ПЕРВЫЙ ТОМ ЗДЕСЬ - https://author.today/work/590593
Аннотация с первого тома:
Заснув в прошлой жизни со старыми часами в руках, я очнулся в новом мире. Здесь магия — это обыденность, а на месте моего родного Питера стоит город Грозов.
Сюда меня призвала Волшебная Лавка. Живая и уникальная, она сделала меня своим хозяином, потому что у неё не было иного выбора.
Если честно, я не в обиде. В прошлой жизни у меня всё равно не осталось ничего. А в этой с самого начала вырисовывается столько интересных возможностей, что голова идёт кругом.
Но что-то я заболтался. Пора открывать двери. Добро пожаловать, друзья мои.
В Лавку Чудес.
И начать стоит с колдуньи, которая прямо сейчас пытается подчинить Лавку с помощью ритуала...
Мотылек рванулся вверх, пошел вдоль стены круто вверх, к ряду зарешеченных окон третьего этажа, забирая влево, к третьему окну от угла, и было ясно, что через секунду он найдет щель между прутьями и уйдет внутрь.
— Ко мне, — сказал я негромко и поднял руку.
Мотылек завис, дрожа крыльями, борясь между следом и хозяином, потом нехотя, по дуге, вернулся и сел на ладонь. Крылья он складывал долго, в несколько приемов.
За воротами, в глубине двора, размеренно чавкали по раскисшей земле шаги часового: туда, поворот, обратно. Мы стояли в тени последнего забора, через улицу от ворот, и я смотрел на черный корпус с его тремя рядами решеток.
Где-то далеко, в стороне центра, колокол уронил три удара, и они дошли сюда обмякшие, стертые сырым ночным воздухом.
— Тюрьма, — сказал Сема тихо и передернул плечами, не от холода. — Петр Алексеевич, это что же выходит. Сны ей шлют отсюда?
— Отсюда. — Я убрал мотылька за пазуху, к теплу. — И вот теперь, Сема, ее сны сходятся. Все до единого сна кончались тюрьмой: лес, эшафот, вода, а в конце всегда каменный пол и решетка. Я думал, это угроза. А отправитель каждую ночь ставил под своим письмом обратный адрес.
— Подумаю, — сказал я. — По дороге. Идем, Сема. Источник найден, а остальное мы сейчас не узнаем никак.
Мы повернули назад.
— А кто ж он ей? — спросил Сема, когда тюрьма скрылась за первым поворотом. — Ну, рыжий этот. Чтобы так, из-за решетки, пять недель подряд. Это явно что-то личное.
— Утром спросим у нее самой. — Я поднял воротник: предутренний холод на обратной дороге пробирал уже до костей. — Сдается мне, Сема, она знает ответ. Даже если сама об этом пока не догадывается.
— Слышал? — сказал я Семе. — Прибавим шагу. Разговор не будет ждать утра.
Обратная дорога всегда короче, а с такой новостью она показалась и вовсе быстрой.
Хоня проводил нас взглядом с прилавка. Сема пошел ставить чайник, а я поднялся наверх, на свет из приоткрытой двери.
— Чай будет через пять минут, — сказал он. — Ей тоже нести?
— Неси. И хлеба с маслом.
В комнате баронесса сидела в кровати, закутанная в одеяло по самые плечи, и я не сразу узнал ее: волосы, распущенные на ночь, оказались всклокочены, лицо было серым, измятым, и от дневной осанки осталась одна привычка держать подбородок. Перед ней на одеяле лежал пустой стакан, Артем с кувшином наготове занимал свой угол.
— Нашли? — спросила она вместо приветствия. Голос сел, но не дрожал.
— Нашел. — Я взял стул, на котором дежурил полночи, поставил его напротив кровати и сел. — Нить ведет через весь город, на юго-восточную окраину. Она кончается за стеной городской тюрьмы.
— Тюрьмы. — Она повторила слово одними губами, и рука ее поверх одеяла сжалась. — Вот почему… каждый сон…
— Вот почему каждый сон кончается камерой. Да. Окно третье от угла, верхний этаж, крайний ряд решеток. Утром это сверят по спискам за час. Но это не все, баронесса. Давайте я скажу вам то, что сложилось у меня по дороге назад, а вы меня поправите, если я ошибусь. — Я выдержал паузу, давая ей приготовиться. — Вспомните вашего рыжего. Рубаха без ворота, серая, в пятнах. Штаны с чужой ноги. Зарос, грязен, ссадины на костяшках, ногти обломаны до мяса. Вы описали мне его вчера как оборванца. А я вам скажу, что это не оборванец. В тюрьмах, насколько я знаю, арестанту одежды не выдают, по крайней мере поначалу: в чем взяли, в том и сидит. Волосы и бороду могут не стричь неделями. Руки сбиваются на работах. Вы пятую неделю видите во сне не бродягу, баронесса. Вы видите заключенного. И шлет он вам сны из той самой тюрьмы, где сидит.
Она смотрела на меня, и я видел, как за ее глазами идет работа: она была измучена, но соображала быстро, этого у нее было не отнять.
— Он мне мстит, — сказала она медленно. — Кто-то сидит там и мстит мне. Но за что?
— Вы ведь деловая женщина. Три фабрики, сотни работников. Вспомните: не случалось ли за последние месяцы, чтобы по вашему делу, по вашей жалобе или вашим свидетельством человек отправился за решетку?
Она вспыхнула ровно так, как я и ждал.
— Как вы смеете. — Одеяло сползло с плеча, она рванула его обратно. — Вы намекаете, что я… что этот… что я сама виновата в том, что меня пятую неделю топят и водят на эшафот⁈
— Я не намекаю и не говорю, что вы в чем-то виноваты. Я просто спрашиваю.
Она открыла было рот, чтобы возразить, но затем я увидел, как кровь отливает у нее от лица. Артем в углу подался вперед с кувшином, но она остановила его коротким движением руки.
— Было, — сказала она совсем другим голосом, тихим и ровным. — Осенью. У меня на второй фабрике вскрылась недостача: из бюджета на закупку сукна утекали деньги, не месяц и не два. Счетная проверка указала на одного человека из конторы, из административных. Улики были железные: бумаги с его подписью, накладные. Я не стала разбираться, передала дело адвокатам и велела наказать так, чтобы другим было неповадно. Был суд. Его осудили. Кажется… кажется, шесть лет.
— Как его звали?
— Фокин. — Она выговорила фамилию с усилием, как поднимают тяжелое. — Имени не помню. Я его и в лицо не видела. Может, максимум мельком на производстве, когда обходила контору.
— Тогда вот ваше первое дело, — сказал я. — Узнайте, как выглядит Фокин. Запросите его дело, там должны быть приметы, или спросите тех, кто работал с ним рядом. Если он окажется рыжим и на голову выше прочих, мы будем знать имя того, кто шлет вам сны.
— Я узнаю. — Она спустила ноги с кровати, и Артем уже стоял рядом с ее платьем через руку. — Сегодня же утром. Артем, собери вещи, мы едем домой, я хочу… — Она усмехнулась криво, без всякого веселья. — Я хотела сказать, что хочу выспаться. Смешно. Досыпать я поеду в собственную кровать, господин Воронов, не обижайтесь: свою казнь я предпочитаю встречать на своей подушке.
Через четверть часа сундук был собран, и я проводил их до крыльца. Уже из экипажа, опустив стекло, баронесса сказала:
— Вы нашли его за одну ночь. Все, кого я нанимала до вас, месяц разводили руками. — Она помолчала. — Я приеду с вознаграждением, как только узнаю про Фокина.
Экипаж тронулся. Я стоял на крыльце, пока он не свернул с набережной, потом вернулся в тепло.
— Согласен, Лад. Полностью согласен. Иногда безразличие куда хуже жестокости.
Баронесса вернулась на следующий день, за час до полудня. Я перебирал на верстаке заказ Терентия Павловича, Сема натирал витринное стекло, а Ася, забежавшая с утра за книгой по плетениям, застряла у прилавка и спорила с Хоней о том, положено ли коту лежать на кассовой книге. Хоня держался мнения, что положено.
Экипаж встал у крыльца, Артем распахнул дверь, и по тому, как баронесса взошла на ступени, я понял еще через витрину: с новостями. Пудра и осанка были на месте, но под глазами лежали тени, которые пудра уже не брала.
— Фокин, — сказала она с порога, не садясь. — Леонид Фокин, двадцать шесть лет. Я запросила приметы из дела. Рост без малого два метра, волосы рыжие, худощав. — Она выговорила это, как оглашают приговор. — Это он, господин Воронов. Тот самый.
— Присядьте, баронесса.
Она села на стул для посетителей, не касаясь спинки. Ася с книгой под мышкой отступила к лестнице, но уходить не стала: встала у перил. Артем занял место за плечом хозяйки.
— Значит, все сходится, — продолжала она. — Он сидит в этой вашей тюрьме и каждую ночь топит меня, сжигает заживо и скидывает со скал. Осужденный вор мстит той, кто его осудила. Прелестно. — Она стянула перчатку, палец за пальцем. — Я уже приняла меры.
— Какие меры? — спросил я, уже догадываясь.
— Утром, до того как ехать к вам, я подала жалобу начальнику тюрьмы. Изложила все: что заключенный Фокин располагает неким магическим предметом и с его помощью пятую неделю истязает меня по ночам. Потребовала обыска и строгости. Начальник был чрезвычайно любезен. — Она положила перчатку на колено и разгладила ее ладонью. — Камеру перетряхнут сегодня же, а самого его, как мне обещали, переведут в карцер до выяснения.
— Вы сделали это до того, как приехали ко мне.
— Разумеется. Зачем тянуть? Имя есть, приметы сошлись. — Она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на вызов. — Вы находите, что я поспешила?
Хоня на прилавке повернул голову и посмотрел на нее, потом на меня. Я помолчал.
— Я бы не был так уверен, баронесса.
— В чем именно?
— Во всем. В том, что обыск что-то найдет. В том, что карцер что-то прекратит. И в том, что жалоба была хорошей мыслью. — Я выдержал ее взгляд. — К тому же мы пока что не знаем до конца его мотивов.
— Помилуйте. — Она усмехнулась, коротко и холодно. — Вор мстит хозяйке. Вся загадка.
— Вчера утром вы не помнили его в лицо. Сегодня вы знаете всю его душу.
Брови ее поднялись.
— Шесть лет тюрьмы, которые я ему устроила — более чем достаточная причина для мести.
— Сколько он взял?
— Сто тридцать одну тысячу с копейками за полгода, по накладным.
— Деньги нашли?
— Часть. Четырнадцать тысяч у него на квартире. Остальное он не вернул и не признался, что для суда было даже удобнее. Теперь мои кошмары прекратятся и я смогу спать спокойно. Наконец-то.
— Пока не уверен. — Я убрал монокль в карман, поглядев на все еще привязанную к ней нить. — Расплатимся по уговору. Но попрошу вас об одном: если этой ночью что-то переменится в снах, в любую сторону, приезжайте сразу и расскажите как есть, не додумывая.
— Переменится к лучшему, вы хотите сказать.
— В любую сторону, баронесса.
Она уехала недовольная: деньги отдала не торгуясь, но прощание вышло сухим, на пол-оборота головы. Ася спустилась от перил, когда экипаж отъехал, и посмотрела ему вслед.
«Посмотрим. Если я прав насчет карцера, она вернется».
Она вернулась через день, в сумерках, когда фонарь над крыльцом уже горел, а Сема собирался закрывать ставни. Экипаж подлетел к дому так, что кучер осадил лошадей с руганью, и на этот раз в баронессе не осталось ни пудры, ни выдержки.
Она вошла быстро, почти вбежала, Артем едва поспевал следом, и остановилась посреди торгового зала, вцепившись в собственную шаль.
— Стало хуже, — сказала она вместо приветствия. Голос был чужой, тонкий. — Господин Воронов, стало настолько хуже, что я боюсь темноты, как пятилетняя. Этой ночью медведь меня достал. Вы понимаете? Пять недель он гнал меня и не догонял, а этой ночью догнал и рвал, и я чувствовала… — Она задохнулась. — В комнате с водой теперь твари. Они грызут. А палач… палач раньше просто стоял у столба, а теперь он улыбается мне, пока затягивает петлю, и я узнаю в нем себя. Себя, понимаете⁈ И хуже всего то, что я не могла проснуться, даже когда уже пошел пятый по счету кошмар!
— Сядьте. Сема, воды.
Сема уже нес стакан. Она выпила половину, стуча зубами о стекло, и Артем встал у нее за плечом, ближе обычного. Впервые за все визиты он позволил себе жест: положил ладонь на спинку ее стула, но все-таки не на ее плечо.
— Обыск, — сказал я. — Что нашли?
— Ничего! — Она почти выкрикнула это. — Перетряхнули камеру до кирпича, простукали пол, распороли тюфяк. Ничего. Сейчас он в карцере, а мне продолжают сниться ужасы! Начальник тюрьмы разводит руками: предмета нет, заключенный смирный, жалоб на него не имеется. Смирный! — Она поставила стакан так, что он звякнул. — Я хочу, чтобы вы поехали туда. Найдите эту вещь, чем бы она ни была, вы же по этой части. Я заплачу сколько скажете. А его… — Лицо ее пошло пятнами. — Я подниму дело заново. Будут отягчающие. Магическое нападение на дворянку. Я добьюсь, чтобы его… чтобы по всей строгости, до конца.
— До петли, — сказал я.
— Если понадобится!
— Как в вашем сне. Где палач улыбается вашим лицом.
Она осеклась. В зале стало слышно, как Хоня переступил лапами по дереву.
— Теперь послушайте меня, — сказал я. — Сядьте ровно, дышите, и послушайте, потому что я эти два дня думал о вашем деле куда больше, чем вы. Вы говорите: месть. Хорошо. Но, предмет, который дотягивается до вас через полгорода и пять недель держит вас на крючке, это сильная вещь. Очень сильная. Собственно, вы сегодня в этом убедились. Такой вещью вас можно было не гонять вас от медведя, а творить вещи и похуже, чем сегодня. Каждую ночь, с первого дня, до крови и до крика. Вас можно было свести с ума за неделю, и ни один доктор не понял бы в чем дело. — Я говорил ровно, не повышая голоса, и она слушала, бледнея. — А вам пять недель показывали кошмар, которого, по сути, так и не происходит. Погоню, которая не догоняет. Эшафот, где петлю не затягивают. Воду, которая поднимается и не топит. Вам делали страшно, баронесса, и ни разу не сделали больно, по крайней мере, опять же, до сего дня. Тот, у кого в руках эта вещь, сохранял грань и ни разу ее не переходил. Это первое.
— Щадил… — пробормотала она.
— Второе. Каждый сон, какой бы он ни был, кончался одинаково: камерой. Пять недель, каждую ночь. Если бы он хотел вас мучить, зачем не только настолько не кошмарное, уж простите, завершение, так еще и намек на его собственное положение? Ведь, будь вы чуть внимательнее, вполне могли бы вспомнить про этого Фокина и без меня. С другой стороны, что если он хочет вам что-то сказать? В таком случае, на что может намекать человек, который каждую ночь показывает вам тюрьму изнутри? — Я подался вперед. — Он говорит: посмотри, где я. Посмотри, каково здесь. Посмотри, что ты со мной сделала. И третье, самое главное. Вы подали жалобу, его бросили в карцер, и сны в ту же ночь озверели. Не раньше. Ровно в ответ на вашу строгость. Так не отвечает вор, которого прижали. Вор, у которого нашлась бы такая вещь, затих бы и спрятал ее глубже, ему лишний шум не нужен, ему сидеть еще пять с лишним лет. Так кричит человек, с которым поступили несправедливо во второй раз.
— Вы хотите сказать… — Она смотрела на меня во все глаза. — Вы хотите сказать, что он не…
— Я хочу сказать, что все пять недель вам снилась не месть. Вам снилось прошение о пересмотре дела, поданное единственным способом, который у него остался. И пока вы отвечаете на него карцером, оно будет становиться громче.
— Но улики. — Она ухватилась за это, как хватаются за перила. — Накладные с его подписью, бумаги. Мне говорили, дело верное, там нечего было…
— Кто говорил?
— Адвокаты. И… — Она запнулась. — И его непосредственная начальница, заведующая конторой. Она и обнаружила недостачу, она подняла тревогу, она передала бумаги проверке, она же на суде свидетельствовала: рассказала, как давно замечала за ним неаккуратность в отчетах. Очень толковая женщина, десять лет в конторе, я ей потом премию за бдительность…
Она замолчала сама. Мысль доходила до нее медленно, я видел это по лицу.
— Фокин сидит пятый месяц. Если крал он, недостача остановилась в день его ареста. Если недостача продолжается, значит, вор до сих пор ходит по вашей фабрике, получает у вас жалованье и премии, а за него отдувается невиновный. И наймите сыскного, пусть посмотрит на вашу толковую заведующую со стороны: как живет, на что тратит, не пакует ли чемоданы, — сказал я.
Баронесса сидела очень прямо и очень неподвижно. За окнами совсем стемнело, фонарь на крыльце бросал в витрину желтое пятно, и в этом свете было видно, как у нее подрагивает уголок рта. Потом она сказала, тихо и зло, и злость эта была уже не на меня:
— Если вы правы, господин Воронов, то настоящий вор всё это время смеется надо мной.
— Неплохая мотивация, чтобы проверить все более тщательно, как думаете?
Она встала. Артем подал ей шаль, она взяла ее не глядя.
— Счетную проверку я закажу сегодня. Сыскного найму завтра же. И жалобу… — Она выговорила это с усилием. — Жалобу я отзову утром. Пусть его вернут из карцера в камеру. Если вы правы, я и так должна ему больше, чем смогу отдать. — У двери она обернулась. — А если вы ошибаетесь и это все-таки месть?
— Тогда сны не изменятся от вашей проверки, и вы ничего не потеряете, кроме платы сыскному. Если же я прав, вы перестанете видеть эшафот.
Дверь за ними закрылась. Сема забрал пустой стакан, посмотрел на меня и сказал:
— А ведь она на этот раз вас реально слушала.
Развязку истории баронесса привезла через четыре дня, ближе к вечеру. Она вошла спокойным шагом, и я еще от верстака увидел, что она, наконец-то, смогла выспаться: лицо разгладилось, тени под глазами сошли.
— Шумова, — сказала она, садясь на уже привычный стул. — Раиса Карповна Шумова, заведующая конторой второй фабрики. Вы были правы во всем, господин Воронов, до последнего слова, и мне до сих пор дурно от того, насколько правы.
— Рассказывайте.
— Счетная проверка заняла два дня. Недостача не остановилась с арестом Фокина. Она даже ускорилась: за четыре месяца утекло больше, чем за предыдущие полгода. Вор осмелел, «виновного» же поймали. — Она усмехнулась одними губами. — Проверяющий нашел вторые книги. Шумова вела двойной учет: одни накладные для конторы, другие для себя. Подписи Фокина на тех бумагах, что пошли в суд, она собирала загодя, подсовывала ему на подпись в общей пачке, он и не глядел, он ей верил, она десять лет в конторе. А сыскной за те же два дня выяснил, что госпожа Шумова продала свой дом на Мельничной, перевела деньги в банковские билеты и справлялась в конторе дилижансов о местах до границы. Она собиралась уехать из Грозова до полугодовой ревизии.
— Ее взяли? — спросил я.
— Позавчера, прямо в конторе. Она отпиралась час, а потом стала топить всех вокруг: и кассира, и проверяющего, и меня, вообразите. Дело перевернули за сутки. Фокину объявили о пересмотре вчера в полдень, при мне. Я поехала туда сама. — Она помолчала. — Хотела посмотреть ему в лицо, раз уж не удосужилась раньше.
— И как он принял?
— Стоял и молчал. Начальник читал бумагу, а он смотрел на меня, и я ждала чего угодно: злобы, торжества. А он поклонился. Понимаете, поклонился мне, как кланяются в конторе хозяйке, по всей форме. Мне захотелось провалиться сквозь пол. Сегодня утром его выпустили под залог, я сама внесла, и бумаги ускорили: начальник тюрьмы, как выяснилось, умеет быть любезным в обе стороны.
— А сны?
— Позавчера, в ночь после ареста Шумовой, снилась ерунда: контора, бумаги, что-то серое. Без медведя, без воды. А вчера, после объявления о пересмотре, не снилось ничего. Ни-че-го, господин Воронов. Я легла в одиннадцать и открыла глаза в девять. Я забыла, что так бывает.
Хоня на прилавке зевнул во всю пасть, показав механическое нутро, и уложил морду на лапы.
— На работу вы его вернете?
— Нет. — Она ответила сразу, твердо. — И не смотрите так. Не потому, что брезгую. Он после моей конторы отсидел четыре месяца за чужое, побывал по моей милости в карцере, и вы полагаете, ему будет хорошо ходить каждый день на мою фабрику? Я распорядилась иначе: жалованье за все месяцы заключения в тройном размере и рекомендательное письмо. С таким письмом его возьмут в любую контору Грозова, только не в мою. Так лучше нам обоим.
Она встала, открыла бювар и отсчитала на прилавок еще стопку ассигнаций.
— Это за совет, который вы дали мне сверх уговора. — Она защелкнула бювар. — Вы избавили меня не только от кошмарных снов, господин Воронов. Вы избавили меня от казни невиновного, которой я добивалась бы со всем усердием, и от вора в моей конторе. Спасибо.
— Пожалуйста, — кивнул я.
Она кивнула в ответ, Артем распахнул перед ней дверь, и уже с порога она обернулась в последний раз:
— Если мне когда-нибудь снова понадобится человек, который скажет мне в лицо, что я дура, буду знать адрес.
Дверь закрылась. Экипаж прошуршал по мостовой и стих.
Он пришел через неделю, под вечер, когда я уже прикидывал закрываться. Колокольчик звякнул, и в дверь вошел человек, которому пришлось пригнуться под притолокой: очень высокий, выше Семы, худой, в приличном темном костюме под пальто, рыжие волосы подстрижены коротко и аккуратно.
Ссадины на костяшках еще не сошли до конца, но ногти были обрезаны ровно. Я узнал его раньше, чем он открыл рот, и, судя по глазам, он это понял.
— Господин Воронов? Фокин. Леонид Фокин. — Голос у него оказался тихий, ровный, конторский. — Вы меня, вероятно…
— Не видел, но знаю. Проходите, Леонид.
Он прошел к прилавку, покосился на Хоню, который развернул к нему голову всем корпусом, и остановился, держа шапку в руках.
— Я к вам за двумя делами. Первое короткое: спасибо. Баронесса рассказала мне, кто и как перевернул дело. Она приезжала третьего дня, привезла мои отпускные, скажем так, и рассказала все, не щадя себя, надо отдать ей должное. Если бы не вы, я бы… — Он повел плечом. — Пять с лишним лет — долгий срок. Спасибо.
— А второе дело?
— Второе вот. — Он полез во внутренний карман, достал сверток из чистого платка и положил на прилавок, развернув. — Я думаю, это должно быть у вас, а не у меня.
На платке лежала овальная вещь размером с крупный медальон, темного металла. По ободу шла вязь, мелкая и текучая, и я узнал этот стиль раньше, чем даже осознал. Артефакт Серебряного Века, уже третий на моей памяти.
Я взял и взвесил его на ладони.
— Расскажите, откуда она у вас, — попросил я.
— На второй день заключения нас выводили на общественные работы, снег убирать у присутственных мест. Конвой скучал, публика обходила нас по другой стороне. И тут подходит человек. Не таясь, среди улицы, подошел прямо ко мне, как к знакомому. Высокий, представительный, в летах…
— Полноватый, — сказал я. — Длинное темное пальто, трость. Седые волосы зачесаны назад, нос с горбинкой. И глаза, если вы успели рассмотреть: один чуть темнее другого.
Леонид замолчал и посмотрел на меня долгим взглядом.
— Успел рассмотреть, — сказал он наконец. — Правый темнее. Вы его знаете?
— Старый знакомый. Продолжайте.
— Он спросил, за что я сижу. Я ответил, что ни за что. А он посмотрел на меня, как… не знаю, как проверяют монету на зуб. И говорит: знаю, что ни за что. Потом вложил мне в рукавицу вот это, и сказал слово в слово, я запомнил: «Держите при себе и думайте о том, кто поступил с вами несправедливо. Остальное она сделает сама. Но это только для восстановления справедливости, молодой человек, других применений у нее нет». Меня окликнули, я обернулся на секунду, а когда снова повернулся к этому человеку, его уже не было: улица прямая, снег, до угла саженей сто, и никого. Конвойный потом божился, что никто ко мне не подходил.
«Ага…»
— В первую ночь я про нее забыл, — сказал Леонид. — Сунул за пазуху и забыл, потому что не поверил ни одному его слову. А наутро проснулся с ясной головой и с мыслью, что мне снилась баронесса. Решил, что это от голода.
— Сколько прошло, пока вы поняли, что не от голода?
— Дней десять.
— И вы стали держать ее при себе и думать.
— О баронессе. — Он сказал это без вызова, спокойно. — Каждый вечер, засыпая. Я не знал, что она делает, вещь эта. Я месяц спустя понял, по слухам с воли, что баронессе… нехорошо спится. — Он посмотрел мне в глаза. — Скажу честно, господин Воронов, я не остановился.
— А обыски? Камеру перетрясли до кирпича. Карцер тем более. Где вы ее держали?
Леонид неловко улыбнулся, потер затылок.
— Это позвольте оставить при себе.
— Как угодно, — развел я руками. — А почему вы ее не оставите себе? Вещь редкая. Продать ее можно за такие деньги, что вам не понадобится рекомендательное письмо.
— Потому и не оставлю. — Он аккуратно завернул было платок, потом передумал и подвинул сверток ко мне. — Я человек небольшой. Мне такая сила ни к чему в обычной жизни. Тот седой сказал: для восстановления справедливости. Мою восстановили. Пусть лежит у того, кто разберет, как она устроена.
— Тогда давайте я вам за нее заплачу…
Он поднял руки.
— Возьмите даром.
Он поклонился, тем же конторским поклоном по всей форме, пригнулся под притолокой и вышел.
Я положил овальную вещь на прилавок под лампу. Хоня подошел, обнюхал ее и сел рядом, мордой к прилавку.
«Знаю. Вопрос, для чего ему это?»
Четверг выдался торговым. С утра холодный дождь согнал народ с улиц в лавки, а в обед, наоборот, распогодилось и к нам начали заглядывать гуляющие. К вечеру поток иссяк, за витриной посинело, и по стеклам снова поползли дождевые дорожки.
Я подводил кассу за прилавком, Сема затаскивал с улицы последний ящик дневной поставки, топая на пороге, чтобы не нести грязь в дом. Колокольчик сорвался в частый звон, дверь впустила запах дождя, и на пороге обнаружилась Варя.
— Всем привет! У меня новость и поручение, — объявила она с порога, стягивая перчатки. — Новость: у Лары в субботу день рождения. Поручение: велено привести вас всех. Тебя, Асю и Сему. Праздник будет большой, на весь дом.
Сема, как раз опускавший ящик у стеллажа, замер с ним на весу. Постоял так и поставил ящик на пол медленнее, чем требовалось.
— Большой это сколько? — спросил он, не оборачиваясь.
— Человек сорок, я думаю. Вся Ларина братия, какая есть в городе, но только близкие друзья, просто случайных художников она звать не хочет.
Сема выпрямился и посмотрел на меня.
Из-за дальнего стеллажа выглянула Ася. Она с обеда перебирала там коробки с остатками зимнего запаса трав.
— В субботу у меня… — начала она, запнулась, обвела глазами полки в поисках чего-нибудь срочного, ничего не нашла и закончила честно: — В субботу у меня ничего нет.
— Вот и чудесно! — просияла Варя. — Лара сказала, чтобы без вас не возвращаться. Она вас всех любит, между прочим. Сема, тебя особенно.
— А говорить там про что надо? — немного смущенно спросил Сема.
— Ни про что не надо. Там каждый говорит про свое, и всем хорошо.
Сема покивал. Вышло у него и вежливо, и с сомнением разом.
— Придем, — сказал я. — Все трое. Что Лара любит, кроме гостей? Я в том смысле, что ей дарить?
— Кухню свою любит. Дом. Только не вздумайте разоряться, она этого не выносит. — Варя оглянулась на дверь, за которой пофыркивала лошадь извозчика. — Все, я убегаю, у меня еще список от Лары на полверсты. В субботу к семи! Я за вами заеду, вместе поедем. Ладушка, пока-пока!
Она чмокнула меня в щеку, чуть холодными еще губами, махнула Асе с Семой и вылетела за дверь. Колокольчик отзвенел, и в Лавке стало тихо, только Хоня на прилавке повернул голову вслед двери и с щелчком вернул ее обратно.
— Интересно, а какие-нибудь известные писатели будут? — сказала Ася из-за стеллажа.
— Кто знает, — сказал я, улыбнувшись.
Вечером, за ужином, мы держали совет насчет подарков. Сема высказался первым, и высказался твердо, отложив ложку:
— Пирог испеку. Мамин, с вязигой. И рецепт перепишу, подарю вместе с пирогом.
— Лара тебя расцелует, — ответил я. — Но этого маловато.
Ася доела, потом отодвинула тарелку.
— Ловца снов сплету, — сказала она. — Нормального, на год работы, не базарную побрякушку. Дом у нее проходной, народу толчется прорва, пусть хоть спит спокойно.
— А вы, Петр Алексеевич? — спросил Сема.
— А я подумаю до завтра.
Думал я недолго. Лара любила свою кухню, а там у нее, я это запомнил еще с чаепитий, по ее собственным рассказам, стояла очень старая печь: один край у нее всегда брал жарче другого, и пироги Лара приноровилась разворачивать на полпути, по наитию, которое она называла чутьем.
Чутье чутьем, а ровный жар всяко был получше. К утру у меня был готов расчет: латунная пластина по размеру противня, с контуром распределения жара. Полностью переделывать печь или дарить новую не стоило, я лучше многих понимал, как важно порой было хозяйке пользоваться уже привычными инструментами, но поправить устройство, чтобы оно работало без нареканий, было несложно. Задача на два вечера в мастерской, а служить будет годами.
Утром за завтраком Сема сидел над листом бумаги, торжественный, как писарь при присяге. Перед ним лежал мамин рецепт, весь в мучных отпечатках, а он переносил его на чистый лист печатными буквами, выводя каждую по отдельности. Не потому, разумеется, что плохо писал, а потому что старался, чтобы это вышло аккуратно и презентабельно. К обеду он одолел половину.
Тем же вечером, когда я уже собирался в мастерскую, Сема поймал Асю на лестнице. Я слышал их из коридора.
— Ась. А ты в субботу платье наденешь?
Пауза была длинная. Я успел представить себе лицо Аси во всех подробностях.
— Что? — спросила она.
— Платье, — повторил Сема с упорством человека, который решил утонуть, но договорить. — Ты в нем красивая. Ну, ты и так… Я к тому, что там все нарядные будут. И чтобы ты…
— Так. — По звуку было слышно, как Ася развернулась на ступеньке. — Значит, в брюках и кофте я тебе не гожусь.
— Годишься. Ты мне во всем годишься. — Сема сказал это без запинки, и запнулась в итоге Ася: ответа у нее не нашлось. — Просто я подумал. Праздник же.
Снова пауза, короче первой.
— Ладно, — сказала Ася совсем другим голосом, будто соглашалась на невыгодную сделку. — Но раз наряжаться, то наряжаться по полной. В старом платье я туда не пойду. Понял?
— Понял, — сказал Сема, осознав намек. По голосу было слышно, что он улыбается во весь рот.
— И нечего лыбиться!
Утром Сема вошел в кабинет деловым шагом, но тут же смутился и потупил взгляд.
— Петр Алексеевич, мне нужны деньги, — сказал он. — За следующий месяц авансом можно?
— Не переживай, мой друг, — Я открыл ящик и отсчитал ему сумму, от которой у него дрогнула бровь. — Считай это премией за уже почти год безупречной работы. И Асе скажи, чтобы в следующий раз сама приходила. То, что она не получает зарплату, не значит, что я ей не дам, если попросит.
— Нет, Петр Алексеевич, неправильно это, — прогудел Сема. — Одно дело, если она чисто для себя что-то захочет, а тут я даже сам ее попросил в платье быть, так что и покупать его мне.
— Справедливо, — немного подумав, кивнул я. — Претензия снимается. Иди, говори моднице, что у нее появился бюджет.
Вернулись они к вечеру с большой коробкой, перевязанной лентой, и с маленьким свертком поверх нее.
Суббота выдалась ясная и звонкая. Торговлю мы свернули к полудню, повесив на дверь табличку, и с этого часа Лавка жила предпраздничной жизнью. Из кухни тянуло тестом и рыбным духом.
Сема поставил опару еще затемно, до завтрака, и теперь колдовал над начинкой: вязигу он перебрал, замочил по всем маминым правилам и то и дело пробовал ее на зуб с лицом дегустатора при императорском дворе. Тесто он месил голыми руками до локтя в муке, и месил так, что стол под ним поскрипывал.
— Ты его месишь или допрашиваешь? — спросила Ася, заглянув на кухню за кипятком.
— Тесто ленивых рук не прощает, — отозвался Сема, не сбиваясь с ритма.
Хоня сидел на пороге кухни и вел учет каждому его проходу от стола к печи, поворачивая голову с ровным тихим стрекотом. Когда пирог встал в печь и по дому пополз дух, от которого хотелось отложить любые дела, Хоня перебрался к печной дверце и застыл возле нее караульным: горячее его латунные бока не пугало.
Ася сидела в библиотеке у окна с ловцом снов. Колечко из ивовой лозы было уже сплетено и оплетено, оставалась сердцевина, и пальцы ее ходили в ниточной паутине так быстро, что за ними было не уследить. Нить она взяла серебристую почти незаметную, и время от времени подносила плетение к глазам, проверяя узлы на просвет. В середину, в последний перекрест, она вплела сушеный лист лунного шалфея из своего сада и затянула так, что лист замер в нитях, как в раме.
— Минимум на год хватит, — сказала она, поймав мой взгляд. — Если дом не сгорит.
— Типун тебе, — крикнул Сема из кухни.
Пообедав, я заперся в мастерской. Пластина была почти готова: латунь легла в размер с первого раза, контур распределения я развел накануне, оставалась гравировка питающей дорожки по кромке.
Дорожку я вел гравером по разметке. Можно было и пером Чернильницы, но я дал себе обещание не пользоваться ей, если можно обойтись без нее или не было особых обстоятельств. Лунная Чернильница была невероятным инструментом, в разы упрощавшим работу, но такое упрощение было чревато потерей навыка в других техниках.
Не то, чтобы я был каким-то консервативным дедом, отметающим инновации. Скорее я просто хотел охватить артефакторику, настолько чудесное творение этого мира, максимально полно. И в будущем хотел, когда появиться место и ресурсы, попробовать освоить и штамповку, и травление, и любые другие техники, о каких узнаю, так что сосредотачиваться на использовании Чернильницы мне не хотелось просто потому что тогда терялось огромное число не менее интересных, хотя и не таких эффективных, методов.
Работа была приятная: латунь шла под гравером податливо, и контур на глазах смыкался в кольцо. Замысел был простой: пластина забирает жар там, где его лишку, и отдает там, где недостает. Пирогам у Лары больше не гореть с одного края.
Снизу, ближе к углу, я выгравировал мелко уже без вплетения магических контуров: «Ларе. Мастерская на Тихом канале. С днем рождения». Надписи почти не будет видно, но суть была и не в том, чтобы на нее все пялились.
К шести дом стоял на ушах. Сема, в новой рубахе, в третий раз перекладывал пирог в корзине и в третий раз оставался недоволен.
— Не наклоняй, — сказал он Асе, потянувшейся помочь, неожиданно сурово и резко для него, что уже многое говорило о том, насколько он нервничал. — Он помнется.
Рецепт, переписанный печатными буквами на плотном листе, он свернул трубкой и перевязал бечевкой, а потом, подумав, переложил из корзины во внутренний карман: так надежнее.
Я стоял перед зеркалом в прихожей и поправлял галстук. Костюм я взял темно-серый, галстук в честь праздника взял поярче, светло-синий, в желтую полоску, на носу сидели идеально подошедкие в цвет недавно купленные очки в синей оправе.
Наверху стукнула дверь. По лестнице простучали каблуки, непривычно легко для нашего дома, и в зал спустилась Ася.
Платье было темно-зеленое, глубокого елового тона, короче тех, что она носила, и спина в нем была открыта до лопаток. Волосы она подняла и заколола, шею оставила свободной, и на вороте, у самого плеча, я разглядел знакомый кругляш маячка, приколотый так, что он сходил за украшение. Ася прошла до середины зала, остановилась и посмотрела на нас с вызовом, как на комиссию.
Сема в этот момент наливал воду из графина. Он не пролил ни капли, он просто перестал наливать. Стоял с графином, наклоненным над стаканом, вода в горлышке замерла у самого края, и сам он замер весь, от сапог до бровей.
— Ну? — сказала Ася.
— Ага, — сказал Сема.
— Что «ага»?
— Все, — честно сказал Сема.
Ася довольно фыркнула и поправила заколку, которая не нуждалась в поправке, а потом сказала, глядя на меня, а не на Сему:
— Рот закрой. Простудишься.
— У нас дома тепло, — сказал Сема, наконец выпрямившись.
— Вот и… — Ася начала бойко, повернулась, встретилась с ним глазами и закончила куда тише, чем начинала: — Вот и хорошо.
Она порозовела от собственной же подколки, не доведенной до конца, и ушла к окну смотреть на улицу, где смотреть было не на что.
«В следующем расширении не забудь сделать звукоизоляцию стен».
«Ты как-то далековато заглядываешь, нет? — мысленно хмыкнул я, после чего сразу посерьезнел. — К тому же, как бы это ни звучало прискорбно, я читал, что у колдуний и колдунов с этим не все так просто».
«А вот это правильный подход. Полностью присоединяюсь».
Хоня подошел к Асе и потерся о подол, аккуратно, самым краем головы: он давно усвоил, что к нарядной Асе прикасаться можно только по касательной. Ася глянула вниз, буркнула «шерсти у тебя нет, а все туда же» и почесала его между ушей, где под пластинами проходил шов.
Варя приехала без четверти семь: колокольчик сорвался в свой частый звон, и с порога потянуло духами. Вошла она тоже очень нарядная: волосы убраны выше обычного, серьги с зелеными камушками, платье более консервативное, чем у Аси, но при этом и более элегантное. Оглядела Асю и всплеснула руками совершенно по-Лариному:
— Ася! Все, рядом с тобой я сегодня не встану. Сема, ты видел, кто у вас в доме живет?
— Видел, — сказал Сема со смесью гордости и искреннего восторга.
Я притянул Варю к себе, пока она не начала раздавать указания, приобнял за талию и поцеловал. Первую секунду она хотела вырваться, но потом разомлела и, когда я ее отпустил, желание командовать уже куда-то ушло.
В дверях второго этажа возникла Азалия с книгой, заложенной пальцем, и в очках, сдвинутых на лоб, отчего она щурилась на нас, как на мелкий шрифт.
— Вы все уходите? — уточнила она. — Хорошо. Передавайте от меня имениннице привет.
— Передадим, — кивнул я.
Мы предлагали ей поехать тоже, но она уперлась: «раз меня не приглашали, то и ехать не стоит». Я был уверен, что Лара будет ей очень рада, но спорить, затягивая Азалию на чужой день рождения, тоже было неправильно, так что настаивать мы не стали.
— Передадим, — тоже пообещал Сема.
Экипаж ждал у крыльца, четырехместный, с теплой полостью. Мы погрузились со всеми корзинами и коробками, Сема сел спиной к вознице, держа пирог на коленях, Ася устроилась рядом с ним, подобрав подол от грязи, а Варя взяла меня под руку и спрятала обе ладони в мою, после чего уже сама потянулась за поцелуем и я, разумеется, не стал ей отказывать.
Колеса тронулись, и набережная поплыла назад: фонари вдоль парапета, а дальше теплые окна Лавки. В крайнем окне сидел Хоня и провожал нас, поворачивая голову ровно со скоростью экипажа. Латунь его лба поймала фонарь и мигнула нам вслед.
Город к вечеру слегка подмерз, не сильно, но без куртки или теплого пиджака было бы не слишком комфортно, тем более у реки. Правда, ветра не было никакого, что заметно улучшало ситуацию.
Над крышами стояли прямые столбы дыма, у театра зажигали большие фонари, и мостовая под ними отливала желтым. На мосту через канал экипаж встряхнуло на стыке, Сема прикрыл пирог локтем, а Варя теснее прижалась к моему плечу и стала показывать перчаткой знакомые окна: тут живет виолончелист, который будет сегодня играть, а вон там, в угловом доме, галерея, где она будет работать в конце мая, организовывая художественную выставку.
Дом на Парковой было слышно раньше, чем видно. Из-за угла, сквозь холодный вечерний воздух, долетала музыка: граммофон и поверх него живая скрипка, не в лад друг другу и ничуть этим не смущенные.
Потом открылись и окна: оба этажа горели все до единого, в стеклах двигались силуэты, а у подъезда стояло с полдюжины частных экипажей и извозчики топтались кружком, пыхая махоркой.
На лестнице пахло табаком и чем-то сладким, из квартиры на площадку через приоткрытую дверь выкатывался ровный гул из голосов и смеха. Сема на последнем пролете подтянул корзину с пирогом повыше и расправил плечи.
Дверь распахнулась раньше, чем мы дотянулись до звонка.
— Приехали! — Лара стояла на пороге в новом платье, красном с золотой нитью, с лентой в кучерявых волосах, румяная и сияющая. — Петя! Варька, привезла всех, умница моя! Ася, батюшки, какая ты! Заходите, заходите!
Она перецеловала всех подряд, включая Сему, которому для этого пришлось пригнуться чуть не вдвое, и повлекла нас в прихожую, заваленную пальто и накидками до самого потолка.
— Лара, — сказал я, когда с верхней одеждой было покончено. — С днем рождения. Долгих лет этому дому и его хозяйке.
— Спасибо, Петя. — Она прижала руку к груди. — Что пришли, вот подарок. Остальное баловство.
— Баловство мы тоже привезли, — сказал Сема и шагнул вперед с корзиной. — Вот. Пирог. С вязигой, по маминому рецепту. И еще… — он полез во внутренний карман и извлек свернутый трубкой лист, — рецепт. Мамка говорит: пирог съедят и забудут, а с рецептом он навсегда. Так что дарю оба.
Лара откинула полотенце, наклонилась над корзиной и повела носом.
— Та-ак, — сказала она тоном, каким оценщики признают подлинник. — Пирог шикарен, уже чую. Семен, ты его сам пек? От и до?
— Сам.
— Кроме рецепта мне обязательно нужна будет твоя консультация! — Лара развернула лист, пробежала глазами печатные буквы, каждая из которых стоила Семе отдельного труда, и вдруг рассмеялась, тепло и громко. — Это не рецепт, это грамота. В рамку и на кухню.
Сема смущенно улыбнулся.
— А это от меня. — Я подал сверток. — Для печи, чтобы жар равномерно шел. Я потом установлю, когда ты закончишь со своими пирогами. Кстати, прекрасный запах чую уже отсюда.
Лара надорвала бумагу, глянула на латунь с гравировкой и застыла.
— Ой, Петя, не стоило, я ведь уже привыкла и даже был в этом какой-то шарм… — она замялась, поняв, что звучит это совершенно неубедительно. — Спасибо большое. За такое кормлю тебя пирогами до конца дней. Не спорь, это уже решено.
— Я и не спорю, — улыбнулся я.
Ася протянула ловца снов, вкратце объяснила, что к чему. Лара приняла колечко на ладонь, качнула, посмотрела сквозь плетение на свет, на лист шалфея в сердцевине.
— Обязательно повешу над кроватью. Спасибо, милая, — они еще раз поцеловались. — Так, все, хватит меня задабривать, идемте, я вас людям покажу!
Людей было много. Больше, чем я помнил по прошлым визитам, а значит куда больше сорока. Впрочем, оно было понятно уже по количеству вещей в прихожей.
Обе гостиные стояли полные, в проемах между комнатами тоже стояли и разговаривали, у граммофона шло какое-то свое отдельное собрание, а из кухни доносился стук ножей. Там, судя по голосам, тоже были гости, причем при деле. Мимо проплыла дама с веером, за ней два студента несли из кухни блюдо с заливным, торжественно, как знамя. Кто-то у окна читал вслух книгу, и вокруг ахали.
Лара вела нас сквозь это море, роняя направо и налево:
— Это Петя Воронов, тот самый, с Тихого канала. А это Ася и Семен, мои дорогие гости, кто обидит, тому не наливать!
Возле большого окна нас притерло к кружку, где спорили о живописи. Спорили горячо: бородатый живописец в бархатной блузе наседал на тонкого юношу, тыча в него мундштуком.
— … а я говорю: воздушники кончились! Выдохлись! Пять лет назад это было откровение, а теперь ремесло: туману напустил, и готово!
— Туман туману рознь, — защищался юноша.
Бородатый обернулся в поисках союзников и уперся взглядом в Сему, возвышавшегося над кружком на голову.
— Вот! Свежий человек! Скажите, молодой человек, вы за кого: за линейцев или за воздушников?
Сема поглядел на него сверху вниз, уже явно внутренне паникуя.
— Я больше по книгам, — сказал он честно. — А из этих двоих не знаю никого. Они здесь?
Секунды две кружок молчал, а потом бородатый захохотал первым, хлопнув себя по колену.
— «Они здесь»! Нет, каково! Молодой человек, вы сейчас сказали о современной живописи больше, чем все критики города за год. Никого из них здесь нет, вот в чем беда!
Сема, не вполне поняв, чем заслужил успех, на всякий случай кивнул. Его хлопали по плечу, до плеча дотягивались не все.
Ася в это время стояла чуть в стороне и смотрела через комнату уже немного знакомым мне взглядом. Правда, по сравнению с Поветским тот, на кого она смотрела сейчас, все-таки очень и очень проигрывал. У книжного шкафа, в кресле, сидел маленький круглый человек в клетчатом жилете, с блестящей лысиной и добрейшим лицом, и чистил мандарин.
— Это же… — Ася сглотнула. — Это Кречет. Валерьян Кречет. «Полуночную заставу» написал. И «Дом за оврагом». Я «Дом за оврагом» четыре раза читала.
— Так подойди.
— Куда я подойду. Что я ему скажу.
— Скажи, что читала четыре раза. Авторам это говорить можно, проверено.
Ася набрала воздуху, одернула платье и пошла через комнату чуть деревянной походкой. Я двинулся следом на полшага, на всякий случай, и Сема, мгновенно оставив живописный кружок, тоже.
— Господин Кречет. — Ася остановилась перед креслом. — Простите. Я ваша… я читала «Дом за оврагом». Четыре раза.
Кречет поднял на нее глаза, отложил мандарин и просиял так, будто ему только что подарили вторую лысину.
— Четыре! Голубушка, садитесь немедленно, вот сюда. Редко когда выпадает шанс поговорить с таким большим фанатом! Четыре раза! А скажите, в третьей части, когда Глафира спускается в погреб со свечой, вам было страшно? Только честно. Жена говорит, что там затянуто.
— Страшно, — сказала Ася, садясь на пуф. — Хотя я… я вообще-то в привидения не верю.
— И правильно не верите! — обрадовался Кречет. — Я тоже не верю. Потому и пишу: о том, во что веришь, писать скучно, там все известно.
— А можно… — Ася запнулась, покрутила в пальцах несуществующую нитку. — У меня с собой ничего вашего нет. Но если бы вы… подписали что-нибудь. Мне.
— Голубушка, да я вам книжку подарю! У меня с собой есть, я всегда парочку ношу, каюсь, тщеславие…
Он полез в стоявший у кресла портфель. Сема топтался в двух шагах, глядя, как Ася, подавшись вперед, слушает про Глафиру и погреб.
— Вспомни чем кончился наш визит к Родиону, — шепнул ему я, — и прекрати маяться.
Он помолчал секунду, а потом весь как-то подобрался, кивнул. Потом взял с ближайшего подноса два бокала, подошел, протянул один Асе, поздоровался с Кречетом и завел неловкий диалог.
Варя тронула меня за рукав.
— Забавно на них смотреть, — шепнула она. — Видно, что обоим неловко в такой обстановке, но они держатся.
— Они молодцы, — кивнул я.
— А ты? — Варя развернулась ко мне, поймала обе моих ладони и заглянула снизу вверх. — Не скучаешь?
— С тобой не скучаю. — Я поднес ее руку к губам. — Пойдем, покажешь мне, что тут переменилось. Я в этом доме с Новограда не был.
— Ой, что ты! Все переменилось! Лара ремонт косметический затеяла, закончили только неделю назад, как всегда бывает. Сейчас все тебе покажу… — Варя потянула меня за руку в сторону столовой, на ходу здороваясь с кем-то, и я пошел за ней.
Столовая у Лары соединялась с большой гостиной широким проемом, и через этот проем весь вечер пересыпались гости. Мы с Варей встали неподалеку, и следующий час разговоры находили меня сами.
Первым нашел молодой человек с прилизанным пробором. Он подкрался сбоку, дождался паузы и заговорил вполголоса, наклонившись:
— Господин Воронов? Я вас узнал. Я служу при коллекции его сиятельства, состою при хранителе. Та самая починка, голограф. Скажу вам по секрету, его брались починить семь мастеров, и ни у кого не вышло. Так что это поразительная работа, без шуток.
— Спасибо, — кивнул я.
— А скажите, Фома Лукич…
— Молодой человек, — прервал его я. — Вы посплетничать подошли?
Молодой человек посмотрел на меня долгим взглядом и перестал улыбаться.
— Прошу… прошу прощения. Позвольте пожать вашу руку и откланяться.
Руку пожать я позволил.
Варя рядом делала строгое лицо, и получалось у нее плохо.
— Какой ты серьезный, — повторила она шепотом. — Суровый, я бы даже сказала.
— По нему было видно, что он далеко не из чистого любопытства интересуется, — вздохнул я.
Потом была барышня в очках, из совсем молодых. Она долго кружила поодаль, собиралась с духом и наконец решилась:
— Простите. Вы ведь тот самый Воронов? Я слышала от верных людей, что когда у Эдуарда Цаплина случилась… ну, вы понимаете, та история… что это вы ему помогли. Это правда? Я на всех его концертах была, я должна знать, кому…
— Верные люди любят приписывать. Эдуарда я знаю, но не в курсе, чтобы у него были какие-то проблемы. Он сильный человек, сильнее, чем кажется со сцены.
— Но говорят, что вы…
— Говорят разное. Вот что скажу вам точно: если хотите его поддержать, ходите на концерты и хлопайте. Артисту это дороже любых верных сведений.
Барышня посмотрела на меня так, что стало ясно: теперь в ее картине мира я помогал Эдуарду уже совершенно точно, и спорить с этим было бесполезно. Она отошла на цыпочках, несколько раз вежливо мне кивнув. Ну, уже ее дело. Чужую тайну я не отдал, а с остальным пусть Цаплин сам разбирается.
Не успел я взять бокал, как передо мной вырос плотный господин с сигарой в одной руке и с чем-то, зажатым в кулаке, в другой. На пальце у него сидела тяжелая печатка.
— Воронов? Очень кстати. — Он раскрыл кулак: на ладони лежала табакерка, эмаль с трещинкой. — Фамильная вещь. Глянь-ка одним глазом, подделка или нет. Мне тут один знаток наговорил, а я думаю: вот же случай, настоящий человек рядом.
— Случай замечательный, — согласился я. — Только сегодня праздник. Приносите во вторник на Тихий канал, посмотрю как следует.
— Так я же не за деньги прошу, по-соседски…
— По-соседски тем более во вторник. За здоровье именинницы!
Я поднял бокал, и господину с печаткой ничего не осталось, как поднять свой. Он отошел, оглядываясь на меня с недовольным нахмуренным лицом. А потом толпа у проема расступилась, и я увидел Еву.
Она стояла у стены с бокалом, вполоборота, и смотрела на меня уже, судя по всему, не первую минуту. Я узнал ее сразу, но вспоминал на секунду дольше: не виделись мы уже, наверное, с полгода, просто не совпадая по посещениям квартиры Лары, и с тех пор утекло много воды. Она подошла сама.
— Воронов. — Она оглядела меня с ног до головы. — Живой, нарядный. Про тебя теперь такое рассказывают, что я половине не верю.
— Здравствуй, Ева. Правильно делаешь. Верь в лучшем случае трети.
— Ну-ну. Но в любом случае, ты, кажется, процветаешь.
— Не могу жаловаться. У тебя как дела?
Она вздохнула.
— Да как тебе сказать. Была выставка в прошлом году, я уже думала, что сейчас-то попрет, но у меня купили лишь несколько работ и все снова пошло на спад. За февраль ни одного полотна не продала. И у родителей денег уже просить неудобно совсем. Не скажу, что бедствую, но бывало и лучше.
— Давай мы с Варей заедем к тебе в гости, я с удовольствием куплю у тебя картину для свободной стены в своей лавке. Лучший способ поддержать друга — это вложиться в его дело.
— Знаешь, не буду отказываться, — улыбнулась она. — Спасибо. В принципе можете даже без предупреждений, я в последнее время почти никуда не выхожу, сижу дома и пишу. С одной стороны может быть поэтому нет каких-то глобально новых идей, но как будто не могу остановиться, понимаешь?
— Не думаю, что до конца, но в целом — да. Не отчаивайся, Ев. У тебя еще все будет.
— Обещаешь? — хмыкнула она.
— Ищи и обрящешь, — пожал я плечами.
Она отсалютовала бокалом и отошла, не оборачиваясь, легкая и быстрая, и через минуту уже смеялась в кружке у граммофона.
Варя вернулась от столовой с тарелкой, на которой было наложено на троих.
— Держи. Лара сказала: кто не ест, тот ее не уважает… Ты чего?
— Старую знакомую встретил. Говорит, что сложности в жизни. Не против как-нибудь к ней в гости съездить?
— Да, конечно, вообще без вопросов.
Дальше вечер понес нас по своему течению. Хозяйка то и дело пропадала на кухне, и мы с Варей сами не заметили, как переняли часть ее забот: Варя показывала новоприбывшим, где и что, знакомила незнакомцев, поддерживала «движуху». Я разливал вино тем, до кого не дотягивались подносы, и оба мы говорили «проходите, вам тут рады» так, будто имели на это право. Никто не возражал.
Примерно через полтора часа после нашего прихода в дверь постучали в очередной раз. Молоток у Лары был знатный, бронзовый, но за общим гулом его было слышно все равно с трудом.
Я пошел открывать. На площадке стоял Николай.
Он стоял в парадном пальто, со свертком под мышкой и с большим букетом оранжерейных роз, которые он держал перед собой обеими руками, как держат вещь хрупкую и не вполне понятную.
— Петр. — Он коротко кивнул. — Добрый вечер. Я не поздно?
— В этом доме не бывает поздно. Проходите, Николай, вам обрадуются.
Он шагнул через порог и остановился в прихожей, оглядывая гудящие комнаты с видом человека, попавшего с плаца на ярмарку. Варя вынырнула из гостиной, увидела брата и просияла:
— Пришел! А говорил, что дела до ночи.
— Дела подвинулись. — Николай переложил букет из руки в руку. — Неудобно было не прийти. Лариса Аркадьевна меня приглашала лично, еще на прошлой неделе.
— «Лариса Аркадьевна», — повторила Варя с удовольствием. — Коля, ее так даже податной инспектор не зовет.
На шум из кухни выплыла сама именинница, с полотенцем через плечо поверх красного платья, увидела Николая и остановилась на полушаге. Полотенце она сдернула и спрятала за спину движением быстрым и совершенно девичьим.
— Николай Дмитриевич. Пришли.
— С днем рождения. — Николай протянул ей букет несколько более торжественно, чем требовалось, и следом сверток. — Это вам. Там чайный сервиз. Мне сказали, у вас в доме чашки не задерживаются, гости бьют. Я подумал, что практично. Извините, если что не так, я в подарках не силен.
— Кто это вам сказал про чашки? — Лара приняла розы, утопила в них лицо и глянула поверх цветов.
— Варя писала. В письме, еще осенью. Я запомнил.
— Запомнил он. — Лара сказала это тихо, себе под нос, и щеки у нее пошли тем же цветом, что и платье. — Проходите, Николай Дмитриевич. Раздевайтесь. Я сейчас, я только это… в воду поставлю.
Она унеслась с букетом на кухню, задев по дороге дверной косяк плечом. Николай остался стоять посреди прихожей, глядя ей вслед, и пальто расстегивал так долго, будто пуговиц на нем было штук тридцать.
Когда он, наконец, закончил, Варя взяла брата под локоть и увела его к окну в малой гостиной, где было относительно потише. Я подошел следом с двумя рюмками, отдал одну Николаю и остался: при мне они не таились, а Николаю, судя по его виду, был нужен не только разговор, но и свидетель, при котором отступать неловко.
— Коля, — сказала Варя негромко. — Ты зачем пришел?
— Поздравить хозяйку дома, которая приютила мою сестру уже почти на полгода. Это долг вежливости.
— Долг вежливости шлют с посыльным. А ты три недели держал этот сервиз в конторе под столом, мне твой секретарь проговорился. Коля. Я тебя люблю, но ты иногда такой тугой, честное слово.
Николай посмотрел в рюмку, потом в окно, где на Парковой горели фонари.
— Просто… я хочу убедиться, — сказал он наконец. — Проверить. Ты знаешь, что. Я один раз уже не проверил.
— Знаю. — Варя положила ладонь ему на рукав. — Только Лара не она. Лара вообще ни на кого не похожа, ты сам видел. И вот что я тебе скажу, братец: она про тебя спрашивает. Каждый раз, как ты в отъезде, между делом, как бы к слову: а что Николай Дмитриевич, все в разъездах? Думаешь, ей твой сервиз нужен?
— А что ей нужно?
— Чтобы ты с ней поговорил дольше пяти минут. Сумеешь?
Николай выпил рюмку одним ровным движением, поставил ее на подоконник и повел плечами, как перед погрузкой.
— Сумею.
— Вот и молодец. — Варя привстала на цыпочки и поцеловала брата в щеку. — Иди пока к гостям, я все устрою.
Устраивала она недолго. Выждала, пока Лара вернется из кухни с вазой, перехватила ее в дверях столовой и заговорила так, чтобы слышали только Лара и, по случайности расположения, я:
— Лара, все, снимай кухню с себя. Мы с Петей за всем присмотрим: за гостями, за подачей, за кухней. Ты именинница или кто? Иди к гостям. Вон, между прочим, Николай стоит один у окна и скучает. Он в этом доме, кроме нас, никого не знает, неловко же.
— Да зачем… — Лара махнула рукой, но как-то не до конца, на половине взмаха. — Что я с ним… Он человек серьезный, деловой, а я что?..
— А ты про пироги. Деловые пироги получатся, будем есть и становиться серьезными, — я не выдержал и улыбнулся, благо, девушки на меня не смотрели. — Все, ничего слышать не хочу. Иди давай!
Лара помолчала недолго, потом кивнула и пошла через гостиную, на ходу сделавшись преувеличенно неторопливой. Николай увидел ее издали и выпрямился так, что стал выше еще на вершок.
Мы с Варей наблюдали это с должного расстояния, из-за проема, деля один бокал на двоих.
— Смотри-ка, — шепнула Варя. — Пошла. А отнекивалась… Знаешь, что мне Лара как-то сказала? Что у нее сроду никого не было. Вообще никого, представляешь? Все вокруг влюбляются, ссорятся, сходятся, вся богема через ее кухню со своими сердечными делами прошла, она всех мирила и всем сочувствовала. А сама ни разу. Грустно это.
— Ну, тем крепче надо держать за них кулачки, — отозвался я.
У окна тем временем Лара что-то спросила, Николай ответил, потом ответил еще, длиннее, и вдруг оба разом рассмеялись: он коротко и удивленно, будто заново узнавая этот звук у себя, она свободно, во весь голос.
Потом Лара повела рукой в сторону дальних комнат, Николай кивнул, подставил ей локоть, и они пошли вперед вдвоем.
«Стреляла Варя. Я подносил стрелы».
Дверь закрылась за ними, приглушив праздник, и больше часа этих двоих никто не видел.
А тем временем дом и праздник требовали рук. Варя приняла на себя прихожую и новых гостей, я взял на себя столовую. А Сему праздник пристроил к делу сам, и лучшего применения ему было не найти.
Началось с того, что у буфета кончилось вино, а ящики стояли в холодной кладовой на черной лестнице. Я поймал Сему у стены, где он честно скучал, и сказал только:
— Сема. Вино кончается, ящики притащишь?
— Конечно! — Сема подскочил с немного чрезмерным энтузиазмом.
Через пять минут он внес два ящика разом, по одному под каждой рукой, и толпа перед ним расступалась с уважительным гулом.
У Вари тоже шло бойко. Прибыла запоздавшая пара, потом целый выводок студентов консерватории с футлярами, и Варя встречала всех так, будто прожила в этом доме десять лет: этому «пальто вон туда», тем «инструменты в кабинет, но играть после торта, Лара просила».
Меня она перехватывала взглядом через комнаты, и мы сговаривались бровями: я показывал на пустеющий стол, она кивала и посылала кого-нибудь из студентов на подмогу. К девяти часам дом слушался нас двоих, как слушался Лару, и гости, кажется, разницы не замечали.
Дамы у окна пожаловались на духоту, и выяснилось, что раму заклинило намертво еще с осени. Сема осмотрел раму, уперся и нажал. Что-то хрустнуло, и окно пошло.
К нему тут же выстроилась очередь просьб: подвинуть комод, достать с верхней полки коробку с пластинками. Потом понадобилось поднять на стену картину, которую хозяйка полгода собиралась перевесить. Сема ходил по дому и лицо у него разглаживалось с каждым делом.
А потом его нашел пирог. Вернее, пирог нашли гости: Лара еще до кухонного затворничества выставила Семин рыбник на общий стол, разрезанным, с запиской «от мастера», и возле него собрался кружок. Плотный лысоватый гость, обосновавшийся ближе всех к столу, держал кусок на весу и вещал:
— Нет, господа, вы попробуйте, попробуйте. Это просто феноменально! Я ни в одном ресторане, в том числе и в столичных, такого не пробовал! Кто пек? Я желаю знать, кто пек!
— Я пек, — сказал Сема, как раз проносивший мимо стопку тарелок.
Кружок обернулся. Гость-гурман оглядел Сему снизу вверх, что заняло некоторое время.
— Вы? Молодой человек, да вы понимаете, что у вас талант? Откуда рецепт?
— Мамин. Трактир «У Петровых» в Новограде, на Базарной. — Сема поставил тарелки и подошел. — Только рецепт я не расскажу. Я его имениннице подарил, но в качестве исключения.
— Хотите сказать, что скоро Лара сможет готовить такие же⁈ — Гурман просиял. — Феноменально!
Вскоре вокруг Семы сформировался небольшой, но явно очень заинтересованный круг почитателей мучного.
Ася тем временем перебралась от книжного шкафа за малый стол, и вокруг нее тоже случился кружок и теперь за столом шел спор, из которого я, проходя, выхватывал куски:
— … а я говорю, что в «Полуночной заставе» финал слабее! — Ася наступала, глаза у нее горели. — У вас там солдат спасается, потому что рассвело. Это нечестно. Рассвет не заслуга. Вот в «Семи воителях» Гарфа главный герой сам стреляет из пушки, чтобы зажечь огни. Это ведь совершенно другое дело!
— Голубушка. — Кречет держался за сердце. — Голубушка, ну не рубите с плеча! Дело ведь в том, что солдат дотянул до рассвета! Это ведь тоже не хухры-мухры!
— Все равно это не тот уровень накала! — Ася уже не робела совершенно. — А еще у вас в «Заставе» колдунья зелье варит на болотной воде. Так вот, на болотной нельзя. Осадок собьет всю… — она запнулась на полслове, покосилась на издателя и закончила дипломатично: — В общем нельзя. Поверьте.
Через минут двадцать у прохода в малую гостиную меня остановил чужой разговор. Говорили двое: юноша в чуть перепачканном глиной сюртуке, который он, судя по всему, считал парадным, и тот самый тонкий защитник воздушников. Юноша жаловался:
— … по всему выходит, к лету. Мастер уже и задаток за новое место внес, на Литейной, там зала вдвое и свет северный, ему для большой бронзы как раз. А старую студию, стало быть, освобождаем. Жалко до слез: я в ней четыре года оттарабанил, каждый угол знаю! Теперь хозяин дома будет искать, кому сдать, а кому она нужна, там же ни жить, ни лавку держать, под крышей ведь…
Я долил ему вина и спросил аккуратно:
— Простите, что вмешиваюсь. О чьей студии речь?
— Самойлова. — Юноша выговорил фамилию с нажимом. — Я при нем ассистентом, Костя меня зовут. А вы интересуетесь скульптурой?
— Не лично, но в целом да. Есть один человек, которому такая зала со светом может пригодиться. Скажите, Костя, а с хозяином дома вы знакомы?
— Знаком, конечно, я же ему плату ношу каждый месяц. Вообще, если вам интересно, это было бы идеально. Старик покладистый, ему бы жильца тихого и надежного, но он объявлений давать не хочет: набегут, говорит, не пойми кто… А что, у вас правда есть человек?
— Есть. Тихий, надежный. Расскажите про место: где, какая площадь?
— За Березовой аллеей, десять минут пешком отсюда, если знать проходной двор. Дом старый, крепкий, студия во флигеле: одна зала в два света, потолки такие, что мастер макет «Кормчего» один к четырем в полный рост лепил и еще воздух над головой оставался. Зимой топить надо посильнее, правда, зато летом прохлада.
Я уговорил Варю начать заняться хотя бы рисованием, но ее страстью до сих пор была скульптура, и я уже некоторое время вынашивал идею снять для нее небольшую студию, чтобы она могла заниматься любимым делом. Так что было бы глупо не воспользоваться таким шансом.
Я достал карточку:
— Воронов, лавка на Тихом канале. Если после того, как сами съедете, сведете меня с хозяином до того, как он начнет искать сам, буду обязан. Задаток внесу сразу, бумаги оформлю без волокиты и без торга, если цена честная.
Костя взял карточку, прочел и поднял на меня округлившиеся глаза.
— Так это вы Воронов? Который… — он оглянулся на гостей и понизил голос, — который, как говорят, государственный кризис в отношениях с Британией порешал? Да я для вас не то что с хозяином, я вас с самим Самойловым сведу!
— Это не обязательно, — покачал я головой. — Владельца помещения будет вполне достаточно.
Мы ударили по рукам: ладонь у Кости была сухая, в несмываемой глине, хорошая рабочая ладонь. Он спрятал карточку во внутренний карман и застегнул его на пуговицу.
Я отошел к проему и нашел глазами Варю. Она стояла в другом конце гостиной, показывала пожилой паре картины на стене и смеялась, запрокинув голову. Постоял так с полминуты, глядя на нее через весь зал поверх чужих голов, потом убрал записанный Костин адрес во внутренний карман, к часам, и пошел разливать дальше.
К одиннадцати часам праздник дозрел до торта. Из кухни, распахнув обе створки, вышла процессия: впереди Лара, раскрасневшаяся и торжественная, за ней Николай, который нес на вытянутых руках блюдо с тортом в три яруса, белым, с сахарными яблоками по кромке. Гости грянули, кто-то бросился гасить верхний свет, виолончелист ударил туш, и граммофон, оставшись без присмотра, доигрывал свое в общем шуме.
Сема, стоявший рядом со мной, проводил торт взглядом.
Торт водрузили на большой стол. Лара встала возле, Николай отступил было в тень, но она, не глядя, поймала его за рукав, и он остался стоять рядом.
Пошли тосты. Бородатый живописец говорил долго и красиво, про дом, в котором отогрелась половина присутствующих. Барышня в очках подняла бокал молча и села, покраснев до ушей. Гурман предложил выпить за кухню, был поддержан единогласно.
Ася с Семой чокнулись через стол так осторожно, будто боялись разбить не бокалы, а вечер. Кречет поднялся с бокалом, дождался тишины, полной и общей, и начал:
— Лариса, душа моя. Все уже выпили за твой дом, за твой стол и за твое сердце, в котором мы все квартируем без всякой платы. Я предложу последнее, чего тебе недостает, потому что все прочее у тебя есть. Выпьем за удачу в личной жизни! Чтобы в этом доме, где счастливы все, стала наконец счастлива и хозяйка. И чтобы за это счастье кто-нибудь отвечал лично!
Стол грохнул одобрением, зазвенели бокалы. Лара засмеялась вместе со всеми, начала отвечать: «Типун тебе, Валерьян, какая еще личная…», и на середине фразы глаза ее сами, помимо всякой воли, ушли вбок, туда, где стоял Николай.
Николай смотрел на нее. Не в бокал, не поверх голов, как весь вечер до кухни, а прямо на нее, и не отвел глаз, когда их взгляды встретились. Секунду или две они смотрели друг на друга посреди общего шума, после чего Николай медленно, серьезно наклонил голову, будто бы соглашался стать тем самым человеком из слов Кречета.
Потом Лара моргнула, махнула рукой на хохочущего писателя, и все покатилось дальше: торт с чаем, тосты, а потом кто-то запел под виолончель.
Но мы с Варей видели то, что видели. Варя стиснула мой локоть обеими руками.
— Ты заметил? — прошептала она. — Нет, ты заметил⁈
— Я заметил. Дыши.
— Два часа они были наедине! Я умру, пока узнаю, о чем они там…
— Не узнаешь. И не надо. — Я накрыл ее руки ладонью. — Такие вещи не для пересказа.
Торт оказался ровно таким, каким грозился с виду. Мне достался кусок с сахарным яблоком, и я успел съесть половину, когда рядом деликатно откашлялись. Господин с печаткой стоял передо мной, держа табакерку в одной руке, а другую уже запуская во внутренний карман.
— Воронов. Я вот что подумал: вторник вторником, а вещица-то при мне. Чего ей ждать? Вы бы одним глазком, между тортом и чаем…
— Я ем, — отрезал я, возможно, более резко, чем было бы вежливо, но совершенно не собираясь раскаиваться в таком тоне. — Во вторник. В полдень.
— К полудню, — повторил он, чуть вздоргнув и отвернувшись.
Разъезжаться начали за полночь. Прихожая наполнилась пальто и прощаниями, кто-то долго искал вторую калошу, студенты консерватории, так и не сыгравшие после торта, обещали Ларе отдельный концерт к лету.
Внизу просыпались извозчики и разбирали седоков. На лестнице кто-то из студентов уронил футляр, футляр раскрылся, и по ступеням запрыгала канифоль. Ловили ее втроем, со смехом, до самого парадного.
Кречет уходил одним из последних. У подзеркальника он остановился, вынул из портфеля книгу, положил ее на левую ладонь и надписал стоя, не ища опоры.
— В среду, к четырем, — буднично сказал он Асе, отдавая. — Издательство на Соборной, второй этаж. Скажете, что от меня, и не робейте.
Лара стояла в дверях и обнимала всех подряд, а дойдя до нас, обняла каждого отдельно и по-настоящему.
— Ася, ловец уже над кроватью, я повесила. Сема, я не шутила, во вторник же и закажу рамку. Петя… — она отстранила меня на вытянутые руки и посмотрела не по-праздничному внимательно. — Спасибо тебе. Ты понял, за что.
— Понятия не имею, о чем ты, — сказал я. — Пластину я тебе в духовку под шумок установил уже, пользуйся на здоровье.
Она засмеялась и повернулась к Варе.
— А ты, моя дорогая, учти: я теперь до утра не усну, и ты со мной, у нас разговоров накопилось.
Николай вышел на улицу с нами. Прощаясь, он пожал мне руку крепче обычного.
— Петр. Хороший вечер.
— Очень хороший, Николай. Заходите в лавку почаще, и не по делу, а просто так.
Экипаж тронулся. Ночной город был тих, и колеса ровно стучали по пустой мостовой. Ася, согревшись, задремала на плече у Семы, и парень сидел не шевелясь, боясь спугнуть, только глаза у него слипались тоже. Я смотрел назад, где над Парковой еще горели два этажа окон. Достал часы: половина первого.
«Подслушивать нехорошо, Лада».
Из оперы мы вышли в двенадцатом часу, и Варя на лестнице продолжила спорить сама с собой о втором акте.
— Нет, ты пойми, я не говорю, что он пел плохо, — она взяла меня под руку, не прерывая мысли. — Он пел прекрасно. Но он стоял. Просто стоял, понимаешь? Человеку сообщают, что его брат жив, а он стоит, как памятник самому себе, и поет в зал.
— Согласен. Надо было не тянуть и идти до того, как Цаплин укатил в столицу на гастроли.
— Ага… кто же знал, что его замена будет такой…
— Но вечер ведь не испорчен? — улыбнулся я.
— Испорчен⁈ — взвилась Варя. — После того, что за подарок ты мне сделал⁈ Смеешься⁈ — она подскочила и я едва успел подставить руки, когда она буквально запрыгнула на меня, даром что была на каблуках и в платье. — Петенька, да ты!..
Не найдя, видимо, что сказать еще по поводу презентованной мной ей сегодня студии для занятия скульптурой, она издала восторженный писк, изо всех обхватила мою голову руками, позволяя мне насладиться приятной мягкостью, и не отпускала, пока я не начал задыхаться.
«Подглядываешь? Ай-яй-яй! Но, если хочешь знать, я бы предпочел две другие мягкости…»
«Валяй».
После небольшой паузы глаза Вари, уже стоявшей снова на двух ногах и смотревшей куда-то в даль на ночной грозовский пейзаж, округлились и она глянула на меня так, что я понял: Лавка исполнила свою угрозу. Вот только эффект был такой, какого Лавка явно не ожидала.
Из удивленно-круглых глаза Вари постепенно стали заинтересованно-прищуренными, на щечках выступил румянец, дыхание участилось…
— Я надеюсь, Петр Алексеевич, вы не из тех людей, что отказываются от настолько громких заявлений? — проговорила она голосом на полтона ниже обычного.
Такой момент упускать было нельзя.
— Ни в коем случае, Варвара Дмитриевна.
— Тогда…
Она не успела договорить. Ее живот предательски забурчал на всю улицу. И я не успел даже хмыкнуть: мой живот вторил этой руладе. Собственно, оно и не удивительно, мы не ели с обеда, а это было около двух.
— Можно заказать что-то в номер? — немного неуверенно проговорила Варя, явно смутившись.
— К чему торопиться? — улыбнулся я, протягивая ей руку. — У тебя завтра выходной, мои без меня тоже прекрасно справятся. Так что давай нормально поужинаем. И потом, полные сил…
Договаривать я не стал, притянув ее к себе и поцеловав.
— Тогда давай сходим в одном место. Тут как раз всего два квартала. Мне на работе про это место все уши прожужжали. Соня, знаешь же Соню, которая у Лары бывает по четвергам, с косой? Так вот Соня водила туда жениха знакомиться с матерью, и та сказала, что так утку готовила только ее бабушка. Я просто должна это попробовать, раз уж ты меня лишаешь моментального удовольствия.
— Не лишаю, а откладываю, чтобы ожиданием оно успело настояться, — улыбнулся я. — Но против утки ничего не имею, разумеется.
Место оказалось в переулке, в стороне от больших витрин. Одноэтажный каменный дом, крыльцо в три ступени, чищенное до камня, над дверью кованый кронштейн и вывеска: «Семь ложек». Буквы старые, глубоко резанные, недавно подновленные золотом по дереву. В окнах, за короткими занавесками, горел теплый желтый свет.
Внутри было маленькое, уютное тепло, накрывшее нас с порога. У входа стояла вешалка темного дерева, отполированная локтями и воротниками до блеска, и мы еще возились с Вариным пальто, когда из глубины зала нам навстречу вышли.
Зал был на восемь столов, беленые стены, низкий потолок с темной балкой посередине. В углу дышала жаром изразцовая печь, у печи дремал черный кот, свернувшись бубликом на специально положенной подушке.
Пахло сдобой, топленым маслом и еще чем-то яблочным, из глубины кухни. Скатерти были простые, льняные, но крахмальные до хруста, и на каждом столе стояла лампа под матовым колпаком, отчего свет в зале лежал островками.
У буфетной стойки, между счетами и вазой с сушками, висела в рамке старая светопись: усатый человек в фартуке стоял на крыльце этого самого дома, положив ладонь на плечо мальчику, и щурился на солнце.
Час был поздний, зал почти пуст. У окна доедала десерт пожилая пара, судя по неспешности, здешние завсегдатаи. Больше никого.
К нам вышла девушка лет восемнадцати, в переднике поверх темного платья, с гладко убранными волосами. Держалась она непринужденно, и по тому, как она поправила скатерть на соседнем столе мимоходом, было ясно, что зал этот ей знаком едва ли не больше, чем мне — лавка.
— Добрый вечер. Проходите, пожалуйста, куда понравится. У печки теплее всего, но кот храпит.
— Кот храпит? — заинтересовалась Варя.
— Как городовой, — серьезно подтвердила девушка. — Мы привыкли, но гостей иногда смущает.
Мы сели через стол от печки, в компромиссном отдалении от кота. Варя стянула перчатки, огляделась, и я увидел, как у нее теплеют глаза. Она любила такие места.
Карточка меню была написана от руки, крупным круглым почерком, и коротка: всего с десяток блюд, не считая гарниров и напитков.
— Утку, — сказала Варя раньше, чем я открыл рот. — Ту самую, с яблоками. И расстегай. А тебе?
— Щей, — сказал я. — Со сметаной. И тоже пирог.
— Щи у нас суточные, вчерашние, — предупредила девушка. — Это лучше, чем свежие, но некоторые не верят.
— Я верю. Несите.
— И морсу, — добавила Варя. — Есть морс?
— Брусничный. Дедовский рецепт, на меду.
— Значит, брусничный.
Девушка улыбнулась, впервые за разговор, коротко и светло, записала и ушла за перегородку, откуда тут же зазвучал приглушенный стук ножа.
Кот у печки приоткрыл один глаз, оценил нас на предмет утки, которой еще не было, и глаз закрыл.
«Ты пахнешь воском и латунью. Тоже неплохо».
Варя тем временем пристроила ладони вокруг лампы, грея пальцы.
— Смотри, какая балка, — сказала она вполголоса. — Ей лет сто, не меньше. Видишь затесы?
— Следят, — одобрительно кивнул я.
— Следят с любовью, — уточнила Варя. — Это разные вещи.
Щи оказались такими, что я ел, не в силах сказать ни слова. Темные и наваристые, с глубиной вкуса, какая нарастает со временем и не подделывается никакими приправами. Сметана стояла отдельно, в глиняном горшочке. Расстегаи принесли горячими, с надрезом сверху, и в надрез был долит ложкой бульон, по всем правилам.
— Дай попробовать, — потребовала Варя, дотянулась своей ложкой до моей тарелки и замерла с ложкой во рту. — Так. Беру свои слова обратно.
— Какие слова?
— Все, которые я когда-либо говорила о щах. Я, оказывается, до сегодняшнего дня щей не ела. Ела что-то другое под этим названием.
Утка, впрочем, была еще лучше щей. Кожа была зажарена до тонкого хруста, а мясо сходило с кости просто от прикосновения вилки. Яблоки внутри дошли до прозрачности и отдали кислоту жиру, а жир им сладость. Варя после первого куска закрыла глаза.
— Все, — сказала она. — Передам Соне, что ее сведения подтвердились полностью. Петя, мы будем сюда ходить. Это не обсуждается.
— Я и не спорю.
Она смеялась глазами, и в желтом свете лампы, с растрепавшейся от ветра прядью у виска, была до того хороша, что я на секунду забыл вообще про все. Пожилая пара у окна расплатилась и ушла, звякнув дверным колокольчиком. Девушка убрала за ними, задернула на входной двери занавеску и убавила лампы у пустых столов. Зал стал еще меньше и еще теплее.
Мы не спешили. Спешить было некуда. Девушка унесла тарелки и вернулась спросить про сладкое.
— Есть яблоки печеные, с медом и орехом. Мама сегодня делала.
— Две порции, — безапелляционно сказала Варя.
Яблоки принесли в глиняных плошках, распаренные до того, что кожица собралась гармошкой, с озерцом темного меда в вырезанной серединке. Я ел и думал, что вечер удался целиком, от увертюры до этого меда.
А потом услышал тихий плач.
Плач доносился из-за перегородки, из глубины, там где кухня, сдавленный, задушенный в платок или в ладони: человек очень старался, чтобы не услышали, но уже не мог перестать. Женский, немолодой. Звук держался секунды три, потом оборвался, будто человек зажал себе рот, потом прорвался снова.
Варя замолчала на полуслове. Ложечка в ее руке остановилась над плошкой, повисла и легла на скатерть без звука. Мы переглянулись.
Девушка стояла у перегородки со стопкой тарелок и не двигалась. Слышала она это явно не в первый раз. Она поймала мой взгляд, быстро отвернулась, и щеки у нее пошли пятнами.
Я положил салфетку и встал. Варя не спросила куда, только кивнула. Наши планы на вечер шли по одному месту, но ни я, ни она об этом ни за что бы не пожалели.
За перегородкой оказался короткий коридор: справа жар и свет кухни, слева простая дверь в подсобную комнату. Девушка меня так и не остановила.
На кухне на плите тихо ворчали кастрюли, оставленные на ночь на слабом жару, над разделочным столом висели медные ковши, начищенные так, что в каждом плавал огонек лампы.
Хозяйство содержалось образцово, и от этого плач за левой дверью звучал еще неуместнее. Плач шел из-за нее. Я постучал, негромко, костяшками двух пальцев.
— Простите. У вас все в порядке? — спросил я.
За дверью резко стихло. Слышно было, как двинули стул, как плеснула вода в тазу или кувшине. Потом дверь открылась.
На пороге стояла невысокая полная женщина лет пятидесяти, в поварском переднике, с сильными крупными руками, кожа на кистях была красная от горячей воды. Лицо у нее было хорошее, круглое, такому бы улыбаться без остановки. Сейчас оно было мокрое, наспех вытертое, с распухшими веками, и глаза смотрели с испугом человека, пойманного на слабости.
— Ох батюшки, — выдохнула она, — простите ради всего… Неужели слышно было?
— Слышно, — сказал я. — Совсем немного, но слышно.
— Простите, — повторила она и попыталась улыбнуться, отчего стало только хуже. — Вы не думайте, у нас все хорошо, кухня работает. Утка не пересохла? Люба говорила, вы утку взяли. Вы идите, идите к даме, у вас вечер такой славный, а я тут… это я так, по-бабьи. Не обращайте внимания.
— Уже не выйдет, — сказал я мягко. — Не обращать внимания можно на то, чего не заметил. А мы заметили. Так уж получилось, что мы теперь невольные свидетели вашей беды. И раз так, то может статься, что сумеем помочь. А не сумеем, так хоть выслушаем. Выговориться легче, чем плакать одной в углу.
Она смотрела на меня снизу вверх, и в глазах у нее шла быстрая работа: неловкость боролась с усталостью, и усталость явно была старше и сильнее.
За моей спиной прошуршало платье. Варя подошла и встала рядом.
— Пойдемте к нам за стол, — сказала она просто. — Люба принесет чаю. Правда, Люба?
Девушка, оказывается, стояла тут же, в начале коридора, прижав к груди тарелки.
— Мама, — сказала она тихо. — Сядь с людьми. Они вроде бы хорошие…
— И правда, посидите с нами, — сказала Варя. — Мы никуда не торопимся. Утка у вас такая, что торопиться отсюда вообще грех.
При слове «утка» женщина на мгновение стала прежней: плечи расправились, подбородок поднялся, в глазах мелькнула законная гордость мастера. Потом вспомнила, о чем шла речь, и гордость погасла. Она обвела нас взглядом, всех троих, дернула завязку передника, будто он ее душил, и сдалась.
— Простите великодушно, — сказала она. — Сейчас, лицо только ополосну. Люба, поставь самовар. И варенье достань, яблочное, из тех, дедовых банок.
Она скрылась за дверью, а мы вернулись за стол. Кот у печки поднял голову, посмотрел на нас желтым глазом, зевнул и улегся обратно.
Люба сняла с буфета самовар, небольшой, домашний, с медалями на боку, и понесла заправлять. Проходя мимо, она приостановилась.
— Спасибо вам, — сказала она вполголоса. — Она третий вечер так. Днем держится, при гостях держится, а как зал пустеет… Я уже не знаю, с какой стороны к ней подойти. И простите еще раз, у вас явно был свой вечер…
— Ничего, — сказала Варя. — Всякое бывает. Лучше чтобы хороший вечер был и у вас тоже.
Люба ушла, и через минуту за перегородкой засопела вода и стукнула о жесть первая горсть углей. Варя придвинула свой стул ближе к моему.
— Ты ведь уже думаешь, как помочь? — сказала она тихо. — Я по лицу вижу.
— Пока я знаю только то, что в хорошем доме плачет женщина, — вздохнул я. — Этого мало, чтобы понять, как помогать. Но помочь надо. Ты точно не против?
— Была бы против — в тебя бы не влюбилась, — улыбнулась она, пододвинувшись и чмокнув меня в щеку.
Женщина вышла через пять минут, с умытым лицом и гладко подобранными волосами, неся перед собой блюдце с вареньем, как оправдание. Люба уже ставила на наш стол самовар и три чашки: себе она чашки не взяла, встала у буфета, откуда был виден и зал, и мать.
— Маргарита Захаровна я, — сказала женщина, присаживаясь на край стула. — Ложкина. Хозяйка тут, повариха тоже я.
— Петр Алексеевич Воронов. Это Варвара.
— Воронов… — она наморщила лоб. — Это не у вас лавка на Тихом канале? Часы, артефакты?
— У меня.
— Надо же. Слышала про вас. — Она разлила чай, руки у нее двигались сами, без участия головы. — Варенье берите обязательно. Яблочное, еще по дедову рецепту, с лимонной корочкой.
— Дед это который на светописи? — спросила Варя, кивнув на рамку у буфета.
— Он самый. Кузьма Ложкин. Это он дом купил и дело начал, еще при старом городском голове. А мальчик рядом это Игнат Кузьмич, свекор мой покойный. От него уже нам со Степаном перешло.
— А почему «Семь ложек»? — не удержалась Варя.
— А это дедова шутка. — Маргарита Захаровна улыбнулась одной стороной рта, коротко и больно. — Фамилия Ложкины, детей семеро. Он говорил: вывеску сочинять нечего, она за столом сидит и кашу просит. Так и повелось. Шестьдесят лет уже вывеске. Мы только позолоту обновляем. Только не знаю, сколько еще…
Она замолчала, глядя в чашку и часто дыша, пытаясь проглотить снова подступившие слезы. Пар от чая поднимался ровной струйкой и растворялся под лампой. За буфетом Люба перетирала полотенцем сухую посуду, только чтобы занять руки.
— Вы уж простите, что я так, — сказала Маргарита Захаровна наконец. — Обычно я умею держаться. Днем гости, плита, все идет своим чередом, и я забываю. А вечером зал пустеет, и тут оно меня и находит.
— Что случилось все-таки? — спросил я.
— Мужа моего посадили. — Она сказала это ровно, голосом, отрепетированным бессонницей. — Степана. Два месяца назад взяли, сидит в следственной, и вот-вот суд, и на суде его… — гладкость кончилась, она сглотнула и договорила шепотом: — Его осудят. Все так говорят. И адвокат говорит, только другими словами.
— В чем его обвиняют?
— В том, что он запрещенным артефактом людей дурманил. Гребень какой-то такой, который на голову действует. Будто бы он его в кармане носил и гостям нашим… — она поискала слово, — внушал. Чтобы заказывали больше и платили не считая. Следователь так и сказал: делал клиентов сговорчивее. У нас, видите ли, долг перед банком, мы в позапрошлом году крышу перекрывали и кухню перестраивали, вот вам и умысел. Долг есть, врать не буду. Только Степа его выплачивал честно, по росписи, ни одного взноса не пропустил.
— Расскажите, как его взяли. С самого начала и по порядку.
Она кивнула, собралась.
— Утром это было, мы еще не открылись. Приходят четверо из стражи, старший с бумагой: поступил донос, что в заведении обсчитывают посетителей, предписан обыск. Я сперва даже не испугалась, честное слово. Думаю: ищите, у нас каждая копейка посчитана, Степа книги ведет так, что хоть в казначейство неси в качестве образцов. Они и в книги смотрели, и в кассу, и по кухне ходили — ничего, как я и думала. А потом старший берет Степаново пальто с вешалки, вот с этой самой, и из внутреннего кармана достает гребень. Деревянный, женский, с цветочками резаными. И все, и переменились они в лице. Оказалось, вещь запрещенная, из тех, что на сознание действуют. Степу увели в тот же час. Он когда пальто свое увидел у стражника в руках, у него такое лицо было… Он не испугался даже, он не понял.
— Донос был на обсчет, а нашли артефакт, — сказал я. — Кто донес, известно?
— Без подписи донос. Аноним. Адвокат запрашивал, ему так и ответили: заявление без имени, но проверке подлежит. — Она стиснула чашку обеими руками. — Петр Алексеевич, я вам как на духу скажу. Степа этот гребень не покупал и в руках не держал. Я это знаю, как знаю, что у меня тесто подошло, не заглядывая под полотенце. Но кому это интересно, что жена знает. Жена, сказали мне, лицо заинтересованное.
— А что говорит он сам?
— Что видит эту вещь первый раз в жизни. С первого дня одно и то же, слово в слово. Адвокат говорит: плохо, что слово в слово, суд решит, что заучил и не хочет идти на сотрудничество. Вот до чего дошло: правду говорить плохо. — Голос у нее опять пополз вверх, и она его силой вернула на место. — Деньги уходят, как вода в песок. Адвокат, прошения, передачи. Я одна за плитой и за конторкой, Любаша зал держит. Сын у нас есть еще, старший, но в столице, у него своя жизнь, своя семья, он присылает, сколько может, только что там пришлешь. Мне уже намекали добрые люди: продавай дело, пока дают цену. Но дед его в голод не продал, свекор в холеру не продал, а я, выходит, продам.
Люба у буфета отвернулась к полкам и стояла к нам спиной, очень прямо. Я дал тишине улечься, потом сказал:
— Маргарита Захаровна, теперь один вопрос, и мне нужен на него честный ответ, а не тот, который вам хочется дать. У меня есть возможность попробовать разобраться в этом деле. Есть знакомства, есть опыт по части артефактов, побольше, чем у вашего адвоката. Но прежде чем я пальцем шевельну, я должен знать, что помогаю невиновному. Не жене невиновного, а невиновному. Мужья, случается, скрывают от жен многое, причем как раз ради семьи. Подумайте, прежде чем ответить. Вы уверены в нем? Не верите, а уверены?
Она не отвела глаз. Смотрела на меня долго, и в этом взгляде не было ни обиды на вопрос, ни поспешности.
— Я вам не клясться буду, — сказала она. — Я вам расскажу, какой он, а вы сами решайте. Степа у меня честный до убытка. Это не похвала, это диагноз, я с этим тридцать лет живу. В прошлом годе привезли нам осетрину, и ему запах не глянулся. Всем глянулся, мне глянулся, а ему нет. Так он не только партию завернул, он вечером обошел столы и вернул деньги троим гостям, которые накануне уху ели. Никто не жаловался! Ни один! А он вернул: вдруг, говорит, вчерашняя была из той же бочки. Мы на этом выручку потеряли. Или счета возьмите: если гость спорит, Степа всегда решает в пользу гостя, даже когда гость передергивает, и оба это знают. Я ругаюсь, а он мне: Рита, копейка спорная дом не построит, а худая слава его разберет. И вот мне теперь рассказывают, что этот человек купил дурман, чтобы вытягивать из людей лишний рубль! — Она развела руками, тяжелыми, красными от кухни. — Уверена ли я? Я в себе так не уверена, как в нем.
Я и сам это видел. Женщина, сочиняющая мужу оправдание, рассказывала бы о его благородстве. Эта рассказывала о потерянной выручке и о том, как ругалась с ним из-за этого.
— Хорошо, — сказал я. — Я попробую. Обещать ничего не обещаю: может оказаться, что сделать ничего нельзя, а может оказаться и такое, чего вы знать не хотели бы. На это надо согласиться заранее.
— Согласна, — сказала она сразу. — Хуже правды уже придумали, дальше некуда.
— Тогда мне нужно полное имя, где он содержится и как зовут следователя, если помните.
— Ложкин Степан Игнатьевич. Сидит в губернской следственной, на Валу. Следователь… фамилия у него птичья, сейчас… Люба! Как следователя-то?
— Скворцов, — сказала Люба от буфета, не оборачиваясь. — Скворцов, надворный советник.
— Записал. — Я действительно записал, в книжечку. — Теперь о деньгах, чтобы к этому не возвращаться. Денег я с вас не возьму.
— Как это? — она растерялась. — Так не годится, вы же время свое…
— Я еще ничего не сделал. Появится результат, тогда и поговорим, и то не о деньгах. А пока считайте, что я расплачиваюсь за утку. Она того стоила.
Уходили мы очень поздно. Маргарита Захаровна вышла проводить нас на крыльцо как была, в переднике, обхватив себя за локти, и стояла в желтом прямоугольнике света, пока Люба не увела ее в тепло.
В экипаже Варя сидела тихо до самого моста, потом взяла меня за руку, повернула к себе и сказала без всякой улыбки:
— Петя. Помоги им. Я знаю, ты и так решил. Но я хочу отдельно попросить, от себя. У них дом. Настоящий, с котом и вареньем. Нельзя, чтобы такое погибло из-за чьей-то подлости.
— Помогу, если там есть чем помочь. Завтра же и начну.
— С чего? — поинтересовалась она.
— С человека, который умеет читать бумаги, которых мне не покажут.
Варя подумала и кивнула:
— Жаров.
— Верно, Жаров.
Жарова я нашел утром в управлении, в его каморке на третьем этаже. Он выслушал меня, не перебивая, глядя в стол, и по мере рассказа придвигал к себе лист бумаги, пока тот не лег точно под правую руку.
— Ложкин, — повторил он. — Следственная на Валу, следователь Скворцов. Дело не наше, стражи, но раз там запрещенный артефакт, копия должна была уйти к нам. Подниму.
— Что скажешь навскидку? — спросил я.
— Навскидку скажу, что ты второй раз приходишь ко мне просить за постороннего человека, и в первый раз ты оказался прав. — Он записал фамилию, дату ареста, название ресторана, все моими словами и вдвое короче. — Но статистика из двух случаев не статистика. Дай мне два дня.
— Скворцова знаешь этого?
— Знаю. Не дурак и не мздоимец, что по нашим временам сочетание редкое. Только у него на столе таких дел под полсотни, а это выглядит как одно из тех, где все сошлось само. — Жаров отодвинул лист. — Такие дела следователь любит и трогать не станет, пока ему не покажут дырку. Так что, если хочешь этому Ложкину помочь, придется дырку найти.
Через два дня, под вечер, колокольчик в Лавке звякнул особым, экономным движением: Жаров всегда придерживал дверь, чтобы не хлопала. Он прошел к прилавку, положил на него тонкую папку и сел на табурет для посетителей, вытянув ноги.
— Чаю? — спросил я.
— Наливай. Новости у меня такие, что всухую их рассказывать скучно. — Он дождался чашки, отпил, начал: — Дело я прочел. Целиком. Излагаю по порядку. Донос анонимный, письменный, подан в участок за день до обыска. Содержание: в заведении «Семь ложек» управляющий Ложкин систематически обсчитывает посетителей. Про артефакт в доносе ни слова. Стража идет проверять кассу и книги, находит книги в образцовом порядке, а в кармане пальто гребень. Гребень уходит на экспертизу к нашим. Заключение: запрещенный артефакт воздействия на сознание, класс внушения. Дальше дело переквалифицируют, и версия у следствия складывается сама: долг перед банком, доступ к счетам гостей, инструмент в кармане. Обсчитывал не на бумаге, а гребнем, потому и книги чистые. Красиво. Скворцов человек не злой и не продажный, я справился. Но он просто верит доказательствам, которые, на самом деле, куда серьезнее, чем в том деле с военным, забыл фамилию.
— Долг перед банком какой?
— Двести тысяч с небольшим, взносы шли без просрочек, но Скворцову это без разницы: долг есть, значит, мотив есть. Что человек его исправно гасил, в обвинительное заключение не попадает, там для таких подробностей граф не предусмотрено.
— Свидетели воздействия есть? Хоть один гость, который заявил бы, что платил не в себе?
— Ни одного. Но и это следствие развернуло к обвинению: воздействие тонкое, жертва не помнит, что по заверению прокурора даже хуже.
— А происхождение гребня? Где куплен, у кого?
— Не установлено. И не будет скорее всего, к сожалению, по крайней мере до завершения дела. Каналы сбыта таких вещей ищут годами. Суду хватит владения. Нашли при обыске, в его пальто, при понятых, протокол чистый. — Жаров допил чай и посмотрел на меня поверх кружки. — Теперь мое мнение, раз ты за ним пришел ко мне. Мотив есть, улика железная, процедура соблюдена. Зацепок на невиновность в деле нет. Вообще ни одной, по сути, кроме его репутации, которая, к сожалению, в суде мало что стоит. Помочь тут нечем.
— Нечем, — согласился я. — Пока нечем. Мне нужно с ним увидеться.
— Зачем? В деле три его допроса, все одинаковые: не покупал, не видел, не знаю.
— Именно поэтому. Бумага не передает, как человек говорит «не знаю».
Жаров потер переносицу.
— Свидание постороннему до суда не положено. Но у нашей конторы есть право опроса по артефактной части, а у тебя до сих пор действует статус консультанта, так что устрою. Дай день-два.
— Спасибо, Марк.
— Не спеши со спасибо. — Он поднялся, взял папку. — Я тебе скажу неприятную вещь, по дружбе. Я таких дел видел немало и в девяти случаях жена искренне уверена, а муж виноват. Искренность жены не улика.
— Знаю. Потому и хочу посмотреть на мужа.
Записка от него пришла через день, с посыльным, короткая: «Завтра, десять утра, пропуск заказан. Не опаздывай. М».
Утро выдалось ясное, с тем розовым утренним светом, который красит даже казенные заборы. Извозчик довез меня до Вала за четверть часа и, узнав, куда именно мне надо, посмотрел с новым интересом, но спрашивать не стал: у его ремесла были свои правила приличия.
Губернская следственная оказалась зданием, построенным с единственной мыслью: чтобы всякий входящий сразу понимал, куда пришел. Серый камень и окна в два кулака шириной, забранные решеткой не только снаружи, но еще и изнутри. Пахло внутри карболкой и сырой шинелью.
Дежурный сверил мой пропуск с журналом, потом меня с пропуском, забрал трость и попросил вывернуть карманы. Часы и записную книжку разрешил оставить, перстень в жилетном кармане посмотрел, хмыкнул и вернул: украшения к проносу не запрещались. Надзиратель, пожилой, с сивыми усами, повел меня коридором.
Комната опроса была маленькая: стол, привинченный к полу, два табурета, лампа под потолком в проволочной сетке. Я сел лицом к двери и стал ждать.
Степана Ложкина ввели через несколько минут. Надзиратель с сивыми усами пропустил его в дверь, сказал мне: «Полчаса, господин консультант, дольше не положено», встал снаружи и прикрыл дверь, оставив щель в ладонь.
Я узнал бы его и без представления, по светописи у буфета: та же порода, что у деда, широкая кость и крупные руки, но за два месяца он похудел на два размера минимум. Серое арестантское лицо, отросшая седоватая щетина, и глаза, которые прежде всего искали, куда себя деть.
Тюрьма перемалывает всех, но людей такого склада она перемалывает быстрее прочих: у них нет ни озлобления, чтобы держаться, ни хитрости, чтобы приспособиться.
Пока его подводили к столу, я успел рассмотреть руки. Правая ладонь в старых, заглаженных временем ожогах от плиты, у которой он, видно, начинал мальчишкой при отце, на среднем пальце вмятина от пера, какая нарастает за десятилетия ежедневной конторской писанины. Руки работника и счетовода. Рабочие руки. Но это все еще не было доказательством невиновности.
— Садитесь, Степан Игнатьевич, — сказал я.
Он вздрогнул на имени-отчестве. Здесь его, надо думать, давно звали короче.
— Вы от адвоката? — спросил он, садясь на край табурета. Голос был глуховатый и аккуратный, вполтона.
— Нет. Моя фамилия Воронов, я артефактор, держу лавку на Тихом канале. Формально я здесь как консультант. А по существу вот как: четыре дня назад мы с моей спутницей ужинали в «Семи ложках», а после ужина слушали, как ваша жена плачет в подсобной и не сумели пройти мимо.
Он закрыл глаза. Кадык у него дернулся, руки на столе сжались, и я увидел то, что хотел увидеть в первую очередь: реакцию не на свое положение, а на чужую боль.
— Рита, — сказал он тихо. — Она при мне ни разу… На свиданиях она мне рассказывает, что все хорошо, гостей много, Люба умница. Мне хочется верить. Удобно верить, когда сидишь тут и сделать ничего не можешь. Но умом я понимаю, что не может быть все так хорошо. Как минимум потому что адвокат у меня не бесплатный.
— Гостей действительно много, кухня действительно превосходная, и Люба действительно умница. Врет она вам только про себя. — Я выдержал паузу. — Степан Игнатьевич, я пришел разобраться, можно ли вам помочь. У меня есть опыт в делах, где замешаны артефакты, есть знакомства и есть время. Но у меня нет главного, и за этим я приехал. Вашей жене я на слово поверить не могу, как бы она ни была убедительна: жены, случается, знают о мужьях меньше всех, именно потому, что мужья их берегут. Поэтому я спрошу вас самого, один раз. Посмотрите на меня и ответьте: вы видели этот гребень до того, как его нашли? Носили его? Применяли к людям?
Он поднял глаза. Взгляд был измученный, с красными прожилками от бессонницы, но он не ушел в сторону, не остекленел заученным ответом.
— Нет, — сказал он. — Не покупал. Не носил. В руках не держал ни разу в жизни. Я его первый раз увидел, когда стражник вынул его из моего пальто, и я, дурак, еще подумал: Любашин, наверно, обронила, а я подобрал и забыл. Секунды две так думал, пока не вспомнил, что ничего я не подбирал. Вот эти две секунды меня, говорят, и утопили: следователь в протокол записал, что я замешкался с ответом.
Я слушал его и одновременно читал. Он не строил фраз. Он спотыкался, возвращался, называл себя дураком без расчета на жалость. Руки его жили отдельно от речи: когда он говорил про пальто, пальцы машинально показали внутренний карман на арестантской куртке, где никакого кармана не было, и он сам этого не заметил.
Так не играют. Такое не отрепетируешь даже за два месяца, это можно только прожить.
Ну, как. Можно, конечно, было сыграть все что угодно. Но для этого нужно было учиться врать годами. А передо мной сидел человек, у которого не было не то что криминального опыта, а даже той бытовой гибкости, которая позволяет приличным людям опаздывать на службу по выдуманным причинам.
— Я вам верю, — сказал я.
Он моргнул. Потом еще раз. Потом отвернулся к стене с решеткой и сидел так, наверно, с полминуты, а когда повернулся обратно, глаза у него были мокрые, и он не стал этого прятать.
— Простите, — сказал он. — Вы первый. За два месяца. Адвокат говорит «будем работать с тем, что есть». Следователь говорит «облегчите душу». Рита верит, но Рита жена, ей положено. А вы чужой человек.
— Можно я спрошу сперва? — Он подался вперед. — Скажите мне правду. Как они? Не то, что Рита рассказывает, а как есть.
— Держатся. Кухня на прежней высоте, я свидетель. Люба ведет зал так, что иная хозяйка позавидует. Деньги уходят на ваше дело, это правда, и жена ваша устает за двоих, это тоже правда. Вечерами, когда никто не видит, она плачет от безысходности. Но они держатся.
Он выслушал, кивая на каждой фразе.
— Спасибо, — сказал он. — Что обратили внимание на всё это и пришли.
— Мне положено верить тому, что я вижу, а вижу я неплохо. Но моя вера, Степан Игнатьевич, для суда не стоит и полушки, поэтому давайте работать. Разберем все по порядку. Начнем с гребня. Опишите, как его нашли.
— Утром, при обыске. Пальто мое висело на вешалке у входа, где всегда. Стражник охлопал карманы, полез во внутренний и вынул его. Деревянный гребень, женский. Я стоял в трех шагах и видел все от начала до конца: он не подкладывал, я бы заметил, у него обе руки на виду были. Гребень лежал там до него, это правда. Только я его туда не клал.
— Пальто висело у входа. Кто мог до него дотянуться?
— Да кто угодно, в том и беда. Вешалка общая, для гостей и наша. Зал проходной. Адвокат по этой дорожке ходил: мол, подбросить мог всякий. Следователь отвечает: мог всякий, а мотив у одного. И крыть нечем.
— Брали вас стражники? Не люди из МОЛОТ?
— Стражники, из третьего участка. Эти, из отдела по артефактам, появились после, когда гребень на проверку забирали. Меня они не допрашивали, только бумаги оформили.
— Теперь подумайте вот о чем. Кому вы перешли дорогу? Конкурент, обиженный поставщик, гость, которому вы отказали. Уволенный работник. Кто-нибудь, кому выгодно или сладко видеть вас здесь.
И тут он в первый раз за разговор посмотрел на меня почти с досадой, устало, как на доктора, который в двадцатый раз спрашивает, не болит ли.
— Петр Алексеевич, голубчик. Этот вопрос мне адвокаты задавали раз двадцать, на разные лады, и следователь задавал, и Рита. Я два месяца на нарах перебираю всех, кого в жизни встретил, по кругу, как четки. Нет у меня врагов. Поставщиков мы не обижаем, платим в срок. Работников у нас просто нет, повар молодой разве что ушел прошлой весной, так он с поклоном ушел, его в столицу переманили как раз потому что он у нас научился, он нам открытки шлет чуть ли не каждый месяц. Конкуренты… какие мы кому конкуренты, у нас восемь столов. Я уже говорить об этом не могу, простите. Если вам нужны эти двадцать ответов, у адвоката все записано, а лучше через вашего знакомого в отделе прочтите, там мои допросы подшиты, я в них то же самое говорю, теми же словами. Сэкономите час себе и мне душу не вымотаете.
— Справедливо, — сказал я без всякой обиды. — Прочту готовое. Вы правы, что бережете силы: они вам еще понадобятся.
Он ссутулился на табурете, разглядывая свои руки, а я тем временем позвал:
«Лада. Ты все слышала. Есть мысли?»
«Поясни».
«Значит, не докажешь».
Перстень лежал в жилетном кармане, где утром его ощупал дежурный. Я достал его и надел на палец. Степан поднял голову на движение.
Мир сдвинулся привычно и как всегда по-новому: поверх обычного зрения проступило второе, более тонкое, то, что перстень давал мне в любом месте, без монокля и без стен Лавки. Комната опроса в этом зрении все еще была мертва: голый камень без единого контура.
Зато Степан засветился. Всякий живой человек, даже не маг, в этом зрении светится, ровно и негромко. Потоки энергии шли по телу, как вода по руслам.
— Степан Игнатьевич, — сказал я, — посидите минуту неподвижно и позвольте мне на вас посмотреть. Не пугайтесь, это не больно. Я проверяю одну догадку.
— Смотрите, — сказал он покорно. — На меня тут два месяца все смотрят.
Я посмотрел, настолько пристально, насколько смог, и довольно быстро увидел. У головы, чуть выше правого виска, потоки шли неправильно.
Здоровое течение огибало этот участок, а в середине держалось туго стянутое, чужое по рисунку уплотнение. Передо мной была аккуратная, почти инженерная перетяжка.
Нитей в ней было немного, пять или шесть, но каждая уходила концами в здоровую ткань потока. Я видел такие швы на артефактах, когда один мастер грубо правит работу другого. На живом человеке я видел такое впервые, и от этого зрелища у меня по спине прошел холод, не имевший отношения к казенным стенам.
«Вижу. Узел у правого виска».
«Запомнил. Это можно предъявить?»
Я снял перстень и посмотрел на Степана обычными глазами. Он сидел смирно, сложив руки.
— Степан Игнатьевич, у меня две новости. Первая: на вас было совершено воздействие. Магическое, на сознание. След до сих пор при вас, вот здесь, — я коснулся своего виска. — Ваш адвокат сможет заказать экспертизу и когда узел найдут, будет по крайней мере подтверждено, что имело место внушение.
Он смотрел на меня, приоткрыв рот.
— Воздействие… На меня? Когда?
— Этого вы и не можете помнить. Вам, по всей видимости, внушили одно простое действие: взять гребень и положить в карман. А сам этот миг заперли в памяти.
Он медленно поднес ладонь к правому виску, не касаясь, подержал ее так и опустил.
— Так вот почему я не помню, — сказал он тихо. — А я думал, с ума схожу. Я ведь, знаете, ночами перебирал тот день по минутам, весь, от подъема. И в одном месте у меня как бельмо: помню, что шел по Скорняжной, помню, что пришел в ресторан, а серединка смазана. Помню, как из банка вышел, квитанцию в бумажник убирал, помню даже, что у скорняка в витрине лисьи шкурки перевешивали. Помню, как к себе пришел и Любе сказал про поставку. А между банком и шкурками кусок смазанный, минут на пять. Я это следователю не говорил. Побоялся: скажет, придумываю.
— Без экспертизы это звучало бы как выдумка или незначительный момент, но вместе с ней может качнуть чаши весов в вашу пользу. Но теперь вторая новость, и она хуже. Сам по себе след вашей невиновности все еще не доказывает. Следствие скажет: воздействие было, а гребень все равно ваш; или скажет: сообщник поработал. Тут нужно что-то еще.
«Зачем?»
— Гребень, — сказал я. — Вы говорили, что видели его, когда стражник вынул его из пальто. И следователь, полагаю, предъявлял вам его на допросах.
— Предъявлял. Четыре раза. Клал на стол и спрашивал: узнаете? Первые два раза в опечатанном мешочке показывал, сквозь стекло, а потом уже так, на столе, в перчатке брал. Я его теперь до смерти не забуду, во сне вижу.
— Опишите. Подробно, как для художника.
Степан прикрыл глаза.
— Деревянный. Дерево темное, вишневое, что ли, от времени почти коричневое, отполированное, как бывает у вещей, которые долго носили при себе. Женский, небольшой, в ладонь. Ручки отдельной нет: цельная пластина, за нее и держат, верх широкий, книзу зубья. Зубьев… — он пошевелил пальцами, считая по памяти, — семнадцать. Я считал, на четвертом допросе, от тоски. И по верху, по хребту, резьба: цветочки мелкие, вроде незабудок, пять лепестков каждый, идут цепочкой, один за другим, семь штук. А посередине цепочки, между четвертым и пятым цветком, зернышко янтаря, маленькое, с просяное зерно. Все вроде.
Лавка молчала секунды три. Для нее это была долгая пауза.
Я сидел очень ровно, чтобы лицом не выдать, что внутри у меня все пришло в движение.
«Уверена?»
«Тогда… — я задумался. — Выходит два вывода. Первый: Степану этот гребень без пользы. Расплачивается за столом куда чаще мужчина. Управляющему, который якобы дурманит гостей ради выручки, нужен инструмент против мужчин, а не против женщин. Держать его Степану не просто рискованно, а бессмысленно».
«Второй: воздействие на самого Степана. Гребнем на него могла подействовать только женщина».
Я открыл глаза на Степана. Он ждал, не торопя меня.
— Степан Игнатьевич. Вернемся в тот день, к смазанной серединке. Вы шли по Скорняжной. Куда и откуда?
— Из банка. Утром я взнос отнес, по ссуде, у нас пятнадцатого числа платеж. Пятнадцатое и было, я потому день так твердо помню. Из банка вышел и пошел к себе, пешком, там ходу двадцать минут.
— По дороге вы с кем-нибудь говорили? Остановился ли кто-нибудь рядом? Меня интересуют женщины. Любая женщина, которая в то утро подошла к вам близко. Знакомая, незнакомая, нищенка, торговка, барыня, все равно.
Он думал, наморщив лоб и шевеля губами, и проходил свою Скорняжную шаг за шагом. Потом лицо его переменилось.
— Была, — сказал он. — Как же я… Да нет, глупость, не может быть. Знакомую я встретил. Школьную еще, Катю Моденскую. Идет навстречу, я ее сто лет не видел, а узнал сразу, она мало переменилась. Постояли минуты три, ну как постояли: здравствуй, сколько лет, как жизнь. Она спросила, все ли я при ресторане, я спросил, как она. Замужем, говорит, поздно вышла, муж по антикварной части. Руки мы друг другу не подавали, на улице мороз был, у нее обе руки в муфте были… — он говорил все медленнее, и я видел, как за его лбом идет работа. — Постойте. Постойте-ка. А ведь это оно и есть. Смазанный кусок. Я помню, как мы поздоровались, помню про мужа-антиквара… а как разошлись, не помню. Хоть режьте. Не помню, как мы попрощались. Дальше сразу шкурки эти лисьи, а потом я уже у себя. — Он поднял на меня глаза, и в них стоял испуг задним числом: он понял, где именно с ним это сделали. — Петр Алексеевич. Вы же не думаете, что Катя…
— Я пока вообще не думаю. А вы, прошу вас, не начинайте ее ни винить, ни выгораживать: и то и другое сейчас помешает вам вспоминать точно. Фамилия ее по мужу?
— Не знаю. Не назвала, а я не спросил, к чему мне. Моденская она для меня, как в классе была.
— Какая школа, какой год выпуска?
— Третье городское училище, что на Покровской. Выпуск… — он посчитал. — Семидесятого года.
Дверь приоткрылась на ширину сивого уса.
— Время, господин консультант.
— Иду. — Я встал, убрал книжечку, куда легли училище, год и девичья фамилия. — Степан Игнатьевич, последнее. Адвокату скажите про экспертизу энергетики, слово в слово: след стороннего воздействия на сознание, освидетельствование лицензированным магом. Про наш с вами разговор о гребне и о знакомой не говорите пока никому, включая адвоката и Маргариту Захаровну.
— Понял. — Он тоже поднялся, и впервые за встречу спина у него разогнулась почти до прежней, дагерротипной стати. — Петр Алексеевич. Я не буду обольщаться, вы не думайте. Но я сегодня первый раз за два месяца буду спать. Спасибо вам за это.
Уличный воздух после карболки показался мне чистым. Я стоял на крыльце следственной и смотрел, как по Валу тянутся ломовые подводы с дровами.
«Женщина встречает одноклассника на улице в то самое утро, когда у него в пальто находят гребень».
«Запомнила? Я на тебя плохо влияю…»
К Жарову я поехал прямо с Вала, пока след разговора был свеж. Изложил ему все по порядку: смазанный кусок памяти, след воздействия у виска, приметы гребня и то, что гребень этой породы зовется «Фатальное обаяние» и работает только при воздействии на противоположный пол. Про Катю Моденскую, третье городское училище на Покровской и выпуск семидесятого года он записал отдельной строкой и подчеркнул.
— Откуда сведения про избирательность? — спросил он, не поднимая головы. — В нашем экспертном заключении этого нет.
— Из источника, которому я верю больше, чем экспертному заключению. Старые артефакты это его ремесло. Проверить просто: пусть твои спецы возьмут гребень и подействуют им на мужчину. Хоть друг на друга. Результат скажет сам за себя.
— На людях мы запрещенные вещи не испытываем, таков порядок. — Он подумал. — Но для суда сгодится и обратное испытание, на замерах: подать через гребень импульс на мужской образец ауры и на женский, сравнить отклик. Это наши умеют. Ладно. След воздействия, избирательность, одноклассница. Дай мне пару дней.
Пришел он через три, вечером, к закрытию, и по тому, как он снял шапку еще на пороге и пригладил ладонью стриженый затылок, я понял, что улов есть.
— Значит, докладываю. Первое: ты прав насчет гребня. Замеры сделали вчера, отклик на мужской образец нулевой, на женский полный. Эксперт наш, старик Пахомов, ходит потрясенный: о половой настройке не слышал ни разу в жизни. Заключение уже подшито к делу, копия у адвоката Ложкина, и адвокат твоего Ложкина с утра подал прошение об изменении меры: улика, которой обвиняемый не мог пользоваться нормально по назначению, плюс требование экспертизы энергетики. Скворцов кряхтит, но крыть ему нечем, думаю, через неделю твой ресторанщик выйдет под залог. Это хорошая новость. Дальше интереснее.
— Екатерина, — догадался я.
— Екатерина. Нашли по училищу, там архив в порядке. Моденская Екатерина Андреевна, выпуск тысяча триста семидесятого, все сходится. Замуж вышла восемь лет назад. Фамилия по мужу Стрелецкая. А теперь держись за прилавок: муж ее, Владимир Стрелецкий, антиквар с лавкой на Гончарной, у нашей конторы старый знакомый. Двенадцать лет назад проходил по делу о сбыте запрещенных артефактов. До суда не дошло, свидетель уехал, товар не нашли, но из наших списков он с тех пор не выходил. По таким спискам мы ходим с плановыми проверками: поисковые артефакты, обыск, все чин чином. Мощную запрещенку они чуют хорошо, она энергии жрет больше бытовой, не спрячешь.
— И проверка была в тот день, когда Екатерина встретила Ложкина.
— Ты схватываешь на лету. В тот самый день. Плановый обход по старому списку, четыре адреса, Стрелецкий в том числе. У него не нашли ничего. Чисто, как в аптеке.
— Адреса проверок держатся в тайне?
— До последнего часа. Чтобы не готовились. Но Стрелецкий вполне мог заручиться связями, в МОЛОТе все-таки тоже люди служат. Кто-то вполне мог шепнуть. — Он побарабанил пальцами по прилавку. — Теперь смотри, как складывается. Утром пятнадцатого Стрелецкому сообщают: сегодня придут. Дома у него гребень, за один этот гребень ему при его прошлом обвинении впаяют по верхней планке. Вынести надо немедленно, самому нельзя: за ним могут уже смотреть. Он дает вещь жене. Унеси, спрячь, выброси, что угодно, только чтобы духу в доме не было. Жена идет с гребнем, ни жива ни мертва. И навстречу ей выходит Степан Ложкин.
— Одноклассник.
— Не просто одноклассник. Мой человек разыскал их классную даму, она жива, на покое, но память ясная. Говорит: Катенька Моденская все семь лет по Ложкину сохла. А Ложкин, добрая душа, не замечал в упор, а после училища почти сразу посватался к Маргарите, нынешней жене. На свадьбу он звал всех одноклассников, но Моденская на свадьбу не пришла, и из города потом почти сразу уехала. Вернулась восемь лет назад и почти сразу вышла за Стрельцова, вроде как они в Белоречье познакомились, когда он там по своим делам был.
Лавка у меня над головой еле слышно скрипнула балкой.
— Итого, — Жаров загнул палец, — вещь, влияющая на разум, оказывается у женщины. Навстречу человек, из-за которого у нее полжизни наперекосяк, и который улыбается ей, как ни в чем не бывало. Порыв. Пять минут, стертых у него из памяти. У нее дома пусто, проверка проходит гладко, муж чист. А по совпадению на ресторан в этот день бытовая кляуза, таких по трактирам десяток в месяц пишут, к Ложкину приходит стража и находит гребень. Этого она предвидеть не могла. Никто не мог.
— Теория закрывает все, — сказал я. — Каждую деталь. Вот только…
— Ага. Стоит ноль. — Жаров откинулся на стуле и азарт в его лице потух до рабочей злости. — На гребне чужих следов нет, два месяца прошло, он через десяток рук и хранилище прошел. Классная дама дает мотив тридцатилетней давности, суд на такое пожмет плечами. Свидетелей встречи на Скорняжной не найдешь, разумеется. Стрелецкий на допросе будет улыбаться и сочувствовать: какой гребень, господа? Остается одно.
— Признание.
— Признание Екатерины Стрелецкой. Добровольное, запротоколированное. Нам нужна реальная улика. — Он посмотрел на меня. — И вот тут, Петя, кончается моя епархия и начинается наша общая. Давить на нее по-казенному бесполезно: вызову на допрос, она замкнется, муж наймет адвоката, и все. Думать надо иначе.
Мы перебрались в кабинет. Я зажег вторую лампу, поставил чайник на плитку, и Жаров, оглядев верстак, устроился напротив, положив перед собой чистый лист и карандаш.
— Стрелецкого отставляем сразу, — сказал он. — Я его допросный лист двенадцатилетней давности перечитал. Тертый калач. Такого не расколешь, такого можно только поймать за руку. Идти надо через нее.
— И начинать с простого вопроса: что она сейчас знает? — Я налил ему чаю, себе тоже. — Дело Ложкина в газеты не попало, мелкое для них. Круги общения у них разные, общих знакомых, скорее всего, нет. Она отдала гребень и, я почти уверен, в тот же вечер постаралась об этом забыть. Для нее это выглядит так: избавилась от опасной вещи, всучила старому знакомому, тот повертит, выбросит, делу конец. Даже если она предполагает у него какие-то проблемы, раз уж артефакт запрещенный, о том, что его из-за него могли посадить, она вряд ли задумывалась. И тем более не знает о том, что он два месяца в камере и что семья его идет ко дну.
— Согласен. И что нам это дает?
— Дает рычаг давления. Либо она узнает и, тем не менее, останется спокойной, тогда перед нами дрянь, и работать с ней надо как с дрянью, в долгую, через мужа и улики. Либо она узнает, и ее возьмет стыд. Месть-местью, но порыв это не расчет. Человек, способный на злой порыв, вполне может быть способен и на раскаяние, это две стороны одной монеты. Она не готовилась, не выбирала жертву, не заметала следы. Она сделала гадость за три минуты и убежала от нее.
— Значит, совесть. — Жаров повертел карандаш. — Но совесть — материя не процессуальная. К протоколу ее не подошьешь. Чтобы совесть заговорила, ей мало узнать. Ей надо увидеть. Живого человека, которому она сломала жизнь…
— … надо посадить напротив, — договорил я, и мы посмотрели друг на друга. — Ресторан.
— Ресторан, — кивнул он. — Ее привести туда. Хозяйку усадить за стол. Это жестоко, конечно…
— Жестоко. Но жестокость сама по себе тоже ничего не даст. Загнанный в угол человек не кается, а огрызается. — Ей нужен выход. Дверь, в которую можно выйти, признавшись.
— Это я могу обеспечить. Артефакт принадлежал Стрелецкому, если все-таки принадлежал. Она вещь не покупала, не хранила в понимании закона, она ее переносила по приказу мужа. Если она дает добровольное признание до того, как ей будет предъявлено хоть что-нибудь, я вправе провести ее по делу как невольную участницу и свидетельницу. Обвинение будет мужу, ей нет.
— А если она признается, а ты потом не сможешь удержать это обещание?
— Смогу, — сказал он лениво. — Это моя епархия, и я в ней хозяин.
— Тогда собираем сцену. — Я отодвинул чашку. — Первое: как она там окажется…
К Стрелецким я пошел на следующий день, к трем часам, когда антикварная торговля в самом разгаре и хозяин гарантированно стоит за прилавком своей лавки. Жили они там же, этажом выше, вход со двора.
Екатерина Андреевна Стрелецкая оказалась женщиной ухоженной и усталой одновременно. Тонкая и прямая, в темном платье хорошего сукна, с гладкой прической и первой сединой, которую не спешила закрашивать. Когда-то она была очень хороша собой, и это еще читалось, но жизнь скрасила эту красоту, а не подчеркнула.
Она держала мою визитку двумя пальцами и смотрела вопросительно и чуть настороженно.
— Господин Воронов. Чем обязана? Муж внизу, в торговле, если вы к нему…
— Я именно что не к нему, Екатерина Андреевна, и в этом вся суть моего визита. — Я поклонился. — Дело у меня правда к Владимиру Осиповичу, и дело крупное: подумываю о постоянном сотрудничестве по антикварной части, мне нужен поставщик с глазом и связями. Но у меня правило, старомодное, не спорю: прежде чем подавать человеку руку на годы вперед, я стараюсь узнать, что он за человек. Не от конкурентов и не от досужих языков, а от тех, кто знает его лучше всех на свете. Такой человек у всякого из нас один. Я прошу вас уделить мне час разговора. Без мужа: при нем вы будете говорить то, что положено жене, а мне нужно то, что знаете лично вы.
Она колебалась ровно столько, сколько требуют приличия. Ее годами держали скорее украшением, решать крупное дело ей не предлагал никто. И была в ее согласии еще одна нота, которую я скорее угадал, чем увидел: надежда. Большой честный контракт с приличным домом это как раз то, что уведет мужа от старых троп.
— Хорошо, — сказала она. — Завтра я могла бы. Только час, не больше.
— Часа мне довольно. Есть славное тихое место, я там обедаю, когда дела приводят в ваши края. «Семь ложек», за Роковой, в переулке. В два часа?
— В два часа, — повторила она.
Название ей явно не сказало ничего. Я смотрел на это внимательно.
Назавтра к часу дня я был на месте. Маргариту Захаровну я предупредил накануне, не рассказав о том, кто на самом деле такая Екатерина, и попросив просто рассказать женщине, с которой я приду, их историю.
Она вскинулась было с вопросами, но я попросил довериться и она вопросы убрала. «Что же, расскажу, мне не привыкать».
Клиентов в два часа мы специально попросили не принимать, Люба накрыла стол у окна, дальний от печки. У самой печки, за газетой и остывающим обедом, расположился Жаров: серый партикулярный сюртук, вид командированного чиновника средней руки, скука на лице. Кот попробовал устроиться у него на коленях, и был вежливо, но твердо переставлен на подушку, но кот всё равно смертельно оскорбился.
Я подошел к нему.
— Слышно тебе отсюда?
— Слышно. — Жаров перевернул страницу. — Иди, не топчись.
Она пришла ровно в два, минута в минуту. Отдала Любе накидку, огляделась с вежливым одобрением гостьи, села напротив меня, положив ридикюль на соседний стул. Мы заказали обед, и первые полчаса все шло, как было обещано: я спрашивал о Владимире Осиповиче, она отвечала.
Отвечала она хорошо, тепло и без слащавости.
— Володя вещи чувствует руками, — говорила она, вертя в пальцах чайную ложечку. — Ему подделку подай, он ее по весу узнает. И покупателя он не обманет, можете справиться у кого угодно: он именем дорожит больше выручки, я иной раз даже сержусь.
— Завидное качество. А скажите, откуда у него такой глаз? Школа, учитель?
Она помолчала, и я увидел, как она подходит к этому сама.
— Буду с вами честной, господин Воронов, раз вы за честностью и пришли. В молодости Володя водился с людьми, о которых теперь жалеет. Товар через его руки шел… разный. Но это давно кончено. Теперь все чисто. Если вам кто-то станет рассказывать старое, вы знайте: старое оно старое и есть.
Она говорила «все чисто» с нажимом, выдававшим, до чего сильно ей самой нужно в это верить. Люба переменила блюда. Пора было начинать спектакль.
— Екатерина Андреевна, — сказал я, — благодарю вас. Вы рассказали мне о муже все, что я хотел знать, и даже больше. Теперь я обязан быть честным в ответ. Дело, которое привело меня к вам, действительно важное и действительно крупное. Но оно не о вашем муже. Оно о вас.
Она подняла глаза от тарелки. Пока еще только с удивлением.
— Обо мне?
— О пятнадцатом числе минувшего февраля. О деревянном гребне с семью резными незабудками и янтарным зернышком, который в то утро был у вас, потому что мужу шепнули о проверке и держать эту вещь дома было нельзя. И о вашем однокласснике, который встретился вам.
Она сидела очень прямо и очень неподвижно. Кровь ушла у нее от лица, лишь на скулах остались два красных пятна. Пальцы правой руки нашли ридикюль на соседнем стуле и вцепились в него.
— Я не понимаю, о чем вы говорите, — произнесла она ровно. Слишком ровно. — Это какая-то нелепость. Гребень… Вы заманили меня сюда обманом, господин Воронов. Разговор окончен.
Она стала подниматься.
— У Степана Ложкина из памяти стерты пять минут того утра, — сказал я, не двигаясь с места. — Ровно те, в которые вы прощались. Сядьте. Уйти вы успеете: дверь не заперта и не будет заперта. Но сначала я хочу познакомить вас с одним человеком, вы у него, в некотором смысле, в гостях.
Она не села, но и не ушла: осталась стоять у стула, держась за спинку. Я повернулся к буфету.
— Маргарита Захаровна. Подойдите к нам, будьте добры.
Она вышла из-за буфета, вытирая руки полотенцем, села на край стула, как садилась при нас в первый вечер, и посмотрела на гостью без всякой подозрительности, простым открытым взглядом хозяйки. Она не знала. Пока что.
— Расскажите, — попросил я. — Как мне тогда рассказывали.
— Что ж рассказывать, история короткая. — Маргарита Захаровна сложила руки на столе. — Заведение наше семейное, шестьдесят лет вывеске. Дед мужа начинал, Кузьма Ложкин. Потом свекор держал, теперь мы: муж, Степан, управляющим, я при плите. В марте, пятнадцатого числа, Степа мой с утра в банк ходил. А потом, мы еще не открылись, приходят четверо из стражи. Донос на нас поступил, будто мы гостей обсчитываем. Они смотрели книги, и кассу, все чисто. А потом старший снимает с вешалки Степино пальто и вынимает из внутреннего кармана гребень. Деревянный, женский, с цветочками. Вещь, оказалось, запрещенная, дурманная. Степа ее в глаза не видел, сударыня, я это знаю. Но его все равно увели. Два месяца в следственной на Валу он уже отсидел. Адвокат, прошения, а деньги на это знаете какие уходят. Любаша моя, дочка, рисовальные классы бросила, зал держит, я за плитой и по бухгалтерии пытаюсь разбираться, что там у Степы было. Добрые люди уже советуют: продавай дело. Но шестьдесят лет вывеске, а я, выходит, продам.
Екатерина опустилась на стул на середине рассказа. Только что стояла, и вот уже сидела, сжимая ридикюль на коленях обеими руками, и смотрела на Маргариту Захаровну, не отрываясь, как на пожар собственного дома.
— А на той неделе сказали: будет суд, — добавила Маргарита Захаровна после молчания. — Вот и вся наша история, сударыня. Вы уж извините, если за обедом такое, кусок теперь, поди, в горло не пойдет. Это Петр Алексеевич попросил рассказать, а ему я отказать не могу, он один за нас заступился.
В зале стало очень тихо. Кот на подушке вылизывал лапу, и было слышно.
— Я не знала, — сказала Екатерина. Голос у нее сел до шепота. — Я не знала, я думала…
Она осеклась, поняв, что уже ответила. Пятна на скулах стали еще ярче. Маргарита Захаровна переводила взгляд с нее на меня, и я видел, как в ней медленно, страшно начинает проступать догадка.
От печки, сложив газету, поднялся Жаров. Он подошел неспешно, встал у нашего стола и заговорил тем голосом, которого я у него прежде не слышал: без нажима, почти мягко.
— Екатерина Андреевна Стрелецкая? Марк Жаров, детектив Межведомственного Отдела Ликвидации Опасных Товаров. — Он положил на скатерть служебную бляху, а рядом гладкий темный цилиндрик. — Это «Эхо», протокольный артефакт. Я включаю его открыто и при вас, с этой секунды разговор пишется. Вы можете молчать, это ваше право, и можете уйти, дверь, как верно сказано, не заперта. Но прежде чем вы решите, я обязан изложить вам ваше положение, и я прошу выслушать меня внимательно, потому что говорить это дважды закон мне не позволит. Артефакт, найденный у Степана Ложкина, по моему предположению, принадлежал вашему мужу. При его прошлом деле его осудят по всей строгости, но он это заслужил, в отличие от Степана Ложкина. Если вы сейчас, добровольно, до предъявления вам чего бы то ни было, расскажете, как вещь попала от вашего мужа к Ложкину, закон позволит мне провести вас как невольную участницу, действовавшую по принуждению обстоятельств. Обвинение вам предъявлено не будет. Если же вы промолчите… — он сделал паузу ровно той длины, какая нужна, чтобы услышать тишину, — невиновный человек, вполне возможно, сядет. А его дом, в котором вы обедаете, пойдет с молотка. И все это будет держаться на пяти минутах вашей минутной слабости и желания отомстить за юношескую обиду. Решайте.
Она сидела, глядя на цилиндрик «Эха», и ридикюль у нее на коленях мелко дрожал. Потом она заговорила:
— Володя разбудил меня в седьмом часу. Белый был весь. Сказал: сегодня придут с проверкой, верные люди шепнули. Сунул мне его в руки, гребень этот, я его и раньше видела, он в шкатулке лежал, в кабинете, я думала, памятная вещь. Сказал: унеси из дома, куда хочешь, в прорубь, в печь, только чтобы духу не было. Я оделась и пошла. Несла в муфте и всю дорогу думала, что сейчас меня остановят. Дошла до Скорняжной, там прорубь на канале была я помнила, к ней и шла…
Она запнулась.
— И тут вы встретили Степана, — помог ей Жаров.
— Да. Он. Степа. — Она произнесла имя, и что-то в ней сдвинулось. — Идет, красивый, довольный. Узнал сразу. Заулыбался: Катя, сколько лет! И стоит, и говорит со мной так легко, так ласково, как будто ничего не было. Как будто не было семи лет, когда я в классе на него смотрела с обожанием, а он сквозь меня. Как будто не было их свадьбы, на которую меня звали, как ни в чем не бывало. Тридцать лет прошло, я взрослая женщина, я жена, я забыла все давно, честное слово, забыла. А тут стоит, улыбается, а у меня эта гадость, и мне страшно, и… — она поискала слово и нашла самое честное: — … и обидно стало так. За всю жизнь разом. За то, что у него все хорошо, а мне приходится заниматься вот таким…
— Опишите в подробностях, что именно вы сделали.
— Володя мне когда-то показывал, как она работает, еще когда я не знала, что это запрещенная вещь. Держишь при себе, слегка перебираешь зубцы, смотришь человеку в глаза и говоришь, что сделать. Я даже будто не решала ничего. Оно само сказалось. Я вынула руку с гребнем, подала ему, посмотрела в глаза и говорю: возьми, Степа, положи во внутренний карман и забудь. Он взял. Положил. Лицо на секунду стало пустое, потом опять заулыбался, попрощался и пошел. А я стояла и думала: вот и все, пусть теперь он поносит, пусть найдет, пусть ему будет хоть какая-то сложность, а не мне… — Она подняла глаза на Маргариту Захаровну и договорила уже ей, только ей: — Я думала, он ее выбросит. Богом клянусь, я про обыск у вас знать не знала, я про все это только сейчас услышала. Я хотела просто доставить ему немного проблем. Просто сделать неудобно, понимаете? А сделала… вот это.
Маргарита Захаровна сидела неподвижно, стиснув полотенце. Она задышала чаще, пальцы смяли полотенце в жгут, и на шее у нее проступило красное пятно:
— Из-за того, что он вам улыбнулся. Два месяца в тюрьме сидит.
— Да, — сказала Екатерина Андреевна. Она не заплакала, хотя была в шаге, я видел. Она сделала то, что труднее слез: выпрямилась и осталась сидеть прямо. — Мне не будет прощения, я знаю. Господин детектив, я подтверждаю, что все, что сказала, чистая правда, сказанная в трезвом уме и памяти без малейшего принуждения. Едемте, куда положено. Только можно я сперва… — она повернулась к Маргарите Захаровне и медленно, трудно, наклонила голову. — Простите меня.
Маргарита Захаровна смотрела на нее долго. Полотенце в ее руках разгладилось.
— Сейчас не прощу, — сказала она наконец. — Мне сперва мужа домой вернуть надо. Вот вернется, за один стол вас не посажу, перед ним извинитесь, и если он согласится, то и я зла держать не стану.
Жаров убрал «Эхо» и бляху, подал Екатерине накидку. Я остался сидеть за столом, напротив пустого стула, на котором лежал забытый ридикюль. Люба молча взяла его, подумала и вынесла на крыльцо, вслед.
«Не знаю, Лада. Мы выиграли, очевидно, но на душе паршиво».
Жаров явился ко мне на следующий день.
— Оформили, — сказал он. — Признание запротоколировали, она все еще раз подтвердила. Держится, между прочим, достойно, без истерик. По Стрелецкому сегодня же выйдет постановление, возьмем к вечеру. С его прошлым и с ее показаниями срок он получит серьезный. Ложкина, думаю, освободят на этой неделе: с признанием дело против него рассыпается. Твоя работа закончена, Петр. Дальше моя канцелярия, тебе там делать нечего.
— Я и не лезу, свои дела есть. — Я подал ему руку. — Спасибо, Марк.
— Тебе спасибо, за наводку и участливость. — Он пожал руку крепко и коротко.
Степан Игнатьевич пришел в Лавку через две недели, ближе к вечеру. Я не сразу узнал его в вошедшем: колокольчик звякнул, и от двери шагнул прямой, гладко выбритый и аккуратно постриженный человек в свежей рубахе и уже без мешков под глазами, хотя худоба еще не ушла до конца. В руках он держал большую корзину, накрытую полотенцем, из-под которого пахло так, что у меня сами собой выступили слюнки.
— Освободили, — сказал он с порога вместо приветствия, первым и главным докладом. — Третьего дня. Дело прекращено, Петр Алексеевич.
— С возвращением, Степан Игнатьевич. — Я вышел из-за прилавка. — Как дома дела?
— Дома… — он поставил корзину на прилавок и постоял секунду. — Дома хорошо. Насколько я понял, тот детектив, Марк Жаров, подсуетился и нам выплатили компенсацию за судебную ошибку. Полностью всех затрат она не покрыла, но ресторан больше не под угрозой закрытия, что уже счастье. Рита третий день печет, как перед последним праздником в жизни, остановиться не может. Люба в свои рисовальные классы вернулась. Кот меня, стервец, два дня обнюхивал, признавать не хотел, тюрьмой, видно, пахло. Вчера признал, спал на мне. — Он широко улыбнулся, а потом сдернул с корзины полотенце. — Вот. Это не плата, не думайте, как отплатить вам я даже не знаю. Это Рита собрала: расстегаи, варенье то самое, утка. Она уже холодная, конечно, но с ней ничего не сделается, только вкуснее становится. И вот еще что. Мы с Ритой решили, и это не обсуждается: кормить вас с Варварой Дмитриевной мы будем бесплатно. Всю жизнь. Хоть каждый день ходите.
— Вот это отменяем сразу, — сказал я. — Бесплатно не надо, Степан Игнатьевич, и слушать не стану. Зачем нам вас объедать? Да и мне неловко будет есть шикарные блюда вашей супруги за бесплатно. Ну а если совесть требует непременно что-то с этим сделать… — я подумал, — хорошо. Пускай будет скидка.
— Девяносто процентов!
— Двадцать.
— Восемьдесят!
— Давайте в таком случае сразу сойдемся на пятидесяти и закроем вопрос.
— Идет, — он улыбнулся.
Мы ударили по рукам. Еще пару минут шел просто разговор на бытовые темы, а потом он начал собираться. Дел в ресторане явно еще было немало. У двери он обернулся:
— Рита велела передать: в четверг будут самые вкусные щи. Приходите.
Я кивнул.
Дожди свалились на Грозов на третьей неделе мая и зарядили без передышки. Набережная потемнела, вода в Тихом канале поднялась и шла у горбатого моста бурая, с крутящимся сором. Сема с утра сгонял скребком воду со ступенек, но к полудню махнул рукой: сверху лило быстрее, и всякий входящий все равно нес лужу в дом на сапогах.
Николай пришел ближе к вечеру. Колокольчик звякнул, он вошел, придержав дверь плечом, в дорожном пальто, забрызганном грязью до колен, и первым делом долго, тщательно вытирал сапоги о половик.
— Петр. Найдется полчаса?
— Для тебя найдется и час. Проходи, — ответил я.
Николай повесил пальто у двери, сел напротив меня, но не откинулся, а остался на краю стула.
— Дело такое. «Черный Лев» сливается с новогорадскими «Перевозками Кирова». Барон Роман Данилович Киров, слышали, может быть: возит товары на юг и в столицу. По обороту его фирма схожа с нашей, маршруты почти не пересекаются, так что от слияния все выиграют очень значительно и он первый предложил объединиться.
— Разумно. В чем тогда вопрос?
— В том, кто первый. Две конторы, два хозяина, а голова у дела должна быть одна. Я предлагал делить по направлениям, но Киров ответил, что двухголовой лошади им не нужно. — Николай помолчал. — Он азартный человек. Игрок. Он предложил пари. Кто победил — тот и у руля.
— Какое пари?
— Две недели сроку. Кто за это время приведет в общее дело контракт выгоднее, тот и первый. Второй входит младшим партнером, без обид и без пересмотра. Я согласился, потому что, если честно, даже младшим партнером быть куда выгоднее, но, разумеется, я тоже хочу быть главным.
— Еще раз, в чем вопрос?
— У тебя круг знакомств уже побольше моего будет. Может, знаешь, кому сейчас нужен перевозчик? Я не милостыню прошу, не подумай. Мне нужен заказчик, все по-честному.
Я думал недолго.
— Есть человек, — сказал я. — Маркиз Бобров, из Белоречья. Я у него закупаю артефакты для Лавки, но он и в целом занимается покупкой и продажей артефактов, в том числе импортом-экспортом, так что контракт с ним, даже частичный, скорее всего даст тебе победу.
Николай подался вперед.
— Ты сможешь меня представить?
— Могу даже больше. Сегодня же отпишу ему: отрекомендую и поручусь. Но учти: хотя Бобров человек свойский, обнимет и на «ты» перейдет через минуту, в деле у него нет друзей, и полагаться он будет не на мои теплые слова. Так что с тебя деловое предложение и его исполнение в лучшем виде.
— Предложение будет завтра. — Он поднялся, одернул сюртук и коротко наклонил голову. — Спасибо, Петр. Я такого не забуду.
— Ну, не чужие люди, — я улыбнулся. — К тому же пока что ничего не решено.
— Я верю в успех, — улыбнулся Николай в ответ. — Иначе бы просто позволил Кирову выиграть. Доброго дня. Пойду наводить справки и заниматься договором.
— Удачи, — кивнул я.
Колокольчик отзвенел. За окном Николай отвязал коня, заскочил в седло и пошел рысью по мокрой набережной, разбрызгивая лужи.
«В Николае я не сомневаюсь, — ответил я. — Но я не могу не думать о том, что азартный игрок, ставящий на кон дело своей жизни, может оказаться не готовым к тому, чтобы играть честно».
Дождь к ночи не унялся, но пошел ровнее, и стук по крыше сделался таким, что через четверть часа его переставали слышать. Я достал из ящика конторки телеграфный бланк и написал набело, без черновика.
«Белоречье, маркизу Боброву. Яков Павлович, к тебе придет предложение от Николая Ростовцева, фирма „Перевозки Черного Льва“. Знаю его, ручаюсь за него как за себя. Смотри бумаги, подвоха не ищи. Воронов.»
Сема отнес бланк на телеграф, вернулся весь мокрый. Квитанцию он положил на прилавок и придавил чернильницей.
Ответ пришел через день к полудню. Посыльный вручил мне под расписку депешу на трех бланках: Бобров не экономил ни в разговоре, ни в телеграфе.
«Петя, читал предложение дважды. Мальчик сделал хорошее предложение, мне выходит дешевле Гурьянова на сто девяносто тысяч в год при той же охране. Соблазн большой. Тем не менее Гурьянов возит мне девятый год, а твоего Ростовцева я не знаю. Сделаем так. Пробная поставка пойдет через него, с полной страховкой и с моим человеком на приемке. Сорвется, я возвращаюсь к Гурьянову. При этом Гурьянов за разрыв эксклюзивного договора возьмет с меня комиссию, и она будет немаленькой. Если твой парень провалится, эту комиссию мне покроешь ты. Не в обиду тебе, но бизнес есть бизнес. Если согласен, жду ответ».
Я написал тут же, на обороте квитанции, и снова послал Сему, благо, сегодня уже распогодилось.
«Согласен на любую сумму, уверен, что Николай не подведет.»
Он отбил через час, уже на одном бланке.
«На приемку пришлю Фому Кузьмича, детали дела отправлю уже твоему Николаю. Надеюсь, ты его не переоцениваешь».
Ася дочитала последний бланк у меня из-за плеча.
— А ты говорил, что он дружелюбный.
— Дружелюбие и деловая хватка — это разные вещи, — хмыкнул я, складывая бланк и убирая его к предыдущим.
Николай пришел через три дня, ближе к закрытию, и на этот раз никуда не спешил. Пальто он повесил сам, сапоги вытирал дольше обычного, а на прилавок положил сложенный лист и разгладил его ладонью.
— Бобров прислал условия. Все, что есть, включая то, что ты можешь потерять из-за меня. Я ему отбил, что готов внести залог на любую сумму сам. Он отказал. — Николай посмотрел на лист, потом на меня. — Ответил слово в слово так: «Условие поставлено не тебе, а Петру».
— Он серьезный человек, — пожал я плечами.
Николай помолчал.
— Петр, я не мастер говорить…
— И не надо. — Я закрыл кассовую книгу. — Сема! Ставь чай на четверых.
Сема принес чайник с чашками и половину вчерашнего пирога с капустой, поставил все на прилавок. Хоня спрыгнул с верхней полки, прошелся по прилавку, обнюхал сложенный лист бланка и сел на него всем весом.
— Сойди, — сказал я строго.
Кот подчинился, но смерив меня недовольным взглядом.
— Обоз уже вышел? — спросил я.
— Вчера утром, — кивнул Николай, отпивая чай. — Груз приняли по описи в хранилище маркиза, восемьдесят два ящика, все опечатано его управляющим. Идут первым трактом на Ольховку и дальше через Заречье. По такой грязи дней семь будет идти, если ничего не встанет. Проклятые дожди. Приедет в притык к двухнедельному сроку пари с Кировым.
— Ну, зато, если справишься, Боброву это будет дополнительный повод тебе довериться.
— Тоже верно.
Николай допил чай залпом и поднялся. Ася уже сняла его пальто с крючка и держала перед собой.
— Вы вечером к Ларе не собираетесь? — спросила она невиннейшим голосом. Ей, как я знал уже, насплетничала Варя.
Николай взял пальто.
— Собираюсь, — сказал он ровно. — Ставню поправить.
— Вы уже третью неделю постоянно что-то у них чините.
— Дом старый, — бросил Николай чуть смущенно, попрощался и вышел. Ася вернулась к прилавку, доела свой кусок пирога и посмотрела на меня.
— Когда он признается, как думаешь?
— Не торопи его. Ты прекрасно знаешь, в чем там дело. Такое бесследно не проходит.
Депешу принесли на четвертый день, в восьмом часу утра, когда я еще не открывал.
«Петр, новости. Ночью на обоз напали у брода через Ольховку. Двенадцать человек, конные, лица закрыты. Клим, старший обороны, успел сориентироваться, так что они отбились. Из моих двое раненых, один тяжело, останется в Заречье. Груз цел. Идем дальше с опозданием в сутки. Времени максимально впритык, но мы справимся. Ростовцев.»
— Согласен, — кивнул я.
— Считаю. Но Николай и его люди молодцы. Второе нападение уже будет слишком подозрительным, так что теперь можно расслабиться.
Прошло еще три дня. Назавтра с утра, если я посчитал все правильно, обоз Николая должен был прибыть в Грозов, и завтра же к полудню кончался срок пари с Кировым.
Вечером я сидел за верстаком в мастерской, занимаясь крупным, но в целом довольно скучным заказом, мыслями витая где-то в далеких далях.
Я поднял голову. У Лавки редко когда был такой голос.
— Что такое?
— Что?
Я положил пинцет и снял очки.
— Скажи, когда он заговорит.
Понадобилось минуты три.
Она заговорила чужим ритмом, коротко, с паузами на его дыхание.
В двери мастерской появились Ася с Семой, которым Лавка, очевидно, тоже все это транслировала. Я кивнул и мы молча вышли в зал.
— Думаешь, это серьезно? — спросила Ася.
— Думаю, что это не совпадение, что недавно напали на его обоз, — вздохнул я. — Лад. Скажи Варе: никого посылать за мной не надо, я уже еду. Пусть сидят тихо, поглядывают в окна на предмет чего подозрительного и до меня не открывают никому. Стражу вызывать только если увидят тех людей. Они их распугают, а сейчас у нас есть шанс поймать одного из этих преследователей, чтобы выяснить, кто их нанял. Если это Киров, у Николая появится на него настолько мощный источник давления, что это невозможно переоценить.
— Сема, извозчика, — сказал я. — Первого, какой попадется.
— А я? — спросила Ася.
— Ты остаешься. — Она открыла рот, и я поднял ладонь. — Собери все, что нужно для круга связывания, его нужно будет поставить на подходе к лавке, на набережной у Бочарного.
Она закрыла рот. Потом кивнула и пошла к лестнице, на ходу вытирая руки о передник. На четвертой ступеньке остановилась и обернулась.
— Петр. Круг я поставлю, только учти: сил у меня хватит только на двоих человек. Если попадутся трое, я их смогу только задержать.
— Как надолго?
— Хочется надеяться, на столько, сколько понадобится тебе, чтобы придумать, что делать с третьим.
Я кивнул и вышел вслед за Семой на улицу.
Извозчик попался у самого горбатого моста, старик с клеенчатым верхом на пролетке и с фонарем, в котором билось живое пламя вместо магического. Пока мы ехали через Березовую, Сема сидел, придерживая колено, и молчал, а я смотрел в окно.
Дом на Парковой встретил нас молчанием. В окрестностях ни я, ни Сема не заметили никого подозрительного. Вошли в парадное, поднялись. Я постучал.
За дверью помолчали.
— Кто? — спросила Лара.
— Петр.
Щелкнул замок. Лара впустила нас, тут же закрыла обратно и повернула ключ дважды. На ней был передник поверх домашнего платья, и в руке она держала кухонное полотенце, скрученное жгутом.
Варя стояла в дверях гостиной. Николай стоял у стены между окон, там, где его не было видно с улицы.
— Рассказывай, — сказал я.
Николай рассказал примерно то, что говорил Ларе с Варей, добавив лишь несколько деталей.
— Слышал, о чем говорили?
— Одно слово разобрал. Один сказал другому: «Сивый велел до дому». — Николай повел плечом. — Сивый, наверное, кличка старшего.
— Дальше.
— Дальше я пришел сюда. К себе нельзя, к отцу нельзя тем более, у вас в Лавке меня тоже могут ждать, как и дома у всех моих старших управляющих. Ларин дом со мной связан меньше всего, то, что Варя тут живет, официально нигде не значится.
— Что им от тебя надо? — возмущенно-напугано пробурчала Лара. — Денег ты при себе больших не носишь, контора под замком, бумаги дома в несгораемом шкафу.
— Им нужен мой последний день, — спокойно ответил Николай, подтверждая мою собственную теорию.
— Обоз придет завтра к вечеру, — пояснил я вместо Николая Ларе. — Приемка и подпись из рук в руки, человек Боброва будет фиксировать лично. Николая не будет на приемке, значит, не будет сделки в срок, чтобы выиграть пари с Кировым. А когда срок бы вышел, его бы скорее всего отпустили. По крайней мере хочется в это верить.
— Варя высказала идею, что с вашей помощью мы сможем поймать одного из них и выйти на заказчика, — вздохнул Николай. — Но это все-таки слишком рискованно. Я не хочу подвергать девушек такой опасности. Лучше будет вызвать стражу. Я объясню ситуацию, уверен, за вознаграждение мне пойдут навстречу. Переночую в участке, а с утра меня проводят до точки встречи. Выигранное пари — это уже победа.
— Ты правда ограничишься просто победой против человека, который заказал твое в лучшем случае похищение? — спросил я, понадеявшись, что Николая возьмет праведный гнев.
Не то, чтобы я был особо рисковым человеком, но с Семой и Асей на подхвате я был более чем уверен в том, что мы справимся не то, что с тремя, а то и со всеми десятью преследователями. Все-таки и я сам что-то да мог с помощью магии.
— Разумеется, я не хочу спускать это на тормозах, — нахмурился Николай, — но сохранность Вари и Лары важнее!
— Мы не будем подвергать их опасности, — покачал я головой. — Ты выйдешь через час. Дальше пойдешь пешком до набережной Тихого канала, не торопясь, к Лавке. Постарайся, чтобы тебя заметили. Когда дойдешь до пересечения Тихого канала и Бочарного переулка, побежишь в сторону Лавки. В том переулке мы поставим ловушку, и скрутим их до того, как они что-либо поймут.
«Идеально, даже с запасом. Скажи, пусть не торопится, все должно пройти без сучка и задоринки».
— Ты уверен в этом? — Николай все еще сомневался, и я никак не мог его винить. — Их может быть больше, чем трое.
— Мы справимся, — кивнул я. — И даже если не поймаем никого из них, тебе, когда ты добежишь до Лавки, уже ничего не будет угрожать, будь их хоть тридцать. А если на тебя попытаются напасть раньше, мы с Семой будем караулить поблизости.
«Не на сто процентов, конечно, — я мысленно вздохнул. — Но, если все выгорит, Николай получит не только контракт с Бобровым, но и контроль над зародышем логистической империи. Упустить возможность заполучить такого человека в роли шурина было бы крайне расточительно с учетом того, что у нас куча того, с чем нужно будет разбираться в ближайшие годы. Если не рисковать и просто плыть по течению, то я очень сильно сомневаюсь, что через три года у меня будет достаточно связей для признания меня официальным наследником Смарагдовых, и далеко не факт, что через два года мы успеем накопить достаточно артефактов, чтобы открыть комнату с якорем. Так что, как говорится, кто не рискует…»
«Конечно».
— Что это? — к Николаю, уже начавшему одеваться, хотя я и сказал, что ему предстоит выйти только через час, тем временем подошла Лара с тарелкой.
— Пирог. Ты на нервах, нужно подкрепиться, чтобы не упасть в обморок и выдержать бегство от преследователей.
— Лара, спасибо большое, конечно, но я сейчас ни куска не проглочу.
— Давай, — настойчиво произнесла Лара. — Ради меня!
— Ну, если только ради тебя, — чуть устало улыбнулся Николай, беря кусок пирога.
Я обернулся к Варе.
— Все в порядке? Извини, я не спросил сразу.
— Смеешься? Я бы очень удивилась, спроси ты сначала как мои дела, учитывая обстоятельства. У меня все в порядке, разумеется, это брату нужна помощь. Ты уверен, что это сработает?
— Уверен, — кивнул я. — Но вы не теряйте бдительность, пока я не передам, что все в порядке, и, разумеется, обе сидите дома.
— Мы и не собирались, — сказала Варя. — Только, Петя. Если что-то пойдет не так, ты мне скажешь через Ладу сразу.
— Скажу.
Мы с Семой вышли первыми и не вместе: он через парадное, я через двор. Он должен был остаться неподалеку и следовать за Николаем, когда тот выйдет, для подстраховки.
Пролетку я взял только на Березовой и до Лавки ехал молча. Ася ждала в торговом зале, сидя прямо на прилавке, с черными по локоть от угля руками.
— Готово? — переспросил я, хотя уже знал от Лавки, что да.
— Готово. — Она соскочила на пол. — Ты уверен, что это необходимо?
— Один Сема меня об этом не спросил, — хмыкнул я. — То ли вы там сомневаетесь во мне, то ли так сильно верите в этого Кирова.
— Ты знаешь, что дело не в этом.
— Знаю. Но и ты поняла, что я имел ввиду.
— Поняла.
— Ну вот и славно.
Мы с Асей остались в зале. Я не стал зажигать верхние огни, только оставил лампу на прилавке и прикрутил фитиль. У пекарни Матвеевых напротив погасили последнее окно. Часы на полках тикали вразнобой.
— Молодцы, — кивнул я, даже зная, что ни Сема, ни тем более Николай меня не видят. — Говори мне, как у них дела, если что-то изменится.
Минут через двадцать:
— Отлично. Передай, чтобы немного оторвался от Николая. Вернуться, если на того нападут, он успеет, зная Семины физические данные, а спугнуть этих преследователей нам ни в коем случае нельзя.
Еще через пятнадцать минут:
— Хорошо. Максимальная готовность. Ась, как только Лада тебе скажет, активируй круг.
Ася села на пол у прилавка, скрестив ноги, и положила ладони на колени.
— Как будто это и так непонятно, — фыркнула она.
Я сел на табурет и стал ждать.
Хотя я не видел, что там происходит, и находился в полной безопасности внутри Лавки, сердце все равно пустилось в галоп. Но поддаваться было нельзя, я должен был оставаться в трезвом уме, чтобы в случае чего быстро сориентироваться и дать нужную команду.
«Хвост?»
А вот это уже было плохо.
Я встал, слишком были напряжены нервы.
— Ася, готовься.
Она кивнула.
«Значит ориентируемся на первых двоих, и Семе передай, чтобы он спешил к ним».
Через буквально секунду прозвучала команда:
Ася свела ладони.
С улицы не донеслось ни звука, ни вспышки, ничего такого, что услышал бы человек за стеной. Только лампа на прилавке качнула огнем, и сама Ася шумно выдохнула сквозь зубы.
Я не видел, что там происходит, но Лавка вела мне картину без пауз.
Мои нервы были на пределе. Начал ходить по залу, смотря в пол.
После упоминания Аси я остановился и посмотрел на неё. Судя по всему, ей стало немного проще держать двоих.
Через минут десять Николай с Семой уже затаскивали в лавку всех троих. Николай вел третьего, с разбитым носом, держа его руку за спиной полицейским захватом, а Сема тащил двух парализованных Асиным кругом на плечах.
Я запер дверь и опустил штору.
Их положили на пол между двумя стеллажами. Николай связал им руки за спиной шнуром. Я обыскал и выложил на прилавок все опасное. Вышло: два ножа, лом, обмотанный мешковиной, чтобы удар был помягче, кастет, пара удавок, мешок, который, вероятно, они собирались накинуть Николаю на голову. Плюс пятьсот рублей мелкими купюрами. Все это я сложил на поднос и отставил на прилавок, не касаясь руками больше нужного.
— Вот теперь можно позвать стражу, — сказал я. — Сема, сбегай. Скажи, что у нас трое задержанных за преследование и нападение, и что заявляет дворянин.
Сема ушел. Я присел на корточки перед самым молодым из троих. Ему было лет двадцать пять, лицо мокрое, и он смотрел на Асю, а не на меня, потому что Ася подошла и зажгла на ладони огонь и присела рядом.
— Пожалуйста, не надо, — сказал он, как только Ася сняла паралич.
— Тогда быстро говори, — сказал я. — Кто нанял?
— Не знаю. Я правда не знаю, нас Сивый собирал. Он и деньги давал. Сказал: господина взять и подержать до пятницы, а после отпустить, и никакой мокроты.
— Кто такой Сивый?
— Артель у него. По организации… всякого. — Он сглотнул. — Я правда не знаю многого. С заказчиком говорил он один. Я слышал раз, как он сказал нашим: «Деньги из Новограда».
Ася закрыла ладонь. Стало темнее.
— Все? — спросила она.
— Все.
Двое других либо были посмелее, либо, что вероятнее, были такими же исполнителями, так что нового ничего особо не сказали. Стража пришла через четверть часа.
— Кто заявляет? — спросил старший, доставая книжку.
— Ростовцев Николай Дмитриевич. — Николай встал так, чтобы свет падал ему на лицо. — Эти трое шли за мной от моей конторы на Мельничной через полгорода. Благо, мой товарищ Петр Воронов оказался в нужном месте в нужное время и со своими работниками организовал для преследователей ловушку.
Старший посмотрел на поднос, взял лом за конец мешковины и положил обратно.
— Почему не пошли в отделение стражи?
— Вылетело из головы, признаться, — очень натурально соврал Николай. — Про стражу вспомнил Петр, уже когда все было кончено.
Протокол писали на прилавке, долго, с переспросами. Задержанных увели уже в третьем часу ночи.
Ася к тому времени уже ушла спать, Сема проводил ее и вернулся с кастрюлей. Каша выстыла и стала как глина, но поели все, хотя и без особого удовольствия, просто чтобы подкрепить тела.
Обоз пришел на следующий день точно в назначенные девять утра. Принимать его мы приехали все вчетвером. Двор отделения «Черного Льва» был большой, мощеный, с длинным дощатым навесом вдоль стены.
Обоз втянулся в ворота. Двенадцать повозок. Возчики спешивались и стояли, разминая спины. Впереди шел старший, невысокий мужик лет пятидесяти, в брезенте до пят, с ремешком от шляпы под подбородком.
— Клим, доброе утро, — сказал Николай. — Все в порядке?
— Все идеально, Николай Дмитриевич, доброе утро. — Клим достал из-за пазухи опись в клеенке. — Все ящики целы. Ящик номер сорок один с угла зашибли во время нападения, доска треснула по краю, но внутри все совершенно не повреждено. Кирилла оставили в Заречье в больнице, плечо ему разворотили. Второй, Мишка, едет с нами, ему руку зашили.
— Кирилл будет на полном содержании, пока не встанет на ноги. Михаилу двойную выплату за этот рейс, — не раздумывая произнёс Николай.
— Я ему скажу, — кивнул Клим.
Фома Кузьмич, представитель Боброва, появился под навесом, когда обоз уже начали разгружать, в котелке и с портфелем под мышкой. Он подошел, поздоровался со мной за руку.
— Петр Алексеевич. Как здоровье, как торговля?
— Торговля идет, на здоровье не жалуюсь.
— Ну и отлично. Маркиз велел спросить обязательно и передать ответ дословно. — Он приподнял котелок и только после этого повернулся к повозкам.
— Начнем, — сказал он.
Он считал ящики, идя вдоль борта и трогая пальцем каждую сургучную нашлепку. Николай шел рядом. Ася отошла к грузовым весам и села на них, болтая ногами. Сема остался у ворот, потому что оттуда было видно улицу.
На сорок первом Фома Кузьмич задержался, повернул ящик, осмотрел трещину и записал в блокнот.
— Вскрою этот, — сказал он. — И к нему еще три по своему выбору.
Он выбрал одиннадцатый, пятьдесят восьмой и последний, восемьдесят второй. Гвоздодер ему подал Клим. В сорок первом лежали накопители, переложенные соломой в два слоя, каждый в отдельном гнезде; Фома Кузьмич вынул один, повернул к свету и подал мне.
— Петр Алексеевич, вас не затруднит?
Я взял накопитель, надел перстень: контур ровный, заряд на две трети, ни просадки, ни утечки по шву.
— Полный порядок. Заряд ушел на треть, но это дорога, исправляется часом подключения к генератору.
— Так и запишем.
Остальные три он вскрыл, проверил и потом велел заколотить обратно. Потом достал из портфеля два экземпляра договора.
— Условия те, что в предложении. Вы отлично справились с доставкой, даже несмотря на инцидент в пути, поэтому у маркиза нет причин вам отказывать, Николай Дмитриевич. Если вы сами не передумали, пройдемте в контору, все подпишем.
— Согласен, конечно, — кивнул Николай, стараясь не подавать виду, что до истечения срока пари с Кировым осталось меньше двух часов.
Вернулись они минут через пятнадцать.
— Поздравляю с заключением контракта, — отсалютовал Фома Кузьмич Николаю напоследок котелком, после чего повернулся ко мне. — Петр Алексеевич.
— Фома Кузьмич.
Он кивнул и пошел к своему экипажу.
Николай чуть скомканно поблагодарил меня, а потом побежал в контору связываться с Кировым.
Пришел он через два дня, к закрытию, дождался, пока выйдет последний покупатель, сел.
— По порядку. Тех преследователей раскололи насчет этого Сивого, артель его накрыли, Сивого поймали и допросили. Доказательства причастности Кирова к нападению у Ольховки теперь есть железные. Но тут же есть нюанс. Насчет Ольховки Киров, собственно, и не отпирался особо, когда я завел про это разговор. Подтвердил, что заказал то нападение на обоз, долго извинялся, божился, что это в последний раз. И в обмен на отказ от обвинений я выбил новые условия слияния фирм, такие, на которые мог бы только слюнки пускать.
— А в чем тогда нюанс?
— Хотя попытка похищения меня оплачена с того же счета, что нападение на обоз, Киров клянется, что так далеко ни за что бы не зашел. С одной стороны ему есть смысл врать, все-таки похищение дворянина — это куда более серьезное обвинение, чем заказ грабежа. Но с другой стороны, он настолько легко признался в первом преступлении, что мне показалось очень странным то, что от второго он настолько активно и даже яростно открещивается. Так что я попросил его рассказать подробнее о том, с чего вдруг его вообще потянуло на такие махинации.
— И?
— Он рассказал, что к нему за неделю до заключения пари пришел человек. Сам, без письма и без рекомендации. Он знал про слияние и именно он предложил идею с пари, а когда узнал, что я собираюсь заключить договор с Бобровым, пришел к Кирову снова с очередной идеей: сорвать поставку в обмен на помощь Кирова в его личных проектах. Киров клянется, что это все и что больше он ничего у того человека не спрашивал.
Я нахмурился.
— Я так понимаю, судя по твоему лицу, этот человек нам не незнаком?
— Ну, мне лично незнаком, — Николай развел руками. — Но вот вам — уже другое дело. Варя мне пересказывала вашу с ним историю, так что я запомнил фамилию. Савельев.
«Ага».
Савельев держал артефактную лавку и пытался вставлять мне палки в колеса, вероятно, решив, что «Лавка Чудес» угрожает его бизнесу, и кое-что у него даже получилось. Но он торговал подделками и запрещенкой, и я его на этом поймал. Его посадили на несколько лет.
А теперь, выходит, он живет в Новограде и продает далеко не самые легальные услуги. Вот тебе и карьерный рост.
— Я еще не подписал контракт с Кировым, — произнес Николай. — Если хочешь, я могу все-таки выдвинуть против него обвинения, в том числе и за попытку похищения. Савельев этот явно пытался тебя достать через меня, поэтому я считаю, что будет правильнее оставить решение за тобой.
— Слияние ты этим похоронишь, — покачал я головой.
Он пожал плечами.
— Это не конец света. К тому же, как у пострадавшей стороны, у меня будет возможность выкупить по дешевке часть его бизнеса.
— Нет, не надо таким жертвовать ради меня и Савельева. Тем более что он вряд ли найдется в каких-то бумагах и останется только в показаниях Кирова. Если он представляется своим именем, то его должны были выпустить законно, а значит и предъявить ему будет нечего.
— Тогда что?
— Ничего. Подписывай контракт и радуйся. Но присматривай за Кировым повнимательнее. Раз он сыграл нечестно однажды, второй раз будет легче.
— Разумеется, — Николай встал, кивнул. — А Савельев?
— А что «Савельев»? Не поеду же я в Новоград его ловить. Того, что я теперь знаю, что он на свободе, достаточно. Все-таки не у него одного есть связи.
Я проводил Николая до двери, потом вернулся к прилавку.
— Очень может быть. Но к тому времени мы будем готовы.
Проснулся я от того, что дом наполнился маной.
Просто плотное, ровное движение силы, от которого воздух в спальне отяжелел, как перед грозой. Я сел на кровати.
«Что с ней?»
Часы показывали второй час ночи. Я накинул халат и вышел в коридор. Дверь Семиной комнаты приоткрылась раньше, чем я успел до нее дойти.
— Петр Алексеевич. — Сема стоял одетый, похоже, и не ложился. — Она предупредила, все в порядке. Я сижу ее сторожу.
— Правильно делаешь.
Мы сели на пол по обе стороны от ее двери. Из комнаты не доносилось ни звука, только мана шла волнами: подъем, потом долгое ровное плато. Каждая новая волна поднималась выше прежней. На особенно крутой, которую почувствовал, похоже, даже Сема, не обладавший ни граммом магии, повернул ко мне голову. Я качнул ладонью: ждем.
Через полчаса Сема не выдержал, наклонился ко мне и спросил одними губами:
— А если что не так пойдет?
— Лада следит, — так же тихо ответил я. — Если что, она успеет сообщить. Сиди.
Он кивнул и больше не спрашивал, только при каждой новой волне упирался ладонями в пол, будто готовился вставать.
Так прошел час, а может, и больше. Потом волны пошли на убыль и стихли. Еще минут десять за дверью стояла тишина. Наконец щелкнул замок.
Ася вышла в наброшенном на плечи платке, бледная, с прилипшими у висков волосами. Но аура ее стала другой: плотнее прежней и глубже.
— Ну? — Сема поднялся первым.
— Прорвалась. — Голос у нее был сорванный, но ровный. — Все хорошо. Хотя устала как собака.
— Поздравляю, — сказал я.
Она посмотрела на нас, сидевших под ее дверью, и уголок рта у нее дрогнул.
— Караульные. Идите спать.
— Чаю поставить? — спросил Сема.
— Поставь. И спать.
— Там пирог с капустой остался, — сказал Сема уже из кухни. — Со вчера.
— Неси весь. И потом спать.
А через три дня в дверь Лавки вошла «долгожданная» гостья.
Ася с Семой с утра уехали на склады, пополнять месячный запас: Ася со списком, Сема при подводе. Я стоял за прилавком один, когда звякнул колокольчик. Ману вошедшей я ощутил раньше, чем поднял глаза.
Высокая женщина в черном закрытом платье до пола. Совершенно белые волосы при молодом лице, лет тридцати пяти на вид, красивом и спокойном. Над левой бровью темная родинка. Фонило от нее настолько плотно, что я на секунду забыл как дышать.
Описание я слышал от Аси не раз. Но узнал бы и без описания, по одной этой ауре.
«Вижу».
Бежать было некуда и незачем: раз она стояла на моем пороге, значит, знала и адрес, и, вероятно, то, что сегодня я один. Я вышел из-за прилавка.
— Здравствуйте, Аглая.
— Здравствуй, Петр Алексеевич. — Голос у нее оказался низкий и ровный. — Меня, стало быть, здесь ждали?
— Скорее, не удивлен вашим визитом, — спокойно ответил я.
— Разумно. — Она неспешно прошла вдоль полок, скользнула взглядом по товару. — Хорошая лавка. Теплая.
— Присаживайтесь. — Я указал на стул у прилавка. — Разговор, полагаю, не на пять минут.
— Не на пять. — Она села, расправила платье и сложила руки на коленях. — Начнем с простого. Три ночи назад девочка из моего ковена взяла пятый ранг. Такие вещи я чувствую из любого конца страны: ее учили по моим техникам. Я приехала поговорить о ней.
— Говорите.
Она смотрела на меня не мигая.
— Я о тебе наслышана, Петр Воронов. Ты человек умный и на язык ловкий, и хотя я в любом случае увижу тебя насквозь, я не хочу продираться через витиеватости твоих слов. Поэтому со мной ты будешь говорить прямо, и не надо этой притворной вежливости.
— Прямо так прямо. — Я остался стоять у прилавка. — Тогда начну я. Мы с вами не друзья и после всего случившегося не подружимся, так что миндальничать не стану. Зачем вы приехали и что намерены делать?
— Уже лучше. — Она чуть наклонила голову. — Забрать Асю силой я не могу. Пятый ранг вывел ее из ученичества, таковы правила, и я их чту. Но правила не отменяют долга. Я взяла ее младенцем. Кормила, одевала, лечила. С восьми лет она была при мне почти каждый день, и я вложила в нее больше, чем в кого-либо за свою жизнь. А потом она ушла ночью, через окно, не сказав ни слова. Как воровка. Она мне должна, Петр, и я хочу вернуть этот долг.
Воздух в зале с начала разговора сделался плотнее. Ее аура заполняла лавку, как вода заполняет трюм, и дышать приходилось чуть усиленнее обычного.
— Я не буду говорить витиевато, но хочу разобраться, — сказал я. — Вы подобрали сироту и вырастили. Это благодеяние, спорить не буду. Только растили вы ее не в рабыни, а в ученицы. А ученик, Аглая — это не слуга и не имущество. Он берет у мастера знание и расплачивается тем, что несет его дальше. Куда нести, решает сам. В шестнадцать у Аси появились свои желания, и с вашими они не совпали. Такова жизнь. Это не предательство. Это взросление. Все, на что мастер вправе рассчитывать, это благодарность. И вы, замечу, сделали немало, чтобы благодарить вас ей было трудно.
— Благодарность. — Она произнесла слово медленно, будто пробуя его на зуб. — Империя тоже ждет от нас благодарности. За то, что терпит.
— Кстати об этом. — Я оперся о прилавок. — Объясните мне одну вещь, пока мы не сцепились дальше. Колдуны. Лицензии, поручители, косые взгляды на каждом шагу. Чем ваше ремесло так не угодило короне?
— Тем, что нас нельзя просчитать. — В ее голосе впервые прорезалось что-то живое, и это была горечь. Она поднялась со стула и пошла вдоль полок, медленно, трогая пальцем то одну вещь, то другую, и товар под ее пальцем каждый раз чуть слышно звенел. — Это довольно просто, на самом деле. Маг заперт в своем ранге. Маг третьего ранга творит заклинания третьего ранга, и выше ему не прыгнуть. Колдовство берет силу не из человека напрямую, а из ритуала. Из времени, из материала, из места. Дай колдуну месяц подготовки, редкие компоненты и верно выбранную ночь, и он сотворит то, что превышает его ранг на уровень, а то и на два. Колдун седьмого ранга, подготовившийся как следует, может сотворить колдовство на уровне архимага. Колдун восьмого ранга… — она не стала договаривать, но было понятно и так. — Понимаешь, что это значит для людей, которые ведут силе учет?
— Что вы опасны.
— Именно. Но даже это полбеды. Беда в том, — она подняла палец. — Что колдовство работает силами природы. Оно старше магии и изобретательнее. Почти все, что умеет магия, колдовство повторит, но обратное неверно: проклятие магией не наложить и не снять по-настоящему, ты вроде как сам с этим сталкивался. Просто представь, что к сильному колдуну попала табакерка прадеда нынешнего императора. Один ритуал по вещи предка, и проклятие ляжет на всю династию, до последнего младенца в колыбели. Против такого нет щита из магии.
— И корона боится.
— Корона перестраховывается. С седьмого ранга каждый из нас дает смертные клятвы: не вредить Империи и защищать ее от чужих колдунов. Я дала тоже, разумеется, потому что сама не хотела умирать. — Она сказала это ровно, но пальцы на коленях сцепились плотнее. — Нас терпят, Петр. Без нас государству было бы спокойнее, и оно этого не скрывает. Но колдовство вросло в эту землю раньше, чем на ней поставили первый трон, его не выкорчевать. Его теснят. В мои молодые годы теснили мягче, теперь жмут все сильнее с каждым десятилетием. Возможно, когда-нибудь дожмут. Но я в этом сильно сомневаюсь. И последнее, чтобы ты понимал, с кем говоришь. Дела между колдунами корона не разбирает, у нее на это давний негласный порядок. Что бы ни случилось сегодня в этих стенах, спрашивать с меня не станут. Даже за твою смерть.
— Учту, — сказал я. Она вернулась к стулу и села так же неспешно, как вставала. — Тогда продолжим, но у меня будет вопрос немного не по теме. Вы ведь не родились в ковене или колдовство было вашим выбором?
Я спрашивал, зная ответ: после истории с Василисой Ася рассказала мне о ковене и Аглае куда больше прежнего.
— Моим. Я выбрала путь колдовства сама и цену знала вперед. Про клятвы, про поводок, про косые взгляды. Все взвесила и выбрала.
— А вот Ася не выбирала. Она в ковене с рождения. Ей не показали другой жизни, на фоне которой можно было бы выбрать вашу. Корона надела на вас поводок, ничего не дав взамен, и вы носите это как обиду. Я ее слышу в каждом вашем слове. И Ася смотрит на вас ровно теми же глазами. Вот только ее обида честнее вашей, потому что у нее не было выбора. А теперь вы требуете от девочки того, чего сами не согласились дать Империи. Этому есть простое слово, Аглая. Лицемерие.
Аглая молчала. Долго, секунд десять. А потом зал накрыло.
Без жеста, без слова: ее аура просто раскрылась, и воздух лег на плечи всем своим весом. Зазвенели склянки на дальнем стеллаже. С полки у окна сорвалась шкатулка, за ней вторая. Прилавок под моими ладонями мелко задрожал.
«Совладаешь с ней?»
«Погоди. Не вмешивайся».
— Говоришь ты красиво, — сказала Аглая. Голос не изменился ни на полтона. — Но я приехала за своим, и словами это не отменяется.
Сердце стучало реже и тяжелее положенного. Я сделал вдох, другой, по связи с Лавкой потекло знакомое тепло, и гнет отпустил ровно настолько, чтобы говорить не через силу.
— Хорошо, — сказал я. — Тогда объясните, зачем оно вам, это ваше «свое». Что вы собираетесь с ней делать?
Давление чуть ослабло. Она откинулась на стуле, и мне показалось, что в ее взгляде мелькнуло подобие интереса: первый ранг магии выдержал ее нажим и не сполз по прилавку на пол.
— Первый ранг в одиннадцать лет, — сказала она. — Второй в тринадцать. Ты понимаешь, что это за числа? Это огромная редкость в колдовской среде. Я растила из Аси наследницу, преемницу, нового лидера ковена. А потом ее унесло в древние тексты. Красивые, мертвые, бесполезные. К шестнадцати она как стояла на втором ранге, так там и осталась. Я решила, что ошиблась в ней, и перестала тратить на нее время. Возможно, обрубила слишком резко, это была моя ошибка. Потом она сбежала, и я махнула рукой.
— А теперь?
— А теперь она взрослая, и у нее пятый ранг. Каким путем взят, значения не имеет. На всей планете сегодня живы три колдуна восьмого ранга. Из этих троих пятый ранг раньше, чем она, взял лишь один. Один человек из всех живущих, Петр, и она идет с ним ноздря в ноздрю. Такому таланту нельзя дать пропасть в захолустной лавке. Я заберу ее, доучу и поставлю во главе ковена. Она станет величайшей колдуньей этого века. Хочет она этого сегодня или нет, роли не играет: потом поймет и скажет спасибо.
Я ничего не ответил Лавке, потому что смеялся. Смех вышел хриплым, воздух все еще весил больше положенного, но сдержаться я не мог. Аглая свела брови.
— Простите, — сказал я, выдохнув. — Я ждал чего угодно. Мести за штопор. Счета за Василису. Кары за побег, в конце концов. Это я хотя бы понял бы. Но такое… Давайте разложим по порядку, раз уж договорились говорить прямо. Пока Ася жила при вас и ваше слово имело над ней вес, она выбрала книги, а не ранги. Все, что вы делали для ее роста с восьми до шестнадцати не сработало. И вы ее бросили, сами только что сказали: перестали тратить время. Дальше восемь лет вы не делали для нее ничего. Ни письма, ни рубля, ни доброго слова через третьи руки. За эти восемь лет она сама, платя за каждый шаг здоровьем, а однажды едва не жизнью, дошла до пятого ранга. И теперь вы хотите прийти на готовое. Сломать жизнь, которую она построила без вас, и утащить ее туда, где она отказывалась колдовать даже ребенком. Взрослую женщину. Женщину, которая будет драться с вами за каждый прожитый день. И вы всерьез рассчитываете вот этими руками вылепить из нее величайшую колдунью века. — Я посмотрел ей в глаза. — Скажите честно, Аглая. Вам не приходило в голову, что за седьмой ранг вы заплатили умением понимать людей? Василису вы уже доучили по-своему. Я ее видел вблизи. Она спятила. Я думал, что это она такая сама по себе. Но теперь у меня появляется подозрение, что это вы ее до такого довели.
Только что аура была фоном, и вот весь ее вес рухнул на меня одного. Прицельно, в упор, изо всех сил седьмого ранга. Склянки на стеллажах на этот раз даже не звякнули: все, что у нее было, она собрала в один узкий поток и направила в человека у прилавка.
Я успел выдернуть из жилетного кармана перстень и надеть на палец.
Изумрудная Грань взяла на себя часть гнета, перехватила ману у самой кожи и повела мимо. Лавка влила силу, столько, что связь между нами загудела. И все равно седьмой ранг оказался едва выносим.
Я навалился на прилавок обеими руками. Дыхание пришлось брать по глотку, с боем за каждый. В плечах хрустнуло. По краям зрения поплыла темнота, пол качнулся, и я осел на колени, не отпуская прилавка.
«Нет. Держи меня. Остальное потом».
«Значит, буду говорить с колен».
— Вот это, — выговорил я, беря воздух между словами, — и есть ответ! То, что вы сейчас делаете. Силой можно заставить человека сделать. Но заставить его кем-то стать силой нельзя. Никакой. Даже вашей.
Давление не ослабло ни на грамм. Я поднял голову. Смотреть на нее снизу вверх было тяжело, но я смотрел.
— Хотите, скажу, что будет дальше? — Пальцы на прилавке побелели, я велел им держать и продолжил. Убьете меня, заберете ее. Выучите. И первое, что она сделает, накопив сил, это придет за вами. За вами и за ковеном. Вы сами объяснили мне: колдун подготовкой перекрывает разницу в рангах. А она гений, это тоже ваши слова. — Вдох. Еще один. — Свяжете клятвами? Вы не вечны, Аглая. Колдовство умирает вместе с колдуном, и клятвы умирают с ним же. Это ваши законы, не мои. Что она сделает с вашим наследием в день, когда вас не станет? — Темнота с краев поползла к середине. — И последнее. Вам не кажется, что сильный лидер во главе ковена и та, что вынуждена слепо подчиняться из страха смерти или кары — это очень разное? Но сильная Ася возьмет ковен и повернет против вашей памяти. А сломанная не удержит его и года!
Она молчала и давила. Пол под коленями стал единственным, что я еще различал ясно. Где-то на границе сознания Лавка кричала мне, что больше не позволит, и я из последнего держал ей короткое «нет».
Давление исчезло.
Разом, целиком. Воздух хлынул в грудь, от него закружилась голова.
«Слышу. Все, Лада. Все».
Я стоял на коленях посреди собственной лавки и дышал.
— У тебя есть предложение лучше моего?
Я поднялся. Не с первого раза: ноги держали неохотно, пришлось помочь себе прилавком. Перстень на пальце остывал.
— Есть, — сказал я. — Не трогать ее. Совсем. Оставьте ей жизнь, которую она построила, и учебу, которую она выбрала, и она продолжит бить ваши рекорды. Потому что это будет нужно для защиты ее новой жизни. — Я перевел дыхание. — И, в конце концов, прекратите играть в обиженку. Корона с вами несправедлива. Правда. Только мир несправедлив вообще со всеми. Императрицу, и ту держит собственный статус: шагу не ступить без протокола и чужих глаз. Чем больше силы, тем короче привязь, из этого правила я исключений не встречал. Людей двигает не справедливость и не обида на ее отсутствие. Людей двигают их желания и их близкие. Отнимите у Аси то и другое, и путь наверх станет вашим желанием, а не ее. В лучшем случае вы вырастите вторую себя. В худшем убьете ее, пальцем не тронув. А хотите вы не этого. Вы сами сказали, чего хотите: чтобы она вас превзошла. Тогда путь у вас один. Отойти в сторону и смотреть.
Аглая сидела неподвижно. Молчание тянулось так долго, что я успел услышать, как на улице проехала подвода.
— Гладко стелешь, — сказала она наконец. — А если весь ее разбег уже кончился? Осядет тут, при муже и огороде, замрет на пятом. Кто мне поручится, что я не получу посредственность?
— Я поручусь. — Слово вышло раньше, чем я успел его взвесить, но забирать его назад я бы не стал. — Предлагаю пари. В каком возрасте тот колдун, о котором вы говорили, взял шестой ранг?
— В двадцать девять.
— Ася возьмет шестой к двадцати восьми. Я вложу в это все, что у меня есть. Возьмет, и вы отступаетесь навсегда, без оговорок и возвратов, ведь моя правда окажется сильнее вашей. Не возьмет, приходите за мной и делайте что сочтете нужным. Прятаться и защищаться не стану.
— Ты понимаешь, что ставишь? — спросила она. — Я не конкурент с соседней улицы, Петр. Судиться будет не с кем.
— Понимаю. Потому и ставлю свою жизнь. Меньшего вы бы не приняли.
Она постояла, глядя на меня сверху вниз, благо роста ей на это хватало.
— Хорошо, я принимаю. Шестой ранг до того дня, когда ей исполнится двадцать восемь. Четыре года без малого.
Я протянул руку. Она посмотрела на мою ладонь с легким удивлением, потом подошла и пожала. Ладонь у нее оказалась сухая и горячая.
— По рукам, — сказал я.
— По рукам. — Она повела рукой, и по спине у меня прошел холод. Но она всего лишь запустила пальцы в рукав платья и потянула наружу книгу, невозможно большую для того пространства, что могло быть в рукаве.
Том в потертой коже, толщиной в две ладони. По тому, как напряглась ее кисть, весил он килограммов десять.
— Чтобы у тебя не было соблазна думать, будто я стану мешать ей ради выигрыша. — Аглая положила том на прилавок. — Здесь все, что я наработала за сто тридцать лет. Ритуалы, выкладки, тупики с пометками, почему это тупик. Мой главный труд, второго экземпляра не существует. Отдашь Асе. Учить я ее собиралась ровно по этой книге, так что считай, что учеба началась. Откуда книга, придумаешь сам: ты явно тот еще выдумщик.
Она пошла к двери. У порога я ее окликнул:
— Не останетесь на чай?
— Вряд ли Ася обрадуется, застав меня за своим столом. — Она взялась за ручку, не оборачиваясь.
— Можете не верить, но это чувство мне знакомо: когда хочешь ребенку лучшего и не замечаешь, где переступил черту. Будь вы для нее тогда сперва матерью и лишь потом наставницей, она не ушла бы через окно. И нам с вами не о чем было бы сегодня говорить, — сказал я.
— Этого мы уже не узнаем.
Я улыбнулся.
— А вот тут вы опять плохо знаете мир. Стать своему ребенку родителем не поздно никогда. Нужно одно: захотеть по-настоящему.
Она обернулась. Смотрела долго, и за это время лицо ее не двинулось ни разу. Потом уголок губ пошел вверх.
— Кажется, я начинаю понимать, отчего пятый ранг она взяла у тебя, а не у меня.
Колокольчик звякнул, и дверь за ней закрылась.
Я убрал том под прилавок, накрыл его мешковиной и сверху поставил ящик с мелочью на разбор. До возвращения Аси с Семой оставалось около часа.
«Лада».
«Об этом разговоре ты не расскажешь никому и никогда. Ни Асе, ни Семе. Что бы ни случилось».
«Нет».
Я посмотрел на стул, где только что сидела самая опасная гостья в двух моих жизнях.
— Потому что дети не должны знать, что мама с папой ссорятся.
Через четыре дня после визита Аглаи, чтобы как-то вознаградить себя за произошедшее, я организовал нам очередной отпуск. Вернее, организацией занимался Николай, безмерно благодарный за дело с Кировым, а я, до того отнекивавшийся, решил-таки согласиться.
Он просиял и взялся за дело с размахом: выбрал курорт у залива и заказал места. Состав быстро разросся до куда большего, чем тот, в котором мы ездили в Снегирево. Варя позвала Лару, понятно для чего, и Николай, разумеется, не возражал.
Чтобы не оставлять Азалию грустить, я предложил ей отправиться с нами, уже не став взваливать это на Николая и намереваясь оплатить ей поездку самостоятельно, но, неожиданно, в дело вмешался ее новый молодой человек по имени Лев (с прошлым, несмотря на то, что он успешно прошел наши проверки, Азалия разошлась уже через месяц), и сказал, что, если я не против, то он хочет поехать с нами и билеты Азалии в таком случае возьмет на себя. Я, разумеется, был не против.
В день отъезда, рано с утра, мы занимались последними сборами.
— Лев заедет к девяти, — сказала Азалия, спускаясь со второго этажа с одним маленьким чемоданчиком. — Мы вас не задержим.
— Это весь багаж?
— Смена одежды и две книги. Что еще нужно на четыре дня?
Ася, проходившая мимо с третьей шляпной коробкой, посмотрела на чемоданчик долгим взглядом, но промолчала.
Бухтеть она начала позже.
— Грязевые ванны, — выдохнула она, заметив буклетик курорта. — Обертывания. Диетический стол. Опять оздоровительный курорт! Мы уже были на минеральных водах совсем недавно!
— Но тебе ведь понравилось, — ответил я.
— Это не отменяет того, что курорт был скучный.
— В следующий раз поедем на активный отдых, обещаю, — заверил я ее. — А пока не бухти: платил Николай, выбирал Николай, и выбрал, к слову, одно из самых дорогих мест, куда из Грозова можно добраться за день. Так что просто наслаждайся отдыхом. Четыре дня тепла и еды без единой заботы. Поживешь с мое — поймешь, насколько это ценно.
— «С твое» — это сколько? — фыркнула Ася.
— Это долго, — хмыкнул я, поняв слишком поздно, что, увлеченный убеждением, забыл, что должен играть почти ее ровесника.
Хоня попытался решить вопрос поездки сам: когда Сема вынес последний саквояж, кот уже лежал внутри, на сложенных рубахах, и вылезать не собирался.
— Нельзя, Хоня, — Сема вынул его двумя руками. — С животными не пускают. Порядок такой.
Кот дернул хвостом, перетек на прилавок и сел к нам спиной.
«Вернемся во вторник. Веди себя хорошо, Лада».
Часы лежали во внутреннем кармане, где им и полагалось. Я похлопал по сукну, и тут колокольчик над дверью звякнул: с улицы вошел Николай, в дорожном костюме.
— Экипажи у дверей, — объявил он. — Варя с Ларой уже там. Грузимся, Петр.
Дорога к заливу заняла три часа с небольшим. Ехали двумя экипажами: в нашем мы с Варей и Ася с Семой, во втором Николай с Ларой и Азалия со Львом.
Лев был парнем лет двадцати семи, широким в кости, с простым открытым лицом и крепкими короткопалыми руками. Азалию он выгружал из экипажа бережно, как ящик со стеклом, успевая при этом спорить с ней о какой-то датировке. В отличие от прошлого ухажера, его археология и история интересовали явно искренне.
К середине дня за поворотом открылся залив, серый и широкий. Курорт «Взморье» стоял над самой водой: длинное трехэтажное здание с двумя крыльями, за ним парки, с идеально расчищенными дорожками.
У стойки вышла заминка. Администратор, сверившись с книгой, выложил перед Николаем четыре ключа.
— Четыре двухместных, как заказывали.
Николай посмотрел на ключи, потом на Лару, которая с преувеличенным вниманием изучала доску с расписанием концертов, и порозовел.
— А скажите, любезный. Есть у вас что-нибудь общее, большое? Апартаменты, чтобы всей компанией?
— Есть «Янтарные», на третьем этаже. Гостиная, шесть спален на два места каждая, три ванные комнаты. Но это будет повышение цены на…
— Записывайте, — оборвал его Николай с облегчением, которое слышала, по-моему, вся стойка.
Апартаменты оказались размером с хороший дом: просторная гостиная с камином и окнами на залив, длинный коридор со спальнями. Разбирались недолго. Мы с Варей заняли угловую, все еще чуть смущаясь этой новой для чужих глаз очевидности; Ася с Семой взяли соседнюю без всякого смущения; Азалия с Львом устроились ближе к гостиной. Николай и Лара, не сговариваясь и не глядя друг на друга, разошлись по спальням в разных концах коридора.
Внизу выдали расписание: процедуры с утра по записи и общая купель после обеда. Вечерами обещали концерты. Ужин в семь. Дневные процедуры мы уже пропустили, о чем служитель сообщил нам с искренним сочувствием.
Ужин подали в большой столовой с высокими окнами, за которыми темнел залив. Кормили легко: рыба с овощами и кисель. Сема оглядел свою тарелку, потом общий стол, но промолчал.
После ужина на террасе перед зданием играл камерный оркестр. Публика рассаживалась в плетеные кресла, служители разносили пледы и горячий морс. Ася с Семой к креслам даже не свернули.
— Мы к воде, — сказала Ася с вызовом, хотя никто и не думал их держать. — Погуляем.
— Идите, — согласился я.
Они ушли вдоль берега, в сторону, где кончались фонари. Остальные расселись: Варя рядом со мной, укрыв нас одним пледом на двоих, Николай с Ларой через кресло, Азалия с Львом с краю.
Оркестр играл что-то неторопливое, под стать месту. Я слушал вполуха и смотрел больше на залив, чем на музыкантов: у берега покачивалась темная вода, до самого края отражая последний свет.
«Согласен».
Азалия, просидев минут десять, наклонилась к Льву и вполголоса начала рассказывать про залив: когда здесь встали первые рыбачьи слободы, чем торговали, почему фарватер проходит именно так.
Лев слушал по-настоящему, переспрашивал про даты и один раз даже поспорил про какую-то навигацию, после чего Азалия просветлела лицом и заговорила еще активнее, подключив жестикуляцию.
— Он ей подходит, — шепнула мне Варя. — Буду держать за него кулачки.
— Ага, — говорить вообще не хотелось.
Когда оркестр доиграл, публика начала расходиться, а мы вшестером пошли по главной аллее парка, к воде и обратно. Фонари стояли редко, между ними лежала сырая темнота, пахло талой землей и морем. Варя держала меня под руку и молчала, что у нее означало высшую степень довольства.
Николай с Ларой шли впереди. Какое-то время оттуда доносилось только неразборчивое, но в какой-то момент Николай вдруг замедлился, заговорил громче и обернулся через плечо ко мне:
— … а Киров, между прочим, прислал третьего дня бумаги! И знаешь, что я скажу, Петя, там есть на что посмотреть…
— Так, — сказала Лара, останавливаясь и упирая руки в боки. — Мальчики. Работу оставили в Грозове. Кто еще раз скажет слово «склады», пойдет гулять один.
— Лара, я же только…
— Один, Коля. Вдоль бережка.
Николай посмотрел на меня в поисках поддержки. Я развел руками:
— Я бы на твоем месте не рисковал. Она ведь не шутит.
— Не шучу, — подтвердила Лара и взяла Николая под руку, снова уводя вперед.
Обратно шли медленно, окончательно растянувшись по аллее. Азалия показывала Льву звезды, явно путая созвездия, Лев не поправлял. У дверей нас догнали Ася с Семой, в мокрых ботинках оба.
В гостиной апартаментов уже горел камин, кто-то из прислуги оставил на столе чайник и сушки. Лара, разливая чай, открыла буфет в поисках сахара. Такового не обнаружилось, зато она извлекла оттуда потертую коробку с лото.
— О! — сказала она. — Одну партию перед сном. Кто против, тот разносит бочонки.
Против не оказалось никого. Расселись вокруг стола, Лара трясла мешочек и выкликала номера с бешеной скоростью, используя при этом почти для каждого эти чудаковатые прозвища, так что я довольно быстро понял, что смысла соревноваться нет никакого.
А вот Сема через пару конов, один раз выиграв и один проиграв, неожиданно потребовал ставок, потому что играть просто так неинтересно. Ставили сушки, по одной за карточку.
Играл Сема азартно, накрывал числа с размаху, ладонью, и дважды с этой же ладонью съезжала вся карточка. Николай играл молча и собранно, ровно до того момента, как Лара начала подглядывать в его карточку и подсказывать ему числа, которые он и сам видел, после чего начал заметно раздражаться, чем Лару крайне веселил.
Я в этой ситуации был на его стороне, но решил не вмешиваться. Решил, что это будет его наказание за неуверенность в отношении Лары, ведь всем, включая их самих уже было очевидно, что они друг другу очень нравятся, а он продолжал тянуть. Да, прошлый неудачный опыт был уважительной причиной, но не на протяжении которого уже месяца.
Под конец игры Николай, видимо, выбрав решить вопрос кардинально, подсел ко мне с чашкой.
— Ну как, Петь? Годится место?
— Годится, Коля, годится. Считай, что расплатился с процентами, хотя я тебе сразу говорил, что это не то, что должно тебя тяготить.
За окнами совсем стемнело, пузатый чайник опустел. Расходились по спальням, вполголоса договариваясь, кто во сколько на какие процедуры будет записываться.
Варя уснула быстро, пристроив голову мне на плечо. Я полежал еще немного, слушая, как за окном ровно шумит невидимый залив, и уснул следом.
Утро началось с удара судьбы, и принял его Сема.
Завтрак на диетическом столе выглядел так: каша на воде и яйца, к ним творог с овощами в трех видах. Запивать полагалось киселем или травяным отваром. Сема прошел вдоль раздачи туда и обратно, вернулся к началу и обратился к подавальщице голосом человека, потерявшего близкого:
— А мясо где?
— Мясного не подаем, — с готовностью отозвалась та. — Оздоровительный стол. Мясо тяжелит и мешает выведению.
— Чему мешает?
— Выведению грязей организма.
Сема обернулся к нам за поддержкой. Поддержка пришла, откуда он не ждал: Лев, изучавший раздачу с тем же выражением, мрачно подытожил:
— Безобразие. Взрослых работающих мужчин кормят, как гусениц.
— Вот! — Сема ткнул в него пальцем. — Человек понимает.
Но на этом бунт и кончился. Оба постояли еще секунду над раздачей, переглянулись и, видимо, одновременно пришли к одному выводу.
— Четыре дня переживем, — сказал Лев.
— Переживем, — согласился Сема.
После чего взял поднос и начал мстить: шесть яиц и гора творога, овощей столько, что тарелку пришлось нести двумя руками. Поверх всего он утвердил три стакана киселя. Соседние столики провожали этот поднос взглядами. Пожилая пара слева даже привстала.
— Сема, — сказала Варя, оценив натюрморт. — Это же на четверых.
— Это на первый заход.
— Растущий организм, — пояснила им Ася без тени улыбки и подвинула Семе свой хлеб.
Лев поступил скормнее: взял нормально, зато потом сходил еще дважды, не привлекая внимания. Между вторым и третьим заходом он успел рассказать, что в галерее у них перед большими выставками все живут примерно на таком же пайке, только не ради здоровья, а потому что обедать некогда, и что лучшие натюрморты с дичью, по его наблюдению, написаны голодными людьми.
— Это научный факт? — уточнила Азалия.
— Это наблюдение. Наукой станет, когда я соберу статистику. Пока образцов два: я и Гаврилов из запасника.
За финальной порцией отвара сверили расписание. Варю с утра записали на минеральные ванны, Асю с Ларой на обертывания, меня на общую грязевую аппликацию, о которой служитель накануне говорил с таким почтением, что я ждал ее с нескрываемым интересом. Сема с Николаем шли на души, Лев с Азалией на ингаляции.
— Встречаемся за обедом, — подвела итог Ася. — И после обеда, чур, все вместе. У нас не так много дней, чтобы расползаться по одному.
Завтрак закончился мирно: Сема осилил все взятое, отодвинул поднос и признал, что жить можно.
Процедурное крыло встретило меня теплом, запахом горячей грязи и служителем Матвеем, крепким малым в белом фартуке, который принял меня бережно и с тем пиететом, что обеспечивается исключительно деньгами.
— Раздеваемся, уважаемый, ложимся на простыню, руки вдоль тела, — перечислял он, пока я устраивался на кушетке. — Грязь у нас лиманская, прогрета до сорока двух градусов. Сердце, шею и голову не трогаем. Если станет дурно, говорите сразу.
— А если станет хорошо? — хмыкнул я.
— Тогда лежите и наслаждайтесь.
Грязь он накладывал деревянной лопаткой, широкими мазками, от ступней вверх, и первое прикосновение оказалось на самой границе терпимого: горячо и тяжело, всей вязкой массой разом. Второй мазок лег легче. К десятому я уже понимал, за что этой процедуре такое почтение.
Матвей замотал меня в простыню, поверх укрыл плотным одеялом, оставив снаружи одну голову, и ушел, пообещав вернуться через двадцать минут.
Тепло входило в тело медленно и глубоко, слоями. Сначала прогрелась кожа, а потом жар добрался до самых костей, и вот тут я испытал чувство, которого у этого тела быть как будто бы не могло. Словно отпускало мою старую спину, а за ней колени, бедра, плечи и вообще все, что могло и не могло затекать и забиваться.
Нынешним костям было двадцать два, ныть они не умели, но память о том, как это, жила, оказывается, даже в новом теле. Ну, либо давление маны Аглаи сказалось на мне сильнее, чем я мог даже предположить, что было вообще не исключено.
Так я лежал спеленатый, потел и улыбался в потолок. Со стороны, надо полагать, зрелище было странноватое: замотанный в кокон человек с блаженным лицом. Изнутри же это были едва ли не лучшие двадцать минут за последний месяц.
Матвей вернулся минута в минуту, размотал меня, отвел под теплый душ и выдал халат со стаканом горячего отвара с медом.
— Ну как? — спросил он, принимая лопатку на мойку.
— Записывайте меня на завтра. И на послезавтра.
— Все так говорят, — кивнул он без всякого удивления. — Полчаса отдыха, лежа. Потом свободны.
В комнате отдыха стояли кушетки, на соседней дремал грузный господин с газетой на лице. Я вытянулся, пригубил отвар и решил, что Николай расплатился со мной сполна одной этой процедурой.
С Варей мы до самого обеда так и не увиделись: женское отделение жило своей жизнью. Оттуда через стену время от времени доносился смех, в котором я узнавал то Лару, то Асю. Судя по звуку, обертывания шли успешно.
После обеда, выдержав положенный час, всей компанией двинулись к купели. Она стояла в стороне от главного здания, под длинным навесом на резных столбах, огороженная от парка глухим плетнем в человеческий рост: широкий бассейн жидкой грязи, от которого в прохладный воздух поднимался пар. К навесу вели два крытых перехода, мужской и женский, с раздевальнями и душами.
— В Снегиреве было проще и понятнее, — заметил Сема по дороге, шлепая полотенцем по плечу. — Я грязь всю жизнь с сапог счищал, а теперь в нее нарочно.
— В Снегиреве был декабрь и минус двадцать, — сказал я наставительно. — А это оздоровление, Сема. Совсем другой отдых.
— Вот и я говорю.
В раздевалке выяснилось, что к купанию все подошли по-разному. Николай извлек из свертка солидный темно-синий костюм с белой окантовкой, новый до хруста. Лев обошелся простым черным, застиранным до серости, явно честно служившим не первый год. Сема разделся до тех самых плавок и стал похож на памятник труду, который забыли поставить на постамент.
Мы вышли под навес первыми и встали у кромки, ожидая наших девушек. Грязь в бассейне была темно-серая, глянцевая.
Женская дверь открылась. Первыми вышли Варя с Ларой, обе в закрытых купальных платьях, Варя в черном, Лара в вишневом с оборкой. За ними Ася, в темно-зеленом, с открытыми плечами и более короткой юбкой.
При этом все трое выглядели не особо довольно, бросая на Льва пристальные взгляды. И причина стала понятна, когда за Асей вышла Азалия.
Купальник на ней был слитный, гладкий, цвета спелой сливы, и если то, что носила Ася, можно было назвать смелым по местным меркам, то купальник Азалии даже в современности Земли никто не счел бы консервативным.
Спина открыта до пояса. Никакой юбочки, закрывающей ноги, нет в принципе. Ткань сидит как вторая кожа. Это все накладывалось на высокий рост, идеальную фигуру в виде песочных часов, выдающиеся формы…
При этом социальная неприспособленность Азалии, похоже, не позволяла ей самой осознать, что происходит что-то не то, так что шла она совершенно спокойно, на ходу закалывая пучок, и естественность движений лишь еще больше усугубляла впечатление.
Сема застыл с открытым ртом. Буквально: нижняя челюсть отошла вниз и осталась там. Николай издал короткий кряк, поперхнулся им и с преувеличенным интересом уставился на бассейн. Лев смотрел с восторгом и, кажется, с гордостью.
Звук подзатыльника разнесся под навесом.
— Челюсть подбери, — сказала Ася Семе. — Простудишь.
— Я же ничего… — Сема захлопнул рот.
Лара тем временем сверлила взглядом Николая, который нашел, за что зацепиться взглядом и теперь изучал большой термометр, погруженный в грязь у одного из бортов, с усердием, которого этот прибор не заслуживал.
— Коленька, — ласково сказала она. — Термометр не убежит.
— Я слежу за температурой, — с достоинством ответил Николай.
Варя за этой сценой почти не следила. Варя следила за мной, и я буквально чувствовал этот взгляд.
Проверка шла по всем, но, благо, мне было проще всего ее выдержать. В моем прежнем мире примерно так выглядела любая сборная по плаванию, и купальник Азалии вызывал у меня примерно те же чувства, что спортивная форма.
Так что я просто вежливо похвалил купальники всех девушек и подал Варе руку, чтобы помочь спуститься в бассейн, краем глаза заметив уважительные взгляды Семы и Николая.
Варя в этот момент просто просияла, а потом неторопливо посмотрела на Асю, воспитывающую Сему, на Лару, пристально изучающую Николая, снова на меня, и во взгляде ее было столько превосходства, что хватило бы на трех императриц.
Сама Азалия всей этой бури, разумеется, не заметила. Она подошла к кромке, потрогала грязь ступней и обернулась к нам с недоумением:
— Почему все стоят?
— Уже идем, — заверил я.
Пока Асю и Лару их кавалеры, последовав моему примеру, спускали по пологим ступеням в грязь, я придержал Льва за локоть и спросил вполголоса:
— Костюм ведь не она выбирала. Твоя работа?
— Моя, — не стал запираться Лев. — В свое оправданье могу сказать, что она хотела взять купальное платье, кажется, еще ее бабушки.
— Это не оправданье.
— В любом случае, я ни о чем не жалею, — ухмыльнулся он, глядя на медленно удаляющуюся от края бассейна Азалию. — Ни об одном потраченном рубле.
— Охотно верю, — хмыкнул я.
Лара спускалась по ступеням боком, держась за поручень двумя руками.
— Гадость какая, — сообщила она на первой ступени. — Теплая гадость, — на второй. — Приятная, в сущности, гадость, — уже усевшись.
Ася вошла молча, на середине спуска остановилась, постояла, прислушиваясь к ощущениям, и села.
— Терпимо, — разрешила она.
Сема раздумывать не стал и сел в грязь с размаху, подняв тяжелую волну, за что получил от всех сразу.
Публика в купели сидела по всему периметру, группами и парами, над грязью торчали головы и плечи. Народ был степенный: больше пожилых и средних лет, с прогретыми довольными лицами. Молодых почти не встречалось, молодые такие места не жаловали.
На появление Азалии купель отреагировала в целом так же, как Сема с Николаем, только тише: несколько пар бровей поднялись, несколько разговоров запнулись на полуслове. Один господин от шока протер глаза грязной рукой и потом долго моргал.
Прямым текстом высказалась только одна дама в годах, сидевшая у ступеней в резиновой шапочке с цветком.
— Какой стыд, — произнесла она громко, ни к кому и ко всем сразу. — Совсем страх потеряли.
Азалия, уже сидевшая в грязи, обернулась и посмотрела на нее с искренним интересом: кто потерял и что именно. Зато отозвались наши. Ася повернулась к даме всем корпусом, ничего не сказав, но всем видом показывая, что готова к любому развитию событий. Лара ограничилась просто взглядом, но взглядом очень тяжелым. Варя добила вежливостью:
— Это столичная спортивная мода, сударыня. Через год-другой дойдет и сюда, так что вы просто видите будущее первой.
Дама открыла рот, посмотрела еще раз на девочек, закрыла рот и углубилась в оздоровление. Я не удержался от улыбки. Им явно не нравилось, что Лев одел Азалию в ЭТО, но перед посторонними они показывать этого не собирались даже близко.
До Азалии тем временем, наконец, дошло, о чем шла речь.
— Лев, — сказала она с угрозой. — Ты говорил, это обычный купальный костюм.
— Обычный. Для столицы.
— Мы не в столице.
— Значит, здесь он необычный, — не смутился Лев. — Но науке ведь нужны первопроходцы.
Азалия несколько секунд решала, сердиться дальше или нет, потом заявила, что разговор не окончен, и демонстративно погрузилась в грязь по подбородок.
Минут через пятнадцать естественным дрейфом мы заняли закуток в дальнем углу: грязевую нишу с лавками по дну, рассчитанную как раз на большую компанию. Сидеть в грязи оказалось занятием обманчиво простым. Она держала тело со всех сторон ровным теплым давлением, и уже минут через десять разговор сам собой съехал на ленивый, послеобеденный лад.
Начала, как водится, Ася.
— Раз уж мы тут все равно сидим. В следующий раз едем на активный курорт. Я узнавала: под Новоградом есть, с лодками и скалолазанием.
— Со скалолазанием? — повторил Николай. — Ася, это как-то перебор, не думаешь?
— Нормально. Вы просто обленились. Петр, скажи.
— Я согласен с Колей, что перебор. Согласен на сплав на лодках, пеший поход, если в следующий отпуск мы соберемся зимой, то на горные лыжи. Но точно не скалолазанье.
— Эх, ты, — беззлобно вздохнула Ася. — Варя, а ты?
— Я за горы, — сказала Варя, не открывая глаз. — Но не чтобы на них залезать, а чтобы с них любоваться видами. Желательно из бассейна.
— Это называется «здесь», — заметил я, и Варя согласно кивнула, не просыпаясь.
— Сема, ты за лодки?
— Я за любой активный кипиш, но только если будут кормить мясом. На траве и твороге по горам не полазишь. Но вообще мне где Ася, там и курорт.
Над закутком повисла пауза: Сема сказал это между делом, не поднимая головы, и сам не заметил, что сказал. Ася порозовела так, что не списать было ни на какую грязь.
— Дурак, — сказала она наконец.
— Ага, — согласился Сема мирно.
Лара переглянулась с Варей, обе спрятали улыбки. Я прятать ничего не стал, за что получил испепеляющий взгляд от Аси, что с учетом румянца смотрелось довольно безобидно.
Просидели мы так до самого полдника, распаренные и разомлевшие, и вылезать из купели не хотел никто, несмотря на служителя, который дважды вежливо напомнил, что долго первым разом сидеть не положено.
На следующий день с утра все пошло по заведенному, процедуры и купель, но к вечеру парк ожил: служители развесили по аллеям фонари, выкатили на площадку перед садом столы с напитками, и распорядитель в лентах через плечо объявил вечер забав для всех желающих.
Забавы предлагались степенные, курортные: лабиринт и шахматный турнир в зале, а под навесом обещали борьбу на руках. Первым по программе шел лабиринт.
Живой лабиринт рос за парком: стены из плотного темного кустарника выше человеческого роста, стриженные ровно, как по линейке. Игра была старая, детская: водящему завязывают глаза, желающие прячутся по коридорам, и водящий ловит их на ощупь и на слух. Но взрослая степенная публика записывалась в прятки с таким азартом, что очередь выстроилась до столов с морсом.
В водящие меня определила Ася. Просто взяла за рукав и вывела на площадку перед распорядителем:
— Вот он у нас с закрытыми глазами часы собирает. Явно опытный.
— Спасибо, Ася, — сказал я под общий смех.
— Не за что, — великодушно ответила она.
Распорядитель завязал мне глаза плотной лентой, трижды повернул вокруг себя и подтолкнул ко входу. Публика с шорохом и хихиканьем рассыпалась по коридорам. По правилам мне полагалось выловить пятерых за четверть часа, чтобы победить.
Темнота под лентой была полная. Я вытянул руку, нашел прохладную стену кустарника и пошел вдоль нее, слушая. Лабиринт шуршал со всех сторон шагами и сдержанными смешками. Где-то слева кто-то наступил на ветку и замер.
— Не вздумай, — пробормотал я себе под нос. — Это нечестно. И неинтересно.
Первым я поймал того, кто наступил на ветку: пошел на замершее дыхание и через три шага взял за рукав хихикнувшего господина.
Вторым попался Сема. Тут не требовалось никакой Лавки: он честно старался не дышать, но воздуха ему нужно было, как кузнечному меху, и гудел он на весь коридор.
Третьей стала та самая дама-самовар, обнаружившая себя запахом валерианы.
На четвертом вышла заминка. Я кружил по коридорам, слушал и никак не мог взять след: народ пообвыкся, затих, научился стоять смирно.
— Терпи, — шепнул я. — Мне же терпится.
Это была, конечно, чистой воды подсказка, и мы оба это понимали. Но бергамот я и сам уже поймал: тонкая нить запаха тянулась справа, из тупикового кармана. Я прошел мимо кармана, не останавливаясь, а потом вдруг резко развернулся и растопырил руки на весь проход.
В руки, взвизгнув, влетела Варя.
— Нечестно! — заявила она, отдышавшись. — Ты подглядывал!
— Я тебя унюхал.
— Это еще хуже, — решила она, но из рук не выбралась, а пятого пойманного мы искали уже вдвоем: Варя, вопреки всем правилам, висела на моем локте и громким шепотом уводила меня в неправильную сторону.
Пятым, уже на исходе времени, стал Лев, выданный собственным смехом: Азалия, которой, похоже, стало скучно, вполголоса читала спутнику лекцию об истории садовых лабиринтов, и Лев не выдержал на моменте про минотавра.
Распорядитель снял с меня ленту под всеобщие аплодисменты. Я проморгался, нашел взглядом своих, махнул им рукой и пошел через расступающуюся публику к столу с морсом: после четверти часа темноты вечерний парк казался освещенным, как бальный зал.
Шахматный турнир шел в малом зале, при свечах и полной тишине, которую нарушал только стук фигур и покашливание болельщиков. Записалось человек тридцать. Я записался тоже: в шахматы я играл всю прошлую жизнь и рука по доске, как выяснилось, скучала.
Играли на вылет, по укороченной курортной партии. Первых двух соперников я прошел спокойно, третьего с некоторым трудом. Варя сидела за моим плечом все партии, в шахматы не умея играть совершенно, и болела по собственной системе: следила не за доской, а за лицами.
— Ты выигрываешь, — шепотом сообщала она мне. — У него усы дергаются.
— Спасибо.
К четвертой партии вокруг сильных досок собралась публика. Соперник мне достался цепкий, немолодой чиновник со злым прищуром, и на этой партии Варина система дала сбой.
Я отдал ему коня, потом слона, и позиция моя на вид сделалась совсем сиротской: у него фигур стояло заметно больше, и болельщики за его плечом уже переглядывались с одобрением.
Варя тревожно наклонилась к моему уху:
— Петя. У него больше лошадок.
— Вижу.
— Ты точно побеждаешь?
— Побеждаю, — сказал я, двигая пешку.
Чиновник фыркнул, забрал пешку ферзем, и капкан захлопнулся: ферзь его встал ровно туда, куда я его четыре хода вел. Вилка, размен, и через три хода он остановил часы и протянул руку, глядя на доску со злым уважением.
— Заманили, — сказал он. — Красиво заманили, признаю.
Между партиями в зал заглянули Сема с Николаем, посмотреть, как у меня дела. Сема постоял над доской, поизучал позицию.
— В шашках понятнее, — решил он наконец.
Николай оказался болельщиком поосновательнее: принес мне морсу и изучил турнирную таблицу.
— На вас, между прочим, ставят, Петр Алексеевич.
— Кто ставит?
— Публика. Морсом. Я поставил два стакана.
В финале меня ждал сухонький старик с серебряной бородкой, тихий и вежливый, который до того снимал всех своих соперников без видимых усилий. Уже по тому, как он расставлял фигуры, ровно по центрам клеток и при этом не глядя, я понял, что сейчас мне будет интересно.
«Да что тебе неймется? Просто следи и наслаждайся».
«Когда вернусь, мы с тобой сыграем пару партий, идет?»
Старик не заманивал и не блефовал, он просто видел доску глубже меня, и давил ровно, без единой ошибки, как пресс. Я сопротивлялся, сколько мог, разменял все, что менялось, увел короля в угол и сдался на сорок втором ходу, когда сопротивляться стало попросту нечем.
Зал поаплодировал обоим. Старик пожал мне руку сухой крепкой ладонью и задержал ее.
— Хорошая партия, — сказал он. — Вы напрасно сдались на два хода раньше времени, там оставалась одна забавная возможность. Но в целом, молодой человек, скажу так: в вашем возрасте так играть дорогого стоит. И школа чувствуется. Старая школа.
— Спасибо, — искренне ответил я. — Вы даже не представляете, насколько старая.
Варя по дороге из зала взяла с меня слово научить ее ходам.
Пока я двигал фигуры, остальные тоже не скучали. Ася с Ларой сходили на кегли, откуда Лара вернулась с призом, корзинкой земляничного мыла. Николай отметился в метании колец, Азалия взяла первый приз в викторине, чем, кажется, удивила только ведущего.
А под навесом у купели тем временем началась борьба на руках, и туда, вернувшись из зала, потянулись мы все: за столом с зеленым сукном сидел Сема.
Записался он шутки ради, положил первого соперника за секунду, второго за две, и к моему приходу дошел до финала, не вспотев. Публика вокруг стола стояла уже в три ряда.
Финальным его соперником вышел мужчина лет сорока, на голову ниже Семы, но шире в кости, с головой, переходившей в плечи будто бы без всяких промежуточных станций, и спокойными светлыми глазами. Двигался он мягко и неторопливо, как большой зверь.
— Игорь, — представился он, усаживаясь и утапливая локоть в сукно.
— Сема.
Они сцепили ладони, и распорядитель дал отмашку.
Первые секунды не происходило ничего. Совсем ничего: две руки стояли вертикально, как влитые, только по предплечьям обоих пошла мелкая дрожь, а лица медленно наливались кровью.
Потом рука Семы двинула чужую на ладонь вниз. Публика загудела. Игорь чуть повел плечом, и руки вернулись в вертикаль, постояли и пошли уже в другую сторону.
Так они и ходили: на ладонь туда, на ладонь обратно. Толпа вокруг густела с каждой минутой, набежали даже служители. Наши болели в голос. Ася командовала «Дави!». Николай пытался делать прогнозы, кто возьмет верх, постоянно меняя сторону, а Лара просто охала.
Ухо у Игоря действительно горело, но тревожило меня не ухо. На третьей минуте я заметил, что Игорь перестал следить за рукой. Он смотрел Семе в лицо, спокойно и внимательно, и дышал ровнее, чем вся публика вокруг. А на четвертой, поймав момент, он коротко, всем корпусом, довернул кисть, и Семина рука легла на сукно.
Навес взорвался аплодисментами обоим. Сема потряс кистью, посмотрел на нее с легким недоумением, и первым протянул ее сопернику:
— Здорово. Как это вы в конце?
— Дыхание, — охотно объяснил Игорь, пожимая руку. — На вдохе человек всегда слабее. Годы тренировок, парень. Но жать тебе руку, между прочим, боязно: такой силы я лет десять не встречал.
Тут с Львом, стоявшим рядом со мной, что-то произошло. Он вгляделся в Игоря, открыл рот, закрыл и наконец выговорил вполголоса, но так, что услышали все:
— Позвольте. Вы же Подберезовый. Игорь Подберезовый, чемпион империи по боксу. Я вас на афише видел, в столице, вы тогда француза в третьем раунде…
— Было дело, — не стал отпираться Игорь. — Только тут я не чемпион, тут я на грязях, отдыхаю, спину лечу.
Публика, разумеется, это услышала: Подберезового обступили, и следующие полчаса он терпеливо жал руки всему курорту.
— Сема, — торжественно сказал Лев по дороге к зданию. — Ты четыре минуты держался против чемпиона империи. Ты понимаешь, что это значит?
— Ну да, — согласился Сема, думая о чем-то своем. — Сильный дядька. А ужин скоро?
Разбудил нас собачий лай.
Он ударил среди ночи, громкий, злой, из-за стены, и лаял так, что дрожал стакан на умывальнике. Варя села в кровати, прижимая одеяло:
— Откуда здесь собака? Сюда же нельзя с животными.
Я уже искал в темноте халат. Часы с тумбочки я по привычке взял тоже.
В гостиной уже собирались наши, сонные и помятые: Сема в одних штанах, Ася в наспех запахнутом халате. Следом подтянулись Николай и Лара с папильотками в волосах. Лай шел из коридора, из соседнего номера.
Там уже стучали. Двое администраторов в сюртуках колотили в дверь четырнадцатого номера, и дверь наконец открылась. На пороге стоял помятый мужчина средних лет в ночной рубахе. В глаза он никому не смотрел и держался за косяк обеими руками.
— Господа… господа, я сейчас все объясню. Это не собака. Это будильник, — говорил он.
— Какой будильник⁈ — не выдержал старший администратор.
— Я очень крепко сплю, понимаете, я на службу дважды проспал, меня едва не уволили. Вот я и заказал у мастера будильник, чтобы поднимал наверняка. Лаем. И чтобы выключить было нельзя, пока не проснешься окончательно… и разбить нельзя, я сам просил понадежнее… — Он развел руками. — Он на четыре утра заведен, по службе. Я забыл выключить. А теперь он почему-то не отключается!
— Остановите его!
— Не могу, говорю же!
Я вздохнул. Ночь все равно была испорчена, а мастер, сделавший лающий будильник, заслуживал знакомства хотя бы со своим изделием.
— Позвольте мне, — сказал я, выходя вперед. — Я артефактор. Инструмент возьму, две минуты.
Походный набор ехал со мной даже на курорт, привычка есть привычка. Я вернулся с футляром, надел перстень и вошел в четырнадцатый номер. Будильник обнаружился на комоде: латунная коробка с собачьей головой на крышке, добротная, даже красивая. Лаяла голова так, что закладывало уши.
Перстень показал внутренности лучше всякого света: контур завода перехлестнуло на сдвоенный узел, и сигнальная нить питала лай напрямую, минуя гаситель. Мастер сработал чисто, придраться не к чему, а вот владелец, похоже, однажды уронил коробку углом. Вероятно, при сборах, раз уж проявилось это по приезде на курорт. Я открыл заднюю крышку, развел нити тонким крючком и посадил каждую на свое место.
Лай оборвался на половине гавка. Тишина опустилась такая, что стало слышно, как за окном шумит залив.
Коридор встретил меня аплодисментами. Владелец будильника тряс мою руку и порывался заплатить, я отказался. Администраторы были менее лиричны к нему:
— Две тысячи рублей штрафа за нарушение покоя гостей, сударь.
— Понимаю, — покорно сказал мужчина. — Заслужил.
Расходились, зевая.
— А будильник-то хороший, — сказал Сема, уже когда мы вернулись в свои апартаменты. — Надо у мужика адрес мастера спросить. Аську по утрам добудиться невозможно, а тут…
Договорить он не успел: пинок настиг его раньше.
Понедельник прошел мирно. Утром процедуры, после обеда всей компанией снова засели в купель, в свой уже привычный закуток. Разговор тек ленивый, разомлевший, и катился бы так до самого полдника, если бы Сема не решил пошутить.
Шутка была про то, что Ася в грязи по шею смотрится… Сема еще договаривал, а я уже видел, что зря он это.
Ася не сказала ни слова. Она зачерпнула ладонью грязь, примерилась и влепила ее Семе точно в лицо, от бровей до подбородка, одним плотным шлепком.
Стало тихо. Сема сидел с серым лицом в самом буквальном смысле и медленно отплевывался. Потом из-под грязи открылся один глаз, нехорошо блеснул, и Сема ушел под поверхность целиком.
— Сема, — с подозрением сказала Ася, вглядываясь в грязь. — Сема, ты где? Не смей!..
Договорить она не успела: из глубины ее взяли за ноги и утащили вниз с коротким возмущенным писком. Купель тяжело плеснула. Через секунду Ася вынырнула, вся в грязи от макушки, нашарила рукой еще порцию грязи и швырнула наугад, не разлепив еще глаз.
Вышло скверно: заряд просвистел мимо вынырнувшего раньше нее Семы и смачно расплескался о мою грудь, запачкав брызгами лицо и очки.
Ася проморгалась, увидела, куда попала, и приготовилась извиняться. Я поднялся во весь рост, медленно, с грозным лицом, зачерпнул обеими ладонями самую большую порцию грязи, какую смог удержать, занес ее, примерился к Асе…
И, повернув руки, вывалил все это на голову Варе, сидевшей рядом.
Секунду Варя сидела неподвижно, с грязевой шапкой, сползающей на уши. Потом взвизгнула, захохотала, обеими руками смахнула шапку в мою сторону… и понеслось.
Свалка вышла всеобщая и по-своему справедливая: мужчины в девушек кидали вполсилы и с недолетом, девушки в мужчин со всей душой, хотя старались метить больше в «своих». В представителей своего пола уже без всякого снисхождения.
Лара накрывала по площади, Ася била прицельно, Азалия, увлекшись, разработала способ бить с двух рук веером. Николай геройски заслонял Лару, за что и получал с обеих сторон. Лев с криком «за науку!» принял на себя залп, предназначенный Азалии.
Кончилось все с появлением служителя.
— Господа, — сказал он вежливо, но твердо. — Кидание грязью оздоровительным действием не является. Попрошу помыться и остыть.
Господа, перемазанные по брови, покаянно вылезли и потянулись к душам.
— Ладно, признаюсь, это не совсем скучно, — махнула мне рукой Ася, уходя в женскую раздевалку.
А последний ужин Николай, сам того не зная, превратил в главное зрелище поездки.
На гарнир в тот вечер подавали брюссельскую капусту, тушеную, с маслом. Публика брала ее по ложке, для порядка. Николай, всю поездку евший скромно и как все, замер над лотком раздачи, и я впервые увидел на его лице такое выражение.
— Брюссельская, — сказал он благоговейно. — Ее нигде толком не готовят…
Подавальщица, повинуясь его кивкам, наложила полную глубокую тарелку, с горкой, утрамбованную. С этой тарелкой он и прошел через зал к нашему столу, провожаемый взглядами.
За соседним столом ужинала молодая компания, четверо парней и три девушки. При виде тарелки они притихли, а когда Николай, поработав вилкой минут пять, показал дно, один из парней, рыжий и громкий, не выдержал:
— Ничего себе вы даете! Это же капуста, от нее лопаются!
— Могу еще столько же, — спокойно сообщил Николай, промокая губы.
— Да бросьте!
— На что спорим? — Николай развернулся вместе со стулом.
Сошлись на дороге. Обе компании завтра выезжали в Грозов. Условились просто: если Николай съест вторую такую же тарелку до конца, их сторона оплачивает наши экипажи, не съест, мы оплачиваем их дорогу. Рыжий сбегал к раздаче лично и проследил, чтобы наложили с той же горкой.
— Коля, — тихо сказала Лара, глядя на вторую тарелку. — Может, не надо? Лопнешь ведь.
— Лариса, — Николай посмотрел на нее с нежностью и взял вилку. — Я эту капусту люблю так, что готов лопнуть и без всякого пари!
Первую треть второй тарелки он прошел на одном вдохновении, под нарастающий гул обоих столов. К середине темп упал: вилка стала двигаться размереннее, на лбу выступила испарина, и Николай расстегнул верхнюю пуговицу жилета.
Соседняя компания оживилась. Наши включились в поддержку: Сема ободряюще стучал ладонью по столу, Ася командовала «не части, дыши». Варя просто держала брата за рукав.
На последней четверти за столами стояла тишина, как на финале шахматного турнира. Николай ел медленно, сосредоточенно, отрешившись от мира. Последний кочанчик он наколол, подержал на весу, оглядел с уважением и съел медленно, как десерт. После чего перевернул пустую тарелку кверху дном и положил вилку сверху.
Соседний стол взорвался. Рыжий встал и поклонился в пояс.
— Проиграть такому человеку не стыдно, — объявил он на весь зал. — Проиграть такому человеку честь!
Все рассмеялись.
Обе компании быстро перемешались. Парни по очереди жали Николаю руку, одна из девушек начала допытываться, кто Николай такой и кем работает, но ее быстро осадила Лара. Самый младший из их компании смотрел на пустую тарелку долгим оценивающим взглядом.
— Не советую, — сказал ему Николай отечески. — Тут нужна искренняя любовь к продукту.
Деньги рыжий отсчитал тут же, и Николай принял их с достоинством, после чего заказал побежденной стороне вина за свой счет, чем окончательно превратил спор в общее застолье.
После ужина пошли на последнюю прогулку, всей большой компанией, по главной аллее к воде. Вечер выдался тихий и максимально комфортно теплый. Шли медленно, вразброд, никому не хотелось, чтобы аллея кончалась.
У поворота к пристани я оглянулся пересчитать наших и обнаружил недостачу. Ася с Семой шли впереди, Азалия с Львом стояли у парапета над водой, а Николай с Ларой отстали основательно: они остановились в стороне от фонаря, у старой ивы, метрах в двухста от нас, очень близко друг к другу.
Пока я смотрел, расстояние между ними исчезло совсем. Целовались они неумело, но очень серьезно, придерживая друг друга, как что-то хрупкое.
Я отвернулся раньше, чем меня смогли заметить, и повел Варю дальше по аллее, чуть прибавив шагу. Про себя же подумал, что Лару, судя по всему, окончательно впечатлило, как Николай уминал брюссельскую капусту, и что как повод для главного шага в жизни капуста ничем не хуже северного сияния.
Варя проследила мой взгляд, все поняла, просияла и ничего не сказала. Обратно эти двое вернулись минут через десять, порознь метра на два, с одинаково безмятежными лицами, и всю дорогу до апартаментов старательно обсуждали погоду.
Утром выезжали рано. У подъезда стояли оба наших экипажа, оплаченные капустой и рядом пара экипажей соседней компании: рыжий издали помахал Николаю, как старому приятелю.
Когда экипажи тронулись, я обернулся: «Взморье» стояло над водой, длинное и спокойное, и из-за плетня купели поднимался пар. По главной аллее уже прогуливалась к процедурам новая смена степенной публики.
Варя устроилась у меня на плече, готовясь дремать всю дорогу. Напротив Ася листала расписание какого-то другого курорта, добытое у администратора, и делала в нем пометки.
— Активный отдых, — сказала она, поймав мой взгляд. — Под Новоградом. Я предупреждала.
— А я и не спорю, — миролюбиво ответил я и прикрыл глаза.
Экипаж качнуло на повороте, залив в окне сменился полями, и мы поехали домой, где нас ждали Лавка и кот.
После курорта торговля быстро взяла свое. Сема с утра разбирал на складе прибывшую партию, Ася за прилавком переписывала ценники на обереги, Хоня дремал на своем месте у кассы, развернувшись к солнечному окну.
Колокольчик звякнул в начале двенадцатого. Вошел мужчина лет сорока, в летнем сюртуке хорошего сукна, но ношеном не первый сезон: деньги у человека водились, но тратить их на обновки он не спешил. Снял шляпу, огляделся.
— Мне нужен господин Воронов. Петр Алексеевич.
— Это я.
— Илья Николаевич, — он коротко поклонился. — Мне вас рекомендовал сослуживец. Сказал: если дело непонятное и никто не берется, идти в «Лавку Чудес».
— Смотря насколько непонятное. Присаживайтесь.
Он сел на стул для посетителей, устроил шляпу на коленях и помолчал, собираясь с духом.
— Вы только не смейтесь, Петр Алексеевич. У меня на даче завелся полтергейст.
Асин карандаш остановился. Со склада выглянул Сема с ящиком в руках.
— Настоящий? — спросил он с надеждой.
— Сема, не отвлекайся, — не оборачиваясь, сказала Ася.
Сема вздохнул и унес ящик, но дверь склада оставил приоткрытой.
— Привидений не существует, — сказала она, не поднимая головы от ценников.
— Вот и я так всем говорю, — обрадовался Илья Николаевич. — Жене говорю, рабочим говорю. А оно есть.
— Рассказывайте по порядку, — попросил я.
— Зимой я купил участок под дачу, в деревне, час езды от заставы. На участке дом, летний, старой постройки, но крепкий и на удивление аккуратный. Сносить рука не поднялась, решил обойтись ремонтом, чтобы к лету перевезти туда жену с дочерью. Нанял бригаду. И началось.
— Что началось?
— Рабочие оклеили комнаты свежими обоями. Наутро обои лежали на полу. Не порваны, заметьте: сползли целыми полотнищами, будто их и не клеили. Сменили клей, переклеили. То же самое. Настелили новый пол, наутро доски сняты и сложены штабелем у стены. Привез тумбочку взамен старой, к утру она стояла разобранной. Не разломанной, Петр Алексеевич. Разобранной до винтика. Теперь вот взялись перебирать печь, и что ни утро, свежая кладка раскидана по горнице.
— Кирпичи целые?
— Целехонькие. Хоть заново клади.
— Когда это началось? С самого начала работ?
— В том и дело, что нет. Пока старое ломали, обдирали, выносили, все было тихо. Началось с обоев, с первой же ночи. И с тех пор каждую ночь, как по расписанию.
— Кто-нибудь ночует в доме?
— Никто. Сторожа не нанимал, деревня тихая, брать там нечего. Рабочие сперва грешили друг на друга, потом на деревенских мальчишек. Я приезжал сам, проверял, сменил бригаду. Новая бригада, те же чудеса. И вот что странно: за все время ничего не пропало и ничего не испорчено.
— В стражу обращались?
— Обращался. Там выслушали и развели руками: колдовство — в ОБЛИК, артефакт — в МОЛОТ, а привидений не бывает, не отнимайте время. В МОЛОТе заявление приняли, но положили в очередь: вреда нет, ущерба нет, ждите. Нанял мага по объявлению. Тот взял три тысячи, походил по комнатам, что-то побормотал и объявил, что место чистое и ничем помочь не может, однако денег вернул только половину. Петр Алексеевич, я человек не суеверный. Но лето на дворе, жена спрашивает, когда переезжаем, дочь уже выпросила у меня качели на старую яблоню, а я им второй месяц вру про нерасторопных мастеров. Съездите, посмотрите. Если это по колдовской части, скажите прямо, я хоть буду знать, в какую дверь стучать.
— Съезжу. Завтра с утра вас устроит?
— Более чем. Сам я, к сожалению, быть не смогу, служба, но бригада предупреждена, прораб все покажет и расскажет. — Он поднялся, надел шляпу. — Дом крайний к лесу, у колодца, мимо не проедете. Про цену даже не спрашиваю: за такое дело сколько скажете, столько и заплачу.
Когда дверь за ним закрылась, Ася отложила карандаш.
— Я не по привидениям, — сразу обозначила она.
— Ты по колдовству, — сказал я. — Вот и проверишь, что его там нет.
Ася фыркнула, но спорить не стала и ушла наверх собирать саквояж.
Экипаж мы наняли у заставы, сразу после завтрака. День обещал жару, но пока ехалось легко: дорога шла полями, потом перелеском, где возница придержал лошадь, пропуская стадо. Часа не прошло, как потянулась деревня.
Избы вдоль дороги стояли вперемежку: жилая с геранью на окнах, следом брошенная, с провалившимся коньком и крапивой в человеческий рост по двору. У колодца сидели две старухи, проводившие наш экипаж долгим взглядом. Пахло нагретой пылью и сеном.
Я смотрел в окно прямо-таки с ностальгией. Такие села я помнил по другой своей жизни: у бабушки под Новокузнецком в послевоенные годы было точно так же. С крапивой по заброшенным дворам, и так же скрипел журавль у колодца, когда мы, мелкота, бегали к нему пить.
— Тоска какая, — сказала Ася, глядя на завалившийся плетень. — Как тут жить?
— Тихо тут жить. В этом своя романтика, — ответил я.
— Романтика, — повторила Ася и отвернулась к своему окну. — Крапива и два калеки на всю улицу.
За поворотом открылся край деревни, лес за ним и крайний дом у колодца, обставленный лесами. Возница натянул вожжи.
Прораб ждал у ворот. Мужчина лет пятидесяти, плотный, со складным метром в нагрудном кармане. Поздоровался, покосился на Асин саквояж и повел нас через двор, где двое рабочих курили на бревне, а третий, старик с прокуренными усами, сидел поодаль на перевернутом ведре.
— Утром опять, — сказал прораб вместо предисловия. — Вчера до темноты клали печь, шесть рядов подняли. Идите гляньте.
В горнице пахло глиной и свежей стружкой. По всему полу лежали кирпичи вчерашней кладки и на каждом остался ровный сухой след раствора. У стены штабелем стояли снятые половицы, в углу были свернуты рулонами сползшие обои, в мелкий голубой цветочек. Все аккуратно, ничего не разбито.
Я взял кирпич из ближней россыпи и повернул к свету. След раствора лежал ровным слоем, нигде не сорван: кирпич не выламывали и не поддевали, его сняли одним спокойным усилием.
— Дом на ночь запираете?
— Запираем. Замок хозяйский, ключ у меня. Окна изнутри на шпингалетах, утром все целы. Следов никаких: ни на полу, ни под окнами. Я первую неделю сам в пыли дорожки высматривал.
— А инструмент ваш он трогает? Козлы, леса?
— В том и штука, что нет. — Прораб оживился: вопрос ему явно нравился. — Инструмент как лежал, так и лежит. Леса снаружи третью неделю стоят, хоть бы одна жердина сдвинулась. Мусор выносим, назад не возвращается. Старую мебель хозяин велел снести в сарай, стоит там нетронутая. А вот все, что мы делаем нового, к утру исчезает. Как отрезает: наше не тронь, дому не смей.
— Караулить пробовали?
— Пробовали, хотя не в самом доме. Страшно, мало ли что оно сделает. Двое моих вызвались, сидели в сарае, дом заперли, окна на виду. До третьих петухов глаз не смыкали, тихо. Под утро сморило обоих. Проснулись, в доме опять все снято. — Он развел руками. — При людях оно не работает, что ли. Или ждет, пока сморит.
Старик с ведра подал голос со двора, через открытое окно:
— Чего высматривать. Домовой это. Дом чужих не принял, вот и рядит по-своему.
— Помолчи, Митрич, — устало сказал прораб. — Хозяин велел эти разговоры прекратить.
— Хозяин много чего велел, — проворчал старик.
— Люди у меня на нервах, сударь, — вполголоса добавил прораб, отвернувшись от окна. — Двое уже расчет просили, я их уговорил до конца недели остаться.
Рабочие с бревна перебрались к окну и смотрели, как работает Ася, с почтительного расстояния. Когда на ее ладони зажегся огонек, оба вздрогнули.
Обходя горницу, она достала медное блюдце, растерла в нем щепоть полыни, подожгла от своего огонька. Полынь истлела ровно, без единой искры. Ася прошла с блюдцем вдоль стен, задержалась у печи, заглянула в сени.
Потом вынула из-под воротника серебристую нить, подержала на раскрытой ладони посреди горницы. Нить лежала ровно, не шелохнувшись.
— Чисто, — сказала она наконец. — Колдовства тут нет и не было. Это не по моей части.
— И привидений не существует, — напомнил я.
— Не существует, — подтвердила Ася.
Настала моя очередь. Я прошел по комнатам с перстнем, вслушиваясь в камень: стены молчали, пол молчал, печь, и старая кладка, и новая, не отзывались вовсе. Ни в обоях, ни в половицах, ни в дверных косяках не было и следа магической структуры. Для верности я достал камертон и тронул им печную кладку. Камертон остался нем.
Значит, что-то я смотрел не так или не там.
— Ну что, сударь, — прораб следил за моим лицом. — Тоже скажете, место чистое?
— Место чистое, — согласился я. — Выйду осмотрюсь снаружи.
Солнце уже забралось высоко, и от лесов на стену дома легла косая клетчатая тень. Я пошел вдоль стены, не торопясь, глядя вниз, туда, где дом встречается с землей. Дом как дом: венцы крепкие, углы рублены чисто, наличники старой работы, но ухоженные. Я обогнул угол, второй, остановился у третьего. Задумался.
Фундамент. Летний домик в четыре окна стоял на каменном фундаменте высотой сантиметров восемьдесят, добротном, из тесаного камня. Под легкую летнюю постройку такого не кладут: дорого и незачем. Такой делают, когда под полом должно быть помещение и высота набирается за счет цоколя.
— Подвал в доме есть? — спросил я прораба, который ходил за мной следом.
— Погреб. Под сенями люк. — Он пожал плечами. — Мы туда заглядывали в первый день, как принимали дом. Пустой, полки да камень. Соленья хранить.
— Покажите.
Люк открылся на тугой пружине, из проема дохнуло холодком и землей. Прораб принес фонарь, зажег, подал мне. Ася спустилась следом за мной, подобрав подол.
Погреб оказался низкий, метра полтора, я стоял в нем согнувшись. Ася за моей спиной подняла над ладонью огонек, и по стенам качнулись две тени, желтая от фонаря и холодная от пламени.
— Уютно тут, — сказала она в спину. — Как в склепе.
Вдоль стен тянулись пустые полки на кованых кронштейнах, пол был выложен плоским серым камнем, плита к плите, с перевязкой швов. Для деревенского погреба работа неожиданно основательная.
На пустые полки я посмотрел с невольным сожалением: у бабушки на таких стояли ряды банок с засолкой и вареньями. Я пошел вдоль стен с перстнем, медленно, плита за плитой. У дальней стены, в углу за полками, перстень отозвался.
Камень фонил. Не рассеянно, как фонит жилье с артефактами, а плотно, будто под плитой горела ровная лампа. Оттого сверху, в доме, и было глухо: вся энергия была собрана в одну точку и заперта в ней.
Я присел на корточки, положил пальцы на плиту и стал читать структуру сквозь камень. Слой за слоем проступал старый плотный узор, свитый кольцами вокруг сердцевины. После того как я пересказал Лавке часть контуров, она, наконец, вынесла вердикт.
Картина сложилась.
— Ася, — позвал я вполголоса. — Иди сюда. Нашелся наш призрак.
Она присела рядом, посмотрела на плиту, на перстень.
— Здесь? Под камнем?
— Под камнем. Артефакт-смотритель, старая бытовая вещь. Его когда-то настроили на этот дом, и он до сих пор держит дом таким, каким запомнил.
— Подожди. — Ася нахмурилась. — Если он чинит дом, почему он не мешал ломать? Они же тут все ободрали до бревен.
— Восстанавливать из ничего он не умеет. А вот новое для него не часть дома, а нарушение. В его памяти обоев нет, значит, эти лишнее, и он их снимает. Пол лишний. Свежая кладка печи лишняя. Он не вредит и не пугает. Он прибирается.
Ася посмотрела на плиту еще раз, долгим взглядом.
— А сюда он как попал? Под деревенский домик?
— А вот этого мы, скорее всего, не узнаем. Вещь явно недешевая, под дачку такие не кладут. Значит, кому-то этот дом был дорог настолько, что он заказал ему вечного сторожа.
— И что ты с ним будешь делать?
— Для начала поговорю с ним на его языке. — Я поднялся, насколько позволял потолок. — А для этого его надо вскрыть.
Наверху я объявил прорабу то, что ему полагалось знать:
— Призраков в доме нет. Под полом погреба замурован старый артефакт. Сейчас вскроем и отключим.
Прораб выдохнул так, что качнулось пламя в фонаре. Двое рабочих, подошедшие к сеням послушать, переглянулись, и молодой украдкой прошептал какой-то наговор. Со двора, от окна, немедленно отозвался Митрич:
— А я что говорил! Домовой! Дом сторожит, чужого не пускает!
Спорить со стариком я не стал: из всех он с самого начала был ближе всех к истине, только слово выбрал не из той науки.
Я сходил к экипажу за своим саквояжем. Рабочие спустили в погреб лом и кирку, и старший, примерившись, поддел крайнюю плиту. Камень пошел неохотно, с сухим скрежетом. Плита оказалась в ладонь толщиной, поднимали ее вдвоем.
Под ней открылась кладка: небольшая ниша, выведенная тем же тесаным камнем, что и фундамент. В нише, на подушке из свинцовых пластин, лежала восьмиугольная бронзовая плита размером с поднос, темная от времени, с узором по кромке. Старший рабочий заглянул через мое плечо.
— Это что ж, он тут все время лежал?
Рабочих я отправил наверх. Остались мы с Асей и фонарь.
Дальше была работа, которую я любил: тонкая и тихая, один на один с чужим мастерством. Я выложил щупы на расстеленный платок, обтер бронзу от каменной пыли и пошел по кромке, узел за узлом.
Ведущий нашелся не сразу: прежний мастер убрал его с угла, где ищут в первую очередь, на середину грани. Я тронул узел щупом, выждал отклик и снял фиксацию, освобождая память смотрителя. Узор по кромке дрогнул и начал гаснуть, кольцо за кольцом, от края к сердцевине.
Когда погасло последнее кольцо, я убрал щупы и посидел еще минуту на корточках, глядя на темную бронзу. Добротная старая вещь, полвека делавшая свое дело. Ломать такую было бы преступлением, да и незачем.
Наверху я распорядился:
— Артефакт исправен и еще может пригодиться хозяину, я ему объясню, что как. С этой ночи можете работать спокойно: клейте, стелите, кладите. Больше ничего сниматься не будет.
— А он не проснется? — Прораб покосился на люк.
— Не проснется, я его отключил.
Прораб пожал мне руку, крепко и с чувством, и пошел к своим отдавать распоряжения. Судя по тому, как забегали рабочие, до темноты они собирались наверстать все упущенное.
Илья Николаевич явился на следующий день к полудню, еще с порога сняв шляпу.
— Петр Алексеевич, мне прораб прислал записку. Пишет, ночь прошла тихо, обои на стенах остались. Что это было-то?
— Под полом вашего погреба был замурован старый артефакт-смотритель. Он выступал против перепланировки. Я его отключил, теперь ремонту никто не мешает.
Илья Николаевич сел на стул, не дожидаясь приглашения, и с минуту переваривал.
— Это ведь наверняка недешевая штука.
— Очень недешевая. Возможно, сравнимая по стоимости с самим домом. Когда закончите ремонт, я могу приехать и настроить его заново, уже на ваш дом, каким вы его сделаете. Он будет держать его в этом виде: подклеит, подправит, вернет на место сдвинутое.
— А если я потом захочу что-то перестроить?
— Тогда позовете меня снова: фиксацию надо будет снять, дать вам переделать и наложить заново.
— Отлично, — решительно сказал Илья Николаевич. — Сколько я вам должен за все?
Он отсчитал не торгуясь, попрощался, но уже у двери обернулся.
— И вот что, Петр Алексеевич. Как обживемся, приезжайте к нам в гости.
— Приедем, — сказал я с улыбкой.
Илья пришел утром, через четверть часа после открытия, с папкой под мышкой, и по тому, как он эту папку держал, прижав к груди обеими руками, я понял, что дело нешуточное.
— Петр Алексеевич, я ничего не натворил, — сказал он вместо приветствия.
— Хорошее начало разговора, — заметил я. — Обычно после таких слов выясняется обратное.
— Клянусь. — Он подошел к прилавку и положил передо мной казенный лист. — Но мне вчера в институте вручили. Вызов к директору. Мне, дяде Леониду и вам.
Я взял лист. Канцелярия Института имени Веденеева извещала, что директор просит студента Федотова прибыть послезавтра к семи вечера вместе с попечителем и поручителем для важного разговора.
Ни причины, ни намека. Подпись, печать, аккуратный писарский почерк. Поручителем был я, так как платил за его учебу.
Илья смотрел на меня с таким лицом, будто ждал приговора.
— Петр Алексеевич, я правда ничего… Вообще не понимаю, что произошло. Я хожу в институт на дополнительные курсы, но там все гладко. Я думал, может, из-за пластины, но ее давно оформили, все бумаги в порядке. Я всю ночь перебирал, за что могут вызвать нас всех втроем, и не придумал.
Лавка была права.
— Не переживай. Когда собирают всех взрослых разом, это значит, что от взрослых что-то нужно. Деньги, подпись или согласие.
— Согласие на что?
— Вот послезавтра и узнаем. — Я вернул ему лист. — Дядя знает?
— Да, конечно. Он тоже спрашивал, что я натворил.
— Семейное единодушие. Ты сегодня все равно должен быть в институте?
— Да.
— Тогда вперед. Спасибо, что сам пришел рассказать.
— Посмотрим, — ответил я.
Институт имени Веденеева к семи вечера уже стих: коридоры стояли пустые. Дядя Ильи ждал нас у дверей приемной, в парадном пиджаке, который явно доставался из шкафа дважды в год, и с фуражкой в руках.
— Петр Алексеевич. — Леонид крепко пожал мне руку. — Ну что, идем? Я сам не свой, честно вам скажу.
Кабинет директора был просторный, со шкафами до потолка и большим столом. Сам директор, сухой старик с седым ежиком волос и очками на шнурке, поднялся нам навстречу и указал на три стула, расставленные заранее.
— Господа, добрый вечер. Викентий Павлович, директор института. Садитесь и, прошу вас, выдохните: по лицам вижу, что все трое готовились к худшему. Начну с главного.
Он раскрыл лежавшую перед ним папку и вынул лист с гербовой шапкой.
— По порядку. В январе институт проводил ежегодное соревнование: создать оригинальный артефакт с нуля, от идеи до расчета. Федотов, первокурсник, занял третье место по институту с проектом «Злой замо́к». Первые строки в этом списке испокон века занимают выпускные курсы, и третье место первокурсника случилось на моей памяти впервые. Институт, как положено, передал результаты в рекрутское агентство. А две недели назад пришло вот это. — Он повернул лист к нам. — Предложение на имя студента Федотова. От канцелярии князя Милославского, губернатора Новоградской губернии.
Леонид Сергеевич подался вперед и стал читать, шевеля губами. Илья на бумагу не смотрел. Илья смотрел на меня.
— Изложу коротко, — сказал директор. — При князе состоит артефактная служба: экспертиза, городские системы, надзор. Служба предлагает Федотову годичную стажировку. С сентября он переедет в Новоград, в распоряжение службы, на полный учебный год. Содержание казенное, жилье при службе, жалованье стажера. Институт засчитает стажировку за второй курс. По итогам года, если покажет себя, ему предложат место младшего ассистента службы по окончанию учебы уже в новоградском отделении нашего института. Для понимания масштаба: младшими ассистентами становятся наши выпускники годам к двадцати пяти.
— А ему шестнадцать, — тихо сказал Леонид Сергеевич.
— А ему шестнадцать, — согласился директор. — Господа, я обязан спросить мнение попечителя и поручителя, для того вас и звал. Но прежде скажу, — он снял очки и положил их на папку. — От таких предложений не отказываются. Князь Милославский из тех людей, чье внимание довольно рискованно. Я не говорю, что за отказом последует кара: никто не станет мстить первокурснику. Просто есть двери, которые открываются один раз.
— Мы вас услышали, Викентий Павлович, — сказал я. — Спасибо.
Леонид Сергеевич дочитал лист, аккуратно, двумя пальцами, вернул его на середину стола и разгладил ладонью.
— Жилье при службе. Казенное содержание. — Он повернулся к племяннику. — Илюша, ты понимаешь, что тебе предлагают?
Он не договорил и провел ладонью по колену.
— Понимаю, — сказал Илья тихо.
— Илья, — сказал я, — тебя тут трое взрослых готовы слушать. Что ты сам думаешь?
Илья помолчал. Потом повернулся к директору.
— Викентий Павлович, стажировка ровно год?
— Учебный год. С сентября по июнь, — кивнул директор.
— А после нее? Если я не захочу оставаться при службе, смогу я просто вернуться и доучиваться здесь?
Директор ответил не сразу, и по этой заминке я понял ответ раньше слов.
— Технически присяги стажер не дает, формальных обязательств нет. Но на вас потратят год, деньги и людей службы. После этого, если вам предложат место, отказ будет считаться… неблагодарностью. Прецеденты, когда стажера отпускали с миром, мне неизвестны. Скорее всего, вы останетесь при службе.
Илья кивнул. Повернулся ко мне и сказал ровно:
— Тогда я отказываюсь. Петр Алексеевич, я не хочу уходить от вас и от Лавки. То, чему я учусь у вас, мне не даст никакая служба. Я лучше доучусь как учился и буду вашим помощником, если возьмете.
В кабинете стало тихо. Леонид Сергеевич открыл рот и закрыл. Директор надел очки обратно, посмотрел на Илью сквозь них долгим взглядом старого педагога и ничего не сказал, только выровнял папку параллельно краю стола.
Я тоже ответил не сразу. Взял со стола гербовый лист, прочитал сверху донизу, хотя все уже знал со слов директора, и по строчкам не понял ничего: смысл не собирался. Пришлось положить лист и переждать, пока в горле разойдется.
— Илья. Ответь мне на один вопрос, только подумав. Ты не хочешь ехать? Или ты хочешь, но боишься, что после года тебя не отпустят? — спросил я.
Илья думал долго, на совесть, глядя на свои руки.
— Второе, — сказал он наконец. — Я понимаю, что это за возможность. У них библиотека службы, у них материалы, каких я в жизни не видел. Год я бы отработал с радостью и вернулся к вам. Но ведь не отпустят же. Викентий Павлович сам сказал.
— Вот с этим уже можно работать. — Я повернулся к директору. — Викентий Павлович, передайте согласие. С одной оговоркой: прежде чем оно станет окончательным, я съезжу в Новоград и поговорю с людьми князя о том, чтобы после стажировки слово Ильи имело вес. Захочет остаться — останется. Захочет уйти — уйдет, и без обид.
Директор посмотрел на меня поверх очков с новым интересом и с нескрываемым сомнением.
— Петр Алексеевич, я правильно понимаю, что вы намерены торговаться с канцелярией губернатора соседней губернии об условиях, которые там не обсуждают ни с кем?
— Правильно.
— Вы человек, безусловно, уважаемый. Но там, простите великодушно, разговаривают с министрами. Владельца лавки, пусть и наилучшей репутации, могут попросту не принять.
— Могут, — согласился я. — Но вы запросите. Напишите, что поручитель студента Федотова, Воронов Петр Алексеевич, просит о встрече по вопросу условий стажировки. Посмотрим, что ответят.
— Воля ваша. — Директор придвинул к себе чистый лист. — Запрошу завтра же.
Ответ пришел через четыре дня. Утром посыльный принес в Лавку конверт со штампом института, внутри лежала записка директора: канцелярия князя извещала, что господин Воронов будет принят главой артефактной службы в любой удобный ему день.
Директор приписал внизу: «Не смею спрашивать, но, надеюсь, когда-нибудь вы мне расскажете». Я усмехнулся. Рассказывать пришлось бы про новоградские сосны и про медаль, а эта история была не из тех, которыми можно просто так делиться.
Сборы вышли короткие, а проводы длинные. Ася составила мне список новоградских травных лавок и того, что там нужно закупить оптом, Сема передал родителям гостинец. Варя пришла к вечернему чаю, выслушала план поездки и взяла с меня слово писать каждый день, а с Ильи слово присматривать за мной, что Илью изрядно озадачило.
Накануне отъезда Лавка позвала меня вниз, и на прилавке я нашел маленький латунный кругляш на шнурке, теплый, как нагретая солнцем галька. Выглядел он не так же, но это точно был такой же, как у Аси, Семы и Вари, маячок.
[Для Ильи, милый. Подари ему на удачу. Дорога дальняя, город чужой, а так я хоть буду знать, что с мальчиком все хорошо.]
— Подглядывать будешь?
[Присматривать.]
Дилижанс на Новоград уходил от южной заставы. Летняя дорога оказалась не в пример добрее зимней. Тот же путь, что зимний обоз полз неделю, летом уложился в трое неполных суток. Илья первые полдня смотрел в окно, потом достал тетрадь и до самого Новограда считал что-то свое, изредка задавая мне вопросы, по которым я мог следить за ходом его мысли, как по вешкам.
Гостиницу мы взяли не богато обставленную, но чистую, в двух кварталах от резиденции, и перед ужином прошлись посмотреть на нее снаружи.
Резиденция князя Милославского стояла над рекой, за чугунной оградой с позолоченными пиками: три этажа белого камня, крылья полукругом. Окна в два человеческих роста. Илья остановился у ограды и молчал так долго, что я успел изучить караульного у ворот, потом достал тетрадь, что-то прикинул и убрал обратно.
— Окна считал? — спросил я.
— Расход маны считал. У них весь фасад на артефактной подсветке, вон линзы под карнизом. Такую иллюминацию тянуть каждую ночь… — Он покачал головой и посмотрел на дворец уже без всякого трепета. — Богато живут, Петр Алексеевич.
— Третий по величине город страны, что тут скажешь, — пожал я плечами. — Не передумал идти туда, кстати?
— Не передумал, — сказал Илья.
За ужином в трактире при гостинице он уснул над недоеденной кашей, прямо за столом: три дня дороги и две нервных бессонных из-за переживаний ночи взяли свое. Я разбудил его, отправил наверх и посидел еще, слушая, как за окном шумит чужой город, в котором мне завтра предстояло торговаться за чужое будущее.
Артефактная служба находилась в правом крыле резиденции, с отдельным входом от набережной. Внутри было тихо и тоже богато: наборный паркет и лампы ровного артефактного света, у дверей секретарь, сверивший наши имена с журналом. Нас провели на второй этаж, в кабинет с видом на реку.
Юрий Юрьевич оказался моложе, чем я ждал: лет сорока пяти, сухой, в партикулярном сюртуке без единого знака различия, если не считать княжеского вензеля на булавке. Из-за стола он поднялся, руку пожал коротко и сесть предложил жестом, в котором вежливости было ровно по протоколу.
— Господин Воронов. Илья. — Он сел и сложил руки на столе. — Скажу как есть: вы первый поручитель стажера, которого я принимаю за одиннадцать лет службы. Канцелярия передала вашу просьбу о встрече с пометкой «удовлетворить», что само по себе любопытно. Чем обязан?
— Постараюсь коротко. Служба предложила моему ученику стажировку, и предложение это мы ценим. Но мне бы хотелось, чтобы после года стажировки Илья был волен вернуться в Грозов и заниматься тем, чем сам решит. А не остаться при службе потому, что так заведено.
Юрий Юрьевич посмотрел на меня, потом на Илью, потом снова на меня, и коротко, суховато рассмеялся.
— Господин Воронов, вы приехали за триста километров, чтобы попросить меня выбросить казенные полмиллиона. Стажировка стоит службе примерно столько, с содержанием, наставниками и допусками. Эти деньги возвращаются трудом стажера после. Так это устроено везде, и так это устроено у нас. Другого устройства не бывает.
— Я знаю, как это устроено. Поэтому и приехал лично. Позвольте вопрос. Чем занимается ваша служба?
— Экспертиза артефактов, поступающих в казну и на таможню губернии. Городские артефактные системы: освещение, связь, оборона стен. Расследование артефактных происшествий, совместно с МОЛОТом. Наградные и церемониальные вещи для двора. Надзор за лицензированными артефакторами губернии… — Он перечислял, не заглядывая никуда: список этот он явно произносил сотни раз. — Это пять основных, но есть и более специфичные, конечно.
— А есть такое, в котором место изобретателю? Не мастеру, не эксперту, не надзирателю. Изобретателю, который делает вещи, каких не было.
Юрий Юрьевич помолчал ровно секунду.
— Отдельного отдела разработок у службы нет. Наша задача — благополучие и безопасность губернии, а не опыты. Если вы к тому, что вашему ученику будет у нас скучно, то смею заверить: скучать стажерам не дают.
— Я не к тому. Илья, покажи.
Илья встал, расстегнул ворот и оттянул рубашку, показывая неестественно ровный угол, выступающих из-под кожи на груди.
— Артефакт-пластина, — сказал я. — Задумана, рассчитана и собрана им самостоятельно, еще до института, из списанного лома. Пластина дает носителю с нулевым потенциалом эффект мага второго ранга.
Юрий Юрьевич поднялся из-за стола. Подошел, наклонился, не касаясь, и рассматривал ее долго, изучая явно и маной тоже, а когда выпрямился, вернулся к столу не сразу: постоял у окна, побарабанил пальцами по подоконнику и только потом сел.
— Разрешение на ношение, полагаю, оформлено, — сказал он наконец, и голос у него был уже другой, без протокольной скуки.
— Оформлено через МОЛОТ, с полным досье.
— Так. Понятно. — Юрий Юрьевич снова сложил руки на столе. — Но, господин Воронов, вы сделали только хуже. Вы показали мне нечто настолько феноменальное, и после этого хотите, чтобы я такого стажера отпустил? Да я теперь его из Новограда даже под конвоем не выпущу.
— Вы очень категоричны, — хмыкнул я. — К тому же, я ведь не утверждаю, что Илья от вас уйдет. Я прошу одного: чтобы через год выбор был за ним. Но посадите изобретателя проверять таможенные накладные, и через пять лет у вас будет исправный эксперт вместо великого артефактора. Экспертов вы вырастите сколько угодно и без него. А таких, как он, не растят. Такие рождаются раз на поколение, и единственное, что с ними можно сделать неправильно, это запереть.
— Красиво излагаете. — Юрий Юрьевич откинулся на спинку. — Но у меня, кроме красоты, есть отчетность. Полмиллиона казенных денег, потраченных на стажера, который помахал рукой и уехал. Как я это объясню?
— Никак не придется. Деньги я компенсирую. Все пятьсот тысяч.
Илья повернул голову и посмотрел на меня. Я на него не смотрел.
— Однако. — Юрий Юрьевич взял со стола карандаш и положил на место. — Щедро. Но дело, представьте, не только в деньгах. Есть репутация службы. Если станет известно, что к нам можно прийти, взять год лучшего обучения в губернии и уйти, у меня под дверью выстроится очередь из желающих. Не только у вас есть полмиллиона. А служба не проходной двор.
— Согласен. Проходной двор из нее делать нельзя. — Я выдержал паузу. — Но подумайте вот о чем. Не будет ли служба, которая распознала гения, выучила его и отпустила расти, выглядеть в глазах двора и общественности лучше, чем служба, которая посадила гения на накладные?
— Все упирается в то, с чего вы вообще решили, что он гений? Пластина работа выдающаяся, спору нет. Но выдающихся юношей я видел с десяток, а великим не стал ни один. И еще. Кто поручится, что его дар расцветет не благодаря нашей библиотеке и нашим наставникам, которых вы предлагаете потом поблагодарить ручкой?
Вот теперь разговор пришел туда, куда я его вел с самого начала.
— Никто не поручится, — сказал я. — Поэтому давайте не ручаться, а проверять. Испытание. Вы даете Илье задание, настоящее, на изобретательский дар, а не на прилежание. Справится — Илья проходит стажировку, после нее его никто не держит и, если он решает уйти, я выплачиваю вам полмиллиона. Не справится — я все равно плачу, а Илья остается при службе на общих основаниях, а я больше не вмешиваюсь. В обоих случаях служба при деньгах. А вы получаете то, чего у вас нет: либо доказанного гения с красивой историей, либо сильного стажера.
Юрий Юрьевич молчал долго, и я ему не мешал.
— Оформим как официальное испытание, — сказал он наконец. — «Проверка уникального дарования». Если о нем напишут газеты, тем лучше. Мне понадобится несколько дней на подготовку задания. Сразу предупреждаю, господин Воронов: невыполнимого не дам, это против смысла, но и поддаваться не стану. Задание будет очень трудное.
— Другого и не прошу.
Он проводил нас до дверей кабинета и на прощание впервые посмотрел на Илью прямо, а не как на пункт в бумагах.
— До встречи, стажер Федотов. Начинайте высыпаться впрок.
Дни ожидания мы не потеряли. С утра я показал Илье Новоград, который сам неплохо уже знал с прошлой поездки: торговые ряды и набережную, потом артефактные лавки, у витрин которых Илья застревал каждый раз на несколько минут. А к обеду мы пришли туда, куда я собирался с самого приезда: на Базарную, в трактир «У Петровых».
Марфа Ильинична узнала меня от дверей и всплеснула руками так, что с ближнего стола шарахнулся кот. Через минуту мы сидели за лучшим столом, перед нами стояло сразу все, а Григорий Петрович, отмахнувшись от моих денег еще в воздухе, сел напротив и разлил нам по стопке.
— Сема-то как там? — спросила Марфа Ильинична, подкладывая Илье, хотя тарелка у того и так была с горкой. — Пишет два слова в месяц, поганец. С Асенькой как у них?
— Хорошо у них. Пряники вот передали, наказывали кланяться. В конце лета отпущу их к вам на недельку погостить, обещаю.
— Добро, — кивнул Григорий Петрович.
Илья за этим столом помалкивал, ел за троих и смотрел на меня время от времени странным взглядом. Расшифровал я его на обратной дороге, когда мы шли набережной к гостинице. Похоже, сытость развязала ему, наконец, язык.
— Петр Алексеевич. Можно спросить? Вы правда готовы отдать за меня полмиллиона? Своих денег?
— Правда.
— Почему? Это же… Никакая учеба таких денег не стоит.
Я остановился у парапета. Внизу тянули баржу, буксир кричал на нее коротко и по-хозяйски.
— Учеба не стоит. А ты стоишь. Илья, я в своей жизни видел много способных людей и нескольких очень хороших мастеров. Я сам, смею думать, мастер не из последних. Так вот, ты не способный и не хороший мастер. Ты другое. У тебя дар, который не выучивается и не покупается, и я говорю это тебе в глаза не для того, чтобы ты задрал нос, а для того, чтобы ты понимал ставку. Полмиллиона против твоего будущего — это дешево. Не подведи меня на испытании, и с лихвой окупишь все эти деньги.
Илья молчал долго, глядя на баржу.
— Не подведу, — сказал он наконец. — А какое задание будет, как думаете?
— Гадать не берусь. Юрий Юрьевич человек умный, придумает обязательно что-нибудь эдакое. Но ты в любом случае держись ровно, что бы ни услышал. Кланяйся, благодари, лишнего не говори. Такие люди уважают выдержку.
Церемонию Юрий Юрьевич подготовил за четыре дня, и размах ее говорил о серьезности намерений лучше любых слов. Под объявление отвели малый зал службы: паркет и два ряда золоченых стульев, у стены длинный стол под сукном.
Публика собралась пестрая. Впереди сидели старшие чины службы, седые и при знаках, за ними десятка полтора людей попроще, мастера и лаборанты, у дверей жались стажеры в одинаковых серых тужурках, а вдоль стены устроились газетчики с блокнотами, один притащил громоздкий съемочный ящик на треноге.
Нас с Ильей посадили в первый ряд, сбоку. Юрий Юрьевич вышел к столу.
— Господа. Служба его сиятельства всегда гордилась тем, что находит таланты. Сегодня мы делаем следующий шаг: учимся давать им свободу выбора. — По залу прошло шевеление, газетчики застрочили. — Стажер Федотов, приглашенный службой, показал успешные работы еще на первом году учебы. Его поручитель полагает, что дарование такой силы должно развиваться свободно. Служба готова это проверить. Мы объявляем испытание: если стажер Федотов докажет, что его дар выходит за пределы наших задач, служба по завершении стажировки отпустит его без всяких обязательств. Достойно выучить и достойно отпустить может позволить себе только сильная служба сильного правителя.
Сказано было грамотно, ничего не сказать. И князю почет, и службе слава, и газетчикам заголовок. Я оценил и другое: слова «если докажет» Юрий Юрьевич произнес с ударением. Зал должен был запомнить, что служба ничего не дарит.
Он взял со стола тонкий буклет.
— А теперь к сути задания. Это будет незавершенная работа мастера и архимага Сергея Михайловича Апостофина!
По залу прошел гул, и я его понимал: имя это студенты артефакторики выучивают раньше любого другого. У Ильи дрогнула рука на колене.
— Этот артефакт называется «Хранитель света»!
Часы в моем кармане потеплели.
— «Хранитель света», — продолжал Юрий Юрьевич. — Замысел таков: артефакт копит дневной свет и отдает его ночью ровным свечением, без топлива и без маны извне. Сейчас существуют преобразователи света в ману, но по плану Мастера «Хранитель» должен был быть совсем небольшим. Он рассчитал критические моменты, но общую схему так и не составил. При этом он сделал четкие пометки, что это возможно, отказ его от этого артефакта скорее всего связан с другим проектом, так что задание не невыполнимое ни в коем случае. Стажеру Федотову дается неделя. Требуется теоретическая база: чертежи и выкладки, по которым вещь можно построить. Доступ в библиотеку службы ему будет открыт полный, но советоваться нельзя ни с кем. — Он поднял глаза от буклета и посмотрел поверх зала, ни на кого в отдельности и на одного человека в частности, но намек был ясен.
Илья встал, подошел, принял буклет и поклонился. Сказал ровно два слова: «Благодарю. Приступаю».
Потом секретарь вынес папку, и мы с Юрием Юрьевичем при всех подписали протокол испытания. Газетчик со съемочным ящиком поймал момент подписания, полыхнув составом так, что чины в первом ряду заморгали.
«Не надо, Лад».
'Как минимум это будет значить, что ему, возможно, действительно не стоит искать к себе особого отношения. Но дело не в этом. Если я подскажу ему правильный ответ, этим я покажу ему, что не верю в него самого. Он уже не ребенок и, решив, что хочет испытать себя, взял на себя ответственность. Отобрать ее у него было бы неуважением. Справится он или не справится, будет зависеть только от него.
«Уверен».
«Я — не он, Лад».
«Спасибо. И, кстати. Раз уж зашел разговор. Когда ты перестанешь звать его Хозяином?»
В ее голосе был почти восторг. Я не стал отпираться.
«Немного. А еще мне в такие моменты каждый раз думается, что я — просто какой-то временный замещающий. Моя душа связана с тобой и ты от меня зависишь, но и наоборот это работает. Так что мне не особо приятно».
«Ну, я понимаю, что он — твой создатель и твой Хозяин на протяжении десятков лет, такое невозможно просто отбросить. Так что не собирался давить, да и сейчас не требую, чтобы ты сразу перестроилась. Но, раз уж зашла речь, я не мог больше молчать».
«Конечно. Спасибо, Лад».
Неделя испытания для Ильи прошла за столом, а для меня на ногах. В прошлый приезд я смотрел Новоград глазами гостя при большой компании, теперь же ходил по нему один, хозяйским шагом, и город открывался с другой стороны: не соборами, а мастерскими, складами и ценами.
В первый же день я выбрался на промышленную выставку в старом манеже, о которой кричали афиши по всему городу. Смотреть там было на что.
Половину манежа занимало артефактное освещение всех сортов, от уличных фонарей до крохотных ламп для часовщиков, у стенда со светильниками на речной воде толпились пароходчики, а в дальнем углу молодой мастер показывал переговорную пару с дальностью в тридцать километров.
Я прошел выставку дважды, час простоял над витриной с крепежной фурнитурой и вышел с целым списком ценных имен и адресов, а также обеднев почти на пятьдесят тысяч и дал себе обещание приходить сюда каждый день, что мы в Новограде, хотя бы на пару часов.
На третий день в инструментальном ряду я разговорился с владельцем углового магазина, Карлом Оттовичем Ремером, сухим аккуратным немцем, у которого на витрине лежал шлифовальный набор такого класса, какого в Грозове не делал никто.
Начали мы с того, что я спросил цену на набор и услышал неожиданно приемлемую сумму, явно настоящую, а не завышенную для зевак и туристов. Потом Карл Оттович заметил, как я проверяю шлифовальный камень на просвет, и спросил, артефактор ли я.
Мы проговорили два часа, перебрали полприлавка, поспорили о твердости новоградских оселков, и к концу разговора он вынес из задней комнаты кофе и предложил прямые поставки инструмента и фурнитуры.
Первый заказ я составил тут же, с доставкой дилижансовой почтой, и мы ударили по рукам с обоюдным удовольствием: он выходил на новую губернию, я убирал из своих закупок лишнее звено.
Вечерами я ужинал в трактире при гостинице и писал Варе обещанные письма. Выходили они длиннее, чем я собирался. Хотя мы и в Грозове виделись не каждый день, техническая невозможность таких встреч заставляла желать их куда больше.
Ответов ждать не приходилось, почта шла три дня в один конец, и оттого письма получались разговором с самим собой, но я был не против, и Варя, я знал, тоже. Даже при том что мог пообщаться с задержкой максимум в пару часов по манаграфу, в том, чтобы писать письма от руки, было что-то невыразимо романтичное.
Манаграмму я отправил Асе с Семой: кланялся от родителей, передал свое обещание послать их в Новоград перед осенью, спросил как дела в лавке.
Лавка стабильно «шпионила» за Ильей.
— Нет, — я покачал головой.
— И это будет уже не его слово. Нет.
— Если он не справится, он останется на год при лучшей службе губернии, а провал будет подгонять его так, что через лет десять работы он достигнет такого уровня, что самого Юрия за пояс заткнет. Я, конечно, наговорил, что они убьют его талант, но Илья не из тех, кто так просто позволил бы подобному случиться. Он бы прорвался через любые ограничения и в конце концов просто сам бы основал отдел разработок. Ничего плохого с ним, в общем, не случится, если он сейчас проиграет. Служба — не каторга, а Илья не сахарный.
Лавка помолчала. В часах послышалось что-то вроде вздоха.
— А я даже следить не могу. И тоже переживаю. Давай просто верить в него, Лад.
Шестой день, сопровождаемый отчетами Лавки о том, что Илья так и не вышел из тупика, я провел скверно. Ходил по набережной, пересчитал все баржи, дважды порывался идти в крыло службы под пустячным предлогом и дважды себя развернул.
К вечеру купил у разносчика газету: там уже писали об испытании, с портретом Юрия Юрьевича и заголовком про щедрость службы. Об Илье было меньше строки: «юное дарование из Грозова трудится, не покидая библиотеки».
Ночь на седьмой день я собирался спать, потому что толку от моего бодрствования не было никакого, но сон не шел. Я, конечно, тоже очень нервничал.
Я сел в кровати. На часах было между тремя и четырьмя часами и я уже начал засыпать просто от истощения мыслей, но тут сон снесло сразу, начисто.
— Рассказывай.
— Молодец!
— Неплохо…
— Как он сам?
— Пусть спит. До сдачи еще утро целое.
— Не хочу. Узнаю завтра.
— Потому что он наверняка захочет рассказать мне обо всем и я хочу услышать все от него.
Я встал, подошел к окну. Новоград спал, редкие фонари тянулись вдоль набережной к темной громаде резиденции, где в дальнем крыле, в библиотеке, спал головой на бумагах мой ученик, решивший задачу, которую бросил создатель Лавки. Я поймал себя на том, что стою у окна и улыбаюсь в темноту, как дурак, и стоял так, наверное, с четверть часа.
— В прошлой жизни у меня не было учеников. Подчиненные — да, но чтобы именно учить кого-то — такого не было. И вот, теперь… Я не просто доволен. Я счастлив, Лад.
Утром я приехал в крыло службы за два часа до сдачи, рассчитывая застать Илью выспавшимся и восторженно-радостным. Дежурный проводил меня в комнатку при библиотеке, отведенную ему на неделю.
Илья сидел на койке, одетый, но по лицу его я понял, что повод для радости куда-то испарился.
— Их нет, — сказал он. — Петр Алексеевич, их нет. Я заснул на них. Прямо на листах, головой. А проснулся, и их нет. Я все обыскал. Черновики на месте. А чистовых семи листов нет.
— Сядь. Дыши. Может быть успеешь восстановить?
— Я… я не помню, что там было! — Он сжал ладонями виски. — Я помню, что закончил. Помню, что все сошлось. А как оно сходилось, не помню, Петр Алексеевич. Это было как… оно пришло все сразу, будто в бреду. А сейчас в голове каша. Я скорее всего сумею в итоге вспомнить, когда приду в себя, но за два часа мне не восстановить и трети. Тем более не переписать. Это катастрофа!
Голос у него пошел вверх и сорвался. Семнадцатый год человеку, двое суток без сна, и работа, которая определит его будущее, исчезла из-под собственной щеки. Не удивительно.
Я сел рядом и взял его за плечо. Плечо ходило мелкой дрожью, как у перегруженного механизма.
— Стоп. Смотри на меня. Вдохни. Выдохни. Еще раз.
Он послушался, и на третьем выдохе дрожь пошла на убыль.
— Слушай меня. Ты задачу решил?
— Решил, но…
— Без «но». Ты ее решил. Это уже случилось, и этого не отнять никаким листам. Бумага дело наживное.
— Я пойду к Юрию Юрьевичу. Попрошу отсрочку, день хотя бы, я восстановлю…
— Нет. Отсрочки мы просить не будем: попросить отсрочку в день сдачи — это все равно что признать свою несостоятельность. Работа готова. Точка. К Юрию Юрьевичу пойду я, и не за отсрочкой. А ты сиди здесь, умойся и обязательно поешь, хоть что-нибудь. Из комнаты ни ногой и никому ни слова. Я вернусь. Понял меня?
В коридоре было пусто и солнечно, где-то в глубине крыла звенела посуда: службе накрывали к торжественной сдаче.
«Ты ночью что-нибудь видела?»
«Ты не сторож, и никто тебя сторожить не ставил. Кончай казниться. Смазанный слух это все-таки слух. Вспоминай. Ночью, пока он спал, в комнате было что-то, кроме его дыхания?»
Часы замолчали надолго, на минуты. Я стоял у окна, смотрел на внутренний двор, где прогуливались двое чиновников, и не торопил.
«Как и мы».
Этого более чем хватало.
Неделю назад, пока Илье жали руку чины, я смотрел по сторонам, и у дверей, среди серых тужурок, зацепился за одно лицо. Стажер лет двадцати пяти, рослый, с правильными скучными чертами, смотрел на Илью в упор, не мигая, и лицо у него при этом было каменное, такое, какое натягивают, чтобы скрыть истинные эмоции.
Тогда я не придал этому особого значения, но сейчас это уже было куда серьезнее просто недовольного лица. Я пошел по коридору в сторону кабинетов.
Юрий Юрьевич принял меня сразу, но по лицу его было видно, что утро сдачи расписано у него по минутам и я в это расписание не вхожу.
— Господин Воронов? До комиссии полтора часа, я весь в приготовлениях. Что-то срочное?
— Срочное. Ночью из комнаты Ильи украли его выкладки. Все чистовые листы. Работа была закончена вчера к ночи, он уснул за столом, а проснулся без нее.
Юрий Юрьевич откинулся в кресле, и по губам его прошла усмешка, которой он не дал воли, но и спрятать не успел.
— Вот как. Знаете, господин Воронов, за годы службы я слышал много версий от тех, кто не успел к сроку. Собака съела, ветром унесло. Украли ночью злодеи, признаюсь, тоже слышал, дважды. Я понимаю, проигрывать неприятно, тем более при ваших ставках, но от вас…
— Юрий Юрьевич. — Я не повысил голоса, но он остановился. — Если бы Илья не решил задачу, я бы сейчас сидел не здесь, а внизу, и учил его проигрывать с достоинством. Я пришел не торговаться о сроках и не давить на жалость. Задача решена, а решение украдено, и украдено в вашем крыле, куда ночью нет хода никому, кроме ваших людей. Я хочу, чтобы вы отнеслись к этому серьезно. Потому что мне бы очень не хотелось выяснить, что за вором кто-то стоит.
Усмешка ушла, он выпрямился, и заговорил другим голосом.
— За вором никто не стоит, господин Воронов, потому что стоять не за кем: службе ваш провал не нужен, служба в любом исходе в выигрыше. Но обвинение вы выдвинули серьезное. Чем оно подкреплено, кроме пропажи?
— Кроме того, что бумаги не могли уйти сами? Ничем. Но этого, как по мне, более чем достаточно.
— И кто, по-вашему, мог на такое пойти?
— Я почти уверен, что это один из ваших стажеров, позавидовавший Илье и тому, что к нему проявили настолько особенное отношение. И у меня даже есть подозреваемый. На церемонии, когда ваши стажеры хлопали, один из них смотрел на Илью так, что я хорошо запомнил. Крупный, лет двадцати пяти, квадратная челюсть, каштановые волосы под горшок.
— Векшин, — сказал Юрий Юрьевич. — Стажер третьего года. Есть такой. Кстати, в прошлом сезоне была история с чужой работой: у другого стажера накануне смотра испортили тренировочный артефакт, доказать не смогли, но пересуды были, и фигурировал в них Векшин. Я тогда счел это дрязгами. М-да… — он потер затылок. — Хорошо, господин Воронов. Проверим вашу теорию. Но у меня есть условие. Разговор веду я, вы молчите, пока я не передам слово. И если обвинение окажется ложным, извиняться перед стажером при мне будете лично.
— Принято.
Векшина привели через десять минут. Держался он безупречно: поклонился и встал ровно, руки по швам, с вежливым недоумением на лице, отглаженным, как его тужурка.
— Стажер Векшин, — сказал Юрий Юрьевич. — Этой ночью из комнаты при библиотеке пропали бумаги Ильи Федотова. Вам об этом что-нибудь известно?
— Никак нет, Юрий Юрьевич. Я ночью спал у себя. Сожалею о случившемся. — Он выдержал паузу и добавил: — Если это все, разрешите идти: у меня до комиссии работа в лаборатории.
Юрий Юрьевич перевел взгляд на меня и коротко, разрешающе кивнул.
Я сделал шаг вперед и хрустнул пальцами. Давно у меня так не чесались кулаки.
Векшин уже поворачивался. Он все делал правильно: не суетился и не оправдывался лишними словами.
— Постойте, — сказал я. — Одну минуту, стажер. Вам стоит послушать меня тоже.
Векшин остановился. Повернулся с прежней выправкой, но взгляд теперь держал на уровне моего подбородка.
— Мое предложение такое. Бумаги возвращаются сюда, на этот стол, в ближайшие полчаса. В этом случае для вас не происходит ничего: ни разбирательства, ни записи в деле, ни огласки. Секундный порыв, о котором забыли все, включая меня.
— Я не понимаю, о чем вы, — ровно сказал Векшин, смерив меня чуть снисходительным взглядом.
Понять его было можно. Я был моложе него и, не считая костюма, вряд ли выглядел как-то особо внушительно. Но это только на первый взгляд.
— Тогда объясню, что будет, если бумаги не вернутся. Смотрите на меня, молодой человек. Я — лавочник из Грозова, бояться тут, казалось бы, нечего. Но взвесьте вот что. В сентябре Илья Федотов приедет сюда на стажировку. Вы будете работать в одном крыле, за соседними столами, целый год. И если за этот год он узнает, а он узнает, кто украл у него ту ночь, об этом узнаю и я. За последний год в Грозове я приобрел друзей в доме графа Ростовцева, графа Вяземского, нескольких баронов, множества крупных торговцев и промышленников, деловое партнерство с маркизом Бобровым, добрые отношения с мэрией Грозова и медаль от князя за заслуги перед отечеством, пока вы занимались тем, что делали подлянки более талантливым товарищам.
Он внимательно слушал. Смотрел мне в глаза. А я продолжал:
— Просто представьте, что у меня будет через год или через пять, потому что останавливаться я не собираюсь. Мне будет достаточно даже одного знакомства для этого, но я подключу все и каждое, чтобы человек, обокравший моего ученика, не смог себе найти работу лучше мусорщика. А Илья тем временем все равно поднимется туда, куда вам не достать, потому что уже одно то, что вы опускаетесь до воровства ради унижения другого, многое говорит о ваших перспективах и пределах. Поэтому вы сейчас выбираете не между «сознаться» и «отпереться». Вы выбираете между своей нынешней жизнью и даже не жизнью, а просто существованием в вечном раскаянии.
В кабинете стало тихо. Юрий Юрьевич сидел неподвижно и смотрел не на Векшина, а на меня: похоже, справки обо мне он не наводил и сейчас тоже был в тихом шоке.
Векшин стоял еще секунд пять. Потом плечи опустились, взгляд ушел в паркет, и голосом, севшим на целую октаву, он сказал:
— Разрешите выйти. Я… это займет десять минут.
— Идите, — сказал Юрий Юрьевич.
Листы он принес через семь минут: стопка, перегнутая пополам, была спрятана, судя по остаточному запаху, среди химических реактивов. Он положил их на стол, не поднимая глаз.
— Это… это был секундный порыв, — сказал он в паркет. — Я прошу прощения. У вас и у Федотова.
— У Ильи попросите в сентябре, делом. — Я пересчитал листы, все семь на месте, и взял стопку. — И запомните: если Илья скажет, что не хватает хоть строчки, наш разговор возобновится.
Векшина Юрий Юрьевич отпустил коротким кивком, а когда дверь закрылась, помолчал и сказал:
— С ним я разберусь сам, по-своему и без огласки: сор из крыла службе не нужен, тем более сегодня. Вы возражаете?
— Не возражаю. Огласка и не входила в мои интересы.
— И еще одно, господин Воронов. — Он посмотрел на меня с любопытством, которого больше не прятал. — Если однажды что-то между нами пойдет не так, обязательно сначала напомните мне об этом моменте и о том, почему не стоит с вами ссориться.
— Уверен, Юрий Юрьевич, вы достаточно умный человек, чтобы не забыть об этом и без меня, — хмыкнул я.
Листы я отнес Илье. Он вскочил с койки. Стопку пересчитал дважды и поднял на меня глаза.
— Как так быстро?..
— Потом. Сейчас причешись, поправься и порепетируй доклад. Листы нашлись, остальное уже не так важно.
Комиссию собрали в том же малом зале, только стульев стало меньше. Илья докладывал по своим семи листам, сначала запинаясь от недосыпа, но потом все ровнее: работа несла его сама. Трое старших мастеров службы слушали, наклонившись над копиями.
Юрий Юрьевич читал молча, до конца, и после доклада еще минут пять сидел над последним листом. Потом поднялся.
— Скажу как артефактор с двадцатилетним стажем. Это феноменальная работа. Я читаю выкладки третий раз и говорю честно: сам бы я до этого не додумался. Никогда.
Он повернулся к залу, где уже строчили давешние газетчики.
— Служба признает испытание пройденным. Официально объявляю: стажер Федотов есть дарование исключительного порядка, и по завершении стажировки он волен в своем пути. Двери службы для него открыты в обе стороны, и мы гордимся тем, что сможем обучать такое выдающееся дарование.
У дверей хлопали стажеры в серых тужурках, на этот раз без Векшина: его место в строю стояло пустым.
Чины захлопали, мастера потянулись жать Илье руку, и он кланялся с таким лицом, что было видно: отрепетированные фразы он забыл начисто и держится на одном воспитании.
Прощались мы на крыльце крыла, у экипажа. Юрий Юрьевич пожал руку Илье, потом мне.
— Жду вас в сентябре, стажер Федотов. Программу вам составлю лично, и не обещаю, что она будет легкой. А вас, господин Воронов, прошу запомнить: если ваша лавка когда-нибудь станет вести дела с Новоградом, служба будет рада любым предложениям. Такие бизнес-партнеры на дороге не валяются.
Обратный дилижанс ушел на следующее утро. Илья отоспался за первые сутки пути, а на вторые сел к окну с тетрадью и вдруг сказал, не отрываясь от записей:
— Петр Алексеевич, а я ведь теперь прямо с нетерпением жду сентября. У них такая библиотека… закачаешься! Год в таком месте… — Он поискал слово. — я возьму от него все, что только можно! А потом обязательно вернусь к вам.
— Вернешься, — согласился я.
— Петр Алексеевич. А листы… кто их взял?
— Один человек. Взял сгоряча, вернул с извинениями, на том история кончена. — Я посмотрел на него поверх тетради. — А вывод для тебя из нее такой: заведи ящик с замком и не спи на работе.
Илья посмотрел на меня внимательно, понял, что большего не услышит, и кивнул. Соображал он всегда быстро, и не только в чертежах.
Грозов встретил нас вечерним дождем, теплым и крупным. У Лавки пахло мокрой листвой из сада, в окнах горел свет, и не успел я взяться за ручку, как дверь открылась сама.
[С возвращением, милые мои.]
На шестой день после возвращения из Новограда мы с Ильей с самого утра оккупировали крыльцо Лавки. На подстеленной ветоши лежал инструмент, у порога стоял ящик со стружкой, а в двери, на месте прежней ручки, зияло свежее гнездо с выведенными наружу хвостами контуров.
Ставили мы «Злой замок». Тот самый, за который Илья в январе получил третье место по институту, обойдя выпускные курсы. Когда я вспомнил про этот проект, благодаря директору, зачитавшему нам его название с гербового листа, мне стало обидно, что такая вещь существует только на бумаге.
Мы засели за чертежи вдвоем, и за четыре вечера довели расчет до металла. А когда встал вопрос, на чем его испытывать, Лавка решила сама.
[На мне, конечно! Милый, ну а на ком еще? Я всю жизнь мечтала кусаться!]
Снаружи замок выглядел скромно: латунная ручка английского образца, каких в городе сотни, с ключевой скважиной посередине. Вся суть пряталась под накладкой. Если в скважину входил родной ключ, замок открывался как любой другой. Если же туда лезли отмычкой или чужим ключом, латунь вокруг ручки смыкалась на запястье незваного гостя острыми «клыками» и держала его до команды хозяина.
Илья притер накладку, я завел хвосты контуров в гнездо и залил посадку. Оставалась проверка.
— Руку не дам, — сразу сказал Илья, вытирая ладони. — Я его проектировал, я знаю, как он кусается.
— А руку никто и не просит. Сема!
Сема вынес из зала деревянный брусок, оструганный под черенок лопаты. Я вставил в скважину согнутую проволоку, а бруском надавил рядом, изображая запястье. Щелчка почти не было. Латунь ожила и вцепилась в дерево. Я потянул брусок на себя, потом повис на нем всем весом. Замок держал так, будто брусок рос из двери.
— Однако, — уважительно сказал Сема. — А если вор дернется всерьез?
— Пусть дергается, — сказал Илья с гордостью автора. — Расчетное усилие на удержание я закладывал по ломовой лошади.
[Отпускаю, милый?]
— Отпускай.
Латунь разжалась, брусок выпал мне в ладонь. На дереве остался ровный вдавленный поясок.
Мимо крыльца как раз проезжал знакомый водовоз Никифор.
— Это чего же, Петр Алексеевич, — спросил он наконец, — теперь к вам даже не постучаться?
— Стучись на здоровье, — хмыкнул я. — Только на всякий случай близко к ручке при этом не стой.
Никифор уехал, оглядываясь, и я был уверен, что к вечеру про кусачую дверь будет знать вся набережная. Оно и к лучшему.
Илья собрал инструмент, сложил ветошь и напоследок провел пальцем по ручке, по самой кромке накладки. Потом достал из папки черновой эскиз замка, тот, институтский, с помятым углом, посмотрел на него и убрал обратно.
— Работает даже лучше, чем я ожидал, — сказал он с радостью.
— Тут есть Петр Воронов? — вдруг раздался вопрос.
У крыльца остановился посыльный с сумкой через плечо.
— Я — Воронов.
— Для вас заказное.
Письмо было адресовано мне, конверт из плотной кремовой бумаги, сургуч с незнакомым гербом: щит, а над ним птица с раскрытыми крыльями. Я расписался, отпустил посыльного и вскрыл конверт у прилавка.
'Милостивый государь Петр Алексеевич.
Пишет Вам Артур Гельс, консул Британии. О Вас мне рассказали общие знакомые, коих, как выяснилось, у нас немало.
Дело мое таково. Перестраивая родовой особняк, я распорядился снести восточное крыло. Под ним рабочие обнаружили скрытый подвал, в который не ведет ни одна лестница. В подвале обнаружилась дверь. Открыть ее не сумел никто: ни слесари, ни приглашенный маг третьего ранга. Взломать также не удалось, поскольку и дверь, и стена вокруг нее сложены из камня, на котором лучший инструмент не оставляет следа.
Я не тороплю события и не строю догадок. Но прошу Вас приехать и взглянуть на нее глазами мастера. Дорога и содержание за мой счет, вознаграждение по Вашим расценкам, каковы бы они ни были. Ежели сочтете возможным прибыть, черкните день, и я вышлю за Вами экипаж.
С совершенным почтением, Артур Гельс'.
Я перечитал письмо дважды.
[Ох. Дверь, которую не открыл никто. Милый, я уже знаю, что ты ответишь.]
«И что же?»
[То же, что ответила бы я на твоем месте.]
Она была права. Такая дверь стоила поездки сама по себе, безо всякого вознаграждения. Одно в письме царапнуло: консул Британии. Этой весной Жаров обмолвился, что британцам официально запретили подсылать ко мне вербовщиков, но мало ли. Впрочем, тут было достаточно решить, что буду держать это в голове.
— Илья, — сказал я, складывая письмо. — Мы уедем на пару дней, так что отдыхай.
— Понял. — Он подхватил папку и уже с крыльца обернулся. — Петр Алексеевич, если вдруг вор попадется, пока вас нет… вы мне расскажите потом, как сработало? Мне для статистики узла.
— Посмотрим, — хмыкнул я. — Иди уже.
Ответ Гельсу ушел с вечерней почтой, и через день, к девяти утра, к Лавке обещанный экипаж уже прибыл: рессорный, на мягком ходу, с кучером в темной ливрее без гербов.
Изначально я думал, что возьму только Асю, потому что там, где бессильна магия, стоит проверить колдовство, а Сему оставляю за старшего. Сказал я это за ужином, и не успел Сема набрать воздуха для возражений, как вмешалась Лавка.
[Погоди, милый. Есть другой вариант. У меня за эти дни, наконец, напокилось энергии на склад!]
— Какой склад?
[Настоящий, на первом этаже! Помнишь, коробки от Боброва по саду стояли? Больше не будут. Только мне придется закрыться целиком, ты знаешь, как это бывает. Я хотела отложить и открыть его вместе с телекинезом, который вы мне зажали в прошлый раз…]
— Мы не зажали, мы отложили.
[…который вы мне отложили в прошлый раз, но раз вы все равно уезжаете с ночевкой, то чего ждать? Открою склад сейчас, а вместе с ним и телекинез. Так что Семушку забирай с собой, за старшего тут останусь я.]
На том и порешили.
Утром, пока Сема грузил в экипаж корзину с провизией на далекую поездку, неожиданно зашла Варя. Ей я, разумеется, сообщил, что мы уезжаем, но не думал, что она зайдет попрощаться, потому что у нее сейчас был аврал с новой выставкой.
Мы поболтали немного и, когда выяснилось, что Лавка закроется, Варя высказала желание забрать к себе Хоню. Я был не против, разумеется.
— Иди сюда, котейка. — Варя поманила пальцем и здоровенный механический котяра легким прыжком заскочил ей на плечи, разумеется, не забыв понизить вес. — Поживешь у меня в студии. Будешь мне позировать.
Хоня мявкнул в том смысле, что условия его устраивают.
— Привези мне оттуда что-нибудь загадочное, — сказала Варя, подставляя щеку.
— Обязательно, — кивнул я, поворачивая ее к себе и чмокая в губы.
Инвентарь я собирал достаточно объемный: дорожный набор, к нему малый гравер и лупы, струбцины, сварочный аппарат и ящик заготовок. Последней, в дорожном футляре с войлоком, поехала Чернильница: я дал себе слово не использовать ее без особых обстоятельств, но дверь, которую не открыл никто, под особые обстоятельства подходила по всем статьям.
[Ну все, милые мои. Не скучайте там, работайте хорошо, слушайтесь Петю. А ты, милый, береги их обоих. Вернетесь, а у меня будет сюрприз!]
— Спи спокойно, — сказал я. — Вернемся, все осмотрим.
[Жду не дождусь. Все, засыпаю. Раз… два…]
Часы на моем запястье остыли и замолчали. Я знал, что так будет, и все равно первые полчаса дороги нет-нет да и сжимал их, ожидая ощутить тепло.
Дорога заняла полдня с лишним. Июль стоял сухой и жаркий, за городом пошли покосы, экипаж катил мягко. Сема поначалу честно смотрел в окно, пытаясь держаться, потом честно уснул, потом проснулся и открыл корзину с провизией.
— Возьмите, — сказал он, разворачивая на коленях полотенце с пирожками. — Выпечка дорогу вдвое короче делает.
К особняку мы подъехали уже вечером, по длинной липовой аллее. Старый парк стоял ухоженный, но за деревьями, на месте восточного крыла, торчали леса, а под ними тянулись штабеля кирпича и просевшая куча битого камня. Само здание было большое, серого камня, с высокими узкими окнами.
Хозяин встретил нас на подъезде, у крыльца, сам, без выстроенной прислуги. Лет пятидесяти, сухой и прямой. Виски седеющие, сюртук простой, светлый. Руку он подал первым.
— Артур Гельс. Рад, что вы решились, господин Воронов. — Акцент у него был легкий, на гласных, и русский от этого казался только аккуратнее. — Госпожа, господин. Прошу в дом.
— Мои помощники, Ася и Семен. Если не возражаете, к делу мы готовы хоть сейчас.
— Возражаю, — сказал Гельс с улыбкой. — Дверь ждала под землей не одно десятилетие, подождет и ночь. А вот ужин ждать не умеет. Вы с дороги, господин Воронов, а уставший мастер, как я понимаю в этом деле, это только половина мастера.
Спорить с этим было трудно, а в столовой стало и вовсе невозможно. Кормили у Гельса превосходно: суп из дичи, за ним телятина с соусами в отдельных лодочках, и Ася, попав в незнакомую систему из трех вилок, решил задачу по-своему: выбрала самую большую и работала ею одной, зато с таким достоинством, что лакей у стены засмотрелся, видимо, засомневавшись, не так ли и надо.
За столом Гельс сам рассказал подробности.
— Подвал открылся случайно: под полами нижнего этажа оказалась пустота. Вскрыли, спустились на веревках. Комната каменная, глухая. И в дальней стене дверь. — Он повернул бокал за ножку. — Я послал за слесарями. Потом за магом. Ничего. Тогда я стал спрашивать людей, кто в Грозове сможет помочь с чем-то подобным. И получил в том числе ваше имя. Навел справки и понял, что лучше кандидата мне не сыскать.
— Постараюсь оправдать ожидания.
— Оправдаете, — сказал он спокойно. — Я верю.
Разместили нас на втором этаже, в двух комнатах по одному коридору. Комната мне досталась с окнами на парк. Я постоял у окна, глядя, как в сумерках сторож обходит леса с фонарем. Часы на руке молчали. Без ее голоса засыпать было непривычно.
Утром, после раннего завтрака, Гельс сам повел нас к раскопу. Спуск устроили по-хозяйски: в пролом фундамента вела крепкая дощатая лестница, вдоль нее шел канат в кольцах, внизу на треногах горели фонари.
Подвал оказался просторнее, чем я его себе рисовал. Комната метров восемь на десять, потолок в два моих роста, воздух сухой и холодный, с каменным привкусом.
Дверь была утоплена в дальнюю стену, и мимо нее нельзя было пройти взглядом. Зеленый мрамор, темный, глубокого тона, полотно выше Семы на три головы. Но ни ручки, ни петель снаружи. Посередине, на высоте пояса, единственная скважина: крест с четырьмя ровными лучами, каждый в ноготь длиной.
О том, как ее пытались брать до нас, рассказывал пол. У стены лежал лом с завернутым в сторону носком, рядом зубило со сбитой в гриб головкой и два сломанных полотна по камню. Сам мрамор был чист. Ни царапины, ни даже матового пятна там, где по камню били.
— Оставил как было, — сказал Гельс. — Чтобы вы видели, что мы уже пробовали и чем кончилось.
— Впечатляет.
Ася подошла к двери первой. Постояла. Приложила ладонь к мрамору и повела ею вдоль косяка. Потом присела и тронула пол у порога.
— Колдовства нет, — сказала она. — Совсем. Ни на двери, ни на стене. Это не по моей части, Петр. Чистая работа вашего брата.
— Уже легче. — Я снял пиджак и отдал его Семе. — Значит, разберемся.
Я сел перед скважиной на принесенный табурет и надел перстень. Замок открывался мне не сразу, слоями, и чем дальше, тем больше я уважал создателя.
Внутри двери, вокруг скважины, лежали десятки контуров, переплетенных без всякого видимого порядка. Ключ, входя в крест, должен был замкнуть их в единственно верной последовательности, и тогда полотно освобождалось. Форму родного ключа можно было даже не угадывать: отмычке достаточно нести на себе те же замыкающие дорожки.
Плохая новость ждала глубже. Часть линий уходила от скважины в толщу полотна, на ладонь и дальше, и там растворялась для меня в камне. Перстень давал мне слышать тоньше всех известных мне инструментов, но и у него был предел. То есть оставалось лишь перебирать вариации.
Сема принес из экипажа струбцины и ящик заготовок, мы собрали походный верстак из козел и досок, Ася села рядом с журналом. А дальше пошла работа, на которую со стороны смотреть было откровенно скучно.
Я гравировал на латунной заготовке очередную комбинацию дорожек и вставлял крест в скважину. Слушал, как отзываются контуры. Вынимал, стирал разметку, резал следующую. Ася вела счет и записывала за мной, какие связки отозвались, а какие молчали, чтобы не ходить по кругу.
К полудню я разобрал все самые ожидаемые комбинации. Тогда же Сема спустился с судками от поварихи Гельса и поставил их на дальний край верстака.
— Есть будете или так и будете сидеть?
— Потом.
— Потом оно холодное станет, — сказал он, но судки не тронул и дальше стоял за моим плечом, подавая заготовки по счету Аси.
К четырем часам список Аси занимал шесть страниц. На сороковой заготовке я решил первый из спорных контуров. На шестьдесят третьей — второй.
— Свет, — время от времени говорил я, и Сема молча переставлял фонарь.
Когда наверху погас день, спина у меня не разгибалась, а глаза видели дорожки даже на изнанке век. Я вынул последнюю заготовку, стер разметку и признал вслух то, что было ясно уже час:
— На сегодня все. Остальные завтра.
За ужином Гельс дождался, пока унесут суп, и поинтересовался, наконец, результатом.
— Извините, но нужно еще время, — развел я руками.
— О, не извиняйтесь, — он погрозил мне пальцем. — Вы работаете не покладая рук, как я могу просить большего?
Засыпая, я по привычке потянулся сказать об этом Лавке, наткнулся на молчащие часы и сказал в потолок, одними губами. Пусть остается должна мне разговор.
Второй день начался там же, где кончился первый: табурет, скважина, счет Аси. С утра, кажется, продолжая думать о замке даже во сне, я придумал, что если глубинные связки подчиняются той же логике, что и внешние, то перебирать надо не все сочетания подряд, а семьи похожих.
Дело пошло быстрее. К одиннадцати отозвалась третья связка. К часу, после перерыва на судки, которые Сема на этот раз молча поставил передо мной и стоял рядом, пока я не поел, четвертая.
Оставалось еще около двух десятков линий, но которые мне нужно было перебрать между собой, но с каждым правильным сочетанием количество комбинаций уменьшалось вдвое, поэтому в пятом часу пополудни очередной латунный крест вошел в скважину, и я услышал, как глубоко в полотне, одна за другой, мягко легли на место все связки разом.
В мраморе что-то провернулось с долгим сытым звуком. Дверь дрогнула.
— Ася. Зови хозяина.
Гельс спустился через три минуты, на ходу застегивая сюртук. Я взялся за кромку полотна и потянул. Дверь шла тяжело, всем своим весом, но шла, и из открывшейся щели потянуло холодом и затхлостью, стоялым воздухом, который не двигался очень давно.
За дверью не было ни комнаты, ни сокровищницы. За ней начинался коридор: темный, ровный, в ширину на троих, и уходил он вперед и вниз, под пологим углом, дальше, чем доставал свет наших фонарей.
С минуту мы стояли молча. Сема присвистнул. Ася сжала мою руку выше локтя и тут же отпустила. Гельс шагнул к порогу и заглянул в темноту, не переступая ее.
— Признаюсь, — сказал он наконец, — я готовился к кладовой с фамильным серебром. Господин Воронов, я намерен пройти по этому коридору сегодня же. Вы составите мне компанию? Разумеется, это уже отдельная работа и отдельный счет.
— Составим. Но с условием: первыми идем я и Ася. Я слушаю магию, она колдовство. Если там за сто лет никого не было, это не значит, что нас там не ждут.
— Принято.
Собрались быстро. Гельс взял с раскопа шестерых рабочих постарше и посерьезнее, всем раздали фонари, старшему из рабочих достался еще и лом, с которым тот, судя по хватке, умел обращаться. Всего нас набралось десять человек. У самого порога Гельс остановился, обернулся на дверь и распорядился подпереть ее еще одним ломом: запираться за нами она не собиралась, но проверять это на себе никому не хотелось.
Шли медленно. Я слушал перстнем не переставая и через каждые десять шагов касался стены. Ася шла по другой стороне и время от времени опускала ладонь к полу.
Стены здесь были уже не зеленые: белый мрамор с зелеными жилами, отполированный, гладкий, стыки плит подогнаны так, что ноготь не цеплялся. Такую отделку я видел в лучших домах Грозова, и там ею обшивали парадные, а не подземные ходы.
— Чисто, — говорила Ася через каждые двадцать шагов.
— Чисто, — отвечал я.
Коридор тянулся под уклон метров на сто, потом пол выровнялся, и свет фонарей уперся в развилку: два хода, вправо и влево, одинаковой ширины.
— Предлагаю разделиться, — сказал Гельс. — Две группы, осмотрим быстрее.
— Не пойдет так, — сказал я. — Пока мы не поняли, что это за место, ходим все вместе. Если с одной из групп что-то случится, вторая узнает об этом слишком поздно.
Гельс посмотрел на меня, потом в правый ход, и спорить не стал.
— Справедливо. Направо?
Пошли направо. Коридор начал петлять, и в стенах появились двери. Первую мы увидели шагов через тридцать: тот же зеленый мрамор, тот же крест скважины, только полотно поменьше, в обычный дверной рост. Я вставил в скважину свою отмычку, ни на что особо не надеясь, и правильно сделал: замок отозвался вежливым молчанием. Другая комбинация.
— Полтора дня, — сказал Сема, оценив. — Это на одну. А их тут…
Фонарь его поплыл вдоль стены: двери шли по обе стороны, через неровные промежутки.
— Не будем делать выводы раньше времени, — сказал я. — Сначала поищем тут ключи. Мало ли, вдруг тут где-то сохранились. Идем дальше, смотрим.
Правая сторона забрала где-то полчаса. Ходы ветвились еще дважды, мы прошли их все до тупиков, но везде было одно и то же: двери и ровный мрамор, ни одной таблички, ни одного открытого проема. На обратном пути Гельс молчал, явно задумчивый.
На самой первой развилке повернули в левый ход. Он начался так же, дверями, но не ветвился, а через несколько поворотов стены вдруг разошлись, и мы вышли в зал.
Фонари разом стали будто бы слишком тусклыми: свет их доставал до потолка на пределе. Зал был просторный, шагов сорок в длину, и он был неплохо обставлен.
Вдоль стен стояли диваны и кресла на мраморных основаниях, между ними столы, и на двух столешницах в камень была врезана разметка: клетки и дорожки с лунками под фишки. По углам поднимались артефактные торшеры на высоких ножках, у стен тумбы и книжные шкафы со стеклами в дверцах.
Очевидно, это было место отдыха: здесь играли и читали.
Камень пережил хозяев отлично: полировка на подлокотниках блестела под фонарем, как свежая. А вот все остальное время съело. Обивка диванов рассыпалась в серую труху, сохранив только контур подушек, и такая же труха лежала за стеклами шкафов. Угадывались лишь корешки.
Ася открыла дверцу ближнего шкафа и осторожно тронула ряд пальцем. Труха осела беззвучно.
— Остаткам этих книг хорошо за сто лет, — сказала она. — Самое меньшее.
— Месту, стало быть, тоже, — сказал Гельс. Он стоял посреди зала и медленно поворачивался. — Сто лет назад моего деда еще не было в этих краях. Кто же тут сидел, отдыхал и читал?
Ответ на это никто не предложил, зато от дальней стены позвал Сема:
— Петр Алексеевич! Гляньте-ка!
На стене висел шкафчик, неглубокий, со стеклянной дверцей. За стеклом, на латунных крючках, двумя ровными рядами висели ключи. Маленькие, в полпальца, и у каждого вместо бородки был крест.
— Вот и отлично! — искренне обрадовался я. — Похоже, отсюда уходили не в спешке: все повесили на место.
Гельс потянулся к дверце, но остановил руку.
— Проверите сами?
Я проверил шкафчик с перстнем, потом открыл. Ключи оказались чистыми, без пыли даже в резьбе крестов. Я снял один, взвесил на ладони.
— Двери подождут немного, — решил я. — Сначала дойдем до конца: из зала есть еще ход. Если и там пусто, вскроем все разом.
Дальний ход оказался короче и куда интереснее. За первым же поворотом открылся проем без двери: комната, уставленная пустыми мраморными стеллажами, библиотека или архив, вынесенный подчистую.
За вторым: длинный зал с разметкой на полу и двумя мечами, так и висевшими в настенных креплениях; клинки взялись темным налетом, но не рассыпались. Тренировались здесь всерьез: мрамор пола был выщерблен и затерт подошвами.
Третий проем вел в помещение, которое я про себя сразу назвал лабораторией: каменные столы с желобами по краю, слив в полу, ниши под приборы. Но ни одного прибора не было и в помине, даже захудалой мензурки не осталось. Четвертый: склад, пустые полки от пола до потолка.
А пятого проема не было. Вместо него последний коридор кончался дверью.
Перед ней мы остановились все разом, не сговариваясь. Она была вдвое выше человеческого роста и шире любой из пройденных, из того же белого мрамора с зелеными жилами, но по полотну, от пола и до самого верха, шли еще и золотые линии: не узор ради узора, а строгая сетка, вероятно, имеющая функциональное артефактное назначение, сходившаяся к скважине. Крест скважины здесь был больше остальных, с ладонь.
— А вот это уже интереснее фамильного серебра, — тихо сказал Гельс.
Я перебрал на пробу шесть ключей из шкафчика, начав с самого крупного, но даже он был слишком мал для этого замка. Вздохнув, я вернул ключи Семе. Ася вздохнула в унисон:
— Попробовать, конечно, стоило, но вообще сразу было понятно, что не сработает. Эта дверь главнее тех. К главной двери ключ в общий шкафчик не вешают.
Она была права.
— Господин Воронов, — сказал Гельс. — Смею ли я просить…
— Разумеется, — сказал я, снимая пиджак. — Я даже сам напрошусь. Идите вскрывайте остальные и принесите мне сверху мои инструменты и столешницу.
Голоса и шаги ушли в глубину коридоров и стихли. Я остался у золотой двери с двумя фонарями, взявшись пока что изучать структуру замка.
Замок здесь был другой породы. Контуров через скважину шло вдвое больше, чем в верхней двери, и в толщу полотна они ныряли раньше и глубже. Золотая сетка на полотне тоже была не украшением, она вплеталась в замок и запутывала картину еще сильнее.
Я надеялся, что опыт вскрытия верхнего замка и идея про семейства контуров позволят мне справиться быстрее, но, похоже, меня снова ожидали долгие и долгие часы работы. Рабочие принесли мне все необходимое, я разметил первую заготовку, потом вторую, потом сбился со счета.
Ася пришла, когда первый фонарь начал желтеть. Села рядом на перевернутый ящик и с минуту просто смотрела, как я стираю разметку.
— Все открыли, — сказала она. — Все до одной, ключи подошли.
— И?
— И ничего. Жилые комнаты, много. Кровати каменные, под матрасы, ниши под вещи, крючки под одежду. Ни одной вещи, Петр. Ни гребенки, ни пуговицы, ни клочка бумаги. Подсобки со всякой мелочью, ведра там, кадки. Кухня с очагами и трубами куда-то в скалу, столовая на полсотни мест. И все выметено. Они не бежали. Они собрались, все забрали, каждую мелочь, ключи повесили на крючки и заперли за собой дверь.
— Аккуратные люди.
— Скучные люди. — Она передернула плечами. — Там наверху все уже это… сдулись. Рабочие пошептались, что клада не будет. Гельс, кажется, еще не потерял надежду, но я слышала, как он сказал старшему, чтобы они начали заниматься стенами и мебелью.
— В целом правильно, — кивнул я. — Отделку, если аккуратно снимать пластинами, и мебель он продаст очень дорого. Только звал он нас не за этим, и, хотя от меня это не зависит, мне бы не хотелось его разочаровывать. А ты сама?
— Что я?
— Ты тоже считаешь, что тут скучно?
Ася помолчала. Подняла фонарь, повела им вдоль золотой сетки, от пола до скважины.
— Я считаю, что за этой дверью что-то есть.
— Согласен.
— Тогда я посижу тоже. — Она поставила фонарь и взяла журнал. — Диктуй.
Мы работали, пока второй фонарь не пожелтел вслед за первым. Из всего множества невидимых замыканий я подтвердил только одно, хотя с остальными продвинулся довольно неплохо. Но все равно такими темпами золотая дверь будет стоить мне полутора недель или около того, и об этом стоило честно сказать хозяину.
Наверху, у пролома, нас ждал Сема с моими нетронутыми судками под мышкой.
— Ну что дверь?
— Стоит.
— Правильно, — одобрил он. — Была бы простая, было бы обидно.
За ужином Гельс был совершенно спокоен и не выглядел разочарованным или нетерпеливым, что радовало. Он рассказал мне сам про жилые комнаты и посмеялся над каменными кроватями. Распорядился о завтраке пораньше. И только бокал его в этот вечер наполнялся чаще, чем в прошлые два. Под конец он все же спросил, буднично, между сыром и кофе:
— Сколько вам понадобится на нее, господин Воронов? Навскидку.
— Недели полторы, если она устроена как верхняя. Пока похоже, что устроена она хитрее. Завтра к вечеру скажу точнее.
— Значит, подождем до завтра. — Он поднял бокал. — За аккуратных людей, кем бы они ни были. Оставили нам всего одну дверь, зато какую.
Спать я шел мимо окон, за которыми над парком стояла глухая летняя ночь. Часы на руке молчали второй день, и я поймал себя на том, что складываю для Лавки рассказ про зал с истлевшими книгами.
Ей будет обидно, что она такое пропустила. Ничего. Перескажу так, будто сама там стояла.
Наутро я проснулся с четким пониманием того, что не хочу торчать тут еще десяток дней, а потому время до обеда посвятил не перебору вариантов, а поиску возможностей сократить их количество.
Получалось далеко не всегда успешно, какие-то теории оказывались откровенно провальными, но в итоге мне удалось не только сократить теоретическое количество комбинаций почти втрое, но и дойти до принципа, по которому можно будет экономить кучу времени, переходя от одного решенного контура к конкретному нерешенному, на котором при правильном подходе список комбинаций уменьшался еще почти в пять раз.
В итоге, хотя я и потратил почти семь часов, не создав ни единой болванки, после этого я разгадал вторую комбинацию всего через полтора часа, третью — через сорок минут, четвертую — через час десять, пятую — через двадцать четыре минуты…
К десяти вечера тяжелая крестообразная отмычка вошла в замочную скважину и внутри двери что-то очень слабо щелкнуло. Все было готово. Гельс к этому моменту уже стоял рядом. Я послал за ним Сему, когда понял, что близок, так что ждать долго вердикта заказчика не потребовалось.
— Хотите войти сейчас? — спросил я.
— Смотря как вы себя чувствуете, — вежливо кивнул мне он. — Если вы устали, то, думаю, будет лучше отложить на завтра.
— Я устал, — кивнул я. — Но мне, честно говоря, не терпится посмотреть, что там после стольких приложенных усилий и я не уверен, что смогу заснуть. Думаю, как и все присутствующие.
— Я точно не засну, — согласилась Ася.
— Я засну, — честно признался Сема. — Но мне тоже очень интересно.
— Мне, разумеется, также хочется знать, что внутри, — кивнул Гельс. — Единственное: рабочих я уже отпустил. Думаете, ничего страшного, что мы пойдем без них?
— Мы ведь только посмотрим, — пожал я плечами. — Если там будет, что выносить, это уже перенесем на завтра.
— Тоже верно. В таком случае давайте открывать!
Мы с Гельсом налегли на одну створку, Ася с Семой — на другую, и огромные тяжелые двери начали медленно подаваться вперед. С той стороны на этот раз дохнуло не затхлостью, а жаром, будто бы там на протяжение многих десятилетий стояла работающая печь.
— Будьте все очень осторожны! — предупредил я, — Не открывайте дверь до конца, чтобы нам было, за чем спрятаться!
Моему совету, разумеется, последовали, и двери остались приоткрыты ровно настолько, чтобы в щель смог протиснуться самый крупный из нас — Сема. Выставив вперед фонарь, я аккуратно заглянул в проем.
Снова зал, судя по тому, что свет терялся во тьме. Судя по раскладке плитки на полу, зал был круглый. Слева и справа я заметил колонны, которые, если архитектура была логичной, должны были стоять по всей окружности пространства.
Жар, что я ощутил, шел прямо из центра зала, но источник не было видно. Ничего не светилось даже минимально. Никаких ловушек или иных угроз я не заметил, поэтому, подтвердив остальным, что за дверью безопасно, шагнул внутрь.
Вскоре вслед за мной вошли и остальные, и мы медленно, не торопясь, прошли зал кругом. Как я и думал, колонны стояли вдоль всех стен, тоже мраморные, очень изящные, Варе бы точно понравилось.
Диаметр зала вышел метров пятьдесят, и через пять метров от стен пол уходил вниз подобием амфитеатра. Ступени, крупные, явно предназначенные для того, чтобы на них стояли или сидели ряды людей, и более мелкие прямо напротив входа, чтобы люди могли спускаться.
В самом центре находилось углубление в форме чаши, из которого и шел этот странный жар. Посовещавшись, переговариваясь уважительным шепотом с разных сторон амфитеатра, мы решили спуститься туда и изучить чашу повнимательнее, поэтому снова объединились у входа и пошли вниз.
Я шел первым, за мной Ася, потом Гельс и Сема последним. Я все время держал внимание через перстень, до сих пор не уверенный, что это место не хранит никаких опасностей.
Ася, судя по движению маны вокруг нее, тоже относилась к вопросу серьезно, не прекращая сканировать пространство на предмет колдовства. И это, как оказалось, было не впустую.
— Чувствую колдовскую ауру, — сказала она, когда мы спустились где-то до середины лестницы.
Мы все резко остановились.
— Оттуда, снизу? — спросил я, обернувшись.
— Да, — она кивнула. — Слабая, но она там есть.
— Это проклятье? Или что?
— Скорее благословение. Или то, что от него осталось. Очевидно, тот, кто его наложил, не мог дожить до нашего времени, даже колдуны так долго не живут, но, похоже, это благословение было таким мощным, что частично впиталось в камень.
— Такое возможно? — удивился я. — Какого же ранга должен был быть создавший такое благословение колдун?
— Не ниже шестого, — прикинула Ася. — И даже так, он должен был работать над ним годами, постоянно укреплять и подпитывать, иначе подобного эффекта было бы не достичь.
— Место становится все невероятнее и невероятнее, — подал голос Гельс.
— Полностью с вами согласен, — кивнул я. — Идем дальше максимально медленно, Ася, если что, сразу нас тормози.
— Конечно.
Шаг… шаг… шаг…
До чаши в самом центре оставалось двадцать ступенек… девятнадцать… восемнадцать…
«Привет, Лад. Да, это невероятная история. Я тебе потом расскажу».
Десять шагов… девять…
«Да? Ну отлично, потом расскажешь».
Четыре… три…
Сема сгреб меня за плечо, и я обернулся.
За моей спиной все успело перемениться. Гельс лежал на ступенях несколькими рядами выше, боком, и только начинал приподниматься на локте; его фонарь катился вниз, дребезжа о камень.
Еще выше стояла Ася: она ловила равновесие, и ее фонарь ходил в руке. Пока я осмыслял крик Лавки, Сема успел все. Отшвырнул одного, забросил наверх вторую. Ниже всех, у самой чаши, остались мы двое, и для меня у него была пока что только эта рука на моем плече.
Жар из чаши вдруг рванул вверх. За один вдох он дошел до почти нестерпимого, и теперь в нем отчетливо чуялась мана, густая и плотная. Она давила на перстень со всех сторон разом, и столько я не ощущал ещё никогда и нигде, ни в одном артефакте и ни в одном хранилище.
Я развернулся к чаше и вскинул щит, лучшее, что умеет маг первого ранга. Щит встал, и в то же мгновение жар прошел его насквозь, будто щита не было вовсе, и обжег лицо сквозь воздух и одежду.
Чаша занялась светом. Алое и зеленое мешались в ней и набирали яркость с каждым мгновением, весь ее камень будто светился изнутри, слоями, вперемешку.
Потом мир перевернулся: Сема вздернул меня с места и перекинул через плечо, головой назад, и ступени пошли перед моими глазами вниз, рывками, в такт его бегу. Он брал по две за шаг, и каждый его выдох бил мне в бок, как молот по шпале.
Из чаши поднялось сияние и пошло вширь. Ало-зеленая стена света расползалась по амфитеатру во много раз быстрее, чем Сема набирал высоту. Я висел головой к ней, видел все от начала до конца и успел подумать одну простую вещь: не уйдем.
Сема понял то же самое. Не знаю чем, я не видел его лица. Он не замедлился и не обернулся. Он просто перехватил меня поудобнее, размахнулся и швырнул вперед, вверх по лестнице. Этот силач был способен и на такое.
Мимо мелькнула Ася, бегущая вверх, и Гельс на ступенях. Камень пошел навстречу, я толкнул маной под себя, всем запасом разом, и толчок съел большую часть удара. Остаток пришелся в спину, выбив дыхание, но уже ничего не повредив.
Тем временем волна догнала Сему на середине подъема. Ало-зеленое сияние обняло его целиком и скрыло, и я ждал, что теперь оно покатится дальше, выше, на Асю, на меня.
Оно не покатилось. Клубы маны по всей чаше дрогнули и завернули, потянулись к одной точке: к тому месту, где только что была семина фигура. Ася на бегу оглянулась.
Из клубов снова проступил Сема. Он стоял. Мана втягивалась в него, в рот и в ноздри, уходила под веки и в уши. Стремительно, без остатка. Он не кричал и не отбивался, стоял, чуть расставив ноги, как стоял всегда, и от этой обычности смотреть было только страшнее.
Ася развернулась и бросилась вниз. Я к этому моменту уже вскочил, не почувствовав спины, догнал ее в несколько прыжков и поймал за руку выше локтя.
— Отпусти! — Она рванулась всем телом, не глядя на меня. — Отпусти, ему же…
— Стой!
Она рванулась снова, с такой силой, что мы оба съехали на ступень ниже. Колдовской огонь так и не вспыхнул, в панике ей явно было не до того. Я перехватил ее второй рукой за плечо, развернул к себе и несильно, ладонью, ударил по щеке.
Она замерла.
— Посмотри на меня. Это не атака. Перстень видит: в этой мане нет заклинания, она просто идет в него. Но ее слишком много, и она нестабильна. Тронешь его сейчас, и если тебя ударит отдачей, помочь ему будет уже некому! — спешно объяснил я.
Ася смотрела на меня еще мгновение. Потом скрипнула зубами и кивнула. Я разжал пальцы, но остался стоять между нею и Семой.
Все вместе заняло, наверное, секунд десять. Последние клубы втянулись, сияние погасло, и в упавшей темноте, к которой глаза не успели привыкнуть, я скорее услышал, чем увидел, как Сема осел на ступени.
Мы подскочили к нему вдвоем. Ася поставила фонарь у его головы, я приложил пальцы к его шее, потом положил ладонь на грудь и ушел в перстень.
Живой. Сердце било тяжело и часто, толчками, между которыми не было ровного промежутка. А под кожей, по всему телу, ходила мана: металась из стороны в сторону, вспухая узлами.
Узлы эти собирались и расходились быстрее, чем я успевал их считать. Кожа под моей ладонью обжигала, и жар шел не снаружи, а из глубины, от самых костей.
— Жив, — сказал я. — Но его переполняет мана, и у него сильнейший жар.
— Я чувствую, — тихо сказала Ася. Ее ладонь лежала на груди Семы рядом с моей и мелко дрожала. — Что нам делать?
Ответа у меня пока не было, но он уже оформлялся в голове.
Сверху, со ступеней, тяжело сошел Гельс. Он держался за голову над ухом и шел не по прямой.
— Господин Гельс. Вы меня видите? Голова цела?
— Ушиб. — Он отнял руку и посмотрел на пальцы. Крови на них не было. — Пустое. Что с ним?
— Плохо. Бегите наверх за целителем. Мы пока сделаем, что сможем сами.
Он не стал ни переспрашивать, ни спорить. Развернулся и пошел вверх через ступень, все еще придерживая висок ладонью, и вскоре его шаги стихли за золотой дверью.
Только теперь, глядя на то, как грудь Семы поднимается частыми короткими толчками, я вспомнил про часы. Лавка все это время была на связи, и я даже краем сознания слышал, что она что-то говорила, но в те секунды мне было не до нее.
«Лада. Что это за место?»
«Жив. В нем сейчас бушует вся та мана, что была в чаше, и я не знаю, что с этим делать. Говори все, что знаешь. Быстро.»
«А чаша?»
Я смотрел на Сему, и в голове у меня вспыхнула дурацкая мысль. Он словно только что за один раз съел и переварил кусок урана. Энергия, которой человеку отпущено поглощать крохами, влилась в него вся сразу, и теперь его тело держало в себе то, что не могло даже в теории.
— Ася. — Я поднял голову. — Мана в нем не заклинание и не проклятие, это чистая энергия природы, ее просто слишком много. Ты можешь вытянуть из него жизненную силу? Как тогда, с Василисой. Вытянуть и выпустить в пространство, пока она его не сожгла.
Ася кивнула.
— Могу попробовать. Мне нужен мой чемоданчик.
Чемоданчик остался наверху, у брошенного верстака, там, где она сидела с журналом. Она взлетела по ступеням, пропала в темноте за краем фонарного света и вернулась быстрее, чем я успел бы сосчитать до тридцати. На колени рядом с Семой она опустилась уже с двумя кинжалами в руках: серебряным и золотым, теми самыми.
— Слушай меня. — Она говорила быстро, раскладывая на ступени чистую тряпицу. — Это будет очень сырой вариант. Без круга, без свечей, без подготовки, вообще без всего. Эффективность будет низкая, стабильность еще ниже, и в любой момент все может сорваться. Но готовиться нам некогда, он не доживет. Поэтому я рассчитываю на тебя. Как в тот раз.
— Я помню, что делать, — кивнул я.
Серебряным кинжалом она надрезала Семе лоб, коротко, поперек, потом рванула ворот его рубахи и провела вторую черту над сердцем, ровно настолько, чтобы выступила кровь.
Кровь показалась темной, почти черной, и даже она в свете фонаря отливала зеленью. Золотым кинжалом Ася полоснула себя по обеим ладоням. Кинжалы легли на тряпицу, Ася прижала одну ладонь ко лбу Семы, другую к его груди и закрыла глаза.
Я встал позади нее на колено и положил руки ей на плечи.
«Знаю».
— Начинай, Ася.
Ритуал занялся не сразу. Несколько долгих мгновений не происходило ничего, только Ася дышала все глубже, а потом я ощутил, как между ее ладонями и телом Семы натянулись нити.
Сравнивать с прошлым разом было бессмысленно. Тогда, с Василисой, сила уходила медленно, каплями, целых десять минут. Здесь хлынул поток. Мана рванулась из Семы в Асю, из Аси в меня, сквозь меня в пространство, и на первом же ударе этого потока я вспомнил, что, не являясь колдуном, энергия природы для меня — это пытка.
Ася держалась лучше меня. Ей не было так больно, ее тело было привычно природной силе, но на ней лежал весь контроль: сколько взять и куда направить, где придержать поток, а где дать ему волю.
Я чувствовал, как под моими ладонями каменеют ее плечи и как дрожь из рук расползается выше, к лопаткам. Дышала она все реже, с усилием, будто на каждый вдох приходилось отдельно решаться.
Сколько это длилось, я не знал. В какой-то момент поймал себя на том, что не помню, как зовут Гельса. Потом на том, что не понимаю, где верх. Ало-зеленые сполохи ходили уже не под кожей Семы, а по краю моего собственного зрения, и я успел еще подумать, что нельзя, что если я отпущу, то Ася останется одна.
На этом мысли кончились. Тело решило за меня: пальцы разжались сами, ступени качнулись навстречу, и меня не стало.
В себя я приходил долго и по частям.
Сначала был потолок: белый, с лепным карнизом, освещенный дневным светом. Потом пришло тело, и лучше бы не приходило. Каждая мышца ныла так, будто накануне я весь день таскал мешки, в голове стояла вязкая муть, а руки, когда я попробовал ими шевельнуть, послушались с опозданием, нехотя, как чужие.
Я лежал в постели, в своей гостевой комнате особняка Гельса, раздетый и укрытый. За окном стоял день. Я попробовал позвать кого-нибудь и обнаружил, что не могу: из горла вышел только сухой шелест. Оставалось лежать и ждать, пока тело вспомнит, как им пользоваться.
На это ушло, по моим прикидкам, около получаса. Наконец мне удалось приподняться на локте и произнести вслух что-то членораздельное. Дверь открылась почти сразу: молоденькая служанка, дежурившая, видимо, прямо в коридоре, заглянула, ахнула, и каблучки ее тут же простучали прочь по коридору. А через пару минут в комнату вошел Гельс.
Выглядел он невыспавшимся. Над ухом, там, где вчера была его ладонь, темнел наливающийся кровоподтек. Он придвинул к кровати стул и налил мне воды из графина на тумбочке.
— Пейте. И не тратьте силы на вопросы, я расскажу все сам.
Я выпил полстакана, и это оказалось отдельной работой.
— Когда я вернулся с целителем, вы все трое лежали без сознания, рядом, друг подле друга. Мы перенесли вас наверх, в дом, и с тех пор при каждом из вас дежурят. Сейчас утро, вы проспали остаток ночи. Очнулись первым.
Он подлил мне воды.
— Госпожа Ася вне опасности. Целитель говорит, у нее глубокое истощение, и только. Она должна очнуться в ближайшее время. А вот Семен… — Гельс помолчал. — С ним тяжело. Жар не сбивается ничем, целитель пробовал все, что знает. И в теле у него, по его словам, продолжает буйствовать мана. Лечить его магией целитель не может вовсе: его собственная мана просто не проходит внутрь, её словно отбрасывает. А как лечить такое лекарствами, не знает ни он, ни кто-либо еще. Он честно сказал мне, что с подобным не сталкивался ни разу за тридцать лет практики.
Я слушал и держал стакан двумя руками, потому что в одной он у меня ходил ходуном.
— Единственное, что могу сказать в утешение: состояние его стабильно. Хуже за ночь не стало. Целитель остался в доме, я оплатил ему проживание на столько дней, на сколько потребуется, и распорядился посылать за любым врачом, которого он назовет.
— Спасибо вам, — выговорил я. Голос уже слушался, хоть и сипло.
Гельс отмахнулся, коротко, почти сердито.
— Оставьте. Ваш Семен вчера, судя по всему, спас мне жизнь. Я и понять ничего не успел, а уже лежал на ступенях выше вспышки. Без него я не успел бы сделать и шага. Уход за ним, это меньшее, что я могу. Отдыхайте, господин Воронов. Понадобится что-нибудь, у двери дежурят.
Он вернул стул на место и вышел, притворив дверь без стука.
Часы лежали на тумбочке, рядом с графином. Снял их с меня, видимо, кто-то из прислуги, когда раздевал. Я дотянулся, взял их в ладонь, и серебро тут же потеплело.
«Живой. Разбитый, но живой. Ася скоро очнется, целитель говорит, ей ничего не грозит. А вот Семе плохо, Лад. Жар не сбить, мана в нем так и буйствует, и целитель бессилен».
«Значит, будем искать. Дай мне пару часов, приду в себя и начнем думать».
Пару часов я честно пролежал, заставив себя съесть принесенный служанкой бульон с хлебом. Тело отходило медленно: к полудню я уже сидел, к часу встал и оделся. Спина, отбитая о ступени, ныла, но терпимо.
Первым делом я пошел к Асе.
Дверь в ее комнату была приоткрыта, и еще из коридора я услышал голоса.
— … лежать вам велено, барышня. Целитель сказал: покой.
— Я только посмотрю на него и вернусь, — отвечала она.
— Вот очнетесь как следует, тогда и посмотрите.
Я вошел. Ася полусидела в подушках, бледная до серости, с обмотанными бинтом ладонями, и препиралась с немолодой сиделкой, которая стояла между кроватью и дверью и явно не собиралась сходить с места. Увидев меня, Ася подалась вперед.
— Петр! Ты был у него?
— Иду к нему сейчас. Говорят, он стабилен. — Я кивнул сиделке: — Оставьте нас ненадолго. Обещаю, с кровати она не встанет.
Сиделка смерила нас обоих взглядом и вышла. Я сел на ее стул.
— Рассказывай. Что было после того, как я отключился?
— Почти ничего. — Ася опустила глаза на свои перебинтованные ладони. — Без тебя я продержалась совсем недолго. Ты забирал на себя больше половины потока, а когда упал, все это пошло через меня одну. Я успела только зажать выпуск, чтобы не убило нас обоих отдачей, и потом просто выдохлась. Дальше не помню.
— Сколько ты успела снять?
— Мало. — Она подняла на меня глаза. — Но достаточно, чтобы его не убило на месте. Но ты понимаешь, почему он вообще еще жив? — она усмехнулась через подступающие слезы. — Не из-за ритуала. Ритуал только снял самый верх. Он жив, потому что он Сема. В нем силы на троих, тело у него такое, что любая зараза от него отскакивает. Будь на его месте любой другой человек, обычный, его сожгло бы еще раньше, чем я взялась бы за кинжалы.
Я помолчал, укладывая это в голове.
— Послушай меня. Лежи. Не спорь с сиделкой и набирайся сил. Повторить ритуал ты сейчас все равно не сможешь, а Сема стабилен. Понадобишься, я приду за тобой первой.
Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом откинулась в подушки.
— Хорошо. Но к вечеру я до него дойду. Хоть как, но дойду.
К Семе меня проводила служанка. Его уложили в угловой комнате, просторной и прохладной, с двумя раскрытыми окнами. У кровати сидел целитель, сухой человек в очках, и при моем появлении поднялся, освобождая место.
— Жар держится на одной отметке, — сказал он вполголоса. — Не спадает, но и не растет. Я меряю каждый час.
— Спасибо. Побудьте рядом, я недолго.
Сема метался. Не сильно, у него не хватало сил даже на это: голова ходила по подушке из стороны в сторону, губы шевелились без звука. Рубаха на его груди промокла насквозь.
А под кожей, по рукам и по открытой шее, ходили сполохи. Зеленые и алые, они проступали изнутри пятнами и гасли, чтобы через мгновение проступить в другом месте, у виска или на тыльной стороне ладони. Смотреть на это было жутко, но отвести взгляд было трудно.
Я положил ладонь ему на запястье и ушел в перстень. Все то же: мана металась по телу, узлами, без русла и без порядка, но тело держало ее. Пока держало.
Виноватым я себя чувствовал не за ритуал и не за спуск, там мы все сделали как могли. А за то, что Сема вообще здесь оказался. Я взял его с собой за компанию, вместо того чтобы оставить за старшего при Лавке, и теперь он лежал тут и горел изнутри.
Только сожалеть об этом было поздно и бесполезно. Надо было думать, что делать, и одна мысль у меня уже была.
«Лада. Та работа Апостофина, где он писал про святилище. Она есть в открытой части библиотеки?»
Пауза вышла короткой.
«Тогда я возвращаюсь. Если у кого-то в этом мире и были подсказки, как лечить такое, то у него».
Я вернулся к Асе и изложил ей план: я еду в Грозов немедленно, поднимаю библиотеку, ищу у Апостофина все, что касается святилищ и энергии природы. Она слушала, кивая на каждой фразе.
— Езжай. Я останусь при нем. Как только встану на ноги, и если он будет держаться так же ровно, мы поедем следом, в Лавке от меня будет больше толку, чем здесь. Договорись с Гельсом про перевозку.
— Договорюсь.
Гельса я нашел в кабинете, за разбором бумаг, которые он, судя по нетронутой стопке, не столько разбирал, сколько перекладывал. Выслушал он меня стоя, не перебивая.
— В библиотеке моей лавки есть труд человека, который такое святилище раскапывал и описывал. Если где-то и записано, что делать с Семой, то там. Я выезжаю сейчас же. Ася остается при нем, и, когда встанет на ноги, они поедут следом, если Семену не станет хуже.
— Разумно. — Гельс кивнул. — Берите мою дорожную карету, она самая быстрая из всех, что у меня есть. Я распоряжусь заложить немедленно и дам кучеру денег на смену лошадей по пути, чтобы вы нигде не стояли. Для перевозки Семена подготовим большой экипаж, устроим его лежа, целитель поедет с ними. И вот еще что, господин Воронов. Если для его лечения понадобится что-то, что покупается за деньги, что угодно и за сколько угодно, просто напишите мне. Счет за дверь подождет, сейчас не до него.
— Спасибо. Я напишу в любом случае, как только что-то узнаю.
— Буду ждать. — Он проводил меня до дверей кабинета и там задержал за локоть. — Найдите это, господин Воронов. Такие люди, как ваш Семен, не должны пропадать.
Карету заложили за четверть часа. Я забросил внутрь дорожный саквояж, весь инструмент и футляр с Чернильницей оставались у Гельса до общего отъезда, и мы тронулись.
Дорога назад заняла почти вдвое меньше, чем дорога сюда. Кучер гнал, на станции менял лошадей, не давая себе даже чаю, и за всю дорогу я так и не сумел заснуть: стоило закрыть глаза, как под веками начинали ходить зеленые и алые пятна. Часы на запястье грелись, но Лавка молчала, понимая, что говорить нам пока не о чем. Все слова ждали библиотеку.
К Лавке мы подкатили в начинающихся сумерках. Окна не горели, на двери блестела латунная ручка «Злого замка», и не успел я подняться на крыльцо, как дверь открылась сама.
В зале пахло непривычно: свежим деревом и суховатой пылью недавней перестройки. Где-то там, за стеной, лежал ее новый склад, которым она так гордилась и который собиралась нам показывать. Я мазнул по этой мысли краем и отпустил ее. Не сейчас.
«Прости, Лада. Твой сюрприз посмотрим потом, вместе с Семой».
В библиотеке над одним из стеллажей через монокль теплился ровный золотистый свет. Я подтащил лестницу, поднялся и повел пальцем по корешкам. И нашёл его.
Толстая книга в бурой коже, без тиснения на корешке, только на первом листе рукой Апостофина стояло: «Записи о предметах, не поддающихся объяснению. Том второй». Я снес ее вниз, на прилавок, под лампу, и открыл оглавление.
Глава нашлась ближе к концу, между рассуждением о поющих камнях Приморья и описанием зеркала, которое отражало комнату с опозданием на час. «О святилищах жизни и истоках, на коих они стоят». Двадцать шесть страниц убористого почерка с чертежами на полях.
Читал я медленно. Почерк у Апостофина был стремительный, со срезанными окончаниями, и через каждые несколько строк приходилось возвращаться и перечитывать.
Первые страницы легли ровно на то, что мы видели: круглый зал, кольца амфитеатра, чаша по центру. Даже золотую дверь с сеткой он описал, слово в слово нашу, только у его святилища отделка была синей, как и говорила Лавка. Чертеж на полях можно было прикладывать к моей памяти как кальку.
А дальше шла история. Святилища строили при истоках жизни: артефактах, чью природу не смогли объяснить. Исток вмуровывался в породу и тянул из земли энергию природы. Чаша служила накопителем: люди спускались к ней за здоровьем и годами жизни.
На шестнадцатой странице я остановился и перечитал абзац трижды.
Апостофин писал: порция накопленной силы не всякому была по телу. Старикам и слабым здоровьем случалось зачерпнуть больше, чем они могли вместить, и тогда сила, не найдя себе места, начинала жечь изнутри.
Для таких был ритуал стабилизации маны в теле. Ванна с водой, в воду крошатся травы, перечень прилагался, вода кипятится до крепкого настоя, «до чая», остужается, и пострадавший погружается в нее целиком. По мере того как отвар отдает себя, воду меняют на свежую, и так до исхода.
Про исход Апостофин писал без утешений. Все решало само тело: достаточно крепкое переварит силу, мана уляжется в русла, человек очнется. Слабое сгорит в худшем смысле слова. Промежуточных исходов раскопанные записи не знали ни одного.
И ниже, мелко, на полях, его же рукой: «Обманчиво затишье: тело копит силы к последней схватке, и чем дольше тишь, тем ближе буря».
Я посмотрел на часы. Начало седьмого вечера. Мы попали под удар святилища где-то в районе десяти вечера вчерашнего дня, и все это время Сема лежал у Гельса, а его тело молча копило беснующуюся ману.
Я переписал перечень трав на чистый лист, сверяясь по два раза, сунул лист за пазуху и снял с крюка куртку.
«Магографная станция еще работает, не помнишь?»
До станции я добежал за десять минут и продиктовал текст прямо у окошка, не заполняя бланка черновиком.
«Особняк Гельса, для Аси. Нашел у А. способ. Ритуал делаем в Лавке. Семе грозит ухудшение, стабильность обманчива. Выезжайте немедленно, как только целитель разрешит перевозку. Все готовлю здесь. Петр.»
Приемщик пересчитал слова, покосился на меня поверх очков.
— Срочным тарифом?
— Самым срочным, какой есть.
Из станции я вышел с квитанцией в кулаке и списком в голове. Лавка уже разложила его для меня по полочкам.
«Сначала ванны. Потом травы. Громницей займемся, когда все остальное будет стоять в зале.»
Скобяная торговля на Мятлева ещё не закрылась: приказчик как раз возился с засовом, когда я вошел и с порога сказал, что мне нужны две самые большие чугунные ванны, какие есть на складе, и нужны сегодня.
— Сегодня? — Приказчик посмотрел на улицу, где уже зажигали фонари. — Помилуйте, доставка с утра.
— Доставка сейчас. Плачу за ванны, за ломового и за то, что вы закроетесь на час позже. Назовите цену сами.
Цену он назвал с запасом, проверяя, и я согласился не торгуясь. Через полчаса обе ванны, лоснящиеся, в стружке, лежали на ломовой телеге, и возчик увязывал их веревкой.
— Куда везти, барин?
— Лавка чудес на Тихом канале. Заносить в зал, я покажу куда.
— Знаю такую.
Заносили втроем: возчик, приказчик, отправленный со мной «проследить за товаром», и я. Дверь Лавка распахнула перед нами заранее, и в зале уже горел свет во всю.
Ванны встали рядом, головами к прилавку. Я расплатился с обоими, добавив сверху за беспокойство, а потом вышел вместе с ними и поспешил к аптекарским лавкам.
Горицвет взял в первой же, сушеный, весь запас, что у них был. У Глазова, куда я поспел за четверть часа до закрытия, нашлись болотный корень, сон-трава и мокрица. Сверх списка я взял еще две травы, которые у нас были в небольшом количестве: менять воду предстояло не раз и не два, и запас лишним быть не мог.
Про корень громницы ни там, ни там, никто не знал. Это явно было лишь что-то очень редкое, либо почти вымершее со времен службы Апостофина.
«Вешний.»
Дом Аркадия Вешнего стоял за высоким глухим забором, как и в прошлый мой визит, похожий скорее на оранжерею.
Я постучал. Подождал. Постучал снова, дольше. Потом перестал делать паузы и стал просто бить кольцом о пластину, размеренно, удар за ударом, без злости и без остановки.
Загремел засов, и дверь открылась. Вешний стоял на пороге в стеганом халате поверх рубахи, со свечой в руке, и смотрел на меня без всякого удивления, только чуть щурясь от света фонаря.
— Господин Воронов. Часы у вас, я знаю, отменные. Что же они вам не подсказали, который час?
— Подсказали. Мне нужен корень громницы, Аркадий Силыч. Столько, сколько у вас есть.
Он не спросил, с чего я взял, что громница у него есть. Он поднял свечу чуть выше, посмотрел мне в лицо внимательнее, и что-то он там прочел, потому что посторонился.
— Входите. На пороге такое не обсуждают.
В доме пахло сушеными травами и воском. Вешний провел меня в кабинет, где вдоль стен стояли шкафы с застекленными дверцами, зажег вторую свечу от первой и сел за стол, запахнув халат.
— Громница. — Он произнес это слово со вкусом. — Столько, сколько есть. А есть у меня, к слову, немало. И нужна она вам не к утру, а сию минуту. — Он сложил руки на столе. — Стало быть, случилась беда, в которой громница оказалась незаменимой.
— От этого корня зависит человеческая жизнь. Это все, что вам нужно знать. Назовите цену.
— Цену. — Вешний улыбнулся одними углами рта. — Деньги мне не нужны, у меня их достаточно. А вот услуга артефактора вашей руки, это вещь, которую за деньги как раз не купишь. Давайте так: я отдаю вам громницу, всю, что есть, а вы поможете мне с одним делом. Скоро осень, а отопление у меня в оранжерее…
— Аркадий Силыч. — Я оборвал его, и он замолчал с приподнятыми бровями. — Я сделаю вам отопление, какое скажете. Осмотрю, рассчитаю, поставлю. Но это потом. Сейчас: корень. Каждый час может стоить жизни, я не преувеличиваю и не торгуюсь. Сначала громница, условия потом.
Вешний откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня с новым любопытством.
— А вы, кажется, не понимаете правил, господин Воронов. — Голос у него был мягкий, почти ласковый. — Правила простые, им тысяча лет. Тот, кому нужно больше, подчиняется тому, кому нужно меньше. Вам нужно явно очень сильно. А мне не нужно ничего: громница полежит в песке до весны и не испортится. Значит, условия называю я, и обсуждаем мы их столько, сколько я сочту нужным. Сядьте, выпейте чаю…
Дальше я его не слушал.
Внутри у меня поднялось то, что я обычно держу глубоко и достаю редко. Человек напротив только что услышал слова «может стоить жизни», взвесил их и решил, что это удачный момент поторговаться. Не потому что не поверил. Потому что поверил и понял, насколько крепко я прижат.
— Хорошо, — сказал я, и от моего тона он замолчал сам. — Тогда поговорим по вашим правилам, Аркадий Силыч. О том, кому что нужно. Человек, который сейчас умирает, дорог не только мне. Он дорог Асе. Вы ее помните: вы за нее ручались. Только с тех пор кое-что изменилось. Она взяла пятый ранг.
Вешний перестал улыбаться.
— И если этот человек умрет, потому что вы решили поторговаться со мной, — я говорил ровно, не повышая голоса, — то претензии к вам будут не только у артефактора, у которого можно выторговать отопление. Они будут у колдуньи пятого ранга, а еще у преемницы самой Аглаи.
На имени Вешний побледнел. Кровь ушла у него с лица настолько, чтобы это стало видно даже при свечах, и пальцы его на столе сошлись в замок.
— Преемницы… — начал он и не закончил.
— Вы сами это увидели, — сказал я. — Тогда, при первой встрече. Вы посмотрели на нее и узнали школу. Помните? Я помню. Так что вы знаете, что я не блефую.
Он помнил. Это было видно по тому, как он молчал.
А я стоял над его столом, держал лицо и понимал про себя вещь, которая нравилась мне куда меньше, чем бледность Вешнего. То, что я сейчас сделал, было дешевым блефом, хотя я и сказал иное.
«Преемница Аглаи»? Смешно. Я выиграл этот спор, это уже было видно. Но, в отличие от недавнего инцидента с украденными бумагами Ильи, я выиграл не сам. Я выиграл его страхом перед женщиной, которой здесь не было и быть не могло.
Мне самому нечего было положить на стол против Вешнего. Значит, так. Лавку расширяем. И мою собственную силу тянем через нее вверх: всерьез, по плану, а не как получится. Чтобы в следующий такой разговор я входил не с чужими именами.
Вешний тем временем расцепил пальцы и поднялся.
— Ждите здесь.
Его не было минут пять. Вернулся он с длинным ящиком, в каких возят рассаду: внутри, в сыром песке, лежали корни. Узловатые, в черной коре, каждый с предплечье длиной, и от них тянуло тонкой, покалывающей перстень силой. Шесть штук.
— Весь мой запас этого года, — сказал он сухо.
— Спасибо. — Я взял ящик. Он был тяжелее, чем выглядел. — За мной услуга, Аркадий Силыч. Отопление вашей оранжереи, в лучшем виде, как только этот человек встанет на ноги. Я свои долги плачу.
— Знаю, что платите. Потому и отдал. — Вешний взял свечу и пошел провожать меня к дверям. У самого порога он сказал, не глядя на меня: — Передавайте мой поклон. И пожелание здоровья вашему человеку.
— Передам.
Дверь за мной закрылась, засов лег на место. Я пошел домой темной улицей, с ящиком громницы в руках.
«Думаю».
«Договорились.»
Дома я заставил себя лечь. Спать не хотелось совершенно, хотелось крошить громницу и перепроверять список, но Лавка выгнала меня наверх почти силой, резонно заметив, что завтра я нужен со свежей головой, а как правильно мельчить корень, куда лучше расскажет Ася. Уснул я, против ожидания, быстро, и снилась мне какая-то дорога.
Я сел в кровати раньше, чем понял, что проснулся. За окном едва серело: часы показывали десять минут шестого.
Внизу, у крыльца, стоял большой дорожный экипаж, и двое рослых людей Гельса уже открывали заднюю дверцу, переделанную под погрузку. Ася спрыгнула с подножки первой. Я вышел встречать.
— Он продержался дорогу лучше, чем я боялась. Два приступа, оба короткие. Заносим?
— Заносим.
Сему вынесли на носилках, укрытого до подбородка, и по тому, как просели под ним плечи обоих носильщиков, я в очередной раз вспомнил, сколько он весит.
Лицо у него было серое, губы двигались без звука, и сполохи под кожей за дорогу не унялись: зеленая тень прошла по его скуле прямо у меня на глазах. В зале его положили на составленные лавки у ванн.
Старший из людей Гельса, плечистый, с седыми висками, огляделся и спросил без лишних слов:
— Куда носилки, сударь? И что дальше делать нам?
— Носилки к стене. Дальше поможете с водой и с ним самим, работа будет.
— Господин консул велел нам оставаться при вас, покуда не отпустите. Хоть неделю.
— Спасибо. Понадобитесь.
Ася тем временем скинула дорожную накидку прямо на прилавок, присела над Семой, оттянула ему веко, приложила пальцы к шее и к запястью, посидела так с полминуты.
— Хуже не стало, — сказала она, поднимаясь. — Но и лучше тоже… — она повернулась к моему листу с травами.
— Показывай, что нашел.
Дальше командовала она, и я с облегчением отдал ей это право: в отварах и обрядах она понимала по опыту, а я только по записи Апостофина. Мы работали вчетвером. Люди Гельса таскали воду, я резал и взвешивал травы, Ася выполняла последние этапы обработки.
Травы пошли в воду в порядке, который Ася выстроила сама, понюхав каждый куль. Сначала в воду легли жесткие корни, за ними остальной лист. Сон-траву она положила последней, отдельной горстью. Громницу она крошила мелко, ножом с костяной ручкой, и треть корня легла в ванну до кипячения, как велел Вешний.
— Хороший корень, — сказала она, не поднимая головы. — Где взял?
— У Вешнего.
Она подняла бровь.
— И сколько он с тебя запросил?
— Услугу. Потом расскажу.
Потом Ася встала над ванной, закатала рукава, и колдовской огонь пошел у нее не с ладоней, а сразу по воде: широкими плоскими языками, которые не жгли чугун и не трогали трав, а грели саму толщу.
Вода зашумела и потемнела, над ней встал пар, и по залу поплыл запах: горький и болотный. Люди Гельса смотрели на огонь молча. Отвар дошел до цвета крепкого чая, и Ася, наконец, погасила огонь.
— Теперь остудить.
Это была работа времени, но также и Лавки. Она могла выполнять подобные манипуляции с физическими вещами и явлениями внутри своих стен, и хотя прямо стремительно это не проиходило, больше двух сотен литров воды остыли раза в три быстрее, чем было положено.
Пока ждали я, чтобы отвлечься и отвлечь Асю, которая смотрела то на Сему, то на ванну, грызя ногти, я рассказал про Вешнего. На моменте, когда я описывал, как тот перетрусил от имени Аглаи, Ася не выдержала и хмыкнула.
О том, что Аглая приходила, она не знала, разумеется. Гримуар я передал ей, подав как редкую находку Боброва. Если она что-то и заподозрила, то оставила это при себе, и меня такой вариант устраивал тоже.
Я подошел и опустил в воду руку. Она все еще была довольно теплой, но уже вполне комфортной температуры, совсем не обжигающей.
Сему мы раздевали вчетвером и погружали вчетвером же: хотя он явно был истощен, осунулся и весь стал будто бы острее, легче он не стал. Вода приняла его, сомкнулась до груди. Часть выплеснулась на пол. Ася подложила ему под затылок свернутое полотенце, чтобы голова лежала на борту.
Я надел монокль, хотя мог бы обойтись перстнем: хотелось видеть все.
Отвар работал. Мана, порожденная в нем комбинацией трав, собиралась вокруг тела мелкой взвесью и двигалась к нему, со всех сторон разом. Взвесь липла к коже и уходила внутрь, и там, в глубине, буйство отзывалось на нее.
Не стихало, нет. Но узлы, которые метались по телу без всякого порядка, начали цепляться за впитанное, замедляться, успокаиваться.
— Идет процесс, — сказал я. — Медленно, но идет.
— Медленно — это как раз правильно. — Ася опустилась на табурет у изголовья, не сводя глаз с лица Семы. — Быстро такое не делается. Быстро он бы не пережил.
Надолго. Я посмотрел на вторую, пустую ванну, на кули с травами, которых должно было хватить на неделю смен, на Асю, которая уже устраивалась у изголовья как человек, не собирающийся никуда уходить.
— Будем смотреть за ним по сменам. Дежурим по очереди, иначе свалимся оба. Я первый, ты после обеда, а сейчас иди отоспись после дороги.
Она помолчала, но потом кивнула.
— Ладно. Петр… позови Варю. Хотя бы на кухню и на посылки. Вдвоем мы не вытянем.
— Позову. И Илью: у него до сентября никаких занятий.
— Вот и хорошо.
Так начался первый день ожидания.
Людей Гельса я отпустил на второй день, с благодарностью и письмом для их хозяина. Вместо них пришли свои.
Варя явилась часов в десять, через час после посланной мной записки, в рабочем платье, с Хоней, и с порога взяла на себя кухню и все то, о чем мы с Асей забывали. Хоня первым делом обошел ванну по кругу, обнюхал свесившуюся руку Семы и улегся на лавке у его изголовья. С этой лавки он в последующие дни почти не уходил.
Илья пришел к вечеру того же дня и с ходу спросил, чем помогать. Я выдал ему главу Апостофина, и вскоре у него был вычерчен график: часы смен воды, расход трав по кулям, отдельной строкой отметки о приступах. График он повесил на стеллаж, и мы быстро начали жить по нему.
Смены поделили так: Ася при Семе с утра, я с обеда до ночи, ночь пополам, кто на ногах. Варя кормила всех четверых и еще дважды в день меняла Асе повязки на ладонях: порезы от колдовского кинжала заживали плохо. Ася терпела эти перевязки со стиснутыми зубами, и однажды я услышал из кухни их вполголоса:
— Больно же! — жаловалась Варя.
— А не будешь тайком таскать ведра в ванну. Сиди. Дуй на ладонь и сиди.
Сема боролся.
Иначе это назвать было нельзя. Ему становилось то лучше, то хуже, волнами, без всякого расписания. Утром он лежал в отваре тихо, и узлы маны под моноклем стояли почти смирно, к полудню его начинало трясти, вода шла рябью, сполохи под кожей учащались, и Ася садилась ближе, к самому борту. Потом отпускало. Потом накатывало снова.
— Он справляется? — спросил я ее на третий день, когда мы сменялись.
— Не знаю. — Она вытерла руки полотенцем. — Честно, Петр: не знаю. Он держится. Мана не растет, но и не спадает. Нет смысла вести подсчет очков, однажды это решится разом. В одну сторону или в другую.
Воду меняли каждые полдня, когда отвар выцветал и переставал отдавать взвесь. Процедура была быстро отработана: мы с Ильей набирали свежую воду во второй ванне и отбирали травы по списку, Ася крошила их и кипятила, остужала Лавка.
Потом мы вчетвером перекладывали Сему из старой воды в новую, и он, не просыпаясь, каждый раз коротко вздрагивал всем телом, когда его касался свежий отвар. Старую воду я ведрами выливал в душ.
Все эти дни, естественно, мы не торговали. На двери висела табличка «Закрыто по семейным обстоятельствам». Сама Лавка следила за Семой каждую минуту и будила нас раньше любого приступа.
Родителям Семы я отправил магограмму в первый же день. Составлять ее было сложнее, чем любое деловое письмо в своей жизни, и все равно вышло коротко: на одном из заданий Семен подвергся воздействию опасной маны, состояние очень сложное, сделано и делается все возможное, но есть риск необратимых последствий. Подслащивать пилюлю я не имел права.
Ответ пришел быстро, всего одной строкой.
«Выезжаем первым дилижансом. Марфа, Григорий».
И все. Ни вопросов, ни упреков. Я перечитал строку трижды, сложил бланк и убрал в нагрудный карман. Дилижанс из Новограда шел три-четыре дня, в зависимости от погоды, и я поймал себя на том, что не знаю, чего хочу больше: чтобы они успели или чтобы не успели.
— Что пишут? — спросила Варя, ставя передо мной тарелку.
— Что едут.
Она села напротив со своей тарелкой, вздохнула тяжело. Ничего не сказала.
Это случилось в ночь с третьего дня на четвертый, пока я спал: до трех дежурила Ася. Разбудила меня Лавка раньше, и по одному ее тону я все понял прежде слов.
[Милый, вниз! Быстро! Началось!]
По лестнице я слетел босиком, на ходу натягивая рукав халата. В зале горели все лампы, и первое, что я увидел, была вода. Она была везде: полванны выплеснуто на пол, лужа расползлась до прилавка, и в этой луже стояла Ася. Стояла в стороне от ванны, прижимая ладонь к скуле, и не подходила ближе.
В самой ванне бился Сема.
Его мотало из стороны в сторону, борта гудели под ударами, вода вылетала веером при каждом рывке. Глаза у него были открыты и пусты, сполохи под кожей шли уже не пятнами, а сплошными полосами, ало-зеленые, во всю руку, во всю грудь.
— Ася! — Я перехватил ее за плечи, развернул к свету. Под ее ладонью, на скуле, наливалась ссадина. — Что с тобой?
— Ничего. — Она отвела мою руку. — Пройдет.
[Он достал ее кулаком, милый. Она меняла ему полотенце под головой, а он ударил. Он не видел, он без сознания, он не виноват!]
— Знаю, что не виноват, шутишь, что ли? — сказал я вслух, Асе и Лавке разом. — Ася. Что мы можем? Говори, что делать.
Она посмотрела на меня, и я уже знал ответ раньше, чем она качнула головой.
— Ничего. — Голос у нее был ровный и страшный этой ровностью. — Все, что можно было сделать, мы сделали. Теперь либо он, либо она, — кто «она», я не стал уточнять. — Нам остается смотреть.
Буйство нарастало. Сема выгнулся, ударил затылком в свернутое полотенце, борт ванны отозвался долгим гулом, и следующим рывком он свалил ванну набок. Чугун грохнул об пол, остатки отвара пошли по залу темной волной. Сема вывалился на доски, в лужу, и продолжал биться уже там, на полу, среди травяной гущи.
Я сделал шаг к нему, и Ася повисла у меня на локте.
— Не смей! Он тебя сломает и не заметит!
Она была права. Даже вдвоем мы не удержали бы и его руку. Оставалось то, что она сказала: смотреть. Это была одна из самых длинных минут в обеих моих жизнях.
Сема бился в конвульсиях на полу, в луже, среди рассыпанной травы, и тело его горело изнутри ало-зеленым, уже не сполохами, а ровным светом, будто под кожей у него зажгли лампу.
Хоня, вздыбленный, орал с верхней полки. Ася стояла рядом со мной, вцепившись в мой локоть обеими руками, и губы у нее шевелились: она просто повторяла его имя.
А потом свет начал гаснуть.
Сначала я не поверил и решил, что у меня плывет в глазах. Потом увидел ясно: полосы под кожей тускнели, распадались на пятна, пятна на искры. Рывки становились реже и мельче. Сема еще раз дернулся всем телом, выдохнул, длинно, со стоном, и затих. Грудь его поднялась. Опустилась. Поднялась снова, ровно.
[Милый… Милый, она улеглась! Мана улеглась, я вижу русла! Она течет, как у обычного человека!]
У меня подогнулись колени, и я не сразу понял, что это от облегчения.
Мы подошли к нему вдвоем, по воде. Я присел, нащупал пульс: тяжелый и редкий, но ровный. Оттянул веко: зрачок сжался от света, как положено. Перстень показывал то же, что кричала Лавка: мана лежала в руслах. Усталая, взбаламученная, но на своих местах.
— Все, — сказал я не столько кому-то, сколько просто в пространство. — Схватка кончилась. Он выиграл.
Ася опустилась в лужу рядом с ним, и приложила ухо к его груди. Слушала долго. Потом села и вытерла лицо ладонью, размазав по щеке травяную крошку.
Тащить его наверх нечего было и думать. Мы кое-как, за плечи, понемногу, оттянули его из лужи к сухому месту, я принес с лавок тюфяк и подсунул под него сколько получилось, Ася укрыла его двумя одеялами.
Потом мы прибрали, что смогли. Подняли и отставили ванну, согнали воду тряпками к порогу; травяную гущу Ася собрала в ведро. Работали молча, и обоим было понятно, что никто из нас спать не пойдет.
Остаток ночи мы просидели рядом с ним на полу, привалившись к прилавку, и Лавка каждые полчаса, не дожидаясь вопроса, повторяла нам одно и то же слово: все ровно. Под утро, когда окна начали сереть, Сема вдруг сморщился, пожевал губами. Потом открыл глаза, посмотрел в потолок. Потом на нас.
— Ась, — сказал он сипло. — А поесть есть чего?
Ася подскочила, упала ему на грудь и разревелась в голос, не сдерживаясь и не пытаясь. Сема удивленно поднял тяжелую руку и положил ей на спину.
— Ты чего… Ась. Ты чего. — Он повел глазами по залу, по ванне у стены, по мокрому полу, по мне. — А чего я на полу-то?
— Потом расскажем, — сказал я. — Все потом.
Он попробовал приподняться на локте, не смог и лег обратно, чему, кажется, сам не сильно огорчился.
[Семушка. Семушка, родной, с возвращением!]
— Хозяюшка… — Сема заулыбался, широко, всем своим осунувшимся лицом. — Здравствуй.
Я сидел рядом на полу, смотрел на них обоих, слушал, как ревет в голос Ася, и грудь мою отпускало с каждым выдохом.
Справились.
Сема честно попробовал подняться наверх по лестнице и честно сдался на третьей ступеньке. Остаток лестницы он одолел, повиснув на нас с Асей, и у двери его комнаты взмок не он один. Уложили, подоткнули одеяло.
А дальше Сема ел. Благодаря прошедшей через него магии проблем с желудком не ожидалось, как могло быть после обычной комы. Я носил подносы и уносил пустую посуду, и за четыре часа он убрал в себя кастрюлю щей с половиной каравая и сковороду жареной картошки с салом; следом ушла гречка в количестве, которое никто уже не считал, и банка варенья. В общем и целом килограмма четыре, если считать с хлебом.
Температура его спала очень быстро, по его заверениям ничего не болело. Лишь руки дрожали: слабость оставалась во всем теле, хотя питаться это ему не мешало.
— Петр Алексеевич, — виновато сказал он, когда я принес третий поднос. — А хлеба еще можно?
— Конечно, можно, — улыбнулся я.
[Пусть ест, милый, пусть ест! Я на него насмотреться не могу!]
Но долго продолжаться такое тихое и комфортное умиление не могло. В четверть третьего дверь Лавки распахнулась и в лавку ворвалась Марфа Ильинична. За ней, пригнувшись в проеме, шагнул Григорий Петрович с дорожным мешком на плече.
— Где Семен? — сказала Марфа Ильинична с порога, вместо здравствуйте, но я ее за это не осудил.
— Наверху, в своей комнате. Жив, в сознании, идет на поправку.
Она уже исчезла. Григорий Петрович опустил мешок у прилавка, посмотрел на меня секунду, кивнул и пошел следом.
Вскоре сверху ударил голос Марфы Ильиничны, сначала одно только «Сема!», потом причитание без разбора слов, потом сквозь него пробились два голоса потише, Семин и Асин. Скрипнула кровать. Что-то упало и покатилось, кажется, ложка.
Я остался внизу. Мне было там не место. Я взял тряпку и принялся протирать прилавок, который в этом не нуждался.
[Милый. Не грызи себя.]
«Он поехал со мной. Этого достаточно.»
[Он поехал с тобой, потому что хотел. Но ладно. Молчу. Третья доска слева, там пятно старое.]
Спустились они где-то через час. Марфа Ильинична первой, с сухими уже глазами, и села на стул у прилавка. Григорий Петрович встал у нее за плечом.
— Рассказывайте, Петр Алексеевич, — сказал он. — Что там было. Все как есть.
Я рассказал. Без прикрас, но и без умалчивания деталей. Марфа Ильинична ахала на каждом повороте, прижимая ладонь к груди, а на словах про яд закрыла ладонью рот и так дослушала до конца. Григорий Петрович не издал ни звука.
— Он нас спас, Марфа Ильинична. Как минимум одного из тех, кто там был, но, возможно, пострадали бы мы все.
— Значит, так. — Марфа Ильинична опустила руку и выпрямилась на стуле. — Спасибо вам, Петр Алексеевич, что выходили. От матери спасибо. Но я больше не хочу, чтобы он у вас работал. Мы заберем его домой, как только он поправится.
Григорий Петрович молчал и смотрел на меня поверх ее головы. Ни слова упрека мне так и не сказали, но от этого было будто бы только хуже.
— Я Сему не держу, — сказал я. — Не держал и держать не собирался. И скажу честно: может, после такого ему и правда лучше домой, в Новоград. Отъестся, отоспится…
— Никуда я не поеду.
Дверь второго этажа стукнула, и на площадку лестницы, держась одной рукой за перила, а другой за плечо Аси, вышел Сема. В исподней рубахе, осунувшийся, с серым еще лицом, но на ногах.
— Семен! Ты почему встал! — Марфа Ильинична поднялась со стула. — Ляг сейчас же!
— Мам. Погоди. — Он сказал это негромко, но она замолчала. — Я все слышал. Никуда я не поеду. Я остаюсь тут, работать с Петром Алексеевичем.
— Сема, сыночка, да ты же чуть…
— Мам. — Он перехватил перила покрепче. — Работать сюда я пошел сам. Меня никто не звал и не тянул. Значит, и все, что со мной на этой работе случается, моя ответственность. Не Петра Алексеевича. Моя.
Он перевел дыхание.
— Ты пойми. Лавка эта, работа здесь, это самое чудесное, что со мной в жизни было. Кроме Аси. А Аси у меня без Лавки и без Петра Алексеевича тоже бы не было. Все, что у меня сейчас есть, вся моя жизнь, какая она есть, она отсюда и здесь. И если завтра опять придется выбирать, им погибать или мне, я опять выберу то же самое. Не задумаюсь ни на миг. А вам с батей придется с этим смириться. Простите меня, но придется.
Марфа Ильинична набрала воздуху, и тут ей на плечо легла рука Григория Петровича.
— Марфа. — Он сказал это ровно, как гвоздь вбил. — Он решил. Не отбирай у парня его решение.
У нее задрожали губы. Она обвела зал глазами, ища, за кого ухватиться, и ухватилась за Асю.
— Асенька… Ну хоть ты ему скажи. Тебя он послушает. Ты же за него боишься, я же вижу.
Ася медленно развела руками и опустила их.
— Боюсь, Марфа Ильинична. Очень боюсь. И я бы тоже хотела, чтобы он больше никогда не рисковал. Но я выбрала его вот такого. Значит, принимаю и его решения. Все, какие есть.
— Петр Алексеевич… — Марфа Ильинична повернулась ко мне, и в голосе ее осталась одна мольба. — Ну хоть вы. Вас он слушает сейчас, кажется, больше отца родного. Откажите ему от места, и делу конец.
Проще всего было бы соврать ей что-нибудь мягкое. Я не стал.
— Не откажу, Марфа Ильинична. Простите. Это его выбор, и я его уважаю. Одно обещаю: беречь его буду как себя. Лучше, чем себя.
Она обвела глазами нас троих. Потом лицо ее сломалось, она всхлипнула в голос, развернулась и пошла к двери, вслепую, задев бедром угол прилавка.
— Мам!..
Сема дернулся за ней, всем телом разом, и площадка лестницы ушла у него из-под ног.
То, что было дальше, я сам не до конца понял. Сема пролетел через весь зал, метров пять по воздуху, крутанувшись через голову и врезался в стену над входной дверью вверх ногами, под самым потолком. Посыпалась штукатурка. Оттуда он обрушился вниз, головой прямо на ступени у порога.
— СЕМА!!!
Марфа Ильинична бросилась к нему с воплем и осеклась. Сема уже поднимался со ступеней сам. Просто встал, повел шеей, поднял руки и осмотрел их с обеих сторон. На стене над дверью остался вмятый след.
В зале стало очень тихо. Марфа Ильинична застыла с протянутыми руками. Григорий Петрович шагнул было вперед и остановился на полушаге, Ася наверху вцепилась в перила.
— Это чего сейчас было? — спросил Сема у всех разом.
Ответ нашелся быстро и был, по сути, довольно логичен. Исток жизни использовали в качестве чего-то вроде лечебно-стимулирующего препарата. Он исцелял больные ткани и укреплял здоровые.
С Семой произошло именно это. Вот только ровно из-за того, из-за чего лечебный эффект едва не отправил его на тот свет — из-за слишком высокой концентрации жизненной силы, накопившейся в истоке, оказанное на него воздействие получилось аномально большим.
Если бы его организм был хоть немного слабее, жизненная сила его бы убила. Но, выдержав ее, впитав в себя и успокоив, он получил весь возможный от нее эффект разом.
Проверки проводились под пристальным вниманием Марфы Ильиничны и Григория Петровича, в саду Лавки, где было меньше всего шансов сломать что-то не то.
Из-за общего истощения Сема пока что сам плохо это контролировал, но, похоже, теперь это было частью его, естественной и неотъемлемой, так что никаких сверхнапряжений не требовалось. Лишь сосредоточение и некий психологический толчок.
Когда он понял принцип, то смог повторять «активацию» жизненной силы уже без всякого труда. И результаты тестов были, мягко говоря, впечатляющими.
Свернутые в трубочку сковороды, сложенные вчетверо монеты, поднятая над головой чугунная ванна весом в полтора центнера со мной и Асей внутри. Поднятая одной рукой.
Ровно также жизненная сила при намеренной активации усиливала его прыжки, ускоряла движения, повышала скорость реакции и рефлексы. Пиком проверки было то, что он под визг Марфы Ильиничны поймал выпушенный из артефактного арбалета болт, летевший, по моим прикидкам, на скорости около ста пятидесяти метров в секунду (разумеется, целился я не в него, а рядом).
Правда, все это работало лишь при осознанной активации жизненной энергии. Без нее Сема оставался в целом более-менее обычным Семой, хотя и в таком «пассивном режиме» по его личной оценке, его сила возросла где-то раза в полтора.
Все то же самое распространялось и на прочность тканей. Без активации все было как обычно, но после активации его кожа становилась настолько прочна, что ее с большим трудом смог порезать даже самый острый кухонный нож.
А Григорий Петрович, войдя во вкус и явно ощущая редкий для себя азарт от всех этих испытаний, погнул об сына чугунную кочергу, засветив ей по плечу Семы с такой силой, что обычного человека скорее всего банально убил бы. У Семы после этого остался лишь небольшой синяк, и куда больше пострадал явно сам Григорий Петрович, получивший дикий нагоняй от жены.
Логичным итогом всех этих проверок, которыми мы все занялись явно с бо́льшим, чем нужно, энтузиазмом, скорее всего чтобы выпустить пар от напряжения последних дней, стали слова Семы:
— Мам, надеюсь теперь ты не будешь так волноваться, если я продолжу работать у Петра Алексеевича?
Марфа Ильинична несколько секунд искала, что сказать, но в итоге не выдержала и рассмеялась. Легко и искренне, тоже, видимо, выпуская весь накопившийся за время поездки до Грозова стресс.
Потом мы все вместе пошли ужинать. Использование жизненной силы имело очевидный побочный эффект: приводило к тому, что Сема превращался в ненасытного поглотителя продуктов, но Марфа Ильинична была только рада готовить для сына, и то, что он теперь мог съесть столько, что хватило бы на целую футбольную команду, ее явно ни капли не смущало, а наоборот, подстегивало.
За столом еще чувствовались остатки напряжения, на меня семины родители смотрели все еще с некоторым недовольством. Но чувствовалось также, что весь этот неожиданный поворот со сверхсилами действительно во многом успокоил их тревоги, чему я, признаться, был несказанно рад.
Праведный гнев родителей, ребенок которых был в смертельной опасности, я прекрасно понимал. И также понимал, что никакие слова не могли бы его унять, если бы ситуация повернулась иначе.
На ночь Марфе Ильиничне и Григорию Петровичу мы постелили в свободной комнате. Азалия съехала от нас ко Льву еще недели три назад, и сейчас они были в путешествии в столицу: Лев ехал по работе, Азалия за компанию и заодно чтобы передать в столичный исторический музей свои наработки за полгода работы в Грозове.
А после того как родители Семы пробыли у нас два дня, я решил, что не буду откладывать и отправлю Сему с Асей с ними в Новоград прямо сейчас. Я ведь обещал им совсем недавно, когда мы были у них с Ильей, и не было смысла с этим затягивать, раз уж они приехали к нам, и раз уж повод был настолько сложным.
До конца лета оставался еще август, и я сказал, что они могут не возвращаться до сентября. У меня был Илья на подхвате, пока не отправится в Новоград на стажировку, у меня была Лавка, и после дела Гельса я совершенно точно не собирался какое-то время брать частные заказы, намереваясь полностью погрузиться в торговлю, а с этим я мог справиться и без Аси с Семой.
Они не были против. Так что еще через день в Лавке, впервые, кажется, за все полтора года с моего тут появления, стало совершенно тихо, лишь Хоня щелкал своими приводами, бродя между стеллажей.
Как и собирался, я погрузился в торговлю. Ходил по аукционам, оформлял закупки у Боброва, торговал в розницу, а также в опт, сбывая товары Зое Громовой, братьям Пироговым, МОЛОТу, Карпову с Грачевым и еще множеству покупателей даже не только в Грозове.
Пригодился открытый Лавкой склад, сейчас и он начал заполняться товарами, а не только полки в главном зале.
Раскрытый Лавкой телекинез тоже пришелся как нельзя кстати, мне теперь было не нужно даже таскать ящики или расставлять товары на полках.
Я стал куда чаще приглашать в Лавку Варю, и несколько раз она уже оставалась у меня на ночь. Она была прекрасна, и становилась прекраснее с каждым днем, что я проводил с ней рядом.
Сема с Асей писали мне магограммы, и обещали вернуться к тридцать первому августа. Я их не торопил, наоборот, писал, что они могут погостить у семиных родителей подольше.
Это не был отдых в том смысле, в каком отдыхом была поездка на грязи, но этот месяц дал моим мозгам передышку. Я ничего не чинил, ничего не мастерил, ничего не изучал и не изобретал. Если что-то и читал, то обычную прозу, часто Лавке, Варе или им обеим вслух. Можно было сказать, что это была своеобразная перезагрузка.
Причем очень выгодная. Конечно, единичные частные заказы оплачивались очень и очень щедро. Тот же Гельс за вскрытие святилища и спасение жизни заплатил мне столько, что хватило на заполнение всего склада.
Но стабильную и грамотную торговлю по всем наработанным мной за полтора года выполнения всех этих частных заказов связям и контактам тоже никак нельзя было недооценивать. Не скажу, конечно, что я прямо-таки резко разбогател или что вывел Лавку Чудес на новый уровень. Нет, разумеется.
Но, сконцентрировавшись на, по сути, своих прямых обязанностях, разобравшись в куче накопившихся долгов, как тех, что должен был я, так и тех, что должны были мне (первых, благо, было куда меньше, чем вторых). Отопление в оранжерею колдуну тоже сделал, как и обещал.
И подбив итоги, я за один-единственный месяц сделал больше выручки, чем за предыдущие полгода.
Конечно, такой темп было невозможно поддерживать вечно и, по сути, я уже исчерпал все крупные возможности еще в двадцатых числах августа. Но сам факт был все равно поразительным и приятным.
И не менее приятным стало проведенное Лавкой первое большое расширение, что мы запланировали на первую неделю сентября, затронувшее не только ее, но и меня. Семе с Асей я прямым текстом написал пока не возвращаться, Варю предупредил, что буду недоступен, поговорил со всеми соседями по улице, а потом поднялся в свою комнату, лег на кровать, попрощался с Лавкой и заснул.
Проснулся я через девять дней магом третьего ранга и в совершенно новой Лавке.
Второй этаж был расширен и перестроен. Появилась столовая; образовалась дополнительная гостевая спальня; добавилась комната отдыха со столом для бильярда, стеллажом с настольными играми и пианино.
Имеющиеся комнаты были заметно расширены и улучшены: каждая спальня получила по отдельной гардеробной; кабинет получил тяжелый дубовый стол и множество шкафов для всего нужного; подсобка стала больше раза в три; сад расширился, беседка обзавелась крышей; кухня оборудовалась профессиональной печью для хлеба и огромной морозильной камерой, в которую влезла бы туша свиньи целиком.
Везде на полы легли мягкие ковры, на стенах появились портреты, в некоторых из которых без труда угадывались мы сами и наши самые близкие знакомые; библиотека выросла вдвое и в ней появилось множество крайне интересных трудов по артефакторике, а еще прямо на втором этаже появилось аж две ванных комнаты, в которые отлично встали те две ванны, что я покупал ради исцеления Семы.
Первый торговый зал стал больше и получил над частью себя стеклянную крышу, а ко второму залу добавился третий. Склад, и так немаленький, был расширен, а еще прямо к нему появился подъезд с улицы; мастерская тоже стала просторнее и обзавелась более тяжелым и профессиональным оборудованием.
А еще у нас появился третий этаж, лестница на который вела из конца коридора второго этажа. Там, правда, была лишь одна комната, и судя по виду с улицы и отсутствию дверей-заглушек других в принципе не планировалось, но зато какая! Самая настоящая астрономическая обсерватория со стеклянной крышей и стоящим прямо посреди комнаты шикарным во всех смыслах телескопом. Это определенно было то, о чем я мог лишь мечтать в своем земном прошлом, даже во времена своих лучших заработков.
К тому же была и еще одна хорошая новость: следующее большое расширение должно было открыть комнату с якорем Лавки, а это означало спасение Лады от потери личности и забвения. Однако нужно было поторопиться. Хотя у нас и оставалось еще около полутора лет, с моего прибытия уже тоже прошло полтора, то есть, если предположить, что крупные расширения будут происходить с равными промежутками времени, времени у нас было в притык.
Впрочем, паниковать пока что тоже было рано. Хотелось верить, что ускорившийся темп торговли и расширение торговых площадей поможет ускорить этот процесс, но тут тоже было не угадать.
Лавка не могла оценить точное количество необходимой ей энергии, а примерные оценки в духе: «Еще примерно в пятнадцать раз больше», были, на самом деле, довольно условными и с реальными объемами продаж коррелировали довольно условно, так как стоимость артефакта и его «питательность» друг от друга зависели далеко не напрямую.
Так что я не пытался загадывать и собирался просто продолжать работать, но, к сожалению, спокойно дождаться Аси с Семой мне было не суждено.
Первой из моих знакомых, кто вошел в обновленную Лавку, были не какие-то постоянные клиенты и даже не Варя, а Азалия. Куда более растрепанная и неряшливая, чем даже обычно, с порванным плечом пиджачка, разбитым стеклышком очков, заплаканными глазами и срывающимся в истерику голосом.
Я вышел из-за прилавка ей навстречу. Вблизи открылось то, чего не было видно от дверей: манжеты блузки в бурых пятнах, а из-под рукавов, на запястьях, выглядывали темные полосы. Порезы, уже подсохшие, поверх широких вдавленных следов от веревки.
— Азалия, что случилось?
— Петр Алексеевич, Льва похитили. Этой ночью, из нашей квартиры. Его увезли, я не знаю куда, и я…
Я подвинул ей стул от прилавка.
— Рассказывать будешь сидя. А я пока займусь твоими руками.
Она посмотрела на собственные запястья с недоумением, будто увидела их впервые, сняла очки с треснувшим стеклышком, сложила их и села. Я принес из мастерской аптечку, налил в миску теплой воды из чайника, поставил рядом чашку крепкого чая и сел напротив.
Хоня выбрался из-за стеллажа, обошел гостью по кругу, обнюхал подол и потерся о ее ногу. Азалия машинально потянулась его погладить, и я перехватил ее ладонь на полпути.
— Руки мне. Обе. И рассказывай с начала. Когда вы вернулись из столицы?
— Вчера вечером. — Она вздохнула и заговорила ровнее. — До дома добрались к полуночи. Вещи решили не разбирать. Лев сделал бутербродов, поели на кухне и легли.
— Дальше.
— Дальше я проснулась от того, что мне зажали рот.
— В котором часу?
— Точно не скажу. Когда они ушли, часы в прихожей пробили три. Значит, началось около двух.
Я промывал порезы, а она рассказывала. Голос у нее почти не менялся: она излагала по порядку, как опись музейного фонда, и только пальцы в моей руке изредка сжимались.
Их было трое. Лица замотаны платками до самых глаз, работали молча и слаженно. Ее выдернули из постели и связали; рот заткнули ее же шейным платком, а саму усадили в угол спальни, на пол. Льва, когда он рванулся, ударили под дых, подняли и привязали к стулу посреди комнаты.
— Голоса? Хоть что-нибудь приметное? — спросил я.
— Говорил только один. Негромко, чисто, без говора. Остальных я вообще не слышала.
— Хорошо. Что он спрашивал?
— Про картину. — Она помолчала. — Про картину Ракитина.
— Ракитина?
— Фамилию я знаю, и только. — Она выговорила ее по слогам, как чужое слово. — Он вроде как из современных, из модных, в столице его, кажется, покупают наперебой. Но я древностями занимаюсь, а не новыми гениями.
— Что именно спрашивали?
— Где она. Просто: где картина.
— И что Лев?
— Сказал, что не понимает, о чем речь. Потом, когда они стали его… — она запнулась в первый раз за весь рассказ, — когда они стали его бить, сказал, что ничего им не скажет. А потом один из них повернулся ко мне. Просто повернулся и сделал шаг в мой угол. И Лев сразу закричал: все, все, не трогайте ее, я расскажу.
— Рассказал?
— Ему не дали. Старший махнул рукой, Льва отвязали от стула, связали заново, туже, рот заткнули, а из прихожей принесли мешок. Большой, холщовый, в такие картины пакуют. — Она сглотнула, но голос удержала. — Его засунули туда целиком, подняли вдвоем и вынесли. От первого шороха до хлопка двери прошло меньше часа.
— Из квартиры что-нибудь взяли?
— Не знаю. Я не смотрела. Я освободилась и сразу побежала.
— Как они вошли, тоже не знаешь?
— Нет. Дверь мы на ночь запирали, это я помню точно, Лев еще проверил щеколду. А проснулась я уже с ладонью на рту.
Пока она говорила, я поймал себя на том, что четко ощущаю энергию Азалии, и, как и Лавка, понимаю ее напряжение и тревогу. При этом перстня на моем пальце не было и, разумеется, монокля в глазу тоже. Третий ранг давал о себе знать, но разбираться с этим сейчас было некогда.
— Как ты освободилась?
— Веревок на мне было много, но затянули их небрежно. — Она пошевелила пальцами в моей руке. — Я гимнастикой занимаюсь, с института, каждое утро. Выползла на кухню, встала по шкафу. Нож остался на столешнице с вечера, от бутербродов. Дальше я резала веревки и, кажется, резала себя… Простите, что явилась в таком виде.
— Вот об этом не думай вовсе.
Порезов я насчитал семь: четыре на правом запястье, два на левом и один, самый глубокий, поперек левой ладони, там, где она перехватывала лезвие. Все неглубокие, все я по очереди размочил и промыл. Азалия смотрела на эту работу с интересом естествоиспытателя.
— А потом ты пошла сюда. Пешком, через полгорода. Почему не в стражу?
— Потому что я побежала туда, где надежнее всего. — Она сказала это с некоторым смущением. — К вам.
Я закрепил последний бинт, отставил миску и подал ей чашку.
— Пей.
Она взяла чай двумя забинтованными руками, и только на чашке стало заметно, как дрожат у нее пальцы. Хоня вспрыгнул ей на колени, приводы щелкнули, и он улегся, привалившись боком к ее животу. Азалия сделала глоток, второй, потом отпустила одной рукой чашку и положила ее на механический бок. Плечи у нее опустились на сантиметр.
— Правильно побежали, — сказал я. — Но сейчас вы допьете, и пойдем в стражу: заявление, приметы, все по порядку. А потом вернетесь сюда и останетесь тут, пока это не кончится. Комната для вас найдется, дом теперь больше, чем вы помните.
— Я заметила. — Она подняла голову к стеклянной крыше над залом и надела очки. — Потом расскажете.
Отделение стражи встретило нас казенной прохладой и запахом сургуча. Дежурный офицер, немолодой, с прокуренными усами, выслушал первые две фразы, посадил нас к столу и достал бланк протокола.
Азалия рассказывала так же, как мне: по порядку, без слез. Офицер писал быстро, переспрашивая только по делу.
— Адрес?
— Кленовая, восемь. Второй этаж, квартира четырнадцать, — ровно отвечала Азалия.
— Время?
— Началось около двух. Часы в прихожей пробили три, когда они уже ушли.
— Похищенный где служит?
— В галерее Астахова. Той, что в угловом доме у канала.
— Дверь взломана?
— Не знаю. На ночь запирали, щеколду задвигали. Потом я не смотрела, торопилась уйти.
Место службы офицер подчеркнул, на двери поставил птичку на полях.
— Приметы нападавших?
— Все трое в темном, лица замотаны. Тот, что говорил, ростом пониже меня. Двое других выше и шире.
— Не густо. — Офицер записал и это. — Чем его… допрашивали? Руками?
— Палками. — Азалия свела брови, подбирая слова. — Короткими, черными, с рукоятью. Они не замахивались, а прикладывали, и Лев вздрагивал всем телом.
Перо остановилось.
— Прикладывали. Ожоги, кровь видели?
— Нет. Следов я не видела.
Офицер дописал лист, ушел с ним за перегородку и вернулся с приставом со скрипучим голосом. Тот прочитал протокол стоя, от начала до конца.
— Похищенный при галерее, спрашивали про картину. — Он поднял глаза от листа. — Ценности через него проходят?
— Он служит в запаснике, — сказала Азалия. — Через запасник проходит все.
Пристав кивнул и распорядился при нас: к галерее Астахова наряд и негласное дежурство; сторожа галереи и соседей похищенного по дому опросить сегодня же; на квартиру на Кленовой послать осмотреть дверь и замок; приметы разослать по отделениям.
— Вы, сударыня, поезжайте домой и никуда не отлучайтесь, — закончил он. — Понадобитесь — вызовем. О ходе дела известим.
— Она будет у меня, — сказал я. — Лавка чудес на Тихом канале. Там и ищите.
— Как угодно.
До Лавки мы дошли молча. У дверей я велел Азалии запереться, отдыхать и не открывать никому, кроме меня. А сам я должен был проверить Варю.
Контора Щербатова занимала второй этаж углового дома на Черногрязской: устройство выставок, показов и торжеств по заказу галерей, музеев и мануфактур.
Шел я туда быстро. Варя у Астахова не служила, но весной она делала у него выставку, и эти два факта я не мог расцепить в голове: если кто-то взялся за галерейных людей, то до конторы, которая на галереи работает, тоже могли бы добраться.
В большой комнате конторы пахло клеем и свежей бумагой. За столами считали и чертили, у стены сохли рулоны афиш. Мана пошла ко мне от множества бытовых артефактов, и это снова было далеко не к месту.
Варю я нашел у дальнего окна, над чертежом: она двигала по листу бумажные квадратики и помечала что-то карандашом.
— Петя? — Удивление на ее лице сменилось радостью, а радость, пока она вглядывалась в меня, тревогой. — Ты же писал, что будешь недоступен. Что-то случилось?
— Случилось. Но не с нами. Ты сейчас с галереей Астахова работаешь?
— С Астаховым? Нет, давно не работаю. У меня промышленный показ для мануфактур, вон, всю неделю развеску черчу. А что?
Я выдохнул. Страх, с которым я шел от набережной, оказался пустым.
Рассказал я коротко, без красок, но и без пропусков. Варя слушала, прижав карандаш к губам, и на мешке ахнула так, что от соседнего стола обернулись.
— Кошмар! Азалия… Как она? — участливо спросила Варя.
— Держится. Она у меня в лавке осталась, под присмотром, собственно, Лавки. Стража работает: наряд у галереи, опросы, приметы по отделениям. Все, что положено, делается.
— Я к вам вечером зайду. — Варя сказала это не спрашивая, тоном решенного. — Привезу ей что-нибудь из одежды и посижу с ней.
— Спасибо.
— Не за что, разумеется. А мы? — Варя отложила карандаш. — Мы с тобой можем что-то сделать?
— Варь, это не моя епархия. Похищение человека, стража в деле. Куда мне туда влезать и, главное, с чем?
Спорить она не стала, давить тоже. Но, помолчав, переспросила негромко:
— Точно ничего? Лев мне так понравился, и тебе, по-моему, тоже. И Азалия его, кажется, любит, хоть еще не призналась. Если с ним что-то случится, она будет вне себя от горя.
Я открыл рот ответить, что сделать ничего нельзя, и не ответил. В голове, зацепившись за слово из протокола, всплыло: палки.
Короткие, черные. Не замахивались, а прикладывали. Я знал артефакт, который подходил под это описание точь-в-точь: стрекало. Палка в локоть длиной, медный оголовок, внутри накопитель; при касании дает разряд маны, короткий укол изнутри, без ожога и следа.
В хозяйстве им почти не пользовались: вещь штучная и дорогая, скотину дешевле учить кнутом или просто стеком с гвоздиком. Против людей его не применяют даже стража с МОЛОТом: силу укола надо мерить точно, а ошибка калечит. Так что единственные места, где их применяют активно — в цирках да на больших ярмарках, где зверя нужно уколоть ровно настолько, чтобы послушался и не испортился. А таких мест в Грозове не то, чтобы много.
— Петя? — Варя заметила мою задумчивость.
— Есть одна ниточка. Может, и пустая. — Я взял ее руку и коротко сжал. — Обещаю попытаться. Вечером и расскажу, что успел.
— Что за ниточка?
— Вечером, Варь. Не хочу говорить, пока не проверил.
— Тогда до вечера. — Она поцеловала меня в щеку. — Иди. Работай, артефактор.
Уже с лестницы я услышал, как за спиной снова зашуршали по листу бумажные квадратики.
В Лавке было тихо. Азалия сидела на стуле у окна с книгой из моей библиотеки, Хоня лежал у ее ног и на мой приход только повел ухом. Рядом на подоконнике остывала нетронутая чашка чая.
— Узнал что-нибудь? — спросила она вместо приветствия.
— Нет, куда там. Но у меня есть вопрос к тебе. — Я сел напротив. — Те палки. — Я развел ладони, показывая длину. — Вот такие? С рукоятью, на конце медное утолщение?
— Да. — Она отложила книгу. — Именно такие. У всех троих, на поясе, как дубинки у стражи. Лев на них вздрагивал. Весь, одним движением. Шипел сквозь зубы. Один раз выругался.
— Кричал?
— Нет. Не кричал.
— Сколько раз прикладывали?
— Раз шесть. Может, семь. — Она посчитала, шевеля губами. — Семь. Два раза к плечу, остальные к боку.
— И после седьмого он еще говорил?
— Говорил. Зло, сквозь зубы. — Она перевела взгляд со стены на меня. — А почему вы спрашиваете так подробно?
Либо бить было и не нужно. Окончание я додумал сам, но вслух его произносить не стал.
— Проверяю одну мысль, — сказал я. — Пока сырую. Отдыхай, читай; обед в леднике, разогреете. Я вернусь к вечеру.
— Петр Алексеевич. — Она положила ладонь на голову Хони, и тот заурчал приводами. — Его ведь найдут?
— Найдут. Стража ищет, и я ищу. А ты пока нужна мне здесь, целая и отдохнувшая.
— Тогда я буду тут.
Я кивнул и пошел к дверям.
— Петр Алексеевич. — Она поймала меня на выходе. — Это ведь важно было, про палки. У вас лицо изменилось.
— Может быть, важно. Узнаю точно, скажу.
Она кивнула и вернулась к книге.
В отделении стражи меня выслушали без особого энтузиазма. Передо мной мещанин в поддевке требовал искать украденную с веревки шубу, за мной переминалась старушка с клеткой, и дежурный, уже другой, молодой, писал не поднимая головы, забирая жалобы одну за другой в растущую стопку слева от локтя. Слушал он меня ровно до слова «стрекало».
— Это что же, палка такая?
— Артефакт. Редкий и дорогой. Это след, по которому можно выйти на похитителей.
— Гражданин. — Дежурный отложил перо. — Версии по делу строит следствие. Купил кто-то палки, не купил… Нам-то это чем поможет? Идите, мы сами разберемся.
— Я по этому делу проходил свидетелем сегодня утром, протокол у пристава. Речь о похищении человека. Проверка одной торговой книги, час работы…
— Час работы, — повторил дежурный. — Нет у меня часа! Сказано: разберемся. Следующий!
— Передайте хотя бы приставу. На словах, две строки.
— Все передадим.
Он потянул к себе следующий лист из стопки, и старушка с клеткой шагнула к стойке, оттеснив меня плечом.
По тому, как дежурный кивал ей, глядя в бумагу, было ясно, куда отправится мое стрекало. Я вышел, не тратя слов. Адрес, где меня выслушают всерьез, у меня был.
Жаров сидел у себя.
— О. Живой. — Он отодвинул папку. — Говорят, ты полторы недели не открывался. Я уж думал зайти проверить, не съел ли тебя твой кот.
— Личные дела. Марк, у меня к тебе дело. Не мое, но почти мое.
— Садись и рассказывай.
Я рассказал все с начала. Про то, кто такой Лев, он спросил сам, и я объяснил: работник галереи Астахова, служит в запаснике, молодой человек Азалии, полтора месяца как живут вместе.
Жаров слушал не перебивая, глядя в стол, и только на стрекалах поднял глаза. Потом достал блокнот.
— Так. Не совсем мой профиль, конечно, но справки наведу. Теперь про сами палки: с чего ты взял, что это именно стрекала, а не что-то самодельное?
— Короткие, черные, с рукоятью и утолщением на конце. Слишком подходит описание.
— Принято. Свидетельница твоя как, в порядке?
— Порезалась, пока веревки резала, в шоке. В остальном в порядке.
— Крепкая. — Жаров черкнул еще строку. — В страже был?
— Был. Послали.
— Не послали, а перенаправили к профильному специалисту. Учись формулировать. — Он побарабанил пальцами по столу. — Стрекала, значит. Знаю такие. Штука действительно редкая. Не считая перекупов, в Грозове ими торгует одна-единственная точка: Бакланов, дрессировочный и цирковой припас, на Конной. Я у него как-то изымал ошейник, который из цирка уплыл вместе с медведем, так что мы знакомы.
— И как он, Бакланов?
— Мужик нормальный. Очень сомневаюсь, что как-то замешан.
— Значит, берешься? Формально это дело стражи.
— Формально да. — Жаров запер ящик стола. — Но дело касается твоих людей, а у меня сейчас на столе пусто. Поехали, поговорим.
Торговля Бакланова помещалась на Конной, между шорной мастерской и весовой, под стеклянной вывеской. Колокольчик над дверью отозвался басом, а следом из угла хрипло сказали:
— Але-оп.
В клетке у окна сидел старый облезлый ворон и смотрел на нас, склонив голову. Пахло кожей и опилками. По стенам висели поводки, в углу теснились клетки, одна в рост человека, а над прилавком, на полке, скалились намордники на любую пасть, от болонки до медведя.
Хозяин, плотный, лысоватый, в суконном жилете с петлей для карандаша, вышел навстречу.
— Марк! — чуть прищурившись, чтобы рассмотреть лицо, радостно воскликнул мужчина.
— Здравствуй, Семен. У меня к тебе вопрос по делу. Стрекалами торгуешь ведь?
— Торгую, как не торговать. — Бакланов ответил охотно, без заминки. — Товар законный, учет веду. Что стряслось-то?
— Книгу учета покажешь?
Книга легла на прилавок. Запись нашлась быстро, трехдневной давности: три стрекала, по четыре тысячи рублей штука, наличными. Против суммы, в графе покупателя, чернел прочерк.
— За наличность имя не спрашиваю, не обязан, — сказал Бакланов, упреждая вопрос. — Но человека, кстати, этого я помню. И помню хорошо.
— Почему так уверен?
— А потому, господа, что чудной был покупатель. Обычно как: пришел, сказал, для какого зверя, я подобрал силу импульса, продал, до свидания. А этот меня битый час пытал. Какая доля для какого веса. Сколько уколов подряд можно. Через какое время повторять. С какой доли увечье, а с какой одна только боль. Я ему говорю: сударь, вы кого дрессировать собрались, слона? А он улыбается и спрашивает дальше.
— Один был?
— Один. Пришел перед самым закрытием, расплатился не торгуясь. Извозчик его у входа ждал.
— Опиши его.
— Лет сорока, сухой, ростом невысок, мне по глаза. Волос медно-рыжий, на прямой пробор, волосок к волоску уложен. Брит гладко, до синевы. Говорит медленно, окает, по-северному. И перстень еще: на левой руке, с зеленым камнем. Все время им о прилавок постукивал, пока спрашивал, вот сюда. — Бакланов ткнул пальцем в стекло. — Я боялся, расколет. И, да, еще родинка. Маленькая такая, на скуле, вот тут, — он показал.
Жаров медленно выпрямился.
— Рыжий, на пробор, окает, родинка, перстень… — Он повернулся ко мне. — Это же Титов!
— Кто такой Титов?
— Аферист. По художественной части. — Жаров говорил, не отрывая взгляда от записи в книге. — Подделки, подмены, липовые атрибуции, продажа одной картины трем покупателям разом и все такое. В узких кругах фигура известная, у нас на него полторы папки материала, и все без ходу: скользкий тип. Но вот что важно, Петр. — Он постучал пальцем по прилавку, там же, где постукивал перстнем покупатель. — Титов не грабитель. Тем более он в чужие дома с веревками не ходит, он вообще руками не работает: он работает языком и бумагами. Похищение человека не его жанр.
— Однако стрекала покупал он.
— Угу… — Жаров развернул книгу к себе и переписал запись в блокнот, слово в слово, с прочерком вместе. — Раньше он у тебя бывал, Семен?
— Не уверен на все сто, но вроде как впервые видел.
— Хорошо. — Жаров закрыл книгу и кивнул хозяину: — Благодарю. Понадобишься для протокола, вызовем. А о разговоре нашем никому.
— Обижаешь. — Бакланов прижал ладонь к жилету. — Я законопослушный гражданин.
— Але-оп, — сказал нам в спину ворон.
На улице вечерело. Мы отошли от витрины, и Жаров остановился у коновязи.
— Ну, выкладывай.
— Есть еще одна странность. — И я рассказал про то, как Лев отзывался на стрекало: вздрагивал, шипел сквозь зубы, а говорил ровно и зло. — Марк, я эти разряды понимаю. От стрекала не может быть такой реакции.
— Слишком слабо, да? — понимающе кивнул Жаров. — Понимаю, к чему ты. Это, значит, раз. — Он загнул палец. — Веревок на твоей Азалии намотали гору, а затянули кое-как: не вязали, а обозначали. — Второй палец. — Покупатель наш битый час выяснял, как бить, чтобы не покалечить. — Третий. — И покупатель этот Титов, который людей не крадет, зато всю жизнь ставит представления. Складываешь?
— Сложил уже, — криво хмыкнул я. — Это не налет. Это спектакль.
— Спектакль, — кивнул Жаров. — С реквизитом, с репетициями и с бережным обращением с артистами. А раз спектакль, то был и зритель.
— Азалия, — сразу догадался я.
— Азалия. — Он поднял воротник. — Вот только зачем ей это показывали, я пока не понимаю. И что это за картина Ракитина, ради которой городят огород и тратят двенадцать тысяч на одни стрекала. Ладно. Дальше так. Я поднимаю подноготную твоего Льва: кто таков, откуда взялся, есть ли долги и тому подобное. Утром заберу у стражи протокол, чтобы твою Азалию не дергать по второму кругу. И выправляю ордер на Титова: стрекал и книги Бакланова на первый разговор хватит. А ты езжай домой.
— Марк…
— Домой, Петр. — Он уже шагал к пролетке. — Дальше моя часть работы. Твоя была найти нитку, и ты ее нашел. Завтра к вечеру жди вестей.
Домой я пошел пешком, вдоль темнеющего канала. В окнах на том берегу зажигался свет, от пекарни Матвеевых тянуло вечерней сдобой, и день, начавшийся с крови на манжетах, заканчивался почти мирно.
«Как там девочки?»
«Про Титова и про спектакль пока ничего не говорим».
«Иду».
Утром я открыл Лавку в девять, как всегда. Варя осталась у нас с ночи, сама решив спать в соседней с Азалией комнате, чтобы дать мне выспаться, если вдруг придется вставать к подруге. С утра мы позавтракали вместе. Сама Азалия не выходила.
— Пусть спит, — сказала Варя, ставя на прилавок кофейник и две чашки. — Я под утро к ней заглядывала. Лицо спокойное. Пусть.
— Пусть, — согласился я.
Варя разлила кофе и села напротив, подперев щеку.
— Петь, думаешь, у нее это пройдет?
— Пройдет. Она крепче, чем кажется. Ты бы видела ее, как она лезла в неизвестные дыры в подземном заваленном складе.
— Я бы посмотрела. — Варя хмыкнула и недоверчиво покачала головой.
Час спустя дверь распахнулась так, что колокольчик не звякнул, а лязгнул. На пороге качнулся Лев.
Выглядел он скверно. Под левым глазом набух синяк, скула распухла и отливала багровым, сюртук был мят и порван по шву на плече. Правую руку он держал на весу, прижав к груди.
— Азалия, — выговорил он с порога, раньше любого приветствия. — Она у вас? Что с ней?
Первым делом про нее. Запомним.
— У нас, — сказал я. — Спит наверху. Цела, только запястья повредила, пока веревки резала. Ее никто не тронул.
Лев закрыл глаза и качнулся еще раз, теперь уже от облегчения. Варя, сбежавшая на знакомый голос, подставила ему стул, и он сел.
Подозрения мои никуда не делись. Но обвинять человека, не дав ему сказать ни слова, я не собирался.
— Лев, — сказал я. — Тебе нужен врач. Но сначала, я думаю, нужна стража: расскажешь все по горячему следу, пока помнишь каждую мелочь. Поедешь со мной?
— Поеду. — Он поднялся, не притронувшись к кофе, который Варя уже наливала. — Прямо сейчас. Только… она ведь не проснется, пока нас нет?
— Проснется, так Варя с ней. Едем.
Вот этой готовностью, без единой заминки он точно вернул себе часть моего доверия. Я ждал уверток, ссылок на слабость. Их не случилось. Тоже запомним.
В участке нас принял следователь, немолодой, с седой щетиной и въевшейся усталостью в голосе.
— Рассказывайте, — велел он. — С момента, как вас взяли.
— Взяли ночью, у меня дома. Угрожали расправой над Азалией, это моя девушка, — начал Лев. — Потом мешок на голову, руки скрутили, кинули в повозку. Везли, я думаю, с полчаса. Мешок сняли уже внутри: увидел склад, заброшенный, кирпичный, большой. Окна забиты, под потолком рельса и крючья. Это где-то у товарной станции, я запомнил дорогу, когда бежал. Покажу.
— Покажете, — следователь писал, не поднимая головы. — Дальше.
— Привязали к стулу. Их было трое, лица замотаны платками. Спрашивали про галерею: посты, обходы, сигнальные контуры, пароли к хранилищу. Угрожали вернуться за Азалией, если я буду молчать. — Лев сглотнул. — Я все рассказал. Схемы постов, все пароли, какие знал. Простите.
— Тут прощения не спрашивают. Дальше.
— Ночью они ушли. Меня оставили привязанным. Я долго крутил запястья, час, наверное. Веревка подалась, я вывернул кисть, вот так, — он приподнял правую руку и поморщился, — и высвободился. И побежал.
— Приметы, — сказал следователь. — Лица, голоса, руки. Что запомнили?
— Лица замотаны платками до самых глаз, свет был от одного фонаря — при всём желании больше не рассмотреть. Говорил все время один, вполголоса, слова цедил. Двое других за всю ночь ни звука не издали. Один пониже, другие роста среднего, одеты просто. Я, простите, перепугался, не особо всматривался.
Следователь дописал строку, отложил перо и впервые посмотрел на Льва прямо.
— Веревки, — сказал он. — Барышня ваша тоже из веревок вылезла. Я вам так скажу: узлы вязать эти налетчики не умеют. Мотают горой, а тянут кое-как. — Он захлопнул папку. — Вы пока свободны, Лев Валентинович. К вашей квартире приставим пост, галерею уже усилили нашими людьми. Поймаем, известим.
На обратной дороге Лев молчал, глядя в окно пролетки. История его была складной. Она объясняла и синяки, и побег, она сходилась с веревками Азалии. Складнее некуда. Именно это мне и не нравилось.
В Лавку мы вернулись к полудню. Плечо Льву вправил фельдшер при участке, и руку он теперь нес на косынке.
Азалия была уже внизу. Она услышала колокольчик, обернулась от прилавка, и чашка, которую она держала, со звоном ушла в блюдце.
— Лева!
Она сорвалась к нему через весь зал. Очки слетели со лба, повисли на одном ухе, она их сорвала, не глядя сунула мимо кармана, и очки поймала Варя, шедшая следом.
Азалия обняла Льва и наткнулась на косынку. Охнула, отстранилась. Потом оглядела его лицо и заплакала, колотя его кулаком по здоровому плечу.
— Живой… Я же видела, как тебя в мешок… Я думала все, понимаешь, все! А ты живой!
Варя у прилавка улыбалась во весь рот и вытирала глаза рукавом. Радость ее была самая искренняя, и мне от этого делалось только тяжелее.
Потому что из головы у меня не шел вчерашний вечер. Лавка Бакланова, книга учета. Слово «спектакль», которое нам с Жаровым обоим пришло на ум. И побег Льва в этот спектакль ложился без малейших противоречий, просто следующим актом.
Но говорить об этом сейчас, глядя на плачущую от счастья Азалию, я не собирался. Сначала нужен был вердикт Жарова.
«Молчим», — сказал я про себя.
— Живой, — подтвердил Лев, обнимая ее здоровой рукой. — Тише, тише. Все кончилось.
— Так, — Варя первой пришла в себя. — Обниматься будете за столом. Лев со вчерашнего дня не ел. Азалия, идем, поможешь: в леднике холодная телятина.
После обеда за ними пришла пролетка. Азалия собрала свои вещи в четверть часа, половину забыв, и Варя догнала их уже на крыльце.
— Твои очки. Ты забыла
— Ой. — Азалия надела очки на голову. — Спасибо. Вам обоим спасибо, за все. Мы придем. Мы обязательно придем вместе, вот только Лева поправится.
У квартиры Льва, как я знал от следователя, уже должен был стоять пост.
— Вот и хорошо, — сказала Варя, глядя вслед пролетке.
Мне очень хотелось, чтобы она оказалась права.
Жаров пришел вечером, уже когда я переворачивал табличку на «закрыто». Мы поднялись в кабинет.
— Про побег мне доложили еще утром, — сказал он, усаживаясь. — Где сейчас голубки?
— Уехали к нему.
— Понятно. — Жаров вытянул ноги. — Теперь слушай, что я нарыл. Лев Валентинович Сурин, двадцать семь лет. По бумагам чист: галерея им довольна, жалованье скромное, живет по средствам, не пьет, не играет. — Он выдержал паузу. — Зато играла его покойная матушка.
— Неожиданный поворот. Карты?
— Карты. Умерла, когда ему было шестнадцать. Несовершеннолетний, по закону от материнских долгов он был свободен. Официально.
— А неофициально долги наследуются вместе с фамилией, — вздохнул я.
— Вот именно. Только с тех пор одиннадцать лет прошло. Сказать, что ему вдруг сегодня понадобились деньги из-за тех долгов, я не рискну: старая история, быльем поросла. По логике копать тут нечего.
— Но ты будешь копать дальше.
— Буду, — кивнул Жаров. — Бумаги у него чистые, но, видимо, как и тебе, это дело меня не отпускает. И знаешь, что мне кажется странным? — Жаров подался вперед. — Если пытки при Азалии были представлением, зачем вообще покупать стрекала? Двенадцать тысяч, Петр. По четыре за штуку. Да даже если купили, допустим. Для представления хватило бы одного, а напугать можно и каленым прутом, он дешевле. И зачем битый час пытать Бакланова о настройках? Я к нему сегодня заехал еще раз. Титов расспрашивал не только про малые доли. Про высокие настройки, с которых человек просто отъедет на секунду, тоже. Зачем это человеку, который ставит спектакль с бережным обращением с артистами?
— Может, для убедительности? — сказал я и сам не особо поверил. — Чтобы Азалия увидела жало в деле.
— Азалия, прости меня ее наука, в артефактах не смыслит. Ей что каленый прут, что жало: страшно одинаково. Нет, Петр. Тут что-то другое.
Я нахмурился. Странность действительно была настоящая, выпирающая. Я повертел ее так и этак, и она вдруг встала другой стороной.
— А если мы смотрим не с того конца? — сказал я. — Мы решили: стрекала купили для пыток, настоящих или фальшивых. А если стрекала купили для другого? В спектакле их пустили в ход заодно: реквизит уже под рукой, отчего не пустить.
— Для чего другого?
— Не знаю. Но узнавать это надо, я думаю, там, где служит Лев.
Жаров вынул часы, прикинул.
— Галерея закрывается в восемь. Успеваем, если сейчас и без ужина.
Мы собрались в две минуты. Для меня это дело уже стало глубоко личным: если Лев подлец и обманщик, я выведу его на чистую воду, чего бы это ни стоило. Ради Азалии.
Городская галерея помещалась на Соборной, в двухэтажном здании с колоннами. Швейцар уже гремел засовом, но Жаров показал жетон в щель.
— МОЛОТ. К директору.
— Так закрываемся, господа.
— Уже открываетесь.
Этого оказалось вполне достаточно. Нас провели через гаснущую анфиладу залов наверх, в директорский кабинет.
Директор, Иван Андреевич Ланской, седой и сухонький, встретил нас стоя, в бархатной домашней тужурке поверх сорочки.
— Господа, если вы по делу о похищении нашего сотрудника, то заверяю: выводы сделаны. Охрана удвоена, все пароли заменены, сигнальные контуры перенастроены, у загашника стоят люди из стражи. Мышь не проскочит.
— Мы не за этим, Иван Андреевич, — сказал я. — Расскажите, как у вас хранятся картины. Не в залах. В хранилище, там, где работает Лев.
— О, тут вы можете быть совершенно спокойны. — Ланской приосанился. — Кейсы столичного производства. Сталь, непробиваемая и негорючая, а замок настроен на личный отпечаток маны. Мой и моего заместителя. Больше ничей во всем свете.
— А сотрудники? — спросил Жаров. — Реставраторы ваши как работают, если замок никого не пускает?
— По описи, господин детектив. Утром я лично выдаю полотна в работу, вечером лично принимаю обратно и запираю.
— Можно взглянуть?
Жарову можно было все.
Хранилище занимало полуподвал: стальная дверь, пост у двери, за дверью длинный сводчатый зал. Вдоль стен рядами шли стальные короба, крашенные серым, каждый метра два в длину и в пол роста человека; на торцах блестели латунные номера.
— Внутри десять ячеек, — рассказывал Ланской, ведя нас вдоль ряда. — Каждое полотно в своей, не касаясь соседних. Влезает все до среднего размера.
У одного короба он приостановился и тронул латунный номер.
— В этом, к слову, Ракитин. Вроде бы Льва похитили из-за него. «Тихая вода», жемчужина собрания.
— А крупные картины?
— Крупные в кейс, конечно, не помещаются, — чуть смущенно развел руками Ланской. — Но крупные, господин детектив, и не крадут: их не вынести незаметно. Для них чехлы с контуром попроще.
— Откройте один кейс, — попросил я. — Любой.
Ланской приложил ладонь к латунной пластине на торце. По ребрам короба волной прошли щелчки, крышка дрогнула и чуть приподнялась. Ланской поднял ее до конца. Внутри, в войлочных ячейках, показались торцы подрамников.
Я надел перстень и повел ладонью вдоль граней.
Работа была хороша. Плетение контуров плотное, узор замка вился без единого обрыва. Взломать такое в лоб не вышло бы даже у меня с Лунной Чернильницей.
Но у всякого плетения были узлы, где нити сходились пучком. Здесь их было три, по одному на трех разных гранях, у ребер. Мастер убрал их поглубже, но кто знал, где искать, тот находил.
Я прикинул в уме. Выходило, что три одновременных импульса маны в эти три точки, ровно рассчитанной доли, просто выбьют защитную систему и откроют крышку. А сигнального контура внутри я не нашел вовсе: строители считали замок невскрываемым, а такому тревога ни к чему.
Поблагодарив Ланского, я отошел с Жаровым к дальнему коробу и вполголоса пересказал.
— Три точки, — повторил Жаров. — Три стрекала.
— Если приставить их к трем точкам одновременно и дать заряд правильной силы, то короб откроется. Вот тебе и вопросы про настройки: Титову нужна была не боль, ему нужно было понимание того, с какой силой может ударить стрекало. Понятно, что это все еще придется подстраивать, но как минимум рабочий диапазон они таким образом вполне могли бы определить.
— Да, ложится. — Жаров потер подбородок. — Только, к сожалению, все это пока лишь подозрение. А подозрение не обвинение: с ним ни ордера, ни ареста.
— Знаю, — вздохнул я.
Ланскому на прощание я сказал одно:
— Иван Андреевич, охрану не снимайте. Ни через неделю, ни через две, что бы вам ни говорили и как бы спокойно ни стало. Обещаете?
— Помилуйте, да кто же ее снимет.
— Вы, Иван Андреевич. Когда придут счета за жалованье охраны.
Он пообещал, прижав ладонь к тужурке, и мы вышли в темнеющий город.
Прошло два дня, и не случилось ничего.
Из галереи не сообщали ни о какой попытке проникновения. Пост у квартиры Льва скучал. А на третий день Жаров принес вердикт официального следствия: побег Азалии и усиление охраны спугнули грабителей, налет был сорван и злоумышленники залегли на дно. Охрану с галереи и с квартиры пока не снимали, но дело явно перевели в вялое производство.
Копать дальше остались только мы двое.
Под вечер четвертого после похищения дня мы сидели у меня в кабинете за чаем, и Жаров вертел ложечку, глядя в стакан.
— У тебя заварка другая, — сказал он вдруг.
— Цейлонская. Подарок одного клиента.
— Передай клиенту, что он подрывает мою веру в казенный чай.
Передавать похвалу я не стал: не сумел бы объяснить, от кого она. Мы что-то еще говорили, перекатывая мысли и идеи туда-сюда, пока Марк, наконец, не задал вопрос, который, возможно, стоило задать самым первым.
— Слушай. А зачем вообще было похищать Льва?
— В смысле? — переспросил я.
— Ну если он жертва, то да, все просто. Выбить коды и схемы, потом стрекалами вскрыть кейсы, забрать картины, уйти.
— Если жертва. Но мы оба в это не верим.
— Не верим. Даже если он им не ровня и не партнер, он был в курсе: похищение и пытки при Азалии разыграны. Но тогда я не понимаю, зачем в этой пьесе он сам. Коды можно передать запиской. Что дает похищение?
Жаров отложил ложечку. Помолчал. Он явно еще думал. А я уже понял.
— Доверие, — сказал я почти восторженно. — Смотри. Коды он выдал под пыткой: тут к нему спроса нет, под таким заговорит кто угодно. Но вот сам факт, что его похитили и мучили, означает для всех одно: он ни при чем. Совершенно, безупречно ни при чем. Он пострадавший. Герой, сбежавший от злодеев. Теперь поймай его хоть в дверях галереи с картиной под мышкой, он скажет, что взял ее домой на денек полюбоваться, и его отпустят с извинениями.
— Утрируешь.
— Утрирую. Но не сильно.
— И пост стоит снаружи, — подхватил Марк. — А Лев работает внутри, по долгу службы, каждый день. От кого его охраняют? От него самого?
Он был прав, и от этой правоты хотелось скрипеть зубами: мы сами уговорили Ланского держать охрану, которая охраняла вора.
Жаров встал и прошелся по кабинету.
— И тогда все встает на места. Никакого налета не будет. Налет им и не нужен был никогда: налет это шум, погоня, скупщики. Лев будет выносить картины из кейсов по одной, тихо, месяцами, возможно, пока сможет. А когда станет горячо, исчезнет. И Ракитин, кстати, туда же. Зуб даю, налетчики просто назвали самое громкое имя в собрании, чтобы Азалия запомнила. Все смотрят на дверь и ждут громил. А вор уже внутри.
Он остановился у окна.
— Складно выходит, — сказал я. — Настолько складно, что я себе не верю. Это теория, Марк. Ее надо проверить.
— Надо. Если он уже носит, он должен оставаться в хранилище один, вероятно после закрытия. У кого можно об этом спросить, не вызвав шума?
— Азалия.
— Я в МОЛОТ, получу ордер на досмотр личных вещей Льва, чтобы все было законно. Съездишь к ней, спросишь?
— Съезжу.
В музее естественной истории меня знали и пропустили без расспросов. Запасник пах пылью и оберточной бумагой. Азалию я нашел в дальнем проходе между стеллажами, с ящиком свежепривезенных черепков на коленях: очки на лбу, карандаш за ухом.
— Петр! — Она просияла и чуть не опрокинула ящик, вставая. — Вы посмотрите, что нам прислали из Белоречья! Вот, глядите, венчик с двойным клеймом, это же самое начало четвертого века, а Полонский пишет пятый. Ну какой пятый, когда обжиг двухслойный! Вы поглядите на излом.
— Так скажи ему это, — улыбнулся я. — Он на моей памяти тебе еще ни разу не отказал.
— Потому что я права, — просто объяснила она.
Я выслушал про обжиг положенные пять минут и вручил сверток от Вари.
— Пастила? Яблочная? — Азалия приняла сверток обеими руками. — Передайте Варе, что она лучший человек в этом городе. После Левы. — Она тут же смутилась собственной бухгалтерии. — То есть они оба лучшие.
Я присел на край стеллажа.
— Как вы тут?
— Потихоньку. — Она вздохнула и села рядом, ящик на колени. — Я, знаете, теперь просыпаюсь по ночам от каждого звука. Но это пройдет, я знаю, что пройдет.
— А Лев как?
— Работает. — Второй вздох вышел длиннее. — Он теперь допоздна в галерее, третий вечер подряд. Я думаю, он за коллекцию переживает: после всего этого… Я ему ужин оставляю, а он приходит, когда я уже сплю.
— И сегодня задержится?
— И сегодня. Он утром предупредил, чтобы не ждала. А я все равно ждать буду: вдруг освободится раньше.
У меня заныло под ложечкой. Я поднялся и сослался на дела.
— В воскресенье приходите к нам оба. Варя пироги затевает.
На улице я вздохнул.
«Третий вечер подряд».
В МОЛОТе мне выдали стул в приемной, и на нём я просидел до шести, когда Жаров вернулся, обмахиваясь ордером.
— Ну что? — спросил он.
Я рассказал, что сказала Азалия.
— Третий вечер, — повторил он. — Всё, Пётр. Берём. Сегодня же, пока он не кончил и не собрал чемодан.
К галерее мы подъехали, когда рабочий день уже отгорел: залы за высокими окнами гасли один за другим. Пост на парадном проверил жетон и пропустил. Второй пост, уже не охраны галереи, а выставленный стражей, у стальной двери в полуподвале, поднялся нам навстречу.
— Лев Валентинович здесь? — спросил Жаров.
— Здесь, где ж ему быть. С обеда не выходил, работает.
Жаров нажал ручку. Дверь не подалась: заперто изнутри.
Мы переглянулись. Я постучал. Пауза вышла длинной.
— Сейчас! — глухо донеслось из-за стали.
Щелкнул замок, дверь открылась. Лев в рабочем фартуке поверх сорочки посторонился, пропуская нас, и на лице его не дрогнуло ничего, кроме вежливого удивления.
— Петр? Проходите. Что-нибудь случилось? А вы?
— Марк Жаров. МОЛОТ. Мы мимо ехали, — сказал Марк самым мирным своим тоном. — Дай, думаем, глянем, как служится герою.
— Ну, неплохо, наверное. — Лев улыбнулся половиной лица, второй мешал синяк, и вернулся к столу посреди зала. Там под яркой лампой лежало небольшое темное полотно, рядом склянки, ватные тампоны на палочках, лоток. — Вот, привожу голландца в порядок, лак помутнел. Присаживайтесь, если не брезгуете скипидаром.
Ни суеты, ни виноватости: спокойные руки, ровный голос. Но если наша теория была верна, играл он в любом случае превосходно, и ловить его на сдающих нервах было пустой затеей.
Ловить надо было на другом. Я это другое почувствовал еще с порога: три довольно мощных сигнатуры маны в кожаной сумке, брошенной у ножки стеллажа с самым невинным видом.
Я поймал взгляд Жарова и повел глазами на сумку. Он моргнул: понял. А я подошел к столу и встал у Льва над душой.
— И как снимают помутневший лак? По слоям?
— По слоям, тампоном. — Лев обмакнул палочку. — Тут главное не спешить: пожадничаешь, снимешь с лаком живопись.
— И много еще работы над ним?
— К зиме кончу. — Он повернул лоток. — Тут торопиться нельзя.
Что он говорил дальше, я особо не слушал, кивая в нужных местах. За его спиной Жаров присел у стеллажа. Сумка раскрылась без звука.
Лев рассказывал про лак. Я кивал. Где-то наверху, в пустых залах, гулко хлопнула дверь, и он на секунду поднял голову, прислушался, а потом снова обмакнул палочку.
Минуты не прошло.
— Лев Валентинович, — елейно пропел Жаров. — А это у вас что такое?
Лев обернулся. И застыл.
Жаров держал на весу связку: три стрекала, соединенные проводами в общий жгут, на конце жгута деревянная рукоять с кнопкой. К жалу каждого стрекала была аккуратно прикручена малая струбцина.
— Это… — Голос Льва сел, он кашлянул и начал заново, уже ровнее: — Это реставрационное оборудование. Для точечного прогрева. Лак местами приходится…
— Точечного, — согласился Жаров. — Это точно.
Я подошел и забрал у него связку. Проверил. Стрекала были выставлены заранее: доли подобраны, я четко чувствовал их перстнем. Оставалось лишь установить и активировать.
Подойдя к ближнему кейсу, тому самому, у которого четыре дня назад приостанавливался Ланской, трогая латунный номер, я нашел узлы, все три, у ребер граней. Струбцины встали на грани. Я отступил на шаг и нажал кнопку.
Три жала ударили разом. По ребрам короба волной прошли щелчки, крышка дрогнула и поднялась.
— Не надо… — сказал Лев за моей спиной, тихо и совершенно бессмысленно.
Внутри, в войлочных ячейках, торцы подрамников уже не стояли ровным строем. Три рамы были пусты: холстов уже не было. Еще два полотна, снятые с подрамников, лежали поверх ячеек, свернутые в трубки и перевязанные тесьмой. Похоже, он спрятал их обратно, когда мы постучали.
В хранилище стало очень тихо. Жаров молчал, давая тишине поработать. Лев смотрел в открытый кейс, и лицо его менялось: вежливое удивление сходило на глазах, а под ним проступало что-то жесткое и злое.
Отпираться было нечем, и он это понял раньше, чем мы сказали хоть слово.
— Зачем, Лев? — спросил я. Просто спросил, без жетонов и протоколов.
Он вытер руки о фартук, медленно, палец за пальцем.
— Одиннадцать лет, — сказал он. — Одиннадцать лет я вкалывал без продыху. Три работы, а бывало и четыре: днем здесь, вечером конторские книги, ночью разгрузка на товарной. Маменька изволила играть, царствие ей небесное. По закону я ничего не был должен. Но попробуйте не заплатить тем людям, которым она проиграла. Я платил. В прошлом году отнес последнее. Шел домой и думал: все. Отмучился. Теперь заживу. Займусь тем, что люблю действительно: вот, — он кивнул на голландца под лампой, — искусством. Мне много не надо было, честное слово.
— И что же изменилось? — сказал я.
— Знаете, на самом деле вы поспособствовали, — он усмехнулся, криво, из-за скулы. — Вы и ваш друг Николай. Не напрямую, разумеется. Но вы пригласили меня на те горячие источники. Я сначала подумал: впервые потрачу свои деньги на себя и свою девушку — красота! Но, когда я туда приехал, меня будто переклинило. Я увидел всех тех богатеев, что там отдыхают… Как они живут, что они могут себе позволить: между делом, не глядя, не считая. Апартаменты, лодки, платья своим женщинам. Иные из них ни дня в жизни не работали, Петр Алексеевич. Ни единого дня. А я? Что нажил? Да, работа неплохая, но если оставить ее одну, этого даже близко не хватит на хотя бы комфортную жизнь. И меня взяла такая зависть, что дышать стало нечем. Мне тоже захотелось. Захотелось попробовать, каково это: жить и не считать. Я заслужил этого куда больше, чем… эти! Я почти половину жизни тружусь так, что им и не снилось!
— Как ты вышел на Титова? — Жарова мотивы не особо интересовали, ему важнее были детали самого преступления.
— Я его знал давно. Через тех, кому носил материнские деньги: он у них крутился. — Лев пожал здоровым плечом. — Я принес весь этот план, фактически, на блюдечке. Он лишь нашел спецов, которые сумели настроить стрекала, и других, что помогли мне в столице достать схемы кейсов.
— А Азалия? — спросил я. — Ее тебе не жалко было?
Вот тут его повело. Он отвел глаза, и голос стал глуше.
— Мы бы уехали. Вместе, за границу, когда я закончил бы. Я бы ей все дал: и музеи ее любимые, и архивы, хоть Рим, хоть Вену. Она бы никогда не узнала, откуда деньги, ни в чем бы нуждалась.
— Не думаю, что ее бы такое устроило, — вздохнул я.
— И теперь ты уедешь только за решетку, — сказал Жаров. — На чуть меньший срок, если расскажешь, где Титов и те двое.
Лев не ответил. Он снял фартук, сложил его вдвое и положил на стол, рядом с голландцем, ровно по краю. Руки у него больше не дрожали.
— Идемте, — сказал он.
Жаров вызвал стражника, велел запереть хранилище до утренней описи и никого не впускать.
В участке Лев не запирался. Он давал показания три часа кряду и выложил всю схему от начала до конца, с именами и адресами, от первой встречи с Титовым до последней вчерашней вынесенной картины.
Адрес Титова он назвал в числе первого, и туда ушла группа еще до полуночи. Жаров сам просмотрел каждый лист протокола и сам выправил бумаги в МОЛОТ: теперь дело о галерее не легло бы в ящик при всем желании стражи.
На крыльце участка я сказал:
— Теперь к Азалии.
— Ночь на дворе, Петр.
— Она не спит. Она ждет его и будет ждать до утра, волнуется. И узнать о том, что произошло на самом деле, она должна от нас, а не от дежурного с бумажкой.
— Так поезжай, кто мешает. Я-то там зачем?
— Затем, что одному мне не хочется ей это говорить, — честно признался я. — И еще затем, что, хотя все махнули на это дело рукой, ты, как и я, копал дальше, потому что иначе не умеешь. Пусть она увидит человека, который довел дело до правды. Ей сейчас очень нужно понять, что в мире есть действительно хорошие люди.
Жаров посмотрел на меня долго, вздохнул и пошел к пролетке.
Дверь Азалия открыла на второй стук: ждала. Ждала, конечно, Льва, и, увидев нас двоих, разом побледнела.
— Петр Алексеевич… Что с Левой? Опять?..
— Все немного сложнее, — сказал я. — Позвольте, мы войдем.
Она посторонилась, пропуская меня, и я, шагнув через порог, оглянулся на Жарова.
Марк стоял на площадке, не двигаясь, и смотрел на Азалию во все глаза. Тут только я сообразил, что Марк видел ее в последний раз больше полугода назад, когда мы расследовали дело Брюханова — купца и торговца подделками, обвинившего Азалию в клевете.
Но тогда была зима, холодный склад и теплая одежда, скрывавшая и скрадывавшая все изгибы фигуры, да и капюшон на голове не особо помогал впечатлиться внешностью.
А теперь на ней был лишь тонкий домашний халат, наверняка тоже выбор Льва, и волосы, на ночь распущенные, лежали по плечам, и… ох, что и говорить. Он явно был сражен наповал.
— Марк? — окликнул я.
Жаров отмер. Он кашлянул и шагнул через порог. Поклонился, глядя куда-то в дверной косяк:
— Прошу прощения. Марк Жаров, детектив МОЛОТа. Мы с Петром… по одному делу.
— Азалия, — сказала Азалия и смутилась в ответ, хотя момент явно был неподходящий. — Очень приятно. То есть… проходите, пожалуйста. У меня чайник горячий, я Леву жду.
Разговор нам предстоял тяжелый, и откладывать его я не собирался. Но, ведя их обоих в комнату, я поймал себя на неуместной усмешке. Что-то мне подсказывало, что пережить предательство Льва Азалии будет далеко не так трудно, как я боялся.
Четверг выдался очень продуктивным. К полудню через первый зал прошло десятка два покупателей, и я поймал себя на том, что перестал запоминать лица.
После расширения торговля пошла так, что старая кассовая книга годилась разве что на растопку. Сорок, а то и пятьдесят покупателей в день. Три зала работали более чем удачно.
В первом остались прилавок и ходовой товар, во второй я собрал защитное и охранное, в третий бытовое и лечебное. Покупатель, которому раньше приходилось выспрашивать у меня каждую полку, теперь шел вдоль табличек и находил нужное сам.
«К субботе пробьем полсотни».
Ася отпускала товар у прилавка, Сема носил со склада ящики с пополнением для полок. Я вышел на крыльцо проводить заказчика с крупным свертком и задержался, развернувшись обратно к Лавке.
Фасад светился свежей краской, вывеска блестела новым лаком. Лавка подновила себя сама в рамках расширения, хотя я и не заметил этого сразу.
Цены я оставил прежними. Савельев в свое время накрутил свои под «высококлассное место», и чем это для него кончилось, я помнил хорошо. Пусть ко мне ходят за товаром, а не за вывеской.
В третьем зале, у дальнего стеллажа, Азалия с очень серьзеным лицом выписывала таблички с ценами для новых товаров. После истории со Львом мы снова позвали ее к нам, и она не стала спорить. Говорила она мало, глаз от работы почти не поднимала и выглядела очень загруженной.
— Жаров сегодня опять заходил, — вполголоса сообщила Ася, когда я вернулся за прилавок. — Третий раз за неделю. Они полчаса говорили, причем говорила не только Азалия, Марк тоже активно что-то ей рассказывал, кажется, про свои дела.
Я улыбнулся и кивнул. Похоже, хандра Азалии действительно обещала отступить куда быстрее, чем было положено.
К вечеру, сводя кассу, я всерьез вернулся к мысли, которую гонял уже неделю: заморозить частную практику. Торговля кормила отлично, покоя в ней было не в пример больше, и каждый спокойный месяц активно приближал день, когда я соберу достаточно артефактов для открытия комнаты якоря.
Никаких дел до весны, уже почти решил я. Одна торговля.
Колокольчик над дверью ударил ровно на этой мысли. На пороге, стряхивая с плаща сентябрьскую морось, стоял граф Залесский, непривычно собранный, и я как-то подсознательно понял, что покой мой кончился, не начавшись.
Сильвестр Аркадьевич поднялся за мной в кабинет и сел на край кресла.
— У меня новость, Петр. Дурная или нет, судите сами. В Грозов приехали носители Граней. Топаз и жемчуг. Нынешние главы родов.
Я отложил перо.
Главы родов — именно те, кем хотели стать старейшины Изумруда, приезжавшие тогда ко мне. Выше них уже никого нет.
И эти двое хотят встретиться с наследником зелёной грани.
— Оба разом?
— Оба разом. Егор Навский, Грань топаза. Роман Устюгов, Грань жемчуга.
— Навский и Устюгов, — повторил я. — А куда делись Хрисолитовы с Перловыми?
— Туда же, куда Смарагдовы. Прямые ветви угасли, родовые фамилии никто не носит уже много поколений.
— Зачем они приехали?
— Посмотреть на вас.
— Так и сказали?
— Так и сказали: посмотреть.
Слово мне не понравилось.
— Они сняли этаж в лучшей гостинице города, — продолжил он, — и ждут вас нынче же. Я взялся передать.
— Нет.
Он прикрыл глаза, как от зубной боли.
— Вы не понимаете, о ком речь. Я двенадцатый год веду Грозовскую Грань. Хотя официально они — главы баронских семей, по сути из-за статуса глав родов Граней их власть и влияние сравнимы, а то и превышают княжеские. Им не перечат, Петр.
А значит, отказать им при таком влиянии практически равняется самоубийству.
— Я вас слышу, Сильвестр Аркадьевич.
— Не слышите. — Он подался еще ближе. — Будут последствия, если вы не сделаете, как они хотят. Серьезные последствия. В том числе и для меня.
— Вы говорите о носителе собственной Грани так, будто он вам чужой.
— Он мне и есть чужой. — Залесский развел руками. — Я видел Романа Устюгова дважды в жизни, оба раза по должности, и после обоих разов долго приходил в себя. Своя ветвь, чужая… для таких, как мы с вами, разницы нет.
— И все-таки, я не поеду. — Я поднялся из-за стола. — Если я сегодня поеду к ним по вызову, я так и буду ездить по вызову всю оставшуюся жизнь. А я все-таки наследник, вроде как. Наследник, который является в гостиницу по первому свистку, главой рода не станет никогда: род такого не выберет. Пусть приезжают ко мне сами.
Залесский молчал долго. Потом спросил, тише прежнего:
— А если они попросту не приедут?
— Тогда им не на что будет смотреть. Передайте: я жду их завтра вечером на званый ужин. Лавка чудес, после закрытия.
Он поднялся тяжело, всем весом, одернул сюртук.
— Передам. Слово в слово. — У двери он обернулся. — Знаете, что хуже всего, Петр? Что вы, пожалуй, правы. Оттого мне и не по себе.
Дверь за ним закрылась.
Своих я собрал, не откладывая.
— Завтра вечером у нас ужин. Придут двое очень важных гостей, оба, по словам Залесского, люди сложные. Нужен стол, за который не стыдно.
Сема разом подобрался.
— Стол будет, Петр Алексеевич. — Он прикинул что-то, шевеля губами. — Будет такой стол, что они языки проглотят.
— Мы, что, будем кормить людей, которые приехали нас пугать? — уточнила Ася.
— Зачем они приехали, нас волновать не должно, — покачал я головой. — Важнее должно быть, с какой мыслью мы их встречаем.
На следующий день с утра кухня заработала, как цех: к четырем по второму этажу поплыл дух утки в яблоках, к шести Сема вынес первый противень расстегаев.
Я остался заниматься залом, а Ася тем временем обряжала столовую. Белая скатерть, начищенное серебро; свечи она выставила в два ряда вдоль стола, чуть ли не по линейке.
«Красиво».
Азалии я тоже предложил присоединиться к ужину, но она покачала головой и ушла к себе с книгой. Оно и к лучшему.
Сам я надел свой смокинг-халат глубокого зеленого цвета, повязал аккуратную бабочку. В восемь Ася перевернула табличку на двери, и ждать нам почти не пришлось: через четверть часа у крыльца встала лакированная карета, кучер в ливрее откинул подножку.
Гостей я почувствовал раньше, чем открыл им дверь. Сила двух магов аж шестого ранга надавила на кожу уже с крыльца.
Первый был рослый и крепкий, но сквозь крепость проступала полнота. Под глазами набрякли мешки, пальцы правой руки безостановочно мяли перчатку. Одет он был по последней столичной моде: сюртук цвета давленой клюквы с рукавами до середины предплечья, и смотрелось это дорого и нелепо разом.
— Ну и городок у вас, — сообщил он вместо приветствия, оглядывая зал. — Час от гостиницы, и ни одного дома, на который не было бы больно смотреть. — Взгляд его добрался до меня. — Ты, значит, и есть новый изумруд. Забавно. Я думал, будешь посолиднее. А так… очечки еще эти…
На груди, под сорочкой, светился топазовый кулон, а от запястий до подошв тянулись гроздья артефактных контуров. Я насчитал два десятка и бросил считать. Топаз. Стало быть, это Егор Навский.
Второй вошел следом. Худой, бледный. Костюм на нем был классический, серый, перчаток он не снял. Цвета были подобраны чуть мимо: галстук спорил с жилетом. На лацкане блестела булавка с крупной жемчужиной. Устюгов.
Он обвел зал взглядом, провел пальцем перчатки по стеклянной крыше и слегка поднял брови.
— Чисто, хотя и убого, — уронил он, ни к кому не обращаясь. Потом посмотрел на меня. — Зеленый? — он, похоже, имел в виду мой смокинг. Пауза вышла длинной. — Смелое решение. Скажи, тебе его навязал портной или ты носишь ЭТО по собственной воле?
— Добрый вечер, господа, — ровно сказал я. — Петр Алексеевич Воронов. Рад, что нашли время. Стол накрыт наверху, прошу за мной.
— Надеюсь, вина у тебя достаточно, — бросил Навский и двинулся к лестнице первым.
— Если что, я пью только розовые вина, полусладкие. Готовясь встречать столь важных гостей, ты ведь этот вопрос изучил и учел? — Устюгов двинулся следом. — Да, кстати, — он остановился на полпути к лестнице. — Если ты нам не понравишься, мы будем не против сами подыскать нового наследника Изумруда. Это так, к слову.
Я пропустил их вперед и на секунду задержался у прилавка.
Вечер обещал быть долгим.
От авторов:
Дорогие читатели, шестая книга подошла к концу. И приключения Петра с его друзьями только набирают обороты! Делитесь в комментариях — нравится ли Вам, как движется история.
А захватывающее продолжение можно уже прочитать по ссылке ниже:
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: