Непростое зеркало хранилось в сундуке покойной бабки Федоры: посмотрит из него неведомая царевна, то улыбнется, то нахмурится, то пальцем погрозит, судьбу предрекая. Однажды в осеннюю полночь Ульянка поставила свечу перед волшебным зеркалом, пытаясь увидеть наконец будущего жениха. Но заглядывать на тот свет опасно – не только ты видишь его, но и он видит тебя...
Елизавета Дворецкая
Зеркало царевны
(рассказ)
– Замуж… нет... Замуж… нет… Замуж…
Малашка шла вдоль Кириллова тына, хлопая рукой по каждому колу – пока не дойдет до конца и последний кол не обозначит ее судьбу. В холодном темном небе светила полная луна – Покров1 нынче совпал с полнолунием, разве ж можно такой случай упустить? На рассвете шел мелкий и колкий снег, и хотя уже к полудню от него ничего не осталось, зима подала весть о скором приходе. Близилась пора сватовства и свадеб, и те из юных жительниц села Зольни, что до сих пор сидели в девках, очень хотели знать, дождутся ли сватов до Рожденственского поста2.
– Замуж… Нет! – с горьким отчаянием воскликнула Малашка, стукнув последний кол, будто он был виноват. – Ульянка, ну что ж это такое! Опять мне нету доли!
– Скучно ты гадаешь! – со смехом ответила ей Ульянка, ждавшая у другого края тына. – Надо по-другому.
– Как?
– Как Авдотья гадала на прошлые Святки. Смотри!
Ульянка подняла руку хлопнула по первому колу:
– Молодец… вдовец… молодец… вдовец…
– Удалец! – смеясь, крикнула ей из-за спины подруга, Домна.
– Удалец! – повторила Ульянка. – Купец! – нарекла она следующий кол. – Кузнец!
– Ловец! – давясь от смеха, подсказала Домна.
– Ловец! Э… Жнец!
– Слепец!
– На ну тебя, зачем мне слепой муж! Чтец! Швец!
– Гонец!
– Храбрец!
– Льстец!
– Певец!
– Скупец!
– Себе скупца возьми, надо мне очень! Мудрец!
Так они перебрали, сгибаясь от хохота, лжеца, глупца, гордеца, пловца, шельмеца, сорванца, юнца, пришлеца… Ульянка уже больше держалась за колья, чем хлопала по ним, а Домна шла сзади и все подсказывала новых «женихов».
– Чернец!
– Беглый, что ли? Все равно грех!
– Это будет беглец. Не хочешь – тогда огурец!
– Это я что же буду – огурчиха? Ой, Матерь Божья! Помрешь с тобой!
Вперемешку перечисляя это пестрое общество, путаясь и повторяясь без всякого порядка, Ульянка добралась до конца тына.
– Стрелец, беглец, пришлец, боец…
– Мертвец! – вдруг сказала Малашка, когда рука Ульянки зависла над последним колом.
– Да ну тебя! – Ульянка отдернула руку. – Напророчишь тоже!
– Все это грех – судьбу пытать! – так же обиженно ответила Малашка. – Отец Николай осуждает. Говорит, кто гадает, тот с самим луканькой, бесом лукавым, спознается.
– У отца Николая есть попадья! – ехидно напомнила Домна.
Все знали, что Малашка зачастила на службы к Петру и Павлу, в сельскую церковь, с тех пор как прибыл на смену почившему отцу Феофану молодой отец Николай. С рыжеватыми пышными волосами, ясным лицом и приветливым взглядом, тот сразу понравился всем бабам, и даже кое-кто из девок стал провожать его глазами, хотя, разумеется, у попа имелась попадья, матушка Клавдия.
– А без гадания замуж не выйти! – продолжала Домна. – Отец Николай, что ли, тебе женихов искать будет? – понизив голос, зашептала она. – Пока сама не постараешься, ничего тебе не будет.
– Да почему ж это?
За соседним тыном залаяла собака, встревоженная их голосами, и все три разом обернулись на звук.
– На восход! – определила Домна.
– У дядьки Терентия нет женихов!
– Какие ж деревни в той стороне? Жадино да Иводь. Оттуда ждать…
– Не, ты скажи, почему без гадания не выйдешь?
– Ты не слышала, как моя бабка Федора об этом говорила? – спросила Ульянка.
– Нет. Я ее и не помню почти.
Малашка была помоложе подруг года на три, заневестилась только что.
– Да, ты еще с малыми девчонками сидела, – вспомнила Домна. – А она, пока была жива, нас к себе по зимам на беседы пускала. Федора была бабка богатая, ей наши подношения без надобности, а только, говорит, вы мне будете летом огород полоть, и приходите, сидите.
– Да ей скучно было одной, а тут мы, – подхватила Ульянка. – Болтаем, смеемся, она сама нам рассказывала много всякого про старые времена. Как она девкой была, как замуж выходила. Она сама тоже гадала тогда, – снова зашептала Ульянка. – Однажды, зим пять или шесть назад, буран был такой, что только вдоль тына пробираться, мало кто на беседу пришел…
– Ты, да я, да Катерина с Авдотьей, да Прокопова Машка, – подхватила Домна. – Больше никого не было.
– Сидим ты тихо, прядем, слушаем, как метель шумит, ветер воет, только свеча трещит, – полушепотом рассказывала Ульянка, поглядывая на луну и звезды. От вида полной луны на тихом небе, среди темного, тихого села ей было страшновато, хотелось уйти от взгляда этого желтовато-серебряного глаза. – Баба Федора и принялась рассказывать. Она вот что говорила. – Ульянка глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. Она поняла бабку, мать своего отца, но с трудом подбирала слова, чтобы объяснить Малашке. – Она говорила, что суженый – он не просто так у всякой девки есть. Пока так сидишь – ничего у тебя нет.
– Это как грибы искать, – попыталась помочь Домна. – Может, и есть в бору тот гриб, что тебе назначен, да коли ты в лес не пойдешь, он сам к тебе не явится.
– Ну, вроде того, – согласилась Ульянка, подавив смех от мысли, что жених сидит в бору, во мху, накрывшись грибной шапочкой. – Может, он где и есть, может, в Беглово или в Живоди, да только его надобно сперва зацепить и к себе притянуть, его нитку со своей связать, а тогда и сватов ждать. А цепляют – через гаданье. Тут любой способ годится, но чем точнее узнаешь, тем вернее сбудется. Если не гадать, жениху дорожку не казать, так и он бобылем промается, и ты век в девках просидишь. Или свяжетесь с другими, будете не со своей долей оба горе мыкать.
– Чтоб судьба решилась, на тот свет надо заглянуть, – опять подхватила Домна.
– Страшно!
– А ты как хотела? Волков бояться – и грибов не собрать, а то ведь не гриб…– Домна, да и Ульянка с ней заодно, снова фыркнули, вообразив жениха-боровика. – Это судьба твоя. За нее и постараться можно.
– Анфуска вон тоже все греха боялась – так в девках и осталась, теперь уж кто ее возьмет. А Катерина гадала, и Авдотья гадала на Святки – вот все у них и сладилось. Я тоже буду.
Ульянка была младшей из трех дочерей Сергея Митрофановича, по прозвищу Осина. С прошлых Святок вышли замуж две ее сестры. На Катерину, самую старшую, давно заглядывался Севастьян, сын богача Силантия из Ежово. Силантий все хотел себе сноху побогаче Катерины, но летом вдруг оказалось, что некому жать: бабку скрутил утин3, старшая невестка принесла двойню и все болела – Силантий сказал, сватайтесь к кому хотите, лишь бы отдали побыстрее. На апостолов Петра и Павла4 Севастьяна с Катериной повенчали. Тут возликовала и Авдотья, вторая сестра: она давно водилась с Андреяном, парнем своего же села, но среднюю дочь не выдадут вперед старшей, вот они и ждали, пока Катерина уйдет с дороги. Андреян посватался сразу, как окончилась страда, чтоб никто дорожку не перебежал – не он один дожидался, пока красивой Авдотье придет пора под венец. Свадьба была совсем недавно, и подружки еще хорошо помнили все действо и суету, плач и причитания. А Ульянке с тех пор не давало покоя ожидание: теперь ее черед! Вот-вот для нее запоют, завеличают, впервые в жизни назовут не Ульянкой, а Ульянушкой Сергеевной!
Но кто это будет? С кем она встанет на рушник под благословение родительское?
– Мы на Святки гадали, – шептала она Малашке и Домне в тишине под Кирилловым тыном. – Верею слушали, как скрипит. Катерина услыхала, будто кнутом хлопает, загоревала – не быть ли за пастухом, вот унылое будет житье! А это она слышала, как будут коней погонять, когда снопы с поля повезут после ее свадьбы. Авдотья услыхала, будто молот бьет – Андрияшка как раз у кузнеца в подручных. Обрадовалась, а Катюня ей в досаде говорит: да ты придумала, чего хотела услыхать, то и услыхала. Та ей – нет, мы когда годом раньше кур в курятнике брали, мне черная попалась, а Андрияшка волосом черен. Катька ей: не только волосом, еще и рожа черная после кузни, как у чер… – Ульянка прикрыла рот рукой, чтобы не помянуть нечистого, – у головешки какой! А вот – году не прошло, у обеих все сбылось!
– Так а ты, – теребила ее Малашка, – ты-то что услышала?
– А я… невнятное что-то. Будто даже колокол…
– Ой! К похоронам! – вырвалось у Малашки.
– Авдотья мне говорит: быть тебе за попом! – Ульянка усмехнулась. – Да где ж у нас тут взять неженатого попа!
Все три вздохнули, помолчали.
– Машка Прокопова зовет на росстань5, на воловьей коже сидеть, – сказала Домна. – Да ей Машка Савельева сказала: ни за какие коврижки, хоть озолоти меня, хоть царского сына дай – не пойду на росстань. Уж больно страшно!
– Ради царского сына я б пошла! – усмехнулась Ульянка. – Ничего тебе на росстани не сделается. Главное, не забыть хлеб и нож на кожу положить и тем ножом кругом очертиться – никто к тебе туда не войдет. А, Малашка! – Она подтолкнула подругу. – Пойдем на росстани сидеть, смотри, вон и луна какая! Выслушаем себе по сыну царскому, боярскому!
– Да ты только на словах такая смелая!
– А вот и нет!
– Что же не пойдешь?
– Я уж сколько раз… Глубоко моя судьба запряталась. – Ульянка вздохнула, вспоминая прошедшие годы, напрасные попытки выцепить судьбу. – Когда кур брали – мне рыжая с белым попалась, пеструшка, а где же такого парня найдешь? Был в Беглово один рыжий – на тамошней женился. А ходили у прохожих имя спрашивать – как пришел мой черед, я выхожу, только слышу – идет кто, рот открываю, гляжу: а это отец Николай! Я и заробела, он бы разбранил. Так и смолчала. А теперь вон…
Ульянка прикусила губу изнутри: вспомнила, что Кириллов тын, у которого они так и стояли, напророчил ей «мертвеца». Не надо было так уж смеяться. Молодец, вдовец, купец, кузнец… Да кузнецов неженатых в волости вроде больше нет, а купцу приданое богатое подавай… Сергей же, хоть и был хозяином толковым и достаточным, при трех дочерях и четверых сыновьях горы злата раздавать не мог.
Они немного поспорили, можно ли считать, что жениха зовут Николаем, если она не задала вопроса, а сама знает имя встречного. По улице прошли два мужика, с любопытством поглядели на девушек, спросили у Малашки, дома ли отец. Мужики прошли, и девушки следом тронулись дальше.
«Да ну, глупости!» – успокаивала себя по дороге Ульянка. Хоть на беседах в долгие темные вечера любят рассказывать всякие страсти про гостей-мертвецов, она никогда не слышала, чтобы в Зольне, или в Ежово, откуда родом мать, или в Свитони, куда вышла замуж ее тетка Катерина, хоть один мертвец пришел на самом деле. Лежат они на погосте у Петра и Павла, не шелохнутся…
Три подруги шли мимо большой избы, пустой и тихой: ни дымом, ни навозом возле нее не пахло, за оконцем не мерцал свет. Перед воротами все три невольно остановились, вспоминая свой разговор. В этой избе жила когда-то Феодора Васильевна, мать Ульянкиного отца. Была она рода старинного в этих местах и богатого. Сама вырастила семерых детей, доживала век при младшем, Якове, да он умер раньше ее, а вдова молодая вышла замуж в другое село. Бабка осталась одна, жить к себе никого не звала, хотя сыновья с невестками и подросшие многочисленные внуки всякий день приходили к ней работать по хозяйству. Ульянка ей чем-то полюбилась больше других, и бабка разрешала ей еще при своей жизни выбрать что-то из платья и старых ее украшений, что самой бабке уже было не нужно, для будущего приданого. Умерла она два года назад, и с тех пор изба стояла пустая. Хотели в нее переселиться и многодетный дядя Захар, и Василий – старший сын дяди Дементия, но дело не ладилось: кого сны томили нехорошие, а кого и домовой душил: не принимает, значит. Так изба и пропадала даром, а была хорошая, просторная. Проходя мимо, Ульянка вздыхала тайком, вспоминая бабкины пироги и семейные застолья по праздникам, когда собиралось столько народу, что детей загоняли на печь и на полати. Она помнила, как девчонкой лет семи смотрела с печи на сватов, пришедших за младшей теткой, окрещенной чудным именем Анимаида, и как тетя Аня, согласная на замужество, ковыряла печь6 прямо возле свесившей голову Ульянки. Тогда та лишь радовалась зрелищу и еще не думала: когда же мой черед? Ох, как давно это было!
Сидела бы я, девушка,
Ровно двадцать лет,
– вдруг запела неугомонная Домна.
Любила бы молодчика
Семнадцати лет…
– Куда тебе такого молодого, нельзя! – обернувшись к ней, со смехом сказала Ульянка.
– Восемнадцати лет! – поправилась Домна.
И они запели вместе:
Такого хорошего,
Что и в свете нет!
Личико румяное,
Ровно маков цвет.
В кафтанчик лазоревый
Миленький одет.
Глазки его ясные,
Словно самоцвет.
Как пришло мне с миленьким
Расставаньице –
Немил мне и белый свет!
Проводив Ульянку до Сергеева двора, Малашка ушла к себе, Домна еще немного задержалась.
– Я знаю, что была то за курица, – загадочно сказал она, когда Малашка скрылась в густых сумерках.
– Курица?
– Ну, рыжая с белым, какую ты тогда с насеста сняла. У моей тетки Ирины в Иводи есть племянник – сам рыжий, а зимой, как загар сойдет, лицом белый как сметана, только в конопушках...
– Ой, нет! Мне такого не надобно.
– Ой, подруга, еще осень-зиму так просидишь, и не такому будешь рада. Чтоб только не как Анфуска… А то что-то ловля наша не ладится.
– Видно, нужно посильнее удилища. Куры, колья, петухи – вздор все это.
– А что не вздор?
– А вот что… Говорят, самое верное гадание – это с зеркалом.
– С зер… ой, окстись! – Домна перекрестилась. – Коли смотреть в тот свет, то в зеркале он самый и есть! Отец Николай как-то говорил – попам дома зеркала иметь и запрещается, потому что оно грех!
– Мы-то с тобой не попы! А смотреть и надо в тот свет. Пока через тот свет жениху дорожку не проложишь, – совсем чуть слышно зашептала Ульянка, – не найдет он тебя.
– Да у нас и зеркал-то в селе ни у кого нет! Экая ведь диковина! Может, у боярынь да у цариц водится. А у нас лохань с водой. И то страшно.
– Зеркало-то есть! – зашептала Ульянка в самый платок склонившейся к ней Домны.
– Да ну! – Та вскинула на нее глаза. – Где?
– Вон там. – Ульянка показала наискось через улицу на пустую бабкину избу. – У бабы Федоры.
– Шутишь!
– Нет. Она мне показывала его, нам с Катюней. Давно, мы еще девчонки были. В ту зиму, кажись, как начали на младшие посиделки ходить.
– И никто из ваших его не забрал?
– Вроде бы нет. Я не слышала. Я знаю, где баба Федора его прятала. Пойти поискать…
– Когда же? На Святки?
Ульянка заколебалась. Гадать о женихах положено на Святки, еще можно на Аграфену Купальницу. Покров – единственный день за всю осень, когда это тоже можно делать. Когда девицы, нарядные, с утра идут в церковь, ставят к иконе свечу и просят: «Батюшка Покров, покрой землю снежком, а меня женишком». Потом стоят всей гурьбой на паперти, а старухи, матери женихов, рассматривают их и расспрашивают: а эта девочка чья, такая хорошенькая? Сегодня Ульянка впервые стояла там без двух сестер, и этот разрыв казался невыносим, как будто с каждым днем она отстает от них все сильнее. На что угодно решишься, лишь бы скорее и своя судьба сыскалась! А ждать Святок – когда еще они придут!
– Я сейчас пойду! – объявила она Домне, спеша сказать вслух и отрезать себе путь назад, пока не покинула ее отчаянная смелость.
– Да ну ты что! – Домна схватила ее за рукав.
– Самое время! – Ульянка показала на луну. – К полуночи.
– Тебя дома хватятся!
– Нет, мои все у дядьки Дементия гуляют. Я в полночь погадаю и домой, раньше их приду. Никто не узнает. Пойду сейчас ключи возьму, пока нет никого.
– Да ну ты что… – растерянно повторила Домна.
Не слушая, Ульянка толкнула калитку, мимо двух довольных ее появлением псов прошла на крыльцо, скрылась в избе. Домна постояла, покачала головой и тронулась восвояси. Подумала, не пойти ли и ей тоже, но только перекрестилась. Тетка Ирина рассказывала, у них в Иводи одна девка гадала, со свечой в воду глядела, а оттуда высунулась рука черная, мохнатая, да ее в лохань потянула – чуть не утопла, только и спаслась, что лохань сумела опрокинуть… И, говорила, тянет меня, а передо мной уж не лохань, а омут бездонный… Лучше век в девках просидеть, чем этакие страсти!
***
Старые бабкины ключи хранились за божницей – от ворот, от избы, от двух-трех сундуков. Жили богато, было чего украсть, и дед, Митрофан, позаботился, заказал замки еще старому кузнецу, деду Митрию. Ульянке даже не пришлось зажигать огня в избе, чтобы найти связку на кольце. С непривычки связка показалась очень тяжелой. Ульянка засунула ее за пазуху и поспешила вон, пока и правда кто из домашних не увидел.
Кожух на груди оттопырился, будто там курица. К счастью, перед избой никого не было, только у дальнего двора переговаривались двое. Даже Домна ушла, но Ульянка была тому и рада. Удастся ее дело или нет – лучше без видоков. А будет что рассказать – завтра и расскажет.
Прячась в тени у дворов, Ульянка вернулась к бабкиной избе. Пользоваться ключами ей никогда не приходилось, она только видела, как баба Федора иной раз отпирает сундуки, и примерно помнила, от чего какой ключ. Озиралась воровато, боясь, что пока будет подбирать ключ от ворот, кто-нибудь ее заметит. Но ей повезло: ворота оказались закрыты, но не заперты. Видно, кто-то из дядьев заходил и так оставил. Скользнув во двор и притворив за собой воротину, Ульянка перевела дух: теперь ее уже никто не застукает, кому здесь быть в такую пору. Даже не стала прислушиваться, как скрипит верея, на что похоже? И правда – вздор весь этот скрип, лай, куричье клевание.
Старый двор деда Митрофана был просторным – спереди изба с крыльцом и двумя оконцами, за ней более низкая клеть, дальше хлев и курятник, а вдоль них тянется длинный двор, где еще на памяти Ульянки было не пройти от разной живности. Теперь здесь ни одной живой души: даже мыши, пожалуй, разбежались, поживиться им больше нечем. Держась ближе к стене, чтобы не выходить на лунный свет, Ульянка подошла к крыльцу. Поднялась, стараясь ступать как можно легче, но все равно старые ступени заскрипели. «Мертвец!» – вспомнилось глупое гадание у Кириллова тына, и морозом пробрало. Казалось, кто-то невидимый ждет в тени на крыльце, прячась от лунного света, – невидимый и недобрый. Она сама скрылась в тень, стала подбирать ключ. Сноровки в этом деле у нее не было, ключи то не входили в тяжелый, холодный как лед навесной замок, то не поворачивались. Руки застыли от холодного железа, пальцы болели. Ульянка уже думала бросить это дело – ну не выходит! – и только упрямство держало ее на месте. Стыд какой – пошла смотреть в тот свет и не сумела войти в избу! Пусть об этом знает одна Домна, да и не перед подругой будет стыдно, а перед самой судьбой. Если она не доберется до дела, то утратит дух навсегда, даже и ждать женихов перестанет.
Ульянка прервала попытки, потерла пальцы, разминая и согревая, отдохнула немного, прислушиваясь, но в селе было тихо, только вдали перелаивались псы. Подул ветер, засвистел над кровлей, и Ульянка снова взялась задело.
Щелк! Замок, внезапно открывшись, выпал из петли, Ульянка не успела его подхватит, и он тяжело бухнулся на деревянный пол крыльца. Охнув, Ульянка спешно подняла его, будто этим могла унять сам шум. Подождала, замирая от страха: что если сосед, дядька Ефим, услышит, решит, что воры лезут в пустой двор, да и прибежит с дубьем и собаками, громко призывая Митрофановых сыновей…
Но никто не услышал – шум ветра поглощал все звуки. Ульянка торопливо потянула дверь, прыгнула через порог и закрыла дверь за собой.
Постояла, прижимая к груди замок, с которого свисала вся тяжелая связка ключей. На ощупь положила ее на край лавки. Ощутив себя в безопасности, перевела дух – уж если раньше ее никто не перехватил, то теперь бояться нечего. Даже если кто из домашних заметит, что ее нет, то подумают, что у подруг сидит, искать ее в пустом доме покойной бабки никому в голову не придет.
Отдышавшись, Ульянка собралась с мыслями. В избе, не топленной уже два года, застоявшийся воздух пах влажным и затхлым, но после ветра снаружи здесь казалось почти тепло. Надо света. Не в темноте же шарить по сундукам. Да и для гадания нужна свеча. До мелочей зная бабкино хозяйство, Ульянка легко нашла огниво, запалила сперва лучину, выбив искру в сажу на чело печи, а потом, когда избу осветил маленький огонек, отыскала и пучок слипшихся грязно-желтых свечей. Еще от бабки остались. Нужны свечи – лучина слишком быстро прогорает, не даст времени вглядеться…
Бабкины хорошие подсвечники забрала тетка Анисья, Дементьева жена, и Ульянка прилепила свечу к дощечке. Теперь сундук. Она медленно, внимательно оглядела два больших сундука на стене и укладку на лавке, под покровцем браного тканья. Стала вспоминать. Если бабка ничего не переменила, то должен быть вон тот сундук, дальний. Подошла к нему, поставила свечу на плоскую крышку – когда-то на этом сундуке спали дети Федоры – и присела рядом со связкой. Здесь дело пошло легче: замки и ключи на сундуках были поменьше. Всего с третьей попытки замок мягко щелкнул, и Ульянка почти уверенно вынула дужку из петли. Отложила в сторону и, поставив свечу на пол, подняла крышку. Только бы оно оказалось здесь…
Из сундука ударил дух застоявшихся трав – терпкий, немного пыльный запах полыни, зверобоя, пижмы. Наверху лежало полотно. Ульянка сняла его, нашла два-три старых сарафана и поношенный шушун: на это никто из теток не позарился, но и бедным не отдали. Вынутую одежду она вежливо складывала на лавку, мысленно держа ответ перед бабкой, которая могла бы обидеться, если бы ее пожитки швыряли на пол.
С каждой вынутой вещью усиливался холодок в груди: а что если его здесь нет? Кто-то из теток тайком забрал дорогую вещь, никому не сказав, чтобы не собачиться. Или сама бабка его кому-нибудь отдала, продала… перепрятала… или оно вовсе померещилось Ульянке? Она добралась до самого дна, когда, вынув старую, в пятах от застолий, слежавшуюся тяжелую скатерть, увидела под ней еще один предмет – величиной и очертаниями напомнивший напрестольное Евангелие в церкви у отца Николая.
Сердце оборвалось. Еще не прикоснувшись, Ульянка поняла: оно.
Сглотнула, постояла, надеясь, что уймется бешеный стук сердца. Казалось, баба Федора стоит за плечом и сурово смотрит, как внучка без спроса роется в ее сундуке и хочет взять самую дорогую вещь из всего семейного добра. Ульянка вдруг сообразила: баба Федора сама никогда не смотрелась в это зеркало и не дала его в приданое ни одной из дочерей или старших внучек. Даже Анимаиде, своей любимице, для которой была готова и последние серьги из ушей вынуть. Неспроста же?
Но отступать поздно. Она слишком далеко зашла. Теперь, когда дело уже в руках – испугаться, отступить? Что сказать завтра Домне? А самой как жить, помня, что застыла, как над краю проруби, перед самым решением судьбы?
Ульянка осторожно коснулась плотного серого полотна, потом, перекрестившись, все же взяла в руки лежащий на дне плоский предмет. Он оказался очень тяжелым, но этому она не удивилась. Прижав к груди – еще не хватало уронить! – перенесла на непокрытый стол, потом сходила назад за свечой и поставила ее так, чтобы она освещала нужно место, но не капнула воском.
Еще раз глубоко вздохнув, Ульянка развернула полотно. Складки слежались – видно было, что его не разворачивали много-много лет.
И вот… То, что таилось под полотном, и впрямь напоминало Евангелие, только верхний край у него был в виде луковицы, как купол церкви. Верхнюю поверхность составляли две половинки, закрытые наподобие ставень на окне. Ульянка не удивилась бы, если бы они тоже были заперты на замок или запечатаны. Даже успела вообразить свое разочарование, если бы все же не удалось добраться до главного.
Взявшись за створки, она потянула. Сперва они не поддались, и Ульянка подумала, что на них все же есть скрытый замок, тайная печать или заклятье, которого и не увидишь. Но створки дрогнули, и она, приложив большее усилие, подняла их.
Теперь «книга» напоминала плоское квадратное блюдо, в которое налита на дно вода. В квадратном отверстии широкой, с ладонь, резной и крашеной, красной с позолотой, рамы тускло блестело серебро. Словно лед, только, о чудо, он не тает.
Помня, как делала бабка, Ульянка осторожно подняла загадочное сокровище и поставила на стол. Замерла, едва дыша. Перед ней оказались как бы ворота с распахнутыми створками, служившие опорой, а между ними мерцало… да, оно самое. Оконце на тот свет в резном наличнике, под кровлей-луковицей. В тускло блестящий срединный квадрат Ульянка пока не решалась глянуть – казалось, один взгляд увлечет тебя в эту холодную глубину. Она посматривала туда краем глаза, готовая тут же схлопнуть створки, если появится то… та… то, о чем рассказывала баба Федора…
Сказку эту в семье знали все, да и прочие зольнинские о ней слышали. Баба Федора говорила, что слышала ее от своей бабки, Ксении. Молодежь на беседах любит «страшное», и Ульянка слушала эту сказку столько раз, что помнила во всех мелочах.
– Жил-был один бедный парень, звали его Иван, прозвище Бездольный, – ясно вспоминался ей неторопливый голос бабы Федоры, удивительно звонкий для такой старой женщины, – и ничего-то у него в жизни не ладилось. От бедности ни одна девица в деревне за него идти не хотела. И вот прослышал он раз, что царь свою дочку, Аглею-царевну, замуж выдает и всех неженатых парней зовет, чтобы себе зятя выбрать. Он и думает: пойду, нигде мне счастья нет, может, там будет. Посмеялись над ним в деревне, а он не слушает – и пошел.
Вот пришел он в град-столицу, а там и объявляют: царевна наша всех на свете прекраснее, и выйдет она за того, кто принесет ей в подарок нечто такое же красивое, как она сама. Был там женихи разные: бояре родовитые, купцы богатые, воеводы храбрые. Стали они нести ей подарки: и каменья самоцветные, и платье шелковое, и птиц заморских, и блюда золотые – чего только не было, в перстней да серег – что песку морского. А она смотрит и только головой качает. Взгрустнул Иван, говорит себе: где уж мне тягаться с ними. Не вышло мое счастье, пойду домой. Пошел через лес да и заблудился. Скитался долго по лесам, набрел на пустую избушку, дай, думает, переночую. Зашел, лег на печку. Только стал засыпать, слышит из угла стон тяжкий и голос печальный. «Слышишь, Иван! – голос говорит. – Триста лет сижу в рукомойнике, печать на меня наложил некий старец святой, что здесь жил, я измаялся весь. Вызволи меня, я тебе чем хочешь услужу». Встал Иван, подошел к углу, видит – там рукомойник, а на нем печать восковая с крестом. Снял он печать, ничего не увидел, а только слышит голос уже возле себя: ну, говорит, теперь я на воле, говори, в чем нужда твоя. Иван отвечает: так, мол, и так, искал такое диво, чтобы было красотой равно царской дочери, да разве ж есть на свете такое? Голос отвечает: эка невидаль! Вон в углу сундук, открой. Иван послушался, нашел сундук открыл. Там вроде ларчика плоского, а весь резьбой изукрашен, с позолотой, с каменьями. Нет, говорит, ей куда красивее ларцы приносили. Ничего, голос говорит, иди с этим смело к царевне, дай ей и вели открыть. Будет она твоя. Ладно, думает Иван, двум смертям не бывать. Взял ларец и пошел к царю. Показал царевне. Она тоже было посмеялась, а он ей: открой. Открывает она, видит – из ларца на нее вроде девица смотрит, да такая красивая, вся шелками и золотом убрана. Царевна – ах, руку к ней тянет, а девица к ней. Тут и понимает царевна: да это же я! Отражение мое! Тут и Иван смекнул: ты сама, говорит, красотой себе равна, стало быть, я условие выполнил.
Не очень хотелось царевне за бедняка выходить, но не могла она сказать, что сама себя плоше – и согласилась. Стал Иван царским зятем, народились у них дочки, потом внучки, тоже все в то зеркало смотрелись, в приданое его получали. Одна внучка Иванова, Марфа-царевна, подарила зеркало другу сердечному, жениху своему, князю Василию, и чары наложила: как он в зеркало посмотрит, ее увидит. Уехал он на войну, а как заскучает, откроет ларчик и видит Марфу-царевну – улыбается она ему, кивает, смеется. Однажды он открыл – а она грустная на него смотрит, слезы катятся по личику белому. В тот же день случилась сеча лютая, убили князя Василия басурмане, а потом и весь стан его разорили, все пожитки разграбили. А зеркало из одних рук в другие переходило, пока бабкин дед, Илья Трофимыч, его в Персидской стороне на базаре не купил. Домой привез, дочери своей в приданое, Авдотье Ильиничне, отдал. От нее оно к ее дочери попало – Ксении, а от нее к моей матери, Фетинье Михайловне. Да только… редко они смотрелись в него. Говорили, как откроешь – первым делом видишь девицу незнакомую в царском венце. Если улыбается – к добру, а хмурится – к худу. Один раз пальцем погрозила – на другой день у бабки моей сын меньшой, Фролка, утонул. С тех пор она зарок положила его открывать.
– Кто же та девица? – в нетерпении спрашивали слушатели.
– Никто не ведает. То ли Аглея-царевна, то ли Марфа-царевна – кто же знает… А может… и вовсе… Иродиада сама… – прикрыв рот ладонью, шептала баба Феодора, – Черная Царица адова, Сатаны служанка.
Дух захватывало от страха, но все понимали, почему в семье хранят эту вещь – уж очень дорогим выглядело зеркало, и без того редкая диковина: сразу видно, такой вещи только в царских палатах место. Так оно и лежало – и смотреть в него страшно, и избавиться – руки не поднимаются…
Ветер ненадолго утих, и сквозь закрытые ставни до слуха Ульянки донесся крик петуха – со двора бабкиного соседа, дядьки Ефима. Полночь! Ульянка вздрогнула и заторопилась: душа будто пустилась бегом. Упустит время, и все труды напрасны! Домна ее засмеет…
Дрожащими руками она передвинула свечу. Хотела перекреститься, но вспомнила: нельзя, гадание не выйдет. Такое уж это дело, не зря его отец Николай грехом называет.
– Суженый, ряженый… – зашептала, глядя, как отблески свечи ложатся на тусклую поверхность зеркала, – приходи ко мне… повидаться. Покажись… удалой молодец, какой ты хороший… что в свете нет!
Одновременно пыталась вспомнить, что надо сказать, когда жених покажется. Не вспомнила и отмахнулась: как будет время, так вспомнится. Главное, как увидишь его, не смотреть долго, а скорее погасить свечу. Иначе… иначе беда…
В тускло блестящем стекле отразился силуэт – по виду, женский. Поначалу Ульянка приняла его за собственное отражение – зеркало же, – но тут видение прояснилось, и она увидела вовсе не себя! Красивая девица с властным и немного хищным лицом, в золотом платье с самоцветным оплечьем, в высоком венце, с длинной черной косой, змеящейся по груди вниз, смотрела прямо на нее и видела ее через стекло. Ульянка ахнула от испуга, хотела отшатнуться, но тут же сообразила, кого видит. Царевну. Одну из прежних хозяек колдовского зеркала.
Поймав взгляд ее расширенных от ужаса глаз, царевна улыбнулась ей и подмигнула. Легким движением руки указала себе за спину, – смотри, мол, и ушла в сторону, открывая вид.
Поначалу в зеркале было темно, лишь мелькал отраженный огонек свечи. Сердце Ульянки стучало с болью, обрываясь – гость с того света приближается. Вот теперь все сбудется. Она увидит его в зеркале, а потом он явится и во плоти. Кто он? Знакомый или совсем чужой? Мельком подумалось: вот бы Иларион, сын Прокла из Ежова, парень красивый и справный, но эту мечту Ульянка сама сочла несбыточной: ей желать Илариона, это как дитяте мечтать о медовой коровке величиной с настоящую. Прошка с того конца села тоже неплох, толковый, старательный, не ветер в голове… И за Арсюшку из Свитони она пошла бы – знала его мало, но парень веселый, во всех играх молодецких заводила, с таким не соскучишься…
Пока ее мысль лихорадочно металась между желаниями, в оконце того света меж резных крашеных ставень совсем потемнело, а потом опять прояснилось. И все мысли исчезли: Ульянка различила в стекле движение. Теперь она уже и не смогла бы отвести глаза, даже если бы хотела: некая сила сковала ее и держала. Она ощущала себя во власти этой силы, и это было страшно, но зато взор ее, проникший за грань того света, ясно видел лесную дорогу между большими соснами…
Где же это? Такого бора вроде нигде поблизости нет… По дороге идут люди… какие-то бородатые мужики, одежда потрепана, лица угрюмые, движения усталые… Разбойники какие-то! Какие ж это женихи! В одном-другом лице она приметила что-то знакомое, но это были уж точно не те, с кем она хотела бы встать на рушник!
Мужики проходили один за другим и исчезали. Два, три… вот еще один, и сердце дрогнуло: этот был молодой парень, без бороды. Она ясно видела его лицо: обыкновенное, но даже вполне красивое. За спиной котомка, на поясе… сабля в ножнах. Сабля! Он что – солдат? Стрелец, боец…
Парень подходил все ближе, Ульянка уже могла разглядеть каждую черту его лица. Правильные черты, высокий лоб с морщинами, какие чаще видишь на лицах у пожилых, на лоб падает из-под шапочки клок светлых волос. Глаза округлые, небольшие, глубоко посаженные, над ними светлые брови крутой дугой. Ровный нос, в углах рта складки, что придают парню вид взрослого, опытного человека.
Ульянка смотрела, не в силах оторвать взгляд. Парень, совершенно незнакомый, был хорош собой, но сильнее красоты ее захватило убеждение: да, это он, ее суженый. Пусть она еще его не знает – они уже связаны.
Он все ближе. Она смотрит в зеркало, и оттого кажется, что эта дорога – у нее за спиной и парень приближается со спины. Шаг за шагом… вот вот-она услышит позади его шаги! Нужно отвернуться, погасить свечу, сказать… что-то сказать... чур меня… ну, еще немного! Ее тянуло к этому парню, хотелось к нему прикоснуться, заглянуть в глаза. Крикнуть: я здесь! Но подать голос Ульянка сейчас была так же мало способна, как взлететь.
Его лицо заняло уже почти весь квадрат зеркала в резной раме. И вдруг… парень, до того глядевший на дорогу, поднял глаза. Их взгляды встретились. Ульянка в первый миг обрадовалась, но тут же радость сменилась ужасом чувства, что она попалась!
Лицо парня, до того замкнутое и равнодушно-усталое, как бывает в долгой дороге, когда уже и не до разговоров, вдруг изменилось. Глаза распахнулись, в них загорелся гнев. Ульянка знала – нужно отвернуться и погасить свечу, но холод сковал жилы, она не могла двинуться.
Парень взмахнул рукой. Ульянка не успел увидеть, как он выхватил саблю из ножен – но эта сабля уже занесена над ее головой! Чувствуя, что сама себя затащила на гибель, она вскинула правую руку и невольно ухватилась за конец сабельного клинка, а второй рукой сшибла свечу со стола.
Обрушилась тьма; не удержав равновесия, Ульянка опрокинулась назад и упала со скамьи. Больно ушиблась и, слава богу, вернулась в явь.
Полежала в полной темноте, пытаясь понять, что произошло и с чем она осталась. Сердце бухало в груди так, что вот-вот могло проломиться наружу. В руке было зажато что-то плоское и твердое. С трудом сев и разжав пальцы, Ульянка обнаружила нечто похожее на обломок косы.
Пресвятая Богородица! Сабля! Сабля высунулась из зеркала и едва ее не зарубила! Говорят же: не смотри долго, это опасно! Глянула – и гаси! А она все таращилась… как та девка, которую чуть в лохани не утопили… Вот дело – стали бы ее родные искать да и нашли бы в бабкиной избе, на полу с разрубленной головой!
Наконец Ульянка собралась с силами, чтобы встать с пола. Положила обломок сабли на стол, стала складывать зеркало и снова ахнула: на гладкой поверхности стекла появилась трещина сверху вниз.
Ощупав ее дрожащими пальцами, Ульянка в темноте так испугалась, то чуть не заплакала. Зеркало с трещиной, говорят, совсем в доме держать нельзя – через ту трещину тот свет и выходит! Но что же она сделает? Не ее зеркало, не ей им распоряжаться. А сознаться отцу с матерью – да ни за что! Бежать отсюда поскорее, да и все!
Не смея больше зажечь свечу – как ни странно, в темноте Ульянке казалось безопаснее, – она сложила зеркало, завернула, мелкими шажками, прижав его к груди, отнесла в сундук, положила на дно, туда же сунула обломок сабли со стола и закидала бабкиными пожитками. Не особенно старалась уложить как было – да кто станет их проверять? Закрыла сундук, кое-как заперла и выскочила из бабкиной избы. С дверным замком едва совладала – от всего пережитого руки ослабели и не слушались. Только страх быть застигнутой придал Ульянке сил, и она успела вернуться домой, спрятать бабкины ключи опять за божницу и лечь.
Когда родичи, хмельные и веселые, вернулись от дядьки Дементия, Ульянка лежала на печке, забившись в глубину, и притворялась спящей. Мать только проверила, что последняя дочь на месте, и все тут же улеглись.
***
Утром Ульянка, едва проснувшись, ощутила боль в правой ладони. Сошла с печи умываться и при свете лучины обнаружила на ладони длинный кровавый порез. Когда заметила мать, пришлось соврать: мол, в сарае была, коса со стены сорвалась, чуть по голове не задела, отбила, не думая, вот, поранилась… Мать обмыла ладонь травяным отваром, велела идти к бабе Матрене – пусть пошепчет. Но Ульянка не решилась показываться на глаза сельской знахарке и, перевязав ладонь чистым лоскутом, понадеялась, авось так заживет.
Все случившееся ночью расплывалось в памяти. Она помнила и сама не верила, что ходила в избу бабы Федоры смотреть в зеркало царевны, что даже кого-то видела… но, вглядываясь мысленно в эти воспоминания, ощущала такую жуть, словно пихают ее в ледяную прорубь, и сама гнала память прочь и шептала запоздалое «чур меня…»
После Покрова снег начал идти чаще. Прошли Кузьминки7 – девичий праздник, но Ульянка, хоть и принимала участие во всех застояльях и играх, душой была как будто не здесь. На расспросы Домны она ответила, что гадать ходила, свечу зажгла, в зеркало царевны смотрела и красивого парня вроде видела, но помнит плохо. Про саблю даже и не заикнулась и сама старалась ее забыть. Пережитое в бабкиной избе ей казалось страшным сном, и даже глупо было принимать этот сон на веру. Но с тех пор она жила с одним чувством – ожиданием. А может, обреченностью. Это было странное ожидание: Ульянка твердо знала, что желанное ей сбудется, но радоваться мешало чувство неизбежности. Оно сбудется не по ее желанию, а по воле чего-то иного, куда более сильного. Она уже не может избежать той судьбы, что на себя накликала. Ульянка пряла на посиделках в избе теперь уже у бабки Матрены, куда все приносили то пару яичек, то репы, то каравай в уплату за пристанище. Она делала то же, что и все, но мысленно уже была не с подругами. Прежняя ее жизнь кончилась, призрачная сабля отсекла ее безвозвратно.
Близились Никольщины8, когда из Ежова принесли весть: ратники с войны возвращаются! Года три назад из волости забрали человек двадцать молодых мужиков – воевать с басурманами, и с тех пор от них не было вестей. Сказали, и ваши тоже есть. На войну ушел и Федор, младший дядя Ульянки, и теперь его жена, Акулина, бегала по селу сама не своя.
На Саввин день9 они и пришли в село: дядька Федор со шрамом возле глаза и еще трое. Двое были свои, а третий незнакомый.
– Это товарищ наш, вместе воевали, вместе домой пришли, – объяснил Федор изумленно взиравшим на него родичам, уже немного хмельным в честь близкого праздника. – Сирота он, идти некуда, я ему и сказал: давай со мной.
– Как тебя звать-то, молодец? – спросила тетка Анисья.
– Лукьяном. – Молодец взглянул на нее из-под клока светлых волос, упавших на высокий и широкий лоб. – А прозвание мне – Бездольный. Хожу по свету, сколько себя помню, может, здесь бог даст мне доли.
– Ну, живи, коли тебе бог повелел, – ответил ему дядька Дементий. – Нам работники пригодятся. Ты умеешь чего? Или только воевать?
– Всяким делом заниматься приходилось. За скотиной могу ходить, сбруи делать, пасти, ковал немного…
Родичи расспрашивали, Ульянка стояла за спинами отца и братьев. Парень ей приглянулся: грязный, усталый, видно, что жизнью побитый, он, однако, был недурен собой и смотрел уверенно. Вот он глянул мимо Сергея и Захара, взгляд его упал на Ульянку. Задержался и вроде как немного потеплел: девка-то она была красивая, коса русая до пояса, одета и причесана опрятно. Сердце оборвалось: хоть и говорит, что чужой здесь, но она где-то уже видела эти глаза – небольшие, глубоко посаженные, округлые, под светлыми бровями крутой дугой… Вновь накатило чувство неизбежности. Хочешь ты, не хочешь – звала судьбу, вот она явилась, отворяй ворота…
Назавтра пришли Никольщины, все село охватило веселье, ради которого даже Рождественский пост нарушается: нельзя не почтить Николу Чудотворца. Во всяком дому было пиво, брага, пироги. Молодежь набивалась в избу Матрены, и свои, и гости из ближних деревень, но за пряжу девки и не брались, а только делали себе наряды на Святки, пели песни да играли в разные игры. Как совсем стемнело, затеяли играть «в Тархана». Тарханом предложили быть Лукьяну, и тот легко согласился. Он, хоть и сдержанных повадок, оказался довольно общительным и ни от чего не отказывался – ни от любой работы, ни от веселья. Парни приволокли сани, девки – большую шубу, что осталась от рослого деда Митрофана. Лукьяна закутали в шубу и положили в сани лицом вниз, чтобы ничего не видел, «как мертвый». Сани поволокли от Матрениной избы по селу, остановились возле Захарова двора.
– Тархан, Тархан! – запели девки, плотным кругом облепив сани. – Куда усом поведешь, там невесту найдешь!
Высунув руки из-под шубы, Тархан вслепую повел ими вокруг себя – и ухватил Ульянку за ногу. Она взвизгнула и дернулась, но Тархан держал добычу крепко. Все вокруг смеялись, Тархан приподнялся, сбросив шубу, и увидел, кого поймал. По лицу его промелькнуло ликование, и Ульянке стало весело на сердце. Теперь на он стал вроде как ее «женихом» – это не настоящее обручение, но они имею право всю зиму водиться на играх вместе.
Лукьян выпустил ногу Ульянки, встал и подошел к ней.
– Ишь какой ловкий! – кричали вокруг. – Самую лучшую девку выцепил!
Другой парень повалился в сани и закутался в шубу, и нового Тархана повезли к следующему двору. Ульянка побежала следом вместе со всеми, но теперь Лукьян держался возле нее, и ей от этого было радостно.
В эту зиму они виделись часто: то Лукьян заходил в Сергееву избу, то Ульянка заглядывала к дяде Федору, где пришелец пристроился, но чаще они встречались на посиделках. Во всех играх с выбором они выбирали друг друга, в играх «в женитьбу» «батька с мамкой», не спрашивая, назначали их в пару друг другу и велели целоваться. Однажды, уже на Святках, Ульянка и Лукьян оказались зажаты в углу набитой людьми горницы.
– Хорошая-пригожая, – как недавно в игре, спросил Лукьян, наклонившись к самому ее уху. – Пойдешь за меня?
От его дыхания, касавшегося волос, у нее сладко замирало сердце.
– Дай подумаю! – не подавая вида, игриво ответила Ульянка. – Кто же меня отдаст за тебя – ты пришлый, у тебя нет ничего. Еще пока себе на хозяйство заработаешь, я поседею, как бабка Матрена!
Эти мысли немало ее мучили: ей нравился Лукьян, и глаза его казались такими знакомыми, что она не сомневалась – именно он ей явился в том странном сне про зеркало царевны. Но кто же отдаст ее, дочь хорошего хозяина, из хорошей семьи, за пришлого голодранца? Что у него есть, кроме одежды, что на себе, да старой сабли? Эту саблю он хранил в Федоровой избе, вместе со своими немногочисленными пожитками. Парни не раз просили показать, да он отнекивался: мол, сабля нехороша, ее бы перековать.
Сестра, умная Авдотья, не раз говорила Ульянке: ты с этим бродягой еще одну зиму даром проводишься, не идти же тебе за него! Только место занимает, хороших парней отгоняет! «Хорошие парни» из Зольни и Ежово тоже беспокоились, что пришелец трется возле последней из Сергеевых дочерей: девка сама красивая, дельная-рукодельная, и к тому же между матерями и тетками жило убеждение, что самое лучшее из глубоких сундуков покойной Федоры припасено для любимой ее внучки. Пытались было Лукьяна отгонять, но он был нрава неробкого и не дурак подраться. Среднего роста, он не казался на вид силачом, но стоило ему учуять вызов, как в его светло-серых глубоких глазах появлялась холодная, презрительная решимость. Он будто мигом из простого парня превращался в иное существо: быстрое, очень опасное и безжалостное. Случилась всего пара драк; обе быстро закончились его победой, и больше никто его прав не оспаривал.
Но к чему все это приведет? Ульянка не могла и надеяться, чтобы родители согласились ее отдать за пришельца без полушки за душой.
– Ну а если отдадут, – зашептал он, – ты пойдешь?
– Сперва родителей моих уговори, тогда я ответ дам. – Она лукаво стрельнула в него глазами. – А то что о важном деле попусту болтать?
Больше они о том не говорили, пока не прошло Крещение10. Девки собрались гадать у проруби, но Ульянка с ними не пошла: мысль о гадании почему-то внушала ей отвращение, она даже поддерживала речи отца Николая, что, мол, это грех. И Лукьян – о ком ей гадать, когда вот он, здесь? Даже боялась, что гадание укажет на какого-то другого.
После Крещения, вернувшись однажды от проруби с двумя ведрами воды, Ульянка застала дома родителей с вытянутыми от удивления лицами, а под матицей расселись бабка Матрена и дед Евсей, нарядные, будто к обедне. Ульянка застыла у порога, в изумлении вытаращив глаза. Матрена и Евсей сели так, как садятся в избе невесты сваты, но они друг другу никто, да и сына-жениха ни у кого из них нет.
– Доченька! – Мать, Прасковья Максимовна, шагнула ей навстречу и всплеснула руками. – Тут дело такое… – Она неуверенно оглянулась на мужа. – Нам и невдомек… а у тебя судьба сладилась…
– Пришли вот люди… – отец указал на Матрену и Евсея, – сватают тебя… за Лукьяна Бездольного.
– Напрасно он такое прозвище носит, а доля-то у него и есть! – живо подхвати дед Евсей. – Будешь за ним жить богато, не сомневайся, девка!
– Богато? – Ульянка вытаращила глаза.
Она знала за Лукьяном кое-какие достоинства, но не богатство.
– Вот, гляди!
Отец указал ей на стол. Ульянка подошла и ахнула: на столе, на платке с мятыми углами, было рассыпано десятка три золотых червонцев. Хлопала глазами, не веря. За всю свою жизнь она червонцев видела всего два-три, и то чужих.
– Это его, Лукьяново! – подтвердил Матрена. – Пришел ко мне вчера и говорит: так, мол, и так, нету у меня ни крестного батюшки, ни родной тетушки, некому за меня девицу посватать, прошу тебя, будь мне матушкой. Я говорю: к кому же свататься? А он: к Сергею Митрофанычу. Я говорю: Сергей хозяин справный, за бедного жениха не отдаст. А он: я не бедный, имею кое-что. И узелок мне на стол – плюх! А узелок: дзинь! Развязал – у меня глаза на лоб! Откуда ж, говорю, такое богатство? А он: в дальних краях, говорит, клад сыскал ненароком. Я, говорит, сирота, вот мне и далось. А это и правда: сиротам клад дается, так и есть… Ну, я говорю: зови Евсея. Вот мы и к вам. Как водится, Сергеюшка, пришла пора отставать вашей серой уточке от стада лебединого…
– Что скажешь, Ульянка? – обратился к дочери не менее изумленный отец.
– Я…
Беспомощно оглянувшись, Ульянка устремилась к печке, припала к ней. Остро ощутила понимание, почему все девки в ее положении льнут к сосредоточию семейного тепла, силы и памяти. В предчувствии расставания, начала новой жизни, а та какой будет – кому же знать?
Весть об этом сватовстве мигом разнеслась по Зольне. К Сергею набилась вся родня, позвали Лукьяна. Дементий, как глава большой семьи, хмуря густые брови, стал расспрашивать: истинно ли клад? Про клады-то разговоров много, а чтобы правда кто горшок золота нашел – такого не слышно. Уж не разбоем ли добыто богатство? Спрашивали Федора, ручается ли он за парня, которого сам привел в село. Федор уверял, что знает Лукьяна года три и тот человек надежный. Бабы о нем говорили хорошо: работящий, вежливый. А что пришлый – ну, даст бог, приживется. Закончили обручением, девки стали собираться к Ульянке на девичник.
И вот она дождалась: на преподобного Антония Великого11 Сергей и Прасковья благословили образом преклонившую колени дочь идти венчаться, а на пиру после венчанья хмельные гости пели, прославляя Ульяну Сергеевну с Лукьяном Иванычем…
Под жилье молодым отдали избу бабы Федоры. На Лукьяновы деньги стали обзаводиться хозяйством, на Троицкой ярмарке у Ильинского монастыря купили хорошую лошадь, корову, овец и поросят, набрали разной привозной утвари. Когда гуляли всей родней по ярмарке, Катерина потащила Ульянку к лавке с разными заморскими товарами и показала маленькое, с ладонь, зеркальце в рамке: мол, скажи мужу, пусть купит тебе, новые сережки да бусы рассматривать. Но Ульянка нахмурилась: сама мысль о зеркале показалась неприятной, пугающей.
– Нет, нет! Грех это! Пойдем! – И потащила сестру прочь, пока муж не увидел их здесь.
В работах пролетело лето, на двоих в доме дел нашлось невпроворот. Жали, молотили, пекли новый хлеб. Все было хорошо, жили богато и дружно, муж Ульянку не обижал, но ожидаемой радости она не получила. Сама себя спрашивала: чего тебе не хватает? Муж молодой, красивый, разумный, работящий, не пьет, не бьет, с утра до ночи в трудах по хозяйству. И хозяйство идет хорошо, скотина ведется, урожай добрый. Только… все ее счастье порой Ульянке казалось сном. Иной раз посмотрит она на мужа – в хорошей новой рубахе, светлые кудри расчесаны на пробор, пояс с кистями собственной ее работы. Почти царевич из сказки, а глаза у него, как два прозрачных омута. Вглядишься в них – все расплывется, и будто не человек перед тобой, а пятно тумана. Иной раз проснется Ульянка до зари, знает, пора к скотине идти, а кажется ей, что нет у нее ни дома, ни скотины, ни мужа, что по-прежнему она в девках, а все это замужество с пришельцем безродным – сон.
Полетели желтые листья, потом однажды на сером тихом рассвете посыпалась сверху тонкая белая крупа. Вечером, проходя от родительской избы к себе домой, Ульянка увидела, как Малашка с подругой Фросей считают колья Афанасьева забора: чет – нечет, сбудется – не сбудется.
И словно некая дверь открылась в памяти Ульянки. Всего год назад они с Домной и Малашкой занимались тем же делом – гадали по кольям, только не у Афанасия, а вон там подальше, у Кириллова двора. Домна тоже вышла замуж, перед самой Масленицей – через тетку из Иводи туда ее сосватали, теперь видятся редко, да и не до прежней болтовни им обеим. Домна скоро уж родит, а Ульянка так и не понесла почему-то. Год назад – а кажется, все десять, – они считали колья и приговаривали, смеясь: вдовец, молодец, кузнец, купец, гонец, беглец… мертвец… «Вот глупости-то!» – упрекнула себя прежнюю Ульянка.
Но что-то не давало ей покоя, словно обнаружилась внутри непонятная боль: мучает не сильно, но тревожит. Потом они с Домной пошли… Нет, она одна пошла, Домна ее только проводила… Пошла в свою нынешнюю избу, тогда пустую, гадать по зеркалу царевны…
От изумления Ульянка взялась за щеку. Такой же вечер ровно год назад вдруг вспомнился ей совершенно ясно. Она забралась тайком в пустую тогда бабкину избу, вынула из сундука старинное зеркало, не побоялась его дурной славы. Заглянула… Она же видела… Лукьяна, мужа своего. Увидела – а он перед Никольщинами и пришел. Все, как баба Федора толковала: увидишь жениха, тем и вызовешь.
Но и это не все. Немного очнувшись, Ульянка побрела к своим воротам. Теперь, когда в доме жили, замки уже не запирались, и валялись они, со связкой ключей вместе, где-то на полке, в большом треснутом горшке. Войдя в избу, она застала там свет пары свечей. Лукьян сидел на лавке: точил топор, разбирал еще какую-то снасть. Ни часа без дела, вот же молодец.
При звуке открывшейся двери он поднял голову.
– Ты чего такая смурная, Улюшка? С матерью повздорила?
– Нет, нет! – слабо отмахнулась Ульянка, пытаясь собраться с мыслями.
Сняла и повесила на крюк у двери полушубок, размотала с головы теплый уличный платок, повязала поверх повоя тонкий, домашний. У нее в голове словно образовалось разом две могучие реки, и каждая текла в свою сторону. Где правда, где морок? Это же Лукьян, ее муж любимый, красавец, удалец. Всегда ей рад, слова худого не скажет. Но она видела его лицо, искаженное лютой злобой. В зеркале. Когда он подошел слишком близко. Подошел и вынул…
– Лукаша! А где твоя сабля?
Лукьян снова поднял голову и уставился на жену напротив него на лавке.
– Сабля? Зачем тебе? С кем воевать собралась?
– Ни с кем, – растерянно ответила Ульянка. – Просто… подумала… Уж сколько живем, а я ее ни разу не видела.
– Да чего ее смотреть! Она испорчена, воевать не годится. Перековывать надо. Думал к кузнецу снести.
– Что же в ней испорчено? Покажи, сделай милость.
– Конец у нее обломан.
– Покажи!
Лукьян отложил топор, встал, пошарил на полатях и вынул запыленную саблю: в облезлых ножнах, на рваных ремнях. Вытащил клинок – верхний конец его был обломан на длину ладони.
– Где же этот кусок? – слабым голосом спросила Ульянка.
А сама сжала левой рукой правую – с давно зажившим розовым шрамом через ладонь. Что-то в душе говорило ей: молчи, не допытывайся, не выйдет добра. Но сильнее был другой голос: вспомнив, как чудно началось ее знакомство с мужем, она уже не могла остановиться, пока не разведает все до конца. Кто же он, ее Лукьян? Откуда пришел на ее дорожку? Она пыталась вспомнить о нем что-то настоящее, но он никогда не рассказывал ни о детстве, ни о родных, ни о предках, ни даже из каких он краев.
– Не знаю. – Лукьян, не глядя на нее, осматривал щербатый клинок. – Застрял, что ли, где-то?
Ульянка встала, подошла к полке. Засунула руку в горшок, извлекла связку ключей. Наклонилась к сундуку, отперла замок. Стала вынимать бабкино тряпье. Лукьян, не ожидая от этого для себя ничего любопытного, стал подтачивать саблю, как перед тем топор.
Добравшись до дна, Ульянка увидела завернутое в плотно зеркало, похожее на книгу с теремцом на верхнем краю. Поверх него лежал обломок сабельного клинка.
Лицо Лукьяна в зеркале, искаженное злобой, гневный огонь в глазах встали перед ней, как наяву. Ошарашенная недоумением и страхом, не в силах просто отойти, оставив тайну почивать, Ульянка вынула обломок и повернулась к мужу.
– Не вот этот ли?
Лукьян снова поднял на нее глаза, потом его взгляд скользнул вниз – к обломку в ее руках.
Его красивое лицо на миг застыло, потом исказилось злобой. В знакомых чертах так ясно проглянуло иное, чуждое, жуткое существо, что Ульянка разом оледенела.
– А, догадалась! – совсем чужим, не своим, глухим и злобным голосом бросил Лукьян.
И не успела Ульянка понять, в какую ловушку сама себя загнала, как сабля взметнулась в его руке – точно как в ту ночь год назад. Ульянка охнула, но даже руку вскинуть не успела – обломанный клинок взмыл над ее головой и резко опустился…
***
Назавтра сестра Авдотья, зайдя спросить, отчего ревет недоеная корова, нашла посреди пустой избы тело Ульяны с разрубленной головой. Хватились Лукьяна – его со вчерашнего дня никто не видел. Исчез пришлый бесследно, из пожитков ничего не прихватил, ни теплой одежды, ни даже ложки. Искали было, да все бестолку: как сквозь землю провалился. Хотели было подать в розыск, да никто не смог толком описать, как выглядел сгинувший зять. В памяти у каждого вместо лица туманилось пустое пятно. Спросили Федора: мол, ты три года с ним вместе воевал.
– Я? – удивился Федор. – Да я его только перед околицей в первый раз и увидел.
– А что же сказал, будто знаешь? – всплеснула руками Прасковья.
– Да я… – Федор сам был в недоумении. – Не знаю… С чего-то показалось, будто давно его помню…
– Видать, не Лукьян он был-то, а луканька, бес лукавый… – грустно сказала баба Матрена, и в эту зиму молодежь к себе на беседу пускать не захотела.
Уже когда Ульяну похоронили и стали разбирать в избе разный скарб, в ларце нашли гость углей и удивились: с чего бы их там хранить. Дементий догадался: видать, Лукьяново золото на самом деле и было углем, да он умел глаза отвести. Прасковья хватилась – а где же бабкино зеркало? Перерыли все углы – не нашли.
– Видно, кто дал, тот и назад взял, – говорил дядька Дементий, вспоминая старую сказку своих бабок.
– Туда ему и дорога! – отвечала Парасковья. – Никогда, слыхать, от него добра не было.
И все крестились.
С тех пор в Зольне девки не гадают на Покров. Говорили, мол, если идти в такую ночь мимо нежилой Федориной избы, то сквозь щель в ставнях слабый отблеск огня пробивается. Но лучше и не думать – кто там сидит у стола при одной свече, кто вглядывается сквозь тусклое оконце в тот свет? Мужики подумывали старую избу разобрать, все равно никто в ней жить не станет, хоть его озолоти. Да на третий год она в ночь на Покров сама собой вспыхнула и сгорела дотла. Видать, чья-то рука свечу опрокинула…12
Праздник Покров Пресвятой Богородица, 14 октября (здесь и далее даты даны по новому стилю).
Рождественский пост длится с 28 ноября по 6 января, в это время свадеб не играют.
Утин – народное название радикулита.
День апостолов Петра и Павла (12 июля).
Росстань – перекресток дорог в поле или в лесу.
Согласная принять сватовство невеста не говорит этого вслух, а принимается ковырять печь: в этом очень глубокий архаичный смысл, намек на прощание с родовыми чурами, живущими в печи.
День памяти чудотворцев Космы и Дамиана (14 ноября).
Большой народный праздник, день памяти Николая Чудотворца (Никола Зимний), 19 декабря.
День памяти преподобного Саввы Освященного (18 декабря).
Богоявление, или Крещение Господа – 19 января.
30 января.
Основой для сюжета послужила подлинная семейная легенда, рассказанная автору потомком ее участников.