В поезде ещё всё было хорошо. Началось в Венеции, с переулков. Ещё когда по дороге с вокзала их катер свернул с Канале Гранде, чтобы сократить расстояние,

Михай заметил переулки справа и слева. Но тогда они ещё особо не занимали его, поначалу его целиком поглотила венецианскость Венеции: вода между домов, гондолы, и розово-кирпичная радость лагуны и города. Михай ведь был сейчас в Италии впервые, тридцати шести лет, в свадебном путешествии.

За время подзатянувшихся странствий где он только не побывал, в Англии и во Франции жил годами, а Италии всегда избегал, чувствовал, что не время ещё, что не готов он ещё к ней. Италию он откладывал на потом, вместе с другими взрослыми вещами, вроде обзаведенья потомством, и даже тайно боялся её, как боялся солнцепёка, запаха цветов и очень красивых женщин.

Не женись он, не вознамерься зажить настоящей супружеской жизнью, со свадебным путешествием в начале, то так, наверно, и тянул бы с поездкой в Италию до самой смерти. Он и сейчас не то чтоб поехал в Италию, а поехал в свадебное путешествие, совсем другое дело. Да теперь, собственно, уже и можно было, ведь теперь он муж. Теперь, думал он, напасть, что была Италией, уже миновала.

Первые дни прошли мирно, в радостях свадебного путешествия и скромном, неизнурительном осмотре города. Как принято у людей очень интеллигентных, с огромным запасом самокритичности, Михай и Эржи старались найти середину между снобизмом и снобизмом навыворот. Не загоняли себя до смерти, исполняя всё, чего требует бедекер, но ещё менее хотели походить на тех, кто по возвращении домой хвастают: музеи… ну, по музеям мы, разумеется, не ходили – и переглядываются гордо.

Как-то вечером они были в театре, и когда вернулись в холл гостиницы, Михаю вдруг захотелось выпить чего-нибудь. Чего именно, он толком не знал, скорее всего какого-нибудь сладкого вина, припомнился особенный классический вкус самосского вина, он часто пивал его в винной лавке по Круа де Пети Шам 7, в Париже, и подумал, что Венеция в некотором роде уже почти что Греция, и тут наверняка найдётся самосское или, скажем, мавродафне, с итальянскими винами он ещё не разобрался. Попросил Эржи, чтоб она поднялась без него, он ненадолго, только выпьет чего-нибудь – всего один стакан, не больше – сказал он серьёзничая, на что Эржи с такой же напускной серьёзностью призвала его к умеренности, как полагается молодой жене.

Отдалившись от Канале Гранде, по ходу которого располагалась их гостиница, он очутился среди улиц вокруг Фреццерии, где и в ночное время бродило множество венецианцев, с особой присущей жителям этого города муравьиностью. Люди ходят тут лишь по определённым маршрутам, как муравьи, когда отправляются в странствие поперёк садовой дорожки; прочие улицы остаются пустыми. Михай тоже держался муравьиного пути, полагая, что бары и фиасчеттерии, скорее всего, должны располагаться на людных улицах, а не в сомнительном сумраке пустых. И в самом деле нашлось множество мест, где можно было выпить, но всё это было не то. В каждом был какой-то изъян. В одном публика была чересчур изысканна, в другом чересчур проста, и ни одно не ассоциировалось с искомым напитком. Вкус у напитка был куда припрятанней, что ли. Понемногу он уверился, что держат его конечно же в одном единственном месте в Венеции, и что привести туда его должен инстинкт. Так он очутился в переулках.

Узкие-преузкие улочки ветвились узкими-преузкими улочками, и улочки эти, куда ни сверни, оказывались всё у́же и всё темней. Расставив руки, он мог коснуться стен сразу по обе стороны их, безмолвных домов с большими окнами, за которыми, думал он, дремлют таинственно интенсивные итальянские жизни. Так близко, что ходить по этим улицам ночью казалось едва ли не бестактным.

Что за чары и экстаз объяли его здесь, среди переулков, откуда взялось это чувство, что наконец-то он вернулся домой? Наверно, что-то похожее могло привидеться ребёнку – ребёнку, который был жителем особняков с садом, но страшился всего просторного – может, это подростку хотелось жить в такой вот тесноте, где каждые полквадратных метра имеют свой смысл, десять шагов означают нарушение границы, десятилетия минуют за ветхим столом, человечьи жизни в кресле; хотя как знать.

Так он слонялся среди переулков, пока до него не дошло, что светает, и что он на противоположной стороне Венеции, на Новом берегу, откуда виден кладбищенский остров и таинственные острова за ним, и среди них остров Сан-Франческо дель Дезерто, где был когда-то лагерь прокажённых, и совсем уже издали дома Мурано. Там жили бедные венецианцы, те, кого выгоды туризма касались куда меньше и лишь отдалённо, здесь была больница, отсюда отчаливали гондолы мёртвых. Кто-то уже просыпался и шёл на работу; и мир был немыслимо безотраден, как после бессонной ночи. Он нашёл гондольера, который отвёз его домой.

Эржи давно была вне себя от тревоги и усталости. Лишь в половине второго ей пришло в голову, что вопреки всей очевидности, и в Венеции несомненно тоже можно позвонить в полицию, что она и сделала с помощью ночного портье, бестолку, разумеется.

Михай всё ещё был как лунатик. Он страшно устал, и вразумительно ответить на вопросы Эржи не сумел.

– Переулки, – сказал он, – надо же было когда-нибудь увидеть переулки ночью, разве можно упустить, все ведь так.

– Но почему же ты не сказал, или почему не взял меня с собой?

Михай не нашёлся, что ответить, с обиженной миной улёгся в постель и с очень горьким чувством уснул.

Это и есть супружество, думал он, неужели она настолько не понимает, и так тщетны попытки объяснить что бы то ни было? Хотя я и сам не понимаю.

Но Эржи не заснула, долго лежала, наморщив лоб, руки за голову, и размышляла. Женщины обычно легче переносят бессонницу и размышленья. Для Эржи не было ново или удивительно, что Михай делает и говорит вещи ей непонятные. Некоторое время она успешно скрывала это своё непонимание, мудро не приставала с расспросами, и делала вид, будто ей заведомо ясно всё, что связано с Михаем. Она знала, что это ложное превосходство без слов, о котором Михай думает, что оно у женщин от природы, инстинктивная мудрость, сильнейшее средство для удержания Михая. Михай был полон страхов, и роль Эржи успокаивать его.

Но всему есть предел, и вообще, они ведь уже муж и жена, в нешуточном свадебном путешествии, и странно всё же в такое время пропадать всю ночь. На миг у неё даже мелькнула простая женская мысль, что Михай, может быть, развлекался в компании другой женщины, но затем она отмела её, как полную нелепость. Не говоря уже об абсолютном неприличии подобного, ей ли не знать, до чего робок и опаслив Михай со всякой незнакомой женщиной, до чего он остерегается болезней, до чего ему жалко денег, и как мало занимают его женщины вообще.

Хотя знать, что Михай был всего-навсего у какой-то там женщины было б даже успокоительно. Кончилась бы эта зыбкая, насквозь пустая тьма, невообразимость того, где и как Михай провёл ночь. Вспомнился первый её муж, Золтан Патаки, которого она бросила ради Михая. Эржи всегда знала, с которой из барышень-машинисток он как раз близок, а ведь Золтан был так судорожно, до краски, трогательно осмотрителен, и чем больше ему хотелось что-нибудь скрыть, тем для Эржи всё было очевидней. Михай ровно наоборот: вечно он с тягостной дотошностью тщился растолковать ей всякое свое движенье, до умопомраченья желал, чтоб Эржи знала его всего, и чем дольше он объяснял, тем выходило путаней. Эржи давно знала, что не поймёт Михая, потому что у Михая есть тайны, в которых он и сам себе не сознается, и Михай не поймёт её, потому что ему и в голову не пришло бы озадачиться чьей либо внутренней жизнью, кроме собственной. И тем не менее они поженились потому, что Михай заключил, что они в совершенстве понимают друг друга, что брак их зиждется на целиком разумной основе, а не на преходящих влеченьях. До каких же пор можно ещё цепляться за эту фикцию?

Несколькими днями позже, к вечеру они добрались до Равенны. Утром Михай встал очень рано, оделся и ушёл. Хотелось одному посмотреть византийские мозаики, главную достопримечательность Равенны, ведь он уже знал за собой столько всего, чего с Эржи не разделишь, вот и это тоже. В искусстве Эржи была куда подкованней и чутче, и бывала уже в Италии, так что Михай обычно полагался на неё, что им смотреть и что думать, когда смотришь, картина могла взволновать его лишь изредка, случайно, вроде молнии, одна из тысячи. Но равеннские мозаики… то были экспонаты его собственного прошлого.

Когда-то они смотрели их вместе, с Эрвином, Тамашем Ульпиусом и Евой, младшей сестрой Тамаша, в большой французской книге у Ульпиусов, с нервным и неизъяснимым страхом, одной рождественской ночью. В соседней огромной комнате одиноко расхаживал отец Тамаша Ульпиуса. Облокотясь о стол, они рассматривали картины, и золотой фон картин блестел им навстречу как неизвестный источник света из глубины шахтного ствола. Было в византийских картинах что-то, что растормошило в них спящий на самом дне души ужас. Без четверти двенадцать оделись и отправились на полуночное богослужение. С Евой случился обморок тогда; то был единственный случай, когда Еву подвели нервы. Потом целый месяц всё было Равенной, и Равенна и по сей день оставалась в Михае страхом неопределимой породы.

Всё это, весь очень затонувший месяц поднялся в нём сейчас, покуда он стоял в соборе Сан-Витале перед дивной светло-зелёных тонов мозаикой. Ударило юностью, аж голова закружилась, и пришлось опереться о колонну. Но лишь на миг, и он очнулся к обычной серьёзности.

На прочие мозаики и не взглянул. Вернулся в отель, дождался, пока Эржи соберётся, после чего они вдвоём с толком осмотрели и обсудили всё что полагалось осмотреть. Михай, конечно, смолчал, что с утра успел уже побывать в Сан-Витале, слегка стыдясь, боком, как будто боялся быть уличённым, прошмыгнул в церковь, и сказал, ничего особенного, чтобы отыграться за утреннее смятенье.

На другой день вечером они сидели на маленькой пьяцце, перед кофейней, Эржи ела мороженое, Михай попробовал какой-то незнакомый ему горький напиток, но остался недоволен, и ломал голову, чем бы перебить вкус напитка.

– До чего мерзкий запах, – сказала Эржи. – Куда не ткнись в этом городе, повсюду этот запах. Такой я представляю себе газовую атаку.

– Ничего удивительного, – сказал Михай. – У этого города трупный запах. Равенна декадентский город, больше тысячи лет беспрерывного упадка. В бедекере, и то пишут. Пережила три расцвета, последний в восьмом веке после Христа.

– Что за блажь, – сказала Эржи с улыбкой. – Вечно у тебя трупы и трупный запах на уме. Вонь-то как раз от жизни, от достатка: это запах завода искусственных удобрений, завода, на который живёт вся Равенна.

– Равенна на искусственные удобренья? Город, где похоронены Теодорих и Данте, город, перед которым Венеция парвеню?

– Да, старик.

– Свинство.

В этот миг на пьяццу с грохотом въехал мотоциклет, и сидящий на нем человек в очках и чрезвычайно мотоциклетной экипировке спрыгнул с него как с лошади. Огляделся, заметил Михая с Эржи и двинулся прямиком к их столику, ведя свое двухколесное рядом с собою, как лошадь. Дойдя до столика, он как забрало шлема приподнял очки и произнёс:

– Здравствуй, Михай. Я к тебе.

– Михай к величайшему своему изумлению узнал Яноша Сепетнеки. От неожиданности он не нашёлся что сказать, кроме как:

– Откуда ты узнал, что я здесь?

– В Венеции в гостинице сказали, что ты выехал в Равенну. Где ж еще можно найти в Равенне человека после ужина, как не на пьяцце? Я прямиком из Венеции. И сейчас присяду немного.

– Э… представлю тебя моей жене, – сказал Михай нервно. – Эржи, этот господин Янош Сепетнеки, мой бывший одноклассник, о котором… я, кажется, никогда ещё тебе не говорил. – И сильно покраснел.

Янош с беззастенчивой неприязнью смерил Эржи, поклонился, протянул руку, и далее присутствием её не озабочивался. И вообще молчал, только лимонаду заказал.

Пока наконец Михай не заговорил.

– Ну говори. Была же у тебя какая-то причина разыскивать меня тут в Италии.

– Потом скажу. Главное, повидаться хотелось, ты ведь женился, я слыхал.

– Я думал, ты всё ещё злишься на меня, – сказал Михай. – Последний раз мы виделись в Лондоне, в венгерском посольстве, ты тогда вышел из зала. Хотя, конечно, теперь тебе не за что больше злиться, – продолжал он, видя, что Янош не отвечает. – Взрослеем. Взрослеешь, и забываешь понемногу, за что же ты десятилетиями злился на кого-то.

– Говоришь, как будто знаешь, за что я на тебя злился.

– Конечно же, знаю, – сказал Михай и опять покраснел.

– Знаешь, так скажи, – сказал Сепетнеки воинственно.

– Не хочется тут… при жене.

– Мне всё равно. Валяй, смелее. Как ты думаешь, отчего я в Лондоне не стал с тобой разговаривать?

– Оттого, что мне в голову пришло, что когда-то я думал, что ты украл у меня золотые часы. С тех пор я уже знаю, кто их украл.

– Вот видишь, какой ты осёл. Я украл у тебя золотые часы.

– Так всё-таки ты?

– Я, кто ж ещё.

Эржи и до этого беспокойно ёрзала, ибо прибегнув к своему знанию людей, давно уже прочла по лицу и рукам Яноша Сепетнеки, что этот человек имеет обыкновение время от времени красть золотые часы, и нервно прижимала к себе ридикюль с паспортами и дорожными чеками. Её изумило, и неприятно задело, что всегда такой деликатный Михай припомнил этот инцидент с часами, но тишину, которая наступила сейчас, невозможно было вынести, ту тишину, когда один говорит другому, что украл у него золотые часы, а потом оба молчат. Она встала и сказала:

– Пойду я в гостиницу. У господ такой разговор…

Михай крайне раздраженно взглянул на неё.

– Оставайся здесь. Теперь ты моя жена, теперь и тебя всё касается… – И перейдя на крик, обернулся к Сепетнеки:

– Так почему же ты мне тогда в Лондоне руки не подал?

– Сам прекрасно знаешь, почему. Не знал бы, не кипятился б тут. Сам знаешь, что я был прав.

– Ясней говори.

– Не понимать человека, это как раз по твоей части, как и не находить тех, кого ты потерял из виду, да и не искал. За то я и злился на тебя.

Михай молчал некоторое время.

– Ну если тебе повидаться хотелось… мы ведь виделись в Лондоне.

– Да, но случайно. Это не в счёт. К тому же ты прекрасно знаешь, что речь не обо мне.

– Если о других… То напрасно бы я искал их…

– Потому и не искал, да? А может, стоило лишь руку протянуть. Но теперь у тебя есть ещё один шанс. Слышь? Кажется, я нашёл Эрвина.

Михай разом переменился в лице. Гнев и изумленье уступили место радостному любопытству.

– Не говори! Где же он?

– Точно не знаю, но в Италии, в одном из монастырей Умбрии или Тосканы. Я видел его в Риме, во время крестного хода, с другими монахами, их много было. Я не мог подойти, из-за ритуала. Но там был один мой знакомый священник, от него я узнал, что это монахи одного умбрийского или тосканского ордена. Это я хотел сказать тебе. Раз уж ты тут в Италии, помог бы с поисками.

– Да. Спасибо. Хотя не знаю, стану ли. Не знаю даже как. И потом я тут в свадебном путешествии, не объезжать же мне подряд все монастыри Умбрии и Тосканы. И как знать, хочет ли Эрвин повидаться со мной. Хотел бы, давно бы известил о своем местопребывании. А теперь уходи, Янош Сепетнеки. Надеюсь, еще пару лет не увидимся.

– Иду, иду. Жена у тебя на редкость противная.

– Я твоего мнения не спрашивал.

Янош Сепетнеки сел на свой мотоциклет.

– За лимонад мой расплатись, – обернувшись прокричал и исчез в наступившей уже темноте.

Супруги остались одни, и долго молчали. Эржи было досадно, и при этом она ощущала комизм положения. Повстречались, одноклассники… Похоже, Михая всерьёз глубоко задевают эти школьные истории. Расспросить бы при случае, кто был этот Эрвин и этот Тамаш… хотя они такие противные. Она вообще не любила молодых и полуготовых.

Но досадно ей было вовсе не из-за этого. Конечно же, ей было досадно, что она так не понравилась Яношу Сепетнеки. Не то, чтоб ей хоть в малейшей степени важно было, что думает о ней эдакое… эдакая сомнительная персона. Хотя с другой стороны, нет для женщины на свете вещи более роковой, чем мнение друзей мужа. Мужчины невероятно подвержены влиянью, если речь о женщине. Правда, Сепетнеки Михаю не друг. То есть в конвенциональном смысле слова не друг, но похоже, что-то всё-таки накрепко связывает их. И вообще, даже самый мерзкий мужчина способен повлиять на другого мужчину в таких вещах.

– Чёрт побери, чем я ему не понравилась?

По сути дела Эржи и впрямь не привыкла к подобному. Она была богата, миловидна, хорошо одета, эффектна, мужчины находили её притягательной, ну, располагающей к себе, по меньшей мере. Она знала, что в привязанности Михая тоже большую роль играет то, что любой мужчина говорит о ней с одобреньем. Часто она даже подозревала, что Михай и не своими вовсе глазами смотрит на неё, а глазами остальных. Как будто говорит про себя: до чего б я любил бы эту Эржи, будь я таким, как все. И вот является этот подонок, и она ему не нравится. Держал бы себе язык за зубами, так нет.

– Скажи, будь добр, чем я не понравилась твоему другу, карманному вору?

– Михай улыбнулся.

– Ну что ты. Не ты ему не понравилась. Ему не понравилось, что ты моя жена.

– Почему?

– Потому что он думает, что из-за тебя я совершил предательство по отношению к своей юности, нашей общей юности. Забыл про тех, кто… И что строю свою жизнь на иных отношениях. А ведь… И сейчас ты конечно, скажешь, что ну и друзья у меня. На что я мог бы возразить, что Сепетнеки мне не друг, что, конечно, было бы лишь попыткой увильнуть… Но… как бы это сказать… бывают и такие люди… Кража часов была ребяческой разминкой. Сепетнеки с тех пор уже процветающий мошенник, и случалось у него много денег, и он навязывал мне разные суммы, которые я не мог вернуть ему, потому что не знал, где его носит, он и в тюрьме уже успел побывать, и писал мне из Байи, чтоб я выслал ему пять пенгё. И время от времени появляется, и каждый раз говорит какую-нибудь крупную гадость. Но говорю же, и такие бывают. Не знала, так увидела по крайней мере. Скажи, нельзя ли тут купить где-нибудь бутылку вина, выпили б у себя в номере? Надоела уже эта публичная жизнь тут на пьяцце.

– Можно и у нас гостинице купить, в ресторане.

– А скандала не будет, если мы её в номере выпьем? Это можно?

– Михай, ты меня в гроб загонишь своими страхами перед официантами и портье.

– Я ведь уже объяснял тебе. Говорил, что они самые взрослые люди на свете, и что заграницей мне тем более не хотелось бы делать чего-то, что не по правилам.

– Ладно. Но пить-то зачем опять?

Мне непременно нужно выпить чего-нибудь. Я хочу рассказать тебе, кто был и как умер Тамаш Ульпиус.

Я должен рассказать тебе о том, что случилось давным-давно, это очень важные вещи. Важные вещи обычно случаются давным-давно. И пока ты их не узнаешь, до тех пор, не обижайся, ты в каком-то смысле так и останешься пришлой в моей жизни.

В гимназические годы главным моим развлеченьем были прогулки. Или скорее бродяжничество, наверно. Речь ведь о подростке, так оно верней. Я открывал Пешт частями, одну за другой, систематически. У каждой части города и даже у отрезка улицы был для меня свой особый настрой. Кстати меня и сейчас развлекают дома, точь-в-точь как тогда. В этом я не стал взрослей. Дома об очень многом говорят мне. Они мне как раньше природа была для поэтов, то есть как то, что они называли природой.

Но больше всего я любил будайскую крепость. Её старые улицы не могли мне наскучить. Старое и тогда влекло меня сильней нового. Глубинную реальность в моих глазах имело лишь то, что вобрало уже много-много людских жизней, чья прочность от прошлого, как от жены Каменщика Келемена у высокой крепости Девы[2].

До чего я красиво говорю, замечаешь? Наверно из-за доброго Санджовезе.

Я часто встречал Тамаша Ульпиуса в Крепости, он там жил. Уже одно это было очень романтично в моих глазах, но нравилась мне и белесая зыбкая печаль принца в его лице, и ещё многое другое. Он был прохладно-учтив, носил тёмное, и не водился с одноклассниками. И со мной тоже.

И опять придётся о себе. Ты всегда знала меня уже мускулистым, крепким молодым человеком постарше, со спокойным гладким лицом, о таких в Пеште говорят, жестяная рожа, и привыкла уже видеть меня более или менее сонным. Так вот, в гимназические годы я был совсем другим. Я показывал тебе свой тогдашний портрет, помнишь, тонкое такое, голодное, беспокойное лицо, в экстатическом пыланьи. Догадываюсь, я, наверно, был очень некрасив – и всё равно я больше люблю тогдашнее своё лицо. И приставь сообразное тело, худого, угловатого подростка, сутулящегося оттого что вытянулся внезапно. И сообразно долговязый и голодный характер.

Так что представь себе, я не был здоров ни телесно, ни душевно. Я был малокровным, и мучился жуткими депрессиями. В шестнадцать лет, после воспаления лёгких у меня начались галлюцинации. Читая, я часто ощущал, как кто-то стоит сзади и через плечо заглядывает мне в книгу. Приходилось оглядываться, чтоб убедиться, что там нет никого. Или просыпался среди ночи в жутком испуге оттого, что кто-то стоит у постели и смотрит на меня. Никого, конечно. И вечный стыд. Вечной застенчивостью я постепенно вогнал себя дома в невыносимое положение. Краснел вдруг посреди обеда, и одно время из-за любого пустяка мне начинало казаться, что я вот-вот расплачусь. И я выбегал из комнаты. Ты ведь знаешь, какие порядочные люди мои родители; вообрази, в каком они были шоке, и как негодовали, и как старшие братья и Эдит насмешничали. В конце концов дошло до того, что пришлось соврать, что у меня в полтретьего отдельный урок французского в школе, чтобы обедать одному, до всех.

Потом постепенно удалось уладить, чтобы мне и ужин оставляли.

И ко всему прочему потом еще и воронка добавилась, как самый страшный симптом. Да, именно так, воронка. Иногда мне казалось, что земля рядом разверзается, и я стою на краю жуткой воронки. То есть воронку не следует понимать буквально, саму воронку я никогда не видел, виде́нья не было, просто я знал, что она там, воронка. Верней, я и то знал, что нет её там, что это просто воображенье, ты же знаешь, как это сложно. Но факт, что когда накатывалось это ощущенье воронки, то я не смел шелохнуться, слова сказать не мог, и думал, всё кончено.

Впрочем, ощущенье это длилось недолго, да и приступов было не так уж много. Однажды очень неприятно вышло на уроке естествознания. Как раз земля разверзлась, а меня к доске вызывают. Я и не шелохнулся даже, сижу себе. Учитель ещё пару раз назвал меня по имени, а потом, когда заметил, что я не шевелюсь, подошёл ко мне. – Что с тобой? – спрашивает. Я конечно не отвечаю. На что он ещё некоторое время смотрел на меня, а потом вернулся за кафедру и вызвал кого-то другого. Тонкая душа был, монах, ни словом ни разу этот случай не помянул. Тем больше говорили о нём мои одноклассники. Думали, это я из бунта и упрямства не вышёл к доске, и учитель спасовал. Я враз стал знаменитым шутом, и пользовался в школе неслыханной популярностью. Неделю спустя учитель естествознания вызвал к доске Яноша Сепетнеки. Того самого Яноша Сепетнеки, которого ты сегодня видела. Сепетнеки состроил самую авантюрную из своих рож, и продолжал сидеть. На что учитель встал, подошёл к Сепетнеки и влепил ему страшную затрещину. С тех пор Сепетнеки пребывал в убеждении, что у меня огромная протекция.

Но продолжим о Тамаше Ульпиусе. Однажды выпал первый снег. Я еле дождался конца уроков, проглотил свой чрезвычайный обед, и сразу же понёсся в Крепость. Снег был моим особым увлеченьем, то как всё в городе разом становится другим, до того, что ты даже заблудиться мог среди знакомых улиц. Я долго слонялся, потом вышел на Башенную аллею и пялился в сторону будайских гор. И вдруг снова рядом разверзлось. На этот раз воронка была тем достоверней, что я и впрямь стоял на высоте. Поскольку тогда я уже много раз встречался с воронкой, то особо не испугался, и несколько даже флегматично ждал, пока земля снова срастётся, и воронка исчезнет. Так я прождал некоторое время, не знаю, сколько, это как во сне или в любви, точно так же теряешь чувство времени. Одно точно, что воронка эта не переставала куда дольше прежних. Стемнело, а воронке хоть бы что. Эта сегодняшняя воронка страшно упрямая, подумал я. И тут в ужасе заметил, что воронка разрастается, что от её края меня отделяет сантиметров десять, и что воронка медленно-медленно подступает к ногам. Пара минут, и мне конец, провалюсь. Я судорожно вцепился в перила.

И тут воронка и вправду настигла меня. Земля выскользнула из-под ног, и я повис в пустоте, вцепившись руками в железные перила. Устанут руки, думал я, и упаду. И обреченно стал молиться про себя, готовился к смерти.

Тут до меня дошло, что Тамаш Ульпиус стоит рядом со мной.

– Что с тобой? – спросил он и положил мне руку на плечо.

Воронка вмиг прошла, и я свалился бы от изнеможенья, если бы Тамаш меня не подхватил. Довёл до какой-то скамьи, и подождал, пока я приду в себя. Отдышавшись, я коротко рассказал ему про воронку, впервые в жизни. Не могу даже сказать, как это – он вмиг стал моим лучшим другом. Тем другом, о ком мальчики-подростки мечтают с не меньшей интенсивностью, но глубже и серьёзней, чем о первой любовнице.

После этого мы стали встречаться каждый день. Тамаш не хотел приходить ко мне, сказал, что не любит представляться, зато вскоре пригласил меня к себе. Так я попал в дом Ульпиусов.

Ульпиусы жили наверху, в одном очень старом и ветхом доме. Но дом только снаружи был старый и ветхий, а изнутри очень даже красивый и уютный, вроде этих старых итальянских отелей. Хотя во многом и жутковатый тоже, с громадными комнатами и экспонатами, он был как музей. Отец у Тамаша Ульпиуса был археолог и директор музея. А дед когда-то был часовщиком, и у него раньше лавка была в том же доме. А теперь он только для души возился с очень старинными часами и всякими чудны́ми игрушками и часовыми механизмами, которые сам же и изобретал.

Мать Тамаша уже умерла. Тамаш и его младшая сестра, Ева, ненавидели отца, и обвиняли его в том, что это он уморил мать, совсем ещё молодую, своей холодной мрачностью. Это было первое, что поразило меня у Ульпиусов, в первое же посещенье. Ева сказала об отце, что у него глаза как пуговицы ботинок – в чем, кстати, была совершенно права, и Тамаш безмятежно, как ни в чём ни бывало, сказал: – Знаешь ли, отец у меня редкостно мерзкий тип, и тоже был прав. Я, ты же знаешь, рос в очень дружной семье, и так любил родителей и братьев с сестрой, отца всегда боготворил, и даже вообразить не мог, чтобы родители и дети не любили друг друга, или чтобы дети судили о поведении родителей, как если б речь шла о чужих людях. Это был первый, великий, примордиальный бунт, с которым я столкнулся в жизни. И странным образом сочувствовал этому бунту, хотя самому мне и в голову не приходило взбунтоваться против отца.

Тамаш Ульпиус отца терпеть не мог, но тем сильней любил деда и сестру. Сестру так, что и это тоже уже походило на бунт. И я любил братьев и сестру, не так уж много ссорился с ними, к узам родства относился всерьёз, насколько позволяли отрешённая натура и рассеянность. Но дома у нас считалось, что детям неприлично выказывать, что они любят друг друга, более того, всякое нежничанье друг с другом считалось у нас смешным и стыдным. Наверное, в большинстве семей так. На рождество мы не дарили друг другу подарков; никто из нас не прощался и не здоровался с остальными, когда уходил из дому или возвращался, а когда мы уезжали, то одним родителям писали почтительные письма, и добавляли в конце: Привет Петеру, Лаци, Эдит и Тивадару. У Ульпиусов всё было иначе. Брат и сестра разговаривали друг с другом с изысканной учтивостью, и прощаясь, растроганно целовали друг друга, даже когда разлучались всего на час. Как я позже догадался, они сильно ревновали друг друга, и по большей части из-за этого ни с кем не дружили.

Они были вместе днем и ночью. И ночью, говорю, они жили в одной комнате. Для меня это было самое странное. У нас дома Эдит двенадцати лет отделили от нас, мальчиков, и с тех пор вокруг нее образовалась эдакая женская половина, к ней приходили подруги, более того, друзья, с которыми мы даже не были знакомы, там практиковались развлеченья, которые мы от души презирали. Моё подростковое воображенье основательно занимало то, что Ева и Тамаш живут вместе. Мне представлялось, что из-за этого различие полов у них как-то стирается, и оба приобрели в моих глазах несколько андрогинный характер. С Тамашем я обычно разговаривал деликатно и утонченно, как принято с девочками, зато с Евой не испытывал той скучающей натянутости, которую испытывал с подругами Эдит, существами, чье девичье качество декларировалось официально.

К деду, который в самое немыслимое время, нередко среди ночи, и в самых немыслимых одеяньях, халатах и шляпах прошаркивал в комнату к брату с сестрой, я привыкал с трудом. Брат и сестра неизменно награждали его ритуальными овациями. Поначалу дедовы байки наводили на меня скуку, да я и не понимал их толком, так как старик говорил на немецком, с оттенком рейнского диалекта, в Венгрию он перебрался из Кёльна. Но поздней я вошёл во вкус. Старик был живой энциклопедией старого Пешта. Подлинной находкой для меня, друга домов. Он мог рассказать историю каждого крепостного дома и его хозяев. Так что дома Крепости, которые раньше я просто знал в лицо, понемногу становились моими личными и задушевными знакомыми.

Но отца их я тоже ненавидел. Не помню, чтоб мы с ним разговаривали хоть раз. Заметив меня, он что-то буркал и тут же отворачивался. Оба Ульпиуса ужасно страдали, когда им приходилось ужинать с отцом. Ели в большой зале, за весь ужин ни слова не проронив. После чего брат с сестрой садились, а отец носился взад-вперёд по зале, освещенной одной-единственной стоячей лампой. На другом конце залы силуэт его исчезал в темноте. Стоило им заговорить, отец подходил и вопрошал враждебно: – Что-что, о чём это вы? Но к счастью, он редко бывал дома. Напивался в кабаках, палинкой, как нехорошие люди.

Когда мы познакомились, Тамаш как раз трудился над одним религиоведческим исследованием. Исследование было посвящено его детским игрушкам. Но тему он разрабатывал методом сравнительного религиоведения. Престранная была работа, наполовину религиоведческая пародия, наполовину смертельно серьёзное исследование самого себя.

Тамаш был точно так же помешан на старине, как и я. Что до него, то ничего удивительного: с одной стороны, отцовская линия, с другой, у них дом был как музей. Старое для Тамаша было естественным, и современное странным, чужим. Он вечно мечтал об Италии, где всё старое, и по нему. И вот я здесь, а он так и не смог… Моя тяга к старине была скорее пассивным наслажденьем и интеллектуальной страстью к познанию, его тяга – активной работой воображения.

Он вечно разыгрывал историю.

Представь, жизнь брата с сестрой в доме Ульпиусов была нескончаемым театром, нескончаемой commedia dell'arte. Довольно было пустяка, и Тамаш с Евой начинали что-то разыгрывать, точнее, играть, как говорили они. Дедушка рассказывал про какую-то графиню из Крепости, которая была влюблена в своего кучера, и Ева тут же становилась графиней, а Тамаш кучером; или как слуги-валахи верховного судью убили, и Ева становилась верховным судьёй, а Тамаш слугами-валахами; или ветвилась длинная, сложная историческая драма ужасов, с продолженьями. Игра, естественно, лишь обозначала событие в общих чертах, как commedia dell'arte: одной-двумя деталями, большей частью из неистощимого и ошеломительного дедова гардероба, обозначался костюм, далее следовал не особо длинный, но чрезвычайно барочный, вычурный диалог, и наконец, убийство или самоубийство. Сейчас вот, оглядываясь, я соображаю, что эти импровизированные представленья всегда кульминировали в картинах насильственной смерти. Ежедневно по разу Тамаш и Ева душили, отравляли, закалывали друг друга или варили в кипящем масле.

Они не представляли будущего без театра, насколько вообще задумывались о будущем. Тамаш готовился стать драматургом, а Ева великой актрисой. Но приготовленье немного не то слово, Тамаш никогда не писал пьес, а Еве и во сне не приснилось бы поступать в театральное училище. Тем с большей страстью они ходили в театр. Исключительно в Национальный; лёгкий жанр вызывал в Тамаше то же отвращенье, что и современная архитектура; больше всего он любил классическую драму, где убийств и самоубийств хватало с лихвой.

Но чтобы ходить в театр, нужны были деньги, а отец, кажется, вообще не давал им карманных денег. Кое-какой мелкий доход обеспечивала старая повариха, нечесаная земная покровительница Ульпиусов, ей удавалось выкроить пару грошей в пользу юношества на хозяйстве. Ну и у деда водилась крона-другая невесть откуда; вероятно, он подрабатывал часовщиком подпольно. Но на театральную страсть Ульпиусов всего этого, разумеется, не хватало.

Заботиться о деньгах должна была Ева. При Тамаше слово деньги не употреблялось. Ева и заботилась; она была на редкость изобретательна в добыче денег. Всё годное для продажи продавала по хорошей цене; реже сбывала и кое-что из домашних музейных сокровищ, но из-за отца это было очень рискованно, да и Тамаш плохо переносил исчезновенье какой-нибудь привычной древности. Иногда Ева чудесным образом ухитрялась занять у зеленщика, в кондитерской, в аптеке, и даже у сборщика платы за электричество. И если всё это не выручало, крала. Крала у поварихи, с безрассудной отвагой крала у отца, пользуясь тем, что он был пьян. И это был ещё самый надёжный и в каком-то смысле самый честный источник дохода. Однажды она стянула из кассы кондитера десять крон, чем сильно гордилась. И бывали наверняка и случаи, о которых она не рассказывала. И у меня она тоже крала. А когда я заметил, и горько воспротестовал, то в возмещенье убытка обложила меня регулярной данью, я обязан был еженедельно вносить в семейную кассу определённую сумму. О чем Тамашу, конечно, знать не полагалось.

Тут Эржи перебила его:

– Moral insanity[3].

– Вот, вот, – продолжал Михай. – Такого сорта учёности на редкость успокоительны. И оправдывают отчасти. Не воровка, а душевнобольная. Но Ева не была ни душевнобольной, ни воровкой. Просто она напрочь лишена была нравственного чутья в том, что касалось денег. Брат и сестра Ульпиусы были настолько вне мира, вне экономического и социального устройства мира, они понятия не имели, как можно, и как нельзя добывать деньги. Для них не существовало денег. Они просто знали, что в театр пускают в обмен на такую нарезанную бумагу, не особо даже красивую, и на серебряные кругляшки. Великая абстрактная мифология денег, основа религиозного и нравственного чувства современного человека и жертвенные ритуалы бога-денег: «честный труд», бережливость, взращивание плодов и тому подобное были для них неведомыми понятиями. Обычно это рождается вместе с нами, но с ними не родилось; или ты научаешься этому дома, как я, но дома у них дед разве что истории крепостных домов их научил.

Ты даже не представляешь, до чего они были ирреальны, до чего чурались всякой практической реальности. Газет они в руки не брали, и понятия не имели, что в мире творится. А ведь шла мировая война; но им дела не было. Как-то в школе, из ответа на уроке, обнаружилось, что Тамаш ни разу не слыхал об Иштване Тисе. Когда пал Перемышль, Тамаш решил, что речь о каком-то русском генерале, и порадовался из вежливости; его чуть не побили. Позднее уже мальчики поинтеллигентней спорили об Ади и Бабиче; по версии Тамаша все говорили о генерале, он и про Ади долго думал, что это генерал. Мальчики поинтеллигентней считали Тамаша дураком, как и учителя. О странном гении его, о его исторических познаниях в школе пребывали в полном неведенье, о чём он не сожалел ничуть.

И во всём остальном тоже они находились вне будничного порядка вещей. Еве в два часа ночи могло взбрести в голову, что она забыла на Швабской горе тетрадь по французскому; тогда они вставали оба, одевались, уходили и слонялись там до утра. На другой день Тамаш с монаршей невозмутимостью пропускал школу, Ева изготовляла ему справку за подписью старика Ульпиуса. Ева в школу не ходила вообще, и занятий никаких не имела, но и не скучала никогда одна, как кошка.

К ним можно было заявиться когда угодно, помешать им ты не мог, жизнь шла своим чередом, как если б тебя и в помине не было. Хоть среди ночи явись, они только рады были бы, но гимназистом я не мог являться к ним по ночам из-за домашней дисциплины, разве что после театра, ненадолго – и всё мечтал, как хорошо было бы остаться у них ночевать. После выпускных экзаменов я часто оставался у них на ночь.

Позднее я прочёл в одном знаменитом английском эссе, что главная черта кельтов – бунт против тирании фактов. Так вот Ульпиусы, оба в этом смысле были кельтами. Заметим кстати, что и я, и Тамаш были помешаны на кельтах за легенду Грааля и за Парцифаля. Вероятно, мне потому и было так хорошо с ними, что они были такими кельтами. С ними я нашёл себя. Понял, почему ощущал себя постыдно чужим в родительском доме. Потому что там правили факты. У Ульпиусов я был дома. Я ходил туда каждый день, и всё свободное время проводил у них.

Когда я попал в атмосферу дома Ульпиусов, прошло и постоянное моё чувство стыда, и нервные симптомы. В последний раз я встретился с воронкой, когда Тамаш Ульпиус меня из неё выволок. Никто больше не следил из-за плеча, не пялился на меня в темноте по ночам. Я спал спокойно, жизнь дала мне то, чего я от неё ждал. И телесно тоже окреп, лицо разгладилось. То было для меня самое счастливое время в жизни, и когда какой-нибудь запах или освещенье будят воспоминание о нём, то и теперь меня пробирает тем взволнованным головокружительным и дальним счастьем, единственным счастьем, что я знал.

Счастье это конечно тоже не задаром давали. Чтобы быть своим у Ульпиусов, мне тоже пришлось оторваться от мира фактов. Или-или: жить на два дома не получалось. И я тоже отвык от чтенья газет, и порвал со своими интеллигентными друзьями. Мало-помалу меня стали считать таким же идиотом, как Тамаша; это уязвляло, ведь я был тщеславен, и знал, что я умный – но что поделаешь. Я совсем отбился от дома; с родителями, братьями и сестрой говорил с той учтивой прохладцей, которой выучился у Тамаша; того что разорвалось тогда между нами, я так и не сумел с тех пор преодолеть, как ни старался; и до сих пор совестно. Позже я старался скорректировать это чувство дистанции послушаньем, но это уже другая история…

Домашних сразило моё превращенье. На созванном по тревоге совместном с дядиным семейством совете было решено, что мне необходима женщина. О чём дядя, в сильном смущении, прибегнув ко множеству аллегорий, и известил меня. Я слушал с интересом, но не выказал ни малейшей склонности; тем более, что к тому времени Тамаш, Эрвин, Янош Сепетнеки и я поклялись уже, что не коснемся женщины, ибо станем новыми рыцарями Грааля. Так что женщина отменилась понемногу, и родители смирились с тем, что я такой, какой я есть. Мать, кажется, до сих потихоньку предупреждает прислугу и новых знакомых, когда они приходят к нам, чтобы поосторожней со мной, мол, я не от мира сего. А ведь… сколько лет уже во мне и в микроскоп не обнаружить хоть что-то, что было бы не от мира сего.

Я и объяснить-то не смог бы, в чём состояла перемена, которую родители наблюдали с таким беспокойством. Правда, Ульпиусы требовали во всём приноравливаться к ним, я и приноравливался охотно, более того, с упоеньем. Отучился хорошо учиться. Пересмотрел свои убежденья, и меня отвращало то, что нравилось прежде: армия, боевая слава, одноклассники, венгерская кухня, все, на что в школе могли б сказать «мощно» или «умора». Забросил футбол, который до этого был моей страстью; единственно дозволенным спортом было фехтованье, тем усердней мы упражнялись в нём, все трое. Я много читал, чтоб поспевать за Тамашем, правда, это не составляло труда. Именно тогда я и увлёкся историей религии, но потом это прошло, как много чего с тех пор, как я взялся за ум.

И всё равно совесть моя из-за Ульпиусов была нечиста. Я чувствовал, что обманываю их. Ведь что было им естественной свободой, для меня тяжкий, натужный бунт. Слишком уж я буржуазен, слишком уж меня дома таким воспитали, ты ведь знаешь. Надо было собраться с духом, отважиться не на шутку, чтоб отряхнуть пепел на пол; оба Ульпиуса и не умели иначе. Если иногда вместе с Тамашем я геройски прогуливал школу, то у меня потом весь день болел живот. Я так устроен, что просыпаюсь рано, и ночью меня клонит в сон, в полдень и перед ужином я голодней всего, есть люблю из тарелки, и не люблю начинать со сладкого, люблю порядок, и неизъяснимо боюсь полицейских. Эти мои свойства, всё моё добронравное и совестливое буржуазное нутро приходилось от Ульпиусов скрывать. Они, конечно, знали про это, и мнение имели, но из такта молчали, великодушно смотрели мимо, когда со мной случался приступ чистоплюйства или бережливости.

Самое трудное было, что я тоже должен был играть в их игры. У меня ни малейшей склонности к актёрству, я необоримо застенчив, сперва я чуть не умер, когда на меня напялили дедов алый жилет, чтоб я был им папой Александром VI в многочастной драме клана Борджиа с продолжением. Позже и это прошло; хотя я так и не научился сочинять на ходу такие изысканно барочные речи, как они. Зато оказался отменной жертвой. Никого нельзя было отравить или сварить в масле лучше, чем меня. Сколько раз я бывал просто толпой, гибнущей от бесчинств Ивана Грозного, и надо было издавать хрипы и умирать двадцать пять раз подряд, по разному. Особым успехом пользовалась моя техника хрипа.

А ещё сознаюсь тебе, хотя об этом, всё равно непросто, сколько ни пей, но жена должна знать и такое: я очень любил быть жертвой. С утра уже думал про это, и весь день ждал, да…

– А почему ты любил быть жертвой? – спросила Эржи.

– Хм… По эротическим причинам, если ты понимаешь, о чём я… да. Позже я сам сочинял истории, в которых мог быть жертвой в своё удовольствие. Например, такие (фантазией тогда уже правило кино): скажем, Ева – девушка из апачей, тогда шли фильмы про них, она заманивает меня к апачам, поит там, а им остается обобрать меня и убить. Или то же самое, поисторичней: сюжет Юдифи с Олоферном; это я очень любил. Или я русский генерал, Ева шпионка, усыпляет меня и похищает план сражения. Тамаш, скажем, мой очень ловкий адъютант, преследует Еву и добывает тайну обратно, но чаще всего Ева и его обезвреживала, и русские несли ужасные потери. Это прямо на месте, по ходу складывалось. Интересно, что Тамашу тоже страшно нравились эти игры, и Еве тоже. Только я вечно стыдился этого, я и теперь стыжусь, пока говорю, а они нет. Ева любила быть той женщиной, что изменяет мужчинам, предаёт их, убивает, Тамаш и я любили быть теми мужчинами, кому изменяют, кого предают, убивают или сильно унижают…

Михай умолк, и пил. Чуть погодя Эржи спросила:

– Скажи, ты был влюблён в Еву Ульпиус?

– Да нет, не думаю. Раз тебе так угодно, чтоб я был влюблён кого-то, то тогда уж скорей в Тамаша. Тамаш был моим идеалом, Ева скорее лишь добавкой и эротическим орудием в этих играх. Но говорить, что я был влюблён в Тамаша, тоже как-то не хочется, можно ведь не так понять, решишь ещё, что между нами была какая-то болезненная гомоэротическая связь, а об этом и речи не было. Он был моим лучшим другом, в юношеском смысле слова, и болезненно тут, я говорил уже, было совсем иное, и глубже.

– Но скажи, Михай… так трудно представить… чтоб вечно вместе, годами, и никакого невинного флирта не завязалось между тобой и Евой Ульпиус?

– Нет, никакого.

– Как же так?

– Как?… и в самом деле… Так, наверно, что слишком уж мы были близки, чтоб флиртовать или влюбляться друг в друга. Любви нужна дистанция, чтобы влюблённые могли, одолевая ее, сближаться. Сближенье, конечно, лишь иллюзорное, любовь ведь на самом деле отдаляет. Любовь полярность – двое влюблённых противоположно заряженные полюса мира…

– Ну и умно же ты, эдак посреди ночи. Не пойму я всей этой ситуации. Она что, некрасивая была?

– Некрасивая? В жизни не встречал женщины красивей. Нет, и это не точно. Красивой женщиной была она, любую красоту с тех пор я сверяю с ней. Все мои любови потом были чем-то похожи на неё, у одной ноги, другая так же вскидывала голову, у третьей голос в телефоне.

– И я?

– И ты… да.

– Чем же я похожа на неё?

Михай покраснел и молчал.

– Скажи… очень прошу тебя.

– Как тебе сказать… Встань, будь добра, стань тут рядом.

Эржи встала рядом со стулом Михая, Михай обнял её за талию и взглянул на неё снизу вверх. Эржи улыбнулась.

– Вот-вот… сейчас, – сказал Михай. – Когда ты мне улыбаешься так сверху вниз. Так же улыбалась Ева, когда я был жертвой.

Эржи высвободилась и села на место.

– Интересно, – сказала она сухо. – Наверняка ты умалчиваешь о чём-то. Ничего. По мне ты не обязан рассказывать всё. И я не угрызаюсь из-за того, что не говорила тебе о своих отроческих годах. И важным не считаю. Но скажи… ты в эту девочку был влюблён. Дело лишь в названьи. У нас это называется любовью.

– Да нет же, говорю тебе, не был я в неё влюблён. Только остальные.

– Какие остальные?

– Я как раз собирался о них. Годами у Ульпиусов не бывало никаких гостей, один я. Положение изменилось, когда мы перешли в восьмой класс. Тогда добавились Эрвин и Янош Сепетнеки. Они приходили к Еве, не к Тамашу, как я. Началось с того, что в тот год, как каждый год, в школе ставили пьесу, и поскольку мы были восьмиклассниками, то верховодили всем праздником. Была какая-то пьеса, приуроченная, очень замечательная пьеса, одна беда, что в ней была довольно пространная женская роль. И вот мальчики привели свои идеалы с катка и из школы танцев, но учитель, который ставил спектакль, очень умный, и очень не выносивший женщин молодой священник, ни одну не счёл достойной. Я как-то сказал об этом при Еве. С этих пор Ева покоя себе не находила, решила, что вот он, случай, чтобы начать карьеру актрисы. Тамаш, конечно, и слышать об этом не желал, одна лишь мысль оказаться в такой прямо-таки семейственной близости со школой представлялась ему неблагородной до дрожи. Зато меня Ева изводила до тех пор, пока я не упомянул о ней этому самому учителю, который очень любил меня, и он поручил мне привести Еву. Я и привёл. Ева едва рот раскрыла, как учитель сразу же сказал: – Играть будете вы, вы и никто другой. Так что Ева, на высоте положения, ещё и поломалась с полчаса, ссылаясь на отцовскую строгость и мировоззренческую неприязнь к театру, прежде чем согласиться, наконец.

О самом спектакле я, конечно, не хочу сейчас говорить, замечу лишь вскользь, что Ева вовсе не имела успеха, собравшиеся родители, и моя мать в их числе, нашли её чересчур смелой, недостаточно женственной, слегка вульгарной, словом, странноватой какой-то, и т. д., то есть учуяли бунт, и хотя ни в Евиной игре, ни в одежде или поведении не к чему было придраться, оскорбились. Но не имела она успеха и у мальчиков, сколь ни была прекрасней их идеалов с катка или из школы танцев. Мальчики признали, что она очень красивая, «но как-то…», говорили они, и пожимали плечами. В этих буржуазных мальчиках были уже ростки родительского обращенья с бунтарём. Заколдованную принцессу в Еве признали только Эрвин и Янош, к тому времени они и сами уже были бунтарями.

Ты уже видела Яноша Сепетнеки. Он всегда был такой. В классе он был лучшим чтецом, особенно как Сирано в кружке самообразования. Имел при себе револьвер, и когда был помладше, то еженедельно застреливал по нескольку грабителей, покушавшихся на загадочные бумаги его матери-вдовы. И имел уже сенсационные интриги с женщинами, когда остальные ещё только отдавливали партнёрше ноги от усердия. Летние каникулы проводил на полях сражений, и дослужился до лейтенанта. Новая одежда рвалась на нём в несколько минут, так как он вечно откуда-нибудь падал. Делом его жизни было доказать мне, что он лучше меня. Кажется, началось это с тех пор, как тринадцати лет у нас был учитель, который увлекался строением черепа, и по выпуклостям моей головы заключил, что я одарённый, а по голове Яноша прочёл, что он не одарённый. Он так и не оправился от обиды, со слезами вспоминал о ней и через много лет после выпускных экзаменов. Он хотел быть лучше меня во всём: в футболе, в учёбе, в интеллигентности. Когда же я отвык ото всего этого, то пришёл в замешательство, и не знал, чем заняться. После чего влюбился в Еву, полагая, что Ева влюблена в меня. Да, это был Янош Сепетнеки.

– А кто такой Эрвин?

– Эрвин был еврейский мальчик, в то время он принял католичество, может, под влиянием учителей-священников, но скорее, следуя внутреннему порыву, я полагаю. Накануне, шестнадцати лет, он был самым интеллигентным среди интеллигентных мальчиков и задавак, еврейские мальчики раньше созревают. Тамаш как раз за интеллигентность терпеть его не мог и прямо таки в юдофоба превращался, когда речь заходила об Эрвине.

От Эрвина мы впервые услышали о фрейдизме, социализме, мартовском кружке[4], он был первым среди нас, в ком проявился тот странный мир, что поздней стал революцией Карои[5]. Писал прекрасные стихи в манере Эндре Ади.

А потом вдруг его как подменили. Он отвадил одноклассников, общался только со мной, но его стихов, по крайней мере тогдашним своим умом, я не понимал, к тому же мне не нравилось, что он стал писать длинными нерифмованными строками. Уединился, читал, играл на фортепьяно, мы почти ничего не знали о нём. Потом однажды увидали его в часовне, как он вместе с другими мальчиками шёл к алтарю, за причастием. Так мы узнали, что он принял католичество.

Почему он принял католичество? Потому, наверно, что его влекла чужеродная для него красота католицизма. И притягивала неумолимая суровость постулатов веры и повелений морали. Думаю, было в нём что-то, что искало аскезы, вроде жажды наслажденья у других. В общем, те самые причины, по каким человек обычно обращается к вере, и становится рьяным католиком. И помимо этого что-то ещё, тогда для меня ещё не прояснённое. Эрвину, как всем у Ульпиусов, кроме меня одного, актёрство было присуще от природы. Сейчас припоминаю, он с младших классов вечно что-то из себя разыгрывал. Разыгрывал интеллектуала и революционера. Он не был непосредствен и естественен, как это подобает, отнюдь. Каждое его слово и движенье было стилизовано. Он употреблял архаизмы, был замкнут, вечно искал большой роли. Но играл он не как Ульпиусы, которые мигом выпадали из роли, и окунались в новую игру: он всею жизнью хотел сыграть одну-единственную роль, и в католицизме нашёл, наконец, большую, достойную и трудную роль. С тех пор он больше не менял установки, и роль глубилась вовнутрь.

Он был таким неистовым католиком, какими бывают иногда евреи, в ком пласты столетий не сровняли ещё великой встряски католицизма. Он был католиком не так, как набожные одноклассники из бедных семей, которые ежедневно причащались, ходили в конгрегацию, и готовились к церковной карьере. Их католицизм был приспособленьем, его – бунтом, противоборством со всем неверующим или безразличным миром. На всё у него было католическое мнение, о книгах, о войне, об одноклассниках, о булке с маслом на завтрак. Он был куда неподкупней и догматичней, чем самые строгие в делах веры из наших учителей. «Положивший руку на плуг, не оглядывайся», это библейское изреченье было его девизом. Он исключил из жизни всё, что было не вполне католическим. С револьвером бдел за спасеньем души.

Единственное, что он оставил себе от прежней жизни, была страсть к куренью. Не припомню, чтоб я хоть раз видел его без сигареты.

А искушало его очень многое. Эрвин невероятно любил женщин. У нас в классе он был влюблённым, столь же комически однобоко, как Янош Сепетнеки вралём. О любовях его знал весь класс, так как всё время после уроков он гулял на горе Геллерт с очередной девочкой, и писал к ней стихи. Класс уважал любови Эрвина за интенсивность и поэзию. Но приняв католичество, он, конечно, отказался и от любви. Мальчики как раз начинали ходить в публичные дома. Эрвин брезгливо отвернулся от них. А ведь остальные, я думаю, ходили к женщинам лишь шутки ради и из хвастовства – один Эрвин всерьёз знал уже, что такое плотское влечение.

Тогда он познакомился с Евой. Наверняка Ева первая начала. Эрвин ведь был очень красив, с лицом цвета слоновой кости, высоким лбом, горящими глазами. И излучал странность, упорство, бунт. И вдобавок ко всему был добрым, тонким юношей. Все это дошло до меня лишь когда Эрвин и Янош заявились к Ульпиусам. В первый раз всё было ужасно. Тамаш был сдержан и царствен, и лишь изредка изрекал что-нибудь вконец неуместное, чтоб ошеломить буржуа. Но Эрвин и Янош не ошеломились, они ведь не были буржуа. Янош без умолку говорил, делился опытом охоты на китов и грандиозными деловыми планами, касательно хитроумно расширенной утилизации урожая кокосового ореха. Эрвин молчал, курил и смотрел на Еву; Ева была совсем не такая как всегда. Хныкала, жеманничала, стала женственной. Мне было скверней всего. Как псу, когда тот обнаруживает, что с сегодняшнего дня ему придётся делить с двумя другими псами монопольное прежде право сидеть под столом, когда семья обедает. Я ворчал, а хотелось плакать.

И я стал редким гостем; старался приходить в отсутствие Эрвина и Яноша. Тем более, что на носу были выпускные экзамены; пришлось засесть всерьёз, к тому же я старался вбить неизбежные знания и в Тамаша. И пронесло как-то. Удалось приволочь Тамаша силой, хотя в тот день он вообще не намеревался вставать. После чего у Ульпиусов в доме возобновилась жизнь с большой буквы.

А к тому времени всё утряслось. Ульпиусы оказались сильнее. Они полностью ассимилировали с собою Эрвина и Яноша. Эрвин умерил суровость, завел какую-то очень милую, хотя слегка манерную повадку, говорил всегда как бы в кавычках, подчёркивая, что не целиком отождествляет себя с тем, что говорит и делает. Янош стал тише и сентиментальней.

Постепенно мы возвратились и к игре, но игра стала куда отточенней, обогатившись авантюрной фантазией Яноша и поэтической Эрвина. Янош конечно оказался отличным актёром. Декламацией и рыданьями (особенно ему нравилось играть безнадёжно влюблённого), он затирал всех, приходилось даже прерывать игру и ждать, пока он утихомирится. Эрвин больше всего любил роль дикого зверя; он пригодился как зубр, которого побеждал Урсус (я), и оказался на редкость одарённым единорогом. Громадным рогом он раздирал любую преграду, занавеси, простыни, что попало.

В то время границы дома Ульпиусов раздвигались понемногу. Мы начали слоняться по будайским горам, и купаться тоже ходили, а позже и к питью пристрастились. Идея исходила от Яноша, который годами уже рассказывал о своих кабацких похожденьях. Ева умела пить лучше всех нас, не считая Яноша, по ней и заметно почти не было, когда она пила, просто как-то становилась ещё больше Евой. Эрвин пил так же неистово, как курил. Не хочу пускаться в расовые теории, но ты же знаешь, как странно, когда еврей много пьёт. Пьянство Эрвина было таким же странным, как его католичество. Отчаянным прыжком головой вниз, как будто и пьянел он не от заурядных венгерских вин, а от чего-то куда более страшного, от гашиша или кокаина. И как будто ещё и прощался при этом: как будто пил в последний раз, и вообще, он всё делал как будто в последний раз на этом свете. Я быстро привык к вину, и эта раскрепощённость чувств, ослабление дисциплины, что оно творило во мне, стало для меня насущной необходимостью, а потом дома я ужасно стыдился этих своих кошачьих мук похмелья, и всякий раз клялся, больше не буду пить. И снова пил, и всё больше осознавал, что слаб, и это чувство гибельности и было самым главным моим чувством второй половины тех лет, с Ульпиусами. Я чувствовал, что «мчу гибели навстречу», особенно когда пил. Чувствовал, что навсегда выпадаю из того, что есть порядочная жизнь порядочных людей, и чего ждал от меня отец. И чувство это, всем страшным угрызеньям совести вопреки, я очень любил. В то время я чуть ли не прятался от отца.

Тамаш пил мало, и становился всё молчаливей.

Тогда мы стали проникаться религиозностью Эрвина. Мы уже начинали видеть этот мир, ту реальность, которой до тех пор сторонились, и она ужаснула нас. Мы чувствовали, что человек неизбежно марается, и благоговейно слушали Эрвина, который говорил, что этого не должно случиться. Мы стали судить всю сегодняшнюю жизнь так же строго и догматично, как Эрвин. На время он стал нашим гегемоном, мы во всём слушали его, и мы с Яношем стремились переплюнуть друг друга в благочестивых поступках. Каждый день мы открывали новых сирых и убогих, нуждавшихся в помощи, великих католических авторов, которых предстояло спасти от несправедливого забвенья. Фома Аквинский и Жак Маритен, Честертон и Ансельм Кентерберийский носились по комнате как мухи. Мы ходили в церковь, и Яношу, разумеется, были явленья. Однажды перед рассветом святой Доминик заглянул к нему в окно и воздев указательный палец, произнёс: а тебя мы оберегаем совсем особенно. Наверно, мы с Яношем были необоримо уморительны в этом своем тщании. Ульпиусов, обоих, католицизм занимал куда меньше.

Этот период тянулся с год наверно, а затем наступила дезинтеграция. Точно не скажу, с чего началось, но как-то пошла вторгаться повседневность, и тлен тоже. Умер дед Ульпиусов. Он неделями мучился; задыхался и хрипел. Ева с поразительным терпеньем ходила за ним, ночи у постели просиживала. Когда потом я как-то сказал ей, как это было благородно с её стороны, она рассеянно улыбнулась, и сказала, что очень интересно смотреть, как кто-то умирает.

Потом их отец решил, что пора что-то делать с детьми, что дальше так продолжаться не может. Решил срочно выдать Еву замуж. Он отправил её в провинцию к богатой светской тётушке, чтоб она там ездила на местные балы, и не знаю, что ещё такое делала. Ева, конечно, вернулась через неделю с замечательными историями, и флегматично отряхнула отцовские пощёчины. У Тамаша был не такой везучий характер. Отец пристроил его на службу. Вспомнить страшно, у меня до сих пор слёзы набегают на глаза, когда я вспоминаю, как Тамаш страдал на службе. Он служил в городской управе, среди нормальных обывателей, которые не считали его за человека в здравом рассудке. Ему поручали наиглупейшую, самую шаблонную работу, не предполагая, что он способен на что-либо, требующее некоторого умственного усилия или самостоятельности. И пожалуй были правы. Он терпел множество унижений от коллег: не то чтоб они обижали его, напротив, жалели и щадили. Тамаш никогда нам не жаловался, только Еве иногда; как я знаю. Тамаш только бледнел и умолкал, когда мы упоминали о его службе.

Тогда случилось второе самоубийство Тамаша.

– Второе? – спросила Эржи.

– Да. Надо было мне раньше говорить о первом. В сущности оно было важней и куда ужасней. Это случилось, когда нам было шестнадцать, то есть в начале нашей дружбы. Однажды я явился к ним как обычно. Я застал Еву одну, она непривычно углубившись, что-то рисовала. Сказала, чтоб я подождал, Тамаш поднялся на чердак, сейчас он спустится. Тамаш в то время часто подымался на чердак в поисковые экспедиции, там среди старых сундуков он находил много всякого, что занимало его воображение, и годилось для наших игр; чердак такого старого дома вообще очень романтическое место. Так что я не удивился, и терпеливо ждал. Ева, как я сказал, была непривычно тихая.

Вдруг она побледнела, вскочила и визжа звала меня, пойдём на чердак, посмотрим, что с Тамашем. Я не знал, в чём дело, но её испуг передался и мне. На чердаке было уже довольно темно. Я говорю, это был огромный старый чердак со всякими закутками, загадочными дощатыми дверьми отовсюду, сундуками поперёк коридоров, я ушибся головой о низкую балку, мы мчали вверх-вниз по неожиданным лестницам. Но Ева не колеблясь неслась в темноте, как будто знала, где должен быть Тамаш. В самом конце коридора была низкая и очень длинная ниша, с чуть светлевшим круглым окошком в глубине. Ева замерла и вереща вцепилась в меня. У меня тоже зубы стучали, но я и тогда уже был таким, от самого страшного страха вдруг делался храбрым. Шагнул в тёмную нишу, волоча за собой вцепившуюся в меня Еву.

Там, около круглого окошка висел Тамаш, где-то в метре от пола. Повесился. – Он живой, живой ещё, – визжала Ева, и совала мне в руку нож. Похоже, она прекрасно знала, на что готовится Тамаш. Там был ящик, видимо Тамаш встал на него, чтоб закрепить на балке петлю. Я вскочил на ящик, перерезал верёвку, другой рукой обнял Тамаша и медленно спустил на руки Еве, которая высвободила ему шею из петли.

Тамаш вскоре пришёл в себя, наверно он всего пару минут, как повесился, ничего ему не сделалось.

Зачем ты выдала меня? – спросил он Еву. Ева сильно смутилась, и не ответила.

Чуть погодя я спросил, зачем он это сделал.

– Любопытно было, как это, – равнодушно сказал Тамаш.

– И как? – спросила Ева во все глаза от любопытства.

– Очень хорошо было.

– Жалеешь, что мы тебя срезали? – спросил я, сам уже несколько угрызаясь.

– Нет. Успею. Как-нибудь в другой раз.

Тамаш тогда не мог ещё объяснить, в чём тут дело. Да и незачем было, я и так понял; по нашим играм понял. В своих играх-трагедиях мы вечно убивали и умирали. Все наши игры были про это. Тамаша вечно занимало умиранье. Но ты пойми, если вообще возможно понять: не смерть, тлен, уничтоженье. Нет. А акт умиранья. Бывают люди, которых «неодолимая сила» снова и снова понуждает убивать, чтобы испытать раскалённую радость убийства. Той же неодолимой силой Тамаша влекло к великому конечному экстазу собственного умиранья. Я наверно, не сумею объяснить тебе, Эржи, это пустое, это как музыку объяснять тем, кому медведь на ухо наступил. Я понимал Тамаша. Мы годами больше не говорили об этом, просто знали друг о друге, что понимаем друг друга.

Когда нам было двадцать, опыт повторился, и тогда я и сам уже принял участие в нём. Не пугайся, ты же видишь, я живой.

Очень мне горько было тогда, особенно из-за отца. После выпускных экзаменов я записался в университет, на филолога. Отец неоднократно спрашивал меня, кем я собираюсь стать, на что я отвечал, что религиоведом. – И на что же ты намерен жить? – интересовался отец. На этот вопрос я ответить не мог, да и не хотелось думать об этом. Я знал, что отец хочет, чтобы я работал на предприятии. К моим университетским штудиям он особых претензий не имел, полагая, что доброму имени предприятия никак не повредит докторский титул одного из совладельцев. Да и для меня самого университет был всего лишь отсрочкой на пару лет. Выиграть время, прежде чем станешь взрослым.

Жизнелюбие не было в то время моей сильной стороной. Чувство гибельности крепло во мне, и католицизм тоже не утешал уже, напротив, лишь утверждал в сознании собственной слабости. Не моё это, играть роль, и тогда я уже ясно видел, как неисцелимо чужд моей жизни и естеству жизненный идеал католика.

Я был первым, кто отошел от католицизма товарищества; это тоже одно из моих многочисленных предательств.

Итак однажды за полдень я зашёл к Ульпиусам и позвал Тамаша погулять; был по-весеннему чудесный день. Мы добрели до Обуды и уселись там в одном пустом кабачке, под статуей святого Флориана. Я много пил, и было очень не по себе из-за отца, из-за перспектив, из-за всей ужасной горечи юности.

– Зачем ты столько пьёшь? – спросил Тамаш.

– Затем, что хорошо.

– Любишь, когда голова кружится?

– А как же.

– Любишь забыться?

– А как же. Ничего кроме.

– Ну тогда… не пойму я тебя. Вообрази, каким наслажденьем может быть умереть целиком.

С этим нельзя было не согласиться. Пьяный мыслит куда логичней. Я возразил лишь, что страшно боюсь любой боли или насилия. Что мне неохота вешаться или прыгать в холодный Дунай.

– И незачем, – сказал Тамаш. У меня с собой тридцать сантиграмм морфия, насколько я знаю, нам и на двоих хватит, хотя и одному достаточно, чтоб умереть. Я ведь всё равно на днях умру, пора уже. Но если вместе, то гораздо лучше. Разумеется я не хочу влиять на тебя. Просто так сказал. Вдруг и тебе захочется.

– Откуда у тебя морфий?

– Ева дала. Ева выпросила у доктора, сказала, что спать не может.

Для нас обоих имело огромное роковое значение, что морфий от Евы. Ева тоже принадлежала к нашей игре, той болезненной игре, которую со вхожденьем Эрвина и Яноша пришлось сильно изменить. Экстазом всегда было умереть от рук Евы или за Еву. И то что яд дала Ева, окончательно убедило меня, что я должен принять его. Так оно и произошло.

Невозможно передать, как это просто было тогда, как само собой разумелось покончить с собой. К тому же я был пьян, и в то время всегда впадал в такое «всё равно ведь всё равно» от питья. И в тот день оно высвободило во мне того демона на цепи, что, наверно, дремлет в глубине сознанья каждого человека, и зовёт его к смерти. Подумай: умереть куда легче и естественней, чем оставаться в живых…

– Лучше рассказывай дальше, – тревожно сказала Эржи.

– Мы расплатились за вино, и пошли гулять, радостно растроганные. Говорили, как любим друг друга, и что эта дружба была самым прекрасным в жизни. Некоторое время мы сидели на берегу Дуная, в Обуде, у рельсов, солнце как раз опустилось в Дунай. И ждали, когда подействует. Но ничего пока не чувствовали.

Внезапно на меня нашло необоримое слёзное желание попрощаться с Евой. Сначала Тамаш и слышать об этом не хотел, но потом то чувство, что связывало их с Евой пересилило в нём. Мы сели в трамвай, а потом по ступенькам взбежали в Крепость.

Теперь-то я знаю, что в тот миг, когда мне захотелось увидеть Еву, я уже предал Тамаша и самоубийство. Сам того не сознавая, я рассчитывал, что если мы вернёмся к людям, то они уж как-нибудь да спасут. В подсознании мне не хотелось умирать. Я смертельно устал, как устаёшь только двадцати лет, и тоже тосковал о тайной, тёмной эйфории умиранья, но хмельное чувство гибельности стало рассеиваться, и умирать расхотелось…

У Ульпиусов оказались Эрвин и Янош. Я весело оповестил их, что мы приняли по пятнадцать сантиграмм морфия на брата и вот-вот умрём, но сперва хотим попрощаться. Тамаш был уже совсем белый, и его шатало, по мне ничего не было заметно, кроме того, что я перепил, и болтлив, как пьяные. Янош тут же умчался, позвонил в скорую, сообщил, что тут двое молодых людей приняли по пятнадцать сантиграмм морфия.

– Живы ещё? – спросили в скорой.

На утвердительный ответ Яноша ему велели немедленно привезти нас. Янош и Эрвин затолкали нас в такси, и отвезли на улицу Марко. Я всё ещё ничего не чувствовал.

Зато почувствовал в скорой, где мне нещадно промыли желудок и отбили охоту от всякого самоубийства. Кстати, не могу отделаться от ощущения, что то, чем мы себя травили, было не морфием. Или Ева обманула Тамаша, или врач Еву. Тамашу могло стать плохо и от самовнушения.

Еве и мальчикам пришлось всю ночь не спать и следить, чтоб мы не уснули, им там сказали, что если мы уснём, то больше не проснёмся. Странная была ночь. Мы были в сильном замешательстве друг перед другом; и ещё я был счастлив, что стал самоубийцей, крупная сенсация, и был счастлив, что остался жив; такая была чрезвычайно приятная усталость. Мы все очень любили друг друга, и эта их ночь без сна была великим, жертвенным жестом дружбы, и очень шла к нашей тогдашней религиозной и дружеской воодушевлённости. Мы все были растроганы, и вели разговоры во вкусе Достоевского, и пили один чёрный кофе за другим. Такая типично юношеская ночь, на какие повзрослев, невозможно оглядываться без некоторой тошноты. Но Бог знает, похоже, я уже состарился, оглядываюсь, и никакой тошноты, а лишь большая-пребольшая ностальгия.

Один Тамаш не произнёс ни слова, и терпел, покуда мы лили на него холодную воду и щипали, чтоб он не заснул. Тамашу и в самом деле было скверно, к тому же он был раздавлен тем, что снова не удалось. Когда я заговаривал с ним, он отворачивался и не отвечал. Считал предателем. Позже он никогда не заводил речи об этой истории, был так же приветлив и учтив, как раньше, но я-то знаю, что он так и не простил мне. Так и умер, я был ему уже чужим тогда…

На этом Михай умолк, и уткнулся лицом в ладони. Затем встал и уставился из окна в темень. Потом вернулся, и с рассеянной улыбкой гладил Эржи по руке.

– Так до сих пор мучит? – тихо спросила Эржи.

– С тех пор у меня больше не было ни единого друга, – сказал Михай.

Опять оба молчали. Эржи размышляла, от одной ли пьяной сентиментальности Михаю так жаль себя, или в Михае и впрямь что-то оборвалось тогда, у Ульпиусов, и с тех пор он так безразличен к людям, и так далёк от них?

– А с Евой что было? – наконец, спросила она.

– Ева была тогда влюблена в Эрвина.

– И вы не ревновали?

– Нет, находили естественным. Эрвин был гегемоном, мы считали его самым необыкновенным среди нас, и справедливо было, что Ева любит его. К тому же я не был влюблён в Еву, что до Яноша, то кто его знает. Да и компания наша тогда немного распалась. Эрвину и Еве всё более хватало друг друга, и они искали случая остаться вдвоём. А меня всерьез уже начинали увлекать университет и религиоведение. Я был полон научных амбиций; первая встреча с наукой пьянит так же как любовь.

Но возвращаясь к Эрвину и Еве… Ева стала тогда намного тише, ходила в церковь, к Английским барышням[6], где когда-то была школьницей. Я уже говорил, что у Эрвина была совершенно необычайная склонность влюбляться, любовь была неотъемлема от него, как от Сепетнеки авантюризм. Мне было понятно, что вблизи него даже Ева не могла оставаться холодна.

Трогательная была любовь, насквозь пропитанная поэзией, будайской крепостью, двадцатилетнестью, такая знаешь, любовь, что когда они вдвоём шли по улице, то я едва ли не ждал, что люди сейчас почтительно расступятся перед ними, как когда святыню несут. Как-то весь смысл нашего союза выкристаллизовался в эту любовь. И как скоро всё кончилось! Я так никогда и не узнал, что же такое между ними произошло. Кажется, Эрвин попросил Евиной руки, и старый Ульпиус вышвырнул его. И как Янош слыхал, даже влепил ему пощёчину. Но Ева лишь ещё сильней любила Эрвина, и конечно же, рада была бы стать его любовницей, но для Эрвина шестая заповедь была неумолимой явью. Он стал ещё бледней и молчаливей, чем раньше, к Ульпиусам не приходил больше, и я всё реже виделся с ним; с Евой должно быть тогда и происходила та огромная перемена, сделавшая её позднее столь необъяснимой для меня. Затем в один прекрасный день исчез Эрвин. От Тамаша я узнал, что он ушёл в монахи. Тамаш уничтожил прощальное письмо, в котором Эрвин сообщил ему о своём решении. Знал ли он монашеское имя Эрвина, и где, в каком тот состоит ордене, тайна, которую он унёс с собой в могилу. А может открыл её одной Еве.

Конечно же Эрвин ушёл в монахи не потому, что не мог жениться на Еве. Ведь до этого мы много говорили о монашеской жизни, и я знаю, что религиозность Эрвина была слишком глубока, чтоб уйти в монахи без какого-либо знака внутренней на то готовности, всего лишь из отчаянья или романтики. Конечно же он видел и знак свыше в том, что не мог жениться на Еве. Но во внезапном, похожем на бегство уходе его была наверно немалая доля желанья спастись от Евы, от того искушения, что означала для него Ева. Так он, пусть спасаясь, и пожалуй слегка в духе Иосифа, но всё же совершил то, о чём мы столько мечтали в то время: юность свою нетронутой жертвой посвятил Богу.

– Одного не пойму, – сказала Эржи, – если он, как ты говоришь, был так предрасположен к любви, то зачем он принёс эту жертву?

– Дорогая, противоположное в душе рядом. Великими аскетами становятся не холодные и бесчувственные люди, а самые пылкие, те кому есть от чего отказываться. Потому Церковь и не берёт в священники кастратов.

– И как же приняла всё это Ева?

– Ева осталась одна, и дальше с ней было не сладить. В то время в Будапеште заправляли контрабандисты и офицеры Антанты. Как-то так вышло, что Ева оказалась в кругу офицеров Антанты. Она знала языки, и в ней не было ничего провинциально-мадьярского, воистину горожанка мирового города. Кажется, она была очень популярна. Из девочки-подростка вдруг преобразилась в диву. Тогда же вместо дружески прямого выражения глаз у неё появился тот, другой взгляд: она всегда смотрела так, как будто вслушивалась при этом в какие-то дальние, тихие голоса. В этот последний период вслед за гегемонией Тамаша и Эрвина наступила гегемония Яноша. Ведь Еве нужны были деньги, чтобы быть элегантной среди элегантных людей. Правда, она очень даже умела шить себе наряды из ничего, но и на ничего нужны были хоть какие-то деньги. И наступал черёд Сепетнеки. Он всегда умел раздобыть деньги для Евы. Знал, откуда. Нередко выуживал их у тех самых офицеров Антанты, с которыми Ева танцевала. Собрал кассу, – цинично говорил он. Но к тому времени мы тоже уже изъяснялись цинически, ибо всегда приноравливались к стилю гегемона.

Мне очень не нравились чуждые щепетильности методы Яноша. Не нравилось, например, как однажды он заявился к господину Рейху, старому бухгалтеру с отцовского предприятия, и посредством редкостно путаной истории, ссылаясь на мой карточный долг и намерение покончить с собой, выудил у него вполне себе крупную сумму. Потом, конечно, мне пришлось сознаваться в карточном долге, хотя карт я сроду в руки не брал.

И особенно не нравилось мне, что он украл мои золотые часы. Это произошло в ходе одного весёлого застолья, где-то за городом, в одном модном тогда летнем кабаке, не помню уже, как он назывался. Нас там много было, Евина компания, два-три иностранных офицера, разжившиеся на инфляции молодые люди, странные женщины, в чрезвычайной смелости одежде и повадках тех лет. Чувство гибельности вызывала во мне ещё и наша с Тамашем неуместность в этой компании, среди людей, с которыми у нас не было ничего общего, кроме этого самого чувства, что теперь всё равно уже всё равно. Ведь гибельность тогда уже ощущал не я один, а весь город, это было в воздухе. У людей была прорва денег, и все знали, что зря, что всё пропало, катастрофа висела над этим летним кабаком, как люстра.

Апокалипсические были времена. Не знаю даже, были ли мы трезвы, когда уселись пить. Помню себя пьяным с первого же мгновенья. Тамаш почти не пил, но это всеобщее настроение конца света так совпало с его душевным состоянием, что он был непривычно раскован с людьми и цыганами. Мы много говорили с Тамашем в ту ночь, то есть словами не много, но какая была душевная тяга у слов, что мы говорили, и как мы снова прекрасно понимали друг друга, понимали друг друга в гибельности. И со странными девушками мы тоже прекрасно понимали друг друга, по крайней мере, как мне казалось, мои умствования с лёгким религиоведческим уклоном о кельтах и островах мертвых вызывают живой интерес у театральной студийки, что по большей части сидела около меня. А потом мы с Евой отсели, и я ухаживал за ней так, как будто и не был знаком с нею с самых её худых большеглазых подросточьих лет, и она тоже со всей женской серьёзностью принимала мои ухаживанья, в полусловах и глядя вдаль, в полном блеске тогдашней своей позы.

К рассвету мне сделалось очень дурно, и когда потом я слегка протрезвел, то обнаружил, что у меня пропали золотые часы. Я был ужасно потрясен, и впал в экстатическое отчаянье. Ты пойми: утрата золотых часов сама по себе не такое уж великое несчастье, даже если тебе двадцать, и это твоя единственно ценная вещь на свете. Но когда тебе двадцать, и к рассвету ты трезвеешь оттого, что у тебя украли золотые часы, то ты склонен придать этой утрате глубоко символическое значение. Золотые часы мне подарил отец, который вообще-то был не слишком щедр на подарки. Говорю же, это была моя единственная ценность, единственно весомая частная собственность, чьё грубое, пошлое и спесивое мещанство олицетворяло для меня всё то, чего я терпеть не мог, но утрата которой, вдруг явленная мне в символической форме, ввергла меня в паническое смятенье. Мне казалось, что отныне я навеки обручен с силами зла, что у меня украли саму возможность хоть когда-либо протрезветь и возвратиться в буржуазный мир.

Я прошатался к Тамашу, сообщил ему, что у меня украли золотые часы, сказал, что позвоню в полицию, и скажу хозяину, чтоб запер ворота, надо обыскать всех. Тамаш успокоил меня по-своему:

– Не стоит. Брось. Ну украли. А как же. У тебя всегда всё будут красть. Ты всегда будешь жертвой. Ты же любишь это.

Я обалдело смотрел на него, но и вправду никому ничего не сказал. Пока я пялился на Тамаша, до меня вдруг дошло, что украсть часы мог только Янош Сепетнеки. По ходу вечера была какая-то комедия с переодеваньями, и мы с Сепетнеки поменялись пиджаками и галстуками, вероятно, когда он вернул мне пиджак, часов там уже не было. Я стал искать Сепетнеки, чтоб призвать его к ответу, но он уже ушёл. Не видал я его ни на другой, ни на третий день.

А на четвёртый я уже не стал требовать часы. Ясно было, что если он и в самом деле взял их, то взял потому, что Еве понадобились деньги. И вероятно, с ведома Евы, ведь это Ева затеяла всю штуку с переодеваньем – и та сцена, когда мы с Евой сидели вдвоём, наверно, для того и понадобилась, чтобы я не заметил пропажи. И сообразив о такой возможности, я смирился. Если это ради Евы, значит так надо. Значит и это часть игры, старой игры в доме Ульпиусов.

Тогда-то я и влюбился в Еву.

– Но ведь до сих пор ты изо всех сил отпирался, что когда-либо был в неё влюблён, – заметила Эржи.

– Конечно. И был прав. Просто за неимением лучшего слова я назвал любовью, то что испытывал к Еве. Это чувство ни в чём не походило на то, как я люблю тебя, или как двух-трёх твоих предшественниц, не сердись. Всё оно как есть негатив этого. Тебя я люблю за то, что мы вместе, её за то, что мы были порознь, то что я люблю тебя, даёт мне уверенность в себе и силу, то что я любил её, унижало и уничтожало… конечно, это всего лишь риторические антитезы. Тогда мне казалось, что старая игра становится явью, сбывается и я медленно гибну в этом великом воплощеньи. Гибну из-за Евы, от её рук, так, как мы разыгрывали это в отрочестве.

Михай встал и нервно заходил по комнате. Теперь, теперь ему становилось не по себе оттого, что он так выдал себя. Эржи… какой-то чужой женщине…

Заговорила Эржи:

– Сначала ты сказал что-то вроде того, что не мог в неё влюбиться, ведь вы слишком хорошо знали друг друга, вам не хватало расстояния, необходимого для любви.

(Вот и хорошо, не поняла, – думал Михай. – Поняла не более того, что доступно первичной нутряной ревности.)

– Хорошо, что ты это отметила, – сказал он успокоившись. – До той памятной ночи и не было расстоянья. Когда мы сидели там вдвоём, как какие-то дама с господином, я обнаружил, что Ева уже совсем другая женщина, чужая, замечательная и прекрасная женщина, притом что неотъемлемо, как и прежняя Ева, несёт в себе больную и тёмную сладость моей юности.

Еве кстати было хоть бы что. Мне редко удавалось увидеть её, но и тогда она не озабочивалась мною. Особенно когда появился серьёзный жених. Один известный, богатый и не особо молодой уже антиквар, который пару раз бывал у Ульпиусов, у старика, видел иногда Еву, и давно уже лелеял планы женитьбы на ней. Старик Ульпиус заявил Еве, что не потерпит никаких протестов. Хватит уже Еве сидеть у него на шее. Пускай замуж идёт, или к чёрту. Ева попросила два месяца отсрочки. Старик, по просьбе жениха, согласился.

Чем меньше Ева обращала на меня внимания, тем больше крепло во мне то, что за неимением лучшего я назвал любовью. Похоже была во мне тогда особая тяга к безнадёжному: ночами торчать у её парадного, подстерегая, когда она в сопровождении смеющейся и шумной свиты возвратится домой; запустить учёбу; тратить все деньги на дурацкие подарки, которых она и не замечает толком; слюнтяйски умиляться, небраво закатывать сцены при встрече – таков был я, и только-то и жил, что тогда, ни одна радость не достигала с тех пор глубины той боли, того счастливого позора, что вот гибнешь из-за неё, а ей и дела нет. Это ли любовь?

(Зачем я это говорю, зачем… опять перепил. Но надо ж было выговориться хоть раз, и Эржи всё равно не поймёт.)

Между тем отсрочка, данная Еве, истекала. Старик Ульпиус иногда вваливался в комнату и закатывал кошмарные сцены. К тому времени он уже не протрезвлялся больше. Появился и жених, в седине, с виноватой улыбкой. Ева попросила ещё неделю. Чтобы съездить с Тамашем, и проститься друг с другом не суетясь. Откуда-то у неё и деньги взялись на поездку.

И уехали, в Гальштат. Стояла поздняя осень, кроме них там не было ни души. Нет ничего смертельней этих старинных курортов. Когда крепость или собор, очень древние, вне времени, осыпаются там-сям, то это в порядке вещей, так им и положено. Но ужасней нет, когда от места, созданного для сиюминутных радостей, веет тленом, от кафе, скажем, или от аллеи в лечебнице…

– Ладно, сказала Эржи, – рассказывай дальше. Что стало с Ульпиусами?

– Дорогая, потому я и тянул и философствовал, что с тех самых пор не знаю, что стало с ними дальше. Больше я их никогда не видел. Тамаш Ульпиус отравился в Гальштате. На этот раз удалось.

– А что стало с Евой?

– Как была она причастна к смерти Тамаша? Наверно никак. Откуда мне знать. Больше она не возвращалась. Говорят, после смерти Тамаша за ней приехал какой-то высокопоставленный иностранный офицер, и увёз её.

Наверно, я мог бы встретиться с ней. В последующие годы нашёлся бы случай. Янош появлялся время от времени, туманно намекал, что мог бы устроить мне встречу с Евой, если я оценю его услугу. Но тогда я не хотел уже видеться с Евой; потому Янош и сказал сейчас, что я сам виноват, что разминулся со своей юностью, а ведь стоило только руку протянуть… Он прав. Когда Тамаш умер, я думал, что сойду с ума – а потом решил, что изменюсь, вырвусь из этих чар, не хочу, чтоб и со мной вышло как с Тамашем, что стану порядочным человеком. Я бросил университет, выучился отцовской профессии, уехал заграницу, чтобы лучше разобраться в делах, потом вернулся, и старался быть как все.

Что до дома Ульпиусов, то не зря он представлялся мне таким гибельным, – пропало всё, ничего от него не осталось. Старик Ульпиус недолго прожил после того. Прибили, когда однажды он пьяным возвращался домой из кабака на окраине. Дом ещё до этого купил какой-то богач по фамилии Мунк, приятель и коллега моего отца, я даже был у них там однажды, ужас… Они его прекрасно обставили, старинней, чем в жизни. Флорентийский колодец посреди двора. Дедушкина комната стала старонемецкой столовой, с дубовой отделкой. А наша комната… Боже мой, они разделали её под мадьярский постоялый двор или чего-то там такое, с расписными сундуками, кувшинами и безделками. Комнату Тамаша! Сама бренность… Боже святый, до чего поздно! Не сердись, дорогая, должен же был я когда-то рассказать… как по-дурацки это, может, ни звучит, так вот со стороны… а теперь пойду прилягу.

– Михай, ты обещал сказать, как умер Тамаш Ульпиус. И не сказал, ни почему он умер тоже.

– Не рассказал как умер, я ведь и сам не знаю. А почему умер? Хм. Ну, может, жить надоело, нет? Жизнь ведь очень может надоесть, нет?

– Нет. Но спать пора. Очень поздно уже.

С Флоренцией им не повезло. Всё время, что они пробыли там, шёл дождь. Они стояли перед Домским собором в плащах, и Михай вдруг рассмеялся. Внезапно до него дошёл весь трагизм Домского собора. Стоит себе тут в несравненной красе, и никто не принимает его всерьёз. Он стал достопримечательностью для туристов и искусствоведов, и никому и в голову не придёт, и никто б ему уже и не поверил, что он тут для того, чтоб возвещать славу Богу и городу.

Они взобрались на Фьезоле и смотрели, как с важничающей поспешностью гроза рванула сквозь горы напролом, лишь бы успеть нагнать их. Они укрылись в монастыре, и пересмотрели кучу восточной дребедени, что кроткие монахи за столетья навезли домой из своих миссий. Михай долго любовался серией китайских картин, о которой лишь по прошествии времени уяснил, что же она изображает. В верхней части каждой из картин восседал на троне какой-то злобный и страшный китаец, с большой книгой перед собой. Особенно пугающим лицо его делали волосы дыбом над висками. А в нижней части картин вершились всякие ужасающие вещи: людей вилами швыряли в какую-то неприятную жидкость, кое-кому как раз перепиливали ногу, из кого-то как раз усердно волокли наружу канатоподобные кишки, в одном месте устройство вроде автомобиля, им управлял урод с волосами, зачёсанными от висков кверху, врезалось в толпу, и вращающиеся топорики, укреплённые на носу механизма, разделывали людей.

Он сообразил, что это Страшный суд, каким он видится китайцу-христианину. Каково знание предмета и непредвзятость!

Голова закружилась, и он вышел на площадь. Такой очаровательный из окна поезда, пейзаж между Болоньей и Флоренцией теперь был мокрым и отталкивающим, как женщина, когда она плачет, и краска потекла.

По возвращении Михай пошёл на главный почтамт; сюда им слали письма, с тех пор как они выехали из Венеции. На одном из адресованных ему конвертов он узнал почерк Золтана Патаки, первого мужа Эржи. Может там что-то такое, чего Эржи не следовало бы читать, подумал он и присел с письмом у какого-то кафе. Вот она, мужская солидарность, думал он с улыбкой.

Письмо гласило:

Письмо привело Михая в бешенство. Мутило от немужской «доброты» Патаки, да и какая там доброта, недостаток мужества, и только, а если и доброта, то тем хуже, Михай вообще не был высокого мнения о доброте. И эта учтивость! Чего там, как Патаки ни богатей, а приказчик остаётся приказчиком.

И это его, Золтана Патаки, дело и забота, если он до сих пор влюблён в Эржи, которая прескверно обошлась с ним. Взбесило его в письме не это, а то, что касалось его и Эржи.

Во-первых о денежной стороне. К «экономической необходимости» Михай относился с безмерным пиететом. Может как раз потому, что не имел к ней ни малейшего чутья. Если кто-то говорил ему, что «вынужден был поступить так-то и так-то из материальных соображений», то Михай тут же умолкал, находя оправданной любую низость. Потому-то и беспокоил его чрезвычайно этот аспект вещей, и прежде уже всплывавший наружу, просто Эржи всякий раз отшучивалась, что ей де, Эржи, материально не повезло с ним, до этого она была замужем за богатым человеком, а теперь за средней руки буржуа, и что рано или поздно это ей вылезет боком, что трезвому и знающему в деньгах толк Золтану Патаки уже ясно вполне.

И сразу на ум пришла куча вещей, которые и прежде, и во время свадебного путешествия заостряли разницу их жизненных стандартов. Вот сразу же, чтоб не ходить далеко, гостиница, в которой они жили. Михай, убедившись в Венеции, а затем в Равенне, насколько Эржи лучше него говорит по-итальянски, и насколько легче ей разговаривать с портье, заведомо наводившими на него ужас, во Флоренции полностью уже переложил на неё заботы о гостинице и прочем земном. На что Эржи тут же сняла комнату в старой, но довольно дорогой гостинице на берегу Арно, с тем, что раз уж ты во Флоренции, то жить следует непременно на берегу Арно. Цена комнаты – Михай смутно ощущал это, считать ему было лень – никак не соразмерялась с суммой, предназначавшейся ими для путешествия по Италии, комната была много дороже той, что они снимали в Венеции, и свыкшееся с бережливостью сердце Михая кольнуло на миг. После чего он с отвращением отогнал от себя это мелкое чувство. – В конце концов мы в свадебном путешествии, – сказал он про себя, и больше не думал об этом. Но теперь, когда он прочёл письмо Патаки, припомнилось и это, как симптом.

Но хуже всего обстояло дело не с материальной, а с моральной стороной дела… Когда после полугода мучительных сомнений Михай принял решение увести от супруга Эржи, с которой к тому времени год уже как находился в связи, и жениться на ней, то отважился на этот исполненный последствий шаг чтобы «искупить всё», а также чтобы посредством серьёзного брака окончательно встать в ряды взрослых, серьёзных людей, чтобы быть на равных хоть с тем же Золтаном Патаки, например. Потому он и поклялся себе с самого начала изо всех сил стараться быть хорошим мужем. Ему хотелось заставить Эржи забыть, какого хорошего мужа она бросает ради него, и вообще задним числом, до самого отрочества «хотелось искупить всё». Теперь письмо Патаки убедило его в безнадёжности предприятия. Никогда не быть ему таким хорошим мужем как Золтан Патаки, который, вот, и неверную и далёкую, и на расстоянии умеет защитить жену и чутче, и умелей чем он, тут рядом, хорош защитник, заботы о гостинице и прочем земном и то спихнул на Эржи, под тем насквозь прозрачным предлогом, что она, де, лучше него знает итальянский.

– Наверно, Патаки прав, – думал он, – что я слишком отрешён и погружен в себя от природы. Что, конечно, упрощение, человек никогда не бывает так определим, одно верно, слишком уж я неуклюж и несведущ в мирских делах, и вовсе не тот мужчина, на чье спокойное превосходство женщина могла бы положиться. Притом, что Эржи та женщина, что любит полностью ввериться человеку, знать, что она на чьём-то безусловном попеченье: она не из тех женщин, что нянчатся с тобой – потому, наверное, у неё и ребёнка нет, – а из тех, кто предпочитает быть ребёнком своему любовнику. Господи, до чего ж она рано или поздно будет несчастна со мною, кому легче в генералы податься, чем разыгрывать роль отца, это то человеческое, чего я начисто лишён, среди прочего. Не выношу, когда кто-то зависит от меня, хотя бы в качестве обслуги, потому холостым и делал всё сам. Не выношу ответственности, и обыкновенно начинаю ненавидеть тех, кто чего-либо ждёт от меня…

– Безумие всё это, безумие для Эржи, ведь ей бы с девяносто девятью из ста повезло бы больше, чем со мной, любой средний, нормальный человек был бы ей лучшим мужем, чем я, и это я сейчас не со своей, а исключительно с её точки зрения смотрю. Почему я не подумал обо всём этом до женитьбы, то есть как так вышло, что Эржи, такая мудрая, не обдумала всё как следует?

Но обдумывать Эржи, конечно, не могла, Эржи была влюблена в Михая, и мудрой с ним не была, не распознала его недостатков, она их, похоже, до сих пор не распознала. Но это лишь игра чувств; Эржи с какой-то первичной, неукротимой жадностью желала любовного счастья, которым обделена была с Патаки, но насытится же она однажды, такая чувственная страсть обычно не длится долго…

Когда после долгих блужданий он вернулся в гостиницу, то уже знал неизбежное: однажды Эржи покинет его, притом после ужасных кризисов и мучений, да ещё и «запятнав его имя», как говорят о подобном. И успел даже отчасти смириться с неизбежным, и за ужином немного уже созерцал Эржи как прекрасный предмет из собственного прошлого, и впал в приподнятое умиленье. Прошлое и настоящее всегда играли в Михае в особую игру, оттеняя и приправляя друг друга. Он любил мысленно расположиться в некой точке собственного прошлого, и перегруппировать, глядя из неё, теперешнюю жизнь, скажем: какой я увидел бы Флоренцию, окажись я здесь шестнадцати лет – и это обратное перемещение всегда добавляло настоящему моменту эмоциональной насыщенности. А можно и наоборот: из настоящего сделать прошедшее; что за прекрасное воспоминанье будет десять лет спустя, как они с Эржи побывали во Флоренции… а о содержании, о шлейфе чувств этого воспоминанья сегодня я и не догадываюсь.

Праздничное чувство он выразил в роскошно подобранном праздничном меню с дорогим вином. Эржи знала Михая, знала, что грандиозный ужин означает грандиозное настроенье, и старалась подняться до высоты положения. Она ловко вела разговор к тому, чтоб задав Михаю пару вопросов об истории Флоренции, настроить его мысль на исторический лад, поскольку знала, что исторические ассоциации воодушевят Михая ещё сильней и праздничней, чем вино, более того, это единственное, что вышибет Михая из безразличия. Михай и в самом деле дал вдохновенные, яркие и малонадёжные в части данных объясненья, после чего с пылающими глазами пытался подвергнуть анализу то, что собственно, значит для него, сколько чуда и экстаза само слово: Тоскана. Потому что нет на этой земле ни клочка, который не был бы истоптан историческими армадами, великолепными костюмированными отрядами императоров и французских королей, любая тропинка ведёт тут в какое-нибудь страшно важное место, и на одну флорентийскую улицу приходится больше истории, чем на семь графств дома.

Эржи слушала его любуясь. Правда, историчность Тосканы ничуть не занимала её как раз, зато она очень любила Михая, когда он так он распалялся; любила, как именно в такие минуты, в историческом забытьи, то есть далеко, дальше некуда от здешнего и теперешнего мира людей, как в такие минуты апатия отпускала его, и он тоже был совсем как человек. Симпатия в Эржи очень скоро переросла в чувства более сильные, и она радостно думала об ожидаемом продолжении, тем более, что прошлым вечером Михай был не в духе, и уснул как только лёг, или просто сделал вид.

Она знала, как легко может перенаправить разгорячённость Михая с истории на себя. Стоило лишь положить руку на руку Михая, и в упор посмотреть Михаю в глаза: Михай забыл про Тоскану, и раскрасневшееся от вина лицо его враз побледнело от внезапного желанья. После чего от стал ухаживать и льстить, как будто впервые добивался любви Эржи.

– До чего странно, – думала Эржи, – после года близости он всё ещё ухаживает за мной в таком тоне, с такой внутренней тревогой, как будто не вполне уверен, отзовусь ли я. И более того, чем сильней он хочет меня, тем отстраненней его ухаживанья, тем изысканней, он как будто наряжает желанье, выказывает ему должное почтенье – и даже наибольшая близость, близость тела не делает его ближе. Любить ему удаётся, лишь когда он чувствует дистанцию между нами.

Так оно и было. Желание Михая было обращено к Эржи далёкой, той, которой предстояло вскоре оставить его, и которая пребывала в нём скорее уже нежным воспоминаньем. Затем он и пил столько, чтоб удержать в себе этот настрой, уверить себя в том, что не с Эржи они вдвоём, а с воспоминаньем об Эржи, с Эржи как историей.

Между тем и Эржи пила, и вино всегда сильно действовало на неё, она громко радовалась и выказывала явное нетерпенье. Такая Эржи была Михаю в новинку, до брака Эржи редко представлялся случай так свободно вести себя на людях в обществе Михая. Михай нашёл эту Эржи очень даже притягательной, и оба заторопились к себе наверх.

В эту ночь, когда Эржи была новой Эржи и при этом ещё и исторической, Эржи-воспоминаньем, и когда его глубоко взволновали письмо Золтана Патаки и витавшая рядом память об Ульпиусах, Михай позабыл о данном себе ранее зароке, и привнёс в супружескую жизнь то давнее, от чего ему всегда хотелось держать Эржи подальше. Речь тут об одной подросточьей практике любви, что в моде среди очень молодых юношей и невинных девочек, когда наслажденье достигается в обход, и без малейшей ответственности. Есть люди, которые, как Михай, этот безответственный экстаз любят больше вполне серьёзных и по сути едва ли не официальных наслаждений. Но Михай и перед самим собой безмерно стыдился этой своей наклонности, сознавая её подростковость вкупе с подростковой несвободой, и когда стал близок с Эржи своей по-настоящему серьёзной, взрослой любовью, то решил, что с Эржи они всегда будут держаться исключительно официальных форм любви, как подобает двум серьёзным, взрослым любовникам.

Эта флорентийская ночь была первым и единственным исключением. Эржи удивилась, но с радостью приняла непривычные нежности Михая, и отвечала на них, и не поняла толком ни резко испортившегося затем настроения Михая, ни стыда его тоже не поняла.

– Чего ты? – спросила она, – ведь так хорошо было и так, и я же люблю тебя.

И уснула. На сей раз Михай долго не мог заснуть. Он чувствовал, что признал, окончательно и фактически провал и крах своего брака. Признал, что и в браке не сумел быть взрослым, и что самое страшное, пришлось осознать, что ни разу ещё он не испытывал с Эржи такого наслаждения, как теперь, когда он любил её не как взрослую и страстную любовницу, а как неразвившуюся девочку-подростка, в школьном походе весной, наверно.

И тут Михай встал с постели. Убедившись сначала, что Эржи спит, шагнул к туалетному столику, на котором лежала сумочка Эржи. Отыскал в ней чеки – Эржи заведовала кассой. Нашёл два чека Национального банка, в лирах, на равные суммы, один на его имя, другой на имя Эржи. Взял свой, сунул на его место такой же формы бумажку, чек очень аккуратно вложил в бумажник и снова улёгся.

Утром следующего дня они ехали в сторону Рима. Поезд выбежал из Флоренции и очутился в тосканском пейзаже с зелеными весенними холмами. Шёл он медленно, на каждой станции стоял по десять минут, пассажиры выходили и с южной неспешностью сходились к отправке, беседуя и пересмеиваясь.

– Посмотри, – сказал Михай, – насколько больше всякого видно здесь, чем в других странах, когда выглядываешь в окно. Не знаю, как это у них получается, то ли горизонт шире, то ли предметы мельче, но я б поспорил, что тут видишь раз в пять больше деревень, городов, лесов, рек, неба и облаков, чем если, скажем, смотреть в окно поезда в Австрии.

– Правда, – сказала Эржи. Хотелось спать, и раздражал уже в Михае этот его итальянский восторг. – И всё равно Австрия красивей. Лучше б туда поехали.

– В Австрию?! – воскликнул Михай. Он так обиделся, что и продолжать не стал.

– Паспорт спрячь свой, – сказала Эржи. – Опять ты его на столе забыл.

Поезд остановился в Кортоне. У Михая, когда он увидел этот горный городок, было такое чувство, что когда-то он уже видел много таких, и теперь счастлив, что вернулся.

– Откуда у меня такое чувство, как будто я пол-юности провёл в горных городках, скажи?

Но Эржи ничего по этому поводу не сказала.

Наездилась я уже, – сказала она. Добраться б наконец до Капри. Отдохнуть бы.

– Подумаешь, Капри! Куда интересней было б сойти здесь в Кортоне. Или где угодно. Вне плана. Следующая станция, например, Ареццо, Ареццо! Невероятно, что Ареццо и в самом деле есть на свете, а не выдумка Данте, там где он сравнил своих гимнастов с чертями, что изображают из собственных задниц трубу. Ну давай, сойдём в Ареццо.

– А как же. Разбежалась, раз Данте всякого свинства насочинял. Ареццо жалкая дыра, ну будет там соборная церковь XIII века, Палаццо Коммунале, по портрету Дуче на каждом углу и подобающие национальные надписи, уйма кафе и гостиница под названием Стелла д’Италия. Не тянет. Надоело. Хочу уже быть на Капри.

– Интересно. Ты уже столько раз была в Италии, потому наверно не падаешь больше в обморок при виде картины Фра Анжелико или сыра Бель Паэзе. А мне до сих пор страшно совестно перед каждой станцией, где я не схожу. Что за фривольная манера, разъезжать на поездах. Пешком передвигаться надо, ну, в крайнем случае, на почтовой карете, как Гёте. Невыносимо, что я и был в Тоскане, и не был. Что вот, проезжаю мимо Ареццо, и где-то там Сиена, а мне нельзя. Кто знает, попаду ли я ещё когда-нибудь в Сиену, если не сейчас?

– Надо же. Кто б мог подумать дома, что ты такой сноб. Ну не увидишь сиенских примитивов, и что с того?

– Кому нужны сиенские примитивы?

– А что ты собрался делать в Сиене?

– А я почём знаю. Знал бы, не волновало б наверно. Но произносишь это слово, Сиена, и такое чувство там найдётся что-то такое, отчего сразу всё образуется.

– Дурень ты, вот в чём беда.

– Может быть. Да ещё и голодный. Нет у тебя чего-нибудь?

– Михай, это ужас, сколько ты ешь, с тех пор как мы в Италии. Ты ведь только что завтракал.

Поезд подъехал к станции под названием Теронтола.

– Сойду здесь, выпью кофе.

– Не сходи, ты же не итальянец. Ещё поезд тронется.

– Не тронется, он на каждой станции по четверти часа торчит. Привет, прощай.

– Привет, обезьяна. Пиши письма.

Михай сошёл, заказал кофе, и покуда кофеварка по капле с шипом выдыхала из себя роскошный горячий напиток, завёл разговор с одним аборигеном, о достопримечательностях Перуджи. После чего выпил кофе.

– Пойдёмте скорей, – сказал абориген. – Поезд тронулся.

И правда, они подоспели к хвосту. Еле вскочили в последний вагон. То был старомодный вагон третьего класса, без коридора, каждое купе особый мир.

– Ничего, на следующей станции перебегу, – думал он.

– Впервые в Перуджу? – спросил приветливый абориген.

– В Перуджу? Мне не в Перуджу. Увы.

– А, так вам дальше, значит, до Анконы. Зря. Лучше сойдите в Перудже; очень старый город.

– Но я еду в Рим, – сказал Михай.

– В Рим? Господин шутит.

– Что я делаю? – переспросил Михай, полагая, что не так понял итальянское слово.

– Шутите, – вскричал итальянец. – Этот поезд не идёт в Рим. А вы большой шутник, – он употребил соответствующее итальянское выражение.

– Отчего ж не в Рим? Мы на него во Флоренции сели, с женой, написано было, что в Рим.

– Так это не тот поезд, – сказал итальянец с таким восторгом, как будто услышал лучший в жизни анекдот. – Римский ещё раньше ушёл. Это поезд Перуджа-Анкона. В Теронтоле у него развилка. Грандиозно! И синьора спокойно себе едет в Рим!

– Сенсация, – сказал Михай, и растерянно взглянул в окно, на Тразименское озеро, не плывёт ли ему навстречу какой-нибудь выход.

Когда ночью он переложил к себе паспорт и чек, то подумал – не то чтоб всерьёз – что, мало ли, а вдруг они разминутся в дороге. Когда сошёл в Теронтоле, то снова мелькнуло, отпустить бы Эржи, пускай себе едет дальше. И вот, когда на самом деле случилось, удивился, и был смущён. Но всё-таки – случилось!

– И что же вы теперь будете делать? – торопил итальянец.

– Сойду на ближайшей станции.

– Но это скорый поезд. До Перуджи не останавливается.

– Тогда сойду в Перудже.

– Ну вот, я же сразу сказал, что вы едете в Перуджу. Ничего, не пожалеете. Очень старый город. И окрестности заодно посмотрите.

– Ладно, – думал Михай. – Я еду в Перуджу. А что будет делать Эржи? Наверно, доедет до Рима, и будет ждать там следующего поезда. А может, сойдет на первой же станции. Или вернется в Теронтолу. Но и там не найдёт меня. Поди догадайся, что я сел на перуджийский поезд.

Да, поди догадайся. Если сейчас он сойдёт в Перудже, то наверняка за день-два никто его не найдёт. И даже дольше, если он не останется в Перудже, а уедет и оттуда, каким-нибудь невероятным маршрутом.

– Хорошо ещё, что у меня паспорт с собой. Багаж? Куплю себе рубашку, то-сё, бельё в Италии дешёвое и хорошее, всё равно ведь собирался купить. А деньги… как там у нас с деньгами?

Достал кошелёк и обнаружил в нём чек Национального банка, на лиры.

– Ну да, вчера же ночью… В Перудже обменяю, наверняка, там есть банк, где их принимают. Да.

Забился в угол и глубоко заснул. Дружелюбный итальянец разбудил его, когда они прибыли в Перуджу.

Та самая великая умбрийская равнина, с одного края которой на каменном столе стоит Перуджа, а с другого, упершись в громадную гору Субазио, белеет Ассизи, расцвела в несколько дней. Разные фруктовые деревья источали пронзительное ликованье времени года, и диковинные, с кручёными ветками шелковицы, и бледно-зелёного италийского цвета оливы, и эти в лиловом цвету большие деревья, никто не мог сказать Михаю, как они называются. Днём можно было идти пешком в одной рубашке, ночи были ещё прохладные, но не неприятно.

Михай прибыл из Спелло в Ассизи пешком, забрался на самую высокую точку города, Рокку, выслушал исторические разъясненья красивого и мудрого итальянского юноши, несколько часов подряд, устроившись на одной из стен древней крепости, созерцал умбрийский ландшафт, и был счастлив.

– Умбрия совсем не похожа на Тоскану, – думал он, – мужиковатей, древней, святей, да и чуть суровей кажется.

– Земля францисканцев. Сплошь горные городки. У нас всегда строились в долинах, под горой, а тут на горе, над равниной. Что за образ древнего врага впечатан был в души основателей, от какого ужаса спасались они вечно в гору, под защиту скал? Где б ни рос над равниной холм, на нём тут же строили город.

– И что ни поселенье, город. Скажем, у нас Спелло был бы жалкой деревушкой, а тут как-никак город, как положено, с собором и кофейней, куда более город, чем, скажем, Сольнок или Хатван. В нём непременно родился один великий художник, или под ним проиграно одно великое сраженье.

– Итальянский пейзаж не такой просто-мирный, просто-милый, как мне это рисовалось. Здесь, в Умбрии не такой. Есть в нём что-то суровое, что-то тёмное и шероховатое, вроде лавра – и как раз эта шероховатая Италия и притягивает. Наверно, всё дело в высоких и голых горах. Никогда б не подумал, что в Италии столько голых и высоких гор. На Субазио до сих пор снег пятнами.

Обломил веточку дерева, о котором не знал, как оно называется, и в добром расположении духа, при цветах, сошёл в городок. На пьяцце, напротив древнего храма Минервы, первого античного храма, что увидел, путешествуя по Италии, Гёте, присел у маленькой кофейни, заказал себе вермута и спросил у барышни официантки, как называется это дерево. – Salsifraga, – сказала барышня шепелявя, и чуть погодя. – Salsifraga, – повторила она неуверенно. – По крайней мере так у нас в Милане говорят. Но тут у всего другое название, – добавила она презрительно.

– Чёрта лысого салсифрага, – думал Михай. Салсифрага наверно заячья капуста. Пускай будет иудино дерево.

А так он великолепно себя чувствовал. Умбрийская равнина источала счастье, скромное и францисканское счастье. Он чувствовал, как столько раз во сне, что важные вещи происходят не здесь, а в других местах, может быть там, наверху, в Милане, откуда явилась печальной изгнанницей эта шепелявая барышня, или там, где Эржи… но сейчас он был счастлив уже тем, что не нужно быть там, где происходят важные вещи, а можно быть совсем в других местах, у Бога на задворках.

По дороге в Ассизи он надеялся, что может найдёт здесь Эрвина. Ведь в их юности, когда Эрвин был гегемоном, они прочли о великом ассизском святом все, что можно было прочесть. Наверняка Эрвин стал монахом-францисканцем. Но Эрвина он не нашёл, да и францисканские церкви не пробудили в нём благоговенья юности, ни даже Санта-Мария-дельи-Анджели, внутри которой стоит Порциункула, где скончался святой. На ночь он не остался, из опасенья, что в столь людном месте на него скорей набредут те, кто ищут его. Поехал дальше, и к вечеру добрался до Сполето.

Отужинал здесь, но вино было какое-то не то, у этих итальянских красных вин иногда бывает привкус спирта, или они пахнут луком, Бог знает отчего, когда в другой раз столь же неизъяснимо хороши. И ещё больше сник, когда расплачиваясь понял, что деньги, снятые в Перудже, при всей его бережливости рано или поздно кончатся, и непонятно тогда, как быть дальше. Внешний мир, о котором он так счастливо позабыл в Перудже, тут начал просачиваться опять.

Он снял дешевую комнату в дешёвом альберго, особенно выбирать в таком крошечном городке всё равно не из чего – и ещё до ужина пошёл немного прогуляться по улочкам Сполето. Луну затянуло облаками, было темно, и переулки чёрного города сужались удушающе, совсем не так, как обнимали его розовые улочки Венеции. Как-то его занесло не туда; с каждым шагом улочки становились темней и страшней, ступеньки утыкались во всё более загадочные двери, ни души кругом, и дорога пропала – и вдруг он со всей несомненностью ощутил, что кто-то идёт следом.

Обернулся: некто высоченный, в тёмном как раз возник из-за угла. Михая охватил страх без имени, и он метнулся в улочку, у́же и темней всех прежних.

Но улочка оказалась тупиком, пришлось возвращаться назад, незнакомец уже стоял у перекрёстка. Михай сделал несколько неуверенных шагов к нему, но чуть получше разглядев, в ужасе остановился. На незнакомце была короткая черная пелерина, какие носили в прошлом веке, белый шёлковый шарф поверх неё, и на старом странно помятом лице без растительности какая-то неописуемая улыбка. Чуть расставив руки в сторону Михая, он взвизгнул тонким голосом кастрата:

– Закомо! – или какое-то похожее имя.

– Это не я, – сказал Михай, в чём убедился и незнакомец, и рассыпаясь в извиненьях, пошёл прочь. Теперь Михай разглядел, что неописуемая улыбка на лице старика была просто дурацкой.

Но Михая не успокоило, что приключенье зиждилось на совершенно нелепом страхе, и завершилось вполне комично, более того, по своей склонности во всём видеть символическое, он и из этого глупого эпизода заключил, что его преследуют, следят за ним. В паническом страхе он отыскал дорогу к постоялому двору, взбежал к себе в комнату, заперся и перегородил дверь сундуком. Но и так комната нагоняла страх. Во-первых, она была чересчур просторна для одного, во-вторых, Михай никак не мог привыкнуть, что в Италии в маленьких гостиницах полы каменные, он чувствовал себя как если б в детстве его заперли на кухне, что точно уж было бы страшным наказаньем, правда, такого с ним не случалось. В-третьих, комната была на краю горного городка, и стена под его окном обрывалась вниз отвесной скалой. И совсем уже непонятным образом рядом с окном в стене была прорезана ещё и застеклённая дверь. Когда-то она наверно была дверью балкона, но балкон снесли ещё в незапамятные времена, или он сам сорвался от скуки, и осталась одна дверь наружу в никуда глубиною в двести метров. Для кандидатов в самоубийцы эта комната была бы верной смертью, перед ней они бы не устояли. Вдобавок на уйме стен болталась одна единственная картина, иллюстрация из какого-то журнала, на редкость безобразная женщина, одетая по моде девятисотых годов и с револьвером в руке.

Михай заключил, что случалось ему ночевать и в более успокаивающей обстановке, но сильней даже, чем обстановка тревожило, что паспорт его остался внизу у хозяина с суровой и притом блудливой физиономией, не поддавшегося на лукавое предложение Михая самому заполнить карточку, так как паспорт у него на непонятном иностранном языке. Хозяин настоял на том, чтобы паспорт Михая оставался при нём, покуда Михай не съедет. Видимо у него был дурной опыт. Вид пристанища вообще наводил на мысль, что опыт его обладателю выпал наимрачнейший. Днём вероятно сюда заглядывают одни опустившиеся коммивояжеры, думал Михай, а по ночам в пропахшей кухней столовой, именуемой sala da pranzo, гогоча, режутся в карты привиденья конокрадов…

Но в чьих бы то ни было руках паспорт оружие против него, паспорт выдаст его имя преследователям, да и пуститься в бега без паспорта тоже дело малоприятное, всё равно что в трусах бежать, как это бывает с нами во сне. Растревожась Михай улёгся в сомнительной чистоты постель, много не проспал, сон, полусон и тревожное бденье неразличимо слились в одно сплошное ночное ощущение погони.

Встал в рассветную рань, прошмыгнул вниз, ценой долгой перепалки поднял на ноги хозяина, расплатился, и заполучив паспорт, поспешил на вокзал.

Заспанная женщина у стойки сварила ему кофе, потом чуть погодя прибыли заспанные итальянские рабочие. Тревога Михая никак не хотела улечься. В непрерывном страхе, что схватят, он с подозрением косился на всякое военное или полицейское явление, пока, наконец, не подошёл поезд. Вздохнул с облегченьем, готовясь уже бросить сигарету и ступить на подножку.

Тут какой-то очень юный и на удивленье красивый фашистик шагнул к нему и попросил, чтобы он не бросал сигарету, дал ему прикурить сперва.

– Ecco, – сказал Михай, и протянул сигарету. Не помыслив ничего плохого. Тем более, что поезд уже здесь.

– Вы иностранец, – сказал фашистик. – Я догадался по тому, как вы сказали: ecco. Такой у меня слух.

– Bravo, – сказал Михай по-итальянски.

– Вы венгр! – просиял фашистик.

– Si, si, – сказал Михай с улыбкой.

В тот же миг фашистик вцепился в него с силой, какую Михай ни за что не помыслил бы за такой крохой.

– О! Вы тот самый господин, которого ищут по всей Италии! Ecco! Вот ваш снимок! – сказал он, другой рукой доставая какую-то бумагу. – Вас ищет жена!

Михай вырвал руку, достал визитную карточку, быстро нацарапал на ней: всё в порядке, не ищите, и вместе с монетой в десять лир протянул фашистику.

– Ecco! Вышлите моей жене эту телеграмму. A rivederci!

Опять вырвался из рук фашиста, который успел уже опять схватить его, вскочил в тронувшийся поезд и захлопнул за собой дверь.

Маленький поезд направлялся вверх, в Норцию. Когда Михай сошёл, перед ним были уже Сибилинские горы с гребнями выше двух тысяч метров и справа Гран Сассо, самый высокий горный массив Италии.

Страх гнал Михая на гребни, как некогда итальянцев, строивших города. Там наверху, в снежном и ледяном лесу его не найдут. Теперь он думал уже не об Эржи, ему даже казалось, что как раз Эржи он ловко обезвредил телеграммой. Но Эржи была всего лишь одной из множества, да и гнались за ним не столько люди, сколько нещадная армада террора установлений и лет.

Вот ведь, чем была его жизнь в последние пятнадцать лет? Дома и заграницей он обучался ремеслу, не собственному ремеслу, а семейному, ремеслу отца, его предприятия, которое было ему неинтересно, потом впрягся в работу, потом старался освоить подобающие совладельцу предприятия удовольствия, научился играть в бридж, ходить на лыжах и водить автомобиль, старался впутываться в подобающие совладельцу предприятия любовные приключения, наконец, нашёл Эржи, из-за которой затем в светских компаниях о нем говорили ровно столько, сколько причиталось сплетен молодому совладельцу престижного предприятия, и женился он в итоге как и подобало совладельцу, взял в жены женщину красивую, умную, богатую и обретшую известность благодаря их предшествующей связи. Как знать, глядишь, ещё год, и он и в самом деле станет совладельцем, установка обрастает корой вовнутрь, поначалу ты N. N., инженер, между прочим, и со временем уже инженер, которого, между прочим, зовут N. N.

Он двинулся в горы пешком. Бродяжничал в окрестностях горных деревень; население вело себя успокаивающе, следом не гналось. Приемля, как полоумного туриста. Хотя попадись он на глаза добропорядочному прохожему на третий или на четвёртый день скитаний, тот не принял бы его за туриста, только за полоумного. Он больше не брился, не мылся, не спал раздевшись, просто спасался бегством. И внутри него тоже всё спуталось, здесь, меж лаконичных штрихов жестоких гор, в надчеловеческом одиночестве и заброшенности. Ни бледной тени помысла о цели не всплывало в сознании, он знал лишь, что возврата нет. Люди и вещи, установленья и годы оравой гнались за ним, обретая в галлюцинирующем мозгу конкретные подобия неких чудищ, отцовскую фабрику он ощущал огромным, замахнувшимся для удара стальным шипом, и знал даже, что видит себя медленно старящимся, как бы в процессах медленных, но зримых телесных перемен, как будто бы ссыхалась кожа, со скоростью минутной стрелки на циферблате. То были уже симптомы делирия нервной горячки.

Врачи впоследствии заключили, что нервная горячка случилась с ним от изнурения. Чему ж тут удивляться: Михай пятнадцать лет подряд жил через силу. Через силу, не тем, чем был, не по собственной склонности, а следуя чужим ожиданьям. Последним и самым героическим перенапряженьем была женитьба. Затем треволнения путешествия, и весь этот ход чудесного высвобожденья, к которому вёл его итальянский ландшафт, и то что по сути всё своё свадебное путешествие он безостановочно пил, никогда не высыпался, всё это лишь подстегнуло крушенье. И главное: до тех пор, покуда ты на ногах, ты не замечаешь, до чего измотан, только когда присядешь. Так и с Михаем вся накопленная за пятнадцать лет усталость дала о себе знать лишь когда в Теронтоле он неумышленно, но не нечаянно сел не на тот поезд, и он увозил его всё дальше от Эржи, к одиночеству и к самому себе.

В какой-то из вечеров он прибыл в горный город чуть покрупнее. Пребывая к тому времени в душевном состоянии столь ирреальном, что даже не полюбопытствовал, что это за город, тем более, что ещё в полдень того же дня заметил, что ни одно итальянское слово не приходит ему на ум. Так что и нам с вами ни к чему запоминать названье городка. На пьяцце города он увидел вполне дружелюбного вида альберго, заглянул, и очень хорошо, с нормальным аппетитом отужинал, ньокки с томатным соусом, местным козьим сыром, апельсином и белым вином. Но когда собирался уже расплатиться, то заметил, что дочка хозяина смотрит на него с подозрением, и шепчется с теми двумя, что кроме него сидели в зале. Немедля сорвался, бродил по распростершейся над городком горе в зарослях кустарника, «маккья», но оставаться тут, наверху нельзя было, дул сильный ветер, и он спустился по какому-то крутому склону. Достиг глубокой, вроде колодца, долины, где и правда, не было ветра, зато долина была такой сдавленно-мрачной, и тёмной, и неприютной, что наткнись он тут на человеческие кости и королевскую корону среди них, или другой какой покрытый кровью символ древнего достоинства и трагедии, то счёл бы это в порядке вещей. Он и в обычном своём душевном состоянии был на редкость чуток к настроению ландшафтов, теперь же десятикратно. Бегом бежал из глубокой долины, и уже сильно устал. Узкая тропинка повела вверх по пологому холму. На вершине холма, у невысокой стены остановился. Зовуще мирная окрестность. Перемахнул через низкую стену, и насколько видно было при бледном свете звезд, попал в сад с красивыми кипарисами. Холмик у ног напрашивался в природные подушки. Лёг и вмиг погрузился в глубокий сон.

Позже свет звёзд стал много ярче, звезды горели с такой силой, как будто какое-то непривычное беспокойство завладело небом, и он проснулся. Сел и растерянно осмотрелся в невыносимом свете. Из-за одного из кипарисов вышел Тамаш, бледный, и не в духе.

– Домой надо идти, – сказал он, – не могу спать при этом невыносимом свете. – И ушёл, и Михай хотел побежать за ним, но не смог встать на ноги, как ни силился.

Проснулся на рассвете от холода и первого света и сонно огляделся в саду. Под кипарисами торчали всевозможные могильные кресты: он ночевал на camposanto городка, на кладбище! И ведь чего б ужасного; итальянские города мёртвых дружелюбней и притягательней даже, чем города живых. Но для Михая и это было жутким, символическим знаком. Он опять обратился в бегство, собственно, с этого момента и можно отсчитывать начало его болезни. Что с ним было потом, он впоследствии вспомнить не мог.

На четвёртые, пятые, а может, на шестые сутки вечер застиг его на горной тропе. И сейчас, в жару, золотые и розовые оттенки закатного солнца пленили Михая, более того, сейчас пожалуй даже сильней, чем в трезвые времена; трезвым он постеснялся б так реагировать на привычные, старые и лишённые всяческой целесообразности небесные тона. А когда солнце провалилось за гору, ведомый бредовой идеей, уцепился за скалу, полагая, что с хребта ещё некоторое время будет видно солнце. Но уцепился неловко, и не там, сполз в придорожную канаву, и не было уже никаких сил подняться. Остался лежать.

К счастью, ближе к рассвету мимо шли разносчики с ишаками, в лунном свете заметили лежащего, распознали в нём благородного чужака, и с почтительным участием довезли до деревни, оттуда уже при содействии властей он был транспортирован дальше, со множеством пересадок, в городскую больницу Фолиньо. Но ничего об этом не знал.

Придя в себя, по-прежнему ни слова не знал по-итальянски. Спросил у сестры по-венгерски, усталым и испуганным голосом, обычное, где он, и как попал сюда. Поскольку сестра не могла ответить, то догадался сам – не так уж трудно было, – что в больнице. Ещё припомнил, как странно чувствовал себя в горах, и успокоился. Хотелось только знать, что с ним. Боли не чувствовал, одну лишь страшную слабость и усталость.

К счастью, в больнице был один врач, наполовину англичанин, его позвали к Михаю. Михай долго прожил в Англии, и английский настолько был у него в крови, что не забылся и сейчас, и они хорошо понимали друг друга.

– Вы совершенно здоровы, – сказал врач, – просто изнурены до предела. Что вы делали, что так устали?

– Я? – спросил Михай, задумавшись. – Ничего. Жил.

И уснул.

Когда проснулся, ему было намного лучше. Врач-англичанин снова пришёл к нему, осмотрел, и объявил, что всё в порядке, через пару дней можно будет вставать.

Врачу был интересен Михай, и он много разговаривал с ним. Ему хотелось узнать, отчего он так устал. Понемногу он стал замечать, как беспокоит Михая мысль о том, что через несколько дней он будет здоров, и ему придётся покинуть больницу.

– У вас какие-то дела в Фолиньо или в окрестностях?

– Что вы! Я даже не знал, что Фолиньо есть на свете.

– Куда собираетесь отсюда? Вернётесь в Венгрию?

– Нет, нет. Останусь в Италии.

– И что будете тут делать?

– Понятия не имею.

– Родные есть у вас?

– Нет, нет у меня никого, – сказал Михай, и от нервной слабости расплакался. Сердобольный врач очень пожалел брошенного человека, и стал к нему ещё добрей. Хотя Михай плакал не оттого, что у него и в самом деле никого не было, а наоборот, оттого что столько их всех было, и он страшился, что вот-вот лишится одиночества, которым так наслаждался в больнице.

Он рассказал врачу, что всю жизнь мечтал лежать в больнице. Не как страдающий тяжелобольной, конечно, а так как сейчас, в праздной и безвольной усталости, ухоженным, без цели и страсти, превзойдя человеческое.

– Надо же, – сказал он, – Италия дарит меня всем, о чем я мечтал.

Оказалось, что врач любит исторические ассоциации, точь-в-точь как и Михай. Мало помалу он всё своё свободное время проводил у его постели, в устало мечущихся по истории разговорах. Михай многое узнал об Анджеле да Фолиньо, мистической святой, самой знаменитой уроженке города, о которой люди в Фолиньо как правило и не слыхали. И многое узнал о самом враче, у которого была уйма семейных историй с приключениями, как у всякого англичанина. Отец его когда-то был морским офицером, и однажды в Сингапуре подхватил жёлтую лихорадку, во время болезни его мучили кошмарные виденья, и когда он выздоровел, то принял католичество, решил, что только так избегнет мук ада. Его религиозная, в большинстве своём состоявшая из англиканских пасторов семья отвернулась от него, на что старик стал англофобом, покинул военный флот и поступил на службу в итальянский торговый, и потом ещё и женился на итальянке. Ричард Элсли – так звали врача – провёл детство в Италии. Итальянский дед оставил им солидный капитал, и отец послал молодого Элсли учиться в Харроу и в Кембридж. Во время войны старик вернулся на военно-морскую службу к англичанам, и погиб в битве при Скагерраке, капитал пропал, и с тех пор Элсли живёт на жалованье врача.

– Ада боюсь, вот и всё моё отцовское наследство, – сказал он с улыбкой.

Тут роли поменялись. Михай много чего боялся, но ада нисколько, не имея к загробной жизни ни малейшего чутья, и попытался лечить врача. Леченье требовалось срочное, бедного английского доктора чуть ли не через день мучил ужасный страх.

Страх был не от угрызений совести: чистая и добрая душа, он не знал за собой ни одного достойного греха.

– Так почему же вы думаете, что попадёте в ад?

– Господи, откуда мне знать, почему я туда попаду. Не по своей же воле; утащат.

– У дьявола лишь над злодеями власть.

– Как знать. Ведь и молитва гласит (сами знаете): Святой Михаил архангел, храни нас в сражениях наших; ото зла и соблазна сатаны будь нам защитой. Да повелевает ему Бог, смиренно молим; и ты, князь воинств небесных, сатану и прочих духов зла, рыщущих по свету на погибель душам, силою Божьей низвергни в ад.

Молитва воскресила в Михае школьную часовню и неизменную тогда подросточью дрожь от её слов. Но не от сатаны и не от ада пробирало, а от суровой уводящей в древние времена историчности молитвы – хотя в остальном католичество было для него современно, то есть и современно тоже; одна эта молитва была такой, будто осталась здесь от давно погребенных времён.

Элсли, когда его одолевали страхи ада, торопился к монахам, чтобы те отпустили ему грехи. Хотя толку маловато было. Частью потому что он не чувствовал себя грешником, и отпущенье грехов не помогало. Частью же беда была в том, что исповедники его, в большинстве своём недалёкие провинциальные священники, почитали за долг снова и снова напомнить ему о муках ада, и лишь усугубляли положение. Какая-никакая польза была ещё от амулетов и прочих колдовских средств. Раз одна святая старушка окурила его какой-то святой травой, и два месяца он жил спокойно.

– А вы, – спрашивал он, – неужели вам совсем не страшно? А вы как думаете, что происходит с душой после смерти?

– Ничего.

– И на бессмертие и на вечную жизнь не надеетесь?

– Имена великих останутся навеки. Я не великий.

– И вынесете так жизнь?

– Это другой вопрос.

– Не пойму, как вы можете верить, что тот кто умер, совсем перестаёт быть. Ведь есть тысяча доказательств противного. Любой итальянец вам скажет, и любой англичанин. У этих двух наций нет человека, который хоть раз не встречался бы с мёртвыми, и как никак это два самых порядочных народа.

– Вы тоже уже встречали мертвецов?

– А как же. И не раз.

– Как это было?

– Не стану рассказывать, а то ещё разволнуетесь. Хотя один раз так просто, что не разволнуетесь даже. Во время войны я учился в Харроу. Как-то лежу я в постели – у меня инфлюэнца была – и пялюсь в окно. И вдруг на карнизе отец, стоит и честь отдает. Странно было только, что на офицерской фуражке у него два крыла. Как Меркурия изображают обычно. Я вскочил с кровати, и распахнул окно. Но он уже исчез. Это за полдень случилось. Отец погиб в то утро. Столько времени душа была в пути от Скагерраке до Харроу.

– А другая история?

– Та куда загадочней, это в Губбио произошло, не так уж давно. Но об этом я и вправду не могу сейчас.

– Губбио? Откуда мне так знакомо это название?

– Наверняка по легенде Святого Франциска, из «Фиоретти».

– Ну да, верно, волк из Губбио… с которым Святой Франциск заключил договор, что он не будет обижать жителей города, и они за это будут заботиться о его пропитании…

– И по вечерам можно было повстречать волка, как тот с корзинкой на шее обходит дома Губбио, и собирает дары.

– И Губбио так до сих пор и стоит?

– А как же, тут неподалёку. Посмотрите, когда выздоровеете. Не пожалеете, и не только из-за памяти о волке…

Ещё они много говорили и об Англии, второй родине доктора Элсли, по которой он так тосковал. Михай тоже очень любил Англию. Он провел там два очень сосредоточенных и мечтательных года, прежде чем отправиться в Париж и домой. В Лондоне он справлял оргию одиночества, иногда неделями ни с кем не разговаривал, кроме работяг в окраинных пивных, и то лишь парой слов перебросится, и всё. Любил жуткий лондонский климат, его мокрую рыхлую мягкость, в которой так легко утонуть, верную спутницу одиночества и сплина.

– Лондонский ноябрь и не месяц вовсе, – сказал он, – а состояние души.

Элсли горячо соглашался.

– Вот видите, и мне как раз в голову пришло, – сказал Михай, – что в лондонском ноябре я и сам однажды пережил нечто такое, что человека вашего склада наверняка укрепило бы в убеждении, что мертвые как-то есть. Меня укрепило лишь в том, что у меня с нервами нелады. Послушайте. Раз утром я работал на заводе, в помещении (говорю же, дело было в ноябре), когда меня позвали к телефону. Незнакомый женский голос просил, чтобы после обеда я непременно явился туда-то и туда-то по чрезвычайно важному делу – и назвал незнакомый адрес и имя. Я протестовал, наверняка это какое-то недоразумение. «Нет, нет, – возразил женский голос, – мне нужен венгерский джентльмен, который работает на заводе Батройда в качестве волонтёра – много там таких?» Нет, говорю, и имя сходится. Но скажите, о чём речь. Не может сказать… Мы долго говорили, в конце концов я пообещал, что пойду.

И пошёл, любопытно было. Какого мужчину не взволнуют трели незнакомого и приятного женского голоса в трубке? Знай женщины мужчин, они обо всём просили бы их по телефону и анонимно. Улица – Роланд стрит – расположена в той малоприятной части Лондона, за Тоттенхем Корт Роуд, к северу от Сохо, где живут те художники и проститутки, которым не хватает даже на то, чтоб поселиться в Сохо или Блумсбери. Точно не знаю, но по-моему, очень может быть, что в этих местах в Лондоне живут основатели религий, гностики и поклонники спиритизма поскромней. Весь квартал олицетворение духовного запустенья. Так вот, сюда мне нужно было явиться. Знаете, я невероятно восприимчив к настроению улиц и ландшафтов. Пока я пересекал тёмные улицы, ища Роланд стрит, в тумане – то был не fog, а mist, такая белая крапчатая морось, молочный туман, настоящий ноябрьский – меня так и пробрало чувство духовного болота, едва ли не до морской болезни.

Наконец, я нашёл дом и на табличке у парадного имя, что продиктовал мне незнакомый голос. Позвонил. Чуть погодя послышались шаркающие шаги, и заспанная, нечесаная прислуга открыла дверь.

– Чего вам? – спросила она.

– Не знаю даже, – ответил я, и был в замешательстве.

И тут как будто сверху, очень издали, чей-то оклик. Служанка задумалась, и некоторое время не проронила ни слова. Потом проводила меня до небольшой грязной лестницы, и сказала как принято в Англии: «Идите вперёд, и прямо». Сама она осталась внизу.

Наверху я обнаружил приоткрытую дверь и полутёмную комнату, в комнате никого не было, однако дверь напротив как раз закрылась, как будто в тот же миг кто-то покинул комнату. Памятуя указание прислуги, я пересёк комнату и открыл только что закрывшуюся дверь. Опять попал в полутёмную, старомодную, пыльную и безвкусную комнату, в которой никого не было, зато дверь напротив опять как раз закрылась, как будто кто-то как раз вышел. Опять пересёк комнату и открыл третью комнату, потом четвёртую. Дверь передо мной каждый раз тихо прикрывалась, как будто кто-то ступал впереди. Наконец, в пятой комнате… Хотя наконец, это я слишком, ведь и в пятой комнате не оказалось никого, но тут по крайней мере дверь передо мной не захлопнулась. У этой дверь была одна, та, в которую я вошёл. Но того, кто шёл впереди, в комнате не было.

В комнате горела лампа, и никакой мебели не было, кроме двух кресел. На стенах висели картины, ковры и всякая вышедшая из моды дешёвая дребедень. Поколебавшись, я сел в одно из кресел, и стал ждать. При этом всё чаще беспокойно озирался, так как понимал, что происходит что-то очень странное.

Не знаю, долго ли я просидел так, когда внезапно сердце ужасно заколотилось, я нашёл то, что сам того не сознавая, искал. С первого же мгновенья, едва войдя в комнату, я почувствовал, что на меня смотрят. И вот нашёл. На одной из стен висел японский ковёр с разными драконами и неопределимыми зверьми, и глаза у зверей были выложены крупными цветными стеклянными шарами. Теперь я видел, что у одного зверя глаза не стеклянные шары, а глаза, и они смотрят на меня. То есть за ковром кто-то стоит и смотрит на меня.

В любых иных обстоятельствах в голову пришло бы что-то вроде детективного романа, столько ведь читаешь об иностранцах, которые бесследно исчезают в Лондоне, и моя история начиналась точь-в-точь как мы представляем себе начало таких историй с исчезновеньями. Поймите, естественно было бы перепугаться, заподозрить преступное, приготовиться к обороне. Но ничего подобного. Недвижно, замерев, я продолжал сидеть. Потому что, представьте, то были знакомые глаза…

– Как так?

Глаза были глазами одного моего друга юности, некоего Тамаша Ульпиуса, который умер совсем молодым при трагических, хотя неясных обстоятельствах. Несколько секунд, и пропал испуг, и была какая-то бледная призрачная радость, какой-то призрак радости. «Тамаш!» – воскликнул я, и хотел заспешить к нему. Но в тот же миг глаза исчезли.

– А дальше?

– Да никакого дальше не было. Дальше была полная дичь. В комнату вошла женщина в летах, странная, старомодного вида, отталкивающая, с большими глазами женщина, и безо всякого по сути выражения на лице о чем-то спросила меня. Я не понял, она не по-английски говорила. Я по-французски, по-немецки пробовал, по-венгерски тоже, но дама лишь печально качала головой. Потом сказала что-то на незнакомом языке, теперь уже всё больше оживляясь, и при этом засыпая меня вопросами. Я ловил её речь, чтоб понять хотя бы, на каком она языке говорит. У меня слух на языки, даже на те, которых я не понимаю: я установил, что язык, на котором женщина говорит, не латинский, не германский, не славянский язык, но и не финно-угорский тоже, финский я учил когда-то в университете. И тогда я внезапно уверился, что на этом языке говорит она одна на целом свете. С чего я это взял, не знаю. Но так ужаснулся, что вскочил и помчался обратно, через комнаты, вон из дома.

– Где же объясненье? – спросил Элсли.

– Не могу объяснить это ничем, кроме ноября. Я оказался в этом доме из-за какого-то странного глупого недоразумения. Наша жизнь полна бессмысленных коинциденций…

– А глаза?

– Глаза мне наверно просто причудились, из-за странной обстановки, и лондонского ноября. Я по-прежнему убеждён: кто умер, тот умер.

Время истекло. Михай поправился, и пришлось покинуть больницу. Наверно, узник, когда его выпускают после двадцати лет неволи, чувствует себя таким же оторванным ото всего и бесцельным как Михай, когда с небольшим багажом – ведь иного имущества, чем то что он так бережливо накупил в день своего бегства в Перудже у него не было – брёл меж низеньких домов Фолиньо.

Ехать домой нельзя было. Для семьи он потерянный человек, из-за бегства, объяснить которое он всё равно б не сумел, да и не захотел бы. Невыносима была уже сама мысль возвратиться в Пешт, ходить в контору и вести деловую жизнь вперемешку с бриджем и болтовней в качестве отдыха.

Надо бы ещё посмотреть побольше итальянских городов, наверняка они много ещё всякого таят. Решил, что напишет домой и попросит денег.

Но дни шли, а он всё тянул с письмом. Пока же оставался в Фолиньо, где проживает единственный человек, с которым у него было хоть что-то общее, доктор Элсли. Снял комнату, и тихо жил, читал английские романы, которые одалживал ему доктор, и радовался обеду и ужину. Вкус итальянских блюд был единственным, что связывало его с реальностью в эти отрешённые дни. Он любил неприкрытую трогательность итальянской кухни: для французской европейской кухни предпочтителен вкус приглушенный, тонкий и лишь сдержанно обозначенный, как цвет в мужском гардеробе. Итальянская любит всё очень сладкое, очень кислое, очень характерное, и даже безмерным массам лапши умеет сообщить сентиментальный настрой.

Как-то вечером они с Элсли сидели у главного городского кафе. Как всегда говорили по-английски. Неожиданно к столику подошла молодая женщина, заговорила с ними на американском английском, потом подсела.

– Простите, что помешала, – сказала она, – но я весь день слоняюсь по этому проклятому городу, и нигде никого, кто понял бы меня. Мне нужно справиться у вас о чём-то. Ради этого я приехала сюда. Очень важно.

– К вашим услугам.

– Я учусь в Кембридже, истории искусств.

– О, в Кембридже? – радостно воскликнул Элсли.

– Да, в Кембридже, в штате Массачусетс. А что? Вы тоже там кончали, да?

– Нет, я в Кембридже, в Англии. Но чем мы можем быть вам полезны?

– В общем, я учу историю искусств, и вот приехала в Италию, потому что, вы наверно тоже знаете, тут много таких картин, каких больше нигде нету. И я всё посмотрела.

Она достала маленький блокнот, и продолжала:

– Я была во Флоренции, в Риме, в Неаполе, и ещё в разных местах, не могу разобрать, тут очень плохое освещение. А в последний раз в Пер… Перудже. Я правильно говорю?

– Да.

– Там я познакомилась в музее с одним французским господином. Француз, но очень приличный был человек. Всё объяснил мне как следует, а потом сказал, что я обязательно должна съездить в Фолиньо, что там есть одна очень знаменитая картина, которую написал Леонардо да Винчи, знаете, тот самый, что «Тайную Вечерю» написал. Ну я и приехала. И весь день искала её, и не нашла. И никто в этой мерзкой дыре не может мне объяснить, где она тут. Будьте добры, скажите, куда они подевали эту картину?

Михай и доктор переглянулись.

– Картина Леонардо? В Фолиньо никогда такой не было, – сказал доктор.

– Не может быть, – обиженно сказала девушка. – Французский господин сказал. Сказал, что на ней очень красивая корова, и гусыня, и кошка.

Михай рассмеялся.

– My dear lady, всё очень просто: французский господин вас обманул. В Фолиньо нет картины Леонардо; я правда, не знаток, но у меня такое ощущение, что у Леонардо и картины такой нет, на которой изображены корова, гусыня и кошка.

– Зачем же он тогда сказал?

– Вероятно, затем, что у циничных европейцев принято сравнивать женщин с этими животными. Только европейских женщин, разумеется.

– Не понимаю. Неужели вы хотите сказать, что французский господин надсмеялся надо мной? – спросила она покраснев.

– Увы, можно выразиться и так.

Девушка глубоко задумалась.

– Вы не француз?

– Нет. Я венгр.

Девушка махнула рукой, что, мол, теперь. Потом обернулась к Элсли:

– Но вы ведь англичанин?

– Да. Отчасти.

– И вы того же мнения, что и ваш друг?

– Да, – сказал Элсли, печально кивая.

Девушка опять некоторое время размышляла, затем руки её сжались в кулаки.

– А ведь как я с ним по-хорошему! Хоть бы знать, как зовут негодяя!

Глаза её наполнились слезами. Элсли утешал её:

– Ну, невелика беда. Зато теперь запишете в блокнот, что были и в Фолиньо.

– Записала уже, – всхлипнула девушка.

– Вот видите, – сказал Михай, – А завтра вернётесь себе в Перуджу, и продолжите ученье. Я провожу вас на вокзал; мне и самому ведь случалось уже сесть не на тот поезд…

– Да разве же в этом дело! Стыд, стыд! Так обойтись с бедной беззащитной женщиной! Говорили же мне, остерегайся европейцев. Но у меня такой прямой характер. У них тут виски есть?

Потом они пробыли вместе до полуночи.

Михая присутствие девушки взбодрило, он тоже выпил виски, и стал разговорчив, хотя разговаривала его по большей части девушка. А доктор притих, он был робок по натуре, и девушка ему довольно сильно нравилась.

Девушка – её звали Миллисент Ингрэм – была очаровательна. Очаровательна, особенно как искусствовед. О Луке делла Роббиа она слыхала, что это такой город на берегу Арно, и утверждала, что побывала в Париже в мастерской у Ватто. «Ужасно милый старичок», сказала она, «только руки у него грязные и не люблю, когда меня в прихожей целуют в шею». При этом она бесперебойно говорила об истории искусства, страстно и свысока.

Понемногу добавилось ещё, что девушка дочь довольно богатых родителей из Филадельфии, что дома она пользуется довольно большим авторитетом в хорошем обществе, по крайней мере, она так считает, что, похоже, ею овладела какая-то руссоистская тяга к одиночеству и природе, которую воплощала для неё Европа. Брала курсы в Париже, Вене и других хороших местах, по семестру в каждом – но ничего к ней не пристало. Она сохранила американскую неиспорченность духа.

И тем не менее, возвратясь домой, Михай довольно насвистывал себе под нос, и апатия покинула его. «Миллисент», произнёс он. Надо ж, кого-то и в самом деле зовут Миллисент! Миллисент.

Миллисент Ингрэм не была сводящей с ума, вышибающей слезу американской красоткой, какие встречались ему Париже в послевоенные годы, когда все кроме них было так безобразно на этом свете. Миллисент могла бы занять место лишь во втором ряду американских красоток. И всё-таки она тоже красивая, хотя, пожалуй, красивая это уж слишком, с таким невыразительным лицом. Но по крайней мере, очень хорошенькая, с маленьким носом и большим и крупно накрашенным здоровым ртом, великолепной спортивной фигурой; мышцы её выглядели упругими, как резина.

И она была американкой. Всё-таки из той породы, которая поставляла в Париж очаровательных и прекрасных в те времена, когда Михай был ещё молод. «Чужестранка» тоже принадлежит юности, бродяжническим годам. И позже вечная ностальгия по ним, ведь в годы бродяжничества ты ещё неуклюж и труслив, и упускаешь лучший шанс. Михай много лет уже как жил в Пеште, и любови его все до единой были пештские. Чужестранка чуточку обозначала его юность. И вызволенье, после Эржи, после серьёзного брака, после долгих серьёзных лет. Наконец-то приключение, что-то, что возникает нежданно и тяготеет к нежданной развязке.

И глупость Миллисент тоже притягивала. В глубочайшей глупости есть что-то головокружительное, влекущее как воронка, как тлен. Втягивающая сила вакуума. Так вышло, что проводив Миллисент на вокзал, ещё до покупки билета, он сказал:

– Зачем вам ехать обратно в Перуджу? Фолиньо тоже город. Оставайтесь лучше здесь.

Миллисент подняла на него свои большущие тупо-серьёзные глаза и ответила:

– Вы правы.

И осталась.

Было жарко; весь день они ели мороженое и разговаривали. У Михая была способность, так страшащая в английских дипломатах их коллег: при необходимости он умел быть на редкость глупым. Миллисент не замечала никакой разницы в уровне их умственного развития, более того, в силу своих искусствоведческих познаний ощущала превосходство над ним, и это было ей очень приятно.

– Вы первый европеец, умеющий оценить меня интеллектуально, – сказала она. – Большинство европейцев такие тупые, и у них нет чутья к прекрасному.

Он завоевал доверие Миллисент целиком. К вечеру он уже знал о Миллисент всё; но ничего, что стоило бы знать.

Вечером в кафе они встретились с Элсли. Доктор очень изумился, что застал ещё девушку в Фолиньо.

– Знаете, я так думаю, – сказала Миллисент, – что нельзя всё время заниматься вопросами искусства. Один мой знакомый доктор сказал, что непрерывное интенсивное мышление портит кожу. Правда же? В общем, я решила немного отвлечься. Дам себе духовную передышку. Ваш друг так успокаивающе влияет на меня. Такая добрая, простая, гармоническая душа. Правда ведь?

Элсли удрученно принял к сведению, что пациент ухаживает за американкой, и стал ещё тише. Ему всё ещё нравилась Миллисент. Она совсем не такая, как итальянские женщины. Только англосаксонка может быть так чиста, так безгрешна. Millicent – innocent, что за дивная рифма была бы, будь он поэтом. Ну, ничего. Главное, что доброму венгерскому пациенту явно на пользу эта с неба свалившаяся забава.

На другой день Михай с девушкой совершили большую прогулку. В сельском трактирчике они до отвала наелись лапши, затем прилегли в одной классического вида рощице и уснули. Когда они проснулись, Миллисент сказала:

– Есть один итальянский художник, он точь-в-точь такие деревья писал. Как же его?

– Боттичелли, – сказал Михай и поцеловал её.

– Ооо! – с испуганным лицом сказала Миллисент и ответила на поцелуй.

И вот теперь, держа девушку в объятьях, Михай радостно обнаруживал, что не ошибся. Тело ее и впрямь было упругим как, гуттаперча. О, тело чужестранки, что означает оно для того, кто в любви ведом воображеньем, а не фактами физиологии! Еще во время прелиминарных и вполне невинных поцелуев каждая частичка тела Миллисент была чужой, иной, великолепной. Американским был здоровый рот (о, прерии!), чужими шея в пушинках, касанья большой, сильной руки, трансцендентная, немыслимая отмытость тела (о, Миссури-Миссисипи, Север против Юга, and the blue Pacific Sea!…).

– География самый сильный афродизиак, – думал он про себя.

Но вечером на почте Миллисент ждало письмо, отправленное вслед за ней из Перуджи. Письмо было от Мисс Реббеки Дуарф, профессора истории искусств средневековья Кембриджского университета (штат Массачусетс), учителя и первой духовной наставницы Миллисент. Во время ужина Миллисент со слезами на глазах поведала, что Мисс Дуарф очень довольна последним письмом Миллисент, в котором та отчиталась о своём продвижении в штудиях, но настаивает, что теперь пришло время срочно ехать в Сиену для знакомства со знаменитыми сиенскими примитивами.

– А как хорошо было с вами, Майк, – всхлипывала она, кладя руку в руку Михая.

– Неужели обязательно ехать в Сиену?

– А как же. Раз Мисс Дуарф пишет…

– Чёрт бы побрал старую мегеру, – вырвалось у Михая. – Послушайте лучше меня, Миллисент. Не смотрите сиенские примитивы. Сиенские примитивы вероятно точь-в-точь такие же, как умбрийские, вы видели их в Перудже. И вообще. Не всё ли равно, десятью картинами больше или меньше?

– Майк, как так можно? Я думала, в вас есть чутьё к прекрасному, хоть вы и европеец.

И отвернулась.

Михай видел, что взял неверный тон. Пришлось вернуться на стезю глупости. Но глупых доводов, чтоб отговорить Миллисент, на ум не приходило. Он зашёл с сентиментализма.

– А ведь я буду безмерно скучать по вас, если вы сейчас уедете. Может мы никогда больше в этой жизни не увидимся.

– В самом деле, – сказала Миллисент, – мне тоже будет страшно нехватать вас. Я даже успела написать в Филадельфию, Дорис и Анн-Мари как великолепно вы меня понимаете; и вот пора расставаться.

– Вот и оставайтесь здесь.

– Нельзя. Но поедемте вместе в Сиену. Всё равно вам делать нечего.

– И правда. Дела меня не держат.

– Так почему же вы не едете?

Чуть поколебавшись, Михай сознался:

– Денег нет.

Так оно и было. Деньги к тому времени почти все кончились. Ушли на те несколько предметов гардероба попристойней, купленных им вчера в честь Миллисент, и на еду Миллисент, тоже чрезвычайно обильную и изысканную. Правда, через пару дней денег уже не хватит даже на то, чтоб оставаться в Фолиньо… но пока сидишь на месте, нехватка денег не так ощутима, как в пути.

– Нет денег? – спросила Миллисент. – Как же так?

– Кончились, – улыбнулся Михай.

– И родители не шлют?

– Шлют. Вышлют. Как только я напишу им.

– Вот видите. А пока я займу вам, – и достала чековую книжку. – Сколько нужно? Пятьсот долларов хватит?

Михай остолбенел от суммы, и остолбенел от предложения. Вся его буржуазная добропорядочность, вкупе с романтическими наклонностями воспротивились тому, чтоб брать взаймы у приключения, у свалившейся с неба девушки, которую он в этот день впервые поцеловал. Но Миллисент с прелестной невинностью настаивала на своём. Она всю жизнь занимает друзьям и подругам. В Америке это в порядке вещей. Тем более, что Михай всё равно скоро отдаст. В конце концов решили, что Михай подумает до завтра.

Михай с радостью поехал бы в Сиену, и не из-за одной только Миллисент. Ему уже осточертел Фолиньо, а в Сиену очень хотелось, теперь, когда апатия прошла, итальянские города снова сладко-мучительно затребовали, чтоб он посмотрел их, все до единого, прожил их тайну, пока не поздно. Как в начале свадебного путешествия, он снова носил в себе то, что означало Италию, то хрупкое сокровище, что в любую минуту готово выпасть из рук. А Миллисент, с тех пор, как он поцеловал её, стала много желанней, чем раньше, и природа таких приключений требует от человека идти до конца.

Но можно ли взрослому, солидному человеку, совладельцу известного будапештского предприятия занимать деньги у молодой девушки? Нет, взрослому, солидному совладельцу нельзя. Тут никаких сомнений. Хотя является ли он ещё таковым? Не возвратился ли он, совершив побег и находясь в бегах, к давнишнему стандарту, к тому образу жизни, где деньги это такая нарезанная бумага и серебряные кругляшки? И если уж начистоту, не вернулся ли он и так к этике дома Ульпиусов?

Мысль эта испугала Михая. Нет, нет, нельзя, ведь и рай юности расшибся об это, о реальность, с которой они не посчитались, и чьей главной формой выражения были деньги.

Но как легко усыпить совесть, если чего-то очень хочется. Ведь речь всего то о краткосрочном долге, мелкой сумме, пятисот долларов он не примет, хватит и сотни, ну, двух, хорошо, скажем, трёх… Он сейчас же напишет домой, и деньги вскорости вернёт.

И сел, и написал таки письмо. Не отцу, а самому младшему из старших братьев, Тивадару. В семье Тивадар был ценителем радостей жизни и легкомысленным, ходил на скачки, и однажды даже имел роман с актрисой. Может он поймёт и простит.

Он написал Тивадару – о чём Тивадар скорее всего и так уже знает – что они с Эржи разошлись, но в полном согласии, и скоро он всё уладит, как подобает джентльмену. Почему разошлись, объяснит при встрече, в письме сложновато. Не писал до сих пор, так как был тяжело болен, и лежал тут, в Фолиньо, в больнице. Поправился уже, хотя врачи говорят, что обязательно нужно ещё отдохнуть, и время, необходимое для восстановления сил, ему хотелось бы провести здесь, в Италии. Так что он просит Тивадара выслать денег. Притом как можно скорее и как можно больше. У него уже кончились деньги, и пришлось занять триста долларов у здешнего друга, и хотелось бы поскорей вернуть долг. Он просит выслать деньги прямо на адрес его друга, Ричарда Элсли. Надеется, что домашние здоровы, и что скоро они все снова увидятся. И письма он тоже просит слать ему по адресу доктора Элсли в Фолиньо, так как отсюда он выезжает дальше, но точно ещё не знает пока, где останется на более длительное время.

Утром он отправил письмо авиапочтой, и заторопился в гостиницу Миллисент.

– Правда же, вы передумали, и едете, Майк? – спросила Миллисент, сияя.

Михай кивнул утвердительно, и, ужасно краснея, взял чек. Потом сходил в банк, купил красивый чемодан, они попрощались с Элсли и уехали.

В купе первого класса никого кроме них не было, и они целовались на совесть, как французы. У обоих это осталось со времен учёбы в Париже. Позже, правда, подсел один благородный пожилой господин, но они и тут не озаботились, по привилегии пришельцев-варваров.

Вечером они прибыли в Сиену.

– Одну комнату синьору и синьоре? – предупредительно спросил портье в гостинице, перед которой остановилась их старая пролётка. Михай согласно кивнул. А Миллисент не поняла, в чём дело, только наверху догадалась, но не протестовала.

Кстати, Миллисент вовсе не была так невинна, как представлялось доктору Элсли. Зато и в любви такой же свежей на вкус и тихо изумлённой, как обычно. Михай нашёл, что ехать в Сиену очень даже стоило.

Сиена оказалась самым красивым итальянским городом из всех, что Михай до сих пор видел. Красивей Венеции, красивей благородной Флоренции и милой Болоньи с её аркадами. Может, тут примешивалось и то, что прибыл он сюда не с Эржи, и не официально, а с Миллисент, и случайно.

По всему городу, с его крутыми розовыми улицами, подвижной звездой случайно-беспечно волнящихся холмов; и по лицам жителей можно было прочесть, что они очень бедны, но очень счастливы, счастливы на свой неповторимо латинский лад. Сказочность, да, веселую сказочность придавала городу видная из любой его точки домская церковь, что парила над ним как шуточный, раскрашенный под зебру дирижабль с башней.

Одна из стен шагов на двести отстояла от цельного массива, гротескно и прекрасно, роскошный пространственный символ тщеты человеческого замысла. Михай боготворил богемность, с какой эти старые итальянцы брались за свои соборы. И нам надо, раз у Флоренции есть, только много больше, если можно, сказали, и построили самую дальнюю стену, чтоб флорентийцы заранее напугались, какой сиенцы себе храм отгрохают. А потом деньги вышли, и мастера как ни в чём не бывало сложили свои мастерки, и глядеть в сторону собора перестали. – Да, да, – думал Михай, – так и надо церкви строить, если б обитатели дома Ульпиусов строили церковь, то поступили бы точно так же.

Потом они спустились на Кампо, главную площадь города в форме раковины, которая уже из-за этой формы выглядела как улыбка города. Михай оторваться от нее не мог, но Миллисент была неумолима:

– Мисс Дуарф ничего про неё не пишет, – сказала она, – и это не примитив.

После обеда они подряд обходили ворота Сиены, останавливались перед воротами, и Михай вдыхал узкую сладость тосканского ландшафта.

– Вот это человеческий ландшафт, – говорил он Миллисент. – Гора тут как раз такой величины, какой и надо быть горе. Всему тут есть мера, и всё соразмерно человеку.

Миллисент задумалась.

– Откуда вы знаете, какой величины надо быть горе? – спросила она.

Надпись на одних воротах гласила: Cor magis tibi Sena pandit, Сиена распахнёт тебе сердце шире… Тут даже ворота мудры и правы, Сиена шире распахнёт тебе сердце, чтоб оно полнилось простой и лёгкой радостью жизни и желаньем, созвучно дымчатой прелести времени года.

На другой день на рассвете Михай проснулся, встал и выглянул в окно. Окно выходило из города на горы. В тосканском пейзаже плавали лёгкие лиловые туманы, и золотое медленно и несмело приготавливалось ко дню. И ничего не было кроме этого брезжащего лилово-золотого, под дальними горами.

Если эта картина реальна, – думал он, – то прекрасное и в самом деле есть, и тогда всё, что я делал до сих пор, враньё. А эта картина реальна.

И громко прочёл строки Рильке:

Потом испуганно обернулся к Миллисент, которая сладко спала себе дальше. И до него дошло, что нет за Миллисент никакой реальности. Миллисент не более чем сравненье, случайно пришедшее на ум. И ничего. Ничего.

Cor magis tibi Sena pandit. Пробрала смертельная тоска, такая тоска, какую он знал лишь в ранней юности, только эта была ясней и настоятельней: такая острая тоска по тоске юности, что криком вырвалась.

Он знал уже, что приключение, возврат к годам странствий всего лишь переход, лестница, по которой нужно спуститься ещё ниже, ещё глубже в прошлое, в собственную историю. Чужестранка осталась чужой, как годы странствий лишь годами, потраченными на никчёмное бродяжничество, а нужно вернуться домой, к тем, кто не чужой. Только вот… те давно умерли, и развеяло их на все четыре стороны перелётным ветром.

– Миллисент проснулась, когда почувствовала, что Михай уткнулся ей головой в плечо и плачет. Села в постели и испуганно спросила:

– Что случилось? Майк, Бога ради, что случилось?

Ничего, – сказал Михай, – мне снилось, что я маленький мальчик, и пришла большая собака и съела мой хлеб с маслом.

Обнял и притянул Миллисент к себе.

В тот день им больше не о чем было говорить друг с другом. Он предоставил девушке в одиночку изучать сиенские примитивы, а в полдень лишь вполуха слушал милые глупости, пока она делилась впечатлениями.

После обеда и вовсе не вышел из дому, лежал в постели одетым.

…Боже мой, чего стоит вся цивилизация, если мы забыли то, что у последних негров знали: как вызывать умерших…

Так его и застала Миллисент.

– У вас не жар? – спросила она, и положила ему на лоб свою большую красивую руку. От прикосновенья Михай немного пришёл в себя.

– Пойдёмте прогуляемся, Майк. Такой прекрасный вечер. И все итальянцы на улице, и у каждого по шестеро детей, с такими чудесными именами как Эмерита и Ассунта. Бывает вот такая маленькая, а её уже Аннуциатой зовут.

Михай кое-как поднялся, и они ушли. Михай двигался с трудом и неуверенно; как будто видел всё сквозь кисею, как будто в ушах был воск, и сквозь него доносились звуки итальянского вечера. Ноги были свинцовые. Откуда мне знакомо это ощущенье? – дивился он.

Они спустились к Кампо, и Михай уставился на Торре дель Манджа, стометровую башню городской ратуши, что вонзалась иглой в вечернее небо. Взгляд его медленно следовал за башней в головокружительную высь, и башня как будто всё росла и росла в звенящий тёмно-синий простор.

И тут случилось. Земля у колодца разверзлась, и опять была воронка у ног. Длилось, наверно, не больше мгновенья, потом прошло. Всё встало на место. Торре дель Манджа опять была всего лишь очень высокой башней. Миллисент ничего не заметила.

Но в ту ночь, когда тела их насытившись отлепились друг от друга, и Михай остался один в той тяжкой отъединенности, какую ощущаешь после объятий с женщиной, с которой у тебя ничего общего, снова открылась воронка (или просто на ум пришла?), и длилась на сей раз очень долго. Он знал, что стоило лишь руку протянуть, чтоб ощутить приятную реальность другого, милого тела, но и руки протянуть не мог, и одиноко страдал, похоже, долгие часы.

Наутро голова болела, и от бессонницы страшно жгло глаза.

– Я болен, Миллисент, – сказал он. – Та же болезнь, из-за которой я слёг в Фолиньо.

– Что у вас за болезнь? – недоверчиво спросила Миллисент.

– Нельзя определить наверняка. Такая спорадическая каталептико-апродиктическая штука, – нёс он.

– Вот оно как.

– Надо возвращаться в Фолиньо, к доброму доктору Элсли. Вдруг он что-то знает. И с ним я хотя бы знаком. С вами что будет, Миллисент?

– Поедем вместе, разумеется, раз вы больны. Не оставлять же вас одного. Всё равно я уже посмотрела все сиенские примитивы.

Михай растроганно поцеловал ей руку. Ближе к вечеру они уже были в Фолиньо.

Комнаты сняли порознь, Михай предложил. Незачем Элсли знать, сказал.

Вечером Элсли навестил Михая. Выслушал жалобы Михая, и по поводу воронки только хмыкнул.

– Род агорафобии. Отдыхайте пока что. Потом увидим.

Михай днями лежал. Воронка, правда, не возобновилась, но вставать не было никакой охоты. Он чувствовал, что воронка опять подступит, стоит только встать. Старался спать подольше. Глотал все успокоительные и лёгкие снотворные, что принёс Элсли. Во сне иногда удавалось увидеть Тамаша и Еву.

– Я знаю, что со мной, – сказал он Элсли. – У меня острая ностальгия. Хочу быть молодым. Есть от этого какое-нибудь лекарство?

– Хм, – сказал Элсли. Наверняка есть, но об этом нельзя говорить. Помните о Фаусте. Не желайте снова быть молодым, Бог дает и зрелость, и старость.

Миллисент добросовестно, хотя скучая, навещала его. По вечерам Элсли заглядывал к ней, и они вместе отправлялись к Михаю.

– Скажите честно, – сказал как-то Элсли, сидя у постели Михая, – скажите честно, нет ли у вас какого-то дорогого вам умершего?

– Есть.

– Вы много думаете о нём последнее время?

– Да.

С тех пор метод лечения Элсли всё менее отвечал правилам медицины. Раз он принес с собой библию, раз чётки, раз Деву Марию Лурдскую. Как-то Михай заметил, что пока они с Миллисент беседуют, Элсли рисует кресты на двери. А однажды явился с луковым венком.

– Вы это на шею наденьте перед сном. Запах лука очень укрепляет нервы.

Михай рассмеялся.

– Доктор, я тоже читал Дракулу. Знаю, для чего нужен луковый венок. Чтобы отгонять вампира, который сосёт по ночам человечью кровь.

– Верно. Рад, что знаете. Зря не верите, что мёртвые как-то есть. Вы больны вашими мертвецами. Они являются вам и высасывают ваши жизненные силы. Медицина тут бессильна.

– Тогда заберите ваш лук. Моих мертвецов этим не отгонишь. Они во мне.

– Разумеется. В наше время и мёртвые прибегают к психологическим средствам. Но сути это не меняет. Надо же как-то защищаться.

– Оставьте меня в покое, – сказал Михай слегка раздраженно. – Скажите, что у меня анемия мозга и пропишите китайского железного вина и брому от нервов. Это ваше дело.

– А как же. Большего я и не могу. От мёртвых медицина не помогает. Но есть средства посильнее, сверхъестественные средства…

– Вы же знаете, что я не суеверен. Суеверия помогают лишь тем, кто верит в них.

– Это давно устаревшее мнение. Да и отчего б не попробовать? Вы ничем не рискуете.

– Как же ничем. Самолюбием, достоинством, сознанием рационального существа.

– Длинные и ни о чём не говорящие слова. Попытаться надо. Вам нужно съездить в Губбио, там один монах-чудотворец живёт, наверху, в монастыре Сан Убальдо.

– Губбио? Вы как-то уже говорили мне об этом месте. Если я хорошо помню, вы сказали, что там с вами произошла какая-то загадочная история.

– Да. И теперь я вам её расскажу, может эта история вас убедит. Речь-то как раз об этом самом монахе.

– Слушаю вас.

– Знаете ли, сначала я был городским врачом в Губбио, прежде чем попал в здешнюю больницу. Однажды меня пригласили к больной, у которой видимо было тяжелое нервное расстройство. Она жила на Виа дей Консоли, этой чисто средневековой улице, в старом тёмном доме. Молодая была женщина, не из местных, и не итальянка даже, не знаю, откуда она родом, но по-английски хорошо говорила. Очень красивая женщина. Жильцы рассказали, что это их постоялица, и что с некоторых пор она страдает галлюцинациями. Вбила себе в голову, будто по ночам дверь мёртвых не заперта.

– Что-что?

– Дверь мёртвых. Дело в том, что в Губбио у этих старинных домов две двери. Обычная для живых, и рядом другая, поуже, для мёртвых. Эту дверь размуровывают лишь когда гроб из дому выносят. А потом снова замуровывают, чтобы мёртвый не мог вернуться. Как им известно, мёртвый может возвратиться лишь тем же путём, что вышел. Дверь эта даже не вровень с улицей, а эдак на метр повыше, чтобы гроб передать стоящим на улице. Дама, о которой речь, как раз в таком доме и жила. Однажды ночью она проснулась оттого, что дверь раскрылась, и вошёл кто-то, кого она очень любила, и кто давно умер. И с тех пор умерший являлся каждую ночь.

– Так ведь тут помочь легко было. Даме нужно было просто съехать.

– Мы ей то же самое говорили, но она не хотела. До того счастлива была, что умерший навещает её. Весь день лежала, как вы, и ждала ночи. А сама худела стремглав, и жильцы очень тревожились за неё. И потом что за радость, если к вам в дом по ночам является мёртвый мужчина. Очень строгих нравов патрицианское семейство было. Они меня, собственно, затем и позвали, чтобы я своим врачебным авторитетом убедил даму съехать.

– И как же вы поступили?

– Попытался объяснить даме, что у неё галлюцинации, и ей необходимо лечиться; но она подняла меня на смех. «Какие галлюцинации», – говорит, – он здесь каждую ночь, наяву, точно так же неоспоримо, как теперь вы. Не верите, оставайтесь тут на ночь».

– История не совсем по мне была, я несколько даже чересчур чувствителен к подобного рода вещам, но пришлось остаться, из врачебного долга. Впрочем, ожиданье вовсе не было неприятным, дама была не напугана или там в экстазе, а, напротив, восхитительно трезва, и даже, не сочтите за хвастовство, прямо таки кокетничала со мной… Я едва ли не позабыл, зачем пришёл, и что полночь близится. Вдруг перед полуночью она взяла меня за руку, и со свечой в другой, повела в ту залу в первом этаже, куда выходила дверь мёртвых.

– Должен сознаться, мёртвого я не увидел. Но я сам виноват; храбрости не хватило дождаться. Почувствовал только, что стало чрезвычайно холодно, и пламя свечи затрепетало на сквозняке. Я бежал из комнаты, вон, дома запер дверь и с головой накрылся одеялом. Конечно, вы на это скажете, что я был во власти внушенья. Возможно…

– А что стало с дамой?

– Да, да, я как раз собирался сказать. Когда они увидели, что врач, по крайней мере, врач вроде меня, не в силах помочь, то пригласили патера Северинуса из монастыря Сан Убальдо. Этот патер Северинус очень странный и святой человек. В Губбио его занесло из какой-то дальней страны, невесть откуда. В городе его почти не видели, разве что по большим праздникам или на похоронах, обычно же он не спускался с горы, где жил в большой строгости и самоотречении. А тут как-то удалось всё же уговорить этого патера Северинуса, чтоб он сошёл вниз и навестил больную. Встреча их, говорят, была воистину потрясеньем и драмой. Дама, увидев патера Северинуса, страшно закричала и упала в обморок. Патер Северинус тоже побледнел и пошатнулся. Чуял видно, что дело непростое. Но потом он справился всё-таки.

– Как же?

– Этого я не знаю. Экзорцировал, видимо, привидение. После того как они час проговорили с дамой на каком-то неизвестном языке, он возвратился на гору; а дама успокоилась, и уехала из Губбио, и никто её с тех пор больше не видел, ни её, ни призрака.

– Интересно. А скажите, – спросил Михай охваченный внезапной догадкой, – этот патер Северинус и в самом деле попал туда из какой-то чужой страны? Вы и вправду не знаете, откуда?

– Увы, нет. Никто не знает.

– А что он за человек, то есть выглядит как?

– Довольно высокий, сухощавый… Монах как монах.

– Он и теперь в этом монастыре?

– Да. Съездили бы вы к нему. Он один может помочь вам.

Михай глубоко задумался. Жизнь полна необъяснимых коинциденций… Что если этот патер Северинус и в самом деле Эрвин, а дама была Евой, которую мучила память о Тамаше…

– Знаете что, доктор, съезжу-ка я завтра в Губбио. Ради вас, милейший вы человек. Да и на дверь мёртвых тоже любопытно взглянуть, как религиеведу-любителю.

Элсли очень обрадовался результату.

На другой день Михай собрал вещи. Пришедшей навестить его Миллисент он сказал:

– Я должен ехать в Губбио. Доктор говорит, что только там я вылечусь.

– В самом деле? Боюсь, что тогда нам придётся расстаться. Я еще побуду в Фолиньо. Очень я полюбила этот город. А ведь до чего же злилась вначале на того француза, что загнал меня сюда, помните? Но больше уже не жалею. И доктор тоже милейший человек.

– Миллисент, увы, я до сих пор не вернул вам долг. Мне бесконечно стыдно, но знаете, иностранную валюту у нас перечисляет Национальный банк, и это такая сложная механика. Теперь уж точно деньги прибудут со дня на день.

– Пустяки. Увидите какую-нибудь красивую картину, пишите.

До Губбио надо добираться по узкоколейке, моторным поездом, курсирующим между Фоссато-ди-Вико и Ареццо. Несмотря на малое расстояние, дорога оказалась довольно долгой, да и жарко было, так что Михай сильно устал, пока добрался. Но город, вскоре показавшийся на пути от станции в гору, покорил его с первого же мгновенья.

Лежит себе, испуганно приникнув к склону огромной каменистой горы в итальянском стиле, как будто упал без сил на полпути, спасаясь бегством в гору, город. Смотришь, и ни единого дома, которому не было бы много сотен лет. Над путаницей улиц торчит здание немыслимой вышины, поди пойми, кто и для чего воткнул его тут, посреди этих мест, у Бога на задворках. Громоздкий и угрюмый средневековый небоскрёб. Это Палаццо дей Консоли, отсюда консулы правили маленьким городом-республикой Губбио, до XV века, когда город перешёл во владенье урбинских герцогов Монтефельтро. А над городом, почти на самом хребте Монте Инджино пространный белый массив монастыря Сан Убальдо.

Еще внизу, по пути от станции к городу есть вполне приличного вида альберго. Михай снял здесь комнату, пообедал, передохнул немного и двинулся открывать Губбио. Осмотрел изнутри похожий на громадную мастерскую художника зияющий Палаццо дей Консоли, и совсем уж древние игувинские медные таблицы в нём, что остались ещё с предримских времён и хранят сакральные тексты племени умбров. Осмотрел и старый кафедральный собор. Больше достопримечательностей по сути и не было; достопримечательность тут сам город.

Большинство итальянских городов в этих краях вызывают такое чувство, будто дома их рассыпаются, ещё несколько лет, и тлен поглотит их, как столько других старых городов. Дело в том, что итальянцы, там где они строят из песчаника, не штукатурят стен, и среднеевропейскому наблюдателю кажется, что с дома или со всего города облупилась штукатурка, и так его и оставили, напрочь заброшенным, на погибель. Губбио ещё неоштукатуренней, ещё облупленней, чем остальные итальянские города; Губбио и в самом деле заброшен. В стороне от туристических дорог, промышленности и торговли почти никакой, загадка, чем живёт пара тысяч человек, что застряла среди его стен.

Выйдя из собора, Михай свернул на Виа дей Консоли. Вот улица, о которой говорил Элсли, – думал он. Чему только не поверишь о такой. Обитатели этих черных от древности, суровых, исполненных достоинства бедности домов, как догадывался он, столетьями уже живут былой славой, на хлебе и воде…

И сразу, у третьего же дома и в самом деле оказалась дверь мёртвых. Рядом с обычными воротами, в метре от земли, узкая, замурованная готическая арка. Почти в каждом доме на Виа дей Консоли есть такая; других на всей улице и нет; людей тем более.

Он перешёл по узкому переулку на параллельную улицу, что не была новей, а лишь чуть менее мрачно благородной; тут похоже живут живые существа. И мёртвые видимо тоже. Поскольку у одного из домов ему бросилась в глаза странная, поразительная группа людей. Если б он сразу не догадался, в чём дело, то принял бы их за виденье. Лица стоявших перед домом людей были закрыты капюшонами, в руках они держали свечи. То были похороны, по старинному итальянскому ритуалу покойника здесь выносят одетые в капюшоны близкие, члены братства.

Михай снял шляпу, и подошёл к ним, чтобы увидеть ритуал вблизи. Дверь мёртвых была открыта. Можно было заглянуть в дом, в тёмную залу, где стоял гроб. Священнослужители и министранты стояли с кадилами вокруг гроба и пели. Потом они взяли гроб и через дверь мёртвых передали наружу, люди в капюшонах подняли его на плечи.

Тут в готическом проёме возник священник в альбе. Бледным, цвета слоновой кости лицом и грустным ничего не видящим взглядом обернулся к небу, мотнул головой вбок и каким-то неизъяснимо родным, напоминающим давнее движеньем сложил руки.

Михай не рванулся к нему. Он ведь теперь священник, серьёзный и бледный монах, и как раз исполняет свой пастырский долг… нет, не рванулся, как какой-нибудь гимназист, как мальчишка…

Гроб тронулся, следом за ним священник и скорбящие. Михай тоже встал в конец процессии, и без шляпы брёл к дальнему кампосанто, вверх по склону.

Сердце колотило так, что иногда приходилось приостановиться. Сумеют ли они ещё, по прошествии стольких лет, и столь разными дорогами идущие, говорить друг с другом?

Спросил одного из шествовавших, как зовут священника.

Это патер Северинус, – сказал итальянец. – Очень святой человек.

Достигли кампосанто, опустили гроб в могилу, похороны кончились, люди разбрелись. Патер Северинус со спутниками направился в сторону города.

Михай всё никак не решался подойти. Ему казалось, что Эрвин, такой святой теперь, наверняка стыдится своей светской юности, и вспоминает о ней с благородным омерзеньем, как святой Августин. Наверняка, он всё переоценил, и Михая тоже наверно отторг от себя, и помнить о нём не желает. И может, лучше ему уехать, довольствуясь тем чудом, что видел Эрвина.

И тут патер Северинус оставил спутников и повернул обратно. Прямиком к нему. С Михая вся взрослость мигом слетела, он побежал навстречу Эрвину.

– Миши! – воскликнул Эрвин. И коснулся лица Михая правой, а затем левой щекой, поповски ласково.

– Я тебя еще у могилы заметил, – тихо сказал он. – Как тебя занесло сюда, на край света?

Но это он так, из сердечности спросил, по голосу ощущалось, что он не удивлён ничуть. Наоборот как будто, давно рассчитывал на эту встречу.

Михай не мог произнести ни слова. Только вглядывался в лицо Эрвина, какое оно худое и длинное, и в глаза, в которых отгорел юный огонь, и та же глубокая печаль исходила от них из-под мимолётной радости, что от домов Губбио. До сих пор «монах» было для Михая лишь словом, теперь до него дошло, что Эрвин монах, и слёзы накатились. Он отвернул лицо.

– Не плачь, – сказал Эрвин. – И ты изменился с тех пор. О, сколько я думал о тебе, Миши, Миши!

Михая вдруг охватило нетерпенье. Эрвину нужно всё рассказать, столько всего, чего он и Эржи не мог… Эрвин всё исцелит, найдёт, как, ведь на нём уже отсвет иного мира, этот луч…

– Я знал, что ты должен быть здесь, в Губбио, потому и приехал. Скажи, где и когда мы сможем поговорить? Может пойдём сейчас ко мне в альберго? Поужинали бы вместе.

Эрвин улыбнулся наивности Михая.

– Нельзя мне. Да и некогда сейчас, в эту минуту, мой Михай. Я до самого вечера занят. Вот уже и идти пора.

– Неужто у вас столько дел?

– Уйма. Вам этого и не представить. И молитвами я на сегодня задолжал.

– Когда же у тебя будет время, и где нам можно встретиться?

– Единственным образом, Миши, боюсь только, что тебе это будет очень неудобно.

– Эрвин! Ну что ты, какие неудобства, если речь о том, что мы поговорим с тобой?

– Придется тебе подняться в монастырь. Нам нельзя оттуда уходить, если только не из пасторских обязанностей, как вот сейчас, когда я пришёл на эти похороны. И в монастыре тоже каждый час строго расписан. У нас с тобой одна возможность спокойно поговорить друг с другом. Знаешь, в полночь мы сходимся в церковь на общую молитву. В девять обыкновенно ложимся, и спим до полуночи. Но сон этот не обязательный. На это время нет правила, и молчанье тоже не предписано. Вот и поговорили бы. Разумней всего было бы, если бы ты сразу после ужина поднялся в монастырь. Придёшь как паломник, у нас паломники гостят. Захватишь с собой какой-нибудь маленький подарок Святому Убальдо, пусть и братья порадуются. И попросишь брата привратника, чтобы он пустил тебя в комнату для паломников на ночь. Знаешь, там по твоим меркам не особо удобно, но это всё, что я могу. Не хочется, чтобы ты в полночь отправлялся в обратную дорогу, для этого гору знать надо. Очень недружелюбная местность, если не знаешь её. Наймёшь мальчика, пусть проводит тебя к монастырю. Годится?

– Годится, Эрвин, очень даже годится.

– Ну тогда Бог в помощь. Пора идти, я уже опоздал. Вечером увидимся. А пока Бог в помощь.

И очень быстрым шагом удалился.

Михай спустился в город. Нашёл лавку недалеко от собора, и купил несколько красивых свеч Святому Убальдо. Потом пошёл к себе в гостиницу, поужинал, и стал ломать голову, чем бы оснаститься в качестве паломника. В конце концов ловко свернул свечи, пижаму и зубную щётку в нечто, при достаточном благорасположении могущее сойти за узелок паломника. После чего поручил официанту найти ему проводника. Вскоре официант вернулся с каким-то сорванцом, и они двинулись в путь.

По пути Михай интересовался местными достопримечательностями. Спросил, а что же стало с тем волком, которого Святой Франциск Ассизский умирил, и у которого был с городом договор?

– Небось, давно дело было, – призадумался сорванец. – Ещё до Муссолини. Потому что с тех пор как он дуче, не было никаких волков. – Но, вроде как, он слыхал краем уха, в одной дальней церкви похоронена волчья голова.

– А паломники в монастырь приходят?

– А как же, часто. Святой Убальдо сильно помогает, от коленей, или от спины, если долго болит. У господина тоже, наверно, спина болит?

– Не столько даже спина…

– И от малокровия, и от нервов тоже очень хорошо. Больше всего народу к 16 мая приходит, на день Святого Убальдо. Тогда снизу идут, от собора к монастырю с чери и восковыми фигурами, в процессии. Но это не такой крестный ход, как на Пасху или на Божьего тела. С чери бегом добежать надо…

– А что изображают чери?

– Этого никто не знает. Старые очень.

В Михае встрепенулся когдатошний религиовед. Надо б поискать что-нибудь о чери. Как интересно, что с ними в монастырь бегом бегут… как вакханки на гору в праздник Диониса, во Фракии… И вообще что за дивная древность этот Губбио: умбрские таблицы, двери мёртвых… А что если и волк, которого приручил святой Франциск, тоже был каким-нибудь древним италийским божеством, родичем матери-волчицы Ромула и Рема, что живёт в легенде… Как странно, что Эрвина как раз сюда занесло…

За час непростого скалолазания добрались до монастыря. Здания окружала массивная каменная стена, небольшие ворота, прорезанные в стене, были заперты. Позвонили. Ждали долго, наконец, в створке ворот распахнулось небольшое окошко, и из него высунулся бородатый монах. Услужливый сорванец объяснил, что господин паломник, и хочет навестить Святого Убальдо. Двери распахнулись. Михай расплатился с проводником и ступил на монастырский двор.

Брат-привратник изумленно оглядел экипировку Михая.

– Господин иностранец?

– Да.

– Ничего, есть тут один патер, тоже иностранец, и понимает язык иностранцев. Я извещу его.

Он провел Михая в одно из зданий, где ещё горел свет. Через несколько минут появился Эрвин, не в альбе уже, а в коричневом балахоне францисканца. Михай лишь теперь с болью ощутил, до чего ж францисканец Эрвин. Тонзура сообщала лицу его совсем иной характер, и сама по себе уже убивала всё мирское в нём, самоё причастность к этому миру, вознося туда, где роятся Джотто и Фра Анжелико, при этом Михай чувствовал, что это и есть настоящее лицо Эрвина, что к этому лицу он готовился с самого начала, что тонзура всегда была у него на макушке, просто из-за чёрных кудрей Эрвина её ещё не было видно… Никаких сомнений, Эрвин нашёл себя, как это ни ужасно. И не успев поймать себя на этом, он уже приветствовал Эрвина как привык приветствовать в школе людей церковного сана:

– Laudetur Jesus Christus.

– In Aeternum, – сказал Эрвин.

– Ну, взобрался на край света, не потерялся? Пойдём, провожу тебя в гостевую. У себя в келье принимать гостей я не могу. Мы очень строго блюдем клаузуру.

Он зажег свечу, и со свечой повел Михая громадными, белеными известью и совершенно пустыми залами, коридорами и комнатушками, и нигде не было ни души, и только их шаги отзывались эхом.

Скажи, а сколько вас тут, в этом монастыре живёт? – спросил Михай.

– Шестеро. Места, как видишь, хватает.

Жутковато было. Вшестером в доме, где свободно могут разместиться двести человек. И где столько их когда-то наверно и жило.

– А тебе не бывает страшно?

Эрвин улыбнулся, и не стал отвечать на ребяческий вопрос.

Пришли, комната для постояльцев оказалась пустой огромной сводчатой залой со столом и несколькими ветхими деревянными стульями в одном из углов. На столе красное вино в кувшине и стакан.

– По доброте патера Приора мне выпала удача немного угостить тебя вином, – сказал Эрвин. Лишь теперь Михай отметил про себя лёгкий оттенок чужести в речи Эрвина. Сколько лет он уже не говорил по-венгерски… – Давай я сейчас же налью тебе. Приятно будет выпить после долгой дороги.

– А ты?

– О, я не пью. С тех пор, как вступил в орден…

– Эрвин… может быть ты и не куришь?

– Нет.

Опять глаза у Михая наполнились слезами. Нет, это невообразимо. Он готов был поверить про Эрвина чему угодно, что может он и власяницу с гвоздями носит под одеждой, и что перед смертью у него проступят стигмы… но чтобы Эрвин не курил!

– Пришлось и от куда большего отказаться, – сказал Эрвин, – так что этой жертвы я даже не заметил. А ты пей и закуривай.

Михай опрокинул стакан красного вина. Каких только иллюзий не питаешь относительно вина братьев, хранимого ими для редкого гостя в заросших паутиной бутылях. Это оказалось не из таких. Обычное, но слишком чистое деревенское вино, вкус его отлично сочетался с простотой белых пустых зал.

– Не знаю, хорошо ли вино, – сказал Эрвин. – Подвала у нас нет. Мы нищенствующий орден, и это вполне дословно надо понимать. А теперь рассказывай.

– Послушай, Эрвин, из наших с тобой жизней твоя куда чудесней. Мой интерес по праву сильней твоего. Рассказывай первым…

– Что я могу рассказать, мой хороший Миши? У нас не бывает биографий. Что одна история, что другая, и всё сплавляется в историю церкви.

– Но скажи, как ты попал сюда, в Губбио?

– Сначала я был дома, в Венгрии, там я был послушником, в Дёндёше, после этого долго был в Эгере, в монастыре. Потом венгерское отделение ордена должно было послать в Рим одного патера, ну и послали меня, я к тому времени уже выучил итальянский. Когда я это дело уладил, то меня снова вызвали в Рим, меня там очень полюбили, хотя я и не заслужил по-настоящему, хотели оставить меня при викарии. Но я боялся, что кончится тем, что со временем… я сделаю карьеру, во францисканском конечно смысле слова всего лишь, стану настоятелем монастыря, или какой-нибудь чин получу при викарии, а этого-то не хотелось. Я попросил отца викария, чтобы он отправил меня сюда, в Губбио.

– Почему именно сюда?

– Трудно объяснить. Может, из-за старинной легенды, из-за легенды про волка из Губбио, что мы так любили школьниками, помнишь? Однажды из-за легенды я приехал сюда из Ассизи, и мне очень понравился монастырь. Такое место на краю света, знаешь…

– И хорошо тебе тут?

– Хорошо. С годами всё больше мира в душе… но не хочется «проповеди читать» (странной тонкой улыбкой обозначил кавычки) – знаю, ты ведь не к патеру Северинусу явился, а к тому, кто когда-то был Эрвином, правда?

– Сам не знаю… скажи… так трудно о таком спрашивать… не слишком ли тут однообразно?

– Ничуть не однообразно. У нас тут такие же радости и горести, как в жизни извне, просто мерки другие, и акцент не там.

– Почему ты не захотел карьеры в монашестве? Из смиренья?

– Не в том дело. Эти чины, которых я мог бы добиться, согласуются со смиреньем, и тем более, что дают тебе повод перебороть гордыню. А потому нет, что продвиженьем я был бы обязан не тому, что я хороший монах, а тем качествам, что я привнес с собою ещё из светской жизни, а то и вовсе унаследовал от предков. Чутью к языку, тому что некоторые вещи мне легче сформулировать, чем кому-то из моих товарищей. Словом еврейским качествам. И этого мне не хотелось.

– Скажи, Эрвин, а как твои товарищи по ордену смотрят на то, что ты был евреем? Не во вред это тебе?

– Нет, что ты, мне это только на пользу пошло. Случалось ведь, что некоторые из моих товарищей по ордену выказывали, как им мерзка моя порода, подавая тем самым повод для упражненья в кротости и самоотречении. Потом, мне еще в Венгрии случалось проповедовать на селе, шли слухи, и сельский честной народ смотрел на меня как на эдакую несуразицу, и куда внимательней слушали. А тут в Италии никому и дела нет. Тут мне самому почти никогда в голову не приходит, что я был евреем.

– Скажи, Эрвин… а всё-таки, чем ты занят целый день? Что за дела у тебя?

– Очень много. По большей части молитвы и духовные упражнения.

– Не пишешь больше?

Эрвин опять улыбнулся.

– Нет, давным-давно уже нет. Видишь, я и правда, когда вступил в орден, то воображал, что буду служить церкви пером, стану католическим поэтом… но потом…

– Ну и? Вдохновенье покинуло?

– Что ты. Я покинул вдохновенье. Понял, что и это совершенно лишнее.

Михай оторопел. До него начало доходить, что за миры отделяют его от патера Северинуса, который когда-то был Эрвином.

– Давно ты в Губбио? – спросил он наконец.

– Погоди… шесть лет, кажется. А может семь.

– Скажи, Эрвин, я много думал об этом, когда вспоминал о тебе: а вы тоже чувствуете, что время движется, и что каждая частичка его отдельная реальность? Есть у вас своя история? Подумав о каком-нибудь событии, можешь ли ты сказать, в тысяча девятьсот тридцать втором году это было или в тысяча девятьсот тридцать третьем?

– Нет. Сопутствующей нашему состоянию благодати присуще и то, что Бог отъединил нас от времени.

Тут Эрвин сильно закашлялся. Михай лишь теперь обратил внимание, что Эрвин и до этого кашлял, сухо, мучительно.

– Скажи, Эрвин, у тебя, кажется, с легкими неладно?

– Да, лёгкие у меня в самом деле немного не в порядке… вернее, очень даже. Знаешь, мы, венгры, слишком избалованы. В Венгрии так хорошо топят. А эти итальянские зимы и правду очень измучили меня, вечно в нетопленой келье и холодных церквах… в сандалиях на каменном полу… да и ряса эта не слишком греет.

– Эрвин, ты болен… и тебя не лечат?

– Какой ты хороший Михай, но не надо меня жалеть, – сказал Эрвин, кашляя. – Видишь, и это лишь во благо мне, то что я болен. Потому меня и отпустили из Рима сюда, в Губбио, где такой здоровый воздух. Может и поправлюсь. Да и потом телесные страдания принадлежат к порядку нашей жизни. Другому приходится истязать тело, а у меня само тело заботится об истязаньи… Но оставим это. Ты ведь о себе пришёл поговорить, не будем терять драгоценное время на то, чему ни ты, ни я помочь не в силах.

– Что ты, Эрвин… надо бы тебе иначе жить, уехать куда-нибудь, где за тобой бы ухаживали, молоком поили, и на солнце лежать надо.

– Не тревожься обо мне, Михай. Придётся, видно, как-нибудь. Мы тоже должны защищаться от смерти, ведь позволить болезни взять над собою верх было бы формой самоубийства. Если дело примет серьёзный оборот, то и ко мне придёт доктор… но до этого ещё далеко, поверь. А теперь рассказывай. Расскажи обо всём, что с тобой произошло с тех пор, как мы не виделись. И первым делом, как ты нашёл меня.

– Янош Сепетнеки сказал, что ты где-то в Умбрии, он и сам точно не знал, где. И по особой случайности, по вещам и правду указующим, я догадался, что ты в Губбио, что ты и есть этот знаменитый патер Северинус.

– Да, патер Северинус это я. А теперь рассказывай о себе. Слушаю тебя.

Он опустил голову в ладони, классическая поза исповедника, и Михай начал рассказывать. Сперва запинаясь, превозмогая, но вопросы Эрвина чудесным образом приходили на помощь. Не зря ведь, опыт исповедника, думал про себя Михай. Не умея противиться признанию, что хотело вырваться наружу. По ходу разговора осознавая всё более то, что жило в нём скорее интуитивно с самого побега: какой же ошибкой ощущает он свою взрослую или лже-взрослую жизнь, женитьбу, до чего же не знает, как быть, чего ещё ждать от будущего, как вернуться к себе настоящему. А главное, до чего мучит его ностальгия по юности и по друзьям юности. Дошёл до этого места и смешался от нахлынувшего чувства, и голос сбился. Было жалко себя, и в то же время стыдно за этот сентиментализм перед Эрвином, его высокогорной светлостью. И вдруг спросил ошарашенно:

– А ты? Ты-то как выдерживаешь? Тебе не больно? Ты не тоскуешь? Как это тебе удалось?

На лице Эрвина снова появилась тонкая улыбка, потом он опустил голову и не ответил.

– Отвечай, Эрвин, умоляю, отвечай: ты не тоскуешь?

– Нет, – сказал Эрвин бесцветно и мрачнея лицом, – я ни о чём больше не тоскую.

Они долго молчали. Михай тщился понять Эрвина. Иначе и быть не могло, наверняка он всё в себе истребил. Ему ведь пришлось оторвать себя ото всех, он и корни из души выполол, из которых могут прорасти чувства, связующие человека с человеком. Больше не больно, но остаёшься один на пустоши, бесплодный и суровый, на горе… Он поёжился.

Потом вдруг в голову пришло:

– Слыхал я одну легенду о тебе… как ты дьявола изгонял из одной женщины, которую тут мёртвые навещали, в каком-то из дворцов на Виа дей Консоли. Скажи, Эрвин, ведь эта женщина была Евой?

Эрвин кивнул.

Михай вскочил в волненьи, и опрокинул остаток красного вина.

– О, Эрвин… расскажи же… как было… и Ева – какая?

– Какая была Ева? – Эрвин задумался. – Какой же ей быть? Очень красивая была… Такая как всегда…

– Как? Она не изменилась?

– Нет. По крайней мере я не заметил в ней никакой перемены.

– А что Ева делает?

– Этого я тоже не очень знаю. Сказала только, что дела у неё идут хорошо, что побывала повсюду, в западных странах.

Затеплилось ли ещё что-то в Эрвине при встрече? Но об этом он не посмел спросить.

– А где она теперь, ты не знаешь?

– Откуда мне знать? С тех пор, кажется, уже несколько лет прошло, как она была тут, в Губбио. Но у меня ощущение времени ненадёжное какое-то.

– И скажи… Если можешь рассказать… как это у… как ты отослал мёртвого Тамаша?

Голос Михая выдал ужас, охвативший его при мысли об этом. Эрвин опять улыбнулся той же тонкой улыбкой.

– Не трудно было. В том, что Ева видела привиденье, виноват дворец, многих смущала уже дверь мёртвых. Я всего лишь убедил её съехать. К тому же, думаю, она ещё и подыгрывала слегка; знаешь ведь её… Боюсь, что Тамаша она и не видела вовсе, не было виденья, хотя могло и быть. Как знать. Знаешь, со столькими виденьями и призраками пришлось иметь дело за эти годы, особенно в Губбио, где двери мёртвых кругом, что я стал вполне скептичен в этом отношении…

– И всё-таки… как ты вылечил Еву?

– Никак. Так ведь оно обычно и бывает с подобными вещами. Поговорил с ней серьёзно, немного помолился, она и успокоилась. Согласилась, что живому место среди живых.

– Ты в этом уверен, Эрвин?

– Совершенно, – очень серьёзно сказал Эрвин. Если только она не последует моему выбору. А так среди живых. Да что я тут проповеди тебе читаю. Сам ведь знаешь.

– А про то, как умер Тамаш, она ничего не говорила?

Эрвин не ответил.

– Может, ты и из меня мог бы изгнать память о Тамаше и о Еве, и обо всех вас, скажи?

Эрвин задумался.

– Очень трудно. Очень трудно. Да и не знаю, хорошо ли, что ж тебе тогда останется. Вообще очень трудно сказать тебе что-нибудь, Михай. Такой как ты паломник неприкаянный, и что присоветуешь, редкость у Святого Убальдо. Того совета, что я мог бы дать, и дать обязан, того ты всё равно не примешь. Дары благодати открыты лишь тому, кто ищет благодати.

– И всё-таки, что же со мною будет? Что мне делать завтра и послезавтра? От твоего ответа я ждал чуда. Суеверно надеялся на твой совет. Домой ли явиться, в Пешт, блудным сыном, или начать новую жизнь, пойти в рабочие? Я ведь выучился ремеслу, был бы мастером. Не бросай меня одного, я и так ужасно одинок. Как поступить?

Эрвин выудил из-под балахона здоровенные деревенские часы.

Сейчас иди спать. Вот-вот полночь, мне в церковь пора. Иди спать, я провожу тебя в гостевую. А потом подумаю о тебе во время ночной молитвы. Может и просветлеет… другой раз случалось. Может завтра утром сумею что-нибудь сказать тебе. Сейчас иди спать. Пойдём.

Он проводил Михая до оспицио. К глубокому потрясению, что испытывал Михай, подходила эта полутёмная зала, где паломникам столетий снились их муки, мечты и упованья на чудесное исцеленье. Большая часть лежанок пустовала, но в дальнем углу залы спало двое-трое паломников.

– Ложись, Михай, и спи спокойно. Доброй ночи тебе – сказал Эрвин.

Перекрестил Михая, и ушёл торопясь.

Михай долго ещё сидел на краю жесткой кровати, скрестив руки на коленях. Спать не хотелось, и было очень грустно. – Можно ли мне помочь? Ведет ли ещё куда-нибудь моя дорога?

Встал на колени и молился, впервые за столько лет.

Потом улёгся. В жёсткой постели, в непривычном окружении не спалось. Паломники беспокойно ворочались во сне, вздыхали и стонали. Кто-то звал на помощь Святого Иосифа, Святую Екатерину и Святую Агату. Светало уже, когда Михай заснул.

Утром он проснулся со сладким чувством, что ему снилась Ева. Сна он не помнил, но всем телом ощущал шёлк той эйфории, что дается лишь во сне, очень-очень редкой в любви наяву. Странная, парадоксальная и мучительно сладкая нежность на жестком, аскетическом ложе.

Он встал, ценою немалого самоотреченья умылся в не особо современной уборной, и вышел во двор. Было сияющее, прохладное, ветреное утро, как раз звонили к службе, отовсюду монахи, светские, монастырская обслуга и паломники торопились в церковь. Вошёл и Михай, и благоговейно слушал вечную латынь обряда. Праздничное и счастливое чувство овладело им. Эрвин наверняка скажет, что ему делать. Наверно он должен покаяться. Да, он станет простым рабочим, будет зарабатывать на хлеб своими руками… Он ощущал, как что-то начинается в нём, и ради него возносится пенье, и ради него свежий и густой весенний звон колоколов, ради его души.

Служба окончилась, и он вышел во двор. Навстречу шёл Эрвин и улыбался.

– Как спалось? – спросил он.

– Хорошо, очень хорошо. Совсем по-другому себя чувствую, чем вчера вечером.

Весь ожиданье, он смотрел на Эрвина, и когда Эрвин не сказал ничего, спросил:

– Ты думал о том, что мне делать?

– Да, Михай, – сказал Эрвин. Я так думаю, надо б тебе ехать в Рим.

– В Рим? – спросил Михай изумлённо, – Почему? Как тебе это в голову пришло?

Вчера ночью на хорах… я не могу тебе этого пересказать, ты не знаешь этого вида медитации… я знаю, что ты должен ехать в Рим.

– Но почему, Эрвин, почему?

– Столько паломников, беглецов и беженцев столетьями шли в Рим, и столько там всего происходило… собственно там всегда всё и происходило. Потому и говорят, что все дороги ведут в Рим. Поезжай в Рим, Михай, а там увидишь. Больше я сейчас ничего сказать не могу.

– Но что же мне делать в Риме?

– Всё равно, что ты будешь делать. Посети, пожалуй, четыре христианских базилики. В катакомбы сходи. Что хочешь. В Риме скучно не бывает. И главное, ничего не делай. Положись на случай. Будь совершенно открыт, не строй планов… Обещаешь?

– Да, Эрвин, раз ты говоришь.

– Вот и отправляйся прямо сейчас. Сегодня у тебя не такой загнанный вид как вчера. Удачный день для начала, пользуйся. Ступай. Господь с тобой.

Не дожидаясь ответа, обнял Михая, поповски коснулся его щеки левой и правой щекой и умчался. Михай еще немного постоял, поудивлялся, потом собрал свой узелок и двинулся вниз по склону.

Получив телеграмму, которую Михай послал ей через фашистика, Эржи не стала больше задерживаться в Риме. Ехать домой ей не хотелось, ибо она не знала, как преподнести в Пеште историю своего замужества. Повинуясь некоей географической гравитации, она тоже отправилась в Париж, как те, кто безо всякой надежды хотят начать новую жизнь.

В Париже она разыскала подругу детства, Шари Толнаи. Шари ещё в молодости славилась мужским характером и необычайной полезностью. Замужем она не бывала ни разу, да и некогда было, вечно без неё как раз не обойтись было на предприятии, в конторе или в газете, где она работала. С любовной жизнью управлялась на бегу, как коммивояжер. Когда со временем ей всё уже осточертело, эмигрировала в Париж, чтобы начать новую жизнь, и продолжала делать то же, что и в Пеште, только на французских предприятиях, в конторах и газетах. К прибытию Эржи в Париж, она как раз работала секретаршей на крупной кинофабрике. Была той самой единственной некрасивой женщиной в доме, скалой, которой не достигает присущая профессии эротическая атмосфера, на чью трезвость и непредвзятость всегда можно положиться, кто работает гораздо больше, а зарабатывает гораздо меньше остальных. Между тем она успела поседеть, и коротко остриженная голова её над хрупким телом девочки была благородна, как у фронтового епископа. Все на неё оборачивались, и она очень гордилась этим.

– На что жить будешь? – спросила она, после того как кратко, и смягчив парочкой пештских острот, Эржи изложила историю своего замужества. – На что жить будешь? У тебя всё ещё так много денег?

– С деньгами у меня, знаешь ли, хитрая штука. Золтан, когда мы развелись, выдал мне приданое и отцовское наследство (которое, кстати, намного, намного меньше, чем люди думают), и я немалую часть этого вложила в семейное предприятие Михая, и немного, на всякий случай, поместила в банк. То есть жить вроде как есть на что, только заполучить страшно трудно. Те что в банке, честным путём сюда не вывезти. Так что выходит, я завишу от того, что мне экс-свёкор пошлёт. Что опять таки штука непростая. Экс-свёкор, когда приходится расставаться с деньгами, на редкость тяжелый человек. И никакого договора на этот счет у нас нет.

– Хм. Надо забрать твою долю в предприятии. Первым делом.

– Да, но для этого я должна развестись с Михаем.

– Естественно ты должна развестись с Михаем.

– Не так уж это естественно.

– И это ты после всего?

– Да. Но Михай не такой как все. Поэтому я и вышла за него.

– И крупно ж тебе с ним повезло. Не люблю не таких как все. Все и так изрядная пакость. А уж кто не как все.

– Ладно, Шари, оставим. Тем более, не собираюсь я делать Михаю такую любезность, просто так взять и развестись.

– Так какого же черта ты не едешь домой в Пешт, раз у тебя там деньги?

– Неохота мне ехать домой, пока все не прояснится. Что я дома людям скажу? Представь себе только, что Юлишка наговорит, сестра моя двоюродная.

– И так и так наговорит, не беспокойся.

– Отсюда по крайней мере не слышно. И потом… Нет, нет, нельзя мне домой, и из-за Золтана тоже.

– Из-за твоего первого мужа?

– Из-за него. Прямо на вокзале поджидать будет с букетом.

– Что ты говоришь. Неужели зла не держит, что ты так обошлась с ним?

– Какое там. Думает, что я совершенно права, и смиренно ждёт, а вдруг я всё равно когда-нибудь вернусь. И с горя небось со всеми своими машинистками порвал, и живёт девственником. На полшага не отстанет, если домой вернусь. Этого мне не вынести. Всё перетерплю, только не доброту и прощенье. Тем более со стороны Золтана.

– А знаешь, вот в этом в одном ты права. Не люблю, когда мужчины добрые и прощают.

Эржи тоже сняла комнату там, где жила Шари, в этом современном, без вкуса и запаха отеле за Ботаническим садом, откуда виден был большущий ливанский кедр, с нездешним, восточным достоинством простерший пухлые ладони ветвей в суматошную парижскую весну. Кедр Эржи не радовал. Нездешнестью своей он навевал ей мысли о нездешней и великолепной жизни, прихода которой она напрасно ждала.

Поначалу у неё была отдельная комната, потом они сселились, дешевле было. Ужинали наверху, у себя в номере, в нарушение гостиничного запрета, принесенным с собой. В приготовлении ужина Шари оказалась такой же мастерицей, как и во всем остальном. Обедать приходилось в одиночку, Шари перекусывала в городе, стоя, бутербродом с кофе, и тут же возвращалась к себе в контору. Поначалу Эржи перепробовала рестораны поизысканней, но затем обнаружила, что в ресторанах поизысканней обирают иностранцев, и начала посещать маленькие кремри, где «всё то же самое, зато куда дешевле». Поначалу она после обеда всегда заказывала кофе, она обожала хороший парижский кофе, но затем заключила, что можно и обойтись, и только раз в неделю, по понедельникам отправлялась на Большой Бульвар в Кафе Мейсон выпить чашечку знаменитого кофе.

На второй день после приезда она купила дивную сумочку в дорогом магазине неподалёку от Мадлен, единственное её роскошное приобретение. Оказалось, что вещи, которые в дорогих кварталах сбывают иностранцам за бешенные деньги, можно приобрести куда дешевле на небольших улочках, в обычных лавках или базарных кварталах. Поначалу она и в самом деле накупила всякой всячины намного дешевле, чем в других местах. Пока не додумалась, что вообще не делать покупок и того дешевле, после чего ей доставляли особую радость те вещи, о которых она сначала подумала, что хорошо бы купить их, и всё-таки не купила. Затем в двух кварталах ходьбы обнаружился отель, который пусть и не был таким современным как тот, где они до сих пор жили, но и тут в номере были краны с горячей и холодной водой, и жить в конце концов можно было ничуть не хуже, зато куда дешевле, почти что на треть. Уговорила Шари, и они переехали.

Мало-помалу бережливость стала главным её занятием. Припомнилось, что она всегда была склонна к бережливости. Девочкой обыкновенно берегла полученные в подарок шоколадные конфеты, пока те не плесневели, и красивые платья тоже вечно прятала, и бонны иногда находили в самых ошеломительных местах, грязными и негодными, то шёлковую шаль, то пару тонких чулок, то дорогие перчатки. Позже жизнь не позволяла ей предаваться этой страсти. Юной девушкой ей приходилось представительствовать рядом с отцом, более того, быть легкомысленной, добавляя весу отцовской надёжности. А уж жена Золтана о бережливости и помыслить не смела. Откажешься от дорогих туфель, и на другой же день сюрприз, три пары, и того дороже. Золтан был широкой натурой, покровителем искусства и его служительниц, и считал своим долгом ни в чём жене не отказывать, и для успокоения совести отчасти; между тем главная страсть Эржи, бережливость, оставалась неудовлетворённой.

Теперь в Париже подавленная страсть с силой стихии рвалась из неё наружу. Способствовали тому и французская атмосфера, французский стиль жизни, будящие тягу к бережливости даже в самой легкомысленной натуре, способствовали тому и факторы более загадочные, напрасная любовь, крах супружества, бесцельность жизни – всё это как-то искало возмещенья в бережливости. Когда же она и от ежедневной ванны отказалась, поскольку в отеле слишком дорого брали, Шари не выдержала.

– Какого черта ты так экономишь? Могу занять, под расписку, конечно, формальности ради…

– Спасибо, ты очень добрая, но у меня есть, я вчера от отца Михая получила три тысячи франков.

– Три тысячи франков, надо же, уйма денег. Не люблю, когда женщина так экономит. Что-то тут неладно. Вроде как когда женщина целый день убирает, за дохлыми пылинками охотится, или когда женщина целый день моет руки, да ещё когда в ресторан идёт, особый платочек берёт с собой, чтобы руки в него вытирать. У женской придури тысяча проявлений. Скажи пожалуйста, мне вдруг в голову пришло, а что ты целый день делаешь, пока я в конторе?

Выяснилось, что Эржи не очень отдает себе в этом отчета. Знает, что экономит. Туда не идёт, сюда не идёт, того-то не делает, чтоб не потратиться. Но что она помимо этого делает, тут туман какой-то, полусон…

– С ума сойти! – воскликнула Шари. А я-то думала, что у тебя кто-то есть, и что ты с ним проводишь время, а ты, оказывается, сидишь днями и пялишься в пустоту, мечтаешь, как те дамочки, что только наполовину спятили, но на верном пути. И заодно конечно толстеешь, хотя почти ничего не ешь, ещё б ты не толстела, стыдись! Так дальше длиться не может. Тебе с людьми надо быть, и чтоб интересовало хоть что-нибудь. Черт побери, хоть на что-нибудь поспеть бы на этом поганом свете…

– Слышь, сегодня вечером кутим, – сказала она сияя день-два спустя. Есть тут один венгерский господин, он какое-то тёмное дельце затеял с фабрикой, и всё обхаживает меня, знает, как патрон меня слушает. Сейчас вот поужинать пригласил, хочет, говорит, представить своему человеку с деньгами, от чьего имени он переговоры ведёт. Я говорю, неинтересны мне завалящие денежные мешки, хватит с меня и той дряни, с которой в конторе приходится иметь дело. А он мне, никакой он не завалящий, красавец, говорит, мужчина, перс. Хорошо, говорю, приду, но с подругой. На что он, замечательно, он как раз сам предложить хотел, чтобы мне не единственной женщиной в компании.

– Шарика, не могу я, ты же знаешь, что за идея! Настроения нет, и надеть нечего. Одни пештские обноски.

– Не бойся ничего, ты и в них очень элегантная. Тем более рядом с этими костлявыми парижанками, я не шучу… и венгру наверняка понравится, что ты своя.

– Не пойду я, и слышать не хочу. Как венгерского господина зовут?

– Янош Сепетнеки, так он по крайней мере утверждает.

Янош Сепетнеки… а ведь мы знакомы!… Слышь, это карманный вор!

– Карманный вор? Может быть. Хотя мне он скорее взломщиком показался. Знаешь, в киношном деле все так начинают. А в остальном очень обаятельный человек. Ну так пойдёшь или не пойдёшь?

– Пойду, пойду…

Альберго, куда они пришли поужинать, принадлежал к типу стилизованных под французскую старину: клетчатые занавески и клетчатые скатерти, несколько столов, дорогая и очень хорошая еда. Эржи, когда они с Золтаном ездили в Париж, часто бывала в таких и ещё лучших, но сейчас её, вынырнувшую из глубин бережливости, сразу же тронуло дыхание человеческого уюта и достатка. Но тронуло лишь на мгновенье, так как навстречу им уже спешила сенсация куда бо́льшая, Янош Сепетнеки. Очень почтительно и в манере доброго джентри он поцеловал руку Эржи, которую не узнал, сделал Шари комплимент за талант в выборе подруг, после чего провел дам к столику, где их уже ждал его друг.

Мосье Лютфали Суратгар, – объявил он. Жесточайшей интенсивности луч пары глаз из-за орлиного носа буравил глаза Эржи. Видно было, что и Шари поражена. Первым ощущением было, что они сели за один стол с наспех приручённым тигром.

Эржи не знала, кого из них ей бояться больше: Сепетнеки, карманного вора, который чересчур хорошо говорил по-парижски и составил меню с той безупречной смесью тщания и nonchalance[11], на какую способны лишь опасные мошенники (Эржи вспомнилось, как даже Золтан робел перед официантами изысканных ресторанов, и как он в робости своей был с ними неуклюж) – или перса, который молча сидел с дружелюбной европейской улыбкой на лице, такой же готовой и неподходящей, как галстук с готовым узлом. Однако после hors d'oeuvre[12] и первого стакана вина у перса развязался язык, и дальше беседу вёл уже он, странным, грудным французским стаккато.

Речь его поглощала внимание целиком. От этого человека исходило какое-то романтическое воодушевление, что-то средневековое, какая-то более сырая и правдивая человечность, ничем ещё не автоматизированная. Этот человек жил ещё не во франках и пенгё, а в валюте роз, скал и орлов. И всё же ощущение, что они сидят за одним столом с наспех прирученным тигром не проходило. Всё дело было в его глазах.

Оказалось, что дома в Персии у него есть розовые сады и железные рудники, а главное, маковые плантации, и основное его занятие производство опиума. Он был чрезвычайно нелестного мнения о Лиге наций, которая международно препятствовала его поставкам опиума, причиняя ему тяжкие денежные убытки. Он вынужден был содержать шайку разбойников в горах, на границе Туркестана, чтобы контрабандой провозить свой опиум в Китай.

– Но мсье, в таком случае вы враг человечества, – сказала Шари. – Вы разносите белый яд. Губите жизни сотен тысяч бедных китайцев. И ещё удивляетесь, что все честные люди в союзе против вас.

– Ma chère, – сказал перс на удивленье вспылив, – не говорите о вещах, в которых не смыслите. Вас ввела в заблуждение гуманистическая чушь из европейских газет. Как опиум может навредить «бедным» китайцам? Вы что, полагаете, у них есть деньги на опиум? Они рады, если им на рис хватает. Опиум в Китае курят только очень богатые люди, он дорого стоит, и привилегия избранных, как прочие хорошие вещи на этом свете. Это как если б я беспокоился, что французские рабочие пьют слишком много шампанского. И если парижским богатым не запрещают пить шампанское, когда им угодно, то по какому праву запрещают китайским?

– Сравнение хромает. Опиум куда разрушительней, чем шампанское.

– И это тоже такое европейское представление. И правда, если европеец начнёт курить опиум, то его ничто уже не остановит. Европейцы ведь невоздержанны во всём, в обжорстве, в строительстве домов, в кровопролитии. Но мы знаем меру. Или вы находите, что опиум мне во вред? А я ведь курю его постоянно, и даже ем.

Он выпятил мощную грудь, потом показал бицепсы, несколько цирковым жестом, и уже приподнял было ногу, но Шари одёрнула его:

– Ну, ну. Оставьте что-нибудь на другой раз.

– Как вам будет угодно… Европейцы и со спиртным невоздержанны, а ведь до чего мерзкое чувство, когда живот переполнен вином, и чувствуешь, что рано или поздно тебе станет дурно. Под действием вина человек испытывает непрерывный подъем, пока вдруг не сникнет. Не может оно дать ровной долгой эйфории, как опиум, той, что и есть единственное счастье на этой земле… и вообще, что вы, европейцы, знаете? Надо всё же понимать условия, прежде чем вмешиваешься в дела целого материка.

– Вот почему мы хотим для пропаганды снять сейчас с вами этот просветительский фильм, – сказал Сепетнеки, оборачиваясь к Шари.

– Как? Фильм-пропаганду за курение опиума? – спросила Эржи, которая до сих пор сочувствовала позиции перса, и лишь теперь ужаснулась.

– Не за курение опиума, а за свободу поставок и вообще за права и свободы человека. Мы хотим сделать фильм-манифест индивидуализма против любого сорта тирании.

– А про что бы это было? – спросила Эржи.

– Вначале мы увидим, – ответил Сепетнеки, – простого, добросердечного, консервативного персидского производителя опиума в мирном кругу семьи. Дочь свою, героиню, он может выдать замуж по рангу, за юношу, которого та любит, только если сумеет разместить годовой урожай опиума. На что интриган, тоже влюблённый в девушку, но при этом подлец и на всё готовый коммунист, доносит на отца в органы надзора, и те, в ходе ночной разии, конфискуют всю партию опиума. Но потом невинность девушки и её душевное благородство трогают душу сурового полковника, он возвращает опиум, и на звенящей бубенцами телеге весело катит в направлении Китая. Примерно в таком духе…

Эржи не знала, шутит Сепетнеки, или нет. Перс слушал серьёзно, с какой-то даже наивной гордостью. Наверно это он сам придумал.

После ужина они отправились в какой-то изысканный дансинг. Там к ним присоединились прочие знакомые, они сидели за большим столом и говорили наперебой, насколько шум позволял. Эржи оказалась далеко от перса. Янош Сепетнеки пригласил её на танец.

– Как вам перс? – спросил Сепетнеки по ходу танца. – Очень интересный человек, правда? Сплошная романтика.

– Знаете, у меня всё на уме вертится стихотворение одного давнего и сумасшедшего английского поэта, когда я смотрю на него, – сказала Эржи, дав вдруг блеснуть своему давнему интеллектуальному я. – «Тигр, тигр, полночный в нас Джунглей оклик: жёлтый глаз…»

Сепетнеки удивлённо посмотрел на неё, и Эржи устыдилась.

– Тигр, – сказал Сепетнеки, – но страшно тяжелый пассажир. И сколь наивен в остальном, столь же недоверчив и осторожен в деловых вещах. На кинофабрике и то надуть не могут. А ведь он фильм не ради дела хочет, а из-за пропаганды, и ещё я думаю, в первую очередь чтобы гарем себе из статисток сколотить. Ну а вы, – как давно из Италии?

– Вы узнали меня? – спросила Эржи.

– А как же. Не сейчас. А днями раньше ещё, на улице, когда вы с мадмуазель Шари шли. У меня знаете ли орлиный глаз. И вечер этот сегодняшний я нарочно аранжировал, чтобы с вами поговорить… А скажите, где это вы потеряли моего достойного друга Михая?

– Ваш достойный друг вероятно ещё в Италии. Мы с ним не переписываемся.

– Потрясающе. Разошлись посреди свадебного путешествия?

Эржи кивнула.

– Грандиозно. Вот это да. В стиле Михая. Старик ничуть не изменился. Всю жизнь всё бросал. Например он был лучшим центральным полузащитником не только у нас в гимназии, но, смею утверждать, среди всех средних школ страны. И в один прекрасный день…

– С чего вы взяли, что это он меня бросил, а не я его?

– О, пардон. Я даже не спросил. Ну конечно. Вы его бросили. Ещё бы. Вынести невозможно такого человека. Могу себе представить, что за жизнь рядом с эдакой жестяной рожей… ни тебе вспылить, ни…

– Да. Он меня бросил.

– Вот как. Впрочем так я и думал. Ещё тогда, в Равенне. Знаете, это я сейчас совершенно серьёзно. Михай не годится в мужья. Он… как бы это сказать… он искатель. Всю жизнь искал чего-то, чего-то другого. Чего-то, о чем этот перс, я полагаю, знает куда больше нашего. Может Михаю опиум курить надо. Да, вот именно, так ему и следует поступить. И сознаюсь, никогда я этого человека не понимал.

И махнул рукой в знак отказа.

Но Эржи чувствовала: что Сепетнеки всё так легко уладил, лишь поза, и что ему не терпится узнать, что же произошло между Михаем и ею. Больше он от Эржи не отставал.

Они уселись рядом; Сепетнеки никого к Эржи не подпускал. За Шари к тому времени уже ухаживал какой-то пожилой внушительный француз, а перс с раскалёнными глазами сидел между двумя киношного вида женщинами.

– Интересно, – думала Эржи, – до чего же вблизи всё другое и до чего никакое. – В свой первый раз в Париже она была ещё напичкана суевериями, которых набралась школьницей. Думала, что Париж извращённая и преступная мировая столица, и Дом и Ротонда, два невинных кафе на Монпарнасе, друг напротив друга, где собирались художники и эмигранты, виделись ей пастью ада о двух раскалённых челюстях. И вот теперь, когда она сидела среди видимо и в самом деле преступных и извращённых людей, всё было таким само собой разумеющимся.

Но времени на размышленья было мало, так как она со вниманьем слушала Сепетнеки. Она надеялась узнать от него что-то очень важное касательно Михая. Сепетнеки упоённо рассказывал о совместно проведённых годах; но, конечно, в его расстановке всё искажалось, и выглядело совсем не так, как у Михая. Один Тамаш оставался так же великолепен: готовый на смерть принц, которого жизнь не заслуживает; ушедший прежде чем пришлось бы уступить ей. Тамаш, по Сепетнеки, такой был чуткий, бывало, в комнате через одну что-то шевельнётся, и он уже уснуть не может, и от резкого запаха буквально погибал. Беда только, что он был влюблён в собственную сестру. Они были близки, и когда Ева забеременела, то Тамаш от угрызений совести покончил с собой. В Еву вообще-то были влюблены все. Эрвин в монахи ушёл, оттого что был безнадёжно влюблён в Еву. И Михай тоже был безнадёжно влюблён в Еву. Ходил за ней как щенок. Был комичен. А Ева пользовалась этим. Обирала его до нитки. И золотые часы она у него украла. Ева, конечно, украла, не он же, Михаю просто не сказали об этом, из деликатности. Но Ева никого из них не любила. Одного его. Яноша Сепетнеки.

– И что же стало дальше с Евой? Виделись вы с тех пор?

– Я? А как же! Мы с ней до сих пор в очень хороших отношениях. Ева сделала большую карьеру, не без моей помощи. Грандиозной женщиной стала.

– Как это понимать?

– Ну так. У неё всегда были самые знатные покровители. Газетные магнаты, нефтяные короли, настоящие престолонаследники, не говоря уже о больших писателях и художниках, необходимых ей в целях пропаганды.

– И что с ней теперь?

– Теперь она в Италии. Она когда только может, всегда едет в Италию, это её страсть. И старинные вещи собирает, как отец.

– Почему вы не сказали Михаю, что Ева в Италии? И вообще, как вы тогда оказались в Равенне?

– Я? В Пеште был между делом, и слыхал там, что Михай женился, и свадебное путешествие в Венеции проводит. Не мог устоять перед искушением повидать по такому случаю старика с женой, так что вернулся в Париж через Венецию. А из Венеции махнул в Равенну, когда выяснилось, что они там.

– И почему вы не сказали о Еве?

– А как же. Чтоб он её навестил?

– Не навестил бы, он ведь в свадебном путешествии был с женой.

– Не сердитесь, не думаю, чтобы это его остановило.

– Да ну. Двадцать лет ему и в голову не приходило навестить её.

– Так он же не знал, где она, и вообще Михай куда пассивней. Но если однажды узнает…

– А вам-то что за дело, ну и навестил бы Михай Еву Ульпиус? Ревнуете? До сих пор влюблены в Еву?

– Я? Что вы. И не был никогда. Это Ева была влюблена в меня. Но не хотелось как-то напакостить Михаю с его женитьбой.

– Вы просто ангел, или как?

– Нет. Просто вы сразу же были мне так симпатичны.

– Отлично. В Равенне вы сказали как раз обратное. И очень даже обидели меня.

– А, это я чисто из любопытства, – залепит ли мне Михай пощёчину. Но Михай никому не залепит пощёчины. Ему же хуже. Пощечина столько всего высвобождает… но возвращаясь: вы с первого мгновенья произвели на меня большое впечатление.

– Великолепно. Теперь я должна быть польщена? Скажите, а не могли бы вы ухаживать чуточку поостроумней?

– Не умею я остроумно ухаживать. Это для импотентов. Если женщина мне нравится, то я думаю лишь о том, чтоб поставить её об этом в известность. После чего она или реагирует, или нет. Как правило реагируют.

– Я не «как правило».

Но ясно осознавала, что она и в самом деле нравится Яношу Сепетнеки, что ему как голодному подростку, захотелось её тела, без всякого мужского благоразумия, просто, отвратительно. И это было ей так приятно, что, что под кожей по всему телу усилилось кровообращение, как когда пьёшь. Такая прямота инстинкта была ей непривычна. Обычно мужчины подступались к ней с любовью и изящными словами. Любовь их всегда была адресована даме образованной и из хорошей семьи. И потом Сепетнеки глубоко задел её тогда в женском тщеславии. Наверно тогда и началось крушение её замужества, и Эржи с тех пор с болью носила в себе слова Сепетнеки. И вот исцеленье, расплата. Она вела себя с Сепетнеки так кокетливо, что и сама бы не подумала, что способна на такое: чтобы тем холодней отвергнуть его в конце, мстя за Равенну.

Но более и помимо всего она отвечала на ухаживанья Сепетнеки потому, что женский инстинкт подсказывал ей, что в первую очередь они адресованы жене Михая. Знала о странном отношении Сепетнеки к Михаю, о том, как он всегда и всеми средствами хотел доказать, что из них двоих он лучший, и потому хочет сейчас отбить женщину у Михая. Эржи в болезненном и вдовьем утешеньи купалась в страсти Сепетнеки, и ей казалось, что теперь, с этой страстью, вызывая её, она становится по-настоящему женщиной Михая, что вот теперь она ступает в заколдованный круг, в давний, в круг Ульпиусов, в тот, что являет собою для Михая единственную реальность.

– Давайте о другом, – сказала она, между тем как колени их под столом с силой прижались друг к дружке. – А чем вы собственно занимаетесь тут в Париже?

– Крупными сделками. Исключительно очень крупными сделками, – сказал Сепетнеки, поглаживая под столом ногу Эржи выше колена. – У меня отличные связи с Третьим рейхом. Можно сказать, что в некотором смысле я тут торговый представитель Третьего рейха. И хочу между прочим устроить эту сделку между Лютфали и кинофабрикой Мартини-Альвер, поскольку нуждаюсь в наличных. Но скажите, что это мы всё говорим? Пойдемте танцевать.

Развлекались до трёх утра, после чего перс погрузил в автомобиль двух киноподобных женщин, с которыми развлекался, остальных пригласил к себе на виллу в Отёй в воскресенье пополудни, и отбыл. Остальные тоже заторопились по домам. Шари провожал домой француз, Эржи Сепетнеки.

– Я поднимусь к вам заявил Сепетнеки у парадного.

– Вы с ума сошли! И между прочим, мы с Шари живём вместе.

– Чёрт побери. Тогда пойдёмте ко мне.

– Видно, Сепетнеки, что вы давно не живёте в Пеште. Иначе не объяснишь, как вам удалось столь превратно понять женщину. Вы всё испортили.

И не прощаясь, но очень торжествующе удалилась.

– Слышь, чего ты флирт разводишь с этим Сепетнеки? – сказала Шари, когда они обе уже были в постели. – Хотя будь осторожна.

– Всё уже кончено. Представь, он хотел, чтобы я пошла к нему.

– Ну и что? Ты прям как из Пешта не выезжала. Не забывай, матушка, что Пешт самый благонравный город в Европе. Тут с этим совсем по-другому.

– Но Шари, в первый же вечер… Должно же быть у женщины хоть какое-то достоинство, чтобы…

– А как же. Только нечего тогда разговоры с мужчинами заводить… тут это единственный для женщины способ сохранить достоинство. Так я и поступаю. Но скажи пожалуйста, зачем сохранять достоинство, зачем? Думаешь, я не пошла бы за этим персом, если б позвал? Да разве ж он позовёт? Разбежался. Что за очаровательный человек! Впрочем, правильно, что ты не связалась с этим Сепетнеки. Видный конечно из себя, и по-мужски, я это в смысле… ну в общем, говорю, как есть, но мошенник, сама знаешь. И ещё и обчистит тебя. Очень осторожно надо, матушка. У меня раз пятьсот франков украли. Как раз по такому случаю. Ну, привет.

– Мошенник, – думала про себя Эржи, лёжа без сна. – В том-то и дело. Эржи всю жизнь была образцовой девочкой: любимицей нянь и фройлен, отцовской гордостью, первой ученицей в классе, её даже на соревнования посылали. Вся её жизнь проходила отлажено и под защитой, в строгом соотнесении с освященными установлениями добропорядочной буржуазной жизни. Когда подошёл срок, она вышла замуж за богатого человека, элегантно одевалась, и с размахом вела дом, представительствовала, и была идеальной хозяйкой. Шляпки всегда носила такие же, как замужние женщины её круга, и отдыхать ездила туда, куда принято, и мнение о пьесах имела, и остроты говорила, какие принято; была конформна во всём, как сказал бы Михай. Но потом заскучала, скука разрослась в сердечный невроз, и тогда она выбрала себе Михая, чувствуя, что Михай не вполне конформен, что есть в Михае нечто, буржуазным рамкам совершенно чуждое. Думала, благодаря Михаю и она вырвется за стены, туда, наружу, в заросшую диким камышом пойму, простёртую к неведомым далям. Но Михай как раз конформизации от неё и хотел, он ею воспользовался как средством, чтобы стать порядочным буржуа, а в поймы уходил один и крадучись, пока ему не надоело быть конформным, и он не сбежал обратно в заросли, один. Неужели же Янош Сепетнеки, тот, кто и не желает быть конформным, кто живёт набегами за пределы стен, кто куда неукротимей и здоровей Михая, неужели… Тигр, тигр, полночный в нас Джунглей оклик: жёлтый глаз…

На званом воскресенье в Отёй было красиво и скучно, без фильмоподобных явлений на сей раз, в целом всё носило характер светский и благородный, представлен был цвет французской буржуазии, но Эржи не интересовал этот мир, ещё конформней и ещё бестигренней пештского. Отдышалась она лишь когда на обратном пути из Отёй Янош Сепетнеки повел её ужинать, а потом они пошли танцевать. Янош дьявольски поил её, хвастал, декламировал, плакал, временами был по-мужски неотразим – но всё это едва ли не зря. Янош и тут переиграл, не произнеси он ни слова, Эржи, вероятно, всё равно провела бы ночь у него, повинуясь внутренней логике вещей, и ища жёлтых тигров.

Сколько дней как Михай в Риме, и до сих пор ничего, ничего с ним ещё не случилось. Никакой романтической листовки с неба, указующей, куда идти, как в тайне ожидал он после слов Эрвина. Только Рим случился с ним, если можно так сказать.

Перед Римом скукожились остальные итальянские города, все. В сравнении с ним малостью была Венеция, где он был с Эржи, официально, и малостью Сиена, где он был с Миллисент, случайно. Потому что в Риме он был один, и по указанию свыше, так он чувствовал. Он и прежде встречался уже с этим чувством, когда во время рассветной прогулки или странным ранним вечером лета всё исполнено редкостного и словам не подвластного смысла, но теперь это чувство не оставляло его ни на миг. И прежде улицы и дома будили в нем далекоидущие догадки, но никогда с такой силой, как улицы, дворцы, руины, сады Рима. Слоняться среди громадных стен Театра Марцелла, или дивиться как на Форуме, между античных колонн прорастают барочные церковки, или сверху, с какого-нибудь холма видеть звездный контур тюрьмы Реджина Коэли, или бродяжничать улочками гетто, или странными дворами пройти от Санта-Мария-сопра-Минерва до Пантеона, сквозь большущее, с мельничное колесо отверстие в куполе которого глядит вниз тёмно-синее небо летнего вечера – днями напролёт. И вечером усталым, смертельно усталым повалиться на кровать в невзрачной гостиничной комнатёнке с каменным полом, у железной дороги, в которой он с перепугу приткнулся в первый вечер, и которую с тех пор так и не собрался с силами сменить на другое жильё.

Из оцепененья его выбило письмо Тивадара, которое Элсли отправил вслед за ним из Фолиньо.

Тивадар несомненно писал это письмо с большим наслаждением, был счастлив, что он, признанный шалопай в семье, в кои-то веки может прочесть мораль сдержанному и серьёзному Михаю. Уже одно это, этот тон свысока от наименее симпатичного из старших братьев вывел Михая из себя. Хотя бы потому не мог он отнестись к возвращению домой иначе, чем к навязанной ему, страшной и мерзкой необходимости.

А ведь судя по всему, другого выхода и в самом деле не представлялось. Если отдать долг Миллисент, то денег, чтобы оставаться дальше в Риме не остаётся. Сильно беспокоило и то, что Тивадар писал об отце. Он знал, что Тивадар не преувеличивает, отец склонен к депрессии, и вся эта история, с её сложным сплетением материальных, публичных и эмоциональных неприятностей, очень даже годилась для того, чтобы выбить отца из душевного равновесия. Не будь всего остального, уже одно то, что любимый сын повёл себя так нелепо. В самом деле надо ехать домой, хоть это поправить, объяснить отцу, что он никак не мог иначе, и в интересах Эржи в том числе. Показать, что он не в бегах, и готов отвечать за свои поступки, как подобает джентльмену.

И дома взяться за работу. Сегодня работа всё: работа – награда начинающему юноше, за учёбу, и раскаяние работа, и наказанье тоже, для тех, кому что-то не удалось. Если он вернётся домой и будет работать как следует, то отец простит рано или поздно.

Но когда на ум пришли подробности «работы», письменный стол, люди, с которыми придётся вести переговоры, и главное, вещи, что заполнят время вне работы: бридж, Дунай, женщины высшего круга, то захотелось расплакаться.

Как говорит тень Ахиллеса? – задумался он. – «Лучше мне быть батраком в доме отца моего, чем властителем среди мёртвых…» А мне бы как раз наоборот: лучше батраком здесь, среди мёртвых, чем дома, в доме отца моего властителем. Уяснить бы только поточней, батраком это как…

Здесь, среди мёртвых… Он ведь уже бродил снаружи, за городской стеной, по маленькому протестантскому кладбищу позади пирамиды Цестия. Тут покоятся его коллеги, мертвецы с севера, те, кого занесло сюда неизъяснимыми ностальгиями, и кого здесь застигла смерть. Это красивое кладбище с его тенистыми деревьями вечно искушало северные души иллюзией, будто бы тлен здесь милее. Одну из своих римских элегий Гёте так и заканчивает, как напоминаньем: Cestius' Mal vorbei, leise zum Orcus hinab[14]. Шелли в одном прекрасном письме писал, что хотел бы покоиться здесь, и в самом деле покоится здесь, по крайней мере сердце его, а над ним надпись: Cor cordium[15].

Михай уже собрался было уходить, когда в углу кладбища заметил странную, обособленную группу могил. Он подошел и прочел надписи на простых надгробьях в стиле ампир. Одно, по-английски, сообщало лишь, что «здесь покоится тот, кто написал своё имя на воде». Текст на второй могиле, длинней, о том что здесь покоится Северн, живописец, лучший друг, на смертном одре опекавший Джона Китса, великого английского поэта, не позволившего, чтобы имя его было начертано на соседнем надгробии, под которым он покоится.

Глаза Михая наполнились слезами. Вот где покоится Китс, величайший поэт всех времён… как ни нелепа такая растроганность, тела ведь давным-давно уже нет здесь, а душу верней любой могильной ямы хранят стихи. Какой однако милый английский компромисс и невинное лицемерие, и последнюю волю соблюли, и однозначно оповещают, что покоится тут под камнем не кто иной как Китс.

Когда он поднял глаза, рядом стояли странные люди. Женщина дивной красоты, несомненно англичанка, разодетая nurse, и двое прелестных английских детей, мальчик и девочка. Просто стояли, смущенно глядя на могилу, друг на друга и на Михая, недвижно. Михай не уходил и ждал, что они что-нибудь скажут, но они ничего не сказали. Чуть позже прибыл элегантный господин с лицом без выраженья, точь-в-точь как у остальных. Он очень походил на даму, наверно, они с ней были близнецами, или по крайней мере братом и сестрой. Остановился у могилы, и дама указала ему на надпись. Англичанин кивнул, очень серьёзно и смущённо глядя на могилу, семью и Михая, попеременно, и тоже не проронил ни слова. Михай чуть отошёл, полагая, что может, это он их стесняет, но те продолжали стоять, время от времени кивая и смущённо глядя друг на друга; лица у обоих детей были такие же смущённые и без выраженья красивые, как и у взрослых.

Теперь, когда Михай обернулся и с нескрываемым уже изумлением уставился на них, ему вдруг почудилось, будто это и не люди вовсе, а призрачные куклы, растерявшиеся у могилы поэта автоматы, необъяснимые существа – может, они и не поражали бы так, не будь они так прекрасны, но это была нечеловеческая красота, такая как у реклам, и Михая охватила неизъяснимая жуть.

Затем английское семейство медленно и кивая удалилось, и Михай пришёл в себя. И пробегая трезвым сознанием прошедшие минуты, испугался уже не на шутку.

– Да что же это со мной? Что за позорная, как в самые мрачные отроческие времена, истерика опять? Ничего в этих людях особенного, кроме того что это застенчивые и неимоверно глупые англичане, которые столкнулись с фактом могилы Китса перед собою, и не знали, как им быть дальше, может они не знали, кто такой Китс, а может знали, но не знали, как воспитанному англичанину вести себя у могилы Китса, и стеснялись из-за этого друг перед другом и передо мной. И впрямь более будничной, ни о чем не говорящей сцены и не вообразишь, а мне вся жуть мировая неизреченная на душу. Да; жуть не в ночи и не в страхах сильнее всего, а когда она средь бела дня уставилась на тебя из чего-нибудь повседневного, из витрины, из чужого лица, из-за веток дерева…

Сунул руки в карманы и заторопился обратно.

Решено, на следующий день он выезжает домой. В тот же день нельзя было, письмо Тивадара пришло около полудня, и надо было дождаться утра следующего дня, чтобы обменять чек, что прислал Тивадар, и выслать Миллисент деньги, которые он должен ей. То был его последний вечер в Риме; он слонялся среди улиц ещё самозабвенней, чем прежде, и всё-всё казалось ему ещё значительней.

Он прощался с Римом. Каких-то особенно полюбившихся домов у него не было, но никогда ещё в жизни город не поражал его так как Рим, весь, целиком. Он бесцельно, в отчаяньи слонялся, с тем чувством, что город прячет ещё тысячу и тысячу чудесных подробностей, которых он теперь уже никогда не увидит, и опять ему казалось, что важное не здесь, где он бродит, а совсем в других местах; и тайного знака он так и не получил, и дорога его ровно никуда не вела, и теперь уже ностальгия будет мучить его вечно, вечно неутолённая, покуда и сам он не уйдёт, Cestius' Mal vorbei, leise zum Orcus hinab…

Темнело, Михай брёл с опущенной головой, теперь уже едва глядя на улицы, пока в каком-то тёмном переулке не споткнулся о кого-то, кто произнёс: Sorry. На звук английской речи Михай вскинул голову, и увидел того самого молодого англичанина, что так поразил его у могилы Китса. Наверно, что-то такое было в лице Михая, когда он взглянул на англичанина, ибо тот приподнял шляпу, буркнул что-то, и удалился. Обернувшись, Михай уставился ему вслед.

Но лишь на мгновенье-другое, после чего решительным шагом двинулся следом, не озабочиваясь, зачем он это. В детстве у него, под влиянием детективных романов, было такое любимое развлеченье: внезапно пуститься за какими-нибудь незнакомыми людьми и идти следом, тщательно следя, чтоб те не заметили его, иногда часами. И тогда тоже не за кем попало. Незнакомец должен был быть исполнен некоего значения, каким-то кабалистическим манером исполнен значения, как вот этот англичанин; не зря же он встретился ему дважды в один день, да ещё в такой исполненный значения день, в этом большом городе, притом что оба раза встреча так неизъяснимо поразила его. За этим кроется что-то, что необходимо выяснить.

С волненьем детектива он следовал за англичанином узкими улочками и вышел на Корсо Умберто. Мальчишечья ловкость осталась прежней, он и сейчас сумел проследовать за ним незаметно, как тень. Некоторое время англичанин ходил по Корсо взад-вперёд, потом присел на террасе одного из кафе. Сел и Михай, и пил вермут, взволнованно глядя на англичанина. Знал, что что-то должно произойти. Похоже, и англичанин не был так спокоен и без выраженья, как у могилы Китса. Как будто под его правильными чертами и пугающе чистой кожей всё-таки пульсировала какая-то жизнь. Конечно волненья на его безупречно английской поверхности было не больше, чем когда птица задевает озеро крылом, но всё-таки он волновался. Михай знал, что англичанин кого-то ждёт, и беспокойство ожидания передается ему, и возрастает в нём, как голос в мегафоне.

Англичанин начал поглядывать на часы, и Михаю уже еле удавалось усидеть на месте, становилось не по себе, он заказал ещё вермута, потом мараскино, чего теперь экономить, завтра он всё равно уезжает домой.

Наконец, у кафе притормозил элегантный автомобиль, дверца распахнулась, и наружу выглянула женщина. В то же мгновенье англичанин подскочил – и вот он уже в автомобиле, плавно и бесшумно отъезжающем.

Одно мгновенье, женщина лишь мелькнула в проеме, но Михай узнал в ней, скорей интуицией, чем глазами, Еву Ульпиус. Михай тоже вскочил, и как ему виделось, взгляд Евы на мгновенье скользнул по нему, и будто бы даже какая-то очень тонкая улыбка возникла на лице Евы, но всё это длилось лишь мгновенье, и Ева исчезла в автомобиле и в сумерках.

Михай расплатился и шатаясь вышел из кафе. Знаки не обманули его, в Рим надо было ехать потому, что здесь Ева. Теперь он уже знал, вот что было гаванью его ностальгии: Ева, Ева…

Знал он, и что не едет домой. Даже если придётся мешки таскать и ждать полсотни лет, всё равно. Теперь, когда наконец есть на свете место, где есть зачем быть, место, у которого есть смысл. Этот смысл он днями чувствовал, неосознанно, в улицах, домах, развалинах и церквях Рима, повсюду. Про этот смысл нельзя было сказать, что «он наполнял его счастливым ожиданьем», да и не вяжется счастье с Римом и его тысячелетиями, и не того ждал он от будущего, что будит обыкновенно счастливое ожиданье. Ждал судьбы, разумного, вровень Риму рока.

Не медля он написал Тивадару, что здоровье пока не позволяет ему долгой дороги. Деньги он Миллисент не отправит. У Миллисент их хватает, это для нее не имеет значения; ждала до сих пор, пусть подождёт ещё немного. Отсрочка на совести Тивадара, мог бы и больше прислать.

Вечером, один, весь нервозное ожидание и эляция, он напился, и когда проснулся среди ночи от сильного сердцебиения, то вновь его пробрало чувство гибельности, первейший спутник его юношеской любви к Еве. Он прекрасно, куда ясней теперь, чем накануне знал, что надо бы ехать домой, и причин тому тысяча и одна; и что оставаясь всё-таки в Риме из-за Евы – и до чего же неопределённо, увидит ли он Еву когда-нибудь – он рискует очень многим, и возможно, непоправимо виноват перед семьёй и собственным статусом, и что ему предстоят дни кромешной неопределённости. Но ему бы и в голову не пришло ни на миг, что возможно поступить иначе. Всё это было частью игры: и риск, и чувство гибельности. Не завтра и не послезавтра, но когда-нибудь они встретятся, а пока он жив, снова жив, не то что все эти последние годы. Incipit vita nova.

Каждый день он прочитывал итальянские газеты, с очень смешанным чувством. Его приводила в восторг парадоксальная идея, что итальянские газеты пишутся на итальянском, этом огромном, полноводном языке, и когда его втискивают в дневные новости, то это что-то вроде стремнины, крутящей швейную машинку. Но содержание газет наводило на него глубокую тоску. Итальянские газеты беспрерывно экстатически счастливы, будто и не люди вовсе пишут их, а святые, только что триумфально сошедшие с одного из полотен Фра Анжелико, чтобы возликовать по случаю совершенного государственного порядка. Причин для счастья сколько угодно, то какому-нибудь учрежденью как раз стукнет одиннадцать лет, то дороге двенадцать. И тогда кто-нибудь произносит грандиозную речь, и народ воодушевлённо ликует, по свидетельству прессы по крайней мере.

Как всякого иностранца Михая тоже занимало, так ли уж народ воодушевлённо ликует по любому случаю, так ли уж он непрестанно и неутомимо счастлив, как утверждают газеты. Разумеется, он понимал, что иностранцу трудно замерить градус и искренность итальянского счастья, особенно ни с кем не говоря, и никоим образом не соприкасаясь с итальянской жизнью. Но как ему казалось, и насколько можно было судить с такого расстояния и в такой отрешённости, итальянский народ и впрямь счастлив и воодушевлён, с тех пор как это вошло в моду. Хотя знал он и то, какого пустяка и какой глупости хватает человеку – индивиду ли, толпе ли – для счастья.

Но слишком этим вопросом не озабочивался. Инстинктивно чувствуя, что в Италии по сути совершенно всё равно, кто у власти, и именем каких идей он правит народом. Политика задевает одну поверхность, а народ, вегетативный, подобный морю итальянский народ с чудесной безучастностью тащит на спине меняющееся время, и со своей великой историей он не заодно. Было у него такое подозрение, что ещё Рим республики и кесарей, с его громадными жестами, героизмом и свинством был всего лишь мужским балаганом на самой поверхности, и всё римство было частным делом нескольких гениальных актёров, покуда итальянцы безмятежно поедали лапшу, воспевали любовь и плодили несчётное потомство.

В один из дней в «Popolo d'Italia» ему бросилось в глаза знакомое имя: La Conferenza Waldheim. Он прочёл статью, извещавшую, что Родольфо Вальдхейм, всемирно известный венгерский филолог-классик и религиовед прочёл в Accademia Reale лекцию под названием «Aspetti della morte nelle religioni antiche». Лекция, – ликовал пылкий итальянский журналист, – представила в совершенно новом свете не только понятие смерти в античных религиях, но и сущность смерти как таковой, явив собою заодно и важный документ итальянско-венгерской дружбы; публика с воодушевлением приветствовала блестящего учёного, чья молодость также приятно удивила слушателей.

Этот Вальдхейм не может быть никем иным, кроме как Руди Вальдхеймом, констатировал Михай, и его охватило некое приятное чувство, Руди Вальдхейма он когда-то очень любил. Они вместе учились в университете. И хотя оба не слишком легко заводили дружбы – Михай потому что презирал чужаков, тех кто не бывал в доме у Ульпиусов, Вальдхейм потому чувствовал, что любой по сравнению с ним невежа, дешёвка и пошляк, – но какая-то дружба между ними все-таки наладилась на почве религиоведения. Дружба не особо прочная. Вальдхейм уже тогда страшно много знал, на всех языках прочел всё что нужно было, с блеском и охотно разъяснял внимавшему Михаю, но потом обнаружил, что религиоведческий интерес Михая не так уж глубок, учуял в нём дилетанта, и с подозрением отстранился. А Михая как раз громадная подготовка Вальдхейма и ошеломила, он думал, если столько знает начинающий религиовед, то сколько же тогда знает бородатый практикующий религиовед, и струсил. К тому же вскоре он бросил учёбу в университете. А Вальдхейм уехал в Германию, чтобы у ног великих совершенствовать себя в науке, так что они совсем потеряли друг друга из вида. Годы спустя из газет Михай узнал о некоторых этапах стремительной научной карьеры Вальдхейма, и когда Вальдхейм стал университетским преподавателем, то был очень близок к тому, чтобы написать ему поздравление, но так и не написал. Лично они не встречались.

И вот теперь, читая его имя в газете, он вспомнил о совсем особенном обаянии Вальдхейма, о котором за это время успел позабыть: фокстерьерью живость и свеченье наголо обритой круглой головы, дивную разговорчивость, Вальдхейм постоянно, громко, длинными безупречными предложениями, и большей частью интересно разъяснял, предположительно, и во сне тоже; неуёмную его витальность, постоянный голод по женщине, с каким он деятельно окружал не всегда даже привлекательных сотрудниц; и главное, то свойство, которое сам он вслед за Гёте, но слегка кривясь, именовал одержимостью: то как наука, отдельные её частности и абстрактное целое, понятие Духа постоянно держали его накалённым добела, никогда он не бывал безразличен, вечно был захвачен чем-то, как раз обожал какое-нибудь великое и по возможности античное проявление Духа, как раз ненавидел какую-нибудь «пошлую», «дешёвую» или «бездарную» чушь, и вечно впадал в транс от слова: Дух, видимо, что-то для него значившее.

Воспоминание о витальности Вальдхейма подействовало на него неожиданно освежающе. По внезапно обуявшему его желанию хоть ненадолго встретиться с Вальдхеймом, он вдруг осознал, в каком безмерном одиночестве живёт уже неделями. Одиночество, правда, неизбежно сопутствовало ожиданию рока, единственному его занятию в Риме, и ни с кем не разделимому. Но только теперь он заметил, как глубоко погрузился уже в терпеливое и полусонное ожидание и чувство гибельности, как тинно затягивает его туда, к дивным глубоководным чудищам; резко выдернул голову из воды, и вдохнул.

Нужно встретиться с Вальдхеймом; и даже некая возможность практического решения забрезжила. В той статье, что сообщала о лекции Вальдхейма, шла речь ещё и о каком-то приёме, что Коллегиум Хунгарикум давал в Палаццо Фальконьери, своей резиденции. Михай припомнил, что в Риме есть какой-то Коллегиум Хунгарикум, где живут молодые стипендиаты, будущие художники и ученые; там наверняка знают адрес Вальдхейма, если он не просто там и живет.

Узнать адрес Палаццо Фальконьери оказалось легко: он стоял на Виа Гиулия, недалеко от Театра Марцелла, в тех краях, где он больше всего любил скитаться. Он и сейчас прошел переулками гетто и вскоре уже стоял перед красивым старинным палаццо. Портье был благосклонен к нему, и сообщил, что профессор в самом деле проживает здесь, но в такое время спит. Михай удивлённо посмотрел на часы, было уже полодиннадцатого.

– Да, – сказал портье, – господин профессор каждый день спит до полудня, и будить его не позволено, да и бестолку, у него отличный сон.

– Ну, тогда я пожалуй вернусь после обеда.

– Увы, после обеда профессор опять ложится спать, и его опять нельзя беспокоить.

– Когда же он не спит?

– Всю ночь, – сказал портье благоговейно.

– Ну тогда лучше всего будет, если я оставлю свою визитную карточку и адрес, и господин профессор меня известит, если пожелает встретиться.

Когда ближе к вечеру того же дня он вернулся домой, его ждала телеграмма, Вальдхейм звал его к себе на ужин. Михай тут же сел на трамвай и покатил к Палаццо Фальконьери. Он любил С, эту фантастическую трамвайную линию, что следовала туда в объезд половины города, местами лесом, перед Колизеем останавливалась, скребла развалины Палатина, неслась берегом Тибра, по обе стороны рельс шествовала кавалькада тысячелетий, и всё это за каких-то четверть часа.

– Входи, – воскликнул Вальдхейм, когда Михай постучался, но дверь, которую он хотел открыть как-то застопорилась.

– Погоди, я сейчас… – воскликнул изнутри Вальдхейм, и спустя некоторое время дверь открылась.

– Заклинило слегка, – сказал Вальдхейм, указуя на хребты книг и рукописей. – Давай же, входи.

Со вхожденьем оказалось не так-то просто, поскольку пол по всей комнате покрывали разнообразные предметы. Помимо книг и рукописей бельё Вальдхейма, его вопиюще светлая летняя одежда, на удивленье много обуви, плавательное и прочее спортивное снаряженье, газеты, консервные банки, коробки из-под конфет, письма, репродукции и женские фотокарточки.

Михай несколько смущенно огляделся по сторонам.

– Я, знаешь ли, не люблю когда убирают, пока я здесь – разъяснял Вальдхейм. Горничные такой беспорядок устраивают, потом ничего найти не могу. Присаживайся, пожалуйста. Постой, я сейчас…

Он смахнул несколько книг с верхушки одного из книжных хребтов, который оказался стулом, и Михай робко присел. Беспорядок всегда приводил его в замешательство, а этот беспорядок ко всему источал ещё и ауру благоговения перед святыней науки.

Вальдхейм тоже уселся, и тут же стал разъяснять. Он разъяснил, почему склонен к беспорядку. Склонность его имела множество отвлеченных, духовных причин, но и наследственность тоже сыграла свою роль.

– Мой отец, я наверно уже рассказывал тебе, был художником, может ты даже помнишь его имя. Он тоже никому не позволял прикасаться к предметам, скапливавшимся у него в мастерской. Со временем никто уже кроме него не мог передвигаться по мастерской, один он знал островки, на которые можно было смело ступить, не рискуя провалиться во что-нибудь. Но предметы продолжали безудержно прибывать, и островки оказывались погребенными. В таких случаях отец запирал мастерскую, снимал другую, и начинал новую жизнь. Когда он умер, оказалось, что у него было пять мастерских, каждая доверху забитая.

Затем он рассказал свою биографию с того момента, как они с Михаем виделись в последний раз, с университетской карьерой, филологической мировой известностью, которой он хвастал по мальчишечьи обаятельно и невинно. «Как раз случайно под руку попались» газетные статьи, на разных языках, с очень уважительными отзывами о той или иной его лекции, среди них и та, что Михай видел в «Popolo d'Italia». Затем отыскались письма, дружеские строки именитых иностранных ученых и писателей, и приглашение в Дорн на проводимый ежегодно летний съезд археологического сообщества германского экс-кайзера.

Видишь, это он мне подарил, после того как вся компания пила венгерское вино, токайское в мою честь.

Потом он показывал фотоснимки, громадными массивами и быстро, снимки, на которых был запечатлён он, частью с господами весьма учёного вида, частью с дамами, не столь учёного вида.

– Моё сиятельство в пижаме, – объяснял он. – Моё сиятельство совершенно голое… а дама закрыла лицо, стесняется…

Потом на одном из снимков Вальдхейм предстал совместно с какой-то очень некрасивой женщиной и мальчиком.

– А кто эта некрасивая женщина и этот мальчик? – изловчился Михай.

– А, это моя семья, – сказал Вальдхейм и от души рассмеялся. – Жена и сын.

– И такое у тебя есть? – изумлённо спросил Михай. – Где ты их держишь?

Ибо комната Вальдхейма, манеры, всё его человеческое естество произвели на него впечатление такого закоренелого и неисправимого студента, такого не способного повзрослеть никогда студ. фил., что не удавалось приставить к нему мысленно жену и ребёнка.

– О, я уже столетья как женат, – сказал Вальдхейм. – Это очень старый снимок. С тех пор сын у меня уже намного старше, а жена ещё намного некрасивей. Я её себе еще в Гейдельберге раздобыл, на третьем курсе. Её зовут Кетхен, не великолепно ли? и ей сорок шесть. Но мы друг другу особо не мешаем, они в Германии живут, у моих дорогих тёщи с тестем, и презирают меня. Последнее время уже не только за моральные устои, а ещё и потому, что я не немец.

– Но ведь ты же немец, по крови по крайней мере.

Так-то так, только вот эдакий Auslanddeutsche, эдакая пожонь, форпост в дунайском бассейне им не ровня. По крайней мере мой сын так говорит, и страшно стыдится меня перед коллегами. Что же мне делать? Ничего. Да ты ешь. Ах, да, я еще не дал тебе поужинать? Погоди, я сейчас… Чай уже закипел. Но чай тебе не обязательно. Можешь пить красное вино.

Откуда-то из-под груд на полу он вытащил большой пакет, часть предметов и рукописей переместил с письменного стола под стол, положил пакет и развернул. Там оказалось изрядно сырой итальянской ветчины, салями и хлеба.

– Я, знаешь ли, одно холодное мясо ем, и больше ничего, – сказал Вальдхейм. – Но чтоб тебе не было так скучно, позаботился и о некотором разнообразии, погоди, я сейчас…

В итоге долгих поисков появился один банан, и улыбка, с которой он протянул его Михаю гласила:

– Видал когда-нибудь такого заботливого хозяина?

Михая вконец обворожили эти студенческий беспорядок и неприхотливость.

– Вот человек, которому удалось невозможное, – думал он про себя с завистью, покуда Вальдхейм уминал сырую ветчину и разъяснял. – Вот человек, которому удалось закрепиться в подходящем ему возрасте. Ведь у каждого человека есть свой единственно подходящий ему возраст, несомненно. Одни всю жизнь остаются детьми, другие всю жизнь угловаты, нелепы, места себе не находят, пока не окажутся вдруг мудрыми и красивыми стариками и старухами: домой добрались, в свой возраст. В Вальдхейме изумительно, как душой он сумел остаться студентом, без того, чтоб пришлось из-за этого отказаться от мира, от успеха, от интеллектуальной жизни. Выбрал профессию, где его душевная недоразвитость, похоже, не бросается в глаза, более того, преимущество, и из окружающего он принимает к сведению лишь то, что согласуемо с его одержимостью. Вот это да! Умел бы я так устроиться…

Поужинали; чуть погодя Вальдхейм взглянул на часы и взволнованно сказал:

– Боже мой, у меня же тут очень срочное дело с одной особой, совсем рядом. Послушай, раз тебе всё равно нечем заняться, проводил бы меня и подождал бы. Я совсем ненадолго. А потом засядем в какой-нибудь кабак и продолжим наш захватывающий диалог. («Похоже, он и не заметил, что я ещё ни слова не произнёс», – подумал Михай).

– С радостью провожу тебя, – сказал он.

– Женщин я люблю страшно, – говорил Вальдхейм по дороге. – Пожалуй даже слишком. Знаешь, в молодости у меня их было меньше, чем следовало бы, и чем хотелось, частью из-за того что в молодости человек так глуп, частью из-за строгого воспитания. Меня мать воспитывала, она у меня дочка пфарера[16], настоящего имперского немецкого пфарера; как-то в детстве у них дома, не помню уже, зачем, я спросил у старика, кто был Моцарт. Der war ein Scheunepurzler, сказал он, что означает примерно кувырками развлекать публику в хлеву; это у старика такое собирательное понятие было о людях искусства. Ну и словом, последнее время я так чувствую, что никогда уже не наверстаю того, что до двадцати пяти лет упустил в женщинах. Но вот мы и пришли. Погоди, я мигом.

И исчез в тёмной подворотне. Михай дивясь, но в добром настроении бродил взад-вперед. Некоторое время спустя он услышал странное, смешливое покашливанье; взглянул вверх и в одном из окон увидал высунувшуюся наружу круглую блестящую голову Вальдхейма.

– Кхе-кхе. Иду уже.

– Очень милая женщина, – сказал он, когда сошёл вниз. – Грудь немного висит, ну ничего, тут к этому привыкать надо. Мы с ней на Форуме познакомились, я покорил её тем, что сказал, что Чёрный камень, вероятно, имеет фаллическое значение. Ты конечно даже не представляешь, как религиоведение покоряет женщин. Они у меня религиоведение из рук клюют. Впрочем, боюсь, что их и дифференциальным исчислением, и двойной записью тоже можно покорить, если излагаешь с достаточной интенсивностью. Они ведь за речью не следят. А если и следят, то не понимают. И всё равно иногда вводят тебя в заблужденье. Иногда прямо точь-в-точь как если б людьми были. Ничего. Я их люблю. И они меня, это главное. Ну вот, сюда мы и завернём.

Михай непроизвольно скорчил гримасу, когда увидел пивную, куда Вальдхейм собирался зайти.

– Непрезентабельно, что и говорить, зато как дёшево, – сказал Вальдхейм. – Но вижу, ты все то же капризное дитя, что в университете. Я не против, один раз можно сходить и в заведение поприличней, ради тебя.

И опять с улыбкой, в которой признание обращено к собственной щедрости: готов заплатить за своё питьё и подороже, ради Михая.

Зашли в пивную оттенком поприличней. Вальдхейм говорил ещё некоторое время, потом как будто подустал слегка. Отрешился на несколько мгновений, после чего во внезапном изумлении обернулся к Михаю:

– А ты-то чем занимался всё это время?

Михай улыбнулся.

– Выучился делу, у отца работал на предприятии.

– Только работал? В прошедшем времени? А сейчас?

– А сейчас ничего не делаю. Сбежал из дому, бродяжничаю и думаю, чем бы мне заняться.

– Чем бы тебе заняться? И ты ещё спрашиваешь? Займись религиоведением. Поверь, это сегодня самая актуальная наука.

– А с чего ты взял, что я вообще должен заняться наукой? Какое я имею отношение к науке?

– Кто угодно, если он не идиот, должен заниматься наукой, ради спасения собственной души. Это единственно достойное человека занятие. Ладно, может ещё живопись и музыка… Но заниматься другим, например, работать на торговом предприятии, человеку, который не окончательный идиот… я скажу тебе что это такое: аффектация!

– Аффектация? Как это понимать?

– Послушай: помнится, ты начинал как вполне пристойный религиовед. Ладно, не особо сообразительный, скажем, но усердием можно многое восполнить, и из куда больших бездарей вырастали отличные учёные, более того… И потом, я точно не знаю, но могу себе представить, что разыгрывалось в твоей буржуазной душе: ты сообразил, что наукой не прокормишься, что на рутинную скуку учительства в средней школе тебя не тянет, то сё, короче, надо делать практическую карьеру, смириться с экономической необходимостью. Вот это я и называю прикидываться. Ты ведь прекрасно знаешь, что экономической необходимости не существует. Практическая жизнь миф, блеф, который придумали себе в утешение те, у кого нет способности к умственным вещам. Но у тебя-то хватает ума, чтобы не купиться на это. Ты просто прикинулся. И теперь самое время сбросить позу и вернуться к тому, на что ты годен, к научной жизни.

– А жить на что?

– Господи, нашёл проблему. Видишь, я тоже на что-то живу.

– Да, на жалованье университетского преподавателя.

– Верно. Хотя я бы и без этого прожил. Незачем сорить деньгами. Я тебя научу жить на чае с салями. Очень полезно для здоровья. Не умеете вы экономить, вот в чем беда.

– Но Руди, если б в одном этом беда. Не уверен я, что занятия наукой удовлетворяли бы меня так же, как тебя… мне воодушевления не хватает… не умею я верить в важность этих вещей…

– О каких это ты вещах?

– Ну например, о религиоведческих изысканиях. Почём я знаю, иногда мне кажется, что едва ли не всё равно, почему именно волчица воспитала Ромула и Рема…

– Как же ж это к чертям всё равно, да ты совсем спятил. Нет, ты просто прикидываешься. Но хватит, наговорились. Сейчас я домой иду работать.

– Сейчас? Ведь за полночь уже!

– Да, в это время мне работается, в это время ничего не мешает, женщины и то как-то в голову не лезут. До четырёх утра работаю, потом ещё с час бегаю.

– Что делаешь?

– Бегаю. А то бы уснуть не мог. Спускаюсь на набережную Тибра и бегаю там взад-вперёд. Полицейские уже узнают меня и не цепляются. Совсем как дома. Ну, пойдём. По дороге расскажу тебе, над чем я сейчас работаю. Совершеннейшая сенсация. Помнишь об этом отрывке из Софрона, что недавно нашёлся…

Как раз к концу разъяснения они подошли ко дворцу Фальконьери.

– Но возвращаясь к тому, чем тебе заняться, – сказал вдруг Вальдхейм. Только начать трудно. Знаешь что, завтра я встану чуть пораньше ради тебя. Зайдёшь за мной сюда, скажем, к половине двенадцатого. Свожу тебя на Виллу Джулия. Спорим, что ты ещё не бывал в музее этрусков, правда же? Ну если тебе и там не захочется снова ухватиться за нить, то тогда ты и правду пропащий человек. Тогда возвращайся домой на отцовскую фабрику. Ну, прощай.

И исчез в тёмном дворце.

На другой день они в самом деле отправились на Виллу Джулия. Посмотрели могилы, саркофаги, на крышках которых старые мёртвые этруски весело жили, ели, пили и обнимали жён, возглашая философию этрусков, которую они, хоть и не писали никогда, ибо были столь мудры, что по ходу своей культурной жизни вообще не выработали никакой литературы, зато на лицах статуй безошибочно прочитывается: значимо лишь мгновенье, и прекрасное мгновенье не проходит никогда.

Вальдхейм показывал широкие чаши; старые италийцы пили из них вино, о чем гласила надпись: Foied vinom pipafo, cra carefo.

– Сегодня вино пью, завтра не станет, – перевёл Вальдхейм. Ну скажи, можно ли выразить кратче и верней? Эта фраза, в своей архаической красоте так же безупречна и неколебима, как полигональные крепостные стены или циклопические постройки. Foied vinom pipafo, cra carefo.

В одном из шкафов стояли группы статуэток: сонные мужчины, которых ведут женщины, сонные женщины, которых ведут или похищают сатиры.

– Что это? – удивлённо спросил Михай.

– Это смерть, – сказал Вальдхейм, и голос у него сразу же стал резким, как всегда, когда речь заходила о чем-то научном. – Это смерть; или пожалуй скорее умиранье. Ведь это не одно и то же. Эти женщины, которые соблазняют мужчин, эти сатиры, которые похищают женщин, демоны смерти. Ты следишь? Женщин похищают демоны-мужчины, мужчин женские демоны. Эти этруски прекрасно знали, что смерть эротический акт.

Михая чем-то знобящим пробрало. Выходит и другие знают про это, не одни они с Тамашем Ульпиусом? Выходит, что для этрусков это определяющее для него жизнеощущение было когда-то изобразимой и само собою разумеющейся душевной реальностью, и гениальная религиоведческая интуиция Вальдхейма способна эту реальность постичь точно так же, как и множество прочих тайн и ужасов веры древних?

Это так смутило его, что он ничего не сказал, ни в музее, ни на обратном пути в трамвае, но вечером, когда он снова явился к Вальдхейму, то расхрабрился от красного вина, и всё-таки переспросил, следя, чтоб голос не задрожал:

– Скажи, будь добр, как ты это понимаешь, что умиранье эротический акт?

– Я всё понимаю как говорю, я не поэт-символист. Умереть эротический акт, или если угодно, половое наслаждение. По крайней мере для людей древних культур: для этрусков, для гомеровских греков, для кельтов.

– Не пойму, – лицемерил Михай. – Я всё время полагал, что греки ужасно боялись смерти; ведь для гомеровского грека тот свет не утешенье, если я хорошо помню книгу Роде. И этруски, которые жили мгновеньем, ещё сильней трепетали перед смертью.

– Всё это так. Эти народы вероятно боялись смерти ещё сильней, чем мы. От цивилизации нам достался готовым замечательный душевный аппарат, который позволяет нам большую часть жизни забывать о том, что однажды мы умрём; мало-помалу мы и смерть вытесним на задворки сознания, как вытеснили уже существование Бога. Это цивилизация. Но для архаического человека ничто не было более настоящим, чем смерть и мертвый, сам мертвый, чьё таинственное дальнейшее существованье, судьба, месть постоянно занимали его. Они ужасно боялись смерти и мертвецов, но в их душе всё было и того амбивалентней, чем в нашей, и великие противоположности были и того ближе друг к другу. Страх смерти и влечение к смерти были у них в душе совсем близкими соседями, и страх часто был влеченьем, и влеченье часто было страхом.

– Боже мой, влеченье к смерти не архаическая вещь, а извечно человеческое, – оборонялся Михай от собственных мыслей. Всегда были и будут уставшие и те, кому жизнь опостылела, те кто ждёт спасения от смерти.

– Не говори чушь, и не прикидывайся, будто не понимаешь. Я сейчас не про влечение к смерти изнуренных и хворых, кандидатов в самоубийцы говорю, а про тех кто в полноте жизни, более того, оттого как раз, что жизнь их так полна, хотят смерти как наивысшего экстаза, как когда о смертельной любви говорят. Или ты это понимаешь, или не понимаешь, объяснить нельзя, но для древних само собой разумелось. Потому я и говорю, что смерть эротический акт: их влекло к ней, и всякое влеченье эротично в конечном счёте, точнее, эротическим мы называем то, в чём присутствует бог Эрос, то есть влеченье. Мужчину всегда влечёт к какой-то женщине, говорили наши друзья этруски, значит смерть, умиранье – женщина. Женщина для мужчины, но мужчина, нахрапистый сатир для женщины. Вот что говорят статуи, которые ты видел сегодня утром. Но могу тебе и ещё что-то показать; гетер смерти на разных архаических рельефах. Смерть-потаскуха, соблазняет парней. Её изображают с громадной вагиной. Скорее всего эта вагина означает и большее: оттуда мы явились на свет и туда идём, говорят эти люди. Мы рождаемся посредством эротического акта и через женщину, и умереть должны посредством эротического акта и через женщину, через гетеру смерти – великий антипод Матери и её дополненье… умирая, мы рождаемся обратно… понимаешь? Кстати, это я рассказал в прошлый раз, в своем докладе в Reale Accademia, под названием «Aspetti della morte», итальянские газеты очень хвалили. Они как раз случайно у меня, постой…

Михай с дрожью огляделся в весёлом хаосе комнаты Вальдхейма. Она слегка напоминала ему старую комнату в доме Ульпиусов. Он искал какого-то знака, чего-то, что вполне осязаемо подтвердило бы… присутствие Тамаша, чьи мысли с научной ясностью и объективностью здесь, в этой летней ночи излагает Вальдхейм. Теперь голос Вальдхейма был уже режуще резким, до свиста, как всегда, когда его разъяснение задевало «суть». Михай залпом опрокинул стакан вина, и шагнул к окну глотнуть воздуха; тяжесть какая-та навалилась.

– Влечение к смерти одна из важнейших мифотворящих сил, – продолжал разъяснять Вальдхейм, теперь уже скорее самому себе, и взволнованно. – Если читать Одиссею по-настоящему, то вся она лишь об одном этом. Там есть гетеры смерти, Кирка, Калипсо, которые заманивают путника в свои пещеры на блаженном острове мёртвых и не хотят отпускать его дальше; целые царства мёртвых, земли лотофагов, феаков, и кто знает, не мёртвая ли страна и сама Итака?… Далеко на западе, мёртвые всегда плывут по солнцу на запад… и ностальгия Одиссея, и его возвращение на Итаку может быть ностальгией по небытию, и означать рождение обратно… Может Пенелопа означает лишь утку, и изначально она душа: птица, но пока я ещё не могу этого доказать. Видишь, вот тема, которой надо непременно срочно заняться; и тебе тоже… Ты мог бы взяться за разработку какого-нибудь фрагмента, чтобы втянуться в метод религиоведения. К примеру, было бы очень интересно, если бы ты написал что-нибудь о Пенелопе как о душе-утке.

Михай с признательностью отклонил задание, не столь для него захватывающее в настоящий момент.

– Почему одни древние греки так ощущали присутствие смерти? – спросил он.

– Потому что природа у цивилизации везде одна, и у греков тоже, отвлечь внимание людей от реальности смерти, и уравновесить влечение к смерти, окорачивая грубую жажду жизни. То же самое сделала и христианская цивилизация. А ведь народы, которые христианству пришлось укрощать, несли с собой куда больший культ смерти, чем у греков. Греки, собственно, не были таким уж смертельным народом, они просто всё умели выразить лучше других. По-настоящему смертельными были северные народы, германцы, в глубокой полуночи своих лесов, и кельты, особенно кельты. В кельтских легендах полным-полно островов мёртвых; в более поздних христианских записях эти острова характерным манером переделали в острова блаженных, и болваны исследователи фольклора обычно покупаются. Но скажи, это остров блаженных по-твоему повинуясь неодолимой силе, шлёт свою посланницу, фею за принцем Браном? Или это на обратном пути из блаженства человек рассыпается в прах, стоит ему покинуть остров? И что, скажи пожалуйста, ты думаешь, отчего смеются эти смеющиеся люди на острове, на другом острове? от блаженства? черта с два; оттого они смеются, что мертвецы, и смех их – страшный оскал трупа, как у индейцев на масках или на лицах перуанских мумий. Но увы, кельты это не мой профиль. А вот ты мог бы ими заняться. Надо б выучиться, срочно и непременно, ирландскому и кимрскому, всё равно тебе делать нечего. И надо тебе ехать в Дублин.

– Ладно, – сказал Михай, – только пожалуйста, говори дальше, ты не поверишь даже, до чего меня интересует это. Как человечество перестало тосковать по островам мёртвых, или может, оно так до сих пор и тоскует? Короче, чем дело кончилось?

– У меня на это только немного своего домашнего шпенглерианства в ответ. Одним из первых последствий того, что северные народы вошли в христианский союз народов, в европейскую цивилизацию, стало, если ты помнишь то, что на протяжении двух столетий только и речи было, что о смерти: в X и в XI веке, в столетья клюнийской монашеской реформы. В ранний римский период над христианством висела угроза превратиться в самую мрачную религию смерти, вроде той, что у мексиканских индейцев была. Но потом всё-таки пересилил его изначальный средиземноморский и гуманный дух. Что же произошло? Средиземноморью удалось сублимировать и рационализовать влечение к смерти, то есть человеческим языком, влечение к смерти разбавили до тоски по загробному миру, жуткую сексапильность сирен смерти переделали в ангельски благозвучный зов небесных хоров и иерархий. Так что верующий мог спокойно желать прекрасной смерти; влекли его уже не языческие радости умиранья, а цивилизованные и почтенные радости рая. А грубое, древнее, языческое влеченье к смерти ушло в изгнание, в пласты под религией, к суевериям, ведовству, чертовщине. Чем прочней цивилизация, тем глубже под сознание уходит любовь к смерти.

– Обрати внимание: в цивилизованном обществе смерть как есть причислена к табуированным понятиям. О ней не пристало говорить, называют её обиняками, как свинство какое-нибудь, не мертвец, труп, а усопший, покойный, покинул нас, всё вокруг да около, как об актах пищеварения. А о чём не говорят, о том и думать неприлично. Так цивилизация защищается от страшной напасти, которая заключается в том, что кроме инстинкта жизни в человеке работает и другой, противоположный ему инстинкт, что хитро, сладко и сильно манит его к самоуничтоженью. Инстинкт этот тем опасней для цивилизованной души, что у цивилизованного человека грубый витальный аппетит и без того ослаблен. Вот почему ему приходится огнём и мечом подавлять это другое влеченье. Но подавить его не всегда удаётся. В декадентские времена другое влеченье вырывается наружу и в поразительной мере заполоняет все области духа. Иногда целые классы едва ли не сознательно роют собственную могилу, как французские аристократы накануне революции, и боюсь, что самый актуальный пример сегодня это задунайские мадьяры…

– Не знаю, понимаешь ли ты меня? Сенсация, до чего меня превратно понимают, когда я об этом говорю. Но проверим: знакомо тебе это чувство? Идёшь по скользкому тротуару, поскользнулся, одна нога выскальзывает из-под тебя, и начинаешь падать навзничь. Меня в тот миг, когда я потерял равновесие, охватывает внезапное счастье. Конечно, длится это лишь миг, потом я автоматически отбрасываю ногу назад, балансирую и с радостью констатирую, что не упал. Но на миг! На миг я внезапно выскользнул из-под ужасных законов равновесия, высвободился, начал лететь в какую-то губительную свободу… Знакомо тебе это?

– Гораздо лучше чем ты думаешь, – сказал Михай тихо.

Вальдхейм внезапно изумившись посмотрел на него.

– Ну и странно ж ты это говоришь, старик! И побледнел как! Что с тобой? Пойдём-ка на террасу.

На террасе Михай сразу пришёл в себя.

– Чёрт побери, – сказал Вальдхейм. – Что это? Жарко стало, или истерика? Предупреждаю, если наслушавшись меня ты совершишь самоубийство, я буду отрицать, что мы когда либо были знакомы. То что я говорю, всегда носит исключительно теоретический характер. Терпеть не могу людей, которые из научных истин делают какие-то практические выводы и «претворяют в жизнь», как те инженеры, что из дерзких выкладок химии стряпают средства от клопов. Всё наоборот, не по Гёте: суха любая жизнь, теории же зеленеет древо. Особенно, когда речь о такой зелёной ещё теории как эта. Ну, надеюсь, я восстановил твоё душевное равновесие. И вообще… нечего душевную жизнь разводить. Вот в чём твоя беда, по-моему. У интеллигентного человека нет душевной жизни. И давай завтра сходим на garden-party в Американский институт археологии. Надо тебе развлечься немного. А теперь иди домой, а я поработаю.

Американский институт археологии – очаровательная вилла посреди большого сада на холме Джианиколо. Ежегодно устраиваемая здесь garden-party большое событие для римской англо-саксонской колонии, устроители её не только американские археологи, а в первую очередь живущие в Риме американские художники и скульпторы, а участники все те, кто близко или отдалённо связан с ними. Обычно тут собирается чрезвычайно разношерстная, то есть чрезвычайно интересная компания.

Но Михая разношёрстность и интересность компании затронула мало. Опять он пребывал в том душевном состоянии, когда происходящее доходило до него как бы сквозь кисею, сквозь туман: пряное, беспредметное счастье летней ночи, вперемешку с танцевальной музыкой, напитками и женщинами, с которыми он говорил, сам не зная, что. Костюм Пьеро и домино сообщали ему полную отвлеченность: даже не сам он был здесь, а кто-то другой, сонный домино.

Часы текли в приятной одури, было уже очень поздно, и вот опять он стоял наверху, на макушке небольшого травянистого холма под пинией, и опять слышал эти странные, необъяснимые голоса, которые вновь и вновь тревожили его по ходу ночи.

Голоса доносились из-за большой, очень большой стены, и по мере того, как они углублялись в ночь, стена становилась всё выше, врастала в небо. Голоса доносились из-за стены, то сильней, то иногда замирая, то с оглушительной интенсивностью, иногда это был лишь стон издали, жалоба людей откуда-то с дальнего берега озера или моря, под небом цвета пепла… Потом они умолкли, и долго молчали, Михай начал забывать о них, и начал чувствовать себя как на garden-party, и позволил Вальдхейму, который был особенно в ударе, свести себя с очередной дамой, когда снова зазвучали голоса.

А ведь настроение как раз начинало приятно налаживаться, всеми овладело то опьяненье, что субтильней и сильней, не от алкоголя уже, а от ночи. Когда порог сна уже позади, время привычного отхода ко сну бесповоротно миновало, и теперь уже всё равно, теперь уже и совесть больше не мучит, и можно спокойно предаться ночи. Вальдхейм распевал отрывки из «Прекрасной Елены», Михай занялся одной полячкой, и всё шло очень приятно, когда он снова услышал эту песню. Он попросил прощенья, и поднялся на макушку холма, стоял там один, с лёгким сердцебиеньем и напряженно вслушиваясь, как если б всё зависело от того, удастся ли ему разгадать эту загадку.

Теперь он явственно слышал, что поют за стеной, разные, вероятно мужские, голоса, какую-то причитающую и ни на что не похожую песню, в которой ритмически возвращаются одни и те же различимые, но непонятные слова. Была в этой песне глубинная и сотрясающая боль, но и что-то нечеловеческое, дочеловеческое тоже, что-то напоминающее протяжную ночную жалобу зверей, какая-то оставшаяся ещё со времён деревьев, со времён пиний боль. Михай уселся под пинией и закрыл глаза. Нет, это вовсе не мужчины, те кто поют по ту сторону, а женщины, и он уже видел их перед собой, странную компанию, больше всего это напоминало Наконксипан, обитательниц чудесной страны сумасшедшего художника Гулачи, в ярких, дурманяще лиловых платьях, потом он подумал, что так, должно быть, оплакивали богов, Аттиса, Адониса… Тамаша, Тамаша, умершего неоплаканным в начале времен, и вот теперь он лежит, обряженный, по ту сторону стены, и на лице у него отсвет завтрашнего рассвета.

Когда он открыл глаза, над ним, опершись плечом о пинии, стояла какая-то женщина в классицистическом костюме, какими представляли себе греков у Гёте, и в маске. Михай учтиво выпрямился и спросил даму по-английски:

– Вы не знаете, кто эти дамы и господа, что поют по ту сторону?

– Как же, – отвечала дама. – Тут сирийский монастырь по соседству, это тамошние монахи поют псалмы каждый второй час. Жутко, не правда ли?

– Да, – сказал Михай.

Некоторое время они молчали. Наконец женщина заговорила:

– Я должна вам что-то передать. От лица одной вашей давней-предавней знакомой.

Михай вскочил на ноги.

– Ева Ульпиус?

– Да, Ева Ульпиус просит передать вам. Не ищите её, всё равно не найдёте. Поздно. Раньше надо было, говорит, в лондонском доме, когда она пряталась за портьерой. А вы тогда имя Тамаша выкрикнули, говорит она.

– Как мне поговорить с Евой Ульпиус?

– Никак.

И вновь, громче прежнего запричитала песня за стеной, как будто плакали навстречу рассвету, или по отходящей ночи, теперь уже голоса срывались, временами переходя в рваный вопль, истязая себя, убийственно. Женщина вздрогнула.

– Смотрите, купол Святого Петра, – сказала она.

Там, бело и очень холодно, купол плыл над городом, как сама необоримая вечность. Женщина торопливо спускалась с холма.

Михай ощутил безмерную усталость, как будто до сих пор обеими руками судорожно держал свою жизнь, и теперь готов отпустить, пускай бежит.

Потом вдруг встрепенулся и заспешил вслед за пропавшей уже из виду женщиной.

Внизу в большой неразберихе большинство гостей прощалось, а Вальдхейм читал вслух из «Симпосиона» и разъяснял. Михай носился туда-сюда среди столпотворенья, затем понёсся за ворота сада, вдруг незнакомка отыщется среди садящихся в автомобили.

Как раз вовремя. Дама села в изысканный старинного вида кабриолет, в котором уже сидела другая женщина, и экипаж тут же тронулся. Вторую женщину Михай сразу узнал. То была Ева.

Переговоры между банками сильно затянулись. Собственно дело можно было бы уладить очень просто, если бы за столом сидели сплошь умники – но в жизни такое не слишком встречается. Юристы блистали друг перед другом уменьем не шлёпнувшись съехать с любой словесной крутизны, денежные мешки были немногословны, молчали с подозрением, и красноречивей любых слов молчанье их гласило: «Денег не дам».

– Опять ничего не выйдет, – мрачно думал Золтан Патаки, первый муж Эржи.

Он становился всё нервней и нетерпеливей. В последнее время он не раз ловил себя на том, что не слушает на переговорах, и с тех пор как начал ловить себя на этом, стал ещё нервней и нетерпеливей.

Под окном длинно дудел автомобиль. Раньше Эржи часто ждала его внизу в автомобиле, когда переговоры затягивались.

– Эржи… не думать о ней; пока ещё очень больно, но время заживит. Едем дальше, едем дальше. Налегке, как автомобиль из которого вышли, но всё равно едем.

Он махнул рукой в знак отказа, странно скривил рот, и очень-очень устал. Последнее время это четырёхтактное действие повторялось как нервный тик: на ум приходила Эржи, он делал жест отказа, кривил рот и очень уставал, раз по тридцать на дню. Может всё-таки сходить к врачу, из-за этой самой усталости? А, переживём, брат, переживём.

Тут он вслушался. Говорили, что хорошо бы кому-нибудь съездить в Париж, переговорить с этой самой финансовой группой. Другой господин возразил, что никакого смысла, можно и письменно уладить.

Эржи сейчас в Париже… Михай в Италии… Эржи ни слова не пишет, а как ей должно быть ужасно одиноко. Хватает ли ей денег? Бедняжке наверно приходится ездить на метро; если выйти перед девятью, и до двух вернуться, то можно взять билет туда и обратно, так намного дешевле; бедняжка, так она наверно и поступает. Но может она не одна. В Париже одинокой женщине трудно оставаться одной, и Эржи такая привлекательная…

На что вместо жеста отказа кровь ударила в голову и: – Умереть, умереть, другого выхода нет…

Между тем собравшиеся пришли к выводу, что нужно всё-таки послать кого-нибудь. Патаки попросил слова. Пустив в ход всю свою энергию, он настаивал, что личный контакт с французским представительством необходим. Начав говорить, он ещё не вполне уяснил, о чём речь, но пока говорил, понял, и перечислил неопровержимые аргументы. И всех убедил. И сразу же опять очень устал.

– Конечно, надо бы поехать в Париж. Но мне нельзя. И банк я сейчас оставить не могу; да и зачем мне ехать. Эржи не звала. А нестись за ней с очень вероятным риском, что тебя выставят за дверь, тоже не дело… В конце концов, должна же быть гордость у человека.

Завершил речь скомкано. Убеждённое собрание решило, что пошлёт молодого директора, зятя одного из денежных мешков, который отлично говорит по-французски. – Хорошая будет для него школа – по-отечески думали про себя денежные мешки в летах.

За совещанием последовала самая трудная часть дня, вечер. Патаки как-то прочёл, что самая существенная разница между женатым и холостяком в том, что женатый всегда знает, с кем будет ужинать в этот вечер. И в самом деле, с тех пор как Эржи бросила его, это стало для Патаки главной проблемой жизни. С кем ужинать? Мужчин он никогда не любил, институт дружбы был ему незнаком. Женщины? Это было самое странное. Пока он был мужем Эржи, женщины были ему нужны, страшно много, вечно новые, и каждая нравилась, одна за то, что такая худая, другая за то что такая толстушка, третья потому что как раз золотая середина. Всё свободное, а зачастую и несвободное время он проводил с женщинами. Была каким-то неисследимым образом связанная с театром maîtresse de titre[17], которая стоила огромных денег, но заодно служила пропагандой для банка, далее, время от времени увлечения, жена коллеги, одного, другого, но главным образом машинистки, иногда прислуга, разнообразия ради; кошмарная галерея. Не зря Эржи огорчалась, и Патаки в минуты оптимизма знал, что из-за этого Эржи его и бросила. В минуты пессимизма он ясно видел, что дело не в этом, а в тех вещах, которых ей с ним не доставало, и ясность эта была до жути унизительна. Когда Эржи ушла, он с королевски щедрым вознагражденьем уволил maîtresse de titre, точнее, сразу же и пристроил её у коллеги постарше, давно претендовавшего на эту честь, «реорганизовал» секретарш, рядом с собою усадил образцовую мымру из банковской рабсилы, и жил аскетично.

– Ребёнка надо было завести, – подумал он, и ощутил вдруг, до чего любил бы ребёнка, если бы он был, ребёнка Эржи. Быстро приняв решение, он позвонил двоюродной сестре, у которой было двое премилых детишек, и отправился к ней ужинать. По дороге накупив дикое количество сладостей. Двое премилых детишек, у которых три дня болели животы, вряд ли когда-нибудь узнают, чему обязаны.

После ужина он еще в кафе посидел, прочёл газеты, поколебался, не зайти ли ещё ненадолго в клуб, в карты поиграть, но так и не решился. Пошёл домой.

Квартира без Эржи всё ещё удручала невыразимо. Пора наконец, что-то делать с эржиной мебелью. Не может же эржина комната стоять так, как если б она должна была вернуться с минуты на минуту, тогда как… Надо бы на чердак снести, или сдать на склад. Обставлю её на манер клуба, скажем, огромными креслами.

Опять махнул рукой в знак отказа, скривил рот, и страшно устал. Нет, в квартире решительно невозможно выдержать. Надо бы съехать. Жить в гостинице, как люди искусства. И почаще менять гостиницы. Или, может, в санатории. Патаки обожал санатории, с их белым спокойствием и врачебной защищённостью. Да, поживу на Швабской горе. Самое время, с моими нервами. Ещё одна жена бросит, и я сойду с ума.

Лег, и снова встал, чувствовал, что всё равно не уснёт. Оделся, но так и не надумал, куда б пойти, так что принял севенал (хотя знал, что всё равно не поможет), и опять разделся.

В постели тут же, и та же, явилась пыточная альтернатива. Эржи в Париже; или одна, ужасно одна, и может даже не питается по-человечески, кто знает, в какие мерзкие prix-fixe она ходит – или не одна. Эта мысль была невыносима. К Михаю он как-то притерпелся уже. Как ни странно, Михая невозможно было принимать всерьёз, пускай он и увёл Эржи. Михай не считается. Михай не человек. В глубине души он был уверен, что когда-нибудь как-нибудь выяснится, что он даже не… Положим, Эржи и Михай были близки, жили супружеской жизнью, но так вместе, как мужчина и женщина они всё равно не были. О Михае этого представить невозможно. Но сейчас, в Париже… неизвестный мужчина… неизвестный мужчина в сто раз мучительней любого знакомого соблазнителя. Нет, это невыносимо.

Надо ехать в Париж. Надо посмотреть, что делает Эржи. Что если она голодает. А как же гордость? Эржи до него и дела нет, Эржи видеть его не захочет…

– Ну и что? Мало что ли того, что я хочу видеть её? Остальное сложится.

Гордость! С каких это пор вы такие гордые, господин Патаки? Были б вы по деловой части такие гордые, чего б добились, а? Процветающей бакалейной лавки где-нибудь в Сабадке, как у вашего дражайшего папаши. Зачем быть гордым именно с Эржи? Будь гордым там, где это рискованно. С президентом, или, скажем, с государственным секретарём, с Крихловацем, (Ну нет, это уже слишком). Но с женщиной? И не по-рыцарски, и не по-джентельменски даже. Смешно.

На следующий день он развил бурную деятельность. Убедил банк и всех заинтересованных, что молодой зять кандидатура не идеальная, для переговоров с французами нужно всё-таки найти человека поопытней.

Мало помалу до заинтересованных дошло что Патаки и есть тот самый человек с опытом.

– А вы по-французски говорите, господин директор?

– Не то чтобы очень, но вокруг пальца они меня не обведут; и вообще, наши партнёры наверняка говорят по-немецки, как вот мы с вами. Видели вы когда-нибудь финансиста, который не говорил бы по-немецки? Deutsch is ä Weltsprache.

Утром следующего дня он был уже в пути.

С деловой частью поездки управился в полчаса; француз по имени Лёве, с которым он должен был вести переговоры, и в самом деле владел немецким и в остальном тоже оказался человеком неглупым. Дело быстро уладилось ещё и потому, что Патаки, в противоположность посторонним и несведущим, не принимал слишком всерьёз финансовые и экономические дела; для него они были вроде пациентов для врача. Он знал, что и в этом ремесле, как и в прочих, бездарям часто везёт больше, чем способным, некомпетентные часто оказываются полезней сведущих, что в финансах большинство ведущих постов занимают и командуют мировым хозяйством лжеэксперты, покуда настоящие теоретизируют в Шварцере или Марко[18]. И здесь борьба идёт за легендарную и безосновательную фикцию, как и в науке, где ищут несуществующую да ещё и нежеланную Истину. А здесь Богатство, в котором хотя бы из-за одних размеров заведомо никакого смысла; ради него теряют то богатство, в котором есть смысл. И в итоге вся эта кутерьма точно так же несерьёзна, как и всё остальное на этом свете.

Он гордился тем, что он это знает, а вот Михай, например, нет. Михай интеллектуал, и именно поэтому в деньги он ещё верит, тогда как во всём остальном сомневается. Михай, например, говорит такие вещи: «Психология, какова она сегодня, совершенно ненадёжная, зачаточная наука…», или «Гуманизм? что с того, что мы витийствуем против войны, которая молчит и наступает…», Варайаи. Пенька и Лён, это да; что тут скажешь, тут деньги, с деньгами не шутят. Патаки про себя рассмеялся. Варайаи. Пенька и Лён, боже мой… если б Михай со товарищи знали… Лирическая поэзия, и та серьёзней.

– А теперь можно спокойно заняться вторым номером нашего небольшого представленья. – У семьи Михая Патаки разузнал парижский адрес Эржи. Патаки ведь и с семьёй Михая, как и со всеми, поддерживал хорошие отношения (в конце концов, они-то не виноваты), и даже вёз подарок для Эржи от замужней сестры Михая. Он с радостью отметил, что Эржи живёт уже не на левом берегу, в подозрительно богемной и эмигрантской парижской Буде, а на трезвом правом, неподалёку от Этуали.

Было двенадцать. Он попросил официанта в одном кафе позвонить за него в отель Эржи, так как не был уверен, что его французский потянет на звонок по парижскому номеру. Мадам не было дома. Патаки отправился разведать местность.

Зашел в маленький отель, и попросил номер. Поскольку он заведомо плохо говорил по-французски, то сыграть болвана-иностранца не составило для него труда. При помощи жестов он выразил, что номер, который ему показали, дороговат, и ушёл. Но успел умозаключить, что гостиница приличная, для приличных господ, может, тут даже англичане живут, хотя заметна и легкая шельмоватость, особенно в лицах горничных, наверняка есть тут и такие комнаты, которые старые французы снимают в качестве pied-à-terre, платят за весь месяц, а наведываются на два часа, раз в неделю. Зачем Эржи перебралась сюда с того берега? Хочет жить изысканней, или у неё изысканная любовь?

В четыре пополудни он опять позвонил. Мадам на сей раз была дома.

– Алло, Эржи? Это Золтан говорит.

– О, Золтан…

Голос Эржи, как показалось Патаки, перебивает сердцебиенье. Добрый знак?

– Как дела, Эржи? Всё в порядке?

– Да, Золтан.

– Я тут в Париже, знаешь, с Варайаи Пенькой и Льном были разные сложности, пришлось подъехать. Дел было по горло, набегался, ноги уже не ходят. Так этот город надоел…

– Да, Золтан.

– Дай, думаю, раз я уже здесь, и можно, наконец, дух перевести, узнаю, как у тебя дела.

– Да… очень мило с твоей стороны.

– Как ты?

– Хорошо.

– Скажи… алло… может увидимся?

– Зачем? – спросила Эржи очень-очень издали. Патаки несколько оторопел, и прислонился к стене. Но продолжал безмятежно:

– Что значит зачем? Почему б не увидеться, раз уж я тут в Париже, или нет?

– Правда.

– Зайти к тебе?

– Да, Золтан. Нет, не надо. Встретимся где-нибудь.

– Отлично. Есть тут одно симпатичное место, где можно перекусить. Знаешь где Смит, английский книжный магазин на Рю де Риволи?

– Догадываюсь.

– Так вот, у них там на втором этаже английская чайная. Из книжного магазина надо подняться наверх. Приходи, жду тебя там.

– Хорошо.

А выбрал он это место потому, что в связи с Эржи всё французское было ему подозрительно. Париж и французскость, как полагал он, должны были означать для Эржи всё, чего ей в нём не доставало, чего он дать ей не мог. В лице французских кафе (которые он заведомо терпеть не мог, потому что официанты были с ним не слишком почтительны, и не приносили воды к кофе), за Эржи против него стояла бы вся Франция, перевес был бы на стороне Эржи. Ради fair play он выбрал прохладную и нейтральную экстерриториальность английской чайной.

Эржи в самом деле пришла, они сделали заказ, Патаки старался вести себя так, будто между ними ничего не произошло, ни брака, ни развода. Как когда двое пештских умниц, женщина и мужчина, встречаются в Париже. Подробно и со вкусом представил ей последние пештские сплетни об их общих знакомых. Эржи слушала со вниманьем.

Патаки между тем думал:

– Вот она Эржи. Сильно не изменилась, совсем ведь немного времени прошло с тех пор, как она была моей женой. Одна-две вещицы на ней парижские, с шиком, но такое ощущение, что качество не ахти. Эржи потерянная немного. В голосе какая-то хрипотца, и сердцу от неё больно. Бедняжка моя! Подлец этот Михай! Надо же ей было? Видно, ещё в себя не пришла… Или, может, в Париже её постигли новые разочарования? Неизвестный мужчина… О, Господи, Господи, я тут про свояченицу Петера Бодроги, а самому больше всего умереть хочется.

– Вот она Эржи. В натуральную величину. Вот женщина, без которой я не могу жить. Почему, ну почему? Почему она единственно желанная, если сейчас я, например, совсем её не желаю. Среди остальных были женщины куда «лучше», Гизи, например, не говоря уже о Марии… Стоило увидеть их, и тут же бросало в жар. И главное, намного моложе её. Эржи и не совсем уже… Почему же всё равно, здесь и сейчас, с холодным рассудком и безо всяких кипящих страстей я готов отдать полсостояния, чтобы она переспала со мной?

Эржи редко смотрела на Золтана, но сплетни слушала с улыбкой, и думала следующее:

– Сколько же он всего обо всех знает! До чего с ним по-домашнему. Михай ничего ни о ком не знал. Неспособен был запомнить кто кому свояк или подружка. Не пойму, чего я боялась, отчего разволновалась? Неужели в человеке так сильно клише «брошенного мужа»? Знала ведь хорошо, что не может Золтан оказаться в положении, хоть чуточку отдающем трагизмом. Вечно у него в глазах что-то улыбается. Всякого величия он чурается. Доведись ему принять мученическую смерть, он и на костре наверняка досказал бы ещё анекдот или сплетню, лишь бы не разило трагедией. А ведь настрадался, наверное, и седины прибавилось. Но смазал как-то свои страданья. И иногда даже отлично чувствовал себя. Нельзя его жалеть.

– Ну а у тебя-то как?

– У меня? Чему ж у меня быть? Ты вероятно всё знаешь, как я оказалась в Париже…

– Да, историю в общих чертах я знаю, не знаю только, почему всё случилось как оно случилось. Не расскажешь?

– Нет, Золтан. Не сердись. Не знаю, зачем мне говорить тебе о том, что произошло со мной и с Михаем. Я и Михаю ничего о тебе не говорила. Как же иначе.

– Вот она Эржи, – думал Золтан. Тонкая натура, и воспитана до глубины. Никакая катастрофа не сделает её несдержанной. Сама внутренняя дисциплина. И как она смотрит на меня, с какой холодной и осуждающей вежливостью! И до сих пор одного её взгляда достаточно, чтобы я почувствовал себя приказчиком в бакалейной лавке. Но не дам себя так легко запугать.

– И всё-таки, сказала бы хоть, что ты намереваешься делать.

– Пока ничего.

– Хорошо тебе здесь?

– Вполне.

– Подала уже на развод?

– Нет.

– Почему нет?

– Золтан, сколько же ты спрашиваешь! Не подала, потому что не время ещё.

– Неужели ты думаешь, что он ещё… не сердись: что он ещё вернётся к тебе?

– Не знаю. Возможно. Не знаю даже, хочу ли я, чтобы он вернулся. Может, я и разговаривать бы с ним не стала. Мы ведь не подходим друг другу. Но… Михай не такой, как все; сначала я бы хотела знать, чего хочет он. Откуда я знаю, может в один прекрасный день он проснётся и оглянется по сторонам, где я. И в отчаянии обнаружит, что забыл меня в поезде. И всю Италию перероет.

– Думаешь?

Эржи опустила голову.

– Ты прав. Не думаю.

– Зачем я так разоткровенничалась? – царапнуло её. – Зачем так выдала себя, как никому другому? Похоже что-то всё же осталось между мной и Золтаном; что-то интимное, чего нельзя остановить. Четыре года супружества не отменишь. Больше я ни с кем на свете не говорила бы о Михае.

– Моё время ещё не пришло, – думал Золтан. – Она всё ещё любит этого дурака. К счастью Михай со временем всё испортит.

– Что ты слышала о Михае? – спросил Патаки.

– Ничего. Догадываюсь разве, что он ещё в Италии. Есть тут один его хороший друг, с которым я тоже знакома, некто по имени Сепетнеки. Говорит, что он уже напал на след, и вот-вот додумается, где Михай, и что он делает.

– Откуда додумается?

– Не знаю. Сепетнеки очень особенный человек.

– В самом деле? – Золтан вскинул голову и в упор посмотрел на Эржи. Эржи упрямо держала взгляд.

– В самом деле. Очень особенный человек. Самый особенный из всех, кого я до сих пор встречала. А ещё есть тут один перс…

Патаки опустил голову и отхлебнул большой глоток чая. Который из двух? Или сразу оба? Господи, Господи, лучше бы умереть…

После этого они уже недолго сидели вместе. У Эржи было какое-то дело, какое, она не сказала.

– Где ты живёшь? – спросила она рассеянно.

– В Эдуарде VII, – сказал Золтан.

– Ну что ж, всего хорошего, Золтан. В самом деле рада была тебя видеть. И… живи спокойно, и не думай обо мне – сказала она тихо, с грустной улыбкой.

В этот день Патаки привёл к себе парижскую женщину. Всё-таки, раз уж ты в Париже, – думал он, и испытывал невыразимое отвращение к пахучей и сопящей рядом с ним в постели чужой.

Утром, когда женщина ушла, и Патаки встал и начал бриться, в дверь постучали.

– Entrez!

Вошёл высокий, утрированно элегантный человек с характерным лицом.

– Я к господину директору Патаки, по очень важному для него делу.

– Это я. С кем имею честь?

– Янош Сепетнеки.

Вечерело. Михай медленно и чуть волоча ногу переходил через Тибр.

Он давно уже жил в Джианиколо, в одной очень убогой комнатёнке, находке Вальдхейма, у одной очень убогой старухи, которая по большей части и обед ему варила, pasta ascutta, и Михай приносил с собой немного сыру, а иногда и апельсин. Вопреки всей своей убогости, комната была куда комнатней, чем номер отеля, мебель тут была старой, настоящей мебелью, крупной и благородной в пропорциях, а не лже-мебелью, какой обычно заставлены гостиницы. Михай любил бы свою комнату, если бы сопутствующие обстоятельства гигиены не полнили бы его вновь и вновь мучительным чувством паденья. Он даже жаловался Вальдхейму, но тот подымал его на смех и читал длинные и не вполне аппетитные лекции о своем греческом и албанском опыте.

Так бедность настигла его. Теперь над каждым чентезимо приходилось задумываться, прежде чем потратить. Он отказался от кофе, и курил скверные папиросы, каких много не выкуришь, и без того вечно першило в горле; и всё чаще приходило в голову, что скоро и эти деньги кончатся. Вальдхейм всё подбадривал, обещал пристроить, вон столько сумасшедших американских старух носится тут, в конце концов какая-нибудь да возьмёт его себе в секретари или в воспитатели внукам; а то и дворником можно, на редкость удобное занятие – но пока американская старуха носилась лишь в воображении Вальдхейма, и вообще от мысли о каком-то занятии Михая в дрожь бросало, занятие на него нашлось бы и в Пеште.

И так у него было два занятия, и этих двух ему вполне хватало. Одно состояло в том, что с указаний Вальдхейма он «вчитывался» в науку об этрусских вещах, ходил по библиотекам и музеям, и вечерами слушал разговоры Вальдхейма, а иногда и ученых друзей Вальдхейма. Настоящего, вальдхеймовского большого увлеченья предметом он не испытывал ни на миг, зато судорожно вцепился в методическую учёбу, это слегка притупляло буржуазное негодованье, которое – чего уж тут – душило его из-за праздной жизни. Михай, хоть и не любил никогда работать, в буржуазные свои годы тем не менее работал страшно много, потому что вечером очень любил сознание, что днём поработал. И учёба на время отвлекла его от второго и более важного занятия, заключавшегося в том, чтобы ждать встречи с Евой.

Невозможно было смириться с тем, что и в самом деле больше не увидит её. На другой день после той памятной ночи он долго отрешённо бродил по городу, и сам не знал, чего хочет, хотя позже ясно видел, что хотеть может лишь одного, если тут вообще можно было говорить о хотеньи как воле. Схоластики учили, что существование имеет степени, и целиком, по-настоящему существует лишь Совершенное. То время, что он проводил в поисках Евы, было куда более существующим, в реальности своей куда более настоящим, чем месяцы и годы без Евы; хорошо ли оно было, плохо ли, и со всем сопутствующим страшным смятеньем и чувством гибельности, он знал, что это и есть жизнь, и нет иной реальности без Евы, как думать о Еве и ждать.

Он устал, чувствовал себя очень обречённо и подволакивал ногу, как хромой. На набережной Тибра чувство, будто кто-то идёт за ним следом, проникло в сознание. Но он отогнал это чувство, так как был уверен, что это от нервного воображения.

Однако в переулках квартала Трастевере чувство становилось всё сильней. Занялся сильный ветер, и переулки не были уже так многолюдны, как обычно. – Если кто-то идёт за мной, то я должен его увидеть – думал он и время от времени оборачивался. Но позади шло много народу. – Может, кто-то и следит за мной, а может и нет.

Исподволь, пока он продвигался по улочкам вверх, чувство, что кто-то идёт за ним повисло на нём уже такой тяжестью, что он не свернул налево, в гору, а продолжал слоняться переулками Трастевере, размышляя о том, что в нужном месте сам дождётся идущего следом. У какого-то кабачка остановился.

– Захочет напасть, – думал он (а в квартале Трастевере легко себе представить и такое), – то здесь я скорее всего могу рассчитывать на помощь, выйдет же кто-нибудь из кабака, если закричать. Но дождусь, как бы там ни было.

Остановился у кабачка и ждал. Многие из тех, что шли позади, прошли мимо, но никто не обращал на него внимания, все шли своей дорогой. Он уже собрался было уходить, когда из полутьмы возник, приближаясь какой-то человек, и Михай сразу же знал, тот самый. С колотящимся сердцем видел, тот движется прямо к нему.

В подошедшем узнал Яноша Сепетнеки. Самым чрезвычайным во всей этой истории, пожалуй, единственно чрезвычайным было то, что и не особенно удивился даже.

– Здравствуй, – сказал он тихо.

– Здравствуй, Михай, – сказал Сепетнеки громко и от души. Хорошо, что выждал, наконец. Всё равно я как раз в этот кабак и собирался тебя вести. Ну, заходи.

Они вошли в кабачок, наихарактернейшей чертой которого помимо запаха была темнота. Запах Михая не смущал, к итальянским запахам его в остальном капризный нос относился на удивленье терпимо. Здесь даже в вони было что-то трогающее, что-то романтическое. Но темноты он не любил. Сепетнеки сразу же крикнул, чтоб принесли лампу. Нечесаная и прекрасная итальянская девушка с большими серьгами, сверкающими глазами и поразительной худобы внесла лампу. Сепетнеки, как видно, давно был знаком с нею, так как шлёпнул девушку, на что та заулыбалась большими белыми зубами и начала какую-то историю на диалекте Трастевере, в которой Михай почти ни слова не понял, зато Янош, у которого, как это водится у мошенников, был талант к языкам, изрекал меткие замечания. Девушка принесла вина, подсела к их столу и заговорила. Янош упоённо слушал, о Михае и вовсе позабыл. Разве что изредка комментировал по-венгерски, таким образом:

– Как ведь хороша, а? Это они умеют, эти итальянцы!

– Ты посмотри, как она глазами зыркает, а? Кто так умеет в Пеште?

– Говорит, что у неё всех женихов пересажали, и что меня точно посадят… ишь ты, и умная ведь, а?

Михай нервно опрокидывал один стакан за другим. Он знал Яноша Сепетнеки, ждать, что тот скоро перейдёт к сути, не приходилось. Для этого необходим был соответствующий романтический настрой. Затем и комедия с итальянской девушкой, придётся дожидаться конца. Может он тут банду взломщиков собрал в Трастевере, и эта девушка, и этот кабак тоже причастны к делу, по крайней мере в качестве декорации. Хотя знал он и то, что Сепетнеки тут не ради банды взломщиков, а чего-то хочет от него, и его безмерно тревожило, что бы это могло быть.

– Оставь эту женщину в покое и говори, зачем ты шел за мной, и чего тебе от меня надо. Некогда мне, и настроения нет подыгрывать, пока ты тут ломаешь комедию.

– Отчего же? – спросил Сепетнеки с невинным лицом. – Может тебе эта женщина не нравится? Или этот кабак? Я-то думал, повеселимся, так ведь давно вместе не были…

И снова занялся девушкой.

Михай встал и собрался уходить.

– Постой, Михай, ради бога не уходи, я же ради тебя в Рим приехал, поговорить с тобой. Одну минуту побудь ещё, – и на этом обернулся к девушке. – А ты сейчас помолчи немного.

– Откуда ты узнал, что я в Риме? – спросил Михай.

– О, я о тебе всегда всё знаю, мой Михай. Годами уже. Только до самых до сих пор не стоило того. Сейчас ты начинаешь быть интересен. Вот почему мы стали чаще встречаться.

– Хорошо. А теперь, будь добр, скажи, чего тебе от меня надо.

– Договориться с тобой.

– Да ещё и договориться? О чём же?

– Ты будешь смеяться. О деле.

Михай потемнел лицом.

– Ты что, с отцом говорил? Или с братьями, с сестрой?

– Нет. Пока ещё нет. С ними мне пока ещё не о чем говорить, только с тобой. Ну скажи, не замечательная ли девушка? Посмотри, какие тонкие руки, жаль, что грязные.

И опять обернулся к девушке и затараторил по-итальянски.

Михай вскочил и вышел вон. Торопливо зашагал в гору. Сепетнеки выбежал за ним и вскоре нагнал. Михай не обернулся, пускай за спиной говорит, из-за левого плеча, как привидение.

Янош слегка посапывая на подъеме, говорил торопливо и тихо.

– Послушай, Михай. Так вышло, что я познакомился с одним господином, Золтаном Патаки, и тут выяснилось, что он муж твоей жены. Но это ещё ничего. Оказывается к тому же, что этот Патаки госпожу до сих пор обожает смертельно, хочешь верь, хочешь не верь. Снова жениться хочет. Надеется, а вдруг теперь, когда ты отставил даму, она всё-таки поумнеет, и вернётся к нему. Что вне сомненья было бы наилучшим выходом для вас троих. И ты молчишь? Ладно. Ты не понимаешь, где тут дело, и причём тут я. Но знаешь ли, я давно отвык от всяких церемоний. При моём ремесле… Короче, слушай. Супруга твоя благоверная не только не желает разводиться с тобой, но втайне всё ещё надеется, что придёт время, и вы станете счастливой и мирной парой, и может даже потомства сподобитесь с благословенья неба. Она знает, что ты другой, но понятия не имеет, что это значит, когда кто-то другой. Очень много думает о тебе, досадно много, и как раз когда не надо. Но ты её не жалей. Она вполне прекрасно поживает, я просто не хочу сплетничать. Вполне прекрасно и без тебя…

– Чего тебе надо? – закричал Михай, остановясь.

– Ничего. Речь о небольшой сделке. Господин Патаки полагает, что если бы ты совершил дефинитивный шаг, то твоя жена убедилась бы, что ждать ей от тебя нечего, что вопрос закрыт.

– О каком это ты дефинитивном шаге?

– Скажем, если бы ты подал на развод по её вине.

– Да как же я к чёрту подам? Я ведь сам ее бросил. И вообще, даже если бы это она меня бросила, всё равно не стал бы. Это дело женщины.

– Ну да. Разумеется. Но если женщина не хочет, то дело за тобой. По крайней мере господин Патаки придерживается такого мнения.

– Какое мне дело до мнения господина Патаки, и до всего этого дела. Говорите с Эржи. Пусть будет, как она хочет, я на всё согласен.

– Послушай, Михай, в том-то всё и дело, будь немного умней. Господин Патаки не бесплатно хочет, чтобы ты подал на развод. Он готов на значительные материальные жертвы. Неимоверно богатый человек, и без Эржи жить не может. Ещё он уполномочил меня сразу выплатить тебе небольшой задаток, очень даже премиленькую сумму.

– Дурь какая-то. На каком основании я подам на развод по вине Эржи? Я ведь её бросил; ещё вменит ей суд восстановить брачные узы, и она вернётся ко мне, что я тогда делать буду?

– Что ты, Михай, не озабочивайся. Ты подаёшь, а остальное мы сами уладим.

– Но на каком основании?

– Супружеская измена.

– Ты спятил!

– Ничуть. Положись на меня. Я им такую роскошную измену докажу, как часы. У меня большая практика.

Они уже стояли у дома Михая. Больше всего Михаю хотелось оказаться наконец наверху.

– Прощай, Янош Сепетнеки. Руки я на этот раз тебе не подам. То что ты сказал, свинская мерзость. Надеюсь, скоро не увидимся.

И умчался к себе в комнату.

– Не знаю, о чём речь, но убеждён, что засмущался ты по дури, – сказал Вальдхейм с большим запалом. – Ты всё ещё кроткий сын своего добронравного седого папаши, всё ещё обыватель. Если откуда-то хотят дать тебе денег, ты должен их взять, в этом все авторитеты религиоведения едины. Но ты всё ещё не научился тому, что деньги… просто не в счёт. Не в счёт, когда в счёт идут существенные вещи. Нужно, чтобы деньги всегда были, а сколько их, до каких пор и откуда, совсем несущественно. Постольку поскольку несущественно всё, что связано с деньгами. Ничего ты из того, что важно, за деньги не получишь а что ты получишь за деньги, возможно жизненно необходимо, но не важно.

– Никогда не стоит денег то, ради чего на самом деле стоит жить. Ни гроша не стоит тебе, что дух твой способен вбирать вещи в тысяче их великолепий, науку. Ни гроша не стоит тебе, что ты в Италии, что над тобой итальянское небо, что ты можешь ходить по итальянским улицам и можешь присесть в тени итальянских деревьев, и когда наступит вечер, то солнце над тобой зайдёт по-итальянски. Ни гроша не стоит тебе, если ты нравишься женщине, и она отдаст себя тебе. Ни гроша не стоит тебе, когда временами ты счастлив. Денег стоит лишь то что около, около счастья, дурацкий и скучный реквизит. Не стоит денег, что ты в Италии, но стоит денег добраться туда, и спать там под крышей. Не стоит денег, что женщина твоя любовница, лишь то, что ей при этом нужно есть и пить, и одеваться, чтобы раздеться. Но обыватели так давно живут на то, что обеспечивают друг дружку несущественными и стоящими денег вещами, что позабыли уже о тех вещах, которые не стоят денег, и то считают существенным, что покупают задорого. Это самое большое безумие. Нет, Михай, деньги нельзя признавать. Брать как воздух, который человек вдыхает, и не спрашивает откуда он, если не пахнет.

– А теперь иди ты к чёрту. Мне еще оксфордскую лекцию надо написать. Я уже показывал тебе то письмо, где меня пригласили в Оксфорд? Погоди, я сейчас… Замечательно, правда, как они там про меня? Конечно, если просто так читаешь, вроде и ничего особенного, но если учесть, что англичане любят to understate, сказать меньше, чем думают, то можно понять, что значит, когда о моей деятельности они пишут meritorious, исполненная достоинств…

Михай уходил в задумчивости. Он шёл к югу, мимо Тибра, от города к большим мёртвым Мареммам. На краю города стоял странный холм, Монте Тестаччо, Михай взобрался на него. Этот холм называют горой черепков, потому что вся гора целиком из черепков и возникла. При римлянах тут был винный рынок. Сюда в закупоренных кувшинах привозили вина Испании. Кувшины затем разбивали, вино переливали в мехи, а черепки сметали в кучу, пока из них не получилась вот эта гора.

Михай мечтательно подобрал несколько красноватых черепков и положил в карман.

– Памятники, – думал он, – настоящие императорские черепки. Чья подлинность не подлежит сомненью, не о каждом памятнике скажешь это.

На горе играли в войну римские мальчишки, поздние потомки квиритов, и швыряли друг в дружку черепками, двухтысячелетними черепками, без тени растроганности.

– Это Италия, – думал он, – швыряются историей, две тысячи лет им так же естественны, как запах навоза в деревне.

Вечерело, когда он стоял перед кабачком в квартале Трастевере, тем самым, где накануне вечером встретился с Яношем Сепетнеки. Приноравливаясь к местному обычаю, надвинул поглубже ветхую шляпу, и шагнул в дымное помещение. Видеть ничего не увидел, зато голос Сепетнеки услышал сразу же. Сепетнеки и сейчас был занят девушкой.

– Я не помешал тебе? – спросил Михай смеясь.

– Ещё чего. Садись. Совсем уже заждался тебя.

Михай был задет, и устыдился.

– Да я так… на стакан вина, шёл мимо, дай, думаю, зайду, наверно ты здесь.

– Михай, дорогой, о чём речь. Будем считать, что дело уладилось, я и очень рад, что так вышло. А теперь послушай меня. Эта маленькая ведьма, эта Ванина замечательно гадает по ладони. Рассказала, кто я, что я, не слишком лестный, но очень меткий портрет нарисовала. Это первая женщина, которая не поддалась мне, и не верит, что я мошенник. Хотя нагадала мне плохой конец. Долгую и беспокойную старость… Пускай и тебе погадает. Очень любопытно, что она про тебя скажет.

Принесли лампу, и девушка погрузилась в изученье ладони Михая.

– О, Синьоре счастливчик. – Найдёт деньги в неожиданном месте.

– Ну, что скажешь?!

– Дама заграницей очень много думает о Синьоре. И лысеющий господин тоже много думает о Синьоре, но это не совсем к добру. Эта линия означает много вражды. Синьоре может спокойно идти к женщинам, у него не будет детей.

– Как это понимать?

– Не то, чтобы вы детей делать не умели, но всё равно не будет. Не хватает отцовской линии. Не ешьте устриц летом. Скоро вас позовут на крестины. Немолодой человек прибудет из-за гор. Вас часто навещают мёртвые…

Михай резко одернул руку и попросил вина. Пригляделся к девушке. Сегодня её большегрудая худоба показалась ему куда красивей, чем вчера, и пугала больше, в ней было больше от ведьмы. Глаза её блестели по-итальянски, всё более белком, и в голове у Михая опять промелькнула северная мысль, что вся эта нация сумасшедшая, это-то в ней и прекрасно.

Девушка поймала руку Михая и продолжала гаданье, теперь уже очень посерьёзнев.

– Скоро вы получите очень дурную весть. Остерегайтесь женщин. Все ваши беды от женщин. О… Синьоре очень добрая душа, но не годится для этого мира. О, dio mio, бедный Синьоре…

С этими словами она притянула Михая к себе и крепко поцеловала, со слезами на глазах, от жалости. Янош засмеялся, воскликнул – браво. – Михай смутился.

– Приходите сюда ещё, Синьоре, – сказала Ванина. – Да, да, ещё, почаще, вам тут будет хорошо. Вы ведь придёте ещё? Придёте?

– Да, а как же. Раз вы так по-хорошему просите…

– Правду, придёте? Знаете что? У моей двоюродной сестры скоро ребёнок родится. Она всегда мечтала, чтоб у её малыша был крёстный иностранец, это так благородно. Не хотите быть крёстным отцом маленького бамбино?

– Отчего же, с радостью.

– Пообещайте.

– Обещаю.

Янош был деликатным негодяем. За всё время ни разу не коснулся их «дела». Только когда было уже совсем поздно, и Михай понемногу собирался уже уходить, отослал девушку и сказал:

– Послушай, Михай, господин Патаки желает, чтобы ты собственноручно написал ему об этом, в деталях, однозначно заявив, что уполномочиваешь его подать от твоего имени на развод по вине жены, и что принимаешь к сведенью, что он выплатит тебе двадцать тысяч долларов в двух частях. Дело в том, что Патаки как-то не доверяет мне на сто процентов, хочет непосредственно вступить с тобой в контакт. А пока что я дам тебе пять тысяч лир задатка.

Пересчитал и выложил деньги на стол, Михай растерянно затолкал их в карман.

– Вот, – думал он, – так бросают жребий, так переходят Рубикон, так просто, не замечая даже как.

– И напиши, пожалуйста, Патаки, – сказал Сепетнеки, – что я передал тебе деньги, что он послал, сумму не надо упоминать, чтобы всё-таки не выглядело распиской или деловым письмом, а то неэлегантно как-то, сам понимаешь.

Михай понял. Он даже сразу произвёл в уме расчёт, сколько Сепетнеки мог отстегнуть от переданной ему суммы. Половину, наверно, ни в коем случае не больше того. Ничего, пускай заработает.

– Ну так прощай, – сказал Янош. – Я своё дело сделал, и завтра уезжаю. Но сегодняшний вечер ещё проведу с Ваниной. Отменная женщина, скажу тебе. Почаще бывай у неё, пока меня нет.

Становилось всё жарче. Михай лежал на кровати голым, но уснуть не мог. С тех пор как он взял деньги Патаки и написал то письмо, он места себе не находил.

Встал, умылся и отправился слоняться в летнюю ночь. Вскоре он дошёл до Acqua Paola, и любовался классическим водопадом, который со спокойствием, надменностью и достоинством вечности вершил своё ремесло в свете луны. Вспомнился один венгерский студент-скульптор, с которым он познакомился у Вальдхейма, в Collegium Hungaricum. Скульптор пришёл из Дрездена в Рим пешком, вошел Фламиниевой дорогой, той самой Via Flaminia, о которой он гимназистом выучил, что ею всегда входили с севера победоносные чужеземцы. После чего в первый же вечер поднялся сюда, на Джианиколо. Выждал, пока всех не выгнали из парка и не заперли ворота. Затем перелез через стену, и заночевал там, под кустом, над Римом, и Город лежал у его ног. На рассвете встал, разделся и искупался в бассейне Acqua Paola, в классических водах.

Так входит в Рим завоеватель. Из скульптора может ничего путного и не выйдет, и судьба ему вечно жить впроголодь, и кто знает, что ещё. Но всё равно он завоеватель, и не достаёт ему лишь армии, «одной удачи, только и всего»[20]. Его жизненный путь – путь вверх, даже если он и погибнет, подымаясь. А Дорога Михая ведёт вниз, даже если он переживёт её, если переживёт всё, и достигнет спокойной, скучной старости. Направленье нашего пути мы носим в себе, и изнутри нас горят вечные путеводные звёзды.

Была поздняя ночь, но та итальянская летняя ночь, когда повсюду кто-нибудь да не спит, и безмятежно колошматит себе молотком или поёт – этот народ не знает сонливости северного племени и освященного времени беспамятства, – и бывает натыкаешься на совершенно беспричинную малышню, гоняющую на улице шары с трёх до четырёх ночи, а то вдруг парикмахер распахнёт лавку, и в половине четвёртого выбреет несколько весёлых женихов.

Он долго бродил по Джианиколо, по берегу Тибра и улочкам Трастевере.

По Тибру медленно и классически плыли баржи в направлении Остии, не баржи даже, а картинки из гимназического учебника латыни, и изображали слово: Navis, navis. На палубе мужчина наигрывал на гитаре, женщина стирала чулки, и лаяла маленькая собачонка; а за кораблём плыл другой, корабль-призрак, остров Тибр, которому еще древние придали форму корабля, не доверяя его постоянству, и он и в самом деле иногда выходил в ночное плаванье в море, с больницей и умирающими на спине.

На том берегу, над громадными и давящими развалинами Театра Марцелла причалила луна, и из соседней синагоги – так Михаю показалось – вышли толпой на берег Тибра древние евреи, с погребальными покрывалами на шеях, и, тихо причитая, сыпали в реку свои прегрешенья. В воздухе кружили три самолёта, и время от времени оглаживали друг дружке бока пучками света, потом они улетели в направлении Кастелли Романи, чтобы, как положено большим птицам, отдохнуть на верхушках скал.

Затем с жутким грохотом явился громадный грузовик. Это рассвет, – подумал Михай. Из грузовика с пугающей быстротой повыскакивали фигуры одетые в тёмно-серое, и вбежали в открывшуюся перед ними арку. Затем послышался звон колокольчика, и пастушонок распевая погнал восхитительную вергилиеву корову.

Вот приоткрылась дверь одного кабака, и к нему подошли двое рабочих, и попросили, чтобы он заказал им красного вина, и рассказал историю своей жизни. Михай заказал им красного вина, и выпить тоже помог, и даже сыру к нему заказал, но историю жизни не рассказал из-за языковых затруднений. Хотя очень проникся дружеским расположением к этим людям, которые наверняка почувствовали его заброшенность, и полюбили его, и так сердечно говорили с ним, жалко, что он не понял, о чём. Но потом безо всякого перехода стал их бояться, расплатился и сбежал.

Он был в квартале Трастевере. В подстерегающих улочках душу опять переполнили картины насильственной смерти, как столько раз в отрочестве, когда они «играли» в доме Ульпиусов. Что за легкомыслие было пускаться в разговоры с этими рабочими! Убить ведь могли, бросить в Дунай, в Тибр, за его тридцать форинтов. И в такое время бродяжничать тут в этом чертовом квартале Трастевере, где под каждой зевающей аркой подворотни трижды прибьют тебя, прежде чем успеешь рот раскрыть. Что за безумие… и что за безумие в его душе, что тянет к преступленьям и смертям, и искушает!

Тогда он уже стоял перед домом, где жила Ванина. В доме было темно, маленький итальянский дом с плоской крышей, выложенными кирпичом, сводчатыми оконными проёмами. Что за люди живут в нём? Что за деянья спят во тьме такого дома? Что за ужасы произойдут с ним тут, если войти? Неужели Ванина… да, наверняка она не без умысла так зазывала его в прошлый раз. И что Янош дал ему столько денег, тоже могла знать. Всех женихов пересадили… да, Ванина могла бы… И если б он точно знал сейчас, вошёл бы.

Он долго стоял перед домом, погруженный в болезненные картины. Пока вдруг не почувствовал свинцовую усталость и снова ту самую ностальгию, что от привала до привала шла за ним по пятам итальянскими дорогами. Но усталость подсказывала, что близится последний привал.

На другой день Михай получил письмо. Почерк был знакомый, очень знакомый, но чей, он не знал, хотя чувствовал, что это позор, что он не знает. Письмо писала Эржи. Она сообщала ему, что приехала в Рим, поскольку во что бы то ни стало хочет поговорить с Михаем, по очень важному, для Михая очень важному делу. Он достаточно знает её, речь не о какой-то там женской прихоти, да и гордость бы не позволила ей искать встречи с Михаем, если бы она не хотела защитить интересы Михая в связи с одним пренеприятным делом; в этом она видит свой долг перед Михаем, даже сейчас. Поэтому она просит, чтобы он зашёл за ней в отель, пополудни.

Михай не знал, как быть. Он очень боялся встречи с Эржи, теперь его совесть была тем более нечиста, к тому же он представить себе не мог, чего Эржи хочет от него. В конце концов пересилило чувство, что он так уже обидел Эржи в прошлом, что не может теперь обидеть её ещё и тем, что не встретится с ней. Он надел новую шляпу, купленную уже на полученные от Патаки деньги, и поспешил в отель, где остановилась Эржи.

Послал за Эржи, и вскоре она спустилась, и без улыбки поздоровалась с Михаем. Первым впечатлением Михая было, что не стоит ждать от этой встречи ничего хорошего. Эржи вздёрнула брови, как когда негодовала, и так и не опустила их. Красивая, высокая, элегантна до кончиков ногтей, но сам ангел с пылающим мечом… Они молча шли рядом, после скупых расспросов о поездке и здоровье друг друга.

– Куда пойдём? – спросил Михай.

– Мне всё равно. Жарко. В какую-нибудь кондитерскую.

Мороженое, аранчиата, принесло сиюминутное облегчение. Вскоре они перешли к сути.

– Михай, – сказала Эржи, сдерживая запал, – я всегда знала, что ты недотёпа, но думала, что и твоя глупость имеет пределы.

– Ничего себе начало, – сказал Михай. Но про себя немного обрадовался, что Эржи считает его не негодяем, а всего лишь идиотом.

Она права конечно.

– Как ты мог написать такое? – спросила Эржи и выложила на стол письмо, которое по указке Сепетнеки Михай написал Патаки.

Михай побагровел, и от стыда так устал, что даже говорить не мог.

– Говори же! – воскликнула Эржи, ангел с пылающим мечом.

– Что говорить, Эржи? – сказал Михай растягивая слова. – Ты умная, и сама знаешь, зачем я. Деньги нужны были, домой в Пешт я ехать не хочу, и ещё тысяча причин… и это был единственный способ раздобыть деньги.

– Сумасшедший.

– Может быть. Только не объясняй мне, как это безнравственно. И что я за альфонс. Это я и без тебя знаю. Если ты ехала в Рим только ради того, чтоб это сказать, в такую жару…

– Чёрта лысого альфонс, – сказала Эржи очень раздраженно. – Был бы хоть альфонсом. Просто идиот.

И умолкла. – Нельзя же разговаривать с ним таким тоном, – думала она. – Ведь я ему больше не жена…

Некоторое время спустя заговорил Михай.

– Скажи, Эржи, как к тебе попало это письмо?

– Как это как? Ты что, до сих пор не понял? Тебя разыграли, Янош Сепетнеки и этот пакостный Золтан. Он просто хотел, чтобы ты расписался в собственном ничтожестве. Он сразу же переслал мне письмо, только сначала заверенную фотографическую копию у нотариуса заказал, и держит её у себя.

– Золтан? Золтан и такое, нотариально заверить, такую невообразимую низость, никогда б не подумал, такую фантастическую гадость?.. не понимаю.

– Ну конечно, не понимаешь, – сказала Эржи чуть помягче. – Ты не альфонс, ты просто дурак. И Золтан, увы, знает это.

– Но он же такое доброе письмо мне написал…

– Да, Золтан добрый, но он умный. Ты не добрый, зато дурак.

– Но зачем ему это всё?

– Как зачем? Затем, что он хочет, чтобы я вернулась к нему. Хочет показать мне, кто ты есть. Он не подумал, что я это и так знаю, раньше него, а ещё я знаю, что за подлость стоит за его добротой и нежной привязанностью. Ведь если только о том речь, чтобы вернуть меня, то вышло всё ровно наоборот, не так как он хотел, и поэтому не так уж хорошо быть умным. Но речь не только об этом.

Говори.

– Послушай меня. – Раздражение, до сих пор не сходившее с лица Эржи, сменил ужас. – Золтан хочет извести тебя, Михай, хочет стереть с лица земли.

– Да ну. Кишка тонка. Как ты это себе представляешь?

– Смотри, Михай, точно не знаю, я не такая хитрая, как Золтан, просто догадываюсь. Во первых он сделает всё, чтобы поставить тебя в невозможное положение перед семьёй. Что по крайней мере на первых порах не составит труда, представь лицо отца, когда он увидит, или уже увидел это письмо.

– Моего отца? Уж не думаешь ли ты, что он ему покажет?

– Даже не сомневаюсь.

Теперь ужаснулся Михай. Знобливый и подросточий ужас пробрал его, древний страх перед отцом, страх потерять отцовское расположение. Он отставил стаканчик с аранчиатой, и опустил лицо в ладони. Эржи поймёт его мотивы, он это знал. Но отцу не объяснишь. В глазах отца он потеряет честь раз и навсегда.

– А потом возьмётся за Пешт, – продолжала Эржи. – Такие слухи о тебе пустит, что по улице пройти не сможешь. Ведь боже мой, я-то знаю, что та подлость, что ты хотел совершить, не такая уж редкая подлость, в Пеште сколько угодно таких, которые так или иначе продали своих жен, и пользуются всеобщим уважением, особенно если хорошо заработали, и Господне благословение сопутствовало их последующим сделкам – но Золтан позаботится о том, чтобы еженедельная пресса и прочие властители общественного мнения преподнесли дело так, чтобы ты по улице пройти не мог. Придётся тебе оставаться заграницей, ты-то особо жалеть не станешь, но семья едва будет поддерживать тебя, а то и вовсе не будет, Золтан уж наверняка сделает всё от него зависящее, чтобы разорить предприятие твоего отца.

– Эржи!

– А что. Например, найдёт способ вынудить меня забрать свои деньги из вашего предприятия; если об этой истории заговорят, то мне придётся это сделать, твой отец сам захочет – и это уже само по себе будет для вас страшным ударом.

Молчали долго.

– Знать бы хоть, – сказал наконец Михай, – за что он меня так ненавидит? Такой ведь был раньше понимающий и прощающий, что уже против естества было.

– Потому и ненавидит теперь. Откуда тебе знать, что за ресентимент уже тогда скрывался за его добротой, какой отчаянной ненавистью было это прощение. Наверняка он и сам поверил, что простил, пока не представился случай отомстить. И тогда, как дикий зверь, которого вскармливали молоком, и вдруг дали ему мяса…

– Я всегда знал его таким мягкотелым, слюнтяем.

– Я тоже; и сознаюсь, зато теперь, когда у него появился прямо таки шейлоков размах, он куда больше импонирует мне. Всё-таки человек как человек…

Опять они долго молчали.

– Скажи, – заговорил Михай, – у тебя наверняка есть какой-то план, что мне делать или нам, ведь за этим ты приехала в Рим.

– Первым делом я хотела предупредить тебя. Золтан думает, что ты и в дальнейшие ловушки ступишь так же безмятежно, как в эту. Например, предложит он тебе замечательную работу, чтобы ты вернулся в Пешт. И оказался на месте, когда разразится скандал. А ведь домой тебе сейчас ни за что нельзя. И потом я хотела предостеречь тебя касательно одного… твоего друга. Ты знаешь, о ком я.

– Янош Сепетнеки?

– Да.

– Что вас свело в Париже?

– Встретились в одной компании.

– И часто ты с ним бывала?

– Да. Довольно часто. С Золтаном они тоже через меня познакомились.

– И как ты находишь Яноша? Совсем особенный, правда?

– Да, совсем особенный.

Но это она так выжала из себя, что у Михая мелькнула догадка. Неужели? До чего б странно было… Но тут же дала о себе знать отменная его деликатность, и Михай подавил любопытство; если положим, так оно и есть, то нельзя больше говорить о Яноше Сепетнеки.

– Спасибо, Эржи, что предупредила, ты очень добра ко мне, и я знаю, насколько не заслужил. Не поверю, что со временем и ты могла бы так же люто ополчиться на меня как Золтан Патаки.

– Не думаю, – сказала Эржи очень серьёзно. – Не чувствую никакого желания мстить тебе. Да собственно и не за что.

– Вижу, что ты хочешь ещё что-то сказать. Что я ещё должен сделать?

– Я должна предупредить тебя ещё кое о чём, но мне очень неловко говорить об этом, ещё не так поймёшь. Ещё подумаешь, что я это из ревности.

– Из ревности? Я не так самонадеян. Знаю, что промотал все права на твою ревность.

Сам он хорошо знал, что всё ещё небезразличен Эржи. Иначе б она не приехала в Рим. Но чувствовал, что благородство требует от него не замечать, что Эржи всё ещё влечёт к нему. Впрочем, мужской эгоизм требовал того же.

– Может быть, оставим в покое мои чувства, – сказала Эржи раздражённо, – они тут ни при чём. Словом… как бы это сказать… короче, Михай, я хорошо знаю, ради кого ты тут в Риме. Янош сказал. Эта особа написала ему, что вы видели друг друга.

Михай опустил голову. Он чувствовал, что Эржи безмерно больно, что он любит Еву, но что тут скажешь, и чем замолишь, если это правда, и непоправимо?

– Да, Эржи. Хорошо, что ты знаешь. И предысторию ты тоже знаешь. В Равенне я рассказал тебе всё, что можно было знать обо мне. Всё так, как должно быть. Если бы только тебе не было так плохо…

– Оставь это, прошу тебя. Я ни словом не обмолвилась, что мне плохо. В самом деле, не о том речь. Но скажи… знаешь ли ты, кто эта женщина? Какой жизнью она до сих пор жила?

– Не знаю. И никогда не пытался разузнать о ней.

– Михай, я всегда дивилась твоей невозмутимости, но ты уже превосходишь самого себя. Не слыхала ещё, чтоб человек был влюблён в женщину, и ему дела не было, кто она, что она…

– Мне лишь до того дело, кем она была тогда, в доме Ульпиусов.

– Может ты даже не знаешь, что она совсем уже недолго пробудет здесь. Ей удалось окрутить одного молодого англичанина, который увезет её с собой в Индию. Они на днях отбывают.

– Неправда.

– Правда. Смотри.

Она достала из сумочки ещё одно письмо. Почерк Евы. Письмо было адресовано Яношу, Ева коротко сообщала о готовящемся отъезде в Индию, и что в Европу она и возвращаться больше не намерена.

– Ты и этого не знал? – спросила Эржи.

– Твоя взяла, – сказал Михай. Встал, расплатился и вышел вон. Даже шляпу забыл.

Выйдя, он некоторое время ошалело несся на неверных ногах, прижав руки к сердцу. И очень нескоро заметил, что рядом идёт Эржи, со шляпой.

Теперь Эржи была совсем другая, кроткая, перепуганная, и глаза сплошные слёзы. Едва ли не трогательная, высокая, само достоинство, дама, и как девочка, без слов идет рядом с ним, со шляпой. Михай улыбнулся, и забрал шляпу.

– Спасибо, – сказал он, и поцеловал руку Эржи. Эржи боязливо погладила его по щеке.

– Ну если у тебя нет больше писем в сумочке, тогда пойдём поужинаем, что ли, – сказал Михай со вздохом.

За ужином они разговаривали мало, но задушевно и с нежностью, Эржи была полна утешающей благожелательности, Михая смягчила боль и большое количество выпитого в боли вина. Он дивился, как Эржи всё ещё любит его; какое счастье было бы любить Эржи, и избавиться от прошлого и от умерших. Но знал, что нельзя.

– Эржи, в глубине души я так невинен в нашей с тобой истории, – сказал он. – Правда, легко говорить. Но видишь, сколько лет я делал всё, чтобы конформизироваться, и когда решил, что уже всё в порядке, и пошёл уже с миром на мировую, то взял тебя в жёны, себе в награду. И тут на меня накинулись все мои демоны, вся моя юность, и вся ностальгия, и весь бунт. От ностальгии нет лекарств. Наверно, мне нельзя было ехать в Италию. Эту страну строили из ностальгии королей и поэтов. Италия рай земной, но только так, как видел Данте; рай земной лишь пересадочная станция на хребте Чистилища, лишь потусторонний аэродром, откуда души взлетают к дальним небесным кругам, когда Беатриче сбрасывает вуаль, и душа «той страсти давней чувствует всевластье»[21].

– Ах, Михай, мир не терпит, когда человек предаётся ностальгии.

– Не терпит. Мир не терпит никакого отклонения от нормы, никакого бегства и упрямства, и рано или поздно натравливает на тебя Золтанов.

– И как ты собираешься поступить?

– Этого я не знаю. У тебя какие планы, Эржи?

– Вернусь в Париж. Теперь мы уже всё обсудили. Думаю, мне пора домой. Завтра рано утром я выезжаю.

Михай расплатился и проводил Эржи до дому.

– Так хочется знать, что тебе будет хорошо, – сказал он по дороге. – Скажи что-нибудь утешительное.

– Мне не так уж страшно плохо, как ты думаешь, – сказала Эржи, и теперь улыбка у неё была открыто надменная и довольная. – Я и сейчас живу очень полной жизнью, и кто знает, какие ещё замечательные вещи ждут меня. В Париже я немного нашла себя, и то чего искала в мире. Жаль только, что тебя в моей жизни больше не будет.

Они стояли перед отелем Эржи. На прощанье Михай еще раз хорошо оглядел Эржи. Да, Эржи сильно изменилась. К лучшему, или к худшему, кто знает. Не было той так присущей ей прежде тонкости, какой-то надлом был, какая-то внутренняя всклокоченность, что нашла своё выражение и в одежде, и в том как она на парижский манер чрезмерно красилась. Эржи стала несколько вульгарней, и как-то осенена присутствием чужого мужчины, загадочного и достойного зависти чужака… Или, может быть, Яноша, противника… Это новое нечто в давно знакомой женщине неизъяснимо притягивало и волновало.

– Сейчас что будешь делать, Михай?

– Не знаю даже. Домой идти неохота, причин тысяча и одна, да и одному быть неохота.

Мгновенье они смотрели друг на друга отточенным за год вдвоём взглядом сообщников, и больше уже не говорили, а поднялись в комнату Эржи.

В обоих проснулась страсть, что так терзающе связывала их, когда Эржи ещё была женой Золтана. И тогда оба они тоже противились жившей в них страсти, но страсть была сильней, и только дичала от сопротивленья. И теперь они прибыли друг к другу сквозь сильное сопротивление, случившиеся между ними и по видимости неодолимые обиды страшно разъединили их, но тем сильнее стала страсть, бросившая их в объятья друг друга. Михай вновь и с чудесной радостью узнаванья открывал для себя тело Эржи, которого он как тела желал сейчас больше любого другого женского тела, нежности Эржи, дикости Эржи, всего её ночного естества, которое нисколько не походило на ту Эржи, что раскрывалась в ясности, в словах и поступках, страстной, влюблённой и искушенной в своей любви Эржи. А Эржи любила то, как она умеет вывести Михая из того летаргического безразличия, в котором он пребывает немалую часть своих дней.

Потом они освободясь и счастливо смотрели друг на друга, очень усталые и довольные, изумлёнными глазами. Лишь сейчас осознавая, что случилось. Эржи рассмеялась.

– И этому ты б сегодня с утра не поверил, а?

– Ни за что. А ты?

– Я тоже. Хотя сама не знаю. Так шла, что хорошо бы.

– Эржи! Ты лучше всех на свете!

Так Михай на самом деле и думал. Тронутый лучащейся от Эржи к нему женской теплотой, он был благодарен и по-детски счастлив.

– Да, Михай, с тобой я всегда должна быть хорошей. У меня такое чувство, что тебя нельзя обижать.

– Скажи… А не попробовать ли нам ещё раз?

Эржи посерьёзнела. Во всяком случае этого вопроса она ждала, а теперь и эротическое её тщеславие тоже требовало его, раз уж так вышло… Но возможно ли это на самом деле?… Она долго, колеблясь и испытующе смотрела на Михая.

– Надо ещё раз попробовать, – сказал Михай. – Наши тела так хорошо понимают друг друга. И они обычно правы. Голос природы, правда ведь?… То что мы погубили душой, может ещё поправить тело. Нам нужно ещё раз попробовать нашу жизнь.

– Что ж ты бросил меня, если… если это так?

– Ностальгия, Эржи. Но сейчас я как будто освободился от какого-то колдовства. Правда, я любил быть рабом и осуждённым. Но сейчас я чувствую себя таким настоящим и сильным. Надо остаться с тобой, я уверен. Хотя это эгоизм. Вопрос в том, как было бы лучше тебе.

– Не знаю, Михай. Я люблю тебя гораздо сильней, чем ты меня, и боюсь, что ты причинил бы мне много страданий. И… не знаю, что у тебя с этой другой женщиной.

– С Евой? Неужели ты думаешь, что я говорил с ней? Я только тоскую по ней. Душевная болезнь. Вылечусь.

– Сначала вылечись, потом поговорим.

– Ладно. Вот увидишь, скоро поговорим. Спи хорошо, милая, милая.

Но по ходу ночи Михай проснулся. Потянулся рукой к Еве, и только когда взял в руку руку на покрывале, осознал что это рука Эржи, и с нечистой совестью отпустил. И думал, горько, грустно, устало, что Ева всё же совсем другое. К Эржи его влечёт иногда сильное желание, но желание утолимо, и после него не остаётся ничего, кроме трезвого и скучного признания фактов. Эржи желанная и хорошая и умная и всё такое, но нет в ней мистерии.

Consummatum est. Эржи последнее, что связывало его с миром людей. Теперь осталась лишь та, кого нет: Ева, Ева… и когда уйдёт Ева, останется тлен.

А Эржи проснулась на рассвете и думала вот о чём:

– Михай не изменился, но изменилась я. Раньше Михай означал для меня большое приключение, бунт, чуждое, таинственное. Теперь я уже знаю, что Михай лишь безучастно даёт чуждым силам увлечь себя. Он не тигр. По крайней мере есть другие, те кто лучше: Янош Сепетнеки. И те, кого я ещё не знаю. А что Михай сейчас стосковался по мне, так это как раз потому, что ждёт от меня мещанского порядка и защищённости, и всего того, от чего я сбежала к нему. Нет, никакого смысла. От Михая я выздоровела.

Встала, умылась и начала одеваться. Михай тоже проснулся, и всё как-то сразу ясно было, он тоже оделся, за завтраком они почти не разговаривали, Михай проводил Эржи к поезду, и махал рукой ей вслед. Оба знали, что теперь уже их история окончена.

После отъезда Эржи последовали ужасные дни. Вскоре и Вальдхейм уехал в Оксфорд, и Михай остался совершенно один. Ему не хотелось ничего, он даже из дому не выходил, весь день в одежде лежал на кровати.

Смысл сообщённого Эржи, как какая-то отрава, проникал в каждую его клетку. Он очень много и с возрастающим беспокойством думал об отце, которого его поведение и грозящий денежный кризис наверняка ввергли в страшное душевное состояние. Он видел перед собой старика, как тот потеряно сидит во главе стола за семейным ужином, ус теребит с горя, или потирает колено, и тщетно бодрится, и деланным благодушием ещё больше угнетает остальных, никто не отзывается на его шутки, постепенно все умолкают, доедают наспех, лишь бы сбежать поскорей от мук семейного радения.

И если удавалось иногда забыть об отце, на ум приходила Ева. То что Ева уезжает на недоступно далёкие земли, возможно, навсегда, было ужасней всего. Кошмарно и то, что Ева и знать не желает о нём – но жизнь всё же выносима, пока знаешь, что вы живёте с ней в одном городе, и можно случайно встретиться, или по крайней мере увидеть её издали… но если она уедет в Индию, ничего, ничего у Михая не останется.

Как-то за полдень пришло письмо, писал Элсли.

Стояла страшная жара. Днём Михай осоловело слонялся по саду Боргезе, лёг рано, уснул от усталости, потом опять проснулся.

В полусне он видел перед собой обрывистую, дикую местность, местность была знакомой, и он ещё в полусне подумал, откуда знакома ему эта узкая долина, эти встревоженные деревья, эти кажущиеся стилизованными развалины; может он видел их между Болоньей и Флоренцией из окна поезда, на том дивном участке пути, может во время своего бродяжничества над Сполето, может на какой-то картине Сальваторе Розы в одном из музеев. Настроение у местности было зловещее и гибельное, и гибельной была и маленькая фигурка, путник, пересекавший её, опираясь на палку, лунный свет над головой. Он знал, что путник идёт уже очень давно, по всё более пустынной местности, под встревоженными деревьями и стилизованными развалинами, страшась гроз и волков, и может нет больше никого, кто б скитался в такой ночи так одиноко.

Позвонили. Михай зажег свет и взглянул на часы. Полночь уже миновала. Кто бы это мог быть? Наверно, никто. Повернулся на другой бок.

Опять позвонили. Он встал волнуясь, что-то накинул на себя и вышел. Ева стояла в дверях.

Михай от смущенья и поздороваться забыл.

Так оно и бывает; маниакально, гибельно, на грани ада и смерти тоскуешь по ком-то, ищешь, гоняешься, бестолку, и жизнь твоя иссыхает в ностальгии. С тех пор, как он в Риме, он постоянно ждал этого мгновенья, готовился к нему, и едва ли не разуверился уже, что будет когда-нибудь говорить с Евой. И вот она явилась вдруг, и ты стягиваешь на груди дешёвую пижаму, стыдишься, что нечёсан, небрит, невыносимо стыдишься своего жилья, и больше всего хотел бы, чтоб ее здесь не было, той, по ком ты так невыразимо тосковал.

Но Еве и дела не было. Без приглашений и приветствий она прошла в комнату Михая, уселась в кресло и напряжённо уставилась перед собой.

Михай прошаркал за ней.

Ева ничуть не изменилась. Любовь навсегда сохраняет одно мгновенье, то мгновенье, когда она родилась; и та, кого любят, никогда не состарится, в глазах влюблённого навсегда останется семнадцатилетней, и её растрепанные волосы, лёгкое летнее платье всю жизнь шевелит тот самый ласковый ветер, что дул тогда, в то роковое мгновенье.

Михай был так смущен, что только и нашёлся спросить: – Откуда ты узнала мой адрес?

Ева нервно махнула рукой.

– Позвонила в Пешт, твоему брату. Михай, умер Эрвин.

– Знаю, – сказал Михай.

– Откуда ты знаешь? – спросила Ева.

– Элсли написал, тот доктор, с которым, я слышал, ты тоже встречалась однажды в Губбио, в доме, где была открыта дверь мёртвых.

– Да, я помню.

– Он ухаживал за Эрвином в последние часы, в больнице Фолиньо. Вот письмо.

Ева прочла письмо и задумалась.

– Помнишь то его большое, серое пальто, – сказала она погодя, – и как он всегда подымал воротник, когда брёл с опущенной головой…

– И всегда как-то впереди шла голова, и он за головой, как те большие змеи, которые выкидывают голову вперёд, а тело ползёт за ними… И курил сколько! Сколько б я ни клала перед ним сигарет, всё кончались.

– И до чего милый был, когда у него было хорошее настроение, или когда пил…

Патер Северинус исчез, и в умершем в Фолиньо умер только Эрвин, странный юноша, и добрый друг и лучшее воспоминание юности.

– Я знал, что он очень болен, – сказал Михай. – Пытался даже уговорить его лечиться. Думаешь, надо было сильней уговаривать? Наверно надо было оставаться в Губбио, и не уезжать до тех пор, пока не добьюсь чего-нибудь?

– Я думаю, до Патера Северинуса и не дотянулась бы наша забота, нежность и тревога. Для него болезнь была не тем, что для других людей, не ударом, а скорей, наверно, подарком. Что мы знаем об этом? И как было ему легко умереть.

– Ведь смерть была для него привычным делом; в последние годы он, кажется, другим и не занимался.

– И всё-таки может, ему было ужасно умирать. Очень мало людей умирают своей смертью, как… как Тамаш.

Тёплый оранжевый отблеск лампы упал на лицо Евы, и теперь лицо её было ещё больше тем самым лицом, которое Ева носила в доме Ульпиусов, когда… когда они играли, и Тамаш и Михай гибли за неё или от её руки. Что за фантазия или воспоминание играет в ней сейчас? Михай прижал руку к сердцу, сердце болело и колотило, и тысяча вещей пронеслась у него в голове: память болезненной радости давних игр, и этрусские статуэтки Виллы Джулия, разъяснения Вальдхейма, Другое Влечение и гетера смерти.

– Ева, ты убила Тамаша, – сказал он.

Ева вздрогнула, выражение лица её резко переменилось, она сжала лоб руками.

– Неправда! Неправда! Как ты мог подумать?

– Ева, ты убила Тамаша.

– Нет, Михай, клянусь, что нет. Не я убила… нельзя так понимать. Тамаш покончил с собой. Я Эрвину рассказала, и Эрвин и как священник тоже дал отпущенье.

– Расскажи и мне.

– Да, я расскажу. Послушай. Я расскажу как умер Тамаш.

Рука Евы в руке Михая была холодна как лёд, и по его телу тоже пробежали мурашки, и сердце стало страшно тяжёлым. Не остановиться было на этом спуске в шахты, по коридорам и люкам, сквозь солёные озёра, и теперь они достигнут пещеры, где в самой-самой сердцевине вещей и ночей, живут тайна и жуть.

– Помнишь ведь, как было. Жениха моего, и как отец заставлял, и как я просила, чтоб он отпустил нас с Тамашем на несколько дней, перед тем как я за него пойду.

– Помню.

– Мы уехали в Гальштат. Тамаш выбрал это место. Я как только добралась, сразу всё поняла. Не могу тебе передать… такой древний, чёрный город, мёртвый, у чёрного озера.

В Италии тоже есть горные города, но тот намного темней, намного жутче, такое место, где только умереть можно. Тамаш ещё в дороге сказал, что скоро умрёт. Помнишь ведь ту контору… и он не мог смириться с тем, что надо расстаться со мной… и вообще помнишь ведь, как влекла его смерть, и знаешь, что он не хотел умереть случайно, а только тщательно подготовясь…

Знаю, что любой другой человек стал бы его уговаривать, или слал телеграммы направо и налево, звал бы на помощь друзей, полицию, доктора, не знаю, кого ещё принято. У меня тоже первое ощущение было, что я должна как-то поступить, кричать о помощи. Не поступила, и в отчаяньи стерегла шаги Тамаша. А потом вдруг просветлело, Тамаш прав. Откуда я знала это, не могу сказать… но помнишь, как мы были близки, как я знала всегда, что в нём происходит – и теперь я знала, что ему нельзя помочь. Если не сейчас, так в другой раз, скоро, и если меня там не будет, тогда он умрёт один, и это будет страшно, для нас обоих.

Тамаш заметил, что я смирилась, и сообщил мне, в какой день произойдёт. В тот день мы ещё на лодке катались по озеру, но после полудня начался дождь, и мы пошли в свою комнату. Никогда на свете не было столько осени, Михай.

Тамаш написал прощальное письмо, пустыми словами, без всякого объяснения. Потом попросил, чтобы я приготовила яд, и дала ему…

Для чего тут понадобилась я?… и зачем сделала… видишь ли, один ты наверно сможешь понять, ты, который играл с нами тогда.

Я и до сих пор не чувствую никаких угрызений совести. Тамаш хотел умереть, и я всё равно не смогла бы помешать этому, да и не хотела, знала, что так ему лучше. А что выполнила его последнее желание, правильно сделала, и никогда не жалела. Может, если б меня там не было, и если б не я бы дала ему яду, и он бы смалодушничал, и мучился бы часами, и из трусости стыдясь, сробев пошел бы на смерть. А так он смело, не колеблясь убил себя, ведь он играл, сыграл, что это я его убиваю, пьесу сыграл, что мы столько раз репетировали дома.

А потом лёг спокойно, я присела на край кровати. И когда подступала уже смертельная сонливость, он притянул меня к себе и поцеловал. И целовал до тех пор, пока руки не разжались. То были не поцелуи брата и сестры, Михай, правда. Тогда мы были уже не брат и сестра, а кто-то, кто остается жить дальше, и кто-то, кто умрёт… тогда уже можно было, наверно.

Они очень долго молчали.

– Ева, зачем ты передала, чтобы я не искал тебя? – спросил наконец Михай. – Почему ты не хочешь встречаться со мной?

– О, ну ты не чувствуешь, Михай, не чувствуешь, что нельзя?… когда мы вдвоём, мы не вдвоем… Тамаш может быть здесь с минуты на минуту. А теперь ещё и Эрвин… Не могу я быть с тобой вдвоём, Михай, нет.

Она встала.

– Присядь ещё на минуту, – сказал Михай так тихо, как говорит человек в самом сильном волнении. – Правда это, что ты едешь в Индию? – Надолго?

Ева кивнула.

Михай ломал руки.

– В самом деле уедешь, и больше я тебя не увижу?

– В самом деле. С тобой что будет?

– Одно только может быть со мной: умереть своей смертью. Как… как Тамаш.

Умолкли.

– Ты это серьёзно? – спросила наконец Ева.

– Серьёзней некуда. Оставаться в Риме никакого смысла. Ещё меньше смысла ехать домой. Ни в чём никакого смысла больше.

– Нельзя ли помочь тебе? – спросила Ева безо всякого убежденья.

– Нельзя. То есть в одном разве. Что-то ты могла бы для меня сделать, Ева.

– Что же?

– Не смею, так тяжело сказать.

– Скажи.

– Ева… будь со мной рядом, когда я умру… как с Тамашем, Ева.

Ева задумалась.

– Будешь? Будешь? Ева, это всё о чём я прошу тебя, и больше никогда ни о чём, покуда будет мир стоять.

– Ладно.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Эржи возвратилась в Париж. Позвонила Яношу, и вечером он даже зашёл за ней, чтобы пойти поужинать. Эржи нашла, что Сепетнеки рассеян, и не то чтобы рад ей. Это её подозрение усилилось, когда Янош сказал:

– Сегодня мы ужинаем с персом.

– Зачем? Первый вечер!

– Правда, но я не виноват. Он настаивал, и знаешь, приходится угождать ему.

За ужином Янош по большей части молчал, и разговор тёк между Эржи и персом.

Перс говорил о своей родине. Любовь там тяжкое и романтическое ремесло, там и теперь влюблённый юноша должен перелезть через трёхметровую стену и спрятаться в саду отца обожаемой дамы, чтобы улучить мгновенье, когда обожаемая дама будет прогуливаться там со своей конфиденткой. В это время им удаётся тайком переброситься несколькими словами; но юноша рискует жизнью.

– И это хорошо? – спросила Эржи.

– Да, очень хорошо, – ответил перс, – очень хорошо. То ради чего тебе пришлось ждать, бороться и страдать, ценишь гораздо больше. Часто я думаю, что европейцы даже не знают, что такое любовь. Как технически они и в самом деле не знают.

Глаза у него были раскалены, жесты чрезмерны и всё же благородны, не укрощённые ещё, настоящие жесты.

– Я очень рад, что вы вернулись, мадам, – сказал он на одном дыхании. – Я уже начал опасаться, что вы останетесь в Италии. А жаль было бы… я бы очень огорчился.

Эржи благодарным движеньем на мгновенье коснулась руки перса. Под её рукой рука перса сжалась, и стала как коготь. Эржи испугалась и убрала руку.

– Очень хочу попросить вас о чём-то, – сказал перс. – Примите от меня небольшой подарок. В честь вашего возвращенья.

Он достал очень тонкой работы золотую табакерку.

– По сути шкатулка для опиума, – сказал он. – Но можно положить в неё и сигареты.

– Не знаю, на каком основании я могу её принять, – сказала Эржи смутившись.

– Ни на каком основании. На том основании, что я радуюсь. На том основании, что я не европеец, а приехал оттуда, где люди легко и от сердца дарят подарки, и благодарны, когда их принимают. Примите за то что я Лютфали Суратгар, и кто знает, когда ещё в жизни вы увидите такую птицу.

Эржи вопросительно взглянула на Яноша. Табакерка ей очень нравилась, хотелось принять. Янош опустил веки в знак одобренья.

– Что ж, принимаю, – сказала Эржи, – и очень благодарю. От другого не приняла бы, только от вас. Ведь кто знает, когда в жизни я ещё раз увижу такую птицу.

За ужин расплатился перс. Это слегка раздражало Эржи. Как если б Янош преподносил её персу, как если бы он был её импресарио, мягко говоря, а сам скромно отошёл в тень… Но она отогнала эту мысль. Опять наверно Янош остался без денег, вот и позволяет, чтобы перс платил. Или перс настоял, с восточной магнифиценцией. Да и вообще в Париже всегда кто-нибудь один платит.

Ночью Янош быстро уснул, и у Эржи было время подумать.

– С Яношем история начинает заканчиваться, это несомненно, да и не жаль. Что в нём интересного, то я уже наизусть знаю. Всегда очень боялась его, что однажды возьмёт и прирежет, или деньги у меня украдёт, но зря видно боялась, и слегка разочарована в нём. Что же дальше? Уж не перс ли? Похоже, я ему нравлюсь.

Долго размышляла, каким должен быть перс совсем вблизи. Он да, он-то на самом деле тигр, тигр, полночный в нас джунглей оклик, жёлтый глаз… Как у него глаза горят… Страшный наверно. Да, страшный наверно. Надо бы раз попробовать. Какие ещё неведомые края у любви, тайны, великолепия, раи…

Двумя днями позже перс пригласил их на автомобильную прогулку в Пари-Плаж. Искупались в море, поужинали, и обратно тронулись, когда стемнело.

Дорога оказалась долгой, и перс за рулём становился всё более неуверенным.

– Послушай, видели мы по дороге сюда это озеро? – спросил он у Яноша.

– Ты может и видел. Я нет.

Остановились, и уткнулись в карту.

– Черт его знает, куда нас занесло. Не вижу я тут никакого озера.

– Я же говорил, нечего водителю столько пить, – сказал он раздражённо.

Поехали дальше, неуверенно. Ни души кругом, ни пешей, ни на колёсах.

– Что-то с автомобилем неладно, – сказал Янош. – Слышишь иногда этот кашель?

– И в самом деле, кашель.

Кашель стал заметней в движении.

– Ты в механизме соображаешь? – спросил перс. – Потому что я ничего в нём не соображаю. Для меня механизм автомобиля всё ещё чёртово чудо.

– Останови, я посмотрю в чём дело.

– Янош слез, поднял капот, и занялся обследованием.

– Ремень вентилятора никуда не годится. Как можно разъезжать по свету с таким рёмнём? Ты б хоть показывал машину иногда.

Вдруг он громко и крепко выругался.

– Пресвятое синькино брюхо, ремень лопнул! Хорошенько постарались!

– Ты постарался.

– Я постарался. Никуда мы отсюда не выберемся, пока не раздобудем другой ремень. Можете вылезать.

Вылезли. Между тем пошёл дождь, Эржи застегнула резиновый плащ.

Перс потерял терпение и негодовал.

– Чёрт побери, что же делать? Стоим тут посреди шоссе, более того, я сильно подозреваю, что никакое это не шоссе.

– Вон дом какой-то виднеется, – сказал Янош. – Попытаем удачи.

– Как же, посреди ночи? В такое время все давно уже спят во французской провинции, а кто не спит, тот не станет разговаривать с подозрительными иностранцами.

– Но там светло, – сказала Эржи, указывая на дом.

– Рискнём, – сказал Янош.

Заперли автомобиль и направились к дому. У подножья холма дом окружала каменная стена, но ворота были открыты. Поднялись к дому.

Дом был благородной наружности, в темноте выглядел миниатюрным замком с резко выдающейся маркизой и изысканными французскими очертаниями.

Постучали. В небольшом окошке в двери показалась голова старухи-крестьянки. Янош изложил ей, что и как.

– Сейчас я мигом передам господам.

Вскоре к ним вышел провинциального вида француз средних лет, обстоятельно оглядел их, пока Янош и ему излагал произошедшее. Лицо его мало-помалу просветлело и стало очень дружелюбным.

– Добро пожаловать к нам, дамы и господа. Захаживайте, а там уж поговорим о деле.

Он ввел их в старинного вида, напоминавшую охотничьи замки комнату, где у стола сидела женщина за вышиваньем. Явно жена. Мужчина коротко обрисовал ей обстановку, и усадил гостей.

– Нам с вашим несчастьем посчастливилось, – сказала женщина. – Вы даже не представляете, как скучны эти провинциальные вечера. Но нельзя же оставлять именье в такое время года, не правда ли?

Эржи было как-то не по себе. Весь этот замок не был реален, или, наоборот, чересчур даже реален, вроде натуралистического театрального спектакля. Эти двое или вечно сидят тут под лампой, и молчаливо ждут – или возникли в тот самый миг, когда они прибыли сюда. Она кожей чувствовала неладное.

Оказалось, что ближайшая деревня, где мог бы найтись гараж, в трёх километрах отсюда, но гостеприимной супружеской паре некого послать, поскольку мужская прислуга ночует на хуторе.

– Заночуйте у нас, – предложила хозяйка, у нас есть где постелить каждому.

Но Янош и перс настаивали на том, что ещё ночью должны быть в Париже.

– Меня ждут, – сказал перс, сдержанной улыбкой давая понять, что речь о даме.

– Ничего не поделаешь, – сказал Янош, – одному из нас придется идти в деревню пешком. Три километра пара пустяков. Разумеется, пойду я, из-за меня ведь лопнул ремень.

– Нет уж, – сказал перс, – пойду я, вы мои гости, моё дело заботиться о вас.

– Бросим жребий, – предложил Янош.

Жребий пал на Яноша.

– Я мигом, – сказал Янош и умчался.

Хозяин принёс вина, собственного урожая. Сидели за столом, пили за тихой беседой, время от времени вслушиваясь в стук дождя по стеклу.

Чувство ирреальности в Эржи всё росло и росло. Она уже не знала, о чем говорят хозяйка и хозяин. Наверно, представляли монотонный порядок своей деревенской жизни, мерный и убаюкивающий, как дождь. А может это стук дождя так убаюкивал, или то, что она ничья уже больше на целом свете, сидит тут на краю света в каком-то французском замке, и даже имени его не знает, и зачем она здесь, не знает, могла бы точно так же сидеть на другом конце света, в другом замке, точно так же безо всякой на то причины.

Потом она ощутила, что нет, не это убаюкивает, а взгляд перса, которым он иногда оглаживает её с головы до ног. Нежным, тёплым, растроганным взглядом, совсем не таким, как у холодных и синих, европейских глаз. Звериное тепло и надёжность были во взгляде перса. И убаюкивали. Да, этот человек любит женщин… но не просто так… не потому любит, что он мужчина, а потому что они женщины, милые, и нуждаются в любви. Нашла: так любит их как настоящий собачник собак. И наверное это большее, что даётся женщине.

В полусне она поймала себя на том, что держит в руке под столом руку перса и гладит её.

Перс ни десятой долей движенья не выдавал себя. Учтиво беседовал с хозяевами. И всё равно Эржи чувствовала, как весь он накаляется, так вулканически, что она едва ли не ждала, когда же из него извергнутся языки пламени. И перс лишь ждал, и не помышлял наверно ни о каком плане, так поздно ночью…

– Уж не думает ли он, что и я тоже неприступная персиянка? Господи, выйти бы погулять… но дождь.

Тут вдруг постучали. Крестьянка впустила промокшего сорванца; хозяева его знали. Из рассказа сорванца выяснилось, что Янош добрался до соседней деревни, но подходящего ремня не нашёл, зато вывихнул ногу, и думает, что лучше всего будет, если он заночует у тамошнего доктора, милейший человек. И просит заехать за ним, если автомобиль починят как-нибудь.

Известие приняли с изумлением, после чего заключили, что раз уж так вышло, то ничего лучшего не остаётся, кроме как отправиться на покой, полночь давно миновала. Хозяйка проводила их на второй этаж. Прояснив весьма деликатно, что Эржи и перс не пара, она выделила им по комнате и распрощалась. Эржи тоже распрощалась с персом и вошла в комнату, где старая крестьянка постелила ей постель и пожелала спокойной ночи.

Как будто всё было заранее подстроено. К этому времени Эржи и не сомневалась уже, что всё было заранее подстроено. Наверняка это Янош придумал пьеску, которая была теперь разыграна в её честь. Поломку автомобиля, замок на пути, несчастный случай с Яношем, и теперь очередь за последним актом, с хеппи-эндом.

Оглядела комнату. Тщательно заперла дверь, потом улыбнулась: в комнате была ещё одна дверь, без ключа. Осторожно приоткрыла эту дверь, перед ней была тёмная комната. В противоположной стене тёмной комнаты была дверь с полоской света в щели. Тихо прокралась туда; в соседней комнате слышны были чьи-то шаги. Припомнила как располагались комнаты, когда они шли по коридору, и заключила, что за дверью комната перса. Перс наверняка не станет запираться. Просто пройдёт к ней в комнату. Да и естественно: после такого их интимного пребыванья внизу, под лампой. Возвратилась к себе.

В зеркале увидела, как сильно она покраснела. Янош продал её персу, и перс купил её, как телёнка; ей он в качестве задатка дал табакерку (о которой Шари заключила, что она куда, куда ценней, чем это может показаться на первый взгляд) – Янош наверняка получил наличными. Она ощутила глубочайшую униженность и гнев. Как бы могла она любить перса… а он с ней, как с товаром! О, какие же мужчины идиоты! Этим он всё испортил.

– Отчего это так, что все меня продают? Михай продал Золтану, и даже письменно сделку подтвердил, и Янош теперь продаёт персу, и бог знает, какому греку или армянину перепродаст потом перс; притом что меня вечно продают мужчины, которым я никакая не собственность. – Она ломала голову над тем, что может быть в ней такого, из-за чего мужчины продают её? А может изъян и не в ней вовсе, а в тех мужчинах, которые встречаются ей, в Михае и в Яноше, и в том, что оба они любят Еву, эту продажную женщину, и иного и вообразить себе не могут?

Ещё минута-другая, и войдёт перс, и как ни в чём ни бывало захочет реализовать сделку. Свинство! Надо что-то делать. Пойти к хозяйке, устроить сцену, просить защиты? Смешно было бы, ведь домашние нанятые люди перса. (Кто они? Великолепно сыграли, наверно актёры, ведь перс как раз подвизался кинопродюсером). Она растерянно ходила взад-вперёд.

А что если она ошиблась. А что если перс вовсе и не думает входить. Тут до неё дошло, что если б перс не вошёл, то это было бы точно так же оскорбительно, как если б вошёл.

Если бы вошёл… Может и не так уж это оскорбительно и унизительно. Перс прекрасно знал, что нравится Эржи, Эржи сама дала ему понять. Он войдёт к ней не как одной из рабынь своего гарема, а как к женщине, которая любит его, и которую он тоже любит, после того как устранил препятствия на пути. А что её продали? Да, продали. Но, собственно, тот факт, что мужчины платят за неё огромные суммы, ничуть не унизителен, напротив, очень даже льстит ей, ведь платишь лишь за то, что для тебя ценно… Внезапно начала раздеваться.

Встала перед зеркалом, и несколько мгновений удовлетворённо разглядывала собственные плечи и руки, как часть того целого, за которое «мужчины платят огромные суммы». Теперь эта мысль уже решительно забавляла её. Стоило того? Раз для них стоило…

До этого, там внизу, под лампой её очень влекло в объятья перса. Не самым прямым влеченьем, в нём было больше от любопытства, влеченья к экзотическому. Всё же тогда она не думала, что может, сбудется. И вот осталось чуть-чуть подождать, и она всем телом ощутит вулканический накал перса, о котором догадывалась. До чего странно и пугающе такое приготовленье и ожиданье!

Пробрало волненье, до зубной дрожи. То будет великая ночь её жизни. Цель, свершенье, куда вели все дороги. Сейчас, сейчас она оставит наконец позади все мещанские условности, всё что в ней от Пешта, и где-то во французской глуши, ночью, в старинном замке отдаст себя мужчине, который купил её, отдаст себя экзотическому зверю, никакая не светская дама больше, а падшая женщина Востока, из Библии или Тысяча и одной ночи. Всегда, ещё когда она изменила Золтану с Михаем, на дне её фантазии пряталась эта вожделенная картина… И инстинкт выбрал правильно, ведь вот, путешествие с Михаем и привело её сюда.

И вот он здесь, тот самый мужчина, окончательный, наверно. Настоящий тигр. Экзот. Человек любви. Несколько минут, и она узнает. Поёжилась. Холодно? Нет, боязно.

Поспешно опять надела блузку. Замерла у двери, выходящей в коридор, прижала руки к груди, тем жестом бесхитростной простоты, что столько раз видела в кино.

Воображению её бесформенно и без головы, ужасающе явилась тайна. Тайна Востока, тайна мужчин, тайна любви, кто знает, что за пугающие, когтящие движенья и повадки у этого чужого, у этого многажды чужого мужчины, кто знает, не погибнет ли она, как смертные женщины некогда в объятьях богов. Кто знает, что за таинственные ужасы…

И опять благовоспитанность, это её нутро светской дамы и хорошей ученицы, бережливость, всё то, от чего она когда-либо спасалась разом взяло верх. Нет, нет, не смеет она… Испуг придал ей сил и находчивости. В несколько мгновений сдвинула всю мебель к незапирающейся двери, и даже за массивную кровать ухватилась, и плача, глотая слёзы, подволокла к двери. Потом в изнеможении упала на неё.

Как раз вовремя. Из соседней комнаты послышались мягкие шаги перса. Перс стоял перед дверью. Прислушался, потом повернул ручку.

Дверь, загороженная всей мебелью комнаты, воспротивилась. Перс не тщился.

– Элизабет, – сказал он тихо.

Эржи не отвечала. Перс снова попытался открыть дверь, на сей раз, похоже, наддал плечом. Мебель чуть подалась.

– Не входите сюда! – закричала Эржи.

Перс остановился, некоторое время была полная тишина.

– Элизабет, откройте дверь, – сказал перс громче.

Эржи не отвечала.

Перс что-то прошипел и со всей силой налёг на дверь.

– Не входите, – завизжала Эржи.

Перс отпустил дверь.

– Элизабет, – сказал он ещё раз, но как будто очень издали и упавшим голосом.

Некоторое время спустя он произнёс:

– Спокойной ночи, – и ушёл к себе.

Эржи стуча зубами, одетая, лежала на кровати. Плакала, и устала страшно. То была минута ясности, когда понимаешь всю свою жизнь. Не приукрашивая: она знала, что не потому не впустила перса, что ей претили унизительные обстоятельства, да и не потому, что она честная женщина, а из трусости. Тайна, которую она всё искала, близилась к ней, и она сбежала от тайны. Всю жизнь была мещанкой, и останется ею.

О, если бы сейчас перс вернулся, сейчас бы она уже впустила его… Ведь не умрёт же, ничего страшного не может быть, о, какой же глупостью был этот детский ужас. Если бы сейчас перс вернулся, всю её ужасную усталость как рукой сняло б, и вообще всё, всё…

Но перс не вернулся. Эржи разделась, легла и уснула.

Спала наверно час или два. Проснулась, светало уже. Было полчетвёртого. Выпрыгнула из постели, ополоснула лицо и руки, оделась и выскользнула в коридор. Даже не задумывалась над этим, знала, отсюда надо бежать. Знала, нельзя ей больше видеться с персом. Стыдно было, но и радостно, что шкуру спасла. У неё было хорошее настроение, и когда удалось открыть большие ворота дома, они были заперты на засов, а не на ключ, и удалось никем не замеченной выбраться через сад на шоссе, то её охватила подросточья отвага, и было такое чувство, что всей трусости вопреки победа за ней, что ей удалось.

Счастливая, она бежала по шоссе не останавливаясь, и вскоре достигла небольшой деревушки. Оказалось, что и железнодорожная станция совсем рядом, более того, что на рассвете в направлении Парижа отходит поезд с торговками. Было ещё ранее утро, когда она прибыла в город.

Добравшись до гостиницы, улеглась и глубоко, пожалуй, счастливо проспала полдня. Проснулась с таким чувством, как будто и в самом деле проснулась после долго длившегося, прекрасного и страшного сна. Взяла такси и спешно отправилась к Шари, хотя спокойно могла доехать на автобусе или в метро. Но теперь, когда она проснулась, бережливость её тоже прошла.

Шари она рассказала всю историю, с той цинической открытостью, как женщины обсуждают между собой свои любови. Шари приправляла рассказ мелкими ахами и сентенциями.

– И что ж ты теперь делать будешь? – спросила она в конце концов ласково и с утешеньем.

– Что делать? И ты ещё не догадалась? К Золтану вернусь. Затем и пришла сюда.

– Вернёшься к Золтану? За этим ты его бросала? И думаешь, теперь лучше будет? Не скажешь ведь, чтоб ты его особенно любила. Не пойму я тебя… Хотя ты совершенно права. Абсолютно права. Я на твоём месте так бы и поступила. Всё-таки за ним как за каменной стеной, да и не создана ты для того, чтоб на старости лет жить в Париже студенческой жизнью, и менять любовников, как если б ты на это жила.

– Ещё как не создана. Вот что… Знаешь, я сейчас поняла, отчего этот переполох вчерашний. Подумала, куда всё это приведёт. За персом какой-нибудь венесуэлец, потом японец и, скажем, негр… Подумала, раз начнёшь, а потом уже и не остановишься, ну какой чёрт тебя остановит? Нет уж. Нельзя же мне такой становиться, правда? Вот чего я испугалась, самой себя испугалась, что и не на такое способна, и чего ещё со мной всякого может случиться. Нет, нет уж. Надо, чтобы женщину что-то удерживало. И пусть уж лучше Золтан тогда.

– Что ещё за уж лучше? Отлично. Богатый человек, хороший человек, обожает тебя, не понимаю, как ты могла его бросить. Сейчас же пиши ему, укладывайся и езжай. Эржи моя… Хорошо тебе. И как я по тебе скучать буду.

– Нет, не буду я ему писать, ты будешь писать.

– Боишься, а вдруг не захочет?

– Да нет, дорогая моя, этого-то я как раз не боюсь. А не хочу ему писать, потому что не обязательно и ему тоже знать, что я за спасеньем к нему бегу, и что он единственный выход. Пусть думает, что я его пожалела. А то ещё зазнается.

– До чего ты права!

– Напиши ему, что ты очень со мной по душам поговорила, чтобы я вернулась к нему, и у тебя такое впечатление, что я бы не прочь, и из одной лишь гордости не сознаюсь. Что лучше всего будет, если он приедет в Париж, и попробует поговорить со мной. А ты это дело подготовишь. Напиши умное письмо, Шарика моя. Можешь быть уверена, что Золтан обойдётся с тобой по-рыцарски.

– Замечательно, сейчас и напишу, прямо сейчас, не отходя. Слышь, Эржи, как будешь в Пеште, и опять будешь женой Золтана, можешь прислать мне пару элегантных туфель. Знаешь, в Пеште куда дешевле, и даже лучше, и прочней.

Foied vinom pipafo, cra carefo. Сегодня пью вино, завтра не станет. Кончилось вино, кончилась таинственная влага там внутри, что будит тебя по утрам, и тешит иллюзией, что просыпаться стоило. И по мере того, как кончалось вино, подымалось снизу тёмное море, горное озеро, в глубинах своих стекающееся с океаном, Другое Влеченье, что противоположно жизни и властней, чем жизнь.

То, чем был Тамаш в нём, как росток, теперь взошло явью. Оно ведь росло в нём, это нечто, собственная смерть, питалось его соками, мыслило и умнело его мыслями, вбирало в себя прекрасное увиденное, покуда не стало целым, и не подошло его время явиться на свет.

Он написал Еве, когда: в субботу ночью. Ева ответила: Буду там.

И только. И всё-таки евино краткое matter-of-fact[22] в ответ ошарашило его: и только-то ей? Каков навык смерти! Страшно.

Он ощущал как изнутри расходится какой-то холод, странный и болезненный холод, как когда от местного обезболивания часть тела постепенно онемевает, и собственное тело становится чужим и пугающим: так медленно отмирало в нём то, что было Евой. Михай хорошо знал паузы, перебои любви, когда в самый разгар любви любимое существо внезапно становится тебе совершенно безразличным, и ты недоумённо вглядываешься в чужое, красивое лицо, неужели это та самая женщина… Вот и сейчас он ощущал такую же, но сильней всех прежних паузу. Ева остыла.

А как же тогда тамашева сладость последних минут?

Им овладел странный, неуместный юмор, и он заключил, что великое действо решительно плоховато начинается.

Это было в субботу пополудни. Он лоб в лоб столкнулся с весомой проблемой распорядка ближайших часов. Что делает человек, когда ни в чём больше нет смысла? Выражение «последние часы самоубийцы» – применительно к себе поразило его ещё сильней чем раньше, когда он заключал о себе, что «пьян от любви» или «жить без неё не может». Как ужасно, что самые выдающиеся моменты и состояния нашей жизни описуемы лишь в наибанальнейших выражениях, и что вероятно это и в самом деле наибанальнейшие моменты. В них мы такие же, как другие люди. Михай сейчас должен «приготовиться к смерти», как всякий, кто знает, что скоро умрёт.

Да, делать нечего, он не волен выйти из-под власти законов, и даже в последние минуты вынужден конформизироваться. Он тоже напишет прощальное письмо, как принято. Да и непорядочно было бы, если бы он оставил тут отца с матерью, не попрощавшись. Он напишет им письмо.

Первым мгновеньем боли было, когда он вспомнил об этом. До этого он ощущал лишь тупое, усталое дурное настроение, туман, в котором таинственно, зеленым фосфоресцировало ожидаемое исполненье последних минут и мысль о Тамаше. Но теперь, подумав о родителях, он ощутил сильную боль, сильную, ясную боль, туман рассеялся, стало жаль родителей, и жаль себя, глупо, сентиментально, коварно. Устыдился, достал вечное перо, чтобы с примерной дисциплиной и равнодушием, но тем не менее в тёплых словах объявить о своём поступке, спокойно, с превосходством, с навыком смерти.

Так он сидел с вечным пером в руке, дожидаясь, когда на ум придут образцово дисциплинированные предложения, когда вдруг позвонили. Народ к ним не толпится, кого это принесло как раз сейчас? Вмиг пробежали какие-то догадки без имени. Хозяйки не было дома. Нет, он не откроет, теперь и вправду никакого смысла, никаких у него больше дел ни с кем.

Но звонили всё настоятельней и нетерпеливей. Михай пожал плечами, как если б произнёс: «Ничего не попишешь, ну и нахальство!» – и вышел. С чувством некоторого облегчения даже.

В дверях к великому своему изумлению он обнаружил Ванину с ещё одной итальянской девушкой. Обе очень празднично одетые, в повязанных на голову чёрных шёлковых шалях, и вымыты на вид куда основательней обычного.

– О, – сказал Михай, – я очень рад, – и начал, спотыкаясь, что-то длинное, так как совершенно не понимал, в чем дело, но плоховато знал итальянский, чтобы скрыть замешательство.

– Ну так пойдёмте, Signore, – сказала Ванина.

– Я? Куда?

– Да на крестины!

– На какие крестины?

– Да на крестины моей двоюродной сестры. Или вы моего письма не получили?

– Не получил. Вы мне писали? Откуда вы узнали моё имя и адрес?

– Ваш друг сказал; вот тут, смотрите, записано.

Она достала какой-то мятый листок, Михай узнал почерк Сепетнеки. «Круглая капуста» было там, и почтовый адрес Михая.

– Вы на это имя писали? – спросил Михай.

– Да. Странное имя. Вы не получили письма?

– Нет, в самом деле нет, не понимаю, почему. Но входите.

– Вошли в комнату. Ванина осмотрелась и спросила:

– А Signora где, нету дома?

– Нет, у меня нет синьоры.

– В самом деле? Как же хорошо было б остаться тут… Но надо крестить бамбино. Пойдёмте, пойдёмте, люди уже собираются, и священника тоже нельзя заставлять ждать.

– Но милая моя… я… не получал я вашего письма, о чём очень сожалею, и совершенно не готовился, что сегодня…

– Ну и что, неважно. Всё равно вам нечего делать, иностранцам всегда нечего делать. Возьмите шляпу, и пойдёмте, avanti.

– Но у меня как раз много дел… Ужасно много и важных дел.

И помрачнел. Всё вспомнил, и видел будничный ужас положения. Садишься прощальное письмо писать, а тебя сбивают с толку приглашеньем на крестины. Являются вдруг с такими милыми и глупыми вещами: всегда ведь являлись к с милыми и глупыми вещами, когда жизнь была страшна и возвышенна, и всегда страшные и возвышенные вещи дурацки плюхались в лужу, когда жизнь была милой и глупой. Жизнь не форма, по крайней мере какой-то очень смешанный жанр.

Ванина встала, подошла, и положила руку ему на плечо.

– Что за важное дело?

– Ну, это… Письма надо писать; очень важные письма.

Ванина посмотрела ему в лицо, и Михай в замешательстве отвернул голову.

– Вам и самому лучше будет, если пойдете сейчас, – сказала девушка. – После крестин у нас будет большой праздничный ужин. Выпьете немного вина, а потом напишете, если охота не пропадёт, эти ваши письма.

Михай изумлённо смотрел на неё. Вспомнил о ясновидческих способностях девушки. Такое ощущение было, что девушка видит его насквозь, и знает, в чём дело. Внезапно он устыдился, как школьник, пойманный с поличным. Сейчас то, что он хочет умереть, никак не выглядело возвышенным. И он ретировался перед более властным господином, перед буднями, как всегда. Священника и в самом деле нельзя заставлять ждать… Положил денег в кошелёк, взял шляпу, и они пошли.

Но как только в тёмном парадном пропустил обеих женщин вперёд, и остался один, в голову пришло, что за нелепая дурь, идти на крестины к незнакомым итальянским голодранцам – такое только с ним могло произойти. И уже готов был взбежать обратно и захлопнуть за собой дверь. Но девушка как учуяла, взяла его под руку, и выволокла на улицу. Тащила его в сторону Трастевере, как телёнка. Михай испытывал тот же восторг, что в подросточьих играх, когда был жертвой.

В кабачке уже собрались посвящённые, человек пятнадцать-двадцать. Все очень много говорили, и с ним тоже, но он ничего не понимал, на диалекте Трастевере говорили, да он особенно и не вслушивался.

Очнулся лишь когда появилась молодая мать с бамбино на руках. Михай испугался худой и болезненной некрасивости матери и лимонообразного вида бамбино. Детей он никогда не любил, ни новорожденных, ни в дальнейших состояниях, чурался их и побаивался; и с матерями тоже всегда был не в своей тарелке. Но эта мать и этот новорожденный были совсем уж особенно отвратительны – в нежности уродливой матери и беззащитности уродливого младенца он ощущал какую-то чёртову пародию Мадонны, какую-то злорадную насмешку над величайшим символом европейского человека. Каким «поздним» было это всё… как будто последняя мать родила последнее дитя, и эти тут вокруг и не подозревают даже, что они последние люди, шлаковый осадок истории, умирающий бог-Время в последнем жесте издёвки над собою.

– Это крысы. Это крысы, которые живут здесь среди развалин. Потому они такие юркие и такие уродливые и плодовитые.

Между тем, не сознавая того, он исполнял функции крёстного отца, Ванина стояла рядом и управляла. По завершении ритуала он дал двести лир матери и переборов себя, поцеловал крёстного сына, отныне носящего имя Микеле.

(«Святой Михаил архангел, храни нас в сражениях наших; ото зла и соблазнов сатаны будь нам защитой. Да повелевает ему Бог, смиренно молим; и ты, князь воинств небесных, сатану и прочих духов зла, рыщущих по свету на погибель душам, силою Божьей низвергни в ад. Аминь».)

Обряд тянулся долго. Потом все вместе вернулись в кабачок. Во дворе уже накрывали к ужину. Михай был голоден, по обыкновению. Он знал, что долг исполнен, и надо бы идти домой и писать письма, но что поделаешь, искушало очень сильное в нём кулинарное любопытство, какие же интересные народные блюда составят праздничный ужин. Неужели и другие тоже бывают голодны и интересуются пастой на таковом этапе их жизни? – спрашивал он себя.

Ужин удался, странная такая, зелёного цвета и по-домашнему приятно овощная на вкус паста и в самом деле оказалась особенной, и стоила любопытства Михая. Правда, гордостью хозяев было мясо, в Трастевере его едят нечасто, но мясо у Михая восторга не вызвало, с тем большим энтузиазмом он принялся за сыр, сыр был незнакомый, и произвёл на него большое впечатление, как всякий новый сыр. При этом он много пил, особенно из-за того, что сидевшая рядом Ванина щедро подливала ему, и ещё из-за того, что ни слова не понимая в разговоре, старался хотя бы в такой форме разделить общее веселье.

Но от вина настроение не поднялось, он лишь растерялся ещё больше, безмерно растерялся. Уже наступил вечер, и скоро придёт Ева… Надо бы встать и идти домой. Никаких препятствий больше, вот только эта итальянка не отпускает. Но к тому времени всё было уже так далеко, Ева, и его замысел, и влеченье, всё было далеко, плыло, плавучий остров посреди какого-то ночного Тибра, и Михаю казалось, что и сам он уже что-то такое же безличное и вегетативное, как эта шелковица во дворе, и тоже поник ветвями в эту последнюю ночь, уже не его последнюю, а человечества.

Ночь ведь уже, над двором толклись итальянские звёзды. Михай встал, и почувствовал, что совершенно пьян. Он не понимал, как это произошло, не помнил, чтобы в самом деле много пил – хотя и не следил особо, может, много пил – и не почувствовал того крещендо в настроении, что обычно опережало опьяненье. Как-то вдруг оказался совершенно пьян. Сделал несколько шагов по двору, качнулся и упал. Это было очень приятно. Он гладил землю, и был счастлив. О, до чего хорошо, – думал он, – теперь уже тут. Теперь уже не упаду.

Отметил, что итальянцы подняли его, и не переставая много говорить, занесли в дом, покуда он кротко и совестливо отнекивался, что вправду не хочет быть никому в тягость, и пускай себе, пускай себе продолжают так отлично начавшееся празднование.

Потом уже лежа на какой-то кровати, мгновенно уснул.

Проснулся в кромешной темноте; голова болела, а так он чувствовал себя вполне трезвым, только сердце сильно колотило, и было тревожно. Как он мог так напиться? Конечно, тут добавило душевное состояние, в котором он уселся пить, сопротивление было куда слабей. Да и не было в нём никакого сопротивленья, итальянка делала с ним, что хотела. А что если итальянка ещё и хотела, чтобы он так напился?

Стало ещё тревожней. Он вспомнил ту ночь, когда всю ночь слонялся по улицам Рима, а потом очутился здесь, перед этим самым домом, и воображение проецировало за безмолвные стены таинственные и преступные вещи. То был дом, где совершаются убийства. И вот теперь он внутри этого дома, стены ошеломляюще молчат, лежит тут обреченный темноте, как хотел.

Некоторое время он ещё лежал, в разраставшейся тревоге, потом попытался встать. Но движения давались с трудом, заколотило и отдало острой болью в голову. Лучше уж оставаться лёжа. Вслушивался. Глаза свыклись с темнотой и уши с молчаньем. Мириады мелких шумов, странных, близких, итальянских шумов слышалась отовсюду. Дом кругом бодрствовал. Из-под двери вкралось бледное свеченье.

Если эти тут что-то затеяли… Что за безумие было брать деньги с собой! И где он оставил деньги? Ах да, он же лежит одетый, в кошельке должны быть. Нащупал кошелёк. Кошелька не было месте. Ни в одном из карманов.

Одно стало быть ясно, деньги украли. Двести лир кажется. Не беда… а если им этого мало? Дадут ему уйти, донести на них? Спятили они что ли? Нет уж, эти убьют, вне сомненья.

Тут дверь открылась, вошла Ванина, с чем-то вроде лампады в руке. Ищуще глянула в сторону кровати, затем увидев, что Михай не спит, изобразила как бы удивленье на лице, и подошла к кровати. И даже сказала что-то, Михай не понял что, но хорошо не звучало.

Потом поставила лампаду, и присела на край кровати. Гладила Михая по волосам и лицу, и увещевала по-итальянски, чтоб он спал себе спокойно.

– Ещё бы, ждёт, чтобы он уснул, и тогда… Не буду я спать!

Потом в ужасе вспомнил, что за сила внушенья у этой девушки, и что он-то уж наверняка уснёт, если эта девушка захочет. И в самом деле, закрыл глаза и упал в гулкий полусон.

В полусне слышалось, как будто в соседней комнате разговаривали. Чей-то грубый мужской рык, время от времени другой мужской голос, скороговоркой, под стаккато девичьего шёпота. Обсуждают, убивать ли его, никаких сомнений. Может, девушка заступается за него, а может, наоборот. Сейчас, сейчас он должен проснуться. О, сколько раз ему снилось, что надвигается какая-нибудь ужасная напасть, и он не может проснуться, как ни тщится, и вот, сон сбылся. Потом снилась какая-то вспышка перед глазами, и он с хрипом очнулся.

В комнате было светло, лампада горела на столе. Сел, и в ужасе осмотрелся, но никого в комнате не увидел. Из соседней комнаты всё ещё доходил рокот разговора, но теперь уже куда тише, и невозможно разобрать было, кто это там говорит.

Страх смерти накатывался, пробирал. Он дрожал всем телом. Чуял, как надвигается, с ножами крысиный народ. Только руки ломал, что-то удерживало, не давало ему спрыгнуть с кровати.

Только лампада успокаивала немного, лампада, которая вспыхивала и бросала на стену такие же тени, как когда-то в детской. Лампада вызвала в памяти необычайной тонкости линию ванининой руки, которой он до этого, сам того не замечая, любовался, когда девушка держала лампаду.

– Чего я боюсь? – встрепенулся он внезапно. Ведь сейчас, сейчас случится то, чего он хотел, что задумал. Он умрёт – но и хочет умереть, – и рядом, может и как соучастница, будет прекрасная, хранящая особую тайну девушка, тем самым демоном смерти с этрусских могил.

Теперь этого уже хотелось. В зубовной дрожи и с занемевшей от ужаса рукой, но хотелось, чтобы случилось. Пусть откроется дверь, и пусть девушка войдёт в неё, пусть подойдёт к постели, и поцелует, и обнимет, покуда нож-убийца сделает своё дело… пусть войдёт и обнимет… лишь бы пришла уже… лишь бы уже открылась дверь…

Но дверь не открывалась, снаружи уже кричали петухи раннего рассвета, в соседней комнате была полная тишина, лампада тоже погасла, и Михай провалился в глубочайший сон.

Потом было утро, как бывает. Он проснулся в светлой комнате, в приветливой светлой комнате, от того, что входит Ванина, и спрашивает, выспался ли он. Было утро, приветливое, обычное итальянское летнее утро. Скоро будет страшная жара, но пока ещё приятно. Лишь похмелье вчерашнего вечера мучило, больше ничего.

Девушка что-то рассказывала, какой он был накануне вечером пьяный, а всё равно милый, и имел большой успех у праздничного собрания, и его оставили на ночь, боялись, что дороги домой не осилит.

На словах о дороге домой Михай вспомнил о Еве, которая наверняка приходила вчера вечером, чтобы быть с ним, когда… Что она подумала о нём? Что он сбежал, от самого себя сбежал?

Тут до него дошло, что в течение всей ночи тревоги и видений он и думать не думал о Еве. Пауза. Самая большая пауза в жизни. Странное дело, умереть за женщину, которая целую ночь – и какую ночь! – и в голову тебе не приходит.

Он кое-как поправил одежду, на выходе попрощался с несколькими людьми, которые сидели в кабачке и приветствовали его как старого доброго друга. При солнечном свете, проникавшем сквозь оконце, в их облике не было совершенно ничего крысиного, достойные итальянские пролетарии.

– И эти люди хотели меня убить? – дивился он. – Правда, и уверенности тоже никакой, что хотели. Хотя странно всё-таки, что не убили, и даже так любят, а сами кошелёк украли. Что и говорить, у этих итальянцев всё совсем иначе.

Рука непроизвольно нащупывала кошелёк. Кошелёк был на месте, над сердцем, где всякий среднеевропеец, не без некоторого символического смысла, держит деньги. Остановился поражённый, и достал кошелёк. Двести лир и немного мелочи, всё как было.

Может, обратно подкинули кошелёк, пока он спал – но в этом не было бы никакого смысла. Вероятней, что и не крали. Что там, в кармане был и тогда, когда он заключил, что исчез. С этим Михай примирился. Не первый случай в его жизни, когда он белое принимает за чёрное, и когда его впечатления и убеждённость достигают полной независимости от внешней реальности.

Ванина проводила его до выхода, а потом ещё прошла с ним немного в сторону Джианиколо.

– Приходите ещё. И на бамбино посмотреть. У крестного отца есть и обязанности, нельзя ими пренебрегать. Приходите ещё. Почаще. Всегда…

Михай отдал девушке двести лир, затем вдруг поцеловал её в губы и умчался.

Поднялся к себе в комнату.

Отдохну немного, и обдумаю, чего же я хочу, и хочу ли того, что хочу, и только после этого напишу Еве. Я ведь перед ней в несколько нелепом положении, и расскажи я ей, почему меня вчера вечером не было дома, она может и не поверила бы, до того дурацкая история.

Машинально разделся и стал умываться. Неужели есть ещё смысл умываться? Но заколебался лишь на миг, потом умылся, вскипятил чаю, взял книгу, лёг и уснул.

Проснулся от звонка. Поспешил открыть, чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Между тем шёл дождь, было не так жарко, как все эти дни.

Открыл дверь, и впустил пожилого господина. Это был отец.

Здравствуй, сын, – сказал отец. – Я только с поезда, полуденным прибыл. Вот как, рад что застал тебя дома. И проголодался. Пойдём, пообедаем вместе.

Михая безмерно изумило неожиданное появление отца, и всё же не сюрприз был доминирующим чувством. И не замешательство и стыд, когда отец огляделся в комнате, мучительно стараясь не выдать лицом брезгливости, что вызывает в нём нищенская обстановка. Другое чувство переполняло Михая, чувство в меньшей степени уже знакомое ему по тем временам, когда он часто бывал заграницей. Тогда оно тоже охватывало его всякий раз, когда после долгого отсутствия он возвращался домой: ужас того, что отец успел постареть. Но так, так сильно отец никогда ещё не старился. Ведь в последний раз это был ещё всё тот же повелительный в жестах, уверенный в себе муж, каким он знал его всю жизнь. Или по крайней мере каким виделся ему, ведь он уже много лет как жил дома, и даже если в отце и менялось что-то, он не замечал медленной перемены. Тем резче была она сейчас, после того, как они несколько месяцев не встречались. Время проступило в лице, фигуре. Не много, но что-то явно старческое в отце: рот утратил прежнюю упругость, глаза усталые и впали (правда, он ехал всю ночь, кто знает, может, третьим классом, с его бережливостью), волосы ещё белей, речь как будто не такая чёткая, какая-то странная в ней и в первую минуту пугающая шепелявость – и не назвать, что это, просто факт, во всей своей страшной реальности: отец старик уже.

И перед этим всё такое пустое, Ева и смертные планы, и даже Италия.

– Только б сейчас не расплакаться, только б не сейчас, – отец от души запрезирает, да ещё и догадаться может, что по нему плачу.

Собрался с духом, и облёкся в самое что ни на есть лицо без выражения, с которым принимал обычно всё, относящееся к семейным делам.

– Очень мило, отец, что ты приехал. Наверняка, у тебя были веские причины, чтобы столько проехать, летом…

– А как же, сын, веские причины. Но ничего неприятного. Всё хорошо. Ты меня, правда, не спрашивал, но мать и братья с сестрой здоровы. Да и с тобой, как я погляжу, ничего такого страшного. Так что пойдём сейчас пообедаем. Отведёшь меня куда-нибудь, где не на постном масле готовят.

– Эржи и Золтан Патаки позавчера были у меня, – сказал отец за обедом.

– Что? Эржи в Пеште? И они вместе?

– Да. Патаки ездил в Париж, помирились, и он привёз Эржи домой.

– Но как же так и почему?

– Этого я, сын, в самом деле не могу знать, и представь себе, не интересовался даже. Мы только о деле говорили. Знаешь ведь, в каком нелепом положении я оказался перед Эржи из-за твоего… как бы это сказать… странного, хотя для меня не столь уж неожиданного поведения. В нелепом финансовом положении. Обратить деньги Эржи в ликвидность в наше время… ты ведь знаешь, думаю, Тивадар обо всём тебе написал.

– Да, знаю. Ты не поверишь, наверно, но я перенёс ужасные волненья из-за того, что будет. Эржи сказала, что Золтан… но рассказывай дальше.

– Слава богу, обошлось. Они как раз затем и пришли ко мне, чтобы обсудить, на каких условиях я должен выплатить им эту сумму. Но скажу тебе, они были так предупредительны, что я и сам удивился. Мы условились о деталях. Они и не думают давить, и надеюсь, мы и это уладим без особых затруднений. Тем более, что твоему брату Петеру удалось заполучить отличного нового клиента.

– Нет, скажи, а Золтан, Патаки то есть, действительно повёл себя порядочно? Не понимаю.

– Абсолютно, как джентльмен. Между нами говоря, думаю, на радостях, что Эржи вернулась к нему. И наверняка следуя эржиным интенциям. Эржи воистину достойная женщина. Достаточно прискорбно, Михай… ну, да я решил воздержаться от упрёков. Ты всегда был юношей особенным, и сам знаешь, что делаешь.

– И Золтан не ругал меня? Не говорил, что…

– Ничего он не говорил. Ни слова о тебе не проронил, оно и естественно в данных обстоятельствах. А вот Эржи говорила о тебе.

– Эржи?

– Да. Сказала, что виделась с тобой в Риме. Никаких деталей она не упоминала, и сам я естественно не спрашивал, единственно, не стала скрывать, что ты в критическом положении, и думаешь, что семья ополчится против тебя. Не говори ничего, не надо. Мы всегда были сдержаны друг с другом, оставим это в силе. Меня не интересуют подробности. Но Эржи посоветовала, чтобы я, если возможно, сам поехал в Рим, и уговорил тебя вернуться в Пешт. Точнее, по её выражению, забрал тебя домой.

Забрал домой? Да, Эржи знает, что говорит, и Михая хорошо знает. Знает, что отец может увезти Михая домой, как сбежавшего школьника. Знает, что Михай от природы послушный, и что он и послушается, как пойманный школьник; про себя резервируя, конечно, что при случае всё равно сбежит.

Эржи мудрая. Ничего не остаётся, кроме как вернуться домой. Есть и другой выход, но… похоже, обстоятельства, из-за которых он искал спасенья в смерти, себя исчерпали. Золтан пошёл на мировую, семья ждёт его не дождётся, никто за ним не гонится.

– Словом сейчас я здесь, – продолжал отец, – и хотел бы, чтобы ты немедленно ликвидировал все свои здешние дела и сегодня же вечерним поездом выехал домой. Знаешь ведь, времени у меня не много.

– Как-то слегка внезапно всё это, – сказал Михай, отряхивая задумчивость. – Сегодня утром мне что угодно могло в голову прийти, только не то, что я домой в Пешт поеду.

– Верю, но какие у тебя возражения против того, чтобы вернуться домой?

– Никаких, просто дай перевести дух. Да и тебе не повредит прилечь тут у меня и соснуть немного. Пока я мысли в порядок приведу.

– Что ж, как знаешь.

Михай устроил отца поудобней в кровати, а сам сел в большое кресло, с решительным намерением подумать. Думанье состояло в том, что он поочерёдно вызывал в себе определённые чувства, и примерялся к их интенсивности. Так он обычно устанавливал, чего хочет или чего хотел бы, если бы мог хотеть.

Желает ли он на самом деле умереть? Влечёт ли его ещё смерть Тамаша? Вызвал в себе это влеченье, и искал сопутствующей ему сладости. Но вот ведь, никакой сладости не ощутил, напротив, пресыщение и усталость, сродни тому, что ощущаешь после интимной близости.

Потом до него дошло, откуда пресыщение. Ведь влечение его утолилось уже. Прошлой ночью, в итальянском доме, в страхе и виденьях он уже реализовал то влечение, что с отрочества искушало его. Сбылось, пусть и не во внешней реальности, но в реальности души. И тем самым влечение надолго, если не вообще навсегда обрело удовлетворение, и освободившись от него, он освободился от призрака Тамаша.

А Ева?

Заметил какое-то письмо на столе. Оставили там, пока он обедал. Наверняка ещё вчера пришло, просто соседка забыла отдать. Встал и прочёл прощальные строки Евы.

Вечером они и в самом деле уже сидели в поезде. Говорили о деле, отец рассказал, что происходило на предприятии в отсутствие Михая, и каковы перспективы, и какой новый круг обязанностей он хочет поручить Михаю.

Михай слушал. Он едет домой. Снова попробует то, что не удавалось ему на протяжении пятнадцати лет: конформизироваться. Может удастся на этот раз. Это судьба. Он сдаётся. Факты сильней. Сбежать невозможно. Всегда они сильней, отцы, Золтаны, предприятия, люди.

Отец уснул, и Михай смотрел в окно, силился разглядеть в лунном свете контур тосканских гор. Надо оставаться в живых. Будет жить и он, как крысы среди развалин. Но всё-таки жить. И если ты жив, всё что-нибудь да случится.