Памяти моих бабушки, Елизаветы Фёдоровны Ширяевой и мамы, Валентины Васильевны Рахмановой, переживших немецкую оккупацию в годы Второй мировой войны

Эту историю рассказала мне моя бабушка, когда мне было шестнадцать лет. Меня в её рассказе потрясла жестокость, с которой окружающие люди относились к ребёнку, рождённому их односельчанкой от немецкого офицера. Мальчика годами подвергали травле, и это считалось в советском обществе нормой. Потом я надолго забыла об этой истории. Но когда Россия после восьми лет гибридной войны начала большую войну против Украины, история немчика неожиданно вернулась ко мне. По мере того, как я её описывала, масштаб произошедшей когда-то трагедии всё разрастался и разрастался. В немецкой оккупации находилось примерно 75 миллионов человек, из них 45 миллионов были женщины. Точное количество детей, рождённых ими от немецких солдат и офицеров, неизвестно. По оценкам историков, разброс цифр может составлять от 100 до 800 тысяч детей. В любом случае, речь идёт об огромном количестве людей, чьи судьбы были сломаны войной и советской системой. Многие немчики так никогда и не узнали о своём происхождении, так как выросли в детских домах. Оказалось, что ни в СССР, ни в России эта тема никогда не становилась предметом исторических исследований и художественной литературы. Единственный фильм на эту тему — «Одна война» — в 2009 году сняла Вера Глаголева. Моя книга — это дань памяти маленьким людям, которые, пережив ужасы войны и оккупации, никогда не становились героями книг и фильмов. Это дань женщинам и их детям, которые в течение десятилетий после окончания войны должны были заполнять в анкетах строку о том, что находились в немецкой оккупации. И это ещё один приговор советской системе, для которой жизнь отдельного человека никогда ничего не значила.

Повариха Матрёна Повалихина встретила немецкую оккупацию в родной Томаровке[1]. На руках у неё были две малолетних дочери, Аня и Валя, пяти и трёх лет, двое мальчиков умершей до войны сестры, они были постарше, Ване — восемь, Сёме — шесть, а также неходячая мать Ксения Никитична, которую все звали по отчеству — Никитишной. Мужа Матрёны, Петра Повалихина, тракториста местного колхоза, забрали на фронт ещё в июле 1941 года. Он был 1905 года рождения и попал под первый же призыв.

Матрёна — маленькая, худенькая женщина неброской внешности: волосы светлые, глаза серые прозрачные, взгляд потухший — предприняла неудачную попытку выбраться из Томаровки в безопасное место, когда началась массовая эвакуация учреждений на фоне быстрого наступления немцев. Но лежачая мать никуда ехать не хотела, беззвучно плакала и махала руками, мол, не трогай меня, умру здесь, на родной земле, здесь жила, здесь меня и похороните. Пока Матрёна уговаривала мать, были упущены драгоценные дни, когда ещё можно было добраться до Белгородского вокзала и уехать в Сибирь к дальним родственникам. Теперь же дороги были забиты тыловыми частями и машинами эвакуируемых гражданских контор и предприятий.

На Белгородчине стояла осень с её непрерывными дождями и распутицей, колонны двигались медленно, машины буксовали, у многих закончилось топливо. Военные начали забирать в колхозах гужевой транспорт. И когда Матрёна пришла к председателю колхоза просить подводу до Белгорода, тот отказал: все подводы были уже мобилизованы. Выручил сосед — согласился довезти до города на своей подводе, правда, не бесплатно.

Собирались впопыхах, мать голосила, дети размазывали слёзы по щекам. Матрёна, стиснув зубы, наконец собрала семью в путь. Однако пришлось вернуться, не проехав и половины пути: пробиться сквозь заторы на дорогах не вышло. Да и по словам тех сельчан, кто возвращался из Белгорода не солоно хлебавши, сесть на поезд с такой компанией, как Матрёнина — четырьмя детьми и лежачей матерью, — всё равно бы не удалось. Билетов не было, на перронах стояла плотная толпа, эвакуирующиеся брали поезда на абордаж.

То же сказал Матрёне и командир обогнавшей её подводу колонны.

— Откуда и куда вы едете с таким кагалом? — спросил Матрёну капитан в запылённой гимнастерке.

Лицо у него было осунувшееся, губы пересохли.

— Едем из Томаровки в Белгород, — ответила Матрёна.

Она почему-то решила, что капитан хочет им помочь. Но он и не думал этого делать:

— Возвращайтесь домой, — сухо сказал капитан. — Мы, военные, с трудом пробиваемся. Куда уж вам!

— Хотели эвакуироваться. Очень страшно оставаться, — робко оправдалась Матрёна.

— А здесь не страшно? Дорога — как на ладони. Если сейчас немец начнёт бомбить, укрыться негде. Все пропадем. Разворачивайтесь и езжайте домой.

Матрёне уже приходилось видеть изуродованных раненых в Томаровском тыловом госпитале, где она, как и другие слобожанки, ухаживала за ними. Она живо представила, что произойдёт, если бомба попадёт в их подводу, и побледнела. Капитан улыбнулся ей пересохшими губами. У него были синие глаза, рыжие брови и ресницы, из-под фуражки выбивались рыжие вихры.

— Не переживайте! Мы скоро вернёмся.

— Что же вы нас бросаете на произвол судьбы?! — в сердцах крикнула ему Матрёна. — Смотрите, мать неходячая, дети мал мала меньше! В селе остались одни бабы, дети и старики! Что мы будем делать?

— Простите!

Капитан резко развернулся и пошёл прочь. Но, сделав несколько шагов, обернулся, посмотрел на Матрёну своими ясными синими глазами и твёрдо произнёс:

— Обещаю вам, мы вернёмся. Мы обязательно вернёмся, — и ушёл к своим солдатам.

Матрёна долго смотрела ему вслед.

— Так что, вертаемся или нет? — спросил её сидевший на козлах сосед.

— Разворачивайся! — скомандовала Матрёна.

В глазах у неё стояли слёзы.

С августа враг непрерывно бомбил село. Приходилось прятаться в подвале, там постоянно держали матрасы, одеяла, воду и свечи.

В конце августа местные власти по приказу сверху начали сооружать стокилометровый противотанковый ров. Жителей Томаровки согнали на работы. Послали на это строительство и Матрёну, и она несколько дней рыла землю вместе с односельчанами, питаясь одной похлёбкой. А ночью, как и все, там же засыпала — прямо на голой земле, подложив руку под голову. И когда она уже совсем обессилела и даже думала, что умрёт от изнеможения у этого рва, председателю колхоза удалось вызволить её оттуда: сельские власти наконец приняли во внимание, что на руках у неё была неходячая мать и четверо малолетних детей, которые не могли сами заботиться о себе.

Измученная и грязная, Матрёна вернулась домой, когда Ваню нужно было собирать в школу. Но занятия продлились недолго, всего несколько дней, а потом школа закрылась: фронт быстро приближался к Томаровке.

Сооружение противотанкового рва закончили в конце октября. Но все труды оказались напрасными: Красная армия сдала позиции практически без боя.

В учреждениях и на предприятиях царил хаос: все готовились к эвакуации, вывозили сотрудников, оборудование, архивы, повсюду полыхали костры — жгли ненужные бумаги.

Перед уходом наши части вывезли всё оборудование, а технику, которую не успевали или не могли вывезти, уничтожили. Были взорваны железнодорожные мосты, ТЭЦ, крупяной завод, подожжён белгородский элеватор. Бетонные чаны мясокомбината, в которых подолгу хранилось мясо, были залиты керосином. Также были полностью опустошены продуктовые склады, а колхозные стада вывезены в тыл. Никто не думал о том, как будет во время немецкой оккупации выживать население. Продукты мгновенно исчезли с прилавков и тут же появились у перекупщиков, но уже по баснословной цене. Начался натуральный обмен. Городским жителям, у которых не было подсобных хозяйств, грозила голодная смерть. Те из них, кто имел сельские корни, возвращались в свои села, деревни и хутора.

Зерно на подожжённом элеваторе тлело ещё долго, жители ходили на пожарище, собирали обгоревшее и пропитанное бензином зерно и днями вымачивали его, чтобы приготовить попахивающие гарью, но всё же съедобные лепешки. Мясо из бетонных чанов, залитое керосином, тоже доставали, вымачивали и готовили. Если во время бомбёжки погибали лошади, всё мясо с них срезали до костей, на дорогах оставались лишь голые скелеты.

Наступала разруха, о которой Матрёна знала лишь по рассказам родителей и собственным отрывочным детским воспоминаниям о Первой мировой и Гражданской войнах. Однако её мать была на удивление спокойна.

— Не накручивай себя, дочка! — строго говорила Никитишна, лежа на пуховой перине. — Не впервой немца будем встречать. В восемнадцатом году стоял у нас немец семь или восемь месяцев — с марта по ноябрь. Только в конце ноября наши части его выбили из села. Тебе тогда три годика с небольшим было, не помнишь ничего, наверное.

— Не помню, мама! — подтвердила Матрёна. — И как вам жилось всё это время? Страшно было?

— Конечно, страшно! Под чужой властью всегда страшно жить. Хотя и своя была не лучше. Кто бы к нам ни приходил — будь то красноармейцы, корниловцы, немцы, деникинцы, — все расстреливали мужчин, забирали скот и еду. Ну и вещами хорошими тоже не брезговали.

— Господи! — воскликнула Матрёна и уронила голову на стол.

— Господа всуе не поминай! — пристыдила её мать. — Немцы не самыми худшими из всех были. Они только семьи коммунистов преследовали. Зато началась нормальная торговля. Мой отец до революции занимался сапожным промыслом. А какие красивые сапожки он шил — сносу не было!..

— Сапожки-то его я как раз помню. Я их на свадьбу надевала — те, что он ещё для тебя сшил, которые в сундуке лежат.

— А я и запамятовала! Вот она, болезнь треклятая… — мать замолчала. — Так вот, твой дед с приходом немцев вздохнул свободнее, и торговля оживилась у него, заказы пошли.

— Ты что, приветствуешь фашистов, мама? — изумилась Матрёна.

— Упаси Боже! Я лишь говорю, мы столько напастей пережили в жизни — и эту напасть переживём.

— Мне Бога поминать не даёшь, а сама поминаешь, — упрекнула её Матрёна.

— Ой, смешное вспомнила! — продолжила мать, будто не замечая дочкиного упрёка. — После того как немец ушёл, к нам прислали пленных французов — строить кирпичный завод. Так они всех лягушек в нашем болоте выловили и съели!

— Да что ты! — рассмеялась Матрёна. — Неужели правда?

— Чистая правда! — со смехом ответила ей мать. — Я сама видела, как они тех лягушек готовили на костре. И нам предлагали попробовать. Один парень попробовал. Сказал, на курицу лягушачье мясо похоже.

— Да ну, чтобы лягушка была по вкусу, как курица — ни за что не поверю!

Женщины снова рассмеялись. Мать даже закашлялась от смеха.

— А принеси-ка ты мне эти сапожки! Хочу их в руках подержать.

— Мама, не придумывай! — Матрёне не хотелось лезть в сундук.

— Ну принеси, что тебе стоит! — канючила мать.

Вздохнув, Матрёна пошла к сундуку, достала расшитую крестиком льняную простыню, в которую была завёрнута пара красных хромовых сапожек на небольшом каблучке рюмочкой и со шнуровкой впереди, и подала матери. Мать осторожно развернула холст.

— Вот же красота! — Никитишна дотронулась до гладкой, шелковистой кожи искусной выделки. — Эх, когда-то и мои ножки отплясывали в этих сапожках! Отец столько любви в них вложил! Большим мастером был.

Внезапно лицо Никитишны сморщилось, и она заплакала.

— Прекращай, прекращай! — Матрёна обняла мать. — Хочешь примерить их? Я тебе помогу.

— Да куда уж мне! Смотри, какие ступни расшлёпанные! — мать стянула с ног одеяло и пошевелила пальцами на ногах. — Не налезет на меня теперь эта красота. Лучше ты надень!

Сапожки были Матрёне по ноге — лёгкие, нарядные. Неожиданно для себя самой она ощутила внутренний подъём, накинула на плечи цветастую шаль, взяла её за кончики, развела руки в стороны и пошла отбивать дробь по горнице:

Несмотря на благостные воспоминания Никитишны, в слободе прихода немцев ждали со страхом. Дети представляли врагов большеголовыми, тонконогими уродцами — как с карикатур Кукрыниксов.

— Нет, немцы не уродцы, — объясняла детям Никитишна. — Они такие же люди, как твой дядя Пётр, как дед Федот, как другие мужчины. Только все с оружием, в военной форме и говорят на другом языке.

— Немцы теперь навсегда придут? — тревожился Ваня.

— Да что ты, мой сладкий! Конечно, не навсегда, — успокаивала его бабушка. — Как только Красная Армия наберётся сил, сразу прогонит немца восвояси. В восемнадцатом году немец тут недолго продержался. И сейчас так будет.

— А почему у Красной Армии сейчас нет сил? — не унимался Ваня.

— Ох, Ванечка, нельзя такие вопросы задавать! — забеспокоилась Никитишна.

— Тогда мы с Сёмой наберем камней, сядем в засаду и будем кидаться ими в немцев, поможем Красной Армии! — расхрабрился Ваня.

— Что ты, милок, не надо! У них и пистолеты, и ружья, и автоматы. Лучше немцев не злить и лишний раз на глаза им не показываться. Обещаешь мне, что будешь вести себя тихо?

— Обещаю! — нехотя согласился Ваня, но по глазам было видно, что он не собирается отказываться от своих планов.

Пятнадцатого ноября на центральной площади Томаровки немцы соорудили виселицу. А на следующий день принудительно согнали на площадь местных жителей. Люди в ужасе ожидали, кого же будут казнить. Дул ледяной ноябрьский ветер, мела позёмка. Подъехал грузовик, его борт откинули. Первыми спрыгнули автоматчики. Они буквально выволокли из кузова двух мужчин в одних кальсонах, которые еле держались на ногах. По толпе прошёл гул: «Это же Попов и Панов! Коммунисты!»

Александр Петрович и Александр Фёдорович с трудом взошли на помост. Оба были босыми, на их телах виднелись страшные кровоподтёки, а на груди у обоих висели таблички с надписью «партизан». Когда обоим Александрам накинули петли, у Матрёны в глазах потемнело и она рухнула наземь. Кто-то поднял её, оттащил в сторону. Очнулась она от того, что соседка Настёна Техниченко — крупная незамужняя деваха за тридцать — била её по щекам. Рядом стоял господин Эрхардт.

— Уведите её быстрее! — скомандовал он Настёне.

Настёна подхватила Матрёну под руки и потащила в сторону дома. Уже находясь дома, Матрёна долго не могла найти себе места от увиденного. Ей хотелось то рвать на себе волосы, то убиться от бессилия. Матери она ничего рассказывать не стала — та и так была не в себе, детям — тем более. Но дети всё уже знали: слухи в слободе распространяются быстро.

— Тётя, ты была на казни? Как это, когда человека вешают? Петька Петренко сказал, что он ногами долго-долго сучит… — начал было Ваня.

— Замолчи! — закричала на него Матрёна. — Не смей так говорить! Никогда!

— Дочка, ты чего орёшь? — удивилась мать.

— Ты не поняла? Сегодня и вправду казнили двух коммунистов. Повесили на площади. Это очень страшно!

Матрёна металась по сеням.

— Я не знала, — перешла на шёпот мать. — И кого же казнили?

— Александра Петровича и Александра Фёдоровича из райкома партии, — так же шёпотом ответила ей Матрёна.

— Так райком же эвакуировался?

— Их оставили в подполье.

— Вот оно как, — мать замолчала.

— Повесили, значит, — продолжила она через некоторое время и вдруг заплакала, запричитала. — Горе-то какое! Горе-то какое!

— Мама, не надо! Тут дети! — попыталась остановить её Матрёна, но сама тоже расплакалась.

Следом за ней начали плакать дети.

Поздно вечером, когда детей уложили, Матрёна пошла к местной знахарке бабке Биджике попросить какой-нибудь успокоительный настой: на душе у неё было невыносимо тяжко и от этого она не могла сомкнуть глаз.

Биджика без расспросов впустила Матрёну в дом. Её жилище было настолько ветхим, что не привлекло немцев в качестве места для постоя, его местоположение не подходило и под блиндаж, поэтому дом не разломали.

У бабки уже был гость — дальний родственник Матрёны дед Федот. На столе перед ним стоял графин со смородиновой настойкой и нехитрая закуска: варёная картошка, солёные огурцы и мелко нарезанный репчатый лук, политые подсолнечным маслом.

Дед был уже прилично пьян и сидел за столом, раскачивая головой:

— Какие люди сгинули, какие люди!

Он запрокинул очередную стопку.

— Ты чего хотела? — спросила бабка Матрёну.

— Хотела успокоительного попросить, — зашептала Матрёна. — Плачу не переставая после этой ужасной казни, успокоиться не могу. Так жаль их — Александра Петровича и Александра Фёдоровича!.. Всё из рук валится. Хоть сама вешайся!

Матрёна всхлипнула.

— Садись за стол! — строго приказала бабка, налила настойку в стопку и придвинула её к Матрёне. — Вот тебе успокоительное.

— Я ж не пью! — попыталась отказаться Матрёна.

— Пей! — скомандовала Биджика. — Пей залпом! За души невинноубиенных рабов твоих, Александра и Александра, молимся, чтобы земля была им пухом. И чтобы попали они в рай в конечном итоге. Хотя коммунистам в раю не место. Но такой мученической смерти даже они не заслуживают.

Бабка перекрестилась.

— Опять ты за своё, старая! — попрекнул её дед. — Никак не можешь коммунистам революцию простить. Уж сколько лет прошло, а в тебе всё сидит эта контра.

— Ты зато первый коммунист на селе!

— И горжусь этим!

Дед запрокинул очередную стопку. Матрёна выдохнула и последовала его примеру. Настойка обожгла горло и горячо разлилась по телу — у бабки все настойки были очень крепкие, градусов под семьдесят.

Дед Федот придвинул к Матрёне закуску.

— Закуси, дочка!

Матрёна съела солёный огурец.

— Давай не стесняйся, налегай! — уговаривал её дед. — Небось целый день ничего не ела. А то голова закружится — и до дому не дойдёшь. Помяни обоих Сашков! Крепкие мужики были! Настоящие коммунисты! Все пытки перенесли без единого крика, без единого стона. И на смерть пошли с улыбкой, как на праздник.

Дед уронил голову на стол и горько заплакал.

— Не зря же говорят, что на миру и смерть красна, — утешила Биджика деда. — Хуже, когда где-нибудь во рву человек кончается или в чистом поле. И никого рядом с ним нет. Некому оплакать его.

Бабка замолчала. Дед вытер глаза:

— Хоть бы похоронить их дали по-человечески, ироды! Говорят, в Белгороде на базарной площади виселицу соорудили. И там повешенные по несколько суток висят — для устрашения народа.

— Батюшки мои! — всплеснула руками бабка.

— А за что их повесили, дедушка? Что они сделали?

— Их поймали, когда они резали телефонные провода, связывающие немецкий штаб с фронтом.

— Бедные они! — всхлипнула Матрёна.

— Ещё евреев зачем-то арестовывают, — перевёл тему разговора дед. Причём целыми семьями. Больницу открыли местную, персонал обязали работать, а лечить народ всё равно некому: всех врачей-евреев увезли в кацет в Белгород.

— Что такое кацет? — перепросила бабка.

— Концентрационный лагерь, немцы его так называют — кацет. Там не только евреев содержат, там и коммунисты сидят, и комсомольцы, и пленные красноармейцы. Условия ужасные. Кормят плохо, бьют, пытают, женщин и мужчин содержат в камерах вместе. Сущий ад!

— А как же немцы узнают, кто коммунист, кто комсомолец, а кто еврей?

— Это уже старосты и полицаи стараются, которые на службу к немцу пошли. Составляют списки и передают оккупантам. И самое страшное, дочка, что не только они доносят. Говорят, в Белгороде перед немецкой тайной полицией очередь в пятьсот человек выстроилась с доносами.

— Так и на тебя, дедушка, могут донести? — ужаснулась Матрёна.

— Могут, — печально согласился дед.

Уже и настойка закончилась, и закуска, а молодая женщина, старуха-знахарка и дед — бывший революционный матрос, а теперь связной у партизан — ещё долго сидели за столом и оплакивали первых казнённых подпольщиков. За окном завывал ветер, крепчал мороз. По площади ходил немецкий часовой, которому было приказано охранять виселицу, и молча наблюдал, как ветер безжалостно хлещет безжизненные мужские тела, присыпая их раны снегом.

Из приказа Рейхенау:

С того дня Ханс начал оказывать Матрёне, которую он называл на свой лад — Мартой, постоянные знаки внимания. У Ханса был фотоаппарат, и Матрёна обрадовалась, когда он вызвался сфотографировать её с детьми. Ханс проявил снимки в дивизионной фотолаборатории. На оборотной стороне фотографий виднелись водяные знаки с названием немецкой фирмы, выпускавшей фотобумагу. Даты снимков Ханс подписал от руки.

Офицер часто баловал детей Матрёны — угощал их шоколадом и галетами из своего пайка. Аня теперь ходила к котлу с большой миской, и белобрысый солдат доверху наполнял её едой. Никого уже не удивляла кудрявая девочка в солдатской очереди. Принесённую ею еду Матрёна делила на всю семью, но и этой еды было недостаточно для такой оравы.

— А почему бы тебе не сходить на украинские хутора? — посоветовала ей однажды соседка Настёна. — Есть маленькие хутора, всего на два-три двора. Немцы там не квартируются, поэтому у людей сохранились запасы еды. Наташка Ширяева на прошлой неделе ходила туда менять вещи на еду. Полные саночки привезла. Меняют гораздо выгоднее, чем здесь. Больше дают. Идти, конечно, страшновато через леса. Но Наташка сходила — и ничего. Волки не съели.

— Путь неблизкий. Я подумаю, — Матрёне было страшно решиться идти в Украину.

— Что тут думать! Детей надо кормить, — Настёна была категорична.

Перед Новым годом Матрёна решилась: погрузила на саночки приличные вещи, оставшиеся с прежних времён, и отправилась пешком в Украину менять свои пожитки на еду. Золота у неё уже не было, но сохранились ещё дореволюционные серебряные ложки и кое-что из красивой одежды, которую ей и матери отец привозил из Москвы, когда ездил с председателем колхоза на Выставку достижений народного хозяйства.

Заветные хутора были далеко, идти пришлось с остановками. Последний переход оказался самым тяжёлым.

Просёлочная дорога была пуста, в предвечерних сумерках темнел безмолвный лес, поскрипывал наст под ногами у Матрёны. И вдруг вдалеке завыл волк. К нему присоединился ещё один волчий голос, затем третий, четвёртый. И вот уже жуткий волчий хор завывает вдали. У Матрёны похолодело сердце.

Вокруг ни одной живой души, не у кого просить помощи. Только низкие снеговые тучи, исчезающая во мраке дорога и мрачная стена леса. Матрёна вспомнила все страшные рассказы про волчьи стаи, которые время от времени нападали на местных жителей. Не спасались от волков даже опытные охотники. Куда уж худенькой Матрёне, измученной долгой дорогой! Даже ускорить шаг она не могла.

Ноги у неё стали ватными от страха. «Господи, Спаси! Господи, Спаси!» — только и могла она шептать пересохшими губами. И Он спас, поманил волков в другую сторону, а Матрёну довёл до заветного хутора. Там её накормили, обогрели, нагрузили саночки салом, подсолнечным маслом, мукой, квашеной капустой, сушёными грибами, цибулей и мёдом и поутру отправили домой.

Когда полуживая Матрёна буквально вползла в сени, она обнаружила там только Никитишну.

— Мама, а где дети? — даже не поздоровавшись, в волнении спросила она.

— Ты чего так всполошилась? В горнице сидят, — ответила мать. — Там их Ханс со своими ребятами развлекает.

Сняв верхнюю одежду и разгрузив продукты, Матрёна осторожно вошла в горницу. Ханс и вправду сидел за столом с детьми — другие офицеры уже ушли в свои комнаты — и рассказывал её детям сказку. Маленькая Валюша сладко спала у него на руках. Матрёна только хотела открыть рот, но Анечка, угадав её желание, зашикала на неё: «Мама, тише! Тут самое интересное!» Матрёне ничего не оставалось, как тихо присесть рядом с детьми. Ханс рассказывал им предание о Лоэнгрине, Рыцаре Лебедя, который спустился на землю из волшебного замка, чтобы спасти от бесчестья прекрасную брабантскую принцессу Эльзу, а затем женился на ней. Матрёна, затаив дыхание, слушала романтическую историю любви. По условиям брачного договора, принцесса не знала имени мужа и не должна была спрашивать его об этом. Но злые языки заставляют её усомниться в благородном происхождении мужа и потребовать у него раскрыть своё имя и происхождение. Рыцарь называет Эльзе своё имя и навсегда покидает её. В этом месте Матрёна чуть не расплакалась. Но слёзы всё же выступили у неё на глазах, когда Ханс сказал, что Эльза умерла от тоски. Ханс с улыбкой наблюдал за реакцией Матрёны.

— Ты, как ребёнок, жалеешь сказочную принцессу, — шепнул он ей, когда относил спящую Валюшу в сени.

— Но её и вправду очень жаль! Почему она не могла спросить мужа о его имени? Это несправедливо.

— Любовь — это прежде всего доверие. Эльзе не хватило доверия. Она усомнилась в муже — и потеряла его.

Ханс осторожно положил спящую Валюшу в постель.

— Уложи детей и приходи в горницу. Надо поговорить.

Укладывая детей, Матрёна думала, о чём же с ней хочет поговорить Ханс. Одна мысль об этом разговоре почему-то приводила её в волнение.

— Как ты могла уйти из дома на несколько дней, оставив детей на больную мать? — Ханс смотрел на неё так строго, что Матрёна чуть не расплакалась.

— Нам не хватает еды, — наконец вымолвила она. — Я ходила на украинский хутор менять вещи на продукты.

— Я должен был догадаться! — воскликнул Ханс. — У тебя большая семья. Ты не можешь кормить детей одной похлёбкой. Им нужно больше еды. Я попробую найти тебе работу. Что ты умеешь делать?

— Я повариха. Работала раньше в колхозной столовой. Могу готовить на большое количество людей. Училась на курсах, свидетельство есть.

— Хорошо, — сказал Ханс. — А теперь покажи, что ты привезла.

Они снова пошли в сени, и Матрёна показала Хансу привезённые продукты.

— Негусто. Что ты отдала за них?

— Два больших платка павлово-посадских, платья и жакетки почти новые, туфли свои отдала. И ещё дюжину серебряных ложек. От дедушки остались, с дореволюционных времен. На самом деле, продуктов много. Здесь бы я столько не выменяла.

— Удачный вояж! — улыбнулся Ханс. — Ты голодная?

— Да, — ответила Матрёна.

— Пойдём поедим.

Ханс взял шмат сала и луковицу из привезённых Матрёной припасов и направился в горницу.

— Подожди, — она протянула ему глиняную бутыль.

— Что это?

— Горилка! На хуторе дали для сугрева, чтобы я не замёрзла по дороге. Вроде нашей водки, только ещё крепче.

— Давай! — заулыбался Ханс.

Он принёс из своей комнаты банку тушёнки и открыл её для Матрёны. Она достала стопки. Ханс разлил горилку. Выпили.

— Горилка! Очень крепкая горилка! — Хансу понравилось новое слово.

— Ешь! — указал он Матрёне на тушёнку. — Я буду сало с луком, мне нравится сало.

Видимо, горилка всё же ударила Хансу в голову: когда он провожал Матрёну из горницы в сени, он внезапно схватил её, притянул к себе и крепко поцеловал, после чего Матрёна долго не могла заснуть. Однако на следующий день Ханс вёл себя как обычно.

Теперь Ханс ежедневно общался с Матрёной, если не был в отъезде или на стрельбах в лесу. Он читал книги, которые находились в доме, спрашивал Матрёну о значении незнакомых слов и всё лучше и лучше говорил по-русски. В январе он устроил Матрёну поварихой в офицерскую столовую, и у неё появились деньги и продукты.

Разглядывая тонкие руки молодой женщины, Ханс удивлялся, как она может таскать на кухне пятидесятилитровые кастрюли.

— Я сильная, — смеялась Матрёна. — Не смотри, что худая. У русских женщин есть особая сила. Она внутри.

— Не сомневаюсь, — улыбался Ханс. — Ты очень сильная. И смелая. Даже волков не испугалась.

— Испугалась.

— Но всё же пошла в одиночку через дремучий лес.

Их отношения начинали походить на флирт. Ханс всё чаще засматривался на Матрёну, и она не отводила глаз. Его товарищи отпускали шуточки в их адрес, скорее всего беззлобные, потому что Ханс отвечал на них с улыбкой. Как-то он перевёл для неё одну такую шутку.

— Они говорят, что ты очень маленькая — как Дюймовочка. И если я захочу взять тебя в Германию, могу просто положить тебя в нагрудный карман.

Матрёна почему-то засмущалась и убежала в сени под дружный мужской смех.

Наблюдая за начинающимся романом Матрёны и Ханса, его сослуживцы тоже были не прочь завести себе дюймовочек из числа местных женщин, но за неимением таковых удовлетворялись ласками проституток из борделя. В свободное время Ханс и его парни отправлялись на штабном автомобиле в Белгород. Там их ожидало несколько развлечений: театр, кино, офицерское казино и бордель. Ханс тоже участвовал в этих поездках. Компания возвращалась домой поздно, иногда только под утро, и в подпитии. Однако после того, как Ханс положил глаз на Матрёну, он стал реже сопровождать товарищей в этих вояжах, а когда ездил с ними в Белгород, к проституткам не ходил. Матрёна об этом даже не догадывалась. А у товарищей Ханса появился новый повод для шуток. И эти шутки ему не нравились.

В отсутствие друзей Ханс проводил время в разговорах с Матрёной. Обычно они сидели за столом в горнице и пили чай с галетами или с пирожками, которые пекла Матрёна. Её пирожки очень нравились Хансу.

— Расскажи, как ты познакомилась с мужем, — попросил он однажды.

Находясь рядом с Хансом, Матрёна парила в облаках. Упоминание о муже мгновенно вернуло её на землю. По-бабьи она любила мужа: Пётр был симпатичным, сильным мужчиной — мускулы так и перекатывались у него под рубахой, но при этом грубоватым и неразговорчивым. Его интересовала техника: он одним из первых на селе освоил трактор, мечтал стать лётчиком и даже прошёл подготовку в ОСОАВИАХИМе[5], хотя для этого приходилось ездить в другое село.

Никитишне будущий зять показался надёжным, как в поговорке: «за мужа завалюся — ничего я не боюся». И когда Пётр посватался к Матрёне, мать велела ей соглашаться без раздумий. Матрёна и согласилась. В быту Пётр был суров, в любви неласков, а после выпивки становился просто бешеным и обязательно гонял Матрёну — это в нём начинала бродить казацкая кровь: предки его матери когда-то пришли на Белгородчину из-за Днепра. Но семью обеспечивал и делал по дому всю мужскую работу.

— А кто тебе сказал, что замужество — лёгкая ноша? — наставляла мать Матрёну. — Это твой крест. Вот и неси его без жалоб. У твоего отца тоже была казацкая кровь, и он тоже был со мной суров. Зато какой дом построил! Живи и радуйся!

Матрёна и не жаловалась.

Голос Ханса вернул её в реальность:

— Ты слышишь меня, Марта?

— Да, задумалась что-то.

— Расскажешь про мужа?

— Расскажу. Я с Петром познакомилась на вечеринке.

— Что такое вечеринка?

— Зимой на селе работы мало. И молодёжь вскладчину снимает какую-нибудь хату. Там и устраивается вечеринка, то есть парни и девушки собираются вместе, выпивают, поют, танцуют, знакомятся.

Ханс закивал, мол, понял.

— Пётр пришёл с соседнего хутора — Лахтен-ки, — продолжала Матрёна. — И на третий день знакомства сделал мне предложение. Поженились. Ничего особенного. Не так красиво, как описывают в романах.

Ханс рассмеялся:

— А ты мечтала о любви, как в романах?

— Кто ж о ней не мечтает? — вздохнула Матрёна.

— Этот дом построил твой муж? — сменил тему Ханс.

— Нет, дом построили мои родители. Здесь раньше мазанка стояла, которую ещё предки моего отца построили.

— Мазанка, — повторил Ханс. — Что это — мазанка?

— Это дом с глиняным полом и обмазанными глиной стенами, которые обязательно белят.

Получается беленький чистенький домик. Отец решил на его месте построить кирпичный дом — большой, просторный, с высокими потолками.

— У него хорошо получилось, твой дом очень красивый, — согласился Ханс.

— Отец всё свободное время на этой стройке проводил, многое делал своими руками. Они у него были золотыми. Даже ставенки сам вырезал — Матрёна показала рукой на окна.

— Где сейчас твой отец? На фронте?

— Он скоропостижно скончался ещё до войны.

— Сожалею. Как это произошло?

— Однажды он сам, без чьей-либо помощи поднял очень тяжёлое бревно, и у него кровь горлом пошла. Врач потом сказал, что это язва желудка открылась. Испустил дух за полчаса. Мать после его смерти слегла от горя. До сих пор болеет.

— Мне очень жаль.

Возникла небольшая пауза, после чего Ханс продолжил расспросы:

— Кем работали твои родители?

— Отец был счетоводом в колхозе, окончил специальные курсы. Был правой рукой председателя колхоза. Тот его очень ценил. А мама — учительница.

— Так вот откуда у тебя столько книг!

— Да, это всё мамины книги. Правда, сейчас она ничего не читает. Только салфеточки вяжет.

— Почему ты не стала учительницей?

— Это грустная история. В другой раз расскажу.

— Ладно, — согласился Ханс. — Только не забудь.

— Мне пора укладывать детей, — Матрёна встала из-за стола.

Ханс молча смотрел на неё. Она продолжала стоять. Наконец, словно выйдя из оцепенения, Ханс произнёс:

— Иди! Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Матрёна медленно пошла к двери, чувствуя, как он провожает её взглядом. Ей очень хотелось, чтобы он окликнул её. Но он не окликал.

Новости с фронта, а также о действиях партизан и карательных операциях немцев Матрёна получала только от деда Федота. Она же делилась с ним и бабкой Биджикой новостями из газеты «Белгородская правда», которую теперь издавали оккупационные власти. Газету приносил Ханс. С декабря 1941 года она называлась «Восход» (Woszchod-Aufstieg) и выходила под лозунгом «Конец большевизма означает начало освобождения русского народа». В газете, помимо пропагандистских материалов, оккупационные власти печатали распоряжения для местных жителей, которые нужно было беспрекословно выполнять, в том числе распоряжения о продуктовой и трудовой повинности. Большинство таких распоряжений заканчивалось фразой: «За неповиновение — расстрел». От этих слов Матрёне становилось жутко.

Читая в оккупационной газете хвалебные статьи о победоносном продвижении германских войск, дед Федот плевался и пояснял, что на самом деле всё не так. Красная Армия одерживает большие победы, а вражеские части не так успешно продвигаются, как пишут немецкие пропагандисты. Да ещё и партизаны немцам покоя не дают. Из рассказов деда Матрёна поняла, что в округе действует несколько партизанских отрядов, и один из них — непосредственно в Томаровке.

Рассказы деда давали надежду, что ситуация на фронте в скором времени может перемениться. Матрёна восхищалась бесстрашием партизан, которые проводили свои акции прямо под носом у врага, хотя нередко платили за это жизнью.

Однако со временем она обнаружила трагическую закономерность: после каждой партизанской акции немцы жестоко расправлялись с мирными жителями. И ответ карателей никогда не был адекватным. Допустим, уничтожат партизаны одного офицера вермахта, а немцы расстреливают в отместку полтора десятка мирных жителей. Освободят партизаны деревеньку, убив несколько вражеских солдат, — а потом туда приходят каратели и сжигают деревеньку дотла со всеми жителями.

Однажды Матрёна сказала об этом деду.

— Деда, я понимаю, когда партизаны уничтожают боевую технику врага или взрывают мосты, по которым движутся вражеские войска. Оно того стоит. Но когда убивают подвыпившего офицера, а в ответ оккупационные власти расстреливают десятки мирных жителей… Зачем так рисковать нашими жизнями?

— Да что ты такое говоришь, дочка?! Что значат наши жизни в сравнении с победой Красной Армии? Если надо — все погибнем! Зато наши потомки будут жить счастливо!

— А как же мои дети? Как же моя больная мама? Или я? У нас нет права на будущее? Если мы все погибнем, откуда возьмутся потомки? Кто порадуется этому прекрасному будущему, о котором ты мечтаешь? Сам-то ты прожил долгую жизнь…

— Ох, не нравится мне, дочка, что ты сейчас сказала. За такое партизаны и к стенке поставить могут. Мы все сейчас должны быть как единый кулак. Нет больше отдельных жизней. Нет у них цены. Есть только советский народ и его интересы. А твои интересы мелкие и контрреволюционные, — глаза у деда загорелись недобрым огнём.

Матрёна потеряла дар речи. В разговор вмешалась Биджика:

— Ты чего разошёлся! Матрёна права. Партизаны сознательно рискуют своими жизнями. Но они не вправе распоряжаться жизнями других людей. И про Красную Армию мне ничего не говори. Когда наши части отступали, кто все продуктовые запасы вывез и уничтожил? Красная Армия. Так?

— Так, — согласился дед. — Потому что нельзя было ничего врагу оставлять.

— А о людях они думали? Людям-то как жить? Надо было людей в первую очередь эвакуировать. А вывозили заводское оборудование, технику, продовольствие и партийцев с семьями. Вот если бы Матрёну и её детей немцы не кормили, чтобы с ними стало?

— Не хочу с вами больше разговаривать! — рассердился дед. — Вы сейчас договоритесь до того, что немцы у вас хорошенькие, добренькие, красивенькие… Вон у Матрёны в доме какие красавцы живут! Небось, уже кто-то из них и глаз на неё положил. А то, что каратели невинных людей пытают, живьём закапывают в землю или сжигают, про это вы думать не хотите! Ваши дрянные жизни бережёте!

Дед стукнул кулаком по столу, резко встал и направился к выходу.

— Наши жизни не дрянные! — прокричала ему вслед Биджика. — Каждая жизнь есть проявление Божьей воли!

Но дед уже вышел из дома, хлопнув дверью.

— Ты с ним больше таких разговоров не веди, — вздохнула Биджика. — Он не понимает, о чём ты говоришь. Детей у него никогда не было, а коммунизм на пару с сифилисом ему весь мозг проел.

— А при чём тут сифилис? — удивилась Матрёна.

— А ты разве не знаешь, почему у них женой детей нет?

— Не знаю.

— Он привез жене сифилис из дальнего похода, когда ещё до революции на флоте служил. Сам заболел и жену заразил. Тогда уже медицина знала, как сифилис лечить. Но они оба остались бесплодными. Кстати, наш дед ещё тот гуляка, даром что коммунист. С половиной села переспал. А женщины не боялись с ним спать — от него ж забеременеть нельзя.

— Вот это история! — удивилась Матрёна. — Жаль мне его жену. Получается, что он ей всю жизнь поломал. Неудивительно, что она всё время болеет.

— И поменьше ему рассказывай про своих постояльцев — что делают, куда ездят, — посоветовала Матрёне Биджика. — И про работу в офицерской столовой ничего ему не говори. А то он всё передаст партизанам — и пиши пропало. Немцы тебя не пожалеют, если узнают, что ты дала наводку. А тебе надо детей растить. И вообще, пореже пересекайся с нашим революционным дедом.

— Я поняла, — мысль о том, что общение с дедом Федотом может быть опасным для неё, до сих пор не приходила Матрёне в голову.

Сколько ни уговаривали Ханса его товарищи поехать с ними в офицерское казино, он твёрдо стоял на своём, мол, хочет остаться дома, почитать книжку. Парни, подмигнув ему на прощанье, уехали, и Ханс с Матрёной остались в горнице вдвоём. Детям было категорически запрещено заходить туда без разрешения.

Матрёна к тому времени уже настолько осмелела, что не стеснялась сама задавать Хансу вопросы.

— Вот ты меня всё расспрашиваешь о моей жизни, а о себе ничего не рассказываешь, и о своей семье тоже, — пристала она к нему.

— Я плохо знаю русский язык. Боюсь, мне не хватит слов.

— Не притворяйся! Ты хорошо говоришь по-русски. Лучше своих товарищей.

— Они не изучали русский так долго, как я.

— Тем более.

— Что тебе рассказать? Мой отец тоже учитель, как и твоя мама. Точнее, он директор гимназии. А моя мама — музыкант, она играет на виолончели в симфоническом оркестре.

— Значит, ты из интеллигенции.

— Да, наверно.

— А почему не стал музыкантом или учителем?

— Мой дед по материнской линии хотел, чтобы я стал профессиональным военным, потому что он сам профессиональный военный, а сыновей у него не было. Я его единственный внук. Все остальные — девочки. Когда я появился на свет, мое будущее было предопределено.

— А ты этого хотел? Хотел идти на войну?

— Меня всегда интересовало военное дело. После гимназии я окончил военную академию в Берлине. Мои отец и дед воевали в Первую мировую войну. Отец получил тяжёлое ранение, и на этом его военная карьера закончилась. А дед прошёл войну без единого ранения. В моей семье все мужчины воевали. Война — это такое же естественное состояние, как мир. Люди либо залечивают раны от предыдущих войн, либо готовятся к новым. Иного не дано. Иногда война — это единственный способ восстановить историческую справедливость.

— А какую историческую справедливость сейчас восстанавливает Германия?

— Мир плохо обошёлся с нами в Первую мировую войну. И особенно Франция. Германия была вынуждена платить огромные, непомерные репарации. Мы потеряли территории и потеряли уважение к самим себе. Германский народ был унижен. Поэтому нынешняя война — это не только способ вернуть утраченные земли и приобрести новые, но и способ вернуть Германии величие, показать миру, на что способен немецкий народ. Тысячелетняя история Рейха не может быть перечеркнута по чьей-то прихоти.

Ещё одна причина — фюрер хочет освободить мир от коммунистической угрозы. Для этого надо разгромить очаг коммунизма — Советский Союз. Большевики причинили русскому народу огромное зло. Если Германия победит, это даст вам долгожданное освобождение.

— Ты очень красиво говоришь, — Матрёна не вполне поняла первую часть тирады Ханса про унижение немецкого народа, но его речь звучала вдохновенно. — А тебе не страшно убивать других людей на войне или быть убитым самому?

Ханс не сразу ответил ей, точнее пропел, на немецком[6]:

Старая библиотека располагалась в доме, который до революции принадлежал местному купцу Шевченко. Когда библиотека переехала в новое здание, купеческий дом отдали под одно закрытое учреждение. В доме осталась роскошная массивная купеческая мебель вместе с роялем. Он стоял в бывшей гостиной, которая теперь стала местом отдыха штабных офицеров. Дежурный открыл гостиную для нежданных посетителей и включил нижний свет — настенные бра. В штабе было тепло — Ханс и Матрёна сняли верхнюю одежду, положили её на одно из кресел и прошли к роялю.

Ханс сел на банкетку, поднял крышку рояля, потёр руки одна о другую, чтобы разогреть их, и притронулся пальцами к клавиатуре. Матрёна встала рядом, облокотившись на инструмент.

Полилась музыка, от которой у Матрёны защемило сердце. Рояль был немного расстроен, но Матрёна этого не замечала. Она не сводила глаз с длинных, изящных пальцев Ханса, которые буквально летали по клавиатуре, и чувствовала, как любовь переполняет всё её существо. Она никогда ни к кому не испытывала подобных чувств, разве что к детям, когда они были ещё младенцами. Это была та самая безусловная любовь, о которой говорится в Священном Писании, что она «не ищет своего». Бабка Биджика знала много цитат из Писания, и Матрёну эта цитата когда-то поразила. Ей хотелось прикоснуться к худым щекам Ханса, гладить их и целовать, гладить и целовать… Но почему-то она уже знала, что он не примет такого умилительного отношения к себе. Этот мужчина не нуждался ни в жалости, ни в опеке, ни в материнской заботе. Он сам организовывал жизненное пространство вокруг себя, наполняя его деятельной энергией, заботой и любовью. Матрёна любила его и в то же время — боялась любить. Боялась, что не сможет дать ему того, в чём он нуждается, не сможет конкурировать с теми женщинами, которые до сих пор были в его жизни — изысканными, элегантными, в шёлковом белье и фильдеперсовых чулках, — женщинами, которые умели наряжаться, завиваться, краситься, кокетничать и вести непринуждённые светские разговоры. Все немки, которых когда-то знал и любил Ханс, казались ей кинозвёздами, похожими на Любовь Орлову.

От щемящей музыки и внутренних переживаний у Матрёны выступили слёзы на глазах.

Музыка прервалась. Ханс поднял глаза на Матрёну.

— Ты плачешь? Почему?

Он вытащил из кармана носовой платок и протянул ей.

— Музыка слишком красивая, — всхлипнула Матрёна, вытирая глаза. — Сердце щемит от неё.

— Это этюд Шопена, который называют Äolische Harfe[8]. По-русски — этюд Эоловой арфы. Ты знаешь, что такое Эолова арфа?

Матрёна покачала головой.

— Это инструмент, который начинает звучать, когда ветер колеблет его струны. А Эол — это повелитель ветров. Никогда не видела такой инструмент? Его обычно устанавливают на улице, в ветреных местах, например, крыше.

— Нет. Не видела и не слышала.

— Когда дует слабый ветер, Эолова арфа издаёт нежные переливы, как в этом этюде. А при сильном ветре — устрашающие громкие звуки.

Матрёна слушала его, затаив дыхание.

— Кстати, моя сестра тоже плакала в детстве, когда слушала музыку Шопена. У тебя чувствительная душа, Марта. Сядь рядом, устанешь стоять.

Ханс придвинул к ней свободную банкетку, Матрёна села, и он продолжил играть. От его носового платка исходил аромат дорогого мужского одеколона. Матрёна прижала платок к носу и вдыхала, вдыхала этот чужой волнующий аромат. Исчезли ужасы войны, и в мире, разрываемом артиллерийскими снарядами и бомбами, ненадолго воцарилась любовь — совершенно невозможная, у которой не было будущего, но которая была бесценным даром судьбы.

Стояла ясная морозная ночь. Они возвращались домой притихшие от нахлынувших чувств. Ханс всю дорогу держал Матрёну за руку. Когда они вошли в дом, Никитишна и дети уже крепко спали в сенях. Ханс, не отпуская руки Матрёны, провёл её дальше, в свою комнату, а точнее, в её бывшую с Петром спальню. Они оба сбросили верхнюю одежду, и Ханс начал раздевать Матрёну.

— Подожди, — прошептала она и сама сняла толстые рейтузы с начёсом.

Она боялась, что он будет смеяться, увидев, какое неприглядное белье она носит. Но ему было ни до чего.

— Молчи, молчи, — прошептал он, подхватил её на руки и рухнул вместе с нею на кровать.

«Осквернила брачное ложе» — эта мысль на мгновение мелькнула у неё в голове, но чувство пересилило стыд.

На пике страсти он внезапно отстранился от неё.

— Подожди, — прошептал он, доставая маленький коричневатый картонный пакетик с надписью Vulkan.

Он вытащил из пакетика круглый предмет из белой тонкой резины.

— Что это? — удивилась она.

— Не знаешь?

— Нет.

— Это защита для тебя и для меня. Называется kondom. С ним мы не заразим друг друга никакими половыми болезнями, а ты не забеременеешь.

— И что ты будешь с ним делать?

— Надену на свой penis, — рассмеялся Ханс.

Теперь Ханс и Матрёна проводили вместе почти каждую ночь. Обычно Матрёна укладывала детей, а потом шла в горницу, где её ждали Ханс и его друзья. Незаметно для себя она стала частью их компании. Парни играли в карты за обеденным столом, горланили песни, а Матрёна сидела в обнимку с Хансом и всё больше привыкала к его особенному миру. Потом они вместе уходили в спальню.

В ясную погоду они ходили вечерами в купеческий дом, и Ханс играл для своей Марты на рояле.

Иногда Матрёна топила баньку только для них двоих. Боевые товарищи Ханса в такие моменты провожали их долгими взглядами. Не то чтобы им нравилась Матрёна, просто молодым мужчинам, которые уже третий год шли дорогами войны, хотелось женского тепла и любви. Их любимой песней была Lili Marleen[9], и они часто её распевали, когда им становилось грустно:

У стен Архангельского храма немцы устроили воинское кладбище. К февралю 1942-го там уже было несколько десятков могил. На этом кладбище похоронили и сослуживцев Ханса.

Через несколько дней после похорон Ханс стал разбирать их вещи. В вещмешке Отто обнаружились красивые красные хромовые сапожки с каблучком-рюмочкой и шнуровкой впереди. Ханс позвал Матрёну:

— Тебе знакома эта вещь?

— Это же мои сапожки! — всплеснула руками она. — Где ты их нашёл?

— В вещах Отто.

— Эти сапожки хранились в мамином сундуке. Мы не успели всё спрятать перед вашим приходом.

— Ты злишься на него за то, что он взял их?

— Нет. Разве на мёртвых можно злиться?

— Ты права. Он был хорошим парнем. На войне со временем все привыкают грабить. Иногда делают это просто по привычке. А порой даже не могут воспользоваться награбленным. Так что твои сапожки вернулись к тебе.

Ханс повертел сапожки в руках, а потом протянул их Матрёне:

— Надень!

Матрёна долго зашнуровывала сначала правый, а потом левый сапожок. Всё это время Ханс неотрывно смотрел на неё. Наконец она встала и прошлась по комнате. Ханс залюбовался на неё:

— Очень красивые!

— Эти сапожки мой дедушка ещё до революции стачал для моей мамы. На её свадьбу. А мама мне их передала. И я тоже в них выходила замуж. Фамильная ценность.

— Твой дед был большим мастером. Красивая обувь и в Германии дорого стоит. А какое у тебя было свадебное платье? Белое, с фатой?

— Нет. У нас принято на свадьбу надевать традиционный костюм. У каждой девушки он есть.

— Он сохранился?

— Да, я успела его припрятать.

— Можешь показать?

Матрёна принесла большой холщовый мешок, в котором среди тряпок был спрятан её свадебный наряд.

— Вот, смотри!

Она разложила вещи на столе. Основу костюма составлял чёрный шерстяной косоклинный сарафан без складок, сильно расклешённый книзу. По подолу и на груди он был украшен серебряными и золотыми позументами, а по подолу — ещё и лентами. Сарафан был укороченным, чтобы из-под него были видны сапожки. К нему прилагался чёрный фартук, также украшенный понизу позументом и лентами. Рубаха с вышивкой в виде растительного узора и кружевом состояла из двух частей: верхней (стан) и нижней (подстава). Поскольку костюм был праздничным, эти части не были сшиты. На подставу под сарафан надевалась нижняя юбка. Головной убор был сделан из тёмно-красного бархата и сплошь покрыт золотым шитьём, сзади на спину с шапочки спускались разноцветные ленты. Последним элементом наряда были бусы из перламутра.

Ханс с изумлением разглядывал принесённые Матрёной вещи.

— Никогда не видел ничего подобного. А лапти где?

— У нас в слободе лаптей не носят. Здесь всегда ходили только в сапогах — и мужчины, и женщины, и дети.

— Надо же! — не переставал удивляться Ханс. — Я думал, все русские носят лапти.

— В других районах раньше носили лапти, и сейчас, наверное, носят. Но у нас в слободе у всех есть украинские корни. А украинцы никогда не носили лаптей. До революции здесь было много сапожных мастерских. Вот и мой дед был сапожником.

— Богатый наряд!

— Такие богатые костюмы есть не у всех. Мне мой достался от матери. Только рубаху я заказывала портнихе. А потом сама её расшивала. Расписываться в сельсовет мы с Петром ходили в обычной одежде. А свадьбу играли дома, и я была в этом наряде.

— Ты можешь всё это надеть?

— Конечно!

Матрёна сгребла со стола вещи и ушла с ними в спальню.

Когда она появилась в дверном проёме в полном облачении, Ханс её просто не узнал. Худенькая и робкая Матрёна превратилась в статную молодуху. Глаза у неё озорно блестели. Она поставила руки в боки, прошла в центр горницы и вызывающе посмотрела на Ханса. Он обошёл вокруг неё и, остановившись перед ней, неожиданно потребовал:

— Давай, Марта, пляши!

— Не могу, — она вдруг обмякла и опустила руки.

— Почему?

— На душе тяжело. Только недавно твоих парней похоронили. Всё ещё переживаю.

Про партизана она промолчала. Ханс внимательно посмотрел на неё:

— Мне тоже тяжело. Но жизнь продолжается. И каждое мгновенье имеет свою цену. Так что пляши, Марта, пока мы живы! — Ханс опустился на стул.

Матрёна вздохнула и пошла рассыпать каблучками мелкую дробь по горнице. Постепенно к ней вернулся кураж, и она запела:

Всё это время Никитишна либо не замечала, что дочь перестала спать в сенях, либо делала вид, что не замечает. А дети были слишком малы и наивны, чтобы понять суть происходящего. Разве что Ваня иногда косился на Матрёну.

Матрёна же часто по привычке засыпала рядом с детьми, пока укладывала их. В таких случаях Ханс никогда не будил её. «Нам с тобой хватит наших ночей, не хочу отнимать тебя у детей», — говорил он.

Ханс приодел возлюбленную: купил ей в Белгороде красивое бельё и те самые фильдеперсовые чулки, о которых она мечтала, изящные туфельки и модные платья, а также дорогие духи. Он пока не слишком задумывался о том, как сложится их будущее, но уже не мыслил его без неё. Многие из его друзей завели русских зазноб. Были и такие, кто женился на русских девушках. Однако на разведёнках оккупационные власти жениться не разрешали — блюли мораль. А Матрёна и развёденкой-то не была, она по-прежнему была замужней женщиной, хотя судьба её мужа была неизвестна. Возможно, она уже овдовела, но документального подтверждения этому факту не было. Поэтому оформить с ней отношения на оккупированной территории Ханс даже при желании не мог.

После гибели сослуживцев к Хансу так никого и не подселили. Выждав неделю, он велел Матрёне переместить мать и детей в дом:

— Если возникнет необходимость поселить сюда других офицеров, твои вернутся в сени. А пока пусть живут в нормальных условиях.

Зима пролетела в одночасье. Астрономическая весна пришла в марте, но больше была похожа на продолжение зимы. Ворскла вскрылась ото льда в конце марта. А по-настоящему запахло весной лишь в апреле.

Как только деревья зазеленели, оккупационные власти начали вырубать парки и скверы: боялись партизан. Приходили тревожные новости, что парней, девушек и молодых женщин угоняют в Германию. Одну семнадцатилетнюю девушку увезли из соседнего дома — Лиду, сестру Настёны. Матрёна понимала, что только близость с Хансом спасает её от этой участи.

Они сидели на ступеньках крыльца, синий сумрак уже спустился на село и на окружающие его бескрайние поля, холмы и перелески. На небе одна за другой проявлялись звёзды. Природа пробуждалась.

— Помнишь, ты спрашивал меня, почему я не стала учительницей, как мама?

— Да, спрашивал. Но ты не захотела рассказывать. Сказала, что это грустная история.

— История грустная. Могу сейчас рассказать.

— Расскажи.

— Я очень хотела поступить в педагогическое училище. Но отец скоропостижно скончался. А мать слегла. И стало не до учёбы. Я рассказывала тебе о смерти отца.

— Я помню. Мне очень жаль.

— Моя старшая сестра Альбина вышла замуж, переехала к мужу и родила детей. Мне надо было работать. Тут и подвернулись курсы поваров. Потом я вышла за Петра, тоже родила детей. А перед войной сестра умерла. Ей было всего двадцать семь лет. Её муж оставил у нас племянников, Ваню и Сёму, а сам уехал неизвестно куда.

— Что случилось с твоей сестрой? Почему она так рано умерла?

Матрёна почувствовала, как слёзы подступают к горлу:

— Она пыталась вытравить плод и сделала себе йодное спринцевание.

Ханс вопросительно посмотрел на Матрёну:

— Что она сделала, я не понял?

— Она хотела избавиться от беременности, не хотела рожать ещё одного ребёнка от непутёвого мужа. Ввела себе йод в матку. Началось заражение крови.

— Зачем она сделала с собой такое? — поразился Ханс.

— Да всё из-за мужа! — разрыдалась Матрёна. — Всё из-за него, урода! Работать не хотел. Учился постоянно на каких-то курсах. Как раз перед этим опять на курсы поступил и уехал в Харьков. Уже после его отъезда она обнаружила, что снова беременна.

Матрёна вытерла платком слёзы.

— Аборты Сталин запретил. А сестра была фельдшером-акушером. Тайком помогала другим женщинам избавляться от плода. Вот и себе помогла! — Матрёна снова принялась рыдать.

— Успокойся, успокойся! — Ханс осторожно обнял её за плечи.

Матрёна оплакивала сестру, и одновременно в её душе поднималась волна нежности к человеку, который был врагом её страны, но понимал её лучше, чем родная мать и законный муж. Он был единственным, на кого она могла опереться в это тяжёлое время. Она повернула к нему своё бледное, заплаканное лицо. Свет из окна упал на неё.

Ханс видел светлые, почти белые пряди её длинных волос, которые выбились из-под платка, тонкие черты лица, сияющую кожу, светло-серые глаза, полные любви и печали, и она вдруг показалась ему Эльзой из сказки о Лоэнгрине — с жемчугами в русых косах, — которую нужно было непременно спасти.

— Я женюсь на тебе! — страстно произнёс он. — Увезу тебя в Германию и женюсь! Я хочу любить тебя, наряжать тебя, рожать с тобой детей, жить до старости и никогда не расставаться.

— И умереть в один день, — добавила сквозь слёзы Матрёна.

— И умереть в один день, — повторил он.

После того неприятного разговора с дедом Федотом Матрёна с ним почти не общалась. Начав работать, она стала реже навещать бабку Биджику, а та сама Матрёну в гости не звала. Видимо, не хотела, чтобы молодая женщина пересекалась с грозным дедом. Матрёна даже удивилась, когда однажды застала его у бабки. Но дед был непривычно тих и печален. Второй раз в жизни Матрёна увидела его плачущим. Она осторожно присела к столу, на котором была выставлена нехитрая закуска и штоф с самогоном.

— Что случилось-то, говори! — подстегнула деда Биджика.

— Помните, как с приходом немцев из Томаровки и близлежащих хуторов стали исчезать евреи? — дед вытер рукавом слёзы.

— Конечно, помним, — согласилась Матрёна. — В больнице ни одного врача не осталось. И наш педиатр Инна Ароновна пропала вместе с семьёй.

— Да, они исчезали семьями, вместе с детьми, — подтвердил дед. — Соседи думали, что они просто уехали. Оказалось, что их всех поместили в белгородский кацет. Я вам рассказывал об этом ещё осенью.

— Рассказывал, — кивнула бабка.

— Так вот, мы недавно узнали, что ещё пятого февраля всех арестованных евреев, а также местных коммунистов отвезли на камышитовый завод.

— Это у Михайловки что ли? — перебила деда Биджика.

— Да, там.

— Одно название, что завод! Это же просто огромный сарай из камышитовых щитов! — зацепилась языком Биджика.

— Да какое это теперь имеет значение! Нет теперь ни этого сарая, ни людей, которых туда отвезли! Никого нет! — задрожал голос у деда.

— А что же с ними произошло? — еле слышно спросила бабка.

— Расстреляли всех! И детей малолетних, и женщин, и стариков, больных и здоровых, евреев и коммунистов, комсомольцев и пленных красноармейцев — всех, кого держали в кацете. До тысячи невинных людей приняли смерть[13].

Биджика испуганно перекрестилась.

— Прямо тысячу? — переспросила она деда.

— Может, и две тысячи! — в сердцах раскричался дед. — Никто точно не знает, но погибших очень много. Целый день их расстреливали. Крик стоял до небес.

— Свят! Свят! — продолжала креститься Биджика.

У Матрёны подступил к горлу ком. Ей стало трудно дышать. А дед продолжал свой страшный рассказ с каким-то отчаянным упоением:

— Несчастных взяли в кольцо немецкие автоматчики. А за ними ещё кольцо полицаев стояло. Никто не смог спастись. Один мальчик попытался убежать, так его немец догнал и заколол кинжалом у всех на глазах. Отбирали человек по 30–40, заставляли их раздеваться — одни говорят, что догола, другие — что до нижнего белья. Правды уже не узнать. Местным жителям было запрещено подходить к месту расстрела. Потом немцы загоняли приговорённых палками в камышитовый сарай и там расстреливали. Когда всех перебили, трупы облили керосином и взорвали сарай. Он горел двое суток. Но некоторые трупы так и не сгорели. И тогда немцы подвезли негодную резину, побросали её на трупы и подожгли. Резина ещё долго-долго горела. Потом засыпали всё песком и землёй. Люди говорят, что собаки до сих пор то руку обгоревшую откопают, то ногу.

Матрёна думала о Хансе каждую минуту, он заполнил всё её существо и всё её жизненное пространство. Она была как никогда ласкова с детьми и матерью, работа спорилась в её руках. Находясь рядом с ним, она чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете. Но наедине с собой она проваливалась в бездну страха. Ей хотелось, чтобы война поскорее закончилась, чтобы Красная Армия победила, чтобы с улиц Томаровки исчезли немцы, не хотела даже слышать немецкую речь. После всех творимых ими зверств в её душе зародилась ненависть к ним. К ним, но не к Хансу. Матрёна не хотела победы Германии, но боялась потерять Ханса. Она не знала, жив ли её муж. И страшилась его возвращения. Что он сделает с ней, когда узнает, что она крутила любовь с немецким офицером? Убьёт?

Перспектива переезда в Германию казалась Матрёне нереальной. Хотя Ханс теперь постоянно рассказывал ей о красотах своей родины, о достопримечательностях Берлина, о своей семье, о доме, в котором родился и вырос.

Из любопытства Матрёна просила его, чтобы он описывал ей обстановку каждой комнаты своего дома. Поражалась тому, что в доме Ханса каждый имел свою спальню и ванную комнату, где, помимо умывальника, унитаза и ванны, стояло удивительное устройство под названием «биде». А Ханс поражался тому, что ни разу не встретил биде на оккупированной территории. И они оба хохотали над этим.

— Ты городской житель. Наверно, трудно тебе привыкнуть к сельской жизни и к отсутствию удобств? К туалету на улице, баньке, которую надо топить дровами?

— Почему же, сельскую жизнь я хорошо знаю. У моего деда есть имение под Бреслау — почти сто гектаров земли, пятьдесят коров, восемь лошадей, другая скотина. В детстве я проводил там каждое лето. Так что я и коров пасти умею, и за лошадьми ухаживать, и верховой езде обучен. Хотя в доме деда были все удобства.

— Твой дед — настоящий помещик! — изумилась Матрёна. — Сто гектаров земли!

— Мой дед из аристократического рода фон Риттенов. Голубая кровь. Раньше у моих предков были большие земельные владения. Дед до сих пор переживает, что у него нет сына и продолжателя рода фон Риттенов.

— А кто унаследует это имение?

— Видимо, я. Если останусь жив.

— Не говори так! — Матрёна закрыла ему рот ладонью. — Ты обязательно останешься жив. Пообещай мне, что выживешь! Ради меня.

Она хотела убрать руку, но Ханс прижал её ладонь к своим губам и несколько раз поцеловал.

— Я обязательно выживу, Марта. Ради тебя. И ты выживи. Ради меня.

— Ради тебя, — прошептала Марта.

Они обнялись, и Ханс крепко прижал её к себе. Он думал о том, что однажды эта война закончится победой Германии, и тогда он повезёт свою Марту в Берлин, познакомит её с родителями, которые обязательно благословят их союз. А потом повезёт Марту в Бреслау, в имение к деду, и они будут пить там парное молоко и кататься на лошадях.

— Ты умеешь ездить верхом? — неожиданно спросил он.

— Да, умею. И даже без седла! — похвасталась она. — Меня отец в пять лет начал учить верховой езде. И сестру тоже. Мы и в ночное с ним не раз ходили.

— Что означает «ночное»?

— Это когда табун пасут ночью. Лето в средней полосе очень жаркое, слепни и мухи носятся тучами. Поэтому лошадей выгоняют из стойла в поле на ночь, а на утренней заре табун возвращается.

Ханс с удивлением подумал, как мало он знает о своей Марте. А вслух произнёс:

— Пожалуй, мне стоит взять лошадей в конюшне, и мы с тобой поедем кататься. Хочешь?

— Конечно, хочу! — воскликнула она.

Однажды под утро Матрёне приснился сон, что на шею ей села бабочка и щекочет её своими усиками. Матрёна отгоняла бабочку, но та садилась снова и снова, пока Матрёна не хлопнула себя по шее и не проснулась от этого. Она, как это нередко происходило, заснула с детьми, укладывая их. А улыбающийся Ханс склонился над ней и щекотал её травинкой.

Светало, по окрестностям разносился громкоголосый птичий щебет. Увидев, что Матрёна проснулась, Ханс поцеловал её:

— Доброе утро, Марта! — прошептал он, чтобы не разбудить её детей и мать.

— Доброе утро! — прошептала Матрёна и снова закрыла глаза.

Он опять её поцеловал:

— Не могу спать. Просыпайся, пойдём погуляем.

— Кто же ходит гулять в такую рань?

— Мы пойдём.

Матрёна нехотя поднялась. На самом деле ей очень нравилось, когда Ханс целовал её сонную по утрам.

Они шли, взявшись за руки, по залитой розовым светом просёлочной дороге, которая вела к реке. Вокруг не было ни души. Только многоголосый птичий щебет сопровождал их. Внезапно птицы разом умолкли.

— Солнце вот-вот взойдёт, — тихо сказала Матрёна.

— Откуда ты знаешь? — улыбнулся Ханс.

— Птицы всегда умолкают перед восходом солнца.

Был конец июня. Дни стояли жаркие. Ханс был в туфлях на босу ногу и в одних брюках с подтяжками. Матрёна надела белое ситцевое платье в мелкий розовый цветочек. Обуваться она не стала, пошла босиком. Внезапно Ханс остановился:

— Почему ты не обулась? Так можно поранить ноги. Давай вернёмся, и ты обуешься.

— Не переживай, я летом всегда хожу босиком. Так что ноги у меня привычные. Обуваюсь, только если надо идти в центр или на работу.

— Хорошо. Не буду переживать.

— А куда мы идём?

— Я нашёл у реки очень красивое место. Там много цветов. Ты же любишь цветы?

Матрёна закивала. Пётр никогда не дарил ей цветов. А Ханс часто приносил букетики.

Дом Матрёны стоял на левом, низком берегу Ворсклы, где было много заливных лугов. Ниже по течению можно было встретить заболоченные участки. Ближе к реке дорога сужалась, пока не превращалась в тропинку, которая выходила к местам купания. Здесь росли плакучие ивы, их ветви склонялись до самой воды. Парни и девушки из слободы обычно ходили сюда купаться вместе, только раздевались на расстоянии друг от друга. Заходили в воду по отдельности, прикрывая причинные места, а уже в воде плавали вместе и резвились кто во что горазд. Река была мелководной, у левого берега — не глубже полутора метров. Но у высокого правого берега были омуты глубиной по четыре метра и больше. Девушки туда обычно не заплывали.

— Искупаемся? — предложила Матрёна.

— Ещё немного пройдём и искупаемся, — ответил Ханс.

Они шли вверх по течению реки среди ив, пока не достигли открытой местности. Здесь начинались заливные луга. Ханс повёл Матрёну к небольшой заводи, в которой плавали огромные листья кувшинок. Дойдя до воды, он остановился:

— Эти цветы у нас называют Seerosen, Seelilien, Wasserlilien.

— Водяные лилии, что ли? — засмеялась Матрёна. Общаясь с Хансом, она выучила много немецких слов.

— Да, да! — закивал он.

— У нас их ещё называют кувшинками и одолень-травой.

— Подождём, пока они всплывут и раскроются?

— Подождём.

Матрёна присела на траву, покрытую росой. Ханс опустился рядом с Матрёной, но тут же пересадил её себе на колени и крепко обнял:

— Трава влажная, ты можешь простудиться.

Они сидели на берегу, наблюдали за тем, как из водной глубины к поверхности поднимаются огромные бутоны. Как только вышло солнце, и его лучи упали на заводь с кувшинками, бутоны начали медленно раскрываться и показались первые белоснежные лепестки.

— Какое же это чудо! — восхитилась Матрёна.

— Красота — это всегда чудо, — задумчиво произнёс Ханс. — Бывает непроявленная красота, как у этих цветов. И нужен лишь солнечный луч, чтобы она стала видна всем.

Матрёна повернулась к нему:

— Ты мой солнечный луч! — она принялась целовать Ханса.

— А ты моя Wasserlilie!

— Нет, я кувшинка!

— Хорошо, ты моя кувшинка!

Матрёна повалила Ханса на траву. Он не сопротивлялся.

Солнце, поднимаясь, осветило большой луг, где у самой заводи на траве покорно лежал мужчина и позволял женщине страстно целовать себя. Когда она захотела лечь рядом с ним, он не дал ей этого сделать, чтобы она не намочила платье в росе. Но платье всё равно намокло, когда его бросили на траву.

В тот июльский вечер Ханс вернулся поздно, Матрёна уже спала. Он растормошил её.

— Утром мы выступаем! — взволнованно произнёс он. — Это наша последняя ночь, Марта!

Сон слетел с неё в одно мгновение. Внутри у неё всё задрожало.

— Нет! — закричала она. — Нет, я этого не перенесу! Как же так? — она закрыла лицо руками, слёзы катились у неё градом.

— Не плачь, не плачь, — обнял её Ханс. — Я обязательно вернусь за тобой. Обещаю, Марта! Запомни этот день. Двадцатое июля 1942-го. Когда мы с тобой снова встретимся, мы вспомним этот день и посмеёмся над нашими слезами и страхами. В нашем распоряжении четыре часа. Я сейчас быстренько соберусь, подожди немного.

Матрёна перестала плакать и молча наблюдала, как Ханс складывает свои вещи: рубашки, серые кители с малиновыми петлицами, бриджи с такими же малиновыми лампасами, высокие сапоги, аптечку, бритвенные принадлежности… Он что-то говорил ей, стараясь ободрить. Но она не улавливала смысла сказанного. Звуки его голоса доносились будто из другой реальности. Матрёна вспомнила слова Ханса о том, что каждое мгновение имеет свою цену. И подумала, что оставшиеся им часы и минуты слишком дороги, чтобы проплакать их впустую.

— Всё готово! — бодро отчитался Ханс и, раздевшись, забрался в постель. — Теперь я весь твой.

Она прижала его к себе.

— Подожди, — он потянулся за презервативом, но не нашёл его. — Смешно, кондомы закончились, улыбнулся он.

— Ну и хорошо, — сказала она. — Обойдёмся без них.

Невозможность любви придавала их чувствам особую силу, сжигала изнутри. Они дарили друг другу немыслимые прежде ласки, обретали друг друга каждое мгновенье — и каждое мгновенье умирали. Надеясь на лучшее, они понимали: обещанной встречи может и не быть — и прощались навеки.

В последнюю минуту, когда штабной автомобиль уже сигналил у ворот, Ханс снял с руки дорогие швейцарские часы и вложил их в руку Матрёне.

— Возьми, будешь отсчитывать по ним дни и часы до нашей встречи. И помни: не каждая пуля попадает в цель. Я вернусь!

Она стояла босая на крыльце и смотрела ему вслед, стараясь запомнить его образ. У калитки он обернулся и помахал ей рукой. «Ушёл, как Лоэнгрин, — подумала Матрёна. — Теперь надо не умереть от тоски».

Матрёна тяжело переживала разлуку с Хансом. От тоски у неё временами опускались руки, но надо было тянуть лямку. Матрёна по-прежнему работала в офицерской столовой, немцы никуда не уходили, и оставалась надежда, что однажды Ханс вернётся.

Через некоторое время после его отъезда Матрёна почувствовала неладное: внезапные приступы дурноты, головокружение. Сначала списывала всё на жару и сильные душевные переживания, но, когда однажды утром её вырвало после выпитого залпом стакана молока, она поняла, что понесла.

Сначала Матрёна не хотела ничего говорить матери. Но потом подумала, что та всё равно заметит перемену в её физическом состоянии, и решила признаться сразу.

Вечером после работы она присела на кровать Никитишны:

— Мама, мне нужно сказать тебе что-то важное.

Никитишна повернула к ней измученное болезнью лицо:

— Ну, говори.

— Я беременна.

Мать аж подскочила:

— Как это — беременна? От кого?

— От того немецкого офицера, который нам всё это время помогал. Ханс, ты его знаешь.

— От немчуры?! Да как ты могла!

— Мы все живы благодаря ему, — попыталась объясниться Матрёна.

Но мать в приступе ярости схватила её за руку и впилась в неё ногтями:

— Ах ты, продажная девка, я тебе сейчас все патлы-то повырываю!

С искаженным от злобы лицом Никитишна потянулась руками к волосам дочери, но та увернулась и отскочила. На её руках виднелись глубокие царапины от материнских ногтей. Когда мать злилась, с неё мгновенно слетал налёт интеллигентности, и она начинала изъясняться, как необразованная деревенская женщина.

— Продалась немчуре, всех нас опозорила: меня, отца, мужа, детей! — кричала она. — Как людям в глаза смотреть теперь?! Стыд-то какой! Курва!

Вдруг Никитишна начала с рыданиями рвать на себе волосы.

— Мама, мама, не надо! — Матрёна бросилась к ней, но та оттолкнула её от себя, продолжая в бессилии рвать волосы и царапать себе лицо.

Матрёна с ужасом смотрела на измождённую женщину, истерзанную болезнью, и сострадание боролось в ней с ужасом. «Если родная мать так реагирует, что же будут говорить чужие люди!» — она вдруг ясно представила себе безрадостную перспективу.

Никитишна внезапно успокоилась и твёрдо сказала:

— Иди немедленно к бабке Биджике, она поможет вытравить плод.

— Не пойду! — так же твёрдо ответила Матрёна. — Я не хочу умереть, как Альбина, из-за неудачного аборта. Если я умру, что будет с детьми, с тобой?

— Ой, горе мне!

Мать снова принялась рыдать, но в её голосе не было прежней злобы. Это были слёзы человека, в бессилии смирившегося со своей судьбой.

— Мама, мамочка, — бросилась к ней Матрёна.

— Как же мы будем теперь жить? — причитала мать.

— Как-нибудь проживём.

— А этот твой Ханс — он вернётся?

— Вернётся, мамочка.

— А как убьют его? А как наши придут, да и Пе-труха вернётся?

— Не трави душу!

Женщины обнялись и долго так плакали, пока с улицы не прибежали дети.

Пока беременность была не видна, соседки не обращали внимания на Матрёну. Но как только её живот округлился и начал выпирать, Матрёна стала замечать презрительные взгляды.

Соседка Настёна, с которой у Матрёны всегда были хорошие отношения, как-то вечером преградила ей дорогу и, упершись взглядом в живот Матрёны, насмешливо произнесла:

— Немчуру под сердцем носишь, праведница?

Матрёна ничего не ответила. Она жалела Настёну: её семнадцатилетнюю сестру Лиду ещё весной немцы угнали в Германию. Матрёна попыталась обойти соседку, но та схватила её за локоть и начала злобно шипеть:

— А ведь вернётся твой Петруха с войны, попомни мои слова, вернётся! Вот смеху-то будет! Пока он свою кровушку проливал, жена его с врагом путалась и ребёночка нагуляла!

Настёна приблизила лицо вплотную к лицу Матрёны:

— Потаскуха!

Потом отошла на шаг и повторила — почти прокричала:

— Потаскуха!

В этот момент на дороге показались немецкие офицеры. Один из них окликнул Матрёну. Это был штабной офицер господин Дитрих. Матрёна не раз видела его с Хансом в офицерской столовой. Настёна тут же ретировалась.

— Всё в порядке? — спросил господин Дитрих, подойдя к Матрёне.

Она не могла вымолвить ни слова.

— Всё в порядке, Марта? — повторил офицер, обращаясь к ней по имени, которое слышал от Ханса.

— Всё в порядке, господин Дитрих, — голос у Матрёны дрожал.

— У меня есть для тебя привет от Ханса, — офицер с улыбкой протянул ей небольшой свёрток.

Матрёна почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Придя домой, она первым делом распечатала свёрток: в нём оказалось несколько плиток шоколада, фотография Ханса и записка от него. Над этой запиской она проплакала всю ночь. Но она же придала ей сил.

«Моя дорогая Марта, — писал Ханс. — Моя прекрасная принцесса! Появилась неожиданная возможность передать тебе маленький привет. Поэтому пишу кратко. Одна только мысль о тебе делает меня сильнее. Меня повысили в звании. Я верю, что победа Германии близка. И эта победа также приближает меня к тебе. Считаю дни до нашей встречи. Помни, что ты очень сильная. Береги себя и дождись меня. Твой любящий Ханс».

«Что же это я, — уже утром спохватилась Матрёна. — Раз Ханс смог передать мне записку, значит, и я могу ему написать». Она вырвала листок из старой тетради, нашла огрызок карандаша и начала писать письмо Хансу. Ей хотелось написать ему красивое письмо, наподобие тех любовных посланий, которые она читала в книгах. Но ничего не получалось, мысли путались. И тогда она просто написала первое, что пришло в голову:

«Мой милый Ханс! Спасибо за шоколад, фотографию и записку. Дети были очень рады шоколаду. Я очень скучаю по тебе и думаю о тебе каждую минуту. Со мной всё в порядке. Дети здоровы. Мама болеет. Еда и деньги у нас есть. Приезжай скорее. У меня есть сюрприз для тебя. Какой, не скажу. Знаю, ты обрадуешься. Береги себя. Твоя любящая Марта».

Матрёна сложила листок в несколько раз и написала сверху: «Для Ханса Эрхардта».

По пути в офицерскую столовую она забежала в штаб. Дежурный преградил ей дорогу.

— Позовите, пожалуйста, господина Дитриха! Мне нужно ему передать письмо, — стала объяснять Матрёна.

На крыльцо вышел один из штабных офицеров, которого Матрёна тоже знала. Она отдала ему сложенную в несколько раз бумажку и пересказала свою просьбу. Немец повертел бумажку в руке, закивал и, подбирая слова, произнёс:

— Мне жаль, Марта. Господин Дитрих только что уехал, — офицер протянул ей письмо.

— Он вернётся?

— Скорее всего, нет. Он получил новое назначение.

Матрёна взяла письмо, машинально положила его в карман пальто и пошла на работу, беззвучно шевеля губами.

Штабной офицер закурил и молча проводил женщину взглядом. «И что он в ней нашёл? — думал он про Ханса. — Столько русских красавиц вокруг, пышущих здоровьем, а он выбрал эту бесцветную маленькую женщину?»

Из репродуктора по площади разносился бравурный немецкий марш[16]:

В начале февраля 1943 года советские войска перешли в наступление. Линия фронта приблизилась к Томаровке. Временами был слышен грохот орудий, на небе были видны всполохи и вспышки от рвущихся снарядов.

Накануне прихода Красной Армии немцы взорвали несколько зданий и подожгли хранившееся в Архангельском соборе зерно, которое не успевали вывезти. Население начали угонять в тыл. Матрёна с ужасом думала, когда очередь дойдет до её семьи.

Всё переменилось в один день — 12 февраля: враги исчезли, как будто их никогда и не было, а в село вошли части Красной Армии. Радости и ликованию местных жителей не было предела. Солдаты и офицеры начали расквартировываться в домах слобожан. Бойцов принимали как спасителей, доставали из погребов самые ценные запасы, порой последние.

— Мы у вас долго не задержимся, — говорили захмелевшие красноармейцы хлебосольным хозяевам. — Нам нужно идти дальше, на Запад, возвращать земли, которые отдали немцу. Будем гнать его теперь до Берлина!

Вместе с военными пришли особисты. Они стали выяснять, кто во время оккупации служил врагу. Разбирательства с коллаборантами были короткими: трибунал, приговор, расстрел. Расстреливать водили к оврагу на конце села. В первый же день порешили нескольких полицаев и старост.

— Ты посиди дома, пока всё не успокоится, — велела Матрёне Никитишна. — Боязно мне за тебя.

— Мама, ну кто меня тронет? Я всего лишь еду им готовила. Надо же было мне где-то работать, иначе мы бы все умерли с голоду.

— Ты с немцем спала. Нашим это не понравится. Лучше сиди тихо, говорю тебе. Не показывайся на людях.

— Как же я буду вас кормить, если засяду дома? Надо где-то добывать еду, — Матрёна заплакала.

— Будем готовить из того, что осталось в доме. Потом выйдешь, не сейчас.

Ночью Матрёна проснулась от страшного грохота: кто-то ломился во входную дверь, слышались грубые мужские голоса, один из них кричал: «Военная комендатура! Откройте немедленно». Матрёна, в чём была, побежала открывать. В комнату тут же ворвались несколько мужчин.

— Кто из вас Матрёна Повалихина? — громко произнёс человек в офицерской форме.

Он, видимо, был главным. Лицо у него было каменное, и суровый взгляд не обещал ничего хорошего.

— Это я, — Матрёна обмерла от страха.

— Матрёна Повалихина, в период немецкой оккупации вы работали на врага — в офицерской столовой. Так? — продолжал человек с каменным лицом.

Матрёна потеряла дар речи. Она стояла, опустив глаза, и мысленно прощалась с детьми и матерью. А ещё ей было бесконечно жаль нерождённого ребёнка, плод её с Хансом любви. Она хотела вспомнить слова молитвы, которую когда-то читала ей бабушка, но ничего не вспоминалось. «Спаси, Господи!» — только и прошептала она.

— Что вы там шепчете, я не слышу! Отвечайте громко и чётко, — потребовал суровый человек.

— Да, я работала поварихой в офицерской столовой, — произнесла Матрёна.

«Вот и кончилась моя невыносимая жизнь и все мои мучения кончились, — подумала она. — И не буду я больше страдать. Бог простит меня и нерождённое дитя и заберёт нас на Небеса». Матрёна подняла глаза и посмотрела на сурового человека в военной форме: «Это тот, кто пришёл вершить надо мной суд». Страх отпустил её. Она смотрела в лицо своей судьбе.

— Одевайтесь, пройдёте с нами.

Матрёна начала собираться. Мать заголосила, заплакали перепуганные дети.

Офицер, который стоял по правую руку сурового человека, что-то негромко сказал ему.

— Что ты говоришь, не пойму!

— Она в положении, посмотрите на её живот, — чуть громче сказал тот, другой.

Это услышали все. Матрёна замерла.

— Повалихина, подойдите сюда, — скомандовал главный.

Матрёна снова подошла к суровому человеку.

— Вы беременны? — спросил он.

— Да, — ответила Матрёна.

— Какой срок?

— Шесть месяцев примерно.

Офицеры переглянулись.

— Кто отец? — спросил суровый человек.

Матрёна молчала.

— Ясно, от немца нагуляла, — суровый человек наморщил лоб, ему надо было принять непростое решение, причём немедленно.

Он огляделся. Перед ним стояла маленькая, худенькая женщина с выпирающим животом и измученным лицом, сплошь усыпанным коричневыми веснушками. На кровати голосила старуха, видимо, её мать, скорее всего, больная, так как ни разу не встала за всё время. По углам жались заплаканные дети. Он мог бы расстрелять эту немецкую подстилку. Но что будет с детьми и больной старухой? В конце концов, она только кормила врага, а заодно, видимо, и эту ораву. И спала с врагом. Да, спала с врагом.

— Дети чьи?

— Двое моих, двое — сироты, дети умершей сестры, — пересохшими губами произнесла Матрёна.

— Муж где?

— На фронте.

— На каком?

— Не знаю. Вестей нет.

— Оставайтесь дома со своей семьёй, Повалихина, — после паузы произнёс суровый человек и, скомандовав своим «уходим!», направился к выходу. У двери он оглянулся:

— Вернётся муж — разберётся с вами.

— Мама, меня Бог спас! Найди бабушкины иконы, где-то же остались её иконы? Надо их поставить в красном углу, — непрестанно твердила Матрёна.

После ночного визита особистов Матрёна слегла и не вставала с кровати уже второй день. Дети сидели голодные — готовить было некому. Старший племянник, девятилетний Ваня, умел варить борщ, жарить картошку и яичницу. Но продуктов в доме не было.

— Аньк, мать не встаёт? — вопрошала бабушка.

— Не встаёт, — отвечала девочка.

— Я слышу её голос.

— Она всё время что-то бубнит.

— А что она там бубнит?

— Говорит, что её Бог спас и что надо достать иконы. А что такое иконы?

— Господи, да она бредит! Аньк, потрогай ей лоб, горячий?

— Очень горячий, бабушка, как печка!

— Ох, беда! Ваньк, беги к Настёне, зови её, пока ваша мать не померла.

Настёна пришла быстро, оценила ситуацию, отправила Ваню в медсанчасть к военному фельдшеру, а сама принялась обтирать Матрёну уксусом.

«Надо же, о Боге вспомнила», — удивлялась Настёна, слушая Матрёнин бред. По-человечески ей было жалко соседку: тело у той было совсем детское, ноги и руки, как палочки — и как только детей рожала! — личико заострилось. «Ох, и вправду может помереть!» — внезапно перепугалась Настёна.

— Сёмк, беги к бабке Биджике, скажи, мать в горячке, помирает. Пусть несёт свои снадобья.

Ваня привёл военного фельдшера. Тот осмотрел Матрёну, покачал головой:

— Состояние критическое. Сильные лекарства ей давать нельзя, можно причинить вред плоду. Продолжайте уксусные обтирания. Если переживёт кризис, будет жить.

Вслед за фельдшером приковыляла Биджика, посмотрела на Матрёну, мечущуюся в бреду, что-то нашептала, потом стала по чайной ложке вливать в рот больной своё зелье — та немного поутихла.

— Дети не кормлены небось, — встрепенулась знахарка. — Есть хотите? — повернулась она к детям, которые тихо лежали на печи.

— Хотим! — хором ответили дети.

— И я ничего не ела, крошки маковой во рту с утра не было, — начала жаловаться Никитишна.

— Ты, старая, не причитай, — оборвала её Биджика. — Давно бы сама встала, накормила внуков и себя.

— Да как же я встану, если я столько лет не встаю!

— Не встаёшь, потому что решила не вставать. А теперь придётся! Заездила дочь до смерти! Кто за ней будет ухаживать? Я не могу тут у вас денно и нощно сидеть. И Настёна не может.

— Конечно, не могу, у меня своих дел полно, — откликнулась деваха.

— Настёна, надо что-то приготовить детям и этой ленивой старухе. Давай, займись этим, — скомандовала Биджика.

— Да у них и готовить-то не из чего. Схожу-ка я к себе, принесу еды.

Только за Настёной закрылась дверь, как Никитишна снова запричитала:

— Ох, Биджика, горе мне! Помирает моя вторая дочка.

— Ты чего это опять распричиталась? — рассердилась Биджика. — Рано её ещё хоронить.

— Помирает, помирает! Она сегодня в бреду говорила, что её Бог спас, и спрашивала про бабушкины иконы, просила их развесить по дому. Собирается на тот свет.

— Иконы, говоришь, просила? — удивилась Биджика. — Это хорошо, это очень хорошо!

Знахарка сняла с себя ладанку на шнурке, которую тайно носила под одеждой, и надела её на Матрёну:

— Бог всем помогает, и сирым, и убогим, а особенно любит помогать грешникам, чтобы они избавлялись от грехов.

Биджика склонилась над Матрёной и снова принялась что-то тихо нашёптывать.

День как-то пережили — Матрёна не померла, Никитишну и детей накормили, — но предстояла ещё ночь. Настёна и Биджика договорились по очереди дежурить у постели больной.

— Глаз смыкать нельзя, особенно под утро. Чуть ослабишь бдительность, а больная раз — и уже испустила дух. Под утро они особенно любят помирать, — наставляла Настёну знахарка.

Ночь выдалась тяжёлой. Матрёна опять бредила, металась, звала своего Ханса. Даже грубоватая Настёна прониклась к ней состраданием.

«Это ж надо так любить мужчину! — думала Настёна, протирая пылающий лоб соседки марлей, смоченной в уксусе. — И на пороге смерти думает о нём. Мужем пренебрегла ради врага. Что же это за любовь такая окаянная?»

Глядя на тяжёлую жизнь замужних подруг, Настёна часто ловила себя на мысли, что радуется своему одиночеству. Она не хотела видеть чье-либо пьяное рыло рядом с собой, слышать брань и терпеть побои. Она вообще ничего не хотела терпеть. А ведь Петруха бил Матрёну, пил, матерился. Ханс же, такой утончённый, обходительный, даром что немчура, — как тут не влюбиться! Если бы ей подвернулся такой же мужчина, как Ханс, только русский, пошире в плечах и покрепче, ну и чтобы волосы светлые, брюнеты ей не нравились... Настёна вздохнула.

К утру температура у Матрёны спала, и она пришла в себя. Рядом с ней на стуле, свесив голову на грудь и похрапывая, спала её воинственная соседка. Матрёна почему-то не удивилась. Она попыталась встать, но все предметы вокруг неё вдруг потекли и в глазах потемнело.

На улицу Матрёна вышла только через месяц после этих событий, да и то в сопровождении Настёны. От слабости у неё кружилась голова, но крепкая Настёна удерживала подругу от падения. Матрёна смотрела на окружающий мир, и всё казалось ей внове.

— Считай, что ты родилась во второй раз, подруга, и теперь заново учишься ходить, — пошутила Настёна, которая никогда не теряла присутствия духа.

— Я так себя и чувствую, — ответила ей Матрёна, вдыхая всё ещё морозный мартовский воздух. — Ох! — схватилась она за живот.

— Что? Что? — заволновалась Настёна.

— Всё в порядке! — Матрёна повернула к ней своё исхудавшее лицо, на котором расплывалась улыбка. — Ребёночек сильно толкнулся!

— Не пугай меня так больше!

Настёна строго посмотрела на соседку, но в душе она радовалась тому, что та осталась жива, в том числе и благодаря её усилиям.

Однако вскоре прогулки прекратились: немцы атаковали позиции наших войск по всему фронту. А семнадцатого марта снова оккупировали слободу.

С возвращением оккупантов Матрёна почувствовала облегчение, хотя никому об этом не говорила: у неё появилась надежда на встречу с Хансом. В конце марта она собралась с силами и в сопровождении Настёны сходила в немецкий штаб, чтобы навести справки о Хансе. Однако там никто о нём ничего не знал.

Наступил апрель. Снега постепенно сходили, дороги размыло, везде по колено стояла грязь. Весенняя распутица остановила боевые действия по всему фронту, за исключением небольших вылазок, которые предпринимали обе стороны. Казалось, что война вообще прекратилась и больше никогда не начнётся.

Матрёна медленно приходила в себя. Она была уже на сносях — роды ожидались в конце апреля, ближе к майским праздникам. Матрёна ждала этого дня с покорностью, без тревоги и надрыва. Она продолжала любить Ханса, но, дважды посмотрев в лицо смерти, приняла судьбу такой, как есть. Матрёна помнила, что в самый тяжёлый момент кто-то незримый подставил ей плечо, и страх отпустил её. С тихой радостью она думала о том, кого пошлёт ей Бог — мальчика или девочку. Что-то подсказывало, что родится мальчик. Она представляла, что он будет похож на Ханса — такой же темноволосый и сероглазый.

Из-за слабости Матрёна с трудом делала домашнюю работу. Но произошло чудо: её мать, которая столько лет считалась неходячей, вдруг встала на ноги и начала помогать дочери ухаживать за детьми. Матрёна всё ещё удивлялась, наблюдая, как мать, шаркая, передвигается по дому, хлопочет по хозяйству. Когда Никитишна лежмя лежала, и всё хозяйство было на Матрёне, она двигалась как заведённая, ни на минуту не позволяла себе расслабиться или сдаться. Словно стальной стержень был у неё внутри. Теперь этот стержень сломался, Матрёна обмякла, ослабела, но жить почему-то стало легче. И мать — тяжкая обуза всех последних лет — вдруг поднялась с ложа страданий и включилась в жизнь. Никитишна тоже изменилась — стала мягче, добрее, меньше командовала и ни на что не жаловалась.

— Имя придумала сыну? — спросила как-то мать Матрёну.

— Если мальчик родится, назову Андреем, в честь моего отца, — ответила Матрёна. — Для девочки у меня пока нет имени.

— Андрей — хорошее имя, православное. Но и для девочки надо придумать имя. А то как же — она родится, а имени нет.

— Время ещё есть.

— И то правда. А на какую фамилию запишешь ребёнка?

— Что значит, на какую?

— Отцом кого запишешь — Ханса или Петра?

Матрёна растерялась. Она совсем не задумывалась о том, какую фамилию даст ребёнку. Но ведь ему и вправду нужно будет выправить метрику. Его отец — Ханс Эрхардт, но замужем-то она за Петром Повалихиным! У Матрёны внезапно заболела голова:

— Не могу сейчас думать об этом, — она сжала виски ладонями.

— Придётся, — съехидничала мать. — Ты, как родишь, сразу ничего не предпринимай. Не спеши ребёнку документ оформлять. Посмотрим, какая власть установится. Если немцы останутся — запишешь на Ханса. Наташка Ширяева говорила, что оккупационные власти даже алименты платят на детей, если отец подтвердит, что дитё его.

— Как же он подтвердит, когда никто не знает, где он, — посетовала Матрёна.

— Подожди, ещё объявится твой Ханс, если немчура победит! А если наши победят, тогда запишешь дитя на Петра.

— Ну как же я запишу ребёнка на Петра, когда того уже два года как нет!

— Ох, наделала ты дел, дочка!

— Давай потом поговорим на эту тему. Мне надо сходить за водой.

— Ты никогда не хочешь обсуждать важные дела, уходишь от ответа, — обиделась мать.

Мальчик родился вечером 15 апреля. Родился легко, не причинив Матрёне большой боли, как это было при рождении дочек. Младенец был ладненький, светленький, с белёсыми бровками и ресничками, и ничего в нём не было от Ханса. Сколько ни вглядывалась Матрёна в его личико, никакого сходства между ним и его отцом найти не могла. Маленький Андрей унаследовал, скорее, черты деда Остапова.

Мать тоже это заметила:

— Смотри-ка, вылитый дед! Правильно, что ты его Андреем назвала. Продолжатель рода... — начала было она и тут же осеклась.

Женщины переглянулись.

Бабка Биджика, внимательно присмотревшись к младенцу, тоже заметила, как ребёнок похож на деда Остапова.

— Остаповская порода хорошая. Славный хлопчик вырастет!

— Аньк, беги к Настёне! Скажи, что у тебя братик родился, Андрей, — скомандовала Никитишна.

— Можно, мы с ней? — спросил Ваня.

— Можно!

Дети стайкой выбежали на улицу.

Пришла Настёна, принесла заранее приготовленное приданое для младенца: распашонки, чепчики, несколько фланелевых пелёнок.

— Где же ты такую красоту взяла? — восхитилась Матрёна, рассматривая отделанный яркой тесёмкой батистовый чепчик.

— Нашла в бабушкином сундуке немного батиста и фланель, — засмущалась Настёна.

— Сама, что ли, всё пошила?

— Да что там шить! Одна забава.

Младенца принарядили. Приданое у него, конечно, имелось, но это были вещички, которые когда-то носила Аня, а потом за ней донашивала Валя, — застиранные тряпочки. Обновки от Настёны пришлись как нельзя кстати.

Наряженный младенец зашёлся в плаче, и Матрёна приложила его к груди. Дети расположились рядом с ней на кровати. Матрёнина мать, Биджика и Настёна присели чуть поодаль на табуреты и с благостными лицами наблюдали за тем, как новорождённый сосёт материнскую грудь.

Томаровка располагалась примерно в пятнадцати километрах от линии фронта — южного фаса Курского выступа или Курской дуги — и имела стратегическое значение для немецкого наступления как железнодорожный узел, через который войска перебрасывались к месту боевых действий. Село было отмечено на всех немецких картах. Через слободу, как по старинке называли Томаровку местные жители, к фронту постоянно двигались моторизованные колонны и пехота, а в начале июля пошли и танки. Слобожане с любопытством и тревогой наблюдали, как по просёлочной дороге, поднимая клубы пыли, тяжело ползли новейшие германские «Тигры» и «Пантеры» — что-то грядёт!

Матрёна с детьми тоже смотрела с тревогой из-за забора на танковые колонны, идущие на север — им не было конца. Ваня и Сёма весело подпрыгивали и изображали, что стреляют по танкам из автоматов.

— А ну-ка, марш домой! — скомандовала Матрёна и быстро завела детей в сени.

Её испугал вид неприступных бронированных махин: «Тигр» показался ей размером с паровоз. Она вдруг представила, что один из танков поворачивает зияющее дуло огромной пушки в сторону её дома и делает залп. И вот уже дома нет — ни крыши, ни стен, ни крыльца, а только груда обуглившихся развалин, на которых то тут, то там вспыхивают языки пламени.

В самом начале войны Матрёна видела руины дома, в который попала немецкая бомба. Эта картина запала ей в память. Страх был настолько сильным, что Матрёне стало дурно. Дрожащими руками она налила себе стакан воды, но пить не смогла — спазм перехватил горло. Она опёрлась обеими руками на стол и склонилась над ним. На лбу у неё выступил холодный пот.

— Что с тобой, дочка? — спросила мать. — Тебе плохо, что ли?

— Да, плохо! Эти немецкие танки — они такие страшные, одним выстрелом могут снести дом, — Матрёна страдальчески посмотрела на мать. — Мне прям картина привиделась, как наш дом рушится и горит.

— Так, присядь, успокойся, никто не будет стрелять в наш дом. Танки идут на фронт. Пусть там и воюют. Попей водички, успокойся.

Никитишна подошла к люльке:

— А кто это у нас тут такой маленький, ручками-ножками машет, ротик открывает? Пойдём мамку успокаивать?

Она осторожно вытащила младенца из люльки и поднесла к дочери:

— Смотри, мамка, кто к тебе пришёл!

Матрёна взяла младенца на руки и приложила к груди. Но он не хотел брать грудь и неотрывно смотрел на Матрёну своими слюдяными глазками, делая смешные движения губами — как будто что-то хотел ей сказать. Матрёна улыбнулась сынишке, и её отпустило.

Иногда Матрёна вечерами ходила к Биджике — немного отдохнуть от своего кагала. Туда же иногда заглядывал и дед Федот. О том, что Матрёна родила ребёнка от немца, ему предусмотрительно не говорили.

— Ну что, девки, видите, что творится? — глаза у деда горели.

— А что творится? — спросила его Биджика.

— Немец наступать собирается, вот что творится! — дед довольно оглядел присутствующих.

— А наши-то, наши-то готовы отражать атаку? Или опять будут отступать? — забеспокоилась бабка.

— Ещё как готовы! Такого жару немцу дадут — мало не покажется!

— Да хоть бы, хоть бы! — Биджика перекрестилась. — Не дай Бог, опять на Москву немец пойдёт.

— Слово даю, не попрёт немец на Москву!

— Знаем мы твоё слово — до первой стопки да до первой юбки, — засмеялась бабка.

— Обижаешь! — делано огорчился дед. — Я чего пришёл-то… Ты, кума, подпол-то приготовь на всякий случай. И ты тоже, Матрёна!

— На какой-такой случай? — заволновалась женщина. — Говори прямо!

— Ежели бои до нас дойдут, все будем сидеть в подвалах. Запаси воду, приготовь там всё, вдруг придётся несколько дней отсиживаться.

— Батюшки-святы! — ужаснулась Матрёна.

— Без паники! — приказал дед. — Соседей не пугайте: никому ни слова. Я сам поговорю с кем надо. Сделайте, как я сказал. А я дам знак, если что.

Немцы, как и предполагал дед Федот, перешли в наступление. Произошло это 5 июля. Эту дату военные историки назовут потом началом Курской битвы, которая продлится ровно 50 дней и ночей. 12 июля у Прохоровки произошло танковое сражение. И хотя оно практически не изменило расклад сил, уже 16 июля войска вермахта стали покидать Прохоровский плацдарм, опасаясь ударов с флангов.

Красная армия медленно, но неотвратимо наступала, параллельно осуществляя перегруппировку войск. 22 июля началось всеобщее наступление Красной армии, а к концу следующего дня нашим войскам удалось вернуться на позиции, которые они занимали до начала Курской битвы.

Тем временем немцы энергично превращали Томаровку в опорный узел: на подходах к слободе появились противотанковые рвы и заграждения из колючей проволоки. Во дворах слобожан враги зарывали танки и пушки. Из домов покрепче выселяли хозяев, превращая сами дома в неприступные дзоты. Видя такие приготовления, те из местных жителей, у кого было куда бежать, спешно покидали слободу, хотя оккупационные власти запрещали самовольные перемещения в другие населённые пункты.

— Надо уходить из села, здесь скоро будет ад! — дед Федот пристально посмотрел на Матрёну, потом на её мать. — Вы меня понимаете, девки?

— Скажи, куда уходить, мы пойдём, — Никитишна сидела за столом, опустив плечи. — Сам знаешь, какой из меня ходок. Дети нежные, тоже долгой дороги не выдержат, да и Матрёна с младенцем. Так что будем пережидать наступление в подвале.

— Мне тоже некуда бежать. Буду прятаться в землянке, — констатировал дед.

С приходом советских войск жизнь в Томаровке оживилась. Заработало радио, люди жадно слушали сводки информбюро, собираясь у громкоговорителя на центральной площади, дружно ходили на общественные работы — расчищать дороги, разбирать завалы, оставшиеся после жестоких боев за слободу, ремонтировать то, что можно было восстановить. Чувствовалось радостное единение, работа спорилась, хотя все по-прежнему недоедали. Девчата строили глазки солдатикам. Менялись вывески на учреждениях, восстановили работу органы советской власти.

Но была и другая сторона этой локальной победы: военные и сотрудники НКВД занялись выявлением предателей и пособников нацистов. К числу последних относились не только те, кто прямо участвовал в преступлениях на оккупированных территориях, занимал ответственные должности в оккупационной администрации или работал на врага, но и женщины, вступавшие в близкие отношения с немецкими солдатами и офицерами. Их ждала горькая судьба.

Однажды вечером к Повалихиным ввалилась встревоженная Настёна:

— Надо срочно поговорить, — бросила она с порога, не здороваясь. — И без свидетелей.

— Дети, марш на улицу! — скомандовала Матрёна.

— Мы не хотим, — завредничала Аня. — Мы так хорошо играем тут, а там дождь!

— Ладно, посидите в сенях. У нас важный разговор.

Дети нехотя перебрались в сени.

Женщины присели за стол, придвинули стулья поближе друг к дружке.

— Дела серьёзные, — быстрым шёпотом начала Настёна, которая теперь работала в сельсовете. — Особисты ищут баб, которые сожительствовали с немцами, буквально по дворам ходят. Расправу чинят скорую: на днях отправили в расход беременную от немца. Увели к оврагу в одной рубахе. Информация точная. Слышала от самого председателя. Баб, которые нарожали немчиков, отправляют в лагеря, а детей — в детдома.

Матрёна в ужасе закрыла лицо руками, под ложечкой засосало, резануло слово «немчик» — было в нём что-то уничижительное. Её мать, присутствовавшая при разговоре, запричитала:

— Ох, что же делать, что же делать?! — и со слезами на глазах посмотрела на Матрёну.

— Ты меня спрашиваешь? Я не знаю, мама! — Матрёна вскочила, быстро подошла к люльке, схватила Андрейку и прижала его к себе.

— Тише! Сядь! — приказала Настёна. — У меня есть одна мысль. Надо попросить председателя сельсовета, чтобы он выписал метрику Андрейке задним числом, ну, будто тот родился до войны.

— Да кто ж поверит, что четырёхмесячный ребёнок родился до войны? — подняла глаза Никитишна.

— Ну, был зачат до войны, а родился, скажем, в апреле сорок второго, а не сорок третьего. Петра же в июле сорок первого забрали?

— В июле, — отозвалась Матрёна.

— Ох, не пойдёт Михаил Петрович на подлог, он человек принципиальный, — возразила мать.

— Сейчас много баб приходит за метриками на детей, рождённых в оккупации, на самих детей вообще никто не смотрит, все истощённые, пойди пойми, кому сколько, — парировала Настёна. — Нужно просто привести свидетелей, которые подтвердят, что ребёнок родился, например, в прошлом году. Бабка Биджика подтвердит, что приняла роды, я засвидетельствую, Наташу Ширяеву ещё позовём, она хорошая, согласится подтвердить.

— Ой, не знаю, не знаю, — Никитишна сидела со страдальческим выражением лица. Ей снова, как тогда, после гибели мужа, хотелось лечь в кровать, накрыться лоскутным одеялом и не вставать никогда, предаваясь своему горю.

— Подруга, ты бумажки нужные собери, свидетельство о браке, что там ещё у тебя есть, — обратилась гостья к Матрёне. — Я сейчас сбегаю к Наташке и бабке Биджике. Действовать надо быстро. Времени на слёзы и причитания нет.

Фронт всё дальше отодвигался от Томаровки в сторону Украины, но о возвращении мирной жизни — той, что была до войны, — говорить не приходилось.

На улицах было полно военных, действовал комендантский час. Эйфорию первых дней, когда в слободу вошли наши части, сменили повседневные заботы и тяготы, которые были всё теми же, что и во время оккупации: как найти средства для жизни и где добыть еду.

С освобождением добавились и новые обязанности: нужно было восстанавливать разрушенные немцами здания и сооружения, которые они уничтожили накануне отступления, оставляя за собой выжженную землю.

— И так всё время! Наши отступали — всё разрушили. Потом немцы нас заставили бесплатно всё восстанавливать, — возмущалась Настёна. — Теперь немцы всё повзрывали при отступлении: и телефонную станцию, и школы, и больницы, и мосты — опять надо восстанавливать. И всю работу одни бабы делают!

— Тебя, что ли, опять куда-то отправляют? — удивилась Никитишна.

— А кого ещё отправлять? Неужели вашу Матрёну доходящую? Я-то хоть на восстановлении нашей больницы работаю сейчас. А Наташку Ширяеву вообще в другое место отправили — на строительство железной дороги Старый Оскол — Ржава. Председатель сельсовета говорит, эта дорога женскими руками будет построена. Мужиков совсем на строительстве нет. И насыпи делают, и рельсы со шпалами кладут бабы. Вот такие дела!

— Ох, жалко Наташку! Моя Матрёна пропала бы на такой работе! — вздохнула Никитишна.

— Поэтому её туда никто и не отправляет.

За год с небольшим, прошедший с того момента, как уехал Ханс, Повалихины впали в полную нищету. Всё мало-мальски ценное имущество, которое имелось в доме, было обменяно на продукты. Работу Матрёна найти не могла по причине тщедушности и болезненного вида. Глядя на неё, потенциальные работодатели сразу ей отказывали.

Семья кормилась с огорода и подачками соседей. Основным благодетелем была Настёна, которая делилась с Повалихиными продуктовыми пайками.

Приближалось 1 сентября, а в семье было три школьника: Ваня шёл в четвёртый класс, Сёма — во второй, Аня — в первый. Надо было как-то приодеть их. Снова выручила Настёна.

— У тебя от Петра никаких вещей не осталось? Брюки, костюм, рубашки? — спросила она Матрёну.

— Что-то есть ещё в сундуке, какие-то его штаны не очень новые, рубашки тоже есть. Костюм-то его выходной мы ещё весной на сало выменяли.

— Доставай, что есть! — велела Настёна.

Нашлось две пары ношеных штанов и три рубашки, которые вполне можно было перешить для мальчишек. Настёна сняла с детей мерки, записала что-то на бумажке, потом повертела в руках петрухины обноски, сделала замеры и вынесла вердикт:

— Пиджаки не обещаю, а брючки с жилетками получатся. На спинку добавлю чёрный сатин — есть у меня в запасе немного. И рубашечки вам сошью. Будете модниками! — улыбнулась она детям.

Мальчики довольно переглянулись.

— А с тобой, что делать, красавица? — повернулась она к Ане. — Иди-ка сюда. Снимем мерки.

Аня, худенькая как тростинка, в одних ситцевых трусиках, подошла к Настёне и втянула живот.

— Ой, Божечки, ручки какие тоненькие! А ножки? Просто спички! И ещё живот втянула!

Настёна пощекотала девочку, и та захихикала, плотно прижав к себе локти и наклонив головку к плечу.

— Щекотно? — засмеялась Настёна.

— Щекотно! — ответила девочка.

— Аньк, тебя надо по-особенному нарядить, ты же у нас первоклашка! Бантик красивый нужен. Хоть волосы-то у тебя ещё не отрасли, но без бантика никак. Придётся мне опять рыться в своем сундуке!

— Поройся, пожалуйста! — попросила девочка. — У тебя же там много сокровищ припрятано?

— Моя ж ты хорошая! Для тебя у меня всегда найдется какое-нибудь сокровище.

Настёна прижала к себе худышку, в такие моменты ей тоже хотелось иметь детей. Но это желание у неё быстро проходило.

Обновки пригодились детям не скоро: 1 сентября школы так и не открылись. Школьники сели за парты только после Нового года.

У Повалихиных было так много нужд, что все их Настёна обеспечить не могла: семье нужна была радикальная помощь. И Настёна собралась на прием к председателю сельсовета.

— Какое у тебя ко мне дело, Техниченко? — строго произнёс Михаил Петрович, но глаза его улыбались — ему нравилась эта крупная, весёлая, никогда не унывающая деваха.

— Михаил Петрович, у нас семья пропадает, — трагическим голосом произнесла Настёна.

— О какой семье речь?

— Повалихины, обнищали окончательно. Требуется срочная помощь.

— Подожди, подожди, это не те ли Повалихины...

— Они самые, больная старуха и одинокая мамаша с пятью детьми, один из которых немчик, — понизила голос Настёна. — Муж на фронте с первых дней войны, вестей от него нет.

Председатель нахмурился.

— Как я должен им помочь?

— Матрёне нужна работа. Выглядит она, конечно, болезненно, но это от постоянного недоедания. Начнёт работать, будут деньги на еду — поздоровеет. И настроение поднимется.

— Замкнутый круг, — заключил Михаил Петрович. — И где же я найду для неё работу?

— Так у нас же в сельсовете есть вакансия, на дверях с вечера объявление висит: требуется уборщица!

— Тьфу ты! Я и забыл, — засмеялся председатель. — Тогда другое дело. Эта Матрёна — она ведро-то с водой сможет поднять?

— Будет по полведра носить, если не сможет.

— Ладно. Приводи, посмотрим, какая из неё работница выйдет.

— Спасибочки!

Настёна направилась было к двери, но остановилась и снова повернулась к председателю:

— Так я объявление с двери-то сниму, чтобы другие претендентки вас не беспокоили?

— Снимай! — махнул рукой Михаил Петрович.

Работа в сельсовете не спасла Матрёну от бедности, она лишь избавила её от крайней нужды и в какой-то степени реабилировала в глазах слобожан — не будет же председатель сельсовета кого попало принимать в коллектив, пусть даже в качестве уборщицы.

Матрёна по-прежнему мало с кем общалась — соседи догадывались, что она родила ребёнка от немца, нередко бросали косые взгляды в её сторону, а иногда и уничижительные реплики, но доносов в органы на неё никто не писал.

А между тем работа по выявлению пособников врага шла на освобождённых территориях полным ходом. «Немецких подстилок» и их детей, «немчиков» или «фашистиков», уже не расстреливали, как это происходило в первые дни после прихода частей Красной Армии, когда скоротечный суд вершился прямо на месте. Теперь женщин, которые во время оккупации неофициально вступали в близкие отношения с немцами или выходили за них замуж, надолго отправляли в ГУЛАГ, а их детей определяли в детские дома.

Энкавэдэшники добрались до Матрёны лишь в июле 1944 года.

— Матрёна Повалихина? — спросил сухощавый, подтянутый человек в форме, войдя в дом.

— Она самая! — ответила Матрёна, и сердце у неё ёкнуло.

— Ваш муж — Пётр Повалихин? — снова спросил человек в форме, оглядывая обстановку в доме.

— Да, — Матрёна ещё не понимала, к чему он клонит.

— Где он сейчас находится?

— На фронте, — сказала Матрёна и тут же поправилась. — Я думаю, что на фронте. Вестей от него нет с того момента, как его забрали на фронт.

— А когда его забрали?

— В июле сорок первого.

Человек в форме помолчал, а потом как бы невзначай спросил:

— Ваш младший сын родился в отсутствие мужа?

— Да. После того, как Петра забрали на фронт, — у Матрёны закружилась голова. — Я присяду.

Она опустилась на стул.

— Насидитесь ещё, — ухмыльнулся человек в форме. — Когда именно родился ваш младший сын?

— В апреле сорок второго, — Матрёна старалась не выдать своего волнения.

— А немцы пришли в октябре сорок первого, — незваный гость, будто размышляя вслух, стал загибать пальцы.

— Покажите ребёнка, — потребовал он.

Матрёна вышла во двор и взяла на руки Андрейку. Человек в форме вышел за ней.

— Сколько ему сейчас? — спросил человек в форме, глядя на Андрейку.

— Два года и четыре месяца, — бодро ответила Матрёна, едва скрывая страх, что правда о возрасте сына сейчас откроется.

— Дайте его сюда, — потребовал человек в форме.

Матрёна протянула ему сына со словами:

— Иди к дяде, Андрейка!

— Дя-дя! — сказал по слогам Андрейка, когда мужчина взял его на руки, и улыбнулся ему, а потом ещё раз повторил: — Дя-дя! Дя-дя при-шёл.

Андрейка был крупным большеголовым мальчиком. Службист почувствовал его вес, прикидывая в уме, может ли он соответствовать весу двухлетнего ребёнка. В период войны дети хронически недоедали, и порой пятилетки выглядели как трёхлетние малыши. Ребёнок разговаривал, годовалые дети обычно не говорят, а если и говорят, знают только слово «мама». У мальчика было осознанное выражение лица. Да, этому малышу могло быть два года или даже чуть больше. Службист вернул ребёнка Матрёне.

— Покажите его метрику.

Они снова зашли в дом. Матрёна достала из комода холщовый мешочек, в котором хранила документы, и вытащила из него свидетельство о рождении Андрейки. Службист долго его рассматривал, потом вернул Матрёне со словами:

— Никуда не уезжайте!

— Да я вроде никуда и не собиралась, — бодрым голосом ответила Матрёна, испытав облегчение.

— Твоё дело сейчас — стоять на своём, — поучала Матрёну вечером того же дня бабка Биджика.

Женщины сидели за столом и пили травяной чай.

— Никто тебя не выдаст, если ты сама себя не выдашь, — продолжала Биджика. — Ни председатель, ни я, ни Настёна, ни Наташка. А другим до тебя и твоего сына дела нет. У них свои заботы.

Настёна, которая тоже присутствовала при разговоре, закивала головой:

— Главное, не трусь, подруга. Что бы ни говорили люди, у тебя есть официальный документ — метрика, в ней написано, что Андрейка родился в сорок втором году. А люди могут ошибаться.

— Да, я поняла. Но так страшно было, когда пришёл этот человек и начал свои расспросы, — у Матрёны на глазах выступили слёзы.

— Нюни не распускай! — одернула её Биджика. — Ты мать, твоё дело — защищать своих детей. Веди себя уверенно. Страха не показывай. И всё будет хорошо. Отстанут эти изверги от тебя. Поняла?

— Поняла! — Матрёна вытерла слёзы.

— А ты, Никитишна, — повернулась Биджика к матери Матрёны, — держи язык за зубами. Будут тебя спрашивать — тверди одно: не знаю, не помню, с головой у меня плохо, я много лет с постели не вставала.

— Я не враг своей дочери и своим внукам, — обиделась женщина.

— Это понятно, что ты не враг, — смягчила тон Биджика. — Но когда люди много болтают, они могут наговорить лишнего, даже не подозревая об этом. А ты по природе болтушка. Поэтому тебе лучше помалкивать.

— Ладно, ладно, — замахала руками Никитишна, — Любишь ты всех поучать, Биджика!

— Имею право! — засмеялась бабка.

— Наташку надо предупредить, вдруг её в органы вызовут, — забеспокоилась Настёна.

— Ты и предупреди, — Биджика поднялась из-за стола. — И председателю расскажи всё как есть. Он тоже должен быть готов к новому повороту событий.

Бабка подошла к Андрейке и взяла его на руки.

— Баба Биджика! — чётко произнёс Андрейка и похлопал её по щекам.

— Эх, Андрейка, любимый мой дружочек, хорошо, что ты у нас такой умненький! — с чувством сказала Биджика и прижала ребёнка к себе. — Видать, от отца тебе такой ум достался, уж точно не от матери, — и она выразительно посмотрела на Матрёну.

Михаил Петрович, председатель сельсовета, выслушал рассказ Настёны нахмурившись и долго ещё потом сидел молча.

— Это ты, Настёна, втянула меня! — наконец произнёс он, зло поглядывая на молодую женщину. — Я изначально предполагал, что ничем хорошим это дело не кончится.

— Михаил Петрович, вы спасли минимум две жизни или даже пять жизней! — воскликнула Настёна. — То есть шесть жизней. Повалихины пропали бы всей семьёй, если бы не вы. Старуха сама бы не подняла детей.

— Ладно, ладно! — остановил её председатель и прикрыл глаза единственной рукой. — Начали врать — будем врать до конца. Бабы твои не подведут? Иначе и мне не сносить головы.

— Не подведут, Михаил Петрович! Богом клянусь! — затараторила Настёна.

— Бога не приплетай! — усмехнулся председатель. — Хотя нам бы сейчас его помощь не помешала.

Восстановленная Томаровская больница снова превратилась в тыловой госпиталь. Раненых было много, и они всё прибывали и прибывали. Чтобы освободить места для вновь поступающих с фронта бойцов с тяжёлыми ранениями, тех солдат и офицеров, которым опасность уже не грозила, но требовался длительный уход, распределяли по семьям слобожан. Одного такого лежачего раненого поместили в дом к Настёне.

— Почему ко мне? — возмутилась Настёна, когда председатель сказал ей об этом.

— Потому что ты живёшь одна, у тебя в доме полно места. Поэтому скажи спасибо, что только одного к тебе определили. А ещё потому, что ты девка высокая, сильная, здоровая — и перевернуть больного сможешь, и поднять, и в баньке попарить, если что, — подмигнул председатель. — Ну а если серьёзно, в нём весу почти не осталось — кожа да кости.

— Вот ещё я чужих мужиков не мыла! — Настёна никак не успокаивалась.

— Это не чужой мужик! Советский офицер, защитник родины! Герой войны! За твою жизнь сражался, между прочим! — рассердился председатель. — И теперь ты в свободное от работы время будешь выполнять роль сестры милосердия. Это честь для тебя, а не обязанность.

Настёна испепеляла председателя взглядом.

— Ну сделай одолжение! Некуда его больше определить, — смягчился председатель. — Ты же меня сама много о чём просила. Разве я тебе хоть раз отказал?

— Не отказали, — сквозь зубы процедила Настёна.

— Ну так иди домой и встречай своего раненого. Бинты, всё необходимое для обработки ран тебе будут привозить. И питание на него тоже.

— Вот питания вашего не надо! — Настёна всё ещё была недовольна. — Как-нибудь сама этого доходягу прокормлю. Мои харчи вкуснее больничных будут.

— Так-то лучше! — улыбнулся ей председатель.

Настёна тоже улыбнулась ему и пошла к двери.

— У тебя этот доходяга быстро встанет на ноги! — крикнул ей вслед председатель.

Санитары внесли раненого в дом Настёны на носилках — сам он и шага сделать не мог — и осторожно переложили его на кровать, приготовленную хозяйкой.

— Оставляем офицера на твоё попечение, Настёна! Он у нас герой! Так что твоя задача, девка, выходить его и вернуть ему боевую форму! — напутствовали Настёну санитары.

— Ладно, идите уже! — махнула она рукой.

Уже когда санитары ушли, Настёна поняла, что не знает, как зовут раненого. «Ничего, потом спрошу, если сам не заговорит», — подумала она и стала приглядываться к постояльцу, а приглядевшись, глубоко вздохнула.

Мужчина был довольно высоким — его огромные ступни торчали из-под одеяла и упирались в спинку кровати, — но таким худым, что мгновенно утонул в пышных перинах. Голова его была перебинтована, на длинной шее торчал кадык. Раненого, видимо, растрясло в дороге из госпиталя, и он неподвижно лежал с закрытыми глазами. На вид ему было лет тридцать. Глядя на его осунувшийся лик, обтянутый жёлтой кожей, и тёмные круги под глазами, Настёна даже подумала, не преставился ли он. У мужчины были тёмные слипшиеся волосы, длинные густые чёрные ресницы, правильные черты лица и по-детски припухлые губы, хоть и растрескавшиеся. Если бы не эта худоба и желтизна, его можно было бы назвать красивым.

В ноябре Биджика заболела. Матрёна проведывала бабку, приносила ей еду, меняла бельё.

— Эх, Биджика! — сетовала Матрёна. — Всех лечишь, а себя не можешь!

— Видно, срок мой пришёл, — бабка, кряхтя, перевернулась на бок.

— Сколько ж тебе лет, если твой срок уже пришёл!

Бабка начала беззвучно шевелить губами:

— Выходит, что 65 лет мне. Я родилась в апреле 1879-го. Правильно я посчитала?

— Правильно, — ответила Матрёна, она хорошо считала в уме. — Но это не повод помирать.

— Устала я от жизни, дочка! Ох как устала! — снова запричитала бабка.

Это было на неё не похоже.

— Если уж ты собралась помирать, старая, может, расскажешь напоследок о свой молодости, о своём милёнке.

— Ишь ты, какая любопытная! — глаза у бабки заблестели. — Может, и расскажу. Пойди к буфету, достань маленькую стеклянную вазочку.

Матрёна достала маленькую вазочку из прозрачного стекла. Она представляла собой женскую руку с обручальным кольцом, которая держала ёмкость для ландышей. Матрёна хорошо знала эту вазочку, такие ещё называли подбукетниками; по весне бабка ставила в неё ландыши, летом — полевые цветочки, а в холода прятала в буфете и никогда не разрешала играть с ней детям.

Бабка осторожно взяла вазочку в руки и погладила её:

— Знаешь, что это такое?

— Вазончик, — ответила Матрёна.

— Это не просто вазончик. Он выпущен на Мальцовском стекольном заводе в память о погибших в Русско-японской войне 1904-1905 годов. Я купила его много лет назад в память о погибшем женихе. Бабка замолчала, по её морщинистым щекам покатились слёзы.

— И ты до сих пор плачешь о нём? — поразилась Матрёна.

— А как же мне не плакать? — бабка вытерла слёзы. — Он же мой единственный, незабвенный.

Женщины помолчали.

Между тем у Настёны разгорался роман с Владиком. Тот постепенно шёл на поправку, к нему возвращались силы и стать. Но некоторые раны, несмотря на все старания Настёны, заживали у него медленно.

— Владик, ты видишь, что больничные лекарства плохо помогают. Давай я позову местную знахарку, бабку Биджику. Она тебя быстро на ноги поставит.

— А если я не спешу выздоравливать? — Владик ущипнул Настёну за зад. — Если мне нравится тут с тобой бездельничать?

— Ты шутишь?

— Конечно, шучу!

— А мне так хочется с тобой в Москву поехать…

— Ещё надоест тебе столица. Там шум, гвалт, народ бегом бежит куда-то. И все ездят на метро.

— А это что такое?

— Это такая железная дорогая под землёй, и по ней ходят поезда.

— Страшно, наверно, под землёй ездить?

— До чего же ты глупая. Ничего в этом страшного нет. Ты в тоннеле была когда-нибудь?

— Нет. Я нигде, кроме Томаровки и соседних хуторов, не бывала.

— Я же говорю: глупая женщина! Всему-то тебя надо учить, — и Владик снова потянул её в кровать.

Биджика внимательно осмотрела раны Владика и вынесла приговор:

— Трофические язвы образовались. Неприятная штука. Иногда годами не заживают.

— Мне такой расклад не подходит! — Владик был недоволен.

— Если к весне заживут — это будет чудо, — констатировала бабка.

— Возьмёшься за лечение?

— Возьмусь, — ответила Биджика. — Только ты мне дай слово, что Настёну обижать не будешь.

— Разве я тебя обижаю, Настенька? — Владик повернулся к девушке.

— Ну что ты такое говоришь, Биджика! Владик меня никогда не обижает. Он меня любит.

— Лучше бы не любил, — пробурчала себе под нос бабка.

С этого дня Настёна начала лечить суженого по бабкиной инструкции: отварами, примочками и самодельными мазями. Мази были страшно вонючие, от примочек язвы начинали гореть огнём, Владик морщился, но терпел все экзекуции.

Под новый год пришло письмо от Петра. Матрёна долго рассматривала бумажный треугольник, не решаясь его развернуть. Образ мужа стерся в её воспоминаниях, даже память о его грубости и пьяных драках стёрлась. Да что там говорить — Матрёна мысленно давно его похоронила. Иногда она думала о том, что лучше бы он не возвращался, тогда ей не пришлось бы заново строить отношения с ним и объясняться по поводу Андрейки. Но и жизнь без мужчины была очень тяжела. В доме всё сыпалось, рушилось, а чинить было некому. Да и детям был нужен отец.

Письмо было написано ещё осенью и долго где-то гуляло. «Здравствуй, жена! — писал Пётр. — Я лежу в госпитале. Ранение тяжёлое, чуть было ногу не отрезали. Но обошлось. Доктор говорит, буду теперь всю жизнь хромать. Писал тебе с фронта, но ответа не получил. Не знаю, жива ты с детьми или нет. Писал матери, от неё тоже нет ответа, жива ли она, живы ли мой отец и братья — ничего не знаю. Если получишь моё письмо, навести мою мать. Скучаю по тебе. Твой Пётр».

Матрёна в задумчивости отложила бумажный листок. Что-то нахлынуло на неё, вспомнила, как познакомились с Петром, как плясали на вечеринке, как ходили на свидания. Хотя нет — свиданий с романтикой и цветами не было. Пётр почти сразу сделал ей предложение. И она под давлением матери согласилась. Почему согласилась? Ведь не чувствовала к нему ни любви, ни даже большой симпатии. Но взяла и вышла за него замуж, потому что так велела мать. А он поспешил на ней жениться, видимо, потому, что ей достался хороший дом от отца. Пётр был средним сыном в большой семье, своего угла у него не было, поэтому долго не женился и в конце концов пошёл в примаки. Но вёл себя не как примак, а как хозяин: всеми командовал, всё контролировал и бил Матрёну, когда напивался.

В колхозе он тоже был не самым лучшим работником, его фотография никогда не украшала доску почета.

Ходили слухи, что Пётр изменял Матрёне, но мать велела ей не верить сплетням и закрыть уши, иначе, мол, семья развалится, а без мужика жить на селе тяжело. На домашней работе Пётр тоже не надрывался, чтобы заставить его что-то сделать по дому, нужно было приложить большие усилия и выслушать потоки брани.

«Может, война его изменила? — думала Матрёна. — Может, он стал добрее, сердечнее, и получится как-то наладить с ним жизнь?» Но умом понимала, что вряд ли какие-то обстоятельства могут изменить характер её мужа. Только после романа с Хансом она узнала, сколько радости может привнести в её жизнь мужчина. С Петром радости никакой не было. «Ладно, если ничего с ним не получится, разведусь, да и всё. Пусть возвращается к родителям».

Перед Новым годом председатель позвал Матрёну к себе в кабинет.

Матрёна встала у двери, испуганно глядя на председателя: она почему-то решила, что тот хочет её уволить.

— Присядь, Матрёна! — Михаил Петрович указал ей на стул единственной рукой. — Ты что такая перепуганная? Садись, не бойся, не съем я тебя!

Матрёна осторожно присела.

— Тут такое дело, пришла помощь из Америки. Распределить велено между самыми нуждающимися. Ты у меня в этом списке первая. Продуктов много, одной тебе не донести. Так что иди домой, бери Ваню и приходи получать вспомоществование от американского народа. И чур, никому не говорить, что я тебе выдал эту помощь. А то ко мне всё село придёт. А у меня для всех продуктов нет.

— Спасибо вам, Михаил Петрович, огромное спасибо! — начала благодарить председателя Матрёна.

— Раскланиваться потом будешь. А сейчас давай по-быстрому — одна нога здесь, другая там.

На самом деле никакой продовольственной помощи для нуждающихся сельчан предусмотрено не было. Председатель получал эту помощь на свою семью наравне с номенклатурными работниками райкома. Но, зная о бедственном положении Матрёны, решил сделать ей сюрприз к Новому году, регулярно откладывая для неё продуты из своего ленд-лизовского «пайка»[21].

Семья председателя вот уже почти год была на ленд-лизовском обеспечении; мясными и рыбными консервами, сухим молоком, шоколадом, яичным порошком, печеньем и другими продуктами были забыты все кладовки в его доме. Глядя на эти запасы, Михаил Петрович иногда думал, сколько же добра получают крупные партийные функционеры, если ему, простому председателю сельсовета, достаётся столько продуктов. Он, конечно, гнал от себя эти крамольные мысли. И тот факт, что он взялся помогать Матрёне, позволял ему ненадолго почувствовать себя тем же принципиальным, честным и некорыстолюбивым революционером, готовым положить жизнь за будущее человечества, которым он когда-то был.

Продуктов и вправду было много. Когда Матрёна с детьми притащила их домой и выложила на обеденный стол, он оказался полностью заставлен консервными банками и баночками, пакетами, пакетиками и другими чудными упаковками. Все расселись за столом, разглядывая диковинные продукты. Матрёна сразу выдала детям по пачке печенья. Надписи на упаковках были на двух языках. Никитишна взяла банку тушёнки и тут же нашла ошибку в надписи:

— Смотрите, что пишут! «Тушонка» — через «о» вместо «ё». Вот же безграмотные эти американцы, — засмеялась мать.

К ней присоединились дети и тоже начали хохотать.

— Мама, мы должны быть благодарны этим людям, которые прислали нам столько продуктов, а не высмеивать одну глупую ошибку, — строго сказала Матрёна

Все сразу притихли.

— Ты права дочка, какая разница, что на банке написано. Ну, «тушонка» так «тушонка»! — с нарочитым ударением на «о» согласилась мать. — Открывай, попробуем.

Дети обрадовались и захлопали в ладоши. Даже маленький Андрейка стал кричать:

— Открой, открой!

— Может, на суп оставим? — Матрёне хотелось растянуть американский паёк на несколько недель.

— Не жадничай, дочка, один раз живём.

— Ладно, — смягчилась Матрёна. — Так и быть, открою. Но только одну банку. Остальные прибережём для новогоднего стола и на суп.

— Что ж ты, как Плюшкин! Не дашь никому вволю наесться заморскими угощениями, — не отставала мать. — А вдруг такой случай больше никогда не представится? Вдруг это первый и последний раз такая радость?

Настёна не могла нарадоваться своему счастью — широкоплечему, синеглазому красавцу-майору, герою войны. Втайне от него она начала шить себе свадебное платье. И к апрелю дошила его. Она также купила два чемодана: для Владика и для себя. И в свой потихоньку начала складывать обновки для Москвы. Трофические язвы, мучившие Владика несколько месяцев, наконец-то начали затягиваться. На апрель было назначено очередное освидетельствование, и Настёна с нетерпением ждала момента, когда майор скажет ей, что пора собираться в столицу.

Иногда она затевала разговор про свадьбу, но Владик только отшучивался.

— Как ты думаешь, где свадьбу лучше играть? Здесь, в слободе, или в Москве, — как бы невзначай спрашивала Настёна.

— Рано ещё об этом говорить, Настенька. До конца войны ещё далеко. Вот как только война закончится, так мы с тобой и поженимся. А то вдруг меня убьют, а ты вдовой останешься?

— Тебя теперь никто не убьёт. Ты такое пережил. Бог дважды подобные испытания не посылает. И ещё моя любовь будет тебя хранить.

— Твоя любовь меня всё это время хранит, — Владик притянул Настёну к себе. — Ты мой ангел-хранитель. Хотя в Бога я как коммунист не верю. Но, когда смотрю на тебя, думаю, что он, наверно, есть.

— В Москву-то возьмёшь меня с собой?

— Конечно, возьму.

Пётр Повалихин вернулся с войны 15 июня 1945 года. Последние месяцы — после тяжёлого ранения в ногу — он служил в тыловых частях и с ними дошёл почти до Берлина. Но в штурме германской столицы участия не принимал, из-за чего ему было очень обидно. Ещё ему обидно было видеть, сколько добра вывезли из Германии офицеры. Конечно, рядовым тоже доставались кое-какие трофеи. И у Петра были припасены трофейный котелок, сдвоенный столовый прибор — ложка и вилка, зажигалка, бритвенный прибор «Золинген» и швейцарский перочинный нож. Для Матрёны и своей матери Екатерины Фёдоровны — у них в семье было принято называть и отца, и мать по имени-отчеству — Пётр привез несколько золотых безделушек. Одна из них — толстая плетёная цепочка, как бы завязанная в тугой узел, со змеиной головой на одном конце и тонким хвостом на другом, — особенно нравилась Петру. Он ещё не решил, кому из своих женщин её подарит, но склонялся к тому, чтобы оставить золотую змейку жене.

Было у Петра одно сомнение, которое он пока решил не пускать в свою голову и разрешить по возвращении домой: Екатерина Фёдоровна написала ему в госпиталь, что по слухам его жена во время оккупации нагуляла ребёнка от немца. Прочитав об этом, Пётр аж задохнулся от ярости. Но потом, успокоившись, обдумал ситуацию. Екатерина Фёдоровна Матрёну никогда не любила, как, впрочем, и других невесток, за время оккупации ни разу не проведала внуков, и весь её рассказ основывался на слухах. Матрёна ведь могла забеременеть и от него самого. Пётр был не очень умным человеком, но ему хватило рассудительности не пороть горячку.

И вот он стоит перед калиткой своего дома, не решаясь войти. День выдался пасмурный, накрапывает дождь, никого во дворе не видно. Дом, конечно, обветшал за годы войны, но целёхонек, ничего не разрушено, ничего не развалилось. Пётр со вздохом идёт к крыльцу.

Пётр постепенно привыкал к мирной жизни. Кое-что подремонтировал в доме, сходил на рыбалку с племянниками, перемигнулся с бывшими зазнобами — они его, как выяснилось, не забыли, и снова устроился в колхоз — трактористом. Председатель не посмотрел, что хромой, только и спросил Петра:

— Справишься?

— Справлюсь! — пообещал Пётр.

Но одна мысль всё время не давала ему покоя: его ли сын Андрейка.

Как-то в рабочий полдень он завёл разговор с мужиками о том, долго ли в его доме стояли немцы, что им жёны про это рассказывают.

— Ты к чему это, Петро? — перебил его старик Семёныч, который участвовал ещё в Первой Мировой войне и которого по возрасту не должны были брать на фронт в 1941-м, но он каким-то образом обманул призывную комиссию и прошёл всю войну без единого ранения.

— Да так, сомнения некоторые есть… насчёт Андрейки.

Мужики разом умолкли.

— Во время оккупации почти во всех домах стояли немцы, — начал после паузы спокойным голосом Семёныч. — Покажи мне лучше такой дом, где они не стояли. И подумай о том, что мы баб своих бросили без защиты на целых два года. Как они выживали, как детей растили — одному Богу известно. Мы их предали, Петро. Поэтому спрашивать с них ничего не можем.

— С твоей-то бабы точно нечего спрашивать, на неё уж никто не прельстится! — подколол деда один из мужиков.

— Я своей бабе всегда давал полную свободу, и она меня ни разу не подвела, — всё также спокойно отвечал Сёменыч.

— Предали — не предали, а жена должна быть мужу верна до смерти, — огрызнулся Пётр.

— Так и муж тоже должен быть верен жене. Ты сам-то был верен своей Матрёне? — обратился Сёменыч к Петру. — Помнится, до войны вокруг тебя бабы роились.

— Ну, было дело! — усмехнулся Пётр.

— То-то и оно! И на войне, небось, тоже не скучал, фронтовую подругу себе присмотрел, — хитро прищурился Семёныч.

Пётр не стал отрицать, только облизнув губы, оглянулся по сторонам, и все вокруг поняли: фронтовая подруга у него была.

— Война — страшная штука, Петро! И есть вещи, которые лучше не ворошить. Оставь всё, как есть. Мальчишка-то, небось, любит тебя?

— Ещё как любит! Я, бывает, напьюсь вечером, всё раскидаю, а утром не помню, где что лежит. Так он мне всё в кровать приносит, даже тапочки.

— Надо же, тапочки приносит! — заулыбались мужики.

— Только я всё думаю: мой — не мой?

Утром Пётр на работу не пошёл. Матрёна успела сбегать в сельсовет, сделать там утреннюю уборку, вернуться домой, приготовить обед и сбегать на работу по второму разу. Пётр поднялся только во второй половине дня и развалился за столом в ожидании еды. Матрёна поставила перед ним рассол в литровой кружке, миску с варёной картошкой и села напротив.

— Чего уставилась, — хмуро произнёс Пётр. — Видишь, что наделала. Из-за тебя на работу не пошёл.

— Не из-за меня, а из-за самого себя. Наслушается сплетников, надерётся и давай жену гонять! — когда супруги ругались, они зачастую говорили друг о друге в третьем лице.

— Мне правду сказали, что ты потаскуха и нагуляла ребёнка от немца! — разозлился Пётр.

— Кто мог тебе такое сказать? — взвилась Матрёна.

Пётр молчал, не хотел выдавать Ваньку.

— Никто тебе такого сказать не мог! Никто! — ярилась Матрёна. — А если кто и сказал, значит, он врун!

Пётр пил рассол и с удивлением разглядывал жену: никогда она так себя с ним не вела. Если и ругалась, то тихо, в основном упрекала, и всё заканчивалось слезами. Что с ней произошло?

— Ты что — белены объелась? Почему орёшь?

— Ору, потому что ты учинил страшную вещь вчера: напал на меня с ножом.

— Я? С ножом? — Пётр смутно помнил вчерашнюю бучу, помнил только, что Матрёна его ударила скалкой, но за что именно ударила, не помнил.

— Да, с ножом. И свидетели есть, — Матрёна впилась в мужа взглядом.

— Но не порезал же я тебя? — оправдывался он.

— Ещё бы ты меня порезал в моём же доме! — голос Матрёны был непривычно твёрд.

Пётр не нашёл, что возразить.

— Так больше продолжаться не может, — не успокаивалась Матрёна. — Я думала, что война изменила твой характер. Но нет, ты всё так же пьёшь и дерёшься. Поэтому уходи из моего дома.

— Куда мне уходить? — изумился Пётр.

— А куда хочешь! Можешь к матери возвращаться, можешь к какой-нибудь из своих зазноб прибиться. Мне всё равно.

— Ты, что ли, выгоняешь меня? — Пётр не верил своим ушам. — Бабы без мужиков воют, а к тебе муж с фронта вернулся — и ты его выгоняешь?

— Выгоняю! — Матрёна была непреклонна. — Дети должны расти в нормальной обстановке.

— Хорошо, хорошо, думаешь, не найду, где пристроиться? — Петру вдруг стало невыносимо жаль себя, и он еле сдержал слёзы.

— Конечно, найдёшь! Полдеревни баб — и все твои!

«И вправду, — подумал Пётр, — мужики сейчас в цене. Любая в меня вцепится!» А вслух сказал:

— Дай мне три дня.

— Три дня дам, — ответила Матрёна. — Но потом — чтобы ноги твоей здесь не было.

По мере того как Андрейка рос, он всё больше походил на Ханса, хотя тот, в отличие от мальчика, был темноволосым, темнобровым, с густыми чёрными ресницами. Но разрез глаз и цвет радужки у обоих был почти одинаков. Однако с глазами у Андрейки что-то было не так: Матрёна не сразу поняла, что он плохо видит.

Однажды они шли по улице, вдруг Андрейка остановился как вкопанный и испуганно произнёс:

— Мама, там бык!

— Какой бык? — удивилась Матрёна.

— Большой, страшный, давай вернёмся!

Сколько ни всматривалась в даль Матрёна, нигде не видела быка.

— Андрейка, где бык? Покажи!

— Вот он, рыжий бык!

Мальчик протянул руку в сторону воображаемого быка, и Матрёна увидела выглядывающий из-за кустов бок ржавой цистерны, оставшейся ещё с войны.

— Это не бык! Не бойся, — засмеялась она. — Это большая ржавая бочка.

Мальчик опасливо шёл за матерью, вцепившись в неё двумя руками, и успокоился, только когда они вплотную приблизились к цистерне.

— Теперь видишь, что это не бык?

— Вижу, — улыбнулся ребёнок.

Бабка Биджика, которой Матрёна рассказала о случае с Андрейкой, не удивилась.

— У таких детей, как твой сын, обычно бывает плохое зрение. Надо бы тебе сходить с ним к врачу, проверить глаза.

— Он может ослепнуть? — испугалась Матрёна.

— Ослепнуть не ослепнет, но следить за зрением надо.

Матрёна расстроилась: мало того, что по слободе ходят слухи о немецком происхождении мальчика, так он ещё уродился с такой необычной внешностью и вдобавок плохо видит. «Задразнят его, задразнят!» — мысленно сетовала она.

Окулист подтвердил худшие опасения Матрёны: у ребёнка с рождения плохое зрение, и лучше ему носить очки.

— Очки? В три с половиной года? — поразилась она.

— Ваш сын не видит окружающий мир так, как его видите вы. А для него это очень важно, ведь он растёт, и у него может сформироваться искажённое представление о действительности.

— Доктор, Андрейку можно вылечить? — с робкой надеждой спросила Матрёна.

Врач её не утешил:

— К сожалению, нет. Это наследственное заболевание. Называется альбинизм. Зрение может только ухудшиться, но мы будем следить, чтобы этого не произошло. И пусть он поменьше бывает на солнце. У таких детей кожа очень чувствительная.

— Да, я замечала, у него кожа сильно краснеет на солнце, но загар к нему не пристаёт.

— Вот-вот! — поддакнул врач. — Именно об этом я и говорю.

Очки пришлось ждать долго: заказ из местной сельской аптеки переслали в Курск. Наконец Матрёна привезла домой маленькие очки в роговой оправе. Андрейке они понравились, он не хотел их снимать даже на ночь. Однако братья и сёстры всё время норовили отнять у него обновку, чтобы подурачиться, а также посмотреть через линзы очков на странно уменьшенный мир.

Между тем у Петра в новой семье дела не клеились. Собственно, назвать семьёй его союз с портнихой было нельзя: она официально числилась вдовой, а он был по-прежнему женат на Матрёне.

Скандал разразился в ноябре, когда в колхозе выдавали оплату за трудодни: бóльшую часть зерном, остальное деньгами. Год был урожайный, зерна и денег колхозникам досталось как никогда много. Все радовались большому урожаю, никому и в голову не могло тогда прийти, что следующий, 1946-й, год будет голодным. Пётр хотел отдать половину полученного Матрёне — на детей, портниха же претендовала на всё.

За три месяца, что они прожили с Мариной, Пётр достаточно от неё натерпелся. Он не выносил беспорядка в доме портнихи — вечно разбросанные лоскуты и нитки; тихо ненавидел её дочку — противную девчонку-пятилетку, которая всё время, пока мать не видела, показывала ему язык. Однажды, когда она так сделала, он ухватил её за кончик языка и подержал минутку, пригрозив, что вырвет ей язык, если она ещё раз его высунет. Девчонка испугалась, нажаловалась матери, был скандал, но язык Петру больше не показывала и пряталась, когда он был дома.

На Петра давили чужие стены, у него не раз возникало желание вернуться домой, к Матрёне, но гордость не позволяла.

Однако, когда дело дошло до дележа имущества — им, Петром, лично заработанного, его терпение лопнуло и он стукнул по столу кулаком:

— Всё, Марина, нет моих сил больше терпеть тебя и твою противную девчонку. Я возвращаюсь к жене. Давай сюда золотое ожерелье!

— Змейку, что ли? Ещё чего! — возмутилась портниха. — Столовался у меня три месяца, спал на льняных простынях с прошвами, нежился на пуховых перинах да пуховых подушках, получал телесные удовольствия, а теперь требуешь вернуть подарок? Ожерелье мое, не отдам!

Пётр побагровел:

— За постой и телесные удовольствия я тебе заплачу, — он отсчитал купюры и бросил их на стол. — А змейку верни, иначе я тебя, тварь, придушу! Возьму грех на душу, отсижу в тюрьме! Но придушу, доставлю себе удовольствие!

И Пётр грозно двинулся на портниху. Она взвизгнула и отскочила:

— Отдам, отдам я тебе твою змейку, забирай её, к черту, и уходи сейчас же!

Женщина опасливо пробралась к комоду, постоянно оглядываясь на Петра, нашла припрятанную драгоценность и бросила её на стол. Пётр молча сгрёб ожерелье и положил в карман штанов.

— Пожитки мои собери и выставь на крыльцо. Завтра заберу.

Андрейка рос на удивление смышлёным ребёнком. К четырём годам он самостоятельно научился читать и знал наизусть уйму детских стихов, в том числе тех, которые задавали его старшим братьям и сёстрам в школе. Книг в доме было много. К пяти годам Андрейка выучил таблицу умножения и осилил устный счёт.

— Андрейку пора отдавать в школу! — смеялась Аня. — Он все стихи знает за пятый класс.

— Таких маленьких, как он, в школу не берут, — Матрёна радовалась успехам сына.

— А ты поговори с директором, скажи, что Андрейка особенный и очень смышлёный, — не унималась Аня. — Ему же будет скучно учиться со своими сверстниками.

— Андрейка, ты пойдёшь в школу осенью? — спрашивала сынишку Матрёна.

— Пойду! — радостно отвечал тот.

По метрике Андрейке было шесть лет. «Может, и вправду, отдать его в первый класс? — думала Матрёна. — Жаль, что у него зрение плохое, но не таскать же ему тяжести с такими глазами! Пусть получает образование. Может, потом в университет поступит». И Матрёна решилась нанести визит директору местной школы Семёну Степановичу.

Семён Степанович не мог нарадоваться на то, как бегло Андрейка читает вслух, как выразительно декламирует «Бородино», как ловко складывает и вычитает числа в уме.

— Да его надо во второй класс брать, а не в первый! — воскликнул Семён Степанович, проэкзаменовав Андрейку.

— Он же писать не умеет, чертит печатные буквы, — напомнила директору Матрёна.

— Тогда возьмём тебя, Андрейка, в первый класс, — рассудил директор. — Потом перескочишь через класс, когда обучишься письму.

Так пятилетний Андрейка попал в первый класс.

Однажды Петру пришло письмо из Мурманска. Отправителем значилась некая Мария Петровна Иволгина. Матрёна с удивлением вертела в руках конверт, подписанный аккуратным женским почерком, и никак не могла сообразить, кто такая эта Мария Петровна: родни в Мурманске ни у неё, ни у Петра не было. Первой мыслью было распечатать письмо. Однако мать всегда учила Матрёну не читать чужие письма. Матрёна положила конверт на стол и занялась своими делами, но в душе у неё зазвучала тревожная нотка.

Пётр пришёл с работы поздно, повалился на стул, не обратив внимания на письмо.

— Устал? — спросила его Матрёна.

— Как собака! — ответил муж. — Никаких сил уже нет работать! Встаёшь засветло, ложишься за полночь. Каторга, а не работа!

— Люди говорят, в других колхозах не легче, попыталась утешить его Матрёна. — Работать заставляют без продыху, да ещё и не платят ничего. В нашем колхозе хоть трудодни оплачивают. И кормят вас.

— Кормят они… — Пётр чувствовал сильное раздражение. — Тюремная баланда и то лучше будет!

— Ладно, успокойся! На вот, поешь!

Матрёна поставила на стол еду, села напротив мужа и стала смотреть, как он ест. Пётр сильно изменился в последнее время. И хотя большую часть времени он был по-прежнему хмур и часто недобро смотрел на окружающих, пить он стал меньше, Матрёну не материл и не поднимал на неё руку. Но в нём как будто что-то сломалось после всего произошедшего.

«Жизнь пообтесала, — говорила по этому поводу бабка Биджика. — Жизнь и не таких буянов, как Пётр, обтёсывала. Человеку в молодости кажется, что он сам хозяин своей судьбы, он гордится собой, гордится своим телом, своей силой, своей удачей, которую ему послал Господь. Но с годами человек начинает понимать, что он лишь травинка, которую несёт ветер, дорожная пыль. И ничего от него самого не зависит. Всё, что может человек — это выбрать достойную смерть. Поэтому смерть важнее жизни». Пережив близость смерти, Матрёна хорошо понимала, что имела в виду Биджика.

Когда Пётр поел, Матрёна пододвинула к нему конверт.

— Тебе письмо!

— Мне? — удивился Пётр.

— Тебе, тебе!

Пётр взял в руки конверт и долго рассматривал его, не распечатывая.

— Ну что ты оцепенел, открывай!

Матрёна начала убирать со стола посуду. Пётр оторвал край конверта и вытащил двойной тетрадный листок, сплошь исписанный мелким почерком. Матрёна ахнула от удивления:

— Это кто же тебе такое длинное письмо настрочил?

В конверте что-то ещё оставалось, Пётр встряхнул его, на стол выпали фотографии молодой белокурой женщины: на одной из них, слегка пожелтевшей, женщина была в гимнастёрке и пилотке, на другой — в красивом платье с воротничком, рукавами фонариком и юбкой косого кроя, волосы у неё были красиво уложены волнами, в ушах были клипсы, губы накрашены бантиком.

Матрёна по одной взяла фотографии в руки, потом молча положила на стол. Пётр прокашлялся и неожиданно севшим голосом произнёс:

— Это фронтовая подруга… Мария… То есть медсестра. Выхаживала меня в госпитале.

Матрёна присела к столу и внимательно посмотрела на мужа.

— Что уставилась? — сердито сказал Пётр. — Думаешь, одной тебе можно шашни водить за спиной?

Матрёна резко встала и начала греметь посудой.

— И вправду не мое дело, — сказала она, не оборачиваясь.

Закончив уборку, Матрёна ушла в спальню.

Пётр вышел покурить на крыльцо. Глядя в высокое ночное небо, он долго сидел на ступеньках в задумчивости. Докурив самокрутку, вернулся в горницу и начал медленно читать письмо.

«Здравствуй, Пётр! — писала Мария. — Вот уж не думала, что когда-нибудь напишу тебе письмо. Я сохранила тот листок с адресом, который ты дал мне, когда думал, что умрёшь. Ты был у меня первым мужчиной и, как оказалось, последним. После войны я надеялась, что встречу человека, который станет мне дорогим другом и с которым я проживу жизнь и заведу детей. Но он мне так и не встретился. Мужчин, за которых можно было бы выйти замуж, вокруг очень мало, и все они нарасхват. Да и не нравится мне никто. Такой любви, как была у нас с тобой, у меня уже не будет ни с кем.

Ты говорил мне, что у тебя есть семья. Также мать писала тебе, что твоя жена в оккупации спуталась с фашистом и даже вроде бы родила ребёнка. И я подумала, что ты, возможно, ушёл от жены и сейчас свободен. Если я ошиблась, можешь сжечь это письмо и навеки забыть обо мне. Но знай, что я тебя никогда не забуду…»

Дальше в письме Мария — Машенька, как когда-то звал её Пётр, — пространно рассказывала о судьбе их общих знакомых по госпиталю,а также о своей послевоенной жизни. Заканчивалось письмо так: «Если всё же надумаешь приехать, знай, что здесь, на Севере, много работы и всегда требуются сильные мужские руки. А в моем доме всегда найдется место для тебя. Навеки твоя, Машенька».

Если бы это письмо пришло раньше, когда Пётр был ещё сильно зол на Матрёну, он бы не задумываясь бросил всё и уехал на Севера к Машеньке. Но сейчас всё в его жизни устаканилось, он любил дочерей и племянников, разве что Ваня его сильно раздражал. Но теперь и Ваня был занят делом, получал профессию и, дай бы Бог, выдурился.

Что касается Андрейки, он мог бы дать Петру много поводов для гордости, если бы, конечно, был его сыном. И хотя обида на жену у Петра не прошла, боль от её измены со временем притупилась. Да и после того, как Пётр пожил в примаках у портнихи, у него уже не было желания искать счастья на стороне. Он не был влюбчив от природы и уже не помнил, какие признания делал в госпитале Машеньке. Да и вообще она была городская, деревенских порядков не знала совсем, поэтому вряд ли у него бы с ней что-то получилось.

Пётр скомкал письмо, положил его на металлическую тарелку, зажёг спичку и поднёс её к бумаге. Она вспыхнула и быстро сгорела в сухом воздухе. Пётр ещё раз посмотрел на фотографии. На первой, в гимнастерке, была его Машенька — сестричка, которая скрашивала его госпитальные будни. Пётр улыбнулся ей. Со второй фотографии на него смотрела накрашенная городская модница, которая, не найдя себе жениха на своих Северах, вдруг вспомнила о деревенском увальне, ублажавшем её на войне. Пётр поджёг обе фотографии и, не отрываясь, смотрел, как, сгорая, сворачивалась фотобумага, пока она не превратилась в пепел.

Утром Матрёна обнаружила на столе металлическую тарелку с пеплом. Поковыряв его ножом, она нашла один недогоревший уголок фотографии с логотипом фотоателье и улыбнулась сама себе.

Ваня не продержался в ремесленном училище и года — попал в трудовую колонию. Матрёна ездила к нему, отвозила передачи, племянник общался с ней озлобленно, как будто и не жил никогда под крышей её дома и не ел из её рук. Матрёне это было очень обидно. Она продолжала любить племянника и заботиться о нём в память об умершей сестре. Но любви в её сердце с каждым годом становилось всё меньше.

Выйдя из трудовой колонии, Ваня недолго пробыл на свободе: опять связался с плохой компанией, участвовал в ограблении квартиры местного чиновника и попал за решетку — на этот раз в настоящую тюрьму. Но за время короткого пребывания дома успел нагадить Андрейке: с его подачи дети на улице снова стали дразнить мальчика немчурой, а взрослые начали перешёптываться о тайне его происхождения.

На самом деле слухи о том, что Матрёна родила Андрейку от немецкого офицера, не прекращались никогда, просто иногда они затухали, а иногда вспыхивали с новой силой за неимением других поводов для обсуждения. Даже тот факт, что Андрейка рано пошёл в школу, учился на отлично и в восемь лет после экзаменовки был переведён в пятый класс, слобожане толковали в пользу его немецкого происхождения, мол, у нас в слободе сроду таких умных детей не было — явно немец.

Матрёна, как могла, утешала Андрейку, объясняя ему, что из-за его школьных успехов другие дети всегда будут ему завидовать и говорить про него гадости, поэтому надо быть сильным.

Андрейка рос атлетически сложенным мальчиком. За исключением слабого зрения и альбинизма, в физическом плане он ничем не отличался от сверстников, а в чём-то даже превосходил их.

Родные сёстры Андрейки и его двоюродный брат Сёма любили его и всегда становились на его защиту. Андрейку также поддерживали бабка Биджика и соседка Настёна, которые нянчили его с пелёнок.

Был у Андрейки и ещё один серьёзный защитник: директор школы Семён Степанович. Он видел в мальчике огромный потенциал и считал своим долгом помогать ему. Семён Степанович научил Андрейку играть в шахматы, и тот за короткое время достиг невероятного мастерства, начав обыгрывать директора, который считался в округе непревзойдённым игроком. «Научил на свою голову!» — шутил Семён Степанович. Иными словами, у Андрейки был свой круг людей, которые любили и поддерживали его. Что касается Петра, тот всегда был суров с мальчиком, хотя руку на него никогда не поднимал. Впрочем, сельские мужики редко проявляют сентиментальность в общении с сыновьями.

К десятому классу Андрейка вымахал в красивого, ладного парня, и, хотя он был младше одноклассников на целых три года, ростом и статью от них не отличался. Его всегда белая кожа и белые волосы, а также несвойственные для сельских ребят манеры придавали ему особый шарм, и девочкам в классе он очень нравился, хотя ни одна из них не призналась бы себе в этом: влюбиться в малолетку было стыдно. Особенно сохла по Андрейке Лиза Филиппова, дочь портнихи, той самой, которую когда-то отверг Пётр. Крупная, дородная девица проявляла свои симпатии, постоянно толкая и задирая Андрейку. А он не понимал, почему она так себя ведёт, и старался быть с ней таким же галантным, как и с другими.

Андрейка был начитанным и не по годам эрудированным. Он давно освоил школьную программу, но директор уговорил его больше не перескакивать через классы, так как не знал, в какое учебное заведение можно пристроить столь юное дарование. «Окончишь школу в пятнадцать — сможешь сразу поступить в техникум, а потом и в институт», — предложил директор Андрейке, и тот согласился.

Немецкий язык давался Андрейке особенно хорошо. Когда он декламировал «Лесного царя» Гёте, класс замирал:

Андрейка окончил школу с золотой медалью, и директор школы Семён Степанович лично отвез его поступать в Белгородский строительный техникум.

Учебное заведение переехало в Белгород из Курска всего год назад и считалось престижным, а строители после войны были в цене. Андрейка всегда хорошо рисовал, черчение также давалось ему легко, и Семён Степанович рассудил, что после окончания техникума парень сможет легко поступить в архитектурный институт. Андрейку эта перспектива очень заинтересовала, и он выбрал факультет промышленного и гражданского строительства.

В техникуме Андрей — там его уже никто не называл Андрейкой — тоже блистал: учился на отлично, а машиностроительное черчение, на котором спотыкались большинство учащихся, хотя многие из них имели опыт работы в строительстве, — стало его коньком.

Преподаватели любили умного и покладистого парня и прочили ему большое будущее. На очном отделении надо было учиться четыре года, но Андрей освоил программу за три. Все ждали, что он, как и мечтал, поедет поступать в Москву, в архитектурный институт, но парень решил остаться в Белгороде.

Первая причина, которую Андрей называл всем, — он хотел помочь родителям, и это была чистая правда. Труд строителей высоко оплачивался, и зарплата техника могла стать хорошим подспорьем для отца с матерью. Но была и вторая причина, о которой Андрей до поры до времени молчал: он был без памяти влюблён в свою однокурсницу Аллу Шевченко, которая жила в Белгороде.

Это была прелестная восемнадцатилетняя девушка — ладная, темноволосая, с огромными фиалковыми глазами в обрамлении густых чёрных ресниц. Её отца, партийного функционера и бывшего фронтовика, перевели в Белгород с Украины несколько лет назад и дали ему большую, просторную служебную квартиру в центре города. У Аллы не было матери: она погибла во время немецкой оккупации, девочку воспитывала бабушка по линии отца. Так они и жили втроем: Алла, её отец Николай Владимирович и бабушка Алла Александровна, в честь которой и назвали девочку.

Алла была начитанной, играла на фортепиано, и, конечно, её отец хотел, чтобы она после окончания школы поступила в какой-нибудь столичный вуз. Но у девушки была идея фикс: она была патриоткой и хотела участвовать в восстановлении разрушенного войной народного хозяйства. Поэтому вопреки воле отца после седьмого класса она подала документы в строительный техникум. Отец смирился с выбором дочери, но не терял надежды, что девушка одумается и после окончания техникума всё же поступит в институт. Однако Алла была тверда в своём решении немедленно устроиться на работу и начать строить дома.

Андрею нравилось бывать у Аллы в гостях. Особенно его привлекала огромная библиотека, которую собирал отец девушки, большой книголюб и знаток немецкой литературы. Порой он часами обсуждал с Андреем понравившуюся книгу или поэму. Это может показаться удивительным, но немецкий язык в послевоенное время изучали чаще, чем английский, французский или испанский, а интерес к немецким писателям был огромным. Николай Владимирович и Алла Александровна искренне привязались к интеллигентному и эрудированному парню. Николай Владимирович, безусловно, считал, что его дочери рано ещё думать о замужестве, и хотел убедиться в том, что она сделала правильный выбор. Но влюблённые никуда не спешили.

В один из выходных дней Андрей пригласил Аллу в гости к своим родителям. Между Томаровкой и Белгородом ходил рабочий поезд, на нём влюблённые и отправились в путешествие.

Матрёна и Пётр страшно волновались: виданное ли дело — принимать у себя городскую девочку, да ещё и дочь большого партийного начальника. Но Алла вела себя скромно, и сельское угощение ей понравилось. Ей вообще всё понравилось в родительском доме Андрея: и на удивление высокие потолки, и вышитая скатерть, и кружевные салфетки, и сияющий чистотой деревянный пол. Девушка прониклась огромной симпатией к Матрёне, которая встретила её как родную дочь. Отец Андрея показался ей грубоватым и неразговорчивым, но и он улыбался ей по-доброму. Единственным человеком, который не понравился Алле, был двоюродный брат Андрея Ваня, который тоже гостил у родителей. Он был гораздо старше Андрея, у него были странные повадки, и несколько раз Алла ловила на себе его сверлящий взгляд.

— Странный у тебя брат, — сказала она Андрею, когда они пошли прогуляться в поле.

— Не обращай внимания. Не хотел тебе говорить, но он только что вышел из тюрьмы.

— Ох ты! Это как же так получилось? — насторожилась Алла.

— Родители говорят, что порода у него дурная, его отец был очень плохим человеком. И все плохие качества Ване достались по наследству. Мои родители воспитали Ваню и второго племянника Сёму после того, как умерла их мать — мамина сестра. Из Сёмы вышел хороший человек. А Ваня, сколько его помню, всегда катился по наклонной вниз. И вот докатился.

— Да, грустно, — заключила девушка.

Андрей сорвал несколько полевых цветов и протянул ей.

— Спасибо! — улыбнулась Алла.

Они присели на траву.

— А он не опасный, твой Ваня? — эта тема не давала девушке покоя.

— Нет, не опасный! Мелкие пакости совершает. То ларёк ограбит, то подерётся. Самое крупное его преступление — ограбил с дружками квартиру местного чиновника.

— Ничего себе, не опасный! — округлила глаза Алла.

— А, ну да, — засмеялся Андрей. — Мы подумали об одном и том же?

— Ага, — Алла тоже расхохоталась.

Она легла на траву и широко раскинула руки:

— Иди сюда, ложись рядом со мной, смотри, какое бездонное небо!

Андрей упал на землю рядом с девушкой и тоже раскинул руки. Какое-то время они лежали неподвижно, молча разглядывая сияющий купол неба, слушая стрёкот кузнечиков в траве и ощущая кожей еле уловимое движение воздуха. Андрей повернулся к девушке.

— У тебя глаза, как небо, такие же бездонные, — тихо произнёс он. — Я тону в них.

— Мои глаза, как васильки, так папа говорит, — сказала она.

— Васильки голубые, а у тебя глаза сиреневые, как фиалки, — поправил её он.

— Так кажется из-за густых ресниц. На самом деле у меня глаза васильковые. А у тебя, — она внимательно посмотрела на него, — у тебя глаза, как… как грустное дождливое небо, — наконец придумала она.

— Почему? — удивился он.

— Потому что у меня сердце щемит, когда я в них смотрю.

Она обхватила его шею и принялась целовать.

— Алла, хватит! Что ты со мной делаешь!

Он пытался отбиваться, но потом сдался, обмяк и покорился ей. Только прошептал:

— Ты правда этого хочешь?

— Да, — прошептала она и закрыла ему рот поцелуем.

И были им свидетелями только небо, ветер, трава да тёплая земля.

Лето 1961 года было самым счастливым в жизни Андрея. У него как будто выросли крылья, дела спорились, на стройке к нему относились с уважением. Он уже стал подумывать о том, что если и будет поступать в институт, только заочно — так ему нравилась работа.

При первой возможности они с Аллой уезжали в Томаровку и часами гуляли в окрестных полях, мечтая о будущей свадьбе, о том, как как они будут строить собственный дом и сколько у них будет детей.

В один из приездов в родительский дом они снова встретили Ваню. Его присутствие всегда создавало напряжение, хотя ничего криминального он не совершал. Андрей знал, что Ваня постоянно клянчит у родителей деньги, и сам предложил ему помощь. Ваня усмехнулся, но деньги взял, процедив сквозь зубы «спасибо, брат».

Между тем Пётр попросил Андрея помочь ему со строительством нового сарая: старый он хотел снести и разбить на его месте теплицу. Отец и сын удалились. Алла и Ваня уселись на крыльце.

Ване очень нравилась избранница двоюродного брата, он сам был не прочь приударить за ней. При виде счастливых лиц Андрея и его невесты Ваню разбирала злость: почему этому немчику так во всём везёт: и в учёбе, и в работе, и в любви? Надо же, отхватил себе в невесты дочь секретаря обкома! Будет теперь всю жизнь как сыр в масле кататься.

— Смотрю, ты никак замуж собралась за Андрейку? — начал Ваня издалека.

— Он уже давно не Андрейка, — сухо ответила ему Алла. — На работе его все называют Андрей Петрович. А что касается моего замужества — да, собралась. А что?

— Я бы на твоем месте не торопился, — загадочно произнёс Ваня. — Ты его совсем не знаешь.

— Я? Не знаю? — удивилась Алла. — Да мы с ним уже три года дружим. Знаю его как облупленного.

— Я не это имел в виду.

— А что ты имел в виду? Не темни.

— Он тебе рассказывал про отца?

— Конечно!

— Не про дядю Петра, а про своего настоящего отца?

— Не поняла? — насторожилась Алла.

— Дядя Петро ему не отец, как и мне. Мать нагуляла Андрейку от немецкого офицера, пока Петро был на фронте, — выпалил Ваня, наслаждаясь произведённым эффектом.

— Ты врёшь! — Алла поднялась и одёрнула платье, собираясь уйти.

— Сядь! — приказал ей Ваня. — У меня доказательства есть. Сейчас принесу.

Ваня направился к дровяному сараю. Через несколько минут он вернулся со старой жестяной коробкой в руках. Присел на ступеньку, открыл коробку.

— Вот смотри!

Ваня протянул Алле маленькую пожелтевшую фотографию, напечатанную на фотобумаге с иностранными буквами. С фотографии на Аллу смотрел красивый темноволосый, сероглазый офицер Вермахта.

— Никого не напоминает? — язвительно произнёс Ваня.

У человека на фото было небольшое сходство с Андреем.

— Ну и что? — сказала Алла. — Какой-то немец на фото. Причём тут Андрей?

— Держи ещё доказательство!

Ваня протянул ей пожелтевший листок из немецкого походного блокнота. На нём русскими печатными буквами было написано: «Моя дорогая Марта! Моя прекрасная принцесса! Появилась неожиданная возможность передать тебе маленький привет. Поэтому пишу кратко. Одна только мысль о тебе делает меня сильнее. Меня повысили в звании.

И я верю, что победа Германии близка. И эта победа также приближает меня к тебе. Считаю дни до нашей встречи. Помни, что ты очень сильная. Береги себя и дождись меня. Твой любящий Ханс».

— Ну и что? — снова не отреагировала Алла, возвращая Ване листок. — Какой-то Ханс пишет какой-то Марте, что любит её и просит дождаться его. Андрей-то тут при чём?

— А при том, что все эти вещи моя тётка годами прячет в сарае. Если это не её вещи, зачем она их прячет? — Ваня выразительно посмотрел на Аллу. — Немец имени её выговорить не мог, вот и называл её Мартой вместо Матрёны. Он ещё и часы ей швейцарские оставил. Смотри!

Ваня протянул Алле заморские часы. Она с удивлением повертела их в руках и осторожно положила в жестянку.

— А как же дядя Петро? Он знает, что воспитывает ребёнка от немца? — Алла всё ещё не хотела верить в ужасную правду, которая внезапно открылась перед ней.

— Может, знает, а может, нет, — продолжал Ваня. — Но я-то всё хорошо помню. Когда Андрейка родился, мне было десять лет, то есть он родился в 1943-м, когда дядька уже почти два года как воевал. А в метрике записали, будто Андрейка родился в 1942-м. Обман!

— То есть, ты считаешь, что отец Андрея — фашист? — Алла побледнела.

— Наконец-то дошло! — рассмеялся Ваня. — Вся слобода об этом знает! Жила бы здесь, тоже знала бы.

Алла несколько минут сидела ошарашенная, раздумывая, что ей делать. Ваня с интересом наблюдал за ней, радуясь тому, как ловко он отомстил ненавистному немчику. Потом девушка забежала в дом и через минуту выскочила, держа в руках сумочку и кофту.

— Поезд на Белгород когда прибывает?

— Примерно через полчаса, — прикинул Ваня.

Не говоря ни слова, Алла кинулась к калитке.

— Ты куда это, невеста? — крикнул ей вслед довольный своей выходкой Ваня. — С женихом попрощаться не хочешь?

Отец и сын вернулись после совместной работы оживлённые. Умылись колодезной водой, поплескали друг на друга. Ваня злорадно наблюдал за ними.

— Где Алла? — спросил Ваню Андрей, поднимаясь на крыльцо.

— Уехала! — небрежно ответил тот.

— Как так уехала? — остолбенел Андрей. — Что случилось?

— Да вот узнала правду о твоем происхождении и решила прервать с тобой отношения.

— Что ты несёшь!

Андрей схватил Ваню за грудки и начал трясти. Петро потемнел лицом и тоже двинулся на племянника.

— Отпусти! — закричал Ваня. — Что вы на меня набросились! Вот вам доказательства!

Ваня швырнул им жестянку, которую до этого прятал за спиной. Андрей, не взглянув на коробку, снова стал трясти брата. Пётр подобрал жестянку и стал рассматривать её содержимое.

— Где она, отвечай! — кричал Андрей.

— Я же сказал тебе, уехала. Поезд уже как полчаса на Белгород прошёл.

Андрей побежал на станцию. Аллы там не было. Следующий поезд на Белгород по расписанию был только утром, в половине пятого. Андрей в бессилии поплёлся домой.

Вани нигде не было видно. Отец сидел в доме за столом и молча пил горькую. Перед ним стояла раскрытая жестяная коробка, а на скатерти были разложены фотография Ханса, его письмо и часы.

Андрей неспешно рассмотрел фотографию, прочитал письмо, подержал в руках часы.

— Батя, это правда, что ты не мой отец?

Пётр заплакал:

— Правда, сынок.

— Почему вы с матерью никогда не говорили мне об этом? Почему обманывали?

— Не хотели ломать тебе жизнь.

Андрей помолчал, обдумывая услышанное. Вся его жизнь в одно мгновение перевернулась: из сына фронтовика он превратился в позорного немчика. Он вспомнил все слухи, пересуды и дразнилки в свой адрес. Значит, слобожане были всё-таки правы, когда смеялись над ним. Рухнула мечта о свадьбе, об архитектурном институте. Всё вдруг потеряло смысл.

— А ты, батя, как ты смирился с тем, что мать тебе изменила? — с укоризной произнёс Андрей.

— Это война, сынок. На матери было четверо детей, лежачая старуха. И никакой помощи. Только страх и неизвестность. Немцы вокруг. Этот её Ханс, видимо, помогал ей. Кормил её, моих дочек и племянников.

По щекам отца катились слёзы:

— Ну вот теперь ты, сынок, знаешь, что я не твой родной отец.

Андрею стало невыносимо жаль отца. Он подошёл к Петру и обнял его.

— Батя, у меня только один отец — ты. Другого не будет. Если не откажешься от меня, я от тебя никогда не откажусь.

— Андрейка, мне только обидно, зачем она это письмо и фотографию сохранила? — отец опрокинул очередную стопку. — Любила она его, что ли, этого Ханса?

— Батя, налей мне, я тоже выпью, — попросил Андрей.

— Ты же никогда не пил, сынок?

— Я и матом никогда не ругался, пока не начал работать на стройке, — ответил Андрей. — Наливай!

Андрей не мог дождаться вечера, чтобы встретиться с Аллой и поговорить. Дверь открыла её бабушка:

— Здравствуйте, Алла Александровна!

— Здравствуй, Андрюша!

Пожилая женщина стояла на пороге и не пропускала Андрея.

— Позовите, пожалуйста, Аллу!

— Она не выйдет.

— Почему?

— Аллочка всё рассказала отцу, и он запретил ей встречаться с тобой. Так что ты, Андрюша, больше не приходи к нам.

— Алла Александровна, мне обязательно нужно с ней поговорить! Это вопрос жизни и смерти!

— Знаю, знаю, Андрюша, — Алла Александровна перешла на шёпот. — Попробуй подкараулить её у дома. Ты же знаешь, она приходит с работы в половине седьмого.

Андрей прочитал в глазах пожилой женщины сочувствие и понял, что дело его не безнадёжно.

Из-за постоянных задержек на работе ему долго не удавалось подкараулить Аллу. Наконец ему выпал отгул, и он с пяти вечера начал отираться у её подъезда.

Алла появилась неожиданно, и Андрей чуть не проглядел её.

— Алла! — окликнул он.

Девушка не обернулась, а лишь ускорила шаг.

— Алла, подожди! — Андрей догнал её и взял за плечо.

Она повернула к нему своё потускневшие лицо.

— Почему ты убежала тогда, в Томаровке, почему не поговорила со мной?

Девушка опустила глаза, и он увидел, как по её щекам текут слёзы.

— Алла, я же люблю тебя! Мы можем уехать отсюда, если ты хочешь. Столько строек сейчас открылось, везде требуются рабочие руки.

Алла подняла на него глаза, и он понял, что она по-прежнему любит его.

— Аллочка! — он взял её лицо в ладони и принялся целовать.

— Нельзя, здесь нельзя целоваться! — девушка вырвалась из его рук и отступила на шаг. — Нас могут увидеть, рассказать отцу. Он запрещает мне встречаться с тобой.

— Скажи мне, когда ты слушала отца? Зачем ты ему вообще всё рассказала? Почему сначала не поговорила со мной?

— Сама не знаю. Испугалась.

— Не бойся, я с тобой, и обязательно что-нибудь придумаю.

— Мне надо идти, — заторопилась девушка. — Отец скоро вернётся.

— Я буду вот так приходить к твоему дому и ждать тебя у подъезда, — Андрей улыбнулся девушке, ему хотелось ободрить её, уж слишком она была печальна. — Каждый день не получится, но иногда буду приходить. Хорошо?

— Хорошо, только на отца не нарвись, — прошептала Алла и заспешила к подъезду.

Теперь они встречались изредка — не больше двух-трёх раз в месяц, да и то буквально на пять минут. Алла очень переменилась, в ней появилась какая-то покорность по отношению к отцу, которой раньше в её характере никогда не было.

«Что с ней произошло?» — думал Андрей. Это была совсем не та Алла, к которой он привык. Прежняя Алла смело спорила с отцом, не боялась того, что он не согласится с ней, доказывала свою правоту, порой даже слишком ожесточённо. И вдруг такая перемена. Андрей очень тосковал по девушке, особенно когда ездил проведывать родителей. Всё ему напоминало о счастливых мгновениях любви: и вокзалы, и перроны, и запах железной дороги. Приезжая в Томаровку, он сидел дома и никуда не выходил, боялся, что затоскует, если пойдёт по местам их общих прогулок и тайных свиданий.

В один из июньских дней во двор Повалихиных зашла молодая слегка располневшая женщина в белой косынке. На руках она держала крепко спелёнутого ребёночка. Матрёна, услышав стук калитки, вышла на крыльцо и не поверила своим глазам. Ей навстречу, улыбаясь, шла Алла с младенцем на руках.

— Батюшки святы! — всплеснула руками Матрёна. — Петро, Петро, иди скорее сюда, смотри, кто к нам приехал!

Пётр, сильно прихрамывая, вышел на крыльцо.

— Ну, здрасьте, мама с папой! — весело произнесла Алла.

Когда-то Андрей сказал ей, что после замужества она должна будет называть его родителей отцом и матерью, так принято на селе.

— Здравствуй, дочка! — радостно откликнулись Пётр с Матрёной. — Проходи в дом!

Ребёночка положили на широкую лавку, распеленали. У него были белые, как сметана, волосы, такие же белые бровки и реснички и прозрачные серо-голубые глаза. Никто не задавал вопросов, кто его отец, это и так было понятно.

— Сколько ему? — спросила Матрёна.

— Пятнадцатого июня будет месяц.

— Как назвала? — поинтересовался Пётр.

— Андрейка, — ответила Алла.

Матрёна обняла её.

— Кормишь сама?

— А то! — засмеялась Алла. — Видите, какие груди огромные — полные молока.

Андрейка раскричался, и Алла села его кормить. Матрёна не сводила с них счастливых глаз.

— Как ты жила всё это время, дочка? — спросила она, когда Алла покормила сына.

— Я живу с Андрейкой, снимаю комнату. От отца ушла, денег у него брать не хочу, хочу быть независимой. До декрета работала на стройке бригадиром. Зарплата хорошая. На жизнь хватает.

— Что же ты раньше не приезжала, дочка? Мы бы тебе помогли! — Матрёна осторожно взяла у Аллы ребёнка.

— Да как-то всё сложно было. Надо было прийти в себя после смерти Андрея, опять же беременность, работа.

Матрёна вздохнула:

— А сейчас как предполагаешь жить?

— Хочу отдать Андрейку в ясли и снова выйти на стройку.

— Дочка, может, ты нам внука оставишь? — неожиданно предложил Пётр. — А сама езжай учиться в Москву, в архитектурный. Думаю, Андрей был бы рад такому раскладу. Поработать всегда успеешь. А учиться надо по молодости.

— А вы что думаете, мама?

— Я думаю, это хорошая идея, — откликнулась Матрёна. — Пятерых подняли, поднимем и шестого.

— Я подумаю, — улыбнулась Алла.

— Подумай, конечно. А сейчас иди, отдохни, если хочешь!

— Я бы прогулялась!

— Так прогуляйся, а мы с Петром присмотрим за Андрейкой.

Молодая женщина в белой косынке вышла за калитку и повернула в сторону поля. Было время косьбы, и повсюду пахло свежескошенным сеном. Женщина нашла в поле то место, где они с Андреем впервые познали друг друга, легла на траву, широко раскинула руки и направила взгляд своих фиалковых глаз в бездонное июньское небо.

Худенькая пожилая светловолосая женщина сидит в физиотерапевтическом кабинете одного из пятигорских санаториев. Ловкая, весёлая медсестра Валюша снимает с женщины датчики.

— Вам надо больше гулять, Матрёна Остаповна!

— Ноги слабые стали, Валюша. И сил совсем нет.

— Всё равно надо гулять. Тут такие чу́дные виды!

А буквально в прошлом месяце восстановили Эолову арфу. Слышали когда-нибудь о такой?

Матрёна морщит лоб.

— Название знакомое, но никак не могу вспомнить, что это такое.

— Это такой музыкальный инструмент, который поёт на ветру. У Лермонтова в «Герое нашего времени» он описывается. Неужели не помните?

— Вот оно что… — Матрёна замирает, охваченная воспоминаниями.

— Эту беседку построили ещё в ХIХ веке, почти сто пятьдесят лет назад. Итальянский архитектор строил, представляете! — тараторит медсестра.

Но Матрёна её не слушает, думая о своём. Перед её глазами проплывают картины, как Ханс играл для неё Шопена на рояле в купеческом доме.

— Сначала там настоящие арфы стояли в деревянном ящике с прорезями. Потом они вышли из строя. А теперь вот снова поставили эту Эолову арфу. Я ходила на открытие. Так чу́дно звучит! Временами даже жуть берёт, когда ветер порывистый. А так очень красиво.

— А где она, эта арфа? До неё можно дойти?

— Конечно, можно! Наш санаторий стоит почти у подножия Михайловского отрога горы Машук. А вам надо подняться вверх. Идите к окну, я вам покажу, куда идти. Видите дорожку?

Матрёна подходит к окну и смотрит в направлении, куда указывает рукой медсестра.

— Мне тяжело в гору подниматься, Валюша.

— Там лавочки на каждом шагу, будете отдыхать. Сходите обязательно, не пожалеете! Туда максимум полчаса ходу. Тем более что сегодня ветрено. Значит, арфа будет играть.

Стоял ясный солнечный день. Матрёна медленно, с остановками стала подниматься по дорожке в гору. Вот уже показалась беседка, возле которой толпились люди. Странные высокие тягучие звуки слетали словно из поднебесья. Когда ветер усиливался, звуки становились ниже, а во время порывов в воздух срывались резкие тревожные аккорды.

Матрёна присела на лавочку у беседки и, глядя вдаль, тихо сказала:

— Ну, здравствуй, Ханс!

Вокруг сновали отдыхающие с фотоаппаратами. С площадки перед беседкой открывался великолепный вид: город лежал как на ладони, вдалеке виднелись Эльбрус и отроги Главного Кавказского хребта.

— Вот и свиделись, мой родной! — прошептала Матрёна. — Я никогда о тебе не забывала. Хотя ты там, на Небесах, наверно всё знаешь и про меня, и про нашего сына Андрея, и про то, что у тебя есть внук — тоже Андрей. В прошлом месяце ему исполнилось пятнадцать лет, и он так на тебя похож! Просто вылитый ты! И глаза, и ресницы, и нос, и губы, и волосы — всё у него твоё. В детстве у него были светлые волосики, и мы думали, что они так и останутся русыми. Но волосики у него потемнели. Пока Алла училась, он жил с нами. Но вот уже как пять лет Алла забрала его в Москву. Она дипломированный архитектор. Большой человек. Мы ей говорили, чтобы она выходила замуж, негоже одной век вековать. Но она только улыбается в ответ. Дочки мои, Анечка и Валюша, хорошо вышли замуж за местных парней, обе живут в Томаровке и родили мне внучек. Часто проведывают меня. Сёма стал агрономом и работает в совхозе. Пока не женился. Колхозов у нас больше нет. Всем колхозникам дали паспорта, и многие уехали в город. Ваня выбрал кривую дорожку — уже шесть раз сидел в тюрьме. Вряд ли исправится. Пётр в прошлом декабре преставился. Перед смертью попросил прощения, что не всегда был добр со мной и с твоим сыном. Но внука твоего он растил как родного.

То ли от подъёма в гору, то ли от жары, то ли от нахлынувших воспоминаний Матрёне вдруг стало трудно дышать и грудь сильно стеснило. Она расстегнула ворот платья, но легче не стало. Обжигающая боль разливалась в груди, отдавала в руку и спину. Матрёна хотела позвать на помощь, но не смогла. Последнее, что она увидела — это улыбающегося Ханса, скачущего с ней рядом на вороном коне; её же был серым в яблоках, и казалось, что кони перебирают ногами в воздухе, взмывая всё выше и выше.

До 1917 года слобода Томаровка входила в состав Белгородского уезда Курской Губернии. В советское время село Томаровка несколько раз меняло административную принадлежность; с 1934 года в качестве районного центра вошло в состав Курской области, а с 1954 года — в состав Белгородской области. Статус райцентра село утратило в 1963 году. Сейчас Томаровка — посёлок городского типа.

Здесь и далее тексты народных песен, припевок и колыбельных Белгородской области или их фрагменты приводятся по изданию: Народные песни Белгородской области / Сост. Н. М. Элиаш и Л. Г. Улановская; [Предисл. Н. Элиаш]. — Белгород: Кн. изд-во, 1960. — 180 с.

Приказ Рейхенау (нем. Reichenau-Befehl) от 10.10.1941 г. «О поведении войск в восточном пространстве» (Das Verhalten der Truppe im Ostraum) издан ге-нерал-фельдмаршалом Вермахта, а впоследствии командующим группой армий «Юг» Вальтером фон Рейхенау, подписан Гердом фон Рунштедтом, командующим на тот момент группой армий «Юг», и Адольфом Гитлером. Приказ, в частности, вменял солдатам, помимо обычных военных задач, «искоренение азиатского и еврейского влияния» на Европу, а сами солдаты выступали в роли мстителей «за зверства», совершённые по отношению к немецкому народу. Солдатам приказывалось любой ценой и без оглядки на потери среди мирного населения подавлять партизанское движение и на месте уничтожать захваченных партизан.

Приняв командование 6-й армией, Фридрих Паулюс отменил приказ Рейхенау.

Здесь и далее, если не указывается иное, цит. по: Преступные цели — преступные средства: Документы об оккупационной политике фашистской Германии на территории СССР (1941-1944 гг.) / Сост. Г.Ф. Заставенко и др. — М.: Экономика, 1985. — 328 с. — С. 60-61.

ОСОАВИАХИМ — Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству — советская общественно-политическая оборонная организация, существовавшая в 1927–1948 гг.

Марш прусских гренадеров «Fridericus Rex» — «Король Фридрих». Фрагмент цитируется в вольном переводе автора.

Традиционно офицерский состав войсковых офицеров в Германии — к ним относились все офицеры, занимавшие командные должности — и офицеров Генерального штаба, которые занимали штабные должности в штабах всех уровней, начиная со штаба дивизии. Генералов такое деление не касалось.

Фредерик Шопен. Этюд ля-бемоль мажор. Op. 25 № 1. 1836 год.

«Лили Марлен» — одна из самых знаменитых песен времен Второй мировой войны, которая в буквальном смысле слова покорила мир. Считается одной из лучших песен о любви. Текст песни написал поэт Ханс Ляйп, музыку — композитор Норберт Шульц. Песня, записанная немецкой певицей Лале Андерсен ещё 1 августа 1939 года, стала невероятно популярной лишь в сентябре 1941 года, когда её нáчало транслировать оккупационное германское радио «Солдатское радио Белграда». Дошло до того, что воюющие стороны прекращали боевые действия на время трансляции «Лили Марлен», и на фронте в течение нескольких минут стояла тишина. Песня была очень популярна у союзников, во время войны её текст был переведён на английский и французский языки, а также выпущена её антифашистская версия. Дуайт Эйзенхауэр говорил, что Ханс Ляйп — единственный немец, доставивший в годы Второй мировой войны радость всему человечеству. Певице Лале Андерсен в образе Лили Марлен установлен памятник на острове Лангеог в Нижней Саксонии, Германия.

Перевод автора.

Карагод — коллективная пляска, распространённая в Белгородской и Курской областях. В её основе лежит индивидуальное мастерство пляшущих, самостоятельность их действий и полная независимость от других танцоров. Карагоды исполняются как под пение участников, так и в сопровождении музыкантов.

Tracht, Trachten — название национального немецкого костюма; его варианты отличаются в разных землях.

Уничтожение евреев на камышитовом заводе у села Михайловка Белгородской области стало одним из первых актов Холокоста на территории СССР, правдивая информация о котором стала публиковаться только в последние годы. Так, в акте комиссии Белгородского городского совета депутатов, датированном 10.09.1943, упоминаются «мирные жители» без указания на то, что часть расстрелянных составляли именно евреи, независимо от их возраста и партийной принадлежности. На месте массового расстрела долго не было не только мемориала, но даже памятного знака. А небольшая часовня, которая была установлена в память об этом трагическом событии, оказалась в пяти километрах от места казни. Трагедии на камышитовом заводе посвящена статья «Малоизвестные страницы Холокоста на территории России» российского историка Сергея Богданова и израильского журналиста Александра Вальдмана («Независимая газета», 28.01.2019). Это первая публикация в федеральной прессе об этом акте Холокоста за всю послевоенную историю.

В современных публикациях в СМИ не упоминается о связи между бомбардировкой немецкого офицерского казино в Белгороде и последовавшим за ней массовым расстрелом на камышитовом заводе. О «тени офицерского казино» изредка упоминают местные белгородские историки, исследующие эту тему. Но надо понимать, что уничтожение евреев, коммунистов и военнопленных красноармейцев было задачей системной политики оккупационных властей, выполнявших приказ Рейхенау. Есть несоответствия и в датах трагедии — в актах комиссий военного периода, расследовавших зверства нацистов, называется 6 февраля 1942 года, хотя современные исследователи упоминают 5 февраля, — и в количестве расстрелянных — называются цифры от 600 человек (именно столько людей содержалось в белгородском кацете на момент расстрела) до 2000. Последнюю цифру некоторые исследователи считают недостоверной; по их мнению, первоначальная цифра жертв была впоследствии исправлена в пропагандистских целях на большую, что ни в коем случае не умаляет масштаба трагедии (С. Богданов, А. Вальдман).

Перевод автора. Полный текст приказа (на немецком языке):https://www. ns-archiv.de/krieg/untermenschen/reichenau-befehl.php

Танок, таночек — южнорусское название хоровода, распространенное в Белгородской и Курской областях. Обычно это хоровод плясового характера с развитыми хореографическими построениями и множеством фигур, но в нём могут встречаться и элементы сценического действия. В отличие от карагода, танок исполняется только под песни самих участников.

Alte Kameraden («Старые товарищи») — один из самых известных немецких военных маршей, написанный военным композитором Карлом Тейке в 1889 году в Ульме, Германия. Первое исполнение партитуры было неудачным, и Тейке, как утверждают, приказал сжечь ноты марша, однако их не сожгли. Марш популярен во многих странах с конца XIX века по настоящее время. Цитируемый фрагмент приводится в переводе автора.

Иоанн Кроншадский (1829–1908) — священник Русской православной церкви, настоятель Андреевского собора в Кронштадте, проповедник, духовный писатель, церковно-общественный и социальный деятель правоконсервативных монархических взглядов.

«Моя жизнь во Христе», 2:829.

Там же, 1:491.

Там же, 1:837.

Поставки продовольствия по ленд-лизу из США в СССР во время Второй мировой войны составили 4,5 млн тонн. Источник: America sent gear to the USSR to help win World War II. May 3, 2023, https://share.america.gov/america-sent-equipment-to-soviet-union-in-world-war-ii/#:~:text=4.5%20million%20 tons%20of%20food

Баллада Иоганна Вольфганга фон Гёте «Лесной царь» в переводе В. Жуковского.