Товарищ военврач IV

Глава 1Разоблачение магии

— Шо, опять⁈ — вырвалось у меня само собой.

Предыдущая встреча с товарищем Данайтисом запомнилась так, что лучше б не запоминалась. Тот, правда, оказался фальшивым — под его именем действовал диверсант с группой, но эмоции, если говорить откровенно, были ещё вполне свежи. Как он убил одного бойца НКВД и нейтрализовал двух других, как искалечил военврача и ранил нашу Катю Белову — всё это промелькнуло перед глазами в один миг. Я даже не заметил, как сжал кулаки.

— Как думаешь, зачем едут? — шёпотом спросила Оксана, всё ещё стоя в кольце моих рук.

— А для чего с ревизиями ездят? — пожал я плечами, не разжимая объятий. — Походят по коридорам и кабинетам с умными лицами, донесут линию партии, найдут крайнего, треснут спирту и уедут.

— Какого крайнего? — она вскинула тревожно блестевшие глаза.

— Любого, — спокойно до равнодушия ответил я. — Это армия и это война. Тут сценарий постановки один, если это не награждение особо отличившихся. Приехать, поводить носами, поморщиться, наказать кого-нибудь — и ехать дальше.

— А за что наказывать-то?

— Ну ты, мать, как первый раз… это… о другом я, — да, в контексте будущей свадьбы поговорка про «не первый раз замужем» была не идеальной, признаю́. — Кто подвернётся, ну, или кого местное руководство нарочно подвернёт — того и накажут образцово-показательно. За нехватку чего-нибудь или, наоборот, пересортицу, за недостаточное или избыточное рвение. Обычные дела.

Если считать этот невозможный и фантастический перенос в сорок первый командировкой, то она у меня была далеко не первой. И про то, как всё устроено в армии, я определённое представление имел.

— Тебе опять как будто за полста, Вань, — тихо сказала Оксана.

— И чего? Раздумала замуж? — хмыкнул я.

— Хотя нет, тот же дурак, что и был! — фыркнула она и попробовала было вырваться из моих рук. Но я своих не бросал. Наоборот — бывало.

— Это что тут за обжимания⁈ — возмущённый голос Покровского заставил её дёрнуться сильнее, но всё равно без результата. Я поднял глаза на начальника госпиталя. — А, это вы, молодожёны… Ну всё равно, это… Не на людях бы…

Николай Сергеевич заметно смутился.

— Обсуждаем грядущую ревизию, готовим план мероприятий и показательную порку, — отчитался я чётко, по-военному, продолжая прижимать к груди свою женщину, которая пыталась принять строевую стойку, пусть и располагаясь к командованию не той стороной.

— Да? Похвально, — кисло пробормотал начальник госпиталя.

А потом вдруг вздрогнул, будто придумал что-то нужное и важное. Он стоял в дверях, в рамке неровного света керосинки, что горела всю ночь на посту, где круглосуточно бдил кто-то из Колиных или Серёгиных.

— Утром ко мне на доклад! Рассмотрим ваш план мероприятий. И, возможно, скорректируем.

— Непременно, Николай Сергеевич! После обхода всё будет у вас на столе! — заверил я.

— Шли бы в тепло, дует тут, — уже уходя, негромко добавил он. Совсем не по-начальничьи, а по-человечески.

— Хороший мужик. Повезло, — вздохнула Оксана.

Я чуть ослабил хватку, но она не отошла, а только развернулась в кольце моих рук, прижавшись спиной.

— Хороший мужик — большая удача, и не говори, — согласно кивнул я, касаясь подбородком её волос.

— Это точно. Одной мне только дурак достался, — вот же язва! Но её характер вполне можно было понять, а к этой её вечной маске я, кажется, тоже уже давно привык.

После обхода, как и обещал, зашёл к начальнику госпиталя. На командное «Войдите!» открыл дверь и увидел, как он строчил что-то на листе бумаги, прижимая ухом к плечу телефонную трубку. Мне только глазами указал на стул, не выпуская карандаша.

— Принял военврач второго ранга Покровский, — отчитался он. И положил трубку на рычаги, разминая шею. Долго, наверное, говорили — вон, весь листок кругом исписан.

— Ну что, Иван Николаевич? Какие будут соображения? — хмуро спросил он. И положил на лист бумаги какую-то папку. Видимо, что-то секретное или совершенно секретное. Но мне хватало своих загадок и тайн, в чужие соваться у меня сроду привычки не было, поэтому я просто достал из кармана халата двойной тетрадный листок и стал читать.

Опыт прохождения всевозможных проверок и встречи очень разных комиссий у меня был такой, о котором Ване Николину догадаться было неоткуда, да и незачем. Не все, конечно, методы подходили для реалий сорок первого года, но часть была вполне применима. Потому что порядок и характер ревизионных визитов, что в армии в целом, что в военно-полевых госпиталях, с этого времени поменялся не сильно.

Мы решили сперва провести пару операций, чтобы перестроить комиссию с дорожного лада на рабочий. В идеале — даже если удастся кого-то привлечь хотя бы ассистировать. Профессиональная солидарность как-то хуже позволяет орать на того, с кем вместе резал людей. Правда, в составе наверняка будут не только хирурги, но и, как потом будут говорить, менеджеры от здравоохранения. С ними такой номер не пройдёт. А ещё там будут крупные чины из Санупра Орловского военного округа. С ними никакие номера не проходят, они со своими выступать ездят, из раза в раз одинаковыми.

Но для них у нас была подготовлена статистика. Катя со Светой, сразу после того, как озадачили меня вчера зеркалами, засели за подготовку, и теперь нам было что предъявить проверяльщикам. Да ещё так, что аж глаз радовался: листы разлинованы, поля идеальные, буковка к буковке, циферка к циферке. Но помимо формы отчёта, радовало и его содержание, в частности те самые показатели по летальности. Там даже график был для тех, кто «любит побыстрее и глазами»: можно было понять и не специалисту, что за последние недели смертность в госпитале резко сократилась. Красная черта на графике шла вниз под серьёзным углом, хотя синяя — число поступлений — под таким же углом тянулась вверх.

— Думаю, у меня сегодня к вечеру будет ещё новость, — добавил я.

— На предмет? — насторожился Покровский.

— Немедленное или раннее протезирование, — пояснил я. — Если наложить протез прямо на столе, он ускорит созревание культи, атрофия будет менее выражена, сгибательных контрактур не будет. Но главное — боец не лежит на спине, дожидаясь пневмонии или тромбоза, не жалеет себя, не дожидается приступов фантомных болей, а начинает вставать и ходить на третий день после операции. Ну, на пятый так совершенно точно.

— Вы шутите? — вытаращился на меня начальник госпиталя, забыв даже, что мы давно на «ты».

— Нет, Николай Сергеевич, я говорю как есть, — уверенно ответил молодой хирург, который вчера, по слухам, купировал приступ ампутанту не то гипнозом, не то вовсе колдовством.

— А эта твоя штука с кошкой и ящиком — это из той же оперы? — уточнил он.

— Ну, если опера у нас «Мы в строй вернём как можно больше», — я напел на мотив арии князя Игоря, где были слова «О, дайте, дайте мне свободу!».

— «Ни сна, ни отдыха измученной душе», — неожиданно подхватил Покровский. Ну да, он же говорил про самодеятельного тенора. Красиво вышло.

Мы одновременно улыбнулись друг другу, как бывает у людей, радующихся тому, что делают одно дело и говорят на одном языке. И даже думают.

— Расскажешь поподробнее? А то по госпиталю такие слухи ходят, что хоть закрывай ворота перед комиссией. Сплошь чертовщина, — вернулся к теме он.

— Конечно, расскажу. А ещё покажу и нарисую, и, наверное, надо через день-другой будет донесение отправить товарищу бригврачу, — подумал я вслух.

Начальник госпиталя при воспоминании о загадочном Владимире Николаевиче посмурнел.

— Девчата шептались, что ты чего-то приговаривал тогда бойцу, пассы руками какие-то делал. Кошка ещё эта… Чистой воды оккультизм, — вполголоса поведал он.

— Да, в таком ключе мы далеко не уедем, — удивился я. — Хотя, скорее, наоборот. Уедем далеко и надолго. Моя промашка, Николай Сергеевич. Разрешите исправить немедленно? А то по городу слухи поползут, такие же дурацкие…

— А как исправить-то? — грустно посмотрел он на меня.

— Пойдёмте вместе, — я поднялся и пригласил его следовать за мной.

— Оксь, кто сейчас из ампутантов от боли мучается? — то, что в паре шагов от кабинета главврача совершенно случайно оказались Смирнова и Чарный, меня не удивило. Удивил ответ, такой, будто она только этого вопроса и дожидалась:

— В седьмой боец, левая нога от нижней трети бедра.

— Коль, организуй туда ящик с зеркалом, который вчера в девятой палате сложили, — велел я сержанту, пусть и смотрел по-прежнему в серые глаза военфельдшера.

— Морфейку нести? — только и уточнил он.

— Не надо, — покачал я головой. — Тут, вишь ты, несознательные элементы уверены, что мы при помощи кошек и заклинаний лечим. Того и гляди в ведьмы запишут, — сделал я озабоченное лицо. — Оксь, ты метлу взяла?

— Забыла сегодня, Вань, пришлось пешком идти, — разочарованно вздохнула она, «поймав волну» мгновенно.

Уходящий по коридору санитарный казак и товарищ военврач второго ранга прыснули со смеху совершенно одинаково.

У раненого, оставшегося без левой ноги, приступ, видимо, был менее выражен. Но то, что боль в ампутированной конечности мучала и его, было видно.

— Николай Сергеевич, разрешите приступать? — уточнил я у Покровского.

— Приступайте, Иван Николаевич, — важно кивнул он.

— Товарищ Костакова! — повысил я голос.

— Здесь! — пискнула откуда-то из-за спины Света.

— Установите зеркальную камеру у койки раненого, так, чтобы верхний край попадал в отражение, — велел я. Ни шагу не сделав.

Глаза у всех стали удивлёнными. Во-первых, не кошачий ящик, а аж целая зеркальная камера. Во-вторых — где котята? И в-третьих, это что же получается, Николин своим чудесам вообще кого угодно обучить может, даже тощую Костакову⁈

— Отлично. Помоги бойцу подняться и свесить ноги, — продолжил я. — Культя в зеркале отражаться не должна.

Света ответственно трижды проверяла отражение, наклоняясь к самой койке, к бёдрам раненого, который явно был удивлён и напуган сильнее остальных, но при начальстве виду не подавал.

— А теперь командуй, — я показал ладонью движения стопы и пальцев ног.

— Товарищ боец! Пошевелите пальцами на ноге! Смотрите на отражение. Поднимите ступню на носок. Так, теперь поставьте на пятку. Поверните влево. И вправо, — звонкий голос военфельдшера Костаковой отражался от голых стен палаты. А в глазах раненого появлялся какой-то восторженный испуг.

— Напоминаю, что терапия проводится по пять-десять минут. Думаю, в ближайшее время мы решим вопрос с зеркалами и сможем обеспечить госпиталь нужным числом зеркальных камер, не так ли, Николай Сергеевич? — уточнил я у Покровского.

Который на вопрос не среагировал, зато подошёл к бойцу, послушал пульс, заглянул сперва в глаза, а потом — в ящик.

— Это как же это, а? — растерянно прошептал раненый, ощупывая бинт на культе. — Прошло же ведь! Само прошло!

— Левую ногу не трогай, пока смотришь в зеркале на правую и работаешь ей, — предупредил я, и он отдёрнул руку, уставившись, как и было сказано, в ящик.

— Ладно, товарищи, возвращаемся к работе. Больные — к выздоровлению, мы — к посильной помощи им в этом важном деле, — с до крайности заинтересованным начальником госпиталя беседовать явно было без толку, по крайней мере сейчас и здесь, в палате. Надо было спасать энтузиаста. — Николай Сергеевич, командуйте!

— Да, коллеги, действительно, давайте по местам. Процедуру может проводить одна сестра, а нас тут — целый консилиум! — опомнился тот.

В палате и в коридоре и впрямь собралось много народу — Ильина поглядывала с интересом, Губерман склонился, изучая корявый ящик, Гена Гранин смотрел на раненого, взяв его за запястье сразу после того, как убрал руку Покровский. Но по команде старшего по званию все дисциплинированно покинули помещение. Ну да, это хоть и госпиталь, но военный госпиталь.

— А что нужно для зеркальных камер? — это название явно нравилось главврачу больше, чем несерьёзное «ящик» или загадочное «ящик Николина».

Мы сидели в его кабинете вдвоём, он угощал чаем.

— И какова применимость этого… метода?

— Ну, руки-ноги отрастать не начнут, к сожалению, — ответил я, ставя чашку рядом с блюдечком, на котором лежали засахаренные конфеты. Он вытянул его из ящика тумбочки, решив, видимо, что мы уже достаточно близки, чтобы не скрывать от меня свою небольшую слабость к сладкому.

— А если серьёзно? — от человека с карамелькой за щекой это звучало забавно.

— Методика позволяет… должна позволять, нужно набрать побольше материала, — поправился я, — купировать приступы фантомной боли без обезболивающих инъекций. Вероятно, при продолжительном применении сможет снизить частоту приступов и их интенсивность. Но применима только для тех, у кого утрачены не обе верхние или нижние конечности, кому есть что в зеркало показать.

— Я обратил внимание, что нога больного в зеркале помещалась не вся, а сдвигать ящик… то есть камеру назад не было возможности, — заметил он.

— Верно, если в отражении будет видна культя, то эффекта не будет — мозг будет фокусироваться именно на ней, — кивнул я. — Поэтому для процедур лучше выбрать место поудобнее. Те, у кого ампутированы руки от локтевого сустава и ниже, могут проводить прямо в палатах, с ногами придётся и зеркала побольше искать, и камеры делать с глубокими стенками.

Ну да, чтобы были похожи на те, настоящие, из конца девяностых, а не на ящик без донышка, которое я выбил. Кстати, насчёт «выбил»…

— Разрешите позвонить, Николай Сергеевич? Пора воспользоваться щедрым предложением товарищей. Сами мы быстро зеркал не добудем, мне кажется.

— Разумеется, звоните, конечно, — он придвинул ближе ко мне телефон.

— Васин у аппарата! — важно прохрипела трубка.

— Это Иван Николин из «четырёхсотого», — представился я.

— Слушаю, товарищ Николин, — мне показалось, что старший лейтенант госбезопасности если не встал, то совершенно точно напрягся.

— Для нужд раненых требуются четыре зеркала размерами сорок на восемьдесят сантиметров и пять зеркал пятьдесят на полтора, — выдал я. И не удержался, — А ещё липовая древесина для изготовления протезов.

— Как срочно? — уточнил Васин.

Я перевёл глаза на Покровского — он тоже слышал. Главврач свёл брови и неслышно пристукнул по столу кулаком.

— Срочно! — перевёл-озвучил я его пантомиму.

— Принял. Ожидайте. Отбой связи.

На трубку в моей руке, откуда что-то потрескивало, мы оба смотрели с удивлением. Как говорили в моём времени: «а что, так можно было?».

— Одна-а-ако, — протянул начальник госпиталя, запихивая в рот следующую конфету.

— Ну, посмотрим. Пойду я, Николай Сергеевич?

— Иди-иди, Иван Николаевич. Работай. А за план мероприятий по встрече комиссии — спасибо. Да вообще — спасибо, — чуть шепелявя, ответил он, перекатив за одну щёку обе карамельки.

— Служу Советскому Союзу, — ответил я.

— Да как же это? — не верил мне Бахтияр.

— Да вот так, — я уже начинал сердиться. Никогда не любил повторять одно и то же по нескольку раз.

Это ему вчера «снимали мерки» мы со старым плотником. И это ему я обещал, что завтра или послезавтра он встанет на ноги. На обе, хотя одну под самым коленом пришлось ампутировать два дня назад.

— Э-э-эй, пачиму шутишь, доктор? Плохо так шутить!

Молодой коренастый узбек был родом из Ташкента. Бахтияра Ашрапова ранило под Таганрогом, куда в начале октября прорвалась от Запорожья первая танковая группа Вермахта. А ногу, чтобы избежать гангрены, отрезали в Тамбове.

— Да какие шутки⁈ Сегодня мастер принесёт ногу. Полежишь, примеришься, посмотришь. А как валяться надоест — встанешь и пойдёшь.

— Куда пойдёшь? — округлил узкие глаза Бахтияр.

— Коля, не вздумай, — еле успел я оборвать почти оформившийся у Чарного маршрут для узбекского товарища. — Сперва по палате, потом по коридору. Как попривыкнешь — до военкомата и на фронт. Там дадут противотанковое ружьё, найдёшь ту падлу в железной коробке с крестиком, которая тебя ранила — и убьёшь.

Судя по смуглому лицу и глазам, не желавшим принимать положенную ожидаемую узкую форму, Ашрапов верить очень хотел, но очень сомневался. Восток — дело тонкое, советский кинематограф не врал.

— Мастер — золотые руки, почтенный человек, аксакал, — предупредил я Бахтияра, стараясь использовать знакомые и привычные ему слова. — С уважением слушай старшего, понял?

— Понял, — кивнул он. И в чёрных глазах, кажется, сомнение впервые уступило место надежде.

Глава 2Поставить на ноги

— Где тут такой Николин И. Нэ? — требовательный голос донёсся от крыльца, от нашего «инвалидного» поста.

— А вы, товарищ, по какому вопросу? — важно и неспешно уточнил сидевший там боец с ногой в гипсе от бедра до кончиков пальцев. Белая «каменная» нога лежала вдоль лавки, нацеленная в сторону дверей, как дуло пушки.

— Предписание НКВД! — весомо пояснил стоявший при входе красноармеец, глядя на гипс. — Куда разгружать дрова?

— Какие дрова? — удивился «постовой».

— Липовые, как заказывали, — ответил тот.

— Я Николин. Здравствуйте, товарищ! — я как раз спустился с лестницы, со второго этажа, закончив плановую операцию. И увидел, как за спиной прибывшего по предписанию появился Чарный, глядя на меня вытаращенными глазами. — Пойдёмте, посмотрим.

Машин с липовыми чурками было две. И не полуторок, а ЗИС-5, трёхтонных. Заваленных пиломатериалом для будущих протезов «с горкой» над бортами. Чурки, плашки, доски и даже целые брёвна кое-где — всё было аккуратно уложено и перетянуто верёвками.

— Тут, что ли, прямо на двор ссыпа́ть? — уточнил водитель.

— Не надо на двор, — отозвался я, видя, как вытягивается лицо вышедшего из-за угла госпиталя Покровского. С момента звонка Васину прошло часа полтора от силы. — Пойдёмте, я вас чаем напою. Зовите второго.

— Сашка! Сашка, ходи сюды скорейча! — крикнул он водителю второго грузовика. — На чай зовут!

Тот прибежал гораздо быстрее, чем принято у водителей машин доставки. Те на моей прошлой памяти ходили важнее, чем генералы.

— Коль, дуй к Ненашеву, узнай, куда ему всё это богатство разместить, — велел я, и Чарный улетел со двора ещё быстрее.

— Зина! Зинаида Ивановна! Прими участие в товарищах — намёрзлись, чаю хотят! — на мой голос в коридор выглянула Плетнёва, вытирая руки полотенцем. — Вон, идите, там напоят. А мы пока разберёмся, куда выгружать. Вот тот самый сержант, что убежал, вернётся и покажет.

Бойцы степенно поблагодарили и направились в сторону столовой.

— Убирай машины! Как на разгрузку встать⁈ Кто тут Николин⁈ — крики с улицы перемежались резкими, истеричными какими-то, сигналами клаксона.

— Прекратить шум! Здесь раненые! Я Николин, в чём дело? — выскочив обратно, спросил я у тощего красноармейца, что болтался и орал с подножки полуторки, которая не могла заехать на территорию из-за одного из ЗИСов в воротах, суматошно колотя по рулю.

— А у меня приказ! — скандально заорал он в ответ.

— А у меня триста твоих раненых соратников! Прекрати дудеть и рот закрой! — оборвал его я. Решив, что этот чаю, наверное, вряд ли заслужил.

— Груз хрупкий, нужна разгрузка особая, бережная, — уже потише продолжил он, спрыгивая с подножки.

— Что за груз? Баб, что ли, привёз? — появившаяся рядом товарищ Смирнова была в своём репертуаре.

— Хрупких баб всех поплавило в горниле революции, остались только верные ленинки! — он подтянулся и расплылся в такой улыбке, что все мои интеллигентские сомнения о том, угощать ли его чаем, снял разом.

— Что за груз? — переспросил я, подойдя ближе, и таким тоном, что его сальная улыбка мгновенно приподугасла.

— Стёклы! Нет, зе́ркалы! Перело́жеты одеялами и по́льтами, их тоже велено отдать, — ответил бойкий и громкий, ставший сразу потише и поспокойнее.

— Серёг, помогут твои? Там должно быть девять зеркал, четыре поменьше и пяток побольше, — спросил я у вышедшего на шум Мальцева.

Тот молча кивнул и свистнул, да так, что водитель дёрнулся. А потом ещё аж присел, когда сразу вслед за свистом откинулся будто сам собой борт его машины, и четверо бойцов стали осторожно выгружать зеркала. Откуда эта четвёрка взялась, я не заметил, зато точно заметил, что зеркал внутри было больше, чем требовалось.

— Теперь мы тут и дамский магазин открыть сможем, — удивлённо проговорила Оксана, когда мимо неё пролетело зеркало высотой никак не меньше двух метров.

— Видать, с запасом прислали, на случай, если в ямку колесо попадёт да поколется что-то? — предположил я.

— Там матрасов-одеял навалено столько, что в какую ямку не попади — ничего не случится, как на облаке, не шелохнется, — покачала она головой.

— Тебе где расписаться? — повернулся я к крутившему головой водителю. Понимая, что грузы с таким отправителем, как облуправление НКВД, вряд ли уходили без сопроводительных документов. Тот сглотнул и полез за пазуху, доставая накладные.

— Вот туточки и здеся, — вполне вежливо ткнул он чёрным от масла пальцем в нужные графы.

Приняв бумаги, отметив неожиданно, что для нужд госпиталя было доставлено «зеркал разного размера — двадцать штук, матрацев волосяных односпальных — десять штук, одеял полушерстяных — тридцать штук и пальто демисезонных из габардина — двадцать две штуки».

— Откуда богатство такое? — спросил я, пробегаясь по неожиданному списку.

— Со складов Центрального Универмага, на Коммунальной, — махнул тот рукой, видимо, в ту сторону, откуда приехал.

Я достал из кармана карандаш, но послюнявить и расписаться не успел — руку на полпути ко рту остановила кисть Мальцева.

— Погоди. Где ещё два пальто? — Первая фраза была адресована мне и сказана нормально, а вторая — водителю, и голос стал другим.

— А ты кто такой есть, чтоб я перед тобой… — начал с ходу орать тот.

Но замолчал, хватая ртом холодный воздух, когда Серёга что-то показал ему, шагнув ближе. Судя по белому лицу хамоватого водилы, там могло быть всё, что угодно, от какого-нибудь страшного мандата до Нагана.

— Это… Сколь загрузили… — замямлил было он, но так, что дурак бы понял — врёт, притом бездарно.

— Я повторяю вопрос в последний раз, — раздельный голос Мальцева был даже для позднего октября ощутимо холодноват. — Где ещё два пальто?

— Завалились, наверное, товарищ, — по водителю было ясно, что он с огромной радостью убежал бы, бросив даже грузовик. Но вместо этого пришлось лезть в кабину и оттуда вынимать два перевязанных шпагатом свёртка обёрточной бумаги.

Откуда у Мальцева в руке появился нож, я тоже не заметил, но то, что два разреза он произвёл блестяще, не зацепив и даже не коснувшись габардина внутри, только вспоров бумагу, отметил едва ли не с профессиональной завистью.

— Расписывайся, Вань, и отпускай дурака, — равнодушно сказал он, передавая свёртки кому-то из своих.

— Нет, ну ты смотри, а⁈ Вот же гад какой! — негодовала Смирнова. — Ни стыда, ни совести!

— Да откуда? Дурень набитый, — согласно кивал Коля.

Он прибежал под самый занавес и перешёл с бега на шаг только тогда, когда увидел стоявшего передо мной Серёгу с ножом.

— Вот чем надо думать, чтоб покрасть два пальта́, которые по приказу НКВД везут в больницу? Да по накладным ещё? — удивлялся он.

— Нечем ему, ребята, думать, — вздохнул я. — Такие всегда были и всегда будут. Они потом ещё на советский суд жалуются, когда вопят, что за отрез дешёвой ткани получили десять лет лагерей.

— Не говори-ка. Ему, морде, думать нечем — а страна его должна десять лет кормить за здорово живёшь? — Оксана злилась не на шутку. — Война кругом, люди гибнут, а эта гнида только и смотрит, где что плохо лежит! Я бы таких к стенке сразу ставила. Он же и на фронте у своих воровать станет!

Я ничего не ответил. Мне нечего было сказать ей, девочке из хорошей семьи, которой выпала такая трудная жизнь. Я был уверен, что люди бывают разные, и что самый отпетый жулик может удивить вполне человеческими поступками, а обычный служащий — оказаться такой тварью, что и в голове не укладывается. А ещё я был уверен в том, что подлинный, настоящий характер проявляется только в сложных условиях, и чем сложнее — тем быстрее. И, пожалуй, был согласен с ней, как и продолжавший кивать Коля: некоторым не было смысла давать шансов на исправление, потому что они использовали их, как шансы для рецидива. А мы, врачи, рецидивов не любили.

Ненашева привёз к воротам госпиталя и даже помог спуститься тот самый Саня, водитель второго ЗИСа. Как я и предполагал, плотник как-то справился с задачей по организации разгрузки и хранения сырья для будущих ног, притом довольно быстро. И, судя по довольному, хоть и немного удивлённому лицу, всё было в порядке.

— Кондратий Степанычу! — поприветствовал я его по-старому, как подсказала Ванина память.

— Здоро́во живём, Ваня, здоро́во живём! — он удивил, не просто пожав мне руку, а обняв и расцеловав троекратно, потянув сперва за рукав халата — был ниже головы на полторы. — Ну чего, где он, тот, кому обновку-то сладили?

— А сладили? — уточнил я на всякий случай.

Уходил он, прижимая к груди слепок культи и вату с марлей, а сейчас в руках ничего не было.

— Обижаешь! Степаныч сказал — Степаныч сделал, кованый топор! — протянул он, и дёрнул плечом, сбрасывая вещмешок. В котором уже по очертаниям угадывалась чья-то нога.

— Прости, товарищ Ненашев, привычка такая по службе, всё по три раза проверять, — развёл я руками.

— Дык ясное дело, — понимающе покивал он. — А ну как у болящего внутре чего не проверишь, а он возьми да помри?

— И не говори, — кивнул я с печальным видом. — Никакого сладу с ними, негодяями, только и думают о том, чтоб дуба врезать! А другие вон, симулянты, без ног ходить да плясать отказываются. Но на этих мы с тобой, я чувствую, управу найдём!

Дед меленько захихикал, одной рукой толкая меня в плечо, а другой — подталкивая в сторону крыльца. Видимо, и самому не терпелось примерить обновку, пусть и на другого человека.

В палату с Ашраповым опять набилось народу, как на консилиум. После истории с «зеркальными камерами» от меня явно ожидали чего угодно. Но я привёл и поставил в центре, рядом с койкой Бахтияра, заметно оробевшего старика в халате.

— Я тебе обещал аксакала? Вот тебе аксакал. А сейчас и нога будет. Давай, садись пока, належался уже, — я помог моргавшему и оробевшему парню усесться на койке. — Первый на весь Тамбов мастер, рукодельник… Теперь вот и ногодельник, выходит.

— Ассалому алайкум, — прошептал он, глядя на старика.

— И тебе не хворать, — буркнул товарищ Ненашев, смущённый явно не меньше бойца. И извлёк из мешка ноги. Две.

— Ну всё, конец войне, — ахнула Оксана. Я глянул мельком, увидел знакомые ямочки на щеках.

— С чего это? — негромко спросила Серафима.

— Ну как же? Как пойдут на фронт с «четырёхсотого» бойцы на трёх аж ногах, как начнут фашисту под задницу пинать, деревянными-то, так до самого Берлина и покатится железная их машина, насквозь ржавая, — уверенно ответила товарищ Смирнова. Раздались первые смешки.

— Давай-ка ногу-то сюда, сынок, — присел на подставленную мной табуретку плотник. — Сюда гляди да запоминай крепко, кованый топор. Вот энта — первая.

Для тех, кто был слаб памятью, на светлом дереве жирно была нарисована цифра «1».

— Энта вот — вторая, — комментировал он очевидное, и цифре «2» никто не удивился.

— В чём отличие? — негромко спросил Николай Сергеевич.

— Гляди, сынок… то есть товарищ, — смутился было дед, но взял себя в руки. — Как Ваня-то говорил, покуда не подживёт путём нога, там чуток посвободнее должно место это быть… Забыл название…

Он поднял глаза на меня.

— Культеприёмная гильза, потому что формой на гильзу похожа, — пояснил я.

— Ну да, она. Или ложем ещё можно называть, как раньше говорили… это, о чём бишь я? А! Вот, а как подживёт-то — вторую обувать можно ногу, она в самый раз будет. На первой учиться ходить заново, а на второй-то уж хоть пляши!

Он заметно волновался, и из-за обилия докторов, и из-за новой работы, которую делал по новой методике впервые. Но держался молодом.

— Поэтому первая — самая простая, с мягким наполнением гильзы или ложа, чтобы избежать травмы, — подключился я. — Вторая уже полноценная. Обратите внимание на подошву.

Я повернул липовую ногу ступнёй к зрителям.

— На носке и ступне твёрдая резина от покрышки. На пятке — от камеры, мягкая, несколько слоёв, прошита и проклеена. Шарнира нет, ломаться нечему. Формой напоминает киль, видите? Это для обеспечения плавного переноса веса и нормальной походки. Вот так.

Я показал на полу, как должна была «ходить» новая нога.

— На протез обуваются сапоги или валенки — внешне от здоровой не отличить.

— Ох и лихо, — присвистнул увлёкшийся Гена. И тут же смутился, — Извините, товарищи.

— Первая, как верно сказал Кондратий Степанович, тренировочная. Протез крепится в первые дни после ампутации, позволяет сохранить тонус мышц и связок, практически исключая контрактуру. И даёт возможность перемещаться без помощи костылей на пятые сутки после операции.

Шёпоток по палате зазвучал гуще.

— Это… тута вот я сердечник берёзовый поставил, чтоб липу-то, значит, не мять, — влез с ремаркой плотник, но его, кажется, уже не слушали. Хотя ему это и не требовалось, он говорил мне и Бахтияру. — Мягкое-то дерево сверху, к ноге, твёрдое понизу, к земле. Так ходче́е будет.

Узбек хлопал совсем не по-узбекски круглыми глазами. Дед заливал любимую песню про свойства древесины. Шум в палате нарастал.

— Так, ладно. Технические моменты мы опишем позже. Давай, обувай первую!

Боец вздрогнул и поморщился, когда Ненашев чуть туже необходимого затянул крепления. Гильза, состоявшая из двух половин, соединённых наружными петлями, заканчивалась гнездом для стойки, тоже подбитой снизу резиной.

— Тута я на резьбу посадил, — пояснил плотник, удивив. — Не, не из дерева, болт тама, кованый топор. Ежели с высокой подмёткой ботинок на другую ногу обует — раза три повернуть, и будет одинаковая высота. Ну-ка, вытяни ноги-то, сынок.

В сторону деда выпрямились две ноги, обычная, смуглая и худая, и деревянная палка. Гладкая и ровная, сделанная явно не кованым топором за печкой. Кондратий Степаныч резво передвинулся, наклонившись, чтоб видеть их сбоку. Подкрутил чуть, глядя на длину, прищурив один глаз. И кивнул удовлетворённо.

— Ну всё, вставай! — велел он.

— Как? — шёпотом отозвался Бахтияр.

— Стоя, кованый топор! — возмутился дурацкому вопросу мастер. — Ты красноармеец или кто? А ну, смирррна!

Рявкнуть у Ненашева вышло отлично, выпрямились все. Но на некоторых геройских военфельдшеров смотреть было особенно приятно.

Боец осторожно поставил ноги на пол. Встал, ухватившись за мою руку так, будто уже падал, да не с высоты собственного роста, а с крыши. Я услышал тихий вздох «Машаллах».

— Э, паря, ну-ка не филонить мне тут! — негодующе сказал плотник. — Я не для того ночь не спал, чтоб ты мою работу на весу́ держал, под себя поджимая!

И на пол опустилась, чуть скрипнув по паркету резиновой подушкой, вторая нога.

— Ну? Не жмёт? Не давит? — дед кружился вокруг, как закройщик в ателье.

— Н-н-нет, — неуверенно ответил он.

— Ну тогда давай иди, вон, к двери. Не робей, паря, держим мы тебя, держим. Давай, как когда махонький совсем был, одну подня-а-ал…

Я не смотрел по сторонам, но слышал, как тихо стало в палате.

— Во-о-от молодец, поста-а-авил. Втора-а-ая пошла, — подбадривал старик.

Мы подвели, придерживая под руки, бойца почти к самой двери, где на него во все глаза смотрели врачи, стоявшие в палате, и раненые, толпившиеся в коридоре. Молча. Не дыша.

— А теперь давай взад, на койку, — велел плотник.

Ашрапов повернулся неловко, но переступил вовремя, лишь чуть качнулся. И до кровати, с которой недавно встал, добрался уже без нашей помощи. Возле неё развернулся совсем уж хорошо. И мы увидели слёзы на его щеках.

— Иншалла… Спасибо! Спасибо, товарищи, дорогие!

Перед нами стоял молодой парень из Ташкента, которому, не случись тут меня, пришлось бы полгода дожидаться протеза, месяцами подгонять его, а потом ковылять на том, что подогнали. Стоял на двух ногах, твёрдо, уверенно. И сквозь слёзы благодарил то Всевышнего, то советскую власть, то советских врачей. И я был уверен, что с противотанковым ружьём он точно справится. И что вместо инвалида Красная Армия вскоре получит возвращённого в строй бойца, а фашисты — непримиримого врага, который будет бить их без пощады.

Глава 3Взять в свои руки

— Иван, зайди ко мне! — голос Покровского пролетел по коридору и настиг меня, когда я уже было одну ногу в свою камеру-келью занёс.

Тенором-то он, может, и пел в юношестве, но годы, опыт и звания многих теноров не то, что в баритоны переводят, а то и в басы даже — во как врезал, только эхо вдоль стен полетело. Посмотрев с подозрением на свою «громкую» маленькую комнатушку, я притворил дверь и поспешил на вызов. Зная, что Николай Сергеевич редко повышал голос просто так, «по-генеральски», для порядку.

— Садись. Чаю будешь? — вроде, ничего сверхсрочного, а то не про чай бы речь зашла, и блюдечка этого с карамельками на столе не стояло бы. Ещё, вон, и плюшки какие-то… Или это пирожные? Когда он только всё успевает? Учиться и учиться нам у старшего поколения, прав был Владимир Ильич…

— С удовольствием, — ответил я, хотя в животе ещё тепло было от недавно выпитого у Зины на кухне. Она, правда, с чабрецом и ещё какими-то полезными, как уверяла, травками заваривала, а я любил просто чёрный, и лучше с лимоном, но, как говорится, во-первых, «в гостях воля не своя», а во-вторых, с лимонами на войне было хуже, чем с «лимонками».

Я ещё, помню, здорово удивился, когда увидел такие родные ребристые корпуса на бойцах здесь, вернее, там, в Перегоновке. А ещё когда узнал, что гранату эту тут называли не «эфкой», а «фенькой» или даже ласково — «фенюшей».

— Чего там твои плотники говорят? — спросил начальник госпиталя, придвинув мне стакан в подстаканнике.

— Спасибо, Николай Сергеевич. Списки от Костаковой получили, зеркальные камеры будут готовы уже к утру — они к работе сразу приступили. По мастерской Ненашев взял времени до утра подумать. С каждой меркой-то не набегаешься, хоть, вроде, и недалеко особо. Удобнее было бы где-нибудь тут им комнатёнку под станки выделить. Шум вот только…

Как извечно выходило в армии, инициатива всегда в первую очередь касалась инициатора. Иногда нежно, ласково, порой даже игриво помахивая деньгами. Редкой порой. Но чаще всего грубо и безразлично касалась работой. Да так, что и не увернуться.

Но я был к этому готов, поэтому, когда Покровский поручил организовать работу плотников, которых я же, выходит, в госпиталь и подманил, не расстроился и не удивился. Ненашев, что тоже было вполне ожидаемо, выступил с предложением сформировать артель, и даже за нескольких мастеров ручался. Не было сюрпризом и то, что фамилии почти у всех кандидатов были одинаковыми — глупо было бы ожидать, что в месте, где так густо пахнет госконтрактом, или как тут это называлось, в сорок первом, подрядчик будет тянуть чужих людей. Зато появилась вполне себе обозримая перспектива создания протезной мастерской, с токарями, слесарями и даже «кожемякой», как сказал по-старому Кондратий Степанович. Но кожа очень хорошей выделки, практически наппа, что выстилала ложе или гильзу у второй «ноги» Бахтияра, была великолепна.

— Шум, да… — задумчиво позвякивая ложечкой в своём стакане, проговорил Покровский.

— Разрешите сделать звонок? — спросил я, отставляя свой в сторону.

— Опять туда? — он вздрогнул и покосился сперва на портрет Сталина, а потом и на потолок. — Чтоб нам тут ответственные товарищи с улицы Энгельса через полчаса во дворе ДнепроГЭС поставили?

Да, предыдущий заказ был показательным, конечно. Я как-то вот совсем не рассчитывал на такую оперативность и на такие объёмы. Запас, разумеется, кармана не тянул, но к формированию запросов точно следовало подходить значительно осторожнее. Ещё десять кубов липовых чурок ни Ненашеву, ни нам были совершенно ни к чему. Их даже класть то было некуда…

— Думаю попросить изучить вопрос о выделении для нужд госпиталя части близлежащих строений. Там у нас в сторону станции и Елецкой улицы есть частные дома и пакгаузы какие-то. Над избами дымок не над всеми поутру — значит, часть пустует. И подворья, наверное, тоже бесхозные стоят, по военному-то времени. Ну не нам же с вами, в самом деле, по дворам стучаться ходить?

Риторические вопросы помогали очень часто. Вот как сейчас, когда по лицу главврача было предельно ясно — только вот по дворам он и не ходил.

— Возможно. Шустрый ты, Иван Николаевич, даже удивительно для твоих лет, — подумав, сообщил он. — Такими темпами не со мной по соседству домик снимешь, а на Кронштадтскую переедешь с молодой женой, в дом партактива.

Видно было, что шутит. А ещё видно было, что в каждой шутке той шутки — только доля. И, так скажем, процентное содержание юмора в словах одного и того человека постоянно варьировалось.

— Это в тот, откуда товарища Машкина доставили? — хмыкнул я. — Не, не поеду. Атмосфера там неблагоприятная… станет.

— Это с чего бы? — удивился Покровский, даже конфету забыв до рта донести.

— Там же что ни жилплощадь, говорят, то жёны «двоюродные». Некоторые тоже… бесхозные стоят по военному времени. А кое-какие из них, поговаривают, и в морально-волевых слабоваты. Могут за солью заглянуть, или ещё за каким-нибудь… интересом. Таким Оксана Пална наверняка травмы нанесёт, — грустно вздохнул я.

Главврач расхохотался, едва не разлив чай.

— Дело говоришь, товарищ Смирнова может! Тому политруку с переломом так по голени съездила, что я думал — придётся ему и на ногу гипс накладывать!

Мы посмеялись вместе, хотя новость о том, что тот товарищ в пенсне со старорежимной лексикой оказался политруком, меня и не обрадовала.

— Давай, звонарь, телефонируй. Разрешаю! — велел, наконец, он, пододвигая ближе ко мне аппарат.

— Не поздно? — я покосился на часы, развернув левое запястье. Половина одиннадцатого.

— Сами же говорили — в любое время дня и ночи, — успокоил Покровский. — У них служба почище нашей, не разбудишь, думаю. А и разбудишь — ничего страшного. Обещали бдить — вот пусть и бдят! И вообще, «эти люди никогда не спят!».

Строчку из песни он пропел красиво, торжественно. Да, в этом времени не было паскудного перестроечно-дисидентского бреда про «кровавую гэбню». Здесь было про «когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин», взвивались кострами синие ночи и близилась эра светлых годов…

— Васин у аппарата! — голос и впрямь был не сонный.

— Николин из «четырёхсотого», — уже привычно обозначился я. — Нужна помощь, но не срочно, не прямо сейчас.

— Слушаю.

Я обрисовал ситуацию кратко, но без спешки и, вроде бы, без сомнительных или двусмысленных мест. Практически презентовал план по формированию параклинических подразделений при госпитале, в числе которых — протезная мастерская. Первый этап — поиск помещения в шаговой доступности от главного корпуса и содействие в перемещении работников, оборудования и инвентаря.

Покровский только глазами хлопал, слушая, как изо рта молодого хирурга вылетали сухие и лаконичные формулировки. Ну да, по Ване Николину было не сильно заметно, что это не первая его война, особенно когда в одной руке у него телефонная трубка, а в другой — стакан чаю. Так, наверное, в этом времени с такими ведомствами не беседовали, но обувать встревоженное лицо было уже поздно. Да и с какой стати? Я же их приказ выполняю: «если что нужно — немедленно сообщить!». Вот и сообщаю, и немедленно, всё, как велено было.

— Принял, — лаконично ответил Васин на моё «на этом всё». — Товарищ Николин, личный вопрос разрешите?

Я удивился было, но потом вспомнил, что чисто технически военврач третьего ранга по званию старше, чем старший лейтенант. Хотя точно помнил по прошлой жизни, что некоторые капитаны и особенно майоры определённых служб отлично «строили» полковников других родов войск.

— Конечно, задавайте, — это прозвучало куда логичнее, чем «не разрешаю, товарищ старший лейтенант государственной безопасности».

— А вот правда, что говорят? Про красноармейца Ашрапова? Что ему отняли ногу три дня назад, а он сегодня снова… ходил?

Товарищ Сталин на портрете и бровью не повёл, глядя в сторону. Ну а чего я хотел? Работа такая у людей, служба — всё знать, всё видеть и всегда быть начеку. А как иначе будет родиться сочный виноград, а домны — давать больше стали?

— Правду говорят, ходил. Пока небыстро и недолго, но советская медицина в течение десяти недель вернёт его в строй, — тут у меня сомнений не было, прозвучало — увереннее некуда.

— Спасибо вам, товарищ Николин! — выдохнула трубка.

— Служу Советскому Союзу, — чуть удивлённо ответил я. И звонок завершился.

Утром в столовую, опасливо озираясь и косясь на перебинтованных и загипсованных, зашёл в наброшенном на плечи халате Кондратий Степанович.

— А в-о-она он, в углу, видишь? — указал ему на наш стол вытянутой под прямым углом к корпусу загипсованной рукой один из бойцов. И чуть не снёс ей всю посуду с подноса другого, когда поворачивался обратно.

— Слышь, пехота, ты следи за шлагбаумом-то своим! — беззлобно прикрикнул тот, с подносом. Который ему неудобно было нести, зажимая подмышкой костыль.

— Извиняй, браток, не приметил тебя, — ответил боец с «белой каменной рукой». — Ты, поди, из разведки? Ишь, крадёшься!

— Из кавалерии я. Одну коняшку убило, ногу оторвало к едрене матери, таперя вон на деревянной коняшке скакать учусь, — он качнул культёй правой ноги на костыль.

— Это, брат, дело поправимое! Не сегодня — завтра доктор Николин и тебе деревянную пришьёт, как парню из девятой палаты. Я вот тоже подумываю граблю свою на дубовую поменять, если выйдет. И как пойду гвоздить фашиста по кумполу!

Он угрожающе повёл рукой-шлагбаумом, но тут, видимо, вспомнил про плотника.

— Вона, правее иди, отец, там как раз сам Николин и есть!

— Спасибо, сынок, вижу. Дай Бог тебе здоровья! — кивнул ему старик, пробираясь между столами дальше, где в проходах то тут, то там торчали костыли или такие же белые ноги с ногтями, какие только болгаркой спиливать. И поглядывая на перебинтованные «обрубки» уже без прежнего страха.

— Хлеб да соль! — поклонился он, встав рядом.

— Милости просим, — ответил за всех Коля, пододвигая деду стул от соседнего столика. А подплывший крейсер «Зинаида» уже выставлял перед Ненашевым миску с кашей, ломоть хлеба с кубиком масла сверху и стакан компоту.

— Спасибо, дочка, спасибо, — улыбнулся он, кажется, смутив этим Плетнёву, которая тут же поплыла дальше.

— Ну как, всё в порядке? — спросил я, подождав, пока он быстро управится с кашей и начнёт, облизав ложку, размазывать ею масло по хлебу. Как раз и сам к этому времени закончил завтрак.

— Чего ж ты не упредил, что чекисты нагрянут-то? — с укором ответил вопросом дед.

— А чего стряслось? — я даже компот отставил.

— Да ничего, слава тебе, Господи, но шороху по всему кварталу навели, кованый топор! Как налетели «воронки»-то чёрные — страх, чего началось. Кто в погреб полез, кто — тикать огородами!

Я хмуро глянул на стакан с компотом. Это как, выходит, надо правильно запросы формировать? Совсем как для кретинов, что ли? Не срочно — значит, «исключительно в светлое время суток, предварительно предупредив, не создавая массовой паники»?

— Пока сообразили, пока разобрались… Но работают они — ух, — с уважением поджал губы дед. — Артель-то, почитай, готовая. Мужики дежурства заканчивают распределять.

— Какие? — с интересом спросила Оксана. И глянула на меня с такой гордостью, будто это лично я всю ночь станки таскал и мастеров по огородам выискивал.

— Так это… Посменно при госпитале дежурить, чтоб сразу слепки принимать, мерки эти с культяпок снимать, да передавать дальше. Заготовок уже наделали десятка два, до ума чуток довести — и обувай галоши, Маша, — пояснил дед.

Вот это темпы! Вчера был пилотный образец, ночью запрос о содействии — утром цех приступил к работе. Да, всё то, что я читал и слышал о том, что вся страна, как один, самоотверженно трудилась, что «всё для фронта, всё для Победы», оказывалось чистой правдой. И это невероятно воодушевляло.

— Ты, Кондратий Степаныч, вот что: как дежурства-то утрясут — пусть твои, все до единого, на двор придут. Я своих выстрою, товарищ Мальцев — своих, пусть поздоровкаются. Чтобы во избежание, — важно сообщил Коля, заслужив почти такой же взгляд от Лиды, каким на меня только что смотрела Оксана.

— Ясное дело, сынок, ясное, что ж мы — без понятия, что ли? Война ж вон, а тута — режимный объект, — не менее важно отозвался, кивая, дед.

— А по металлу у тебя есть ли мастера? — спросил я.

— Ну, чтоб сковать чего, найдутся, конечно. Но за тонкую работу не возьмутся, сразу говорю, — развёл он руками. — Мы, Ненашевы, по дереву, сынок. Скобы-гвозди там, петли в крайнем случае, это ещё куда ни шло, но вот те кривые хреновины, что ты давеча показывал — это уже не про нас.

Я кивнул. Значит, эскизы шарнирных суставов придётся передавать с Таниным папой на «Ревтруд». Кстати…

— А давай-ка, пока ты тут всё равно, до одной палаты дойдём. Коль, к Танюше дед с утра не приходил, не видел ты? — уточнил я у Чарного, поднимаясь.

— Не видел, но в списке на посту указано, что тут он, — Коля, тоже подскочив, в два глотка «добил» компот и вытряхнул в распахнутый рот последние изюмины.

— Вот и отлично. Пошли, Кондратий Степанович. Вдруг, знакомец твой? — дед посмотрел на меня с подозрением, но ни слова не сказал, шагая мелко следом.

— Кондрашка! — воскликнул Фёдор Пантелеевич, вскакивая со внучкиной койки так, что ту едва не подкинуло над матрасом.

— Федька, кованый топор! — ахнул плотник, шагнув ближе и поймав его за руку — проскользнула железка на паркете, пошла в сторону «деревянная нога», едва не рухнул.

— Здравствуй, дохтур! А с этим чего? Тоже захворал? Он же сроду не болел ничем? — озаботился отец начальника цеха.

— Да не ори ты! Вишь, детишков-то как всполошил! А вы не робейте, маленькие, не робейте, — с неожиданной лаской и теплом обратился к детям плотник. Только вот губы у него в бороде подрагивали, и глаза заблестели.

Десять кроватей в палате, тринадцать маленьких пациентов — на трёх лежали «валетом». Все перемазанные йодом, кто-то со швами на лице, и все — раненые, все пострадавшие от войны, от фашистских бомб. И четыре из них — ампутанты. На них старый ветеран старался не смотреть.

— Мы чего пришли-то, Фёдор Пантелеевич, — привлёк я внимание обоих дедов. — Тут у нас неподалёку силами сознательных товарищей протезный цех образовался. Но они по дереву мастера, а всякая слесарная работа не про них. Помощь твоя нужна. И сына твоего.

— Командуй! — одноногий снова вскочил было, не успев усесться на койку.

— Да не прыгай ты так-то, — остановил я его, положив руку на плечо. — Таню того и гляди укачает, ты ж ей вместо кровати не то гамак, не то батут устроил, ходуном вся ходит!

Дети весело засмеялись, увидев, как смутился Танин дедушка. Детям всегда проще, и про беды они забывают быстрее. Но и вспоминают тоже. Быстрее всех перестал смеяться мальчишка у окна, у которого не было правой руки ниже локтя. Судя по травмам, балка упала или перекрытие — из того, что осталось, я не мог сделать ни «жабьей лапки», когда вместо потерянных пальцев использовались пястные кости, ни даже «руки Крукенберга», когда рассекалось предплечье и из локтевой и лучевой костей формировалось подобие клешни. Смотрелось оно, конечно, страшно, но если выбирать между такой «рукой» и никакой…

— А ты, Кондратий Степанович, доставай метр, будем мерки снимать. Сначала с Пантелеича. Придумаем ему ногу, чтоб не скакал, как Галина Уланова в большом театре, а ходил чинно, как конь товарища Будённого. А потом с Серёжки вон, что у окошка лежит. Серёга, пяти пальцев, извини, не получится, но парочку обещаю. Зато железных!

Они смотрели на меня одинаково. Два старика и тринадцать детишек-дошколят распахнули рты и глаза, которых было на всех двадцать семь. Троим сохранить глазные яблоки не получилось, но на степень восхищённого изумления это никак не влияло.

Глава 4Как два пальца

— Погоди-ка, погоди, дохтур… Какие ещё пальцы? — еле выговорил старший Сухоруков, первый нашедший в себе силы говорить и, кажется, дышать.

— Железные, говорю же, — легко ответил я, продолжая смотреть на мальчика. — У тебя сын-то на заводе служит же, на «Ревтруде»? Вот они там и выточат, наверное. Ну а чего им стоит? Станки есть, металла всякого завались, поди…

— А как же он… — неверяще затряс головой плотник, и редкая борода его заходила ходуном.

— А как же я стану брать чего ими? — подключился и сам Серёжа, глядя на забинтованную руку. Остаток руки.

Да, у детей психика гибче, пластичнее. Сказал доктор Николин, что будут два железных пальца — значит, будут. И вот мальчишка уже смотрел на меня не с тем щемящим отчаянием, какое я видел в его глазах всего минуту назад, а с жадным, почти требовательным любопытством. Боец растёт, и не будущий, а уже настоящий.

— Тренироваться надо будет, как настоящие красноармейцы, — поучительно, со строгим лицом ответил я, заметив, как он сразу подобрался, выпрямив спину, насколько позволяла повязка. — Дисциплина, порядок, ежедневные занятия. Понял?

— Вас понял, товарищ доктор! — звонко ответил он, и несколько ребятишек вокруг с уважением закивали.

— А всё-таки? — устал от неизвестности Ненашев, а Сухоруков часто закивал, глядя на меня почти с таким же нетерпением, как и сам Серёжа.

— Ну-ка, милая, подай тетрадку, — попросил я у девочки на соседней койке, что таращила на нас круглые голубые глаза.

Она тут же протянула требуемое. Я перелистнул страницу, закрыв кривоватые, но узнаваемые рисунки самолётов со звёздами на крыльях, очень схематичного солдата с винтовкой, под которым было написано печатными буквами: «Папа, бей немца!». И едва удержался от тяжёлого вздоха. Даже здесь, в больничной палате, эти дети продолжали жить войной, пусть и всего лишь нарисованной. Но вспомнил, что точно такие же самолёты и танки ещё десятилетия вперёд будут рисовать дети, боёв с фашистами, к счастью, никогда не видевшие. А потом перестанут. И снова увидят войну с фашистами…

— Глядите, отцы: вот культя, — начал я, отметив, что это страшное слово уже не пугало даже детей.

Кто мог — подошли ближе или поднялись на кроватях, держась за прутья спинок, как обезьянки в зоопарке. Серёжа смотрел внимательно, отмечая каждое движение карандаша, каждую чёрточку.

— Здесь делаем ложе, как на том ножном протезе недавно…

Плотник кивал, щурясь в листок, на котором под карандашом появлялся эскиз простейшего тягового протеза. Стандартного и архаичного для конца двадцатого века, но не для сороковых годов. Я рисовал быстро, схематично, но, кажется, понятно — культеприёмную гильзу, бандаж, механизм.

— Кожемяка твой, Кондратий Степаныч, изготовит вот такую сбрую-портупею, — показал я на ленты бандажа для крепления на плечах. — Здесь крепим хват вроде клешни — две половины, основание и пружина. Сюда тянем проволоку или тросик, как с мотоциклетного тормоза. Повёл плечом назад — разжал хват, подал вперёд — сжал.

Я показал это движение на себе — чуть отвёл левое плечо, одновременно разжимая пальцы, потом подал вперёд, сжимая их. Дети, как заворожённые, повторили за мной. Даже те, у кого было по две руки.

— Ох ты ж, кованый топор, — ахнул Ненашев, схватив себя за продолжавшую плясать бороду.

— Можно и топор брать, и нож, и перо, и карандаш, если приноровиться, — согласно кивнул я. — Ты, Серёжка, до войны кем быть хотел?

— Сапожником, как папка, — выдохнул тот, не сводя глаз с рисунка.

— Ну, шило-то с дратвой точно удержишь, — уверенно заявил я.

И опустил глаза обратно к листку. Потому что смотреть в его, наливавшиеся слезами счастья, не было сил. Точно так же на меня вчера смотрел взрослый боец, получивший возможность встать на ноги, но тогда от его слёз дыхание так не перехватывало. Взрослый мужик, красноармеец — это одно. А тут — пацан, который верит, что железные пальцы, обещанные доктором, будут работать так, как было показано. Я просто права не имел его подвести.

— А от меня-то чего надо? — откашлявшись, спросил Пантелеич.

Видно было, что старик тоже пребывал в расстроенных чувствах, но не хотел этого показывать. Он тёр переносицу, пряча глаза, и голос его звучал нарочито грубо.

— Ну, для начала мерку снимет Кондратий Степанович, чтоб нога, хм-м-м, по ноге пришлась. А потом мне бы человека толкового найти, который из моих слабо технических закорючек чертёж нормальный сделает, с каким на завод пойти не стыдно. А то застыдили уже некоторые, — повёл я плечами, вспоминая, как увидел свой эскиз в руках таинственного бригврача, и как он тогда улыбнулся. Хотя к качеству изображения у него, кажется, претензий и не было, но кто же их поймёт, насквозь загадочных?

— Ну, тут-то я и сам малость кумекаю, — склонился ближе к рисунку одноногий дед. — И стол чертёжный у нас дома имеется, и свободный он почти всегда, Стёпка-то в три смены на заводе… И это… Думаю, у нас, на «Комсомольце»-то, попроще будет сладить. Там нынче заправщики делают, эти, как их… стартёры к самолётам. На Стёпкином-то, почитай, совсем на одну стрелковку перешли, да на боеприпасы.

— Ну, тут я точно не советчик вам, отцы, — развёл я руки, рисунок из которых уже принял старший Сухоруков, вцепившись в него, как в партбилет. — Я в городе человек новый, да и вообще…

— Ты гляди-ка, а никак хамит нам доктор-то? — шутливо поднял бровь Ненашев. — Вообще он новый! Мы, вроде как, вообще старые тогда выходим?

— Ты Бога-то не гневи, Кондраша! Мы с тобой новыми были, поди, когда евонные мамка с папкой вот такими пострелятами бегали, — Пантелеич повёл рукой на притихших ребят, но вдруг замолчал, кашлянув смущённо.

Бегать тут могли не все. Я проследил за его взглядом — он упёрся в ту самую девчушку, что дала мне тетрадку. У неё не было левой ноги. И она, кажется, поняла, о чём подумал старый ветеран, потому что вдруг сказала звонко:

— А мне доктор Николин тоже ногу сделает! Правда, дядя доктор?

— Правда, — ответил я, очень стараясь, чтобы голос звучал обычно, просто, буднично. — И тебе, и всем, кому надо будет. Только делать буду не я, а вот, дедушка Кондратий Степанович, товарищ Ненашев. И не всем сразу, а строго по очереди. Но вы уж потерпите, бойцы.

— Потерпим! — хором ответили несколько голосов.

Я прокашлялся и снова взял тетрадку у старшего Сухорукова.

— О, забыл совсем! Про «бегать»-то, спасибо, что напомнил! Гляди, Степаныч: всё то же самое, только крепление на бедро, вот здесь. И портупея, так скажем, сильно пониже будет…

— Навроде как пояс для чулок, — плотник толкнул локтем Сухорукова и хихикнул.

Тот не среагировал, следя за грифелем. Он уже, кажется, мысленно был на каком-то «Комсомольце», прикидывая, как станет объяснять тамошним токарям, что конкретно от них требуется, и на подначку старого друга не повёлся.

— Да как угодно можно называть, — я пожал плечами. — Вот тут — шарнир: четыре пластины на одной оси. При сгибании протеза — в этом положении будет нога, при разгибании — вот в этом, в крайнем.

Схема «полицентрического колена» была довольно простой, сложнее, кажется, объяснять, чем сделать, и никаких трудностей, вроде сверхточного сверления или нанотехнологий, там не было и близко. Ось, шайбы и втулки, латунные или бронзовые. При выпрямлении протеза в колене он жёстко фиксировался, исключая падение при опоре на ногу, при переносе веса — становился короче, смещаясь вверх на пару сантиметров, и ногу не приходилось ни подволакивать, ни обводить кругом, и за землю она не зацеплялась носком.

Я рисовал и пояснял, и чем дальше, тем больше понимал, что старики не просто слушают — они уже видят эти детали, уже прикидывают, из какой стали точить, какую древесину брать. Два старых мастера склонились плечом к плечу над детской тетрадкой и молча слушали то, что я говорил. И в их глазах горел тот самый огонь, который я так часто замечал у коллег-хирургов, столкнувшихся с новым способом решения интересной задачи, ответом на которую была чья-то жизнь.

Теперь за бороды ухватились сразу оба старика.

— Это где ж такое видано? — первым выдохнул Пантелеич, а закивал уже Ненашев.

— Не поверите — во сне видал, — сделал я очень честное лицо. — Про Менделеева слыхали? Про Дмитрия Иваныча?

Они подняли на меня глаза, одинаково полные обиды, вероятно, собираясь опять попенять за хамство, и сообщить, что химию изучали ещё тогда, когда мои дед с бабкой ходили пешком под разные столы в разных городах. Но сказать я им ничего не дал.

— Вот и тут та же самая история! Только он, говорят, перед сном коньяку употребил лишку или портвейну, не помню точно, поэтому ему во сне рецепт водки и привиделся. А я-то на трезвую голову ложился, вот и приснилась нога… Кто на что учился, короче!

По лицам стариков было понятно, что они ждали какого-то другого объяснения, про периодическую таблицу, например. Но уж как смог. Дети захихикали, а Серёжа, кажется, даже рот открыл, чтобы спросить что-то про водку, но вовремя передумал. Умный парень, боец, разведчик.

— Ладно. Кондраша, пойдём-ка до Васьки Косого дойдём. Он-то башковитый, во всей этой технике сильно понимает, получше нашего, — засобирался старший Сухоруков.

— Получше, точно. Давай, Федюня, сходим, — помогая ему встать, согласился старый плотник. — Пока нам доктор не нарисовал тут, в запале, как вместо руки сразу пушку аль пулемёт присобачить, а вместо ног — гусеницы, как на «Сталинце»…

— А это мысль, — я сделал вид, что задумался. — Гусеницы, говоришь?..

— Да ну тебя к Богу! — отмахнулся Ненашев, улыбаясь в бороду. — Пойдём-пойдём, пока он тут нам, старым дурням, крылья Сталинских соколов не надумал на спину прибивать. А то у него вишь какая фантазия богатая, кованый топор?

Они вышли, оживлённо переговариваясь, и я услышал, как Пантелеич, хромая по коридору, говорил плотнику:

— Ты гляди, тетрадку-то надёжно прячь! Это ж какая подмога людя́м да Красной Армии выйдет, если руки-ноги оторванные на деревянные да железные менять выйдет⁈

— Чем дедов-то напугал? — спросил Коля, когда мы все снова встретились за обедом.

— Чего это я напугал-то опять? — удивился я, оторвавшись от чудесных наваристых щей товарища Плетнёвой. Вчера, кажется, были они же, и тоже волшебные, но сегодня вкус был ещё ярче — настоялись, наверное.

— Ускакали вприпрыжку, озираясь. Плотник-то одноногому всё на ухо шептал, что, дескать, вокруг госпиталя да их цеха чекистов — как пчёл возле улья, и велел какую-то тетрадку на ходу не вынимать, хотя тот всё рвался проверить там чего-то, — с видом заговорщика поведал Чарный.

— А у тебя у́хи-то, знать, как у осла могут вытягиваться? — заметила Оксана, хмыкнув. — Всё-то ты слышишь!

— Ну так служба такая, — задрал нос санитарный казак, но тут же дёрнулся, когда Лида мазнула ему по носу ложкой, измазанной в сметане.

— Ну чего ты, Лид, — обиженно протянул он, пробуя стереть сметану пальцем, но только размазав её по носу и по щеке.

— Обеденный перерыв потому что, Коль! Ты хоть на обеде-то забудь про службу. Когда пищу принимаешь — думать надо о том, как вкусная еда для здоровья полезна. А если думать за едой про работу — так можно и до язвы дообедаться, и даже тёти Зинины разносолы не помогут, — с удивительным для беременной спокойствием ответила она.

— Во! Золотые слова! А ещё: когда я ем — я глух и нем! — резюмировала товарищ Смирнова, и тоже было потянулась ко мне своей собственной сметанной ложкой, но со мной такой номер не прошёл. Я схватил ложку ртом, чудом не треснувшись зубами по алюминию, и выдернул из пальцев Оксаны, мотая головой и рыча.

— Мать честная! Ну всё, одичал мужик! Вот как есть одичал! — всплеснула руками проходившая мимо Плетнёва. — Ох, помяни моё слово, Окся: доведёшь ты его, так доведёшь, что потом два дня ходить не сможешь!

— Это почему? — удивлённо округлила глаза Лида, помогая Коле стирать сметану со щеки марлевой салфеткой.

— Это потому как ноги держать не будут! Ох, знаю я их, таких, у кого глаз волчий да острый, — взор завпищеблоком затуманился, видимо, от каких-то сугубо личных, но явно приятных воспоминаний.

— Да ну тебя к чёрту, хлеборезка! Иди уже к горшкам своим, нечего мне тут молодёжь плохому учить! — рассмеялась Оксана. И добавила уже тише, другим голосом, глядя прямо на меня. — Или хорошему…

И ждать воскресенья, новоселья Чарных, враз стало ещё нестерпимее.

Глава 5Наш паровоз

Мы сидели в кабинете главврача, но это была не ожидаемая для таких собраний морально-эмоциональная подпитка-накачка, когда всем присутствующим доносилась важность и значимость текущего момента и их роли в нём, а, скорее, что-то вроде производственного совещания в каком-нибудь закрытом конструкторском бюро.

Старики примчали, на трёх ногах на двоих, не считая костылей, ещё по-тёмному, но им пришлось ждать почти час — меня подняли раньше на экстренную. За этот почти час деды́ извелись сами и до белого каления довели невозмутимого обычно Колю — так им не терпелось «предъявить дохтуру Николину чирчёж». На листах ватмана, которые они разворачивали, как златотканые хоругви, были изображены детали и схемы, на первый взгляд ничего общего с моими почеркушками в тетрадке не имевшие. Но на второй — это были точные технические рисунки тягового и шарнирного протезов. Пантелеич, тяжело дыша, уверял, что через два дня, три от силы, «можно будет мерить, ага. Божились мужики, что сладят — дело-то какое небывалое! Да и это, слышь-ка… Старший лейтенант один пришёл к нам, прям ночью. Картинки все на фотоаппарат заснял, покивал так важно, да сказал, чтоб если вдруг чего не так пойдёт — враз тебе доложили, а ты, стал быть, ему. Сказал, что Васин его фамилие».

Теперь ватманы висели на левой от входа стене кабинета начальника госпиталя, и казалось, что товарищ Сталин с простенка между окнами смотрит задумчиво именно на них.

— Вот такие дела, товарищи, — резюмировал Покровский. — Николин продолжает выдавать рационализаторские предложения одно за другим, чекисты всемерно помогают, и дело идёт небывалыми даже для советской медицины темпами. На ноги поставлено ещё трое ампутантов, к концу дня до десятка счёт дойдёт. А если с этими шарнирами заводчане не подведут — вовсе хорошо будет.

Коллеги кивали, поглядывая на меня с улыбками, и это были не кисло-протокольные, а по-настоящему добрые и ободряющие, дружеские. И тут затрезвонил на столе телефон.

— Покровский! — сообщил в трубку начальник госпиталя.

Я придвинул ему ближе лист бумаги, Серафима — стакан с остро очиненными карандашами, один из которых он тут же подхватил и начал строчить. Судя по тому, что на третьем или четвёртом слове грифель треснул, а Николай Сергеевич хирургическим жестом молниеносно забрал у Ильиной из рук следующий, сбросив предварительно сломанный — говорили в трубке что-то очень важное.

Мы с Геной Граниным и Ваней Губерманом смотрели на него.

— Покровский принял, товарищ Ванько! Обеспечим! Отбой связи.

Он едва успел положить трубку, пробегаясь глазами по строчкам, как аппарат заголосил снова.

— Покровский! Да, знаю, из «девяносто второго» только что озаботили. Спасибо, что продублировал, Василий Кузьмич! Разгони там у себя всё, что можно, освободи площадку. Опять с колёс работать придётся. Да, сразу один под парами держать, чтоб дальше отправить раненых. Спасибо, дорогой, спасибо. Отбой связи.

Мы молчали, ожидая команды. Было ясно и без подробностей, что на станцию, где руководил Василий Кузьмич Банкин, комендант, ожидалось прибытие военно-санитарного поезда, о чём предупредил не дежурный, как обычно, а лично товарищ военврач первого ранга Ванько, Иван Аркадьевич, человек важный и суровый. Это за его подписью висел на стене кабинета приказ, где было велено обеспечить возвращение в строй не менее восьмидесяти процентов раненых.

— Коллеги, из Воронежа отбыл ВСП с тяжёлыми, — начал Покровский. — Много полостных, минно-взрывных. К ним доставили с Брянского. Приказано объявить тревогу, подготовить носилки, перевязочные и операционные…

Приказы были типовыми, каждый раз одинаковыми. Но не каждый раз звонил сам Ванько. Видимо, что-то или кто-то в этом эшелоне одинаковым не был. Сообщили ли об этом Николаю Сергеевичу, по лицу его понятно не было, но это и значения не имело.

— Сколько у нас времени? — уточнил я.

Все подняли на меня глаза. Ильина — с удивлением, вроде как: «что за вопросы, кто ж знает? От Воронежа и шесть часов идти могут, и все десять — как на путях будет». Покровский — чуть прищурившись и сведя брови, будто ему вот конкретно сейчас головной боли вполне хватало и без отдельно взятых энтузиастов от хирургии и, как недавно выяснилось, протезирования.

— Сказано — шесть часов, — ответил он, решив, наверное, что что хуже не будет.

— Мне нужно позвонить, — твёрдо сказал я. И он устало прикрыл глаза, поняв, что ошибся.

— Не удивил. Валяй, — главврач подвинул аппарат ближе ко мне. — Приказываю военврачу третьего ранга Николину обеспечить оперативную подготовку ко встрече военно-санитарного поезда. В полномочиях, кхм, не ограничиваю.

А вот он меня как раз удивил. Вот что значит опыт организационной работы: одной фразой и руки мне развязал, и язык, и полномочиями какими-то наделил, и ответственностью поделился. Да от души так.

— Васин! — отозвалась трубка. Старлей либо не отходил от неё, либо в Тамбовской госбезопасности был целый набор этих Васиных. Хотя голос, вроде, похожий. Что ж за ерунда-то лезет в голову?

— Николин, «четырёхсотый». Прошу срочного содействия!

— Слушаю.

— В течение шести часов ожидается прибытие эшелона на станцию. Необходимо срочно установить на площади у путей армейские палатки, большие. Схема размещения: две по краям, четыре — по центру, в два ряда, одна за другой, соединены проходом. Обеспечить четыре центральных палатки электрическим освещением, все шесть — отоплением. Нужна полевая кухня с двумя баками воды, рядом с центральными палатками.

— Принял. Что-то ещё? — отрывисто уточнил Васин.

— У меня всё. До прибытия раненых будут работать плотники, возможно, что-то понадобится им.

— Старшим на площадке будет товарищ Паньков, он сам найдёт вас, Иван Николаевич. Окажет содействие.

— Спасибо огромное, товарищ Васин! — искренне поблагодарил его я.

— Не за что, товарищ Николин. Служу Советскому Союзу. Отбой.

— Коль! Зину и Ненашева! — гаркнул я, повернувшись к закрытой двери, да так, что даже Ильина, сидевшая напротив, вздрогнула. За дверью раздался топот.

— Ого, — только и проговорил Покровский, потирая виски.

К тому времени, как в кабинет едва ли не на руках у Плетнёвой влетел Кондратий Степанович, передо мной уже лежал очередной листочек с чёрточками. Называть это чертежом, особенно в сравнении с той красотой, что принесли деды́ с утра, было как-то совестно.

— Меньше, чем через шесть часов, на станцию прибудет эшелон с «тяжёлыми». Обещали развернуть там оперативно палаточные операционные, — кто именно обещал, я говорить не стал, но Зина и Ненашев, судя по их лицам, и сами догадались.

— Товарищ Плетнёва. Вот здесь будет установлена полевая кухня. Твоя полянка, тебе и командовать. Кормить там никого не надо, но нужен кипяток для стерилизации инструмента и тёплая вода для подогрева физраствора и для грелок. Обеспечь. Степаныч, тебе и твоим задача важнее. Смотри.

Я подозвал остолбеневшего было в дверях деда. Зина ненавязчиво помогла ему ускориться, пихнув в спину.

— Вот тут стоят в ряд две палатки. Мне нужно, чтоб сквозь них на тросах могли двигаться носилки. Прямо по воздуху, да, чтоб один санитар толкать их мог, а не пара, и чтобы они от стола к столу перемещались. Вот так.

Стрелочками отметил направление движения.

— Тут, в левом ряду палаток, нужно две таких линии, вот тут, в правом — одна. Надо как-то придумать блоки, чтобы одновременно двигались тросы, и чтобы не заваливались носилки. Вопросы?

— Из чего? — только и спросил тот, изучая схему.

— Из всего. Хоть избу ближнюю разберите. Там будет от органов человек, обещали помочь. Поднимай своих всех, дуйте на станцию, мы скоро.

Да, наверное, с пожилым и очень уважаемым мастером следовало говорить как-то более уважительно. Но времени не было, и все, включая его самого, это прекрасно понимали.

— Добро, — выдохнул плотник и припустил к выходу натуральной рысцой. Мелкой, правда, но вполне ходкой.

— Оксан! — в том, что и она рядом, я не сомневался. И это чувство мне прямо как-то неожиданно душу грело.

— Здесь, — голос собранный, чуть запыхавшийся, наверное, как топот Зины услышала — следом рванула сразу.

— Смотри, тут в три потока будут стоять столы, по три в каждой линии. «Пироговские ряды» в чистом виде: первичная, операция и швы. Обеспечь при каждом столе по сестре и паре санитарок, инструмент, перевязочный, шовный — как обычно.

— Сделаю. А… вы где будете, на сортировке? — только и уточнила она. Видимо, чтобы знать, где самой быть.

— Я будете вот тут, — я указал пальцем на среднее звено в левом ряду. — Здесь пойдут в два потока полостные, их там, судя по всему, много. По этой линии, в соседнем ряду палаток, пойдут «руки-ноги», чтоб потоки разделить.

— Ясно, — кивнула она.

— Беги, время дорого. Скажи девчатам, чтобы у плотников там под топорами не мешались.

Оксана кивнула молча ещё раз, еле заметно мелькнули ямочки на щеках и тут же исчезли вместе с хозяйкой за дверью.

— Коллеги, — я положил листок на середину стола, — внимание. На сортировку предлагаю встать Ивану Израилевичу. По линии ранения конечностей на первичной обработке — фельдшера́, дальше, Гена, ты.

Гранин кивнул, глядя на кончик карандаша, которым я водил по картинке.

— На полостных ПХО тоже на фельдшера́х, дальше встану я, следующими — Серафима и Николай Сергеевич, с возможной подстраховкой меня. Сёстры и санитарки под началом Окс… товарища Смирновой, доставка от вагонов до палаток силами санитаров Чарного, возможно, будет подкрепление от Мальцева. Нужно оно вам, Коль?

Я опять не обернулся, и этим, судя по прыгнувшим бровям, удивил и Гену, и Ильину. Потому что Коля тут же отозвался из-за спины:

— Нужно. Там, судя по важности и срочности, никакое подкрепление лишним не будет.

— Лады, тогда на месте ещё с товарищами поговорим. Думаю, не откажут, — почесал бровь я, глядя на картинку и думая, что я мог забыть, не предусмотреть, упустить.

— Уверен, — кашлянув, кивнул молчавший всё это время Покровский. — А… откуда такая схема организации полевой работы?

Все глаза врачей снова сошлись на мне через стол. Спину аж запекло от таких же, но со стороны двери.

— А это в «Мурзилке» писали, товарищ военврач второго ранга, — раздался снова Колин голос. — В февральском выпуске.

И все взгляды мгновенно переместились на него.

— Извиняюсь, — явно смутившись, пробормотал он.

— Я гляжу, шутить-то несмешно — это заразное что-то. Нахватался у доктора, сам теперь вон начал, — фыркнула Оксана от двери. — Товарищ Покровский, сестринский и санитарный персонал отбыли на станцию, разрешите следовать за остальными?

— Разрешаю, Оксана Павловна. Да мы, думаю, все разом и двинемся, а, коллеги? — переведя тяжёлый взгляд с Чарного, ответил начальник госпиталя.

— Кровь! — едва не выкрикнул я.

— Где⁈ — три или четыре голоса отозвались тут же.

— Кровь, Оксан! Системы будут и в ВСП, но отсюда тоже прихватить бы. А крови нужно будет много, — пояснил я, поняв, что вся мысль целиком осталась только в моей собственной голове, вот потому и всполошились все.

— Света! Костакова! Вернись! — голос Оксаны звучал в такт с удаляющимся по коридору топотком. Бегом, видимо, рванула.

— Всё. Вот теперь, вроде, всё, — удовлетворённо кивнул я, продолжая смотреть на схему будущего полевого оперблока. Слева от меня точно так же кивнул Губерман, а справа — Покровский.

На площади стоял, как раньше говорили, дым коромыслом. Причём в самом прямом смысле слова: над брезентовыми пологами больших палаток торчали из каких-то блестящих жестяных квадратов трубы «буржуек». Позади центральных палаток стояли две аж полевых кухни, тоже раскочегаренных на полную. И повсюду кипела работа.

Плотники и бойцы, скинувшие шинели, таскали и обтёсывали чуть ли не на ходу какие-то брёвна, туда-сюда сновали до крайности озабоченные военные и гражданские лица. На нашу команду, прибывшую быстрым шагом, никто, кажется, и внимания не обратил. Но это, конечно, только так казалось.

— Товарищ военврач второго ранга, разрешите обратиться к товарищу военврачу третьего ранга? — от путей подбежал мужчина в шинели.

Покровский только кивнул, отступив чуть в сторону, пропуская меня вперёд.

— Товарищ Николин, на площади установлены палатки барачные, шесть штук. Доставлены и переданы завпищеблоком Плетнёвой две полевых кухни. Бригада под командованием… под началом товарища Ненашева ведёт плотницкие работы. Провода электроосвещения протянут в течение получаса. Лейтенант госбезопасности Паньков доклад окончил.

Тут, пожалуй, как пишут в книжках, надо было сказать, что на площадь опустилась тишина и все онемели. Но это так только в книжках пишут.

— Да куда ты прёшь-то его, твою в гробину мать-то⁈ Вишь, написано на ём — третья палатка! А энто пятая! — долетел от центральных брезентовых шатров злой голос Кондратия Степановича. И ещё пару ласковых следом.

— Да мне плевать! Тебе велено — воды, вот и обеспечь! Найди, роди, с бычьего конца сцеди или колодец тут вырой! — трубный рёв Зины со стороны кухонь звучал громче, и слова в следующих репликах попадались не менее, а то и более ласковые.

— Принял, товарищ Паньков, благодарю за невероятную оперативность! По движению ВСП сведения есть? — «включился» я, поняв, что всех тут не переслушать, а у меня и своих дел — выше головы.

— Нет, — поморщился лейтенант, и явно от того, что просто упустил этот момент.

— Коля, шли своих к станционным. Пусть узна́ют и тут же сообщат. Если поезд идёт быстрее — у нас меньше времени. Успеваем, вроде, но, возможно, придётся ускориться.

Чарный не стал бухтеть о том, куда ещё тут можно ускоряться, а только крикнул «Серёга!» пробегавшему мимо Мальцеву и припустил следом за ним, говоря что-то прямо на бегу.

— По воде. Товарищ Плетнёва права… в целом. Нужна автоцистерна, пара пожарных рукавов и насосы. Это железнодорожная станция, тут паровозы заливают, тут с водой проблем быть не должно, вроде? — уточнил я у лейтенанта.

— В течение получаса будет сделано, — пообещал тот. — Ещё что-то нужно?

— Нет, спасибо огромное, и так столько сделали всего, да быстро как. Уверен, что товарищ военврач второго ранга непременно отметит вашу неоценимую помощь, — я сместился чуть левее, чтобы не маячить впереди всей госпитальной бригады.

— Обязательно отмечу! Это же всем комсомольским стройкам на зависть! — тут же подключился Покровский.

— Да скажете тоже, — неожиданно смутился или сделал вид, что смутился, чекист. — Шесть палаток разбить…

— Это не шесть палаток! — строго прервал его Николай Сергеевич, махнув мне рукой, чтоб я шёл туда, откуда мне уже вовсю семафорил Ненашев. — Это — оперативное, я бы сказал молниеносное развёртывание полевого операционного блока в условиях, приближенных к боевым!

— Чего тут, Степаныч? — спросил я у запалённого, будто скаковой конь, плотника.

— Прими работу тута пока, — махнул он на ближний ряд из двух палаток, где, как я планировал, должны были оперировать ранения конечностей. — Закончили с тросами, работает всё.

— Вань, Никифоровку прошли они, час с копейками до прибытия, — отчитался примчавшийся Коля. Тоже загнанный не меньше старика.

— Добро. За час много чего успеть можно, — кивнул я, подумав внезапно о том, что скоро и сам буду так же выглядеть и дышать, когда Ненашев с его бригадой закончат свою работу, а мою только привезут. Зато сразу целый поезд. — Возьми пару своих, кто толковый и остальным расскажет, пошли за мной.

Система, похожая на фуникулёр и на верёвки для сушки белья примерно одинаково, работала. Скрипела, похрустывала, но падать или клинить не собиралась. Хотя, там особо и нечему было: два кольца из тросов проходили через всю палатку, держась на бревенчатых фермах, сколоченных, кажется, из телеграфных столбов, поверху скреплённых, вроде бы, шпалами. По крайней мере, креозотом воняло здорово.

— Гляди, сынок. Эй, милая, иди сюда, — позвал дед Оксану, стоявшую чуть поодаль, рассматривавшую раскладки на инструментальных столах. Инструмента пока не было — его варила в кипятке ведьма-Зина, переставшая наконец вопить. Видимо, дали-таки воду.

— Ложись, — велел Ненашев, и боевая военфельдшер ни слова не сказав улеглась на носилки, что стояли перед входом.

— Хватайте, орлы, — продолжил командовать старик.

Мы с Колей ухватились за ручки. Мне достались задние, и Оксана поглядывала на меня, лёжа за спиной санитарного казака, с тревогой.

— Тута, где полосы на полу, стой! Налево ставь! — было ясно, что Кондратий Степанович в своё время повоевал. Ни слова лишнего.

Мы, сделав шаг налево, установили носилки со Смирновой на опоры, сделанные как раз на нужной высоте — ни поднимать, ни опускать не потребовалось.

— Гляди: цепи с карабинами. Сперва за ручки крепим, да смотреть, чтоб намертво! Тьфу ты, накрепко, то есть! Петля цепная ручку зажала — тросики с карабинами цепляем поверху, все четыре. Тута вот рычаги, видите? Два раза каждый на себя, книзу, раз и два!

Мы проделали то, что он велел. Носилки поднялись на две ладони над опорами. Оксана ахнула, оказавшись на весу.

— Один, передний который, к следующему раненому побёг, — махнул дед Коле. — Задний который — толкай.

Я упёрся было, но карабины поехали слишком быстро, и Оксана охнула снова.

— Куда так-то⁈ — всполошился дед. — Эдак ты её сквозь весь барак выкинешь! Тихонько давай, легонько, как свою, ну-ка ещё раз!

«Как свою» получилось лучше — улыбаясь друг другу, мы двинулись к первому столу, она — лёжа, я — едва подталкивая носилки.

— Вот! Ты теперь обеими руками за ручки те же, только наверьх уже, два раза, и раз! И два! И вторую пару так же!

Я опустил, качнув рычаги, сперва свой край носилок, потом тот, где лежала голова. Так, чтобы вся товарищ Смирнова оказалась на столе для первичной хирургической обработки.

— Дальше всё то же самое, — утерев выступивший от напряжения пот, продолжил Ненашев.

— Оксан, девчат предупреди, а ты, Коль, всех санитаров: когда к столу подносят — опускать-поднимать надо разом, одновременно, — велел я.

— Чего это? — насторожился плотник. Ну да, про это я только что подумал, в первой вводной такого не было.

— А там, Кондратий Степанович, у тех, кого везут, не у всех животы целые. Задерёшь лишку ноги — кишки на голову посыплются, — честно объяснил я. Дед ахнул и сбледнул с лица. Коля и Оксана кивнули серьёзно. Они понимали, о чём я говорил.

— В остальном — шик, а не придумка! Коль, как думаешь, насколько быстрее, чем с носилками? — не обратил я внимания на то, что старый плотник, кажется, собирался перекреститься.

— Раза в три, Вань. Не в четыре ли, — отозвался Чарный.

— Ив-ив-ив… — донеслось от входа.

— Тут я, чего случилось? — выглянул я из-за Колиного плеча, узнав характерное заикание Губермана.

Тот сделал строгое лицо и ткнул большим пальцем себе за спину, в сторону улицы. Если я правильно пантомиму эту понял — меня вызывало начальство.

— Бегу. Степаныч — ты волшебник! Когда такие же в соседних палатках будут?

— Полчасика дай — успеем! — заверил он.

Полчаса — это хорошо, полчаса — это нам подходит. С этой мыслью я вышел из-под брезентовых сводов на улицу, заметив, как двое мальцевских пробежали мимо со здоровенной «тарелкой» операционного светильника. Успел только подумать о том, как они будут крепить её, неподъёмную, на брезент, потом вспомнил, что там теперь телеграфные столбы внутри установлены.

А вслед за этой мыслью услышал резкие отрывистые свистки.

Военно-санитарный поезд подавал опознавательные сигналы. Значит, до его прибытия оставалось не полчаса, а всего около пятнадцати минут.

— Всем медикам занять места! Товарищ Паньков — свет срочно! Степаныч — нету полчаса, есть пятнадцать минут до прихода эшелона!

По мере того, как из моего рта вылетали слова, менялось всё вокруг. Сперва исчезли с виду все в халатах, скрываясь в палатках или отходя к путям. Полетели хриплые команды ускориться тем, что ставил столбы под провода от станции, и сразу два бревна взмыли ввысь. Из палаток для полостных операций полетел старческий мат, да такой, что даже Плетнёва выглянула из-за брезентовой стены, покачивая головой и уважительно поджав губы. Оставалось уже четырнадцать минут.

Глава 6Он настоящий!

На станции творилось то, что Коля назвал бы форменным бардаком, а Зина, скорее всего, употребила бы термин куда покрепче. Но им было не до формулировок. Всем на площади у железнодорожных путей резко стало не до разговоров.

Со стороны это действительно выглядело впечатляюще: шесть палаток дымили трубами буржуек, коптя низкое серое небо. Вокруг них сновали люди — военные и гражданские, санитары и плотники, бойцы Мальцева и какие-то незнакомые мне железнодорожники с донельзя озабоченными лицами. В командах, то и дело звучавших над площадью, звенела сталь: каждый понимал, что времени почти не осталось.

— Готовы? — спросил я, оглядывая тех, кто замер в ожидании скорой работы в «оперблоке для полостных».

Оксана кивнула молча, поправив чуть сбитую маску о плечо. Стерильными руками тут уже никто ни за что не брался. Она давно расставила сестёр и санитарок по местам, и теперь в каждой палатке, у каждого стола, напряжённо стояли люди, ждавшие команды. Губерман стоял на сортировке, глядя, наверное, в ту сторону, откуда всё громче доносились сигнальные свистки. Гена Гранин так же, как и я здесь, оценивал готовность в правой линии палаток, куда должны были идти ранения конечностей. Покровский и Ильина, стоявшие справа от меня, на «третьем этапе», кивнули так же, как Смирнова только что.

Последние доработки по конструкциям с тросами доделывались, когда паровоз уже показался из-за поворота. Чёрный, закопчённый, сыпавший искры и выдыхавший густые белые клубы пара в холодный Тамбовский воздух, он тяжело тянул за собой длинную цепочку вагонов с красными крестами на крышах и бортах.

Состав замер, лязгнув сцепками.

— Всё, сынок, всё! Успели! — крикнул Ненашев, едва ли не пинками выгоняя в сторону заднего выхода своих.

— Работаем, — кивнул и я.

И началось.

Первые носилки подали от вагонов, кажется, ещё до того, как стих стук колёс и скрежет тормозов. Санитары поездной бригады передавали раненых нашим ребятам, бежали следом, и я видел, как они замирали на мгновение, глядя на то, что происходило дальше. Потому что такого никогда не видели. Такого никто никогда не видел.

Первые носилки им помогали крепить бойцы Мальцева и Чарного — показывали, как защёлкивать карабины, как поднимать тросы рычагами, как толкать. Но уже на третьем или четвёртом раненом поездные санитары отлично справлялись сами. Носилки взмывали вверх, на две ладони над опорами, и плыли по воздуху к первым столам, где их уже ждали фельдшера и сёстры с инструментами. Это действительно было похоже на какую-то механическую карусель, только вместо весёлых лошадок или пони с длинной чёлкой по кругу двигались носилки с окровавленными и стонавшими ранеными.

— Быстрее! — кричал кто-то. — Не задерживай!

— Осторожнее, там брюшина разорвана!

— Троса́ не путайте, мать вашу!

Я стоял меж двух «своих» столов — центральных в обеих линиях, — и ждал. Зная, что самые тяжёлые пойдут сюда, ко мне. Так и вышло.

Первым «летучие» носилки привезли молодого парня с осколочным ранением живота. Он был в сознании, но глаза его уже почти не видели от боли, а губы посинели. Оксана вспорола бинты движением, которое, наверное, оценил бы Серёга Мальцев — и из раны вываливались петли тонкой кишки, густо пересыпанные стрептоцидом.

— Промываем! — скомандовала она. — Дальше должен чистым пойти! Эфир давайте раньше!

Белова, стоявшая напротив неё, держа наготове зажимы и салфетки, передала их Марусе каким-то чуть ли не балетным движением, крутанулась вокруг и оказалась у следующих носилок, откуда доносился такой зубовный скрежет, что волосы шевелились. В руках у неё уже был флакон эфира и марля.

В это время обработанный раненый по тросам подъехал ко мне, и смотреть вокруг сделалось невозможно.

Я вскрыл брюшную полость шире, чуть щурясь от, так скажем, специфического аромата оттуда. Ясно, что полностью вычистить здесь было невозможно, и некогда, и никак. Но это было гораздо лучше, чем сразу относить таких под деревце, или куда там отправил бы их раньше Губерман с сортировки? На паллиатив, отложить, возможно, обезболив, и укрыть одеялом. Для того, чтобы потом, через некоторое время, переложить одеяло на соседнего раненого, потому что этому оно уже без надобности. Но теперь будет по-другому. И то, что Иван Израилевич направил такого сюда, показывало: он работал уже но новым правилам, нашим, моим.

Осколок прошёл через несколько петель кишки, оставив рваные края, и застрял в брыжейке. Кровотечение было умеренным, но содержимое кишечника продолжало вытекать в полость.

Я работал быстро. Очень быстро. Пальцы двигались сами, привычно, а мозг уже просчитывал следующий шаг. Извлечь осколок. Иссечь повреждённые участки. Наложить анастомозы. Промыть ещё раз полость тёплым физраствором, затем — жидким ацидофилином, чтобы подавить инфекцию. Тампонада. Дренаж. Пас направо.

— Следующий! — крикнул я, не оборачиваясь.

Уже слыша, как за моей спиной кто-то из мальцевских толкал под скрип брёвен и скрип зубов на соседний стол новые носилки. Я развернулся куда менее грациозно, чем Белова, которая оказалась напротив, за раненым, и едва не отпрянула. Наверное, быстро у меня получилось, как на секции: порхай, как бабочка, жаль, как пчела. Но эта мысль пролетела где-то очень далеко на фоне, перекрытая другими: она передала эфир фельдшерской бригаде. Про анестезию надо будет получше подумать, но потом. Пока — осколочное ранение грудной клетки, гемопневмоторакс. Осколок снаряда вошёл в четвёртое межреберье и разворотил верхнюю долю лёгкого, а заодно сломал два ребра, отломки которых теперь торчали в ране, как окровавленные клыки. Какие-то части которых извлекли и выбросили в тазы на предыдущем этапе очистки раневого канала.

— Рёберные кусачки, — бросил я, и они прыгнули мне в руку сами.

— Распатор? — негромко спросила она.

— Не нужен. Тут костей почти не осталось, убираем. И верхнюю долю тоже, — ответил я сквозь зубы.

Когда выгрызаешь чужие кости, трудно говорить по-другому.

Я удалил отломки. Два ребра, четвёртое и пятое, пришлось резецировать полностью, потому что они были раздроблены почти в крошку. Затем вскрыл плевру, и из раны со свистом вырвался воздух. Кровь, тёмная и густая, пошла на стол. Катя осушала рану, пока я копался в груди, держа в одной руке пулёвки, а в другой — хирургический пинцет. Кусок немецкого железа сидел глубоко, у самого корня лёгкого, и я добирался до него почти вслепую, ориентируясь только на память пальцев и редкие неровные глухие звуки, с какими один металл касался другого.

Вытянуть удалось только с третьей попытки. Я сбросил его в лоток и приступил к резекции повреждённой части лёгкого.

Скальпель, лигатуры — руки мелькали в ране, как над клавиатурой пианиста, который исполнял невероятно быструю и сложную пьесу. Две бригады сестёр и санитарок едва успевали подавать инструменты и мыть мне руки, когда я разворачивался от одного стола к другому. Но держать такой темп долго было невозможно. Я чувствовал, как начинают гудеть плечи, как затекает и ноет спина, как пот заливает глаза, а от салфеток, которыми то и дело промокала его то Оксана, то Маруся, уже начинало щипать. И бесить. Но останавливаться было нельзя — на каждом столе лежал человек, и каждая секунда моего промедления могла стоить ему жизни. Люди менялись, секунды тоже, только я один продолжал крутиться меж столов, как в ринге, но не уходя нырками и уклонами от атаки сам, а спасая других, лежавших на носилках, от смертельно опасного противника. Сегодня безносая разошлась не на шутку, куда там всем Фрейзерам с Тайсонами…

Именно в этот момент в нашу палатку-операционную ворвался генерал.

Я не видел его лица и формы — только услышал командный голос, перекрывший даже шум работы, по которому и предположил звание:

— Это что за шапито⁈

Краем глаза заметил, как Коля, закреплявший очередные носилки на карабинах, обернулся к вошедшему.

— Товарищ генерал-майор, это… — начал было он.

— Молчать! — рявкнул тот. — Что это за цирк, я спрашиваю⁈ Что здесь происходит⁈

Я не обернулся. Не мог. Потому что в этот момент накладывал шов на лёгочную артерию, и малейшая неточность означала бы, что нужно будет начинать сначала, потратив время и кровь раненого, а это и так был «второй заход». Оставить его сейчас, начав докладывать шумному посетителю, означало гарантированную смерть раненого на столе. Покровский, стоявший за соседним, тоже не отреагировал — у него был свой раненый, и он тоже не стал отвлекаться. Генерал же, судя по звуку шагов, прошёл дальше, продолжая возмущаться, наращивая децибелы. Радовало только то, что ни одна из девчат на него тоже не реагировала.

— Халат, — раздался вдруг спокойный, чуть тягучий голос. — И обработать руки.

Я не видел говорившего, но услышал, как Оксана, не отрываясь от работы, отдала команду санитаркам, и те засуетились вокруг вошедшего. Халат, мытьё рук — всё это было проделано быстро и чётко. Краем глаза я заметил, что говорившему уже завязывают на затылке маску.

— Что здесь? — спросил голос, и теперь я понял, что его обладатель стоит прямо за моей спиной.

— Резекция верхней доли левого лёгкого, — ответил я, не оборачиваясь. — Проникающее осколочное. Удалены четвёртое и пятое рёбра. В данный момент — гемостаз и подготовка к наложению пневмошвов.

— Длинный, пожалуйста, — спокойно произнёс голос, обращаясь к Оксане, запрашивая длинный анатомический пинцет.

Я не услышал, конечно, а скорее почувствовал, как инструмент лёг в его ладонь. И в следующую секунду он уже стоял напротив меня, через стол, и его руки — быстрые, точные, уверенные — включились в работу. Он делал то же, что и я, но с какой-то особой, я бы сказал, академической элегантностью. Каждое движение было выверено до миллиметра, каждый шов ложился идеально.

— Спасибо, Владислав Осипович, — проговорил я, не поднимая глаз от раны.

Он чуть приподнял брови — я заметил это краем глаза, потому что смотрел на его руки, а не на лицо.

— Мы знакомы, коллега? — спросил он, но при этом тоже ни на секунду не отвлёкся от работы.

— Наверное, можно сказать и так, — то, что я улыбался под маской, поняли, наверное, только Окся с Катей. Оксана — потому что знала меня. Белова — потому что видела, как чуть дрогнули мои веки. И, кажется, даже их руки стали порхать быстрее с приходом такого недостающего на этом участке доктора. Хотя быстрее было, конечно, некуда.

Генерал всё ещё стоял в палатке. Он совершенно точно не ожидал того, что его явление произведёт такой неожиданно слабый эффект. Привык, что перед ним вытягиваются в струну и докладывают по форме, и исключительно самые старшие по званию. А тут — какой-то сержант, какие-то врачи в халатах, по которым звание не определялось, и это тоже злило. А ещё тот молчаливый, что к отправке из Воронежа прибыл в сопровождении двух бригад медиков, которые слушались его даже без слов. Его звания, кстати, тоже никто не озвучил, и сам он не доложился по форме, сразу встав к столу и начав ковыряться в раненых. И тут, едва прибыли, спрыгнул, бегом примчался сюда, выпросил халат и встал к столу, так и не представившись. Так, будто только его тут только и дожидались, да как родного прям, вон, улыбаться даже начали. Это, видимо, и взбесило генерала окончательно.

— Да что за бардак тут творится у вас⁈ — взвыл он. — Что за балаган⁈ Я требую объяснений! Кто старший⁈

В этот момент полог палатки отдёрнулся, и внутрь шагнул плотный военврач первого ранга. Вероятно, тот самый Ванько, Иван Аркадьевич, начальник девяносто второго эвакопункта, который звонил Покровскому сегодня утром. За ним, как тени, следовали двое — лейтенант Паньков, которого я видел на станции, и Серёга Мальцев, возникший, как всегда, будто прямо из стены. Они опередили Ванько на шаг, чуть сдвинув на ходу плечами, и как-то удивительно слаженно — в одну и ту же сторону, хоть и обходили с разных. Паньков протянул орущему генералу какие-то бумаги.

— Прошу проследовать за с мной, товарищ генерал-майор, — пугающе-скучным и равнодушным тоном, лишённым всяких человеческих эмоций, произнёс лейтенант госбезопасности. А тень Мальцева и ещё две или три, шевельнувшихся в потёмках, вдали от ламп, делали этот голос ещё страшнее.

Генерал замер. Он переводил взгляд с бумаг на Панькова, с Панькова на Мальцева, с Мальцева на наши с Данайтисом руки, которые продолжали мелькать над столами, не останавливаясь ни на секунду. И, видимо, что-то в этих бумагах или в лицах чекистов заставило его замолчать. Он вышел из палатки, озираясь, и полог за ним опустился.

— Снимайте, — глухо сказал за моей спиной Данайтис. — Следующего.

Я коротко обернулся через плечо — Оксана с Катей пока сушили рану, накладывали последние салфетки. Коля уже закреплял новые носилки на карабинах. На них лежал мужик лет пятидесяти, с ровной рыже-седой щетиной в полсантиметра вокруг всей головы. Он был без сознания, дыхание — поверхностное, с присвистом. Оксана, стоявшая позади, отвернулась. Плохо отвернулась, это я уже различал. Взглянул на рану — осколочное проникающее ранение живота, множественные повреждения кишечника, размозжена правая доля печени, возможно, задета поджелудочная. По всем канонам военно-полевой хирургии сорок первого года — неоперабельный. Таких отправляли под деревце, или куда тут, но только подальше от столов, в отдельную палатку, где они тихо умирали. Понимая, те, кто был в сознании, что все врачи сейчас заняты не ими, а теми, кого ещё можно было спасти.

— Меняемся, — сказал я, шагнув назад с левой ноги, чтобы не помешать и не столкнуться с Данайтисом. — Там у меня удаление селезёнки и передача дальше.

— Нерационально, — только и проговорил он.

И по голосу мне показалось, что за этим нордическим балтийским спокойствием опытного хирурга дрогнуло что-то, очень похожее на бессилие. И затаённая горькая, но, увы, совершенно нерациональная злость.

— Поражённые участки сейчас локализуем. Печень повреждена не вся, регенерирует. Поджелудочную резецируем частично, если проток цел. Время ещё есть.

И я начал делать то, что говорил, прямо тогда же, когда говорил. Широкий разрез, ревизия полости. Удаление размозжённых фрагментов кишечника — резекция с анастомозом «бок в бок». Частичная резекция поджелудочной железы — осторожно, чтобы не задеть панкреатический проток, и без того уцелевший каким-то чудом. Промывание полости тёплым физраствором, щедро, как из ведра.

— У вас… интересные методики, Иван Николаевич, — проговорил Данайтис, стоя за моей спиной.

Судя по названиям инструментов, которые он просил у сестёр, сам Владислав Осипович в этот момент как раз удалял селезёнку, продолжая ту самую операцию, что я передал ему, с того самого шага, на котором я её оставил. По звукам его работы я понимал, что этот человек — мастер экстра-класса. Один из тех, на ком держалась советская военная хирургия, не только потому, что об этом писали в учебниках и научных статьях. Он действительно был одним из тех, кто эту школу создавал, на ком она строилась.

— Мы знакомы? — не удержался я, повторив его собственную реплику, и улыбнулся под маской.

— Ну… можно и так сказать, — ответил он моими же словами, и я услышал в его голосе ответную улыбку.

Великий врач прошлого улыбался мне, стоя спина к спине и работая со мной вместе. Мы, как в лютой дворовой драке, как ни странно выглядело это, само собой возникшее, сравнение, стояли насмерть против смерти. Это было невозможно, невероятно и поразительно. Но это было именно так. Два советских врача, которых разделяли восемьдесят лет, работали по методике и системе третьего, до которого одному было ещё восемь десятков, а другому — больше полутора сотен лет. Дело Николая Ивановича Пирогова, дело русской военной медицины работало. Здесь, сейчас, в этой брезентовой палатке, пропахшей кровью, креозотом, потом, эфиром и дерьмом.

Поток стал стихать к полуночи. Мы с Данайтисом умудрялись как-то управляться со сложными случаями, притом он не стеснялся озвучивать то, что видел перед собой в ране, и уступать мне место, если мои пояснения не помогали. Так было ещё трижды — три раза, когда он видел то, что считал неоперабельным, и трижды я доказывал обратное. И каждый раз к Покровскому и Ильиной улетали на тросах живые бойцы. Серафима, кстати, успела пару раз сбегать к «соседям», помочь с ранениями конечностей, с которыми зашивался там бедный Гена.

И четыре раза помочь не могли даже знания конца двадцатого и начала двадцать первого веков. Частью потому, что чем дальше, тем сильнее эти знания опирались на достижения науки и техники, на оборудование и приборы. А частью — из-за того, что всегда был предел. Предел терпения врача и раненого, предел сил, возможностей, разумного и допустимого. Сегодня два хирурга здесь, меж этих двух бесконечных потоков, работали далеко за ним. Но все равно не могли помочь всем. Как всегда.

Когда столы опустели, мы синхронно шагнули назад. Я не видел, что Данайтис делает то же самое, и мы столкнулись спинами. И дёрнулись, оборачиваясь, ловя друг друга. Уже не боясь нарушить стерильность рук — теперь это было не важно, — подхватывая под локти падавшего, валившегося с ног товарища. Потому что ноги не держали ни молодого Ваню Николина, ни Владислава Осиповича, которому было, судя по лицу, чуть за сорок, когда он надевал маску, подходя к столу. И, кажется, крепко за шестидесят сейчас, когда стягивал её — насквозь мокрую от пота.

— Великолепная придумка с транспортёрной системой, — хрипло сказал он, переводя дыхание.

Мы стояли, по-прежнему поддерживая друг друга, как вальсирующая пара или два бойца в ринге после злого спарринга, словно не веря, что выстояли и этот девятый вал, и что следующий шаг на гудящих ногах нас снова не уронит.

— Советская механизация идеи товарища Пирогова, — улыбнулся я.

— Блестяще! Прошлое и будущее советской медицины, — вернул улыбку он.

И в том, как на нас смотрели все в палатке — Оксана, Катя, Маруся, Коля, даже Мальцев, заглянувший на мгновение, — было что-то высокое, светлое. То, ради чего мы все здесь работали. То, ради чего мы жили.

— Коллеги, прошу всех в госпиталь, — хрипло проговорил Покровский, тяжело подходя ближе. — Думаю, для комиссии уже довольно поздновато. К утру у нас будут документы по всей проделанной работе, включая сегодняшнюю, и можно будет приступить.

Он выглядел так, будто сам только что не отошёл от, а встал с операционного стола. Глаза у него слезились, щёки ввалились, но держался начальник госпиталя прямо. Только голос подводил — срывался на хрип.

— Полагаю, смысла нет, — неожиданно ответил Данайтис, всё ещё придерживая меня за предплечье. — Я, как главный хирург Западного фронта, готов подтвердить, что вызывавшая раньше вполне обоснованные вопросы статистика по летальности «четырёхсотого» теперь у меня вопросов не вызывает совершенно. Иван Николаевич, но к вам лично вопросов стало в миллион раз больше. Эти операции нужно описать и изучить. Все. Особенно то, что вы делали с тем парнем. И с тем, что вы называете «ацидофилином».

— Сделаем, Владислав Осипович, — кивнул я. — Опишем, изучим, доложим. Всё как полагается.

— Но не сейчас точно, — он хрустнул шеей так, что Маруся, стоявшая позади, вздрогнула. Точно так же, как когда услышала, кому именно она только что подавала инструменты. — Нам бы помыться и поспать хоть полчасика. А лучше — час.

В каморку мы с Колей завалились, как после кабака. Ноги не шли, головы клонились к земле. Я рухнул на свою койку, не раздеваясь, и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё мелькали операционные столы, носилки на тросах, лица раненых, руки Данайтиса, двигавшиеся напротив моих. И этот удивительный момент, когда мы стояли, столкнувшись спинами, и держали друг друга.

— Что думаешь? — еле выговорил Коля, ложась на свою койку.

— Не могу, не хочу и не буду, — промычал я, отворачиваясь к стенке.

— Чего? — не понял Чарный.

— Думать, Коль. И тебе не советую. Если есть хоть полчаса на сон — спи, а?

Глава 7С козырей

Утром на обходе главным был Данайтис. Чисто выбритый и свежий, будто это не он вчера отстоял со мной столько операций. В халате, под которым угадывалась военная форма, но без конкретики — затянут халат был почти под самым до синевы выбритым подбородком, поэтому о наличии петлиц, а уж тем более об их содержании, можно было только догадываться. Но мне некогда было догадываться, потому что он водил меня от койки к койке, расспрашивая о каждом раненом так, будто свататься собирался. За мной тенями ходили Оксана и Катя, время от времени подавая заполненные истории, если я путался в датах или фамилиях. В том, что и с какой целью я отрезал или сшил, путаницы не было — у хирургов с этим проще: посмотрел на шов и сразу вспомнил.

Покровский и Ильина ходили «третьим конвоем», потому что к начальнику госпиталя у главного хирурга Западного фронта вопросов пока не было. И это, надо полагать, очень радовало их обоих. Зато ко мне — точно никак не меньше миллиона.

«Моих» вчерашних стало меньше ещё на два человека. Ещё двое перешагнули тот самый предел терпения и выносливости, проиграв этой тёмной октябрьскую ночью безносой. Два красных командира, два героя. В том, что они были героями, у меня не возникало сомнений: столько времени прожить с такими ранениями и повреждениями — это фантастический героизм.

Из оставшихся в живых насчёт ещё четырёх случаев я, говоря откровенно, сомневался. Слишком уж нерядовыми, как говорил один из моих учителей, были те случаи. А сегодня, видя заполненные карточки и истории по каждому из них, я поражался тому, что вчерашний поезд, кажется, не привёз никого в чине ниже капитана — ни красноармейцев, ни даже сержантов со старшинами. Хотя некоторые карточки и были заполнены довольно странно.

— Иван Николаевич, вчерашний раненый с частичной резекцией печени и поджелудочной… Показатели пока стабильны, но об успехе говорить, пожалуй, рановато, вы не считаете? — негромко спросил Данайтис, отходя от койки с тем седовато-рыжеватым мужиком, который в сознание пока так и не пришёл. Ему продолжали капать растворы и переливали кровь, экстренную сдачу которой объявила тощая Костакова. В «донорские кабинеты» уже выстроились очереди из раненых, видел я там и несколько незнакомых человек — наверное, из тех, что прибыли с комиссией.

— Пойдёмте в другую палату, Владислав Осипович, — приглашающе повёл рукой я. — Там будет возможность оценить потенциальную динамику. Схожее было ранение, но повреждения у того раненого были критическими, и доставили его позже…

И он последовал за мной, а за ним — вся свита из его и наших врачей. Мы прошли по коридору, мимо постов, мимо раненых, которые провожали нас взглядами, вытягиваясь вдоль стен, и зашли в палату Тимофеева.

— Салют, Гаврила Ильич! Как бодрость духа? — поприветствовал я старшину.

— Здравствуй… те, — Тимофеев вряд ли ожидал увидеть столько посетителей разом, но виду особенно не подал. — Всё хорошо. А когда в бульон начнут класть мясо, а не одну только жижу давать?

Я хмыкнул, подходя ближе. Вопросы по меню он задавал строго раз в два дня, намекая, что от чего-то посущественнее, чем крепкий бульон или чай, не отказался бы. Но после таких операций на ЖКТ кулинарные изыски исключались надолго, если не навсегда.

— Недельку ещё потерпеть надо. Но про свининку жареную, так, чтоб шматок с ладонь да сала на два пальца, всё равно придётся пока забыть, хотя бы до лета.

Гаврила вздохнул тяжко, тягостно даже, я бы сказал. Оксана, втихаря от меня, показала ему кулак и сделала страшные глаза, так, чтобы заинтересованный Данайтис, за спиной которого она стояла, тоже не заметил. Старшина чуть напрягся.

— Это — товарищ главный хирург Западного фронта, Владислав Осипович Данайтис. Это — старшина полковой разведки Гаврила Ильич Тимофеев, — представил я их друг другу.

И брови Гаври подскочили, а рука непроизвольно дёрнулась к кобуре, которой, разумеется, не было. Ещё бы — фамилия «Данайтис» у него, как и у меня, была прочно связана с тем фальшивым диверсантом, который едва не угробил тогда Катю в Шульговке. Но я успокаивающе покачал ладонью:

— Настоящий он, настоящий. Прибыл в составе или во главе комиссии из «девяносто второго» эвакопункта, с ним товарищи из Главного сануправления Орловского округа. Вот, проверяют. Тебя, как очередное антинаучное чудо, обойти мы не могли никак.

Тимофеев широко и довольно улыбнулся и чуть расслабился, кажется.

— Позволите? — Данайтис шагнул ближе, и я кивнул.

Он осмотрел Гаврилу так, как осматривают не простого раненого, а экспонат, представлявший серьёзный научный интерес. Пальцы его двигались аккуратно, бережно — чувствовалась та самая старая школа, которую я уже видел у Загорского. Он проверил пульс, послушал дыхание, осторожно приподнял край одеяла, осмотрел шов, который уже начинал заживать, розовея по краям.

— Когда была операция? — спросил он, не оборачиваясь.

— Двенадцать суток назад, — ответил я. — Проникающее осколочное ранение брюшной полости. Семь осколков. Повреждены печень, селезёнка, тощая кишка, брыжейка, желудок, правая почка. Селезёнка удалена полностью, резекция кишки, ушивание печени, ушивание желудка с тампонадой сальником по Оппелю, иссечение краёв почки.

Я едва сумел удержаться, чтобы не назвать методику привычно: «по Оппелю-Поликарпову», чудом вспомнив, что свою научную работу Пётр Николаевич Поликарпов напишет только после войны.

— Послеоперационный период?

— Трое суток без сознания. Перитонита удалось избежать, помогло в том числе промывание полости жидким ацидофилином. На четвёртые сутки пришёл в себя, на пятые — питание через зонд. Перистальтика нормализовалась, диета строгая. Сейчас — стабилен.

Данайтис молчал. Он смотрел на шов, на розовеющую кожу, на спокойное лицо Гаврилы, который, кажется, лежал и ждал, когда же на него уже перестанет пялиться вся эта толпа докторов. Потом перевёл взгляд на меня.

— А можно взглянуть на историю?

Катя тут же протянула ему папку. Он открыл её, пробежал глазами по строчкам, задержался на описании операции. Я видел, как шевелятся его губы — он читал про себя, и брови его то поднимались, то сходились к переносице.

— Про диету товарищ Николин всё верно говорил, — сказал он наконец, закрывая папку и возвращая её Кате. — А вот про чудо антинаучное, кажется, присочинил немного. Я тут вижу только блестяще проделанную сложную работу, грамотный уход, желание жить самого раненого… ну и без удачи явно не обошлось.

— Значит, правильно говорят: «Если больной очень хочет жить — медицина бессильна!», — с важным лицом изрёк я привычный в моём времени тезис, разводя руками.

Первым заржал Гавря, за ним — Владислав Осипович, и скоро уже вся палата смеялась. Даже Оксана прыснула совсем по-девчоночьи, в кулак, забыв про свой привычный суровый вид геройского военфельдшера.

— Бардак! Форменный бардак! Приказываю пропустить немедленно! — раздалось из коридора.

И я клянусь, я услышал, как тяжко вздохнул Данайтис, потерев переносицу.

— Видимо, товарищ генерал-майор освободился. Сейчас начнётся… комиссия, — чуть протяжно предположил он.

И оказался прав.

— Где? Веди! Что значит «не можешь»? Встать! А… Сядь, товарищ. Я сам найду.

То, как резко изменился голос, давало понять: генерал, видимо, начал привычно «строить» постового из Колиной инвалидной бригады. Но там тоже рук-ног у некоторых был недобор. Утром на стульчике за тумбой сидел сержант Джураев, если я не ошибся. Встать он мог, но ненадолго — нога у него была только одна, правая.

— Вот вы где! Ну, что тут? Почему стены не покрашены? — деятельно зашёл в палату тот, кого выпустили с Энгельса, или куда там вчера пригласил его Паньков.

— Андрей Игоревич, я прошу вас, чуть тише, — спокойно, но твёрдо проговорил Данайтис. — Здесь советские бойцы после операций, тяжелейших. Им требуются покой и тишина.

А я смотрел на генерала и понимал, своими глазами видел: покой нам всем только снился, притом явно зря. В воздухе, как говорил наш ротный, запахло кренделями, суровым начальничьим разносом и, вероятно, даже «губой». Хотя о том, была ли сейчас в Красной Армии гауптвахта, я не знал, и даже Ванина память молчала — видимо, не успел ознакомиться за такое краткое время службы. Но, судя по багровевшему генералу, мы имели все шансы освежить познания и в устройстве армии, и активной лексике, и уже вот прямо сейчас.

Андрей Игоревич набирал воздух, хватая его по-жабьи широким ртом, так, будто собирался оглушительно чихнуть. Но это, конечно, вряд ли.

— Товарищ генерал-майор. Я рекомендую освободить палату и проследовать в кабинет начальника госпиталя. Мы завершим осмотр и прибудем с документацией в течение двадцати минут, — голос хирурга, подкреплённый острым и твёрдым, как скальпель, взглядом, давал понять, что поступить нужно именно так, и никак иначе.

Про звание Данайтиса я ничего не знал. И, вероятно, это сближало нас с генералом.

— Двадцать минут. Время пошло! — рявкнул тот сдавленным голосом и вылетел за дверь.

— И ты пошёл, — неожиданно проговорил Владислав Осипович, от чего все в палате, включая раненых, фыркнули, хмыкнули или закашлялись. — Пойдёмте и мы, коллеги. Проводите, пожалуйста, товарища генерала до вашего кабинета.

Он посмотрел на Покровского со вполне искренним сочувствием. Тот кивнул и вышел вслед за шумным начальником комиссии, который уже распекал кого-то в коридоре за внешний вид.

— Ну и как это понимать⁈ — рёв Андрея Игоревича едва не смёл нас обратно за дверь кабинета главврача, когда по истечении обещанных двадцати минут, вся команда добралась сюда.

А ещё в воздухе, помимо начальничьих кренделей, ощутимо пахло коньяком. Видимо, спирт, как социалистическую собственность, Николай Сергеевич решил не тратить, обойдясь исключительно частной, из гастронома или спецраспределителя. На столе возле знакомого блюдечка с конфетами стояли початые бутылки «Отборного» и «Юбилейного».

Первыми входили Серафима и Оксана, согласно правилам этикета, которые и в это время работали, и основной удар пришёлся на них. Но у нас был в рукаве козырь. Бубновый туз. Четыре аж бубновых туза.

— Здравствуйте, товарищ генерал-майор, — негромко сказал Данайтис, входя следом за онемевшими женщинами.

Но на этот раз онемели не они.

Когда Владислав Осипович снял, выйдя из палаты Тимофеева, халат и передал его, аккуратно сложив, замершей Свете Костаковой, обалдели, говоря деликатно, все в коридоре, даже проходившие мимо раненые.

На петлицах хирурга, на обычной гимнастёрке полевой формы, были те самые чаши со змеями. И ромбики. По две штуки. Дивизионный врач, генерал-майор, а то и целый генерал-лейтенант медслужбы! И вот теперь на эти четыре бубновых туза смотрел, будто сдуваясь на глазах, Андрей Игоревич.

— Я не претендую на роль начальника комиссии, — успокоил его Данайтис, подходя к столу и жестами подзывая меня, Ильину, Губермана, Гену и почему-то Оксану. — Видимо, вышла какая-то накладка, и вас не предупредили. А мне, к сожалению, не выпало случая доложиться по форме. Зато выпало много работы. Очень много…

Складки, прорезавшиеся глубже на его лице, подтверждали — свежий и бодрый вид с утра был маской, привычной для профессионала высочайшего уровня. Но объём проделанной работы маска не убирала, а лишь чуть скрывала, и то не всегда.

Генерал-майор кивал, не сводя глаз с чужих петлиц, и на вполне очевидный намёк о том, что кто-то орёт и докапывается до некрашеных стен и неподшитых к пижамам подворотничков, а кто-то работает, не среагировал.

— Но, полагаю, мы можем приступить? А где Иван Аркадьевич? — уточнил у Покровского дивврач.

Ванько, товарищ военврач первого ранга, вошёл в дверь, будто только этого вопроса и дожидался. В руках у него были бумаги, много. Но почти все из них он рассыпал, когда увидел Данайтиса в форме. Видимо, звание коллеги, направленного на помощь с двумя бригадами хирургов, было тайной и для него. Хотя, в документах раненых тоже много где оставались пустые поля. Не прочерки, не пометки «по данным медальона», а просто пустые графы, которые, судя по всему, планировали заполнить позже те самые «коллеги» из тех двух «бригад усиления». Ну и суматоха же, наверное, была там, в Воронеже при погрузке и потом, в дороге, раз никто из высокого начальства не успел озаботиться, что же это за врачей им прислали. И сколько же работы на самом деле выпало этому невысокому человеку с тонкими губами и усталыми глазами… А он ведь ещё мне потом помогал.

— Ну вот, теперь все в сборе. Приступим, коллеги, — видно было, что командовать ему было не привыкать.

Комиссия признала результаты работы «четырёхсотого» отличными. На моей памяти, на обеих из них, это было впервые. Но лица руководства, что генерала-майора, старавшегося больше молчать, хоть это и давалось ему с заметным трудом, что товарища Ванько, все сомнения исключали. Они были явно поражены. И если Андрей Игоревич вряд ли понимал больше четверти из сказанного, то Иван-то Аркадьевич точно знал всю терминологию. А Данайтис улыбался одними глазами каждый раз, когда в ответах начальник госпиталя со значением говорил о «всемерной помощи и оперативной поддержке партии и сотрудников государственной безопасности, без которых подобных результатов достичь было бы решительно невозможно». Поглядывая с намёком и уважением на портрет товарища Сталина.

— Чем вы, товарищ Николин, объясните свои показатели летальности? — насел было генерал на меня.

Видимо, на женщин орать ему претило, Покровский слишком часто упоминал о роли партии и Верховного, а Гена как раз изучал одну из историй вместе с дивврачом.

— Вероломным нападением врага на нашу советскую Родину, — не моргнув глазом, ответил я. Ну, какой вопрос — такой и ответ. — Войска противника применяют стрелковое оружие, артиллерию, танки и авиацию. Ранения всех типов, в том числе несовместимые с жизнью, мы фиксировали, обрабатывали и оперировали вчера. Все мои действия, как и любого из личного состава госпиталя, оформлены документально надлежащим образом.

Старая привычка говорить на казённом языке с дядями «под большими звёздами», если уж не повезло попасться им на глаза и под горячую руку, не подвела. А ещё очень помогли бумаги, что рассыпал при входе в кабинет военврач первого ранга. Белова с Костаковой не зря трудились — и статистика, и описания операций увлекли одинаково и хирурга, и организатора военного здравоохранения, они склонились над ними, тыча пальцами и обсуждая крайне возбуждённо, пока товарищ генерал-майор, явно остро чувствуя себя не в своей тарелке, освобождал тарелку с конфетами и посуду с коньяком. А потом и кабинет Покровского освободил, отправившись, наверное, с ревизией на кухню.

Ильину, Губермана и Гранина отпустили раньше — работа не стояла, шла своим чередом, раненым, как это всегда бывало, было плевать на все на свете комиссии. Оксана задержалась — они вспомнили с Данайтисом общих знакомых с Финской, даже того самого старого фельдшера Ивана Арнольдовича Белякова, от которого дивврач передал нам с ней пламенный революционный привет. У нас даже на душе потеплело — жив, старик, работает в той же поездной бригаде. Владислав Осипович вспомнил, что начальник эшелона с кем-то из его команды просил передать письмецо и для меня, и от этого тоже стало приятно — товарищ майор, Пётр Григорьевич Панасенко, которого мы тогда порадовали известием о внуке, тоже был жив и здоров. Словом, дальше заседание комиссии уже больше походило на семейные или дружеские посиделки, даже несмотря на то, что часть заседателей была в таких высоких званиях. Покровский вообще с трудом удерживал лицо — так оно хотело вытянуться, когда Данайтис начал хохотать над привычными нам, и, как оказалось, ему, поговорками Оксаны Палны.

А когда начали расходиться, а по коридорам госпиталя стали гулять ароматы близкого обеда, Владислав Осипович, взяв меня под руку, сказал:

— А проводите-ка меня, Иван Николаевич, в комнату, где вы проживаете. Хочется, так сказать, лично оценить условия быта молодых врачей.

Только вот глаза его давали понять, что до условий и до быта, как и до всех остальных молодых врачей, ему не было никакого дела.

— Разумеется, пойдёмте, — указал я рукой.

Каморка под лестницей его удивила.

— А что, шкафы закончились? — спросил он, понимая брови, когда я открыл дверь в свою узкую келью.

— А я в быту неприхотлив, — улыбнулся я в ответ на немудрёную шутку дивврача.

— И сколько вас тут проживает? Двое? С супругой? — он осмотрел небогатый, мягко говоря, интерьер.

— Нет, тут мы проживаем с сержантом Чарным, который руководит санитарной службой госпиталя. Но только до воскресенья — им с молодой женой комнату выделили в общежитии, — пояснил я. И, удивив себя самого, продолжил, — А мы с Оксаной Павловной пока не успели расписаться.

— Ого… — кажется, он тоже удивился, и больше своей реакции, чем моему откровению. — Товарищ военфельдшер решилась-таки?

Я уселся на свою койку, зажигая керосинку, а он опустился на Колину. В неровном свете огня лицо его казалось подрагивающим.

— Тогда, на Финской, многие командиры были бы счастливы назвать её женой. Некоторых я знавал лично, хорошие бойцы… были… Но Оксана никогда и ни с кем… — он замолчал, будто подбирая слова. — Она работала и воевала так, будто спасение раненых и уничтожение врага было единственным смыслом её жизни. Отрешённо, самозабвенно. И на ухаживания не реагировала никак.

Он говорил тихо, размеренно. Пощёлкивал фитиль керосинки. Я молчал.

— Там потом какой-то из не дождавшихся её благосклонности слух распустил, что, мол, все, кто к Оксе клинья подбивать станет, двух боёв не переживут. Говорили, так оно и выходило.

— Мы вышли из окружения на том берегу Днепра. Наш ПМП раскатали артиллерией и танками. Мы с Тимофеевым, которого вы осматривали утром, вытащили их с Лидой, женой сержанта Чарного, из леса, в котором фашистов было больше, кажется, чем деревьев, — я смотрел на плясавшее в стеклянной колбе пламя. Молчал теперь он. — Потом три сотни вёрст по захваченной врагом земле Украины. Лесами, болотами, и так, через деревни, прямо через отряды фашистов. Потом переправа через ночной Днепр под огнём. Туман, как молоко…

Видимо, то, как разгоралось отражение пламени в моих глазах, давало понять дивизионному врачу, что молодой хирург, живший под лестницей, говорил правду. И что он, этот странный парень с невозможными навыками, очень редко с кем той правдой делился. Данайтис склонился ближе, уперев локти в колени, крепко сжав кисть правой руки левой. Молча.

— Мы теряли боевых товарищей, друзей. Много. Мы слишком часто ходили под смертью. Мы только под ней одной и ходили, кажется. Наверное, поэтому она решила наплевать на все слухи и сплетни прошлой войны. А я сроду не обращал внимания на то, что говорят другие. До той поры, пока те разговоры, те сплетни не начинали мешать жить тем, кого я…

На дрожавший огонёк керосинки в тёмном чулане смотрели два хирурга. Чувствуя, наверное, то же самое, как вчера, там, в палатке, брезентовый пол которой был залит кровью так, что приходилось сгонять её досками, поставленными на ребро. Тогда, когда мы могли позволить себе посмотреть под гудевшие ноги, чтобы переступить через доску. Тогда, когда перед нами на несколько секунд менялись страшные картинки на столах, сменяясь на другие, ещё более страшнее. Там, стоя спиной к спине, наверное, и зародилось из профессиональной солидарности какое-то необъяснимое понимание друг друга.

— Говорит дивврач Данайтис, — вдруг произнёс он твёрдо, не сводя глаз с пламени. — Позывной: Вяз — одиннадцать. Передаю код: один — восемь — девять — семь. Повторяю: один — восемь — девять — семь.

Глава 8Нашли героя

Мы продолжали смотреть на танцевавший огонёк керосинки.

Мне было, как ни странно, совершенно, вот просто абсолютно всё равно, что за позывной и что за код он только что называл. То, что моя «каморка папы Карло» отличалась, так скажем, повышенной слышимостью, делавшей доступной всё, сказанное здесь, не только папам Карло, но и прочим неизвестным Карабасам Барабасам, я прекрасно знал. В том, что по первому сигналу меня бросятся вязать даже Мальцевские — тоже ни капли сомневался. Тревожило только то, что аппарата Илизарова я пока так и не увидел. И перед Оксаной было неудобно.

— Вот оно как, — тихо проговорил я, не отрывая взгляда от пляшущего в колбе огонька.

— Так, Иван Николаевич, — ответил Данайтис, и в его голосе не было ни торжества, ни злорадства, ни сожаления. Одна только напряжённая усталость. — Я действительно хотел бы, чтобы моя задача в комиссии ограничивалась только проверкой вашей работы. Но вы сами понимаете: она, ваша работа, не может не вызывать вопросов.

Я кивнул, потому что понимал, отчётливо и твёрдо. Но перед Оксей всё равно будет неудобно…

В этот момент дверь открылась. Не нараспашку, а аккуратно, деликатно даже по позднему времени, чтоб не скрипнуть. На пороге оказались давешний товарищ Паньков, старший от НКВД на недавней экстренно-пожарно-обморочной стройплощадке, а за ним — привычно хмурый Коля. Только вот лицо его, которое я за эти месяцы, кажется, изучил вполне, было странным. Он не то сочувствовал мне, ожидая, что суматошного доктора Николина наконец-то вот-вот заберут и разъяснят… не то собирался вытащить Наган и отбить меня, возможно, ценой собственной жизни. И это было очень тревожно.

— Товарищ дивврач, — кашлянув, «обозначился» лейтенант госбезопасности.

— Да-да, — моргнул, отводя глаза от пламени, Данайтис. — Товарищ лейтенант, согласно полученным мною в штабе округа инструкциям и задачам, я подтверждаю, что навыки и умения доктора Николина не имеют связи с немецкой, английской, французской или иными, известными мне, европейскими школами хирургии. Связи их со школой Северо-Американских Соединённых Штатов я также не усматриваю. Версию о том, что Николин — советский хирург-самородок, подтверждаю полностью. Настаиваю на том, что его методики лечения и протезирования должны как можно скорее быть описаны и тщательнейшим образом изучены специалистами. Со своей стороны обеспечу всемерное содействие, лично подготовлю и предоставлю рекомендации для Главного военно-санитарного управления, чтобы изучение это состоялось как можно быстрее.

Лицо Чарного поменялось. Моё, надо полагать, тоже. Паньков смотрел, не моргая, на Данайтиса, наверняка запоминая каждое слово, включая сложные и неожиданные. То есть все подряд.

— Ну и что же это такое, товарищи? У Ивана Николаевича, как выясняется, женитьба на носу, а он в таких стеснённых условиях жить вынужден. Я понимаю, что военное время, что есть, конечно, задачи, не менее важные. Но коммунистическая партия и товарищ Сталин, опираясь на труды товарища Маркса, учат нас: «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Способности его сомнений не вызывают ни у кого, и я лично их всецело подтверждаю. А потребностей-то только и всего, что крыша над головой, комната, где встать, разведя руки, можно не только по диагонали.

Теперь глаза на лоб полезли и у лейтенанта. То, как умело и ловко цитировал дивврач источники, и в самом деле восхищало. Бы. Только вот сил восхищаться я как-то в себе не находил — видимо, все ушли на удивление.

— Я категориччески настаиваю на скорейшем выделении товарищу Николину отдельной жилплощади, — сухо и по-балтийски протяжно резюмировал Данайтис.

Паньков странно передёрнул плечами, будто отгоняя тревожную невозможность ситуации: медицинский генерал в тёмной кладовке требовал от лейтенанта госбезопасности квартиру для военврача третьего ранга.

— И я буду ходатайствовать о представлении Ивана Николаевича к очередному званию и, вероятно, к Сталинской премии, после того, как каждая из его методик в хирургии, травматологии и протезировании будет детально описана и изучена, как и отчёты о динамике каждого конкретного случая их применения, — так же сухо добил Владислав Осипович. Всех в комнате добил.

Гулко, с каким-то аж подвывом, сглотнул за спиной лейтенанта Чарный, глаза которого были выпучены сверх всякой меры, как у больного Базедовой болезнью. Закашлялся я, подавившись воздухом, что стал в каморке как-то ощутимо гуще и плотнее — не вздохнуть. Задёргалось, сбрасывая чёрные ниточки копоти на стекло, пламя в керосинке.

— Товарищи Николин и Чарный, — каким-то деревянным голосом проговорил Паньков.

Коля умудрился будто обтечь его, просочившись в нашу с ним камеру-келью, хотя чекист стоял в дверях скалой, не шелохнувшись. Я поднялся с койки, даже не пытаясь понять, что же это такое тут творилось вокруг. Но успел заметить, как в очередном блике огонька лицо дивврача, кажется, тронула улыбка. Но гарантии не дал бы — самого меня слишком много, что тронуло за эти несколько секунд. Чуть весь целиком не тронулся.

— Согласно выписки из решения Тамбовского горисполкома, — дерево в голосе лейтенанта стало позвякивать металлом, будто бы торжественной звонкой медью. Человек-оркестр прямо, ты погляди-ка. — Нумер девятьсот семьдесят семь дробь двенадцать от двадцать третьего октября одна тысяча девятьсот сорок первого года…

Чарный сел на койку, потянув за собой и меня, как гиря на дно. Кровать под нашей тяжестью тяжело вздохнула. Мы же с Колей как-то и не дышали вообще.

— «О предоставлении служебной жилой площади товарищам Николину И. Н. и Чарному Н. С.» — продолжал монотонно, но торжественно Паньков, — вышеозначенным товарищам выделены из городского жилого фонда квартиры за нумерами девять и двенадцать в жилом доме по адресу: улица Интернациональная, дом сто шестнадцать.

Мы переглянулись с Колей. Вроде бы только шеи повернули, но он почему-то едва не сполз с койки весь — мне пришлось придержать друга за рукав.

— Прошу принять ордера, ключи и расписаться в получении.

Паньков с третьей попытки вытянул из-за спины сбившийся планшет, со второй открыл его и выдал нам бумаги и два ключа с номерными бирками на деревянных бобошках, как в старых гостиницах.

Мы синхронно приняли полученное, опустили глаза, и так же синхронно поменялись — мне достался ордер на двенадцатую, которая была выделена Коле, а ему на девятую, нашу с Оксей. И всё это —в полной тишине.

С Владиславом Осиповичем говорили на лавочке под клёном. Над Тамбовом висела мёрзлая тёмная осенняя ночь, светомаскировка города была, по крайней мере там, докуда мой глаз доставал, полной — ни лучика, ни блика. Ночью, кажется, даже печей не топили, чтоб искры не летели, хотя откуда-то чуть тянуло дымком, добавляя морозному воздуху едва уловимую малость уюта и тепла. Так бывает, когда идёшь по зимнему лесу, и замёрзший нос начинает чуять далёкие запахи жилья — это сразу прибавляет сил, вне зависимости от того, сколько ты уже месишь снежную целину. И ноги сами несут быстрее.

— Я не знаю, откуда эти ваши навыки, Иван, — продолжал Данайтис. — Но меня это и не волнует. Я вижу то, что должен видеть врач и патриот. Вы, если бы в эшелоне не было меня и моих, справились бы и один. Да, не всем помогли бы, медленнее бы шла работа. А под конец наверняка начали бы ошибки допускать от усталости. Есть предел человеческим возможностям. Не надо часто выходить за него. Вы, кажется, были контужены?

— Был, — кивнул я.

Дивврач говорил понятные и ожидаемые вещи. И, кажется, сам прекрасно понимал, что тут я послушаюсь вряд ли. Потому что и сам был таким же, сам работал до обмороков у операционного стола. И сам встал рядом со мной, хотя до этого почти шесть часов непрерывно оперировал в военно-санитарном поезде. Но как врач, он обязан был это сказать. Мне, которого ещё не поймёшь, что именно убило в прошлый раз — очередь в грудь и голову, или инфаркт, третий по счёту, полученный, как и первые два, за работой.

— Тем более. У вас светлая голова и золотые руки, коллега. Я понимаю, что вы вряд ли послушаете моего совета.

Я вздрогнул, поняв, что он только что озвучил мою же мысль. Видимо, никуда оно не девалось, то самое профессиональное и личное понимание двух хирургов, двух патриотов, двух русских мужчин.

— Я бы рекомендовал хотя бы треть рабочего времени отводить на лекции или показательные операции. Или совмещать одно с другим.

— А кому читать? — только и спросил я.

— О, в учениках недостатка не будет, — улыбнулся он, судя по голосу. — Сейчас готовятся ускоренные выпуски хирургов. Из Воронежа, из Рязани приедут в первую очередь. После — из Пензы и Саратова. И наверняка — из Москвы. Хотя, пожалуй, персонального вызова в столицу вам следует ждать быстрее.

Наверное, у меня на лице даже в темноте отразилось моё отношение к подобным вызовам, потому что он улыбнулся ещё шире, и пояснил:

— Вы же не думаете, что Николай Нилович или Ефим Иванович сами поедут к вам на лекции с тетрадками, на перекладных, под бомбами?

Я только головой покачал, давая понять, что вовсе не настаиваю на том, чтобы начальник Главного военно-санитарного управления, товарищ Смирнов, или уж тем более главный хирург Красной Армии товарищ Бурденко тряслись по дороге сюда, теряя время, которого им наверняка и так остро не хватало. Память подсказала, что в сентябре 1941 года Бурденко попал под бомбардировку где-то возле Ленинграда, был контужен, перенёс инсульт, спровоцированный контузией, и сейчас находился или в Куйбышеве, или в Омске. Судя по тому, как пропала улыбка с лица Данайтиса, он тоже думал об этом же.

— Я приложу все усилия, Владислав Осипович, — честно ответил я. От всей души порадовавшись тому, что это был не приказ старшего по званию, а лишь личная рекомендация от опытного коллеги.

— Не сомневаюсь в вас, Иван, — кивнул он. — Продолжайте работать, продолжайте учить и изобретать. Про ваш аппарат остеосинтеза в управлении уже ходят невероятные байки, но Валентина Валентиновна затребовала себе опытные образцы и копии всех ваших записей. Наверное, уже и опробовать довелось… Гориневская, главный травматолог, — пояснил он, когда заметил, как я повернул голову.

— Вот как? Здорово, — ну, этого стоило ожидать, конечно. Энтузиасты — энтузиастами, но сделать что-то между сменами на заводе Тамбова по просьбе странноватого военврача третьего ранга — это одно. А… а я даже думать не хотел, кто и кому ставил задачи по изготовлению того прототипа, который уже могла опробовать главный травматолог Красной Армии.

— Я ожидаю завтра-послезавтра свой образец. Если вы ещё будете в Тамбове — можно было бы провести показательную операцию, — предложил я.

— Завтра точно буду. А вот на новоселье остаться, увы, никак не смогу. Но непременно пришлю подарок на свадьбу, — я слышал, как он улыбается, и сам улыбнулся в ответ. В темноте, которая сейчас никакого значения для нас не имела.

— Вань! То есть товарищ Николин, — быстро исправился и сбавил громкость Коля, увидев рядом со мной Ванько и Данайтиса.

После полудня следующего дня, после обхода и осмотра процедур с «зеркальными камерами», мы сидели за нашим угловым столом в столовой, Зина только что отошла, оставив перед нами полные тарелки, отдать должное содержимому которых никто не постеснялся. Война, как говорится, войной…

— Товарищ дивврач, разрешите обратиться… — начал Чарный, подходя к нам строевым шагом.

— Разрешаю. Не тянитесь, сержант, тут все коллеги, все медики, — махнул рукой с зажатой в ней горбушкой Владислав Осипович.

— Товарищ… короче, там Танин папка прискакал на рысях, и у него чемодан целый железяк каких-то с собой. Глянешь? — выпалил Коля.

Я едва ли не с болью посмотрел на алый аж борщ, над которым клубился парок, на горбушку ржаного, которую только что натёр по глянцевой корочке долькой чеснока.

— На правах старшего, в том числе по званию, приказываю безжалостно уничтожить продовольствие, а уж потом приступать к работе. Работа никуда не денется, а бросать такой борщ — просто недопустимое хамство! — спас ситуацию Данайтис, показав наглядным примером, как следовало уничтожать первое, а за ним и второе. И компот.

Мы и упавший за наш стол по жесту дивврача Коля смета́ли всё за считанные минуты и быстрым шагом покинули царство Плетнёвой, составив подносы с пустой посудой на этажерки на колёсиках. Которых, кстати, ещё позавчера тут, вроде бы, не было. Видимо, изобретательство — крайне заразная штука.

— Товарищ Николин! Всё готово! — отчитался начальник цеха, с гордостью кивнув на фибровый чемодан вполне приличного размера.

— Отлично! Коллеги, это — товарищ Сухоруков, Степан Фёдорович, с завода «Ревтруд». Это Владислав Осипович Данайтис, дивизионный врач, и Иван Аркадьевич Ванько, военврач первого ранга, — представил я их друг другу.

Танин папа онемел, переводя глаза с одного на другого, пытаясь одновременно и встать по стойке «смирно», и оправить спецовку. И то, и другое получалось весьма посредственно.

Но на него никто особо уже и не смотрел — три врача уселись на корточки прямо в коридоре, глядя в распахнутый чемодан, как в раскрытую остросюжетную книгу. Как по мне — так в шедевр мировой литературы, по крайней мере медицинской — точно.

Здесь в специальных отделениях, заботливо и аккуратно вырезанных в плотно подогнанных досках, лежали спицы, штифты, кольца и дуги. И от тех, какие я видел в моём времени, кажется, почти ничем не отличались. В углублениях под крышечками обнаружились шайбы разных толщин и гайки, обычные и «барашки».

— Коль! Хватай всё это добро, срочно найди Оксану, пусть разберёт по биксам — и в автоклав! У нас же в пятой сложный перелом был? — мозг заработал быстро, но ему неожиданно помогли.

— Товарищ Николин, возможно, есть шанс помочь капитану Козыреву? — откуда за спиной взялась Окся, я не понял, и даже то, что она предлагала, дошло до меня не с первого раза. Но зато уж когда дошло…

— Точно! Товарищ Смирнова! Организовать стерилизацию инвентаря, подготовить третью операционную и ранбольного Козырева! — я аж выдохнул, улыбаясь, глядя в серые глаза героической и железной, но такой родной военфельдшера.

— Будет сделано! Тащи за мной этот гроб с гвоздями, Коль, мать-то его, — привычно отреагировала она, а Данайтис только хмыкнул.

Глава 9Ноги в руки — и по домам

Операционная была освещена очень ярко для этого времени, но мне всё равно казалась полутёмной. Восемь керосинок, «летучих мышей», свисали с потолка на разной высоте, тени по стенам подрагивали, будто от нетерпения. На инструментальном столике, накрытые стерильной салфеткой, рядами лежали детали будущего аппарата: кольца разного диаметра, тонкие, как вязальные иглы, спицы, дуги, гайки-барашки, шайбы. Откинь марлю — и всё это богатство замерцает матовым блеском нержавеющей стали. Тамбовские мастера-умельцы не подвели, и руки у них совершенно точно были золотые.

Капитан Козырев, уже «загруженный» эфиром, спал на операционном столе. Его правая нога, со следами недавнего геройства, была уложена на специальную ортопедическую подушку. Оскольчатый перелом обеих берцовых, осложнённый смещением. Леонид Ильич Степанов, наш гениальный рентгенолог, расстарался и сделал две прекрасные проекции, по которым было видно, что кости сходиться никак не хотели, а сама нога стала заметно короче. Хотя это было видно и без снимков. Тот самый бросок с ножом во время ночной атаки фашистских диверсантов на госпиталь, стоил Митяю почти четырёх сантиметров длины правой ноги.

Вдоль стен собрались все: Серафима, Гена, Губерман и Николай Сергеевич. У стола были Оксана с Катей и, конечно, Данайтис с двумя своими ассистентами — хмурыми, коротко стрижеными мужчинами. Большой опыт прошлой жизни и маленький — этой в один голос говорили мне: эти двое не фтизиатры или гигиенисты, это совершенно точно травматологи, притом опытные, матёрые. Тишина в операционной царила такая, какая бывает, наверное, в театре перед важной премьерой. Или на рассвете перед боем.

Я взял в руки рентгеновские снимки, закрепил их обычными бельевыми прищепками прямо на створке окна, и провёл карандашом по линии перелома.

— Итак, коллеги, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и размеренно. — Перед нами классический случай для внеочагового остеосинтеза. Оскольчатый перелом обеих берцовых со смещением и формирующимся укорочением. Наша задача — восстановить длину конечности, сопоставить отломки и зафиксировать их таким образом, чтобы исключить вторичное смещение. При этом — сохранить подвижность в суставах и дать пациенту возможность ходить. Понемногу — сразу, полноценно — через пару недель.

Один из травматологов Данайтиса, тот, что был пониже ростом, но пошире в плечах, кашлянул и подал голос:

— Товарищ Николин, вы сказали «ходить через пару недель». При таком переломе даже гипсовая повязка требует не менее месяца. Вы в этом уверены?

— Совершенно, — я кивнул, беря в руки первое кольцо. — В этом и заключается принципиальное отличие метода. Традиционная гипсовая иммобилизация выключает конечность из работы, что ведёт к атрофии мышц, к потенциальной деформации суставов. Мы же создаём внешний каркас, который берёт на себя нагрузку. Смотрите.

Я поднёс кольцо к ноге Козырева, прикидывая диаметр.

— Вот здесь и здесь, — я указал карандашом на снимок, — мы проведём по две пары перекрещивающихся спиц: одну пару на уровне верхней трети голени, вторую — на уровне нижней. Спицы фиксируются в кольцах. Кольца соединяются между собой резьбовыми стержнями. Вращая гайки, мы можем постепенно изменять расстояние между кольцами, тем самым дозированно растягивая кость. Без больших разрезов, кровопотери, гипса и последующей атрофии. Пациент просто встаёт на ноги, на обе, и ходит, прямо в аппарате.

Травматологи переглянулись. Тот, что повыше, поднял одну бровь, но в его глазах не было сомнения, а один лишь голодный, жадный профессиональный интерес.

— Работаем, — скомандовал я.

Первая спица, тонкая и острая, как шило, вошла в кость с характерным хрустом. Я работал привычно быстро, но аккуратно, помня расположение сосудисто-нервных пучков в тканях, куда точно не следовало тыкать железками. За моими движениями следили все в операционной, оценивая и запоминая каждый жест, каждое слово. Оксана подавала инструменты молча, ориентируясь на мои краткие команды, и не ошибалась даже в незнакомых и непривычных блестящих деталях. Катя Белова ассистировала под другой рукой. Мы с Данайтисом лишь однажды пересеклись взглядами над операционным столом, и я, кажется, заметил в его глазах одобрение.

Операция длилась чуть больше часа. Пришлось отложить два штифта — на них почему-то оказалась нарезана резьба не под нужные мне гайки. Очень порадовало то, что все детали были предоставлены с запасом. Не радовало то, что теперь ни деталей, ни запаса не оставалось. И то, что одну из дуг пришлось прямо во время операции «догибать» руками — исходный угол оказался неверным, а выяснять, на каком этапе была допущена ошибка, в чертеже или при изготовлении, не было времени.

Когда последняя гайка встала на своё место затянутой, а конструкция из колец и спиц надёжно зафиксировала отломки, я отошёл от стола. Спину привычно потягивало от напряжения, мышцы над лопатками застыли в камень, но с удовлетворением от хорошо сделанной работы эти мелочи не шли ни в какое сравнение.

Козырев медленно приходил в себя. Он заморгал, фокусируя взгляд и тут же уставился на свою ногу, будто оплетённую блестящей металлической паутиной. Спицы уходили прямо в кожу, «в мясо», соединяясь с кольцами, и вид у всего этого был, прямо скажем, непривычный. А для сорок первого года — и вовсе инопланетный, фантастический.

— Это чего это, Вань? — спросил он хрипло, не в силах оторвать взгляд от своей голени.

— А это, Митяй, новая директива партии, — влезла Оксана, вытирая руки полотенцем и улыбаясь одними глазами. Я заметил, как дрогнули уголки губ у Владислава Осиповича. — Всем, кто на сломанных ногах скакать надумает — сперва на ногу такую городьбу наводить, а потом и на башку их дурную, да спицами внутрь, если там понимания важности текущего момента нету никакого!

— Не пугай героя, Оксь, — улыбнулся я, перехватывая инициативу. — Эта конструкция, — я слегка постучал карандашом по кольцу, отчего оно издало лёгкий глухой звон, — позволяет перенести нагрузку со сломанных костей на внешний каркас. Можно ходить, опираясь на ногу. Но без фанатизма, конечно. Видишь вот эти гайки? Поворачивая их, мы можем менять расстояние между кольцами. По мере того, как будет нарастать костная мозоль, будем постепенно, миллиметр за миллиметром, выравнивать длину конечности. Так что к весне будешь снова бегать, как новенький, на одинаковых ногах. А пока — ходить важно, по-генеральски. Медленно, зато без костылей.

— А есть предел? — вдруг спросил высокий травматолог, не отрываясь от своего блокнота. — Насколько можно увеличить длину конечности?

— Ну, наверное, пока не надоест, — пожал я плечами. — Можно и на полметра растянуть, если задаться целью. Но, как говорят хирурги, зачем? Тратить годы на то, чтобы отрастить человеку ходули? У этого метода другая задача: восстанавливать повреждённые конечности, исключая возможность инвалидизирующих укорочений. Ведь если одна нога на ладонь короче другой, да даже если на четыре-пять сантиметров — это уже приговор, «нестроевик», дорога в писари или складские учётчики.

Слово «писари» заставило Козырева вздрогнуть. Он посмотрел на свою ногу, на этот металлический каркас вокруг неё, уже без прежних страха и недоверия. Теперь во взгляде его читались лишь огромное облегчение и уважение. Было такое чувство, что он вот только что осознал вполне себе возможную перспективу сменить армейскую разведку на тыловые склады, и трезво содрогнулся.

Два врача Владислава Осиповича продолжали строчить карандашами в блокнотах. Кажется, уже во вторых по счёту — первые они исписали ещё при подготовке к операции. Не прекращали писать и в процессе, пока я сводил отломки, фискировал штифты. Думая о том, что следующим заказом Таниному папе или товарищам с Энгельса будут пластины и спицы, болты и шурупы, целый набор.

На то, как Козырев осторожно слез со стола и ушёл в свою палату, озираясь время от времени недоумённо, поддерживаемый Колей и Ваней Губерманом, Данайтис смотрел крайне задумчиво.

— Отличная работа, Иван Николаевич. Думаю, основные моменты мы поняли, дальше поможет только практика. Так ловко управляться с этими деталями сразу не выучиться.

Я постарался сохранить невозмутимое лицо, думая о том, что опять прокололся, как неумелый шпион, и что версия о придуманном мной чудо-аппарате, которым ещё только предстояло научиться пользоваться, полетела к чёртовой матери. Ну не разведчик я, не разведчик. Я — врач, который не мог себе позволить лишнюю задумчивость или театральность над «загруженным» наркозом пациентом. Потому и работал привычно, быстро.

— На десятый день сделаем контрольные снимки. Там будет соединительная ткань, её мы, конечно, не увидим, но если будет опасность вторичного смещения или образования ложного сустава — заметим и исправим, — да, «стрелки перевёл» я слишком уж «в лоб», но ничего умнее не придумалось. Травматологи застрочили в блокнотах ещё яростнее. — Через три недели начнётся обызвествление, и на рентгене костная мозоль станет видна. Формирование закончится через два-три месяца, полное сращение наступит в течение четырёх-шести месяцев… Наверное.

Последнее слово, будто брошенное вдогонку тезисам, известным по учебникам и практике прошлой жизни, прозвучало, как мне кажется, довольно странно, но коллеги внимания не обратили. Или сделали вид, что не обратили.

— Блестяще. Я повторюсь, это отличная работа. И широкая перспектива применения. Думаю, в ближайшие дни мы досконально изучим этот метод, сравним выводы и результаты с теми, что получат коллеги в Москве и Новосибирске. Но в его пользе и эффективности я и так не имею никаких сомнений.

На этом «Николинские фокусы», как говорил хмурый Покровский, или «чудеса доктора Николина», как втихаря говорили все остальные, не закончились.

Старики, Степаныч с Пантелеичем, а с ними ещё один, незнакомый мне, с бельмом на глазу, толпились у «инвалидного» поста, требуя пропустить их или позвать меня. Мы как раз спускались по лестнице, и толпа в белых халатах замерла на ступеньках, с интересом глядя за тем, как я ускорился вниз.

— Здоро́во, отцы! Чего за шум? — спросил я.

— Товарищ Николин! Двоих знаю, у третьего доку́мента нет, — пожаловался на них сержант Джураев, опять оказавшийся на переднем краю.

— Да он вечный раззява, Васька-то Косой, кованый топор! — горячился плотник. — Ну вот кто ж на режимный объект без бумаги суётся?

Сам он, как опытный и практически родной в «четырёхсотом», кажется, уже забыл о том, как совсем недавно робел и отворачивался при виде перебинтованных и загипсованных.

— Мы мальчонке руку-то, руку сладили, товарищ дохтур! — не отставал от друга старший Сухоруков. Пока стоявший, едва ли не пританцовывая от нетерпения на костылях и той же самой старой деревяшке.

— Товарищ Джураев, пропусти, пожалуйста, э́кспертную группу протезного цеха, — важно, с серьёзным лицом, обратился я к сержанту. — Под мою ответственность.

Тот кивнул не менее ответственно, обратившись к старику с бельмом:

— Фамилия, имя, отчество?

— Миронов я, сынок, Василий Алексеевич, — с готовностью выдал дед.

Постовой внёс данные со временем посещения в журнал и лишь после этого убрал с прохода костыль.

— Так, ну-ка не крутись, кованый топор! — прикрикнул Ненашев на Серёжку.

Все дети в палате с разинутыми ртами смотрели на толпу незнакомых врачей, что пришла вместе со знакомыми. Они замерли на койках, как суслики у нор, и только время от времени перешёптывались еле слышно те, кто занимал одну кровать вдвоём. Таня смотрела на дедушку и его друзей с гордостью, а Серёжа, тот, которому были обещаны два железных пальца, явно не мог усидеть на месте — так ему хотелось пощупать обновку. Новую руку. Но строгий голос плотника и моё не менее строгое лицо чуть помогли ему успокоиться.

Бандаж закрепили, застегнув маленькие латунные пряжечки, как на сандаликах, какие были у меня в раннем дошкольном детстве. Трос, пропущенный через кольцо в районе локтя на гильзе протеза, затянули в каком-то подобии крошечных тисочков или струбцины.

— Ну-ка, малыш, давай, пробовай! — выдохнул дед с бельмом. Остальные только кивнули отрывисто, тряхнув бородами.

Серёжа, вспоминая виденное в прошлый раз, когда я объяснял принцип действия тягового протеза, закусил губу. От напряжения и волнения у него аж пот на висках выступил. Мальчик отвёл плечо назад. И ничего не произошло.

— Спокойно, — ужас, что полыхнул в его глазах, заставлял говорить и действовать твёрдо, решительно. Подвести мальчишку я точно не мог, не простил бы себе такого. — Дай-ка ключ.

В ладонь сам собой, как скальпель или зажим, впрыгнул рожковый ключ на десять. Пантелеич наверняка впервые ассистировал врачу, но вышло у него так, будто годами тренировался.

— Длинноват чуть тросик. Подтянем. Кусачки!

Они тоже появились в руке самостоятельно, сменив ключ. От звука, с каким я перекусил витую струну, Серёжа вздрогнул всем телом. Ну так под самым ухом, считай, щёлкнуло-хрустнуло.

— Давай ещё раз, — велел я.

Он снова потянул плечо назад, медленно. Блестящая клешня, больше похожая на лапки пассатижей, раскрылась. Он дёрнулся от неожиданности, вытаращившись на неё — и она с негромким щелчком сложилась обратно.

— Полагаю, коллеги, это вполне можно считать первыми аплодисментами, — раздался в тишине спокойный, протяжный голос Данайтиса. — Советская медицина и техника сотворили очередное чудо. Пока маленькое, и пока одно. Но это только пока.

И палату наполнили звуки хлопков и криков, взрослых и детских. Но я их будто и не слышал, глядя на то, какими глазами смотрел на новую «руку» Серёжа. Мальчик, хотевший стать сапожником, как его отец, ушедший на войну.

Комиссию провожали всем госпиталем, кажется. Попутно отметив, что возле палаток, которые, наверное, решено было оставить тут на постоянной основе, стояли часовые, а рядом появился навес для дров и автоцистерны с водой.

Товарищ генерал-майор обнял Данайтиса и Покровского, пожал руку мне и остальным хирургам, говоря какие-то сугубо протокольные фразы о смы́чке армии и медицины, о нелёгком труде военных врачей. Мы понимающе кивали. Рассказами про труд тут удивлять было некого. Первая партия комиссии отбыла в сторону Воронежа одним эшелоном.

Вторая, бо́льшая часть, где были исключительно врачи, хотя в этом, наверное, и нельзя было быть уверенным полностью, отбывала в противоположном направлении, вместе с эвакуирующимися дальше в тыл ранеными. Многие из которых позавчера прибыли сюда и прошли-пролетели через вот эти самые палатки.

Владислав Осипович говорил гораздо меньше Андрея Игоревича, но куда живее, человечнее. Он поблагодарил весь личный состав «четырёхсотого», отметил высочайшую квалификацию каждого, отдельно порадовался, как нам всем повезло с товарищем Покровским, «отцом родным». Николай Сергеевич, кажется, даже растрогался.

И уже перед тем, как подняться по лесенке в вагон вслед за своими, он обнял Оксану, а следом за ней — и меня.

— Ну что, товарищи? Может, и свидимся ещё? Продолжайте в том же духе, отлично у вас получается. Ну и… совет да любовь!

Мы махали вслед вагону, уносившему на север ещё одного хорошего человека, с каким довелось познакомиться на этой войне. И в том, что мы ещё свидимся, у меня почему-то не было ни малейшего сомнений. Этот «Вяз-одиннадцать» наверняка ещё не раз передаст кому-нибудь какой-нибудь код…

— Ну, пошли, что ли, Вань? — стальная Оксана Пална как-то совсем по-детски нерешительно потянула меня за рукав.

Площадь почти опустела, наши госпитальные, перешагивая рельсы, спешили обратно, огибая товарную станцию.

— Пойдём. Только не туда. — и я шагнул в противоположную сторону, к зданию вокзала.

— А куда? — удивилась Смирнова.

— Сейчас покажу, — сделал я загадочное лицо. — Знаешь такую поговорку: «сопливых вовремя целуют»?

— Ты к чему это, Вань? — она насторожилась и на всякий случай утёрла нос левой рукой. Правая, тёплая, маленькая, лежала в моей.

— Погоди минутку, всё расскажу, — тянул я интригу.

Мы обошли здание вокзала, миновали Вокзальную площадь, прошли мимо дома культуры, на фасаде которого гордо значилось: «Знамя труда». И свернули во дворик, к трёхэтажному дому с одним подъездом посередине и табличкой «116».

— Я кричать начну, — как-то неуверенно сообщила она, подходя ко входной двери.

— Это к бабке не ходи, — согласно кивнул я, заходя в тёмный подъезд.

Мы поднялись на третий этаж, прошли по коридору до двери с номером «9».

— На, — протянул я ей ключ. С той же цифрой на деревянном бочоночке.

— Это чего, Вань? — едва слышно ахнула она.

— Это? — я внимательно сверил изображения на «брелоке» и двери. — Трёхколёсный велосипед. Не похоже? Тогда аэроплан. Тоже нет? Тогда это дом, Оксан. Это наш с тобой дом.

Кричать она не стала. Но слёзы в глазах появились, а рот приоткрылся.

— Вот только… — свёл грустно брови я. Её тонкие наоборот подскочили. — Пустить внутрь я тебя никак не могу. Правов таких не имею.

Она не дышала. Нет, определённо, следовало прекращать мне так издеваться над героической военфельдшером.

— На-ка вот, читай, — вынув из-за пазухи ордер, протянул ей. — Вишь, чего написано? «Николину И. Н. и его семье в составе супруги Николиной О. П.». А ты всё Смирновой так и ходишь! Беспорядок нарушаешь!

Глава 10На новом месте

Квартира оказалась аж двухкомнатной, да ещё и с просторной совсем не по-хрущёвски кухней. Был водопровод, была даже колонка на горячую воду! Правда, не совсем такая, к каким я привык ещё в детстве, когда их ставили даже в «брежневках» — про них тогда ещё говорили, что если неправильно поджечь газ, то взрывом разнесёт весь подъезд. Да, в моём детстве городские легенды были не в пример суровее, чем после — никаких там смазливых упырей или оборотней, никаких волшебных мальчиков в круглых очочках, только скупая проза жизни: кто ошибся — тот взорвался. Там даже зайчикам ножки отрезало трамваями, как некоторым предправления МАССОЛИТа. Меня, кстати, уже тогда, в раннем детстве, очень интересовало, откуда добрый доктор Айболит взял новые ножки для того зайки?

Тут, на Интернациональной, котёл был, судя по всему, твердотопливный, как сказали бы в будущем. Или «на дровах», если называть вещи своими именами. Широкие подоконники, толстые стены, полы из плотно пригнанных досок, выкрашенных привычной уродской красно-коричневой краской, синяя краска в санузле и на кухне, обои в полоску и цветочек в комнатах. Балкон! Тут был даже балкон с видом на улицу и палисадничек под окнами! А на кухне под подоконником — забытое эхо прошлого: «встроенный холодильник». Только не такой, к каким привыкли дети двадцать первого века, не лаконично вписывающийся в кухонный гарнитур многокамерный с системой «ноу фрост», а одна дверка на крючке, крашеная той же бледной синей краской, и ниша за ней, разделённая одной полкой. Там, как говорила моя память из детства, хранили продукты те, кому настоящий, полноценный холодильник не был доступен или не полагался по статусу. Вполне рабочий способ, даже, я бы сказал, рабоче-крестьянский, такой же, как вывешивать зимой продукты за окно, в форточку, в авоське.

Из мебели в квартире был тяжеленный обеденный стол в кухне, занимавший, кажется, половину её площади, и кровать с сеткой и еловыми «шишечками» на никелированных столбиках спинки. Я ходил вслед за товарищем Смирновой, тщетно пытаясь удерживать на лице выражение равнодушное и скептическое. Но никак не выходило. Стальная военфельдшер порхала из комнаты в комнату так, будто на этот раз метлу не забыла точно.

— Вань! Смотри! Кафель!

— Вань, гляди-ка — тут под подоконником можно продукты хранить!

— Ух ты! Вот это стол! Столи́на целый! Ну всё, Зинка теперь точно от зависти помрёт!

Смотреть за тем, как её приводили в восторг простые вещи, было так неожиданно приятно, что я так и ходил следом с лицом счастливого дурака, пока она сновала туда-сюда.

— Фух! — устав восхищаться, она подпрыгнула и уселась на подоконник, привалившись спиной к стене, проверив предварительно, не мазалась ли побелка на откосе. — Ну всё, Николин, теперь нипочём не отвертишься. Танцы там, обжиманцы, койка, в конце концов — это всё по военному времени дело несерьёзное. Но предъявить даме такое хозяйство и не жениться — это позор и поведение, недостойное кавалера. Позорящее коммуниста!

Я стоял рядом, продолжая улыбаться. То, как она сочетала высокий слог и исконно-посконную народную мудрость, искренне умиляло.

— Ну, я, во-первых, и не думал отлынивать. А во-вторых, откуда эта мещанская меркантильность, товарищ? С каких это пор советские граждане меряются… хм-м-м… квадратными метрами?

Но, видимо, по моему лицу было понятно, что об испорченности москвичей квартирным вопросом я имел некоторое представление от того же самого коллеги-классика.

— Я, Вань, знавала тех, кто отдался бы не только за такой ордер, но даже за очередь на жилплощадь. Не на выдачу ключей, а просто чтобы чуть ближе к ней перевстать, — с неожиданной серьёзностью в голосе проговорила она, глядя, как по улице от Вокзальной площади катил неторопливо автобус.

Я как-то не придумал, как отреагировать на подобные откровения, поэтому обнял её за плечи молча. Общественный транспорт, покачиваясь, неторопливо плыл на восток, в сторону набережной и горсада. Подумалось о том, что весной там, наверное, красиво, музыка играет… И не важно, что реку, как говорила Окся, тоже звали «на три буквы» — Цна. И даже то, что до Победы ещё столько времени…

— Не придумаю, чего и ответить. Просто молча постою, ладно? — я прикоснулся щекой к её макушке.

— Да уж, ты лучше молчи, действительно. А то пошутишь опять, как ты умеешь, и мне вместо того, чтобы думать, где комод раздобыть, таз и пару кастрюль, придётся тебе глаза выцарапывать, — вздохнула стальная товарищ Смирнова.

— Не надо мне глаза выцарапывать, я к ним привык, — в шутку зажмурился я.

И она поцеловала меня. И в закрытые глаза, и в нос, и в лоб, и в губы. То, что в книжках называли «осы́пала поцелуями».

Мы ещё некоторое время посидели на широком подоконнике, глядя за тем, как гасли окна в домах через широкую Интернациональную улицу. Их закрывали плотной тканью, так, чтобы с воздуха город не был похож на город — только чёрная мёртвая земля, поля, леса и реки, без проблеска, без искорки. Огромная страна от Балтики до Чёрного моря была вынуждена прятаться по ночам от тех, кто нёс её жителям гроздья смерти под чёрными крыльями или в железных чревах летучих машин с крестами. От Онеги и Ладоги до Керчи и Туапсе смотрели в небо стволы зениток, чтобы при первых звуках налёта вспороть темноту под звёздами, помешать убийцам бомбить города, северные погосты и южные хутора. Вспомнилось, что фашисты за сорок первый уничтожили какое-то невероятное количество советских самолётов прямо на аэродромах, получив таким образом господство в воздухе. Убив не только крылатые машины, но и лётный состав, тех, кто воевал над Испанией, кто сбрасывал японцев с неба на грешную землю над Халхин-Голом.

— О чём думаешь? — шёпотом спросила Оксана.

— О том, что если у Николая Сергеевича получилось договориться с Митряшовым, и у чекистов нашлись зенитки, то эшелонам теперь проще будет добираться до нас, — ответил я. — А нам — проще принимать их, не боясь, что разбомбят прямо на станции.

— Прав был Ницше, — тяжко вздохнула она. — «Каждому своё». Я вот думаю, где бы картошки раздобыть, хоть пару мешков бы.

— Говорят, у Цицерона он эту фразу спёр. А тот — у Платона, — улыбнулся я.

— Самый умный? — товарищ Смирнова умудрилась как-то принять горделиво-вызывающую позу, не вставая с подоконника и не выбираясь и моих объятий.

— Да где уж там, — фальшиво вздохнул я. — Так, нахватался по верхам, пока полы мыл при Первой Советской в Минске.

— Мне-то не плети, — отмахнулась она. — Всем бы так полы мыть да по верхам нахватываться. Чтоб их работу оценивать аж главхирургов фронта присылали! Кстати, как думаешь, почему приехал Данайтис, а не Ищенко?

Мысли о том, почему вместо главного хирурга Юго-Западного фронта, к которому относился «четырёхсотый», прислали Владислава Осиповича, у меня были. Разные, много, в том числе взаимоисключающие.

— Откуда мне знать, Оксь? — пожал я плечами. — Может, менять думают, может, ещё по какой причине. С этими нашими показательными выступлениями, что в части врачебной работы, что в части контрдиверсионной, вопросов у командования друг к другу явно достаточно. А там, наверху, у людей свои резоны.

— Это точно, — она откинула голову так, чтобы видеть мои глаза. — И чем выше, тем сложнее. И страшнее.

— Точно. Поэтому я как-то не стремлюсь знать больше, чем положено скромному молодому военврачу третьего ранга.

— Ох и трепло ты, Николин! — фыркнула Оксана, улыбаясь. — Скромник нашёлся мне! Чекистов гоняет так, что они ему то протезный цех за ночь построят, то полевую операционную за считанные часы развернут, то, вон, хоромы какие выделят! И ещё скажи, что я вру⁈

— Неа, не врёшь. Но тут, скорее, просто повезло, — отозвался я.

— Как моя няня говорила: «везёт тому, кто сам везёт!». А ты тянешь так, что любой воронежский битюг-тяжеловоз от зависти сдохнет.

— Не трожь лошадку! — в шутку нахмурился я. — И что это за привычка такая дурацкая — всех хоронить заранее? Зинка у неё сдохнет, тяжеловоз тоже. Ты прекращай мне переводить личный состав и социалистическую собственность!

— Как скажешь, товарищ военврач, — с неожиданной покорностью ответила стальная Оксана Пална. — А хороню я всех заранее, наверное, по привычке, прав ты. Чтобы потом меньше мучаться.

Я крепче обнял её. Девочку из профессорской или вообще академической семьи, пятый год выживавшую исключительно чудом. Обладающую какой-то невозможной внутренней силой. Доверившуюся мне.

— То-то же. А про картошку не думай. Достану, — переводя тему, пусть и грубовато, неумело, велел я.

— Ещё чего не хватало! — дёрнулась она. — Вот уж дудки! Своими делами занимайся, а в быт и уют мне даже не лезь! Испортишь всё только.

— Чего это я испорчу-то? — вырваться я ей, конечно, не позволил.

— Ну так ты ж сейчас к Сергеичу в кабинет зайдёшь, на Энгельса брякнешь да потребуешь. А мне потом что, в лагерь?

— Какой ещё лагерь? — опешил я.

— Обычный! Лес валить! — скандальная военфельдшер опять моментально сметила мелькнувшую было ласковую и милую Оксану. — Тебе ж два ЗИСа картошки пришлют, не меньше, а я не смогу равнодушно смотреть, как народное добро гниёт. Продам же непременно. И привет Тамбову, здравствуйте, Соловки…

— Так, отставить продавать вымышленную картошку! — добавил я в голос строгости, хоть и было нелегко. — И мысли эти прекратить! Не дело героической Оксане Павловне Смирно… тьфу ты, Николиной о таком думать. И говорить.

На последней фразе я пару раз крутанул в воздухе указательным пальцем. Она посмотрела за движением, нахмурилась было, но тут же вскинула брови. И закрыла рот ладонью.

В госпитале с отбытием высоких гостей стало как-то потише, если это слово вообще хоть как-то может соотноситься с тыловым эвакуационно-сортировочным, образца 1941 года. Ну, чуть менее нервозно, скажем так. Хотя тоже так себе термин, конечно. Но как бы то ни было, на территории и на подступах к ней не наблюдалось ни паники, ни лишней беготни, что уже радовало. У машин чинно стояли, негромко и сугубо технически, без злобы, матеря какой-то подшипник, Салин с Петровым, при нашем появлении перешедшие на исключительно чистый и литературный русский язык. То есть практически замолчав, пытаясь обходиться одними предлогами и долгими междометиями. Мы махнули им, почти пробежав мимо.

На крыльце встречал верный Коля, вглядываясь в сумерки, как капитан с мостика корабля, и даже лицо было чем-то похоже — волевое, собранное, строгое, менее обычного хмурое.

— Ну как тут? — спросил я, поднявшись на ступеньки. Окся прошмыгнула мимо сержанта, легко хихикнув, и скрылась за дверью, откуда тут же раздалось что-то про угол и последнюю ногу Джураева.

— Тут штатно, — не выходя из образа ответил Чарный. — А там как?

— Там — как в сказке, — честно ответил я. — Чисто, красиво, шикарный вид. И шаром покати. У нас стол да койка.

— Бедноватая сказочка выходит, — вздохнул он.

— Ну, не всё сразу. Вон, водители починят подшипник, помогут с переездом. Вам-то хоть есть, чего перевозить… — не удержавшись, вздохнул и я.

Да, эти неожиданные изменения в статусе тревожили. Но не в части перехода из холостых в боевые, а в той, что вместо моей «звонкой» кельи я стал обладателем аж двух комнат, кухни и санузла. С балконом даже. И наверняка каждая из комнат тоже обладала повышенной слышимостью. Вспомнился не ко времени старый анекдот, когда делегация из СССР вылетала с визитом в Париж. Один из пассажиров поднял руку и спросил у стюардессы: «А как будет по-французски „я прошу политического убежища“?». Через ряд поднялся мужчина в сером костюме и при служебном лице: «А вы, Абрам Гершевич, с какой целью интересуетесь?». «Да ни боже ж мой, какие цели, шо вы такое говорите⁈ Я просто хотел узнать, кто с нами летит старшим от КГБ!».

— Вань… Между нами… — Коля мялся, чем удивлял и настораживал не меньше всего остального.

— Не тяни уже, режь давай!

— Резать — это тут и без меня полно умельцев, — отмахнулся санитарный казак. — У меня по жилплощади вопрос…

— Уже? Мы ж там толком и не побывали ещё! — удивился я.

— Да не тот вопрос! Тьфу, не перебивай ты, я и сам собьюсь… Ненашевы! — воскликнул вдруг он.

— Чего «Ненашевы»? — я даже обернулся на всякий случай, посмотреть, не обступала ли госпиталь династия плотников.

— Обещались с мебеля́ми помочь! Так что надо будет тебе унять как-то свою Палну, пока она тут пол Тамбова не приобрела, — улыбнулся Коля.

— Вот это очень удачно, — порадовался я, не обратив даже внимания на то, что сверхсекретная новость, озвученная совсем недавно в моей «громкой» каморке, стала, кажется, городским достоянием совсем уж в рекордные сроки. И отметив, как неожиданно приятно было слышать про «мою Палну».

— Ещё б не удачно! Лучшие краснодеревщики в области — тоже они! — довольно закивал Чарный. — Такой гарнитур обещали справить — что ты! Царский!

— Царский-то нам ни к чему бы, вроде, Коль. Вот прям совсем ни к чему, — покосился я на него.

— Ну, не то, чтоб царский, конечно, — понял промашку он. — Но для советского врача, которому факт наличия золотых рук лично подтверждают главные хирурги фронтов — сгодится, думаю.

— Да хорош уже, и ты ещё туда же, — принимать комплименты, особенно касающиеся работы, я так и не научился.

— Чего «хорош»-то? — пробурчал он. — Чего «хорош»? Вон, Николай Сергеич, как вслед паровозам ручкой помахал, так у себя в кабинете закрылся и не выходит вовсе. Не иначе, того, на нервной почве. Кабы не ты — кто знает, чем эта ихняя комиссия бы закончилась для него?

— А чего б ему стало-то? — удивился я. — Показатели хорошие, статистика отличная, больные, вон, как мухи выздоравливают, тьфу-тьфу-тьфу.

Коля явно цитату из Гоголевского «Ревизора» не оценил и уставился на меня тяжело.

— Ладно, не бери в голову. В книжке одной так писали. Нет, не в «Мурзилке», сразу говорю! — предвосхитил я рвавшееся из сержанта скептическое предположение. — «Вечера на хуторе близ Диканьки» читал? Вот, тот же автор.

— Ладно, ещё мы про книжки не говорили на ночь глядя. Чего делать-то будем?

— Как чего? Работать. Жить и побеждать, как партия и товарищ Сталин учат. Ничего особо и не поменялось, кроме того, что жить теперь станем соседями. Мы недолго в квартире были, никого из жильцов там не встретили, а по этажам ходить, в двери стучаться, что-то не ко времени, вроде, показалось. Вот как новоселье будем справлять — так со всеми разом и познакомимся, — сказал я. И добавил, подумав:

— Там, наверное, если не в каждой квартире, то уж на каждом-то этаже точно по чекисту. А то и по два.

— И чего? — как-то непонятно переспросил он.

— Ничего, говорю же. Жить будем, работать. В гости ходить друг к другу… если разрешат.

Но от развития этой мысли, которая никак не хотела нормально развиваться в темноте и на ночном холоде, пришлось экстренно отвлечься.

— Николин! — женский крик в пустом коридоре заметался ласточкой меж стен. Знакомый голос, родной. Но уж больно встревоженный.

Коля рванул дверь, я влетел внутрь так, будто мы жилмассив штурмовали. Вот только скорость продвижения была другая — неслись, как на пожар, а не выцеливали каждый тёмный угол прежде, чем хоть один шаг сделать, и гранаты вперёд на всякий случай не закатывали.

— Что тут⁈

Влетев в палату, из которой и донёсся крик, я увидел Оксану, что пыталась одновременно измерить пульс бойцу на кровати у левой стены, успокоить Марусю, которая, кажется, была близка к обмороку, и начать делать непрямой массаж сердца.

— На полуслове оборвался и взялся помирать, гад! — выкрикнула она.

Для простого человека в этой одной злой фразе было бы мало данных. Но мне хватило. Мгновенная потеря сознания, агональные вздохи, судорожно-хриплые, редкие тонические подёргивания, короткие. И губы, вон, в синеву уже пошли. Значит, это, скорее всего, не асистолия — там и пульс, и дыхание угасают относительно синхронно. Получается, фибрилляция желудочков. Встало сердце. И прошло уже, пока мы летели по коридору, секунд десять. И на то, чтобы его «запустить», у меня совсем мало времени. Но, если это на самом деле фибрилляция, то…

— В сторону всем!

Оценка состояния больного заняла как раз те полторы секунды, что потребовались мне, чтобы добраться до кровати, а остальным — убраться от неё.

— Я те дам, помирать на руках у моей невесты! — прорычал я.

И ударил.

Глава 11Ударными темпами

Левую ладонь на нижнюю треть грудины. По ней кулаком правой, мягким основанием, где ребро ладони, резко, хоть и без замаха. Глухой звук удара. Тело бойца на койке дёрнулось, выгнулось дугой и опало, как если бы я использовал привычный дефибриллятор, которого, как и много чего другого, не было и в помине. По левой кисти, которой я тряс, пока пальцами правой нащупывал пульс на сонной, растекалась боль. Глупо будет самому себе пястные кости сломать, конечно.

Пульс был. Плоховатый, но совершенно точно был, и, кажется, начинал выправляться. В палате висела тишина, какая, наверное, бывает после близкого выстрела или после драки, когда все вокруг замирают, не понимая, что всё уже закончилось, и что же это вообще происходило.

Под пальцами на сонной артерии еле заметно шевелилась чужая жизнь. Раз. Два. Три. Четыре. Темп и наполнение нарастали. Значит, и сейчас вышло оставить безносую «с носом». Да, пока слабый, неровный — но пульс. И губы, ещё секунду назад синевшие, начинали розоветь. Боец судорожно вздохнул, захрипел, закашлялся — и открыл глаза.

— Это чего хоть щас было-то опять? — выдохнул Коля, стоявший у двери. Маруся за его плечом хлопала глазами и беззвучно кивала, явно присоединяясь к вопросу. Её пальцы, сжимавшие салфетку, заметно подрагивали.

— Это значит «хрен тебе на вдоль фасаду, а не помереть, когда дежурит доктор Николин», — ответила Оксана, которая на меня, правда, тоже смотрела с некоторым недоверием.

— Ну, можно и так сказать, — кивнул я, отходя от койки и разминая ушибленную руку. — Но в истории болезни лучше написать по-другому. Вот так, например: «Внезапное ухудшение состояния, коллапс с остановкой дыхания. Проведена экстренная торакальная стимуляция. В скобочках: прекардиальная перкуссия. Эффект положительный. Ритм восстановлен».

— Пре… чего? — шёпотом уточнил Чарный.

— Да не бери в голову, Коль, — как-то по-матерински ласково отозвалась Оксана. — А то ты и так уж как попугай при кафедре мединститута: столько слов знаешь, а толку-то. Одним больше, одним меньше…

— Это методика такая, — пожалел я снова обиженно нахохлившегося сержанта. — При внезапной остановке сердца, если она вызвана фибрилляцией желудочков, резкий механический удар по грудине может восстановить нормальный ритм. Это, конечно, не стопроцентное средство, но когда выбора особо нет — можно и такое попробовать. Иногда помогает.

— А если б ты не успел? — спросил он, глядя на раненого, который уже начал вполне осмысленно моргать и переводить взгляд с одного лица на другое.

— А если б в течение минуты вот так не вделать — помер бы за милую душу, — уверенно резюмировала Смирнова. — Читали нам про такое на курсах. Только там вероятности другие были, кажется. Похуже сильно.

— Это если пробовать асистолию запустить так, — кивнул я. — Там шансов меньше, раза в три-четыре. Но у нас была чистая фибрилляция, как по учебнику.

По лицам Оксаны, Маруси, Коли и всех раненых в палате было ясно — они тех учебников не читали. И то, что вернуть к жизни того, в ком встало сердце, можно, выругавшись и двинув ему кулаком в грудь, видели впервые в жизни. Ну, кто на что учился.

— Прокапайте хлористого ему, — велел я, возвращаясь к будничному тону, давая понять, что концерт окончен. — Оксан, сделай кофеин подкожно через час, если тахикардии не будет. Марусь, следи за пульсом раз в полчаса, отмечай.

В коридоре было тихо, только два Мальцевских бойца на посту играли в шашки при тусклом свете керосинки. Игра у них была, видимо, специальная, для разведчиков: вместо фигур-фишек — квадратики из сукна разного цвета, а доска, игровое поле, нарисована прямо на тумбочке, кажется, обычным обмылком. Приди проверка — одно движение рукавом, и от неуставного времяпрепровождения нет и следа. Но мне надо было в другую сторону.

Я постучал и приоткрыл дверь, не рывком, не нараспашку, не выходя на центр кабинета, чеканя строевой шаг.

— Николай Сергеевич, разрешите?

— Да-да, Иван, заходи! — поспешно отозвался Покровский. Вслед за тем, как что-то предательски звякнуло пару раз.

На столе у него стояло то самое блюдечко для конфет, но уже пустое. И пятно рядом с ним, с одной стороны ровное, округлое, а с другой — в форме полумесяца. Такие бывают, когда немного промахиваешься, наливая напиток в рюмку. Которой на столе не было.

— Ну как, дошли до квартиры? — бодро спросил он, и я заметил, что глаза его блестят чуть сильнее обычного.

— Да, осмотрелись, спасибо. Соседей, правда, по причине позднего времени не видели никого, но это уж в другой раз, — спокойно ответил я.

— Ну и славно, ну и хорошо, — потёр он руки и покосился на портрет в простенке. Так, будто отчаянно стеснялся его. — А я вот решил тут…

Он склонился под стол и вытянул бутылку зелёного стекла. На этикетке было написано «Армения». Не все запасы, выходит, употребил давеча громкий генерал-майор.

— Может, по рюмашке? — неуверенно предложил Покровский.

— Почему бы и нет? Смотреть на него, что ли? — вырвалось у меня, и фраза прозвучала с интонацией Надюхи Кузякиной с того старого парома, из фильма, который, наверное, покажут только лет через сорок-сорок пять.

— Вот и я так думаю, — Николай Сергеевич оживился, потирая руки, и я вдруг увидел в нём что-то от Васи Кузякина — такое же простодушное, почти детское желание разделить внезапную радость с хорошим человеком.

Коньяк был великолепен. Настолько хорош, что было прямо вот до боли обидно употреблять его после полутора суток на ногах, на голодный желудок, «с устатку», как дед говорил. Ну, с другой стороны, хоть в компании хорошего человека.

— Выходит, не будем соседями-то? — как-то мимоходом спросил главврач, подливая себе.

— Да кто ж его знает, — пожал я плечами. — Вдруг партия решит, что вам тоже не резон в частном секторе жить, да к нам на Интернациональную переселит?

— Думаешь? — насторожился он, и рука с рюмкой замерла на полпути ко рту.

— Нет, Николай Сергеевич, не думаю. В силу позднего времени суток, сдачи дежурства и будучи находясь в состоянии — не позволяю себе, — улыбнулся я.

— Ну да, ну да… — он отпил глоток и задумчиво уставился в тёмное окно. — Алевтина Ивановна-то, вроде как, только обжилась там, на новом месте. Мы же сами из Ленинграда…

И он начал рассказывать. О том, как познакомился со своей Алей, как она, любимая дочь главного конструктора одного очень важных институтов Ленинграда, бросила всё и поехала за ним по гарнизонам. Как они пережили Финскую, как мотались по госпиталям. О том, как она, привыкшая к городской жизни, каждый раз пыталась наладить быт в частных домах-избах-бараках, с курами и огородом, и как у неё это не очень-то получалось.

Я сидел напротив него, взрослого, опытного, пожившего и повоевавшего человека, и слушал. Молча слушал историю жизни и семьи, которую он вряд ли рассказывал кому попало, понимая, что перебивать его было бы хамством и глупостью. Смеялся в тех местах, где это было уместно, хмурился в других, во многих других, находя неожиданные параллели в историях Коли Покровского и Вани Николина. И Оксаны Смирновой. Поражаясь тому, как любили свою Родину, строгую, но мать, все в этом времени. Негодуя и злясь на то, что из всего этого получилось потом.

— Ох ты, а время-то уже! — будто очнулся он, закончив очередной рассказ о том, как Алевтина Ивановна ещё на заре их совместной жизни пыталась растопить печь и едва не спалила целую улицу. — Заболтал я тебя, вот же… Это всё коньяк! Мне знакомые армяне так и говорили: хороший напиток в хорошей компании всегда сделает так, что утро придёт нежданно.

— Ну, до утра-то ещё полно времени, — дипломатично ответил я, хотя на часах было уже серьёзно так за полночь.

— Но завтра-то… сегодня уже, то есть, работать. Давай-ка расходиться, Ваня. А то сидим тут, как два сокола…

Память здешнего Николина подсказала старинную песню «Ой, как первый сокол со вторым прощался», в которой один сокол был Лениным, а второй — Сталиным. И как-то вдруг очень тревожно стало у меня на сердце от такой параллели. Не хотелось совершенно прощаться с Николаем Сергеевичем, тем более принимая на себя все его труды-заботы.

— Зря вы так, отлично посидели, душевно. А то, что с соседством там пока не вышло — так, может, оно и к лучшему? Глядишь, и вправду Алевтине Ивановне проще будет без курочек, чем с ними? И поближе к центру города? — улыбнулся я. И вполголоса добавил, понижая голос: — Если надумаете, дайте мне знать. Я попробую.

Покровский вскинул брови, проследил за моим взглядом на притихший телефонный аппарат, а потом кивнул пару раз, будто расцветая. Хороший всё-таки он мужик, права Оксана. Вон как за жену переживает.

— А тем, кто к родне в Сталинград собирается переезжать, намекните между делом, пусть ещё разок подумают, — совсем уж тихо добавил я, глядя не на него, а в окно.

Начальник госпиталя чуть нахмурился и заметно насторожился. И я вполне его понимал. Странные слова из уст человека, который непонятно откуда знает непонятно что — совершенно логичное основание для того, чтоб напрячься.

— Время военное, неспокойное. Поезда ходят с перебоями. И есть мнение, — тут я сделал значительную паузу, отметив, как от этой привычной, важной, партийной формулировки Николай Сергеевич напрягся ещё сильнее, — что лучше было бы им остаться в Тамбове, чем уезжать.

— Понял тебя, Ваня, понял… Спасибо. Поговорю и с Алей, и с дедом Толей. Соседа Анатолием Фёдоровичем зовут, — пояснил он. — Железный дед, жена у него, четыре снохи, внучат полный дом, как справляется со всеми ними — ума не приложу.

Мы попрощались, и я пошёл к себе, в свою каморку под лестницей. Думая о том, что любое слово, любое действие тут, в прошлом, имело значение, прав был Брэдбери. Пара слов, сказанных мимоходом, могла спасти несколько поколений родни неизвестного мне деда Толи. Могла, конечно, и не спасти. Но тут, как в случае с прекардиальным ударом, была вероятность на благоприятный исход. И я, как врач, не мог пропустить возможность помочь. И не пропустил. И совершенно не важно было то, что результатов я мог никогда и не узнать. Зато я точно знал, что сделал всё правильно, именно так, как и был должен.

Утром после обхода, когда я на ходу смотрел истории Тимофеева и Козырева, ко мне подошёл Мальцев. Возник, как всегда, из ниоткуда: вроде, еле заметная тень скользнула по стене, и вот он уже стоит рядом, засунув руки в карманы.

— Здоров, Вань. Слышал, перебираетесь на новые квартиры?

— Привет, Серёга. Да, собираемся помаленьку. Коля говорил — плотники решили принять в нас участие, помочь подкидышам с меблировкой, — в шутку ответил я, пожав ему руку.

— Да там не только плотники так решили, — судя по его тону, шутки он не принял. Насторожился и я.

— Поподробнее?

— Да куда уж… Короче, завтра Дед из Москвы прибывает. Я всех подробностей не знаю, но, говорят, за то, что товарищи дотянули до того, что им про твою жилплощадь пришлось аж самому дивврачу прозрачно намекать, он своим такую головомойку устроил…

— Ну вот, жалко, — искренне расстроился я. — Васин с Паньковым таких чудес наделали, а им за меня втык перепал на ровном месте. Я, если что, скажу и напишу где надо и кому надо, что их работой удовлетворён полностью и никаких претензий не имею.

— Да там и без тебя писарей хватает, — поморщился он. — Ты лучше Ильичу, когда на новоселье приглашать будешь, на словах это дело обскажи. Так-то оно вернее будет.

— Передам непременно. Обидно, конечно, за такой героический и самоотверженный труд по ушам-то получать.

— Ещё б не обидно. Но тут ведь оно, сам понимаешь, как бывает: не смог предотвратить или предугадать — проявил преступное легкомыслие, — вздохнул Мальцев.

— Это точно…

Да, тут уж грех было сомневаться. Перегибы на местах потому так и назывались, что именно на местах их было очень трудно избежать. Особенно когда одни выполняли свой долг, а другие лезли вперёд и вверх за званиями, наградами и премиями.

— Ладно, не об том речь, — будто опомнился он. — Я чего тебя искал-то?

— Я-то откуда знаю? — развёл я руками.

— Приказ имею, — начал он со значением, и в его чуть прищуренных глазах мелькнул неожиданный хитрый огонёк, — доставить Николина И. Н. на базу ОРСа, на склад Центрального Универмага и в спецраспределитель.

— А зачем Николину И. Н. спецраспределитель? Я и так вполне нормально распределён, — насторожился я. Только сейчас заметив, как начал улыбаться Мальцев, глядя мне куда-то за спину.

— Ты его не слушай, Серёжа. Он после контузии малость не в себе, об угол-то его. Как ещё от жилплощади не отказался — даже ума не приложу, — язвительный тон Оксаны, будто вынырнувшей из-под руки, заставил улыбнуться и меня. — Имею я стойкое убеждение, что выше башки занятой доктор Николин, эксплуататор и злодей этакий, отправит с тобой по указанным адресам одну-одинёшеньку хрупкую и беззащитную военфельдшерицу.

— Ну уж и хрупкую, — хмыкнул Серёга.

— Будешь сомневаться — нос сломаю, — мило улыбнулась она, и рассмеялись мы все хором.

Только вот у меня весёлый смех вышел так себе. Потому что в памяти вдруг всплыли строки, кажется, Юлии Друниной. Те самые, где она, чудом выжившая и спасшая десятки и сотни бойцов медсестра, рассказывала, как у неё после войны на рынке украли продуктовые карточки. И ярость, которую я испытал, читая те стихи девочки-солдата. Какая-то тварь посмела украсть у неё, фронтовички, последнее. Видимо, скрыть это воспоминание из будущего мне не удалось.

— Ты чего, Вань? — настороженно спросил Мальцев, заметив, как изменилось моё лицо.

— Да так, о своём подумал, — ответил я, беря себя в руки и выдыхая. А потом повернулся к Оксане, посмотрев в её настороженные серые глаза и сказал то, что должно было прозвучать как шутка, а прозвучало клятвой:

— Серёг, самое дорогое тебе вручаю. Пригляди за ней, и увлекаться особо не давай.

— Да чего со мной сделается-то? — удивилась она, но я видел — поняла, что за моими словами, такими простыми и, вроде бы, шуточными, стояло что-то большее.

— Мало ли. Товарища Мальцева слушаться, как боевого командира! Ни на шаг чтоб от него, ясно?

— Ясно, товарищ военврач! — она вытянулась, разводя плечи. В очередной раз напоминая о том, какие всё-таки разные и красивые бывают отдельные героические военфельдшера́. И эти её ямочки на щеках показывали, что стальная Оксана Пална валяла дурака, дразнилась, как обычная девчонка. Так, будто войны никакой и не было.

— А за нос не переживай, — добавил я уже легче, с трудом переводя взгляд обратно на Серёгу. — Сломает — починю, лучше прежнего будет.

— Ага, только липовый! — фыркнул он. — И на кожаном ремне к затылку примотанный! Да ну вас в баню, Николины, вот что я вам скажу!

Глава 12Старый знакомый

Мальцев с Оксаной уходили в сторону ворот от «инвалидного» поста так, будто за ними уже прислали мотор, и они оба страшно опаздывали на премьеру в Большом театре. Он чуть впереди, ледоколом разгоняя морозный воздух, она — следом, почти впритык. Со спины я видел только, как мелькает её рука, вверх-вниз, как лапка швейной машинки. Наверняка сообщала Серёге всё, что думала о тех, кто смеет сомневаться в боевых качествах «хрупких и беззащитных» военных фельдшеров. Ох, даст она шороху, — подумалось мне с неожиданным теплом. Пополам с жалостью к Мальцеву. Он, конечно, парень был тертый, битый и наверняка стреляный, и не раз, но против стальной Оксаны Палны, которая вошла в раж, ещё никто на моей памяти не выстаивал. Да и сам я предпочитал в такие моменты изображать острый приступ глубокой задержки в умственном развитии. Ну, или срочно вспоминать о неотложных делах.

Но гадать о судьбе Серёгиного душевного равновесия мне долго не пришлось, потому что работа военного хирурга вообще не располагает к пространным размышлениям о живых и, в особенности, здоровых. Тем более, со стороны станции донеслись сигнальные свистки. Военно-санитарный поезд, очередной. Я уже давно сбился, какой это был по счёту за последние дни. Наверное, командование решило воспользоваться временным затишьем на фронтах, чтобы эвакуировать «тяжёлых» из прифронтовой полосы, пока морозы не ударили так, что довезти раненых станет куда сложнее. Зато фашистским бомбардировщикам отлично будут видны дымы паровозов в чистом небе Родины. Нашей Родины.

Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что Коли-то рядом нет, и от этого, вроде бы, даже как-то поддувало-сквозило в спину с непривычки. Чарный, наверное, каким-то специальным разведческим чутьём понял, куда направились Окся с Мальцевым, и рванул за ними.

Первые носилки показались в дверях. По причине крепчавшего морозца на дворе никого старались долго не задерживать, и тем более не опускать на землю. Больничная пневмония — так себе приобретение в госпитале, куда раненые прибывали в надежде на выздоровление. Особенно при отсутствии антибиотиков. Как там, интересно, дела у товарища Ермольевой? Ну, может, Андрей Ильич завтра хоть чем-то порадует на этот счёт.

— Куда этого? — спросил меня санитар, кивая на носилки, где лежал боец в прожжённом одеяле, пахнущем гарью, застарелыми кровью и мочой.

— В четвёртую смотровую, — велел я сходу. Осколочные ранения плеча, кажется, без повреждения кости.

Носилки шли вереницей: огнестрельное бедра, минно-взрывное стопы, проникающее грудной клетки, осколочное, опять осколочное… Я сортировал на одних рефлексах, выработанных годами практики ещё в прошлой жизни, и отточенных здесь до невозможного, казалось бы, автоматизма. Как учил меня один старый начмед в одной из самых первых моих командировок: «Ты, Ваня, не думай, а руками работай. Руки сами всё сделают, а голова пускай отдыхает до той поры, пока руки сомневаться не начнут».

Так я и работал. До того момента, как руки не засомневались.

На очередных носилках, которые подтащили двое санитаров, лежал старый знакомый. То есть сам-то он был парень молодой, да и познакомились мы не так, чтобы давно, но на войне время идёт совсем по-другому.

Сергуня. Молодой сержант из партизанского отряда «Искра», снайпер, что служил под началом Козырева. Тот, кого мы подобрали под Малыми Вербками, когда он из засады перебил расчёт немецкой артиллерии и чудом ушёл от ответного огня.

Теперь он лежал на носилках без сознания. И без ног.

Под одеялом угадывалось то, что от них осталось — бугры бинтов, пропитанных свежей, ещё не успевшей почернеть кровью, там, где должны были быть колени. Сержант дышал часто и поверхностно, губы запеклись, а на висках выступила та особая, липкая испарина. Ввалившиеся щёки, натянутая на остром носу кожа. А ведь курносым, кажется, был. За те дни, что он добирался сюда, парень постарел лет на двадцать, не меньше.

Но эмоции — это потом, после операции, когда вымоешь руки и сядешь в ординаторской, глядя в одну точку на стене. А сейчас — работа, та самая, которую никто за меня не сделает.

— Давай этого в первую операционную, живо! На стол, эфир уже пусть готовят. Белова где? Белова!

— Здесь я, Иван Николаевич! — Катя возникла будто из-под земли.

— Готовь инструмент. Два набора для ПХО, два ампутационных, — я говорил быстро, а Катя только кивала, запоминая и уже прикидывая, кого из санитарок за чем послать, а что быстрее достать самой.

В операционной было светло от ламп, почти так же, как в тех, к которым я привык, работая в клиниках. Ненашевские самодеятельные «кулибины» из невостребованных под «Николинские камеры» или «кошачьи ящики» зеркал наделали отражателей, да так, что теперь световой поток падал на стол почти без теней.

То, что я увидел, когда его «разобрали» на столе, заставило замереть на полсекунды даже меня. Работа поездных хирургов, которые, видимо, оперировали прямо во время движения состава, под обстрелом или сразу после него. Обе ноги Сергуни были ампутированы поспешно и грубо — правую отхватили на уровне нижней трети бедра, но так, что костный опил торчал наружу, не прикрытый мягкими тканями, а кожные лоскуты были стянуты кое-как, с явной нехваткой материала. Левую — ещё хуже, на уровне коленного сустава, с вычленением, но суставная сумка была рассечена вдоль, а хрящи раздроблены и торчали в ране, как лохмотья засохшей пенки на клюквенном киселе. Сосуды были перевязаны кое-как, сочилась кровь, медленно, но непрерывно. Ещё сутки-двое — и начался бы сепсис, который даже в моём времени лечили долго и далеко не всегда успешно, а тут, в сорок первом, это совершенно точно был билет на кладбище. Экспрессом.

— Получится? — тихо спросила Катя, которая, кажется, прочитала что-то по моему лицу, даже скрытому маской.

— Должно, Кать, — ответил я, беря в руки скальпель. — С правой начинаем.

Я работал быстро. Руки двигались сами, а голова искрила-кочегарила на полную мощность. Тут нужно было не просто переделать чужую работу, не только исключить возможность заражения. Я должен был создать такие культи, которые позволят ему ходить на протезах, и не ковылять, не волочить ноги, а именно ходить. Потому что такие, как он, не должны были заканчивать службу обрубками. Я слишком хорошо помнил, какими глазами смотрели на меня те первые бойцы, которым старик-Ненашев «сделал ноги» по моим чертежам. А ещё помнил истории о тех, кто не получил ни того, ни другого, что после Великой Отечественной, что Афганской, что обеих Чеченских. И такого весёлому и смелому парню я не желал точно, поэтому работал на полную. Иссекая размозжённые ткани, срезая отмершие участки мышц — они были серыми, дряблыми и не кровоточили при разрезе, что говорило о начавшемся некрозе. Опорную культю нужно формировать так, чтобы рубец оказался на задней поверхности, подальше от точки опоры. Кожный лоскут я выкроил с запасом, тем самым, которого не хватило поездным или полевым хирургам. Ну, у них и задача была другая — чтобы Сергуня доехал в тыл живым. И они даже справились с ней. Надкостницу отслоил распатором, чтобы костный опил потом не давил изнутри, не вызывал тех самых фантомных болей, от которых выли раньшеночами ампутанты в соседних палатах. Кость перепилил ровно, без сколов, старой, но вполне рабочей дуговой пилой, которая издавала такие звуки, что у Климовой, кажется, зубы сводило. Сосуды перевязал заново, уже по всем правилам, с прошиванием.

— Хирурги в поезде, видать, под огнём работали, — негромко сказала Катя, подавая мне шовный.

— Под огнём, — подтвердил я. — И не факт, что в поезде. Ты видела сухожилия? Срезаны почти вровень с кожей, а должны быть чуть выше, чтоб потом не мешали.

Белова только вздохнула. Она видела. Она вообще много что видела за эти месяцы, и я иногда поражался, как эта девчонка, ещё недавно бывшая студенткой, умудряется сохранять спокойствие. Хотя, наверное, так же, как и я — просто запрещая себе думать.

С правой ногой я управился меньше чем за час. Культя получилась на загляденье — ровная, гладкая, с мягкими тканями, прикрывавшими кость, и со швом, который я наложил так, что даже Покровский, заглянувший на минуту, одобрительно крякнул.

— Ваня, ты ж ему не ногу делаешь, а конфетку, — буркнул он из-под маски. — Там ещё восьмерых привезли, не тяжёлые, я возьму.

— Спасибо, Николай Сергеевич, — кивнул я, не отрываясь от работы. — Тут мне ещё час примерно.

С левой ногой было сложнее. Коленный сустав — штука капризная. С одной стороны, его хорошо бы сохранить для будущего протезирования — чем длиннее рычаг, тем легче двигать «ногу». С другой — то, что от него осталось, сохранять было опасно.

Я решился на ампутацию по Гритти-Шимановскому. Метод старый, проверенный, но требующий определённой точности. Которой, впрочем, хирурга не напугаешь. Суть в том, чтобы удалить сустав, но при этом опил бедренной кости закрыть надколенником — собственной коленной чашечкой бойца, которую я пока аккуратно вылущивал из раздробленного месива, стараясь не повредить хрящевую поверхность. Если всё получится сделать правильно, опорная культя будет с естественной «подушкой»-амортизатором, которая позволяет опираться на протез почти без боли.

— Что там? — спросил я у Маруси.

— Пульс частит, но ритмичный. Давление медленно падает.

— Кровь готова?

— Греется, — отозвалась Катя.

Я кивнул и продолжил. Надколенник подшил к опилу бедра так, чтобы он лёг ровно, без перекосов. Потом — ушивание мышц, потом — кожный шов, снова с запасом, снова так, чтобы рубец ушёл назад. Когда я завязал последний узел и выпрямился, вытягивая поясницу, которая только что вслух не повторяла некоторые перлы моей Оксаны Палны, стрелки на стене показывали, что прошло больше двух часов.

— Всё, теперь наблюдать. Если через трое суток не начнётся воспаление — будет ходить. Через неделю примерим «молочные» ноги, через месяц — постоянные.

— Через месяц? — недоверчиво переспросила Катя. — Иван Николаевич, вы шутите? Тут же обе ноги…

— Не шучу, Кать, — устало посмотрел я на неё. — Мне невеста не разрешает. Говорит — вот не моё это. Через месяц. Может, чуть позже, если заживать будет плохо. Но не позже, чем через два.

Я говорил это, а сам вспоминал о подвиге легендарного Алексея Маресьева. Вернее, пока ещё не легендарного — сейчас он, наверное, ещё летает. А уже будущей весной проползёт восемнадцать суток с раздробленными ступнями к своим. И если бы не Николай Наумович Теребинский, великолепный хирург, который едва ли не мимоходом спас ему жизнь, Маресьев всё равно приполз бы прямиком в морг с гангреной. Потому что воля к жизни — великая вещь, конечно, но при заражении крови она не помогает. Теребинский сохранил ему жизнь. Железная воля к жизни поставила Маресьева на ноги — кривые, тяжёлые и неудобные протезы. Но даже на них он сбил, кажется, вдвое больше фашистских самолётов, чем на своих собственных. Феноменальная сила духа, которой я искренне восхищался. Но то — авиация, а тут — армейская разведка. По тылам врага на липовых ногах на резиновом ходу, пожалуй, не поскачешь. Надо будет не забыть прислать сюда Митяя, Дмитрия Михайловича Козырева — пусть личным примером поднимает боевой дух своего бойца. Он это умел, как никто другой.

Операция прошла штатно. Как шутил один из моих учителей, старый хирург с вечным «ленинским» прищуром: «Резать — это вам не рожать и не заново отращивать, тут сложного ничего нет». Он, конечно, лукавил, старый хрен. Сложного было — выше крыши, но мы, студенты, тогда прекрасно понимали, что́ он имел в виду. В хирургии, в отличие от акушерства, результат виден практически сразу. Ты сделал — и либо получилось, либо нет. А с рождением человека всё иначе: там результат растянут на годы, никогда не знаешь, что из этого выйдет и выйдет ли вообще. Так и с Сергуней — я сделал всё, что мог, но выйдет ли из этого нормальная походка и возвращение к нормальной жизни, зависело теперь не только от меня. От ухода, который обеспечат сёстры, от того, как его организм справится с инфекцией, от Зининых бульонов, о которых слухов ходило чуть ли не больше, чем о «Николинских чудесах». А ещё от золотых рук плотников и слесарей. И, конечно, от него самого, от того самого боевого духа, который сейчас, под эфирным наркозом, спал внутри этого тела, ставшего немного короче внешне. Но только внешне.

Козырев обнаружился сам собой, будто по заказу. Я едва вошёл в столовую, как сразу увидел капитана-партизана. Он сидел за столом, выставив в проход ногу в блестящих кольцах, с торчащими из мяса спицами, так, будто продавал её на рынке.

— Дмитрий Михалыч! — раздался звонкий голос Костаковой от раздачи. Тощая Света, которая сегодня, видимо, дежурила по кухне, накинулась на него худым коршуном. — Вы чего режим опять нарушаете⁈ Вам же велено после операции ногу не нагружать! А вы чего⁈

Козырев только повернул голову и улыбнулся ей — той самой своей улыбкой, от которой, как я слышал от Коли, у многих медсестёр слабели колени.

— Светочка, милая, ну какой режим? Я ж не танцую, не бегаю. Я сидя сижу. Сидеть — это не нагружать, это отдыхать. Правильно же я говорю, Иван Николаич? — он заметил меня и радостно замахал рукой.

— Погоди, Свет, — прервал я тощую, которая уже открыла рот, чтобы возразить. — Товарищ Козырев, есть разговор.

Капитан мгновенно напрягся. Шутливое выражение слетело с его лица, как ветром сдуло. Он даже ногу умудрился как-то прибрать под стол.

— Слушаю, доктор, — сказал он уже совсем другим тоном.

— Сергуню помнишь? — спросил я, присаживаясь напротив. — Что под Малыми Вербками фашистских пушкарей перещёлкал, которые нам жадничали пушку подарить?

Козырев прищурился.

— Помню, конечно. Сержант Калинин, снайпер от бога. Глаз как у орла. Что с ним?

— Обезножел Сергуня нынче. Совсем. Сегодня привезли.

Капитан ничего не сказал. Только сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Он знал, что такое лишиться возможности ходить, по себе знал, каково это — смотреть в потолок и думать, что ты теперь обуза, инвалид, обрубок с хилыми безрадостными перспективами стать писарем или счетоводом.

— Ты, Митяй, как узнаешь, что он из наркоза вышел, сходи к нему. Поговори по-командирски, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — На ноги мы его тут поставим, это точно говорю. Не так быстро, как тебя, но поставим. Главное, чтоб он до того времени не раздумал ходить. Бывает такое, — нехотя признал я.

— Бывает, — эхом отозвался Козырев. И вдруг, помолчав, спросил: — А Гавре на каталке уже можно?..

Я даже удивился такой резкой смене темы, но тут же понял. Разведчик уже готовил план операции, уже прикидывал, как будет возвращать бойца к жизни. И старшина Тимофеев, который сам ещё не так давно лежал с развороченным животом и без надежды, был нужен ему для этого плана.

— Можно, чего ж нельзя-то? Как на медведе всё заживает у Гаврилы Ильича, на всех бы так.

— Добро, — Козырев кивнул. — Вот вместе и встретим Серёжку. Сделаю, доктор, поговорю. И узбека того с собой прихвачу, чтоб, значит, товар лицом показать. Ну, то есть ногой.

Он улыбнулся. Хищно, широко, и тот шрам на веке странным образом не портил, а наоборот как-то подчёркивал, делал эту улыбку ещё более выразительной. Такие люди не врали и никогда ничего не боялись. И уж точно делали то, что обещали. У меня перед глазами мелькнула картинка: Козырев на своих блестящих кольцах, Тимофеев на каталке, и Бахтияр, который уже вовсю ходил на новой «ноге», входят-заезжают в палату к Сергуне. И парень видит, что он не один. Что вот такие же, как он, безногие, ходят, живут, служат. Да, это, пожалуй, будет лучше иного лекарства.

После обеда меня вызвал Покровский. Не криком через весь коридор, как бывало иногда, а через Марусю, которая заглянула в ординаторскую и тихо сказала: «Иван Николаевич, вас Николай Сергеевич просит зайти. Как сможете». Это «как сможете» меня и насторожило.

— Присаживайся, Иван, — он указал мне на стул и вдруг замолчал, уставившись в окно. Тишина начинала напрягать, и я уже начал было прикидывать, чего ещё могло приключиться? Звонок из «девяносто второго» с разносом? Или очередная-внеочередная проверка?

— Ты это… — проговорил он. — Тут такое дело…

Кажется, я начинал понимать. Военврача второго ранга, хирурга старой школы, вряд ли можно было бы так озадачить проверками или смутить разносами.

— Ты вчера… ну, про квартиры… про то, что если надумаю… — он мялся, как первокурсница на лекции по анатомии, и я вдруг увидел в нём не начальника госпиталя, который рычал окопным матом на снабженцев в телефонную трубку, а обычного мужика, который стесняется просить для себя. — Если случайно в разговоре как-то удастся упомянуть, что я тоже не отказался бы от квартиры… То я был бы премного благодарен.

— Сделаю, Николай Сергеич, конечно, — прервал его я. — Не знаю, как быстро, но сделаю железно. Думаю, что уже завтра может получиться.

— А ещё я с Анатолием Фёдоровичем переговорил, — продолжил Покровский.

— И как?

— Передумал он. Вот прям в одночасье. Сказал: «Куда ж я поеду? Тут дом родной. А доктор этот ваш, у которого носилки по воздуху летают, как у Кио или Касфикиса, странный больно. Но просто так болтать не станет». — главврач усмехнулся. — Он тебя, кажется, колдуном каким-то считает. Как и половина города.

Я улыбнулся, но улыбка вышла не особо весёлой. И не из-за опасения, что кто-то там меня кем-то считает, а потому, что в моей голове полыхнула мысль: «Успел. Хоть кого-то успел». Сталинград, до начала великой битвы ещё есть время, но люди уже мечутся по стране, не зная, где им будет безопасно. И если я смог удержать здесь хотя бы одну семью, значит, спас ещё кого-то, не лежавшего передо мной на столе. И все страшилки Брэдбери из того рассказа не имели ни малейшего значения. И то, выживут ли внучата деда Толи, встанет ли на ноги Сергуня, я могу никогда не узнать. Но здесь и сейчас я делал то, что был должен, и делал это правильно, так, как сам считал нужным.

— Знаешь, Иван, — сказал начальник госпиталя задумчиво, глядя в окно, — после нашего вчерашнего разговора про деда Толю, я Алевтине-то Ивановне своей так и сказал: «Аля, а ведь этот Николин не просто так советует. Он будто что-то знает». А она мне: «А ты, Коля, не спросил, откуда он это знает?». А я ей: «А зачем? Главное, что знает. Остальное — точно не наше с тобой дело».

Я молча кивнул. Умная женщина Алевтина Ивановна, и муж у неё умный. Хорошая семья, правильная, советская. Точно надо будет как-то подгадать в разговоре, чтоб соседями стали.

В коридоре было тихо — наверное, раненые уже пообедали и теперь дремали по палатам. Я шёл в сторону своей каморки, чтобы хоть полчаса посидеть с историями, но тут на полпути меня перехватила вездесущая товарищ Плетнёва, удивив тем, что подкралась почти как Серёга Мальцев. Вид у неё был заговорщицкий, а в руках она держала небольшой узелок, перевязанный бечёвкой.

— Ваня, я тебе тут кое-чего собрала, — зашептала она, оглядываясь по сторонам. — Там сахар, крупа, пару банок тушёнки, хлеб и сало. И соли коробок. Оксана-то твоя, небось, ещё ничего не запасла, а в доме завсегда должно быть, чего покушать, ёксель-моксель. Гости придут — а угостить нечем? Не по-людски это!

— Зин… — начал было я, но она меня перебила.

— И не вздумай отказываться! Я ж на вас обоих паёк выписала, командировочный. Всё честь по чести. А то ишь ты — жить в пустой квартире, с одними обоями, и без крошки хлеба! Где это видано?

— Спасибо, Зин, — сказал я искренне.

— Да не за что! — отмахнулась она и, уже уходя, добавила через плечо: — Ты, главное, Оксю-то не обижай мне, понял? А то я тебя лично той сковородкой огрею, на которой яичницу жарю!

Улыбка моя стала шире, хотя и вопреки логике. Тем чудовищем размером с колесо от большой телеги, на котором товарищ Плетнёва умудрялась исполнять глазунью промышленных масштабов, меня можно было вогнать в землю по пояс. Это если без замаха. Если бы она приложилась от всей души — я бы, пожалуй, и Австралию насквозь пролетел, и в открытый космос вышел с обратной стороны Земли первым, вперёд Леонова.

Глава 13Есть только миг

Оксана вернулась в сопровождении Мальцева и Коли уже затемно. Я стоял на крыльце, дыша холодным воздухом после очередной операции. Признаться, ожидая их триумфального, вне всяких сомнений, возвращения, я планировал увидеть что-то вроде прибытия индийского махараджи или, на худой конец, бедуинского каравана, когда умирающие от изнеможения верблюды или слоны тащат такую немыслимую тяжесть, что и представить себе невозможно. Но вышло куда проще.

Они вошли в ворота неторопливо, и первым, кого я увидел, был Серёга. Он имел вид человека, только что вернувшегося из глубокой разведки по вражеским тылам: лицо осунувшееся, глаза тусклые, а в движениях плавность, какая бывает у смертельно уставших людей, которые всё ещё держатся на ногах исключительно благодаря тренированной железной воле. За ним шёл Коля, тоже выглядевший неожиданно измождённым. Замыкала процессию стальная Оксана Пална, и глаза её будто бы светились в темноте, как у кошки. У очень довольной кошки. И шла она так, будто не её сопровождали двое вооружённых мужчин, а она сама, лично, конвоировала их обоих.

Но самым поразительным было другое. Все трое вернулись налегке. Ни тюков, ни свёртков, ни коробок. Только у Коли под мышкой торчал какой-то небольшой, и, судя по тому, как он его прижимал, не тяжёлый пакет в серой обёрточной бумаге.

— А где?.. — только и смог спросить я, переводя взгляд с одного на другую и обратно.

— Кто? — с готовностью уточнил Чарный. И даже головой завертел, внимательно оглядывая сперва Мальцева, потом Оксану, потом, на всякий случай, самого себя.

— Ну… это вот всё, — я неопределённо повёл руками, пытаясь хотя бы примерно обрисовать то, что ожидал увидеть.

— А-а-а. Ну нет, кто ж сюда-то всё это попрёт, — отмахнулся Коля. И подозрительно тяжело вздохнул.

— Совсем худо? — понимающе спросил я. Никогда не любил ходить с женщинами по магазинам, даже в мирное время.

— Ну, это как посмотреть, — зловеще, как мне показалось, протянул Серёга. Глаза его на долю секунды потеряли свою обычную колючесть и стали почти что страдальческими. — Для остальных гражданок — наверняка.

— Оксан, — я понял, что от разведки деталей не допросишься. — Как сходила?

— Хорошо, Вань, — поразила она меня неожиданной лаконичностью и прямо-таки непривычно покладистым тоном. Хотя заметно усталые глаза горели. Видимо, опять какие-то дамские «секретики», о которых мне знать пока не полагалось. Или не полагалось вовсе.

— Товарищ военфельдшер! — я решил зайти с другой стороны и добавил в голос строгости. — Доложить по форме!

— Товарищ военврач третьего ранга! — голос её зазвенел. — В ходе рейда по тылам и закромам советских магазинов мною были обнаружены дефицитные товары народного потребления, включая деликатесные продукты, предметы верхней одежды, текстиль и нижнее бельё! Разрешите предъявить?

Вот же язва. Но глаза смеялись ещё сильнее, и это было удивительно: вроде бы, устала — вон, как тени под глазами залегли. Мальцев с Чарным, стоявшие за её спиной, переглянулись с неприкрытой му́кой и явным опасением.

Сама же героическая военфельдшер, начав доклад, сделала положенный строевой шаг вперёд и расправила плечи. И я опять, уже в который раз, сбился с мысли, потому что фокус моего внимания, так скажем, закономерно сместился. Она это заметила и была, кажется, произведённым эффектом довольна выше крыши.

— Не надо, — я решительным жестом рубанул воздух, изо всех сил стараясь не выходить из образа строгого командира. — Во-первых, холодно. Во-вторых, темно, и нет обзору никакого. В-третьих, может перейти в танец. А до свадьбы не положено!

Старый еврейский анекдот, где раввин рассказывал о своеобразных правилах и исключениях, всплыл в памяти сам собой. Мальцев — вот уж от кого не ожидал! — фыркнул и отвернулся, наглядно показав, что с этим примером устного народного творчества отлично знаком. Бровь Оксаны тем временем приняла неожиданный изгиб, который с равной вероятностью можно было бы назвать и гневным, и заинтригованным, и даже многообещающим. Вероятно, не сильно приличный анекдот был известен и ей.

— Да! — не удержалась она, и голос её сорвался с «военного» тона на почти девчоночий. — Осветительные приборы тоже обнаружила и добыла! Люстры, Вань, представляешь? И такие настенные, «бра» называется, тебе понравятся! Они как свечки, только лампочки!

— Хвалю! — прервал я доклад, улыбаясь. — Всем участникам операции объявляю благодарность!

— Служу Советскому Союзу! — вытянулись все трое, да так слаженно, будто полдня не склады Тамбовские дербанили, а исключительно одну эту фразу и репетировали.

А следом донеслись звуки двигателей, и в ворота заехали обе госпитальных полуторки. Одна развернулась, треща и перегазовывая, подавая кузов к левому крылу. Вторая с такими же душераздирающими звуками стала объезжать корпус, к складам.

— А это чего? — удивился я, заметив, как машут и улыбаются водители нашей троице добытчиков.

— Как чего? — вскинула тонкие брови Оксана. — Ты думал, я, как полёвка, набила нам квартиру дефицитным барахлом — и всё? Что за мещанство, Николин⁈

— И всё-таки? — понимания по-прежнему не было.

— Продукты, одеяла, бязь, миткаль на перевязочный материал. И ламп настольных охапку добыла — девки на постах все глаза себе попортили с керосинками этими. Керосину, кстати, тоже две бочки!

Она сияла, светилась, как бы не ярче тех самых настольных ламп. И я улыбался, глядя на неё, на мою Оксю.

Ночевали мы с Колей в нашей каморке под лестницей предпоследний раз. Завтра — переезд, от которого меня ненавязчиво освободили, напомнив мою же поговорку про «кто на что учился». А послезавтра — новоселье, и наше, и Чарных, невероятный для «четырёхсотого» праздник.

Санитарный казак в кои-то веки заснул не сразу, едва коснувшись головой подушки. Сперва долго ворочался на своей скрипучей койке, а потом, видимо решив, что я тоже не сплю, заговорил. Шёпотом, будто чтобы не разбудить тех, кого не было видно, но кому нас совершенно точно было слышно.

Он подробно объяснял, где именно они побывали, убив на этот «рейд» полдня. География вырисовывалась обширная: склад Центрального Универмага, базы ОРСа, спецраспределитель на Советской, ещё какой-то «закрытый» склад, куда их пустили только после того, как Мальцев предъявил какие-то особые бумаги, и даже — вот уж чего я совсем не ожидал — промтоварный магазин на Коммунальной, где «по записи» отоваривались семьи номенклатуры. Там, по словам Коли, и началось самое интересное.

— Ты вот знал, что можно торговаться, даже когда что-то бесплатно получаешь, по брони от НКВД? — возмущался он, и я буквально слышал, как он хмурит брови в темноте. — Вот и я не знал! А она как-то ухитрялась, представляешь? Чудеса какие-то в решете, высшая математика! Ей говорят: у вас карточка на два комплекта постельного белья — получите. А она в ответ: меняю эту и ещё ту, что на чулочно-носочные изделия, на во-о-он то покрывало, два одеяла и три наволочки! Вот как так можно⁈

— Бабы, — понимающе кивнул я. В темноте этого видно, конечно, не было, но Коля понял и не глядя.

— И вот такая канитель — всю дорогу! — продолжил он с тем же возмущением. — Она когда со склада выходила, и мы следом, все мешками увешанные, за ней кладовщики и завбазы только что не на коленках выползали. Провожали со слезами. Один, помню, говорит другому: «Вот же ушлая баба!». А тот ему тихо так, думал, не услышим: «Слава богу, что она не с ревизией к нам. Вот же глаз-алмаз, ватерпас… У такой четвертак лагерей не выпросишь, враз к стеночке определит. Дзержинский в юбке, а не баба!».

Я молча улыбался в темноту.

— Один только, что на ОРСе продскладами ведает, вежливо себя повёл, — продолжал Коля, и шёпот его сменился с возмущённого на задумчивый. — Интеллигентный гражданин, видно по нему. При галстуке, в очках. Сразу чаю нам, плюшек каких-то, да свежих, Вань, представляешь? Коньяку предлагал, но мы решительно отмели. Вот он сразу всё, чего она ни попросит — извольте! И в бумажку завернуть, и бантиком эдак красиво. И «заходите в любое время, милости просим!». И «супругу вашему поклон».

А вот это уже было интересно. Про то, что визиты нечистой силы — а к таковой мою невесту, судя по всему, уже причисляли многие в городе — с честью или хотя бы без потерь переживают только умные и наблюдательные, я помнил из классики, от Булгакова. Но то, что привет от одного из таких наблюдательных был адресован лично мне, настораживало. Видимо, не только товарищ Дед и Толя Франт знали о моей эпизодической роли в том, что довольно крупная сеть чёрного рынка медпрепаратов Тамбова в одночасье прекратила своё существование.

— Короче, повезло тебе с невестой, Вань. Каток, локомотив, а не женщина! — резюмировал Коля уже засыпая.

Обход на следующее утро я начал с Сергуни. После вчерашнего разговора с Козыревым мне было важно увидеть, как он. Точнее, не столько «как он», сколько «какими глазами он смотрит на то, что от него осталось».

Сержант не спал. Он лежал на спине, уставившись в потолок, но когда я вошёл, тут же повернул голову.

— Здравствуйте, товарищ военврач! — голос у него был ещё слабый, но интонация — вполне строевая, почти бодрая.

— Здорово, сержант. Как самочувствие?

— Хорошо, доктор. Очень даже хорошо! — он даже попытался приподняться на локтях, но я остановил его жестом.

И тут заметил Козырева. Капитан сидел на табурете у окна, вытянув в проход знаменитую на весь «четырёхсотый» ногу в блестящих кольцах, и смотрел на своего бойца с выражением молодого отца, наблюдающего за первыми шагами крохи-сына.

— А когда мне ноги приделают? — спросил Сергуня, и глаза его загорелись ещё ярче.

Ох ты, как здорово! Я даже на секунду замер с историей в руках. Об этом и мечтать-то было сложно, чтоб у безногого молодого парня, который только вчера перенёс реампутацию обеих конечностей, глаза горели так же, как у того его тёзки, сына сапожника, который через две палаты налево уже пробовал рисовать, держа карандаш в двух железных пальцах. Надо будет не забыть у капитана поподробнее выспросить, какими такими словами он победил постампутационную депрессию. Глядишь, и пригодится — таких пациентов, как сержант Калинин, у нас, чуяло моё сердце, будет ещё много.

— Через пару дней, как швы получше станут, — сказал я, присаживаясь на край его койки. — Сперва, как тебе, наверное, уже говорили, пробные ноги будут, вроде игрушечных. Чтоб научиться стоять и ходить заново, как в детстве. А через месячишко уже и на нормальные поставим. Побегаешь ещё, точно тебе говорю.

— Побегаю, — эхом отозвался он. Не спросил, не съязвил злобно — просто подтвердил.

— Спасибо, товарищ Николин! — он вдруг вытянулся, насколько позволяли бинты и швы, и даже голову приподнял. — Спасибо вам!

— Меня благодарить рано, — покачал я головой. — Вот когда встанешь и пойдёшь — тогда и скажешь.

Дежурный плотник, молодой парень из Ненашевской артели — кажется, племянник Кондратия Степановича, — уже ждал рядом с потёртым ящиком инструментов. Мы быстро, уже не раз и не десять раз отработанными движениями сняли мерки, наложили гипсовые повязки для получения слепков. Сергуня терпел все манипуляции молча, только иногда переводил взгляд на Козырева, и тот каждый раз чуть заметно кивал, прикрывая глаза. Как отец — маленькому сыну на приёме у врача: «Это доктор хороший, не бойся ничего и не мешай ему».

Вот скажи мне кто раньше, что при госпиталях была штатная единица дежурного плотника — нипочём не поверил бы. Ну, или с профессиональным рациональным цинизмом предположил бы, что в задачу той единицы входило исключительно изготовление гробов. А вот гляди ж ты — работают, из «четырёхсотого» в свой цех туда-сюда бегают, и у раненых в большом уважении. Потому как, во-первых, на ноги их ставят в прямом смысле слова, а во-вторых, по плотницкой части советы дают, если кто интересуется. Так, глядишь, из числа рукастых комиссованных и артель свою расширят. Война-то не завтра кончится, и не послезавтра…

Видимо, эта мысль тоже на лице как-то проявилась, потому что Тимофеев, когда я добрался со своим обходом и до него, спросил:

— Чего смурной такой, Вань? Беда какая? Ты только намекни, — он проговорил это негромко, но так, что бойцы на соседних койках разом притихли. О том, что мы с Гаврилой Ильичом выходили из окружения, знал уже весь госпиталь. Как и то, что его спасение было одним из тех самых «Николиных чудес».

— Не бери в голову, — отмахнулся я, осматривая его шов, розовый, чистый, без признаков воспаления. — Лезет, бывает, ерунда всякая.

— Бывает, — согласился он легко, но глаз опытного разведчика при этом менее внимательным не стал. — Ты бы не ерундой башку-то занимал, а путным чем.

— Например? — без особой охоты уточнил я.

— Например, у кого-то свадьба, говорят, на носу, — он прищурился, и прищур этот был хитрым и мудрым, почти как у Ленина на картинках. — Кольцо-то купил, лапоть? Или так, травинкой перевяжешь, как на Ивана Купалу раньше? Так не сезон, вроде.

— А ведь прав… Прав ты, Гаврила Ильич, — я поднял брови.

Вот же чёрт. Война-то, конечно, войной, но что же это такое получается? Жена молодая спецраспределители на уши ставит при поддержке ответственных товарищей с улицы Энгельса, а я, выходит, на всё готовое въеду, как бедный родственник? Нет уж, так дело не пойдёт!

— Прав, конечно, — довольно кивнул старшина. — Мне, чай, и годов поболе. Кто ж тебе ещё, помимо меня, правду-то скажет, не побоясь от работы отвлечь? — он усмехнулся в усы. — А за товарища Смирнову я переживаю, как за родную.

— Николину, — на автомате поправил я.

— Ой ли? — улыбка Тимофеева стала ещё хитрее. Поймал, старый лис. То есть, медведь.

— Это дело поправимое, — я встал с его койки, едва не опрокинув табурет. — Товарищ Покровский! Николай Сергеич! На два слова!

С этим криком молодой врач вылетел из палаты, так и не увидев, как Катя Белова показала хохотавшему Гавриле Ильичу большой палец. И как сама она улыбалась при этом — счастливо, открыто, по-детски.

Свадьба, в моём понимании, была действом масштабным и грандиозным, и в мирное ли время, в военное ли — особо без разницы. Но в этот раз вышло как-то удивительно лаконично.

Покровский, имея вид торжественно-загадочный, вызвал в свой кабинет сперва нас с Оксаной. Я явился в халате поверх формы, а она — в новом платье, которое, как выяснилось, было одним из «трофеев» вчерашнего рейда. Тёмно-синее, строгое, с белым воротничком, оно сидело на ней так, что у меня на пару секунд перехватило дыхание. А потом даже как-то неожиданно совестно стало за собственный внешний вид. Вот уж поистине красавица и чудовище.

Следом в кабинет вошли Чарный с Плетнёвой. Зинаида Ивановна выглядела, как всегда, монументально. Только в честь праздника, видимо, надела какую-то большую аляповатую красную заколку, которая делала её похожей на праздничный столб на Масленицу. Коля рядом с нею смотрелся медвежонком при медведице: маленький, взъерошенный, переминавшийся с ноги на ногу.

— Товарищи! — начал Николай Сергеевич, и голос его зазвучал с особой, почти дикторской торжественностью. — Сегодня у нас знаменательное событие! Решили сочетаться законным браком военврач третьего ранга Николин Иван Николаевич и военфельдшер Смирнова Оксана Павловна!

Зинаида Ивановна при этих словах вытянулась ещё сильнее. Коля, кажется, икнул — тихо, в кулак, но в наступившей тишине это прозвучало почти как выстрел.

— Я, в соответствии с законом и в силу данных мне полномочий, принимаю их совместное заявление, — продолжил начальник госпиталя.

Он взял со стола лист бумаги, тот самый, который мы с Оксаной заполнили под его диктовку полчаса назад, и, макнув перо в чернильницу, вывел в углу размашистое «Разрешить!». Потом, подумав, добавил дату и подпись.

— Прошу мужа и жену Николиных принять временные свидетельства о регистрации брака. Постоянные вы получите в органах записи актов гражданского состояния, как только позволит обстановка.

Суховато-торжественный тон его момента не портил ничуть. Сверкали глаза Оксаны, Зина утирала слёзы платочком, Коля смущённо покашливал, выглядя растерянно, будто это он сам только что женился.

— Как там дальше? Совет да любовь! — завершил было процедуру главврач. И вздрогнул, заметив, как свидетельница со стороны невесты, скульптурной красоты и грации товарищ Плетнёва, вдруг сложила губы, как для поцелуя, и вытаращила глаза, глядя прямо на него.

— Ах да! — Жених! Можете поцеловать невесту! — выдохнул он с облегчение. И украдкой вытер пот со лба.

Кто не видел, как сияют после таких слов женские глаза — тому нет смысла и рассказывать. Тем, кто видел — и подавно. Уже не важно, кто и что говорил чуть раньше, какие флаги и портреты висели на стенах, какие слова и какая музыка звучали. В этот миг весь мир исчез, потерялся за полыхавшим в серых озёрах счастьем. И я поцеловал мою невесту. Мою Оксю.

Зина выдохнула так, что портьеры качнулись, хоть и висели на порядочном расстоянии, а на столе начальника госпиталя судорожно дёрнулись какие-то бумаги. Коля шмыгал носом, как будто в кино смотрел «Детство Горького» или «Подруги». Это Ванина память подсказала названия современных кинолент, на просмотре которых он и сам едва не рыдал.

— Поздравляю, товарищи! — почти что выкрикнул Покровский и тут же начал аплодировать, как все начальники на всех собраниях в старых фильмах.

Захлопали все, и от этого на загорелых щеках моего личного теперь геройского военфельдшера проступил румянец. А потом резко спал, когда к аплодисментам неожиданно подключился телефонный аппарат, едва не запрыгав по столу.

— Покровский слушает! — напряжённо проговорил в трубку Николай Сергеевич. И поднял удивлённые глаза на меня. — Да, здесь. Сейчас приглашу.

И тут треснула о стену дверь, распахнутая рывком, от которого на столе перед начальником госпиталя опять тревожно взмахнули крыльями листы бумаги.

— Вань, там Серёжка козыревский помирает! — выпалил Мальцев.

Глава 14Верить и ждать

Зина разинула рот. Коля нахмурился. Покровский выронил трубку.

— Окся — в палату бегом, я догоню! — крикнул я, одним движением разворачивая товарища… товарища жену, выходит, и подхватывая падающую трубку у самой столешницы

— Николин! — рявкнул я в трубку.

— Васин на проводе, — раздался знакомый, чуть суховатый голос. — У вас там что-то срочное?

— Да, товарищ Васин, — я чудом не развил матом мысль о том, что это военный госпиталь, а не богадельня, и тут всегда что-то срочное. О том, что умирает безногий мальчишка, который только-только поверил, что будет жить, и что мне ну вот совершенно не до болтовни.

— Перезвоните, как освободитесь! Успехов! — и в трубке что-то защёлкало.

Я всучил трубку Покровскому и рванул за Оксаной.

В палату влетел через считанные секунды после неё, сразу увидев то, чего точно не хотел. Но был готов. Сергуня лежал на койке, выгнувшись, будто пытался вдохнуть и не мог. Лицо его из просто бледного, каким оно было после операции, стало синюшным, губы вообще почти чёрные.

— Одышка, посинел, кровью харкал, — как из пулемёта отстрелялась Оксана, едва я переступил порог.

Кому другому такой краткий анамнез ничего не сообщил бы. Мне хватило за глаза.

— Давление? — на ходу снимая с Серафимы, стоявшей тут же, фонендоскоп, спросил я.

— Девяносто на шестьдесят, падает, — выпалила Маруся, стоявшая у изголовья с другой стороны. Руки её лежали под обе стороны шеи сержанта, она считала пульс и контролировала наполнение. Молодец, девочка. Растёт. — Пульс семьдесят, нитевидный!

— Руки, — мотнул головой я, прикладывая мембрану фонендоскопа к левой стороне груди.

Маруся отдёрнула пальцы. Да, именно этого я и ожидал, но до последнего надеялся не увидеть. Шейные вены набухли, выглядя в точности как на слайдах по патофизиологии, где иллюстрировали острую правожелудочковую недостаточность. Сердце не справляется, кровь застаивается, давление в малом круге растёт.

Ну, если сейчас ещё и…

— Что с ним? — не ко времени спросил кто-то, но я только палец поднял, требуя полной тишины, передвигая мембрану фонендоскопа чуть выше.

Ну да, так и есть: над лёгочной артерией, во втором межреберье, второй сердечный тон звучал громче, чем справа. Тромбоэмболия лёгочной артерии, та самая ТЭЛА, которая в моём времени лечилась тромболитиками и антикоагулянтами, а здесь, в сорок первом, не лечилась, кажется, ничем, никем и никогда. А ведь я только сегодня обещал ему, что он будет бегать. Так, это всё потом!

— Пиявок! — выкрикнул я, и слово это, кажется, удивило меня самого не меньше, чем всех остальных. — В третью операционную их И его туда же!

Остальные удивлялись уже кто на бегу, кто — помогая переносить раненого, и на меня поглядывали куда тревожнее обычного. Оно и понятно: после кошек и заклинаний, после зеркальных камер и летающих носилок — теперь ещё и пиявки.

Я быстро мыл руки, мысли неслись ещё быстрее. Откуда эмболия? Скорее всего, тромбоз глубоких вен культи. Первые ампутации были, если верить карточке, двое суток назад, ткани травмированы, кровоток замедлен — идеальные условия для образования тромба. Который теперь забил лёгочную артерию.

— Что будешь делать? — спросила Оксана.

Стоявшая чуть позади неё Ильина кивнула, молча подтверждая вопрос. Но только у Серафимы интерес был, наверное, больше академический, а у Окси — сугубо практический: ей надо было знать, какие инструменты готовить в первую очередь.

— Резать и шить! — огрызнулся я, хотя прекрасно понимал, что она тут совершенно точно ни при чём. Просто злость пополам с адреналином уже кипятила кровь. На фашистов, которые оставили парня без ног, на безмозглый сгусток венозной крови, который решил, что может вот так взять и убить моего Калинина.

Пиявок принесли бегом. Болотного цвета извивающиеся твари в стеклянной банке, которую держала в вытянутых руках перепуганная санитарка, смотрелись мерзко, конечно — с детства их не любил.

— Раствор с глюкозой струйно, — велел я. — Строфантин.

Надо было повысить хоть как-то давление, понизить свёртываемость крови и быстро поднять частоту сердечных сокращений. Раствор чуть наполнит кровоток, сердечный гликозид заставит сердце биться чаще и сильнее. Тоже, конечно, не идеальный вариант, но других у меня по-прежнему не было.

— Пиявки — на область печени и на проекцию бедренных вен, — я кивнул Марусе, которая уже стояла с банкой наготове. — Вот сюда, и вот сюда. Окся, новокаин. Скальпель.

Девчата засуетились, раскладывая зеленоватые шевелящиеся кляксы по телу Сергуни, предварительно капая на кожу сахарный сироп — так кровососы охотнее вгрызались в живого человека. Я обколол и вскрыл паховый канал на правой ноге — там, где культя была более отёчной. Так, вену выделить. Наложить лигатуру выше места впадения глубокой вены бедра. Нарушение венозного оттока от конечности — это отёк, боль, риск ишемии мягких тканей, но гарантия того, что новые тромбы не забьют лёгочную ещё хуже.

— Коля! — позвал я, не оборачиваясь. — Там мастера у ворот варили что-то утром. Мне нужен баллон с кислородом, голубой такой.

— Понял!

— А как же он с перевязанной веной… — начала было Ильина. Она стояла за моим плечом и смотрела на операционное поле.

— Это тромбоэмболия… закупорка лёгочной артерии, — сквозь зубы отозвался я, продолжая подшивать многострадальную Сергунину ногу. То, что от неё осталось. — Если туда набьётся больше тромбов — то никак. Если удастся помочь — снимем лигатуру после.

— Гепарин! — вдруг воскликнула она, и я дёрнулся в её сторону так, что чуть иглодержатель не выронил.

— Что⁈ — о том, был ли он в сорок первом, ни одна из памятей ничего мне не говорила.

— Гепарин! — повторила Ильина, глядя на меня широко раскрытыми глазами. — Нам же на курсах при академии рассказывали! В Ленинграде, ещё до войны, группа профессора Кудряшова вела разработки, я была на их лекциях. У меня есть один пузырёк, экспериментальный, тогда подарили на память! Он в сейфе, в ординаторской!

— Быстрее! — Говорить было не о чем. Я думал, что он появился в клинической практике только после войны, в конце сороковых, но, видимо, что-то перепутал. Да какая разница! Был бы гепарин — я бы с этой скользкой, противной шевелящейся дрянью вообще бы не возился.

Пузырёк оказался без маркировки, но в пенальчике, откуда его доставала запыхавшаяся Серафима, обнаружилась бумажка с едва читаемым описанием препарата. Концентрация, способ применения, дозировка — всё, как полагается. Не было только даты выпуска и номера серии, ноу меня тут не складская ревизия, мне не до придирок. Да, это был не промышленный выпуск, действительно на памятный сувенир походило гораздо больше, чем на заводскую фасовку или запайку по ампулам.

— Один кубик болюсно сразу, — велел я, пробежав глазами по строчкам, поняв, что в одном миллилитре как раз будет требуемое количество единиц действия. — Ещё два — в систему с раствором.

На глаз в ёмкости было не меньше двадцати миллилитров. Должно было хватить, наверное. Если у него всё в порядке с остальными сосудами, то может даже и помочь. Но если, к примеру, язва откроется, или что-то из подшитого и перевязанного вчера закровит — то уже не свернётся. И тогда снайпер Калинин не только обезножит, но и отстреляется окончательно. Так, ну-ка отставить, Николин!

— Куда его? — раздался сдавленный голос Коли. Они с одним из Мальцевских втаскивали в операционную похожий на авиабомбу баллон с кислородом.

— В головах ставь, — велел я. — Надо потом будет какую-нибудь каталку для них придумать, чтоб сёстры могли из палаты в палату возить. А пока — маску вон приладь к нему.

Мне с ними всеми очень и очень повезло, всё-таки. Сёстры освободили место, бойцы установили баллон, маска Эсмарха со шлангом вообще будто сами собой нашлись. И Сергуне повезло куда больше — кислород пошёл, и я увидел, как начал пропадать цианоз верхней части туловища. Синева отступала сперва от ключиц, потом сходила с шеи, потом от губ. Кровь насыщалась кислородом. Лёгкие, хоть и с трудом, но начинали справляться. Тут и без пульсоксиметра было видно, что оксигенацию удалось хоть немного поднять.

— Гепарин — по кубику каждые четыре часа, — сказал я Кате. — Контроль свёртываемости по Бюркеру каждые два часа. Чуть что не так — звать меня.

Белова кивнула и прилежно записала всё в тетрадочку на подоконнике. Там у неё, кажется, вообще всё, что произошло за эти несколько минут в палате, было зафиксировано, даже, вроде бы, рисунки какие-то. Золотая голова, чудо, а не медсестра.

— Следим за пульсом, — проговорил я, выслушивая сердце Сергуни. Оно билось — слабо, неровно, но билось. — Смотрим за состоянием слизистой и кожных покровов. Через пару-тройку часов будет ясно.

— Что будет ясно? — шёпотом переспросила Маруся.

— Да всё, — вздохнул я, вынимая неудобные ушные наконечники фонендоскопа. — У нас с ним одна надежда — на спонтанный тромболизис… то есть рассасывание тромба. Организм сам должен растворить тромбы, которые уже в артерии. Всё, что можно было сделать, мы сделали. Теперь остаётся только ждать.

Да, в нашей работе, как и в работе авиамехаников, самым тяжёлым было не пилить кости, не сшивать нервы, а ждать.

Николай Сергеевич, когда я вошёл, сидел за столом и перебирал бумаги. Вид у него был усталый, но когда он поднял на меня глаза, в них читался всё тот же немой вопрос, который я видел у всех в операционной: «Ну что? Как?». Я коротко доложил о проделанной работе. Тромбоэмболия, перевязка вены, гепарин, кислород. Сделали всё, что смогли.

Покровский только головой покачал и пододвинул мне телефон.

— Васин у аппарата.

— Николин, «четырёхсотый».

— Товарищ Николин, — начал он, — поручено повторно осведомиться о том, какие потребности есть у госпиталя и у вас лично.

— У госпиталя есть потребность в монтаже магистралей для подачи кислорода из баллонов к койкам с тяжелоранеными, — сообщил я, вызвав ещё большее удивление Покровского. — Нужны препараты: гепарин, строфантин, любые глюкокортикостероиды. Полный список готов предоставить завтра утром, как и возможную схему разводки трубок-магистралей по кислороду.

— Принял, — отозвался Васин. И, помолчав, спросил: — А… вам лично?

Вот тут я на секунду замялся, потому что то, что нужно было мне лично, к медицине и снабжению никакого касательства не имело. Хотя, это как посмотреть…

— А мне лично остро необходимо пригласить на новоселье товарищей Митряшова, Березина, Матросова и вас, товарищ Васин.

Трубка замолчала. Я слышал, как на том конце провода что-то едва слышно зашуршало — кажется, старший лейтенант прикрыл микрофон ладонью и обернулся к кому-то, кто был рядом. Потом шуршание прекратилось, и голос Васина, как мне показалось, с едва уловимой ноткой удивления, произнёс:

— Принял. Передам. Спасибо. Отбой связи.

Госпиталь жил своей обычной, давно заведённой жизнью. Шли плановые операции, отправлялись на станцию стабилизированные раненые — те, кого можно было эвакуировать дальше в тыл, освобождая места для новых, в которых, как я совершенно точно знал, ещё несколько лет недостатка не будет. Ездили машины и телеги, ходили и бегали врачи и медсёстры. Шёл к концу октябрь страшного 1941 года, на фронтах каждую минуту гибли красноармейцы и командиры.

А Сергей Калинин жил.

— Говорит Москва! — раздался вдруг крик из коридора.

Я поднялся с табурета и, ещё раз проверив пульс Сергуни, вышел в коридор. Раненые, кто мог ходить, ковыляли в сторону столовой, поддерживая друг друга. Из палат неслось: «слухай там шибче, браток, расскажешь слово в слово потом, чего товарищ Левитан сказал!».

В столовую набилось народу столько, сколько на приём пищи не приходило — у Плетнёвой с первого дня были графики, какая палата во сколько питается, работа в пищеблоке была налажена строго и сразу. У стены стоял чёрный радиоприёмник — большой, тяжёлый, с матерчатым динамиком, из которого звуча знакомый голос. Я невольно вспомнил, как удивился, узнав, что ещё летом сорок первого у населения изъяли все приёмники, чтобы избежать фашистской пропаганды. Но у руководства «четырёхсотого» было специальное разрешение, и в кабинете Покровского лежала регистрационная карточка со сведениями о «владельце радиоустановки» и всеми положенными печатями. Бланк был Наркомсвязи СССР. Печати были от другого Наркомата.

— Наши войска вели бои с противником на Можайском, Малоярославецком, Харьковском и Таганрогском направлениях, — разносился над притихшими людьми голос Левитана.

Я слушал и вспоминал Первую Советскую города Харькова. Тамошних врачей и сестёр, с которыми довелось работать. Помощь и содействие сотрудников госбезопасности. Стараясь не думать о том, кто из них сейчас оставался в живых. Харьков сдали в конце октября — это я помнил из школьного курса истории. Значит, те, кто не успел эвакуироваться, сейчас или в оккупации, или в плену, или погибли. Думать об этом не хотелось совершенно, но не думать не получалось.

— За последние двадцать дней произошло дальнейшее серьёзное ухудшение морального состояния солдат немецко-фашистской армии, — продолжал Левитан. — Многие пленные немецкие солдаты проявляют явное неверие в победу фашистских войск.

— Ну, ясное дело! — раздался чей-то возбуждённый шёпот. — Куда им против Красной Армии!

— Точно! — поддержал другой голос. — Супротив нас немчура сроду не стояла!

— Стало обычным явлением, что немецкое командование водит своих солдат в бой пьяными, — с осуждением произнёс диктор.

— Вот же паскуды! — возмутилась Зина, которая стояла тут же, скрестив привычно руки под грудью. — Ничего святого во мразях, ёксель-моксель! Пьяных на верную смерть гонют — это ж до чего надо дойти!

Она говорила тихо, почти шёпотом, чтобы не мешать слушать затаившим дыхание соседям.

— Среди захваченных в плен фашистских солдат встречается много людей с серьёзными физическими недостатками, — продолжал Левитан, и в его голосе слышалось, кажется, искреннее омерзение. — Как-то: отсутствием с раннего детства одного глаза, сильной близорукостью, при которой человек без очков совершенно не видит, с хромотой в результате неоднократных операций по случаю гниения ноги и с другими подобными физическими недостатками.

— Всё, до ручки дошёл фашист! — возбуждённо зашептались раненые. — Хромых да убогих, косых-кривых на фронт шлёт! Видать по всему, здоровые-то у них уж кончились, раз такое пополнение приходит!

— Да были ли вообще здоровые там? Это ж додуматься надо — на Советский Союз сунуться! Полоумные, точно!

Вокруг меня стояли люди, у многих из которых тоже не было руки, ноги или глаза. Но собственные увечья их совершенно не заботили. Каждый знал, что здесь, в «четырёхсотом», советская медицина и «Николины чудеса» поставят на ноги, даже если их нет.

А сержант Калинин продолжал жить.

Расходились после завершения сводки нехотя, шумно и оживлённо обсуждая услышанное. В том, что всю фашистскую шваль, косых и корявых, пьяных и деморализованных, товарищ Сталин и его верные маршалы со дня на день погонят поганой метлой с родимой землицы, и уже весной вместо танков и бойцов в поля выйдут трактора и весёлые ребята, ни у кого не было ни малейших сомнений.

Слушать это осенью сорок первого года было невыносимо почти так же, как понимать то, что для Сергуни я сделать больше ничего не мог. И от этого на душе было погано. Поэтому, когда зашёл в свою камеру-келью и повернулся закрыть дверь, в чувствах пребывал не в самых лучших.

— Темно тут у тебя, однако, — раздалось из-за спины. И отреагировал я вполне ожидаемо для своего состояния.

— Ну, мамку-то, покойницу, не трогал бы, — хмыкнула темнота старым хрипловатым голосом.

— Андрей Ильич, простите, вырвалось, — буркнул я, осторожно, боком пробираясь к тумбочке и нашаривая в кармане коробок спичек.

— Бывает, — дипломатично отозвался мрак голосом старого волкодава.

Спичка вспыхнула с третьего или пятого раза. Я не удивился бы, пожалуй, увидев, как в трепещущем свете стоят вдоль стен ещё человека три из органов. Успел было порадоваться тому, что товарищ Дед посетил меня сольно, но, как водится, зря.

— Привет тебе из столицы, Ваня.

Стекло керосинки редким чудом не лопнуло у меня прямо в пальцах. Вот тебе и «с новосельицем»…

Глава 15Кто кого озадачит?

Вот это номер. А так всё, вроде бы, ладненько складывалось…

Я не сел, а практически упал на койку. Та жалобно скрипнула. Видимо, была со мной полностью согласна — куда угодно, но вот только не в Москву октября сорок первого!

— Ну так чего, какие новости тут у вас? — спросил из темноты товарищ майор госбезопасности голосом доброго дедушки-пенсионера, будто интересовался у баловника-внука успехами в школе. — Замотали дела-то, видишь. Ну, кого ещё на чистую воду вывел? Где ещё отнял хлеб у моих товарищей?

Говорить мне по-прежнему не хотелось. Да и не моглось, пожалуй. После всего, что случилось за последние дни и даже часы, сил на разговоры с такими собеседниками не оставалось вовсе. И даже его шутки сейчас доходили с трудом. Наверное, потому что понимать их было нечем — та часть мозга, которая отвечала за юмор и дипломатию, временно отключилась за ненадобностью, уступив место другим, что отвечали за базовое функционирование организма: дышать, сидеть, удерживая равновесие. Я продолжал молча смотреть на изрезанное глубокими морщинами лицо Березина. В тусклом свете керосинки оно выглядело ещё старше, чем в прошлый раз. И на живое походило меньше.

— Ла-а-адно, выдыхай уже, — протянул он, поняв, что я не реагирую. — Подыши-подыши, я серьёзно говорю — помогает. Что-то про вентиляторы там было… — Березин наморщил лоб, и от этого лицо его стало похожим почему-то на старую свёклу.

— Гипервентиляция лёгких, — нейтрально произнесла какая-то часть доктора Николина. Видимо, та, что не была занята экспресс-стресс-анализом ситуации.

— Она, точно! — воодушевился Дед, но как-то неискренне. — Так чего в городе-то? Как служба?

— Да по-старому всё, — пожал я плечами. Движение вышло каким-то деревянным, неестественным. — Лечим себе потихоньку тех, кто помереть норовит.

— Да? И как, успешно? — он прищурился.

— Проверка вот давеча была, — способность говорить возвращалась как-то частями. Сперва вернулся голос, потом — способность строить фразы длиннее двух слов, а теперь вот даже что-то вроде иронии, которую наверняка строго осудила бы моя Окся. — Признали удовлетворительным.

— Ну, ты органам-то не ври, — Березин погрозил пальцем. — Не «удовлетворительным» и «отличным», а это, милый мой, сильно разные вещи. Как и то, кто именно оценку даёт тем вещам.

Старый чекист выговаривал мне за что-то? За то, что я пытался приуменьшить успехи? Или наоборот провоцировал? Или… Нет, в угадайку с такими людьми играть было глупо. И опасно.

— Ну да, результаты работы «четырёхсотого» признали отличными, — Привычные, казённые слова говорились куда легче, их не надо было обдумывать и взвешивать, и я перешёл на них полностью. — Сомнения в достоверности статистики по летальности сняли. Методики, касаемые чрескостного остеосинтеза и раннего протезирования…

— Ну ладно-ладно, опомнился, я гляжу, — Березин отмахнулся от моих слов, вроде бы с неудовольствием, но в глазах его мне померещилось что-то похожее на одобрение. — По моим что? Не подводят?

Странно было снова слышать слово «мои» от человека, который, вроде как, должен был мыслить исключительно категориями уровня Родины и партии, ну и безопасности их обеих. Но, видимо, даже у таких людей были личные привязанности. И, вероятно, личная ответственность за тех, кого они курировали, в своих, соседних или прочих ведомствах.

— Неоценимую поддержку оказывают! — я оживился и полез в тумбочку. Во-первых, потому что ухватился за первый выпавший шанс отвести глаза от его острого взгляда, а во-вторых, потому что и впрямь успел набросать между операциями бумагу, в которой отметил все до единой ситуации, когда родная госбезопасность помогла медицине в целом и отдельно взятому мне в частности. — Вот тут у меня докладная.

— Эва как, докла-а-адная… — пробурчал Дед и полез во внутренний карман, откуда извлёк вытертый кожаный футляр для очков. — Ну, давай свою докладную.

Он нацепил очки на нос и развернул листок. Я смотрел за тем, как его глаза привычно-цепко побежали по строчкам.

— Ох ты, как по-знакомому писано-то, — хмыкнул он. — «Понимая важность», «поражая скоростью реакции», «самоотверженным напряжением всех сил»… Ты в каком полку, говоришь, служил-то?

— Четыреста сорок девятый горно-стрелковый… — начал было я, машинально выпрямляясь.

— Да не тянись ты, не на плацу, — перебил Березин, не поднимая глаз от бумаги. — Риторический вопрос был. Хорошая бумага, грамотная. Я заберу?

Он уже начал складывать листок, но зачем-то уточнил.

— Конечно, — я пожал плечами. — Для вас же и писалось.

— Хорошо писалось, — кивнул он. И вдруг прищурился поверх очков. — А Сергеичу не ты ли, аспид, те же самые слова нашёптывал для отчёта?

— Я, — оставалось только сознаться. И повесить нос, как школьнику, которого поймали за списыванием. Хотя, справедливости ради, поймали-то не меня, а Покровского, и даже не поймали, а только заподозрили, но я был младше по званию.

— Молодцом, товарищи советские медики, молодцом! Правильно всё пишете, правильно оцениваете. А то война только началась, а со всех щелей уж попёрло…

— Андрей Ильич, — вдруг ляпнул я, сам не зная зачем. — Приглашаю вас на новоселье. Пользуясь, так сказать, случаем.

Он уставился на меня. Очки, которые он уже успел снять и держал в руке, замерли на полпути к футляру.

— Все б так пользовались, — брюзгливо отозвался он, но, кажется, просто по инерции.

— Как учили, — я развёл руками.

— Всех бы так учили, — буркнул Дед. Но тут же оборвал сам себя, будто спохватившись: — Так чего ты там про завтрева-то говорил?

— Так новоселье ж. Николины и Чарные на новую жилплощадь перебираются. Всем, кто помог, всем хорошим людям стол накроем, как полагается!

— Полагается ему, — проворчал Березин, но я уже видел, что он сдаётся. В таком возрасте и с таким опытом просто так перестать брюзжать было, наверное, непросто — привычка, выработанная десятилетиями службы.

— И ты что же, хочешь, чтобы на этом новоселье присутствовали сотрудники облуправления НКВД? — в его голосе мне послышалось что-то, похожее на удивление. — Ты вообще думаешь хоть иногда, что говоришь-то? Понимаешь, как это будет выглядеть?

— Понимаю, — я говорил чистую правду, ту, в которую верил, и это слышалось. — Именно поэтому и приглашаю. Чтобы все видели: мы все делаем общее дело — и те, кто воюет, и те, кто лечит, и те, кто обеспечивает порядок в тылу. А если кто-то думает иначе — пусть подумают ещё раз. Предпоследний раз, перед деятельным раскаянием.

Откуда что взялось? Наверное, это говорила во мне память Вани Николина, который когда-то выступал на партсобраниях и писал заметки в стенгазету. Но моя, пожалуй, сказала бы то же самое. Только ещё матом бы добавила.

— Ну да! — поднажал я, пока Дед не успел возразить. — И в целях дальнейшей дружбы родов войск, а ещё советских медицины, промышленности и госбезопасности!

Глаза мои в этот момент, наверное, сияли в тёмной келье звёздами, чистотой и искренностью, как у октябрёнка. Хотя, признаться, не имел ни малейшего представления, были ли уже тут октябрята. Пионеры точно были, и даже герои, это я помнил из старой детской книги, красной такой, где на обложке был Марат Казей с гранатой в руке. Мальчик, красный партизан-разведчик, Герой Советского Союза. Посмертно.

— Придём, ладно, — махнул он рукой. И вдруг, без всякого перехода, добавил: — К семнадцати часам общий сбор. Эшелон, что в одиннадцать придёт, как раз успеете отработать.

Вот так, значит. Не просто «придём», а уже и время известно, и оперативная обстановка учтена, как и все прогнозы по ней. Он знал, когда придёт эшелон, сколько времени нам понадобится на обработку раненых, и даже во сколько мы планировали начать новоселье, хотя я, честно говоря, сам ещё не знал времени точно. Хотя, чему, в самом деле, удивляться при разговоре с такими товарищами?

— Есть — успеть отработать! — гаркнул я явно громче необходимого.

— Ну вот и славно, — он поднялся с Колиной койки, которая скрипнула неуверенно и жалобно, будто благодаря за условно-досрочное освобождение. — А что ты там про кислородные трубки-то говорил?

Да, покой нам продолжал только сниться. Но с каждым днём уже всё реже.

Мы с Андреем Ильичом дошагали до кабинета Покровского в сопровождении Коли с Серёгой, обнаружившихся под дверью, ясное дело, совершенно случайно.

В кабинете главврача нас уже ожидали трое мужчин в штатском, но по их речи, по внешнему виду я как-то сразу понял: не врачи и не снабженцы. Инженеры, притом той самой, старой советской школы. Они задавали вопросы, мы с Николаем Сергеевичем отвечали, Березин слушал, изредка вставляя сугубо нейтральные реплики, от которых мужчины почему-то начинали ещё быстрее строчить карандашами, откидывая пятернями назад волосы с высоких лбов. Покровский рисовал на листе план госпиталя, отмечая крестиками те семь палат по северной стене, которые нужно было обеспечить кислородными магистралями.

Задачка оказалась сложнее, чем я предполагал. Кислород — штука опасная: баллоны высокого давления, редукторы, вентили — всё это требовало не только прокладки трубок-шлангов по стенам. Одна искра — и корпус взлетит на воздух. Инженеры исписали листов по семь каждый — какие-то расчёты, схемы разводки.

— Сделаем, — коротко резюмировал старший из них. — Трубы медные, арматура латунная, прокладки паронитовые. Найдутся? — он посмотрел на Березина.

— Найдутся, — кивнул Дед с видом человека, который с детства точно знал, что такое паронит, и где он находится в изобилии.

— Давай-ка, Сергеич, ныряй под стол, — велел он, едва за таинственными технарями закрылась дверь. — Знаю, у тебя армянский там есть. Ох, и уважаю я его!

Андрей Ильич сам разлил напиток по рюмкам. Себе — чуть больше, остальным — по капле, но так, чтобы и не обидеть.

— Ну, товарищи, — провозгласил он, поднимая рюмку, — за Победу! За нашу Победу!

Дед не метнул напиток в рот по-пролетарски, одним глотком, а выпил осторожно, смакуя, как пьют знающие толк люди. Мы ломаться тоже не стали.

— Так, ну что, время позднее, — он прихлопнул ладонью по столу, и рюмки, стоявшие кучкой, робко звякнули. — Завтра всем работать и праздновать. А точнее, уже сегодня. Расходимся.

— Вань, помнишь, да? Чуть что — трезвонь, не робей, во все колокола бей. Днём и ночью, — обернулся он перед самой дверью.

— Помню, — кивнул я.

— Николай Сергеич, спасибо за гостеприимство. Пора.

Дед положил ладонь на ручку двери.

— А как там Москва? — вырвалось у меня как-то даже неожиданно робко.

— А в Москве, Ваня, сейчас роза ветров плохая, — отозвался он не оборачиваясь. Голос его прозвучал глухо, устало. — Вихри враждебные. Кста-а-ати, спасибо, что напомнил. Ни к чёрту память-то старая, мешок дырявый!

Он повернулся, шутливо хлопая себя по лбу. Но в глазах шуток не было и в помине — сплошная вечная собранная усталость человека, который будто бы и впрямь, как в той песне, никогда не спал и был всё время начеку.

— Пакет тебе. Там несколько писем, вроде бы, но ты уж сам разберёшься, не маленький, чай.

Прямоугольный конверт из плотной коричневой бумаги оказался у меня в руках самостоятельно, волшебным образом, потому что Березин, вроде бы, ни единого движения не сделал.

И товарищ майор госбезопасности неслышно вышел во тьму, аккуратно притворив за собой дверь, до щелчка.

— Чего думаешь? — спросил Покровский, выждав некоторое время, не сводя глаз с пакета.

— Отвыкаю, — буркнул я, покосившись на портрет Сталина. Вождь, как всегда, смотрел куда-то вдаль, на великие свершения и победы, и до мелких проблем какого-то там военврача третьего ранга ему не было никакого дела. Может, одно и с к лучшему. Только вот не факт, что так оно и было.

— Тоже верно, — Покровский понимающе кивнул. И протянул мне ножичек для вскрытия корреспонденции. Жестом ассистирующего хирурга или даже скорее медсестры, подающей вовремя нужный инструмент. И движение, и предмет были знакомыми — письма начальник госпиталя взреза́л родным до боли скальпелем.

В пакете обнаружилось четыре листа. В первом была благодарность от Валентины Валентиновны Гориневской, главного травматолога Красной Армии, за методику остеосинтеза. Ниже была приписка, сделанная явно другой рукой, с рекомендацией продумать защиту от инфекции конечностей с наложенными аппаратами, путём бинтования, наложения стерильных повязок или обёртывания стерильным же полотном. Я едва не плюнул — забыл про это совершенно. В больницах и клиниках моего времени с асептикой и антисептикой всё обстояло сильно по-другому. Как говорила одна сестра-хозяйка: «Да у меня тут с полу есть можно!» — кварцевание, мытьё поверхностей с дезсредствами делали помещения и впрямь почти стерильными. Но для сорок первого года и эвакуационных госпиталей это было за пределами возможного. Но сильнее всего поразила подпись внизу: «Благодарю за методику, взяли в работу, вижу перспективы применения. Н. Н. Приоров».

Я поднял глаза на Покровского.

— Николай Николаевич, главный хирург Главного управления эвакогоспиталей, — пояснил он, решив, что меня озадачила незнакомая фамилия.

Но озадачила не она. Да и фамилия, говоря откровенно, была знакомой. Кто же из врачей не знал академика Приорова, начальника ЦИТО⁈

— Он лечебно-протезный институт создал с Розановым, — продолжал ненужный ликбез Николай Сергеевич, — в прошлом году переименовали в центральный институт травматологии и ортопедии.

Я только кивал. Вот это да! Вот это мощь, живые корифеи, настоящие мастодонты, гиганты! Это тебе не на коленке или в цеху Тамбовского завода прототипы вытачивать, это же, получается, официальное признание, высочайший уровень! Это сколько же народу получится спасти, с такой-то поддержкой!

— Смотри-ка, второе письмо от него лично, — удивился главврач, сдвигая в сторону первый лист. Понимая, что я так и буду сидеть, тараща незрячие глаза на подпись легендарного доктора.

На втором листе были описаны рекомендации по улучшению конструкции. Часть из которых, как я знал, опробовал в своё время Гавриил Абрамович Илизаров, и признал неэффективными. Но у него были месяцы и годы практики для этого. Восхищало другое — сам Николай Николаевич Приоров писал мне! И это больше всего было похоже на начало переписки двух учёных, двух практиков, увлечённых своим делом профессионалов, я о таком только в учебниках читал. А теперь сам оказался одним из них. И это первое письмо было только началом, но невероятно многообещающим.

В третьем листе, на строгом бланке Наркомздрава, было предписание изложить подробно в письменной форме порядок действий первичной медико-санитарной помощи, в том числе то, что в ряде донесений фигурировало под абревиатурой «КУЛАК». И поделиться соображениями касательно организации работы военной хирургии в целом. Это на приглашение к началу дружеской переписки не походило вовсе, и на подпись я смотрел уже с неподдельным удивлением.

— Миловидов, Сергей Иванович, — пояснил уже гораздо более полезно Покровский. — заместитель самого Георгия Андреевича Митерёва, наркома здравоохранения, начальник Главного управления эвакогоспиталей. Ну и письма тебе пришли, Ваня…

Да уж, это ещё мягко сказано. Радовали из прочитанного пока две вещи. То, что я уже передал и ещё только передам в Главное управление, тщательно изучено и будет изучаться в дальнейшем, людьми, которые куда лучше меня понимали в местных военных советских реалиях и обладали полномочиями, о каких я и догадываться не мог. И не хотел, признаться. А ещё то, что дата требуемого предоставления изложенных в письменной форме мыслей указана не была. А то написали бы: «прислать завтра» — и привет всем плановым и экстренным операциям, держи, Николин, ручку, а не скальпель. Да ещё и не ручку, а пёрышко, и чернильницу не урони.

— Что-то я как-то опасаюсь последний листок смотреть, — неожиданно признался начальник госпиталя, убирая руки от бумаг. — После таких подписей там, пожалуй… любая может быть.

С этим я тоже был согласен, и смотреть четвёртый лист тоже не хотел. Но был обязан.

'Ваши методики, Иван Николаевич, уже нашли горячее одобрение у коллег. Прошу с пониманием отнестись к запросу товарища Миловидова, и с ответом по возможности не затягивать.

Также рекомендую немедленно подготовить и иметь в постоянной готовности военно-полевой хирургический набор, набор лекарского помощника, запас требуемых препаратов для оказания экстренной врачебной помощи, а также операционную бригаду.

В самое ближайшее время вполне возможна отправка самолётом в прифронтовую полосу.

С наилучшими пожеланиями, дивврач Данайтис В. О.'.

Но куда сильнее поразила краткая пометка фиолетовыми чернилами в верхнем правом углу:

«Согласовано. Л. Берия»

Глава 16С новосельицем

На букву «Л», похожую на «П», я смотрел долго. На «Б», напоминавшую восьмёрку или знак бесконечности, вставший «на попа́», смотрел ещё дольше. Да, к бесконечности военврач третьего ранга вдруг оказался неожиданно близко. Этот вот росчерк фиолетовыми чернилами мог значить очень многое, от внезапного вызова в Москву до чего-то такого, о чём я даже думать не хотел, а Ваня Николин и не мог. Воображение, обычно довольно бойкое, сейчас как-то отказывалось работать. Будто споткнулось об эту самую букву «Б» и всю остальную фамилию генерального комиссара государственной безопасности, упало и теперь лежало без сознания.

Я вздрогнул от голоса Николая Сергеевича. Тот прозвучал глухо и сдавленно:

— Что думаешь делать? — спросил Покровский.

Я не ответил сразу. Сперва на самом деле подумал, серьёзно, обстоятельно, так, что даже сам удивился такой своей способности. Потому что та часть мозга, которая ещё секунду назад была парализована лицезрением подписи всесильного наркома, вдруг заработала с утроенной силой. А память Вани Николина и вовсе орала где-то в глубине сознания, дурным голосом, без слов, но предельно понятно: всё, шутки кончились. Совсем.

— Начну с подготовки «тревожного чемоданчика», — сказал я. Простые и будничные слова прозвучали в тишине кабинета как-то особенно зловеще. — Потом переговорю с Губерманом. И с Окс… с женой. А потом сяду за подготовку предложений для Миловидова.

Предложения не выходили, а будто выпадали изо рта. Одно за другим, сухие, лаконичные, как пункты оперативного плана или винтовочные выстрелы на снайперских стрельбах. Да уж, тут уже промахиваться было вообще ни к чему. Начальник госпиталя только кивал в такт, мрачнея с каждым следующим.

— Виноват, Николай Сергеевич. Не с того начал. Прошу вашего разрешения на то, чтобы немедленно приступить к выполнению озвученного плана.

Лицо главврача светлее и безоблачнее не стало. Оно и понятно: какой уж тут свет, когда твой лучший хирург вдруг сделался прозрачным, как привидение, потому что в любой миг теперь мог отбыть неизвестно куда, подчиняясь приказу и решению. И подпись, которая стоит под тем решением, обсуждению не подлежит.

— Разрешаю, — глухо проговорил он. Потом помолчал, будто взвешивая что-то в уме. — Может, зря Оксану Павловну-то?

— Если взять Ильину — «четырёхсотый» просядет по хирургии критично, — сказал я вслух то, что уже несколько раз прокрутил в голове. — Серафима — второй хирург, без неё не вытянуть поток. А Белова, Климова, Костакова — они хорошие сёстры, но самостоятельную работу не потянут. Опыт перелётов и работы на санавиации у Оксаны больше.

То, что больше он всего на пару полётов, говорить я не стал.

— Ладно, — он вздохнул тяжело, будто тоже только что постарел лет на двадцать. — Но давай завтра, хорошо? Сегодня — спать. Как это ни обидно, спать тоже нужно.

Я кивнул.

Да, ночь не задалась с самого начала. Вот с того самого мгновения, как прозвучал в моей холостяцкой норе, которую я завтра, а вернее уже сегодня, собирался без сожаления оставить, голос старого чекиста. Вот как чувствовал, что ждать ничего хорошего не стоило. Хотя, с другой стороны, плохого-то тоже особо ничего не произошло. Пока.

Наборы Оксана принесла без вопросов, и хирургический, и фельдшерский, и «лекарского помощника», тех вообще четыре штуки. Всё, что могло понадобиться для экстренной операции в полевых условиях. Инструктаж усечённой «группы быстрого реагирования» в составе молодой семьи Николиных и Ивана Израилевича Губермана прошёл тоже быстро. Лица у всех были примерно одинаковые. Стальная товарищ военфельдшер аж до скрипа стискивала зубы, чтоб не изложить своё видение ситуации. Ваня Губерман привычно молчал. Хмурыми были все трое. Такими же, как Зина, прознавшая откуда-то о том, что формируется какая-то странная группа, да аккурат в день новоселья. Как Покровский, что неожиданно жёстко затребовал в свой кабинет Чарного с Мальцевым и едва ли не час чего-то там им доносил в громкой форме. Как Козырев, который попался на глаза, выкатывая из палаты Сергуни каталку с Тимофеевым

Но сделать ничего не мог даже начальник госпиталя. Даже высшее партийное начальство города и области. Любого города и любой области. О том, чья резолюция стояла на записке Данайтиса, как и о ней самой, я, понятное дело, никому не рассказывал. Но никто и не спрашивал. Мы все были командирами Красной Армии, все прекрасно понимали значения понятий «приказ», «долг», «служба». С одной стороны, даже как-то странно: пал гнилой царский режим с его устаревшими понятиями вроде дворянских чести и долга. С другой — вокруг была война, у нас был общий враг и общее руководство. В одном лице председателя Ставки Верховного Главнокомандования, Совета Народных комиссаров, Государственного комитета обороны и ЦК ВКП(б), товарища Сталина. И в этом времени никто в здравом уме не называл его усатой сволочью, и не только из-за того, что свежа была память о чистках. Каждый, хоть мало-мальски умеющий думать, понимал, какая невообразимая ответственность лежала на одном этом человеке. И каждый в меру сил старался помочь ему, защищая Родину. Тоже на всех одну.

Эшелон отработали штатно. Он пришёл ровно в одиннадцать, как и обещал Березин. Потерь по пути от палаточного госпиталя возле путей до стационарного на Лесной улице не было.

Со мной спина к спине встал военврач, представившийся Славой Коркуновым. Он прибежал вместе с первыми носилками — крепкий мужик лет тридцати, с сединой на висках, руками и взглядом хирурга. Тут же, сходу, без раскачки включившись в работу, он показал себя хорошим, знающим хирургом. Я только успевал перекидываться с ним короткими репликами, а Слава кивал и работал — быстро, чисто, без суеты. Когда сортировка-приёмка закончилась, я ещё размыться не успел, как подошёл неслышно Серёга Мальцев.

— Передал, — выдохнул он мне на ухо.

Я только кивнул. Развёрнутые описания тактических протоколов и требуемые «соображения касательно военно-полевой хирургии в разрезе Главного управления эвакогоспиталей», всё самое основное, я успел изложить за три часа, заняв стол в кабинете Покровского. Сам Николай Сергеевич дремал там же, на кушетке. Ординаторская была занята спавшими коллегами, кто не дежурил. А у начальника госпиталя на столе было аж две лампы, включая ту, что «добыло-спасло» наше домовитое звено, нагнавшее ужаса на снабженцев. Бумаги я передал Мальцеву, командиру того звена, велев отдать Березину. А сам ушёл-таки спать в свою каморку. Сорок минут сна — это очень много для тех, кто понимает.

— Новости есть оттуда? — уточнил я.

— Нет, всё по плану: к семнадцати ждут. Обещали сюрприз, — помолчав, добавил он.

— Вот хоть бы денёк без них, хоть бы единый денёчек! — не выдержала Оксана. Она стояла рядом, вытирая руки полотенцем после мытья, и глаза её светились тревожно.

— Тише, Оксь, не шуми, — попробовал было унять её я, краем глаза заметив удивлённый взгляд Коркунова, что размывался рядом.

— А я не могу тише, товарищ военврач, муж дорогой! — едва ли не прорычала она. Щёки её раскраснелись. — У меня новоселье на носу, и свадьбу замылили! Это я про всякое прочее, как ты говоришь, «мещанство» молчу! А могла бы добавить пару слов, мать-то их! Про первую там, про брачную!..

— Отставить, жена! — рявкнул я. Вот уж где не ждал семейных сцен, да так быстро.

Её глаза блеснули, но не зло, а обиженно. И я добавил — уже мягче, тише:

— Признаю́! Вкралась досадная накладка. И не одна, — я покосился на Серёгу. Тот — небывалое дело — потупился. — Но это всё исключительно ввиду того, что мы с тобой брачующиеся начинающие, опыта никакого не имеем. И война вокруг, ни минуточку. Но я тебе торжественно и прилюдно обещаю: всё будет хорошо!

— Когда⁈ — перебила она. — Число, время?

— Точное время мне обещали довести чуть позже, — я развёл руками с максимально честным выражением лица, на какое только был способен. — Как только узнаю — сразу сообщу. У меня от жены секретов нет, ты же сама знаешь.

— Твою-то в гробину, ну вот как с тобой ругаться, Николин? — она вдруг улыбнулась. Устало, но искренне. — Ты же из любой ссоры шапито устроишь, а я потом сама же буду смеяться и злиться на себя за это.

— Не надо со мной ругаться, — я поднял палец. — Я полезный и хороший. А ещё неприхотлив в быту и скромен, как бог!

В тот раз удалось-таки разрядить обстановку, хоть и не велела мне моя стальная Оксана Пална шутить.

— Это чего? — выдохнула жена, сбавив шаг.

Она была в форменных шинели и берете, а я нацепил ушанку и, по её настойчивой рекомендации, пальто, одно из тех двадцати двух, которые привезли вместе с зеркалами. Я отпирался до последнего — серый цвет «мечта управдома» и покрой «на Моргунова в ранней молодости» были несказанно далеки даже от моих, крайне скудных, познаний о моде и стиле.

— Серёг, это чего? — я сделал вид, что переадресовал вопрос Мальцеву. Хотя на самом деле — тоже выдохнул удивлённо.

Перед нами, между нашим домом и Интернациональной улицей, стояли две палатки. Только это были не те палатки, к которым мы привыкли, — не санитарные, не операционные, не «барачного типа», в которых работали днём. Это были сооружения раза в два больше. Соединённые вместе по коротким сторонам, они образовывали единое пространство, над брезентовыми крышами которого клубился дымок. Изнутри доносились голоса — весёлые, громкие, явно праздничные.

— ПАХ! — добавил Серёга с таким видом, будто это всё объясняло.

— Кто пах? — уточнил я хмуро.

— Цеха для полевого автохлебозавода, — как дураку пояснил Мальцев. — Оборудования нету, столы-лавки внутри расставили. Вас одних ждут.

— Новоселье в автохлебозаводе. И свадьба, — медленно повторила Оксана. — Садись на лопату и полезай…

— Я на лопату не готов! — решительно заявил я. — Я картинки видал, которые Кондратий Степаныч показывал! И пока того сказочного шифоньера своими глазами не увижу — в печку ни ногой! И трюмо нам обещали!

Мы переглянулись, хмыкнули одинаково — и пошли к шатрам. Народу на улице почти не было, а те, кто был, скорее угадывались в сумерках, чем были видны. Но по тому, как они стояли, становилось понятно: эти тут не случайно.

— Ну, вас не дождёшься! Штрафную молодым! — зашумел Покровский, едва мы вошли под полог.

Внутри было светло и даже жарко. Тёплый свет от керосинок, висевших чуть ли не гроздьями, заливал длинные столы, сколоченные из свежих, ещё пахнущих смолой досок. Вдоль столов, на лавках, сидели люди. Много людей. Гораздо больше, чем я ожидал увидеть.

— Окся! Ты, ёксель-моксель, на сносях два года будешь телиться, раз на свою же собственную свадьбу опаздываешь! — взревела румяная Плетнёва со стаканом в руке.

— Ну-ка не пугайте Николиных! Убегут — ищи их потом по всему городу! — пошутил Семён Трофимович Митряшов, сидевший рядом с нашей завпищеблоком. Начальник облуправления НКВД. Кажется, пошутил. Лучше бы, чтоб пошутил, честное слово.

— Да расступитесь вы уже в самом-то деле! — хрипловатый басок Березина, как взмах дирижёрской палочки, сделал всех на несколько тонов тише.

Столы были установлены буквой «Ш», только вверх ногами: от «президиума» тянулись три ряда, за каждым из которых в два ряда сидели гости. Половины, если не больше, из которых я совершенно точно никогда в жизни не видел. Какие-то люди в штатском, какие-то — в форме без знаков различия, какие-то — в гимнастёрках с петлицами. Но все смотрели на нас приветливо, тепло, с улыбками.

Чуть левее от центра сидели и махали нам Коля и Лида Чарные. Там же были и Зина, и начальник госпиталя, и Александр Васильевич Матросов, начальник тамбовской милиции, и оба самых старших чекиста.

— Здравствуйте, дорогие гости! — я усадил жену, она сняла с грацией королевы свою шинель и осталась в том самом синем платье. Дамы за столами буквально впились в неё взглядами. — Большое спасибо всем, что смогли прийти на наш праздник, и приношу извинения за то, что заставили ждать.

Столы сдержанно загудели: дескать, не стоит извиняться, мы всё понимаем.

— За знакомство и за новоселье подниму следующий тост, — продолжил я. — А этот — за Победу!

— УРА-А-А!!! — качнуло передвижной хлебозавод единым рёвом.

Кричали мужчины и женщины, разных возрастов, национальностей, профессий. Но каждый здесь любил Родину и верил в Победу. И это было непередаваемо.

Потом были и другие тосты, поздравления, знакомства и подарки — скромные, но от всей широкой советской души.

Интеллигентный мужчина в галстуке и очках, оказавшийся тем завбазы ОРСа, который сразу понял, что с Оксей в сопровождении двух красных командиров спорить — самоубийство, был представлен как Нил Павлович Старский. Он передал приветы и наилучшие пожелания от «ряда граждан, что приглашены не были, но сочли долгом засвидетельствовать своё уважение». При этом он осторожно, деликатно даже, я бы сказал, поглядывал на Матросова с Березиным. И эти его взгляды уверили меня в версии о том, что к оргпреступности товарищ Старский имел отношение — прямее некуда.

Пышных форм дама, представившаяся Сарой Соломоновной, оказалась директором швейной фабрики. Они о чём-то крайне оживлённо щебетали с Оксей и Зиной, пока я, как водится, не влез со своими делами, подсунув жене под руку письмо от Приорова. Она вытаращилась сперва на подпись, потом — на меня, потом прочитала. И тут же, забыв про все свои прежние дамские разговоры, насела на Соломоновну с какими-то явно предметными вопросами. Березин, которому я показал листок чуть раньше, кивал с совершенно довольным видом. Сдаётся мне, чехлов на аппараты остеосинтеза нам пошьют ударными темпами. То, с какими страшными глазами и не менее страшным шёпотом Окся тыкала пальцем вверх, как поясняла «по большому секрету», от кого и откуда пришло это письмецо, сомневаться в этом не позволяли.

Я уже собирался было полезть за пазуху за четвёртым письмом — тем, что с фиолетовой резолюцией, — тем более что от нашего «президиума» народ потихоньку отходил. Что-то подсказывало, что Андрей Ильич вполне мог быть в курсе и записки Данайтиса, и визы «своего» наркома на ней. Но порядок же должен быть? Вот и повернулся я к замначальника облуправления, думая попутно о том, что забыл узнать, где же старший лейтенант госбезопасности Васин, незримый, но незаменимый помощник, волшебник и ангел-хранитель практически, с которым мы столько раз говорили по телефону и которого я так ни разу и не видел вживую.

И как сглазил.

Фигура с двумя шпалами на петлицах возникла рядом так, что дёрнувшийся Коля положил руку на кобуру. А я подумал о том, что где-то там, позади нас, в палатке хлебозавода, наверное, тоже были входы-выходы. Но этот, кажется, и сквозь стену прошёл бы. Даже бетонную.

— Товарищ майор госбезопасности, — выдохнул старший лейтенант, и я по голосу понял, что это и был тот самый Васин. — Санборт к вылету готов. Москва дала «добро».

Он говорил не то чтобы прямо очень тихо, но как-то специально — так, что в двух шагах от нас вряд ли кто-то его слышал. Народ продолжал беседовать, кушать и выпивать. Праздник шёл своим чередом. И лишь несколько человек в президиуме, как чаще всего и случалось, знали, что уже не своим.

— Твою-то ма-а-ать, — протянула Окся, тоже шёпотом, но уже без недавнего восторга.

— Ещё одна, — поморщился было Березин. — Вот ведь правду говорят — одна сатана…

Но по глазам его было ясно, что товарищу майору государственной безопасности сейчас вообще не до лексики и не до терминологии. И, наверное, вот-вот нам тоже станет не до них.

— Ты, Ваня, с парашютом когда-нибудь прыгал? — спросил товарищ Дед.

Глава 17Во чисто поле

Молодую жену пришлось обнять и крепко поцеловать.

Не потому, что момент был подходящий, и не потому, что мне вдруг захотелось нежностей посреди этого брезентового шатра, набитого людьми, многие из которых были вооружены и явно очень опасны. А потому, что по лицу её было видно: травмы нанесёт. Совершенно точно нанесёт, прямо сейчас, притом с жизнью несовместимые. Со всеми тремя жизнями — Березина, моей и её собственной.

Пальцы её, скрюченные когтями, уже тянулись к лицу Андрея Ильича. Тот, старый волкодав, прошедший, наверное, всё, что только можно было пройти в его ведомстве, и многое другое, отшатнулся так, что едва не упал со стула. Он вряд ли так реагировал на басмачей, белобандитов, махновцев, шпионов или с кем там ещё его сводила долгая и трудная жизнь чекиста. Но сейчас перед ним была не бандитка и не шпионка, а разъярённая советская женщина, у которой только что украли новоселье, свадьбу и даже первую брачную ночь. И эта женщина была готова убивать.

— Пусти! Пусти меня! Он у меня сейчас сам полетит, и без парашюта, и без самолёта, старая су…

На этом самом месте поцеловать и пришлось — еле успел.

— Горько! — выкрикнул Березин, и слово это прозвучало отрывисто, как команда «Огонь!». Только с едва заметной, почти неуловимой ноткой паники, кажется.

— ГОРЬКО! — подхватил весь народ.

Я успел перехватить Оксану и прижать к себе раньше, чем она дотянулась до Деда. Губы её были сухими и горячими, а тело — напряжённым, как струна. Она ещё пыталась было вырваться, но толпа уже скандировала, и деваться оказалось некуда. Жена перестала дёргаться, поняв, наверное, что убивать или членовредить товарищу майору госбезопасности выходило ну совершенно не с руки в таких условиях. Крики, аплодисменты, топот ног по дощатому полу. Счёт поцелуя — громкий, радостный, какой-то даже хулиганский.

— Пять! Шесть! Семь!..

Когда поцелуй закончился, по-моему, на девятнадцати, толпа взревела восторженно. Свистели, хлопали, колотили по столам. И в этом шумном водовороте предсказуемо утонула ещё одна неожиданная реплика молодой жены:

— Ну ты и гад, Николин. Но уж если суждено нам сдохнуть — сдохнем вместе.

Узлы и котомки, а вернее, наборы хирурга, фельдшера и лекарского помощника, нашлись сами собой. Шинель моя тоже нашлась сама — я с облегчением скинул аж давившее серое пальто, в котором чувствовал себя неуютно. Оксана и бледный Ваня Губерман тоже уже были в своих, подпоясанных ремнями, с планшетами через плечо. Мы вышли из палатки едва ли не строем, в одиноко-пустынную октябрьскую ночь. Вслед неслись непонимающие, удивлённые голоса гостей — большинство из них так и не поняли, что же произошло. Для них праздник продолжался. Для нас — закончился, едва начавшись.

Эмка стояла прямо у шатров, с не заглушенным двигателем. За рулём сидел Паньков, который курировал наше срочно-обморочное строительство палаточного госпиталя на станции. Мы буквально вкатились втроём на заднее сиденье — я первым, Оксана посередине, Губерман справа. Укладки побросали в ноги и на колени. Дверца за Васиным, практически занырнувшим на правое пассажирское, рядом с водителем, ещё не успела захлопнуться, а Паньков уже дал газ, и Эмка сорвалась с места с юзом, выбрасывая из-под колёс вееры замёрзшей грязи.

— Эх, вывози, Маруся-а-а! — не выкрикнул, у будто простонал лейтенант.

Мы не ехали — мы летели. Всего за пару поворотов я понял, что такое экстремальное вождение в условиях военного времени, и вспомнил классика. Не любил быстрой езды тот русский, который мчал с собственной свадьбы-новоселья в непроглядную тьму, справиться с которой фары «чёрной Маруси» не могли, как ни старались. Трясло и бросало немилосердно. Я прижимал к себе правой рукой жену — та молчала, стиснув зубы, и это было невероятно кстати, — а левой держался за ручку над дверцей, чтоб не выбить головой стекло или не расколотить её о заднюю стойку.

— Ах-ах-ах… — начал было Иван Израилевич, когда Эмка подпрыгнула на очередном ухабе, и его приложило головой о крышу.

— Рано, — бросила ему товарищ Николина. Голос её звучал ровно, почти буднично, хотя в лучах редких фонарей, мелькавших по её лицу, я видел, как побледнели щёки жены. — Дождись посадки в самолёт. Вот там в полный рост и ах…

Её в очередной раз вжало в меня на повороте, не дав закончить реплику, которую мы с Губерманом поняли и так. Никогда бы не подумал, что отечественный автопром был способен на такие чудеса на виражах, тем более в эти годы. Это я тогда ещё с авиацией советской знаком не был…

Помню, в каком-то старом кино весёлый марселец катал пассажиров на белом «четыреста шестом» Пежо. Там, кажется, многие из доехавших до финальной точки маршрута прощались с ранее принятой пищей. В кино это было забавно. Когда наш «воронок» встал, как вкопанный — стало не смешно.

Аэродром встретил ветром и суетой, но не панической, а военной, когда весь кажущийся хаос оказывается строго спланированным и подчиняющимся редким и кратким командам, преимущественно матерным. Полоса для взлёта и посадки была грунтовой, укатанной какой-то крупной техникой, наверное, и на самом ей краю, ближе к нам, чуть покачиваясь под порывами зябкого осеннего ветра, стоял самолёт. Пассажирский биплан, марки и модели его я, разумеется, не знал, но что-то похожее до этого видел только на картинках в старых учебниках по военной медицине.

— Ну, здоро́во, балласт! — раздалось из темноты. — Лови!

Нам навстречу от тёмной фигуры что-то метнулось. Я подумал о том, что диверсант мог бросить нож, уже после того, как выставил ладони, закрывая шедших по бокам Ваню и Оксю. О том, что на этом ночном тыловом аэродроме вряд ли будут фашистские лазутчики, подумал ещё позже. Как раз после того, как до мозга дошёл сигнал от ладоней: яблоки, крупные, одно надкусано.

— Вон того, хмурого, сероглазого, пожалуй, и возьму. А еврейчика лучше прямо тут хороните. Как он и жив-то до сих пор с такой реакцией?

Из темноты со стороны самолёта показался невысокого роста мужик в коричневом кожаном лётном шлеме и в кожаном же двубортном пальто, цветом напоминавшем кирзовый сапог.

— Не с руки Сталинским соколам таких в воздух брать, — продолжал мысль он.

— Это ты, что ли, сокол? — шагнула вдруг вперёд Оксана.

И по голосу её я понял, что летуну — хана.

— Ну не ты же, краля, — расплылся тот в очень рискованной улыбке.

Он подходил, покачиваясь, как моряк, вразвалочку. И глаза его блестели так, что наводили на неприятные мысли. «Гиполакримия» — так в учебниках называли подобный нездоровый блеск. Он мог говорить о лихорадке, о пережитом сильном эмоциональном напряжении, о гормональных сбоях. Или о, как деликатно говорили в моём времени, психических особенностях.

Оксана обернулась ко мне, и я так и не понял: не то ища поддержки, не то предупреждая, что ещё пара слов от этого, в пальто — и она за себя не отвечает. Лётчик же этого взгляда не видел, поэтому продолжал:

— А то это, пока взлёт не разрешили, пошли со мной, а? Я тебе покажу место, где настоящие парашюты лежат. И за настоящий… пропэллер дам подержа…

А вот договорить у него не получилось. Трудно договаривать, когда тебе в грудь влетает сапог, каблуком аккурат «в солнышко». Невысокого смело из луча от фар, как и не было его, и среагировать он не успел — я шёл ему навстречу вроде бы медленно, приветливо улыбаясь при этом.

— А хорошо! — сказал вдруг Губерман. Чисто, вообще без заикания.

— И не говори-ка, красиво вделал. Научишь? — хмыкнула и моя стальная Пална.

— Юбку порвёшь, — хмуро отозвался я.

Не стану же я ей рассказывать, кто и когда научил меня такому? Про одну из первых командировок, где сперва долго не было работы, а потом её сразу стало очень много. Там всю первую часть, недели три, ребята-спецы, чтобы не скучать, убивались по физподготовке, ну и я тоже пристал к ним. Прямой удар ногой в корпус мне прямо вот сразу профессионально понравился — я, как хирург, часто бывал в ситуациях, когда руки уже стерильные, а вделать очень нужно. Этот удар называли по-разному — фронт-кик, мае-гери, ап-чаги, в зависимости от того, кто чему учился, как, впрочем, и всегда. Но результат был чаще всего именно таким.

— Николин — прекратить! Губерман, Николина — убрать оружие! — судя по голосу, опомнился товарищ Васин. И рванул к нам, если по топоту предполагать.

Я обернулся и успел увидеть, как исчезали в карманах шинелей Наганы. Прав был товарищ Дед — одна сатана, да ещё при поддержке Ивана Израилевича. Вот уж точно, вместе мы — сила.

Только вот против двух ТТ в руках у чекистов наша сила не играла. Но, наверное, живые мы по-прежнему были для чего-то нужнее.

— Мухин, твою в душу, ты опять за своё⁈ — а вот это уже не к нам точно.

— А чего, когда фамилии нормальные раздавали, «Орлов» там, «Соколов», его не позвали? — невинно, но звонко спросила Окся.

Из темноты сперва зафыркало, а потом закашляло.

— Товарищ капитан у нас герой, лётчик-ас, ещё в Испании отличился неоднократно, — будто извиняясь, сообщил старший лейтенант госбезопасности. — Там был контужен. С тех пор немного…

— С придурью? — с комсомольской прямотой и честными глазами спросила Оксана.

— Сложен в общении, — Васин сперва кивнул, а потом чуть сгладил её формулировку. — Вы не сломали ему ничего, товарищ Николин?

— Да он же деревянный по пояс с обеих сторон, чему там ломаться-то? — не унималась жена.

— Тише, Оксь. Должен быть жив-здоров. Физически. Насчёт «душевно» не поручусь — не мой профиль, — ответил я.

В это время в тусклое пятно света выполз Мухин в своём реглане. Шлем был чуть подсбит на нос, лётчик, видимо, шёл «по приборам».

— Говорю же — сероглазого возьму без разговоров! Ты не казак ли, часом, Николин? Уж больно ловко копытом бьёшь! — прерываясь на отдышаться и откашляться, просипел-таки он.

— Обращайтесь, товарищ Мухин, у нас не заржавеет, — вежливо пообещал я.

— Нет уж, достаточно. И так чуть все внутренности наружностями не сделал!

— Так это ж его профиль! Лучший хирург «четырёхсотого» эвакуационного! — в глазах жены сверкала гордость. Это было приятно.

— А с ним — молодая жена, Оксана Павловна, и ассистент, товарищ Губерман, — влез-таки в оживлённую беседу Васин.

— Прости, доктор, не знал я про жену-то, — летун, кажется, искренне расстроился. И блеск полоумный в глазах у него заметно поутих.

— Да, не с того чего-то мы знакомство начали, — я шагнул к нему и протянул руку, помогая подняться. — Военврач третьего ранга Николин, Иван.

— Капитан Мухин, Евгений. Можно Женя, — вставая, представился он.

— Будем знакомы. Остальных знаешь, товарища Губермана тоже Иваном звать, тёзки мы. Как твой самолёт называется?

— «Разведчик — пятый», — повернувшись к тёмному силуэту, гордо представил его Женя. — Пассажирская модификация. В нашем случае — санитарная.

— Фанерный, поди? — с тревогой уточнила Оксана.

— Ага, да самая наилучшая фанера-то, берёзовая, класса «А», — с гордостью заявил лётчик.

— Очень хорошо. Горит, наверное, здорово, — без радости проворчала она. — А не гробанёмся мы на нём?

— Да не должны, вроде, — Мухин почесал висок, снова сбив шлем на сторону.

— Ну начина-а-ается, — протянула жена.

— Да шучу я, Оксана Павловна, не робей! На таких вот машинах «челюскинцев» со льдин собирали товарищи Водопьянов с Каманиным!

— А, ну так это в корне меняет дело! — отозвалась она. Хотя голос говорил решительно обратное.

Я про спасение героических участников неудачного плавания по Севморпути знал только то, что их вызволили всех до единого, тех, кто выжил после того, как пароход раздавили льдины. И что командовал там Шмидт, сыновьями которого представлялись Паниковский и Балаганов. Или там был какой-то другой Шмидт?

— Ладно, шутки в сторону, — решительно заявил Мухин. — Домчим в лучшем виде туда и обратно. Если там не…

— Товарищ Мухин! — настойчиво перебил его Васин.

— Молчу-молчу, — поднял руки лётчик. — Задание насквозь секретное, куда, зачем и за кем — не знаю, конверт приказано вскрыть после.

— После чего? — напряжённо уточнила Окся.

— Это как пойдёт. Если штатно — то после прохождения нужной точки маршрута. Который тоже сплошь секретный.

— Ладно, по дороге узнаем, — кивнул я. — Грузим манатки. Товарищи…

Но попросить о помощи не успел — Васин с Паньковым уже сами несли наши узлы в сторону тёмного силуэта.

Молча, слаженно, но как-то траурно, что ли. То ли ветерок на пустыре такие мысли навевал, то ли холод осенний, то ли война…

— Есть сигнал! — долетел оттуда, из темноты, ещё чей-то голос.

— Ну вот и пора нам, товарищи военные врачи, — лицо Жени стало жёстким. — Прошу на борт.

— Велено дождаться машину! — добавил тот же неизвестный из мрака. Радист, наверное.

— Какую ещё? — крикнул туда Мухин.

— Чекисты мчат с Тамбова. Видать, забыли чего…

— Ага. Пакет с заданием. Приземлиться в Берлине и залечить Гитлера вместе со всей его шайкой до смерти, мать-то их, — буркнула Оксана. Захрюкал Губерман. А я смотрел на прыгавшее справа вдали пятно света, говорившее о том, что радист, или кто он там, был прав.

Машина подлетела ещё ближе, такая же, на которой мы сюда и прискакали. «Приехали» — как-то не подходило к манере вождения Панькова или того, кто вёл эту, стиль езды у них был совершенно одинаковый, как и служебный транспорт. С заднего сиденья вышел Андрей Ильич и быстро, вообще не по-стариковски, зашагал ко мне.

— Николина, Губерман — в самолёт. Подать автостартер. Заводи машину, Женя, — на ходу скомандовал Дед. И вокруг меня сразу стало пусто.

— Ваня, смотри, — было видно, что он устал, притом смертельно, и очень давно. — Пакет с инструкциями — у пилотов. Выдадут, когда будете рядом. Ваша задача: спасти жизнь одного командира. Это по инструкции. Тебе задание личное.

Стало холоднее. И не от того, что усилился ветер — он, кажется, наоборот вовсе стих, замер и онемел.

— Если фигуранта спасти не получится — противнику он достаться не должен. Любой ценой. Ты понял меня?

Когда в глаза смотрит воплощённая государственная безопасность, чекист старой школы, шутки на ум не идут вовсе, и иначе отвечать не выходит.

— Вас понял, Андрей Ильич. В случае угрозы попадания фигуранта к врагу — приму меры, — кивнул я.

— Добро. С Богом, — от неожиданного пожелания старого майора я вздрогнул. Или от того, что перед контуром самолёта взревел мотор грузовика, и фары осветили странную конструкцию, вроде трубы, что торчала над его кабиной и была нацелена точно в нос нашего «Разведчика пятого санитарного».

— И вот ещё, — товарищ Дед полез за пазуху.

Мыслей о том, что он оттуда достанет, было ровно три. Или пистолет, из которого нужно будет «не допустить попадание одного командира в руки врага», или пакет со взрывчаткой, который не позволит попасть в те же самые плохие руки никому из экипажа и пассажиров, или конверт с дополнительными вводными с указанным временем, в какое его надлежит раскрыть.

Но ни один из вариантов не сработал. На ладони Андрея Ильича оказалась небольшая коробочка, обтянутая кожзамом. По его кивку я открыл её. Там, на ложементе из алого бархата, в прорезях были два кольца, широких, толстых, золотых.

— Совет да любовь вам, — он положил закрытый футляр мне на ладонь. — Извини, что так вышло со свадьбой-то.

— Служу Советскому Союзу, — ответил я.

— Молодец. Вернитесь живыми!

Последняя фраза прозвучала строго, командно, привычно.

Ни у него, ни у меня уверенности в том, что этот приказ удастся выполнить, не было.

* * *

От автора:

Новинка у Гурова.

Я хирург из 90-х. Теперь я в медицине наших дней, где пациента месяцами футболят между врачами. У меня проще: пришёл больным — уйдёшь здоровым.

https://author.today/reader/633019

Глава 18Лесными тропами

После нашего недавнего яркого знакомства на лётном поле Мухина как подменили. Возле своего самолёта он, кажется, чувствовал себя увереннее, чем на всей остальной земле. Капитан ВВС стал куда больше похож на красного командира-героя, лётчика-аса, опытного, собранного, жёсткого, а не на то трепло с неуместными шутками, каким показался сперва. Я видел такое и раньше: люди, прошедшие огонь и воду, часто носили «вне службы» маски — кто шутовские-клоунские, кто угрюмые. Но в небе, в своей второй родной стихии, сбрасывали их, как ненужный балласт.

— Мы на таких над Гвадалахарой летали, — говорил он, пока шла подготовка к запуску двигателя. — В эскадрилье майора Гусева. Ох, и причесали там франкистов, итальяшек, португалов. И фашистам тоже досталось, будь здоров.

В это время грузовик, завывая, подъехал почти вплотную к самолёту. В кузове у него стояла какая-то махина, от которой тянулась хреновина, похожая на пушку. Вернее, на длинную трубу с каким-то расширением на конце. Его-то и засовывали сейчас в нос нашему «санитарному разведчику», и руководил этими действиями тот самый обладатель голоса из темноты, который сообщил о сигнале и приближении Березина.

— Саня Акуленко, лётнаб мой, мировой парень, — дистанционно представил его Женя.

При этом «мировой парень» использовал такие слова и выражения, что стоявшая у крыла Оксана только восхищённо покачивала головой в такт.

— Сейчас запустят — и полетим, — непонятно сказал Мухин.

А потом стало понятно. Хреновина в кузове завелась. Сперва раздался треск, потом гул, потом лязг цепного привода, и наконец лопасти пропеллера начали раскручиваться. Сперва медленно, будто через силу, потом всё быстрее и быстрее, сливаясь в серебристый круг. Шум давил на уши, проникал, казалось, прямо в кости, отдаваясь в зубах и в позвоночнике.

— По коням! — проорал Женя.

И мы полезли грузиться.

С Саней только за руку поздоровались, и то после того, как грузовик с трубой «отстыковался» от самолёта и отъехал на безопасное расстояние. Гул стоял серьёзный — вообще не до разговоров было. Уже внутри фюзеляжа лётный наблюдатель, оказавшийся крепышом с вечно прищуренным правым глазом, выдал нам кожаные шлемы. Пальцем показал, как пользоваться шлемофонами и куда подключаться. В этих касках, подбитых овчиной, стало полегче — шум уже не так давил на мозги, а переговорное устройство, хоть и хрипело немилосердно, позволяло слышать друг друга.

— Помчали, родные! — раздался в наушниках хриплый голос Мухина.

— Гренада, Гренада, Гренада моя! — неожиданно для себя самого «выдал в эфир» я. Или это ошалевшая от событий память Вани Николина постаралась? Впрочем, какая разница. Песня была что надо — та самая, которую пели интербригадовцы в испанскую кампанию. И, судя по тому, как оживился Женя, попал я в точку.

— Ого! Наш человек, доктор, наш! Споёмся! — прохрипело в ответ.

— А ла барикадас! А ла барикадас! — подключился лётный наблюдатель.

— Пор эль триунфо де ла Конфедерасьон! — проревел снова Мухин.

Да, эти двое явно давно летали вместе — вон, как ловко у них выходило дуэтом петь по переговорному устройству, для хорового пения решительно не пригодному. Для того чтобы запел второй, нужно было, чтобы отключился первый, но Саня с Женей, видимо, эту песню разучивали долго и тщательно. Получалось у них почти синхронно — с задержкой в долю секунды, отчего создавалось впечатление, будто пели не два человека, а минимум целый взвод.

Губерман кемарил или делал вид, что кемарит, напротив, держась за наши пожитки и время от времени вздрагивая всем телом. Оксана прижималась ко мне — в этом тесном, холодном, продуваемом насквозь фанерном ящике фюзеляжа мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, и это было единственным, что хоть как-то согревало. Иногда она хмыкала, когда два трепача в эфире выдавали что-то уж вовсе оригинальное. Её я, конечно, не слышал — шлемофоны гасили внешние звуки, — но чувствовал всем телом. И это тоже было приятно, как и еле уловимый родной запах ландыша, который каким-то чудом пробивался сквозь вонь бензина, масла и овчины. Больше, признаться, приятного ничего не было.

За относительно короткое время мы прослушали весь, наверное, репертуар современной эстрады СССР и братской Испании. Под конец красные соколы-соловьи добрались и до частушек. Но настоящий фурор произвела Оксана. Сперва она молчала, иногда улыбаясь, а потом, когда Женя выдал что-то уж совсем неприличное, не выдержала и исполнила такой куплет, что оба лётчика на пару секунд замолчали, а потом разразились таким хохотом, что, казалось, самолёт даже завибрировал ещё сильнее.

— Женя, долго ещё лететь? — влез я в одну из недолгих, но таких долгожданных пауз, после того, как Окся выдала очередной куплет, и оба лётчика снова забросали её восхищёнными восклицаниями. Она только смущённо глянула на меня, пожав плечами, дескать, «прости, муж дорогой, нахваталась где ни попадя».

— Меньше часа осталось, Вань, — отозвался Мухин. Голос его, только что весёлый и бесшабашный, стал серьёзнее. — Но концерт придётся через минут двадцать свернуть. В тишине полетим, скучно. Даже обидно — давно так весело не летали.

— А там как? — обтекаемо уточнил я. Надеясь узнать наконец, шутил ли товарищ Дед про парашюты.

— Там сядем, вас оставим, сами отскочим. Дальше по ситуации.

— Принял. Мы постараемся побыстрее управиться, — то, что прыгать было не надо, воодушевило несказанно.

— Да хорошо бы… Жарко там, под Вязь… — он осёкся, закашлялся. — Жалко будет, говорю, если там завязнем!

В эфире повисла тишина. О чём думали товарищ капитан и товарищ лётный наблюдатель с неизвестным пока званием, я не знал. Сам же думал о том, что «Вяземский котёл» был ничуть не лучше Уманского. Из первого мы выбрались, едва не исчерпав лимит чудес, отведённых человеку. Да как бы не на несколько жизней вперёд. Под Вязьмой было жарко, Мухин не врал. Войска вермахта рвались к Москве. Чернигов, Киев и Таганрог, Брянск и Елань, Смоленск, Калуга и Калинин были захвачены врагом. Сотни тысяч красноармейцев и командиров были убиты, ранены, попали в плен. А мы, выходит, летели в самый эпицентр этого ада, туда, где окружённые части ещё держались, ещё верили в помощь, ещё надеялись на чудо. Но самолёты с асами испанской войны посылали не за каждым.

Я достал из-за пазухи коробочку и чуть толкнул плечом Оксану. Она сперва подняла глаза на меня, потом опустила их на мои руки. И опять подняла, но уже полные слёз. Мои пальцы надели маленькое, но какое-то основательное, увесистое колечко на её правый безымянный. И вложили второе, побольше, в подрагивающие ладони.

Совсем рядом оглушительно грохнуло. Самолёт мотнуло — раз, другой. Проснувшийся Губерман вцепился в какие-то верёвки по бортам, хлопая ресницами.

— Тишина в эфире! — прохрипели наушники голосом Мухина. И этот голос был совсем не таким, как минуту назад. — Мы в зоне поражения. Всем держаться крепче!

Шарахнуло ещё дважды. И ещё. Я видел закушенную губу жены. Видел белые от ужаса глаза Вани напротив. И ничего, совсем ничего не мог сделать.

Оксана вдруг вцепилась в мою руку, требовательно дёрнула, заставив разжать кулак. В её ладони всё ещё лежало кольцо, и она неожиданно спокойно, методично, будто делала перевязку, надела его на мой палец.

— Я буду с тобой! Навсегда! — кричали её глаза. Губы шевелились, но слов не было слышно за близкими разрывами. Слова «Я люблю тебя», сорвавшиеся у нас одновременно, тоже утонули в грохоте.

Самолёт резко пошёл вниз.

Тишина обрушилась внезапно. Я даже шлемофон стянул, пытаясь понять, куда пропал шум двигателя. И только по свисту ветра определил, что не оглох при обстреле. Мотор просто стих — Мухин, видимо, сбросил газ до минимума, планируя в темноте. И холодно было. Очень.

— Держаться крепче! — Оксана, видимо, продублировала команду, услышанную в наушниках, вцепившись одной рукой за меня, а второй — за лавку, подогнув ноги, будто цепляясь и ими. Я прижал её к себе, и мы замерли в ожидании удара.

Тряхнуло так, что я чуть язык не прикусил. И то только потому, что на вынужденную посадку заходил не впервые — опыт, приобретённый в прошлой жизни, заставил стиснуть челюсти и пригнуть голову. Хотя это была и не вынужденная. Трясло ещё минуту или меньше, но казалось, что прошёл целый час. А потом всё стихло.

— Выходим, родные, бегом, бегом! — голос Мухина был резким, как пулемётная очередь в тишине. — Николин, держи!

Из кабины пилота в темноту полетел пакет. Плотная бумага шлёпнулась в лужу, рядом с ней хлюпнула нога в сапоге. Я поднял голову и увидел людей. Десяток красноармейцев — небритых, грязных, с серыми лицами — облепил самолёт. Они начали разворачивать его носом в другую сторону, быстро, деловито, молча, почти цепляя хвостом низкие еловые ветки.

Мы едва успели подхватить тюки с укладками, когда самолёт, зафыркав и зарычав, поскакал в обратную сторону. Я даже не успел попрощаться с Мухиным и Саней — только увидел, как капитан, повернув голову, махнул нам рукой. А потом самолёт исчез за деревьями, и наступила относительная тишина, перемежаемая близкими звуками артобстрела.

Я развернул пакет. Бумага была сырой и холодной, чернила кое-где расплылись. «Установить контакт с капитаном Борзуновым. Оценить состояние раненого. Принять меры. О результатах он обязан доложить, используя код ниже». Лаконично. Без подписи и без лишних слов, только таблица с какими-то цифрами.

— Мне нужен капитан Борзунов! — обратился я к измождённым бойцам, которые всё ещё стояли вокруг нас, тяжело дыша после того, как вытолкали самолёт.

У троих были перевязаны руки, у двоих — головы. На нас, и особенно на Оксану, они смотрели странно: не то с подозрением, не то с сожалением.

— Следуйте за мной, — велел один из них, с грязным бинтом, пересекавшим лицо наискосок и закрывавшим левый глаз. Этим он чем-то напомнил мне Козырева перед Малыми Вербками.

Мы пробирались густым подлеском почти час. Разговоров не было — одно лишь загнанное сипение, одни тяжкие вдохи и выдохи. Я тащил две укладки, Оксана — одну, Губерман — ещё две и сумку с медикаментами. Ноги скользили по замёрзшей грязи, пот заливал глаза. Временами казалось, что мы идём по кругу — настолько однообразным был этот бесконечный ельник, но перебинтованный боец шагал уверенно.

В конце пути, когда Оксана в пятый раз споткнулась и потянула меня вниз так, что едва не упал я и сам, перед глазами показалась поляна в низинке — маленькой и сырой. Если бы я был грибком, приводящим к «окопной стопе», я именно здесь бы и жил. Но я был прикомандированным врачом, который понимал, что жить тут нельзя. Только выживать. И то недолго.

— Капитан Борзунов, Юрий, — из-за ближнего шалаша, сложенного из жердей, еловых веток и какого-то барахла, вышел, опираясь на костыль, командир в шинели без знаков различия. Лицо его, заросшее щетиной, было таким же серым, как у остальных.

— Военврач третьего ранга… — начал я, но он перебил.

— Не надо подробностей, — Борзунов махнул рукой. — За мной.

Он развернулся и, припадая на костыль, заковылял к низкой, врытой в землю землянке. Мы пошли за ним.

— Ранены четыре дня назад, — отдуваясь, негромко сказал капитан на ходу. — Оба плохие.

— Оба? — я насторожился. — У меня инструкции по одному.

— По второму никто не стал ничего передавать в открытую, — он бросил на меня быстрый взгляд. — Двое их. Пока.

И только зайдя, согнувшись, в сырую землянку, я понял, насколько он был прав. И что это «пока» могло завершиться в любую минуту.

В тесной сырой землянке, при свете четырёх коптилок, сделанных из гильз, я увидел этих двоих. Они лежали на самодельных нарах, укрытые шинелями, и лица их, одинаково покрытые грязью и кровью, переводили с минут на секунды счёт до того самого «пока». Первый, тот, что лежал ближе к выходу, был крепким, стриженым почти «под ноль». Он был без сознания, только веки чуть подрагивали, да спёкшиеся губы шевелились, шепча что-то неразборчивое. Второй, дальний, темноволосый, выглядевший помоложе, тоже лежал без движения. Его дыхание — отрывистое, частое, с бульканьем и сипением, с тем самым страшным присвистом, было слышно от самого входа.

— Кто старший по званию? — спросил я у Борзунова.

— Не важно, — коротко ответил он.

Я начал осмотр с того, кто выглядел старше, откинув шинель. Правое плечо было замотано грязными, пропитанными кровью и гноем бинтами. Когда я осторожно снял их, в нос ударил запах гниющего мяса. Слепое осколочное ранение с повреждением плечевой кости и крупных сосудов. Получено четверо суток назад. Рана нагноилась, развивалось заражение. Температура наощупь— под сорок. Бред и еле уловимый пульс. Зрачки на свет реагировали слабо. У него оказались серые глаза, цветом похожие на мои собственные.

Темноволосый был не лучше. Слепое осколочное ранение грудной клетки слева с явным повреждением лёгкого. Дыхание хриплое, кожа синюшная, пульс частит. Нарастающая дыхательная недостаточность. Реакция зрачка чуть лучше. У этого глаза были тёмно-карими.

— Работаем. Ваня, наркоз. Оксан, инструменты, — приказал я.

И мы начали.

Первым был сероглазый. После того, как Губерман сделал блокаду плечевого сплетения, я приступил к некрэктомии, иссекая омертвевшие ткани. Вскрывал гнойные затёки, уходившие глубоко под лопатку и в подмышечную область. Перевязывал повреждённую артерию — она была разорвана, и только каким-то чудом тромб, образовавшийся в первые часы после ранения, не дал ему истечь кровью. Рану оставил открытой для дренажа — зашивать сейчас было нельзя. Наложил шину на плечо, зафиксировав обломки кости.

Вторым — брюнет. Здесь было сложнее и опаснее. Гемоторакс давил на лёгкое, не давая ему расправиться. Толстой иглой для спинномозговых пункций проколол грудь. Кровь пошла сразу — тёмная, густая, с пузырьками воздуха. Откачать получилось больше литра, если визуально оценивать. Лёгкое начало расправляться — дыхание стало глубже и ровнее, с лица начала медленно уходить синева. Потом ввёл прямо в плевральную полость сульфаниламиды — единственное, что у нас было из противомикробного.

— Всё, — сказал я, разгибая спину. — Готовим к транспортировке.

— Этого вывозить не надо, — часто дыша, сказал Борзунов, кивнув на темноволосого.

Он стоял в углу у выхода почти всё время операции — молча, опершись на костыль. Держа в руке ТТ. Рука была опущена, но палец лежал на кожухе затвора. И это тоже могло быть «только пока».

— Раньше надо было говорить, — буркнул я. — Обратно зарезать я его уже не смогу, я клятву советского врача давал.

— Но самолёт…

— Там тоже люди военные, — я поднял на него взгляд. — Анекдот знаете, товарищ капитан?

Меня начинало потрясывать. Наверное, от сырого холода в землянке, который, впрочем, был даже лучше для сероглазого — на жаре сепсис развился бы быстрее, убив его до нашего прилёта. Или от того, что работа была проделана быстро и хорошо, и никто пока не умер. И это меня вполне устраивало, в отличие от намёков Борзунова.

— Ну, знаю парочку, — хмыкнул тот. И убрал пистолет в кобуру на ремне.

— А про Чапаева?

— И про него, — уже с интересом прищурился капитан.

— Про «ты же коммунист»? — уточнил я.

— А такого, кажись, не слыхал. Ну-ка, ну-ка?

Я выдержал паузу. Оксана, стоявшая рядом, чуть приподняла бровь, видимо, намекая, что шутки юмора — не самое сильное моё место.

— В разгар боя на фланге замолк пулемёт. Чапаев послал Фурманова узнать, в чём дело. Тот рванул, прямо под огнём. «В чём дело⁈» — кричит. А там Петька сидит, красный весь, потный, но грустный, и отвечает: «Так ведь патроны кончились, товарищ комиссар…»

Борзунов аж пригнулся чуть — так заинтересованно слушал. Я продолжил:

— Тогда Фурманов проникновенно так ему посмотрел в глаза и тихо, но весомо произнёс: «Ты же коммунист, Пётр!». И пулемёт застрочил вновь.

Капитан заржал так, что едва не выронил костыль. На хохот, вовсе неожиданный ни для времени, ни для ситуации, снаружи забежали ещё двое бойцов. Борзунов начал пересказывать им анекдот, всхлипывая и захлёбываясь словами, и скоро в землянке смеялись уже все.

А я повернулся к тем, кто не смеялся. И тихо, так, чтобы слышали только они, сказал:

— Ваня, добудь две пары крепких носилок. Нам, думаю, вот-вот придётся идти, а ещё вернее — бежать. Оксь, оставь только самое необходимое. Бросим тут всё. Кроме этих двоих, — я кивнул на раненых. Сероглазый дышал ровнее, жар, кажется, начинал спадать. Темноволосый просто дышал.

— Сделаю, — она сжала мою ладонь. — А как…

— Пока не знаю. Там разберёмся, — уверенно оборвал я.

Отчаянно надеясь, что не обману её на второй день семейной жизни.

Глава 19Падаем в небо

До места высадки-посадки шли куда дольше, чем добирались до этой проклятой низины. Носилки нельзя было трясти — каждое неловкое движение причиняло раненым боль, могло стоить жизни. Приходилось идти в ногу, выбирать место для каждого шага, заранее прикидывая, куда поставить сапог, чтобы не задеть корень и не уйти по щиколотку в подмёрзшую сверху грязь. И всё равно спотыкались. И всё равно трясли. И всё равно шли — потому что другого выхода не было.

Хотя скорость, как ни странно, была даже повыше той, с которой мы пробирались сюда в первый раз. Тогда мы тащили на себе укладки и шли, как утята за мамой-уткой, за провожатым с перевязанным лицом. Теперь с нами шло больше народу, они менялись на носилках каждые десять минут, и я видел, как тяжело им это давалось. Измождённые, голодные, многие и сами раненые — но они шли и тащили.

— Спасибо, товарищ военврач, — сказал, прощаясь, Борзунов. — Блестящая работа! Честное слово, я такого ещё не видел.

— Дайте ногу вашу гляну, — предложил я. Времени до выхода наверняка оставалось мало, всем помочь не было никакой возможности, но уж до кого дотянусь…

— Не нужно, — он помотал головой. — Там сквозное, чистое и подживает уже. Я ж санитарил в Гражданскую, маленько кумекаю. Оперировать, конечно, не умею, но первичную хирургическую пулевых и осколочных могу. Война быстро учит, сами знаете.

Я только кивнул. Война быстро учит — это точно, да только очень дорого берёт за свою науку. Сколько таких вот капитанов, санитаривших ещё в Гражданскую, сейчас лежат в лесах под Вязьмой. А под Смоленском, под Киевом?

Бойцы Борзунова стояли молча, и смотрели на нас, когда мы выходили из низины. Не на своих раненых, а именно на нас, на Оксану, на меня, на Губермана. Как будто хотели запомнить. Или прощались.

Губерман тянул носилки с темноволосым. Он шёл, вглядываясь одновременно и в его лицо, бледное, но уже хотя бы не синее, и себе под ноги.

Я шёл рядом с сероглазым, отмечая про себя, что рука в шине покачивается ровно в такт шагам, не дёргается. Лицо его было по-прежнему спокойным, умиротворённым. В том, что тутошние средства анестезии — страшная штука, сомневаться не приходилось, но выбирать было не из чего.

— Товарищ военврач, — наш давешний провожатый с перевязанным лицом подошёл, тяжело ступая и хрипло дыша. — Борт должен прибыть через десять минут. Нужно занять позиции вон там.

— Принял, — кивнул я.

Мы остановились под проклятыми ёлками. Пушки где-то вдалеке продолжали стрелять глухо, размеренно, будто огромный метроном отсчитывал оставшееся нам время или кто-то бил поминальный набат. Но звук разрывов уже стал почти привычным. К такому привыкаешь быстрее, чем хотелось бы.

А вот гул винта на фоне артиллерийской канонады сразу привлёк внимание. Сперва едва слышный, далёкий, потом — громче, настойчивее.

Костры, разложенные треугольником, вспыхнули разом. Не иначе — керосину не пожалели бойцы. Пламя швыряло в чёрную мглу низкого неба искры, которые гасли на лету. Я смотрел на них и думал о том, что образ, конечно, романтический, но совершенно безрадостный. Потому что мы, как и эти искры, имели все шансы поступить точно так же. Взлететь — и погаснуть.

«Пятый санитарный разведчик» прискакал диким мустангом. Он будто брюхом прочертил по верхушкам елей, подсвеченный снизу огнями костров, и рванул к земле так, будто собирался не садиться, а врыться в неё. Шасси самолёта коснулись замёрзшей грязи, подпрыгнули, снова коснулись — и машина, подскакивая на кочках, понеслась по просёлку. Она, по-моему, даже остановиться ещё не успела, как бойцы, ждавшие под чёрными деревьями, бросились заносить хвост, разворачивая самолёт для взлёта.

— В темпе, в темпе! — сипло орал Мухин из кабины.

Мы ускорились. Вернее, попытались ускориться — бежать с носилками по замёрзшим кочкам было рискованно.

— Куда двоих⁈ — заорал Мухин, когда увидел, что мы тащим к самолёту двое носилок. Он аж привстал в кабине, насколько позволяли ремни. — Вы что там, сдурели⁈

— Летят двое! — проорал я в ответ, стараясь перекричать шум винта. — Придумай что-нибудь!

— Ты охренел, Николин⁈ — лицо Жени, подсвеченное пламенем костров, было искажено яростью. — У меня не трамвай!

— Выброси чего-нибудь! — заорал я. — Чего хочешь делай, но летят оба!

— Ты дурак, что ли⁈ — он ревел в ответ, брызгая слюной. — Крылья мне отбросить⁈ Или движок⁈ Не трожь второго! — последняя фраза была адресована бойцам, которые уже начали поднимать носилки к борту.

— Грузить обоих! — прорычал я. — Мне похрену, как ты это сделаешь, но полетят они оба!

— Да пойми ты, ну не долетим мы! — в его голосе была боль. Он больше не валял дурака, не играл.

Меня дёрнули за рукав.

Ваня Губерман, Иван Израилевич, стоял навытяжку, его лицо, и так обычно бледное, казалось почти белым, но глаза смотрели прямо и твёрдо, как на операционное поле под лампой. Он протягивал мне мятый клочок бумаги.

Я взял и развернул, уже понимая, что увижу.

«Прошу приказать мне остаться для оказания помощи раненым бойцам Красной Армии». Дата. Подпись.

Дата была вчерашняя. Может быть, написал это ещё вчера, когда мы только узнали о задании? Или он просто перепутал числа? Какая теперь разница.

Я шагнул к нему и обнял, крепко, резко, не желая отпускать. Но было надо.

— Спасибо, Ваня, — выдохнул я ему прямо в ухо.

— Б-б-будем ж-ж-жить, — откликнулся он. И, отстранившись, улыбнулся.

— Не встаёт! — отчаянно заорал кто-то от самолёта. — Что делать-то, доктор⁈ Двоих никак не уложить тута!

— Валетом укладывай! — крикнул я. — Сейчас помогу!

— Держись, Вань! Если у нас выйдет добраться — постараюсь прислать кого-нибудь!

Он улыбнулся опять. Одновременно светло и открыто, и понимающе. Так, будто знал, что никто за ним не прилетит. Но не боялся этого.

Мне было больно так, как бывает, когда теряешь близких. Но надо было работать. Я хлопнул его по плечу, будто разрывая нить между нами, прощаясь, и развернулся.

Вскарабкался на крыло, заглянул внутрь.

— Валетом клади, спина к спине. Того, с плечом, на левый бок, второго — на правый. Ремнями друг к другу крепи их. Повязки не трогать!

Бойцы задвигались гораздо осмысленнее, перекладывая раненых осторожно, но быстро, понимая, что каждая секунда была дорога́. Сероглазый застонал — первый раз за всё это время. Темноволосый открыл глаза, обвёл бойцов мутным взглядом и снова опустил веки.

— Оксан!

Я покрутил головой и увидел её. Моя жена, моя молодая, стальная, героическая военфельдшер, обнимала Ваню за плечи и что-то шептала ему на ухо. Он слушал, чуть склонив голову, и улыбался. Той самой светлой улыбкой, как с иконы. Или как с фотографии над чёрной ленточкой.

— Окся! Пора! — голос не подвёл чудом. Наверное, потому что нельзя рычать и плакать одновременно.

Моя молодая жена поцеловала его в серые, тонкие губы. И рванулась к самолёту. В слезах.

Мотор взревел. Самолёт дрогнул и начал разбег. Разбитый просёлок понёсся, ускоряясь, под нами — кочки, лужи, ёлки, костры. А потом мы оторвались от земли. И гул мотора, и свист ветра, и хриплое пение Мухина и Акуленко в шлемофоне — «А ла баррикадас! А ла баррикадас! Пор эль триунфо де ла Конфедерасьон!» — слились в один сплошной, невыносимый шум. Я, конечно, не слышал их — переговорное устройство было отключено, — но был уверен: они орали и сейчас. Орали, хрипели, рычали, так, будто в воздух нас поднимал не «санитарный разведчик пятый», а Женя с Саней, впрягшиеся в лямку и тянувшие изо всех сил к небесам живых и раненых.

Проблемы начались почти сразу. Темноволосый закашлялся, захрипел, и я увидел, как на его губах выступила розовая пена. Пневмоторакс развивался снова, перепад давления при наборе высоты сделал своё дело — воздух опять начал скапливаться в плевральной полости, поджимая лёгкое. Оксана уже обрабатывала иглу. Я молча кивнул ей, и она, нащупав межреберье, ввела её. Воздух зашипел, выходя наружу, но мне не было слышно этого. Я просто видел, как надувались и лопались розовые пузырьки. Дыхание раненого выровнялось. Обошлось. Пока.

Машина набирала высоту тяжко, с трудом. Вибрировал тревожно фюзеляж, напряжённо гудел, выл мотор. Мухин, наверное, выжимал из него последние силы, буквально выгрызая каждый метр подъёма. Самолёт плохо слушался рулей — перегруженная машина рыскала, норовила завалиться на сторону, и каждый раз Женя выравнивал её, работая триммерами и двигателем. Его мата я тоже не слышал, но чувствовал. Дёргался самолёт, напрягалась обшивка, Оксана, сидевшая напротив, вцеплялась в лавку побелевшими пальцами.

А потом начался зенитный обстрел.

Первый разрыв шарахнул где-то справа. Самолёт качнуло, и Оксана, не удержавшись, съехала с лавки, едва не упав на раненых. Второй разрыв — слева. Третий — совсем близко, и я услышал, как что-то звонко ударило по обшивке. Осколок. Или пуля. Или чёрт знает что ещё.

На расстоянии ладони от Оксаниного сапога встопорщилось щепками отверстие. Этого звука я тоже не слышал за воем и свистом, за грохотом взрывов — только увидел, как пуля или осколок пропороли днище. О том, что этот осколок мог оторвать пальцы, раздробить пяточную кость или порвать ахилл, как-то само собой подумалось. Профессиональная деформация: видишь дыру в полу, а думаешь о том, какие травмы получил бы не самолёт, а человек, попади железо в него. И что ты стал бы делать в этом случае, если раненых стало бы на одного больше. Или на двух.

Жена как-то неуловимо пожала плечами. И переставила сапог, закрывая дыру в полу. Наверное, чтобы не дуло. Через некоторое время точно так же вылетело что-то рядом с моей ногой, и я так же просто переставил ступню, закрывая отверстие. Оксана, увидев это, улыбнулась краешком бледных губ. Мы сидели друг напротив друга, разделённые двумя ранеными, затыкая ближние дыры в обшивке, до которых могли дотянуться, не вставая с лавок, чтобы не нарушать развесовки вывшего от напряжения самолёта. Бинты, салфетки, носовой платок — всё, что попадалось под руку. Казалось, что так можно сохранить аэродинамику, что так больше шансов долететь. О том, что это только казалось, думать было страшно. Из оставшихся дыр свистел ледяной воздух — пронзительный, режущий. Раненых укрыли тремя одеялами. Самим мёрзнуть почему-то не получалось. Когда смерть носит на ручках — не зябнешь.

Где-то на подлёте к Тамбову, когда линия фронта осталась позади и зенитный огонь стих, отказал один из цилиндров двигателя. Я понял это по тому, как изменился звук — ровный гул вдруг превратился в прерывистый, захлёбывающийся рёв, а потом и вовсе стих. Самолёт начал терять высоту.

— Почему так тихо? — крикнул я в ларингофон. В ушах всё ещё звенело от канонады, и тишина казалась оглушительной.

— Горючка кончилась, Ваня, — с невозможным, прямо-таки противоестественным спокойствием ответил Мухин. — Не ори, тебя и так прекрасно слышно.

— Далеко до Тамбова? — только и спросил я.

— Это как считать, — философски отозвался Саня. — Вниз и по прямой примерно одинаково, не особо далеко. Но можем и всю оставшуюся жизнь лететь. Минут пять. Может, семь.

— Полста-пятый — земле, полста-пятый — земле! Говорит капитан Мухин! Подхожу к Тамбову с северо-северо-запада! Стрелять не надо — сам упаду!

Оксана сглотнула. Глаза её были широко раскрыты, но слёз в них уже не было — только сосредоточенность, как перед сложной операцией или перед боем. Только вот от нас с ней тут по-прежнему ничего не зависело.

— Так, доктора летучие! — Голос Мухина в наушниках был злым и глухим. — Садиться будем жёстко. Очень жёстко. Как скажу — держитесь, чем хотите и за что хотите. Если повезёт — в открытых гробах понесут на погост.

Надо же, а я думал, это у нас, хирургов, юмор чёрный.

— Приготовились! — скомандовал я, хватая Оксану за плечи.

Мы повалились на раненых, прижимая их к носилкам своим весом. Если повезёт — перелом сероглазому я соберу потом снова. Если и меня самого кто-то соберёт.

Мы были совсем рядом с городом, но до аэродрома не дотягивали — это я понял по тому, как переговаривались Мухин с Акуленко. Они высматривали внизу хоть что-то, условно пригодное для посадки. И, видимо, нашли.

— Держитесь! — заорал Женя.

И самолёт пошёл вниз.

Он сажал машину прямо на мостовую. Между домами, палисадниками, между фонарными столбами и газетными тумбами. Практически в полной темноте, потому что едва заметную зарницу слева по борту можно был не считать. Но ночные полёты, что в Испании, что тут, над Родиной, были советским асам не в новинку. Или в них было столько адреналина, что он уже позволял видеть в темноте.

Удар. Стойки шасси подломились — я услышал хруст и скрежет. Самолёт развернуло, занесло боком, и он задел крылом угол здания — оттуда, снаружи, донёсся отчаянный треск ломающихся дерева и фанеры. В шлемофоне звучало «Ойся ты ойся, ты меня не бойся», сменившееся после того, как хрустнули стойки, сплошным матом.

Трясло. Тащило. Волокло. А потом всё стихло.

Я вывалился через борт, принимая Оксану. Мы привалились спинами к фанерному корпусу. На том, что осталось от «санитарного разведчика», кажется, живого места не было. И мы сползли по нему вниз, цепляя и ломая щепки шинелями, потому что ноги не держали ни её, ни меня.

— Я в гробу видал с тобой летать, Николин, — раздалось сверху.

Женя стоял на обломке крыла, пытаясь вытянуть из кабины Саню. У того не двигалась правая рука. Лица у обоих были поморожены и в крови, целых стёкол на колпаках почти не осталось.

— Та же хренотень, Мухин. В другой раз один лети. Как тебе вообще самолёты доверяют? — пересохшим горлом еле выговорил я, заставляя себя встать и помочь. Отмечая как-то отстранённо, что от госпиталя к нам бежали бойцы Мальцева. Рты их были раскрыты, но звуков я почему-то не слышал, будто навалилась какая-то выборочная глухота. До родного «четырёхсотого» оставалось метров двести. Женя уронил нас почти во двор.

— А я-то ещё, дура, думала — почему этот «разведчик» пятый? — донёсся голос Оксаны. В нём слышна была привычная скандальность, и от этого хотелось петь и кричать. — Он первые-то четыре штуки, мать его, угробил наверняка! Сокол хренов!

Смеялся Мухин. Смеялся я. Даже Акуленко, у которого была сломана правая рука и по пальцам струилась кровь, тоже смеялся.

— Вы чего тут? — Чарный поднырнул мне под руку, принимая лётнаба.

— Мы с неба свалились, — еле переводя дух, отозвался я, вспомнив старый мультфильм про муравьишку. — А ты тут откуда, новосёл?

— А хрена ли дома-то делать? Скучно, — пожал плечами Коля. Почти справляясь с прыгавшими губами. — Сядь, тебя, вон, ветром валяет. Сидя командуй.

— Двое на борту, лысого в перевязочную, брюнета в операционную, — да, командовать было значительно проще, чем кантовать. Тем более сидя.

— Помогаем, мужики! — о, и Серёга тут как тут!

— Уйди с дороги, пришибу, ёксель-моксель! — донеслось почти сразу. — Живы? Живые хоть они⁈

— Да не ори ты бога ради, хлеборезка! И так в башке всё гудит, тут ты ещё, — у Оксаны лились слёзы и дрожали губы, но она улыбалась.

— Нечему у тебя там гудеть, дурилка ты картонная! — Зина была бледной, волосы растрёпаны. Она упала на землю рядом с подругой, ощупывая её судорожно. — Где болит? Где рана?

— В сердце, мать, в сердце! Вон тот гад, вредитель, чёрт красивый, ранил меня смертельно. Николин его фамилия, — сквозь слёзы ответила Окся. Продолжая улыбаться.

— Ну так и твоя же теперь тоже! Иль ты всю башку отморозила в облаках там? Ма-а-ать моя, да ты ж ледяная вся! На-ка, глотни! И ты Вань, тоже не стой, на-ка, давай-давай!

Фляжка оказалась перед носом, дохнув спиртным и травяным духом. С первого глотка стало теплее. Или теплее стало раньше, когда смерть в который раз разжала костлявые пальцы?

— Вот это феми́на! — восхищённо протянул Женя.

Акуленко уже несли к госпиталю, пилот стоял возле побитого самолёта в одиночестве, но вид имел лихой, боевой и гордый сверх всякой меры. И на то, что лицо у него было всё в крови, а в скуле глубоко сидели два осколка от колпака кабины, внимания не обращал.

— Познакомишь, Вань? — попросил он. Даже вежливо, кажется.

— Легко. Это — героическая Зинаида Ивановна Плетнёва, завпищеблоком «четырёхсотого» госпиталя. А это — не менее героический лётчик-ас, Сталинский сокол, капитан Мухин Евгений… по батюшке как тебя, Жень?

— По матушке бы его надо, а не по батюшке, — фыркнула Оксана, не удержавшись.

— А ты чего, раздачу проспал что ли, герой летучий? — подняла бровь Зина.

— Какую? — он, кажется, даже растерялся.

— Фамилий приличных! Коршунов там, Ястребов, ну хоть бы Дятлов на худой конец. Чего ты Мухин-то? — подбоченилась Плетнёва. Хохотать начинали все, фыркал даже сероглазый, которого как раз вытянули на воздух.

— Про худой конец — это тебе, товарищ Зинаида, в жизни не везло просто, — опомнился капитан и попёр в атаку. В заляпанном кровью реглане, на кривых ногах и ростом не на две ли головы ниже её, он смотрелся комично и тревожно одновременно, но, кажется, вряд ли думал об этом. — И вообще, чего это за расспросы? А чарку подать? А за стол усадить⁈

— Ну, геро-о-ой, — как-то задумчиво протянула Зина, оценивающе глядя на него. Или раздевающе. — На-ка, хлебни с дороги.

Она забрала у меня фляжку, которую я так и держал в руке, и вручила Мухину, как-то удивительно вежливо и в то же время многозначительно склонив голову.

— Вот это другой разговор! Благодарствуем, — одобрил тот, приняв с поклоном посуду. Которую тут же перевернул, разинув рот, и всосал всё, что там оставалось.

— А хоро-о-ош, — глаза Зинаиды стали какими-то хищными. И она потянула из-за пазухи вторую флягу.

— Мать моя вся в саже! У неё две с собой было! Это не феми́на — это ж мечта во плоти! А хочешь, Зинаида Ивановна, я тебе настоящий парашют покажу?

* * *

От автора:

Тем, кто любит читать про врачей и историю, не боясь запутаться в Рюриковичах и прочих Изяславичах)

Законченный цикл Олега Дмитриева «Воин-Врач»:

Хирург советской школы в теле князя Полоцкого. XI век, Древняя Русь, те же проблемы…

Читать здесь: https://author.today/reader/448643

На первые книги цикла — скидка!

Глава 20Только снится

Лесная улица города Тамбова хохотала. Над домами вставало медленно, будто нехотя, блёклое осеннее Солнце. Вот уже как шесть с половиной часов шёл ноябрь, последний осенний месяц первого года войны.

А я смотрел на них, на живых и здоровых, смеявшихся до слёз над беседой Жени и Зины. И думал о том, что унёс «пятый сантарный разведчик» пятерых, принёс шестерых, но это был случай, когда простая математика не работала. Даже высшая, наверное, не справилась бы. Потому что слишком уж острым, слишком личным выходило это странное неравенство. Плюс два раненых для «четырёхсотого». Минус один Ваня Губерман.

Рычание мотора и надрывные гудки клаксона подсказали, что от железнодорожной станции по Товарной улице к нам кто-то очень спешил. То, как быстро поменяли расстановку ребята Мальцева и он сам, подсказало, что они были не в курсе того, кто именно. Но зато были готовы встретить кого угодно во всеоружии — у каждого в руках появился ППД-40. А я до этой поры и не обращал внимания, что ремни через плечо были у каждого, значит, и за спинами их на тех ремнях что-то должно было найтись. Вот и нашлось.

Чёрная Эмка вылетела, уйдя в занос, из-за угла, свернув на приличной скорости с Петропавловской на Лесную. Судя по лицу водителя, он многое ожидал тут увидеть, но только не самолёт. Но машина, почти не замедлив движения, вышла из заноса и рванула к финишу, к нам. Остановившись красиво, как в кино, с полуоборотом, так, чтобы перекрыть улицу. Хотя «пятый разведчик» вряд ли планировал прорываться вперёд.

Открылась задняя правая дверь, и оттуда привычным уже быстрым и пружинистым шагом, едва ли не бегом, вышел товарищ Дед. С переднего пассажирского места выскочил Васин, двигаясь с ним рядом. Мальцевские опускали оружие только после того, как лично узнавали каждого.

Березин обошёл крыло, вернее, то, что от него осталось, походя кивнул нам с Оксаной, мазнул взглядом по окровавленной морде Мухина и остановился у носилок с сероглазым, которые держали два бойца. Они остановились моментально, хотя команд Андрей Ильич никаких не отдавал.

— Товарищ командарм, поздравляю с прибытием в Тамбов, — обратился к лежавшему он.

Если б носилки держал я — точно уронил бы. Но мальцевские явно были покрепче, хотя передний и обернулся через плечо, пытаясь ещё раз взглянуть на раненого, который оказался не простым. Очень не простым.

— Здорово, Андрей Ильич, — хрипло ответил тот. — Спасибо. И за поздравления, и за то, что есть, кого поздравлять. И кого благодарить. Твои орлы?

Он кивнул на замерших у борта нас с Оксаной и Зину с Женей. Лётчик, услышав слово «командарм» вытянулся, щелкнув каблуками, одёрнул своё пальто и вытаращился на начальство, моментально приняв вид парадно-строевой. И лихо-придурковатый. Товарищ Плетнёва едва не спутала ему все карты, потому что тоже встала по стойке «смирно», выпрямив спину и разведя плечи. Бедный Мухин едва глаза не вывихнул, пытаясь одновременно есть ими и начальство, и богатые природные данные завпищеблоком. Я её оперировал после того ранения, поэтому точно знал, о чём говорил.

— Мои, Филипп Афанасьевич, — кивнул Березин. — Как долетел?

— Погано, — криво ухмыльнулся сероглазый. На жёстком лице этого сурового мужика возрастом где-то к полтиннику, с крупным носом и бровями, на которых было несколько криво заросших старых рассечений, улыбка смотрелась странновато. Она его одновременно как-то и красила, и делала опаснее. — Ветер был встречный. Свинцовый, сильный. Никак не хотел отпускать фашист.

— Гостеприимные какие, — отзеркалил злую усмешку Андрей Ильич.

— И не говори. На чужой земле как у себя дома хозяйничают. Но пора и честь знать, — в глазах командарма отразилось обещание близкой смерти. Не его собственной, а вражеской.

— Верно. А как вышло у вас обоим-то вернуться? — спросил Дед.

Я в это время показывал жестами, что носилки с темноволосым, потерявшим сознание, нужно быстро нести в госпиталь. Мальцевские посмотрели на Березина. Тот кивнул, качнув ладонью — и брюнет полетел в операционную.

— Врача одного, молчаливого самого, там оставили, — ответил сероглазый. Будто нехотя. Ахнула Зина.

— Товарищ командарм, разрешите обратиться к товарищу майору госбезопасности? — я шагнул вперёд, чувствуя, как скользнули пальцы Оксаны по рукаву шинели.

— Говори, — перевёл взгляд на меня он. Я специально встал поближе, так, чтобы ему не пришлось коситься и поворачивать голову.

— Товарищ Березин. Прошу рассмотреть возможность эвакуации военврача третьего ранга Губермана. Если таковой не будет — отработать артиллерией по периметру квадрата, коридором, чтобы дать им возможность выйти самим. От точки посадки порядка пяти километров к западу. Там полсотни бойцов, среди них много раненых.

Слышно было, как скрипели, затихая, сапоги тех, кто уносил темноволосого. И зубы сероглазого. И как гулко сглотнул Мухин.

— Думаешь, мы с Андреем Ильичом друзей не теряли? И бойцов, и полусотнями, и сотнями? — со злой горечью ответил вместо Деда командарм.

— Никак нет, Филипп Афанасьевич, не думаю. Выполняю обещание, данное боевому товарищу, оставшемуся… там, — твёрдо ответил я. Не став говорить о том, что Ваня и так поменял свою жизнь на чью-то из них двоих.

— Интересный у тебя доктор, Андрей Ильич, — помолчав, заметил он.

— Если б ты только знал, насколько, — хмуро покосился на меня Дед. — Когда тебя в отдельную палату определят, расскажу. Твоё, Ваня, пожелание я принял.

— Служу Советскому Союзу! — явно «не в кассу», но решительно ответил я, делая шаг назад.

— Все б так служили… — будто себе под нос пробурчал Березин. — Так, слушай мой боевой приказ! Военврачу третьего ранга Николину доложиться о возвращении со специального задания НКВД начальнику госпиталя. Получить замечания. И отбыть с молодой женой на квартиру к едрене матери. И чтоб неделю духу вашего не было в госпитале!

Под конец он перешёл на рублено-отрывистый, привычный командный рык.

— Есть отбыть на неделю к едрене матери! — Окся вскочила, встав рядом со мной. Такой счастливой я её, кажется, с самого новоселья не видел. Которое было только вчера вечером, а казалось, что две жизни назад.

Николай Сергеевич замечаний нам выдавать не стал. Он встретил нас на крыльце, крепко, по-отцовски обнял меня, бережно и как любимую дочь — Оксану.

— Серафима взяла пневмоторакс, там всё в порядке будет. Тимофеев жив-здоров, Калинин пришёл в себя. Он пиявок боится, оказывается, — главврач проводил нас до лавочки под клёном, усадил и начал отчитываться. Вероятно, решив даже на порог госпиталя нас не пускать, чтоб мы не принялись опять самозабвенно работать. Мимо как раз проносили командарма. Он глянул мельком на нас и, кажется, улыбнулся. С противоположной стороны носилок шагал Березин, что-то негромко говоря на ухо склонившемуся к нему Васину.

— Козырев продолжает злостно нарушать режим. Ненашевские ещё троим ноги сделали за ночь, под утро принесли. Танюша уже почти может яблоко в руке удержать…

На душе теплело.

— Николай Сергеевич, возьмите, пожалуйста, — я достал из-за пазухи и протянул ему листочек. Тот, который привёз обратно вместо штатного госпитального хирурга. Прерывисто вздохнула Оксана.

— Вот оно как… — прочитав, убрал бумагу Покровский. На лице его острее проступили горькие усталые морщины, сразу состарив.

— Нельзя было иначе, — кивнул я. Вздрогнув, когда Оксана взяла меня за руку, переплетая пальцы. Её ладонь была тёплой.

— Ясно. Война, — он глубоко вздохнул, задержав дыхание, будто заталкивая внутрь рвавшиеся ругательства или стон. — Всё, Николины, шуруйте домой, не задерживаю вас! И чтоб неделю вас тут не видел!

— Есть шуровать домой, товарищ военврач второго ранга! — подскочила жена, потянув за собой и меня.

Мы пожали руки и разошлись. Он, чуть ссутулившись, пошёл обратно, руководить «четырёхсотым». Мы — домой. Но не дошли.

— Иван Николаич! Карета подана! — возле Эмки за воротами стоял Васин.

— Да тут идти-то? — удивился я.

— Приказ имею, — весомо пояснил старший лейтенант госбезопасности.

Мы спорить не стали. Я открыл заднюю дверцу, помогая устроиться жене, обошёл машину и уселся сам. Вспоминая, как две жизни назад мы влетали в такую же, если не в эту же самую машину с разбегу. Втроём. Тогда ещё втроём.

— Там между вами, товарищи Николины, папочка лежит, — усевшись на переднее пассажирское, сказал Васин.— Распишитесь, где галочки. Трогай потихоньку, Саш.

Сашей оказался лейтенант Паньков.

— А вас как зовут, товарищ Васин? А то как-то всё… — развести руками в тесноте заднего сиденья особо не получилось.

— Василием. И на «ты» лучше, — разрешил он. — Василий Васильич Васин я. У нас в роду всех старших Ванями зовут, потом идут Васи, Пети, Саши, Лёши. Прабабка-покойница, говорят, до Серёжи даже добралась.

Неожиданно. Госбезопасность с человеческим лицом?

В папке вполне ожидаемо были расписки об ответственности за разглашение военных тайн. Окся смотрела на перьевую авторучку.

— Чего замерла-то, Оксь? — спросил я жену. — Она так же пишет, как перо, там внутри чернила есть.

— Да знаю я, — поморщилась она.

— А чего тогда?

— Забыла, как расписывалась в тот раз, у Покровского… Не запомнила, — как-то виновато пояснила стальная Оксана Пална.

— Вась, если она просто фамилию напишет — примите? — спросил я у старлея.

— Да пусть хоть крестик ставит, — отмахнулся он.

— Хватит, наставили уже, — вздохнула она. И вывела изящно: «Николина О. П.».

— Авторучку себе оставьте, — щедро разрешил Васин, принимая папку с расписками. — Дома потренируетесь подписи ставить. Фамилия-то новая, понятное дело.

— Мы найдём, чем дома заняться, товарищ старший лейтенант госбезопасности, — всегдашним язвительным тоном отозвалась она, ёрзнув по дивану ближе ко мне и положив на плечо голову.

Вася закашлялся, Саша одобрительно хмыкнул.

— Это… Ну да, учить вас, что ли, — быстро собрался обратно чекист. — Инструктаж тогда. Устный.

Это он добавил, когда Окся спешно вытащила ручку и приняла вид примерной школьницы.

— Дом по периметру под охраной и наблюдением. Выходить на улицу лишний раз не рекомендуется. Хотя, вы, наверное… кхм. Да… Продукты на кухне, уголь для колонки в ящике. Холодильник поставили…

— Холодильник⁈ — она аж в руку мне вцепилась.

— Ага, ХТЗ, сто двадцать литров, новая модель, Харьковский тракторный выпускал до войны, — пояснил он. — По любому вопросу звоните мне, номер прежний. Телефонный аппарат тоже работает, вчера провели.

Оксана смотрела на меня так, как в этом времени смотрели, пожалуй, только на самое высокое руководство страны. Наверное, завидный я жених получался: на отдельной жилплощади, с холодильником и телефоном, персональными. А ещё с повышенным вниманием со стороны НКВД, но у всех, как говорится, свои недостатки.

— Держите ключи. Это от верхнего замка́, это от нижнего, — показал Васин колечко с четырьмя ключами. А я подумал о том, сколько их было всего, и у кого находились остальные. У него-то самого́ — наверняка. — Там лично от меня в холодильнике презент. Это… совет да любовь!

— Спасибо! — хором, как октябрята, ответили мы. Жена продолжала сидеть с круглыми глазами. Я — привычно хмуро.

— Пойдём, Оксь. Отпуск сам себя не отдохнёт, — вернул я её с небес на землю. — Мы постараемся вас по пустякам не отвлекать. Спасибо ещё раз, мужики. И что подвезли — тоже. После полётов с Мухиным ноги что-то не особо ходят.

Мы пожали руки, Саша с Васей понимающе покачали головами, поджав губы. То, во что превратил Сталинский сокол Женя красивый и, главное, целый самолёт, помнили все.

Машина отбыла вдоль Интернациональной. Мы стояли у подъезда, держась за руки. В левой у меня была связка ключей, в правой — жена. Глянул на часы, звякнув ключами. Половина седьмого утра. Видимо, встали-таки часы при приземлении, тогда то же самое время показывали. Или раньше встали, в небе, когда безносая хохотала, швыряясь в нас немецким железом.

— Думаешь, прямо неделю дадут? — почему-то шёпотом спросила Оксана.

— Не думаю. Надоело думать, — отозвался я. — Пошли жильё смотреть. Заинтриговал Васин личным презентом, как думаешь, что там?

— После холодильника ничему не удивлюсь. Даже ключам от такой же Эмки, — она подняла глаза на меня и лукаво улыбнулась.

— Пешком надо ходить. Полезно это, — буркнул я, думая о том, что только вот на «чёрной Марусе» ещё за рулём по Тамбову и не катался.

— Ну пошли тогда, муж дорогой, раз полезно. С пользой будем время проводить. Для здоровья, — потянула она за рукав. Вроде и требовательно, а вроде и игриво как-то.

У двери лежал вязаный из лоскутков коврик. Уют был продуман до мелочей — эти люди вниманием к деталям всегда славились. Замки, верхний и нижний, были смазаны отменно, открылись легко и сразу. За неимением кошки или петуха, или кого там полагалось по приметам запускать в дом в первую очередь, я пропустил жену. Раздался щелчок — и в полутёмной прихожей загорелся свет, по моим меркам тусклый, но для сорок первого года вполне себе роскошь.

— Ва-а-аня-а-а… — выдохнула она. И было от чего.

Мебель в доме была. Не было ни идеи о том, как её успели сделать или хотя бы найти за такое время, а вот сама она была. И великолепная.

В кухне вокруг стола, уже нового, не того капитального гроба, что был тут в наше прошлое первое посещение-знакомство, а вполне изящного, стояли шесть стульев, тёмных, с гнутыми спинками. На подоконнике — каланхоэ и столетник. На стене — связка лука и чеснока. И портрет Владимира Ильича с мудрым прищуром. Ну, хоть не в спальне…

— Ва-а-аня-а-а! — а это прозвучало с каким-то восторгом и неверием. Я повернул голову, отводя взгляд от вождя мирового пролетариата.

В углу стояло железное чудище, больше похожее на сейф. Хромированная ручка, петли, какой-то герб в форме щита с буквами «ХТЗ». И четыре железных кривых ноги внизу. В моё время холодильники себе таких рискованных дизайнерских решений не позволяли. Но в этом времени их, кажется, вообще не было, или только штучные, импортные, поэтому жена смотрела на него так, будто это не хладоагрегат был, а лично товарищ Ленин слез с портрета на противоположной стене, сказав: «Пгивет, товагищи!». И ручкой эдак сделал, как на картинках.

— Открывай, интересно же, — попросил я.

— А как? — снова шёпотом переспросила она.

— Ручку потяни, дверь и откроется.

Внутри было аж три сетчатых полки. На одной их них лежала бутылка шампанского. Умеют чекисты удивлять.

— Найди фужеры, мать. Мы дома, — выдохнул я, садясь на стул и ставя бутылку на центр стола.

Она захлопала створками ящиков, восклицая, будто давних знакомых встречала:

— Сахар! И сода есть! И крахмал! А вермишели-то сколько, Вань!

— А фужеры? — напомнил я.

— Так в серванте, наверное? — и она выскочила из кухни.

— Ва-а-аня-а-а!!! — тут уже был не восторг, а целое торжество. Я поспешил на крик.

В серванте нашлись и фужеры, и бокалы, и рюмки, и даже чайный сервиз. Стол в гостиной вообще поражал, занимая если не половину, то треть комнаты точно. Шкафы для одежды, для книг, ещё чёрт его знает для чего вдоль стены. На них с отеческой гордостью смотрел с противоположной стены товарищ Сталин.

— Давай я хоть хлеба порежу с маслом? Было оно в холодильнике, — предложила жена, когда мы вернулись в кухню. На кривоногий сейф с гербом она по-прежнему поглядывала с восхищением.

— Неа, не надо. Держи, — я протянул ей фужер. — Поздравляю с новосельем и бракосочетанием!

— Взаимно, товарищ, — официально ответила она. — Точно кушать не хочешь?

— Точно. Потом до бутербродов доберёмся. Когда проголодаемся по-настоящему, — я чуть прищурился, глядя на то, как румянец начал покрывать любимые щёки с любимыми ямочками.

— А мы прям по-настоящему проголодаемся? — от официоза в голосе не осталось и следа. Там был живой огонь.

— Неоднократно, — уверенно кивнул я, отставляя пустой фужер.

Глава 21Медовая неделя

Недели отпуска, конечно, не вышло. Да и вообще всё не как у людей получилось, чего уж там. Медовая неделя вместо медового месяца, первый брачный день вместо первой брачной ночи, да и тот слился в памяти в один сплошной, бесконечный, счастливый миг, который я не променял бы ни на что.

Первый раз мы проголодались где-то в районе обеда. Наверное, немногим позднее полудня, если верить внутренним часам, потому что больше никаких не было в квартире, а мои наручные так и стояли. Вернее, лежали на кухне. Не ходили, в общем. Новобрачные азартно подмели холодильник. В эмалированных лоточках, укрытых марлей, очень кстати обнаружились салаты, видимо те, что остались с новоселья и которым заботливая и домовитая Зинаида не могла позволить пропасть. Оливье — не оливье, но что-то очень похожее на него, сытное, с картошкой, морковью, яйцами и зелёным горошком, только заправленное не майонезом, а сметаной. И ещё один, бодряще-витаминный, из квашеной капусты с клюквой и яблоками. Мы съели всё до крошки, сидя на кухне в одних одеялах, накинутых на плечи, и глядя друг на друга с той беспощадной нежностью, какая бывает только после долгой разлуки. Допили шампанское.

Второй раз проголодались около пяти. Или шести — сумерки за окнами лежали плотные, почти что ночные, хотя времени, вроде бы, прошло не очень много. Ориентироваться приходилось исключительно по собственному желудку и по тому, как менялось освещение за плотными шторами светомаскировки. Сообразил на плитке жареной картошечки на сале. Сало шкворчало, стреляло раскалёнными брызгами, как недавние зенитки, и Оксана, сидевшая на стуле, поджав под себя ноги, смеялась, когда я, матерясь сквозь зубы, уворачивался от очередного залпа, как наш геройски погибший «пятый санитарный разведчик». Хотя, может, ещё восстановят? А потом мы ели — прямо со сковородки, обжигаясь, дуя на ломтики картошки, хрустя корочкой. Смотреть за тем, как молодая жена уминает за обе щеки, с шумом втягивая воздух, не успевшую остыть картошку, было неожиданно потрясающе приятно.

Третий раз проголодались к девяти. Или к одиннадцати — кто ж считал-то? Под подоконником, в том «встроенном» холодильнике, который в моём времени называли «хрущёвским», обнаружились консервы. Тушёнка с чёрным хлебом, сгущёнка — с белым, залетали на ура. Да под ароматный крепкий чай, сделанный по рецепту из бородатого анекдота: «евреи, не жалейте заварки!». А ещё там, под окном, нашлись две бутылки красного вина. Я даже не стал смотреть ажурную этикетку — просто откупорил первую и разлил по фужерам. Мы пили, заедали бутербродами, и это было самое вкусное вино в моей жизни.

— Это ж надо было нарваться на такого честного мужика, — не открывая глаз, промурлыкала Окся.

Её голова лежала на моём животе, волосы разметались по одеялу, и в отличие от неё я глаз не закрывал. Не мог налюбоваться.

Кровать нам сделали — или нашли, кто их разберёт, — великолепную. В моём времени такие называли гадким словом, здесь же их торжественно именовали супружеским ложем. И это было правильно. Потому что «автодромы» или там «скалодромы» — это про спорт, а «супружеское ложе» — про жизнь.

— А чего не так-то? — уточнил я, перебирая её волосы.

— Да нет, всё так, — она потянулась, выгнув спину. Лежать смирно, сложа руки, сразу стало заметно сложнее. — Обещал жениться — женился. Обещал, что проголодаюсь неоднократно — и тут не обманул. Обещал, что всё будет хорошо, — и это, кажется, тоже сбылось. По крайней мере, пока.

— А что, надо было обмануть? — смотреть на неё становилось невыносимо.

— Ты давай даже пробовать шутить не будешь, муж, а? — не открывая глаз, она подняла левую бровь. И стала от этого ещё красивее

— Ладно-ладно, — покладисто согласился я. — Помню. За шутки-розыгрыши ты в нашей семье будешь сама отвечать. И за дефицитные товары… включая нижнее бельё.

Я покосился на люстру. Оксана открыла глаза, проследила за моим взглядом, и её брови поползли вверх, сразу обе. Там, зацепившись за хрустальную подвеску, висел предмет дамского гардероба. Вероятно, остро дефицитный.

— А я — так, и без шуток перебьюсь. Тем более ноша-то какая на мне, — притворно вздохнул я.

— Какая ещё ноша? Я, что ли? Тяжело, неудобно лежу? — вскинулась было Оксана, приподнимаясь на локте.

— Отлично ты лежишь. Не про тебя речь.

— А про что?

— Хозяйство, — печально ответил я.

— А с ним-то что? — серые озёра её глаз смотрели на меня непонимающе.

Я с фальшивой грустью качнул головой вперёд. Лёжа на высокой подушке, проделать это было не очень удобно, но она поняла. Проследила за направлением. И уставилась туда же, куда и я.

— Ого… — выдохнула Оксана. — Да уж, хозяйство… Тяжела ноша, велика-а-а…

В её голосе явно прореза́лся вполне предметный интерес.

— Я бы сказала, «неподъёмная», но так нагло врать не обучена, — она перевела взгляд на меня, и я увидел в её глазах пляшущих чертенят.

В общем, до того, как стало светать, удалось проголодаться ещё. Несколько раз. И каждый раз находилось что-то удачное и хорошее, даже в ноябре сорок первого, посреди войны, несмотря ни на что.

Толстые стены нашего дома не пропускали ни звука — вот уж правда, умели раньше строить. Ни единого хлопка дверей, ни единого голоса или шага соседей. Тяжёлые портьеры светомаскировки были пригнаны так плотно, что позволяли включать свет в любое время суток, не опасаясь того, что на огни прилетят не ночные мотыльки, а фашистские стервятники. Даже тёплые одеяла верблюжьей шерсти, колючие, но невероятно уютные, на которых так удобно было сидеть, откинувшись на витые спинки венских стульев.

— Товарищ! Товарищ! Да, вы! — крикнул я с балкона, перегнувшись через перила.

Внизу, на лавочке у подъезда, сидел боец в шинели без петлиц.

— Да, Иван Николаевич! — отозвался он, поднимая голову. Значит, наверняка был одним из тех кто, по словам Васина, обеспечивал охрану и наблюдение.

— Подскажите, пожалуйста, который час? У меня встали, — я виновато качнул на руке подаренные Березиным часы.

Боец полез в карман, извлёк свои, круглые, на цепочке, отщёлкнул крышку и вдумчиво посмотрел на циферблат.

— Четырнадцать двадцать одна! — доложил он, наконец. И добавил, чуть подумав: — Пополудни.

Видимо, обращение к человеку, стоявшему на балконе третьего этажа в шинели, но без брюк, требовало бо́льшей конкретики и некоторого особого такта.

— Душевно вас благодарю! — кивнул я и нырнул обратно в тепло, плотно притворив балконную дверь.

— Ну что? — заинтересованно спросила Оксана.

Она лежала на животе, поперёк кровати, болтая ногами, согнутыми в коленях, как девчонка на сеновале. Подбородок лежал на сложенных ладонях, локти, упиравшиеся в сбитое в гармошку одеяло, с одной стороны, затрудняли обзор, а с другой — добавляли неожиданной интриги. Неожиданной потому, что я был уверен: никаких секретов там больше не оставалось. Но всё равно какая-то интрига была.

— Двадцать минут третьего. Двадцать две, — ответил я, с трудом отводя взгляд и выставляя на циферблате двадцать три. Привычка была такая — всегда и на любых часах ставить время на две-три минуты вперёд.

— Проспорил, проспорил! — ноги в воздухе замелькали быстрее.

Ну да, не угадал. Я думал, что сейчас полдень, она — что три часа дня. Спорили на то, кто будет мыть посуду. Третий уже раз. И каждый раз чашки, тарелки и сковородка оставались немытыми. Не потому, что мы ленились, а потому, что я ну никак не мог допустить того, чтобы молодая жена просто так простаивала над раковиной. Она же, в свою очередь, проходя мимо, напрочь сбивала мне весь прицел с домоводства.

Помыть посуду удалось, если не врали часы, в седьмом часу вечера. И даже выспаться — впервые за несколько недель. Пусть и не сразу.

Проснулся я первым. На часах была половина шестого утра. На душе — май и именины сердца. Под душой урчал от голода желудок.

Я осторожно выбрался из-под руки не проснувшейся Окси. Она что-то пробормотала и сложила ладошки под щёку. Я на цыпочках вышел из спальни, притворил дверь и отправился на кухню.

Под подоконником нашлись яйца. В настоящем, пусть и четвероногом холодильнике обнаружились пучок зелени и одинокая помидорина. Дольше всего я искал миксер. Открывал все шкафчики, перебрал содержимое ящиков, даже зачем-то заглянул под раковину — и только потом вспомнил, что никакого миксера тут нет и быть не может. А вот эта пружинная хреновина, похожая на расширяющуюся воронку-спираль, в этом времени миксером и была. «Венчик» — подсказала память Вани Николина. Ну, венчик так венчик. Вот проснётся моя подвенечная новобрачная — а тут завтрак. Хорошо же? Разве плохо?

Этому секретному рецепту меня научил один старый травматолог. Они, травматологи, кажется, вообще все не дураки были в плане вкусно и сытно покушать. Но попадались среди них и вовсе уникумы, у которых кулинария была выведена на какой-то особый уровень. Они и про историю блюда расскажут, и про методику приготовления, и сделают, и угостят, и всё это — великолепно, не меняя выражения хмуро-бледного профессионального врачебного красноглазого лица.

Помидорку нужно было пробить в блендере. Которого, понятно, тоже не было. Поэтому я растёр мелко нарезанные куски в эмалированной миске толкушкой, похожей на деревянную гранату на длинной ручке. Ну, за неимением гербовой, как говорится… Снял со сковородки румяные шкварочки, бросил зашкворчавший тут же лук, нашинкованный полукольцами. Пока он доходил до требуемого карамельного цвета — взбил этим самым венчиком яйца с помидорной массой. Получилось почти так же, как с блендером и миксером. Только без них, своими руками. Разбаловалось человечество в двадцать первом веке, разленилось.

Омлет вышел на загляденье. Пышный, румяный, с золотистой корочкой по краям, наверняка вкусный. Но пробовать без жены, конечно, не стал.

— Да тихо ты, гроб четвероногий! — в который уже раз обратился я к холодильнику.

Тот и впрямь издавал звуки, каких от бытовой техники не ожидаешь. У деда в деревне стоял старый «ЗиЛ» — так вот он себе такого не позволял, хотя и дрожал иногда, едва не подпрыгивая, и порыкивал временами, будто живой. Этот же, тракторозаводской, при работе издавал целую гамму звуков: от низкого, утробного урчания до изводящего гудения рассерженного шершня. Сразу было видно, что делали его на тракторном заводе.

За этими шумами я едва не пропустил, как приоткрылась дверь и в кухню вошла Оксана в одеяле. Волосы растрёпаны, глаза заспанные, но уже живые, любопытные.

— Собаку, разве, завести? Или попугая? — потягиваясь и зевая, спросила она.

— Зачем? — удивился я, накладывая омлет на тарелки. Хотя можно было бы и со сковородки есть — тут пока не было привычки покрывать посуду хрупким тонким антипригарным слоем, который от контакта со столовыми приборами быстро приходил в полную негодность, и нужно было покупать новую сковороду. Эти сковородки были вечными. У меня там, в будущем, была такая — ещё дедовская, лет полтораста ей было. А износу не было.

— Да чтоб ты с холодильниками не трепался вслух, — она улыбнулась. — Нет, я всё понимаю: стресс, усталость, а потом счастья неземного привалило в лице меня — тут грех не спятить. Но ты уж как-нибудь держись, товарищ военврач третьего ранга.

— Да, тут уж, на таком-то контрасте, сам бог велел повредиться рассудком, — согласился я, подавая ей вилку и подвигая ближе солонку. Я не знал пока, сколько соли она любит.

Стальная военфельдшер отделила вилкой кусочек омлета. Поднесла к глазам, придирчиво осмотрела румяную корочку снизу. Покачала головой — будто расстроилась, что придраться было не к чему, — и отправила омлет в рот. И закрыла глаза, придав лицу то самое, такое знакомое выражение блаженства, что у меня аппетит едва не пропал. Или не сменился один на другой.

— Гад ты, Николин! — проворчала она, открывая глаза и потянувшись за вторым куском.

— Сейчас-то чего? — удивился я.

— Теперь пока не научусь такое же чудо готовить — спать не смогу! Такого даже наша ёксель-моксель не умеет! А говорил, женат не был, — она подозрительно сощурилась. Точь-в-точь как Ленин на портрете. Только у Ленина прищур был мудрый, а у Оксаны — опасный.

— Не был, правда. Мужики умеют готовить. Просто некоторые притворяются, чтоб на жён со спины у плиты смотреть почаще. Только не рассказывай никому — это страшный мужской секрет!

— Не расскажу, — пообещала она. — Но рецепт ты мне продашь!

— Подарю, — улыбнулся я.

— Щедрый какой, ты глянь-ка. А чего ещё подаришь? — глаза её искрились. В них снова начинали плясать кадриль знакомые чёртики.

— Да чего хочешь, — пожал плечами я. — А то, может, это?..

Я покосился на дверь.

— Это — не обсуждается даже, — она помотала головой. — Но позже. Я и так первый раз за два дня до кухни сама дошла.

Ну да, не обманула Зина. До этого я и впрямь приносил Оксану на кухню на руках и усаживал на стул.

— Давай-ка так, муж дорогой, — она отставила пустую тарелку и потянулась за чашкой. — Я сейчас дойду до рынка, а то мы тут подмели запасы капитально. А ты найдёшь же, чем заняться без меня?

— Найду, — пообещал я. — Скучать буду безмерно, конечно же. Но придётся как-то потерпеть. Копя пролетарский запал.

Я почти вовремя исправился. Почти — потому что её левая бровь всё равно подпрыгнула. Но на этот раз без угрозы, скорее, с весёлым предостережением.

— Кто запал? И куда? — рассмеялась она.

— Придёшь — расскажу. И покажу даже, — уверенно сказал я. — Мне пока надо несколько писем написать. Для товарищей с улицы Энгельса. Так что нервного напряжения потрачу массу: по тебе скучать, этим писать…

— Ты, главное, дождись меня, родной. И никуда не уходи, не уезжай и не улетай.

— Не-не-не, — я замахал руками. — Летать я вообще больше никогда не буду. У меня «синдром Мухина» теперь: я как самолёт вижу — сразу помирать начинаю. Так что максимум — до рынка. И то пешком.

— Вот и славно, — она встала, поцеловала меня в лоб и ушла одеваться.

А я принялся за посуду.

Через несколько минут после того, как за Оксаной закрылась входная дверь, а я перемыл тарелки и разложил на столе в гостиной бумагу, перо и чернильницу, готовясь наконец-то написать те самые письма, о которых говорил жене, раздался звонок.

Повезло, что я ещё не успел макнуть ручку в чернильницу — точно бы клякс наставил. Звук был резким, пронзительным, совершенно неожиданным в тишине пустой квартиры. Подумав, пошёл обратно к двери. Звонило тут всё примерно одинаково, что телефоны, что школьные звонки, что дверные, что трамвайные, наверное, но звук шёл из прихожей. На пороге обнаружился Березин.

— Здравствуй, Ваня. Пустишь? — спросил он.

По голосу и виду было ясно, что товарищ Дед был не в лучшей форме и не в лучшем настроении, но по-прежнему смертельно опасен.

— Здравствуйте, Андрей Ильич, конечно, проходите, — я отступил в сторону, резонно предположив, что не настолько тронулся, чтобы закрывать двери перед носом майора госбезопасности. — Прошу в гостиную.

Он стянул в прихожей неожиданные калоши, оставив их в калошной стойке, которую я, откровенно говоря, и не приметил раньше, и прошёл в комнату уверенно, так, будто это я был у него в гостях, а не наоборот.

— Стишатами балуешься? — кивнул он на стол с листами бумаги и чернильницей, усаживаясь на диван, под портретом товарища Сталина.

Я за это время успел зайти на кухню и прихватить кружку и чайник, ещё горячий. Заварочник тоже стоял на столе, рядом с бумагами, как и моя чашка. Если уж выдался шанс готовить документы под чай, а не под звуки обстрела, госпитальную суету и стоны раненых — грех не воспользоваться.

— Упаси бог, — покачал я головой, ставя посуду на журнальный столик у дивана. Запоздало подумав, что не самую лучшую фразу выбрал для разговора с НКВД. — По заданию зам наркомздрава, товарища Миловидова, делюсь соображениями касательно организации военной хирургии в Красной Армии.

— Это хорошо, — непонятно, что или кого именно похвалил Дед — не то меня, не то чай, отхлебнув которого, прикрыл глаза, не то Сергея Ивановича, за то, что тот так прозорливо велел мне поделиться мыслями с народным комиссариатом здравоохранения.

Я не ответил. Развернул стул от стола и сел на него, глядя на гостя с ожиданием. Понимая, что за таким визитом могло следовать что угодно, от возвращения в госпиталь, до отправки в Москву в опломбированном вагоне. Или очередного полёта с Мухиным. На каком-нибудь шестом по счёту разведчике.

Березин не спешил. Глаза под седыми бровями смотрели на меня пристально, как в тот раз, когда в кабинете Митряшова он считывал мельчайшие движения мимических мышц, контролировал размер зрачков, ещё по каким-то, одному ему ведомым условиям оценивал состояние собеседника. Или допрашиваемого. Но вопросов пока не было.

Зато потом пошли ответы.

Глава 22Камень с души

— Ты, Ваня, парень молодой. Но человек военный. Поэтому, думаю, поймёшь меня правильно.

Андрей Ильич вздохнул и с сожалением поставил чашку на блюдце. Так, что ни звука не прозвучало, будто донышко и не коснулось тарелочки. Чистые руки чекиста не дрожали.

— Но для начала хочу от тебя соображения выслушать. Про то, как всё прошло. Своими словами.

Ну да, вот и допрос. Вернее, беседа, конечно же. Задушевнее не придумаешь. Но к ней я был готов — ещё в самолёте начал готовиться. И когда мы неслись в Эмке по ночному Тамбову. И потом ещё раз — когда стояли на Лесной, глядя на разбитый самолёт Мухина. А самые первые мысли на этот счёт появились уже тогда, когда услышал вопрос Деда про прыжки с парашютом.

— Матом можно? — только и уточнил я, подумав, что Окся бы тоже такую шутку не одобрила. Хотя я и не шутил вовсе.

— Нужно, — кивнул Дед.

Мысли о собственной исключительности и о том, что меня за все имевшиеся и будущие заслуги стоило бы холить, лелеять, беречь и стеречь, пропали ещё по пути «туда». Когда глубоко подышишь, перестанешь излишне ярко эмоционировать, пусть и исключительно внутри, сохраняя привычную хмурую морду снаружи, многое становится яснее. Под гул винта, ощущая слева тепло Оксаниного тела, аромат ландыша, непонятным образом одолевавший бензиновую вонь, удалось это и мне. И с точки зрения рациональности я чекистов вполне понял.

Допустим, поступил сигнал: где-то в окружении находится раненый генерал или другой высокий чин. Может, вообще самого́ Сталина сын — кто его знает? Я вот, к примеру, не знал ничего про них, помнил только, что сыновей было двое, и один из них, кажется, служил в авиации. Ответственные товарищи из НКВД, знающие куда больше меня, решают, как можно эвакуировать фигуранта, который, вероятно, к тому же ещё и какой-нибудь там секретоноситель. Наверняка прорабатывая параллельно варианты того, как накрыть квадрат огнём своей же артиллерии или бомбами, если эвакуация сорвётся.

Выясняют попутно, что в Тамбове на аэродроме совершенно случайно или, наоборот, нарочно находится самолёт-разведчик с высококлассным экипажем. И что в том же Тамбове есть врач, обладающий подтверждённым опытом проведения операций в воздухе, пусть и вызывающий массу вопросов. Но зато точно умеющий работать, умеющий спасать, с высокой долей вероятности и низкой — летальности. И если бы те ответственные товарищи спрашивали мнения у врачей, у Гориневской или Приорова, например, те, наверное, костьми бы легли, но меня прикрыли бы как-нибудь. Да только кто бы их спрашивал.

И мы с Оксей и Ваней полетели на поющем пятом санитарном. И сделали то, что должны были сделать. И вернулись. Хоть и не все.

В общем, удалось почти без мата. Я описал детально действия Мухина и Акуленко, подчеркнув, что такого пилотирования — высокого класса, помноженного на невероятное везение, — и представить себе не мог. Рассказал, как мы прорывались через зенитный огонь, как садились на лесной просёлок, как бойцы Борзунова разворачивали самолёт. Дословно передал разговор с самим капитаном. Подумав, рассказал даже анекдот про Чапаева, над которым Березин тоже похихикал, но, кажется, исключительно из вежливости.

Про обратный путь рассказывал подробнее. Про то, как Мухин орал на меня, требуя бросить одного из раненых, и как я отказался. Про то, как Губерман подал мне записку с просьбой оставить его. Про то, как Оксана закрывала дыры в обшивке собственным сапогом. Вот тут-то и чуть позже пара крепких выражений и проскочила. Но Дед не поморщился, только слушать стал ещё внимательнее, подавшись вперёд.

В финале я ещё раз отметил высокий уровень подготовки Сталинских соколов, не забыв и про Мальцевских бойцов, что так грамотно оцепили периметр вокруг самолёта. Который, кстати, не загорелся только потому, что бензин весь, до последней капли, сжёг гораздо раньше. И про чёткую работу персонала «четырёхсотого», конечно, упомянул.

— Военврач третьего ранга Николин доклад закончил.

Андрей Ильич молча налил себе ещё чаю. Движения его были медленными, будто сонными. Он поднял чашку, отпил, прикрыл глаза. Поставил чашку на блюдце — опять без единого звука. Вздохнул.

— Второго.

— Что «второго»? — не понял я. Сегодня же, вроде, третье? Или уже четвёртое?

— Второго ранга, — так же тяжело вздохнул Березин, повернув голову и глянув искоса на портрет на стене. — Приказ уже есть. Поздравляю, товарищ военврач второго ранга. И на-ка вот…

Он наклонился и открыл потёртый портфель, сиротливо лежавший у ножки дивана. Я в который раз поразился многогранности товарища Деда. Такого на улице встретишь — нипочём не подумаешь, что волкодав. Старичок обычный, благообразный вполне, при пальто и калошах, в шапке «пирожком», как у Керенского на старых фото. Портфель ещё этот сиротский. Инженер на пенсии, учитель или счетовод из жилконторы. Пока в глаза ему не глянешь.

— Указом Президиума Верховного Совета СССР, — произнёс он, — военврач второго ранга Николин Иван Николаевич и военврач третьего ранга Николина Оксана Павловна награждаются медалями «За боевые заслуги» и «За отвагу».

Березин говорил вполне по-Левитановски: торжественно, размеренно, чётко. Но смысл до меня доходил медленно.

Я завороженно смотрел на то, как покрытые морщинами, шрамами и пигментными пятнами руки поочерёдно извлекали из дурацкого вытертого портфеля награды, петлицы, удостоверения к медалям. Вот «За боевые заслуги», серебристая, на красной колодке. Вот — «За отвагу», которую носили с гордостью даже генералы. Вот — петлицы с двумя прямоугольниками-«шпалами», новенькие.

— Я «Красную звезду» тебе просил, — глухо проговорил Березин, и в его голосе мне послышалась досада. — Там сказали: позже.

— Это… Служу Советскому Союзу, — едва выговорил я.

— Ещё как, Ваня, ещё как, — кивнул он. Положил, видя, что я рук за медалями не протягиваю, всё на стол — аккуратно, рядком, как инструменты перед операцией. Сел обратно на диван и продолжил уже совсем другим тоном, будничным, каким не репродукторы со столбов, а живые люди между собой разговаривают.

— Мы с Ершаковым, с Филиппом Афанасьевичем, с восемнадцатого года знакомы. В двадцатом на Латвийском фронте вместе были. Он командир очень хороший, Ваня. Не каждому после того, как одну армию потерял, Родина другую доверяет. Ему вот доверила.

Я молчал. То, что сероглазый оказался командармом, уложить в голове отчаялся ещё там, на Лесной, у разбитого самолёта. Решив, что для меня, как для врача, он всё равно был просто раненым, которого надо было спасти.

— С Семено́вским Федей… Фёдором Алексеевичем — поправился он, — в двадцать пятом мы познакомились, в Средней Азии. Жарко там было. Бухара, Хива…

Он вряд ли говорил о погоде в тех годах и в тех краях. Известные в моём времени дынями, пловом, бухарскими евреями и трудолюбивыми узбеками, в начале века они были местами, где горнило революции превращалось в адово пекло. Басмачи, английские шпионы, белые отряды, недобитые эмиры — всё кипело под белым солнцем Туркестана.

— Это сейчас он член Военного совета, корпусной комиссар, а тогда-то — батальонным политруком был.

Кем был тогда, в ту пору и в тех краях, сам товарищ майор госбезопасности, я как-то спрашивать не стал. То, что вместо одного генерала мы выдернули из-под носа у фашистов сразу двоих, тоже в голову не лезло. Там и один-то никак улечься не мог.

— Про «Красное звезду»-то я не просто так сказал, — помолчав, продолжил он. — Есть мнение, что опыт твой передовой неоценимую помощь и поддержку Красной Армии окажет, да и всему советскому народу.

Я напрягся. В фильмах и книгах, особенно поздних, конца двадцатого-начала двадцать первого веков, после таких посулов всегда шло что-нибудь, с реальностью совместимое слабо. Да и с жизнью, порой. Хотя, у ранних классиков тоже встречалось. «Привези-ка ты мне, батюшка, цветочек аленький…».

— Начинают формироваться группы, отбор строгий, как у лётчиков, — о как, у нас бы сказали: «как в космонавты». — Партия и правительство пока не определились с местом и прочими деталями. Но ты на всякий случай тут это… не обрастал бы…

По лицу Деда было непонятно, на самом деле ему было неприятно говорить мне это, или он снова играл роль «доброго друга» из НКВД. Но если и играл — то виртуозно. Я так не умел точно, и не пробовал даже никогда. И моё отношение к тому, что всё это придётся оставить, наверняка читалось крупными буквами. Супружеское ложе, светильники, верблюжьи одеяла… Даже чёртов четвероногий гроб Харьковского тракторного завода вдруг сделался мил и дорог, как родной. Как всё-таки быстро человек привыкает к хорошему…

— Открой форточку, что ли? — вдруг попросил Березин. — Душно.

Житейская просьба волкодава, сказанная мирным, почти стариковским голосом, дошла до меня тоже не с первого раза. Хорошо, что до окна удалось с первого дойти на деревянных ногах. Повернул и поднял шпингалет, потянул внутреннюю створку на себя, наружную толкнул осторожно на улицу. Холодный ноябрьский воздух ворвался в комнату, пахнущий морозцем и угольным дымом. Госпиталь, в отличие от нового дома, стоял ближе к «частному сектору», там чаще дымком печным тянуло, дровяным, он как-то приятнее.

— Садись давай, — махнул на стул Березин. — Это не все новости-то.

Я упал на сиденье, как дрессированный.

— Задумка твоя про артподготовку Ершакову очень по душе пришлась, — продолжал Дед. — Его как ваша Серафима Николаевна со Славой Коркуновым обработали, и как палату ему определили отдельную, с телефоном, так он сразу всех в ружьё поднял. Говорю же, мировой командир…

Он отпил чаю. Я не стал. Не было уверенности, что не обольюсь. Так и сидел, затаив дыхание, боясь спугнуть.

— Утром радировали. Группа Юры Борзунова вышла из окружения. Капитан-то он, конечно, такой же, как я — Матильда Кшесинская, прости господи, — Дед снова покосился на портрет Сталина, на этот раз почти виновато. — Но дело своё знает крепко, ещё с Гражданской.

Я не дышал.

— Почти двести душ выбралось, Ваня. С оружием, со знамёнами, с ранеными. И Губерман твой с ними.

Воздух ворвался в лёгкие аж со свистом.

— Ранен? — только и спросил я.

— Контужен, говорят, легко, — поморщился Березин. — Но орёл, конечно. Сам идёт, от помощи отказывается. Говорят, вытащил на себе двоих из тех, кого успел прооперировать после вашего отлёта. Перевязки, транспортировка — они там с Юркой развернулись от души.

— Ну, да это бывает так, — продолжил он после долгой паузы. — Когда понимает человек, что со смертушкой своей разминулся, «едва соприкоснувшись рукавами», как Мариночка писала, добрая ей память…

Нет, с такими собеседниками точно задохнуться можно. Вместо ожидаемых цитат из Маркса или Владимира Ильича — Марина Цветаева. Кто следующий, Рабиндранат Тагор? Джавахарлал Неру?

— В общем, сладили дело, сладили. Так что ты ни себя, ни меня, ни командарма не кори. Сняли грех с души. Хоть один — но сняли, — он вздохнул. Алмазной крепости человек, дышать может.

За окном раздался переливчатый хулиганский свист. Я смотрел на Андрея Ильича не моргая и поэтому заметил, как странно, по-волчьи, шевельнулись его уши.

— Так, засиделся я у тебя, Ваня! — он вдруг засобирался. Вроде бы и неспешно, но довольно энергично: допил чай махом, поставил чашку, поднялся, застёгивая пиджак. — Благодарствую за угощение, но пора. Дела, сам понимаешь. Давайте, отдыхайте, сил набирайтесь. Питаться регулярно не забывайте, главное, а то ж дело молодое…

Товарищ Дед лукаво подмигнул мне правым глазом. Я в ответ хлопнул обоими, медленно, как филин или лемур в зоопарке.

— Да отомри ты уже, товарищ военврач второго ранга! — велел он.

Я смог только ещё дважды моргнуть. Речь отказывалась возвращаться, как после инсульта. В голове была звенящая пустота, как после нокаутирующего удара. Новости были из того же разряда: друг, которого я оставил в окружении, жив. Почти двести человек, которых я даже не знал, вышли к своим. Моя дурацкая идея про артподготовку, которую я выдал экспромтом у разбитого самолёта, сработала.

— Это… — Березин вдруг замер на полпути к двери. — Свои старые петлицы Оксаночке отдай, ладно? Не нашлось нужных-то. Она тебе новые пришьёт, а сама в твоих, геройских, пощеголяет пускай. Хотя что-то думается мне, недолго вам со «шпалами»-то ходить. Того и гляди до «ромбов» дослужитесь. Не надо только опять про «Служу Советскому Союзу» мне!

Тут я уже ртом хлопнул, закрывая, потому что именно это и хотел сказать.

— Ах ты, голова-то садовая! — Дед шлёпнул себя по лбу. — Держи-ка вот, забыл совсем!

И товарищ майор госбезопасности снова поразил меня уровнем подготовки, потому что из пальто, что он повесил на вешалку в прихожей, появились поочерёдно: букет белых хризантем, бутылка шампанского, завёрнутая в папиросную бумагу, и ещё одна — с коньяком. Какие там, к чёртовой матери, Акопяны, Кио и Копперфильды со своими скучными фокусами, куда им до советского НКВД!

— Всё, давай, привет! — он крепко пожал мне руку и сам захлопнул за собой дверь.

— Вань, ты чего? — она открылась перед так и стоявшим в прихожей мной через две или три минуты, явив на пороге румяную с морозца молодую жену. И Колю Чарного, увешанного сумками, как старуха-мешочница.

— Это тебе, — сказал я, вручая ей букет и шампанское. — А это — тебе. Проходите.

Бутылку коньяка, не найдя способа лучше, сунул в одну из Колиных сумок и развернулся вполоборота в сторону кухни.

— Ты заболел, что ли? — с тревогой спросила Окся, стягивая спешно сапог, скинув шинель прямо под ноги оторопевшему санитарно-грузовому казаку.

— Ванька Губерман живой! — отозвался я. И наконец-то вздохнул полной грудью.

— Живой⁈ — переспросила она шёпотом. Словно боялась, что если скажет громче — всё окажется неправдой.

— Да.

Она не заплакала, не закричала, не бросилась мне на шею. Просто стояла посреди прихожей в одном сапоге, потому что второй так и не успела снять, и смотрела на меня глазами, полными слёз.

— Вышли они, говорят. Если повезёт — вернётся к нам Иван Израилевич. Может, и ещё куда отправят, в тыл или в Москву. Он давно хотел в Москву, — сказал я.

— Откуда… — начал было Коля. Он отцеплял от посиневших пережатых пальцев ручки-петли сумок, а те никак не хотели отцепляться.

— Андрей Ильич рассказал. Заходил давеча с подарками и новостями. Цветы от него, кстати.

— Ну-ка, — Оксана наконец совладала и с собой, и со вторым сапогом. — Все — на кухню. Расскажешь подробно ещё раз, за столом. Ну что ты за человек-то такой, Николин⁈ Такие новости вываливаешь в прихожей, как мешком из-за угла, твою-то…

Она махнула рукой, не договорив.

Мы прошли на кухню.

— Садись, Коль, — сказал я замеревшему в дверях Чарному. — Чего столпился?

— А я это… — он замялся. — Я ж только помочь. У нас тоже… Лида там… Она просила зайти, если новости какие.

— Так она дома? Ну-ка беги, зови сюда! В четыре-то руки мы вам живо «сонату до мажор» исполним! — командно велела товарищ жена.

И он рванул к себе прямо в портянках, благо — жил на той же лестничной площадке. А я подумал о том, что неплохо было бы тапочки завести. И что Окся и впрямь сильно переволновалась. Трудно сходу придумать ситуацию, в которой сирота из рабочей семьи вот так к месту вспомнит про сонату Моцарта для фортепиано, которую действительно играли в четыре руки.

Лида пришла, переваливаясь и косолапя по-медвежьи. То, как оберегал её Коля, смотрелось трогательно: он даже ладонь на край стола положил, когда та садилась, чтоб животом не задела.

— Привет, Лид! Сможешь хлеба и сала порезать? — спросила Оксана, толкая меня к раковине с картошкой и выдавая нож.

— Смогу, — робко ответила Чарная. И перед ней тут же образовалась буханка ржаного и приличный, не на полкило ли, шмат сала.

Насчёт «до мажора» ничего не скажу, но что-то очень похожее на ужин «под чарочку», как говорил один знакомый травматолог, нарисовалось вполне оперативно. Да и рук-то оказалось аж восемь — Колю запрягли чистить и резать лук, сказав, что он как есть самый геройский казак из присутствовавших.

У нас были рюмки, у Лиды — стакан, куда заботливый муж подливал ей из кувшина воды, в которой Оксана развела земляничного варенья. Кувшин пах летней лесной поляной. Глаза за столом сверкали утренней зарёй.

— К новостям, — я развёл руками. — Ваня жив. Группа вышла. Товарищ Березин лично посетил, рассказал.

— Слава богу, — выдохнули наши жёны хором. А я только головой качнул, давая понять Коле, что для комсомольской максимы «Бога нет!» сейчас вообще не время и не место.

— Продолжаем сводку. Сейчас, минуту. Не спим, кушаем, выпиваем! — с этими словами я вышел в гостиную.

А когда вернулся, Оксана с тревогой посмотрела на шинель, которую я держал в руках. Мою шинель.

— Куда? — спросила она тихо.

— Не дождёшься, — успокоил я, садясь за стол. — После ужина отпори петлицы, пожалуйста. И на свою пришей. Свои сдай завхозу.

— Какому? — переспросила она, глядя на меня непонимающе. На лице сержанта Чарного начала расцветать улыбка.

— Непринципиально, — отмахнулся я. — Или, вон, Коле отдай, он разберётся.

— А ты как же без… — улыбаться начала и Лида, но Окся пока так и не сложила одно с другим.

— А мне новые прислали. Вот, — я аккуратно выложил петлицы с двумя «шпалами». — А это — нам с тобой обоим, жена. Говорили же про одну сатану.

Из нагрудного кармана появились одна за другой и легли на стол четыре медали.

— От Президиума Верховного Совета. «За боевые заслуги» и «За отвагу». Поздравляю, товарищ Николина. Эти — твои.

Окся посмотрела на медали. Потом — на меня. Потом — опять на медали.

— А эти? — только и спросила она.

— А эти мои, не всё ж отдельно взятым Оксанам Палнам-то геройствовать? Иногда и скромные военврачи могут себе позволить.

Она вскочила, едва не опрокинув стул, шагнула ко мне и обняла крепко, до хруста. Я чувствовал, как вздрагивают её плечи.

— Даже не знаю, как теперь Зинаиде Ивановне сообщить… — вздохнул я.

— О чём? — жена отстранилась, вытирая слёзы внутренней стороной запястья.

— Да о подвигах твоих! Как есть помрёт от зависти!

— Ну, это, положим, вряд ли, — рассмеялась она, а за ней и Коля с Лидой. — Некогда ей. У них там с Мухиным такие лямуры с тужурами, что весь «четырёхсотый» на ушах стоит!

Глава 23Зебра полосатая

Посидели мирно, по-домашнему. В какие-то минуты даже казалось, что за плотно закрытыми шторами не ноябрьский Тамбов сорок первого, а какой-то другой мирный город, другое время. Но на столе так и лежали боевые медали, а на каждом из участников застолья были фронтовые гимнастёрки. Мы пели песни и шутили, наши жёны смеялись, и от этого ещё острее было понимание того, что это хрупкое счастье могло закончиться в любой миг стуком в дверь или телефонным звонком. Ещё дороже, бесценнее оно делалось.

Чарные ушли около восьми, Лида начала засыпать за столом. Не слушая возражений, Оксана всучила Коле две плитки шоколада и кулёк со свежей говяжьей печенкой, велев приготовить и съесть если не сегодня, то завтра-то уж точно. Он пообещал вывесить за окно — народ в этом времени был менее избалован, зато уж точно более приспособлен к тяготам и лишениям. Которые только начинались.

До половины одиннадцатого я писал, добавив к предложениям по организации военно-полевой хирургии ещё и приходившие уже раньше на память опыты Владимира Васильевича Кованова с кровью, человеческой и бычьей. Подумав было, что не стоило, наверное, так сильно светиться, выдавая знания из разных направлений медицины, от хирургии до гигиены и санитарии, от гемотрансфузии до протезирования. Но решив, что всё равно уже поздно. Кого ещё я мог насторожить, если на личных письмах, адресованных одному молодому хирургу дивврачом, и так стояла резолюция наркома внутренних дел?

Оксана пару раз неслышно заходила и так же выходила, оставляя свежий чай и бутерброды. Да, в этом времени, как и в годы её детства, наверное, с почтением и уважением относились с работникам умственного труда. Она, выросшая в профессорской семье, точно была готова на всё, чтобы обеспечить мне идеальные условия для работы. Другое дело, что здесь были именно работники, и именно умственного труда, а не звёзды креативной индустрии, которые в моём времени получали совершенно дикие деньги за всякие непотребства, которые показывали потом в Интернете. С ума ведь можно сойти: ни компьютеров, ни всемирной паутины, а люди возводят плотины, строят колоссальные сооружения, заводы, технику разрабатывают… Хотя да, теперь не строят, теперь перевозят за Урал и собирают заново. Без вай-фая, бесконтактных оплат и беспилотных поездов. Сами. Вместе. Всей страной.

— Тебе долго ещё? — тихонько спросила жена, подойдя опять неслышно и обняв.

— Минут пятнадцать, Оксь. Таблицу сейчас закончу — и всё, — я глянул на часы. Четверть одиннадцатого.

— Ужинать будешь?

— Да я только и делаю, что ем, — улыбнулся я, кивая на последний из оставшихся бутербродов. — Не успеваю проголодаться.

— Я тогда в спальне буду. Не сиди долго… Вань…

Я поднял глаза от записей, почуяв в голосе стальной жены вопрос и неожиданное сомнение.

— А как мне военврача дали? Я же высшего образования не имею…

А я ещё думал — чего это она с таким сомнением на петлицы смотрела, когда уносила пришивать на свою шинель. Но тогда ничего не спросила, а теперь вот не удержалась.

— Забыл, Оксь, точно. Это тут где-то было у меня, сейчас… — найти под ворохом бумаг нужные получилось быстрее, чем я думал, но всё равно не сразу. Она напряжённо смотрела за моими руками. — Вот, нашёл. Держи, изучай. И не сомневайся в присвоенном звании. Его ответственные товарищи присваивали, не чета нам, шантрапе…

Слова этого времени всё чаще проскакивали в моей речи. Я всё больше становился человеком этой эпохи, действуя и говоря так, что вопросов возникало уже меньше. По крайней мере в быту. Потому что на работе их по-прежнему оставалась масса, как и у тех самых ответственных товарищей, надо полагать. Но пока они не задавали их вслух в закрытых кабинетах, нацелив в глаза яркий свет. И это очень радовало.

Оксана осторожно рассматривала документы. Свидетельство об окончании Харьковского военно-фельдшерского училища пограничных и внутренних войск НКВД. Справка о прохождении курсов усовершенствования для среднего медсостава. Предписание начальника санитарного управления Юго-Западного фронта о командировании военфельдшера Смирновой О. П. в Куйбышевскую военно-медицинскую академию Красной Армии для прохождения ускоренного курса обучения. Диплом о присвоении квалификации «врач». Аттестационный лист с представлением к присвоению воинского звания «военврач 3-го ранга». Последние два документа были выданы четыре дня назад.

— Вот это да… — выдохнула она.

— Ну да, как-то так, — согласно вздохнул я. Понимая, что ей, дочери расстрелянного профессора, подобное внимание со стороны органов вряд ли было нужно. Но им нужен был я, а мне — она. И пока нам всем, кажется, очень везло.

Жена молча поцеловала меня в макушку и ушла, забрав все свои новые документы и притворив неслышно дверь за собой. Я продолжил работу, засиживаться и впрямь не планируя.

А залёживаться нам не дали.

Телефон утром затрезвонил так, что смахнул меня с кровати, как метлой. Сонная Оксана шарила руками по прикроватной тумбочке и успокоилась, как только нащупала Наган. Глаз при этом почти не открывая. Вот тебе и «не Тамбов» и «другое время». То самое время, сорок первый год.

— Николин! — выдохнул я в трубку.

— Васин, — выдохнула она в ответ. — Прости, что рано, Вань. От Воронежа эшелон идёт. Говорят, с тобой бы лучше, чем без тебя.

— Когда прибывает?

— Два часа точно есть.

— Принял, будем. На станцию же, так?

— Ага. Спасибо!

— Да не за что, Служу Советскому Союзу, — за что спасибо-то? За готовность делать свою работу?

— Принял. Отбой связи.

Замолчавшая трубка звякнула о рычаг. Медовая неделя подошла к концу.

— Фево, Вань? — когда я вернулся в спальню, Оксана заканчивала закалывать шпильки, пара штук ещё была у неё во рту, поэтому слышно было неразборчиво.

— Эшелон с Воронежа, через два часа только будет, не спеши. Позавтракать ещё успеем, — успокоил её я.

— До фтанции пять минут нефпефным фагом, тут не то, фто пожавтракать, — проговорила она откуда-то между шпилек. Уже стоявшая перед трюмо в гимнастёрке.

— Ну, у товарищей работа ответственная, сама понимаешь. Это мы, врачи, без царя в голове, а у них всё по инструкции, — начал одеваться и я.

— Васин звонил? — шпильки кончились, вернулась привычная дикция.

— Он.

— Толковый, вроде. Просто так дёргать не станет, — нахмурилась Оксана.

— Там все толковые, других не держат, — согласился я. — Видимо, опять непростой эшелон. В прошлый раз целого дивврача с генерал-майором привезли. Кого-то в этот раз надует?..

— Да кого бы ни надуло, — решительно сказала она. — Наше дело правое, враг будет разбит, Победа будет за нами! Товарищ Молотов зря говорить не станет.

— Это точно.

Вышли всё равно с запасом, за час с небольшим. Пока закрывали дверь, из своей выскочил Коля.

— Я захлопну, никому не открывай! Я ключи взял! — сообщил он в собственную прихожую и прижал дверь плечом, прослушав характерный щелчок и удовлетворённо кивнув. — Ну чего, по коням?

— Пешком дойдём, всё тебе скотину мучать, изверг-эксплуататор! — видимо, в преддверии надвигавшейся привычной работы, занял своё место и привычный образ героической язвы-военфельдшера. То есть, товарища военврача третьего ранга, конечно же.

— Да я ж фигурально… — смутился Коля.

— Ой, иди уже, санитар-любитель! — отмахнулась она.

— Чойта я любитель-то? — вскинулся он.

Мы спускались по широкому лестничному пролёту, и Коля задрал голову, глядя на неё.

— Я на фельдшерские курсы при госпитале зачислен! А сестринские уже окончил, и бумагу имею!

— Когда успел-то? — не унималась жена.

— Экстерьером! — гордо сообщил Чарный, оступившись. Я поймал его за рукав.

— Фокстерьером, — хмыкнула Окся. — Надо говорить «экстерном». Под ноги смотри, а то убьёшься ещё, не ровен час, лечи тебя потом…

Перешучиваясь, прошли в сторону Вокзальной площади, миновали Дом Культуры, обошли здание вокзала. И замерли. Ну, то есть мы с Оксаной остановились, Коля шёл себе, как ни в чём не бывало.

— Чего замерли-то, Николины? А-а-а, вы ж не видали ещё! Вчера только закончили. Красиво вышло, да?

Мы молча синхронно кивнули. Красиво — не то слово. Невероятно — вот это больше подошло бы.

На месте четырёх шатровых палаток, где располагались первые летучие носилочные фуникулёры, стояла капитальная постройка: дом или барак, площадью больше исходных раза в три. По краям площадки были похожие, но поменьше. Судя по трубам и тянущимся проводам — все с отоплением и полной электрификацией. А если предположить, что вон те пристройки-флигеля — это помещения для полевых кухонь…

— Да пошёл бы ты к чёртовой матери, ёксель-моксель! Сказано — сухих дров принести, значит, сухие нужны, а не это дерьмо плесневелое! Здесь раненые, госпиталь, операции, стерильно всё, а ты, мухомор, грибок мне тут будешь разводить⁈ Женя, скажи ему!

То, что сказал знакомый голос товарища капитана военно-воздушных сил СССР, сомнений не оставило — это были помещения именно для полевых кухонь. Их легендарная хозяйка была при них, а при ней каким-то боком оказался и лётчик-ас. Вот и сходили в отпуск на пару дней. Ну, на три дня, ладно. Но кто и как успел тут всего этого нагородить⁈

— Иван Николаичу! — главный рукодельник-ногодельник Ненашев подходил неторопливо, важно.

— Здравствуй, Кондратий Степанович! — я протянул ему руку. — Это как же такое чудо вышло?

— А никакого чуда нету, каркасно-щитовое строительство энто, — авторитетно заявил он, оглаживая бороду. И на строения поглядывая с гордостью. — «Засыпухами» ещё зовут их. Щитов наколотили, заместо фундаменту столбов поклали, шлаком с опилками да землицей засы́пали — вот тебе и объект. Тросы натянули, столы поставили позавчера, как раз паровозом привезли. Там линий энтих не три, а шесть уж. Но работают исправно, энто я тебе говорю!

— До чего советская наука и техника дошла, — поражённо проговорила Оксана. Глядя за тем, как из кухонного флигеля какого-то красномордого гражданина пинками выгонял матерившийся Мухин в отмытом от крови кожаном пальто-реглане.

— Ну, с такими помощниками ещё не туда дойдёшь, — вздохнул старый плотник, косясь на пару бойцов НКВД, с интересом наблюдавших за сценой «противостояние ВВС и службы снабжения».

— Вань, салют! — махнул Женя, увидев нас. И финально напутствовал красномордого, — Хоть избу свою на дрова разбери, а сухими госпиталь обеспечь, понял⁈ Ишь ты, моду взял, Зинаиду Ивановну, героическую завпищеблоком «четырёхсотого», подводить! Сам дерьмом таким печку топи, спекулянт!

— Ты б не разорялся так, товарищ Мухин, — подходя, сказал я, пожимая ему руку.

— А чего⁈ Ты б видал, что за дрянь он заместо дров привёз! — не внял тот.

— Ты слушай доктора-то, летун! — подключилась и Оксана.

— Ну, уж и пошуметь малость нельзя, что ли? — заметно сбавив обороты, отозвался он.

— Почему нельзя? Можно. Но если швы разойдутся, и морда у тебя опять треснет — нам же лишняя работа, — с милой улыбкой пояснила жена. И невзначай поправила кокетливо петлицу.

— Ого! Поздравляю с присвоением звания, товарищ военврач третьего ранга! — разулыбался Мухин. Но тут же покосился на меня, улыбнувшись ещё шире. — И тебя, товарищ военврач второго ранга!

— Спасибо, Жень! Ну, чего тут и как? Ты-то наверняка знаешь? И как там Саня?

— Саня в порядке. Правда, выглядит — не приведи бог. Ему иголок во-о-от такенных в руку натыкали, снаружи их кольцами обтянули, ходит с рукой набекрень, а она, как колпак от Як-1, — начал он, видимо, с главного.

— А почему набекрень? — насторожился я.

— Там, Славка сказал, в двух местах там поломано было, под локтем и над ним, поэтому хреновин тех аж две пришлось на Саню извести. И их промеж собой стянули болтами, представляешь? — вытаращил глаза он.

Так, если аж два аппарата потратили на лётнаба, имея рядом целого командарма со сходной травмой, значит, нехватки в них нет. Это хорошо.

— А что за Славка? — уточнила Оксана.

— Славка-то? Да Коркунов, хирург из «четырёхсотого». Ты не знаешь его, что ли? — удивился Женя.

— Знаем-знаем, — успокоил я лётчика. Не став говорить, что познакомились с тем хирургом в аккурат за несколько часов до того, как и с самим товарищем Мухиным, когда принимали эшелон перед новосельем. С которого махнули в свадебное путешествие, под Вязьму…

— Он мировой мужик! — продолжал нахваливать его Женя. — От давления меня вылечил! Я пришёл было, думал, коньяку пропишет, или спирту по крайней мере. А он мне: «Не робей, лётчик! Вот комиссуют — спирту будет хоть залейся в техничке!». Как рукой сняло всё давление!

Мы сдержанно посмеялись, а я подумал, что шутки у Славы вполне себе хирургические. И не только. А ещё о том, что если такие звёзды зажигаются, значит, это кому-то нужно.

— Окся! Ёксель-моксель! Пришла — и стоит, как не родная, а⁈ Ну хоть заглянула бы, — выплыла из пристройки румяная и потная Зина, низко пригнувшись под притолокой. И напустилась на героического аса, — А ты чего ж не упредил⁈

— Не шуми, не шуми, Зинуша, — тот развёл руки и пошёл к ней, даже чуть присев, будто кур в курятник загоняя. — Вишь, разговор важный у меня с героями-врачами вышел. Как раз и собирался к тебе проводить!

Оксана спрятала лицо за моей спиной и фыркала там в кулак, видимо, опасаясь обидеть подругу. Лица на Ненашеве и Чарном как-то одновременно и закаменели, и натянулись — вот-вот лопнут.

— Привет, Зин! Мы в другой раз зайдём, извиняй — дел выше крыши, ещё вон рабочие места осматривать. Но после эшелона — железно! — я немыслимым усилием сдержал смех, глядя на то, как кривоногий в реглане пытался загнать обратно в подсобку нашу Зинаиду Ивановну.

— Да щас! После эшелона вас только к забору прислонить, чтоб спали стоя, — пробурчала Зина. Сдавая позиции! Отступая от Мухина! Ну, точно ас!..

— А чего это стоя-то? — не выдержав, вылезла из-за меня Оксана.

— А то вы лёжа не належались, ёксель-моксель! — фыркнула та.

— Ой, завидуй молча, говорю же! — отмахнулась жена.

— А ты заходи, поболтаем, подружка дорогая! Ещё посмотрим, кого завидки-то возьмут! — уже пропадая в дверях ударила последним козырем, интригой, Зина. Но Мухин при этих словах приосанился. Хотя в проём и зашёл не пригибаясь, покосившись на притолоку.

— Вижу же, не терпится. Давай так: осмотримся, если по твоим делам там всё в порядке — до прихода эшелона сбегаешь к ней? — предложил я жене, понимая, как тяжело было ей пребывать в такой недосказанности.

— Вот я же и говорю: лучший, самый лучший муж мне достался! — согласилась она, но так громко, что даже чекисты обернулись, а в кухне что-то с шумом упало. Не Мухин ли?

Внутри постройки были круче, чем снаружи.

Шесть линий с носилками, разделённые как и прежде: полостные отдельно, конечности отдельно. Над каждым из столов висели настоящие лампы! Да, пока не включенные, да, казавшиеся мне невозможно архаичными, но это был операционный свет! А на средних ещё видны были зеркальные лепестки, вроде тех, что ещё до нашего полёта придумали и сделали мастера Ненашева. Во как, «до полёта»… Будто не неделя неполная прошла, а две жизни. Хотя, событий было явно больше, чем на одну.

На полу были настелены трапики из брусков, решётки, по которым кровь стекала вниз, на бетонный, кажется, пол, уходящий с наклоном в одну сторону. Удобно, толково: снял решётки, помыл или там сжёг, прошёлся из брандспойта, потом хлорочкой — и снова всё стерильно. Ну, по меркам сорок первого.

Большие окна давали достаточно света, хоть и были от столов довольно далеко. Инструментальные столики стояли удобно. Каталки с кислородными баллонами! Даже это уже было! Вдоль стен стояли аптечные шкафы, крашеные белой краской, со стеклянными дверцами или просто стеллажи, и на них было полно препаратов и свёртков коричневой бумаги, в которых тут хранили такие же стерильные с поправкой на эпоху инструменты. И автоклавы, две штуки, больших! Вот это эволюция! Куда там старику Дарвину против народного комиссариата внутренних дел!

— Здоров, Вань. Что скажешь? — Саня Паньков подошёл неслышно.

— Привет, Саш. Великое дело сделали, вот что я скажу. Если надо кого-то конкретно в отчёте упомянуть — скажи. Спасибо вам огромное, — честно поблагодарил его я

— А конструктивно? — видно было, что ему приятно. Но профессиональная деформация, привычка никому не верить и добиваться правды у них была, как у лучших врачей, даже небритых и хромых с тростью, из сериалов будущего.

— Маск-сети, — толкнулась память.

— Чего? — уставился на меня лейтенант госбезопасности.

— Сетки, вроде авосек. Ячея мелкая, два на два сантиметра, ну, три на три — край. Лоскуты мешковины, ленточки, тряпки всякие поверх нашить. В рулон смотать, с краю положить. При опасности наружный край на шесты — и над зданием растянуть. Потом смотать, — я говорил отрывисто, продолжая изучать внутренности чудо-операционной.

— А откуда… — профдеформация чекиста из последних сил цеплялась за каждое слово.

— Само придумалось. Индивидуальные сетки же в двадцатых годах уже были? — неуёмная память подсунула какой-то старый ролик из интернета. Очень кстати. — А тут внутри тьма народу особо ценного, врачи, лекарства, на каждого-то не накинешь. Значит, надо прятать всех скопом, как мышей под веником!

— Под веником… — повторил ошарашенный Паньков.

— Ну, не под веником, неважно, где прятать! — даже рассердился я. — Ты смысл-то понял?

— Понял.

— Главное, чтоб, сверху когда смотришь, там прямых линий не было и углов. Пятна одни округлые. Я нарисую потом, — продолжала помогать память кадрами и фразами из того же ролика.

— Давай прям сейчас рисуй, — откуда он достал бумагу и карандаш, я не заметил, но примерно набросал рисунок «камуфляж», разной штриховкой обозначив разные цвета.

— Нам на медкомиссии похожие пятна показывали, — с недоверием поднял глаза от рисунка он.

— Бывает. Главное, что прямую линию издалека видно, а с таким пятном рядом стоять будешь — не заметишь. Ты у Тимофеева с Козыревым спроси, они в плане маскировки большие спецы, — кивнул я, проходя к столам.

— Я у товарища Мальцева спрошу, — пробурчал вслед Паньков.

Осмотром госпиталя я остался не то, что удовлетворён, а искренне обрадован. И, когда подошли Покровский, Ильина и Коркунов, поделился восторгом. Но, как часто бывает в жизни, вслед за одной полосой неминуемо приходит другая.

Вдали раздались пронзительные паровозные гудки.

— Готовность пятнадцать минут! По местам! Халат! — рявкнул я.

Собрал всех соавторов на одной фотографии в своем канале Макс «Валерий Гуров пишет»: https://max.ru/join/SSeynntfTw8_zwJyZiUplj3dfMvvemUq4J4Q5jelQTI

Глава 24Звездопад

Разделённые ширмами, шесть линий-конвейеров летучих носилок были готовы к приёму раненых. К очередному массовому поступлению, когда они идут потоком, целыми вереницами, под отчаянные гудки паровозов и такие же хриплые крики санитаров. Я стоял у своего стола, проверяя, как разложены инструменты, и думал о том, что ещё неделю назад мы работали в брезентовых палатках, а теперь — в строении, которое и бараком-то называть было как-то неловко. Скорее уж полевым операционным комплексом. С отоплением, с нормальным светом, с настланными на пол решётками, системой отвода, так скажем, технических медицинских жидкостей. Преимущественно красного цвета. За моей спиной смотрел на свои инструменты Слава Коркунов, хирург знаменитой казанской школы, ученик Разумовского и Вишневского. Вкупе с моим персональным опытом всей советской медицины — отличный тыл. Это если не вспоминать о неоценимой помощи и поддержке товарищей чекистов, пусть и в обмен на что-то, чем меня обещали озаботить позже.

На сортировку убежали три молодых хирурга, пришедших с Николаем Сергеевичем и Серафимой. С ними мы познакомиться толком и не успели — Покровский отправил их к путям встречать эшелон сразу после того, как я опять опередил его с командой о готовности. Получилось это как-то само собой: я рявкнул «По местам!», а он только крякнул и махнул рукой, мол, «выполняйте, я не возражаю». Сам начальник госпиталя вместе с Ильиной уже мыл руки, готовясь занять место у стола для послеоперационной обработки.

— Толковые врачи, справятся, — только и сказал Покровский в ответ на мой пристальный взгляд вслед вылетевшей из оперблока троице.

— А там? — кивнул я поочерёдно в обе стороны, имея в виду соседние операционные зоны, отделённые от моей ширмами.

— Слева Гена Гранин и Толя, справа Валера и Паша, — отозвалась вместо него Серафима, не отрываясь от осмотра инвентаря на ближайшем к ней инструментальном столе. — Прибыли позавчера, с каждым по бригаде, инструмента навезли, лекарств. Фамилии я пока не у всех запомнила, но бумаги у них серьёзные.

— Бумаги — это хорошо, — кивнул я, давая понять, что сейчас будет точно не до них. Бумаги, мандаты, дипломы и прочие справки-направления — всё это имело значение только до того, как начинался приём раненых. Потому что потом играли только знания, навыки и скорость.

— Хорошие хирурги, очень хорошие. Николая Ниловича ученики, — добавила она.

Вот с этого и надо было начинать. Ученики Бурденко — не просто хирурги, это мастера, прошедшие одну из лучших школ страны на сегодняшний день. И то, что их прислали сюда, в Тамбов, в наш «четырёхсотый», говорило о многом. Думать про остальные линии конвейера я перестал. О том, с какой такой радости в Тамбов надуло четыре бригады очень хороших хирургов, даже не начинал. У нас тут нарисовался член Военсовета и аж целый командарм, а персонала — наперечёт. Явно озаботились ответственные товарищи. Как бы вот только Покровского не сняли, не перевели на оперирующего врача — обидно было бы. Хотя, какое им дело до нас до всех, как в том грустном фильме пелось…

Но совсем скоро стало не до размышлений об организации здравоохранения. Работы привалило даже не вагон — эшелон, о котором предупреждал Васин. И, судя по тому, какой именно шум поднимался с той стороны, лёгких раненых на этот раз не привезли.

Первым влетел Саша Паньков. И тут же вылетел обратно с криком:

— Сюда его, сюда! Тут Николин!

Оксана из-за левого стола посмотрела на меня с тревогой. Она уже была на месте, в маске, и в её серых глазах читались вопросы, не задаваемые больше вслух: «Кого привезли? Что там? Ты справишься?». Я прикрыл в ответ глаза, дескать, не бойся, всё будет хорошо. Судя по тому, как шевельнулась маска — жена в ответ послала мне воздушный поцелуй.

Первые носилки тянули Коля и Серёга Мальцев. И даже Серёга, всегда двигавшийся так, будто трёхжильный и усталости сроду не знал, сжимал челюсти. Закрепили моментально: щёлкнули карабины, натянулись тросы — и карусель завертелась. Раненый поплыл по воздуху к первому столу.

На площадку для первичной обработки лёг высокий мужчина. На окровавленных полевых петлицах я, прищурившись, разглядел три звёздочки. Общевойсковой генерал-лейтенант. Ну, начина-а-ается…

Но началось всё по-настоящему чуть позже, когда сдёрнули шинель, накрывавшую раненого, и сре́зали бинты с головы. Судя по шинам, у него были сломаны рука и нога. А судя по лицу — нижняя челюсть и, вероятно, скуловая кость. Вполне возможно, что и височная. И верхняя челюсть, возможно. Лица с левой стороны, в привычном понимании, на генерале практически не было — одно месиво, где между осколков костей виднелся в разорванной щеке язык. Я видел такое и раньше, и каждый раз удивлялся тому, что никак не привыкну к подобным зрелищам. Наверное, потому что лицо — это не просто анатомия, а то, что делает человека человеком, личностью. А когда вместо лица — кровавая каша, в которой не то, что индивидуальных черт, а даже привычных по атласам тканей не разобрать…

— Сразу на стол к Николину! — ворвавшиеся следом командиры, оба в крови, с руками на перевязях, орали так, что было понятно — за раненого они переживали очень. Один, капитан, с перекошенным от боли окровавленным лицом, хватал воздух ртом, будто ему самому остро недоставало дыхания. Второй, майор, с залитой кровью гимнастёркой, размахивал здоровой рукой, требуя миновать зону для ПХО, вопя что-то про «особую важность» и «личную ответственность».

— Вон из операционной, — я произнёс это, кажется, негромко. Но справа кашлянул Покровский, а слева звякнула зажимом о кювету Белова.

— Товарищи, попрошу на выход, — Мальцев возник рядом с ними, как всегда, бесшумно. Подхватив онемевших командиров под руки, он развернул их в сторону выхода — аккуратно, но так, что сопротивляться было глупо. И опасно. Коля шагнул так, чтобы оказаться вторым кордоном, если эти двое всё же рискнут прорваться через дзержинца.

— Одна-а-ако… — только и проговорил Николай Сергеевич, когда Серёга с Колей, старлей госбезопасности и простой санитарный сержант, буквально выперли на улицу капитана с майором.

Обработали генерала быстро. На мой стол он попал почти чистым и красивым. Правда, чистым — только в нужных местах, а красивым — вообще очень на любителя, конечно. Руку и ногу я оставил на потом, начав с головы.

Ранение было глубоким, проникающим, с переломами со смещением. Осколок вошёл у самой мочки уха, раздробив кость нижней челюсти на несколько фрагментов, часть из которых ушла вглубь, в мягкие ткани. Я работал быстро, но аккуратно: ревизия раневого канала, удаление инородных тел, остановка кровотечения из повреждённых ветвей наружной сонной артерии. Потом — репозиция отломков, наложение проволочных шин, ушивание разорванной щеки послойно. Язык, к счастью, не пострадал — я успел убедиться в этом, прежде чем начать ушивать слизистую. Значит, говорить генерал сможет. Не сразу, конечно, но сможет. А вот жевать придется только одной стороной, и то гораздо позже того, как получится начать говорить. Интересно, у высшего комсостава Красной Армии ДМС со стоматологией и протезированием? Тьфу ты, ну какой, к чёрту, ДМС в сорок первом⁈

Аппаратов Илизарова, которые тут теперь звали «ЧКО-41», «чрескостного остеосинтеза, модель сорок первого года», или просто «четырёхсотыми», в честь госпиталя, оказалось тоже с запасом. Наверное, Танюшин папа и его коллеги перешли на усиленный режим работы. Как, интересно, если и так в три смены пахали? Впрочем, это было не важно. Важно, что бедро и плечо раненого, унизанные спицами и окольцованные, больше опасения не внушали. Я затянул последнюю гайку, проверил натяжение спиц, удовлетворённо кивнул — и генерал взмыл над столом, улетая правее, к Покровскому.

— Ох и жаден же ты до работы, Ваня, — с усмешкой донеслось оттуда. — Только и оставил, что йодом помазать да повязки наложить.

— Служу Советскому Союзу, — отозвался я, разворачиваясь к следующему столу.

Ненужное напряжение, вызванное криками майора с капитаном, операционную покинуло. Осталось только нужное, привычное, рабочее. Ко мне на стол прилетел следующий.

И начался конвейер. Слепые пулевые ранения брюшной полости — четыре подряд, одно другим. Я вскрывал брюшины, извлекал пули, резецировал повреждённые петли кишечника, накладывал анастомозы, промывал полости физраствором, «пасуя» дальше. Потом — осколочное ранение коленного сустава с такой степенью разрушения, что о сохранении конечности не могло быть и речи: ампутация на уровне нижней трети бедра, с формированием опорной культи, с обработкой сосудов и нервов. Потом — газовая гангрена после пулевого ранения плечевой кости. Тут высокая ампутация, высокая, с иссечением всех поражённых тканей, с последующей обработкой раны. Сепсис ещё можно было остановить, если успеть. И я успевал.

Счёт раненым я давно потерял, как и времени. Сменялись картины на столе, сменялись наборы инструментов, отработанные уходили на мойку и кипячение или в автоклав. Работа шла своим чередом, как ни жутко это звучало. Но я давно привык, ещё в той жизни. Это просто работа, и всех никогда не спасти. Но от этого ничуть не легче было говорить:

— Снимаем. Следующий.

Этот счёт я помнил. Четверо. Четырём жизням я ничем не мог помочь. Трое — сразу, с ранениями, не совместимыми с жизнью. У четвёртого в ходе операции сместился осколок где-то возле сердца, прорвав аорту. Коллапс и смерть на столе, без вариантов — я даже торакотомию сделать не успел.

Когда всё закончилось, стояла глухая ночь. Эшелон ушёл ещё до того, как мы размылись и вышли из оперблока, — ушёл, увозя дальше в тыл тех, кто оставался на излечении в «четырёхсотом», и тех, кто теперь готов был ехать дальше, благодаря нам. И жить.

Возле входа обнаружились скамейки. Длинные, широкие, со спинками из реек, какие в парках и горсадах стоят. Говорю же, у этих людей со вниманием к деталям проблем нет, у них работа такая. На левую уселись врачи, на правую — сёстры и санитарки. Потянуло табаком — Покровский и Коркунов сразу прикурили, затягиваясь так жадно, будто не дымом дышали, а розы нюхали в оранжерее. Оксана сидела слева от меня, разминая мне левую ладонь — пальцы свело, и судорога никак не желала отпускать. Я смотрел на её руки — узкие, с длинными пальцами, которые совсем недавно подавали мне инструменты, а теперь осторожно, по одному, разгибали мои скрюченные пальцы. Из дверей, нашей и соседних, вытаскивали носилки. Там, под простынями и шинелями, ехали те, кому билетов ни на эшелон, ни в госпиталь не досталось. Вперёд ногами.

— Про генерала что скажешь, Ваня? — откуда взялся Березин — я не заметил. Стоявший за его плечом Васин приветственно кивнул.

— Хороший генерал. Большой, — брякнул я.

Фыркнула Оксана, закашлялись, подавившись дымом, Слава и Николай Сергеевич. А я даже не улыбнулся — сил не было.

— А по делу? — Андрею Ильичу было явно не до смеха. Вася сделал страшные глаза, качнув головой, мол, не зли его, даже не начинай.

— Состояние стабильно тяжёлое, прогноз благоприятный, — я постарался придать голосу максимально профессиональную интонацию, которой, по мнению многих, должен почему-то говорить настоящий увлечённый врач. Даже если он смертельно устал. — Нижняя челюсть шинирована, положено жидкое питание. Говорить сможет, наверное, дней через пять-семь. Но только сквозь зубы.

— Да он по-другому то сроду не умел, только если матом… — пробурчал неожиданно товарищ Дед. И качнул ладонью, прося подвинуться.

Мы с Оксаной придвинулись было ещё ближе, но Коркунов поднялся, уступая ему место.

— Спасибо, Слав. Набегался за день, — выдохнул Березин, усаживаясь и вытягивая ноги всё в тех же дурацких калошах, в которых заходил ко мне домой. — Ты ребят его прости, Вань, адъютантов-то. Они, кто при генералах состоит, малость… оторваны от момента.

Значит, Коля с Серёгой выпихнули на улицу генеральских адъютантов. Бывает. На войне, может, и не все равны, зато в госпитале — точно все, и никакие палочки-кубики-звёздочки на петлицах не дают права орать в операционной.

— О чём разговор, Андрей Ильич, я всё понимаю, — ответил я.

— Везёт тебе, — буркнул Дед. — Я вот мало что понимаю, а ты — прям аж всё. Может, расскажешь?

— Сроду не имел привычки утаивать от органов. Спрашивайте, отвечу, конечно, — пожал плечами я. Думая некстати о том, что кофейный аппарат, как в клинике, тут бы точно не помешал. Ну, или хотя бы самовар, если не отрываться от момента, как некоторые отдельные излишне шумные адъютанты.

— Вам, товарищи, потом бумажки на подпись принесут, — подумав, предупредил Березин. Все молча кивнули. А скамеечка с сёстрами и санитарками вмиг опустела — видимо, у младшего и среднего медперсонала очень кстати обнаружились срочные дела. Подальше от сотрудников государственной безопасности.

— Заместитель командующего Юго-Западным фронтом, — начал Дед, и голос его звучал глухо, — координируя действия войск Красной Армии на Елецком участке, в ходе поездки на передовую попал под авианалёт.

Я слушал без особого интереса, твёрдо помня, что для врача раненый — это просто раненый, хоть он командарм, хоть замкомфронта. Покровский тяжело вздохнул и потёр лицо руками. Коркунов выронил папиросу.

— Теперь в «четырёхсотом» на излечении пребывают член Военсовета двадцатой армии, её же командарм, бывший командарм двадцать шестой армии, а ныне — заместитель командующего Юго-Западным фронтом, — Березин говорил медленно, будто сам не до конца веря в то, что произносит. — Я, признаться, в замешательстве, Ваня. Кого ты следующего притянешь к себе? Тимошенко? Ворошилова? Шапошникова?..

В звенящей привокзальной тишине случилось неожиданное: поменялись ролями геройская Оксана Пална и начальник госпиталя. Она-то просто негромко ахнула, а вот он вполголоса помянул чью-то мать, от чего Березин покосился на него с удивлением.

— Так милости просим, — ляпнул я первое, что пришло на ум.

И тут же охнул, потому что острый локоть жены ударил прямо под рёбра.

— Вы его не слушайте, Андрей Ильич! — затараторила Оксана, не дав мне и рта раскрыть. — Это он после контузии, бывает, заговаривается. Вообще с башкой врозь, временами! Он совершенно точно не имел в виду, что желает ранения товарищам маршалам и товарищу начальнику Генштаба!

То, как она при этом на меня смотрела, даже не говорило, а просто кричало: ну ты же обещал даже не пробовать больше шутить!

— Да я не в претензии, Оксаночка, — улыбнулся Березин почти по-людски. — Даже, можно сказать, наоборот. Байками про Николины чудеса уже ни в тылу, ни в Москве никого не удивишь. Из последнего слышал, что товарищ Николин лично обещал товарищу Сталину к Новому Году обучить сотню хирургов своим фокусам.

Теперь на лавочке, кроме него, охнули все, и даже я. Коркунов уронил вторую папиросу, но поднимать уже не стал. Накурился, видимо.

— Так что нарисуй-ка ты мне, друг мой ситный, — повернулся ко мне товарищ Дед, — схемку или чертёжик какой, как ты себе представляешь аудиторию, в которой будешь молодым и не очень молодым специалистам свои антинаучные тайны передавать, которые некоторые несознательные бойцы по-старинке называют чудесами.

Мне показалось, что он шутил. Или мне очень, очень-очень хотелось, чтобы показалось…

— Это же шутка была, да, Андрей Ильич? Просто байки, слова?.. — с той же самой надеждой подняла на него серые глаза Окся.

— А у настоящих коммунистов и верных ленинцев, товарищ Николина, слова с делом не расходятся! — отчеканил Березин.

Теперь уже точно не шутя.

Глава 25Туманные перспективы

— Твою-то в господа бога… — начала было жена.

— Отставить, — ровным голосом велел я.

И на меня уставились все, кто был на лавке и стоявший перед нами Коркунов.

— Если партия сказала «надо!», комсомольцы отвечают: «есть!» — всплыла в памяти одна из поговорок отца.

— Ловко, — откашлявшись, хмыкнул Березин. — Сам придумал?

— Ага, — не моргнув, кивнул я. Не имея ни малейшего представления, кто и когда придумал эту поговорку. Не до устного народного творчества как-то было.

— Красиво, хватко, по-нашему… Запомню. Глядишь, стихи кто талантливый напишет, а то и песню, — будто вслух подумал он.

А я не стал думать о том, что товарищ Дед снова проверял или провоцировал меня на дальнейшие откровения.

— Предложения по планировке учебных классов и аудиторий со схемами и чертежами… ну, примерными, будут готовы завтра во второй половине дня. К вечеру, наверное, даже.

— А справишься? — подозрительно глянул на меня Андрей Ильич.

— Справлюсь. Вы же вон ещё когда задачу обрисовали, вчера днём аж. Вечером-то я для товарища Милосердова письма писал, некогда было. А завтра займусь после обхода. Тут, в «четырёхсотом», как я понял, умелых рук прибавилось?

— Есть такое дело. И ещё прибавится. А уж насколько умелыми станут — от вас, товарищи, зависит, — кивнул он.

— Кстати, к слову… Нет, не к слову, и, может, даже некстати, но всё равно, — начал я, и Березин прищурился, будто готовясь запоминать откровение. — У товарища Покровского жилищные условия стеснённые, и проживает он от места работы далеко. Принимая во внимание его ключевую, вне всяких сомнений, роль в организации работы госпиталя и ожидающегося… учебного заведения, считаю долгом предложить рассмотреть возможность выделения ему служебного жилья… городского типа.

Брови Николая Сергеевича взлетели к самым волосам. Вряд ли он предполагал, что моё «при случае непременно уточню» обернётся подобным. О том, что меня в любой момент могли законопатить куда угодно, от Казани до Новосибирска, начальник госпиталя, наверное, не думал. В отличие от меня.

— Опять Алю гуси защипали? — неожиданно мягко, с улыбкой, спросил Березин, поворачиваясь к нему.

— Петух, злодей… — повинился смущённо главврач. — Никак она на него управу не найдёт, Андрей Ильич.

— Дожились, — притворно вздохнул Дед. — Чекистов с боевыми орденами на борьбу с домашней птицей шлют!

— Нет, если нет такой возможности… — торопливо начал было Покровский, но замолк по взмаху его ладони.

— Есть возможность. У народного комиссариата внутренних дел возможностей масса. А ты, Ваня, не стесняйся, говори, чего ещё надо? Молока птичьего, может? Цветочек аленький? Ну, чтоб два раза не вставать, как говорится.

— Думаю, размещение руководства и сотрудников учебного заведения в непосредственной близости от него будет только на руку, — не принял шутливого тона я. — Взять, к примеру, Всесоюзный институт экспериментальной медицины?

Теперь в причёску упёрлись брови и у Березина, и у Коркунова. Оксана, кажется, всплеснула руками.

— А не высоко ли метишь? — сипло уточнил товарищ Дед. Со второй попытки.

— Не я, Андрей Ильич. Партия и правительство!

А вот на-ка тебе обратно, волкодав старый. Армейскую мудрость «проси больше — дадут сколько надо, если повезёт» я знал давно. А корпуса института, который потом, в сорок четвёртом, кажется, отдали Курчатову, как и весь тот район на Октябрьском поле в Москве мне всегда нравились — основательно там, продуманно как-то всё, по-старому. Я даже жил там одно время, на улице Берзарина, а про историю района и названия улиц читал на стенде в парке, вот и запомнилось. Сейчас, наверное, там всё сильно по-другому, и улицы вряд ли названы в честь генералов и маршалов, которые именно в эти годы зарабатывали потом и кровью такое почётное право.

— И чего, как ты полагаешь, хотят партия и правительство? — цепкий взгляд и каменное лицо вернулись. Сбить такого с толку — не по моим зубам задача, точно.

— Не по званию вопрос, — развёл я руками. — Партия сама скажет, что именно ей надо. И если у нас будет хоть крошечная возможность сказать «Есть!» хоть на денёк, хоть на часок пораньше — это будет уже очень хорошо. Если я верно понимаю, курсантов… то есть студентов доставят в ближайшие дни или недели. Здания строить из, кхм… подручных материалов в кратчайшие сроки тут есть кому.

Привычная по моему времени фраза «из дерьма и палок» не вырвалась редким чудом.

— Пока всё складно, — кивнул Березин.

— Если к тому времени, как будут возведены здания, мы предусмотрим расселение персонала рядом, то кругом же хорошо будет, — снова развёл я руки. Показывая раскрытые ладони, жест, который по мнению одного знакомого психолога помогал в споре. Хотя спора-то особого и не было — дурак я, что ли, с такими спорить?

— Складно, да, — повторил Андрей Ильич, задумавшись ещё крепче. Но почти тут же тряхнул головой. — Но это, как ты правильно сказал, решать не нам, и не на этой лавочке.

Все с пониманием покивали. Даже те, кто и примерного представления не имел о том, кто и где будет эти вопросы решать.

— Завтра к вечеру жду бумагу. С картинками. И пиши разборчиво, а то знаю я вас, коновалов — понапишут чёрте-чего, а потом аптекари слабительного вместо снотворного выдают! — прищурился он.

— Главное, чтоб не вместе, — выдал я и тут же охнул снова — Оксана вделала локтем в то же самое место, что и недавно.

Но было поздно — мужики уже ржали.

— Вот ты объясни мне, муж дорогой, — кипятилась она по дороге домой. — Ты бессмертный, что ли? Ты какого чёрта всё время шутить пробуешь? И с кем⁈

Окся вскинула глаза в ночное небо.

— Да нормально же всё вышло, чего ты паникуешь? — попробовал было сгладить промашку я.

— Ты, Ваня, дурак, и не лечишься, — она перешла на злой шёпот. — Это ж Эн-Ка-Вэ-Дэ!

Да, так, с паузами, побуквенно, и вправду страшнее звучало. Особенно в сорок первом.

— Им тебя отправить туда, где Макар телят не гонял — раз плюнуть! А обо мне ты подумал⁈

— Успокойся, — никогда не умел спорить с женщинами. А вот утихомиривать иногда приходилось. И твёрдый, жесткий даже тон помогал чаще, чем сюсюканье. Правда, всегда оставался риск нарваться на слёзы и даже истерику, но Оксанка, вроде, не из таких, ей ударить или хотя бы обматерить куда проще будет. — Я им нужен. Мне нужна ты. И ещё несколько человек, но ты, разумеется, нужнее.

Ох, по самому краешку ведь прошёл, еле вырулил.

— Пока такой паритет будет сохраняться — я могу и должен себе позволять подобный тон. Если начну лебезить и хвост поджимать — и с них ничего не получу для госпиталя, и ты меня такого наверняка разлюбишь и бросишь. И помру я, позабыт, позаброшен…

Да, драматизм и актёрское мастерство, кончено, ни в какое сравнение с Березинскими не шли. Но жене, кажется, хватило. Она остановилась, всмотрелась в моё хмуро-печальное лицо… И крепко обняла.

— Не дождёшься, Николин. Пална своему слову хозяйка, про то каждый знает! Сказала — сдохнем вместе, значит, так тому и быть!

— Торопиться, главное, не надо, — поцеловав её в макушку, прямо в пупочку на берете, добавил я. — У нас и так последнее время что-то лишку шансов на это. То фашист бомбы швыряет, то диверсанты какие-нибудь, то своё ворьё. А то и вовсе — этот вон…

— Это какой? — напряжённо спросила она, отстраняясь.

— Мухин, — скорбно признал я. — Вот уж у кого все шансы были нас угробить! Но и тут осечка. Значит, не всё мы с тобой ещё сделали из нужного и важно. Значит, покоптим небо ещё чуток. А чего там, кстати, Зина-то понарассказывала?

Попытка перевести стрелки была в очередной раз не самая удачная, признаю́.

— Ох, и сплетники же вы, мужики, ну хуже баб! — прищурилась она.

— Гораздо, что ты, — покаянно вздохнул я.

— Да ничего особенного и не рассказала. Хвасталась, как в последний раз. Ну, она всегда так — как нового мужичка встретит, так и начинает: те-то все так были, баловство одно, а уж э-э-этот-то… — Оксана закатила глаза и сложила руки под грудью, явно изображая завпищеблоком.

— Что, так уж хорош? — хотя нет, нормально я стрелки перевёл.

— Ну, если, зная Зинку, всё на три делить, а то и на пять, то неплохой, конечно, — коварно посмотрела на меня жена. — Слыхал поговорку, что кривое дерево в сук растёт?

— В каких? — включил дурака я.

— В тех, которые к запасам продовольствия поближе, — фыркнула она.

— Ладно, хватит уже про героических Зину с Женей. Ты мне лучше вот что скажи: если меня и впрямь куда-нибудь за Урал пошлют — правда со мной поедешь?

— Довольно обидные слова говоришь, муж дорогой, — изогнула она тонкую бровь. — Раньше говорили: «покуда смерть не разлучит нас». Если у тебя про брак мысли какие-то другие — так и скажи.

— Те же самые у меня мысли, родная, — успокоил я её. И поцеловал.

Не зная тогда, что фраза, сказанная ей шёпотом возле подъезда дома номер сто шестнадцать по Интернациональной улице Тамбова окажется пророческой.