Народ прибывал, очаг гудел, а я раздавал указания направо и налево.

Анатолий уже прибыл и потребовал, чтобы я показывал с самого начала. Но я не поддался и сказал, чтобы Николай с Генкой передали полученный бесценный опыт.

— Значит, смотрите, — я выстроил своё воинство вдоль рабочего стола. — Готовьтесь осваивать курс молодого повара. Времени у нас мало, клиентов много, поэтому учимся в бою.

— Это мы привыкшие! — потёр руками Анатолий.

— Начнём с основы основ, тесто, — скомандовал я.

Через четверть часа я понял, что переоценил навыки, полученные Николаем и Генкой, а так же их талант к обучению.

Нет, Генка справлялся как надо, у парня были и руки и чутьё.

— Смотри, Анатолий, вот так надо, — поучал он. — Смотри, тесто как будто оживает под ладонями. Я могу даже с закрытыми глазами. — Он и правда взялся месить с закрытыми глазами.

— Да много ты понимаешь, — хмыкнул Николай, и рубанул по куску теста кулаком.

Николай месил тесто так, будто решил выбить из него всю дурь. Да и просто забить насмерть. Он навалился на несчастный колобок всем своим весом, сопя и багровея, мука стояла над столом облаком, оседая на его бороде и бровях.

Генка не решился комментировать, а я слегка подправил:

— Николай! Ты же месишь тесто, а не допрашиваешь его. Мягче, нежнее. Оно ведь живое.

— Живое? — Николай с подозрением поглядел на тесто. — Оно же из мешка.

— Дрожжи живые, — давясь смехом сказал я.

— Ты их сейчас контузишь, — словив моё настроение, подшутил Анатолий. — Хлеб выйдет плоский, как твои шутки. Дай я попробую…

С Анатолием вышло иначе. С тестом он и правда справился на ура, зато с овощами вышло иначе.

Лук он шинковал с той же скоростью и точностью, с какой работал мечом: полукольца ложились одинаковые, как отчеканенные, доска стучала пулемётной очередью. Одна беда, по лицу его текли слёзы, а лицо при этом оставалось абсолютно каменным, и сочетание выходило жутковатое.

— Противник применил газы, — невозмутимо прокомментировал я.

— Терпим. — кивнул он, смахивая слезу запястьем.

— Нож смочи. И лук в воду на пару минут, легче пойдёт, — подсказал я.

— Хм. — Анатолий попробовал. Проморгался. Посмотрел на меня с уважением.

— Военная хитрость, — поднял я указательный палец к небу.

— Годится!

За всем этим цирком с ужасом наблюдал Владислав. Он вот уже двадцать минут выживал без бургера, и это ему давалось ой как не просто. Толстяк подкрался к стойке, воровато оглянулся и зашептал трагическим шёпотом:

— Макс… Скажи мне честно, как повар обжоре. ЭТИ — будут готовить мне еду? Вот эти вот руки, — он покосился на Николая, вылезавшего из мучного облака, — будут делать МОЙ бургер? Это же варвары… Их нельзя подпускать к такой тонкой материи как котлетень.

— Они и будут, — безжалостно подтвердил я. — Рецепты простые, я упростил до предела. А мне нужно выходить из операционки и думать о масштабировании.

— О откуда? О чём?

— В общем, они научатся, и через пару дней не отличишь, как всё вкусно будет.

— Отличу, — с глубокой скорбью сказал Владислав. — Я всё отличаю. У меня, может, единственный полезный талант в жизни — отличать истинные вкусности от подделки… — Он тяжко вздохнул и поплёлся к своему столу, бормоча что-то про закат эпохи и утраченный золотой век.

К слову, после согласования с Сидором, его искусный стол решили выделить под очень важных гостей. За него и посадили. Пока Владислав разглядывал стол, даже позабыл на время о еде. Зато принялся расхваливать искусную работу мастера. И вот чует моё сердце, скоро будет предлагать выкупить этот стол на память, по весу меди.

Ну а я крутился между учениками, поправлял, показывал, перехватывал, снова показывал. Как заворачивать, чтобы не рвалось. Как слушать сковороду. Она ведь сама говорит, когда переворачивать и когда снимать. Шипение ровное, значит жарится, зачастило и стихло пора переворачивать, ну или снимать. Ну а если засвистело, пиши пропало, ты уже опоздал, спасай что осталось. Генка от этой науки пришёл в восторг и теперь висел над сковородой ухом вниз, как заправский звукач.

— Шипит ровно! — докладывал он. — О! Зачастило! Переворачиваю!

С бургерами вышла отдельная эпопея. Собрать его наука нехитрая, но у Николая соус упорно не желал признавать границ: белый тёк по пальцам, красный — по запястью, и первый Николаев бургер к концу сборки выглядел так, будто пережил жестокий бой.

— Да как ты его держишь⁈ — Николай с мукой смотрел на расползающееся сооружение. — У тебя ж не течёт!

— Соус — на котлету, а не на булку. Булка — сухая крыша, котлета — мокрый подвал. И не дави ты его так, это бургер, а не пленный.

— Опять «не дави»… — проворчал Николай. — Всё у вас поваров нежное. Тесто не дави, бургер не дави… Меч куда проще.

— Меч проще, — согласился Анатолий. — Только мечом Владислава не накормишь.

Аргумент подействовал: Николай покосился на толстяка за дальним столом. Тот не сводил тяжёлого взгляда с рабочего процесса, поглаживая рыбку на столешнице.

Николай тягостно вздохнул и стал собирать второй бургер с осторожностью сапёра.

И на двадцатом, наверное, объяснении, когда Генка сам, без подсказки, поймал у Николая пересушенный замес и молча плеснул туда воды, выравнивая тесто, перед глазами вспыхнуло:

Интерлюдия 1

Из таверны Николая Мариса вышла притихшая. После разговора с Еленой, ей впервые за эти страшные сутки стало чуточку легче.

Знахарка не кричала на неё. Не тянула клещами признаний, не стыдила, не причитала. Просто сидела рядом, поила чем-то тёплым, спрашивала спокойно и коротко. Молчание её было не давящим, а успокаивающим.

Успокоение вышло недолгим.

Дома Марису ждала мать.

Девочка поняла всё с порога, по тому, как мать стояла посреди горницы, уронив руки, по её опухшим глазам и по тому особому, звенящему молчанию, которое всегда предшествовало буре. Дядька Сергей, стало быть, уже прибегал и всё рассказал.

— Явилась, — выдохнула мать. И будто буря прорвалась, её понесло: — Да где ж тебя опять носило⁈ Я тут места себе не нахожу, а она гуляет! Подстилка баронская!

Мариса задохнулась.

— Мама…

— Что «мама»⁈ Шестнадцать лет я тебе мама, а уму разуму так и не научила! — Мать наступала, и голос её срывался с крика на сип и обратно. — Кому ты теперь нужна такая⁈ Кто тебя замуж возьмёт⁈ Ты же порченая теперь! Так и будешь ходить, как Елена, красивая, да только без толку! Мужики только пялятся да думают, как под юбку залезть, а семью с такой строить — дураков нет! Вот и ты как ведьма будешь одна, в пустом доме, до старости!..

— Меня Ефим любит, — выдавила Мариса.

— Ефи-им⁈ — мать всплеснула руками. — Вот и разлюбит! Порченая девка никому не нужна! Дураком будет, если на тебя позарится, его ж вся деревня засмеёт, и его, и детей ваших, и… Ой, позор на мою голову! По-зор!

— Да никто меня не портил!!! — сорвалась Мариса.

Мать даже не услышала. Ей было не до правды: она хоронила дочкину судьбу и голосила над ней, как над покойницей.

— Иди… — мать махнула рукой, отворачиваясь к печи, и плечи её затряслись. — Иди с глаз моих долой. Видеть тебя не могу.

Мариса постояла ещё секунду.

А потом развернулась и выбежала вон из дома, подальше от материных упрёков.

Интерлюдия 2

Охотники из отряда Зеона были связаны, и на их счёт теперь можно было не беспокоиться. А вот воинов сопровождения необходимо было убрать.

Молодой кашевар умер первым, так и не выпустив из руки ложку. Он был ближе всех и даже успел схватиться за меч, а дальше просто поломался пополам в поясе, будто тростинка. А затем Зеон швырнул его прямо в костёр.

Бородатый был опытнее, к тому же он был ранен и в прямой бой не лез. Моментально оценив обстановку, он ушёл вбок, крикнув через плечо:

— Стреляйте! Стреляйте, чего встали!

Пока бородатый крутился вокруг Зеона, второй воин торопливо взводил арбалет. Бородатый кружил, держал дистанцию, тыкал остриём, не подпуская Зеона ни к себе, ни к стрелку. Хороший был воин и делал всё по науке. Вот только это ему не помогло.

Уже через две секунды Зеон поймал его клинок голой ладонью. Сталь заскрежетала о почерневшую кожу, как о камень. Сверкнула искра, а потом клинок застрял намертво. Мгновение они стояли друг против друга: воин, всем весом налегающий на рукоять, и охотник, стиснувший лезвие в кулаке.

— Ты был толковым воином, — сказал Зеон.

Вторая его рука вошла бородатому под рёбра.

Щёлкнул арбалет.

Среагировав на звук, Зеон подался в сторону. Болт ударил его в то же самое плечо. Зеон зарычал от боли и медленно повернулся. Глаза его сулили смерть всему живому.

Стрелок, который сначала пытался зарядить следующий болт, встретившись глазами с бессмертным, бросил арбалет и побежал.

Если бы он сиганул в овраг следом за Калаганом, может и остался бы в живых, но он помчался к лошадям, вниз по склону, туда, где у ручья возился со стреноженными конями последний из воинов.

Зеон настиг обоих в три прыжка. От ручья раздались лишь два вскрика, да ржание коней. Потом крики оборвались. Стало слышно, как ржут кони, продираясь сквозь кусты вверх по склону.

Зеон вернулся на прогалину неторопливым шагом. Энергия гуляла по жилам горячими толчками, просилась наружу, и он впервые за много дней не сдерживал её и не прятал. Лицо его стремительно теряло человеческие черты: скулы заострились, глаза налились ровным багровым светом, а оскал смотрелся жутко.

У телеги скулил раненый гвардеец, он полз прочь, загребая землю локтями.

Зеон прошёл мимо него к телеге. Этот подождёт, никуда не денется. Сначала нужно уделить должное внимание своим.

Волк уже не сиял. Он вжался в угол телеги и смотрел на приближающегося командира снизу вверх. В телеге, кроме него, никого не было. Тарас исчез, лишь брызги крови из рассечённого предплечья и свидетельствовали о том, что он вообще здесь был.

Зеон стиснул зубы. Ему захотелось взреветь от злости. Вот поганец, обвёл-таки командира вокруг пальца.

— Господин… — Волк зачастил, давясь словами. — Господин, я вам верен! Я всегда, я с самого начала!.. Я на допросе молчал, меня зельем поили, а я про ритуалы ни словечка!.. Волк своих не выдаёт, вы ж меня знаете, я собак ваших растил, коней лечил… Не убивайте, господин! Я вам ещё пригожусь! Я что хотите…

— Знаю, что верен, — сказал Зеон и ударил. — Но верность труса, это даже не смешно. Это ничтожно.

Волк в последний миг дёрнулся, Удар, что должен был оборвать его жизнь, пришёлся вскользь, отбросив зверолова на дно телеги. Волк лежал глядя вверх, его грудь судорожно вздымалась, с булькающим присвистом. Глаза нашли лицо командира, и в них, сквозь боль, проступило огромное, детское недоумение.

— Я же… тебе служил… — прохрипел он. — Верой и правдой… За что?..

— Именно поэтому, — спокойно ответил Зеон. — Ты слишком много знаешь.

После чего бессмертный закончил начатое. То, что осталось в телеге, уже никому и ничего не смогло бы рассказать.

Зеон распрямился и повернулся к лесу.

— Тара-ас! — позвал он нараспев, и голос его покатился между стволами, множась и дробясь. — Выходи, Тарас! Ты же умный, ты понимаешь: на путах орденская печать, тень тебя с ними не примет, далеко всё равно не уйдёшь! Выходи сам, и я сделаю всё быстро. Слово даю. А станешь бегать…

Тень у поваленной осины дрогнула. Зеон метнулся туда, но когти его вспороли пустой сумрак. В десяти шагах левее, из-за корней, поднялся смазанный силуэт.

— Хрен тебе, Зеон! — Голос у Тараса срывался, левый рукав набух кровью, но держался теневик зло и весело. — Ты меня не убьёшь! Я тебе пять лет служил, думал, ты своих не бросаешь, а ты своих первыми добиваешь!.. Но всё не зря. Я хорошо тебя изучил. Так что давай, лови, командир! Побегай!

Тень Тараса стремительно понеслась между деревьями, прямо к оврагу. Путы жгли его, не давали раствориться целиком, каждый нырок давался с большим трудом, но страх смерти лучший стимул выкладываться по полной. Зеон прыгнул следом, раз, другой, снёс плечом молодую берёзу, рванул когтями очередную тень, но Тараса не достал. Теневик уходил вглубь, петляя, как заяц, запах его крови обрывался и снова начинался в самых неожиданных местах.

Зеон остановился на границе света и лесного сумрака. В нём кипело желание догнать и разорвать на части предателя. Из-за него всё. Охотник узнал Зеона и едва не раскрыл его. а потом и вовсе спровоцировал. Зеон так легко обманывал инквизитора, а Тарас всё испортил. Сначала случайно, а потом нарочно.

Всё внутри Зеона кипело и требовало немедленной расправы над бывшим разведчиком. Но сквозь гнев уже пробивался холодный голос разума. Сейчас не время он и так успел наворотить дел. Сейчас нужно уходить. Таинственные существа из-за барьера будут недовольны, но когда они вообще были довольны?

Он развернулся к телегам, чтобы собрать необходимые вещи и выбрать коня, но не успел.

Из оврага поднималось солнце.

Калаган непозволительно долго выбирался наверх.

Падение он помнил урывками. Кусты, камни, короткий полёт и удар о дно, от которого в правой лодыжке что-то хрустнуло, а повреждённое бедро полыхнуло белым. Он лежал в ручье, глотал воду пополам с воздухом и слушал, как наверху умирают его люди. Слушал крики и хрипы, пытаясь скорее прийти в себя. И злость, вспыхнувшая в нём, помогла найти силы на подъём вверх по склону.

Он поднимался по осыпи, подтягиваясь на руках, волоча ногу, и с каждым локтем подъёма в нём всё ярче разгорался огонь.

Последние метры он уже не полз, а поднимался вверх подобно столбу света.

Пламя требовало выхода, и Калаган, перешагнув через край оврага, уже знал, что будет дальше.

Он встал над обрывом, балансируя на одной ноге. Некогда белоснежное одеяние пропиталось грязью и водой, но это не мешало фигуре инквизитора лучиться светом.

Глаза его устремились к исчадию тьмы, что водило его за нос с ночи.

— Доброго тебе дня, Зеон. Постараюсь доставить тебе побольше мучений перед смертью.

— Да вали обратно в дыру, из которой вылез!

Зеон ударил первым.

В рукопашную он предусмотрительно не полез. От света, которым сиял инквизитор, Зеону было не по себе. Кожу саднило, а сила, что текла внутри, норовила скукожиться и забиться в самый дальний уголок.

Не долго думая, Зеон подхватил здоровенный камень и запустил им в Калагана. Инквизитор инстинктивно качнулся в сторону, и валун прогудел мимо, врезавшись в землю за спиной смотрителя. Камень поднял фонтан грязи и земли устроив небольшой оползень, затем покатился вниз, в овраг, сбивая с пути молодые деревья.

Следом полетел второй валун, а потом и вывороченный с корнями ствол молодой сосны, брошенный, как копьё. От камня смотритель увернулся, а дерево принял на выросший из ладони световой клинок. Сосна, наткнувшись на жидкий свет, лопнула вдоль, разлетевшись двумя горящими половинами.

Зеон нутром чуял, что лучше не приближаться к инквизитору и старательно держал дистанцию. Он кружил по кромке леса, ныряя за стволы, и швырял всё, до чего дотягивались когти: камни, коряги, обломки телеги. Соваться под лучи обжигающего света он не желал.

Калаган тоже ждать не собирался. Он вскинул левую ладонь и прицельно ударил лучом.

Слепящий луч сорвался с руки и прошил опушку насквозь, оставив в подлеске дымящийся тоннель. Зеон в последний миг ушёл перекатом. Калаган повёл ладонью, срезая лучом кусты, будто косой, и второй удар пришёлся Зеону в бок.

Такой боли Зеон не испытывал никогда в жизни. Всё его нутро содрогнулось.

Поляну накрыло нечеловеческим рёвом, по воздуху поплыл запах палёного. Зеона отшвырнуло и протащило по земле. Он стал вертеться в прелых листьях сбивая пламя.

Калаган, не давая Зеону встать, пошёл вперёд, подволакивая ногу и держа ладонь наготове.

Тут его и подвела полученная рана.

Хрустнувшая под здоровой ногой ветка заставила Калагана пошатнуться. Смотритель на мгновение припал на колено, но Зеону, который наблюдал за Калаганом из тени, этого хватило.

Зеон одним прыжком преодолел дистанцию в двадцать шагов, оказавшись с инквизитором вплотную, делая луч бесполезным.

Калаган успел вскинуть левую ладонь и начал плести новую печать.

Когтистая лапа сомкнулась на его запястье.

Раздался мерзкий хруст. Инквизитор ощутил его всем телом, до самого затылка. Мир вспыхнул осколками. Зеон расхохотался, сдавливая хватку на шее и одновременно выламывая кисть.

Однако Калаган, несмотря на острую боль, не закончил плести печать. А из-за ослепляющей боли, влил столько энергии, что она практически взорвалась.

Левая ладонь, зажатая в хватке Зеона, вспыхнула обжигающим светом.

Зеон от неожиданности взвыл и отбросил Калагана в сторону.

От яркой вспышки правая рука Зеона превратилась в обугленную культю.

Ослеплённый болью и бешенством, Зеон взревел, пытаясь хоть как-то унять выжигающую его изнутри светлую отраву.

— Я тебя заживо сожру, — взревел Зеон, и шагнул к Калагану.

Инквизитор, с повреждённым бедром и вывернутым левым запястьем, ненадолго ослеп от боли. Он врезался спиной в ствол поваленного дерева, и сейчас лежал в куче трухи. У него болело всё тело, и он молил солнце, о том, чтобы его раны не оказались смертельными. Но и противнику досталось.

Одно Калаган знал точно, всегда может быть хуже. А еще боль, разрывающая его тело, может закончится прямо сейчас. И это не чудо. Это произойдёт, если Зеон доберётся до него.

Дальнейшее смотритель делал на одной выучке, потому что думать сквозь такую боль было невозможно.

Зеон надвигался, и вёл он себя, будто зверь. И как Калаган это упустил? Он же был на расстоянии вытянутой руки от него и не почуял. И сейчас он не чует. А Зеон сам не понимает, что назад пути уже нет. Тьма охватила его тело и разум, трансформируя в тварь, далёкую от человеческого рода. Да, он добился бессмертия, но какой ценой…

Броня Зеона горела в двух местах, из пробитого бока при каждом движении плескало тёмным, но он шёл добивать инквизитора… И не только. В багровых глазах была ярость и голод…

Калаган влил всю оставшуюся энергию в правую руку и направил в потерявшего разум Зеона.

Инквизитор не целился, да в этом и не было необходимости. Широкий луч раскрылся навстречу озверевшему Зеону. И весь свет, что сохранялся в Калагане, ушёл в световой клинок одним лучом.

Поляну выбелило. Исчезли тени и цвета, на один бесконечный миг остался только звенящий белый мир и чёрный силуэт в центре, насквозь прошитый сиянием.

Потом свет схлынул.

Почерневший от копоти Зеон качаясь стоял на ногах. Зеон дымился, будто головня, а в правой стороне груди, ниже плеча, зияла сквозная дыра, с обугленными краями, в которую вошёл бы кулак. Любое живое существо с такой дырой было бы мертво. А этот стоял и смотрел на свою грудь с почти человеческим недоверием.

Калаган так и лежал с выставленной вперёд рукой, и молил Солнце.

«Ну пожалуйста, еще крупицу света, пока он стоит…»

А у ног Зеона в вытоптанной, выжженной траве лежал растрескавшийся амулет. Тусклый камень в оплётке из тёмного металла на пережжённом обрывке верёвки. Камень мелко дрожал, как издыхающее насекомое.

И в этот момент, чутьё смотрителя, молчавшее двое суток, взвыло.

Тьма стояла перед ним стеной. Густая, глубокая, выкормленная кровью, и несло от неё ритуалами, могилами и забарьерной дрянью. Да так, что Калагана, и без того побитого и повидавшего всякое, замутило и едва не согнуло пополам от приступа тошноты. Всё это время оно ехало рядом и улыбалось.

И ведь Зеон сам это с собой сделал.

— Какой же ты идиот, — произнёс Калаган. — Ты даже не представляешь, что сделал.

Тварь зарычала. Хотя это больше походило на вой боли.

Зеон сделал неверный шаг вперёд, навстречу Калагану, и тут произошло то, о чём Калаган молил Солнце. В его ладони сверкнула маленькая искорка.

Зеон взвыл. Его затуманенный болью разум спасовал. Инстинкты взяли над ним верх. И увидев лучик света, что причинил ему столько боли, он закричал от ужаса.

И Зеон побежал.

Охотник, будучи в состоянии шока, и сам не ожидал от себя этого крика. Сил в нём оставалось много, чудовищно много, куда больше, чем в искалеченном инквизиторе. Он был быстрее и живучее. По всем правилам этого мира он должен был сделать два шага и оторвать инквизитору голову.

Но всё в нём выло от ужаса от одной мысли, что нужно прикоснуться к этому человеку.

Ведь ещё одна такая волна и он умрёт по-настоящему. Со всей своей чудовищной мощью. И даже четвёртый ранг не спасёт.

Зеон не помнил, как бежал.

Он уходил огромными прыжками, ломая подлесок, не разбирая пути — прочь от прогалины, от белого пламени. Он не оглядывался. Оглядываются проигравшие, а он не проиграл, твердил Зеон в такт прыжкам, он выбрал жизнь, это разные вещи, совсем разные…

Уже глубоко в дремучем лесу, задыхаясь от бешеного бега, он задумался:

— Почему я не взял меч? Почему не грёбанный меч? Почему я сражался когтями? Я же не зверь какой-то…

* * *

Калаган сидел на выжженной земле, привалившись спиной к камню, и смотрел вслед монстру. В лесу давно уже ничего не шевелилось, но Калаган всё смотрел. Он чуял, как сгусток тьмы уходит всё дальше и дальше с нечеловеческой скоростью.

— Беги, — сказал он хрипло. — Далеко не убежишь. Теперь-то я твой запах знаю. Я тебя не оставлю, буду гонять, пока не сдохнешь.

Калаган опустил взгляд на вывернутую культю, прижатую к груди, и позволил себе три долгих вдоха, чтобы просто посидеть с закрытыми глазами.

Подняться получилось с четвёртой попытки. Левая нога не слушалась. Левая рука тоже приказала долго жить. Он подхватил с земли жердину и, опираясь на свой импровизированный посох, направился к месту недавней стоянки.

Молодой кашевар лежал у рассыпанного кострища. Бородатый был в пяти шагах, с собственным мечом в груди. Ещё двоих смотритель нашёл внизу.

Одного разорвало на части, второй, как ни странно, был еще жив, хоть далеко и не уполз. Он лежал на боку в двадцати шагах от телеги, и грудь его была пробита насквозь ударом когтей. Как он с такой раной ещё дышал, знало одно Солнце. Гвардеец услышал шаги, скосил глаза и попытался что-то сказать. На губах вздулся и лопнул кровавый пузырь.

Калаган тяжело опустился рядом на здоровое колено.

— Тихо, тихо, — сказал он. — Не говори, дыхание береги.

— Г-господин смотритель… — прочитал по губам инквизитор. — Это не Самсон, это тварь…

— Тварь ушла. Мы её прогнали. Ты её отвлёк, я солнечным светом пожёг. Считай, вдвоём сработали.

Воин смиренно кивнул.

Калаган посмотрел на пробитую грудь, на розовую пену в углах губ, на серое, заострившееся лицо. Парню было лет двадцать пять, и видно было по глазам, что он не готов умирать. Вот только с такими ранами долго не живут. Ему оставалось минут десять. А еще парню было чудовищно больно.

— Я умру? — спросил воин одними губами.

— Помрёшь? — Калаган хмыкнул, изображая бодрый тон и покачал головой. — Выдумал тоже. Рана скверная, врать не буду, но не смертельная. Тебя ведь немного зацепило, повезло, считай. Сейчас передохнём, перевяжу тебя, доедем до барона, а там лекари тебя за неделю на ноги поставят. Всё будет хорошо, воин. Слышишь? Всё будет хорошо. Ты мне вот что скажи: тебя дома-то ждёт кто?

— Мамка… — гвардеец слабо, недоверчиво улыбнулся разбитыми губами. — Мамка ждёт… и сестрёнка…

— Ну вот и славно. Закрой глаза, отдыхай. Я рядом посижу.

Гвардеец послушно опустил веки. Лицо разгладилось, тревога отпустила, и он ещё успел устроиться щекой на подложенной ладони смотрителя, чтобы было удобнее.

Рука Калагана коротко вспыхнула.

Гвардеец глубоко вздохнул, свободно, без хрипа и больше не выдохнул.

Воин ушёл спокойно. Ни боли, ни судороги: белое пламя умело не только жечь.

Калаган осторожно опустил его голову на траву, закрыл рукой приоткрытый рот и некоторое время сидел не двигаясь.

— Старею…

Это был хороший воин. Погиб он в бою, как настоящий мужчина. А что смотритель избавил его от мучений, так какая разница, если он и так был обречён.

— Милосердие, — выплюнул Калаган, и судорожно вздохнул, оглядывая поле недавнего боя. — Спи, воин, — сказал инквизитор, похлопал парня ладонью по плечу и, кряхтя, начал вставать.

У телеги его ждало последнее дело. То, что тварь сделала со своим человеком, со звероводом, Калаган рассматривать не стал, лишь накрыл обрывком одеяла. Второго конвоируемого не было вовсе: ни тела, ни живого. Только кровь на бортах.

— Сожрал он его что ли?

Смотритель стоял посреди прогалины, опираясь на посох, и трезво оценивал своё положение. Положение было дрянь. Шесть тел, повозка, лошади разбежались, хорошо если пара вернётся на запах овса. Нога не держит, левой кисти, считай, нет, сила выжжена до донышка. Надо бы тела в повозку сгрузить, а он и ведро воды сейчас не подымет.

— Долгонько же я провожусь… — пробормотал он.

— Давай подсоблю, инквизитор, — сказали из-за спины.

Калаган развернулся быстрее, чем полагалось человеку в его состоянии, и ладонь его уже тлела.

У кромки леса стоял пленник. Тот самый черноволосый, что утром «обознался» спросонья. Левый рукав задубел от крови, лицо серое, связанные руки он держал перед собой. Стоял охотник на свету, в трёх шагах от ближайшей тени.

— Тихо, тихо, — сказал Тарас. — Я помочь пришёл. Помогу и всё расскажу, что знаю. А знаю я много. Только путы разрежь, со связанными руками я не работник. А как оказалось, сам я с ними не справлюсь, уж пытался.

— Оно и понятно, — Калаган опустил ладонь, но тлеть она не перестала. — Эти путы только я и смогу снять. Ну, или кто-то моего ранга в культе Солнца. На то они и созданы.

Тарас кивнул, не споря.

— Сбегать не собираюсь, — сказал он. — В лесу Зеон, а ты сам видал, что он со своими делает. Волка… — теневик на миг запнулся, и весёлая наглость впервые сползла с его лица. — Волк ему пять лет служил.

Калаган сощурился, и Тарас, заметив это, продолжил:

— Я с тобой поеду, к барону, и всё выложу: и про ритуалы его, и про то, как он людей кровью поил, и про гостя ночного, с которым он шептался, когда думал, что никто не слышит. Всё расскажу. А потом, — глаза Тараса нехорошо блеснули, — потом я хочу быть рядом, когда его прижмут. Хоть свечку подержать.

Калаган смотрел на него долго. Чутьё, отмытое и злое, ощупывало пленника со всех сторон и находило многое: и тень, въевшуюся в самое нутро, и старую кровь на совести, и страх. Но той тьмы, зеоновой, могильной, в нём не было. Обычный лихой человек, каких смотритель за свою службу перевешал десятками.

Этот, для разнообразия, мог пригодиться живым.

— Подойди, — сказал Калаган.

Он перехватил посох подмышку, и коснулся пут светящимся пальцем. Орденская вязка расползлась сухими волокнами. Тарас растёр запястья, покосился на повреждённую руку инквизитора и на его ногу, но смолчал. Дело было дрянь, но Калаган и сам это прекрасно знал.

— Уговор такой, — сказал смотритель. — Если довезёшь меня и тела до барона, то будешь жить и говорить перед судом как свидетель, а не как разбойник. Соврёшь хоть в мелочи, или в тень нырнуть надумаешь…

— Да понял я, — Тарас поморщился. — Сгорю, как сноп. Вы, солнечные, других присказок и не знаете.

— Других нам и не надо. И эта работает.

— И вот еще, — Тарас протянул Калагану небольшой камешек. — Это Зеон обронил. Мне кажется, это ценная вещь.

Калаган поглядел на растрескавшийся амулет в ладони теневика, и тихо рассмеялся. А ведь это артефакт, какими пользуются в тайной канцелярии…

О мальчишке Айвену доложили сразу, стоило ему выйти из таверны Николая.

Парень стоял за плетнём напротив Петровой таверны, у зарослей лопуха, и очень старательно ничего не делал.

Время от времени он приседал на корточки, что-то ковырял у земли, затем снова вставал и замирал, не сводя глаз с таверны.

Айвен сначала не придал этому значения, но потом всё же решил поглядеть на паренька.

Мальчишка так увлечённо караулил вход, что чужое присутствие не почуял, даже когда советник встал в трёх шагах.

А стоило прокашляться, как парень подскочил на месте.

— И что же вы задумали, молодой человек?

— А… — Ефим едва не сел на землю.

— Для начала, доброго дня.

— Д-доброго… — Мальчишка сглотнул. Веснушчатое лицо пошло пятнами. — А я… я просто гуляю здесь.

— С ножом? — удивлённо поднял брови Айвен.

Рука метнулась за спину. Мальчишка едва не вспорол себе рубаху. По глазам было видно, как лихорадочно ворочаются мысли в его голове.

— Ну… Я вот, — мальчишка присел и торопливо чиркнул лезвием по лопуху. — Траву подрезаю.

— Похвально, — кивнул Айвен. — Только ты здесь уже полчаса стоишь, а трава всё ещё не тронута. Никак не можешь решиться?

Вопрос попал в точку. Ефим замер и медленно выпрямился, открыл рот, но тут же закрыл. Уши парня горели. Он пытался понять, его схватили с поличным, или айвен случайно так задал вопрос. Он ведь и правда не мог решиться, вот уже полчаса…

— Мамка попросила, — зачем-то сказал он, будто это могло хоть что-то объяснить.

— Что попросила? Выполоть траву у чужой таверны, — невозмутимо спросил Айвен. — Ты ведь Ефим, сын горшечника Гаврилы. А живёт Гаврила на другом краю деревни, у глиняного спуска. Зачем горшечнику трава у Петрового плетня? Или он что-то недоброе замыслил? Тогда у меня к нему появятся вопросы. Может, он послал тебя следить за мной?

— Нет! Не за вами! — выпалил Ефим раньше, чем успел подумать.

— Отлично, — сказал Айвен с искренним удовлетворением. — Стало быть, следишь, но не за мной. Уже разговор. Тогда за кем?

Ефим промолчал, глядя в землю. Пальцы его стискивали рукоять ножа так, что бечёвка врезалась в ладонь.

— Давай, рассказывай, парень, — советник присел на край поваленной жерди, показывая, что никуда не торопится. — Сам, своими словами. Пока я не начал додумывать. Поверь, когда я додумываю, у людей начинаются неприятности. Причём у многих людей сразу.

И Ефима прорвало.

Начал он сбивчиво, с середины, с «а чего он», и «а она сама», но Айвен не перебивал, и слова постепенно выстроились в историю. Парень, вывалил всё, будто на исповеди. И про Марису, про то, как Ефим ходил за ней с прошлой весны. И яблоки носил, и рыбу жареную, и у забора караулил. Как решил уже твёрдо, что женится, когда годы выйдут. И как потом, в овраге, когда на них со Стёпкой насела собачья стая, — штук сорок собак, зуб даю! — Мариса сидела на берёзе над самым камнем и могла её раскачать, им бы всего-то по стволу выбраться, а она… а она слезла и убежала. Даже не обернулась. Стёпку за руку грызут, он кричит, а она бежит себе между деревьями, только макушка рыжая мелькает.

— Я тогда решил: всё, — Ефим шмыгнул носом и упрямо задрал подбородок. — Не нужна мне такая. Пусть хоть за кого выходит. Мы со Стёпкой мимо неё ходили и не глядели даже. Пускай знает.

— Пускай знает, — согласился Айвен. — А потом?

— А потом… — парень запнулся, и вся его гордая обида осыпалась разом, как сухая глина с сапога. Голос сел. — Потом барон этот. Она же почему вечером одна по задам шаталась? Потому что мы с ней не разговаривали. Ходила злая, одна, вот на него и… — он с усилием сглотнул. — Кабы я рядом был, как раньше, ничего бы не случилось. Я же её сторожил всегда, от беды уберегал. А тут обиделся, отвернулся и вот. Выходит, это из-за меня всё. Я не доглядел.

Он поднял на советника глаза, и в них, сквозь мальчишеские слёзы, горел огонь. Как правило, такой огонь горит в глазах мужчин, незадолго до больших глупостей.

— А раз на мне вина, значит, мне и исправлять, — закончил Ефим тихо и твёрдо. — Такое можно только кровью смыть. Я всё решил. Дождусь, когда этот… когда он выйдет, и…

Он не договорил, только дёрнул подбородком в сторону таверны. Пальцы на рукояти ножа побелели.

— А не страшно тебе? Он ведь барон, да еще и с охраной.

— Макс бы не испугался, — парировал парень, будто это был последний, решающий довод. — Он бы пошёл и сделал.

Айвен хмыкнул. Потом улыбнулся, неожиданно тепло, по-доброму, как улыбается усталый дядька смышлёному племяннику.

Если бы слухи были стихией, как огонь или вода, то Айвен был бы её повелителем. Практиком наивысшего ранга. Он чуял слухи нутром. Он собирал их, как пасечник собирает мёд: по капле с каждого цветка, не брезгуя ни бабьей болтовнёй у колодца, ни пьяным трёпом, ни детской похвальбой. Качество слухов значения не имело. Врали люди или верили в то, что говорят, путали, приукрашивали, неважно. Айвен всегда чувствовал, где в мутной воде пересудов лежит твёрдое дно правды, и умел составить из десятка кривых зеркал одно прямое отражение. Благодаря этой способности, он был чуть ли не самым осведомлённым человеком в баронстве. И стоило ему появиться в любом месте, и уже через час, он знал больше, чем местные.

И сейчас перед ним стоял не просто мальчишка с кухонным ножом, а обильный источник информации. Полный до краёв и совершенно бесхитростный.

— Пойдём поговорим, — сказал Айвен, поднимаясь с жерди.

— Туда? — округлил глаза Ефим.

— Туда, — безапелляционно ответил Айвен.

Он коротко повёл рукой, и от угла сарая, из тени, где ещё мгновение назад решительно никого не было, отделился воин в сером. Ефим отшатнулся и едва не сел в лопухи.

— Проследите, чтобы барон не показывался, — распорядился советник. — Нам с молодым человеком нужно место для беседы, а его милость там лишний.

— Он и не покажется, — ровно ответил воин. — Его милость с утра залился хмельным и валяется в отключке. Храп на весь этаж.

— Вот и отлично. Пойдём, Ефим.

Парень затравленно оглянулся. Позади него, шагах в пяти, уже стоял второй воин, возникший так же беззвучно, как и первый, и путей к отступлению не наблюдалось.

Ефим обречённо вздохнул, отдал по молчаливому требованию нож и поплёлся за серым советником, чувствуя себя преступником, которого ведут на баронский суд. Колени у него мелко тряслись, и он очень надеялся, что со стороны это не заметно.

В зале Петровой таверны стоял полумрак. Пахло вчерашним застольем. Айвен выбрал стол у окна, усадил Ефима на лавку, а сам собрался было сесть напротив, но не успел.

Из-за стойки, вытирая руки о фартук, вынырнул Пётр.

— Чего изволите? — хозяин склонился в поклоне. — Сидра? Кваску холодного? Пирогов? Могу яишню…

— Ничего не надо, — сказал Айвен.

Пётр закивал, но не ушёл. Он так и топтался у стола, перекладывал полотенце с плеча на плечо и заламывал руки так старательно, что не заметить этого не смог бы даже слепой.

— Говори уж, чего хотел, — вздохнул советник.

Петра будто подтолкнули в спину.

— Ваша милость! — он шагнул ближе, понизив голос до доверительного полушёпота. — Заступись, сделай милость! Управы ведь нет никакой! Староста наш, Сергей, совсем распоясался, творит что хочет! Сына у меня забрал, Егорку! Кровиночку мою, к бортнику этому старому в рабы прислужники отдал, а за что? А ещё выплаты обязал платить? Выплаты-то какие назначил! Это ж разорение, это ж хуже всякой десятины! Где ж такое видано, чтобы с честного человека, который… который…

— Который что? — вежливо спросил Айвен.

Пётр запнулся, но отступать было поздно.

— Который никому дурного не сделал! — выпалил он. — Я человек маленький, я семью кормлю! А тут и сына отдай, и плати! Несправедливо это, ваша милость. Не по совести. Ты человек государев, учёный, ты порядок знаешь. Отмени, а? Верни Егорку. И выплаты эти отмени кабальные…

Айвен слушал не перебивая. Лицо его ничего не выражало. Будто перед Петром стояла кирпичная стена, а не человек. Когда тавернщик выдохся и умолк, советник помолчал ещё немного и негромко заговорил:

— Да, ты прав. Староста у вас несправедливый.

Пётр просиял и открыл было рот, чтобы поблагодарить.

— … и излишне мягок, — закончил Айвен. — Радуйся, что тебе так мало досталось. Я ведь уже наслышан, Пётр, о том, что ты сделал. Раненого человека на порог не пустил. Товарища в бою бросил, он всю ночь у тебя во дворе на голой земле провалялся, кровью харкая, а ты за стенкой спал. И ведь знал. Своими глазами смотрел, как товарища толпой избивают, и пальцем не пошевелил. А до того таверну чужую отнять пытался, а конкурента своего и вовсе убить.

— Как, отнять⁈ — Пётр задохнулся от такой несправедливости и прижал полотенце к груди. — Как, убить⁈ Наговоры это, ваша милость! Я только сжечь хотел! Ну, таверну евойную. Да Николая из деревни прогнать, и всё! А чтоб убивать — ни-ни, и в мыслях…

Он осёкся. В наступившей тишине стало слышно, как наверху храпит его милость баронет.

— Ага, — покивал Айвен. — Значит, правду говорят.

Пауза висела долго. Пётр стоял, пытаясь найтись, что сказать, и по лицу его волнами прокатывалось запоздалое понимание того, что именно он сейчас сказал и кому.

— Радуйся, что вообще цел остался, — продолжил советник всё тем же ровным голосом, от которого у хозяина взмокла спина. — Суди я, я за такое приказал бы руку тебе отрубить. Таверну твою отдал бы тому, у кого совесть на месте, а тебя самого из деревни, на все четыре стороны прогнал. Так что, лучше ступай, Пётр, и молись, чтобы я и впрямь не стал решение старосты пересматривать. Я ответил на твою просьбу?

— О… ответили… — просипел Пётр.

Он поклонился, и не разгибаясь, задом отступил за стойку. А затем и вовсе сгинул в кухонной двери. Больше в зале он не показывался, лишь однажды из-за двери высунулась его рука и поставила на ближний стол кувшин с квасом. На всякий случай. Бесплатно.

Ефим сидел ни жив ни мёртв. Он смотрел на серого человека напротив, и в голове у него билась одна мысль: этот приезжий в деревне всего второй день! А знает он всё и про всех. Кто чей сын, кто где живёт, кто кого не пустил на порог, и кто что шептал за кувшином. Спрашивается, откуда? Парень поёжился. Спрашивать ему совершенно не хотелось.

— Ну что, — советник наконец сел напротив и сложил руки на столе, прерывая размышления парня. — Вернёмся к нашему делу. Девчонка твоя, значит, Мариса. Ведь так? — спросил он, будто на допросе, и дождавшись кивка продолжил. — Ты любишь её, значит.

Ефим вспыхнул до корней волос. Открыл рот, чтобы возразить, покраснел ещё гуще и не стал ничего говорить.

— Хорошо, что не отпираешься, — одобрил Айвен. — Врать ты всё равно не умеешь. Теперь слушай меня, Ефим, сын Гаврилы. Слушай внимательно, потому что повторять я не буду, а сказать хочу важное.

Он чуть подался вперёд.

— Ты в своей девушке разочаровался. Бывает. Так случается со всеми, кто про живого человека напридумывал всякого, а ожидания не оправдались. Но ты подумай вот о чём. Ты говоришь: на вас звери напали, а она сбежала. Так?

— Так, — набычился Ефим. — Бросила и сбежала.

— А что было бы лучше? — Айвен поднял брови. — Чтобы она осталась, и её те звери загрызли? Чтобы ты сейчас не обиду носил, а на могилку ходил? Вы с другом живы, девушка твоя тоже. Всё вышло как нельзя лучше, а ты недоволен. Обида твоя пройдёт, поверь старому человеку: год-другой, и сам будешь вспоминать со смехом. А вот девушка твоя жива и это главное. Это единственное, что вообще имеет значение.

— А Макс ведь не испугался, — заявил Ефим. Прозвучало это упрямо, но уже без прежнего запала. — И Елена, хоть и баба, но не побежала.

— Да, это так, — задумчиво кивнул Айвен, и что-то в его глазах на мгновение сместилось, будто он сделал в невидимой книжице невидимую пометку. — Это так. Но о Максе позже. Но ты так и не ответил. Ты ведь злишься, что она тогда убежала. А чего ты хотел? Чтобы она рядом с тобой на камень встала и с собаками дралась? И погибла у тебя на глазах?

— Ну… нет, но…

— Никаких «но». Запомни на всю жизнь, пригодится. В таких делах женщин надо первым делом убирать подальше, чтобы под ногами не путались. Она убежала — и правильно сделала. Это лучшее, что она могла. Женщины эмоциями живут, а мужчины дело делают. А дело делается с холодной головой. Где эмоции, там ты и сам погибнешь, и её погубишь, пока спасать бросаешься. Женщины у нас, у мужчин, эмоции вызывают, такова их природа, и ничего худого в этом нет. Но эмоции во время боя — верная смерть. Понял меня?

— Понял… — выдохнул Ефим. — Но я всё равно за неё отомстить должен, — он упёрся взглядом в столешницу. — Должен, и всё тут.

— Должен, — неожиданно легко согласился советник. — Только давай разберёмся, что ты ей на самом деле должен. Мести твоей ей не надо. Ну зарежешь ты барона… вернее, попробуешь и умрёшь у его порога, но допустим даже, что зарежешь. Ей от этого что? Тебя повесят, мать твоя поседеет, а девчонка останется одна со своей бедой, да ещё и с твоей смертью на совести. Богатое приданое, ничего не скажешь.

Ефим молчал.

— А теперь послушай, что ты ей должен на самом деле, — голос Айвена стал мягче. — Ты сам сказал: не доглядел. Верно сказал, честно. Так вот, лучшее, что ты можешь сделать, доглядеть теперь. Позаботиться о ней. Быть рядом. Не с яблоками и не с рыбой жареной, а просто рядом: чтобы она знала, что не одна. Ей сейчас худо так, как тебе и не снилось, и худо будет ещё долго. А девушки в такие времена, бывает, такого себе надумывают… Бывает, что и руки на себя накладывают. И вот тогда уже ничего не исправишь, никакой кровью. Так что твоя служба теперь, смотреть, чтобы она глупостей не наделала. Это труднее, чем с ножом в лопухах сидеть, но стократ полезнее.

Парень поднял голову. По лицу его было видно, как тяжело, со скрипом, разворачивается в четырнадцатилетней голове вся картина. У него, кажется, мир перевернулся и открылся с новой стороны.

— Ошибиться каждый может. И ты со своей обидой, и она со своим страхом. Главное, как к ошибкам относиться. Можно кровью смывать. А можно исправить то, что исправляется.

Ефим сидел выпрямившись. Глаза его горели уже совсем другим огнём: он преисполнился мудрости и готов был к новым глупостям. Внутри, вытесняя мутную жажду мести, разгоралось новое ясное чувство собственной важной миссии. Он нужен Марисе. У него теперь служба. Он будет рядом и будет её беречь.

— Тогда… тогда я пойду Марису искать! — Он возбуждённо вскочил с лавки. — Её же с утра дома нет, вся деревня уже шепчется! Я все её места знаю: и иву у озера, и сеновал Глафирин, и…

— Подожди, успеется, — легко сказал Айвен.

Сказано это было негромко, но Ефима будто за шиворот поймали. Он замер, не донеся ногу до пола.

— Ты мне лучше другое расскажи. Ты вот всё Макса поминаешь. А расскажи-ка о нём поподробнее. Уж не тот ли это парень, что в Николаевой таверне так хорошо готовит?

У Айвена была здесь своя цель, поважнее баронских безобразий. Слишком много нитей сходилось в последние дни в один узел.

— Да тот самый! — Ефим даже удивился вопросу. — Макс! Он же… да он же…

Парень задохнулся, не находя слов, а потом его снова прорвало, теперь на тему нового жителя их деревни. Мальчишеский восторг хлынул через край, как молоко из забытого на огне горшка.

— Он готовит так, что дядька Петя вообще не понимает, что происходит! У Петра вся деревня годами ела и не жаловалась, а теперь к Николаю не протолкнуться! Шаурма у него! Котлетни эти! Борщ красный! Я всё мечтаю, когда он нас со Стёпкой к себе работать возьмёт, Генка обещал словечко замолвить! Очень уж хочется попробовать тот самый чудо-суп…

— Из рыб и трёх десятков круп, — хмыкнул Айвен, уже слышавший про песню.

— Ага, он самый! — просиял Ефим. — Так вот, это всё про него, про Макса! А ещё… — парень воровато оглянулся на кухонную дверь и понизил голос. — Мы ведь на него по первости сами напали. Ну, не знали, кто он такой. Думали, чужак, ходит тут, наших девчонок смущает… Втроём подкараулили, с дубинами. Так он, знаете что? Он кулаком дубину разбил! В щепки! Мы все обалдели, я такого в жизни не видел!

— Прямо кулаком? — уточнил Айвен с лёгким сомнением.

— Ага!

— Может, палка и не палка вовсе была, а гнилушка надломленная?

— Да нет же! — Ефим аж привстал от возмущения. — Какая гнилушка! Огромная дубина, свежая, толще ножки от стола! Ещё и с сучком! Стёпка её потом поднимал, обломки эти, говорил, её топором с трёх ударов не перерубишь. А Максу хоть бы что, даже руку не ободрал!

— Любопытно, — сказал Айвен.

— А ещё он броненосов победил! — Ефима несло дальше, и остановить его теперь смогла бы разве что упряжка волов. — Сам! Троих!

— Броненосов? — советник чуть наклонил голову. — Это такие хищники, под полтонны весом? И прямо сам?

— Ну… — парень слегка сбавил, честность боролась в нём с восторгом и почти победила. — Вернее, одного броненоса. Двух других Павел с Еленой добивали, ну и Макс помогал. Но одного он сам убил! Простым кинжалом! Броненос же огромный, весь в костяной броне, его мечом не всякий воин пробьёт, а Макс подобрался и воткнул ему кинжал прямо в шею, в щель между пластинами! Я своими глазами видел, мы со Стёпкой на камне стояли! И я видел, как у него клинок засветился! Честное слово, голубым таким светом!

— Рассказывай, рассказывай, — кивал Айвен.

И Ефим рассказывал. Про собак, которых было то ли десять, то ли сорок, смотря на каком месте рассказа фокусировался парень. Про то, как Макс с Павлом и знахаркой примчались им на выручку, будто их кто позвал. Про кошачьего медведя, которая понимает человечью речь. Про то, как Макс такое сготовил, что деревня третий день на ушах ходит.

Айвен слушал, изредка кивал, подливал парню квасу из петровского кувшина. Лицо его выражало ленивое любопытство. А внутри, за этим лицом, работала счётная машина, и работала она на полных оборотах.

Картина складывалась любопытная. Парень явно одарён, причём обладает немалой силой. И это при том, что чутьё Айвена не находило в парне у очага никакого ранга вовсе. А это странность. Да и другие, не менее удивительные факты. Убитый броненос, это не шутки. А Ефим и правда его видел, такие детали не придумаешь. Готовка, от которой люди ходят будто заворожённые, а ведь именно это слово, «заворожённые», твердила та перепуганная хозяйка в Дубовом Яру. И Варвара это поминала, когда, будучи одержимой, шептала про Макса и его науку нечистую. Тогда Айвен отложил её слова в дальний ящик: мало ли что болтает баба, у которой сгорело полдвора и уехали постояльцы. Но это были разрозненные детали, которые вместе, составляли картину.

И казалось бы, зачем советнику тайной Канцелярии какой-то мальчишка. Он выбивался из общей картины, будто был не на своём месте. И это было не нормально, будто жирное пятно на выбеленной стене. Айвен не мог не заметить такого. А любое отклонение от нормы, было необходимо держать на контроле. И это не профдеформация, это опыт, который помог сохранить не один десяток жизней.

— А давно Макс так умеет? — спросил он между делом. — Ну, дубины ломать, броненосов бить. Сызмальства, поди, тренировался?

— Да кто ж его знает, — Ефим вытер нос рукавом. — Он же нездешний. Он только неделю назад из Дубового Яра прибыл, а уже столько всего здесь наделал! И таверну поднял, и нас спас, и Марису… — парень запнулся на имени, засопел, но справился. — В общем, столько наделал, что иным на три жизни хватит.

Слишком много совпадений на одного человека. А в совпадения особый советник Тайной канцелярии не верил примерно с тех же лет, в каких сейчас пребывал сидящий напротив Ефим.

«Всё любопытнее и любопытнее, — думал Айвен, глядя, как парень допивает квас и вытирает губы. — Похоже, этот Макс, личность легендарная. И если о нём судачили ещё в Дубовом Яру, стало быть, оно того стоит. Надо присмотреться к этому Максу повнимательнее.».

— Ну что ж, — советник поднялся из-за стола. — Благодарю за беседу, Ефим, сын Гаврилы. Ты мне помог, а я такое не забываю. Нож свой заберёшь у воина за дверью, и отцу его отнеси, я проверю. Ступай. Ищи свою Марису.

Ефима дважды упрашивать не пришлось. Он сорвался с лавки, на пороге запнулся, обернулся и, отчаянно покраснев, выпалил:

— Спасибо, господин советник! Я… я догляжу! Вот увидите!

И дверь хлопнула. За окном мелькнула вихрастая голова — парень нёсся по улице так, что из-под пяток летела пыль, и весь его вид излучал такую решимость, что встречные бабы шарахались к плетням.

Айвен постоял у окна, глядя ему вслед.

Когда-то и он таким был. Молодым, наивным… Но не болтливым. Однако и в нём, где-то в глубине души, еще живы настоящие, искренние мальчишеские чувства. Порой приятно послушать таких вот ребят. Прожить вместе с ними их переживания. Калаган этого никогда не поймёт.

— Уж лучше пойду еще прогуляюсь, — произнёс он. — Столько волнения навеяло.

Воин, стоящий в тени, лишь кивнул.

Когда Айвен ушёл, зал будто разом выдохнул.

Я и сам это почувствовал кожей, будто воздух стал легче.

И ведь советник ничего особенного не делал. Не повышал голоса, не сверлил никого взглядом, не требовал почестей. Сидел себе за столом, ел борщ да сдержанно хвалил. Не то что Джозеф, который своими понтами занимал всё помещение. Орал и требовал уважения. И еще вопрос, кто страшнее: тот, кто в силу скверного характера требует к себе внимания, или тот, кто вообще внимания привлекать не хочет.

Стоило черному плащу скрыться за дверью, как таверна ожила.

Загремели кружки, кто-то рассмеялся, у окна Георгий с Володимиром тут же завели оживлённую беседу, склонившись друг к другу. Судя по тому, как оба чертили пальцами по столешнице, обсуждали какие-то маршруты. Купцы вообще народ невозмутимый: только что сидели тише мышей, а теперь о чём-то торгуются так, что за ушами искрит.

— Да уж, непростой этот Айвен человек, — пробормотал Анатолий, глядя советнику вслед через окно.

— Эх! — раздалось над ухом. — А я-то думал, ты за этим столом работать будешь!

Ко мне подошёл Сидор. Плотник стоял, уперев руки в бока, и с гордостью взирал на своё творение.

— Но так мне даже больше нравится, — плотник довольно покивал. — За ним такие гости сидят, да еще и хвалят! Сам советник Тайной канцелярии борщ ел, будет о чём внукам порассказать!

— Стол шикарный, — искренне согласился я. — Лучший в деревне, а может, и в баронстве. Но работать за ним не удобно, ты уж не обижайся.

— Это ещё почему? — Сидор нахмурился.

— ну а как на такой красоте готовить. Весь стол в резьбе. — принялся объяснять я. — это красиво, спору нет, а теперь представь, что я на нём тесто раскатываю, мясо рублю, соусы развожу. Мука забьётся вот в эти листочки, сок мясной затечёт в колоски, и никакой тряпкой ты его оттуда не вычистишь. Через месяц в узорах будет цвести плесень, а через два стол начнёт пахнуть так, что гости разбегутся. Да и дерево у печи от жара и воды поведёт: разбухнет, потом рассохнется, пойдёт трещинами. Загубим красоту ведь.

Сидор посмотрел на своё детище уже другими глазами. Видно было, как в нём борются оскорблённый художник и мастеровой человек, который прекрасно понял мои доводы. Мастеровой победил.

— Это выходит, для готовки тебе… — он пожевал губами, — попроще что-то надо?

— Я бы сказал, функциональнее, вот гляди, — я огляделся, взял из очага остывший уголёк и перевернул чистой стороной вверх обрезок доски, что стояла у стены. — Мне нужно рабочее пространство.

Уголёк заскрипел по доске. Рисовальщик из меня, прямо скажем, не великий, но кухню я мог бы начертить с закрытыми глазами, посреди ночи и вниз головой. В прошлой жизни я их немало под себя спланировал. Каждая секция продумана, чтобы не тянуться и ни обо что не удариться.

— Столешница — вот такая. Широкая, ровная, безо всякой резьбы, из очень плотного дерева, чтобы швов поменьше. У печи бы пристроить шкафы, вот здесь и здесь, чтобы утварь под рукой была, а не через весь зал за ней бегать. Дальше, зона хранения: полки под специи, травы, масла, чтобы всё по своим местам лежало и было на расстоянии вытянутой руки. Мойку бы придумать как разместить… отдельно, вот тут, ближе к выходу, чтобы грязная посуда не ехала через чистую еду. Здесь сделать место для разделки. Здесь отделение для досок, чтобы и мясо и рыба со своими досками, и чтоб от остального подальше. А тут сделать окошко раздачи. Мне повернуться и поставить готовое блюдо, а Генке без препятствий подойти, подхватить и унести. Готовка отдельно, раздача отдельно, и никто ни у кого под локтем не крутится.

Я отступил на шаг. На доске красовалась коряво начерченная схема. Ну уж извините, я повар, а не художник.

Сидор смотрел на мои каракули, как на карту сокровищ.

— Ну-ка, повтори, — потребовал он, выхватывая у меня уголёк и подтаскивая вторую доску. — Столешница, говоришь, широкая… У печи шкафы… А мойка, значит, отдельно… А мойку из дерева же не сделаешь, разбухнет, а как воду подводить и отводить? Но подумаю…

Он записывал. Вернее, зарисовывал, по-своему, помечая углы крестиками и черточками, бормоча под нос про «дуб на столешницу пущу, а на полки и сосна сгодится». Потом с хрустом распрямился и хлопнул меня по плечу так, что я чуть не сел.

— Вот же задачку ты задал.

— Да я же просто показал, что удобно было бы, — рассмеялся я.

— Ну а я всё сделаю, как нарисовал! А стол этот и правда пусть в зале стоит, для дорогих гостей. И вот ещё что: как Павел появится, пошлите его ко мне. Нам ведь домики ставить надо для проезжих. Времянки хотя бы, а то купцы скоро по сеновалам ночевать станут. Да и здесь дела доделать надобно: и навес, и крыльцо расширить…

— Только без меня не начинайте, — быстро сказал я. — Я тоже хочу участвовать. Хотя бы в том, как эти домики внутри устроены будут, есть у меня пара идей.

Сидор поглядел на чертёж, потом на меня.

— Договорились, — хохотнул плотник. — Даже спорить не буду. Мне твои идеи нравятся.

Он удалился, унося под мышкой доски со схемами.

А в дверях уже возникло новое явление. Илья-кузнец, гружённый, как караванный верблюд, протискивался боком, и железо в его руках гремело на всю таверну.

— Принимай заказ, повар! — прогудел он, сгружая своё богатство на лавку у стены. — Всё, как просил. Даже раньше срока управился, уж больно интересно было.

Я подошёл и расплылся в улыбке.

На лавке лежали сковороды. Две больших, тяжёлых, с высокими бортами и длинными ручками, и одна поменьше, для соусов. Рядом выстроились кастрюли с крышками, каждая следующая меньше предыдущей, хоть матрёшкой складывай. Далее возвышался котёл, литров на сорок, с ушами по бокам. А венчала всё это великолепие коптильня. Ящик из толстого железа, с решёткой внутри, поддоном для щепы и плотной крышкой.

Всё честное, кованое, без единой раковины, швы аккуратные, ручки удобные.

Я взял большую сковороду, взвесил в руке. Тяжёлая, килограмма на полтора потянет с ручкой, дно толстое, ровное. Такая держит жар, как хороший чугун: раскалил и жарь хоть час, температура гулять не станет.

— Илья, — сказал я проникновенно, — ты хоть понимаешь, что сделал?

— Посуду? — осторожно предположил кузнец.

— Ты сделал революцию на этой кухне. Вот это, — я поднял сковороду, — теперь поменяет всё дело. Работать станет куда проще. Раньше я с одним противнем да с тремя котелками выкручивался, вертелся, как уж на сковородке… А теперь у меня и сковородка есть, будет, где крутиться. Я теперь еще вкуснее готовить буду. А в коптильне тебе такое мясо сделаю, что ты свою наковальню бросишь и в подмастерья ко мне запишешься.

— Но-но, — довольно пробасил Илья, у которого от похвал порозовели даже уши. — Наковальню не отдам. А мясца попробую, так и быть.

— Что-то давно я на рыбалку не ходил, — протянул Анатолий, глядя на всё это великолепие.

— Лещ из коптильни, это же милое дело! — у меня от одной мысли едва слюнки не потекли.

Эх. Ещё бы индукционную плиту сюда, вытяжку и холодильную камеру, и можно было бы открывать ресторан хоть завтра. Ладно, это я уже размечтался. Но всё будет, и в лучшем виде. Здесь технологии не на самом высшем уровне, зато магия работает не хуже.

Руки уже чесались. Я подхватил сковороду, прикидывая, что бы такое на ней немедленно изобразить, сало есть, лук есть, если ещё Генку за яйцами послать.

— Подожди, Илья, сейчас я тебе такой котлетень сделаю…

И тут на моё плечо легла тяжёлая ладонь.

— Так, — сказал Анатолий, разворачивая меня к себе. — И куда это мы собрались с этой железякой?

— Испытывать, — честно сказал я. — Это же надо прокалить, смазать, посмотреть, как жар держит…

— Мы о чём договаривались? — Анатолий терпеливо посмотрел на меня. — Ты нам для чего показывал, как готовить? Мы теперь всё это делаем сами. А у тебя другая забота. Лучше реши, с чего начать думаешь и какие навыки поднимать первыми станешь. Время-то идёт.

Вот жеж…

Я нехотя отдал тяжеленную сковороду воину.

— Кстати, о навыках, — оживился я. — У меня новости. Кулинария дошла до предела. Так что на пути знаний у меня теперь два навыка в потолок упёрлись.

— Прекрасные новости, — кивнул Анатолий. — Значит, по этой части ты выжал всё, что можно. Но у тебя ещё много чего осталось, что можно поднять и что нужно сделать. И вот этим…

— И вот этим мы сейчас и займёмся, — раздалось от печи.

К нам подошёл Николай. Хозяин таверны был перемазан мукой по самые брови: она была на руках, на фартуке, в бороде и почему-то на левом ухе. За его спиной, на рабочем столе, осталось лежать тесто: избитое, измученное, распластанное, всем видом своим взывающее о пощаде.

— Оно меня почти победило, — сообщил Николай мрачно, кивая на тесто. — Липнет, зараза, ко всему, кроме того, к чему должно. Но ничего, я его дожму. Но пока пусть отдохнёт… отдохнём оба. — Он вытер руки о фартук, отчего мучное облако расширило свои владения, и посмотрел на меня: — Пойдём-ка во двор, Макс. Поглядим, что можно сделать. Покажу тебе пару приёмов. А заодно испытаем, есть ли у тебя сродство со стихией камня.

Отказываться я и не думал. Это может и не испытание новых приспособ для готовки, но тоже интересно. Да и развеяться мне не помешает.

Я сходил в свою комнату, взял меч, а потом мы с Николаем вышли через заднюю дверь. Что характерно, нашего ухода никто даже не заметил. В зале стоял весёлый шум, Генка летал с подносами, Володимир что-то азартно доказывал Георгию, у очага Анатолий колдовал над взваром. Таверна жила своей жизнью, люди были сыты и веселы, а главный повар был ей до ужина и не нужен.

Кое-кто мой уход всё же заметил.

Рыжая молния сорвалась со стойки, простучала когтями по полу и в два прыжка взлетела мне на плечо. Ника устроилась поудобнее, обернула хвост вокруг моей шеи на манер шарфа и запыхтела в ухо с самым деловитым видом.

«Куда без меня?»

— Тренироваться идём, — вздохнул я. — Будет громко, пыльно и без вкусняшек.

Ника помяла лапками моё плечо, послала импульс, мол, знаю я ваши тренировки, видела, как в прошлый раз тебя палкой били. Буду смотреть, чтобы сегодня били не сильно.

— Ты ж моя пушистая радость, — пробормотал я, и почесал панду между ушами.

Ника фыркнула мне в ухо и решительно направила мордочку вперёд. Николай, наблюдавший за нашей беседой, только головой покачал.

Наконец, наш спарринг закончился.

Руки у меня дрожали, рубаха прилипла к спине, дыхание было тяжёлым. Досталось не только мне. На мече красовались глубокие зарубки. И это от соприкосновения с деревянной жердиной!

Ника с забора сочувственно пискнула: мол, так и знала, хозяина бить палкой будут.

Спарринговаться с Николаем оказалось труднее, чем с Павлом.

Об этом же свидетельствовало и количество полученных очков прогресса.

К деревне шли окольными путями, вдоль огородов.

Волох тащил воинов молча и, с виду, без малейших усилий. Один пленник висел у Волоха на плече, второго он волочил следом за шкирку. Поверженный воин пропахивал сапогами в земле две ровные борозды.

Оба воина уже постанывали и ворочались, приходя в себя. Один даже попытался незаметно высвободить руки, но Волох лишь усмехнулся. Хитрые узлы держали крепко.

Немного подумав, Волох решил сначала зайти к Елене. Всё равно по пути. А там, может и совета спросит, что с этими молодцами делать.

Мариса шагала следом, ведя за собой воинство гусей.

Пернатые раздувались от гордости, и то и дело догоняли поверженных врагов и щипали их за мягкие места, таким образом закрепляя свою победу.

— А почему не к старосте? — удивилась Мариса, когда узнала о планах Волоха.

— А ты уверена, что он к барону не пойдёт докладывать? — спросил Волох.

Мариса нахмурилась и замолчала.

— Вот и я о том же, — продолжил Волох. — Я пока у Елены во дворе сидел, всякого наслушался от проходящих мимо. И про барона, и про старосту…

У плетня Елениного двора им навстречу как раз вышли Павел и Елена. Они явно шли со стороны таверна и без особой горячности спорили.

— А зачем мне тебя держать. Тебе здоровому лбу работать надо, а не койку у меня пролёживать. Пора съезжать из-под надзора.

Елена, я ещё слишком болен! Неужто прогонишь меня на произвол судьбы. У меня вот тут колет. И тут. И вообще, мне велено наблюдаться!

Сейчас, впрочем, вся его хворь и шутливость испарилась в один миг, стоило ему завидеть Волоха.

Павел увидел воина. Потом два тела, которые он тащил за собой, а в довесок и Марису, идущую следом. Рука выверенным движением легла на рукоять меча. Павел инстинктивно проверил, как клинок ходит в ножнах. Он не обнажил клинок, но воздух моментально похолодел на пару градусов.

— И что это у нас тут происходит? — спросил Павел очень спокойно.

— Не то, что ты подумал, — Волох остановился и без церемоний свалил обоих пленных в траву у плетня. — Мы в лесу были. Услышали крики. Прибежали, а эти двое на бедолагу насели. Требовали от неё… — он усмехнулся без веселья, — я так и не понял до конца, чего. Говорят: чтобы она про барона забыла. Навсегда. И к нему не ходила.

Целительница окинула взглядом связанных, задержалась на бляхах, потом внимательно посмотрела на Марису. По лицу её было видно, как она о чём-то крепко думает.

— Вот, значит, как, — негромко произнесла Елена.

— Может, надо-таки дядю Сергея позвать, — сказала Мариса. — Он же староста, он…

— Нет, — Елена качнула головой. — Сергея не надо. Дядя твой человек хороший, но не стойкий, а тут дело такое, что дров наломать — раз плюнуть. Вы ведь говорили, советник этот, Айвен, человек справедливый? — она обернулась на Павла.

— Так Анатолий говорил, я сам не в курсе.

— Вот его сюда и надо пригласить. Пусть канцелярия на баронских молодцов полюбуется.

Павел ещё раз посмотрел на Волоха. Волох взгляд выдержал, даже не моргнув. Что-то Павел для себя решил, и рука его наконец оставила меч в покое.

— Я схожу, — сказал он. — Приведу его.

— А с воинами что? — спросил Волох, кивая на пленных, которые уже вовсю таращились по сторонам и, судя по лицам, очень жалели, что очнулись.

— Во двор тащи, — Елена посторонилась, пропуская его к калитке. — Вон туда, за баню, от посторонних глаз подальше. Нечего людей смущать. Насмущались уже на год вперёд.

Волох крякнул, снова взвалил на плечо свою ношу и поволок во двор. Мариса шагнула следом, и её белое воинство, гордо переваливаясь и гогоча о своих подвигах, вплыло в калитку за ней, в качестве почётного караула.

Выставить их за плетень не решилась даже Елена.

Айвен проводил взглядом Ефима и направился в свою комнату. Он прислушивался к себе с растущим недоумением.

Ему было хорошо. Не в том смысле, в каком бывает хорошо после кружки вина, а физически хорошо. Спина не ныла, ноги пружинили, голова была ясная и звонкая, как колодезная вода поутру. Плечо, застуженное ещё по пути в Дубовый Яр перестало ныть.

Сначала он списал это на беседу с подростком. Разговоры с искренними бесхитростными людьми и впрямь освежают: никто не юлит, не взвешивает слова, не пытается продать тебе ложь по цене правды. Но, пройдя несколько шагов, Айвен вынужден был признать: дело в чём-то другом.

К тому же минувшей ночью ему пришлось поработать клинком, а потом полночи трястись в седле. В его годы после таких ночей полагается скрипеть, зевать и мечтать о лежанке. Он же чувствовал себя так, словно выпил боевого зелья, хорошего, дорогого, из тех, что канцелярия выдаёт под роспись… Только вот никаких зелий он не пил. Он вообще ничего не пил и не ел со вчерашнего дня.

Кроме еды в той таверне.

Айвен замедлил шаг.

Борщ. Хлеб с корочкой. Взвар. Обычный обед, разве что до неприличия вкусный. Он ещё тогда отметил, как разгладились лица у его воинов, вечно смурных. Сначала списал на сытость, но теперь это выглядит совсем иначе.

«Интересно», — подумал Айвен, и слово это в его внутреннем словаре, имело интонацию набата.

Мысль требовала проверки и Айвен уже выстраивал план.

Раз уж выдалось бодрое время, стоило взглянуть, чем занят его милость баронет Джозеф. Не может же человек второй день подряд быть пьяным. Даже такой ничтожный человек.

У лестницы на второй этаж Петровой таверны скучали двое баронских воинов. Скучали они добросовестно: один изучал потолочную балку, второй ковырял заусенец. Мимо них Айвен прошёл так, как умел проходить только он, так что никто даже не заметил.

Воины остались наедине с балкой и заусенцем, а советник поднялся наверх и беззвучно отворил дверь баронских покоев.

Стоило заглянуть, как он увидел картину достойную масла.

Его милость баронет Джозеф, наследник рода, гроза купцов и покоритель деревень, лежал поперёк кровати, раскинув руки, как выброшенная на берег морская звезда. Один сапог был на ноге, второй стоял на столе, посреди объедков, и из него торчала пустая бутыль. Ещё две бутыли валялись на полу. В комнате стоял тяжёлый дух.

Айвен постоял у двери, разглядывая этот, во всех смыслах, натюрморт.

«Дурак ведь, — думал он без злости, почти с исследовательским интересом. — Вот честное слово, дурак. Я бы на его месте сейчас землю рыл. Проблемы бы решал, свидетелей улещивал, был бы тише воды, ниже травы: глядите, люди добрые, какой я смирный да раскаявшийся. А он что делает? Он наклюкался и валяется. Ума нет совсем».

Айвен подошёл ближе, брезгливо переступив через бутыль.

«А ведь мальчишка с ножом, пожалуй, дошёл бы до этой туши. Охрана бы не отреагировала. Вот же смешно. И может, оно бы даже и неплохо вышло, — Айвен склонил голову набок, рассматривая опухшее лицо спящего. — Хотя нет. Не надо такого скандала на землях барона Грегора. Зарезанный наследник соседа — это проблема, и разгневанный Дарий с дружиной… Сейчас не до того, и других проблем хватает. Хорошо бы, конечно, если бы этот недоносок просто умер. Но не здесь. Пусть доедет до своих земель и там, где-нибудь тихонечко помрёт, без свидетелей и желательно от естественных причин. Это дело простое, успеется».

И тут барона начало тошнить.

Прямо во сне, не приходя в сознание: тело его дёрнулось, горло заходило, и лежащий на спине Джозеф издал тот самый утробный звук, который безошибочно узнаёт всякий, кто хоть раз имел дело с перепившими.

Айвен поморщился. Потом усмехнулся.

«Ты гляди-ка. Никакой мальчишка не нужен, его милость и сам прекрасно справляется. И ведь что характерно: охрана внизу балку сторожит. Захлебнётся их сюзерен собственным ужином, а они потом будут стоять с честными глазами и клясться, что барона отравили. Злодеи отравили, не иначе. И пойдёт гулять история… на землях Грегора… — он вздохнул. — Вот же мерзость».

Двумя точными движениями советник повернул тушу на бок, подпёр свёрнутым одеялом и для верности подвинул голову к краю кровати. Барон замычал, что-то забормотал про подать и десятину и захрапел дальше — теперь уже в безопасном для жизни положении.

«Вот ведь, — Айвен вытер руки о баронскую простыню и сам себе усмехнулся. — Спасаю жизнь человеку, которого лучше бы не было вовсе. Профессиональная деформация, надо полагать. Избавляю баронство от ненужных проблем, даже когда проблема сама просится в могилу».

Выходить через дверь Айвену было лень, всё равно планировал прогуляться. А то что окно барона ведёт во двор Айвен и так знал.

Советник распахнул окно, перемахнул через подоконник и мягко, по-кошачьи, спрыгнул со второго этажа в лопухи. Разогнулся, с удовольствием потянулся всем своим бодрым телом. Надо разобраться с этой едой.

Айвен направился было прогуляться до озера, обдумать план опроса девочки да и на таверну ту еще раз поглядеть…

План рухнул на первом же шаге.

Из проулка, грохоча сапогами, вылетел Павел. Айвен даже удивился встретив молодого воина здесь. Согласно его заметкам, этот, неплохой, в общем-то, воин, осел в Дубовом Яру. Воин нёсся так, что пыль взбивалась из-под ног, увидел советника и выдохнул с разбегу:

— Господин советник! Двое воинов баронских на девушку напали! Опять!

Айвен молча, искоса взглянул вверх — на распахнутое окно второго этажа, за которым храпела причина всех местных бед.

«Вот идиот, — подумал он обречённо. — Может, вернуться-таки и прирезать поганца? Окно открыто, охрана балку сторожит… Две минуты работы. — Он позволил себе посмаковать эту мысль ровно один вдох и с сожалением отложил. — Нельзя».

«Но какова скотина: он мне с каждым часом оставляет всё меньше причин держать его живым. Я уже даже не знаю, о чём думать. Отправить его отсюда подальше, пока целый? Иначе этот глупец не угомонится, пока его не прикопают, и хорошо если не у меня на глазах».

Советник перевёл дыхание. Посмотрел на взмыленного Павла, на мирную деревенскую улицу, с которой уже вытягивали шеи первые любопытные.

— У вас тут всегда так? — сухо спросил он. — Или мне повезло?

— Да это… — Павел развёл руками, — неделя просто выдалась.

— Надо думать трезво, — сказал Айвен, непонятно к кому обращаясь: то ли к Павлу, то ли к себе, то ли к окну наверху. — Ладно, веди. Пообщаюсь с этими воинами.

Во дворе у знахарки стало людно.

У бани, притянутые спинами к столбу, сидели двое связанных. Айвен отметил и лица, знакомые по баронской изрядно побитой с утра свите, и добротные узлы из женских лент, и свежие ссадины от чего-то некрупного, но многочисленного.

Рядом стоял, скрестив руки, рослый воин со шрамом, не знакомый. На крыльце ждала знахарка, судя по всему, Елена. А у плетня, теребя рукав, стояла рыжая девочка, вокруг которой, как белый караул, расположились гуси. Штук восемь. Один, с шишкой на клюве, смотрел на Айвена так, будто прикидывал, с какой стороны удобнее начать её щипать.

— Доброго дня, господин советник, — Елена коротко поклонилась.

Мариса тоже пискнула что-то приветственное. Айвен оценил девочку одним быстрым прищуром: рост, цвет волос, зарёванные глаза, упрямый подбородок. Он ничего не сказал и лишь коротко кивнул ей в ответ. Про себя же отметил: сама, выходит, нашлась.

— Кратко и по сути, — потребовал он, взглянув на воина. — Доклад.

Доложил Волох. Действительно кратко и по сути, чем сразу заработал у советника небольшой кредит доверия:

— Были с Марисой в лесу, услышали крик, двое напали на женщину, требовали забыть про барона, обезврежены, доставлены.

Ни красок, ни оправданий, ни лишних слов.

— В лесу были? — повторил Айвен. — Вы с девочкой?

— Гуляли, — ровно сказал Волох. И, помолчав, на всякий случай уточнил: — Если спросите, кем я ей прихожусь, то никем. Девчонка утром прибежала вся в слезах. Успокоить нужно было. Вот и прошлись.

— Угу, — сказал Айвен.

Он повернулся к Марисе. Та под его взглядом попыталась стать меньше ростом, и гусиный караул недовольно зашевелился.

— А ты, случаем, не племянница ли старосты?

— П-племянница… — кивнула Мариса.

— Не уходи далеко, девочка, — попросил советник почти ласково. — Ты мне понадобишься.

И направился к связанным.

Воины у столба встретили его по-разному. Один смотрел исподлобья, набычившись. Второй, с щербиной в зубах, запылёнными сапогами, и весь искусанный гусями, глядел затравленно и часто моргал.

Айвен взял у бани чурбачок, поставил напротив и сел. Неторопливо расправил полы плаща. Помолчал, разглядывая пленных с выражением доброжелательного, ни к чему не обязывающего интереса. Молчал он долго, вдумчиво, и с каждым мгновением этой тишины воины ёрзали всё заметнее.

— Ну что, служивые, — начал он наконец, тихо и почти по-домашнему. — Давайте знакомиться. Я особый советник Тайной канцелярии. А вы у нас кто?

— Воины его милости барона Джозефа! — с вызовом ответил целый. — И ты, господин, не по чину нас вяжешь! Мы люди подневольные, служба у нас!

— Служба, — с пониманием повторил Айвен. — Это хорошо. Служба, дело святое. А расскажите-ка мне, служивые, что у вас нынче за служба была? Вот прямо сегодня, с утра.

— Дозор! — отрезал целый. — Деревню обходили! А на нас эти напали, с гусями своими…

— Дозор, — Айвен покивал. — Понимаю. А деревня, стало быть, в лесу?

— Чего?..

— Ну как же. Вас взяли в лесу, у озера. Вы деревню обходили, а нашли вас в лесу. Я и спрашиваю: деревня находится в лесу? Может, я чего-то не знаю о здешней географии, так вы поправьте, я человек приезжий.

Первый открыл рот. Закрыл. Логика вопроса была простая, как оглобля, и увернуться от неё было некуда.

— Мы… заплутали, — выдавил он, затравленно глянув в сторону Волоха.

— Заплутали, — хмыкнул Айвен. — Двое воинов в дозоре. Заплутали и вышли из деревни в лес. Бывает. Места незнакомые… А женщина?

— К-какая женщина? — воин снова посмотрел на Волоха, который не вмешивался, а затем на сослуживца.

— Которая кричала, — мягко напомнил советник. — Так кричала, что за версту слыхать было. Вы же на крик пошли, верно? Воины, дозор, женщина кричит, святое дело, помочь. Помогли?

Воины переглянулись. В переглядке этой было столько отчаяния, что Айвен едва сдерживался от улыбки.

— Мы… это… — начал шепелявый. — Мы поговорить хотели…

— Поговорить, — кивнул Айвен. — Замечательно. О чём же?

— Ну… о разном… Служба дело такое, порой и с женщинами хочется парой слов перекинуться, — добавил щербатый, взглянув в сторону Марисы.

— О разном. С незнакомой женщиной. В лесу. Вдвоём. При мечах, — советник раскладывал слова по порядку. — А скажите мне, служивые, вот что. Женщина эта потом сказала занятную вещь: вы ей велели забыть про барона. Крепко велели, с угрозами. И вот тут я, честно сказать, растерялся. Помогите мне, люди вы военные, в приказах разбираетесь. Приказ: «Велеть бабе забыть про его милость» у вас откуда взялся? Сам барон отдал?

— Никак нет! — слишком быстро сказал первый тот, что поцелее.

— Не-е-е, барон нам вообще ничего не говорил, — замотал головой щербатый.

— Нет, значит, — откликнулся Айвен. — Стало быть, не барон. Кто же? Десятник ваш? Или, может, вы сами придумали?

Молчание. Шепелявый смотрел в землю так, будто хотел в неё закопаться.

— Понимаете, в чём беда, служивые, — Айвен чуть подался вперёд, и голос его стал ещё тише, доверительнее, отчего воинов ощутимо передёрнуло. — Любой ваш ответ нехорош. Если приказ отдал барон, у него будут серьёзные проблемы, ну и вам потом прилетит за длинные языки. Если эту затею вы придумали сами — то дело иначе выглядит. Вы двое, напали в лесу на женщину — и тогда вы просто разбойники. А с разбойниками разговор короткий. Здесь даже я не понадоблюсь, местные вас и так вздёрнут. Вот и выходит: либо вы топите господина, либо себя. Не торопитесь, подумайте. Я подожду. Времени у меня, — он неспешно огляделся, — немного точно есть.

И он замолчал, сложив руки, с видом человека, устроившегося ждать всерьёз и надолго.

Воины ломались беззвучно.

— Его милость… — сипло начал тот, что поцелее и облизнул губы. — Его милость сказали… найти рыжую и… объяснить, чтоб язык за зубами… А мы не знали, что их две в деревне! Рыжих! Мы ж не разбойники, господин советник, мы подневольные, нам велели…

— Вот, — удовлетворённо сказал Айвен. — Вот теперь пошёл разговор.

Разговор шёл ещё с четверть часа. Советник спрашивал негромко, вразнобой, о мелочах: когда именно велели, какими словами, кто ещё слышал, что обещали за исполнение. Воины, раз надломившись, сыпали уже наперебой, топя друг друга и его милость с особым усердием людей. Айвен вразрез с привычкой, ничего не записывал. Ему и так всё было ясно. Подобных ситуаций, он за свою жизнь навидался даже слишком много.

Когда вопросы иссякли, Айвен поднялся.

— Надо бы вас подержать где-то, до разбирательства, — он повернулся к Елене, — А у вас погреба случаем нет?

— Погреб у меня хороший, — сообщила целительница деловито. — Глубокий, сухой, с крепкой дверью.

— Можно этих молодчиков туда посадить? — спросил Айвен.

— Справимся, — кивнул Волох, после того как Елена кивнула.

— Как можно⁈ — взвился целый. — Мы же!.. Мы же воины его милости! Нас искать будут! Барон вас за такое!..

— У вас есть выбор, — перебил Айвен, не повышая голоса, и от этого голоса воин осёкся на полуслове. Советник встал с чурбачка, отряхнул плащ и посмотрел на связанных сверху вниз. — Либо вы тихо посидите в погребе, сколько потребуется, а потом целыми и невредимыми вернётесь к своему господину. Либо вы сегодня доблестно погибнете. Скажем… защищая слабую девушку от дикого зверя. Красивая смерть, барон всплакнёт, деревня поставит камень в вашу память. Выбирайте сами. Мне, честно говоря, всё равно: и то и другое меня одинаково устраивает.

Воины посмотрели на него. Потом друг на друга. Потом почему-то на гусей.

— Да мы что, — просипел целый. — Мы ничего… Мы посидим… не развалимся…

— Разумный выбор, — одобрил Айвен.

Волох молча поднял обоих за шиворот, как котят, и повёл к погребу. Елена пошла вперёд, отпирать дверь. Хлопнула тяжёлая крышка, лязгнул засов, и во дворе сразу стало чище.

Айвен же повернулся к Марисе. Девочка всё это время простояла у плетня, наблюдая за допросом круглыми глазами, и с явным любопытством.

— А теперь, — сказал Айвен, — идём, поговорим. У меня к тебе накопилось много вопросов.

Мариса побледнела. Гуси, почуяв настроение предводителя, набычились и начали расправлять крылья.

— Есть ли ей чего опасаться? — спокойно спросил Волох, возникая рядом с девчонкой. Спросил без нажима, но встал он при этом так, что между советником и девочкой оказалось его плечо.

Айвен смерил его долгим взглядом.

— Вы так шутите? — осведомился он.

— Простите, — сказал Волох и отступил.

Айвен снова повернулся к Марисе, и лицо его неуловимо переменилось: жёсткие складки разгладились, и на девочку глянул усталый, добродушный человек, чем-то похожий на её дядю. — Не бойся, горе луковое. Вопросы у меня скучные, а сам я, говорят, справедливый. Пойдём вон, на лавочку. И охрану свою можешь взять и пернатую, и косматую, — он подмигнул Волоху.

И Мариса, сама себе удивляясь, вдруг перестала бояться. Вообще всего.

С того самого момента, как я вернулся в зал, я воевал на кухне. Вернее, разбирал последствия боевых действий.

Началось всё с того, что я вернулся с заднего двора, после спарринга с Николаем. Весь довольный, в каменной пыли и с гудящими от тренировок руками. И ещё от двери я почуял неладное.

На кухне явно пахло неправильно.

У печи обнаружилась немая сцена. Анатолий с виноватым видом делал вид, что очень занят нарезкой лука. А Генка стоял над горшком, держал в руке ложку и как раз пробовал её содержимое. По мере пробы лицо его проходило все стадии: надежду, сомнение, отрицание, сморщенное отвращение и, наконец, глубокую работу мысли.

— Наверное, в шаурме по-другому вкус будет, — с надеждой сообщил он сам себе.

— Даже не вздумай, — рявкнул я.

Генка подпрыгнул. Горшок был спасён чудом.

— А теперь осторожно положи ложку на стол, — сказал я тоном сапёра, — и отойди на три шага.

Генка положил и отошёл даже на четыре.

Я подошёл к горшку и заглянул внутрь. М-да. Внутри плескалось нечто белёсое, жидкое, как вода после мытья посуды, с одинокими островками не растёртого чеснока. Я зачерпнул, попробовал самым кончиком языка. И мои вкусовые рецепторы подали коллективную жалобу. Соль. Очень много соли, и вода.

— Докладывайте, — вздохнул я.

Оказалось, соус для шаурмы закончился час назад: народ сегодня сметал её так, будто завтра запретят. Генка сунулся было к котелку у окна, где отстаивался мой соус, но вспомнил строгий наказ: котелок не трогать! И наказ этот исполнил свято. А поскольку заказы шли, парень принял единственное доступное четырнадцатилетнему стратегу решение: сделать соус самому. Он же сто раз видел, как я делаю. Чего там уметь: сметана, чеснок, соль, травки.

Итог самодеятельности плескался в горшке мутной жижей. Половина, судя по свежезамытому полу и мокрому фартуку, была расплёскана в процессе.

— Я это… — Генка шмыгнул носом. — Я как ты делал. Только оно почему-то не такое.

— Потому что соль кладут щепотью, а сыпят ложками, — сказал я. — И сметану не разводят водой. А котелок-то вы чего не взяли? Там же соуса полно.

— Так ты же сам не велел! — Генка вытаращился на меня с искренним возмущением. — Сказал: котелок не трогать! Мы и не трогали!

Я открыл рот, закрыл. Крыть было нечем: говорил. Слово в слово.

— Каюсь, — признал я. — Мой промах. Только я ведь другое имел в виду. Я же боялся, что опять съедите в прикуску с лавашом. Он же, зараза, такой, что его хочется ещё и ещё, я вас знаю… В общем, так: этот соус для дела, берите сколько нужно. А это, — я кивнул на генкино творение, — вылей.

Генка просиял и умчался с горшком наперевес.

Анатолий крякнул и вернулся к луку, а я вымыл руки, повязал фартук и с наслаждением взялся за готовку: за час без кухни у меня соскучились руки.

И вот даже на пороге смерти, я с удовольствием берусь за готовку. Всё же это дело всей моей жизни.

Соус я поставил новый, с запасом, с расчётом на генкин аппетит. Замесил тесто для будущей партии лавашей. А между делами собрал поднос: борщ, ещё дымящийся, ломоть свежего хлеба и котлетень.

Надо было отнести Виктору, а то его с завтрака не кормили.

Тавернщик из Дубового Яра лежал на своей лавке у окна, отвернувшись к стене, и по слишком ровному дыханию было понятно: не спит, а лишь делает вид. Я поставил поднос на табурет рядом.

— Обед, — сказал я.

— Не просил, — буркнул Виктор в стену.

— А я не спрашивал. Елена велела тебя кормить, а с ней спорить себе дороже. Так что претензии к целительнице.

Он всё-таки повернулся. Оглядел поднос так, точно я принёс ему живую жабу. Фыркнул.

— Борщ, значит. Красный этот ваш. Из-за которого вся деревня, будто умом тронулась.

— Он самый. Можешь не есть, дело хозяйское. Только учти: остынет, станет ещё вкуснее, и тогда устоять будет совсем невозможно. Сто раз проверено.

Виктор ещё немного посверлил взглядом миску, потом меня, потом снова миску. Гордость боролась в нём с голодом, а голод у человека после сильных ранений, требовал ресурсов на заживление. Он сел, морщась и придерживая бок, взял ложку с видом человека, делающего мне огромное одолжение, и зачерпнул.

Я нарочно отвернулся и стал протирать соседний стол. Есть под чужим взглядом никто не любит, а уж такие, как Виктор, тем более.

За спиной было тихо. Ложка стукнула о дно. Потом я не поверил ушам: по миске зашкрябала корочка хлеба, собирая остатки. Котлетень исчез вовсе без единого звука, будто его и не было.

— Сносно, — прохрипел Виктор, когда я подошёл забрать поднос. Миска была такая чистая, что хоть обратно в шкаф ставь. — Жирновато только. И перца много.

— Учту, — серьёзно кивнул я.

Он глянул на меня исподлобья и мне на секунду показалось, что в углу его разбитого рта что-то дрогнуло. Не улыбка, конечно, но уже неплохо. Виктор глядел на меня с задумчивостью, и суровой, хмурой тоской.

Я забрал поднос и пошёл к кухне. Уже у рабочего стола услышал тихое, сказанное в сторону окна, будто и не мне вовсе:

— Спасибо.

От автора

На завтра возьму выходной. До вторника!

Обеденный вал голодных селян наконец схлынул.

Мужики разошлись по своим делам, унося сытость и свежие сплетни. По большей части обсуждали Айвена, и то, что будут ему сегодня говорить. Хотя, по-хорошему, лучше бы этим заняться старосте. Вот только его почему-то не видно.

Все проблемы, что накопились, я разгрёб на удивление быстро. Соус стоял новый, следующая партия лавашей уже подходила, мясо мариновалось в трёх мисках для ужина. Вся посуда, что принёс кузнец, была задействована. А главное, всё было расписано. Даже уборка почти закончена оставалось протереть столы в зале, чем я и занялся.

Да, понимаю, что мне сейчас не об уборке нужно думать. Но могу же я позволить себе небольшой отдых. Пускай он и будет заключаться в протирке столов.

За дальним столом у окна, (за тем самым, для почётных гостей), остались только купцы.

Эти трое сидели с самого начала обеда и, зацепившись языками, начисто забыли, что мир вокруг существует. Георгий чертил пальцем по столешнице какие-то маршруты. Володимир загибал пальцы, что-то подсчитывая. Владислав откинулся на стену, сложив руки на своём внушительном животе, и с наслаждением сытого кота слушал обоих. Перед ними стояли пустые кружки, три вылизанные до блеска миски и опустевшее блюдо, где ещё час назад лежала гора шаурмы и котлетней.

Я подобрался поближе и стал протирать соседний стол. Да и, что греха таить, было интересно послушать, о чём они так оживлённо болтают.

— Слушайте, — Георгий потянулся, хрустнув спиной. — Я ведь тут уже второй день сижу. У меня дела встали, обоз простаивает, приказчик в Гуй Ине небось поседел весь… А знаете что? Мне уезжать не хочется. Вот честное купеческое: прекрасное здесь место. И казалось бы, езжай поскорее, пока Джозеф здесь сидит и пошлину не берёт, а не хочется.

— Место-то и вправду отменное, — задумчиво протянул Владислав. Он поглядел в окно, где начинался спуск к озеру, а дальше синел лес до самого горизонта. — Давайте-ка подумаем, что тут вообще можно сделать? Какие есть идеи, господа умники?

— Дорогу починить, — немедленно отозвался Володимир.

— Это не идея, а необходимость, — зевнул Владислав. — Я про другое. Хочется что-то этакое… — он поискал слово. — Такое, чтобы вот это всё…

Он неопределённо повёл рукой, охватывая жестом зал, очаг, и меня стоящего с тряпкой, и тут же меня заметил.

— О! А ну-ка, молодой человек, бросай свою тряпку и иди к нам, — Владислав приглашающе похлопал по лавке рядом. — Давай и ты с нами поговори. Послушаем молодое поколение. Расскажи-ка нам, Макс, какой ты видишь свою Лесную Глушь в будущем?

Я посмотрел на него.

Глаза у Владислава были хитрые-хитрые. Маленькие, глубоко посаженные, спрятанные в добродушных складках перемазанного соусом лица.

Я отложил тряпку, сел на край лавки.

Ну ладно. Хотите послушать молодое поколение — слушайте.

Я прикинул, вспоминая свои самые сокровенные фантазии, ещё из того мира.

— Я бы сделал из лесной Глуши кулинарную столицу Северозеьмья, — сказал я.

— Что, прости? — переспросил Георгий. — У нас уже столица есть.

— Я и не спорю. Но здесь будет нечто иное. Объявить на весь мир, что здесь место, куда будут съезжаться повара со всего света, чтобы перещеголять друг друга. Что здесь самые вкусные блюда мира. И многие будут рваться приехать сюда, чтобы доказать всем, что их стряпня лучшая.

— Так, — Владислав моментально оживился и чуть подался вперёд. — Ты меня заинтриговал. Дальше.

Я поймал знакомое ощущение. Так бывало на планёрках, когда идея внутри разворачивается быстрее, чем язык успевает её произносить. Только тогда я рассказывал про концепцию сети, а сейчас про то, чего в этом мире не было и быть не могло. Хотя, если честно, ничего своего я не выдумывал. Просто пересказывал то, что видел в прошлой жизни: фуд-корты, гастрономические фестивали, тематические кварталы, туристические зоны.

Для меня это было чем-то обыденным, а для них — откровением.

— Смотрите, — я поставил на стол пустую кружку. — Вот наша таверна. Очень хорошая, но одна. А теперь представьте, что их здесь таких два десятка. И все разные. В одной кухня из провинции Чи-Ан: острое, кислое, рис, лапша, соусы, каких здесь никто не пробовал. В другой южная, с бараниной и травами. В третьей северная, суровая, с жирной рыбой, чтобы в мороз грело. В четвёртой, какая-нибудь горская, где сыр в тесте пекут. И у каждой не только еда своя, но и вид свой: гостевой дом при чианской кухне и выглядит по-чианьски, с их крышами и фонарями. При южной, глухие белые стены и внутренний дворик с фонтаном. Человек приезжает и попадает не просто в деревню, а сразу в десять земель разом. Живёт неделю, и каждый вечер будто ужинает в новой стране.

Владислав молчал. Только пальцы по животу постукивали всё быстрее, сам он засопел, а глаза едва заметно расширились.

— А ещё парк развлечений, — сказал я.

— А это как? — едва слышно спросил Владислав.

— Ну… место, где играют. У каждого народа ведь есть свои игры и забавы. Свои праздники и обряды. Уверен, что есть! Где-то на ходулях ходят, где-то бочки катают, где-то топоры в столб мечут, где-то хороводы водят особые. Собрать всё это в одном месте. Чтобы человек не просто ел и спал, а мог прийти и увидеть своими глазами: вот так живут за перевалом, а так за морем. И не по рассказам купцов, а своими глазами увидеть чужую культуру.

— Культуру… — пробормотал Владислав. — Чужую культуру…

И тут он полез за пазуху.

Оттуда появилась небольшая книжица в потёртой коже, а следом грифель, аккуратно завёрнутый в тряпицу. Толстяк раскрыл книжку на коленях, послюнявил кончик грифеля и принялся поспешно строчить.

— Продолжай, не останавливайся, — нетерпеливо велел он, не отрываясь от писанины.

— Ярмарки, — сказал я, глядя, как он пишет, — фестивали. Не просто торговля, а целое событие. Ну или торговый праздник.

Купцы тоже притихли, слушая.

Ну а меня уже было не остановить.

— Например, ярмарка мёда весной. Осенью, праздник урожая, где каждая деревня выставляет своё лучшее. Зимой, рыбный день, с состязаниями, кто больше рыбы поймал, — проходящий мимо Анатолий аж крякнул, услышав мои слова. — Чтобы у людей был повод приехать.

— Так, ярмарки… — грифель шуршал по бумаге. — А повара? Ты про поваров говорил.

— Ну так вот, если устраивать ярмарки, значит разных продуктов здесь будет много. И рыба самая лучшая, и урожаи самые свежие. Осталось это всё приготовить наилучшим образом. Здесь и устроим состязание поваров! Станем приглашать мастеров отовсюду, пусть показывают себя. Судьи будут пробовать и награждать самых-самых. Лучшим поварам можно предложить остаться и работать здесь всегда. Победитель года получает… скажем, особый отличительный знак. И все будут знать: у этого человека лучшая кухня в Североземье, и он выиграл это звание честно, при всех.

Владислав перестал писать.

Он поднял голову, и я увидел, как он задержал дыхание.

— Это же гениально, — выдохнул он наконец. — Гениально! Не выискивать их по всей империи, не гоняться за слухами, не переманивать по одному… А собрать в одном месте. Объявить награду, и они сами приедут. А ещё будут соревноваться лишь бы удивить меня.

Последние слова он произнёс с таким детским, ничем не прикрытым восторгом, что я едва не расхохотался.

Лицо у Владислава сделалось мечтательным. Он смотрел в стену и явно видел там нечто прекрасное. Судя по тому, как он машинально погладил живот, в видении присутствовала еда.

— Продолжай, — почти взмолился он, снова схватив блокнот. — Продолжай, прошу.

На его лице будто промелькнула бегущая строка с крупными буквами: «Парень… Да ты же курочка, несущая золотые яйца».

Я узнал это выражение лица.

Ровно такое же я однажды видел на лице шейха Амира, когда презентовал ему свою идею. Он тогда сидел напротив меня, слушал про концепцию самого дорогого клуба мира и кивал. И весь оставшийся вечер очень ласково выяснял, чем я связан с прежними работодателями и на каких условиях меня можно перекупить.

Мне и самому это было интересно. Я ведь до сих пор не знаю, что в этом мире вообще есть из вкусного? Ну, кроме того, что растёт в трёх днях пути. Наверняка же есть вещи, о которых я даже не слышал: специи, рыба, ягоды какие-нибудь диковинные, фрукты…

— А ещё зона отдыха. Гостиницы… то есть, постоялые дворы, но хорошие: чистые, с банями, с видом на озеро. Здесь и так места красивые, ничего выдумывать не надо, только не испортить. И тогда эта деревня станет не деревней, а цветущим городом на природе. Местом, куда богатейшие люди Североземья будут стремиться попасть. И не только по делам, но и чтобы отдохнуть, поесть и пожить по-человечески.

Я замолчал.

В зале было тихо. Володимир смотрел на меня, забыв про свои подсчёты. Георгий с огромным удивлением в глазах. А Владислав аккуратно закрыл книжицу, положил на неё пухлую ладонь и сказал:

— Прекрасно, Макс. Ну так начинай! Командуй, что делать?

— В смысле? — не понял я.

— В прямом. Я готов вкладываться деньгами и привлекать нужных людей, — Он произнёс это едва сдерживая нетерпение, будто заказывал вторую порцию котлетней. — Ты говори, что нужно, а я буду делать так, чтобы это появилось.

Я лишь усмехнулся.

Первым в себя пришёл Володимир.

Всю беседу он слушал молча, поглядывая то на меня, то на Владислава, а тут решительно поставил кружку на стол.

— Господа хорошие, — сказал он. — Вы уж простите старика. Мечта у вас красивая, спорить не стану. А только не зря это место зовут глушью. Вы дороги здешние видели? Я по ним только что ехал: колея по ступицу, брод хлипкий, а на подъёме воины телегу на руках выносили. Кто сюда поедет-то? Богатейшие люди Североземья? Да они на первой же версте зубы себе выбьют и повернут обратно.

Справедливо. Я это понимал лучше присутствующих: сколько прекрасных мест прогорело просто потому, что до них было неудобно ехать.

— Так тракт можно повернуть, — Владислав пожал плечами, будто речь шла о том, чтобы переставить лавку. — Дорогу новую вымостить. Мосты нормальные поставить, броды укрепить. Сделать дорогу безопасной.

— Это же огромные деньжищи! — Володимир аж руками всплеснул. — Кто вкладываться будет? Барон Грегор? У него на войско не хватает! А и вымостишь если, то что толку? Места здесь недобрые. Разбойники шалят, зверьё лютое, а в последнее время и твари всякие тёмные повылазили. Ты дорогу построишь, а по ней ездить будут бояться.

Я поднял руку.

— А что если сделать дорогу платной?

Три пары глаз уставились на меня.

— Платной? Да кто ж платить станет? — в своей манере опротестовал Володимир.

— Джозефу ведь платят, — парировал я. — Небольшая сумма за проезд. Скажем, десять медяков с телеги. Немного, чтобы не жалко. Но зато эта дорога будет хорошая и безопасная. По ней регулярно станут ходить патрули, туда и обратно. А параллельно будут вести инспекцию, где нужен ремонт: мост починить, яму засыпать… А что-то и сами сделают. Кусты вдоль обочин повырубают, например, чтобы засаду негде было устроить. И всё это на те самые деньги, что собрали за проезд. Дорога сама себя будет содержать.

— Платить за то, чтобы ехать? — Володимир нахмурился. — Да купцы взвоют.

— Взвоют, — согласился Георгий. — Поворчат, конечно. А потом посчитают, что по хорошей дороге ехать дешевле выходит, и будут платить.

Он повернулся к Володимиру, и в его голосе появились те особенные интонации, с какими торговый человек объясняет очевидное другому торговому человеку.

— Ты вот скажи. Ты сколько за прошлый год охране заплатил? А сколько потерял, когда у тебя обоз под Кривым логом пощипали? Вспомнил? Так вот, потерять весь караван страшнее, чем отдать пару медяков, — Он постучал пальцем по столу. — И потом, какая разница, кому платить? Джозефу мы платим за что? За то, что он просто есть. За то, что он родился и на тех землях сидит как жирный паук. А тут я заплачу за конкретную вещь: за то, что доеду живым и с товаром. В этом хоть смысл есть. Всё же Джозеф для дорог наших не сделал ровным счётом ничего. Да и Грегору не до того, чего уж греха таить.

— И ещё посчитайте, — добавил я, — сколько купцов проходит по тракту в день? Пусть даже десяток. Каждый платит немного, а в сумме за месяц набегает прилично. Этого хватит и на ремонт, и на патрули, и ещё останется. Да, окупаться будет долго, тут я не спорю. Но если задумка с городом реализуется, сюда поедут не только купцы. Если сюда направятся те, кто поедет посмотреть на диковинное место, поесть, отдохнуть, то дорога окупится в разы быстрее, чем вы думаете. А потом начнёт приносить не меньше, чем сама деревня.

Володимир пожевал губами. Идея ему явно нравилась, что было заметно по тому, как он перестал спорить и начал искать дырки.

— Хорошо, — сказал он, — допустим. А воинов где взять? Патрули эти твои. Это ж люди, и не абы какие, а обученные. Сейчас война идет. То есть… — он запнулся и понизил голос, — есть у меня сведения, что скоро могут начаться серьёзные проблемы. Барон бойцов ищет по всему баронству, мобилизацию объявил, а их всё равно не хватает. И вы хотите приличный отряд посадить сторожить дорогу, которая для баронства особого стратегического смысла не имеет?

— Дадим хорошую оплату, — сказал я.

— Кому?

— Всем: охотникам, отставным дружинникам, крестьянским сыновьям, которым земли не досталось. Да хоть разбойникам — тем самым, что сейчас на этой дороге промышляют. Если работать на нас будет выгоднее, чем грабить на ней, они придут сами. Разбойник ведь не из любви к искусству в кусты лезет, он тоже есть хочет. Предложи ему стабильное жалованье, крышу и уважение — и половина шайки завтра явится наниматься. Особенно, если амнистию объявить.

— А вторая половина? — хмыкнул Георгий.

— А вторую половину переловит первая. За премию.

Владислав крякнул и снова полез за книжицей.

— Дальше, — сказал я, потому что меня уже несло, — сделаем так, что охрана дороги станет прибыльным делом. И тогда люди сами захотят учиться воинскому искусству. Не потому, что барон погнал, не от голода, а потому что это выгодно: выучился, получил хорошее место. Мальчишки с детства будут мечтать стать воинами на тракте, поверьте. Это же такая романтика!

— И воевать они за такое дело будут злее, — тихо заметил Георгий. — За мечтой люди идут охотнее, чем за долг.

— И самое главное, — я запнулся, подбирая сравнение, которое эти люди поймут. — Они как… как люди, которые ездят по своему маршруту. Есть у тебя участок дороги, ты его знаешь, как свои пять пальцев. Отработал смену, вернулся домой, к жене, к детям, поужинал, отоспался. Мы ведь не на войне и не в казарме за тридевять земель. Обычная работа, просто с мечом, но к таким воинам всё равно будет отношение другое. Как к героям, — Я перевёл дух. — И вот таким образом, эту дорогу можно сделать самым безопасным местом баронства.

Некоторое время все молчали. Володимир смотрел в свою кружку с таким видом, будто там вдруг обнаружилось дно из чистого золота. Георгий улыбался в бороду. А Владислав писал, и грифель у него уже почти стёрся.

— Мне нравится, — сказал Георгий. — Мне очень нравится. Я бы в такое вложился. Правда, не много: у меня нет средств на всю задумку.

— А вы не боитесь барьера? — вдруг спросил Володимир. — В этих землях слишком много рисков для серьёзного дела. Ведь там, на западе, барьер, ребята. И он может рухнуть. Я про него знаю… кое-что. О чём говорить не могу и не буду, так что не спрашивайте. Но вот что скажу: это баронство опасное. Вкладываться сюда, это как строить мельницу под сыпучим склоном. В любой момент может случиться прорыв. И все эти ваши города из песка, дороги и кухни ваши чианские, снесёт за одну ночь, и никто даже не вспомнит, что здесь было.

В зале стало тихо. Даже Владислав опустил грифель, глядя то на меня, то на Володимира.

Только что его мечта была разрушена под гнётом фактов.

Но меня уже было не остановить. Я подумал секунду и выдал.

— Хорошо, — сказал я спокойно. — Значит, построим здесь ещё и безопасный город.

— Чего?

— Раз опасно — значит, безопасность надо делать частью замысла, а не пристраивать сбоку. Город обнести настоящими стенами, а не плетнём. Башни построить. Запасы держать на случай осады, колодцы внутри, склады. И гарнизон сильных воинов, которым платят так, что они держатся за место зубами. Чтобы каждый, кто сюда приехал, понимал: он тут не только весело проведёт время, но и безопасно, как за каменной стеной. Вернее, они и будут за каменной стеной, самой настоящей. И город этот станут охранять лучшие воины, и будут готовы дать отпор кому угодно…

Я осёкся, поймав на себе настороженные взгляды.

— Опасные речи ведёшь, парень, — сказал Володимир, да так, что я прикусил язык. Всё же здесь средневековье, со всеми вытекающими последствиями. Тут и колесовать можно за чрезмерную амбициозность.

— Ты сейчас говоришь, как настоящий барон, — Георгий смотрел на меня без улыбки. — Или как князь. «Мы построим», «наш город», «наши воины». А земля-то, между прочим, барона Грегора. И воины здесь служат ему. И подати тоже платят ему. Смотри, как бы он твои слова всерьёз не воспринял. Люди и за меньшее головы теряли.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Вот оно. Заигрался. В моём мире ничего подобного не было. Да и здесь привык, что благодаря моим талантам, мне многое сходит с рук, но купец был прав на все сто. То, что я тут наговорил за четверть часа, было программой развития территории, причём с масштабом не для этих времён и возможностей.

Такое положено излагать сюзерену, стоя на одном колене и желательно с разрешения. А потом выслушивать конструктивную критику, почему я дурак.

— Да ладно вам, — я развёл руками и постарался улыбнуться как можно бестолковее. — Какой из меня барон. Я простой человек. Мальчишка с поварёшкой. Сижу тут, болтаю всякое, тряпку выронил вон… Пойду я дальше столы протирать.

— Нет уж, постой! — Владислав сказал так резко, что я тут же замолчал. — Ты болтаешь не всякое, — добродушный толстяк на секунду куда-то делся. — Слова твои опасные и явно пахнут битвой. И знаешь что? Мне это нравится. Так что продолжай, парень, ты меня очень заинтересовал. Настолько, что я готов поступиться своими принципами, и начать делать то, что от меня ждёт мой братец.

Купцы тоже поглядели на меня совсем другими глазами. Будто только сейчас поняли, что перед ними сидит подросток из захудалой деревеньки.

— Ты умён, парень, — сказал Владислав, разглядывая меня. Он захлопнул книжицу и постучал по ней грифелем. — Знаешь… я тут с одним князем периодически болтаю о разном. О жизни, о хозяйстве, о том, куда всё катится. Умнейший, к слову, человек, и планы у него масштабные. Многие им восхищаются, и есть за что. Так вот, я тебе скажу прямо: он даже в самых смелых фантазиях не подходил к тому, что ты сейчас наговорил за четверть часа, держась за грязную тряпку.

Врать не буду: было приятно. Внутри разлилось тёплое, гордое, глупое чувство. То самое, что толкает людей говорить лишнее. И это самое опасное в сложившейся ситуации… Я слишком многое наговорил, поддавшись соблазну.

А следом пришло понимание, куда именно я влез. Владислав, это человек, который «периодически болтает с князем». Благо ещё, что он не зовёт гвардию, а готов вкладываться деньгами и «привлекать нужных людей». А ещё слушает мою болтовню и записывает всё в книжечку.

Я очень рисковал. Но, кажется, только что подписался на кое-что покрупнее таверны.

А Владислав уже планировал вслух.

— Значит так, — он загибал пухлые пальцы. — Первым делом, сюда нужно прислать побольше воинов. Чтобы эту деревню охраняли как зеницу ока. Тут теперь слишком много ценного, он мельком оглянулся и, кажется, имел в виду вовсе не таверну и не меня даже. — А дальше будем заниматься дорогой. Она всему голова. Пока нет дороги, нет ничего, в этом Володимир прав.

Он повернулся к купцу. — И хорошо, дружище, что ты про барьер сказал. Очень хорошо и очень вовремя. Я к этому особое внимание князя привлеку. Лично, за столом, — он усмехнулся. — Он сюда пришлёт дополнительные гарнизоны. Не за спасибо, конечно, но пришлёт.

Володимир крякнул и покачал головой, понимая, что Владислав и впрямь задумал нечто масштабное, и что он, Володимир, и сам приложил к этому руку. Как бы не поплатиться за это…

— А ведь барону Грегору это будет очень кстати, — осипшим голосом заметил он. — Он этим новостям, думаю, обрадуется. Ему сейчас каждый десяток солдат на счету.

Я слушал и медленно осознавал одну вещь. Опасно быть прогрессором в средневековье. Мне повезло, что здесь был Владислав, а не тот же Джозеф. Я ведь вполне мог оказаться на костре, за свои речи.

А ведь я просто болтал. Стоял себе с тряпкой, но увлёкся и вывалил на людей всё, что помнил из прошлой жизни про туризм и логистику.

Благо всё повернулось в мою пользу. Результат этой болтовни теперь измеряется в гарнизонах и сотнях мечей на границе. И, если Володимир не преувеличивает насчёт барьера, то и в чьих-то спасённых жизнях, которые могут не оборваться, потому что в нужном месте вовремя окажется лишняя полусотня.

От этой мысли по спине пошёл холодок. Расту, блин. Раньше мои решения меняли меню, а теперь политическую карту, такого я не ожидал. Понять бы ещё, насколько серьёзен Владислав. Всё же, главный секрет того, чтобы не разочаровываться — не очаровываться.

— А брат послушает? — осторожно спросил Георгий.

— Я найду правильные слова, — Владислав говорил уже увлечённо, глядя в окно. — Да и не только брату я буду их говорить. Привлеку нужных людей, а у меня их, поверь, хватает. И сделаю так, что эти места станут самыми безопасными в Североземье.

— Есть и другие места, — осторожно произнёс Володимир.

— Я успел здесь многое увидеть, — улыбнулся Владислав. — Эти земли недооценивают. Все смотрят на карту и видят окраину: глушь, барьер, лес, разбойники и фронтир на границе с дикарями. А я вижу другое. В центральном Североземье куда холоднее, чем здесь. У нас там яблоня родит через год, а вишню только у стен сажают, чтоб грелась. А здесь и яблоки, и сливы, и виноград, порой два урожая в год. И ведь разница-то невеликая, я специально смотрел. Просто зимы здесь помягче, ветра не те, — Он мечтательно прищурился. — Эти земли надо осваивать и делать востребованными. Здесь можно устроить настоящий оазис, а мы их держим за глухой угол, куда ссылают провинившихся баронетов. Я и так об этом думал, а Макс рассказал, как именно это можно сделать.

— Вот Айвен обрадуется, — снова вставил Володимир. — Я уж молчу про барона Грегора. Ему такого счастья за всю жизнь не сваливалось.

Я выдохнул.

— Ну да, планы планами, — сказал я. — Всё это прекрасно, только мне бы для начала сообразить, где брать продовольствие для новой партии котлетней. У меня запасы скоро дно покажут. Такими темпами, через три дня я вам буду подавать варёную лебеду с видом на цветущий город.

— А вот об этом не беспокойся, — Владислав подмигнул. — Я ещё вчера Бориса отправил по окрестным деревням. С деньгами и с наказом брать всё, что дают: мясо, крупу, овощи, птицу. Скоро вернётся с обозом.

Я с удивлением поглядел на Владислава.

Такого я точно не ожидал.

— Спасибо!

— Ты главное готовь и не останавливайся. Ну и идеи рассказывай, — подбодрил Владислав.

— Слушайте… А ведь если дорога станет главной, то здесь надо делать торговый узел. Ну, место, где купцы будут не просто ночевать, а останавливаться по делу. Склады, весы, загоны для скота. Люди, которые знают цены и могут свести одного с другим.

— Зачем? — прищурился Георгий.

— Затем, что если сюда будет свозиться товар со всех сторон, то у нас всегда будет доступ к лучшему. Продовольствие, специи, посуда — что угодно, и не надо гонять за этим купцов за три дня пути. И вам хорошо. Вот ты, Георгий, идёшь в Гуй Ин с полным обозом. Дошёл, разгрузился, а обратно тебе идти порожняком, за свои же деньги везти воздух. А если здесь устроить узел, то ты разгрузился, тут же взял обратный груз и пошёл дальше не пустым, а с прибылью. И времени меньше, и стоянка сытная. Купцы за такое место держаться будут.

Георгий медленно поставил кружку.

— Володимир, — сказал он странным голосом. — Ты слышал? Он сейчас описал то, о чём я в гильдии третий год толкую, а мне отвечают, что это блажь.

— Слышал, — купец потёр лоб. — Я, знаешь, всё жду, когда парень скажет что-нибудь глупое, и я смогу рассмеяться, какой бред он несёт. И не дождусь никак.

— Занятное тут место, — улыбнулся Владислав.

Он откинулся к стене, сложил руки на животе и посмотрел в потолок.

— Братец мне давно землю в управление обещал, — сказал он мечтательно. — Хорошую землю, богатую. Чтобы я, значит, развивал, а он бы спал спокойно. Я всё отнекивался, отшучивался, уезжал подальше. Не моё это, я человек лёгкий, мне бы поесть да поглядеть на мир… — Он помолчал. — А ты, Макс, меня всерьёз заинтересовал. Глядишь, я и соглашусь на предложение братца. И заберу себе вот эту самую землю.

За столом стало очень тихо.

Все посмотрели на толстяка со смесью восторга и ужаса. А Владислав продолжал глядеть в потолок и улыбаться своим мыслям.

Я откашлялся.

— Слушайте… — начал я осторожно. — Если у вас такие планы… Меня вот что беспокоит. Придёт какой-нибудь очередной Джозеф, начнёт пальцы гнуть, тыкать своим родом и требовать. Вы уверены, что сможете это решить?

Владислав перестал улыбаться.

— Да я с ним такое сделаю, — сказал он тихо. Голос у него не изменился; всё тот же добродушный, чуть ленивый. Изменилось что-то другое, и в зале как будто похолодало на пару градусов. — Пусть только на мои земли сунется… Ну, когда они моими станут. — А если он не угомонится, — продолжил Владислав, — то я и его земли к себе присоединю. Не так уж это и сложно, дружище, было бы желание. С князем соседних земель я тоже на короткой ноге, и он мне кое-чем обязан. Кое-чем таким, о чём предпочитает не вспоминать, но помнит очень хорошо, — Он усмехнулся. — Вот уж старина Джозеф удивится, когда однажды проснётся и узнает, что теперь его отец, славный Дарий, служит мне. И что за каждую свою выходку он теперь будет отчитываться передо мной лично.

Толстяк-балагур на секунду показал зубы.

И я вдруг понял, что этого человека есть за что бояться.

А в следующий миг, дверь распахнулась, и в зал ворвался обеспокоенный Ратибор.

Дверь распахнулась с такой силой, что стукнула о стену.

В таверну, подобно смерчу, ворвался Ратибор.

Бард выглядел так, будто убегал от роя ос. Волосы всклокочены, глаза круглые, лютня прижата к груди здоровой рукой, а на лице улыбка, которая была призвана скрыть панику, но только подчёркивала её.

— Друзья мои! — провозгласил он, увидев за столом купцов.

— Ратибор, ты как? — я поднялся ему навстречу. — Всё в порядке?

— В полном! В абсолютном! Я резко выздоровел! Совсем как новенький! — Он крутанулся на пятке, демонстрируя своё цветущее здоровье, и слегка поморщился. — Полностью здоров и готов к свершениям!

— Ты же ещё не до конца выздоровел, — заметил я. — У тебя рука в перевязке. Тебе Елена вчера ещё компресс менять велела.

— Да ладно! — отмахнулся бард перевязанной рукой и снова поморщился. — У бардов раны заживают быстрее, это все знают. А уж с песней вообще всё чудесно выходит: спел и любую боль, как рукой сняло. Так что нормально. Могу вставать и даже ходить. И даже… — он понизил голос и оглядел зал, — уезжать. И желательно побыстрее.

Он подошёл к столу купцов и заглянул каждому в лицо с самой располагающей улыбкой.

— А не собирается ли кто-нибудь из уважаемых господ в путешествие? — спросил он светски. — Мне бы, знаете… развеяться. Мир посмотреть. Вдохновения набраться. Меня, признаться, зовут дороги.

— Ты же древний город искал в этих землях, — напомнил я. — Говорил, руины какие-то, легенды, вся эта история про забытое величие.

— Ну да, и его тоже! — с готовностью подхватил Ратибор. — Готов отправляться прямо сейчас! Правда, — он посерьёзнел, — для путешествия к затерянному городу понадобится целый боевой отряд, я к этому вопросу подходил основательно и понял, что в одиночку туда ходят один раз и не возвращаются. Так что сперва просто дорога. Куда угодно. Главное, чтобы подальше и поскорее.

— Володимир скоро дальше едет, — обронил Георгий, пряча улыбку в бороду. — На восток, в Чи Ан.

Ратибор развернулся к купцу так стремительно, что едва не уронил лютню.

— Возьмите меня с собой! — выпалил он. — Я вас развлеку в дороге! Песни, сказания, истории на любой вкус: от героических до неприличных! Я знаю двести сорок баллад, а придумаю ещё больше! И вообще, — добавил он с чувством, — под вашей защитой мне будет намного спокойнее.

Володимир оглядел его с ног до головы.

— Ты что, в бегах? От кого прячешься, бард? — спросил он с усмешкой.

Ратибор наклонился к нему и трагическим шёпотом, слышным на весь зал, сообщил:

— От смерти.

— Как это? — я даже подскочил. — От какой смерти? Тебе кто-то угрожает?

— От смерти моей вольной жизни! — Бард прижал лютню к сердцу. — Друзья, меня вознамерились охомутать, привязать навеки. Мне уже посчитали детей, назначили имена и, если верить моим сведениям, шьют свадебное платье.

Владислав издал странный звук, похожий на сдавленное хрюканье.

— От свадьбы, значится, бежишь, — резюмировал Володимир, отсмеявшись. — Понимаю. Дело житейское, и серьёзное. Собирай вещи. А если… кхм… — он поглядел в сторону выхода из таверны, будто вспомнил о чём-то. — Если у меня места не хватит, то вон, с этими поедешь, у них обоз побольше.

— С радостью! — Ратибор просиял и тут же сник. — Только… вы ведь никому не скажете, куда я? Особенно если спросит… Очень настойчивая рыжая женщина.

— Не скажем, — заверил Георгий. — Мы люди понимающие. Каждый из нас когда-то был в ситуации, когда нужно немедленно бежать во имя спасения.

Владислав же явно почуял развлечение. Он усадил барда за стол, налил ему взвара и принялся вкрадчиво расспрашивать с наигранным сочувствием. Уже через минуту Ратибор излагал ему всю историю с подробностями, а толстяк слушал, поддакивал и ронял такие реплики, что рассказ разрастался на глазах. К концу истории предстоящая свадьба звучала уже как стихийное бедствие, а Ратибор выступал её единственным чудом уцелевшим свидетелем.

Эх, беда с этими творческими людьми. Даже простейшие события в их устах звучат как величайшие трагедии, или напротив, комедии.

Интерлюдия

В зале Николаевой таверны было по обыкновению шумно и вкусно пахло. Правда, основной шум создавали ни на шутку разошедшиеся купцы и Владислав.

Айвен остановился у входа, привычно обвёл глазами помещение и оценил обстановку. Ничего необычного и потенциально опасного не было. Обычный вечерний зал: за рабочим столом возится хозяин, у окна режется в кости бард и здоровяк с перевязанной головой, в углу четверо бойцов охраны Георгия потягивают взвар, а за большим столом ведётся активная беседа.

Купцы говорили все разом. Георгий по обыкновению чертил пальцем на столешнице, брат князя Владислав что-то писал в книжице, а Володимир, увидев советника, обрадовался ему, как родному.

— А, вот и ты! — купец встал на встречу советнику. — Садись, послушай. У нас тут, знаешь ли, переворот готовится.

— Интересно. Какого рода? — оживился Айвен.

— Владислав за дела решил взяться, — Володимир понизил голос и кивнул в сторону толстяка. — Ты пойми: я его третий год знаю, и все три года он от любой работы бегает, будто чёрт от ладана. Ему брат… — купец осёкся и заменил конец фразы, — ему предлагали, скажем так, серьёзные вещи. Он отшучивался и уезжал. А сегодня сидит и планирует. Готов даже на этих землях стать наместником князя, и представителем его власти. Гарнизон солдат сюда пригнать собирается, для безопасности и помощи барону Грегору. Дорогу планирует мостить от столицы.

Айвен постучал по столешнице пальцами.

— С чего это он вдруг так решил? — спросил он ровно.

— Да вот, — Володимир пожал плечами и кивнул в сторону кухни, — Макс ему всякого нарассказывал. Часа полтора говорил. Про дороги, про города, про поваров приезжих. Я, честно скажу, половину не понял, а Владислав всё в книжечку записал.

— Ага, — медленно произнёс Айвен. — Понятно.

Он взял кружку с подноса мальчишки-подавальщика, и сделал глоток, не почувствовав вкуса.

Как интересно… Тот самый мальчишка-повар, о котором судачат все в двух деревнях, за один разговор кардинально развернул приоритеты очень упрямого человека, годами уворачивавшегося от любой ответственности. И ведь не уговорил и не подкупил, а просто поговорил.

Этот Макс выглядит всё опаснее.

Айвен не любил слово «совпадение». Оно существовало для ленивых. Этим словом затыкали дыры в понимании, чтобы не думать дальше. А этих совпадений было слишком уж много.

Советник поставил кружку перед собой на стол и оглядел зал ещё раз.

— Георгий, — позвал он. — Ты человек памятливый. Не подскажешь, кто из этих ребят пришёл из Дубового Яра?

Купец кивнул в сторону:

— Вон, у окна, здоровяк битый, его Виктор зовут. Хозяин тамошней таверны. Ему на днях крепко досталось, до сих пор отлёживается. — Взгляд переместился. — А вон тот, седой, что с барышней милуется, это Сыч. Старый отставной вояка. Работает в той самой таверне, оберегает её. Был ещё третий, Хорь, кожевник, но сейчас я его не вижу.

Айвен посмотрел на седого.

Тот стоял, опершись локтем о стол, и с самым молодецким видом рассказывал что-то румяной женщине. Покопавшись в памяти, Айвен определил, что её зовут Глафира. Женщина смеялась и хлопала здоровяка по плечу. Держался седой прямо, разворот плеч выдавал старую выучку, а лаконичные движения показывали выучку воина, которая въелась на уровне инстинктов.

— Благодарю, Георгий.

Советник поднялся и направился к Сычу.

— Здравствуй, служивый, — сказал он. — Как жизнь вольная? Поговорим?

Сыч обернулся. Оглядел чёрный плащ, худое лицо и глаза цвета речных камешков. И, надо отдать ему должное, не растерялся, а лишь подобрался.

— И вам здравствовать, ваша милость. Отчего ж не поговорить с важным человеком, — осторожно сказал он. — Чем могу быть полезен? По какому делу?

— Ни по какому. Вечер длинный, а мне, знаешь, надоело говорить с людьми по делу. — Айвен опустился на ближайшую лавку и жестом пригласил Сыча присесть напротив. — Я тебя, кстати, помню. Ты ведь ходил в северном ополчении барона Грегора? Вторая сотня, под рукой сотника Бранира. Десяток… — советник чуть сощурился, будто припоминая, — десяток Фёдора.

Сыч сел так, точно ему подрубили колени.

— Так… — он крякнул. — Так это ж лет двенадцать назад было. Вы меня помните?

— Я всех помню, — просто сказал Айвен. — Причём в лицо. Такая служба.

Старый охранник расправил плечи, и по его обветренному лицу расползлось выражение, которое советник наблюдал за свою жизнь не раз. Человека узнали. Человека помнят. Человек оказался важен, и не кому-нибудь, а серьёзным людям из столицы.

— Это ж… это ж честь какая, — растроганно проговорил Сыч. — А я-то думал, кому мы там нужны были. Постояли в оцеплении, пролили кровь, да разошлись никому не нужные.

— Канцелярия помнит всех, и ценит все заслуги, — заметил Айвен.

Он подозвал подавальщика, велел принести обоим взвара и мяса, и на этом деловая часть закончилась. Дальше пошёл разговор.

Разговор был неспешный, вязкий, ни о чём. Как жизнь. Как ноги в сырость, не ноют ли? Почём нынче шкуры и правда ли, что на южном тракте пошаливают дикие звери. Сыч отвечал охотно, расходился всё больше, а советник слушал, кивал, подливал и время от времени вставлял короткое: «Да ты что», «Вот как», «И что дальше?»

Через полчаса Сыч уже рассказывал про свою молодость. А через сорок минут и про Дубовый Яр. Никакого нажима, никаких вопросов в лоб. Айвен просто позволял разговору течь, и лишь направлял в нужное русло.

— А теперь расскажи-ка мне, — обронил он между делом, подцепляя кусок мяса, — про вот этого вашего молодого человека. Про Макса.

— О! — Сыч даже кружку отставил. — Вот про Макса я вам расскажу, это разговор долгий. Вы, ваша милость, не глядите, что он с виду пацан пацаном. Тут такое дело…

Дальше он говорил минут двадцать почти без перерыва, и говорил с гордостью, будто о сыне-герое которого воспитывал с молодых ногтей.

Айвен слушал.

Правда слышал совсем другое.

— Он же у нас в деревне рос тише воды, — рассказывал Сыч, размахивая куском хлеба. — Незаметный такой парнишка был. Сирота ведь, причём сын Фёдора, командира, пусть небесный путь его будет без пепла. Да только не повезло ему с опекуном. Все его пинали, кому не лень: и Виктор, и мужики, и мальчишки местные. А он голову опустит, отойдёт и молчит. Слова поперёк не скажет. Я его, признаться, за пришибленного раньше держал.

«Тихий, забитый, безответный, — отмечал советник, не меняя выражения лица. — Ноль. Пустое место в деревенской иерархии».

— А потом он будто повзрослел разом, — Сыч мечтательно закатил глаза. — Вот тут-то всё и завертелось. Вы б знали, ваша милость, что он творил! У нас же в Яру еда какая? Каша да каша. А он раз и такое сделает, что мужики за столом плачут. Причём из тех же продуктов. Из репы, из требухи, из чего угодно ну и травок подножных накидает, и всё, готово чудо.

— А до этого он готовил? — мягко спросил Айвен.

— Да откуда! — расхохотался Сыч. — Он до этого хворост таскал да полы мёл. Кто б ему дал к очагу подойти?

— И как быстро он выучился?

— Дак не выучился, а просто… — Сыч поискал слово и не нашёл. — Начал. Вдруг. Как будто всегда умел, а до того просто случая не было.

«Как будто всегда умел», — повторил про себя Айвен.

— А потом на нас налетели охотники, — продолжал Сыч, и лицо его посуровело, — Знаете, что за публика? Хуже разбойников, потому что при силе. Половина деревни в кусты, бабы воют, а этот… — Он поднял палец и постучал им по столу. — Не отступил. Не сбежал, не спрятался. Бой дал.

— Мальчишка? — переспросил Айвен.

— Мальчишка. И двоих положил. Двоих полноценных охотников, а один из них, между прочим, третьего ранга был. Змей его звали. Матёрый зверюга, я его сам побаивался.

Айвен медленно поставил кружку.

Двое взрослых практиков, причём один третьего ранга, полегли от безрангового подростка, который до этого мёл полы.

— Он сам-то как объяснял? — спросил советник тем же ленивым тоном.

— Да он говорил, что со спины, мол, подкрался, что случайность, что повезло, — Сыч махнул рукой. — Мы и не поверили сперва. Решили, выдумывает парень. Только правда-то остаётся правдой: убил.

Айвен кивнул.

«Приуменьшает достижения. Причём систематически. Мальчишка, но не бахвалится о достижениях на каждом углу. Вдвойне подозрительно».

— Да и в других делах, когда на нашу деревню вал охотников пошёл, не сдался и не отступил, еще и раненых лечил, — Сыч разгорячился окончательно. — И дух такой показал, какого, честно скажу, за многими воинами при рангах не водилось. Не каждый мужик такое покажет. Я в ополчении видал, как здоровые мужики оружие бросали перед боем, а тут пацан такое выдаёт.

— А раньше, говоришь, не водилось? — Айвен подался чуть вперёд, и голос его стал совсем вкрадчивым.

— Совсем. Я ж говорю — пришибленный был. Может, случая не попадалось, а тут, как начались проблемы, парень себя и показал.

— А как давно он начал себя проявлять?

Сыч почесал в бороде.

— Да с того момента, как с таверной у нас беда случилась. Виктор тогда на охоту ушёл, и некому было заступиться. Вот Макс и показал себя. А потом Мария с раной слегла, и дом сгорел. Казалось, всё, конец, но Макс за таверну как взялся… С той поры и пошло. Готовить начал, командовать начал, травки эти свои добавлять…

— Ага, — тихо сказал Айвен. — Травки.

Он отпил из кружки, дав паузе повисеть, и сменил направление разговора.

— А что там про него поговаривали? Я ведь в Дубовом Яру был на днях. Наслушался всякого. Будто он ведьмовством балуется? Травы, мол, добавляет не совсем нормальные?

Сыч разом помрачнел и махнул рукой так, что чуть не своротил кружку.

— Да это всё россказни бабские! Мария болтала, не иначе, она мастерица на такое. Да и Варвара, когда завидовать начнёт, такое повыдумывать может, диву даёшься. Я за парнем ничего подобного не припомню, а я его давненько знаю. Не было у нас в краях никаких одержимых сроду. Разве что ведьма…

Он осёкся и замолчал.

— Ведьма? — повторил Айвен. — Расскажи.

— Да чего рассказывать, — нехотя проговорил Сыч. — В Заречье жила. Жена Фёдора, пусть небесный путь его будет прозрачным. По несправедливости всё вышло, ваша милость, я вам как на духу. Красивая баба была и добрая, мухи не обидела. Мужа схоронила, горевала сильно, вот кто-то и донёс, из зависти вестимо. Приехал инквизитор, поглядел, да и решил по-своему.

— И что с ней стало?

— Так сожгли её, — Сыч отвёл глаза. — Давно уже. Мамку Максову.

В зале смеялись, звенела посуда, повеселевший Ратибор пробовал струну.

Айвен сидел неподвижно, а в голове у него окончательно складывалась картина.

Как интересно складывается судьба. И хорошо, что он Калагана отправил отсюда подальше. Кто знает, чем бы эта история закончилась.

— Слушай, — сказал он вслух. — Ты ведь с ним из одной деревни. Скажи мне по-простому, без чинов: а тебе самому ничего в этом странным не показалось?

— Но ведёт он себя, конечно… — Сыч понизил голос, точно собирался сказать неприличное. — Как очень умудрённый взрослый. Вот это удивительно, ваша милость. Макс прям мужчина. Разговаривает так, что иной старик замолкает. Соображает быстрее нас всех. Людей насквозь видит, — Он усмехнулся в бороду. — Мы с Хорем как-то посмеялись: будто мужик сорокалетний в его теле поселился.

Айвен отметил и этот странный факт.

Значит, две недели. Человек за две недели заговорил другими словами. Начал применять рецепты, которых знать неоткуда. Проявил характер, которого раньше и в помине не было. Убил практика третьего ранга. Победил броненоса. И всё это неожиданно, на ровном месте, без наставника, без обучения, без единого предвестия.

Сыч почесал затылок, будто прикидывая, что еще рассказать про Макса.

— Я как думаю, это в нём отцовская кровь проснулась. — заключил Сыч. — Это его корни дают о себе знать? Фёдор тоже был воин, каких поискать. Кровь, она всегда своё берёт, ваша милость. Иной раз поздно, но берёт.

— Кровь, — согласился Айвен. — Может, и кровь.

Он допил взвар.

— Впечатлён. Честное слово, впечатлён.

Сыч расцвёл. Он был доволен собой, вечером и особенно тем, что важный человек из столицы так внимательно слушал про его деревню и Макса.

— А хотите, я вам ещё Виктора приведу? — предложил он, сияя. — Вон он сидит. Виктор его вообще с малолетства знает, он вам такого расскажет!

— Приведи, — сказал Айвен. — Только не сейчас. Завтра.

Я вдруг явственно ощутил чужой взгляд на своей спине.

Ощущение было такое, будто между лопаток положили холодную монету. Я как раз выкладывал на противень последнюю партию котлет, обернулся и обнаружил, что советник Айвен сидит неподалёку и пристально смотрит на меня.

Не знаю, сколько он там сидел, слишком уж увлёкся работой.

— Так ты, значит, тот самый Макс, — сказал он. — Который жил в Дубовом Яру.

— Он самый, — я спокойно вытер руки о полотенце, хотя по спине и пробежал холодок, да сердце решило постучать чуть громче.

— Наслышан о тебе, — Айвен подошёл и неспешно оглядел мою кухню. — Много и в разных местах. Говорят, ты чёрной магией увлекаешься.

Ну вот. Приехали.

— Готовлю всего лишь, — сказал я.

— Могу я осмотреться? — он повернулся ко мне. — Покажи, как готовишь. Мне просто интересно.

«Просто интересно» в исполнении человека из Тайной канцелярии звучало очень уж волнительно. Но отказать я не мог, да и, если честно, скрывать мне было нечего. Разве что панду, кулинарную систему и тот факт, что я тут не совсем родной. Мелочи, в общем.

— Смотрите, — я развёл руками. — Кухня перед вами.

И он с нескрываемым любопытством принялся осматриваться.

Смотрел, надо сказать, обстоятельно. Обошёл по кругу, ничего не трогая руками, но заглядывая всюду. Присел у очага, осмотрел кладку. Готов поспорить, что искал он там не трещины. Изучил пол под столом. Провёл ладонью по стене за печью, в углу, куда никто не заглядывает. Открыл ларь с мукой и поворошил её пальцем. Пересчитал глазами связки трав, что сушились под потолком.

Никаких следов ритуалов он не нашёл, потому что их не было. Ни тайных знаков, ни чёрных свечей, ни костей, ни подозрительных пятен на полу, козлиных черепов и другой оснастки. Обычная кухня, разве что вылизанная до блеска и разложенная по моей системе: соль тут, специи там, чистые доски отдельно, доска для мяса помечена зарубкой, ножи на стойке по размеру.

— Порядок у тебя, — заметил Айвен, останавливаясь у полок.

— Порядок на столе, порядок в голове, — я пожал плечами. — Когда всё на своих местах, руки работают быстрее.

— Хорошее правило.

Он взял с полки пучок трав, понюхал, вернул на место.

— А травы, — сказал он. — Кто тебя научил травам? Женщина какая-нибудь? Ведьма?

Спрошено было тем же ровным, ленивым тоном. И я вдруг понял, что весь этот осмотр, все эти заглядывания под столы были подготовкой к одному этому вопросу.

— Нет, — ответил я. — Мужчина. Дед Антоний из Дубового Яра, целитель и бывший практик. Он мне, можно сказать, завесу приоткрыл: что с чем сочетается, что от чего усиливается, где мера. У меня к травам есть чутьё, я это в себе нащупал и стал развивать. Дальше приходится самому, погиб дед Антоний.

— Мхм, — сказал Айвен. — Что ж, удобно.

Я похолодел. Прозвучало это так, будто единственный свидетель, который мог бы подтвердить, мёртв. Я даже открыл рот, чтобы сказать какую-нибудь глупость в своё оправдание.

И тут меня спасла Ника.

Панда вплыла в кухню с той стороны, откуда её никто не ждал, через приоткрытое окно, прошествовала по столу, ловко обогнув миску, и с самым деловитым видом положила перед советником пучок травы. Не какой-нибудь, а свежую бодрянку, которую она, судя по мокрым лапам, только что надёргала в огороде.

Потом села, обернула хвост вокруг лап и уставилась на Айвена.

Айвен замер.

— Ну и Ника помогает, ей нравятся вкусные травки, вот и приносит всякое.

— Животное к тебе привязано?

— Она сама к себе привязана, — честно ответил я. — Но живёт со мной. И ест, как маленький медведь.

Айвен осторожно взял пучок редкоцвета, понюхал, кивнул с уважением. Потом сказал:

— Такие звери к тёмным не идут. Тьму они чуют раньше человека и обходят за версту. Да и жить рядом с одержимым долго не станут… Это, знаешь ли, лучше любой инквизиторской проверки.

Он положил траву на стол.

— Я знаю о таких случаях, — сказал он.

— О каких? — спросил я, и голос у меня, кажется, всё-таки дрогнул.

— Когда люди вдруг резко менялись, будто в них поселился кто, — Айвен смотрел прямо на меня. — Начинали вести себя странно. Говорили о вещах, которых в нашем мире быть не может. И, что интереснее, эти вещи потом появлялись, причём благодаря им. И ведь до такого простой человек, живущий в деревне, додуматься не в состоянии. Ни за год, ни за десять.

Он смотрел на меня долго. Я стоял с полотенцем в руках и старательно выдерживал этот взгляд. Причём это оказалось сложнее чем спарринг с Николаем.

— Такой эффект называется явление, — сказал наконец Айвен.

— Какое такое явление? — сохраняя невозмутимость спросил я.

— В наш мир иногда попадают духи из других миров. И вселяются в тела простых людей.

В кухне стало очень тихо. Даже дрова в печи перестали трещать. Или мне так показалось с перепугу.

Айвен не сводил с меня глаз. Он не спрашивал, не обвинял, не требовал. Он просто говорил, и оттого было ещё страшнее. Поэтому, когда он заговорил вновь, я едва не подпрыгнул.

— Хорошо, когда такие люди действуют на благо нашего мира, — продолжил он ровно. — Тогда от них много добра. Они и людей кормят, и земли поднимают, и придумывают то, до чего князья своим умом шли бы поколениями. Но бывает и так, что действуют они не во благо и души у них гнилые. тогда они творят страшные дела. Такие, о которых потом сто лет вспоминать боятся. — Он чуть склонил голову. — Таких лучше сразу прибить, а потом сжечь и закопать поглубже, чтобы больше не являлись.

По спине у меня прошёл мороз.

Как я понял, подобные мне и правда уже были. И Айвен о таких случаях знает. Причём догадался, что я такой же.

И что делать дальше? Как действовать?

Я молча стоял и ждал, что предпримет советник. Всё, что я мог бы сказать, сделало бы только хуже.

Айвен ещё некоторое время смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — случается разное. И, знаешь, я нахожу, что для баронства и для княжества это скорее полезно. Особенно теперь.

Он направился к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.

— Ты занимайся делами. Всеми, что затеял, я не стану мешать, наоборот. Как решу здесь все накопившиеся вопросы, поеду на восток, у меня там дела, которые решать необходимо срочно и не мне одному. — Он помолчал. — А когда вернусь, нам с тобой будет много о чём поговорить.

И вышел.

Я постоял, глядя ему вслед, потом обнаружил, что сжимаю полотенце. Да так, что побелели костяшки.

— Ника, — сказал я хрипло. — Кажется, нас раскусили.

Панда невозмутимо потянулась, спрыгнула со стола и потрусила к очагу, где грелся её любимый камень.

Ну да… Говори за себя. Ника-то тут причём. Она просто панда, любящая вкусняхи.

Переведя дыхание, я хмыкнул и полез в ларь за мукой. Что бы там ни было впереди, а тесто на вечер само себя не поставит. И, если уж на то пошло, был у меня один проверенный способ, как справится с любыми злодеями и неприятными личностями.

Кормить их.

Интерлюдия 5. Семейное дело

— Итак, кто желает высказаться первым? — спросил Айвен.

Вопрос повис в воздухе да так и остался висеть.

Три с лишним десятка человек сидели плечом к плечу на скамьях, искоса глядели по сторонам, да изучали пол, собственные ладони и мяли шапки. Кто-то деловито закашлялся. Кто-то толкнул соседа локтем, сосед толкнул в ответ, и оба тут же приняли независимый вид. В задних рядах кто-то шёпотом велел кому-то идти, и этот кто-то шёпотом же ответил, что сам иди.

Никто не вышел.

Я стоял у стойки, привалившись плечом к косяку, и наблюдал за залом. Барона Джозефа, кстати, не было. Ни его самого, ни воинов его.

А староста Сергей на глазах оживал.

Он всё ещё стоял сбоку от стола, спрятав руки за спину. Лицо у него было строгое, но было видно, как его отпускает напряжение. Первая минута прошла. Вторая. Никто не встаёт, никто ничего не говорит. А вдруг и вовсе никто не выйдет? Посидят, повздыхают, разойдутся, и вся эта затея с приезжим советником рассосётся сама собой, как утренний туман.

Я ждал, что первым выйдет тот мужичок, которого воины Джозефа отделали у колодца. У него полголовы было в ссадинах.

Он и вовсе не пришёл. Отсиживался дома.

Айвен ждал молча. Видимо, не первый раз с таким сталкивается. Он не подгонял, не убеждал, не улыбался ободряюще. Просто сидел вполутени за резным столом, положив перо, и смотрел в зал спокойным взглядом.

Правда, эта его тишина давила сильнее любых слов: каждую секунду становилось всё тревожнее, и я почти физически чувствовал, как в зале нарастает давление.

Лишь на четвёртой минуте поднялся первый проситель.

Скрипнула скамья в третьем ряду. Поднялась женщина:

— Я скажу.

Зал зашуршал, оборачиваясь.

Это была Дарья, жена Петра. Я её знал в лицо. Сама она была очень тихой, старалась не привлекать внимания. Всё бочком, бочком. Только сейчас смог её хорошо рассмотреть. Молодая ещё женщина, и, если приглядеться, довольно красивая: лицо с тонкими чертами, густые русые волосы. Только вот приглядываться было тяжело: она вся будто выгорела изнутри. Плечи опущены, руки красные от щёлока, под глазами залегли глубокие тени. Правда, видно это было лишь под правым глазом, а под левым, лиловел свежий синяк.

Она подошла к столу дёрганой походкой. Было видно как ей неловко, особенно под взглядами соседей. Но садиться на стул не стала.

— Присаживайтесь, — сказал Айвен.

— Я постою, — торопливо сказала Дарья сцепив пальцы. — Я коротко. Ваша милость… я…

— Смелее, — терпеливо сказал Айвен.

— Я развода прошу, — Она подняла глаза и решительно поглядела на Айвена.

Зал ахнул.

Три десятка человек одновременно втянули воздух, и получилось так, будто по залу прошёл сквозняк. А потом поднялся ропот.

— Да как же это?

— Совсем ополоумела баба!

— Столько лет живут!

— Это ж грех какой…

— А сынишку куда?

— А как она вдовой будет, при живом муже?

— Тихо, — сказал Айвен.

Он не повысил голоса, но в зале воцарилось молчание.

Советник разглядывал стоящую перед ним женщину долгих несколько секунд, и я видел, как его взгляд задержался на синяке, потом на руках, потом снова на лице.

— Ты ведь жена Петра, что управляет постоялым двором?

Женщина кивнула, вновь опустив глаза.

Айвен оглядел деревенских.

— Дело в этих краях, может, и неслыханное, — произнёс он, обращаясь как будто к залу, но глядя на Дарью. — Но не невозможное. А при некоторых обстоятельствах, ещё и необходимое. — Он взял перо. — Только вот что, хозяйка. Ты подумай хорошо, прежде чем я запишу. Ты знаешь, как жить будешь дальше, без мужа? Дом его, земля его, дело его. Всё ли обдумала?

— Обдумала, — она подняла подбородок. — Решила: в лес уйду.

— Вот как? — Айвен поднял брови.

— К сыну, — Дарья моргнула. — Егорку моего, староста Тихону-бортнику отдал, в работники. И я к Тихону попрошусь помогать. И по хозяйству, и по дому. Лишние руки ему не помешают. Хоть за еду работать стану, чтобы рядом с сыном быть, ваша милость. Один он у меня. — Она перевела дыхание. — А если и Тихон прогонит, то и тогда… Всяко лучше в лесу жить, чем в доме с мужем, от которого воротит.

Последнее она сказала совсем тихо. Но услышали все.

По залу прошло движение. Бабы переглянулись. Кто-то из мужиков крякнул и опустил глаза.

Кто-то даже кивнул. Многие не понаслышке знали, что из себя представляет Пётр. Особенно, если брать в расчёт последние события.

Айвен обмакнул перо.

— Иди за мужем своим, — сказал он. — Надо, чтобы он тоже всё слышал. Такие дела за спиной не решают.

Дарья вздрогнула, будто её ударили, но кивнула и пошла к выходу. Спина у неё была прямая, но шла она так, будто впереди эшафот.

Дверь за ней закрылась.

— Кто следующий? — спросил Айвен. — О бароне Джозефе кто-нибудь хочет высказаться?

Зал промолчал. Зато с первого ряда решительно поднялась Глафира:

— Я хочу сказать!

— Слушаю.

— Поженить нас надобно, — заявила Глафира, уперев руки в бока. — Меня и Сыча.

Я поперхнулся.

Сыч, сидевший рядом, очень медленно повернул к ней голову. Лицо у него было такое, будто ему в спину прилетело поленом.

— Э-э, — только и смог сказать он.

— Что «э-э»? — Глафира лишь бросила короткий взгляд. — Я дело говорю. Ваша милость, вы человек государев, при полномочиях. Вот и поженили бы заодно уж, раз всё равно сидите.

При этом она стояла так, чтобы стол, за которым в этот момент протирал кружки Николай, оставался строго за её спиной. Ни разу не повернулась и не глянула на прежнего фаворита. Демонстративности в этом игнорировании было даже слишком много. А кто был в курсе всех нюансов, сейчас прятали смущённые улыбки. Николай же невозмутимо протёр очередную кружку и поставил её на полку донышком вверх.

Айвен почесал затылок. Первый раз за весь вечер он выглядел слегка растерянным.

— Что ж, — сказал он. — Значит, у вас тут всё не так плохо, раз слушание начинается со свадеб и разводов. Обычно наоборот.

По залу прокатился смешок.

— Но это дело лучше оставить старосте, — продолжил советник. — Он в таких вопросах власть, при нём и книга родовая. Я, знаете ли, по другим делам приехал.

Сергей приосанился, но Глафира тут же разочарованно поджала губы.

— Да что этот староста может, — только и махнула она рукой.

Сергей тут же густо покраснел, но говорить поперёк дурной бабы не решился.

Сыч же наконец справился с собой и поднялся.

— Глашенька, — сказал он осторожно, как человек, подходящий к незнакомой собаке. — Ты это… ты всерьёз готова за меня?

— Не торопи события, — отрезала Глафира. — Я ещё посмотрю, как ты работаешь и как в хозяйстве себя ведёшь.

— Как, посмотришь? Так ты же только что советника просила нас поженить!

— Это я твои намерения проверяла, — с достоинством пояснила Глафира и села.

Зал грохнул хохотом. Смеялись даже те, кто ещё минуту назад сокрушённо качал головой над Дарьей. Сыч постоял, крякнул, покрутил головой и сел тоже, и на его лице так быстро сменялись эмоции, что сразу и не поймёшь, уязвлён он или счастлив.

А в зале в этот момент очень громко и тягостно вздохнула Марфа.

Она цепко обвела зал глазами, будто надеялась кого-то увидеть. Даже вытянула голову и умудрилась заглянуть за спину Николаю. Даже посмотрела под ближайшей лавкой, но искомого так и не нашла.

Марфа снова тяжело вздохнула, и поглядела на Глафиру, рядом с которой сидела.

— Вот у тебя, Глаша, есть женское счастье, — трагически произнесла она. — А моё меня покинуло. Мой соловей меня бросил! Как есть бросил, как сквозь землю провалился!

— Соловьи, они такие, — философски отозвалась Глафира. — Как ветер. Прилетел, попел, улетел. Ты его в поле не догонишь и в горсти не удержишь.

— Так ведь любовь же!

— Любовь, — согласилась Глафира. — А мой вот молчун. За вечер два слова скажет, и оба про погоду. Зато никуда теперь не денется. Куда ему деваться-то? Он уже кашу свою горелую есть не захочет.

Сыч, который сидел с другой стороны от Глафиры и прекрасно всё слышал, даже ухом не повёл.

— Ну что ж, — Айвен оглядел зал. Видимо ему надоело ждать. — Раз у вас больше нет проблем, а барон Джозеф вам не досаждает…

Договорить он не успел, люди заговорили наперебой, будто прорвало плотину.

— Как это, не досаждает⁈

— Да он же!..

— Ваша милость, да вы послушайте!..

Люди повскакали с мест. Заговорили разом, перебивая друг друга, и ни о каком порядке речи больше не шло. Анатолий, который по уговору должен был поддерживать порядок, растерянно завертел головой: очередь по одному рассыпалась в первую же секунду.

— Он же прошлый раз приехал и что было? — надрывался кузнец Илья, перекрывая всех басом. — Двух кабанов его люди свели со двора, и хоть бы медяк заплатили! А я жаловаться пошёл, так мне сказали: скажи спасибо, что не тебя свели!

— Дык это ладно, кабаны! — вылез мужик из середины. — Он у меня телегу забрал! Просто взял! Сказал, что понадобилась. Второй год жду, когда обратно привезёт!

— Девок боимся выпускать! — крикнула баба от стены, и по залу пошёл злой гул. — Как его свита в деревне, так у меня дочка на двор не выходит! Ни за водой, ни за скотиной! Я сама хожу и оглядываюсь, авось нападут и снасильничают, а мне пятый десяток!

— И правильно боишься! Вон, слыхали, что было-то!..

— Тише вы, при советнике!

— А чего тише⁈ Пущай слышит! Он за тем и приехал!

— Про таверну расскажите! — гаркнул кто-то из задних рядов. — Про таверну!

— А что таверна? — вскинулся Илья. — Приехал, поел, понравилось ему и говорит: моя теперь. Николая казнить хотел, при всех! Мы стояли и глядели, а он в открытую заявлял, что забирает!

— И не побоялся ведь. Ирод!

— А чего ему бояться? Он же сын Дария!

— Слухи ходят, — вступил совсем седой дед.

— Тихо, тихо, — зашипели по залу с уважением, — Митрофан будет говорить.

— Слухи, ваша милость, разные ходят. Будто он деревню нашу себе забрать хочет. Совсем. С землёй и людьми. Вроде как отец его на что-то там надавит, а мы и глазом моргнуть не успеем.

— Да он барона Грегора вообще ни во что не ставит! — крикнули из угла. — При людях говорил: мол, тут его земля, а Грегор пусть у себя распоряжается!

— Так и говорил!

— Я сам слышал!

— И я!

Айвен всё старательно записывал.

Он не поднимал головы, не переспрашивал, не пытался восстановить порядок. Перо его ходило по бумаге ровно и быстро, а когда лист заканчивался, он сдвигал его вправо и брал новый, ни на миг не сбиваясь с ритма. Иногда он всё же вскидывал глаза, что бы зафиксировать говорящего, и снова опускал.

Староста стоял сбоку, и с каждой минутой краснел всё гуще. Потому что каждый второй крик так или иначе цеплял его.

— А староста наш что? Стоял и молчал!

— Сергей, ты же обещал разобраться с телегой!

— Дык он и с кабанами обещал!

Сергей открывал рот, вставлял слово, но его тут же перекрикивали. Один раз он сунулся было прямо к столу, чтобы объясниться с советником, но Айвен, не отрываясь от письма, коротко поднял ладонь. Староста осёкся и отступил.

Потом поднялся Георгий.

Купца слушали внимательнее: чужой человек, приезжий, ему врать резону нет.

— Я по землям Джозефа езжу третий год, — сказал он, когда шум чуть спал. — И скажу так: у себя дома его милость держится ещё вольнее. Про поборы на переправе слыхали? Официальной пошлины полмедяка, а у него — три. Разницу никто не считает и никуда не записывает. — Он помолчал. — А ещё у меня знакомый купец в позапрошлом году свернул к их усадьбе на ночлег. Утром недосчитался двух тюков шёлка. Пошёл спрашивать, а ему объяснили, что это подарок в благодарность за гостеприимство. Он поспорил. Ему сломали руку и объяснили ещё раз. Как он с простым людом обращается на своих землях, это совсем ни в какие ворота не лезет. Но это и не Грегору решать.

В зале стало тихо.

— Записал, — спокойно сказал Айвен. — Ещё кто-нибудь хочет высказаться?

Больше желающих не нашлось: после купеческого рассказа всё остальное как-то смялось.

Советник вывел последнюю строку, и аккуратно отложил лист.

— Что ж, — сказал он, и голос его прозвучал в притихшем зале очень отчётливо. — Раз баронет Джозеф на слушание не явился, хотя был извещён, и опротестовать сказанное не поспешил, я буду считать всё изложенное за истину. Так и запишем.

Дальше разговор пошёл бодрее.

Раз уж начали жаловаться, остановиться было невозможно. От барона перекинулись на жизнь вообще, и тут выяснилось, что она у людей далеко не сахарная.

Одни жаловались на погоду, другие на урожай, третьи на тоску душевную.

— Одна радость, — сказал вдруг плотник, — таверна Николая вот заработала.

— А Макс то какой молодец!

Отброшенного вскользь взгляда Айвена, я захотел провалиться сквозь пол.

— И правда! — подхватили сразу с нескольких сторон.

— Как готовит! Я вчера ела эту его… как её… шабурму!

— Шаурму!

— Ну! И вот скажу: тридцать лет живу, а такого не ела!

— А борщ какой!

— Да у нас теперь вся деревня к нему ходит, а к Петру никто!

Айвен писал, изредка поднимая на меня глаза. Взгляд у него был слишком спокойный.

А потом бабы, разогнавшись на добром, плавно съехали на дурное.

— А вот эта, знахарка наша, — начала одна, поджав губы. — Елена которая.

Людской гул изменил тон.

— И не говори!

— Мужиков наших уводит, вот что я скажу! Все за ней таскаются! То дров ей наколоть, то забор поправить!

— А она нос от людей воротит! Ходит, как царевна!

— Так тем и завлекает, что воротит! Кабы не воротила, интересу бы не было!

Я огляделся. Елены в зале не было.

Зато был Павел.

Он поднялся со скамьи одним движением. рука висела на перевязи, лицо было бледное после ранения, но выпрямился он так, что стало ясно: сейчас будет взрыв.

— Да отстаньте вы от неё! — сказал он громко. — Что она вам сделала?

Зал притих.

— Она вам чем помешала? — Павел обвёл баб взглядом. — Тем, что молодая? Тем, что не как все? Вы бы лучше посчитали, сколько она за эту неделю жизней спасла. Тихона вытащила, которого уже отпевать собирались. Ратибора. Меня вот, — он приподнял перевязанную руку. — Я думал, руку отнять придётся, а она сказала, что будет работать, и починила. Виктора сейчас выхаживает, а он ей, между прочим, никто.

Он помолчал.

— Она за это хоть медяк с кого взяла? Хоть с одного?

Бабы молчали.

— То-то же, — сказал Павел и сел.

— Так это… — неловко протянула одна. — Мы ж не со зла. Мы ж так, поговорить…

— Вот и не говорите, — буркнул кто-то из мужиков. — А то договоритесь.

И вот тогда, в наступившей неловкости, кто-то тихо, но отчётливо произнёс:

— А вот когда таверну Николаю поджечь хотели, тогда тоже «так, поговорить» было.

Зал замер.

— Было дело, — глухо сказал дед Митрофан. — Чего уж. Собрались, факелы взяли. Николая оговорили, а мы и поверили. Пошли жечь.

— А староста наш стоял, — добавил другой голос, злее. — Стоял и блеял. Ни людей остановить, ни за Николая слово сказать.

Сергей и вовсе стал бордовым.

— Я разбирался в ситуации! — выкрикнул он.

— Разбирался ты, — хмыкнул кто-то. — Пока люди с огнём стояли.

Староста набрал воздуха для ответа, но тут дверь распахнулась.

Вернулась Дарья и привела мужа.

Пётр шёл первым, и по нему было отлично видно, что он совершенно не понимает, куда и зачем идёт. Судя по лицу, жена сказала ему что-то вроде «советник зовёт», и он послушно потащился, демонстративно на ходу вытирая руки о фартук, и явно прикидывая, чем это может быть выгодно.

Увидев полный зал, он приосанился.

— Звали, ваша милость?

— Звал, — Айвен кивнул на стул. — Садись.

Пётр сел на то самое кресло, на которое так никто до него и не уселся. Поёрзал, устраиваясь поудобнее.

— Говорят, ты с семьёй плохо обращаешься, — сказал советник буднично.

Повисла тишина. Люди вокруг будто воды в рот набрали, даже дышать перестали.

— Нормально обращаюсь, — Пётр даже плечами пожал. — Как все.

— А синяк у жены под глазом?

Хозяин таверны обернулся на Дарью, стоявшую у стены, посмотрел на её лицо так, будто впервые заметил, и снова повернулся к столу.

— Так это она заслужила, — сказал он с некоторым даже недоумением от такого вопроса. — Получила своё. Дело семейное.

По залу прошёл шорох.

Айвен положил перо.

— Пётр, — сказал он. — В последнее время про тебя много толков. Ты людей подговариваешь на преступления: собирал мужиков жечь чужую таверну и убеждал, что это дело правое. Ты людей на смерть оставляешь: раненого человека, который дрался за девочку, оставил под забором, и он ночь пролежал у тебя во дворе. Отравленного бортника не пустил к себе на порог. Жену бьёшь. Семью сберечь не смог: сперва сына лишился, теперь и жена…

— А что с женой-то? — Пётр непонимающе моргнул. — Куда она денется?

Айвен вместо ответа взял чистый лист и придвинул к себе.

— Именем барона Грегора, наместника этих земель, — произнёс он ровно и раздельно, — расторгаю ваш брак.

В зале не осталось ни звука.

— Всё имущество, принадлежащее Петру: таверна, дом, земля при нём, скот и утварь переходит его теперь уже бывшей супруге, Дарье. Полностью и без обременений.

Пётр открыл рот.

— Да так не делается, это ведь моё всё! А она и приданного то не имела сносного.

— Есть альтернатива, — ответил Айвен, — за твои деяния, тебя и казнить можно. А Дарья получит всё как вдова.

Глаза Петра округлились.

— Если не желаешь иного, тогда ты из этой деревни изгоняешься, — продолжал советник, не глядя на него. — Сегодня же. Не возбраняется попробовать начать новую жизнь в других деревнях баронства: рук ты не лишён, ремесло знаешь. Но к деревне Лесная Глушь ты больше не подойдёшь. Решение окончательное и обжалованию не подлежит. Можешь быть свободен.

Тишина стояла такая, что было слышно, как за окном лает собака.

— Как… — просипел Пётр. — Как это, имущество? Это ж моя таверна! Я её строил! Я двадцать лет!.. Да вы не имеете!.. Да я к барону!..

— К какому? — спокойно уточнил Айвен.

Пётр осёкся.

Он завертел головой, ища поддержки. Искал он её среди людей, которых знал с детства. И не нашёл. Мужики смотрели в пол. Бабы отворачивались. Кто-то демонстративно разглядывал потолок.

А Дарья у стены беззвучно заплакала. Она стояла, прижав ладонь ко рту, и плечи у неё тряслись, а по щекам текло, и в глазах было такое недоверие, будто ей всё приснилось.

— Да я… — начал было Пётр.

— Уведите его, — сказал Айвен своей охране.

Двое серых воинов подошли к Петру с обеих сторон, и он поднялся сам, потому что сидеть было уже невозможно. У двери он всё-таки обернулся и что-то крикнул, но это был скорее жалобный вой, и его вывели.

Тишину после этого удержать было тяжело.

Интерлюдия 6

Зеон бежал долго.

Он не выбирал направления и не считал вёрст. Просто уходил прочь от Калагана и его жгучих лучей.

Солнце тоже жгло, но не так сильно, и в отупевшем сознании охотника еще сохранялась мысль, что свет этого солнца не так враждебен, как лучи инквизитора. Светило уже свалилось за спину и страха в душе Зеона становилось всё меньше.

Лес то расступался, то смыкался над головой, защищая от солнечных лучей.

Ветки то и дело хлестали по лицу, оставляя на обожжённой коже полосы, которые саднили и зудели. Вымещая злость, Зеон сносил все молодые деревья, что попадались ему на пути. Молодые осины ломались от удара когтей, как соломины.

Нечто животное, проснувшееся в нём во время боя, всё не давало остановиться.

Это была команда, идущая откуда-то из позвоночника: беги дальше, ещё дальше. Пока не станет темно, пока не перестанет пахнуть солнцем, пока свет не отстанет. Тварь, живущая внутри Зеона, знала об огне что-то такое, чего не знал он сам. И тревога заставляла охотника мчать вперёд без разбора.

А ещё раны всё не унимались.

До этого тело бессмертного очень быстро чинило себя само. Его рваное бедро практически затянулось за одну ночь, пробитое плечо срослось, сломанные рёбра встали на место. Он уже успел привыкнуть к новым возможностям. Он поверил, что теперь так будет всегда, что боль это то, что случается очень ненадолго и с другими.

А теперь всё вернулось, как было.

Дыра в груди, ниже правого плеча, не закрывалась. Он на бегу засовывал в неё пальцы и чувствовал обугленные края, сухие, ломкие, как обгоревшая кора. Плоть не срасталась, а рассыпалась. Ожог на боку, там, где прошёл первый луч, дымился до сих пор, спустя несколько часов. Кожа над ним стягивалась и лопалась. Сила, которая должна была всё это залечить, не отзывалась. Она будто пряталась, испугавшись солнечного света.

Отдавшись на волю твари, Зеон не контролировал, куда несли ноги, но он каждый миг звал и требовал, чтобы сила вернулась. Но она отступала от выжженных мест, не решаясь приближаться и начать регенерацию.

Из-за этого Зеону стало очень страшно.

Именно сейчас, краем сознания он стал понимать, что с его силой что-то не так. Да, он стал сильнее и выносливее, но не во всём. А в чём-то и вовсе, его старая стихия казалась более стабильной и надёжной. Вот только и её он принёс в жертву, чтобы отдаться новой стихии.

Раскалённой иглой в его сознании засела мысль, что его обманули. Подло, коварно, и необратимо.

Посланник говорил про бессмертие, про четвёртый ранг, про то, как перед ним склонятся все, кто когда-то смотрел на него сверху вниз. А про то, что Зеон теперь будет бояться солнечного света, его никто не предупредил.

И это ведь тот самый приём, который Зеон сам неоднократно применял против своих же людей. Обманывают равных. Ему же не посчитали нужным сказать. Его накачивали силой, для того чтобы разрушить барьер изнутри, а что будет с Зеоном потом, никому не было дела.

То и дело в его сознании всплывал образ инквизитора и заставлял скрежетать зубами.

Одноногий калека хныкал как девчонка, баюкая покалеченную руку. Зеон был быстрее вдесятеро. Он был живучее, сильнее, у него было тело, которое чинит само себя, и когти, которыми он рвал воинов надвое. Он должен был сделать два шага и оторвать этому упрямому ублюдку голову.

А вместо этого сбежал.

«Я не проиграл, — уговаривал он себя, перемахивая через очередной овраг. — Я выбрал жизнь. Это разные вещи. Совсем разные».

Он повторял это уже, наверное, в сотый раз, и по мере того, как он удалялся от места побоища, эти слова звучали всё правдивее.

Впереди редели деревья. Потянуло сыростью, где-то внизу шумела вода. Он вылетел на пологий берег ручья, оскальзываясь на глине, и на мгновение увидел себя в чёрной вечерней воде.

На него смотрело нечто.

Обожжённая морда с провалившейся скулой. Багровые глаза без белков. Клочья одежды, прикипевшие к чёрной коже. И дыра в груди, у самого плеча, сквозь которую были видны деревья за спиной.

Зеон отшатнулся.

Ему вновь захотелось побежать, но он смог найти в себе силы, чтобы унять тварь, несущую его прочь.

Он не может бежать вечно. За ним никто не гонится. Да и кому гнаться, хромому калеке?

Да и сколько бежать? Пока силы не оставят, и он не повалится замертво?

Надо остановиться, прийти в себя, привести мысли в порядок, а главное, понять, как быть дальше. Кто он теперь? Как жить… и жить ли? Какая судьба его ждёт?

Зеон кое как смог унять панические порывы бежать дальше.

Солнце уже давно склонилось к горизонту и не жгло. Калаган остался так далеко за спиной, что и сам Зеон его не отыщет, захоти он вернуться для реванша. И даже несмотря на ранения, именно Зеон, самый страшный зверь этих лесов. Про людей и говорить не стоит.

Он склонился над прудом, стараясь не вглядываться в отражение. Зачерпнув воды, шипя от боли, очень осторожно стал промывать лицо.

Вода жгла не хуже солнечного света, но она давала хоть какое-то успокоение.

Вместе с тем пришли и правильные мысли.

Да, он сбежал, но спасся.

Да, он изменился, но стал очень силён. Сильнее всех, кого знал. А что до Калагана, пусть Зеон и не смог победить в прямом столкновении, но зачем лезть под опаляющие лучи. Можно убить его и стрелой, или кинжалом со спины.

Посланники… Они обязательно придут. Но для чего они давали силы: чтобы Зеон просто погиб, или чтобы выполнил задачи? Они потерпят.

Одна беда — свидетели. Он убил почти всех своих бывших подчинённых. Теневик сбежал, но и до него Зеон доберётся. Однако теперь его увидел кое-кто более опасный. И если Зеон надеется жить дальше не оглядываясь, Калагана необходимо убить. Просто потому, что тот его может узнать.

В отражение он старался не смотреть. Как решить эту проблему, Зеон пока не знал, но обязательно узнает. Он спросит у посланника. Тот даст ответы…

— Я справлюсь со всем, — произнёс он, но голос был похож скорее на невнятный рык медведя.

В этот момент Зеон услышал за спиной голос:

— Сильно же вы от курса отклонились.

Охотник развернулся так резко, что вокруг него разлетелась пыль и опавшие листья.

На той стороне ручья, шагах в пятнадцати, у самой воды стоял серый человек. Чёрный плащ, худое лицо, руки спокойно опущены вдоль тела, и главное — безоружный. Мужчина стоял не таясь, на открытом месте, и вид у него был такой, будто он ждал здесь давно и успел заскучать.

Зеон знал это лицо. Помнил, как тот вышел на поляну вместе с инквизитором и распоряжался им.

Бывший охотник мысленно ощупал незнакомца. Получится ли убить его одним ударом. Сможет ли тот оказать сопротивление? Насколько он опасен? Ощупал энергией, пытаясь понять ранг незнакомца. Но не нашёл ничего, что заставило бы насторожиться. Второй ранг от силы. Артефактов Зеон тоже не чуял.

Однако нутро Зеона кричало, что этот человек с глазами-камушками, опаснее Калагана, и того посланника, что грозится в любой миг лишить Зеона не только силы, но и жизни.

А еще Зеон знал, как сейчас выглядит. Он на человека то не походил. Но от этого серого человека, не исходило никакого страха.

— А где старина Калаган? — невозмутимо спросил Айвен. — Вы решили разделиться?

Зеон приготовился к прыжку, а на губах серого человека появилась вежливая улыбка.

Староста дошёл до собственного двора на негнущихся ногах. Вошёл в собственную избу, будто в незнакомый дом.

Он долго возился с щеколдой, потом с сапогами, потом зачем-то поправил на притолоке пучок сушёной полыни, который висел там третий год. Ему нужно было хоть немного времени, чтобы вернуть себе лицо, успокоить дыхание и унять дрожь в руках.

Он до сих пор прокручивал разговор с Айвеном, и каждый раз ощущал тот же стыд и страх, что и во время разговора. Он еще не скоро сможет переработать все эти чувства и жить дальше. Жизнь для него будто поделилась на до и после встречи с советником Тайной канцелярии.

«Проблемы своих людей не знаешь». «Ресурсы используешь непонятно». «Модель управления хромает». Слова были чужие, канцелярские, половину он и не понял толком, а обожгли они его так, будто с него при всём народе стянули рубаху и высекли. Хуже всего было то, что толком возразить он не мог ни на одну претензию.

— Явился, — сказал Волох.

Он сидел у стола на дальней лавке, лицом к двери. Мариса пристроилась на сундуке в углу, поджав ноги, и глядела в стену. За окошком темнело.

— Явился, — буркнул Сергей и грузно сел напротив. — Ну и вечерок.

Волох внимательно на него посмотрел, будто разом увидев всё произошедшее и разом поняв. Но только осуждения во взгляде Волоха при этом не было. Было только понимание, а еще глубокая боль, которая еще долго не отпустит этого опытного воина.

— Всё ли хорошо? — спросил он, и Сергей вдруг понял, почему Мариса с таким доверием отнеслась к этому старому охотнику. И вроде сидит спокойно, но хочется взять и рассказать ему всё, и он не осудит, а поймёт и даст верный совет.

Но Сергей тут же опомнился. Он ведь староста! Айвен столько его распекал, что он должен быть сильным, смелым, уверенным. Староста то, староста сё…

— А чего мне сделается? — Сергей нервно дёрнул плечом.

— Ты, Сергей, вошёл как будто тебя побили да в грязи изваляли, — Волох поглядел очень спокойно и с пониманием. — Я спрашиваю не из любопытства. Если на слушании чего вышло, в особенности про барона, про его людей, ты расскажи, и тебе легче станет, и мне спокойнее. Надо ведь понимать, стало ли в деревне опаснее, и как Марису отпускать.

— Да не в бароне дело, — Сергей махнул рукой. — Хотя про него там наговорили, конечно. Всей деревней. Да он и не явился. Зато мне досталось больше, чем барону, — староста горько усмехнулся. — Отчитал он меня. Слабый я, говорит, правитель.

Волох помолчал.

— Начальники всегда спешат отчитать, — сказал он наконец. — Не принимал бы ты это близко к себе. Лучше о близких бы подумал.

— Ты-то что знать об этом можешь! — вскинулся Сергей.

— больше твоего я может и не знаю, — Волох пожал плечами, — Ты вон весь вечер бегал, дела решал, зато племянница твоя всё это время дома сидела и ревела.

Староста насупился и промолчал.

Он посидел, побарабанил пальцами по столу, посопел. И заговорил о деле, потому что так было легче:

— Волох, ты завтра занят?

— Смотря что необходимо.

— Мне Марису надо в Заречье отвезти. На рассвете думал выехать, пока деревня спит и языки не разошлись. — Сергей покосился на угол с сундуком. — Но как я деревню сейчас брошу. Да и одному мне боязно, врать не стану. Дорога дальняя, через Кривой лог, а места нынче сам знаешь какие. Сможешь сопроводить?

Волох перевёл взгляд на девчонку.

Мариса сидела, обхватив колени, и делала вид, что её здесь нет. Только пальцы у неё побелели.

— Со мной действительно будет безопаснее, — сказал Волох.

— Вот и славно, — Сергей заметно приободрился. — Тогда жду тебя утром, как только развиднеется. Телегу прямо сейчас и соберу.

Волох покивал.

— А сейчас иди, подготовься. Елене доложись. А если распекать станет, скажи, что я приказал.

Волох поднялся. У двери он задержался и оглянулся на угол.

— Ты бы, Сергей, вещи Марисе собрать помог, да мать бы позвал, — сказал он. — Девчонка сама не сообразит, а в чужом доме первое время всё нужно. И одеяло своё пусть возьмёт. Чтоб хоть что-то из дома было.

— Разберёмся, — буркнул староста.

Дверь за Волохом закрылась. Послышались его шаги по двору, скрипнула калитка, и стало тихо.

Тогда Мариса подняла голову.

— Дядюшка, — сказала она. — Не отправляй меня, а?

— Начинается, — тут же вспылил он.

— Дядюшка, послушай! — Она соскочила с сундука и подошла к столу. — Я ведь не виновата ни в чём! Я же ничего плохого не сделала! И… — она задохнулась и договорила, глядя ему прямо в глаза, — и ведь ничего не было. Слышишь? Не попортил он меня. Я убежала раньше. Тот дядька, который из другой деревни, Виктор, он пришёл и спас меня. Он их всех… Я целая, дядюшка. Я как была, так и есть. У Елены спроси, она подтвердит!

Сергей потёр лицо ладонями.

— Дядюшка, ну скажи ты им! — Мариса вцепилась в край стола. — Ты же староста, тебя слушают! Скажи один раз при всех, и всё! Зачем меня-то в глушь? У меня тут матушка, дом, а ещё…

— Мариса.

Он сказал это устало, и она осеклась.

Староста поднял на неё глаза, и она вдруг увидела, что он не злится. Ему было тошно и горестно. Он смотрел на племянницу так, как смотрят на испорченную вещь, которую уже не вернёшь.

— А какая уже разница? — спросил он. — Уже и не важно, было или не было.

— Как это, какая? Это же правда!

— Правда, — согласился Сергей. — Только правду твою мне на площади не разложить. Все деревенские считают, что было. Слышишь? Все. И бабы у колодца, и мужики в кузне, и Глафира эта, чтоб ей пусто было. И что бы я им ни говорил, они покивают, а за спиной скажут: ну ясно, дядя родной, ему нельзя не заступиться. Да и барон Джозеф. Ты и не представляешь, что тогда с тобой будет. Да и с деревней. Я и сам до конца это осознать не могу. А как пытаюсь подумать, так страхом сердце сковывает.

— Но Елена же…

— И Елену не послушают! — он хлопнул ладонью по столу, и Мариса вздрогнула. — Знахарку-то? Про которую они сегодня целый час языками мололи, что она мужиков уводит? Да ей ещё меньше веры, чем тебе.

— Но дядя, здесь же друзья мои, и подруженьки. А Ефим всё хочет меня в жёны взять. А я и соглашусь.

Староста выдохнул и заговорил тише, размеренно, как объясняют ребёнку про огонь.

— У вас, девок, все мысли об одном, — устало произнёс он. — Ты пойми, Марисонька, здесь тебя замуж теперь никто не возьмёт. Ни у нас, ни в соседних деревнях, потому что слух уже пошёл. Будут считать, что ты порченая, и плевать им будет на правду. Родишь сына, будут говорить, что понесла от барона. Да и так через полгода начнут на живот твой коситься, и если ничего не увидят, так скажут, что вытравила, и грех на душу взяла. Душу невинную погубила. Сейчас страшно, но ты на новом месте разберёшься. А останешься, дальше куда страшнее будет.

Мариса стояла и слушала, и лицо у неё делалось всё более пустым.

— А в Заречье не знают, да и далеко до того Заречья, — продолжил Сергей. — В Заречье ты просто девка, что приехала к тётке по хозяйству помогать. Через год-другой найдётся тебе там кто-нибудь путный, и заживёшь. Ты вот на меня волком смотришь, считаешь меня жестоким, а я наперёд смотрю, и только лучшего тебе желаю. Вот и вся моя жестокость.

Она молчала.

До этого всё, что у неё было, это твёрдая правда. А вот сейчас оказалось, что эта правда ничего и не стоит. Ни для деревни, ни для дяди, ни даже для неё самой. Правда была, а толку от неё не было никакого.

— Гусей возьму с собой, — сказала она хрипло.

— Каких ещё гусей?

— Своих. Без них не поеду.

Сергей открыл рот, чтобы возразить. Это ведь его гуси. Но посмотрел на племянницу и махнул рукой.

— Да бери ты своих гусей, — сказал он. — Бери! Да я тебе что хошь с собой дам. Лишь бы тебе хорошо там было. Чтобы ты жизнь себе новую устроила. И чтобы в безопасности была.

И в этот момент тихо, со скрипом, начала открываться дверь.

Сергей раздражённо обернулся. Даже сквозняки и те против него.

Дверь отворилась полностью.

На пороге, оперевшись о дверной косяк, стоял баронет Джозеф.

— Ты… — Сергей поднялся, и от неожиданности из него разом вылетела вся учтивость. — Ты как здесь оказался?

— Разговор у меня к вам есть, — сказал Джозеф, и уголок его рта дёрнулся. — А то всё никак не удавалось переговорить. Всё ты, Сергей, при делах, при советниках. Занятой человек, никак тебя не поймать.

Он шагнул через порог.

Следом за ним, пригибаясь, вошли воины.

— А разговор важный. Я смотрю, ты спешишь девку эту убрать, а я с ней не потолковал.

— Но советник Айвен… — начал было староста.

— А он уехал, я сам видел. Так что никто нам не помешает.

К озеру я вышел, когда солнце уже наполовину утонуло за лесом.

Вода была гладкая и розовая от закатного солнца. Пахло тиной, нагретым за день песком и черёмухой. В камышах возились утки, лениво перекрикиваясь на своём утином.

Я нашёл поваленную сосну, что лежала у самой воды, устроил на ней стопку книг и сел рядом, вытянув ноги.

Тишина.

Раньше и не думал, какая это роскошь. Меня всю жизнь окружает шум кухни: грохот мисок, шипение масла, крики персонала, споры посетителей, гул зала. И я любил эти звуки. Но и отдых тоже необходим. А сейчас была только вода, утки и мои собственные мысли, которых накопилось столько, что они казались сплошным роем ос.

Первой я взял книгу Антония.

Вернее, даже не книгу, а переплетённую в кожу тетрадь, исписанную мелким, острым, наклонным почерком. Дед имел манеру писать точно такую же, как и манеру говорить. Всё коротко и по делу, без лишних слов.

«Корень сон-травы. Копать в новолуние, до росы. После полудня сила падает вдвое».

«Отвар из коры не давать беременным. Проверено дважды. Обе выжили, но больше не пробовать».

Вот такой был человек.

Я невольно вздохнул, представив, как он выводит последнее предложение: сухо, ровно, и в этой ровности прячет то, о чём вспоминать не хочет.

Я честно прочёл страниц десять. Записи были бесценные: там были дозировки, которых я не знал, сочетания, о которых не догадывался, а ещё три способа сохранить летучие масла, до которых бы сам не додумался никогда.

Только вот голова плохо соображала. А еще я понял, что сейчас мне от этих записей толка нет.

Зельеварение у меня упёрлось в потолок. Всё, что я вычитаю из этой тетради, не даст прогресса, потому что расти дальше некуда, пока не появится… что? Ранг? Учитель? Какая-нибудь система второго уровня? Никто мне этого не объяснит.

Я вздохнул и отложил тетрадь.

Вторая книга была сборником сказок, та самая, с золотом, которую Сыч выбрал за красоту обложки. Я честно пролистал десяток страниц: истории про хитрого пастуха, про водяного и про то, как мужик короля перехитрил.

Эту книжку тоже отложил.

Взял третью: «Сказания героя».

Опять, наверное, сказки, хотел было отложить, ну какие сказания, ну какой герой? Сейчас будет про меч, дракона и принцессу. Но что-то меня остановило и заставило положить книгу на колени.

Книга выглядела основательно. Тиснёная кожа, полустёртые буквы, обтрёпанные углы.

Я открыл первую страницу и замер.

«Этот чужой мир всё ещё не хочет меня принимать».

Вот так. Прямо первой строкой, без вступления, без «в стародавние времена», без «жил-был». Я перечитал её дважды.

'Этот мир меня не принимал с самого начала. Я оказался здесь не по своей воле, и всё во мне было чужим: руки, голос, лицо в отражении, слова, которые я слышал и не понимал. Я был изгоем, пришельцем из иного мира, и не мог никому об этом сказать, потому что за такие слова здесь жгут.

Лучшее, что я могу сделать теперь, когда дни мои клонятся к закату — это записать свои страдания и мытарства с самых первых дней. Кому-то это покажется занятной историей. А кому-то, может статься, поможет'.

Я воровато огляделся по сторонам, будто опасаясь, что кто-то заглянет мне за плечо, и прочтёт эти строки. Убедившись, что никого нет рядом, я начал читать, и следующий час меня в этом мире, кажется, не было вовсе.

— Не советую делать резких движений, — спокойно произнёс Айвен.

Зеон, уже собравший тело в пружину, замер.

Он не понял, почему замер. Разумом он видел перед собой второранговое ничтожество в чёрном плаще. Пятнадцать шагов он преодолеет в один прыжок. И даже с дырой в груди, он одним ударом сорвёт голову этому человеку, раньше чем тот успеет моргнуть.

Тварь же, что жила теперь у Зеона в позвоночнике, та самая, что гнала его через лес и не давала остановиться, вдруг сжалась, прижала уши и тихо, унизительно заскулила. Она чуяла то, чего не видели глаза.

— Чтобы избавить тебя от терзаний, — продолжил Айвен, — давай сразу договоримся. Считай, что ты уже мёртв. Но у тебя есть редкая возможность: поговорить со своей смертью и попробовать убедить её оставить тебя в живых. Но если мне что-то не понравится, ты перестанешь существовать.

Айвен помолчал.

— Кивни, если понял.

И Зеон кивнул.

Он сам не поверил, что кивнул. Тело сделало это раньше, чем он решил.

— Хорошо, — Айвен слегка склонил голову. — Как я понимаю, Калаган мёртв?

И вот тут Зеона прорвало.

— Не мёртв! — выпалил он, и голос из обугленной глотки вышел хриплый, ломкий, чужой. — Калаган не мёртв, я его не убил! Не надо наговаривать, я честный! Он сам на меня напал, я оборонялся! Я жертва обстоятельств, я…

Он услышал себя со стороны и осёкся.

Бессмертный четвёртого ранга, практик, который утром рвал людей надвое, стоит по колено в ручье и торопливо оправдывается перед канцелярским чиновником, как мальчишка, пойманный в чужом саду.

— Честный? — сказал Айвен. — Я уже слышал твои сказки. Я тогда не поверил, а сейчас и подавно. Тем более что ты стоишь здесь, а Калагана я не вижу.

— Я светлых инквизиторов не убиваю, — глухо сказал Зеон.

Проснулся я раньше петухов и без всякого будильника. Причём, с таким чувством, будто сегодня Новый год. Вот что значит отдохнул и провёл вечер за книжкой.

Странное дело: за прошлую жизнь я, кажется, ни разу не вскакивал с постели с предвкушением. Там утро означало будильник, кофе через силу и список задач, который не кончался никогда. А здесь я лежал в полутёмной каморке, слушал, как за стеной кто-то гремит ведром, и прикидывал, что приподнесёт мне новый день.

Николай обещал показать, как соединиться с камнем и «вести» его будто управляемый снаряд с самонаведением. Да и Анатолий вчера перед сном очень уж хитро на меня смотрел. Явно что-то задумал. Он о своей стихии никогда и не говорил, и мне уже было любопытно, чему он может меня научить. А ещё способность Павла, совершать резкий рывок вперёд. Получится ли освоить? Елена тоже пообещала меня чему-то научить, но меня её силы немного пугают.

Я оделся, сбегал во двор, плеснул в лицо холодной воды из бадьи и направился за таверну, разминая плечи.

А там меня уже ждала Елена и вид у неё был решительный.

Обычно наша знахарка ходила в простом платье, с косой, перекинутой через плечо, и с корзинкой. А сейчас на ней была плотная тёмная одежда без единой лишней складки, рукава подвязаны, волосы убраны под платок. На шее висели три шнурка с амулетами, на поясе ещё два, и когда она шевелилась, всё это тихонько позвякивало. Через плечо висела набитая под завязку сумка, из которой торчали пучки трав и горлышко какой-то склянки.

А в глазах была решимость, не сулящая ничего хорошего.

Рядом с ней топтался Павел, и на лице у него было написано такое уважение, что впору вешать на стену.

— Что-то случилось? — спросил я сглотнув.

— Иди готовься, Макс, — сказала Елена. — Сегодня будем пробовать.

Я моргнул.

— Что будем пробовать? Я ещё ничего не готовил. У меня даже тесто не подошло.

— Да будем тебя пробовать на другой ранг переводить! — не выдержал Павел.

Внутри пробежал холодок.

Вот так. Без предупреждения, без подготовки, без «Макс, посиди, нам надо серьёзно поговорить». Просто спустился к тренировке, а тебя уже, оказывается, ждут, чтобы попробовать сломать твой потолок.

— А это безопасно? — спросил я.

Айвен вышел на поляну, оценил нас коротким взглядом, будто мы не стоили внимания, а потом посмотрел на дуб.

— А раньше я его не чувствовал, — сказал советник задумчиво. — А ведь ходил тут два дня и ничего. Интересно…

Он неспешно подошёл, остановился в шаге от ствола и вытянул ладонь. Однако коры не коснулся. Так и держал руку в воздухе, в паре сантиметров. Стоял, чуть склонив голову набок, точно прислушивался к чему-то.

Мы трое стояли и молча смотрели на него, застыв как три статуи.

Ника, сидевшая на нижней ветке, держала в лапках целое деревце редкоцвета. Прутик высотой в локоть, который, судя по всему, минуту назад был маленьким росточком. Она перевела взгляд с Айвена на деревце, на всякий случай перехватила его покрепче и принялась Быстро, с хрустом есть. Причём с таким видом, словно опасалась, что серый человек сейчас подойдёт и отберёт.

И почему у меня такое чувство, точно нас поймали за чем-то непотребным?

Мы же ничего плохого не делали. Ну, кроме попытки взломать законы этого мира при помощи знахарки, панды и священного дерева.

— Здравствуйте, господин советник, — поздоровался я.

— И тебе не хворать, — задумчиво ответил он и, наконец, отступил от дуба на шаг. Потом обернулся и окинул нас взглядом.

По мне скользнул быстро, и во взгляде этом ясно читалось: «с тобой и так всё понятно». Ни удивления, ни вопросов. Как будто увидеть меня посреди цветущего невпопад леса было ровно тем, чего он и ожидал.

На Павле он тоже не задержался. Тот, кстати, успел сделать полшага в сторону. Так, чтобы оказаться между советником и Еленой. Айвен это движение отметил, я видел, но комментировать не стал.

А вот Елену он смерил очень долгим взглядом.

Оценил амулеты на шее и на поясе, раскрытую сумку, руки, что всё ещё чуть подрагивали. А затем поглядел ей в глаза и взгляд его застыл. Будто они играли в гляделки, причём, советника переиграть было невозможно.

— Ты и есть местная ведьма, значит, — заключил Айвен.

После этих слов даже воздух загустел.

Павел дёрнулся вперёд. Я успел ухватить его за здоровое плечо, не столько удержал, сколько обозначил, что дёргаться не надо. Ника перестала жевать.

А Елена лишь подбоченилась.

— Это обвинение, господин советник? — спросила она ровно.

— Это наблюдение, — Айвен пожал плечами. — Обвинения по подобным фактам у нас в другом ведомстве выдвигают, у них и одежда красивее. — Он огляделся, увидел торчащий из земли валун, обмахнул его ладонью и уселся, вытянув мокрые от росы ноги. — Присаживайтесь, что ли. Разговор будет недлинный, но стоя его вести неудобно.

Никто не сел.

— Как хотите, — не обиделся он. — Знахарка, м-м-м… Елена, у меня к вам несколько вопросов. Отвечайте, как есть, я всё равно услышу, если начнёте выкручиваться, а времени у нас не так много.

Вопросы у него были странные.

Наверное, я ожидал допроса — с «где научилась», «кто наставник», «что за амулеты». Но ничего подобного не последовало.

— Какой у вас ранг? — спросил Айвен.

— Второй, — сказала Елена.

— А сила какая?

— Сродства не искала, а практикую Жизнь.

— Плохая стихия, — заметил советник.

— Знаю, — Елена чуть усмехнулась. — Самая непредсказуемая после огня.

— Ну хорошо, — он кивнул, будто поставил галочку. — Тогда скажите мне вот что: вы можете вылечить человека, которого не хотите лечить?

Елена задумалась. По-настоящему задумалась, а не для вида.

— Могу, — сказала она наконец. — Но хуже. Заметно хуже.

— Вас это беспокоит?

Елена кивнула.

— А почему? — невозмутимо спросил Айвен.

— Потому что это значит, что сила слушает не мои руки, а моё нутро, — она говорила медленно, подбирая слова. — А нутро у меня не всегда доброе, господин советник. Я живой человек. Бывает, что человека на столе я ненавижу. И вот тут начинается самое опасное: если однажды я не замечу, где кончилось моё желание и началось её.

Айвен смотрел на неё внимательно.

— Второй вопрос. Что вы чувствуете, когда сила идёт хорошо? Когда всё получается, когда человек встаёт с одра, когда вы видите, что можете больше остальных?

— Я чувствую страх, — нахмурившись, сказала Елена. Причём без запинки и честно, это невооружённым взглядом было видно. На нас Елена даже не покосилась, хотя разговор был явно не простой. Вот только я мало понимал.

— Не радость?

— Радость тоже, — кивнула она и сцепила пальцы. — Сначала. А потом страх. Потому что в такие моменты мне хочется ещё. И вот это «ещё» оно не моё. Оно приходит откуда-то из нутра, и оно всегда сильнее в тот момент, когда я устала или злая.

— И что вы с этим делаете?

— Останавливаюсь, — Елена посмотрела ему прямо в глаза. — Иногда посреди работы. Отхожу, дышу, пью воду. Меня за это ругают. Мол, что ты, помирает же человек. А я знаю, что если сейчас не остановлюсь, то помрёт не он один.

Айвен задумчиво помолчал. Покивал своим мыслям.

Я стоял, слушал и понимал, что впервые вижу нашу знахарку с этой стороны. Она всегда казалась мне человеком абсолютно уверенным: резкая, точная, всё знает, всё решает. А тут выяснилось, что она живёт с чем-то, что каждый день пытается взять её за горло, и что она об этом никому не говорит.

— Третий вопрос, — объявил советник. — Вы понимаете, что с вами может случиться?

— Одержимость, — без запинки кивнула Елена.

— Все понимают, — заметил Айвен. — Правда, только на словах.

— Я не на словах, — она вскинула подбородок. — Я многое изучала и подготовилась.

— Вот как?

— У меня есть место, — Елена говорила буднично, как о заготовках на зиму. — Землянка. В шести днях пути отсюда, в старых ельниках за болотом. Я её три года назад нашла и с тех пор понемногу привожу в порядок. Крыша, очаг, запас соли. Я туда хожу раз в сезон, подновляю.

— Зачем? — невозмутимо спросил Айвен, хотя, по-моему, уже знал ответ.

— Чтобы было куда уйти, когда почувствую порог, — сказала Елена. — Я почувствую заранее, я уже проверяла. Соберусь и уйду сама. Там ни деревень, ни трактов, ни людей. А как смогу взять верх над стихией, так и вернусь.

— И знаешь сколько это может длиться?

— До двадцати лет, — тихо сказала Елена. — Меня это не страшит.

Павел рядом со мной резко вдохнул.

— Двадцать лет, — повторил Айвен без всякого выражения.

— Может, меньше. Может, больше. Тут по-разному пишут, — Елена пожала плечами так, будто речь шла о сроке засолки капусты. — Пока я буду одержима, я буду тренировать в себе способность вернуть разум. Удержать себя. Кто-то удерживал, я читала о четверых. Значит, и я смогу, если подготовлюсь.

— А если не удержите?

— Тогда я умру в этой землянке, и никто об этом не узнает, — сказала она.

Стало очень тихо. Даже птицы, кажется, приумолкли.

Я смотрел на эту молодую и красивую женщину, которая варит настойки, ругается с Павлом и лечит всех подряд бесплатно. Она живёт и держит в голове план, как однажды исчезнуть на двадцать лет. Провести всё это время в одиночестве в яме посреди болот.

Айвен молчал долго.

Потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Вы человек, а не следствие стихии. Это, Елена, очень большая разница, хоть её мало кто различает. Только не будьте слишком самоуверенны. На этом многие горели. И не только сами, все кто были с ними, тоже пропадали.

Елена очень медленно выдохнула, будто всё это время не дышала.

— Я не самоуверенна. Я… — она быстро взглянула на меня, и я тут же вспомнил тот момент, когда она сидела в собственном погребе. — Я даже слишком осторожна порой.

— Я хочу вам верить, но буду присматривать, — вздохнул Айвен, будто принимая очень трудное решение. — Ну а теперь о деле. У нас проблема с алхимией.

— У кого — у нас? — уточнила Елена.

— У баронства, у канцелярии. У всех, кому нужно, чтобы люди на границе не умирали от того, от чего умирать необязательно, — Он поморщился. — Мы закупали часть алхимических средств на стороне. В том числе, у Антония из Дубового Яра, и брали много: он делал крепкие вещи и брал по-божески.

Я удивлённо вздёрнул брови.

Вот тебе и дед Антоний. Оказывается, у него был контракт с Тайной канцелярией.

— Антония больше нет, — продолжил Айвен. — А зельеваров и алхимиков в этих краях негусто. Хороших и вовсе единицы. И тут я приезжаю в глухую деревню и обнаруживаю, что здесь, во-первых, знахарка второго ранга, которая ставит на ноги безнадёжных. Во-вторых, повар, который учился у Антония и у которого еда, всё равно что зелья, — он сделал паузу и посмотрел на меня. — А в-третьих, вы двое, как я вижу, тут спелись и добавляете в эту еду что-то, от чего люди становятся крепче.

Я приготовился оправдываться. Уже набрал в грудь воздух…

— Это хорошая работа, — сказал Айвен. — Меня это устраивает.

Я решил промолчать и медленно выдохнул.

— Я это оценил, а не осудил, — пояснил он, заметив мою реакцию. — Знаете, сколько всего гадкого можно добавить в еду для целой деревни? Я знаю. У меня отчёты. А вы добавляете то, от чего мужики перестают кашлять и начинают работать. Продолжайте. Считайте, вы получили одобрение самого барона Грегора.

— И… что дальше? — осторожно спросила Елена.

— Дальше, предложение, — советник поднялся с валуна. — Для повышения статуса я могу выдвинуть дотации. Чтобы у вашего начинания была поддержка: деньги, снабжение, бумага с печатью. Вы будете работать на благо баронства и княжества, а баронство и княжество будут за это платить. Кроме того, госзаказ на редкие травы. Вы собираете то, что растёт в здешних лесах и не растёт больше нигде, а на обратном пути обоз всё это забирает. У нас на границе нехватка зельеваров, а сырьё нужно постоянно.

Он посмотрел на неё.

— Возьмётесь? К тому же у вас, я гляжу, скоро будут такие ученики, что грех не воспользоваться.

Елена закивала, а потом, спохватившись, взяла себя в руки и сказала чинно:

— Возьмусь.

— Ну и славно, — Айвен поправил плащ. — А если деревенские продолжат цепляться, я слышал вчера, как они вас полоскали, то я выделю охрану. И согласую вам должность при бароне. Не бог весть какую, но с должностью и бумагой вопросов к вам будет вдвое меньше: люди уважают печати сильнее, чем правду.

— Спасибо, — тихо сказала Елена.

— Не благодарите, я не из доброты, — он двинулся было к тропе, но остановился. — Только не забывайте контролировать свою силу, знахарка. И если почувствуете переход, уходите сразу, не дожидаясь, пока станет удобно. И, если будет возможность, дайте знать мне. У канцелярии есть кое-какие средства, о которых в трудах не пишут. И лучше организуйте производство на отдалении. Так будет лучше всем.

Он направился вперёд, а мы, будто заворожённые двинулись следом.

Только Павел был мрачен и задумчив. Однако, на его лице была странная решимость.

Я оглянулся на дуб. Цветы на его ветвях уже начали осыпаться — медленно, беззвучно, и белые лепестки ложились на кольцо травы вокруг ствола.

Шли обратно быстро. Елена с Павлом ушли вперёд. Она что-то ему втолковывала, он кивал. До меня доносилось лишь: «Теперь ты понимаешь?» или «Какая может быть семья?».

А Айвен незаметно поравнялся со мной.

Некоторое время мы шагали молча. Ника перебралась ко мне на плечо и делала вид, что спит.

— Скажи, — обронил советник, глядя вперёд на тропу. — Ты ведь гость из совсем другого мира.

Это был не вопрос. А скорее утверждение, брошенное между делом, тем же тоном, каким спрашивают, не будет ли дождя.

Я промолчал. Что тут скажешь.

— У вас там… — Айвен чуть склонил голову, — машины летали?

Я споткнулся о корень.

— Или, может, ты из того мира, где поезда паровые ходят? — продолжил он всё также ровно. — Где по железным полосам катятся котлы на колёсах и дымят на всю округу?

Я шёл, лихорадочно соображал и лишь потом заметил сосредоточенный взгляд Айвена, который внимательно глядел на меня.

И что он знает? С какими деталями? Летающие машины, паровые поезда. Это не сказки про иные миры. Это явная классификация, по которой он пытается определить что? Эпоху.

Значит, не я первый, кого они вот так допрашивают. Причём, не один странник с его книжкой. Выходит, их было достаточно, чтобы канцелярия завела на них картотеку и научилась задавать уточняющие вопросы.

— Летающие машины? — я хмыкнул. — Только в сказках слышал.

Айвен усмехнулся.

— Конечно, — сказал он. — В сказках мы про такое тоже слышали.

Мы прошли ещё десяток шагов.

— Поезда были, — сказал я наконец. — И паровые тоже, только давно, ещё при прадедах. Потом стали ходить на… — я запнулся, подбирая слова, которых в этом языке не существовало. — На силе, которая бежит по проволоке. Её добывают на больших станциях и раздают в дома. Ею жгут светильники, греют воду, крутят механизмы.

— Молния по проволоке, — уточнил Айвен.

— Примерно. Только ручная.

— Электричество, то есть? — не без иронии спросил он.

— Ну да, — кивнул я, обругав себя.

— А повозки ездили сами, без коней — продолжил я, сам не понимая, зачем это рассказываю. — Внутри стоял двигатель: там горит топливо, поршни бегают вверх-вниз и крутят колёса. А в последние годы стали делать другие, на электротяге. Тихие. Заряжаешь их, как… — я поискал сравнение. — Как ядро заряжают энергией. И едешь.

Айвен помолчал.

— Понятно, — сказал он.

Я скосил на него глаза и понял, что он не просто слушал, а сравнивал.

— Ну что ж, — заключил советник. — Ясно всё с тобой, Макс.

— В смысле, мне стоит опасаться? — насторожился я.

Он посмотрел на меня, и в глазах у него мелькнуло что-то, отдалённо похожее на веселье.

— Не бойся, повар. То, что я запоминаю, попадает в очень малый список отчётов. У этих бумаг очень узкий круг читателей. Из тех, что не спешат жечь людей.

Из-за деревьев уже показались крыши деревни. Потянуло печным дымом.

— Скоро уже слушание, — сказал Айвен деловито. — А ты, Макс, я так понимаю, ещё и готовить должен?

— Должен, — вздохнул я.

— Тогда так. Вы готовьтесь к завтраку, кормите людей, и сразу после этого начнём судилище над Джозефом. — Он помолчал. — И лучше бы ему сегодня явиться. Вчера я счёл его неявку за неуважение к процедуре. Сегодня сочту за побег.

Елена и Павел, искоса поглядывая на советника, свернули в сторону Елениного дома, ну а я принюхался.

В таверне вкусно пахло.

Я остановился в воротах и потянул носом, разбирая запах на составляющие: дым, ольха, рыба, чуть-чуть чеснока и, кажется, лавровый лист.

— Ага! — раздалось от заднего двора. — Явился! А мы уж думали, тебя там лешие съели!

Анатолий стоял у коптильни, той самой, что принёс Илья, и вид у него был счастливый. Запомнил, что я говорил про копчение.

— Ты где рыбу взял? — спросил я, подходя.

— А ты думал! Пока вы там по лесам гуляли, я не спал, — он поднял крышку.

Из ящика повалил дым, и я увидел пятерых лещей. Крупных, ладони в две шириной, висели на решётке боком к боку. Кожа у них была тёмно-золотая, глянцевая, местами с медным отливом. От жара кожа чуть потрескалась вдоль хребта, и в этих трещинках виднелось белое, плотное, исходящее паром мясо.

— На зорьке сходил, — довольно пояснил Анатолий. — Пока ты ещё дрых, а Николай с тестом воевал, я вдоволь порыбачил.

Я наклонился ниже.

— Так, — протянул я тоном прожжённого инспектора. — Погоди. Ты их солил перед закладкой?

— Обсыпал, — охотно кивнул Анатолий. — А что?

— А то, что просто обсыпать мало, — я снял крышку окончательно и потрогал бок ближайшего леща. — Рыбу перед копчением надо мариновать. Хотя бы часа два, а лучше на ночь: соль, немного мёда или сахара, если есть, перец, лавровый лист, залить водой. Тогда она берёт вкус внутрь, а не только снаружи, и не высохнет.

— Мёд? В рыбу? — Анатолий скривился.

— Чуть-чуть. Ты его не почувствуешь, зато корочка получится вот такая, — я показал пальцами. — А щепа у тебя какая?

— Ольха, как ты и говорил.

— Вот и правильно! — одобрил я. — Только её надо замочить минут на двадцать перед закладкой, иначе она горит, а не тлеет. Нам ведь нужен дым, а не костёр. И огонь под ящиком держать ровный, несильный. Горячее копчение, это часа полтора при хорошем жаре, и крышку не открывать каждые пять минут.

— Я и не открывал! — с гордостью заявил Анатолий.

Я молча посмотрел на слой копоти на его руках, на подпалённую бровь и на табурет, придвинутый вплотную к коптильне.

— Ну, раза три всего, — признал он.

— Пять.

— Ты за мной, что ли, следил?

— Я тебя знаю.

Мы вытащили одного леща на доску, и я разломил его пополам.

Хоть я и подтрунивал над Анатолием, но мясо было идеальное. Плотное, слоистое, влажное, с тонкой золотой каймой у кожи. Пахло так, что у меня, честно говоря, свело челюсти. Я отщипнул кусок и попробовал.

Это было по-настоящему хорошо. Причём, хорошо не для средневековья и не для деревенской коптильни из железного ящика. Просто хорошо. Даже по моим меркам. Такого леща я бы поставил в меню в своём ресторане и брал бы за него неприлично много.

— Ну? — Анатолий следил за моим лицом с плохо скрываемым торжеством. — удивил я тебя?

— Пересолил с одного бока, — сказал я. — И передержал минут на десять.

— Ой, тьфу на тебя!

— Но это лучшая рыба, которую я ел за последние две недели.

Анатолий расплылся в улыбке.

Я смотрел на Владислава. Владислав смотрел на меня. А сквозь его глаза, на меня уставился нечеловеческий голод и жажда вкусняшек.

Появился же этот ненасытный толстячок на мою голову. Но я не жаловался. Меня радует, когда людям нравится моя еда. И даже почти не пугает подобный фанатизм.

Владислав, не сводя с меня жадного взгляда, потянул носом, и лицо его приняло выражение легавой, взявшей след.

— Так, — сказал он, усаживаясь за свой стол. — Пахнет чем-то новым. Я, между прочим, вчера собирался устроить скандал.

— По какому поводу? — спросил тут же навостривший уши Николай.

— У вас что, кроме бургеров и шаурмы, ничего больше нету, что ли⁈ — Владислав требовательно хлопнул ладонью по столу, но беззлобно, скорее чтобы обозначить серьёзность вопроса. — Который день одно и то же! Ну-ка давайте что-то новое! Супы у вас вкусные были, я помню. А про один даже балладу сочинили, но я его так и не попробовал.

Эх. Явился и удивляй его.

Но решение пришло само, оно появилось в дверях.

— Дядя Макс!

В зал влетел Егорка.

Я его, признаться, не сразу узнал. Тот Егорка, которого я видел у Петровой таверны, был бледный, зажатый мальчишка, вечно вжимавшийся в угол и затравленно смотревший на отца снизу вверх. Он тогда даже говорил вполголоса.

А тут влетел, как ядро. Загорелый, чумазый, со свежей царапиной на щеке и с горшком, который держал обеими руками, прижимая к животу.

С парнем произошла кардинальная трансформация.

— Вот! — он бухнул горшок на стойку. — Это вам! От дяди Тихона! Ну, то есть от пчёл. Ну, то есть я сам качал!

— Сам? — я подошёл к нему, улыбаясь, игнорируя требовательный взгляд Владислава.

— Сам, конечно, у дяди Тихона спросите! — Егорка расправил плечи. — Ну, дядя Тихон рамки доставал, а я дымарь держал и качал! Там знаете как? Рамку в бочку ставишь, ручку крутишь, и мёд сам по стенкам стекает! А пчёлы, они не злые совсем, они просто не любят, когда резко. Дядя Тихон говорит: с пчелой надо, как с бабой, спокойно и без резких движений, а то…

Он осёкся и покраснел.

— Это я не должен был повторять.

— Считай, я ничего не слышал, — согласился я.

Мальчишку прорвало на добрых пять минут. Я слушал про то, что у Тихона восемнадцать ульев и у каждого своё имя, а самый злой зовётся Кузьмой. Про то, что мёд бывает разный, потому что пчёлы летают на разные цветы, и с гречихи он тёмный, а с липы светлый и духовитый. Про то, что Тихон обещал ему к осени свой собственный улей организовать. Про то, что в землянке холодно спать, зато слышно, как сова кричит.

Парень рассказывал без умолку и светился от счастья.

Я смотрел на этого пацана и думал, что староста Сергей, при всей его трусости и мягкотелости, за последнюю неделю сделал по крайней мере одно безусловно хорошее дело.

— А ещё мамка вчера приходила, — сказал Егорка уже тише. — Плакала. Сказала, теперь у нас с ней всё по-другому будет. И что она к дяде Тихону тоже проситься станет, помогать по хозяйству. — Он поднял на меня глаза. — Дядя Макс, а это правда, что батьку из деревни выгнали?

— Правда, — поморщившись, сказал я.

Егорка помолчал.

Я снял с горшка тряпицу.

Мёд был густой, светлый, чуть мутноватый, и когда я наклонил горшок, то густая масса пошла по стенке медленной, ленивой волной. Из горшка пахло липой, разогретым воском и летом.

И вот тут у меня появилась идея, чем удивить Владислава.

Мёд. Сковорода, новая, с ровным толстым дном, на которой я ещё ничего толком не жарил. Молоко у нас есть. Яйца есть. Мука есть.

И копчёный лещ одуряюще пахнет на столе.

— Егорка, — сказал я. — Останешься на завтрак?

— А можно?

— Нужно. Ты у меня будешь главным по мёду.

Затем я повернулся к Владиславу, который ловил каждое моё слово.

— Сегодня будут блины, — объявил я.

— Блины? — поскучнел Владислав.

— Таких вы еще не пробовали, — рассмеялся я и взялся за работу.

Блины я любил, но ни разу не делал их с тех пор, как оказался здесь. Хотя с утра, это самое милое дело. Не хуже омлета. Просто было не из чего и не на чем.

— Это почему я раньше такой злой был? — пробормотал я, — а потому что у меня сковороды не было. А теперь у меня еще и коптильня есть, так теперь я вас вообще с ума сведу.

Пока сковорода раскалялась, я забросил травы и ягоды в котёл, и поставил вариться взвар.

Тесто я замесил жидкое, почти как сливки: мука, яйца, молоко пополам с водой, щепоть соли, ложка мёда и, последним, уже в самом конце, ложка растопленного масла прямо в тесто. Это фокус, который знает каждый повар и не знает почти никто дома: масло в тесте, а не только на сковороде. Тогда блин не липнет и получается эластичным.

Дал тесту постоять, чтобы мука набухла. Потом брызнул на сковороду воду, проверяя, как она раскалилась. Вода злобно зашипела, давая понять, что жар как надо.

Первый блин, как ему и положено по всем законам мироздания, вышел комом. Точнее, лохмотьями: сковорода была недостаточно горячей, и он порвался при попытке перевернуть. Я его молча съел, чтобы не позориться.

Второй пошёл лучше.

Третий был идеален.

Я поймал блинный ритм, когда рука сама льёт нужное количество и крутит сковородой, распределяя тесто по кругу. Тонкий, почти прозрачный на просвет, с кружевными дырочками и румяными пятнами по краю. Я подцепил его лопаткой, подкинул, поймал на другую сторону, подержал десять секунд и сбросил на блюдо.

К пятому блину на кухне собрались зрители.

Генка, пришедший спросить про воду, забыл, зачем пришёл. Николай встал в дверях, вытирая руки. Ефим со Степаном возникли из ниоткуда и, затаившись, наблюдали за каждым моим движением. Егорка занял пост у горшка с мёдом и грозно поглядывал на конкурентов.

— Это чего? — тихо спросил Генка.

— Блины, не видишь чтоль, — со значением ответил Егорка.

— А чего они такие… тонкие?

— В этом весь смысл, — со смехом ответил я и сбросил на блюдо очередной, круглый, как солнышко, блин. — Толстый блин — это оладья. Оладья тоже хорошая штука, но это другое блюдо и другой разговор.

Стопка росла. Я смазывал каждый блин маслом — тонко, кисточкой из перьев, — и они ложились друг на друга, глянцевые, тёплые, пахнущие так, что у Степана, по-моему, началось слюноотделение павловского типа.

— Ну когда уже ты мне подашь угощение? — тихонько заскулил Владислав. Казалось, еще чуть-чуть и он начнёт грызть столешницу.

— Терпение, мой друг, — по мефистофелевски рассмеялся я.

А потом я стал собирать композицию для подачи.

Первая простая. Блин полить мёдом, свернуть треугольником. Классика от всех бабушек, к которой не придерёшься.

Вторую тарелку сделал с ягодами. У нас была земляника, которую вчера принесла Глафира: её я слегка размял с ложкой мёда, чтобы дала сок.

А третья тарелка, та, ради которой всё и затевалось.

Я разобрал копчёного леща на филе, выбрал все кости. Работа муторная, но важная. У леща кости острые, если вопьётся в десну или в щёку, мало не покажется. Разложил золотистые пласты на тарелке. Рядом поставил соус: сметана, укроп, чуть чеснока, капля кислинки от щавеля, потому что лимонов тут нет и в помине.

На блин ложку соуса, и хорошенько размазать. Сверху — куски копчёной рыбы. Свернуть рулетом и разрезать наискось на три части.

Я посмотрел на получившееся и понял, что соскучился по такой работе. Не просто накормить сорок человек, а сделать это красиво. Так, чтобы люди теряли дар речи от одного только вида, а потом, попробовав, и вовсе уходили сознанием куда-то далеко, в мир наслаждений.

Создано новое изысканное блюдо: блины с копчёным лещём и сметанным соусом.

Уровень вашей таверны повышен.

Знаю, знаю. Спасибо, что напомнила.

Давно я не следил за прогрессом таверны. И пускай она сейчас совсем не в приоритете, надо будет уделить ей внимание. Вдруг там нечто такое, что удивит меня.

— Ну что там, Макс, ты вроде блины обещал? — раздался жалобны голос из-за стола для почётных гостей.

— Обещал, — согласился я, — и слово держу.

Я сам вышел из-за рабочего стола и с гордым видом поставил перед Владиславом блюдо.

— Вот, скромные блины, для самых лучших гостей, — невозмутимо объявил я, игнорируя полный предвкушения взгляд Владислава. Казалось, он сейчас подавится слюной, и только приличия удерживали его от того, чтобы наброситься скорее на угощение.

Владислав посмотрел на стопку тонких, кружевных блинов. Потом на горшок с мёдом. Потом на тарелку с земляникой. Потом на разрезанные наискось рулетики с золотистой рыбой внутри.

Потом он очень аккуратно положил руки на стол.

— Я сдаюсь. Да как это есть? Объясняй! — взмолился он.

— Слева направо, — я подвинул тарелки. — Первое, — я чуть подтолкнул рулетики, — блин с копчёной рыбой и сметанным соусом. Дальше, блин с мёдом. Мёд местный, липовый, сегодня утром качанный, — я подмигнул зардевшемуся Егорке. Третий, завершающий, чтобы осталось правильное послевкусие: с земляникой.

— Учи меня ещё, — проворчал Владислав и взял рыбный.

Откусил и замер.

И ведь у него каждый раз такое лицо, будто он обрёл откровение. Он замер на миг, руки застыли на уровне лица. Губы перемазанные в лещином жире медленно растянулись в блаженной улыбке. Он на пару секунд как будто ушёл куда-то внутрь себя, проверить, не приснилось ли ему это.

Потом он медленно положил надкушенный рулетик на тарелку. И посмотрел на меня почти с укоризной.

— Ты, парень, никак не успокоишься, — сказал он трагически. — Я ведь не всерьёз, можно было сделать что-то просто другое. Но ты перещеголял все свои шедевры! А я-то уж думал, мне некуда удивляться… Побереги моё слабое сердце! Оно у меня одно! И желудок только один. А это ужасно трагично. У моей способности удивляться снижен запас прочности! Я уже пережил твой борщ, твои котлетни и эту твою… шаверму. Я думал, всё, потолок. Куда уж дальше.

— Простите, не хотел вас расстраивать, — невинно сказал я. — не думал, что вы будете так недовольны.

— недоволен⁈ — Владислав схватил второй кусок. — Да я, если бы мог, женился бы на этой рыбе! Мягкая, дымная, а сметана эта кисленькая всё вытягивает, и блин ещё тёплый… — он прожевал и махнул рукой.

— Генка, принеси кружку с взваром, чтобы сладкое запивать, он уже должен был завариться, — позвал я.

— Будет сделано! — отчеканил мой верный помощник.

— Да, неси взвара! — утерев скупую слезу, кивнул Владислав. — И ещё блинов! И мёду не жалей!

— Это Егоркин мёд, — сказал я. — Он тут главный по мёду.

Владислав повернулся и обнаружил у стойки мальчишку, который вытянулся в струнку.

— Твой мёд, отрок?

— Мой! — пискнул Егорка, но, встретившись взглядом с Владиславом, решил, что лучше уточнить. — Ну, то есть пчелиный. Я его только качал!

— Отличная работа, — торжественно сказал толстяк. — Держи.

И протянул ему серебрушку.

Егорка взял монету так, точно ему вручили баронскую грамоту, и со счастливым выражением вылетел из таверны.

Народ повалил через четверть часа, и следующий час я не отходил от рабочего места.

Блины уходили влёт: я жарил, Генка носил, Ефим со Степаном разносили мёд и соусы и получили первый в жизни производственный выговор за то, что попытались попробовать соус пальцем. Стопка на блюде не успевала расти.

А когда ажиотаж схлынул, во двор въехали три телеги, гружёные под завязку и накрытые рогожей. С первой уже слезал, кряхтя и растирая поясницу, знакомый пузатый купец.

— Борис! — обрадовался Владислав. — Наконец-то! Я уж думал, ты сбежал с моими деньгами.

— С твоими деньгами далеко не убежишь, — проворчал Борис. — Ты ж их считаешь до медяка… Ну что, принимайте!

Мы вышли во двор.

С телег сгружали мешки с зерном и мукой, корзины с луком и репой, головы сыра, соль, круги воска, битую птицу, бочонки. Два освежёванных бараньих бока. Мешок сушёных грибов размером с меня. Николай ходил вокруг всего этого с лицом человека, который не понимает, во сне это или наяву.

— Погоди, — сказал он наконец. — Погоди, Владислав. С чего это всё? Мне за столько нечем платить! У меня таких денег отродясь не было!

— Это мои инвестиции, — спокойно сказал Владислав.

— Чего?

— Вложения, — перевёл я.

— И сколько мы тебе за это будем должны? — Николай явно приготовился к худшему.

— Пока ничего, — Владислав отмахнулся. — Потом разберёмся.

И вот тут я встрял.

— Нет уж, — сказал я. — Давай сразу решать, что мы должны. А то потом ты цену озвучишь и окажется, что мы всю таверну тебе задолжали и себя в рабство продали.

В воздухе повисла пауза.

Николай посмотрел на меня с ужасом, Борис с интересом.

А Владислав расплылся в улыбке.

Он вмиг стал шире и довольнее, и в маленьких глазках заплясали те самые хитрые огоньки.

— О! — сказал он с наслаждением. — Хватка есть. Я, признаться, ждал, кто из вас двоих спросит первым, — Он потёр ладони. — Эта партия считай в дар. Вернее, в благодарность за твои угощения. А потом, когда здесь все разбирательства закончатся, тогда и обсудим дела. Самому не терпится скорее взяться и поглядеть, что мы с тобой можем сделать интересного.

— Договорились, — кивнул я, не сводя взгляда с Владислава.

Николай лишь покивал.

— Ну тогда пошли смотреть покупки, — Владислав поманил меня к последней телеге. — Заодно скажешь, что тебе нужно больше всего, чтобы ты и дальше готовил свои чудесные блюда. Сколько там тебе круп надо было? Хочу, чтобы ты меня и дальше удивлял.

— Не зря же ты меня отправлял с задачей выкупить всё съестное в округе и загрузить здесь склады, — расхохотался Борис.

Мы полезли разбирать продукты.

Я щупал мясо, нюхал муку, проверял на просвет крупу, отбраковал два подпорченных круга сыра и один мешок отсыревшего зерна, чем заслужил у Бориса уважительный кивок. Владислав ходил следом и азартно спрашивал, что из чего получится, а получив ответ, немедленно требовал это приготовить.

А потом с третьей телеги мы сняли четыре ящика.

Я сначала не понял, что это. Обычные деревянные ящики в рост от земли до пояса, окованные железом, с плотно пригнанными крышками. Но, когда с них стянули рогожу, по бокам проступили узоры.

Руны.

Тонкие, витые, врезанные прямо в дерево и залитые чем-то тёмным. От ящиков ощутимо тянуло холодом. Я подошёл ближе и почувствовал, что воздух вокруг них другой, плотный, зимний.

— Ящики заморозки, — довольно сказал Борис. — Насилу нашёл.

Я откинул крышку.

Изнутри пахнуло ледником. Стенки были подёрнуты инеем, и мой выдох повис в ящике белым облачком.

Такие я видел у Виктора в Дубовом Яру. Один, маленький, в котором он держал мясо, и он им страшно гордился. Я тогда ещё подумал, что это здешний аналог холодильника. А уже здесь мучался фантазиями о том, как бы было хорошо, если бы такой стоял у меня.

Теперь их было четыре.

— Николай, — сказал я, и голос у меня, кажется, дрогнул. — Ты понимаешь, что это?

— Ящики? — пожал он плечами, всё ещё настороженно поглядывая на Владислава.

— Это конец нашим потерям, — я захлопнул крышку. — Мы теперь можем закупать мясо впрок и не бояться, что оно пропадёт за два дня. Можем делать заготовки на неделю вперёд. Можем держать рыбу. Можем… — я осёкся, потому что перед глазами уже разворачивалось меню на месяц. — Можем всё.

— Ага, — Владислав удовлетворённо покивал. — Вот такое выражение лица я и хотел увидеть. Чую, дело у нас пойдёт.

Егорка нёсся по деревне так, что собаки не успевали залаять.

В кулаке у него была зажата монета. И кулак он сжимал так, что костяшки пальцев побелели.

Мальчишка пролетел мимо колодца, срезал через огород Глафиры, получил вслед что-то про «оглоушенного» и помчался к таверне. К бывшей отцовской таверне.

Он затормозил у крыльца, вдруг оробев. Дом стоял тот же самый, с тем же кривоватым коньком и той же выщербленной ступенькой, о которую он всё детство сбивал пальцы на ногах. Только двери были распахнуты настежь, все три окна открыты, и изнутри доносился стук.

Мать выбивала половики.

Она вытащила их во двор, перекинула через жердь и размашисто лупила выбивалкой, будто вымещала всё накопившееся за последние годы зло.

Пыль стояла столбом. Рукава были закатаны до локтей, платок съехал на затылок, и Егорка не сразу узнал её: он привык, что мать двигается тихо, бочком, будто извиняется только за то, что занимает место.

— Мам!

Дарья обернулась и выронила выбивалку.

— Что Егорушка! — обеспокоенно поглядела она на запыхавшегося сына, и с опаской поглядела ему за спину, будто ожидала, что во двор вальяжной походкой войдёт её уже бывший муж.

Но кроме сына, во двор никто не вошёл.

Женщина обняла сына, крепко прижав к себе. А он уткнулся носом ей куда-то в плечо. Пахло от неё щёлоком, потом и дымом.

— Мам, ты чего… — он вывернулся. — Ты плачешь, что ли?

— Пыль, — сказала Дарья и вытерла лицо тыльной стороной ладони. — Пыль в глаза попала.

Егорка посмотрел на распахнутые двери.

— А батька не являлся? — спросил он опасливо. Дарья еще вчера рассказала сыну о том, что отец ушёл и больше не вернётся.

Ночь она провела там, у землянки Тихона, потому что домой идти было немыслимо, а сын спал в двух шагах, и от этого впервые за много лет было спокойно. Она не стала рассказывать, как подходила к дому и у самой калитки поняла, что боится войти. И как увидела: у крыльца стоят двое воинов в сером, а между ними Пётр с двумя узлами, и один из воинов спокойно, без всякого нажима говорит:

«А вот этот оставь. Это не твоё теперь».

И Пётр, красный, задыхающийся от бешенства, разворачивал узел, вынимал оттуда медный котёл и ставил на землю. Потом ещё раз, уже с отрезом сукна. Потом полез было к телеге, а воин мягко переставил его в сторону, как переставляют стул.

Пётр её увидел. Посмотрел, и в этом взгляде было столько всего, что у неё подкосились колени.

А потом он плюнул на землю и пошёл со двора.

Всё. Двадцать лет за плечом, а закончилось плевком и скрипом калитки.

Мать помолчала, вспоминая.

— Ушёл он, — сказала она. — Как люди говорят, утром рано, ещё до свету. Собрал пожитки какие дали и ушёл. Люди господина Айвена следили.

— Не вернётся? — тихо спросил Егорка.

— Не вернётся.

Мальчишка постоял, переваривая.

Если советник и удивился, то абсолютно никак этого не показал.

— Присаживайтесь, — вежливо произнёс Айвен, указывая Джозефу на кресло.

Баронет уселся на стул, предназначенный для просителей, и свободно устроился в нём, откинувшись на спинку. Сергей примостился на краешек лавки сбоку. Марису он тронул за плечо, и она села рядом с ним, сложив руки на коленях, и уставившись в пол перед собой.

Чем больше я смотрел на эту картину, тем больше внутри разливалось плохое предчувствие.

Мариса за эти сутки будто высохла. Пропали и злость, и та дерзость, которую я видел у неё раньше. Осталась тонкая испуганная девчонка, которую взрослые дяди переставляют с места на место и глядят будто на бездушную вещь.

— Что ж, — Айвен придвинул бумаги. — Раз все на местах, начнём. Меня зовут Айвен. Я особый советник Тайной канцелярии при бароне Грегоре, наместнике этих земель. Разбирательство веду я.

— А почему, собственно, ты? — немедленно откликнулся Джозеф.

Он произнёс это лениво, чуть растягивая слова, будто разговаривал со слугами, забывшими своё место.

— Простите?

— Я говорю: с какой стати ты? — Джозеф закинул ногу на ногу. — Ты кто вообще такой? Писарь? Секретарь при бароне? Ты вообще не имеешь права мне указывать. Я сын Дария, барона Северного удела. Меня может судить сюзерен, княжеский суд, на худой конец, орденский трибунал. Но не ты. Да еще и при простородье. Ты права не имеешь.

В зале стало очень тихо.

— Ошибаешься, — тихо сказал Айвен. — Имею.

Он не повысил голоса. Он вообще ничего особенного не сделал, просто достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист, развернул его и положил на стол перед бароном. Печать на листе была крупная, из тёмного воска, с оттиском, которого я не разглядел.

— Полномочия особого советника, — так же тихо продолжил Айвен. — Раздел третий: право дознания и суда первой руки на всей территории княжества, включая земли, находящиеся в наследственном владении. Раздел четвёртый: право задержания лиц любого сословия, включая титулованных. Раздел седьмой рекомендую прочесть внимательно: право приведения приговора в исполнение немедленно, если промедление создаёт угрозу для государства.

Он помолчал.

— Прочли?

Джозеф и правда взял лист и сосредоточенно читал. И по мере того, как он приближался к концу, лицо его становилось всё менее вальяжным.

Наконец, его брови напряжённо сошлись на переносице.

— Я… — Джозеф откашлялся. — Я, разумеется, признаю ваши полномочия, господин советник.

— Вот и замечательно, — Айвен забрал лист и убрал обратно. — Тогда позвольте я сразу проясню один момент, чтобы у нас с вами не осталось недопониманий.

Он посмотрел баронету в глаза.

— Твоё дело судить, вот и суди. А до твоих ужимок и игр в вежливость мне дела нет, — бросил Джозеф.

— Судить? — Хмыкнул Айвен. — Что ж, повесить…

Повисла пауза. Глаза барона стали расширяться. Люди вокруг и вовсе замерли как статуи.

С лица баронета слетела вся напыщенность. Джозеф раскрыл рот, но тут же беззвучно захлопнул, будто рыба.

Пауза затянулась, и Айвен, расслабленно откинувшись, закончил свою фразу:

— … бы я тебя хотел.

— Да… Да как ты смеешь… — начал было баронет, но его слова звучали совсем не убедительно, будто мышь пропищала. От недавнего гонора не осталось и следа. И он прекрасно понимал, как ловко Айвен выбил почву из под его ног, но сил чтобы контратаковать в нём уже не осталось.

— Но вешать вас я не стану, слишком уж много бумажной волокиты, — невозмутимо продолжил Айвен. — Хотя во дворе есть подходящая балка, и верёвка у меня своя. И, поверьте, для этого есть достаточно оснований.

Он аккуратно поправил стопку листов.

— Но, к сожалению, у меня нет на это времени. К тому же, сейчас не то время. Не хочу допускать, чтобы мой сюзерен из-за вашего паскудного поведения вступал в конфронтацию с вашим отцом. Так что жить вы будете. Пока.

Кто-то в задних рядах шумно выдохнул.

У Джозефа, казалось, и вовсе не осталось сил для выражения эмоций.

— Итак, — советник обмакнул перо в чернильнице. — предлагаю решать вопросы в формате беседы. Я хочу призвать народ, впредь воздерживаться от порывов толпы и любого самосуда. Отмечу, хорошо, что барон никаким образом серьёзно не пострадал и может предстать перед уполномоченным лицом. Держать ответ и нести ответственность.

— Как это, не пострадал⁈ — Джозеф аж подскочил. — Меня девчонка избила! Кувшином по голове стукнула! У меня до сих пор в ушах звенит! А потом на меня толпа с вилами шла, вы сами видели! Меня чуть не порешили на землях, где я гость!

— Это я уже слышал, — сухо сказал Айвен. — Но могло быть и хуже.

Джозеф осёкся.

— Я, между прочим, — продолжил советник, водя пером, — за годы службы разбирал одиннадцать подобных дел. В четырёх случаях девушка успевала взяться за нож. В трёх случаях из четырёх её обидчик до утра не доживал. И доложу я вам, несмотря на то, как сурово суд обхходился с девчонкой, убитому было уже всё равно. Так что кувшин, это, я бы сказал, милосердие для вас. Итак. Изложите вашу версию событий.

Джозеф расправил плечи.

— Да не было ничего плохого! — заявил он. — А всё остальное было по обоюдному согласию.

— Вот как?

— Именно так! — Джозеф вошёл во вкус, чувствуя под ногами твёрдую почву. — Она сама хотела! Сама пришла! Стояла там под окнами, вертелась, глазки строила. Знаете, сколько таких вокруг молодого барона крутится? Они на титул зарятся, вот и всё! Думают: авось барон приласкает, авось перепадёт что. А потом наутро вдруг вспоминают, что они благородные девицы, и начинают из себя невесть что строить. Обычное дело, господин советник, вы человек бывалый, должны понимать.

Меня удивило то, что Джозеф, который, судя по всему, запугивал старосту и Марису, даже не додумался поинтересоваться, а случилось ли что-то между ними. Он даже не сомневался. Здесь желание уйти от ответственности вступало в конфликт с ущербной мужской гордостью. Здравый смысл в таком противостоянии и вовсе отступал на задний план.

Мариса сидела, вцепившись в свои колени, и смотрела в пол.

Я поймал себя на том, что сжимаю в руке тряпку так, что белеют костяшки. Анатолий у стены положил мне ладонь на плечо.

— Понимаю, — согласился Айвен. — По согласию, говорите?

— По согласию.

— Хорошо, — Советник отложил перо. — А что у вас там за согласие было? Опишите подробнее.

— В смысле?

— В прямом. Как оно выражалось? Что именно она вам сказала? О чём Вы её спросили? — Айвен говорил всё так же вежливо. — Понимаете, у меня в протоколе должно быть записано, в чём именно состояло согласие. Было ли оно обоюдным. Вы утверждаете, что согласие было. Значит, вы можете описать процесс или диалог.

Джозеф открыл рот.

— Ну… она вошла.

— Куда?

— В комнату.

— Кто?

— Так девка.

— Как её зовут?

— Да… Да какая разница.

— А как вы договаривались, если и имя её не знаете?

Баронет не нашёлся что ответить, а Айвен продолжил напор.

— Сама вошла? Или её привели?

— Ну… — баронет запнулся. — Её… позвали. Мои люди позвали. Но она пошла! Никто её не тащил!

— Понятно. Дальше.

— Дальше… — Джозеф явно чувствовал, что почва под ногами становится мягче. — Дальше мы разговаривали. Я ей вина предложил.

— Она пила?

— Не помню. Кажется, нет.

— Отказалась?

— Может, и отказалась. Я не следил за её кружкой!

— Хорошо, — Айвен что-то пометил. — О чём был разговор?

— Да о всяком! Я, знаете ли, не веду записей о том, что говорю девкам!

— То есть содержания разговора вы не помните?

— Не помню.

— А синяки и разорванное платье появились до или после вашей беседы?

— Да не помню я. Может и вовсе сама платье порвала, и нарочно на сук напоролась.

— А согласие она выразила словами или как-то иначе?

Джозеф начал юлить.

Он менял формулировки, возвращался назад, поправлял себя. То выходило, что она сама подошла, то он взял её за руку и она не отняла. То девушка смеялась, то молчала. То он утверждал, что помнит всё отлично, то ссылался на большое количество выпитого и подробностей не удержал в памяти.

Айвен не перебивал. Он записывал.

И вот это, я вам скажу, было самое страшное: он просто сидел и записывал всё, что Джозеф говорил. Каждый вариант. Не ловил на противоречиях, не тыкал носом. Дал человеку двадцать минут, чтобы тот сам, своими руками, разложил перед всеми пять взаимоисключающих версий одного вечера.

Когда Джозеф окончательно запутался и умолк, советник поднял голову.

— С ваших слов выходит, что она предложила, и вы тоже были не против.

— Ну да.

— Значит, по согласию, — сказал Айвен. — Полюбовно.

— Полюбовно, — с облегчением подтвердил Джозеф.

— Тогда у вас, надо полагать, скоро свадьба? — осведомился Айвен. — И вы планируете взять девушку в жёны?

Тишина упала на зал. Даже староста выпучил глаза от удивления и подскочил.

У Джозефа глаза и вовсе полезли на лоб.

— Что?..

— Свадьба, — терпеливо повторил Айвен. — Обряд такой. Если между мужчиной и девицей случилось то, о чём вы говорите, полюбовно и по обоюдному согласию, то у благородного человека остаётся один достойный путь. Вы ведь благородный человек, баронет?

— Я… — Джозеф задохнулся. — Да это… это позор для моей семьи! Мне жениться на деревенской⁈ Пускай и на племяннице старосты⁈ Да мой отец меня…

Он осёкся.

— Значит, не по согласию, — ровно сказал Айвен и записал.

В этот момент раздался тихий девичий голос.

— Нет!

Все обернулись.

Мариса подняла голову. Она сидела прямо, руки на коленях, и лицо у неё было белое, а губы дрожали. Но смотрела она теперь не в пол.

Сергей попытался удержать её, но она сбросила его руку.

— Что — «нет»? — спросил Айвен мягко.

— Не было согласия, — сказала она, вставая.

Голос сорвался, она сглотнула и начала снова, громче:

— Не было. Он сам приказал меня схватить. А эти и вовсе тащили как куклу неживую. И грозили что убьют. А дядька Сергей… — она вздохнула, — сказал говорить, что всё было по-хорошему. Что так лучше для всех. Что если я скажу иначе, то меня из деревни выгонят и мамке позор. Но я не стану молчать! И пугать меня не надо. Всю ночь мне грозили, чем это для меня кончится. Да и плевать. Если помирать, так по моей воле, а не как придётся.

Староста дёрнулся.

— Мариса! — прошипел он.

— И ещё, — она повернулась к нему, и в глазах стояли слёзы, но голос вдруг стал твёрдым, — дядюшка, ты вчера сказал, что неважно, было или не было, потому что все всё равно считают, что было. А я всю ночь думала. И вот что скажу: раз всё равно считают то пусть знают правду.

У Айвена дёрнулась щека.

Староста схватился за сердце и стал хватать воздух ртом.

Она снова посмотрела на Айвена:

— Ничего у нас не было… по согласию, господин советник. Я кричала. Меня Виктор услышал, вон он лежит. Его так избили из-за меня. Если бы не он, может и вовсе не дожила бы.

Джозеф сидел неподвижно.

Двадцать минут он старательно закапывал себя сам, а девчонка закончила работу.

— Записано, — сказал Айвен. — Спасибо, Мариса. Ты можешь сесть.

Она села. И вот тут её начало трясти по-настоящему.

Елена молча встала со своего места, подошла и села рядом с ней, обняв за плечи. Никто не сказал ни слова.

— Целительница Елена, — сказал Айвен. — Прошу вас высказаться.

Елена подняла голову:

— Я?

— Вы. Как эксперт. — Советник придвинул чистый лист. — Насколько мне известно, вы осматривали девушку после случившегося. Мне нужно ваше заключение, и я хочу, чтобы оно прозвучало здесь, при свидетелях, и было записано вашими словами.

По залу прошёл шорох.

Я видел, как переглянулись бабы у стены, что вчера полоскали знахарку за то, что она мужиков уводит. Сейчас её звали к столу и называли экспертом.

Елена осторожно сняла руку с плеч Марисы, что-то шепнула ей и встала.

— Я готова.

Елена помолчала, собираясь.

— Когда я её осматривала, — заговорила она сухим голосом, — у неё был озноб. Не от холода: в горнице было тепло, а её трясло крупно, и это длилось не меньше часа. Руки холодные, пальцы белые. Зрачки широкие. Не отвечала с первого раза: я спрашивала, она слышала не сразу, а лишь через два-три удара сердца.

— Что это означает на языке вашего ремесла?

— Что девочка раз за разом переживала ту ночь. И те события её ещё долго не отпустят. Покалечил её барон. Да только не тело, а душу. У воинов такое бывает после боя, вы наверняка видели.

— Видел, — согласился Айвен. — Дальше.

— Дальше хуже, — Елена сцепила пальцы. — Она не спит ночью. Я давала ей сонный отвар, она проваливается на час и тут же вскакивает. Ест плохо, вчера её вырвало от одного вида мяса.

— Когда это пройдёт?

— По-разному бывает, — Елена посмотрела ему в глаза. — У кого-то за полгода, если рядом свои и никто не тычет, — она бросила острый взгляд на Сергея. — У кого-то не проходит никогда. Я видела женщину, которая после такого много лет не могла остаться в комнате с закрытой дверью и задыхалась.

Она перевела дыхание:

— Но дело, господин советник, даже не в этом.

— А в чём?

— В том, что дальше будет с её жизнью, — сказала Елена. — Она уже сейчас не может выйти на улицу, потому что все смотрят. Замуж ей теперь сложно будет выйти, и вы это знаете не хуже меня. Её начнут выживать из родной деревни, а может и из жизни. Староста хочет её увезти отсюда, где мать и дом, в глушь, где она никого не знает. И всё это не наказание за то, что она сделала, это последствия того, что сделали с ней.

Она замолчала.

Тишина в зале стояла плотная. Кто-то из женщин у стены громко шмыгнул носом.

— Иными словами, — медленно проговорил Айвен, записывая, — жизнь этой девушки разрушена?

— Да.

— А мне-то что за дело⁈ — не выдержал Джозеф.

Он подался вперёд, и голос у него сорвался на высокие ноты.

— Что вы мне тут рассказываете⁈ Спит она, не спит! Ест, не ест! Я-то тут причём⁈ Мало ли отчего у деревенской девки живот болит! Может, она с испугу от вил, что её односельчане на меня подняли! Может, ей мать всыпала! Да и не ясно еще, с кем она на сеновалах развлекалась. Мало ли о чём вы договорились. Я к её этому состоянию отношения не имею. Пусть жила как живёт, а ко мне лезть нечего.

— Довольно, — произнёс Айвен. — Вас уже выслушали.

Джозеф осёкся и перечить не стал.

Советник поднял глаза и сделал короткий знак: просто чуть повёл двумя пальцами в сторону двери.

И в зал ввели двоих.

Павел и Волох сопровождали воинов Джозефа.

Баронет увидел своих пропавших воинов и переменился в лице.

Воины встали посреди зала, помятые, небритые, с распухшими от гусиных клювов ногами и руками, и смотрели куда угодно, только не на своего господина.

Но это было не всё.

Сыч и Хорь, сидевшие в дальних рядах, завидев Волоха, одновременно приподнялись.

Волох этого не заметил, глядя за тем, чтобы воины не сбежали. Зато Павел, встретившись взглядами со своими товарищами, медленно покачал головой, да сделал жест, мол, всё потом.

Лица их посмурнели, и на скулах забегали желваки.

— Узнаёте? — спросил Айвен.

— Впервые вижу, — быстро сказал Джозеф.

Один из воинов поднял голову и посмотрел на него широко распахнутыми глазами.

— Присаживайтесь, — советник указал на лавку. — Разговор будет короткий. Я хочу, чтобы вы рассказали почтенному собранию, какое поручение получили вчера утром и от кого.

Оба молчали.

Я их, честно говоря, понимал. Одно дело сознаться, когда поймали на горячем. И совсем другое давать показания в набитом зале, в трёх шагах от господина, который завтра увезёт тебя обратно на свои земли, где нет ни канцелярии, ни советника, а есть конюшня, вздорный характер Джозефа и кнут.

Айвен подождал.

— Понимаю, — сказал он наконец. — Страшно.

В ответ перепуганное молчание.

— Что ж, — советник вздохнул и повернулся к столу. — Тогда придётся иначе. Целительница, у вас с собой то, о чём я утром спрашивал?

Елена, ещё не севшая на место, помедлила.

— Да, — сказала она.

— Приготовите?

— Приготовлю.

Она подошла к столу, поставила свою сумку и начала неторопливо, у всех на виду, выкладывать оттуда пузырьки. Один, второй, третий, тёмного стекла, залитый воском.

— Это особый дознавательный состав, — объявил Айвен. — Средство, к которому канцелярия прибегает, когда свидетель не может говорить свободно. Человек под ним рассказывает всё, что помнит, и не в состоянии соврать, даже если очень хочет. Но если захочет, что утаить, то может лишиться разума, а то и вовсе погибнуть.

Он повернулся к воинам.

— Прошу понять меня правильно. Я применяю его не в наказание. Мне нужно, чтобы вы говорили и не боялись. А поскольку страх перед вашим господином у вас, я вижу, сильнее страха передо мной, придётся прибегать к подобным средствам. После зелья вам не придётся выбирать: вы всё скажете сами, и никакой господин не сможет упрекнуть вас в том, что вы его предали. Вы будете не виноваты.

— Господин советник, — хрипло сказал крупный.

— Да?

— Не надо состава. Мы и так скажем.

И они запели соловьями.

Воинов прорвало одновременно, они рассказывали всё в подробностях, ещё и перебивали друг друга, дополняли, поправляли, и каждый явно старался успеть выложить побольше, пока не передумал.

Как они запугивали девчонку и привели в комнату барона, а вчера утром его милость велел найти в деревне рыжую и «объяснить ей, чтоб язык за зубами держала». Как сказал прямо: припугнуть так, чтоб она перед канцелярским сама всё отрицала. Что у девки, мол, мать есть, и дом есть, и всё это может закончиться.

Как они перепутали и взяли не ту рыжую.

Как их отделал местный.

А дальше пошло то, чего в плане не значилось.

— А ещё, ваша милость, — торопился шепелявый, — мы ж не первый раз! По весне в Сухом Броду мельника прижимали, чтоб он с помола отдавал сверх положенного, так там у нас с ним вышло…

— Погоди, там до этого ещё с обозом было! — перебивал второй. — Который с воском шёл! Его милость велели остановить и досмотреть, а какой досмотр, если у нас на воск покупатель заранее сговорен!

— И с рыбаками!

— И с девкой в позапрошлом году, ну, той, из Ольховки, помните?

— Молчать! — заверещал Джозеф, вскочил и откинул стул.

Он стоял, багровый, трясущийся, и тыкал в них пальцем.

— Молчать, псы! Вы что несёте⁈ Я вас!.. Я вам!.. Я вас до смерти запорю, обоих, слышите⁈ На конюшне, лично, своими руками, я вам спины в лохмотья!.. Вы у меня до Северного удела не доедете!

Он рванулся вперёд.

Тут же между ними оказался Волох и Джозеф остановился, как перед стеной. Оба воина по привычке хотели было прийти на помощь сюзерену, да так и застыли, не способные решить, как действовать.

— Баронет Джозеф, — спокойно сказал Айвен. — Присядьте.

Джозеф стоял.

Айвен вздохнул и принялся записывать, при этом проговаривая:

— «Угроза насилием в отношении свидетелей, высказанная при должностном лице в ходе дознания».

Джозеф медленно сел на место.

— Так вот, — Айвен обвёл зал взглядом. — Объявляю всем присутствующим, и особенно вам, баронет. Эти двое, а также целительница Елена и Мариса находятся под защитой канцелярии как свидетели по настоящему делу. Любое давление на них: до, во время или после разбирательства, я расцениваю как противодействие дознанию. И расследовать это я буду уже без всякой оглядки на статусы и на конфронтацию сюзеренов.

Он посмотрел на воинов.

— Вы двое поедете со своим господином. Но раз в квартал к вам будет заезжать человек от меня. Просто поговорить и убедиться, что вы живы и здоровы.

Воины синхронно сглотнули и кивнули.

Джозеф ссутулился, на висках его блестел пот.

А Елена невозмутимо собирала со стола свои пузырьки. Тот, тёмный, залитый воском, она убрала последним. Укладывая его в сумку, поймала мой взгляд и едва заметно приподняла бровь.

Потом, много позже, я всё-таки спросил у неё, что было в том пузырьке.

«Настойка пустырника, — сказала она. — С валерианой. Я её от бессонницы вожу».

Обед вышел долгим и шумным, как все обеды, за которыми прощаются.

Мы сдвинули столы вместе, чтобы уселись все, и всем хватило места.

Николай, по такому случаю, выставил особую наливку, которую привёз ему в последней партии Борис.

Анатолий выставил остатки копчёной рыбы. Егорка, отпросившийся у Тихона, сидел рядом с матерью и важно объяснял всем, что мёд к ухе не подают, но если очень хочется, то он принесёт.

По многочисленным просьбам трудящихся я варил легендарную уху.

Просьбы начались ещё утром и поступали примерно каждые четверть часа. Сначала Владислав намекнул, потом Георгий с дочерью. Потом и Володимир стал как бы невзначай расспрашивать, а что это там за суп такой, из рыб и трёх десятков круп? Масла в огонь подливал Борис, который припомнил, что супы у нас были хорошие, а Владислав то и дело охал, что супов давно не подавали. Потом Генка, сославшийся на общественное мнение, глядя в потолок произнёс: «Может, супешник сегодня из рыб приготовить». А потом уже все хором, потому что слух разошёлся, и уху к обеду ждали, как событие.

Виноват во всём был, конечно, Ратибор со своей балладой.

Три десятка круп я, разумеется, не осилил. Начнём с того, что тридцати разных круп в этом мире, кажется, вообще не существует, а из тех, что были у нас в закромах после борисовского обоза, в уху годились от силы пять. Но и трёх хватило с головой.

Основой был крепкий бульон из мелкой рыбёшки и голов да хвостов лещей, которых Анатолий натаскал с утра. Бульон варил час, а потом безжалостно процедил через холстину и выбросил всё, что варилось, оставив только бульон, и никаких плавающих хвостов.

В прозрачный, золотистый, звенящий отвар пошли крупные куски рыбьего мяса. Следом репы и немного пшена, самую малость, чтобы дать телу, но не превратить всё в кашу. Ложка вымоченной перловки. Горсть ячменя.

Лук я не резал кубиком, как обычно, а бросил целой луковицей, чтобы вынуть потом. Морковь Анатолий порубил кружочками, оттеснив меня от рабочего стола. Мол, он уже мастер в этом деле. В самом конце набор трав: душница, остролист, бодрянка, петрелия и другие, брошенные уже в снятый с огня котёл.

И главный фокус, небольшой уголёк.

Я вытащил из очага головню, погасил её на секунду в воде и снова окунул прямо в котёл, на пару вдохов. Так делали рыбаки на Волге, и мне это когда-то показал один старик под Астраханью. Дым уходит в бульон, и уха перестаёт быть просто супом: она становится ухой, той самой, с костра, с реки, перемешанная с ветром, чистой водой и закатом.

Николай, наблюдавший за этой процедурой, осторожно поинтересовался:

— Макс. Это ж уголь, ты ведь в курсе? Головёшка… А его точно можно есть?

— Надо так, — отмахнулся я.

— Не мешай, — оттеснил его Анатолий.

— Николай осторожно принюхался и больше не спорил.

Потом молча взял ложку, зачерпнул, подул, попробовал, да так и сел.

— Поберёг бы ты Владислава, — наконец произнёс он. — Этот здоровяк ведь в котёл нырнёт, как пить дать.

К обеду зал набился так, что Генке пришлось боком лавировать между людьми.

И вот в разгар этого, когда первые миски уже разошлись и над столами стоял довольный гул, дверь распахнулась и влетел Сидор.

— Уехал! — объявил он с порога. — Уехал, окаянный!

Гул стих.

— Кто уехал?

— Так, барон! Джозеф! — плотник протолкался к стойке, отдуваясь. — Я как раз к Петровой… вернее, к Дарьиной таверне шёл, за досками, а там суета! Воины его кобылу седлают, узлы кидают, сам он стоит на крыльце и орёт, чтоб быстрее! Собрались за полчаса — и в галоп. Даже за постой не заплатил, между прочим! Дарья слезу уронила, да так и махнула рукой. Мол, пускай лучше уезжает.

— Так, а выплаты? — Илья приподнялся.

— Вот и я говорю! Сразу и умчался! Только пыль по тракту! Небось, за золотыми помчал.

Зал загудел на разные голоса.

Первым голосом было облегчение. Ушёл — и слава Солнцу. Не будет больше свиты на улицах, не надо прятать девок, не надо озираться, идя к колодцу.

А вторым — досада.

— Эх, я ж не видел!

— И я не видел! А я бы к нему подошёл, у меня к нему разговор был про телегу!

— Хоть бы поглядеть, как он уходит…

— Как трусливый крысоволк, — сплюнул мужик у окна. — Хвост поджал и сбежал.

— Крысоволки, напасть лютая, — спокойно сказал Анатолий от стены. — Они потому и живучие такие, что вовремя уходят и возвращаются позже. Не расслабляйтесь.

Стало тише.

— Да и не след простому люду о баронетах так отзываться, — добавил он. — Даже если они и не хорошие люди. Слово оно ведь как воробей: вылетело здесь, а прилетело туда, где не ждали. И так натерпелись. Уехал и пусть его.

Мужики поворчали и вернулись к ухе.

А я стоял с половником и думал, что, пожалуй, так даже лучше.

Пусть уезжает. Чем меньше он тут крутится, тем меньше у него шансов навредить.

За главным столом собрались все, кто собирался отправляться в путь: Георгий с Вероникой, Владислав, Володимир, Айвен. Деревенские толаклись вокруг.

И только барда не было видно.

— Эх, — вздохнул Владислав, оглядев зал. — Вот сейчас бы Ратибора сюда. Он бы спел про суп из рыб и трёх десятков круп, и всё сошлось бы.

— Так позвать? — предложил Генка.

— Пробовали, — оглядевшись ответил Николай. — Я с утра на сеновал ходил, там, где его лежанка. Выходить он не спешит. Но просил принести ему еду.

— Чего только не сделаешь, чтобы от ответственности убежать, — авторитетно сообщил Владислав. — Я так от братца второй десяток лет бегаю.

— От какой такой ответственности?

— Вот это, друзья мои, — толстяк с наслаждением подвинул к себе миску, — такая история, которую надо рассказывать неспеша.

И он принялся рассказывать историю, которую и Ратибор не сразу сочинил бы. Разумеется, приукрасив так, что на правду это почти и не походило.

Чувство юмора у Владислава оказалось на уровне. Зал стонал от смеха.

— Так он что, — Илья вытирал слёзы, — так и уедет, не попрощавшись?

— С Володимиром уйдёт, — сказал Георгий. — Они сговорились ещё вчера. Бард догонит обоз за околицей, там, где его никто не увидит.

— Жаль, — сказал Анатолий искренне. — а так бы спел напоследок.

— Он тебе ещё споёт, — заверил Владислав. — Такие всегда возвращаются. Особенно, когда вкусно кормят.

Георгий с Вероникой поели и почти сразу засобирались.

— Ты уж прости, хозяин, — купец поднялся, отряхивая бороду. — Дорога дальняя, а выйти надо засветло, чтоб к броду успеть до темна. Я и так тут задержался на три дня против всякого рассудка. — он с лёгкой грустью и досадой глянул на Владислава.

Георгий крепко пожал руку Николаю, потом мне.

— Спасибо тебе, повар, — сказал он. — Я, знаешь, за двадцать лет по трактам столько всего поел, что уж и не удивляюсь ничему. А тут что ни день, то повод подивиться. Признаться, и уезжать не хочется, так у вас хорошо. Но и дела за меня никто не сделает.

Владислав прощался с ними сердечно и долго. Обнял Георгия, похлопал по спине, потом взял за плечи и посмотрел в лицо.

— Это были очень насыщенные три года, — сказал он.

— Три года, — согласился Георгий.

— Ты хороший спутник, и отличный друг. Не болтливый, не жадный, да и в дороге не ноешь.

— А ты болтливый и жадный, — рассмеявшись сказал Георгий. — Зато с тобой не скучно.

Они расхохотались.

— Так ты, значит, здесь останешься? — спросил купец уже в дверях.

Владислав вздохнул.

— Я бы и остался, — сказал он с чувством. — Веришь, прямо вот здесь бы и сел, и никуда бы не двинулся. Но дела делать надо. Пора, брат, прекращать быть беззаботным.

Георгий покивал, ничего не сказал и вышел во двор, распоряжаться обозом.

А ко мне подошла Вероника.

Она была уже в дорожном плаще, с убранными под капюшон волосами, и от этого лицо у неё казалось строже, но всё таким же красивым и благородным.

— Ну что ж, — сказала она. — До свидания, Макс.

— До свидания, Вероника.

Ника, что вертелась у меня под ногами, пискнула, и ткнулась девушке в коленку.

Мы постояли, и я вдруг понял, что не знаю, что говорить. Смешно: с купцами торговаться могу, с советником Тайной канцелярии разговаривать могу, а тут стою и переминаюсь с ноги на ногу.

— Ты очень необычный молодой человек, — сказала Вероника.

— Это хорошо или плохо?

— Это интересно, — она чуть улыбнулась. — А такое, согласись, встречается редко.

Она поправила застёжку плаща.

— Надеюсь, нам ещё удастся поболтать. Но к тому времени, — она посмотрела на меня искоса, — прочитай побольше книжек. Чтобы нам было о чём разговаривать.

Я хмыкнул.

Шпилька была лёгкая и совершенно необидная, но с ясным подтекстом. Мол, догоняй. Знала бы она о среднем образовании в простой русской школе, изменила бы своё мнение.

— Договорились, — сказал я. — А ты пока подумай, что будешь делать, когда я догоню.

Вероника легко рассмеялась.

— А если будешь в наших краях — приезжай в гости, — сказала она. — Мы живём в Белогорье, это недалеко от столицы. Спросишь дом купца Георгия, там всякий покажет. Я тебе покажу свою коллекцию книг. У меня их сорок две.

Я мягко улыбнулся. В моём мире это было бы полторы полки в спальне. Здесь же сокровище, естественно, для людей читающих.

— Если появится возможность, то обязательно приеду, — сказал я.

— Посмотрим, — сказала Вероника.

И пошла к телегам.

Я стоял в дверях и смотрел, как обоз выкатывается со двора: Георгий впереди верхом, за ним три телеги, охрана по бокам, и Вероника на второй телеге, укутанная в плащ. У поворота она обернулась и коротко махнула рукой.

Книжек, значит, почитать. У меня их теперь целый сундук от Антония и Варвары. Я уж молчу о том, что хранится в доме Антония. Я помню, там книжные полки были переполнены.

Владислав уезжал в другую сторону, он собирался в путь на север, к брату. После недолгих переговоров, Борис согласился составить компанию, брату князя. Делал горестный вид, подсчитывая как сильно придётся изменить свои планы, но ушлый торговец явно выигрывал. Да и такие связи просто так на дороге не валяются.

— Значит, так, — Владислав отвёл меня к крыльцу и деловито заговорил. — Слушай, внимательно, ведь нас ждут великие дела.

— Слушаю.

— Первое: не расслабляйся. Готовь побольше и придумывай новые рецепты. Второе: записывай свои идеи. Все. Даже те, которые кажутся тебе несбыточными. Особенно те, которые кажутся несбыточными, потому что у меня, знаешь ли, удивительная способность: несбыточное я умею делать сбыточным, если оно того стоит.

— Записывать я умею, — с улыбкой сказал я.

Владислав хмыкнул.

— Третье: подумай про платную дорогу, тот план, что ты рассказывал. Про то, где ставить заставы, сколько людей, как считать проезд. Не в общем, а конкретно. Чтоб я, когда вернусь, не идеи слушал, а цифры.

— А когда вы вернётесь? — спросил я.

— А как получится, — он развёл руками. — Дорога до столицы — две недели. Разговор с братцем — от одного вечера до месяца, тут как пойдёт. Обратно ещё две. Так что ждите к осени.

Он посмотрел на таверну, потом на озеро, потом снова на меня.

— Эх, даже уезжать не хочется. И вот что, Макс. Когда вернусь, будем все твои затеи воплощать. И не думай, что я шучу. Я не для красного словца говорю. Я если за дело берусь, то делается оно быстро и лучше, чем планировалось. за три года ни разу ни за что не брался всерьёз, а тут готов браться. Так что ты уж не подведи меня.

— Не подведу.

— Тогда до осени.

Он хлопнул меня по плечу, махнул Николаю, Анатолию и Генке, а затем полез в телегу, продавив её на добрую ладонь.

Айвен и Володимир уезжали последними.

Оба были молчаливы и прощались коротко.

Советник прошёл через зал, кивнул Николаю, задержался на секунду возле Елены, сказал ей что-то негромко, и она кивнула, а потом подошёл ко мне.

— Ну, повар, занимайся делами, — сказал он. — Всеми, что затеял. Строй, готовь, учись у своих. Тебя тут, я вижу, есть кому учить, и это редкая удача. Покажи на что способен.

— Постараюсь не ударить в грязь лицом, — улыбнулся я. Уровень ответственности и задач от высокопоставленных лиц, рос прямо на глазах.

— А я порешаю дела на востоке, — Айвен поправил перчатку. — И когда вернусь, нам будет с тобой много о чём поговорить.

Он не улыбнулся, не подмигнул, не сделал никакого знака. Просто сказал это, повернулся и вышел во двор, где уже ждали его люди и Володимир со своим обозом.

И что мне с этим делать, к чему готовиться? «Много о чём поговорить».

О чём именно? О явлении? О тех, кто был до меня? О том, что канцелярия делает с такими, как я, берёт на службу или всё-таки закапывает поглубже? Или о том, что он уже написал в своей чёрной книжице и передал наверх.

Обозы уходили в две стороны: один на север, другой на восток. Пыль поднималась двумя дорожками и медленно оседала. У поворота к обозу Володимира из-за кустов метнулась знакомая фигура с лютней за спиной, воровато оглянулась на деревню и юркнула под рогожу третьей телеги.

Я не выдержал и заржал.

— Чего ты? — спросил подошедший Николай.

— Ничего, — сказал я. — Но есть и хорошие новости, наш Ратибор спасён.

Стоило пыли осесть, и жизнь стала возвращаться в своё русло.

Первым делом началась стройка

Сидор с Павлом взялись за первый домик, что задумывался как времянка для проезжих. Я, если честно, ожидал, что дело будет двигаться неспешно, по-деревенски: сегодня разметили, завтра подумали, послезавтра привезли брёвна. Ничего подобного.

К вечеру у них уже стоял остов.

Работали плотники молча и слаженно. Сидор командовал, Павел таскал. Причём таскал одной рукой — вторая, обожжённая, ещё висела на перевязи и явно болела: я видел, как он морщится, когда забывается.

А потом я заметил, что Павел охотнее использует свою силу.

Павел клал доску, и она ложилась так, будто под неё подстраивались соседние. Кривоватая тесина, которую Сидор откладывал в брак, в руках Павла вдруг оказывалась именно той, что нужна в этом конкретном месте. А совсем никуда негодная, на первый взгляд, доска, идеально подходила для угла. Он вбивал нагель, и тот заходил идеально ровно, без сопротивления и сучков. Он проводил ладонью по бревну, и бревно, поворачивалось само и укладывалось плотно и ровно.

Сидор наблюдал за этим полчаса, потом отложил топор.

— Слышь, воин, — сказал он. — Я ведь двадцать лет с деревом.

— Ага, — задумчиво сказал Павел, явно не поняв к чему это.

— Я его как себя чувствую. Я по звуку знаю, где сучок, а где гниль. — Плотник почесал в бороде. — А ты как это делаешь?

Павел отвлёкся от работы, поглядел на напарника и немного смутился.

— Да я не то, чтобы делаю, — сказал он. — Я просто… прошу, и оно само.

— Кого просишь?

— Ну… его, — он похлопал по бревну. — Оно ж живое, считай. И помнит, каким было. Я его прошу лечь, как ему удобнее, чтобы нигде не давило, бревно и ложится.

Сидор долго молчал.

— Просит он, значит, — проворчал плотник наконец. — Я двадцать лет прошу, а оно ложится, как хочет. А ты ишь, древесный угодник, покоритель брёвен…

— Так у тебя, поди, интонация не та, —рассмеялся Павел.

Плотник взялся за топор и двинулся к следующей партии брёвен.

— Иди уже, шутник. Доски клади.

Я в это время ходил вокруг с угольком и вносил коррективы.

Домик по замыслу Сидора получался хороший, крепкий, добротный, но абсолютно неудобный.

Перед самым отъездом Айвен вызвал старосту и отвёл его в сторону, к плетню, где их никто не мог слышать.

Сергей, предчувствуя недоброе, шёл туда, как на эшафот.

— Разговор будет короткий, хоть и неприятный, — сказал советник.

Староста закивал, не поднимая глаз на Айвена.

— Давал я тебе время на исправление, но вижу, что оно без надобности, — начал Айвен без предисловий. — Ты ведь единственный представитель власти в этой деревне. Тебя чужой барон зажал, а ты воды в рот набрал.

— Ваша милость, я…

— Не перебивай. Ты сидел в зале и слушал, как твою племянницу называют девкой, которая на титул позарилась. Слушал и молчал. И до этого даже слова баронету сказать не посмел. Он ведь у себя всю ночь вас держал?

— А что я мог поделать? У него ведь воины.

— Вот ты и не пытался. Ты собственную племянницу не смог уберечь. За родную кровь побоялся вступиться, а чего уж о людях говорить? Как ты собираешься людей своих защищать? Придут чужаки, станут свои условия навязывать, а ты и продашь всех, так же как Марису.

— Но вы же… — Сергей задохнулся. — Вы же мне сами говорили! Вчера! Что надо прислушиваться, что надо учиться, что вы мне даёте время подумать!

— А я вижу, что ты не исправишься, — сказал советник. Он смотрел на Сергея без злости и это было хуже всего. — И дело даже не в выводах. Выводы, дело наживное. Дело в том, что духу в тебе маловато. Когда всё спокойно, ты неплохой староста: и книгу ведёшь, и споры разбираешь, и людей знаешь. А как появляются проблемы, ты перестаёшь быть головой и становишься виляющим или, что хуже, поджатым хвостом. Прячешься за спины, ждёшь, пока решат за тебя, и потом присоединяешься к тому, кто победил. Так?

— Но Джозеф, он же баронет, и со своей гвардией…

— У тебя половина деревни воинов. Неужто Владислав бы мимо прошёл? Или мои воины в стороне бы остались? Да только ты произвол стерпел, и молча позволил ему случиться

Сергей молчал. Он смотрел в землю, и по лицу его было видно, что возразить ему нечего.

— Я не могу оставить тебя на должности, — сказал Айвен. Я позволю сохранить тебе последние остатки чести, так что поищи замену сам.

— Ваша милость…

— Ищи сам. До моего возвращения. Присмотрись к людям, найди кого-нибудь толкового — есть у вас такие, я за два дня четверых заметил, — введи его в дела, покажи книги, объясни, где что лежит. И передай полномочия по-хорошему при всех. Скажешь, что устал, что годы, что хочешь заняться хозяйством.

Он помолчал.

— Тогда ты останешься уважаемым человеком, который ушёл сам. Потому, что если приеду я и сниму тебя, это будет уже совсем другая история. История позора, не хуже, чем у твоей племянницы. И рассказывать её будут по деревням ещё лет двадцать. Причём, и внукам твоим тоже расскажут.

Сергей стоял бледный.

Айвен поправил плащ и пошёл к обозу.

Староста остался у плетня один.

Он простоял там долго, наверное, с четверть часа, глядя, как оседает пыль на тракте.

Тридцать лет он был Сергеем-старостой. Человеком, к которому идут за советом. Человеком, который знает, как надо. Который, если что, разберётся.

А оказалось, он просто хвост. И чтоб это выяснилось, хватило одного пьяного баронета.

Он развернулся и растерянно пошёл домой.

Волох пришёл в таверну к Николаю в полдень, когда обозы уже часа три как ушли и в деревне снова сделалось тихо.

Он заметил все взгляды, брошенные на него и прекрасно всё понимал. Вот только бегать от проблем было не в его правилах.

Хотел сначала объясниться со старостой, но Сергея не было ни дома, ни на выгоне, ни у кузни, и жена его сказала, что муж со вчерашнего вечера ходит сам не свой: сидит на завалинке, глядит в землю и молчит. Раз старосты нет, значит, и откладывать дела не надо.

Волох поднялся на крыльцо, толкнул дверь и вошёл в зал.

В дальнем углу, у окна, сидели трое.

Сыч, вполоборота, с кружкой. Хорь, спиной к двери, но по развороту плеч и по кожаному фартуку его нельзя было не узнать. И Виктор, сидел привалившись к стене.

Хорь обернулся первым, потому что почувствовал сквозняк.

И замер с куском хлеба в руке.

Немая сцена вышла долгой.

Виктор поднял голову, посмотрел на вошедшего — сначала равнодушно, как смотрят на любого чужого, а потом лицо у него медленно, страшно начало меняться. Сыч очень аккуратно поставил кружку на стол.

Никто не сказал ни слова.

Волох стоял в дверях и смотрел на них спокойно.

Он их знал. Он вообще хорошо помнил лица. Виктора он знавал раньше. Да и Сыча тоже. А Хоря видел в тот день, во дворе дубовоярской таверны,

Волох молчал. Не потому, что не знал, что сказать. Просто говорить тут первым было излишним. Претензий у него не было, а оправдываться, это последнее дело.

Первым не выдержал Сыч.

Он тяжело поднялся, и пол под ним заскрежетал.

— Ты Волох, чего забыл здесь, — сказал он.

— Жить здесь хочу, — пожал плечами воин.

— Ты из них. Из тех, кто к нам пришёл. — Виктор говорил тихо, он был ещё слаб. Но в его груди разгорался гнев, и тот давал воину достаточно сил для битвы. Пускай даже для последней. — Из-за твоих, моего сына чёрт знает куда увезли! Он и не сделал никому ничего! А вы его на верёвке, как телка!

Он, пошатнувшись шагнул вперёд, но руки засветились красным.

Хорь молча встал следом.

Кожевник вообще был человек негромкий, и Волох, глядя на него, отметил про себя, что вот с этим в битве будет непросто.

У Хоря из-за той стычки осталось немало вопросов. Гром, старик-гончар, который сорок лет учил в деревне мальчишек и которого убили в его собственной мастерской. Антоний, к которому Хорь ходил лечиться двадцать лет и которого считал другом и наставником.

Сыч тяжело вздохнул и стал подворачивать рукава.

Волох так и не двинулся с места.

— Мне жаль, как вышло. Но не я ваших друзей убивал. И твоего сына не я вязал, — сказал он.

Три пары глаз уставились на него.

— Я не знаю, куда дели твоего сына, но от Самсона слышал, что парень будет в порядке. Но сам я мальчишку не видел. Врать не буду и утешать не стану.

— Ах ты!.. — Виктор рванулся.

И налетел на плечо.

Павел, завидев Волоха, тут же направился к таверне, предчувствуя недоброе. Используя рывок, он появился между ними. И поддерживать он никого не собирался. Он пришёл чтобы разнять, пускай и был самым горячим из всех.

— Всё, — сказал он. — успокойтесь.

— Уйди, Павел! Нам договорить надобно, — попросил Волох.

— Не уйду, — Павел не убирал руки. — Виктор, ты меня послушай. У тебя рёбра сломаны. Ты сейчас на него бросишься, а он тебя даже пальцем не тронет, ты сам упадёшь и опять неделю проваляешься. Оно тебе надо?

— Мне надо, чтоб он ответил!

— За что? — тихо спросил Павел. — За то, что он был в отряде убийцы? Так он оттуда ушёл. Ушёл потому, что был не согласен. А его за это, свои же связали и вели убивать, а он их перерезал и еле дополз сюда. Ты погляди, он сам изранен. Я его встретил в лесу, я знаю, о чём говорю. Да только даже израненный, он полез в бой, чтобы детей защитить. Разве так ведут себя душегубы? Виктор настоящий охотник. Просто связался не с теми.

Виктор тяжело задышал.

— Ребят, — Павел обвёл всех троих глазами, и в голосе у него зазвучала гранитная твёрдость. — Много чего поменялось. Очень много и очень быстро. Не надо этого. Не время сейчас уже. Хотите сядем и обсудим все вместе, с самого начала. Только не кулаками и без крови.

Хорь выдохнул.

Сыч опустил руки, поглядев на Волоха со смесью тоски и облегчения.

Виктор стоял дольше всех, хоть ему и было больно стоять. Он смотрел на Волоха в упор, и Волох взгляд выдерживал, не отводя и не хмурясь.

— Знал бы ты, где мой сын, — сказал наконец Виктор, — я бы тебе многое простил.

— Знал бы, и таить бы не стал. Даже без прощения, — ответил Волох.

Виктор сел.

— Ну вот и порешили, — выдохнул Павел. — Я ведь и сам едва на Волоха не бросился, когда встретил. Да только не тот то случай.

— Я пойду тогда, — сказал воин, кивнул напоследок и вышел.

За столом долго молчали.

— Ушёл, значит, — проговорил наконец Хорь. — Из отряда.

— Ушёл, — подтвердил Павел.

— А раньше не уходил.

— Раньше Зеон и деревень не жёг. — произнёс Сыч.

Виктор, в котором появилось немного сил, взял кружку и выпил.

— Всё равно я на него косо смотреть буду, — сказал он.

— Да смотри на здоровье, — согласился Павел. — Он мужик привычный. На него тут вся деревня косо смотрит, и ничего, не облез. Главное без драк.

Немного посидев в молчании, мужики разошлись по своим делам. Остался только Виктор.

Придорожная таверна на землях Южного удела была из тех, что стоят у брода и живут с проезжих.

К вечеру третьего дня в общем зале не осталось ни одного проезжего.

Они разошлись сами, тихо, не доедая. Первым ушёл обозник с сыном, потом двое коробейников, потом дед, который сидел тут каждый вечер восемь лет подряд. Уходили, оставляя монеты на столах и не глядя на дальний угол, где гулял его милость баронет.

Хозяин таверны стоял за стойкой и протирал одну и ту же кружку.

Он протирал её, наверное, полчаса. За стенкой, в кладовой, плакала его старшая дочь, куда её загнали. Плакала негромко, чтоб не слышали, но он слышал, потому что за двадцать лет научился слышать в этом доме всё.

Правда давно перестал вмешиваться. Против барона выступать, себе дороже.

Как-то раз он попробовал, когда его милость с людьми ехали на соседние земли. Он тогда вышел из-за стойки и сказал, что девка молодая, что не надо бы. И ему объяснили. Двое вывели к поленнице. Объясняли недолго, и старались бить не по лицу, чтобы завтра мог обслуживать гостей.

Старый тавернщик всё понял ещё тогда.

Сейчас же, лишь вздыхал. Пусть лучше плачет. Плачущая, значит живая. Он видел, что бывает с теми, кто спорит с господами: у соседа, у Прошки-мельника, вся семья теперь лежит в одной могиле, потому что Прошка однажды сказал «нет», а мельницу потом объявили сгоревшей по неосторожности, за что его ещё и на каторгу отправили.

Так что хозяин протирал кружку и смотрел в стойку.

А в дальнем углу баронет Джозеф пил третий кувшин.

И чем больше он пил, тем смелее становился.

— Хрен им! — Он грохнул кулаком по столу так, что подскочили миски. — Слышите вы⁈ Хрен им, а не мои выплаты! Сотня золотых! Да я за такие деньги полсотни коней куплю! А им за что⁈ За то, что мужичьё меня вилами кололо⁈

Никто не ответил.

У дверей стояли трое его воинов. Руки за спину, лица каменные. Ещё двое сидели в стороне на лавке, и у этих двоих лица были не каменные, а разбитые.

Их отделали вчера, сразу, как пересекли границу удела и оказались на своей земле. Джозеф приказал держать, и держали свои же, а бил он сам, и бил долго, пока не запыхался.

Но бил зло и жестоко, за то, что говорили при канцелярском. За то, что подвели его.

Теперь они сидели и слушали, выказывая готовность служить и дальше.

— Я им покажу! — Джозеф налил, расплескав половину. — Я такое устрою, что они меня всю жизнь вспоминать будут! Я отцу напишу! Нет, я к наместнику поеду! Я скажу, что канцелярская крыса превысила полномочия и вымогала деньги у благородного человека! Пусть докажет, что не вымогал!

Он выпил.

— Крыса, — повторил он с наслаждением. — Канцелярская крыса. Ходит, вынюхивает, бумажки строчит. А я, между прочим, сын Дария Завоевателя! Мой отец три баронства мечом взял! Я что, должен перед этим… перед этим писарем голову опускать⁈ Не бывать такому!

Он размахнулся и швырнул кувшин в стену.

Кувшин разлетелся. Хозяин за стойкой даже не вздрогнул.

— И девка эта! — Джозеф уже орал. — Рыжая! «Нет», говорит! При всех! Мне! Да я её!.. Я вернусь и руки отрублю, в которые золото она получить хочет!..

Он вскочил, покачнулся, ухватился за стол.

Один из воинов у дверей, что с заплывшим глазом, на мгновение поднял взгляд. И встретился глазами со вторым.

Они ничего друг другу не сказали. Просто смотрели.

Каждый из них за эти дни успел прийти к одной и той же простой мысли, и мысль эта была сродни измены: их господин-то ничтожество. Не злодей и не тиран, которого боятся и уважают. Просто пустой, крикливый, трусливый человек, который у канцелярского сидел смирно и кивал, а здесь, на своей земле, бьёт связанных и орёт на стены.

Сказать это вслух не смел ни один. За такое, будет уже сук и верёвка.

Но думать им никто запретить не мог.

— Все вон отсюда, — велел Джозеф. — Кроме… а, впрочем, все. Все вон! Я буду думать. Мне надо подумать.

Воины вышли и притворили дверь.

Сели в сенях, на лавку вдоль стены. Все пятеро. За дверью его милость продолжал говорить сам с собой: то бормотал, то принимался кричать, то, кажется, что-то писал, потому что слышалось, как он требует света и швыряет перо.

Стемнело.

Хозяин таверны прошёл мимо них к двери, ведущей во двор, и они его не окликнули.

А потом воздух в сенях изменился.

Тот, что с заплывшим глазом, потом не мог объяснить, что именно почувствовал. Просто в двух шагах от лавки, там, где секунду назад была пустота между двумя бочками, стоял человек, будто был там всегда.

Он не вошёл, не появился из темноты, а просто стоял.

Чёрный плащ. Худое лицо. Руки скрещены на груди.

Пятеро воинов даже не шелохнулись, так и застыли.

Айвен чуть склонил голову, внимательно прислушиваясь к тому, что доносилось из-за двери. Оттуда как раз неслось про наместника, про то, что он всем покажет, и про то, что отец приедет с дружиной.

— Никак не угомонится… — покачал советник с усмешкой.

Никто ему не ответил.

Двое на лавке, что сидели в погребе у знахарки, смотрели в пол и очень старательно дышали ровно.

Они его прекрасно помнили. И они помнили каждое слово, сказанное им в том зале, и особенно то, где он обещал заезжать раз в квартал и убеждаться, что они живы и в порядке. Ведь их лица и спины уже были не в порядке.

Айвен обвёл всех пятерых взглядом.

— Сидите, где сидели. Мне только поговорить, — обронил он и пошёл к двери.

Он шёл спокойно, не таясь, не понижая шага, прямо мимо охраны, между двумя вооружёнными бойцами. И никто из них не решился даже шелохнуться.

Они боялись Джозефа. Он мог избить, мог засечь, мог продать долг вместе с семьёй, но советника они боялись куда больше. Ведь даже представить не могли, что с ними может сделать этот серый человек.

А ещё, каждый из пятерых в этот момент про себя очень тихо, очень стыдно понадеялся, что сегодня их господина не станет. Но вот в этом, ни один из них, не признался бы даже себе. Они только переглянулись и опустили головы.

Дверь за советником закрылась.

Злобно сопя, Джозеф сидел за столом и строил планы.

Планы получались отличные. Вино к очередному кувшину сделало их стройными, ясными и совершенно выполнимыми:

— Сперва письмо отцу напишу, ага. Такого напишу, что он гвардию пришлёт. Потом сам к наместнику поеду. Всё расскажу. Да что там у них творится, что баронов мужичьё вилами! А потом, когда с Грегора стребуют и всё уляжется, пошлю воинов в ту деревню. Чтобы они тихо, ночью… И первым делом спали тот трактир. С землёй сравняю. Не бывать месту на свете, где меня позорили. Вместе с хозяином и тем поваром.

Он потянулся за новым кувшином, но тот был пуст.

— Э-эй! — крикнул он. — Вина!

Никто не отозвался.

И тут Джозеф почувствовал, что в комнате он не один.

— Пожалуйста, — раздался насмешливый голос, и перед Джозефом, будто сам собой появился кувшин.

Он резко обернулся.

За соседним столом, в двух шагах от него, сидел Айвен. Перед ним лежала книжица, а в руке было зажато перо. Сидел он спокойно, и смотрел на баронета внимательными глазами.

Джозеф стремительно протрезвел.

Как будто изнутри разом убрали всё вино, всю пьяную лёгкость, смелость, которую он два часа заливал в себя кувшинами. На их месте осталось только колотящееся сердце и очень ясная голова.

— Продолжай, — сказал Айвен. — Мне очень интересно, что ещё ты успел придумать.

— Я… — Джозеф сглотнул. — Как вы… Здесь… Охрана!

— Не шуми. Охрана снаружи, — произнёс советник с лёгкой улыбкой. — Хорошая, кстати, охрана. Дисциплинированная.

Джозеф силился найти слова, но лишь нервно стучал зубами.

— Ну что, дружище. Вижу, ты хорошенечко подумал.

— О чём?

— Обо всём, — Айвен чуть подался вперёд. — Я устал давать тебе шансы. Мне казалось, ты человек не безнадёжный. Но, выходит я ошибся. А это удручает.

Он оглядел разгромленный зал, осколки кувшина у стены.

— И сейчас тот самый момент, когда шансов у тебя почти нет.

Джозеф открыл было рот.

— Только не надо опять про свой статус, — мягко сказал советник, слегка поморщившись. — Про статус я помню. Там, в деревне, ты был на чужой земле, среди свидетелей, и любая твоя царапина стала бы поводом для разбирательства между двумя баронами.

Он развёл руками.

— А здесь ты на своей территории. Всё равно что дома. Где мужики режут друг друга за межу, где в лесах шалят, где на прошлой неделе, я справлялся, нашли двоих в овраге. Здесь вариантов, как ты можешь умереть, масса, и ни один из них не потребует от меня никаких усилий. Пьяный баронет упал с лестницы. Пьяный баронет подавился. Пьяный баронет повздорил с проезжими, — Айвен склонил голову. — И на бароне Грегоре, что важнее всего, это не отразится никак. Он про это вообще не узнает.

В зале было очень тихо.

Джозеф сидел неподвижно. его насквозь пронзило осознание, что напротив сидит человек, который может его убить прямо сейчас и ему за это ничего не будет.

— Сейчас тебе нужно думать только об одном, как спасти свою жизнь. — он кивнул на кувшин. — Выпей для смелости.

Джозеф, не нашёл ничего лучше, как подчиниться. Он приложил кувшин к губам и опорожнил его на треть.

— А теперь начинай.

Лагерь охотников Клима они миновали на рассвете и встали в часе пути от него, в ельнике у ручья.

Ставил стоянку Леонид. Ему же полагалось нарубить лапника, натаскать воды, развести огонь и приготовить еду, а Денис тем временем сидел на поваленном стволе и точил нож.

Дениса Леонид ненавидел даже больше, чем Макса, как ненавидят зубную боль. За жилистые руки. За манеру растягивать слова. За то, что тот забрал его из деревни, потому что «Самсон велел прибрать мальца, а мальца жалко губить». За то, что «прибрать» на деле означало вот это: таскать, рубить, вставать до света и получать по морде за провалы и за хорошую работу.

— Ты чё там копаешься, — бросил Денис.

— Я стараюсь.

— Ты копаешься, — надавил охотник и, не вставая, коротко хлестнул его тыльной стороной ладони по щеке Леонида.

Голова парня мотнулась. но он не упал, научился за эти недели не падать. Потому, что за падение прилетало ещё. Денис пинал его по ногам и заду с оттягом и хохотом.

— Воин должен быть железным, — сказал Денис, возвращаясь к ножу. — Несгибаемым. Старшой велел, он сделал. Ему больно, он сделал. Ему страшно, он всё равно сделал. А ты кто? Ты сидишь, сопли на кулак мотаешь и ноешь, что устал.

— Я не ною, — просопел Леонид.

— Ты ноешь со вчерашнего вечера. Может и не стонешь, но по глазам вижу, как себя жалеешь. А это хуже, чем вслух. Охотник вмиг разглядит жертву в таких глазах. А жертва не может быть охотником, она — дичь. — Денис попробовал лезвие на ноготь.

Леонид стиснул зубы.

— На меня смотри, когда я говорю. Если надоешь, избавлюсь и в лесу прикопаю.

И вот тут Леонида прорвало.

— Да какая разница! — выкрикнул он, и голос сорвался. — Ну прикопай! Я бы там всё равно умер! Я бы у Зеона подох, и здесь подохну! Только ты меня ещё и мучаешь перед этим, каждый день!..

— Ты мне поболтай ещё, — лениво сказал Денис.

Леонид задохнулся и замолчал.

— И убивать я тебя, наверное, не стану, — продолжил охотник. — Больно жирно. Я тебя просто отдам вон тем, — он мотнул головой в сторону лагеря, который они миновали. — Климовым. Они в часе пути стоят, и им люди нужны. Они тебя быстро определят. Знаешь куда?

— Куда?

— Полы мыть, — сказал Денис с удовольствием. — Котлы драить. Портянки стирать. Знаешь, сколько портянок у дюжины человек? Вот и будешь сидеть у ручья и сопли в кулак собирать, стирая чужое. И там тебя никто пальцем не тронет, потому как незачем. Ты и так всё равно что тряпка.

— Я воином буду.

Денис посмотрел на Леонида.

— Им хорошие бойцы нужны. А с тебя и взять нечего, неумеха ты. Так что поверь, тебе там будет хуже, чем у Зеона в отряде.

Леонид опустил голову и пошёл рубить дрова.

Топор был тяжёлый, полено сучковатое, и он от злости промахнулся дважды подряд, едва не заехав по ноге.

В том и была вся его беда, если честно.

У него не получалось. Отец его жалел, а он ничего и не умел.

Ничего не получалось. Он не мог с одного удара расколоть чурбак, хотя Денис колол их как репу. Он не мог пробежать по буреломам столько, сколько велено, и на середине начинал хватать воздух ртом. Он не попадал ножом в дерево с пяти шагов. Он засыпал в дозоре, а когда не засыпал, то вздрагивал от каждого шороха и однажды заорал на лису.

Ему было тяжело, и он это всё ненавидел.

И потому он вставал попозже, если удавалось. Отдыхал подольше, когда Денис уходил. Делал не до конца то, что можно было не доделать.

Чурбак наконец треснул, и Леонид, привычно провалился в единственное, что у него получалось хорошо.

В злость.

«Всё из-за Макса, — думал он, занося топор. — Всё из-за него. Пока его не было, я был как все. Меня боялись. Меня Гришка со Стёпкой слушались. Отец меня хвалил. А потом пришёл этот, из ниоткуда, и всё стало вокруг него».

Удар.

«Отец. Он за меня даже не заступился. Меня уводили, а он был где-то. Может и пошёл искать, но много ли он искал, раз не нашёл? Небось, раз сходил, вернулся и живёт себе дальше. Забыл. Пока я под рукой — сынок-сынок, а как пропал, так и ладно».

Удар.

«А мать вообще лежала и смотрела, как меня уводят. Она даже не закричала. Мать называется. Да какая она после этого мать?»

Удар.

«Все они неблагодарные. Неблагодарные свиньи. Я для них… я бы для них…»

Он и сам не знал, что он бы для них, но чувство было такое, что он бы много чего, а они всё пустили прахом.

Злость поднималась, разливалась изнутри, и вместе с ней приходило единственное приятное ощущение за весь день: тепло. Ровное, густое, идущее откуда-то из живота, растекающееся по плечам, по рукам, к ладоням.

Леонид занёс топор и вложил в удар всё.

Полено разлетелось на куски, будто взорвалось.

Куски унеслись на четыре стороны, и один обломок улетел за ручей. Топорище хрустнуло и переломилось у самого обуха, а железо, крутясь, ушло в кусты.

Леонид пошатнулся, встал с половиной топорища в руках, да так и смотрел на свои ладони.

Они светились как у отца.

Едва-едва, слабо, будто под кожей тлели угли. Свечение было тёмно-красное, неровное, оно пульсировало в такт сердцу — и медленно, за несколько ударов, погасло.

— Ты мне ещё инструмент портить будешь⁈ — лениво спросил появившийся из ниоткуда Денис.

Звонкий подзатыльник прилетел моментально, сочный и обидный.

Леонид потерял равновесие и ткнулся носом в землю. Тут же поднялся и обнаружил перед собой Дениса, который держал в руках обломок топорища и рассматривал его с брезгливостью.

— Гнилое, видать, было, — быстро сказал Леонид.

— Это ты сам гнилой, а инструмент хороший был, — Денис покрутил обломок. Скол был свежий, белый, здоровый. — Ещё раз мои вещи попортишь, и я тебе таких лещей пропишу, что вперёд ноздрями в Заозёрье полетишь. Иди железо ищи.

Он бросил обломок в костёр и отвернулся.

Леонид направился в кусты, и, ползая на четвереньках в поисках топора, он думал о другом.

У него внутри что-то появилось.

Не то, чему учил Денис. Не сила рук, не выносливость, не глазомер, и остальное, что ему не давалось. Что-то своё, спрятанное глубоко, и оно откликалось только на злость.

Он попробовал прямо там, в кустах: закрыл глаза и вспомнил лицо матери, стоящей на пороге. Тепло шевельнулось. Вспомнил Макса у отцовской печи, и тепло толкнулось сильнее, да и в ладонях закололо.

Чем злее он был, тем сильнее разгорался огонь внутри.

Леонид открыл глаза и очень медленно улыбнулся.

Значит, прощать нельзя. Ни за что и никого. В этом теперь его сила. В обиде и злобе. А тот, кто прощает, отдаёт силу просто так.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.