Я расстегнул сюртук и вынул из внутреннего кармана бумаги. Прежний владелец сложил их аккуратно и расположил по степени необходимости: сверху лежало то, что, вероятно, требовалось предъявлять на станциях, ниже — письма и листы с иностранными печатями. Такой порядок немного успокаивал. Человек, способный правильно разложить документы, имел хотя бы одну полезную привычку. Карета тряхнула. Бумаги выскользнули из пальцев и разъехались по сиденью. Полезная привычка прежнего владельца не распространилась на нового. Я собрал листы, прижал их коленом и начал с самого плотного документа.

Обложка потёрлась на сгибах, углы размякли от дороги, внутри стояли печати, подписи и несколько строк (писавший их человек, явно считал разборчивость почерка личной уступкой государству). Имя нашлось в верхней части. Алексей Николаевич Ветров. Я перечитал его. Потом ещё раз. Буквы от повторного чтения не изменились. Алексей Николаевич Ветров был записан уверенно, крупно и не оставлял места для возражений. Государство знало, кто сидит в карете, лучше самого человека в карете. У него имелось имя, отчество и фамилия. Прогресс. Ведь у меня до этой минуты имелось только чужое лицо и молодой голос.

Я тихо произнёс:

— Алексей Николаевич Ветров.

Имя прозвучало непривычно. Моё собственное имя из прежней жизни по-прежнему находилось в памяти. Я помнил, с какой интонацией его произносила мать, каким шрифтом оно было написано на афишах, как его сокращали сотрудники и как растягивали люди, желавшие перед просьбой создать ощущение давнего знакомства. «Алексей Николаевич Ветров» при мне не произносил ни один из этих голосов.

Карету качнуло. Я упёрся локтем в стенку и продолжил читать. Двадцати пяти лет. Из дворян. Дальше шли сведения, часть которых скрывал старый сгиб. Несколько строк относились к выезду за границу и возвращению в Россию. Внизу стояла ещё одна подпись, а печать занимала больше места, чем описание самого человека. Сначала учреждение удостоверяло собственное участие, после чего позволяло существовать владельцу документа.

Я посмотрел на руку, державшую паспорт. Двадцать пять лет выглядели правдоподобно. Молодое лицо в пыльном стекле с этим не спорило. Дворянство объясняло одежду, карету и обращение ямщика. Бумага сообщала обо мне больше, чем я знал сам. Получалось неплохо. Имя — есть. Возраст — есть. Сословие — есть. Оставалось выяснить, почему дворянин двадцати пяти лет едет по пыльной дороге с чужим сознанием. Последний пункт в паспорте отсутствовал. Вероятно, государство считало его слишком частным случаем.

Следующий лист оказался подорожной. Её складывали много раз. По краям въелась пыль, один угол размок и высох волной. Здесь снова стояло имя Алексея Николаевича Ветрова. Ниже перечислялись станции, отметки о перемене лошадей и положенное их число. Одни записи шли вдоль строк, другие поднимались кверху: очередному писарю досталось слишком мало свободного места и достаточно служебного усердия, чтобы всё-таки поместить свою подпись.

Я провёл пальцем по маршруту. Петербург остался позади. Конечным пунктом значился город, название которого ничего мне не говорило. Несколько последних отметок подтверждали, что карета приближалась к нему. Значит, я ехал не наугад. У поездки имелись маршрут, оплаченные лошади и место назначения. Из всех участников поездки претензии к назначению имелись только у меня.

На листе стояла дата: «20 августа 1841 года». Я задержал палец на этих цифрах. До этой минуты происходящее сохраняло небольшое пространство для торга. Чужое тело можно было назвать бредом. Старую одежду — частью дорого устроенного розыгрыша. Карету — декорацией, на которую организаторы потратили бюджет, обычно предназначенный для целой рекламной кампании. Для 1841 года требовалось уже слишком много реквизита. Лошади, дорога, паспорт, подорожная, печати, ямщик и молодой мужчина, находившийся с внутренней стороны моего лица, работали на одну версию. Ни один из этих элементов не пытался облегчить мне отказ от неё.

Я вспомнил сцену и последние минуты выступления. Перед смертью я рассказывал тысячам людей о новой жизни, которую следует начинать немедленно. Формулировки были проверены, паузы рассчитаны, продукт продавался хорошо. Теперь новая жизнь началась сама и предъявила подорожную. Услуга включала полное погружение, смену личности и отсутствие технической поддержки.

Я потёр большим пальцем край листа. Хотелось снова ударить в стенку кареты, остановить лошадей и потребовать объяснений. Первый опыт уже показал слабость такого решения. Ямщик умел править лошадьми, мог остановиться у обочины и, вероятно, знал дорогу до города. Перемещение людей между столетиями в перечень его обязанностей не входило.

1841 год существовал в моей памяти несколькими школьными страницами. Я мог назвать имя императора, вспомнить крепостное право и смутно представить форму чиновника. Эти знания годились для уверенного разговора за ужином с давно окончившими школу людьми. Они не объясняли цену самого ужина.

Я не знал, сколько полагалось дать ямщику, где дворянин нанимал комнату, какие документы показывал на въезде, каким тоном обращался к слуге и мог ли самостоятельно нести собственную сумку, не нарушая сословный порядок. Я знал, чем закончится исторический период, и почти ничего — о правилах одного обычного дня внутри него. Мир предоставил мне панорамный взгляд на эпоху и не приложил инструкции к дверной ручке.

Я отложил подорожную и проверил карманы внимательнее. В одном лежал платок. Во втором обнаружился небольшой кошелёк. Металлический предмет, который я нащупал раньше, оказался стопкой монет. Я высыпал часть на ладонь. Монеты различались размером и весом. На одних я разобрал русские надписи, на других — цифры и изображения. Они не давали немедленного ответа на вопрос, сколько стоил обед, лошадь или возможность не ночевать под открытым небом. Я мог пересчитать их, но результат сообщил бы только количество металлических кружков. Для финансового плана требовались цены.

Кошелёк был не пуст. Уже хорошо. Но он не выглядел достаточно тяжёлым, чтобы купить новое столетие. Тоже ожидаемо. Я убрал монеты обратно. До встречи с человеком, знавшим местные деньги, следовало считать их не капиталом, а возможностью расплатиться за ближайшую ошибку.

Одежду я уже осмотрел настолько, насколько позволяла карета. Сюртук был добротным, но явно дорожным. Жилет застёгнут правильно. Высокий воротник мешал свободно поворачивать голову и, вероятно, считался за это приличным. Сапоги покрывала пыль. Перчатки лежали в боковом кармане. Вещи подтверждали то же, что паспорт: молодой дворянин долго ехал и не нуждался в немедленной помощи. По крайней мере, я так выглядел снаружи. Внутри находился человек, дважды проверивший отсутствие телефона и посчитавший это действие разумным.

Я сложил русские документы отдельно и взял остальные бумаги. На нескольких листах стояли латинские буквы, печати и даты. Фамилия Vetrov повторялась возле подписей. Рядом встречались названия учреждений, контор и мест, которые я не мог уверенно определить при тряске. Часть английского текста читалась легко, часть состояла из оборотов, смысл которых ускользал даже после второго прочтения. Моя прошлая жизнь требовала английского для аэропортов, деловой переписки и выступлений с переводчиком. Она не готовила меня к почерку американского клерка 1830-х годов.

Самая ранняя дата отстояла от последней почти на пять лет. Русский паспорт подтверждал заграничное отсутствие. Американские бумаги сообщали, где прошла эта часть жизни. Алексей Ветров прожил около пяти лет в Америке. Я повторил мысль про себя и сразу увидел её ценность. Америка объясняла многое. Человек мог отвыкнуть от русских привычек. Мог изменить речь, задавать непривычные вопросы, не узнавать старые места, забывать формы обращения и неправильно держать ложку — если до ложки дойдёт. Пять лет за океаном позволяли многого не знать.

Они же обязывали меня помнить Америку: людей, города, дороги, цены, названия гостиниц, порядки на границе. А ещё события последних лет. Места, в которых Алексей жил. Дело, которым он занимался. Причину, по которой вернулся. Мои познания об Америке первой половины девятнадцатого века состояли из книг, фильмов и сведений, задержавшихся в памяти после школы. Их хватило бы на уверенное выступление перед аудиторией, которая тоже ничего толком не знает. Первый человек, действительно живший за океаном, разрушил бы такую легенду несколькими вежливыми вопросами. К счастью, до встречи с американцем требовалось пережить встречу с русскими.

Я разложил бумаги на коленях. Получался готовый публичный образ: молодой дворянин, пять лет проведший за океаном, вернулся в Россию после долгой дороги. Внешность соответствовала. Документы подтверждали. Молчание объяснялось усталостью. Ошибки можно было списать на отвычку от местных порядков. Образ был сильным. Содержание требовало доработки.

В прежней жизни я сам учил людей: хорошая история должна объяснять слабые места раньше, чем аудитория задаст вопросы. Америка делала это превосходно. Если я не узнаю знакомого человека — он изменился после пяти лет. Если не пойму обычая — привык к другому. Если произнесу странную фразу — привёз её из-за океана.

Главное — не переходить к подробностям. Нельзя рассказывать о городе, которого я не видел. Нельзя называть занятие, если не знаешь, чем Алексей зарабатывал. Нельзя описывать американский быт по фильмам, снятым через полтора столетия. Чем убедительнее звучала выдумка, тем опаснее становился второй вопрос.

Я убрал бумаги на сиденье и потянул к себе сумку, стоявшую у ног. Ремень затянулся туго. Алексей, видимо, не доверял дорогам, служителям или собственным вещам и поэтому заставил нового владельца несколько минут бороться с пряжкой. Карета попала в яму. Пряжка поддалась именно в этот момент. Сумка ударила меня по колену, крышка откинулась, сверху выпала сложенная рубаха. Я поймал её прежде, чем она оказалась на полу.

— Порядок, — сказал я.

Ямщик обернулся.

— Чего изволите?

— Ничего. Едем.

Он посмотрел на меня ещё секунду и отвернулся. Самоободряющие выступления в пустой карете следовало проводить тише.

Под рубахой лежали дорожные мелочи, ещё несколько писем, записная книжка и толстая книга большого формата. Я вытянул её обеими руками. Переплёт потёрся, на обложке стояло английское название. Внутри находились страницы с образцами шрифтов, объявлениями, рамками, изображениями и печатными украшениями. Одни листы были почти пустыми, на других буквы теснились среди завитков, виньеток и картинок. Встречались карточки, бланки, торговые объявления и страницы, предназначение которых я не определил с первого взгляда.

Каталог печатной продукции. Я перелистнул несколько страниц. Книга была настоящей, тяжёлой и слишком дорогой для случайного сувенира. Её не покупали ради одного вечера и не везли через океан без причины. Алексея интересовала либо печать, либо люди, занимавшиеся печатью. Это было первое указание на дело, а не на маршрут.

Я нашёл знакомое ощущение. Хороший каталог никогда не являлся простым перечнем изделий. Он показывал клиенту не то, что существует, а то, каким может стать его собственное объявление, приглашение или торговля. Человек листал чужие образцы и уже представлял свой товар внутри рамки. Америка Алексея начинала приобретать профессиональный запах.

Я осторожно закрыл книгу. Выводить из одного каталога целую биографию было рано. В моём прежнем доме стояли книги о японской архитектуре, хотя ни одного здания я не построил даже в Подмосковье. Люди покупали вещи не только ради занятия. Иногда они покупали надежду когда-нибудь этим заняться.

Рядом лежали несколько тетрадей. Я взял верхнюю. На первой странице стояла дата и несколько строк по-русски. Почерк был торопливым, с наклоном, отдельные слова сокращены. Следующий лист содержал запись длиннее. Дальше появлялись английские названия, цифры и пометки на полях. Дневники. Ответы могли находиться там. Имена знакомых, американские адреса, причины отъезда, отношения с семьёй, цель возвращения — всё, чего не давали официальные бумаги.

Я открыл тетрадь на случайной странице. Почерк сразу сообщил, что быстро не будет. Карета тряслась, буквы прыгали, строки наклонялись в разные стороны. Алексей писал для себя и не предусматривал иного читателя. Первое разобранное предложение относилось к плохой погоде. Второе — к человеку, обозначенному одной буквой. Третье начиналось на русском и заканчивалось по-английски.

Я закрыл тетрадь. Читать дневники следовало за столом, при хорошем свете и без колёс, пытавшихся переставить каждое слово на соседнюю строку. Возможно, до города оставалось мало времени. Мне требовалась не вся жизнь Алексея, а минимальный набор ответов для первой встречи: имя, возраст, сословие, Америка, долгая дорога — этого пока хватало.

Я осмотрел оставшиеся вещи, не вынимая их полностью. Рубахи, бельё, дорожные принадлежности, несколько книг, свёртки, назначение которых можно было выяснить позднее. Большой сундук под противоположным сиденьем оставался стянут ремнями. Раскрывать его в движении значило распределить чужой гардероб по всей карете и прибыть в город в окружении доказательств собственной неосторожности.

Сумку я закрыл и снова затянул ремень. На этот раз пряжка поддалась легче. Чужие вещи уже начинали обучать меня обращению с собой. Паспорт и подорожную я положил на колени. Американские бумаги — рядом. Каталог и дневники вернул в сумку. Кошелёк оставил во внутреннем кармане, где его, вероятно, держал прежний владелец.

Теперь передо мной находился не безымянный хозяин тела. У него имелись имя, возраст, сословие, маршрут и пять американских лет. Были документы, деньги, багаж и привычка вести записи. Отсутствовала только память, связывавшая всё это в одну жизнь.

Я закрыл глаза и повторил:

— Алексей Николаевич Ветров.

Имя по-прежнему оставалось чужим. Ждать иного было бессмысленно. За несколько минут оно не могло занять место имени, которое я носил почти сорок лет. Мне требовалось другое: услышать вопрос и ответить без паузы.

Я посмотрел на пустое сиденье напротив.

Спросил:

— Ваше имя?

Ответил:

— Алексей Николаевич Ветров.

Первый ответ прозвучал слишком старательно. Так представляются на собеседовании, когда заранее отрепетировали интонацию и теперь хотят получить одобрение даже от собственного стула.

Я повторил спокойнее:

— Алексей Николаевич Ветров.

Затем добавил возраст: двадцать пять лет. Дворянин. Около пяти лет жил в Америке. Возвращаюсь в Россию после долгого отсутствия. На третьей попытке фразы перестали напоминать чтение документа. Начинать верить в них я не собирался. Достаточно было произносить их без задержки.

Карета покатилась быстрее. Дорога пошла под уклон, колёса загремели чаще, за окном снова поднялась пыль. Ямщик оглянулся через плечо, проверяя, не потребую ли новой остановки. Я встретил его взгляд и покачал головой. Он отвернулся к лошадям.

Паспорт я убрал во внутренний карман. Подорожную положил рядом. Бумаги легли по старым сгибам, уже приученным к этому месту прежним владельцем. Я застегнул сюртук и оставил ладонь на груди. С 1841 годом соглашения ещё не существовало. Чужое тело тоже не спрашивало моего согласия. Зато появился ответ, который можно было дать первому встречному.

— Меня зовут Алексей Николаевич Ветров.

Я хмыкнул и снова заглянул в бумаги. Русский паспорт, подорожная и американские документы уже выполнили свою часть работы. Они установили, кто я, откуда еду и насколько уверенно государство готово подтвердить моё существование. Но ни один из них не объяснял, почему молодой дворянин после пяти лет за океаном выбрал именно этот город.

Среди сложенных листов находился небольшой конверт. Его вскрывали прежде и, судя по его состоянию, читали не один раз. На лицевой стороне стояло моё новое имя. Я развернул лист. «Милый Алексей…» Начало не помогло. В прежней жизни слово «милый» использовали родственники, женщины, старые друзья и потенциальные должники.

Я продолжил. Автор сообщал, что его болезнь усилилась. Писал сдержанно, без жалоб и подробного описания симптомов. Врачи, по его словам, не давали оснований надеяться на скорое улучшение. Поэтому он просил меня оставить дела и приехать без промедления. Нам следовало увидеться лично и привести в порядок то, что нельзя было доверить обычной переписке. Дальше стояло имя: «Михаил». В конце он подписался дядей. Первый родственник был найден.

Я перечитал письмо с начала. Потом ещё раз. После третьего чтения оно не стало содержательнее, зато я лучше понял, насколько хорошо Михаил умел создавать срочность. Тяжёлая болезнь. Ограниченное время. Разговор, который нельзя вести письменно. Дела, требующие личного присутствия. Михаил несколькими строками письма заставил племянника пересечь океан и при этом не сообщил ничего, что могло бы подготовить того к встрече.

С профессиональной точки зрения письмо было составлено безупречно. Оно обещало ответ и не выдавало его до личного визита. Я сам много лет строил выступления по сходному принципу. Сначала человек должен понять, что откладывать нельзя. Затем — поверить, что необходимое решение находится рядом. Само решение показывали позже, когда он уже вложил время, внимание или деньги. Алексей вложил в него путь через Атлантический океан.

Я посмотрел на дату письма. Оно отправилось в Америку достаточно давно, чтобы пройти весь путь, найти адресата и вернуть его обратно. Михаил заболел не вчера. Он успел решить, что болезнь серьёзна, написать, отправить письмо и дождаться (по крайней мере, должен был дождаться) племянника.

Сколько времени занимала почта через океан, я представлял лишь приблизительно. Достаточно долго, чтобы выражение «без промедления» звучало почти насмешкой. Михаил потребовал немедленности способом, при котором одна только доставка просьбы измерялась неделями. Впрочем, другого способа у него не было.

Я провёл пальцем по подписи. Чернила давно высохли, бумага потемнела. Алексей получил это письмо, бросил американские дела и отправился домой. Значит, Михаил был для него важен, либо обещанное объяснение оказалось достаточно серьёзным. Возможно, и то и другое.

Я попытался вспомнить лицо дяди. Ничего. Имя не пробудило в памяти ни образ комнаты, ни голос, ни детские воспоминания. В памяти находились только мои родственники из прежней жизни, но среди них не было Михаила Ветрова. Чужое тело не откликнулось даже смутными воспоминаниями. Сердце продолжало работать спокойно. Руки держали письмо без дрожи. Для Алексея этот человек мог быть самым близким родственником. Для меня он пока состоял из подписи и просьбы приехать. Это было несправедливо к Михаилу, но исправить положение одной силой уважения я не мог.

Я снова прочёл фразу о делах. Она допускала почти всё. Имущество. Долг. Наследство. Семейный конфликт. Просьбу исполнить последнее желание. Неудачное предприятие. Умирающий человек мог вызвать племянника ради каждой из этих причин или ради всех одновременно. Формулировка «привести дела в порядок» обладала полезной широтой. Ею можно было обозначить и перекладывание трёх бумаг в нужную папку, и полное разрушение чужой жизни. Судя по длине дороги, Алексей был готов рискнуть вторым.

Я проверил конверт. Внутри ничего не осталось. На обороте не было приписки, адреса нужного дома или имени человека, к которому следовало обратиться в отсутствие Михаила. Даже город оказался известен только потому, что его указывали подорожная и маршрут. Михаил рассчитывал встретить племянника лично. Это было хорошей новостью. В городе меня ждал человек, знавший Алексея, его семью и причину возвращения. Он мог за один разговор объяснить больше, чем паспорт, каталог и все дневники вместе взятые.

Новость в то же время была и плохой. Михаил действительно знал Алексея. Перед ним нельзя было ограничиться именем, возрастом и пятью годами в Америке. Он помнил, каким племянник был до отъезда. Знал его родителей, привычки, характер, прежнюю речь. Возможно, получал письма из Америки. Возможно, знал названия городов, имена знакомых и дело, которое Алексей оставил за океаном. Рабочая легенда, только что показавшаяся надёжной, встретила первого человека, способного проверить её полностью. Я откинулся на спинку и снова ударился затылком о стенку кареты. На этот раз слабее. Чужая жизнь постепенно вырабатывала у меня правильную посадку.

С Михаилом требовалось говорить осторожно. Не изображать полную потерю памяти — это могло привести врача, родственников и людей, пожелавших управлять больным молодым человеком. Не демонстрировать знание того, чего я не знал. Не сочинять Америку раньше, чем выяснится, сколько о ней известно собеседнику. Долгая дорога давала удобное объяснение. Усталость, головная боль, рассеянность. Пять лет отсутствия — ещё одно оправдание. Человек мог отвыкнуть от местных порядков, изменить привычки и не сразу подобрать русское слово. Но дядю он должен был узнать.

Я посмотрел на подпись, словно из росчерка можно было заранее получить внешность владельца. Почерк сообщал только то, что Михаил писал спокойно и не тратил бумагу на лишние объяснения. Возможно, он был сухим деловым человеком. Возможно, просто экономил силы. Возможно, считал, что племяннику и без того всё понятно. Последняя версия представлялась самой опасной.

Я убрал письмо во внутренний карман, но тут же достал его обратно. Если меня встретит Михаил, показывать ему собственное письмо не потребуется. Если встретит другой человек, письмо могло подтвердить причину приезда. Носить его следовало так, чтобы достать без долгих поисков и не высыпать на землю американские бумаги вместе с кошельком. Я переложил письмо отдельно, под паспорт.

Карета продолжала идти под уклон. Через мутное стекло уже виднелись крыши. Между деревьями появились ограды и хозяйственные строения. На дороге стало больше людей. Навстречу прошла телега; возница снял картуз, уступая дорогу. Ямщик ответил коротким криком и направил лошадей ближе к краю. Город приближался.

Я должен был испытывать облегчение. Впереди находился Михаил — единственный человек, способный сообщить, что случилось с Алексеем до моего появления и что от него требовалось теперь. Вместо облегчения появилось новое беспокойство. До письма я боялся встречи с людьми, знавшими моё лицо. Теперь меня ждал человек, знавший мою (неизвестную мне) жизнь.

Я снова достал письмо. Не ради сведений — новых там не было. Мне захотелось понять отношение Михаила к племяннику. Он писал «милый Алексей», но не жаловался и не просил жалости. Не объяснял, почему разговор важен. Просто сообщал, что времени мало, и ожидал, что племянник приедет.

Алексей приехал. Это говорило об их отношениях больше письма. Он мог продать имущество, оставить работу, занять деньги, отменить планы — я пока не знал. Но он пересёк океан. Несколько недель жил в дороге, менял корабли, экипажи и станции, чтобы увидеть больного дядю.

И умер совсем рядом с городом. Эта мысль появилась впервые не как объяснение моего положения, а как факт о другом человеке. Алексей почти добрался. Он выдержал Америку, океан, Европу, Петербург и русскую дорогу. До встречи оставалось, возможно, несколько часов.

Потом его место занял я. Я сложил письмо. Чувства вины не возникло. Я не отнимал тело и не выбирал время. Но чужая поездка перестала быть просто готовой декорацией. У неё существовала цель, ради которой другой человек потратил последние силы. Теперь завершать её предстояло мне.

— Скоро город? — спросил я.

Ямщик обернулся.

— Скоро, барин.

Впереди показались первые городские дома. Дорога стала шире, пыль лежала на придорожных кустах и заборах. Где-то за крышами звонил колокол. Звук то исчезал за грохотом колёс, то снова поднимался над дорогой.

Крыши за окном становились выше, дома подходили к дороге ближе, между заборами появлялись ворота, лавки и прохожие. Карета всё чаще замедлялась, пропуская телеги и экипажи. Колёса уже не гремели непрерывно, а переходили с пыльной колеи на отдельные участки мостовой, где тряска становилась мельче и злее. Дорога перестала пытаться выбросить меня с сиденья целиком и занялась отдельными частями тела.

До первой встречи оставалось немного времени. Я вынул платок и провёл им по лицу. На ткани осталась серая полоса. Воротник рубахи тоже успел собрать пыль, сюртук смялся на локтях, сапоги выглядели так, словно последнее решение об их чистоте принималось в Петербурге. Алексей добирался из Америки несколько недель. Я находился в его теле меньше часа и уже выглядел уставшим от путешествия.

Это было полезно. Усталый путник имел право отвечать не сразу, переспрашивать и просить повторить имя. Человек после долгой дороги мог перепутать улицу, забыть местный порядок и не сразу узнать знакомого, особенно если видел того пять лет назад. Человек из Америки получал дополнительные возможности: говорить чуть иначе, задавать неудобные вопросы и считать нормальным то, что окружающим казалось странным.

Рабочая легенда складывалась сама. Требовалось лишь не испортить её подробностями. Я достал перчатки, но тут же вернул их в карман. Надевать их в душной карете не хотелось, а спрашивать ямщика, полагалось ли дворянину прибывать на почтовый двор в перчатках, было бы вкладом в репутацию человека, потерявшего память возле городской заставы.

Одежда останется как есть. Пыль подтверждала дорогу. Смятый сюртук — её продолжительность. Бледность, которую я заметил в стекле, — это усталость или недомогание. Если понадобится, можно добавить головную боль. Она уже существовала после удара о стенку и не требовала актёрского мастерства.

С объяснениями следовало соблюдать меру. Человек, слишком подробно доказывавший, что устал, обычно успел хорошо отдохнуть и подготовиться. Я выбрал три причины: долгая дорога, пять лет отсутствия и американские привычки. Каждая объясняла часть странностей. Вместе они объясняли почти всё и потому становились опасными. Стоило начать пользоваться ими слишком охотно, и окружающие могли решить, что Америка не изменила Алексея Ветрова, а полностью заменила другим человеком. Что, разумеется, соответствовало действительности.

Я произнёс про себя: «Простите, после дороги голова ещё не совсем ясна». Фраза годилась для забытого имени и не требовала врача, если произнести её спокойно. «В Америке к этому относятся иначе». Эта подходила почти ко всему, но немедленно приглашала собеседника спросить, как именно относятся в Америке. Применять следовало лишь тогда, когда я уже знал местный порядок и мог хотя бы назвать противоположный. «За пять лет я успел отвыкнуть». Самая безопасная формулировка. Она ничего не сообщала и позволяла слушателю самостоятельно решить, от чего именно я отвык: от города, людей, дорог, приличий или здравого смысла. Главным правилом оставалось прежнее: не рассказывать об Америке первым.

Если спросят, где жил, ответить можно будет после того, как я найду название в документах или дневниках. Если поинтересуются делами, сослаться на необходимость сперва увидеть Михаила. Если начнут вспоминать общих знакомых, лучше дать человеку договорить. Большинство людей охотно сообщают нужные сведения, если не мешать им собственной осведомлённостью. В прежней жизни это называлось активным слушанием. В нынешней могло спасти от разоблачения.

Я попробовал представить первую встречу. Михаил сидит в комнате или лежит в постели. Я вхожу. Он называет меня Алексеем, протягивает руку и ждёт узнавания. Мне следует подойти без заминки, но не изображать чувства, которых я не понимаю. Сказать, что рад успеть. Спросить о здоровье. Дать ему самому определить степень близости. Если он обнимет — обнять в ответ. Если протянет руку — пожать. Если ограничится взглядом — не бросаться на больного человека только потому, что мы обозначены родственниками в одном письме.

План казался разумным. Его слабость состояла в том, что Михаил мог выглядеть совершенно иначе, находиться не там и начать разговор с вопроса, на который настоящий племянник обязан был знать ответ. Например: «Как поживает Джон?» Или: «Что ты решил насчёт денег?» Или просто: «Почему ты не отвечал?» Имя Джон я выбрал случайно, но оно сразу стало раздражать. Где-то в чужих пяти годах наверняка существовал человек, о котором мне ничего не было известно, и которого могли упомянуть в первой же фразе. Не следовало готовить ответы на все возможные вопросы. Их число быстро превысило бы население Америки. Лучше было подготовить способ получать сведения, не раскрывая отсутствия памяти.

— Я хочу услышать это от вас, — тихо сказал я.

Фраза звучала достаточно серьёзно, чтобы собеседник продолжил.

— Расскажите, что произошло после вашего последнего письма.

Ещё лучше. Она переводила разговор на время болезни Михаила и позволяла ему самому установить начало истории.

— Прежде всего скажите, как вы себя чувствуете.

Правильно и естественно. Больной человек обычно считал своё состояние важнее американских подробностей племянника.

Ямщик обернулся.

— Чего изволите, барин?

— Ничего.

Он отвернулся. Ямщик проявлял завидную выдержку. Возможно, дорожные люди встречали пассажиров и страннее. Возможно, барину позволялось многое, пока он платил и не пытался править лошадьми лично. Репетиции следовало прекратить. Я ещё раз проверил, где лежат паспорт и кошелёк. Каждый предмет находился на своём месте. Сумка была закрыта, ремни сундука держались. Каталог и дневники оставались внутри. В случае внезапной проверки я мог подтвердить имя, маршрут и Америку документами.

Это напоминало выход на сцену, только вместо координатора у меня имелся ямщик, вместо служебного монитора — мутное окно, а сценарий ограничивался именем и тремя безопасными объяснениями. Впрочем, большие выступления тоже начинались с меньшего. Человек выходил к людям, знал первую фразу и надеялся, что остальное вспомнится. Мне вспоминать было нечего.

Карета свернула. За окном прошла длинная ограда, затем каменный дом с вывеской. Навстречу двигались люди в одежде, которую я пока не умел читать. Один мог быть чиновником, другой купцом, третий… ещё кем-то. По лицам этого не определишь, а детали костюма требовали знаний, отсутствовавших в моей новой комплектации. Каждый прохожий представлял опасность лишь теоретически. Город был достаточно велик, чтобы большинство людей не знало Алексея Ветрова лично. Пять лет отсутствия тоже работали в мою пользу. Молодой человек уехал примерно в двадцать лет и вернулся в двадцать пять. Лицо изменилось, фигура могла стать иной, манеры — тем более. Окружающие сами будут искать объяснение различиям. Нужно лишь дать им удобное.

«Америка». Одно слово выполняло работу целой команды. Оно объясняло речь, одежду, незнание местных новостей, отсутствие знакомых привычек. Люди представляли за ним океан, дальние города, леса, торговлю и всё остальное, что считали нужным. Моя задача состояла не в том, чтобы исправлять их представления, а в том, чтобы не подтвердить случайно то, что можно проверить.

Я не стану говорить, что охотился на бизонов. Не стану описывать индейцев. Не стану упоминать железные дороги, размеры городов или политические события. Вообще не стану рассказывать ничего, пока не выясню, что Алексей писал домой. В прежней жизни молчание считалось плохим инструментом продаж. В 1841 году оно обещало стать главным средством сохранения жизни.

Карета замедлилась перед перекрёстком. Через окно я увидел, как молодой человек в форменной одежде уступил дорогу экипажу, а пожилая женщина прижала к себе корзину, спасая её от колеса. Из открытой лавки вынесли ящик. Возле ворот спорили двое мужчин. Город существовал независимо от моего появления и не собирался останавливаться, чтобы объяснить новичку правила. Это тоже было полезно. Чем меньше внимания привлекал один приехавший дворянин, тем больше времени у него оставалось на подготовку.

Я попытался определить, что потерял вместе с прежней жизнью, кроме самой жизни. Сначала показалось: потеряны только деньги, статус, привычное лицо, квартира, команда — всё это было очевидно. Но в карете сильнее ощущалось другое: потеряна скорость. Раньше между вопросом и ответом обычно находился экран. Адрес появлялся на карте. Машина приезжала после нескольких движений пальцем. Гостиница подтверждала бронирование номера письмом. Деньги переходили со счёта на счёт без использования реальных монет. Багаж исчезал у входа в гостиницу и появлялся уже в комнате. Если мне требовалась чистая рубашка, еда или врач, я не обязан был знать имя того, кто мне всё это организует. Современный комфорт состоял из людей, старательно скрытых от моих глаз за электронными приложениями, гостиничными стойками и короткими сообщениями в телефоне.

Теперь каждый простой шаг требовал личного разговора. Чтобы узнать дорогу, нужно было признаться, что я её не знаю. Чтобы получить комнату, требовалось найти хозяина. Чтобы поесть — понять, где, чем и сколько платить. Чтобы привести в порядок сюртук — обнаружить человека со щёткой и объяснить, почему дворянин не привёз собственного слугу. Невидимая инфраструктура исчезла, и мир сразу наполнился людьми. Это могло бы показаться уютным, если бы каждый из них не имел возможности заметить мою ошибку.

Исчезла и приватность. В прежней жизни я мог закрыть дверь квартиры, выключить телефон и несколько часов не существовать для чужих вопросов. Здесь я ехал в карете с ямщиком — тот слышал мои разговоры с самим собой, видел остановку у дороги и уже знал, что молодой барин прибыл в город не вполне обычным образом. На почтовом дворе появятся служители. Багаж будут переносить чужие руки. Затем возникнут люди Михаила, знакомые, соседи и прислуга. Даже молчание придётся исполнять перед аудиторией.

Я посмотрел на ямщика. Он сидел спиной ко мне и казался занятым лошадьми. Возможно, через час он полностью забудет пассажира. Возможно, вечером расскажет на дворе о барине, который спрашивал, где находится, а потом проверял дурноту пощёчинами. На его месте я бы рассказал. История была неплохая. Я достал кошелёк и снова посмотрел на монеты. Предстояло расплатиться за дорогу или дать что-то сверх положенного. Сколько — я не знал. Можно было протянуть слишком мало и показаться скупым. Слишком много — вызвать удивление или немедленную привязанность всего почтового двора.

Платить, вероятно, следовало не сейчас. Подорожная могла означать, что расчёт уже произведён на станции. Ямщик не просил денег. Значит, кошелёк лучше оставить в кармане до прямого требования. Это решение имело универсальную ценность: не отдавать деньги, пока их у меня не попросили.

Впереди зазвонил колокольчик другого экипажа. Наш ямщик ответил криком и направил лошадей ближе к краю улицы. Мы разъехались почти вплотную. В окне встречной кареты мелькнуло женское лицо, затем шляпка и поднятая занавеска. Женщина посмотрела на меня, я машинально кивнул. Не знал, требовался ли поклон, но полноценный поклон в движущейся карете мог закончиться третьим ударом затылка. Женщина скрылась. Первая встреча прошла без разоблачения. Я решил считать это хорошим началом.

Дома стояли уже почти без промежутков. Между деревянными фасадами появлялись каменные. Над дверями висели вывески, возле ворот ждали телеги, вдоль улицы двигались пешие люди. Пыль лежала на подоконниках, листьях и одежде прохожих. День сохранял тепло, однако через приоткрытое окно тянуло прохладой.

Я выпрямился и сразу почувствовал спину. Она болела после дороги так убедительно, что образ утомлённого путешественника не требовал дальнейшей работы. Иногда отсутствие контроля становилось лучшей подготовкой. Куда именно мы ехали, я всё ещё не знал. Подорожная вела до города, но не до дома Михаила. Значит, сначала должен быть почтовый двор или станция, где меня встретят либо откуда придётся отправлять весть о прибытии.

Спросить у ямщика можно было, но вопрос «Куда вы меня везёте?» звучал плохо. Лучше было уточнить то, что пассажир мог не знать после долгого пути.

— На почтовом дворе задержимся? — спросил я.

Ямщик повернул голову.

— Как вещи снимут.

Ответ сообщил больше, чем ожидалось. Нас встречали либо на дворе имелись люди, которые займутся багажом. Затем мне, вероятно, потребуется другой экипаж.

— За мной должны приехать?

— Должны.

— От Михаила Андреевича?

Я впервые произнёс имя вместе с отчеством. Оно нашлось на письме, и теперь пригодилось.

Ямщик пожал плечом.

— Мне не сказано.

Я начал составлять порядок первой минуты. Не выходить из кареты прежде, чем откроют дверцу или станет ясно, что этого ждут от меня. Не отдавать документы первому человеку, который назовёт мою фамилию. Сначала узнать, кто он и от кого приехал. Если назовёт Михаила — спросить, ожидает ли дядя дома. Если назовёт другого человека — выяснить его отношение к Михаилу.

Багаж не выпускать из виду, но и не пытаться тащить сундук самостоятельно. Молодой дворянин, только что прибывший из Америки, мог быть необычным. Молодой дворянин, волочащий собственный сундук по почтовому двору при наличии служителей, рисковал оказаться необычным не в ту сторону.

Я проверил ручку дверцы. Она двигалась туго. Хорошо. Случайно выпасть перед первой встречей не удастся. Потом пригладил волосы ладонью. Результат в стекле оценить не получилось: пыль и движение делали отражение старше, младше и подозрительнее одновременно. Я оставил лицо в покое. Первой задачей было не произвести прекрасное впечатление — первой задачей было не произвести необратимое.

Карета свернула к широким воротам. Ямщик крикнул — из-за ворот ему ответили. Створка ворот уже была открытой, лошади рядом с ней замедлили шаг. За воротами оказался просторный двор. У стены стояли несколько экипажей; служители водили по двору лошадей, переносили тюки и дорожные сундуки. Здесь пахло сеном, дёгтем и конюшней. Копыта лошадей стучали по утоптанной земле, звякали пряжки на упряжи. Звонкий голос громко потребовал освободить проезд. Наш экипаж остановился. Я остался сидеть. После долгих часов езды в карете я попал в место, где каждый знал, что ему делать — каждый, кроме меня.

В первые секунды никто не обратил на меня особого внимания. Служитель подошёл к лошадям, другой оглядел багаж. Ямщик спустился и заговорил с человеком у ворот. Всё происходило без моего участия и тем самым напоминало прежний мир чуть больше, чем хотелось признать. Потом я заметил мужчину возле пустых дрожек. Он не занимался лошадьми, не переносил вещи и не разговаривал со служителями. Просто стоял у стены и следил за экипажами, входившими во двор. При виде нашей кареты он сразу выпрямился. Ямщик посмотрел в его сторону и указал кнутовищем на моё окно. Мужчина снял картуз и пошёл к дверце, заглянул в окно.

Лет ему было около сорока. На его плечах лежала дорожная пыль, на сапогах засохли серые комья, лицо потемнело от солнца. Картуз он снял и держал у бедра, однако смотрел не подобострастно, а деловито. Взглянул сперва на меня, затем на ямщика, потом снова на меня. Вероятно, полученное им описание было коротким: молодой барин, едет из Петербурга, должен прибыть из Америки. При таком наборе признаков сложно было ошибиться в количестве молодых баринов, одновременно возвращавшихся из Америки на один провинциальный почтовый двор.

Я опустил ручку и открыл дверцу.

— Алексей Николаевич Ветров? — спросил мужчина.

Репетиция в карете принесла первый практический результат.

— Да.

Ответ прозвучал сразу и достаточно спокойно. Ещё час назад имя принадлежало документу, теперь на него уже отзывалось тело.

— Фёдор Иванович Лапшин прислал, — сказал мужчина. — Велено вас встретить и доставить к нему.

Имя Лапшина я услышал впервые. Память Алексея на него тоже не отозвалась, поскольку отсутствовала целиком и не делала исключений для людей, присылавших за ним экипажи. Мужчина между тем надел картуз и обернулся к багажу, считая главную часть встречи законченной. Нужный пассажир прибыл, на фамилию откликнулся, вещей не потерял. Всё остальное относилось к более высоким должностям.

Я выбрался из кареты. После долгого сидения ноги не сразу приняли вес тела. Пришлось задержаться на подножке и придержаться за дверцу. Встречавший заметил это, но не кинулся помогать. Видимо, рассудил, что молодой дворянин способен самостоятельно справиться с двумя ступенями, а в противном случае имеет право распорядиться вслух. Такое отношение было удобнее заботливых расспросов о здоровье. На вопросы мне пришлось бы отвечать. На ступени можно было просто сердиться.

— Фёдор Иванович Лапшин, — повторил я, поправляя сюртук. — Он ожидает меня у себя?

— Ожидает, барин.

— А Михаил Андреевич?

Встречавший посмотрел не на меня, а на служителей, уже направлявшихся к карете.

— Мне велено отвезти вас к Фёдору Ивановичу.

Ответ был построен аккуратно. В нём находились я, Фёдор Иванович, поручение и будущая поездка. Михаила не было.

Я подождал. Молчание часто заставляло человека добавить то, что он сначала решил не говорить. В прежней жизни этот приём хорошо действовал на переговорах. На губернского извозчика он не подействовал вовсе. Мужчина позвал двух работников почтового двора, указал на сундук и стал следить, как они снимают ремни.

— Михаил Андреевич находится у Фёдора Ивановича? — спросил я.

— Не могу знать, барин.

Теперь в ответе появился глагол, но ясности он не прибавил. Я мог настаивать и, вероятно, добиться третьей формулировки той же мысли. Встречавший отвечал только за доставку. Семейные обстоятельства пассажира не входили в полученное поручение, а добровольно расширять круг обязанностей он не собирался. Не лучший источник сведений. Зато надёжный исполнитель.

Почтовый двор продолжал жить без всякого отношения к моим затруднениям. Из конюшни вывели пару лошадей; одна мотала головой и била хвостом по боку. У стены двое мужчин меняли повреждённый ремень упряжи. Служитель в засаленном переднике нёс ведро и расплёскивал воду на сухую землю, отчего пыль на несколько секунд темнела, а затем начинала высыхать с краёв. Из открытой двери тянуло сеном, навозом и горячей пищей.

Мои вещи тем временем переносили к дрожкам. Большой сундук подняли вдвоём. Встречавший меня мужчина остановил работников, заставил переставить сундук ближе к середине и сам проверил ремни. Меньшую дорожную сумку я оставил при себе. Она содержала паспорт, письмо Михаила, дневники и американский каталог — всё, что пока отличало меня от молодого человека, которого случайно посадили не в тот экипаж.

Я оглянулся на почтовую карету. За последние часы она успела стать единственным предметом, который я знал дольше получаса. Внутри оставались продавленное сиденье, мутное окно и угол, о который я несколько раз ударился. Назвать карету удобной было невозможно. Однако у неё имелись стены, крыша и дверь. За ними можно было рассматривать документы, разговаривать с собой и временно не принадлежать окружающему миру.

Дрожки ничего подобного не предлагали. Открытое сиденье предназначалось для человека, которому нечего было скрывать ни от города, ни от погоды. Мне предстояло сесть туда с дорожной сумкой на коленях и позволить губернскому обществу впервые рассмотреть результат пятилетнего пребывания Алексея Ветрова в Америке. Результат был пыльным и плохо помнил местные улицы.

— Можно ехать, Алексей Николаевич, — сказал мужчина.

Он произнёс имя без малейшего сомнения. Мне пришлось продолжать соответствовать. Я сел. Дрожки оказались уже кареты; колени пришлось держать ближе друг к другу, а край сиденья неприятно упирался под бедро. Багаж закрепили позади. Встречавший устроился впереди, подобрал вожжи и кивнул служителю у ворот. Лошадь тронулась, колёса перескочили через деревянный порог, и почтовый двор остался за спиной.

На улице меня сразу обдало пылью. В закрытую карету она проникала постепенно, находила щели и оседала на одежде с терпением хорошего чиновника. На дрожках посредников не осталось. Пыль поднялась из-под встречной телеги, попала в глаза и заставила меня отвернуться. Извозчик прикрыл рот рукавом, не замедляя движения. Он явно относился к происходящему как к обычному свойству дороги, приблизительно так же, как современный водитель относился к пробке: неприятно, но отменять поездку никто не станет.

— Далеко до Фёдора Ивановича? — спросил я, когда снова смог смотреть вперёд.

— Через середину города, барин.

Ответ предполагал, что середина города мне известна. Требовалось применить одно из приготовленных объяснений.

— Пять лет меня не было в России. Здешние улицы я плохо помню.

Извозчик слегка повернул голову.

— После Америки-то?

Значит, Лапшин сообщил ему не только имя.

— После Америки.

— Фёдор Иванович говорил, что вы из дальних мест едете.

Америка начинала работать ещё до того, как я успел ею воспользоваться. Она заранее объяснила отсутствие, долгую дорогу и, возможно, любые будущие странности. Главное было не злоупотреблять готовым преимуществом. Хорошее объяснение теряло цену, когда его предъявляли по каждому поводу.

— Он давно знает о моём приезде? — спросил я.

— Письмо получил. Срока точного не знали. Я третий день встречаю.

Извозчик сказал это без жалобы, однако три дня ожидания явно составляли важную часть его отношения ко мне. За океаном прожил пять лет, ехал через половину мира, вернулся после долгого отсутствия — всё это было слишком велико и далеко. А вот то, что я три дня заставлял человека приезжать к почтовому двору — это уже можно было понять и запомнить.

— Мне жаль, что вам пришлось ждать.

Он обернулся сильнее, чем прежде. Извинение пассажира, вероятно, не входило в привычный порядок поездки.

— Ничего, барин. Фёдор Иванович платит исправно.

Мир снова приобрёл понятное устройство. Терпение извозчика оплачивалось по дням и не зависело от его отношения к Америке. Я кивнул, хотя он уже смотрел на дорогу.

Лапшин получил письмо с приблизительным сроком приезда. Значит, Алексей успел предупредить его ещё в пути или перед отъездом. Возможно, в письме говорилось больше, чем в записке Михаила. Встречавший знал об Америке, а Лапшин — наверняка и о цели путешествия. Первый человек в городе, к которому меня везли, располагал сведениями, которых не было у меня. Это обнадёживало и тревожило в равной степени.

— Фёдор Иванович давно ведёт дела Михаила Андреевича? — спросил я.

Извозчик пошевелил вожжами.

— Давно, должно быть.

— Вы сами Михаила Андреевича знаете?

— Видал.

— Недавно?

Он помолчал.

— Мне велено вас к Фёдору Ивановичу доставить, Алексей Николаевич.

Круг замкнулся. Я оставил Михаила в покое. Извозчик не хотел либо не имел права говорить. В обоих случаях дальнейшие вопросы приносили больше сведений обо мне, чем о дяде. А я уже успел показать, что не знаю улиц, интересуюсь сроками чужого поручения и спрашиваю о человеке, ради встречи с которым приехал из Америки. Пока этого хватало.

Мы ехали мимо деревянных домов, поставленных фасадами к улице. Одни стояли за заборами, другие выходили крыльцом почти к дороге. Над лавками висели доски с нарисованными сапогами, кренделями и связками товаров. Названия встречались реже изображений. Грамотность клиента здесь не считалась обязательным условием покупки: хороший сапог на вывеске сообщал о торговле быстрее любого текста.

Возле открытого окна женщина вытряхивала половик. Увидев дрожки, она остановилась и проводила нас взглядом. Двое мальчишек пропустили лошадь, потом побежали следом, пока извозчик не пригрозил им концом кнута. Один отстал сразу, другой продержался до перекрёстка и лишь там признал преимущество лошади.

Город постепенно узнавал о моём приезде. На почтовом дворе меня видели ямщик, служители, путешественники и человек, три дня ожидавший карету. Теперь к ним прибавились торговцы, женщины у окон и мальчишки. К вечеру молодой Ветров, вернувшийся из Америки, мог стать местной новостью, не произнеся ни одного публичного слова. Скорость распространения сведений оказалась вполне современной. Изменилась только инфраструктура. Вместо социальных сетей имелись окна, лавки и люди, с которыми сегодня не случилось ничего интереснее проехавших дрожек.

За рядом деревянных домов показались каменные. Улица стала шире, колёса застучали по мостовой. Дрожки трясло иначе, чем на сухой дороге: там толчки приходили редко и с размахом, здесь мелкая дрожь шла непрерывно от каждого камня. Я попытался запоминать повороты. Сначала всё выглядело просто: прямо, затем направо возле каменного дома, потом через широкую улицу. Через несколько минут широких улиц оказалось две, каменных домов — больше, чем требовалось для ориентира, а повороты начали повторяться. В прежней жизни маршрут сохранялся в телефоне независимо от моих способностей. Здесь местность ожидала личного участия.

Можно было спросить название улицы. Но тогда извозчик узнал бы, что после пяти лет отсутствия Алексей не помнит даже основы города. Америка могла объяснить и это, однако тратить её на каждый перекрёсток не стоило. Я выбрал другие ориентиры: церковь с зелёной кровлей, длинный забор, дом с высоким крыльцом, лавку с крупным сапогом на вывеске. Через два поворота обнаружилась вторая церковь, ещё один длинный забор и другой сапог, нарисованный значительно увереннее первого. Город защищался от запоминания однообразием.

— Это торговая часть? — спросил я, когда вдоль улицы стало больше лавок.

— Здесь торговая, — ответил извозчик.

Фраза была устроена разумно: торговая часть находилась там, где торговали. Названия мест он не считал необходимыми, пока предмет стоял перед глазами.

— А дом Фёдора Ивановича далеко от неё?

— Уже недалеко.

Постепенно я понял правила разговора. На вопрос о расстоянии извозчик отвечал оценкой. На вопрос о времени — обстоятельством. На вопрос о Михаиле — поручением. Он не уклонялся намеренно. Просто выдавал ровно тот объём сведений, который считал полезным для доставки пассажира. В прежней жизни такого сотрудника ценили бы за соблюдение должностных границ и ненавидели все соседние отделы.

День оставался тёплым, но в тени между домами чувствовалась прохлада. После душной кареты воздух был приятен, пока очередная телега не поднимала новую пыль. Она оседала на сюртуке, сумке и волосах. К моменту встречи с Лапшиным дорожный вид не требовал изображения. Я привозил ему усталость в подлинной упаковке.

Я снова подумал о Михаиле. Извозчик не сказал ничего дурного. Он лишь отказался отвечать. Возможно, Фёдор Иванович распоряжался встречей потому, что больной человек не мог приехать на почтовый двор. Возможно, Михаил находился у него или дома, ожидая племянника. Возможно, Лапшин сначала хотел поговорить о делах, которые нельзя было доверить письму. Каждая версия сохраняла надежду на встречу. Однако извозчик три дня ожидал меня по поручению Лапшина, а не Михаила. В письме дядя просил приехать без промедления. Человек был тяжело болен уже тогда, когда отправлял письмо через океан.

Я не стал продолжать расчёт. Для него не хватало главного числа: времени, прошедшего с отправки письма до моего приезда. Воображение охотно заполняло пробелы и выбирало худший исход просто потому, что тот выглядел драматичнее. Я всю жизнь убеждал людей не принимать тревогу за достоверный прогноз. Теперь совет требовалось применить к себе без видеоурока и рабочей тетради.

Дрожки свернули на улицу, где было тише. Дома здесь стояли свободнее, лавок почти не встречалось. Прохожие шли реже, зато смотрели внимательнее. Один пожилой господин остановился у ворот и проводил меня взглядом. Возможно, он знал Алексея. Возможно, просто рассматривал дорожный багаж. За пять лет лицо могло измениться, но не настолько, чтобы город полностью отказался от попыток узнать вернувшегося дворянина.

Я немного повернулся, будто разглядывал противоположную сторону улицы. Нельзя было прятать лицо. Это привлекло бы больше внимания. Нельзя и приветствовать каждого встречного: рано или поздно я поклонился бы человеку, с которым Алексей находился в ссоре, либо не поклонился тому, кто считал себя другом семьи. Лучшим поведением оставалась усталость. Усталый путешественник смотрит вперёд, отвечает на явное приветствие и не обязан узнавать всех у ворот. Долгая дорога снова работала на меня, ничего не требуя взамен, кроме больной спины и пыли во рту.

Извозчик придержал лошадь.

— Здесь, Алексей Николаевич.

Дом Лапшина не выделялся так, чтобы я запомнил его с первого взгляда. Это показалось соответствующим владельцу имени, которое пока существовало для меня только в чужих поручениях. У дома имелось крыльцо, закрытые ворота и несколько окон. За одним белела занавеска, в другом отражалось позднее солнце. Ни одного лица не появилось.

Извозчик дождался полной остановки и спрыгнул на землю.

— Приехали.

Я выбрался из дрожек. Ноги после новой поездки чувствовали себя ненамного лучше, чем на почтовом дворе. Извозчик придержал багаж и крикнул в сторону ворот. Через минуту вышел служитель в тёмном сюртуке. Он посмотрел на меня внимательно, словно ему заранее сообщили возраст и приметы прибывающего.

— Алексей Николаевич?

За последние полчаса имя проверяли уже в третий раз. Каждый новый человек принимал положительный ответ без сомнений, и отступать становилось всё труднее.

— Да. Фёдор Иванович дома?

— Дома-с. Ожидают.

Служитель распахнул дверь и отступил. Извозчик с его помощью занялся багажом. Я поднялся на крыльцо. Подошвы оставили на досках светлые следы; пыль набилась в швы сапог и осыпалась при каждом шаге. Перед дверью я машинально поправил шейный платок, провёл ладонью по волосам и сразу понял, что без зеркала лишь перенёс беспорядок с одного места на другое.

Служитель вернулся за моей дорожной сумкой.

— Это я возьму сам, — сказал я.

Он на мгновение задержал взгляд на моей руке, но спорить не стал. Возможно, Алексей тоже носил личные бумаги самостоятельно. Возможно, Америка уже начала объяснять и эту странность.

— Михаил Андреевич здесь? — спросил я.

Служитель опустил глаза к багажу.

— Фёдор Иванович всё вам скажет.

Третьего уклончивого ответа оказалось достаточно, чтобы тревога перестала быть случайностью. Люди не сообщали мне о Михаиле, хотя именно ради него я приехал. Каждый направлял к Лапшину, как к единственному месту, где разрешено произнести всю фразу. Я не стал спрашивать снова.

Внутри было прохладнее. Передняя оказалась небольшой, с тёмным полом, вешалкой у стены и узкой скамьёй. Пахло воском, бумагой и одеждой, недавно принесённой с улицы. На вешалке уже висел чужой сюртук, рядом стояла трость. Значит, у Лапшина находился посетитель.

Из-за закрытой двери доносились два мужских голоса. Слов разобрать было нельзя. Один говорил спокойно, другой отвечал короткими фразами.

Служитель принял мои перчатки и указал на скамью.

— Фёдор Иванович просит обождать. Они заняты, но ненадолго.

Я сел, положив дорожную сумку рядом. Первая комната, где меня могли действительно знать, оказалась комнатой ожидания. За дверью снова заговорили. Слов я не разбирал и вскоре перестал пытаться. Подслушивание требовало хотя бы полезного результата, а мне доставались только интонации и растущая уверенность, что люди за дверью знают о происходящем больше человека, приехавшего из Америки.

Приходилось сидеть прямо. Узкая скамья не позволяла откинуться, а спина после дороги протестовала против любого положения с одинаковой настойчивостью. Я попробовал поставить дорожную сумку между ног, потом рядом, потом на колени. В каждом случае она либо мешала, либо выглядела так, будто я собирался бежать вместе с документами при первом неудобном вопросе. В конце концов я оставил её возле сапога и положил ладонь на ремень. Так поступок можно было принять за заботу о вещах, а не за готовность к отступлению.

Служитель вернулся из соседней комнаты, плотно прикрыл дверь и посмотрел на меня. Взгляд его остановился возле моей шеи.

— Шейный платок у вас сбился, Алексей Николаевич.

Перед крыльцом я уже поправлял его и добился только того, что узел переместился из одного неправильного положения в другое. Теперь ткань собралась под подбородком плотной складкой, а один конец стал заметно длиннее второго. Я поднял руку и передвинул узел.

— Так лучше?

Служитель приблизился на шаг, осмотрел результат и едва заметно качнул головой.

— Немного левее.

Я переместил узел левее.

— Теперь?

Он помолчал.

— Чуть назад.

Шейный платок оказался первым местным учреждением, в котором направление зависело от точки зрения служащего. Я повернул узел обратно и постарался не затянуть его сильнее. После кареты, пыли и смерти в другом столетии быть задушенным собственным костюмом представлялось финалом излишне бытовым.

Служитель посмотрел ещё раз.

— Теперь хорошо.

— Благодарю.

Он отступил к стене. Я провёл пальцами по ткани, проверяя, насколько слово «хорошо» совместимо с дыханием. Воздух проходил. Прекрасно. Первое впечатление от возвращённого американца могло быть неоднозначным, но не должно было включать посиневшее лицо.

Снаружи по улице проехала телега. Колёса загремели по камням, затем звук стал тише. Где-то неподалёку торговец протянул несколько слов, которые повторял, вероятно, весь день и потому уже не считал нужным произносить разборчиво. Дом Лапшина был отделён от города стенами, дверями и служителем, однако полной тишины здесь не существовало. Каждый уличный звук напоминал, что снаружи находились люди, знавшие правила этого дня. Я знал дату, своё новое имя и три объяснения своего странного поведения. Для первого визита набор выглядел скромно, но всё же был лучше, чем час назад.

Я посмотрел на закрытую дверь. За ней находился Фёдор Иванович Лапшин, который распорядился встретить меня на почтовом дворе, знал Михаила и, по всей вероятности, понимал, почему мне не отвечали на прямой вопрос о дяде. Он мог оказаться первым настоящим источником сведений. Но сначала ему требовалось закончить разговор с другим посетителем.

На вешалке висел добротный сюртук. Трость возле стены имела гладкую рукоять без заметных повреждений. Перчатки лежали на полке аккуратной парой. Владелец этих вещей приехал не с дороги и не собирался объяснять свой вид Америкой. Он был подготовлен к местному обществу лучше меня по всем доступным показателям, включая положение шейного платка. Я машинально коснулся узла ещё раз. Служитель заметил движение.

— Не сбился, — сказал он.

— Я уже не поправляю. Проверяю достигнутое.

Он ничего не ответил. В этом доме к странным формулировкам относились с полезной сдержанностью.

Ждать оказалось труднее, чем ехать. В карете имелись бумаги, вещи и необходимость удерживаться на сиденье. Здесь физическая задача исчезла. Оставалось сидеть, не знать и представлять человека за дверью, способного одной фразой разрушить подготовленную легенду. Если Лапшин давно знал Алексея, он заметит перемену голоса, жестов и манеры смотреть. Если видел редко, опасность уменьшалась. Выяснить это заранее было невозможно. Спросить служителя: «Часто ли ваш хозяин встречал меня прежде?» — означало сразу перейти к той части беседы, ради которой обычно приглашали врача.

Америка позволяла измениться. Пять лет — тоже. Молодой человек мог уехать одним и вернуться другим. Люди охотно верили в перемены, если между двумя версиями человека находились океан и достаточный срок. В прежней жизни я продавал ту же возможность без океана и за двадцать один день. Здесь продукт выглядел убедительнее. Главное было не стремиться доказать собственное изменение слишком активно.

Я убрал руку с ремня сумки и положил ладони на колени. Из-за двери донеслась более длинная фраза. Второй голос ответил несколькими словами. Потом наступила тишина. Служитель выпрямился. Я тоже, хотя скамья и без того удерживала меня почти строевым способом. Ручка повернулась.

Первым вышел мужчина, которому можно было дать около сорока лет. Он остановился на пороге, увидев меня там, где прежде находился только служитель. Лицо его почти не изменилось, но взгляд сразу прошёл по дорожной сумке, сюртуку и сапогам, с которых осыпалась последняя пыль.

Осматривал он не бесцеремонно. Напротив, делал это с такой точностью, что каждый отдельный взгляд можно было принять за случайный. Только случайностей оказалось слишком много, и все они относились ко мне. Мужчина был одет без показной нарядности, но каждая часть его костюма находилась на своём месте. Держался он прямо, не спешил и не обнаруживал желания первым начинать разговор.

За ним появился Фёдор Иванович. Я узнал хозяина не по памяти, которой у меня не было, а по тому, что посетитель освободил ему дорогу и служитель повернулся именно к нему. Лапшин оказался мужчиной лет пятидесяти с небольшим, невысоким и прямым. Он задержался возле двери. Несколько секунд мы рассматривали друг друга. Он увидел Алексея Ветрова. Я увидел того, кто способен первым сообщить мне, насколько убедительно я исполняю роль этого человека.

— Алексей Николаевич, — сказал Лапшин.

Сомнения в голосе не прозвучало. Первую проверку внешность прошла. Я поднялся со скамьи.

— Фёдор Иванович.

Обращение получилось уверенным, хотя имя принадлежало мне меньше четверти часа. В прежней жизни я много раз выходил к аудитории с текстом, полученным перед самым выступлением. Разница заключалась в том, что тогда суфлёр хотя бы не требовал изображать родственные чувства.

Лапшин перевёл взгляд на посетителя.

— Князь Сергей Петрович Неретинский. Алексей Николаевич Ветров.

Я поклонился. Сергей Петрович ответил с точностью, не позволявшей определить, рад он знакомству или только признаёт его состоявшимся. Поклон не был холодным, тёплым, поспешным или пренебрежительным. Он представлял собой правильно исполненный поклон и не предлагал дополнительных сведений. Титул князя объяснил трость, перчатки и то, что служитель не пояснял ему, куда передвинуть шейный платок.

Служитель снял с полки перчатки, подал их посетителю и произнёс:

— Ваше сиятельство.

Сергей Петрович надел перчатки. Разгладил их кожу на своих пальцах, взял трость и повернулся к выходу. Все его действия сообщали, что визит окончен, и новый человек в передней не представляет причины задерживаться. Однако князь не ушёл.

Пауза длилась всего несколько секунд. Служитель уже открыл входную дверь. С улицы вошёл тёплый воздух, пахнувший пылью и лошадьми. За порогом прошёл человек, чей шаг на мгновение стал громким, затем снова удалился.

Сергей Петрович стоял возле двери и смотрел не на Лапшина — на меня. Для обычной любезности у него наверняка имелись готовые темы: здоровье, перемена климата, состояние русских дорог. Последнее можно было обсуждать долго и с полным согласием сторон.

Князь не спросил ни о чём из этого. Он сделал шаг к порогу, затем повернул голову.

— Вы надолго приехали?

Вопрос прозвучал спокойно.

Я ожидал вопросов от Лапшина и готовился говорить о Михаиле. Князь спросил о сроке моего присутствия, словно всё остальное либо уже знал, либо не считал важным.

Отвечать следовало сразу. Долгая пауза превратила бы простой вопрос в признание того, что я выбираю безопасную версию.

— Пока и сам ещё не знаю.

Это была правда. За последние часы она стала моей самой надёжной частью. Я действительно не знал, надолго ли приехал, куда собирался после разговора и существовало ли место, в котором мне позволят остаться до утра.

Сергей Петрович посмотрел мне в лицо. Взгляд не стал грубее или доброжелательнее. Он лишь задержался дольше, чем требовалось для обычного прощания. Князь словно проверял не сам ответ, а то, насколько легко я его произнёс.

Я выдержал взгляд и не стал добавлять объяснений. Можно было сказать о болезни Михаила, о делах, о долгом отсутствии или о намерении сперва осмотреться. Каждая новая фраза сообщила бы князю больше, чем он попросил. Человек, задавший вопрос у открытой двери, вероятно, умел получать лишнее именно таким способом. В прежней жизни этим приёмом пользовался я сам.

Сергей Петрович слегка наклонил голову.

— Понимаю.

По его лицу определить степень понимания не удалось. Возможно, фраза означала, что ответ принят. Возможно — что разговор ещё не закончен, только продолжать его сейчас не станут. Он поклонился Лапшину, обозначил поклоном прощание со мной и вышел. Служитель последовал за ним на крыльцо. Послышался стук трости о доски, затем звякнула подножка экипажа. Через несколько мгновений колёса тронулись по улице.

Я остался в передней с Лапшиным. Первое знакомство с князем заняло меньше минуты. За это время Сергей Петрович получил моё имя, увидел меня после пяти лет отсутствия и задал единственный вопрос — когда я собираюсь уехать. Служитель вернулся и закрыл входную дверь. Уличный шум сразу стал тише. Фёдор Иванович подождал, пока служитель отойдёт к стене, и указал на кабинет.

— Прошу вас, Алексей Николаевич.

Я взял перчатки с полки и поднял дорожную сумку.

Лапшин пропустил меня вперёд.

Кабинет оказался небольшой комнатой, почти целиком занятой столом, книжными шкафами и бумагами. Бумаги лежали на столе тремя стопками. Первая была перевязана зелёной тесьмой, вторая — серой, третья не была перевязана ничем и потому, вероятно, требовала от хозяина наибольшего внимания. Фёдор Иванович поправил её прежде, чем предложил мне сесть.

Я положил дорожную сумку возле кресла и перчатки на колени. Лапшин занял своё место не сразу. Он придвинул чернильницу к краю подставки, переложил костяной нож поверх одного листа и посмотрел на дверь, проверяя, плотно ли она закрылась. Бумаги от этих действий не сделались ровнее, зато Фёдор Иванович получил несколько секунд, чтобы приготовиться к неприятной части разговора.

— Алексей Николаевич, — сказал он, — мне следует прежде всего сообщить вам печальное известие. Михаил Андреевич скончался. Похороны уже состоялись.

Лапшин произнёс это спокойно и негромко. Без предварительного рассуждения о превратностях жизни, без надежды, которую собираются отнять в следующей фразе, и без утешения. Я смотрел на него, ожидая продолжения.

Михаил был единственным человеком, к которому меня направляли все найденные в карете бумаги. Я собирался увидеть больного старика, услышать от него имена и обстоятельства, осторожно отвечать на вопросы и по самим вопросам восстанавливать чужую жизнь. Он мог объяснить, почему Алексей покинул Америку, что оставил там и что должен был сделать здесь. Теперь разговаривать было не с кем. Алексей пересёк океан ради этой встречи и не успел. Я находился в его теле меньше нескольких часов и уже опоздал вместо него.

Горе не пришло. Для горя требовался человек, а у меня имелись только письмо, подпись и имя. Вместо него возникла пустота, а сразу за пустотой — разочарование. Человек, способный объяснить моё новое лицо, имя и прошлое, лежал в могиле. Мир снова отнял инструкцию прежде, чем я успел её прочитать.

Я опустил взгляд на перчатки. Молчание подходило случаю лучше любого подготовленного ответа. Лапшин видел перед собой племянника, проделавшего долгий путь и узнавшего, что приехал поздно. Он мог принять неподвижность за потрясение, паузу — за скорбь, а отсутствие правильных вопросов — за неспособность говорить. Мне оставалось не мешать ему ошибаться в нужную сторону.

— Я опоздал, — сказал я.

— Дорога из Америки не зависит от желания путешественника, — ответил Фёдор Иванович. — Михаил Андреевич знал, сколько времени она может занять.

Он не сказал, что Михаил ждал до последнего часа, и не предложил мне разделить воспоминание, которого у меня не было. Для человека в моём положении это делало Лапшина почти идеальным собеседником и потому особенно опасным: его сведениям можно было верить, но каждую мою неточность он, вероятно, тоже положил бы в правильную стопку.

— Давно? — спросил я.

Фёдор Иванович назвал срок без подробностей. Его хватало, чтобы понять: Михаил умер до моего прибытия, а похороны откладывать ради человека, находившегося неизвестно где между Петербургом и губернским городом, никто не стал.

— Он получил известие, что я еду?

— Я получил ваше письмо из Петербурга. Именно после него я распорядился встречать вас на почтовом дворе.

— Он оставил мне какое-нибудь отдельное распоряжение?

— Кроме завещания и бумаг, приготовленных к передаче, мне ни о чём не известно.

Формулировка была точной. Не «ничего не оставил», а «мне ни о чём не известно». В ней оставалось место для документов, которых Лапшин не читал, для записок, лежавших среди личных бумаг, и для того самого объяснения, которое Михаил не доверил почте.

Я посмотрел на стопки.

— Эти бумаги принадлежали ему?

— Часть. Остальные относятся к исполнению завещания.

Лапшин положил ладонь на лежавший перед ним сложенный документ.

— Ваш дядя назначил меня душеприказчиком. Я был его доверенным много лет. Прежде служил в палате гражданского суда, поэтому необходимые бумаги, опись имущества и передача приготовлены в должном порядке. Вы только что прибыли с дороги. Если желаете, деловую часть можно отложить до завтра.

До завтра пришлось бы остаться без понимания, где я буду ночевать, что принадлежит моему новому имени, и какие обязательства уже ожидают его владельца. Тело получило бы несколько часов отдыха. Голова получила бы несколько часов для составления худших версий. Кроме того, перенос означал новую встречу с Лапшиным утром. Одной проверки в день мне пока хватало.

— Благодарю вас. Я предпочёл бы закончить сегодня.

Фёдор Иванович посмотрел на меня внимательнее, словно проверял не решимость, а способность понимать услышанное. Затем он развернул документ. Бумага зашелестела. Фёдор Иванович начал читать завещание.

Михаил называл меня племянником и передавал мне городской дом с двором и жилым крылом, типографию вместе с находившимся при ней имуществом, наличные деньги, деловые книги, счета, переписку и личные бумаги. Лапшин читал спокойно, не выделяя голосом ни дом, ни типографию, ни деньги. В его исполнении каждое имущество обладало равным достоинством до тех пор, пока занимало правильное место в предложении.

Я слушал и старался не показывать, какие слова слышу впервые. Алексей мог знать о доме Михаила. Мог ожидать наследства. Мог считать его неожиданным. Мог заранее строить планы насчёт типографии или желать продать её при первой возможности. Любая моя реакция выбирала одну из этих версий вслепую. Поэтому я смотрел на документ и позволял Лапшину принимать сосредоточенность за скорбь.

Перечень складывался в странную картину. Утром у меня не было даже собственного тела. К вечеру появились дом, двор, жилое крыло и предприятие. Новая жизнь явно предпочитала крупные поставки без предварительного согласования.

Слово «типография» задержалось в голове дольше остальных. В карете я нашёл американский каталог печатной продукции. Теперь получал саму мастерскую. Совпадение выглядело слишком удобным, но удобство ещё не означало замысла. Возможно, Алексей действительно интересовался печатью. Возможно, Михаил просто оставлял племяннику всё, чем владел. Люди часто принимали последовательность за судьбу, когда не находили накладной.

Фёдор Иванович закончил чтение и повернул документ ко мне.

— Здесь изложена основная часть. Полный перечень имущества содержится в описи.

Я просмотрел лист. Юридический язык требовал внимания, но не выглядел непроходимым. Умерший передавал, наследник получал, свидетели удостоверяли, душеприказчик исполнял. Никто не объяснял, зачем человеку, умершему утром в двадцать первом веке, понадобился городской дом 1841 года. Для делопроизводства этот вопрос, вероятно, не имел значения.

Подпись Михаила Андреевича стояла внизу. Почерк совпадал с письмом. Это простое совпадение подействовало сильнее всего остального. Потому что именно Михаил Андреевич просил Алексея приехать без промедления, и он же заранее распорядился имуществом на случай, если встреча не состоится. Он умер, не успев дать объяснение, но успел оставить племяннику крышу, деньги и бумаги.

— Завещание составлено давно? — спросил я.

Лапшин назвал время и добавил:

— Последние распоряжения Михаил Андреевич подтвердил во время болезни. Существенных изменений в состав наследства он не внёс.

Я кивнул. Точного срока мне было достаточно. Никаких внезапных исправлений в пользу племянника, появившихся между приступами болезни, не существовало. Значит, Михаил Андреевич давно считал Алексея человеком, которому оставит всё.

— Что требуется от меня сейчас?

Это был безопасный вопрос. Он не показывал ни осведомлённости, ни её отсутствия и возвращал разговор к процедуре, где Фёдор Иванович чувствовал себя увереннее нас обоих.

— Принять имущество по описи, — ответил он. — Я передам вам завещание, ключи, деньги, деловые книги и личные бумаги. Мой служащий доставит их вместе с вашим багажом. В доме предупреждена Прасковья Ивановна Лукина. Она ожидает вашего приезда.

Я запомнил имя. Спрашивать, кто такая Прасковья Ивановна и почему она распоряжается в доме, было необязательно. Женщина сама сообщит своё положение тем, как встретит меня, какую дверь откроет и какие вопросы сочтёт допустимыми. В мире без базы данных наблюдение снова становилось главным источником сведений.

Фёдор Иванович поднялся и подошёл к небольшому окованному сундуку у стены. Ключ, который он вынул из кармана, вошёл в замок с некоторым сопротивлением. Лапшин повернул его обеими руками. Замок щёлкнул так тяжело, словно внутри хранили право губернии продолжать существование.

Он достал железное кольцо и положил его передо мной. Кольцо было нагружено ключами разных размеров. Большие висели рядом с маленькими, некоторые имели длинные бородки, другие — круглые или плоские головки. К нескольким привязали ярлыки. Чернила на одном выцвели, на другом расплылись, но надписи ещё читались. Дом. Ворота. Жилое крыло. Контора. Мастерская. Я поднял связку. Она оттянула руку вниз и сразу зазвенела.

В прежней жизни доступ к дому, машине, кабинету и банковскому счёту помещался в кармане, почти не занимал места и требовал помнить несколько цифр. Здесь собственность заявляла о себе железом. Её следовало носить, перебирать, не ронять на ногу и заранее знать, какой именно ключ откроет дверь, за которой вы намерены ночевать.

— Назначение большей части обозначено, — сказал Лапшин. — Остальные вам покажут на месте.

— Их много.

Фёдор Иванович посмотрел на связку.

— Помещений тоже.

Фраза исчерпывала вопрос. Дом не собирался становиться меньше ради удобства нового владельца.

Я положил ключи рядом с завещанием. Железо заняло часть зелёного сукна, и стол сразу стал выглядеть менее канцелярским и более имущественным.

Фёдор Иванович позвонил в небольшой колокольчик. Вошёл служитель.

— Принесите приготовленные книги и бумаги.

Служитель удалился и вскоре вернулся с двумя толстыми книгами. Он поставил их на край стола, получил указание передвинуть ближе к окну и вышел за остальным. После третьего его прихода зелёное сукно почти исчезло под папками, тетрадями, книгами и перевязанными пакетами.

Лапшин развернул опись.

— Приходные и расходные книги. Книги заказов. Счета и расписки. Бумаги на дом и имущество типографии. Деловая переписка.

Он называл предметы, я находил их на столе и передвигал к себе. Книги различались годами, толщиной и степенью износа. На некоторых названия ещё читались чётко, на других чернила почти исчезли, словно сами книги пытались отказаться от ответственности за прежние счета. Между страницами торчали сложенные листы и узкие полоски бумаги. В одной папке что-то тяжёлое перекатилось, когда я положил её рядом с собой.

Спрашивать о назначении каждой книги было опасно. Алексей мог знать, как Михаил вёл дела, либо хотя бы представлять устройство частной типографии. Новый Алексей пока отличал приходную книгу от расходной только благодаря надписи на обложке.

Я запоминал расположение бумаг и слушал пояснения. Разобрать всё можно было позже, без человека, наблюдавшего за выражением моего лица. Сейчас важнее было понять, что именно Лапшин считал необходимым передать и в каком порядке.

— Счета за последний год находятся здесь, — сказал он, положив ладонь на серую папку. — Более старые подшиты отдельно. Расписки об исполненных платежах — в синей обложке. Бумаги на дом — в этой связке.

Я кивнул так, словно цвет папок подтверждал давно известный мне порядок. В прежней жизни документы хранились в облаке, где их невозможно было найти по названию, зато можно было уверенно утверждать, что они никуда не исчезли. Здесь всё находилось на одном столе и могло погибнуть от опрокинутой чернильницы. У каждой эпохи имелся собственный способ терять важное.

Следующая стопа выглядела менее упорядоченной. В ней лежали письма, отдельные тетради, записки и несколько перевязанных пакетов. Лапшин не стал включать их в общий перечень поштучно.

— Личные бумаги Михаила Андреевича, — сказал он. — Передаются в том виде, в каком были приняты из его кабинета. Я могу подтвердить их происхождение и принадлежность к наследству. По содержанию я их не разбирал.

Он произнёс это сам, не дожидаясь вопроса. Фёдор Иванович явно любил заранее проводить границу между тем, что знал, и тем, за что отвечать не собирался.

— Михаил Андреевич не говорил, какие именно бумаги должен увидеть я? — спросил я.

— Нет. Он распорядился передать личные бумаги полностью. Отдельного перечня по содержанию не составил.

Последним Фёдор Иванович достал небольшой тяжёлый мешок. Он поставил его на стол осторожнее, чем книги. Внутри звякнули монеты. Третья стопка бумаг оказалась слишком близко; Лапшин сразу отодвинул её в сторону, хотя мешок лежал устойчиво. Когда разговор дошёл до денег, неперевязанная стопка, наконец, получила причину для перемещения.

— Наличные средства, оставшиеся после последних расходов и похорон, — сказал Фёдор Иванович. — Двести десять рублей серебром.

Сумма не говорила мне почти ничего. Я ещё не знал местных цен, размера обычного жалованья и стоимости содержания дома. Двести десять рублей могли означать несколько спокойных месяцев или очень короткий период, в течение которого новый владелец успеет обнаружить, что крыша, печи и работники имеют собственные финансовые взгляды. Но в отличие от наследственного дома деньги хотя бы помещались на столе.

Фёдор Иванович развязал мешок. Внутри находились приготовленные части суммы, сверенные с описью. Он назвал их одну за другой. Я пересчитал и сопоставил с записью. Монеты обладали приятным свойством: они не требовали знания чужого характера. Десять оставались десятью независимо от того, настоящий ли Алексей держал их в руке.

— Всё верно, — сказал я.

Лапшин сделал пометку. Сверка продолжилась. Он называл папки, книги и пакеты; я передвигал их к своему краю стола. Смерть Михаила нельзя было проверить повторным счётом. Чужое имя не становилось своим после подписи. Зато шесть книг оставались шестью книгами, ключи — ключами, а двести десять рублей не менялись от того, верил я в происходящее или нет.

Фёдор Иванович дважды вернулся к уже отмеченным строкам. В первый раз проверил число книг, во второй — бумаги на дом. Его точность могла раздражать наследника, уверенного в собственных правах. Мне она помогала. Пока Лапшин сверял опись, он бесплатно сообщал, какие документы важны, что относится к дому, что — к типографии, и какую папку следовало спасать первой при пожаре. Каждое пояснение я получал без опасного вопроса.

Когда последняя связка была сверена, Лапшин сложил опись и положил поверх неё костяной нож. Третья стопка бумаг снова оказалась чуть неровной. Он поправил её, хотя разговор уже не касался денег.

— Завещание, ключи, наличные средства, деловые книги и личные бумаги переданы вам, Алексей Николаевич. Мой служащий поможет доставить их вместе с вашим багажом. Прасковья Ивановна ожидает в доме.

— Благодарю вас.

Я оглядел стол. Наследство не выглядело богатым. Потёртые книги, старые письма, тяжёлая связка ключей и мешок с деньгами могли принадлежать любому человеку, который долго вёл дела, редко выбрасывал бумаги и заранее не доверял будущим владельцам самостоятельно находить нужные двери. Только завещание соединяло всё это с домом, двором, жилым крылом и типографией, которых я ещё не видел.

У меня появился адрес. Появились наличные деньги. Появилась крыша, под которой можно было закрыть дверь. Я взял ключи и почувствовал их вес. Дом существовал пока только в виде железа и надписей на ярлыках. Типография — в виде книг, счетов и слова в завещании. Личные бумаги хранили молчание Михаила лучше, чем он, вероятно, рассчитывал.

Мне хотелось спросить, работает ли предприятие, есть ли у него заказы, кому следует платить жалованье и сколько денег требует содержание дома. Каждый вопрос был разумен для нового владельца и опасен для племянника, который, возможно, должен был знать хотя бы часть ответов.

Однако Фёдор Иванович ещё не закончил разговор. Он подвинул к себе одну из деловых книг и положил ладонь на переплёт.

— Алексей Николаевич, теперь я должен объяснить вам положение типографии к настоящему времени.

Фёдор Иванович развязал тесьму на деловой книге и открыл её примерно посередине. Страницы там были исписаны плотнее, чем в начале. Возле отдельных строк стояли короткие пометки, которые я с моего места разобрать не мог.

Само слово «типография» пока означало для меня часть наследства, стоявшую в завещании между домом и деловыми бумагами. Я не собирался становиться печатником, разбираться в шрифтах и выяснять, сколько листов можно получить за день с железного пресса. Мне требовалось понять другое: приносит ли это имущество деньги, требует ли немедленных расходов и можно ли оставить его без присмотра хотя бы до тех пор, пока я не разберусь с собственной жизнью.

Фёдор Иванович провёл пальцем по странице.

— Все заказы, принятые Михаилом Андреевичем, исполнены, — сказал он. — Новых заказов нет. После его смерти работа остановлена.

Я ожидал почувствовать разочарование владельца предприятия. Вместо него появилось облегчение. Закрытая мастерская не требовала от меня сегодня принимать заказчиков, обещать сроки и изображать знание ремесла. Никто не ждал у станка нового распоряжения. Никто не приходил за тиражом, который уже оплатил. Никто не собирался спрашивать, почему хозяин типографии смотрит на собственный пресс как на предмет, случайно обнаруженный в музее. Предприятие не приносило денег, но хотя бы не требовало немедленно притворяться, что я умею им управлять.

— Кто сейчас смотрит за помещением? — спросил я.

— Яков Осипович Климов, старший наборщик. Он осматривает мастерскую два или три раза в неделю. Проверяет окна, замки, шрифты и прочее имущество. Постоянно там не находится.

Имя я запомнил. Не потому, что собирался немедленно возобновлять работу, а потому, что этот человек знал, что именно находилось в мастерской до моего появления. Если оттуда исчезнет ящик литер, инструмент или половина бумаги, я сам этого не замечу. Мне можно было показать пустую полку и сказать, что на ней всю жизнь лежал запас чего-то чрезвычайно ценного. Я бы поверил, если объяснение прозвучит достаточно уверенно. Климов, по крайней мере, умел отличить сохранное имущество от удачно описанного отсутствия.

— У него остаются ключи? — спросил я.

— От рабочего входа и внутренних шкафов. Главные ключи переданы вам. Если решите изменить порядок доступа, следует сообщить ему отдельно.

Я коснулся связки, лежавшей рядом с завещанием. Ключи отозвались негромким звоном. У собственности уже появились правила, которые существовали раньше владельца и не собирались останавливаться ради его знакомства с собой.

— Остальные работники?

Фёдор Иванович перевернул страницу.

— Печатник Степан Лукич Рогов получил полный расчёт. Теперь он подрабатывает в другом месте. Ученичество Егора Никитича Синицына приостановлено.

— Они принадлежали к дворовым Михаила Андреевича? — спросил я.

Фёдор Иванович поднял глаза.

— Нет. Все трое мещане и вольнонаёмные работники. Живут отдельно. Рогов женат, у него дети. Синицын нанимался учеником с согласия матери.

Получалось, что в наследство люди не входили. Это было хорошо. И в то же время, они могли отказаться возвращаться. Это было менее удобно. В прежней жизни сотрудника удерживали договор, зарплата, интерес к работе и уверенность, что соседняя компания не предложит больше. Здесь наборщик, печатник и ученик тоже имели собственные дома, семьи и причины выбирать. Эпоха изменилась сильнее, чем отношения человека с жалованьем.

— Климов знает мастерскую лучше прочих, — продолжил Фёдор Иванович. — Если пожелаете подробно осмотреть оборудование или возобновить работу, следует пригласить его.

«Если пожелаете» прозвучало лучше всего остального. Никто пока не считал, что я обязан посвятить жизнь печатному делу только потому, что Михаил оставил его мне вместе с ключами. Типография входила в наследство как имущество, а не как клятва у смертного одра. Её можно было осмотреть, оценить и решить, что делать дальше.

— Понимаю, — сказал я.

Реплика ничего не обещала и не показывала, насколько мало я действительно понимал.

Лапшин закрыл книгу, но ладонь оставил на переплёте.

— Дом и мастерская требуют обычного содержания, хотя работа остановлена. Прасковья Ивановна Лукина присматривает за жилой частью. За рабочими помещениями, как я сказал, наблюдает Климов.

— Что входит в обычное содержание?

Фёдор Иванович подумал.

— Мелкий ремонт, топливо, освещение, сохранение бумаги и шрифтов от сырости. Точные расходы следует смотреть по книгам и выяснять на месте. Называть сумму без осмотра я не стану.

Такой подход мне понравился. В прежней жизни люди охотно давали примерную оценку, затем забывали слово «примерная» и удивлялись окончательному счёту. Лапшин заранее отказывался участвовать в последующей ссоре.

— Какого рода заказы выполнял Михаил Андреевич?

Фёдор Иванович снова открыл книгу и прочитал несколько строк.

— Объявления, счета, бланки, визитные карточки, приглашения, программы. Иногда небольшие книги и брошюры. Заказы частных лиц, торговых домов и некоторых учреждений.

Я вспомнил американский каталог в дорожной сумке. Его страницы показывали примерно то же самое, только ярко, свободно и с таким количеством украшений, будто каждое торговое объявление собиралось войти в историю искусства. Местная типография, вероятно, выглядела скромнее.

— Если я не возобновлю работу немедленно, мастерская пострадает?

— Не за один день. Но оставлять её закрытой надолго без осмотра не следует. Бумага может отсыреть. Пресс требует ухода. Шрифты необходимо проверить. Климов объяснит лучше меня.

— Когда он будет там в следующий раз?

— Вероятно, завтра либо послезавтра. Я могу послать за ним.

Завтра означало новую встречу с человеком, знавшим мастерскую до последней литеры и, возможно, самого Михаила Андреевича лучше меня. Сегодня пустое помещение могло дать первые сведения без вопросов.

— Пока не нужно, — сказал я. — Сначала я осмотрюсь сам.

Фёдор Иванович не стал объяснять, что новый владелец без Климова поймёт немного. Вероятно, это было очевидно нам обоим и потому не требовало отдельной строки. Он убрал деловую книгу в стопку и потянул к себе календарь.

— Есть ещё одно обстоятельство, о котором вы должны знать.

Я приготовился к очередному обязательству. За последние часы эта фраза исправно приносила смерть, имущество или расходы.

— В пятницу, двадцать второго августа, в кафедральном соборе будет молебен по случаю годовщины коронации государя императора. Начало в десять часов. Вам, как дворянину и новому наследнику Михаила Андреевича, желательно присутствовать.

Пятница наступала послезавтра. Следовательно, сегодня была среда. Календарь эпохи начал собираться вокруг меня не из дней недели, а из обязанностей.

— Разумеется, — сказал я.

Уверенность прозвучала лучше знания. Я не представлял, почему наследство частной типографии делало моё присутствие на молебне особенно желательным, но Лапшин объединил дворянство, смерть Михаила и кафедральный собор в одну понятную для себя последовательность.

— К десяти часам, — повторил он. — Парадная форма.

Я кивнул. Человек, родившийся дворянином, мог пять лет прожить в Америке, но едва ли должен был забыть, что такое парадная форма. Спрашивать, какая именно одежда скрывается за этими словами, не следовало. В дорожном сундуке находился гардероб Алексея. Оставалось надеяться, что хотя бы одна вещь сама сообщит о своей парадности.

— Я буду.

Фёдор Иванович принял ответ и закрыл календарь. Обязанность была передана. Если я явлюсь не вовремя или в неправильном платье, ответственность уже не будет лежать на нём.

За окном свет больше не падал прямо на зелёное сукно. Надписи на корешках книг потемнели, серые и зелёные полосы тесьмы почти перестали различаться. День приближался к вечеру быстрее, чем наш разговор — к полному пониманию моего положения.

— Мой служащий доставит вас и бумаги в дом, — сказал Лапшин. — Прасковья Ивановна ожидает там.

Он позвонил в колокольчик. Служитель вошёл почти сразу. Фёдор Иванович распорядился готовить экипаж и уложить переданные бумаги вместе с моим дорожным багажом. Комната пришла в движение. Связки исчезали со стола одна за другой. Мешок с деньгами завернули в плотную ткань. Личные бумаги уложили отдельно от деловых книг. Я оставил при себе завещание и ключи.

Железная связка оттягивала карман сюртука и постукивала при каждом шаге. После нескольких движений один из ключей повернулся поперёк и упёрся зубцами в бедро. Собственность напоминала о себе настойчивее, чем прежние банковские приложения, и не имела настройки уведомлений.

Лапшин проводил меня до передней.

— Не забудьте: в пятницу, к десяти часам.

— Кафедральный собор. Парадная форма.

Я повторил самое главное. Фёдор Иванович протянул руку. Его рукопожатие было коротким и сдержанным. Всё, что входило в его обязанности, уже находилось у меня: дом, закрытая мастерская, бумаги, деньги и несколько имён людей, к которым я пока не собирался обращаться.

На улице стало прохладнее. Экипаж ждал у крыльца. Книги и дорожную сумку уже закрепили сзади. Служащий Лапшина проверил ремни, потом проверил их второй раз. Видимо, документы душеприказчика тоже не должны были пострадать после того, как покидали его дом. Я поднялся внутрь, сел и вынул ключи из кармана. На ярлыках стояли названия помещений, которых я никогда не видел.

Типография могла подождать с решением о своём будущем. Сегодня мне требовалось лишь убедиться, что она существует, закрыть двери и найти комнату, где никто не станет спрашивать, каким был Алексей Николаевич Ветров до Америки. Я постучал по стенке экипажа. Лошади пошли, и ключи тяжело качнулись в моей ладони.

Экипаж остановился перед широким двухэтажным домом. Ворота занимали едва ли не половину фасада, поэтому с первого взгляда владение больше напоминало место, куда привозят товары, чем дом, в котором люди садятся ужинать и обсуждают погоду. Нижние окна стояли близко друг к другу; два окна закрывали ставни. Солнце уже ушло за крыши, но над улицей ещё держался тёплый свет. Пыль, весь день лежавшая на камнях, пахла лошадиным навозом.

Служащий Фёдора Ивановича спустился первым. Извозчик принялся развязывать ремни на багаже, а я выбрался на улицу и вынул связку ключей. За время поездки железо нагрелось в кармане. Надписи на одних ярлыках читались хорошо, на других чернила истёрлись до серых следов. Я перебрал ключи, стараясь угадать нужный по размеру двери. Большой выглядел убедительнее остальных, но убедительность ещё не делала его подходящим. После третьей попытки служащий протянул руку.

— Позвольте, Алексей Николаевич.

Я отдал ему связку. Он сразу выбрал ключ с плоской бородкой, вставил его в замок и повернул с усилием. За дверью скрипнула задвижка, но сама дверь не открылась. Служащий навалился плечом. Нижний край прочертил полосу по полу, и только после этого нам позволили войти. Первый урок владения недвижимостью оказался понятен без объяснений: правильного ключа недостаточно. Требовалось ещё знать, куда приложить плечо.

Передняя была небольшой и уже тёмной. Пахло старой бумагой, деревом, пылью и типографской краской. Последний запах отличался от чернил, знакомых мне по офисным принтерам и рекламным производствам. Он был насыщеннее, тяжелее и оставался в воздухе после того, как работа прекратилась. У стены стояли три стула, возле окна — столик с потёртой крышкой. Дальняя дверь вела, вероятно, в контору. Служащий прошёл туда и велел извозчику оставить деловые книги возле шкафа. Личные бумаги он поставил на стол отдельно, сохранив порядок Лапшина даже после переезда через половину города. Моя дорожная сумка осталась при мне, а большой сундук двое мужчин понесли дальше, в жилую часть.

Я задержался возле стола Михаила. Он был шире стола Фёдора Ивановича и содержал меньше порядка. На краю лежала деревянная линейка, возле чернильницы темнели старые пятна, в ящике застрял сложенный лист. Кресло стояло немного наискось, словно хозяин поднялся из-за стола ненадолго и не счёл нужным задвигать его. Михаил работал здесь. Писал письмо в Америку, вёл счета, разговаривал с заказчиками и готовил бумаги, которые сегодня приехали в дом без него. В кабинете Лапшина смерть существовала в виде документа. Здесь она проявлялась пустым креслом и пылью на подлокотнике.

— Алексей Николаевич?

У двери стояла женщина лет пятидесяти пяти. Тёмное платье было закрыто под горло, рукава закатаны до запястий, поверх платия завязан чистый передник. Волосы она убрала под платок. В одной руке держала подсвечник без свечи, в другой — тряпку.

— Прасковья Ивановна Лукина, — представилась она. — Фёдор Иванович велел приготовить дом.

— Алексей Николаевич Ветров.

Она посмотрела на меня без заметного удивления. Имя ей уже сообщили, а удостоверяться в том, что я способен произнести его самостоятельно, Прасковья Ивановна не собиралась. Взгляд прошёл по дорожному сюртуку, пыльным сапогам и сумке.

— Воду для умывания поставила. Ужин будет через полчаса. Сундук несут в спальню.

За три фразы она решила больше практических вопросов, чем я успел сформулировать.

— Благодарю вас. Я хотел бы сперва осмотреть дом и мастерскую.

— Осматривайте. Пока светло.

Она развернулась и пошла к следующей двери. Ни торжественной передачи владения, ни приветствия нового хозяина, ни рассказа о покойном Михаиле не последовало. Дом, по мнению Прасковьи Ивановны, уже принадлежал мне по бумагам. Теперь оставалось показать, где находится вода и какая дверь плохо закрывается. Всё остальное не требовало её участия. Я пошёл следом. Служащий Лапшина остался в конторе принимать книги у извозчика.

За кабинетом Михаила находилась наборная. Длинная комната уходила в глубину здания. Вдоль стен стояли деревянные шкафы с неглубокими ящиками, а возле окон — наклонные верстатки. На одной лежала пустая металлическая рамка, рядом находились деревянные бруски и инструменты, назначения которых я не знал. В раскрытой кассе теснились литеры. С такого расстояния они выглядели одинаковыми серыми кусочками металла, и лишь внимательный взгляд различал на концах перевёрнутые буквы.

Я наклонился над ящиком.

— Здесь весь шрифт?

— Нет, — сказала Прасковья Ивановна. — Остальной в шкафах.

— Его много?

— Климов знает.

Ответ сразу обозначил границу её обязанностей. Прасковья Ивановна могла сказать, где лежат свечи, но не собиралась считать литеры ради нового хозяина. Производство имело своего человека. Жилой дом — своего. Я находился между ними и пока не относился уверенно ни к одной стороне.

Я выдвинул ближайший ящик. Он пошёл тяжело, затем резко подался вперёд. Несколько литер дрогнули в своих отделениях. Я замер и осторожно вернул ящик на место.

— Кассы лучше без Климова не трогать, — сказала Прасковья Ивановна.

— Я уже пришёл к тому же выводу.

У следующей двери запах краски усилился. В печатном помещении стоял железный пресс. Он занимал центр комнаты и казался крупнее, чем я представлял по книжным рисункам. Две тяжёлые стойки поднимались от основания, между ними находился плоский стол, над ним — механизм с рычагом. На железе виднелись потёртости, засохшие следы краски и тонкая пыль.

Я обошёл пресс. В прежней жизни слово «печатать» означало нажать кнопку, получить лист и выразить недовольство, если аппарат просил заменить картридж. Здесь один лист требовал набрать каждую букву, закрепить набор, нанести краску, положить бумагу и вручную привести в движение железную конструкцию, которая не обещала предупредить об ошибке мигающим значком.

Я взялся за рычаг. Он не подался.

— Заперт? — спросил я.

— Не знаю.

— Климов знает?

— Климов или Рогов.

Прасковья Ивановна назвала двух людей, обладавших в этом доме способностью отвечать на производственные вопросы. Оба отсутствовали. Пресс продолжал молчать с профессиональным достоинством.

Я отпустил рычаг.

— Значит, сегодня мы знакомимся без взаимных обязательств.

— С прессом?

— С ним.

Она посмотрела на железную станину, затем на меня.

— Его вытереть надо.

На этом представление завершилось. Я видел будущее предприятие, возможный доход и оборудование, которое при удаче можно было продать. Прасковья Ивановна видела слой пыли. Её оценка была точнее моей, поскольку пыль уже существовала, а доход пока нет.

У стены находился стол с тёмными пятнами, рядом стояли ёмкости для краски и инструменты. Несколько досок были прислонены к шкафу. На верёвках под потолком висели деревянные зажимы. Я не стал расспрашивать об их назначении. После ответа «Климов знает» новый вопрос не обещал прибавить знаний.

— Мастерская давно не открывалась? — спросил я.

— После похорон Климов приходил два раза. Окна проверял, шкафы запирал. Вчера заходил ненадолго.

— Он оставил распоряжения?

— Мне — нет.

Прасковья Ивановна подошла к окну и проверила задвижку. Затем провела пальцем по раме, посмотрела на пыль и вытерла руку о тряпку. Я понял, что осмотр уже идёт, только проводит его не новый владелец.

Из печатной комнаты мы прошли в небольшое помещение со шкафами. Один был заперт, второй открылся после того, как Прасковья Ивановна указала нужный ключ. Внутри лежали свёртки, деревянные коробки, шнуры и бумага меньшего размера. Я попытался сопоставить содержимое с описью, но быстро отказался. Фраза «принадлежности типографии» позволяла Лапшину передать всё одним пунктом. Теперь этот пункт занимал целую комнату и требовал человека, способного назвать каждую вещь.

Дальше находился бумажный склад. Здесь воздух был прохладнее. Пачки и стопы лежали на широких полках, часть покрывали полотняные чехлы. Верхние листы в одной стопе пожелтели по краям. Я коснулся угла; бумага оказалась плотной и шероховатой.

— Бумагу отсюда несут к прессу? — спросил я.

— Да. А привозят со двора.

Прасковья Ивановна открыла широкую дверь под навес. За ней лежал утоптанный двор. У стены стояли пустые ящики, дальше находились сарай и поленница. Под водосточной трубой земля оставалась влажной, хотя день выдался сухим. С улицы во двор вели большие ворота и калитка.

— Для бумаги открывают ворота, — сказала она. — Припасы вносят через калитку. Зимой снег здесь не складывают. Проезд должен быть свободен.

Я прошёл от двери склада к воротам, оценивая расстояние. Путь был недлинным и достаточно широким для телеги. Бумагу можно было выгружать под навесом, не таская через контору и жилые комнаты. Михаил устроил дело разумно: заказчик входил с улицы, товар — со двора, жильцы пользовались отдельной дверью. Люди, деньги и бумага встречались только там, где встреча приносила пользу.

— А эта дверь? — спросил я, указывая на вход возле поленницы.

— Хозяйственная. Я через неё прихожу.

— Ключ у вас?

— От неё и от кладовой. От конторы, мастерской и бумажного склада ключей у меня нет.

— Вторые на моей связке?

— Большой с круглой головкой — от хозяйственной двери. Малый, тёмный — от кладовой.

Я нашёл оба. На выцветших ярлыках ещё различались надписи. Значит, ночью в моём распоряжении оставались все входы, кроме тех, ключи от которых имел Климов. Система безопасности строилась на железе, памяти и доверии к нескольким людям. Пароля не требовалось. Потеря связки заменяла сразу все возможные ошибки.

— Вы здесь живёте? — спросил я.

— Нет. На соседней улице.

— А ночью в доме остаётся…

— Никого. Теперь — вы.

Она произнесла это буднично, уже открывая хозяйственную дверь. Я задержался во дворе. В большом доме с мастерской, конторой, складом и двумя этажами ночью должен был находиться один человек — я. Климов жил отдельно, Рогов был рассчитан, Егор оставался дома, Прасковья Ивановна уходила после ужина. В прежней жизни одиночество требовало закрыть дверь квартиры. Здесь для него полагалось обойти целое владение и проверить несколько замков.

Я вошёл вслед за Прасковьей Ивановной в жилое крыло. Узкий коридор с крашеным полом вёл к гостиной. В комнате стояли диван, круглый стол, несколько разномастных кресел и шкаф со стеклянными дверцами. Мебель не составляла гарнитура: каждую вещь, по всей видимости, покупали тогда, когда прежняя ломалась или появлялись деньги. На столе лежали огниво, свечные щипцы и два подсвечника.

— В гостиной две свечи, в спальне одна, — сказала Прасковья Ивановна. — Остальные в кладовой. Пока светло, зажигать незачем.

Я посмотрел на окна. Снаружи ещё различались двор и крыша сарая, но дальние углы комнаты уже темнели.

— А если мне понадобится читать вечером?

— Зажжёте свечу.

— Я надеялся на более сложную систему.

— Зачем?

Возразить было трудно. Электрическое освещение приучило меня считать свет свойством комнаты. Здесь свет хранился в кладовой, расходовался по длине свечи и требовал огнива. Прасковья Ивановна не считала такую систему сложной, поскольку знала, где лежат запасные свечи.

Следующая дверь вела в спальню. Сундук уже поставили у стены. Кровать была застелена, возле окна находился умывальник с кувшином и тазом, на спинке стула лежало полотенце. Комната выглядела подготовленной для приезжего, а не для хозяина. Вероятно, различие пока существовало только у меня в голове.

Я проверил оконную задвижку, затем внутренний крючок на двери. Он вошёл в петлю туго, но держался.

— Окно утром откройте, — сказала Прасковья Ивановна. — Комната стояла закрытая. Сегодня я печь не топила. Если ночью станет холодно, одеяло в шкафу.

— А печь я сумею растопить?

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Сегодня не надо.

Ответ не содержал оценки моих способностей, но и уверенности в них не выражал.

— Завтра покажете?

— Покажу. Или сама растоплю, если похолодает.

Так решился первый отопительный вопрос нового владельца. Я мог владеть печью на основании завещания, но пользоваться ею следовало после объяснения Прасковьи Ивановны.

Кухня находилась в конце коридора. Здесь было теплее. На плите стоял накрытый горшок, на столе лежали хлеб и нож. Пахло мясом, луком и дымом. После дорожной еды запах немедленно изменил порядок моих задач.

— Ужин почти готов, — сказала Прасковья Ивановна. — Через полчаса поставлю в гостиной. Горячим будете есть или оставить?

— Горячим.

— Тогда через полчаса.

Никаких дополнительных обещаний еда не потребовала. Среди всего наследства она первой имела понятный срок и назначение.

В кухонной двери появился служащий Лапшина.

— Книги внесены, вещи оставлены в спальне. Извозчик ожидает.

Я достал кошелёк.

— Экипаж оплачен Фёдором Ивановичем, — сказал он. — Мне нужно показать вам доставленные бумаги и получить подтверждение.

Мы вернулись в контору. Книги стояли возле шкафа, папки сложили рядом, личные бумаги лежали на столе Михаила. Служащий перечислил всё по описи: деловые книги, счета, переписку, личные пакеты, дорожную сумку и сундук. Я проверил число книг и связок. За несколько часов общение с Лапшиным успело приучить меня к полезному правилу: когда человек перечисляет имущество, лучше считать вместе с ним. Особенно если ещё утром это имущество принадлежало другому.

— Всё доставлено, — сказал я.

Служащий достал приготовленный лист. Мне требовалось подтвердить получение вещей подписью. Я взял перо, обмакнул его в чернила и на мгновение замер. Полное имя можно было написать обычным почерком, но на документ, вероятно, полагалось поставить привычный росчерк. Служащий стоял рядом и ждал. Я вспомнил подписи на американских бумагах: латинская фамилия, быстрый наклон, длинная последняя линия. Повторить её точно не удалось бы.

Я написал: «Алексей Ветров». Буквы вышли крупнее, чем следовало. В конце я добавил росчерк, который прежде ставил на собственных договорах. Он принадлежал другому имени и другому веку, но выглядел достаточно уверенно.

Служащий взглянул на подпись, промокнул её песком и сложил лист. Ни удивления, ни узнавания на его лице не появилось. Проверку прошёл не почерк, а моя готовность расписаться.

Служащий поклонился и направился к передней.

— Через улицу выходите, — сказала Прасковья Ивановна. — Дворовую дверь я запру.

Служащий послушался без возражений. Через минуту в передней скрипнули петли, потом ключ дважды повернулся в замке. С улицы донёсся голос извозчика, звякнула упряжь, и экипаж уехал. Фёдор Иванович исполнил обязанности до последней связки. Его человек доставил имущество, получил подпись и оставил нового владельца внутри полученного владения. Обратная доставка владельца в перечень услуг не входила.

Прасковья Ивановна вернулась в контору, положила связку ключей на стол и сняла с кольца два ключа.

— Эти мои: хозяйственная дверь и кладовая. Вторые останутся у вас. После ужина уйду через двор. Переднюю и мастерскую проверите сами.

— Во сколько вы приходите утром?

— Обычно в семь. Могу раньше.

Я не знал, во сколько просыпался Алексей, и когда полагалось вставать владельцу типографии. Тело после дороги соглашалось на любое время не раньше полудня. Хозяйство, судя по Прасковье Ивановне, начинало существовать без учёта подобных пожеланий.

— В семь, — сказал я.

— Хорошо.

Она ушла на кухню. Я взял связку и снова прошёл через контору, наборную и печатное помещение. В пустых комнатах стало темнее. Железный пресс выделялся среди мебели тяжёлым силуэтом, кассы вдоль стен уже сливались со шкафами. За дверью бумажного склада я проверил верхний замок.

— Верхний ключом! — крикнула Прасковья Ивановна из жилой части. — Нижний заедает. Без Климова не трогайте.

Я посмотрел на два замка. Рука уже потянулась к нижнему.

— Я именно это и собирался выяснить.

Я выбрал верхний ключ. Он повернулся не сразу. Пришлось прижать дверь коленом, приподнять ручку и повторить попытку. Замок, наконец, закрылся. К утру мне предстояло запомнить, какую дверь следует толкнуть плечом, какую прижать коленом, какой замок нельзя трогать без Климова и через какой вход уйдёт Прасковья Ивановна. Управление имуществом начиналось не с доходов, заказов и нового положения в обществе. Сначала требовалось не запереть себя во дворе и не рассыпать шрифт по полу.

Я вернулся в контору. За окнами серело. На столе Михаила лежали личные бумаги, возле шкафа стояли деловые книги, а в кармане звенели ключи от дома, в котором я ещё не умел открыть половину дверей без подсказки. Из кухни донёсся стук крышки о край горшка. Прасковья Ивановна готовила ужин и через некоторое время уйдёт к себе. Служащий Лапшина уже уехал. Работники типографии не приходили. Ночью здесь оставался только я. Никто пока не требовал от меня напечатать хотя бы один лист. Это меня вполне устраивало.

Из наборной донёсся негромкий шорох. Я остановился посреди конторы и прислушался. Звук повторился, затем что-то царапнуло по дереву и задело один из нижних ящиков. В пустом здании любой шум приобретал лишнюю убедительность. Прасковья Ивановна утверждала, что ночью здесь никого не остаётся, но до ночи ещё было время, а слово «никого» люди нередко употребляли без учёта мышей, соседей и тех, у кого сохранился второй ключ.

Я взял со стола латунный подсвечник. Свечи в нём не было, зато вес позволял не считать предмет исключительно декоративным. Пользоваться им я не собирался. Но осматривать незнакомое помещение с пустыми руками тоже не видел причины.

— Прасковья Ивановна, — позвал я. — В мастерской кто-то ходит.

— Кот, должно быть, — отозвалась она из кухни.

— Здесь живёт кот?

— Он считает, что живёт.

Ответ объяснял спокойствие Прасковьи Ивановны, но не положение самого животного. Я поставил подсвечник ближе к краю стола, где его можно было достать при необходимости, и прошёл в наборную. Серый вечерний свет ещё держался в окнах, однако возле шкафов уже лежали густые тени. Между ножками верстаков что-то двигалось. Сначала показалась широкая полосатая голова, затем плечи и передние лапы. На середину комнаты вышел крупный серо-бурый кот и остановился.

Мы посмотрели друг на друга. Кот не испугался. Не удивился. Не выразил недовольства человеком, обнаруженным на его пути без предварительного уведомления. Он лишь задержал на мне взгляд, словно проверял, соответствую ли я описанию нового владельца. Проверка его не заинтересовала. Он прошёл мимо меня к конторе.

Прасковья Ивановна появилась в дверях, вытирая руки полотенцем.

— Я полагал, что ночью дом остаётся пустым, — сказал я.

— Без людей.

— Полезное уточнение.

— Вы про кота не спрашивали.

— Я пока не составлял опись местного населения.

— Тогда ещё мышей запишите.

Кот тем временем обнюхал ножку стола Михаила, прошёл вдоль шкафа и задержался возле доставленных бумаг. К письмам интереса не проявил. После этого приблизился к моим сапогам и внимательно исследовал дорожную пыль. Документы он признавать не собирался. Запах считал источником более надёжным.

Я не двигался, позволив ему закончить осмотр. Кот приблизился ещё на полшага, затем поднял голову. В его взгляде не было ни дружелюбия, ни враждебности. Только готовность немедленно обозначить границы, если я пойму встречу неправильно.

— Трогать его не следует? — спросил я.

— Не следует.

— Кусается?

— Не дожидается. Лапой достаёт.

Я медленно опустил руку, не протянул её к коту. Тот проследил за движением и остался на месте.

— Значит, отношения строит на ясных условиях.

— Не трогаете — не царапает.

— Достаточно ясных.

Кот отвернулся первым и направился обратно в наборную. По местным правилам это, вероятно, означало, что моё присутствие пока терпимо. Я последовал за ним. Животное остановилось возле железного пресса, село, обернув хвост вокруг лап, и уставилось в узкую щель между шкафом и стеной. Пыльная станина, пустые верстатки и полосатый наблюдатель придавали типографии вид предприятия, которое распустило работников, но сохранило надзор.

— Давно он сюда приходит? — спросил я.

— После вашего отъезда появился. При Михаиле Андреевиче уже ходил.

Алексей этого кота не видел. Значит, хотя бы перед одним существом в доме мне не требовалось изображать узнавание. Оно судило меня только по нынешнему поведению и пока не нашло оснований для немедленного выселения.

— Михаил Андреевич его кормил?

— Иногда.

— А вы?

— Если остаётся молоко или обрезок.

— Он приходит за едой или держит здесь мышей?

— Мышей ловит. Еду он и без нас найдёт.

Прасковья Ивановна сказала это без особой теплоты, однако роль кота в хозяйстве обозначила точно. Он не был любимцем, которого забыли включить в завещание. Он оказывал услугу без договора, жалованья и признания хозяйской власти. Для первого дня знакомства с местным устройством подобная форма отношений уже не казалась необычной. Прасковья Ивановна ушла на кухню и вернулась с небольшим кусочком мяса. Положила его у стены, не подзывая кота.

Тот услышал её шаги, но даже головы не повернул.

— При нас не подойдёт? — спросил я.

— Подойдёт, когда решит.

— Значит, предложение принято к рассмотрению.

— Есть захочет — съест.

— Это и означает принятие к рассмотрению.

Прасковья Ивановна посмотрела на меня.

— Нет. Это означает: подойдёт, если есть захочет.

В её толковании мотивов отсутствовали лишние уровни. Кот хотел есть, мышь хотела спастись, дверь требовалось закрыть. Остальные объяснения только отнимали время у ужина. Я отошёл к верстатке и осмотрел закрытые ящики, не касаясь их. Прасковья Ивановна тоже отвернулась. Через несколько секунд я краем глаза заметил движение. Кот подошёл к мясу, прижал его лапой к полу и начал есть. Я повернул голову. Кот сразу перестал жевать и посмотрел на меня.

— Понял, — сказал я. — Контроль со стороны заказчика мешает исполнению. Кличка у него есть?

— Разные давали. Ни на одну не идёт.

— Тогда незачем выбирать новую.

Кот прошёл к прессу, запрыгнул на низкую деревянную подставку и сел спиной ко мне.

— Как он выходит, если двери закрыты?

— Через сарай. Там лаз под доской.

— Его закрывать не надо?

— Надо будет — Климов скажет. Пока кот ходит, мышей меньше.

Ещё один вход, о котором я не знал. Правда, предназначался он для существа, не способного вынести деловые книги или мешок серебра. В перечне угроз кот находился значительно ниже человека со вторым ключом.

— Хорошо. Лаз оставим ему.

Прасковья Ивановна ничего не ответила. Вероятно, считала, что совпадение моих решений с кошачьими не относится к хозяйственным достижениям.

— Ужин готов, Алексей Николаевич.

Я взял ключи и пошёл за ней. В гостиной Прасковья Ивановна поставила передо мной глубокую тарелку, положила рядом хлеб и придвинула подсвечник к свободному краю стола. Мясо разварилось, лук почти исчез в густом соусе. После дорожной еды всё это не требовало ни изучения документов, ни знания местных обычаев. Я снял сюртук, повесил его на спинку кресла и взял ложку.

Прасковья Ивановна постояла рядом, но следила не за моим аппетитом. Она проверила, устойчиво ли стоит подсвечник, поправила под ним жестяной кружок и переложила свечные щипцы так, чтобы я не задел их рукавом. Свечу пока не зажигала. В окнах ещё сохранялся серый вечерний свет, хотя дальние углы комнаты уже исчезли.

— Посуду оставьте здесь, — сказала она. — Утром уберу.

Я попробовал мясо. Оно оказалось горячим и настолько своевременным, что на несколько минут все остальные обстоятельства потеряли прежнюю срочность. Смерть в другом столетии, чужое тело, дом, типография и двести десять рублей серебром могли подождать, пока я доем. Желудок впервые за день получил задачу, с которой справлялся без моей помощи. Я опустошил тарелку и вытер её хлебом.

Тело после дороги уже соглашалось только на кровать, но голова продолжала искать перечень действий, после которого день можно было бы хотя бы условно закрыть. В прежней жизни такой перечень находился в телефоне, распределял задачи по срокам и напоминал о них до тех пор, пока я не выполнял дело или не отключал уведомления. Здесь уведомления лежали в перевязанных тесьмой книгах и могли молчать годами.

Прасковья Ивановна унесла горшок на кухню. Вернулась уже в тёмной накидке, с корзиной в руке.

Я поднялся и надел сюртук.

— Хозяйственную дверь вы закроете снаружи?

— Закрою. Второй ключ у вас.

Прасковья Ивановна направилась к выходу во двор. У двери задержалась.

— Переднюю после меня проверьте. И свечу из конторы в спальню не несите, если сначала не погасите ту, что там.

— Двух открытых огней без необходимости не будет.

Прасковья Ивановна кивнула. Сегодня мы впервые пришли к согласию по вопросу, где ни один из нас не представлял интересы кота.

— До завтра, Алексей Николаевич.

— До завтра, Прасковья Ивановна.

Она вышла. Дверь закрылась, ключ повернулся в наружном замке. Через несколько секунд её шаги пересекли двор, скрипнула калитка, затем стало тихо.

Я не спешил уходить от двери. Проверил ручку, внутреннюю задвижку и свой ключ. Всё держалось. После этого прошёл через жилой коридор в переднюю. Верхний замок закрылся сразу. Нижний сначала отверг ключ, потом принял его, но поворачиваться не пожелал. Я прижал дверь плечом и повторил попытку. Замок издал тяжёлый щелчок.

Я прошёл в контору, затем в наборную. Проверил дверь бумажного склада, рабочий вход и окно, возле которого Прасковья Ивановна днём вытирала пыль. Верхний замок склада был закрыт. Нижний я не трогал. Способность учиться на чужом предупреждении не выглядела выдающимся достижением, но за первый день следовало ценить и её.

Кота нигде не было. Он либо вышел через лаз под сараем, либо находился в темноте и считал, что моё вечернее обходное движение не заслуживает внимания. Обе возможности меня устраивали. Я вернулся в контору.

Дом после ухода Прасковьи не стал беззвучным. Дерево потрескивало, где-то в стене шуршало, во дворе изредка постукивала доска. С улицы доносились скрипы колёс позднего экипажа, голоса прохожих и лай собаки. Каждый звук имел обычную причину, хотя я пока не знал, где именно эта причина находилась.

Настороженность в незнакомом доме была полезна. Воображение — значительно меньше. Оно уже предлагало второго владельца ключей, забытого родственника, ночного заказчика и мышь, способную вынести приходную книгу по частям. Я оставил версии без развития и зажёг свечу.

Огниво потребовало нескольких попыток. Первая искра исчезла, вторая зацепила трут, но погасла, пока я подносил его к фитилю. На третьей свече удалось объяснить, что от неё требуется. Пламя поднялось, задрожало и осветило лишь стол и ближайшую часть комнаты.

В прежней жизни свет включался сразу и заполнял помещение до тех пор, пока не перегорала лампа или не приходил счёт. Здесь его приходилось добывать вручную, охранять от сквозняка и время от времени обслуживать щипцами. Даже темнота требовала постоянного участия владельца. Я поставил подсвечник на стол Михаила.

Деловые книги, доставленные Лапшиным, стояли возле шкафа. Личные бумаги лежали отдельно. За несколько часов они успели превратиться из имущества покойного в мои единственные источники сведений. Люди, способные дать объяснения, либо умерли, либо знали только свою часть. Бумаги хотя бы не удивлялись вопросам.

Я начал с конторских книг. Первая оказалась приходной, вторая расходной. На корешках стояли годы, на страницах — имена, суммы, краткие назначения платежей. Почерк Михаила Андреевича был ровнее почерка Алексея, но читать при одной свече всё равно приходилось медленно. Цифры я разбирал быстрее слов. Они были единственной частью столетия, не требовавшей перевода. Доходы. Расходы. Бумага. Краска. Починка. Жалованье.

Отдельные суммы ничего не объясняли без сравнения их с другими, но порядок их написания уже становился виден. Типография при Михаиле Андреевича действительно работала. Деньги приходили от заказчиков и почти сразу тратились на материалы, людей и дом. Иногда между этими событиями оставался остаток. Иногда — на странице книги была только аккуратно проведённая черта. Я перевернул несколько страниц и закрыл книгу.

Полный разбор занял бы не один вечер. Сейчас мне требовалось установить срочное: кому должны заплатить завтра, какой заказ просрочен и ждёт ли утром у двери человек с правом забрать часть имущества. Лапшин утверждал, что заказы исполнены, а работники рассчитаны или отпущены. Его словам я доверял больше, чем своему умению за один вечер понять бухгалтерию 1841 года. Значит, немедленной производственной катастрофы в книгах не было.

Я отложил их в сторону. Следующая папка содержала счета и расписки. Часть относилась к прошлому году, часть — к нынешнему. Некоторые листы были погашены пометками Михаила, другие просто лежали один за другим. Я прочёл несколько верхних строк, но ничего, что требовало бы немедленно бежать по ночному городу с мешком серебра, не нашёл. Это не означало, что долгов не существовало. Это означало только, что они не лежали сверху с удобной надписью.

В прежней жизни проблема тоже редко называла себя правильно. Обычно она приходила под именем «небольшая задержка», «временный кассовый разрыв» или «партнёр, с которым надо отдельно поговорить». Бумаги Михаила держались старомоднее, но принцип сохраняли. Я сделал на чистом листе три короткие пометки: «Дом. Типография. Личные бумаги». Под первыми двумя оставил место. Третью строку подчеркнул и посмотрел на стопку писем.

Именно личные бумаги могли объяснить, зачем Михаил вызвал племянника из Америки. Письмо в карете говорило о болезни, встрече и делах, которые следовало привести в порядок. Дом и типография уже были переданы по завещанию. Если Михаил имел в виду только имущество, Лапшин справился бы с объяснением без всякой тайны.

Следовательно, оставалось нечто, чего душеприказчик не знал. Или нечто, что существовало только в надежде Михаила успеть поговорить лично. Я разложил письма по размеру, не вскрывая их. Одни находились в конвертах, другие были сложены и перевязаны лентами. Встречались деловые записки, приглашения, короткие ответы. Часть адресовали Михаилу Андреевичу, несколько — просто Михаилу Ветрову. Некоторые подписи я не мог разобрать.

На дне стопки лежала связка старых писем, перехваченная выцветшей лентой. Я видел её у Лапшина. Тогда она отличалась от остальных бумаг лишь возрастом и тем, что душеприказчик отдельно подчеркнул: частную переписку он не читал. На связке не было записки Михаила, распоряжения или имени человека, которому её следовало передать. Только лента. Я положил связку перед собой и не сразу коснулся узла. Деловые книги перешли ко мне вместе с предприятием. Бумаги на дом — вместе с домом. Право читать чужую переписку выглядело менее ясным. Наследство давало доступ к ящику, но не обязательно право на каждую мысль, которую умерший сохранил внутри.

В прежней жизни после смерти человека родственники получали телефон, компьютер и пароли, записанные в блокноте. За несколькими значками открывались разговоры, фотографии и письма, которые покойный никогда не собирался показывать наследникам. Здесь пароль заменяла лента. Она не могла запретить чтение и потому целиком полагалась на характер человека за столом. С моим характером она была знакома меньше часа.

Если внутри находилась обычная личная переписка, любопытство не давало мне права читать её до конца. Если Михаил спрятал здесь объяснение вызова, отказ заглянуть стал бы удобной нравственностью за чужой счёт. Я мог сохранить собственную деликатность и пропустить обязанность, ради которой Алексей пересёк океан. Нужно было установить предмет.

Я решил прочесть начало верхнего письма. Не больше, чем потребуется, чтобы понять, относится ли оно к наследству, неоконченному делу или частной жизни Михаила. Лента затянулась туго. Я поддел узел ногтем, осторожно ослабил и положил ленту на стол. Верхний лист был сложен несколько раз. Бумага пожелтела, сгибы сделались мягкими, след сургуча потемнел. Чернила побурели, но почерк оставался крупным и уверенным. Автор писал не на ходу и не экономил место. Я придвинул свечу.

«Милостивый государь Михаил Андреевич! Я вновь полагаюсь на Вашу преданность и на слово, данное Вами сохранить всё до конца жизни. Умоляю Вас: никому не рассказывайте о той ночи. Особенно моему мужу и детям. Ни теперь, ни через годы, ни перед самой смертью…»

Я остановился. Женщина. Муж. Дети. Ночь, о которой нельзя говорить. Преданность Михаила и обещание молчать до конца жизни. Самая очевидная версия сложилась быстро и не потребовала знакомства с губернскими порядками. Михаил хранил письма замужней женщины. Она знала о его преданности, доверяла ему тайну и требовала скрыть случившееся от собственной семьи. Любовная история? Похоже. Тайная и, судя по сроку обещания, не особенно счастливая.

Я откинулся на спинку кресла. Дом оставался пуст. Читать дальше мне никто не запрещал. Именно поэтому продолжать стало неловко. Михаил умер. Женщина из письма, вероятно, тоже принадлежала далёкому прошлому. Ни один из них уже не мог возразить, объяснить выражение или попросить закрыть лист. Мне достались не только имущество человека. Мне досталось право случайно узнать то, что он предпочёл не рассказывать при жизни. Право выглядело сомнительно.

Я посмотрел на лежавшие рядом конторские книги. Они сообщали о бумаге, краске, жалованье и платежах. Там каждый вопрос имел законное основание. Письмо отвечало на вопрос, которого я пока не задавал, и делало это слишком охотно. Тем не менее, именно такая тайна могла быть тем самым обстоятельством, которое Михаил собирался объяснить лично. Возможно, он хотел уничтожить письма. Возможно, вернуть их семье женщины. Возможно, просто не успел перебрать собственный стол. Четыре версии. Ни одного факта.

Я снова прочёл первые строки. Слово «преданность» позволяло считать связь личной. Обещание молчать до смерти делало её опасной. Упоминание мужа и детей не оставляло сомнений, что огласка могла задеть живых людей. Любопытство уже получило достаточно пищи и пыталось представиться ответственностью. Я знал этот приём. В прежней жизни человек часто объяснял желание узнать чужую тайну заботой, необходимостью принять решение или стремлением разобраться до конца. Формулировка становилась благороднее, мотив оставался прежним. Но и закрыть письмо после первого абзаца, возможно, означало оставить без ответа единственный вопрос, ради которого Михаил вызвал Алексея домой.

Я положил ладонь на следующий сгиб. В конторе было тихо. За стеной потрескивало дерево. На улице прошёл человек; его шаги приблизились к дому. Свеча горела спокойно, бумаги лежали тремя аккуратными стопками, ключи находились возле локтя. На несколько минут возникла видимость, что всё подчиняется установленному мной порядку. Требовалось лишь дочитать письмо и решить, куда его положить. Я расправил следующий сгиб. В переднюю дверь постучали. Не робко и не наугад. Три тяжёлых удара прозвучали уверенно. Нежданный гость явно знал, что хозяин уже вернулся.

Первый удар я ещё мог принять за шум с улицы. После второго стекло в шкафу дрогнуло, а третий удар был спокойным и уверенным — он не просил открыть дверь, а как будто говорил, что её нужно открыть. Я подождал. Человек за дверью тоже подождал, затем повторил всю последовательность с теми же промежутками.

Я сложил письмо и положил его поверх остальных. Завязать ленту с первого раза не удалось: пальцы торопились, узел затягивался не там, где требовалось, а стук уже раздался в третий раз. Я обмотал ленту вокруг связки, взял подсвечник и вышел из кабинета. Прихватил с собой и дядины любовные письма. Зачем понёс их с собой, я и сам не понял. Оставлять раскрытое письмо на столе не хотелось, хотя между столом и наружной дверью находились две комнаты, коридор и несколько замков. Видимо, нескольких строк о тайной встрече и обманутом муже хватило, чтобы бумага перестала казаться обычной.

В передней пламя свечи вытянулось от сквозняка. Я поставил подсвечник на полку у зеркала и занялся нижним замком. Прасковья Ивановна не обманула: ключ вошёл, повернулся на четверть оборота и остановился. Пришлось прижать дверь плечом, поднять ручку и повторить всё сначала. За дверью молчали. Посетитель терпеливо ждал, пока новый хозяин освоит собственный дом.

— Кто там? — спросил я.

— Алексей Николаевич Ветров?

Голос был мужской, низкий. Я отодвинул задвижку, справился с замком и приоткрыл дверь. На крыльце стоял плотный мужчина в тёмной накидке. Шляпу он держал в левой руке, под правой находилась кожаная папка. Свет падал на широкое лицо, русые бакенбарды и тяжёлый подбородок. Посетитель не приблизился к порогу и не пытался заглянуть мне за плечо.

— Алексей Николаевич Ветров, — сказал я.

Мужчина поклонился.

— Парамон Ильич Хлудов, купец. Прошу простить поздний час. Но я должен предупредить вас, Алексей Николаевич: если обязательство Михаила Андреевича не будет исполнено, дом и типография пойдут в продажу.

Для первого знакомства начало было сильным. Приветствие заняло одну фразу, угроза — следующую. Парамон Ильич не тратил время на создание расположения и сразу показал, чем закончится разговор, если я окажусь недостаточно понятлив.

— Вы уверены, что пришли по верному адресу? — спросил я.

— Уверен.

— Тогда вам известно обо мне больше, чем мне о вас. О каком обязательстве идёт речь?

Парамон Ильич немного изменился в лице. Не удивился и не смутился, а стал внимательнее.

— Михаил Андреевич вам не сообщил?

— Михаил Андреевич умер до моего приезда.

Хлудов посмотрел на письма в моей руке, затем снова на меня. Я невольно сунул письма под мышку.

— У меня есть бумага, — сказал он.

— Это уже лучше. Бумага обычно объясняет угрозу лучше человека.

— Она не угрожает. На ней записано обязательство.

— Тем более следует её прочесть.

Я открыл дверь шире. Хлудов не двинулся.

— Прошу войти, Парамон Ильич.

— Не желал бы стеснять вас в первый вечер.

— Вы собираетесь продать дом, в котором я провёл меньше трёх часов. После такого вступления стеснение едва ли остаётся главной опасностью.

Парамон Ильич снова поклонился, переступил порог и тщательно вытер сапоги о половик. В доме Хлудов остановился, ожидая дальнейшего приглашения. Накидку он не снял и шляпу не отдал, поскольку отдавать её было некому. Впервые отсутствие прислуги создало неудобство не для меня.

Я взял подсвечник.

— Пройдёмте в кабинет. Там будет удобнее.

Хлудов последовал за мной. Шёл он неторопливо, не осматривался и не задавал вопросов о доме. Чужое имущество интересовало его явно не видом, а ценой и подписью под нею. Мы миновали гостиную и вошли в коридор. Возле поворота к кабинету я почувствовал, что лента на письмах сползла и касается пальцев. Только тогда до меня дошло, что связка всё ещё находится у меня под мышкой.

Нести любовную переписку покойного дяди на разговор с человеком, пришедшим продавать его дом, представлялось излишней широтой повестки. Возвращаться в кабинет и укладывать письма при Хлудове на прежнее место было ещё хуже. На стене возле меня висела полка с несколькими книгами и старыми папками. Я остановился, раздвинул два толстых тома и задвинул связку в образовавшийся промежуток до самой стены.

Хлудов терпеливо ждал. Я поправил книги, закрыв ими ленту, и продолжил путь. Письма исчезли среди старых корешков настолько удачно, что уже через несколько шагов мне пришлось мысленно отметить место: третья полка от пола, справа от тёмной папки. В доме оказалось достаточно укромных углов, чтобы прятать семейные тайны, и ни одного места, где можно было бы спрятать железный пресс.

В кабинете горела оставленная свеча. Я поставил рядом с ней второй подсвечник и указал Хлудову на кресло перед столом. Он дождался, пока я сяду, затем опустился напротив, положил шляпу на колени и водрузил сверху кожаную папку. Кресло под ним негромко скрипнуло.

— Теперь, Парамон Ильич, начнём с начала. Вы пришли сообщить, что я могу лишиться дома.

— Пришёл предупредить, чтобы до этого не дошло.

— Различие существенное. Что требуется сделать?

— Исполнить обязательство Михаила Андреевича.

— О котором я ничего не знаю.

— Потому и показываю бумагу.

Он развязал тесёмки на папке. Пальцы у него были широкие, с гладкими ногтями и тёмными волосками на суставах. Узел поддался сразу. Парамон Ильич явно имел дело с этой папкой чаще, чем я со своими ключами.

— Вы быстро узнали о моём приезде, — сказал я.

— Узнал вовремя.

— Это ответ на другой вопрос.

— Я пришёл не затем, чтобы перечислять городские разговоры.

Источник известия он отдавать не собирался. Можно было настаивать, но переговоры редко выигрывали от вопроса, ответ на который пока ничего не менял. Хлудов сидел передо мной, бумага лежала в его папке, а имя человека, сообщившего ему о моём приезде, не уменьшало ни угрозу, ни её возможную цену.

— Хорошо, — сказал я. — Показывайте.

— Алексей Николаевич, прежде хочу услышать одно.

— Что именно?

— Намерены ли вы отвечать по делам Михаила Андреевича?

Вопрос был устроен удачно. Ответь я «да» — и признаю обязательство, содержания которого не видел. Ответь «нет» — и Хлудов получит подтверждение, что поздний визит оправдан, а разговаривать со мной бесполезно. Парамон Ильич, возможно, не проводил обучающих семинаров по переговорам, но развилки строил чисто.

— Я намерен отвечать за то, что получил по наследству, — сказал я. — После того, как узнаю, что именно получил.

— Дом получили?

— Сегодня.

— Типографию?

— Вместе с домом.

— Бумаги Михаила Андреевича?

— Часть лежит передо мной, часть я ещё не открыл.

— Значит, обязательство тоже получили.

— Пока я получил лишь ваше слово о нём.

Хлудов не обиделся. Он вынул из папки сложенный лист и положил ладонь сверху.

— Михаил Андреевич занял у меня деньги.

— Сколько?

— Тысячу восемьсот рублей серебром.

Сумма не потребовала пересчёта. В мешке, который передал Лапшин, находилось двести десять рублей. Даже без процентов между этими числами лежала пропасть, через которую нельзя было перекинуть несколько удачных фраз.

— Когда? — спросил я.

— Два года назад.

— На какой срок?

— До первого августа нынешнего года.

— Долг просрочен.

— Да.

— Проценты?

— Шесть на сто в год.

Хлудов отвечал без нажима. Каждый раз он сообщал только то, о чём я спрашивал, и ждал следующего вопроса. Он не пытался напугать меня суммой. Сумма прекрасно справлялась сама.

— Михаил Андреевич оставил вам расписку?

— Крепостное заёмное письмо.

— Только его?

Парамон Ильич приподнял второй край папки.

— И закладную крепость на этот дом.

Я посмотрел на стены кабинета. За одной находилась контора, за другой начинался коридор, ведущий к жилым комнатам. Дальше стояла пустая мастерская с прессом, который ещё недавно казался главным имуществом. Теперь выяснилось, что пресс был частью ответа на чужой вопрос.

— Что именно входит в заклад? — спросил я.

— Дом, двор, жилое крыло и типография с главным имуществом при ней.

— Пресс?

— В описи.

— Кассы?

— В описи.

— Шрифты?

— Там же.

— Вы пришли забирать их сегодня?

Хлудов нахмурился.

— Самовольно я из вашего дома ничего не возьму, Алексей Николаевич.

Он впервые подчеркнул слово «вашего». Не из вежливости. Парамон Ильич отделял то, что принадлежало мне сейчас, от того, что мог получить по закону после взыскания.

— Тогда чего вы хотите сегодня?

— Убедиться, что наследник приехал, знает о долге и не распорядится заложенным имуществом прежде, чем мы договоримся.

— Первого вы уже добились. Со вторым только что закончили. Для третьего придётся объяснить, какие намерения вы мне приписываете.

— Я вас не знаю.

— Это взаимно.

— Потому и пришёл.

В его логике не было личной неприязни. Незнакомый наследник вернулся из Америки, получил дом и мог за одну ночь продать движимое имущество, заложить его вторично или уехать. Хлудов не обвинял меня ни в одном из этих намерений. Он просто не видел причины заранее считать меня порядочным. С деловой точки зрения подход был неприятный, но знакомый.

— Допустим, я завтра вывезу пресс, — сказал я. — Что вы сделаете?

— Обращусь куда следует.

— И вернёте его?

— Верну стоимость.

— Через суд?

— Если вы вынудите.

— Значит, в данный момент вы не требуете немедленно освободить дом.

— Я требую исполнить обязательство.

— Срок?

— Уже вышел.

— Я спрашиваю, сколько времени вы даёте мне на ответ.

Хлудов провёл большим пальцем по краю сложенного листа.

— До ответа мы ещё не дошли.

— Мы сидим за моим столом, между нами лежит папка, и вы начали разговор с продажи дома. Мне казалось, ответ интересует вас с самого порога.

— Меня интересует ясность. Вы видели бумагу?

— Нет.

— Тогда сначала посмотрите.

Он развернул лист, повернул его ко мне и придвинул через стол. Бумага остановилась возле моей руки. Чернила побурели, на нижнем сгибе темнели подписи и отметки. В верхней строке стояло имя Михаила Андреевича Ветрова, следом — имя Парамона Ильича Хлудова. Я наклонился ближе. При одной свече строки сливались, и Хлудов без просьбы подвинул второй подсвечник. Теперь я различил сумму: тысяча восемьсот рублей серебром. Рядом были обозначены шесть процентов и срок — первое августа 1841 года.

Ниже начиналось описание заложенного имущества. Я прочёл слова «городской дом», затем «типография», «двор» и «жилое строение». Железный пресс, наборные кассы и прочий инвентарь шли отдельной описью. В самом низу стояли подписи. Хлудов убрал ладонь с бумаги и откинулся в кресле. Он больше не торопил меня. Угроза, произнесённая у двери, получила сумму, срок и имущество. Под моими пальцами лежал документ, по которому стол, кабинет, мастерская и дом могли пойти в продажу.

Я дочитал описание имущества до конца, вернулся к сумме и ещё раз проверил дату. Цифры не изменились. Тысяча восемьсот рублей серебром, шесть процентов, срок — первое августа. В прежней жизни после третьего просмотра неприятного договора обычно находился пункт, который не заметили юристы, или хотя бы человек, которому можно было позвонить и поручить поиски такого пункта. Здесь юристом на ближайшее утро назначался Лапшин, телефона не имелось, а Хлудов сидел напротив и терпеливо следил, как я знакомлюсь со стоимостью собственного наследства.

Я осторожно отодвинул лист.

— Вы сказали, что пришли предупредить, чтобы до продажи не дошло.

— Сказал.

— Значит, кроме немедленной уплаты вы допускаете другой исход.

Хлудов не ответил сразу. Он взял бумагу, сложил её, провёл пальцем по краю, выравнивая лист. До этой минуты он сообщал о долге охотно и точно. Теперь вопрос впервые коснулся чего-то, что не было записано в заёмном письме.

— Допускаю, — сказал он.

— Какой?

— Михаил Андреевич должен был с вами поговорить.

— Михаил Андреевич много чего должен был сделать до моего приезда. Смерть оказалась сильнее его намерений.

Хлудов поднял на меня глаза. Упоминание смерти не смягчило его, но заставило немного ослабить пальцы на бумаге.

— Мы с ним говорили о моей дочери, — произнёс он.

Я подождал продолжения. Парамон Ильич тоже помолчал, видимо полагая, что одной дочери уже достаточно, чтобы я понял предложение. Между нами стояли две свечи, лежало крепостное заёмное письмо, и находилась невидимая молодая женщина, которую отец ввёл в разговор сразу после закладной крепости.

— Как зовут вашу дочь? — спросил я.

— Анфиса Парамоновна.

— Михаил Андреевич был с ней знаком?

— Разумеется.

— И какое отношение Анфиса Парамоновна имеет к его долгу?

Хлудов положил сложенный лист на папку.

— Прямого отношения не имеет.

— Это обнадёживает.

— Михаил Андреевич обещал познакомить вас после возвращения.

— Только познакомить?

— А что ещё он мог обещать за взрослого человека?

Вопрос прозвучал резко, однако ответ мне понравился больше самого замысла. Хлудов по крайней мере не утверждал, будто Михаил распорядился моей женитьбой вместе с домом и типографией. У покойного дяди имелись широкие представления о наследстве, но до передачи племянника по описи он не дошёл.

— Предположим, мы познакомились бы, — сказал я. — Что дальше?

— Дальше вы сами бы увидели.

— Парамон Ильич, вы начали этот вечер с продажи дома. Не заставляйте меня теперь угадывать середину предложения.

Он посмотрел на меня хмуро, но сдержался. Незнакомому дворянину купец мог предъявить долговую бумагу, однако говорить с ним как с приказчиком не собирался. Вежливость Хлудова не делала его мягче. Она лишь не позволяла давлению терять приличную форму.

— Если бы вы с Анфисой Парамоновной пришлись друг другу по сердцу, и дело дошло до добровольного брака, — сказал он, — я дал бы этот долг за нею в приданое. Заёмное письмо вернул бы вам. Закладную освободил.

Я посмотрел сначала на Хлудова, затем на папку у него на коленях. Предложение было составлено просто: я получал жену, дом и отсутствие долга; Хлудов — зятя-дворянина и устроенную дочь. В прежней жизни такую сделку непременно назвали бы объединением интересов двух сторон. Внизу презентации мелким шрифтом пришлось бы указать, что одна из сторон является человеком и в переговорах не участвует.

— Анфиса Парамоновна знает о вашем соглашении с Михаилом Андреевичем?

— О долге — нет.

— А о том, что его собирались включить в её приданое?

— Нет.

— Обо мне?

— Знает, что племянник Михаила Андреевича жил в Америке. Более ей знать было незачем, пока вы не приехали.

Он ответил без смущения. Хлудов не считал, что обманывает дочь. По его логике замысел ещё не стал событием, а значит, сообщать о нём было рано. Сначала следовало привезти предполагаемого жениха из-за океана, проверить, не исчезнет ли он вместе с заложенным прессом, и только после этого тревожить Анфису Парамоновну семейными новостями.

— Вы предлагаете мне познакомиться с вашей дочерью, зная, что отказ оставит меня без дома.

— Я вам отказом не угрожаю. Долг существует отдельно.

— Пока вы не поставили их рядом.

— Я поставил рядом два выхода.

— Один из них — заплатить деньги, которых у меня нет. Другой — жениться на женщине, которой вы не рассказали, почему я появился в её гостиной. Выходы стоят довольно близко.

Хлудов нахмурился. Большим пальцем он несколько раз провёл по тесьме папки, но взгляда не отвёл.

— Анфиса не товар, Алексей Николаевич.

— Я этого и не говорил.

— Тогда не говорите так, словно я меняю её на заёмное письмо.

— Я говорю о том, как это выглядит с моего места.

— А с моего места вы получили имущество, купленное на мои деньги, и сразу объявили себя оскорблённым тем, что я предложил вам достойную невесту.

Он впервые произнёс длинную фразу. В ней слышалось не только раздражение кредитора. До этой минуты Хлудов защищал бумагу, срок и имущество; теперь защищал дочь, хотя я ещё не сказал о ней ни одного дурного слова.

— Я не оскорблён предложением познакомиться с Анфисой Парамоновной, — сказал я. — Я отказываюсь обещать женитьбу ради сохранения дома.

— Вы её не видели.

— Именно поэтому не могу ни соглашаться, ни отказывать ей.

— Михаил Андреевич полагал, что вы можете подойти друг другу.

— Михаил Андреевич имел возможность объяснить мне свои соображения. Не объяснил.

— Не успел.

— Значит, придётся обойтись без его уверенности.

Хлудов откинулся на спинку кресла. Дерево снова скрипнуло под его весом. Я ожидал, что он уберёт бумаги, наденет перчатки и вернётся к продаже дома, но Парамон Ильич не торопился. Отказ не удивил его. Возможно, он заранее считал его наиболее вероятным и теперь проверял, не последует ли за нравственной речью более практичное предложение.

— Стало быть, жениться не желаете, — сказал он.

— Чтобы погасить долг — не желаю.

— Тысяча восемьсот рублей для вас небольшие деньги?

— Напротив. Достаточно большие, чтобы не позволять им выбирать мне жену.

— В Америке, видно, всё иначе.

— В Америке деньги тоже любят участвовать в браках. Они вообще общительны и редко пропускают семейные дела.

Хлудов едва заметно повёл бровью. Это могло быть началом улыбки, но он не позволил ей развиться.

— Только там, должно быть, отцы дочерей не спрашивают, что будет с ними после свадьбы.

— Спрашивают. Иногда даже у самих дочерей.

— Я знаю свою дочь.

— Не сомневаюсь.

— И знаю, что ей требуется.

— А чего она хочет?

Хлудов перестал гладить тесьму.

— У неё есть дом, состояние и отец.

— Это ответ на другой вопрос.

Он посмотрел на меня так же, как недавно я смотрел на него после слов об источнике известия. Мы оба умели не отвечать, когда предмет разговора становился неудобным. Разница состояла в том, что Парамон Ильич считал молчание достаточным доказательством своей правоты, а я привык воспринимать его как место, где скрывается настоящий интерес.

— Что вы хотите получить от этого брака? — спросил я.

— Я уже сказал.

— Вы сказали, что простите долг.

— Погашу его приданым.

— Это способ. Я спрашиваю о цели.

Хлудов подался вперёд.

— Не учите меня говорить, Алексей Николаевич.

— Не стану. Но вы пришли за деньгами и сами заговорили о дочери. Если вам нужны только тысяча восемьсот рублей, Анфиса Парамоновна в этом кабинете лишняя.

Он молчал так долго, что я услышал, как в одной из свечей потрескивает фитиль. За дверью по коридору прошёл лёгкий сквозняк; пламя наклонилось, тени от бумаг вытянулись к краю стола. Хлудов снял ладонь с папки и положил обе руки на колени.

— Моя дочь не лишняя, — сказал он.

— Тогда дело не только в долге.

— Не только.

Эти два слова изменили разговор больше, чем всё заёмное письмо. Парамон Ильич перестал защищать условие и впервые признал причину, по которой оно появилось. Деньги давали ему власть над домом Михаила, но женитьба интересовала его не как особенно изящный способ взыскания.

— Анфиса Парамоновна обеспечена? — спросил я.

— Обеспечена.

— Приданое будет значительным и без этого долга?

— Будет.

— Значит, вам нужен не человек, которого можно купить приданым.

— Мне вообще не нужен купленный человек.

— Но вы предлагаете ему начать с прощённого долга.

— Я предлагаю человеку получить жену, за которую мне не придётся краснеть.

— А ей что получить?

Хлудов сжал губы. Вопрос ему не понравился, но он всё-таки ответил:

— Мужа, который не промотает её деньги, не станет держать за дурочку и не побоится взять купеческую дочь.

Теперь передо мной был не кредитор с необычным способом расчёта, а отец, составивший для будущего зятя короткий перечень требований. Он не говорил о нежности, согласии характеров или счастье. Эти слова были слишком неопределёнными и не поддавались проверке. Хлудову требовался человек с положением, средствами и достаточным достоинством, чтобы дочь после брака не оказалась платой за собственное приданое.

— Почему именно я? — спросил я.

— Михаил Андреевич вас предложил.

— Он предложил знакомство.

— Другого я и не утверждаю.

— Но долг вы готовы погасить только после брака.

— После добровольного брака.

Хлудов произнёс последнее слово с нажимом. Он не собирался тащить дочь к венцу и не позволял мне изображать его торговцем людьми. В его представлении всё было устроено честно: молодые знакомились, принимали решение, а отец создавал условия, при которых нужное решение оказывалось особенно выгодным. Нравственная граница проходила для него не там, где проходила для меня.

— Положим, я познакомлюсь с Анфисой Парамоновной и мы не подойдём друг другу, — сказал я. — Что тогда?

— Тогда заплатите долг.

— И дом останется у меня?

— Если заплатите.

— А ваша задача останется нерешённой.

— Это уже не ваше дело.

— Вы сделали её моим делом, когда принесли сюда вместе с закладной.

Хлудов снова нахмурился, но возражать не стал.

— Есть третий путь, — сказал я.

Парамон Ильич посмотрел на папку, будто проверяя, не появился ли среди бумаг ещё один документ.

— Какой?

— Анфиса Парамоновна выходит замуж не за меня.

— С этим она и без вас справится.

— Тогда почему вы обсуждаете её брак с человеком, которого впервые увидели сегодня?

Он ничего не ответил. Я продолжил, пока молчание работало на меня.

— Вам нужен достойный муж для дочери. Мне нужно сохранить дом и типографию. Вы решили соединить обе задачи одним браком. Но соединить их можно иначе.

— Вы найдёте ей мужа?

Вопрос прозвучал почти оскорбительно. Хлудов не рассмеялся, но посмотрел на меня так, будто я предложил погасить долг хорошей погодой на следующей неделе.

— Я предлагаю найти человека, с которым она сама согласится связать жизнь.

— В три дня?

— О трёх днях я не говорил.

— До суда будете искать?

— До суда у нас есть время, если вы не начнёте взыскание завтра.

Хлудов покачал головой.

— Вы приехали вечером, узнали о долге ночью и уже взялись устраивать чужую семью.

— Я привык сначала искать решение, а уже после проверять, насколько оно неудобно.

— И много семей вы устроили в Америке?

— Ни одной. Поэтому ещё не успел приобрести дурных привычек.

Теперь Хлудов всё-таки усмехнулся, но сразу вернул лицу прежнюю тяжесть.

— Анфиса не девица, которую можно повести по домам и показывать женихам.

— Я и не собираюсь её показывать.

— А что собираетесь?

— Сначала поговорить с ней.

— О чём?

— О ней самой.

— Это ещё зачем?

— Чтобы понять, какого человека искать.

Хлудов посмотрел на меня с настоящим недоверием. Долг, проценты и закладная укладывались в его представление о мире. Мужчина платил или не платил; отец давал приданое; дочь выходила за подходящего человека. Моё намерение расспрашивать Анфису Парамоновну о желаемой жизни показалось ему не неприличным, а практически бесполезным.

— Муж должен быть порядочный, состоятельный и не ниже её по положению, — сказал он. — Что ещё понимать?

— С ним ей предстоит жить, а не вам.

— Я отец.

— Поэтому вы знаете, от чего хотите её защитить. Но, возможно, не всё знаете о том, к чему она готова.

— Вы считаете, что после одного разговора узнаете мою дочь лучше меня?

— Нет. Я рассчитываю после одного разговора знать её лучше, чем сейчас. На данный момент я знаю имя, приданое и размер долга, который исчезнет после её свадьбы. Для выбора мужа этого мало.

Хлудов отвёл взгляд к свечам. Он мог прекратить разговор в любую секунду. Бумаги оставались у него, право начать взыскание — тоже. Моё предложение не давало ни гарантии, ни срока, ни человека, которого можно было немедленно привести и посадить в соседнее кресло. Оно предлагало лишь возможность решить ту задачу, ради которой Парамон Ильич согласился смешать дочь с долгом Михаила.

— И если она скажет, что вовсе не хочет замуж? — спросил он.

— Тогда мы хотя бы перестанем искать решение задачи, которой нет.

— Задача есть.

— Значит, она это подтвердит.

— Вы ловко поворачиваете слова.

— Это дешевле тысячи восьмисот рублей.

— Пока дешевле.

Он поправил папку на коленях. Я видел, что отказа ещё нет. Хлудов не верил в мой способ, но уже оценивал не саму идею, а риск позволить мне попробовать. Для него этот риск был небольшим: дочь выпьет чай с вернувшимся из Америки дворянином, долг останется при нём, а взыскание никуда не исчезнет.

— При ней о долге ни слова, — сказал он.

— Разумеется.

— И о нашем разговоре.

— Без её согласия она не должна становиться участницей сделки, о которой не знает.

— Я сказал: ни слова.

— Я вас услышал.

Хлудов ещё немного помолчал.

— Алексей Николаевич, в субботу мы пьём чай около пяти часов. Приезжайте.

Он произнёс это с заметным сомнением, словно уже жалел, что предоставляет мне право говорить без заранее утверждённого текста.

— Хорошо, Парамон Ильич. В субботу к пяти.

Я посмотрел на Хлудова. Приглашение решало только первую часть задачи: давало мне возможность увидеть Анфису Парамоновну и услышать её собственный голос. Однако человек, предложивший искать дочери другого мужа, должен был хотя бы понимать, где начинать поиски. До сих пор я располагал одним городом, одним долгом и полным отсутствием знакомых, что несколько затрудняло подбор достойных кандидатов.

— Ещё один вопрос, Парамон Ильич. Кто, по-вашему, был бы лучшим мужем для Анфисы Парамоновны?

Хлудов ответил сразу:

— Князь Илларион Петрович Неретинский.

Он не задумался, не перебрал двух помещиков, одного чиновника и молодого человека с хорошими надеждами. Имя лежало у него готовым. Купец назвал князя так, словно я спросил не о возможном женихе, а о самом высоком доме в городе.

Фамилия показалась знакомой. Перед глазами возникла тесная передняя Лапшина, мужчина в перчатках и его вопрос, заданный уже у открытой двери: «Вы надолго приехали?» Того князя звали Сергеем Петровичем Неретинским. За весь разговор он узнал обо мне больше, чем рассказал о себе, и ушёл так спокойно, что нельзя было понять, был ли его вопрос вежливостью или проверкой.

— Вы не ошиблись именем? — спросил я. — Сегодня у Фёдора Ивановича меня представили князю Сергею Петровичу Неретинскому.

— Не ошибся. Сергей Петрович тоже достойный человек, но он женат.

— Существенное препятствие.

— И детей имеет, — добавил Хлудов. — Я говорю о старшем брате, князе Илларионе Петровиче.

Сергей Петрович, следовательно, исключался из проекта ещё до того, как успел узнать о своём кратком участии. Это было справедливо и к нему, и к его жене. Зато появился брат, которого я не видел и о котором знал только имя.

— Почему именно Илларион Петрович?

Хлудов положил ладонь на папку.

— Вы спросили лучшего.

— Именно поэтому я хочу понять ваш выбор.

— Князь человек порядочный. Своё имеет, за чужими деньгами не ходит. Род древний. Илларион Петрович ни перед кем не заискивает и жениться ради приданого не станет.

— Он вдовец?

— Да.

— Возраст?

Хлудов посмотрел на меня с лёгким неодобрением.

— Не мальчик. Человек состоявшийся.

Парамон Ильич говорил о князе без особого восхищения, но уверенно, как о надёжной вещи или человеке, на которого можно положиться. Древность рода была для него достоинством, однако не главным. Важнее казалось другое: Илларион не нуждался в деньгах Хлудова. Значит, если бы он выбрал Анфису, отцу не пришлось бы до конца жизни гадать, женился князь на дочери или на её приданом.

— Вы с ним близко знакомы? — спросил я.

— Знакомы.

— Он бывает у вас в доме?

Хлудов немного помедлил.

— Бывал по делам.

— С Анфисой Парамоновной разговаривал?

— Видел её.

— Это не совсем одно и то же.

— Почти не знает, — признал Хлудов.

Я откинулся на спинку кресла. Пока задача выглядела не безнадёжной, а пустой. Между князем и Анфисой ещё не существовало ни согласия, ни отказа, ни даже разговора, который можно было бы испортить. Хлудов назвал недостижимым человека, которому, по его собственным словам, почти не дали возможности составить мнение.

— Илларион Петрович отказывал вашей дочери?

Пальцы Хлудова замерли на тесёмке.

— Что значит — отказывал?

— Вы предлагали ему брак?

— Я никому дочь не предлагал.

— Вы говорили с ним о ней?

— Нет.

— Он знает, что вы считаете его лучшим возможным мужем?

— С какой стати ему это знать?

— Тогда князь ещё не отказал Анфисе Парамоновне.

Хлудов нахмурился.

— Потому что ему никто не предлагал.

— Именно.

— Это, по-вашему, преимущество?

— Это отсутствие поражения. Их часто путают.

Хлудов, похоже, ожидал, что после имени князя я признаю затею невозможной, откажусь от третьего пути и вернусь к двум вариантам, которые он принёс с собой: деньги или женитьба. Назвав Иллариона, Парамон Ильич поставил планку так высоко, чтобы мне пришлось либо отступить, либо обнаружить собственную самоуверенность. Я пока не собирался делать ни того, ни другого.

— Допустим, князь богат, порядочен, и его предки успели стать древним родом раньше, чем остальные выбрали себе фамилии, — сказал я. — Что вы знаете о его характере?

— Я уже сказал: порядочный.

— Это итог чужого мнения. Мне нужны признаки.

— Какие ещё признаки?

— Как он говорит с людьми, от которых ничего не зависит. Как обращается с теми, кто ниже его по положению. Может ли слушать, когда собеседник не согласен. Что считает унижением, а что — обязанностью. Любит ли быть правым больше, чем разумным.

Хлудов слушал с возрастающим недоверием.

— Вы мужа дочери собираетесь выбирать или управляющего в типографию?

— Управляющего выбирать легче. От него можно потребовать рекомендации и назначить испытательный срок.

— Князю испытательного срока вы не назначите.

— Поэтому придётся наблюдать осторожнее.

Хлудов подался вперёд.

— Вы ещё Анфису не видели.

— И потому в субботу сначала поговорю с ней. Возможно, после этого ваше лучшее предложение окажется совершенно неподходящим.

— Илларион Петрович неподходящим?

В голосе Парамона Ильича прозвучало такое искреннее возмущение, будто я усомнился не в браке, а в правильности мер и весов.

— Для вашей дочери — возможно. Я пока не знаю ни её, ни князя.

— Тогда на каком основании вы рассуждаете?

— На том единственном основании, которое у меня есть: вы пришли ко мне за деньгами, а закончили разговор судьбой двух незнакомых людей.

— Это вы предложили искать жениха.

— Поэтому и стараюсь не делать вид, будто уже нашёл.

Хлудов откинулся назад. Его кресло снова скрипнуло. Он взял перчатки со шляпы, но надевать не стал. Разговор приближался к той точке, где Парамон Ильич должен был решить, считает ли он моё предложение попыткой выиграть время или готов допустить, что странный наследник действительно намерен что-то предпринять.

— Предположим, вы увидите Анфису, — сказал он. — Потом увидите князя. Что дальше?

— Дальше станет ясно, существует ли вообще основание знакомить их ближе.

— А если основания нет?

— Я не стану создавать его из долга.

— И заплатите?

— Буду искать другой способ сохранить дом.

— Серебро не находится от хороших рассуждений.

— Мужья тоже.

Хлудов недовольно повёл плечом, однако спорить с последней фразой не стал.

— К Иллариону Петровичу просто так не ходят, — сказал он.

— Я и не собираюсь приходить к нему с предложением жениться на купеческой дочери.

— А с чем собираетесь?

Я посмотрел на лежавшие передо мной книги. Ответа ещё не было. У меня имелась типография без работников и заказов, американское прошлое, которого я не проживал, и сундук с вещами, оставшийся от человека, чьё тело мне досталось. Любой из этих предметов мог послужить поводом, если сначала понять, чем интересуется князь. Приходить без подготовки значило не проверить человека, а заранее предупредить его, что проверяют.

— Сначала узнаю о нём больше, — сказал я. — После найду причину для обычного разговора.

— С князьями обычных разговоров не бывает.

— Значит, придётся устроить необычный разговор так, чтобы он выглядел обычным.

Парамон Ильич посмотрел на меня, и на этот раз усмешку не скрыл.

— В Америке, должно быть, князей много.

— Ни одного настоящего. Поэтому ваши особенно любопытны.

— Илларион Петрович не любит, когда из него делают диковину.

— Уже одно полезное сведение.

Хлудов перестал улыбаться. Он понял, что, предупреждая меня, сам начал выдавать информацию, ради которой я задавал вопросы. Я не торопил его. Молчание в переговорах редко бывало пустым: человек либо принимал решение, либо готовил фразу, которой хотел скрыть уже принятое.

— Князь умён, — сказал он, наконец. — Книги любит. Говорит спокойно. Пустых людей не держит возле себя. Если обещал — делает.

— С купцами как разговаривает?

— Со мной говорит как с деловым человеком.

Ответ Хлудова прозвучал сухо, но именно поэтому весил больше похвалы. Парамон Ильич не нуждался в княжеской любезности и не стал бы благодарить за неё. Если Илларион умел видеть в купце не только деньги и происхождение, это стоило проверить.

— А Анфису Парамоновну он почти не знает, — повторил я.

— Почти. Не представлен.

— Следовательно, невозможность пока существует только в вашем представлении.

— Алексей Николаевич, вы не знаете нашего города.

— Это временный недостаток.

— И князя не знаете.

— Тоже временный.

Хлудов покачал головой.

— Самоуверенности у вас достаточно.

— Пока это единственное имущество, которое не заложено.

Он снова посмотрел на меня с тяжёлой усмешкой, которая появлялась у него против воли. Потом надел одну перчатку, тщательно расправил пальцы и взял вторую.

— До Покрова, — сказал он.

— Что до Покрова?

— Бумагам хода не дам, пока вижу, что вы не праздно говорите.

— Что вы сочтёте делом?

— В субботу поговорите с Анфисой. Потом узнаете о князе. Если будете только рассказывать, как ловко всё устроите, ждать не стану.

Условие было разумным и потому опасным. Хлудов оставлял за собой право определять, существует ли продвижение. Любая задержка могла показаться ему пустой речью, любое неудачное действие — доказательством, что третий путь был лишь способом удержать дом ещё несколько недель.

— А если Анфиса Парамоновна добровольно выйдет за Иллариона Петровича? — спросил я.

— После венчания верну заёмное письмо и освобожу закладную.

— Не после помолвки?

— Нет.

— Не после объявления?

— Нет.

— Только после венчания.

— Долг погашают делом, Алексей Николаевич, а не намерением.

Фраза была предназначена не только для брака. Парамон Ильич напоминал, что все мои вопросы, рассуждения и будущие проверки пока не стоили ни одного рубля. Он давал время, но не доверие.

— Хорошо, — сказал я. — До Покрова вы не начинаете взыскание, пока видите настоящее движение. В субботу я знакомлюсь с Анфисой Парамоновной. После этого собираю сведения об Илларионе Петровиче и решаю, стоит ли искать встречу.

— Не вы решаете за дочь.

— И не за князя. Я решаю только, стоит ли оставить их в одной комнате.

— А дальше?

— Дальше они обойдутся без нашего управления.

Хлудов затянул тесёмки на папке и поднялся. Я тоже встал. Кресло с облегчением перестало скрипеть.

— Вы странный человек, Алексей Николаевич.

— Сегодня мне это уже помогло получить срок до Покрова.

— Срок вы получили не за странность.

— Тогда надеюсь со временем выяснить, за что.

Он надел шляпу не сразу, сначала ещё раз посмотрел на меня. Я видел, что Парамон Ильич по-прежнему почти не верит в успех. Однако теперь его недоверие было направлено не на моё намерение отвечать по долгу, а на способ, который я выбрал. Это представляло собой небольшой, но вполне настоящий результат переговоров.

Я проводил его в переднюю. Нижний замок снова потребовал плеча и поднятой ручки. Хлудов стоял рядом, держал папку под мышкой и не предлагал помощи. Видимо, человек, взявшийся знакомить купеческую дочь с князем, должен был самостоятельно справляться хотя бы с собственной дверью.

На крыльце Парамон Ильич остановился.

— В субботу к пяти.

— Я помню.

— И князю прежде времени ничего не говорите.

— До знакомства с вашей дочерью я не стану говорить о ней даже с самим собой.

— Себе можете говорить что угодно. Другим — осторожнее.

Парамон Ильич поклонился и сошёл со ступеней. Я закрыл дверь, прижал её плечом и повернул ключ. За окном удалились тяжёлые шаги, затем скрипнула калитка. Я постоял у запертой двери, пока шаги Хлудова не стихли за калиткой, и вернулся в кабинет. Обе свечи ещё горели. Одна успела оплыть сильнее другой; на скатерть натекло немного воска, а над фитилём вырос чёрный нарост. Я снял его щипцами, погасил вторую свечу и сел за стол. Князь Илларион Петрович Неретинский оставался лучшим мужем для женщины, которой я не видел, и единственным человеком в этом городе, о котором мне требовалось узнать всё, не объясняя никому зачем.

На краю стола лежали дневниковые тетради Алексея. Я заметил их ещё в дороге, затем снова перебрал вечером, но до чтения не дошёл. Теперь они приобрели практическую ценность. Человек прожил в Америке около пяти лет, пересёк океан, вернулся в Россию и, возможно, оставил после себя не только каталог, одежду и несколько неразборчивых записей. Где-нибудь могли существовать деньги, доля в деле, имущество, долговое обязательство в его пользу или хотя бы знакомство с человеком, способным помочь. Тысяча восемьсот рублей заставляла с уважением относиться даже к маловероятным возможностям.

Я не стал начинать с самой ранней тетради. Детские годы, первые обиды и семейные воспоминания Алексея — если он вообще их записывал — не могли остановить Хлудова. Меня интересовали последние годы: чем этот человек владел, на что жил, кому платил и от кого ожидал денег. Я разложил тетради по датам, которые удалось разобрать на первых страницах, и выбрал одну из поздних. После этого открыл её примерно с середины, пропустив ещё несколько листов, и только тогда придвинул свечу.

Тетрадь когда-то намокла. Края страниц выгнулись, некоторые листы слиплись у корешка, а по нижней части бумаги проходили широкие разводы. На двух страницах чернила расплылись так, что строки превратились в бурые полосы. Вероятнее всего, вода попала в сундук во время морского перехода. Я попробовал разделить слипшиеся листы ногтем, почувствовал, как размокший край начал расслаиваться, и оставил их в покое. Даже полезный документ не становился полезнее после того, как его разрывали пополам.

Почерк оказался хуже состояния бумаги. Алексей писал быстро, наклонял строки вниз и сокращал слова так, словно рассчитывал читать их только сам. Основной текст шёл по-русски, но между русскими словами появлялись английские названия, отдельные французские обороты, цифры и пометки, не объяснённые нигде. В одном месте он дважды сослался на человека одной начальной буквой. В другом написал «как прежде», не сообщив, что именно происходило прежде. Для владельца дневника этого было достаточно. Для человека, получившего дневник без памяти владельца, каждая такая фраза превращалась в небольшое издевательство.

Я взял чистый лист и разделил его на четыре части: деньги, имущество, люди, места. Такой порядок был грубым, но позволял хотя бы не читать всё подряд. Если Алексей упоминал крупную сумму, дом, землю, долю, возвращаемый долг или постоянный доход, запись должна была попасть в одну из граф. Остальное можно было оставить на другой вечер. В правом верхнем углу я написал дату, затем перечеркнул её: день и без того был записан в слишком многих неприятных бумагах.

Первая разобранная запись содержала три расхода. Возле одного стояло английское слово, которое могло означать плату за комнату; возле другого — слово «paper». Речь могла идти о бумаге для письма, газете, документе или чём-нибудь ещё, что Алексей не счёл нужным уточнить. Третья сумма не имела пояснения вовсе. Все три были слишком малы для капитала и слишком непонятны для счёта. Я перенёс их на отдельный край листа, потому что человек, ищущий тысячу восемьсот рублей, быстро учится не пренебрегать даже цифрами, которые пока не понимает.

На следующей странице нашёлся адрес. Номер дома читался ясно, название улицы было написано по-английски и дважды исправлено. Города Алексей не указал. Возможно, считал его очевидным; возможно, продолжал запись, начатую несколькими страницами раньше. Я занёс адрес в графу «места», а рядом поставил вопросительный знак. Получился первый конкретный результат вечера: где-то в Америке существовал дом с определённым номером на неизвестной улице неизвестного города. Хлудова этим сведением можно было поразить, но едва ли удовлетворить.

Дальше шли жалобы на дорогу. Алексей ругал тряску, опоздание, дорогой ночлег и человека, обещавшего приготовить экипаж раньше. Имени человека не было. Название места размыло водой. Запись занимала почти страницу и не сообщала ничего, кроме того, что прежний владелец тела тоже уставал в дороге и считал чужую нерасторопность достойной сохранения для потомства. Я потёр поясницу, которая после кареты всё ещё отзывалась тупой болью, и впервые почувствовал между нами некоторое сходство. Оно не имело финансовой ценности.

Я перелистнул ещё несколько страниц, высматривая большие суммы, повторяющиеся фамилии и слова, похожие на обозначение собственности. Попалось английское имя, затем французская фраза, смысл которой я понял лишь наполовину. Ниже стояли две цифры, разделённые чертой. Это мог быть долг, цена, дата или результат какого-нибудь расчёта. Я переписал всё как было, оставив рядом свободное место. В прежней жизни данные без контекста назывались мусором и обычно удалялись до начала работы. Здесь мусор мог оказаться единственным следом денег, поэтому его приходилось бережно складывать в новую стопку.

Через некоторое время я понял, что ищу неправильно. Дневник не был бухгалтерской книгой и не собирался отвечать на мои вопросы в том порядке, в каком я их задавал. Алексей писал о том, что занимало его в конкретный день, а не готовил отчёт тому, кто получит его тело, имя и долги. Если у него и имелись деньги, они могли скрываться за фразой «условились по-прежнему». Если существовало имущество, ему хватило бы назвать его «моим». Если кто-то был должен ему крупную сумму, должник вполне мог проходить под одной буквой.

Я отложил тетрадь и открыл другую, ближе к концу. На последних страницах почерк стал ещё неровнее, однако это могло объясняться качкой, плохим столом или простой спешкой. Я не стал придумывать причину. Одна запись состояла почти целиком из английских слов, среди которых удалось разобрать адрес и пометку об уплате. Другая снова содержала расходы. Третья рассказывала о дороге, погоде и потерянном времени. Никакого банка, дома, поместья, закладной в пользу Алексея или человека, готового прислать ему тысячу восемьсот рублей, на этих страницах не обнаружилось.

Это ещё ничего не доказывало. Я прочитал несколько разрозненных записей из нескольких лет и не мог на таком основании объявить Алексея бедным. Тетради требовали привычки к почерку, сопоставления дат и, возможно, отдельного списка всех имён и адресов. На одну страницу мог уйти вечер, а нужная строка могла находиться под размытой частью листа. Дневники не отказывались отдавать сведения. Они просто не признавали моей срочности.

Я посмотрел на свою руку, лежавшую рядом с тетрадью. Этими пальцами Алексей держал перо, выводил торопливые строки и сокращал имена знакомых. Теперь ими пользовался я, но почерк от этого понятнее не становился. За один день мне досталось много чужого: тело, имя, американское прошлое, дом, типография и долг, способный отнять последние два пункта. Всё требовало заботы, объяснений или денег. Чужая невеста в этот перечень пока точно не требовалась, как бы удобно Хлудов ни укладывал её рядом с закладной крепостью.

Я снова открыл тетрадь и прочёл ещё две страницы. На первой Алексей записал мелкие расходы и дважды ошибся в сложении. На второй пожаловался на дорогу, после чего перешёл на английский и закончил фразу сокращением, которого я не понял. Внизу оставалось свободное место, но следующую запись он начал уже с нового листа. Я некоторое время рассматривал пустую половину страницы, словно пропущенный ответ мог проявиться при свечном свете, затем закрыл тетрадь.

На моём листе остались один адрес без города, несколько сумм без назначения, два английских слова, французский оборот и три вопросительных знака. В графе «имущество» не было ничего. В графе «деньги» находились только расходы. Графа «люди» содержала одну начальную букву и английскую фамилию, которая могла принадлежать хозяину гостиницы, деловому партнёру или человеку, продавшему Алексею сапоги. Для первого расследования результат был честным: я потратил время и узнал, насколько мало способен узнать быстро.

Я убрал лист между страницами, не сгибая повреждённую бумагу, сложил тетради на краю стола и погасил свечу. В темноте пришлось подождать, пока глаза привыкнут к слабому свету из коридора. Потом я взял второй подсвечник и прошёл в спальню, по дороге проверив хозяйственную дверь. Нижний замок передней я трогать не стал: за один вечер он свою преданность дому уже достаточно доказал.

Утром имя князя вспомнилось не первым. Первым вспомнился долг. Я открыл глаза, увидел над собой незнакомый потолок и несколько секунд лежал спокойно, пока вчерашний день вспоминался частями. Михаил умер. Дом принадлежал мне и одновременно был заложен Хлудову. В субботу предстояло познакомиться с Анфисой Парамоновной. Где-то в городе жил князь Илларион Петрович Неретинский, которого следовало проверить на пригодность к чужому браку. Последняя задача выглядела наиболее нелепой, поэтому мозг предусмотрительно поставил её в конец.

За дверью спальни звякнула посуда. Прасковья Ивановна уже пришла. Она успела открыть хозяйственную часть дома. Теперь Прасковья Ивановна уверенно ходила по кухне, потому что точно знала своё место и без завещания. Я сел на кровати. После кареты болела спина, после дневников — глаза, а ворот рубахи за ночь успел смяться так, будто тоже не одобрял моего положения.

На стуле лежала одежда Алексея. В сундуке находились его вещи, на столе — его бумаги, в зеркале меня ожидало его лицо. Вчера всё это ещё можно было считать чрезвычайным происшествием. Утром оно превратилось в хозяйство.

Я оделся, умылся холодной водой и вышел в гостиную. Прасковья Ивановна поставила на стол кашу, хлеб и чайник. Рядом лежала записка Лапшина, которую я уже видел вечером: Климов должен был прийти около десяти часов, чтобы показать мастерскую и объяснить её состояние. Значит, до первого делового разговора у меня оставалось время решить, чего я от него хочу.

— Который час? — спросил я.

Прасковья Ивановна посмотрела на часы у стены.

— Девятый прошёл.

Я попробовал кашу. Она была горячей, густой и требовала внимания, которое мне хотелось бы отдать бумагам. Вчера Лапшин назвал три имени: Климов присматривал за мастерской, Рогов получил расчёт и подрабатывал в другом месте, ученичество Егора приостановили. Эти люди ещё не исчезли, но уже начали расходиться от типографии в разные стороны. Через неделю Рогов мог найти постоянное место, Егор — другое ремесло, а Климов решить, что незачем дважды в неделю проверять чужую пыль. Решение требовалось принять сейчас.

Заниматься типографией мне не хотелось. Это чувство отличалось приятной ясностью. Я не мечтал стоять над кассами, отличать одну литеру от другой, закупать бумагу и выяснять, почему вчерашний оттиск был чёрным, а сегодняшний получился серым. В прежней жизни мне хватало людей, которые понимали производство лучше меня. Я занимался аудиторией, предложением, доверием и следил, чтобы человек переставал откладывать покупку. Всё остальное происходило в помещениях, куда я входил лишь на короткие совещания. Здесь совещание предстояло проводить в помещении, которое принадлежало мне вместе со всеми неисправностями.

Продажа оставалась возможным выходом, если долг нельзя будет погасить иначе. Но пустая мастерская с распущенными людьми была набором тяжёлых предметов в заложенном доме. Работающая типография, пусть даже маленькая, представляла собой предприятие: мастеров, порядок, способность принять заказ и выполнить его. Покупатель мог заплатить за такую способность больше, чем за железный пресс, который ещё следовало научиться использовать. Выходило, что для удобной продажи типографию сперва нужно было спасти.

Кроме того, она уже работала на меня, хотя не напечатала ни одного листа. Для Лапшина я был наследником Михаила Андреевича и владельцем типографии. Для Хлудова — владельцем типографии и должником. В городе, вероятно, существовали и другие определения моего нынешнего положения, но предприятие придавало каждому из них деловой вид. Молодой дворянин, вернувшийся из Америки, мог оказаться кем угодно. Хозяин типографии был человеком с адресом, вывеской и понятным занятием. К нему можно было прийти с заказом, счётом, просьбой или жалобой. Это было ещё не уважение, но уже место в нынешней системе. Закрытая мастерская превращала меня в человека, получившего имущество и не сумевшего им распорядиться. Открытая давала возможность хотя бы выглядеть тем, у которого есть реальные планы на будущее.

Я доел кашу и перенёс чай в контору. Там на столе лежала производственная книга, принесённая Лапшиным вместе с остальными бумагами. Вечером я отложил её ради писем и долгов, теперь открыл ближе к концу. Последние страницы содержали даты, названия работ, количество листов и записи о выдаче. Я разбирал отдельные слова, но не понимал порядка целиком. Одни суммы относились к бумаге, другие, по-видимому, к работе, третьи были перечёркнуты и перенесены на следующую строку. Михаил Андреевич управлял этим без инструкции для наследника.

В книге нашлось несколько завершённых заказов и ни одного нового. Последняя запись обрывалась раньше последних дней болезни. После неё страницы оставались чистыми. Чистая страница могла означать свободу начать заново. Она же могла означать отсутствие человека, готового заплатить.

Я закрыл книгу и прошёл в мастерскую. Утренний свет падал на длинные кассы и открывал то, что вечером скрывала темнота: пыль на верхних полках, засохшие пятна краски на столе, мелкий сор между половицами. Железный пресс стоял в соседней комнате неподвижно и выглядел вполне способным пережить ещё нескольких владельцев. Возле его основания обнаружились следы масла, на перекладине — отпечаток чьей-то ладони. Я положил руку на холодное железо. Никакого чувства призвания не возникло.

— Уже хорошо, — сказал я. — По крайней мере, мы оба не питаем лишних надежд.

Из-под верстатки показался полосатый кот. Он взглянул на мою руку, лежавшую на прессе, затем на меня и прошёл к окну. За ночь наши отношения не продвинулись, но приобрели устойчивость: я не трогал его, он пока не оспаривал завещание.

Со стороны рабочего входа повернулся ключ. Я убрал руку с пресса. Дверь открылась, послышались шаги и мужской голос, велевший кому-то вытереть подошвы. Через наборную вошёл сухощавый человек лет пятидесяти в тёмном сюртуке. За ним появился широкоплечий мужчина помоложе, а последним — долговязый юноша, который успел посмотреть на кассы, пресс, кота и меня прежде, чем старший повернул к нему голову. Все трое остановились.

Первый поклонился — сдержанно, без суеты.

— Яков Осипович Климов, Алексей Николаевич. Старший наборщик при Михаиле Андреевиче.

— Рад познакомиться, Яков Осипович.

Он немного повернулся к широкоплечему мужчине.

— Степан Лукич Рогов, печатник.

Рогов поклонился. Руки у него были большие, с въевшимися возле ногтей тёмными следами, которые не отмылись после расчёта и временной работы в другом месте.

— Алексей Николаевич.

— Егор Никитич Синицын, ученик, — продолжил Климов.

Юноша поклонился быстрее остальных.

— Честь имею представиться, Алексей Николаевич.

Он произнёс это старательно и сразу посмотрел на Климова, будто проверяя, не допустил ли ошибки. Климов не отреагировал, что, видимо, означало одобрение.

— Фёдор Иванович говорил, что сегодня придёте вы один, — сказал я Климову.

— Я вызвал Степана Лукича и Егора.

— Быстро.

— Их нужно звать сейчас.

Он произнёс именно то, о чём я думал за завтраком, но без рассуждений о стоимости предприятия и положении в городе. Для Климова вопрос сводился к работникам, которых можно было вернуть сегодня и не найти завтра.

— Вы заранее решили, что мастерская откроется? — спросил я.

— Нет.

— Тогда зачем привели остальных?

Климов посмотрел на меня прямо.

— Людей зовут на работу, Алексей Николаевич. Не смотреть на нового хозяина.

Рогов стоял спокойно, держа фуражку обеими руками. Егор перевёл взгляд с Климова на меня. Никто не попытался смягчить сказанное. Яков Осипович первым обозначил условие разговора. Они пришли не приветствовать наследника, не выражать преданность покойному Михаилу и не слушать американские рассказы. Им требовалось понять, существует ли работа. С этой точки зрения его резкость была полезнее вежливого ожидания.

— Согласен, — сказал я. — Смотреть на меня можно было бы и по одному. Начнём с работы.

Климов кивнул. Кажется, именно такого ответа он и добивался.

Я предложил перейти в контору, но он посмотрел на мастерскую.

— Лучше здесь, Алексей Николаевич, если желаете понять, кто за что отвечает.

Мы остались в наборной. Климов подошёл к длинной верстатке, провёл пальцами по краю кассы и выдвинул её на ладонь. Внутри рядами лежали литеры. Для меня они выглядели россыпью маленьких металлических прямоугольников.

— Я ведал набором и всей работой в мастерской, — сказал Климов. — Принимал рукопись от Михаила Андреевича, определял, сколько займёт набор, распределял между людьми, собирал полосы, читал первую пробу. За шрифтами и производственной книгой также смотрел я.

— Срок клиенту называли вы?

— Михаил Андреевич.

— По вашей оценке?

— Когда спрашивал.

В двух последних словах поместилось двенадцать лет службы и некоторое количество сроков, которые Михаил, вероятно, обещал раньше, чем обращался к человеку, обязанному их выполнить.

— А когда не спрашивал?

— Я говорил, что можно сделать.

— Он слушал?

— Не всегда.

— Полезная семейная традиция. Постараюсь её не продолжать.

Климов не улыбнулся. Он задвинул кассу и указал на связку ключей у пояса.

— От рабочего входа, мастерской и шкафов ключи у меня. Были при Михаиле Андреевиче и остались для осмотров. Без разрешения ничего из дома не выносил.

— Ключи оставьте у себя, — сказал я. — Пока.

Климов посмотрел на меня внимательнее. Это тоже было правильно. Он не хотел, чтобы первый разговор с новым владельцем оставил возможность позднее обвинить его в самовольном распоряжении ключами.

Я повернулся к Рогову.

— Степан Лукич, ваша часть начинается после набора?

Рогов подошёл к прессу и положил фуражку на подоконник.

— После пробы и исправлений.

— Что именно делаете вы?

Он сначала взглянул на станок, будто вопрос относился не к нему одному.

— Готовлю пресс. Краску. Печатаю, сушу листы, складываю. За мелким ремонтом смотрю.

— Один?

— Егор помогает.

— Собственный ключ у вас был?

— Нет.

— Приходили вместе с Климовым?

— К началу работы.

— Сейчас где работаете?

— Где позовут.

— Постоянного места нет?

— Нет.

Ответы выходили короткими и законченными. Рогов не собирался рассказывать о своих обстоятельствах больше, чем требовалось. У него были жена и двое детей — это я знал из слов Лапшина. Значит, вопрос о постоянном заработке для него не был отвлечённым, но семью он передо мной не выставлял.

— Если работа здесь возобновится, вернётесь? — спросил я.

— Если будет жалованье.

— Даже пока нет заказов?

Рогов посмотрел на Климова, но ответил сам:

— Без заказов работы меньше. Жить от этого дешевле не становится.

— Справедливо.

Он поднял фуражку с подоконника, однако не надел её. Разговор ещё не закончился.

Егор всё это время стоял возле касс и старательно не трогал ничего руками. Когда я повернулся к нему, он выпрямился.

— А вы, Егор Никитич, чему успели научиться?

— Литеры разбирать умею, Алексей Николаевич. Чистить формы, бумагу подавать, пробы носить. Адреса набирал и цифры, но Яков Осипович всё проверял. Один раз строку набрал без ошибки. То есть ошибок сначала было две, но я их сам нашёл до пробы.

Климов повернул голову.

— Одну я нашёл.

— Одну вы, — сразу согласился Егор. — Другую я.

— Значит, половину ошибок вы уже умеете находить самостоятельно, — сказал я.

— Если их две.

— С одной будет труднее.

Егор на мгновение улыбнулся, но тут же вернул лицу серьёзность.

— Ночью здесь никто из вас не оставался? — спросил я, обводя взглядом троих.

— Нет, — ответил Климов.

Значит, я правильно понял устройство дома. Ни скрытой дворни, ни людей, которых можно вызвать звонком, ни работников, спящих за стеной. Каждый приходил по найму и уходил после работы. От меня зависело жалованье, от них — возможность открыть мастерскую. Отношения получались удивительно современными, пока не вспоминалось, что увольнение Рогова означало не письмо из отдела кадров, а необходимость немедленно искать, чем кормить семью.

— Все вы мещане? — спросил я.

Климов немного нахмурился. Вопрос был естественным для нового нанимателя и всё-таки звучал так, будто я выяснял не ремесло, а место каждого перед законом.

— Мещане, Алексей Николаевич. Люди вольные. Служили за жалованье.

— Я спрашиваю не затем, чтобы оспорить. Хочу понимать, какие обязательства принимаю. Вы живёте отдельно, приходите на работу, получаете условленное жалованье и можете уйти после расчёта. Верно?

— Верно.

— Егор несовершеннолетний, — добавил Климов. — Матушка его отдала в учение.

— Матушка и теперь согласна, — быстро сказал Егор. — Она только велела узнать, будет ли всё как прежде.

— Всё как прежде не будет, — сказал я.

Егор перестал улыбаться. Рогов опустил взгляд на фуражку. Климов остался неподвижен, но лицо его стало суше.

— Михаил Андреевич умер, — продолжил я. — Заказов нет. Делать вид, будто ничего не изменилось, было бы нечестно. Но я не собираюсь менять ремесло, которого не знаю, или учить вас тому, что вы делали до моего приезда.

Климов посмотрел на меня чуть менее холодно.

— Что вы знаете о печатном деле? — спросил он.

Вопрос был прямым и вполне заслуженным.

— Меньше вас.

— Намного?

— Яков Осипович, если мы начнём измерять, вам придётся искать очень мелкую меру.

Егор снова улыбнулся, теперь отвернувшись к кассам. Рогов провёл пальцами по краю фуражки. У Климова лицо не изменилось.

— Тогда как намерены вести типографию? — спросил он.

— До этого мы ещё не дошли. Сначала я хочу понять, можно ли её вести с вами.

— Мы здесь работали.

— При другом хозяине.

— Пресс от хозяина не меняется.

Рогов взглянул на железную раму и добавил:

— Если его не ломать.

— Вот поэтому я и разговариваю с вами, а не с прессом. Он уже сообщил всё, что считал нужным.

Рогов посмотрел на меня, потом на станок. По его лицу нельзя было понять, счёл ли он замечание шуткой или очередным доказательством неопытности нового владельца. Я прошёл вдоль наборных касс. Климов следил, чтобы я не положил руку на литеры. Рогов держался ближе к прессу. Егор занимал место между ними, готовый ответить, принести или отойти, смотря какое распоряжение последует. Это ещё не была команда, но порядок уже существовал. Каждый знал свою границу и не пытался занять чужую. Такой порядок нельзя было купить вместе с железом. Его можно было только сохранить, пока люди не ушли.

— Что происходило после смерти Михаила Андреевича? — спросил я.

Климов ответил первым:

— Последние заказы закончили. Что было оплачено, выдали. Новых не принимали.

— Почему?

— Некому было принимать.

— Вы могли?

— Текст и работу принять мог. Цену назначать и обещать заказчику от имени покойного — нет.

— Разумно. Дальше?

— Я приходил осматривать помещение, проветривал, проверял, не отсырела ли бумага, не тронули ли шрифт. Степана Лукича рассчитали. Егору велели сидеть дома.

— Я не всё время сидел, — заметил Егор. — Матушке помогал и один раз приходил во двор, только внутрь не заходил.

Климов посмотрел на него и сказал:

— Я и говорю: в мастерской не был.

— В мастерской не был, — подтвердил Егор.

— Сколько времени потребуется, чтобы открыть её снова? — спросил я.

Климов не ответил сразу.

— Смотря, что вы называете открыть.

— Принять первый заказ.

— Принять можете сейчас.

— Выполнить.

— Смотря, какой заказ.

— Хорошо. Что можно сделать до появления заказа, чтобы не терять время?

Климов оглянулся на кассы.

— Разобрать оставшийся набор. Проверить шрифты. Привести в порядок верстатки.

Рогов добавил:

— Пресс очистить. Осмотреть нажим.

Егор заговорил следом:

— Формы вычистить, пол подмести, бумагу перебрать. Там в дальнем шкафу край пачки отсырел, Яков Осипович велел не трогать до него. Я не трогал. Только посмотрел.

— Через закрытый шкаф? — спросил Климов.

— Вы тогда сами открывали.

— Значит, смотрел при мне.

— При вас.

Даже без заказов для троих нашлась работа. Она не приносила денег, зато возвращала мастерской способность их принять. Короткий простой можно было использовать на подготовку и обучение, но за это всё равно следовало платить. Иначе я предлагал людям вкладываться в моё имущество за свой счёт, ожидая клиента, которого могло не быть.

Я вернулся к верстатке и опёрся ладонями о край, не касаясь кассы. Передо мной стояли не просители. Климов защищал ремесло и право не участвовать в пустой затее. Рогов хотел знать, получит ли семья устойчивый заработок. Егор надеялся вернуться туда, где из металлических знаков получалось настоящее дело. Все трое ждали решения, но ни один не собирался благодарить за возможность работать бесплатно. Если я отпускал их сейчас, типография оставалась пустой. Если нанимал, деньги начинали уходить немедленно, ещё до покупки бумаги, краски и оплаты ремонта. Двести десять рублей могли превратиться в несколько недель работы без единого клиента. Это был плохой финансовый план. Отсутствие людей было хуже.

Я не хотел типографию, но хотел сохранить право распорядиться ею позднее. Для этого она должна была оставаться предприятием, а не складом имущества Хлудова. Нужно было удержать профессиональное ядро, разобраться в расходах и понять, способен ли я привести заказы. Если окажется, что нет, продавать работающую мастерскую всё равно будет легче. Если окажется, что способен, у меня появится источник денег и место в городе, которое не зависело от чужой невесты. Решение не требовало любви к печатному делу. Достаточно было не закрывать единственную дверь, за которой ещё могла находиться выручка.

— Яков Осипович, — сказал я, — при Михаиле Андреевиче вы руководили всей работой в мастерской?

— Производственной работой.

— Цены, заказчики и расчёты были на нём?

— Да.

— Если заказ невозможен или срок назван неверно, вы говорите об этом хозяину прямо?

— Если хозяин желает слышать.

— Будем считать это частью жалованья.

Он посмотрел на меня внимательно, но ничего не сказал.

— Степан Лукич, — продолжил я, — вы отвечаете за пресс и качество оттиска. Если я потребую печатать быстрее, чем позволяют станок, бумага или люди?

— Скажу, что нельзя.

— Даже если я уже пообещал заказчику?

— Особенно тогда.

— Хорошо.

Я повернулся к Егору.

— Егор Никитич, вы возвращаетесь учеником. Помогаете Степану Лукичу, слушаете Якова Осиповича, носите пробы и учитесь набирать то, что вам поручат. Не берёте работу без их ведома и не обещаете городу, что мы умеем летать.

Егор моргнул.

— Я никому не обещал.

— Значит, начали превосходно.

Он выпрямился.

Я снова посмотрел на всех троих.

— С сегодняшнего утра вы наняты на прежние места. Жалованье идёт со дня возвращения, независимо от того, появится ли сегодня заказ. Условия и суммы сверим по книге и договоримся отдельно, чтобы никто не понял их по-разному.

Рогов первым задал практический вопрос:

— Выплата когда?

Вопрос был коротким и важнее всего, что я успел сказать.

— В прежний срок, если он устраивает всех. Как платил Михаил Андреевич?

— По субботам, — ответил Климов.

— Тогда по субботам. Без задержек.

— За эту неделю? — спросил Рогов.

Я быстро посчитал дни. Сегодня был четверг.

— Со дня возвращения. За четверг, пятницу и субботу.

Рогов кивнул. Ему не требовалось красивое обещание. Он получил дату и основание расчёта.

— А ученичество тоже с сегодня? — спросил Егор.

— С сегодня.

— Матушке сказать можно?

— Даже нужно.

Климов не торопился принимать решение за остальных.

— Заказов нет, Алексей Николаевич.

— Я заметил.

— Если их не будет, людям всё равно платить придётся.

— Поэтому я и сказал: жалованье не зависит от сегодняшнего заказа.

— А через неделю?

— Через неделю тоже.

— Через месяц?

— Я не стану обещать вам годы работы в первый час знакомства, — сказал я. — Сейчас я принимаю другое обязательство: пока вы у меня наняты, отсутствие клиентов остаётся моей заботой, а не вашей. Если решу закрыть мастерскую, вы узнаете об этом прежде, чем перестанете получать жалованье.

Климов перевёл взгляд на производственную книгу, лежавшую в конторе за открытой дверью.

— Михаил Андреевич иногда платил позже.

— Я не Михаил Андреевич.

Фраза вышла опасной. Все трое знали меня как его племянника и могли услышать в ней не деловое различие, а неуважение к умершему. Климов чуть прищурился.

— Я не говорю о нём дурно, — добавил я. — Говорю, что отвечать буду за собственные обещания.

Напряжение немного ослабло.

— Тогда нужно записать день, — сказал Климов.

— Запишите.

Он подошёл к производственной книге. Егор поспешил следом, но остановился, когда Климов поднял ладонь. Рогов надел фуражку, затем снова снял: видимо, работа уже началась, а в помещении он привык быть без неё. Я посмотрел на троих людей, которых несколько минут назад в типографии ещё не было. Денег у меня стало меньше, хотя из мешка не исчезло ни одной монеты. Обязательств — больше. Зато мастерская впервые перестала быть пустым залогом.

Климов открыл книгу на чистой странице, взял перо и проверил кончик.

— Что писать, Алексей Николаевич?

Я подошёл к столу.

— Сначала дату. Потом имена и то, что каждый возвращён на прежнее место.

— А работу?

Я положил ладонь на край открытой книги.

— О работе сейчас и поговорим.

Климов обмакнул перо и записал дату. Рогов положил фуражку на подоконник, Егор придвинулся к столу, но остановился на расстоянии, которое счёл почтительным. Все трое ждали продолжения. Решение о найме они услышали, срок первого расчёта тоже; теперь следовало объяснить, зачем я собираюсь платить людям в мастерской без заказов. В прежней жизни после такого вопроса на экране появлялся первый слайд. Здесь экран заменяла пустая страница производственной книги, а аудитория из трёх человек не собиралась аплодировать из вежливости.

— Прежде всего вы должны знать положение дела, — сказал я. — Вчера, сразу после приезда, я урегулировал дело с кредитором Михаила Андреевича. На ближайшее время взыскания не будет.

Климов перестал писать.

— На какое ближайшее время?

— До Покрова, пока кредитор видит, что мы не сидим без дела.

— Значит, долг остался.

— Остался.

— Большой?

— Достаточный, чтобы мне не хотелось произносить сумму перед началом рабочего дня.

Рогов посмотрел на пресс. Вопрос о том, входит ли он в обеспечение долга, ему задавать не пришлось. Возможно, он знал о займе больше меня; возможно, просто умел замечать, к чему поворачивается разговор. Климов подержал перо над книгой и осторожно положил его на край чернильницы.

Я прошёл в контору. Каталог лежал среди вещей Алексея, куда я убрал его после дороги. Большая книга неохотно вышла из-под тетрадей, зацепилась углом за ремень сумки и едва не вытянула за собой рубаху. Я освободил её, смахнул с обложки нитку и вернулся в мастерскую, держа каталог обеими руками.

Климов посмотрел на английское тиснение, Рогов — на толщину книги, Егор сразу шагнул ближе.

— Это из Америки? — спросил он.

— Оттуда.

Я положил каталог на верстатку и раскрыл ближе к началу. Книгу часто листали: края бумаги потемнели, у корешка появились заломы. На страницах были собраны образцы шрифтов, рамок и печатного оформления. Одни листы походили на торговые объявления, другие — на пригласительные карточки, бланки или небольшие перечни товаров.

Климов наклонился над страницей. Он не коснулся бумаги пальцами и некоторое время рассматривал набор.

— Шрифт ровный, — сказал он. — Но такого у нас нет.

— Мне пока нужен не шрифт.

— А что?

— Посмотрите, сколько здесь воздуха.

Климов поднял глаза.

— Воздуха?

Я указал на поля вокруг текста.

— Бумага не забита словами от одного края до другого. Здесь сразу видно, что главное, а что можно прочитать после. Вот название. Ниже — объяснение. Здесь цена. Здесь адрес. Человек ещё не разобрал текст, но уже знает, куда смотреть.

— Бумага дорогая, — сказал Климов. — Если оставлять столько пустого места, заказчик спросит, за что платит.

— За то, что его объявление прочтут.

— Он платит за набор и лист.

— Пока платит.

Климов выпрямился. Моё последнее слово он явно отнёс к тем красивым прикрытиям, которыми новый хозяин собирался заменить отсутствие опыта. Рогов взял книгу за нижний край и немного повернул к свету. Потом осторожно провёл ногтем возле тёмной рамки, не касаясь самого оттиска.

— Тут не всё с одного набора, — сказал он.

— Что именно?

— Вот это, по краям. Отдельная работа. И рисунок отдельно. На нашем прессе так сразу не выйдет.

— Значит, сразу делать не будем.

Он посмотрел на меня, проверяя, действительно ли услышал отказ от чуда.

— И цветного такого не будет, — добавил Рогов.

— Не будет.

— Бумага тоже другая.

— Возьмём ту, которую можно купить здесь.

— Тогда выйдет не так.

— Степан Лукич, мне не нужно, чтобы вышло так. Мне нужно понять, почему человек остановит взгляд именно на этом листе. То, чего у нас нет, копировать не станем. То, что можем сделать лучше прежнего, сделаем.

Рогов ещё раз посмотрел на образец и кивнул. Согласия в этом движении не было; он лишь признал, что новый хозяин пока не требует невозможного. Егор стоял с другой стороны верстатки и пытался читать крупные английские буквы.

— А здесь что написано? — спросил он.

— Название.

— Чего?

Я посмотрел на строку. Первое слово разобрал, второе могло оказаться фамилией, местом или товаром.

— Человека, желавшего, чтобы его заметили.

— Его заметили?

— Книга доехала до России. Для начала неплохо.

Егор провёл пальцем в воздухе над затейливой буквой, не решаясь коснуться страницы.

— Мы такое сможем?

— Не всё. И не завтра.

Он немного отступил, однако разочарования не показал. Для шестнадцати лет слова «не завтра» оставляли гораздо больше будущего, чем для Климова. Я перелистнул ещё несколько страниц. Каталог сам создавал нужное мне впечатление. Он был тяжёлым, настоящим и прибыл из мира, который никто из троих не мог проверить без долгого путешествия. Мне не требовалось рассказывать о типографиях Нью-Йорка, Бостона или Филадельфии, которых я не видел. Достаточно было положить перед людьми книгу и не мешать ей подтверждать моё американское прошлое.

— Там так печатают в каждой мастерской? — спросил Климов.

— В Америке много мастерских, Яков Осипович. Одни печатают лучше, другие хуже. Эта книга показывает то, чем её составители хотели похвастаться.

— Стало быть, не всю правду.

— Правду, выбранную для показа.

Климов снова посмотрел на страницы. Мы понимали друг друга лучше, чем ему хотелось показать. Он видел не великое американское будущее, а хорошо составленное доказательство чужой успешности. Именно этому я и собирался его научить, хотя слово «научить» в отношении Якова Осиповича пока лучше было не произносить.

Кот вышел из-под стола, обошёл наши ноги и сел возле пресса. Егор опустил руку, надеясь погладить его, но кот поднял лапу. Ученик вовремя отступил.

— Он тоже нанят? — спросил Егор.

— У него особые условия, — сказал я. — Не получает жалованья, не признаёт распоряжений и приходит, когда считает нужным.

— Стало быть, не нанят, — заметил Климов.

— Тогда он владелец. Это объясняет поведение.

Кот начал умываться. Судьба мастерской, американский каталог и возвращение работников не требовали от него изменения распорядка.

Я закрыл книгу и оставил ладонь на обложке.

— Положение у нас превосходное.

Климов посмотрел на пустую производственную книгу. Рогов — на пресс. Егор — на меня. Пауза получилась именно той длины, которая требовалась. За семнадцать лет я научился видеть секунду, когда недоверие ещё не стало скукой. Большой зал помогал светом и ожиданием тысяч людей. Здесь мне достались запах старой бумаги, пятна краски на полу и три человека, уже знавшие, что заказов нет. Зато никто из них не мог уйти со словами, что я скрыл положение дел.

— У нас нет ни одного заказа, — продолжил я. — Значит, нет просроченной работы. Нет заказчиков, которых мы уже успели рассердить. Нет обещаний, данных без согласия Якова Осиповича. Почти нет денег, поэтому и тратить их без счёта мы не сможем. Начинаем с места, где всякая ошибка ещё впереди и её пока можно не совершить. Ошибки всё равно будут. Но это будут наши ошибки, и исправлять их станем мы сами.

Климов скрестил руки. Рогов опёрся ладонью о край пресса. Егор слушал, чуть приоткрыв рот. Я уже различал их ритм. Климову требовался порядок, Рогову — физическая возможность, Егору — движение. Одной речью нельзя было дать им жалованье или клиента, но можно было показать, что в моей голове они занимают не одно общее место под названием «работники».

— Яков Осипович будет говорить мне, когда срок невозможен, — сказал я. — Не после того, как я его назвал, а прежде. Степан Лукич будет защищать пресс, бумагу и качество от моей торопливости. Если я потребую невозможного, он не станет портить работу ради моего самолюбия. Егор Никитич будет носить пробы, объявления и поручения по городу. Судя по тому, как он сегодня вошёл, к зиме придётся проверять, касается ли он земли хотя бы на поворотах.

Егор невольно посмотрел на свои сапоги.

— Я не бегу в мастерской.

— И правильно. Летать будете на улице.

Рогов усмехнулся, опустив голову. Климов сохранил прежнее выражение лица, но скрещённые руки немного расслабились.

— Я не обещаю вам лёгкой службы, — продолжил я. — Не обещаю, что в понедельник у двери выстроятся заказчики. Не обещаю нового пресса, гор бумаги и денег, которых у меня сейчас нет. Зато пустой мастерской не обещаю тоже. И тишины не обещаю.

— От шума жалованье не прибавляется, — сказал Рогов.

— Поэтому шум должен приносить деньги.

Я снова раскрыл каталог, теперь на странице с небольшими объявлениями и карточками.

— Люди считают, что приходят в типографию за листом бумаги. На листе может быть объявление о продаже лошади. Приглашение на обед. Извещение о собрании. Условия найма. Письмо, которое прочтут десятки людей вместо одного. Человек заплатит нам за бумагу и краску, а уйдёт отсюда с проданной лошадью, полным столом гостей, устроенной свадьбой или спасённым добрым именем.

Климов провёл пальцем по краю верстатки.

— Это если лошадь купят.

— Разумеется.

— А если не купят?

— Тогда разберёмся, кому её предлагали, что написали и где повесили объявление.

— Мы печатаем то, что приносит заказчик.

— Печатали.

Он поднял голову.

— А теперь?

— Теперь сперва спросим, чего заказчик хочет добиться.

— Напечатать объявление.

— Это то, что он просит сделать. Я спрашиваю, зачем.

Климов помолчал.

— Продать лошадь.

— Вот за это он и платит. Лист — средство.

— Покупателя мы ему не напечатаем.

— Нет. Но можем сделать так, чтобы нужный покупатель заметил объявление, понял цену и знал, куда прийти. Остальное останется за лошадью и её хозяином.

Рогов посмотрел на каталог.

— А если лошадь худая?

— Тогда хороший оттиск её не спасёт.

— Значит, не всё зависит от бумаги.

— Почти ничто не зависит только от бумаги. Поэтому нам придётся узнавать дело заказчика раньше, чем вы начнёте печатать.

Климов снял с полки одну литеру, рассмотрел её и вернул в ячейку.

— Разговоров станет больше.

— Намного.

— А работы?

— Если разговоры будут правильными — тоже.

— Если неправильными?

— Вы напомните мне, что людей звали работать, а не слушать нового хозяина.

Егор улыбнулся открыто. Климов посмотрел на него, и улыбка стала меньше, но не исчезла.

Я отошёл от каталога к середине мастерской. При двенадцати тысячах слушателей движение на два шага меняло рисунок огромного зала. Здесь оно позволило не упереться бедром в верстатку. Тело знало, что делать с вниманием, даже если вместо сцены под ногами лежали доски со следами краски.

— Сегодня четверг, — сказал я. — Сегодня и завтра вы приводите мастерскую в состояние, в котором можно принять работу. В субботу я выплачиваю первое жалованье и сверяю с Яковом Осиповичем, чего нам не хватает для начала. А с понедельника я сам впрягаюсь в поиск заказов.

Слово «понедельник» прозвучало знакомо. В другой жизни я строил на нём целые выступления. Понедельник всегда находился достаточно близко, чтобы обещание казалось серьёзным, и достаточно далеко, чтобы человек успел прожить ещё несколько удобных дней. Теперь я назначал его себе. Отступать было не перед кем, кроме трёх работников, кредитора и дома, который мог уйти с торгов.

— Почему с понедельника? — спросил Климов.

Он разрушил красивую конструкцию одним вопросом.

— Потому что до понедельника мне нужно понять, что именно вы способны выполнить, сколько это стоит и какой срок можно называть заказчику без последующего бегства из города.

— Тогда это будет не начало работы, — сказал Климов. — Это будет продолжение.

— Тем лучше. Значит, мы начали раньше обещанного.

Климов не стал спорить. Он взял перо, но пока не вернулся к книге.

— Где вы возьмёте заказчиков? — спросил Рогов.

— Начну с тех, кому уже требуется что-нибудь сообщить другим людям. Купцам нужно продавать. Дворянам — приглашать. Чиновникам — объявлять. Обществам — собирать людей. Каждому из них требуется бумага, даже если он ещё не понял какая.

— Они ходили и прежде, — сказал Климов.

— К Михаилу Андреевичу приходили за печатью. Ко мне будут приходить с делом.

— Вы уверены?

— Нет.

Слово остановило их лучше очередной паузы.

— Но я умею выяснять, что человеку нужно, — продолжил я. — Умею объяснить решение так, чтобы он согласился действовать. Это не заставит пресс печатать быстрее и не заменит ваших рук. Зато может привести к нему работу.

Я не лгал. О России 1841 года я знал мало. О типографском производстве — ещё меньше. Но семнадцать лет я превращал чужое внимание в решение, а решение — в оплату. Продукт менялся. Люди оставались людьми: откладывали неудобное, защищали привычное, боялись выглядеть глупо и соглашались охотнее, когда видели в предложении собственную цель.

— А каталог? — спросил Егор. — Его тоже будем показывать?

— Когда он поможет разговору.

— Всем?

— Нет. Редкая вещь перестаёт быть редкой, если носить её по каждой лавке.

Климов одобрительно посмотрел на каталог. Похоже, бережливость он понимал лучше вдохновения.

— В понедельник вы пойдёте по городу с книгой? — спросил Егор.

— Сначала без неё.

— А куда?

— Туда, где есть люди с деньгами и нерешёнными делами.

— Таких много, — заметил Рогов.

— Поэтому положение и превосходно.

На этот раз он усмехнулся заметнее.

Я провёл ладонью по закрытой обложке каталога.

Заявил:

— Скоро об этой типографии будет говорить весь город.

Климов посмотрел на меня устало.

— Хорошо или дурно?

— Я не стану ограничивать городу свободу разговора. Но повод дам я, а качество обеспечите вы.

Климов кивнул. Речь его не убедила. Я видел это по тому, как он посмотрел не на меня, а на производственную книгу. Там пока стояли только дата и три имени; будущее великое дело не занимало ни одной строки и не имело цены. Но Яков Осипович уже перестал решать, уходить ли ему сегодня. Теперь он оценивал, насколько далеко новый хозяин способен зайти, прежде чем мастерской придётся возвращать его к железу, бумаге и срокам. Рогов взял с подоконника фуражку и переложил её на верстатку, освобождая место возле пресса. Он тоже не поверил речи, но в субботнее жалованье поверить собирался после получения. Для начала этого хватало.

Егор смотрел на американский каталог.

— Алексей Николаевич, — сказал он, — а если весь город заговорит, мне действительно придётся весь город обегать?

— Не сразу.

— А потом?

— Потом будете жаловаться, что вам не дают постоять на месте.

Он обдумал это и кивнул. Верил он, кажется, не всему, но возможность летать по городу уже принял как часть службы.

Кот закончил умываться, подошёл к каталогу и понюхал угол обложки. Я убрал книгу прежде, чем он решил оставить на американском будущем собственную отметину.

— Речь окончена, — сказал я. — Теперь нужно решить, что делать сегодня.

Климов вернулся к книге и дописал строку. Рогов подошёл к прессу, провёл рукой по железной раме и показал Егору на тряпку, лежавшую возле стены. Егор взял её, однако прежде ещё раз взглянул на меня.

— До понедельника не летать?

— До понедельника научитесь ходить по делу. Скорость приложится.

Климов закрыл чернильницу.

— Каталог красивый, Алексей Николаевич. Теперь покажу, чем мы располагаем на самом деле.

Климов закрыл американскую книгу, осторожно сдвинул её к краю верстатки и открыл верхнюю наборную кассу. Ещё недавно маленькие металлические бруски казались мне одинаковыми. Теперь, когда он провёл пальцем над рядами, в них обнаружился порядок: крупные литеры лежали отдельно, мелкие отдельно, знаки препинания занимали собственные ячейки, а пустые места сразу выдавали то, чего не хватало.

— Основной шрифт есть, — сказал Климов. — Для объявлений, бланков, небольших книжек. Крупный беднее. Вот этот изношен. Этого недостаёт. Здесь смешали два начертания, нужно разобрать.

Егор потянулся к кассе.

— Я разберу.

— Сначала покажешь мне каждую сомнительную литеру, — сказал Климов. — В прошлый раз ты тоже разобрал.

— Я тогда только две положил не туда.

— Семь.

— Семь, — согласился Егор.

Я подошёл ближе. Климов вынул одну литеру, положил её мне на ладонь и повернул так, чтобы я увидел выступающий знак. Буква стояла зеркально. Я попробовал представить, сколько таких крошечных предметов требовалось найти, поставить в строку, собрать в страницу и не перепутать по дороге. В прежней жизни текст появлялся на экране раньше, чем человек успевал осознать ошибку. Здесь каждая ошибка имела вес и занимала место.

— Сколько времени займёт объявление? — спросил я.

— Какое?

— Обычное. Заголовок, несколько строк, цена и адрес.

— Какой заголовок?

— Пока любой.

— Крупный или этим шрифтом?

— Допустим, крупный.

— Рамка нужна?

— Нужна.

— Какая?

Я посмотрел на него. Климов ждал спокойно.

— Я понял, — сказал я. — Никакого обычного объявления не существует.

— Существует. Когда текст перед глазами.

Он вернул литеру в ячейку. Первый пункт будущего порядка возник сам собой: заказ нельзя было оценивать по названию. Мне могло казаться, что клиент просит маленький листок, но для Климова значение имели число строк, размер букв, ширина набора, рамка, исправления и количество экземпляров.

Я взял лист бумаги и перо.

— Тогда пойдём от готового. Что вы должны получить от меня, прежде чем назвать срок?

Климов загнул палец.

— Текст.

Второй.

— Размер листа.

Третий.

— Число экземпляров.

Четвёртый.

— На одной стороне или на двух.

— Оформление?

— Если требуется.

— Бумага?

— Какая будет.

— Исправления заказчика?

Климов посмотрел на меня внимательнее.

— Вот это прежде всего.

— Почему не сказали сразу?

— Потому что люди всегда говорят, что исправлений не будет.

— А потом?

— Потом находят.

Рогов, стоявший у пресса, коротко усмехнулся.

— На пробе умнеют, — сказал он.

Я записал всё по порядку. Текст. Размер. Тираж. Одна или две стороны. Бумага. Оформление. Проба. Число исправлений. В моей прежней работе это называлось техническим заданием, но произносить такое вслух не требовалось. В любой эпохе человеку полезно сначала решить, чего он хочет, и лишь затем требовать срок.

— Кто читает пробу? — спросил я.

— Я, — ответил Климов. — После меня вы или заказчик.

— Если заказчик исправляет текст?

— Набираем исправления.

— Срок меняется?

— Если исправлений много.

— Цена?

— Это уже ваше дело.

— Нет. Сначала ваше. Вы говорите, сколько добавилось работы. Я решаю, сколько она стоит.

Климов не ответил сразу. Он явно ожидал, что право назначать цену я оставлю себе целиком, а последствия обещаний — мастерской. Именно так, судя по нескольким прежним замечаниям, иногда поступал Михаил.

— И срок тоже называю я, — продолжил я. — Но только после того, как вы скажете, что возможно.

— А если клиент требует сразу?

— Я скажу, что должен посоветоваться с человеком, отвечающим за работу.

— Хозяева не любят говорить, что им нужно советоваться.

— Клиенты не любят получать заказ позже обещанного.

Климов закрыл кассу.

— Это они не любят ещё больше.

Я записал рядом: срок — только после Климова. Надпись вышла неровной. Перо цеплялось за бумагу, пальцы держали его чужой привычкой, которая сохранилась в теле не полностью. Я перечитал строку и остался доволен не почерком, а смыслом.

— Теперь пресс, — сказал я.

Рогов снял сюртук, аккуратно сложил его на свободной верстатке и остался в рубахе и жилете. Затем закатал рукава и подошёл к железной раме. До этой минуты станок казался мне одним тяжёлым предметом. Под руками печатника он разделился на части, у каждой из которых имелось назначение и собственный способ отказать в самый неподходящий момент. Рогов показал плоскую поверхность, куда ставили форму, затем устройство нажима, рычаг и место, где подавался лист. Объяснял он коротко, останавливаясь после каждой части, словно не был уверен, что новому хозяину требуется знать больше.

— Сколько он печатает за час? — спросил я.

Рогов провёл ладонью по рычагу.

— Если форма готова, бумага нарезана, краска хорошая, Егор подаёт без задержки и ничего не случится — около двухсот оттисков с одной стороны.

Я записал число.

— Не записывайте, — сказал Рогов.

— Почему?

— Потому что потом скажете заказчику.

— Я ещё ничего ему не сказал.

— Но записали.

Я посмотрел на цифру и перечеркнул её одной линией, оставив читаемой.

— Так лучше?

— Не намного.

Климов подошёл к нам.

— Двести — это когда всё уже сделано, Алексей Николаевич. Набор в это не входит. Проба не входит. Исправления не входят. Бумагу приготовить — не входит. Краску развести — не входит. Если печать с двух сторон, листы нужно просушить и прогнать снова.

— Если тираж сто экземпляров, вы не закончите его за полчаса.

— Напечатать одну сторону можем и быстрее часа, — сказал Рогов. — Заказ за час не сделаем.

— Значит, скорость станка и срок заказа — разные вещи.

— Разные, — подтвердил Климов.

Я обвёл перечёркнутую цифру и подписал рядом: не обещать.

Я прошёл вокруг пресса. С обратной стороны на железе виднелся старый потёк масла. Возле основания стояли небольшая банка, тряпки и инструменты. Рогов поднял одну деталь, проверил её пальцами и положил обратно.

— Что с ним сейчас? — спросил я.

— Работать будет. Но сперва очистить. Здесь подтянуть. Здесь смазать. Нажим проверить на пробе.

— Что-нибудь покупать?

— Масло. Немного. Ещё одну вещь Климов запишет, я названия вам не объясню — всё равно не запомните.

Я записал: покупает или проверяет Рогов.

Странное дело: чем больше эти люди ограничивали мои полномочия, тем спокойнее мне становилось. Вчера типография была тёмным помещением с железным прессом, о котором я не знал ничего. Теперь рядом с каждой неизвестностью появлялся человек, отвечавший за неё. Климов знал набор и сроки. Рогов — станок, краску и качество. Егор мог носить, чистить, подавать и учиться. От меня не требовалось становиться четвёртым, худшим печатником. Мне требовалось выстроить порядок, в котором трое хороших работников не будут расплачиваться за мои обещания. Это я умел.

— Покажите всё, что можно использовать для оформления, — сказал я.

Климов отвёл меня к шкафу. На полках лежали рамки, линейки, разделители и несколько простых клише. Часть была завёрнута в бумагу, на некоторых стояли пометки, сделанные рукой Михаила. Климов доставал предметы по одному, называл назначение и сразу добавлял ограничение.

— Эта рамка хороша для карточки.

— Для приглашения?

— Можно.

— Для объявления о продаже?

— Смотря что продают.

— Лошадь.

— Тогда можно без рамки.

— Почему?

— Лошадь от неё лучше не станет.

— Но объявление заметят.

— Если рамка не съест место для слов.

Мы снова вернулись к каталогу. Я раскрыл страницу с простым объявлением и показал на свободные поля.

— Что из этого мы можем сделать своими средствами?

Климов долго рассматривал страницу. Теперь он смотрел не на американскую роскошь целиком, а разбирал её на доступные части.

— Заголовок похожий наберём, только меньше. Линию поставим. Рамка у нас проще. Вот этого украшения нет.

— Без него.

— Здесь другой шрифт.

— Наш будет читаться?

— Будет.

— Значит, достаточно.

Он перелистнул страницу назад, потом вперёд.

— Если заказчик не потребует заполнить всё место.

— Это моя забота.

— Он скажет, что за пустую бумагу платить не желает.

— Тогда я объясню, что платит за заметность.

— А если не поймёт?

— Покажу два образца. Один — как прежде. Другой — как предлагаю я. Пусть выберет.

Климов немного помолчал.

— Для двух образцов нужно два набора.

— Значит, покажу не каждому. Только там, где заказ стоит лишней работы.

Я записал ещё одну строку: образец — только если оправдан ценой.

Теперь вопросы появлялись быстрее ответов. Какой самый маленький заказ выгодно принимать? Что можно напечатать за день? Какие работы требуют внешнего гравёра или переплётчика? Сколько бумаги портится на пробах? Когда нужна предоплата? Что из материалов расходуется до получения денег от клиента? Где заканчивается обычная работа и начинается срочная?

Климов отвечал неохотно, когда вопрос был слишком общим, и подробно, когда перед ним появлялся конкретный пример. Рогов вмешивался лишь там, где дело касалось пресса, краски или листа. Егор сначала слушал, потом начал приносить из шкафов то, о чём говорили, и дважды успел вернуться прежде, чем Климов закончил объяснение.

Через четверть часа стол был занят бумагами, рамками, несколькими образцами прежних заказов и моей исписанной страницей. Я перестал замечать, что рубаха на мне застёгнута не так удобно, как современная сорочка, что перо пачкает средний палец, а за стеной по двору проехала телега, какие я прежде видел только в музеях и кино.

Время, тело и помещение оставались чужими. Разговор стал знакомым. У нас был продукт. Была производственная мощность. Были ограничения. Не было клиентов и денег на долгую жизнь. Вокруг этих четырёх обстоятельств можно было строить работу.

Я задал Климову очередной вопрос, он сухо поправил саму постановку, Рогов назвал физический предел, а Егор нашёл нужный образец. Люди начали отвечать не новому хозяину, которого видели впервые, а друг другу через меня. В прежней жизни именно в этот момент совещание переставало быть знакомством и становилось рабочим.

— Что мы можем принять сегодня? — спросил я.

Климов оглядел мастерскую.

— Небольшое объявление. Карточки. Бланк. Короткое приглашение. Если без особых затей.

— И когда отдать?

— После просмотра текста скажу.

— Вы быстро учитесь моим правилам.

Рогов снял крышку с банки, понюхал остаток краски и показал Климову.

— Этого мало.

Краска у стенок загустела. Климов провёл по ней деревянной лопаточкой и покачал головой.

— На пробу хватит. На весь заказ придётся покупать.

— Сколько? — спросил я.

— Смотря, какой заказ.

— Яков Осипович, вы начинаете получать удовольствие.

— Я пытаюсь не назвать вам число, которое вы потом превратите в обещание.

Я записал краску в список немедленных покупок.

Дальше перебирали бумагу. В дальнем шкафу действительно обнаружилась пачка с отсыревшим краем, о которой говорил Егор. Он торжественно показал, что ничего не трогал без разрешения. Климов отделил несколько листов, осмотрел их на свет и велел разложить отдельно.

— Пропала? — спросил я.

— Не вся. На хорошую работу не пойдёт.

— На пробу?

— Часть можно.

— Значит, не выбрасываем.

Остальная бумага различалась размером, плотностью и состоянием. Я не пытался запоминать названия. Вместо этого попросил Климова разделить её по назначению и написать на каждой пачке, для чего она годится. Он ответил, что сам и без надписей знает.

— Вы знаете, — сказал я. — Я нет. Егор пока тоже не всё знает. Если вас не будет в комнате, мастерская не должна превращаться в загадку.

Климов посмотрел на меня.

— А если меня не будет дольше?

Вопрос прозвучал спокойно. Он проверял не порядок на полках, а то, насколько я собираюсь зависеть от одного человека.

— Тогда ваши записи помогут другому не погубить всё в первый день. Но пока я предпочитаю, чтобы вы были здесь.

— Записки не заменят мастера, — сказал Климов.

— Поэтому я нанял мастера, а не записки.

Он взял кусок бумаги и начал подписывать пачки.

К полудню список немедленных дел занял почти весь лист: очистить пресс, проверить нажим, разобрать оставшийся набор, пересчитать недостающие литеры, отделить пригодную бумагу. Купить краску, масло и несколько мелочей для ремонта. Подготовить простые образцы: объявление, карточку, приглашение и бланк. Ни один пункт не казался сложным. Вместе они превращали закрытую мастерскую в место, способное принять клиента.

Прасковья Ивановна появилась в дверях наборной.

— Обедать будете?

Я взял производственную книгу и пошёл за ней. Работники остались в мастерской.

На кухне Прасковья Ивановна сняла крышку с горшка и выпустила облако пара.

— Сколько стоит содержание дома? — спросил я.

— Какое содержание?

— Еда, свечи, дрова, вода, стирка. Всё, без чего я через неделю стану холодным, голодным и дурно одетым хозяином хорошей типографии.

— До холода ещё далеко.

— Тогда начнём с голода.

Прасковья Ивановна вытерла руки и стала перечислять. Она не называла общей суммы. Хлеб покупался одним порядком, мясо другим, свечи зависели от того, сколько комнат я намерен освещать, а дрова — от погоды и моей готовности сидеть зимой в сюртуке. Вода требовала платы за доставку. Стирка считалась отдельно. Моё желание получить одно число она встретила с тем же недоверием, с каким Климов относился к обычному объявлению.

— Если жить скромно? — спросил я.

— А вы как собирались?

— Теперь — скромно.

— Тогда не жгите по две свечи там, где хватает одной. Не топите пустые комнаты. Вина к столу не держите без гостей. За воду платите вовремя.

— А жалованье ваше?

Она назвала сумму. Я записал её рядом с тем, что уже сообщил Климов о работниках. Общий месячный расход на четверых составил около сорока двух рублей.

— Платить по-прежнему? — спросил я.

— Мне — в конце месяца.

— Работникам по субботам.

— Так Михаил Андреевич делал.

— Значит, пока сохраняем.

Прасковья Ивановна подвинула ко мне тарелку.

— Считайте после обеда. Остынет.

К вечеру Климов разобрал оставшийся набор и составил перечень недостающих литер. Рогов очистил часть пресса, нашёл ещё два места, которые следовало подтянуть, и отказался назвать окончательную сумму до осмотра при дневном свете. Егор перебрал бумагу, трижды перенёс одну и ту же пачку и лишь с четвёртого раза поставил её туда, куда Климов показывал с самого начала. Заказов по-прежнему не было, но мастерская уже производила рабочий шум, а это после вчерашней тишины казалось почти выручкой.

Около семи работники ушли. Климов запер шкафы, проверил рабочий вход и оставил мне список необходимого на завтра. Рогов унёс только фуражку и собственный сюртук, хотя по тому, как внимательно он оглядел пресс, можно было подумать, что станок следовало доверять мне под расписку. Егор выбежал во двор последним, вернулся за забытой тряпкой, получил от Климова указание не уносить её домой и снова исчез за дверью.

Я остался посреди наборной. На верстатках лежали подписанные пачки бумаги, возле пресса стояли инструменты, а в производственной книге появилась первая запись после смерти Михаила. Она ещё не означала, что типография работает. Она означала, что три работника пришли утром и собираются прийти завтра. Для дела без клиентов это был пока единственный измеримый результат.

Я прошёл по мастерской, закрыл окно и проверил рабочую дверь. Кот сидел на верхней полке. Он наблюдал за окончанием дня спокойно: у него не было ни жалованья ни долгов. Когда я поднял голову, он отвернулся. Отчёт владельцу был закончен.

Прасковья Ивановна оставила ужин, напомнила об экономии свеч и ушла через хозяйственную дверь. После её ухода дом затих не сразу. На кухне ещё долго подавал голос остывающий горшок, в мастерской потрескивали оконные рамы, с улицы доносились голоса.

Я перенёс в кабинет денежную книгу, производственный список и лист с расчётами. В мешке оставалось двести десять рублей серебром. Около тридцати пяти требовалось на бумагу, краску, масло, топливо и мелкий ремонт. Жалованье Климову, Рогову, Егору и Прасковье Ивановне составляло примерно сорок два рубля в месяц.

Я несколько раз пересчитал расходы, сначала подробно, потом округляя в выгодную сторону. Выгодная сторона не проявила благодарности. После необходимых покупок и ближайших выплат свободными оставались примерно сто рублей. При самом скромном хозяйстве и полном отсутствии заказов их хватало на четыре или пять недель.

Я открыл календарь и отсчитал срок. Получился промежуток между восемнадцатым и двадцать пятым сентября. Покров приходился позже. Хлудов дал мне время до Покрова. Деньги соглашались ждать меньше. Я записал обе даты на полях. Нижнюю обвёл, верхнюю оставил без украшений. В прежней жизни прогноз с двумя границами называли осторожным. Здесь он означал лишь, что я не знаю, в какой именно день перестану платить людям.

Типография оставалась лучшим из доступных решений, но перестала выглядеть достаточным. Нужен был запасной актив: имущество Алексея, деньги, вложения, право на получение суммы — что угодно, не находившееся под крышей Хлудова. Вчерашнее чтение дневников дало адрес без города, несколько расходов и доказательство того, что прежний владелец тела тоже не любил плохие дороги. Сегодня требовалось искать внимательнее.

Я достал тетради и положил рядом лист с четырьмя графами. Начинать с детства по-прежнему не собирался. Меня интересовало время перед отъездом в Америку: что Алексей оставил в России, кому поручил дела и существовало ли место, куда можно было явиться с его паспортом и получить хотя бы часть денег.

Ранние тетради я отложил. Взял ту, где русские записи ещё преобладали над английскими, и нашёл несколько дат перед началом американского периода. Почерк на этих страницах был ровнее. Бумага не успела пострадать от морской воды, строки не расплывались, однако ясности это почти не прибавило. Алексей писал для себя и считал излишним объяснять человеку с собственным именем, какой дом он называет домом, и о какой земле идёт речь.

Первые страницы снова не дали ничего полезного. Он жаловался на человека, опоздавшего к назначенному часу, записал стоимость обеда и несколько раз упомянул упаковку книг. В одном месте долго рассуждал, какие вещи стоит брать в дорогу, но перечислил только те, которые решил оставить. Человек собирался пересечь океан и посвятил больше места двум неудобным сундукам, чем собственному состоянию.

Я уже хотел перейти к следующей тетради, когда заметил повторяющееся слово возле трёх разных дат. Сначала речь шла о доме, затем о земле, потом о последнем расчёте. Между этими записями стояли встречи, подписи, ожидание денег и недовольство расходами на оформление. По отдельности строки ничего не доказывали. Вместе они складывались в последовательность, которую я до этого не видел. После смерти родителей Алексей распродавал их имущество.

Я придвинул свечу и перечитал несколько страниц. О смерти он писал скупо. Не описывал ни последние дни, ни похороны, ни собственное горе. Просто после одной даты родители ещё появлялись в настоящем времени, а через несколько листов дом уже требовал продажи, потому что оставаться в нём он не собирался. Затем исчезла земля. Следом пошли расчёты за остальные вещи.

Я взял чистый лист и выписал все упоминания. Дом — продан. Земля — продана. Оставшееся имущество — распродано либо передано покупателям вместе с домом. Несколько сумм стояли рядом с расходами на дорогу и подготовку к отъезду. Точного общего итога Алексей не вывел, но смысл повторялся ясно: он не оставлял в России запасного места, куда собирался вернуться в случае неудачи.

Это был не вынужденный отъезд. По дневнику он сам хотел покончить с прежней жизнью, увезти полученные деньги и начать всё заново без семейной опеки. В строках чувствовалось облегчение. Я понимал это чувство лучше, чем хотелось. Разница состояла в том, что он избавился от имущества добровольно, а я второй день пытался удержать имущество, доставшееся мне против воли.

Я перечитал даты ещё раз. Ошибка сохранялась возможной: слово «дом» могло относиться не к единственному дому, «земля» — не ко всей земле, а последним расчётом он мог называть только одного покупателя. Я поискал более поздние ссылки. На следующих страницах нашлась короткая запись о том, что в России у него больше ничего не осталось и отныне весь расчёт следует вести уже для новой жизни. Этого хватило. Я провёл в графе «имущество» черту. Потом зачеркнул её и написал: «Продано до Америки».

Оставались деньги от продажи. На несколько минут они показались настоящим запасным выходом. Если часть суммы лежала в банке, у доверенного лица или в каком-нибудь американском предприятии, документы могли находиться среди бумаг. Я перебрал паспорт, письма, расписки и листы с английскими печатями. Некоторые подтверждали пребывание, другие содержали адреса и платежи, однако ни один не давал понятного права явиться за капиталом.

Дневник тоже не оставлял деньги в России. Алексей брал их с собой. Они предназначались для дороги и самостоятельной жизни за океаном. Куда именно ушла основная сумма, из этих страниц я не понял. Записи становились английскими, внутренние ссылки множились, а знакомые цифры появлялись рядом с незнакомыми фамилиями. Это требовало другого вечера и уже выработанной привычки к почерку.

Я не стал превращать отсутствие ответа в доказательство разорения. Где-то в Америке могли оставаться люди, счета или обязательства. Но я не знал ни одного человека, которому мог бы написать без риска немедленно выдать своё незнание. Не имел документа, обещавшего мне деньги. Не понимал, в каком городе следовало начинать поиски. Америка существовала пока как набор адресов, расходов и подлинный каталог, которым утром удалось впечатлить Егора.

Я посмотрел на каталог, лежавший у края стола. В мастерской он представлялся частью будущего. В кабинете, рядом с дневниками и денежной книгой, снова стал чужой вещью, привезённой продавшим ради Америки всё своё прошлое человеком. Зачем он вернулся, я ещё не знал. Письмо Михаила Андреевича объясняло спешку, но не объясняло, почему у Алексея не нашлось собственных средств или дел, удерживавших его за океаном. На этот вопрос дневники пока отвечать не собирались.

Я сложил тетради, вложил между страницами лист с выписанными датами и вернулся к денежной книге. В ней всё было проще. Сто рублей свободного запаса. Четыре или пять недель. Три работника, которым я обещал платить без задержек. Кредитор, согласившийся ждать до Покрова. Типография без единого заказа. До этого вечера Америка оставалась в моей голове запасной дверью. Человек уже пересёк океан один раз, имел бумаги и прожил там около пяти лет. Можно было представить, что за чужой биографией скрывается готовая жизнь, к которой достаточно вернуться.

Теперь выяснилось, что прежнюю русскую жизнь Алексей продал, а американскую мне ещё предстояло хотя бы понять. Для новой дороги требовались деньги, которых нельзя было взять из жалованья работников, бумаги или ремонта пресса. Даже если бы я потратил весь остаток, пришлось бы бросить единственное имущество, способное приносить доход, и отправиться через океан искать то, существование чего ничем не подтверждалось. Я закрыл денежную книгу. В Америку мне было не за чем ехать.

И не на что.

Я уже сделал шаг к двери кабинета, когда вспомнил о завтрашнем молебне. Двадцать второго августа в главном городском соборе служили молебен по случаю годовщины коронации государя. Новому наследнику Михаила, дворянину и владельцу типографии, присутствовать следовало непременно либо почти непременно — Фёдор Иванович умел оставлять человеку свободу именно там, где пользоваться ею было неразумно.

Идти мне не хотелось. За два дня я едва научился открывать собственную дверь и ещё ни разу не присутствовал на службе, порядок которой знал лишь по книгам, фильмам и нескольким случайным посещениям церкви в прежней жизни. Русское губернское общество собиралось под одной крышей, а мне предстояло угадывать, в какой миг креститься, когда кланяться и куда девать руки. Ошибка в мастерской портила лист бумаги. Ошибка в соборе могла испортить человека целиком, по крайней мере в глазах тех, кто потом рассказывал о ней за обедом.

Остаться дома тоже не получалось. Лапшин уже сообщил о моём приезде тем, кому счёл нужным: Хлудов нашёл меня в первый же вечер, а утром трое работников пришли выяснить, существует ли у типографии хозяин. Город составлял обо мне мнение с неприятной скоростью. Пропущенный молебен давал ему готовое объяснение: американец вернулся, наследство принял, приличиями пренебрёг. Присутствие хотя бы позволяло увидеть первых рассказчиков прежде, чем они начнут работу. Я решил идти.

Следующей задачей стала одежда. Лапшин упоминал парадный мундир так уверенно, будто я уже заранее понимал, о чём идёт речь. Я тогда кивнул. За два дня этот приём несколько раз спасал разговор и всякий раз создавал работу на вечер.

Большой дорожный сундук стоял в спальне у стены. Я перенёс свечу, поднял крышку и некоторое время рассматривал содержимое. Сверху лежали рубахи, галстуки, жилеты, брюки и дорожные сюртуки. Алексей складывал вещи аккуратно либо пользовался услугами человека с более твёрдыми представлениями о порядке. Морская дорога и русская карета внесли свои поправки: ткань смялась, воротники потеряли форму, в углах скопилась пыль.

Я вынимал одежду по одному предмету и раскладывал на кровати. Один сюртук уже служил мне в дороге и сохранял на подоле следы последних почтовых станций. Другой выглядел приличнее, хотя складки на спине обещали остаться при нём до встречи с утюгом и тем, кто умел утюгом пользоваться. Несколько жилетов обладали более уверенным видом, чем весь остальной гардероб, однако ни один жилет не мог явиться на молебен самостоятельно.

Я вспомнил Сергея Петровича в передней Лапшина. Тёмная одежда сидела на нём без заметной складки, галстук был завязан точно, перчатки выглядели свежими. На городских улицах мне попадались и другие господа: чистые воротники, гладкие шляпы. Я покачал головой и снова взглянул на своё имущество. У меня имелись свеча, дорожный сундук и зеркало, показывавшее правду без малейшего почтения к дворянскому достоинству.

Под повседневной одеждой лежал длинный полотняный чехол. Я развязал на нём тесёмки и вынул мундир. Плотное сукно сохранило форму, высокий воротник стоял жёстко, металлические пуговицы тускло отражали свет свечи. К нему прилагались подходящие брюки и остальные части полного комплекта. Цвет при вечернем освещении определить было трудно; впрочем, для завтрашнего утра важнее было другое. Вещь выглядела официальной. Рядом с дорожными сюртуками она обладала несомненным преимуществом: её назначение угадывалось даже мной, хотя я не знал правил губернских мундиров.

Я приложил мундир к себе и посмотрел в зеркало. Плечи совпали, рукава тоже. Алексей заказывал одежду для того же тела и тем самым впервые оказал мне услугу, не требовавшую расшифровки дневников. На сукне виднелась дорожная пыль, возле одного кармана прилипла светлая нитка, пуговицы нуждались в чистке. Иного парадного платья в сундуке не обнаружилось. Выбор завершился без голосования. Я отложил мундир на спинку кресла и продолжил разбирать вещи.

В жестяном футляре лежали зелёные дорожные очки. Я надел их и оглядел комнату. Свеча побледнела, стены приобрели нездоровый оттенок, а мундир сразу стал выглядеть хуже. Очки отправились обратно в футляр. Следом нашлась пара мягких мокасин, расшитых бисером. Я приставил один к ступне. Он заканчивался раньше моих пальцев и годился владельцу заметно меньшего роста. Догадываться о происхождении этой пары я не стал.

Латунный карманный компас лежал в небольшом мешочке. Стрелка долго качалась, затем выбрала направление и через несколько секунд передумала. Я повернул корпус. Стрелка снова принялась искать север с таким отношением к срокам, которое Климов запретил бы в мастерской. Компас я положил возле очков.

Американский листок с размеченным человеческим черепом обнаружился между рубахами. Череп делился линиями на участки, возле каждого стояли английские подписи. Часть слов я понял: осторожность, честолюбие, привязанность, расчёт. Я посмотрел на собственную голову в зеркале, провёл пальцами над виском и решил, что Алексей интересовался устройством человека. Листок лёг на кровать.

На самом дне сундука лежал свёрток из промасленной ткани. По форме он напоминал инструмент. Я развернул первый слой, почувствовал запах масла и увидел деревянную рукоять. Из ткани вышла небольшая стальная головка с лезвием с одной стороны и тяжёлым обухом с другой. Томагавк. Он был легче обычного топора, хотя игрушкой его назвать не получалось. Лезвие сохранило остроту, на стали имелись царапины, рукоять потемнела от рук. Ни перьев, ни серебряных украшений, ни прочей театральной Америки при нём не находилось. Вещь предназначалась с одинаковой деловитостью рубить дерево, забивать колья или причинять человеку неприятности.

Я взял томагавк ближе к головке, затем перехватил рукоять за конец. Вес сразу потянул кисть вниз. После нескольких пробных движений рука нашла удобное положение. Оружие лежало в ладони уверенно, и этого оказалось достаточно, чтобы сорокалетний здравый смысл уступил место занятию, которому трудно подобрать уважительную причину.

Я встал перед зеркалом, развернул плечи и поднял томагавк. Молодое лицо Алексея приобрело суровое выражение. Я опустил подбородок, прищурился и повернулся боком. Получился человек, способный либо вести переговоры с индейским вождём, либо требовать у хозяина постоялого двора горячую воду. Я сделал осторожный замах. Головка потянула руку дальше, чем я рассчитывал, рукоять скользнула по ладони. Второй рукой удалось поймать её возле самого пола. Лезвие остановилось рядом с сапогом.

Дальнейшее освоение американского оружия я ограничил движениями меньшего размаха. Перебросить томагавк из руки в руку получилось со второй попытки. Во время третьей он ударился об ножку кресла. Я осмотрел дерево, убедился, что следа нет, и вернулся к зеркалу. Для полноты картины надел зелёные очки.

В отражении стоял молодой мужчина в расстёгнутой рубахе, с зелёными стёклами на носу и томагавком в руке. На кровати вокруг него лежали парадный мундир, маленькие мокасины, компас, рубахи и листок с черепом. Если Алексей собирал всё это сознательно, у него имелось чувство порядка, которое дневникам передать не удалось.

Я снял очки и положил томагавк на стол. Взрослая часть занятия требовала привести одежду в порядок. В боковом отделении сундука нашлась щётка для платья. Я расправил мундир на кровати и провёл щёткой по рукаву. Из сукна поднялась пыль. Второй взмах отправил её на чистую рубаху, лежавшую рядом.

Рубаху пришлось убрать. Я перенёс мундир ближе к окну, постелил под него старую дорожную накидку и начал снова. Пыль выходила из швов охотнее, чем с открытого сукна. Я чистил воротник, плечи, спину и фалды, стараясь вести щётку в одном направлении. Через несколько минут правая сторона выглядела лучше левой. Ещё через несколько — обе выглядели одинаково, хотя я уже перестал понимать, стало ли лучше.

Пуговицы я протёр сухим полотняным платком. Первая посветлела. Вторая тоже. На третьей платок зацепился за край, и мне пришлось долго освобождать нитку, удерживая мундир коленом. Каждую пуговицу я проверил пальцами. Все держались. Эта небольшая удача дала больше уверенности, чем весь дневной производственный аудит.

Затем я надел мундир. Высокий воротник прижал шею, плечи расправились сами, фалды потребовали держаться осторожнее возле мебели. Пуговицы застегнулись без труда. В зеркале появился молодой губернский дворянин, который провёл пять лет в Америке, пережил океан, почтовую карету и самостоятельную чистку собственной парадной одежды. Последнее испытание оставило на левом рукаве светлую полоску. Я прошёлся по ней щёткой ещё раз.

До наряда Сергея Петровича результат не дотягивал. До дорожного сюртука уже не опускался. Для человека, приехавшего из американской прерии, этого вполне хватало. В какой именно части Америки жил Алексей, город пока не знал. Я тоже. На случай вопросов требовалось приготовить несколько объяснений. Долгая дорога была чистой правдой. Спешный вызов больного дяди тоже. Пять лет за океаном объясняли отвычку от местного порядка. Русские дороги могли отвечать за пыль, Атлантика — за складки, Америка — за всё остальное.

Я попробовал каждую фразу вслух.

— Прошу простить дорожный вид. Я ехал по спешному вызову Михаила Андреевича.

Звучало достойно и сразу напоминало о покойнике. Для молебна это могло оказаться уместным, хотя превращать смерть дяди в средство ухода от разговора мне не понравилось.

— За пять лет в Америке я успел отвыкнуть от наших губернских требований.

Эта фраза объясняла слишком многое и приглашала собеседника выяснить, от чего именно я отвык.

— Парадное платье путешествовало дольше хозяина.

Последнее объяснение было бессмысленным, зато не требовало подробностей. Я оставил все три. Хорошая отговорка зависела от слушателя сильнее, чем от содержания.

Мундир я снял, ещё раз прошёл щёткой по спине и расправил на двух креслах возле окна. Брюки сложил рядом, галстук и рубаху положил отдельно. Сапоги требовали чистки, однако заниматься ими с томагавком на столе уже казалось нарушением правильной последовательности вещей.

Я завернул американские мелочи и вернул их в сундук. Мокасины легли рядом с зелёными очками, компас — в мешочек, листок с черепом — между рубахами. Происхождение каждого предмета оставалось неизвестным. Этим вечером им хватило одной обязанности: доказать, что Алексей действительно привёз из Америки больше, чем документы и дурные финансовые решения.

Томагавк я унёс в кабинет. Прятать его в сундук после недавних упражнений не хотелось, оставлять на столе тоже. На верхней полке шкафа нашлось свободное место. Я положил топор вдоль стены, рукоять повернул наружу, чтобы его можно было снять, не перебирая книги и папки. Перед сном я вернулся в спальню и осмотрел приготовленную одежду. При свечном свете мундир выглядел вполне прилично. Утро могло изменить оценку, однако другого парадного комплекта у меня всё равно не было.

Я погасил свечу. Мундир остался проветриваться возле окна.

Утром мундир выглядел лучше, чем я ожидал, и хуже, чем выглядел вечером при одной свече. Дневной свет обнаружил на правой фалде две бледные полосы, на плече — пыль, которую щётка только распределила тоньше, а возле нижней пуговицы — небольшое пятно неизвестного происхождения. Я попробовал пройтись по нему сухим платком. Пятно посветлело по краям и стало заметнее в середине. После второй попытки оно приобрело законченный вид и право остаться. Иного парадного платья всё равно не было.

Я надел рубаху, жилет и мундир, завязал галстук перед зеркалом, развязал и завязал снова. Со второй попытки узел получился менее красивым, зато перестал напоминать перевязку после ранения. Высокий воротник удерживал голову в положении, которое должно было выражать дворянское достоинство, даже если сам дворянин хотел посмотреть себе под ноги. Алексей, заказывая этот комплект, либо обладал более тонкой шеей, либо считал свободное дыхание необязательным условием официального выхода.

Пуговицы застегнулись все. Это уже превосходило мои ночные ожидания. Я повернулся перед зеркалом сначала одним боком, потом другим. Издали мундир выглядел прилично. Вблизи — нарядом, который проделал долгий путь и не успел попасть в руки опытной прислуги. Последнее соответствовало истине настолько полно, что я решил не бороться с достоверностью.

Перед выходом я заглянул в кабинет. Рукоять томагавка выступала с верхней полки шкафа. Вечером она придавала комнате оттенок американского приключения; утром смотрелась частью имущества, которое следовало держать подальше от случайных посетителей. Я поправил оружие, задвинув его глубже, и закрыл дверь кабинета.

До собора оставалось достаточно времени, но идти пешком в парадном мундире через незнакомый город мне не хотелось. Я нанял извозчика возле перекрёстка. Я назвал место уверенно — избавил собеседника от лишних вопросов. Извозчик кивнул, дождался, пока я устроюсь, и тронул лошадь.

Первые две улицы прошли без происшествий. На третьей впереди показался тяжёлый воз. Его колёса медленно перемалывали сухую землю, поднимая за собой густую серую пыль. Наш извозчик крикнул вознице, принял вправо и обогнал телегу именно в том месте, где пыль стояла плотнее всего. Я успел отвернуть лицо. Мундир отвернуться не смог.

Серое облако прошло по рукаву, груди и коленям. Часть пыли ушла дальше, часть решила сопровождать меня до собора. Я провёл ладонью по сукну и оставил на нём длинный след. Пришлось остановиться. Ещё несколько таких улучшений могли превратить парадный мундир в наглядную историю моего пути от дома.

На следующем повороте навстречу проехала карета. За ней двигались ещё две коляски и открытые дрожки. Лошади били копытами по сухой дороге, колёса поднимали новую пыль. К тому времени, когда показалась соборная площадь, нижняя часть мундира приобрела тот же оттенок, что сапоги, сиденье и большая часть города. Ночью я мог не чистить его вовсе.

Эта мысль не принесла огорчения. Напротив, избавила от необходимости жалеть о результате. Город взял мой вечерний труд, смешал с дорожной пылью и вернул в виде вполне местного парадного вида. У некоторых господ, прибывавших к собору, сапоги и полы мундиров выглядели немногим лучше. Разница состояла в том, что возле их экипажей уже двигались слуги с щётками и платками, а мой извозчик интересовался только платой.

Я рассчитался и отошёл к краю площади. Смахивать пыль руками больше не стал. Вчера я приготовил три объяснения для неидеального платья. Дорога успела сделать все три ненужными: пятна теперь терялись среди свежей пыли, а складки выглядели естественным следствием поездки. Если кто-нибудь спросит, почему новый наследник Михаила явился в таком виде, можно было ответить правду: приехал из дома.

К собору сходились люди. Экипажи останавливались один за другим; из них выходили чиновники в мундирах, военные, пожилые и молодые господа, дамы в светлых летних платьях и шляпках. Возле ступеней каждый на несколько мгновений замедлялся. Мужчины приветствовали знакомых, женщины ждали спутников, служители отводили экипажи дальше. Общество собиралось не беспорядочной толпой, а уже готовыми кругами, в которых каждому было известно, возле кого остановиться и кому достаточно поклониться издали.

Мне не было известно ничего. Я выбрал простейший порядок: не торопиться, не искать глазами помощи и входить вслед за людьми моего возраста и положения. В прежней жизни перед выходом к большой аудитории я всегда знал первую фразу, место на сцене и точку, куда смотреть в первые секунды. Здесь сцены не имелось, но двенадцать тысяч зрителей были бы легче сотни людей, способных помнить Алексея.

У ступеней на меня впервые посмотрели дольше, чем требовала случайность. Пожилой господин в мундире начал поворачивать голову ещё до того, как я приблизился. Рядом с ним стояли две дамы; одна продолжала слушать собеседника, другая перестала. Я прошёл мимо, поклонившись настолько сдержанно, чтобы жест можно было принять и за приветствие, и за общее уважение к присутствующим.

За спиной произнесли мою фамилию. Я не обернулся. Человеку, прожившему пять лет в Америке, полагалось привыкнуть к тому, что его узнают не сразу. Человеку, вернувшемуся в губернский город два дня назад, не полагалось хватать каждого шепчущего за рукав и выяснять, откуда тот получил сведения.

В соборе я встал среди остальных дворян. Сам молебен прошёл торжественно. Я внимательно следил за порядком службы, крестился и кланялся вместе со стоявшими рядом, стараясь ничем не нарушить общего благоговения. Через несколько минут движения перестали требовать отдельного решения, и я смог спокойно слушать.

Когда служба окончилась, люди не сразу направились к выходу. Сначала пришло лёгкое движение, затем тихие приветствия и ожидание тех, с кем собирались покинуть собор вместе. Я не пытался пристроиться к чужому кругу и вышел один.

Снаружи солнце ударило в глаза. Площадь уже наполнялась экипажами, голосами и движением. Люди расходились медленнее, чем сходились перед службой. Теперь никто не боялся опоздать, зато каждый имел возможность увидеть остальных.

У соборных дверей я попал под первый настоящий осмотр губернского общества. Мужчины смотрели на меня открыто. Одни задерживали взгляд на мундире, другие — на лице, третьи явно пытались сопоставить меня с каким-то своим прежним воспоминанием. Их интерес ко мне имел практический оттенок: я — наследник Михаила Андреевича, новый хозяин его дома и типографии, человек, пять лет проживший за океаном. Каждый из этих пунктов мог означать для меня деньги, связи или будущую неприятность.

Дамы смотрели иначе. Некоторые отворачивались прежде, чем я успевал поймать взгляд, а затем снова поворачивались, когда считали, что я уже прошёл. Другие не скрывали любопытства. Особенно внимательно меня рассматривала группа возле светлой коляски: пожилая дама, две женщины помоложе и девушка, стоявшая немного позади. Пожилая оценивала весь комплект — от высокого воротника до пыльных сапог. Молодые задержались на лице. Девушка посмотрела лишь один раз, но дольше остальных.

Я вспомнил вчерашнее отражение с зелёными очками и томагавком. Для него обществу пришлось бы искать особое объяснение. Сегодня хватало мундира, молодого лица и слова «Америка», которое уже переходило от одной группы к другой.

— Ветров.

— Пять лет.

— Из самой Америки.

Отдельные слова долетали сквозь общий шум. Остальное люди достраивали без моей помощи. В этом они ничем не отличались от любой аудитории: неизвестность тяготила человека меньше, чем пустое место в хорошем рассказе. Стоило дать имя, отсутствие и дальнюю страну — и каждый начинал собирать собственную версию.

Я мог попытаться выглядеть скромным путешественником, утомлённым дорогой и семейной утратой. Это соответствовало обстоятельствам, но плохо сочеталось с интересом, который уже возник. Можно было извиняться глазами за пыльный мундир, неловко поправлять воротник и показывать, что местное общество пугает меня больше Атлантики. Вместо этого я перестал трогать рукав.

Плечи мундир и без того держал прямо. Мне оставалось не мешать ему. Я чуть медленнее обвёл взглядом площадь, задержался на экипажах, на офицерах у ступеней, на дальней улице. Не искал знакомых, не оглядывался на шёпот и не торопился уйти. Молодой человек, недавно вернувшийся из американской прерии, едва ли должен был смущаться от внимания нескольких губернских дам.

Покорять дикий Запад мне никогда не приходилось. Зато я семнадцать лет работал с людьми, которые хотели видеть перед собой человека, уже побывавшего там, куда они сами только собирались. Разница была не такой большой, чтобы её нельзя было скрыть осанкой.

Я позволил себе лёгкую улыбку. Не дамам отдельно и не всему обществу сразу — скорее собственному положению. Выражение пришлось к месту. Молодая женщина возле коляски что-то сказала соседке. Та посмотрела на меня внимательнее. Пожилая дама перестала осматривать сапоги и подняла глаза к лицу.

Образ начал работать. Он не требовал от меня ни одного ложного слова. Я действительно прибыл издалека, действительно носил одежду, пережившую океан и русскую дорогу, и действительно не испытывал желания объяснять каждому встречному, какая часть приключений принадлежала прежнему владельцу тела. Всё остальное общество могло создавать самостоятельно. В губернском городе, вероятно, не имелось ни одного человека, способного проверить, насколько храбро я держался среди американских лесов. Впрочем, там не было и меня.

Возле ступеней остановился господин с седыми висками. Он взглянул на меня, наклонился к своему спутнику и произнёс:

— Алексей Николаевич Ветров.

Я ответил поклоном. Господин поклонился в ответ, но подходить не стал. Этого оказалось достаточно, чтобы две соседние группы получили подтверждение моей личности. Люди начали смотреть уже не с вопросом, а с готовым ответом.

Я продолжал стоять возле края площади, ожидая, когда освободится извозчик. Уезжать немедленно не хотелось. Передо мной находилась значительная часть города, с которым предстояло работать: возможные заказчики, знакомые Михаила, кредиторы, чиновники, дворяне, купцы и люди, способные к вечеру рассказать обо мне тем, кто сегодня не пришёл. Редкая аудитория собиралась сама, без аренды зала, рекламы и списка приглашённых. В прежней жизни я заплатил бы немало за возможность несколько минут молча постоять перед ней.

Слева показался Сергей Петрович Неретинский. Я узнал его сразу. Он шёл медленно, подстраиваясь под шаг женщины, находившейся рядом. Возле них держались дети. Их числа я не стал считать: достаточно было понять, что Хлудов не ошибся, называя князя женатым человеком. Сергей Петрович выглядел спокойнее, чем в передней Лапшина, однако внимательность осталась прежней. Даже разговаривая с семьёй, он успевал видеть, кто выходит из собора и куда направляется.

Рядом с ними шёл ещё один мужчина. Сначала я заметил не внешнее сходство, а порядок вокруг него. Сергей Петрович немного поворачивался в его сторону, когда отвечал. Знакомые приветствовали незнакомца раньше, чем остальных. Он принимал поклоны спокойно, не останавливаясь без необходимости, и при этом не заставлял семью Сергея подстраиваться под свой шаг. Мужчина был старше князя, которого я уже видел, и держался без настороженности, которая чувствовалась в… его младшем брате.

Князь Илларион Петрович Неретинский. Уверенности у меня не было. Хлудов назвал фамилию, сообщил о старшем брате и вдовстве, но не дал словесного портрета. Передо мной мог находиться родственник, давний друг семьи или другой важный человек, которого губернское общество считало нужным приветствовать первым. Однако наиболее простое объяснение помещало рядом с Сергеем именно Иллариона. Сергей Петрович заметил меня. На один миг его взгляд остановился, затем князь слегка наклонил голову.

Я поклонился в ответ.

Мужчина рядом проследил направление его взгляда. Он не спросил ничего вслух (по крайней мере, я не услышал). Просто посмотрел на меня через площадь. Взгляд был спокойным и прямым, без узнавания, но с вниманием к новому лицу. Сергей Петрович сказал ему несколько слов. По всей вероятности, называл фамилию. Мужчина снова посмотрел на меня.

Подходить они не стали. Я тоже остался на месте. Первое знакомство с человеком, которого собирались оценивать как возможного мужа незнакомой мне женщины, не следовало начинать у соборных ступеней, между его родственниками, экипажами и половиной губернского общества. Я лишь ещё раз поклонился. Незнакомец ответил тем же. Официального знакомства не произошло. Но у имени Иллариона Петровича появилось лицо.

На обратном пути город выглядел менее чужим, чем утром. Я уже различал улицу, ведущую к дому Лапшина, поворот к торговым рядам и несколько примет возле собственного квартала. Пыль по-прежнему поднималась за каждым экипажем, но теперь не требовала отдельного возмущения. Она входила в устройство города вместе с мостовыми, вывесками и людьми, успевавшими узнать о приезде наследника прежде, чем наследник находил дорогу домой.

К типографии я вернулся около полудня. Рабочая дверь стояла открытой, из наборной доносилось негромкое позвякивание литер. Егор первым увидел меня в парадном мундире и замер с тряпкой в руке. Рогов на мгновение оторвался от пресса, Климов поднял голову от кассы.

— Вернулись, Алексей Николаевич, — сказал он.

— Как видите.

На этом обсуждение моего первого общественного выхода закончилось. Яков Осипович указал Егору на оставленную кассу, Рогов снова склонился к станку, и мастерская вернулась к делам. Через несколько минут я снял мундир, переоделся в повседневный сюртук и уже ничем не отличался от хозяина, который лишь ненадолго выходил из дома по необходимости.

Заказов не появилось. Климов продолжал перебирать шрифты и откладывал изношенные литеры. Рогов закончил чистить одну часть пресса и обнаружил следующую, нуждавшуюся в его внимании. Егор разбирал старый набор, время от времени показывая Якову Осиповичу знак, в котором сомневался. Работали они без той торжественности, с какой накануне были снова наняты, и именно поэтому мастерская впервые казалась действующей.

Я попросил Климова принести книгу прежних заказов и образцы работ Михаила Андреевича. Он поставил передо мной две папки и толстую книгу, потом остался рядом, ожидая вопросов. На пожелтевших листах нашлись приглашения, визитные карточки, объявления о продаже, программы, счета, бланки и небольшие торговые перечни. Большая часть была набрана плотно и ровно. Каждый лист сообщал всё необходимое и ничем не пытался задержать взгляд после прочтения.

— Кто из этих людей платил вовремя? — спросил я.

Климов перевернул образец и назвал несколько фамилий, указывая на пометки Михаила Андреевича. Других заказчиков он разделил на тех, кто торговался до начала работы, и тех, кто вспоминал о цене после её окончания. Отдельную группу составляли люди, приносившие текст вечером и требовавшие готовый тираж к утру.

— Эти платили больше за срочность? — спросил я.

— Нет. Они объясняли, почему срок важен.

— Объяснение, полагаю, занимало дольше самого заказа.

Климов посмотрел на меня.

— Иногда.

Я записал возле соответствующих фамилий короткие пометки. Пока рассылать объявления об открытии типографии не стоило: мастерская ещё приводилась в порядок, а первый недовольный клиент запоминался лучше нескольких довольных. Но прежняя книга показывала, к кому можно будет обратиться в понедельник и с кем разговор следовало начинать не с цены, а со срока и предоплаты.

Егор принёс ещё одну стопку образцов и положил её передо мной.

— Здесь карточки, Алексей Николаевич. Яков Осипович велел по размеру разложить.

— Разложили?

— По размеру — да.

— А по качеству?

Егор посмотрел на Климова.

— Это уже не ко мне.

Он остался возле стола, явно желая услышать продолжение, но Климов позвал его к кассам. Егор ушёл, успев ещё раз взглянуть на американский каталог, лежавший на соседнем столе. Для него книга всё ещё представляла будущее. Для меня она постепенно становилась инструментом, с которым требовалось обращаться осторожнее, чем с томагавком.

Рабочий день продолжался без происшествий. Климов показал окончательный перечень литер, которые желательно было приобрести позднее. Рогов назвал несколько необходимых покупок и согласился, что часть ремонта можно отложить до первого заказа. Я ничего не советовал им в устройстве пресса и набора. Моё дело начиналось там, где в дверь входил человек с неясным желанием и деньгами, которые ещё предстояло убедить его потратить.

К вечеру образцы прежних работ лежали в конторе аккуратными стопками. Я отделил самые чистые и понятные, остальные вернул Климову. Они пригодились не для показа, а для сравнения: заказчику легче было объяснить новое оформление, если он видел привычный вариант рядом.

Работники ушли в обычное время. Климов запер шкафы и оставил мне книгу заказов. Рогов велел Егору не касаться утром одной из деталей пресса прежде его прихода. Егор выслушал, повторил распоряжение своими словами и получил новое объяснение, потому что первое повторил неверно.

Когда рабочая дверь закрылась, я вернулся в кабинет. На столе лежал лист, начатый ещё до молебна. В верхней части я написал имя Анфисы Парамоновны, а ниже оставил свободное место. Теперь до встречи оставалось меньше суток, и свободное место требовало содержания.

Первым появился вопрос о желаемом муже. Формулировка была правильной и совершенно непригодной для первого знакомства. Она предполагала, что молодая женщина немедленно предъявит перечень качеств и позволит мне сравнить его с князем, которого я видел через соборную площадь.

Я переписал вопрос осторожнее: какую жизнь Анфиса Парамоновна считает для себя хорошей? Затем добавил место жительства, достаток, положение в обществе, возраст мужа, его занятия, отношение к книгам, возможность вести собственные дела и допустимые уступки. Через несколько минут передо мной лежал опросный лист, с которым можно было проводить собеседование на должность супруги.

Я перечитал его с начала. В прежней жизни подобный документ назывался бы подготовкой к глубинному интервью. Он помогал не забыть важное, обнаружить истинную потребность и отделить чужое желание от навязанного ожидания. На листе всё выглядело разумно. За чайным столом могло выглядеть так, будто Хлудов пригласил в дом не молодого дворянина, а комиссию из одного человека.

Я перечеркнул вопрос о достатке. Затем о положении. Возраст мужа тоже исчез. Если Анфисе всё это было важно, она сама найдёт способ сказать. Если неважно, мои вопросы лишь подскажут ей, какие ответы считаются правильными.

Оставалось понять три вещи: какой жизни она хочет, чего боится в браке и сможет ли свободно отказаться от знакомства, которое ей предложат. Я записал их не вопросами, а задачами для себя. Задача отличалась от анкеты тем, что не требовала произносить написанное вслух.

Имя Иллариона Петровича я поставил внизу листа и сразу обвёл. Получилось так, будто решение уже найдено, а Анфисе оставалось подтвердить правильность выбора. Я зачеркнул имя. Человек, которого я видел издали несколько минут, пока не заслуживал места в чужом будущем только потому, что Хлудов считал его лучшим.

Я отложил перо и посмотрел на часы. До завтрашнего чая оставалось достаточно времени, чтобы испортить подготовку ещё несколькими разумными идеями.

Тут я вспомнил, что к дочери купца предстоит идти с пустыми руками. Это не было официальным сватовством. Напротив, мне следовало всем видом показывать, что женихом я не являюсь и готового жениха с собой не привёл. Но прийти в дом впервые, сесть за хозяйский чай, расспрашивать молодую женщину о будущем и ничего не принести казалось неправильным. Даже Хлудов мог решить, что американские привычки освободили меня не только от русских порядков, но и от простой благодарности за приглашение.

Цветы выглядели слишком двусмысленно. Сладости в доме богатого купца едва ли производили бы впечатление, а выбирать книгу человеку, о вкусах которого я ничего не знал, было опаснее, чем выбирать мужа. Оставалась Америка.

Я вернулся в спальню и поднял крышку дорожного сундука. После вчерашнего разбора вещи лежали хуже, чем при Алексее, но лучше, чем сразу после поисков томагавка. Зелёные очки, компас и листок с черепом находились на своих местах. Мокасины лежали возле стенки сундука, сложенные подошвами друг к другу. Я вынул их и перенёс к свету.

Мягкая кожа потемнела на сгибах. Бисерная вышивка сохранилась лучше: мелкие цветные бусины образовывали узор, который я не умел ни прочитать, ни отнести к определённому народу. Один мокасин был немного примят у носка, на другом возле края виднелась потёртость. Вещь явно прожила жизнь до того, как оказалась в русском дорожном сундуке.

Мне они были малы. Даже если бы подошли, выйти в них на городскую улицу я не решился бы без крайней необходимости. Для Алексея они могли значить что угодно: подарок, покупку, память о человеке или удачный обмен. Спрашивать было некого, дневники пока молчали, а хранить каждую вещь только из страха нарушить неизвестный смысл означало превратить дом в склад чужой биографии.

Мокасины годились для подарка. Не как обувь — размер Анфисы я, разумеется, не знал. Они годились как редкая американская вещь, которую можно рассматривать, держать в руках и показывать гостям. У богатого купца наверняка имелись предметы дороже. Зато второй такой пары в городе могло не оказаться.

Я положил мокасины на стол рядом с перечёркнутым листом. Без объяснения они оставались двумя маленькими кожаными башмаками с бисером. С объяснением превращались в вещь, пересёкшую океан, побывавшую в чужой стране и сохранившую следы чьих-то рук.

Иногда история предмета стоила больше самого предмета. Я зарабатывал на этом почти всю прежнюю жизнь, хотя предметом часто служила мысль, которую человек и без меня носил в собственной голове. Правильная история давала ей форму, значение и причину действовать.

С мокасинами трудность состояла лишь в том, что настоящей истории я не знал. Можно было сказать, что их подарили Алексею в индейском поселении. Возможно, так и было. Можно было рассказать о долгой дороге, зимнем привале и семье охотника, которая приняла русского путешественника. Это звучало убедительно и не имело ни одного подтверждения. Версия с дочерью вождя получалась особенно удачной и потому сразу отправилась вслед за перечёркнутыми вопросами.

Я не собирался придумывать подвиг, в котором сам якобы участвовал. Ложь требовала подробностей, подробности — памяти, а памяти Алексея у меня не было. Но подходящую историю для дарственных мокасин я всё равно придумаю. Не обязательно сообщать, где именно их получили, и кто их сшил. Можно рассказать о том, как в Америке вещь переходит от человека к человеку и несёт с собой больше истории, чем её последний владелец способен объяснить.

Это было почти правдой. Я осторожно очистил подошвы сухой тканью, не трогая бисер, и нашёл чистый кусок полотна. Мокасины легли в него рядом, носками в одну сторону. Узел я завязывать не стал: подарок следовало сначала показать, а не заставлять Анфису бороться с упаковкой при всём семействе.

Потом вернулся к листу. Три задачи остались без изменений. Понять, какой жизни она хочет. Понять, чего боится. Убедиться, что она сможет отказаться.

Рядом лежал подарок, история которого ещё не была готова. Это даже успокаивало. Завтрашний разговор тоже не требовал готового завершения. Мне нужно было принести редкую вещь, задать несколько обычных вопросов и достаточно долго молчать, чтобы Анфиса Парамоновна смогла ответить не Хлудову и не предполагаемому князю, а самой себе.

Я сложил перечёркнутый лист пополам. Мокасины оставил на краю стола, завёрнутыми в полотно. До утра они могли побыть просто двумя маленькими башмаками. Их историей я займусь завтра.

Утром мокасины лежали на том же месте, где я их оставил, и выглядели значительно скромнее моих вчерашних намерений. При дневном свете потёртости стали заметнее, кожа оказалась не тёмной, а местами просто запачканной, а бисерный узор потерял часть таинственности. Вещь не сделалась хуже. Она лишь перестала помогать воображению.

Я развернул полотно и ещё раз осмотрел подарок. Сочинять историю о дочери вождя по-прежнему не собирался. Для неё потребовались бы имя племени, место встречи, причина подарка и несколько подробностей, которые губернское общество охотно разнесло бы по городу раньше, чем я успел бы их запомнить. Кроме того, вручать молодой женщине обувь, полученную от другой молодой женщины при обстоятельствах, достойных Купера, представлялось плохим началом разговора о свободе выбора.

Можно было обойтись правдой. Мокасины привёз Алексей. Они пересекли с ним океан. Я не знал, кто их изготовил и при каких обстоятельствах они попали к русскому путешественнику, зато мог честно сказать, что такая вещь в Америке служит дольше одного владельца и сохраняет следы дороги. В истории оставалось достаточно неизвестного, чтобы она звучала интересно, и достаточно правды, чтобы мне не пришлось поддерживать её последующими выдумками.

Я снова завернул мокасины, на этот раз плотнее, и положил свёрток на край письменного стола. Перечёркнутый список вопросов лежал рядом. За ночь чернила высохли, линии стали окончательными, но сама бумага всё ещё производила впечатление документа, который следовало предъявить Анфисе Парамоновне для подписи. До визита оставалось почти весь день. Этого времени хватало, чтобы передумать, придумать новый план и испортить оба.

Из мастерской донёсся поворот ключа. Следом открылась рабочая дверь, послышались шаги Климова и голос Егора (он сразу начал объяснять что-то слишком подробно). Рогов ответил. Через минуту в наборной задвигались кассы. Я оставил мокасины в кабинете и вышел к работникам.

Субботний день ничем не отличался от вчерашнего, кроме того, что люди уже входили без ожидания нового решения. Климов снял сюртук, повесил его на прежний крючок и открыл производственную книгу. Рогов прошёл к прессу. Егор принёс щётку и начал подметать возле верстаток, стараясь не поднимать пыль на разобранные литеры.

Заказов не было. Климов сообщил это прежде, чем я спросил.

— Никто не приходил, Алексей Николаевич.

Яков Осипович посмотрел на меня и перевёл палец на строку в книге.

— Сегодня нужно решить покупки.

На столе лежал список, составленный Роговым. Краска, масло и мелочи для пресса оставались необходимыми. Рядом Климов записал несколько литер, которых не хватало в кассах, и бумагу двух размеров. Если купить всё сразу, мастерская выглядела бы подготовленной значительно лучше. Денег у неё стало бы значительно меньше.

Я прочитал список ещё раз, провёл черту под необходимыми покупками.

— Сегодня берём краску, масло и то, без чего Степан Лукич не согласится печатать пробу. Остальное после заказа.

— Если придёт работа с крупным заголовком, — сказал Климов, — придётся покупать литеры.

— Тогда стоимость литер войдёт в цену работы.

— Заказчик может отказаться.

— Может. Но я предпочитаю потерять заказ, который требует от нас купить ему имущество за свой счёт.

Рогов подошёл к столу, вытер пальцы тряпкой и посмотрел на перечень.

— Вот это тоже нужно сейчас.

Он указал на небольшую покупку, названия которой я всё ещё не запомнил.

— Без неё пресс остановится?

— Нет.

— Оттиск будет хуже?

— Не сразу.

— Значит, после предоплаты.

Рогов не стал спорить. Он провёл ногтем по строке и отошёл обратно к станку. Климов записал решение в книге. Разговор о расходах занял меньше времени, чем вчера, потому что каждый уже знал свою часть: мастер называл необходимость, я решал, когда за неё платить.

— Егор Никитич, — позвал я.

Из наборной показался ученик со щёткой.

— Я здесь.

— Контору сегодня приведите в порядок.

— Там чисто.

— Там можно пройти от двери к столу, не упав. Это не одно и то же.

Егор посмотрел в сторону конторы.

— Что именно сделать?

— Уберите со стола всё, что не должен видеть посетитель. Старые образцы разложите по видам: объявления отдельно, карточки отдельно, приглашения отдельно. Лучшие положите сверху. Плохие не выбрасывайте — уберите в нижнюю папку.

— Как понять, какие лучшие?

— Те, на которых нет пятен, кривых краёв и исправлений рукой заказчика.

— А если пятно маленькое?

— Тогда оно останется маленьким в нижней папке.

Егор кивнул и пошёл за образцами.

— Один не разложит правильно, — сказал Климов.

— Проверите, когда закончите с кассами.

— Тогда проще сразу разложить мне.

— Проще. Но после этого Егор по-прежнему не будет знать, как раскладывать.

Климов ничего не ответил. Через несколько минут он всё же подошёл к конторе, коротко объяснил ученику разницу между несколькими видами работ и вернулся к набору. Помощь заняла меньше времени, чем спор о её необходимости.

Я просмотрел книгу расходов и отметил покупки, которые разрешил. Потом пересчитал ближайшую выплату жалованья. Сегодня была суббота, и обещание пришлось исполнять впервые.

Монеты я приготовил заранее. Индивидуальные суммы сверил с записями Михаила Андреевича и показал Климову до расчёта. Он проверил их, назвал одно прежнее удержание, которое после смерти хозяина не имело смысла продолжать, и дождался, пока я исправлю запись. Рогов пересчитал полученное дважды. Егор пересчитал трижды, потому что во второй раз сбился.

Ни один из них не поблагодарил меня так, как благодарят за подарок. Жалованье не было подарком. Они приняли его как подтверждение того, что вчерашнее решение существовало не только в речи.

После расчёта Рогов убрал деньги во внутренний карман жилета и вернулся к прессу. Климов положил свои в бумажник, записал выдачу и продолжил работу. Егор ещё некоторое время держал монеты в ладони.

— Уберите, — сказал Климов. — Потеряете.

Егор послушался.

Я не произносил второй речи о будущем. Первая уже получила единственное доказательство, которое интересовало работников в эту субботу.

До обеда я просматривал старые заказы и составлял короткий перечень людей, к которым стоило обратиться с понедельника. Фамилии ничего мне не говорили, поэтому рядом появлялись пометки Климова: платит вовремя, требует срочно, любит торговаться, исправляет текст после пробы, присылает приказчика, приходит сам. Этого было достаточно для первого разговора. Биографию клиента можно было узнать позднее; привычку не платить следовало знать заранее.

К полудню контора изменилась. Егор убрал лишние папки, вытер стол и разложил образцы так, что приглашение на чужой обед больше не лежало между счётом и объявлением о пропавшей собаке. Я переставил несколько листов, Климов переставил два обратно и объяснил почему. В итоге порядок получился не вполне моим и потому, вероятно, пригодным для настоящей работы.

После еды день пошёл быстрее. Рогов закончил с одной частью пресса и приступил к другой. Климов разбирал кассу. Егор то помогал ему, то возвращался в контору и проверял, не изменилось ли расположение образцов без его участия. Я больше не вмешивался. В половине четвёртого Климов сам пришёл с книгой.

— К которому часу вернётесь? — спросил он.

— Не знаю.

— Мастерская до семи.

— Закрывайте по обычному времени. Меня не ждите.

— Если кто-нибудь придёт с заказом?

— Узнайте имя, адрес, что требуется напечатать и к какому дню. Текст примите только на просмотр. Цену и срок не обещайте.

— Срок я могу оценить.

— Можете. Но заказчику назову после того, как пойму, что он на самом деле собирается получить.

Климов положил ладонь на книгу.

— Он скажет, что хочет получить печать.

— Тогда задайте ему один вопрос: что должно случиться после того, как люди прочтут напечатанное.

Яков Осипович посмотрел на меня с прежним недоверием.

— И записать ответ?

— Дословно.

— Если скажет, что ничего не должно случиться?

— Берите предоплату особенно осторожно.

Климов вздохнул, но спорить не стал.

— На время моего отсутствия вы старший, — сказал я. — Покупки только по утверждённому списку. Егор из дома никуда не бежит без вашего поручения. Пресс без Степана Лукича никто не трогает.

Я оставил книгу ему и пошёл переодеваться. Парадный мундир после вчерашней дороги снова висел возле окна. Пыль с него большей частью осыпалась, но повторять ночную чистку мне не хотелось. Для семейного чая он и без того был слишком торжественным. Я собирался познакомиться с дочерью Хлудова, а не объявить о собственном сватовстве перед всем купеческим семейством.

Из оставшейся одежды я выбрал лучший обычный сюртук. Ткань сохранилась прилично, воротник не давил, пуговицы держались. После мундирного воротника возможность свободно повернуть голову казалась отдельным достоинством неофициального визита.

Прасковья Ивановна появилась в спальне, когда я застёгивал жилет. В руке она держала щётку.

— Этот надеваете?

— Этот.

Она осмотрела сюртук, провела пальцами по плечу и сняла нитку.

— Рукав испачкан.

— Сильно?

— Видно.

Я протянул ей руку. Прасковья Ивановна несколько раз прошлась щёткой по сукну, затем велела повернуться.

— Галстук переделайте.

— Что с ним?

— Криво.

— Вчера был прямее?

— Вчера был хуже.

Это можно было считать успехом.

Я развязал галстук и начал снова. Прасковья Ивановна следила не за модой, а за тем, чтобы узел находился посередине и не распался по дороге.

— К Парамону Ильичу на чай? — спросила она.

— Да.

— Долго будете?

— Не знаю.

— Ужин оставлю.

Она больше ничего не спросила. Ни о дочери Хлудова, ни о цели визита, ни о том, почему молодой хозяин второй раз за два дня выбирает приличную одежду. Прасковья Ивановна обладала редкой способностью не превращать известный ей факт в право на разговор. Я надел сюртук. Она поправила сзади воротник, проверила одну пуговицу и отошла.

— Годится.

— Для человека из американской прерии?

— Для чая.

Оставшись один, я перенёс свёрток с мокасинами в гостиную и положил на стул. Полотно выглядело слишком хозяйственно. Я нашёл чистую бумагу, но заворачивать в неё весь подарок не стал: мягкая кожа могла помяться, а бисер цеплялся за края. В итоге оставил внутренний слой полотна и обернул его бумагой снаружи. Перевязал тонкой бечёвкой, которую Егор использовал для папок.

Подарок выглядел достаточно прилично, чтобы его приняли, и достаточно просто, чтобы не принять за драгоценность. Именно это мне требовалось. Я не хотел покупать расположение Анфисы Парамоновны и не мог позволить себе дорогой подарок, даже если бы захотел. Редкость мокасин работала лучше цены.

Я взял свёрток и уже направился в переднюю, когда заметил на письменном столе сложенный вчера лист. Перечёркнутые вопросы проступали сквозь бумагу. Внизу, под несколькими линиями, ещё можно было разобрать имя Иллариона Петровича. Если взять лист с собой, он окажется в кармане во время разговора. Я мог не доставать его, но само присутствие списка незаметно превращало Анфису в собеседницу, от которой требовались ответы по заранее составленной форме.

Я сложил лист и открыл ящик стола. В этот ящик можно было положить обычную бумагу. Грабителю она не сообщила бы ничего, кроме того, что хозяин типографии плохо готовится к семейным чаепитиям. Лист лёг под книгу расходов. Имя Иллариона Петровича осталось вместе с ним.

В передней часы показывали около половины пятого. Из мастерской доносился голос Климова и короткий ответ Рогова. Егор что-то уронил, потом торопливо сообщил, что ничего не разбил. Я заглянул к ним в последний раз.

— Ушёл.

Климов поднял голову.

— Помним.

— Если город решит заговорить о типографии сегодня, запишите имена.

— Сегодня суббота.

— Город не обязан знать наш распорядок.

— Мастерская обязана.

— Поэтому вы остаётесь за старшего.

Климов кивнул и вернулся к кассе. Рогов даже не обернулся. Егор пожелал мне доброго пути и тут же получил указание смотреть на литеры, а не вслед хозяину. Я вышел через переднюю, запер жилую дверь и нанял извозчика возле перекрёстка. Свёрток с мокасинами положил рядом, придерживая ладонью на поворотах.

Извозчик остановился у дома Хлудовых за несколько минут до пяти часов. Я взял свёрток с мокасинами, расплатился с извозчиком и поднялся на крыльцо. Дом стоял на широкой улице, фасадом к дороге, и с первого взгляда сообщал о хозяине всё, что Парамон Ильич предпочитал сообщать словами: построен основательно, содержится исправно, оплачен вовремя. Ступени под ногами целые, дверь входила в раму плотно, а медное кольцо на ней блестело так, словно его протирали после каждого посетителя. На фоне доставшегося мне от дяди дома, где один замок требовал для открытия удара плечом, а другой приходилось отпирать при особом расположении духа, эти обстоятельства казались почти вызывающими.

Дверь открыл пожилой слуга в тёмном кафтане. Он принял мою шляпу, назвал меня по имени и повёл через переднюю, оставив створки внутренних дверей открытыми. Свёрток я держал сам. Слуга один раз посмотрел на него, оценил размеры и дальнейшего любопытства не проявил. Вероятно, дом Хлудовых видел достаточно гостей с подарками, чтобы пара небольших башмаков, завёрнутых в бумагу, не заслуживала отдельного следствия.

Парамон Ильич встретил меня у входа в гостиную. В своём доме он выглядел иначе, чем в моём кабинете: кожаная папка исчезла, на плечах лежал домашний сюртук из хорошего сукна, а тяжёлые руки занимались только цепочкой часов. Впрочем, отсутствие долговых бумаг не превращало его в другого человека. Он поклонился: ровно настолько, насколько посчитал достаточным для состоятельного купца в отношении молодого дворянина; и сразу посмотрел на часы.

— Алексей Николаевич. К назначенному часу.

— Я опасался, что русская дорога вмешается в наши условия.

— От вашего дома сюда близко.

— Поэтому вмешаться она успела лишь пылью.

Хлудов оглядел мои сапоги и нижний край сюртука. Прасковья Ивановна привела их в порядок перед выходом, но несколько улиц уже вернули одежде городской вид.

— Прошу, — сказал он.

Анфиса Парамоновна стояла возле окна. Я сначала увидел её лицо, спокойное и внимательно обращённое к новому человеку, затем платье — и на несколько секунд платье отвлекло меня сильнее, чем следовало при первом знакомстве. Наряд женщины из позапрошлого века пока не успел стать для меня обыденностью. В прежней жизни нарядные платья обычно показывали, сколько ткани дизайнер сумел убрать, сохранив цену. Здесь достаток доказывался обратным способом: ткань имелась в изобилии, семья могла её оплатить, а портниха умела подчинить каждую складку общему порядку.

Платье Анфисы было серо-голубым, с мелким тёмным узором, который издали почти исчезал. Узкий белый воротничок поднимался к шее, под ним блестела небольшая овальная брошь. Лиф плотно охватывал фигуру и спускался впереди мягким углом, рукава сидели узко от плеч до запястий, а юбка расходилась от талии широкими ровными складками. В ней хватило бы материи на несколько современных вечерних платьев, одно деловое совещание и приличную занавеску. При этом ничего тяжёлого в её облике не было. Анфиса двигалась свободно, словно длинные рукава, плотный лиф и широкая юбка составляли естественное устройство человеческого тела, а не результат долгих переговоров с портнихой.

Волосы были разделены прямым пробором, гладко уложены у висков и собраны сзади. Украшений, кроме броши и тонкой цепочки, я не заметил. Дочь богатого купца могла позволить себе надеть больше и выбрала ровно столько украшний, сколько считала уместным для семейного чая. Это говорило о ней яснее, чем дорогая ткань.

Парамон Ильич представил нас.

— Анфиса Парамоновна, Алексей Николаевич Ветров, племянник Михаила Андреевича.

Я поклонился.

— Рад знакомству.

— Добрый вечер, Алексей Николаевич.

Она отвечала спокойно, без кокетства и без нарочитой холодности, которой люди иногда прикрывают любопытство. Взгляд её задержался на моём лице, затем перешёл к свёртку и вернулся обратно.

— Вы привезли что-то из типографии? — спросила она.

— Из Америки.

— Это дальше.

— И звучит значительнее.

Угол её губ едва заметно дрогнул. Парамон Ильич указал на кресло возле чайного стола, но я остался стоять со свёртком в руках.

— Прежде позвольте объяснить причину моего появления, — сказал я. — Иначе подарок придаст визиту смысл, которого я в него пока не вкладывал.

Хлудов перестал перебирать звенья цепочки. Анфиса положила книгу на столик у окна.

— Подарки обычно объясняют после того, как их открыли, — сказала она.

— Тогда начну с визита.

Я поставил свёрток на край стола, рядом с вазой и сложенными салфетками.

— Михаил Андреевич успел намекнуть, что хотел бы познакомить меня с вами. Спросить его о причине я уже не могу. Проигнорировать его желание после всего, что он мне оставил, было бы с моей стороны неблагодарно.

Анфиса посмотрела на отца.

— Папенька тоже упоминал Михаила Андреевича.

— Михаил говорил о знакомстве, — подтвердил Хлудов. — Давно говорил.

— Дядя оставил мне дом, типографию и достаточное количество недосказанного, — продолжил я. — С первыми двумя я постепенно разбираюсь. Третье приходится принимать по частям.

— И я одна из этих частей? — спросила Анфиса.

— Вы — человек, с которым он хотел меня познакомить.

Она села, расправив юбку одним привычным движением. Ткань легла вокруг кресла широким полукругом, не задев ножку стола. Я отметил, что управление таким платьем требовало навыка, которого в современных курсах личной эффективности точно не преподавали.

— Чего вы ожидаете от знакомства? — спросила Анфиса.

Вопрос прозвучал прямо. Хлудов посмотрел на меня, ожидая ответа вместе с дочерью.

— Сегодня я приехал именно знакомиться, — сказал я. — Хочу узнать о вас больше, чем имя, возраст и мнение Парамона Ильича. Возможно, мы понравимся друг другу. Возможно, подружимся. После пяти лет отсутствия, знакомых в России у меня оказалось немало, а друзей — значительно меньше.

— За два дня вы успели это подсчитать?

— Для подсчёта друзей много времени обычно не требуется.

— И сколько получилось?

— Пока ни одного, в ком я был бы уверен.

Хлудов нахмурился.

— Фёдор Иванович Лапшин служил Михаилу Андреевичу много лет.

— Я уважаю Фёдора Ивановича. Он сообщил мне о завещании, смерти дяди и порядке наследования. Для дружбы нам пока недостаёт хотя бы одного разговора без описи имущества.

Анфиса перевела взгляд на отца.

— А папенька?

— Парамон Ильич начал знакомство с угрозы продать мой дом. Отношения у нас прочные, но дружескими их называть рано.

— Я вас предупредил, — сказал Хлудов.

— Именно поэтому отношения и прочные.

Анфиса опустила глаза, и на этот раз улыбку скрыть не успела.

— Значит, вы предлагаете мне дружбу? — спросила она.

— Предлагаю возможность познакомиться достаточно хорошо, чтобы со временем решить, годится ли это слово. Обещать дружбу сразу за двоих было бы слишком самоуверенно даже для человека из Америки.

— В Америке это принято?

— Там принято многое. Большая часть человеческих странностей легко объясняется расстоянием.

Она кивнула.

— Теперь подарок, — сказал я.

Я развязал бечёвку и снял бумагу. Под ней осталось чистое полотно. Один край зацепился за бисер, и мне пришлось осторожно освободить его пальцами. Мокасины появились постепенно: сначала мягкая подошва, затем потемневшая кожа и мелкий цветной узор.

Анфиса подалась вперёд. Хлудов тоже посмотрел внимательнее.

— Это башмаки? — спросил он.

— Мокасины.

— Женские?

— Вероятно.

Анфиса взяла один из них. Она держала его обеими руками, осматривая шов, подошву и вышивку. Пальцы прошли вдоль края, задержались над потёртостью и осторожно коснулись бисера.

— Их носили, — сказала она.

— Да.

— Вы?

— Мне они малы.

— Тогда почему они были у вас?

Я выдержал короткую паузу. История, приготовленная для мокасин, наконец, получила слушателя. Анфиса смотрела на меня поверх маленькой кожаной обуви, а Хлудов ждал рядом, положив ладони на колени. В прежней жизни такой момент назывался вниманием аудитории. Сейчас важнее было, что в комнате сидел всего один человек, которому предназначались слова.

— Я хранил эти мокасины как память об очень хорошем человеке, — сказал я. — Человеке, которому многим обязан. Они прошли со мной долгую дорогу. Среди вещей, привезённых из Америки, у них было особое место.

Анфиса посмотрела на второй мокасин, лежавший на полотне.

— Этот человек подарил их вам?

— Они связаны с памятью о нём.

Фраза оставляла достаточно пространства и не требовала имени, места или обстоятельств. Анфиса услышала эту осторожность. Её взгляд на мгновение задержался на моём лице, затем вернулся к подарку.

— Почему вы решили расстаться с ними теперь?

— Потому что моё прошлое осталось дальше океана. Хорошее прошлое. Возможно, лучшее из того, что у меня было. Но сейчас я начинаю новую жизнь на новом месте и должен смотреть вперёд.

Я говорил медленнее, чем в начале разговора. В словах имелась правда, хотя относилась она не к мокасинам и даже не к Америке. Моё прошлое действительно осталось дальше любого океана. Вернуться туда нельзя было ни за деньги, ни на хорошем корабле, ни с правильно составленным маршрутом.

— Выбросить эти мокасины было бы кощунственно, — продолжил я. — Держать их в сундуке, где они станут только напоминать мне о закрытой двери, тоже неправильно. Пусть лучше хранятся у вас как милый сувенир с другого континента. Показывайте их друзьям и знакомым как забавную безделушку. Или храните как талисман — напоминание о том, что мир не ограничивается одним городом, одной страной и даже одним континентом.

В комнате на несколько секунд стало тихо. Из соседнего помещения донёсся негромкий звон посуды; служанка готовила чай и ждала знака войти. На улице проехал экипаж, колёса прошуршали по сухой дороге, их шуршание постепенно стихло.

Анфиса поставила мокасин рядом со вторым. Потом поправила их так, чтобы узор на обоих оказался обращён к свету.

— Вы приготовили эту речь заранее, — сказала она.

— Разумеется.

— Всю?

— Главную часть.

— Даже про один город, одну страну и один континент?

— Особенно её. Такие окончания редко приходят вовремя без подготовки.

Хлудов посмотрел на меня. Нахмурился, словно заподозрил мою речь в излишней красоте, но он пока не обнаружил прямого убытка.

— Подарок принят? — спросил он у дочери.

— Я ещё рассматриваю, папенька.

— Рассматривать можно и после.

Анфиса провела пальцем над бисерным узором.

— Алексей Николаевич отдал мне вещь, которую называет памятью о хорошем человеке. Я хочу понять, чего он ожидает взамен.

— Ничего, — сказал я.

Она подняла глаза.

— Люди редко рассказывают такие истории без ожидания.

— Я ожидал, что вы выслушаете. Вы выслушали.

— И всё?

— Ещё я рассчитывал, что мокасины помогут начать разговор. Они помогли.

— Значит, всё-таки получили желаемое.

— В таком объёме — да.

Анфиса чуть повернула подарок к себе.

— А хороший человек знал бы, что его память однажды окажется в доме незнакомого купца?

— Думаю, он удивился бы.

— Одобрил?

— Этого я утверждать не стану.

— Вы осторожны.

Хлудов посмотрел на дочь.

— Анфиса.

— Алексей Николаевич сам сказал, что приехал знакомиться, папенька. Я знакомлюсь.

— Совершенно справедливо, — сказал я. — К тому же за историю с неизвестным человеком я сам оставил слишком много свободного места.

— Вы часто так делаете?

— Оставляю место?

— Говорите достаточно, чтобы слушатель сам закончил историю.

Вопрос попал ближе к моей прежней профессии, чем она могла знать.

— Часто, — признался я. — Человек охотнее верит собственному завершению.

— Даже когда оно неверно?

— Особенно тогда. Неверные выводы обычно нравятся нам больше: мы выбираем их сами.

Анфиса задумалась над ответом. Парамон Ильич потянул за шнурок звонка. Вошла служанка с чайным подносом и поставила его на стол. Анфиса освободила место, однако мокасины передавать ей не стала. Они остались рядом с книгой у окна.

Чай наливала сама Анфиса. Сначала отцу, затем гостю, после себе. Чашки были тонкие, с небольшим синим узором по краю. Сахар лежал в серебряной сахарнице. Парамон Ильич положил себе два куска.

— Расскажите лучше о типографии, Алексей Николаевич, — сказал он. — Люди приступили?

— Приступили.

— Мастерская открыта?

— С четверга.

— Жалованье выдали?

— Сегодня.

Он кивнул. Эти три ответа удовлетворили его больше всей истории о прошлом и континентах. Движение, которое Хлудов потребовал увидеть до Покрова, получило первые признаки: открытая дверь, нанятые люди, выплаченные деньги, и я за столом в его доме.

Анфиса подала мне чашку.

— Папенька сказал, что вы решили продолжить дело Михаила Андреевича.

— Пока решил сохранить его в рабочем состоянии.

— Это различается?

— Сильно. Продолжать дело — значит знать, зачем оно тебе. Сохранять — значит пока не позволить ему исчезнуть.

— И зачем вам типография?

— Сегодня она даёт работу трём людям, удерживает дом от превращения в пустое имущество и представляет меня городу как человека с понятным занятием.

— А завтра?

— Завтра воскресенье. Мастерская будет закрыта.

Анфиса посмотрела на меня, затем улыбнулась.

— Вы любите оставлять себе свободное время?

— В данный момент время относится к немногим вещам, которые я ещё могу себе позволить.

Парамон Ильич размешивал чай, хотя сахар уже растворился.

— Со временем вы тоже в долгу, — сказал он.

— Поэтому расходую его осторожно.

Анфиса перевела взгляд с отца на меня. Она, разумеется, услышала в словах больше обычной хозяйственной беседы, но спрашивать о делах мужчин при первом чае не стала.

— Вы говорите, что начинаете новую жизнь, — произнесла она. — И одновременно держитесь за дело покойного дяди.

— Новая жизнь редко начинается на пустом месте. Обычно приходится разбирать то, что уже стоит.

— Дом, типографию, знакомых?

— И собственную репутацию. Последнее особенно неудобно: люди составляют её быстрее, чем владелец успевает ознакомиться.

— О вас уже говорят.

— Я заметил вчера у собора.

— Вам понравилось?

— Само внимание знакомо. Причины пока вызывают вопросы.

— Людям интересна Америка.

— Людям интересен молодой человек, о котором можно говорить «Америка». Сама страна им для этого почти не требуется.

Анфиса взяла чашку обеими руками. Её рукава заканчивались узкими белыми манжетами; при движении ткань платья образовала у локтя несколько ровных складок и сразу расправилась. В современном нарядном платье дизайнер, вероятно, предусмотрел бы свободу движения отдельной рекламной строкой. Здесь портниха решила вопрос без объявления.

— Значит, вы готовы рассказывать об Америке? — спросила она.

— О том, что знаю.

— Вы прожили там пять лет.

— Пять лет дают много впечатлений и слишком мало права говорить за целый континент.

— Это осторожнее вашей речи о мокасинах.

— Мокасины меньше. Их легче охватить мыслью.

Она снова посмотрела на подарок.

— Я приму их, Алексей Николаевич. И хранить стану сама. В комнате, где стоят книги и разные редкости. Для обуви это, вероятно, необычное место.

— После океана они привыкли к переменам.

— Друзьям тоже показывать?

— Только тем, кто заслуживает хорошей истории.

— Как я узнаю?

— По тому, насколько быстро они попросят рассказать про индейцев.

Анфиса подняла брови.

— А вы им расскажете?

— Сначала уточню, что именно они уже придумали. Возможно, моя помощь окажется лишней.

Хлудов наконец оставил ложечку на блюдце.

— Вы приехали познакомиться, — напомнил он. — Вот и знакомьтесь.

Анфиса посмотрела на отца.

— Мы этим и заняты.

— Я слышу всё про Америку и типографию.

— Алексей Николаевич знает обо мне ещё меньше.

Парамон Ильич повернулся ко мне.

— Спрашивайте.

Предложение прозвучало так, словно он выставил на стол книгу с открытыми счетами. Анфиса поставила чашку и спокойно ждала. Мой перечёркнутый список лежал дома под книгой расходов. Без него приходилось пользоваться тем способом, который я сам выбрал: смотреть на человека, слушать ответы и не превращать знакомство в опрос.

— Вы читали, когда я вошёл, — сказал я. — Что за книга?

Анфиса взглянула на томик возле мокасин.

— Описание старых русских книг из одного частного собрания.

— Вам интересны старые книги?

— Мне интересны книги, у которых можно установить происхождение. Кто владел, где хранились, что переписывали на полях, почему один экземпляр сохранился, а другой исчез.

— Значит, содержание для вас вторично?

— Содержание книги и история самой книги — разные предметы. Один не отменяет другого.

Голос её изменился едва заметно. Фразы стали свободнее, взгляд — живее. Парамону Ильичу тема была знакома; он взял ещё один кусок сахара и приготовился переждать разговор, ценность которого для хозяйства представлялась ему сомнительной.

— В Америке я видел каталоги, где книгу описывали так, будто продавали не текст, а её прошлое, — сказал я.

— И покупали?

— Чем убедительнее прошлое, тем охотнее.

— Даже если книга плохая?

— Плохая книга с хорошей историей продаётся лучше хорошей без истории.

— Это несправедливо.

— Рынок редко ставит справедливость первой строкой объявления.

Она посмотрела на меня с настоящим интересом.

— Вы всё сводите к продаже?

— Не всё. Иногда к доверию. Но доверие тоже приходится заслуживать объяснением.

— Поэтому вы принесли мокасины.

— Поэтому я рассказал их историю.

— Которую нельзя проверить.

— Зато можно сохранить.

Анфиса коснулась края полотна, в которое они были завёрнуты.

— Хорошо, Алексей Николаевич. Мокасины я сохраню. Возможность знакомства тоже. Дружбу оставим до того времени, когда у неё появится собственная история. А теперь расскажите, что именно в России после пяти лет отсутствия показалось вам самым странным.

Она придвинула чашку ближе и приготовилась слушать.

— Скорость, с которой здесь распространяются новости, — ответил я. — В день приезда я ещё не успел разобраться, какой ключ от какой двери, а Парамон Ильич уже знал, что я нахожусь в доме.

Хлудов поднял глаза от чашки.

— В городе заметили экипаж.

— Именно. Экипаж заметили, пассажира определили, адрес установили. Оставалось только спросить меня самого, но это задержало бы дело. Само внимание мне знакомо. Непривычно, что здесь люди начинают обсуждать человека прежде, чем он успевает приготовить для них собственную версию.

— В Америке не говорят о соседях?

— Говорят. Но расстояния иногда дают соседу время узнать, что он стал новостью.

— Значит, вас удивила не Россия, а теснота нашего города.

— И количество замков. Каждый открывается по-своему и, кажется, имеет характер.

— Люди тоже, — заметила Анфиса.

— С людьми мне привычнее.

— Потому что они легче замков?

— Потому что замок невозможно убедить, что он сам хочет открыться.

Парамон Ильич посмотрел на меня так, словно уже прикидывал, способен ли я таким способом обращаться и с должниками. Анфиса улыбнулась и отпила чай. Разговор после подготовленной истории о мокасинах пошёл легче, однако лёгкость эта не означала доверия. Она по-прежнему проверяла каждую фразу, только теперь делала это без заметного усилия.

— А что ещё? — спросила она.

— Здесь человек редко остаётся один.

— Вы живёте один.

— Ночью. Днём в доме Прасковья Ивановна, в мастерской трое работников, в контору может войти посетитель. Вчера у меня не было ни дома, ни типографии, ни знакомых. Сегодня каждому из них от меня уже что-нибудь требуется.

— Вы говорите так, словно жалеете.

— Я пытаюсь определить размер приобретения.

— И каков он?

— Дом оказался больше, чем я ожидал. Долг — тоже. Людей пока ровно столько, чтобы перестать считать себя одиноким и ещё не начать считать себя окружённым.

Хлудов положил ложечку на блюдце. Анфиса не спросила о долге. Это слово могло относиться к делам Михаила Андреевича, к расходам типографии или к любому обязательству нового наследника. Она лишь провела пальцем по краю чашки и посмотрела на мокасины.

— А в Америке вы жили один?

Вопрос был естественным, но ответить на него без помощи дневников Алексея я не мог. Пять лет чужой жизни пока состояли для меня из дорожных расходов, нескольких адресов, английских слов и вещей, назначение которых приходилось придумывать уже после находки.

— По-разному, — сказал я. — Дорога редко позволяет человеку долго жить одинаково.

— Тот хороший человек, о котором вы говорили, жил рядом с вами?

— Некоторое время.

— Это была женщина?

Парамон Ильич слегка повернул голову к дочери. Она продолжала смотреть на меня спокойно, словно спрашивала о происхождении старой книги, а не о возможной американской привязанности молодого мужчины.

— Почему вы решили, что женщина?

Анфиса подняла один мокасин.

— Обувь женская. И вы осторожно говорили о её владельце.

— Я говорил о человеке.

— Именно. Мужчину вы, вероятно, назвали бы другом, спутником или знакомым. Слово «человек» оставляет пол незаметным.

Я посмотрел на маленький башмак в её руках. Вчера я готовил для подарка историю, сегодня история начала требовать собственную биографию. Так происходило с удачным рассказом всегда: слушателю вскоре становилось мало главной мысли, и он принимался выяснять имя, место, дату и цвет занавесок.

— Вы умеете пользоваться уликами, — сказал я.

— Вы сами принесли их в бумаге и положили передо мной.

— Размер обуви почти не скрывает: это была женщина.

Парамон Ильич взял ещё один кусок сахара, хотя третий в чашке ему, по выражению лица, был уже не нужен. Анфиса повернула мокасин так, чтобы свет падал на бисер.

— Какая она была?

— Хорошая.

— Это вы уже сказали. Красивая?

— Вероятно.

Анфиса подняла глаза.

— Вы не помните?

— Красоту люди помнят неточно. Особенно когда долго рассказывают себе, что ценили человека за другое.

— А вы ценили её за другое?

Я сделал глоток остывшего чая. На прямой ответ у меня не имелось ни воспоминания, ни дневниковой строки. Зато имелась история, которая должна была объяснить подарок, а не создать в Америке ещё одного полноценного персонажа.

— Рядом с ней не требовалось каждую минуту доказывать, что ты умнее, храбрее или удачливее, чем есть, — сказал я. — Это редкое качество. Человек перестаёт играть роль и обнаруживает, что без неё тоже способен поддержать разговор.

Хлудов посмотрел на меня, предоставляя самому решать, насколько далеко может зайти знакомство, которое я же и предложил. Анфиса поставила мокасин рядом со вторым. Она не выглядела разочарованной. Напротив, отказ дать удобную романтическую подробность, кажется, заинтересовал её больше готового признания.

— Вы хорошо уходите от вопросов, Алексей Николаевич.

— Мы приблизились к неравному положению, — сказал я.

— В чём же?

— Вы выясняете, какие женщины мне нравятся, прикрываясь вопросами о прежней владелице мокасин. Я о ваших предпочтениях пока не знаю ничего.

— Я не спрашивала, какие женщины вам нравятся.

— Вы спросили, была ли она красива. Если это не исследование предпочтений, то весьма удачное его подобие.

— И что вы предлагаете?

— Уравнять условия.

Парамон Ильич положил руки на колени.

— Какие условия? — спросил он.

— Разговорные. Я назвал качества, которые ценил в хорошем человеке. Теперь Анфиса Парамоновна назовёт то, что ценит в мужчинах.

Хлудов нахмурился. Для первого семейного чая вопрос мог показаться слишком прямым. Но запретить его значило бы придать ему именно тот смысл, которого я вслух не вкладывал.

— Вы быстро переходите к делу, Алексей Николаевич, — сказал он.

— Парамон Ильич, ваша дочь задала мне более прямые вопросы минуту назад.

— Я спросила о прошлом, — заметила Анфиса.

— Тогда расскажите о наблюдениях. Какие мужчины производят на вас хорошее впечатление?

Она откинулась на спинку кресла. Широкая юбка чуть сдвинулась, складки легли иначе, но всё равно сохранили порядок. При таком платье даже перемена положения выглядела обдуманным поступком.

— Умные, — сказала Анфиса.

— Это начало или полный перечень?

— Вам мало?

— Смотря, что вы называете умом.

— Способность понимать сказанное.

— Большинство людей ею обладает.

— Не тогда, когда говорит женщина.

Хлудов пошевелился, но промолчал.

Анфиса продолжила:

— Мне нравится, когда мужчина умеет слушать ответ, а не только дождаться своей очереди говорить. Когда он не принимает несогласие за личное оскорбление. Когда способен признать, что чего-нибудь не знает.

— Требование суровое.

— Почему?

— Значительная часть мужского общества исключается после последнего пункта.

Она взяла чашку и немного помедлила.

— Ещё мне нравятся люди, которым действительно что-нибудь интересно.

— Кроме самих себя?

— Кроме положения, денег, чинов и впечатления, которое они производят. Человек может увлекаться книгой, делом, музыкой, устройством машины, историей города. Предмет не так важен. Важно, способен ли он говорить о чём-нибудь, не возвращаясь через каждую минуту к собственной особе.

— А если его делом является впечатление, которое он производит?

— Тогда ему особенно полезно иногда говорить о другом.

Парамон Ильич посмотрел на меня. Анфиса тоже. Реплика явно относилась к моей подготовленной речи, типографским планам и привычке управлять разговором. Возражать было бы невыгодно и, что хуже, неверно.

— Принимается, — сказал я.

— Вы не обязаны соглашаться.

— Я и не соглашаюсь. Я фиксирую полезное замечание.

— Мысленно?

— На этот раз да. Бумагу для опроса я оставил дома.

Анфиса приподняла брови.

— Вы собирались принести вопросы?

— Составил несколько. Потом понял, что при встрече с живым человеком список выглядит хуже, чем за письменным столом.

— О чём же вы хотели спрашивать?

— О книгах, занятиях, городе. О том, что вам нравится и что раздражает. В целом — обо всём, что сейчас выясняется без списка.

— Значит, подготовка оказалась бесполезной.

— Нет. Она помогла вовремя оставить её дома.

Хлудов тяжело вздохнул и снова взялся за чашку. Разговор, по его представлению, двигался по кругу: я задавал вопросы, Анфиса отвечала, но ни один ответ нельзя было занести в заёмное письмо или превратить в ясное решение. Для меня это и было полезно. Человек, интересующийся книгами, проверяемым происхождением вещей, точностью слов и способностью мужчины признавать незнание, уже мало походил на безмолвное условие чужой сделки.

— А теперь ваша очередь, — сказала Анфиса.

— Я уже отвечал.

— Вы назвали одну хорошую женщину, с которой не требовалось притворяться. Какие качества вам не нравятся?

— Вы решили исследовать вопрос полностью?

— Условия должны быть равными.

Я посмотрел на Хлудова. Он сделал вид, что занят сахарницей.

— Не люблю, когда человек заранее знает правильный ответ и задаёт вопрос только затем, чтобы услышать его от меня, — сказал я. — Когда принимает собственный страх за нравственное правило для остальных. Когда требует благодарности прежде, чем сделал что-нибудь полезное.

Анфиса слушала внимательно.

— А в женщинах?

— То же самое.

— И красота?

— Приятна.

— Только приятна?

— Анфиса Парамоновна, красота помогает начать знакомство. Продолжать его приходится другими средствами.

— Например, мокасинами?

— Или неудобными вопросами.

Она опустила взгляд, скрывая улыбку. Чай в моей чашке окончательно остыл. Служанка вошла с горячим чайником, долила воды Парамону Ильичу и остановилась возле меня. Я подал чашку. Всё происходило неторопливо: тонкая струя, лёгкий пар, ложечка на блюдце. За это время Анфиса снова взяла один мокасин и рассматривала подошву.

— Она носила их? — спросила она, когда служанка вышла.

— По виду — да.

— Значит, они ей подходили. Она была невысокой.

— Или имела небольшую ногу.

— Вы её плохо помните для человека, которому многим обязаны.

Я удержал паузу. Анфиса снова добралась до места, где история переставала выдерживать подробную проверку.

— Я хорошо помню то, что для меня важно, — сказал я. — Размер её обуви к этому не относился.

— А что относилось?

— Разговоры.

— О чём?

— О том, что человек вправе менять свою жизнь, даже если прежняя выглядела вполне устроенной. О дальних дорогах. О том, что иногда нужно оставить знакомое место, чтобы понять, было ли оно домом.

Это тоже было правдой, только собеседницей в тех разговорах могла считаться моя прежняя аудитория, а не неизвестная американка. Я много лет повторял людям похожие слова и верил им достаточно, чтобы строить на них работу. Теперь мне самому пришлось оставить всё знакомое без права отказаться.

Анфиса положила мокасин.

— Она уехала?

— Мы расстались.

— Поэтому вы вернулись в Россию?

— Нет. Я вернулся по письму Михаила Андреевича.

Хлудов подтвердил кивком. Эта часть истории имела документ и потому не вызывала вопросов.

— Вы собирались уехать обратно? — спросила Анфиса.

— Когда садился в карету — возможно. Теперь нет.

— Так быстро решили?

— Дома, типографии и кредитора оказалось достаточно, чтобы изменить планы.

Парамон Ильич посмотрел на меня поверх чашки.

— Кредитор здесь ни при чём.

— Парамон Ильич, вы начали с заявления, что продадите мой дом. Это участие трудно считать незначительным.

Анфиса перевела взгляд на отца.

— Папенька часто начинает знакомство с продажи чужого дома?

— Только когда дом заложен, — ответил Хлудов.

— Михаил Андреевич занял деньги?

— Дела Михаила Андреевича теперь ведёт Алексей Николаевич.

Он закрыл тему одной фразой. Анфиса не стала требовать объяснений, но сведения запомнила. Я увидел это по короткой паузе перед следующим вопросом.

— Вы сказали, что друзей у вас в городе нет, — произнесла она. — Чем же собираетесь заниматься, кроме типографии?

— Именно это я хотел спросить у вас. Какие развлечения здесь доступны человеку, недавно вернувшемуся из Америки и ещё не успевшему испортить отношения со всем городом?

— Вы уже знакомы с папенькой.

— Поэтому и сказал «со всем».

Хлудов покачал головой.

Анфиса задумалась.

— Бывают вечера. Музыка. Карты. Танцы. Летом гуляют, ездят друг к другу, иногда устраивают домашние спектакли или чтения. Приезжие дают представления. В Дворянском собрании происходят балы.

— Что предпочитаете?

— Вряд ли вас заинтересуют те же развлечения, которые нравятся мне.

— Почему?

— Вы прожили пять лет в Америке. Пересекли океан. Наверное, видели леса, большие реки, индейцев, города, о которых здесь только читают. А я считаю хорошим вечером тот, после которого не жалею, что оставила книгу.

— Это значительно повышает требования к вечеру.

— Большинство их не выдерживает.

— Танцы?

— Иногда.

— Музыка?

— Если хорошо играют.

— Карты?

— Если больше нечем заняться.

— Прогулки?

— Если есть с кем разговаривать.

— Значит, дело не в развлечении.

— В людях.

Она сказала это без торжественности, как вещь давно установленную.

— Я люблю общение с умными людьми, Алексей Николаевич. Для этого не требуется бал, театр или особый случай. Иногда хороший разговор интереснее всего, что хозяева приготовили для гостей.

— В таком случае мы будем общаться часто.

Парамон Ильич перестал пить чай. Анфиса посмотрела на меня поверх чашки. Фраза ей явно понравилась. Но принимать её без проверки она не собиралась.

— Вы уже отнесли себя к умным людям?

— Я отнёс себя к людям, готовым часто с вами разговаривать. Окончательную оценку оставил вам. Опыт учит не обещать результат, который зависит от другого человека.

— А если моя оценка окажется неблагоприятной?

— Придётся приходить ещё несколько раз, чтобы собрать больше данных.

— Вы заранее обеспечили себе право на повторные попытки.

— Только возможность попросить о них.

Она поставила чашку на блюдце.

— Просить пока не запрещено.

— Уже хорошее начало.

— Начало чего?

— Следующего разговора.

Анфиса снова посмотрела на мокасины, потом на меня.

— Тогда в следующий раз приготовьте историю, которая выдержит больше трёх вопросов.

— В следующий раз я принесу правду. Она обычно держится дольше. И оставляет больше тем для продолжения.

— Посмотрим, Алексей Николаевич.

Анфиса потянулась к мокасинам и ещё раз провела пальцем над бисерным узором. Последнее слово она оставила за собой, и разговор после этого сделался проще. Мы вернулись к книгам, немного поговорили о городе и о том, какие американские рассказы доходят до губернских гостиных. Я отвечал осторожно, не называя мест и людей, которых не мог вспомнить, а Анфиса больше не пыталась немедленно проверить каждую подробность. Она лишь иногда задавала вопрос, показывавший, что историю услышала и положила в памяти туда, откуда позже сможет достать.

Парамон Ильич слушал нас терпеливо. Итог этого дела был ему важен. Содержание его интересовало не слишком. Когда разговор касался типографии, он вмешивался. Когда мы переходили к книгам, откидывался в кресле и принимался перебирать звенья цепочки часов. При слове «Америка» снова поднимал глаза, но быстро убеждался, что ни денег, ни женихов с другого континента в ближайшей фразе не появится.

Чай закончился. Анфиса велела служанке отнести мокасины в её комнату вместе с книгой. Я проводил их взглядом. Придуманная вчера история выдержала значительно больше трёх вопросов, хотя к концу потеряла почти все подробности. Возможно, именно отсутствие подробностей и спасло её.

Я поднялся. Анфиса тоже встала.

— Благодарю за чай, Анфиса Парамоновна.

— И за разговор?

— Особенно за вопросы.

— Большинство людей благодарит за ответы.

— Ответы позволяют человеку уйти довольным. Вопросы заставляют вернуться.

— Значит, вы уже решили вернуться?

— Я решил, что хотел бы продолжить знакомство.

— Это не совсем одно и то же.

— Поэтому я пока ограничился желанием.

— Его можно будет рассмотреть вместе с историей мокасин.

— Надеюсь, требования к нему будут мягче.

— Пока не обещаю.

Я поклонился. Анфиса ответила лёгким наклоном головы. Ни приглашения, ни отказа она не произнесла, однако слово «пока» оставляло больше возможностей, чем весь мой вчерашний перечень вопросов.

Парамон Ильич поднялся следом.

— Я провожу Алексея Николаевича, — сказал он.

— Доброго вечера, Алексей Николаевич, — сказала Анфиса.

— До скорого свидания, Анфиса Парамоновна.

Хлудов пошёл впереди. В передней слуга уже держал мою шляпу. Я надел её, поправил сюртук и заметил в зеркале, что галстук за время чаепития немного съехал в сторону. Исправлять его при хозяине дома не стал. Для человека, приехавшего просто познакомиться, я и без того потратил слишком много усилий на внешний вид и объяснение маленьких башмаков.

Слуга открыл наружную дверь. Я ожидал, что Хлудов остановится в передней, однако он вышел за мной на крыльцо. Вечер оставался тёплым. Солнце уже опустилось за дома, но улица была светла, и пыль над дорогой медленно оседала после проехавшей коляски. Парамон Ильич подождал, пока дверь за нами закроется.

— Ну? — спросил он.

Я посмотрел на него.

— Что именно?

— Какое впечатление?

— Анфиса Парамоновна умна, — сказал я. — Внимательно слушает, замечает неточности и не принимает красивую историю только потому, что она красиво рассказана.

— Это я и без вас знаю.

— Тогда часть моей работы уже выполнена.

Хлудов нахмурился.

— Какой работы?

— Вы хотели, чтобы я понял вашу дочь. Я начал понимать.

— Я спрашиваю, понравилась ли она вам.

В гостиной Хлудов терпел обходные формулировки ради приличий. На крыльце вернулся к обычному способу разговора: вопрос должен был получить ответ, сумма — итог, знакомство — продолжение.

— Понравилась, — сказал я.

Парамон Ильич кивнул, словно услышал подтверждение записи, сделанной заранее.

— Я видел.

— Тогда зачем спрашивали?

— Хотел, чтобы вы сами сказали.

— Для заёмного письма?

— Для ясности.

— Парамон Ильич, ясность в вашем понимании всегда подозрительно быстро приобретает денежное выражение.

— Деньги здесь ни при чём.

— Первый раз вы сказали это перед тем, как предложить включить долг в приданое.

Он положил руки за спину. На лице его не появилось ни смущения, ни раздражения. Хлудов не считал прежнее предложение чем-то постыдным. В его представлении он давал двум людям возможность устроить жизнь и одновременно закрывал обязательство, которое иначе пришлось бы взыскивать через суд.

— Я вас не принуждаю, Алексей Николаевич. И прежде не принуждал.

— Вы только положили передо мной закладную на дом и следом рассказали о незамужней дочери.

— Я изложил положение.

— Последовательность получилась убедительная.

Хлудов пропустил замечание.

— С Анфисой вы говорили хорошо.

— Мы разговаривали.

— Она не со всяким так разговаривает.

Это уже было сведением, которое нельзя было проверить. Парамон Ильич мог говорить правду, мог выдавать отцовское желание за наблюдение или просто считать любой продолжительный разговор дочери с подходящим мужчиной редким событием. Во всех трёх случаях вывод у него получался одинаковый.

— Вы начинаете подводить итог после первого чая, — сказал я.

— Итог ещё не подвожу. Смотрю, что выходит.

— И что выходит?

— Вы друг другу не противны.

— Неожиданно высокая оценка семейного счастья.

— Для начала высокая.

Он говорил совершенно серьёзно. Парамон Ильич явно не собирался требовать от первого знакомства любви, восхищения или мгновенного согласия. Ему хватало того, что дочь не замкнулась, гость не сбежал, разговор продолжался дольше необходимого, а подарок остался в доме. Купец умел ценить небольшой, но измеримый результат.

— Вы по-прежнему считаете Иллариона Петровича лучшим мужем? — спросил я.

Хлудов немного помедлил.

— Лучшим — считаю.

— Но?

— Свадьбы с князем не будет.

Он произнёс это так, словно речь шла о товаре, который существовал в превосходном качестве, но не доставлялся в наш город.

— Князю уже сообщили? — спросил я.

— Нет.

— Анфисе?

— Нет.

— Тогда отказ пока существует только у вас.

— Я людей знаю.

— Иллариона Петровича тоже?

— Достаточно.

— Чтобы ответить за него?

— Чтобы не строить пустых надежд.

Я повернулся к улице. У калитки никого не было; извозчика предстояло искать на перекрёстке. Хлудов не торопился возвращаться в дом. Разговор, ради которого он вызвался меня проводить, только начинался.

— Вы сами назвали князя, — напомнил я.

— Вы спросили лучшего. Я назвал.

— Не вероятного.

— О вероятном вы не спрашивали.

— А теперь спрашиваю.

Парамон Ильич посмотрел на меня, и тяжёлая усмешка ненадолго изменила его лицо.

— Вероятный сегодня сидел за моим столом.

Намёк был достаточно прямым, чтобы не нуждаться в толковании. Хлудов не верил, что древний княжеский род примет купеческую дочь, зато молодой дворянин без близкой семьи, с заложенным домом и едва открытой типографией казался ему человеком более доступным для разумного соглашения. Я обладал происхождением, Анфиса — состоянием, Парамон Ильич — бумагой, способной соединить всё без лишних расходов.

— Вы опять возвращаетесь к первоначальному замыслу, — сказал я.

— Я от него не отказывался.

— Мы договорились искать другой путь.

— Ищите.

— Но одновременно предлагаете мне не искать слишком далеко.

— Я ничего не предлагаю. Михаил Андреевич хотел вас познакомить, — продолжил он. — Не князя с ней. Вас.

— Михаил Андреевич оставил после себя слишком много желаний без объяснений.

— Это желание было разумное.

— Потому что теперь вы видели нас в одной комнате?

— Потому что она вас слушала.

— Анфиса Парамоновна любит умные разговоры.

— Вот и разговаривайте.

— До свадьбы?

— До решения.

— Чьего?

Хлудов посмотрел на меня тяжело.

— Обоих.

Он произнёс ответ без колебаний, и всё же я понял: Парамон Ильич уже выбрал форму хорошей жизни для дочери и теперь старался лишь сделать так, чтобы она сама вошла в подготовленную дверь. Принуждением он это не считал. Человек оставался свободен выбрать разумное решение из тех, которые отец признал допустимыми.

— А если Анфиса Парамоновна решит, что я ей не подхожу? — спросил я.

— Тогда не подойдёте.

— И долг останется?

— Долг к её мнению отношения не имеет.

— Кроме случая, когда мнение окажется благоприятным.

— Тогда он войдёт в приданое. Я слова не меняю.

— Именно это меня и беспокоит.

— Что я держу слово?

— Что за каждым разговором с вашей дочерью на столе незримо лежит заёмное письмо.

Хлудов нахмурился.

— Она о нём не знает.

Он на несколько секунд замолчал. Этот довод был для него неудобнее прочих. Анфиса могла свободно составлять мнение обо мне, не зная, что её согласие стоит тысячу восемьсот рублей, дом и типографию. Я такой свободы не имел. Любая симпатия немедленно соединялась с выгодой, и отделить одно от другого нельзя было одним честным намерением.

— Вы хотите сказать, что моя дочь вам понравилась, но жениться на ней не станете из-за долга? — спросил Хлудов.

— Я хочу сказать, что видел её первый раз.

— Приходите ещё. Остальное решите сами.

— А князь?

Хлудов махнул рукой, будто князь находился не в нескольких городских кварталах, а за тем самым океаном, через который прибыли мокасины.

— Илларион Петрович человек достойный. Но одно дело — достойный человек, другое — муж для купеческой дочери. Он в своём кругу живёт.

— Круг можно расширить.

— Не книгой и не разговором.

— С чего, по-вашему, начинаются знакомства?

— У князей — не так, как у нас.

— Вы говорили, что он обращается с вами как с деловым человеком.

— Со мной у него дело.

— Значит, дело способно провести человека через сословную границу.

— До кабинета. Не до венца.

Он не говорил с обидой. Граница между сословиями представлялась ему частью устройства общества, такой же реальной, как срок платежа или цена дома. Хлудов мог иметь деньги, вес и знакомства, мог разговаривать с князем по делам, но не рассчитывал, что этого хватит для брака дочери. Поэтому Илларион оставался лучшим в отвлечённом смысле, а я — подходящим в практическом.

— Вы назвали князя, потому что не соглашались на человека хуже, — сказал я.

— Верно.

— Но не верите, что лучший согласится.

— Верно.

— И решили, что я достаточно хорош и достаточно возможен.

Хлудов подумал.

— Пока не решил.

— Благодарю за осторожность.

— Вы молодой дворянин. Дело получили. Работать, кажется, намерены. С дочерью говорите не как с дурой. Для первого счёта достаточно.

— Я боялся, что оценка будет менее лестной.

— Лесть в семейном деле вредна.

Я спустился с верхней ступени. Парамон Ильич пошёл рядом до калитки. По улице прошёл мальчишка с корзиной, посмотрел на нас и ускорил шаг. Из соседнего двора донёсся собачий лай. Дом за нашей спиной оставался открытым и светлым; где-то внутри Анфиса, вероятно, снова рассматривала мокасины или вернулась к книге.

— Я хотел бы увидеть её ещё раз, — сказал я.

Хлудов остановился.

— Вот и хорошо.

— Не подводите итог раньше времени.

— Вы хотите прийти. Она не отказала. Какой ещё итог нужен сейчас?

— Никакой.

— Тогда отчего спорите?

— Чтобы вы не перепутали продолжение знакомства с согласием на ваш первый замысел.

— Я ничего не путаю.

— Вы уже мысленно положили долг в приданое.

— Он там и будет, если состоится брак.

— Любой?

— Ваш или князя.

— Значит, в Иллариона Петровича вы всё-таки немного верите.

Хлудов посмотрел на меня без улыбки.

— В бумагу верю. В людей — после дела.

Это была самая уверенная фраза, которую он произнёс за весь вечер. Я мог спорить с его способом устраивать дочь, но не с причиной. Парамон Ильич привык, что обещание без обеспечения меняется вместе с настроением, а бумага остаётся. Он хотел для Анфисы мужа, чьё положение, имущество и слово выдержат проверку. Ошибка начиналась там, где человеческую надёжность он пытался измерять теми же средствами, что закладную.

— Через несколько дней я попрошу разрешения на новый визит, — сказал я.

— Зачем через несколько?

— У меня типография.

— Заказов нет.

— Именно поэтому приходится заниматься ею каждый день.

— Завтра воскресенье.

— Завтра мне тоже найдётся дело.

— В понедельник?

— Не превращайте знакомство с вашей дочерью в срок платежа.

— Я только спросил.

— Я сообщу вам, Парамон Ильич.

Он кивнул. Этот ответ его не удовлетворил, но содержал действие и потому был лучше неопределённого обещания.

— До Покрова время идёт, — напомнил Хлудов.

— Сегодня вы утверждали, что деньги здесь ни при чём.

— Я сказал — при вашем впечатлении о дочери.

— А при сроке?

— При сроке деньги всегда при чём.

На перекрёстке показались дрожки. Я поднял руку, и извозчик направил лошадь к нам. Хлудов дождался, пока экипаж остановится, затем повернулся ко мне.

— Алексей Николаевич.

— Парамон Ильич.

— Не тяните с визитом.

— Из-за долга?

— Из-за Анфисы.

Он поклонился и пошёл обратно к дому, не дожидаясь ответа. У калитки остановился, проверил, закрыта ли она, и только после этого поднялся на крыльцо. Даже намёк на свадьбу не освобождал хозяина от обязанности следить за засовом.

Я сел в дрожки. Дом Хлудовых остался позади, улица снова подняла вокруг колёс пыль. Первый визит дал мне больше, чем я рассчитывал: Анфиса оказалась умной, внимательной и достаточно самостоятельной, чтобы не принимать даже хороший рассказ без вопросов. Мне хотелось продолжить разговор. Это желание не требовалось придумывать для Хлудова или для себя. Трудность состояла в том, что Парамон Ильич уже превратил его в начало брака.

Илларион Петрович оставался именем, услышанным от кредитора, и лицом, увиденным через площадь. Я всё ещё не знал, подойдёт ли он Анфисе и захочет ли хотя бы познакомиться. Хлудов в этот исход не верил и предлагал более короткую дорогу — меня самого. Дорога действительно была короче. На её конце лежали прощённый долг, сохранённый дом и женщина, с которой мне понравилось разговаривать. Именно поэтому идти по ней следовало особенно осторожно.

Домой я вернулся уже в сумерках. За время поездки пыль успела забраться под воротник, осесть на рукавах и придать сюртуку неопрятный вид. Я прошёл в кабинет, положил шляпу на край стола и зажёг свечу. На месте Анфисы мне следовало бы насторожиться: молодой человек два дня как приехал, принёс чужие мокасины, рассказал подготовленную историю о женщине из прошлого, а затем принялся выяснять, какие мужчины ей нравятся. На месте Хлудова я бы уже подсчитывал число гостей на свадьбе. На своём месте мне требовалось понять, достаточно ли я узнал.

Я сел за стол, придвинул к себе чернильницу, достал чистый лист и провёл две вертикальные линии. В первой графе написал: «Известно». Во второй: «Предполагаю». В третьей: «Нужно спросить». Перо оставило возле последнего слова кляксу. Я промокнул её песком, стряхнул лишнее и начал заполнять первую графу.

Анфиса ценила ум, но не в отвлечённом виде. Ей требовался человек, способный слушать, признавать незнание и интересоваться чем-нибудь, кроме собственного положения. Она любила книги, происхождение вещей и разговоры, после которых не жалела о времени. Не принимала красивую речь без проверки. Замечала пропущенную подробность. Не позволяла собеседнику управлять разговором только потому, что он говорил увереннее.

Во вторую графу я занёс то, что пока следовало лишь из её слов. Вероятно, титул сам по себе её не впечатлит. Деньги она понимала, но не считала достаточным достоинством. От мужа потребует уважения к своим занятиям. Не станет молча принимать решение, принятое отцом. Последний вывод выглядел особенно убедительно. Однако Анфиса ни разу не спорила с Парамоном Ильичом так, чтобы унизить его при госте. Значит, право на собственное решение она намеревалась сохранить вместе с достоинством семьи, а не вместо него.

Третья графа быстро стала самой длинной. Какой дом она считает хорошим? Готова ли уехать из города? Согласится ли оставить занятия книгами ради обязанностей хозяйки? Что думает о большой разнице в возрасте? Имеет ли для неё значение древность рода? Сможет ли жить с человеком, уже потерявшим жену? Как отнесётся к мужу, который не нуждается в её приданом, но принадлежит к обществу, способному напоминать ей о купеческом происхождении?

Последние вопросы вели прямо к Иллариону Петровичу. Задавать их сейчас было рано. Я знал о князе со слов Хлудова: вдовец, обеспечен, порядочен, любит книги, не заискивает перед людьми и нормально разговаривает с купцом. Ещё я видел его возле собора и получил поклон через площадь. Этого хватало, чтобы узнать мужчину при новой встрече. Для вывода о его характере — едва ли.

Я переложил лист ближе к свече и нарисовал на обороте простую схему. Слева написал имя Анфисы, справа — имя князя. Между ними оставил пустое место. Сверху поставил Хлудова, снизу — себя. Получилось так, будто Парамон Ильич давил на весь рисунок своим весом, а я поддерживал его снизу, не позволяя бумаге упасть. Содержание схемы от этого яснее не стало.

Визит к князю нельзя было начинать наобум. У человека его положения я мог получить четверть часа, полчаса или один вежливый вопрос перед тем, как слуга напомнит о следующем посетителе. Если первые минуты уйдут на приветствия, для настоящей проверки останется мало времени.

Требовалось заранее знать, что именно наблюдать. Как князь обращается с человеком ниже по положению? Способен ли признать чужую правоту? Считает ли женский ум приятным украшением или обстоятельством, с которым придётся считаться? Не видит ли в купеческой дочери приданое, которому случайно придали человеческий голос? Пока я располагал слишком общими словами. Порядочный. Умный. Достойный. Из таких слов можно составить похвальную речь любому человеку, если заранее не спросить, в чём именно проявилась его порядочность.

Я взял второй лист и написал сверху: «Приемлемый брак». Словосочетание выглядело сухо, но честно. Любовь нельзя было проверить вопросами, зато можно было заранее установить условия, при которых она хотя бы не превращалась в наказание. Я провёл черту и начал записывать темы: дом, состояние, занятия жены, отношение к её семье, принятие решений, общество, дети, свобода отказа.

Рука остановилась на последнем пункте. В прежней жизни я так и не женился. Причина заключалась не в отсутствии женщин, с которыми можно было представить общий дом. Некоторые отношения подходили к той черте, за которой люди перестают говорить о будущем как об отвлечённой возможности. Каждый раз я видел одну и ту же неприятную вещь: в готовой жизни место для семьи имелось только после работы.

Я мог предложить деньги, удобство, поездки, хорошую квартиру и уверенность в завтрашнем дне. Время предлагалось по остаточному принципу. Запуски, выступления, съёмки, встречи и перелёты входили в календарь первыми, а человек должен был доказать любовь способностью поместиться между ними. Несколько лет мне казалось, что достаточно встретить женщину, которая поймёт устройство моей жизни. Потом я понял, что под словом «поймёт» скрывалось другое: согласится всегда быть второй и никогда не назовёт это вслух. Такого согласия я просить не хотел.

Я не считал брак помехой и не гордился свободой. Просто не хотел обещать присутствие, заранее зная, что при первом серьёзном выборе предпочту дело. Можно было назвать это честностью, можно — удобным способом избежать ответственности. Оба объяснения содержали правду. В любом случае я не продал человеку будущее, которое не собирался обеспечивать собственным временем.

Теперь положение выглядело почти обратным. Времени у меня было много, потому что прежняя жизнь исчезла целиком. Зато дом находился в закладе, типография не имела заказов, а под именем Алексея Ветрова скрывался человек, неделю назад не знавший ни Анфисы, ни Хлудова, ни самого себя, отражавшегося в зеркале. Брак оставался плохим способом решать мои затруднения, даже если Парамон Ильич предлагал оформить его с погашением долга.

Я снова посмотрел на лист. Для самого себя я мог назвать условия довольно точно. Женщина не должна становиться доказательством моего успеха. Её занятия не должны считаться дозволенной прихотью, пока они не мешают моим. Деньги не дают права распоряжаться чужим временем. Совместный дом требует двух участников, а не хозяина и благодарного свидетеля его достижений. Эти условия выглядели разумными. Они же объясняли, почему ни один прежний брак не стал для меня приемлемым: я требовал от другой стороны того, чего сам тогда дать не мог.

Я дописал вопросы для Анфисы. Не прямой перечень качеств жениха, а устройство жизни: чем она готова заниматься после замужества, какое участие желает принимать в делах дома, что считает унижением, какие решения муж не вправе принимать без неё, насколько важны положение и состояние, что она должна сохранить из нынешней жизни. Лист получился обстоятельным. Вручить его молодой женщине можно было только вместе с чернильницей и предложением заполнить до обеда.

На следующее утро я был в церкви. Воскресная служба прошла спокойно. После неё люди задерживались у выхода, приветствовали знакомых и договаривались о визитах. Несколько человек поклонились мне, один господин назвал меня по имени, хотя я не помнил, чтобы нас представляли. За четыре дня город окончательно признал моё существование и теперь распределял меня по своим кругам.

Домой я вернулся пешком. Типография в воскресенье была закрыта. За дверью мастерской стояла тишина, в конторе лежали приготовленные к понедельнику образцы, а пресс впервые не требовал немедленного решения. Я позавтракал, перечитал вечерний список и открыл американский каталог.

Формальный повод для нового визита нашёлся между торговым объявлением и образцом приглашения. Мне действительно требовалось мнение местного купца. Каталог показывал американский способ расположить текст, выделить цену, оставить свободное место и заставить взгляд остановиться на нужной строке. Я понимал впечатление. Хлудов понимал покупателя, который платит собственными деньгами. Если Парамон Ильич объяснит, что местный торговый человек заметит первым, разговор принесёт пользу типографии независимо от остальных целей.

Около часа пополудни я велел извозчику ехать к Хлудовым. Каталог пришлось держать обеими руками. На коленях он занимал место небольшой мебели и при каждом повороте пытался соскользнуть на пол. Вчера я привёз в этот дом пару маленьких мокасин с большой историей. Сегодня вёз большую книгу с вполне честным объяснением. Прогресс был заметен хотя бы по весу.

Пожилой слуга открыл дверь и на мгновение задержал взгляд на каталоге.

— Парамон Ильич дома?

— Дома, Алексей Николаевич.

Хлудов принял меня в той же гостиной. Анфиса сидела возле окна с книгой (снова), но мокасин рядом уже не было. Увидев каталог, она закрыла томик и посмотрела на меня с лёгкой настороженностью.

— Вчера была маленькая часть Америки, — сказала она. — Сегодня вся сразу?

— Только печатная её часть.

Парамон Ильич поднялся из кресла.

— Вы говорили, что придёте через несколько дней.

— Я сказал, что сообщу вам. Сообщаю лично.

— Это быстрее.

— Я рассчитывал на ваш совет.

Последняя фраза изменила его выражение.

— Какой совет?

Я положил каталог на стол и раскрыл заранее отмеченную страницу.

— В понедельник я начинаю искать заказы. Хочу понять, на что здешний купец посмотрит в объявлении прежде всего. Американцы размещают текст иначе, но платить за работу будут здесь. Вы лучше меня знаете тех, кто принесёт деньги.

Хлудов придвинул книгу. Он прочёл несколько крупных английских слов, не пытаясь скрыть, что остальное ему недоступно, и указал пальцем на выделенную строку.

— Это цена?

— Цена.

— Тогда её видно.

— Хорошо?

— Покупатель сперва должен понять, что продают.

Он провёл пальцем выше, по заголовку.

— Название товара крупнее. Потом цена. Потом где искать. Остальное можно мельче.

— А имя продавца?

— Если имя известно — крупно. Если неизвестно, оно только место занимает.

Я записал ответ на небольшом листе, который принёс между страницами каталога. Хлудов перелистнул дальше. Рамки, украшения и свободные поля интересовали его меньше самого порядка сведений.

— Здесь бумаги много пропадает, — сказал он.

— Свободное место помогает увидеть главное.

— Заказчик скажет, что заплатил за пустоту.

— Именно это Климов и предсказывал.

— Правильно предсказывал.

Хлудов кивнул. Анфиса подошла к столу. Сегодня на ней было светлое домашнее платье с тонкой тёмной полосой. Рукава оставались узкими, юбка — широкой, однако ткань была проще вчерашней, а вместо броши у воротника лежал небольшой бант. Она наклонилась над каталогом и сразу перевернула страницу назад.

— Здесь текст читается легче, — сказала она.

Хлудов указал на пустое поле.

— Бумага пропадает.

— В книге тоже оставляют поля.

— Книга стоит иначе.

— Значит, пустое место становится приличным, когда за него заплатили больше?

Парамон Ильич посмотрел на дочь.

— В книге оно нужно, чтобы держать руками и делать пометки.

— В объявлении — чтобы увидеть цену, — сказал я.

— Цена и без пустоты видна, если напечатана крупно.

— Тогда мы установили первый местный принцип: свободное место допустимо, если Парамон Ильич понимает, зачем оно ему.

— Мне оно не нужно.

— Поэтому объяснять придётся заказчику, а не вам.

Анфиса улыбнулась и села по другую сторону стола. Хлудов продолжал листать каталог. На одной странице находились образцы визитных карточек, на другой — торговые объявления, дальше шли приглашения. Парамон Ильич остановился на странице с украшенной рамкой.

— Это к свадьбе? — спросил он. — Слишком много завитков.

— Американские молодожёны, по-видимому, опасаются, что без завитков гости не поймут торжественности события.

Хлудов перевернул страницу, но угол её придержал пальцем. Свадебное приглашение осталось наполовину открытым.

Я достал из внутреннего кармана сложенный лист с вопросами. Перед выходом я переписал его начисто, убрал заголовок и оставил только несколько коротких пометок. Теперь бумага выглядела не как опись будущей жены, а как обычные заметки владельца типографии. Это мало меняло её содержание, но помогало держать разговор в порядке.

— Вчера вы назвали качества, которые цените в людях, — сказал я Анфисе. — Умение слушать, признавать незнание, интересоваться делом, а не только собственной особой.

— Вы всё записали?

— Не всё. У меня хорошая память на полезные возражения.

— И для чего они вам?

— Я хотел понять, что вы считаете хорошей жизнью. Вчера мы до этого не добрались.

Парамон Ильич перестал листать каталог. Анфиса посмотрела сначала на бумагу в моей руке, затем на меня.

— Хорошей жизнью вообще?

— Начнём с семейной. Она труднее помещается в общий ответ.

— Вы быстро выбрали тему для второго визита. Первый ушёл на мокасины. Значит, подарок был вступлением?

— Теперь это уже установлено.

Анфиса положила ладонь на закрытую книгу.

— Спрашивайте, Алексей Николаевич.

В её голосе слышалась готовность отвечать, но взгляд предупреждал: гладкая схема снова будет проверена на скрытую цель. Хлудов устроился в кресле удобнее. Для него разговор, наконец, дошёл до той части, ради которой можно было прервать разглядывание каталога.

— Вы говорили, что любите книги и содержательный разговор, — начал я. — После замужества вы хотели бы продолжить свои занятия?

— Да.

— Даже если муж не разделяет интереса к старым книгам?

— Ему не обязательно интересоваться тем же. Достаточно не считать мои занятия пустой прихотью, которую можно терпеть, пока она не мешает хозяйству.

— А если хозяйство потребует всего вашего времени?

— Хорошо устроенное хозяйство не должно каждый день требовать всего времени хозяйки.

Хлудов пошевелился.

— В большом доме дел хватает, — сказал он.

— Я знаю, папенька.

— Ты сейчас не ведёшь дом одна.

— Поэтому и вижу, сколько дел выполняют другие люди.

Парамон Ильич хотел возразить, но Анфиса произнесла последнюю фразу спокойно, без попытки доказать, что уже понимает всё устройство будущего дома. Он оставил тему.

Я мысленно отметил: умеет считать труд, не романтизирует хозяйство, готова участвовать, но не исчезать в нём.

— Какое участие в делах мужа вы считаете правильным? — спросил я.

Анфиса приподняла брови.

— Это зависит от дел мужа.

— Допустим, у него есть имение, служба или предприятие.

— Я хотела бы понимать, откуда в доме деньги, кому их должны и какие обязательства принимает семья. Муж может решать собственное дело сам. Жена не должна узнавать о последствиях после того, как они уже вошли в переднюю.

Хлудов посмотрел на меня. Я сохранил лицо спокойным. Реплика слишком хорошо подходила к моему знакомству с его заёмным письмом.

— Согласен, — сказал я.

— Вы говорите по опыту?

— За последние дни последствия несколько раз входили в мою переднюю без предупреждения.

— Я предупреждал, — произнёс Хлудов.

— Уже у двери.

— Раньше вы в городе не жили.

Анфиса перевела взгляд с отца на меня, но расспрашивать о долге не стала.

— Значит, вам важно участвовать в решениях? — продолжил я.

— В тех, которые изменят мою жизнь. Я не собираюсь проверять каждый счёт и распоряжение. Но если муж решит продать дом, уехать, принять службу в другом месте или вложить всё состояние в сомнительное предприятие, хотелось бы услышать об этом прежде соседей.

Алексей, судя по дневникам, продал имущество, уехал за океан и вложил деньги так, что мне ещё предстояло выяснить куда. Для него подобный разговор тоже оказался бы полезен, хотя проводить его было уже поздно.

— А если решение разумное? — спросил Хлудов.

— Тогда его легче объяснить.

— Иногда объяснять некогда.

— Жениться тоже не обязательно.

Парамон Ильич нахмурился. Анфиса не повысила голоса и не отвернулась. Она лишь обозначила предел, после которого удобство мужчины переставало создавать обязанность женщины.

Я развернул лист на коленях.

— Положение мужа имеет для вас значение?

— Имеет.

Хлудов кивнул, довольный первым ответом, который можно было измерить общественным весом.

— Какое именно? — спросил я.

— Положение определяет круг жизни, обязанности и то, как с тобой обращаются другие. Делать вид, что оно ничего не значит, было бы глупо.

— Титул?

— Может быть достоинством рода. Достоинством человека становится не всегда.

— Состояние?

Она посмотрела прямо на меня.

— Моё приданое будет значительным. Папенька позаботился об этом.

— Позаботился, — подтвердил Хлудов.

— Но я не хотела бы всю жизнь думать, что муж выбрал приданое, а меня согласился принять вместе с ним.

Парамон Ильич положил ладонь на подлокотник.

— Порядочный человек так не поступит.

— Именно поэтому Алексей Николаевич спрашивает о порядочном человеке.

Она произнесла это без раздражения.

Хлудов откинулся назад, оставив ответ без возражения.

— Значит, муж должен иметь собственные средства? — спросил я.

— Или собственное дело, которое способно содержать семью. Деньги могут уменьшиться, имение — приносить меньше, служба — измениться. Мне важнее, умеет ли человек отвечать за своё положение, а не только наследовал ли его.

Этот ответ подходил Иллариону Петровичу — по словам Хлудова. Он же неожиданно подходил мне: дом, типография, попытка вернуть работников, первые выплаты. Парамон Ильич, вероятно, заметил то же. Его пальцы снова нашли цепочку часов.

— Выходит, владелец типографии уже проходит часть испытания, — сказала Анфиса.

Ирония была мягкой и совершенно ясной.

— Только если типография начнёт приносить деньги, — ответил я.

— Вы предусмотрительно оставили себе время.

— Я привык сначала выяснять условия.

Анфиса чуть склонила голову.

— Вы пришли за советом папеньки о торговых объявлениях, затем открыли свадебное приглашение и теперь выясняете, какое состояние мужа я сочту достаточным. Каталог оказался весьма удобной книгой.

Хлудов посмотрел на приглашение, оставшееся под его рукой, и убрал палец с угла страницы.

— Страница открылась случайно, — сказал он.

— Разумеется, папенька.

— Я принёс каталог ради настоящего совета, — сказал я.

— А вопросы?

— Ради настоящих ответов.

— Для типографии?

— Для понимания вас.

Анфиса опустила взгляд на сложенный лист.

— Вы очень обстоятельно понимаете людей, Алексей Николаевич.

— Поверхностное понимание уже однажды привело меня к истории, которая не выдержала ваших вопросов.

— И теперь вы решили подготовиться лучше.

— Именно.

— Я должна считать, что вы рассматриваете возможность брака?

Хлудов перестал двигать цепочку. В комнате стало тихо. Из коридора донёсся шаг служанки, затем снова стих. Двери оставались открыты, и вопрос Анфисы прозвучал в полностью приличной семейной обстановке, что не сделало его проще.

— Я рассматриваю, что именно вы назвали бы приемлемым браком, — сказал я.

— Это ответ на соседний вопрос.

— На ваш вопрос сегодня я не стану отвечать обещанием.

— Я его и не просила.

— Тогда мы оба проявили осторожность.

Анфиса улыбнулась.

— Значит, возможность вы не исключаете.

— Анфиса, — сказал Хлудов.

— Папенька, Алексей Николаевич задаёт вопросы о моём будущем доме. Было бы невежливо не выяснить, намерен ли он в нём жить.

Парамон Ильич посмотрел с надеждой услышать нужный ответ.

— Сегодня я приехал не делать предложение, — сказал я.

— Сегодня, — повторила Анфиса. — Удобное уточнение.

— Точность вы сами назвали достоинством.

— Я назвала умение понимать сказанное.

— Я понял.

— Тогда продолжайте.

Она устроилась в кресле удобнее. В её голосе сохранилась ирония, однако отказаться от разговора она не собиралась. По всей видимости, возможность того, что я оцениваю её как собственную будущую жену, не оскорбляла Анфису. Она лишь хотела, чтобы я либо признал цель, либо достаточно хорошо выдержал проверку собственной уклончивости.

— Как вы относитесь к семье мужа? — спросил я.

— С уважением, если оно взаимно.

— Если его род считает ваш ниже?

— Я не стану требовать, чтобы люди забыли происхождение. Но жить в доме, где моего отца принимают только из-за денег, не соглашусь.

Хлудов медленно кивнул.

— А если муж не разделяет отношения своей семьи? — спросил я.

— Тогда ему придётся уметь это показать не только мне.

— Публично спорить с родными?

— Не обязательно. Достаточно не поддерживать унижение молчанием.

Фраза была спокойной, но за ней стояла вполне определённая граница. Илларион Петрович принадлежал к древнему роду. Даже если сам он разговаривал с Хлудовым уважительно, оставались родственники, знакомые и общество, для которых купеческое происхождение Анфисы станет удобной темой. Проверять нужно было не отсутствие предрассудков вообще (такого человека искать можно до следующего столетия), а готовность князя не позволять чужим предрассудкам управлять собственным домом.

— Что для вас важнее: привязанность или уважение? — спросил я.

Анфиса подумала.

— Без привязанности дом станет холодным. Без уважения привязанность скоро сделается тяжёлой.

— Значит, нужно и то и другое.

— Вы ожидали, что я соглашусь выбрать половину?

— Я проверял, можно ли упростить задачу.

— Нельзя.

— Это начинает повторяться.

— Возможно, дело в задаче.

Хлудов тяжело вздохнул.

— Люди женятся без таких рассуждений, — сказал он.

— Поэтому некоторые потом рассуждают всю жизнь, — сказала Анфиса.

— Хороший человек будет хорошим мужем.

— Папенька, хороший купец не обязательно хорошо играет на скрипке.

— Мужу не требуется играть на скрипке.

— Вот именно.

Я вмешался прежде, чем Парамон Ильич принялся доказывать, что порядочность заменяет любую совместимость.

— Какой вы представляете семью? — спросил я.

Анфиса перевела взгляд к окну. На улице прошла коляска, и свет на мгновение дрогнул от поднятой пыли.

— Дом, в который мужу и жене хочется возвращаться, — сказала она. — Где можно принимать людей не только по обязанности. Где дети не учатся молчать при появлении отца. Где жена знает дела мужа, а муж не считает её занятия способом занять свободные часы. Где спор не превращается в наказание.

Она замолчала, затем добавила:

— И где оба иногда могут остаться одни.

Последний пункт я понял особенно хорошо.

— Разумно, — сказал я.

— Вы снова фиксируете полезное замечание? — спросила Анфиса.

— Да.

— Для себя?

— Для человека, который должен соответствовать этим условиям.

— Это всё ещё не ответ.

— Зато правда.

Анфиса посмотрела на отца. Парамон Ильич сидел неподвижно. Разговор, начавшийся именно так, как ему хотелось, постепенно обрастал требованиями, которые нельзя было внести в опись приданого. Деньги, дом и дворянство решали лишь часть задачи. Остальное зависело от человека.

— Теперь моя очередь, — сказала Анфиса.

— Спрашивайте, — разрешил я.

— Почему вы сами не женились?

Вопрос ударил точнее, чем я ожидал. Хлудов посмотрел на меня с новым вниманием. Для него американское прошлое уже содержало женщину, мокасины и расставание. Анфиса теперь проверяла, было ли одиночество следствием обстоятельств или характера.

— Потому что моё дело всегда требовало больше времени, чем я готов был признать, — сказал я. — Я мог обеспечить хороший дом, но большую часть собственной жизни проводил бы вне дома. Жениться и ждать, что женщина сочтёт это достаточным, мне показалось нечестным.

— Работа была важнее? — спросила Анфиса.

— Часто, — сказал я.

— Теперь стало иначе?

Я посмотрел на каталог, на открытую страницу с приглашением, затем на Хлудова.

— Теперь моя работа находится через две комнаты от спальни. Это уменьшает расстояние, но пока не решает вопрос полностью.

— Вы продолжаете ставить дело первым?

— Сейчас от него зависят люди, которым я обещал жалованье, и дом, который я пытаюсь сохранить. Делать вид, что могу забыть об этом ради ухаживания, было бы ещё одной ложью.

Анфиса слушала, не перебивая.

— Значит, вы не женились не потому, что не встретили подходящую женщину.

— Подходящего мужа из меня тогда тоже не получилось.

— А сейчас?

— Сейчас я хотя бы умею назвать прежнюю ошибку.

— Это вы считаете достаточным?

— Началом.

Она опустила глаза. Ирония в её выражении стала мягче, но не исчезла.

— Вы расспросили меня о доме, приданом, семье, занятиях и уважении к отцу, — сказала она. — Потом объяснили, почему прежде не женились и чем теперь отличаетесь. Для того, кто сегодня не делает предложения, вы выбрали очень подробный порядок действий.

— Я предупреждал, что привык готовиться.

— К типографским заказам?

— К разговорам, последствия которых важнее самого разговора.

— И какие последствия вы ожидаете от этого?

Я мог ответить: получить критерии, проверить князя, сохранить дом, устроить встречу. Каждая часть была правдой и ни одна не принадлежала Анфисе. Она считала, что разговор ведётся между мужчиной и женщиной, осторожно выясняющими возможность собственного брака. Исправить это понимание можно было лишь именем Иллариона Петровича, а называть его до собственной проверки я не хотел.

— Я хочу не ошибиться в отношении вас, — сказал я.

— Это снова правда с широкими полями.

— Каталог уже начал влиять на мою речь.

Анфиса улыбнулась.

— Хорошо. Тогда запишите ещё одно условие.

Я развернул лист.

— Какое?

— Муж не должен задавать женщине вопросы, смысл которых известен только ему.

Хлудов повернул голову к дочери.

— Анфиса Парамоновна.

— Я отвечаю на вопросы Алексея Николаевича, папенька.

Она снова посмотрела на меня.

— Я могу принять осторожность. Тайную цель принимать не обязана.

Реплика легла точно в слабое место всей моей схемы. Я говорил с Анфисой, чтобы не позволить Хлудову решить её судьбу без участия дочери, и одновременно скрывал от неё причину разговора. Долговая сделка мне не принадлежала, имя князя пока оставалось лишь непроверенной кандидатурой, но от этого скрытая цель не переставала существовать.

— Принимаю условие, — сказал я.

— И исполните?

— Насколько смогу, не выдавая чужих тайн.

— Опять уточнение.

— Честное.

Она кивнула.

— Тогда я тоже отвечу честно. Вы спрашиваете так, словно рассматриваете меня как возможную жену.

Парамон Ильич выпрямился. Каталог лежал перед ним открытым на свадебной странице. Если бы типограф составлял эту сцену заранее, он едва ли сумел бы подобрать более подходящее оформление.

— Я это понимаю, — сказал я.

— И позволяете мне так думать.

— Я сказал, что сегодня не делаю предложения.

— Но не сказали, что никогда не сделаете.

— Я не привык давать обещания за того, кем стану через месяц.

Анфиса посмотрела на меня внимательно.

— Значит, собственной кандидатуры вы пока не снимаете.

— Пока я не подаю её.

— Вы удивительно хорошо различаете действия, которые со стороны выглядят одинаково.

— За это мне прежде платили.

— В Америке?

— В прежней жизни.

Она задержала взгляд на моём лице, но спрашивать о формулировке не стала.

Парамон Ильич наконец вмешался:

— Вы друг друга поняли?

— Алексей Николаевич понял, что я считаю приемлемым браком, — ответила Анфиса.

— А ты?

— Я поняла, что он пришёл за советом о типографии, принёс свадебное приглашение и пока не подаёт собственной кандидатуры.

— Приглашение было в книге, — сказал Хлудов.

— Я помню, папенька.

Он посмотрел на меня.

— Совет вы получили?

— Получил.

— По типографии?

— И по ней тоже.

Парамон Ильич закрыл каталог. Его ладонь легла на обложку.

Анфиса поднялась и подошла к окну. Потом обернулась.

— В следующий раз, Алексей Николаевич, принесите собственные условия.

— Брачные?

— Разговорные. С брачными вы и без того не торопитесь.

— Разумная предосторожность.

— И ещё одно.

— Слушаю.

— Если снова принесёте книгу под видом делового повода, выберите ту, где нет свадебных приглашений. Иначе папенька будет считать каждую страницу добрым знаком.

Хлудов нахмурился.

— Я ничего такого не считаю.

Анфиса посмотрела на его руку, всё ещё лежавшую на закрытом каталоге.

— Разумеется, папенька.

Я сложил лист и убрал в карман. Вечером в третьей графе стояло больше вопросов, чем ответов. Теперь у меня появились настоящие условия: уважение к её уму и занятиям, независимость от приданого, готовность принять её отца без стыда, участие жены в решениях, собственное дело мужа, способность слушать и право Анфисы отказаться. Оставалось установить, способен ли хоть один мужчина соответствовать этому перечню. Анфиса, по всей видимости, решила, что первым проверяемым буду я.

— Раз уж вы так обстоятельно выясняли, чем я намерена заниматься после замужества, — сказала Анфиса, — покажу, чем я занимаюсь сейчас.

Она подошла к невысокому шкафу возле окна. Парамон Ильич посмотрел на часы, затем на закрытый каталог.

— Я ненадолго оставлю вас, — сказал он. — Алексей Николаевич, книгу не убирайте. Я ещё не всё посмотрел.

— Американцы будут польщены вашим вниманием.

— Пусть сперва научатся бумагу не переводить.

Хлудов вышел в соседнюю комнату, оставив дверь открытой. Приличия сохранялись без необходимости держать хозяина в кресле на протяжении всего разговора.

Анфиса открыла шкаф и вынула оттуда несколько тетрадей, сложенных вместе и перевязанных узкой лентой. Сверху лежали отдельные листы с пометками по краям. Анфиса развязала ленту и разложила листы на столе. Я отметил, что почерк на страницах был ровный, заметно мельче почерка Алексея и значительно понятнее. Между строк встречались вставки, возле отдельных мест стояли знаки, отсылавшие к пометкам на полях. Некоторые страницы были переписаны начисто, другие покрывали исправления. Две лежавшие сверху таблицы напоминали мои вечерние расчёты, только вместо денег и сроков в них стояли некие названия, даты и несколько фамилий.

— Вы составляете каталог? — спросил я.

— Опись уже есть.

— Тогда что это?

— Попытка понять историю отдельных книг.

Она перелистнула несколько страниц и остановилась на листе, где рядом с основным текстом были тщательно переписаны три короткие надписи, сделанные разными почерками.

— В собрании папеньки есть старые и старопечатные книги. О некоторых известно, откуда они пришли. О других говорят одно, а записи внутри показывают другое. На переплётах, первых листах и полях остаются имена владельцев, даты, цены, семейные события. Иногда одна строка сообщает о книге больше, чем вся позднейшая опись.

— Например?

Анфиса указала на первую из переписанных надписей.

— Здесь человек написал своё имя и год приобретения. Ниже другой рукой отмечено, кому книга передана. Ещё позднее появилась запись о рождении ребёнка. По датам можно установить, что книга оставалась в семье не меньше полувека.

— Если все записи подлинные.

— Разумеется.

— Как вы это проверяете?

Она посмотрела на меня внимательнее. Вопрос, по-видимому, оказался первым, который относился к самой работе, а не к намерениям автора.

— Сравниваю почерк с другими записями, если они есть. Смотрю на чернила, язык, даты. Ищу те же имена в семейных бумагах. Иногда удаётся установить только одно звено, а остальное остаётся предположением.

— Вы отмечаете разницу?

— Между установленным и предполагаемым?

— Да.

Анфиса перевернула лист и показала два разных знака на полях.

— Здесь сведения подтверждены. Здесь я только предполагаю. В нескольких местах сначала написала уверенно, потом пришлось исправить.

— Кто нашёл ошибку?

— Я.

— Это хороший рецензент.

— Не всегда. Собственные ошибки он замечает поздно.

Я пролистнул несколько страниц. Текст оказался плотным, но порядок просматривался. Сначала Анфиса описывала книгу: состояние, печать, переплёт, повреждения. Затем приводила надписи и пометки, отделяя точное чтение от сомнительных букв. После этого пыталась восстановить переход экземпляра от одного владельца к другому. Иногда цепочка получалась короткой, иногда занимала несколько поколений, а в одном месте заканчивалась вопросительным знаком.

— Вы пишете о владельцах больше, чем о содержании книг, — сказал я.

— Не всегда.

— На этих страницах — больше.

— Потому что вы открыли раздел о владельческих записях.

Она перевернула несколько листов назад. Там находилось описание печати, ошибок в строках и различий между двумя экземплярами одного издания. Я прочитал первый абзац, понял отдельные слова и потерял смысл примерно там, где Анфиса начала сравнивать расположение строк и особенности букв.

— Теперь содержание взяло убедительный реванш, — признал я.

— Вы ничего не поняли?

— Понял, что две книги, которые я счёл бы одинаковыми, для вас совершенно разные.

— Это уже немало.

— Остальное требует человека, знающего предмет.

— Я предполагала, что вы его не знаете.

— Тогда зачем показываете?

Анфиса собрала несколько разошедшихся листов и выровняла их края.

— Вчера вы сказали, что хороший разговор важнее большинства развлечений. Сегодня задали мне вопросы о том, что я хочу сохранить в семейной жизни. Я ответила: возможность заниматься своим делом. Теперь хочу понять, считаете ли вы делом только то, что приносит доход.

Проверка действительно началась с рукописи. Анфиса не собиралась довольствоваться моим согласием на право женщины читать книги. Такое согласие ничего не стоило, пока занятие оставалось приятным дополнением к её облику. Она принесла настоящий труд: неровный, незаконченный, требующий времени и способный отнять вечера у хозяйства, гостей и будущего мужа.

— Нет, — сказал я. — Доход подтверждает, что кто-то готов заплатить за результат. Полезность и серьёзность он измеряет хуже.

— Для владельца типографии это неожиданное признание.

— Типография тоже пока приносит только расходы. Отказать ей в праве считаться делом было бы опасно для моего самолюбия.

Анфиса улыбнулась, но рукопись не закрыла.

— Что вы хотите с ней сделать? — спросил я.

— Пока закончить.

— Это действие. Я спрашиваю о результате.

— Сохранить то, что ещё можно установить.

— Для кого?

Она немного помедлила.

— Для людей, которым интересны сами книги и их история.

— Таких много?

— Не знаю.

— Хотите, чтобы они прочитали текст?

— Возможно.

— Тогда вам придётся решить, сколько они уже знают. Здесь, — я указал на сравнение двух изданий, — вы пишете для человека, которому ничего не нужно объяснять. А несколькими страницами раньше подробно рассказываете, почему запись на полях важна.

Анфиса придвинула лист к себе.

— Это плохо?

— Это разные читатели. Один уже понимает предмет и станет проверять ваши выводы. Второму сначала нужно объяснить, зачем тратить время на чужие имена в старой книге.

— А вы к которому относитесь?

— Ко второму. С некоторой надеждой когда-нибудь не мешать первому.

Анфиса перечитала абзац, на который я указал.

— Люди, знающие старые книги, скажут, что объяснение излишне, — произнесла она.

— Люди, знающие старые книги, всё равно прочтут дальше. Остальные могут уйти раньше.

— Вы рассуждаете как человек, которому важно удержать читателя.

— Это одна из немногих вещей, в которых я действительно понимаю.

— Даже если ради неё приходится упрощать?

— Упрощать мысль — плохо. Облегчать вход к ней — полезно.

Анфиса положила ладонь на страницу.

— Старые книги не обязаны быть лёгкими.

— Не обязаны. Но читатель тоже не обязан быть терпеливым.

— Значит, нужно подчиниться его нетерпению?

— Нужно дать ему причину продолжить. После этого можете потребовать столько внимания, сколько заслуживает предмет.

Она посмотрела на меня так, словно ответ оказался одновременно полезным и неприятным. Через несколько секунд взяла карандаш и сделала короткую пометку возле указанного абзаца.

— Что вы написали?

— «Объяснить раньше».

— Значит, я уже испортил вам страницу.

— Она и до вас была испорчена.

— Теперь хотя бы с участием владельца типографии.

Анфиса перелистнула несколько листов и остановилась на другом разделе.

— Здесь я пишу о семейных записях. Иногда книгу хранили не из-за самого текста. В ней отмечали рождения, смерти, браки, переезды. Она переходила к детям вместе с остальными вещами, но сохраняла то, что в других бумагах терялось.

— Семейная память в переплёте.

— Не только память. Иногда свидетельство.

— Для суда?

— Для семьи. Люди помнят события по-разному. Запись, сделанная в тот же год, оставляет меньше места для позднейших украшений.

— Не всегда.

— Что вы имеете в виду?

— Человек способен украсить событие сразу.

Анфиса задумалась.

— Вы не очень доверяете письменным свидетельствам.

— Я не доверяю свидетельству только потому, что оно письменное. Бумага сохраняет слова. Правдивость приходится устанавливать отдельно.

— Папенька сказал бы, что бумага надёжнее человека.

— Парамон Ильич имеет в виду бумагу с суммой, сроком и подписью. Семейная запись составляется не для взыскания.

— Поэтому ей можно верить меньше?

— Поэтому нужно понимать, зачем её сделали.

Она провела карандашом вдоль поля, не оставляя следа.

Спросила:

— Человек записал рождение сына. Какую выгоду вы станете искать?

— Не выгоду. Причину выбрать именно эту книгу. Почему запись появилась здесь, а не на отдельном листе? Кто должен был её увидеть? Почему один ребёнок назван подробно, а другой только именем? Почему смерть записана через месяц, а рождение в тот же день?

Анфиса подняла глаза.

— Вы сейчас придумываете вопросы.

— Это моя основная работа.

— Вы сказали, что помогали людям представлять свои дела.

— Чтобы правильно представить дело, приходится сначала понять, что человек считает главным. Он часто сообщает это не словами, а выбором подробностей.

Она снова посмотрела на страницу. В первый раз за весь разговор выражение её изменилось не от иронии и не от проверки моей фразы. Анфиса увидела в вопросах возможность продолжить собственную работу.

— В одной книге записаны рождения всех детей, — сказала она. — Но возле двух имён указано время, а возле остальных нет.

— Почему?

— Я считала, что тот, кто писал, просто был точнее в эти годы.

— Возможно.

— Вы думаете иначе?

— Я ничего не думаю. Вы видели книгу, я — только ваш пересказ. Но если подробность отличается, полезно спросить, почему.

— Иногда ответа нет.

— Тогда остаётся хороший вопрос.

Она сделала вторую пометку. На этот раз написала несколько слов и подчеркнула одно из них.

— Покажете? — спросил я.

— Когда сама пойму, что написала.

— Разумная защита авторского труда.

Анфиса собрала листы в прежнем порядке. Она не торопилась снова перевязывать их лентой. Несколько страниц оставила раскрытыми, словно разговор ещё не закончился.

— Вы всё время спрашиваете о цели, читателе и причинах, — сказала она. — Но не сказали, хорошо ли написано.

— Я прочитал четыре страницы кусками.

— Некоторым этого хватает для похвалы.

— Для похвалы мне хватило бы обложки. Для мнения придётся читать.

— Значит, пока мнения нет.

— Есть предварительное.

— Какое?

Я посмотрел на аккуратные ссылки, переписанные надписи и места, где уверенное утверждение было исправлено на осторожное предположение.

— Вы не собираете редкости для того, чтобы показать образованность. Вы пытаетесь доказать каждую связь и отмечаете место, где доказательства кончаются. Это серьёзная работа.

Анфиса молчала. Похвала не заставила её улыбнуться, но напряжение в пальцах, удерживавших край листа, ослабло.

— А написано как? — повторила она.

— Этого я пока не знаю.

— Вы опять ушли от ответа.

— Нет. Я отказался отвечать раньше времени. Вы сами включили это качество в требования к умному мужчине.

— Способность признать незнание?

— Именно. Пользуюсь первой возможностью соответствовать.

Она закрыла верхнюю тетрадь.

— Хорошо. Прочтите.

— Всю?

— Вы хотели узнать, чем я занимаюсь.

— Я не ожидал, что ответ потребует нескольких вечеров.

— Можете отказаться.

— После сегодняшних вопросов это будет выглядеть как признание, что мне интереснее будущая жена, чем её настоящее занятие.

— Я не употребляла слов «будущая жена».

— Зато достаточно внимательно следили, как употребляю их я.

Анфиса слегка улыбнулась.

— Так вы прочтёте?

— Прочту.

— И скажете, где потеряли смысл.

— Боюсь, полей может не хватить.

— Возьмите отдельную бумагу.

— Где объяснение требуется раньше, где вывод не следует из приведённого, где читатель не понимает, почему подробность важна?

— Да.

— Ошибки в датах и старых изданиях я не найду.

— От вас этого не требуется.

— Тогда мы правильно разделили обязанности. Вы знаете книги. Я знаю, где человек перестаёт слушать.

— Читать.

— В данном случае — читать.

Она перевязала тетради лентой. Узел получился аккуратным и плоским, в отличие от моих упражнений с упаковкой мокасин. Потом передвинула рукопись на мою сторону стола.

Я положил ладонь на верхнюю обложку. По объёму чтение выглядело серьёзнее некоторых платных курсов, которые в прежней жизни обещали полностью изменить человека за три недели. Анфиса обещаний не давала. Она только требовала внимания.

— Когда вернуть? — спросил я.

— Когда прочтёте.

— Опасный срок. Некоторые книги при таких условиях остаются у знакомых до конца дружбы.

— Мы ещё не решили, друзья ли мы.

— Значит, рукопись поможет установить.

— Или помешает.

— Это тоже результат.

Парамон Ильич вернулся в гостиную. Он посмотрел на перевязанные тетради передо мной, затем на дочь.

— Что это?

— Моя работа о старых книгах, папенька. Алексей Николаевич прочтёт.

Хлудов перевёл взгляд на толщину рукописи.

— Зачем?

— Я попросила.

Такой ответ он понимал хуже просьбы о деньгах, но оспаривать не стал.

— Каталог забираете? — спросил он.

— Мне он понадобится завтра.

— Вот здесь, — Хлудов открыл книгу на отмеченной странице, — имя всё-таки нужно крупнее. Если человек известен.

— Записал.

— И цена рядом с товаром, а не внизу.

— Это тоже.

Он закрыл каталог и подвинул его ко мне. Я положил рукопись сверху. Вместе они образовали стопку, которую снова пришлось держать двумя руками.

Анфиса проводила меня до двери гостиной.

— Алексей Николаевич.

— Слушаю.

— Не хвалите то, чего не поняли.

— А то, что пойму?

— Сначала задайте вопрос.

— Это значительно увеличит срок чтения.

— Вы сами сказали, что хороший вопрос тоже результат.

— Начинаю сожалеть, что сообщил вам столько полезных мыслей.

— Я предупреждала: у меня хорошая память.

Я поклонился и взял книги. Американский каталог лежал снизу, рукопись Анфисы — сверху. Каталог я уже показывал работникам и Хлудову, объяснял по нему свободные поля, заголовки и цену. С рукописью подобная уверенность не годилась. Её предстояло действительно прочесть.

Обратная дорога заняла больше времени, чем путь к Хлудовым. Каталог и рукопись приходилось удерживать обеими руками, поэтому на каждом повороте я сначала спасал верхнюю тетрадь, потом нижнюю книгу и лишь после этого заботился о собственном равновесии. Извозчик дважды оглядывался, словно ожидал, что пассажир, добровольно нагрузившийся таким количеством бумаги в воскресенье, должен либо принадлежать к учёному сословию, либо быть наказан за какой-нибудь проступок.

К дому я подъехал под вечер. Двор стоял пустой, дверь типографии была заперта. После рабочих дней тишина в мастерской ощущалась особенно ясно: не звенели литеры, не двигался пресс, Климов не объяснял кому-нибудь разницу между возможным и обещанным. За стеной находилась вся моя деловая жизнь, но воскресный порядок позволял ей хотя бы один вечер обойтись без хозяина.

Я внёс книги в кабинет и положил их на стол. Американский каталог сразу занял привычное место возле чернильницы. Рукопись Анфисы осталась сверху, перевязанная узкой лентой. При свете одной свечи тетради выглядели ещё толще, чем в гостиной Хлудовых.

Я развязал ленту и поднял первую страницу. Почерк был красивый, поля — заполнены пометками, между строк стояли небольшие вставки. Уже по первым листам было видно, что Анфиса не просто переписала сведения из отцовской описи. Она сравнивала записи, отмечала сомнения, возвращалась к прежним выводам и исправляла их. Для чтения требовались время, внимание и хотя бы минимальное знакомство с предметом. Из трёх условий у меня имелось только первое, да и то в ограниченном количестве.

Завтра открывалась мастерская. Нужно было поговорить с Климовым о двух вариантах образцов и решить, кому из прежних заказчиков Михаила следует нанести первый визит, чтобы показать работникам своё рвение. Если начать чтение рукописи сейчас, я либо просижу над ней половину ночи, либо прочту несколько страниц и утром буду помнить только то, что на полях встречалось много вопросов.

Я снова перевязал тетради.

— До вас очередь тоже дойдёт, Анфиса Парамоновна, — сказал я.

Рукопись не выразила сомнения. В отличие от автора, она вообще оказалась удобным собеседником.

Я открыл нижний ящик письменного стола. В нём лежали чистые листы, несколько пустых папок и сложенный список вопросов о приемлемом браке. Список я передвинул глубже, рукопись положил сверху, чтобы не пришлось разыскивать её под счетами и хозяйственными записями. Лента не позволяла листам разойтись. Я закрыл ящик и проверил, свободно ли он выдвигается. Теперь на столе остался только каталог. Его я тоже убрал, но уже на полку: завтра он мог понадобиться в конторе. Вечер всё ещё был свободен.

Я достал из шкафа дневниковые тетради Алексея. Записи в каждой начинались без объяснений, обрывались на половине мысли, продолжались через несколько недель с именем, уже не нуждавшимся для автора в представлении. Почерк менялся от страницы к странице: в одних местах буквы стояли раздельно, в других строка превращалась в длинное движение пера, где слово можно было угадать лишь по соседним словам.

Морская вода добавила собственную редакцию. Края листов покоробились, несколько страниц слиплись, чернила местами расплылись. На одной стороне слово сохранялось целиком, на другой от него оставались первая буква и хвост последней. Алексей, вероятно, и без воды не предполагал, что однажды посторонний человек станет восстанавливать его жизнь по наклону пера и расстоянию между кляксами.

Я выбрал тетрадь, которую уже разбирал прежде. В ней находились записи, сделанные во времена отъезда из России. Именно отсюда я узнал о смерти родителей, продаже дома, земли и остального имущества. Несколько страниц между понятными фрагментами до сих пор оставались почти неразобранными.

Я положил рядом чистый лист и разделил его на две части. Слева записывал то, что удавалось прочесть буквально. Справа — нормальными словами, без сокращений и оборванных окончаний. Такой порядок не превращал меня в специалиста по старому почерку, зато не позволял через час принять собственную догадку за авторскую фразу.

Первые строки не дали ничего полезного. Алексей перечислял дорожные расходы, упоминал человека только по фамилии и жаловался на задержку каких-то бумаг. Фамилия уже встречалась раньше, но без пояснения. Я перенёс её на отдельный лист повторяющихся имён и продолжил.

Следующая страница была повреждена сильнее. Верхний угол размок и высох складкой, две строки слились. Пришлось держать лист под углом к свече и разбирать каждую букву отдельно. Несколько слов я прочитал неверно, зачеркнул и начал снова. Постепенно фраза сложилась.

Речь шла о родителях. Алексей называл себя поздним ребёнком. Он писал, что отец и мать обзавелись ребёнком уже не в молодости. Точных лет он не указал. Даты их рождения в этой записи тоже не было. Я перенёс первый факт на чистый лист: «Алексей считал себя поздним ребёнком».

Дальше почерк становился торопливее. Одно слово пришлось искать на соседней странице: автор употребил то же сокращение в более ясной строке. После этого смысл абзаца восстановился. Алексей сожалел, что родился так поздно. Считал, что, появись он у родителей раньше, их совет и поддержка оставались бы с ним дольше. Обоих он потерял к тому времени, когда собирался начать самостоятельную жизнь.

Я записал второй и третий факты: «Родители были уже немолоды при его рождении. Он полагал, что слишком рано лишился их поддержки». В записи не было рассказа об их смерти. Алексей упоминал её как уже известное самому себе обстоятельство. Не описывал ни болезнь, ни последние дни, ни похороны. Он писал о том, что пришлось решать после: имущество оставалось в России, дальнейшая жизнь не была устроена, советоваться стало не с кем.

Это совпадало с тем, что я разобрал прежде. После смерти родителей он продал дом, землю и остальное принадлежавшее ему имущество. Затем уехал в Америку. Денег или собственности, оставленных в России на случай возвращения, дневник не называл. На чистом листе появились ещё две строки: «После смерти родителей он сам распоряжался оставшимся имуществом. Он продал его перед отъездом в Америку».

Эти факты новыми не были, но теперь стояли рядом с причиной, которую Алексей называл сам. Отъезд следовал не только за продажей имущества. Он следовал за потерей людей, на чью поддержку Алексей привык рассчитывать. Я перечитал разобранный абзац ещё раз. Несколько слов оставались неясными. Одно могло означать «совет», другое — «помощь». Для общего смысла разница была небольшой, но я всё же поставил возле них вопросительные знаки. Если тот же оборот встретится на другой странице, формулировку можно будет уточнить.

Следующие две страницы содержали только дорожные записи. Алексей перечислял вещи, которые следовало уложить, упоминал бумаги на проданное имущество и человека, обещавшего помочь с расчётами. Имени помощника рядом не было. Потом шёл английский адрес и сумма, назначение которой я не смог определить. Я выписал адрес отдельно, сумму — рядом, не соединяя их между собой.

На последней читаемой строке вечера Алексей снова упоминал родителей. Он жалел, что они не увидят его самостоятельным. Ни Америку, ни будущее предприятие он в этой фразе не называл. Просто отмечал, что принимать решение теперь приходится одному. Я добавил последнюю строку: «Он хотел устроить самостоятельную жизнь после их смерти».

Получился короткий перечень. Без возраста родителей, без подробностей их болезни и без точной даты, когда решение об отъезде стало окончательным. Дневник сообщал только то, что Алексей считал важным в тот день.

Я не стал читать дальше. За вечер удалось разобрать меньше половины страницы, и рука уже дважды написала одно слово вместо другого. При таком состоянии любая следующая строка требовала бы утром отдельной проверки. Я вложил лист с расшифровкой между страницами тетради, но не в самое повреждённое место. Остальные записи сложил рядом и перевязал общей тесёмкой. Дневники вернулись в шкаф.

В понедельник типография возобновила работу. Я понял это ещё до того, как вышел в контору. В рабочей половине отодвинули тяжёлый засов, открылись ставни, затем несколько раз звякнул металл. Через стену доносились шаги, скрип передвигаемой кассы и ровный стук, назначение которого я пока не мог определить. Пресс молчал. Печатать было нечего, однако мастерская уже производила звуки предприятия, уверенного, что отсутствие заказов является временным недоразумением и должно быть устранено хозяином.

Хозяин сидел за столом и смотрел на имя князя Иллариона Петровича Неретинского. Я написал его на чистом листе, чтобы отделить человека от всего, что о нём говорили. Не помогло. Имя по-прежнему состояло главным образом из княжеского титула, хорошей репутации и уверенности окружающих, что дальнейшие объяснения излишни. Илларион Петрович был богат, независим, умён, вдов и интересовался книгами. Для одного человека набор получался почти неприлично удачным. Оставалось узнать, насколько он соответствует владельцу.

Хорошая репутация вообще была вещью полезной и не всегда подробной. Она позволяла рекомендовать человека, не объясняя, как он разговаривает с домашними, что делает, когда ему возражают, и способен ли выслушать чужую мысль, не ожидая благодарности за сам факт молчания. Человек мог исправно платить долги, подавать руку знакомым дамам, жертвовать на собор и при этом превращать семейный завтрак в ежедневное испытание характера. Общество всё равно называло его порядочным: за завтраком оно не присутствовало.

Илларион Петрович производил благоприятное впечатление даже издали. У соборного крыльца люди замечали его раньше, чем он замечал их, а младший брат держался рядом с ним уважительно. Сам князь, на мой взгляд, ни перед кем не суетился и никого не заставлял суетиться вокруг себя. Для нескольких минут на площади это было много. Для брака — недостаточно.

Анфисе Парамоновне требовался не просто достойный человек. Достойными называли столь многих, что слово уже нуждалось в дополнительных документах. Ей нужен был мужчина, способный заметить в женщине не только хорошее воспитание, правильное происхождение и удобный характер, которого у неё, к счастью, не имелось. Князь мог любить книги и при этом считать женское суждение о книге разновидностью приятного домашнего шума. Мог спокойно относиться к купечеству, пока купец стоял по другую сторону прилавка. Мог быть независим от денег Хлудова и весьма зависим от мнения людей, которые никогда не вошли бы в дом Хлудова без особой причины. Всё это следовало выяснить лично.

Я перечитал имя князя и перевернул перо в пальцах. В прежней жизни знакомство с нужным человеком начиналось с письма, общего приятеля или приглашения выступить на мероприятии. Здесь письмо требовало формы, общий приятель — самого общего приятеля, а мероприятия происходили по причинам, которые нельзя было придумать к ближайшему полудню. Можно было ждать случайной встречи. Но случайные встречи обладали тем недостатком, что случались преимущественно тогда, когда человек уже нашёл другой способ решить задачу.

Прийти к Иллариону Петровичу и прямо объявить, что я хотел бы оценить его как возможного мужа для дочери купца, было бы честно. Честность, однако, не всегда заменяла здравый смысл. Князь мог счесть мой визит оскорблением, Анфиса Парамоновна — самоуправством, а Хлудов, вероятно, спросил бы только, когда ждать ответа. Из всех участников один Парамон Ильич обладал редким умением не замечать неудобства способа, если способ приближал результат. Требовался повод, при котором князь согласится со мной говорить и не станет спрашивать, какое отношение я имею к его семейному положению.

Американское прошлое открывало некоторые двери, но пользоваться им следовало осторожно. Человек, вернувшийся после пяти лет за океаном, мог вызвать любопытство. Человек, явившийся к незнакомым князьям ради удовлетворения этого любопытства, рисковал превратиться в передвижную выставку. Мне пришлось бы рассказывать о прериях, индейцах и речных пароходах человеку, который, возможно, знал об Америке больше меня. Алексей там хотя бы жил. Я же располагал книгами Купера, несколькими фильмами и общей уверенностью, что бизонов было много.

Светский визит тоже не годился. Для него у нас не имелось ни знакомства, ни общей службы, ни родства. Сергей Петрович видел меня дважды и оба раза не выразил желания познакомить со старшим братом. Обращаться к нему за содействием означало сначала объяснить, зачем мне понадобился Илларион Петрович. Объяснение могло заинтересовать князя Сергея сильнее, чем мне бы хотелось. Оставалось дело.

Дело у меня теперь было. Оно занимало половину дома, требовало жалованья, бумаги, краски и заказчиков. У него имелся железный пресс, несколько комнат оборудования и хозяин, который с каждым днём всё увереннее отличал наборную кассу от предмета мебели. Типография могла печатать объявления, счета, визитные карточки, приглашения, программы и (с некоторым допущением) книги. Илларион Петрович интересовался книгами. Следовательно, я мог явиться к нему как владелец мастерской и предложить её услуги.

На бумаге эта мысль выглядела превосходно. В действительности незнакомый молодой человек должен был прийти к князю и сообщить, что в городе снова открылась типография, о существовании которой князь, вероятно, знал ещё тогда, когда сам молодой человек находился в Америке. Новость имела ограниченную ценность. Особенно для человека, не замеченного за привычкой срочно заказывать сотню приглашений по понедельникам.

Я встал и прошёлся по конторе. За стеной снова послышался металлический звон, потом всё стихло, и в тишине стало особенно заметно, что предприятие работает без единого клиента. Предлагать князю услуги следовало так, чтобы он не почувствовал себя человеком, которого выбрали только потому, что остальным ещё не успели предложить. В прежней жизни для этого существовали слова «особое предложение», «ограниченный круг» и «индивидуальный подход». Их ценность состояла в том, что каждое можно было одновременно сообщить нескольким тысячам человек. Здесь требовалось не слово, а предмет.

Я посмотрел на полку. Американский каталог стоял между двумя деловыми книгами и превосходил обеих внешностью. Толстый переплёт, плотная бумага, страницы с образцами объявлений, карточек, приглашений и титульных листов. Даже закрытым он выглядел так, словно прибыл не в губернский город, а по меньшей мере на международную выставку, которой ещё предстояло быть учреждённой. Я снял его с полки и положил на стол.

Каталог. Мне даже не пришлось придумывать ему новое назначение. Он уже содержал то, чего не хватало предложению: доказательство, что разговор идёт не только о типографии Михаила Андреевича, известной князю по прошлым годам, но и о другом взгляде на печатную работу. Я мог показать Иллариону Петровичу образцы, спросить его мнение, поговорить о книгах, бумаге, расположении текста и назначении издания. Князь получал право быть знатоком. Я получал право наблюдать, каким знатоком он становился, когда рядом находился человек ниже его по положению. В прежней жизни это называлось демонстрацией продукта. Продукта у меня пока не было, зато имелась демонстрация.

Я раскрыл каталог. На первой попавшейся странице находилось объявление с таким количеством рамок, завитков и шрифтов, что сам товар терялся среди доказательств уважения к нему. Местная мастерская не смогла бы воспроизвести всё это без посторонней помощи, новых клише и, вероятно, нескольких месяцев терпеливого объяснения, зачем приличному объявлению понадобилось столько украшений. Но копировать страницу целиком и не требовалось. Достаточно было показать композицию, порядок текста, размер имени, использование свободного места. Типография могла предлагать собственные решения, а не обещать за одну неделю превратиться в Бостон.

Я перевернул несколько листов. Приглашение. Визитная карточка. Титульная страница небольшой книги. Объявление о продаже товара. Ещё одно приглашение, на котором имя хозяина дома занимало больше места, чем причина собрания. Этот порядок был понятен и в России. Некоторые культурные различия благополучно исчезали, стоило человеку решить, какое слово следует напечатать самым крупным.

Каталог неожиданно оказался очень нужной вещью. До сих пор я относился к нему как к части чужого багажа, которую следовало беречь и не слишком внимательно объяснять. Теперь выяснилось, что книга способна работать. Она не требовала жалованья, не спорила о сроках, не задавала вопросов о моём знании печатного дела и при этом производила впечатление лучше хозяина типографии. В любом предприятии такого сотрудника следовало ценить.

Я выбрал несколько страниц, которые можно было показать без риска пообещать невозможное. Простая рамка вокруг объявления. Строгий титульный лист. Две визитные карточки. Приглашение, где текст располагался свободнее, чем в привычных мне местных образцах. Между страницами я вложил узкие полоски бумаги. Они сразу начали выпадать, поэтому пришлось нарезать их длиннее и загнуть за край листа. Каталог принял усовершенствование без благодарности.

Оставалось решить, что именно я скажу князю. «Ваше сиятельство, я намерен возобновить дело покойного дяди и хотел бы предложить вам услуги типографии» звучало правильно и скучно. При такой фразе человек вспоминал, что у него нет срочной потребности в печатной продукции, выражал пожелание успеха и возвращал посетителя в переднюю. Мне требовалось сначала дать Иллариону Петровичу причину открыть каталог.

Я попробовал иначе:

— Ваше сиятельство, из Америки я привёз несколько образцов печатного дела, которые могут быть интересны человеку, любящему книги. Теперь мне принадлежит здешняя типография. Я хотел бы показать вам, что из этих образцов можно применить у нас.

Последнее слово мне понравилось. Не «исполнить», не «повторить» и не «заказать», а «применить». Оно ничего не обещало, но открывало разговор. Князь мог возразить, заинтересоваться, спросить о возможностях мастерской или просто перелистать страницы. В каждом случае он говорил бы о вкусе, книгах и людях, которые для него работают. Мне оставалось слушать.

Я закрыл каталог и повторил начало ещё раз, уже не вслух. В нём не было Анфисы Парамоновны, Хлудова, брака и моего интереса к семейному характеру князя. Зато были Америка, книги и типография. Все три существовали в действительности. Для хорошего повода этого было достаточно. Избыточная ложь обычно требовалась человеку за не имением подходящей правды.

За стеной работа стала громче. Теперь я различал частый стук, скольжение дерева по полу и короткий скрип пресса, который, вероятно, проверяли после простоя. Типография готовилась принимать заказы. Первого заказчика у меня ещё не было, зато имелся первый человек, которому я собирался предложить её услуги без особой надежды, что он что-нибудь закажет.

Для начала предприятия подход получался своеобразным. Но и предприятие досталось мне вместе с чужим именем, долгом и обязательством устроить судьбу незнакомой женщины. Обычные способы развития бизнеса могли немного подождать.

Я убрал лист с именем князя в ящик, оставив на столе только каталог. Теперь всё выглядело именно так, как требовалось: владелец типографии собирался нанести деловой визит человеку, интересующемуся книгами. Ни один предмет в комнате не возражал.

Каталог я взял под мышку, затем передумал и понёс обеими руками. Для делового реквизита он весил слишком много. Впрочем, лёгкие доказательства редко производили нужное впечатление.

Легче каталог не стал и за дверью конторы. Я прижал его локтем, открыл дверь свободной рукой и вошёл в мастерскую, стараясь не потерять ни книгу, ни бумажные закладки, ни достоинство владельца предприятия. Последнее удерживалось хуже всего: нижний край переплёта упирался в бедро, верхний норовил откинуться, а одна закладка уже наполовину выбралась наружу и явно собиралась начать самостоятельную жизнь.

В мастерской работали. Климов стоял возле наборных касс и разбирал старую форму. Егор раскладывал литеры, сверяясь с отделениями перед собой. Рогов возился у пресса, сняв сюртук и закатав рукава. На моё появление первым посмотрел Егор, за ним Климов; Рогов поднял голову последним. Я не заговорил сразу. Прошёл ещё несколько шагов, переложил каталог так, чтобы был виден переплёт, и лишь тогда остановился.

За семнадцать лет я усвоил простое правило: важность сообщения редко содержится в самом сообщении. Чаще она возникает за секунду до него, когда люди уже поняли, что сейчас им скажут нечто предназначенное именно для них.

— Господа, — произнёс я, — сегодня у типографии появится будущий заказчик.

Егор сразу отложил литеру. Климов не сделал этого, но перестал перебирать набор. Даже Рогов задержал ветошь на железной детали. Пауза получилась короткой и достаточной.

— Я еду к князю Иллариону Петровичу Неретинскому.

Имя сделало остальное. Егор посмотрел на каталог. Климов — на меня. Рогов снова занялся прессом, однако уже медленнее.

— К князю? — переспросил Егор.

— К князю.

Я не стал объяснять, что Илларион Петрович ещё не соглашался ничего печатать, не просил о встрече и вообще мог не принять меня. Сведения следовало выдавать в порядке их полезности. Сейчас типографии было полезно знать, что хозяин отправляется за заказом к одному из самых заметных людей города. Остальное относилось к трудностям исполнения, а трудности редко повышают уверенность команды до начала дела.

Климов взглянул на книгу.

— Образцы повезёте?

— Ради них и еду.

Это была не вся правда, но вполне достаточная её часть. Каталог действительно открывал разговор об услугах типографии. То обстоятельство, что меня интересовал не только будущий заказ князя, к работе мастерской отношения не имело.

Я подошёл к столу, поставил книгу на свободный край и раскрыл на первой отмеченной странице. Егор вытянул шею. Климов сделал полшага ближе, хотя до этого не проявлял к американской печати особого почтения. Рогов остался у пресса, но повернулся так, чтобы видеть страницу.

— Начну с этого, — сказал я.

На листе находился строгий титул с широкими полями и несколькими строками, расположенными так свободно, что русскому заказчику прежде всего захотелось бы спросить, нельзя ли поместить туда ещё что-нибудь за те же деньги.

Климов наклонился, не касаясь бумаги.

— Набрать можно.

— Именно поэтому я его и выбрал.

Он перевёл взгляд на следующие закладки. Теперь ему хотелось увидеть остальные страницы, но я закрыл каталог прежде, чем любопытство успело получить полное удовлетворение. Человеку полезнее запомнить не всё предложение, а причину дождаться продолжения.

— Когда вернусь, покажу, что заинтересовало князя. Тогда и решим, что мы можем ему предложить.

Я сказал «когда», а не «если». Заказ от этого не появился, зато в мастерской уже существовало возвращение хозяина с результатом. Егор снова взял литеру, но смотрел не в кассу.

— А что князю печатать? — спросил он.

— Это он мне и сообщит.

— Может, книгу?

— Тогда у нас будет книга.

Климов чуть повернул голову. Возражения не последовало. Он знал возможности мастерской лучше меня и понимал разницу между книгой, которую можно отпечатать, и книгой, которую приятно пообещать князю. Поэтому я не называл ни объёма, ни срока, ни тиража. Уверенность состояла не в том, чтобы заранее ответить на все вопросы. Иногда достаточно было правильно выбрать те, на которые пока не следует отвечать.

Я поднял каталог.

— Яков Осипович, к моему возвращению подготовьте для меня два-три наших лучших образца. Не самые сложные. Те, по которым видно качество набора и печати.

Климов кивнул.

— Подберу.

— Павел Фомич, посмотрите, что можно показать по работе пресса.

Рогов провёл пальцем по очищенному железу.

— Найдётся.

Длиннее говорить ему не требовалось. В отличие от многих людей моей прежней жизни, Рогов не считал подробное повторение задачи доказательством её понимания.

— Егор Никитич, поможете Якову Осиповичу.

— Помогу, Алексей Николаевич.

Теперь они получили не только новость, но и работу, связанную с будущим заказчиком. До моего появления Климов разбирал старый набор, Рогов приводил в порядок пресс, Егор раскладывал литеры. Всё это оставалось необходимым, но не имело адресата. Князь Илларион Петрович появился в мастерской раньше, чем узнал о нашем намерении его посетить, и сразу придал прежней работе более почтенный смысл.

Я взял каталог обеими руками и направился к выходу. У двери остановился и обернулся.

— Господа, князь интересуется книгами. Постараемся сделать так, чтобы после сегодняшнего дня он заинтересовался ещё и нашей типографией.

Егор улыбнулся. Климов снова принялся за форму, но теперь откладывал отдельные оттиски в сторону. Рогов осмотрел пресс с выражением, не обещавшим князю никаких скидок на происхождение.

В передней я поставил каталог на скамью и надел шляпу. С перчатками возникло затруднение: гладкая кожа плохо держала переплёт, а переплёт, со своей стороны, не проявлял желания облегчить мне деловой визит. Правую перчатку пришлось убрать в карман. Каталог удобно устроился на обеих руках, заняв положение небольшого домашнего животного, которое не умеет ходить самостоятельно, но уже уверено в своём праве сопровождать хозяина.

Во дворе было светлее, чем в мастерской. Солнце поднялось над крышами и добралось до середины булыжной кладки. Из открытой двери тянуло металлической пылью, бумагой и маслянистым запахом краски. За моей спиной снова зазвенели литеры. На этот раз я слышал в их звоне не подготовку к неизвестной работе, а вполне определённое ожидание.

Это была старая профессиональная привычка: сначала назвать людям будущее, затем дать каждому небольшое действие, которое делает это будущее правдоподобным. В зале после такой последовательности доставали телефоны и покупали программу. В типографии начали отбирать лучшие оттиски. Разница состояла главным образом в том, что здесь я сам ещё не знал, существует ли продукт, который только что продал собственной команде.

Возле ворот ждал извозчик. Я назвал полное имя князя. Тот кивнул сразу, без уточнений. Илларион Петрович действительно относился к людям, для которых в городе не требовалось называть улицу. Это было полезным наблюдением: известность князя избавляла от долгих объяснений и одновременно делала неудачный визит столь же общественным, как удачный. Извозчик мог не знать, зачем я еду, но уже знал, к кому.

Речь для князя была готова. Повторять её я не стал. Заученная фраза, произнесённая слишком старательно, сразу сообщала собеседнику, что до него её уже несколько раз произнесли пустому стулу. Мне требовались не точные слова, а правильная последовательность: сначала назвать дело, затем дать Иллариону Петровичу увидеть каталог и только после этого позволить ему задавать вопросы.

Каталог не следовало раскрывать сразу. Предмет, уже лежащий перед человеком открытым, требовал лишь вежливого взгляда. Закрытая книга с американскими образцами оставляла небольшой пробел, который князю предстояло заполнить самому. Если он действительно интересовался печатью, долго ждать не придётся. Если не интересовался, это тоже было ответом — пусть и не на тот вопрос, который я намеревался задать вслух.

Дальнейшее зависело от Иллариона Петровича. Я умел вести разговор, но человек, которого ведут слишком заметно, начинал упираться даже там, куда ещё минуту назад собирался пойти сам. С князем следовало оставить достаточно свободного места. Каталог учил этому лучше многих пособий: на его удачных страницах пустота работала не меньше текста.

Дрожки подпрыгнули на камне. Книга съехала к колену, я поймал её обеими руками и едва не задел полями шляпы извозчика.

— Тяжёлая, — заметил он.

— В ней много убедительных доводов.

Извозчик уважительно взглянул на переплёт и снова повернулся к дороге. Каталог получил первое одобрение от человека, которому я не собирался ничего продавать. Начало было скромное, но предприятие вообще находилось в таком положении, что пренебрегать положительными отзывами не следовало.

Чем ближе мы подъезжали к дому князя, тем меньше мне хотелось думать о подготовленных словах. Слова свою работу уже сделали: вывели меня из конторы, заставили работников ждать результата и привезли к человеку, которого я собирался понять. Теперь важнее было не торопиться с выводами. Илларион Петрович мог оказаться любезным из воспитания, внимательным из скуки или заинтересованным только каталогом. Мне предстояло отличить одно от другого, не сообщая ему, что за разговором стоит Анфиса Парамоновна.

Извозчик начал придерживать лошадь ещё до того, как я увидел нужный дом. Илларион Петрович жил в здании, которому не приходилось доказывать своё значение украшениями. Высокие окна, чистое крыльцо, ровный фасад. Дом не поражал размерами, но сразу исключал предположение, что его владелец нуждается в выгодном браке ради денег.

У ворот не стояли экипажи. На крыльце никто не ждал. Утро оказалось удачным: князь ещё не успел обзавестись гостями, просителями и знакомыми, случайно проезжавшими мимо с заранее приготовленной просьбой. Я расплатился и поднял каталог. Извозчик придержал его за нижний край, пока я выбирался из дрожек, затем отпустил.

— Донести?

— Благодарю, дальше он должен производить впечатление при мне.

Извозчик принял это объяснение спокойно. За утро книга уже убедила его, что обладает собственными обязанностями. Дрожки отъехали. Я остался перед крыльцом с одной перчаткой в кармане и каталогом на руках. В мастерской князя уже считали будущим заказчиком. Сам Илларион Петрович пока не подозревал ни об этом повышении, ни о том, что его собираются рассматривать ещё и как возможного жениха.

Я поднялся по ступеням. У двери поправил каталог, убедился, что закладки не торчат наружу, и постучал. За дверью почти сразу послышались шаги. Слуга увидел меня, каталог и свободное место у крыльца, где полагалось бы стоять экипажу приличного посетителя. Из трёх предъявленных обстоятельств наибольшее уважение вызвал каталог. Он занимал обе мои руки и выглядел дороже извозчика, который привёз его сюда вместе со мной.

— Кого прикажете доложить?

— Алексей Николаевич Ветров. По делу типографии Михаила Андреевича.

Слуга принял шляпу и перчатку. Каталог я оставил у себя. Полезный предмет не следовало передавать раньше, чем он успел вызвать вопрос.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.