. Не прошло и трех месяцев, как мои прогнозы начали сбываться. Сначала в феврале бритты прислали ноту протеста, якобы мы нарушаем правила торгового договора от 1921 года. Затем в мае Великобритания пошла на разрыв дипломатических отношений, напрямую заявив о неприемлемости вмешательства в дела Китая (можно подумать, они сами в сторонке стоят). По ходу пьесы Чан Кайши в апреле разгромил коммунистические отряды, залив Шанхай кровью, а не далее как на прошлой неделе случившееся кантонское восстание подавлено правительственными войсками и десантом объединенных сил Запада[44].

Наши партийные бонзы плоховато разбираются в хитросплетениях китайской политики. После смерти Сунь Ятсена гражданская война в Китае вошла в новую, более острую форму. Гоминьдановцы воюют с японцами, коммунистами и армией генерала Чжан Цзолиня. Глава этой партии – Чан Кайши опирается на местных владельцев крупных капиталов и на данный момент ищет помощи у американцев. Коммунисты воюют и с генералом, и с армией Гоминьдана – помощь получают от Советского Союза. Советский Союз вынужден сотрудничать с японской марионеткой Чжан Цзолинем, так как КВЖД находится в зоне, контролируемой его войсками. Вот такая петрушка! Я пытался довести свое мнение по Восточному вопросу до сведения ответственных товарищей. Но к моим советам пока не очень-то прислушиваются.

Мои прогнозы сбылись. Куда там проявлять имперские амбиции с голым-то задом! Второй раз на одни и те же грабли! Сначала орали: «Даешь мировую революцию», но после того, как по мозгам в Польше получили, умолкли на время. Основного нашего ревнителя веры в мировую революция Левушку Бронштейна, слава богу, убрали от руководства. Хорошо, теперь самое время в собственных делах разобраться да в границах не поубавиться. То, что в центре Китае происходит, мы знаем, а вот на то, что под носом творится, совсем не обращаем внимания. Во всяком случае, небезынтересен момент в докладе Рукавишникова о сосредоточении по нашим границам поселений китайского «казачества». Таких сведений китайская резидентура нам не присылала. Этот доклад пойдет в довесочек к собранным мной сведениям в последующем, когда Хозяин решит выступить на Совете труда и обороны. А как поступим с Костей? Да пусть выполняет собственную работу.

Я ознакомился с рапортом Буренко – парень просто какой-то бог в решении тактических задач местного значения. Рановато отстранять Костю от оперативной работы. Грех не использовать такое сочетание ума, молодой энергии и редкой подготовки, а если головенку не открутят, то года через три переведем данного товарища в разряд номенклатуры центрального аппарата ОГПУ. Если самих к этому времени в распыл не пустят. Ха, ха.

Укладываясь в одинокую постель, я с удивлением ощутил, что мне хочется женщину! Надо же, давно таких позывов не испытывал, мне уже далеко за пятьдесят, работаю в напряженном ритме, в последнее время только верхней головой. А сегодня такая вот оказия случилась. Несколько капель женьшеневой настойки вдруг напомнили, что я еще вполне мужчина. Только сейчас я понял, на что намекал Костя, расхваливая это чудо-средство. Впрочем – никаких проблем. Поутру придет Софья Михайловна и помимо приготовления завтрака и уборки помещения с удовольствием удовлетворит и другие мои потребности. Хе-хе, давненько я ее не баловал своим вниманием…

Двое суток я маялся от безделья, безвылазно сидя в своей комнате, а затем время понеслось вскачь. Сначала меня ознакомили с приказом о моем назначении начальником учебного центра по подготовке боевых групп. При этом, о, приятная неожиданность! Меня повысили в должности, и я получил сразу по две шпалы в петлицы[45]. Ознакомил меня с приказом старый знакомый – Сергей Петрович Щеглов. В «контору» не вызывал, что меня попервоначалу удивило. Приехал ко мне домой и прямо с порога, заметенный снеговой пылью, сразу и зачитал приказ о назначении. Крепко обнял и обрадовал с порога: «Я назначаюсь твоим куратором. На смену Буренко в ДВК направили. Вечером обмоем твои шпалы, а сейчас готовь список снаряжения и оружия с учетом на сотню курсантов, а инструкторов для школы я тебе сам подберу». Петрович покровительственно похлопал меня по плечу и скрылся за дверью…

Прежде чем составлять список, я задумался. В принципе все снаряжение можно было получить на военных складах ДВК, но я всегда придерживался принципа: дают – бери. Кладовщики – рыбины хитрые, и им чихать на грозные предписания, особенно исходящие из далекого центра. А здесь мне дали полный карт-бланш, составляй список, исходя из своего опыта и фантазии. Военные склады в Москве богатые, а доставка груза не моя забота, Менжинский платит.

Перечень требуемого занял три печатных листа. Учел, кажется, все, начиная от портянок и заканчивая только что принятыми на вооружение пулеметами Дегтярева. Петрович, ночевавший у меня, утром протерев глаза после пьянки, аж крякнул, вглядываясь в список.

– Ну, я понимаю, сотня трехлинеек на сотню курсантов – нормально. Но зачем тебе дюжина пулеметов? Двести тысяч патронов 7,62. Ты что там, собираешься завоевывать Китай или Корею отбивать у японцев?

– На каждое отделение по пулемету, чтобы каждый курсант к концу обучения разбирал и собирал оружие быстрее, чем девку раздевает, – ответил я.

– Плохое сравнение, – пробурчал Петрович, – иная девка тебя сама быстрее «разденет», чем ты чихнуть успеешь. Ну а патронов зачем столько? Ведь по две тысячи на бойца выходит!

– Правильно, у нас в войсках на стрельбах по три патрона на новобранца выделяют. Хорошим стрелком после трех выстрелов не станешь, а за подготовку бойцов ты сам потом с меня спросишь.

– Да, аппетит у тебя не слабый. Может, тебе еще до кучи автоматов Федорова или Томпсона подкинуть? У нас и они есть.

Петрович жмурился, как кот на сметану. Сам все знает, но испытывает, сволочь!

– Автомат Федорова грязи боится, да и где я нестандартные патроны возьму, когда выделенный боезапас закончится? Автомат Томпсона вообще балалайка – прицельная дальность стрельбы всего сто метров. Мы не в городе воевать будем. Пущай из них американские бутлегеры друг в друга пуляют.

Отметив на листах что-то для себя, Петрович вдруг заторопился:

– Ладно, с твоим запросом все понятно, инструктор – специалист по взрывчатым веществам мне отдельный список составил. Пора браться за дело.

Не успел я до конца прибраться после вчерашнего загула, как в дверь громко постучали и на пороге возник Станислав Николаевич, в запорошенной снегом шинели, без знаков различия в петлицах.

– Я за вещами, – решительно заявил он.

«Никак разжаловали? – пришла в голову глупая мысль, и тут же я мысленно рассмеялся: – Какое разжалование? Буренко человек номенклатуры, таких или сразу ставят к стенке, или…»

– Понизили в должности. Переводят в Среднюю Азию, – как бы продолжая мою мысль, заявил бывший начальник. – Командиром Пянджского погранотряда, буду теперь басмачам задницы отстреливать! – захохотал он, но его глаза при этом не смеялись.

Собрав в кучу вещи, он на секунду растерялся:

– Ты поможешь спустить вниз? Меня там извозчик дожидается. – И, получив согласие, бросил выразительный взгляд на сиротливо ютившуюся на столе початую бутылку коньяка.

– Давай, Костя, примем на ход ноги.

«Все же мудрое у нас руководство, – думал я, чокаясь с Буренко. – Увольнять таких людей опасно, могут сболтнуть от обиды что лишнее. А так перевели, служи, карабкайся по ступенькам карьерной лестницы». И в этот момент на меня «нашло». В глазах потемнело, в следующее мгновение я увидел залитую солнцем пыльную площадь в центре какого-то кишлака, окруженную глинобитными лачугами. Разъяренные лица дехкан и распаренную физиономию моего бывшего начальника с распятым в яростном крике полногубым ртом. По улице неслись всадники в буденовках, но над головой Буренко уже взметнулся тяжелый крестьянский кетмень…

Станислав Николаевич уже было шагнувший к двери, видимо, тоже что-то почувствовал и, развернувшись твердо глядя мне в глаза, произнес:

– Запомни, Костя, мы с тобой винтики государственной машины, которые со временем гнутся от усталости и подлежат безжалостной замене.

Что он хотел сказать этой фразой, я понял десятилетие спустя…

Через две недели, в крепкие январские морозы, из Москвы вышел состав, в одном из вагонов поезда ехал я с первыми курсантами нашей школы.

Собрались, как всегда, в зале заседаний Совнаркома Московского Кремля.

На повестке дня – подведение итогов международной политики за прошедший год. Во главе П-образного стола председательствовал Рыков. Слева от него сидел Хозяин, справа Бухарин. Далее по обеим сторонам, напротив друг друга, разместились кандидаты и члены политбюро, из посторонних присутствовали только я и Поскребышев.

Итог прошлогодней нашей международной деятельности можно было охарактеризовать одним словом: «просрали». Примерно так, но более культурными словами и выразился наш блистательный оратор, шаржист и умница – Бухарин. Почему шаржист? Да он на всех членов Политбюро рисовал шаржи, на некоторых даже с эпиграммами. Наш безобиднейший всесоюзный староста[46] аж крякнул, прочитав как-то под собственным изображением: «Что на вывеске, то и в магазине». Н-да, отвлекся…

Меж тем Бухарин перечислял факты:

– Неумная политика в отношении Китая привела к разрыву торговых и дипломатических отношений с Британией. Сколько было затрачено сил и средств на свержение марионеточных режимов в Поднебесной! А в результате? А в результате были уничтожены или провалились наши резидентуры ОГПУ и Разведупра. Разгромлено консульство в Кантоне, а его сотрудники после зверских пыток убиты. Бородин[47] предлагал в противовес Японии делать ставку на Чан Кайши. А этот хитрый лис сделал ставку только на себя, в результате, получив от нас помощь, сбросил не только Нанкинское правительство, но и устроил шанхайскую резню. Кстати, а где этот Бородин? А он только недавно побывал в «гостях» у другого нашего «друга», генерала Чжан Цзолиня. Выкупал свою жену вместе с пароходом «Память Ленина», на котором она плыла. Кстати, ни корабль, ни экипаж до сих пор не вернули[48]. Мало того, генерал подмял под себя все управление КВЖД…

– Что ты предлагаешь? – внезапно спросил Хозяин, глядя перед собой тигриным взглядом. Говорил с различимым акцентом, было заметно, что он сильно рассержен.

– Я? Я ничего не рекомендую, я констатирую факты, а предлагать должны военные и разведчики. По-моему, все ясно: или мы теряем КВЖД и международное уважение, или готовимся к боевым действиям. А подготовка к ним предполагает наличие хорошего снабжения вооруженных сил. Мы же собираемся задавить крестьянство, загоняя его в колхозы. Откуда будет взяться хорошему снабжению армии продовольствием и амуницией?

Хозяин, демонстративно отвернувшись от оратора, нервно постукивал чубуком потухшей трубки по столешнице.

– Николай Иванович прав, – вмешался в разговор Рыков[49]. – Мы взяли курс на коллективизацию сельского хозяйства, но переход от частного к коллективному хозяйствованию должен быть постепенным, иначе обрушится вся экономика страны. Мы окружены кольцом враждебно настроенных капиталистических государств и никто нам не поможет в случае наступления голода.

– За золото и другие ценные минералы они нам задницы лизать будут! – внезапно рявкнул доселе «ловивший мух» Ворошилов.

Браво, Климушка! Не зря вчера вдалбливал в твою не совсем трезвую голову, чего именно хочет от тебя Хозяин, год назад запустивший нашего полководца в состав членов Политбюро без кандидатского срока!

– А золото это надо защищать. А восточные рубежи наши практически открыты, на четыре тысячи километров границы зачастую с тяжелым для несения службы рельефом местности всего тысяча восемьсот пограничников! Я уже не говорю о восточных морских границах, где в территориальных водах хозяйничают все кому не лень, – вещал военачальник. – Нам требуются люди в пограничных войсках, требуется в первую очередь оружие и боеприпасы, флот, в конце концов, а тяжелая промышленность у нас пребывает в зачаточном состоянии. Зато в деревнях три четверти населения страны сопли жуют. Не могут оторвать от печи свои задницы и молодежь в город не пускают.

– Не стоит горячиться, товарищи, – улыбнулся Хозяин. – Никто не собирается решать вопрос о коллективизации с наскока. Пограничникам поможем оружием, продовольствием, амуницией. Стоит также подумать: возможно ли повысить мобильность пограничных групп? Может, имеет смысл подумать об увеличении конного состава? Товарищ Рыков, вам как председателю Совета труда и обороны стоит взять на личный контроль постановление, за которое мы сейчас проголосуем. А насчет китайского генерала имеет смысл связаться с товарищем Трилиссером, возможно, решим этот вопрос в кардинальном русле… – Хозяин оглядел собравшихся и еще раз улыбнулся: – Так, с генералом все ясно, переходим к следующему вопросу…

После трехчасового заседания я устал и был изрядно голоден, поэтому приглашение на обед к Хозяину, хотя и удивило (впервые был приобщен!), но и одновременно обрадовало. Обедать предполагалось тесным кругом на даче в Зубалово. Кроме меня в автомобиль Хозяина уселся наш полководец. Во второй машине ехали «кавказские братья» – Микоян и Орджоникидзе. Смеркалось, улочки города были пустынны. Непогода и приближающаяся с неотвратимостью рока трудовая неделя загнала москвичей в жилища. Тускло светящие, редкие фонари и постовые милиционеры, засыпанные снегом, не слишком оживляли городской ландшафт. Бездумно глядя на проносящийся за окном город, я прислушивался к диалогу вершителей судеб.

– Клим, нет, ты покажи, не стесняйся, что это за листочек тебе Бухарин в конце заседания вручил? – смеялся Хозяин.

– Да ладно тебе, Коба, просто для коллекции собираю.

– Нет, ты покажи, – упрямо тянул Хозяин.

– Похож. Точно этаким воробушком наскакивал на нашего Цицерона. И чуб взъерошенный, и морда в профиль прямо как с фотографии[50].

– Пускай рисует, как бы потом петь не пришлось, – сквозь зубы прошептал военачальник. И уже нормальным голосом спросил: – Коба, неужели ты всерьез собираешься идти на поводу у этих уклонистов? Исходя из твоих сегодняшних слов…

– Спокойно, Клим, не все сразу. Триумвират[51] все еще силен. Отправим Троцкого в ссылку, а потом можно и о них подумать.

На некоторое время разговор смолк. Лишь негромкий звук мотора и снежная крупа, стучавшая по стеклам, разрушали иллюзию тишины. За окном мелькали темные силуэты деревьев и одноэтажных построек – автомобили уже выехали из городской черты.

Наконец Клим нарушил молчание:

– Послушай, Коба, с Мишкой Тухачевским надо что-то делать, совсем распустился наш наполеончик. Мне докладывали, что чуть ли не каждый день новую бабу в койку тянет.

– А может, они сами к нему липнут? Обаятельный красавчик…

– Сами, конечно, – согласился главвоенком.

– И что, ни одна не пожаловалась?

– Нет.

– А жена нашего павлина к тебе не обращалась?

– Пока нет.

– Значит, нам остается ему только позавидовать, – вздохнул, думая о чем-то своем, Хозяин.

«Ловко отбрил!» – подумал я. До меня не раз достигали слухи о вражде между главкомом обороны и его заместителем. Но такие приемы в закулисной борьбе меня всегда коробили…

Обедали чисто мужской компанией. Жена Хозяина к гостям даже не вышла. К концу застолья компания изрядно надралась, хотя начиналось все вполне достойно. От домашнего вина и грузинской кухни у присутствующих поднялось настроение, Серго и Анастас пели песни, остальные как могли поддерживали дуэт. В перерывах рассказывали анекдоты, шутили, а затем Хозяин вышел из-за стола. Отсутствовал не слишком долго, а вернулся злой как черт. Проблемы у него с супругой. На свою беду разнежившись от легкого хмеля, я в его отсутствие рекламировал заинтересованным слушателям свой тонизирующий напиток. Заметив, что Хозяин сильно не в духе, Серго и Анастас деликатно удалились в гостевую комнату. Я привстал, тоже намереваясь пойти на боковую…

– Куда это направился? Сиди! – Хозяин с силой нажал на мои плечи, так что я чуть не промахнулся мимо стула. – Ты чего народу демонстрировал?

– Хреновую настойку, как принял, так хрен того… сразу в рабочее состояние… – пояснил военачальник, успевший в отсутствие Хозяина дважды приложиться к водке.

Хозяин, развернувшись к ябеднику, вкрадчиво спросил:

– Ну и как, у тебя он уже… того?

– Он у меня и без всякой настойки всегда… того, – с пьяной гордостью заявил Ворошилов.

– В том-то и беда твоя, Климушка, что ты чаще думаешь нижней головой, – печально заметил Хозяин. – Ну, давай, Александр, опробуем твой напиток. Надеюсь, не отравимся…

Женьшеневая настойка, наложившись на домашнее вино, дала поразительный эффект: Хозяин пришел в возбужденное состояние, и его потянуло на откровенность:

– Кругом одни недруги. В Политбюро мало на кого можно положиться. Нет умных сподвижников, нахожусь в окружении врагов или исполнителей вроде этого, – собеседник кивнул в сторону задремавшего за столом полководца и горестно вздохнул: – Еще этот идиот Зиновьев вместе с Бухариным… начали кликушничать: «Война неизбежна». Народ сразу все с полок в магазинах смел. Крестьяне зерно попрятали. Все готовы к войне. Кроме меня и армии. А план по хлебозаготовкам сорвали! – Хозяин ахнул десницей по столу – попадали фужеры, зазвенела посуда, и в приоткрывшуюся дверь заглянул встревоженный начальник охраны. – Кулаки! – с ненавистью прошипел Хозяин. – Дельцы, предприниматели… Ты говоришь, что у нас в Сибири и на Дальнем Востоке людей мало? Рабочих рук не хватает? Скоро всех кулаков от западных границ и до Урала депортируем в Сибирь и Забайкалье. Конфискуем имущество, и пускай на новом месте строятся. Они люди предприимчивые. Поднимутся. Частную торговлю задавим налогами, а кто будет сопротивляться, тех тоже в Сибирь или к стенке. Специалистов на Востоке не хватает? Зато здесь их навалом, от безделья с чужих голосов петушками поют. В Сибирь, на поселение!

– А как же быть с кулаками и предпринимателями Сибири и Дальнего Востока, как быть с иностранцами?

Хозяин, размышляя неторопливо, набил трубку. Раскурил и лишь, потом ответил:

– Выходцев из Кореи и Китайской республики выселим из приграничной зоны независимо от классовой принадлежности. Пуповиной они со своей Родиной связаны. Случись конфликт между нашими странами – ударят в спину. Поэтому, кому мила советская власть, милости просим в Казахстан или Западную Сибирь. Остальным – скатертью дорожка, на историческую родину. Всю нашу шушеру переселим – из Сибири на Камчатку или на Колыму, с Дальнего Востока в Сибирь или Казахстан. Нельзя им давать обрастать собственностью, иначе обнаглеют и потребуют власти…

Любая ответственная работа в войсках начинается с бардака. Такое заявление могут понять только служившие в российской армии. Бардак в нашем понимании совсем не бордель и лупанарий. Это вояки Западной Европы привычно воспринимают блага цивилизации. Наш воин непобедим, потому что не ослаблен всякими излишествами. К чему это я? Расскажу все по порядку.

В предписании, полученном в Москве, четко обозначалась точка нашего прибытия: «Поселок N-ский Приморского края», который находился в пятидесяти верстах от Никольска Уссурийского. Прибыли ночью. Пока маневровый паровоз загонял наши вагоны в тупик, я решил сходить на разведку. Н-да. Картина Репина «Не ждали». Ночь, станция, одинокий фонарь в сером проблеске зимней вьюги и ни одной живой души. Устремляюсь, как бабочка на свет, подталкиваемый в задницу поземкой, и через пять минут вваливаюсь в помещение. Тепло и вонько. Трое сидят за столом и режутся в карты. В углу на лавке кто-то спит, поджав под шинель ноги. Я, конечно, не ожидал, что нас встретят с оркестром, но, во всяком случае, рассчитывал, что будут ожидать подводы. От станции до расположения кавалерийской части, где мы должны были расквартироваться, было никак не менее семи верст. В смысле сами бы мы дошли, не замерзли, но вот унести на горбу весь сопровождающий нас груз не представлялось возможным. При моем появлении картежники синхронно подняли головы. Не составило труда определить, кто есть кто: лицом к двери сидел милиционер, сбоку от него – дежурный по станции, а спиной ко мне телеграфист. Дежурного я определил по сигнальным флажкам, торчащим из кармана объемного тулупа, висящего на спинке стула. Милиционер был при форме, а телеграфисту просто было положено находиться среди этой компании.

– Здорово, курцы! Связь с Владивостоком есть? – деловито бодрым голосом спросил я.

На секунду присутствующие онемели от такой наглости. Первым опомнился представитель власти.

– А вы, гражданин, кто такой? Предъявите документы! – милиционер построжел лицом и, поднявшись в полный рост, недвусмысленно поправил кобуру на портупее. В целях сохранения секретности я в пути носил шинель без знаков различия и «товарищ» куражился ровно до того момента, пока я не предъявил ему корочки, после чего все трое поступили в мое полное распоряжение.

– Где положенный по инструкции кипяток? У меня бойцы замерзают в вагоне! – орал я на дежурного.

– Не извольте беспокоиться, товарищ, – лепетал дежурный. – Через час все будет. Бак наполнен, дрова есть… Станция у нас проходящая, так что редко кто требует, – оправдывался железнодорожник, пятясь к выходу.

– Телефонная связь есть? – спросил я у телеграфиста.

– Только с Уссурийском.

– Беги, дозванивайся до Владивостока! – рявкнул я, и телеграфист скрылся в своем закутке. Милиционер выскользнул в ночь еще до разноса, и я, наконец, обратил внимание на мирно похрапывающее тело. В тусклом свете электрической лампочки я все же разглядел на шинели у спящего три кубаря в петлицах. Вполне возможно, военный дожидался именно нашу группу. После моего бесцеремонного хлопка по плечу вояка вскочил с лежбища. Волосы дыбом, глаза стеклянные.

– А? Что? Уже приехали?

– Приехали, приехали, товарищ командир. Ты не меня ждешь? – И без промедления представился: – Константин Рукавишников.

Мой собеседник – чернявый парень на вид чуть моложе меня, близоруко щурясь, совсем не по-военному протянул ладонь вперед:

– Да, да, именно вас я и дожидаюсь. Стукало Глеб Евгеньевич. Прислан Далькрайкомом в школу разведки в качестве политработника.

Вот это подарочек! Мало того что стучать на меня будет, так еще с ходу в незнакомом помещении военные секреты разглашает!

– Вот что, Глеб Евгеньевич, – жестко взяв комиссара под локоток, вывел его из помещения и только на перроне спросил: – Где подводы из кавалерийской части?

– Я торчу здесь уже третьи сутки, – решительно освободившись из захвата, заявил комиссар. – В шифрограмме было сказано, что вы прибудете двадцать четвертого. Десять подвод на станции сутки стояли.

Н-да, или у нас шифровальщики не в зуб ногой, или начальство заблудилось во времени. Впрочем, будем решать проблему.

– Вы без транспорта?

– Почему. Лошадь в сарае при станции.

– Тогда давайте, Глеб Евгеньевич, аллюром «три креста» [52] в часть.

– Что, прямо сейчас?

– Да, да. Дорогу помните?

Едва сигнал кавалерийского горна призвал к побудке, как дежурный по казарме сдублировал команду. Шесть утра. На улице едва развиднелось. Но мы, то есть командный состав и инструктора, уже стоим на нашем маленьком плацу. Умыты, побриты, затянуты в не без щегольства подогнанную военную форму. Командный состав представлен в числе двух единиц, то есть меня и Глеба Евгеньевича. За нами расположились: Семен Евграфович Подгорный – коренастый блондин средних лет, инструктор огневой подготовки. Илья Стариков – молодой, но, как мне говорили, уже опытный специалист-взрывотехник. Несколько в стороне от группы стоял прибывший сегодня ночью инструктор рукопашного боя: Григорий Диков был единственным человеком на плацу, одетым не в военную форму, а в синюю зимнюю куртку на меху и теплые шаровары. Вот и весь преподавательский состав, имеющийся в наличии в данный момент.

Остальные преподаватели должны прибыть на днях вместе с последней группой курсантов. А сейчас перед нами выстраивается неполная рота из шестидесяти курсантов, прибывших со мной из Москвы. Третий день только как надели военную форму, и смотрится она на них, как на корове седло. Шинели в складках, буденовки на головах сидят косо. Зато все курсанты комсомольцы-добровольцы и из этого сырого материала я должен за полгода вылепить бойцов. Разведчиков, младших командиров для погранзастав, диверсантов. Каждому в индивидуальном порядке придется подбирать воинскую специальность с учетом предрасположенности. Между прочим, среди курсантов немало китайцев. Щеглов перед отправкой намекнул, что эти ребята после прохождения курсов будут переправлены на родину.

Ну вот наконец построились. Я машинально отметил время с момента подъема. Десять минут. Долго, конечно. Во время Гражданской войны при ночном налете их бы всех вырезали на счет раз. Были случаи. Например, штаб 25-й Чапаевской дивизии казаки во время ночного налета уничтожили полностью из-за нерасторопности часовых и личного состава. Хотя кто знает, что там случилось на самом деле. Все представляется со слов Фурманова. Вполне возможно, что Чапаев, личность склонная к анархизму, по отъезду въедливого досмотрщика-комиссара, на радостях впал в глубокий запой, а с ним вместе и его штаб. Впрочем, это все мои домыслы.

Пока я так рассуждал, мой комиссар перехватил инициативу и толкнул речь. Надо же, сразу видно, что человек никогда ранее не служил в армии. На морозце с утра солдату просто необходимо разогнать застоявшуюся за ночь кровь и речи о великих целях, стоящих перед бойцами социалистического государства, никак этому не способствуют. То ли дело горячая пища. Но до завтрака рановато. Воина помогла бы согреть строевая или физическая подготовка, а тут извольте слушать сказки венского леса. Прерывать речь комиссара я не решился. Себе дороже ссориться с представителем партийной власти. Лучше осмотреться вокруг.

Участочек нам выделили, скажем так, слишком скромный по размерам. Не более 800 метров по периметру. Зато он весь окружен плотным, высоким забором. Внутри периметра три здания. Казарма, учебные классы и склад. Из расположения курсанты выходят только в столовую кавалерийского полка. Кавалеристы пока и не догадываются, чем мы здесь собираемся заниматься. Даже командир полка не извещен. Ему просто было приказано поставить нас на пищевое довольствие и оказывать всяческое содействие.

Следующий день принес вполне ожидаемое, но тем не менее приятное для меня событие – приехал Дима Знахарев. Мой заместитель, компаньон и просто верный товарищ. Приехал не один – с пополнением курсантов…

После завтрака я сидел в канцелярии школы, изучая личные дела моих подопечных. Комсомольцы-добровольцы, строители светлого будущего, энтузиасты, мать их ети. Из всего личного состава не более десятка имеют хоть какое-то представление о воинской службе. Семеро курсантов ранее служили в ЧОНе[53]. Трое китайцев – участники шанхайских событий апреля 1927 года. Воевали в составе китайской Красной гвардии против гоминьдановцев Чан Кайши. Ребят, служивших в частях особого назначения, пожалуй, стоит поставить командирами отделений. Из китайцев составим отдельный взвод с Ван Бо во главе. Он неплохо говорит по-русски…

Резко распахнувшаяся дверь выветрила все мысли. «Богатым будет», – отметил я, увидев на пороге взволнованного Ван Бо.

– Товарищ командира, там за воротами большой начальника, стоит, ругается.

«Большой начальника» оказался большим в буквальном смысле. Двое внешне невозмутимых китайцев, стоящие в карауле, «в пупок дышали» кроющему матом Митьке. За спиной моего заместителя колыхалась разношерстно одетая толпа.

– Растудыт твою через коромысло! – орал Димка, приплясывая на месте, постукивая друг о друга тонкими хромовыми сапогами. – Люди пешедралом по морозу от самой станции перли, а он теперь не пускает. В часть без вопросов пропустили, а он не пускает!

Митька тыкал раскрытыми «корочками» под нос часовому.

– Читай, черт нерусский, если понимаешь: оперуполномоченный отдела ОГПУ Дмитрий Иванович Знахарев. Твой начальник, между прочим…

Пора вмешаться. Зная Диму, можно было предположить, что дело вскоре дойдет до рукоприкладства. Я вышел из будки КПП.

– Остынь, Дмитрий.

– Остынь, остынь, и так совсем остыли! – машинально проворчал приятель, отрывая взгляд от часового, и в тот же миг раскрасневшееся от мороза и гнева лицо озарилось радостной улыбкой. – Костя, едрит твою налево, ты чего под воротами держишь? – заорал Митька, облапливая меня ручищами.

– Ну, здравствуй, здравствуй, давно стоите?

– Минут десять. Да два часа по утреннему морозцу от станции добирались.

– Ладно, не ворчи, сейчас пообедаем, а потом в баню. Отогреетесь.

Вечером после отбоя сидели вдвоем в моей комнате. В помещении темновато. Свет «летучей мыши» с трудом пробивается сквозь дым сильно чадящей, плохо сложенной печи. На столе сало, крупно нарезанный каравай и початая бутылка «казенки». Выпиваем помаленьку. Митька делится новостями.

– Ваш поезд еще не успел отъехать от перрона, а все в «конторе» уже знали, что Буренко снимут. Кто-то из начальства решил подстраховаться. Не прошло и недели с вашего отъезда, как наш отряд расформировали. Как же, детище проштрафившегося Буренко! Бойцов отправили по прежнему месту службы, а мне приказали сидеть в казарме и ждать событий. Одного только Степана Бурмина и сумел отстоять.

– Отлично, был он командиром отделения, здесь будет старшиной школы! – заметил я. – То, что отряд расформировали, конечно, жалко, бойцы научились действовать, как одно целое. Только, думаю, они и сами были рады разбежаться, у многих семьи, а тут полгода на казарменном положении обитали. – Я на короткое время замолчал. Чокнулись, выпили по чуть-чуть.

– Кстати, ты Татьяну не видел? – спросил я, переждав водочный ожог.

Митька заулыбался во всю пасть.

– Блин, основного-то я тебе и не сказал. Я женился!

Сидим, глаза лупим друг на друга. Спустя несколько мгновений осторожно переведя дыхание, спрашиваю:

– Это на ком?

– На подруге твоей Татьяны. – Митяй сладко затянулся папиросой, выдохнул и продолжил рассказ: – Через две недели после твоего отъезда Татьяна пришла в казарму проведать, нет ли от тебя вестей. Пришла не одна, а с подругой Галей. Одной ей неудобно по казармам шляться. Поинтересовалась, не звонил ли ты? А я как Галку увидел, стою столбом и слова вымолвить не могу. Дюже красивая. Кое-как оклемался, разъяснил, что от тебя ни слуху ни духу. Опечалилась деваха, ну я и увязался их проводить, все равно в казарме делать нечего. Довел Галюню до дома, назначил ей свидание. А потом как-то все просто – на следующий день остался у нее ночевать. Сразу после Нового года мы и расписались…

Митька наслаждался произведенным эффектом, пускал дым кольцами и жмурился от удовольствия.

– Кстати, послезавтра они обещали приехать.

– Кто «они»? – осевшим голосом спросил я.

– Татьяна с Галей.

– Совсем с глузда съехал? Где мы их поселим? Школа на особом положении.

– Поселим в поселке при станции, – беспечно отмахнулся Митька. – Кавалеристы свои семьи как-то ведь пристроили?

– Ладно, ты кашу заварил, вот сам по утряне и езжай в поселок, договаривайся.

Сказал – и на душе сразу потеплело. Конечно, квартирный вопрос не самый важный! Главное, я скоро увижу Татьяну.

Вместе с хорошим чувством меня посетила некая тревога.

– Надеюсь, ты про наши совместные дела своей подруге не рассказывал?

– Что я, дурной? Жене необязательно знать, откуда добываются деньги.

Убиться можно! В голове моего приятеля появились зачатки здравомыслия!

– Полагаю, что ты не сдал совместно нажитый капитал в сберкассу? – вроде как в шутку, но с некоторой тревогой спросил я.

– Как можно! Все привез с собой.

Это было как наваждение. Весь день, выполняя свои должностные обязанности, я только и думал о предстоящей встрече. Смутно помню, как разговаривал, шутил, отдавал распоряжения и с нетерпением ждал появления Дмитрия, еще с раннего утра уехавшего на станцию встречать наших женщин. Митька появился ближе к вечеру. Довольный, как кот, объевшийся сметаны. Лишь только не облизывался.

– Что так долго? – сдерживая себя, спросил я.

– Так, это… устраивались, то… се.

– Знаю я твое «то, се». Адрес давай, где остановились.

– Да нет в поселке никаких указателей. Одна улица, от въезда пятый дом с правой стороны.

Через минуту я уже мчался к одной из полковых конюшен, где меня второй час дожидалась подседланная лошадь…

Дом был большим и новым. Рубленный из вековых сосен пятистенок под снеговой крышей выглядел нарядным как пряник. После стука ворота беззвучно отворились и пожилая, но еще крепкая хозяйка, поздоровавшись, приняла повод.

– Иди, иди, милок, лошадку я сама обихожу. – И ласково подтолкнула меня к крыльцу.

В доме меня, конечно, ждали и ждали с нетерпением. Не успел переступить порога, как ласковые руки охватили мою шею.

– Приехал, приехал!.. – шептали губы, пока я не поймал их в плен.

Не разрывая объятий, через мгновение мы вдруг очутились в углу комнаты, на просторном ложе. Руки проворно замелькали, срывая с себя одежду. Белая, хрустящая простынь, бархатная кожа и умопомрачительно родной запах любимой женщины. Как же я по нему соскучился! Неистовость и нежность одновременно. Крики страсти и слезы счастья на бесконечно милом лице…

Первая волна, накрывшая нас, схлынула. Обмякшие и чуть-чуть усталые, мы лежали, тесно прижавшись друг к другу.

– А где же твоя подруга?

– Галюня сегодня ночует на хозяйской половине. – Татьяна нежно покусывала меня за мочку уха, как бы приглашая к продолжению банкета. Ну что ж, я не заставил себя долго ждать. Рывком посадив подругу на себя, покусываю сразу взбухшие соски, руки бегут вдоль позвоночника, ниже, ниже по ягодицам, приподнимают легкое тело, и вот мы снова слились. Неистовая амазонка, крепко вцепившись в мои бедра, бодро скачет на моих чреслах. Мы заканчиваем одновременно. Это как последний миг жизни, как последний вздох…

В школе я появился только во второй половине дня. Курсанты, только что вернувшиеся с обеда, разбежались по классам. При входе в казарму мне встретился наш комиссар, подозрительно посмотрел на меня, но, так и ничего не сказав, умчался по своим делам. На политинформацию опаздывал, наверное. В канцелярии, за столом, в полном одиночестве сидел мой заместитель и усердно заполнял какой-то формуляр. Поднял голову, улыбнулся.

– Сияешь, как только что сорванный огурец! – прокомментировал по-своему он мое состояние.

– Что, такой же зеленый? – отшутился я.

– Нет, просто глянцевый.

– Поздравь. Мы с Татьяной сегодня были в поселковом совете. Зарегистрировались.

– О! Не зря, значит, я тебя от комиссара сегодня прикрывал! Вцепился, понимаешь, с утра: где начальник школы? Почему на разводе не присутствует? Ну, я ему выдал, что ты еще с вечера уехал в никольскую комендатуру по очень секретному и важному делу.

– Это какому? – озадаченно спросил я.

– Слушай, что пристал? Сам придумаешь. Видишь, я сейчас занят. По твоему, между прочим, приказу список личного состава по отделениям распределяю.

– А, тогда ладно, работай, работай. Хотел тебя до завтрашнего утра отпустить. Наши дамы завтра уезжают.

Митьку как ветром сдуло. Пришлось мне самому формуляр заполнять…

Весна пришла с первым тихоокеанским муссоном. Потеплело, ветер нагнал тучи, и вместо снега с неба посыпался мелкий моросящий дождь. Пришлось временно сократить конную выездку и дальние пешие марши с полной выкладкой, которыми в течение месяца «баловали» курсантов. Вместо утомительных маршей, во время которых осваивалась и основная программа, остались только стрельбы на полигоне, тренировочные схватки на свежем воздухе и, конечно, практика по взрывному делу. Не обделял своим вниманием бойцов и наш комиссар. Правда, здесь не обходилось без казусов. Во время вечерних политиформационных лекций утомленные курсанты, угревшись в теплом помещении, сразу впадали в спячку. Комиссар бесился и требовал переноса агитационно-просветительной деятельности на утренние часы.

– Никак нельзя, Глеб Евгеньевич, – убежденно доказывал я. – Курсанты еще не подготовлены должным образом. Через месячишко, когда окончательно освоятся с оружием, будем проводить ночные учения, вот тогда курсанты с утра в вашем полном распоряжении.

– Не выспавшиеся, они все так же будут дремать на лекциях, – горько заметил комиссар.

– Ничем помочь не могу, Глеб Евгеньевич, для меня важнее боевая подготовка, чем лекции о международном положении. В школу набирали в первую очередь людей политически грамотных и верных идеям коммунизма. Так что повременим с огранкой наших «алмазов». День лучше начинать с физических нагрузок, когда нет еще усталости и внимание предельно сосредоточено. Иначе нам не избежать большого отсева.

Действительно, за неполный месяц обучения у нас уже четверо бойцов выбыло из строя. У курсанта Михайлова при неловком обращении полыхнул взрывпакет, в результате чего парень остался без двух пальцев. Один из курсантов поломался во время скачек по пересеченной местности, а еще двое получили серьезные увечья во время тренировок по рукопашному бою.

Вообще-то я очень доволен работой Григория Дикова. Не человек, а легенда. Правда, только среди узкого круга заинтересованных лиц. Казак с Урала. Судя по восточным чертам лица, лихие предки Григория не чурались родства с местными аборигенами. С детства увлекался борьбой, а в последующем – рукопашным боем. Еще в 1904 году молодым парнем участвовал в обороне Порт-Артура. Попал в плен. В Японии по удивительному стечению обстоятельств попал на хозяйственные работы в школу боевых искусств, клана Токэда. Присматривался к тренировкам, полегоньку изучал язык и в какой-то момент смог показать себя, так что местные мастера удивились проворству русского паренька. Видимо, он смог чем-то покорить мастеров боевых искусств, раз они позволили ему в течение нескольких лет изучать технику айки-дзюцу. Вернувшись на родину, Григорий ничем не проявлял себя, ведя обычный образ жизни, но форму, очевидно, поддерживал. В Первую мировую войну был призван во второй срок и так и не попал на фронт. Зато в восемнадцатом году он оказался в поле зрения органов ЧК и с тех пор служил при нашей конторе.

Я частенько присутствовал на занятиях по ближнему бою. Иногда в виде разминки и для престижа сам принимал участие в схватках. Но только не с Григорием! Отношение Дикова к «чистой» схватке голыми руками было, мягко говоря, ироничным. О чем он не преминул сообщить на вводном занятии…

Серое зимнее утро. Утоптанная площадка позади казармы. Взвод курсантов топчется, стоя по краям круга. В центре площадки, сцепив руки за спиной, прохаживается Диков.

– Замерзли? – улыбнувшись сквозь вислые усы, внезапно спрашивает он. – Ничего, ребята, скоро согреетесь. Сначала только расскажите, как вы себе представляете ближний бой один на один?

Курсанты молча переглядываются, наконец Коля Дыхов – правофланговый взвода – несмело отвечает:

– Ну, значит, должны голыми руками поломать безоружного противника.

– Да? А зачем так сложно? Вы же разведчики! Во время операции каждый вооружен. Надо очень постараться, чтобы не найти оружия под рукой, даже если предположить, что все патроны расстреляны, а винтовка и нож куда-то затерялись. Оружием может послужить любой камень или палка. Если разведчик дерется голыми руками, значит, он полный раздолбай, и не думайте, что ваш противник окажется таким же. Моя основная задача и заключается в том, чтобы научить вас успешно действовать против вооруженного врага с помощью разнообразных подручных предметов.

Диков медленно пошел по кругу, внимательно всматриваясь в лица курсантов, и продолжал:

– Но, скажу прямо, даже у обученного бойца мало шансов выжить в схватке с опытным убивцем. Уверен, что мало кто из вас убивал вообще, даже стреляя с большой дистанции, а уж в ближнем бою участвовали единицы. Мало того, найдутся среди вас и такие, которые в своей жизни даже кролика не забили. И вот такой, возможно, прекрасно владеющий техникой боец, впервые насадив на штык своего супостата, вдруг чувствует запах крови и говна, вылезающего из пробитых кишок. Боец мгновенно слабеет, у него темнеет в глазах, и он не видит, как к нему подбирается другой противник. Я не хочу, чтобы вас прикончили в первом же бою. Поэтому помимо физической закалки будем закалять ваш дух. С завтрашнего дня и до конца обучения за вами закреплена полковая бойня. Забойщики не боятся запахов крови и испражнений. Ну а теперь о самом главном: главная составляющая победы над супостатом – собственное, я бы сказал, нестерпимое желание выйти живым из боя. Настроишься правильно – выживешь. Обучить такому невозможно, но есть приемы, с помощью которых можно создать необходимый перед боем настрой. Этим приемам я также постараюсь вас обучить…

Григорий оглядел замерзших курсантов:

– А теперь быстро сняли шинели и бегом марш, по периметру, вдоль забора…

«По вагонам!» – прозвучала команда, и все пришло в движение. Часть курсантов, запрыгнув в теплушки, с прибаутками, с веселым матерком принимали поклажу у своих товарищей. Коноводы осторожно заводили лошадей по перекидным мосткам в вагоны. Старшина Бурмин кричал на зазевавшихся было возчиков, доставивших необходимые нам грузы. С неба опять сыпал мелкий дождь. На ветке пристанционного тополя орала одуревшая от любовного пыла одинокая ворона. Командный состав, стоя под навесом несколько в стороне от платформы, молча взирал на это безобразие.

Школа ехала на полевые учения…

Предыдущие три месяца полигоном нашей неуемной деятельности служила обширная территория вдоль границы от поселка Гродеково до Турьего Рога у озера Ханка. Маршруты, надо сказать, не из легких, особенно по зимней поре, приходилось преодолевать в основном на лыжах при полной боевой выкладке. То есть с винтовкой, с приличным боезапасом, при холодном оружии и прочей амуниции, с минимальным пайковым довольствием на пять суток. Пулеметчикам было еще тяжелей, хотя во время движения путь за них торили другие.

По прибытии в намеченный район, невзирая на погодные условия, проводились учения, заканчивающиеся обычно боевыми стрельбами. Дважды наше подразделение участвовало в настоящих боевых операциях. Первый случай произошел без моего участия (уехал во «Владик» с отчетом, заодно супругу повидал), так что знаю только то, что имела место стычка с остатками белогвардейской банды, преследуемой пограничниками. В результате никто из наших бойцов не пострадал. Обстрелянные бандиты скрылись в прибрежных тростниковых зарослях у озера Ханка.

Неделю назад в бою с бандой Алексеева я принял непосредственное участие…

Весенняя распутица ограничивала наши передвижения по местности, поэтому на сегодня намечался короткий маршрут в район станции, где наши саперы будут отрабатывать закладку учебных мин (операция была согласована с железнодорожниками). Остальным курсантам предстояло пройти еще несколько километров до заброшенного хутора. В учебном плане у меня на сегодня значился штурм закрытых помещений. Первыми за ворота лагеря вышло боевое охранение – семь бойцов с командиром отделения. С самого начала наших походов я взял за непременное правило выпускать вперед разведку – каждый раз в новом составе. После каждого марша следовал вдумчивый анализ действий разведки. Так что на настоящий момент все курсанты имели представление о боевом охранении подразделения на марше.

День выдался теплым, солнечным и ветреным. «Весна. Скоро дороги подсохнут», – довольно заметил едущий рядом со мной Дима Знахарев и, радуясь такой мысли, наддав шенкелей своей кобыле, помчался в голову колонны. Весна, щепка на щепку лезет. А Митька вчера только вернулся из Владивостока, с супругой повидался. Вот и бесится от счастья – жеребец стоялый. Внезапно Митька, было придержавший шаг кобылки, снова наддал ей в бока. Крепкая лошадь, выпрастывая копыта из непролазной грязи, перешла на тяжелый галоп. Я сам невольно погрузил шпоры в бока своей коняги и через короткое время, обогнав колонну, увидел, что Митька о чем-то беседует с одним из наших разведчиков.

– В чем дело? – спросил я, осаживая свою лошадь в двух шагах от разведчика.

– Товарищ начальник школы, на станции что-то неладно. Я первым шел, как увидел, так сразу упал на обочину, наши за мной.

– Что ты увидел? – терпеливо спросил я.

– Двое в нашей военной форме волокли труп милиционера внутрь здания.

– Где командир отделения? – спросил Митя.

– Спрятались, наблюдают за станцией. Меня вас предупредить послали.

– Молодцы! – с чувством ответил я и тут же прокричал: – Колонна, стой!

– Думаешь, банда? – спросил Дмитрий.

– Думаю, не просто бандитское нападение. Это провокация. По расписанию, через полтора часа мимо станции должен пройти экспресс из Китая. Переведут железнодорожные стрелки – пойдет потеха. В экспрессе наверняка много китайских торговцев. Ограбят, пристрелят парочку, и вот пожалуйте бриться – международный конфликт. Поступим так…

Через час полсотни моих курсантов скрытно заняли позиции в ближайшем подлеске напротив станции. Я испытывал гордость за своих бойцов, не зря в течение почти трех месяцев мы их натаскивали в технике маскировки и скрытного передвижения. От нашей позиции до здания станции было рукой подать – не более ста пятидесяти метров. На перроне неспеша прогуливались четверо мужчин в форме командного состава Красной армии. На лавочке под навесом сидели еще четверо – все в гражданском, но явно вооруженные. На крыше не особо высокой водокачки расположился пулеметчик с «льюисом», хищный ствол которого я без труда обнаружил еще десять минут назад. Пулеметчик лежал, беспечно выставив напоказ дурную голову. Может, он и дурень в смысле маскировки, но в предстоящем деле может нас серьезно опечалить. С него и начнем отстрел. До водокачки метров двести. Попаду!

Я взглянул на часы, до прибытия экспресса оставалось менее двадцати минут, но никаких телодвижений со стороны противника пока не происходило. Ага, вот они чего ждали. Вдали показался неторопливо ползущий товарный поезд, и в этот момент я увидел двух женщин, вынырнувших из леса со стороны поселка. Местные пейзанки что-то волокли в корзинах, беспечно болтали, не замечая нависшей над ними опасности. Надо сказать, что бандиты действовали по-военному четко, лишь только сельчанки оказались на перроне, их взяли в «коробочку» и без разговоров затащили в здание станции. Ничем я в данный момент помочь им не мог.

Я ждал, когда группа моих бойцов, ушедшая в обход, займет позиции на краю леса, справа за станцией. С той стороны заросли кустарника доходили до здания станции. Думаю, появление моих ребят с фланга будет полной неожиданностью для банды. Главное, чтобы Дмитрий, возглавивший эту группу, раньше времени не высунулся. Пройдя станцию, товарняк взревел, быстро набирая ход, и скрылся за лесом. В тот же миг из здания вышел железнодорожник в сопровождении вооруженного бандита и скорым шагом направился к семафору. Через минуту сигнальное крыло взметнулось в запрещающем знаке и на всякий случай были переведены стрелки. Все, теперь экспресс застрянет намертво.

Прошло еще пятнадцать минут, а на перроне было все так же пустынно. «Хладнокровные, черти», – с невольным уважением подумал я и тут же передал по цепочке: «Стреляем залпом, сигнал – первый выстрел».

Наконец издалека послышался гудок паровоза, в следующее мгновение из распахнутой настежь двери стали выскакивать бойцы и разбегаться по перрону. Десять, пятнадцать, тридцать два. Похоже все. Я взял на прицел пулеметчика. Поезд тормозил, еще двадцать, тридцать секунд – и цели будут прикрыты. Все, больше ждать нечего, я плавно нажал на курок, голова пулеметчика дернулась и скрылась из вида. В следующее мгновение дружный залп смел значительную часть бойцов противника. Надо отдать должное – оставшиеся в живых мгновенно среагировали. Попадали, быстро расползлись по укрытиям и, несмотря на потери, ответили хаотичным огнем.

Поезд не дошел до перрона. Машинист явно не дурак, смог затормозить, не подставил свою голову под пули, которые в полном объеме свистели над нашими головами. Кто-то из курсантов вскрикнул. «Ранен или убит? Пора бы Митьке проявить себя» – пронеслось в голове, а в следующее мгновение я увидел силуэты двух своих бойцов, умудрившихся забраться на крышу здания. Четыре гранаты одна за другой полетели вниз. Грохот разрывов совпал с очередью, выпущенной из пулемета. Продольный фланговый огонь мгновенно переменил ситуацию. Несколько бандитов попытались укрыться в здание станции. Но огонь был плотный – последний беглец упал уже в дверном проеме. Из двух окон здания еще постреливали, но сектор обзора был явно мал, чтобы держать под контролем всю территорию перед станцией.

– Держать окна под прицелом! Не давайте им высунуться! – заорал я. – Приходько, беги к Знахареву, передай, чтобы к окнам со «слепой» стены подобрались и гранатами их, гранатами… Стой, мудила! Сам не лезь под пули, стороной обойди.

Курсант убежал. Ждем далее, ребята азартно постреливают по окнам. Вижу, как от леса, зачем-то пригнувшись, бегут трое, с ними Митька. «Прекратить огонь!» – звучит команда, и в уши наконец начинают проникать звуки, заглушенные хлесткой стрельбой. Пыхтит паровоз, слышны слабые стоны раненых, деревья, качающиеся под ветром, стучат ветками, где-то тревожно ржут лошади и… в следующий миг все перекрывает грохот взрывов внутри здания. Митька первым скрывается в проеме. Мои курсанты без команды срываются с места, бегут. Из здания – ни звука. Пора было и мне появиться на сцене.

Ах, как все плохо! Вот тебе и отработали штурм закрытого помещения… на практике. Результат удручает. Семеро гражданских лиц, в том числе телеграфист, убиты. Внутренние перегородки помещений наполовину разрушены, истыканы пулевыми отверстиями. Курсанты оказывают первую помощь раненым, вытаскивают наружу трупы.

Телеграфный аппарат с виду цел, да что толку? Телеграфист убит. Телефонные провода вырваны напрочь. Связи нет. Зато есть дежурный по станции, тот, что недавно переводил стрелки. Контуженный малость, но вполне трудоспособен. Склоняюсь над сидящим в углу железнодорожником и на всякий случай спрашиваю:

– Ты цел? Стрелки перевести сможешь? – Он явно не слышит, но на всякий случай испуганно кивает. – Ну, давай иди, – подаю руку и подталкиваю железнодорожника к выходу.

Выйдя на перрон, направляюсь в сторону состава. В руках у меня нет оружия, но скотина машинист держит меня под прицелом. Вообразил, что с помощью одинокого маузера меня можно остановить.

– Спокойно, парень. Видишь, я без оружия. – Для наглядности верчу поднятыми ладонями. – Сейчас переведут стрелки, и дуй дальше, – сказал я, подходя ближе.

– Что это было? – спросил машинист, опуская ствол.

– Нападение на станцию. Если бы мы вовремя не поспели, твой поезд давно уже потрошили. Передай в Никольске, что связи нет, станционный телеграфист убит. Пускай шлют замену. Все подробности через городскую комендатуру, я свяжусь с ними из части…

Неисповедимы пути Господни… Как и последующая реакция начальства на твои действия.

На третий день после событий я был вызван во Владивостокский филиал нашей конторы, что на Алеутской, 44. Где и был принят, и довольно прохладно своим старым соратником и новоиспеченным начальником в одном лице – Сергеем Петровичем Щегловым. Нет, я не рассчитывал на триумфальный прием, но и холодности в лице старого товарища нисколько не ожидал.

– Проходи, садись, – сухо предложил Петрович, на секунду оторвав взор от бумаг.

Большой у него кабинет. Стол шикарный, зеленого сукна по столешнице. Вокруг такого хорошо бегать по утрам, для поддержания жизненного тонуса. Присаживаюсь на краешек стула, подальше от начальства – поближе к двери. Робость вроде таким образом проявляю. Но Сергей знает меня как облупленного. Служившие в разведке обычно не страдают от комплекса неполноценности.

В очередной раз, оторвав голову от бумаг, Петрович хмуро уставился на меня из-под очков. (Да-да, лихой рубака с казацким чубом, увы, стал более похож на канцелярскую крысу: с проплешиной на голове, животиком, изрядно выпирающем из-под гимнастерки…)

– Ты что же творишь? Мать твою разэдак! Шум на всю губернию. В крайкоме с подачи железнодорожников кричат: «Десятки убитых советских граждан, станционное здание разнесли в щепки!»

– Ну, во-первых, не десятки убитых, а всего семеро. Жертв могло быть намного больше, если бы бандиты добрались до поезда.

– Да знаю я, знаю, – досадливо отмахнулся Петрович. – Ситуацию разрулим. Меня больше волнуют потери среди курсантов. Еще одна такая стычка, и от школы останется пшик. На сегодняшний день сколько у тебя в строю?

– Восемьдесят два курсанта. В бою были убиты пятеро, из них – два китайских товарища. Серьезно ранено семеро.

– Вот видишь… А с начала учебы прошло всего три месяца.

Я пожал плечами.

– Потери неизбежны. Невозможно за полгода превратить новобранцев в классных специалистов и при этом избежать потерь. Кстати, я уверен, что результат операции стоил таких потерь – уничтожено тридцать два бандита, а двоих живьем удалось взять. Один из захваченных – сам главарь шайки, Алексеев. Контужен малость, но для допроса пригоден.

– Где они? – глаза Петровича за стеклами очков хищно блеснули.

– У вас, в подвале. Сдал под расписку.

– Это, брат, меняет дело! Сведения из уст информированного человека нам просто необходимы! – Петрович вылез из кресла, задумавшись, прошелся туда-сюда по кабинету и, остановившись напротив меня, сказал: – Бойцам объявим благодарность с занесением в послужной список. У тебя просьбы ко мне есть?

Я на короткое время задумался.

– Есть личная просьба: жену хочу пристроить в учебную часть при нашей школе. Многие курсанты малограмотны, да и китайцев неплохо бы подтянуть в знании русского языка. Жена у меня по основной профессии учитель…

– Этот вопрос пока отложим, – отмахнулся Щеглов. – Еще просьбы НЕ личного характера?

Не прокатило… Похоже, меня ждут очередные перемены.

– Есть предложение провести полевые учения в другом пограничном районе ДВК. Например, в районе реки Уссури.

– ?!

– Петрович, ты же знаешь, как это бывает. После последнего прорыва банды в Гродековский район стянут войска, оголив другие участки границы. Месяц будут бестолково шариться по всему району в то время, как на других участках, пограничники без армейского контингента явно не справятся. Пройдемся вдоль границы, обозначим свое присутствие, по возможности пощиплем контрабандистов. Да и для курсантов хорошая практика, в новых условиях…

Щеглов, размышляя, постукивал карандашом по столу, долго смотрел в окно и, наконец, выдал:

– Хорошо, через трое суток снимайтесь. Я согласую этот вопрос. – Щеглов сделал пометку в блокноте. – Высадитесь в Бикине…

Я мысленно аплодировал себе: «Ай да Костя, ай да молодца», – дело в том, что помимо служебного рвения в моей инициативе присутствовала доля личного интереса. Очень желательно мне было повидаться с Семой Раскорякиным, проведать нашу женьшеневую плантацию. Посоветоваться с нанайцем, может быть, стоит выкорчевать корни? Все-таки опасно держать такое богатство без присмотра. Но последующая фраза Щеглова перечеркнула все мои планы:

– Да, чуть не забыл, можешь сопроводить своих бойцов до Бикина, а сам – назад, во Владивосток. У меня для тебя есть особое задание…

Ладно, отложим этот вопрос на неопределенное время. Плантация никуда не убежит. Уверен, даже живя в Бикине, Семен не обходит ее своим вниманием…

«Менее трех суток осталось, – соображал я, спускаясь по лестнице. – Поезд отправляется через три часа. Пока доедем, пока доберемся до части – минус еще шесть часов. Времени на то, чтобы повидаться с супругой, совсем не оставалось. Впрочем, о чем это я? Меня, похоже, отстраняют от управления школой. Митька – мой заместитель, вот пускай сам и справляется». Внизу у проходной маялся Бурмин с двумя курсантами. Пока я беседовал с Щегловым, старшина успел сдать наших пленников помощнику дежурного коменданта.

– Расписку получил? – спросил я.

– А как же.

– Сейчас поедете на вокзал без меня. Передайте Знахареву, что буду завтра.

– Старшина, – придержал я сорвавшегося с места Бурмина, – подожди еще минуту, я только записку ему напишу…

Снимаемая нами квартира в доме купца Иванькова мне нравилась. Жилье с отдельным входом, с палисадником, утопающим в расцветшей черемухе и видом на бухту. В небольшой комнате с кремовыми обоями и занавесками на раскрытом окне было очень уютно. На столе кипел самовар. В вазочке тонкого стекла рубиново мерцало вишневое варенье. Пирожные с заварным кремом, бутерброды со свежайшим сыром и черная икра, выложенная горкой в стеклянной икорнице, дожидались своей участи.

Я терпеливо поджидал задерживающуюся на работе хозяйку дома. Ровно в восемь хлопнула закрываемая калитка. По забетонированной дорожке торопливо процокали каблучки и буквально через пару мгновений Татьяна очутилась в моих объятиях… Конечно, когда мы наконец сели ужинать, самовар уже остыл и вкусности, выложенные на столе, не имели первоначального блеска свежей пищи, но нам было на это наплевать. После любовных игр проснулся зверский аппетит, и мы, посмеиваясь и изредка перекидываясь ласковыми фразами, сметали со стола все подряд.

– Может быть, выпьем? – предложил я и, оторвавшись от еды, достал из серванта бутылку сливовой китайской водки.

– Нет, нет – отмахнулась Татьяна, ласково глядя на меня.

– Ну, как знаешь, а я махну за удачу! – Выпил и вытер слезы, набежавшие на глаза, и лишь сейчас заметил, как напряглась моя подруга.

– Ты чего, милая?

– Нас ожидают какие-то перемены?

– Возможно, – слегка смущенно ответил я.

Татьяна отвернулась к окну, пряча в глазах слезы, и чуть слышно прошептала:

– Не хотелось бы никаких перемен в такой момент.

– В какой такой момент?

– Я беременна.

Некоторое время я молчал, собираясь с мыслями. Не то чтобы новость меня ошеломила. Просто вживаться в новую роль отца семейства как-то непривычно. Хотя и приятно, и несколько тревожно.

– Не грусти, Танюш, все переживем. Я пока не знаю, какое меня ожидает задание, скорее всего, ничего страшного…

Мои предположения не оправдались. Лишь только предстал пред ясны очи своего начальства, как меня с порога огорошили, что через двое суток выезжаю в Харбин.

– Костя, не скрою, задание опасное. Две группы провалились, пытаясь провести акцию. Мишина ты знал?… Да, так вот он попался при пересечении границы с грузом взрывчатки. Еще группа китайских товарищей была уничтожена при попытке взорвать дворец Чжан Цзолиня. Но, как говорится, бог любит троицу. Мы учли прежние ошибки, и я практически уверен, что тебе, черт удачливый, повезет больше.

– Так мне что, поручают в одиночку взорвать генерала? – испугался я.

Щеглов подошел вплотную, приобнял за плечи, провел от порога и насильно усадил меня в свое кресло:

– Спокойно, Костик, руки у нас длинные и исполнителей вполне хватает. Но ты на данный момент лучший. Понимаешь, Костя, надо не просто подорвать место, но и убедиться, что объект уничтожен. Конечно, помощников у тебя будет хватать. Да и руководить операцией не тебе. В первую очередь доставишь груз, а потом, после акции, убедишься, что объект ликвидирован. Короче, если объект выживет после взрыва, его необходимо добить.

Все еще видя скепсис на моем лице, Щеглов убеждал:

– Да ты не сомневайся, границу пересечешь в лучшем виде. Мы тебе такие документы подготовили, что ни один полицейский не пристанет и багаж на границе осматривать вряд ли будут. Главное, они настоящие, осталось только тебя сфоткать в гражданке – и дело сделано. – Щеглов покопался в ящике стола и бросил мне под нос британский паспорт. – Смотри, Костя, самый настоящий, а фотографию, будь спокоен, наши мастера так переклеят, что и английские таможенники не заметят подмены.

Я внимательно оглядел лицо, за которое мне придется себя выдавать. По фото на паспорте трудно определить характер человека, но, без сомнения, мужчина был самоуверенный, холенный с детства. Лет чуть больше, чем мне. Очевидно, что задолго до революции родители вывезли его за границу, где он и воспитывался. Есть, знаете ли, определенный шарм у богатеньких «не граждан» нашей страны, вскормленных не на хлебе и картошке.

– Интересно, что стало с этим человеком?

– Шлепнули его, – досадливо поморщился Щеглов. – В наши территориальные воды на яхте заплыли, туристы, мать их за ногу! Пограничная шхуна обстреляла яхту. Экипаж не пострадал, а владельца яхты грохнули с первого выстрела. Жаль, не успели побеседовать, зато смотри: наш бывший соотечественник, по бумагам представитель крупной западной фирмы. Даже чековая книжка имеется и чистый бланк с подписью. Мы тебе ее тоже отдадим. Сумму впишешь сам. Конечно, хорошо бы почистить счетик, но лучше не наглей. Отчет о потраченных суммах предоставишь, как вернешься. (Мне бы его уверенность!) По приезде в Харбин остановишься в гостинице «Модерн». С тобою свяжутся. Пароль не нужен. Связного ты знаешь – вместе в поезде по КВЖД путешествовали…

– Теперь насчет экипировки. Сейчас спустишься на первый этаж. Комната 110. Там тебя снабдят всем необходимым. Да, когда переоденешься, не забудь зайти к фотографу. Лаборатория тоже на первом этаже.

После осторожного стука дверь резко отворилась, и на пороге возник старичок в мятом синем халате, чем-то похожий на взъерошенного Циолковского.

– Вы к нам, молодой человек? Знаю, знаю – Константин Рукавишников, – сказал старичок, пропуская меня в комнату. В длинном узком помещении на стеллажах, где аккуратными стопками, а где навалом, лежали различные предметы одежды. Старик оглядел меня оценивающим взглядом, как бы снимая мерку, и широким жестом отдернул занавеску. В глубокой нише рядами висели мужские и женские костюмы, плащи, брюки.

– Ну-с, молодой человек, начнем с верхней одежды. Сейчас подберем костюм, плащ, шляпу, туфли, затем сорочки, галстуки… Кстати, на вас белье отечественное? Немедленно сменить!

Не понимаю женщин, как они с радостью выдерживают подобную пытку. Старичок-экзекутор согнал с меня семь потов, прежде чем подобрал одежду на свой вкус. Впрочем, то, что я увидел в зеркале, мне понравилось. Светло-песочный плащ-реглан прекрасно сочетался с ослепительно-белой сорочкой и галстуком кремового цвета. Темно-коричневая легкая фетровая шляпа довершала мой наряд. Ну не чекист, право слово, а лондонский денди. Я с сожалением снял с себя обновки. Хотелось покрасоваться перед Татьяной, но, увы, в городе в такой одежде не пройдешься, сразу обратят внимание. Тем временем старик с трудом вытащил из угла какой-то квадратный баул.

– Что это?

– Груз, – последовал краткий ответ.

Мину упаковали в коробку из-под автомобильного аккумулятора. Хорошая маскировка! Остается только надеяться, что таможенники не озаботятся вопросом, зачем везти даймлеровский аккумулятор из Советской России.

Поздний вечер, за окном моросит дождь, в такт унылому настроению во дворе воет соседский пес. Завтра я уезжаю в заграничную командировку.

– Опять, опять ты уезжаешь… – шепчет Татьяна, медленно водя рукой по моей обнаженной груди. Приятно лежать в ухоженной постели, и если бы не мысли, терзающие мой испуганный мозг, можно было бы сказать, что я доволен собственной жизнью. – Страшно, как страшно! – вторит моим мыслям Татьяна. – Вчера на Миллионке банду китайцев изловили. Говорят, ночами людей грабили, убивали, а трупы на мыло пускали. Никогда больше у ходей мыло покупать не буду!

– Вранье все это. Зачем им с трупами связываться? – возразил я.

– Все равно страшно. Ты уезжаешь, а я опять одна, вернее, вдвоем с маленьким остаюсь.

– Командировка не длительная. Доеду до Москвы и через несколько дней обратно. Не пройдет и месяца, как вернусь.

– Может, я все же отпрошусь с работы и провожу тебя?

– Нет, нет. Не надо. Вдруг за нами следят? Сама знаешь, какая обстановка в городе. Шпионов иностранных разведок вполне хватает, я не хочу, чтобы на тебя обратили внимание. – Враки, конечно, но что не придумаешь ради спокойствия жены? Еду я совсем даже и не в Москву.

– У меня есть для тебя подарок. – Я вскочил с кровати и, пошарив в своем походном сундучке, осторожно положил на грудь жены увесистый сверток.

– Что это? – полюбопытствовала Татьяна, боязливо разворачивая тряпку.

– Бельгийский браунинг, «дамский» вариант. Можно в сумочке носить.

– Я не умею пользоваться, – растерянно произнесла супруга.

– Ничего сложного, смотри. – Я снял пистолет с предохранителя, передернул затвор. – К стрельбе готов, поняла? Теперь потренируйся сама.

Выщелкнул обойму и еще раз передернул затвор. Досланный патрон выскочил из пистолета, я нажал на курок и передал оружие жене.

– На, тренируйся. Таскать с собой не надо, зато дома ночью будешь чувствовать себя спокойней…

Судя по количеству провожающих на перроне, поезд должен был идти полупустым. Правильно. Туризм в Китае не процветает. Кто без особой надобности поедет в страну, в которой идет гражданская война? Впрочем, мне попутчик нашелся…

Дверь купе медленно приоткрылась, и в образовавшейся щели возникло худое, смуглое лицо с крупным носом, ноздри которого интенсивно шевелились, втягивая в себя местную атмосферу. Не учуяв агрессивной среды, «существо» полностью втянулось в купе. Высокий, худой, как жердь, лысый и черный, как грач (хотя лысых грачей мне встречать не доводилось), представитель избранного народа в нелепом старинном лапсердаке, сидевшем на нем как на вешалке, ничуть не смутившись устремленного на него взгляда, с ходу заявил: «Вы не представляете, до революции я был толще своего папы. Именно покойному принадлежал сей замечательный предмет старины, доставшийся мне в наследство». Не прерывая монолога, человек ловко втянул в купе два огромных баула и, распрямившись, представился:

– Адлер Яков Борисович.

– Владимир Смирнов, коммивояжер, – не счел нужным скрывать я свои «липовые» данные. Через полчаса, когда поезд наконец тронулся, мы уже сидели за накрытым столом. Опровергая ходившие анекдоты, Яков Борисович щедро делился своими припасами, выложив на стол здоровенную вареную курицу, мацу, зелень, редиску, вареную картошку…

Не остался в стороне и я, шмякнув об стол копченым палтусом и осторожно поставив бутылку редкого коньяка.

– О! Коньячок-то шустовский! Дореволюционной постройки! – воскликнул мой сосед и тут же осведомился: – Где достали?…

А через десять минут, опьянев с первой же рюмки, Яков Борисович, возведя очи горе, мечтательно выводил:

– Да, были когда-то и мы рысаками. Ах, эти киевские кафешантаны! Шоколад Жоржа Бормана и «Вдова Клико»! Моя юная жена! Все исчезло при первых же признаках надвигающегося нашествия. Ах, Китти, Китти, неверный мой цыпленочек! Я ли ее не холил? Представляете, мы с ней ни дня не работали! Всем заправляла моя мама. Вы в Киеве имели дело с торговым домом Адлера? Как, вы были в Киеве всего один раз и проездом?! А казались вполне приличным человеком…

Яков Борисович обиженно замолк и, только после третьей рюмки оттаяв, продолжил свой монолог:

– Вы не представляете, Костя, каким ударом был для меня побег жены с молодым прапорщиком Савицким! Но беда не приходит одна – революционный вихрь разорвал трепетное сердце моей маман, а потом в город вошел Петлюра…

Еврей и Петлюра – вещи не совместимые. В первый же день нашествия мне сломали фарфоровую челюсть, и я побежал к лучшему дантисту Киева Иосифу Кацу восстанавливать зубы, утраченные задолго до диалектического материализма. И что я увидел? А увидел я своего старинного друга висящим на фонаре напротив своей почтенной конторы. От всех этих ужасов мои мозги вскипели, сбрасывая остатки покрова с моей головы, и я не придумал ничего лучше, чем бежать из этого города. Рассуждай я тогда трезво, поступил бы, как всякий разумный еврей – бежал в Австро-Венгрию, Польшу или на худой конец в Германию. Но нет, нет, мне втемяшилось в голову, что кисельные берега протекают именно во Владивостоке. Во всяком случае, об этом писал мой двоюродный брат Шмулик Шнеерсон. Бросив все и взяв с собой самое ценное, я очертя голову кинулся в это опасное путешествие. Боже мой! Я целый год добирался до этого отдаленного форпоста бывшей империи! И что я получил? А получил я уехавшего в Северо-американские Соединенные Штаты Шмулика. Бездну проблем в дороге, где у меня отняли почти все самое ценное, и вот я стою на Светланской, разинув рот на бухту Золотого Рога. – Яков Борисович, тяжело вздохнув, опрокинул очередную рюмку в беззубую пасть, и, видимо, вспомнив и приятные моменты жизни, подобрел лицом.

– Знаете, Володя, мир не без добрых людей, и мне помогли встать на ноги, главное, уметь найти таких людей. Вы не имели дел с торговым домом Адлера во Владивостоке?

Несколько мгновений я размышлял. Вопрос был на засыпку. Сказать, что не знаю такой фирмы? А вдруг Адлер один из самых известных коммерсантов Дальнего Востока? А этот человек, назвавшийся его фамилией, проверяет меня на вшивость? И при неправильном ответе меня на первой же китайской станции могут обыскать. А это чревато провалом всей операции.

– Я представитель компании «Нестко», а наша фирма не имеет дел в России, – осторожно начал я и добавил: – Вообще во Владивостоке я проездом.

– Ну, вот и здесь вы меня огорчили, – досадливо заметил Яков Борисович. – А до революции кондитерские изделия фирмы «Нестко» были в ходу России. Впрочем, тогда вы наверняка были слишком юны, чтобы иметь дело с нашим торговым домом, – толково рассудил Яков Борисович и, повеселев, предложил накатить еще по одной. Сотрапезник, быстро двигая беззубыми деснами, закусил мягким куриным окорочком и, еще не прожевав, спросил: – Володя, вы едете до Харбина или далее?

– В Шанхай.

– Надо же, какое совпадение! Я тоже.

Во попал! И как от него отвязаться?

Меж тем Яков Борисович продолжал:

– Ваши руководители абсолютно правы, иметь дела с Советской Россией в нынешнее время совершенно невозможно. Мне пришлось свернуть свою деятельность по причине постоянно увеличивающихся налогообложений. Финансовые инспектора прямо звери. И вот что самое удивительное – не берут взяток! – воскликнул коммерсант, в растерянности разводя руками. – Еду в Шанхай, а оттуда первым же пароходом в солнечную Калифорнию. Шмуля сказал, что климат там благоприятный, как для финансовой деятельности, так и в прямом смысле слова. А вы там бывали?

«Ну что привязался? Как банный лист к жопе, честное слово».

– В Калифорнии не был, я курирую только Дальневосточный сектор, в частности Китай.

– Замечательно! А вы не могли бы написать мне рекомендации? При случае наведаюсь в офис вашей фирмы на Западном побережье.

– Хорошо, но у меня нет с собой письменных принадлежностей, – отнекивался я, для наглядности показывая пустые ладони.

– А вы карандашиком, карандашиком, – увещевал меня Яков Борисович, подсовывая мне волшебным образом очутившиеся в его руках аксессуары для письма.

– Яков Борисович, для коммерсанта такого масштаба письмо, написанное карандашом, будет выглядеть несолидно. Приедем в Шанхай, и я напишу рекомендацию на фирменном бланке…

Наконец экспресс стал притормаживать. Граница… В досмотровой группе пограничного контроля присутствовал человек из нашей конторы, иначе ничем нельзя объяснить, почему не только мои, но и вещи моего соседа не пытались досмотреть. Проверили паспорта, вежливо козырнули и испарились, а жаль. Очень он меня нервирует. А задержать его – раз плюнуть. Чую, Борисыч везет с собой контрабанду. Замолчал, даже взбледнул слегка от напряжения и лишь только когда поезд пересек границу, оживился:

– Знаете, Володя. Здесь даже дышится легче, – заметил он. – Воздух свободы, понимаете ли, пьянит. Может быть, нам действительно… того? – Он выразительно посмотрел на мой портфель, предполагая, что мои запасы спиртного не исчерпаны.

– Давайте сначала пройдем китайский пограничный контроль, – мягко отказался я.

Поезд затормозил на ближайшей к границе станции. И сразу же к вагонам, как муравьи, хлынуло около сотни китайцев в военной форме. Зазвучали резкие команды, и буквально через пару минут в купе вломились четверо.

– С какой целью вы прибыли в нашу страну? – на ломаном русском языке спросил широколицый, очевидно, начальник.

– Я есть беженец, а он есть английский подданный, – зачем-то коверкая почти родную речь, сообщил Борисыч.

– К вам вопросов нет, – сказал китаец, проверив мой паспорт, и с уважением приложил два пальца к козырьку головного убора. – А вас прошу предъявить вещи к досмотру.

Мой попутчик мгновенно побледнел.

– Прошу вас, господин офицер, выйти на минутку, – и фамильярно взял собеседника под локоток.

Ну, нельзя же так! Яков Борисович! Офицер при исполнении, а вы на глазах подчиненных пытаетесь всучить ему взятку, да еще в такой разнузданной форме. Пострадала офицерская честь, а поэтому, думаю, придется вам на некоторое время расстаться с мечтой о сытой американской жизни.

Точно, я угадал. Китаец отдал резкую команду, и моего попутчика подхватив под белы ручки, выволокли из купе.

– Я протестую, я уже почти подданный Соединенных Штатов!.. – донесся последний крик моего попутчика.

– Господин Смирнов, будьте так любезны указать на вещи, не принадлежавшие вам лично, – с отменной вежливостью попросил офицер.

– Да, да, пожалуйста…

Расторопные китайцы вытащили багаж коммерсанта, и я наконец смог вздохнуть с облегчением.

Харбин встретил меня необычайно жаркой для первого июня погодой. Столбик термометра на здании вокзала зашкаливал за тридцатиградусную отметку. Я отмел предложения носильщиков и, подхватив чемодан и баул (последний весил не менее пары пудов) вышел на привокзальную площадь. Не успел я подойти к стоянке извозчиков, как от привокзальных лотков отделилась смутно знакомая тушка.

– Константин?

– Нет, Леонид, запамятовали вы. Да и немудрено – сколько времени прошло. Меня зовут Владимир. Владимир Алексеевич Смирнов.

Наумов бросил взгляд на вроде безразлично глядящих на нас двух китайских полицейских и посыпал тихой скороговоркой:

– Обстановка изменилась. Ваше пребывание в Харбине нежелательно. Через полчаса отходит поезд на Мукден. Едем вместе. По дороге все объясню.

Обшарпанные, пропыленные вагоны поезда, идущего из Хайлара, были забиты солдатней. Чжан Цзолинь перебрасывал свои войска к Пекину, где сейчас шли сражения с армией Гоминьдана. Мы с трудом нашли два свободных сидячих места напротив друг друга. Леонид пристроил баул с миной у себя меж колен и, оглядев соседей, с дружелюбной ухмылкой что-то произнес по-китайски. Военные дружно засмеялись и с этого момента смотрели на двух русских более дружелюбно.

Ну и выдержка у моего напарника! По-моему, сложившаяся ситуация Леонида даже забавляла. Сидит на мине (в буквальном смысле), мило улыбается, да еще шутит, изредка подкидывая фразы в общий разговор, и китайцы просто покатываются от смеха. Интересно было бы посмотреть, как вытянулись их личики, случись им узнать, что мы везем. Тьфу-тьфу, а то еще сглажу!

Естественно, в поезде мы меж собой ни о чем серьезном не разговаривали. Среди вояк вполне могли затесаться знающие русский язык. КВЖД – дорога, построенная на российские деньги, но работали на ней не только русские, но и китайцы. Мало того, намечалась явная тенденция к постепенной замене советского персонала ставленниками китайского генерала Чжан Цзолиня. Китайский милитарист прямо заявляет о своих правах на владение дорогой. Генерала уже не устраивает долевое участие в прибылях. Очень жаден. А жадность до добра не доводит…

Поздней ночью после восьмичасового переезда мы выгрузились на пригородной станции Хуангутунь близ Мукдена. Полная луна красила бледно-лимонным цветом двухскатные крыши саманных фанз. От дворов и огородов несло какой-то тухлятиной. Мы бодро зашагали по пыльной улице поселка, стараясь не дышать носом, опасливо поглядывая на стайки удивительно молчаливых псов, шныряющих по своим ночным делам. Кроме мелкой скотинки на улице не было ни души. Люди забылись во сне после тяжкого трудового дня. Я бы тоже был не против вытянуть ноги после длительного сидения на жесткой скамье, смыть дорожную пыль, но, увы, увы, мой спутник увлекал меня все далее в затерявшиеся закоулки немалого по размерам поселка. Наконец после получасового блуждания мы остановились перед ничем не примечательным домом. Наумов замысловато постучал, дверь открылась, и я шагнул следом за Леонидом во влажно-вонькую темноту. Тотчас раздался грохот.

– Федор, запали лампу, – сдержанно процедил Наумов.

– Сейчас, сейчас. Боялся, что свет с улицы увидят. Ночные гости всегда вызывают подозрения.

– Это правильно, – одобрил Наумов, щурясь на свет и при этом потирая вскочившую на лбу шишку.

Умывшись с дороги, мы перекусили и теперь неторопливо попивали чай.

– Задание у нас не легкое само по себе, дважды уже пытались добраться до генерала, – объяснял Наумов. – А сейчас нам усложнили задачу. Приказ из Центра гласит: после операции не должно остаться никаких следов, указывающих на наше прямое участие в деле. Мало того, поступило распоряжение провести операцию так, чтобы китайцы подумали, что генерала грохнули подданные микадо. В случае удачи титул главнокомандующего Северного альянса наследует его сын Чжан Сюэлян. Вот тогда японцы попляшут!..

Честно говоря, меня мало волновали изыски большой политики, поэтому я, может быть, несколько нетерпеливо перебил своего партнера:

– А о самом деле конкретно что можешь сказать? Меня интересует, составлен ли предварительный план? И когда намечается проведение операции?

– В данный момент генерал находится в Пекине, который штурмуют войска Гоминьдана. По моим предположениям генерал дня через два или три даст деру из города. Чжан Цзолиню деваться некуда – поедет в свою северную ставку, а по дороге мы его перехватим. Как только поезд выйдет из Пекина, нам сообщат по телеграфу. Слава богу, на КВЖД еще работают наши люди. А теперь посмотри, почему для диверсии мы выбрали именно эту станцию. – Наумов быстро начертил на бумаге схему. – Вот наша железная дорога, ведущая к Мукдену. В ста метрах от станции дорогу пересекает виадук. По нему проходит Южно-Маньчжурская железная дорога, которую контролируют японцы. Смекаешь?

– Что ж не понять? – усмехнулся я. – Установим мину непосредственно под виадуком. Тень на плетень – и приходи, кума, любоваться!

– Точно! Мина, которую ты доставил, при относительно небольшом объеме обладает большой разрушительной силой. Установить и замаскировать ее можно очень быстро, не нарушая железнодорожных путей. Установим ночью – патрули японцев с виадука ничего не обнаружат.

– Японцы не обнаружат, а служащие КВЖД?

– На этом участке работают наши люди, – успокоил меня Леонид.

– Если установить мину заранее, то заряд может сдетонировать от колебания почвы. Взорвется под первым прошедшим над ней составом.

– Во-первых, мина не нажимного, а натяжного действия, и взрывчатое вещество, заложенное в ней, не реагирует на механическое воздействие. Будем рвать с помощью бечевы.

– Теперь о твоем задании. – Наумов поднялся, вышел в соседнюю комнату, пошушукался там с хозяином дома и через короткое время появился со свертком в руке. Бережно развернул холстину – свежим лаком в свете лампы блеснула новенькая «мосинка» с оптическим прицелом. – Держи. Новейшая разработка, оптический прицел фирмы Цейса! – с гордостью произнес он. – В твою задачу входит контроль ситуации сразу после подрыва. В случае если «объект» выживет, необходимо добить. Если он не появится в поле зрения в течение двух минут – ничего не поделаешь, придется обшаривать вагон.

– Сколько человек в моем подчинении? – Я сразу понял, что сам Наумов под пули охраны не высунется.

– Семеро. Все китайцы. Для вящей убедительности переоденетесь в японскую военную форму. Для тебя специально подготовлен мундир японского лейтенанта, большого размера.

«Ага, японский офицер Костя-доно[54] похож на японца, как сено на солому», – во, стихами заговорил. Это потому, что спать хочу. Я показательно зевнул, посмотрел на часы…

– Да, давай спать, уже светает, а мне к полудню надо быть в Мукдене, – спохватился Наумов…

Солнечный луч, проскользнув сквозь полузакрытые оконные ставни, добрался до лица и ожег сомкнутые веки. Я зевнул, потянулся, чихнул и открыл глаза. Золотая пыль висела в душной горнице. Леонида в комнате не было. Я рывком поднялся с постели и вышел во двор. Наумыч, нисколько не стесняясь (забор в усадебке невысок), нагишом полоскался под летним душем.

– А, проснулся! Гостиница «Метрополь». Пожалте мыться! – заорал Леонид, всхрапнул, словно лошак, и вылез под солнце во всей красе. – Сейчас позавтракаем – и в путь, – сообщил он, энергично вытирая крупную голову полотенцем.

– Не боишься, что на нас обратят внимание? – спросил я, когда после утреннего купания мы сидели за столом.

– Брось, тут в поселке треть населения русские – эмигранты и служащие железной дороги. На улице ни души, китайцы-огородники все в поле.

– Мне бы переодеться во что-нибудь неброское, – попросил я.

– Правильно, сейчас поедим и Федора раскулачим, – согласился Леонид, со вкусом отправляя в рот полбяную кашу.

У нашего запасливого хозяина в заначке нашлась подходящая одежда – старая, но прекрасно сохранившаяся форма железнодорожного служащего была мне почти в пору. В такой не привлечешь внимание в бедном поселке, и не стыдно зайти в банк. Хотя британский подданный в дореволюционной форме российского железнодорожника может вызвать недоумение у клерков, ну да клиент всегда прав. Еще вчера я выяснил, что в Мукдене есть филиал корейского банка «Чосенгинко», в котором у господина Смирнова находится кругленький (надеюсь) счет…

До города было всего ничего, каких-то три версты, и мы бодро зашагали по немноголюдной в полуденный час проселочной дороге.

По дороге говорили мало, но, пользуясь отсутствием посторонних, я все же выяснил еще кое-какие интересующие меня детали предстоящей операции. В первую очередь меня волновали пути отхода по завершении акции, и на мой вопрос Наумов кивнул направо.

– Видишь посадки гаоляна? Они тянуться до самого виадука. Удобное место для засады. После операции группе останется пробежать всего метров четыреста по зарослям. Выберетесь на проселочную дорогу. Там вас будет ожидать грузовик.

– И потом куда?

– «Куда, куда», закудыкал! Теперь дороги не будет. – Наумов не на шутку расстроился, но все же процедил сквозь зубы: – Будем действовать по обстоятельствам. Скорее всего, сразу же подадимся в Харбин.

Вид окраинных городских лачуг вызывал отвращение. Везде пыль, грязь, горы мусора.

– Дождя давно не было, – обронил Наумов, заметив мое выражение лица, и тут же пояснил: – После ливней здесь вообще трудно пройти.

«Ну, спасибо, утешил», – подумал я, с омерзением глядя на свои прекрасные замшевые туфли, измазанные в какой-то мерзости. Наконец, пройдя изрядное расстояние, мы очутились перед центральными крепостными воротами. Полицейский у входа безразлично мазнул по нам взглядом и ничего не сказал. Впрочем, он так смотрел на всех входящих в центральный город. Непонятно было, зачем его вообще поставили? За крепостной стеной улицы выглядели почище, дома побогаче, встречались даже трехэтажные здания. Но все равно никакого сравнения с Владивостоком. В городе практически не было зеленых насаждений!

Старый дворец маньчжурского императора Нурхаци находился в плачевном состоянии. Население города – в основном китайцы и маньчжуры – неторопливо брели по своим делам или сидели у многочисленных лавок в скорбном ожидании клиентов. Возле харчевен было оживленней – из каждой встреченной на нашем пути раздавались звон посуды, жужжала не очень привычная для моего слуха речь. Волны теплого, чуть видимого сизого дыма вырывались из дверных проемов и окутывали прохожих сложной смесью запахов подгорающей пищи, чуть приправленной сладковатой тухлятиной. И над всем этим великолепием вились тучи жирных черных мух.

Наконец мы вышли на центральную улицу.

– Здание банка четвертое от нас по правому ряду, жду тебя на этом же месте, часа через три, – объявил Леонид и тотчас скрылся в одном из переулков.

Одноэтажное здание банка резко отличалось своей внешней отделкой от стоящих рядом домов. Во-первых, оно было каменное и облицовано серым песчаником, а еще банкиры не поскупились, установив новомодную вращающуюся дверь с большими стеклами. Слегка толкнув дверь, я убедился, что строители схалтурили – она мягко подалась и тут же застопорилась. Толкнул сильнее, что-то звякнуло, и я очутился в темном коридоре. Странно, неужели экономят на электричестве? И охранника у входа тоже нет. Прохожу вперед. Справа по коридору чуть приоткрытая дверь. Очевидно, служебное помещение. Делаю еще десяток шагов и застываю у входа в операционный зал. Ну, надо же, как все неудачно!

Я даже не шелохнулся, когда увидел направленные на меня два ствола. Буквально в ту же секунду почувствовал, как третий приставили к моему затылку. Отчетливо прослеживалось вмешательство нелепого случая. Я собирался интеллигентным образом чистить чужой карман, но меня опередили и в очень грубой форме. Двое русских – судя по одежде, бывшие белые офицеры – до моего прихода успели расправиться с охранником и до икоты запугали субтильного клерка восточной наружности.

– Ты что, не мог дверь по-нормальному закрыть? – бешено проорал один из офицеров.

– Сергей Палыч, вы разве не видите – это же соотечественник! Китайцы бы и не сунулись, если почуяли, что дверь закрыта. Пока я в офисе клерков вязал, этот кабан бешеный сорвал стопор.

– Ладно, иди, поставь железяку на место и следи за входом. Мы здесь сами разберемся. – И, уже обращаясь ко мне, произнес: – Руки подними.

Дождавшись выполнения команды, Сергей Палыч («Даже не скрывают имен, значит, убьют», – подумал я), держа палец на спусковом крючке, подошел вплотную. Наган держал небрежно, на уровне поясницы. Это что за офицеры? Интенданты какие-то. Пока палец выберет ход спускового крючка (надо сказать, что у нагана он довольно тугой), я уже успею разделать Палыча, как бог черепаху. Так, а чем там занят безымянный любитель чужой собственности?… А он увлеченно потрошит открытый банковский сейф, даже не обращая внимания на робкого клерка.

– Повернись, – последовала команда.

«Сейчас врежет рукоятью по затылку – и Вася кот», – подумал я и еще ниже опустил поднятые руки. Замедленно поворачиваюсь против часовой стрелки, на полпути останавливаюсь и резко с разворота всаживаю правый локоть в рыхлую диафрагму противника. Ни на миг не остановившись, перехватываю левой рукой кисть с зажатым в ней револьвером, выворачиваю ее, и наган уже в моей правой руке.

Палыч скрючился, выпучил глаза, ему сейчас не до меня. Потрошитель сейфа, услышав посторонние звуки, на удивление резво вскинул ствол. Наши выстрелы прогремели одновременно. Его пуля точно входит в затылок Сергея Палыча, а моя в ответ, заткнула рот безымянному грабителю. Отметив, что оба офицера «готовы», я осторожно выглянул в коридор и сразу расслабился. Вертушка двери вращалась почище ярмарочной карусели. Очевидно, последний грабитель оказался умнее своих соратников – услышав стрельбу, сразу дал деру.

Я, конечно, досадовал, что пришлось засветиться, но собственная, не подвергнутая надругательствам голова мне все еще дорога. Конечно, пришлось вести утомительную беседу с прибывшей полицией, затем в ожидании, пока уберут трупы, гонять чаи с очень вежливым руководством филиала, зато потом не возникло никаких вопросов с выдачей денег по чеку, в который я недрогнувшей рукой проставил сумму в три тысячи долларов США. Выдали! Как я и просил, в стодолларовых купюрах. Двадцать хрустящих бумажек, которые я решил утаить от начальства, послужат мне хорошим утешением за нервное потрясение.

Наумов даже не поинтересовался, что меня заставило идти в банк. У каждого свое задание и напрямую интересоваться финансовыми делами коллег в нашей среде было не принято. Иначе примут за стукача. А это, знаете ли, чревато последствиями, особенно за границей. Отчитывались, конечно, за каждую потраченную копейку, но перед начальством. И все же, поразмыслив, я решил спрятать заначку в надежном месте… в собственных кальсонах.

Ночью Наумов и Федор, как ранее и предполагалось, ушли минировать железную дорогу, а я недолго думая взялся за работу. Порывшись в сундуках хозяйственного Федора, нашел лоскут тонкой материи. Вырезал две заплаты по размеру купюр. Затем, разнагишившись, вывернул кальсоны наизнанку и пришил заплаты на внутренней стороне бедер, предварительно спрятав под кусочками материи свою заначку. Порядок! Теперь можно снять только с трупа. Правда, теперь и не помоешься. Ну, ничего, главное, вернуться, а то, что козлом вонять буду, так это проблемы окружающих…

Снился мне странный, вначале даже приятный сон. Катаемся мы с Татьяной на речном трамвайчике по Москве-реке. Сидим с ней на лавочке, целуемся и между делом оглядываем окрестности. Рядом с нами на палубе мои знакомые и друзья. Димка Знахарев, Буренко, погибший при штурме Перекопа старый сэнсэй Мен Хо Чан, Сашка Нефедов, на моих глазах зарубленный в кавалерийской схватке донским казачком. Никто на меня не обращает внимания, и я вроде не особенно переживаю по этому поводу. Как-то незаметно быстро промелькнули Коломенское, золотые купола Новодевичьего монастыря, уже высокий левый берег Воробьевых гор скрылся вдали. А речной пароходик все набирал ход, и никого из пассажиров, включая и мою Татьяну, совсем не волновала все увеличивающаяся скорость движения парохода, и вдруг в какой-то миг раздался грохот, и речной трамвайчик уходит в воду, лишь я один остаюсь на поверхности. В страхе проснувшись, рывком сел на постели…

Стучали в дверь.

– Костя, открывай, время не ждет! – раздался знакомый голос. – Собирайся, пока совсем не рассвело, осмотрим место для засады. – Наумов, войдя в горницу, не в силах скрыть возбуждение, заходил из угла в угол.

– Мне по ходу неплохо бы было винтовку пристрелять, – заявил я.

– Некогда и негде, будем обходиться тем, что есть. Два часа назад Чжан Цзолинь выехал из Пекина. Не далее, как через сутки, жди его под Мукденом…

– Позиция нехороша, – мрачно заметил я, отрываясь от оптики.

Уже около получаса мы с Наумовым елозим по зарослям гаоляна. Боевая группа собрана и дожидается нас у проселочной дороги.

– Чем тебе не нравится позиция? – Наумов замер рядом, дыша мне в ухо. – До места закладки всего двести метров. Мы почти наверняка знаем, что генерал расположился в третьем вагоне…

– Вот именно – почти! Может, в момент взрыва его превосходительство изволит почтить своим присутствием соседний вагон? Так что велика вероятность затяжного боя с уцелевшей охраной.

– Это вряд ли, – возразил Наумов. – Если в дороге не произойдет каких-либо задержек, поезд прибудет на место после полуночи или ближе к утру. Обычно люди в это время спят глубоким сном.

– Ну, генерал сам по себе человек необычный, и ты уверен, что в соседнем вагоне у него расположилась охрана, а не бордель на колесах, где он славно проводит ночные часы?

– Что ты предлагаешь, Костя?

– У нас ведь всего один пулемет?

– Да, но зато какой! МГ-13 «Дрейзе» – новейшая немецкая разработка, барабанный короб на семьдесят пять патронов, скорострельность восемьсот выстрелов в минуту и никакого водяного охлаждения…

– Постой, это, конечно, хорошо. Надеюсь, и пулеметчик у тебя отличный, только позицию он займет не с нами, а на виадуке. Ты ведь что-то говорил насчет японских патрулей?

– Да, мобильный патруль на дрезине дважды, а когда и три раза за сутки появляется на этом участке дороги.

– Сколько солдат на дрезине?

– Пятеро вместе с машинистом, – мрачно отметил Леонид.

– Сам понимаешь, появись они не вовремя, сверху перестреляют нас, как куропаток. А пулеметчику там очень даже просто будет перекрыть обе железные дороги. Главное, чтобы сам не оплошал. Так что зови его сюда, пока на дороге никого нет, постараемся выбрать позицию. Пулеметчик понимает по-русски?

– Обижаешь, Ван Гэнь в пулеметном взводе интернационального полка всю нашу Гражданскую прошел…

Четвертое июня, три часа двадцать минут. Уже четыре часа, как моя группа заняла позиции. Бойцы на первый взгляд опытные, каждый знает свою задачу. Пулеметчик с помощником расположились на небольшой возвышенности над виадуком, с которой прекрасно просматривается железная дорога, проходящая внизу. Они должны подать знак, когда появится поезд. Правда, сейчас видимость еще плохая, рассвет только обозначен золотой полоской, разгорающейся на востоке…

Легкий гул на грани восприятия я услышал ранее, чем наблюдатель подал знак.

«Три сорок», – отметил я на часах. Бойцы зашевелились. Сапер, ответственный за взрыв, вопросительно посмотрел на меня. Я успокаивающе похлопал китайца по плечу. Грохот летящего поезда нарастал. Паровоз стремительно пролетел сквозь виадук, показался первый вагон, второй…

– Давай! – заорал я.

Китаец дернул за прочный шелковый шнур, и в следующее мгновение грохот взрыва потряс окрестности. Паровоз на полной скорости слетел с рельсов, за ним последовал первый вагон, второй остался на путях, а с третьего (последнего) сорвало крышу, предоставив нашим взорам мешанину обломков. Вряд ли кто выжил в третьем вагоне.

Несколько секунд я ничего просто не слышал, хотя перед взрывом и приоткрыл рот, и уши ладонями прикрыл. С неба беззвучно сыпались обломки вперемешку с человеческими останками, из покореженных вагонов появились первые робкие пока языки пламени, и внезапно включился звук – вопли раненых, металлический скрежет, треск горящего дерева и испуганные крики выживших (пока) людей резанули по ушам.

Первый солдатик испуганным зайчиком выскочил из внешне почти не пострадавшего вагона. За ним горохом посыпались другие. С виадука стерекотнул пулемет, стрелки из зарослей поддержали огнем. Меткие ребята! Ни один из охранников генерала пока не добежал до спасительных зарослей гаоляна.

В третьем вагоне признаков какого-либо движения не наблюдалось, но пока еще было рано говорить об успешном выполнении задания. Буквально через пару минут мое терпение было вознаграждено: из разбитого окна первого вагона выполз офицер, опустил руки внутрь оконного проема и с усилием вытащил полуодетого, находящегося без сознания пожилого человека. Через пару секунд выполз третий человек, очевидно, помогавший протолкнуть своего начальника.

К этому времени достаточно посветлело, чтобы во втором появившемся из окна я признал Чжан Цзолиня. Офицеры спрыгнули вниз и бережно подхватили генерала под руки, любезно развернувшись ко мне фронтом. Пора. Я уже давно держал эту группу под прицелом. Выстрел, через секунду – второй. Разрывные пули вошли точно в грудь генерала. Лишь после этого офицеры повалились на землю, прикрывая своими телами Чжан Цзолиня. Поздно, ребята!

На всякий случай я всадил в эту кучу всю обойму. Перезарядил винтовку, огляделся. Опомнившаяся охрана отчаянно огрызалась беспорядочным огнем.

– Уходим! – громко крикнул я и первым, пригибаясь, скрылся в зарослях гаоляна. Через десять минут вся группа собралась у грузовика. Убитых, к счастью, не было, лишь двое раненых, один, правда, тяжело, и бойцам пришлось тащить его на руках. Ну да ладно, главное, трупов за собой не оставили. Обман с переодеванием в форму японских военных сразу бы раскрылся. Китайцы в японской армии не служили.

– Ну как там все прошло? Генерал убит? – в первую очередь спросил Наумов, едва я появился возле грузовика.

– Все нормально. Лично побеспокоился, – порадовал я своего партнера.

Мотор грузовика завелся сразу, как только последний боец забрался в кузов. Машина набрала скорость и помчалась по ухабистой дороге, оставляя за собой пыльный след.

– Поддай пару, Димка! Жги его в хвост и гриву! – Щеглов китайским богдыханом восседал на верхнем полоке, раздавая распоряжения. – Так, так… Выбивай с него маньчжурскую пыль!

Коля Дробенко – личный адъютант Щеглова, виртуозно, сразу двумя вениками, окучивал мое бренное тело. Последний ковшик, «брошенный» в этот момент на каменку, был явно лишним. Димка, взвизгнув по-поросячьи, пулей вылетел в предбанник, «богдыхана» смело с полки. За ними, кряхтя и постанывая, на четырех костях наружу вывалился я. Последним из парной степенно вышел могучий Коля.

Это мы после не совсем удачной охоты обмываем мои «шпалы». Да, да, за успешно проведенную операцию меня наградили именным маузером и навесили еще одну «шпалу». Ордена, выходит, я не заслужил, но это не беда. Мне бы денежек побольше (смеюсь). В общем, я доволен результатами своей командировки, хотя на отходе пришлось поволноваться…

Автомобиль мчался по дороге, глотая километры. Правда, такая гонка продолжалась недолго. Вскоре дорога заполнилась крестьянскими повозками, и нам поневоле пришлось снизить скорость. Циркуляция воздуха в кабине сразу сошла на нет. Температура заметно повысилась.

«В кабине явно за сорок, а под наглухо задернутым тентом ребятам вообще несладко». – Только я так подумал, как по крыше кабины резко застучали.

– Тэн Юйсян скончался, – мрачно произнес вернувшийся в кабину Наумов.

От трупа решили избавиться и при первой же возможности, свернув с дороги, помчались к ближайшей сопке. По словам Наумова, неплохо изучившего пути отхода, невдалеке от сопки имелся заброшенный карьер. В нем мы и похоронили бедолагу, просто завалив камнями…

После полудня грузовик свернул с проселочной дороги и остановился невдалеке, у ворот богатой усадьбы. Леонид дважды нажал на клаксон, ворота открылись, и мы очутились в раю. Нет, нет, не в буквальном смысле слова, куда уж там… Просто после голых сопок, кое-где покрытых скудной растительностью, – густой тенистый сад да еще с бассейном, наполненным прозрачной водой, казались райским местом. Да и сам дом производил приятное впечатление. Нас встречали – маленький, лоснящийся от жира китаец с длинной косой, часто кланялся, распяливая рот в улыбке до ушей:

– Проходи, капитана, сейчаса есть мала-мала будем.

Внутреннее убранство дома соответствовало внешнему виду: на полах богатые ковры, беленые стены украшены красиво нарисованными иероглифами в рамках красного дерева, низкие ложа расцвечены шелковыми покрывалами…

– Что это за заведение? – тихонько спросил я Наумова, когда мы вышли на просторную террасу.

– Считай гостиница. Снял ее на неделю.

– И сколько заплатил, если не секрет? – спросил я, оглядывая роскошно сервированный стол.

– Лучше не спрашивай, но с тебя сто долларов.

– Что? Да за сто долларов можно полмесяца в местных борделях развлекаться.

– Интересно, откуда такие познания? – усмехнулся Леонид.

– Серьезно готовился к выполнению задания, – скромно заметил я.

Вся группа расселась за столом. Бойцы, засучив рукава, жадно набросились на еду. Меж тем распорядитель монотонной скороговоркой что-то бормотал по-китайски.

– Что он говорит? – спросил я.

– Перечисляет названия блюд, – ответил Наумов, с аппетитом пожирая какое-то тушеное месиво и, не отрываясь от еды, стал переводить: – Утка по-пекински, свинина в кисло-сладком соусе, пельмени из енота с кунжутным маслом, «битва тигра с драконом», кстати, именно это блюдо ты сейчас и ешь.

– Хорошее сочетание, – одобрительно заметил я, обгладывая хрящик. – Кролик с угрем м-м… Это нечто!

– Ага, кошак со змеей прекрасно сочетаются.

Недрогнувшей рукой я положил себе добавки и облизнулся.

– Смелый мальчик! – восхитился Леонид. – Еще из вон той бутылки винца отведай и сразу поймешь, почему с тебя требуют сто долларов за проживание.

Деревянные палочки с зажатым меж ними куском мяса зависли в воздухе.

– Ты на что намекаешь?

– Жаркое – прекрасный афродизиак, а если отведаешь винца, настоянного на змеиной печени, то и распорядитель пиршества покажется тебе вполне милым.

– Што, дрючить эту образину?! – в притворном ужасе я замахал руками.

– Ну, не настолько все плохо. Девочки вполне симпатичные, обслужат. – Наумов подмигнул. – Не бойся, не сдам. Надо же бойцам невидимого фронта хоть изредка развлекаться за государственный счет. Тем более, когда задание с блеском выполнено.

После обеда китайские бойцы, попрощавшись со мной и Наумовым, исчезли за воротами гостиницы. Лучше бы они уехали на автомобиле. Этой мыслью я поделился с Наумовым.

– Грузовик – вещь приметная, – согласился со мной Леонид, – но он принадлежит хозяину гостиницы. Залог за машину содрал знатный, но теперь точно не сдаст – сам в деле повязан.

Проводив ребят, мы с удовольствием, прямо нагишом, поплескались в бассейне, при этом я ни на секунду не упускал из виду собственные кальсоны, «заряженные» долларами. Да и Наумов нет-нет, да и кидал взгляд на личные пожитки, брошенные на краю бассейна. Видимо, и у него было за чем присматривать.

Нас никто не беспокоил. Послеполуденная жара в тени деревьев практически не ощущалась. Вода в бассейне теплая, как парное молоко, ласково убаюкивала.

«Нет, пора вылезать, иначе прямо в бассейне уснем и утопнем на радость врагам социализма», – подумал я и решительно погреб к бортику бассейна. Облачать свежевымытое тело в изрядно подванивающее хлопчатобумажное белье было неприятно, но тут ничего не поделаешь, так, в одних кальсонах, босиком я и пошлепал в здание, мечтая побыстрее улечься спать.

Увы, увы, не всем нашим мечтам суждено сбыться. В моей комнате на атласном зеленом покрывале возлежало ничем не прикрытое юное создание. Девица была не в моем вкусе. Слишком маленькая грудь. «Лотосовые ножки» с загнутыми под ступню пальцами у меня, как европейца, вызывали чувство отвращения. Но мой сразу оттопырившийся «приятель» явно не был со мной согласен. Сволочь, Леонид! Даже не предупредил заранее, и вот, нажравшись всяких афродизиаков, я совсем не способен управлять отдельными частями собственного тела! Прости, Татьяна, не виноватый я!..

Трое суток мы зависали в усадьбе. Гм… отсыпались, отъедались, купались в бассейне. На четвертый день Наумов, взяв у хозяина велосипед, поехал в Харбин на разведку, благо до города было всего десять верст, к вечеру он обещал вернуться. Честно говоря, я и сам был не прочь поехать с ним, но Леня почему-то категорически отказался от сопровождения.

Наумов прибыл ближе к вечеру на легковом автомобиле.

– Собирай вещи! – весело заявил он. – Кончилось наше сидение. В Мукдене заваруха, Чжан Сюэлян стягивает к Южно-Маньчжурской дороге верные ему войска. Прямого розыска преступников никто не ведет. Японцы в растерянности. Так что появилась возможность ночным экспрессом убраться из Харбина.

Как мы ни торопились, гостеприимный хозяин все же навязал нам прощальный ужин.

– Нельзя просто так взять и уехать, хозяин обидится. Вполне возможно, мы еще не раз воспользуемся его услугами, – пояснил мне Леонид и, слегка помявшись, добавил: – К тому же он мне до сих пор не возвратил залог за грузовик.

Наскоро поужинав (без всяких там кошек со змеями), я пошел укладывать вещи в машину, а Наумов остался торговаться с китайцем. Торг продолжался долго. Сидя в автомобиле, я даже успел задремать, когда из дома выскочил порядком обозленный Наумов.

– Время тянул, сволочь! – сквозь зубы прошипел он, взлетая на водительское сиденье, и, уже выехав за ворота, продолжил: – Сначала Ваньку валял, мол, не понимает, за что он должен отдать мне деньги. Да за восемьсот долларов в сутки я арендую океанский лайнер! Понадобилось полчаса, чтобы старый хрен наконец уяснил, что номер не пройдет, и еще столько же пришлось ждать, пока принесет деньги! Подозрительно все это.

«Подозрительность с налетом паранойи», – усмехнулся я про себя и остался бы при своем мнении, если б минут через семь мы не нарвались на засаду…

Наумов резко затормозил и шепотом выругался.

– В чем дело? – спросил я, оглядываясь по сторонам.

– Смотри вперед. Пока старик заговаривал нам зубы, его посыльный успел предупредить бандитов.

Впереди, метрах в трехстах, перед нами поперек дороги лежало толстое бревно. Отличное зрение у товарища Наумова! Сомневаюсь, чтобы я в вечерних сумерках сразу заметил преграду с такого расстояния. Бревно уложено со знанием дела. Как раз с этого места по обе стороны дороги начинались посадки гаоляна. Объезд невозможен – кругом кочки, рытвины и свежевспаханные поля.

То, что по нам еще не стреляли, объяснялось как раз плохой видимостью цели. При первом же неудачном выстреле мы спокойно можем повернуть назад. А, кстати, почему нам так и не поступить? Видимо, такая же мысль посетила голову моего товарища. Машина развернулась, и мы помчались назад к гостинице. Ворота на удивление быстро открыли, правда, не во всю ширь. После пятого гудка одна из створок слегка отъехала и в проеме показалась не слишком обремененная волосяным покровом голова хозяина усадьбы.

– Сто забила капитана?

Наумов ухватил китайца за воротник и мгновенно выдернул его за створки ворот.

– Твою голову тебе же в задницу забыл забить. Ты что же думаешь, раз за ворота выехали, так с тебя и взятки гладки? Шалишь, мужичок. Короче, сейчас с нами поедешь, и молись своим богам, чтоб хунхузы, прежде чем палить, твой голос услышали.

– Но, но, ребята, стойте, где стоите! – предупредил Леня внезапно появившихся в воротах двух здоровых китайцев – очевидно, телохранителей старичка. Парни, скорее всего, не поняли ни слова, но в герои не полезли. И немудрено, кто же с голыми кулаками на пушку полезет? Курок нагана я взвел, лишь только ворота раскрываться начали.

Мудрый хозяин поместья, очевидно, вспомнил про бойцов, недавно посещавших его скромную обитель, и, оценив нашу решительность, посчитал, что худой мул все же лучше дохлой лошади. Старик немедля отослал своих людей и покорно уселся на переднее сиденье «форда», я устроился сзади и машина, мигнув фарами, помчалась в сторону города. Надо ли объяснять, что нас безропотно пропустили? Лишь только китаец заголосил, на дорогу выбежали два амбала и скоренько убрали бревно. Старик не последняя шишка в округе, раз его с первого вопля послушались. Усугублять ситуацию мы не стали и на окраине города с миром отпустили старого мерзавца.

Наумов проводил меня до вокзала и, расставаясь, дружески посоветовал: «Приедешь домой, сходи к врачу, проверься. Девицы на первый взгляд вроде были и чистые, но береженого и бог бережет». Можно сказать, порадовал. Мнительность – это моя вторая натура. Не прошло и пары минут с момента разговора, как с нижнего этажа поступили первые сигналы бедствия. В паху заныло, зачесалось, засвербило. Понимая, что это нервное, я забился в угол у окна и до самого Владивостока ругал себя нехорошими словами.

Прибыв в город, я в первую очередь отметился в управлении, следом посетил баню, затем некоего специалиста по кожным болезням.

– Никаких первичных признаков не наблюдается, – задумчиво разглядывая мое хозяйство, резюмировал пожилой профессор. – Если у вас все же возникли некоторые сомнения, то не советую вам вступать в контакты с противоположным полом еще пару недель. Еще раз покажетесь мне, и тогда с твердой уверенностью в отсутствии твердого шанкра можете гулять и далее.

– Вроде существует лабораторный метод определения болезни и всего за несколько дней, – робко заметил я.

– Да, да, голубчик, реакция Вассермана – верный и быстрый способ определения болезни, но, увы, до наших палестин сей метод не добрался – просто нет лаборатории.

Клясть собственную глупость даже не хотелось, я и так был расстроен. Придется уезжать из города, даже не показавшись на глаза супруге. В управлении мне дали три дня на отдых. На пятые сутки я должен появиться в расположении школы. Между прочим, в управлении мое возвращение никак не прокомментировали. Курирующий меня Щеглов уехал в Хабаровск, так что дежурный по управлению только передал мне предписание о возвращении в школу. Я решил ехать сегодня.

Целую неделю маялся от скуки и неопределенности, а потом с полевых учений вернулась школа, а следом за ребятами нагрянул Щеглов. Высокое начальство встретили на должном уровне. Сначала устроили охоту, не очень удачную надо сказать. Нанятый нами местный охотник обещал вывести на след тигра, но, увы, или тигр нас заранее учуял и без труда скрылся в широколиственном лесу, или охотник нам наврал, во всяком случае, мы даже следов тигриных в лесу не встретили. Спугнули стайку косуль, подбили несколько рябчиков, и охота на этом завершилась.

Зато после охоты отменно попарились в личной бане командира полка, а после нее в комнате отдыха был устроен банкет. Проставлялся, естественно, я, за наградной маузер. Чествовать меня и прибывшее высокое начальство собрались инструктора школы, командир полка со своим заместителем и наш комиссар – Стукало Глеб Евгеньевич. Куда уж нам без комиссара. В большом зале армейского клуба были накрыты столы. На столах громоздилась неприхотливая мужская пища – красная икра, кетовый балык, свежезапеченный китайский окунь ауха, тушеное мясо с картошкой, свежая зелень, редиска, соленая черемша и целая батарея алкогольных напитков. После нескольких тостов народ расслабился, разбился на группы по интересам. Кто-то даже попытался запеть, но солиста попросили временно заткнуться, не тот настрой был пока. Люди делились новостями, рассказывали анекдоты, выпивали уже не строем под тост, а как придется. Митька рассказывал о стычках с контрабандистами, случившимися во время марша вдоль Уссури.

– Пока шли от Бикина до Имана, четыре группы контрабандистов задержали! – гордо заявил он.

– Что они везли? – поинтересовался командир полка.

Митька пожал плечами.

– С нашей стороны пытались переправить золото, шкуры животных, панты. Таких нам всего одну группу в двенадцать человек удалось задержать. С китайской стороны везли наши червонцы. Хотя не пойму – зачем?

Щеглов усмехнулся:

– Валютчиков прижали к ногтю: с 13 марта сего года, ввоз червонцев из-за границы запрещен.

«Вот это облом. Хорошо, что я доллары на наши бумажки не обменял!» – пронеслось у меня в голове. По всему выходило, что экономика страны проваливается в глубокую яму. Червонец в цене упадет, население быстренько изымет из оборота серебряные монеты и сложит их по кубышкам. Пока на Дальнем Востоке с продуктами дело обстояло неплохо, а в центральных областях постепенно вводилась карточная система. А что такое карточная система, я еще в восемнадцатом на своей шкуре испытал – жить будешь, но не слишком долго. Конечно, служащих нашей «конторы» она никоим образом не коснется, но мне было жаль своих сограждан…

Митька незаметно подтолкнул меня в бок. И правильно сделал, задумчивый вид за выпивкой в свете последнего заявления может вызвать подозрения. К счастью, в этот момент раскрасневшийся после обильного возлияния комиссар завладел общим вниманием:

– А вы знаете, товарищи, я в Хабаровске побывал на заседании комиссии партконтроля. Ну, вы же знаете, – сказал он, обращаясь ко мне.

Да, да, я знаю. Комиссар, отбоярившись от опасного рейда по труднодоступной местности, укатил по своим делам в Хабаровск.

– Так вот, товарищи, пришлось мне давать характеристику на одного бывшего комсомольского работника. Агитатор крайкома комсомола, теперь уже, наверное, бывший член партии; надо признаться, хороший художник, имел такую глупость пририсовать к агитационному плакату некую деталь. Впрочем, я только что подумал, что это была совсем не глупость, а провокация матерого наемника империализма.

– Да что он нарисовал? – нетерпеливо полюбопытствовал Щеглов.

– Вы видели плакат, призывающий крестьян крепить оборону страны? Он называется «Снопом по Чемберлену» [55]. На нем еще нарисована выстроившаяся в очередь группа крестьян со снопами пшеницы. Впереди здоровенный парень держит в руках не менее здоровенный сноп и бьет им по голове английского буржуя с такой силой, что с него свалился цилиндр. Так этот провокатор аккуратно закрасил сноп и нарисовал вместо него большущую елду. Да еще призыв поменял, скотина! Вместо: «Снопом по Чемберлену» написал «Членом по Чемберлену». После чего спокойно оставил плакат на столе в своем кабинете. Наутро уборщица увидела сие творчество и пожаловалась на охальника. Не смейтесь, товарищи. Дело серьезное, провокатору теперь предстоит предстать перед советским судом.

– Зачем так жестко? – спросил Щеглов, кое-как справившись с эмоциями. – Дали бы по башке, вынесли строгий выговор с занесением в личное дело. В сущности, товарищ все же не изменил саму суть пожелания написанного на плакате?

– Вы не правы, товарищ помощник начальника особого отдела округа, – бесстрашно ответил комиссар. – Все знают, какое серьезное положение сложилось у нас в стране с поставками хлеба населению…

Смех мгновенно стих, а наш Аника-воин продолжал свою речь.

– К тому же этот враг народа подписал еще одно слово, о котором я забыл сказать. «Голым»… «Голым членом по Чемберлену». То есть ответить агрессору мы можем только голыми частями тела. Так как у нас ничего более нет.

– Это совершенно меняет смысл, – зловеще прошипел, встав со стула, Щеглов и, одернув на себе китель, тяжелым взглядом стал буравить оппонента. – И не с провокационным ли умыслом вы, товарищ комиссар, запамятовали это слово? Люди мы военные и поэтому склонны иногда допустить в своей среде грубоватые шутки, но ваша компрометирует нас в глазах партии и правительства, а мы ведь преданные сторонники нашей власти. – Щеглов шумно набрал воздуха в легкие и раздельно произнес: – Приказываю вам покинуть помещение!

Глеб Евгеньевич, бледный, как мел, выбрался из-за стола, пошатываясь, пошел к выходу и чуть не упал в дверном проеме, услышав в спину:

– С вами мы еще разберемся.

Внутри у меня все кипело от смеха. Еле сдерживая себя, я одновременно с восхищением посмотрел на своего старого товарища. Ну, надо же, связался черт с младенцем! Смертельный номер! Юный выскочка против мастера подковерной борьбы! Исход известен заранее! Щеглов внезапно мне подмигнул и уселся за стол.

– Продолжим, товарищи, – широко улыбнувшись присутствующим, он поднял бокал, и все торопливо его поддержали…

Полчаса спустя в зале царила полная анархия, пение, смех несвязная речь гулом нависали над столом вместе с клубами дыма. Некурящий Щеглов решил покинуть комнату отдыха и, уходя, позвал меня с собой. Усевшись на скамейку в тени дуба, я взглянул на старого товарища и удивился происшедшей с ним метаморфозой. С лица убралось добродушное выражение. Пропала улыбка, в течение дня практически не покидавшая его лика. Казалось, на лбу прибавилось морщин, и вообще он сейчас выглядел старше своих лет.

Щеглов задумчиво пожевывал сорванную травинку и долго молчал, собираясь с мыслями. Наконец я не выдержал:

– В чем дело, командир?

– Я думаю, а не промахнулись ли мы, уничтожив генерала? – сразу ответил Щеглов. – Спору нет, сын его, как и предполагалось, с японцами рассорился напрочь. Но и к нам что-то его не тянет. По моим сведениям Чжан Сюэлян готов примириться с Чан Кайши. Объединив свои армии, они разгонят коммунистические формирования, а потом примутся за японцев. А чтобы дело вышло совсем гладко, походя захватят КВЖД.

– Вряд ли у него получится, – возразил я. – В окружении Сюэляна много прояпонски настроенных военачальников.

– Все дело в поддержке, мой друг. Генералов нетрудно арестовать, если тебя поддерживает такой союзник, как Чан Кайши и американский капитал. А простым солдатам и офицерам не очень-то хочется воевать против своих соотечественников, зато к японцам они не питают никакой симпатии. Ну, хватит об этом. Давай решать вопрос с твоим дальнейшим существованием. Как ты отнесешься к предложению перебраться немного севернее и создать на месте рейдовую мобильную группу, обладающую особыми полномочиями и подчиняющуюся только начальнику особого отдела округа?

– Конкретнее – куда?

– На реку Аргунь. Официальная задача отряда перехватывать потоки драгметаллов, утекающие в Китай с наших золотых россыпей, но, думаю, этим дело не ограничится. У наших границ в районе Чжалайнора сосредоточены значительные силы, подчиняющиеся Чжан Сюэляну. В случае возникновения конфликта ваша группа первая примет участие в боевых действиях. Короче, будешь готовить бойцов к диверсионной работе в тылу врага.

– Какова предполагаемая численность группы?

– Не более сотни бойцов.

– Могу ли я отобрать в отряд курсантов школы?

– Конечно, но не более двадцати человек, только курсантов-китайцев не трогай.

– Значит, на Аргунь, – задумчиво протянул я. – Климат в Забайкалье суровый. А у меня жена беременная, в декабре должна рожать. Где я ее там устрою?

– Сейчас лето, до заморозков успеешь обустроиться. Ты, наверное, не забыл насчет особых полномочий? Любой представитель власти на местах или командир воинского подразделения обязан оказывать всяческое содействие лично Косте Рукавишникову. Да ты можешь приисковое начальство раком поставить. Кстати, есть такое мнение, что часть золота уходит за границу не без их участия. О материальном обеспечении отряда не беспокойся. Кому положено, уже извещен. От тебя мне нужно принципиальное согласие, из-под палки никто тебя не погонит.

– Партия сказала «надо» – комсомол ответил «есть», – с улыбкой произнес я. Да и что мне было сказать еще? Сколько бы ни говорили про привилегии, которыми осыпает нас государство, все же есть в нашей службе и резко отрицательные моменты. В отличие от людей других профессий сотрудникам ОГПУ предоставляется возможность потерять буйну голову и в относительно мирное время[56].

Щеглов потянулся, взглянул на предзакатное безоблачное небо, вздохнул полной грудью.

– Эх, хорошо здесь! Остался бы на недельку, на охоту бы еще сходили, но нельзя, некогда. Работы невпроворот. Ты здесь дня за три постарайся управиться со сдачей дел, бери бойцов, и ко мне во Владивосток подгребай. Там решим проблему с экипировкой и прочие хозяйственно-административные вопросы…

Проводив автомобиль Щеглова до самых ворот, я вернулся в комнату отдыха и вызвал Дмитрия.

– Что случилось? – спросил Митька, едва взглянув на меня.

– Пойдем в канцелярию, – предложил я, не желая оповещать всех заранее о своем отъезде.

– Выходит, расстаемся, задницей о задницу и деньги врозь? – спросил Митька, страдальчески наморщив узковатый лоб.

– Почему? Земля она круглая, встретимся, к тому же у нас остается в совместном пользовании целая плантация женьшеня.

– Да, я тебе совсем забыл сказать: Семен Раскорякин пропал, нам всего один дневной переход оставался пройти до станции Лесозаводск. Бойцы намаялись, и я дал им поспать подольше, а Семен ушел на рассвете, и с тех пор я его не видел. Мы по его затесам шли, и вдруг следы оборвались. Слава богу, до станции всего версты три пройти оставалось.

– Вы его искали?

Митька скривился, как от зубной боли:

– Да куда уж там! С нами около трех десятков плененных контрабандистов. Где там наладишь поиски.

– Может, Семен сразу в Бикин махнул? Он ведь в последнее время там жил, – с надеждой спросил я и сразу понял, что сморозил глупость. Семен – человек ответственный. Отряд на полпути бы не оставил. – Ладно, Дмитрий, давай не будем расстраиваться заранее, главное, знай, что не подведу и при первой же возможности вычищу плантацию и отдам тебе твою долю. Теперь давай решим вопрос с людьми. Мне в первую очередь потребуются кавалеристы, и старшину Бурмина я у тебя тоже заберу…

И вот снова в городе. Здравствуй, Владивосток! Здравствуй, моя жена! Я теперь со спокойной душой и почти чистой совестью опять могу встретиться с тобой. Я совершенно здоров! Доктор, осматривающий меня, напоследок проворчал что-то об осторожности в любовных похождениях. Что вы, доктор! С этого момента и навсегда я примерный семьянин! И я на целых три дня получил отпуск! Дождалась меня, моя роднуля. Лицо светилось счастьем, и все эти три дня я принадлежал ей одной. За трое суток мы лишь дважды выходили из нашего уютного гнездышка.

Татьяна безропотно согласилась на переселение в Забайкалье. Так что пришлось нам часть отведенного времени потратить на улаживание ее дел – увольнение с места работы, посещение близкой подруги, покупку вещей в дорогу. А потом, уже вечером, возвращаясь домой, мы зашли в театральную кассу и взяли билеты на «Ревизора». Купив билеты, мы неторопливо, как солидная пара с большим стажем совместной жизни, шли под ручку по улице Ленина.

Центральная улица города за последний год заметно поблекла, лишившись яркой рекламы. Частные лавочки приказали долго жить. Закрылись кабаре, кафешантаны, рестораны и все частные магазины. На большинстве зданий висели топорно исполненные таблички с непонятной даже для меня аббревиатурой. Например, я долго и тупо расшифровывал ребус на табличке, намертво прикрученной к входной двери бывшего магазина готового платья. «ДальКомАрхиИск» – гласила надпись. Татьяна, огорченная моей невнимательностью, спросила, о чем я задумался, и расхохоталась:

– Балда, это же Дальневосточный Комитет Архитектуры и Искусства.

Грустно как-то становится, граждане, когда искусство сокращают до «иска», а величественное название «Золотой Рог» заменяют безликим «Гостеатр». А когда я увидел заколоченные двери на книжной лавочке Карла Францевича, то совсем расстроился. Совсем недавно меня раздражал контраст крикливых красок на фоне серой бедности. В душе я, наверное, завидовал кичливому достатку единиц, умевших без особого напряжения добывать смачный кусок жизненных благ, в то время как большая часть населения работала, образно говоря, за краюху хлеба.

Но вот сгнобили частный капитал, казалось, радуйся жизни, дыши полной грудью, а мне что-то не очень весело. Сразу стало понятно – краюха хлеба у трудящихся резко потеряет в весе, что грозит социальным взрывом. Тут и не знаешь, радоваться или огорчаться по поводу места службы, на которую я попал в основном в силу сложившихся обстоятельств. Радоваться можно тому, что голод мне не грозит. Хороший хозяин никогда не оставит своего цепного пса без пропитания. Зато и псу придется рвать любого по хозяйской команде.

Здание Гостеатра находилось на пересечении улицы Ленина с Алеутской. К сожалению, мы попали на дневное представление. Весь немалый зал был забит детворой. Я порадовался, что, не поскупившись, приобрел билеты в ложе. Глядя сверху на весело галдящую, подвижную массу, я вдруг почувствовал груз собственных лет. Здравствуй, племя младое, незнакомое! Мягкая глина в руках искусного ваятеля. Именно из вас, незнающих прошлого, сейчас лепится образ светлого будущего. Юности вообще свойственна безжалостность и безальтернативность в решениях, а за сотворением кумира дело не станет…

Наконец свет в зале стал гаснуть, поехал занавес, и галдящая публика, очарованная моментом, постепенно затихла.

Пьесу я смотрел не впервые и даже не второй раз. И вообще пошел на нее только из-за Татьяны, в Забайкальской глуши по театрам не походишь. Пускай напоследок наслаждается. Смотря на сцену, я думал о том, что со времен Николая Васильевича мало, что изменилось. Да, революция лихо смела царскую чиновничью надстройку, но пришедшие к власти тут же завели собственный бюрократический аппарат. Аппарат, может быть, и новый, но старые чиновничьи повадки порой проявляются в полной мере.

Что-то я расфилософствовался. Наверное, старею. Для бойца опасно много думать. Когда человек отвлекается на думы, он становится рассеянным. В таком состоянии недолго свои мысли воспроизвести вслух…

Тяжелый удар! Семен Раскорякин убит. Желая предложить ему поехать со мной на Аргунь, я с трудом дозвонился в Бикин. Трубку снял председатель поссовета. Федор Селиванов мне и сообщил о смерти Раскорякина. Труп обнаружили нанайцы-охотники. Семена опознать смогли только по шаманскому амулету, который убийцы побоялись или побрезговали снять с него.

– Вот так-то, Костя, на кол его посадили, пытали Семена. Вероятно, китайцы. А потом труп еще две недели зверье обгладывало, – прогудел в трубку Федор.

Семена пытали! Скорее всего, пытались узнать местоположение плантации, а может быть, мстили за наш налет на китайскую сторону, когда мы притон распотрошили? Теперь уже не узнать. И тут меня как громом ударило: я ведь видел, еще прошлой осенью предчувствовал его смерть. Как сейчас стоит перед глазами: мы с Семеном вдвоем на китайской стороне были, ходили на разведку. В деревне Баньзян он ночевал у китайцев, а я на русской стороне села, с утра мы встретились, и на меня тогда «нашло». Сбылось очередное видение…

После этого известия я целый день ходил сам не свой, все валилось из рук, и старшине Бурмину пришлось взвалить на свои плечи хозяйственные заботы. А я ушел домой и впервые у Татьяны на глазах напился в дым. Честно говоря, и не помню почти ничего, но, видимо, покуролесил я знатно, и всю ночь снилась какая-то ерунда, но подробностей не помню. Под утро ко мне пришел большой рыжий таракан и попытался меня съесть. Но я не дался. Рыжий нахалюга не отчаялся и атаковал мой нос. Настойчивость твари изрядно надоела, я оглушительно чихнул и сразу проснулся. Яркое солнце пробивалось сквозь неплотно задернутые занавески. На кровати привалилась к боку дорогая супруга и активно шуровала травинкой в моей левой ноздре.

– Хватит, хватит, уже проснулся. Вставай, горюшко ты мое. Попей, легче будет. – Перед моим носом возникла громадная жестяная кружка с мутноватым огуречным рассолом.

– Откуда амброзия? – Голос из кружки звучал невнятно, но Татьяна поняла.

– Лидия Львовна с утра принесла… сама.

Ага, понятно. Вчера соседей на уши поставил. Теперь сочувствуют… Или боятся продолжения банкета.

Бросив взгляд на пол, увидел полный раскардаш.

– Славно вчера покуролесил, – только и смог вымолвить.

– Нет-нет, не ты. Просто с утра было нечем заняться, и я начала укладывать вещи.

Странный способ укладки вещей, ну да с женщинами не поспоришь.

– А сколько сейчас времени?

– Почти двенадцать.

Окончание фразы я слышал уже в полете. Быстро одевшись и даже не позавтракав, я выскочил на улицу. Пока я отсутствовал, старшина успел получить по разнарядке амуницию, конную упряжь, новые трехлинейки кавалерийского образца и боеприпасы. В казарме царило оживление, бывшие курсанты, а теперь бойцы моего отряда, деятельно готовились к переезду, а в спальном помещении меня ожидали новички. Отряд пополнился пятьюдесятью бойцами.

При моем появлении солдаты без суеты выстроились по ранжиру. Прохожу вдоль строя, внимательно оглядываю каждого – собраны с бору по сосенке. Судя по цвету петлиц – пограничники, пятеро из родного ведомства, остальные присланы из армии – точнее, из кавалерии. Обмундирование поношено, значит, не первый день на службе. Зная механизм изъятия «лучших бойцов подразделения» по приказу сверху, я не строю иллюзий.

Любой здравомыслящий командир избавится в первую очередь от ненужного ему элемента. Конечно, полного неумеху не пришлют – побоятся. Скорее избавятся от психов, недисциплинированных, дерзящих начальству. Дерзкие, это даже неплохо, хуже, если попадутся плохо управляемые. Я с такими сталкивался в армии. Что поделать? Последствия Гражданской войны. Прислали, конечно, рядовой состав, хотя нет – второй справа с тремя треугольниками в петлицах. Крепкий парень. Вровень со мной ростом, кулаки пудовые… Резко разворачиваюсь и, глядя на него в упор, спрашиваю:

– Фамилия?

– Тихонов!

– Последняя занимаемая должность?

– Помкомвзвода кавалерийского эскадрона.

– За что сослан?

– Выбил зуб кома… – машинально начал отвечать Тихонов и замолчал, ошарашенно глядя на меня.

– Ладно, останешься пока в этой же должности, – распорядился я, не выясняя, кому из командиров и по какой такой надобности он выбил зуб.

Наскоро опросил остальных красноармейцев. В общем, пока претензий к подбору личного состава нет. По их словам все они неплохие наездники. С оружием знакомы. Трое – бывшие пулеметчики. Есть среди них и охотники. Ладно, по ходу движения разберемся. На словах мы петь все мастера. Я распределил новичков по отделениям и, опять оставив за себя старшим по казарме старшину Бурмина, удалился в город. Намеревался утрясти с Щегловым последние вопросы, но его на месте не оказалось, и я неторопливо позавтракал (заодно и пообедал) в столовой управления. Неплохо надо сказать здесь кормят: съел тарелку наваристых кислых щей, две порции тушеного мяса с гречкой, выдул три стакана чая с бутербродами. Я уже собирался уходить, как в зале появился Щеглов. Сергей мотнул головой, приглашая в отдельный кабинет.

– Ты уже обедал? – спросил он, усаживаясь за стол. – Дуня, тогда мне как всегда, а ему принеси чаю.

Официантка торопливо удалилась и лишь за ней закрылась дверь, Сергей продолжил:

– Выезжаешь завтра, в 20.00, цени, не в теплушках поедете – два вагона в составе ваши. Просьбы есть?

«Отпустите меня домой», – подумал про себя, а вслух произнес:

– Пулеметов в отряде нет.

– Мог бы у Знахарева забрать парочку «Дегтяревых», – с укоризной заметил Сергей. – Ладно, сегодня выдадим.

– Лучше немецкие МГ-13, – быстро проговорил я.

– Где ж я тебе такие пулеметы достану? Их и в немецкой армии на вооружении пока нет.

Брешет начальник, по лицу видно, что пулемет, который мы опробовали под Мукденом, через Владивосток доставлялся и, думаю, не в единственном экземпляре.

– Ты не дури, – сказал Сергей после некоторого размышления. – Оружие хорошее, спору нет и не тяжелое, для разовой акции подошло отлично. Но в затяжном бою патронов не напасешься. Где специальные патроны под него в Забайкалье найдешь? Так что бери пяток «льюисов». Теперь по поводу твоего маршрута. Выгружаетесь на станции Сретенск. От Сретенска ваш путь лежит на Нерчинский завод. До него километров триста пятьдесят будет.

– Как же мы доберемся?

– Тебя встретят, – «успокоил» Щеглов. – Теперь по поводу задания…

Помогать женщине собираться в дорогу – занятие неблагодарное. В этом я убедился на собственном опыте. Поздно вечером придя домой, застаю картину полного разгрома. Коврики, тряпки, коробки, три вздувшихся чемодана, кухонная посуда, подушки и пуфики в хаотичном беспорядке заполняли комнату, и посреди этого бедлама на разобранной постели сидела растерянная Татьяна.

– Это нам тоже в дороге понадобится? – спросил я, брезгливо беря двумя пальцами громадную сковородку.

– На чем же я, по-твоему, твои любимые оладьи буду жарить? – огрызнулась супруга.

С точки зрения городской женщины вполне логично: за городом живут только медведи и лоси и так необходимые в дороге сковороды можно закупить только в таком очаге цивилизации, как Владивосток. Мне кажется, легче собрать в дорогу армейский полк, чем одну женщину на сносях. Спорить я не стал, но, похоже, семейное имущество может занять четверть вагона. Откуда у нее столько вещей набралось? Ценные лично для меня вещи уместились в маленький саквояж. В нем лежало именное оружие, документы, валюта и золотые монеты…

Последним театральным звонком перед началом спектакля под названием «Путь в неизвестность» прозвонил привокзальный колокол, вагоны дернулись, и мимо окон плавно поплыл перрон. Я бездумно смотрел в проплывающие мимо постройки железнодорожного депо, жена сразу улеглась на нижней полке и, удобно устроив под голову бархатный пуфик, со вкусом вчиталась в очередной «дамский» роман «Роковая страсть» Анны Глум. Случайно бросив взгляд на яркую обложку, я невольно рассмеялся. Под этим псевдонимом писал романы старый одесский пидорас Самуил Грубель. Надо сказать, продукция, вышедшая из-под пера этого деловара, пользовалась большим спросом у образованной части женского населения. Откуда это я знаю? Дело в том, что помимо идеологов от партии им заинтересовались финансовые инспектора, а потом и наша контора. Этот прохвост не только писал романы, но и переводил их на французский язык. В Харбине у Самуила был партнер, от лица которого и заключались сделки на печатание произведений в частных дальневосточных издательствах, а продукция расходилась по всей стране. Деньги за границу текли рекой, и все в валюте. Старый пройдоха получал дополнительные гонорары за перевод с французского на русский, вернее наоборот, что, согласитесь, не однозначно, если учесть, что грамотных переводчиков в штате издательств не держали и данный типус переводил собственную мазню весьма произвольно, для блезиру. Нас заинтересовал способ передачи рукописей: в смысле, не передается ли вместе с ними информация разведывательного характера. Уж очень ловко эти рукописи возникали на столе «переводчика». Проныре повезло, в конечном итоге он вместо расстрела получил семь лет тюрьмы, за незаконные операции с валютой…

Поезд подходил к стации Раздольная – вот и первая остановка на нашем пути. Пора пойти проверить своих бойцов. Дело в том, что в последний момент я решил все же ехать отдельно от них со своей супругой. Беременной женщине в среде мужиков будет явно неуютно. Поэтому я выбил у железнодорожного начальства отдельное купе, правда, всего на три места. Так что свой багаж мы разместили и сами устроились с полным комфортом.

На дополнительных путях царила суета. Крестьяне, прихватив с собой довольно скудный скарб, грузились в столыпинские вагоны целыми семьями. «Раскулаченные», – подумал я. И в этот момент меня окликнули.

– Константин Сергеевич, товарищ Рукавишников! – Из проема теплушки мне махал смутно знакомый казак. Оглянулся на свой состав: мои бойцы курили, не отходя от вагонов. За ними присматривал старшина Бурмин. Медленно подхожу к теплушке.

– Здорово, Сергеич, никак не узнал? – светло-карие глаза казака насмешливо смотрели в упор. Да это же Трофим! Он в моей ударной группе служил. За неполный год он здорово изменился. Поседел, осунулся, только глаза остались прежними.

– Трофим, чертушка, ты как здесь оказался? – Обнимая старого товарища, я краем глаза отметил подходящего сбоку конвойного.

– Раскулачили, понимаешь, меня. Справным хозяином оказался. Теперь еду в Сибирь на поселение со всем своим выводком. – Трофим тяжело вздохнул, смахивая невольную слезу.

За спиной деликатно покашляли:

– Товарищ командир, не положено разговаривать с переселенцами.

Стоящий сзади меня конвоир, заметив малиновые петлицы, тут же сдал назад.

– Слышь, боец, мне два слова старому товарищу сказать надо, – дружелюбно заметил я. Быстро расстегиваю свой саквояжик (расставаться с ним в дороге я не намеревался) и не глядя цепляю горсть золотых «николашек». – Возьми, Трофим, на новом месте пригодится, больше помочь ничем, к сожалению, не могу.

Украдкой оглянулся – конвоир, отвернувшись, медленно шел прочь. Последний раз, пожав руку охотника, я бросился вслед уходящему составу…

Первые «ласточки» и почему-то в их число попал человек вполне лояльный к советской власти. Здесь, конечно, не обошлось без личной мести, жалко, времени на расспросы не было. Хотя я и уверен: решенное один раз в данной ситуации обратного хода не имеет.

В Хабаровске к нам в купе подсел пассажир. Пока я бегал в станционный буфет за сельтерской, пока общался с бойцами своего отряда, эта шустрая личность успела вполне освоиться на новом месте. Летчики они такие. Чуть оставь жену без присмотра, вмиг заболтают, очаруют, уведут. Но в данном случае повода для волнений не было. Виктор мне понравился. Доброжелательно веселый, шустрый живчик и, судя по рассказам, опытный летчик, собиравшийся перевезти свою семью на Дальний Восток. За ними он сейчас и ехал в Липецк, где как я и ранее знал, базировалась одна из авиаэскадрилий Красной армии[57]. Мы с ним беседовали на отвлеченные темы до самого вечера. Наконец я почувствовал, что жена устала и хочет прилечь. Выйдя в коридор, дождался, когда и Виктор сообразит выйти наружу.

– Угощайся, – предложил он, доставая шикарный серебряный портсигар с монограммой.

– Да я не курю, – сказал я, с интересом разглядывая предложенный предмет.

«Красному авиатору Виктору Крамаренко, за доблестное выполнение задания», – гласила надпись. Виктор, несколько рисуясь, лихо защелкнул портсигар и, с явным наслаждением затянувшись папиросой, пояснил:

– За двадцать два боевых вылета наградили.

Я напряг память: где это мы последнее время столь активно воевали?

– Горная Чечня. Двадцать пятый год, – подсказал Виктор. – Райончик еще тот. Там после Гражданской войны столько оружия скопилось, что мама не горюй! Советская власть только в крупных населенных пунктах на равнине, да еще в городе Грозном как-то держалась. Да что говорить! – Виктор махнул рукой и вопросительно посмотрел на меня.

– Давай зайдем, наверное, жена уже улеглась, – предложил я.

В купе нас ждал накрытый стол, а жена, отвернувшись к стенке, делала вид, что спит. Свежие огурчики, вареная курица, картошка умм…ням-ням. Под такую закуску не грех было и выпить. Видимо, Виктора посетила такая же мысль, так как он, не говоря ни слова, порылся в собственном чемоданчике и извлек бутылку коньяка, а к нему кусок кетового балыка. Налили, выпили, закусили, еще повторили. Виктор предложил выйти покурить, я составил компанию в надежде на продолжение рассказа, и Витя меня не подвел:

– Что говорить, советская власть в автономной области до двадцать пятого года была номинальной. Бандиты грабили население соседних районов и вовремя уходили от преследования, предупрежденные своими родственниками, занимавшими ответственные посты в структурах власти. В двадцать пятом году имам Гацинский объявил газават гяурам. Вооружены повстанцы были неплохо, у них даже пулеметы имелись в наличии и боеприпасов хватало. Я тогда служил в авиаотряде Северокавказского военного округа, нашу эскадрилью накануне дела перебазировали в Грозный… – Виктор несколько раз затянулся, раскуривая было потухшую папиросу, и продолжил рассказ: – Перед началом операции оперсоставом ОГПУ были произведены аресты в центральном управлении области, так что о наших намерениях горцы не догадывались. Войска оперативно перекрыли выходы к границе Грузии, Дагестану и Северной Осетии и двинулись на восставшие аулы. Многие селения просто невозможно было штурмовать в лоб даже после артиллерийского обстрела. Естественные преграды мешали. В таких случаях вызывали авиацию. Армия не пыталась снести все до основания. Перед штурмом парламентеры призывали выдать главарей и сдать оружие. Если следовал отказ или парламентеров просто убивали, то далее следовал артиллерийский обстрел и штурм. Если не получалось взять аул с наскока – вызывали нас.

– И что, во всех случаях бомбардировка помогала?

Виктор закурил следующую папиросу, прищурился от дыма.

– Нет, не всегда, хотя многие из горцев просто впадали в панику, впервые увидев самолет. Но нам четырежды пришлось бомбить аулы Хакмалой и Химой, прежде чем Нажмутдин Гоцинский сдался. В некоторых случаях даже бомбежка не помогала. Тогда комдив Апанасенко приказал брать в плен старейшин, после чего обращались к сопротивляющимся родственникам с ультиматумом: если не сдадутся, то расстреляем заложников. Больше осечек не было. Оружия собрали, на две войны хватит, одних винтовок более двадцати пяти тысяч единиц чеченцы сдали. Подавили восстание. Только чую, горцы еще не раз воевать против нас будут.

Ночью я долго не мог уснуть. Лежал, анализировал полученную информацию – сопоставлял ее с известной мне ранее. За два месяца восстание в Чеченской автономной области было подавлено. Наши потери – до взвода красноармейцев. Блестящая операция! И немалую роль в ней сыграли сотрудники ОГПУ, вовремя арестовавшие информаторов. Силы, брошенные против восставших, были, по сути, ничтожны. Всего-то пять тысяч пехоты и два кавалерийских полка. Преимущество было только в вооружении, но в горной местности это еще не главное. Главное, подход к проблеме. Жесткий и решительный. Горцы только силу уважают…

На станции Шилка два вагона отцепили от поезда, и далее до Сретенска нас тащила «кукушка». Татьяна, несмотря на то, что бойцы нам выделили отдельный отсек, чувствовала себя неуютно и всю дорогу молчала. Ничего не ела, глядела в окно, временами отрывая взгляд, чтобы забить подступавшую тошноту глотком сельтерской. Наконец наши мучения кончились. Вот и Сретенск – маленький городишко на берегу Шилки. В 1897 году к Сретенску подвели Транссибирскую магистраль, и город зажил, зажировал! По Шилке в Амур пошли баржи и пароходы в Хабаровск, Благовещенск… Окрестное население активно занялось торговлей. В городе открылись три банка, сотня торговых фирм, казначейство и таможня. Но счастье продолжалось недолго, всего-то лет двенадцать-тринадцать, а потом была построена КВЖД, и железную дорогу по нашей территории проложили в стороне от Сретенска. Увы, увы, городок обветшал. Остатки былого процветания можно было рассмотреть только в центре города в виде нескольких двухэтажных каменных зданий.

Пока бойцы выгружались, я с женой прошелся по городу, зашли в горсовет, но, к моему огорчению, глава города был не в курсе дела – ни о каких встречающих наш отряд он и слыхом не слыхивал.

Попрощавшись с главой местной администрации, вышел на улицу, полной грудью вдохнул чистый воздух. Хорошо!

– Что будем делать? – встревожилась жена.

Я посмотрел на часы. До вечера еще полно времени.

– Давай к реке спустимся, посидим, подышим свежим воздухом. От паровозной гари меня до сих пор мутит.

– Давай, только я пить хочу.

– Сейчас напьемся.

Через десять минут мы сидели у парома на пристани и неспешно попивали вкусное пиво из глиняного кувшина, любезно предоставленного нам в пользование продавцом пивного ларька.

– Как же мы будем жить в такой глуши? – спросила Татьяна, оглядывая пустынные сопки, кое-где покрытые негустой растительностью.

– Ничего, думаю, это ненадолго, годик здесь проторчим – и назад, во Владивосток, – отвечал я, сам не особо веря собственным словам. Татьяна и не догадывается пока, что по сравнению с Нерчинским заводом Сретенск – центр цивилизации. Здесь хотя бы железная дорога имеется…

Внезапно двое дядек, лениво греющихся на настиле парома, вскочили – из-за ближайшей сопки на той стороне реки сначала выползло облако пыли, а из облака показались верховые, гнавшие перед собой табун лошадей. Всадников не менее двух десятков, все вооруженные и в красноармейской форме, как я заметил несколько позже. Они еще не успели добраться до берега, как паром отчалил, и через двадцать минут на наш берег сошел широкоплечий коротышка в серой кубанке.

– Здорово, товарищ командир, – сказал он, уверенно подходя ко мне. – Не меня ли ждешь?

– Товарищ Зимин?

– Так точно! И к тому же ваш заместитель, товарищ Рукавишников.

Иван Семенович Зимин светловолос, средних лет, с пшеничными усами, лицо улыбчивое, круглое, с хитринкой в глазах. Осторожно пожал руку Татьяне и тут же повернулся ко мне.

– Задержались мы, в горах камнепад был, дорогу завалило, сутки на расчистку ушло, так что извиняйте.

– Ничего, мы только два часа как приехали.

– Еще не обедали? Ну и хорошо, сейчас дела решим, а потом к моему куму, обедать, заодно у него и переночуем.

– Бойцов, где разместим? – спросил я.

– Переправятся на другой берег, там и станут лагерем.

Ранним утром еще до восхода солнца паромщики перевезли нас на другой берег Шилки. Временный военный лагерь сворачивался, бойцы, наскоро позавтракав, седлали лошадей. Дюжина телег, еще вчера прикупленных у местных торговцев, нагружены нашим имуществом. На одну из них я и подсадил свою благоверную. Татьяна удобно примостилась на связке шинелей и, укутавшись в теплую шаль (по утрам здесь даже в средине лета довольно прохладно), мгновенно уснула. Семеныч, оставив меня, ловко лавируя меж лошадиных корпусов, исчез, а через минуту вновь появился, держа под уздцы низкорослого конька.

– Вот, принимай, конь – загляденье. День скачет – два ползет.

Да уж, загляденье: вороной масти, мохнатый, пара аршин ростом в холке. Прямо конек-горбунок монгольского разлива.

– Да ты не сомневайся, – пошутил я.

– Конь действительно выносливый, а то, что мал, не беда, привыкнешь. Васькой его кличут, – заметил Зимин, передавая мне повод.

Васька с ходу попытался меня цапнуть, но промахнулся и тут же, получил в ухо. Конь затряс башкой и больше не дергался, лишь косил глазом и всхрапывал, когда я подтягивал подпругу. Через минуту прозвучала команда: «По коням», и отряд колонной, по двое в ряд, двинулся в путь.

Семь дней добирались до Нерчинского завода. Поход проходил без происшествий. Поэтому мы с Зиминым в процессе движения могли уделить время деловым разговорам. Из них я уяснил, что о второй и основной задаче, поставленной перед нашим отрядом, Зимин не знает. Зато он прекрасно разбирался в местных заморочках. На третий день, перевалив через очередной холм, отряд стал спускаться в обширную безлесую котловину. Внезапно Петрович съехал с дороги, пропуская вперед колонну, я последовал за ним.

– Ты посмотри, как чешет, давно нас заметил. Глаз у баргута[58] ястребиный. – Семеныч передал мне бинокль.

В отличие от моего заместителя я сразу и не нашел высмотренный объект: степь, выжженный солнцем серебристый ковыль, жалкие кустики ильма, буераки…

– Правее смотри, – посоветовал Зимин.

Точно, вот он всадник! Одвуконь галопом удирает.

– С Аленуя или с Унды возвращается, – пояснил Семеныч. – Китайские товары на золото обменивал. Дня через два через Аргунь переправится – и он дома.

– Разве на золотоносных россыпях артели работают без присмотра?

Зимин усмехнулся в усы:

– Смотрители тоже люди – кушать не меньше других хотят, а сейчас, сам знаешь, со снабжением у нас не очень. Народ в артелях часто просто голодает. Но еще большим спросом пользуется дешевый китайский спирт. Водку снабженцы практически и не привозят. Поэтому спиртонос на прииске всегда почетный гость. Специально ловить его бесполезно – он здесь каждую тропинку знает. Артельные не выдадут. Таких надо ловить у границы. На Аргуни не так много мест, где можно переправиться через брод.

– А на лодках не переправляются?

– Бывает. Но ты пойми, тогда лодочника тоже надо взять в долю, плюс к тому же подать сигнал с нашего берега, чтобы за тобой приплыли, а если пограничники заметят? Да и не всякая лошадь в охотку через реку плавает. Не затащишь же ты ее в лодку? Но не спиртоносы представляют основную опасность. Да, золото частично уходит через их руки. Теряем мы его и из-за хищнического старательства, но главную угрозу представляют банды. Налетят на прииск, ограбят и сразу уходят в Китай. Ловим, конечно, многих. В прошлом году пограничники одну банду перехватили на переправе. Две группы белобандитов были уничтожены местным батальоном ОГПУ. Но с одной бандой, наносящей наибольший ущерб, справиться никак не получается. Банда атамана Красницкого появилась в наших краях полтора года назад. Ранней весной, переправившись через еще покрытую льдом Аргунь, сто пятьдесят всадников напали на прииск Нежданный. Перебили охранявшую его полуроту красноармейцев и, взяв двухмесячную добычу золота, скрылись. Кавалерийская группа, преследующая банду, попала в засаду. Ребят зажали в ущелье и из двух пулеметов положили человек тридцать. Ни о каком преследовании, конечно, дальше и речи быть не могло. Дальше – больше. Летом налетели на артели, добывающие рассыпное золото на речках Унде и Средней Борзе. Рабочих не убивали, драги не портили, только охрану уничтожали безжалостно. Что самое интересное – грабили артели, для которых сезон был наиболее удачный. Не иначе как при артелях были лазутчики.

– Спиртоносы у него за лазутчиков, – ответил я и пустил коня вслед последней только что прошедшей телеге.

– Точно! Шастают везде, собирают сведенья. Кого нужно напоят задарма, а на языке у пьяного секреты не держатся. – Догнавший Семеныч хлопнул себя по фуражке. – Голова садовая! Сам догадаться не мог. Вот что значит ясный взгляд со стороны, незамыленный. Я же в районе по совместительству за замначальника особого отдела. После налета всех артельщиков через допросы пропустили. Так концов и не нашел. В этом году Красницкий нас опять по весне беспокоил – перехватил груз серебра, отправленный с Нерчинского завода в Читу. Надеюсь, прознав о том, что у нас образована мобильная группа, охраняющая золотоносные участки, Красницкий поостережется сунуться за Аргунь.

– Стоп! – Поводья натянул столь резко, что Васька от обиды чуть не цапнул меня за коленку.

Я в ответ залепил ему промеж ушей и, всадив каблуки в бока строптивца, тронулся вперед. Правильное слово «прознают», стоит только нам появиться на Нерчинском Заводе, как слухи об отряде в сотню бойцов пойдут гулять по округе. Впрочем, шила в мешке не утаишь, но сведения о численности отряда и его вооружении, вполне возможно. Двадцать пять местных бойцов, влившихся в наш отряд, стоит изолировать от общения с заводскими жителями, в поселок поедут десяток моих ребят, Зимин и я. Надо же мне свою супругу пристроить.

– Семеныч, ты говорил, что в поселке стоит гарнизон? Вот они пусть и возьмут под охрану наше имущество, отряд в поселок входить не будет…

Лагерем встали в лесу недалеко от границы. Мы с Семенычем, взяв с собой проводника и десяток бывших курсантов, наладились объезжать пограничные заставы – знакомиться с обстановкой на кордоне и изучать местность, а чтобы остальные бойцы не заскучали, Бурмин занялся с ними боевой подготовкой.

Прошла неделя, кончалась другая, за это время успел объехать четыре пограничные заставы. Познакомился и договорился о совместной деятельности с начальниками застав. Наша делегация вернулась во временный лагерь на двенадцатый день. Поздно вечером командный состав подразделения собрался под навесом в двух метрах от пышущей жаром нодьи[59] (ночами было весьма прохладно). Сидели, делились впечатлениями от поездки. Бурмин рассказал о жизни лагеря в наше отсутствие:

– Как только вы уехали, я конные парные патрули вдоль берега разослал. Верст на двадцать в обе стороны. В первый день чуть с пограничниками не схлестнулись. В сумерках поди различи, кто вдоль берега идет. Но обошлось без стрельбы. Пока вы отсутствовали, дюжину контрабандистов переняли. В основном в первые четыре дня. Потом, видимо, они скумекали и больше не ломились на нашем участке.

– Где пойманных содержишь? – спросил Зимин. – Я их в лагере что-то не заметил.

– Так сразу с погранцами и договорились. К ним на заставу отправляли, у них условия содержания имеются.

– Товар какой несли и где весь конфискат? – поинтересовался я.

– Товар-то? Переходили с нашей стороны. А несли в основном меха да золото. Сдал я все на заставу. У них специальный склад под конфискат оборудован, а нам в любой момент сниматься с места придется.

– Тоже правильно, – одобрил Зимин. – Насчет боевой подготовки отряда что скажешь?

– Нормальные ребята. Стреляют все неплохо. В седле держатся хорошо. Особенно твои буряты. Половина бойцов с холодным оружием умело обращается. Столько же примерно к конному строю привычно. Пулеметчики у нас замечательные. В общем, с «льюисом» не менее двух десятков бойцов работать сможет.

Я и не сомневался – мои курсанты за пять месяцев обучения с пулеметами Дегтярева и Льюиса вполне освоились. Пока мы тут совещались, в моей голове созревало новое решение. Стоять на кордоне не имело никакого смысла. Разбивать отряд на мелкие группы и патрулировать границу вместе с пограничниками в поисках мелких контрабандистов совершенно непродуктивно, не для этого собирался отряд.

Наша основная задача – ликвидация крупных формирований, пытающихся нанести вред советской власти. Свое присутствие на границе мы обозначили. Вряд ли банды будут прорываться на нашу территорию в этом районе – не дураки. Особенно атаман Красницкий – образец умного и хитрого врага, заранее планирующего свои действия, имеющего на советской территории свою агентурную сеть. Уничтожение банды, на которую уже полтора года безуспешно охотятся войска забайкальского гарнизона, задача, достойная для нашего отряда.

Интересно, почему Красницкий не предпринимал новых набегов в течение лета? Какие-то внутренние проблемы? Вполне возможно, но не факт. Скорее Красницкий выжидает. Готовит крупную акцию. По словам Зимина за лето ни одного прорыва крупных банд на нашу территорию. Гарнизоны и войсковые команды пребывают в расслабленном состоянии. Не рыщут по проселкам в поисках злых бандитов. Одним словом, курорт, а не служба.

– Семеныч, ты наверняка в курсе, как доставляют золото с приисков, кто сопровождает, какое количество охраны?

– По долгу службы положено знать, – вздохнул Зимин. – В конце лета из Читы прибывают две вооруженные до зубов команды, штыков по тридцать в каждой. Едут по заранее намеченному маршруту от одной артели к другой. Недели за две управляются и обратно к станции.

– Они всегда по одному и тому же маршруту ходят?

– Ну, в общем-то, да. Так удобней.

– Ага, и для бандитов тоже.

– Ты хочешь сказать, что бандиты собираются напасть на конвой? – Семеныч от волнения привстал с пенька, лицо, его скривилось в кислой гримасе. Несладко ему придется, если Красницкому удастся ограбить государство в очередной раз. Хитрец – все лето дожидался, не беспокоя местные гарнизоны. Люди расслабились, а он сейчас как гром среди ясного неба нагрянет, ограбит – и был таков. Замысел хорош! Не надо терять время, грабя одну артель за другой, потом уходить от погони. Наверняка в прошлом году его банду изрядно пощипали поднятые по тревоге войска.

– Семеныч, а конвойные команды так и двигаются раздельно до самой станции?

– Нет, обычно обе команды проходят свой маршрут и соединяются в один отряд в станице Шелопугинской что на реке Унде. Оттуда чешут до Сретенска.

Команды, без сомнения, подходят к месту сбора с разницей в несколько дней, значит, Красницкий собирается уничтожить их по очереди. Наверняка на станции уже дежурят его осведомители. Значит, будем ждать весточки от пограничников, и как только банда прорвется через кордон, пойдем за ней следом. Во всяком случае, предполагаемый район боевых действий нам известен. Устроим засаду на засаду.

– Семеныч, а наши проводники на Унде бывали?

– Корней Самохвалов родом из тех мест. Не заблудимся.

В общем-то, вышло так, как я и предполагал. Через три дня к нам в стан на взмыленной лошади прискакал пограничник. Буквально свалившись с дрожащего скакуна, он несколько минут приходил в себя, и лишь опорожнив полную фляжку родниковой воды, выпалил:

– Банда примерно в сто пятьдесят сабель перешла границу в районе поселения Зоргол.

– Когда перешла?

– Под утро.

Я посмотрел на безоблачное небо. Полдень. Идут с десятичасовым отрывом. Впрочем, как говорил вождь мирового пролетариата: «Мы пойдем другим путем». Маршруты движения с проводниками мы заранее обговорили, и я их отметил на карте. Есть возможность не только сократить разрыв, но и обогнать противника, если только они именно на Унду идут…

Гладко было на бумаге, но забыли про овраги. А если короче, то Красницкий нас слегка опередил.

День только начинался, когда на бивуак вернулись посланные вперед разведчики. Трое всадников вынырнули из-за холма и, нахлестывая лошадей, во весь опор помчались к временному лагерю.

– Банда, командир! В полутора верстах! – едва соскочив с коня, выпалил старший дозора.

– Толком расскажи, где банда? – спросил подошедший Зимин.

Корней Самохвалов, здоровенный бородатый мужик, шумно высморкался, харкнул и, таким образом прочистив горло, уже спокойно ответил:

– На холмик надо подняться, там все и обскажу.

– Видишь, командир, гряда впереди. – Тыча пальцем вперед и заслоняя мне обзор, пробасил Корней.

– Увижу, если ты свою ручищу от оптики уберешь.

– Ну, так за грядой Унда и течет. Посмотри правее, видишь на склоне черные точки?

При взгляде через оптику черные точки превратились в фигуры людей: спешились, коней стреножили, стали лагерем.

– Корней, а ты ведь обещался, что мы банду опередим.

– Дык, кто же знал, что среди них тоже местные окажутся? Зато, гляди, вывел на них прямо как по ниточке, – ничуть не смутился наш разведчик.

Ладно, будем смотреть далее. Подсчитать точное количество бандитов не представлялось возможным, но даже по примерным прикидкам их было раза в полтора больше, чем нас. В принципе работать можно, главное, как к ним подобраться? Голая равнина впереди. Ага, вот справа от нашего холма глубокая балка. Доходит до самой гряды. Видимо, внизу небольшая речушка или ручей течет. В гряде прорезь – ручей впадает в Унду. Леса по краям немного. Если подобраться по балке?

– По балке не проберемся, заметят, – как бы отвечая на мой мысленный вопрос, сказал Зимин.

– Ничо, командир, доберемся, – встрял Корней. – На небо посмотри. Тучи брюхом по земле ползають. Счас снег пойдет.

– Ну что же, будем дожидаться снега или вечера, или конвойная команда подойдет, и бандитам будет некогда оглядываться назад, – решил я.

Корней был прав. Не успели мы спуститься с холма, как первые снежинки закружили в воздухе, а еще через пятнадцать минут видимость упала до ста метров. К этому времени первый взвод нашей маленькой армии уже выдвинулся в сторону балки. Прошло около часа, снегопад несколько утих, но видимость все же была плохая. От лагеря противника нас отделял пологий склон и примерно триста метров гребня плоской вершины. Посланные вперед разведчики вернулись как раз в тот момент, когда прозвучали первые выстрелы.

– Там наших зажали, готовятся к конной атаке. Похоже, наверху только два пулеметчика останутся, – доложил запыхавшийся Корней. Н-да… легче самому слазить и разведать обстановку.

– Корней, Семенов, Колобко, пойдете первыми, надо снять вражеских пулеметчиков.

В то время, пока мы одолеваем склон, стрельба в пойме реки нисколько не утихает, а, наоборот, усиливается. Уже прозвучало яростное «ура». Кавалеристы пошли в атаку. Стало слышно, как огрызается пулемет охраны и нестройными пачками бьют по нападавшим уцелевшие пока конвоиры.

Когда я забрался на гребень, снегопад практически прекратился. Оглядываюсь: всадники уже спустились вниз. Чтобы добраться до обоза, им предстояло преодолеть метров триста пятьдесят, и в этот момент смолк пулемет, сверху обстреливающий конвойную команду. Лишившись поддержки, всадники стали замедлять ход коней, спешились, залегли, коноводы стали выводить коней из-под обстрела, как раз в сторону прорези в холмах, откуда из балки вытекал ручей. Я полетел вниз как на крыльях и, еще не добежав, стал отдавать команды:

– Зимин, с первым взводом выходишь прямо на луговину! Пулеметчики наверх – выбрать позиции, обстрелять противника. Второй взвод, за мной, – последнюю фразу я выкрикнул, уже взлетая в седло.

Выбрались из балки и метров семьсот скакали галопом вдоль гряды, а потом наверх, на гребень и без остановки сразу вниз по пологому спуску. Спустились в низину, слева метрах в четырехстах река. Я придержал коня, чтобы оценить обстановку. Мимо меня пронеслись всадники во главе с Бурминым.

Так что мы имеем? Зимин со своим взводом разогнал коней и коноводов и теперь атаковал спешенных кавалеристов. В этот момент сверху ударили сразу три пулемета. А буквально через минуту второй взвод страшно заорал «Бей!», и бандиты не выдержали, кое-кто еще пытался огрызаться, отстреливаясь до конца, пока шашка всадника не доставала вояку, но большинство из них побежало – рассыпалось по пойме. Пулеметы смолкли, не стало слышно одиночных выстрелов, лишь страшное хеканье всадников на выдохе, когда они опускали клинки на беззащитные тела, матерщина, да пронзительные крики умирающих достигали моего слуха. Все же троим или четверым счастливчикам удалось поймать разбежавшихся коней, и двое из них теперь неслись в мою сторону. Что ж, придется и мне поработать.

Из деревянной кобуры достаю маузер (именной!). Быстро присоединил кобуру-приклад, пистолет снял с предохранителя, выбрал цель – метров двести пятьдесят до первого несущегося стороной всадника. Далековато, но попробуем достать.

«Ну, Васька, если не дернешься, считай, кусок сахара с сухарем на закуску заработал».

Три выстрела – первый всадник упал с лошади, не двигается, второй послал коня в сторону реки. Один, два, три, четыре выстрела, после пятого конь рухнул, придавив собой всадника. Одобрительно похлопал по шее коня: «Молодец, Васька, мужик».

Отсоединил кобуру и, не перезаряжая маузера (два патрона остались) поскакал к последнему «снятому» бандиту. Подъезжаю ближе – подмятый конем всадник не шевелится. Сломал себе шею при падении? Бывает, но вряд ли, слишком ловко он управлялся со своим скакуном. На всякий случай держусь настороже. До мертвого коняки оставалось с десяток метров, когда из-за лошадиного крупа взметнулась рука. Наши выстрелы прозвучали почти одновременно. Но именно почти.

Спусковой крючок у маузера выбирается намного легче, чем у нагана. Поэтому парень проиграл. Две пули в голове у него уже сидели, когда ответная пуля лишь слегка причесала мои отросшие волосы. Я спешился, удостоверившись, что мой противник мертв, огляделся по сторонам.

Бой закончился. К подножию холма сгоняли пленных, кто-то из бойцов ловил разбежавшихся лошадей, а кое-кто добивал раненых и мародерничал украдкой. Ну, время терпит, надо узнать, кого это я пристрелил. Судя по одежде – не рядовой бандит. Сначала обыскал кожаную куртку, прощупал слетевшую с головы покойного бекешу, выудил все из карманов английского френча. Не побрезговал пошарить в карманах галифе. В результате я стал обладателем увесистого мешочка с золотым песком, распухшего от денег кожаного портмоне, солидного документа с печатями и подписями на китайском языке. Пошарив в портмоне, я отделил зерна от плевел. Точнее говоря, триста находившихся там долларов попросту заныкал, оставив китайскую и советскую валюту в целости и сохранности.

И вовремя! Через несколько минут ко мне подошел Зимин и сказал, что, судя по описанию, это и есть сам Красницкий. В дальнейшем пленные подтвердили наши догадки, а документы указывали на то, что атаман помимо всего еще и офицер армии Чжан Сюэляна. Документик этот я тоже оставил при себе, в дальнейшем пригодится.

От станицы Шелопугинской шли с обозом. Вместе с конвоем доставляли на станцию Шилка около семи пудов золота, пленных и своих раненых. Конвойная команда сильно поредела – у них погибли тринадцать бойцов, плюс ранены были практически все. Потери в моем отряде были значительно меньшие: четверо погибли, еще семь человек было ранены. Банда атамана Красницкого перестала существовать, лишь пятнадцати бандитам удалось сдаться в плен.

В последний день октября наш отряд вернулся на Нерчинский завод, временно влившись в местный гарнизон. Оставив заботу, по размещению бойцов на своего заместителя, я побежал к своей Татьяне. Распахнув дверь и ударившись о низкую притолоку, шагнул в жарко натопленную комнату. Женушка сидела на скамье у горячей печи. Вязала какую-то детскую вещицу, сосредоточенно считала петли и в первый миг даже не заметила меня. Потом подняла голову и так и замерла с застывшей на лице полуулыбкой.

– Приехал!.. – прошептали наконец ее губы. – Два месяца не было. Уезжал в гимнастерке, приехал в полушубке, – зачем-то добавила она.

– Так зима же настала, – оправдывался я, а сам уже целовал ее лицо, губами снимая слезинки. – Вот гостинцев тебе привез, – добавил и с видом фокусника вытащил из кармана полушубка два лимона.

– Боже, это настоящее чудо! Я лимонов уже полгода как не пробовала!

– Подожди еще, сейчас разденусь, разберу мешок, у меня для тебя немало вкусностей приготовлено. Сейчас все организую. – Я метнулся на хозяйскую половину, отдернул занавеску и чуть не сбил с ног изнывающую от любопытства старушку. – Здорово, Аграфена Петровна, будь добра, самоварчик организуй.

– Чичас, чичас, Константин Сергеевич, как раз поспел. Мы и без вас кажный вечер с Татьяной Васильевной чаи гоняем, – затараторила старушка, потирая пострадавшее ухо. Татьяна с некоторым волнением наблюдала, как на столе возникают непривычные для здешних мест яства: мармелад, шоколадные конфеты, громадные краснобокие яблоки, сушеная дыня, копченая колбаса, сыр…

Бабулька торжественно внесла самовар и замерла при виде такой роскоши. Ловко перехватив кипящий самоварчик и оделив старушку кульком с карамелью, я развернул и легонько подтолкнул ее в обратном направлении. Сами управимся!

Бедная моя девочка! Полуприкрыла глаза, не столько ест, сколько наслаждается давно забытыми запахами деликатесов. Сильно изменилась, куда-то исчез аристократический овал – лицо расплылось, покрылось пигментными пятнами, фигура раздалась вширь, крупный живот нависал над низким столиком.

– Что, не нравлюсь? – с вызовом спросила Татьяна, заметив мой изучающий взгляд.

Я мягко переместился к ней поближе, нежно обнял, поцеловал и зашептал в ухо:

– Ну что ты, глупенькая, все женщины через это проходят. Ну-ну, не надо плакать.

Татьяна, всхлипывая, как в бреду, бормотала сквозь слезы:

– Одна, совсем одна, кругом чужие люди, тебя нет. Уехал – не дождешься. Кругом горы, снег, холодно. По ночам волки воют.

– Ладно, ладно, дорогая, я же приехал.

– Ты приехал? А завтра ты тоже будешь со мной? – Зло вскрикнула и опять заплакала навзрыд. – Ты даже не понимаешь, как это страшно, городской женщине, ни разу не зимовавшей, в селе очутиться одной средь чужих людей с таким вот довеском!

– Здесь же есть врач, интеллигентные люди, библиотека в конечном итоге, – скороговоркой нес я всякую чушь, поглаживая и целуя жену.

– Врач? Да здесь два коновала в больнице и оба каждый день пьяные.

– Мы что-нибудь придумаем, успокойся, дорогая…

Я не верю в случайности и совпадения. Все в этом мире предопределено. Тебе кажется, что ты сам рисуешь линию своей судьбы, но в конечном итоге ошеломленно замечаешь, что проложенная прямая увела тебя совсем не в том направлении, которое ты заранее намечал…

Мое обещание супруге, что что-нибудь придумаем, исполнилось на следующий день. Я как раз собирался пойти проведать местное начальство, познакомиться и заодно договориться о продовольственном снабжении, когда в дверь деликатно постучали.

– Войдите, – подала голос Татьяна.

– Здравствуйте, хозяева. Константин Сергеевич, ты уже собрался? Это кстати, – вошедший в комнату Зимин неуклюже раскланялся с хозяйкой и подался назад в сени.

Выйдя на улицу, я с удовольствием глубоко вдохнул морозный воздух и бодро зашагал в сторону заводоуправления.

– Такое дело, командир, – подстраиваясь под мой шаг, коротконогий Зимин даже забежал вперед. – Неделю назад пограничники груз золота перехватили. Двое сопровождающих в перестрелке были убиты. Третий ранен и не годен для допроса.

– Золота много было?

– Четыре пуда. С Дарасунского рудника то золото.

– Откуда известно? – удивился я.

– Есть у нас опытные старатели. По цвету и еще каким-то признакам могут определить, с какого месторождения золото добыто. Существует еще лабораторный анализ. Я не в курсе, как определяли, но факт: золото с Дарасунского рудника. Короче, делом придется заниматься мне.

– Ты хочешь сказать, что уходишь из отряда?

– Да какое там «уходишь»! Зимой нам особо нечем заняться будет. Подумай сам: прииски хорошо охраняются. Добыча рассыпного золота – работа сезонная. Мехов еще не добыли, сезон только начинается. Контрабандистам в начале зимы здесь делать нечего. Бывает, буряты или монголы скот угоняют, но вы же сюда не для того прибыли, чтобы жопу морозить из-за какой-то паршивой угнанной телки?

– Что ты предлагаешь?

– Поехали со мной в Дарасун, Сергеич! Я в следственной работе не мастак. Мне больше пристало шашкой махать или в крайнем случае допросить кого надо. А в бумажках я не разбираюсь – всего три класса церковно-приходской школы окончил.

– Вроде бы Дарасун к другому району относится? – спросил я.

– Зато бандиты с золотом перехвачены в нашем районе. Да разве сам бы я напросился? – горько заметил Зимин.

Хитрит Зимин. В жизни не поверю, чтобы он без опыта оперативной работы в нашей сфере дослужился до должности оперуполномоченного по району. Я со своей грозной бумажкой ему нужен в качестве громоотвода. Впрочем, мне и самому не хотелось оставаться на зимовку в столь диком краю.

– Думаешь, Бурмин и без нас справится? Ладно, согласен, только с женой переговорю – не хочу ее здесь одну оставлять.

Татьяна на удивление легко согласилась на переезд.

– В Шилке, конечно, лучше. Все не эта глухомань. Там хоть железная дорога имеется. А ты, правда, будешь меня навещать?

– Честное слово, Тань. Каждую неделю два дня – твои. От рудника до станции меньше восьмидесяти километров. Вот только не растрясет ли тебя в дороге?

– Перетерплю как-нибудь.

– Да, это золотой концентрат, так называемое «черное золото» с Дарасунского рудника, – подтвердил прибывший из Читы геолог горнорудного управления.

– А как вы это определили? – полюбопытствовал я.

– Понимаете, в зависимости от примесей золото имеет характерный цвет. Я несколько лет работал на Дарасунском месторождении, поэтому могу с такой уверенностью утверждать, что золото именно оттуда…

Пошел третий день, как наша маленькая группа добралась до поселка Шилка. Маленькая группа – это Зимин, я, Колобко и Семенов. Последние двое – бывшие курсанты из моего отряда, взяты в качестве «агентов на подхвате», сообразительные, ловкие, технически грамотные. Оба – прекрасные водители. Семенов к тому же в свое время учился в школе горного дела.

С первого дня я приказал своим товарищам соблюдать некоторую конспирацию, поэтому и оделись в дорогу в гражданскую одежду. Пришлось, правда, представиться председателю поселкового совета, но от этого никуда не уйдешь. Во-первых, нам нужна была свободная от хозяев жилая площадь. Во-вторых – связь с Читой. Телефонная связь с городом у председателя была.

К тому же прочитав грозное предписание об оказании нам всяческой помощи, председатель тут же поселил нас в новом доме, из которого недавно убыл на поселение в Сибирь бывший хозяин. Богатый дом принадлежал торговцу скотом и еще не был окончательно разграблен местным пролетариатом. Нашлись и кровати, и печи в доме не были разнесены по кирпичикам. Мало того, в доме имелся водопровод и ватерклозет. Наличие последнего даже умилило мою жену, похоже, она довольна.

После беседы с геологом собрались всей группой на мужской половине составить план дальнейших действий. Я веско так начал излагать свои мысли:

– Схему утечки золота представляю себе так: после обогащения руды добытое золото учитывается и попадает в хранилище. Именно на этом этапе и происходит хищение. Кто замешан? Количество участников пока неизвестно, но я точно знаю, что без содействия со стороны охранников и учетчика хищение невозможно, без них воров давно бы поймали. Впрочем, для окончательного вынесения вердикта стоит все же осмотреться на месте. – Я оглядел присутствующих, ожидая вопросов.

– С чего начнем? Может, сразу учетчиков повяжем? – предложил Зимин.

– Нет, взяв учетчиков, мы сразу переполошим остальных членов преступной группы. Пока будем допрашивать подозреваемых – остальные ударятся в бега. К тому же учетчик может и не знать, где хранится награбленное.

Я взглянул на часы – ровно полночь.

– Через три часа уезжаю ночным поездом в Читу. Вернусь, тогда и решим, что делать дальше.

В трехэтажное здание, что на углу Амурской и Якутской, я зашел ровно в девять. Дежурный, внимательно изучив мое удостоверение, поинтересовался о цели визита, позвонил по внутреннему телефону, и я был пропущен. Поднявшись на второй этаж, без стука зашел в приемную. Не приемная, а шикарный гостиничный номер. Большие окна, тяжелые гардины бардового бархата, тяжелый дубовый стол, за которым восседал ответственный чиновник.

– Вы по какому вопросу, товарищ Рукавишников? – задало мне вопрос ответственное мурло.

– По личному, – ответил я, отстраняя вставшего на пути адъютанта.

– Да? – Сидящий за столом худощавый человечек удивленно уставился на нахально проникшую личность.

– Константин Рукавишников, вот мои документы, – представился я, суя под нос начальнику управления свое удостоверение.

– Наслышан, наслышан, – Воробьев выскочил из-за стола и с показной сердечностью затряс мою руку.

– Герои, одно слово – герои! Только появились и сразу банду Красницкого уконтрапупили! Славно! – Начальник управления опять обежал стол и, утвердившись в кресле, поинтересовался: – Имеются какие-то новые наработки, Константин Сергеевич? Всем, чем могу, помогу.

– Да, помощь не помешает. Во-первых, мне понадобится направление на три лица в службу охраны Дарасунского рудника. Плюс – три удостоверения личности рядовых сотрудников ОГПУ и еще одно направление[60] по линии геологического управления для прохождения практики студенту Семенову. Нужно товарища пристроить на обогатительную фабрику. Во-вторых, прошу доставить денежное довольствие для отряда на Нерчинский завод, и, наконец, мне самому потребуется некоторая сумма на командировочные расходы.

Надо сказать, что работать сотрудники аппарата умели. Не прошло и часа с момента поступления заказа, как секретарь внес в кабинет затребованные документы и семьсот рублей мне на командировочные расходы. Прощаясь, начальник управления заверил, что денежное довольствие для моего отряда отправит на днях.

К вечеру я уже был дома, а на следующий день наш квартет прибыл на рудник. Грузовик резко притормозил у одноэтажного деревянного здания рудничного управления. Изрядно промерзшие, мы были рады очутиться в теплом помещении.

– Товарищ, не подскажешь, где здесь кабинет секретаря парторганизации? – спросил я у пробегавшего мимо паренька.

– Слева по коридору, – последовал лаконичный ответ, и парень деловито побежал далее.

Чернявый секретарь, пыхнув папироской, вяло поинтересовался, что нам от него нужно. Оттеснив меня в сторону, к столу выдвинулся Зимин.

– Федул, чертяка, не узнал старого товарища! – воскликнул он и полез обниматься.

– А, это ты! – На хмуром лице секретаря на миг блеснула улыбка. – Мне Воробьев звонил. Попросил оказывать всемерную помощь вашей группе. Надо же, какая беда? Неужели, правда, золото воровать наладились?

Я оглянулся на неприкрытую дверь.

– Не волнуйтесь, никому не сообщал о вашем прибытии, – успокоил меня Гизатуллин. – Так какая помощь вам требуется?

– Надо поставить нашего «студента» поближе к участку, где происходит приемка-сдача готового продукта. Да, еще, там же работы ведутся в три смены, желательно, чтобы Семенов имел свободный график для прохождения практики.

– А вы втроем, значит, в охрану?

– Да, будем на подхвате.

– Хорошо, пускай сейчас идет в отдел кадров, я попозже туда загляну.

Прошла вторая неделя нашего пребывания на руднике, а подвижек в деле совсем не намечалось. Сашку Семенова допустили для работы в цех. Цех – только гордое название, на самом деле сарай сараем. Приемка-сдача золотого концентрата происходила именно в этом помещении, но до сих пор поймать кого-либо из учетчиков на ложных записях не удавалось.

Нашу троицу распределили по сменам, но к процессу приемки-сдачи даже близко не подпустили. Хорошо, хоть не к шахте приставили – шмонать работяг мне как-то не улыбалось. Дежурство на вышках тоже не мед, особенно в зимнее время, зато можно наблюдать за передвижениями: с прииска, на повозках подвозили руду, загружали в дробилки. Измельченная руда промывалась в осадочной машине и затем поступала в цех, где золотой концентрат растворяли в цианидах. Затем выпаривали. Получался конечный продукт, который, по нашим сведениям, сильно терял в весе при перемещении из цеха в хранилище. Последние два дня Зимин настойчиво советовал взять всех учетчиков и допросить с пристрастием. Понятно – в карауле намерзся, озверел малость. Я тоже колебался – со дня на день моя жена должна родить. Мне хотелось в такой момент быть с ней рядом.

Наконец смена закончилась. Трое караульных в сопровождении старшего наряда понесли добытое золото в хранилище. Из дверей цеха повалили рабочие, с ними вышел и наш «студент», странно, вроде он пробыл в цеху не более часа и мог бы отстоять еще одну смену. Сменившись с караула, я прямиком бросился в общежитие. Семенов меня дожидался, в спальном помещении. Уставшие работяги уже десятый сон видели, но я все же решил подстраховаться и вышел на улицу.

– Есть, поймал! – торжественным шепотом объявил Сашка. – Смена Турсунова выносит, не иначе.

– Как же ты догадался? Во время передачи в помещении никого нет, кроме наряда и учетчика.

– Константин Сергеевич, я же раз двадцать присутствовал при передаче концентрата в экспедицию. Все точно выходило. Весы проверяются, гири клейменые. Учетчики при мне взвешивали и верные цифры в журнал заносили. А сегодня эта старая крыса, Булкин, видимо, с похмелья все в сортир бегал. Стою, дожидаюсь, когда он соизволит слезть с горшка, и тут меня торкнуло! Рассмотрел я его гирьки внимательно. Гляжу – в килограммовой отверстие высверлено и так искусно замаскировано, что сразу и не заметишь.

– А может, этой гирькой и другие учетчики балуются?

– Нет, когда мы сдали концентрат, я через щель подглядел, как Булкин ее сразу спрятал. Очевидно, вместе с золотом передает ее старшему наряда. Наряд не шмонают перед выходом из здания. А смена сегодня как раз у Турсунова.

– Все ясно, значит, берем всех пятерых прямо сейчас.

Начальник охраны прииска только наладился лечь почивать, когда к нему в дом бесцеремонно вломилась наша четверка.

– В чем дело, бойцы? Бунт на корабле? – попытался еще пошутить Иван Дмитриевич, а в глазах его уже плескалась тревога.

Правильное предчувствие, когда дело до конца раскроется, его в лучшем случае разжалуют в рядовые сотрудники. Но пока он здесь хозяин, будем действовать через него. Я показал свое настоящее удостоверение и бумагу об оказании мне всяческого содействия. После чего вкратце ознакомил Ивана Дмитриевича с положением дел.

Не прошло и часа, как вся воровская группа была заключена под стражу. На прииске имелась своеобразная гауптвахта, в которой на данный момент постояльцев не было, поэтому наши подопечные устроились с комфортом, каждый – в отдельной камере. Дома у Турсунова, а затем и Булкина были произведены обыски. Вещественных доказательств хватало, даже просверленная гирька нашлась, а помимо орудия производства обнаружили валюту и золото. Как позже выяснилось, разбойнички промышляли на руднике более года и по весне собирались «сдернуть» за границу, но, увы, мечтам не удалось осуществиться.

В общем, раскололи партнеров до самого копчика. «Без меня далее справятся», – решил я и поутру с первой же попутной машиной уехал на станцию…

Дом встретил меня холодной пустотой.

«Дня два не топилось, – отметил я, про себя машинально обходя комнаты. Затем, опомнившись, поспешил в местную больницу. – Только бы все обошлось!» – молился и пришпоривал себя, все убыстряя бег.

В маленьком вестибюле местной больнички при входе во внутренние помещения сидела санитарка.

– Ты кудый-то, парень, разогнался? – дородная старушка раскрылилась в дверях и напрочь не желала пропускать меня в покои. – Операция там идет.

– У меня жена рожает. Рукавишникова Татьяна, – с мольбой глядел на бабку и даже попытался всучить ей мятую пятерку.

– Сказано: жди! – отстранила подношение непреклонная старуха. – Родить ко времени. Нельзя мешать ответственным людям.

Да понимал я все, что не положено, но места себе не находил.

– Ты, милок, впустую здеся не мотайся, лучше жене гостинцев принеси. И сам отвлечешься, и зря пол топтать не будешь. У меня, чай, руки-то не казенные, чтобы за всяким тут прибираться, – проворчала старушка.

Я полетел на станцию, но, увы, в буфете было ожидаемо пусто, на рынке, по осени еще влачившем жалкое существование, в данный момент не наблюдалось ни одного торговца. Пришлось напрячь председателя поселкового совета, и ближе к вечеру я вполне затаренный опять явился в больницу. На мой зов в вестибюль вышел пожилой, худой врач в круглых очках, белой шапочке и грязноватом халате.

– Ну как, доктор, я могу навестить жену?

Доктор скосил глаза, стараясь не встретиться со мной взглядом.

– Э-э, понимаете, батенька. Конституция у вашей жены, мягко говоря, хрупкая. Первые роды. Чрезвычайно утомлена здешним климатом. Ребенок был крупный.

– Был? Вы говорите: БЫЛ! – схватив доктора за грудки, я несколько раз его встряхнул и бессильно опустил руки. – Как она?

– Ее, слава богу, удалось спасти, потеряла много крови. Ей сделали укол, сейчас спит. Из всего, что вы здесь принесли, – тут доктор обвел взглядом кульки, лежащие на тумбочке, – пока понадобится только минеральная вода.

Задыхаюсь, ох как мне больно! Сердце молотит в бешеном ритме. По щекам текут невольные слезы.

– Не огорчайтесь вы так, у вас еще будут дети, – с фальшивым сочувствием произнес эскулап.

– Я могу забрать ребенка? – наконец окрепшим голосом спросил я.

– Да, да. Конечно. Наш плотник к завтрашнему утру и гробик соорудит, и могилку выроет. А сейчас вам непременно надо отдохнуть…

Ночь, тишина. Холодный, пустой дом, и я один на один с собой. В сердце заноза, не вытаскиваемая с помощью водки…

Утро было ясным и морозным. К моему приходу плотник в паре еще с каким-то человеком успели оттаять кусочек земли и выкопать глубокую, но небольшую яму. Я вяло взглянул в сморщенное темное лицо своего сына и, отвернувшись, махнул рукой. Через короткое время все было кончено. Работяги, получив пятерку, деликатно бесшумно исчезли, оставив меня одного. Я стоял, упершись взглядом в могилку. Господи, как же тяжело! Казалось, привык к смерти. На фронте сотни смертей проходили мимо. Видел убитых детей и растерзанных женщин. Но как же тяжело, Господи! Своя кровиночка, первенец! За какой грех мне такое наказание? Зачем я вообще существую? Ради чего суечусь, за кем-то гоняюсь?…

Мягкая рука коснулась моей щеки.

– Пойдем в больничку, сынок. Ведь второй час на морозе стоишь. – Вчерашняя санитарка, неслышно подошедшая сзади, обогнула меня, оглядела. – Совсем плох ты, парень, поди ночь не спал? Ухи и нос поморозил. Пошли ко мне в каморку, я тебя чаем напою. А хошь, и спиртику налью? У меня есть. Пошли. Он, душа безгрешная, давно в раю. Радуйся, не успел помучиться на этом свете. По-хорошему тебе в церкву надобно зайти. Поговорил бы с батюшкой, помолился за душу умершего младенца…

Кое-как удержав вновь подступившие слезы, я спросил:

– Татьяну навестить можно?

– Нет, милок, спит она. Ночью боли у нее были, так дохтур ей опять морфию вколол…

Татьяна выжила. На десятый день после родов, худая, с ввалившимися глазами, она неслышной тенью проникла в дом. Когда я помогал ей переодеться, то чуть не заплакал: вены моей девочки все были истыканы иголками. Некогда бархатистая кожа стала желтой, шершавой. Пользуясь тем, что дело о хищении еще не было завершено, я изредка мотался на рудник, но больше времени проводил с женой. Откармливал ее, доставая в местном УРСе[61] все возможные продукты вплоть до черной икры.

И через неделю Татьяна восстановила физическую форму. Но травма не прошла без последствий. Может, физически она и была почти здорова, но в психологическом плане в ней произошел какой-то надлом. Мало разговаривала. Не допускала меня до себя. Часто жаловалась на внутренние боли и просила, чтобы доктор опять ее уколол. Отказать мне доктор не решался, хотя и заявлял, что могут быть последствия. Но я отмахивался, не желая видеть боль в глазах своей женщины…

В конце января, не желая опять ехать со мной на Нерчинский завод, Татьяна заявила, что хочет вернуться во Владивосток.

– Командир, не пора? Метров сто до цели, – послышался горячий шепот над ухом.

– Спокойно, Саша, сейчас последние втянутся в распадок, тогда и начнем.

Начало июля. Погода в наших краях наконец установилась вполне летней. Я бы даже сказал, весьма жаркой. Воякам, что двигаются по распадку, сейчас легче – находятся в тени. Под ногами лошадей ручеек журчит, освежает. Не рейд, а загородная прогулка! Но ничего, мы это дело скоро поправим – жарко станет. Сегодня с утра получили сведения о рейде, заметьте, не банды, а кадрового подразделения китайской армии на нашу сторону. Перехватили чудом и удачно, прямо на марше.

За последние две недели это не первая провокация. Чего добиваются – непонятно. Набегут, постреляют, напакостят, как могут, и назад. Или обстреливают наши погранзаставы и населенные пункты. Иногда даже из артиллерии. По-моему, нам первым удалось перехватить целый эскадрон с той стороны. Вот теперь они никуда не уйдут.

Как только последние кавалеристы втянулись в узкое дефиле, я махнул рукой, и три пулемета – два спереди, один с тыла – жахнули очередями по вражеской колонне. Заметались, задергались. Крики раненых, ржание испуганных лошадей, выстрелы и взрывы брошенных вниз гранат сплелись в дикой какофонии. Не бой, а избиение. Понимая, что не прорвутся, оставшиеся в живых солдаты попадали на землю, попрятались за трупами лошадей, кое-кто попытался вести ответный огонь. Но куда уж там! Не прошло и десяти минут с начала боя, как противник выкинул белый флаг, вернее, исподнюю рубаху под это дело кто-то догадался приспособить.

– Прекратить огонь! – закричал я.

Смолкли выстрелы, но мои бойцы настороже, лежим, дожидаемся. Из укрытий постепенно выползают и поднимаются на ноги уже безоружные китайские солдаты. Русских среди них нет, а перед боем я заметил не менее десятка соотечественников, сопровождающих кавалерию противника. Я и ранее знал, что в армии Чжан Сюэляна служат белогвардейцы. При стычках с советскими войсками в плен они не сдаются – знают, что пощады не будет.

Десять минут боя, полтора десятка пленных, около сотни убитых и раненых, а у меня всего-то двух человек слегка поцарапало. Казалось бы, легкая победа, но ей предшествовала кропотливая подготовка…

Десятого февраля я прибыл на Нерчинский завод с санным обозом, груженным продовольствием, боеприпасами и фуражом для моей маленькой армии. Зимин со мной не поехал, его отозвали на работу в Читу с повышением в должности. Наградили, таким образом, за успешно проведенную операцию. Я, собственно, не возражал. Лишний глаз со стороны мне в отряде совсем не нужен, а в местной обстановке я и сам разберусь.

И, правда, сразу по приезде в Нерчинский завод стал объезжать окрестные поселения. Знакомился с людьми, обещал за сотрудничество реальную материальную помощь, а если точнее: то в случае вовремя полученного сигнала о появлении в районе границы подозрительных лиц или вооруженных формирований сулил часть взятых трофеев и некоторую сумму наличными выдавать прямо на месте и без всяких там расписок.

Конечно, местные жители контрабандистов не сдавали – сами ходками за кордон баловались, но вооруженные банды представляли серьезную опасность и для них самих. Поэтому первый же переправившийся отряд кавалеристов и был сдан, и маршрут его просчитали вполне точно, так что мне с бойцами пришлось только устроить засаду, в которую китайцы и попались. Расплатился я с проводниками, как и договаривались, трофеями и советскими червонцами, которых, к слову сказать, у убитых и пленных набралось немало.

Стоит отметить, что к провокациям с китайской стороны наше командование отнеслось серьезно. В первую очередь из пятидесятикилометровой приграничной зоны начали спешно выселять кулаков и их пособников. Организовывались отряды сил самообороны из местных комсомольцев и коммунистов, впрочем, привлекали в отряды и местную бедноту. Подтянули к границам все имеющиеся на данный момент вооруженные силы. Не завидую я казакам, севшим на землю по ту сторону кордона. Если дадут команду и отряды самообороны перейдут реку, озлобленные на богатых казаков бывшие односельчане отыграются на них по полной программе…

Собрав трофеи и прихватив с собой военнопленных, наш отряд взял направление к станции Борзя, где сейчас сосредотачивались основные силы Забайкальской группы войск.

Добравшись до станции, сдали пленных коменданту укрепрайона. Следовало дать бойцам временный отдых, но в поселке были расквартированы два батальона тридцать шестой Забайкальской дивизии, поэтому пришлось организовывать временный лагерь и опять на свежем воздухе, в палатках.

Пока бойцы под руководством старшины ставили палатки, я решил узнать новости, благо на запасных путях еще ранее заметил штабной вагон. Здесь, у штаба, я лицом к лицу столкнулся с Щегловым… Не успел я основательно поругаться с не пускавшей меня в вагон охраной, как увидел в проеме знакомое лицо.

– Ба! Костя! На ловца и зверь бежит! Я уж нарочного за тобой на Нерчинский завод послал. – Щеглов с улыбкой протянул мне руку, и я мигом влетел в тамбур. – Проходи, Костя, садись. Чаю хочешь? Чего покрепче не предлагаю. Времени на гулянку нет.

– Нет так нет, а чай я час назад с комендантом укрепрайона пил. Как я понял, пора переходить к активной фазе? Пора в рейд?

– Точно, Костя! По нашим данным, в районе станций Чжалайнор и Маньчжурия китайцы возводят целый укрепрайон. Нам требуются сведения о численном составе группировки войск Чжан Сюэляна в этом районе и схема укреплений. Хочу предупредить, что даже приблизиться к строящемуся укрепрайону непросто, вокруг него в радиусе десяти верст постоянно перемещаются конные патрули.

– Возможно, вот это послужит пропуском в зону? – Я неторопливо достал из бумажника документ, извлеченный когда-то из кармана убитого атамана.

Вызванный переводчик, прочитав документ, прищелкнул языком:

– Большой капитана. Ходить, ездить везде. Сам Лян Чжуцзян[62] бумага подписала.

– Ну и везунчик ты, Костя! – Сергей в восторге хлопнул меня по плечу, а в следующую минуту задумался, почесывая лоб: – Это бумаги Красницкого? Интересно было бы узнать, чем он занимался в армии Чжан Сюэляна? Впрочем, оставим это. Давай сейчас продумаем маршрут движения. Лучше всего пересекать границу в районе Трехречья. Путь удлиняется в три раза, зато меньше вероятность быть сразу угробленными…

Только что закончилось чрезвычайное совещание членов Политбюро. Закончилось, собственно, ничем. Хозяин осторожничал с принятием решений.

На заседании помимо обычного состава присутствовали Менжинский и Чичерин[63]. Рассматривался только один вопрос: отношения с Китаем.

Сначала заслушали Чичерина. Собственно, он не сказал ничего нового, все уже знали, что КВЖД фактически перешла в руки Мукденского правительства Чжан Сюэляна. Китайскими военными захвачены телеграф, советские торговые представительства. По всей линии КВЖД закрыты и разгромлены профсоюзные и кооперативные организации. Арестованы сотни советских граждан. Китайские войска в зоне КВЖД приведены в боевую готовность. Наш наркомат иностранных дел уже ответил нотой на эти безобразия, но было ясно, что этим дело не закончится. Слишком большое влияние на Чжан Сюэляна оказывает Чан Кайши, а последний, мягко говоря, не питает симпатий к Советскому Союзу, впрочем, как и к Японии.

– Спасибо, товарищ Чичерин, – внешне спокойно сказал Хозяин и перевел взгляд на председателя ОГПУ. – Товарищ Менжинский, расскажите, какие ответные меры подготовлены вашим ведомством на незаконные действия китайских властей?

Вячеслав Рудольфович нервно дернул усом, прокашлялся:

– Войска ОГПУ, пограничная охрана несут службу в усиленном режиме. На провокации отвечаем жестким отпором. Из пятидесятикилометровой приграничной зоны выселяются кулаки и иностранные граждане. Ряд торговцев, предприниматели и другие подозрительные граждане китайского происхождения арестованы. Наша резидентура в Китае ведет работу среди коммунистов и простых граждан страны…

Выслушав Менжинского, Хозяин переключился на Ворошилова:

– А что нам скажет председатель Реввоенсовета?

– Армия готова дать отпор врагу и очистить территорию КВЖД от противника, – бодро отрапортовал Ворошилов и тут же добавил: – Правда, сил для этого маловато…

«Мягко сказано! Против трехсоттысячной армии Северного правительства у нас на весь Дальний Восток несколько дивизий неполного состава», – подумал я.

– Подождите, товарищи! – внезапно вклинился в доклад доселе молчавший Бухарин. – Мы не готовы к полномасштабным боевым действиям. Вся Красная армия даже в два раза не превосходит по численности группировку войск Северного Китая. Мы что, готовы оголить западные границы? У нас нет запасов продовольствия для длительной войны. В связи с начавшейся коллективизацией и переселением наиболее зажиточной части крестьянства в Сибирь и на Дальний Восток транспортные магистрали будут забиты. Снабжение населения продовольствием и без того плохое, а армия еще и потребует себе львиной доли. Да у нас народ взбунтуется!

– А что может сказать товарищ Рыков по поводу выполнения плана по хлебозаготовкам? – с кривой усмешкой спросил Хозяин.

Мрачный Рыков заговорил, не глядя на него:

– Думаю, с введением кратного налогообложения за не сданный вовремя хлеб план будет выполнен. Крестьяне с себя последнее снимут лишь бы не потерять свое хозяйство.

Как-то двусмысленно прозвучала последняя фраза, но никто из присутствующих даже не улыбнулся.

– Паникер ты, Николай Иванович, – обрушился на Бухарина наш военачальник. – Да, сейчас на Дальнем Востоке всего около тринадцати тысяч бойцов Красной армии, но мы можем, не отрывая от западных границ ни одной части, перебросить пару дивизий из центральных областей или с Урала. Победа зависит не от численности бойцов, а от их стойкости и мужества, – поучающим тоном добавил Ворошилов. – К тому же наша армия лучше оснащена техникой. На днях мы перебрасываем на Дальний Восток двадцать пятый авиаотряд и двадцать шестую авиаэскадрилью. Пятьдесят самолетов! А еще будут танки. Да китайцы только танк увидят, будут драпать до самого Мукдена!

– Не волнуйся, Николай Иванович, – добродушно щурясь, присоединился к разговору Хозяин, – в этом году массовых переселений не будет… [64] Так значит, предполагаешь победить врага малыми силами и на чужой территории? – следом обратился он к Ворошилову и, помолчав, произнес в пространство: – Ну, ну…

– Что скажешь по поводу сегодняшнего совещания? Есть ли у тебя особое мнение? – Хозяин, похоже, еще ни на что не решился. Вот и вызвал меня поздно вечером.

– Надо договариваться, – твердо заявил я. – Чжан Сюэлян хоть и признал Чан Кайши верховным правителем Китая, все же не хочет обострять с нами отношения. Все эти провокации совершаются с подачи правительства Гоминьдана. Сейчас Чжан Сюэлян ищет контактов с нами. Через консула в Харбине поступило устное предложение о переговорах.

– Хитрый торговец, политический спекулянт этот «молодой маршал»! – заметил Хозяин, раздраженно быстрым шагом меряя кабинет.

– А вы не думаете, что мы, разгромив Чжан Сюэляна, заполучим более опасного врага в подбрюшье нашей страны?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду японских милитаристов. Может быть, мы сможем разгромить армию Северного Китая, но удержать за собой Маньчжурию нам сейчас не по силам. Зато Япония с помощью Квантунской армии вполне способна воспользоваться моментом и аннексировать Маньчжурию.

– Мы и не собираемся отвоевывать у Китая Маньчжурию. Мы желаем восстановить статус-кво на КВЖД. – сердито пробормотал Хозяин.

– Опять же, захватив Маньчжурию, японцы вынудят нас отказаться от КВЖД, – гнул я свою линию.

– Время покажет[65], – ответил Хозяин, жестом показав, что я свободен.

Невдалеке от поселка Чалбутино есть на Аргуни брод. Он наискось пересекает реку на каменистом перекате. Перед рассветом, тридцатого июля наш небольшой отряд переправлялся по этому броду. Густой предутренний туман, нависший над рекой, затруднял переправу, так что через не слишком могучую речку приходилось брести с большой предосторожностью. Выбрались на довольно крутой поросший кустарником берег. В полукилометре от границы в предрассветных сумерках еле различимо темнели строения – русское село.

Забайкальские казаки еще в девятнадцатом году, не желая сражаться ни за белых, ни за красных, скопом переселились на китайский берег. Арендовали за небольшие деньги землю у местной власти и зажили себе вполне счастливо, не зная тягот продразверстки и прочих реквизиций. Пахали землю, сеяли хлеб, разводили скот. Жили богато, припеваючи. Вообще таких сел в Трехречье[66] великое множество, и населения в них все прибавляется – бегут за кордон казачки, боятся раскулачивания и коллективизации.

Об этом мне поведал наш проводник Чжао Чуань, живший когда-то в одном из таких поселений. У его отца в селе была своя лавочка-балаганчик. Лавку вместе с хозяином в девятнадцатом по пьяному делу спалили семеновцы, и наш проводник с тех пор стал преданным сторонником коммунистической идеи. Теперь об отряде: за мной сейчас едет всего тридцать всадников.

Поразмыслив немного, я решил, что нет разницы, сколько людей пойдет в рейд. Мы же не воевать идем, а в разведку. Даже меньшее число предпочтительней – меньше следов пребывания оставим. Путь наш лежал к железной дороге, по довольно приличной дуге мы должны были добраться до Чжалайнора, а затем выйти к станции Маньчжурия, попутно отмечая на карте военные укрепления и, по возможности, численный состав гарнизонов потенциального противника. Обходя поселения стороной (нечего зря светиться!) и перевалив через горный хребет, отряд на четвертые сутки достиг железной дороги, чуть восточнее Чжалайнора. Группа встала на дневку в ложбине меж невысокими холмами. Выставив наблюдателей, я завалился спать, но не прошло и трех часов, как был разбужен:

– Товарищ командир, проснитесь!

– Что такое?

– Большой состав подходит к станции, вы же приказали будить в этом случае. – Мое заспанно-сердитое лицо произвело впечатление на бойца – смотрел он на меня испуганно.

Забравшись на холм, я увидел медленно приближающуюся к станции нитку длинного состава. Взглянув в бинокль, насчитал двадцать пять вагонов и несколько платформ, на которых была размещена артиллерия. Тяжелый состав вели сразу два паровоза. Ничего себе, полк одним махом перевезли. Торопятся белокитайцы! Но и нам нечего засиживаться. Поедем в открытую, по дороге. Наглость, говорят, – второе счастье!

Солнце только успело перевалить за полдень, как мой отряд выехал на проселок… без красного флага и прочей атрибутики. Свою форму мы, естественно, оставили по ту сторону кордона. Одетые в разнокалиберную одежду бойцы ничем не отличались от белогвардейцев, во множестве служивших в армии «молодого маршала». Но вот что-то я таких подразделений на дороге за целый день так и не встретил. Зато китайских патрулей хватало…

Не проехали мы и версты, как повстречали первый конный разъезд, возглавляемый лейтенантом китайской армии. Чжао Чуань сразу выдвинулся вперед и некоторое время что-то объяснял недоверчиво глядящему на него офицеру. Наконец повернулся ко мне:

– Капитана, тебя зовут.

Спокойно подъезжаю, лихо отдаю честь.

– Капитан Красницкий, особый отряд разведки, – нагло лгу прямо в узкие глазки.

– Дакумента! – хриплым голосом потребовал лейтенант, но, прочитав бумагу, резко подобрел, махнул рукой своим, и два десятка патрульных проследовали мимо.

Дороги Маньчжурии – сплошная пыль, сухая, разъедающая носоглотку. Ее поднимали сотни повозок, запряженных волами. Местные крестьяне, таким образом, выполняли трудовую повинность, возя строительные материалы на возведение оборонного комплекса. Сам комплекс мне тоже удалось рассмотреть прямо с дороги. Ключом ко всей позиции являлась высота 269 отмеченная на моей карте. Она прикрывала станцию Чжалайнор с запада. На самой высоте я заметил четыре линии окопов, опоясывавших холм, меж линиями окопов возведены долговременные огневые точки. С севера станцию прикрывали три линии окопов, между которыми были размещены блокгаузы.

Не удовлетворившись осмотром с проезжей части дороги, я приказал сворачивать в степь, а под утро, когда отряд отдохнул, осмотрели южные и восточные подступы к станции. Здесь нас тоже проверяли патрули, но, слава богу, среди них не встретились знакомые нам по вчерашнему дню. В общем, у меня сложилось впечатление, что южный и восточный сектор обороны выглядел слабо – окопы в две нитки, да и те не в полный профиль. Халтурят! Или китайские генералы не знают такого слова, как обходной маневр?

Ближе к ночи выдвинулись на пустынную в это время дорогу, ведущую к станции Маньчжурия. Проехав пару верст, я уже собирался свернуть с дороги в узкую ложбину между холмами, как вдалеке увидел одинокий свет фар. Машина с натугой вползла на гряду и сразу устремилась вниз навстречу нашей колонне. Интересно, кто это мчится на ночь глядя, как наскипидаренный? Дорогу пока решил не уступать, наоборот, приказал бойцам полностью перегородить проезд. Чжао Чуань привычно выехал вперед. Автомобиль, достигнув дна седловины, натужно взревел мотором и внезапно заглох. Послышались крики на китайском.

– Чего это он орет? – спросил я, подъезжая ближе.

В замызганном «форде» только двое.

– Большой начальник сказал, что расстреляет всех, – с легкой ехидцей в голосе перевел проводник.

– Что, прям сейчас и всех? – удивился я, разглядывая упитанную фигуру, втиснутую в армейский мундир. – Спроси, кто он такой? У нас тут проверка на дорогах, большевицких шпионов отлавливаем.

Сзади заржали, и совсем не лошади.

– Тихо там! – приказал, не оборачиваясь.

Впереди опять залопотали по-китайски.

– Он говорит, что начальник строит укрепления, – наконец перевел проводник.

– Ого! На ловца и зверь бежит! Семенов, Радченко, а ну-ка схомутайте этих гавриков!

Прошло сорок минут. За это время Семенов успел отогнать машину с дороги, а отряд, удалившись по оврагу на полтора километра, встал лагерем. Бойцы наломали сухого кустарника, запалили костры (с дороги не увидят) и стали готовить ужин, в то время как я, удобно устроившись на гладком валуне, изучал бумаги, доставшиеся нам от военного инженера. Последний, кстати, тоже сидел рядом, из глаз его непрерывной струйкой текли слезы. Понял, бедолага, в какой переплет попал. Ну да ничего, убивать я его не собирался, незачем.

Мне уже было понятно, что нам в руки попала схема укрепрайона в зоне станции Маньчжурия. В голове созрела некая мысль, как сделать так, чтобы командование армии Северного Китая не узнало, что эти документы побывали в руках противника. Инженер не дурак, понимает, что за потерю столь важных документов его по головке не погладят. Вернее, погладят, только топориком или там мечом. Короче, казнят обязательно. А если убрать свидетеля шофера? Оторвавшись от бумаг, я подозвал проводника:

– Спроси инженера, жить он хочет? А, хочет! – Китаец так яростно затряс головой, что я испугался, как бы он себе шею не свернул. – Ну, раз собирается и дальше сохранить свою жирную тушку в полном порядке, так пускай садится, вот плоский валун, вот у меня бумага, фонарь. Черти схему с пояснениями.

За час до рассвета меня разбудили.

– Командир, инженер работу сделал.

В неясном свете гаснущего фонарика (две батареи извел за ночь!) я все же в общих чертах сверил копию с подлинником. Хлопнул по плечу пленника:

– Порядок! Быть тебе генералом инженерных войск! Чжао, скажи ему, чтобы шел обратно к машине и ни слова о нашей встрече.

Инженер, выслушав переводчика, что-то проговорил.

– Командир, он спрашивает, отпустим ли мы водителя?

– Зачем? Шофер с нами поедет, а то начнет болтать лишнего.

– А если его спросят, куда делся?

– Дезертировал, разбил машину, испугался и убежал.

Китаец одернул мятый френч, развернулся и все еще, наверное, не веря, что его отпускают, не причинив вреда, пошел, затем побежал, споткнулся и уже невидимый в предрассветных сумерках отчетливо выругался…

Отряд при переходе границы был обстрелян, нет, не китайцами – своими пограничниками. Опять бестолковщина! Хорошо еще бойцы у меня достаточно ловкие – после первой же пулеметной очереди, прошедшей стороной, попадали на землю. При падении с Васьки я чуть себе шею не свернул. Инстинктивно бодро отполз за ближайший бугорок, прочихался…

– Сволочи! – ору. – Вас что, не предупреждали, что группа Рукавишникова через кордон на вашу заставу выйдет?

– Предупреждали, – ответили мне. – Только вас ранее, чем через два дня, не ожидали. Обстановка, сами знаете, какая: чуть ли не каждый день на нашу территорию всякая сволочь лезет…

В общем, разобрались. Если не считать трех подраненных лошадей, пары разбитых носов и вывихнутого сустава пальца у нашего пулеметчика Сашки Куприкова, можно сказать, что рейд завершился без потерь…

– Нет слов. Нет слов! – Щеглов, оторвавшись от разложенной на столе схемы, приобнял меня. От избытка чувств хлопал по плечам. – Везунчик! Одно слово. Бойцам премия и двухнедельный отдых, а тебе…

– А мне на месяц, – закончил я фразу. – Жену уже полгода не видел.

Щеглов был в курсе моих семейных обстоятельств, но нахмурился, погрозил пальцем.

– Ты же знаешь, какая сейчас обстановка на границе, не могу я тебе на целый месяц дать отпуск. Скажу по секрету, позавчера издан приказ Реввоенсовета республики о создании Особой Дальневосточной армии. Ты знаешь, что сейчас начнется?

– Да уже и так видно, – сказал я, указывая на окно. За окном штабного вагона как раз сейчас выгружался только что подошедший воинский эшелон.

– Понял, значит. Цени, тебе тоже двухнедельный отпуск дам, – расщедрился начальничек. Щеглов подошел к окну, зачем-то задернул шторку и, развернувшись, продолжил: – Ладно, перейдем к делу, по-твоему, выходит, в окрестностях Чжалайнора сейчас сосредоточены не менее трех полков пехоты?

– Да, плюс уже на позициях я насчитал пятнадцать орудий. Кавалерии пока мало.

– Вот именно – пока! Прочитали, что на схеме китаец накалякал. По всему выходит, только на станции Маньчжурия по плану будет сосредоточено не менее шести тысяч пехоты при сорока орудиях, плюс на схеме обозначены места расположения бомбометов. Плюс аэродромная площадка. Значит, рассчитывают перегнать самолеты. Эх, жалко, что ты инженера с собой не прихватил! – Щеглов в сердцах прихлопнул ладонью по столу.

– Так я же объяснил. Его сразу бы начали искать. Вернее, не его, а в первую очередь бумаги. Встревожились, изменили бы диспозицию.

– Ты думаешь, так легко это сделать? – саркастически усмехнулся Щеглов.

– Все равно, были бы уже настороже и на случай нашего вторжения могли подготовить массу сюрпризов, – упрямо заявил я.

– Ладно, Костя, хватит о делах. Перейдем к торжественной части. От имени и по поручению товарища Менжинского объявляю тебе, Константин, благодарность, с занесением в личное дело. Плюс к этому вот, держи! – Щеглов достал из стола футляр темного бархата. – Золотые часы, Костя, с гравировкой. За неустанную и решительную борьбу с расхитителями социалистической собственности, – пояснил он.

«Уже лучше, – подумал я. – Мне бы еще деньжат подкинуть». А вслух уточнил:

– За Дарасунский рудник?

– Да, и за разгром банды Красницкого.

– Служу трудовому народу! – На секунду встав по стойке «смирно», проорал я и тут же, расслабившись, уточнил: – А в отпуск когда отпустишь?

– Считай, уже в отпуске, – тяжело вздохнув, ответил мой командир.

Большую часть отпуска я провел в дороге. Сутки потребовались, чтобы добраться до Читы и сесть в прямой поезд Москва – Владивосток. Затем более трех суток поезд тащился до Владивостока, пропуская вперед эшелоны с красноармейцами и военной техникой. Надо заметить, что не так уж и много эшелонов двигалось на восток. Если армия Чжан Сюэляна навалится всей мощью на гродековский укрепрайон, то, считай, все Приморье для нас потеряно…

Владивосток напоминал город на военном положении. Повсюду разгуливали военные патрули, милицейские наряды. Проверяли документы, задерживали подозрительных, по их мнению, людей. Жители, особенно китайцы и корейцы, старались лишний раз не показываться на улице. Миллионка затаилась. На Семеновском базаре торговля совсем сошла на нет. Говорят, что с Русского острова не раз уже были замечены хищные силуэты японских крейсеров. А однажды глубокой ночью загорелись военные склады в районе морского порта. Явно диверсия. Обо всем этом поведала мне вернувшаяся с работы жена.

Татьяна, казалось, была рада моему приезду. В первый момент, увидев ее стоящую в дверях комнаты, оживленную, с радостной улыбкой на лице, я подумал, что моя жена полностью излечилась от мук, терзавших ее душу и тело. Но, увы, как только схлынул первый любовный пыл, застилающий нам глаза, я снова увидел, что между нами нет прежнего душевного и даже физического понимания друг друга. Встав с постели, Татьяна накинула халат на голое тело. Порывшись в сумочке, достала длинную папиросу, закурила и, холодным взглядом окинув мою фигуру, спросила:

– Есть будешь?

– Спрашиваешь – конечно, буду, с дороги только. В портфеле продукты, возьми.

Татьяна на скорую руку приготовила на примусе яичницу с салом. Посыпала ее луком.

– Садись, ешь, – предложила она, а сама потянулась за второй папиросой.

– Ты стала курить? – наконец позволил себе удивиться я и, принюхавшись, добавил: – Да и табак какой-то странный…

– Зато не колюсь морфином! – огрызнулась она.

– Ну, ладно, не сердись, последнее время редко я видел курящих женщин. Одичал там, в Забайкалье, – примирительно попробовал пошутить я, но, поймав на себе холодный взгляд, молча уткнулся в тарелку.

Жена к концу трапезы немного оттаяла и поведала мне о последних местных событиях. Потом я предложил ей прогуляться по вечернему Владивостоку (встречи с патрульными, как вы понимаете, я не боялся). Сходить в ресторан или, по возможности, в театр, или кинематограф, но она отказалась, сославшись на усталость, и действительно буквально через десять минут заснула.

Так мы и провели четыре дня до самого воскресенья. С утра она на работе, затем постель, ужин, короткие разговоры на нечего не значащие для нас темы, и беспокойный сон в тесной кровати…

Днем я бродил по городу, зашел как-то и в свою «контору», ознакомился с новостями, заодно поинтересовался у замещающего сейчас Щеглова помощника начальника отделения о своем детище – школе. На что получил туманный ответ, мол, все курсанты вместе с начальником школы (Димой Знахаревым) находятся в зоне конфликта, то есть на границе.

В воскресенье я уговорил жену пойти в театр, но после второго акта Татьяна пожаловалась на головокружение, и мы покинули зал, не досмотрев великолепную, на мой взгляд, постановку гоголевского «Вия». Последние два дня до конца отпуска не выходили из дома. Татьяна жаловалась на головные боли и более не допускала меня до себя. На такой прозаической ноте и закончилась моя неполная неделя отдыха.

Станция Борзя. Штаб Особой Дальневосточной армии. 15 ноября 1929 года. 16.00 по м. в.

В большом зале бывшего дома купца Коровина собралось не менее тридцати командиров подразделений во главе с командующим Дальневосточной армией. Василий Константинович[67] обособленно сидел у окна и, казалось, не обращал внимания на невысокого начальника оперативного отдела штаба армии, расхаживающего у развешенной на стене подробной карты Северного Китая. Я стоял, опираясь на глухую стену, рядом с Щегловым и внимательно слушал, о чем вещает штабист.

– Несмотря на наглядный урок, полученный от нас в Сунгарийской и Фуцзиньской[68] операциях, Мукденское правительство упорно стягивает свои войска к нашим границам в Приморье и Забайкалье. Командованием Особой Дальневосточной армии принято решение об одновременном нанесении упреждающего удара по скоплениям войск противника на наших границах в Приморье и Забайкалье. Далее медлить нельзя. – На короткое время оратор замолчал, подошел поближе к карте с указкой. – Что касается конкретного участка боевых действий: город Маньчжурия превращен в укрепрайон, который обороняет 9-я бригада Мукденской армии численностью в 9-10 тысяч штыков, на вооружении которой имеются бронепоезд, полевые орудия, пулеметы и бомбометы. Город Чжалайнор обороняет 17-я бригада примерно такого же численного состава. Опорные пункты неплохо укреплены и имеют господствующие высоты, с которых подступы к населенным пунктам хорошо простреливаемы. К тому же, по нашим сведениям, из города Цицикар готов выступить корпус трехдивизионного состава на укрепление своих гарнизонов.

Забайкальская ударная группа наших войск по численности более чем в два раза уступает белокитайцам, но технически мы оснащены гораздо лучше. В отличие от противника в наличии имеем девять танков МС-1 и тридцать два самолета. Думаю, по орудиям и пулеметам мы также их превосходим. Поэтому медлить не будем, – начальник оперативного отдела армии взглянул на Блюхера и, получив утвердительный кивок, зачитал с бумаги: – Приказ командующего Особой Дальневосточной армии №… от 15 ноября 1929 года.

В связи со сложившейся обстановкой и на основании особой директивы партии и правительства СССР. Приказываю: частям выдвинуться на исходные позиции не позднее 16 ноября 23.00. 21-й дивизии (комдив Ашахманов) внезапным ударом сковать и блокировать гарнизон города Маньчжурия с севера, запада и юга.

36-й стрелковой дивизии (комдив Баранович) при поддержке танковой роты нанести удар с севера между станциями Маньчжурия и Чжалайнор. Тем самым перерезав тактическую и оперативную связь между 9-й и 17-й бригадами противника, и затем ударить на Чжалайнор с западного направления. 35-й дивизии нанести удар по городу Чжалайнор с севера и поддержать атаку 5-й Кубанской кавбригады в овладении высотой 101, тем самым отрезать путь отступления противнику на Хайлар. Диверсионной группе Рукавишникова: за два часа до общего наступления проникнуть сквозь боевые порядки противника и скорым маршем двигаться в сторону города Хайлар. Основная задача: на участке Чжалайнор-Хайлар остановить движение поездов с прибывающим подкреплением. Далее действовать по обстановке…

Понятная задача – что ж тут непонятного? Пойти, взорвать пути, остановить движении пары дивизий или целого корпуса, тысяч этак на тридцать. Легче легкого: по двадцатиградусному морозцу на семьдесят-восемьдесят верст прогуляться по застывшему льду, по ноябрьской степи с ее пронзительными ветрами, а потом еще с сотней парней задержать и по возможности уничтожить корпус какой-то. Это мы в раз! Противника соплей перешибем.

Щеглов, вроде почувствовав мою злость, взял за локоть и, склонившись к моему уху, прошептал:

– Не волнуйся. Взорвете железнодорожные пути на участке, где китайцы сутки с восстановлением провозятся, и назад, большего от твоего отряда никто не требует. Ты лучше подумай, как преодолеете участок между Аргунью и Мутной протокой, там ледяное поле на несколько верст, плюс местами простреливаемое пространство.

– Там везде простреливаемое пространство. Ночью выйдем, не раньше двух пополуночи, – процедил я сквозь зубы.

А насчет ледяного поля – так я еще два дня назад озаботил полковых кузнецов перековать отрядных лошадей. Подковки были с шипами…

Шестнадцатое ноября, два тридцать после полуночи. Дует сильный встречный низовой ветер. Полная луна, как луч прожектора, временами прорывается сквозь низко висящие тучи. Стоим на месте, ждем. Ждем разведчиков, минут двадцать назад ушедших вперед. Отряд уже пересек границу и теперь по намеченному маршруту уехали трое ребят во главе с Бурминым. В отряде девяносто семь человек. Вооружены мы неплохо. Пять ручных пулеметов нагружены на вьючных лошадей. Плюс изрядный запас патронов, гранаты у всех бойцов и личное оружие, захватили мы с собой и две мины. Одеты мы в теплые полушубки, шапки-ушанки, шаровары на вате, на ногах у всех унты. Думаю, не замерзнем.

Наконец появились разведчики.

– Что так долго? – спросил я Бурмина.

– На пулеметный расчет в траншее нарвались. Замерзли они, бедолаги, сидели в блиндаже, мы уже думали в траншее никого нет, а тут один из них до ветру выбежал…

– Ну и что?

– Да порубали всех, – пожал плечами старшина. – Путь свободен на пару верст…

– Тогда вперед, – негромко скомандовал я, ткнув каблуками Ваську в бока.

Вначале четвертого ветер стих, разогнав облака, и полная луна засияла, освещая нам дорогу, отряд все так же не спеша, экономя лошадиные силы, двигался в юго-западном направлении. Перед рассветом устроили небольшой привал, и в это время на грани слышимости до нас донесся гул орудийных залпов.

– Начали, – протяжно вздохнул Бурмин, посмотрел на меня и, дождавшись одобрительного кивка, скомандовал: – По коням!

Шли переменным ходом с шага на рысь, но к полудню наши кони все же выдохлись. Да и люди выглядели не лучшим образом. Остановились на привал в ближайшей балке, на дне которой лежал замерзший ручей. Бойцы наломали мелкого кустарника и запалили костры. Я не возражал, даже если нас обнаружат, примем бой, в конце концов. Все лучше, чем превратиться в ледышки. Разогрели на кострах хлеб, вяленое мясо и лошадей не забыли подкормить овсом. Основательно отдохнув, выступили на закате и двигались до двух часов ночи, благо полная луна на небе освещала округу. На рассвете опять продолжили движение и на подступах к железной дороге столкнулись с кавалерийским отрядом противника. Можно сказать, нос к носу…

Передовой дозор, вынырнул из-за холма.

– Товарищ командир! – заорал несущийся навстречу дозорный. – Кавалерия, китайцы! Сотни полторы! У дороги. Сажен двести не будет.

Ребят явно заметили, сейчас встанут, пошлют навстречу дозор, подготовятся к бою. Не надо им предоставлять такой возможности. Нападем, пока не опомнились.

– Рассыпаться лавой! – прокричал я.

Сотня споро перестроилась. Не прошло и двух минут, как строй замер в ожидании следующей команды.

– Шашки к бою! Арш! – Мерзлая земля дрогнула под единым грохотом копыт стронувшейся с места лошадиной массы. С медленной рыси, все убыстряя ход, вынырнули из-за холма. Стройной лавой вперед, на не успевшего пока рассосредоточиться противника.

«Метров триста до них. За тридцать секунд домчимся! – пронеслось у меня в голове. – А потом будет поздно, сабель у них нет! Ковбои хреновы, с кольтами на шашки!» – Когда вокруг засвистели пули, я злобно ощерился и только пригнул голову к Васькиной шее, чувствуя при этом, как наливается тяжестью рука, сжимавшая низко опущенную шашку. Никуда не денутся, позади высокая насыпь. Сто метров, пятьдесят… не выдержали, смешались, не до стрельбы, лишь бы ноги унести, брызнули в обе стороны, давя соседей. «А вот и первый», – подумал я, опуская тяжелую шашку на спину замешкавшегося всадника. Упал. Васька походя плечом оттеснил лошадь, потерявшую наездника, и, войдя в боевой азарт, вцепился в круп несущейся впереди кобылы. Лошадь взвизгнула и подалась в сторону.

«Ничего, добычи и без этого хватает», – кровожадно подумал я, опуская клинок на голову следующего всадника…

Мало кто ушел от преследования. Ребята натерпелись страху во время лобовой атаки и рубили противника без жалости. И если бы не наши уставшие кони, наверное, не один бы не ушел.

Через полчаса собрались на месте побоища. Я оглядел свое войско.

– Бурмин, кого из ребят потеряли?

– Азаргу Циренова насмерть подстрелили, остальные вроде и не жаловались. А вон, Семенова еще вроде зацепило, – сказал старшина, указывая на Сашку, перематывающего себе кисть руки. – Что делать будем, командир?

Я огляделся. Пожалуй, вон тот, лежащий в двухстах метрах от железнодорожного полотна холм послужит хорошей позицией для пулеметчиков. Тут же рядом и мостик имеется, небольшой, всего на два рельса в длину, но этого хватит. Взорвем его. Подорвать паровоз не получится. Наследили мы изрядно. Паровозная бригада будет настороже…

Первый состав с пополнением не заставил себя ждать. Едва прогремел взрыв, как на него как бы встречным зовом ответил паровозный гудок. Мостик развалился славно, метров пятнадцать полотна вырвало напрочь. Вроде можно уходить, но я решил посмотреть на веселье. Вдруг у китайцев саперы настолько мастеровиты, что за пару часов смогут ликвидировать повреждения?

Отряд расположился в ложбине между холмами. За железной дорогой приглядывали трое дозорных.

– Какие новости? – спросил я спустя час вернувшегося с холма Бурмина.

– Второй состав подошел, – ухмыльнулся старшина, потирая замерзшие руки.

– И что, ничего с мостиком поделать не могут?

– Возятся. Точно не скажу, но времянку к ночи они наладят, если мы саперов не отгоним.

– Подождем еще часик, может, наше вмешательство и не потребуется.

Наше вмешательство действительно не потребовалось. За два часа до заката солнца в небе с западной стороны показались два самолета. Нагло пройдя на бреющем полете над составом, они, не обращая внимания на открывшуюся стрельбу, сбросили несколько бомб на паровозы и вагоны, после чего спокойно удалились.

– Все, аут! – констатировал стоящий рядом со мной на холме наблюдатель. Правильно, китайцам теперь только пешим порядком до Чжалайнора придется добираться, а это – километров тридцать.

– Бурмин, снимаемся с лагеря и уходим подальше в холмы, надо найти место для ночевки.

Утро преподнесло очередной сюрприз. Нет, китайцы за ночь даже с места не стронулись, но вдоль трассы их прибавилось изрядно. Похоже, ночью к месту крушения подошел целый корпус Мукденской армии.

«Интересно, решатся ли они двигаться далее?» – подумал я, разглядывая в бинокль прибывшие подкрепления.

Стронулись. Войска в пешем порядке решились двигаться вперед, и в этот момент я увидел, как к холму во весь опор скачет конный разъезд, еще до восхода солнца посланный мной в сторону Чжалайнора. Дозорные незаметно для китайского войска подскакали к моему наблюдательному пункту на холме.

– Товарищ командир, вдоль «железки» по проселку от Чжалайнора движется какая-то толпа около тысячи человек. Похоже, китайцы отступают. Наши их разбили! – доложил мне старший дозора Сергеев.

– Далеко отсюда?

– В верстах пяти будут.

– Вооружены?

Сергеев презрительно скривил губы:

– Да какое там! Еле ноги волокут, куда уж им еще оружие нести.

– Хорошо, сейчас выступаем.

Обойдя меж холмов участок трассы, отряд через час занял позиции у проселочной дороги. Диспозиция лучше не придумаешь. За холмом восемьдесят всадников, внизу в ста пятидесяти метрах от дороги пулеметчики замаскировались, а я, значит, на высотке. Буду наблюдать за встречей.

Вдали слева уже показались передовые пока организованно и целеустремленно движущиеся по дороге части противника. Справа навстречу им густо сыплет деморализованная толпа. Идут медленно, устали, бедолаги, намерзлись, а вот сейчас мы вас согреем!

Лишь только последние солдаты разбитой армии миновали засаду, как загромыхали пулеметы, что послужило сигналом, и из-за холма, улюлюкая и вопя на разные голоса, выскочили всадники. Ох, что тут началось! По моему распоряжению ребята стреляли поверх голов, а всадники кружили сзади толпы, не стремясь кинуться в рубку. Толпа заметалась, задергалась и вдруг рванула вперед со скоростью хорошего курьерского поезда. Всадники сразу отстали, а пулеметчики все подстегивали толпу длинными очередями.

Армия, двигающаяся со стороны Хайлара, замерла, попятилась, а в следующий миг в стройные пока ряды вкатилась обезумевшая толпа. Завертелась водоворотом, втягивая в воронку все большие массы людей. Армия дрогнула, зашаталась, подалась назад, и вот уже побежали, побежали ручейками, а потом хлынули потоком в обратном направлении.

– Победа, братцы, победа! – орал я во весь голос, стрелял из маузера в чистое небо, плясал и подпрыгивал. Победа…

Жизнь – это забег на дистанцию, вот только расстояние каждому задано свое. Как говорят японцы: и мотылек живет целую жизнь.

Такие вот мысли приходят в голову, когда смотришь на пройденный путь. Грустно видеть, как сходят с дистанции твои друзья и просто знакомые люди, и одновременно чувствуешь азарт спортсмена: а… вы сошли, а я еще потопчу землю…

В дверь купе деликатно постучали.

– Войдите, – отвлекаясь от мыслей, пригласил я.

– Гаспадина не желает чаю?

– Да, принесите, – согласился я и тут же спросил: – Через какое время прибываем в Тяньцзинь?

– Три часа, гаспадина, – ответил проводник, учтиво кланяясь.

Значит, уже сегодня я смогу разыскать себе попутный пароход и уплыть подальше от этого континента. Впрочем, не будем загадывать. Давно заметил, что чем чаще загадываешь наперед, тем реже сбываются твои желания.

Я ли не желал жить с семьей? Но, увы, Татьяна покончила с собой, не в силах справиться со своей болезнью. С тридцать четвертого года я один-одинешенек, без жены и детей, мне так и не удалось их завести. Нет, проблем в общении с женщинами я не испытывал: на внешность не урод, язык подвешен, не импотент, только вот ни одна из них пока меня не «цепляла», как Татьяна. Но мне всего тридцать шесть лет и я надеюсь еще встретить свою ЖЕНЩИНУ.

Считаю, что мне в жизни все же везет. Сумел же я убежать от неминуемого расстрела? От многих моих товарищей удача отвернулась, казалось бы, на самом взлете карьеры. Еще во время конфликта на КВЖД погиб Дима Знахарев. В Средней Азии в тридцатом году был убит Буренко, Гаранин был арестован в конце 1936 года, дальнейшая судьба его мне не известна. А когда в мае этого года в Москве взяли Щеглова, я понял, что всех, кто долгое время контактировал с ним, обязательно арестуют, и тогда решил бежать из страны. Ничуть не считаю себя виновным. Я честно служил своей Родине, но еще заранее, как бы предчувствуя такой исход, готовился в перемене мест и совсем не в Дальлаг[69].

В тридцать пятом году во время командировки в Китай – тогда меня послали присматривать за процессом передачи собственности КВЖД в руки марионеточного режима, я сумел продать более шестидесяти обработанных корней женьшеня с лесной плантации, доставшейся мне в наследство от Димы Знахарева. Корни, общим весом около четырех килограммов, приобрела одна солидная китайская фирма. Ограбили, конечно, за товар дали треть цены – десять тысяч долларов, но зато мне удалось через эту фирму достать паспорт французского подданного…

Пятого мая этого года по Дальневосточному управлению НКВД пронесся слух об аресте Щеглова. Щеглов – это величина! Многие сотрудники нашего управления работали под его началом, но не сделали выводов. В прошлом, тридцать седьмом году, сколько военных сами арестовывали? Схема простая: вначале брали заместителей и нескольких мелких сошек, выбивали показания, а затем гребли всех под метелку. Теперь как бараны и сами дожидаются такой же участи.

Я до сих пор помнил фразу, брошенную мне на прощание Станиславом Николаевичем Буренко: «Запомни, Костя, мы с тобой винтики государственной машины, которые со временем гнутся от усталости и подлежат безжалостной замене». Так вот я не желал быть безжалостно выброшенным на свалку и начал действовать. Как старший майор госбезопасности[70] и начальник одного из отделов управления, я имел ряд привилегий – свой дом на окраине Хабаровска и служебную машину, которую предпочитал водить сам. Чем и не преминул воспользоваться…

Глядя на заведующего моргом, тупо уставившегося в предъявленные корочки, я уж подумал, что он сам сейчас обратится в клиента собственной конторы.

– Виктор Ильич, я приехал не по вашу душу, – успокоил я доктора.

Ничего, оттаял вроде немного. Дурашка, вообразил, что старший майор самолично будет бегать за каждой «клистирной трубкой».

– Так вот я приехал к вам по делу особой государственной важности. Как вы понимаете, за разглашение тайны вас по головке не поглядят. Уяснили? Ну и хорошо. Мне необходимо без свидетелей осмотреть трупы, поступившие к вам за последние четыре дня. Если найду тот, который мне нужен, прошу погрузить его в мой автомобиль.

Подходящий под мои параметры хорошо промороженный труп нашелся. Двое санитаров завернули мертвеца в рогожку, и нимало не смущаясь, поломав ему ноги, засунули в мою «эмку». «Ладно, сойдет и такой», – подумал я, мчась на всех парах к своему дому. Через час я вышел со двора усадьбы в гражданской одежде и не торопясь пешком отправился на железнодорожный вокзал. Вслед от усадьбы на меня пахнуло гарью, я поежился и прибавил шагу…

Ровно через сутки я сидел в домике начальника заставы на гродековском участке границы.

Степан Кузьмич Бурмин, старый мой товарищ, расположился напротив на стуле, отчаянно дымя «козьей ножкой».

– Так, значит, и до тебя добрались? – горько спросил он.

– Да. Сам знаешь, как это у нас быстро делается.

– Значит, решился, – задумчиво произнес Кузьмич.

– Б…дь, я же не баран! Чтобы под нож самому голову подставлять! Ты же меня знаешь, я честно служил Родине. А она повернулась ко мне жопой! Что за люди? Соседа его ведут на бойню, а он радуется и думает, что сия участь его минует. Он же совсем не виноват! А осужденные еще имеют глупость писать письма на имя Сталина-Калинина, перед расстрелом клянясь в беззаветной любви Родине и правительству!

– Это наши люди, – с укоризной заметил Степан Кузьмич. – И многие действительно искренне до конца верят в чудо.

– Ладно, Кузьмич. Так ты меня проведешь на ту сторону?

– Проведу, – тяжело вздохнул старый товарищ. – Ты там не наследил? – спросил он, очевидно, спрашивая, не придут ли за мной следом из НКВД.

– Не придут, я уже умер – на пепелище моего дома следователей ожидает мой обгорелый труп.

Бурмин усмехнулся в рыжие усы:

– Ладно, сегодня ночью и выйдем. Через час стемнеет, ночи теперь короткие, так что надо торопиться…

Поезд тихо подходил к станции. На платформе прибывших ожидали японские патрули, проверяли документы. Проверили и у меня. Узнав во мне русского, японский офицер спросил, коверкая язык:

– Цель вашего прибытия в Тяньзинь?

Я внутренне усмехнулся: «Во всяком случае, работать на вас я не собираюсь», а вслух ответил:

– Путешественник, сейчас следую в Южную Америку, точнее, в Парагвай[71]. – Офицер удовлетворенно улыбнулся и вежливо отдал мне мой французский паспорт.

Итак, сегодня, 12 июня 1938 года, я покидаю Евроазиатский континент. Не знаю, навсегда или нет, не буду зарекаться. Пароход дал гудок, и буксиры сейчас выводят тихоокеанский лайнер из бухты. Прощай, Китай. Прощай, Россия – прощай, Родина!

Почему описывается именно период 1927–1929 годов? Мне кажется, стоит обратить внимание на этот вроде как незаметный по сравнению с другими событиями отрезок истории нашей страны. Отметил для себя такую вещь: в мировой истории лет через десять-двенадцать после переворотов возникает новая волна недовольства. Сложившаяся аристократия отступает перед новым потоком жаждующих приобщиться к власти.

У нас именно в 1927 году началась первая постреволюционная перестройка страны с удалением старой, уже слегка ожиревшей и обленившейся партийной аристократии. Происходила, по сути, смена режима: чистка кадров аппарата и одновременный пересмотр внешней политики. Думаю, если бы не произошли столь качественные решения, Дальний Восток, а возможно, и Сибирь сейчас относились бы совсем к другому государству. Доклад Дальневосточному краевому отделу ВКП(б) моего героя, Аристова, о реальном положении дел на Дальнем Востоке вовсе не выдумка, а под фамилией Аристова в романе я вывел истинного патриота нашего отечества – Владимира Клавдиевича Арсеньева, которого большинство знает как исследователя-натуралиста.

На сам деле круг его деятельности не ограничивался работами краеведческого характера. Методы решения проблемы, предложенные им в докладе, кажутся несколько наивными. Человек предлагал наиболее щадящее решение проблемы. Уверен, что к его мнению внимательно прислушались и в более высокой инстанции, но поступили более радикально.

Теперь о главном герое книги. Образ его, конечно, собирательный (хотелось показать наиболее в охватывающем варианте явления тех лет), но основные события имеют реальные корни. Часть персонажей (в том числе и разведчиков) также представлены под своими именами.

Думается, мой главный герой не остался в стороне и во время Второй мировой войны. Многие патриоты своей Родины, допуская мысль, что при существующем руководстве она может показать свою тыльную часть, все же искренне и по мере сил помогали, как могли, не попадая при этом под территориальную юрисдикцию нашего государства. Исторический факт!

© Кожухов И.А., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», оформление, 2025

Над спокойной, до блеска, водой раздался страшный крик:

«Ю-ро-о-к…» Эхо растянуло звук, метнуло его в спящий остров и, приглушив, погнало дальше. В камышах проснулась тёмная щука, отдыхающая в тине после вечерней охоты. Она недовольно шевельнула плавниками, возвращая тело в удобное положение, прокачала жабрами застоявшуюся воду и снова застыла.

– Ю-ро-о-к… – надорванный голос, захлебнувшись, закашлялся, послышались беспорядочные хлопки, словно кто-то пытался плыть или же отчаянно старался удержаться на поверхности. Со стороны крика в камыш пришли мелкие волны, и сухая трава зашумела громко и неуёмно. В темноте уже не кашляли, а лишь хлюпали заполненными водой ртами, пытаясь поймать ещё глоток воздуха. Вдруг снова, с последним усилием, но совершенно обречённо:

– Су-у-ка-а, – и почти сразу тишина.

Недовольная щука развернулась, стрелой прошла сквозь густые водоросли и в полуметре до дна засквозила от мелкого берега в свою любимую спокойную яму.

Туда же, только с поверхности, опускались два тела в рваных тяжёлых одеждах и болотных сапогах…

…Я слушал свою жену. Вчера была пятница, мы с пацанами посидели после работы полчаса, и в принципе всё было хорошо. Но она думала по-другому – почти бегала по квартире и сквозь слёзы кричала:

– У всех жизнь, радость какая-то, новые вещи, в квартире чистота. Мы же словно в тюрьме, живём в этой темноте, ремонта никакого, денег нисколько, пьёшь постоянно…

– Я пью? Да ты пьющих не видела. А денег лишь столько получаю, так воровать, прости, не могу, не научен…

– А вот и зря, учись. Или ещё куда устраивайся, крутись. Больше не могу терпеть, всё впритык, одеть нечего. Ладно я. А ребёнок вон в чужом, за кем-то донашивает. Давай думай, если ничего не изменится – разводимся! Лучше одной тянуть, чем так жить. Ты же к мамке возвращайся, мамка и накормит, и напоит. – Она, схватив сумку, выскочила, громко хлопнув дверью.

Тишина зазвенела в ушах…

…Год назад мы, продав дом в деревне, приехали жить в город. С квартирой повезло – на деньги от продажи дома купили двухкомнатную! Правда, первый этаж и дом старый, и ещё много всего, но жена радовалась: наконец вырвались из того болота, что называлось родной деревней. Там же, в этом родном болоте, остались старые родители, друзья и та жизнь, к которой привык, прикипел всей своей натурой. В эту, другую, жизнь втянуться не мог. Устроился на работу, но не умел, а потом и не любил то, что делал. Вечерами, словно волк в клетке, метался по квартире, гулял с сыном в маленьком, заставленном мусорными баками дворе и мучился, видя за редкими тополями вместо тянущихся до горизонта разорванных штормами островов серые пятиэтажки.

Постоянная погоня за пресловутой удачей, конечно, почти не оставляла времени на осмысление происходящего, а претензии жены звучали всё злее и чаще, причём список их становился всё длиннее… Оказывается, у её подруг «мужья умные, хваткие, ловкие и предприимчивые». И жизненные перспективы за такими мужиками – радужные!

А я? И я всё чаще стал задумываться, кто же действительно я, для своей жены и вообще…

Словно опомнившись, скидал в видавшую виды сумку какие-то шмотки и поехал на автовокзал. Для меня всегда решение проблемы начиналось с посещения дома. И сейчас только там я надеялся найти выход.

Валерка, размахивая руками, кружил по комнатам, я, наоборот, в полудрёме сидел в промятой яме старого дивана.

– Ты смотри, если ещё умеешь в нужную сторону смотреть. В стране все понятия по швам трещат. Ещё месяц-два, и вообще власти не будет. Я это позвоночником чувствую.

Он подскочил к столу, налил в рюмки, немедля запрокинув голову, выпил и опять, сорвавшись на ход, продолжал:

– А власти нет – кого бояться? Мы сами себе хозяева будем, понял? Главное, сразу своё определим и всем покажем, кто не поверит – докажем. Конечно, нужно будет с кем-то лбами постучаться, с кем-то рюмку выпить. – Он взял бутылку и, для чего-то внимательно осмотрев этикетку, долил себе.

– Без этого нельзя, никак нельзя.

Теперь, подвинув стул, сел и, покачиваясь на ножках, убедительно закончил:

– Сети есть, потом надо будет докупить, прямо побольше. Лодка какая-никакая на первое время – тоже. К тому же скоро зима, лёд, немного проще. Главное, скажи, согласен – нет? А то, поди, сжился с пыльной городской ленью, руками шевелить не хочешь… Что?

– Согласен, согласен… – Я подтянулся к рюмке, и, чокнувшись, мы выпили за начало новой – незнакомо-рисковой, но заманчивой перспективы!..

Назавтра по телевизору показывали огромные танки, ползущие, словно по достоверно выстроенному городскому полигону, но по Москве. Толпы людей рвущимися волнами перетекали через площади, разбивались о стены домов и заполняли дороги, топя своими телами машины. А когда кадр выхватил большой Дом правительства с вывернутыми, дымящимися глазницами окон, мне стало понятно, что власть, которой Валерка давал два месяца, кончилась…

В России началось другое, непонятное и страшное от непонимания этого время. Но только такую мелочь – жизнь, как ни крути, всё равно никто не отменил…

6 октября мы первый раз, вернее я, Валерка этим жил, выставили сети…

Вообще сеть – это невысокий, обычно от полутора до трёх метров кусок дели, насаженный на шнур с поплавками вверху и грузами внизу. Дель же – это вязанное промышленным способом высокое сетевое полотно, от которого уже рыбаки сами отрезают куски на сети желаемой высоты. Но на больши́е глубины стандартные сети ставить невыгодно, ведь рыба, меняя высоту прохода, «перепрыгивает» через сеть. Поэтому для глубины стали готовить сети в полную высоту дели – по шесть, а иногда и по двенадцать метров. Эта хитрость позволяет, не увеличивая длину ставки, даже для отчёта по законной рыбалке с разрешением, облавливать в разы большие объёмы водной территории… Поэтому у нас сеть – это рыбацкая снасть до трёх, а дель – то же самое, но высотой до двенадцати метров.

Ставка раньше, в семидесятые годы, считалась двадцать пять метров длиной. Сейчас короче ста метров сетей нет, значит, обычно ставка зимой – это двести метров сетей, по сто с двух сторон от майны. Парадокс, но летом можешь вязать хоть пять сетей, хоть десять – в разговоре это «ставка».

– Я парочку ставок кинул, по километру… На больше времени не хватает, работать же ещё надо.

…Болтаясь на его «утлом судёнышке», растянули, по три метра высотой, триста метров длины сетей.

– Если ты везучий – завтра стрельнёт! Я эти сети в прошлом году насаживал и всё лето осени ждал. Думаю, судака черпанём. Ячея – на полста пять, леска двадцать два – паутинка! – Валерка, залезая по локоть в воду, выбрасывал из больших хозяйственных ванн сложенные там аккуратно сети. Я, как умел (неуклюже), оттягивался по ветру, придерживая лодку вёслами, не давая ей разогнаться и закрутиться. Сухая высокая сеть сразу не тонула, а вытягивалась ровной лохматой полосой, пугая меня длиной. Если бы я знал, что уже очень скоро выставить триста метров сетей будет детской шуткой, развлечением…

Выкинув из последней ванны, Валерка привязал на длинную верёвку груз и, оттянувшись, бросил его за борт на несколько метров.

– Ловись, рыбка, большая и ещё больше. – Он дурашливо поплевал в разные стороны, составил ванны одна в другую, завёл мотор и, не торопясь и рисуясь передо мной уверенностью, закурив, включил скорость.

На берегу, пока вытаскивали лодку, объяснял:

– Вода холодная и сети высокие – хорошо. На проверку пойдём через сутки, часов в пять вечера. Завтра приходи, наберём следующие, на замену. Чтобы после снятия работающих простоя не было. Сменку в другом месте поставим, а как немного стемнеет, мы тогда эти, сегодняшние, снимем. Вот и получится, что прогулов у нас не будет, понял, студент?!

Я ещё мало что понимал, но желание заработать заглушало и неуверенность, и страх, и где-то даже совесть. Сегодня я стал официально браконьером.

Ночью не спалось. Я вышел из дома, стараясь не разбудить родителей, которые всегда к осени «сходились» в одной комнате. Здесь любящий тепло батя самолично сделал небольшую печь, и морозными зимними ночами, а иногда и осенью они с матерью наслаждались её добрыми, уютными песнями.

Сюда же мать каждую осень перетаскивала фотографии моих старших сестры и брата. Для каждой рамки был свой гвоздь, и они, загнанные в стену давно, торчали недалеко друг от друга, почти потерявшие форму, толсто забеленные. Фото сестры, уехавшей за военным мужем двадцать лет назад, висело слева над печатным ковром с оленем, а брата, подавшегося за большой деньгой на север двенадцать лет тому, справа. В кухне оставались ещё фото детей сестры, но их домой не переносили, потому что ни разу воочию ребятишек не видели и, наверное, не чувствовали тяги. При мне родители о старших вспоминали очень редко, чаще именно тогда, когда от кого-то из них приходили письма. Я сам сестру помнил совсем смутно, брата – чётче. Но только потому, что уже семнадцатилетним парнем он учил меня, салагу, жить по-«пацански». При этом брат, как взрослый закурив папиросу, обычно «Север» или «Прибой», убеждал меня, что курить нельзя и если вдруг «засекёт» – набьёт морду. Я ему верил, и курить действительно не научился. Хотя иногда «за компанию» закуриваю, но лишь для того, чтобы ещё раз убедиться, как это гадко! Вообще, мы ждали их в гости постоянно, хотя об этом вслух не разговаривали, суеверно боясь сглазить.

…На улице после дневного ветра установилась полнейшая тишина. Перейдя от двора через дорогу, остановился на взгорье. Метрах в двухстах внизу, словно тусклое старое зеркало, на боку лежало водохранилище. От самого берега его пересекала жёлтая дорожка отражения луны и вдалеке, перескочив через полоску острова, сливалась с самой луной. Я залюбовался знакомым с детства хрупким покоем, совсем не наигранным, не придуманным, первобытно восторженным и волнующим. Две энергии – воды и земли – образовали здесь шаткий баланс, готовый в любой момент склониться на одну из сторон.

И вдруг откуда-то с непросматриваемой стороны воды страшный, явно предсмертный глухой крик: «Ю-ро-о-к», а затем эхом по берегам: «ок-ок-ок». Дрожь пошла по телу, и я, не понимая, что это, приподнялся на носочках и, уставившись в темноту, снова услышал: «ссу-к-а-а-а»…

Пытаясь понять, что это, побежал, слепо попадая ногами в ямы, а упав, с неожиданным облегчением прижался к земле прислушиваясь. Кругом было тихо и холодно. Может, показалось?

Деревня наша образовалась в 1953 году, когда на пути великой сибирской реки встала плотина ГЭС. Мои родители перебрались сюда в начале шестидесятых, откуда-то из-под Краснодара, с двумя детьми: помощницей, уже сформировавшейся девчонкой и грудным мальчишкой. С помощью совхоза они, сами строители, с такой же семьёй переселенцев построили добротный двухквартирный дом, где в правой половине от моря и поселились! Я появился вскоре после новоселья, в новой, рубленной опять же отцом, бане, на шлифованном матерью и сестрой осиновом полоке. А поскольку второй в моей жизни стихией, по пониманию, после земли была вода – всё, что происходило на ней и с ней, было для меня близко и понятно.

Сначала, после заполнения водохранилища, островов как таковых не было, а была огромная часть суши, замершая от нашей деревни через километровый образованный канал. Но сильные западные ветры, сдружившись с водой и получив возможность беспрепятственно разгоняться с фарватера, стали безжалостно рвать появившиеся на пути препятствия. Отпущенная человеком стихия, неудержимая и неконтролируемая, взялась за дело!

Первые годы каждую весну, пытаясь не допустить подтопления тающими в горах Алтая снегами, страхуясь, на ГЭС сбрасывали большой уровень воды. Мы, совсем салаги, перебравшись на «старую сторону» кто как мог, но обычно со старшими братьями, бегали по огромным, открывшимся, как в сказке, полям. Было очень интересно лазать по вынырнувшим из воды длинным деревенским улицам, состоявшим сейчас лишь из добротных каменных и кирпичных фундаментов, набирать в карманы разные вымытые отливом безделушки, часто находя даже старинные монеты. Нам было весело и радостно, потому были непонятны многие, приходящие сюда после нас, взрослые. Они большей частью плакали, заходя в обозначенные квадраты домов, всё время крестились, у кого-то вслух просили прощения…

Но больше всего, особенно в первые годы, пока перемещающееся от течений дно совсем не замыло его, собиралось людей на оставленном воде кладбище. Погост изначально находился в старом сосновом бору на взгорье, в километре от самой деревни, растянувшейся ниже по краю леса. Огромные сосны между могилами были спилены, и тяжёлые низкие пни держались из последних сил за родину, воткнув корни глубоко в землю. Между этими пнями чётко просматривались квадраты могил, оставленные на этом кладбище, а значит, совсем старые. И ещё были нетронутыми могилы, погребённые в которых на тот момент не имели родственников в деревне. Но старухи и деды, перевезённые к кладбищу с разрешения председателя на лодках, ориентировались тут, как у себя во дворе, досконально помня всех!

Старая Степанида Никитична ходила среди могил и, тыкая высокой, словно архиерейский посох, клюкой в очередной квадратный силуэт, нараспев говорила.

– Ульян Гниловский, с начала двадцатого лежит, в бане угорел, молодой совсем, здоровый… Павло Овчаров, издали к нашей деревне прибился. Только жить начал, власть дом строить разрешила, так на заготовке брёвен для дома в бору сосной и задавило, один был, долго придавленный маялся, губы от боли пообгрыз… а может, и мыши – два дня лежал, пока спохватились…

Она с сомнением останавливалась и, достав из кармана кусок сладкого позавчерашнего пирога, крошила его на могилу известного лишь ей Павла, на секунды задержавшись в том времени. Мы стояли тихо и ждали продолжения, заворожённые складностью рассказа, почти не веря, что речь идёт о настоящей, только давно прошедшей жизни. И что под этим квадратом человек, который ходил по той же земле, что теперь и мы, который так же играл в войнушку, воровал ранетки у жадины-пасечника и был для «порядку» порот лёгким тряпочным ремнём дома батей – он был! По крайней мере, так вещает об этом самая старая в деревне. А как там на самом деле, кто знает?..

…Вечером нас за несколько ходок перевозили на родную сторону, и мы помогали старухам «доползать» по липнувшему к ногам суглинку дна водохранилища до твёрдого берега. Потом моментально убегали в открытую «всем народам», без единого ещё забора деревню, скидывая с себя грустный груз прошлого. Жизнь впереди!..

…Через какое-то время вода всё же разорвала лохматую лесами горбатую сушу, словно первобытную Пандею мировой Океан, на несколько кусков. Разделение новообразованной земли на части по незащищённым лесами логам произошло быстро, буквально за несколько осенних ветреных сезонов. А вот в борьбе с заросшими буйной растительностью островами стихия замешкалась, позволив какое-то время поприсутствовать на них человеку. И человек, возомнив себя хозяином положения, кинулся доказывать свою самостоятельность…

Сначала на самый большой по площади остров стали завозить скот на летний выгон. Это было удобно, ведь окружённые водой животные были словно в загоне. Но в первую же осень, при перевозке домой, с груженой баржи сильной волной смыло тридцать коров. Спасти их не смогли, и почти всю зиму туши, вмёрзшие в лёд, выдалбливали и уволакивали в выгребные ямы. Затею бросили, «виновных» посадили, остров остался – «Коровий».

В другой стороне от деревни клочок новообразованной суши облюбовали военные начальники! За несколько лет силами солдат там был построен мини-военный городок, похожий больше на курорт, со всеми условиями отдыха для начальства… Но, словно по трагической закономерности, из четырёх «служивших» там солдат-срочников трое утонули. Они, устав от безделья, кинули жребий и, одного оставив на «службе», пошли на лодке в октябре в деревню на танцы. И их так же, как раньше коров, через несколько дней шторма, утонувших, отдирали от настылых стеклянным льдом заберегов. Не разбираясь, кто виноват, базу срочно бросили, солдат списали как «погибших при исполнении»… Остров остался – «Солдатский».

«Могильный» – получил название из-за старого кладбища, появляющегося каждую весну на его левой, подветренной, стороне.

«Чаиный» – из-за обилия гнёзд чаек, почему-то облюбовавших именно этот небольшой, спрятанный в высоких камышах, островок.

«Комариный» – понятно почему, хотя комаров на всех островах – тучи.

Есть тут даже свой «Шанхай», и, как на знаменитом побратиме, здесь всегда шумно от многочисленных отдыхающих. Но поскольку нет постоянных многолетних баз, на этом клочке суши – непрекращающийся бардак!

Всего восемь достойных островов и ещё несколько клочков, которые сегодня зовутся так, а завтра – по-другому.

Пойма же – это отгороженная от фарватера островами часть водной поверхности до деревни, с вынужденно отсутствующим здесь течением. Постепенно пойма увеличивается из-за смыва берега и частично островов.

Валерка с вечера заклеил проткнутый где-то сапог и сейчас испытывал качество работы, макая его, надев на руку, в ведро с водой. Работа была важная, ведь если летом мокрые ноги не так страшно, осенью – некомфортно и чревато простудой. Сейчас результат его устроил, и он, показав мне большим пальцем – «отлично», ошарашил новостью.

– Вчера Юрка Смородин с Серёгой Ордынским пропали. Брат Юркин прибегал, просит помочь поискать. Он сам по берегу на велосипеде, мы с тобой по островам проскочим, а…

Я перебил его.

– Я ночью вышел на берег и слева, откуда-то из-под «Коровьего», крик слышал. Знаешь, такой жуткий, будто последний. Только эхо прошло, ещё раз короче и вроде конец?

– Вот это, наверное, они и были. Валька говорил: пьяные намылились порыбачить, деньжат сбить халявных. Видать, дорыбачились.

Мы быстро собрались и через час уже обходили на тихом ходе мотора отмели и камышовые поля, раскинувшиеся вокруг каждого из восьми островов нашей поймы. На самом западном от деревни вышли на необжитую стоянку. Но, кроме свежего костровища и мусора, ничего не было. Такую же нашли, когда уже возвращались домой, на «Могильном». Вот здесь были спрятаны готовые к установке сети, мешки и куски палатки, на которых перебирали рыбу.

– Это их стоянка. – Валерка уверенно обводил рукой. – Они взяли половину сетей и потянули по косе к берегу. Знали, что в это время здесь судак крутится. Только вот что дальше и где лодка – она же не могла утонуть.

Но, пройдя от острова до линии предполагаемой установки сетей, мы ничего не увидели.

– Давай на берег. – Валерка сам был на румпеле. – Ещё сети накидывать, нам выставляться в любом случае надо.

Новую ставку мы протянули так, что её конец был примерно у начала ставки работающей. Манёвр, контролируемый Валеркой, удался, и уже через несколько минут он, довольный, подтягивал отработавшую сеть к борту. Стало уже достаточно темно, но вблизи, а я правил вёслами, всё было хорошо видно. Сначала показалось, что рыбы немного, и «главный» засомневался:

– Слышь, может, давай пройдём по ней, рыбу повытаскиваем, а сеть оставим. Что-то, по-моему, мало…

Но, поднимая сети, мы поняли, что рыба есть, только ближе ко дну. Поэтому, протянувшись до конца, подняли груз и начали собирать дель вместе с рыбой в ванны. Судака было много! Тускло-блестящие, длинными, тяжёлыми брусками они падали в ванну, глухо начинали биться, но вскоре затихали, задавленные такими же следующими. Трёх ванн не хватило, и мы продолжали выбирать сеть уже просто в лодку. Я смотрел на выныривающих из воды рыбин, глухо стучащих о дно и борта́, но не мог избавиться от мысли, что жду со страхом, как сеть поднимет из воды Юрка́ или Серёгу. И, словно угадав мои мысли, прерывающимся от усталости голосом заговорил и Валерка:

– Тихая осень нонче… А течения здесь, в пойме, нет. Поэтому их никуда отсюда не утянет, если, конечно, шторма не будет. А всплыть не успеют, скорее всего. Вода уже холодная и ещё больше остывает. Время к зиме всё же.

Он с пугающей будничностью, с явным знанием дела говорил о погибших. Во мне это вызывало протест, хотя, скорее всего, дело обстояло именно так.

Валерка вдруг приостановился и, подработав сетевое полотно, резко закинул в лодку здоровую, килограммов на восемь – десять, щуку, с радостью в голосе отметив: «И такие бывают», монотонно продолжал объяснять.

– Летом гораздо быстрее это происходит, в тёплой воде. Если они всё же там, – он указал рукой в воду, – поднимет их уже под лёд, в который они встынут до тепла. А весной всё вмороженное в лёд первым вытаивает. Только лишь бы сильно не опоздать: ворон, сорок и всякую дичь, которым в радость сладкая человечина, никто не отменял! Хотя ещё, возможно, родные тралы вызовут, те ползают, бывает, поднимают…

Наконец сеть закончилась. В лодке шевелилась, била хвостами, шлёпала жабрами огромная гора рыбы.

– Килограммов двести на вскидку, двести пятьдесят… Вот тебе и начало положено. Везёт тебе, студент!

Он развалил гору рыбы по лодке, убрав крен одной стороны, подкачав бензин, запустил мотор и, неторопливо закурив, включил скорость.

В этот первый для меня раз, мы взяли двести килограммов судака! Сдав его на следующий день и получив за одну рыбалку денег, как за месяц работы на «хозяина», я теперь уже точно решил – моё!

Назавтра Валерка прибежал с утра и, пока я собирался, объяснял мне и сидевшему на кухне бате:

– Родня Серёги вызвала тралы. Он, оказывается, на них работал, начальство пошло навстречу. Нам надо кровь из носа сети снять. Они всю пойму тралить будут…

Часа за два сняв сети, мы ушли на остров и, выбирая рыбу, наблюдали, как довольно большие катера, нами называемые «сотки», распустив трал, медленно, «дорожками» ползали по пойме. На пятом проходе катера, застопорившись, сошлись и подтянули баркас. Не вытерпев, мы, отложив работу, причалили к катерам. Рыбаки, не удивляясь и не отгоняя нас, громко объясняли ситуацию:

– Не могло их за два дня при такой тишине далеко унести. Они или в камышах, где нырнули, либо, наоборот, в какой ямке узкой лежат. Трал мог выше пройти…

Рыбаки в баркасе собрали по ящикам попутную рыбу, и тралы, разойдясь, продолжили свою вынужденную трагическую рыбалку. На следующий день тралы ни с чем ушли…

В этом памятном, сломавшем хребет Союзу году, морозы пришли рано. В последних числах октября пойму за ночь затянуло стеклом. Нетерпеливые мужики, «на риск», через день повыползав на мелководье, «на крепость» кололи лёд лёгкими пешнями, и уже первого ноября самые лихие пробовали зимние снасти. Мы же, приготовив сети и прочие приспособления для их установки под лёд, пока ждали.

Брат утонувшего Юрки беспрерывно бродил недалеко от берега, просматривая через тонкий ещё лёд неуютное дно. Иногда подходил к рыбакам, торопливо закуривал и говорил, будто извинялся:

– Ищу его, а он, можа, где бухает. Их же с Серёгой покой не брал, когда «синьки» наедались. Вот и тот раз могли вместо рыбалки где-нибудь на пьянку залечь. Ведь если вместе утонули, где тогда они – всю пойму до льда протралили вдоль и поперёк.

Было видно, что он сам не верил в то, о чём говорил, но слова давали, пусть эфемерную, мизерную, но надежду. Докурив, парень, согнувшись надо льдом, уходил, а мужики почему-то виновато молчали.

Не спрашивающий меня ни о чём отец наконец заговорил:

– Это значит, любовь прошла? Как, скажи, дальше собираешься жить? И пацан там остался, теперь совсем безотцовщина, так, что ли?

Меня самого мучил этот вопрос. Но сейчас отнекивался, налегая на денежную проблему. Отец, внимательно наблюдая за моими метаниями по кухне, слушал, задумчиво передвигая по столу пустой стакан. Когда я, истратив словарный запас, остановился, понимая, что ничего внятного не сказал, он подытожил:

– Значит, денег собьёшь и вернёшься? Ты думаешь, что рыбалкой проще заработать, чем другим делом? А я вот так не считаю. Но даже если пойдёт у вас, уверен, что тебя ждать будут дома? Я про бабу твою сейчас… Ведь, добрав одно, другое совсем потерять можешь…

Не дождавшись от меня ответа, он поднялся.

– К празднику быка надо резать. Я, конечно, и один могу, но раз уж ты тут, давай седьмого с утра быстро справим дело. А потом уж на сытый желудок занимайся этим своим, – он сморщился, вспоминая новое слово, – бизнесом?!

…С одной стороны, рыбачить зимой проще, чем летом. Определился с местом, замерил глубины – и крути по льду дыры, гони прогоны под удобный метраж между майнами. А там уж жди удачи, таскай сеть туда-сюда хоть раз в неделю, хоть два, хоть три… Попал на ход или угодил на косу, где нынче мелочь играет, – будешь с рыбой!..

Но рыбные места обычно знают все, кто более-менее «в теме». Поэтому заинтересованные – от старательных «червячников» с запасами мормыша, мотыля; отчаянных «металлистов», практикующих лов на железные блёсны и до именно хищников-браконьеров – крутятся всегда в одном, уловистом в этом году месте. И если удочники более терпимы друг к другу, втайне презрительно посмеиваясь над чужими привычками в рыбалке, браконьеры всегда в конфликте.

Не успели мы «приметиться», промерив удочкой с тяжёлой блесной глубины предполагаемых ставок, как от берега к нам двинулся человек. Метров за пятьсот Валерка узнал идущего.

– Серник Виталя прёт, раскрылатился. Второй год как на базе работает, а нос везде засунул – моё!

Через пять минут тот подлетел, раскрасневшийся от быстрой скользящей ходьбы по гладкому льду.

– Парни, вы что тут метите. – Он рывком расстегнул куртку, паря всем телом. – Знаете же, что тут моё место? Я какой год здесь с осени выставляюсь, по бумагам работаю! – Он остановился, окончательно снял и бросил на лёд куртку.

– Мы тоже. Тоже здесь ставим, видишь? И ещё здесь живём, всю жизнь. – Валерка опёрся на пешню. Я невольно подшагнул к нему, показывая, что мы действительно тоже тут ставим… и живём!

Серник некрасиво заулыбался, широко разводя руками, словно с одолжением, продолжал:

– Давайте без войны, мужики, с пониманием. Вы местные, и я тут существовать намерен. Только пока с техникой совсем плохо, далеко ходить не могу. Вправо полоску не закрывайте, метров пятьсот: завтра выйду прогоны готовить, дырки набуривать, договорились?

Теперь Валерка, перехватив инициативу и, словно он хозяин, снисходительно согласился:

– Договорились. Мы всё равно в пойме на время, пока большая вода не встанет. Потом снимемся, дальше уйдём…

– А вот и хорошо! Я тут поработаю, по-простому. Маленькая курочка по-мелкому клюёт. – Он, натянуто смеясь, погрозил пальцем: – Но весь двор удобряет!.. Хорошо, пацаны, что понимаем друг друга – оно ведь так, мутно всё в жизни сейчас. Сегодня вы местные, завтра мы… И кто, в конце концов… – Он, не договорив, поднял куртку и уверенно заскользил на валенках в сторону берега.

– Маленькая кура двор не удобряет, она его лишь загаживает. – Валерка, улыбнувшись, уверенно и быстро начал набуривать лунки.

Бык, почуяв свободу, резво заскакал от открытого мной сарая, игриво закидывая голову с привязанной к рогам длинной верёвкой. Всё бы ничего, но другой конец верёвки, по им же разработанному плану, держал батя!. Когда «разрабатывали» диспозицию, он как хозяин быка взял на себя две главные задачи, которые объяснял основательно, словно забыв, что ещё полтора года назад я сам держал скот.

– Когда выведу, он пройдётся по ограде, обдышится и наверняка – к тазу с комбикормом. Я быстро привяжу его к столбу и садану кувалдой по лбу. Вот как он на колени упадёт, оглоушенный, ты ему горло и перехватывай. Делов на две минуты.

Спорить и «переписывать» план не допускалось ни в каком пункте. Мне был вручён острый самодельный нож, похожий на маленькую саблю, и тряпичная перчатка, «чтобы не скользило».

Бык, раздражённый лаем пёсика Джека, закрытого на «всякий случай» в конуре, возбуждённый свободой и ослепший от света после тёмного сарая, совершенно не хотел любимого комбикорма. Будто танк, он уверенно пёр по огороду, волоча за собой упирающегося обеими ногами неинтересного ему сейчас хозяина. Протащив человека, заискивающе называющего его «Боря, Боря», вкруг по огороду, бык всё же наткнулся на таз с мукой и, забыв враз всё, встал над ним.

Батя быстро, без слабины, подмотнул верёвку на столб и схватил кувалду. Но, заранее не кормленное животное, жадно поглощая угощение, нетерпеливо перетаптывалось и, качаясь всем телом, мешало ему приметиться. Наконец отец, понимая, что затягивает дело, встряхнувшись, подкинул с плеча кувалду и, ловко подшагнув, с оттягом ударил быка за рога, в место, где затылок уходит в шею, как говорят мужики, в «лён». Животное, словно ему подрубили передние ноги, ткнувшись мордой в таз, завалилось набок, натянув шею. Я, подойдя с головы, легко, словно колбасу, от самого позвонка разрезал быку горло.

– Комарик укусил. – Батя ловко подставил таз с мукой под бьющую фонтаном кровь. – Курам вкусненького, они довольны будут…

Вдруг из будки вырвался Джек и кинулся к конвульсирующей туше. В эту секунду бык в агонии лягнул задними ногами, и пёс, получивший жесточайший удар, пролетев с визгом несколько метров, затих у бани. Батя, торопливо закурив окровавленными руками, заметно волнуясь, предположил, показывая на собаку:

– Жизнь прожил, а ума не накопил… Или случай-судьба так играет? – Он с явным сожалением трогал мягкое ещё тельце Джека. – Вот беда. Они ведь всю общую жизню здесь друг с другом воевали и, вишь, враз… Ты матери пока не говори, любит она его… любила.

Отец, уже решительно, перенёс пса за баню, прикрыл соломой и закончил:

– Хорош слюни пускать. Ускоряемся. Скоро мать за свежениной выйдет, а мы ещё не начинали…

Вечером на «свеженину» зашёл сосед. Он, игнорируя постоянно подогреваемую на газовой печи говядину, выпил две рюмки водки и, узнав, что я решил рыбачить, включился.

– Дело, конечно, прибыльное, но тяжёлое, мокрое и, – он, понизив голос, пригнувшись к столу, подытожил, убедительно ткнув сухим кулаком в ладонь, – опасное! Вода, она ошибок не прощает, слабых не терпит, жадных не любит. Всё, с чем раньше жил, радуясь, теперь сразу против, наоборот мешать будет. И не вздумай эту стихию под себя подстраивать: сам научись с ней, а лучше в ней, жить! Получится – повезло, не сумеешь, опять повезло – на земле уютней. Я вот воде не доверяю и ни в жисть не доверюсь…

Они с батей ещё выпили по рюмке, и сосед ушёл, так и не отведав стынущей свеженины!

Наконец решились выйти на фарватер.

– Рыбнадзоры тоже жилы не шибко на работе рвут и рисковать подавно не будут. – Валерка жарил картошку и объяснял планы на завтра. – Они летом по тёплой воде дни и ночи катались, рыбалили, удочников шугали. Кто скажет, что не работали?! Отгулов себе до нового года набрали… И хотя в декабре всё равно полезут, сейчас, думаю, бояться нечего: дома они баб ласкают, пиво хлебают, жирок копят!

Он, призывая меня, поднял налитую до краёв рюмку, но, увидев отказ, не останавливаясь, заглотнув водку, удовлетворённо выдохнул:

– Молодец!

Я видел и понимал, что он стал много, почти постоянно пить. Но, пока это не мешало делу, упрекать или начинать об этом разговор не хотелось: наверное, знает, что делает.

– Значит, завтра идём на целый день. Чё-нибудь пожрать с собой возьми, шибко не одевайся, пёхом жарко будет. По пути на острове норило срубим, метров десять-двенадцать. Мы эти две майны (четыреста метров) за полдня влепим. Послезавтра ещё столько же. В четверг опять так же, и проверяем, что первое поставили. Вот там посмотрим: или ещё затягиваем, или хватит, по рыбе… понял?

В четверг мы выдвинулись уже на технике. Мотороллер «Муравей» с небольшими техническими изменениями, позволявшими прилепить к нему, опять же самодельные колёса на баллонах от грузовых машин. Техника была достаточно грозная, но из-за маломощного мотора неэффективная, и я об этом скоро узнал.

Выставив последние, по плану, сети, мы приехали на первую ставку. Снега не было совсем, и море (водохранилище) просматривалось от берега до берега. И оказалось, что таких, как мы, лихих рыбаков много, если не сказать очень много. Нас, конечно, тоже видели, но, соблюдая негласный паритет, на расстояние узнаваемости не подходили, хотя наверняка знали, кто мы и что мы…

Метки «заморозок» были видны на гладком льду издалека, и мы не блудили. Но Валерка вдруг запсиховал.

– Плохо. При таких морозах лёд скоро окрепнет, а снега нет. Вот припрут неожиданно эти гопники законные, будет им тут счастья и удачи – всё на виду. Хоть бы снега немного выпало, что уж совсем так…

Рыбы было очень хорошо, даже лучше, чем хорошо. Чтобы не разбирать сеть дважды, мы раскладывали её сразу после выбора рыбы. Получалось, что сначала примерно два метра сети освобождали от улова, затем снова мочили в майне и только тогда, вытаскивая, складывали её ровной горкой, готовой к обратной установке. Я испытывал непонятное ещё для себя состояние, похожее на азарт вполовину со страхом. Вроде и здорово – прибыль! А параллельно – не проходящее ожидание возможного серьёзного наказания. И Валерка, вначале неподдельно весёлый, ближе к завершению работы, оглядываясь на подстывающую кучу рыбы, заметно психовал.

– Долго, падла… Торчим тут, как в заде дырочка. Нас можно вон с острова в бинокль наблюдать, не мешая работать, а как собираться начнём – брать за жабры… – Он выматерился и, достав из бардачка бутылку водки, спрятанную в меховую верхонку, сделал долгий сосущий глоток. – Холодная, зараза, – и, засунув её обратно, снова пришёл к майне.

К пяти часам мы закончили. Как-то прятать метки не было смысла, без снега они торчали на виду. Подстывший рубленый лёд из майны я на брезентовом плаще уволок метров за сто и рассыпал. Можно было ехать. Но оказалось, что «макарашка» загружена до предела. Если же садился ещё я, рессоры, не рассчитанные на такой груз, приседали, и кузовом прижимало колёса. Недолго думая, Валерка решил:

– Давай бегом. Я поеду не быстро, держись за кузов и… вперёд.

Метров пятьсот я бежал нормально, потом, как всякий не занимающийся такой ерундой, как спорт, стал задыхаться. Понимая, что отпускаться нельзя, начал по несколько секунд скользить на валенках, зацепившись за прицеп, сожалея, что не окунул пимы в майну. На стылых можно бы ехать совершенно спокойно – как на коньках. Но постепенно обувь раскаталась, и я уже легко скользил за техникой. За всю дорогу до острова напарник не повернулся ко мне ни разу: «Вот жлоб, – думал я, задыхаясь холодным воздухом, – если оторвусь, придётся пёхом до деревни, не обернётся?!»

Но Валерка завернул в ледяной заливчик, за остров, и остановился.

– Ну как, спринтер, нормально? Так ещё полбеды, только что задохнулся. А я вот предыдущие года на санках улов таскал. Сколотил длинный, словно гроб, короб, на лыжи поставил. Наловишь килограммов сто – сто двадцать, впрягаешься, как конь в хомут, – и попёр. По льду красота, легко! А вот если снег – просто испытание какое. Иногда уже на карачках ползёшь, лишь бы до деревни дотянуть. Там можно закопать в сугроб под берег и домой – спать, спать… ни мыслей, ни желаний – автопилот! – Он с удовольствием сделал несколько маленьких глотков «из рукавицы». – Тебе не предлагаю, ещё далеко бежать.

Спрятав бутылку, завёл технику, сел спиной ко мне, как летом за румпелем мотора, закурил и, не предупредив, резко тронулся. Я, мелко семеня по скользкому льду, догнал его, зацепился за борт и уже на ходу надевал варежки.

Вообще, браконьерили очень многие. Но, словно соблюдая тайный заговор, даже встречаясь, говорили об этом мало и, если говорили, то вскользь.

– Ну чё, на лужу выходил, проверялся?

«Оппонент», понимая, что скрыть своё присутствие на воде не получилось, отбивается.

– Да разве это проверялся? Мучился… На коряжник залез, всё изодрал, а рыбы на жарёху не набрал. – И горе-рыбак начинал красочно описывать трудности браконьерской рыбалки. Собеседник подхватывает, и вот они уже наперебой друг другу «портят кровь» предположениями о «безрыбьем годе», слухами о скором появлении рыбнадзоров и удивительными фактами о рыбалке в «те ранешные годы»! Потом, довольные расходились, уверенные, что узнали о противнике всё, сумев сохранить свои тайны неприкосновенными.

В эту зиму нам с Валерой повезло. Поставив сети в трёх разных местах и на разных глубинах, мы угадали. Если сегодня рыбы не было на перекате, она обязательно была на глуби. Не было на глуби – точно была на мели, причём в большом количестве. И опять же, проверяясь обычно потемну, мы долгое время оставались недоступны для инспекторов. В те «шальные» годы они ещё не очень были настроены работать по ночам.

Два-три раза в месяц, обычно в выходные, я ездил в город. Ходили с сыном в открывшиеся кругом кино-салоны, смотрели яркие американские мультфильмы и «мужественные боевики».

Жена молчала, без меня ей было гораздо уютнее, чем без денег. Избежав дополнительных разговоров, мы приняли правила игры: я приносил деньги – она занималась сыном, молчала и… жила!

Валерка стал совсем много пить. Везение и моё присутствие резко снизили его личную ответственность за дело. На меня была сложена большая доля забот, которые раньше он выполнял сам. Появилось свободное время, деньги были всегда, а тормозов, сдержавших бы эту страсть, не было. Он, конечно, немного смущался меня, но решил просто не показывать этой слабости. Например, набираем сети в гараже, пойдёт домой, вроде в печь дров подбросить, приходит – глаза блестят. Бодро хлопнет в ладоши, закурит, и дальше работаем. Так целый день в одной поре. А уж на лёд идёт, тут теперь не прячась, «ноль пять» надо.

Домой возвращались поздно или, наоборот, рано. Разбирали рыбу «по мастям», складывали инструменты, топили печь в гаражной пристройке, сушили верхнюю одежду. Дальше – как по расписанию, соглашался я или нет.

– Ну, давай на сон грядущий по чуть-чуть…

Следующая смена начиналась с того же. Сам я с непривычки к такой жизни сильно уставал. Спал, боясь опоздать, только с будильником. Мать жалела, показывая это излишнее внимание. Батя, понимая, почти не беспокоил с хозяйством. Но, очень любя «политику», по утрам, пока я завтракал, читал длинные лекции, в окончании обязательно высказывая своё мнение. Я видел, что в России всё меняется, а перемен без драки не бывает! Хотя свои заботы побеждали…

Вспомнив, что умел, и научившись тому, чего не знал, ближе к весне пришло понимание: обязательно нужно самому вызревать в хозяина. Стал немного больше откладывать денег на собственную лодку и мотор. В апреле, после очень удачного выхода, сдав рыбу довольному перекупу, мы сидели на тёплой деревянной лавке вдоль гаража.

– Валер, я вот чё думаю… Давай, наверное, до воды ещё поработаем, а после разбежимся. Мне кажется, вместе тесно становится…

Он, нисколько не удивившись, сразу отреагировал:

– Вот правильно. Вижу: что-то не нравится, а молчишь… Так и надо в деле, созрел – отваливайся, свою дорогу топчи. – Он, словно огромный кот, вытянулся вдоль гаража. – Только давай не гадить друг другу. И наоборот, если что, помогать, всё же походили вместе!

– Валерка, да я… – Я немного растерялся, подбирая слова. – Да только свистни, если что…

– Да ладно, не сквози, посмотрим! – Он, сам скрывая чувства, закрыл глаза.

Двадцать пятого в гараж утром прибежал незнакомый пацан.

– Меня дядя Саня послал со льда. Мы на рыбалку шли, под Коровий, видим, кто-то руками машет. Повернули. Там, оказывается, утопленник оттаял. Наверное, Юрка, хоть и лица не видно, и руки ещё внизу, во льду. Но волосы светлые – точно он. Мне наказали вам сообщить и до Смородиных бежать, пускай идут узнавать. – Пацан выпросил сигарету, жадно прикурил и, увидев привыкшими к гаражным сумеркам глазами кучу рыбы, присвистнул: – Ого! Это вы на что столько взяли, где? – Он удивлённо развёл руками. – Я третий день выхожу, двух окуньков только достал.

– Давай иди отсюда, гонимый. Порыбачь с наше, научишься… На вот ещё сигаретку и молчи громче, понял? – Пацан торжественно пообещал и побежал дальше.

…Труп вмёрз в лёд, словно поплавок, спиной вверх, с опущенными руками и ногами. Когда прибежал его брат, мы вместе аккуратно обдолбили вокруг лёд и переложили тело на брезент. Это был действительно Юрка. По крайней мере я, не говоря уже о брате, сразу узнал почти не изменившееся, только словно искусственно подкрашенное серой краской, лицо мужика. Все, затаив дыхание молчали, только Валька не сдерживая слёз, говорил:

– Вот и сапог его, дырку на голенище вместе вулканизировали. Куртка его давнишняя, ватники рабочие, свитер ещё от отца остался. – Он неожиданно опустился на колени и заплакал в голос, уже непонятно бубня…

Пришедшие позднее мужики приволокли большие сани, брезент с телом переложили на них, и почти все потянулись к берегу.

– Нужно быстрее, скоро тело оттает, сразу почернеет и опухнет. – Сосед Смородиных, Генка Окулин, со знанием дела упирался в хомут своих навозных саней. – Мать может не узнать, хотя она его, наверное, и без кожи узнает…

Процессия напряжённо молчала, и только Юркин брат, как заведённый, твердил одно и то же:

– Я ей скажу, я же узнал. Это точно он, точно. Утонул, не уехал гулять, утонул…

В этом, первом, удачном для меня, году мы снялись с фарватера тридцатого апреля. С поймы уходили в ночь на девятое мая. Судак, привлечённый тёплым солнцем, лез подо льдом в самую мель. Мы переставлялись из глуби, где лёд уже не держал, под берег на охотничьих лыжах без возможности их снять. Было неудобно, к тому же о разрушающийся лёд очень рвались сети, но игра стоила свеч! Если зимой одна ставка давала за проверку десять – пятнадцать килограммов, то сейчас это было минимум сто! И в основном пользующийся большим спросом у перекупов судак. Поэтому мы до последнего, по совершенно живому, едва державшему вес человека льду, загоняли изодранные сети обратно в воду. Но всё равно, рыба находила себе целую ячею и висла в ней…

Мы почти не разговаривали, каждый зная своё место и задачу. После проверки таскали на себе мешки под берег, стараясь успеть до света, боясь быть замеченными. Из-под берега вывозили улов днём. По-разбойничьи подлетая к берегу на мотороллере, не глуша его, быстро закидывали мешки и, газуя, рвали в гараж крайней улицей. И только стаскав всё и закрыв изнутри ворота, позволяли себе немного расслабиться.

Сваленная в гараже на полиэтиленовую плёнку огромная куча рыбы вызывала какой-то хищнический, граничащий с безумием восторг, уверенность в исключительной своей вседозволенности, неподсудности.

– Вишь, как можно? Мне такое дело в сто раз приятнее, к душе! Решился, собрался, рисканул! И вот, пожалуйста, результат налицо… Не ходить, не доказывать властям держащим, что хочешь по-честному жить и работать… Они всё равно не позволят, в этом их масть. А если допустят, будешь всю жизнь в долгу, за свою же работу платить всем: начальнику, который наверху отчитывается, его заму, он эти отчёты пишет, нескольким замам ниже, за каждый шаг – объяснение письменное – или протокол в папку. И наконец, в самом низу – инспекция-опричнина! Этим плати всегда и за всё, не важно, есть разрешение или нет. Их эти земли и воды, они тут власть! И правда одна, – только такую эти волки проповедуют. – Он вдруг устало и совершенно равнодушно закончил. – Я же всегда за всё должен. Потому так мне проще, честнее. Ты теперь сам по себе будешь, значит, реши, как тебе правильней – и вперёд!

Наступили вынужденные выходные, именно в самое рыбное время. И вот тогда мне стало понятно основное неудобство того, что мы отгорожены от фарватера поймой. Шуга, представляющая собой разрушенный теплом лёд, совершенно не давала возможности работать. Чтобы было понятно, это примерно так: допустим, стоит забор, вдоль забора дорога. И если ветер зимой дует со стороны дороги – то за забором горы мягкого снега. Попал на дорогу, играй, прыгай, бегай, попал за забор – в снегу по горло, измучаешься, пока сто метров пройдёшь. Так вот пойма – это за забором, а фарватер дорога. Мы видели в бинокль за островами чистую воду, но добраться туда пока не могли. Нужен был обязательно сильный западный ветер, он бы вынес ледяную кашу за острова и очистил проходы. Конечно, солнце на отмелях быстро прогревало воду, образовывая заливы, свободные от шуги. В эти прогалы, конечно, можно ставить сети, тем более рыба, торопясь отметать икру, «дуром» лезет в тёплую мель. Но поставив, нужно буквально караулить малейшее дуновение ветра, чтобы при начале движения льда успеть их снять. Если ледяная шуга наползёт – никакой силой сеть не спасти. Поэтому такой рыбалкой занимаются обычно взрослые мужики, которым нажиться немного хочется, а рисковать по большой воде смысла нет, и деды. Мужики, серьёзно подвергаясь опасности, браконьерят в солдатских химзащитных неудобных костюмах, позволяющих заходить в воду по грудь. Суетливые же дедки бродят в болотных сапогах совсем по колено в мели. Рыба у них тоже есть, а вероятность, упав, утонуть в огромном резиновом мешке, сведена к минимуму…

Я, пока появилась возможность, немного помотавшись по лодочным базам, купил хорошую лодку «Казанка-5» и два подвесных мотора «Вихрь-30». Старый дед, торгующий этой, сохранившейся словно только вчера из магазина, техникой, жалея её и ругая жизнь, утомительно лопотал, часто прижимая руку к груди и скрипя вставными челюстями: «Сволочи… Где глаза у людей, где уши? Они кого во власть затащили, перед кем башки свои склонили? – Видя, что я молчу и слушаю, он достал стеклянный флакончик и высыпав в ладонь таблетки, языком слизнул две, остальные ссыпал обратно. Повернув лицо на солнце, несколько секунд вкусно почмокав, выдохнул: – Ох и солнце! Это ж надо а, миллиарды лет светит и хоть бы что! Вечный двигатель, прости Господи. – И, не поддавшись благости, продолжал уже жёстко и зло. – Я его по Свердловску помню, он там в семидесятые комиссарил. Так знаешь… Для него человек, который ниже рангом – вша. Может просто так, с похмелья, не разобравшись в сути, такой кипишь устроить, мама не горюй. Грозен был, что туча перед бурей, и всё партией прикрывался, целью строительства коммунизма… Бабу свою в чёрном теле держал: если где она слово против скажет, мог и тумаков надавать. Или из машины выпнуть – шлёпай, мол, домой пешком, думай, кто хозяин. А сейчас, – дед, сморщившись, прижал руку к груди, – ему власть дали. Власть. Над страной! Пропала Россия, пропала…»

Он устало присел, неторопливо расстёгивая куртку, потом, отдуваясь, широко махал её полами. Когда, наконец, немного успокоился, мы долго и тщательно писали на меня доверенность. Было странно, но старый требовал соблюсти все формальности: поставить до одной нужные подписи, числа. По окончании, после расчёта, достал из сумки начатую бутылку коньяку, из бардачка лодки две алюминиевые стопки, налил.

– Вот и всё. Понимаешь или не понимаешь, но это всё… Я теперь под жизнью черту подвожу, последнюю. Бабка в земле уже год, детей двое, взрослые. – Он вспомнил про рюмку и, пригласив меня взглядом, выпил. – И вдруг вот теперь, с последними событиями в стране, понял, что жил зря, – дед затрясся подбородком, скрипя зубами, – совершенно. Но ведь я и многие со мной жили, работали, рожали детей и верили, в будущее верили! А сейчас, знаю – ничего уже не будет. Дальше только вниз, в безвластие, в безвременье. И нет у меня сил на это смотреть. – Он ещё налил и выпил. – Потому – черта, ухожу. Детям всё перепишу, чтобы не загрызлись, и уйду. Как, пока не знаю, может, вон в гараже вскинусь, может, Бог поможет, сам отойду, по-тихому… А вы смотрите, вам жить. Но как я не завидую вашей будущей жизни, знал бы ты…

Подошла нанятая мной машина, и сам начальник базы с помощником, да я с Вадиком, водилой, загрузили и привязали лодку, спрятав моторы внутрь. Взволнованный и даже расстроенный дедовскими словами, хотел пожать ему руку и, возможно, немного успокоить. Но он уже стоял далеко в стороне, а увидев, что я его ищу, поднял в приветствии сжатую в кулак руку и что-то прокричал. Я тоже поднял руки, но, не найдя других слов, крикнул: «Держись, старый». Дед ещё секунду постоял, развернулся по-старчески полукругом и, ссутулясь, вышел за забор. Мне почему-то хотелось плакать…

Этой весной первый и последний раз видел, как бригада Гослова ставит искусственные нерестилища – огромные куски путаной лески крупного диаметра, навязанные на длинные фалы с пластмассовыми шарами-поплавками на грузах. Нерестилище растягивали вдоль берега, и весь период икромёта, от икры до малька, эти рыбные роддома находились в воде примерно в одном температурном режиме, что в десятки раз увеличивало производительность. По природе, рыба мечет и в мелком коряжнике, и на камыш, если он попадает в зону затопления, и даже просто на дно, прогревшееся до определённой температуры. Но ввиду того что граница воды в водохранилище регулируется «умными людьми», перспектив у «натурального» икромёта почти нет. Допустим, отметала рыба икру на тёплом мелководье, а воду раз и спустили – икра посохла! Миллиарды мальков, если брать периметр всего водохранилища, погибли, не родившись, окрасив красной гнилью дно…

Но другое тоже не лучше! Встала вроде вода, прогрелась, и время пришло. Торопятся, мечут пузатые «мамки» вызревшие икринки! А следом вымет оплодотворяют истомившиеся самцы, поливая молоками. Теперь нужно всего несколько дней постоять воде в «одной поре», и проклюнутся из икринок мальки, и дадут прекрасные перспективы рыбакам! Только – нет, нужно какому-то хозяину баржу скорее пропихнуть – а море ещё мелкое! И закрывает рука неумного и жадного начальника шлюзы – огромные железные ворота – перекрывая ход воды, поднимается её уровень и, как следствие, гибнет икра, потеряв прогретую воду. Она же ещё не рыбка, умеющая переплыть в благоприятное место, она ещё зреет, находясь в полной зависимости от прихоти одного, хотя, возможно, и нескольких человек.

И никто ни за что не отвечает!

Вода открылась враз. С вечера ещё, сколько захватывал взгляд, пойма щетинилась шугой, а утром всё гладко и чисто. Хотя от берега до воды больше ста метров, но уровень, не останавливаясь, поднимался. На постоянно меняющейся прибрежной косе стали появляться браконьерские лодки, по возможности облегчённые, с убранными сиденьями… Весной тащить лодку до воды, постоянно проваливаясь по колено в оттаявшем глинистом дне, очень тяжело. В последующие годы, наученные первыми неудачами, мы стали вытаскивать лодки на отмели ещё по льду, не применяя особых физических затрат. Прицепишь её за «макарашку» или даже снегоход и, как нарты, тащишь, куда надо. В первый раз всё не так. На первую воду мне свою лодку предложил батя.

– Ты, конечно, купил хорошую, но сейчас не годную. До воды не дотащишь, да и посадка глубокая, намучаешься. Бери мою плоскодонку. Мне её двадцать лет назад Саня Малетин, кузнец наш, за двадцать пять рублей в огороде склепал. Она на вид неуклюжая, но в воде хорошо себя показала. Саня, дай Бог ему здоровья, – батя скупо перекрестился, – мастер настоящий! Не то, что теперь сын его, ротан…

Лодка, на вид напоминавшая игрушечный картонный пароход, какие мы клеили в школе на первомайские праздники, только в несколько раз больше, хранилась за забором в огороде. Сходив с утра в совхозную столярку, договорился с парнями о помощи, «за немного посидеть». Вернувшись, не теряя времени, нашли с батей вёсла, кованый самодельный же якорь, похожий на маленький однолемешный плуг, выпилили сидушку из толстой сосновой доски. В пять часов пришли трое, согласившиеся немного понапрягаться «за градус». Малетин Юрка сразу узнал работу своего отца.

– Да, точно! Это он делал, конкретно помню. Я самолично ему за конфеты кувалду на клепы держал…

Лодку перекинули через забор и на плечах понесли к берегу. Тут началось самое трудное. Пройдя с разгона несколько метров от берега, враз по щиколотки провалились и встали, как четыре столба, прижатые к тому же сверху листом клёпаного железа. Теперь, чтобы идти, нужно было вырывать ноги из липкой, словно нагретый гудрон, глины и пытаться шагнуть, проваливаясь одной ногой и рвать другую. Не видя из-за лежащей на плечах лодки подельников, каждый рвался в удобную для себя сторону, думая уже о том, чтобы не упасть и не быть прижатым этим «неконкретным плавсредством». С берега, стараясь перекричать нас, надрываясь орал Латок, увидевший такое мероприятие и прибежавший помогать.

– Вы встаньте смирно, кони, остановитесь. На мой счёт враз старайтесь шагать, не вразброс. И тянитесь к морю, на хер вы каждый в свою сторону прёте – порвать дядь Санин самоклёп всё равно не получится!.. Давай, на счёт, пасти свои закройте, тогда меня слышно будет. – Он, дождавшись напряжённой тишины, начал считать: и раз, и раз, и раз!..

Первым не выдержал Салтык, самый здоровый и тяжёлый из нас.

– А где два, падла?! Ты счёт не знаешь или тебя со вчерашнего склинило? Я уже по яйца утонул, не вылезу без упора! – Салтык наклонился и попытался упереться в зыбкое дно свободной рукой. Лодка моментально повалилась в его сторону, и он надсадно взвыл. – Вы чё на меня её опускаете, обалдели, давай бросаем, пока не задавила…

Латок, находясь на безопасном от болота расстоянии, нас не понимал и уже, сорвав прокуренный голос, сипел, призывая «пацанов» к подвигу.

– Колёк, бросать нельзя! Она прилипнет к глине, никакой силой не оторвёте потом, пробуйте как-то: на карачках ползите. Ближе к воде легче будет, там дно с песком пойдёт, твёрже!

Но, оказывается, даже бросить плавсредство теперь было проблематично. Заходя, лодку для удобства держали на плечах, и сейчас провалившись, могли опустить её только в середину между тел, прижав бортами себя к глине, что в конце концов и произошло…

…Через полчаса из-под берега по очереди выползала толпа с ног до головы заляпанных глиной мужиков. Салтык и его напарник по пилораме Серёга не смогли вытащить из природной ловушки ноги, обутые в короткие резиновые сапоги. Поэтому они были сорваны с ног, а потом с трудом выковырены из грязи.

Я, понимая, как подставил добровольных помощников, сбегал до торгующей самогоном бабки Голубихи.

Поправившие нервы мужики уже через полчаса от души смеялись, вспоминая происшествие. Латок пил и веселился со всеми, но предусмотрительно молчал.

Лодку мы дотащили до воды назавтра рано утром вдвоём с батей, по застывшей за ночь глине.

Ночью с племянником растянули почти километр только появившихся диковинных лесковых сетей, прозванных «китайскими». Рыба ловилась – словно сдуревшая. Работа занимала всё время, спали только днём и то урывками. Перекупщики, увлечённые относительной дешевизной рыбы, лезли со всех сторон. Казалось, что такая свобода будет всегда. От каждой лодки из стоящих по всему берегу даже издалека просматривались натоптанные за ночь хождения с добычей дороги. Инспекция спала, а возможно, ей хватало работы где-то там, в более спокойном месте.

Вода с каждым днём прибывала, постоянно сокращая береговой урез. Только однажды эта разбойничья и вольная жизнь прекратилась враз. Сначала пронеслась новость, что в ночь будет облава. Кто предупредил, точно не знали. Но на воду никто не вышел. Ночью по деревне действительно катался уазик, шарил ярким прожектором по берегу и замёрзшим на колах браконьерским плавсредствам. Утром из-за островов прибыли две большие лодки и целый день якорили пойму. Подцепленные сети, полные рыбы, накладывали горами и увозили в сторону кордона, где были входящие в воду длинные пирсы. Работающий на кордоне Толя Ушан рассказывал, кусая горький мундштук папиросы.

– Они там сети с рыбой просто на пирс валят. Потом проштрафившиеся рыбаки, кого с небольшим уловом взяли, их перебирают. Сети под присмотром жгут, но если хорошие, иногда рыбаки выкупают на свой страх, улов же перекупы сразу забирают. Так что очень выгодно сейчас в инспекции служить. И закон, если он ещё есть, соблюдён, и деньга серьёзная карман греет. – Ушан гладко матерился и торопливо уходил на работу.

Мои сети тоже все сняли, и весенняя путина кончилась.

До уровня вода ещё не подошла, но в двадцатых числах мая нашли Серёгу Ордынского. Его, уже теряющее форму, тело вынесло с приливом на берег за деревней, примерно в километре от найденного трупа Юрки. Совсем молодая ещё жена, теперь уже вдова, опознала его по волосам и одежде. Похоронили рыбака в яркий солнечный день между молодыми зелёными берёзками в закрытом гробу, недалеко от ещё сырой Юркиной могилы.

Весенняя путина закончилась, летняя ещё не началась. Основная промысловая рыба, которой у нас за относительную дороговизну считается судак, икру отметала. Пошёл лещ, но его ловить сетями не очень удобно, да и не дорог в продаже. Хотя, по мне, лещ одна из самых вкусных наших пород рыб. Основные рыбаки «ушли в отпуска», и только любители «эксклюзива» выставляют крупноячеистые сети в надежде достать леща килограммов на пять – семь или, ещё лучше, сазана побольше десяти… Выходить на моторах разрешено, но запросто можно влететь в меляк, вода ещё не закрыла перекаты, холмы и бугры первобытного ландшафта.

Я решил не рисковать и занимался пока подготовкой к «рыбалке по воде», готовил летние сети, ремонтировал моторы.

Как бы там ни было, но теперь я приобрёл статус независимого браконьера, но правильнее, рыбака. Вообще, человек, желающий и умеющий рыбачить и, следовательно, зарабатывать этим деньги, поставлен в ужасные кабальные условия. Об этом мне говорил Валерка, а сейчас я видел это всё сам. Каждый начальник, от которого хоть немного зависит судьба рыбака, требует что-то для себя. Примерно так: если у тебя лицензия и хорошая лодка с мотором – будь любезен несколько раз в сезон покатать по морю инспекторов с облавами. Значит, мне нужно будет исполнять обязанность инспектора. Следовательно, я буду ловить и наказывать тех, кем являюсь сам! И это норма! Обязательно раз, а то и два в месяц должен согласиться на любые протоколы о нарушениях, якобы выявленных инспектором, и сам же потом их оплатить. Причём протоколы должны оформляться на реальных людей, чтобы «комар носа не подточил»! Разрешительные документы должны быть всегда «на мази» – отчёты о выловленной рыбе, фактурки о сдачах и ещё, ещё… Поэтому многие, начинавшие карьеру «рыбака с лицензией», скоро её завершали и становились просто честным рыбаком!

Парадокс, но именно свободные рыбаки, читай, браконьеры, рискующие очень многим в такой работе, чаще ведут себя гораздо честнее и справедливее по отношению друг к другу и к природе…

Мужиков с кличками «Татарин» было трое, что даже для нас самих было очень неудобно. Но, словно заклятье, никакие другие «погоняла» к ним не липли. Промучившись в изобретательности и ничего не придумав, решили всё оставить, как есть. А запомнить, кто есть кто по номерам, – дело техники.

Первый, Серёга Татарин, худой и хитрый, начинающий издалека, всё много раз просчитывающий и уверенный в своей правоте. Приехал откуда-то с северов, где, как он сам говорил, «поставил на всё и проиграл». Будет около нас всегда, иногда исчезая, но появляясь вновь, как раз тогда, когда его забывали. Видя выгоду, работы не боится, к тому же не белоручка.

Второй, дядя Ваня Татарин, тоже перекуп, но производственник. Этот никогда не покупал рыбу на перепродажу, он запускал её в полную переработку. Допустим, взяв весной сто килограммов окуня, он этого окуня потрошил. Молоки и икру очень грамотно и вкусно солил, саму рыбу тоже солил и сразу коптил. Потом лично, не доверяя придумку никому, на субботу и воскресение ехал на процветающую и растущую, словно бесхозная городская помойка, барахолку и продавал с лотка эту свежую вкусноту. Причём икру с молоками предлагал намазанную на кусочек чёрного хлеба, с рюмкой холодной водки. Отбоя от покупателей не было. Отторговавшись и отночевав дома две ночи, уезжал, словно в командировку, на дачу, где полностью повторял процесс.

Дача у него была в захолустной деревушке, километрах в тридцати от нашего села, поднятая из тёплого, пятнадцатого бруса, небольшая, на капитальном фундаменте. Зато пристройки к ней были основательные, светлые, достаточно тёплые, чтобы работать круглый год. Летом она не прогревалась, сохраняя удобную для работы с рыбой температуру, зимой отапливалась небольшой компактной печкой, разбивающей помещение пополам. Командовала, правильнее заведовала, дачей местная женщина, на двадцать лет моложе дяди Вани. Была она красивая, но не совсем умная, жила с родителями. До Татарина её таскали по деревне на все гулянки, где были мужики. Она охотно ходила, никого и ничего не стесняясь. И скорее всего, так бы и пропала в загульном омуте, если бы её не заметил дядя Ваня. Через неделю уже знали, что Алка, прозванная за безотказность Подложкой, теперь баба Татарина. И знали, что он вроде даже обещал оторвать любому «жениха», если тот «любой» что-нибудь намекнёт Алке. Почему-то Татарину верили, по крайней мере, на праздники её приглашать перестали и обидной кличкой на народе больше не называли. Любила она дядю Ваню или боялась, непонятно, но стала жить в его доме, хозяйничать и помогать ему в работе. Через полгода у неё во рту появились новые белые зубы взамен потерянных в девичестве, и страшная китайская дублёнка. Сам Татарин словно помолодел, стал по-молодёжному стричься и курить вместо «Беломора» сигареты с фильтром. Называли его «Татарин два». Но был ещё «Татарин три».

Слышал я про него давно, даже от бати, но повстречал именно в первую свою весну, когда готовился к началу навигации. Надеясь избежать ненужных конфликтов с ГИМСом, решил оформить своё плавсредство полностью на себя, без всяких доверенностей. Но, долго звонив по городскому телефону в гараже и услышав наконец похожий на первого хозяина лодки голос, был ошарашен.

– А деда Юры больше нет… Позавчера как похоронили… – Хозяин голоса подождал, какой эффект вызовут его слова, и, наверное, услышав, что хотел, сам продолжил: – Мы его на работу устроили: сиди спокойно сторожем в магазинном подвальчике, слушай новости… Нет, он за неделю работы семь бутылок коньяку выжрал. А как хозяин спросил за недостачу, сразу там же, в туалете, и рассчитался… с жизнью. На ремне своём, ещё солдатском, с толчка не вставая… А ты кто? Забыл спросить…

Я, по-настоящему расстроенный, рассказал, кто я и что.

– Во здорово, что позвонил. У него тут ещё всякой мишуры осталось, рыбацкой… Да и гараж железный на базе тоже нам не нужен… Посмотри, может, заберёшь – всё когда-нибудь пригодится в деле. И нам хорошо. Его-то хозяин счёт выставил за коньяк этот поганый. Какой-то «Наполеон», одна бутылка что десять наших водки! Возьми, мы в цене подвинемся, лишь бы с этим гадом рассчитаться, а отца нет больше…

Я обещал подумать и пошёл домой в совершенно подавленном состоянии. Мне действительно было жалко старого, растерявшегося в жизни человека.

Дома, на крыльце, рядом с улыбающимся батей, сидел смуглолицый мужик в расстёгнутой тёплой рубахе. В открытую щель мелькала неаккуратная толстополосая наколка, какие «били» рождённые в войну мужчины. Незнакомец поднялся навстречу и, перехватив взгляд, просто объяснил, пожимая руку и сначала назвавшись дядь Володей.

– Это память о детдомовском отрочестве. В пятнадцать лет ФЗУ окончил, и вот на выпускной… Нажрались браги, у ростовских товарок накупленной, забрались в парке поглубже и в благодарность великому Сталину, вот… – Он расстегнул ещё одну пуговку и обнажил грудь. С левой стороны, сузив один видимый глаз, на меня смотрел совсем не похожий на отца народов усатый тип, жирно обведённый по контуру, но плохо ретушированный. Дядя Володя, уже не скрывая смеха, объяснял: – Когда поняли, что на намеченное не походит, исправлять не стали. Но и имя писать глупо. Так вот решили, что это портрет моего отца, я же его всё равно плохо помнил. Вроде усатый был, а может и… кто знает. Мы шибко попали с матерью, когда эвакуировались. Мать совсем погубило, я ходить после взрывов не мог месяц. И потом вспоминал всё только с рассказов других… вроде и у меня так было. Ты как видишь, есть сходство?

Я, хоть тема и была серьёзная, но увлечённый их весёлым настроением, попытался скинуть с себя унылость.

– Есть, конечно. Не знаю, как ты на портрет, но портрет на тебя похож, явно родня, одно лицо!..

Мы пожали руки. Это был дядя Володя, «Татарин три», основной.

Застегнувшись, он присел на крыльцо, где у них была начата бутылка. Батя, продолжая улыбаться, высказал мысль.

– Ты вот у Володьки рыбалке поучись. Они с женой уже четвёртый год на острове живут, обживаются. И с рыбалки всех детей, да и родню кормят. Это не хухры-мухры какие.

В дальнейшем разговоре я узнал, что у них на неудобном, в стороне от нас острове, конкретная стоянка: дом на две комнаты, пристроенный плотный летник, где зимой намного теплее, чем на улице, а летом прохлада. Баня, рубленная из осины с общим паром, хорошая коптильня и даже загончик для свиней.

– Да, как заимка в лесу у егеря с женой. Только не тайга кругом, а вода. Что лучше, каждый решает сам. Мне рядом с водой сподручнее, люблю.

Мы сразу решили, что прямо сейчас пойду с Татарином на остров, осмотрюсь, ознакомлюсь… И если ляжет на душу такая жизнь и работа – себе тоже налажу стоянку. Батя и новый знакомый в хмельном задоре обещали помочь…

Пока шли до берега, я узнал, что Татарин приезжал пенсию оформлять.

– Бабка-то моя моложе меня почти на пятнадцать лет! Совсем девчонкой её взял. Я в заводе уже мастером был, она пришла на практику. Влюбились, к себе в общагу её забрал. Потом дети, переезды, заботы. В общем, она у меня на хозяина и не работала. А мне выслуги хватает, по горячей сетке иду. Можно бы ещё поработать, но сил отсюда уйти нет. Сначала в отпуск приезжали на базу от завода, обжились тут, привыкли. И в городе детям свободы больше. Так что, вперёд!

Он запустил свою двенадцатисильную «Москву», которая довольно скоро потянула нас на остров.

Тётя Люся была невысокой живой женщиной с явными остатками былой красоты, высокой грудью и рыжими волосами. Приветливо улыбаясь, она ловко подхватила фал, подтянула лодку, прибежав к берегу по мостику, крепко пожала мне руку. Я представился.

– Да, знаю, знаю. Дядя Саня рассказывал про тебя, когда мы к ним заходили. Скачи вверх, там ещё аборигены, знакомься. – Она заступила в лодку, уверенно обняла мужа, что-то негромко ему говоря.

«Аборигенами» оказались двое – невысокий худой человек в совсем поношенной, явно с чужого плеча, одежде, неестественно косо улыбающийся, и огромный кот, сидящий, словно копилка, у его ног.

– Олег. – Парень ещё радостнее заулыбался, протягивая в приветствии руку и сильно, до страшного закосил лицо, заметно борясь с болезненной судорогой, прижимающей голову к плечу.

Я представился, пожав холодную, неживую руку. Потом я узнал, что это был племянник дяди Володи, сын его сестры, которого в первый же его приезд на остров укусил клещ. Все вокруг и, конечно, он сам, находясь в хмельной эйфории, внимания этому не придали: «клещ, он и в Африке клещ», тем более «едены этими тварями были все», как говорила тётя Люся. А температура с похмелья – вообще дело житейское. В общем, скрутило его в каральку через месяц, в городе… Врачи говорили, что вообще не выживет, но парень выжил и с явным параличом был выслан из городской квартиры сюда, как бы на реабилитацию. Того минимума действий, что он мог делать, хватало для жизни здесь, под присмотром дядьки с женой, которых он серьёзно называл: «папа, мама»!.. В городе он один совершенно терялся, мучился от своей болезни и очень её стеснялся.

Кот же, наоборот, был вызывающе невозмутим и, несмотря на своё несомненное «простокотство», по-барски дороден. Он тоже занимал свою нишу в жизни этих людей и наверняка считал, что это люди живут с ним, а не наоборот.

Поднявшийся Татарин пропихнул меня дальше, и пока он сам раздавал всем подарки, я с удовольствием рассматривал их заимку. Дом, конечно, был сделан частями из разного материала, но на одном фундаменте, роль которого выполняли три ряда пятнадцатого бруса из лиственницы. Для тепла фундамент был начат из небольшого котлована, поэтому пол внутри немного ниже наружного уровня земли. Сам же пол был просто утоптанной глиной, покрытой сверху брезентом.

Большой по квадратам, дом ровно разделён на спальню и столовую-кухню массивной кирпичной печью: с одной стороны – кухня-столовая, пройдя за печь – спальня с четырьмя постоянными спальными местами, столом и даже шкафом для одежды.

– Да тут по-мещански роскошно, – вспомнил я из классики. Вход в дом защищён плотной и тоже большой верандой.

Немного дальше, по самому берегу, почти над водой, стояла баня, рубленная «в хвост», но также из разного дерева. Подошедший Татарин, предвидя вопрос, объяснил:

– Вокруг поляны не было. Рубили из того, что росло тут, постепенно расчищая площадь. Зато не приходилось за лесом далеко ходить. И клали вперемешку, что по очереди срубили: сосна – так сосна, осина – так осина! Не до моды, для себя. Вон даже в окнах короткие венцы из берёзы, и шканты из неё кололи…

В сарай я не пошёл – давила настоящая зависть. Вот люди! Решились, сорвались и… живут, ни от кого не зависят, ни перед кем не отчитываются, без всяких социальных, чаще вымышленных, обязательств.

Татарин, возможно угадав мои мысли, предложил:

– Пойдём в дом, там Люся пожрать собрала. Ты сейчас попробуешь котлеты рыбьи, именно какие они должны быть. Из порося водного – сазана да леща. Сразу скажу: кто эту пищу пробовал, забыть не могут, ещё мечтают к нам попасть… И водочка. – Он, довольно улыбаясь, крепко потёр руки. – Очень кстати с котлетками. А вечером пойдём с тобой на рыбалку интересную и завидную, как охота!

За столом было весело. Татарин, выпив много, говорил, хвастаясь собой и хваля жену. Тётя Люся пила в разы меньше, подкладывала нам, действительно, необъяснимо вкусных рыбьих котлет и, словно оценивая, довольно часто останавливала на мне взгляд зелёных, цвета тихого лесного озера, глаз. Во мне, благодаря выпитому, проснулось воровское желание прикоснуться к её сбитым в пучок волосам, шее, и даже просто к руке. Стало казаться, что в этой взрослой женщине вдруг всё прекрасно, всё к месту, как должно быть, как мне нравится… И осиплый от постоянной сырой прохлады голос, и чистое, без малейшего признака косметики, лицо, и маленькие красные ладошки с пальцами, не помнящими лака. Женщина, перехватив мой взгляд, спрятала руки под стол.

– Это от воды и постоянной работы. Леща или сазана чистить просто, а вот с судаком мука. Но это только весной, летом проще, рыбы гораздо меньше.

– Мы с мамкой несколько дней ножи не ложили, судака пололи… Папка по последнему льду его голу натаскал. – Олег, сильно криво улыбаясь, наконец, решился заговорить: – День лежем, пока солнце глеет, вечел солим и в поглеба плячем…

– Ты рот-то закрой, воронёнок. Чё раскаркался. – Татарин тяжёлой ладонью ударил по столу. – Кому интересно, что ты тут делаешь? – И, оправдывая возникшую неловкую тишину, предложил: – Лучше про кота своего любимого расскажи.

Парень вскинулся и радостно, торопливо, возможно боясь, что остановят, кривя рот и подстукивая от возбуждения сжатым в параличе кулаком между тарелок, затараторил:

– Мы на колдоне его взяли. Хозяин сказал, что кошечка, Ночкой назвали. Весной выпустили в лес и всё! Ни мышей, ни ящелиц, ни ещё какой мелкой животинки воклуг не стало, выловил всё. Даже жлать уже не хочет, а поболоть себя не может, давит и к двелям дома слаживает. Мамка лугается. – Он восхищённо, с любовью, взглянул на женщину. – Я собелу, в костле спалю, утлом опять лежат. Когда лыба пошла, ему вволю кишки и все отходы, он кабанеть стал и цветом меняться – челнеть. А как узнали, что это не кошка, а кот. – Он только теперь, но уже с явным раболепием взглянул на Татарина. – Папа его Млак назвал!

Олег, задохнувшись, замолчал, трясущейся рукой стёр набежавшую на левую, кривую, сторону рта слюну и, как бы ставя точку, показал на растянувшегося вдоль стены огромного кота – вот, глянь!

Кот, будто понимая, что разговор о нём, поднял голову и, посмотрев на нас, по-звериному зевнул и, уронив голову, опять уснул.

Ещё немного посидев, вышли на улицу. Хозяйка осталась в доме, Олега Татарин отправил растапливать баню.

– Сейчас свечереет, мы с тобой на моей, специально для этого сделанной, лодке на пёхах по камышам пройдём, по мели. Попробуем сазанчика подарочного взять, завтра домой утянешь. И поговорим заодно. – Татарин шёл впереди по узкой, еле видимой в сумрачном лесу, тропинке. И не прекращал, будто с собой, разговор. – Когда в лодку встанем, поздно будет. Молчи сразу. Там есть ручей глубокий, через камыш, и в полукруг – словно озерцо, из ямки… Вот через эту щель заходят туда иногда и мамки кило по тридцать – сорок, насколько воды хватит для прохода! В том годе такого коня упустил, слов нет, не знаю – килограмм на полста, может мало меньше… Сейчас вода быстрее подходит, думаю, позволит глубина ручья пройти чему-то достойному! Только голоса не показывай и, как скажу, деревом стой, не шевелись…

Сумеречные комары плотной стеной падали на все незакрытые одеждой места. Я лицо намазал в три слоя разными репеллентами, но всё равно эти твари плотной стеной вышибали глаза и с каждым вздохом ныряли в нос и рот. Как будет дальше, я просто не представлял. Наконец дядя Володя остановился. Тропа уходила прямо в воду, а сбоку стояла лодка без вёсел, подтянутая на мель. Татарин обернулся.

– К бабе моей не лезь. Совсем. Или я пересмотрю наши отношения. Мне без неё никак. – Не дав времени на ответ, закончил сам. – Ты с правого борта пёхой, я слева. Стою немного раньше тебя, ближе к носу. Слушай каждое моё слово и, не отвечая, выполняй. Но старайся сильно не шевелиться, если можешь, вообще не шевелись, только руки чтоб работали. Если повезёт и встретим кого, решать, чем бить, буду сам. У меня две остроги. Одна до килограмм десяти-пятнадцати – просто проколол рыбу и держись, пока не уснёт! А вот вторая особенная: здесь зубья длиннее и покрепче, да верёвка к самой лопатке привязана. Тут главное ударить плотно и точно, а потом можешь отпустить ручку или даже обломить. Уже никуда не деться, какая бы здоровая ни была добыча, держи верёвочку и радуйся!

Он зашагнул в стоящую носом к воде лодку, подал мне мою пёху и, упёршись одной ногой, толкнулся другой вперёд. Я, ещё видя его в сумерках, повторял все движения. Лодка плавно сползла в воду и, встав по всей плоскости, влекомая напряжением, потихоньку поползла вперёд. Сам Татарин наклонился, что-то щёлкнув, засветил на носу лодки неяркий огонёк, освещающий квадрат воды, повернувшись ко мне и завершая разговор, приложил указательный палец к губам, прошептал: «Теперь тихо. Слово скажешь – всё просрём».

Лодка, выпихнутая с мели, пошла легче. Татарин, еле заметно шевелившись, умудрялся как-то рулить, меняя направление движения. Я как мог аккуратно перебирал пёху руками и, упираясь с кормы, выдавливал лодку вперёд. Лицо болезненно горело, но непонятно: от комаров, роем кружившихся вокруг головы, или от мазей, которые от них спасали.

Вдруг Татарин замер. Он как-то рассчитанно присел, оставив свою пёху воткнутой в ил, правой рукой, не поворачиваясь, взял большую острогу, лежащую между нами, и поднял её над плечом.

Пытаясь понять, что его насторожило, напрягая зрение, я лупился в чёрную воду, но ничего не видел, кроме торчащих вокруг камышиных будыльев да полос тины, намытой прошлогодними штормами.

Неожиданно Татарин расщёлкнулся, как сработавшая пружина затвора ружья, не делая замаха, метнул острогу в воду, и только потом, хукнув, подпрыгнул в лодке!

За бортом вспенилась вода! Причём сразу под лодкой и метрах в двух в камышах. И только отбросив страх и сомнение, я понял, что это одна и та же рыба, но такая огромная. Татарин засветил фонарь и, перехватив привязанную к борту верёвку, обернулся ко мне и вдруг нерадостно пояснил:

– Обидно, не сазан… Щука под руку подлезла, а щучье мясо – не мясо… Хорошо, если икру не отметала, да и то нет, наверно, уже поздно, должна выметаться.

Он наконец подтянул добычу и, направив фонарик, присвистнул. На нас блестящими чёрными глазами уставилась из воды огромная, не меньше жеребёнка, голова, с ещё качающими воду жабрами и огромным бревноподобным телом.

– Килограмм тридцать – тридцать пять! – Рыбак острогой, словно вилами, приподнял над водой голову, и мы вместе затянули тушу в лодку.

До стоянки тащили добычу на брезенте, не помещаясь на узкой тропе и подталкивая друг друга.

Тётя Люся тоже была не рада и сразу высказала нам, подкидывая для свету дров в костёр.

– Зачем тащили?! Кто обрадовался её жрать? – Она умело прощупала светлое брюхо рыбы. – Икры нет. Отдыхать в камыш забралась, пусть бы лежала…

Теперь вскипел Татарин.

– Я кот, что ли, ваш, в ночи видеть? Заволновалась сбоку, глубина позволяла, думал, сазанчик стоит, вот и сработал. Давай на куски порубим, в деревню утянет, если не есть – свиньям скормит, а голову на гербарий высушит…

В бане, разделив со мной полок и наказав Олегу, сидящему внизу на помывочной лавочке, поддавать по его приказу, Татарин вдруг разоткровенничался.

– Я здесь сам себе голова, один. Приплывали, правда, в том годе рыбнадзоры, вроде как с инспекцией. Главный у них Скотник Илья Иваныч, мастёвый, хозяином себя величает. Предлагал работать на него, мол, даже людей направлю, говорит, бумажку нарисую… Его шестёрки в лодке настрополились, а он за стол сел, развалился, пистолет в кобуре по ремню катает, улыбается. Только я тоже не из тухлых, обойдусь, говорю, без вашей помощи – и слово за меня есть кому сказать, и руку подать, если что… Короче, уплыл он, пригрозив, что я пожалею, сука… Зато, как в дом вошёл, обрадовался: Люся моя всю встречу его на мушке продержала из двустволочки через окно, а Олежка с топором за дверью стоял. Вот моя команда, гордюсь! – Олег, услышав о себе, плеснул на печь взвару и подтвердил, чтобы я не сомневался.

– Мамка говолит, бели и стой калауль. Сама лужьё достала. Если что, мы бы им дали делов. – Он, в подтверждение слов, плеснул ещё…

– Ты там не бузуй, Олежа. – Татарин пригнулся от горячего пара и, растирая синюю грудь, продолжил мысль: – Чую, закон умирает. А люди, перестав закона бояться, совесть забыли. Теперь тут пострадать от таких, как я, гораздо проще, чем когда бы ни было. Думаю, сам скоро всё увидишь. Забыв коммунистическое – «всё наше», уверовали в капиталистическое – «всё моё»! А значит, теперь можно любыми средствами. И раздерут скоро и это море, и всю страну на куски: выловят, вырубят, выкопают, сколько смогут. А что не смогут – китайцам продадут. Те остатки через сито просеют и в добро превратят, да нам голодным и голым продадут. Так мы ещё за это драться друг с другом будем, сами себя съедая…

Я слушал Татарина, и неосознанный протест вскипал в душе, хотя понимал, о чём он говорит.

– Дак ты же сам так живёшь, дядь Вов. Олегу рот заткнул, а сколько рыбы нынче взял, как «своё личное»?

Олег, услышав своё имя, торопливо плеснул на каменку – мы инстинктивно пригнулись.

– Много, действительно много. – Теперь Татарин заговорил тише, но жёстче, стараясь понятней объяснить свою правду. – Думаю, тонны четыре с последнего льда натаскал, в погребах лета ждёт, открытия навигации. Но дели меньше пятёрки не протягиваю, мамок икряных отпускаю, сети в море не топлю и самодельными нерестилищами всю округу здесь заставил. И бандитов гоняю. Тут ведь есть желающие даже электро-удочками рыбалить, или, ещё хлеще, шашками толовыми. Стараемся мешать беспределу. Есть нас несколько человек, которым интересно, чтобы всё продолжалось… А вообще, хорош, паримся, обсыхаем и домой тебя доброшу поутру…

Олег поддал целую шайку.

Утром Татарин быстро довёз меня до деревенской стороны. Щуку спрятали под берег, и, пообещав встретиться, Татарин пошёл обратно. Я, наоборот, – в деревню за техникой.

На следующий день, выдавшийся тихим и совсем летним, уговорив Лёху Латка в попутчики, мы на его лёгкой шпонке, захватив провизии и немного «для души», пошли по островам в поисках места под базу.

Лёха, как и его отец, носил фамилию Латков! Как-то он объяснял мне, откуда они вышли, в смысле их род, и что за фамилия за ними прописана…

– Предок мой золотоискателем был! Прадед ещё с Егором Лесным в тайгу ушёл, но там с ним разминулись и в 1830-м к артели Гаврилы Машарова прибился… А вскоре им фарт попёр, и золото Енисейское они пудами добывали! Долгое время старостой у Гаврилы был, золотишко лопатой грёб по кулям. Всех знаменитых золотоискателей знал, с Никифором Сюткиным, когда тот «большой треугольник» добыл, за руку здоровался! А ведь Никифор самый большой самородок добыл, весом в два с малым пуда – не хухры-мухры какие… Но только когда Машаров начал с ума сходить от богатств – стал дома стеклянные в тайге делать да ананасы в тех домах растить, ушёл он, не разделяя глупость бывшего компаньона. Так Гаврила ему в расчёт работы разрешил золота взять, сколь прадед понесть сможет – во как! Сколь он взял точно, никто не узнал, но село, в котором он обосновался, выйдя из тайги, расцвело и церква там встала, как в самой Москве… А фамилия поначалу была Лотков – это корытце деревянное золото мыть. А уж потом, откуда в фамилии «а» впереди взялась, не знаю, да и знать не хочу!

Нам это тоже было неинтересно, но его всегда и везде величали Лёха Латок – и никак иначе!

Сегодня забравшийся в лодку мужик сразу отказался грести и, удобно усевшись на корме, обосновал:

– Ногами топать туда-сюда ещё могу свободно, а вот вёслами – уволь, руки болят. Да и зачем тебе слушать, как мои суставы хрустят, лучше про батю своего расскажу, он и рыбак, и охотник был.

Лёха достал старый, затёртый до лоска кисет и, соорудив самокрутку в два раза больше «магазинной» сигареты, прикурил и, довольно пыхнув ароматным дымом, начал.

Оказывается, его отец работал в экспедициях по тайге – били трассы электролиний. И так за долгую практику натаскался, что удивлял своей точностью людей.

– А уж меня, салагу, подавно! Приедет на побывку после командировки, его уже жду – лодку прогудронил, сети заштопал, промыл и в мешки сложил. И вот выплываем посредь моря, я, конечно, на вёслах, он мне курс правит рукой. Вдруг стоп: встанет, по сторонам головой покрутит и бросает груз на перетяге. Сеть привяжет и опять же показывает, куда растягивать, я гребу, тоже пытаясь ориентироваться. Растягиваем пятьдесят метров, – Латок докуривал, затушив окурок о борт, бросал его в старую жестяную банку из-под монпансье и, спрятав её во внутренний карман, продолжал, – и это километрах в двух до ближайшего берега, чуешь?!

Он ещё раз восхищённо поднимает жёлтый от табака указательный палец, заражая и меня удалью рассказа.

– Тщательно, обязательно проверив на прочность узел, завязывает и, ещё раз осмотревшись, топит груз! Я просто терялся. Вот, можешь себе представить, что иголку в стоге сена спрячь – как потом искать? Но нет… Уплываем домой, там дела всякие, заботы по хозяйству. Он всё проверяет, с меня спрашивает, а мне только в радость такое доверие. Старший в доме мужик, именно я, когда батя тайгу метит. Любое слово его слышу, каждый жест в память вклеиваю. Мне сто дней, а иногда и больше, хозяином быть!..

Лёха смущённо отвернулся, скребанул рукой по лицу, будто бы сбивая навязчивую муху, притворно прокашлявшись, продолжил:

– А через день повторим в этом же порядке. Плывём в лодке, я гребу, батя махрой дымит, что-нибудь рассказывает и, будто ненароком, огромной своей ладонью путь мне показывает. Неожиданно, словно опомнившись, хватает якорёк кованый или из крупной проволоки вязанный для ловли сети под водой, мы его сейчас «кошкой» называем и, ещё ругнув меня, мол, чуть не проспали, опускает в воду. И буквально десять, пускай, двадцать раз гребну – есть! Словно он эту сеть через воду видит, представь. Посреди моря, без всяких поплавков, вот глаз-алмаз был. Я без него раз так попробовал, без контрольного поплавка поставил, так три дня искал. Уже отчаявшись, случайно зацепил, но рыбу всю пришлось выбросить. Протухла.

А на охоту зимой ходил с одностволкой шестнадцатого калибра и два патрона только брал. Это, говорит, чтобы шансы с зайцем уравнять. Встанет на лыжи и потянулся в лес – вжик-вжик, вжик-вжик, не торопясь. Следы читал, как в книге буквы. Найдёт свежий, взад-вперёд кружанёт – и прямо на лёжку наезжает. Поднимет зайца, ружьё скинет и ждёт, чтобы тот метров на двадцать – тридцать отпрыгал. Потом приложится, пук, будто не специально, заяц в кувырк. Он подойдёт, его в ветошь замотает, чтобы рюкзак не закровил, и домой – вжик-вжик, вжик-вжик… Дома, пока я шкуру с добычи снимаю, он пустую гильзу зарядит, ружьё прочистит – и в шкаф, под ключик. А ключик над шкафом на гвоздик. И, словно для себя, объяснит: «Приеду, так всё должно и быть». То есть понимаешь, – Латок убеждённо наклонился ближе, – мне, позволяет, – бери! Только блюди порядок и честность!

Лёха замолчал и полез за кисетом. Мы подходили к острову, где я намечал основать базу.

Вечером, закончив все дела на острове, прокосив маленькой Лёхиной литовкой место будущей стоянки и примерно обозначив, что где будет, поскреблись домой. Попутный юго-западный ветер здорово помогал, и уже через полтора часа мы причалили к берегу. Здесь нас ждал чуть хмельной и весёлый Валерка с незнакомым мужиком, на новом уазике.

– Знакомься, Киря, Иосиф, хороший мой давнишний знакомец, по делу подъехал, садись, послушаем.

Оказалось, мужик надеется брать у нас рыбу, но обязательно без прогулов, гарантированно и постоянно…

– Я почему хочу, чтобы была подстраховка, вдруг у одного не сработает, с тремя столовыми договорился – чтобы не проколоться! Причём забирать буду всю что есть, включая нелеквидную мелочь, летом же её много! Не реже трёх раз в неделю, а по холоду, как договоримся, вам же можно будет копить. Я работаю, конечно, жена, дети. – Он неожиданно заулыбался и, подмигнув, хлопнул в ладоши. – А на личную жизнь не хватает!

Мне в принципе было всё равно, плотных договорённостей ни с кем не было, а то, что не каждый день, наоборот, удобно. Обозначившись в цене, хлопнули по рукам и, сев в машину, мужик добавил:

– Приработаюсь, помногу смогу брать, у меня прицеп есть! – Он махнул рукой, и машина поплыла в деревню.

Лето пролетело незаметно. Мы с Латком выбрали очень удачное место для стоянки, и он вдруг совершенно серьёзно предложил:

– Давай я здесь поошиваюсь, пока суть да дело. Палатка есть, отец всякого добра подобного натаскал, на первое время. Ты же, я понял, надолго хочешь обосноваться? А дома мать справится да если что, я рядом. Охота мне на вольных хлебах пожить, может, кровь отца проснулась.

В любом случае, помимо выбора рыбы и набора сетей, мы с ним соорудили удобный погреб для хранения улова и небольшие, пока чисто для себя, коптилки холодного и горячего копчения.

Если с коптилками, лично мне было всё более-менее понятно, то с погребом оказалось сложнее. Для погреба пришлось искать холм, чтобы углубиться в землю хотя бы на два метра. Уже потом, когда перекрывали выкопанную яму брёвнами, сделали высокое, около полуметра, творило, сверху закрывающееся досками. Получилась пустота, между самим погребом и поверхностью, которую для сохранения холода предполагалось заполнить мартовским плотным снегом. Если же сверху досок наваливалась солома, то снег, слежавшись в лёд, сохранял холод в погребе всё лето.

Домик собрали в деревне, с помощью бати, на самодельных деревянных полозьях. Он с удовольствием, любя свою столярную и плотницкую жизнь, помог соорудить каркас и заранее разметил места для лежанки, стола и печи, сам утеплил его новомодными, мягкими, как вата, материалами. Внутри обшили плотной фанерой, снаружи – лёгкой заборной жестью. Печь, сваренную из толстого железа и прикрученную за невысокие ножки к полу, предполагалось уже на месте обложить кирпичом.

– Можно и здесь, – рассуждал, довольный нашим изделием, отец, – но, пока по зимнику дотащите, всё поотвалится – зачем двойная работа?

Он тщательно, доверяя теперь только своему опыту, соорудил довольно широкий лежак, стол с двумя стульями и лавкой, прорубил над ним небольшое, но с форточкой окно, дверь и даже сладил в три ступеньки порожек, который также должен быть поставлен уже на месте.

Избушка получилась уютная и компактная.

– Я сам в такой фатере до зимы жить буду, до поры, пока на место доставим.

И действительно, иногда уходил туда, как говорил матери, картошку на скотском сале жарить, запах которого она не любила… Только оказалось, что там они собирались с друзьями-соседями, играли в «шестьдесят шесть» и в «шубу с клином», спорили о политике и иногда даже пили горькую…

На стоянке мы разметили и прокопали траншею, по которой наш дом будет затянут на постоянное место. С трактористом, здоровым и отчаянным мужиком, прибежавшим в наш совхоз с женой и детьми из Казахстана, я договорился заранее, авансируя это дело рыбой.

Он, ковыряя в мешке и сам не веря словам, но пытаясь меня убедить в их правдивости, прокуренно сипел:

– Я это дело сам люблю. Вот обживусь, отца сюда вытащу, дадим жару. И сети есть, и самоловы, и вообще!..

Мы скоро договорились, что, как только постоит мороз, он за выданные до зимы, обговоренные пятьдесят килограммов разномастной рыбы и во время самой работы литр спирта, домчит по льду домик до места и запихнёт его на остров.

– Сорок-сорок пять сантимов лёд настынет, лови меня и – как на вертолёте прём, льда не касаясь траками!..

Он больно жал руку своей «клешнёй», хлопал дверцей видавшего виды ДТ без стекла и, по пояс высунувшись, трещал куда-нибудь на совхозные огороды, на которых уже совсем немного, но ещё работали люди, отчаянно сопротивляясь ветрам перемен.

Я этим ветрам не сопротивлялся и плыл по созданному ими течению.

С середины июня по середину августа – рыбалка не конкретная, а если год жаркий, тем более. В прогретой солнцем воде попавшая в сеть рыба засыпает моментально, и через три-четыре часа уже не пригодна в пищу, не говоря о транспортировке. К тому же короткие ночи и длинные дни сокращают время скрытой от посторонних глаз работы, что вынуждает уменьшать метраж сетей. В это время тем, кто в жару не отдыхает, очень поможет рыбалка по камышам на активного окуня. Но здесь важно набрасывать сеть буквально на камыш, что в разы увеличивает улов. Если рыбак поленился или поспешил, протянув сеть примерно в метре от окунёвой «столовой», добычи намного меньше. Но опять же, из-за тёплой на мели воды нужно выставляться в шесть-семь вечера, а сниматься, собирать сети с уловом – с рассветом. Ближе к осени, с ночной прохладой рыба больше скатывается на увалы, вглубь, где вода, наоборот, тёплая, и крупный уже малёк играет на перекатах.

Плотно ставиться начал с конца августа. Если на острове управлялся Латок, то для работы на воде помощники постоянно менялись. Договоришься с кем, немного объяснишь суть, поработает неделю-две – и всё. Или забухает, что чаще всего, или трудно очень – «не моё», или денег мало!

Володя Татарин говорил, что это хорошо, меньше конкурентов.

– Ты смотри, сколько сейчас народу освободилось. И не обязательно алкаши, кто-то и заработать пробует. Ты уже всё почти знаешь: с тем немного, с тем чуть-чуть, а в итоге – ни тому, ни другому. Но твоё!

Спорить было трудно, тем более что у него самого почти постоянно появлялись новые и весьма потрёпанные люди. Они довольно активно начинали с ним рыбачить, почти не прячась и ничего не остерегаясь. Сети выставлялись километрами, рыбы набиралось центнерами. Помощники, подогретые палёной водкой, работали весело и дружно, подкупаемые его обещаниями. Сам же он занимался теперь только тем, что раз в день вывозил охлаждённую в погребе рыбу на берег, где единолично сдавал её своему перекупу. С берега привозил алкоголь, еду работникам, курево. Если попадались на сетях и сразу договориться на деньги с рыбнадзором не удавалось, то протоколы опять же составлялись на реальных людей, что было выгодно и рыбинспектору, и самому Татарину.

Обязательно через какое-то время, как везде, где есть общак, начинались споры, ругань и даже драки. Тут появлялись «нужные друзья» дяди Вовы с тётей Люсей, и недовольные постепенно «списывались» на берег с относительно хорошими, но в несколько раз меньше реально заработанных, деньгами. Некоторые уезжали в город по квартирам. Другие, возрадовавшись свободе, знакомясь с местными любителями тепла и вина, быстро пропивали накопленное. Побродив никому не нужными по берегам, они караулили Татарина, чтобы просить прощения в надежде быть взятыми обратно.

Тот, отмечая в человеке не выгодные для себя черты, кого-то не брал, кому-то обещал немного подумать, а кого возвращал сразу. И буквально через два-три месяца у него образовалась команда работников, которым, кроме бухануть и пожрать, ничего было не надо.

По его настоятельному желанию они обустроили небольшую заимку, примерно в километре, на низком берегу, плотно закрытом от воды камышом. И если вначале перебирали рыбу и накидывали сети на его стоянке, сейчас он приплывал к ним за уже сделанной работой.

Олег же, часто приходя к работникам по вертлявой тропинке через лес, выполнял роль безобидного «дурачка». Иногда приносил с собой немного выпить, а выпив, слёзно жаловался на родню. Потом долго, в полудрёме, сидел у костра, забытый занимающимися делами мужиками. Когда же о нём вспоминали, его уже не было, словно всё показалось с похмелья.

А хитрый дурачок, кривя в улыбке слюнявый рот, взахлёб рассказывал «папе», что о них думают работники…

В конце октября, по последней открытой воде, я помогал Татарину перевозить работников на «большую землю». К холодам их осталось четверо, и мы на двух лодках забрали всех зараз, вместе с гостинцами для города. Мужики были немного выпившие, в изношенной одежде, прокопчённые постоянными дымными кострами и жутко худые. Пришлось долго уговаривать водителя, не желавшего «этой вони» в автобусе, взять их. Но несколько копчёных лещей плюс немного денег его всё же успокоили, и вольная бригада расположилась на задней площадке пазика. Растроганные вниманием работники наперебой предлагали себя на следующий год, а, прощаясь с «другом Олежкой», не притворяясь, шмыгали носами…

На берегу, провожая Татарина на остров, я не выдержал:

– Дядь Вов, ты как этого не боишься, объясни… У каждого из них только штрафов, которых по твоим залётам выписаны сейчас больше, чем заработано. Болячек себе нажили. У Васи, этого высокого, нога чёрная, наверное, гангрена… И семьи у них там, даже дети есть, родители… если спросят?

Татарин загнал Олега в корму, достал из бардачка бутылку с винтовой пробкой, торопливо открыв, долгим глотком сосал содержимое.

– Эти не спросят. Эти не сумеют спросить. А обиду на меня за долгую зиму забудут. – Он ещё приложился к бутылке. – Вы, русские, любите забывать и прощать. И если живые и на свободе останутся, на тот год обязательно припрутся на вольные хлеба! – Он рывком оттолкнулся от берега и, повернувшись, уже кричал с отплывающей лодки, ткнув большим пальцем вверх, – а когда там придёт очередь ответ держать, – Татарин зло и фальшиво захохотал, – я уже придумаю, что сказать! Ты же прекращай слюнями брызгать, работай. Распустил сопли: спросят…

Мотор заглушил его последние слова, и лодка, разделяя стеклянную воду пополам, потянулась к островам.

Мне тоже нужно было заканчивать сезон и консервировать стоянку до зимы. В любой момент относительно благоприятная и довольно тёплая осень могла смениться морозом или, ещё хуже, ветром.

Природа постепенно засыпала. Дневное солнце прогревало ещё немного землю и лес, но вода выстывала, приходя к одному суточному значению. Лес замолчал, отяжелел и напрягся, готовый к длинной зимней спячке. Не стало насекомых, живых летом муравейников, онемели вдруг птицы. Пискнет какая для приличия и замолкает, застеснявшись своей несдержанности.

Но только рыбакам – время серьёзной работы. Рыба, набравшая за лето весу и жиру, сбивается в косяки на увалах, и можно при удачном раскладе зараз поймать недельную норму.

В воду бросаются все, часто совершенно не подготовленно, на абы каких плавсредствах, в надежде выловить свою «золотую рыбку». Вскоре пришлось с такими встретиться при неприятных, скорее, даже трагических обстоятельствах.

Я впервые увидел эту стоянку, когда вывозил «татарских» работников с острова. Две «Нивы» с прицепами, поставленные в полукруг две палатки, костровище. Под берегом – лодки с подвесным мотором и несколько мужиков. Таких диких бригад по берегам десятки, и почти никогда на них не обращают внимания…

Вчера мы с Ванькой, совсем ещё молоденьким парнишкой, моим новым временным помощником, сняли последние сети, закончив навигацию. Когда, гружённые ваннами с собранными в них вместе с рыбой сетями, возвращались домой, навстречу прошла лодка с тремя пассажирами. Они полукругом обошли нашу лодку и, увеличив скорость, направились к самому дальнему от берега и соответственно самому ближнему к фарватеру острову. Мы поспорили: кто это зимы не боится и, решив, что охотники на вечернюю зорьку, увлечённые работой, скоро про них забыли…

С ночи подуло. Поздней осенью, если занялся устойчивый ветер, по тяжёлой стылой воде, стихии долго не видно. Если же стали заметны по ребристому, словно по живому морю беляки-шапки пены на кончиках волн, дела задержавшихся на воде плохи.

Утром, по вчерашнему уговору, пришёл Ванька, и мы, взяв телегу, пошли на берег снять мотор и увезти всё снаряжение в гараж.

У лодки нас ждала испуганная женщина, с маленькой, казалось тоже испуганной, собачкой.

– Молодые люди, спасите нас! – Она, не сдерживая слёзы, говорила с горьким отчаянием, сбивая их на пытающееся лизать ей лицо животное. – У нас муж с друзьями на рыбалку уехали, обещали ночью вернуться… А сейчас уже полдень, вон шторм какой поднялся, мы не знаем, что делать! – Она снова плакала, вытирая лицо шерстью псинки.

Оказалось, они приехали отдохнуть откуда-то из-под Кемерово и собирались уже сегодня вечером обратно, но предварительно наловив рыбы.

– Мой муж в том году так делал, он специально отгулы на осень копит… Вот и друзей уговорил, и меня. Всё было хорошо, а сейчас – что-то не знаю…

Я согласился, но Ваньку с собой не взял.

– Вдруг у них мотор сломался, придётся всех на моей везти. Их трое, мотор не бросишь, шмотки.

Умный пацан понял, и, с трудом отгребшись, я запустил мотор.

Осенняя вода совершенно отличается от летней. Летом, по горячей воде, лодка словно летит, спокойно разбивая среднюю волну и легко перепрыгивая высокую. Сейчас же моя «Казанка», или, как её называют рыбаки, «коза», словно приклеенная «боронила» воду, с трудом вырываясь на глиссер, чтобы уже на следующей волне опять замедлиться, скрипя всеми клёпами и воя мотором.

Поняв, что если пойду на ветер, до фарватера придётся ползти час, чтобы ускориться, повернул вдоль волны, заметно усилив ход. Дойдя до первого острова, обошёл его подветренной стороной, а, выскочив в вал, снова повернул вдоль волны до следующего. Так, прыгая по закуткам, вышел на большую воду. Фарватер бесился. Ещё не мутные, огромные крылья волн поднимались над лодкой, угрожая, несомненно, утопить, но, на счастье, не рвались, а плавно подныривали под дно, поднимая её на гребень, словно на вершину горы… Затем с такой же обречённой неотвратимостью бросали вниз, разгоняя до гулкого свиста. Стало страшно, но повернуть обратно было ещё страшнее и я, поминая Бога, держал курс на приближающийся остров.

…Мокрый, с красным обветренным лицом, полупьяный парень, торопливо рассказывал страшную, произошедшую ночью беду, показывая рукой на другую сторону острова, соскакивая с понятных слов на проклятья.

– Мы вечером пришли, тихо было, как в бассейне. Сети по увалу протянули и на берег подчалили. А кого там, пятьсот метров – и остров! Костёр быстро развели, тушёнку открыли и давай, да ещё одну, да ещё… Три флакона съели, четвёртый я не дал. А ночь-то, словно сажа, один костёр видно. Вот и не знаем, где сеть ставили. Решили до утра ждать, холодно, ещё выпили. Пригрелись у костра, ждём. Тут ветер понемногу задул, совсем промозгло стало, волна зашипела. Еле рассвета дождались… А у меня сапоги короткие, лодку отталкивать с берега. Вот они и решили без меня. Жди, говорят, мясо грей… Славка, он главный, и Мишаня тоже, они вместе работают. Я остался, они завелись, до поплавка дошли, сети подняли, вижу, как кино. Только, кто где – не пойму, но один на вёслах, придерживается, стоя в корме. Второй через носовой борт сети тащит. И вот, веришь, – он длинно, собирая разное в кучу, страшно и гадко заматерился, взвыл, упав лупя кулаками в песок, снова вскочил – рыбы тьма! Как специально, сплошная колбаса блестящая и идёт, и идёт. Минут через десять уже выше кормы стоят, на рыбе, видать. Я ору, чтобы отрезались, уже борт осел, словно они на воде танцуют. Но нет, Славка на сетях, он не бросит. И вижу, – он опять завыл, скаля страшно рот, – провалились они в воду. Сразу, как железные… были и нету. Я моргнуть не успел. И даже не плыли нисколько, только нос лодки мелькнул и в волнах потерялся. И всё…

Мужик упал на колени и заплакал, продолжая мне объяснять, что теперь будет и как ему после этого жить. Потом он кричал, что не уедет отсюда: вдруг они как-то спаслись, только он не заметил. Потом ещё плакал и ругался. И лишь когда я стал отплывать, он вдруг присмирел, залез внутрь и сев на пол под стекло, затих…

…Через час на берегу взвыла молодая женщина, проклиная все рыбалки и всех рыбаков скопом…

Через три дня море в одну ночь встало под лёд. Как в сказке…

В ноябре снял маленькую дачу на четвёртой, дальней от моря, улице. Было очень неудобно, но ближе к берегу свободных домов просто не было. Хозяйка, часто прерывая быстрый разговор и промокая глаза платочком, жаловалась, не забывая по ходу дела научать:

– Мужа в августе инсульт стукнул. Любит, любил он выпить очень. – Она взглянула, понимаю ли. – Вот и доигрался. Я в город по делам – он вино в стакан до краёв. А чтобы мне по приезду удобнее врать, машину давай ковырять. Разобрал там что-то, прилёг на травке отдохнуть, а встать сам уже не смог. Так его и застала, на второй уже день, измаранного всего, и рот на сторону… мычит только… Баню на замок закрыть или пользоваться будешь? А то ремонтик там сделали, чтобы не повредить шибко.

– Закрывайте, баня у друзей есть, если что. – Я понимал, что спокойно вскрою замок при первой же надобности. – Мне перезимовать в тепле, да сараи, чтобы технику загнать, рыбу, может, похранить.

– Рыбка хорошо, и нам привози, как в город поедешь. Адрес я на тетрадке напишу, в столе. Дров сам заготовь, хозяин не успел, а теперь и не надо, наверное. – Она привычно потыкала глаза тряпочкой и назвала цену. Я, не торгуясь, согласился.

Дома стало жить неуютно. Батя, возможно замечая во мне что-то незнакомое, его не устраивающее, всё больше молчал. Мать скрытно и торопливо мне жаловалась:

– Злится он на твою эту жизнь, сынок. Всё не всерьёз, говорит, игриво. Да и телевизор этот смотрит, будь он не ладен, ругается на кого-то… и мне часто стало доставаться за вас всех!

Как-то получилось, что летом, работая не очень плотно, в торговле мне хватало Иосифа. Было удобно, что, приезжая за рыбой, перекуп намечал следующий день сделки и никогда не обманывал. Работал он на красивом, всегда чистом уазике, загружая рыбу только в прицеп. И хотя за весом следил тщательно, рыбу руками почти не трогал, объяснив свою позицию:

– Мне нужно здесь товар взять, там отдать. И руками её мять совсем неохота, лучше тебе переплачу.

Оказалось, он был преподавателем в институте или в техникуме, точно не узнавал. А почему он занялся непривычным для себя попутным бизнесом, скоро выяснилось.

Проверялся я каждый день, приезжал он два-три раза в неделю. И однажды, в конце ноября, приехал не один, а с молодой девушкой и, словно в перевес ему, живой и азартной.

Представил он её просто, поразив и заставив завидовать:

– Лада, Ладочка, жена моя. Захотела вот полюбопытствовать, где же это я зарабатываю денег ей на конфетки и бантики. И даже обещала, если поймёт стратегию, поучаствовать в бизнесе.

Она сразу стала интересоваться всем, словно заранее была уверена, что её Ёсика обманывают.

– А куда вы записываете свои сделки? Как потом сводите цифры, нельзя же всё в уме – вдруг какие споры, претензии?

Стараясь не показать, что она мне нравится, довольно жёстко ответил.

– До вас ни споров, ни претензий не возникало. Желание есть – пишите, мне не надо. Всё устраивает, а отчитываюсь только перед собой.

– Вам везёт. Однако для порядка я этим буду заниматься сама. Надеюсь, хуже не будет.

Я, уже злясь на Иосифа, взвесил рыбу и, составив ящики в прицеп, ждал, пока он отсчитывал деньги.

– А нельзя рассчитываться за эту партию при закупке последующей? Так же будет правильнее. – Она записывала цифры в маленький блокнотик, остановилась передо мной, красиво и кокетливо дуя губки.

– Нет. Тут ценится «деньги – товар». И никак иначе… – Я застегнул карман, показав, что разговор окончен, но, тянув время, не уходил, наблюдая, как девушка легко и ловко, заманчиво улыбаясь, садится в машину.

Дома, пересчитывая прибыль и вспоминая ситуацию, не сдержался – чучело!.. Но какое всё же красивое, оставившее в душе волнующую растерянность.

Теперь, на зависть всем, несколько раз подряд за рыбой приезжала она сама. До смешного тщательно просматривала рыбу, тыкая в чешуйчатые тушки тонким пальчиком и палочкой приподнимая плотные жабры судаков. А я вдруг сам, накидывая рыбу в ящики, стал перепроверять товар, чтобы Иосиф был уверен в её компетенции, а, следовательно, отпускал одну. Совсем перестал торговаться, хотя осенью рыбаки поднимали цены. Сначала неосознанно, а потом уже специально после рыбалки сразу рвался домой и торопил помощников с выбором сетей. Дожидаясь её, долго сортировал рыбу по размеру и названию, всяко пытаясь подольше затянуть нахождение девушки здесь. Лада разговаривала мало, вопросы задавала по делу, а ответы слушала внимательно, склонив голову и неотрывно смотря на собеседника…

Меня тянуло к девушке всё сильнее, хотя за её короткие приезды даже не успевали поговорить о чём-то, кроме дела, сейчас нас связывающего.

В начале декабря, в очередной приезд, она вдруг разоткровенничалась, медленно считая деньги и выкладывая по одной бумажке на стол.

– У мужа завтра день рождения, сорок лет! – И, не дав мне слова, продолжала: – Да, он на пятнадцать лет старше меня… И любит, говорит… И доверяет, говорит… А ещё у него жена бывшая и две дочки, которых он тоже любит. Потому завтра они будут у нас, по-другому никак… Только знаешь, как-то вдруг обидно, даже плакать хочется, будто бы на второй план меня отодвинул: потерпи, родная, мы тут попразднуем! А ты уж, Лада, ладно, немного позже, время у тебя есть… – Она растерянно улыбнулась, положив последнюю купюру, подняла на меня мокрые глаза. – Вот как-то так…

Я, поняв, о чём она говорит, всё равно не смог сознаться, что тоже не один. Сразу оправдав себя за воровство, обнял её и, не найдя других слов, выдавил:

– Оставайся. Скажешь, рыбаков ждала. А утром уедешь засветло.

Она, прикрыв мне ладонью рот, покачала головой:

– Не ври себе, ты лучше, по-моему. И я приеду, потом, возможно, совсем скоро.

Лада легко шевельнула плечами, я опустил руки, и она неторопливо вышагнула за дверь.

Десятого декабря подвела техника. Ночью встал такой мороз, что большеколёсную «макарашку» не глушили, накрыв её с мотором брезентовой палаткой. Мотор работал, как часы, но, как всегда неожиданно, словно подавившись холодным бензином, заглох. И пока мы доставляли выбранные сети, масло в коробке замёрзло так, что было проблемно провернуть кикстартёр. Только появившийся в продаже китайский газ, в цветном алюминиевом баллоне, застыл, едва я достал его из внутреннего кармана. Торопясь, сделали факел, навернув рваную портянку на кусок отломанной от санок доски. И когда он лениво, будто смочен подсолнечным маслом, а не бензином, разгорелся, немного испуганный мой временный помощник, соседский Ванька, закричал: «Ура, ура, ура!»

Разогрев огнём коробку, с большим трудом смогли завести мотор. Застывшая техника, словно склеенная морозом, нехотя поехала, и я, боясь, что на малых оборотах мотор заглохнет, не сбавлял газ. Когда же, в отчаянии поминая Бога, вползли из-под берега в улицу деревни, онемевшего от холода тела я уже не чувствовал. Ванька, просидевший всю дорогу укрывшись в санях, чувствовал себя прекрасно, и я, попросив его разложить улов по местам, пошёл в дом, еле сдерживая крик от боли в застылых мышцах.

Раздеться сразу не смог и просто лежал посередине кухни. Минут через десять заломило простылые руки. Не в силах терпеть, выпил полстакана водки и натёр ей же руки, с трудом снял верхнюю одежду. Заправив печь, выпил ещё, что-то съел и, совсем хмелея, разжёг огонь. Поняв, что Ванька сегодня уже не зайдёт, дополз до дивана и, не раздеваясь, упал спать…

Утром ожидаемо болел, чувствуя, как тело то стынет, словно обложенное льдом, то горит, как в бане.

С трудом поднявшись, сглотил несколько таблеток из пакетика с надписью «от простуды», собранных мне по осени матерью, и, запив их чуть тёплой водой из чайника, снова лёг.

Потом снилась боль. Кто-то мне заламывал руки, выворачивая воспалённые суставы, кто-то скакал на груди, заставляя, давясь, кашлять, кто-то стучал чугунным кулаком по голове. И ещё что-то жуткое чиркало перед лицом зажигалкой, вгоняя в мозг искрящие сполохи. Я просыпался, плача от боли, и снова засыпал, боясь, что теперь уже навсегда…

Когда очнулся в очередной раз, надо мной стояла Лада. Не веря глазам, спросил об этом, но она молчала, трогая руками голову и грудь. Потом проглотил сладко-горькое питьё, ощущая лицом и телом тёплую влагу. Потом спал.

Проснулся от чьего-то присутствия в доме, уже не испытывая боли. Напротив стоял Ванька и обрадованно увидев, что я открыл глаза, торопливо заговорил:

– Ну, ты, дядька, даёшь!.. Я тоже промёрз, хотя не так, конечно. Мать из дома не пускала, говорит, что ты меня угробишь с этой рыбалкой… А я не думал, что ты так слёг, думаю, зайдёшь. А эта приехала вечером, говорит, ты совсем плох… попросила печь растопить да посидеть здесь, вдруг чё! Сама обещала вернуться сегодня, я ей рыбу-то свешал и сгрузил. В общем, ты вставай иногда, в печь подбрасывай, я дров натаскал много. А то пришёл, тут вода застыла… – Он, не дожидаясь ответа, оделся и вышел, по-хозяйски прижав дверь плечом.

С трудом встал: старый советский будильник показывал пять часов, но утра или вечера, не понимал. Слабость была такой, что, пройдя от дивана до кухни, вспотел, в руках совсем не чувствовались мышцы, а для вздоха нужно было делать усилие животом. Подложив дров в печь и выпив стакан чаю, снова лёг, не выключая свет. Теперь лежал, с надеждой прислушиваясь, ожидая именно её, не понимая, как это может произойти, но по-детски надеясь на чудо.

И чудо произошло! Сначала услышал шум подъезжающей машины, потом хлопнула дверца и застучали каблуки на крыльце. Я увидел гостью не такой, как в первый раз, взволновавшую меня, ни как во второй раз, когда неожиданно залюбовался ей, догадываясь, насколько она чужая, но теперь именно такой, какая мне нравилась и какую уже ждал.

Словно ребёнок, не веря, прикрыл глаза и слушал её движения, задерживая дыхание и замирая от счастья. Она, раздеваясь, прошлась по комнате и наконец присела на край скрипнувшего дивана, положив прохладную руку мне на лоб и легко проведя по лицу, вздохнула:

– Всё хорошо! Ты выздоравливаешь!

Прятаться больше не было смысла и, открыв глаза неожиданно даже для себя, выдал:

– Нет!

Она, красиво и чуть грустно улыбнувшись, продолжила:

– Болеть нельзя. Если я не привезу рыбы, муж меня сюда больше не пустит. И мы с тобой не увидимся, и это плохо, – Лада неожиданно поцеловала меня, засыпав лицо волосами, отстранилась, торопливо собрав их в пучок под резинку, сразу вновь поцеловала долго и крепко.

Я, обняв её за шею и плечи, тянул к себе, а она, засмеявшись, легко и ловко выскользнула из объятий.

– Я именно за этим и приехала… Обещала же, когда тебя больного полотенцем протирала, приеду… и лягу к тебе, а ты выздоровеешь.

Лада, разбрасывая одежду, разделась и, уже откинув одеяло, вспомнила:

– Ой, свет погашу, стесняюсь, – пробежала к включателю и, щёлкнув, теперь по-кошачьи, аккуратно перешла к дивану… – Ой, мокренький какой, слабый и совсем родной! Как увидела, поняла, что мой ты будешь, хоть и строжился, как настоящий. – Она тихо смеялась и прижималась сильней.

Я не соображал, как себя вести от распирающего душу чувства, но это чувство и радовало, и пугало одновременно…

– Можно я тебя поцелую? – Мне вдруг показалось, что она не испытывает близкого моему чувства, но она, не думая секунды, откинула одеяло…

– Конечно, конечно любимый, здесь всё только твоё, всё… всё!..

Утром я, на удивление, чувствовал себя вполне нормально и, пока Лада спала, пошёл к Валерке. В утреннем мареве труба его дома дымила густо и сыто. Сам хозяин, по пояс голый, завтракал или, как я понял, ужинал.

– Только зашёл. – Он, предложив мне глазами угощаться, отхлёбывал из стакана густой чай. – До семи часов в гараже просидел. Сети пришлось снимать, удочники подцепили, приморозили, лошарики. Ума-то не хватило заморозку найти, отвязать… Придётся в ночь идти перебуриваться. – Он замолчал, ожидая теперь от меня ответа на «Что припёрся?».

– Валерка, дай в долг рыбы, перекуп приехал, а у меня пусто. Болел… Немного пройдёт, добегу на свои – отдам.

Он внимательно, с пониманием посмотрел на меня и наконец, решившись, поднялся.

Взвесив половину его улова, уточняя, спросил:

– Деньги отдать или должен буду?

Валерка опять иронично улыбнулся.

– Деньги давай. Своих-то у тебя пока нет, значит, у неё возьмёшь. А дам в долг, ей подаришь – не дело… И ещё. – Он неловко крякнул, обдумывая слова. – Зря ты так. Мы же с ним работаем. Он хоть и скользкий, но компаньон. А теперь как быть? И ещё, если уж честно… моё мнение такое: любовь – это беда вообще; воровская – подавно!

Я не слышал слов, беды же не видел совершенно.

Пришла весна. Страсть, увлечение, любовь – хоть как назови, – но это полностью меня раскатало. Чтобы встречи с Ладой были как можно чаще, нужна была рыба. Однако с середины января до середины апреля её нет совсем или она ловится мало, в основном на мели, в мелкоячейные сети. Следовательно, это не совсем стандартный товар. Мне приходилось выборочно, себе в убыток, рыбу занимать.

И ладно ещё любовь, которая накрыла, как беспроглядный туман болото. Был сын, к которому вырывался обязательно два раза в месяц, и была женщина, упорно называющая себя моей женой. Отношения наши разладились совсем, поэтому дома я старался не ночевать. А если всё же оставался до вечера, то играл с сыном, и там же, в его комнате, ночевал на паласе.

После Нового года до апреля я, даже не прекращая рыбачить, задолжал без малого тонну. Кредиторы уже спрашивали, и хотя ситуацию понимали все, самому было неуютно. Теперь надежда была только на весенний лов, а ещё перспективнее – на икромёт. Но это уже не просто браконьерство, – это преступление, и наказание в разы жёстче.

Оказалось, что плотнее «поработать» весной думал не только я. Первым появился Валерка. Как обычно молча, словно предварительно договаривались, прошёл, оглядев комнату, вернулся в кухню и, расстегнувши куртку, сел.

– Что решил делать, болезный, или окончательно думалку потерял?

– Работать буду, не впервой. Если совсем прижмёт, помощи попрошу, поможешь?

Валерка, словно ждал именно этих слов, отреагировал:

– Я именно за этим и пришёл… слушай. – Он достал из кармана открытый шкалик и, налив немного в стакан, спрятал его обратно. – Браконьеров развелось, как лягушек в мелком болоте. У нас из четырёх серьёзных островов на трёх стоят. Ближний – Татарин со своей династией, на дальние даже смотреть не будем. А мы, как слепые котята, по пойме лазаем. И правильно, трудно в одного, сам знаешь, мы с фарватера и бежим!.. А там судак по последнему льду валом прёт, в мель как сдуревший лезет, где воды пятьдесят сантиметров. Можно за неделю несколько тонн взять. Но нужны люди, нужно место, чтобы «атас» пересидеть, техника – через острова переезжать по земле и техника по льду поймы проскочит до берега. Вот и смотри теперь. По пойме на моём будет можно попробовать, ещё какой каракан прикупить или в аренду взять, даже вместе с хозяином – пёс с ним. Через острова, по песку, на твоей «Планете», мешка по три-четыре ходка! На ставки будем пешком выходить, лёд совсем спокойно держит, до последу. А как просядет, снимаемся, на твоей стоянке всё бросаем и через пойму уходим. По хорошему раскладу ещё на этом берегу порыбалить успеем…

Я согласился с ним, и уже на следующий день мы начали превращать свой план в действие. И уже через два дня новое для нас дело началось!

…Костёр мы разводили прямо у стоянки. Ночью, не зная местности, а тем более в это рискованное весеннее время, к нам неожиданно кто-то подойти не мог. Днём же сами старались сильно не мелькать, по крайней мере пока ещё устойчиво держал лёд в пойме. Поздней весной, если кто из рыбнадзора работал, то только на свой страх и риск. А таких были единицы.

Мы, с согласившимися отработать эту весну «за нами» парнями, на ночь всегда оставались на острове. Во-первых, это позволяло больше отдыхать и, во-вторых, раньше приступать к работе. Лично я знал всех давно, но именно такие моменты, граничащие с неудобством и риском, позволяли более правильно раскрыть характер и суть каждого.

Кто знает, что такое ужин у костра со свежей ухой, двумя-тремя рюмками водки, обязательными бесконечными разговорами о самой рыбалке и о жизни вообще, меня поймёт. Тон задавал Скворец, попутно справляясь с готовкой ухи.

Появился он в деревне довольно давно, женившись на местной девчонке, однокласснице моей жены. Рыбалку и связанные с ней заботы любил самозабвенно и совершенно искренне. Мог налегке, в выходной, на попутках добраться сюда, за сто километров, чтобы, порыбачив «зорьку», днём снова, как получится, попадать домой. Сейчас, уговорив жену, он приехал сюда недельки на две… помочь вдовой тёще! Браконьерил Скворец неохотно, объясняя это просто:

– Я такую рыбалку не люблю. Хапаешь, хапаешь и, кроме денег, никакой пользы. Даже кайфа от поклёвки не почухаешь, тоска. Вот из луночки судачка поднять кило на два-три – это да! Я бы ради такого двадцать вёрст пёхом прошёл…

Сразу отозвался Макар, муж сестры Скворцовской жены.

– А мне твоя поклёвка – мёртвому припарка, мне этих судаков тысячу надо! Дело своё хочу организовать, для начала бабла надо срубить. Потом, как поднимусь, удочка будет, закидушка. – Он прокуренно и громко смеялся, тыча изуродованной в драке не закрывающейся в кулак ладонью в другую ладонь.

Третий напарник, Веня, по прозвищу «Немец», словно ещё раз убеждая нас в своей жизненной позиции, монотонно повторил её, не повышая голоса, но непререкаемо убедительно:

– А мне азарт в кайф. Как в американском кино – и хлопнуть могут или сам залипнешь в майне, как волк в яме… И адреналин прёт, когда проскочишь через неё.

Я и Валерка, самый опытный из всех, молчали, зная, как он прав. Макар же, почему-то не любящий или, как он говорил, не доверяющий Вене, сразу вскидывался.

– Что ты знаешь о риске и жизни вообще, салага. Ты в армию идти побоялся, заочно сказок наслушавшись о дедовщине, а теперь об азарте браконьерском чешешь, рожа немецкая…

Веня молчал. Он действительно был из немецкой семьи, проживающей где-то в области… Его отец год назад уехал в Германию, и теперь вызов ждала мать, соответственно с самим Веней и дочерью. Именно потому Веня ушёл из дома.

– Был я там, в гостях у дядьки. За человека у них всё решено, будто под стеклом в аквариуме живёшь, по расписанию: начиная со «спать – вставать», заканчивая любым действием, какое захочешь сделать. Даже музыку послушать по времени, а не когда душа требует…

Я ещё плохо знал этого молодого паренька, но условия работы он принял без споров, всему научился быстро и, что очень важно, мало разговаривал. Со Скворцом, который тоже очень любил волю, рыбалку и костёр, они даже корефанились. Макар же нервничал именно из-за этого.

После разговора с Валеркой, соблазнив четырёх свободных от обязательств человек быстрым заработком, мы двадцать пятого апреля обосновались на моей стоянке. Четвёртым был Малетин Юрка, одноклассник Макара. Был он сильно пьющим, добрым, но совершенно безбашенным мужиком, трижды сидевшим по мелким, в основном за воровство, статьям, без жены и без детей. Жил в деревне, у пожилых уже родителей. Отец, работавший раньше в совхозе кузнецом, любил маленького Юрку, но, видя его шкодливость, составил на твёрдом листе картона свод нарушений и наказаний, по пятибалльной, понятной сыну, школьной системе. Теперь пацан мог курить, не прячась, но дома за это получал пять болезненных, до крови, ударов специально сплетёной для этого удобной плёткой из драной пакли. «Пять» было самым серьёзным наказанием, но цена нарушения, опять же, контролировалась дядей Саней. Ведь если Юрка отказался помочь матери прополоть грядку, он получал всего два удара, но, понятно, с более сильным махом. Бывало, за летние длинные дни Юрка набирал до десяти – пятнадцати ударов и, побоявшись расплаты, несколько дней «отрабатывал» их, давая радостный передых деревне. Но чаще, терпеливо перенеся наказание, наклонившись в упор к углу бани, вытерев слёзы, через пять минут снова убегал, оттягивая штаны на горящей заднице. Через лето боли задубевшим органом он уже не испытывал, и дядя Саня вынужден был сдаться, отменив неудачную систему наказаний. Это окрылило Юрку. Получив за упорство и изобретательность погоняло «Вакула», он в неполные шестнадцать загремел на «малолетку» за украденный в городе с балкона велосипед. И понеслось. Теперь ему было почти сорок, из них десять лет тюрем разными, несерьёзно хулиганскими сроками. После очередной отсидки последнюю зиму он работал разнорабочим в разваливающемся совхозе, но, почуяв тепло, не задумываясь ушёл, поцапавшись с бригадиром из-за мизерной зарплаты. Встретившись с Макаром, моментально согласился «сбить бабок на правильной работе».

…За два дня мы вшестером, прямо с увала, через триста-триста пятьдесят шагов выставили пять порядков сетей, в два конца по сто метров. Один порядок мог дать в сутки более двухсот килограммов рыбы, в это время в основном судака. Когда лёд совсем ослабнет из-за быстрого подъёма воды, дальние от увала стометровки снимались. Но ближние, из самой мели, работали ещё два-три дня. А если учесть, что в последнее, перед сходом льда, время сети можно было выбирать через час после запуска и они были вновь полны, работали мы, не останавливаясь.

Поначалу все вместе быстро выбирали ставку (две сети), сортировали рыбу по сортам и на мотоцикле по льду перевозили на остров, где раскладывали мешки в камыш на сохраняющийся там до самого мая снег. Потом, ближе к вечеру, уже на «макарашках» с санями перевозили их по пойме к деревенскому берегу. Из-под берега же, ночью, снова на мотоциклах или на любой другой технике, какую могли арендовать, до сарая, где уже ждали перекупщики. Перекупщики в это время грузились поочерёдно, не конфликтуя между собой! Если в данный момент не было у нас, то у кого-то другого рыба была обязательно. Путина!

Сдав «товар», мы затаривались продуктами и водкой, обратно уезжали ночью же, чтобы с рассветом, совсем немного отдохнув, продолжать этот гон.

Позднее уже так не успевали. Выбирали сети теперь четверо, я же с Валеркой занимался только перевозом и сдачей. Процесс не прерывался ни на минуту, исключая только время на сон. Ели тоже на ходу, точнее, заедали постоянную водку, поддерживающую нас в каком-то напряжённо-болезненном тонусе. Казалось, что если через час не выпьешь сто пятьдесят граммов, обязательно упадёшь прямо на парящем уже льду и, не проснувшись, провалишься в протаявшую под телом дыру. Из нас шестерых не пил только Венька, хотя работал не меньше любого.

Второго мая, на очередной загрузке, решили утром третьего сниматься.

– Лёд совсем плохой. Майну уже несколько раз переносим к берегу. Но это ладно, а до заморозки уже трудно добираться. Этот мышонок, – Макар показал белой от воды ладонью на Веню, – хоть и лёгкий, но даже на лыжах валится. Если нырнёт, не доберёмся, вернее, не полезем, а полезем, сами потонем. По-моему, вокруг все снялись, по крайней мере сегодня никого не видели.

Мужики устало развалились по обожжённому от клещей участку острова, и даже стоящая на временном столике бутылка не вызывала радости. Все ждали. Валерка поднялся и, покопавшись в санях, закончил, словно решения ждали именно от него.

– Веня, надевай вот жилет и обрезай сейчас заморозки. Утром, часов в пять, вытянем сети и по морозцу, Бог даст, всё, идём домой. Завтра отдыхаем, делим бабло и дальше смотрим, как будет, – он хотел ещё что-то сказать, но только махнул рукой.

Все моментально, с видимым облегчением радостно загалдев, полезли к столу… Я и Валерка повезли рыбу, взбодрённые новостью и алкоголем парни пошли на предпоследнюю проверку.

Тепло брало своё радостно и неотступно, но для нас это было как «страшно и неотвратимо». Лежащий на буграх и мелях лёд стоял, обнажив волнистое глиняное дно с рассыпающимися полосами ручейков, ракушками и следами птиц, суетливо бегающими в поисках съедобной мелкой живности. На «макарашках» с большими колёсами, даже гружёным можно достаточно быстро проезжать напрямую – и через отмели, и через большие впадины, полные льда. Но сани с мешками рыбы, прицепленные за «макарашками», на оттаявшем дне, тормозили технику, буквально прилипая к глине полозьями. Поэтому пришлось петлять в объезд по заполненным льдом ямам и руслам небольших, также ледяных ещё, речек. Вместо полутора километров по прямой, от стоянки до стоящей полностью во льду поймы, проехали километра на три дальше. Наконец мы добрались до начала поймы, покрытой ещё, словно белым толстым ковром, льдом и, не договариваясь, разом встали. Километр белой стихии дышал, словно через кожу испаряя блестящий на солнце пар. Спасительный берег сливался в чёрную стеклянную полосу, ажурно растягивая и осаживая цветные дома деревни с нависающим над ней весенним, серым пока, лесом.

Стало необъяснимо неуютно, даже, наверное, страшно смотреть на эту красоту, как неуютно смотреть в цирке на красивое представление с тиграми.

Валерка соскочил и, возможно, чтобы побороть в себе возникшую неуверенность, стал объяснять:

– Пойдём вместе, метров пятьдесят друг от друга. Четвёртую не включай: если где в рыхлый лёд попадёшь, заглохнешь. Иди с натягом, на средних оборотах. Чуть потянет, газуй сильнее, не переключайся: на толчке от перескока шестерней провалишься. Главное – проскочить фарватер тёкшей здесь раньше реки, там тёмно-синий лёд, глубина совсем большая. Это метров семьсот-восемьсот. Где более, там жёстче, уже легче. – Он немного помолчал и закончил: – Если я провалюсь, не останавливайся, иди до конца. Колёса здоровые, а мешки обязательно сползут в воду с утонувших саней, потому «макаран» будет плавать. Получится на него залезть, можно ждать, и на солнце тепло, не замёрзну, – и, уже подходя к своему «макарану», добавил: – Ты так же.

Он завёл свою технику, я – свою. Валерка, как летом, прикурил сигарету и, взглянув на меня, махнул рукой. Тронулись одновременно, немного разойдясь в стороны, пошли прямо на деревню. Мне казалось, что макаран идёт будто зимой по глубокому снегу, плавно разгоняясь и натужно рыча. Переключившись на третью скорость и отрегулировав устойчивый газ, посмотрел на Валерку, удивившись и испугавшись одновременно. Довольно высокие сани, с наложенной горой мешков, были видны немного выше половины! Нижняя часть макарана плыла над проваливающимся под колёсами льдом со вспененной от скорости водой. Сам Валерка, привстав над сиденьем с прилипшим к рукам рулем, хищно щерился, оскалив рот с торчащей в зубах сигаретой.

– Господи, помоги, – малодушно мелькнуло в голове, – ведь у меня всё точно так же?!

И уже стараясь ни о чём не думать, я прижался к баку и потянул руль чуть правее, где, как казалось, лёд был немного светлее…

У Валеркиного гаража, куда мы свозили улов, стоял уазик Иосифа и, увидев нас, он, улыбаясь, выскочил, затараторив:

– Только подъехал парни, как здорово! У меня на четыре тонны заказ, деньги сразу. – Он наигранно суетливо помогал Валерке открывать ворота и подталкивать к ним гружёные «макараны». – Спекуль один позвонил, большая партия нужна, срочно, сегодня-завтра за наличку!

Мы быстро скидали у ворот мешки, Валерка остался их таскать в гараж, я поехал за оставшимися. Земля от берега до гаража была уже сухой, всё, что по льду привозилось на санях, к гаражу нужно было возить на колёсах.

В этот раз рыбы действительно было много. Мы торопились, ведь сразу после сдачи нужно было ехать обратно, и время не оставляло нам шанса. Иосиф, на удивление, не торговался, сам раскладывал взвешенную рыбу в большие пластмассовые ящики и непривычно много говорил.

– Как чувствовал, прицепчик пристегнул, всё бы в салон не затарили. Сколько сегодня получится, завтра тоже полностью заберу. – Он утвердительно спросил: – Завтра же рыбка будет? – И сам же убеждал: – Будет, будет!

Через час мы закончили.

– Тонна пятьсот с граммами. – Перекупщик потыкал в калькулятор и озвучил сумму.

Валерка довольно хлопнул в ладоши:

– Вот это да, всегда бы так! За всё безрыбье нам задел!

Это он говорил каждый день, уже десятый раз. Деньги, как всегда, спрятали в грязную флягу, нищенкой стоящую под верстаком. Валерка налил по полстакана водки, но процесс чуть не испортил заскочивший Иосиф. Он дождался, когда мы проглотили жидкость, заели подсохшим салом, и только тогда заговорил:

– Парни, совсем забыл, извините, я завтра не смогу приехать, на работе проблемка небольшая… Ладочка приедет, вы уж помогите ей, сгрузите? Вот вам за услугу, возьмите. – Он подал красивую литровую бутылку водки. Потом вдруг как-то болезненно-настойчиво, исподлобья взглянув в мою сторону, добавил: – Она же девочка! А девочкам нужно помогать! Договорились?

Он ещё раз взглянул в мою сторону, растянул рот в улыбке и вышел…

Обратно на остров мы поехали другой, более дальней, но менее опасной дорогой, со стороны кордона. Напротив острова, где базировался Татарин, старое русло заужалось до трёхсот – трёхсот пятидесяти метров, что давало возможность сократить время движения по гиблому льду. Подъезд к этому перешейку был с бугров, а не с воды, и это давало возможность снизить риск вполовину.

Перескочив этот перешеек, Валерка остановился и, пробив за несколько ударов пористый лёд, воткнул в дно длинную палку.

– Вот отсюда пойдём обратно. Прямо со склона разгонимся и через глубь враз пролетим.

Сани мы оставили на льду. Теперь они нужны только для перевоза мешков через реку: дорога до нашей базы полностью освободилась ото льда. Значит, теперь сюда придётся делать несколько ходок только на «макаранах», чтобы привезти весь улов.

Проезжая мимо Татаринского острова, видели дым над его стоянкой. Валерка, что-то улыбаясь, кричал, я не слышал, что, но догадался… «Жизнь идёт!»

Парни ждали нас на острове.

– И хорошо, что на первой ставке этот фраерок, – Макар кивал головой на Веню, – провалился. Думал, без лыж проскочит, раз – и по пояс. Спасалка помогла, в лёд не вошёл. Смотрю, рюхнул, но выпрыгнул из майны, перекатился, как солдат в кине, и ползком… дальше! А Вакула уже до трусов разделся и в лыжи впрягся, по поясу прогоном перевязанный, Скворец в момент сработал, вот команда у нас – гордюсь! Только смотрю, мышонок сам к заморозке подполз, раз её и топит, вот молодец, думаю. Он в обрат эти сто метров за полминуты прополз, вылез бледный, напугался… Но пока мы первую сеть выбирали, лихо, на лыжах, остальные прошёл и заморозки обрезал. Потом рыбу сгрузил в мотоцикл и возил: десять ходок по пять мешков – только судак. Больше ничего не брали. Сети отработанные – в мешки и утопили, прогоны вон, смотанные…

Было видно, что они смертельно устали и просто на ходу засыпали. Решили, что парни кемарнут в будке, пока мы возим рыбу до саней.

– Тепло, пацаны, надо бежать. Утра ждать не будем, понта нет, не подстынет… Но в темноту нельзя лезть через реку. Мы за два раза довезём мешки, разгрузим всё по саням – и за вами. С первым светом перескочим речку, а там уж хоть боком катись до дома!..

Загрузившись первой ходкой и поняв, что нас никто не слушает, мы тронулись в темноту по островным ориентирам и еле видимой под воровской луной дороге от мягких колёс макаранов…

Мешки скидали у саней, а Валерка, высветив свою метку, вынес вердикт:

– Всё гораздо гаже, чем нужно. Вода быстро поднимается, а лёд крепкий, пока уровень низкий. Его давлением в русле сжало, когда вода отходила, но теперь, наоборот, она приходит и размывает его. Метку ставил три часа назад в берег, сейчас уже метров пять до неё.

Я всё это понимал и видел сам. Нам нужно было как можно быстрее проскочить перешеек или оставаться на этой стороне до открытия воды, пока можно будет спустить лодку. По лучшим раскладам, это неделя – и такой вариант даже не рассматривался.

На базе уже не спали, и всё более-менее приготовили к бегству. Мотоцикл приткнут к домику и замотан брезентом. Если бы дорога до саней была песчаная, как увалы на фарватере, парням можно было бы доехать почти до места и, оставив мотоцикл до лета на ближайшем острове, сэкономить хотя бы час. Но глинистая почва поймы такую возможность исключала.

Оставив зимнюю одежду, которая сейчас была лишним весом, вся бригада, кто как мог, потянулась по следам к перешейку. Я запихнул под верёвки, прижимающие мешки, Венины лыжи и, оглядев стоянку, тронулся за уехавшим вперёд Валеркой. У саней нас ждал Татарин. Мы поздоровались и, торопясь, стали грузить мешками сани. Метка, поставленная Валеркой, теперь была уже на расстоянии двенадцати шагов от берега. Поняв, зачем мы ставили метку, Татарин не выдержал.

– Это пятьдесят на пятьдесят, пацаны. У вас колесницы килограмм по сто пятьдесят, да рыбы на них по сто пятьдесят, сами по сто. Сзади сани, в санях по полтонны, полозья узкие. Колёсами разобьёте лёд и получится, что прицеп уже по воде поплывёт. На секунду газ собьётся, не говорю уже, что вдруг передача проскочит – сразу провалился. Давайте соли дам, засолите в камышах на снегу, а после, как по воде придёте, скоптите. Деньги, почитай, даже больше, только время. – Он для усиления эффекта прошёл за метку и, топнув, воткнул ногу в лёд, словно в снег – по колено.

– Да ладно, дядь Вов, не понти. Техника тяжёлая, но колёса – глянь какие. – Валерка показал руками ширину колёс. – Давление на лёд почти ноль.

Татарин, поняв, что говорить бесполезно, вырвал нашу палку и, отойдя в сторону, облокотился на неё, показывая своё: «Посмотрим!»

Подтянулась бригада. Стараясь сократить путь, они проходили через небольшой островок и, по совету Вакулы, наломали себе длинные палки и теперь остановились перед ледяной лужей, как собиратели морошки перед незнакомым болотом.

Все знали, что делать, но ждали приказа или ободряющего слова, может – крика… Лично у меня, кроме неопределённости, страха пока не было, к тому же вчера подобное уже происходило. Поняв молчание, как вопрос, опять начал Валерка.

– Мы первые пойдём. Как только выскочим на ту сторону, выходите вы. Даже если мы проскочим удачно, на наши следы не лезьте. Друг от друга метров пятнадцать, двадцать. Кто провалится, старайтесь не биться в майне, а, на палку опираясь, ползите вперёд. Только так – и не пытайтесь катиться, нужно просто немного проскочить! Тут почти четыреста метров размытой шняги, поэтому только ползком, опираясь животом на палку, как морская звезда по дну. Чем больше льда захватите телом, тем больше шансов переползти.

Я вспомнил про лыжи.

– Веня, ты самый лёгкий, вставай на лыжи и гони, только палку не бросай.

Мужики, матерясь и зло шутя, стали расходиться вдоль берега, давая дорогу нам.

Главное, за тридцать метров оставшегося до начала воды, разваливающегося буквально на глазах на глинистом дне льда успеть переключиться до третьей скорости. На этой скорости «макаран», с подобранной «на глаз» большого размера шестерёнкой, держит самый удобный ход. Не быстро, чтобы избежать раскачивания техники, но и не медленно, позволив перескочить шугу…

Валерка выехал на лёд вперёд меня. Я щёлкнул скоростью на самой границе берега и сразу ощутил страшно понятную мягкость дороги, будто пересел на детские качели. Надёжный «планетовский» мотор на средних оборотах загудел натужно, и я завернул гашетку до упора, выравнивая газ. Выход получился, и теперь, если не встретится открытая вода, очень может быть, я проскочу!

Валерка, как и вчера, стоял на моторе в полуприсяде, со страшным лицом и воткнутой, словно гвоздь в зубы, сигаретой. Я неожиданно, за секунду вспомнил прочитанный в детстве приключенческий роман о пиратах, где в азарте смертельной драки они перекусывали костяные мундштуки своих курительных трубок, с которыми не расставались никогда! Сейчас Валерка мне показался именно таким, никогда не видимым в реальности героем! Серая его солдатская, с красной звёздочкой во лбу шапка, как живая хлопая ушами, слетела с головы и упала во встающую за ними волну.

Увидев за его санями водный бурун, какой встаёт летом за мчащейся лодкой, я во всё горло заорал, перекрывая рёв мотора… Проскочили!

Когда мы остановились на отмели и, заглушив технику, подбежали к нашему теперь берегу, парни уже шли, но ещё в рост, семеня ногами и держа шесты наперевес, как канатоходцы.

Первым провалился Скворец: согнувшись, словно споткнулся, по пояс окунувшись в шугу. Опершись на шест грудью, он вырвал из майны ноги и теперь, не вставая, запрыгал лягушкой на секунду подбрасывая грудь вверх и проталкивая в этот момент шест вперёд, громко что-то крича парням. Вакула и Макар не провалились, но, очевидно, поняв совет Скворца, легли, как и он, на лёд, повторяя в точности его движения. Это было и смешно, но, понимая, что происходит, больше страшно. Ведь если кто совсем провалится в расслоившийся на иглы лёд и не выберется наверх, то, даже сумев удержаться за шест, через несколько минут погибнет от переохлаждения. Добраться по шуге до оказавшегося в воде, и сейчас я понял это с ужасом, не получится… Из средств спасения мы не предусмотрели вообще ничего. Буквально на следующий год я сшил из брезента квадратный мешок и, засунув туда камеру от грузового автомобиля, накачал её. Получился лёгкий, но довольно вместительный спасательный плот, подстраховывающий в самое гиблое время. Но это будет потом…

…Как-то получилось, что Веньке не хватило расстояния, и он зашёл за дорогу, а точнее, канал, образовавшийся после моего проезда. И теперь, если он провалится, то к нему вообще никто не сможет подойти. Но, пройдя четверть пути и поняв это, он не растерялся, паникуя, как обычно бывает, а шёл, словно на тренировке, ровно и скоро.

С парнями было хуже. У Макара не получалось больной рукой быстро передвигать шест и, скинув с рук варежки, он рвал его ото льда, как получалось, зависая на одном месте и моментально начиная проваливаться… Он всё больше отставал, движения становились медленнее и вместо матов, которыми он сначала подстёгивал себя, теперь был слышен только рык.

Вакула скользил, как ящерица, каким-то образом выкидывая вперёд шест, и спасительная палка оставалась под ним, будто приклеенная к груди.

Скворец полз со знанием дела, раскидав своё мосластое тело на «четыре квадрата», поэтому почти не проваливался. Шест он протягивал под собой только так, для подстраховки, когда на секунды останавливался оценить ситуацию. Увидев и поняв незавидное положение родственника, стал заворачивать немного вправо, надеясь как-нибудь помочь Макару.

Валерка отвязал верёвки с саней и, соединив их в один длинный фал, дико орал Вене:

– Бегом, бегом, Немец! Макарка сейчас намокнет!

Веня по мели обежал канал и, словно тренированный спасатель, схватив конец фала, пошёл навстречу парням.

Я, подобрав его шест и опираясь на него, пополз в запарке за Веней. Теперь Валерка знакомил меня с запасом матерных слов, требуя вернуться. Мне пришлось отползти обратно, оставив шест на льду…

Вакула выполз первым и, перевернувшись, лежал, болтая окровавленными руками. Скворец, увидев и поняв, зачем идёт на них Веня, теперь снова отползал в сторону. Двадцать пять метров фала кончились, и Немец, разложив его конец полукругом, развернулся обратно. Останавливаться было нельзя – лыжи сразу уходили в лёд.

Макар уже не рычал. Он в остервенении хлопал руками и босыми – сапоги, наполненные водой, скинул на полдороге – ногами, будто бы плыл, подкидывая тело вперёд, не останавливая движение ни на секунду. Уже были видны его разодранные в кровь ладони, дико вытаращенные глаза и открытый в немом крике рот… Наконец он схватил здоровой рукой фал, вытянул вторую и, перемотнув её верёвкой, заорал нечленораздельно:

– Тяянньь…

Мы сначала втроём, затем с подбежавшим Скворцом, ускоряясь, вытянули, словно разорванное на ремни, тело Макара на грязный берег. Спасённый лежал с вытянутыми над головой перетянутыми верёвками синими руками, механически упираясь босой ногой в предполагаемую и предательскую шугу и с пеной выплёвывал из себя: «Тяни…Тяни…Тяни…» Когда перетащили тело на сани, его стало рвать, но выплюнуть текущую из желудка массу мужик не мог, только бессознательно открывая рот, тряс головой…

День проснулся. Мы проскочили свой рубикон, но теперь нужно было как можно быстрее убежать с глаз, а наши парни, как солдаты после атаки, вдруг расслабились. Нужно было быстро и понятно рассказать, как мы закончим так удачно начатое дело, и, возможно, силы найдутся!

– Не стоим, парни, не стоим. – Валерка весело закружил вокруг нас. – Осталось совсем немного до финиша. Давайте ещё раз меня послушаем, а потом всё – отдых и счастье…

И он, уже не объясняя своих решений, просто стал сыпать командами, подтверждая всё действием.

Макара загрузили в кузов. Было понятно, что он, курящий всю свою сознательную жизнь, сегодня просто запалился и какое-то время не сможет вообще ничего.

– Давай, Кирилл, вези его в гараж ко мне, что ли. Как управимся, будем решать, что дальше. Я начинаю возить рыбу, Веня тут помогает грузить, его последней ходкой заберём. Пацаны пешком, остальное вывезем завтра или позже, никуда не денется… Всё, начали!.

Въехав в улицу, издалека увидел машину Иосифа. Непередаваемое чувство радости и нетерпения захлестнуло сразу, хотя, что приехала она, уверенности не было. Но очень хотелось, чтобы это было так, как мне этого хотелось!

Лада, выскочив из машины, кинулась ко мне, но увидев в кузове человека, растерянно остановилась.

– Это весь улов?! – Она испуганно присвистнула, разглядев то, что осталось от Макара, но, поняв произошедшее, взяла ситуацию в свои руки. – У меня аптечка хорошая. Давай в гараж заводи его, печь растопи – остальное сама. Тебе же ещё на лёд, так? – И, неожиданно взяв за руку, взглянула в глаза. – Ты рад?

Да как же я не рад, если эти десять дней каждую минуту думал о ней, каждое мгновение посвящал ей, каждым шагом шёл к ней. Не переставая, придумывал слова, какими буду называть её, выдыхать вместе с поцелуями, выдавать вместе с восторженными ударами кипящего сердца!.. Как, как в этой суете показать ей, одной сейчас, борьбу с глупыми сомнениями, а нужен ли я, важен, любим?

Неожиданно даже для себя, словно обрезая связывающую нас важную, но совсем пока не крепкую, временную нить, которую сейчас бы поберечь от случайного порыва, выдал:

– Давай обо всём вечером, когда с делами разделаемся. – И, не ответив на взгляд, вырвав руку, пошёл в гараж.

Гараж у Валерки, как у всякого нормального хозяина и мужика, был продолжением дома! То есть, если была какая срочная, или правильно, долгосрочная работа, домой можно было не ходить совсем, отдыхая и обедая в пристроенной к гаражу утеплённой комнате. Растопив заранее заправленную печь и уложив больного, я уехал.

На берегу Валерку не встретил, он решил объезжать деревню, чтобы не светиться на центральной улице, полной уже народа. Скворца с Вакулой тоже не увидел, возможно, те зашли к Юрке домой, справедливо решив свою миссию выполненной. Веня ждал, полёживая на разгруженных санях, сняв мокрую верхнюю одежду и паря всем телом на тёплом солнышке.

– Вот, смотри, Кирилл, что скажу. – Он поднялся, натягивая сушившиеся рядом сапоги, показывая, что говорить будет, не отрываясь от работы. – Ещё два часа назад думал, всё! Погибли! Казалось, придётся сейчас за что-то ответить, а за что, в торопях не понимал, боялся, оправдание искал: может, дело неконкретное, непродуманное делаем, бесполезное и преступное даже?! А сейчас верю башкой, нет: немного солнца, тепла и кайф захватывают душу, удача радует перспективой дальнейшего движения, жизнь поднимает на новую ступень! Даже тот старпёр (наверное, Макар) не захотел тонуть, и я помогал ему выбраться, невзирая на взаимную неприязнь, а даже вопреки ей! Вот ведь в чём смысл проглядывается, задел на будущее…

Он дёргал, проверяя на плотность привязанные мешки и, удостоверившись, радостно кричал мне:

– Вперёд, ни гвоздя гнутого, ни мента е…нутого! – Я, газуя, трогал, а он, снова разувшись, ложился в сани дожидаться последней ходкой Валерку.

Такой активной, как сегодня, Ладу ещё не видел. Скидав рыбу в гараже, зашёл в пристройку и рассмеялся. Макар лежал на диване с плотно забинтованными руками, замазанными жёлтым йодом ранками на лице, отчего был похож на солнечного клоуна в красных шортах, из которых торчали худые ободранные ноги в красных же шерстяных носках. В головах, на тумбочке – полбутылки вина и начатая пачка сигарет. Макар, что-то громко ей рассказывающий, сразу замолчал, но через минуту, сглотнув воздух, заговорил мне, болтая руками, как семафор на переезде.

– Закурить захотел, сил нету. Но тока затяжку сделаю, наизнанку выворачивает, лёгкие не принимают пока. Но ничё, думаю, пройдёт скоро, покурю. Зато винца вон Лада презентовала, дак прямо душонку стаканчиком полечил, полегшало! Но, опять же, в сон клонит, силов нет.

Он, пробуя бороться со сном, качал головой, неуклюже тыкал забинтованными руками в красные глаза и одновременно с этим подгибал драные о лёд ноги, словно младенец, только рождённый в семье богатырей. Он засыпал на глазах, делая всё более длинные промежутки между словами, плавнее и реже вскидывая руки.

Мы вышли на улицу. Лада повернулась ко мне, подняла голову и, гладя ладонями плечи, спросила:

– Ты ждал меня? – потом, ожидая ответа, прислонила голову к груди.

Я не понимал себя. Рядом стояла женщина, которая заполнила собой всю мою сущность, которая научила вспомнить или даже узнать любовь, но которую я вдруг, сейчас, не мог обнять? Словно даже обвиняя в этом, упрекая… Она опустила руки и тихо спросила:

– Мне уехать?

Я наконец опомнился и, обняв её, заторопился, оправдываясь.

– Конечно же нет, жизнь моя. Я дурак, но ты потерпи немного, всё исправлю. Ничего в жизни лучше не видел и не чувствовал, никого желаннее не знал… Иди сейчас на дачу, жди меня там. Мы, наверное, сегодня ничего уже делать не будем, устали дико. Поэтому скоро приду и буду с тобой, вернее, будем вместе!

Через полчаса прилетел Валерка с радостным Веней, и мы втроём до самых сумерек наводили порядок, разбирали и прятали до осени зимние снасти, перебирали рыбу.

– Делиться завтра будем. Что Лада не заберёт, Татарину скинем. Скворец у Вакулы спит, дядя Саня нас встречал, рассказал. Бражки по два стакана выпили и прямо в кухне на полу улеглись, думаю, точно до утра. Венька у меня перекемарит, ну а ты… давай решай с бабой… Кажется мне, что мужик её догадывается о чём-то, а ей, – он развёл руки, – с тобой интересно. Но скажи, только обязательно, – Валерка серьёзно закончил мысль, – рыба – за деньги. Нам сейчас самим нужно подбить бабки и разделить, как договаривались, без долгов.

Я, не дослушав его, выскочил и, сокращая путь через обнажившийся от снега огород, пошёл на дачу, где дымились обе трубы: банная и домашняя.

Лада сидела, родная и уютная, в повседневной одежде, которая за зиму в избытке накопилась здесь. Не скрывая радости, подскочила, обняла за шею и целуя, шептала в лицо, разжигая в теле нестерпимое желание.

– Я соскучилась, невозможно соскучилась, любимый. Эти две недели хотела умереть каждый день, но желание увидеть и почувствовать тебя вновь, победило плохие мысли. Только плакала, не переставая… А когда Иосиф вдруг сказал, что сегодня поеду сюда, я чуть с ума не сошла от радости! Еле ночь пережила!..

Она торопливо помогала раздеваться, смеясь и округляя глаза, взвешивая на руках сырую и грязную одежду, танцуя, кидала её в угол на кухне.

Потом повисла на шее и неотступно потянула к дивану, заполнив собой всё пространство вокруг. Высвобождая её из халата, ещё напомнил:

– Я потный, может, баня… потом?..

– Ты не потный, ты дурачок любимый, – и уже со стоном, – и после бани… ещё!..

…В бане я Ладой просто залюбовался! Получается, за зиму, увлечённый и избалованный вниманием, красоты её не видел или не хотел увидеть, заменяя это торопливой страстью. Скорее всего, сегодня она сама решила не торопиться, остановила меня и предложила посмотреть на себя, как на женщину, теперь не прячась и со спокойной уверенностью ждала.

Она сидела напротив, подняв лицо, откинувшись немного назад и упершись руками в лавку, приподняв грудь и втянув живот, шумно и глубоко вдыхая парной воздух!.. Маленькие капельки пота, словно бисером покрыли кожу, отчего тело её блестело, наполненное живым матовым светом.

Я ещё раз с сожалением удивился, почему же раньше не замечал этого чуда, много раз видев её всю?! Мне хотелось ей сказать что-нибудь красивое, чувственное, но боязнь, глупое стеснение сознаться в этом желании заставляли молчать.

– Лада, ты красивая!

Она, не открывая глаз, ответила тихо.

– Это тебе, любимый, если только нужно?! Теперь уже совершенно точно знаю, уверена… тебе!

Я опять растерялся незнакомому чувству ответственности, или желанию этой ответственности. И, по-моему, замолчав, она ждала, ждала теперь моих слов любви к ней, слов, которых я так и не находил.

– Знаешь, давай попаримся, а дома обо всём договорим – вся ночь впереди.

Лада открыла наконец глаза, ладонями стёрла с лица пот и привычно согласилась.

– Давай. Давай, как тебе будет удобней, любимый.

Ночью я, расслабленный ласками, удивлённый её женским азартом, не отдавая себе отчёта в жестокости слов, спросил:

– А как у вас это с Иосифом?

Она, вздрогнув, отпрянула.

– Ах вон оно что, ну наконец-то… думаю, что же он молчит, слова доброго не скажет. – Она вскочила, накинув халат, со слезами заговорила: – Объясни мне, чем же это должно отличаться? Он настоящий здоровый мужчина, совсем не слабак, а может даже наоборот… Он делает мне и со мной всё, что можно только представить, как и я. Он любит меня, и я думала, что люблю, пока не встретила тебя. Но только там мой муж, а здесь, неизвестно кто… ты даже «люблю» не говоришь мне, только «нравишься» да «кайфово». Самолюбие своё тешишь, теперь ещё хочешь услышать, что Иосиф слабак… А это нечестно… Мне же не важно, что было у тебя до меня, нет! Ты со мной, и, значит, я сейчас лучшая, я важная и единственная, разве ошибаюсь? – Лада, обессиленная, села и тихо заплакала. Потом она тревожно уснула, не позволяя мне прикасаться к себе…

Я же, уже ничего не соображая от усталости, нагромождения событий этих дней и особенно последних суток, просто вырубился, будто потерял сознание.

Разбудил меня Веня и, пока я потерянно бегал по дому, выискивая одежду, торопливо рассказывал, сбиваясь и перескакивая с мысли на мысль.

– Лада пришла ещё совсем рано, часов в шесть. Мы с дядь Валерой её загрузили – почти всё забрала и сразу рассчиталась. Остатки Татарину скинем, он сегодня приедет… Тебя просила не будить, говорит, устал шибко, во сне кричал. Вообще, умная баба… Вчера, как увидела рыбы много, из конторы мужу позвонила, он её сегодня прямо утром ждёт на базаре. Вот же везёт некоторым… имею в виду Иосифа…

Я молчал.

В гараже было тесно и весело! Изодранный, словно наждачкой, Макар в красных шортах и китайских летних сланцах, немного уже опохмелённый принесённой Вакулой со Скворцом брагой, рассказывал, что чувствовал, когда вчера тонул. Получалось, будто он проверял на «вшивость» нас, собираясь в будущем сколотить свою команду.

– И не знаю, что суетился? Можно было просто лечь и лежать, не шевелясь. Этот мышонок, – Макар показал забинтованной рукой на Веню, – как архангел по воде шагает. Но приходилось голову над водой держать, чтобы не нахлебаться… А то он бы ведь сразу полез искусственное дыхание делать, из рота в рот! Вот был бы удар по моему мужскому самолюбию. – Он затягивался замусоленной сигаретой и долго кашлял, сплёвывая чёрные слюни к печке.

Вакула со Скворцом были настроены благодушно и, как не пытались, не могли вспомнить чего-то страшного или даже просто трудного. Веня сидел в углу и скромно улыбался, не принимая участие в общем оре.

Деньги делили по предварительному договору, который переозвучил Валерка, взяв знаменитую «золотую» флягу.

– Нам с Кирей половина. В эту половину входит расчёт за всё: бензин, еда и питьё на острове, плата за аренду техники, сети, купленные нами, и прочее… Вторая половина – вам на четверых, в равных долях!

– А больничный? – Макар зачем-то скручивал с рук окровавленные бинты. – Мне же сейчас неделю в воду не залезть, как быть?

Валерка, словно фокусник, щёлкнул пальцами и объяснил:

– От своих подельников щипай, как позволят. Хотя рисковали все, Веня вон вообще каждую секунду мог нырнуть, по заморозкам ползая! Тоже, поди, колени поободрал, однако молчит.

– Ты, Макар, кончай пургу гнать, больничный ему… Мочи на примочки соберём тебе баночку. – Скворец возмущённо повысил голос: – Не порти праздничного настроения. Знал, куда лез…

Макар возмущённо хмыкнул и прикурил новую сигарету, уверенно надеясь дымом успокоить надорванные вчерашним марафоном лёгкие.

Денег действительно оказалось по-хорошему! Когда раздел закончился, веселье возобновилось, теперь уже с конкретными мыслями каждого.

Вакула был категоричен:

– С работы уволюсь. Я на выселках хозяину кланялся, теперь в совхозе мастеру без устали челом бью, своё вымаливаю. Нужно, наверное, на себя больше надеяться.

– Ага, – теперь стало понятно, зачем Макар снимал бинты: деньги считать, – на Бога надейся, сам не плошай – с нашими глотками только на себя работать…хотя я попробую!

Веня объявил, что прокатится по родне, потом, возможно, вернётся. Я обещал его взять, если буду продолжать рыбачить. Скворец с Макаром ушли к общей родне, не распространяясь больше ни о чём.

Мне нужно было рассчитаться с долгами, съездить к сыну и ещё столько всего, что просто становилось страшно. Но отходить от начатого дела уже не хотелось.

Только «загад не бывает богат!». Я убедился в этом ещё раз. На следующий день прямо напротив нашего дома открылась полоса воды, словно прошёл по пойме большой катер и буруны от него развели лёд в стороны. Буквально через час прибежал запыхавшийся Скворец.

– Киря, дело есть, – он жадно закурил, полной грудью вздохнув, говорил уже с дымом, – там знакомец мой в гости припылил. А дело в том, что я вещь одну, его вещь на острове сныкал, думал, позже вызволю. А она, вишь, неожиданно понадобилась сейчас. У Лёхи уже был, он добро дал. Давай на его шканаре до той стороны гребанём, там вы погуляете с Виталей, а я – на базу за нужной вещичкой сбегаю. Нам просто до воды вдвоём лодку не упереть, а я больше никого найти не могу. Кто в городе, а кто в синей воде! – Скворец доглотал сигарету и, посмотрев на обуглившийся фильтр, с сожалением выбросил окурок.

Вспомнив, что самому нужно с базы забрать болотные сапоги и кое-что из рабочей одежды, я согласился.

Буквально через двадцать минут мы уже тащили через глинистое дно лодку к воде. Свободный от дел, потому немного хмельной, Латок плёлся с нами, не помогая, но делая вид «что без него никак». Он тянулся сзади, высказывая, как обычно, своё мнение «обо всём».

– Вот тут, буквально тридцать лет назад, земля была и трава по пояс! Скота во все года было не сосчитать и прочей животины. А уток и гусей диких по логам?! Вспугнёшь выстрелом – солнце закрывали… Да леса вокруг стояли – почитай, тайга! Чичас же поселили деревню на Голодную гору, а вокруг море не море, болото не болото – водохранилище! А что воду хранить, пускай бежит-льётся, куда ей надо!..

Он наконец отстал, пытаясь обойти нас по «целику» и завязнув в сырой, липкой глине, выдирая ногу, потерял сапог. Забыв про проводы, упал на колени и, матерясь «по-настоящему», занялся его спасением.

Добравшись до воды и рассаживаясь в лодке, мы видели, что сапог он всё же из «капкана» вырвал, но выбирался из засады на четвереньках, волоча за собой, как хвост, размотавшуюся портянку…

Через двадцать минут мы причалили на островную сторону, ещё раз удивившись количеству ушедшей воды. Гость Скворца остался у лодки, а мы, обходя многочисленные озерки и перепрыгивая ручейки, побежали на базу.

Часа через два мы, возвращаясь к лодке, увидели Виталика далеко в стороне. Он, махая рукой, звал нас к себе, и я сразу примерно понял, куда.

– Там, Скворец, похоже, кладбище старое, твой кореш в мародёрстве замечен не был?

Скворец нервно хмыкнул и ускорил шаг, – он во многом был замечен, и на многое «положил», торопимся!

Кладбище за многие годы, что я его не видел, изменилось кардинально. Вода, постепенно обмывая склон, неизбежно раскопала могилы, сняв двухметровый слой земли с обнажённого теперь плато. И крышки гробов, сейчас погнившие, торчали из песка, размером и видом похожие на сколоченные из досок скромные дверные блоки, брошенные здесь неизвестно зачем.

Одну из крышек парень отодрал, обнажив замытый, но совершенно целый скелет, в полусгнивших, похоже, кожаных сапогах, торчащих вверх носками с еле видной подошвой. Просматривалась тёмная, наверно, плотная раньше, до колен, одежда. Под черепом с отставшей челюстью лежал пучок тёмно-рыжих редких волос.

У меня по спине бежали мурашки настоящего испуга, Скворец тоже молчал, затаив дыхание.

– Представьте, по ходу поп, бородатый и в сюртуке, да сапоги яловые – сто процентов поп! Я только вскрыл, сейчас давай протрясём всё, можа, где среди костей крест золотой найдём? Да даже если медный, всё равно старинный, цены, наверно, серьёзной… – увлечённый Виталик даже не смотрел на нас.

– Ты чё, Сквозняк, дурак? Куда харю свою суёшь, с живыми дел мало, мёртвыми занялся, дебил?! – Скворец схватил крышку и вернул её на место.

– Ты сам, Саня, как школьник, это же брошенное, ничьё. Поди, уж и не знают, кто тут обитал, чья здесь борода в воде выцветает…

– А какая разница, – теперь прорвало меня, с запозданием, будто я обдумывал, – теперь это в любом случае Бога, ему решать, что и как, не нам.

Мы со Скворцом собрали всякие камни, обмытые кусочки кирпичей, неизвестно откуда тут взявшиеся, и наложили на крышку, надеясь, что её не смоет.

– А, вон вы как, ну, смотрите, ещё вам надо будет в церкву смотаться, свечки поставить, как бы чего не вышло… попята.

Сквозняк поднял брошенный ему Скворцом завёрнутый в целлофан свёрток и пошёл к лодке.

С той поры я больше ни разу не подходил к старому кладбищу, хотя вода почти каждый год открывает его миру. Пацаны, которые на него случайно нарывались, рассказывали, что вода и время почти его уничтожили, посрывав совсем сгнившие крышки и разбросав кости по дну поймы. И вот теперь я думаю, может, прав был Виталя Сквозняк, говоривший нам: кости – ничто, душа – всё. Ведь если было бы иначе, разве позволил бы Всевышний так поступить со своим живущим в его мире народом? Ведь Бог же не Тришка…

Вообще шуга ещё некоторое время будет мешать на воде. При тихом ветре её давит то в одну, то в другую сторону поймы. И в воду лезть пока бесперспективно, запросто можно потерять сети. Следовательно, время почистить перья было.

Батя с матерью занимались хозяйством и огородом. Я с удовольствием целый день посвятил им, слушая иногда действительно умные мысли отца и точно-едкие замечания матери.

В четверг горела ставка Татарина. Я после работ, затем жаркой бани остался ночевать у родоков. Ночью меня поднял батя. Красная змея огня неотвратимо ползла полосой, рисуя очертания выделяющегося чёрным острова.

– Камыш горит. – Отец, без сомнения, стал комментировать. – Из-за острова вышел огонь, с озера. Повезло Вовке, что ветра вроде как нет, да в лесу ещё снег лежит. Возможно и обойдётся, постройки не погибнут… Я чётко помнил наши выходы с Татарином в озёра и будто видел высоченный камыш, в котором можно было запросто заблудиться. Теперь эти десятки гектаров сухостоя порохом горят, не давая ни одного шанса окружённому огнём. До острова от нас километра два с половиной, но по тихой воде был слышен гул, будто десятки грузовых КамАЗов враз продувают форсунки! Снопы искр, увлекаемые жаром, вздымались, раскручивая огненные вихри, прорезающие черноту неба.

– Если не успеют лодки оттащить от берега на песок, всё сгорит. Сам дом Татарина работники окашивают, возможно, и отстоят, а вот баня, навесы для лодок, пирсы – погибло.

Я понимал, представлял, что сейчас происходит там, где несколько человек ведут заранее проигранную битву с неудержимой мощью и коварством неуправляемого огня. Шансов не было, но оставалась надежда, что Татарин что-то предусмотрел наперёд. Пробиться же через шугу сейчас до него было невозможно. Огонь, обрисовав по периметру видимую сторону острова, ушёл за него и сейчас просвечивал через прогалы, периодически вспыхивая над лесом факелами.

Подошёл Латок и, прикрывая огонёк спички ладонями, словно боясь, что учинит пожар здесь, прикурив самокрутку, выдал мысль:

– Не займётся камыш случайно, от «искры» – высоко метёлки от земли. Значит, или костёрчик собрали, или факелом помогли. Тем более без ветра, тяга нужна, вылил бутылку бензина, бросил серянку – и пошла кутерьма, пока полностью не сгорит. – Латок многозначительно замолчал, выдав нам свою версию: мол, думайте, кому и за что Татарин так задолжал, что на такое решились.

Мы ещё постояли, полчаса наблюдая, как огонь затихал, словно проваливался в землю, издали теперь напоминая нестрашную мерцающую, будто клубная светомузыка, полосу.

Утром поднялся ветер, и уже к обеду разбитую шугу согнало в одну сторону поймы, освободив половину её ото льда.

Как по вызову, появился Скворец с готовым планом спасения «того, что осталось от Татарина».

– Мне дядя Федя Квасов лодку напрокат выделил, за немного денег. Давай Валерку попросим, всё равно за санями ехать к воде, довезём лодку туда и смотаемся к дяде Володе. Вдруг помощь нужна – что там теперь у них, кто знает…

Валерка согласился, мы прицепили лодку за «макарана» и сами бегом через полчаса были на месте нашего позавчерашнего перехода. Нужно было торопиться. Если ветер сменится, лёд потянет обратно и чистый прогал воды опять закроет. Недолго думая, я со Скворцом погребли на ту сторону.

…Татарин был страшен. Обгорелые руки, намазанные какой-то мазью, кровоточили. Волосы, словно его голову выборочно опалили, торчали жжёными пучками. Знаменитый профиль на красной обожжённой груди опух, будто был набит вчера. Он сидел на лавочке у летнего костровища и, не дожидаясь вопросов, рассказал, заикаясь и скрипя зубами.

– Спать легли, слышу – гул и треск. Выскочили, а там зарево и в нашу сторону, от озера, прёт стена огненная… Вечером-то мы с Мишей Бомжом в хлам разосрались, когда доход по рыбе обсчитывали. Он у меня с февраля подсоблял, вроде нормально всё – работает, шибко не жрёт вино. Думал, по-хорошему, а он книжечку достал и давай листать: сто килограмм, пятьдесят, тридцать! Насчитал мне долг, что мы всей семьёй, получилось, бесплатно работали! Если учесть, что всё здесь моё… не выдержал я, врезал два-три раза… Олежек, пока он по земле катался, посохом своим по рукам, да по мордам его, суку такую… Люся, жалко, выскочила, задавили бы мы его да рыбам… Она вроде как в крик, мы оторопели, Миша – на хода… Напрямую через лес до лодки резиновой, заныканная там была, через речку на большую землю. Я не побежал за ним, думал, не пройдёт по шуге, успокоится, глядишь, договоримся. А он, видать, нашёл прогал во льду и вишь чё перед уходом сотворил, пёс!

– Так найдём его, дядь Володь, будет до смерти на тебя работать. – Скворец уверенно рубил рукой.

– Да где найдёшь, мы чёрта этого, собаку, зимой на автовокзале подобрали. Его на хода по пьяни ребята лихие поставили – без родины он был и без флага… Люся не выйдет, извините, волосы она сильно опалила, почти налысо. Мы хотели вторую лодку спасти, на которой сазана тропили – не успели немного. Теперь только на металл сдавать. Олег кота ищет, куда-то в лес убежал, вот беда…

У Татарина пропало почти всё, кроме предварительно окошенного дома и лодки, которую они вытащили из камышей ещё по снегу, на ремонт. От бани остались обгорелый каркас печи с трубой и железные, бесформенные тазы и ковш…

Всё вдоль берега и в самих камышах деревянное сгорело, железное пришло в полную негодность. Ландшафт стал дик и страшен, будто неуправляемая сила летела по краю берега и выжигала, как огнемётом, полосу шириной пятьдесят – сто метров…

Когда шли обратно к лодке, я вспомнил, что он мне с Валеркой предлагал рыбу на острове засолить.

– Хорошо не согласились, столько бы добра пропало! А я чуть не купился… Как у него самого, забыли спросить?

– Да ладно, у него, знаешь, сколько ям накопано по острову – штук десять. Берег высокий, ямы глубокие, снегом набитые. Вишь, спокойно сидел, знает, что с лихвой всё вернёт. А мы молодцы, как обычно!

Скворец, отойдя от острова, повеселел.

– Лодку не буду вытаскивать. Квасу дам ещё на литр, пусть жрёт. А мы хотим с бабиным племяшом до острова Военного доплыть. Видел я там озерцо, и вода уже сейчас, наверно, в него по руслу пошла. А с водой в озеро карась попрёт – сто пудов! Мы с Саней ванночку его и насобираем, можа, больше… Там русло метров сорок, можно на выбор брать, не торопясь, сам видел.

Я, зная рыбацкий азарт Скворца, был рад, что он меня не уговаривает – нужно было смотаться в город.

– Когда пойдёте?

– Саня, наверное, уже ждёт. Жратвы соберём, ваксы литра два – и прём!

– Не много бухла-то?

– Да мы на сутки сейчас, думаю, ванну насолим, мешочек свежаком притянем, на гостинцы.

На берегу нас ждало много узнавшего о пожаре народа. Выслушав рассказ, почти все сошлись во мнении.

– Этого стоило ожидать. Привык Татарин на синяках выезжать, задарма чтоб пахали на него, за спирт технический. Вот у кого-то терпение лопнуло… Благо ушёл, а не порезал сначала всю династию во сне. Потом бы сжёг, и концы в воду. Ну, это ему первый камень в огород…

Я вспомнил наш с Татарином осенний разговор и его теорию о пьющих людях, которая дала первую и, скорее всего, не последнюю осечку.

Вечером я уехал в город.

В автобусе не спалось и неожиданно задумался обо всём, перебивая свои же мысли, боясь додуматься до нежелательного, неудобного. По-детски хотелось оправдаться и, придумав нейтрального и незаинтересованного в моих проблемах собеседника, выговаривал удобную только мне точку зрения. А собеседник, которого нет и не будет, поддакивал мне, вскидывал руки и хлопая по коленям, вскрикивал: «Так, так, так!» – поддерживая придуманную мной правоту…

…В детском саду взрослая, скорее даже пожилая, воспитательница отвела в сторону и убедительно наставляла, не допуская возражений – по общепринятой в этих кругах схеме.

– Ребёнок ещё совсем маленький, папа. Вы попробуйте с мамой поговорить, потерпите… Может, не нужно пока ему что-то знать, может, всё у вас ещё исправится?

Не зная, откуда она что узнала, всё же обещал постараться. Удовлетворённая женщина, погладив моего сына по голове, с возгласом: «Так, дети, внимание!» – проплыла в группу.

Зайдя домой, оставив жене записку, долго гуляли, потом ещё дольше сидели в детском кафе, где весело смеялись над бесконечными приключениями американского глупого кота и очень умного мышонка. Ночевал опять на полу в комнате сына.

Утром жена была категорична. Нервно, но уверенно она сновала по коридору, доходя до высокого зеркала у входных дверей, смотрелась в него и, что-то поправив на себе, возвращалась обратно. «Доплыв» до меня, сидящего в кухне с кружкой холодного чая, веско и убедительно что-то сказав, повторяла манёвр до зеркала, где, изменив выражение лица и тональность голоса, выдвигала новый, не в мою сторону, аргумент…

– Что толку от такой жизни?! Тебя вроде и нет, но постоянно о тебе нужно помнить, а зачем? Опять же, в любой момент можешь появиться, войти, права начать качать. И я в своём доме вроде как в общаге живу, не хозяйкой. – Она дошла до зеркала и, одёрнув тугую на бёдрах юбку, не удовлетворившись, сразу подтянула высокие сапоги, сбив ритм движения.

– Много я приезжаю, забываю уже лицо сына…

Не услышав меня, жена остановилась напротив, скрестив руки на груди, наконец объявила:

– Ключи оставь от дома и не приезжай больше, я подала на развод…

– Как это?! – испугавшись этих слов, брякнул кружку на стол, разлив по блестящей столешнице коричневую жидкость.

– А так это, – жена бросила на стол тряпку, – подала и всё. Мне нужно жить, а ты – не сухой, не мокрый. Так нам обоим будет лучше, уверена! Тебе женой твоя деревня будет или рыбалка, или лодка, – теперь она зло и фальшиво смеялась, – ты многоженец, вообще. И мне не мешай. И пейджер себе купи, вот такой, – она показала пластмассовый брелок, – удобная вещь. В магазине научат пользоваться. Как нам будет что-то нужно, сообщу.

Она словно заранее прорепетировала сцену и, надев плащ, уже у двери, ждала. Я заторопился, но, вытащив ключи, не удержался:

– Всё? Обратной дороги нет?

– Нет, конечно! Только, надеюсь, жилплощадь нам оставишь, такой мизер даже на две комнаты нормальные не разменять. А здесь же твой сын останется, сволочью не будь!

Мне захотелось заорать на неё или даже ударить, но, увидев в зеркале своё страшное лицо, вышел, бросив ключи под дверь…

Приехал в деревню и, как обычно проскочив вначале на берег, заметил, что вода очень быстро подходит, «утопив» уже метров двести дна. Вдалеке остров Могильный словно стал ниже – значит, уровень поднялся, снова на предстоящий год спрятав от людей свою трагедию и тайну… В душу полезла непередаваемая тоска, когда прощаешься с очень важным и родным, но объяснить себе и понять, с чем, не можешь. Обеспокоеный такими мыслями, пошёл к отцу. Батя, выслушав меня, завёл в предбанник и, налив из спрятанной бутылки самогона по полстакана, попросил:

– Давай выпьем, и я тебе свои мысли скажу по поводу жизни, твоей и вообще…

Проглотив горечь, минуту сидели молча: он, уверенный, что что-то нужно сказать, я, неуверенный, что хочу что-то услышать.

– Ты, Кир, не хозяин жизни своей, совсем. Ни весу в тебе, ни росту, ни голосу… И вот, думаю я, начни с себя, реши, что предпринять. Но только когда надумаешь, то делай, не отступая и не сворачивая, до конца. И надейся только на себя, пока в людях разбираться научишься. Это самый дешёвый, из правильных, но самый рисковый путь. Один ведь в поле не воин… Только одному лучше, чем абы с кем, учти. А я, пока жив, помогу!

Он налил ещё, и мы долго, до сумерек, сидели молча, благодарные друг другу за это молчание.

Утром меня разбудила встревоженная мать, которая, в волнении, говорила всегда непонятно.

– Кир, вставай, там тебя парни зовут, может, что, не дай Бог, ненужное случилось…

За тополями, несмотря на ранний час, собралось много народа. Частью это были взрослые мужики, ещё державшие коров и ждущие со своими терпеливыми бурёнками пастуха Толю Тутсина, чтобы проводить их в стадо, бредущее по пробивающейся на берегу первой весенней траве. В центре внимания были Вакула и Латок, пьяные до того сильно, что совершенно серьёзно пытались показать себя трезвыми.

Вакула увидел меня и, отталкивая более высокого Лёху, торопливо рассказывал, будто был здесь один:

– Я и говорю, деньги есть – выпить не с кем! А Скворец мне: пошли на остров да пошли. Уж почти уболтали, хорошо, Латок попался, с ним проще, на берегу загудели. Скворец же вечером, уже к темну, ушли, и тихо совсем было. А днём-то вчера ветер с кордона – шугу в кашу перемешало и волна – метра два!

Он, задохнувшись, закашлял и пропустил вперёд Латка, в сапогах и брезентовом отцовском плаще с оторванными пуговицами. Этот говорил медленно, но веско, периодически откидывая лацкан плаща, показывая болтающийся на худой шее старый бинокль, с вытертой до железа тысячей рук краской.

– Я ему сам говорил: мол, не надо… ещё холод, да «Время» ветер обещало! Но где там, молодая кровь кипит… Друг к нему приехал, вина взяли и на гребках впрямо. Обещал вчера в обед вернуться: дело, говорит, серьёзное у друга, нужно быть тут. Однако вчера мы с Юрой, – он наконец пропустил из-за спины Вакулу, и тот, потеряв упор, проскочив круг, неуклюже упал, – мы с Юрой периодически выходили с проверкой! Но – нет. Так более того, с вечера поднялся сильный ветер и чтобы решиться пойти в шторм на такой, как у них, лодке, нужно быть дураком! Или пьяным…

Все вокруг, остерегаясь скандального, неловко пытающегося встать Вакулу, скромно посмеивались, предполагая весёлое или хотя бы неожиданное окончание истории.

– Ну и что, дождались, нет, где они? – Я попытался ускорить процесс повествования

– А вон, – Вакула, наконец поднявшись, протянул синюю от наколок руку в сторону воды, – там кто скачет?

Латок, молча сняв с шеи бинокль, протянул мне. Я примерился к видавшему виды «Цейсу» и совершенно отчётливо правым глазом, левая линза была расколота, увидел бегающего по песчаному берегу острова человека. Он явно хотел быть увиденным, подбегал к воде, подпрыгивая, махал руками, потом возвращался от воды к острову, но, стараясь не слиться с деревьями, в него не входил. И уж явно, что подтверждало его отчаянное положение, – человек был в трусах.

Что-то трагически-жуткое, несовместимое со здравым смыслом, было в этой мультяшной фигурке, карикатурно пляшущей на пронизывающем стылом ветру. Неужели это Скворец? И старое кладбище уже назначило нам цену за варварское поведение?!

– Понял, Киря, – Латок знал, что я думаю, – на улице-то ноль! Шуга не растаяла, лёд поутру в заберегах. А он, – Лёха теперь уверенно ставя точку, ткнул пальцем, – голый! И один! Значит, беда?!

…Не дойдя метров триста до острова, мы узнали Скворца. Саня был в трусах, в намотанном на тело целлофане, повязанный по поясу гнилой верёвкой. Скорее всего, эта самодельная одежда позволила ему, лазая в воде, не замёрзнуть на ветру. По его поведению было понятно, что случилось самое страшное. Парень, входя по пояс в воду, взвывая волком от холода и отчаяния, торопливо выбирался обратно, но, пробежав немного вдоль заберега, снова лез навстречу нам. Не дав причалить, он схватился за борт и чакая зубами, наверное, в сотый раз за ночь, вспомнил, что случилось, рассказывал это теперь нам, крича простуженно и сипло.

– Мы на озере в острове день просидели, карась не пошёл. К вечеру и вакса кончилась, и рыбы нет – решили домой. Да всё нормально было, только темень. Откуда накатит, не видно, лодку не удержать, вертит. Устали шибко, решили курнуть, а на ветру не прикуришь. Он ко мне наклонился, тут бульк – в воде, будто выдуло нас за корму… И ничего нет, ночь кругом – да вода, вода, вода…

Скворец хрипло заплакал, кутаясь в привезённое нами одеяло, потом замолк, просил прикурить и глотал густой дым, надеясь заглушить боль. Через минуту спохватился: – Водка есть? – не дожидаясь ответа, продолжал, будто проживая снова.

– Саня рядом, испугался, но вроде держится… Кричу ему: раздевайся, слышит – нет, не пойму, сам под волну повернулся, поднырнув, сапоги с ног содрал, потом ещё раз – куртку, штаны болоньевые утеплённые. Легче стало держаться, пытаюсь ему орать… Вижу, впереди вроде голова мелькает, гребу вдогон, но вижу-то как? Ничего не вижу! Всё на автомате, и значит, он также… Понимаю, что свитер тоже нужно сбросить, опять ныряю, а когда пытаюсь подработать ногами, чтобы всплыть, вдруг дна касаюсь, такое счастье не испытать больше никогда!.. Воздух хватаю и снова ныряю, ногами вниз – земля! Ещё раз, ещё, теперь волнами бьёт, на мель катит. Но в воде не встать, с ног валит, не удержаться. Выполз на берег, отдышался, но куда идти его искать, не знаю: гул вокруг, брызги и холод, словно огнём жжёт – сдохнуть проще. Когда почти закостенел, до острова добежал, от ветра вроде спрятался, но теплее не стаёт. Ползком пробрался вглубь, траву нашёл сухую, залёг в неё, но земля холодная, кости будто выворачиваются… Сколько мог терпел, а по рассвету на ту сторону острова перешёл, там загородь летняя вокруг стола сколочена, спрятался в ней. А как совсем рассвело, в салафан замотался, обратно пришёл, знал, что заметите…

Скворец, согреваясь, начал растягивать слова, часто зевал, хрустя челюстью, и наконец уснул, забыв на это время боль.

Уровень воды в этом году действительно поднимали стремительно. Все заинтересованные давно стаскали лодки к воде, но из-за «суеты», связанной с поиском утопленника, первое время ставить побаивались. Ситуацию облегчил сам главный рыбнадзор, Илья Иванович, появившийся буквально на третий день поисков. Он, словно рачительный хозяин, остановив уазик у самого берега, выйдя, потянулся, картинно оглядевшись, словно случайно заметил нас и, открыто заулыбавшись золотым ртом, показательно трогая руками пистолетную кобуру, двинулся в нашу сторону, издали начав укорять:

– Вот, пожалуйста, в рабочее время, вместо того чтобы пахать поля, у них собрания без конца – хорошо живёте, селяне…

Скотник подошёл со всеми, не пропустив ни одного, поздоровался за руку, расспросил и выслушал будто в первый раз наши новости. Потом, как к старому знакомому, обратился ко мне.

– Что у вас нонче так неспокойно? То пожары до небес, то утопленники. Время работать, а вы топчетесь на берегу баранами, – и, повысив голос, донёс всем: – Нужно найти этого бедолагу по-скорому, да спокойно работать! Я обещаю, вас прикрою, если что, в плане выхода на воду, конечно. У вас здесь пока хорошо, течения почти нет, пробуйте кошками, якорите, не останавливаясь. Всё одно поднимите, где-то он тут, лежит себе спокойно, а время идёт. Вам самим же невыгодно ждать…

Скотник, не прощаясь, уверенный, что его услышали и поняли все, быстро прошёл в машину и, тронувшись, махал в окошко рукой: давайте, давайте.

– Вот смотри, сука, один полкает, без свидетелей. Невыгодно Иванычу, когда браконьер вдруг не работает. Начальство по голове не погладит…

Все понимали, что его слова – это именно толчок к движению, вызов на соревнование, где нам нужно украсть, плюнув на закон, пытаясь заработать, – другим, прикрываясь законом, проконтролировать это воровство, – заработав на украденном нами…

В этот же день в воду полезли все, днём немного плавая в поисках утопленника, ночью вытягивая сети, полные рыбы

Саню нашли через неделю, когда майское горячее солнце немного прогрело воду. Его тело всплыло в тихий день, примерно в том месте, где показывал Скворец, и плавающие в поиске вдоль острова дежурные мужики через час затащили тело на берег, где ждала родня погибшего. За неделю в холодной воде видимых изменений с трупом не произошло, и мать в отчаянной надежде трясла парня, гладя мокрые волосы и роняя голову на грудь, пытаясь услышать стук сердца. Однако совсем скоро кожа начала, набухая, сереть и к обеду, оторвав бедную женщину от сына и замотав тело в брезент, неузнаваемого уже никем утопленника увезли на экспертизу.

Меня смерть Сани поразила глупой и нелепой будничностью. Хотя, возможно, я стал привыкать к страшной и почти неизбежной закономерности. Если есть вода – должен же кто-то в ней тонуть?!

На прощание с Саней, которого мать решила похоронить на нашем кладбище, собралось вдруг очень много народа. Мужики и парни, даже не видевшие покойного в жизни, но за неделю поисков представляющие его давним знакомым, а тем более, кто его знал, собрались в маленькой ограде его тётки. Гроб, уже из больницы, был наглухо заколочен, с прикреплённой на крышке фотографией покойного. Именно поэтому всё происходило непривычно скупо и быстро. Родне, выплакавшей все слёзы, плакать уже не хотелось, и через час, закопав гроб с неизвестным содержимым, но с фотографией улыбающегося Сани, народ вернулся к поминальному столу.

Скворец ходил между людьми потерянный, убеждённо рассказывая всем о случайности и глупости произошедшего. Поминающие слушали его внимательно, но при первой возможности отходили в сторону. Скворец, как заговорённый, цеплялся за другого и повторял рассказ. Посидев за столом, он ушёл за сарай и долго плакал там, поливая солёными слезами молодую яркую крапиву.

Дома отец рассказал, что перед автобусом приходили Татарин с тётей Люсей, замотанной платком и с красным лицом.

– Сказали, что по больницам пробегутся, сильно обожглись, через неделю – назад. Олег за сторожа остался, просили как-нибудь проведать…

Затем батя, узнав, что я всё же хочу продолжать рыбачить, предложил:

– Давай сегодня к вечеру баньку сладим. Сейчас природа тёплая, она скоро созреет. Мне хочется тебе одну историю рассказать, которая на моих, вернее, на наших с матерью глазах произошла. Может, она поможет тебе что понять.

Мне действительно вдруг захотелось попариться, а потом, лёжа в предбаннике, слушать ба́тины – немного с лукавством, но, несомненно, обдуманные и честные мысли.

Парился я долго, в несколько заходов, сначала греясь до пота и остывая, потом под веником. Отец же сидел в предбаннике, потягивал свою сладенькую лёгкую настойку на магазинных дрожжах, всё лето зреющую у него в смородине, и рассказывал мне историю из жизни, которая, как он решил, должна была чему-то научить. Зная, как я парюсь, он говорил непрерывно несколько минут, потом терпеливо ждал меня, вспоминая продолжение, чтобы, как только выйду, продолжать без запинки.

– То было в середине семидесятых, плюс минус ерунда, точно можно на памятнике посмотреть, – он, поняв, что не с того начал, отхлебнул из стакана, прикрыв глаза, щёлкнул пальцами и исправился: – А вот не так, чичас заново начну.

– Началось всё с того, что переехали мы с матерью твоей, моей женой, в новый дом! В совхозе участок выделили, материал предоставили. А строили мы с матерью сами, два года, в свободное время. Мы, конечно, праздник организовали – родню, гостей позвали. И среди всех приехала племянница матери твоей, Тамара, молоденькая девушка, но, знаешь, он красноречиво показал руками, – бабёнка уже такая, красивящая и всё в ней есть! Ну, понятно, тебя потискали, выпили понемногу за всё хорошее, молодые на танцы убежали. А у нас там парень был, год как из армии, да словно в ответку ей: красивый, весёлый, духовитый, работящий – всем на зависть! Звали его Вовка Гребеньков, и был он из семьи, где пятеро детей, единственный сын, с детства женским полом избалованный. Ох и загорелась у них любовь, как порох дымный. Где и огонь, и гром, и сила! А ещё бы… За тем все деревенские девчонки – только моргни, а эта появилась, как с другой планеты! Но, к чести, как вцепились друг в дружку, так держались до конца…

Отец предусмотрительно замолчал, я пошёл калиться. Через десять минут батя продолжил.

– Поженились они, вскоре две девчоночки появились, раз за разом, значит, по любви. Жизнь продолжается. Вовка – сварщик первостатейный. Вот лет уж к десяти прошло, поехал он в соседнюю деревню, вроде как в командировку, два помощника с ним, друзья, стало быть. Ну и закружилось там у них, без присмотра остались, кровь молодая искрит! И попросили их однажды новые подруги рыбки поймать, вода же вроде вот она, под боком. А этим что? Уж если показывать себя, то со всех сторон. Они на следующий раз из дома прямо по воде и подались, чтобы сразу дело обстряпать. И пропали…

Я, не ожидая такого поворота, немного даже растерялся.

– Как пропали, тут до соседнего совхоза одиннадцать километров по воде, на вёслах три-четыре часа.

– Да вот хоть двадцать минут, пропали и – всё. Через две недели Вовку нашли, первым. Но лето, сам понимаешь, что с ним стало в горячей воде. Опознали его только по ремню на брюках, с инициалами… И точно, как сегодня, гроб закрытый, горе без слёз – выплаканы – да надежда страшная: может, не он?! Вскоре второго опять по каким-то приметам узнавали, а третьего вообще к осени. Уже просто, что должен быть, совсем не узнанный, для счёту…

Отец, видя мою растерянность от рассказа, встал от стола и теперь уже всё объяснил:

– Не понятна мне, сына, жизня наша нонешняя, зыбкость постоянная, словно по болоту дорогу тропи́шь?.. Когда первенца дочку, да погодя сына сродили, не думал я о будущем, верил, что только лучше будет, только спокойнее и сытнее… И работал потому, как трактор, ни на секунду мотора не глуша. Счастье было осязаемо, – отец, закрыв глаза, правильно и чётко произнёс трудное слово, – потому и радость была. Жену, мать твою, любил и люблю как жизнь, самое родное и важное. Потому и ещё ребятёнка затеяли, – отец смотрел на меня и улыбался, зная, что понимаю, теперь разговор обо мне. Он сделал ещё глоток и, посмотрев стакан на «просвет», удовлетворённо продолжал. – Я тебя, сын, родил поздно, в сорок с лишним, да мать немного моложе. И теперь ой как не хочется зыбкости этой – боюсь я воды. Всё, говорят, из неё вышло и опять в неё вернётся, нужно ли? Мать по утрам к иконке обращается, покоя ей нет, может, найдёшь другую себе работу, по земле ходя. Не прощает вода ошибок, нет у неё авторитетов. А ведь мужики тоже не просто так – с пелёнок на воде росли, но одна ошибка и – всё, шансов нет, как у сапёров.

Отец выпил последний глоток, отодвинул стакан и устало, словно уже не надеясь на понимание, закончил:

– Не думал, что в старости покоя мне не будет. Но… не слушай меня. Вижу, что вас сейчас, всё поколение, от земли оторвало. И наука, что меня отец учил, вам уже не подходит. Потому, – батя встал, ткнув тяжёлой рукой в стол, – делай, как считаешь правильным. В конце концов, ты сам отец, тебе теперь решать за свою жизнь! Мы с матерью всегда за тебя, за вас! – Он, чуть пошатнувшись, вышел, забыв, что тоже хотел «погреться» в бане.

Ночью долго думал… «Жизнь не останавливается, даже если что-то заканчивается. Нужно многое понять, через что-то перешагнуть, с нерешаемым смириться. Но останавливаться нельзя! Пусть кончились отношения с женой, но ведь есть сын, и для чего в конечном счёте всё начиналось!.. А потом, мне тридцать – и в этом моё преимущество во многом и над многими!..» Засыпая, намечал планы на первое время: успокоить родоков, заработать денег, построить дом… А уж потом! Явственно всплыла Лада и, засыпая волосами, тихо говорила: «Я же не там осталась, а к тебе пришла…» Она целовала губы, но губы жгло, словно огнём. Открыл глаза: напротив, на подоконнике жмурится кошка, недовольная, что занял её подушку. Через незадвинутую штору солнце горячо целует лицо: «Вставай, вставай, всё продолжается!»

Оторвать местных мужиков от хозяйства, даже на короткое время, было делом проблематичным. Почти все ещё держали скот, засаживали огромные, до двадцати соток, огороды, в принципе не понимая, как покупать в магазине продукты, которые можно вырастить самим. Потому их рыбалку, больше как попутный заработок назвать нельзя. Но уже многие, уловив пока малоизвестную, но, несомненно, безграничную власть денег, начинали жить по другому закону: заработаю и то, что нужно, куплю. Здесь «заработаю» было равносильно «украду»!

Макар, всё-таки заставив свой организм жить по старой, с наличием курева и алкоголя, схеме, купив лодку с немощным пока мотором, тоже основал базу на острове, недалеко от меня. Как ни странно, работать с ним согласился Веня, вернувшийся буквально через неделю, весёлый и воодушевлённый. Оказывается, в свободное время он писал стихи и, набрав целую тетрадку, отнёс их в известный журнал, где обещали через месяц дать ответ.

Пропивший и раскидавший «куда полетело» свою долю, чуть не сгоревший вместе с Латком от польского спирта Вакула согласился поработать с ними «временно».

– Двум волкам, – он кивал на Макара, – в одном логове не ужиться. Чичас за лето-осень бабок с Латком набьём и тоже движочек сладим лёгенький, типа «Ветерка». Там уж посмотрим, кто тут рыбак правильный…

Они с Макаром часто пили горькую и только по какой-то счастливой судьбе оставались здоровы после «пацанских» разговоров. У Вени хватало ума в такие моменты к ним не лезть. Чаще всего он приходил по острову ко мне и, взяв лёгкую шпонку, уплывал на соседний остров. На этом островке, отрезанном от основного осенними штормами, ему приглянулась огромная берёза, наклонившаяся над водой. Вот около неё или даже забравшись в крону, он подолгу сидел, что-то вписывая в тонкую тетрадку.

Сам я работал с двадцатых чисел мая вполсилы, один растягивая по камышам полтора-два километра сетей, благо уровень воды в этом году позволял. Рыбу из сетей выбирал ночью на острове и рано утром вывозил на берег, где по предварительной договорённости сдавал по очереди перекупам, обычно Серёге или Ваньке.

Иосиф после весенней сделки больше не приезжал. Мысли о Ладе становились постепенно безболезненнее, скромнее и реже, не вызывая уже томительного мужского предчувствия. Много сил и времени занимало благоустройство базы, где решил всё же наладить уже большие, по примеру Татарина, коптильни.

Недели через две вспомнил, что обещал навестить Олега, и, взяв Веню, в очередной раз сидящего под своей берёзой, пошли на «татарскую» стоянку.

Вокруг Коровьего, по ещё кое-где видным следам весеннего пала сплошным ковром стояла густая ярко-зелёная поросль молодого камыша, создавая пейзаж фантастической красоты и радости неудержимой силы жизни. Олег, наверняка заметивший нас издалека, появился неожиданно, сильно хромая на правую ногу, но только когда несомненно меня узнал. Сразу стало понятно, что с ним недавно произошло что-то серьёзное.

– Ладно ты, Килилл, но плохо, – я думал мама с папой. Их долго уже нет, целый месяц… – И он заплакал, притягивая лодку.

Через час, угостив бедолагу полустаканом спирта из бортового НЗ, мы слушали его рассказ, словно криминальную милицейскую сводку.

– Папа с мамой уехали, говолят, жди немного, ещё листья не вылезут, велнёмся. Я жду, день, день, ещё потом лаза тли. – Он, жадно откусив от бутерброда с колбасой и сразу оправдавшись, – вкусно, – продолжал: – Сало кончилось, сухали тоже, вместо чая тлаву пью… и лыбу солёную ем. А потом лодка подошла большая, тли мужика весёлые, доблые!.. Они поздоловались и есть стакан, говолят? Я говолю, есть. Они выпили и мне дали выпить, тли лаза и ещё. Потом я опьянел и уснул…

В общем, эти мужики, появившиеся через неделю после отъезда хозяев, напоили Олега и, пристегнув его наручниками за ногу к огромному, пудовому яхтному якорю, найденному и притащенному на базу по весенней отмели самими хозяевами, украли всю наработанную ими за весну рыбу. Татарин, не имея возможность таскать улов на берег, рыбу просто солил в огромных ямах и, закрыв полиэтиленом, сверху заваливал снегом. Уже поверх снега накладывал камыш и густые сосновые ветки, что позволяло сохранять рыбу, в основном судака, до июня в отличном, слабосолёном состоянии. А по открытии навигации солёнка коптилась и без всякого риска продавалась по более высокой, чем свежая, цене перекупам.

Так вот, каким-то образом узнав об этом, лихие ребята опорожнили все ямы до одной, словно украл рыбу у себя сам Татарин. Олег же, проспавшись, понял, что приговорён к голодной смерти, так как ходить с огромной чугуниной на ноге ему из-за болезни и так ходящему с трудом, не получится. Его слова о мучениях и борьбе за жизнь вызвали у нас с Веней слёзы.

– Я ползу сначала. Потом ногу подтягиваю с железкой… а поднять, чтобы идти с ней, совсем не могу. Сначала ногой длыгал, думал, полву цепь, до кости кожу содлал, кловь клугом, больно. Вспомнил, что у папы молоток в сенках в ящике, туда полез, но челез положек пелелезть не получается. И олал, и плакал. Встану кое-как, но падаю в сенки, а нога на улице. Так и уснул в пелвую ночь… Плоснулся под утло, пошевелиться не могу, замёлз, как мамка говолит, в кость… Еле встал у двели, делжусь за стену, плачу… В туалет захотел – а как? Плямо тут, в столону, цепь оттянув… и нагадил, – парень, убрав со рта слюни и попросив ещё спирта, с надрывом продолжал:

– Солнышко взошло, смог пелевалить яколь челез полог… А там глина утоптана, дотянул до ящика с инстлументом… молоток нашёл и на колуне лаздолбил цепочку, а кольцо – нет, так на ноге и висит!

Олег, скуля, закинул ногу на лавку, задрал разорванную штанину и, отмотав тряпку, пропитанную ржавой сукровицей, открыл рану. Нога от ступни до колена была опухшая и воспалена, с рваными, прокисшими кусочками кожи. Стальное кольцо наручников от постоянных дёрганий затянулось до крайне возможного положения, перекрыв поступление крови в ступню, отчего последняя напоминала теперь натянутую на ногу синюю калошу… Само кольцо даже не шевелилось, сжатое опухшей плотью.

– Вот гады. – Венька вскочил и, обежав стол, надеялся внимательно осмотреть рану. Но прикасаться к ноге или, вернее к тому, что раньше ею называлось, Олег не давал, заранее взлаивая по-звериному в предчувствии боли.

Венька подмигнул, и я, поняв, долил спирта в кружку совсем уже пьяному парню. Выпив, страдалец неудержимо плавно потерял сознание, плаксиво бубня о своей бедовой проблеме.

– В больницу не надо, папа с мамой плиедут, будут лугать… мне железку снять, кот велнётся, ланку залижет.

Дальше всё происходило под руководством Веньки, удивившего меня в очередной раз. Он сразу, с упорством человека, понимающего, что делает, взял происходящее в свои руки.

– У меня на базе аптечка, там новокаин, пенициллин, шприцы и всё прочее. Только нужно кольцо снять, тогда, возможно, ему получится помочь.

Вскрыв ящики с инструментом, мы нашли у Татарина хорошую немецкую ножовку по металлу, на что Венька удовлетворённо отреагировал:

– Вот что значит человек продвинутый дядя Володя и дальновидный!

Подтянув бесчувственного Олега под стол, мы привязали раненую ногу к лавке скотчем, исключив ненужные сейчас помехи. Под самое кольцо, с трудом прижимая опухшее тело, подсунули широкую, но тонкую ручку супной поварёжки, обезопасив этим место для распила. Пилили по очереди, ответственно и аккуратно, оттого довольно долго. В процессе операции «больной» пришёл в себя и, открыв глаза, совершенно трезво и внятно попросил: – Отлезайте, только спилта дайте…тли литла, мне не больно будет, – потом снова пьяно потерял сознание. Когда, наконец, разрезали кольцо и освободили ногу, Венька пошёл на лодке за лекарством.

У меня было время осмотреть ещё раз базу Татарина, вернее, что от неё осталось. Дом не сгорел чудом. Огонь прошёл буквально в двух метрах, и только отсутствием ветра можно было объяснить этот счастливый случай, хотя от жара в окне полопались стёкла. Баня, стоявшая впритык к камышу, сгорела дотла, и только железная печь с высокой трубой обозначала её прежнее присутствие в чёрном квадрате, окружённом светло-зелёной травой. За пустыми свиными летними загонами из вкопанных столбов, обшитых длинными строгаными прожилинами – большая яма коптильни с нависшими над ней объёмными железными ларями на швеллерах с неплотными крышками. А по обрыву берега вдоль широкой тропинки – ямы разграбленных ворами погребов.

– Одна, вторая, третья. – Я считал, пытаясь определить масштаб работы, проделанной Татарином, и, как следствие, объём украденного. – Четвёртая!..

Даже по самым моим скромным подсчётам, в четырёх ямах на берегу и в пятой, под домом, рыбы было не менее пяти тонн. И понятно: чтобы вывезти всё это, нужна была не одна лодка, много времени и народа. Примерно прикинув сумму денег даже по свежей рыбе, я ужаснулся.

– Татарину повезло, что его с женой не было на острове! Лежать бы им сейчас в одной из этих ям или на фарватере втроём на глубине, привязанными к известному якорю… Олег же, как не представляющий опасности, вообще отделался детским наказанием!

Услышав звук мотора, я поспешил к дому. Веня приехал не один. С ним в лодке сидел бледный Макар, пытающийся перетерпеть «всухую» похмельный синдром. Он, по обыкновению, орал ещё издали, замолкая только на приступы головокружения и сухие рвотные позывы, которые провоцировала «морская болезнь» из-за незначительной качки в лодке.

Серёга показушно бодро выскочил, поздоровался со мной за руку, мельком оглядел лежащего на брезенте Олега и высказал свою теорию произошедшего, захватив объяснение своего появления здесь.

– Я бухать решил тормознуть, уже тяжело… Вакуле маленько спирта оставил, вареньем разведённого, пусть лечится. Лодку на цепь посадил, а то в деревню уполкает за добавкой, – и сразу уже без сомнения…

– Это война. Она давно началась, только мы ещё ссым себе сознаться. Воры дурачку-то голову не отрубили потому, что он всего лишь дурачок. У него спроси, кто был, он ответит «тли большие и доблые». – Макар презрительно плюнул, сел за стол и понюхал кружку. – Анестезин? Одобряю, – и уже с юмором, – доза выбрана правильно!

– Слышь, Серый, а он ведь так и сказал, – трое больших и добрых. – Я сел напротив за стол.

Венька разбирал аптечку, раскладывая медикаменты по столу.

– Он другого счёта не знает – три да больше. А если водки ему наливают, значит, добрые. Только Володе здесь теперь не жить, вернее, не работать на себя. Чую, новые хозяева сюда пришли.

Веня умело развёл пенициллин и ловко, как медбрат, разделив на две инъекции, уколол ногу сначала чуть сбоку провалившейся в опухоль бабки, потом, перескочив открытую рану, выше – в рыже-синий нарыв. Олег открыл глаза, но испуганно молчал, скорее всего, нас не узнавая. Добровольный врач раздавил в ложке две жёлтенькие таблетки, аккуратно посыпал этой пылью рану и, обернув ногу большими мытыми листьями подорожника, плотно повязал всё бинтом.

– Через три часа ещё укол можно, не открывая рану, – Веня сказал это как профессор мединститута.

– Ты чё дразнишься, – Макар продолжал с удовольствием нюхать кружку, – почему тли, а не четыре?

– Потому, что два дня, через три часа по уколу, – твёрдо проговорил Веня, – или заражение гарантировано. Ещё желательны перевязки.

Но окончательно проснувшийся Олег ни за что не соглашался уезжать с острова, даже на короткое время, мотивируя тем, что «папа его накажет».

– Они тебя и так, дурака, наказали, благо, что живой ещё, – Макар ударил кружкой по столу, – дай, Киря, грамм сто пятьдесят спирта нам с Олежкой, выпьем за дружбу, а? Олега?

Тот согласно заулыбался и радостно заболтал головой.

Через полчаса мы, закрыв дом и спрятав под сосновым пнём ключ, тронулись ко мне на базу, где Олег будет проходить лечение.

Всё, что происходит в стране, я узнавал от бати, почему-то боящегося этих перемен. Он при каждом удобном случае читал мне короткую лекцию о «политике и вообще», как сам это понимал. Я видел: что-то происходило вокруг, но постоянный гон за мнимой удачей не оставлял времени даже на простые размышления. К тому же здесь, вдали от центра, изменения происходили медленно, именно по привычному желанию селян жить спокойно, «как-нибудь с Божьей помощью», по неписаному закону деревни, где все друг другу какая-то родня.

Но наступившая демократия – эта сладкая девка, с которой всё можно, – очень быстро запудрила мозги и развязала руки. Пока мы этого не видели, но, словно заговорённые, стремились к пресловутой свободе всего и от всех, ещё не понимая, в какую яму добровольно падаем.

Стали появляться целые группы праздных людей, которые, по нашим понятиям, вроде как бы ничего и не делали, но были всегда с деньгами, а, следовательно, на высоте. По островам организовалось много стоянок, где люди просто отдыхали, беззаботно прожигая жизнь с весны до осени.

Нам они не мешали и даже, наоборот, часто обращаясь за помощью или какими-то услугами, приносили дополнительный, довольно ощутимый доход.

Постепенно эти знакомства перерастут в дружбу, иногда в другие, более серьёзные, отношения. Но это впереди, теперь же всё только начиналось…

Татарин с женой приехали в середине августа прямо к нам на остров на незнакомой лодке с двумя мужиками. Уже почти здоровый Олег кинулся к тёте Люсе и, захлёбываясь слезами, стал бормотать о всём пережитом. Сам прошёл мимо, не взглянув на родственника, и обратился сразу ко мне.

– Я всё знаю, Кирилл. Где батя твой рассказал, где ещё кто. После придёшь ко мне, обтолкуем ситуацию. Нужно понять, что происходит…

Мужики оказались офицерами, дембельнувшимися из Афгана. Что постарше, седовласый с посечённым лицом – капитан, помоложе, тёмный, но также почти седой, в полевой старой, но аккуратной форме – с майорскими звёздочками. Я поздоровался со всеми за руку.

– Олега не гноби. Если бы не напился, его бы просто убили. Так что он не виноват, только очень тебя боится. Мы завтра придём после обеда с Макаром, посидим, конечно, поговорим…

Вечером в деревне узнал, что у Латка умерла мать и, сдав рыбу, пошёл к нему. Латок сидел посреди ограды на крышке погреба, замещающей ему и лавку, и стол, с банкой браги и нащипанными коротенькими перьями свежего лука, сохнущими на крышке.

– Вот и всё, Киря, бабка моя осела. Как была на пятнадцать лет моложе бати, так пятнадцать и провдовствовала… Догнала его в возрасте и всё, не позволил больше. Как он в семьдесят, так и она четыре дня назад рождение справила. И вот… Захожу, сидит в кухне на порожке, голову прислонила к косяку, на коленях травка свежая гусятам нарвана. И улыбается… только глаза закрыты. Тронул, а плечо твёрдое. Выстыло уже, видать, с самого солнца сидела… Я-то со вчера в бане ночевал, выпимши был, чтобы не ругалась, на полку́ прилёг, вот как…

В анатомку женщину не возили, и через день мы похоронили её в тяжеленном гробу, сделанном Вакулой с дядей Саней. На жалобу могильщиков по поводу тяжести гроба Юркин отец, не стесняясь, ругался.

– Сухого лесу нет на пилораме. Раньше у любого прораба на стройке запас был, на всякий случай. Теперь – хорошо что сырого дали три доски. Сами окромили и строгали. Начальство только о сейчас думает, и потому, что возможно будет завтра, никому не интересно даже предполагать.

На поминки я не пошёл. Вокруг происходило столько интересного, что останавливаться и грустить даже на час не хотелось. К тому же ежедневный обязательный процесс сдачи рыбы и получения денег полностью поработил. Одно – гораздо хуже – двухдневный перерыв вызывал в душе неуправляемый и неконтролируемый процесс обиды, похожий на настоящую потерю денег. Вот их нет, но они могли же быть, если бы… В это «если бы» вкладывалось всё или почти всё, за малым исключением. К тому же стоило небольшое время не работать на своём негласном, известном всем заинтересованным, месте, как там сразу появлялся новый рыбак. И уже после двух-трёх его поставок вчера твоя территория сегодня становилась чужой. Потом спорь, доказывай, что мотор сломался или у соседа сына три дня крестили. Причём вчера ещё хорошие знакомые, запросто сегодня могли наглухо поругаться, с возможным боданием, где, как следствие, травмы и долгосрочные обиды…

Когда совсем уже собрался к Татарину, неожиданно появился Валерка. Он, не подчаливая к пирсу и с улыбкой показывая маленький конвертик, надуманно нескладно запел, заставив меня неподдельно заволноваться.

– А налей-ка мне сто грамм, тогда получишь телеграмм…

Он наконец подчалил и, взобравшись на пирс, продолжил свой танец прямо до стола у костра, закрытого от дождя и солнца брезентом.

Я выставил на стол начатую бутылку, схватил конверт и с непонятным волнением оторвал край.

«Здравствуй, родной! Валера повёз мужа к друзьям на остров, я осталась на берегу. Жду на машине за кордоном, надеюсь, сможешь приплыть».

Под строчками сначала было написано «твоя Лада», но «твоя» жирными полосами зачёркнуто.

– Я его к Косте на стоянку завёз. Они друзья, оказывается. Сейчас сам к ним занырну, там девчонок тьма, открытие сезона. Думаю, часа три посидим, потом повезу обратно.

Последние слова уже не слушал. Здорово, что мой тридцатый «Вихрь» хорошо заводится именно холодный.

Чёрный уазик я заметил издалека, но, когда подчалил к берегу, Лада съехала в прибрежную низину, скрывшую машину от случайных глаз.

Она вышла из машины, и уже издалека была видна её беременность. Наверное, она, заметив, как моё лицо из радостного превратилось в растерянное, чуть улыбнувшись, успокоила.

– Всё хорошо, не переживай, просто захотела тебя увидеть, очень. Скоро же совсем не смогу сюда какое-то время ездить. – Она плавно провела руками вдоль выпирающего живота. Я обнял её, и Лада так знакомо и уютно положила голову мне на грудь. – Очень скучала по тебе, любимый.

Потом мы сидели в машине и словно пытаясь сделать больней, объясняли друг другу, почему так получилось и что будет дальше.

– Это мой ребёнок?

– Скорее нет, чем да. У меня есть муж.

Я боялся положительного ответа, но, услышав отказ и даже поняв, что именно его ждал, теперь по-детски закапризничал.

– Ещё недавно ты совсем не хотела о муже вспоминать. Не мог же я всю зиму ошибаться.

– Не мог… Ты не мог, родной… сама опять ошиблась.

Я вдруг понял, что она приехала сегодня поставить точку в наших отношениях. И совершенно точно знал почему. Но всё же надеялся услышать от неё какое-то оправдание, даже ложь, которая бы немного реабилитировала меня, да хоть что, только не правду. Но Лада молчала. Откинув голову на спинку сиденья и закрыв глаза, она плакала, больше ничем, не выдавая свою боль.

Нужно было уйти. Возможно, тогда бы остался шанс на своё оправдание… но нет.

– Ты его любишь?

– Да разве это важно?! Гораздо важнее, что ты меня не любишь… Ты, целуя и лаская меня, ни разу не позволил себе быть со мной честным и, возможно искренним. Понимая, как утонула в тебе, не дал мне почувствовать что-то большее, чем страсть, не разрешил поверить в мою важность тебе?..

Она больше не плакала и сев прямо, теперь говорила, не торопясь и не повышая голоса.

– А с Иосифом всё не так, и возможно я в нём ошибалась?! Он наверняка чувствует и понимает что-то… даже больше. Но ни разу, – она повернулась ко мне и повторила, – ни разу не выказал сомнения, ни одного вопроса неудобного не задал. Потому что любит меня как женщину и уважает как женщину. – Она вздохнула и как-то по-девчачьи беззащитно закончила: – Вот!!!

Вредный мотор, не успевший остыть, долго не заводился. Я накручивал верёвку на маховик, дёргал её рывком, снова накручивал и рвал, всеми грязными словами в мире помянув не вовремя сломавшийся электростартёр. Когда он всё же загудел, с трудом успокаивая дыхание, включил скорость и поднял глаза. Женщина, лучше которой в жизни я ещё не видел, стояла на берегу и махала рукой, прощаясь. Дав газ, я больше не оборачивался.

Сначала направив лодку на стоянку Кости, с полдороги передумал и, пройдя вдоль острова, чтобы Валерка, увидев меня, понял, что разговор с Ладой окончен, я пошёл к Татарину. Казалось, что именно он меня сейчас поймёт и поддержит.

На стоянке было видно, что сюда вернулась жизнь. Даже кот, который в тяжёлое время мышковал где-то по острову, теперь лежал на своём любимом месте, у большого пня, недалеко от уличного стола. Сам дядя Вова, Олег и черноволосый офицер, которого Татарин звал Грек, восстанавливали баню, натягивая вокруг торчащей памятником печи брезентовую палатку.

Увидев меня, хозяин обрадовался и сразу потащил к столу. Бросилось в глаза, что Татарин сильно сдал, осел, потерял ранешный мужицкий лоск. Не в пример предыдущим встречам был не ухожен, с немытыми глазами в провалившихся щетинистых щеках. И вдруг – до неприятного суетлив, постоянно оправдываясь за только что сделанное. Даже Олег, не успев привыкнуть к такому «папе», виновато молчал, вообще не поднимая глаз.

Гость же, которого Олег в перевес Татарину называл «дядя Антоша», наоборот, сел барином, облокотившись на стол и крякнув в предвкушении. Ещё было видно, что в дом вернулась хозяйка: в тарелках на столе, прикрытых чистой тряпкой, жареная рыба, нарезанный ломтиками хлеб, свежий батун.

– Давай, давай, спиртика по пятьдесят, за начало восстановления, – хозяин трясущейся рукой, испачканной банной золой, разлил из солдатской алюминиевой кружки по трём рюмкам спирт, виновато ойкнул, – ой, героического сторожа нашего пропустил, – долил в четвёртую.

– Ну, Кирилл, спасибо, что не бросил, что вовремя приехал, Олежка рассказал. Так неудача, а могло ведь, опоздай ты, горе…

Все выпили. Солдат, зажевав лук и ломая о стол посохший хлеб, подал, наконец, голос.

– Конечно, не опоздал, к самому шапочному разбору! И не рискнул ничем, и подвиг совершил?!

Меня прямо в печень кольнули слова Антоши, но и ругаться, тем более бодаться, точно сейчас нельзя.

– Мне ордена не нужно, орденов сейчас дефицит. А кто на что горазд, думаю, время скоро покажет.

– А ты чё, мальчик, – майор поднялся над столом, – во мне не уверен?

Я тоже поднялся с другой стороны стола, и мы в упор смотрели друг на друга.

Татарин резко обежал стол и, на секунду вернувшись в того Татарина, которого я знал ещё буквально осенью, прервал наш не начавшийся поединок.

– Ну хорош, молодой да взрослый. Успокойтесь оба два, нам теперь делить нечего, пока… Давайте повторим ещё по два раза, чтобы «тли» получилось, как Олежа любит.

Он, зачерпнув кружкой спирт из стоящей рядом фляги, скоро и удивительно точно разлил жидкость по рюмкам. Антоша-Грек со снисходительной улыбкой сел, ловко со стола бросив в рот кусочек хлеба.

– Давай, по три…

Выпив, закусывали молча, и, чтобы скорей закончить, хозяин снова налил.

С плавным опьянением мне в мозгу заскребла злость, до того неудержимая, что, забыв слова Татарина, стал искать на лице Антоши место, куда нанесу первый удар. И только тут вспомнил о хозяйке: «А где тётя Люся-то… Сижу, пью, угощаюсь и хозяйке спасибо не скажу?»

Татарин, всунув мне в руку рюмку, с явно слышимой злостью пояснил:

– Они с Василием Павловичем вчера вечером сети поставили на крупного карася. А сегодня уже два часа, как проверяют. Вот, наверное, рыбы хапнули, – он по-обезьяньи присел, гадко скорчил лицо и покрутил перед собой открытыми пятернями, – кормильцы наши?!

Заметно хмельной Антоша громко, со взвизгами засмеялся и, явно куражась, подхватил, – в натуре, их за смертью посылать, кормильцы!

Я встал, не прощаясь пошёл к берегу, за мной, припрыгивая в хромоте, поскакал Олег. Он схватился за нос лодки и, помогая оттягивать, негромко, но с отчаянием свистел:

– Они с войны плишли, сейчас в отпуске. На лодке плиплыли и лужья с собой, с одним стволом. И две фляги спилта, и гланаты тли, одну в озело блосили, только тихо взолвалось, говолят, очень глубоко. А у дяди Васи ещё пистолет, он его в лодке, в балдачке плячет. Мне стлелять давали, тли лаза стлелял, не попал. А мамка с ним плавает, папа говолит тихо пло неё, – бл…дь!.. И говолит, что всё лавно убьёт.

Олег уже зашёл по пояс в воду, но пьяно не чувствовал этого, торопясь и захлёбываясь слюнями всё бормотал что-то, надеясь, что я его слышу, и боясь, что услышат на берегу.

– Ладно, Олега, отцепляйся… Я всё понял, буду чаще наведываться в гости. Мы же корефаны?!

Он с готовностью затряс головой, украдкой махая мне ладонью на прощание… Злой и полупьяный решил двигать на остров к Косте. «Может, кому в харю врежу, – думал, выжимая до отказа ручку газа, – или девки какие есть, свободные?!»

Тяжёлая надёжная лодка, выйдя на глиссер, как большая торпеда, – так мне казалось, – понеслась на другой конец поймы, к Косте!

У Кости праздника, какой я хотел, не оказалось. Молодёжь, задающая всегда тон, появится только в пятницу.

– Сегодня Иосиф приплывал с Валеркой. – Костя как-то виновато рассказывал, проведя меня под навес. – Хотя гостям всегда рады. Сейчас столик организуем небольшой, винца попьём.

На удивление, у них гостил Венька, приплывший сюда на шпонке. Увидев меня, он немного смутился, но выправившись, объяснил:

– Сегодня пораньше поставились, и с солнцем, Серёга сказал часа в четыре, снимем. Мы вот тут у костра, спать не будем, посидим. – Рядом с ним сидела красивая, намного взрослее Веньки женщина, как я потом узнал, сестра Костиной жены. Она мне открыто улыбнулась и шутливо пообещала:

– Обязуемся в три часа юношу отпустить – мы люди взрослые, не обманем.

Вино я пить не стал и, вспомнив, что сам сегодня не поставился, заспешил на базу.

– Хоть километр воткну. Всё не прогул.

Карающие органы не дремали. Рыбнадзоры, всякая другая инспекция и даже просто менты, иногда сами отдыхающие на природе, шугали рыбаков. Главное в такой «работе» быть уверенным, наглым, знать несколько фамилий и иметь при себе красную книжечку.

Сбиваясь в подобные бригады, отвязанные блюстители порядка, словно опричники, только на новый манер, разбойничали по округе, конкретно мародёрствуя и учиняя поборы. Ведь если человека, который нарушает закон, сначала испугав наказанием, но потом «войдя в его положение» и от своего имени разрешить украсть, он с благодарностью поделится… Понятно, что у таких групп были свои командиры, действительно служившие в тех органах, которые обязаны были следить за порядком на законных основаниях. Позднее, в конце девяностых, эти «командиры на местах» вообще трактовали закон так, как сами его понимали или как хотели, или как было удобно в этот момент и на определённом месте.

Хотя условного договора с инспекцией никто с нашей стороны не нарушал, к нам на берег зачастили проверяющие. По два раза в неделю, то утром, то вечером, вдоль берега проезжала машина с молоденькими милиционерами и обязательно рыбинспектор с корочками. Совершенно «обоснованно» проявляли внимание ко всему происходящему на берегу, начиная от машин, кончая приплывающими лодками. Стало много задержаний, тем более что при любой, даже у́дочной рыбалке, инспектора только по своему желанию могли завести дело. Правила самой рыбалки постоянно менялись, а здесь, именно где нужно, о переменах узнавали в последний момент. Рыбникам это выгодно и с какого-то момента стало выгодно ментам. Ведь если, к примеру, пятнадцать рыбок и сто рублей ущерба водным ресурсам – это административное дело, то двадцать рыбок и сто пятьдесят – это уже уголовное!

А отсюда – раскрываемость, погони, часто за теми, которые и не убегают. И как следствие – моментальное повышение в званиях, награды, карьерная лестница! И вот рядом с настоящими ментами, без оглядки рискующими своими жизнями в борьбе с расцветающим в девяностые бандитизмом, «вспухли» те, кто сделал себе карьеру в борьбе с деревенскими «дурачками», пытающимися выжить.

К тому же нужно учесть, что у простого деревенского мужика, остерегающегося всякого начальства, даже вид «власти» вызывал ступор и неодолимое желание каяться во всём, заранее соглашаясь почти с любым, даже абсурдным обвинением.

Алексею Павловичу восьмой десяток. Ухи захотел неожиданно, словно, как выразилась бабка, путной еды нет?! По правде, он четыре недели отлежал в больничке с шумами в сердце и именно там наскучался по ухе…

– А что, дадут на обед суп из неизвестных рыбьих голов и говорят, – уха! Давимся сидим с мужиками, в палате вонь – словно из клея пища… Но я-то знаю, что такое уха, какой у неё должо́н быть бульон, какой вкус!

В общем, выписали из больнички, он удочку в руки и на берег. А берег размыло – мель, клюют мальки с палец размером, беда! Но не пойдёт же настоящий хозяин, добытчик, за рыбкой с протянутой рукой, хотя многие, такое узнав и не осудят… Только не по-мужицки это… что он, совсем ослаб, что ли?

Павлович в деревянном гараже, где хранился ещё с семидесятых старый надёжный мотоцикл, нашёл «тряпошную», не модную теперь сеть и для проверки растянул на заборе. Увидевшая это бабка возмутилась.

– Ты вчера только от сердца отлечился! Забыл? Если уж такая охота ухи, давай сама схожу к кому-нибудь, спрошу, коль тебе неудобно, зачем рисковать будешь?

Дед упёрся: «Чем рисковать-то, неопытная! Вечером штаны спущу, за камышами вдоль берега по пояс глубины, поставлю, а утром сниму. Сетюшка хоть и старинная, а пяток карасиков возьмёт точно! Вот и уха – как есть, самая что надо!»

Бабка сдалась, решив не портить нервами дедово сердце.

Вечером Алексей Павлович, по первым сумеркам, сняв, как и обещал, штаны, протянул двадцать пять метров «доисторической, тряпошной» сети вдоль редкого прибрежного камыша… Вернувшись, покемарил на веранде в прохладе и по зацветающей зорьке, взяв старое самодельное, в ловких ножнах шило, которое каждый год использовал для ремонта пимов, и крапивный тяжёлый мешок, подался с проверкой…

Утром было прохладнее, чем вечером, но, немного постояв в воде в привычку, отгоняя пытавшихся позавтракать им комаров, «браконьер» полез к сети. На его радость, сразу у кола, под первым поплавком, висел большой, граммов на четыреста, карась… Дед долго и аккуратно его выпутывал, остерегаясь, освободив от ниток, уронить. Наконец толстолобый, блестящий красавец был помещён на самое дно мокрого мешка, и рыбак пошёл дальше. К разочарованию, в следующей половине рыбы не было, но дальше чувствовались сильные потяги, и дед заторопился. Приподняв повыше сеть с захлёстнутым на повод камышом, дед с восторженным удивлением увидел большую щуку.

– Вот те на, привет, кума, – прошептал он складно и, подтянув ближе, чуть не закричал, растерявшись… рыба была килограмма на три.

Поняв, что с живой ему с ней не справиться, он полегоньку подтянул за повод голову громадины к себе и, удостоверившись, что запуталась она плотно, взял минутный передых. Во-первых, нужно было, замотав мешок, чтобы не убежал карась, приткнуть его на время выбора щуки на камыш, во-вторых достать из грудного кармана шило и снять с него защитные ножны. Щука, надёжно зацепившись челюстями, достаточно спокойно стояла, плавно шевеля огромным, словно весло, хвостом. Дед, притянув к себе рыбину, рассчитанно поставил острие шила чуть ниже окончания головы и уверенно резко прижал до ручки. Десятисантиметровое жало, с хрустом протыкая мышцы, мягко вошло в плоть щуки. Рыба сильно – раз-два – ударила хвостом, окатив рыбака, на несколько секунд покрылась волнистой дрожью, буквально сразу мёртво потяжелев, обвисла в сети.

Не боясь больше, что добыча уйдёт, охотник, отпустив сеть, сунул на место шило, вдруг почувствовав, что зябнет, быстро выпутал рыбину и, запрятав её в мешок, пошёл обратно. За сетями он решил прийти завтра в вечер: может, ещё карась влезет, тогда совсем хорошо – на месяц рыбой обеспечены! «А бабка-то, пойду, спрошу», – дед ехидно её передразнил.

Вокруг было совсем светло и тихо: природа ждала первого взгляда солнца, чтобы ожить тысячами голосов, проснуться миллионами глаз.

Старик, словно буксир, тянул за собой здоровый, распластанный по воде мешок и любовался видными в нём буграми рыб. Он, спиной вперёд, добрался до мели и, повернувшись, осел в воду на колени. В двадцати метрах на полосе, разделяющей воду от суши, его ждали два мента, со звёздами и в фуражках. Чуть дальше стояла цветная машина с заметными, но не понятными деду людьми.

– Доброе утро, гражданин, браконьерим по-малому?

– Доброе, – дед поднялся и стоял с голыми белыми ногами в мокрых семейных трусах и сверху в тёплой болоньевой куртке, – нет, да, помаленьку, на уху…

– Я тоже хочу ухи, особенно под рюмку водки, но не позволяю же себе противозаконные действия, – который пониже, взял инициативу на себя, – а вам что, наши законы не писаны?!

В машине раздался звонкий женский смех и мужское шиканье.

Дед растерянно топтался в прохладной утренней мели, но вразумительного сказать не мог.

– Да, вот, из больнички, бабка же предупреждала, стыдно просить… сам с усам… на уху-то, поди, ничё…

– Интересно, – теперь подал голос высокий, расстегнув китель и засунув большие пальцы рук под ремень, – тому на уху, другому, пятому?.. и к чему придём? Как сказал коллега, к беззаконию. – И он словно озвучил приговор: – Давайте, составляем протокол, хватит о высоком, кому-то и дело делать…

Дед, словно ударенный, вскрикнул и, опять упав на колени, с отчаянием зашептал:

– Да кого здесь, робяты, кого… рыбы-то, совсем, – он вытряхнул улов на воду, и карась на боку живо зашлёпал кругами, пытаясь плыть, живёхонький – я его вглубь, и бывай…

Старик схватил карася, поднявшись, сделал три шага от берега, прижимая добычу к груди, упал пластом в воду, теперь держа карася одной рукой, второй упирался в проваливающееся дно, пытаясь встать. Проползя в воде несколько метров, отбросил рыбу и даже как бы отряхнул руки, улыбаясь, обернулся: «Вот, вот и всё! Он же живучий гад, рыба такая сволочная, карась звать, его чистишь через день, а он скачет, будто спал всего…»

Дед, задыхаясь, подошёл к лежавшей бревном щуке, не сомневаясь в правоте, ухватил её под жабры и, крякнув, поднял.

Весь измызганный глиной, насквозь мокрый, он, словно заговорённый, шёл к ментам: «Но эту-то возьмите, я её ткнул, чтобы не билась, ишь как. А то, можа, тоже бы чичас плыла, да нет, угробил… Так на уху возьмите, жёны сварят, под водочку». – Дед говорил всё тише и протяжнее, словно пьяный, болтаясь сильнее и сильнее.

Длинный, поняв это именно так – пьяный – ухватил щуку двумя пальцами под жабры: «Ого! Весит! Тогда прощаем тебя, шлёпай домой, проспись». Они бросили добычу в багажник, смеясь расселись.

Кто-то из них открыл в машине окно и, уже отъезжая, кричал деду:

– Не зная броду – не лезь в воду, старый! А то таких, как мы, добрых мало сейчас, могут и протокол, и кутузку. – В машине смеялись…

Через несколько минут к себе во двор зашёл грязный и мокрый, босой и голоногий Алексей Павлович. Он расшиперившись, с трудом дошёл до крыльца, хлюпнул задом на нижнюю ступеньку и, растирая грудь под курткой, оправдывал себя.

– Вот тебе и охота… не жил сыто, не хрен начинать. – Дед плавно клонился на бок и, упав, захрипел, задыхаясь и пуская слюни…

Так или иначе, взять кусочек от халявного пирога нравилось всем. Что здесь слишком задуряться: «у водицы – да не напиться?!» И действительно, видимая простота действия, приносящая моментальную прибыль, обескураживала. Достаточно прикупить за копейки китайскую сеть, найти какое-никакое плавсредство, кинув снасть в воду, подождать – и пожалуйста! Назавтра наличка в кармане, нос в табаке, глаз под градусом. И эта манящая простота, поглощавшая человека, раньше с большим трудом добывающего хлеб насущный, очень скоро губила его, в лучшем случае ломая жизненный уклад. В худшем, и с возрастающей закономерностью, она его убивала. В буквальном смысле.

В конце лета с лодки упал и моментально утонул совсем молодой парнишка. Он с другом, опять же наслушавшись басен о «лёгкой» жизни вольных рыбаков, организовались в парную бригаду и, даже не имея мотора, ставили сети на вёслах вдоль берега. Попадись они изначально кому-то из инспекции, заплатили бы штраф, чухнули суеты с протоколами и повестками, может бы и разонравилась «вольная жизнь»?! Но нет, как в картах: везёт, кто в первый раз. Вот и их, на задрипанной фанерной шпонке, не отплывающих далеко от берега, ни разу не шуганули. К тому же просто работы в разваливавшемся уже совхозе для молодых парней не было. И понятно, что, когда «скорей и больше», о какой-то безопасности разговора вообще нет. Так и здесь: не было элементарных спасательных жилетов, не позволяющих даже без сознания упавшему в воду утонуть.

После, испуганный и враз сломленный произошедшим напарник погибшего объяснял убитым горем родителям.

– Вроде всё нормально было – и не сильно с похмелья болели, и погода тихая. Он стоял на носу, скидывал сети, я взад грёб. Вдруг «нырк» – как стоял, так упал лицом в воду… Думаю, дуркует, перегрелся на солнце. А его всё нет и нет, уже и круги разошлись, пузырьки пробулькали. Прогрёб, туда-сюда – тишина, будто и не было ничего…

Благодаря тихой погоде утопленника нашли быстро. Следов побоев на трупе не было, экспертиза сказала что-то невнятное – типа «острый криз». Что это – непонятно никому. А на нашем погосте появился ещё один стандартный памятник с фотографией молодого улыбающегося парня.

От всего происходящего голова шла кругом: почему-то оказалось, что меня касается буквально всё – происходящее или только назревающее. На берегу, вокруг наших с Макаром лодок образовалась стихийная пристань, где стали оставлять свои плавсредства не только местные рыбаки, но и отдыхающие, которых в сезон было не меньше. Поговорив с основными, более-менее серьёзными хозяевами, я предложил Латку стать ночным сторожем этой импровизированной лодочной базы. Перебивающийся случайными заработками Лёха с радостью согласился, уверяя, что сам давно хотел это предложить.

– Всё равно ночами не сплю – то на луну, то на звёзды вою. А так уж по делу буду ночь любить, без прогулов.

Буквально в первый же день он сделал под берегом удобную, со спинкой лавочку, и на ручной тележке навозил, собрав тут же, большую кучу намытых прибоем коряг. С ценой: червонец – ночь, согласились сразу почти все, оценив подобную услугу. Латок моментально превратился не только в нужную рабочую единицу, но и прекрасный беспроводной телеграф, передающий информацию точно и без задержек.

Скинувшись на материал, «всем народом» за несколько дней сколотили на деревянных столбах большой, буквой «П», широкий пирс. Окружённый с трёх сторон камышом, с узким входом, он в дополнение удачно защищал от ветров, позволяя даже в тишине заниматься ещё и ремонтом. Вскоре этот импровизированный док объединил почти всю прибрежную жизнь, включая отдых и купание. Латок для виду бурчал, но был очень доволен положением!

Веня к осени совсем потерял голову, точнее, безоговорочно влюбился! В женщину на тринадцать лет старше себя. Парадоксальность ситуации была в том, что Рита, его Ритонька, была замужем за мужчиной уже на десять лет старше её. Я, узнав суть, понял ужас положения. Эта красивая женщина по-настоящему увлеклась Веней, но муж, которого Рита боялась до слёз, был серьёзно «при деле», со всеми вытекающими последствиями.

Скучающий по-мужицки Макар неожиданно решился на «сожительницу». Довольно скрытный в личном, как-то занырнувший ко мне выпившим, он разоткровенничался.

– Я бабу свою до слёз люблю и всю жизнь любил. Но редко ведь мы теперь… вместе, понимаешь? – Он своей больной рукой тыкал воздух, изображая и то, как любит, и то, как редко – а здесь под боком. И сама ничего, и в этом ловкая. – Макар опять показал рукой, уверенный, что я понимаю: и покормит когда, не внагруз. Глядишь, может сам чем помогу, одна она чичас…

Пили они теперь с Вакулой довольно редко, но жадные до «кайфа» часто пользовали местную коноплю, мягкую и не популярную среди наркоманов. Накурившись, подолгу молчали, набирая сети, или вдруг, наоборот, без удержу балаболили, поочерёдно вспоминая жизнь до ползунков. Иногда, под каким-то особенным настроением, заваривали чифир и вкусно, из одной кружки по очереди, шумя и отдуваясь, тянули его в прикус с карамелькой. После этого Вакула маятником туда-сюда ходил вдоль стоянки по берегу, натоптав за лето твёрдую тропу. Макар предсказуемо, с привычно появлявшимся после этого головокружением, скупо срыгивал почти чёрные слюни в воду у пирса, пытаясь унять тошноту куревом, попутно желчно матерясь. Но, показательно переболев, назавтра, по предложению Юрки, не мог отказать себе в повторе экзекуции. Оба они привязались к Веньке и, неподдельно жалея, по переменке учили его жизни, как сами её понимали.

Иногда, раз-два в месяц, к ним «залетал» Скворец. С пятницы, в первую ночь выходных, он профессионально варил уху, жарил рыбу в огромной сковороде и даже пёк её на углях. Под заранее намеченное меню он сам лично подбирал алкоголь, наиболее, как он считал, подходящий. Например, под уху с налимьей печенью и молоками категорически рекомендовалась водка «Пшеничная» с жёлтыми снопами на этикетке. Жаренный на открытом огне в подсолнечном масле чебак – пища ресторанных эстетов и гурманов, был просто «жареной рыбой» – без трёх по сто граммов горькой настойки «Зубровка» или, на худой конец, «Стрелецкая»! Печёного же на углях, резаного толстыми кольцами налима прекрасно дополнял разбавленный вишнёвым соком спирт «Роял»!

С утра при любом раскладе Скворец протрясал протянутые вечером по камышам сети, мариновал и сразу коптил рыбу, попутно легко опохмеляясь. Вечером для душевного равновесия перед двухнедельным предстоящим расставанием, на одноместной резиновой лодке обплывал близлежащие камыши и обхлопывал их всеми возможными и невозможными блёснами!

Назавтра к обеду Макар увозил его на Большую землю, желчно подшучивая над Саниной практичностью…

Гаже всего стало у Володи Татарина. Получилось так, что он полностью отдал инициативу своим «защитникам», сам теперь став словно вольнонаёмный в деле, им же организованном. Однажды, в середине августа, я столкнулся с ним в ограде отца. Татарин без особой радости вяло пожал руку, предложил выпить, а после моего отказа выпил сам и, присев на чурбак возле ограды, неожиданно стал жаловаться.

– Веришь нет, Кирилл, сучья жизнь настала. Вроде всё идёт, а я на месте. Мужиков опять набрал, четверо работают плюс Олег как может – сам не сижу. Только ни денег, ни удовольствия. Баба, – он не назвал имени жены, словно говорил о ком-то чужом, живущим рядом и приносящим беду, – с капитаном слизалась, курва. Палатку у леса поставили крепкую, солдатскую. Уезжают с острова по очереди, рыбу копчёную начальникам таскают, и за это в отпуске всё лето. Торговлишка опять же через них, денег совсем не остаётся.

Он на секунды замер, глотнул прямо из горлышка и уже отчаянно продолжал:

– Я же люблю её, бабу свою. Тока она мне за лето ни разу понюхать не разрешила, будто чужой я теперь… А Олежку тверёзым уже не видел давно, спирт у них канистрами. Военное обеспечение. – Он заплакал, брызгая слюнями. – Ох дождутся, суки… убью.

Мне было жалко на него смотреть, грязного, по-дикому лохматого и совсем уже чужого. Успокоившись, он тяжело поднялся, пнул пустую бутылку, долго ковыряясь в мятой пачке, наконец закурил и, пошагав в сторону берега, с дымом выдавил: «Прощай…»

Я, не зная, как поступить, начал глупо умничать, понимая, что говорю ерунду.

– Ты пить бросай, дядь Володь, потихоньку всё наладится, может быть.

– Хорошо, пацан, – весело или показалось ответил он. И, выпрямившись, пошёл быстрей…

В сентябре Лада родила девочку! Со слов Кости, который ездил к Иосифу в гости, ей разрезали живот… Но теперь всё хорошо, и они даже уже дома. Папа счастлив и зиму ездить за рыбой не будет.

Я не понимал, что чувствовал, вернее не мог разобраться в этих чувствах. Постоянный бег за удачей, без возможности что-то наметить наперёд, приучил жить только происходящим, менять планы и намерения буквально по ходу дела. Про Ладу думал постоянно, но всё серьёзнее понимал, что нужно что-то решать, забрав инициативу в свои руки. Ведь сейчас всем рулил Иосиф, и моя любимая женщина была рядом с ним…

С середины октября заштормило. Для многих из нас осенний ветродуй дело привычное, которое требует определённых, часто стандартных, привычных решений… По крайней мере в шторм рыбачить никто не полезет: в отличие от летней, осенняя вода уже стылая, и рыба спокойно провисит в сетях два, а то и три дня. К тому же ставят в эту пору обычно вглубь, стараясь исключить потерю сети от прибрежного мусора, поднятого отливом. Поэтому когда от Татарина на пейджер пришло сообщение: «Люся с офицерами вчера ушли на воду, сообщи, если там», стало понятно, что случилось что-то страшное. Днём Латок высмотрел в свой бинокль, среди волн под островом, мелькающий в пене нос затопленной лодки. Выходить в помощь не имело смысла, и буквально через час она исчезла совсем. На моё сообщение об этом Татарин вскоре ответил: «Утонули?!»

Беда, долго ждущая в засаде, выстрелила.

Как успокоился шторм, на берег пришёл Татарин. К удивлению, несмотря на такую трагедию, был он совершенно спокоен, побрит и будто в новой, стиранной одежде.

Мы с батей подвязывали на зиму кусты смородины и малины, убирая попутно часть забора, отделяющего огород от ограды, чтобы уменьшить снегозадержание. Поздоровавшись, рыбак кинул на крыльцо верхонки, уселся и, закурив, вдохнул дым несколько раз всей грудью, будто задыхался чистым воздухом.

– По всем мелякам проплыл за островами, как юго-запад дул, вдоль камышей заставил работников в костюмах пройти. Только скорее, – он на секунду запнулся, но упрямо продолжил, – погибших по руслу протянуло и на течение вынесло, воду вон как активно сбрасывают. Лодка офицерская, пока штормило, на одном месте носом мелькала, будто привязанная. Теперь стихло, полдня проплавал там и кошкой пробовал – не найду. Как кто не даёт, будто нарочно… Сейчас пойду в гараж, звонить надо в милицию, заявлять. – Он, не дожидаясь ответа, встал, задавил в пальцах окурок сигареты и, растерев его в ладонях, сдул пыль с рук, – верхонки пускай полежат, на обратном пути заберу.

Батя с сожалением смотрел вслед Татарину и тихо, точно для меня, вздохнул: вот вишь, пришла беда, откуда не ждали… На воде – как на войне!

Не успели мы закончить, Татарин вернулся, теперь злой и возбуждённый. Снова сев на верхонки, закурил, зеркально повторив первый перекур, и с вопросительной интонацией торопливо стал рассказывать, надеясь заручиться нашей поддержкой.

– Всё объяснил, а они мне – жди нас завтра… Увезёшь осмотреть место преступления, место их до этого проживания и т. д. Дураки, нет?! – Он закурил ещё, привычно растерев предыдущий окурок в пыль. – Откуда я место преступления знаю? Они в вечер ушли с острова. Причём зачем, не знаю, спирта у нас много, можно печь топить. Просто собрались втроём и – вперёд, не слыша, что опасно…

Он попрощался с батей, а меня, не отпуская поданной на прощание руки, попросил проводить его до берега.

Выйдя за ограду, накинул на плечи ожидавший его здесь рюкзак, тихо вопросительно советуясь.

– Кирилл, нужно что-то с Олегом придумать. У него крыша посыпалась от ваксы, честное слово. Пробовал не давать, грозится повешаться. И языком кривым метёт, псёныш, что метлой. Говорит мне: «зачем мамку убил, нужно было без неё солдат наказать», – а я, Киря, ни сном, ни духом, верь. Работники, конечно, подтвердят, но вдруг ему какая вера будет? Про оружие ещё твердит, а где оно, кто знает? Лучше уж об этом молчать, а то совсем кранты…

Я понимал, о чём говорит мужик. И не показывал, будто чего не знаю…

– Ты, наоборот, ему завтра с утра налей банку спирта и, как сюда поедешь, на мой остров закинь его, наврав что-нибудь. Думаю, сейчас он без тормозов, пока синька не кончится, спать будет. Только разбавь больше, чтобы не сгорел совсем, и закуски дай какой, курева вволю. Холод небольшой – в будку не заводи, пускай костёр палит. Как разделаешься, заберёшь…

Татарин, уже отвязав лодку, чего-то ждал, не торопясь отходить от берега.

– А про оружие сам смотри. Только лучше откопай и утопи подальше от берега… или оно однажды выстрелит. Это закон – сам знаешь…

Он, услышав, что хотел, не оборачиваясь и не прощаясь как принято поднятием руки: «Всё хорошо!» – быстро уходил на своей вечной «Москве».

Как я потом узнал, Татарин не стал ждать завтра, а прямо вечером перевёз на мою базу вместе с Олегом и работников, ссудив им на сутки пятёрку спирта. Скатав на следующий день на свой остров двух оперов, дал такие объяснения, какие всех устроили, показав аккуратные палатки без следов борьбы и место, откуда предполагаемые утопленники отплыли. Ведь, возможно, они где-то теперь и зависают – кто их мёртвыми видел?! Вода всё скроет, а что не скроет, тиной замоет.

Через день после ментов Татарин привёз на берег и отправил в город троих работников, чуть хмельных и, на удивление, радостных. Мне показалось, что в этот раз он рассчитался с ними по-хорошему, заранее пообещав принять на следующий год. Одного, самого взрослого, и, как говорили, бездомного, оставил на острове в помощники. После сам уехал в город и через несколько дней вернулся с кем-то на машине. Загрузив полную лодку продуктами и солью, он, как по расписанию, ушёл на зимовку, обещав прийти по льду.

Я, пока неразбериха до крепкого льда, устроился сторожем в летний пионерский лагерь. В этом скромном, от небольшого института, хозяйстве значилось и встало под мою охрану: три небольших летних корпуса, тёплый домик обслуги, старый, но, на радость, довольно хороший, снегоход «буран», собака Рында, лаем действительно напоминающая колокол, и совсем пожилой, отчаянно пьющий мужик.

Принимавший меня на работу нервный и торопливый начальник отдела кадров, подписывая заявление, обозначил:

– Придётся быть тут всегда! Его, гада, не уволишь – родня директора института… Потому бери всё на себя. За деньгами приезжай в город, зимой мы сюда ни ногой. В принципе тут и одному делать нечего, но по-другому никак. Терпи… – Начальник написал адрес института, пожал руку, и красная «восьмёрка» укатила в город до весны!

Я на радостях дал напарнику денег и разрешил не приходить сюда вовсе.

– Согласен за тебя смены отрабатывать! За получкой своей езди сам, трудодни – за тобой, соскучишься, заходи.

Это был мой первый и последний, до весны, разговор с «напарником». На зиму я неожиданно стал хозяином прекрасного дома отдыха, за проживание в котором к тому же платили деньги!.. А если ещё взять в счёт снегоход, обладателем которого я опять же стал на совершенно выгодных для себя условиях, то работой мою предстоящую жизнь назвать было точно нельзя!

Я прекрасно понимал, что уже в ноябре подотчётную мне территорию завалит снег. Значит, никто не сможет, вернее не захочет, сюда лезть, проваливаясь по грудь в мягкую, пушистую подушку. Мне будет достаточно объехать лагерь по периметру, обозначив колеёй границу, и потом два-три раза в неделю проезжать по ней, регистрируя возможные нарушения. Но таких, я заранее был уверен, не будет. Чужие здесь не ходят.

На дачу в деревне сразу поселил Веньку, совсем потерявшего башку через любовь к летней островной знакомой. В разговоре он называл её Риточкой, невзирая на серьёзную разницу в возрасте, и кроме неё теперь ни о чём не думал. По поводу возможных проблем с мужем избранницы сначала отмалчивался, потом начал нервно вспыхивать.

– Что муж, стена? Не разобьюсь, поди… самортизирую!

Этот эфемерный муж, хоть и точно был, но совсем не утруждал своим присутствием там, где была жена. Детей у женщины не было, и, по-моему, таким стал для неё Венька, скромный, тихий и чистый.

За осенней суетой и заботами морозы пришли незаметно, и за два дня стылая вода замёрзла ровным стеклом. Теперь опоздавшему снегу было не за что зацепиться на льду и неуютный колючий ветер сгонял его под берег, сглаживая обрывы…

В лагере же, стоящем словно заимка в лесу, снег, потеряв несущий вольный ветер, путался в лохматых огромных соснах и, падая, копился, укрывая корни деревьев холодным высоким пухом. Не откладывая в долгий ящик, потихоньку прокатился на снегоходе, ответственно обозначив границу, а в последующие дни, проехав несколько раз, утрамбовал колею, которая получилась гораздо ниже основной неутоптанной территории.

Теперь, если кто-то наблюдал за мной со стороны, то «Бурана» во время контрольного проезда было не видно, а я, словно сказочный сторож леса – леший, летел, петляя среди деревьев в дыму и грохоте!..

Часто хотел привезти сюда Ладу, вспоминая, с каким восторгом она слушала мои рассказы о природе, в которой я жил и о которой она мечтала. Потом, в тысячный раз вспомнив, что сам всё испортил в наших отношениях, злился, кормил собаку и уезжал обратно в деревню.

По первому льду хорошо порыбачили и заработали нормально денег.

В декабре, в очередной раз навещая сына, уговорил жену взять алименты по июнь следующего года. Заодно узнал, что уже не являюсь её мужем, а она мне не жена. Как она так смогла, было для меня загадкой, ровно до моего приезда за исполнительным листом. Там секретарь суда предоставила несколько корешков повесток, которые я якобы проигнорировал. Ещё секретарь, перетянутая как оса пополам тонким ремешком молоденькая девчушка, хвалила мою жену…

– Судья хотела вас привлечь за неуважение к суду, но ваша жена, – она посмотрела на меня уничижительно и, оскаливая замаранные губной помадой зубы, исправилась, – бывшая, вас защищала. Будто вы где-то далеко, даже пейджер не берёт, работаете. Потому судья пошла навстречу и расторгла брак без вашего присутствия.

– Значит, теперь мы исправили наш брак?! – Мне стало незнакомо легко и радостно, будто выиграл серьёзные деньги в лотерею. Расписавшись в толстых судебных книгах, тут же получил небольшой серый листок, сделавший меня свободным в прямом и переносном смысле.

Возвращаясь к автовокзалу, зашёл на базар и был ошарашен увиденным. Буквально за три года добрая организованная структура превратилась в безобразный шалман, где за рубль можно было купить или продать всё: честь, совесть, свободу, жизнь. Причём ценилось это гораздо меньше килограмма сухофруктов или стакана «узбекской» махорки.

В деревне, навестив родителей, вечером зашёл к Веньке. Сразу заметил его расстройство, но, думая, что это из-за Риты, был удивлён ответом.

– Да нет, с ней всё хорошо, насколько возможно. Вчера с Генкой в город ездил, в журнал, насчёт стихов…

– И что, забраковали?

Венька неопределённо, словно не желая разговаривать – вышел из кухни, но было видно, что не поделиться этой проблемой не мог.

– Понимаешь, Кирилл, хуже чем забраковали. Там этот гад, главный у них, редактор, вообще потерял мои стихи. То есть взял, сказал приходи тогда-то… и вот, потерял. А сам такой деловой, тоже поэт, фамилия русская Подберёзкин… А ведёт себя как фашист.

– И что дальше?

– Да ничего. Я принёс ему другие, думал ещё попросит, как первые понравятся. А пришлось и эти отдать, лишь бы почитал. Теперь сказал: весной приходи, а весна где ещё, представь…

Мне было действительно жалко парня, так надеявшегося на оценку профессионала.

– Не переживай, Веня, мы как раз к весне денег собьём, книжку издашь, утрём нос этому подберёзовику червивому.

Парень натянуто заулыбался, но, не решаясь даже мне довериться до конца, туманно обещал.

– Я тебе потом, к весне ближе, почитаю стихи свои о любви… а пока ещё сам не осознал, что нашёл неожиданно.

Мне становилось неуютно от его постоянного трагизма, обязательного посвящения себя кому-то, пусть даже женщине… Разочаровывать его своим пониманием происходящего не хотелось, потому долго не задержался.

На обратном пути зашёл к Валерке, разговаривали ни о чём, в какой-то глупой бездоверительности. Наконец хозяин, поняв, что происходит, предложил «по пять капель», а я радостно согласился! Быстро, словно перед самолётом, выпили бутылку и, уже доверяя друг другу, строили планы до весны. В процессе, решив, что «недолёт», не ленясь оделись и, выкатив «макарашку», поехали за добавкой. Добравшись до дяди Толи, торгующего разведённым техническим спиртом и выпив на пробу по глотку, взяли литр, пообещав рассчитаться свежей рыбой. Спекулянт был недоволен, но торговаться и качать права не стал, видя наше боевое настроение. Приехав обратно, перешли в гараж, не желая слушать Валеркину недовольную «гулянкой» мать. Там, расставив на столе закуску, сели уже плотно. После третьей, вспомнив о том случайно, показал ему телефон, приобретённый на базаре. За неимением доступных сотовых абонентов звонили на домашний знакомым городским девчонкам и пьяно врали, что зависаем в кабаке…

Проснулся уже по свету, в лагере, около печки, рядом со свернувшейся клубком Рындой. Умная собака, подняв на меня глаза, с пониманием и сочувствием молчала, ещё раз доказав, что не зря жрёт свой хлеб. Ведь все же знают, как важно понимание в таких ситуациях – знают все, но не осуждают только собаки. Утерев выступившие от «чувств» слёзы, поднялся, даже не думая, выпил водки, радуясь сразу наступившему облегчению, растопил печь. Через полчаса выпил ещё и, закусив китайской лапшой, лёг спать. Рында со мной не пила, лапшу тоже не ела и явно меня не одобряла.

Проснувшись по сумеркам, пытался стыдить себя за алкоголь, но не смог сделать это серьёзно. Вчера мне было хорошо, а сегодня не совсем уж и плохо, чтобы самому себе портить нервы.

Рында уже скулила под порогом, соскучившись по улице. Выйдя с ней и вдохнув морозного свежего воздуха, чуть не заорал от восторга – что мир прекрасен и я вот в нём есть!

Захотелось с кем-то поделиться этим счастьем или хотя бы пообещать важный подвиг, совершить который будет трудно, может даже, невозможно… Я скорее всего, погибну, но люди после запомнят меня и будут чтить в веках…

На моё счастье, в «Буране» закончился бензин. Топливо, конечно, было – две полные двадцатилитровые канистры, закопанные в снегу за домом. Но заморачиваться с заправкой по темноте не хотелось и с облегчением решил никуда не ехать.

Побродив в эйфории по тропинкам в ограде, всё же достал последнюю бутылку из заначки. Словно ребёнок, поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы собака поняла про эту слабость. Но она смотрела, совершенно всё понимая.

– Последняя… Обещаю. Завтра берусь за ум.

Утром проснулся на удивление легко. Прелесть маленьких домов именно в том, что хозяин одним взглядом видит – всё хорошо! Моя избушка была очень старая, наверное, конца шестидесятых годов, но правильно и добротно сделанная. Простояв долгое время в лесу, не просела ни одним углом, не обвисла ни одной потолочной балкой, не прокисла ни одним из трёх, пропитанных натуральной олифой, подоконников. И даже крупная печка-трёхоборотка, сложенная в полкирпича, не выкрадывала свободу у и так небольшого жилого пространства, а наоборот, словно белая парусная яхта, добавляла живого объёма!..

Сегодня нужно было выходить на проверку. Инструмент хранился на даче, и я сразу проехал туда, решив к родителям заскочить после рыбалки. Венька обедал разносолами, словно закупал еду в хорошей столовой.

– Садись, Кирилл, перекуси. Рита приезжала, наготовила мне на неделю, а суп – вкуснее не пробовал!..

Я отказался есть, и он, не настаивая, налил чай. Почему-то трудно было избавиться от мысли, что Венька ребёнок, хотя за время вместе он показал себя в самых серьёзных делах нормальным парнем, духовитым и способным на движняк. Другое дело, был не скандальным – лучше отходил от спора даже в своей правоте, чем пробовал бодаться. Это для себя. Если же возникали проблемы, касающиеся нас вместе, тогда до конца не отступал, не разбираясь, правы мы или нет…

Ещё я заметил, и именно поэтому он казался салагой: его нужно было постоянно вести, направлять, контролировать. Даже зная досконально, что делать, ждал приказа действовать, но после толчка можно было быть спокойным – кровь из носа справится. Но сразу после серьёзных замутов, когда мы вытирали разбитые рожи или поздравлялись ста граммами после почти невозможных проходов с рыбой по шуге, он моментально остывал. То есть не испытывал драйва от победы, скупо радовался довольно серьёзным деньгам, натурально заработанным потом и кровью, и совершенно не верил в счастливый случай.

Теперь эта любовь. Напоминавшая любовь к матери, без каких-то оговорок, допусков или, ещё хуже, сомнений. Он отдал себя всего этой страсти, поверив в исключительность взрослой женщины, смирившись с тем, что она не свободна. Венька сбил мои невесёлые мысли.

– Дядя Володя заходил, письмо вон оставил, под хлебницей… чуть не забыл совсем.

На большом куске конфетной коробки, сложенной пополам, было кривой «Татарской» рукой написано: «Кирилл приходите ко нам в баню. Мы её наладили сейчас хорошо Жарко В прорубь попрыгаем Олега сладит в озере. Все кто может Ище базар есть. Сурьёзный. Спирт ещё есть. Мы до того не пьем. Ждум. Татарин».

Перед праздниками, как добрый, накупил всем подарков и тридцатого с утра поехал в город. Сын был рад, уговаривал остаться. Его мать, специально отпросившись с работы, упрекала в том, что мало уделяю внимания ребёнку, а уж в денежном эквиваленте…подавно. Расстроенный, убежал, не поняв претензий. Подарок для неё, духи, по довольно серьёзной цене увёз в сумке, так и не решившись отдать!

Тридцать первого с утра сходили на сети, и уже к вечеру весёлый и возбуждённый Венька, сегодня разговаривавший по «блатному» телефону с «женщиной жизни», приготовил на даче баню. Быстро съездив на работу, поздравил праздничным обедом Рынду, объехал пограничный круг лагеря и, закрыв дом на маленький замочек, направился в деревню.

…Потея в густом пару на верхнем полке, разговорились с Венькой «за жизнь». Я попробовал объяснить, что совсем равнодушен к празднику, хотя, поздравляя знакомых, искренне пытаюсь показать радость, бодрый, нефальшивый оптимизм.

– Стареешь, вернее, стареем, Кирилл. – Венька сидел, закрыв глаза, не сбивая с лица густой пот, только периодически, словно пытаясь напиться каплями, слизывая их с губ.

– Ой, боюсь, боюсь… Я тридцати отроду, тебе до четвертака ещё сезон. Не об этом я. Может, не поймёшь, только не вижу я перспектив в жизни своей. Настроя назавтра нету, просто, думаю, будь, как будет, там уже подстроюсь. Всё вокруг меня лопается и осыпается яблоками спелыми, бери, жри… самая радость, самый сахар. Ан нет, не хочу вдруг и наклоняться надоело, кланяться, вернее. Помню, салагой был, мать мандаринку под ёлку в пим спрячет – в шортики от счастья пискал, стихи про Деда Мороза читал полночи. Батя шубу белую вывернет, бороду из ваты сладит и под окнами огонь бенгальский зажгёт, на свет – машинку в коробке или юлу какую, помню положит аккуратно, чтоб его не узнал, и уйдёт в темноту. Верил! А сейчас, думаю, уже ничему не удивлюсь и мало какому подарку обрадуюсь. Потерял замануху и радость сказки, а в реалии жить не научился и трудности не решаю, а обхожу, точно на «Буране» намёты снежные. Ладу вон люблю, но всё одно оттолкнул – а она… – Я вдруг опомнился и посмотрел на Веньку, слышит – нет?

Тот, будто йог под дождём, сидел с закрытыми глазами, прижавшись к горячим брёвнам парилки, не подавая признаков жизни. Но только вытащил из таза веник, помахав им над полком, проверяя готовность, Венька открыл глаза и неестественно громко и как-то торжественно проговорил.

– А я в городе у цыган кольцо купил, обручальное. Рита обещала после праздника приехать, предложение сделаю. Ответ подожду до весны…

Я, разозленный своей неожиданной исповедью, зло переспросил:

– Она же замужем, ты что, не въезжаешь, муж у неё, – и, не придумав более весомого аргумента, – спят они вместе, без одежды!

Он, обвязывая себя полотенцем, упрямо повторил: «Не страшно, я тоже с кем-то спал. Только я люблю её, по-настоящему, как жизнь! И не имею права поступить по-другому, она же мне поверила…»

Он наконец справился с полотенцем и, заступив в сланцы, закончил:

– Парься, я в хате обсохну, после схожу обмоюсь…

Я ничего не смог ему ответить, вдруг поняв, что именно так должен был себя вести с Ладой… именно так!

Новый год встретил у родителей и сразу пошёл в клуб, где собрались много таких же бесхозных, как я. Завклубом Ромка Салют, мой одноклассник, ставший культработником по случайности и полюбивший эту должность за возможность веселиться, получая за это деньги, увидев меня, обрадовался.

– Молодец, что припёрся, Киря. Давай в конце концов отдохнём, как люди, и прогоним этот собачий год, давай?!

Я был согласен. Ромка протащил меня в гримёрную, где был накрыт большой стол и собралось довольно много народа, «которым можно»!

Сначала мы поднимали тосты по-тихому, закусывая и выходя по одному через сцену на танцплощадку. Через час, уже раскрыв все двери, двигались гуртом через фойе, громко радуясь Новому году и сетуя, что стол далеко. Поняв, что тратим много времени зря, перетащили стол в зал, удивляясь, почему не сделали так сразу. Опять же, решив не обижать уходящий год, вывалившись из клуба, сняли с цепи у бабки Волковой огромного пса помесь добермана с волкодавом, сначала зажав того в сугробе и влив ему в пасть полстакана сладкой девчачьей настойки. Через несколько минут подобревший пёс пошёл с нами в клуб, где продолжал пить и лаять песни на сцене. Потом всё же вырубился и, спящий, был помещён под ёлку, на мягкий ватный снег.

Через несколько минут боящийся «пьяной агрессии», но уже с кровяным носом, Окулин Генка, скотник и хохмач, забравшись на сцену, предложил продолжить веселье.

– Люди и господа. – Он стёр сочившуюся из носа кровь, подождал немного и, увидев, что на него смотрят, продолжил: – С годом Свиньи вас, товарищи!

Переждав смех и ощупывая, вдобавок к разбитому носу, назревающий синяк под глазом, подбирая слова, продолжил:

– Сам обалдел, как узнал. Собаку мы ублажили, предлагаю взбодрить столы и привезти сюда виновницу года наступившего – свинью. У меня есть, Дося звать, как порошок, только пахнет вкуснее!

Разгорячённый народ обрадованно заорал в полном согласии.

Пока женщины приступили к обновлению столов, сам Генка и трое помощников, взяв десять бутылок пива на «уговоры», исчезли в праздничной темноте деревни… Мы, не веря в удачный исход предприятия, – всё же свинья не собака, ей сколько надо выпить?! – продолжали гулять…

…Проснулся я от громких вспышек боли в голове и, перетерпев тошноту, открыл глаза. Я и ещё несколько «бесхозных», спали на сцене, постелив на полу оторванный тут же бархатный занавес.

Внизу по танцполу бродила пятнистая пьяная свинья в завязанном поперёк пуза дедморозовском кушаке с нарисованными гуашью бровями и щеками. А под ёлкой, пластом, лежала бедная собака, болеющая, как и мы, с похмелья.

Салют, тоже приподняв опухшую рожу, с удовлетворением констатировал: «С Новым годом!»

Первого января опохмелялись! Волковой, у которой украли собаку, долго объясняли, что «та сама пришла». Повезло, что на праздник была закрыта контора и бабка не смогла вызвать милицию. Но, как ни странно, собака не хотела добровольно уходить из клуба, и, только угостив гостью пивом, мы смогли увести её домой. Самой старушке я наложил полмешка рыбы, после чего она наконец пообещала не обижаться.

Свинью, привезённую в клуб на рыбачьих нартах, обратно домой гнали самоходом, вызывая у людей законный радостный ажиотаж. Однако разозлённая Генкина жена не позволила «немного посидеть за праздник» и не пустила нас в дом. Не слишком расстроившись, выпили понемногу в сарае, прямо около измученной хозяйки года. На обратной дороге в клуб меня с Ромкой, на счастье, перехватил Венька и, загрузив в нарты, развёз на «Буране» по домам.

Оказавшись в материнских руках, я, моментально ослабев, уснул, как дитя, на сутки. На работу за меня поехал Венька.

Придя в себя третьего, обнаружил, что на Новый год звонил домой Ладе. Уже вечером, сменив Веньку, к которому приехала Рита, не сумев сдержаться, повторил вызов и через несколько секунд услышал знакомый голос.

– Алло, здравствуйте, Иосифа нет дома.

– Лада, здравствуй, это я, Кирилл, узнала?! С Новым годом!

Телефон секунды помолчал и, словно добрый волшебник, продолжил, наполняя душу радостью.

– Спасибо, Кирилл… Мы тебя тоже поздравляем, счастья, любви!

– Мы это кто?

– Я и дочка. Лида. Она уже всё понимает, и вот сейчас тебе в трубку улыбается…

Я услышал в трубке детское гуление, моментально почувствовал запах, словно увидел лицо ребёнка, своего ребёнка!

– Лада, Ладочка… Я люблю вас, вы мои родные, я заберу вас скоро, счастье…

– Не надо, Кирилл. Не мучь нас. Выбор же сделан, и сделан тобой. Сейчас наговоришь – мучиться будешь, вдруг жалеть? А нам жалость не нужна, пойми. Нас любить нужно, только-то и всего, любить!.. И не звони, муж может обидеться. Хорошо, что его сейчас нет, он своих поехал проведать. Если хочешь, дай телефон. Может, сама когда позвоню, расскажу, как живём.

Я назвал номер и, попрощавшись, долго слушал колющие в грудь гудки.

К Татарину попали лишь на Рождество. Доехать до острова сейчас проблем не было – техникой более-менее обзавелись. Но, как обычно перед Новым годом, не было возможности собраться в кучу именно тем, кто был немного в теме… Хотя Татарин и не обозначил в записке проблем, но лично мне чувствовалось напряжение, позволяющее кинуть нам клич. В конце концов у него, как и у всех, был пейджер, и он мог буквально за час озадачить проблемой заинтересованных. Но скрытный и довольно хитрый рыбак не доверил информацию «поганой технике», следовательно, было что скрывать?!

На шестое собрались почти все. Валерка отказался ехать, как всегда не объясняя, почему: «Не поеду, и всё!» Если он сразу был так категоричен, то убеждать его в обратном не имело смысла.

С другой стороны, он, не задавая вопросов, дал нам свой надёжный, как пылесос «Вихрь», макаран. За руль посадили Макара и, подцепив высокие сани, загрузили в них Вакулу с глубокого, ещё праздничного похмелья, согласного на всё… Со мной поехали Скворец, выпросивший у начальника и жены отгулы до «Старого Нового», и ещё один парень из соседней деревни, которого все просто звали «Брат Витька». Был он достаточно молодой, весёлый и разбитной, тоже безоговорочно любил рыбалку и всё, что с ней связано. Парень, как все «молодые», пока помогал «кто попросит», но с весны надеялся начать работать на себя. По возрасту был он ровесником Веньки, но намного проще, открытее. После армии тоже сначала работал в совхозе и так же, как многие, ушёл из-за отсутствия перспектив.

Сам Венька, хоть и проводил Риту в город, с нами не поехал, буквально озадачив меня ответом.

– Не хочу уже ни слушать его, ни смотреть на них. Удивительно: человек говорит о правде и справедливости, сам постоянно их игнорируя. Сколько вокруг него фуфла накопилось, сколько бед принёс. Что за государство такое «Татаринстан» появилось, вокруг которого постоянные разборы?

Я понимал, что ему хотелось посидеть с любимой тетрадкой, не отвлекаясь на не интересные его душе действия.

К Латку специально не собирался, но, встретив его случайно в магазине, предложил скататься уже так, «до кучи». Лёха стоял в стороне от прилавка и, щуря глаза, считал мелочь на ладони, передвигая монетки жёлтыми от табака пальцами. Увидев меня, обрадовался.

– Киря, подсоби. Едрёна вошь, очки дома на программке оставил, чичас, как филин днём, не могу наметиться. – И потом мне, подошедшему ближе, стал шептать доверительно: – Не могу привыкнуть щитать! Вроде всё, как повелось нонче, но отдать семь с лишним тыщ за одну среднюю «ноль пять», душа не позволяет. Мне в восемьдесят четвёртом один узбек за семь «Волгу» предлагал. И то я думал!.. А тут, семь тыщ за «похмелиться», и не думаю уже, хапаю. А деньги-то, смотри, – он подвинул дрожащим пальцем на ладони сторублёвую монетку и, сквасив лицо, презрительно протянул, – сстттооо рублей?!

Услышав моё предложение, для меня неожиданно ответил тоже категорично.

– Да пошёл он, Татарин ваш нерусский. Я ему, гаду, говорю летом, плати, мол, за лодку, как все, ты же её тут оставляешь. Пускай чуть в сторонке, но всё одно на виду, значит, под присмотром!.. А тот смеётся: она не баба, что на неё смотреть. Я ничего не сказал – он всё-таки с вами работает, но в мозг взял. А в мозг взял – не забуду. Ни разу у него не был и ни за какую коврижку не поеду.

Он наконец захлопнул ладонь с деньгами, с зажатым кулаком дошёл до кассы и открыл этот «сейф» над белой тарелочкой для денег. Получив бутылку, взболтнул её на свет, удовлетворённо что-то увидел и, запихнув товар в карман, нетерпеливо ушёл…

…Дядь Вова встретил нас радостно и сразу стал знакомить со сценарием встречи.

– Баньку вот подделали! Оказывается, Петро раньше штукатуром работал, гляди, какую ляльку сотворил!

Действительно, сделанное новым помощником нам понравилось. Они с помощью самого же Татарина и Олега нарубили веток талы и сплели на вкопанных вокруг банной палатки столбах каркас. После просто закидали эту обрешётку мягкой глиной, взятой тут же под размытым берегом. Потом, как сооружение высохло, ещё раз обтянули его палаточным брезентом, защитив от будущих летних дождей.

– Уверяю вас, пару хватит. – Татарин уверенно прижал дверь уже растопленной бани. – А вот здесь, – он обратился уже именно ко мне, – помнишь, Кирилл, как-то летом тут купались после бани? Мы майну пропилили ещё по осени. Хлыстами проложили и закрываем соломой, а то простынет купель… Открываем, когда воды набрать, и подрубаем, конечно пешнёй, чтобы не замёрзла совсем. Вот тут и покупаться можно будет… кто захочет.

– Так до Крещения далеко, и сердце может не выдержать праздничных перегрузок. Я, дру́ги, про баню сомневаюсь. – Вакула уже несколько раз пытался обратить внимание на свою приобретённую болезнь – похмелье!

– Ты, дядь Юр, не хочешь не купайся, а мне охота! И баню надо испытать: понравится, себе на острове сделаю такую. – Брат Витька внимательно всё рассматривал, изучая на будущее.

Татарин наконец повёл всех в дом, догадавшись, что многим не до разговоров. В доме сразу стало тесно, и хозяин выгнал Олега со знаменитым Петром на улицу.

– Давайте за баньку беритесь, чтобы жарче, можно купель всю открыть и края подрубить – гостей не поранить…

Раздевшись в довольно тёплых сенках, расселись за стол. Я вспомнил свой первый приезд сюда…

– Мало что изменилось… тёть Люси только не хватает, а так всё по местам, даже кот!

– Давай, Кирилл, не будем о грустном, было – прошло. У меня к вам дело есть, сейчас озвучу. – Он налил всем в стаканы. Я, Брат Витька, Скворец отказались, отложив алкоголь на после бани. Быстро выпив и закусив, Татарин начал:

– Сейчас, мужики, совсем тут плохо станет. В стране бардак наступает, а людям всё равно жрать надо. Короче, полезут сюда скоро все подряд: нам нужно как-то гуртом жить, работать и, если придётся, друг за друга постоять.

Макар, не поднимая головы от стола, спросил:

– А где твоя родня-то вся, Володя? Дети, дядьки, ещё кто-то… Ты полгорода кормишь, что, помочь некому?

– Родня насчёт Люси залупилась, думают, я её сделал. И теперь там ничего у меня не осталось, с нуля начинать надо. Потому и обращаюсь к вам, давайте вместе, хоть не работать, но помогать, если что. Сообща-то проще.

Уже довольно пьяный Вакула, дожевав кусок жареной рыбы, выдал:

– Где общак – там голодовка.

Татарин зло дёрнул головой и, ощерившись, почти прокричал:

– Жрать – дело поросячье, я работать буду. Ни у вас забирать, ни у кого-то… хочу, чтобы моё не забрали. Ведь и вы под Богом ходите и плаваете. Вдруг вам чем пригожусь.

– Мы, дядь Володя, с этим согласны. И содействовать друг другу – обязательно. О любом палеве или наездах каких, сообщай – если сможем, поможем. Хотя мне кажется, сейчас не так страшны бандиты – с этими можно договориться – как власть, которая скоро всё, вместе с нами, начнёт делить. Вот тогда пиши пропало – от них не отбиться. – Скворец, договорив, взял свой стакан и, словно ставя точку, выпил.

Я, понимая, о чём говорил Татарин, был совершенно согласен со Скворцом. Ничего нельзя сделать только при наезде ментов. Остальное можно как-то решить!

Баня была на удивление хороша. Петя с Олегом накалили печь до красного и если бы даже просто в палатке, жарко было бы всё равно. Мы трое решили париться, Макар с Вакулой – греться. Хозяева открыли полынью, которая по размеру была действительно купелью и ждали начала самой процедуры около неё. Первым решился Брат Витька и, сверкая задом, побежал к берегу. За молодым сразу Скворец, за ним я. Когда мы подбежали к майне, Витька уже вылезал из воды с вылупленными до отказа глазами и с разинутым в диком крике ртом. С жару мне показалось всё не таким уж страшным, но, увидев, как изменилось лицо Скворца, прыгнувшего в майну, засомневался. Скворец не так громко орал, но матерился отчаянно, пролетев мимо меня обратно в баню, забыв у проруби сланцы. Я уже не хотел лезть в воду и только нежелание потерять лицо перед наблюдавшими заставило сделать этот шаг.

Тело словно ошпарило холодом и, не дав себе секунду на адаптацию, буквально забыв, в отличие от Витьки, как кричать, ещё через секунду был уже на полке, влив свой голос в дикий драйвовый смех!

Когда мы более-менее успокоились и уже вполголоса делились впечатлениями, с нижней ступеньки встал Вакула и, потирая исколотую тушью грудь, оценил наш подвиг.

– Ну вы даёте, пацаны! Я до раз досчитать не успел, а вы уже моржами стали?!

Тяжёлая, сбитая из покупных досок, дверь открылась от нашего хохота.

Эта зима проходила незаметно. В деревне браконьеров, свободных рыбаков собралось достаточно много. Между собой старались не воевать: места хватало всем, именно тогда, когда каждая бригада знает, где у кого ставки. В какой-то мере в этом даже был свой плюс, позволяющий всем знать – где я, а мне – где все. Допустим стоят мои ставки под Коровьим, туда другой не лезет! И если вдруг кто увидел на моём месте народ, звонок или смс – кто? Если не я, не просто удочники, значит рыбники, палево – всем сидеть!

Рыбники выезжали довольно часто, но, даже если выкруживали, находили ставки, они сначала стояли около майны, ждали. Хозяин мог по-скорому подъехать и договориться за определённые деньги на «скащуху». То есть нате деньги, нате протокол на обязательно здравствующего человека – и до свидания. Какое-то время эта бригада будет объезжать твои ставки. Главное, чтобы с рыбниками не было ментов – тогда всё совсем плохо. Проезжает хозяин сетей мимо своих ставок, смотрит, как его дели рвут, и ничего не сделаешь – рыбники под усилением.

Главный же, Скотник Илья Иванович, вообще ездил один. Этот был настолько матёр, что нюхом чуял подо льдом сети. И если к нему, остановившемуся на майне, в течение какого-то времени не подъезжал хозяин ставки, не всучивал оговорённую по этому сезону сумму, то ещё через час подъезжала бригада с корочками, и всё просто выдирала.

Илья Иванович всегда и всем улыбался, обязательно здоровался за руку и расспрашивал о жизни. Как рачительный хозяин, знал в лицо и по имени почти всех основных, работающих хотя бы год, рыбаков. А таких вообще на его угодьях промышляли десятки. И какое-то время, а может и сейчас так, государственная собственность – читай народная, была фактически собственностью одного человека!

С середины января и до начала апреля на рыбалке мёртвый сезон. Рыба, задавленная льдом, испытывая серьёзный дефицит кислорода, больше стоит в ямах – буквально в летаргическом сне. Понятно, разговор о водоёмах со стоячей водой, о водохранилищах. Конечно, в них есть территория, по которой проходит русло основной реки, где вода более-менее насыщена кислородом. Зимой на этом, незначительном по площади участке, концентрируются основные рыбацкие бригады. Значит, они, если работают долго, обычно являются негласными хозяевами определённой площади воды, со всеми исходящими из этого плюсами и минусами. Опять же, почти для всех это не секрет, тем более для рыбнадзоров. И, как я со временем понял, именно для рыбнадзора важен такой порядок, чтобы конкретно знать и контролировать: где, когда и сколько инспектора получат денег. Поэтому очень часто именно они охраняли браконьерские участки от посягательств других браконьеров или даже инспекции. Показательные же, особенно в новое время, на камеру, рейды проходили по заранее оговорённым, пустым или отработанным (так бывает, рыба тут кончилась) территориям.

На более дальних участках, куда редко забирались большие «шишки» с проверками, именно инспекторы сколачивали браконьерские бригады. Перестройка посекла всех – и в деревнях, по берегу водохранилища, «голодали» до любой работы много совсем не старых мужиков. Их просто нанимали, давали сети, которые вчера конфисковали у других браконьеров, показывали место и крышевали, понятно, заранее зная всех и всё вокруг.

У рыбинспекции точно так же, как и милиции (скоро «полиции», что сути не меняло), и чиновников, и прочих мало-мальских начальников всех веток власти, лохматая рука моет руку холёную.

Мы сильно на фарватер не лезли: свои ставки проверяли по два раза в неделю, именно чтобы контролировать высоту воды да избежать гниения всё же попавшей в сети немногочисленной рыбы.

Свободными зимними вечерами иногда собирались, играли в местной школе в волейбол, где команда проигравшая мыла пол.

Вообще, я прижился у себя на работе, полюбил ставшую родной сторожку: чувствовал себя в ней уютно и спокойно. Порой казалось, что порядок и чистоту она организовывала себе сама, не привлекая к этому меня. Хотя, скорее всего, здесь было так немного свободного, лишнего, пространства, так рекламируемого сейчас, что я, не замечая, расставлял и раскладывал всё по местам, сам не допуская бардака…

Иногда привозил в гости девушек, пытаясь разбудить в себе к очередной какое-нибудь, кроме физического, влечение. После нескольких таких попыток понял, что ищу в них любую, хоть мизерную схожесть с Ладой и, не находя, прекращал вообще любые отношения.

…Лада позвонила неожиданно, в феврале, когда я вторые сутки сидел в сторожке безвылазно, пережидая сильную метель, засыпавшую мой домик уже по окна. По телефону мне звонили ещё очень редко, и это было событие. Нажав вызов и услышав её голос, чуть не заорал, встав столбом возле печки, боясь, что связь прервётся.

– Добрый вечер, родной!..

Голос её был близок, словно из кухни, я даже заглянул туда, а «родной», которое я помнил дыханием её губ, просто пробило сердце, заставив его запрыгать в груди.

– Добрый, добрый Лада. Как вы там живёте, как дочка?

– Дочка хорошо… и живём тоже хорошо… растём.

Мне показалась в её голосе грусть, но, может быть, она просто говорила тихо – у неё же муж! Это – «муж» – пресекло оптимизм, ведь теперь я обязан спросить и о нём… превращаясь в друга семьи?! Нет, нет, только не это, я не друг, я гораздо больше, – желание объяснить свои чувства именно сейчас, в эту секунду, когда я их переживал так искренне, захлестнуло, мешая в голове мысли и слова…

– Лада, я очень рад, что так получилось, нет, то, что ты родила… Я очень сильно скучаю по тебе… то есть по вам… люблю!

Выпалив это, с надеждой прислушивался, прижимая телефон к горящему уху.

– И мы тебя, родной… взаимно.

Её голос пропал, а я долго ещё стоял, улыбаясь чёрной пластмассовой коробочке в руке!

Что случилось в этом году, было непонятно, но обычного весеннего сброса воды не происходило. Прошлые годы в марте уже обозначались увалы из-за постепенного обмеления и к началу апреля становились видны все отмели и скрытые летней водой русла рек. Понятно, что рыба, выжимаемая с отмелей, в действительности с холмов, опускающимся льдом, собиралась в низинах, то есть летних глубинах! Более опытные рыбаки ставят сети здесь ещё осенью, тщательно промеряя места ставок. Молодым и нетерпеливым гораздо проще это делать весной, по месту, ещё по глубокому, но уже не плотному льду.

В этом году уровень не опускался, и сошедший весной снег обнажил ровные бело-голубые поля с крепким льдом, не прослабленным уходом воды.

И вот парадокс: водохранилище полное – рыбы мало! Мужики, изголодавшиеся зимой, не получая сейчас ожидаемого результата, ругались, передвигаясь по ставкам, безрезультатно булькая не работающие вдруг сети.

Решение неожиданно предложил работающий пока с нами Брат Витька. В этот раз мы, снова не поднявшие рыбы, заехали со льда прямо на чистый от снега остров проверить базу и заодно попить чаю. Венька, наскучавшийся по свободе, быстро организовал костёр и, набрав из ручейков, сбегающих с берега, воды, «колдовал» по этому поводу.

В это можно не верить, но человек, не пивший чая из лесной воды, сваренного на костре, вкуса его не знает! И не важно, запарил ты его заваркой, купленной в магазине, или нащипанным тут же тёмно-зелёным, вчера вытаявшим из-под снега брусничником. Вкус того и другого непередаваем и после первого уже раза – незабываем!

– Смотри, Кирилл, рыбы в сетях мало-мало?! Но ведь глянь, что творится по морю, а? Сотни машин, тысячи людей… Я вчера с утра думал, острова новые – а это рыбаки. И заметь, они именно в местах, где рыба, и не просто, а косяками! Ведь вся эта масса неудержимо передвигается по льду, иногда за день на километры! Что мы булькаем сети там, где пока нет фарта, давай будем влазить туда, где есть!

Мне было интересно, что ему был важен конечный результат нашей работы, а значит, трудности и риск сейчас не пугали. Решили мы вот что.

Завтра с утра, взяв набранные дели, прогоны, самую короткую, а значит, незаметную проволоку и упрятав всё в нарты, выдвигаемся на рыбалку словно удочники. Целый день рыбачим «по-фрайерски», но набуривая положенные дорожки будущих ставок. В суете, где десятки людей, торопясь вырвать «своего» судака, бурят сотни лунок, сделать это будет не так трудно и малозаметно для сторонних глаз.

Вечером, когда толпа, состоящая на 99 % из городских, разойдётся, мы по-скорому затянем в приготовленные таким образом прогоны дели.

Рыба, обычно прекращая клевать вечером, ещё продолжительное время кружит в определённом месте, иногда совсем останавливая ход косяка, по какой-то природной причине сбиваясь по кругу в огромные рыбные тучи. Если мы попадём в такую тучу или хотя бы рядом, рыбы нам возить не перевозить!

С рассветом поехали по стылой, обнажённой от снега дороге прямо на «Буране». Вечером, когда под солнцем оттаивали чёрные улицы, прилипающие к земле нарты до дачи не протащишь, на этот случай приготовили в ограде «макаран». По плану, мешки с рыбой будем довозить по льду под берег, потом по деревне на нём. Было очень удобно, что Брат Витька знал эту технику как свои пять пальцев, и теперь за неё отвечал.

На льду вовсю происходило движение, но определённого скопления ещё видно не было. Те, кто вчера были на рыбалке, направлялись уже на знакомое место, предполагая, что именно оттуда и сегодня начнёт клевать.

Из деревни тоже двигалось много всяких механических приспособлений, позволяющих скорее добраться до места рыбалки. Кто-то ехал на мотоцикле с люлькой. Многие добирались на велосипедах, благо голый лёд, ставший от дневного тепла пористым и нескользким, совершенно спокойно это позволял. Не имеющие ни мото-, ни велотехники, упорно шли пешком, волоча за собой лёгкие санки с привязанным буром.

По дороге мы догнали одного такого и подвезли его до острова, разделяющего пойму с фарватером, что было удобно для наблюдения за участками, где начинают сбиваться люди, а, следовательно, клюёт.

Мужик, звали его дядя Коля, был нетерпелив, как все, кто в «первый раз», твёрдо верил в свою сегодняшнюю удачу и не боялся ходить.

– Мне кровь из носа нужно сегодня поймать, хоть как. Бешеные деньги за ледоруб заплатил, даже на сапоги болотные баба денег не дала. Но это ладно, а вот если бур не оправдаю, да удочку ещё, то кранты – до пенсии поминать будет.

– Ты не торопись, дядь Коль, сейчас чайку попьём, увидим, где судак шевельнётся, и довезём тебя. К тому же туманчик вон идёт, можешь заплутать. И самое главное, в бардачке коньячка бутылочка, как ты?

Съедаемый желанием выпить мужик сглотнул слюну, но твёрдо отказался.

– Нет, парни, спасибо. Я вот отойду немного да начну потихоньку буриться, глядишь попаду где по голове судаку.

Он, больше не медля, спустился на лёд и, словно мячик, быстро засеменил в сторону фарватера. Буквально через пять минут его фигура исчезла в надвигающемся с холодного льда в сторону прогретого берега тумане. Иногда такой туман закрывал море на несколько часов, полностью пряча всё и всех, на свой грех, вышедших на лёд. Если же, на счастье, начинался ветер, молочный занавес сдувало довольно быстро, не дав людям, потерявшимся в нём, сильно испугаться. Сегодня было тихо.

– Вот обидно. – Венька озвучил наши мысли. – Если ветерок не задует, просидим тут до обеда.

– А что тебе? Жратва есть, по двести грамм на нос есть – отдыхай у огня, радуйся, что не выскочили на лёд. Как оказалось, Брат Витька был прав.

Только мы разложили у костра завтрак и открыли бутылку, как со стороны деревни, ровно откуда мы сюда заехали час назад, к костру подскочил ушедший на фарватер дядя Коля. Он ошарашенно остановился, узнав нас и поняв, что мы тоже растеряны его появлением, брякнул: «Привет, парни. Как вы?!»

Не рассмеяться было трудно и, словно подыгрывая ему, мы молчали.

Ответить смог Брат Витька:

– Да ничё… Из дома рано выдвинулись, решили вот позавтракать. – Он, налив в рюмку коньяк, протянул мужику.

Дядя Коля молча выпил, поднял с газетки кусочек сала, кинул его в рот и, оглядев заляпанный кусками бледно-белого тумана остров, спросил:

– Из деревни откуда?

Я, еле сдерживая дикое желание захохотать, показал на след, приведший нас на остров.

– Оттуда.

– Значит, фарватер там. – Горе-рыбак показал рукой в другую сторону.

– Да, скорее всего, там.

Дядя Коля немного расстегнул куртку, поддёрнул сани, поправил выбившиеся из коротких, с широкими голенищами сапог портянки: «Пойду. Думаю, зря влево забирал – чуть сбился. Чичас правильно сориентируюсь…» – И он, словно растворившись, нырнул в туман. Через секунды стало слышно стук санных полозьев по льду и короткое шарканье сапог.

Держаться мы больше не могли и смеялись до слёз, повторяя друг другу его слова.

Успокоившись, выпили по рюмке (Венька не стал) и, закусив, собрались уже повторить, как вдруг… Из-под берега, по знакомой уже ему дороге снова выскочил наш односельчанин. Теперь в его глазах был уже испуг, но граничащий с совершенным непониманием происходящего.

– Чёрт побери, опять вы?! Неужто мало вправо загибал – опять лоханулся!

Витька, словно ждал его появления, с бутылкой в руке, не думая, налил ему рюмку.

– Ещё одну, дядя Коля, да, может, закури, дай хоть лёгким отдышаться. Наша рыба-то никуда не денется, чё поди бежать?

На мужика было больно смотреть. Больше не разговаривая и не глядя на нас, он выпил, подвинув санки к костру, сел и, теперь сняв сапоги, перекрутил портянки. Отломил кусочек хлеба, положил на него сало, вздохнул:

– Ну, налей ещё Виктор, чтобы хоть маленько хмель почувствовать. Теперь-то точно не вернусь. Коньяк, правда, вообще дрянь и дорого вдобавок. По мне, самогона бы стакан – можно немного охмелеть. А это – тьфу… Сластит на языке жжёным сахаром – бабское питьё.

Витька, понимая его, налил теперь полстакана.

– На вот сразу, дядь Коля, на два прихода. Вдруг теперь промажешь, шире круг возьмёшь. И сигареток на со спичками. До солнца не загрустишь, поди, пока туман пройдёт. А там встретимся, у нас ещё бутылочка есть!..

Часа через полтора, когда туман, прогретый солнцем, вдруг исчез как не бывало, мы увидели дядю Колю в двухстах метрах от берега, дремлющего, сидя на санках, и определили его вместе с ними к себе в нарты.

Вдалеке собиралась в кучу толпа рыбаков. Судак зашевелился.

Теперь нам, вставшим в километре от острова, был виден масштаб предстоящего действа. Водохранилище напоминало город в час пик, в том смысле, что на льду, только на видимом расстоянии, находилось полторы-две сотни машин. И не просто старые, которые если что, можно списать в непредсказуемые убытки, а вполне хорошие, как отечественные, так и, пока редкие, а значит, наверняка более дорогие, импортные.

Пока техника носилась бесцельно, пролетая между не сформированными ещё кучками рыбаков на немыслимо серьёзной скорости, мы остановились осмотреться. Подобранный и дремавший уютно какое-то время дядя Коля вылез из нарт и растерянно смотрел на происходящее.

– В детстве меня дед прутом драл, если пукну громко на рыбалке, а тут, гляди чё творится. Неужели найдётся дура, которая в таком бардаке клевать будет?

– Погоди, дядь Коль, увидишь сейчас, чем отличается доисторическая и современная рыбалка – и по сути, и по масти, и по принципу!

Брат Витька долго просматривал гудящий горизонт через взятый напрокат у Латка бинокль, и наконец, насторожившись, скомандовал:

– Ключ на старт. Прём вдоль увала, километра три. Там зашевелились в сторону Лебединки, но надо метров на пятьсот по ходу встать. Наверняка косяк оттуда на мель пойдёт, мы должны опередить. – Парни заскочили в нарты, дядя Коля сидел уже там, предвидя старт.

Движение увидели не мы одни, но, в отличие от многих, я не поехал именно туда, где судак уже клевал.

Косяк, а это скорее было именно так, сбивается в кучу неожиданно, со всех сторон, словно по какому-то понятному рыбе сигналу. Приходя в возбуждение, хищник постепенно расклёвывается, начинает движение уже основной кучей прямо, но в неопределённую сторону. То есть может пойти вдоль увала, по предполагаемой мели, может загнуть далёкую дугу по глубине. Но обязательно закрутит круг от берега до течения по стоячей воде, пройдёт какое-то расстояние и снова плавно завернёт к мели. Таких огромных колец, или квадратов, сделает за день два-три, иногда пересекая даже пройденную раньше границу, не переставая хватать почти всё железо, что ему предлагают рыбаки. В любой момент рыба может прекратить брать приманку, но с направления не собьётся. Через какое-то время снова начинает жор, возобновляя ход косяка.

Мы угадали. Стоило, остановившись, быстро пробурить лунки, поклёвки стали происходить с завидной периодичностью. Судак шёл крупный, часто с трудом проходящий в стодвадцатую стандартную судачью лунку. Мы выхватили уже по нескольку рыбин, сразу затаривая их в мешки, а дядя Коля не мог даже проковырять лунку. Оказалось, раскрытым его новый бур был выше самого рыбака, что сразу вызвало определённые трудности… Он скакал вокруг бура, сбросив с головы шапку, запаленно дыша и матерясь, вспоминая поочерёдно всех, кто не желал ему удачи изначально. Сердобольный Брат Витька ловко добурил его лунку и серьёзно наставлял неопытного рыбака.

– Материться перестань, дядь Коль… Это ты жену чем больше материшь, тем она добрей – тут не так. И когда начнёшь судаков хапать, не считай, такая примета есть… начнёшь считать – конец фарту…

Витька, чтобы ускорить начало рыбалки, раскрутил крапивный мешок, взятый, несомненно, под улов, и достал завёрнутую в полиэтилен удочку. Мы, продолжая часто отвлекаться на поклёвки, искренне смеялись происходящему. Витька критиковал блесну.

– Ты что же это, дядь Коль, пожалел, что ли, ложку нормальную? Почему у тебя блесна из простой железной… негодно. Хочешь стать профи, нужно латунную, а может, даже мельхиоровую, вон как у Веньки… Глянь, он шпарит одного за одним. – Витька наконец настроил новоиспечённому рыбаку глубину и пошёл к своей лунке. После второго подъёма дядя Коля заорал не дошедшему до места Витьке.

– Ой, Витя, помоги, ударило, поднять не могу, что бревном давит…

Витька, плюнув, побежал обратно

– Ты давай, учись сам, а то придётся у тебя половину забирать за услуги!

Поклёвка была действительно серьёзная и, промучившись несколько минут, с использованием предварительно сделанного Венькой багорка, Витька вытащил зацепленного дядей Колей на «дешёвую ложку» огромного, килограмма на четыре, судака! Бросив рыбину к ногам совсем обалдевшего «новоиспечённого» рыбака, Витька побежал обратно, рассуждая нарочито громко, чтобы слышал счастливец: «Везёт кому не надо! Точно же видно, что пока с тобой возился, этот гад мимо моей лежащей блесны проплыл. – Он, начав плавно сакать, продолжал: – А твоего вон Венька дёрнул, будем по окончании клёва менять наших на твоих!

В этот момент Венька достал из лунки небольшого, граммов на семьсот, судачка.

Дядя Коля сидел на корточках около здоровой рыбы и, не зная, кому верить, улыбаясь, выкручивал из зажатой огромной пасти пробивший челюсть тройник. Народ вокруг не переставая выдёргивал судаков, попутно громко смеясь.

Наконец до нас дошёл основной косяк. Поклёвки стали постоянными, прерывающимися только отсутствием на дне блесны. Рыбаки уже не разговаривали, матерно вскрикивая лишь во время схода добычи либо громко спрашивая багор, когда нестандартный судак застревал в узкой лунке. Вокруг стоял непрерывный, поглощающий шум бегущих людей, гремящих снегоходов, работающих машин. Шипение вгрызающихся в лёд буров, шорканье тысяч ног в одном темпе непрерывного движения, взмахи рук и несмолкаемый гул криков, в основе своей содержащих маты, и за радость, и за неудачу…

Мы знали специфику такой «охоты», и поэтому леска, которая должна выдержать серьёзные и частые поклёвки, была гораздо крепче, чем нужно для спокойной рыбалки. Да и сами удочки были выстроганы вчера из небольших досок, с простыми ушами вместо механических барабанов для смотки лески. То же самое и с блеснами, представляющими собой серьёзные толстостенные блестящие железки с очень мощными якорьками. Судак в момент подобного состояния хватает всё, что блестит и движется, почти независимо от размера. И направление хода косяка было угадано! Мы не влезли в прореженную, разбитую рыбаками струю рыбы, когда половина особей выловлена, а встали чётко над заново собравшимся косяком. И пока на подходе ещё поклёвывало, но рыбаки теперь ждали поклёвок дальше, мы стали ловить рыбу из снова сбитого косяка без секундного перерыва, на первом-втором движении руки.

В общем, когда под нами прошёл косяк, а вокруг и между нами человек триста народу, Брат Витька поймал тридцать судаков, аккуратный Веня двадцать пять, я же сорок одну голову, но только потому, что не отвлекался совсем, бросая добычу сразу в нарты.

Напуганный невиданным ранее действом, дядя Коля так и просидел бы над одним добытым трофеем, но Брат Витька вырвал из пасти выловленного им судака якорёк, бросив снасть обратно в лунку. Два раза махнув рукой, мужик поймал ещё рыбину, но, сам вытянув её из лунки, умудрился серьёзно наглухо запутать леску, чем совсем прекратил свою рыбалку…

Ещё через двадцать минут толпа прошла совсем, оставив за собой тысячи залитых кровью лунок. В принципе до нас, не погнавшихся за толпой, вообще никому дела не было: совершенно спокойно можно было запускать прогоны и ставить сети. Рыбу, не задерживаясь, разложили в мешки с удобным для транспортировки весом и, решая, что будем делать дальше, сели перекусить. Дядя Коля, не смотря на нас, мотал запутанную леску, как бы показывая, что изо всех сил старается спасти ситуацию. Долго не пытая, позвали к столу, и он, засунув трофеи в мешок, потихоньку шёл, с гордостью оглядываясь на санки с уловом.

– Давай, дядь Коль, отметим твои крестины на звание рыбака, почётное, скажу тебе звание, достойное. Во времена коммунистов при рыбацких союзах за первый трофей значок, а скорее даже медальку блескучую давали, в форме рыбки. Сейчас, конечно, вместе с коммунистами и общества рыбацкие пропали, и медальки… но рюмочку выпей в посвящение!

Благодарный новопринятый выпил, не морщась закусил и, ещё раз посмотрев на санки с добычей, ответил: «Спасибо, мужики! Такого кайфа лет двадцать уже не испытывал, как к бабе привык. Я теперь думаю, на рыбалку чаще буду ходить, теперь меня никто не удержит!»

За перекусом мы решили: Брат Витька отвезёт рыбу и дядю Колю до острова, где улов в снег под берег закопает, а того направит на деревню. За два часа рыбак дойдёт до берега и ещё дома со скотом успеет управиться. Мы же с Венькой протянем прогоны для сетей и, не привлекая внимания, пробьём майны. По возвращении Витька́ по-скорому затягиваем сети и, чтобы не колеть на льду, снова вернёмся на остров. У костра всё одно ночевать сподручнее! Сети вытягиваем часа в четыре утра и сразу на берег, где уже по обстоятельствам. При хорошем раскладе завтра всё повторим, только днём покемарим на стоянке! На том и порешили.

Действительно, пока Брат Витька гонял до острова, мы протянули два прогона по сто метров и простучали неширокие майны. Затянуть, предварительно аккуратно набранные в ванны дели, вообще не представляло труда. Что мы и сделали буквально за час. В наступивших мутных сумерках заморо́зки вообще не стали прятать и, привязав к ним длинные ветки, просто положили на майны. Набитая бураном по мягкому дневному льду дорога была хорошо видна при свете фары, и промазать ночью мы не боялись. В принципе можно было уйти на мою стоянку, но расстояние до неё было в разы больше. Решили, что, если всё будет хорошо, остановиться на базе завтра, сегодня же как получится. Не привыкать…

Мы не ошиблись: с рыбой было не то что хорошо, а очень хорошо. С двухсот метров сняли полные нарты, а в мешки перекладывали добычу уже на острове. Дело в том, что переехать с гружёными нартами через остров было невозможно, а объезжать оттаявшую от снега и льда косу требовало времени и бензина. Перескочив на пустом «Буране» остров, мы за пятнадцать минут перетаскали мешки и, загрузившись, двинулись домой.

Буквально на следующий день было понятно, что похожую рыбалку практиковали не мы одни, но подъезжать и расспрашивать, а значит, явно всё знать, было не принято.

Такая охота продолжалась неделю. Вскоре стало ясно, что лёд, открытый солнцу и особенно ветру, потерял и толщину, и крепость. А когда за один день провалилось сразу три машины, лишь одну из которых сумели спасти, на следующий их уже не было. Только понятно, что рыбалку это не остановило, а огромная армия заражённых этой болезнью из мобильных превратилась в не меньшую по количеству, но более медленную армию рыбаков пеших. Вода наконец начала уходить, конкретно обозначая увалы и русла, и мы, стараясь придерживаться ориентиров, начали полосами набуривать дороги под установку сетей. Тридцатого апреля законсервировали «Буран» и вышли на лёд на «макарашке». В этом году из-за позднего сброса воды лёд в руслах и на глуби был долго крепкий и достаточно плотный. Но по мелям, где земля, прогреваясь солнцем, топила его, словно на печке, лёд стаял быстро, очень затрудняя работу. Приходилось минимум дважды перевозить мешки на самих «макарашках» до льда, где опять перекладывать на санки. Возить же только на «макарашках» очень невыгодно из-за гораздо меньшей вместимости по сравнению с санями.

Ещё было удобно что поздней весной инспекция работает только по берегу, это более-менее позволяет чувствовать себя свободно, хотя и сильно рискуя.

Несколько раз помогал Татарину довозить рыбу от сетей до острова, хотя основные уловы они сделали ещё по льду, упорно таская добычу до базы на санях, впрягаясь в них конями. С февраля, по его словам, к нему дважды наезжала инспекция.

– По пять миллионов за каждый приезд отдал шакалам, при условии, что шарить по стоянке не будут. Теперь не знаю, что и делать, но войну ещё и с ними не вытяну. Наверное, по-крупному пришло время завязывать, начну по мелочи щипать, как первогодок. Да много ли мне нужно теперь, одному?..

Татарин всё же очень много пил, и теперь это стало заметно, именно из-за потери им уверенности. Хотя свою упёртость, жестокость и жёсткость он сохранил. Сплетая это ещё с хитростью, чертами, свойственными человеку, постоянно ходящему по краю.

Олег и новый напарник, даже пьяные, теперь больше молчали, и было видно, что именно запрет «хозяина и папы» заставляет их так себя вести. И только Мрак, независимый и бесконтрольный, жил именно так, как считал нужным, иногда снисходительно позволяя себя гладить.

Вода стояла в уровне, но другая напасть – жара. Первого мая температура доходила до десяти – пятнадцати градусов. Чёрный берег, чёрные весенние острова буквально за одну ночь позеленели ярко, будто природа просто перевернула страницу с зимы на весну. Пейзаж, открывшийся от деревни, был фантастичен: зелёный ковёр до берега, дальше белый, пенопластом лежащий по всему морю лёд, мерцающий испарением на солнце, как серебром, потом, будто выползающие из-подо льда зазеленевшие тёмные увалы и над ними яркими кляксами рваные группы островов!

Народ, истосковавшийся по теплу, кучками выходил на берег, рассуждая и восхищаясь красотой.

Нам было не до того, и передых, организованный природой, мы заполняли делами, в основе которых лежали заботы о предстоящем летнем сезоне… Хотя для нас весенняя рыбалка не закончилась, а для многих только начиналась. До лодок, вытащенных ещё по льду к предполагаемой границе воды, появились тропинки, в самих лодках все приспособления для установки сетей, а то и сами сети, набранные в ванны. Очевидно, никто из рыбаков не боялся, что рыбнадзор, даже если увидит, заберёт орудие браконьерства, то есть сети! Начальнику нужен именно факт для отчёта и рыба для дополнительного заработка. Сам господин Скотник потихоньку проехал вдоль берега, пересчитал готовые к работе лодки и, хлопнув в ладоши, прокомментировал:

– Ай, молодцы парни, ай, молодцы! Оно ведь и вам надо, и нам надо… Без труда не вынуть рыбку из пруда?! То-то же!

Лёд, по которому уже нельзя ходить, и из-за которого ещё нельзя рыбачить, будет стоять или до первого сильного шторма, или пока не растает под горячим солнцем. Ветер разгонит и разобьёт шугу за один день, солнце, при тихой погоде – три-четыре дня. Ждём.

В лагерь приехало начальство, и тот же дёрганый из отдела кадров, рассевшись хозяином за столом, доносил до меня.

– Денег в институте нет. Вообще, что будет с лагерем, неизвестно. – Он посмотрел на меня отстранённо, явно что-то придумывая. – Так вот, неизвестно… Но охранять нужно. Предлагаю за то, что зиму отстоял тут, забирай «Буран», вместе с причиндалами. И оставайся пока, в смысле, живи тут, музыку включай, с собакой разговаривай. Без присмотра нельзя, сам понимаешь. А лагерь мы на продажу выставили, если повезёт, глядишь, кто выкупит… Там уже сам смотри, как быть. Я всегда на связи…

По новому, устному, договору я оставался в лагере хозяином на вольных хлебах. Главное, чтобы не были разграблены и разгромлены корпуса.

Дёрганый оставил мне свой телефон, но уехал уже на непривычно красивой иномарке, весело просигналив на прощание.

Недолго думая, вызвонил Брата Витьку, который моментально приехал на любимой старушке «Волге» с самодельным прицепом. В прицеп загрузили снегоход вместе с нартами, в которые я стаскал всё, что подходило под обозначение «причиндалы».

Витька за помощь выпросил новую охотничью палатку, найденную в гараже, котелок с треногой и плотницкий, в масле, топор.

– Вот видал, сам Бог велел мне отделяться от тебя. Дом считай есть, кухонные принадлежности тоже и дрова чем ломать! Осталась совсем мелочь – лодчонку какую. Но это решу!

Мне было жалко с ним расходиться, но, как раньше Валерка, я понимал, что быть помощником ему мало, а работать вполовину невыгодно мне!

Разгрузив снегоход у отца и законсервировав его в пустом после быка сарае, пошёл на дачу. Венька встретил меня снова почти в слезах и в каком-то незнакомом мне настроении. Он неоправданно суетливо метался по ограде, говорил протяжно и нудно, постоянно вытирая покрывающиеся по́том верхнюю губу и лоб. Чтобы успокоить его, заварил чай. Взяв горячую кружку, парень сел на пень посредине ограды и, остужая напиток, дул периодично, но куда придётся.

– Он же мне говорил, приезжай весной, говорил! Вот вчера и поехал. Автобус-то ходит как придётся, надёжи нет, я с Генкой попутно, за маленько денег… Сначала сразу туда, в редакцию журнала – его нету. Мужик какой-то в тех комнатах, книги разбросаны, бумаги всякой, ящики ломаные – капец. Где главный, не ведает и морду от меня воротит. Я сел в коридорчике, жду. Долго жду, в туалет захотел, куда идти, не знаю. Пришлось на улицу бежать, за гаражи. Ворочаюсь, в комнатах разговор слышу, ну думаю, слава Богу. – Венька закрыл глаза, пальцем потрогал в кружке чай и стал пить его как воду.

Я видел, что с ним что-то происходит, но совершенно не понимал что. Парень вытер пот и продолжал.

– Стучусь и захожу. Сидит этот Подберёзовиков, рожа красная, курит и мне: «Что надо?» Я так и так, помните ли, что говорили, вот пришёл. А он как заорёт! – Венька, снова проверив чай, допивает, закинув голову и уже со слезами в голосе. – Кто ты такой, дурак? Кто сказал, что ты стихи пишешь? Ты слова разные в тетрадку пишешь, да. Но это не стихи, а слова! Иди, говорит отсюда, мы переезжаем, нам некогда. А тетрадка твоя потерялась…

В ограду вошёл хмельной Макар. Он, услышав последние слова, переспросил Веньку, и тот ему повторил свой печальный рассказ. Макар словно с цепи сорвался.

– Вот же тварь гнилая, писатель-передвижник, «пи», и «до», и «р». И ещё всяко разно. Я завтра поеду ему уши откушу, да я… – И Макар долго и грязно говорил, как будет лишать этого «клоуна от культуры» здоровья, а, возможно, и девственности…

Потом он остановился и, увидев, что Венька плачет, налил ему кружку вина. Парень, на удивление не споря, выпил и буквально через несколько минут стал заваливаться на бок, опьянев совершенно.

Разгорячённый Макар ушёл, обещав прийти завтра и, узнав всё точно, ехать учить читать тех, кто, наверное, не умеет…

Я зашёл в дом и снова заметил какой-то необязательный, несвойственный Веньке беспорядок, будто ему поставлено условие уходить отсюда навсегда и не возвращаться… И только фотография юной Риты на старом хозяйском трюмо в глупой цветной рамочке с сердечками, с неправдоподобно красивой вымученной улыбкой… Только она, словно магазин в деревне, вокруг которого сконцентрирована жизнь, всё остальное потом…

Не стерпев, ткнул фото пальцем, рамка перевернулась, и я увидел спрятанные за ней два пакета. В одном лежало обручальное кольцо, в другом немного, треть чайной ложки белого порошка, похожего на зубной. Я почему-то не сомневался, что это наркотик, «дурь», как называл её в разговоре Макар. Да чёрт с ним, ведь Макар или Вакула видели и испытывали в жизни такое, что не во всяком фильме про бандитов увидишь… Но Венька, Господи, Венька?!

Я совершенно растерялся, понимая, что это значит, но не совсем представлял, как это всё происходило, если происходило вообще? Возможно, кому передать нужно, а может, купил по случаю, он же у цыган был, точно! Он мне про цыган говорил!

Мне немного отлегло от души, хотя и мучил себя сомнениями: зачем купил, да и как хотел использовать? Я, даже если захочу попробовать, без подсказки не сумею…

Бросив пакетик с порошком на стол, из второго вытащил кольцо. И тут он денег не пожалел! Кольцо явно было не новым, но качественно протравлено и почищено. А по кругу красивыми фигурными буквами надпись: «В + Р = Л».

Положив кольцо обратно, я засунул порошок под половик и, накидав на пол курток, лёг спать, решив дождаться Венькиного рассказа.

Проснувшись от лёгкого шума, сразу увидел Веньку, стоящего у трюмо. В комнате довольно темно, но под светом луны было видно, что он держал перед собой портрет Риты и что-то шептал над ним, словно молился. Я встал, включил свет. Напарник не испугался, не удивился и вообще будто был уверен в том, что я всё знаю.

– Что же это, Веня, как же это так, а, друг?

Он сел к столу и, не выпуская карточку из рук, заговорил ровно и спокойно, не повышая голоса, но и не поднимая глаз.

– Мы с ней в то лето попробовали. Остались однажды на острове вдвоём и в первый раз всё делали, как муж с женой! Я от происходящего чуть с ума не сошёл, просто от того, что вижу, оргазм испытывал. А она целует меня и смеётся, а потом как ребёнка ласкает и снова целует, а потом тихо плачет мне на грудь и целует. Я сутки не спал до свидания, сети с Макаром протрясали, тут всю ночь это… вырубаюсь или сознание уже теряю?! Она, смеясь, на ладонь что-то сыпнула, понюхай, говорит, я и понюхал. Что было потом, точно не помню, но, если рай это так, я готов с чёртом дружить, чтобы иногда там гостить. – Он заплакал…

– Так Рита тоже на «коксе», вы вместе с ней?

– Нет, нет… Она мне, только для меня, у мужа немного брала. И очень, очень боится… сказала, что больше не возьмёт. В тот раз, ещё зимой, сам купил у цыгана, вместе с кольцом. Вдувался, чтобы она не видела, понемногу, с Нового года три раза да сегодня вот.

– Зачем сегодня-то, нет же её, перед кем силу мужицкую показывать, мне не интересно. Дебил!..

– В городе ей после журнала звонил… Она сказала, что не может за меня замуж, любит, но не может!

Всё встало на места… По крайней мере мне теперь было понятно многое, если не сказать – всё. Самое обидное, что нужно было спасать его от любви, но как, я не знал. Может потому, что сам спасался от любви, не попробовав за неё побороться?

– Венька, протерпи, пожалуйста, прошу… Вода откроется, на остров уйдём, там природа, жизнь, воля! Мне самому нужно много ещё сделать, понять, исправить. Тоже запутался… И стихи у тебя – это же не просто так, это нужно правильно думать, а ты можешь. Только потерпи, обломайся по-тихому.

Он наконец внимательно на меня посмотрел и серьёзно, так серьёзно, что у меня защемило в груди, ответил, будто поклялся.

– Стихов больше не будет, уже нет… Я с утра ими печь подтопил. А от Риты не отступлюсь! И мужа она не любит, я это чувствую. Через страх ничего в жизни быть не может, не должно, тем более любовь!

Днём к родительскому дому на малой скорости, чтобы не застрять в глубоких весенних колеях, подполз КамАЗ с огромной фурой. Я помогал отцу в огороде, только теперь развязывать кусты малины да обратно вешать на столбы снятый осенью забор. По мне – так можно бы и без лишних загородок, но батя опять подвёл под это придуманную самим теорию.

– Огород – это совсем не то, это другое, особенное! Вот в ограде, в сараях, я могу быть хоть кем – и столяр немного, и плотник обязательно, и скотник желательно, и даже дворник себе… И ничего, так одно за другое цепляется, то и то по очереди идёт. А в огороде я только и есть что огородник! Хозяин, отвечающий за всё, что происходит, растёт и зреет в этой земле, включая работы, этому предшествующие! – Он замолчал, увидев подползшую фуру.

Машина остановилась прямо напротив ограды, утробно гуднула, привлекая внимание, и заглохла. Из кабины выскочил и, улыбаясь, двинул навстречу Вадик, парень немного старше меня, с которым три года назад мы привезли из города лодку.

– Вот наконец и встретиться пришлось. – Он крепко пожал руку. – А то пообещал тогда как-нибудь заскочить, и всё дороги в эту сторону не было.

– Хорошо что заехал, рад. Конечно, с рыбалкой сегодня не получится, видишь, лёд ещё киснет, но остальное – и посидеть, и баня – организуем.

– Здорово, если получится. – Вадик огляделся, и заметив прилепленную к забору у соседей лавочку, пошёл в ту сторону. – Давай только дельце небольшое обрисую, мне даже не помощь, компаньонство нужно!

Он закурил и, вытянув ноги, с шумом выдохнул дым: «Красота тут у вас, братка, лепота! Дал бы Бог до пенсии дожить, да и саму пенсию, купил бы у вас домик и кайфовал. Просто благодать: с одной стороны лес, грибы, ягоды, с другой – море, рыба, отдых, что вообще ещё?!» – Вадик подогнул ноги и, сменив тон, продолжил:

– Я издалека приехал. За две тыщи ходил, с какой-то химией съедобной. Так вот, разгрузился, думаю, в туалет сбегаю перед дорогой, пошёл искать. То-сё минут двадцать, обратно тянусь, а меня грузят буквально тут же. И ничего не спрашивают, не говорят – прямо с палет, трое парней. Забили больше половины фуры, крепи, говорят, чтобы не побилось. Я молча залез, груз стянул – коробки цветные, выхожу, закрываю двери, словно по плану всё, замочек втыкаю защёлкнуть. Мужик подходит, здоровается, в фактуру мои номера вписывает, руку жмёт, привет девчонкам посылает и уходит. Я сажусь за руль, руки играют, еле ключ вставил – запустился, давление прокачал и поехал! Понимаешь? Поехал! За город вырулил, посты прошёл, в лесок с трассы свернул, открываю фургон, рву коробку… а там – вино! Не просто вино, а кагор Монастырский, полусладкий, молдавский! Ну, успокоился, изучил фактуру, двинул дальше. Это, оказывается, в другой город нужно было везти, в какой-то храм евангелистам, секта такая есть, я слышал. Вот и решил: ладно наши, православные, вернул бы, возможно. А этим не повезу, нечего тут свои замуты приживлять. В общем, есть семьдесят коробок сладкого бухла, давай куда-нибудь сгрузим да используем по назначению!

Вадик отстегнул игрушечный контрольный замочек и распахнул широкие, как хозяйские ворота, двери. Посреди свободного от коробок небольшого пространства фуры, на коленях, вернее даже на карачках, как большая собака, стоял бородатый мужик, а может, дед. Он зажмурился, мотая лохматой головой, и, уже точно как собака, заскакал к двери, выговаривая только: «Господи, прости».

Вадик оторопело отпрянул от машины и испуганно объяснил:

– Я про него-то забыл… Буквально как на дорогу вернулся, мужик идёт с тележкой. Объехал его, разглядел – бомж, думаю возьму, пусть попробует пойло, вдруг какая отрава? Самим-то чтобы не рисковать, если что.

Страдалец подскрёбся к выходу, не вставая развернулся задом, и соскользнув на землю, уже на ногах побежал в глубину ещё голых кустов…

– Честно, из головы выпало. Боялся, как бы не тормознул кто на дороге, про него и забыл. Видать, натерпелся бедолага, я же обещал его пятнадцать километров всего подвезти, а увёз почти на пятьсот…

Вернувшийся путешественник без всяких претензий, словно ничего не произошло, и даже, наоборот, будто извиняясь за суету, стал торопливо нам рассказывать, вылавливая ногтями из широкой бороды остатки пищи.

– Я вина сразу отпил с Божьей помощью, на тряпки сел, еду. Так-то хорошо, но бутылку не поставишь, упадёт, прольётся христова кровь. И пробочку не вонзишь обратно, ну и пью, когда секунда между рывками перепадает. Как допи́л, совсем пьяный сделался, не емши целый день вдобавок. Хорошо, сухари с собой есть – первая еда как приспичит! – Он, увидев что Вадик достаёт сигарету, не отвлекаясь взял себе и, тут же у него прикурив, продолжал: – Да лезть никуда не надо – хоть кругом и темень, но оне в кармане! Но сглотнул что нажевал, давай меня тошнить. Нет думаю, пока не приземлился – никакой пищи! Ладно, вроде успокоился, прижался к твёрди зыбкой через тряпку да задремал ненадолго. А уж очнулся, вот беда насталась!.. И где, не вспомню, и что кругом, не вижу, лишь движение чую, будто кругами меня несёт ниже, в яму адову, не иначе…

Старик сел на пенёк и уже не для нас, а словно себе в оправдание, договорил: «Я же в церкву в райцентр ходил, деды и бабки наши меня спровадили, свечки поставить кому. А Пучуевым да Чагиным службы заказать, Сорокоуст к Радонице, у них деды недавно почили. Да вообще с отцом Павлом о делах мирских и Божьих беседу составили. Там, у церквы, и почивал в келье общественной. Утром в обратную дорогу двинулся и уже дымы печей своей деревни чуял. Да только на грех соблазнился помощью незаслуженной, вот и пролетел в трубе чёрной мимо берега своего, не замеченный!»

По разговору о нём можно было подумать, что он паломник, путешествующий в Святую землю. Но старый так ловко курил, а в конце своей исповеди, не смутившись, попросил «немного душе в помощь», что стали понятны его земные притязания.

– Я, конечно, верю, но людского не отрицаю… Все пороки после в себе изживу, как пред вратами Божьими встану. Тем более время наступит неограниченное, будет возможность покаяться. – Вадик выдал заблудшему ещё бутылку, но теперь, посадив его в кабину, в пионерский лагерь поехали все вместе. Там заскладили вино в пустующий после «Бурана» гараж и, взяв с собой ящик, пошли в гости к Рынде, доверчиво за нами наблюдавшей…

Вино оказалось довольно хорошим, но чрезмерно сладким, именно церковным. Как бы там ни было, а выпив по два стакана под нарезанное крупными кусками сало, развязали языки.

– Это чудо какое-то, Киря, просто зуб на мясо даю. Ты в раю живёшь, только сам ещё этого не осознаёшь. Там, за оградой, – Вадик махнул в неопределённом направлении, – всё уже по-другому. Сломалась страна, вернее, позвоночник ей переломили. Она сейчас распластанная лежит – ни руки, ни ноги не работают, защититься нечем… И уже стали от этой коровы под названием «Русь», наживую куски отрывать, шкуру резать, молоко сосать. Да, главное, именно те, кто ни сном ни духом, никакой заботой в хозяйстве, где эту корову растили, замечен не был!..

Он вдруг замолчал и, поняв, что я не хочу об этом говорить, отпив из стакана, пояснил:

– Не буду вещать, но начинай остерегаться. Когда основную тушу порвут, а это уже скоро, по мелочам щипать начнут. И вот это всё. – Он снова с восхищением, но уже и с сожалением обвёл вокруг рукой. – Станет неудобно своим благополучием. Ведь придут сюда люди, не признающие закон, а значит, превозносящие хаос и наживу как смысл жизни.

Старый, которого, оказывается, звали Филипп Янович, за короткое время познакомившись с Рындой, снял собаку с цепи, и уже вдвоём они обошли весь лагерь. Немного пьяный, он от удовольствия и радости хлопал в ладоши, а собака, будто тренированная, прыгала «аппорт» весело взвизгивая. Издали паломник был похож на лешего, играющего со своим лесным верным слугой. Спать в дом он не пошёл, объяснив отказ неожиданно просто и честно.

– Дух с меня чижолый, поди. Сам-то я к своему придышался, уж и не замечаю. Ты веранду вон открой, там на тряпках за стеклом и продружу с ночью…

Утром он удивил нас неожиданным предложением, удобным, как оказалось, и мне, и Вадику.

– Я можно, Кирилл, тут у тебя послужу недельку? Ноги отдохнут, душу успокою, тело отмою. Да одёжа кое-где в негодность пришла, подлатать требуется. Еды мне шибко не нужно, крупы вон выдай да масла бутылочку, мы с собачкой кашу парить будем, с лесным духом вперемеж. Потом, вон там в ложку,́ снег ещё не вытаял, дак вокруг берёзки соком доиться начали – совсем это в радость. Недельку отдохну, пойду в обратный путь, к дому. Ты к тому времени появись – проводишь. Если кто спрашивать будет, оставь запись на листочке, как тебя найти, я ищущим растолкую…

Мне всё происхоящее было неожиданно на руку, поскольку подошло время лезть в воду. Не откладывая в долгий ящик, выдал новому охраннику ящик вина, показал доступ в пищеблок и, написав на куске коробки фломастером телефон, мы оставили его служить.

Вадик довёз меня до деревни и, не заезжая, крайней улицей, погнал в сторону трассы. Я, понимая, что нужно организовывать рыбалку заново, поспешил в деревню.

Вода стояла в одном уровне, но жаркое солнце делало своё дело: быстро прогревало мелководье, освобождая поверхность ото льда уже далеко от берега. По предательским следам, чётко видимым на глинисто-песочном дне, было понятно, что по крайней мере пешие, самые трудолюбивые браконьеры, уже испытали радость добычи. Эти ставят сети в солдатских химзащитных костюмах, до безобразия неудобных, но не пропускающих воду. Выставив сеть на колах вдоль берега, они всю ночь, с небольшими перерывами, бродят вдоль неё взад-вперёд, на месте выбирая попавшую рыбу. При хорошем раскладе и здоровье за ночь из одной сети можно взять килограммов пятьдесят хорошей, а, если всей подряд, гораздо больше, рыбы. Тут дело только в выносливости самого рыбака, которому целую ночь приходится бродить по пояс в воде, выбирая, а затем по колени в суглинке таская добычу. Ещё в плюсе меньшая опасность, ведь вся работа проходит в полной темноте и почти совершенной тишине.

От лодок же, приготовленных хоть сейчас в бой, следов до воды ещё не было. Ждём…

Заинтересованные в скорейшем начале работы, все как один были накалены: так или иначе несколько раз на дню встречались в кустах крайней к воде улицы. Какая-то сила, неподвластная здравому смыслу, заставляла по очереди смотреть в латковский бинокль на синий, уже полностью пропитанный водой лёд и высказывать своё мнение по этому поводу. Рассуждения каждого были похожи на слова предыдущего и различались лишь некоторыми, не всегда добрыми, эпитетами. Иногда просто от тоски по очереди бились об заклад, споря то на ветер, который задует с берега через час, то на шторм, но обязательно с юго-запада! Последний должен будет дуть несколько суток и разогнать не только лёд, но и рыбу, томящуюся в ожидании открытых нерестилищ. Причём все знали примерный прогноз на неделю, обещающий штиль. «Выигравшие» штиль, без сожаления пропивали калым вместе с проигравшими, на какое-то время успокаивались, но, трезвея, собирались и спорили вновь. Ещё был плюс в том, что заранее, конечно достаточно примерно, договаривались о местах рыбалки, чтобы как-то минимизировать заходы на ставки других. Такие ситуации, помимо возможной потери серьёзного метража сетей, были очень расточительны по времени. В эту весну образовались четыре бригады, хотя, возможно, кто-то не захотел светиться совсем. Такие рыбаки есть всегда – они прячутся и от рыбнадзора, и от таких же, как сами.

Прямо на ходу узнав, что было интересно, пошёл к родителям. Мне было много проще: наш дом стоял на набережной улице, и, помогая по хозяйству, я спокойно наблюдал за водой.

Ничего не предвещало каких-либо изменений, шуга стояла плотно, освободив только полосу вдоль берега шириной двадцать-тридцать метров. В очередной раз мимолётом подняв глаза, увидел лодку, малым ходом ползущую к берегу.

– Татарин, – озвучил мою догадку отец, – неужто опять что случилось?

Решив, что дойду до воды за то же время, что и он до берега, надев болотники, пошёл встречать.

Татарин был один, весь взлохмаченный, в кровяных соскобах по всему телу и настолько явно расстроен, что я подумал о совсем худшем.

– Перестрелялись, наверно, или передрались до убийства?

Рыбак соскочил в воду и стал затягивать лодку на берег, я молча взялся помогать.

– Шуга совсем расслоилась. Всю дорогу на малых прошёл, ни разу мотором не стукнулся. И туда, на нашу сторону потянуло, от своего берега еле отошёл, долго по спрессованному льду лодку тянул, не мог провалить до воды. Сегодня в ночь, наверное, ставить будете, вот увидишь. – Он ждал ответа, теперь разматывая фал на якоре.

– А ты чё драный такой, случаем, не пособачились на острове?

– Да нет, тут другое. Вчера, пока в лодку с берега стаскивали мотор да гостинцы, да причиндалы все – немного поругались. Я со злости Олегу в ухо завернул, тот расплакался и домой утопал. А этот Петя, – Татарин, ещё недавно его хваливший, скрипнул зубами и сплюнул словно горечь, – сначала молчал, потом выпили, на перекуре расчувствовался. Я уж в ночь не пошёл на деревню – мало ли что. Давай, говорю, на этом конце острова костёр запалим, до света перекантуемся, да в утро проводишь. Спирта полторашка, с запасом брали на троих, рыба жареная, ещё чего всякого. Он вроде нормально, радостный, а выпили – тоже в дыбы. Ну я, недолго думая, в зубы ему, потом поленом жжёным по шее, да так ногами потоптал. Короче, убежал он, а лёд-то у острова сжат, плотный. – Татарин замолчал и, сунув руку под мышку, вытащил большого, уже напившегося крови клеща.

Я, слушая внимательно, даже растерялся такому переходу, но, ничего не понимая, смотрел словно в театре. Рыбак достал из кормы пол-литровую банку и, бросив в неё клеща, сразу же снял куртку и рубаху.

– Киря, собери, что заметишь, я спереди сто пятого снял, а со спины-то глаз нету и руками не достаю!

Что я увидел, теперь просто испугало: у Татарина на лопатках, между и по позвоночнику висели клещи величиной с багрово-синие виноградины, каждую секунду готовые отвалить безобразно раздутые тела от худого дяди Володиного!

– Как их снимать, нужно как-то скручивать, чтобы зубы в коже не остались?

– Какой на хер крутить, рви так. Я полбанки надёргал, что теперь аккуратничать, рви – и в кучу!

Я, надев перчатку, стал отрывать насекомых торопливо, разрывая грязную Татарскую кожу до мяса, серьёзно боясь, что мужик останется без крови, и бросал их в уже почти полную банку.

От берега к нам шли люди, и, заметив их, Татарин попросил:

– Ты, про что я говорил, молчи, прошу. Потом тебе дорасскажу, когда ушей чужих не будет.

С подошедшими мужиками мы заставили Татарина раздеться догола, и все вместе сняли с него ещё десять штук, забившихся в самые потайные места!

Пришедший со всеми Латок желчно пугал измученного «терпилу».

– Ты буквой «Г» гнись и булки шибче раздвигай, это у них самое любимое место для приёма пищи! Если какому фартануло, тот, не побрезгуя, к тебе в кишку через этот самый проход залезет… А там уже, в тепле, будет жить до старости, сося твою дурную заспиртованную кровь! И выползать оттуда не захочет по причине возможности постоянно, не суетясь, ею похмеляться…

Крутящийся на брошенной под ноги куртке голый мужик упорно не хотел той буквой сгибаться, тем более раздвигать проход! Мы, прогнав развеселившегося Лёху, поливали оперированного остатками спирта из бутылки, на что он криком кричал от боли и обиды.

– Оставьте на глоток, мужики. Мне же больно до слёз, поимейте понятие, волки…

Татарина, выпившего почти полстакана немного разведённого спирта, мы проводили в город, как обычно, задобрив водилу рыбой.

В автобусе, задвинутый в самую глубь крайних сидений, он держал меня за рукав и свистел угарным шёпотом в лицо…

– Кирилл, помоги! Вишь, всё против меня опять… Короче, Петя тот, гнилуха, по льду подался в сторону кордона. Он же не знает, клоун, что там дальше лёд только что видим, а ходить-то по нему нельзя…

Я сразу услышал в словах Татарина обречённость для взбунтовавшегося подельника.

– Почему ты о нём в прошедшем, Татарин? Если видел что, сразу скажи, мне проще будет.

– Не видел, истинный Бог, не видел! Уже темнялось совсем, да от костра он ушёл в темноту. Я ещё крикнул, мол вернись, гнида, прощу… Потом подождал немного да улёгся возле костра – спирт разморил. А утром – клещи, одежда шевелится, я и забыл всё. Пока снимал их, где видел, пока лодку в одного надрывался тянул, пока движок завёл, шёл еле-еле, как ледокол, вот и всё…

Он опустил рукав и, будто прощаясь навсегда, добавил:

– Олежку, козла этого хромого, не брось. Я этих зверей в больничку сдам, пускай проверят. Хотя полтораста штук…кому надо? Так что, если не приду, рыбы там ещё миллионов на двести по ямам, только солёной! А если скоптить?

Он, по-моему, первый раз в жизни заплакал и, сжавшись в пружину, безнадёжно повторил:

– Дойди до Олежки, там и рыбачь весну, разрешаю, что хочешь… прощай…

Автобус ушёл, мужики смеялись, вспоминая наперебой, откуда снимали у Татарина клещей, а я был разозлён ещё одной, свалившейся, как снежный ком на голову, заботой, а может и бедой.

У Веньки был замок и в дужке – сложенный пополам лист бумаги: «Кирилл, я у Макара. Сегодня будем ставиться точно».

К Валерке решил не ходить, понимая, что он тоже томится на старте. Я неожиданно осознал, что сейчас один, но лишь это вдруг показалось правильным: «Где общак – там голодовка», именно так. И не только в общепринятом понимании, но и в другом, наверное, более важном для человека, хотя и более сложном. В себе можно и нужно разобраться только самому!

У меня было всё: небольшая плоскодонная лодка, именно для тихой работы весной; удобные, в полутораметровой посадке набранные сети и, что очень важно, хороший «макаран», который поможет рыбу не корячить на себе, а вывозить из-под берега сразу домой! Я решил, сократив вполовину метраж сетей, работать в одного, то есть на воде и вывозе.

За выборку рыбы и набор сетей будут отвечать специальные люди, местные женщины, тоже сейчас безработные. С главной, которая успешно работала сразу на несколько команд, по кличке Гагара, договорился заранее. Женщина эта была в своём роде движителем всего «безмужьего сообщества», вокруг которой вольно-невольно сплотилась команда умеющих и желающих работать за деньги.

– А, Кирильчик, привет, – встретила она меня бодро, – что вспомнил няньку свою, сыночек, так ей и надо! Вижу, хочешь чем-то надсадить, шибко хорошо она живёт?

Мне казалось, что я её знал ещё в утробе матери, потому как вспоминал детство обязательно с ней в одной из главных ролей. Понятно, что в какое-то время связи эти прервались, но мы были на виду друг у друга. Не дослушав просьбу, но правильно поняв, весело отвечала.

– Да, конечно, поможем, что мы безрукие, что ль? Сама лично для тебя всё сделаю, глядишь, и за шортики с пилоточкой рассчитаешься, которые тебе купила за сэкономленные от училищных завтраков деньги. – Женщина весело подмигнула, зная, что я помню, о чём она говорит. И тут же сама себе ответила: – Тапочки мне белые и колечко с бирюзой на вдовий пальчик, бабке…

Этой «бабке» исполнилось недавно сорок лет, была она ещё очень красива, в «добром теле», как говорили мужики, но уже два года «действующей» вдовой.

Сегодня я решил так: всё из своей лодки переложу в лодку Татарина и завтра с утра уйду на его базу. В любом случае там лучше, хотя по времени дольше. Опять же, есть возможность улов остужать в довольно холодном погребе, чтобы делать ходки домой более загруженным. Всё было «за» и только непонятки с находящимися там обитателями настораживали. И ещё: я почему-то был совершенно уверен, что Татарин вернётся. То есть не было никакого сожаления по поводу произошедшего с ним, хотя ситуация патовая. По крайней мере из тех, кого клещи кусали, а я знал таких около десяти человек, у двоих клещи были заразные и укушенных лечили в больнице. Третьего перекосило, повело, как говорят у нас, и ему даже давали инвалидность на год. Бедолага долго лечился, но кривизна лица и неработающая в полной мере рука остались насовсем. Инвалидность, правда, сняли, мотивировав тем, что такому работать можно. Работать мужик мог и даже обязательно хотел, только его никуда не брали…

Так вот, шансов у Татарина, считай, не было, сняли с него литровую банку этих страшных насекомых, но я был уверен, что он скоро вернётся!

Пройти на лодке прямо до базы Татарина, чтобы не таскаться через остров, можно было лишь со стороны фарватера. И, как в ненастоящем кино, мне повезло! Ночью подул устойчивый «запад», который до нуля разогнал скопившуюся в пойме ледовую шугу. Эти гладкие кусочки льда будут болтаться поплавками ещё, возможно, сутки-двое, но ничего неудобного сделать уже не смогут.

Выставившиеся вчера рыбаки сегодня в ночь спокойно будут снимать свои ставки сетей, сплошь забитых рыбой. Икромёт начался!

Я обошёл острова по дальней траектории вынужденно, втрое увеличив расстояние пути. Если вода не начнёт прибывать, обратно мне придётся добираться так же, а если повезёт, на что я надеялся, пришедшая вода откроет сухие сейчас проходы вдоль острова.

Олег, увидев меня издали, бежал к лодке, сильно хромая и взмахивая руками. Когда же, подбежав, узнал, сначала растерялся, но потом повеселел ещё сильнее.

– Думал папка – и боюсь, и лад, немножко… Они с Петлушей ушли тли дня назад, и не велнулись: опять один с котом, плохо.

Подойдя к берегу, я увидел, что ровно сюда недавно причаливала лодка с высоким килем и несколько человек выходили на берег. Сразу спросил об этом у Олега.

Парень моментально скис и, криво улыбаясь, стал оправдываться, будто зная за собой вину.

– Это дядя Илья был, мужик холосый! Его даже папка боится, сам говолил. Он никого к нам не пустил, а сам зашёл. Дал мне бутылку и где папка сплосил. Я сказал, что уплыли они. Он засмеялся, пливет, говолит, пеледай от меня. Потом лыбы сплосил, я дал немного.

– Как рыбы, он что, рыбы поймать не может?

– Он сказал ему надо солёной немного, чтобы слазу коптить дома!

– А ты чё? – Я начал понимать, что произошло. – Ты что сделал, Олега?

– Отклыл поглеб и дал! Всё лавно у нас много, тли дал, папка даже не заметит. – Олег улыбался, словно спас кого от голода и теперь гордился этим.

– Потом, что потом было?

– Мы выпили немного, он, плавда, не стал, ему за луль. Я пловодил их. Они смеялись и махали. Холосые мужики!

Мне стало не по себе. Теперь присутствие здесь и рыбалка были совершенно бесполезны, и скорее, даже опасны. За рыбой скоро придут, и я стану совсем не нужным свидетелем. Действительно, Татарин висел надо мной карающим мечом, который карал за желание помочь. Нужно было уходить, бежать – другого варианта не было. Но куда Олега? И хотя было понятно, что теперь они его просто напоят до беспамятства, парня было жалко. Возможно, сам Татарин его после этого загнобит, ведь крайним останется однозначно Олег.

Мне же даже ставиться здесь теперь было нельзя, а это ещё сутки прогула.

– Поехали ко мне домой в гости, Олега? В бане помоешься, мать пирогов напечёт. А там папка приедет и с ним сюда обратно вернёшься. Мне сейчас надо уходить, сети буду ставить!

Но Олег ни в какую не соглашался, до слёз боясь наказания. Время было, и я решил поесть у него, надеясь по ходу уговорить. От лодки до дома было буквально сто шагов ходу через выросшие после пожара, как казалось вдвое выше, камыши. В месте, где зимой купались, было по колено, уровень воды не добирал примерно полтора метра.

В доме не было хозяйского уюта, и даже печь стояла стылым памятником. Олег просто не понимал необходимости создать себе даже минимальные удобства, обходясь тем, что для любого простого человека было бы катастрофически мало.

– Вот пригласил в дом, и даже пожрать нечего, чем ты живёшь, Олега, одной ваксой?

Но оказалось, что готовит он на костре и даже есть жареная рыба, которая сейчас ему заменяет и первое, и второе, и третье…

Пока я доставал и раскладывал закуску, привезённую с собой, он пошёл с чайником за водой, но зайдя за камыш, сразу закричал:

– Едут, едут…

Я понял, что попал, и, торопясь, послал смс Макару с тремя словами: «срочно нужна помощь». Потом повторил вызов Брату Витьке и Веньке, понимая, что кто-то из них сейчас спит после ночи. Больше ничего уже сделать не мог, и оставалось только ждать, чувствуя, как холод страха пополз по венам.

В отличие от Олега, примерно догадываясь, кто едет, я не побежал к мужикам навстречу и с берега видел, как первый спрыгнувший с лодки ткнул его в живот. Олег, согнувшись упал на колени и завалился на бок прямо в воду, задёргав ногами, как гигантский мормыш.

Лодки, одна за другой втыкались в берег, и трое, оставив одного, быстро пошли ко мне, совсем не разговаривая между собой, как в крутом боевике.

Понятно, что меня они тут не думали встретить, но передумывать им было поздно. Не узнавая никого, я надеялся, что это всё же рыбнадзоры, лишь тогда можно будет как-то разговаривать, и встал к столу спиной. Первый, толстомордый с кривой улыбкой, с ходу спросив: «Мы прямо к завтраку? Ты кто?» – справа резко ударил в лицо. Я ждал этого: сгруппировавшись, отдёрнул голову, но тренированный удар, словно тяжёлой битой, пришёлся в шею и выше. Вспышка в глазах дополнилась хрустом челюсти, а засыпающий от боли мозг считал удары… два… три…

…Лада улыбнулась, откинула с лица волосы и поцеловала в губы. Мне было больно, но, не понимая почему, пытался отодвинуть её руками… Она, вдруг закричав, стала бить обутыми в кирзовые сапоги ногами, заставляя боль вспыхивать молниями. Бух! Бух! Бух!..

Очнувшись, понял, что ломают дверь, но главное то, что я скорее жив, чем мёртв!

Первым прочитал сообщение пейджера Венька и прибежал к Макару. Брат Витька догнал их уже у лодки, и Веньку хотели оставить на берегу, но тот упёрся и не согласился. Понимая, что, как я, объезжая острова, они на своём слабом моторе будут идти долго, спасатели пошли на ближнюю сторону острова, где ночевал вчера Татарин. А уже оттуда через остров бежали на базу. Хищники заметили помощь ещё на воде, но всё же опустошили три погреба, именно на базе Татарина. Ещё три, в рабочем лагере, остались нетронутыми. Ушли лихие совершенно спокойно, уже когда видели бегущих парней, пробив топором лодку Татарина, забрав мотор и мои, готовые к работе, сети.

– Это что за херня, пацаны? – Макар зло и громко пытался рассуждать, как сам говорил, здраво. – Не было такого никогда, ни в какие времена! Чтобы вот так, открыто, словно своё, да ещё убить же могли…

– А в том году, забыл, то же самое было, только Олега одного зацепили.

– Точно. – Макар выпил и ударил по столу сухой рукой. – Точно. Это мы, сука, через Татарина в эту войну влезли, его добро защищаем. У меня вот нет запасов на будущее, не коплю, как крот, в ямах… Он, гнида, живой вернётся, за все нервы мне заплатит, и тебе Киря, за кровь и зубы.

Олег плакал: ему выбили плечо, и рука висела плетью, синея от груди. Нужно было срочно его в больницу, да и меня бесконечно тошнило, отчего периодически срыгивал, с трудом открывая рот…

В больнице пробыл два дня. Молодая врач, заинтересованно взяла меня в оборот, выписав направления на все анализы, в том числе на глистов. На мои отговорки, внимательно смотря в лицо и трогая на халате белую пуговицу, убеждала:

– Вы на воде живёте, представляете! А рыба – сплошной описторхоз. Вы, скорее всего, болеете этой заразой, а она почти не лечится.

– Так зачем сдавать анализ, если она не лечится, давайте зимой приеду, всё пройду, даже, может, полежу недельки две, на процедуры похожу.

Она с сожалением вздыхала и соглашалась, – до зимы ещё ой сколько воды утечёт. Ну хорошо, это можно не сдавать, но остальное надо.

Олегу что-то сделали и наложили гипс на полгруди. Он, и так еле ходячий, вообще теперь лежал, не поднимаясь, и плакал как ребёнок. Я обещал его не бросить.

На второй день вдруг приехала Лада.

Я, уставший от тяжёлых запахов в палате, сидел в коридоре и, увидев её, разговаривающую с сестричкой на посту, совершенно не удивился, будто точно знал и ждал её приезда. Она тоже улыбнулась и, взяв за руку, вышла за мной на улицу.

Здесь, как в первые наши дни, прижалась, приклонив голову к груди, и что-то покойное вдруг согрело душу. Словно и не было расставания, а если было, то необязательное, совсем короткое. И что нужны мы друг другу, без всяких сомнений!..

– Что же случилось с тобой, дорогой, я очень испугалась. Мне твой друг сообщил, что ты дрался, зачем? Это может быть очень плохо…

Мне по-ребячьи захотелось быть сильным, грозным бойцом, для которого биться до крови «за правду» что от комаров отмахиваться.

– Да ерунда всё это, Лада. Скажи, как живёшь, как дочка, как вы вообще?

– У нас хорошо. Лида уже всё понимает, я ей сказала, что к тебе поехала, она дома с крёстной, не капризничает.

Лада, словно что-то вспомнив, засобиралась и, прижавшись щекой зашептала торопливо в ухо:

– Мы тебя любим, Кирилл, не забывай! Очень любим и очень волнуемся, будь, пожалуйста, взрослым и звони иногда. Ждём!

После обеда позвонил Брат Витька. Он приехал за мной и теперь ждал на въезде в город, спрятавшись в кустах.

– Давай скорее, Киря. Я заныкался хорошо, но всё равно сачкую за палево. Мусора просекут, отнимут мою ласточку… Не любят они нас, не уважают басоту.

Я, зная, что никаких документов на машину у него нет, должен был приехать в пригород на автобусе.

Олег рвался со мной, хватая здоровой рукой и слюняво уговаривая:

– Мне тут лечиться нельзя, умлу. Лучше там, с котом буду лечиться, спокойно сидеть. И папа сколо велнётся, что скажу?

Объяснять ему, что я сам из больницы сбегаю, было бесполезно. Ведь, действительно, за столько времени пребывания на острове любые болячки проходили сами собой, с небольшой, по его пониманию, помощью извне. И даже антибиотики, спасшие его в том году, были просто уколы – «плививки», а не единственно возможная серьёзная помощь!

Я с трудом убедил его подождать немного, буквально несколько дней, обещав обязательно за ним приехать на машине. Он смирился, как смиряется приговоренный к казни.

Брат Витька, по бездорожью объехав пост ДПС, вздохнул с облегчением и неожиданно огорошил страшной новостью.

– Валерка Полухов утонул, сегодня ночью…

Я, буквально два дня назад выпивавший с парнями на берегу, по-идиотски глупо воскликнул:

Да мы вчера с ним…

– Вот вчера… я тоже вчера его здравым видел. А сегодня утром всё… Он, запсиховав, что рядом пойма заставлена, отъехал дальше по берегу, «резинку» надул и выставился. А там буквально двести метров от берега. Думаю, он сеть стал проверять с дальнего конца. – Брат Витька утвердительно посмотрел на меня, словно другого быть не могло, по-любому. – И первым же судаком лодку проколол! Ты же знаешь, какие они в нересте – как грабли шипы свои вздымают. У него вроде брезентом закрыты были бока лодки, но где ты удержишь самца такого?! Рыбина по дну запрыгала и сразу с обеих сторон дыры, будто шилом набила. Там до мели немного, можно было выпрыгнуть да за две минуты доплыть, а Валерка, видать решил всё спасти… Его в девять утра брат прямо около берега поймал. Как повод на руку намотнул, так и плавал вместе с лодкой и сетями, полными рыбы, судорогой стянуло скорее всего от холода, хотя может и моторчик заклинило. В общем два в одном – и нет мужика…

Я хорошо знал погибшего. Буквально несколько дней назад он жаловался, как трудно теперь жить, что совхоз окончательно развалился и денег вдруг не стало, хотя ему должны… Что начальство сошло с ума, режут весь подряд скот, включая дойных коров, что баба недовольна им, Валеркой, и такой жизнью непроглядной, и вообще всем. Да ребятишкам нужно обязательно, старшой восьмилетку закончил, в училище хочет поступать, в город… И вдруг ничего, темнота, будто выключил кто-то свет на всей земле, попробуйте в темноте, сами по себе!..

Вот он решил рискнуть весной, вернее, выбора заработать по-другому совсем не было. А то, что, казалось, могло принести быстрые деньги, принесло быструю и страшную смерть…

На берегу движение ничто не могло остановить. Утопленника, как обычно, увезли в анатомку, хотя было понятно, почему так получилось. По нашей, первой от берега, улице, походил окончивший недавно институт старший лейтенант, с надеждой, что кто-то что-то видел. Но желающих разговаривать с властью, даже без протокола, не находилось. Удовлетворённый опер уже думал уезжать, но его заметил из огорода Лёха Латок, который уже третий день с Вакулой «прибирались после зимы». Сам Юрка, не любящий милицию по понятным причинам, хотел бежать, увидев подошедшую власть, но оторваться от тёплой земли, где они с Латком «помаленьку упражнялись» с алкоголем, не смог, и потому залёг, надеясь, что его не заметят. Лёха же, наоборот, двумя руками крепко взявшись за штакетины забора и широко расставив в стойке ноги, всем видом показывал, что готов к разговору.

Молодой, ещё не совсем ловкий опер, сразу не разглядев в лохматом и бородатом мужике пьяного, со слышимой заранее благодарностью заговорил:

– Добрый день!

– И вам не хворать. – Латок пошире перехватился руками и облизнул горькие от самосада губы. – Гляжу, идёте, наверное, дело расследуете…

– Если так можно сказать… У вас тут мужчина сегодня утром утонул, что вы можете сказать по этому поводу, может, слышали чего?

Латок из-за трёхдневного загула с совсем незначительными выходами на люди – до «лабаза», как называл магазин, ещё не знал о сегодняшней трагедии и сейчас понял всё по-своему.

– Скажу: точно, тонут! Как с цепи сорвались… Кто по делу, кто просто так, на отдыхе, лишнего примут и туда же… тонут в воде!

– А как по делу тонут… не понял что-то. – Опер, открыв папку, достал лист бумаги и ручку.

Латок, силясь не потерять мысль, поймал взглядом этот лист и теперь, не отрывая от него глаз, засквозил словами без перерыва.

– Пойдут на лодке, то-сё, утонул… значит, по делу! Не просто же он мотор завёл, наверно, сети ставить намылился или по грибы, если сезон – тоже дело… Утонуть-то случай совсем не хитрый, если правильно рассудить. Таких прям в том годе, да позатом, несколько помню. Один буквально под берегом нырнул – и не вынырнул, трясучка сразила. Ему по земле бы ходить с такой болячкой, а он в рыбаки подался, вот и по делу теперь, значит!

– А про сегодняшнего что скажете: сам он или, может, кто помог, может, ругался с кем?

Лёха растерянно обернулся на лежащего, притаившись, Юрку, чуть повысив голос переспросил, надеясь, что его слышит и, возможно, подскажет собутыльник.

– Какой сегодняшний? Я давно из двора не выхожу, сегодня ещё никого не видел. – И он вдруг здраво и трезво объяснил.

– У нас тут запрет по закону, весна, икромёт, нерест! А отдыхать с вином на берегу ещё рано, по ночам прохладно… Потому, если и будут по делу, – Лёха многозначительно сделал секундную паузу, надув губы, – даже может, и просто так, то позже, когда сезон начнётся, извините…

Он с трудом разжал покрасневшие от натуги руки, по длинной дуге – левое плечо вперёд, развернулся и, запоздало попрощавшись, нетвёрдо затопал от забора.

Понявший, в чём дело, опер, спрятав чистый лист в папку, пошёл до ждущей на берегу машины.

С погибшим всё ясно и просто: жил, работал, как это принято, старался для семьи, погиб – всё… Послезавтра поплачет жена, поревут испуганные дети и ляжет он, не проживший и среднюю жизнь, на своё, теперь постоянное, место. Закружит сквозняк времени оставшихся на земле, потеряют они скоро в памяти мужа, отца, друга, словно и не было такого никогда рядом. И только мать с отцом до конца дней будут мучиться душевной болью, даже радуясь внукам, похожим на отца. Жизнь!

Вода стала приходить быстро. Обычно весной держат низкий уровень, перестраховываясь, ожидая большой весенний паводок с Алтая. Но какая будет там погода, знают только местные шаманы, но из вредности молчат… Гидрометцентр же, пущенный на самотёк, предсказывает погоду «сегодня на сегодня», хотя даже в таком раскладе ошибается.

Этой весной решили, что снега в горах мало, потому воду правильней подержать. Нам это неудобно, воды много – рыбы мало! Почти все, у кого была цель заработать, расползлись по островам, благо хороший уровень позволял пролезть на лодках в скрадки́ и затоны, пряча их от реального палева.

Я выходил на рыбалку по ночам, выставлял намеченное и, сразу сняв вчерашнюю ставку с рыбой, возвращался домой. В деревне было столько суеты, что оставаться на острове не было никакой возможности. Через три дня, накупив в магазине новомодных корейских закусок, типа лапша «Доширак», поехал в пионерский лагерь с ревизией.

За это малое время природа незаметно скинула с себя весеннюю весёлую неряшливость и превратилась в красивую нарядную барыню. Берёзовые колки, спрятав белые стволы за ярко-зелёными листьями, стояли словно сказочные лесные полки́, готовые к параду. Крикни: «Шагоом – арш!» – и двинут они к дороге, выбрасывая в марше стволы-ноги и качая в такт высокими киверами! А показавшийся сосновый бор, в котором и находился лагерь, издали вообще напоминал коричневый шоколадный торт, с верхом из тёмно-зелёного бизе!

Дед словно караулил, явно незадолго выйдя к воротам. Меня приятно удивили заметные изменения, произошедшие в нём. Похожим он стал на доброго священнослужителя, принёсшего мир в живший до него без веры монастырь. И одежда, простиранная и высушенная без складок, была словно проглажена, дополняя его блаженный вид.

– Слышь, дед, а может, выкупишь лагерь, он на продаже стоит, да организуешь тут какой божий дом, в веру будешь окунать ищущих?

Старик, поглаживая выравненную и расчёсанную бороду, улыбнулся и погрозил пальцем.

– Мне свои грехи смывать ещё время нужно, а за чужие и подавно не возьмусь!

В самом лагере был совершенный уют и чистота. Оказалось, дед любил порядок и не гнушался работой.

– При наличии свободного времени труд позволяет не посвящать себя мыслям, многие из которых истинно греховны, что недостойно христианина. Работу совершаю не в тягость, а в благодарность за предоставленный отдых.

Мне стало смешно: да если бы не Вадик, ты давно бы дома с бабкой своей отдыхал в огороде, разве нет?

Филипп Янович оценивающе посмотрел на меня, словно изучал заранее, что мне интересно, что нет…

– Соблазнился я, Кирилл, а соблазн – ой грех сурьёзный… вот замолю его тута в тиши, тогда спокойно в обрат двинусь, с чистой мыслью.

Рында не отходила от него ни на шаг, словно меня, её прежнего хозяина, вовсе не было.

За обедом дед мне по полной программе отчитывался:

– Народу пока мало, думаю из-за сырости в лесу, да грязи вокруг. Но только чувствуется словно напряжение какое, знаешь, как назревающий чирий в интересном месте. Вот нет ещё ничего, а уже болит предварительно. И ишшо: мужик пьющий приходил, злой и нудный. Долго рассказывал, как ему деньги платить перестали, а он, оказывается, с тобой тут работал посменно зимой этой. Я ему дал две бутылки вина, обещал, что ты до него доедешь, если что…

Дед, договорив, выпил полстакана вина, аккуратно наколов, достал из банки рыбный колобок, тщательно долго жевал. Рында лежала у стола и, болтая хвостиком, не сводила со старого влюблённых глаз.

– Мне скоро уходить нужно, Кирилл. И есть просьба, даже не знаю, как назвать, душевная, что ли. Позволь мне собаку с собой взять, шибко уж мы с ней сдружились, будто сослепу вместе, верь – не верь! Я ей просто что говорю – выполняет, а она тявкает – сам понимаю, в чём вопрос… – во как!

Я не знал, что ответить, и моё молчание дед понял по-своему. Помакав хлеб в консервной жиже, кинул Рынде.

– Уйду в пятницу с утра. День постный, от солнца до луны идти буду, куда дойду! А девятого встанем с Рындой биваком в полях, хотя можа и к какой деревне прискребёмся, да целый день поминать будем воинов «За Веру, Отечество и народ, жизнь свою положивших и всех мученически погибших в годы Великой Отечественной войны». И отца моего! Потому «нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя»!.. А уж десятого дня с утра дале подадимся, да, думаю, к концу мая домой явлюсь. С тобой давай сейчас простимся, в пятницу нового сторожа сюда сели или сам, как знаешь, делай…

Мне было очень жаль расставаться со стариком. Казалось, что знаю его уже очень долго и что именно таким должен был быть мой дед, который погиб на Великой войне… Ведь всего за две недели старик смог навести тут порядок не только в хозяйстве, но и в ещё более важном, спокойно-духовном плане!

Восьмого мая днём Филиппа Яновича, простого русского с настоящей душой, и взрослой собаки Рынды в лагере уже не было. Проходная калитка у широких, захлёстнутых цепью ворот, была завязана куском цветной бечёвки!..

После ухода деда стало совсем невмоготу. Как ни старался бегать, категорически нигде не успевал, а если учесть, что после ночи нужно было немного спать, то получалось, на лагерь времени и не оставалось. Очерёдность дальнейшего движения контролировал телефон, он теперь автоматически стал связующим звеном. Как бы ни было, приходилось основное время находиться на большой земле, следовательно, через меня, точнее, на мне сосредоточились все движения и организаторские вопросы. «Волшебная машинка» не замолкала ни на минуту, требуя помощи или совета, что часто заводило в тупик, в смешную, глупую или серьёзную ситуацию.

– Кирилла, привет, – через въедливый шум, как обычно, громко орал Брат Витька. – Ты можешь не отвечать пока, слушай. Я тута на самой высокой сосне гнездюсь, телефон глючит, связи нет. – Мне стал понятен шум в эфире. – Мы с Пасечником (его новый компаньон, как понятно из клички любящий мёд) рыбки нормально черпанули, а мотор, сука, стуканул. Помоги до берега добраться, мне вокруг острова за темноту не успеть…

Я выбегал за тополя к берегу и, смотря в сторону островов, тоже орал в телефон, надеясь, что меня всё же слышно.

– Ты дуру не гони, Витя. Пока светло, таскай мешки на эту сторону острова, к деревне. Потом пустую лодку тяните по ручью, между Рваных, там воды сейчас по колено, пройдёте. И не бойтесь: пока по мелям ползаете, никто не сунется к вам, у них лодки серьёзные, с высоким килем… А тут обойдёте, по сумеркам снова грузись и на вёслах два часа ходу. Под берегом встречу на технике, до Деда доброшу. Всё, делай, отключаюсь.

Если обратного вызова не было, значит, план принимался к действию.

В этом сезоне с нами стал работать местный мужик, дядя Ваня, вышедший зимой на пенсию. Сам раньше ходивший в воду, сейчас он решил, что, сделав холодильник и став посредником между нами и перекупами, будет иметь свой «рубь на масло». Это было очень удобно для нас: рыбу можно привозить в любое время и для спикулей – не нужно бегать по берегу в поисках товара. Вскоре его огороженная от «дурного глаза» ограда стала центром всего рыбацкого люда округи. Получив погоняло «Дед», он своей усидчивостью и трудолюбием занял пустующую нишу организатора и технического директора, в любое время предоставляющего всевозможную помощь. Здесь можно было спокойно получить любую консультацию по ремонту постоянно ломающейся отечественной техники, обязательно заправку бензином по цене АЗС и любого другого вопроса, включая споры за «ловчие места».

И ещё важно: советы он давал, но в душу никогда не лез! Явно чью-то сторону в спорах не принимал, в денежных вопросах отстаивал интерес именно рыбаков. В общем – появившись, Дед конкретно облегчил нам жизнь.

Для меня рыбалка становилась всё более хлопотной, хотя именно она приносила основной доход. Но параллельная жизнь всё сильнее требовала приоритета именно там, где нужно было отдавать, а не брать, отвечать, а не молчать, часто рисковать, принимая на себя ответственность за действия других.

Служба в пионерском лагере теперь мешала. И хотя договора я не подписывал, взятые обязательства всё равно нужно было исполнять. Решив отказаться от работы, позвонил в институт. Там, поняв, о чём спрашиваю, обрадовали:

– С лагерем вопрос решён. Буквально со дня на день приедет новый хозяин, нужно будет с ним всё обойти, бумажки подписать какие…

– Обойти обойду, но бумаги сами подписывайте, мне без бумаг тут лихо…

Теперь встал вопрос о вывозе своих вещей, хотя их было немного, и вина, которое по-любому нужно куда-то тарить. Загрузив, сколько смог, в мотороллер, первую ходку решил увезти к отцу. Там, как назло, ждал Татарин!

Увидев меня, он неподдельно обрадовался:

– Отец сказал ты на работе: думаю, какая работа лучше рыбалки? – Он протянул руку. – Что, как у нас дела? Что вообще?

Татарин действительно сдал. Лицо, постоянно коричневое от загара, сейчас было красным и опухшим. Глаза непрерывно бегали, не останавливаясь ни на чём и не позволяя в них взглянуть, а влажные дрожащие руки дополняли неприятное впечатление. Я вдруг разозлился.

– А ничего, вообще… И новое всё по-старому. Хотел действительно у тебя поработать, да ты, оказывается, должен многим! В первый же день чуть не задавили, синяки только сошли, а Олежка в больничке киснет, в гипс упакованный – что за херня-то, дядь Володь?

Мужик невесело улыбнулся, словно ощерился, и отошёл к узлам, сгруженным в тополях. Я сел рядом, решив договорить начатое, ведь в конце концов сам взялся ему помогать.

– Лодку твою ходовую угробили, мотор забрали. Погреба опять вскрыли, наверное, через них и наезды, не знаю. Как теперь, что теперь будешь делать? А что с клещами?

– С клещами нормально. Неделю температура под сорок держалась, потом пенсию получил, взял десятку спирта: думаю, всё одно сдыхать. В хате моей, – он взглянул теперь понятно и жалостливо, – выдали мне дети комнатку, вот я там и лечился ещё неделю. Они-то, дети, думали сдохну, а я ни в какую! Отчего теперь трясёт: от клещей или от спирта, даже не знаю, одно другому не мешает…

Он вдруг вскинулся и, как раньше, зло и самоуверенно попросил, словно рассказал план дальнейшей жизни.

– Увези меня на остров. Я теперь по-тихому всё исправлю. Рыбу, что осталась, до ума доведу, мотор, может, где возьму. Главное, пойми, идти мне совсем некуда. Отовсюду нагнали, комнатёнку шесть квадратов выделили. – Он страшно скорчился, пытаясь не заплакать. – А то, что я им по квартире сделал, забыли, сучьи дети. Да ладно, не то главное. Главное мне, Кирилл, нужно бабу свою найти, похоронить по закону. Начала она ко мне приходить по ночам, жалуется на жизнь, страшно…

– На какую жизнь, она же утонула, чё гонишь?

– Вот и утонула, а где есть-то? Пока не брошу горсть земли на гроб… неспокойно мне стало… И Олега обязательно потом привезть, как обживусь, пусть какой ни есть на глазах будет – всё родная душонка рядом…

Я понимал, что нужно помогать, и, бросив все дела, увёз его. На стоянке нас встретил как ни в чём не бывало кот, не убиваемый и мрачный талисман острова.

Буквально на следующий день позвонили, что в лагере новое начальство. Опять, не поспав, покатил туда, надеясь, что всё решится быстро. У открытых ворот стоял красивый и совершенно неприличный в своём размере и, наверное, мощи чёрный автомобиль. Я торопливо, думая, что ждут новые собственники, побежал к толпившимся в глубине людям.

Счастливым хозяином оказался невысокий, совсем молодой мужик, в модном спортивном костюме, с ломаными толстыми ушами. Не знаю почему, но я обратился именно к нему и сразу понял, что угадал.

– А, старый сторож. Всё, сдавай ключи и свободен, больше в твоих услугах не нуждаемся, теперь здесь сторожа не нужны.

– Вы быстро. – Я подал ключи. – У меня тут вещи хранятся в сарайчике, мне нужно ходки три сделать, чтобы вывезти.

Мужик посмотрел на меня с удивлением.

– Никого! Вчера я отдал деньги за эту дыру и с сегодня, – всё, что тут, моё! Правда, по описи ещё собака где-то должна быть со смешной кличкой, так вот если не найдём, с тебя штраф, сто тыщ… А пока ходишь за деньгами, твоя табуретка на колёсах будет стоять здесь. Если до вечера денег не найдёшь – не приходи. Искать не будем – в расчёте! – Он резко отвернулся и пошёл впереди свиты, члены которой обходили меня со всех сторон, не грубо, но заметно задевая локтями.

Я растерялся. Впервые в жизни беспредел, про который всё чаще говорили знакомые, коснулся меня. И это получилось так безобразно просто и убедительно, что начинать какой-то спор было явно бесполезно. Даже то, что собака была, а теперь её нет – это факт! Какую же цену назначит за неё новый владелец – это только его решение или право, на основании того, что он хозяин. Этот порядок только для меня был спорным, у остальных слова хозяина вызвали лишь согласие, показанное одобрительным гулом.

На моём «муравье» уже лежал мосластый парень и, свесив с кузова ноги в кроссовках, курил в небо. Понимая, в какую яму попал, но совершенно не соображая, что можно сделать, позвонил Вадику. Перебив его радостные возгласы, запинаясь, объяснил ситуацию.

– Чёрный джип, говоришь, и на спорте братва?! Вот так дела, Кирилл, вот дела! И вино всё на месте, а я думал, выпил ты уже его.

– Я бы выпил, времени нет пока гулять. А теперь, похоже, и возможность иссякла.

– Ой не грусти. Мы как раз сейчас тут с ребятами общаемся, так что через час прилетим, будь там.

Конечно, я слышал о всяких разборках и даже участвовал в них – взять хотя бы налёт на Татарина. Но чтобы вот так, из-за ситуации, которая выеденного яйца не стоит, затевалась буча с неизбежными последствиями – для меня было новым. Именно в этот раз я испытал настоящую всепоглощающую ненависть, сравнимую с потерей рассудка, и побеждающее ненависть бессилие с малодушным желанием признать вину в надежде, что оставят в покое.

Первым появился Вадик на красной новой «девятке» с тремя парнями. За ними, в течение минуты, подъехали ещё четыре разномастных легковушки и остановились вдоль переднего, с воротами, забора лагеря.

Поздоровавшись, я повторил рассказ, теперь уже троим из первой машины. Высокий, тоже с поломанными ушами, хлопнув в ладоши, дал указания.

– Я понял! Вы, Вадик с терпилой, стойте тут, мы пойдём. Хорошо, что ты права качать не начал – так бы всё просрали. Если свистну, подойдёшь один. – Он показал на меня пальцем. – Махну рукой – вдвоём.

Высокий впереди, двое за ним пошли к воротам и, что-то сказав соскочившему с мотороллера парню у входа, встали.

Вскоре изнутри к воротам подошли тоже трое, во главе со спортсменом. О чём они говорили, мы не слышали, но Вадик спокойно курил, заставив меня молчать, просто не отвечая на вопросы. Буквально через пять минут наш и спортсмен пожали руки и разошлись.

– Всё нормально. Ты, – он снова указал на меня, – за завтра должен вывезти вино. Послезавтра заходить туда не позволят, успеешь?

– Конечно, думаю, за три ходки справлюсь. Помногу грузить не буду, боюсь побью. Спасибо вам. – Что ещё сказать, не знал, но главный озвучил сам.

– Спасибо много. Летом приедем к тебе, на остров забросишь на выходные, тогда в расчёте. И ещё, чуть не забыл – собаку им найди, не шибко здоровую, можно щенка. Но обязательно.

Они сели в машину и, пропустив одну вперёд, теперь по очереди упылили за лес.

Мои страхи про войну оказались эфемерными. Решилась проблема гораздо проще и впечатлила меня так же, как и наезд. Вечером Вадик по телефону объяснил:

– Да все они из одних мест, друг друга знают. Хватают, кто что успеет, я тебе раньше говорил. По силам пока равны, вот и делают уступки, так что сейчас повезло. И ещё, на будущее… Это новая сила, со своими придуманными на местах правилами. Скорее всего, какое-то время придётся жить по их условиям, но лучше к ним не обращаться… Хотя с волками жить – по-волчьи выть. Вино же пей, раздавай кому. Ещё не хватало из-за говна нервы портить. Жму лапу. Про собаку не забудь.

Назавтра, у большого любителя собак Жоры Умывалова по кличке «Таз», выкупил за две бутылки вина большелобого, совсем молодого щенка. Пока грузился первой ходкой, новые хозяева пристегнули его к цепи, и псёныш обречённо лежал, придавленный ею к земле.

Мне почему-то было неуютно и стыдно, будто совершил конкретное предательство…

Санька и Лёнька, семилетние пацаны, шли на берег за коровой. Если на то пошло, корова была Санькиных родителей, и его отец строго-настрого наказал встретить её около загона и пригнать до двора. У Лёньки коровы не было, хотя не было и отца. Мать его целый день работала на огородах, и, когда надоедал «женский коллектив», ему разрешалось погостить у Саньки. Само собой, если Саньке выпадали какие дела по дому, обычно от отца, воспитывающего сына в любви к труду, Лёнька обязательно помогал – друзья!

Коровы перед загоном проходили по широкому участку берега, где обязательно пили и уже на выходе с водопоя разбирались хозяевами дойных голов. Недойный скот, под весёлые маты и щёлканье бича пастуха дяди Толи, вставал на ночь в загон, а дойные коровы, отдав молоко, до утра мирно дремали с чистым выменем в хозяйских сараях.

Сегодня стада ещё не было, и друзья спустились к воде. В стороне от натоптанного коровами подхода к водопою на мели стояло несколько лодок.

– Давай вдоль берега катнёмся, – более свободный от родительской опеки Лёнька заскочил в лёгкую шпонку, привязанную за вбитый кол верёвочкой.

– Ага, мне папка прокатится – на зад не сяду. Тот раз у Ярова Серёжки велик взял без спроса, потом мне мамка подорожник на ляжки клеила…

Ребятишки помолчали. Лёнька знал суровый нрав Санькиного отца, но тут-то что, под берегом можно немножко.

– Да мы вот на этой лодке, тут даже вёсел нет, видишь кол большой, пихаться в воде. Это дяди Коли Шаброва, у него кто-то весло стащил, он тогда громко ругался. – Лёнька отвязал верёвочку и толкнул лодку от берега. Санька, больше не споря, помог другу, и, оттянув немного, залезли в неё.

– Мы, наверное, рано пришли, видишь, народа совсем нет давай вон туда, до камышей, балек наломаем. – Лёнька, упираясь колом, неумело толкался с кормы, пытаясь плыть к небольшому островку камышей.

Санька аккуратно сел на среднюю сидушку и молча поглядывал на берег.

Жаркий летний день сменился на уютный вечер, и с прогретого днём берега тянул лёгкий сквозняк на прохладную воду, рябью морща поверхность… Если будет тихая ночь, то утром сквозить будет наоборот – с более тёплой воды на остывшую за ночь сушу…

…Уже подплывая к камышам, Лёнька сильно ткнул кол в мягкое дно и, не сумев выдернуть, по инерции отпустил его, от неожиданности вскрикнув.

Он растерянно тоже сел, и они теперь вместе наблюдали, как их потихоньку относит от берега, от камышей и от торчащего недалеко кола.

– Сейчас придут за коровами, нас заметят и догонят. – Лёнька виновато смотрел на берег, не понимая, почему никого нет.

Лодку плавно крутило на воде и, чем дальше от берега, тем быстрее несло. Наконец к берегу стали подходить люди, но как назло на ребят не обращали внимания.

Вдалеке Санька заметил коров, медленно тянувшихся из низины на бугор в начале деревни, вскочил:

– Ой будет мне буча, если с коровой опоздаю, наверно я прыгну. – Пацан быстро скинул штанишки и рубашку. – А ты сиди, на берегу скажу про тебя…

– А вдруг глыбко, Санька, погоди, догонют нас, я боюсь…

– Тебе-то чего бояться? Я боюсь… Папка сам знаешь, шутить не любит, сказал – всё…

Мальчишка, опершись о борт перекинулся и погрузился в воду по шею, ещё не разжимая рук.

– Ой дна не достаю. – Он с вопросом смотрел на друга, надеясь на помощь, но тот, схватившись за сидушку, заплакал.

– Я же говорю не надо, чё не понятно, вылазь давай, дурак, чё, папка сам корову не заберёт?

Если ещё до этого Санька думал, то при упоминании об отце моментально, раскрыв ладони, нырнул. Через секунду он выскочил и со страхом закричал отплывающему в лодке Лёньке:

– Глубоко, я дно плохо достаю, подплыви. – Мальчишка, подняв лицо, хватал ртом воздух и испуганно кричал, подпрыгивая и фыркая от попадавшей в рот и нос воды…

– Я плавать не умею, Лёнька, подплыви пожалуйста, Лёнька…

Мальчишка в лодке плача ползал от борта к борту и пытался грести ладонями, боясь смотреть на удаляющуюся, мелькающую в воде голову друга.

– Не могу Санька, прыгай к берегу, плыви по-лягушачьи, Саняяя…

Санька не видел, куда прыгать, пытаясь ртом поймать воздух, но всё равно с каждым вдохом хватал воду. Силы быстро покидали его, дно под ногами превратилось в мягкую протоптанную яму, и он всё слабее выскакивал из воды. Синее небо в глазах тоже менялось на зелёный цвет воды, и уже не понимая, когда вдыхать, он всеми лёгкими захлебнул эту зелень. Отчаяние захолостнуло сердце, и Сашка, пузырями в воду, закричал о помощи – папа, папа, папа!!!

На берегу заметили происходящее и кинулись к лодкам. Но единственной непривязанной была именно та, на которой уплыли дети. С берега, вспенивая воду, бежали парни, увидев и поняв, что плещется пацан неглубоко. Не в силах сломать замки, мужики раскачивали из дна железную трубу с кольцом, за которую была пристёгнута цепь. Вырвав и бросив её в лодку, быстро поплыли.

Подплывшие и подбежавшие уже не застали ничего и остановились на секунды в надежде увидеть хотя бы пузырьки. Но поняв, что уже поздно, стали наугад нырять, надеясь что пропавшего поднимет образовавшимся течением…

…Выловили тельце через полчаса, холодное, с открытыми, цвета потерянного неба, глазами.

Неожиданно в июле Дед, нацеживая мне бензин, предложил:

– Слышь, Кирилл, давайте отметим День рыбака! Ведь так или по-другому с этим связаны – хоть раз да рыбалили всерьёз. Я за неделю оповещу и девятого соберёмся, посидим, байки потравим, рыбы нажарим и вообще… отдохнём! Столы накроем у тебя на базе – место хорошее, просторно.

Я согласился, и Дед сразу, с должным рвением, взялся за организацию праздника.

Девятого с утра на мою базу стали подходить лодки, полные весёлых мужиков и сумок.

К обеду собрали столы, вкопали вокруг временные лавочки и наконец более-менее разместились перед почти пустым столом, с нарезанными овощами и множеством разномастных бутылок. Основной жор, или, как сказал Дед по-интеллигентному; «блюда», договорились подавать в процессе уже самого праздника. Из основного было: жаренная на костре рыба, тройная уха по рецепту Скворца и шашлык. Последний, конечно, выпадал немного из категории рыбных блюд, но многим рыба, оказывается, так надоела, «что организм не принимает её», даже приготовленную Саней. Алкоголь договорились «жрать аккуратно», про что вначале объявил Дед, как самый опытный из нас в этом деле.

– Парни, давайте погуляем не в умат, чтобы лица не потерять. Ведь вакса никуда не денется, вон её сколько натащили. Если в море вылить всё, рыба охмелеет! А я предлагаю душевно отдохнуть, может, поговорить о чём, повспоминать. И закусывать, конечно! Закусь, она хоть градус крадёт, но располагает к дружеским беседам. И когда кто тост говорит, пробуйте молчать громче, ротаны!

Голос, конечно, у Деда был дай Бог, но угомонить двадцать с лишним человек удавалось с трудом. Наконец крики и смех более-менее стихли и только журчание наливаемого с тонким звяканием горлышек о стаканы раздавалось над столом. Дед больше не призывал к порядку, а поднял свой стакан.

– За людей, которые умеют ждать удачу, знают, какой ветер и не боятся волны, за тех, кому море – дом, а берег лишь пристань! За вас, рыбаки!

Гул одобрения раздался над островом с криками «ура» и весёлым смехом. После выпили ещё по одной, потом ещё…

Мне, на удивление, стало понятно, что все соскучились именно по такому дню, по возможности хоть немного расслабиться, отдохнуть, посмеяться.

Вскоре стали вспоминать интересные или смешные случаи, происходившие со всеми без исключения…

Серёга Кролик, добившись общего внимания, как крылатился над столом, успокаивая народ, так и стоял, для образности размахивая по ходу рассказа руками – с пустым стаканом в одной и вилкой в другой:

– Саня Фофан черпанул ведро воды на чай, а до чая дело не дошло. Утром просыпаюсь, в душе пожар, у костровища вода – пей! Я кружку и сглотил, вдогон другую, думаю ещё покемарю… – Кролик, не останавливаясь, долил себе, но, боясь потери внимания, пить пока не стал, продолжая громко, в лицах, рассказывать: – Только глаза зажмурил: оп! – в животе запело, да так сильно – ни секунды не подумать, ни метра лишнего отбежать… Хорошо кусты вокруг костровища, я и занырнул, только-только успел ремень расстегнуть да, портки скинув, присесть…. Ох и понесло меня, парни, словно в кишках моих ведро простокваши дрожжами развели! – Он наконец на выдохе опустошил рюмку и скоро заглотив кусок колбасы, азартно продолжал: – Выдул, не напрягаясь, из себя всё, что хотело выйти, полез в воду обмываться. Но только штаны застегнул, опять желание, да такое, что обделаюсь через секунду…

Серёга так смешно это показывал, меняя выражение лица, что народ смеялся не замолкая.

– Я снова за кусты и опять под тем же давлением из меня несёт. Причём будто кто в кишки помимо моей воли этой переработанной субстанции подливает, и соответственно насосом подкачивает… Короче, после третьего «жидкого стула», как называют это доктора́, прыгаю в лодку – и курс на дом. Дак пока до берега летел – а это сигарету искурить – ещё раз ершам да чебакам задницу показывал…

Теперь, зная, что заинтересовал слушателей завязкой истории, Кролик уже спокойно налил и, со вкусом выпив, закусил неторопливо. Наблюдавшие повторили его действие и даже не загалдели, желая продолжения.

– Когда приехала скорая, потому что к утру я уже даже штаны не надевал, чтобы не склоняться их снимая, сил стоять почти не было. Причём вода, выпитая по приказу нашей фельдшерицы, дескать, чтобы не обезводился, вытекала из другого отверстия сразу, будто бы у меня в животе не двенадцать метров кишок, а метр, как у селезня!

Хохот стоял нестихающий. Кто-то уже отвалился от стола и икал от ненормального напряжения, кто хрипел:

– Заткнись, заяц домашний!

Но Серёга решил закончить, даже рискуя некоторыми жизнями.

– Вот врачи, люди, несомненно, подготовленные, надели на меня новомодную нынче штуку – памперс! И эта прилада спасла меня от позора, а кто ехал со мной в скорой – от удушливой смерти!

Смеяться уже не могли, но не сумевший перекричать общий гул Серёга замолчал и устало сел. Когда более-менее успокоились, он, теперь без надрыва, закончил:

– В больнице мне выдали хитрую рубаху по колено, в которой я ходил вокруг туалета, конечно, в процессе лечения… Раз, забежишь в туалет, быстро дунешь и дальше по кругу, как луна по орбите земли. Неделю так бродил, потом прошло… Теперь я даже чай, если не видел, что он кипел, ещё раз кипячу…

Прохохотавшись, все стали вспоминать свои случаи, но, торопясь высказаться, кричали вразброс, перебивая друг друга. Стало понятно, что с поднятием градуса праздника очерёдность выступлений явно будет нарушена.

Дед, поняв бесперспективность борьбы за порядок, сам, немного выпив, подсел ко мне.

– Как дела, пацан, что хорошего в личном, если такое есть?

– Да всё хорошо, дед Вань, батя участок разделил свой, за домом, мол, огораживай, оформляй да дом начинай строить. Он прав: думаю, пока возможность есть, потихоньку замутить гараж с баней, потом уж дом. У меня опыт-то уже есть по строительству! Только теперь умнее буду, сам себе хозяин.

– Вот это здраво, Кирилл, своя рубаха ближе к телу, делай! Где помощь нужна будет, старичка запущу, он у меня в принципе только тронь…

Старичком он называл газика, на котором работал в совхозе до развала, а потом выкупил.

Дед налил понемногу, сам выпил, не дожидаясь меня.

– Татарин заходил позавчера, совсем сдал. Кажется, его немного на сторону даже ведёт, может, из-за клещей, может, от спирта. Он этим спиртом себе жратву замещает, чёрный стал да худой…

– Я был у него в июне, рыбу копчёную помогал вывозить. Хитрый, сразу большую партию хотел сбагрить, накоптил много, но хранилище маленькое. Партия, которая на улице двое суток стояла, прокисла. Марлю поднимаем, а там коробки, полные опарыша, хоть им иди торгуй. Гниль в погреба пустые скидали, закопали, наверное, тонну. Он плакал слёзно, говорил, надежды совсем похоронил… Теперь у него ни работников, ни помощников, ни бабы – никого… Олега привезли, у того и рука теперь почти не работает, рыбу даже пороть не может, только клякает, ходит по острову да коту пузо чешет. Но за проданное Татарин моторчик себе купил на базе и лодчонку небольшую, взамен погромленной ворами. И ещё недалеко, где раньше работали наёмные его, бабка поселилась, старая, но хваткая. Там земляночка есть с печуркой махонькой, мужики на всякий случай сделали, вот Татарин ей туда позволил. Я раз до неё с ним ходил, звать Анна Емельяновна, бойкая такая, жуть. Говорит, насовсем приехала, до смерти. Хочешь, можем зарулить после к ним, со старой пообщаемся, она вроде ведьмы: прорицает даже, как ты?

Дед был согласен, но «как-нибудь – время будет»…

За столом уже гуляли по-простому, как получится! Скворец упорно периодически приносил жареной рыбы, потчуя всех по очереди. Брат Витька объединил вокруг себя любителей мяса, которых тоже оказалось много… Были и те, кто чему-либо предпочтения не отдавал, с одинаковым азартом употребляя и то и другое!

Чуть хмельной Венька, накалив в костре выкопанный недавно прямо на острове огромный булыжник, неизвестно как тут оказавшийся, жарил на нём лепёхи!

Эти, немного обожжённые листы теста, которые нужно было перед едой оскрести от чёрного ножом, получались у него на удивление вкусными, и новоявленный пекарь краснел щеками от похвалы.

Было весело! Сам день выдался довольно жарким, и гуляющие вынуждены раздеться. Оказалось, что половина рыбаков белые, словно не видели дневного солнца.

Особенно выделился Латок, когда под общий хохот снял с себя «ещё отцово» китайского производства серое нательное бельё. Нам открылось на фоне цветной природы совершенно бумажного цвета создание с полосами синих вен по рукам-ногам и будто включённой лампой накаливания головой, с красным загорелым лицом. Контраст был настолько велик и очевиден, что хохотали повально все.

Латок, натягивая семейные трусы на впалый живот, бурчал:

– Вы мне сами такую работу назначили, в ночь! Вот и получается, что без солнышка бодрствую, а в солнышко отдыхаю – зря ржёте, кони! А купаюсь вообще первый раз с девяностого года, как у соседа Серёги Дуя внучку крестили. Я тот раз чуть в хмелю не потонул, когда с матраса свалился, уснувши… С той поры с водой не контактировал, но щас окупнусь!

Он шёл, аккуратно ступая по песочному здесь дну и, углубившись до «них», резко присел в воду по плечи, одновременно не по-мужицки, громко и звонко взвизгнув: аайсь! Это самоиспытание в честь «нужного праздника» вызвало очередной взрыв смеха!

Накупавшись и немного отрезвев, опять полезли за столы продолжать, и в этот момент приплыл Костя, которого за эти годы знали почти все. С ним здоровый, с огромным, обожжённым на солнце брюхом мужик, выпавший из Костиной «резинки» словно шар. Несмотря на свой размер, он вслед за Костей легко заскочил на берег и, знакомясь за руку, комментировал:

– Михась, привет пацаны, с праздником вас, Михась, с рыбаками посидеть настоящими. – Он поочерёдно поздоровался со всеми и сел за свободный угол стола…

Появление новых гостей стало сигналом к продолжению праздника, но я, оглядевшись, не заметил Веньку. Тот стоял за домиком и отчаянно махал мне рукой:

– Это Ритин муж, смотри, припёрся бегемот. – Венька возбуждённо трясся. – Падла пузатая…

– Он тебя знает и думаешь, на разбор приехал, что скажи делать?

– Костя знает, но не должен вложить… Мне, понимаешь, нужно сейчас до Риты добраться, поговорить… Устал ждать, а она даже телефон не берёт… Я на шпонке быстро доскребусь, вы их задержите маленько. Мне десять минут до их острова с нашей стороны, лодку в камыши спрячу, через остров перебегу до Костиной базы и всё решу!

Я никогда не видел Веньку таким возбуждённым и сейчас понял, что для него это всё не просто так. И в конце концов решить, что будет дальше, нужно, и чем раньше, тем лучше.

– Хорошо, беги, думаю, часа полтора у тебя есть. – Я вдруг вспомнил, как было неуютно и даже страшно встречаться с Иосифом после всего, что произошло с Ладой, и понимал, что у Веньки сейчас так же…

– Ты, главное, не спеши, Веня, что бы ни выяснилось сейчас там. Это же не твоё изначально было, а может и Рита надумала? После сам смеяться будешь над собой, когда время пройдёт. Теперь не наделай беды себе, ей и, возможно, нам.

Он улыбнулся, пожал руку и побежал на их с Макаром базу за своей надёжной шпонкой. За столом шумно гудели, и теперь нужно было думать, как дольше задержать Костю и этого, ставшего неожиданно несимпатичным, мужика, ничего плохого мне, ни вообще нам, не сделавшего.

Но, оказывается, ничего придумывать не нужно, всё придумано до нас. Это парадокс, но стоит нескольким малознакомым мужикам собраться в одном месте с алкоголем, между ними обязательно возникает напряжение. В «процессе» напряжение может неожиданной молнией превратиться в спор по любому, самому копеечному, пустяковому поводу, а если этот повод не заземлить, контролируя, – в драку, со всеми вытекающими из этого, часто страшными, последствиями. Это напряжение уже летало над столом, и мне, по просьбе деда сегодня не пьющему, было видно, даже чувственно. Видел это и сам дед, через стол показавший мне рогаткой из пальцев в глаза.

– Смотри!

А смотреть было на что.

Сначала решили мериться ручной силой, увидев лежавшую без дела двухпудовую облезлую гирю. Гирю эту я нашёл у Татарина, она исполняла обязанности груза при засолке рыбы, и решив, что она нужна мне «качать мышцы», обменял на три тракторных лаптя от гусеницы. Желания заниматься гиревым спортом хватило, чтобы дотащить эту тяжеленную «ляльку» до стоянки, где она, брошенная, уже наполовину вросла в землю. Тут её сейчас заметил полупьяным глазом Валерка и громко произнёс магическую фразу: «А спорим?»

Слова эти вообще, а сегодня и подавно, исполнили роль красной тряпки для быка, и уже через минуту полуголые торсы окружили место турнира.

Валерка занимался гиревым спортом в армии, но с того момента прошло уже много лет, и рука могла забыть… Понимая это, он хотел схитрить, предлагая первыми показать силу всем, кто хочет. Предполагая, что в любом случае отожмёт на раз больше лучшего результата. Однако это понимали многие, и железный турнир, не начавшись, едва не закончился дракой.

Спас ситуацию Ваня, предложив метнуть жребий, что сам и сделал, сломав семь спичек по числу участников, на разную длину. Валерке выпало третьим, Брату Витьке четвёртым, Косте пятым, а его другу седьмым. Я, помня, как болела рука, когда несколько раз жиманул гирю перед тем как бросить её до сегодня, от турнира отказался.

Первым вышел Пасечник и, подняв спортивный снаряд на плечо, покраснел, дав сразу понять, что ему тяжело. Не сдаваясь и вибрируя всем телом, он в приседе выжал раз, потом, хукнув с шагом вперёд – ещё раз и, уже не задерживая, бросил груз на землю.

Олежка Долев, высокий и худой, как хлыст, не выжав ни разу, оправдался: «Я на пудовой вырос, так взялся, попробовать…»

Валерка заметно волновался, делая разминку перед своей попыткой и дав понять, что шутить не намерен, отжал вес двадцать пять раз. Народ ухнул вместе с падающей гирей и с удивлением захлопал.

Брат Витька был здоров от природы, но, не доверяя только ей, периодически занимался собой. По крайней мере у них на стоянке между соснами был приделан турник и даже висела драная, похожая на колбасу, боксёрская груша. К тому же, один из немногих, он умудрялся успевать загорать, хотя в принципе для всех нас это проще простого: работай целый день раздетым – загар гарантирован. Только по каким-то причинам никто этого не делал, а вот он…

Подойдя вразвалку и слышно хрустнув всем телом, легко подхватил гирю и, даже не сбившись с такта, отжал её двадцать пять раз. А когда все по инерции проговорили следующий счёт, ожидая рывка, выскочил из-под веса. Через секунду раздались возмущённые возгласы, но Витька всех урезонил: мол, побеждать мне ещё рано, а проигрывать не к лицу. Если кто сделает больше, готов сразу переиграть…

Больше никто сделать не смог, даже Костин друг, который при своём огромном, навскидку вдвое большем по сравнению с Витькиным весом, на десятом рывке бросил груз, – кому железо толкать, кому пиво лакать! – и, упав на лавку, открыл бутылку пива.

Пребывающий в азарте народ стал придумывать разные соревнования, не всегда лицеприятные. Злой от проигрыша Пасечник, предлагавший, но в итоге не нашедший дурака, согласного заключить с ним пари просто так, для себя, раздавил зубами алюминиевую ложку. По-настоящему удивлённый дед, рассматривая словно тисками мятую железку, удивлялся, – сильный ход, ему надо в цирке выступать, гвозди грызть по размеру, за деньги!..

Понемногу и неуклюже стали пританцовывать, маслая по старинке руками у пояса, как колёса паровоза. Постепенно темп и количество желающих «продуть кишки» увеличилось, и хозяин «радива», Жиндос Петя, единственный из нас попавший сюда «штатский», вкрутил громкость до полного. Несовместимые, но совмещённые с летним праздником зимние «Белые розы» заставили многих вылиться на поляну. В процессе танца, скорее похожего на скачки дикарей у костра, стали друг друга прихватывать и, громко смеясь, пихать, пытаясь обязательно уронить. Остров шатался!

По окончании заводной композиции, мстительно вспоминая тех, кто мешал танцевать, начали выборочно бороться, уже по-настоящему схватываясь друг с другом, обязательно пытаясь провести выученный когда-то на службе заветный приём…

…Несмотря на давленные до крови носы и покусанные губы, с большим трудом, но драки удалось избежать, на месте применяя практику кнута (трезвая сила) и пряника (отвлечение алкоголем)!

Этот, по армейской терминологии, завершающий аккорд, длившийся часа два, был алкогольно и энергетически неконтролируем. Безрезультатно пытающийся подняться на ноги, пьяный в хлам диск-жокей Жиндос, прекратив попытки, на четвереньках отполз из круга и, опершись спиной о берёзовый пень, громко сделал вывод:

– Это вам не рыбалка, но танцы… Тут выдержка нужна… во-первых. А сила ваша дурная – только во-вторых… И никак иначе…

Наконец те, кто ещё мог соображать, начали разъезжаться, кто не мог – расползались кемарнуть на месте, прямо на неразобранных, брошенных на земле палатках. Эти «слиняют» позже, просыпаясь по очереди и обязательно похмелившись оставленным на столах алкоголем.

Когда отвлёкся разговором с дедом Михась, ко мне подсел Костя.

– Кирилл, я Веньку не вижу что-то… Ты ему накажи, чтобы к Рите больше не лез, Михась накалённый, что-то заподозрил. Она, дура тоже, слёзы давай лить, Михась меня пытает: «Что тут у вас?» – а что объяснить, не знаю. Они хоть и через бабу знакомые, а всё равно неуютно как-то, вроде предаю мужицкую солидарность. Скажи, пусть отстанет, он же ещё салага, сколько таких будет? А этот узнает, даже руки сам марать не будет, шептанёт своим шестым – и амба. И Ритку загнобит.

Прощаясь, Михась долго давил мне руку и, словно предупреждая, туманно нудил:

– Хорошо тут у вас, пацаны, спокойно! Так спокойно уже давно не живут, а вы не цените. Вы даже лбами ни с кем не стучались, и вдруг всё ваше, как в сказке! Вот же падла: кому борщ вчерашний, а кому жемчуг мелкий, завидую…

Он наконец упал в лодочку, выкинув на борт ноги, и Костя, скупо мне помахав, запустил редкий ещё тогда японский мотор.

Веньки не было, и где он, я не знал.

Забросив на берег Деда и Латка, вернулся на остров. Все «лежачие» места на «природе» и, конечно, мой домик были полны спящего народа, и отвоевать себе даже небольшое место было нереально.

Решив пересидеть на природе, подбросил в костёр подсушенного плавуна на долгую ночь. Из Скворцовской палатки торчали чьи-то ноги, покрытые будто мхом жирующими на них комарами. Провёл рукой – ладонь была вся в крови, словно с ног содрали кожу. Нашёл в кладовке дихлофос и тщательно, до мокрого их пропитал. В палатке громко скулил и матерился хозяин этих ног – Скворец.

…Наутро те, кто не успел полечиться и отплыть в ночь, опохмелки не получили и недовольные разъехались. Скворец, не доверяя глазам, приставал ко мне.

– Скажи, Киря, мне кажется или мои ноги действительно по колени обожжённые, словно я их в костре вчера оставлял на время?

Не дожидаясь ответа, он спустился под берег и поливал красные, будто лапы у селезня, ноги водой, стараясь унять боль и зуд…

День вынырнул из-под берега, как утром любящий муж из семейной кровати, – сытым, тёплым и бодрым!

Я, уже волнуясь, на лодке приплыл до Макара, но Веньки и здесь не было.

– Наверное, у берёзы своей чалится, он там маленькое гнёздышко сделал, как норку, и часто туда ускребается думать! Хочешь ползай, ищи его, а меня достало. Я в своих делах разобраться не могу, тут он чё ребёнок. Иногда вроде нормально, а иногда как поймает глюк и молчит, загадочно шарами лупя. Вакула вон хоть дурак, а в сто раз понятней!.. – Сам Юрка молча сидел у обвисшей палатки, запахнувшись в зимнюю шубу, и мёрз, заметно дрожа.

– Зубы у него болят коренные. Как на отсидке запустил, так и не хочет лечить. Говорит, скоро выгниют, зачем врачам деньги платить. Вчера-то под градусом забыл про них, сёдне – обратно. Но бухать хорош, до вечера проболеем и нужно работать?!

Макар встал и, давая понять, что разговор окончен, полез в палатку.

Мне ничего не оставалось, как отчаливать. Ненадёжный на заводку «Вихрь» проигнорировал первый рывок, второй, третий. С завистью вспомнил, как заводится Костин «японец», и решил, что если буду продолжать рыбалку в следующий сезон, кровь из носа – приобрету импортный мотор. Вся инспекция, да уже и много просто рыбаков ходили на такой технике. Мы же с глупым упорством пытались работать на отечественном «ширпотребе» только потому, что у каждого такого «добра» скопилось помногу. Лично у меня было три «Вихря», которые мог менять при любой проблеме. «Забыковал» один, снимаешь, ставишь следующий, ремонтный, и – вперёд. И чтобы заменить такую кучу «родного» железа в прямом смысле всего на один, с надеждой на безотказную работу, нужно было решиться…

Я знал рыбака, очень взрослого и профессионального в деле, который уже в позднее время, когда почти у всех была качественная импортная техника, с глупым упорством ходил на нашей. Он работал начальником лодочной базы и, когда все вдруг отказались от «неликвида», у него накопилось его с десяток и он жаловался.

– Даже продать не могу, не стало дураков нонче. А выбросить рука не поднимается, всё же с детства с этой техникой. Вот и мучаюсь пока…

Вот и мой железный друг мог в любое время перестать заводиться, просто, без каких-то видимых причин. И что было удивительно, но иногда нужно было просто подождать немного, и, словно опомнившись, через десять минут мотор заводился. Это совершенно достоверный факт…

…Я сел на борт, решив подождать, когда у моего «Вихря» появится желание работать.

Через минуту выскочил Макар из палатки и заорал в мою сторону.

– Кирилл, стой! Мне сообщение пришло на пейджер от Веньки, хорошо уснуть не могу. Этот сучок прощается со мной, прости, говорит, и прощай, дядька! Полетели на берёзу, что-то он затеял, щенок. – Макар, не дожидаясь меня, кинулся в одежде в воду и быстро добрался до лодки. Я, не сомневаясь, вернее забыв, что мотор не запускался, с первого рывка его завёл. До Венькиной берёзы было на доброй скорости три минуты.

…Выскочив из-за острова, мы увидели, как со склонённой с берега берёзы свалилось и повисло, словно кукла на нитках, забившись в конвульсиях тело. Руки несколько раз сами по себе взмахнули, ноги провалились сквозь блестящий целлофан воды, и тело, покачиваясь боксёрским мешком, тяжелея, плавно закружилось…

Я на полной скорости ударился килем в мель, и Макар, удачно вовремя сгруппировавшись, вылетел из лодки через лобовое стекло. Мячом кувыркнулся и в воде допрыгал до Веньки, схватив за ноги, пытался приподнять тело, ослабляя зажатое петлёй горло…

– Режь верёвку быстрее, Киря… Режь, сдохнет сука!..

От удара о берег я сильно ткнулся грудью в руль, а лицом в железную панель лодки, разбив в кровь лоб и нос. От страха не чувствуя боли, буквально на автомате схватил из бардачка нож и прыгнул в воду… Но дотянуться до верёвки не получилось, и, уже не понимая, что орёт, брызгая кровавой слюной, Макар, заскочив на берёзу, прополз по стволу и обрезал ослабленный фал. Макар с телом упал, я, выронив нож, тоже свалился около них и уже вдвоём затащили вдруг длинное и тяжёлое тело на берег.

Нам опять повезло… Готовя себе способ казни, Венька для петли отрезал фал от лодочного якоря, а тот был достаточно толстый и грубый. Именно потому петля не затянулась, врезавшись в кожу шеи, а, захлестнувшись на самой верёвке, оставила шею свободной, несомненно пережав горло. Это дало возможность без промедления снять петлю с бесчувственного тела.

– Массаж, массаж быстро. – Макар с секундным перерывом жал Веньке на грудь. – А ты дуй в него, Киря, дуй.

Я, вспоминая уроки НВП в училище, защемив парню пальцами нос, вдыхал полной грудью воздух и выдувал его в Веньку.

– Я спасу тебя, дешёвку, а потом своими руками убью! Как мужик умрёшь, а не по-бл…ски. – Серёга оттолкнул меня и своей негнущейся ладонью справа налево хлестанул по залитым моей кровью щекам Веньки.

– Ещё Киря, ещё. – Он начал, как волк над жертвой, выть: – Ааау, ааау…

Я вдыхал воздух и выдыхал в Веньку. На секунду отстраняясь, стирал с его лица кровь и снова дул, не допуская мысли что всё кончено…

Макар, прижавшись к груди ухом, уже с отчаянием орал: «Кончай, кореш, проснись, дурак…»

Я вдруг заметил на залитых кровью губах забулькавшие пузырьки, но, ещё не веря, пальцами разодрал ему плотно сжатые веки. На меня из заполняющихся слезами глазниц смотрели совершенно осмысленные кроваво-голубые Венькины глаза.

– Есть, – только и смог проговорить я и, отвалившись, в голос заревел, зажимая липкий от крови рот руками.

– Вот и ладно… А ты думал, мы фрайера, друга спасти не сможем? Ну уж хрен тебе, поживёшь ещё. – Макар, не вставая, перевернул Веньку на бок и тот длинно, с надрывом закашлял, вскрикивая от боли.

Лежали мы долго, и я понимал, что думает сейчас каждый о том, как вести себя дальше, что сказать друг другу и уж тем более, что делать.

Первым не выдержал Венька, проскрипев чужим, совершенно незнакомым голосом.

– Дядь Серёжа, Кирилл, я ног совсем не чувствую и руки будто током тянет, что со мной?

Макар молчал. И я понимал, что если он заговорит, то, разойдясь, запросто может задавить спасённого.

– А это, Веня, ты помер… Ты не просто помер, ты руки на себя наложил, грех совершил, который Богом не прощается…

Мне почему-то стало до боли обидно за то, что произошло – и за себя, и за плачущего сейчас, зажав зубами рукав куртки Макара, и за всех, кто Веньку знал.

– Тебя больше нет, нигде. Мы с Серёгой быстро яму копаем и туда тебя, неомытого, обосранного, как есть… И крест не поставим на бугорок, и руки́ не осрамим, прося Господа простить тебя! Потому что ты так решил, предав всех нас, своих друзей и знакомцев, а ещё больше тех, кто тебя родил. Не стало тебя на земле, а к Богу тебе дорога заказана… Вот что с тобой!

Несколько минут стояла тишина, прерываемая всхлипами спасённого, потом вернулся в жизнь Макар.

– Киря, давай, смотрим, что с ним, да решаем. Может, в натуре, проще ему вон кирпич на шею да вглубь… Татарин, красава, свои проблемы быстро решает, мы думаем чего-то…

Меня поражал Макар своим не задурённым чужими мыслями пониманием жизни, верой только в свою правоту, только в свою силу… Нисколько не сомневаясь, он, рискуя жизнью, полезет спасать погибающего, чтобы потом, убедившись в неправоте или предательстве, уже пренебрегая покоем и, возможно, свободой, попытается наказать его. Но буквально сразу, увидев искреннее раскаяние, забыв свой гнев – спасать.

…Привязав фал к наклонённому стволу, уже одев на шею петлю, Венька всё же решил проститься с нами. По его словам, писал Макару потому, что знал, что тот пьёт, следовательно, не будет читать сообщение. Значит, не помешает. Это признание опять вызвало в Макаре неожиданную, даже неадекватную, по-моему, реакцию.

– Молодец, Венька, тут хоть мужик. А я грешным делом думал, прощался ты, чтобы спасти тебя успели.

Мы раздели парня, одежда действительно была замарана испражнениями. Всё прополоскав снова надели, перекатывая тело по берегу, как чурбак. Ноги Венька согнуть не мог, хотя пальцами по нашей команде шевелил. Стало понятно – соскочив с берёзы, он ударом фала повредил себе шею. Повезло, что вода самортизировала рывок и скорее всего спасла парню жизнь.

Прямо с острова вызвали скорую на кордон, где через два часа сдали его врачам. Паспорт я обещал привезти на следующий день.

Когда вернулись в лодку, Макар угрюмо предложил:

– Поехали, Киря, этому быку брюхо вскроем, а то вдруг загордится, что нас запугал. Да и бабу его освободим, глядишь у нашего с ней получится.

Я думал, что он шутит, но, посмотрев, понял: Серёга действительно ждёт ответа или опровержения своей правоты.

– Мы чё с тобой, как Чип с Дейлом, кинемся у мужа бабу отнимать, а отняв, начнём убеждать, что наш мальчик для неё лучший вариант? Давай дождёмся, когда она узнает про Веньку, а когда узнает, если захочет, поможем чем сможем. Хотя, скорее всего, муж ей нужен, хотя бы как спонсор.

Макар не ответил, значит, принял мои доводы?!

В середине июля приехали друзья Вадика, и я, за три раза забросив на остров народ, четвёртой ходкой доставил туда полную лодку алкоголя. Только водки было пять ящиков, а всё остальное пространство моего, не самого маленького судна, аккуратно заполнено цветными упаковками импортного пива. Машины ушли в город, а сам Вадик дал полный расклад происходящего.

– Больше ничего не нужно. Они приехали просто пробухаться и выспаться, без баб, без дел. По плану, я приеду в понедельник, и если ничего не случится, будешь привозить в лодке по четыре человека, здесь машинка ждёт, и так, по очереди.

– А что может случиться, шторм? – Я хотел удостовериться, что не так всё страшно…

Вадик усмехнулся как-то грустно, словно с обречённостью.

– Может, шторм, может, ураган. Ты не грузись – всё нормально. Но никому об этом не говори, тем более не покажи, где стоят. – Он уже радостно улыбнулся. – А я приеду после, мы тесным кругом отдохнём с вами, без палева…

Вообще, «июль – на рыбалку плюй» верно во все времена, потому рыбачат в основном самые неспокойные. Или те, кто только от рыбалки живёт. Но лето никто не отменял, и на острова стремится большая масса отдыхающих, которая, не обладая техникой, мечтает «пожить в природе». Само собой появилась возможность помогать таким за деньги, всего лишь доставляя до места и через оговорённый срок возвращая обратно.

Рыбачить совсем, конечно, не бросил, но делал это под конкретный заказ, чаще всего именно для отдыхающих. Иногда вывозил любителей просто покидать спиннинг, опять же, за деньги.

Волей-неволей пристрастился жить без каких-то вперёд идущих планов, то есть сегодня – на сегодня. Время ускорилось в своём движении, и события, перехлёстывая друг друга, проносились часто мимо, оставляя в памяти только что-то очень важное, страшное… или глупое.

…К нашей стоянке, сделав большой круг, подошла лодка, в которой, заглушив мотор, поднялся высокий бородатый мужик. Я, готовясь к вывозу с острова очередных клиентов, просматривал и заправлял лодку. Поговорив о чём-то с Лёхой, он бросил якорь и, выпрыгнув через борт, ушёл в деревню.

Латок, теперь почти всегда находившийся на берегу и чувствующий себя здесь по праву хозяином, подойдя, поделился.

– Юрка Борода на Могильном стоит вдвоём с бабой. Мужик хороший, иногда рыбки привозит, иногда по рюмочке с ним…

Через десять минут Борода вернулся, и они расположились на Лёхином, специально оборудованном для подобных действий столе.

Когда я вернулся первой ходкой и высаживал своих пассажиров, этот Юрка отходил от берега. Он, стоя, как гондольер, на наш манер одним веслом по очереди с двух сторон отгрёбся, положил весло и, опустив мотор в воду, поднятой рукой попрощался с нами.

Намотнув верёвку на открытый маховик мотора, резко дёрнул и моментально, сыграв в воздухе ногами, нырнул за борт. Оказалось, Борода забыл выключить скорость, и заведённая лодка сразу пошла. Вынырнул он через секунду и, поправив на голове тюрбан из полотенца, на удивление не слетевший, проорал громко: «Вот чёрт, забыл скорость выключить».

Тяжёлый «Прогресс» с тридцатисильным «Вихрем», пройдя ровный пятидесятиметровый круг на средних оборотах, рулил прямо на неудачника. Борода, стоящий по грудь в воде, принял боковую стойку греко-римских борцов и, сгруппировавшись, плечом встретил наскочившее на него плавсредство.

Буммм! Лодка и Борода отскочили друг от друга в разные стороны, но лодка пошла на новый круг, а Юрка от удара нырнул. Парадокс, но моторка, словно ведомая чьей-то злой рукой, немного увеличив диаметр круга, всё равно необъяснимо и неотвратимо шла на столкновение с хозяином. Будто бы играя в контролируемую игру, Борода, прыгая в воде, проплевался, заговорённо поправил на голове тюрбан и встретил дюралевого оппонента другим плечом.

Бумм! Теперь удар получился жёстче, видимо, выпитое со сторожем тормозило реакцию рыбака.

Вынырнул он уже не так скоро, без тюрбана, и попробовал ускользнуть от очередного столкновения. Но судьба в образе собственного плавсредства, наверное решив его доконать, шла на новый круг, с совершенно обязательным столкновением…

Поднял я его на свою лодку после пятого удара, с диким отчаянием в глазах и в кровь разбитыми плечами… Взбесившееся судно Бороды догнали, включившись с ним в круговое движение и поравнявшись, поймав за борт, заглушили мотор.

В начале августа подъезжал Скотник. Он, увидев нас у лодок, просигналил и уверенный, что подойдём, закурив, сел на порог открытой двери машины. Я подошёл к нему один, стараясь показать лицом и голосом оптимизм!

– Привет, Иваныч, какими путями сюда, чем обязаны, что не так, не дай Бог…

– Всё так, а что один? Базар есть всем…

– Да остерегаются тебя пацаны, Иваныч, мне говори, донесу.

– Боятся, значит, уважают, приятно. – Он, нервно докурив, бросил окурок под машину.

– Не боятся, Иваныч, остерегаются, а это немного другое, согласись?

Скотник, посмотрев на меня внимательно, некрасиво ухмыльнулся.

– Хрен редьки не слаще… Мне самому не хотелось бы вас остерегаться, потому доношу на сухом берегу. – Он ещё закурил и тяжело затянулся. – В общем, с осени тут мои мальчики станут работать. Вы уж к ним помягче, не наезжайте. Ребята будут с бумажками, где ставиться – определятся сами, вам покажут.

– Иваныч, да где здесь твоим ребятам, нам самим места не хватает, по камышам тыримся!

Рыбнадзор встал, давая понять, что разговор окончен, и отрезал:

– В камышах тоже рыба есть. А кому не нравится, списывайтесь на берег. Крутить хвосты коровам да озимые пахать обязательно кому-то нужно. Я за вами бегал, теперь вы меня поищите, да предложите что, может, пойму…

Узнав про этот «беспредел», начинающие, кто ещё не совсем серьёзно влез в рыбалку, решили завязать, кинувшись в поисках работы в город. Немногие, в основном те, кто уже не видел себя без этой жизни, в том числе я, пока остались.

В сентябре произошло много событий, так или иначе повлиявших на мою судьбу и судьбу тех, кто был рядом, а в дальнейшем даже эти судьбы определяющих.

Во-первых, неожиданно забрали Татарина, причём узнал я об этом опять только по звонку его самого, как обычно поставившего перед фактом.

– Кирилл, привет. Я из милиции звоню, меня прямо с острова забрали. Тут под шлюзы трупов намыло, так хотят их на меня повешать. Я трёх не знаю, а баба – точно моя, Люся. Хоть и лица почти нет. – Он всхлипнул или хмыкнул в уверенности. – А кольцо на пальчике её, со стёклышком… И зубы, два золотые, десять лет назад ставила, и волосы её, не ошибусь… И ещё один в ремне солдатском, и ещё двое, этих не знаю. В общем, всё, что за лето насобирали, теперь на дядю Вову грузят по-серьёзному. Но я не лох какой, ты знаешь, моя лодка столько не вывезет…

Татарин вдруг заторопился.

– Ты Олега не брось, он там с бабкой остался. Но за ней тоже глаз да глаз нужен, хотя она вроде ещё ничё, тянет. Я… – Телефон, отключаясь, забулькал. Матерился уже я самому себе…

С Олегом нужно было что-то решать, по крайней мере предстоящую зиму он на острове не протянет. Выбитое весной плечо приросло криво, рука почти не работала и болела. Он, не понимая причины боли, долго не снимал с груди корсет, и срезал его силой позже Татарин, увидев, что из-под него сыплются вши. Плечо было до мяса изъедено, и бабка протирала его марганцовкой, после заматывая раны обязательным подорожником…

Эту бабку бросили на острове внуки, которым, как она сама призналась, мешала жить.

– Привезли и оставили… Володя сказал, пускай поживёт, вот и живу. Он мужик хороший, я ему по хозяйству помогаю. Одному без бабы совсем тошно, да Олег чудит. Вот я где в помощь, и он не бросает…

Она целый день как тень металась по основной стоянке, на ночь обязательно уходя в «свой погребок». От меня им, кроме спирта, пока ничего было не нужно, хотя понимал, что зимой всё изменится.

В октябре, когда самая путина, стало совсем тяжело. Рыба идёт хорошо, но кто-то всё увереннее «урезал нам кислород», постепенно вытесняя с удобных и привычных мест. Выглядело это примерно так.

…Летом нормально ловится по мелям и увалам, в пределах хорошей видимости островов для обязательной установки ориентиров. Допустим, та сосна сходится с той берёзой с юга на север, и конец тех камышей – с тем островком с запада на восток. Выходишь по глазомеру на точку, бросаешь кошку, в худшем случае кружанёшь немного – и поймал ставку…

Осенью же частые ветры и постоянно меняющийся уровень воды полностью меняют стиль работы. Поставишь сеть недалеко от острова или не проверив, при первом же, чуть больше среднего, ветре снимай и выбрасывай – забита грязью и корягами. Потому ставиться нужно дальше от берега и «привязывать» местоположение к ориентирам трудно, нужна обязательная подсказка в виде поплавка или пластиковой бутылки из-под питья или даже масел. И чем позднее время, тем такие метки должны быть более заметными, а из-за тяжёлой погоды ставятся всё ближе, иногда даже привязываются просто за перетягу сети.

Так вот, раньше потери таких меток были очень и очень редкими, теперь же почти постоянно. Получается, что, если её кто-то поднял, а метка привязана к дели, ты сеть потерял сто процентов. Если же ты бросил метку как ориентир и её срезали, потеряна ставка на девяносто процентов. Найти двести, пусть даже пятьсот метров сетей в километрах от берега, да ещё обычно вечером, да чаще всего при полу-, а то и метровой волне, почти невозможно.

Когда-то Латок мне рассказывал про отца, который стрелял ориентир как компас, но и то, как я помнил, это было обычно днём…

Короче, метки, а часто и сети, привязанные к ним, стали срезать, что ещё во много раз утяжелило и без того нелёгкую осенью работу.

А вот ставки рыбаков Скотника увеличивались, обозначая свои границы не просто бутылками, а десятилитровыми, ярко-жёлтого цвета канистрами. И эти, видимые издалека буи, совершенно не привлекали внимания баражирующих на красивых «Амурах» рыбинспекторов и даже обходились стороной охотящимися за стадным судаком одиночными тралами.

Мы же, пытаясь миниминизировать риски, лезли за острова, вынужденно сбиваясь в кучу, мешая друг другу и всё чаще сталкиваясь лбами. Хорошо, если, пересекаясь друг с другом, можно было как-то прооравшись разойтись, но часто в темноте налетали на незнакомых, готовых отстаивать своё любыми средствами, включая оружие. И хотя явно друг в друга ещё не палили, но как предупреждение стрельба уже велась.

Бесхозных стволов по деревне было нашкерено много и к закрытию сезона, к концу октября, почти в каждой лодке какой-то да числился. Обычно он хранился замотанным в промасленную мешковину, а то и просто так, заряженный и уложенный в удобное отверстие для лодочного багра. Лёгкая доступность, его ничтожная, по сравнению с нашими заработками, цена, ну и конечно плохое качество, научили относиться к оружию как к расходному материалу. То есть при «мусорской облаве» можно было спокойно ружьё утопить, никому не доставив неудобства, а через неделю купить ещё лучше, истратив на это один, максимум два осенних улова. Но как бы там ни было, если в начале спектакля на стене висит ружьё, по окончании действия оно должно стрельнуть…

Выстрелило уже в октябре, выстрелило в упор и наповал.

Виталя Серник убил компаньона, с которым вместе начинали и до какого-то момента тянули одну лямку. С самим Виталей, «аккуратно» обрабатывающим свой участок, изначально, по умолчанию, застолбленный за ним, мы пересекались редко. Понятно, что немного поднявшись, он попробовал увеличить объём ловли, а для этого нужны люди.

Таких людей хватало во все времена: он, как и Татарин, набирал в помощь посезонно, обычно пьющих, необременённых жизненными заботами. Но один за всем не уследишь, и появился напарник. Сначала тот был замом Витали, выезжал на проверки, когда главный был занят, принимал работу у переборщиков, сдавал сам рыбу.

Потом, по совету того же Серника, просто занял свободный кусок берега по соседству, отделив его от общей площади временным забором. Прикупив на соседних базах небольшой, но удобный, приспособленный для постоянной жизни, вагончик, заволок его на участок. Виталя помогал, наивно полагая, что напарник будет всегда довольствоваться второй ролью.

Только однажды этот «почти друг», наработав опыт и немного денег, достаточных для начала своего дела, просто отошёл от Серника, крепко с ним поругавшись и оттянув посреди промыслового сезона большую часть рабочих, убедив тех, что с ним будет лучше.

Однако, разорвав компаньонские отношения, продолжил работать на знакомых площадях, раньше изучив рыбные места и просто объявив их своими.

Пока Виталя метался, набирая новых работников, не успевая выставляться по полной, было спокойно. Но вскоре, так или иначе, они однозначно стали пересекаться, сталкиваясь лицом к лицу, каждый предлагая и предполагая свою правоту. И однажды тонкая верёвочка, по которой, надеясь, что выдержит, ходили оба, просто лопнула! Виталя, снимая пустые сети, на расстоянии двухсот метров видел бывшего компаньона, вытягивающего дели, полные рыбы, и тот, смеясь, показывал ему большой палец.

Из двух ружей он зарядил бескурковку, не предусматривая время на «последнее подумать» перед выстрелом… В этом хорошем, но старом, шестидесятого года ружье, даже предохранитель не работал, вообще исключая шаг назад.

Зарядив, он ждал и видел, как к пирсу подошла гружёная лодка, как недавно ещё работавшие на него бичи, смеясь, перетаскивали под обтянутый рубероидом навес кули рыбы. Потом бывший компаньон, занеся туда для «сугрева» полторашку спирта, не торопясь ушёл в свою будку.

Виталя, встав, выпил давно налитые полстакана водки, защёлкнул ружьё и, не прячась, пошёл по натоптанной в мирное время тропинке.

Здоровый боевой пёс, не зная о начавшейся войне хозяев, весело махая хвостом, пропустил Виталю, и тот, зайдя беспрепятственно, не разговаривая, дуплетом выстрелил в поднявшегося из-за стола хозяина. Страшная мощь выстрелов, произведённых почти в упор, разорвала у жертвы грудь, оторвав руку, не успевшую отпустить стакан с горячим чаем…

Ничего больше не говоря, он разбил о чурку ружьё и уйдя на берег, долго ждал милицию, которая появилась только к вечеру. В официальных сводках об этом происшествии говорилось, что «путём профессиональных мероприятий, вооружённый преступник вскоре был обезврежен!».

Скотниковские солдаты поселились в деревне, сняв на последней от воды, на первой от леса улице давно брошенный дом. Стучаться с ними лбами теперь не имело смысла: их рыбалка была по правильным бумагам, т. е. совершенно законна. Парни были вполне адекватны и, когда мы пришли для «разговора», глупо не оправдывались. Было их трое работников и бригадир, но разговаривал только он, позволив другим с нами выпить, что те и делали, почти ни разу не открыв рта. Старший, назвавшийся Генкой, объяснял…

– Да Скотник ничего не значит, почти. Он как смотрящий тут, ну и карающий, для вас. Деньги получает за то и за другое. Его, клоуна, по-хорошему подцепили менты, еле оправдался. А если учесть, что почти все, с кем он на воде встречался, добра ему совсем не желают, теперь Иванычу так лучше всего! Мы же для вас, наоборот, тут в помощь: нам любой движняк инспекции известен заранее, и если останемся в хороших, будем сообщать… Позже, когда обловимся, от вашей стороны уйдём потихоньку или заранее участки давайте разграничим. Но вам-то без бумаг, без добра лучше по-тихому, это же факт!

С этим мы были согласны, и я обещал донести это всем как решённый вопрос. Когда уходили, Генка меня придержал.

– Ещё тема, теперь в помощь мне. В общем, весь улов, по крайней мере зимой, в общак скидывать не хочу. В обход своих работяг, а они в натуре мной наняты, можно через тебя с вашим спикулем работать, в идеале даже будто твоё? Как смогу, буду сам забрасывать, без палева, по вашей цене.

Я согласился – ничего личного, только бизнес. Но после этого разговора работать стало проще: по крайней мере плановые проверки рыбнадзора мы знали на день вперёд!

В ноябре совсем плохо стало с погодой. Моро́за как такового не было, но ежедневные сильные ветры не давали возможности рыбачить. Лично у меня дел было выше крыши с постройкой дома, руководил которой, во второй уже раз в мою бытность, батя. Он словно помолодел, задорно включившись в то, в чём понимал на уровне профессионала и долгой практики строителя. Мне оставалось только снабжение материалом и рабочей силой, постоянно меняющейся и не всегда адекватной. Хотя, с другой стороны, так было проще и денег требовало гораздо меньше…

Татарина, не сумев доказать его причастность к происходящим вокруг смертям, отпустили через неделю, и теперь, похоронив узнанную жену, мужик безотлучно сидел на острове, собираясь в город только в декабре за пенсией.

Бабка Аня оказалась очень умной и, со слов иногда звонившего мне Татарина, рассказывала целые истории о ещё довоенной жизни, интересные и с узнаваемыми фамилиями.

– Ты приезжай, Кирилл, что как неродной? Ну были напряги, теперь всё хорошо идёт. Я с выпивкой подзавязал, появилось много времени свободного. Рыбалил мало, потому в зиму уйдём почти без рыбы. По льду придётся дорабатывать, а то совсем голодно будет. Олега, птенец мой косоротый, тебя вспоминает; бабку послушаем: ух интересно метёт за жизнь прошлую. Ночевать где есть, дров напилили, спальные места свободны. Я ей предлагаю остаться, она – нет, в свою нору уходит. Но у неё там всё в ажуре и теплее, чем у нас, только темно! Приползай.

Я обещал наведаться по первому льду, совместить посещение с установкой сетей.

Макар часто бухал, но тоже, сняв на зиму дом, «убегать» не хотел, постоянно напоминая, как любит жену и ненавидит город. Я понимал что виной всему его связь с женщиной, молодой и показывающей свою заинтересованность в Макаре. Любви, конечно, не было. Играя придуманную самим игру, где он, несомненно, был центром всего, Макар до того увлёкся, что уже не соображал, где лучше – там, где его любят и ждут, или здесь, где его терпят и ждут от него?..

Перекуп, дядя Ваня Татарин, по последнему в осень приезду рассказал страшную историю с «той стороны воды», куда он периодически мотается за рыбой и где тоже много островов.

– Парень там один, после Афгана, с головой больной, с бабой своей на острове жили и работали. Лихо у него получалось, с инспекцией ровно, проще говоря, не трогали его плотно, позволяли… И баба, говорили, красавица – на зависть, и с ним всегда, ещё завидней. Так вот, он пошёл на лодке улов сдавать до деревни, а на домик их случайные бичи беспредельные налетели, как специально ждали. И понравилась им девчонка до потери башки, они её и окружили. Та в домике скрылась и только успела вызов на телефоне нажать, звери дверь взломали и как хотели её, втроём, так и пользовали. А она, понимая, что насладятся и убьют, давай им угождать, вина выставила, и вроде как с желанием к ним, те и расслабились. Но всё равно глумились всяко и издевались, от вида красоты неприкрытой да незащищённой сатанея. Только насладившись, собрались они её кончать… Но успел парень и прямо в будке их захватил! Как он их убивал, зверей, не знаю, но только оторвал у них всё, чем касались они его любимой, а потом, сложив в будке, сжёг дотла. После доставил бабу в больницу, а сам в милицию сдался. Теперь суда ждёт, а жена его сказала, пойдёт за ним хоть куда, в любую Колыму или даже под расстрел, если так получится!

Рассказ перекупа Вани Татарина был страшен и походил на мистическую легенду. Однако вскоре, из других «рук», мы узнали, что такой случай действительно был…

В начале декабря пришло очень хорошее известие от Веньки, который постоянно нам звонил из больницы. Оказывается, «этот толстый гад», Ритин муж, совсем не такой уж и гад, а даже, наоборот, молодец. Всё же выведав правду о жене и узнав о поступке Веньки, дал Рите развод и купил квартиру. Теперь женщина забрала любимого к себе, и он проходит там «реабилитацию»! Когда совсем оправится, скорее всего весной, приедут в гости. Сидевший у меня в гостях немного пьяный Макар рассуждал, булькая ложкой в остывающем чае.

– Реабилитация! Вот же сопляк! А кто нам с тобой, – он тянул в мою сторону свою вёсельную ладонь, – даст такую?! Мы же через него чуть веру в жизнь не потеряли, помнишь, Киря? Мы за него, сучка́, можно сказать с самой кривой, со смертью боролись. И главное – какой пример поганый для молодых, секи! Значит, хочешь счастья – суй голову в петлю, и на тебе – получай?! Нет, не согласен! Нужно донести, что не так всё просто, что таких, как мы с тобой «карлсонов», редко бывает, можно сказать случайно. И следовательно, эта победа его считается проигрышем!

С Макаром я был согласен, за Веньку рад. Но самое для меня важное произошло немного позже, заставив забыть все неудачи и переживания этого года!

Буквально через день после разговора с Венькой до Деда приехал Костя, оставивший на хранение свою резиновую лодку и мотор. На обратном пути вызвонил меня. Он наотрез отказался заходить в гости: время впритык, и я залез к нему в машину. Костя вздохнул и, хлопнув по рулю руками, спросил: «Как вы с Ладой?»

Для меня самого это было непонятно. За лето она приезжала ко мне пять раз, заставляя всё больше и больше забывать, что на свете есть ещё женщины! Эти встречи лечили от всех хворей – я переосмысливал неудачи и верил только в лучшее! Она часто звонила, говорила, как любит, давала слушать первые невнятные слова дочери, заставляя плакать от счастья! Но любой разговор о полном переезде ко мне пресекался резко и неумолимо, с одной отговоркой: «Я не готова». Непонимание этого постоянно держало в напряжении, я психовал, пытаясь найти хоть какое оправдание происходящему, и в конце концов… ревновал. Ведь большее своё время она проводила с мужчиной, которого, как убеждала меня, не любит. И как же одиноки и пусты были долгие дни без неё, после наполненных до краёв счастьем и любовью редких вместе!

Я опомнился от нахлынувших мыслей.

– Не знаю. Мне кажется, она что-то от меня скрывает, до конца довериться боится…

– Вот и я про то же, Кирилл. Я же с Иосифом знаком, мы даже немного корешились. И знаешь, меня просили не говорить, но глупость какая, просто не по-пацански это… – Он ещё раз хлопнул по рулю и, словно решившись, договорил: – Иосиф с Ладой не живут вместе и не женаты. Вроде сначала было что-то, даже расходиться хотел из-за неё, но одумался! Или она его одумала. Выходит, как тебя встретила, так всё у них и лопнуло. Они даже не жили под одной крышей. А как дочь у неё родилась, совсем потерялась, где-то с племянницей, что ли, квартиру снимают, где, не знаю. Больше – всё. – Он поднял руки, – хочешь верь, хочешь проверь… Мне ехать нужно…

…Я смотрел на дочку, подсунувшую под щёчку ладошку и кому-то улыбающуюся во сне. Лада, склонив голову мне на плечо, тихо спрашивала: «Ты надолго? Лида спрашивает, где папа?»

Нежность непередаваемо охватила сердце, и я по очереди целуя обеих, ответил:

– Навсегда!..

Этот Новый год был удивительный. Бывшая жена неожиданно разрешила взять на праздники сына. Когда я за ним заехал, затянув меня в кухню, «убедительно» просила:

– Ты ему объясни, пожалуйста, что уже чужой нам, что семья у тебя другая. Он Диму, – она возмущённо надула губы, – друга моего нового, совсем не признаёт, скандалы закатывает…

Мне очень хотелось на неё закричать, может, даже встряхнуть, закрыть её блестящий рот руками, но прекрасно понимал, что это нельзя.

– Во-первых, я не вам чужой, а только почему-то тебе… Во-вторых, моя семья – это и его семья и с этим лично тебе нужно смириться. Теперь последнее: если Дима пришёл к вам, а не к тебе одной под тёплым боком отоспаться, сын это поймёт. А поймёт – друзьями они стать смогут.

Тридцатого позвонила сестра, и мать с отцом словно помолодели. Они всей семьёй обязательно собирались к нам в гости, только появится возможность.

Тридцать первого, уже вечером, позвонил брат, что совсем окрылило родителей. Весь вечер разговоров было только о том, какое счастье ждёт всех нас впереди, какая радостная жизнь! Ночью у наряженной во дворе ёлки пускали с сыном фейерверки, а потом целовались и дарили друг другу подарки. Дочка не отходила от бабушки и, на удивление, была на неё очень похожа!

Теперь жизнь приобрела дополнительный, вернее, недостающий, смысл… Объяснить это не так уж и сложно, но совсем не просто. Казалось, что живу, суечусь, бегу, но спроси, зачем – в ответе не уверен… Вроде как для сына, родокам помочь, а больше для себя. Как ни крути, там и там залепляю дыры, которые сам наковырял, исправляю свои же ошибки, оправдываю свои промахи… А что нужно родителям? Да чтобы мне жилось хорошо. Что нужно сыну? Чтобы был с ним! Только тогда моё существование оправданно и важно. И вот только теперь, прожив серьёзную часть жизни, встретив Ладу, я наконец это понял!

Но сразу всё не исправить, но пока я был рад тому, что Лада согласна жить в деревне.

Наши рыбаки только теперь поняли плюсы от Генкиной бригады. О всех наездах инспекции нас предупреждали за день, и мы спокойно устраивали выходные.

Но неожиданно появился Скотник. Рыбнадзор подлетел на снегоходе и не в силах вести себя проще, стукнув дверь, вломился в хату.

– Здравы, хозяева. – Он постоял, привыкая к темноте, после, прошагнув до половины кухни, упал на табурет, по-хозяйски сняв шубинки, закурил.

Я сел напротив, гадая, что его занесло и почему он на взводе.

– Чай будешь, Иваныч, купчика, с карамелькой?

Скотник, ощерившись, заплевал дымом.

– Да пошёл ты, вы, с чаем. Это что за херня скажи, почему договор не соблюдаете, где протоколы, где браконьеры? Я зиму вхолостую кружу, что начальству докладывать?

Я догадывался, про что он.

– Мы поняли всё конкретно, Иваныч. Как в правилах – «действие предыдущего знака аннулируется правилом знака следующего», разве не так?!

– Это ты про что сейчас?

– Как про что? Ты же сам нас в камыши да пойму загнал, а уж как нам тут живётся-хлебается, не твоё дело! Не выгодно зимой сети полоскать по мелям, не оправдывает себя рыбалка. Рыба-то у твоих солдатиков, или ты их уловами не интересуешься?

– Это не твоё дело, понял, вьюнош опухший… Если к февралю три протокола не сделаешь, первый залетевший – под уголовку! Всё до малька опишу, сам на суде показания дам… И летом ни одна лодка не выйдет, запомни. Правила они мне качать будут! – Он вскочил и, безобразно хлопнув дверью, убежал.

Я понимал, что это даже не наезд, это конкретное условие нашего здесь дальнейшего существования. Скотник был страшен тем, что никогда не забывал своих обещаний и не прощал, пускай даже придуманных самим, обид.

Что делать, я примерно знал и, обзвонив всех в этом году работающих, заручился общим «добро».

Утром выехал в город.

…Татарин долго не отвечал и, когда я уже хотел отключиться, наконец заскрипел, словно ржавая латковская телега.

– Алло, на связи я, кто там?

– Сто грамм! Ты чё, дя Володя, читать разучился?

– Не, можа и могу, глаза не видят со спирту, а стёкла потерял вчера или позавчера. Шипко пью, нужно бечь отсюда, пока дети в дурдом не сдали…

Он бы ещё долго говорил, но я, не объясняя проблемы, попросил о встрече, прямо сейчас.

Через полчаса Татарин, словно жёванный коровой кусок картона, стоял у подъезда и, трясясь, пытался понять меня. Наконец, с третьего раза, заулыбался.

– Таких хоть пруд пруди. И с паспортами, и без – всякие. Живут кто где, но собираются на хате у Костюма… есть литр? Пошли. – И он вперёд, прикрывая осенним китайским плащом стынущие на морозе ноги в трико и китайских же сланцах, протопав два подъезда, завернул в третий.

– А почему Костюм, дядь Володь? – Мы поднимались в лифте на шестой этаж.

– А потому, что Фраков Рудольф Генрихович, русский немец, в третьем поколении, ариец нашего засола…

Через два часа мы впятером: я, водила и ещё трое, без пмж, но с паспортами, ехали на такси в деревню. Двоих, выслушав мою проблему, выделил Рудольф Генрихович, третий вызвался сам, узнав предстоящее дело. Он, угрюмо сидевший на безобразном, цвета весенней земли, засаленном диване, услышав, зачем и куда ехать, резво подскочил.

– Давайте я поеду: за пять лимонов я этому рыбнадзору ещё в глаз ткну и вообще, у меня претензии к власти, точнее, она мне должна! – Он настойчиво пихал мне в глаза обезображенную руку, на которой из пяти пальцев осталось два – наладонный и указательный.

– Это на заводе мне, перед самой перестройкой, прессом – раз, и в таз пол-ласты. В больнице отлежал, а завода больше нет, куда податься? Баба из хаты выписала, благо паспорт отдала, у Генриховича за малый рубль ночую и иногда столуюсь…

Татарин с нами не поехал. Выпив два раза по рюмке из привезённого мной, он уснул, сидя на полу в коридоре, на хате Костюма…

Как ни странно, но таким Татарина я видел последний раз. Неизвестно, что произошло, но он нашёл в себе силы и позже прекратил бухать. По крайней мере до конца зимы он периодически звонил и напоминал о живших на острове. Рассказывал, что помаленьку работает и к весне «насобирает» к возвращению!

Сегодня же я серьёзно думал, что он совсем пропал…

«В пятницу на водохранилище, прямо на сетях, бригада рыбнадзора под руководством Скотника Ильи Ивановича обезвредила группу злостных браконьеров. Действия двоих запротоколированы с составлением актов ущерба водным ресурсам. Третий, оказавши сопротивление органам власти, препровождён в отдел УВД для заведения уголовного дела по составу преступления». Газета «Рыбий дозор».

Всё-таки беспалый ткнул в глаз кому-то из представителей власти!

Весной девяносто седьмого, на 8 Марта, пообещал Ладе с дочкой к зиме, точнее к Новому году, кровь из носа въехать в свой дом. В принципе всё было готово, и те мелкие недоделки, которые для людей несведущих в строительстве вообще незнакомы, значения для отмены новоселья не имели.

По закону «начинай с малого», ещё прошлым летом, с тремя помощниками и батей быстро поставил баню, но достаточно объёмную и высокую, с возможностью в «случае чего» в ней переночевать. Из местного сырья отлили шлаколитой толстостенный гараж для будущей техники. Когда основные работы, требующие свободного доступа к стройке, закончились, отгородился от улицы забором с широкими мощными воротами, тщательно собранными вместе с отцом.

Отец с матерью очень помогали, не ожидая каких-то просьб, указаний. По большому счёту батя вообще был тут главный, поскольку меня часто не было, и он выполнял функцию прораба, изредка советуясь со мной по телефону.

Сейчас, иногда проматывая время назад, понимаю, насколько мало уделял времени родителям, постоянно оправдывая себя занятостью. А они всеми силами помогали, не показывая своих проблем и трудностей.

Матери было немного легче, именно потому, что Лада была с ней почти постоянно, правильно не претендуя на роль хозяйки в их доме! Хозяйкой была мать, а сноха – первая помощница и обязательный союзник в нередких спорах с «мужиками».

Батя, наоборот, соблюдая наш мужской паритет, прикрывал меня от женских необязательных строгостей и задирок, как бы оставляя за собой обговоренное нами заранее последнее слово! Это очень повышало рейтинг отца и сокращало наши «внутриклановые» стычки, чаще всего происходящие из-за моей «лётной» жизни.

И конечно, мира добавляли дети, забота о которых перетягивала любые разногласия на плодотворный уровень. Теперь этот мир и понятность дома мне очень и очень помогали, не позволяя по-плохому «расслабляться». Было странно, но очень многие мужики именно трудностями оправдывали свои частые загулы, превращающиеся для них в постоянные, ломающие всё нажитое раньше.

Этот год, принесший много изменений, конкретных страшных бед всей России, затронул и нас, спроектировав нелёгкую жизнь страны на маленькую её часть.

Татарин вернулся в первых ясных днях апреля, и я, несколько раз за зиму проведавший его «бригаду» на острове, довёз его туда и сейчас. Баба Аня была страшно недовольна, но, выпив полстакана спирта, размякла.

– Ничё страшного, с голоду не сдохли бы. Мне пришлось только сюда перебраться, этот «сынок» совсем разнюнился… Да и дров экономия… Даже три раза баньку подтапливали, так этот «косоротик» по-мужицки ко мне подступался, еле отбилась! Хорошо его «торчка» надолго не хватает, рявкнешь чуть громче, он и сник, в слёзы… А то и не знаю, чем бы кончилось, может, даже и не удержалась бы в грехе, во как, – бабка улыбалась без зла. Пьяный и сегодня сытый Олег дремал на своей кровати в углу.

Весну опять отработали плотно, разойдясь на три бригады и помогая друг другу. Уже по протаявшему берегу чуть не попались с Братом Витькой незнакомым инспекторам, которые чудом нас не догнали. Спасло то, что на «макарашке» с пятью мешками мы проскочили по грязи, а надзор, глупо махая волынами, влетев в покрытую куржаком глину, клином встали, отломив у «Бурана» стекло и серьёзно ободравшись. Пришлось на время, пока они ищут крайних, отдохнуть, сообщив всем о проблеме.

Вообще, жизнь на нашей «полосе» была похожа на картинки в калейдоскопе. Могло показаться что происходит что-то новое, но по большому счёту всё повторялось, лишь какими-то мелочами отличаясь от уже прожитого.

Точно так же таскали лодки на косу по последнему льду, так же рисковали, проваливаясь и гробя технику в попытке хапнуть как можно больше, забывая порой о минимальной безопасности и даже просто о здравом смысле.

В апреле по гнилому льду нырнул в полынью и не вынырнул совсем молодой парень на красивом снегоходе. Оказалось, что там и глубины всего два метра, но он, зацепившись за рычаг какой-то застёжкой или петлёй на импортном комбинезоне, просто не успел из него выбраться. Через ночь его вытащил аквалангист, и мёртвый парень чуть виновато улыбался нам, словно во сне – извините, мол, пацаны, за суету…

Лично мне был понятен наш прикуп, пускай не безысходностью, но невозможностью найти себя в чём-то другом, менее рискованном, только незнакомом. Но на наших глазах лезли на пропащий лёд на дорогих машинах, судя по всему, вполне обеспеченные люди с глупым желанием поймать одного двух-судаков, рискуя всем, даже жизнью…

В лето я купил себе подержаный, но в хорошем состоянии японский лодочный мотор и именно с этого момента понял, как мы отстали от цивилизации. Не в наличии серьёзных машин и самолётов, а в простых бытовых мелочах, помогающих просто удобно жить.

От рыбалки я почти отошёл, занимаясь домом уже плотно, хотя на остров выезжал часто, стараясь быть в курсе всего.

Но основной костяк продолжал работать, теперь всё больше обособленно, отдаляясь друг от друга и часто надеясь только на себя. И это «каждый за себя» всё больше показывало свою волчью суть.

Однажды Латок заметил машину, несколько раз проезжавшую вдоль пирса. Поняв, что это облава, на свой страх и риск сумел выбросить в камыши из двух лодок стволы, ещё из двух не успел. Тот же самый молодой опер, уже капитан и уже совсем не скромный, открыто твердил Лёхе:

– Чё ты из себя партизана корчишь, дядька? Колись, чьи лодки, ты же их караулишь, а с хозяевами водку пьёшь. Тебе же лучше, если скажешь, тем более что мы знаем, нам люди позвонили по стволам!

Лёха, делая непонимающим лицо, умело открещивался, вызывая без труда у тех, кто его не знал, даже жалость:

– Товарищ милицейский капитан, я вас сколько раз уже вижу, а не знаю. Вы уж именем обзовитесь, пожалуйста!

– Пётр Ефремович Малакин, капитан, старший оперуполномоченный, что ещё?

– Вот и спасибо… дядь Лёша я! А уедешь, всё одно забуду, как сон страшный, это же старость! А рыбаков тут, как блох на кошке, то один, то другой, иногда третий даже бывает… как могу всех запомнить?

Он садился на пирс и так по-настоящему шмыгал носом, закручивая трясущимися руками самокрутку из неизвестно откуда взявшейся в его брезентовом плаще махорки, что вопросы сами собой отпадали. Но на пирсе больше никого не было, потому капитан опять подступал к нему.

– Я могу предположить, что лодки и найденное в них гладкоствольное охотничье оружие не имеют хозяина, а значит, ничьё?

Латок облегчённо вздыхал – ну вот, наконец-то! Именно ничьи и стоят, и в них лежат! Можете забирать и езжать, в бумажке даже распишусь.

Менты долго писали протоколы, потом ловили понятых и так же долго объясняли, зачем подпись, потом описывали лодки, название которых узнавали только по примерной форме. Допустим, так!

– Лодка «Обь», жёлтого цвета…

– Да нет, мужики, это уже не просто «Обь», это «Обь-М», тут видишь, уже були утоплены в борта да форма носа немного другая.

Через час – два заканчивалось тем, что «стволы были найдены отдыхающими, которые их обнаружили в крапиве и, испугавшись, убежали». Менты уезжали с «зачётом», а «ничьи» лодки ночью уже исполняли свои прямые обязанности. Но из этого было понятно, что появилась сила, которой наше существование тут мешает, по крайней мере нежелательно.

Хотя, конечно, многие из оставшихся парней действительно обнаглели, расслабившись от «курортной жизни» и скорых, именно скорых, денег.

«Украл, выпил – в тюрьму» – точнее не скажешь.

Постепенно утратив или забыв цель зарабатывания денег, стали часто пить, отдаваясь этому по полной. Плохо было то, что у многих оставшихся в рыбалке, в деревне ничего не было. И рискуя, с большими физическими и моральными затратами «загорбив» деньгу, совершенно не жалея, пропивали заработок, по очереди заплывая друг к другу в гости. Конкретно, как я с постройкой дома, деньги в настоящее дело мало кто вкладывал. Даже Макар, поначалу собиравшийся организовать свой бизнес, теперь молчал, совершенно довольный происходящим… Всех всё вроде бы как устраивало, а в душу теперь старались не лезть, теряя настоящие дружеские отношения.

В общем, одно время басня про муравья и стрекозу была в какой-то степени про нас. Но дела, даже проблемы, которых стало как бы «не хватать», придумывали сами.

На очередном «просто так» сабантуе Макар чуть не убил Вакулу. Понятно, что обязательным началом была добрая пьянка, в процессе которой Юрка вспомнил о больных зубах.

– Всю печень они мне съели, коренные, с правой стороны. Там, на одном коронка ещё с зоны стоит, вот вокруг её и держатся корни. А чуть ноги застужу, и началось! – тянет болью, выворачивает челюсть будто выдергой, надоело!

Что делать, никто не знал, советовали – больницу, но после пятой рюмки вдруг решился Макар.

– Я такую беду на лесозаготовке лечил, тут долото надо узенькое, седьмое, и аккуратно «тук», прислонив, ударить легонько… и всё.

Измученный болью и осмелевший от выпитого Вакула с готовностью лёг на горячий песок головой в выкопанную ямку, – «чтобы не шаталась»! Долото не нашли, но были на выбор отвёртка, которую можно было подточить, и старый, но ещё довольно острый скальпель, хранившийся у Брата Витьки в лодке. «Хирург» выбрал второе. В «операционной», на кусочке чистого белого песка, между причальных лодок, собрались все. Больной лежал вверх лицом, с «растворённым» на всю ртом, сложив на груди руки в синих, неразличимых наколках, напоминающих скорее перчатки. Макар, склонясь, шевелил голову, пытаясь поймать в рот свет.

– Вакула, не дыши или как-то через раз, воняет гадко… Мне кажется, вообще лечить нельзя, заражение будет, ты же пасть с детства не чистил!

Вакула согласился, моргая глазами, но, настаивая на лечении, мычал, придерживая «врача» за локоть… Наконец Макар определился, засунул внутрь скальпель и, держа его инвалидной рукой, замахнулся для удара вместо хирургического молотка, небольшой, но тяжёлой фаянсовой кружкой…

– Стой, – вякнул Пасечник.

– Чё надо, – хирург задержал руку не отводя глаз, – базарь скорее!

– Так он говорил справа. – Пасечник сомневался сам, но не сказать не мог.

– А я чё, слева, что ли?

– Ну, если ты справа, у него-то слева! Там же фикса должна быть, он ещё жаловался, что за неё держится.

Макар убрал инструмент, сморщившись, тщательно повторил осмотр и прокомментировал:

– Точно, чуть не лоханулись. Щас бы неболячие вырубил, хотя тут тоже гнилые, сами скоро высыпятся.

Он чуть отклонил голову – солнце уходит! – теперь быстро прицелился и, словно действительно не в первый раз ударил – тук! Скальпель заметно просел внутрь и Макар, отдёрнув руку, оставил его торчащим из Вакулиного рта… Секунды наблюдатели ошарашенно молчали, затем Юрка, вздрогнув всем телом, перевернулся и рукой вырвал железку. Сразу же чёрной струёй заструилась кровь, рисуя на горячем песке дорожки.

– Промазал, – резюмировал Макар, словно решившийся на разлив в компании похмелявшихся.

В идеале взявшемуся за такое трудное дело по окончании должно остаться на глоток больше других. Но бывает, дрогнет рука или ёмкости разные… И никого ведь не обвинишь, сам лоханулся!..

Он с виноватой грустью обвёл глазами наблюдавших и добавил:

– А может, соскользнуло, я же говорил, долото нужно?!

Вакула сел на песок, как медведь в сказке про Маугли, и, выкопав между ног ямку, сплёвывал туда кровь с периодичностью наполнения ею рта. Закроет его, и, пока вытирает кровяные губы, рот опять полный. Он механически его разевает, стараясь попасть в ямку, – и опять по схеме. Парни же, словно глупые обезьяны-бандерлоги, окружив его, спорили, что ему разрезал «хирург».

Первым очнулся Скворец, прокарауливший начало операции и пришедший уже к крови.

– Вы чё, бараны, он же сдохнет! – Саня подскочил к больному и, схватив его за голову, приказал: – Раззявь пасть!

Вакула рот открыл, но кровь шла так густо, что раны не было видно.

– У нас спирт есть чистый, может, пускай прополоскает, должно остановиться. – Брат Витька полез в бардачок, но оказалось, что Пасечник из бутылки спирта «на чёрный день», уже два раза отпив по сто пятьдесят, долил туда воды, потому спирт «ненастоящий»…

– Да пёс с ним, пусть таким полоскает. – Скворец загнул голову больного, и Брат Витька залил жидкость тому в рот. Но Вакула, не совсем соображая, для чего это, всё сразу сглотил.

– Ты чё жрёшь, дурак, полоскай хотя бы сначала, мне дыру нужно увидеть…

Юрка булькал во рту спирт, но выплюнуть не мог и на рефлексе, как собака Павлова, снова глотал жидкость. После третьей попытки они всё же высмотрели рану.

– В горле, прямо за языком, сантима два разрез, нужно срочно скорую – и его на берег, – резюмировал Саня.

Неожиданно он упёрся окровавленной рукой в песок и, приподняв голову, заговорил, периодически сплёвывая и харкая кровью…

– Я чё, мужики, курва нечестная, что ли?.. Вы мне от чистого сердца, последнее, можно сказать, отдаёте, чтобы ранку залечить… Как же я могу сплёвывать после всего этого вашу помощь в песок, научите, кто знает? – Теперь с последним усилием он обвёл всех мутным взглядом: – Вот и я не знаю, – и уткнулся лицом в песок…

Пока звонили и собирались, наглотавшийся «жидкости для горла» до мертвецки пьяного состояния Вакула валялся теперь просто на боку. Кровь тонкой струйкой текла из открытого рта и, насыхая бугорком, тонула в песке…

Я встречал их на берегу. Оперированный из лодки вылезти не мог, приподнимая и роняя голову на подстеленную окровавленную тряпку. Когда вытащили бедолагу на пирс, врачи раздели его до трусов и что-то кололи в вены. Тело Юркино побелело, вернее стало, как сказал старый рыбак дядя Вася, что кофе с молоком… Наколки же почернели, и, на удивление, некоторые символы из общей панорамы «Бардак», набитые по всему телу, включая руки, стали вдруг понятны…

Дядя Вася общее молчание собравшихся, наблюдавших за реанимацией Вакулы, принял как внимание к себе и, сложив руки на груди, высказал:

– Не жилец, кровь вся вышла.

Услышавший это, Латок аккуратно вытолкал его с пирса и, бросив вдогон удочку, озвучил приговор:

– Шлёпай отсюда, побрякушка… Тебя-то он всяко переживёт. И не ползай больше под ногами по пирсу, всё равно ничего не ловишь. Рыбачь вон в камышах, там рыба дура, глядишь, подлещика зацепишь, глистастого…

Вакулу увезли, и, на удивление, он не умер. Но ровно через год, так же гуляя на острове, только теперь со своими, незнакомыми нам друзьями, в общем споре ткнули кого-то ножом. Лезвие ножа было узкое, ссора была пьяная, и поздно вечером спать легли все живые. Но утром один не встал. Юрку, одного из семерых, там присутствующих, осудили на десять лет строгого режима, уже как особо опасного преступника. Когда его забирали из дома, он кричал нам, выворачиваясь червём в руках оперов.

– Не я это, пацаны, клянусь! Мы с Юданом корефаны по жизни были и тёзки. Он по второй ходке меня крышевал, шконку мне рядом с собой освободил. А я что, пидор добра не помнящий, его валить? Не верьте, пацаны им, не сомневайтесь во мне!..

Мать его, пожилая и толстая женщина, не смогла выйти из дома, а отец, дядя Саня Кузнец, ухватившись за кованный своими руками забор, плакал, шевеля губами.

– Верю, Юрка, верю… Но сядешь ты, не дождусь я, сердцем чую… Двоим нам наказание, человека убили, а это грех…

В конце августа позвонил Вадик и попросил помочь знакомому.

– У него, Киря, непонятки возникли по торговле, они ведь все торгаши нервные. На остров куда-нибудь сныкай его, пока суть да дело… А то уши отрежут не разобравшись, обидно будет за парня… Его Слава зовут, нормальный пацан…

Я знал на одном острове брошеную стоянку, с хорошей ещё землянкой, в которой можно было бы зимовать, и доставил парня туда. Понимая, что он мало что соображает в «робинзоньей», как он сам сказал, жизни, помог разобраться в «первобытных» мелочах.

Выпив немного перед разведённым костром, Слава разоткровенничался:

– Я буквально в июле на три месяца взял десять штук «зелёных», главное, у своих же торгашей! Марина, по Казахстану помню гниду… Раз только до Китая мотанулся, ещё завоз не распродал, ворачивай орёт! Кинулся бабки подбивать, а доллар глянь как подпрыгнул. А я-то здесь за рубли банкую, секи! Даже чего наторгую, пускай три цены в российских, не протягиваю! А она блатным… а блатные – плати! Плюс им процент за суету, а где взять? Вадика вызвонил, может, получится что у них, помогут. Если нет, жить мне тут до китайской пасхи, если не похоронят в этой вот землянке… Страшно, но нет ничего и где взять, не знаю. Одно поможет, если кто на поруки возьмёт, заплатит, потом отработаю…

Парень растерянно смотрел на запачканные золой руки, и я понимал, что ими он не заработает. Такие долги, как я слышал, на одних процентах растут в геометрической прогрессии. К тому же главным организатором этого беспредела было государство, а с ним спорить или бодаться бесполезно!

Остров этот находился в стороне и заходить туда «попутно» было неудобно, но через три дня позвонил сам «отшельник». Его просьба была неожиданна, но понятна.

– Слышь, Кирилл, ты извини, бабёнку мне надо какую-нибудь, подтяни кого? Я ко всему могу привыкнуть, и под землёй уже жить, а вот без женщины не умею. Своей-то у меня нет, так всё прокатывало, на скоряке… Теперь вот голову склонить не к кому… помоги! Фантиков чуть с собой есть, если уж никак, может, за деньги согласится кто?

К своему удивлению, я качественно выполнил роль сутенёра – и через день увёз ему одну из работниц Гагары. Звали её Зойка, никто не знал, откуда она появилась у нас. Но смазливая, весёлая и покладистая девушка, «понемногу» пожив уже с несколькими парнями, на этот раз была свободна. Самой Бабке, так называли довольно молодую ещё Гагару работницы, я всё объяснил, и она дала добро! Высадив наложницу на острове, договорились, что зайду узнать, как и что через неделю…

В сентябре опять прилетел Скотник, теперь уже прямо с воды, и заставил Латка всем звонить. Когда собралось несколько человек, он заходил по пирсу.

– Я теперь всем обещаю: добра не будет. – Он многообещающе замолчал, закуривая, отвернувшись от ветра.

– Что опять-то, Иваныч? Может, нам теперь самим предложишь сдаваться, так с нашими условками это у любого срок. Или платим мало?

Он зло притопнул папиросу и, блестя жёлтыми коронками, заорал, брызгая слюной и через слово матерясь.

– Кто мне давал из вас, поднимите руку? Кто мне давал лично го…ны, я тому сейчас впятеро верну! А сам как живу, кто знает… и тем, и тем должен, плюс за всё отвечаю, и в оконцовке – виноват?! Мало того, – он побежал к своей красивой «Казанке» под новым японским мотором и сорвал кусок брезента, закрывающий примерно до середины борта лодки.

Мы повыпрыгивали на пирс и всем гуртом столпились у его лодки. Брат Витька и Макар, совсем не пьющий после ещё не законченной истории с Вакулой, заскочили в неё. За спинками передних сидений, чуть ниже отверстий для уключин, в обоих бортах были сквозные дыры, словно пробитые острым ломом. Макар, к общему удивлению, спокойно, со знанием дела стал объяснять произошедшее.

– Это СВД! Стреляли метров с шестисот, но до километра. Видали, первый борт, как сверлом. – Он засунул в левый борт толстую камышину. – А в правый уже чуть с наклоном ударило и на выходе клок вырвало! Если бы ближе, метров двести, для неё эти борта как бумага для вязальной спицы, дырочки бы гладкие были. И наверняка оптика, или ты стоял, Иваныч?

– Не стоял я, нет. Почти по фарватеру шёл, метров пятьсот от ближнего острова, вдруг – бум! Я не понял, лодку болтнуло, думал, о корягу ударился! Башкой верчу, где она? Хотел мотор глушить, осмотреться, только дыры заметил, ну и газу, рулём завилял, х… его знает… Короче, чтобы было понятно, я пошёл на базу ментов вызывать. Думаю, тут уже серьёзные силы встанут, почти всем вам «амба». У кого хоть немного харя в пуху, свяртывайтесь, скощухи не будет, это перебор. – Он, не прощаясь и даже не обернувшись, заскочил в лодку и прямо от пирса ударил по газам.

«Раненая Казанка», легко выскочив на глиссер, уверенно понеслась на базу ставить точку нашей свободе.

– Может, самострел? – Мужики растерянно толпились на пирсе. – Скажет, напугаю, чтобы любили крепче.

– Да не похоже. – Макар был совершенно серьёзен. – Работал я на службе с СВД. Самострел был бы как заводской пропил. А чтобы на расстоянии по себе стрелять разрешить, ищи дурака… Это не горохом из дудки пукаться.

Через час, приняв каждый решение сам и для себя, почти все вышли на воду. И многие – сворачивать хозяйство!..

Вечером мы втроём на одной лодке подошли к Татарину, который словно нас ждал, посиживая у костра с котом. На стоянке было, на удивление, чисто, будто вернулись времена, когда на базе хозяйничала Люся. Поздоровавшись, расселись вокруг старого стола, стоявшего здесь всегда, словно памятник. Хозяин выставил двухлитровую банку крепкого и торопливо расставил стаканы.

– Олежка у бабки, рыбки немного солят, завтра закоптим… А у вас что за дела на ночь глядя?

– Татарин. – Я не хотел, чтобы он думал, будто наши претензии не обоснованы, потому говорил всё, что знаю, не останавливаясь и не позволяя ему перебивать. – Когда ещё шалман у тебя был и офицеры припёрлись, мне Олежка сквозил: «олужие» у них… Понятно, что с собой они его не таскали, значит, где-то тут ныкали. И хер бы с ним, с оружием, пропали они – пропало оно, дело хозяйское. Но вдруг заработало то, чего нет, значит, не всё так просто… а все, кто что-то знает, раков кормят! Только после сегодняшнего выстрела нам здесь спокойно не жить – вот в чём дело. Что скажешь?

Татарин, сжимающий уже посиневшей рукой стакан, закинув голову, наконец выпил. Он помолчал минуту, вытер выступивший на лбу пот, сменил маску на лице со строгой на снисходительную, отвечал.

– Я тут появился, когда вашего духа не было рядом. Чё, кому мешал? Нет! Никому говна не делал Володя Татарин, никому! Ты, Кирилл, меня в лучшее время узнал, вы парни… всем помогал как мог, учил чему мог. Думал заодно будем, ведь всем мест хватало и добычи. Только почему-то решили, что меня можно за жабры взять – и на кукан, сучи хвостом, насколько верёвочка позволяет! И рот не разевай широко… Но это моё, пацаны, моё и ничьё больше, начиная с бабы, кончая вкруг вот здесь. – Он обвёл поднятой над головой рукой всё, что захватывал взглядом. – Это немного для одного, нет, как раз. Но понял, что не быть мне больше хозяином, а шестёркой и звонарём не буду. Уйду в осень насовсем отсель, и ни одной нитки за собой не оставлю, подмотну. А косоротика этого, Олежу, вместе с Петей нужно было спровадить, а то и раньше… Хотя он в любом случае собачьей смертью сдохнет, как один останется. Ни бабка, ни тем более вы за него не подумаете, а мне надоело… Если уж Люсю! – Он запнулся, но упрямо продолжил: – То его подавно не жалко. Хотя у вас есть шанс ему помочь, может, возьмёте кто бедолагу на баланс, нет?!

– Ни х… ты, Вова, раскрылатился. – Макар встал от стола. – Ты чё, своё дерьмо – нам в карман? Богом себя возомнил, кому жить, кому захлебнуться, ну и курва…

Я тоже был ошарашен этим наездом и вдруг понял, что с сегодняшнего дня тот условный мир, которого мы придерживались, пропал. А возможно и не было, ведь скорее мы его себе придумывали, оправдывая всё трудностями и боязнью, что его вдруг нет. А мира то и не было!

Мы ушли от Татарина, не обвинив его ни в чём, не сумев отрезать много лет корефанских отношений. Макар всю дорогу настаивал наказать его, но ни я, ни Брат Витька согласны не были.

– Он сам себя наказал, теперь ему обратиться даже не к кому. И Скотник догадывается, откуда стрельнуло. В любом случае, не выжить ему тут, хоть как.

…С октября рыбаков не осталось почти никого, а кому бежать было некуда, работали совсем тихо, непрофессионально быстро и от этого невыгодно. Дед, почти потеряв всю маржу, старался как мог помогать оставшимся, встречая их с воды и отслеживая засады на берегу. Не сдались условиям и продолжали рыбачить: Валерка, словно заколдованный проходящий все препоны, Макар, который вообще разучился жить по-другому, Брат Витька, хотя в девяносто восьмом году схлопотал условный срок, Олег Долев, недавно в очередной раз откинувшийся с маленького срока и которого нигде не брали на работу.

Я тоже не бросал, но по случаю устроившись на службу, правда, без трудовой, под честное слово, выставлялся гораздо реже остальных.

Вообще, у меня в жизни было много изменений, радостных и важных, помогавших переживать трудности, часто даже не задумываясь о том. Бывшая жена вышла замуж и постепенно уходила из моей жизни. Мать с отцом полюбили Ладу, а уж внучку подавно – так, словно по накатанному, у нас сформировалась полная семья!

Жили мы уже в своём доме, постепенно доводя его до ума. Сын очень часто, а это лето постоянно, был с нами. Осенью мать забрала его в школу, но в нашем доме и у него была своя комната, в которой по отъезду он навёл порядок! Родственники, брат с сестрой, приезд к нам опять отложили, ссылаясь на «непредвиденные трудности». Узнав об этом, мать покачала головой:

– Приедут, узнаю ли?

Отец тоже подал голос, играя желваками:

– Узнаешь, узнаешь, мать… если увидишь.

Но вода и жизнь, что с ней была связана, словно болото, отпускало нас с неохотой, иногда взбадривая, напоминая о себе. По холоду на вёслах приплыл Татарин и, подтянув лодку, никуда не шёл, чего-то ожидая. Мы гуляли по берегу с дочерью, подойдя, я подал руку. То, что он сказал, сразило меня наповал.

– Олежка утонул! Из лодки выпал. Мы вчера на берег настроились, время подошло. Так вот он, как сидел сзади на кулях, так и вжик, словно корова языком… Главное, только от острова отошли, метров восемьсот считай, только первую волну поймали…

Я, надеясь, что мне послышалось, спросил его о другом: «А где мотор, что на вёслах?»

– Три дня назад на плавун наскочил, крепление отломилось. Долго якорь доставал, отнесло далеко, а пока подгребал, уже и пузыри не идут – где ловить? Решил, что это действительно всё, вот вчера и делал попытку уйти. Но, оказывается, не всё, ещё от меня жертвы нужны. Вот и Олега очередь настала, нырнул первый раз в жизни и не всплыл.

– Татарин, ты что, он же не топор, не якорь, в конце концов – как вжик, чёрт побери…

– Не якорь, а хуже. Заболтался в воде, а я прыгать же не буду, пока развернулся, его и нет…

Я пошёл от него, ненавидя себя за то, что не разобрался в нём ещё тогда, давно. Теперь было поздно, очень поздно…

– Ментам на меня не ссылайся. Лучше будет, чтобы про меня вообще не знали. Если же спросят, расскажу, кто ты. – Дочь держала меня за руку и тянула домой.

Похожий на демона, тёмный и маленький Татарин виновато улыбался.

Вызванные менты уже привычно забрали его, и будто такси, привычно повезли в город, пожурить и отпустить?

Однажды ночью Лада вдруг заплакала. Я растерянно пытался как мог её успокоить, не понимая, что с ней. Вообще удивительно, но Лада очень мало задавала вопросов, особенно что касалось рыбалки и всего с ней связанного. Мне же ошибочно казалось, что так и должно быть, что возникающие проблемы – мои, следовательно, никого не касаются.

– Кирилл, я устала. – Она села в кровати, поджав по-детски ноги, вытирая наволочкой глаза. – Я устала! Я постоянно боюсь и не могу найти оправдания этому страху, он меня съедает. Скажешь деньги? Но неужели нельзя найти другую возможность зарабатывать, что-то более спокойное, пусть не такое доходное… Эти постоянные полупьяные друзья, которые всё ещё пытаются жить по какому-то «пацанскому» принципу, не видя, как всё уже изменилось… Эти абсурдные попытки «узаконить» придуманные самими правила, эти глупые надежды заставить верить в то, во что сами уже не верите – они до страшного смешны и бесперспективны. Огромная машина – государство – за вашими спинами постепенно перестраивается и скоро, перестроившись, сглотит вас или то, что от вас останется?!

Я молчал, пытаясь понять её, и она, положив голову мне на грудь, завершила:

– Прости и пойми. Я благодарна судьбе и тебе за многое, поэтому дорожу всем, что есть. Понятно, что сразу привычное не изменить, давай попробуем сделать это вместе, пусть не сразу…

Прижав её к груди, ответил: «Конечно же давай!»

С середины октября установилась тихая погода, и я решил проведать на острове беженцев. Они очень обрадовались и сразу озадачили планом своей дальнейшей жизни. План этот мне выложила Зойка, суетливо и весело угощая чаем из шиповника.

– Пей, сами насобирали в лесу! Вообще, здесь хорошо, но мы решили со Славой, – она посмотрела на парня, тот в согласии кивнул, – уехать! Я же из Литвы, Кирилл, у меня там отец. Сейчас нас на берег увезёшь, а там сами, думаю не заблудимся, доберёмся, а отец будет только рад! Я как чувствовала, паспорт с собой взяла!

Вспомнив, что Славку сюда направил Вадик, спросил об этом.

– С ним нормально. Пока телефон не сел, разговаривали. Сказал, так ещё проще – нет человека, нет проблем…

На следующий день рано утром я высадил их на берегу, в стороне от деревни. Напрямую, через пустые совхозные поля и околки, до трассы было чуть больше восьми километров, и это у них не вызывало страха. Зойка, на зависть радостная и весёлая, щебетала:

– Я же дорогу помню, как к вам добиралась! Из дому по дурости упорхнула за любовью. – Она внимательно посмотрела на Славку. – И с любовью вернусь! Отец поймёт и простит, думаю, хорошо будет дальше!

Она надела кроссовки и, поправив на плече сумочку, смело пошла в сторону леса. Славка задержался.

– Я это… спасибо Кирилл… и за суету, и за Зойку! Только вот отсюда теперь. – Он провёл рукой по берегу вдоль воды. – Всё с нуля начинается, и, если повезёт, лет через пять – десять жди в гости, по-хорошему.

Он быстро пошёл и, догнав девушку, взял её за руку. Они уходили по выборочно кошеному брошенному совхозному полю, мимо голых уже осенних колков, готовых к долгой зиме.

Непонятная тоска, когда понимаешь, что последний раз видишь человека, давила сердце, хотя, может, это была душа – как узнать? Но очень часто я потом вспоминал уходящее немного вверх и в лес от моря серое поле с двумя неразличимыми, потерянными жизнью людьми-человеками…

Этой зимой не рыбачил. На работе, куда устроился временно, служилось достаточно удобно – «управляющим» большой базы – двухэтажного восьмикомнатного дома, с биллиардной и пристроенной баней. Хозяева были солидные, уверенные в себе и довольно богатые, из бывших партийцев. Сама база стояла на берегу и, понятно, что летом тут купались и плавали на лодках, зимой парились или катались на снегоходе. Моей задачей было следить за теплом в доме и по первому звонку «заводить» баню. Что ещё было хорошо – гости сюда приезжали серьёзные, сохранившие в себе какие-то моральные понятия, присущие людям того, ещё брежневского времени. Короче, они пили горькую – но явно не сходили с ума, они любили париться – но не устраивали из этого соревнования на выживание, с ними всегда были женщины – но не было показательного порнографического шоу. И главное, всё было по расписанию. Сказали в воскресенье, что приедут в среду в баньку, можно было спокойно понедельник и вторник отдыхать, скатавшись туда дважды за день проверить отопление. Потому работать было комфортно, и я, на удивление, даже не тосковал по «воде»…

Последний год столетия встретили спокойно, приезжали родители Лады. Под звон кремлёвских курантов наконец сделал ей предложение, чем добавил радостной эйфории празднику! Свадьбу договорились справить летом, всё-таки попробовав собрать в кучу всю родню.

Ночью, когда провожал отца с матерью через огород домой, батя, прощаясь до завтра, крепко меня обнял!

– Спасибо, сын. Теперь уверены мы с матерью, что всё будет хорошо. Спасибо. – Они уже вместе меня обняли, и мы долго уютно стояли…

На улице чувствовался серьёзный мороз. Звёзды, словно праздничные гирлянды, спустились низко-низко над деревней, и казалось, что высокий дым из труб столбами стоит среди них, отбрасывая живую тень на белый заснежный огород. Было холодно, но дом с уютным светом из окон успокаивал. Ведь стоит сделать несколько шагов, – и ты из мороза в живом тепле, тебе светло и хорошо, радостно и спокойно. И кажутся нестрашными сказками воспоминания о зимних рыбалках, только по счастливой случайности закончившихся удачно. И, как ни странно, большую, если не главную роль в таких ситуациях играет техника.

Прийти домой самому, если не травмирован или не пьян – не проблема. Самая дальняя ставка обычно километров в семи – десяти от деревни, это два часа ходу. Но ты же не гуляешь, ты работаешь и до дома нужно добраться с результатом! Не сдержавшись, зашёл в гараж, включив свет, как с другом поздоровался со своим «Бураном» и вспомнил один зимний выход с работавшим тогда со мной племянником Андреем. Было это в начале января, перед самым Рождеством, и мороз загнул неожиданный и лютый. Но я, собираясь назавтра в город, выход не отменил. Андрей, встречающий все трудности с юношеской уверенностью в победе, запрыгнул в нарты, и мы поехали.

Через сорок минут с небольшой контрольной остановкой подъехали к метке крайней ставки. Как всегда, я занялся бурением майны, Андрюха побежал привязывать прогон. Вместе с готовностью начинать опустилась совершенная ночь…

В этой ставке рыба обычно начиналась с середины сети, словно бы мы здесь перекрыли её постоянную дорогу. Так и сейчас первый судак, выгибаясь и обвисая, вынырнул метров через двадцать, затем второй и сразу ещё. Выбирая очередного, следующего из воды, старались не поднимать – судак почти мгновенно костенел, примерзая плавниками и хвостом к напутанной на них сетью. А это значит – вырезать улов вместе с делью, чего допускать было нельзя. И хотя работали слаженно, растягивая дель вдвоём и довольно быстро распутывали затяги, руки безвыходно коченели. Когда терпеть становилось невозможно, бросали сеть и оба, опустив онемевшие руки в майну, грели их в воде минуту, потом прятали на теле под одежду. Почти сразу фаланги пальцев жёстко, до боли в зубах ломило, а уже сразу после, как сигнал к продолжению работы, руки начинали гореть. Обычно за одну проверку в мороз таких экзекуций допускалось две-три, и после ладони уже нужно было прогревать долго, досуха протерев и засунув в меховушки.

Три раза по этому поводу прерывая проверку, мы наконец закончили. Замёрзавшая сразу сеть превратилась в «железный забор», сложенный условными пролётами у майны.

Андрюха сорвал с рук хрустящие китайские перчатки, и, натянув шубинки, побежал к заморозке. Я тоже заменил перчатки, но на такие же, только сухие.

Наконец прогон пошёл, я прямо полосами топил в майне сеть, стараясь не запутать её на входе, отрывая пристывшие друг к другу кольца. Казалось, что сеть вдруг стала бесконечной, а ладони с загнутыми, словно клешни у краба, пальцами, задевая о кольца, стеклянно брякали в сердце. Когда, еле отодрав ото льда, бросил свинцовую заморозку в майну, рук уже не чувствовал.

Скуля и прыгая вокруг нарт, зубами сорвал застывшие на пальцах перчатки и засунул онемевшие ладони в ватные штаны, глубже к паху. Боль была ужасная, парализующая мозг и сжавшая до судорог мышцы, звенящая в голове протяжным стоном. Замёрзший организм запросился «по-маленькому», и я, с трудом освободившись, мочился горячей струёй на руки, разминая под этим «душем» пальцы.

Когда подошёл покрытый куржаком, словно белой лохматой маской, племяш, я спинывал ногами застывших рыбин к нартам, ещё боясь трогать их руками, даже засунутыми в овечьи рукавицы.

Фонарик с новыми, поставленными перед рыбалкой, батарейками светил серо и слепо. Я, ругая себя за неоправданный риск, обив с лица снег и накачав бензина, дёрнул кикстартёр. Мотор, показывая, что ещё живой, стрельнул глухо, словно в бочку. Уже не ругаясь, опустил трос и плавно дёрнул снова. Верный, как старый пёс, снегоход, тяжело задыхаясь, загудел. Теперь уже было не так страшно, и мы почти на ощупь собирали судаков, бросая их в нарты словно стылые дрова…

Когда, доехав до острова, остановились на стоянке и не глуша «Буран» прыгали, пытаясь согреться, я посветил чуть тёплым в кармане под одеждой фонариком на градусник, прибитый к углу вагончика. Беспристрастная красная полоска спирта показывала – 46! Страх снова неуютно сжал сердце и, понимая, что задерживаться нельзя, махнул Андрюхе, и он завалился в нарты на рыбу…

…Это сейчас на иностранных снегоходах всё предусмотрено. И ручки управления прогреваются, и из-под капота тёплый воздух бьёт в ноги, и даже сидушки у некоторых тёплые.

На нашем труженике «Буране» из всех таких удовольствий было только ветровое стекло, что само по себе играло важное, даже решающее, значение! Водитель, при наличии хороших меховых варежек для защиты рук на открытых ветру ручках управления, сам мог почти полностью спрятаться за высоким стеклом. Это была настолько серьёзная помощь в движении, что на снегоходе без стекла часто в мороз не выходили на лёд….

Четыре километра от базы до снимаемого мною дома промчались, как на крыльях. Пролёт забора в огороде был заранее убран, и мы подъехали прямо к дверям. Скинув незапертый замок, проскочили тёмный коридор и с радостным облегчением упали на пол в кухне.

Долго молчали. Тело в промёрзших одеждах неуютно и стыло ныло, в голове шумело от долгого рёва техники, но встать и раздеться у обоих не было ни желания, ни сил.

Наконец я поднялся и включил свет. На хозяйских ходиках было начало одиннадцатого.

– Мне показалось что мы там всю ночь проторчали, а время ещё детское… Хорошо, что одну проверили, на большее ума хватило не рыпаться. Могли бы вообще. – Я не стал договаривать, что бы могло случиться, было понятно обоим.

– «Буран» молодец. Ты когда заводил, я маму вспомнил и папу! Помогло! – Племянник, сидя на полу, тёр красное лицо рукавицей и растерянно улыбался…

Прошло еще несколько лет, пока разрешили разыскивать родственников репрессированных в 1930—1940 годах. Настя тут же подала заявление в розыск на родителей и сестру. Долго ходила по различным инстанциям, делая запросы в архивы. Конечно, помогло то, что она работала в нарсуде: зачастую требовали официальный запрос, что она сама и делала.

Наконец-то пришел тот день, когда ее поиски увенчались успехом. Держа в руках маленькую бумажку, где указывалось, что Макиенко Никита Васильевич проживает в селе Киселевка Ульчского района. Не откладывая дела в долгий ящик, Настя тут же села и написала письмо. Подробности о своей жизни она все еще боялась писать, больше расспрашивала отца и мать, как они жили эти годы. Написала, что очень хочет их увидеть и попробует скоро приехать.

Долго ждала ответ, но как-то вечером раздался стук в дверь. Когда она открыла её, за порогом увидела отца. Постаревший, слегка сгорбившийся, он больше походил на деда Василя, чем на того батьку, которого Настя помнила.

Зайдя в дом, отец долго вглядывался ей в лицо, ища родные черты той тринадцатилетней девочки, которую они, спасая, вынуждены были оставить одну в Благовещенске.

– Папа… – Настя не выдержала и заплакала, уткнувшись ему в плечо.

Никита Васильевич осторожно дрожащей рукой гладил ее по плечам, по спине.

– Настя, доченька, прости нас, – почему-то просил прощения он.

– А мама, Полинка где? Что с ними? – Она заглядывала отцу через плечо, как будто они стояли у него за спиной.

– Мамы нет, умерла уже давно, а Полинка жива и здорова. Замужем, в Комсомольске живет.

Горько и обидно стало Насте, что так и не увидела мать. Она ведь так скучала по ней. Иногда, проснувшись ночью, даже разговаривала с ней, советовалась о чем-то. А оказалось, что её уже давно нет в живых. Настя села и заплакала от обиды и бессилия, что ничего уже нельзя вернуть. Одна радость, что отец жив, только постарел сильно, да сестренка жива и здорова.

В тот вечер просидели допоздна. Настя коротко поведала о себе, о своих скитаниях, упуская неприятные подробности той жизни, что ей выпала. Никита Васильевич рассказал, что сначала их отправили на прииск Ключи. Первую зиму жили в землянке, строиться не разрешали. Мама сильно простыла, долго болела. На следующую зиму построили дом, но мать это уже не спасло, вскоре она померла. Отец проработал на прииске до самой реабилитации, да так и остался там. Заработал неплохую пенсию и переехал в Киселевку, что на Нижнем Амуре. Научился сапожничать, теперь ремонтирует обувь всей деревне, пользуясь уважением односельчан.

– А что про дядю Матюшу слышно, про его семью? – спросила Настя, ожидая услышать хоть что-то хорошее. Но отец разочаровал ее своим ответом.

– Ничего не знаю про них. За все время ни одного письма, ни одной весточки. Я уже писал запросы на розыск, но так до сих пор ничего неизвестно. Знаю только то, что увезли их тогда куда-то на Зейские прииски. – Отец тяжело вздохнул, задумался, потом тихо произнес: – Ты уж прости нас, дочка, что тебя тогда оттолкнули. Мы хотели как лучше, мы ведь совсем не знали, куда нас повезут и что там будет. Знали только то, что куда-то на край света. А выживем мы там или нет, никто этого не знал.

– Что ты, папа, я не в обиде. Вы ведь тогда спасали меня. Никто не виноват, что мы так жизнь прожили, время такое было. Хотя нет, я ведь знаю, кто на нас тогда донос написал.

– Да я и сам догадываюсь. – Отец кивнул на притихшего Константина. – Небось без его папаши тут не обошлось?

Настя молча кивнула, а Никита Васильевич, как бы подытоживая весь разговор, сказал:

– Что поделаешь, жизнь прожита. Где-то не так, как хотелось, но я не жалею ни о чем. Внуков дождался, надеюсь, что у них все будет хорошо, им не придется скитаться по белу свету. Главное в этой жизни – трудиться на совесть, где бы ни пришлось, а работящий человек нигде не пропадет. В старину говорили: и всяк, живущий на земле, есть путник.

Поет игривая речка Тонмэйчэн. Стоит забыться на миг, вслушаться в пение бегущей воды, и можно разобрать, о чем эта песня.

Поет она в разное время года по-особому: то весело и задорно, словно ликуя и радуясь жизни, то тревожно, будто опечалена чем-то, то с глубокими вздохами, как при ненастье или тяжкой болезни. Не зря же говорят, что любая река жива, что у нее живая душа. Она веселится и грустит вместе с переменами во Вселенной. В начале лета, когда тополиные леса и тальниковые рощи по обоим ее берегам одеваются в нежный зеленый наряд, а поляны покрываются ярко-пестрым цветочным ковром, речка Тонмэйчэн словно превращается в юную девушку-ламутку дивной красоты.

Когда на бездонном синем небе сияет яркое солнце и теплыми лучами ласкает серебристую гладь воды, речка Тонмэйчэн шаловливо переливается сверкающими изумрудами на быстрых перекатах.

Вода ее прозрачна, будто хрусталь. В глубине, под обрывами, среди причудливых, отшлифованных до удивительной глади камней, называемых ламутами «сата», видны темноспинные хариусы…

Свое начало речка берет у подножия могучего Гольца Тонмэя. Это он, как любящий отец, благословил свою дочь на долгий путь. Кочевые ламуты с незапамятных времен нарекли ее Тонмэйчэн. Она несет миру весть о славном Гольце Тонмэе, который во все времена спасал кочевой народ ламутов от голодной смерти.

Как поется в древней легенде, в былые века, начало которых никто не помнит, в этих местах простиралась бескрайняя тундра. Не было ни деревьев, ни тальников, ни даже карликовых кустов. Одни голые снежные сопки и бесконечные белые равнины.

Кочевники питались рыбой, ловя ее в окрестных озерах.

Жил среди них удачливый охотник по имени Ламут. Кочевал он по всей тундре от одного озера к другому. Зимой путешествовал очень далеко, по богом забытым местам, о которых даже и не ведали его сородичи. Возвращался с богатой добычей, привозя оленину, сохатину и вкуснейшее мясо уямкана – снежного барана. Никто не мог сравниться с ним в охотничьей удаче. Только он один мог выдерживать дальние кочевки в погоне за сокжоем или сохатым. Отовсюду к нему тянулись сородичи, чтобы кочевать вместе с ним по необъятной тундре. Так образовался небольшой, но крепкий народ.

Охотник Ламут славился еще и тем, что умел предсказывать погоду, знал, когда ожидать сильных дождей или снежных буранов.

Еще он умел лечить больных травами, листьями и ягелем. Угадывал судьбу, будто знал, что и с кем случится, кто и когда уйдет из жизни. Но чаще всего он изгонял болезни без всяких трав и листьев. При этом не говорил, а просто пел и этим таинственным пением исцелял больных.

Ламут жил в уединении, чуть в стороне от илуму сородичей. Когда вечерняя мгла накрывала стойбище, от его жилища доносилось тихое пение. Сородичи слушали и, светлея душой, засыпали.

Ламут говорил людям о том, что однажды он незаметно исчезнет, и предупреждал, чтобы те не искали его зря, ибо при всем старании не найдут. Предсказывал, что со временем их жизнь неузнаваемо переменится, что среди них появится сильный, смелый вожак, который спасет их от неминуемой гибели. А весь народ будут называть его именем – ламутами.

Однажды случилось то, о чем предупреждал Ламут. Он исчез, будто растворился в воздухе. Люди с надеждой ждали его возвращения, но тщетно. Старики говорили, что Ламут ушел на небеса…

Люди словно осиротели. А однажды нагрянула беда. В озерах вдруг исчезла вся рыба. Начался голод. Один из охотников по имени Чируни сторонился остальных родичей. Далеко от стойбища облюбовал он себе одно безымянное озеро, в котором еще водилась рыба. Чируни никому о нем не поведал. Часть улова, ни с кем не делясь, съедал сам, а остаток прятал. Все видели, как в озерах исчезает рыба и как худеют люди, но почему-то один Чируни оставался прежним, ничуть не страдая. И тут пришла новая беда. Озера стали высыхать.

Среди родичей силой, ловкостью и удачливостью выделялся молодой охотник Бэргэни. Он один без устали носился по безбрежной тундре в поисках рыбных озер. «Не может же рыба исчезнуть повсюду! – думал он. – Я непременно найду такое озеро, где рыбные косяки плескались бы от берега к берегу. Сам погибну, но спасу других».

Однажды Бэргэни в самом дальнем озере поймал крупных хариусов и поспешил к стойбищу, чтобы накормить сородичей. И тут он заметил вдали человека. Неизвестный копошился у берега под сопкой. Бэргэни решил выяснить, чем так увлечен этот человек. Он тихонько подкрался к незнакомцу и увидел, что тот ест рыбу, одну за другой. И тут он признал своего сородича Чируни.

– Ты что тут делаешь?! – воскликнул Бэргэни.

Чируни, застигнутый врасплох, затрясся от страха и закрыл голову руками, ожидая удара Бэргэни.

У ламутов существует древний обычай, передаваемый из поколения в поколение: никогда не забывай ближнего своего. Первым делом вспомни о нем и накорми, только потом заботься о себе. Бэргэни с малых лет впитал эту заповедь. Этот главный завет спасал северных людей, поэтому не погибли они и научились делиться друг с другом…

– Ты совершил большой грех. Дух озера не приемлет жадности. Так вот почему рыба тает, словно снег на солнце!.. Ты своей жадностью обрек на голодную смерть всех своих сородичей, Чируни… Вот о ком оказывается говорил небесный Ламут. Он ведь предупреждал нас! – с досадой молвил Бэргэни. Повернулся и пошел прочь.

Мрачное предсказание не заставило себя долго ждать. Рыба пропала совсем. Как ни старался Бэргэни, рыба не ловилась. Исчезла она и в том озере, где втайне лакомился Чируни. Удача случалась редко. Люди делились последним. Не забывали и Чируни. Они знали, что без их поддержки Чируни погибнет. Ведь бескорыстие у таежных детей матери-природы в крови…

Однажды Бэргэни, стоя на берегу самого дальнего озера, увидел гигантскую черную птицу, низко летящую над тундрой. Никогда в жизни не встречал он такой страшной птицы, у нее были огромный острый клюв и жуткие круглые глаза. Бэргэни заметил в ее когтях человека с длинными черными косами. Недолго думая, Бэргэни выхватил из-за спины лук, натянул тетиву и пустил стрелу. Стрела вонзилась в черную птицу, та выронила свою жертву и, тяжело взмахнув огромными крыльями, исчезла за горизонтом. От взмахов ее крыльев поднялся такой сильный ветер, что даже вода в озере стала выплескиваться на берег, а Бэргэни едва устоял на ногах. Он подбежал к упавшему человеку и отпрянул. Перед ним лежала девушка дивной красоты, она была без сознания. Он осторожно поднял ее на руки и понес к стойбищу.

К счастью, девушка оказалась жива. Она была совсем не похожа на кочевницу. Так они поняли, что где-то на земле есть другая жизнь и другие люди. А девушка, очнувшись, заговорила вдруг на их родном языке. Тогда сородичи окружили ее заботой, стали лечить травами, и девушка потихоньку начала выздоравливать. Однажды она назвала их ламутами.

– Я знала Ламута, вашего покровителя, – сказала она. – Теперь вы все будете зваться – ламуты.

Когда она поправилась, то кочевала вместе с ними. И тогда ожили все озера. Рыба в них заиграла. Девушка рассказала, что Дух окрестных озер осерчал на ламутов за то, что один из них пожадничал, думая только о себе, когда остальные голодали. Но Дух озер простил их, видя милосердие остальных, ведь ламуты не прогнали жадного сородича, а наказали того своей добротой. Девушка особенно благоволила к Бэргэни. Она поведала о том, что его имя не ламутское. И действительно, ведь Бэргэни помогал любому, кто проезжал по здешним местам. Однажды люди, говорящие на другом языке, побывали в этих краях и, пораженные меткостью охотника, стали звать его Бэргэном. Так прижилось это новое имя.

Как-то раз девушка, оставшись наедине с Бэргэни, сказала:

– Подошло мое время. Право, загостилась я у вас. Бэргэни, ты добрый человек. Я жила среди вас, как дочь, окруженная добротой и любовью. Знаешь ли ты, что ваши предки жили в лесах и охотились в горах? В награду за мое спасение и вы в скором времени станете жить лучше. Вас будут окружать леса и горы, защищая и радуя. Главная скала будет называться Тонмэй. Уямканы не пробегут мимо Тонмэя, всякий раз останавливаясь возле него. От Тонмэя возьмет начало красавица речка. Вы станете сытно жить в окрестностях кормилицы-скалы и обретете свое счастье.

Наступил вечер. Ламуты долго сидели у очага, слушая девушку. Говорили про обыденное: как прошел день, скоро ли переменится погода, что надо сделать завтра. А наутро девушка исчезла. Все поиски были тщетны. В тревоге прошел день. Наконец, с наступлением ночи ламуты улеглись спать. А поутру не узнали привычную местность и не на шутку перепугались. Страх обуял их души… заплакали женщины, а следом и дети. Стар и млад, будто сговорившись, кинулись в чумы и попрятались под шкуры. Им казалось, что вот-вот на них обрушится небо и сама земля перевернется… Куда делась бескрайняя тундра и многочисленные озера? Их нигде нет, будто испарились. Вместо них вокруг шумят густые леса, зеленеют цветастые луга, а за ними высятся горы с ледяными шапками на макушках… Среди гор выделялся могучий Голец с темным испещренным ликом. У его подножия с радостным журчанием струилась маленькая речка. Удаляясь от Гольца, она ширилась и грохотала на всю округу. Только тогда потрясенные ламуты поняли, что у них погостила сама дочь Духа земли, покровителя охоты.

Прошло время. Человек ко всему привыкает быстро. Так было и с ламутами. Как и предсказала необычная девушка, ламуты стали жить припеваючи. Снежный баран непременно останавливался у Гольца Тонмэя. В лесных чащобах пасся сохатый. Со стороны холодного студеного моря приходили стада диких сокжоев…

Голец Тонмэй возвышается над всеми окрестными горами, которые, как рассказывается в ламутской легенде, считаются его детьми. И тянутся эти горы гряда за грядой далеко-далеко на север. Сколько помнят вьюжные ветры, свободно гулявшие в суровые зимы по острогам ближних и дальних снежных вершин, сколько ласкает с ранней весны и до поздней осени щедрое солнце эти бесконечные леса, цепи неприступных скал и неисчислимые ряды распадков, столько по ним кочевал небольшой, но крепкий народ ламутов. Никто не знает, сколько снега выпало и растаяло за это время. Разве что знают об этом величавые горы – вечные спутники и свидетели рождения и смерти ламутов на пути непрестанных кочевий.

Вот что поведала древняя ламутская легенда о зарождении той земли, по которой с давних седых веков и поныне кочуют герои этой книги.

– Ичээни-и! – летит над тундрой звонкий женский голос.

Белозубая улыбка осветила загорелое лицо молодого ламута. Он повернул голову в сторону холма, у подножья которого виден конусообразный чум, покрытый потемневшей ровдугой.

«Айсач заждалась меня, – радуясь, подумал ламут. – Пора к вечерней трапезе…».

Это был глава молодой ламутской семьи Ичээни.

– Иду-у! – крикнул он в ответ.

Начал было потрошить рыбу на берегу, но, услышав зов жены, запихал в старый мешок из рыбьей кожи жирных омулей. Днем, расставив сети, долго ходил вдоль берега протоки реки Колыма. «Рыбы много. Коли удачно порыбачить, будем вялить и коптить», – думал он, следя, как темноспинные рыбины теснятся в глубине водоема.

Ичээни вернулся к своим сетям. Сел в утлую лодочку, обтянутую рыбьей кожей, и медленно стал двигаться вдоль сети, вынимая из ячеек добычу. Подобрав весь улов, молодой ламут быстро собрался и скорым шагом двинулся к чуму.

– Айсач, гляди, сколько рыбы?! – Ичээни опустил на траву тяжелый мешок.

– О, гудей[72] Ичээни! Я так и знала, что вернешься с уловом! – радостно всплеснула руками Айсач.

На траве постелили выделанную замшевую шкуру и на нее вывалили всю рыбу.

– Помой руки и идем пить чай, – ласково позвала Айсач.

– А где Тонмэй? – оглядываясь, спросил Ичээни. Он сразу заметил отсутствие сына.

– Пошел к оленям…

Загорелое лицо Ичээни озарилось улыбкой. «Сын мой… Пускай учится быть самостоятельным», – подумал он и сказал:

– Я помню, мой отец улыбался, когда я, сам как рукавица маленький, не отходил от оленей… Он пра… – на полуслове запнулся.

В это время горящие угли зловеще затрещали. Айсач вздрогнула и глянула на мужа. Ичээни уставился на угли, посмотрел на Айсач. «К чему этот синкэн?[73]»

– Чую, что-то неладное случилось с твоими родственниками… – неуверенно произнесла жена.

Ичээни умолк и задумался, жена тоже притихла. Помолчав, Ичээни встал и вышел из чума. Присел на каменный валун и тяжело вздохнул. Подумал об отце: «Дух огня подал тревожный знак. Что там с отцом? Он всегда был крепким и сильным…» Он подумал об Айсач, вспомнил, как часто сбываются ее слова… «Однако Дух огня мог подать сигнал и по другому случаю. Необязательно отец…» – Пытаясь успокоить себя, Ичээни гнал дурные мысли. Он поднялся с валуна и зашагал в сторону синеющих вдали сопок. За ними пасутся олени. Тонмэй должен быть там. Он несмышленыш еще, сам с ноготок, а от оленей не отстает. Куда они повернут, туда и малец следом. За ним самим глаз да глаз нужен.

Пока шел по кочкаристой мари, вспоминал первую поездку с отцом. Будто это было недавно, представил безбрежные снежные просторы в окрестностях большого ламу[74], скованного ледяными торосами. Таежные ламуты часто в погоне за стадами диких сокжоев на оленьих упряжках добирались до ледяного ламу.

Ему по душе необъятная снежная ширь, ослепительная белизна снежного покрова, голые холмы, тянувшиеся друг за другом вдаль на восток. Очень скоро Ичээни, любознательный юноша, запоминающий все, что видели его глаза, полюбил бесконечную цепь этих заснеженных сопок. В них под снежным покровом таился сочный ягель. И это не все. Очень скоро молодой охотник понял, что эти сопки надежно защищают все живое от снежных бурь. А самое главное, тучные стада диких сокжоев облюбовали их окрестности. Откуда было знать юному ламуту, что сокжои приходили сюда, в таинственное царство сопок, с давних, незапамятных времен.

Всем сердцем и душой юноша Ичээни полюбил этот суровый, но добрый, по сути, безбрежный край снега и льда…

Мысль за мыслью, как паутины оленьих следов, потянулись воспоминания. Ичээни, теперь уже зрелый охотник, мысленно оглянулся назад и подробно вспомнил прожитое.

Вспомнил, будто это было недавно, как ездил с отцом к берегам бескрайнего северного ламу в погоне за стадами сокжоев…

Добрая улыбка осветила загорелое лицо молодого ламута. Перед его мысленным взором предстала милая Айсач, которая перевернула всю его жизнь.

А начиналось все так…

…Отец Ичээни, старец Гургули, слыл удачливым охотником. Он был крупного телосложения, сильный и выносливый. Пуще глаз берег верховых оленей. При кочевке или выезде на охоту часто их менял. Старался подолгу идти пешком, ведя за собой верхового оленя. Так он привык с молодых лет. И своим сыновьям привил бережное отношение к ездовым и вьючным оленям. «Больше ходите своим ходом. От этого не убудет ваша сила, а наоборот, станете крепче и выносливее, – часто повторял он. – Зато ваши олени сохранят силы…»

Старец Гургули в каждую зиму уезжал на долгую охоту к заснеженным берегам ледовитого ламу. Брал с собой одного или двух сыновей и еще кого-либо из сородичей. Старца манили дикие сокжои. Захватывающая охота на них пленила его с тех давних лет, когда он был молодым и ловким.

В таежных массивах, ближе к тундровым пастбищам, давно облюбовал он укромные места, где строил крепкие лабазы. Ремонтировал их каждую осень вместе с сыновьями. Это оправдывалось в охотничьей жизни. Порою охота удавалась. Бывало, всю добычу разом и не перевезти до стойбища. Тогда туши добытых сокжоев оставляли на лабазах, вывозя их в течение зимы. Делились со всеми сородичами. Зато домашних оленей не забивали на пропитание. Их берегли, как могли. Когда олени паслись рядом, ламуты были спокойны и уверены в завтрашнем дне. Так они жили долгие годы.

Гургули в отношении сыновей был в меру суров. Словесными нравоучениями не утруждал себя. За них ничего не делал. Сыновья, как он думал, сами всему должны учиться, наблюдая за ним.

Ичээни, с одной стороны, привык видеть отца всегда спокойным, порою надменным, немногословным и неулыбчивым, уверенным в себе и мужественным. Ему, молодому охотнику, хотелось походить на отца. Порою юноша ловил мимолетную улыбку отца. Правда, не очень-то понимал подлинную суть отцовской улыбки при его извечной суровости.

Однажды поздней осенью, когда вся земля притихла под тяжестью снега, старец Гургули вновь отправился к ламу. С ним поехали сыновья Ичээни, Гякичан и молодой сородич Дэгэлэн Дэги. К поездке готовились основательно. Подобрали сильных, выносливых оленей. Ехали долго.

Когда добрались до устья реки Инди, решили дать отдых оленям. Поставили чум. На следующее утро встали на широкие лыжи, обтянутые лосиным камусом и отправились осматривать охотничьи угодья, заодно выясняя, много ли сокжоев тут обитает… Ради них забрались в этакую даль. Вначале держались вместе. Но когда вдали показалась гряда белоснежных сопок с бесчисленными распадками, охотники остановились. Старец Гургули распорядился разъехаться по двое и обследовать местность. С собой Гургули взял старшего сына Ичээни, а Гякичан с Дэгэлэн Дэги направились в другую сторону.

…Широкие лыжи, обтянутые лосиным камусом, не тонули в глубоком снегу. Впереди шел и торил путь Ичээни. За ним – отец. Поднялись на сопку и, присев на снег, стали осматриваться вокруг. То здесь, то там заметны следы. Сразу стало ясно, что тут паслись небольшие косяки сокжоев.

Вскоре старец Гургули почувствовал сильную усталость. «Это годы мои дают о себе знать. Слабею, силы постепенно покидают меня», – с грустью подумал он, следя за ловкими движениями сына. «И я когда-то был таким же, как Ичээни. Не знал усталости. А теперь, видно, сыновьям становлюсь в тягость», – подтрунивал он над самим собой.

День прошел быстро. Выскакивали из-под ног пугливые зайцы. Поднимались с шумом стаи куропаток.

Старец Гургули все примечает. «Стало быть, по близости сокжоев нет, коли зайцы, да куропатки так близко подпускают к себе человека», – думал старец. Он помрачнел, ведь приехал в этакую даль, чтобы запастись олениной, а не любоваться всякой мелочью.

Кое-где, в основном на распадках, старец Гургули с Ичээни встречали небольшие косяки. Те вели себя осторожно.

– Эти сокжои почему-то пугливы, – чуть слышно пробормотал старец и краем глаза глянул на сына.

Ичээни, будто ждал отцовских слов.

– Ама, видно, до нас тут поохотились другие охотники и напугали сокжоев, – сказал он.

Больше сокжоев они не встретили. День подходил к концу. Воздух заметно густел. Начало смеркаться.

Вдруг отец присел на снег и подал знак сыну. Ичээни подскочил к отцу. Концом посоха старец указал вниз, в долину. Там стояли два чума, струился сизый дым, на привязи к нартам толпились олени.

Старец Гургули вглядывался в чумы. Затем бросил на сына тревожный взгляд и стал пятиться назад. Сын без слов понял отца. Обеспокоенность старого охотника передалась и ему. Отъехав подальше, старец Гургули остановился. Опустился на корточки и тихо проговорил:

– Мне показалось, что это хэеки[75]. Если это так, то скажу тебе, сын мой, нам будет очень туго. Как нам быть?!

– Ама, хэеки тоже люди. И у них, наверно, семьи, дети, старики, – проговорил Ичээни.

Старец Гургули в ответ ничего не сказал. Только пристально глянул на сына. По всему было видно, что старый ламут одобрительно воспринял его слова. «Не заметил, как сын мой Ичээни вырос. Ты только посмотри, как он ответил на мои слова?! Совсем, как старый ламут, проживший долгую жизнь… Да, он прав. Кто бы это ни был, они тоже люди, как и мы. Надо подъехать к ним с миром, а там все прояснится. А если встретят как врага?! Нас только двое… Жаль сына. Ему еще жить и жить вместо меня… Как же быть?» – такие мысли вертелись в голове старца Гургули.

Ичээни замер в ожидании слов отца.

– Как же нам быть, Ичээни? – наконец, спросил отец.

– Может, спустимся к ним, ама?

– Предлагаешь спуститься к ним?! А если нас убьют?

– Голец Тонмэй оградит нас от этого, – сказал Ичээни.

– Наш Голец Тонмэй далеко от нас… Впрочем, ты прав. Он нас в беде не оставит… Все же, может, вернемся к Дэгэлэн Дэги с Гякичаном и вместе обмозгуем, как нам быть и что предпринять? – Сомнения не отпускали старца Гургули.

– Ама, лучше сразу определим, кто они. Если враги, значит, так тому и быть. Тянуть нельзя, иначе они первыми нападут на нас.

– Толково говоришь, сын мой. Можно и так поступить… – Отец умолк и задумался, глядя туда, где в низине стояли два чума.

Ичээни ждал решения отца.

– Поступим так, сын мой. – Старец Гургули негромко кашлянул в кулак. – Мы не можем спуститься вниз к незнакомым людям. В таком случае Дэгэлэн Дэги и Гякичан не будут знать, что с нами… – В тундре люди подозрительны друг к другу. Это не потому, что они злые дикари, а потому, что кочевые люди живут замкнуто и всякий чужак мнится им врагом. – Если нас обоих убьют… Дэгэлэни Дэги непоседа, он немедля станет искать нас и угодит в ловушку. И все наши, кто остался у Гольца Тонмэя, так и не узнают, что с нами произошло. Сейчас вернемся к Дэгэлэни Дэги и посоветуемся, как быть дальше. Согласен?

– Я все понял, ама…[76]

Они повернули назад. Дэгэлэни Дэги обрадовался, когда подъехали Гургули и Ичээни.

Как подобает истинному ламуту, старец не сразу поведал о незнакомых кочевых людях.

Выпили чаю. Парни ждали, когда заговорит отец. А тот не торопил время. Видно было, как за день жажда измучила его. На вареное мясо даже не глянул.

Наконец он обвел всех взглядом и спросил:

– А как у вас, дети, день прошел? Что интересного видели?

– Сокжоя нынче что-то мало, абага[77], – заговорил Дэгэлэн Дэги.

– И мы мало их видели, – кивнул головой Гургули.

– А ведь раньше тучные стада паслись здесь, по тундре. Куда они делись, ума не приложу, – тараторил Дэгэлэн Дэги.

Он правильно сокрушается. Не в первый раз молодой ламут охотится со старцем.

– Куда они денутся? Возможно, более сочные пастбища облюбовали где-то. Тундра-то обширна, да и ягельных сопок много. Найдем их, коли с нами ничего не случится… – Старец Гургули отпил из кружки остывающий чай.

– А что с нами случится? Никто пока не болен.

Старец Гургули бросил взгляд на Ичээни, словно спрашивая: не пора ли поведать им о незнакомцах?..

Сын многозначительно глянул на отца, мол, повремени. А сам посмотрел на младшего брата и спросил:

– А ты, Гякичан, чего молчишь? Что ты увидел за день?

Гякичан улыбнулся и сказал:

– Хвостатых встретили…

Старец и Ичээни переглянулись.

…Ламуты с незапамятных времен о хищном звере привыкли говорить иносказательно. Это не от трусости. Боже упаси! Этим детям матери-тайги страх неведом! Наоборот, крепости духа и удали в них больше чем достаточно. Такт и уважение ко всему живому передается им с молоком матери из поколения в поколение. К волкам относятся с почтением, отзываются о них иносказательно. Чаще называют «хогдилкан», стало быть, «хвостатый». По народному поверью, хвостатый – умный зверь, с которым можно достичь понимания.

Ламуты верили этому. Стало быть, хвостатые будут обходить стороной их оленей.

– А почему молчали? Ну-ка, поведайте, что и как было, – велел Ичээни. Отец заметно ободрился. Под седыми бровями оживились глаза.

Гякичан и Дэгэлэн Дэги, перебивая друг друга, рассказали, как встретили двух матерых волков и погнались за ними. Звери тонули в глубоком снегу, они выслеживали сокжоев, но, натолкнувшись на людей, шарахнулись в сторону и угодили в непроходимые снежные заносы. На широких охотничьих лыжах молодым ламутам не стоило труда догнать их.

– А шкуры сняли с хвостатых? – спросил старец Гургули.

Тот замялся, глянул на Дэгэлэн Дэги.

– Нет, абага. Шкуры оставили при них самих, – виновато ответил Дэгэлэн Дэги.

– Как же так! Это же ваша добыча…

– Мы не стали добивать хвостатых, абага. Правильно поступили или неправильно, я не знаю. Но в глазах самки я увидел такое страдание, какое бывает только у человека. У меня не поднялась рука…

В чуме воцарилась тишина. Каждый погрузился в свои думы. Дэгэлэн Дэги, говорливый непоседа, на этот раз задумался не на шутку. Ему мнилось, что старец порицает его за то, что он оставил в живых этих кровожадных хвостатых. «Может, я поступил неверно? Надо было в самом деле снять с них шкуры, а я пожалел их. По правде сказать, мне оправдаться нечем. Я виноват. Хвостатые теперь выберутся из снежных сугробов и будут гоняться за стадами сокжоев, а нам останутся только их следы и обглоданные останки. Неверно я поступил…» – Дэгэлэн Дэги аж вспотел от тревожных мыслей. Глянул на Гякичана. Тот безмятежно полулежал на оленьей шкуре. Дэгэлэн Дэги позавидовал его спокойствию.

Старец Гургули достал из небольшого замшевого мешочка щепотку мелко-мелко нарезанного листового табака, набил трубку. Прикурил от лучины. Кисло-сладкий сизый дымок поплыл по чуму. Дэгэлэн Дэги сглотнул слюну…

А старец, закрыв глаза, несколько раз затянулся. После протянул трубку Дэгэлэн Дэги. Тот принял трубку и тоже затянулся. Краем глаза глянул на Ичээни и передал трубку ему. Тот сделал несколько затяжек и, в свою очередь, протянул трубку самому младшему Гякичану.

Трубка вернулась к старцу. Он прикрыл глаза и, казалось, весь был окутан сизой дымкой. Молодые ламуты ждали его слов. Наконец старец вынул трубку изо рта, тщательно обтер чубук и сунул трубку за пазуху. После этого, глянув на Дэгэлэн Дэги и Гякичана, молвил:

– Вы, ребята, поступили по-людски, как наши предки. Те были истинные ламуты. Я одобряю ваш поступок. – Морщинистое как неровный ягельный склон скалистой горы, шершавое лицо его заметно оживилось. Парни облегченно вздохнули. – Жизнь ламута трудна. Случаются и безвыходные ситуации. Вам еще предстоит пройти через многое. Человеку особенно плохо, если он злой. Надобно больше опираться на добро. Расскажу вам один случай из моей молодости. Я был тогда вашего возраста… Однажды жадная росомаха замучила нас, воруя мясные запасы, оставленные на лабазах. Я решил ее поймать. Построил ловушку. Обтесал пару бревен средней толщины. Подвесил. Поднастроил язычок. Заденет его – и бревна мгновенно задавят зверька. Подложил приманки. Дело было весной, во время таяния снега. Едва я скрылся за деревьями, как услышал, что ловушка сработала.

За сутки до этого на вершине сопки попались мне на глаза матерый волчище и его подруга, молодая волчица. Как раз было время волчьего гона. Они барахтались, резвились, не замечая меня. Казалось, что они с ума сошли от избытка чувств. Во время гона волки забывают о еде и быстро истощаются.

Волки учуяли запах моей приманки и прибежали. В таких случаях волк-самец подкармливает подругу, а сам терпит… Волчица заползла под мою ловушку, и ее придавило бревнами. На ее счастье я еще не ушел далеко. Обрадовался, попалась росомаха! Подбегаю и вижу: вокруг ловушки прыгает волчище. Весь отощавший, ребра выпирают сквозь шерсть. Грызет бревна, рычит, будто рыдает. Хочет вытащить подругу и не знает, как это сделать…

Увидев меня, он поначалу рассвирепел, шерсть на загривке встала дыбом, злобно зарычал. Тогда-то я понял всю его трагедию. Он терял свою подругу. Это за их любовью я наблюдал. Вот тут-то и у меня улетучился страх перед волком.

Не стал его отгонять. Пусть рычит, сколько ему хочется. Не обращаю на него внимания. Я парень был крепкий, жилистый. Мне ли бояться тощего волка. Это он отощал от любви… Я стал оттаскивать бревна в стороны. Волк на меня не нападал, а, наоборот, отошел чуть дальше и наблюдал. Я подоспел вовремя. Волчица была еще жива. Тихо скулила. Пыталась встать, но ноги подкашивались. Тогда я сам ее приподнял и положил на снег. Всю приманку и все, что оставалось в моей котомке, выложил перед стонущей волчицей, пускай подкрепится. Самец перестал рычать, а когда я уходил, он долго смотрел мне вслед… Через неделю на этой же сопке я увидел их обоих. Почуяв меня, оба протяжно завыли…

В итоге волчица понесла. Хищники уходили прочь, чтобы их детеныши, подрастая, не навредили мне, моим сородичам и оленям. Не думайте, что волки глупые. Никогда так не думайте. Это жестокие, но умные хищники. С тех пор мы почти не видели волков. Они не убивали наших оленей. Может быть, они нас даже оберегали, не подпуская других хищников… Кто знает, может и так. Доброта – большое дело. Вы правильно поступили, что не добили хвостатых. Пусть живут. Вот увидите, они нас не потревожат…

– Скажи, Дэгэлэн Дэги, как бы ты поступил, если б мы не вернулись сегодня? – спросил старец Гургули, когда сели за вечерний чай перед сном.

Тот засмеялся и ответил:

– Решил бы, что вы задержались. На охоте всякое бывает. То ли далеко подались, то ли удачно сложилась охота. На все время уходит.

– Это верно. Всякое бывает… – согласился старец. – А потом, когда нас нет и нет, какие меры предпринял бы?

– Потерял бы сон, это точно.

– А потом?

– С утренней зарей поехали бы на поиски по вашим следам.

– Вдвоем, что ли?

– Ну да, вдвоем… Не успокоился бы, пока не выяснил причину вашей задержки.

– Так и предполагал, Дэгэлэн Дэги, что ты потеряешь покой и засуетишься, – усмехнулся старец.

– Естественно, искали бы. По следам вашим поехали бы. Любой нормальный человек в такой ситуации потеряет покой, – ответил Дэгэлэн Дэги.

– А ты как думаешь, Гякичан? – Старик повернулся к младшему сыну.

– Хорошо, когда рядом с тобой есть верная собака, – отчеканил Гякичан, зная, что собака сама повела бы их по следам отца.

– Вы оба правильно рассуждаете. – Старец улыбнулся. – Хотите услышать мое слово?

– Говори, абага. Нам интересно, – воскликнул Дэгэлэн Дэги.

Тогда старец продолжил:

– Самый добрый помощник и советчик человека, это его голова. Думающий человек скорее найдет выход и выживет. Усекли? – Парни заулыбались. Вновь заговорил старец Гургули: – Сегодня мы наткнулись на становище незнакомых людей. Самих, правда, не видали, но над чумами вился дым… Стало быть, они там…

– Они нас опередили, раньше нас сюда добрались. Так получается, абага? – спросил Дэгэлэн Дэги.

– Выходит, так.

– Так они постараются прогнать нас отсюда. Это еще полбеды. Могут расправиться с нами. – Дэгэлэн Дэги не на шутку встревожился.

– Тогда подскажи, как нам быть, Дэгэлэн Дэги? – Старец Гургули казался невозмутим. – Может быть, незаметно уйти?

– Это невозможно, ама, – подал голос Ичээни.

– А что ты предлагаешь, Ичээни?

– Нам лучше открыто поехать к этим людям, – сказал Ичээни.

«И днем сын на этом стоял. Не меняет своего мнения. Это не слабость его, скорее сила», – подумал старец, но ничего не сказал. Вместо этого повернулся к Дэгэлэн Дэги.

– А ты что предлагаешь, Дэгэлэн Дэги?

– Я за то, чтобы сначала посмотреть, как поведут себя они.

– Это дельная мысль… А ты, Гякичан, почему молчишь?

– Я слушаю старших… – нашелся Гякичан.

Отец улыбнулся. Ичээни одобрительно глянул на брата. Один Дэгэлэн Дэги засмеялся.

– Дети мои, драться с ними нам не следует. Нас мало. Они не уйдут по своей воле. А как быть? Нам бы найти с ними общий язык и охотиться вместе. Другого выхода не вижу, – уверенно молвил старец.

– Тогда поедем к ним на встречу, да? – быстро спросил Дэгэлэн Дэги.

– У тебя, Дэги, думающая голова. Да, поедем к ним.

– Все вместе? – Дэгэлэн Дэги хочется во всем определиться четко.

– Нет, поедем я и Ичээни. А вы вдвоем будете наблюдать. Мы зайдем к ним в чум. Коли не выходим наружу на своих ногах, стало быть, с нами плохо. А дальше пусть работают ваши головы. На рожон лезть не стоит. Вдвоем чего добьетесь? Только погибнете.

– А как нам быть тогда? – быстро спросил Дэгэлэн Дэги. – Вдруг с вами что случится?..

– О родных прежде всего подумаете, о детях… В случае чего, не мешкая, возвращайтесь к ним, к Гольцу Тонмэю…

Спать легли поздно ночью.

…Когда старец Гургули с сыном Ичээном подъезжали к чумам, залаяли собаки. Верховые олени не заставили себя понукать, сами поспешили рысцой. Умные животные почуяли близкий отдых.

Но никто не вышел им навстречу. Это тревожный сигнал. Обычно ламуты, кто бы ни приехал к ним, рады гостям. А тут их встречает один собачий лай.

Спешились. Верховых оленей привязали к копыльям нарт. Ослабили поперечные ремни седел. Ружья оставили при седлах. Верхние меховые дохи скинули с себя и положили на нарты. Старец Гургули чуял, что за ними следят сквозь отверстия чумов. Он медленно пошел к большому чуму. Сын Ичээни последовал за ним. Открыв тяжелый меховой полог, шагнули внутрь. В нос ударил теплый воздух и знакомый дух вареного мяса.

Внутри чума полумрак. Никого толком не видя, старец Гургули, приветствуя хозяев, громко воскликнул:

– Яв укчэнэс, дюлкан бэил?![78]

Тут произошло то, чего никак не ожидали ни старец Гургули, ни тем более Ичээни.

– Эрэк як адун?![79] Он-ко муткичим торэм долдарам![80] – громко воскликнул кто-то. – Вы ламуты?!

– Угадали. Мы ламуты от Гольца Тонмэя, – ответил старец Гургули, толком никого не различая в полумраке.

– Нам приятно видеть вас. Раздевайтесь, будьте как у себя дома, – сказал им кто-то невидимый.

Глаза ламутов постепенно стали привыкать к полумраку. Чум оказался полон народу.

Тот, кто приветствовал ламутов, был довольно пожилым человеком возраста старца Гургули. Рядом расположились молодые ламуты. Моложавая ламутка копошилась у медного котла, в котором варилось мясо. Юная девушка, судя по всему ее дочь, соскребала мездру с высохшей оленьей шкуры.

Старик вынул изо рта трубку и, обтерев чубук о шерсть мягкой шкуры, протянул ее старцу Гургули со словами:

– Мы рады вам.

Старец Гургули молча принял из рук хозяина чума дымящуюся трубку, сунул в рот и коротко затянулся. Затем с достоинством вернул обратно. Прожив долгую жизнь, он знал толк в обычаях ламутов. Он понял главное: хозяин встречает их с миром, потому с легким сердцем принял протянутую трубку.

– Мы тоже ламуты. Недавно добрались сюда, – вновь заговорил хозяин.

– Хотелось бы узнать, откуда вы приехали? – тихо проговорил старец Гургули. Он знал в лицо почти всех окрестных ламутов. А эти ему показались незнакомыми. Явно издалека.

– Мы с Колымы…

– Издалека… – Старец понял, что неспроста пришельцы добрались сюда. Он полагал, что после его слов хозяин сам расскажет, почему подались в такую даль. Но тот ничего не пояснил. «Со временем все прояснится само собой, – подумал Гургули. – А с расспросами повременим».

– Сначала познакомимся. – Старик оглянулся на своих. – Вот перед вами моя семья. Куда я, туда и они. Все мои вместе со мной. Меня зовут Кагана. С такими словами, прижав правую ладонь к груди, он слегка склонил голову. Потом кивнул на крепко сбитого парня: – Это мой сын Гидани. У нас все держится на нем. – После этих слов чуть слышно пробормотал: – Дух земли, не обессудь за мои слова. Не думай, будто я хвалю сына. Пойми меня, старого человека, правильно.

Старец Гургули понял хозяина чума: просит прощения у Духа земли, чтобы тот не осудил за похвалу сыну. У ламутов в самом деле не принято при чужих возвышать родных и близких, особенно детей. Это у них не поощряется. По их разумению это может привести к порче или сглазу.

Старик Кагана понял, что гости правильно восприняли его слова. Он продолжил:

– Это мать моих детей Кулума, – хозяин чума тепло глянул на все еще моложавую ламутку. Потом широко улыбнулся, глядя на девушку: – Моя единственная дочь Айсач.

Старец Гургули каждому слову хозяина чума отвечал поклоном седой головы. Так он демонстрировал свое уважение ко всем домочадцам.

– А эти молодые ламуты мои родственники. Вот этого зовут Онаки. – Старец кивком головы указал на лохматого парня. – Рядом с ним его младший брат Нолима. Мои верные помощники… – Кагана улыбнулся.

Он выжидающе посмотрел на гостя. Старец Гургули понял его, тихонько кашлянул в кулак и молвил:

– Меня с рождения нарекли Гургули… – Он поглядел на сына. – Это мой сын Ичээни.

Хозяин кивнул, вновь набил трубку табаком. Зажженную лучинку, поданную ему дочерью Айсач, поднес к головке трубки и затянулся. Вновь, как в первый раз, старательно обтер чубук и протянул трубку Гургули со словами:

– Покури, отец Ичээни, не торопи себя. Кури в свое удовольствие.

Глаза старца Гургули заблестели. Его давно тянуло покурить, но его опередил предупредительный Кагана.

Поговорили о сокжоях. Старец Гургули рассказал, что сюда они добрались на днях и еще не добыли ни одного. Вчера и сегодня пытались найти сокжоев. Но пока похвалиться нечем. Кое-где обнаружили с десяток, но этого мало, не стали их тревожить. И тут наткнулись на незнакомые чумы.

Старец Гургули вынул свою трубку с мешочком. Плотно набил ее табаком. Ичээни поднес лучинку. Старец молча протянул дымящуюся трубку старику Кагане. Тот, улыбаясь, принял трубку из рук Гургули и затянулся.

– У тебя табак крепче, чем у меня. Где берешь? – спросил он.

– Заезжал как-то якут-купец. С ним поторговались.

– С якутами, стало быть, торгуете?

– Бывает. Не так часто, конечно, как хотелось бы.

– Мы с якутами не знаемся. Что за люди? Можно ли с ними иметь дело? – спросил Кагана.

– Что сказать? Редко с ними видимся. Но якуты – большие торговцы. Торгуют многим. Достойные люди. Пока только это могу сказать, – ответил старец Гургули.

– Тебе не кажется, ака[81], что становится прохладно? – Гякичан, поеживаясь, повернулся к Дэгэлэн Дэги.

– Мне не холодно. Сидим неподвижно, вот и мерзнешь, – тихонько засмеялся Дэгэлэн Дэги.

– Что-то отец с братом задержались. Как зашли в чум, так и не выходят. Почему так? Как думаешь, ака?

– Мне и самому тревожно. Не нравится мне это.

– Это все Ичээни… Это он предложил идти к чужакам… – пробормотал Гякичан.

– Не осуждай брата. Ичээни прав. Прятаться не привык. Лучше сразу понять, кто они, враги или такие же охотники, как мы.

– Что происходит там, внутри чума? – переживал Дэгэлэн Дэги. – Старец нам что говорил? Ты помнишь, Гякичан? – Тот молча покачал головой. – Он сказал так: «Коли мы долго не выходим, возвращайтесь домой, к Гольцу Тонмэю». Разве ты забыл?

Гякичан продолжал пристально вглядываться в чумы.

– Ты чего молчишь, Гякичан? Нам лучше уехать отсюда, как сказал отец.

– Подождем еще немного, ака. Ведь ничего еще не ясно. Может, все нормально…

– Ты правильно говоришь, Гякичан. Пока ничего не понять. Если к врагам угодили, те долго не станут церемониться. Быстро расправятся и по следам найдут нас. Так что, ты прав, Гякичан. Вроде совсем малыш, а рассуждаешь мудрее, чем я… Подождем еще. Убежать всегда успеем.

– Я не убегу, – твердо говорит Гякичан.

– А про наставления отца забыл?..

Гякичан не ответил, только внимательно смотрел, не выйдут ли из чума отец и Ичээни.

Пока мужчины вели неторопливую беседу, женщина постелила оленью шкуру, на нее поставила продолговатый плоский стол, обтянутый рыбьей кожей. Быстро расставила кружки. Дочь аккуратно поставила посередине стола деревянный поднос с кусками вареного мяса. Мать налила в кружки чай. Дочь тут же на плоской жестяной тарелке подала аккуратно нарезанные лепешки.

От вареного мяса, только что вынутого из котла, валил пар, наполняя чум ароматным духом.

Старец Гургули глянул на сына. «Ну как ты, проголодался?» – будто спросили он. Сын не откликнулся. В это время юноша, следил за каждым движением девушки…

– Ну вот, познакомились, как нормальные люди. А теперь отведайте нашей еды. Чую проголодались, – проговорил хозяин.

Старец едва приметно плечом толкнул сына, мол, не отвлекайся, поешь, покуда предлагают.

– Отец Айсач, и ты тоже поешь с гостями, – позвала хозяйка, и старик Кагана пододвинулся к столу.

Пока едят старшие, парни ждут. Таков древний обычай ламутов. Когда в чуме гости, то все внимание им. И еда, прежде всего, подается им, причем самые лакомые куски. Детям и парням предстоит отведать еду после. Для них хозяйка оставляет их долю.

Гости поели, Гургули сразу определил, что это мясо упитанного сокжоя. Мясо мягкое, в меру жирное, отменное на вкус.

– Как по-вашему, сокжои в этих местах есть? – спросил Гургули.

– В нескольких речных долинах, кажется, обосновались. Мы их приметили. Правда, издалека. Пока с охотой повременили, чтобы раньше времени не вспугнуть, – сказал Кагана.

Старец Гургули вынул трубку и, раскурив, протянул хозяину чума. Кагана, будто ждал этого момента, с готовностью принял трубку. Покурили.

– А что скажет старина Кагана, коли мы захотим поохотиться на сокжоя с вами вместе? – подал голос старец Гургули, обращая взор на Кагану.

Кагана мягко улыбнулся и сказал:

– Холнэдь бэй торэнни – гянул бини торудэнни[82]. Дельную мысль говорите, старец. Совместная охота неоспоримо принесет нам всем удачу.

Обветренное смуглое лицо старца Гургули посветлело, он ответил:

– Хагды бэй торэнни – инэни нэринни…[83]

Кагана мгновенно уловил смысл сказанного, с улыбкой глянул на старца, словно увидел его впервые. Старец продолжил:

– Я доволен вашим ответом, почтенный отец детей…

Сошлись на том, чтобы охотиться вместе. Проводить гостей вышли сам Кагана и все домочадцы, подивились на верховых оленей горных ламутов. «Як-иси адун![84]» – восклицали они.

Отцы семейств еще раз закурили. Трубку пустили по кругу.

Ичээни незаметно посматривал на девушку. Та, казалось, не обращала внимания на молодого ламута.

Гости, которых Кагана назвал горными ламутами, с десяток шагов прошли пешком, ведя за собой верховых оленей. Ичээни придержал оленя за недоуздок, а старец Гургули легко вскочил в седло и поехал вперед.

Верховой олень Ичээни тут же крутанулся, чтобы не отстать. Молодой ламут не сплоховал, на ходу легко вскочил ему на спину.

Он не заметил восхищенного взгляда девушки.

Старец Гургули с сыновьями Ичээни, Гякичиканом и смекалистым Дэгэлэн Дэги перебрались к стойбищу колымских ламутов.

Глава колымских ламутов Кагана присматривался к чуму и нартам новых знакомцев, когда те отправились на охоту.

Зайдя в свой чум, Кагана закурил и задумался о чем-то.

Покуда глава рода думал, остальные домочадцы притихли и ждали, пока отец сам заговорит. Хозяйка чума Кулума с дочерью разложили на плоском столе вареное мясо, лепешки и разлили по кружкам крепкий чай.

– Подвиньтесь ближе к столу, дети, – подала голос мать, ласково поглядывая на детей.

Парни пододвинулись к столу. Они недавно вернулись с охоты. С ними обычно ездил сам Кагана. Но на этот раз он остался дома. Ему последнее время нездоровится. Он побаивался, как бы не разболеться всерьез вдали от родного очага. Всякое может случиться. Болезнь не станет спрашивать. Свалит нежданно.

Кагана глотнул чаю. Тихо заговорил:

– Мне показалось, наши новые соседи люди основательные. Их чум обтянут мягкими оленьими шкурами. Догадываюсь, что у них тепло. Нарты крепкие. Не сравнить с нашими.

– Ама, они же таежные ламуты. У них крепкого дерева, как на подбор, много… – Сын Гидани глянул на отца.

– Оно, конечно, так… Но я хочу сказать вот о чем. Это ребята умелые. Не всякий даже из крепкого дерева смастерит такие вещи.

– Ама, мы же всю жизнь по тундре кочуем, где деревья хилые… – вновь заговорил Гидани.

– Это верно. Поймите меня правильно, и ты, Гидани, и ты, Онаки, и ты, Нолима. Я про вас ничего худого не говорю. Хочу просто сказать, что эти ламуты сильные, достойные люди… – И парни, и мать с дочерью улыбнулись. Стало быть, они одобряют слова отца. – Ичээни крепко стоит на ногах. Движения у него быстрые, видно, ловкий парень, – вновь заговорил Кагана. – Кто-нибудь мог бы с ним побороться? – Кагана глянул на сыновей. Старик прослыл любителем устраивать оленьи бои во время гона, а также подбивать парней на борьбу. Для этого объезжал своих родичей, затевая борьбу или бег наперегонки.

– Гидани может с ним бороться, – откликнулся Онаки.

– Ты же сильнее меня! – засмеялся Гидани.

– Ладно. Будет еще время для игр, – подытожил разговор Кагана.

Совместная охота на сокжоев укрепила доверие между ламутами. Добычу делили на две семьи.

Старец Гургули задумал туши сокжоев увезти на обновленные лабазы. Житейский опыт подсказывал ему, что скоро наступит пора собираться в обратную дорогу, а все добытые туши сокжоев зараз увезти не выйдет. Однажды вечером он сказал:

– Дети, часть добычи надо бы увезти на лабазы. Дэгэлэн Дэги, возьмись-ка за это. В помощники бери Гякичана…

Кагана одобрил это решение.

– А у нас лабазов нет. В тундре нет хорошего леса, все добытое увозим с собой… – с сожалением сказал он.

– То-то у вас так много оленей, – одобрил Гургули хозяйственность Каганы.

– Правда, большая часть еще не объезжена. Приходится сразу запрягать в нарты… – улыбается Кагана. – Обратная дорога долгая. Уже все замело. Приходится заново прокладывать санный путь.

Гургули покачал головой. Он понял, колымским ламутам приходится труднее, чем им, живущим под сенью Гольца Тонмэя.

Ичээни, кажется, сам не замечает, как поневоле любуется юной ламуткой Айсач. Его поразила красота девушки. Она и хозяйка прекрасная. То с матерью готовит еду, то занята выделкой шкур или камусов, то шьет одежду. Парень ловил себя на мысли, что не встречал еще девушки, похожей на Айсач.

По утрам, когда пригоняют домашних оленей, Айсач, опережая мать, уже подманивала к себе дойных важенок и начинала дойку. В это время у важенок мало молока. Зато дойных важенок больше десяти…

…Охота на сокжоев удалась. Ламуты обоих родов состязались между собой в сноровке.

Старина Кагана за вечерним чаем с удовольствием говорил добрые слова о сыновьях старца Гургули. Восхищался их ловкостью и силой.

– Вроде и вы без дела не сидите, – говорил он сыновьям. – Каждый из вас старается не ударить лицом в грязь. Но до наших молодых гостей вам надо бы подтянуться. Я вас не укоряю. Тут, однако, есть доля и моей личной вины за то, что не подгонял вас как следует. Присматривайтесь к этому Ичээни. Как достойно себя ведет. Вот кто настоящий ламут.

Гидани тяжело сопел. Ему неприятны эти укоры. Но как не послушать отца? И оспаривать не может. Спорить с отцом не положено. Онаки молча поглядывал на брата Нолима.

Правда в том, что не только старина Кагана замечал достоинства Ичээни. И Гидани, и Онаки, и Нолима признали превосходство Ичээни. С одной стороны, им было досадно, а с другой – отдавали должное скромности Ичээни. Кажется, что он ничуть не старается показать свою сноровку и ловкость. У него все получается просто. Как и глава семьи старина Кагана, они признавали, что перед ними истинный ламут.

Ичээни в перерывах в охоте на сокжоев времени даром не терял. Изловчился ставить насты на песцов. Всякий раз без добычи не возвращался. Отец улыбался, когда сын подвешивал для «оттайки» на поперечных шестах свою добычу. На этих шестах обычно сушили одежду. В теплом чуме замерзшая добыча оттаивала быстро. Иногда он приносил по два-три песца. Дэгэлэн Дэги становился говорливее, чем обычно. У Гякичана тоже поднималось настроение. У старца Гургули глаза заметно теплели. Гякичану тоже хочется поохотиться на песца. Но отец говорил: «Коли все погонимся за песцами, то как нам быть с сокжями? Нам скоро предстоит обратная дорога. Долго добираться будем до Гольца Тонмэя. Небось все замело снегом. И дорогу кому-то придется прокладывать, и лабазы по пути ремонтировать. Пускай Ичээни один занимается ловлей песцов. Ему сподручнее. Много времени не теряет, все делает как старый удачливый охотник…» Все понимали слова старца. Парням по душе было умение старца не навязывать им свою волю, а словно советоваться с ними.

…Однажды Ичээни, по обыкновению, возвращался, объехав близко расставленные насты. Воздух постепенно густел. Это верный признак того, что подбираются вечерние сумерки. Но еще было светло. Впереди появилась гряда белоснежных сопок. Между ними заметны речки, иногда узкие, чаще пошире. Только издали, на расстоянии, сопки кажутся сплошной грядой.

Ичээни эти сопки знакомы. Охотники поднимаются на них, высматривая сокжоев.

За сопками, там, где карликовые кустарники, пасутся домашние олени… До чумов отсюда еще далеко.

Ичээни остановил верхового оленя и спрыгнул на снег. На макушке средней сопки он увидел человека. «Кто это? Может, это Гякичан? Или непоседа Дэгэлэн Дэги? Но, если это они, то почему без учага (верхового оленя)? Или это кто-то из сыновей старины Каганы поднялся на сопку?» Но Ичээни знает, что утром парни поехали по следам сокжоев…

Пока он гадал, человек покатился вниз на широких охотничьих лыжах.

Молодой охотник быстро вскочил в седло. Проехав немного, он наткнулся на косяк молодых оленей старины Каганы… А где остальные олени? Почему эти оказались тут?

Олени остановились, когда на их пути оказался Ичээни верхом на олене. Очевидно, эти молодые олени почуяли дух сокжоев, и, ведомые зовом предков, потянулись к ним…

Ичээни пронзительно свистнул, и олени, покрутив заиндевелыми мордами, повернули назад. Не давая им опомниться, охотник погнался за ними.

Впереди олени вдруг шарахнулись и, сгрудившись, остановились. Нежданно раздался голос Айсач:

– Надумали сбежать?!

Вскоре появилась и она сама. На охотничьих лыжах она обошла оленей и подкатилась к Ичээни.

– Как ты здесь оказался? Ума не приложу! – улыбаясь, заговорила она. Разгоряченная, она была еще красивее.

– А ты сама как очутилась тут, Айсач?

– Братья еще не вернулись. А я поехала наведаться к оленям, вижу: часть оленей потянулась в сторону моря. Смекнула, что молодые олени учуяли дух сокжоев и дали тягу. Поднялась на сопку и оттуда увидела их. Съехала вниз… Хорошо, что ты оказался на пути этих беглецов! Ты спас всех нас, Ичээни… Какой же ты молодец!.. – говорила Айсач.

– Погоним их домой! – откликнулся Ичээни, стараясь не поддаться чарующему голосу девушки.

– Да, ты прав, Ичээни…

– Ты, Айсач, поезжай на моем учаге, а я встану на твои лыжи. Так будет легче и быстрее.

Так они и поехали. Айсач подгоняла оленей. Ичээни не отставал…

На привале Айсач сказала печально:

– Знаешь, Ичээни, отец мой в последнее время болеет. Пока лежит снег, мы, видно, отправимся обратно на Колыму. Не знаю, выдержит ли отец дальнюю дорогу…

– Мне думается, дедушка выдюжит. Он еще крепкий.

– При вас он бодрится. А, оставшись один, все больше лежит. Сейчас за меня, наверно, переживает. Пока за этими гналась, не заметила даже, как день проходит. Поспешим, Ичээни…

Беглецы-олени копытили снег.

Ичээни пронзительно свистнул. Олени сбились в кучу и потянулись к чумам. Хотя до них еще не близко, олени чувствуют их теплый зов…

Узнав, что Гидани часть добычи собрался отвезти до перевала. Ичээни решил поделиться с отцом своими мыслями.

– Ама, как ты думаешь, если я поеду с Гидани?

– На охоту? – спросил отец.

– Нет. Гидани надумал отвезти часть добычи к перевалу. Я помогу ему.

– А что? Добрая идея. Ламут ламуту всегда помогает. Сегодня ты ему подсобишь, а завтра – он тебе. На том стоим, ради этого живем. – Старец Гургули тепло глянул на сына.

У Ичээни четверо нарт, крепких, широких. На каждые положил по четыре туши и крепко затянул кожаными ремнями. Упряжные олени рослые, с широкими торсами.

Вся семья старины Каганы провожала молодых охотников. Судя по их оживленным лицам, им по сердцу Ичээни. Юная Айсач не отрывала от него своих лучистых глаз…

У соседей олени темной масти, но невысокие. Они другой породы.

Первым выехал Ичээни. Его передовой олень, серой масти крупный вожак, с ходу пошел резво и размашисто.

…Ехали споро. Ичээни останавливал упряжку, чтобы дать оленям отдохнуть и остудить разгоряченные легкие горсткой свежего снега.

Гидани рассказывал о тех местах, где они проезжали.

– У тебя сильные олени, Ичээни, – добродушно улыбается Гидани.

Поехали дальше. Ехали долго. Наконец добрались до перевала и остановились.

– Здесь разгрузимся. Туши зароем в снег и поедем обратно, – уверенно говорит Гидани.

– А, по-моему, лучше бы, пока светло, перевалить через перевал.

– День-то проходит. Скоро смеркаться начнет, – сомневается Гидани.

– Минуем перевал… Потом и вам легче будет, когда поедете обратно всей семьей, – говорит Ичээни.

– Все замело. Сумеем ли проехать? – Гидани с опаской поглядел на ровный склон перевала.

– А потом как проедете? Вам же в любом случае не миновать этого перевала. Так ведь?

– Здесь, у подножия, чумы поставим и по частям станем перетаскивать поклажу и туши сокжоев на ту сторону.

– Много времени потеряете. Поступим так. Мы сейчас перевалим через эту сопку. Ты шибко не отставай. А что нам сумерки, да и ночь, когда обратно двинем налегке?

Бодрый голос Ичээни воодушевил Гидани. «Какой он уверенный! Сколько силы в нем…» – думает он.

Олень-вожак медленно, но уверенно стал подниматься по склону, с трудом преодолевая снежные заносы. Олень чутко улавливал по вожжам каждое движение хозяина, потому шел наискосок налево, потом постепенно вправо. Время от времени Ичээни останавливал караван, чтобы олени отдышались. Наконец поднялись на перевал. В лицо снежным зарядом ударил хлесткий ветер. Гидани далеко отстал. По свежей тропе его олени с трудом тянули нагруженные нарты.

Пока он поднимался, Ичээни, оставив караван, по снегу пошел вниз, намечая, как будет спускаться с нартами…

Над затаившейся снежной тундрой воцарилась лунная ночь. На темном небе светились бесчисленные звезды. Ночная тундра замерла. Окрестные сопки во тьме казались выше и сумрачнее. Все живое, будто околдованное силой звездной ночи, затаилось.

В чумах ламутов, несмотря на позднее время, никто не спал. Все прислушивались к ночи, не подъезжают ли парни. Но более всего надеялись на собак. Коли они молчат, стало быть, никто не подъезжает.

По подсчетам Онаки, до перевала не так далеко. Гидани с Ичээни что-то запаздывают. Может, нарты поломались. Мало ли что случится в тундре, которой не видно ни конца ни края.

Кагана лежит, тихо постанывая. Домочадцы тревожно поглядывают друг на друга, переживают. Обычно старик не обращал внимания на недомогания, все переносил на ногах. Впереди ждет долгий путь обратно на Колыму. Выдюжит ли? И парни почему-то не возвращаются…

И тут собаки залаяли. Ламуты обрадовались. Нолима не выдержал, выскочил наружу.

– Едут… Слышу скрип нарт! – воскликнул он.

Все облегченно вздохнули.

…Гидани первым делом напился чаю. Только после этого взялся за вареное мясо. Пока он утолял голод, все ждали, пока он заговорит.

Наконец Гидани отодвинул кружку. Айсач убрала плоский стол.

– Такого ламута, как Ичээни, я в жизни не встречал, – сказал Гидани. – По сравнению с ним я слаб, как ребенок. Он прошел перевал и там сложил туши сокжоев, да и остальные вещи. Невероятно, но это так. У него волшебные олени…

Утром в чум старца Гургули вошел Гидани и, глядя на старца, сказал:

– Амму эриддэн[85].

И тут же повернулся и вышел. Старец Гургули всех окинул взглядом, словно спрашивая, что могло случиться со стариком Кагана, коли отправил за ним сына?

– Иди, ама, – тихо молвил Ичээни.

Старец Гургули удивился, застав в чуме лежащего Кагана и его супругу Кулуму одних.

– Парни в другом чуме, – сказала женщина, поняв молчаливый вопрос старца.

– Какие сны снятся, друг Кагана? – спросил старец Гургули.

– Кажется, заболел, – едва слышно пробормотал Кагана. – Да еще долги прибавляются. Не смог вовремя ясак платить. Последние три года исчезли песцы и лисы. И соболь тоже давно не заметен в наших краях. Услышал, что за мной едут какие-то люди с оружием. Мы и подались в бега. Тундра обширна, не так-то просто меня поймать. Кое-какую живность тут приобрели. Мне надо вернуться и разобраться с ясаком. Хочу очиститься. Да вот вскрылась давняя болезнь. Доеду ли живым до родных мест, не знаю. Этого и боюсь больше всего. Пока живой, хочу расплатиться с долгами. Говорю про ясак. Других долгов ни перед кем у меня нет. Попросил тебя заглянуть ко мне, чтоб попрощаться. Мало ли что…

– Сильно не печалься, отец Гидани. Доедешь, куда нужно, – нарочито бодро отозвался старец Гургули.

– Я благодарю судьбу за то, что она дала возможность встретиться с тобой и с твоими детьми… Самое время нам расстаться друзьями, – сказал Кагана.

Они неплохо поохотились. Ичээни добыл много песцов. Надо знать, когда остановиться. Ламуты не любят жадничать. Стараются брать столько, сколько необходимо. Остальное пускай живет.

– Благодарю тебя, отец Ичээни, за отзывчивость, – еле слышно шепчет Кагана.

– Как же ты поедешь больной? – забеспокоился Гургули.

– Дети позаботятся. И Айсач с матерью рядом. Не беспокойся за меня.

Старец Гургули помолчал. Наконец произнес:

– Я отправлю с вами Ичээни. Он поможет вам добраться до родных мест и вернется обратно. Я за него спокоен. Не подведет парень.

Кагана приподнялся на локтях, глаза его блеснули радостью.

– Ты поступил, как истинный ламут, отец Ичээни. Я никогда не забуду твою доброту.

А у колымских ламутов в самом деле положение осложнилось. Заболел глава рода. До распутицы колымские сородичи должны вернуться к своим стойбищам у Колымы-реки. Тяжело им будет с больным добираться до родных мест. Дорога дальняя. Впереди пурга, снежные заносы, наледи, волки. Отец Ичээни предложил заболевшему колымскому сородичу помощь сына. Как-никак дорога далекая. Те с благодарностью приняли предложение старца Гургули. Сын потом сам найдет путь, ведущий к родному очагу.

Стоит тут поведать, как совпали желания отца и сына. У колымского ламута была красавица дочь. Ичээни про себя терзался сильно из-за того, что девушка из далекой Колымы овладела его сердцем. А бедный юноша без согласия отца девушки ни на что не мог надеяться.

Сам старец, отец Ичээни, тоже положил глаз на девушку. Вот кто могла бы стать хозяйкой семейного очага у его сына Ичээни. Он был впечатлен легкостью и ловкостью девушки в ведении кочевого хозяйства. Все умела Айсач: варила еду быстро и вкусно, легко управлялась с упряжными оленями, не уступала своим братьям в лове оленей маутом-арканом, хорошо ходила на лыжах и на охоте была удачлива. Чем не пара для Ичээни? Старик надумал по возможности послать свата к дальнему сородичу на Колыму. А пока посылал сына помочь довезти больного отца семейства до устья Колымы. Мудрый ламут от Гольца Тонмэя сам нашел удачный предлог для сватовства сына. Он поступил просто: отправил сына на смотрины, пусть увидят его в деле. Коли придется по сердцу, то сами поймут потаенные его мысли и сами решат отдать за него дочь…

Старец Гургули за вечерней трапезой повернулся к Ичээни и проговорил:

– Прав ли я или не прав – не знаю. За тебя решил, Ичээни, не посоветовавшись… Не обижайся.

– Ты мой отец. Как скажешь, так тому быть, – ответил Ичээни.

– Это верно. Но все же, по совести, надо бы сначала с тобой посоветоваться. Правда, тебя не случилось рядом… Вот и пришлось решить за тебя.

– Ты о чем говоришь, ама? – насторожился Ичээни.

– Старина Кагана сильно захворал. Торопится обратно на Колыму, пока есть санный путь. Но он сильно болен. Вот я и решил, чтобы ты помог им добраться до Колымы.

– Мне ехать с ними?! – заволновался Ичээни.

– Без тебя им будет трудно. Очень трудно и, как мне показалось, даже опасно. Поезжай с ними, Ичээни. Подсоби им, как можешь, – отец говорил негромко, будто сам с собой.

– Поеду, раз ты так решил, ама, – проговорил Ичээни. В эти мгновения перед его взором возник таинственный и чудный облик Айсач.

– Как мне кажется, сын мой, это знак родовой судьбы. Такое не каждому выпадает. Остальное от тебя самого зависит.

– Каждое твое слово, ама, для меня как дар судьбы. Песцовые шкуры забери, ама. Они пригодятся.

Старец Гургули промолчал. Вынул трубку, набил табаком и закурил.

– Слушай, Ичэнни, – заговорил он. – Шкурки бери с собой. Тебе они больше пригодятся, – старец вспомнил слова старика Каганы о неуплате ясака. Затем добавил: – То, что ты удачно поохотился на песца, это тоже знак судьбы. Не пытайся от него ускользнуть. Доверься ему… Кто знает, что ждет впереди? В жизни всякое бывает, лишь бы не упустить главное…

Абага знал себе цену. Не хотел уходить со своих таежных владений. Здесь ему все знакомо: каждый стланик, каждый родник в тени каменных глыб и густых зарослей, где богато растут лакомые каменки – ногли.

Зверь вольготно чувствовал себя здесь. Он был владыкой окрестностей Гольца Тонмэя. Многие собратья-медведи пытались силой отнять у него заповедные леса и густые стланиковые рощи. Часто завязывались между хищными зверями смертельные схватки за право быть полноправным владыкой тайги. Абага-медведь, от рождения крупный и сильный, не встречал себе равных. Всех соперников трепал, как хотел. Так жил вольготно и сытно, пока на его пути не повстречался отчаянный охотник. В таежном мире ничто просто так не случается. Все свыше пробуется на прочность. Тот, кто выдержит испытание, живет дальше, оставаясь хозяином таежной глухомани. Многое решает случай. Не промчись тогда мимо медведя раненый, истекающий кровью сокжой, ничего страшного не произошло бы. А тут абага-медведь не сплоховал. Легко настиг раненого сокжоя, свалил его одним ударом когтистой лапы и принялся лакомиться свежатиной. Между тем охотник настигал подранка, выслеживая по каплям крови. Это его добыча, поэтому он упорно шел по следам сокжоя, зная, что тот от него не уйдет. В полумрачном чуме его ждут с нетерпением голодные дети. Давненько не выпадало такой удачи, как сокжой. Правда, не уложил с первого выстрела. Раненый, истекая кровью, ушел… Но он его не упустит. Все равно настигнет.

Абага-медведь – ненасытный зверь. Вкусив свежую кровь и упитанную оленину, никому добычу уже не уступит. Зверь издалека почуял охотника. Зло рыча, затаился. Охотник же, всегда предусмотрительный и зоркий, лишь на секунду расслабился, хищный зверь внезапно навалился на него сзади и одним ударом раздробил череп. Так погиб отец молодого ламута Ичээни.

Растерзанного охотника сыновья нашли на другой день…

Гякичан, средний сын старца Гургули, не задерживаясь, собрался в дальний путь за старшим братом Ичээни. Повел в поводу восемь рослых верховых оленей. Или настолько торопился, или по умыслу, но с собой не взял ничего. Разве только охотничий нож виден на правом боку.

Покойный отец, будто чуял свою скорую трагическую кончину, потому говорил сыновьям: «Если со мной что-либо случится, немедленно спешите за старшим братом».

Часто меняя верховых оленей, Гякичан ехал дни и ночи напролет, забыв про сон и отдых, пока не добрался до жилища Ичээни.

Тот сердцем почуял беду, едва глянув на изможденное лицо Гякичана. Велел тому поспать, а сам стал собираться в дорогу.

Трагическая гибель отца перевернула душу Ичээни. Он поклялся непременно найти хищника и отомстить.

Вернувшись к своим родичам, Ичээни незамедлительно принялся искать встречи с абага, виновником гибели отца. Медведя таежные ламуты боготворят, потому уважительно называют «абага», или «дедушка».

Ичээни отмахнулся от слова «абага», решив про себя: зверь есть зверь, никакой он для него не дедушка, а «кяга», то есть злой шатун. Сородичи поражались смелости молодого охотника. Теперь, после гибели старца Гургули, Ичээни стал главой рода. Ламуты приняли молодого вожака.

Абага-медведь по натуре хитер, равного ему вряд ли найти среди остальных обитателей тайги. Он быстро учуял появление опасного соперника и старательно избегал встречи с охотником. Но по всему было видно, что владыка тайги принял дерзкий вызов. Хотел напасть наверняка, ждал удобного случая. Он был терпелив. Нутром чуя двуногого, торопить события не спешил. Знал, что рано или поздно двуногий дрогнет и выдаст себя. А сам-то, таежный владыка, возьмет свое… Не ошибется.

Как-то Ичээни приснился сон. Будто в его сярму-чум медленно заходит бледный седой дед. Ичээни видит его впервые. Но ему чудится, будто когда-то он видел этого деда. Дед поначалу молчал, затем тихо проговорил: «Ты пока молод, Ичээни, потому безрассуден. Проживешь под солнцем долго. Покинешь этот мир своей смертью. До этого еще далеко. Так произойдет, если послушаешь меня и последуешь моим заветам. Знаю, ты за отца жаждешь отмщения. Вот и ходишь по следам абага. Он мирный, коли его не дразнить. Для меня он как сын… Ты убьешь его, коли догонишь. Но тогда кара настигнет всех ламутов. Когда же отстанешь от него, век свой на земле проживешь достойно. Выбери одно из двух…».

Сказав так, медленно стал отдаляться и исчез, будто улетучился. Ичээни тут же проснулся. Лежа на мягкой оленьей шкуре, вспоминал увиденный сон.

Тут Айсач, спавшая рядом, потянулась и зевнула, просыпаясь. Ичээни рассказал жене свой сон. Айсач задумалась над разгадкой необычного сна. Самому Ичээни сон показался явью.

Но вот жена тихонько поднялась, потянулась к очагу. Развела огонь. У каждой женщины-ламутки всегда под рукой заготовлены кусочки засохшего жира или копченого мяса для одаривания Духа огня в очаге. Айсач покопалась в чонгале[86], вынула небольшой кусок иссохшего оленьего жира и одарила им трепетно извивающееся пламя. То встрепенулось, словно радуясь дару. Айсач зашептала. Ичээни наблюдал за ней.

Наконец Айсач легла рядом, прильнула жарким телом к Ичээни и зашептала ему в ухо:

«К тебе приходил сам Дух Гольца Тонмэя, Ичээни. Он предостерег тебя от опрометчивых шагов и велел подумать…»

Ичээни всегда знал, что лучшего места, чем Голец Тонмэй нет нигде на свете. Пока высится рядом этот могучий Голец, ничего страшного с кочевыми ламутами не случится.

Голец Тонмэй в зимнее время защищает их от снежных метелей и нещадных ураганов. Все удары он принимает на себя. Правда, в нем всегда таится опасность нежданных, всесокрушающих снежных лавин, сметающих на пути все живое и неживое. Ламуты наперечет знали опасные снежные склоны, потому обходили их стороной.

К тому же Голец Тонмэй не одинокая скальная вершина. Собою он представляет нескончаемую горную гряду, у подножия которой, словно подпирая основание Гольца Тонмэя, поднимается цепь синих сопок, манящих к себе все живое. Здесь много ягельных мест и леса. Стада диких сокжоев давно облюбовали эти дебри, они часто выходят сюда со стороны моря и остаются надолго.

У Гольца Тонмэя бесчисленное множество распадков, ущелий и горных речек. Это безмолвное белое царство на сотни километров тянется на восток. Зимой на вершинах утесов висят облака, ниже стелются по склонам белые кружева туманов, стекают вниз сверкающие панцири утрамбованных снегов.

Казалось, сам Дух земли создал это чудо для ламутов, издревле облюбовавших эти чудные места. Голец Тонмэй стал для них священным покровителем.

Сам Ичээни, после женитьбы на ламутке дивной красоты из дальнего рода, не знал покоя от гнетущей тоски по Гольцу Тонмэю. Даже Айсач своей жаркой любовью не успокоила его мятущуюся душу. Видно, дух отца позвал его к себе.

Ичээни – сильный молодой ламут. Рано или поздно он все равно вернулся бы к родному стойбищу. Трагическая гибель отца лишь ускорила его возвращение. Ведь своим умением, всем, что было в нем нужного для кочевой жизни, своим охотничьим даром он обязан ему. Старец Гургули выпестовал из него умелого ламута, ставшего удачливым охотником – надеждой и заступником не только для родни и соседей, но и для тех, кто примкнул к ним, ища спасения от напастей и голода. Неслучайно он поклялся найти того кяга-шатуна, по-разбойничьи напавшего на отца, и отомстить во что бы то ни стало. Ичээни был убежден в том, что зло не должно возвышаться над миром. Его нужно искоренять из жизни.

Он обязан со злым кяга встретиться в открытой схватке. Он – не зверь дикий, чтобы нападать вероломно. Найдет того кяга и накажет. Крепок дух Ичээни, ни на миг не допускает мысли, что таежный владыка окажется хитрее и сильнее его. Он верил, что сам Голец Тонмэй на его стороне… Его Дух поможет ему отомстить за отца…

После той ночи, когда ему приснился сон, прошло несколько дней.

Однажды на исходе дня он спускался вниз по крутому склону и заметил медвежьи следы, терявшиеся в ягельниках. Охотник был осторожен, тихо ступал, надеясь первым обнаружить зверя. А как вести себя дальше, знает только он сам. Старался двигаться незаметно, держась в тени стлаников, каменных валунов и деревьев.

Кяга, зверь изворотливый, хитрый, опасный. Возможно, из густого стланика уже и сам следит за ним. Это не пугало охотника. Коли так, пускай нападает, быстрее встретятся лицом к лицу. Лишь бы исподтишка не кинулся сзади. Ичээни напрягал слух, прислушиваясь к любому шороху. Он уже понял, медведь учуял его, зверь знает, что его упрямо преследует человек. Медведь любит эти ягодные места, здесь и спелые орехи на густых стланиках. Но торопливо уходит от любимых лакомств, чуя идущего следом охотника. Страх от неведомой и невидимой силы человека ледяным холодом проникал в его душу. Зверь уходил, он избегал встречи с тем, кто упорно шел за ним по пятам…

Словно подтверждая свое превосходство над таежным хищником, на след зверя вышел молодой охотник… Его сила и опора – это зоркие глаза и храброе сердце.

«На сегодня хватит. Ясно одно: он где-то тут недалеко. Завтра продолжу поиск. Лишь бы мне самому первым увидеть его, а там видно будет, как вести себя…» – подумал Ичээни.

Небо хмурилось. Далеко на западе появились темные облака. Вечернее солнце клонилось к закату за основным хребтом Гольца Тонмэя. Ичээни решил возвращаться домой. Тут до его слуха донесся свист. Сделав несколько шагов, он оказался на краю глубокого каменного ущелья. Вдруг он увидел оранжевую грудь чамака-тарбагана[87]. Видно, это вожак семейства, почуяв опасность, свистом подал сигнал тревоги остальным.

Но кого опасается вожак-чамак? Ичээни почуял он или, быть может, шевеление уямкана или кабарги, любящих отлеживаться в тени, и теперь спускавшихся вниз на водопой? Может быть, это сам кяга бродит где-то тут рядом и злым взглядом всматривается в охотника?.. Все возможно в таежном мире.

Ичээни стал спускаться вниз, переступая с камня на камень. Любой спуск таит нежданные опасности, можно отступиться и, поскользнувшись, упасть… Только бы не сломать ноги или спину… Ичээни помнит наставления покойного отца быть всегда внимательным и предусмотрительным в горах. Там ты один на один с таинственным миром, помощи неоткуда ждать. Остается полагаться только на самого себя. В тайге, особенно в горах, слабому ламуту нет места. Ичээни улыбнулся: «Надо же, как все верно…» Скорее вниз, а там ждет не дождется его верховой олень. Утром, у ягельного подножия на длинном поводу привязал его к деревцу. Завтра продолжит преследование кяга-медведя. А теперь – домой, где его ждет Айсач. У нее всегда наготове горячий чай с оленьим молоком. Вспомнив о чае Айсач, Ичээни почувствовал такую жажду, будто все у него внутри иссохло…

Всю ночь шел дождь. Громовые раскаты сотрясали темный небосвод над стойбищем перепуганных ламутов. Казалось, молния вот-вот ударит и опрокинет их в бездну. Эти дети природы бессильны перед необузданной стихией. С головой закутавшись в мягкие куучу[88], молили Гольца Тонмэя, о спасении от неминуемой гибели, от удара молнии. Смятение царило в их обеспокоенных робких душах. Постепенно гром стал удаляться и теперь сотрясал небо над самим Гольцом Тонмэем, звуча в его темных каменных стенах долгим глухим эхом. Ламуты облегченно вздохнули. Они верили, что это Дух Гольца Тонмэя отвел от них беду…

«Голец Тонмэй заслонил собой и спас нас. Как бы мы жили без родного священного Гольца?.. Все бы погибли однако», – молча вздыхали бедные ламуты. Никто не проронил ни слова, но все думали одинаково. Женщины раздували тлеющие угли в очагах. Вспыхнувшие искорки, набирая силу, облачались в золотое одеяние. Обрадованные ламутки подкладывали хворост. Очаги, набирая силу, просыпались в жилищах. Безмятежный мир и радость наполняли чумы.

Молодые ламуты в такие грозовые ночи полностью теряют интерес к жизни и утрачивают извечную страсть к женщине. В такие ночи, по древнему обычаю, близость с женщиной обернется непременной карой. Это сильно действует на молодых, заставляя забыть о том, что они мужчины. Зато, как только наступают теплые солнечные дни и ночи, молодые азартно наверстывают упущенное. Все их нутро превращается в кипящий, неуправляемый, ненасытный символ неувядающей любви. Жизнь в согласии с матерью-природой позволяет им дать потомство. Сколько их потом выживет, от них самих уже почти не зависит.

Замкнутая жизнь ламутов всегда таила в себе множество трудностей и порою непреодолимых преград, граничащих со смертельными опасностями. Отсутствие связей с внешним миром, жизнь в кругообороте вечного кочевья приводили к тому, что при болезнях и несчастных случаях помощи ждать было неоткуда. Рацион питания, устоявшийся в жизни многих поколений, давно стал традиционным. Быть может, в этом и была их главная в жизни отрада и защита.

Ламуты – предприимчивые люди. Благодаря этому выживают при любых стихийных бедствиях. Этому способствует их удивительная живучесть. Найдут выход из любой, казалось бы, безвыходной ситуации. Они умеют готовить разную еду из мяса диких зверей. Сушат, варят, жарят. Не знают, когда снова выпадет охотничья удача, потому питаются экономно. В горных реках ловят хариуса. В основном живут на оленьем молоке. Для них это божий дар. Чай без оленьего молока не чай, потому пуще глаз берегут дойных важенок. Готовят из молока разные блюда. Когда жаркое солнце не торопясь качнется в сторону ранней осени, у ламутов жизнь меняется в лучшую сторону. Эта долгожданная для них пора. Правда, она недолго длится, в течение одного лишь августа. В это время комары уже не беспокоят. Олени на сочном разнотравье и на обильном ягеле быстро нагуливают «товарный» вид. У важенок прибавляется молоко. Только успевай их надаивать. Молоко, которое надоили, наливают в специально отведенную посуду и ставят в тени. Оно быстро остывает. После этого в остывшее молоко опускают сушеный пищевод снежного уямкана (барана). Вскоре молоко густеет. Вся семья садится в круг. Мать наливает в деревянные кружки готовое блюдо и дает каждому его долю. Это бесподобное по вкусовым качествам блюдо. Оно помогает поправить здоровье кочевым людям. Ламуты знают толк в этой еде, потому потребляют в меру. Излишество незамедлительно вредит.

По утрам таежные ламуты лакомятся сбивным молоком, которое называется керчях. Это блюдо готовится из остывшего молока. Оно и по составу, и по вкусу, как сливки.

Особым спросом среди ламутов пользуется кипяченое молоко. При кипячении молоко густеет, как каша. Вкус бесподобный. Стоит съесть немного, и у любого ламута прибавляется мужская сила. Кипяченое молоко используется ламутами и как целебное средство. Благодаря отменным питательным качествам оно помогало ламутам выжить в самые голодные годы. Так было на протяжении жизни многих поколений.

Чай и табак, железные топоры и ножи, лопаты, кайло, ружейные припасы: порох, дробь, свинец – самые желанные вещи в жизни ламутов. С трудом приобретая их, торгуясь с якутскими купцами, ничего не жалели, отдавая последнее.

И еще у кочевых ламутов был неиссякаемый мир напевной эвенской речи. И младенцы, и дети-карапузы, и молодежь, и старшие чувствовали себя людьми благодаря родному языку – этому непреходящему святому духовному богатству. Они жили в своем замкнутом мире и были счастливы. И главное, что объединяло их, – родной всесильный ламутский язык.

Новый день ошеломил ламутов сюрпризом. Яркие солнечные брызги золотым отливом осветили склоны и пики Гольца Тонмэя. На голубом небе ни облачка. Только на листьях тальников и берез блестели крупные дождевые капли. За ними хвойный лес, словно умывшись, сверкал ослепительной изумрудной зеленью.

Ламуты вышли из жилищ, радуясь яркому солнцу, зеленому лесу, помолодевшим тальникам и березовым рощам.

Выйдя из сярму, Ичээни зажмурился, потянулся всем телом, глянул на золотистый пик Гольца Тонмэя и по-детски широко улыбнулся. На фоне чистого неба Голец выглядел свежо и красиво. Под лучами солнца видны каменные бугры, ягельные склоны белели чистотой, нескончаемые распадки игриво побежали вниз.

Ичээни вздохнул полной грудью и низко поклонился Гольцу Тонмэю. И все сородичи по его примеру поклонились.

Ичээни вдруг почувствовал, что кто-то копошится рядом с ним. Оглянулся, счастливая улыбка осветила его загорелое лицо. Оказалось, это его десятилетний сын Тонмэй, подряжая ему, тоже кланяется Гольцу. «Пускай. На пользу пойдет ему это. Пусть привыкает к почитанию Гольца Тонмэя», – подумал Ичээни.

– Кто чем намерен сегодня заняться? – Ичээни обвел взглядом братьев и остальных сородичей.

– За оленями с детьми присмотрим… – негромко отозвался Этиркит, тихий и спокойный молодой человек. В семье в свое время он родился вторым сыном у главы ламутского рода. Он моложе Ичээни на два года.

Ичээни поглядел на стада оленей. Те, жуя жвачку, безмятежно лежали на явтаке[89]. По широкому лицу Ичээни скользнула улыбка и тут же исчезла. Значит, он одобряет желание Этиркита.

– А ты чем займешься, Гякичан?

– Торлэ бадудим-гу, он-гу[90]… – отозвался младший брат и бросил взгляд в сторону Гольца Тонмэя.

– Дельно думаешь, – одобрил намерение брата Ичээни.

«Давно не охотились. Кажется, у всех запасы мяса на исходе. Скоро затяжные дожди вновь пойдут. Надо бы запастись мясом. Вижу, как не терпится Гякичану. Пускай побалуется. Получится – хорошо, а если постигнет неудача, тужить не будем. Голец Тонмэй не даст умереть с голоду», – подумал Ичээни.

– А ты, Дэгэлэн Дэги, как проведешь день?

– Вот поймаю Токичана и поеду, посмотрю изгороди на речках. Сам видишь, Ичээни, грибов полно в лесах. Олени за такой лакомкой так побегут, что потом не так-то просто будет их догнать и вновь собрать вместе. Сам все это знаешь, не хуже меня.

– Так и знал, что мудрые слова скажешь. Однако якуты заскучали без тебя. Ты у них ни дня без дела не слонялся, – пошутил Ичээни.

Все засмеялись.

– Спохватились, наверное, когда поняли, что я подался в бега, – засмеялся и Дэгэлэн Дэги и глянул туда, где за горной грядой начинаются топи да болота и равнинные места, которые якуты называют аласами.

– Но ты, как всегда, о деле говоришь. Поезжай, проверь изгороди, – уже без улыбки отозвался Ичээни. – Об одном прошу. Будьте осторожны в тайге. Смотрите в оба. Тот кяга неуловим. Знает, что я иду по его следам. Это злой и упертый зверь. Плохо, что он не уходит прочь. Вместо этого все кружит по округе. Я сегодня вновь пойду и постараюсь найти его.

– И ты, ака, будь осторожен. Оставил бы в покое абагу, что ли… – промолвил Этиркит.

Для кочевых ламутов самая лучшая пора – когда наступают погожие дни. Солнечные дни воспринимаются ими как дар божий. Потому в такой день мужчины стараются сделать что-то по хозяйству. Кто-то мастерит топорище взамен износившегося. Другой чинит верховые и вьючные седла. Третий из специально вымоченной лосиной шкуры острым ножом срезает в меру широкие полоски в круг, стараясь нигде ненароком не срезать. После этого вырезанные кожаные полоски крепко затягивают по кронам нескольких деревьев для просушки. При этом обращают внимание на высоту, чтобы олени не задевали рогами. Из них изготовят маут-аркан или кожаную упряжь для верховых и упряжных оленей. До этого предстоит еще долгий труд по тщательной выделке заготовки.

У женщин свои бесконечные заботы. Одни женщины занимаются шитьем новых торбазов и рукавиц для мужей и детей на зиму. Другие приводят в порядок поношенную меховую одежду, обшивая порванные места. Шьют дохи и легкие тужурки из выделенных оленьих или уямканьих шкур.

Август – самое вольготное время года. С утра, как только кто-то из мужчин пригонит оленей, женщины ловят важенок и привязывают их к сирняю[91] или к специально приспособленным для привязки деревьям. Сразу не доят. Им важно, чтобы вымя у важенок наполнилось молоком. Детишки внимательно караулят важенок, чтобы оленята не высосали у них молоко. К этому времени года оленята уже в достаточной мере подрастают, чтобы самостоятельно пастись. Но они, как дети, любят полакомиться материнским молоком. С ними теперь ничего не случится при обилии ягеля. Важенок ловят и привязывают только в жаркий солнечный день. В ненастье важенки на свободном выпасе.

В кочевой жизни у каждого свои заботы. Никто без дела не сидит. Взрослые мужчины между собой держат совет, кого бы отправить на охоту. Все разом не могут выехать. Дел по домашнему хозяйству у каждого много.

Сегодня после того, как взрослые держали совет по поводу того, кто чем займется, глава рода Ичээни ушел в горы, настал черед ребятни. Здесь за вожака выступает старший сын Ичээни Тонмэй. Он распределяет обязанности. Сам Тонмэй, а с ним и старший сын Этиркита, Энкэт, и сын Дэгэлэн Дэги, Иркун, пойдут в лес за хворостом для растопки очага. А младшие братья, сын Гякичана, Гусэткэн, и младший сын Дэгэлэн Дэги, Талани, будут караулить дойных важенок. Те приуныли. Им хочется больше резвиться вокруг чумов, а сидение на дозоре возле дойных важенок, стоящих на привязи, быстро наскучит. Бывало, они не замечают, как самые шустрые оленята, крадучись, подбегают к матерям и начинают азартно сосать. Тогда раздаются раздосадованные возгласы женщин. Дети, сознавая вину, бросаются к оленятам и с трудом отгоняют прочь. Этим мальчики заняты до тех пор, пока солнце не начнет садиться за горы.

К малышам иногда подбегают на помощь сестренки. Но так получается не всегда. Девочки помогают матерям по дому или присматривают за младенцами.

Наконец-то наступает долгожданная пора для малышей, когда матери приступают к дойке олених, у которых вымя уже наполнено молоком.

Ламутским детям некогда вольно гулять. Они всегда заняты делом. Они живут по неписаным традициям и обычаям таежной кочевой жизни.

Старшие мальчики время зря тратить не стали. В лесу собрали много хворосту. Порубили его мелко, чтоб удобнее было при растопке. Каждый перетянул кожаным ремнем свою вязанку. Бодро зашагали домой. Но посчитали, что этого маловато, и Тонмэй снова зашагал в лес. За ним потянулись Энкэт и Иркун.

Энкэт на два года старше Тонмэя. А Иркун самый младший в тройке. Но вожаком признается Тонмэй. С ним не спорят. Его слушают и делают так, как говорит Тонмэй. В самом деле, толковый мальчик. Прежде чем решить что-то, Тонмэй внимательно выслушает обоих. Не спорит с ними, если даже не согласен. Затем спокойно объясняет свой выбор.

Ламуты не читают своим детям нравоучения, не опекают ни в чем. Ичээни, когда Айсач порой корила его за то, что он мало общается с сыном, усмехался и говорил: «В нем моя кровь, сама знаешь. Мальчонка смышленый. Видит, чем занимаемся, как мы живем. Правильно сам решает, как ему вести себя. Пускай растет свободным, как гусэтэ[92] и летает выше облаков, что висят по бокам Гольца Тонмэя…»

Вот и растет самостоятельным смуглый мальчонка Тонмэй. Как-то улегшись спать, мальчик случайно услышал, как мать поздно вечером тихо спросила мужа: «Ты почему настоял, чтобы первенца-сына назвать Тонмэй?» А отец тогда ответил: «Мы кочевали с твоими родителями и сородичами. Я любил тебя, ты это сама знаешь. Но ты не знала, как сильно я тосковал по Гольцу Тонмэю. Вот и нарек сына Тонмэем, чтобы вырос сильным и могучим, как Голец Тонмэй…»

Мальчик, чтобы дальше не слышать разговор родителей, с головой укутался в меховой спальник. Никто не учил, но душой понял: нехорошо подслушивать.

…Мальчики принесли много хвороста. Потом, довольные, ушли на поляну играть.

– Давай бегать наперегонки. Видите высокое густое дерево? – говорит Тонмэй.

– Видим, видим… – отвечают Энкэт и Иркун.

– Как только я крикну: «Гэлээ![93]», втроем побежим. Понятно? – Тонмэй взглянул на друзей. У тех щечки зарумянились в ожидании команды. Мальчики закивали, значит, поняли.

– Гэлээ! – наконец-то кричит Тонмэй, и все втроем срываются с места. Бегут плечом к плечу. Вот-вот добегут до дерева, неожиданно вперед вырывается быстроногий Иркун. У Тонмэя заиграла кровь. «Нет-нет, сейчас же обгоню Иркуна», – пронеслось у него в голове. Он прибавил и догнал Иркуна, теперь бегут рядышком, шумно дыша, с покрасневшими личиками. Так и добежали до дерева.

– Ты победил, Иркун! – запыхавшийся Тонмэй улыбается. Он приобнял взволнованного Иркуна. Счастливая улыбка озарила смуглое личико мальчика.

О добрых людях этого рода светлая молва передавалась ближним и дальним ламутам. Но иногда жизнь вносила свои коррективы… Это случалось тогда, когда из дальних ламутских родов вдруг появлялись охотничьи семьи и начинали кочевку рядом с ними. Так бывало иногда, когда уямкан или сохатый уходили с насаженных мест и охотники, гоняясь за ними, останавливались на охотничьих угодьях другого рода. Родовые ламуты не косились на новых соседей. В таких случаях пришельцы первым долгом навещали главу рода. Ичээни наставлял их, что земля для всех ламутов одна и что они должны кочевать по тем местам, которые им по душе. «Так велит Дух Гольца Тонмэя», – говаривал не по годам башковитый ламут. Поэтому пусть илуму[94] ставят там, где им удобно и душе угодно. К тому же добрые соседи-сородичи, как надежная непкэ[95] в неустойчивой кочевой жизни, когда удача на охотничьих тропах весьма переменчива. Пришлые сородичи подсобят, коли нужда нагрянет. Правда, ламуты рода Ичээни и сами никогда не задумывались над тем, только ли им принадлежат эти земли и вообще принадлежат ли они им. Они знали твердо одно: все заранее предопределено свыше самим Духом Гольца Тонмэя, никому не позволено нарушать его волю. Великий грех, если проявишь неуважение к нему. Тогда кара неминуема. Ичээни и его сородичи жили и кочевали сами по себе, не забывая о своем покровителе. Жизнь у них текла по своим неписаным обычаям. Без единого свидетеля, если не брать в расчет ночные звезды, в страстном любовном порыве они наживали детей и бережно растили их. Свободно охотились в огромном таежном пространстве. Никто не мешал им и сами они никому не мешали. Казалось, что так жили, живут и будут жить вечно, защищенные от всяких напастей скальными вершинами Гольца Тонмэй и густой стеной седой тайги.

Но жизнь была трудна и непредсказуема. Не было спасения от разных болезней, которые порой уносили целые семьи.

По веками сложившемуся порядку каждый род потомственно владел своими оленьими пастбищами и охотничьими угодьями, у одних они были побольше, у других – поменьше, кому сколько надо. Данный закон соблюдался неукоснительно.

Дэгэлэн Дэги по нраву веселый, безобидный ламут. История его жизни среди якутов вылилась в целое событие. Сами ламуты часто допытывались об этом у него. Немудрено, конечно, ламуту по воле случая оказаться в другом, непривычном для него мире…

Два раза в год к ним наезжали якутские купцы. Ламуты, привыкшие к обмену товарами, с нетерпением ждали их. Сами, как могли, тоже готовились, запасаясь меховыми заготовками – торбазами, в основном из оленьих камусов или сохатиных, для обмена. Своих верховых или вьючных оленей берегли. Без острой нужды не забивали. Зато поздней осенью, когда снег залегал на зиму, или по весне – охотились на дикого оленя. Удачная охота позволяла запастись мясом, шкурами, камусами. Охота на сохатого не всегда удавалась. Мужчины прикидывали, чем запастись, чтобы выгодно меняться с якутами. У женщин гораздо проще. У них всегда под рукой торбаза, рукавицы, дохи и все остальное.

Как-то на конных санях приехали два якута, купец Улахан Мурун и его работник Хачыкат. Накануне ламутам подвернулась удача. Без особых усилий добыли трех сохатых. Не всегда удачной бывает охотничья тропа. Но на сей раз Дух Гольца Тонмэя расщедрился. Сохатину поделили поровну на всех. Своей долей каждый ламут распорядился сам.

…Якутам крупно повезло. Ламуты охотно предлагали жирное мясо на обмен. Купец оказался неплохим человеком. Ламуты обзавелись топорами, ножами. Без них трудно в кочевьях. Но больше запаслись мукой, чаем и листовым табаком, который по-своему называли «чаркааскай тэбээк».

Купец Улахан Мурун ради свежей сохатины расщедрился. На радостях угостил ламутов «огненной» водой. Те быстро опьянели. Остатки мяса отдали просто так.

Улахан Мурун, зная, что обратная дорога дальняя и трудная, попросил у ламутов, чтоб те выделили ему в помощники кого-нибудь из своих. Те не стали долго торговаться. По-своему быстро поговорили о чем-то. Кивнули головой на молодого Дэгэлэн Дэги. Парень широко улыбнулся, согласно кивнул головой. Сошлись на том, что Улахан Мурун до таяния снега приедет еще раз и вернет им сородича. Перед обратной дорогой вновь угостил ламутов огненной водой.

Время пролетело быстро. Наступила весна, растаял снег, побежали ручьи. Купец не приехал с Дэгэлэн Дэги. Ламуты не знали, как быть. Поехали бы сами к якутам за парнем, да дороги не знают, снег-то весь растаял. О купце особо не думали. У того путей-дорог не счесть. Таких ламутов, как они, кочующих по тайге, много. А вот за своего Дэгэлэн Дэги переживали. Мало ли что… Кругом незнакомые для него места, да и якуты незнакомы. Их языка не понимает парень-ламут. Вдруг заболеет или что-нибудь случится. Ненароком могут побить… В конце концов сошлись во мнении, что Дэгэлэн Дэги просто так не пропадет, не исчезнет, как соринка, и вернется. С такой надеждой ламуты стали жить привычной жизнью, кочуя по окрестностям Гольца Тонмэя. Не заметили, как пролетело лето и наступила ранняя осень – монтэлсэ. Ночи стали темными и прохладными. Однажды поздним вечером, к удивлению сородичей, нежданно появился Дэгэлэн Дэги, весь исхудавший и повзрослевший. Ламуты по очереди подходили к нему и хлопали по плечу, а женщины нюхали его голову. Поведал о своей жизни у якутов. Купец Улахан Мурун их не обманул, а заболел, потому не смог, как обещал, санным путем вернуть ламутам их сородича. Дэгэлэн Дэги стал жить у куца работником на побегушках. Постепенно кое-как научился понимать язык якутов. Никакой работы не сторонился. Что ни скажут якуты, делал исправно. Научился даже косить траву. Зато сильно тосковал по своим сородичам, тайге и горам. Каждую ночь ему снился Голец Тонмэй. А сами якуты оказались добрыми людьми. Не обижали, но и не отпускали.

Не выдержал ламут, решился на побег. Однажды ночью, когда якуты спали, по бездорожью махнул прочь, лишь бы увидеть горы. Якуты жили обособленно на широкой поляне, которую называли «алаас». От тех алаасов гор не было видно. До них далеко. Дэгэлэн Дэги побежал наугад. Помогла пытливая память кочевника. Он запомнил, как ехал с купцом. А когда вдали смутно замаячили силуэты горных зубчатых вершин, облегченно вздохнул. Там его родная стихия… Только бы добраться до них.

На другой день после возвращения Дэгэлэн Дэги, радостный и довольный, навестил все чумы. Жизнь с якутами пошла ему на пользу. Вечером за трапезой в сярму[96] он вдруг засмеялся, чем удивил всех.

– Вы не поверите, якуты переменили мое имя, – пояснил Дэгэлэн Дэги. – Им трудно было привыкнуть к моему имени, и они стали звать меня Василийкан. Отовсюду я только и слышал: «Василийкан да Василийкан!». Сначала мне непривычно было, а потом обвыкся.

– Ба-сы-лай-кан, – разом забормотали сородичи. – Что же, хорошее имя! Давай и мы теперь тебя Басылайканом станем звать. Сам-то не возражаешь?

– Нет, я свое имя не меняю. Оно же мое от матери. Зовите меня так, как меня звала мать, – молодой ламут неожиданно заартачился и прилюдно отказался от нового имени.

Прошло время. Дэгэлэн Дэги женился на девушке-сироте по имени Чимчэн из рода ламутов, которые кочевали по западным нагорьям и рекам Гольца Тонмэй. Сам Дэгэлэн Дэги тоже без роду, жил сам по себе. Его отец погиб в горах под снежным обвалом. Мать и две младшие сестры умерли по болезни. Остался он один. Его позвали к себе Этиркит с Гякичаном, братья Ичээни. Братья и сосватали его, женили на Чимчэн. Девушка невысокого росточка, зато веселая по нраву, певунья. Сразу как только увидела Дэгэлэн Дэги, тут же запела:

Молодой ламут смутился. Не ожидал от девушки-сироты такой смелости, хотя знал, как большинство женщин-ламуток склонны к песнопению. Это верно. Ламутки песней передавали точный портрет человека. У них был природный талант. Когда ругали какого-нибудь за проступки, пели сердито. При ссорах склоняли в песне друг друга. Правда, ругались крайне редко.

Дэгэлэн Дэги в ответ не сказал ни слова, пораженный умением девушки словесно описать его. Ему понравился мягкий, грудной голос девушки.

Вскоре они поженились. Несколько ламутских родов собрались в честь зарождения новой семьи. Тут обошлось без привычных свадебных обрядов. Соединили судьбы двое сирот. Зато сородичи поддержали их гонками на оленях и песнями. От зари до зари не утихал ламутский танец – сээде. Естественно, подарили молодым несколько важенок с тонким расчетом, чтобы Дэгэлэн Дэги стал оленным ламутом.

Дэгэлэн Дэги с женой Чимчэн к возвращению Ичээни успели нажить троих мальчиков. Все родились с разницей в год. Сородичи по этому поводу радовались, но при каждом удобном случае подшучивали, мол, Дэгэлэни у якутов научился легко обходиться с женщиной. Естественно, мужчины потихоньку допытывались насчет женщин-якуток.

Возвращение Ичээни воодушевило не только Дэгэлэн Дэги, но и остальных ламутов.

Поднимаясь на гору, Ичээни всегда придерживается двух правил. Никогда не подниматься по одной тропе и каждый раз спускаться по иным склонам. Правда, тропа эта заметна только ему одному. Приходится ступать по камням, где след не отпечатывается. Но цепкая память Ичээни никогда его не подводила. Каждый раз он поднимается или спускается по разным склонам, хотя его сородичи предпочитают торить заметные тропы в горах. Ичээни сам замечает эти повадки сородичей и думает: «У каждого свой выбор пути. Зачем мне пытаться учить их уму-разуму. Сами жизнь прожили, каждый ламут должен жить по своему уму».

Правда, в кругу семьи за трапезой или на воздухе возле чумов, где в ясную погоду любят кучковаться сородичи, Ичээни делился своими мыслями с сородичами:

– Мы все дети Гольца Тонмэй. Это он нас оберегает, кормит и защищает от напастей. Ни дня без него не обходимся. Поднимаемся наверх, кто как может. Кто-то выше, другой пониже. Оттуда смотрим вдаль.

Я не позволяю себе подниматься или спускаться по одной и той же тропе. Нельзя марать лик Гольца, оставляя заметные следы, потому всякий раз выбираю другой путь.

Иногда поднимаешься и вдруг – на сокжоя или рогача едва не наступаешь. Тогда все зависит от тебя самого. Насколько ты сноровист. Такую добычу, сами знаете, обычно я не упускаю. Это же дар самого Гольца Тонмэя. Пойди я по старой тропе, удача отвернулась бы. К тому же, когда торишь одну и ту же тропу, ненасытный кяга может тебя подстеречь. При подъемах, бывает, остановишься и смотришь вдаль. Я обычно ни на что постороннее не отвлекаюсь…

Сородичи молча слушали молодого вожака. По выражению их копченных до черноты лиц Ичээни он улавливал, как чутко внимают они.

Расторопный сынишка Тонмэй, подобрав под себя ножки, сидел рядом и, весь превратился в слух.

– Хэ-хэ… – тихо засмеялся Дэгэлэн Дэги, почему-то поглаживая рукой лохматую голову. – Я так, как ты, Ичээни, не могу. Привык по своим тропам ходить…

Остальные ламуты оживились.

– Ты, Дэгэлэни, перенял манеру якутов. Часто сам езжу к ним и вижу, как они живут. У них нет таких высоких гор, как у нас. Веселый, певчий люд. По лугам, где попало, не ходят. Вот где тропы так тропы! – Ичээни заговорил быстро, глядя на своего сородича.

Дэгэлэн Дэги означает Быстрокрылая птица. Когда без «Дэги», то зовут просто Дэгэлэни.

О Дэгэлэн Дэги есть еще занимательная история, достойная внимания… Она произошла, когда Ичээни жил далеко у других ламутов.

Но об этом в другой раз, когда появится удобное время.

Ичээни не спеша поднялся к ущелью, где на днях услышал тарбаганий свист. Пока поднимался, вспотел. Солнце щедро лило теплые лучи на морщинистый склон сопки. Одну из несчетных сопок на дальних подступах Гольца Тонмэй. Отсюда берет начало священная земля. Вокруг стоит тишина, будто и не было ночной грозы.

Когда охотник осторожно шагал по гребню ущелья, вновь раздался знакомый тарбаганий свист. Ичээни остановился. Оперся о березовую палку и стал внимательно всматриваться в темные каменные глыбы. На одной из глыб увидел взрослого тарбагана. По всему видно было, как он наслаждался солнечным теплом.

Ламуты этих зверьков по-своему называют чамак. У них теплая, пушистая шкурка. Якутские купцы охотно покупают их, меняют на чай и табак. Из этих шкурок ламутские мастерицы шьют зимние шапки, тонкими полосками украшают края торбазов, рукавиц и других вещей.

Вслед за уямканом, снежным бараном, этот редкий зверек с давних времен был достоянием каменных ущелий Гольца Тонмэй. У каждой тарбаганьей семьи есть свои излюбленные каменные крепости, где они пережидают опасность. Внизу, под каменными валунами, виднеется узкая полоска зеленого луга со звонко журчащим ручейком. В летнее время тарбаганы спускаются сюда на водопой. Осенью до первого снега здесь относительно тепло. Тарбаганы всей семьей роют себе зимнее жилище, в котором засыпают на ночь. Такое жилье по-ламутски называется бута. Глубина зависит от количества зверьков. В одной бута залегают до десяти-двенадцати особей. Это одно семейство, в котором самец, самка и детеныши. Подросшие зверьки начинают вести самостоятельную жизнь. Тарбаганы умные зверьки. Удивительно любопытны, но и весьма осторожны. Чуют любую опасность.

Они тщательно готовятся к зимней спячке. Дно бута застилают толстым слоем зеленой травы. Работают усердно, как муравьи. Залегают не как попало, а в определенном порядке. В самом низу, то есть на дне, первой залегает самка – мать детенышей. На нее ложится один из детенышей, затем второй, третий, так друг на друга. А на самом верху устраивается самец – отец семейства. Он же закрывает вход толстым травяным слоем. Первая же пороша накрывает жилище снежным покровом. Если охотник ранней осенью не приметил бута, то зимой под сугробами ничего не заметит, пройдет или проедет на верховом олене мимо, не подозревая о спящих под землей зверьках.

Ичээни не переставал удивляться таинству жизни. Вот, к примеру, эти тарбаганы. Казалось, что он знает их, как свои пять пальцев. На деле же совсем не так. У тарбаганов свой неведомый мир.

Ламуты охотятся на тарбагана не только ради теплой нарядной шкурки. Тарбаганина – отменное лакомство. Варят мясо тарбагана долго и едят, остудив. До варки отделяют мясо от жира. Используют жир при простудных заболеваниях. Растопив, натирают грудь и спину. В зимнее время жир используют в качестве жирника для освещения чума.

…Ичээни обнаружил тарбаганов почти на каждом валуне. Всем семейством вылезли на солнце, чтоб согреться. Ламуты, охотясь на них, не стремятся добыть все потомство. Оставляют впрок. В жизни всякое случается. Эти каменные утесы для ламутов, как надежные кладовые на все случаи жизни…

Ущелье узкое, продолговатое. С обеих сторон темнеют каменные стены. В тени зеленеют лужайки.

Ичээни широко улыбнулся. Но лишь только он сделал шаг, как вновь прозвучал пронзительный свист. В одно мгновение с каменных валунов словно ветром сдуло все тарбаганье семейство. Все попрятались по норкам.

«Какой же я бестолковый, – подумал Ичээни. – Будто в первый раз увидел этих тарбаганов!.. А вдруг кяга подкрадется сзади. Свалил бы меня, разиню, одним ударом. Однако он тоже на тарбаганов глаз положил. Встречаются его следы. Не только упрям он, но и злой. Чтоб схватить одного тарбагана, ворочает все камни вокруг. Он точно где-то рядом. Видно, шастает вдоль ущелья. Пойду-ка наверх, погляжу, что еще там интересного».

Медведь медленно уходил от своего преследователя. Он долго кружил по окрестным склонам, пытаясь запутать следы. Но скоро он понял, что человек не отстанет. Как ни крутился вокруг да около, двуногий этот вот-вот настигнет. Пару раз попытался залечь и затаиться, чтоб подпустить того близко, напасть внезапно и подмять под себя. Но всякий раз человек, словно чуял медведя, предусмотрительно стоял в стороне от стланика. Держался уверенно. Всем своим видом показывал, что нисколько не боится хищного зверя.

Медведь не зря прожил под солнцем, облюбовав склоны и распадки этой высокой горы. Он опытен. Нутром предчувствует, что его преследует сильный соперник, опасается нападать первым. Предпочитает уходить. Зверя манил перевал. Перевалит по ту сторону большой горы и оторвется от погони. Человек, когда увидит, что он уходит, отстанет. Расчетлив зверь. Он стар, но все еще в силе. И ему хочется еще пожить, походить по знакомым горам и лесным чащобам. Мог бы спуститься вниз к лесам, где можно спрятаться в буреломах, но там тесно, а вот лазить по склонам зверю нравится. Здесь и ягоды-каменки много и вдоволь орехов. Случается и за тарбаганами погонится. Зверь силен, он легко ворочает и раскидывает камни любой величины. Тарбагану не спастись.

Медведь еще накануне в ущелье наткнулся на тарбаганью семью. Захотел полакомиться свежатиной. Но помешала гроза. Зверьки попрятались в ислэ[97]. Их оттуда теперь не вытащить.

Эти места ему знакомы. Он поднимется выше, там есть чем полакомиться. Склоны становятся круче. Медведь идет по самой кромке ущелья. Благо, дождь прекратился, только моросил.

В это время сверкнула молния, и тут же разразился гром невиданной силы, будто темное небо разорвалось на куски.

Медведь вздрогнул и оступился на мокром камне. Его потянуло вниз. Он попытался удержаться, ухватиться за что-нибудь, но сорвался и покатился по крутому каменному склону. В темной глубине сильно ударился об острые камни. Зарычал и застонал от невероятной боли. Если бы он умел говорить, то непременно спросил бы сам себя: «Как быть? Есть ли выход из этой западни?»

Вечером в сярму Ичээни зашли Иркун и Энкэт, друзья Тонмэя.

Семья заканчивала вечернюю трапезу. Оба мальчика смутились. Видно, не хотели выглядеть голодными, специально подоспевшими к трапезе.

Тонмэй обрадовался друзьям. Это он пригласил их вечерком заглянуть и послушать, что расскажет отец.

Мать Тонмэя Айсач уловила, как неловко почувствовали себя мальчики. Светлая улыбка озарила лицо женщины. Она пригласила маленьких гостей к столу:

– Не стойте возле уркэпэнэ[98]. Подсаживайтесь к столу.