К воротам мы добрались уже в полной темноте, хотя последние вёрсты над дорогой ещё держался тусклый отсвет заката, подсвечивавший белый камень Короны. За то время, пока наша повозка медленно продвигалась вдоль земляного вала, вечер успел окончательно перейти в ночь, и Соль-Арк поднялся перед нами огромной тёмной массой, в которой редкие огни обозначали башни, зубчатый край стены и глубокий проход под надвратным сводом. Очередь начиналась далеко от заставы. Повозки стояли колесо к колесу, всадники вели лошадей в поводу, пешие путники жались к обочине, уступая дорогу телегам с казёнными клеймами, и над всем этим тянулся ропот людей, уставших ждать и всё же опасавшихся выказать раздражение возле столичной стражи. Факелов было мало, их свет ложился на дорогу дрожащими пятнами, отчего лица впереди то возникали из тьмы, то снова пропадали, оставляя после себя смутное ощущение чужого взгляда.

Мы простояли около сорока минут. За это время возница успел дважды слезть с облучка, чтобы проверить упряжь, Эйра молча обошла повозку и вернулась ко мне, Торн устроился поверх свёрнутых кож, стараясь беречь перевязанную руку, а Ульф сел на утоптанную землю возле заднего колеса, сложив ноги крест-накрест и выпустив Пыха из-за пазухи. Огненный зверёк приглушил свечение до тускло-рыжего, поэтому издали его можно было принять за обычную мышь с толстой шерстью, хотя каждый раз, когда к повозке подходил очередной любопытный, из-под его усов вылетала тонкая искра. Алекс отошёл на несколько шагов в сторону и разглядывал стену, задрав голову так высоко, что едва видел происходящее рядом. Я понимал его. Даже издали Соль-Арк давил размером, а у самого вала, камень заслонял половину неба, и человеку приходилось запрокидывать голову, чтобы разглядеть бойницы над воротами.

Очередь двигалась медленно, поскольку каждого приезжего останавливали перед решёткой, после чего стражники досматривали груз и задавали одни и те же вопросы. Несколько человек впереди пытались спорить, и всякий раз разговор заканчивался одинаково: голос караульного становился тише, ладонь ложилась на рукоять меча, а спорщик торопливо вспоминал о почтении к королевскому порядку. Одну телегу завернули обратно из-за просроченной грамоты. Её хозяин ещё долго стоял возле обочины, сжимая бумагу в кулаке и глядя на ворота, пока конный стражник не проводил его за край факельного света.

Наконец передняя повозка проехала под свод, караульный махнул рукой, и наш возница тронул лошадей. Колёса сделали несколько оборотов и остановились возле поперечной балки, опущенной через дорогу. За ней стоял усталый мужчина в синем кафтане поверх кольчуги. Серебро уже тронуло его виски, под глазами залегли глубокие тени, а ремень с мечом сидел на нём так привычно, словно служил частью тела. Остальные стражники поглядывали на него перед каждым действием, поэтому сразу стало ясно, чьё слово здесь решает, попадёт человек в город или проведёт ночь под стеной.

— Подорожная, — произнёс он жёстко, протягивая руку. — И ближе к свету становись.

Я шагнул к факелу, достал из футляра грамоту, полученную на пограничной заставе, и вложил её в его ладонь.

— Всё при нас, почтенный. Дорога до Соль-Арка, право въезда, предписание явиться к дознавателю.

Караульный развернул лист и придвинул его к пламени, затем поднял взгляд поверх бумаги, заметив разбредшихся спутников.

— Всех сюда, к повозке, — потребовал он. — Здесь королевский пропускной караул. Каждый, кто войдёт по этой грамоте, должен стоять передо мной.

Я повернулся к своим и махнул рукой.

— Эйра, подойди ближе. Ульф, бери Пыха. Алекс, стены простоят до утра. Торн, тебе помочь?

Торн уже спускался сам. Он упёрся левой ладонью в борт, переставил ногу на ступицу и сошёл на землю, после чего выпрямился рядом со мной, скрыв гримасу, вызванную болью. Эйра встала с другой стороны, сохраняя спокойное выражение лица. Ульф поднялся одним движением, посадил Пыха на плечо и подошёл к караульному с такой широкой улыбкой, словно встречал старого знакомого у дверей родного дома.

— Здравствуй, добрый человек, — прогудел он. — Ульф рад тебя видеть. Пых тоже рад, только он устал ехать и хочет кушать.

Пых подтвердил сказанное коротким треском. Стоявший возле балки молодой стражник дёрнул уголком рта, однако главный сохранил прежнее выражение и перевёл взгляд на Алекса, который явился последним.

— Простите, — сказал рыжий лекарь, поправляя ремень короба. — Засмотрелся. Я впервые в столице. Когда-то мечтал увидеть эти стены, хотя представлял их иначе.

— Все их представляют иначе, — отозвался караульный. — Потом поживут здесь седмицу и начинают смотреть под ноги.

Он снова занялся грамотой. Его палец медленно прошёл по строкам, задержался возле первой печати, затем коснулся второй. По лицу мужчины ничего прочесть не удавалось, и даже усталость словно ушла глубже, уступив место профессиональной внимательности. За нашей спиной уже начинали ворчать. Кто-то щёлкнул языком, успокаивая лошадь, рядом заплакал ребёнок, из дальней повозки донёсся раздражённый голос, потребовавший двигаться быстрее.

— Велено доставить вас к дознавателю Серого Дома, — произнёс он наконец. — С чего такая честь? Кто вы такие и какое дело привело вас под королевскую стену?

Я вынул второй лист, тот самый, где торопливой рукой агента были выведены слова о разрыве с Советом Искр и желании перейти под покровительство Короны, и подал его караульному.

— Полагаю, причина здесь. Ещё значение имеет место, откуда мы въехали в Альдорию.

Мужчина принял письмо, поднёс к факелу и внимательно осмотрел оттиск перстня с рассечённым полем. Губы у него скривились, словно в рот попала кислая ягода.

— Перебежчики, значит?

— Люди, которые рассчитывают получить достойную цену своему умению, — ответил я спокойно. — Вольные Города остались для нас чужой землёй. Альдория стала дорогой домой.

Слова прозвучали легко, хотя их смысл оказался глубже заранее приготовленной легенды. Тело Кая родилось под властью Короны, память мальчишки хранила северные обычаи, а знакомый говор встречных уже несколько дней отзывался внутри тихим теплом. Я направлялся в Соль-Арк с целью, которая однажды могла привести меня к самому королю, и всё же сказанное караульному содержало правду, пригодную для любого допроса: на этой земле я ощущал себя ближе к дому, чем среди виноградников Лиги.

Караульный подошёл почти вплотную. Он был ниже меня на полголовы, и ему пришлось чуть поднять подбородок, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Ты здесь старший?

— Я веду людей.

— Кто такой будешь?

— Кузнец.

— Просто кузнец? — Он чуть приподнял письмо. — Печать на этой бумаге дорогая. Такие письма пишут ради человека, которого хотят провести через ворота и посадить в добрый дом прежде, чем он успеет запылить сапоги. Здесь между строк почти кричат, чтобы тебя приняли с почётом.

— Чужие свершения каждый меряет собственным аршином, — сказал я. — На острове мою работу оценили по-своему. В столице её увидят другими глазами. Я надеюсь, что здешняя мера окажется справедливой.

Караульный прищурился.

— Молод ты для мастера, которому открывают двери подобными письмами.

Я выдержал его взгляд. Внутри оставалось спокойно, и это спокойствие удивляло меня самого. Ещё несколько лет назад столичный караул, королевская печать и предписание явиться в какой-то Серый Дом заставили бы продумывать десятки путей отхода. Теперь передо мной стоял уставший человек, исправно выполнявший свою работу, а за моей спиной ждали те, кого я привёл сюда по собственной воле. Страху здесь попросту не находилось места.

— Привилегий я не прошу, — ответил я. — Пусть за меня скажет дело. Мастерство видно у наковальни, и бумага ему веса не прибавит.

Мужчина несколько мгновений смотрел мне в лицо, затем опустил глаза к письму и снова проверил печать. После этого его внимание перешло к спутникам.

— Все ремесленные?

— Все, — подтвердил я.

Он указал подбородком на Алекса.

— Ты?

— Алхимик и лекарь энергетических каналов, — ответил тот. — Обучался при Башне Целителей Духа на Иль-Ферро.

Караульный задержал на нём взгляд, оценивая короб за спиной и въевшиеся в пальцы пятна реагентов, затем повернулся к Эйре.

— А ты?

— Кузнец, — произнесла она.

Одного слова хватило. Руки Эйры говорили о ремесле яснее любой грамоты, и караульный, заметив шрамы от искр возле пальцев, коротко кивнул. Потом настал черёд Ульфа.

— Молотобоец, — гордо объявил великан. — Ульф бьёт туда, куда мастер показывает. Очень хорошо бьёт.

— Верю, — сухо сказал мужчина, оглядывая его плечи.

Пых высунулся из-за шеи Ульфа и внимательно посмотрел на караульного блестящими глазами. Тот слегка нахмурился, однако спрашивать о зверьке видно передумал и обратился к Торну. Пепельноволосый стоял прямо, удерживая перевязанную руку у живота. В факельном свете белая ткань выглядела особенно ярко.

— Ты кто по ремеслу?

Торн промолчал. Его взгляд встретился с моим, и по лицу на одно мгновение прошла досада, направленная внутрь себя. Караульный ждал. Очередь за нами снова зашумела, кто-то громко выругался, возница беспокойно шевельнулся на облучке, а Торн опустил глаза к обрубку правой кисти, скрытому под повязкой. Я понял причину задержки. Всю жизнь он отвечал на такой вопрос одним словом и верил, что молот определяет его место среди людей. Теперь прежний ответ застревал в горле, поскольку сам Торн ещё не знал, кем станет после утраты руки.

— Я помогаю ему, — произнёс он наконец и кивнул в мою сторону.

Караульный проследил за движением, снова посмотрел на повязку и слегка сузил глаза.

— В чем помогаешь?

— Во всем, — ответил Торн.

В его голосе прозвучала твёрдость, и я почувствовал облегчение. Караульный тоже, кажется, услышал в нём достаточно, потому что вернул взгляд к грамоте и сложил оба листа вместе.

— Ладно. В город войдёте этой ночью, — сказал он. — Сначала доберётесь до Постоялого Ряда и найдёте жильё. Завтра после первого боя Часов явитесь в Серый Дом, вход со стороны Круглой площади, там покажете эти бумаги дознавателю. Если проверка пройдёт благополучно, получите гостевой лист на три дня. За этот срок подадите прошение о дальнейшем пребывании, а порядок вам растолкуют писцы. До визита в Серый Дом оружием в городе пользоваться запрещается. Силу Ци держите внутри каналов. Столичная стража к уличным техникам относится сурово.

Я принял бумаги и спрятал их в футляр.

— Благодарю. Мы исполним всё в указанный срок.

Караульный махнул помощнику, и тот поднял поперечную балку, после чего главный повернулся к нашему вознице.

— Для тебя порядок отдельный. Повозку разгрузишь, переночуешь и утром покинешь город через те же ворота. К вечерней смене твоё лицо будут знать здесь и у квартальных. Просрочишь выезд — заплатишь штраф, а лошадей поставят на казённый двор до разбирательства.

Возница снял шапку и почтительно склонил голову.

— Порядки знаю, господин караульный. Мне только выспаться в гостевом дворе да коней напоить. С первым утренним светом тронусь обратно.

— Тогда езжай.

Он отступил с дороги. Возница щёлкнул языком, лошади натянули постромки, и повозка медленно двинулась к воротам. Ульф посадил Пыха за пазуху и пошёл рядом с задним колесом. Торн позволил Эйре помочь ему подняться на борт, Алекс занял место возле лошади, а я некоторое время шагал возле облучка, чувствуя спиной взгляд караульного. Каменный свод сомкнулся над головой, факельный свет заскользил по железным полосам створок, колёса загрохотали по булыжнику, и на короткое время нас окружило эхо надвратного прохода.

За внутренней решёткой дорога пошла вниз, вливаясь в широкую улицу предместья. Мы пересекли последнюю линию караула, повозка выехала из-под свода, и каждый из нас почти одновременно выдохнул, словно до этой минуты всё ещё удерживал воздух в груди.

Улица, в которую влилась дорога от ворот, оказалась настолько широкой, что по ней свободно расходились две гружёные телеги, и всё же в этот поздний час двигаться по ней было труднее, чем по узкой тропе в горах. Ночь здесь ничего не остановила. Соль-Арк жил своей нижней жизнью с той же энергией, с которой Ферро-Акудо жил дневной, разве что здешняя энергия имела иную природу, вязкую и тяжёлую, будто воздух над этой мостовой успел настояться на дыме, кислой сырости каналов и запахе людей, которым негде мыться. Возница вёл лошадей шагом, стараясь держаться середины, где булыжник был выше и меньше стояло воды, а мы шли рядом с повозкой, и я скоро понял, что идти пешком здесь надёжнее, потому что дорогу то и дело перебегали, пересекали, перегораживали.

Свет давали редкие смоляные факелы в железных держателях у трактирных дверей и жаровни разносчиков, поэтому улица жила в постоянном мельтешении рыжих пятен и длинных чёрных теней, которые вытягивались, ломались на стенах и снова стягивались к земле. Из ближней таверны с вывеской в виде подковы вырвался хохот, следом за ним вылетел человек, проехался спиной по мокрым камням и остался лежать, посмеиваясь и глядя в небо, а из дверей высунулся кто-то в переднике, прокричал ему пару слов о завтрашнем долге и захлопнул створку. Чуть дальше, в устье переулка, куда падал только отсвет от жаровни, двое молча били третьего и то, как спокойно наносились удары, говорило мне о них больше, чем любые расспросы. Прохожие обтекали этот переулок, никто не поворачивал головы.

— Травки от хвори, добрые люди, — забормотал сбоку сухой старик с лотком, пристроившийся к нашей повозке так ловко, что оказался почти под колесом. — От той самой, что нынче по Подолу гуляет. Кашель чёрный, жар к ночи, пятна под мышками. Пять медяков пучок, зато поутру встанешь на ноги. А коли надо иное, — он понизил голос и приподнял край тряпицы, — есть корешок, что дар пробуждает. У кого дара отродясь не было, у того по третьей луне откроется, чем угодно поклянусь.

Алекс, шедший рядом повернул голову, посмотрел на лоток дольше, чем требовалось, и хмыкнул так, что старик сразу отступил на полшага.

— Пучок у тебя из бузины с крапивой, — сказал рыжий лекарь спокойно, будто зачитывал опись. — А корешок твой чудесный есть высушенный лопух, крашенный ореховой скорлупой. От кашля не поможет, поскольку кашель у вас тут идёт от сырости и скученности, а вот брюхо ты человеку расстроишь надёжно.

Старик не обиделся и даже не смутился, а лишь пожал плечами и отстал, тут же пристроившись к следующей телеге, где ту же самую речь запел сначала, слово в слово. Я проводил его взглядом и подумал, что человек этот стоит здесь каждую ночь по многу лет, и что за эти годы он выучил своё ремесло не хуже, чем я выучил своё, и что торгует он не бузиной, а надеждой, за которую в таком месте всегда найдётся пять медяков.

Впереди у стены дома валялся пьяный, наполовину сползший в водосточную канаву. Кто-то заботливо повернул ему голову набок, чтобы не захлебнулся, и на этом забота закончилась. Возле каменной тумбы стояли трое в глубоких капюшонах и разговаривали, наклонившись друг к другу, а когда мимо них по мостовой прошли четверо стражников в синих кафтанах, разговор оборвался сам собой, трое разошлись в разные стороны так плавно, что это выглядело продолжением беседы. Я приметил, как менялась улица там, где проходил патруль. Голоса возле жаровен опускались до бормотания, крикун у дверей таверны находил себе неотложное дело внутри, лоточники поворачивались боком и начинали перекладывать товар. Волна тишины катилась перед синими кафтанами и смыкалась за ними, но через десяток секунд после их прохода улица снова становилась прежней.

Всё это было мне знакомо. Не по этому городу, разумеется, а по общему устройству любого места, куда я попадал с тех пор, как начал жить эту жизнь. Вересковый Оплот делил людей на тех, кто жил у частокола, и тех, кто жил на холме. Чёрный Замок ставил белые дома с черепицей наверху и сваливал беженцев с ополченцами вниз, где стоки текли по улицам. Ферро-Акудо поднимал мастеров ярусами от порта к Цитадели, и чем выше поднимался человек, тем чище становился воздух вокруг него. Соль-Арк делал то же самое, только с тем масштабом, какого я прежде не встречал, и оттого расслоение здесь ощущалось физически, как перепад давления при спуске в шахту. Нижний ярус собирал в себя всех, кому не хватило места выше, и мешал в одну массу тех, кто делал тёмные дела по призванию, тех, кто делал их по нужде, и тех, кто просто родился на этой мостовой и не нашёл лестницы наверх. Причина у каждого была своя, и большинство этих причин не имело отношения к вине этих людей.

Я дождался, пока следующий патруль пойдёт нам навстречу, и шагнул наперерез старшему, держа руки на виду.

— Прошу прощения, почтенный. Мы нынче въехали через ворота, идём искать ночлег. Не подскажешь ли, где здесь гостевой дом, и лучше бы не в этом квартале, а повыше.

Стражник остановился и оглядел нас без спешки. Взгляд его прошёл по повозке, по мешкам, задержался на Ульфе, затем на перевязанной руке Торна, затем вернулся ко мне и стал внимательнее.

— Повыше, значит, — сказал он. — Верно рассудили. Тут ночевать вам не след, тут вас к утру и без сапог оставят, и без телеги. Держитесь этой улицы прямо, никуда не сворачивая, версты три вверх, покуда не упрётесь в стену со сторожевыми башнями. Там вход в Пояс, там же караул. Только вот что, — он поднял палец, — бумаги держите за пазухой. Нынче строже прежнего. В Пояс кого попало не пускают, а по военной поре и подавно. Спросят подорожную, спросят, куда идёте и к кому. Соврёте — вернут сюда, и ночевать будете под забором.

— Бумаги при мне, все с печатями, — ответил я. — Благодарю за добрый совет.

— Совет дешёвый, — хмыкнул он и пошёл дальше, а тишина покатилась перед ним по улице.

Эйра подошла ближе и взялась за борт повозки, будто ей понадобилась опора. Она держала лицо ровным, как держала всегда, и всё же я видел, что глаза у неё бегают быстрее обычного, перескакивая с одного пятна света на другое.

— Сколько же здесь народу, — сказала она негромко. — Я думала, Ферро-Акудо большой город. В праздничный день на нижних ярусах было не протолкнуться, и мне это казалось краем возможного. А тут ночь на дворе, и всё равно людей столько, что дышать нечем.

— Здесь одних только постоянных жителей больше трёх сотен тысяч, — сказал я. — Весь Иль-Ферро вместе с деревнями поместился бы в одном этом квартале, и ещё осталось бы куча места.

Она помолчала, глядя, как впереди двое грузчиков катят по мостовой бочку, объезжая лежащего пьяного.

— На Гряде я знала в лицо каждого на острове, — сказала она. — Всех до единого, включая младенцев. Здесь я не узнаю никого и никогда. Это странное чувство.

— Это удобное чувство, — сказал я. — Здесь и нас никто не знает.

Она подумала и кивнула, в её лице что-то отпустило.

Торн ехал на повозке, привалившись спиной к свёрнутым кожам, и смотрел на улицу. Лицо у него оставалось мрачным, но я приметил, что он смотрит не в пустоту, а именно на людей, ведёт взглядом за каждым, кто попадается на глаза, и что время от времени уголок его рта чуть подрагивает. Он явно ловил здесь что-то своё.

Как раз в этот миг у дверей питейной, откуда несло кислым пивом, дородная баба в переднике поверх юбки размахнулась и влепила невысокому мужичку такую пощёчину, что звук долетел до нас через всю ширину улицы. Мужичок сделал два шага назад, взмахнул руками, будто хотел удержаться за воздух, и грузно сел в лужу, из которой во все стороны плеснуло чёрной жижей.

— Ах ты стерва! — заорал он, отплёвываясь. — Ах ты змея подколодная!

Баба неторопливо подобрала юбку, шагнула к нему и занесла руку снова.

— Поговори у меня, — сказала она с обстоятельностью, с которой мастер примеряется ко второму удару молотом. — Раз с первого раза не доходит, так я тебе и второй отпущу, и третий, покуда не уложится.

Я усмехнулся и повернул голову. Торн смотрел на меня, и в его глазах стояло что-то живое. Мы встретились взглядами, он едва заметно качнул головой, будто говоря, что нигде в мире ничего не меняется.

А Ульф уже бежал через улицу.

Я не успел его окликнуть. Великан обогнул повозку, перемахнул через сточную канаву в один шаг и оказался возле сидящего мужичка прежде, чем тот успел сообразить, что вокруг стало темнее.

— Ульф поможет! — прогудел он, наклоняясь и подхватывая мужичка под мышки. — Ульф поможет, дядя. Ты держись за меня, я тебя подниму.

Баба замерла с занесённой рукой. Мужичок задрал голову, глаза у него сделались круглыми и белыми, как две луны, потому что над ним стояла гора в человеческом облике, заслонившая собой и вывеску, и факел, и половину неба. Он поднялся, поддерживаемый под локти, весь облепленный грязью, с которой на камни стекала чёрная вода, и от него понесло так, что даже здешний воздух показался чище.

— А ну отойди от меня, — выговорил он дрожащим голосом, упираясь ладонями в широченную грудь. — Отойди, верзила ты этакий, чего тебе надо, я тебя знать не знаю!

— Ульф помочь хочет, — терпеливо объяснил великан. — Дядя упал. Дядю надо поднять.

Вокруг уже собирались зеваки, кто-то придержал за плечо приятеля, чтобы тот не пропустил представление. И вот тут Пыху всё это перестало нравиться. Зверёк на плече Ульфа, до того тихо сидевший тускло-рыжим комком, вдруг вспыхнул, будто в него плеснули маслом, шерсть его пошла оранжевыми волнами от лап к загривку, и он затрещал сухо и зло, разбрасывая искры, а потом принялся пищать на мужичка и на бабу так, что передние ряды зевак подались назад.

— Тише, тише, Пых, — забормотал Ульф, торопливо снимая его с плеча и укладывая в ладони. — Обжёг ты меня, больно ведь. Не надо, они не злые, они просто ругаются. Тише.

Он подул на зверька, как дуют на угли, и Пых, потрещав ещё немного для порядка, начал гаснуть и вскоре снова стал похож на обычную толстую мышь, только усы у него ещё подрагивали.

— Чудик какой-то, — сказал кто-то из толпы.

— С огнём мышь, с огнём! Видали?

Позади громко, во весь голос, захохотал мужской бас, и следом засмеялись ещё двое.

Я перешёл улицу, взял Ульфа под руку повыше локтя и мягко развернул к повозке.

— Пошли, пошли, Ульф, — сказал я. — Дядя уже стоит, дальше он сам.

— Ульф хотел помочь, — сказал великан, оглядываясь.

— Знаю. Ты и помог. А теперь пойдём, нам ещё три версты в гору.

Дальше мы пошли молча, потому что каждый из нас смотрел по сторонам и будто складывал внутри себя первое представление о городе, в котором нам предстояло жить. Улица тянулась вверх, дома по сторонам становились чуть выше и чуть плотнее прижимались друг к другу, и по мере того как мы поднимались, ночной шум делался тише, будто густота нижней жизни стекала обратно к реке.

Эйра шла рядом с повозкой, положив ладонь на борт, и я видел, что ей нехорошо. Она не сказала ни слова с той минуты, как мы миновали питейную, держала плечи чуть сведёнными и время от времени поднимала взгляд на верхние окна, из которых на мостовую падали жёлтые квадраты света. Человеку, выросшему на острове, где все лица знакомы с рождения, здешняя толчея должна была казаться чем-то вроде постоянного шторма, от которого негде укрыться, и я допускал, что сейчас в её голове ворочается вопрос о том, стоило ли покидать Иль-Ферро ради вот этого. Заводить об этом разговор было рано. Человеку нужно время, чтобы привыкнуть к новому воздуху, и лучшее, что можно для него сделать, это идти рядом и не лезть с утешениями, которые он всё равно не примет.

По пути нам попалось несколько травных лавок, и эти уже не имели ничего общего со стариком, торговавшим крашеным лопухом. Ставни у них были закрыты, а работа внутри шла. Я улавливал через щели тёплый пар, запах вываренного корня и той горькой сушёной травы, которую Алекс называл полынью на изломе. Возле одной двери стояли корзины с обрезками стеблей, и по тому, как ровно были срезаны концы, я понял, что там сидит человек, знающий своё дело. Травники нужны всем и всегда, в любом городе, при любой власти, в мирное время и в военное, и здешние работали ночами, потому что днём им, видимо, некогда.

Кузниц я так и не увидел, хотя высматривал их всю дорогу. Ни одного знакомого отсвета из-под ставней, ни одного звука, который ни с чем не спутаешь. Это меня удивило, потому что простому люду нужен простой товар, и никто из живущих внизу не потащится в верхние кварталы за подковой или дверной петлёй, чтобы платить втрое. Значит, кузницы здесь были, просто стояли в стороне от главной улицы, где-нибудь во дворах и тупиках, поближе к воде и подальше от чужих глаз. Я решил, что найду их позже, потому что хотел поглядеть на кузнецов нижнего города, и разузнать о нем получше. А от кого лучше узнать о городе, как не братьев по оружию?

Ещё я ощущал это место иначе. Воздух здесь был почти пустым. После Иль-Ферро, где Огненная Ци стояла в камне и в дыму так плотно, что дышать ей было почти как есть, Соль-Арк казался выветренным, вытоптанным местом. Причина была понятна. Сила собирается там, где её собирает сама земля, у жил руды, в жерле вулкана, в глубоких водах, в старых лесах, куда за сотни лет не заходил человек. Там она копится десятилетиями, никем не тронутая, и оттого течёт густо. Город же строится на расчищенном месте, обкладывается камнем, вырубает вокруг себя всё живое на много вёрст, а потом триста тысяч человек, дышащих одним воздухом, тянут из него понемногу, каждый по капле, сами того не зная. Капля к капле, год к году, и через несколько столетий остаётся сухая взвесь, годная только на то, чтобы не умереть. Практику здесь не расти. Значит, придётся выбираться за стены, к реке или в дубравы, что мы проезжали днём пути назад, и там наверстывать, а заодно и отдыхать от этой бесконечной суеты, которая уже сейчас стучала у меня в висках.

Стена среднего яруса выросла перед нами внезапно, из-за поворота, и оказалась куда основательнее, чем я ожидал от внутренней городской ограды. Ворота были узкими, всего в одну телегу, и перед ними стояла стража, вдвое многочисленнее той, что мы видели внизу.

Разговор пошёл по знакомому кругу. У меня спросили подорожную и прочли её при свете фонаря, потом спросили письмо и прочли его тоже, потом позвали старшего, и старший перечитал оба листа сначала. Нас пересчитали, оглядели каждого, заглянули под полог повозки и переворошили мешки с инструментом, причём один из стражников долго вертел в руках клещи, будто надеялся обнаружить внутри них тайник. Про Торна спросили отдельно, про Алекса спросили дважды, про Пыха не спросили вовсе, но косились на него все. Мне трижды повторили, что после первого боя Часов я обязан явиться в Серый Дом со стороны Круглой площади, и всякий раз повторяли так, будто до меня не доходило с предыдущего. Под конец старший назвал улицу и дом, где нам следует остановиться, и назвал это советом, хотя по тону было ясно, что выбора мне не оставляют.

— Там и живите, покуда лист не выправите, — сказал он, возвращая бумаги. — Хозяин каждое утро подаёт список постояльцев квартальному. Так оно и вам спокойнее, и нам понятнее, где вас искать, коли понадобитесь.

— Понимаю, — ответил я. — Мы люди тихие, искать нас долго не придётся.

— Все так говорят, — сказал он и махнул рукой, чтоб поднимали брус.

За воротами город переменился. Я почувствовал это раньше, чем разглядел, потому что первым исчез запах. Кислая вонь стоков, стоявшая внизу, распалась на отдельные вещи, и каждая из них была понятной и не оскорбительной: дым очагов, конский навоз, мокрый камень, откуда-то из-за угла тянуло свежим хлебом, значит, ночная пекарня уже растопила печь. Помои под ноги тут не выливали. Вдоль стен домов шли выложенные камнем канавки с наклоном к решёткам, и по ним всё уходило куда-то вниз, под мостовую, в те самые каналы старой реки, о которых мне рассказывали ещё в Валь-Ардоре. Для огромного города — это была неожиданная опрятность.

Дома стояли добротные, в два и три этажа, каменные до половины и деревянные выше, с крепкими ставнями и стёклами в окнах, что само по себе говорило о достатке хозяев. Здесь явно жили мастера с клеймом, торговцы средней руки, писцы, лекари, все те, кто уже выбрался наверх и держится за своё место обеими руками. Жизнь и тут ещё не улеглась, по улицам ходили люди, у перекрёстка кто-то громко торговался о цене за телегу дров, но эта жизнь имела совсем другой звук, ровный и не опасный, и я нигде не увидел ни тени в капюшоне, ни драки, ни лежащего в канаве.

Мы свернули на перпендикулярную улицу, названную стражником, и прошли мимо двух трактиров подряд. Из первого доносился обычный пьяный гул, зато во втором играли живую музыку, я разобрал скрипку, дудку и что-то щипковое, а сквозь распахнутое окно второго этажа было видно, как в жёлтом свете кружатся пары и мелькают поднятые руки. Ремесленные лавки все стояли закрытыми, со спущенными вывесками и запертыми ставнями, работали только те немногие, кто торгует нужным в любой час: свечник, водонос со своей бочкой на колёсах да старуха с корзиной пирогов, стоявшая под фонарём с видом человека, который простоит здесь до рассвета.

Гостевой дом мы увидели издалека. Он оказался длинным двухэтажным строением с высокой треугольной крышей, крытой тёмной черепицей, и был выстроен так, что я невольно задержал взгляд. Белёные стены его расчерчивали крест-накрест тёмные деревянные балки, образуя строгий рисунок, и всё это вместе выглядело чище и веселее соседних домов. Над дверью висела вырезанная из доски вывеска, а половина окон ещё светилась.

Возница натянул вожжи.

— Тпрру. Стой, милые.

Он слез с облучка, обошёл повозку, оглядел дом, потом улицу в оба конца, будто прикидывал, где развернуться.

— Прибыли, — сказал он сухо. — Сгружайте, что ваше. Я тут стоять не стану, за постой платить не буду, монету берегу. Выеду в Нижний да у ворот переночую в повозке, не впервой.

— Понял, — сказал я. — Сейчас всё сделаем, задерживать не станем.

Мы взялись разом, разгрузка заняла немного времени. Ульф стаскивал мешки с инструментом по два, Эйра принимала короба, Алекс сам снял свою поклажу со склянками и поставил её отдельно, подальше от чужих ног. Торн слез сам, отказавшись от помощи, и придерживал левой рукой то, что подавали ему сверху. Я складывал всё под стеной, у крыльца, и попутно прикидывал, куда мы денем это добро внутри, потому что кузнечного инструмента у нас набралось столько, что в обычную комнату он поместился бы только без постояльцев.

— Спасибо тебе, — сказала Эйра вознице, когда повозка опустела.

Тот молча кивнул и полез на облучок.

Я догнал его и протянул серебряную монету.

— Возьми сверх уговорённого. Довёз ты нас честно и быстро.

Возница взял монету, повернул её к свету из окна и посмотрел на меня с искренним удивлением, будто я сделал что-то, чему в его опыте не находилось объяснения.

— Благодарствую, добрый человек, — сказал он, голос у него потеплел. — Нечасто нынче встретишь такое великодушие. Обыкновенно норовят ещё и урвать под конец, дескать, дорога вышла короче, чем сговаривались.

— Доброй тебе дороги, — сказал я. — И тихой ночи у стены.

Он спрятал монету за пазуху, тронул вожжами, и повозка покатилась вниз по улице, громыхая пустым кузовом. Мы остались стоять на мостовой возле крыльца, впятером, среди сваленных мешков и коробов, под белой стеной с чёрными балками и под тёплым светом, падающим из окон второго этажа.

Внутри нас встретил хозяин заведения, а вернее сказать, тот, кого здесь называли смотрителем постоя, — сухопарый человек лет пятидесяти в кафтане, с толстой книгой на конторке и с той приветливостью, за которой ясно читается привычка считать деньги гостя раньше, чем гость успеет сесть. Разговор вышел коротким и деловым. Выяснилось, что при доме имеется запирающийся склад в задней пристройке, где купцы держат товар, и что место в нём сдаётся отдельно, помесячно либо посуточно. Я взял склад сразу, не торгуясь, потому что таскать кузнечный инструмент по лестницам и держать его под кроватью было бы глупостью, а после хотел взять четыре комнаты. Алекс, услышав про оплату, немедленно заявил, что при деньгах и за себя платит сам, и потребовал комнату отдельную, где никто не станет дышать на его склянки; спорить я не стал, поскольку человек имел на это полное право и, судя по всему, давно этого хотел. Ульфу досталась своя комната, Торну своя, а для себя я снял ту, что на двоих, и, называя её смотрителю, поймал внутри приятное волнение, от которого сам себе улыбнулся. Смотритель выдал ключи на кожаных шнурках, вписал нас всех в книгу, переспросив имена дважды, и потом добрых пять минут растолковывал здешние порядки, из которых главным было то, что он состоит в самых коротких отношениях с квартальным и с ночным караулом, что список постояльцев подаётся каждое утро и что всякое происшествие под его крышей он почитает за личное себе оскорбление. Я заверил его, что мы люди тихие и никаких хлопот от нас не будет.

Мы поднялись на второй этаж, и в коридоре, освещённом одной масляной лампой на стене, все на минуту задержались, разбирая ключи и переговариваясь о том, кто где живет. Торн подождал, пока Ульф протиснется мимо, и подошёл ко мне ближе.

— Слушай, — сказал он негромко, глядя в стену чуть выше моего плеча. — Ты за меня платишь всю дорогу. И на заставе платил, и за лошадей, и теперь вот за комнату. С меня не убудет. Всё сочту и отдам, до последнего медяка, как только на ноги встану окончательно.

Он говорил ровно, но я видел, чего ему это стоит, потому что мужчина, привыкший всю жизнь зарабатывать руками, никогда не научится спокойно принимать чужое. Краем глаза я поймал взгляд Эйры, стоявшей у нашей двери с ключом в ладони; она явно волновалась о своём, о сегодняшней ночи и о том, что комната у нас одна, и всё же смотрела сейчас на Торна и понимала не хуже меня что он чувствует.

— Иди-ка сюда, — сказал я и тронул его за локоть.

Торн пошёл за мной к дальнему концу коридора, оглядываясь и явно не понимая, чего мне от него понадобилось.

— Так, — сказал я, останавливаясь у окна. — Слушай меня внимательно и до конца. Ты полез в ту каверну не по своей прихоти и не за своим золотом. Ты полез за общим делом, потому что мы были одной командой. И сейчас мы одна команда. Руку ты потерял там же и по той же причине. Я не имею права оставить это как есть.

Я достал кошель, отсчитал двадцать золотых и протянул ему на раскрытой ладони.

— Вот. Этого хватит человеку на полную жизнь, ты сам понимаешь, деньги немалые. Понадобится ещё — скажешь, и разговора не будет.

Торн замер. В коридоре было полутемно, и всё же я видел, как блестит у него испарина на лбу, оставшаяся от дороги и недолеченной хвори, а еще как по лицу одно за другим проходят выражения, ни одно из которых не успевает задержаться: недоумение, потом удивление, потом что-то похожее на злость, потом растерянность.

— Не надо, — сказал он наконец. — Это твои деньги. Мне их никто не платил.

— Я плачу, — сказал ему, и сказал так, чтобы он услышал в этом не любезность. — Эйре я заплатил за её работу. Ульфу заплатил. А ты руки лишился. Бери и не спорь со мной.

Он дёрнулся, чтобы взять, и остановился, потому что потянулся той рукой, которой у него больше не было. Обрубок в повязке качнулся и повис, и Торн замер снова, глядя на него сверху вниз.

Я вдруг заметил, что в коридоре стало тихо. Разговоры у дверей оборвались, все стояли и смотрели на нас в полумраке — Эйра с ключом, Ульф дальше, Алекс, придерживавший короб коленом. Торн обернулся, увидел это, и я понял, что теперь ему стыдно вдвойне. Но он всё-таки кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Возьму.

Он взял монеты левой рукой, неловко зажав их в горсти, и ссыпал в карман. Постоял, глядя в пол. Видно было, что хочет сказать ещё что-то, но слова не идут.

— Я с тобой, — выговорил он через паузу. — Можешь на меня рассчитывать, северянин.

— Я знаю, — сказал ему.

Хлопнул его по левому плечу, придержал ладонь на мгновение и повёл обратно по коридору. Разговоры возобновились сами собой, будто их и не прерывали, Ульф загремел ключом, Алекс что-то буркнул про сквозняк и лестницу, и все начали расходиться.

Я отпер свою дверь, после того как Эйра открыла ее ключом, и вошёл. Девушка шагнула следом, неуверенно, задержавшись на входе.

Комната стоила своих денег, и это чувствовалось с порога. Внизу, в Подоле, за место в общей комнате брали, надо думать, медяков пять или того меньше, а здесь за сутки просили сорок, и за эти сорок постоялец получал широкую кровать с настоящим тюфяком и шерстяным одеялом, крепкий стол под окном с двумя табуретами, сундук для вещей у стены и полку с оловянным кувшином. В углу стояла деревянная лохань, окованная обручами, рядом на низкой скамье ждали свёрнутые полотна и глиняная плошка с мылом. Пол вымыт и застелен у кровати плетёной циновкой, окно закрывали ставни изнутри, а на столе и на полке уже горели две лампы — их запалили заранее, ожидая постояльцев. Пахло смолой от нового дерева и чуть-чуть дымом от фитилей.

Я прошёл вглубь, поставил свой мешок у сундука и обернулся. Эйра улыбалась, но глаза отводила в сторону.

— Ты не против, что я так сразу много на себя взял? — спросил я.

Она не ответила сразу. Постояла, глядя на циновку, потом мотнула головой, отрицательно, будто слова у неё застряли в горле и наружу вышло лишь движение. Потом всё-таки улыбнулась шире. Дышала она чаще обычного.

— Тогда я сейчас выйду, — сказал я. — Чтоб ты могла переодеться и снять с себя всю эту дорогу. Потом позовёшь, и я тоже… мне тоже надо бы.

— Ладно, — сказала Эйра.

И повисла та неловкость, от которой делается жарко в ушах. Меня она отчего-то развеселила, и я тихо засмеялся.

— Ты чего опять смеёшься? — Эйра посмотрела на меня исподлобья, но уголок рта у неё дрогнул.

— Да просто смешно. Не знаю. — Я пожал плечами.

— Хорошая комната, — сказала она, явно чтобы что-нибудь сказать, и прошла осторожно, будто по чужому дому, села на край кровати, положив ладони на колени. Помолчала, оглядывая стены. — Слушай. Неужели мы и вправду откроем здесь мастерскую? В этом огромном городе. После всего, что было. После всей этой жизни.

Я подошёл к окну и отвёл створку ставня. Улица внизу жила негромко: прошёл человек с фонарём в руке, следом двое несли на плече связку жердей, у противоположного дома торговец пирогами перекладывал свой товар в корзине, а от угла неспешно двигалась пара стражников в синих кафтанах, и никто перед ними не замолкал и не жался к стене.

— Похоже, что так, — сказал и повернулся к ней.

Просто смотрел на неё — как она сидит, как держит плечи, как поправила прядь у виска и тут же опустила руку, — и пытался угадать, что у неё внутри. Мы оба молчали.

— Я тебя тут не брошу, — сказал я. — Теперь мы вместе.

— Я знаю, — ответила она.

Я улыбнулся, потому что это было в точности то, что я сказал Торну десять минут назад. Она, кажется, услышала себя со стороны и тоже улыбнулась.

— Хочу помыться, — сказала Эйра тихо. — От меня воняет.

Я засмеялся уже в голос, и она засмеялась следом, зажав рот ладонью.

— Давай я скажу, чтоб нагрели воды, — сказал, направляясь к двери. — И ужин попрошу во все комнаты. Пусть все поедят как следует после такой дороги.

Она кивнула и спрятала взгляд, но лицо у неё было задорное и радостное, какого я давно у неё не видел.

Я вышел.

Спустившись вниз, сговорился с хозяином о вечерней трапезе и о воде для мытья, и оказалось, что при доме держат собственную кухню, где топят печь допоздна, дожидаясь запоздалых постояльцев. Горячее нашлось: гороховая похлёбка на копчёной кости, тушёная капуста со свиными обрезками, хлеб ещё мягкий под коркой, и кувшин слабого пива на каждую комнату. Ничего особенного в этой еде не было, и всё же после недели дорожных сухарей она показалась мне подарком. Смотритель кликнул кухарку, грузную бабу с красными руками, и та без лишних слов принялась разливать по мискам, а следом отправил помощницу греть воду в задней пристройке. Я расплатился сразу за всё и попросил разнести ужин по всем комнатам, чтобы никому не пришлось спускаться. Пока грелась вода, я стоял у лестницы, слушал, как за стеной гремят вёдрами, и невольно вспоминал ночлежки, в которых доводилось спать прежде. По сравнению с ними этот дом с его циновками, лоханями и оловянными кувшинами шёл по высшему разряду, и я поймал себя на том, что впервые за долгое время оцениваю ночлег не по тому, насколько он безопасен, а по тому, насколько он удобен.

Когда вода поспела, я поднялся вместе с помощницей и постучал в дверь.

Она вошла первой, с двумя вёдрами на коромысле, и с порога уставилась на Эйру, которая так и не успела переодеться, стоя посреди комнаты в дорожном.

— Ох ты, батюшки! — выпалила помощница, ставя вёдра на пол. Была она молодая, некрасивая, курносая, с говором тягучим и певучим, которым говорят в деревнях к востоку от столицы. — Красавица-то какая! А волосы, волосы-то, святые духи заступники! Отродясь таких не видывала, чисто лён вымоченный. Мне бы такие хоть на денёк, я б их распустила да по улице прошлась, а после и на виселицу можно, не жалко!

И сама же захохотала над своей шуткой, откинув голову.

Эйра свела брови.

— Не надо, — сказала она. — Не привыкла я к таким словам.

— Да что ж тут непривычного, милая, чистая правда и есть.

Помощница подхватила ведро, наклонила его над лоханью, и тут взгляд её упал на руки Эйры. Она замерла, не долив.

— А с руками-то что? — спросила она с искренним, ничем не прикрытым изумлением. — Все в отметинах, гляди-ка, и тут, и тут. Чем же это ты таким промышляешь, что руки как у кузнеца с базара?

Эйра посмотрела на меня и улыбнулась.

— Металл кую — угадала, — сказала она просто.

Помощница застыла с ведром в руках.

— Ты-то⁈

— Угу.

Баба перевела взгляд с рук на лицо, потом обратно на руки, потом на меня, явно проверяя, не смеются ли над ней, не найдя подтверждения, помотала головой и наконец долила воду.

— Ну и дела творятся на свете, — пробормотала она. — Кипяток вот, а сейчас ещё принесу, чтоб вдоволь было, и мойтесь на здоровье.

Она выпрямилась, оглядела нас обоих разом и вдруг залилась краской до самых ушей.

— Ой, да что ж вы оба-то такие, — сказала она, всплеснув руками. — Ну и пара, а! Ох. Ох, ну надо же.

И вышла, забрав пустые ведра.

Мы посмотрели ей вслед и улыбнулись.

— Я переоденусь после, — сказала Эйра. — Как помоюсь.

— Уже понял.

Она глубоко вдохнула. Я увидел, как поднялись и опустились её плечи. Волновалась она сильно, и я вдруг почувствовал, что хочу её, прямо сейчас, что такого притяжения между нами прежде не случалось ни разу. Оно ощущалось в комнате плотно, как жар над горном.

— Фух, — сказал я. — Жарковато здесь. От воды, наверное.

— Ага, — отозвалась Эйра. — Я тоже заметила.

И снова пауза. Оба молчали, и в этом молчании всё было натянуто до звона.

Я двинулся к ней, не говоря ни слова. Она дышала тяжело и смотрела прямо, взгляд у неё был такой, какого я никогда прежде не видел, — тёмный, тягучий, будто в эту секунду в ней открыла глаза и проснулась какая-то другая Эйра, которую до сих пор держали взаперти. Я подошёл ближе.

— Грязная я, — сказала она.

— Я тоже.

Она прыснула со смеху, но взгляд остался прежним.

Я поцеловал её. Губы у неё оказались горячими, почти как кипяток в лохани. Мир вокруг сузился до этого прикосновения, до её дыхания и стука собственного сердца в ушах. Поцелуй длился долго. Я сжал ладонью её спину, вторая рука легла на бедро, и Эйра подалась ко мне всем телом.

Потом она чуть отстранилась.

— Мне страшно, — сказала она тихо.

— Всё будет хорошо, — ответил я.

И тогда она сама потянулась ко мне, и мы поцеловались снова.

По коридору застучали шаги.

— Идёт, идёт, — выдохнула Эйра и отпрянула, торопливо оправляя рубаху.

Дверь отворилась, и помощница вошла с полными вёдрами.

— Ой, — сказала она, останавливаясь на пороге. Оглядела нас и повторила совсем другим тоном: — Ой.

Она заторопилась к лохани, наклоняя ведро.

— Я быстренько, не мешаю, не мешаю. Сейчас-сейчас.

Вылив воду, она выпрямилась и повернулась к нам, глаза у неё блестели откровенным задором.

— Ну всё, доброй вам ночи. Пусть духи благоволят, как говорится.

Она прыснула в кулак и выскользнула за дверь.

Мы молчали и смотрели друг на друга.

— Помоюсь, — сказала Эйра.

Я глубоко вдохнул. Жизнь — интересная штука, подумалось мне, очень интересная. Ещё недавно я не знал этого человека. Её просто не было в моей жизни, будто её и на свете не существовало вовсе. А теперь она стоит здесь, у лохани с горячей водой, и в эту секунду заполняет собой целый мир.

Я подошёл к двери и обернулся.

— Я подожду там.

Она кивнула.

И я вышел.

Спустился по лестнице, ступени под ногами скрипнули дважды, оба раза громко прозвучали, потому что в доме уже устанавливалась вечерняя тишина. Хозяин сидел за конторкой, склонившись над своей прошитой книгой, и водил по строке тупым концом пера, шевеля губами; он поднял голову, бросил на меня взгляд, коротко кивнул и снова опустился к записям. По лестнице мимо меня протиснулась кухарка с подносом, на котором стояли миски, накрытые ломтями хлеба, чтобы не остыло, и следом за ней прошла та самая помощница, теперь уже с кувшином и деловым выражением лица, которое, впрочем, дрогнуло, когда она меня узнала. Я посторонился, пропуская обеих, дождался, пока они поднимутся, и вышел на улицу.

Здесь я наконец остался один, и понял это не сразу, а через несколько мгновений, когда за спиной затворилась дверь и звуки дома отсеклись. Одному мне не доводилось быть давно. В дороге всегда кто-то рядом: возница на облучке, Ульф у колеса, Алекс со своими склянками, Эйра, идущая плечом к плечу. На шлюпе и вовсе жили впятером в закуте, где нельзя было повернуться, не задев соседа. А тут я стоял под стеной, и вокруг не было никого, кто ждал бы от меня слова или решения.

Ветер тянул вдоль улиц и нёс с собой всё, чем дышал этот город на исходе дня. Дым очагов, тёплый хлебный дух от ночной пекарни за углом, конский запах от коновязи напротив, кисловатую нотку от канавок вдоль стен, и поверх всего этого — что-то неуловимое, что бывает только там, где на одном пятачке земли живут сотни тысяч человек. Соль-Арк звучал по-своему. Ферро-Акудо гудел гулом горнов и прибоем, а здесь звук складывался из тысячи мелких: колёс, голосов, стука ставен, дальнего смеха из трактира, скрипа ворота у колодца через два дома. Огромный город. Огромное множество людей, каждый со своим ремеслом, своим долгом и нуждой, и оттого — огромное множество возможностей для того, кто сумеет в этом разобраться. Я вдохнул полной грудью и постоял, ощущая, как эта вибрация проходит сквозь меня.

Путь, подумал я. Что вообще есть путь.

В одних краях говорят о перерождениях и толкуют, будто человек возвращается сюда снова и снова, покуда не исчерпает какой-то счёт. В других верят, что предки стоят рядом и ждут своих, и что после смерти семья собирается вместе, как собиралась за столом. Я слышал и то и другое, и не мог сказать, что принимаю целиком хоть одно. Но было ощущение, которое сидело во мне глубже любого верования, почти телесное, и с каждым годом становилось отчётливее. Этот мир не принимает смерти. Смерти здесь словно бы нет вовсе, а есть бесконечная череда переходов, движение без остановки, игра, в которой фигуры меняют доску и продолжают. Мать пришла ко мне на дороге у стен, и в её присутствии не было ничего мёртвого, оно было тёплым и живым. Дед Торна в завале говорил с ним так, будто вошёл в лаз и присел рядом. Илла и Край Пены жили в Алексе яснее, чем его собственное вчера.

При этом люди живут так, будто эта жизнь у них последняя, даже те, кто громче всех говорит об обратном. Они хоронят и плачут, потом идут в храм и повторяют слова о переходе, а назавтра снова хватают жизнь так, словно завтра её отнимут. И это ощущение конца, который может настать в любой миг, рождает страх, а страх рождает спешку, а спешка — то странное забытьё, при котором человек всю жизнь бежит, ни разу толком не оказавшись там, где стоят его ноги. Я видел это в Оплоте, видел в Чёрном Замке, видел в Совете Искр, где почтенные мастера торопились урвать место, будто их за ним ждало бессмертие.

А если бы каждый знал наверняка, что живёт всегда. Что он и есть та самая Ци, которая пронизывает камень, воду, кости и дым над крышами, и что она движется постоянно, не останавливаясь ни на секунду, переливается из формы в форму, входит в человека с дыханием и выходит с ним же, и меняется в нём непрерывно, пока он думает, будто остаётся собой. Если бы люди поняли, что они не кончаются, — вообще, никогда, — то куда бы им было спешить. Зачем. Тогда можно было бы просто присутствовать в том, что делаешь. Стоять у наковальни и слышать металл. Идти по улице и видеть улицу. Смотреть на человека и видеть человека.

Мимо прошли двое молодых стражников в синих кафтанах. Они замедлили шаг, оглядели меня с ног до головы, задержались на дорожной одежде и грязных сапогах, на том, что чужак стоит без дела у стены гостевого дома в поздний час. И я увидел в этих взглядах всё разом: недоверие к пришлому, раздражение от собственной службы, от жалованья, которого не хватает, груз чего-то невыполненного и тяжесть желаний, которым не суждено сбыться. Молодые глаза, а в них уже разочарование. Я просто кивнул им и улыбнулся. Они переглянулись, один что-то шепнул другому, и оба пошли дальше, оглядываясь.

Я прислонился спиной к стене и поднял голову. Между чёрными скатами крыш стояла узкая полоса неба, чёрного и чистого, с крупными яркими звёздами, которых не увидишь над морем в дождь. Дым от тысяч очагов тянулся вверх и рассеивался, но пока не рассеялся, рисовал медленные узоры, а звёзды сквозь него подрагивали.

— Соль-Арк, — произнёс я вслух, тихо, пробуя эти два слова на язык. — Соль-Арк.

Ковчег Солнца, так его называли. Интересно, откуда взялось имя и что стояло за ним изначально, потому что имена городов редко означают то, что о них рассказывают потом. Мне говорили про какую-то основательскую легенду, но я не знал ни слова из неё, но мне вдруг захотелось узнать.

И в этот момент я почувствовал силу.

Она пришла со стороны, ровным давлением, и я напрягся, не двигаясь с места, просто отслеживая это движение. Костный Очаг отозвался коротким толчком, Ци сама собой поднялась к груди и замерла в готовности. Я повернул голову.

В дальнем конце улицы, там, где свет фонаря уже не доставал и стена дома уходила в темноту, стоял человек и смотрел на меня. Ни лица, ни одежды я разглядеть не мог, только очертания, и всё же понимал вполне определённо, что он смотрит именно на меня и стоит там не случайно. От него шло то плотное, свёрнутое внутрь ощущение, которое даёт практик, привыкший держать свою Ци при себе.

Я не двинулся и не потянулся к нему восприятием. Просто стоял и наблюдал в ответ. Человек постоял ещё немного, не меняя позы, а потом повернулся и ушёл за угол, и темнота сомкнулась за ним.

Давление спало.

Он видел то, чего не видят другие. Стражники смотрели на мои сапоги, а этот смотрел на то, что за сапогами, и, скорее всего, увидел ступень. Восьмую ступень в столице, где, как мне говорили в дороге, сильные практики наперечёт и все до одного на службе. Я стоял у ворот города меньше двух часов, а меня уже заметили, разглядели и ушли докладывать возможно. Соль-Арк не собирался встречать нас с распростёртыми объятиями, и рассчитывать следовало на что угодно.

Сила. Я думал об этом, стоя у стены и ощущая, как Ци неторопливо идёт по перестроенным каналам. Восьмая ступень. Свои люди, за которых я взялся отвечать. Защита, без которой в этом городе не откроешь ни мастерской, ни двери. Камень.

Камень.

Я достал его из-под рубахи, развязал выцветшую тесьму и вынул на ладонь. Прозрачно-голубой, с раскалёнными оранжевыми прожилками, он лёг в руку привычной тяжестью, и от одного его касания по телу прошла лёгкая дрожь, а следом — приятное, тянущее волнение. Пробуждение. Оно звало, как звало всегда, и зов этот был честным: сила желает, чтобы её вобрали, даже когда тебе кажется, будто ты обрезал внутри себя все нити страстного хотения. Я обрезал нить, что тянула меня к Горе. Но между желанием стать больше и необходимостью быть достаточно сильным, чтобы уберечь своих, лежит разница, и сегодняшний человек в темноте эту разницу мне показал.

Сила нужна.

Я убрал камень обратно под рубаху и затянул тесьму, зная совершенно ясно: как только мы здесь устроимся, я вберу этот кристалл в себя до конца. Иного пути нет.

Утром Соль-Арк встретил нас боем Часов Строителей, который прокатился над крышами низким металлическим гулом и заставил задрожать стёкла в окнах гостевого дома. Я проснулся за несколько мгновений до первого удара, лежал рядом с Эйрой и слушал её дыхание, чувствуя тепло тела через одеяло, и какое-то время позволял себе просто оставаться в постели, потому что после прошедшей ночи мир обрел другую плотность, словно в давно собранном изделии наконец установили последнюю деталь и теперь всё встало на своё место. Эйра открыла глаза, встретилась со мной взглядом и улыбнулась едва заметно, без прежнего смущения, хотя щёки у неё сразу порозовели, а потом села, поправляя светлые волосы, и сказала, что Серый Дом сам себя не посетит. На этом утро началось.

К завтраку мы спустились все вместе. Хозяин поставил перед нами ячневую кашу с топлёным жиром и свежий хлеб, который ещё хранил печное тепло, Алекс потребовал кипятка для какого-то своего настоя, Торн ел медленно, придерживая миску обрубком правой руки, а Ульф успевал кормить и себя, и Пыха, отщипывая зверьку поджаренные хлебные корочки. Я рассказал спутникам о человеке, наблюдавшем за мной ночью, однако подробностей дать не сумел. Практик стоял далеко, силу удерживал умело и ушёл прежде, чем я успел понять его природу. Алекс отнёсся к новости настороженно, Эйра предложила держаться всем вместе, Торн лишь хмыкнул и заметил, что восьмая ступень умеет привлекать взгляды даже тогда, когда её хозяин мечтает сделаться невидимкой. Возразить было нечего.

После еды мы забрали документы, спрятали ценности под одеждой и вышли на улицу, оставив инструменты на запертом складе. Путь до Серого Дома нам объяснил смотритель, сперва начертив пальцем по столешнице кривую линию, затем окончательно запутавшись в собственных переулках и отправив нас вверх по главной улице к белым воротам Короны. Там, по его словам, всякий стражник знал дорогу к Круглой площади, хотя пускали за стену далеко не каждого. Это совпадало с тем, что говорили нам на въезде, поэтому я решил разбираться на месте.

За ночь Пояс изменился до неузнаваемости. Вчерашние улицы казались спокойными и почти сонными после шума Подола, теперь по ним двигался плотный людской поток, в котором каждый человек куда-то спешил и словно заранее знал, сколько шагов осталось до цели. Хорошо одетые мастеровые в добротных кафтанах торопились к лавкам, писцы с кожаными тубусами держались ближе к стенам, чтобы уберечь одежду от колёс, а слуги состоятельных домов прокладывали дорогу хозяевам, придерживая перед собой длинные палки с родовыми знаками. Синие кафтаны стражи попадались на каждом перекрёстке, и присутствие караульных здесь воспринималось частью привычного порядка: прохожие уступали им место, после чего продолжали разговоры тем же голосом.

Лавки уже открылись. Ставни поднимали на цепях и закрепляли под навесами, превращая их в прилавки, товар выкладывали на доски, а хозяева с порога приветствовали постоянных покупателей, называя тех по именам. У пекарни выстроилась очередь, над которой плыл запах ржаного теста. Через несколько домов плотник выставил возле двери лёгкое колесо с дюжиной тонких спиц и теперь спорил с заказчиком о ступице. По другой стороне улицы мастер медной посуды развешивал ковши, и утренний свет играл на их начищенных боках.

— Смотри, Кай, — прогудел Ульф и потянул меня за рукав. — Телега хорошая.

По мостовой мимо нас действительно катилась добротная грузовая повозка, запряжённая парой невысоких коней. Кузов был собран из дубовых досок, подогнанных плотно, оси шли в бронзовых втулках, а железные ободы сидели ровно и не били на камне. Возница придерживал лошадей перед перекрёстком, повозка почти бесшумно прошла через поперечную канавку, после чего снова набрала ход.

— Хорошая, — согласился я. — Делал человек, который понимает как устроена нагрузка.

Эйра проводила повозку внимательным взглядом, чуть склонив голову.

— Значит, тут за это спрашивают, — сказала она. — У нас на Гряде телега ездила, покуда не рассыплется, а после хозяин ругался на дерево. Здесь, видать, ругаются на человека.

Я всё внимательнее глядел по сторонам и постепенно начинал понимать столичное ремесло. Соль-Арк мог задавить мастера правилами, однако бытовые изделия здесь делали с большим знанием дела. Дверные петли сидели глубоко и держали тяжёлые створки без перекоса, оконные запоры двигались в направляющих плавно, колодезный ворот вращался на аккуратно посаженной оси. Даже решётки над сточными канавками отливались одинаковыми секциями, которые можно было поднять по отдельности и заменить после поломки. За каждой такой вещью чувствовались поколения людей, годами повторявших один и тот же приём, исправлявших ошибки отцов и передававших сыновьям уже улучшенную работу.

Сталь в столице стоила дорого, и её расходовали с умом. Скобы ставили только там, где дерево действительно нуждалось в укреплении, подковы делали тоньше северных, зато с ровно вытянутыми шипами, а ножи у уличных торговцев имели простую форму, рассчитанную на долгую заточку. Высокого мастерства оружейников по этим вещам не определить, зато обычная жизнь держалась здесь крепко. Городу с тремястами тысячами жителей нужны не только красивые клинки. Ему нужны колёса, замки и тысячи петель, которые каждый день выполняют своё назначение.

Ульф вертел головой так часто, что Пыху пришлось перебраться с его плеча за ворот, чтобы не свалиться. Великан останавливался возле каждого занятного предмета, разглядывал работу мастеров через открытые двери и однажды едва не зашёл в мастерскую бондаря, где двое подмастерьев стягивали бочку раскалённым обручем. Я поймал его за рукав прежде, чем он пересёк порог.

— Потом, — сказал я. — Сначала Серый Дом.

— Ульф только посмотреть хотел.

— Вижу. Весь город сегодня посмотреть всё равно не успеешь.

Он вздохнул, бросил последний жадный взгляд на обруч и пошёл дальше. Через двадцать шагов его внимание уже захватила лавка замочника, возле которой на перекладине висели железные замки всех размеров.

Алекс держался спокойнее, хотя его выдавали глаза. Он рассматривал вывески лекарских лавок, читал надписи на табличках и провожал взглядом людей с коробами травников. Возле одной витрины замедлил шаг так сильно, что Торн слегка подтолкнул его плечом.

За стеклом стояли керамические сосуды с зелёными печатями Дома Патрициев, пузатые склянки с притёртыми крышками и небольшие ящички с высушенными корнями.

— Вон там, — сказал Алекс, кивая через улицу. — Видишь корни в масле? Это белый осовец. В Башне на него отпускали по золотнику в месяц, и Хранитель считал каждый ломоть. А здесь стоит на витрине, как репа на базаре.

Я помнил, как много лет назад он мечтал добыть живого мертвеца с Костяного Холма и продать его столичным знатокам, чтобы на полученное золото приехать сюда учиться. Тогда Соль-Арк существовал для него далёким обещанием — местом, где правильные люди увидят его знания и откроют двери, остававшиеся закрытыми в Костяном Яру. Дорога привела его в Башню Целителей Духа, затем отняла эту опору и всё-таки доставила в столицу уже взрослым мастером со ста золотыми за пазухой.

— Значит, дорога сюда была не напрасной, — сказал я.

— Пока рано судить, — отозвался Алекс. — Сперва надо получить право повесить вывеску.

Эйра шла рядом со мной. Иногда наши плечи соприкасались в толпе, и каждый такой случай отзывался внутри тёплым движением, которое продолжало удивлять своей естественностью. Между нами уже исчезло прежнее напряжение, связанное с вопросами, которые оба боялись произнести. Ночь дала на них ответ без слов, и теперь Эйра смотрела на меня открыто, а в её взгляде жило спокойное тепло. Возле особенно грязного участка мостовой она взяла меня под руку, обходя лужу, после чего так и оставила ладонь на моём локте.

Я чувствовал её присутствие всем телом и вместе с тем замечал взгляд Торна. Он шёл чуть позади, берёг ещё слабую руку и время от времени посматривал в нашу сторону. Сначала мне показалось, что его забавляет наша близость, потому что в уголках губ у него несколько раз появлялось подобие усмешки, однако позднее я поймал другой взгляд: Торн смотрел прямо на Эйру, задержавшись на её лице дольше обычного, и выражение у него было задумчивым.

Я повернул голову. Он сразу заметил это, встретился со мной глазами и отвёл взгляд к вывескам на другой стороне улицы.

Странно.

Мысль о том, что Эйра могла нравиться Торну, пришла сама собой и осталась внутри неприятной занозой. Они знали друг друга ещё по испытаниям Иль-Ферро и прошли через вещи, после которых люди сближаются быстрее, чем за годы мирной жизни. Торн потерял руку, заново искал своё место и держался рядом с нами, потому что я протянул ему ладонь в тот момент, когда весь прежний мир для него рухнул. Его слова о верности прозвучали искренне. Чувства при этом подчиняются собственным законам, и человек порой замечает их уже тогда, когда они успели укорениться.

С ним следовало поговорить. Спокойно, наедине и без обвинений, пока молчание не превратило обычную симпатию в нечто способное испортить жизнь всем троим. Я слишком хорошо знал, что желания делают с человеком. Кларисса годами вела меня за нить во снах, Брок продал шестерых людей ради свободы, которая привиделась ему в золоте, а Маэстро Ферро отдал чудовищу всю жизнь ради смысла, найденного под горой. Торн заслуживал честного разговора раньше, чем собственные мысли замкнут его в тесной клетке.

Эйра почувствовала перемену в моём настроении и слегка сжала локоть.

— Что случилось?

— Позже скажу, — тихо ответил я.

Она не задала вопросов, хотя посмотрела внимательно.

Улица поднималась всё выше, и здания постепенно становились богаче. В каменной кладке исчезли деревянные вставки, окна сделались шире, над дверями появились резные карнизы. Здесь уже попадались дома с узкими внутренними дворами, куда въезжали экипажи. Лошадей стало больше, и среди обычных рабочих повозок всё чаще встречались лёгкие закрытые коляски, украшенные гербами. Стража на перекрёстках стояла теперь постоянными караулами, а синие кафтаны выглядели чище, оружие у этих людей было ухожено лучше.

Вскоре впереди открылось пространство площади, с трёх сторон окружённой высокими домами. За ней поднималась белая стена Короны. Я ожидал увидеть древнее укрепление, массивное и угрюмое, однако строители столицы превратили оборонительную линию в произведение искусства. Известняковые блоки были отёсаны столь ровно, что швы между ними казались начерченными резцом, а вдоль верхнего края стены шёл рельеф с солнечными лучами, расходившимися от каждой башни. Сами башни поднимались выше соседних крыш, их узкие окна прятались в глубоких нишах, над которыми мастера высекли фигуры людей, державших над головой круглые щиты.

Ворота тоже были белыми, хотя створки изготовили из дерева и обили светлым металлом. По их поверхности тянулся огромный узор: раскрытый ковчег плыл по волнам, а над ним поднимался солнечный круг. Работа поражала точностью. Каждая металлическая полоса входила в соседнюю не образуя зазоров, заклёпки образовывали продолжение рисунка, и даже петли скрывались в глубине каменя, оставляя створки на вид лёгкими. На такую отделку ушло бы состояние небольшой провинции. Корона собирала налоги со всей Альдории много столетий, и часть этого потока застыла в этом белом камне, демонстрируя всякому вошедшему, где находится вершина державы.

— Красиво, — произнесла Эйра.

— Столько камня зря испортили, — отозвался Торн сзади. — Из него можно было три шахтёрских посёлка построить.

— Зато чужие послы сразу понимают, сколько посёлков Корона способна разобрать ради одних ворот, — сказал Алекс.

Мы пересекли площадь и направились к проходу, возле которого стоял усиленный караул. Движение через ворота шло свободно лишь в одну сторону: из Короны выходили слуги с поручениями, проезжали повозки с пустыми кузовами, шагали люди в одежде Великих Домов. Входящих останавливали у длинного каменного стола, где двое писцов сверяли бумаги, а стражники досматривали поклажу.

До стола мы дойти не успели. Молодой караульный преградил дорогу древком копья и оглядел нашу компанию.

— Куда путь держите?

Я кивнул спутникам, давая понять, что говорить буду сам, и шагнул ближе.

— Доброе утро.

Стражник слегка склонил голову, сохраняя настороженность. Я достал футляр, вынул подорожную вместе с письмом агента и подал ему.

— Нам велено явиться в Серый Дом к дознавателю после первого боя Часов. На постоялом дворе подсказали, что Серый Дом находится в Короне, со стороны Круглой площади.

Караульный взял листы и жестом подозвал старшего. Тот оказался широкоплечим мужчиной лет сорока с аккуратной бородой. Он развернул документы на столе, проверил печати и о чём-то тихо переговорил с писцом, который открыл книгу и нашёл нужную строку. Пока они разбирались, остальные стражники изучали нас со сдержанным любопытством.

— Всё верно, — сказал старший, возвращаясь к нам. — Указание Серого Дома отмечено на заставе, въезд подтверждён вчерашней сменой. Пройти вам надлежит через Круглую площадь.

Он ещё раз пересчитал нас взглядом и нахмурился.

— Без сопровождения пропустить не могу.

— Порядок есть порядок, — ответил я. — Дайте провожатого, если так полагается.

Старший словно ждал возражений и после моего согласия слегка расслабился.

— В Короне свободно ходят люди, имеющие там дом либо мастерскую высшего разряда. Ещё пропуск получают служащие Великих Домов и королевские люди. За вами таких прав пока не значится, поэтому сопровождающий доведёт до Серого Дома, дождётся завершения дела и выведет обратно через эти ворота.

— Нас это устраивает. Пока что нам нужен Серый Дом.

— Пока что, — повторил один из стражников, стоявших возле створки, и усмехнулся в кулак. — Слыхали? Ему пока не нужно.

Я повернулся к нему без раздражения.

— Всё возможно. Может статься, однажды мы войдём сюда, и у вашего караула уже не возникнет вопросов.

— Ладно, помечтай, — отозвался стражник.

Его товарищ качнул головой, а старший посмотрел на меня коротко и ничего не сказал. В столицу каждый день приезжали люди, уверенные в будущем величии, поэтому мои слова для них ничего не значили. Железо тоже выглядит обычным, пока мастер не закончит работу.

Старший позвал молодого караульного по имени Матвей и велел ему взять наш футляр под расписку, чтобы передать документы дознавателю лично. Парень снял копьё с плеча, подошёл к столу и уже протянул руку к бумагам, когда поведение стражи изменилось.

Первым вытянулся писец. Он захлопнул книгу и встал так резко, что чернильница качнулась на краю стола. Следом выпрямились караульные, разговоры оборвались, а древки копий одновременно поднялись вертикально. Я почувствовал напряжение их аур ещё прежде, чем понял причину, и повернулся к площади.

По белому камню к воротам шёл человек в сером плаще.

За ним следовали двое, державшиеся на пару шагов позади. Их плащи имели тот же цвет мокрого камня, под складками угадывалась пластинчатая броня, и люди вокруг уступали им дорогу заранее, словно поток сам расходился перед тяжёлым носом корабля. Главный был огромен. Серый плащ лежал на его плечах почти неподвижно, короткие седые волосы торчали жёсткой щетиной, а шаги звучали размеренно и глухо.

Внутри у меня всё замерло.

Я знал этого человека.

Память сначала выдала снежный двор, дрожащую кобылу и свиток Родерика в моих руках, затем всплыл бесцветный взгляд, под которым хотелось стать меньше и исчезнуть. Еловый Брод. Серые Плащи. Человек, спросивший у забитого беженца Арна, что народ говорит о бароне Конраде.

Мариус Костолом.

Тогда его сила ощущалась чудовищным давлением, однако разглядеть её природу я ещё не мог. Разорванные меридианы едва отвечали на зов, Система захлёбывалась ошибками, а моё восприятие различало одну лишь смертельную угрозу. Теперь восьмая ступень раскрывала картину целиком.

Воздух вокруг Мариуса вибрировал.

Ци лежала внутри него с плотностью, которой человеческое тело Закалки вместить уже не могло. Она выходила за границы кожи и тут же сворачивалась обратно, удерживаемая волей, способной заставить пространство подчиниться одному дыханию. Девятая ступень давала человеку вершину тела. Перед нами шёл тот, кто эту вершину миновал.

Пробуждение Духа.

Такую силу я чувствовал рядом с Торгримом и бароном Ульрихом. В ней присутствовала та же глубина, при которой собственная Ци инстинктивно замедляет течение, признавая существо более высокого порядка. Теперь я понимал, почему старая кобыла в Еловом Броде едва не вырвала поводья из моих рук. Животному хватило инстинкта, чтобы увидеть то, на что моему восприятию потребовались годы.

Эйра остановилась рядом. Её пальцы коснулись моего запястья и сразу отпустили. Алекс побледнел. Торн выпрямился, прижимая перевязанную руку к животу. Ульф растерянно оглянулся на меня, а Пых спрятался за его воротом так быстро, что наружу остался торчать один светящийся ус.

Мы отступили вместе с караульными, освобождая проход.

Мариус поравнялся с нами, сделал ещё один шаг к воротам и остановился.

Двое Серых Плащей замерли за его спиной. Один держал руку возле рукояти короткого меча, второй смотрел на людей рассеянно и словно замечал при этом каждое движение. Их ступени я оценить не успел, поскольку всё внимание забрал Костолом.

Он медленно повернул голову.

Бесцветные глаза остановились на мне.

— Что происходит? — спросил он.

Голос остался прежним, сухим и шершавым. От него мороз прошёл вдоль позвоночника, хотя Костный Очаг продолжал работать ровно.

Старший караульный шагнул вперёд.

— Прибывшие с юга, господин Верховный Хранитель. Перешли из земель Лиги. Имеют письмо с королевской печатью, направлены в Серый Дом для дознания. Мы выделяем им сопровождение.

Слова звучали чуть торопливее, чем прежде. Мариус выслушал, сохраняя взгляд на мне, и я понял, что объяснение стражника интересует его меньше, чем увиденное.

Он оглядел меня снизу вверх. Взгляд задержался на руках, прошёл по плечам и вернулся к лицу, словно перед ним лежало изделие, свойства которого расходились с внешним видом. Затем Мариус сделал шаг ближе.

Давление усилилось.

Меридианы отозвались сами, уплотняя Ци возле Нижнего Котла, а Очаг Равновесия пустил по каналам тонкую нить холода. Жар и Инь сомкнулись в устойчивый круг, позволив мне стоять спокойно. Я смотрел прямо перед собой и ждал.

— Восьмая ступень, — произнёс Мариус.

Стражники переглянулись. Старший караула снова посмотрел на меня, теперь уже с новым выражением, и его пальцы чуть крепче сжали край документов. Они явно не почувствовали силу. Я удерживал её внутри привычно, а столичные караульные, судя по всему, принадлежали к низшим ступеням и видели во мне всего лишь крепкого молодого кузнеца.

— Восьмая, — подтвердил я.

Скрывать это здесь было бессмысленно. Мариус уже назвал ступень вслух, а попытка юлить превратит обычную проверку в расследование. Мне предстояло сделать свою силу частью законной жизни в городе, чтобы каждый следующий стражник видел в ней отмеченное ремесленное достоинство, а не повод для погони.

Мариус перевёл взгляд на караульных.

— Почему в ведомости внешних ворот нет отметки?

Старший сглотнул.

— Видимо, вчерашняя смена не распознала ступень, господин Верховный Хранитель. Прибывший держит Ци свёрнутой.

— Вижу.

Он снова посмотрел на меня.

— В условиях военного положения каждый практик высшей Закалки состоит на учёте. Человек, способный переломить ход боя, служит Короне либо является по призыву в назначенное место сбора. На каком основании ты входишь в столицу без отметки?

— Я прибыл прошлой ночью и сейчас следую в Серый Дом, — ответил я. — Все сведения готов сообщить дознавателю. По воинским спискам прежде не проходил. Силу использую в своём ремесле.

Мариус чуть наклонил голову.

— В ремесле?

— Я кузнец.

Слова прозвучали просто. Давление Пробуждённого продолжало лежать на плечах, и всё же страха внутри не возникало. Мариус мог убить меня здесь, прежде чем рука успеет подняться, однако угрозы в его поведении пока не было. Он выполнял службу так же, как караульный у ворот, только масштаб ответственности у него измерялся целым королевством.

Бесцветные глаза задержались на моих пальцах. Шрамы, мозоли и въевшаяся в кожу металлическая пыль подтверждали сказанное лучше любых бумаг.

Мариус перевёл взгляд за мою спину.

Сначала посмотрел на Торна. Бесцветные глаза задержались на перевязанной культе, затем словно проникли глубже, туда, где под плотью лежали кое-как восстановленные каналы.

— Шестая ступень. Каналы драные, склеены поверх разрывов.

Торн выпрямился ещё сильнее. Мышца возле скулы дрогнула, однако ответа он не дал.

Взгляд Мариуса переместился к Эйре.

— Четвёртая. Ветер и Земля.

Эйра прижала ладони к бокам, скрывая напряжение.

— Вторая, — произнёс Костолом, посмотрев на Алекса. — Слабое тело.

При этих словах рыжий алхимик побледнел сильнее, но остался на месте.

Последним Мариус осмотрел Ульфа.

— Без ступени. Но тело крепче, чем у иных на третьей.

Ульф моргнул и растерянно посмотрел на меня. Собственной ступени он никогда не имел и о подобных вещах не задумывался.

Мариус чуть повернул голову.

— Тоже не воины?

Первой заговорила Эйра:

— Эйра со Штормовой Гряды. Кузнец. Живу работой у наковальни.

— Торн из Глубоких Руд, — произнёс пепельноволосый. — Знаю породу, слышу пустоты и жилы. За плату людей не бью.

Он не назвал себя кузнецом. Лицо осталось неподвижным, и только обрубок правой кисти качнулся возле живота.

— Алекс, — сказал рыжий. — Лекарь энергетических каналов и алхимик. Обучался при Башне Целителей Духа на Иль-Ферро. Моё дело — сохранять каналы живыми.

При упоминании Башни один из сопровождавших Костолома слегка поднял брови.

Ульф выступил вперёд, возвышаясь над караульными почти так же, как Мариус.

— Ульф молотобоец. Ульф бьёт молотом по железу. Если плохой человек обидит своих, тогда Ульф ударит плохого человека.

Молодой караульный Матвей втянул воздух сквозь зубы.

Пых за воротом Ульфа тихо треснул. Бесцветный взгляд сразу переместился к едва заметному оранжевому свечению.

— Зверь твой?

— Пых сам с Ульфом ходит, — ответил великан после короткого раздумья. — Пых друг.

Один из Серых Плащей едва заметно усмехнулся. Лицо Мариуса осталось неподвижным.

Над площадью повисла тишина. Люди обходили нашу группу дугой, караульные у ворот старались смотреть прямо, а писец застыл возле стола с пером в руке.

Мариус перевёл взгляд на меня и выдержал короткую паузу.

— Практик восьмой ступени обязан быть внесён в Книгу Сильных. Там записывают его имя, место постоянного проживания и род занятий, поскольку городская стража должна знать, кого искать после всплеска Ци. При смене жилья полагается сообщить квартальному до следующего боя Часов. Выход за стены отмечают у ворот, возвращение отмечают там же. Военное положение добавляет ежемесячную явку в Серый Дом, где практик подтверждает присутствие и получает новую металлическую бирку.

Порядок звучал тяжёлым, однако в нём была логика. В городе, где применение силы могло обрушить дом и убить десятки прохожих, власть стремилась видеть каждого способного на подобное. Моя неизвестность представляла для них угрозу сама по себе.

— Мы выполним этот порядок, — сказал я. — Запишусь сегодня, если дознаватель позволит.

Мариус сделал ещё полшага, и теперь между нами оставалось расстояние вытянутой руки.

— В Соль-Арке практик восьмой ступени подобен куску хрусталя, брошенному в щебень. Его видно при любом свете. Дом Тайных Троп узнает о тебе. Грифоны захотят поставить тебя в строй. Железный Кулак будет ждать нарушения. На что ты рассчитываешь, входя сюда с южной грамотой и свитой ремесленников?

— Рассчитываю жить по городскому закону и выполнять своё дело, — ответил я. — Я кузнец. Городу от моего молота будет в тысячу раз больше пользы, чем от участия в строю.

Мы смотрели друг другу в глаза.

На мгновение в бесцветном взгляде что-то изменилось. Глубоко внутри будто шевельнулось воспоминание, и мне почудилось, что Мариус видит заснеженный двор Елового Брода, старую кобылу и худого подростка, который дрожал перед ним с бумагой в руках. Это было невозможно. Тогда моё лицо выглядело моложе, щёки ввалились от голода, тело едва держалось после разрушения каналов. Встреча длилась несколько минут, а через руки Костолома за эти годы прошли тысячи испуганных людей.

И всё-таки он смотрел чуть дольше, чем требовала проверка.

Потом выражение исчезло.

— Запишись в Книгу Сильных до полудня, — сказал Мариус. — Получи бирку и носи её при себе. Вызов Серого Дома исполняй с первого раза.

— Исполню.

— И запомни второе. За применение силы внутри Старой Стены спрос особый. Первый незаконный выброс — Молчальня и разбирательство. Второй раз разбирательства не будет.

— Понимаю. Я намерен жить здесь честно.

Мариус постоял ещё несколько мгновений, словно прислушиваясь к течению моей Ци, затем повернулся и продолжил путь. Караульные расступились перед ним, двое Серых Плащей двинулись следом, и вся троица прошла через белые ворота в Корону.

Круглая площадь открылась за Белыми Вратами сразу, словно строители Короны нарочно удерживали её за стеной до последнего шага, чтобы вошедший сперва увидел тесный проход под сводом, а затем разом оказался перед пространством такого размера, какого я ещё не встречал ни в одном городе этого мира. Белая мостовая уходила вперёд на сотни шагов и плавно поднималась к середине, где в камень был врезан огромный солнечный круг из желтоватого металла, потемневшего возле краёв от тысяч ног и колёс.

По окружности площади стояли дворцы Великих Домов, причём каждый выглядел отдельным архитектурным замыслом, выросшим из характера своих хозяев, словно целые поколения мастеров старались выразить в камне представление Дома о собственной власти. Я слышал о Квартале Пяти Домов ещё в Бухте, знал, что здешние здания способны вместить сотни служащих и что подземные хранилища некоторых дворцов уходят глубже городских колодцев, а воображение всё равно оказалось слишком бедным для увиденного. Здесь богатство переставало измеряться сундуками с монетой. Оно становилось стеной высотой в несколько человеческих ростов, превращаясь в резной карниз над сотней окон и застывало в бронзовой створке, отлитой целиком ради двери, которой за один день пользовалось меньше людей, чем входило за час в обычную кузницу.

Ближе всего к воротам поднимался дворец Грифонов, похожий на крепость, которую ради приличия научили принимать гостей. Его фасад был сложен из бурого камня с красными прожилками, оконные проёмы напоминали узкие бойницы, а над главным входом расправлял крылья чёрный грифон, державший в когтях обнажённый клинок. Возле ступеней стояли воины в одинаковых плащах, и даже с расстояния чувствовалась собранная Ци людей, привыкших проводить силу через тело по одному приказу.

Дальше сияла Палата Счёта, принадлежавшая Золотой Руке. Её стены облицевали тёплым камнем медового оттенка, высокие окна разделили тонкими позолоченными переплётами, а над входом укрепили громадную ладонь, в которой лежала круглая монета. Солнечный свет скользил по пальцам герба и разливался по площади золотым пятном, из-за чего люди возле дверей казались частью богато украшенной росписи. Я посмотрел на наружные стены и подумал о подвалах, где хранились векселя и королевская казна; по всему выходило, что этот дворец строили люди, прекрасно понимавшие вес золота и ещё лучше понимавшие цену чужого желания его отнять.

Дом Патрициев стоял по другую сторону площади, окружённый каменной оградой с бронзовыми чашами на вершинах столбов. За оградой виднелись кроны лекарственных деревьев, высаженных на террасах, а из-за крыши поднимались тонкие трубы, выпускавшие в утренний воздух пар. На фронтоне был высечен жезл, обвитый ветвью белого осовца, и Алекс задержал на нём взгляд так надолго, что едва не налетел на Торна.

Дом Без Окон обнаружился лишь после того, как я прошёл взглядом вдоль всей дуги площади и понял, почему сперва принял его за стену между соседними дворцами. Тёмный фасад сохранял идеальную гладкость, вход прятался в глубокой нише, а над ним располагался небольшой знак расходящихся троп, нанесённый чёрным металлом по чёрному камню. Даже утром возле здания лежала тень, и люди обходили эту часть площади по дуге, словно привычка держаться подальше от Дома Тайных Троп передавалась вместе с обычаями.

Над дворцами, дальше по склону Короны, поднимался ещё один комплекс, соединённый крытыми переходами и галереями, а над его кровлями возвышалась Башня Часов с древним механизмом, чей первый удар разбудил нас утром. На самой высокой крыше бился королевский стяг с золотым грифоном, и сомнений в назначении здания уже не оставалось. Дворец Теодорика занимал целый холм, причём отдельные его части принадлежали разным векам и словно росли друг из друга: старый чёрный камень уходил основанием в землю, над ним поднималось светлое крыло с широкими окнами, а дальше тянулись стены, скрытые от площади рядом кипарисов. Расстояние сглаживало трещины и копоть, оставляя одно величие, и я впервые до конца понял, какой противник лежит на избранном нами пути. Король, ради жизни которого через море пошли сорок кораблей, обитал в этом каменном мире среди тысяч людей, охранявших каждый проход к его дверям. Сердце Владыки наверняка тоже находилось где-то здесь, за гербами Великих Домов и городским порядком, который превращал один шаг чужака в дело для нескольких писцов.

Матвей шёл впереди, держа футляр с нашими бумагами под мышкой, и время от времени оглядывался, проверяя, держится ли группа рядом. Он явно привык к площади и смотрел под ноги, обходя стыки плит, где после недавнего землетрясения появились тонкие трещины. Мы прошли мимо служебной повозки Патрициев, свернули вдоль края солнечного круга и направились к зданию, стоявшему в стороне от общей дуги.

Серый Дом полностью оправдывал название. Он был выстроен из крупных блоков цвета мокрой золы, соединённых с такой точностью, что стена казалась высеченной из одной скалы. Фасад уходил вглубь относительно соседних дворцов, из-за чего над входом постоянно лежала тень, а узкие окна начинались выше человеческого роста и прикрывались толстыми решётками. Герб Железного Кулака помещался над дверью, размером уступая знакам прочих Домов, и выглядел от этого тяжелее: сжатая латная рука без украшений, одно назначение которой понималось сразу. Здание не стремилось поразить красотой.

Я смотрел на каменную площадку перед входом, на ступени с потёртыми краями и чувствовал, как место давит угрозой. В этих стенах решали судьбы людей, признанных опасными для столицы. Здесь поступок мог получить имя преступления после одной записи в книге, а человек превращался во врага Короны одним росчерком пера. Под зданием уходила вниз Молчальня — я это тоже знал, и мысль о семи подземных ярусах возникла сама собой, когда я заметил у боковой стены закрытые ворота, достаточно широкие для тюремной повозки. Камень возле них был исцарапан ободами колёс.

Матвей поднялся по ступеням и остановился перед человеком в коротком сером плаще, дежурившим возле двери. Они обменялись несколькими тихими фразами. Караульный передал футляр, серый проверил оттиск на расписке, затем взглянул на нас и скрылся внутри. Матвей остался у входа, переминаясь с ноги на ногу и поглядывая на створку, пока она снова не открылась. Человек в сером вернул футляр и произнёс несколько слов, которых я с расстояния не расслышал.

Матвей повернулся к нам.

— Вас ждут. Пройдёте все вместе. Документы передадите писцу у внутренней стойки, дальше он распорядится. Я останусь здесь, поскольку обязан дождаться окончания дознания и сопроводить вас обратно к воротам.

Я кивнул и посмотрел на своих. Алекс стоял бледный. Эйра стояла близко, сохраняя спокойствие, но её взгляд все таки выдавал напряжение. Торн смотрел на Серый Дом с выражением человека, который слышит пустоту за породой и пытается определить её глубину. Ульф нахмурился, чувствуя общее напряжение, и прикрыл ладонью Пыха, выглядывавшего из-за ворота.

Я улыбнулся им и произнёс почти шёпотом:

— Всё будет хорошо. Мы пришли по своей воле, бумаги у нас настоящие, дело своё знаем. Справимся.

Уверенность в голосе прозвучала естественно, и на мгновение я сам ощутил её как твёрдый камень под подошвами. Где-то глубже шевельнулась тревога, тихо подсказывавшая самый тяжёлый исход, при котором гостевой лист сменится камерой, а письмо королевского агента станет доказательством чужого замысла. Я позволил этой мысли существовать и пошёл к двери. Остальные двинулись следом.

Проходя мимо Матвея, я поймал его взгляд. Молодой караульный смотрел на нашу компанию с осторожным сочувствием, которое человек старается скрыть во время службы. В его глазах читалось знакомое ожидание: двери закроются, дознание затянется, а к вечерней смене ему скажут возвращаться к воротам одному. Подобное наверняка здесь случалось достаточно часто, чтобы перестать удивлять. Матвей едва заметно кивнул мне, словно прощаясь заранее. Я оставил этот жест без ответа и переступил порог.

Внутри Серый Дом оказался продолжением собственного фасада. Пол сложили из крупных плит, стены отполировали до тусклого блеска, а высокий потолок опирался на квадратные столбы, которые делили приёмный зал на широкие проходы. Свет падал через верхние окна и ложился на камень холодными прямоугольниками. Украшением служил один герб Железного Кулака на дальней стене, вырубленный неглубоко и оставленный без краски. Отсутствие роскоши придавало зданию особую тяжесть, словно здесь намеренно убрали всё, способное отвлечь человека от мысли о власти хозяев.

Возле двери стояли двое Серых Плащей. Первый был на шестой ступени, и держался так, что это выдавало в нем опытного бойца, пережившего достаточно схваток для утраты интереса к чужой браваде. Второй достиг седьмой, его меридианы держались ровно, а энергия собиралась возле плеч и кистей. Лица обоих сохраняли неприветливую неподвижность. Они пропустили нас внутрь после короткого осмотра, причём взгляд седьмого задержался на мне, когда видимо почувствовал разницу в ступенях.

В глубине зала стояла массивная стойка, сложенная из того же серого камня и накрытая сверху тёмной деревянной доской. За ней сидел человек в узком кафтане, склонившийся над письмом. Перо двигалось по листу медленно, выводя мелкие строки. Он дописал слово, посыпал чернила песком и лишь после этого поднял голову, словно вошедшие существовали для него только с той минуты, когда он закончил занятие.

Я положил футляр на стойку.

— Кай, мастер-кузнец. Прибыл с юга. Со мной четверо спутников.

Секретарь раскрыл футляр, проверил верхнюю печать и перевёл взгляд на каждого из нас. В его лице отсутствовало любопытство.

— Ожидайте, — произнёс он и указал пером в сторону стены.

Там стояла длинная скамья, тоже каменная, с отполированным сиденьем. Я прошёл к ней и сел первым, оставив место остальным. Эйра устроилась рядом. Ульф опустился с другой стороны и сразу ссутулился. Алекс сел возле него. Торн занял край, положил левую ладонь поверх перевязанной культи и замер.

Мы ждали.

Секретарь продолжал писать. Серые у двери сохраняли прежние позы. Из дальнего коридора иногда доносились шаги, после чего открывалась одна из внутренних дверей и через зал проходил очередной человек с табличкой под мышкой. Никто с нами не заговаривал. Тишина здесь имела чисто служебное назначение: заставляла пришедшего слышать собственное дыхание и вспоминать каждое дело, за которое его могли привести в этот дом.

Само устройство места внушало человеку, что оправдываться следовало уже за один факт появления под этой крышей. Каменная скамья ставила посетителя ниже секретаря. Стража держалась у него за спиной. Высокие окна лишали возможности видеть улицу и чувствовать течение времени. В этом заключался простой расчёт, отработанный на тысячах людей, которые садились сюда со своими бумагами и постепенно начинали ощущать себя виновными.

И почему-то мне сделалось тепло внутри — сам не ожидал от себя такой реакции.

Я посмотрел на герб Железного Кулака и представил мастера, который когда-то вырубал его в камне, стоя на помосте среди пыли и слушая указания какого-нибудь чиновника. Герб пережил того мастера. Чиновник тоже давно ушёл к предкам. Через эти двери продолжали водить людей, каждый из которых приносил с собой страх перед властью, а власть старательно поддерживала ощущение собственной вечности. Перед настоящей вечностью весь этот порядок казался тонким слоем окалины, выросшей на поверхности металла и возомнившей себя самим изделием. Люди рождались, занимали кресла, ставили печати, затем освобождали место следующим. Ци продолжала течение через камень и тела, сохраняя спокойствие, которому человеческие звания были безразличны.

Уголки губ сами собой поползли вверх, и я уже собирался позволить этой улыбке остаться, когда увидел Эйру рядом. Её пальцы лежали на колене слишком ровно. Алекс время от времени сжимал кулаки. Торн следил за дверями. Ульф смотрел на меня, ожидая знака, и его простое доверие сразу вернуло тревоге вес.

За себя я мог отвечать спокойно. Даже решётка мало что изменила бы внутри, поскольку стержень, выкованный за прожитые годы, уже принадлежал мне и оставался со мной в любом месте. Камера тоже имела стены, пол и воздух для дыхания. В ней можно было сохранить равновесие, дождаясь следующего шага. Но вот рядом сидели мои люди, которых я привёл в столицу, и их судьбы теперь зависели от слов, произнесённых мной перед дознавателем. Этого хватило, чтобы веселье ушло глубже.

Я медленно вдохнул через нос и опустил Ци к Нижнему Котлу. Огненный поток послушно стекал по меридианам, Очаг Равновесия принял его и пропустил сквозь тонкий слой Инь, после чего избыточное тепло покинуло тело вместе с выдохом. Воздух возле губ слегка похолодел. Страх за своих тоже оставался страхом, и пользы от него было мало. У нас имелись подлинные документы. Мы собирались открыть мастерскую. Каждый из спутников владел ремеслом, которое требовалось этому городу. Серый Дом оставался домом, сложенным из серого камня, а человек за стойкой просто любил заставлять посетителей ждать. Вот что на самом деле сейчас происходило.

Я снова посмотрел на стражу. Теперь передо мной стояли люди, потратившие годы на развитие силы и получившие обязанность проводить дни возле одной двери. Практик седьмой ступени встретился со мной взглядом. Заметив мою улыбку, он ещё сильнее свёл брови и придал лицу такую суровость, словно собирался одним выражением заставить меня вспомнить все прегрешения с детских лет.

Пришлось отвести взгляд к стене, потому что ещё несколько мгновений этого усердного старания — и смех всё-таки вырвался бы наружу.

Прождали мы около получаса, и всё это время в приёмном зале Серого Дома стояла та особенная тишина. Перо секретаря скрипело по бумаге, где-то за столбами приглушённо стукнула дверь, по каменным плитам прошёл человек в тёмном платье с табличкой под мышкой и скрылся в боковом проходе, а больше ничего не происходило. Дважды через зал провели людей: сперва немолодого мужчину в добротном кафтане, который держался с достоинством и всё же оглядывался на своих провожатых чаще, чем требовалось, затем худую женщину, прижимавшую к груди свёрнутый лист с печатью. Оба прошли к внутренней двери, оба исчезли за ней, и никто из них обратно не вернулся.

В какой-то момент мне показалось, что снизу, через толщу плит, донёсся крик. Звук был глухим, растянутым, лишённым слов, и он оборвался прежде, чем я успел повернуть голову. Возможно, там просто волокли по полу сундук, или скрипнули петли давно не смазанной двери, или сработала лебёдка подъёмника в служебном ходе. Утверждать с уверенностью я бы не взялся. Эйра рядом со мной чуть приподняла подбородок и замерла, вслушиваясь, потом опустила плечи и снова стала смотреть перед собой. Торн не шелохнулся вовсе, хотя человек, слышащий пустоты в породе на шестьдесят шагов, наверняка разобрал больше моего.

К секретарю подошёл один из внутренних служащих, наклонился к уху и произнёс несколько слов. Секретарь выслушал, не переставая писать, кивнул, дописал строку и лишь после этого положил перо поперёк чернильницы. Служащий ушёл тем же путём. Прошло ещё несколько минут, в течение которых секретарь перебрал стопку листов, переложил два из них поверх остальных и наконец поднял руку, показывая, что теперь мы существуем.

— Вас примет дознаватель Оттон Мерк, — произнёс он ровным голосом, в котором отсутствовало какое бы то ни было отношение к нам как к людям. — Подойдите.

Я поднялся, и следом за мной поднялись остальные. Скамья была холодной, за полчаса камень успел вытянуть тепло сквозь одежду даже у меня, а в ногах отдалось неудобство, которое исчезло после первых же шагов. Я подошёл к массивной стойке. Секретарь придвинул к себе лист, вписал в него несколько строк, посыпал написанное песком и стряхнул излишек в поддон. Потом достал из ящика печать, подышал на неё и приложил к бумаге.

Он поднял голову и кивнул одному из Серых Плащей, стоявших у входа. Тот двинулся было от стены, и в эту секунду секретарь снова посмотрел на меня, задержался взглядом дольше прежнего, скользнул по спутникам, вернулся к моему лицу и коротким жестом подозвал второго. Оба практика подошли и встали по сторонам от нашей группы.

— За мной, — сказал тот, что был седьмой ступени.

Я кивнул и пошёл. Мы миновали столбы, свернули в правый проход и спустились по широкой лестнице на один ярус вниз, где начинался длинный коридор с дверями по обеим сторонам, одинаковыми до неразличимости, отмеченными лишь вырезанными в камне номерами. Свет здесь давали масляные лампы в железных держателях, укреплённые высоко, так что тени от идущих ложились под ноги и никогда не поднимались выше колена. Воздух был сухим и чуть пыльным.

Возле одной из дверей провожатый остановился и постучал костяшкой пальца, дважды, негромко.

— Да-да, входите, — отозвался изнутри спокойный, почти любезный голос.

Практик приоткрыл створку и качнул головой, показывая мне проходить, вручив мне мои документы.

— Отдать лично, — сказал он твердо.

Я шагнул через порог, и позади сразу двинулись Эйра с Алексом, а Ульф уже наклонял голову, примеряясь к невысокому проёму.

— По одному, — жёстко сказал Серый Плащ, выставляя руку.

Я обернулся. Ульф остановился, растерянно посмотрел на меня, Алекс замер, Эйра встретила мой взгляд и едва заметно опустила ресницы, показывая, что всё понимает и держится с остальными. Торн стоял чуть позади всех, у стены, и следил за практиком.

— Иди, — повторил охранник тем же тоном.

Дверь закрылась за моей спиной с мягким стуком.

Комната оказалась тесной, шага четыре в ширину и немногим больше в длину, без окна, освещённая тремя свечами в простом подсвечнике. Стены здесь были из того же серого камня, что и всё остальное здание, отёсанного гладко и оставленного без побелки, отчего свет ложился на них тускло и никуда не отражался. Возле дальней стены стоял стол, за столом сидел человек, а перед столом располагался единственный стул с прямой спинкой.

Человек писал. Он поднял левую руку, не отрываясь от бумаги, и указал мне на стул, после чего снова опустил ладонь на край столешницы.

Я прошёл вперёд и сел, устраиваясь удобно, потому что торопиться было некуда. Разглядывая комнату, я думал о том, что помещение такого размера означает либо невысокий чин её хозяина, либо общий здешний порядок, при котором дознавателям намеренно не дают ни простора, ни вида из окна, оставляя человеку по обе стороны стола одно только лицо собеседника. Второе объяснение казалось мне более похожим на правду. Предметов на столе лежало ровно четыре: чернильница, песочница, стопка листов и узкая деревянная линейка, и все четыре располагались под прямыми углами друг к другу с такой точностью, что за этим угадывалась многолетняя привычка.

Значит, Оттон, подумал я про себя, рассматривая его.

Он был сер весь, целиком, и в этом заключалась его главная примета. Серый кафтан без отделки, серая кожа человека, годами живущего при свечах, седые волосы, зачёсанные назад и остриженные коротко. Пальцы хранили старые чернильные пятна, въевшиеся в кожу возле ногтей, и он время от времени тёр их большим пальцем, словно всё ещё надеялся оттереть. Лет ему было около пятидесяти. Ничего примечательного, ничего пугающего, ничего запоминающегося.

Наверху секретарь писал с высокомерием, растягивая паузы, чтобы посетитель успел прочувствовать своё положение. Этот писал явно потому, что не закончил дело, и мне сразу стало понятно, что представление здесь никто разыгрывать не собирается. Я сидел и ждал, ощущая внутри ровный покой, который лежал в основании всего остального. Тревога никуда не делась, она тихо шевелилась где-то ниже сердца, напоминая о четверых за дверью, но всё же она оставалась одной из вещей внутри меня, а не хозяйкой положения.

И вместе с этим покоем моя аура сама собой развернулась.

Я не выпускал Ци и не тянулся восприятием, ничего подобного мне и в голову не приходило. Просто присутствие расправилось, как расправляется дыхание у человека, который перестал держать плечи сведёнными, и в одно мгновение заполнило собой всю эту тесную комнату от пола до свода, коснувшись стен, свечей и стола.

Перо остановилось.

Оттон замер на середине буквы, посидел так мгновение, затем аккуратно, положил перо в углубление на краю чернильницы. Взял тряпицу, вытер пальцы, всё ещё не поднимая головы. Потом сложил тряпицу вдвое, отодвинул её к линейке и слегка улыбнулся, глядя в исписанный лист.

— Крепкая у вас аура, молодой человек, — произнёс он негромко. — И вы почти не боитесь.

Он поднял глаза. Взгляд у него оказался светлым, водянистым и внимательным. Я понял, что этот человек смотрит на меня с того самого мгновения, как я вошёл, просто делает это не глазами.

— Тридцать лет через эту комнату идут люди, — продолжил он тем же ровным голосом. — Все садятся на этот стул. Купцы, мастера, солдаты, послы, беглые монахи, королевские подрядчики. Каждый входит со своим страхом, и страхи эти, поверьте, различаются между собой куда меньше, чем принято думать. За тридцать лет я выучил их наизусть, как псаломщик выучивает свои строки. А вы сидите и смотрите на мои свечи. Для меня это удивительно, сродни представлению, какого я прежде не видел ни разу.

Я улыбнулся ему в ответ, потому что улыбка пришла сама.

— Зачем мне вас бояться, почтенный? Вы производите впечатление приятного человека, который любит своё дело и знает его до последней мелочи. В этом мы с вами, кажется, похожи.

Оттон чуть склонил голову набок и принялся меня разглядывать. Делал он это долго, без спешки и без смущения, как разглядывают вещь, попавшую на стол оценщика.

— Вы правы, — сказал он наконец. — Вы правы. Дело своё я люблю и спорить с этим не стану, было бы глупо. Однако всякое дело, даже самое любимое, порой приедается человеку. Вам не доводилось замечать за собой такого?

Забавный выходил разговор. Я сидел в подземном ярусе Серого Дома, в комнате без окон, где меня должны были расспрашивать о дорогах, печатях и людях, оставшихся за морем, а вместо этого пожилой дознаватель заводил беседу о любви к ремеслу. За этим наверняка стоял расчёт, потому что человек, расслабившийся в приятной беседе, говорит вдвое свободнее человека настороженного. Я перебрал в уме несколько способов увести разговор в сторону и отбросил их все, поскольку врать здесь было бы и опасно, и попросту неинтересно.

— Мне думается, любовь и скука плохо уживаются вместе, — сказал я.

— Вы действительно так считаете? — Оттон подался вперёд, и в его лице впервые обозначилось что-то живое.

— Да. Когда любишь работу, скучно не бывает. У наковальни каждый день новый, потому что металл каждый день другой, и человек, который его заказал, тоже другой. А если стало скучно, значит, любить уже перестал и держишься за дело по привычке.

Он сложил руки на столе одна поверх другой и замолчал. Молчание длилось довольно долго, свеча справа от него потрескивала и роняла воск на поддон, а я видел совершенно ясно, что этот серый человек сейчас всерьёз обдумывает сказанное, будто примеряя мои слова к чему-то своему, о чём я не имел понятия.

— Занятно, — произнёс он наконец и провёл большим пальцем по чернильному пятну возле ногтя. — Что же, к делу. Дайте ваши бумаги.

Я кивнул. Бумаги я подал через стол, положив футляр так, чтобы дознавателю осталось только протянуть руку. Он принял его с той же неспешностью, с которой прежде вытирал пальцы. Улыбка у него получилась мягкая, почти домашняя, из тех, которыми встречают соседского мальчишку, зашедшего попросить огня для очага, и всё же в водянистых глазах при этом зажёгся ясный блеск, будто под серым кафтаном, серой кожей и серыми стенами прятался живой человек, выходивший наружу через один только взгляд. Оттон развязал шнур, вынул листы, разложил их перед собой, убрав собственную незаконченную запись, и склонился над ними, чуть придвинув подсвечник.

Читал он долго. Сначала прошёл глазами подорожную с пограничной заставы, потом взял письмо агента и держал его дольше, поворачивая лист под свет так, чтобы восковой оттиск перстня ложился под разными углами. Время от времени он издавал негромкие звуки, из которых у меня никак не складывалось общее суждение. Один раз хмыкнул, разбирая строку. Потом фыркнул чему-то и потёр переносицу. Потом зашикал совсем тихо, будто останавливал кого-то невидимого, кто мешал ему думать. Потом сощурился и просидел так с полминуты, глядя на подпись-змейку. Потом улыбнулся уголком рта и бросил на меня короткий взгляд поверх листа, короткий и цепкий, взгляд которым сверяют портрет с человеком, по которому его писали, и сразу же вернулся к бумагам.

Наконец он собрал листы, положил перед собой, поставил на стол локти и опустил подбородок на сложенные вместе кисти. Смотрел он при этом всё так же вниз, на бумаги, и молчал достаточно долго.

— Серьёзная у вас бумага, молодой мастер, — произнёс он наконец. — Печать здесь принадлежит человеку, чьё слово в определённых обстоятельствах равняется слову Короны. Он не просто удостоверяет ваш переход. Он весьма настойчиво рекомендует принять вас, дать вам оседлость и позволить держать в столице собственное дело. Такие рекомендации пишутся редко, и пишутся они кровью тех, кто их подписывает, поскольку за каждого рекомендованного подписавший отвечает головой.

Он помолчал ещё немного, всё так же глядя в стопку.

— Каким же образом вы свели с ним знакомство?

Этот вопрос я ждал ещё с дороги и обдумал его в повозке между дубравами, поэтому отвечать взялся почти правдой, переменив лишь то, без чего правда становилась опасной.

— Он появился на Иль-Ферро, когда королевский флот уже стоял в проливе, и остров жил ожиданием высадки. Насколько я понял, ему было поручено разыскивать среди тамошних мастеров тех, кто способен работать на Корону, и склонять таких людей к переходу. Обо мне он знал прежде, чем нашёл меня, знал про мою работу на острове и про то, что было раньше, в Каменном Пределе. Он пришёл сам, разговаривал спокойно и сделал предложение. Я к тому времени успел довольно хорошо разглядеть, как у них там устроена власть, и разочароваться в ней окончательно. На Иль-Ферро нет одной руки, которая держала бы остров. Есть Совет Искр, где каждый мастер сидит хозяином в своём направлении и тянет дело в собственную сторону, а грандмастер уговаривает их по одному, вместо того чтобы приказывать. Предложение я принял с благодарностью.

— Да-да. Да-да, — проговорил Оттон, покачивая головой в такт собственным мыслям.

Он опять замолчал, и на этот раз пауза вышла тяжелее прежних.

— Человек, о котором мы говорим, действительно находился на Иль-Ферро, — сказал он затем. — Он состоял на службе, выполнял в тылу неприятеля поручения особого свойства и наделён был правом обещать от имени Короны многое, включая оседлость, покровительство и цеховое дозволение. Всё это мне известно. Известно мне и другое, и вот тут, мастер, начинается наша с вами трудность. Связь с ним потеряна. С того самого времени, как королевский флот ушёл от проливов, от него не приходило ни донесения, ни знака, ни весточки через третьи руки. Бумага ваша подлинная, я это вижу и говорю вам прямо. Почерк его, перстень его, слог его, и легенда ваша ложится на неё отлично. Беда единственно в том, что человека нет. А коли человека нет, то никто в Короне не скажет, при каких обстоятельствах он это писал, в каком положении находился и чего от него в тот час хотели те, кто стоял рядом.

Я помолчал, дав себе несколько мгновений, потому что торопливый ответ здесь стоил бы дороже молчания.

— Я понимаю, в какое положение это ставит вас и нас, — сказал я. — Человек этот встретился со мной, мы поговорили, он написал письмо и отдал его мне. Что случилось с ним после, я знать не могу. На острове в те дни творилось такое, что люди пропадали целыми улицами, и гора там ходила ходуном, и в кавернах под Цитаделью было существо, из-за которого едва не рассыпался весь город. Отвечать за его судьбу я не в силах.

Оттон чуть подался вперёд.

— Какие же ваши заслуги подвигли столь осторожного человека предложить вам подобное?

— Мне двадцать лет, — сказал я. — Я выковал оружие, которым убили морского зверя в водах близ Иль-Ферро. Того самого, ради которого Корона отправила туда сорок кораблей. Оно пробило броню и достало до духовного узла, и после этого мясники вскрыли тушу и вынули ядро. Тем, что ядро в конце концов оказалось у Короны, ваш король обязан в том числе моей работе.

В тесной комнате сделалось очень тихо. Оттон замер, и я увидел, как за тридцать лет отработанное спокойствие на мгновение дало трещину, потому что подобного разворота он определённо не ждал ни от меня, ни от этого утра. Он выпрямился, отвёл ладони от лица и положил их на стол ладонями вниз.

— Это невозможно доказать, — сказал он ровно. — При всём вашем желании и при всей моей доброй воле. Ни единой бумагой, ни единым свидетелем, до которого я мог бы дотянуться отсюда.

Я тоже подался вперёд, и говорил дальше тихо.

— Это можно доказать одним способом. Делом. Ради него я и приехал в Соль-Арк. Вольные Города раздроблены, и раздробленность у них двойная: врозь лежат их земли, врозь тянут их правители, и семь городов никогда не сумеют сговориться быстрее, чем один человек примет решение. Оттого они слабы, и оттого рано или поздно кончатся. Альдория мне дом, я родился в Каменном Пределе и вырос под властью Короны. Ваш король стар, и всё же он держит страну крепкой рукой, по старым добрым правилам, а сила стоит ровно до тех пор, пока её держат в одних руках. Мне такое устройство по нраву. А столица ваша произвела на меня впечатление, какого я, признаться, не ожидал, потому что здесь даже дверная петля в лавке сидит так, как её ставили деды и прадеды, и это видно с первого взгляда.

Я смотрел ему прямо в глаза и старался видеть перед собой человека, а не должность. Не вершителя судеб в комнате без окон, не серую тень с печатью, а пожилого мужчину, который тридцать лет слушает чужое враньё при трёх свечах, оттирает чернила с пальцев и, судя по всему, давно не получал от своего дела той радости, о которой мы с ним только что говорили.

— Эта бумага стала для меня подарком, — сказал я. — Она пришла ровно в тот час, когда была нужнее всего. Я стоял тогда посреди чужого острова и не знал, куда себя деть и на что потратить оставшуюся жизнь. И вот она у меня в руках, и вот я здесь. А хотим мы теперь очень немногого. Открыть в этом городе мастерские. Кузнечную и алхимическую, потому что человек, который стоит сейчас за вашей дверью, лучший лекарь из всех, кого я встречал, и в Башне Целителей Духа его держали не для украшения. Мы хотим делать то, что умеем лучше всего на свете. Любые проверки я приму. Любое сотрудничество приму. Взносы, пошлины, поручительства, ежемесячную явку с биркой, Книгу Сильных, отметки у квартального при перемене жилья. Если Серый Дом искал людей, от которых столице будет одна польза и ни одной хлопоты, то вы их нашли, почтенный Оттон.

Я улыбнулся ему. Улыбка вышла спокойная и тёплая, без всякого усилия с моей стороны.

Со мной что-то произошло за последние недели, и я понимал это очень ясно, сидя на жёстком стуле в подземном ярусе Серого Дома. Прежде мне пришлось бы держать лицо, следить за голосом и выстраивать каждое слово. Теперь слова шли сами, покой шёл вместе с ними, а моё присутствие давно уже ощущалось в этой каморке от пола до свода, заполняя её целиком, обтекая стол, подсвечник, стопку бумаг и самого дознавателя, будто в комнате медленно поднималась тёплая вода.

Молчание затянулось. Оттон снова опустил голову к бумагам, повёл ладонью по краю верхнего листа, разгладил его большим пальцем и принялся тереть чернильное пятно возле ногтя тем же самым движением, которое я уже успел заметить дважды. Потом хмыкнул. Через несколько мгновений фыркнул себе под нос, коротко и почти беззвучно, и я окончательно уверился в том, что эти звуки принадлежат ему так же прочно, как седина и серый кафтан. Что он навярняка издаёт их наедине с собой над каждой бумагой, и что за тридцать лет никто ни разу не сумел по ним ничего прочесть. Меня это забавляло. Я поймал себя на улыбке, которую даже не стал прятать.

И всё-таки где-то под этим весельем шевельнулось беспокойство. За хмыканьем и фырканьем угадывалась работа, идущая внутри. Мне представилось на мгновение, что итогом этой работы окажется решение, которого я предвидеть не в состоянии. Я задержал эту мысль перед собой и рассмотрел её. Мысль оставалась мыслью. Страх умеет строить целые крепости из одного чужого вздоха, человек потом сражается с этими крепостями всю жизнь, ни разу не проверив, стоят ли они на земле на самом деле. Передо мной сидел живой человек, которого мои слова заинтересовали и одновременно насторожили, и он сейчас искал подвох во всём, что я успел произнести, поскольку именно за поиск подвоха ему платили жалованье. Разумнее всего было оставаться открытым к любому его шагу.

— Знаете, вы мне импонируете, молодой человек, — произнёс наконец Оттон, не поднимая головы. — Именно так, импонируете, и слово это я выбираю с полным пониманием его значимости. Есть в вас нечто, что я с радостью приобрёл бы для себя, если бы подобные вещи покупались за золото либо выслуживались годами. И речь у меня идёт вовсе не о силе, которой вы, вне всякого сомнения, обладаете; о силе мы с вами поговорим чуть погодя, поскольку без этого разговора бумаги я вам не выправлю.

Он поднял глаза, я увидел, что взгляд у него переменился. Прежняя водянистая мягкость ушла вглубь, а на её месте проступило нечто иное, тёмное и сосредоточенное, похожее на голод человека, который годами держал себя на скудном пайке и вдруг почуял запах горячей еды. Так смотрят одержимые одной мыслью, которую они привыкли скрывать от домашних, от сослуживцев и от самих себя. От этого взгляда в тесной комнате словно убавилось воздуха, а свечи сделались заметно ярче.

— Я говорю о вашем спокойствии, — продолжил он. — О той основательности, с которой вы сидите на моём стуле. Весь мир со всеми его страстями и угрозами вы принимаете как нечто ненастоящее, недостойное ваших тревог, и принимаете вы это не напоказ, поскольку напоказ у меня здесь держатся полторы минуты, а после начинают потеть.

Он замолчал, разглядывая меня, в уголках его губ обозначилась едва заметная улыбка.

— Но дело не только в этом, — сказал он тише. — Вы умеете быть честным даже тогда, когда лжёте. И происходит это оттого, что вы каким-то образом сумели понять, что между враньём и правдой разница гораздо меньше, чем принято думать в моём ремесле.

Я смотрел на него и постепенно понимал, что человек этот видит куда больше, чем мне показалось вначале. Внутри всё замерло на секунду, будто в кузне разом остановились мехи и вообще вся работа. Мыслей у меня не было. Я просто слушал.

Оттон поднялся. Делал он это долго. Стул отодвинулся со скрипом, дознаватель выпрямился настолько, насколько ему позволяла спина, оставшись слегка согнутым в плечах, словно годы за этим столом придали его телу форму, повторяющую наклон над бумагой. Он сделал несколько шагов к стене, постоял там боком ко мне, разглядывая серый камень с расстояния вытянутой руки, а затем повернулся.

— Дознаватель обязан допытываться до правды, — сказал он. — Так записано в уставе Дома, так мне говорили в тот год, когда я впервые сел за подобный стол, так я и сам говорю новичкам, которых ко мне присылают на выучку. Однако вы, полагаю, уже заметили, что я такой же человек, как и все прочие. Правда важна для меня далеко не всегда. Существуют вещи ценнее её. Допустим, у вас имеются теневые мысли, вредные и опасные для столицы либо для конкретных людей, которые ею управляют. Допустим. Значения это имеет немного, поскольку меня занимает вовсе не то, чего вы хотите и что задумали в дороге, а единственно то, что вы станете делать здесь на самом деле и какую ценность будете представлять для Короны и для Серого Дома.

Я слушал его слова, которые настораживали меня всерьёз, потому что звучали они так, будто он читал по написанному то, что я спрятал глубже всего. Пауза мне понадобилась в основном для того, чтобы напомнить себе одну простую вещь. Фразы эти годились кому угодно. Их можно было произнести перед купцом, скрывающим недоимку, перед посланником с двойным поручением, перед беглым монахом, и каждый из них услышал бы в них своё собственное тайное дело, вдруг названное вслух. Приём. Хороший, отточенный годами приём, рассчитанный на неосознанную реакцию человека, которого он застаёт врасплох. Знанием тут и не пахло.

Оттон смотрел на меня внимательно, и я видел, чем он занят. Он следил за моим лицом, за глазами, за тем, как лежат мои руки на коленях и как поднимается грудь при вдохе, следил с той же самой сосредоточенностью, с которой я сам слежу за цветом металла в горне. От понимания этого мне сделалось легко. Я улыбнулся ему, по-доброму и без всякой насмешки.

— Вы совершенно правы, почтенный, — сказал я. — Важно то, что человек сделает на самом деле. Беда единственно в том, что знать этого заранее не дано ни мне, ни вам, ни кому бы то ни было ещё, включая тех людей, которые управляют столицей. Такова жизнь, и законы её нам не подчиняются. Энергия в мире течёт по собственному умыслу, и хотя нам постоянно кажется, будто мы управляем событиями, по правде события управляют нами. Я собирался прожить свои годы деревенским кузнецом у моря и ковать рыбакам крючья до старости. Спросите, где я оказался.

Оттон едва заметно нахмурился, и причина этого была мне понятна. Я держался спокойно и говорил слова, которые его собственных слов не подтверждали и не опровергали, оставляя ему пустое место там, где он рассчитывал нащупать опору.

— Что вы хотите сказать, мастер? — спросил он.

Я поднялся со стула.

— Хочу сказать, что вам нет смысла меня опасаться. Я пришёл сюда по своей воле. Или же путь привёл меня сюда сам, и границу между этими двумя вещами провести невозможно, сколько ни старайся. Если у вас есть конкретные вопросы, задавайте, я отвечу на каждый настолько честно, насколько сумею. — Я помолчал мгновение и добавил: — Вы мне тоже приятны, почтенный Оттон. Мне видится в вас хороший семьянин, из тех, кого дома ждут и кому дома рады. И работу свою вы всё-таки любите, просто вам давно не попадалось задачи, которая держала бы вас достаточно долго в этом интересе. А нынче утром вам попалось на глаза нечто, чего вы прежде не встречали, и это вас заинтересовало. Я рад, если сумел вас заинтересовать. Угрозой ли или чем то обратным.

Оттон молчал. Молчал он долго, стоя у стены со своими сгорбленными плечами. Я слышал, как потрескивает воск на поддоне и как за дверью в коридоре кто-то прошёл до конца прохода и обратно. Потом он хмыкнул. Потом вернулся к столу, взялся за спинку стула, придвинул его и сел, устраиваясь с обстоятельностью. Потом фыркнул. Затем придвинул к себе бумаги, поправил стопку так, чтобы её край снова лёг под прямым углом к линейке, и уткнулся в верхний лист взглядом.

Я тоже опустился на стул, медленно и осторожно, понимая, что разговор наш прошёл по какой-то тонкой грани, которую я до конца пока не разглядел.

Затем Оттон откашлялся в кулак, и получилось у него это неожиданно громко, с сиплым надрывом, с которым прочищают горло люди, у которых внутри что-то застряло и мешает говорить дальше. Он повторил это дважды, промокнул губы сложенной тряпицей и покачал головой, глядя куда-то поверх подсвечника.

— Да. Занятно, — сказал он. — Занятно.

Потом усмехнулся и посмотрел на меня. В глазах у него сделалось проще, потому что та тёмная сосредоточенность, что была в них минуту назад, отступила куда-то вглубь и притаилась там, оставив на поверхности обыкновенного пожилого человека при свечах. Он взял со стола бумаги, подержал их в руках, ни разу на них не взглянув, затем постучал ребром стопки по столешнице, выравнивая края.

— Занятно, — повторил он в третий раз, будто пробовал это слово на прочность.

Помолчал. Кивнул сам себе. Опустил глаза к верхнему листу, задержался на нём мгновение и снова поднял взгляд на меня, теперь уже внимательно.

— Скажите мне вот что, мастер, — произнёс он ровным голосом. — Знакомы ли вам имена Лейва по прозванию Быстрая Рука и Брока Кривого Уса?

Внутри у меня всё остановилось.

Мысль пробежала быстро и сухо, как искра: этого следовало ожидать с самого начала, с той минуты, когда я сам положил перед ним морского зверя и оружие, пробившее его броню. Дознаватель Серого Дома получил кузнеца, который назвался создателем этого оружия, и двоих людей, доставивших Короне ядро того же самого зверя. Соединить эти две вещи мог любой человек, умеющий читать. Удивляться тут было нечему. И всё-таки следом за этой спокойной мыслью по телу прокатилась тревожная волна, точно вода в реке после ливня, которая тащит с собой всё, что успела подхватить выше по течению. Прозвище Лейва я услышал впервые и невольно отметил, что оно ему подходит куда меньше, чем название чертога, под которым он ходил на острове. Прозвище Брока я знал давно, слышал его от него же самого, когда выпивал — бывало бахвалился им, а потом сам же признавал что оно ему не нравится. Я и сам никогда не употреблял его, потому что для меня он всегда оставался просто Броком.

— Да, — сказал я.

Голос выдал напряжение, я услышал это сам, прежде чем звук успел дойти до чужого уха. Что теперь может случиться, подумал я, и ответ пришёл немедленно: случиться может решительно всё. Ясным оставалось одно. Врать здесь бессмысленно, остаётся говорить правду и стачивать у неё острые углы, покуда она не сядет в оправу.

— Да, знаю, — повторил я твёрже. — И знаю обоих очень хорошо. Особенно Брока.

Оттон смотрел на меня внимательно, не мигая, потом медленно кивнул.

— Давеча я сказал вам, что подтвердить ваши слова о создании того оружия невозможно ни бумагой, ни свидетелем, — проговорил он. — Сказал я это поспешно и, признаться, по лености ума. Расслабился. Не сумел свести вместе две простые вещи, лежавшие у меня на столе. Всё оттого же, мастер, о чём мы с вами толковали в начале нашей беседы, всё от той скуки, от потери вкуса к ремеслу, которым я страдаю в последние годы куда сильнее, чем готов признавать перед начальством. Однако вы правы. Вы правы, вы пробудили во мне нешуточный интерес.

И он вдруг рассмеялся, коротко и неожиданно, отчего пламя ближней свечи качнулось.

Я улыбнулся ему и кивнул.

— Я рад, что мне это удалось.

— Да-да, удалось, удалось, — заторопился он, лицо у него порозовело, впервые за весь разговор потеряв тот пепельный оттенок, который придавали ему подземелье и свечи. — Так вот, мастер. Оба эти человека нынче в Соль-Арке, и оба они, извольте себе представить, герои Альдории. Ядро морского зверя доставлено Короне их руками, а Корона умеет ценить подобные услуги. По соглашению, заключённому с ними, один принял чин королевского ловчего с правом набирать людей и держать при себе дружину, чин немалый и жалуемый нечасто. Второй от чина отказался наотрез и пожелал открыть в столице собственную гильдию, чему препятствий ему чинить не стали. Государь наш был им благодарен настолько, что удостоил обоих Солнечной Цепи. За последние сто лет её вручали одиннадцать раз, и трижды посмертно. А через неделю в их честь на Круглой площади состоится большой выход с парадом гвардии Грифонов. Вы понимаете, о чём я говорю? Понимаете ли вы, до какой степени Корона благодарна людям, исполнившим для Альдории столь важную работу?

Оттон весь горел, глаза у него блестели. Говорил он с воодушевлением человека, который наконец добрался до самой любимой части своего рассказа.

А у меня внутри всё смешалось.

Брок с золотой цепью на груди, стоящий на белом камне под королевским стягом. Шестеро на палубе баркаса, которых он выбрал целями и убрал с дороги. Больдо. Дарио, Марко, Гвидо, Сельмо, Раф, чьи имена я произносил вслух ровно один раз, когда делил тридцать человек на два крыла и думал, что делаю это с умом. Пыль седловины, где остались ещё пятеро. Всё это поднялось разом, вперемешку. Всё это требовало от меня немедленно что-нибудь сделать, а делать было нечего, а следовало сидеть на жёстком стуле с прямой спинкой и держать лицо.

Спасло меня то, что я видел Оттона. Он раскраснелся, дышал часто, руки его двигались быстрее обычного, а внимание его сейчас было обращено вовсе не на моё лицо, потому что человек, увлечённый собственной речью, слушает главным образом себя. Эта короткая передышка и была мне нужна. Я напомнил себе, ради чего пришёл в этот дом и в этот город, напомнил, что цель моя — стать мастером столицы и запустить в ней своё дело, что всё прочее лежит дальше по дороге и подождёт, пока я до него дойду. Куда ведёт свою речь дознаватель, я пока не понимал вовсе.

— Ну, что же вы скажете, молодой человек? — Оттон подался ко мне через стол. — Если за содеянное им отданы такие почести, то представьте сами. Если вы и вправду приложили руку к убиенному лорду, а после отвернулись от острова и вернулись в лоно Альдории с искренними намерениями, — представьте, где можете оказаться вы сами!

— Выходит, Брок принял воинский чин, — сказал я и улыбнулся, улыбка вышла вымученной.

— Да-да, всё верно, — закивал он. — Ветеран охотников, доставивший ядро. Деньги, почёт, слава. Вот она, плата Альдории за верную службу.

Он хлопнул в ладоши, этот звук отдался у меня в ушах долгим звоном, будто ударили по пустому листу металла в закрытом помещении. Я почувствовал, что плыву, и в тот же миг обратил внимание на собственную Ци.

Она бурлила.

Такого я не ощущал ни разу за все годы. Нижний Котёл всегда был для меня центром притяжения, тем местом, куда поток стекал сам собой и откуда расходился по каналам ровными кругами. Центр этот держал меня надёжнее, чем земля держит стоящего человека. Сейчас притяжение исчезло как явление. Огонь и Инь шли по перестроенным костным каналам широкими рваными толчками, Очаг Равновесия ловил их и упускал, а Костный Очаг отзывался с запозданием, будто между мной и собственным телом кто-то вставил прокладку из войлока.

— А Лейв, выходит, получил то, чего и хотел, — проговорил я. — Открывает свою гильдию.

— Да-да, всё верно. — Оттон улыбался широко. — Он теперь богаче многих купцов, а в Соль-Арке это говорит о многом, поверьте человеку, который тридцать лет смотрит, как здесь оценивают людей.

Мне требовалось время, чтобы прийти в себя, но загвоздка состояла в том, что времени у меня не было.

— Это хорошо, — сказал я. — Это отлично.

Слова вышли пустыми, я услышал их со стороны, как слышат чужую речь через стену. Меня накрыло помрачение того рода, при котором вся ясность уходит в одночасье и человек остаётся с одними движениями губ.

Оттон поднялся снова, но на этот раз поднялся бодро, оттолкнув стул и даже забыв про свою спину.

— И как же хорошо, что я вспомнил и провёл эту связь! — воскликнул он. — Лейв и Брок. Они ведь могут подтвердить ваше участие в создании того оружия. Тогда мне и дознавать ничего не придётся, а вся эта возня с потерянным человеком и его перстнем отпадёт сама собой. Слово героя Альдории почётно и имеет вес перед любым столом в этом городе, включая мой. Если они подтвердят ровно то самое, что сказали мне вы, то вам не просто откроются двери и возможности, молодой мастер. Вы получите привилегии, каких сами для себя не ожидали.

Он говорил вдохновенно, почти помешанно, расхаживая в двух шагах от стены, и я не понимал ни того, зачем он это говорит, ни того, чего добивается. Ясным для меня стало лишь одно.

Оттон Мерк был мастером в своём ремесле.

Молчание в комнате сделалось плотным, и я понимал его причину лучше, чем хотел бы.

По всякой идее мне полагалось сейчас просиять. Человек, назвавшийся мастером, выковавшим оружие против морского зверя, услышал от королевского дознавателя, что двое его прежних спутников носят Солнечную Цепь, что один принял чин ловчего, а второй открывает гильдию, и что подтверждение их слов способно распахнуть перед ним двери, которых иначе пришлось бы добиваться годами. Радоваться следовало громко и с придыханием, поскольку именно так поступил бы перебежчик, приехавший в столицу за милостью Короны и внезапно обнаруживший, что дорога наверх оказалась короче задуманного.

Только радости во мне не было ни капли.

Изображать её сейчас означало опоздать ровно на то время, которое всё решает. Оттон стоял напротив, следил за моим лицом, руками и дыханием, а первую мою реакцию он уже увидел. Она случилась раньше расчёта, и никакая последующая улыбка её не перекроет. Человек, который тридцать лет вскрывает чужие страхи, безошибочно отличает живое движение от разыгранного, поэтому любая попытка вернуться назад и подложить под уже сказанное иное чувство выглядела бы в его глазах признанием куда более тяжёлым, чем сама правда.

— Вижу, вы не слишком воодушевлены, — произнёс Оттон.

Лицо его переменилось. Прищур сделался мелким и внимательным, а поверх этого прищура появилась самая обыкновенная человеческая досада, с которой приятель сообщает другому доброе известие и обнаруживает, что тот не разделил его. Румянец на щеках дознавателя ещё держался и он всем видом выражал ожидание объяснения, которое вернёт разговору прежнюю лёгкость.

— Да, всё верно, — сказал я. — Радости я не испытываю.

— Почему же?

Он качнулся вперёд, будто собираясь опуститься на стул, потом словно сам себя одёрнул и остался стоять, придерживаясь пальцами за спинку.

— Тому, что меня могут отметить привилегиями, я рад, — сказал я. — Это было бы чудесно, и о подобном грезит всякий мастер, у которого есть руки и своё дело. Тут вы совершенно правы.

— Конечно! Конечно же! — воскликнул Оттон и хлопнул ладонью по спинке стула.

Я выдержал паузу, чувствуя, как внутри складывается решение, которого сам от себя не ждал ещё утром.

— Между мной и Броком остался ряд незавершённых дел, — сказал я. — Скажем так. Поэтому встреча с ним выйдет не самой приятной.

Произнеся это, я понял, что иду по самому краю, а возможно, уже лечу с него и просто не успел этого осознать до конца, поскольку падение всегда начинается раньше, чем человек замечает под собой пустоту.

— Да вы что? — Оттон вскинул брови, и удивление на его лице выглядело совершенно искренним.

— Да, — сказал я.

Мысль работала быстро и ясно. Он либо уже знает всю историю с баркасом и шестью мёртвыми на палубе, либо узнает её в ближайшие дни, поскольку двое героев Альдории живут в этом городе и рано или поздно кто-нибудь сведёт их рассказ с моим именем. Чего он не может знать ни при каких обстоятельствах, так это того, как я жил и что делал после того часа, когда Сердце Владыки ушло к королевскому флоту. Там, за проливом, обрывались все нити, доступные Серому Дому. Вот в чём заключался мой единственный козырь и одновременно самое слабое моё место, потому что достраивать легенду приходилось поверх правды, а правду следовало отдать целиком, до той минуты у дозорной башни.

Опасность этой игры я видел отчётливо. Боялся я при этом вовсе не за себя. За дверью стояли четверо, и любое моё слово падало на них тяжестью, которую они не выбирали.

— Расскажите об этом подробнее, — заторопился Оттон, — сразу и целиком, чтобы у нас с вами не осталось ни недомолвок, ни поводов для домыслов. Домыслы, знаете ли, в моём ремесле вредят делу больше прямой лжи.

Он всё-таки сел, придвинул стул, устроился, и я снова отметил, до чего переменился этот серый невзрачный человек за какие-то полчаса. Щёки его горели, рдея в свете трёх свечей, а водянистые глаза сделались живыми и жадными.

— Конечно, — сказал я. — Как я и говорил, я хочу быть с вами предельно честным и готов к любым действиям и любым допросам.

— Да-да, благодарю, благодарю вас, — проговорил он, впившись в меня взглядом.

Странная вещь произошла со мной в этот миг. Едва я решил говорить правду, внутри сделалось легче, будто разжали стянутый ремень. Ци, до того ходившая по костным каналам рваными толчками, потекла ровнее, Очаг Равновесия поймал её и повёл привычным кругом, и ощущение разрыва между мной и собственным телом исчезло. Я снова стоял на своих ногах, пусть и сидя на жёстком стуле.

Я опустил глаза на бумаги, разложенные перед дознавателем. Подорожная, письмо с оттиском перстня, подпись-змейка человека, о котором не было ни весточки. Всё это утратило прежний вес и стало теперь простыми листами. Решать судьбу нашей пятёрки предстояло не восковым оттискам, а тому, что скажут обо мне Брок с Лейвом и что скажу здесь я сам.

— Брок был важной частью моей жизни, — начал я. — Мы прошли с ним через многое. Он вывел меня из Каменного Предела, когда за мной шли люди тамошнего барона, он шёл со мной через Срединные Земли, он оставался рядом пять лет на побережье и он же привёл меня на Иль-Ферро. Когда я выковал оружие против зверя и грандмастер предложил мне стать Оком Грандмастера, я выбрал Брока своим поручителем.

— Значит, вас выбрали оком… как вы сказали? Оком? — Оттон подался вперёд. — Оком грандмастера? Не знаком с такой должностью, признаться честно.

— Должность редкая. На острове её вводят в крайних обстоятельствах, когда грандмастеру нужен человек с чрезвычайными полномочиями, стоящий вне направлений Совета.

— Интересно. Да, интересно, — проговорил он, потирая большим пальцем чернильное пятно возле ногтя, взгляда при этом не отвёл.

— Так вот. Как я вам уже говорил, меня не устраивало то, что делалось на острове. Само устройство их власти. Я держусь того мнения, что страну должен держать один человек и держать крепко, а там эту руку душили с шести сторон разом, потому что каждый мастер Совета был хозяином в своём деле и никому не обязан отчётом. Должность я принял, желая стать опорой для действующего грандмастера.

— Так-так, — сказал Оттон.

— Брока я назначил поручителем. Ему поручалось забрать сердце зверя от разделанной туши и доставить его в Цитадель.

— Угу. Угу.

— Брок предал меня, — сказал я. — Забрал сердце. Оставил меня на острове.

Голос сел на последних словах, я услышал это и не стал ничего исправлять. Внутри поднялось знакомое и неприятное чувство, шевельнулось под рёбрами и осталось там.

— Так-так, — повторил Оттон, кивая, по этому кивку было ясно, что перебивать он не намерен.

— После этого выяснилось прочее, — продолжил я. — На Иль-Ферро в Совете Искр каждый тянул одеяло на себя. Готовился заговор и смещение власти. В передаче сердца Альдории тоже участвовал кто-то из Совета, потому что маршруты и сроки знали немногие, а знали их точно.

Оттон кивнул ещё раз, коротко.

— И тогда, — сказал я, опустив голову, — я вспомнил о том, о чём думал в тот час, когда смотрел вслед уходящему баркасу с Броком и Сердцем.

— О чём же? — Голос его прозвучал откуда-то издалека. — Расскажите, расскажите непременно, мне это чрезвычайно любопытно.

Я его уже не видел.

Передо мной стояла северная пристань Ферро-Акудо, серная дымка над крышами, свободный причальный кран с цепью, брошенной на камень, и тощий мальчишка с кожаной сумкой, который шмыгал носом и указывал рукой на запад, туда, где уходили королевские паруса. Именно здесь обрывалось всякое чужое знание. Дальше начиналось то, чего не мог подтвердить или опровергнуть ни один человек в этом городе.

— Я думал о том, почему Брок не сказал мне, что собирается сделать, — произнёс я. — Почему предал моё доверие. Почему предал всё.

Я вдохнул и поднял глаза. Взгляд у меня был усталый, я чувствовал это по тому, как тяжело давалось держать лицо, и говорить дальше оказалось трудно.

— Мне больно не оттого, что он увёз сердце с острова, — сказал я. — Остров никогда не был мне чем-то близким, за что стоило бы сражаться. Я прожил там несколько месяцев, выковал то, что от меня требовалось, и получил за работу деньги. Мне сделалось больно оттого, что он уплыл и ничего мне не сказал. Не сказал ни о своих целях, ни о планах. Потому что если бы он сказал…

Я остановился. Сердце колотилось часто, а в груди стоял тугой комок, который приходилось проталкивать вместе со словами.

— Если бы он посвятил меня в свои планы, может статься, он понял бы, что у нас с ним куда больше общего в целях и желаниях, чем ему казалось.

Я замолчал.

В комнате повисла тишина, в этой тишине потрескивала правая свеча, роняя воск на поддон. Оттон смотрел на меня внимательно, не шевелясь, и лихорадочность понемногу сходила с его лица. Румянец отступал, глаза становились спокойнее и в какой-то момент сделались почти мягкими, а плечи вернулись в привычный наклон над столом.

— Стало быть, вы заявляете, что будь Брок… — Он поправил себя. — Вернее. Если бы Брок посвятил вас в свои замыслы, вы поступили бы схожим с ним образом?

Я молчал, глядя на этого человека, который у меня на глазах вновь становился серым.

— Я не знаю, — сказал ему.

И это было честно, потому что никто на свете не знает, как оно вышло бы.

— Вы не знаете? — переспросил Оттон и нахмурился, отчего лоб его собрался в мелкие поперечные складки, а взгляд утратил ту мягкость, что появилась минутой раньше.

— Я не знаю, потому что искренне полагаю, что ни один человек на свете не в состоянии сказать, как поступил бы он сам в ту или иную минуту, сложись обстоятельства другим образом. Мы все охотно сочиняем себе прошлое, которого не было, и приписываем себе решения, которых нам никогда не приходилось принимать. Сказать я могу единственно о том, что чувствую теперь, а чувство это самое досадливое из всех, какие мне доводилось носить в себе. Человек, с которым я делил дорогу шесть лет, не поделился со мной тем, что задумал сделать. И вот теперь все лавры достаются ему одному, а не мне. Хотя могло бы статься и так, что на той площади, о которой вы говорите, перед лицом самого короля, стояли бы мы с ним вдвоём. Вы понимаете меня?

Я смотрел на него прямо и чувствовал, как ко мне возвращается тот покой, которого я лишился в ту минуту, когда услышал про Солнечную Цепь. Слова выходили правдивыми, и в них была настоящая, ничем не разбавленная сила правды, потому что единственное, чего я действительно хотел, это стоять там, подле короля, и подойти к нему в конечном счёте куда ближе, чем позволяет золотая цепь на груди посреди Круглой площади. Правда эта питала каждое произнесённое мною слово, и Оттон её слышал наверняка.

Он молчал долго, добрых полминуты, разглядывая моё лицо при свете трёх свечей, а потом хмыкнул — глаза у него снова заблестели. В этом блеске обнаружилось нечто новое, чего прежде между нами не возникало ни разу, потому что серый человек за столом словно бы впервые за всё утро увидел перед собой живого человека, а вовсе не предмет своего ремесла, подлежащий допросу и записи.

— Понимаю вас, — сказал он, голос его стал тише. — Прекрасно вас понимаю, мастер. Всякому из нас хочется, чтобы сделанное им получило свою меру почестей, и хочется этого куда сильнее, чем мы готовы признаться вслух даже наедине с собою. Человек может жить в бедности, может терпеть боль и обиду, но обиду за неназванное имя он несёт с собой до могилы.

Я кивнул, чувствуя, как разговор этот вытянул из меня больше сил, чем весь путь от Черного замка до Бухты.

Оттон вздохнул, опустил глаза к бумагам и какое-то время водил взглядом по строкам, вряд ли их читая. Потом заговорил, не поднимая головы.

— Скажите мне вот что. Готовы ли вы будете отвечать точно так же и слушать всё, что скажут в вашу сторону Лейв и Брок при очной встрече? Уверены ли вы, что они подтвердят каждое ваше слово? Поймите меня правильно, вопрос этот предельно щекотливый. Вы состояли в высокой должности у неприятеля, на острове, против которого нынешним летом стоял королевский флот, и такие вещи требуют стократных перестраховок, покуда в лояльности человека не останется ни малейшего сомнения.

Я улыбнулся, потому что вопрос меня позабавил. Забавным в нём было то, что даже будь моя легенда чистейшей правдой от первого слова до последнего, никакой уверенности в чужих устах взять неоткуда, и человек, тридцать лет просидевший за этим столом, знал это лучше меня.

— Нет, — сказал я. — В этом я не уверен.

Оттон поднял глаза.

— Как же не уверены?

Я продолжал улыбаться и смотрел на него так, что всякое пояснение делалось излишним, поскольку ответ он наверняка уже и сам знал.

— Ах, да. Понял, понял, — проговорил он, и по лицу его расплылась улыбка. Он взял листы, встряхнул ими в воздухе. — Вы желаете сказать, что уверенным быть нельзя решительно ни в чём. Так ведь?

И он рассмеялся.

Я улыбнулся шире и кивнул.

— Видите мы с вами уже узнали друг друга гораздо лучше, чем полчаса назад.

Оттон погрозил мне указательным пальцем, продолжая смеяться, в этом жесте читалось признание того, что его подловили. Я засмеялся вместе с ним, сдержанно, стараясь не давать этому веселью большего хода, чем оно заслуживало в стенах Серого Дома.

Потом он положил обе ладони на стол, сделал вдох, выдох, лицо его успокоилось и сделалось серьёзным.

— И всё-таки поговорить с ними нам придётся, — сказал он. — От этого разговора зависит очень многое.

— Я это понимаю.

Наступила пауза. Оттон молчал, глядя куда-то в сторону подсвечника, потом поднялся, подошёл к стене справа от стола и отвёл в сторону каменную плиту, которую я до сих пор принимал за часть кладки. За ней открылась неглубокая ниша с бумагами. Он вынул один лист, вернулся, сел и принялся писать. Писал он долго, обмакивая перо и вычерчивая каждую букву.

Я смотрел на старика поверх свечей. Надежда на то, что Брок и Лейв подтвердят сказанное мной, боролась внутри с тревогой о самом дурном повороте, и обе эти вещи весили примерно одинаково. Куда тяжелее ложилось на меня понимание другого рода. Человек, который предал меня у северной пристани, теперь оказывался тем, от чьего слова зависела моя судьба и судьба четверых за дверью. Жизнь оставалась забавной штукой, и юмориста сильнее неё я в этом мире так и не встретил.

Оттон дописал, посыпал чернила песком, стряхнул излишек и приложил печать. Потом протянул лист через стол.

— Ваши бумаги с оттиском перстня я вынужден оставить при себе до окончания дела, — сказал он. — Вот это заменит их вам на ближайшие дни. Она даёт вам право задержаться в столице, получить запись у квартального по месту постоя и пройти через Белые Врата в Корону без особого сопровождения. Послезавтра, после второго боя Часов, вы обязаны быть здесь. Со мной, с несколькими людьми, чьё присутствие в подобных делах предписано уставом Дома, и с обоими названными для второго дознания и очного разбирательства.

Я взял лист. Строки с положенными оборотами: означенный Кай, мастер-кузнец, прибывший из земель Лиги, допущен к пребыванию в стенах города до истечения указанного срока, с обязательством явки и с указанием улицы и дома, где он остановился. Внизу стояла печать Железного Кулака и его подпись.

— Хорошо, — сказал я. — Я буду.

Оттон кивнул и показал рукой на дверь.

Я поднялся и пошёл к выходу.

— Мастер Кай, — прозвучало за спиной.

Остановился и обернулся.

— Да?

— Если всё, вами сказанное, подтвердится, — произнёс он, голос прозвучал совсем иначе, чем за предыдущие полчаса, — я буду весьма рад появлению в этом городе такого мастера. Говорю вам это как человек, а вовсе не как дознаватель.

Я улыбнулся и кивнул ему.

— Я тоже буду рад встретиться с вами здесь ещё раз, почтенный Оттон. Как бы у нас с вами дальше ни сложилось.

Потом я повернулся и потянул дверь на себя.

В спину мне долетел его голос, снова серый, бесцветный и уже заметно холоднее прежнего.

— Позовите следующего.

И эта короткая фраза резанула по сердцу, стоило лишь подумать о том, что теперь через этого человека предстояло пройти всем моим.

Ветер с полудня заходил в распахнутые створки балкона и трогал занавесь, поднимая её волной до потолка, а потом отпускал, и тогда она опадала мягкими складками до пола. Комната была большая, светлая, с высоким потолком и лепным поясом под сводом, где мастер выбелил гипсовые цветы и оставил их так, отчего они выглядели дороже позолоченных. Дом Брок снял вчера, ближе к вечеру, когда со всеми делами было покончено — с дознанием, с приёмом, с бумагами, которые ему совали на подпись люди в тёмном платье, а он ставил на них корявый крест и добавлял сверху росчерк, похожий на птичье крыло, потому что писать толком так и не выучился. Особняк стоял на краю Верхних Улиц Короны, и дом этот целиком принадлежал теперь ему одному, вместе с балконом, видом на весь город и с полями Срединных Земель, что уходили за стенами до самого дрожащего от жары края неба.

Солнце стояло высоко и заливало комнату таким светом, какого на Севере не бывает вовсе, потому что там свет всегда идёт вкось и всегда через что-нибудь — через сосны, через дым, через низкую серую хмарь, лежащую на хребтах с осени до весны.

Брок стоял посреди этой комнаты почти нагишом, в одних холщовых портах до колена. Вокруг него вертелся щуплый старичок в чёрном фартуке поверх опрятного платья. Старичок был маленький, сухой, с розовой плешью и с гибкой мерной лентой, перекинутой через шею наподобие ярма. Он приседал, поднимался, обходил Брока кругом, задирал ему руку, опускал, прикладывал ленту к плечу, к спине и загривку, шевелил губами и время от времени пыхтел через нос.

Брок терпел это уже добрых полчаса с трудом. Всю жизнь вокруг него никто не суетился, и когда чужие руки принимались трогать его тело, внутри поднималось раздражение, для которого не находилось выхода.

Он был пьян в стельку, так, что комната время от времени мягко проворачивалась вокруг него, будто дом стоял не на камне, а на воде.

— Ты давай-ка скорее, старик, — сказал он, язык заплетался на каждом втором слове. — Сил моих нет тут столбом торчать. Я так за всю жизнь не стоял, а я, промежду прочим, в дозорах ночи выстаивал по колено в снегу.

Старичок не оторвался от дела и даже головы не поднял — приложил ленту к пояснице, придержал большим пальцем и посмотрел на цифру, чуть отставив лицо.

— Придётся потерпеть, господин, — произнёс он ровным, до крайности учтивым голосом. — Дело наше такое, что спешки не любит. Покрой — это, изволите видеть, десятое. Покрой всякий подмастерье вам нарисует, было бы для кого. А вот мерка снимается один раз, и снимается она под живого человека, а не под чурбан. Ежели мерку взять плохо, то хоть золотом кафтан обшей, хоть камнями его усади, а сидеть он будет на вас чужой одеждой, и всякий это увидит с двадцати шагов. А первым увидит тот, кому видеть не следует.

— Да-да, — сказал Брок.

Он повёл рукой в сторону, нашарил на столе бутыль тёмного стекла и приложился к горлышку долгим глотком. Пойло было такое, какого он в жизни не пробовал: густое, тягучее, отдающее не то жжёным мёдом, не то смолой. Оно не грело, как северная брага, а падало в нутро горячим камнем и уже оттуда расходилось по телу. Говорили, будто везут его из Каганата, будто варят там из чего-то, чего в здешних краях не растёт вовсе. Брок в это охотно верил. Перед глазами всё поплыло, потолочные цветы качнулись и поехали вбок.

Зато мысли уходили. Вот за это Брок и полюбил эту дрянь за один вечер. Всё то, что обычно шевелилось у него под черепом и не давало спать до третьих петухов, теперь лежало смирно и оттуда не доносилось ни звука. Ветер гулял по комнате, солнце светило, занавесь поднималась и опадала, и ничто на свете не могло нарушить того распирающего чувства, которое поднималось у него в груди при мысли о том, как высоко он забрался.

Если бы не этот проклятый старикашка со своим кафтаном.

А с другой стороны — Круглая площадь. Через неделю уже. Белый камень, гвардия Грифонов в чёрных плащах вдоль всей дуги, тысячи лиц, задранных кверху и уставленных на него, нового героя Альдории. Сам Теодорик, будь он трижды проклят вместе со всей своей роднёй до седьмого колена, — а всё-таки король. Король этой богом забытой страны, той самой, что двадцать лет тянула с Севера людей и железо и не давала взамен ни хрена. Этот король собственными сухими лапами возложит цепь ему, Броку, на старую шею.

От этой мысли у него вырвался смех, хрюкающий, свинячий даже, — а за смехом Брок звучно отрыгнул на всю комнату.

Охотник поймал взгляд старика. Тот смотрел снизу вверх, держа ленту на весу. Лицо у него было совершенно ничего не выражающее, вежливое до последней морщины.

— Пардон, — сказал Брок.

Старичок опустил глаза и вернулся к работе.

Какое-то время стояли молча. Лента ложилась на предплечье, на запястье и грудь под мышками, старик что-то бормотал себе под нос, перебирая цифры. По всему выходило, что дело у него подходит к концу.

— Слышь, старик, — сказал Брок, чтобы просто поговорить хоть с кем-нибудь, потому что тишина в этой большой светлой комнате была какая-то нехорошая. — Давно ты тут, в Соль-Арке, над тряпками колдуешь?

— Почитай, всю жизнь, господин, — отозвался тот, не отрываясь. — Мальцом взяли, в подмастерья, к великому мастеру. По нынешним временам такого мастера уже и не сыщешь, а тогда он был первый в городе, и знали его во всех пяти Домах. Шили у него и для казны, и для посольских выездов.

— И чего же он, богатей был?

— Богат был, — согласился старик и перешёл к другому плечу. — Только жил всю жизнь в Поясе, в Тихих Дворах, а в Корону, так и не поднялся, хотя звали его туда не раз и не два. Говорил: там заказчик ходит близко, а мерку снимать надо издали. Я тогда мал был и слов этих не понимал. А теперь думаю, что вся моя судьба на том и сложилась, потому как жилья он не менял. Кабы перебрался он в Корону, взяли бы к нему мальчишку из чистых, с грамотой, а я бы так и остался, где был.

Брок хмыкнул.

— На кой ляд жить там, — сказал он и повёл бутылью в сторону балкона, — коли можно жить тут?

Он глядел поверх плеча старика, где за распахнутыми створками лежал город: черепица уступами вниз, дым над Медным Рядом, серебристая полоса Аргенты в излучине, мачты в Тройной Луке, тонкие, как щетина, а за Земляным Валом, вся эта жёлтая необъятная равнина, которой у них на Севере и во сне не увидишь.

Старик тем временем зашёл сбоку, приподнял ему локоть и провёл лентой по боку от подмышки до бедра.

— Последние штрихи, господин. Извольте чуть довернуться вправо. Ещё. Вот так, благодарствую.

Он прошёлся лентой ещё раз по спине, наискось, придержал, глянул, отпустил. Потом медленно, придерживаясь за поясницу, разогнулся.

— Закончил, — сказал он.

Едва старик отступил и принялся сматывать ленту, укладывая её в потёртый чехольчик вместе с восковым мелком и обрезком грифеля, Брок сделал несколько плохо управляемых шагов в сторону и рухнул в кресло, стоявшее возле стола. Кресло было под стать всему прочему в этом доме — широкое, обитое тёмно-зелёным бархатом, с гнутыми подлокотниками, отполированными до блеска чужими ладонями. Приняло оно его в себя так мягко, что Брок невольно крякнул от удовольствия. Он сидел, свесив руки, и смотрел, как старичок неторопливо собирается: складывает свой чёрный фартук вчетверо, обстукивает его ладонью, убирает в холщовую суму, потом достаёт оттуда книжицу и вписывает что-то мелким бисером, шевеля губами.

Мыслей в голове не было почти никаких, и это было хорошо. Это было очень хорошо.

Брок закрыл глаза и откинул затылок на спинку. Ветер ходил по комнате, поднимал занавесь, трогал ему голую грудь и плечи, обжитые шрамами так плотно, что кожи между ними осталось едва половина. С улицы, доносился городской шум — колёса по камню, чей-то оклик, дальний собачий лай,- и всё это ложилось поверх пустоты внутри мягким одеялом.

О том, что случилось на баркасе, он и без того предпочитал не вспоминать. Только голове ведь не прикажешь, голова живёт по собственному умыслу и достаёт человека тогда, когда он меньше всего этого ждёт. А вот эта дрянь в бутыли справлялась с ней лучше всякого приказа. Хорошая, хорошая дрянь. Умеют же эти песчаники, будь они неладны, когда захотят. Всю жизнь Брок считал, что южнее Срединных Земель ничего годного не делают, и вот тебе на — из-за Пепельного моря везут такое, что после трёх глотков голова становится чистой, как выметенный двор.

Хорошо вытесняет то, что помнить не хочется, и оставляет то, что помнить приятно.

А приятно было вспоминать ту минуту, когда он окончательно понял, что Лейв не брехал.

Их завели тогда в кормовую надстройку альдорийского флагмана, в тесную каюту, где пахло смолой и солью. Там за привинченным к полу столом сидел лорд-командор — старый, тяжёлый такой, с рассечённой надвое бровью и с лицом человека, которого мутит третью неделю подряд. Брок глянул ему в глаза и всё понял сразу. Так смотрит мужик, который поставил на кон всё, что у него было, и знает, что назад дороги нет. Такой продаст душу всем тёмным духам разом, лишь бы довезти это проклятое сердце до столицы и положить его перед своим королём. Пятьсот золотых для человека в таком положении — не деньги. Так, мелочь, которой откупаются от лишних вопросов, потому что казна Короны глубока, а другого случая у него не будет.

Брок тогда стоял мрачнее тучи. Стоял и думал о Кае. О том, как тот сейчас идёт к северной пристани и не находит там ничего, кроме пустого причала. И о мужиках думал, которые пошли под расчёт на той палубе, — о Больдо, который поворачивался к нему, ещё не поняв, о Дарио, о…

Мысль запнулась, и Брок ясно почувствовал, как его снова тянет в ту самую воронку, из которой он выбирался последние дни.

— А ну работай, дрянь! — рыкнул он вслух, не открывая глаз.

Он нашарил бутыль, поднёс к губам и сделал пять долгих глотков подряд, не отрываясь, пока в глотке не встало все огнём. Поставить её обратно на столик вышло не с первого раза — донышко звякнуло о край, качнулось, но все таки устояло. Брок опять уронил затылок на спинку и закрыл глаза.

Вот так-то оно лучше. Ушли, ушли, проклятые. Он даже улыбнулся в усы, чувствуя, как жар от нутра поднимается к лицу и ушам, а всё лишнее уходит за стену, где ему и место.

И снова вернулся командор.

Тот говорил тогда долго и складно, будто читал по бумаге, которую выучил наизусть ещё на берегу. Говорил, что служение Короне есть святой долг всякого, в ком течёт кровь Альдории, и что Сердце Владыки — не добыча, а высшая миссия, возложенная волей государя, что человек, исполнивший её, исполнил долг свой сверх всякой меры и через то встаёт вровень с героями былых времён, чьи имена высечены на плитах Соборной площади.

Брок слушал это всё, стоя в подсохшей чужой крови, с меридианами, которые ещё жгло изнутри после огненного контура. Хватило его тогда ровно на одно слово.

— Золото, — сказал охотник хрипло.

Командор замолчал. Поднялся из-за стола, придерживаясь за столешницу, потому что палуба под ним ходила, оглядел их обоих — сперва Лейва, стоявшего у переборки с разбитым плечом, потом его.

— Золото — это первая ступень, охотник, — сказал он. — Полагаю, жизнь твоя после этого дня переменится вся, и ты сам ещё не разумеешь, до какой степени.

Воспоминание истаяло само собой. Следом за ним истаяло всё остальное. Брок сидел в кресле, свесив голову набок, и уже не то дремал, не то проваливался куда-то глубже, потому что не осталось ни картинок, ни голосов, ни лиц — одно тёмное небытие, тёплое и совершенно пустое.

Оттуда его выдернул чужой голос и осторожное прикосновение к плечу.

— Господин. Господин, извольте.

Брок разлепил веки с трудом, будто их прихватило смолой. Старичок стоял рядом, наклонившись, и деликатно, кончиками пальцев, трогал его за плечо, отдёргивая руку после каждого касания.

— Господин, к вам из Серого Дома, — сказал он тихо.

Брок повернул голову к двери.

В проёме стоял человек в сером. Стоял смирно, руки держал перед собой. От него не исходило решительно ничего. Брок сощурился, силясь навести взгляд, и в первое мгновение решил, что это кто-то из писцов, каких за последние дни через него прошло десятка полтора. Потом дошло.

Дознаватель. Только не тот, что дознавал его самого в первый день, — тот был помоложе, с надушенными волосами и с бабьим почерком. Этот был другой.

Старичок подхватил суму, подобрал с пола обрезок нитки, поклонился в пояс, отступая, и выскользнул в дверь боком, обойдя гостя по широкой дуге.

А человек в сером переступил порог и вошёл в комнату.

— Ты кто такой? — просипел Брок, силясь удержать взгляд в одной точке, что удавалось ему плохо. — Серый?

Человек в сером наклонил голову тем коротким движением, которым кланяются не из почтения, а по заведённому порядку, а сложенные перед собой руки развёл в стороны ладонями книзу.

— Прошу простить, что отрываю вас от важных дел, господин, — произнёс он голосом ровным и негромким. — Дело моё много времени не займёт.

— От важных дел, — повторил Брок и хмыкнул. — Ну, чего надо-то? Говори.

Язык ворочался с ленцой, больше всего на свете сейчас хотелось выпроводить этого серого за дверь, сползти пониже и вздремнуть, покуда солнце не свернуло за крыши.

— Дозволите ли пройти?

— Валяй, — сказал Брок.

Он кое-как подтянулся в кресле, упёрся ладонями в бархатные подлокотники и сел ровнее, а потом хлестнул себя по щеке раз и другой. Где-то на дне, под всем этим тёплым и мутным, что залил в него каганатский напиток, шевельнулось знакомое охотничье чутьё и сказало, что разговор выйдет непростым. Дознаватели по домам просто так не ходят, а уж в Корону, к человеку с Солнечной Цепью, тем более. Брок дотянулся до кувшина с водой, стоявшего на столике возле бутыли, поднял его обеими руками и вылил себе на голову, отфыркиваясь и мотая мокрыми усами.

Гость тем временем прошёл через комнату, обогнул кресло по дуге и остановился напротив, шагах в трёх, оказавшись спиной к балкону, отчего лицо его сделалось совсем тёмным на фоне светлого проёма.

— Вижу, устроились вы отменно, — сказал он, оглядев лепной пояс под потолком.

— Ага, — отозвался Брок, всё ещё водя головой по сторонам и пытаясь собрать комнату в одно целое.

— Известно ли вам, господин, в чей дом вы въехали? Кто жил в этой части Короны прежде?

Смысл дошёл не сразу. Брок поднял голову, посмотрел на плывущее перед ним лицо и увидел человека, похожего на серую тень, вставшую поперёк солнечного света. Он вопросительно поднял брови, показывая, что ни имени, ни истории не знает и знать не желает.

— Доводилось ли вам слышать про Ансгара Вечное Дыхание?

— Не доводилось.

— Он держал этот дом при короле Маркусе Четвёртом, — сказал серый, голос у него не переменился. — В своё время был известен всей Короне. Пробуждение Духа, стихия — воздух. Прозвище получил оттого, что после боя на Пепельном броде простоял на коленях над телом брата одно дыхание длиной в четверть часа, и всё это время у него на плечах лежал иней. Государь звал его в личную гвардию, Дом Грифонов сулил ему знамя и три сотни копий. Он отказал обоим и в одну осень распустил слуг, раздал имущество и ушёл на север, в Верхние дубравы, где стоят старые капища. Сказал племяннику, что здешний воздух выпит досуха, а ему потребно место, где ничего не выпито. Больше его не видели. Через двенадцать лет угольщики нашли в тех местах поляну, на которой снег не ложился кругом в тридцать шагов, а по краю круга стояли деревья, вывернутые корнями кверху, и все до одного — комлями внутрь.

— Да? — сказал Брок и потёр мокрое лицо ладонью. — А мне-то это на кой ляд знать?

— Может статься, герою Альдории полезно знать, — ответил серый. — Место, где жил человек, ушедший к Перерождению, держит в себе след. Камень помнит дольше человека. При разумном обхождении такой след даёт немало.

Брок посмотрел на него долгим взглядом, потом медленно покачал головой.

— Чушь, — сказал он спокойно. — Нет никакого перерождения, уважаемый. Я по Диким Землям хожу с пятнадцати годов, я на своём веку схоронил больше народу, чем ты бумаг исписал, и ни одного перерождённого не видал ни разу, и людей, которые видали, тоже не встречал. Байка это. Для доверчивых. Для тех, кому охота думать, что где-то дальше будет получше, чем тут.

Серый не улыбнулся и не двинулся с места. Он просто стоял и смотрел. От этого спокойного смотрения Броку сделалось неуютно.

— Свидетельства о достижении этой ступени существуют и внесены в свод, — сказал он наконец. — Три случая за последние четыре века, все три засвидетельствованы Домом Тайных Троп и подтверждены королевской печатью. Верить им или не верить — дело всякого человека, спорить об этом я с вами не стану. Перерождение — ступень мифическая, тут вы правы. Замечу единственно, что все достигшие её пропали без следа, и в моём ремесле такое совпадение принято считать закономерностью, а вовсе не случаем.

Брок сощурился. Голова у него плыла, слова серого доходили с задержкой, будто их несло к нему через воду.

Он помолчал, собирая мысли в кучу.

— Так с чем пожаловал, уважаемый? — сказал он. — Я уж через всех ваших прошёл, и через дознавателей, и через писцов, и через тех, что вокруг ходили да помалкивали. Всё рассказал по десять раз. Сколько ж можно-то?

Серый поднял обе руки ладонями к нему.

— Я здесь вовсе не за этим. Дело ваше закрыто, положение ваше признано, никаких вопросов к вам у Дома нет и не будет. Напротив. Нынче Серый Дом идёт к вам с иной надобностью — просить помощи в том, чтобы либо изобличить, либо подтвердить и поддержать совсем другого человека, который столкнулся с трудностями схожего свойства. Разница та, что у него дела обстоят тяжелее, поскольку заслуги его ничем не доказаны, а побуждения остаются неясны.

— А мои, стало быть, ясны? — Брок хмыкнул и коротко рассмеялся в мокрые усы.

— Ваши побуждения Серому Дому были ясны с первой минуты.

Брок замолчал.

Он и сам не понял бы, отчего эта брошенная ровным голосом фраза так неприятно села ему под рёбра. Вроде и сказано без укора, и лица гость не переменил, а вышло так, будто ему прямо в глаза объявили: с тобой-то всё понятно, ублюдок и предатель, тут и разбираться не в чем.

Только после этого до него начало доходить остальное. Про какого-то человека. В похожем положении.

— Так, погоди-ка. Погоди, — сказал Брок, хмель начал отходить от него, как отходит вода с отмели. — Ты про какого-то человека толкуешь. Верно я разумею?

Он упёрся в подлокотники и стал подниматься. Повело в сторону, он ухватился за спинку, но встал.

— Совершенно верно, — сказал серый. — В столицу прибыл человек с несколькими спутниками.

Чувство поднялось раньше понимания.

— Что за человек? Уважаемый, ты давай уже к сути подбирайся.

Гость кивнул.

— Имя моё Оттон. Оттон Мерк, дознаватель Серого Дома, и я веду его дело. Человек этот утверждает, что знаком с вами весьма близко, и по вашим собственным показаниям выходит, что так оно и есть. Вы упоминали в них некоего кузнеца, имени, однако, не назвали.

— Было дело, — сказал Брок.

— Вот он и есть тот самый кузнец. Проверить это возможно единственным способом — при очной встрече, где вы лично подтвердите либо опровергнете его слова о своих деяниях, побуждениях и заслугах. В частности, о создании оружия, которым был убит морской зверь.

— Кай?

Брок произнёс это имя и услышал собственный голос со стороны. Хмель ушёл разом, будто его и не было, оставив после себя звон в затылке.

— Да. Молодой мастер Кай, — сказал Оттон. — Тот самый, который значится в вашем дознании как ваш товарищ и правая рука грандмастера острова.

— Он здесь?

Оттон кивнул.

Брок сделал шаг назад, нащупал за собой кресло и сел в него тяжело, так что дерево под бархатом крякнуло.

— Вот бесы, — сказал он тихо.

Он посидел, глядя на светлые доски, по которым ползла тень от занавеси, потом поднял голову.

— Какого хрена ему тут надо?

Оттон сделал шаг вперёд.

— Мастер Кай утверждает, что предан Короне. Что устройство власти на острове его разочаровало и близким ему никогда не было. Что агент Короны, посланный на Иль-Ферро перед высадкой флота, разыскал его, склонил к переходу и написал ему рекомендательное письмо за собственной подписью и перстнем. С этой бумагой он и перешёл границу.

Брок молчал.

Всё это никак не желало складываться в одно. Кай здесь. С компанией. Предан Короне. Кай — предан Короне? Завербован агентом? Когда? Тогда, когда его как раз ПЫТАЛИСЬ завербовать и ни черта у них не вышло, потому что он выставил того человека вон вместе с его двумя сотнями золотых, а после ещё и рассказал об этом сам, посмеиваясь. Вот что там было на самом деле. Значит, лжёт. Значит, взял ту бумагу и приберёг. Зачем? Чего добивается?

Мысли лезли одна поверх другой, против его воли и против всего того, что залил в него каганатский напиток. Тут нечисто. Кай так бы не поступил. Он Корону терпеть не может, он короля ненавидит с той самой поры, как Конрад заграбастал Предел и пошёл писать в столицу свои прошения. Он остров бросил. Остров, который каганатская орда сотрёт в пыль ещё до первого снега. Не верю. Кай не я. Он бы так не сделал.

— Господин Брок? — окликнул его Оттон.

— А? — Брок поднял глаза.

— Вижу вашу растерянность, — сказал дознаватель, в голосе у него впервые за весь разговор появилось напряжение.

Мысли скакали. Брок потянулся к бутыли, отпил пару глотков, поставил её обратно и посидел молча, чувствуя, как тепло идёт по глотке вниз и не берёт больше ничего.

Он понимал одну вещь совершенно отчётливо. Сейчас от того, что он скажет этому серому, зависит, чем всё для Кая кончится.

— Ясен пень, растерян, — сказал он наконец. — Да я, уважаемый, попросту охренел.

Он опять поднялся, на этот раз ровнее.

— Вы… как вы изволили выразиться? Охренели? — переспросил Оттон.

Брок сделал несколько шагов к нему.

— Я — да. Охренел от того, что он тут. Потому что…

Он замялся. Голос вышел неуверенным, и он сам это услышал.

— Потому что? — спросил Оттон.

Да потому…

И тут его озарило. Не мыслью даже, а чувством, поднявшимся откуда-то из-под самых рёбер, из того места, где последние дни лежало холодное и тяжёлое ощущение. Несмотря ни на что. Несмотря на то, что он, Брок, предал. Несмотря на то, что сделал то, что сделал, и на палубе остались шестеро, которых он выбрал сам. Несмотря на то, что он, Брок, последняя сволочь и знает это лучше всех на свете. Он…

— Да потому, уважаемый, как вас там, Оттон, — Брок подошёл к дознавателю совсем близко, так, что тому пришлось чуть отклонить голову, — потому что я чертовски счастлив слышать, что этот хренов Кай здесь!

И Брок расплылся в улыбке, широкой и совершенно искренней, почувствовав, что счастлив на самом деле, до самого сокровенного нутра. И вообще плевать, до чего же паршиво ему будет потом смотреть Каю в глаза.

Я ждал в главном холле Серого Дома, сидя на скамье и наблюдая, как прямоугольники света медленно ползут по плитам. Время здесь текло вязко, подчиняясь скрипу перьев за стойкой и редким шагам в дальнем коридоре. Эйра вернулась первой, села рядом и сцепила пальцы на коленях. Лицо её сохраняло привычную сосредоточенность, хотя между бровей пролегла тонкая складка. Следом появился Ульф, растерянный и притихший, каким я видел его крайне редко. Торн вышел с потемневшим взглядом и сразу прислонился плечом к столбу. Алекс задержался дольше остальных и вернулся бледным, с плотно сжатыми губами. Разговоров внутри Серого Дома мы заводить не стали. Мне хватало одного: все вернулись, дверь коридора закрылась за последним из нас, а Серые Плащи никого не увели вниз.

Матвей дождался, пока секретарь поставит последнюю отметку и повёл нас обратно через Круглую площадь. Дорога до Белых Врат прошла в молчании. Дворцы Великих Домов смотрели на нас своими окнами, солнечный круг под ногами сиял тёплым металлом, а я продолжал чувствовать тесную комнату Оттона, три свечи и взгляд человека, сумевшего добраться до места, которое я предпочёл бы оставить закрытым. Возле ворот Матвей передал нас старшему караульному, и тот ещё раз напомнил об отметке у квартального, после которой мне надлежало явиться в Дом Сильных, внести имя в книгу и пройти положенные практику восьмой ступени процедуры.

Когда мы миновали каменный стол писцов, возле караульной будки звякнули медяки. Несколько стражников пересчитывали монеты, передавая их одному из своих, и из обрывков разговора я понял, что утром они заключили спор о нашей судьбе. Ставили на то, сколько человек выйдет из Серого Дома и выйдет ли вообще хоть кто-нибудь. Один караульный с досадой расстался с последними медяками, другой прятал выигрыш в поясной кошель и довольно ухмылялся. Торн тоже всё услышал; его лицо сделалось ещё мрачнее, словно сам факт подобного пари оскорблял достоинство ремесленника сильнее дознания. Он глухо заметил, что мы успели провести в столице одну ночь, а люди уже зарабатывают на нашей участи. Я лишь улыбнулся. Ставка оказалась проиграна, и пока этого мне хватало.

До ближайшего трактира в Поясе мы дошли почти без разговоров. Напряжение Серого Дома всё ещё держалось за каждым из нас, и вытаскивать его на улицу среди прохожих казалось дурной затеей. Я предложил сперва поесть, дать мыслям улечься и уже за столом решить, что делать дальше. Мы выбрали заведение неподалёку от лестницы, где пахло печёным луком, свежим хлебом и слабым пивом. Хозяин отвёл нам длинный стол у стены, принял заказ и вскоре выставил перед каждым миску похлёбки. Алекс достал из короба свёрток трав, заварил себе состав и дождался, пока пар над чашей перестанет щипать глаза.

Разговор об Оттоне начался тяжело, поскольку каждый старался подобрать слова, которые позволили бы передать ощущение от встречи и сохранить подробности. Постепенно выяснилось, что дознаватель сумел задеть каждого именно там, где тот привык держать защиту. Эйру он заставил заговорить о Штормовой Гряде и людях, отказывавших ей в праве стоять у горна. Ульф вернулся к Вересковому Оплоту и Брику, после чего сам понял, что рассказал больше задуманного. Торну хватило нескольких вопросов о ремесле и утраченной кисти, чтобы его спокойствие дало трещину. Алекс столкнулся с любезным интересом к Башне Целителей, к его редким составам и к причинам внезапного ухода. Оттон нигде не ловил их на прямой лжи. Он будто подводил человека к больному месту, ждал живой реакции и запоминал мгновение, когда слова расходились с тем, что происходило в глазах.

Даже при общей согласованности нашей истории у дознавателя теперь имелось достаточно мелких несостыковок, способных поддерживать его интерес. Каждый из нас выдал себя жестом, паузой или переменой дыхания. За этими следами не скрывалось намерения навредить столице, однако Оттону хватало самого присутствия тайны. Алекс отпил свой отвар и с мрачной уверенностью заключил, что человек этот слишком хитёр, а потому следующая встреча с ним ничего доброго не сулит.

Я сделал глоток пива и сообщил, что новой встречи избежать уже не получится. Затем рассказал обо всём, что услышал в тесном кабинете при трёх свечах: о Солнечных Цепях, о будущем параде на Круглой площади, о чине королевского ловчего, принятом Броком, и о гильдии, которую получил Лейв. Рассказал и о решении Оттона устроить второе дознание с очной ставкой, поскольку только двое прежних спутников могли подтвердить моё участие в создании оружия против Левиафана и придать вес легенде о переходе под руку Короны. Документы с оттиском перстня оставались в Сером Доме, временная бумага действовала до назначенного часа, а судьба всей нашей пятёрки теперь держалась на чужих показаниях.

Теперь всё зависело от Брока и Лейва.

Все переглянулись, и в наступившей тишине я услышал, как за соседним столом кто-то стучит ложкой о край миски. Ульф продолжал есть, подбирая хлебом остатки похлёбки, и по его лицу было видно, что важность услышанного до него пока не дошла. Остальные поняли всё сразу. Человек, который увёл Сердце Владыки к королевскому флоту и оставил на палубе шестерых своих мертвыми, теперь оказывался тем, чьё слово решало, останемся мы в этом городе или отправимся вниз, под Серый Дом.

— Это плохо, — сказала Эйра, глядя в свою миску. — Это очень плохо, Кай.

Голос у неё был ровный, только пальцы она сцепила слишком крепко, и костяшки побелели. Торн с Алексом коротко переглянулись, я поймал этот обмен взглядами, в котором читалось общее понимание нашего положения.

— Согласен, — сказал я. — Хорошего тут мало. Только выбирать нам никто не предлагал.

Торн отодвинул миску левой рукой, устроил обрубок правой поудобнее на краю стола и сидел так, собираясь с мыслями.

— Брок человек надёжный, — произнёс он наконец. — По-скотски он поступил, тут спорить не о чем. Только я его знаю с той стороны, с которой мало кто видел. Он полез за мной в каверну, когда всякий разумный человек развернулся бы и ушёл наверх. Он мне кисть отсёк, чтобы я жив остался, и рука у него при этом не дрогнула. Он такой, какой есть, северянин. Плохой и хороший разом, и разделить это в нём нельзя.

Я посмотрел на него внимательно, потому что подобной оценки от Торна не ждал вовсе. И странная вещь произошла со мной, пока он говорил. Слова его отозвались внутри чем-то знакомым, будто какая-то часть меня всегда хотела думать про усатого именно так и только ждала, когда это скажут вслух. Я прислушался к этому отклику и понял, откуда он идёт. Так думал тот Кай, который шёл через Срединные Земли с разбитыми каналами и держался за пьющего охотника, поскольку другого выхода у него попросту не было. Тот человек остался далеко позади, вместе с повозкой, сырым лесом и тропой к Костяному Яру.

— Понимаю, о чём ты говоришь, — сказал я. — Он тебя вытащил и не бросил, и это правда. В нём есть что-то, что не позволяет ему оставить своего в беде, и это подкупает сильнее любых слов. Я шесть лет прожил рядом с этим и знаю получше твоего. Только смотреть надо на то, что случилось, а случилось следующее. Я выбрал его поручителем Ока. Из всех людей на острове я назвал его имя, потому что доверял ему больше, чем кому бы то ни было. Он забрал сердце, убил шестерых наших на палубе и ушёл к чужому флоту, не сказав мне ни слова.

Говорил я спокойно, а вот внутри на эти слова что-то отозвалось. Оно шевельнулось под рёбрами, что-то тяжёлое и незавершённое. Обида или боль, разбирать я не стал. Просто отметил, что оно никуда не делось.

Торн ничего не ответил и коротко кивнул, принимая сказанное.

— Тут вот в чём дело, — заговорил Алекс, отставив свою чашу. — Верить сейчас в то, что Брок за нас поручится, приятно. Оттого и хочется цепляться за этот образ бравого усатого мужика, который своих в беде не оставляет. Я это чувство знаю и понимаю, откуда оно берётся. Только я с Каем согласен полностью. Полагаться на него нельзя. Даже если он подтвердит каждое слово нашей истории, никто не поручится за то, что он выкинет через минуту после этого.

Я кивнул ему и снова увидел перед собой человека, которого узнал за последние недели лучше, чем за все предыдущие годы. Алекс имел полное право говорить о тёмных сторонах усатого, поскольку столкнулся с ними раньше всех нас. Костяной Яр, вечер после Холма, стол, на который мальчишка высыпал последние восемь золотых, скопленных на учёбу, и ладонь, сгребающая их одним движением за долг мертвеца. Потом были пять лет побережья, когда Брок приезжал из Мариспорта, вытрясал деньги, пропив собственные, устраивал свары в кабаках и лез в драку с рыбаками, которые практику высокой Закалки ответить не могли при всём желании.

— Есть ещё Лейв, — сказал я. — С Броком дело обстоит так. Подтвердит он нашу историю, и я приму эту помощь, чем бы у нас с ним ни закончилось. Никакая обида не стоит того, чтобы включить гордость и отказаться от единственной опоры, которая позволит нам здесь осесть. Она нужна нам всем. А вот Лейв мне никто. Мы работали вместе несколько дней, он метал мои болты и однажды вытащил меня из-под засады. Что у него в голове теперь, когда он получил цепь, золото и собственную гильдию, я угадать не берусь.

— Так и есть, — отозвался Торн. — Наёмник он. Ты, помнится, сам рассказывал, что он твою голову когда-то искал по чужому заказу.

— Всё верно. Пять лет назад ему за меня заплатили, и он три месяца ходил по Срединным Землям, разыскивая северного кузнеца.

Эйра подняла на меня глаза, и в них стояло беспокойство, которого она обычно никому не показывала.

— Это плохо, — повторила она. — Всё это очень плохо, Кай.

Ульф оторвался от хлеба, посмотрел на неё и вдруг придвинулся ближе, положив свою тяжёлую ладонь на край стола возле её локтя.

— Эйра, ты не бойся, — сказал он серьёзно. — Всё будет хорошо. Ульф тебя в обиду не даст. Ульф скажет тем людям в сером доме, что все наши хорошие, и что трогать нас не надо. Они послушают и не тронут.

Я хмыкнул в кружку. Эйра посмотрела на великана долгим взглядом, будто не могла до конца поверить услышанному. Я понял, что настроиться на строй мыслей Ульфа у неё получается далеко не всегда.

— Эйра, — позвал я. — Эйра.

Она повернулась ко мне.

— Не переживай. Я верю, что всё сложится, а если что-то пойдёт наперекос, мы найдём способ уйти из этого города. Дорог отсюда достаточно, денег у нас хватит на любую из них. А в самом крайнем случае вся ответственность ляжет на меня одного. Имя в бумагах моё, легенда моя, разбираться со всем этим буду тоже я.

— И ты полагаешь, что меня это успокаивает? — Она отодвинула миску и посмотрела на меня прямо. — От таких слов мне делается только хуже. Я шла сюда и думала, что здесь будет тише. Что мы снимем угол, поставим горн, начнём брать заказы и будем спокойно работать, как работали бы в мастерской у Арно. А началось всё с такого градуса, будто нас с берега разом бросили в бушующее море без лодки.

Некоторое время мы просто ели, не возвращаясь к разговору. Я не стал его подталкивать, поскольку понимал, что людям нужно сколько-то времени пожить с новым знанием прежде, чем оно уляжется и перестанет давить. Трактир жил своей обычной дневной жизнью: вокруг нас стоял тот ровный гул, из которого при желании можно вытянуть половину городских новостей. За ближним столом двое ругали задержку хлебных барж, третий доказывал им, что дело вовсе не в баржах, а в новых досмотрах у Речных Ворот, где теперь всякую посудину держат по полдня. Дальше, у окна, немолодой человек в добротном кафтане пересказывал сводки с юга и божился, что сам читал бумагу, привезённую с курьером, хотя по лицу его слушателей было видно, что верят ему далеко не полностью. Кто-то жаловался на подорожавший уголь, кто-то торговался о цене на кожу.

Разговор через стол я поймал случайно, зацепившись за одно слово. Трое мастеровых обсуждали освободившийся двор в дальнем конце Медного Ряда, где прежде держал дело оружейник. Дело у того не пошло, долги перед цехом накопились такие, что вывернуться он уже не сумел, и мастерскую у него забрали со всем, что стояло под навесом. Двор с той поры пустовал. Я слушал внимательно и краем глаза отметил, что Торн тоже перестал жевать и весь обратился в слух. Следом подтянулись остальные, даже Ульф притих, поглядывая то на меня, то на соседний стол.

Тот, что помоложе, никак не мог взять в толк, отчего помещение держат закрытым, если желающих взять его в наём уже трое. Старший из них объяснял ему со снисходительностью, с которой объясняют вещи, всякому взрослому очевидные. Цеховые держат двор для своих. Либо родня кого-то из старшин туда сядет, либо человек с деньгами и с покровительством, которому нужна вторая либо третья лавка вдобавок к имеющейся. Он говорил, что в Ряду это теперь сделалось обычным делом, что мастера с именем открывают по нескольку мастерских разом, ставят туда наёмных подмастерьев и работают числом, а одиночек тем временем выдавливают взносами и проверками, покуда те не бросают ремесло и не идут в поденщики.

— Рано нам про помещения думать, — сказал Алекс негромко. — Мы пока не знаем даже, где будем послезавтра к вечеру.

— Знаю, — отозвался я. — Только слушать ведь никто не запрещает.

Он подумал и кивнул, соглашаясь с этим соображением.

— Так или иначе, — продолжил я, — сидеть два дня и ждать назначенного часа мне не хочется. Время у нас есть, и я бы потратил его на то, чтобы разузнать, как тут вообще берут дворы под мастерские и во что это обходится. Разве тебе самому не любопытно?

Алекс промолчал. Он вертел чашу в пальцах, разглядывая тёмную поверхность отвара, а вид у него сделался такой, будто он собирается с духом.

— Что такое? — спросил я.

— Хотел спросить тебя на будущее, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты только не торопись с ответом. Подумай.

— Что ты там надумал?

Он окинул взглядом всех сидящих за столом, задержался на Ульфе, потом всё-таки посмотрел на меня.

— Это, конечно, странно прозвучит, — проговорил он. — Но если делать всё разом, то можно взять одно место. Побольше. И поставить там две лавки под одной крышей.

— Кузнечную и алхимическую?

— Что скажешь?

Я улыбнулся, сделал глоток пива, а потом рассмеялся. Смех вышел у меня совершенно искренним.

— Я не ослышался? Ты хочешь работать со мной под одной крышей?

Алекс сразу принялся оправдываться, торопливо и невнятно, будто я уже отказал ему.

— Я же не собираюсь ставить лабораторию посреди твоей кузни, — заговорил он. — Там нужен отдельный угол, стена глухая, вытяжка своя, полки под составы. Если двор большой, места хватит обоим, и мы друг другу мешать не станем, я всё продумал заранее…

— Да я вовсе не об этом, — оборвал я его. — Как разделить два дела под одной крышей, вопрос десятый, тут мы с тобой договоримся за один вечер. Я поверить не могу другому. Ты не хочешь уединиться. Ты сам, по своей воле, предлагаешь сесть рядом. Это ведь противоречит всему, что я о тебе знаю за пять лет. Ты же одиночка до мозга костей.

— Настолько одиночка, — хмыкнул Алекс, — что вот уже пять лет к тебе прилип и никак отлипнуть не могу.

Я смотрел на него и продолжал улыбаться.

— А ведь может выйти любопытно, — сказал я, оглядев остальных. — Алхимия и кузнечное дело в одном дворе. Что скажете?

— Вместе с Алексом! — довольно загудел Ульф, стукнув ладонью по столу так, что миски подпрыгнули. — Вместе с Алексом работать! Ульф будет уголь носить и травы носить.

Эйра ответила не сразу. Она отпила пива, поставила кружку и посмотрела на нас обоих.

— Если предположить, что мы вообще выпутаемся из этой ямы, — сказала она, — я была бы за. Только считать надо загодя. Алексу нужна тишина, а у нас молот с рассвета до темна, и стены придётся ставить в две толщины. И запахи его отваров пусть держатся у него, потому что дышать этим над горном я не соглашусь.

— Я против, — сказал Торн.

Алекс бросил на него быстрый взгляд.

— Только слова моего здесь нет, — добавил Торн ровно. — И я на него не претендую. Дело ваше, вам и решать.

— Почему против? — спросил я серьёзно.

Он потёр обрубок сквозь повязку, помолчал, подбирая слова.

— Шахта есть шахта, а лесопилка есть лесопилка, — сказал он наконец. — Всякому делу свой двор. Люди тут в первый же день найдут тысячу поводов посмеяться над кузнецом, который варит зелья, и над алхимиком, взявшим молот вместо ступки. Насмешка эта прилипнет к обоим и держаться будет годами. Вы сюда пришли заявить о себе всерьёз, северянин. Значит, и заявлять надо порознь, чтобы за каждой вывеской стояло одно ремесло и одно имя.

Все снова замолчали, переглядываясь через стол. В этом молчании было видно, что доводы Торна подействовали на каждого по-своему. Алекс сунул в рот кусок хлеба с холодным мясом, прожевал без всякого удовольствия и произнёс негромко, ни к кому в отдельности не обращаясь, что Торн, видно, прав, и что затея эта с самого начала выглядела не слишком разумной.

Я молчал и разглядывал царапины на столешнице. Думать о том, кто станет смеяться и какое прозвище приклеится к нашему двору на вторую неделю, наверное, стоило, поскольку в городе, где имя мастера идёт впереди его изделий, чужая насмешка способна стоить дорого. И всё же где-то под этим соображением ощущалось другое, и оно перевешивало. Рядом со мной сидел человек с собственной Системой, заточенной под алхимию, единственный такой на всём известном мне свете. Держать его возле себя означало иметь под рукой то, чего не имеет ни один мастер Медного Ряда со всеми его поколениями опыта. А если найти дело, в котором молот и склянка работают на один результат, то вывеска над двором заговорит о нас обоих совсем иначе, чем простое «кузнец» и простое «алхимик», написанные на разных улицах.

— О чём думаешь? — спросил Алекс.

Я посмотрел на него, потом снова перевёл взгляд на соседний стол, где трое мастеровых всё ещё спорили о пустующем дворе, и младший из них горячился, доказывая, что двор этот простоит закрытым до самой зимы.

— Думаю о том, что предложение твоё мне нравится, — сказал я. — И Торна я понимаю прекрасно, тут всё сказано верно — любой человек в Ряду скажет то же самое. Только решать такое наспех, за миской похлёбки, было бы глупо. Пусть полежит немного. Иногда подобные вещи разрешаются сами собой, и разрешаются в нужную сторону, покуда ты занят другим.

Алекс посмотрел на меня с некоторым недоумением, будто ждал ответа попроще.

— Разница вот в чём, — добавил я. — Если мы найдём способ делать нечто такое, где одно ремесло без другого попросту не обходится, где твой состав нужен моему металлу, а мой металл твоему составу, тогда общий двор становится единственным разумным решением, и над нами пусть смеются сколько влезет, потому что смеяться будут ровно до первого заказа. А если каждое дело прекрасно живёт само по себе, тогда мы просто сложим два ремесла в одну кучу и получим одну общую тесноту. Смысла в этом мало.

Торн хмыкнул, опустил глаза в стол и потёр повязку большим пальцем левой руки. По лицу его я понял, что сказанное он взял себе на обдумывание всерьёз.

Мы доели молча. Хозяин прошёл вдоль стола, собрал пустые миски, спросил, не подать ли ещё пива, и получил отказ.

— Что теперь? — спросила Эйра.

— Теперь? — Я снова покосился на соседний стол. — Теперь к квартальному. Отметиться нам велено в сутки по прибытии, и тянуть с этим в таком городе я не намерен. А заодно узнаем у него про дворы, которые нынче стоят пустыми и годятся под ремесло. Кто ещё расскажет об этом лучше человека, который каждое утро подаёт списки постояльцев и знает в своём квартале каждую крышу? Судьба наша пока в тумане, спорить не стану. Только спросить и посмотреть нам никто запретить не может, а когда туман разойдётся, мы уже будем знать, где что стоит и сколько просят за это место.

Алекс хмыкнул и кивнул в сторону мастеровых.

— Ты ведь уже нацелился на тот двор оружейника. По глазам вижу.

— Пойдёмте, — сказал я, улыбаясь, и поднялся из-за стола.

Мы вышли из трактира в самый плотный дневной поток, который уже успел заполнить Пояс от стены до стены, и почти сразу растянулись цепочкой, поскольку пятерым взрослым людям рядом здесь было попросту не пройти. Я держался впереди, выбирая просветы между телегами и прохожими, Ульф с Пыхом на плече шёл за мной, возвышаясь над людскими головами и время от времени извиняясь перед теми, кого задевал локтем, а Торн с Эйрой замыкали нашу небольшую колонну. Алекс сперва остался где-то позади, затем протиснулся мимо корзинщика и догнал меня возле лавки, откуда два подмастерья выкатывали на улицу сундук, украшенный железными полосами.

Справа от улицы открылся широкий проход, за которым виднелась большая площадь, залитая солнцем и гулом сотен голосов. На дальнем её краю стояли навесы из выгоревшего полотна, под ними теснились прилавки, а между рядами сновали мальчишки в рубахах с нашитыми на грудь знаками мастерских. Один держал над головой небольшое колесо и выкрикивал, что лучшие ступицы Пояса точат у мастера Фабио возле Моррского спуска, другой размахивал замком величиной с собственную голову и обещал всякому покупателю ключ, который не заест даже после весеннего Разлива. У входа на площадь рыжий мальчишка с пронзительным голосом зазывал прохожих посмотреть ножи мастера Горана, причём говорил о них с таким пылом, будто каждый нож уже успел спасти хозяина от шайки разбойников, голодного зверя и сварливой жены. Чуть дальше мужчина в кожаном фартуке показывал работу дверной петли на деревянной раме, которую привёз с собой, и всякий раз, когда створка закрывалась без скрипа, стоявшая вокруг толпа одобрительно гудела.

Алекс коснулся моего локтя и подбородком указал на площадь. Я замедлил шаг, разглядывая происходящее внимательнее. По первому впечатлению здесь торговали готовым товаром, однако через несколько мгновений устройство площади стало понятнее. Многие образцы лежали на прилавках лишь для показа, рядом висели дощечки с клеймами, а зазывалы повторяли адреса мастерских, объясняя, через какой переулок туда пройти и у какого колодца свернуть. Сам товар служил обещанием будущей работы. Мастер выставлял перед городом лучшее из того, что умел, позволял потрогать железо и проверить ход механизма, после чего отправлял заинтересованного человека в свой двор, где уже обсуждались размеры, срок и цена. Уличный гул получался продолжением ремесла, только молот здесь заменял голос.

— Надо будет заглянуть сюда, — сказал я, пропуская перед собой носильщика с кипой свёрнутого сукна. — Посмотреть, как здешние мастера показывают дело и чем заманивают заказчика. Мы можем сколько угодно хорошо ковать во дворе, только город об этом сам не догадается.

— Да, — отозвался Алекс.

Он ответил рассеянно, продолжая смотреть в сторону площади, хотя мальчишки с колёсами занимали его обычно куда меньше травной лавки. Я заметил, что губы у него шевельнулись, будто он начал фразу и передумал, а пальцы правой руки всё время перебирали край ремня на коробе. Такой жест появлялся у Алекса, когда мысль уже созрела и требовала выхода, однако человек ещё подбирал для неё подходящее начало.

— О чём ты хотел поговорить? — спросил я.

Алекс некоторое время шёл молча. Поток подхватил нас и понёс вдоль площади, где запах горячего железа смешивался с ароматом выпечки из открытого окна. Мимо пробежал зазывала с дощечкой, на которой была нарисована подкова, затем перед нами протиснулась женщина с круглой корзиной, прижимая её к животу обеими руками. Алекс проводил её взглядом, дождался, пока вокруг станет свободнее, и спросил:

— Ты серьёзно говорил насчёт того дела?

— Какого именно?

Он повернул голову ко мне. Напряжение на его лице никуда не ушло, зато в глазах светился живой интерес, который я редко видел даже тогда, когда ему попадался редкий корень.

— Насчёт товара, где кузнечное ремесло соединяется с алхимией. Ты сказал, что общий двор получит смысл, если каждое наше дело окажется частью одного изделия.

Я посмотрел ему в глаза, пытаясь понять, к чему он ведёт. Во время разговора в трактире эта мысль пришла мне сама и казалась пока направлением, которое стоило обдумать позже, когда появятся постоянный кров, горн и право на работу. Алекс, судя по выражению лица, успел продвинуться гораздо дальше.

— Вполне серьёзно, — ответил я. — Было бы глупо даже не прикинуть такую возможность. Ты первым предложил работать под одной крышей, и после этого мысль ощутилась конкретнее. Что случилось? Уже появились идеи?

Алекс оглянулся через плечо. Эйра шла в нескольких шагах позади, придерживая Ульфа за рукав, чтобы тот не остановился возле тележки резчика по кости, а Торн двигался рядом с ними, внимательно глядя под ноги. Убедившись, что спутники нас сейчас не слышат, Алекс придвинулся ближе и понизил голос.

— Несколько появились.

— Быстро ты.

— Я дал Системе задачу, пока мы сидели в трактире, — произнёс он почти шёпотом. — Попросил составить свод по комплексному применению алхимии в кузнечном ремесле с учётом известных мне материалов и твоих умений. Она ответила сразу. Свод получился такой, что я даже до конца его ещё не дочитал.

Я невольно снова посмотрел на него. Алекс говорил быстрее обычного, и слова будто подталкивали друг друга. За годы совместной дороги я привык видеть его сосредоточенным возле больного, раздражённым над неудачным составом, упрямым в споре о лечении. Сейчас в нём горело воодушевление иного рода, почти исследовательский азарт. Мне казалось, что его настоящее дело находится возле меридианов живого человека, где ошибка измеряется болью и смертью. Потом я вспомнил «Коготь Химеры», болт с чёрной хворью. Граница его ремесла уже вышла за пределы лекарской чаши, просто ни он, ни я до сих пор не пытались рассмотреть, куда она ведёт.

— Любопытно, — сказал я. — В самом деле любопытно. И что она тебе показала?

Алекс на мгновение расфокусировал взгляд, всматриваясь в пустоту чуть выше голов прохожих. Я понял, что перед ним открылось системное окно. Он читал несколько мгновений, шевеля губами, потом моргнул, возвращаясь к улице.

— Если совсем кратко, металл можно сделать носителем состава, который отдаёт свойства постепенно и в строго заданном месте. Речь идёт о внутренней структуре изделия, где реагент удерживается до момента воздействия Ци либо температуры. Система предлагает использовать твои рунные русла как дозирующий путь, а сам сплав заставить менять проницаемость при заданном усилии. Это позволяет создавать оружие, у которого алхимическое действие возникает после проникновения в цель и не расходуется на поверхности.

Он замолчал, проверяя, слежу ли я за мыслью, и я кивнул. В памяти сразу возникли «Пробойники», где паста Огненного Кварца оставалась внутри болта до разрушения оболочки. Там мы уже делали нечто схожее, хотя решали одну конкретную задачу и собирали конструкцию под чудовищную броню Левиафана.

— Дальше Система выводит тот же принцип на другое применение, — продолжил Алекс. — Она показывает сосуды для работы с духовными вытяжками, чьи стенки сами удерживают нужный ток Ци. Есть ещё инструмент для лечения каналов, где металл ведёт состав вдоль повреждённого меридиана и высвобождает его малыми долями. При хорошей ковке можно задавать глубину воздействия через плотность слоя. Я пока разобрал лишь начало. Там огромный объём, Кай. Большая часть описанных приёмов в столичных лавках, куда я успел заглянуть — мне не попадалась, и в Башне Целителей о них тоже не говорили.

— Правда? Почему, как думаешь?

— Потому что здешний алхимик получает готовую чашу у гончара или заказывает серебряную иглу по размеру, после чего приспосабливает изделие к своей работе. Кузнец тоже получает состав в склянке и использует его как закалочную добавку либо флюс. Каждый видит половину процесса и заканчивает там, где начинается чужое ремесло. Система рассматривает изделие целиком, от поведения металла в горне до того мгновения, когда состав входит в меридиан.

Мы свернули с главной улицы, пропуская телегу, гружённую железными обручами. Грохот колёс на время заглушил голос Алекса, и он дождался, пока телега уйдёт вперёд. Я тем временем прокручивал услышанное. Идея выглядела больше общей мастерской. Она давала целое направление работы, для которого в городе могло ещё не существовать ни отдельного цеха, ни своего устава. Это сулило трудности, поскольку всякая бумажная система особенно не любит вещи, которым пока не присвоено название, однако та же особенность могла стать нашим преимуществом. Старшина кузнечного цеха имел власть над кузнецами, алхимиков держали другие люди, а изделие, рождённое между двумя ремёслами, могло не уместиться в руках ни у тех, ни у других.

— Разговор тут далеко не на пять минут, — сказал Алекс. — Я хотел, чтобы ты знал главное. Перед нами лежит непаханое поле. Если мы собираемся стать заметными в Соль-Арке, такой путь даст нам лучший шанс. За него можно ухватиться уже сейчас, пока остальные продолжают делить ремёсла стенами.

Я промолчал. В словах Алекса чувствовалась уверенность, возникшая раньше, чем он успел проверить хотя бы один из предложенных Системой способов, и сама эта торопливость требовала осторожности. Его Система однажды уже показала решение, способное заразить Скверной целый остров, причём решение выглядело убедительным до тех пор, пока мы не рассмотрели последствия. Вместе с тем отбрасывать сведения лишь из-за источника было бы столь же глупо. Мы оба давно научились пользоваться подсказками, сохраняя право судить о них собственной головой. В этот раз он принёс мне направление, которое совпадало с тем, к чему я пришёл сам всего несколько минут назад.

— Чувствую, тут есть ещё что-то, — сказал я тихо. — За всеми этими словами.

Алекс посмотрел на меня искоса.

— О чём ты?

— Выкладывай. Почему тебе так важно стать заметным именно здесь? С моей целью всё ясно: мне требуется дорога к Короне. Какая цель у тебя?

Он отвёл глаза и некоторое время смотрел перед собой. Площадь осталась позади, людской гул сделался тише, а улица пошла под уклон между домами с закрытыми нижними ставнями. Здесь прохожие уже могли обойти друг друга без толчков, и возле стен появились узкие полосы свободного камня. Водосточная канавка бежала вдоль мостовой, неся мутную воду к железной решётке. Алекс ступал возле края и следил за течением, будто ответ мог проявиться на дне.

— Алекс, — позвал я.

Он поднял голову и заговорил настолько тихо, что мне пришлось наклониться ближе.

— Ты думаешь, они сумеют просто превратить ядро Левиафана в долголетие короля? Получат Сердце Владыки, положат его в чашу, прочтут несколько строк из древней книги, и всё получится?

Я ничего не сказал. Вопрос звучал риторически, а Алекс явно собирался продолжить.

— Сейчас они наверняка воодушевлены, — проговорил он. — Ресурс, которого ждали много лет, уже доставлен в столицу. Алхимики почти получили подтверждение древнего трактата и, вероятно, начали готовить обряд ещё до прибытия флота. Первые попытки упрутся в то, чего авторы книг могли не счесть нужным объяснять. Сердце такого существа сохраняет волю прежнего владельца. Внутренние потоки ядра замкнуты на стихию Воды, их порядок поддерживался телом Лорда и всей связью с морем. После смерти связь разрушилась, а структура продолжает искать прежний ритм. Если извлекать силу грубо, серебряные течения войдут в столкновение и начнут взаимное поглощение.

— Насколько быстро?

— Зависит от способа вскрытия. При первом серьёзном повреждении оболочки процесс может занять несколько часов. Если они попытаются остановить его печатями, срок растянется, только каждая новая попытка оставит в ядре собственный след. В какой-то момент «Слеза Океана» превратится в мёртвую воду, где энергия сохранится, а свойство продления жизни исчезнет. У них мало попыток, Кай. Возможно, три. Возможно, одна. Древние источники обычно называют результат и опускают весь путь, поскольку автор писал для людей, владевших знаниями своего времени. Нынешние алхимики читают итог как готовую пропись.

Я продолжал слушать. Алекс говорил спокойно, хотя под этим спокойствием чувствовалось напряжение.

— Чтобы Слеза сработала так, как обещают трактаты, требуется перевести память ядра из ритма Лорда в ритм человеческого тела, сохранив при этом живое течение. Обычная чаша такого не выдержит. Контур, который попытается удерживать силу снаружи, будет раздавлен первым выбросом. Нужен сосуд, способный принять духовную структуру внутрь собственной материи и вернуть её уже согласованной с меридианами получателя. Они будут искать подобный сосуд. Потом будут искать человека, который понимает, как подготовить состав. Я смог бы это сделать.

Последняя фраза прозвучала буднично, и оттого тяжелее остального.

— Мы этого делать не собираемся, — напомнил я, чувствуя, как внутри появляется настороженность.

— Знаю.

Алекс ответил сразу. Он остановился возле угла, пропуская двух женщин с коромыслами, после чего снова пошёл рядом.

— Им потребуется человек, способный довести обряд до конца, — сказал он. — Такой человек получит возможность распорядиться тем, что произойдёт с ядром. Он сможет выбрать состав для короля. Теперь понимаешь?

Мы как раз вошли в небольшую боковую улочку, где каменные стены подходили ближе и закрывали нас от шума главного проезда. Здесь пахло мокрой известью. У ворот ближайшего дома сидел старик, чинивший ременную упряжь, однако до него оставалось достаточно далеко, чтобы разговор не долетел.

Я смотрел на Алекса и понимал его замысел. Алхимик имел самый естественный путь к Сердцу Владыки. Если королевские мастера правда столкнутся с тупиком, они начнут искать человека, способного увидеть ошибку и предложить выход. Алекс рассчитывал стать этим человеком. Доступ к обряду приблизит его к Теодорику вплотную, туда, где охрана проверяет клинок и Ци практика, оставляя без должного внимания чашу с лекарством. Через алхимию можно было дать королю продление жизни. Через неё же можно было завершить его угасание.

— Если мы оба станем известны через работу, которой в столице ещё толком не умеют заниматься, нас заметят вместе, — продолжил Алекс. — Ты получишь имя мастера, способного изготовить сосуд для духовной субстанции. Моё имя свяжут с составами, работающими внутри такого металла. Когда их обряд зайдёт в тупик, у Короны уже будет готовое решение, причём искать его далеко не придётся. Риск, который мы сейчас приняли с этой легендой, оправдан. Если Лейв с Броком подтвердят твои слова, нам откроют дорогу к легальной мастерской. Уникальный товар приведёт заказчиков из Короны. Это самый короткий путь к нашей цели. Понимаешь?

— Понимаю.

Я прошёл несколько шагов молча, прислушиваясь к тому, как его замысел укладывается внутри. Он был опасен. В нём многое зависело от людей, которых мы ещё не видели, и от ядра, устройство которого Алекс знал по косвенным сведениям. Одновременно план обладал редкой ясностью. Нам всё равно требовалось осесть в городе и создать имя. Совместное дело превращало обычную мастерскую в рычаг, способный поднять нас до тех этажей власти, куда чужак с улицы не попадёт даже за двести золотых.

— Только одного я всё ещё по-настоящему не понимаю, — сказал я.

Алекс нахмурился.

— Чего именно?

— Зачем тебе это?

Он удивлённо повернулся ко мне.

— Не понимаешь?

Я промолчал.

Алекс остановился. Люди обходили нас, и один подмастерье с досками недовольно цокнул языком, когда ему пришлось прижаться к стене. Рыжий алхимик словно этого не заметил. Он смотрел на меня прямо, и в глазах его постепенно исчезало воодушевление, уступая место старой боли, которую я уже видел в коморке Башни Целителей, когда он впервые произносил имена Края Пены.

— Ты ведь помнишь, кто я? — спросил он. — Помнишь, что они сделали? Те, которые однажды решили, что имеют на это право.

Теперь я понял.

Перед внутренним взглядом возникла деревня у края огромного водопада и тёмная стена всадников на восточной равнине. Рах пытался спасти Иллу, получил копьё в спину и умер вместе со своим народом, потому что чужая сила сочла себя вправе прийти в их дом. Для Алекса Теодорик, видимо, принадлежал к тому же роду людей. Король отправил корабли за жизнью одного старика, положив на весы чужие города и тысячи судеб, после чего велел назвать случившееся правом Короны. Между всадниками, что уничтожили его деревню и армией Альдории Алекс по всей видимости видел связь, которой ему хватало.

— Да, — сказал я. — Понимаю.

Он кивнул.

Некоторое время мы шли молча. Впереди показался перекрёсток, где над дверью двухэтажного каменного дома висела синяя доска с белым ключом и разделённым на четыре части кругом. Под знаком шла надпись, вырезанная крупными буквами: КВАРТАЛЬНАЯ ПАЛАТА ПОСТОЯЛОГО РЯДА. Возле входа стояла скамья для просителей, а за решётчатым окном первого этажа виднелся писец, склонившийся над книгой.

— Вот он, — сказал я.

Алекс тоже увидел вывеску и замедлил шаг. Я положил ладонь ему на спину между лопаток.

— Мы поговорим об этом позже, Алекс, — произнёс я тихо. — Я понял твои мысли.

Он кивнул, и между нами сложилось понимание.

Окошко в стене квартальной палаты оказалось узким, забранным решёткой из плоских железных полос, и за ним, в глубине полутёмной комнатушки, сидел человек, которого я разглядел не сразу, потому что свет с улицы падална стекло. Когда глаза привыкли, я увидел лицо немолодого мужчины с бурой бородавкой на носу, крупной настолько, что взгляд всякого подошедшего наверняка цеплялся за неё раньше, чем находил глаза. Глаза же у него были маленькие, светлые и совершенно неподвижные. Он смотрел ими на нас так, как смотрит человек, которому за долгие годы наскучило разглядывать просителей.

Мы встали перед окошком, я положил ладонь на приступок под решёткой.

— Доброго дня, — сказал ему. — Мы новоприбывшие. Нам к квартальному, отметиться по прибытии, как велено на заставе и в Сером Доме.

Человек за решёткой опустил лицо к раскрытой книге, лежавшей перед ним, провёл по странице ногтем сверху вниз, перевернул лист, провёл ещё раз, после чего поднял на меня взгляд.

— К квартальному по записи, — произнёс он ровным голосом, в котором отсутствовало человеческое участие. — Запись на послезавтра.

Я смотрел на эту физиономию, на бородавку, да палец, лежащий поверх строки, и почувствовал, как внутри поднимается неуместное веселье. Всё было понятно с первого мгновения. Книга наверняка стояла перед ним пустая на три страницы вперёд, дверь рядом с окошком отпиралась в любой час, а вся эта скучающая неподвижность существовала ради одной простой вещи, которую он ждал от меня сейчас: чтобы я полез в кошель и положил на приступок горсть меди за то, что мне и без того полагалось по городскому закону.

— Послезавтра, — повторил я, улыбаясь. — Только по городскому закону отметиться у квартального надлежит в сутки по прибытии. Мы прибыли вчера ночью. Стало быть, сегодня.

Он снова опустил глаза к книге, и на этот раз даже не стал делать вид, что ищет строку.

— Много вас таких, — сказал он в страницу. — Запись на послезавтра.

Я оглянулся на Алекса. Тот стоял чуть позади, придерживая ремень короба, и глядел на человека за решёткой со спокойным вниманием. Потом он перевёл взгляд на меня, и в этом взгляде я прочёл, что схема ему ясна не хуже моего. Эйра стояла у стены, сложив руки, Торн смотрел поверх окошка, а Ульф переминался с ноги на ногу и осторожно трогал пальцем щёку Пыха, чтобы тот сидел смирно.

Медяков у меня хватило бы на весь этот квартал вместе с его палатой, писцами и книгами. Можно было выложить пригоршню и через минуту сидеть внутри, отвечая на вопросы о месте постоя. Только последние дни выдались слишком плотными на серьёзные разговоры, и мне отчаянно захотелось хоть немного развлечься.

— Значит, — сказал я медленно, — мне следует вернуться в Серый Дом, к дознавателю, который выписал мне временную бумагу, и сообщить ему, что нынче я не могу отметиться у квартального, поскольку к квартальному попасть нельзя?

Лицо за решёткой осталось прежним, брови не дрогнули. Только в маленьких светлых глазах на миг что-то поплыло, будто в стоячей воде нечто проплыло на самом дне. Он опустил взгляд к книге, повёл по строке ногтем ещё раз, помолчал и поднял голову.

— Я поглядел, — произнёс нам мужчина. — Можно окошечко приоткрыть сегодня. Для вас и для Серого Дома. Услуга плату имеет.

— Плату? — Я приподнял брови и опять покосился на Алекса. — Какую же плату?

— Плату за услугу.

— Плату за приоткрывание окошечка?

Человек за решёткой открыл рот, помолчал, шевельнул губами.

— Э-э… — сказал он и тут же собрался. — Именно.

— А имеется ли у вас прейскурант, — спросил я самым любезным тоном, на какой был способен, — где сия услуга прописана и плата за неё на бумаге отмечена, с печатью палаты и подписью квартального?

Он уставился на меня.

— Прей… что?

— Прейскурант, — сказал Алекс, шагнув ближе к окошку и заговорив тем спокойным голосом, которым объяснял больным, отчего нельзя пить настойку на голодный желудок. — Роспись услуг с ценами. Лист, где всякая работа палаты названа и возле неё поставлена законная плата, дабы всякий просящий видел, сколько с него причитается, а всякий берущий не мог взять сверх положенного. В городах Лиги такие листы вешают у входа. Полагаю, в столице подобный порядок тоже заведён, иначе как бы вы сами отчитывались перед своим квартальным?

Наступила тишина. Человек за решёткой глядел на нас двоих, и я увидел, как под кожей у него на шее набухла и стала видна толстая жила, а щёки медленно налились тем нездоровым цветом, который бывает у людей, вынужденных проглотить нечто крайне горькое при свидетелях. Бородавка сделалась от этого почти лиловой. Он цокнул языком, отвернулся вбок и звучно сплюнул. Из глубины комнатушки донёсся отчётливый звон, с которым слюна ударяется в жестяное дно. Я, сдерживая смех, сообразил, что там у него под столом стоит посудина, в которую он всю свою службу сплёвывает накопившуюся желчь.

Потом он придвинул к себе книгу, обмакнул перо и заговорил сухо.

— Имя. Каждого. И бумагу по назначению.

Я протянул в окошко временный лист с печатью Железного Кулака.

— Кай, кузнец, — сказал я, глядя, как перо ложится на страницу. — Стало быть, нам повезло и обошлось без всякой платы?

Он ничего не ответил. Записал моё имя, принял бумагу, повернул её к свету, изучил оттиск, положил рядом. Потом молча выслушал остальных, вписывая имена одно за другим, и, когда очередь дошла до Ульфа, который назвался громко и с достоинством, добавив, что он молотобоец при мастере, перо на мгновение замерло, и человек за решёткой опять сплюнул в свою жестянку.

— Много вас таких, — сказал он наконец, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Больно много.

Меня даже подмывало сунуть ему в окошко пару медяков просто так, по-человечески. Сидит целыми днями в этой каменной норе, чахнет, сплёвывает в жестянку и глядит на улицу через железную решётку, а мимо идут люди, у которых есть дорога и дело. Только деньги свои он брал незаконно, и способ взять их законно нашёл бы без труда, вздумай поискать. Так что я забрал документы, поблагодарил его и отступил от окошка.

За стеной звякнул засов. Соседняя дверь отворилась внутрь, и в проёме открылся тёмный коридор с деревянной скамьёй вдоль стены.

Мы вошли.

Коридор оказался узким и тёмным, с низким сводом, под которым пахло мокрой извёсткой и лампадным маслом. Первым, что я увидел, свернув за порог, был тот самый человек с бородавкой, сидевший в проёме каморки слева от нас, боком к коридору, лицом к окошку, через которое мы с ним только что беседовали. Он не поднял головы и не переменил положения, продолжая водить пером по странице, лишь заговорил в бумагу тем же сухим голосом, которым прежде объявлял нам про запись на послезавтра.

— Прямо по коридору дверь. Наверх не ходить. Заходить по одному.

Опять двадцать пять, подумал я и мысленно порадовался единственному обстоятельству: во всём этом доме не ощущалось ни одного практика, способного считать мой шаг, вздох и течение Ци, а стало быть, вся здешняя строгость держалась на дверях, засовах и на человеке с жестянкой под столом. Мы прошли дальше, мимо скамьи, отполированной задами просителей до блеска, и я отметил, что коридор имеет ещё один поворот, за которым в полумраке действительно поднималась деревянная лестница с истёртыми ступенями и верёвкой вместо перил. А вот дальше по коридору виднелась дверь.

— Я зайду первым, — сказал я вполголоса, останавливаясь у двери. — Заодно разузнаю, есть ли в квартале свободные дворы под наём и во что обходится такое место. С этим человеком нам всем стоит подружиться сразу, потому что он подаёт списки, знает каждую крышу и решает, кому какая бумага пойдёт вперёд. Тот, с бородавкой, ничего не решает, с ним мне просто захотелось поиграть.

— А тут решать будут, — заметил Торн.

— Будут. И если увидите возможность, отсыпьте ему сверху потихоньку, каждый от себя. Мне почему-то кажется, что он не побрезгует, хотя я его ещё и в глаза не видел.

Спутники переглянулись. Эйра поджала губы и промолчала, Алекс едва заметно кивнул, Ульф наклонил голову набок, обдумывая услышанное со всей серьёзностью, на какую был способен, а Пых у него на плече повернул нос в мою сторону.

— Ты выйдешь и скажешь, как оно там, — проговорил Торн, устраивая обрубок поудобнее в перевязи. — Там и решим.

— Идёт.

Я толкнул дверь и вошёл.

Комната была небольшой, с одним окном, выходившим в узкий двор-колодец, где серые стены поднимались на три яруса и оставляли внизу вечные сумерки. В этом окне не имелось решительно ничего, на что стоило бы смотреть дольше одного мгновения. Человек за столом смотрел туда так, будто перед ним виднелась вся столица с рекой, мостами и белой стеной Короны. Он был невысок, кругл, с мягкими розовыми руками, и одет в синий кафтан такой чистоты, которая в этих относительно грязных кварталах достигается только упрямством хозяина. Одной рукой он держал тонкую костяную палочку и неторопливо чистил ей под ногтями, поворачивая кисть к свету лампы. Ламп в комнате горело три, что для полудня выглядело расточительством. По полу вдоль стены ходил чёрный кот, толстый и совершенно бесшумный, обнюхивая углы с видом хозяина, обходящего свои владения.

Кота я тут не ожидал увидеть вовсе. Интересные порядки, подумал я, разглядывая, как зверь трётся боком о ножку стола. Раз человек держит в присутственной комнате кота и никто с него за это не спрашивает, значит, барином он тут сидит давно и прочно.

— День добрый, — сказал я.

— Проходите, проходите, — отозвался квартальный, не отрываясь от своих ногтей.

Я прошёл и остановился посреди комнаты. У стола, чуть в стороне, стоял низкий табурет с кривыми ножками и потемневшим сиденьем, поставленный так, чтобы сидящий на нём глядел на хозяина комнаты снизу вверх. Садиться на него мне сразу расхотелось.

— Присаживайтесь, присаживайтесь, — повторил он, откладывая палочку и поворачиваясь наконец к столу.

Чёрный кот подошёл ко мне, обнюхал сапог, потом поднял морду и обнюхал воздух возле колена, шевельнув усами.

— Я постою, — сказал мужчине.

Квартальный поднял на меня глаза, по лицу его прошла тень неудовольствия.

— Ну, дело ваше, — произнёс он. — С чем пожаловали?

— Отметку поставить надо. Мне и пятерым моим спутникам, они дожидаются за дверью. Прибыли вчера ночью через восточные ворота, нынче с утра были в Сером Доме, вот бумага. Остановились в гостевом доме «Три Балки», что в Постоялом Ряду, сняли там четыре комнаты на втором ярусе. При нас ремесленный инструмент, он заперт в кладовой при том же доме, хозяин отвёл нам её отдельно и взял плату вперёд. — я протянул ему нашу бумагу.

— Угу. Угу. Угу, — промычал он, принимая лист.

Пока он разворачивал его и подносил к лампе, я разглядел на стене, чуть выше его плеча, небольшую дощечку с надписью, сделанной от руки и заметно вкось: КВАРТАЛЬНЫЙ БЕРТОЛЬД КРЯКВА. Дощечка висела на одном гвозде и, судя по слою пыли на верхнем ребре, никого здесь давно не занимала.

Изучал он временную бумагу долго, поворачивая её то одним боком, то другим, трогая оттиск Железного Кулака подушечкой пальца и придвигая лампу ближе. Потом поднял голову и смерил меня взглядом от сапог до лица. Взгляд этот я запомнил сразу, поскольку он совершенно не походил на то, чем встретил меня сегодня утром Оттон Мерк. Дознаватель искал расхождения между сказанным и происходящим в глазах. Бертольд Кряква явно прикидывал, с какой стороны ко мне подступиться и сколько с меня можно взять. Делал он это неторопливо, обстоятельно, как оценщик, взвешивающий на ладони чужой слиток.

— Значит, «Три Балки», — сказал он и потянул к себе толстую книгу в кожаном переплёте с обтрёпанными углами.

Он открыл её ближе к концу, повёл пальцем по свежей странице, беззвучно шевеля губами, дошёл до нужного места и покивал.

— Так и есть. Подавал он мне поутру список, и имена ваши в нём стоят все до единого. Стало быть, вопрос у нас с вами лежит уже в плоскости закона и порядка, и это очень хорошо, молодой человек. Очень хорошо, когда человек сам приходит, а не когда за ним идут.

Он откинулся назад, и стул под ним жалобно скрипнул.

— Допустим теперь, выпишу я вам отметку. Порядок дальнейший вам знаком?

— Пока не знаком, — сказал я.

Вздох, который он издал, был длинным и полным сочувствия. Я отчётливо увидел, что ответ мой доставил ему настоящее удовольствие. Квартальный откинулся ещё глубже, отчего кафтан разошёлся и открылся круглый живот, сложил на нём розовые руки поверх и сделался разом и довольным, и до крайности озабоченным, что при его лице выходило почти искусством.

— Вот то-то и оно, — начал он. — Порядок нынче такой, что и здоровому человеку впору за голову схватиться. Гостевой лист вам положено получить в три дня, иначе всякий караул на воротах вправе вас завернуть, а стража при обходе — свести вниз для разбирательства. Лист же этот без подписи двух рук не даётся. Первая рука моя, тут я хозяин и спорить со мной некому. Вторая рука в Палате Учёта, а Палата по военному времени сидит с прошениями по семь дней и раньше срока листа не выдаёт, потому как всякое имя, пришедшее с земель Лиги, у них теперь идёт через отдельную книгу. Считайте сами: три дня у вас есть, семь дней у них уходит. И выходит, что человек честный, пришедший своими ногами, к исходу третьего дня оказывается в положении беглого, и приходят к нему уже с требованием город покинуть до вечерней смены караула.

— Ох, — сказал я и покачал головой самым сокрушённым образом. — Это ведь крайне неприятно.

Мне и правда сделалось любопытно, куда он доведёт этот разговор и каким поворотом выйдет к тому месту, ради которого всё говорилось.

— Неприятно, — согласился он с чувством. — Многие на том и ломаются, уходят обратно к рубежу, а иные и вовсе спускаются в Подол, где бумаг никто не спрашивает, и там пропадают. Только вам, молодой человек, повезло. Повезло вам в том, что квартальный в здешнем участке о людях печётся как о родне, а о приезжих в особенности, поскольку сам когда-то пришёл сюда с одним узлом и знал, каково это, когда тебя гонят от одного стола к другому. И оттого имеются у меня некоторые, скажем так, услуги. Я имею право снестись с Палатой напрямую, минуя общую очередь прошений, за своей припиской и под свою ответственность, а приписка эта требует моего свидетельства о вашем добром поведении и о твёрдости вашего жительства. Свидетельство пишется мною лично, вечерами, сверх положенных мне часов, и посыльному до Палаты тоже платить приходится из своего кармана. Плата за то берётся символическая, единственно в возмещение хлопот.

— Повезло нам, — сказал я, кивая. — Вот уж действительно повезло.

— Истинно, — подтвердил он. — Истинно так.

Я посмотрел на кривой табурет. Подошёл, тронул его носком сапога, потом сел, осторожно перенося вес и прислушиваясь, как поведут себя ножки. Табурет держал. Мне почему-то вспомнился Гуннар, рухнувший тогда на пол вместе со своим рассохшимся троном посреди кузницы Оплота, и я решил, что валиться при квартальном мне сейчас совершенно ни к чему. Сел я затем, чтобы оказаться с ним на одной высоте и близко, поскольку разговор входил такой, где расстояние имеет значение.

— Мы были бы вам крайне признательны, почтенный Бертольд, если бы вы нам с этим подсобили, — сказал я. — Дело, однако, обстоит так, что послезавтра нам назначена в Сером Доме очная встреча по нашему делу, и после неё, при благоприятном исходе, получение прочих бумаг пойдёт у нас само собой и без очереди, поскольку решать станут уже наверху.

Лицо у него чуть опало. Он погладил живот, повёл нижней губой, и я увидел, как из-под добродушия проступает досада человека, у которого товар почти забрали с прилавка прямо на глазах.

— Но вы человек здесь далеко не последний, — продолжил я, — и это видно с первого взгляда. Поэтому нынче вы нам поставьте отметку без лишних вопросов, как оно и положено по закону. А заодно подсобите ещё в одном деле, о котором я скажу. И вот эта услуга будет нами оценена так, что вы, я в том не сомневаюсь, останетесь довольны.

Я опустил руку под полу, нашарил в кошеле на ощупь одну серебряную монету, вынул её и положил на стол между чернильницей и книгой.

Серебряная монета легла на дерево со звоном. Я увидел, как лицо Бертольда Кряквы переменилось. Взгляд его упал вниз, задержался на кружке металла дольше, чем наверное было положено, и в этом промедлении я прочёл всё, что требовалось знать о его отношении к этому серебряному. Он быстро облизнул губы, шевельнул пальцами на животе, будто те сами собой потянулись к столу, и лишь потом опомнился, выпрямил спину и придал лицу такое выражение, с которым принимают известие о чужой болезни.

— Это вы, знаете ли, поторопились, молодой человек, — сказал он с достоинством. — Услуга на то и услуга, чтобы сперва разобрать, о чём идёт речь, а уже после того говорить о плате. Иначе выходит суета, а суета в нашем деле никого до добра не доводила.

Другого человека такой поворот, вероятно, сбил бы с толку и заставил гадать, чем он оскорбил хозяина комнаты. Я же смотрел на розовые руки, сложенные поверх кафтана, да на подбородок, приподнятый ровно настолько, чтобы обозначить значительность, и понимал ход этой мысли. Серебряный, лежавший между чернильницей и книгой, стоил, по здешним меркам, недели его законного жалованья, а то и двух, и именно поэтому он теперь набивал цену, ибо всякий торговец, увидевший, что покупатель платит без торга, немедленно начинает подозревать себя в дешевизне.

— Разумно, — усмехнулся я. — Я и сам за металл не берусь, пока не пойму, что от него потребуется. Одно дело выковать гвоздь, и совсем другое — меч. Заготовка одна, а значение в них вкладываешь разное.

— Вот! — Бертольд поднял палец. — Сравнение весьма подходящее, хотя я в металле, признаться, не сведущ вовсе. Слушаю вас.

Он натянул на себя вид человека государственного, готового вникать в тяжбу о наследстве, и даже кот, подошедший к столу и вставший на задние лапы, чтобы понюхать край книги, не сумел этого испортить.

— Дело такое, — начал я. — Послезавтра судьба наша решится в Сером Доме, и я имею основания думать, что решится она к лучшему. Мы намерены осесть в Поясе и открыть мастерскую. Кузнечную, с хорошим горном, наковальней и правом брать заказы. А кто, как не квартальный, ведает, где в его квартале освободился двор под наём либо под выкуп, и кто узнаёт об этом прежде всех прочих? Полагаю, всякое такое сведение идёт через вас раньше, чем попадает в трактирные разговоры. Верно ли я понимаю здешний порядок?

Он покивал медленно и весомо. Подбородок его при этом жил собственной жизнью, увеличиваясь в размерах и словно бы объявляя всей комнате о важности человека, который его носит.

— Истинно так, — произнёс он и наклонился ко мне через стол, понизив голос до доверительного. — Квартальный, молодой человек, это ведь вовсе не должность в бумаге. Квартальный есть человек, через ум которого протекает вся жизнь его улиц, как жижа протекает через кисет с угольной трухой, и всё мутное на этом кисете оседает, а чистое идёт дальше. Кто въехал, кто съехал, кто помер, кто заложил дом, у кого сын пропал, у кого дочь понесла от чужого подмастерья. Всё оседает здесь. — Он постучал пальцем себе по виску, отчего сравнение с кисетом сделалось окончательно непостижимым. — Так что сведения я имею. И сведения, спешу заметить, весьма ценные, поскольку, как вы сами верно рассудили, узнаю я о таких вещах прежде всякого другого.

— Отлично, — сказал я и, положив ладонь на серебряный, придвинул его чуть ближе к нему. — Полагаю, это достойная плата за то, чем вы располагаете. Мне нужны адреса. Нужен человек, способный отпереть эти дворы и показать их изнутри, либо сведения о том, где искать хозяев или их поручителей. Словом, всё, что позволит нам быстро сговориться о найме или о покупке, не бегая по городу вслепую.

Бертольд посмотрел на монету. Потом поднял глаза на меня и заговорил тихо и вкрадчиво, тем особым тоном, которым люди его склада сообщают собеседнику, что беседа перешла в разряд дружеской.

— А понимаете ли вы, милейший, — сказал он почти шёпотом, — до какой степени всё это лежит вне прямых моих обязанностей? Отметку я вам поставлю, тут и говорить не о чем, отметка есть закон. А вот дворы, хозяева, поручители… За это с меня никто не спросит, но и защитить меня, случись что, тоже некому.

— Конечно понимаю. Оттуда и цена, которая, я уверен, вас никак не обижает.

Он вздохнул, вздох вышел долгим, с надрывом, будто из него выходил не воздух, а последние силы.

— Знаете ли вы, какова моя занятость? Бегут ведь и бегут, с утра до вечерней смены караула, всякому подай, всякому объясни, всякий норовит через голову. По вечерам сижу тут при лампах, пишу свидетельства, глаза уже не те. Жена меня скоро из дому погонит, говорит, ты дома гость. Здоровья нет никакого, а плата за такую службу знаете какая?

Я покивал понимающе, с полным сочувствием.

— Выходит, серебряного мало?

— Да что вы, что вы! — Он замахал розовыми ладонями и заговорил быстро, суетливо, теряя степенность. — Не об этом ведь речь идёт, вовсе не об этом. Я не о вашем серебряном толкую, серебряный ваш дело десятое, я о здоровье своём говорю и о времени, которого попросту нету у меня на такие хлопоты…

— Эх, — вздохнул я, накрыл монету ладонью и потянул её к себе.

Лицо у него дрогнуло. Он подался вперёд вместе со стулом, и я отчётливо увидел, как в маленьких глазах поднимается настоящая тревога, которую он старательно попытался запрятать за озабоченностью. Серебряный я неспешно убрал в карман.

— Простите меня великодушно, почтенный Бертольд. Не знал я, до чего тяжела ваша жизнь, иначе не стал бы нагружать вас заботами сверх положенного. Давайте тогда вернёмся к бумаге. Выпишите нам отметку, а с помещением я как-нибудь решу сам. Поспрашиваю в тавернах Медного Ряда, поговорю с мастеровыми, поищу иные пути. Люди сведущие в городе найдутся.

— Погодите. Погодите-ка! — Голос его зазвучал твёрдо и куда громче прежнего.

Он выпрямился на стуле, подавшись всем телом в мою сторону и в сторону того кармана, куда ушла монета, а кот, испугавшись движения, метнулся под лавку.

— Слишком уж вы, молодой человек, не верите в моё желание помочь людям, — сказал он, ударив себя раскрытой ладонью в грудь. — Обидно даже. Я ведь вижу, вижу, как остро у вас вопрос стоит, и сердце у меня оттого неспокойно. Помогу. Так тому и быть, помогу.

Он придвинул к себе лист, обмакнул перо и заговорил уже деловито, без прежних стонов о здоровье.

— Записывайте на ум, повторять не стану. Первое: двор покойного шорника Мазо, в Тихом Проулке, третий от колодца. Стоит пустой с зимы, наследники в отъезде, а поверенный их сидит в Купеческом Кругу у Большой Биржи, зовут его Ремо, он там всякий день до полудня. Двор просторный, только кровля над задней пристройкой просела, и торговаться с ними надо об этом сразу, иначе после повесят починку на вас. Второе: полдвора при доме вдовы Терции на Кожевенном съезде. Место дурное по запаху, зато дёшево и берут сразу, без поручителей, ей деньги нужны нынче. Третье… — Он помолчал, будто взвешивая, стоит ли говорить, и всё-таки сказал: — Третье, это двор в дальнем конце Медного Ряда. Оружейник там сидел, Виго, влез в долги перед цехом, и мастерскую у него забрали со всем, что стояло под навесом. Место доброе, горн там был поставлен добротно, только держат его цеховые за собой, и хозяин ему теперь Дом Цехов. Ключ у смотрителя Ряда, старика Нино, он живёт при угловой водокачке и за медяк отопрёт вам что угодно, лишь бы за это ему после не влетело.

Он закончил и посмотрел на меня с таким жаром и такой откровенной надеждой, что серебряный вернётся на стол, что мне стоило усилия сохранить ровное лицо.

— Очень приятно с вами иметь дело, почтенный Бертольд, — сказал я спокойно и с улыбкой, доставая монету и кладя её обратно.

Он сглотнул, сгрёб серебряный со стола одним быстрым движением, и монета исчезла в складках кафтана прежде, чем я успел убрать руку. После этого он придвинул к себе книгу, взялся за перо и заговорил уже совсем иным голосом, тёплым и хлопотливым, как говорят с хорошим соседом.

— Сейчас всё сделаем. Пусть ваши по одному заходят, я с каждым по бумаге решу, дело недолгое. А после отдельно распишу вам списочек со всеми адресами, с именами и с тем, к какому часу к кому подходить, чтобы вы попусту ноги не били. Вы только не уходите, слышите? Обождите в коридоре, я вынесу. Вынесу, вынесу.

Списочек Бертольд вынес сам, как и обещал, причём появился в коридоре ровно в тот миг, когда я уже начал подозревать, что мой серебряный исчез в складках его безупречно чистого кафтана без всякой пользы для нас. Квартальный придерживал одной рукой полу, другой протянул мне сложенный вчетверо лист, ещё пахнувший свежими чернилами и песком, после чего обхватил мою ладонь обеими розовыми руками и долго тряс её, приговаривая, что двери палаты отныне открыты для нас в любой день до вечерней смены караула, поскольку человек он в своём квартале значительный, с нужными людьми знаком и чужой просьбы без внимания не оставляет, если просьба изложена с должным уважением.

Следом он объяснил, где искать Дом Сильных, куда мне надлежало явиться до полудня. Объяснение получилось обстоятельным и цветистым. Нам следовало пройти вниз по улице до перекрёстка с водокачкой, там повернуть влево, двинуться вдоль стены, миновать лавку медника, возле которой постоянно сидит слепой нищий с деревянной чашкой, и идти дальше, пока впереди не откроется площадь с каменной башенкой без окон. Бертольд повторил маршрут дважды, потребовал, чтобы я пересказал его своими словами, удовлетворённо кивнул и лишь тогда отпустил нас.

После полутёмного коридора уличный свет резанул по глазам. Я несколько раз моргнул, дождался, пока спутники выйдут следом, и повёл их обратно тем же путём, которым мы пришли к квартальной палате.

— Ну, читай, — потребовал Торн, кивнув на бумагу в моей руке. — Раз уплачено, пускай она хоть слово скажет за твои деньги.

Я развернул лист и сразу понял, что Бертольд отработал серебряный честно. Почерк у него оказался мелким и удивительно ровным, каким обычно пишут люди, всю жизнь заполняющие книги и способные уместить чужую судьбу на половине страницы. Каждому двору была отведена отдельная запись. Квартальный указал прежнего владельца, причину запустения, имя человека, с которым предстояло вести разговор, подходящий час для визита и обстоятельство, способное помочь при торге. Под каждой записью шла короткая приписка, сделанная буквами помельче, словно Бертольд делился сведениями, которые человеку его должности полагалось держать при себе.

— Гляди-ка, — произнёс я, пробегая глазами первую запись. — В самом деле постарался.

— Он ведь деньги взял, — заметил Алекс, заглядывая мне через плечо.

— Взял и сделал, — согласился я. — Тут вся история двора шорника расписана. Когда хозяин помер, от чего, сколько лет держал там ремесло и почему наследники до сих пор ничего с этим местом не решили. Читай сам.

Алекс забрал лист, поднял его к солнцу и принялся разбирать почерк вслух. Двор покойного Мазо в Тихом Проулке служил шорному ремеслу больше сорока лет. При нём имелись просторное рабочее помещение, кладовая и навес, а колодец стоял на меже и принадлежал сразу трём дворам. Поверенного звали Ремо. Человеком он был занятым, разговоры вёл короткие и каждый день до полудня находился возле Большой Биржи в Купеческом Кругу. Цену позволяла сбить просевшая кровля задней пристройки, ремонтировать которую наследники не собирались.

Следующая запись касалась половины двора при доме вдовы Терции на Кожевенном съезде. Вторую половину занимала сама хозяйка вместе с сыном и невесткой. Поручителей она не требовала, плату брала за месяц вперёд и готова была пустить жильцов сразу после соглашения. Главная беда места заключалась в трёх дубильнях ниже по съезду, откуда в жаркие дни поднимался тяжёлый запах.

Больше всего Бертольд написал про двор оружейника Виго в дальнем конце Медного Ряда, словно ему самому было жаль мастерскую, которая пятый месяц стояла запертой.

— Горн сложен четыре года назад, — читал Алекс, ведя пальцем по строке. — Работа добротная, делал мастер из приезжих. Кровля новая. Под навесом остались наковальня и часть оснастки, забранной цехом в счёт долга. Вывезти её до сих пор не удосужились. Ключ хранится у смотрителя Нино при угловой водокачке. За медяк старик откроет двор.

— Туда я и хочу попасть, — сказал я.

— Туда всякий хочет попасть, — глухо отозвался Торн. — Потому двор и заперт.

Эйра шла слева, придерживая меня за рукав, чтобы поток прохожих нас не разделил, и слушала, слегка наклонив голову. Ульф топал следом, возвышаясь над людскими головами, время от времени провожал взглядом проезжающие телеги, а Пых сидел у него на плече, свесив за ворот светящийся хвост и жмурясь от солнца.

— Что про цех сказано? — спросила Эйра.

Алекс опустил палец на следующую строку и прочитал, что владельцем двора теперь числится Дом Цехов, поэтому желающему занять мастерскую требовалось дозволение старшины, который держал место для своих людей.

— По-моему, дело безнадёжное, — заключил он и вернул бумагу мне.

Я перечитал приписку внизу. За пять месяцев на двор подавались трое, и каждый получил отказ без объяснения причин. По мнению Бертольда, мастерская должна была отойти человеку из родни старшин либо просителю с деньгами и сильным покровителем. Пометка выглядела честным предупреждением посредника, который уже получил плату и считал своим долгом показать покупателю все трещины в предложенном товаре.

— Сейчас мы смотрим на этот двор со стороны улицы и бумаги, — сказал я, складывая лист вдоль прежнего сгиба. — На месте многое может выглядеть иначе. Даже если цеховые нас туда не пустят, я увижу горн, наковальню и хорошую кровлю, а заодно пойму, какое помещение в Соль-Арке считают достойным мастера.

— А прочие места? — спросила Эйра, забрала у меня лист и стала читать сама, медленно шевеля губами на трудных словах.

Половина двора отпала почти сразу. Общая стена, один проход и колодец на две семьи обещали постоянные ссоры из-за грохота, который у нас начнётся с рассветом и станет затихать лишь к ночи. Кузня вместе с алхимической мастерской требовали простора, отдельной вытяжки для составов, кладовой и крытого места под уголь. Между двумя рабочими помещениями предстояло возвести толстую глухую стену, способную удержать жар горна и испарения из чаш Алекса.

— Тесно выйдет, — сказала Эйра, дочитав запись. — Жить там будет тяжело.

— Там ещё дубильни ниже по съезду, — напомнил Алекс.

Эйра пожала плечами с таким видом, словно услышала про обычный осенний дождь.

— На Гряде коптильня стояла в двадцати шагах от горна. За другой стеной сушили водоросли для удобрения. Первую неделю человека мутит, потом он привыкает и живёт дальше. Работе запах не мешал.

— Твоей работе, — резко произнёс Алекс. — Я различаю состав носом вместе с глазами. Чужая вонь забивает нужный запах, и тогда я пропускаю миг, когда настой переходит границу. После этого вся работа идёт насмарку. Воздух в моей мастерской должен принадлежать моим составам.

Возражений не нашлось. Любой ремесленник понимал подобное без долгих объяснений. Я сам порой ловил по звуку мгновение, когда сталь под молотом меняла нрав, и отлично представлял, каково было бы искать этот звук под чужим непрерывным грохотом.

С двором шорника обнаружилась другая загвоздка. Тихий Проулок получил своё имя по делу: улица была жилой, дома стояли тесно, и новый горн посреди такого места быстро настроил бы соседей против хозяина. Молот, работающий от рассвета до темноты, способен собрать врагов раньше первых заказчиков.

— Выходит, выбор у нас богатый только на бумаге, — подвёл я. — Хорошая мастерская заперта цехом. Половина двора тесна. У шорника просторнее, зато кровля просела и соседи вряд ли обрадуются молоту.

Торн шёл, сунув левую руку за пояс и придерживая культю в перевязи. Несколько шагов он молчал, глядя поверх плеч прохожих, затем заговорил тем низким голосом, которым обычно делился выводами, уже проверенными собственным опытом:

— Бумага показывает одно, место открывает другое. За жизнь я трижды попадал на обманки. Пишут про богатую жилу, входишь и находишь две сажени доброй руды перед пустой породой. С брошенными штольнями тоже случается дивное: люди считают кровлю гнилой, а внутри камень держится крепче свежей крепи.

— Он прав, — сказала Эйра. — О дворе я смогу судить, когда постою внутри и посмотрю вверх. Нужно понять, откуда приходит ветер и куда потянется дым.

— Поэтому завтра обойдём все три места, — решил я. — Запах на Кожевенном съезде может подниматься только в жару или к вечеру. Двор оружейника наверняка таит беду, о которой Бертольд ничего не знает. У шорника кровля могла осесть на два пальца, а могла потянуть за собой всю заднюю стену.

— Значит, смотреть, — заключил Торн.

— Сегодня разберёмся с Домом Сильных. Завтра с утра и до темноты будем ходить по адресам и разговаривать с теми, кого Бертольд указал.

Улица вывела нас к ремесленной площади, мимо которой мы уже проходили по дороге к квартальному, и знакомый гул снова накрыл нас со всех сторон. Голоса зазывал цеплялись друг за друга, железные образцы звенели в руках покупателей, мальчишки выкрикивали адреса мастерских. Рыжий зазывала возле входа продолжал нахваливать ножи мастера Горана, хотя голос у него уже сел, и теперь каждое обещание расправиться с разбойниками, зверями и сварливыми жёнами выходило хриплым.

— Кай, — окликнул меня Алекс, — что вообще представляет собой Дом Сильных? Раньше ты о таком слышал?

— Никогда, — признался я. — В Пределе практика знали по делам. Барон помнил своих людей в лицо, охотники знали собратьев, кланы следили за теми, кто принадлежал им. В Замке, на Юге и на острове переписи практиков мне тоже не встречались. Книга, металлическая бирка и обязанность отмечаться при переезде стали для меня новостью.

— Занятно, — проговорил Алекс. — Выходит, власть опасается сильных.

— В одних стенах живут триста тысяч человек. Хозяевам города приходится знать, сколько среди них тех, кто способен в одиночку переломать городской караул.

Торн некоторое время переваривал услышанное, затем нахмурился и заговорил:

— Мне покоя не даёт другое. Седой у ворот сказал, что за применение силы внутри Старой Стены спрос особый и первый проступок ведёт в Молчальню на разбирательство. Работа у горна тоже считается применением силы?

Вопрос оказался хорошим. Я сам с утра держал его где-то на краю мыслей и всё время откладывал.

— Сегодня узнаем, — ответил я. — Вливание в металл остаётся выбросом Ци, даже когда поток целиком входит в заготовку. Направленная закалка устроена так же. Полный запрет лишит работы любого мастера выше третьей ступени, а такой закон быстро сожрёт сам себя. Человек, который внесёт меня в книгу, обязан знать точную границу.

— Дурной был бы порядок, — буркнул Торн.

Эйра шла рядом и молчала дольше обычного. Я чувствовал, что внутри у неё крутится вопрос, которому требовалось время. Наконец она подняла голову и заговорила:

— У Белых Врат я заметила одну вещь. Когда подошёл седой в сером плаще, ты переменился. До того ты стоял спокойно, и в тебе всё жило. Потом плечи опустились, дыхание исчезло, словно ты решил стать частью стены.

— Настолько заметно? — спросил я.

— Для меня заметно.

— Что за седой? — Алекс протиснулся ближе.

— Ты знаешь его по моему рассказу, — ответил я. — Зимой в Бухте мы вспоминали дорогу с Севера, и я говорил о человеке, который подошёл ко мне в Еловом Броде и стал расспрашивать, что народ думает про барона.

Алекс шевельнул бровями и медленно кивнул. Эйра остановилась посреди потока, и человек с корзиной, шедший за ней, был вынужден обойти её по дуге, сопровождая это недовольным ворчанием.

— Ты встречал его раньше? — В её голосе прорезалось тревожное напряжение. — Я почувствовала его с двадцати шагов. Внутри всё сжалось, словно рядом поставили гору.

Мы снова двинулись, освобождая дорогу прохожим.

— Он возглавляет Серых Плащей. Зовут его Мариусом, прозвище — Костолом.

— Серые Плащи служат в том доме, где нас сегодня допрашивали?

— Да. Дом Железного Кулака держит в кулаке королевство, и имя своё эти люди заслужили делом. Обычная стража ловит уличных воров. Серые приезжают в провинцию, когда наверху решают вырезать гниль вместе с мясом. Они подчиняются Короне, взяток не принимают и редко тратят время на долгие уговоры. Их появление в уезде означает, что судьба местного барона уже решена, хотя сам он ещё может об этом не знать.

— И ты говорил с их главой, — тихо произнесла Эйра.

— Тогда я бежал из Каменного Предела под чужим именем. Звался Арном, племянником Горна, каналы были разбиты, от Ци осталась фантомная боль. Мариус подошёл ко мне во дворе старосты, спросил имя и место, откуда я пришёл, прочитал бумагу, а потом задал несколько вопросов про барона. Если бы он понял, кто стоит перед ним, разговор закончился бы быстро.

Эйра шумно выдохнула и опустила взгляд к мостовой. За последние дни на неё обрушилось слишком многое из того, чего нельзя коснуться руками. У горна любую беду можно измерить, найти её причину и исправить работой. Здесь вокруг нас жили книги с вписанными именами, тихие дознаватели и седые люди, от присутствия которых гудел воздух. Эйра оставалась твёрдой, однако столичный порядок бил в места, где одной твёрдости было мало.

— Он не узнал меня тогда и сегодня тоже, — сказал я. — Для него худой мальчишка во дворе и нынешний мастер представляются разными людьми. Связать их почти невозможно. Та встреча осталась в прошлом. Сейчас нам важнее то, что лежит впереди.

Эйра подняла глаза и коротко кивнула. Согласие относилось прежде всего к моему спокойствию, и пока этого было достаточно.

Мы поравнялись с краем ремесленной площади, когда гул впереди переменился. Голоса, прежде разлитые по всему пространству, начали стягиваться к одному навесу, над которым громыхал тяжёлый и злой бас. Зазывалы поблизости замолкли, люди оборачивались, а возле третьего от края прилавка быстро густела толпа.

В центре стоял огромный краснолицый мужик в кожаной куртке с медными заклёпками. В вытянутой руке он держал обломок меча и поворачивал его так, чтобы железо видели со всех сторон. За прилавком сгорбился старик, настолько ветхий, что казалось, будто на ногах его удерживает кожаный фартук. Кузнечные руки выдавали мастера сразу: бугры на запястьях остались прежними, хотя пальцы уже заметно тряслись.

— Глядите, люди добрые! — ревел мужик, потрясая обломком. — Три недели назад куплен! Всего три недели! Переломился у самой гарды в тот миг, когда я должен был прикрыть им голову! Живым я остался благодаря удаче, железо меня едва не погубило!

Он подступил к прилавку. Старик отступил, задел бедром доски, и разложенные образцы звякнули, съезжая к краю.

— Ты мне в глаза смотри, отец! Когда ты сам к горну подходил? За тебя мальчишки куют, сопляки, которые окалину от шлака не отличат, а ты ставишь дедовское клеймо и берёшь деньги! Кто покупает у него клинок, пусть сразу и гроб заказывает!

Мы остановились одновременно. Ульф перестал вертеть головой и уставился поверх толпы, Пых поднял нос, а мерцающие усики вытянулись вперёд.

Людской поток продолжал обтекать навес, однако после каждого выкрика рядом задерживались новые зрители. Чужой позор держит человека крепче товара. Слух о случившемся к вечеру расползётся по трактирам, а через седмицу всякий заказчик вспомнит крик про дедовское клеймо и мальчишек, кующих за спиной хозяина. Я вспомнил кузницу в Оплоте, клинки в пыли и густой плевок, медленно ползущий по выщербленному лезвию. После тех слов Йорна Гуннар запил, поскольку понял: люди больше не придут. В столице слово одного человека весило меньше, хотя яркого представления посреди торговой площади могло хватить и здесь.

— Крепко он старика поливает, — проговорил Торн, остановившись рядом.

— Возможно, за дело, — ответила Эйра. — Меч бережёт жизнь. За такой товар спрос тяжёлый.

— Любой меч можно сломать, — сказал я, разглядывая обломок над головами. — Всё зависит от удара, цели и руки.

Алекс повернулся ко мне с искренним недоумением:

— Ты защищаешь халтуру?

— Мне не нравится, когда со стариками обходятся подобным образом. Спор о качестве решают с глазу на глаз, где обе стороны могут спокойно показать железо.

— Если он продолжит продавать дрянь под своим клеймом, пострадают другие, — резко возразил Алекс. — Хорошая наука ему не повредит.

Я промолчал и продолжил наблюдать. Краснолицый мужик пошёл вдоль первого ряда, совал обломок людям в руки, заставлял щупать излом и требовал, чтобы всякий убедился лично. Люди поворачивали железо к солнцу, качали головами, сравнивали его с клинками на прилавке.

— Его работа, — громко объявил кто-то. — Заплечики сведены одинаково. В Ряду так больше никто не делает.

— Три недели! — снова взревел мужик. — Тут уже вредительством пахнет! Человек берёт деньги за чужую жизнь и отдаёт железо, которое ломается в нужный час! Обходите этот навес стороной, люди добрые, и другим передайте! Пускай стоит пустой, пока у хозяина стыд не проснётся!

Толпа загудела. Невысокий мучник в запылённом переднике робко напомнил, что мастер Крепин кует сорок лет и худой славы прежде не имел. Его тут же перебил другой голос, объявивший, что сорок лет вполне достаточно и старику пора сидеть у окна с внуками.

Крепин дёрнулся и выпрямился, насколько позволяла спина.

— Сам я делаю, — сипло сказал он. — Сам держу молот, сам клещи держу, каждый день у горна стою. Мальчишки уголь носят и мехи качают. Железо я никому не отдаю.

— Раз сам, выходит, дело ещё хуже! — гаркнули из задних рядов.

Над площадью прокатился злой смешок. Старик медленно двинулся вдоль прилавка, опираясь ладонью о доски. Каждый шаг давался ему тяжело. Он протянул руку, и крикун, поколебавшись, передал обломок, предварительно оглянув толпу, словно приглашал всех оценить его великодушие. Крепин поднёс железо к глазам, повернул к солнцу, провёл большим пальцем по излому и опустил руку.

— Чужой меч, — сказал он. — Я его не ковал.

— Как это чужой? — Мужик раскинул руки и повернулся к зрителям с оскорблённым изумлением. — Я к тебе приходил! Стоял возле этого самого прилавка, выбирал, слушал твои рассказы про закалку! Память отшибло?

— Покупал, помню, — ответил Крепин. — Этот обломок принадлежал другому клинку.

— Клеймо вот оно! — крикнули из передних рядов. — Совсем стыд потерял, отец!

Старик остался стоять с обломком в дрожащих руках и растерянно водил глазами по лицам. Давление толпы обрушилось на него с той стороны, откуда он удара не ожидал. Гул рос, люди бранились, пересказывали соседям услышанное и уже добавляли собственные подробности.

— Конец его имени, — мрачно произнёс Торн. — К вечеру всякий кабак об этом заговорит.

Я двинулся вперёд, выбираясь к краю толпы.

— Кай? — Эйра ухватила меня за локоть. — Нам ещё надо успеть до полудня.

— Погоди.

С пятнадцати шагов я видел весь прилавок. Клинки лежали ровным строем, и в каждом угадывалась одна рука: одинаковый скос у пяты, привычная манера вести дол, скупая линия мастера, повторившего движение десятки тысяч раз. Обломок над ними ощущался чужим уже с расстояния.

— Старик может говорить правду, — сказал я.

За спиной воцарилась тишина. Эйра смотрела на меня так, словно я собрался совершить глупость. Пых прижал уши. Торн разглядывал крикуна, чуть сузив глаза.

— Это чужая свара, — предупредил Алекс.

— Все хотят пройти мимо? — спросил я. — Оставить старика толпе и заняться своими делами?

Ответа не последовало. Молчание прозвучало достаточно ясно.

— Драки не будет. Подойду и посмотрю, чья это работа.

— Каким образом? — спросила Эйра.

Я встретился взглядом с Алексом. Уголок его рта дрогнул: он понял мой замысел раньше остальных. Мне требовалось приблизиться к железу и внимательно взглянуть на излом. Система сделает остальное.

— Разберусь, — пообещал я и улыбнулся. — Стойте спокойно.

Толпа возле навеса сомкнулась плотно. Я продвигался боком, придерживал локтем тех, кто стоял спиной, и выхватывал из гула обрывки разговоров. Одни называли крикуна наёмником из караванной охраны, другие принимали его за охотника с северных перелесков. Пожилой человек в суконной шапке тихо сказал соседу, что прежде этого молодца в Поясе не видел, хотя настолько приметную рожу мастера Ряда запомнили бы сразу.

К тому времени, когда я добрался до прилавка, Крепин уже перестал оправдываться. Он стоял с опущенными плечами, затем положил обломок на доски, взял один из готовых мечей и поднял его перед собой.

— Вот клинок из той же ковки, — сипло проговорил он. — Из одной партии делан. Сравните, люди добрые.

Его голос утонул в шуме. Услышали только ближайшие.

— Чего показываешь? — гаркнули справа. — Тут ничего не разберёшь! Сломался клинок, значит, вся работа такая!

— Площадь зря занимает, — добавили с другой стороны. — Люди за товаром пришли, а видят один срам.

Мучник снова попытался заступиться:

— Мастер Крепин человек уважаемый. Его мечи по всему Ряду ходили, жалоб прежде не было.

— Было да прошло, — ответили из задних рядов. — Пускай молодым место уступит.

Я подошёл вплотную, встал между прилавком и первым рядом зрителей, после чего поднял голос:

— Дай сюда обломок. Я посмотрю.

Крикун обернулся, и в его глазах мелькнуло удовольствие человека, получившего ещё одного участника для своего представления. Он протянул мне обломок рукоятью вперёд и сразу повернулся к толпе.

— Гляди, парень, во все глаза! Потом людям расскажешь!

— Дед, принеси свой клинок для сравнения, — попросил я. — Проверим, одна ли рука их делала.

— Чего тут проверять⁈ — Мужик вклинился прежде, чем Крепин успел ответить. — Клеймо на месте, меч такой же, старик сам помнит, как продавал!

Крепин засеменил вдоль прилавка и поднёс мне целый меч на двух ладонях.

— Посмотри внимательно, сынок. Клевещут ведь. Духами-заступниками клянусь, чужая это работа.

— Клятвы после оставишь, — бросил крикун.

Я взял оба клинка, развёл руки и повернул железо к свету. Излом обломка лежал перед глазами, целый меч позволял сравнить ковку и следы обработки. Я мысленно запросил полный разбор изделий со всеми доступными слоями.

Системный ответ развернулся мгновенно.

[Объект 1: Меч короткий пехотный. Качество: 66% (Хорошее).]

[Сталь передельная. Углерод распределён равномерно. Проковка плотная. Сварочный шов закрыт полностью. Обух прошёл мягкую закалку, лезвие — твёрдую. Микротрещины в зоне пяты отсутствуют. Клеймо нанесено до окончательной правки.]

[Объект 2: Меч короткий пехотный, обломок. Качество: 15% (Негодное).]

[Сталь низкого передела содержит посторонние включения. В зоне пяты обнаружена цепь микротрещин, охватывающая до трети ширины полосы. Причина дефекта: холодная осадка. Закалка неравномерная. Участок возле гарды перегрет. Клеймо нанесено после закалки поверх готовой поверхности. Штемпель приложен со смещением.]

[Заключение: изделия изготовлены разными мастерами. Вероятность общего происхождения: менее 2%.]

Строка о клейме завершила картину. Участок возле гарды испортили с расчётом. Случайная небрежность редко создаёт столь удобную цепь дефектов, а человек, готовивший подделку, отлично знал место будущего перелома.

— Вот ведь какие дела творятся, — протянул я и покачал головой, придав лицу сокрушённое выражение.

— Я о том и толкую! — обрадовался крикун. — Слыхали, люди? Парень с одного взгляда всё увидел, поскольку понимает в железе!

Толпа загудела гуще. Со всех сторон потянулись руки, люди требовали передать им клинки. Крикун шагнул ко мне и ухватился за железо, собираясь забрать оба меча и понести их по кругу. Я удержал оружие. Он потянул сильнее, вложил в рывок плечо, однако клинки остались на месте.

— Обожди, — спокойно сказал я. — Разбор ещё не закончен.

Я поднял глаза и посмотрел прямо ему в лицо, сохраняя добрую улыбку. Ах ты бес, подумал я. Дыхание у него сбилось на одно короткое мгновение, затем снова выровнялось.

— Чего ещё? — спросил он, и голос прозвучал выше прежнего.

— Ты уверен, что принёс тот самый меч, который купил у Крепина?

Крикун вспыхнул мгновенно, словно заранее держал ответ.

— Откуда же ему ещё взяться⁈ Старик помнит меня, клеймо всякий видел! Ты чего дерзишь, парень? Какая тебе печаль?

— Я говорю спокойно. Краснеешь здесь ты.

Он дёрнул клинки снова, вложив в рывок весь вес. Железо не сдвинулось. Теперь до него дошло, за кого он схватился. Мысль отразилась в глазах прежде, чем он успел спрятать её. Пальцы разжались, и мужик отступил на полшага.

Крепин переводил взгляд с него на меня и почти ничего не понимал. Гул на площади начал стихать: задние ряды больше не слышали прежнего рёва, спрашивали передних о происходящем и тянули шеи.

Крикун выпрямился, повёл плечами и обратился к толпе, ища в чужих головах утраченную опору:

— Чем ты докажешь мою ложь? Всё лежит перед глазами, добрые люди! Каждый смотрел, каждый щупал! Подойти и оболгать честного человека способен любой силач, а сила языку правды не прибавляет!

— Верные слова, — ответил я. — Подойти и оболгать способен всякий. Ты показал это первым.

В передних рядах кто-то хмыкнул. Из глубины снова закричали про клеймо, и этот крик пошёл гулять по головам. Крепин вцепился пальцами в край прилавка и тихо повторял себе под нос:

— Чужой меч. Сынок правильно увидел. Чужая работа.

— Брехня, — бросил мужик.

Я поднял оба клинка, позволив солнцу лечь на излом, и заговорил ровно, чтобы услышали ближайшие, а они уже передали бы слова дальше:

— Эти мечи делали разные мастера.

— Ясно, что мечи разные! — сразу выкрикнул крикун. — Один цел, второй сломан. Кузнец у них общий, клеймо тоже!

— Одна рука не оставляет таких следов. На целом клинке добрая полосовая сталь, проваренная плотно. Обух сохранили мягким, лезвию дали твёрдость. Нагрев шёл ровно, что видно по поверхности. У обломка металл гулял в горне, участок возле гарды перегрели до синевы. В этом месте клинок должен был лопнуть при первом сильном ударе. Мастер, способный выковать первый меч, не станет делать второй, поскольку многолетняя привычка удержит его руку.

— Чего наговариваешь⁈ — Мужик подступил ближе и ткнул пальцем в железо. — С виду они одинаковые до последней черты!

— Вид рассказывает только часть истории. Главная часть спрятана внутри.

Площадь почти затихла. Люди тянулись ближе и прислушивались. Я повернул меч Крепина плашмя и провёл ногтем вдоль пяты.

— Снаружи здесь тоже всё записано. Клеймо Крепина утоплено в горячий металл. Края знака поплыли, потому что штемпель лёг до окончательной правки, пока железо ещё дышало. На обломке знак вбит поверх готовой поверхности после закалки. Удар пришёлся криво, с уводом влево, а по краю поднялся бортик. Так метят чужую вещь, желая выдать её за свою.

Двое зрителей подошли вплотную и наклонились над мечами. Следом протиснулся немолодой красильщик с въевшимися в пальцы пятнами и долго поворачивал обломок к свету.

— Верно говорит, — объявил он. — По краю бортик. На горячем клейме такого следа не останется.

— Посмотрите и на дол, — продолжил я, подняв клинки рядом. — У Крепина он сходит на нет за две ладони до острия, движение плавное и привычное. На подделке дол обрывается уступом. Его резали после остывания и торопились. У каждого мастера своя рука, а привычка остаётся с ним на всю жизнь.

Толпа задвигалась. Слова передавали назад, и прежняя уверенность распадалась в сомнение. Крикун почувствовал перемену и повысил голос:

— Люди добрые, кого вы слушаете? Меня, едва не погибшего из-за этого железа, или прохожего с улицы?

— Прохожего? — переспросил я.

— А кто ты ещё? — Он смерил меня взглядом. — Назовись!

— Кузнец. И как кузнец говорю: в полосе Крепина трещин нет. В твоём обломке они идут цепью от пяты. Их подготовили холодной осадкой. Излом прошёл по готовому пути, и это видно глазами.

— В его мечах тоже могут быть трещины! — заорал мужик, брызгая слюной. — Проверить нельзя! Для этого ломать надо!

— Можно проверить.

Голос прозвучал сбоку. Я обернулся вместе с толпой и увидел Алекса, пробиравшегося между людьми. Он придерживал ремень короба, раздвигал плечом зрителей и выглядел так, словно собирался отчитать больного, который тайком нарушил все предписания. Человек, недавно призывавший меня пройти мимо, теперь сам лез в гущу.

— У цеховых существует порядок для таких споров, — сообщил Алекс, встав рядом. — При обвинении в порче товара любая сторона вправе потребовать проверку сторонним мастером. Его выбирает старшина по жребию из цехового списка. Оба клинка ломают при свидетелях, изучают излом и сталь, после чего составляют заключение. Такой порядок у вас действует, добрые люди?

— Действует! — отозвалось сразу несколько голосов.

Мучник энергично закивал, отчего шапка съехала ему на затылок.

— В Дом Цехов идти надо! Там спор запишут, мастера назначат, ждать всего три дня!

Я покосился на Алекса.

— Быстро ты всё выяснил.

— Некоторые люди сначала узнают местные устои, — сухо отозвался он, продолжая смотреть на толпу. — Такой способ обычно обходится дешевле.

— Принял, — засмеялся я.

Площадь уже жила собственной волей. Люди требовали позвать смотрителя Ряда, предлагали немедленно идти в Дом Цехов и обещали выступить свидетелями. Клинки велели держать на виду и никому не отдавать. Крепин повернулся к нам, и я увидел, как дрожат его губы.

— Спасибо, — выговорил старик, переводя взгляд с меня на Алекса. — Я совсем растерялся. Про цеховый порядок забыл, хотя тридцать лет туда взносы ношу. Оболгали бы меня, разошлись, и после ни одна душа во двор не заглянула бы. Стоял бы с товаром до самой смерти.

Ответить мы не успели. Крикун начал пятиться, смещаясь к краю толпы и прикрываясь чужими спинами. Обломок он оставил на прилавке, словно тот внезапно утратил для него всякую ценность.

— Глядите, люди, — громко сказал я, показывая ему вслед. — Человек уходит. Запомните его лицо. За правдой он не пришёл. Правому проверка только в радость, и до Дома Цехов он дошёл бы первым.

— А ну стой, клеветник! — рявкнули из толпы.

К мужику потянулись руки. Он оказался крепким, двинул плечом, свалил одного человека на прилавок, прорвался через кольцо и пошёл напролом, расталкивая людей. Через несколько мгновений кожаная куртка с медными заклёпками мелькнула в дальнем конце площади и исчезла между навесами.

Толпа начала расходиться не сразу. Люди ещё какое-то время постояли возле навеса, обсуждая случившееся вполголоса, потом кто-то первым отвернулся и пошёл прочь, за ним потянулись другие, и площадь понемногу вернулась к прежнему занятию, где зазывалы снова принялись перекрикивать друг друга, а мальчишка с колесом над головой опять понёс свою хвалу ступицам мастера Фабио. Часть зевак уходила молча, глядя себе под ноги — таких набралось большинство. Иные всё же подходили к прилавку, и вот тут началось представление, за которым я наблюдал с искренним удовольствием.

Первым подошёл красильщик с въевшимися пятнами на пальцах, потоптался, покашлял в кулак и сказал старику, что сразу почуял в этом деле неладное, поскольку человек с честным сердцем в споре бумаг не боится. Следом протиснулся мучник в переднике, который единственный из всей площади подавал за Крепина голос с самого начала — этот держался просто, руку старику пожал и сказал, что заглянет на неделе за петлями для лабаза. Потом потянулись остальные, и слушать их оказалось особенно занятно. Тучный человек в добротном кафтане объявил, что всякому здравомыслящему было очевидно с первого взгляда, откуда взялась эта поломка, хотя ровно этот голос пять минут назад громче всех требовал закрыть навес и передать другим, чтобы тут ничего не брали. Женщина с корзиной у бедра горячо принялась рассказывать, как её покойный муж хвалил ножи мастера Крепина, а завершила тем, что нынче честному человеку и слова сказать не дают, оттого все и молчали. Худой парень лет двадцати просто буркнул «прости, отец», отвёл глаза и ушёл быстрым шагом, и этот, пожалуй, был честнее всех остальных.

Крепин принимал их одного за другим. Он кивал, благодарил, находил для каждого доброе слово, брал протянутые руки в свои трясущиеся ладони и держал их дольше, чем требовал обычай. В его лице проступало то, что человек испытывает, выбравшись из-под завала на воздух и всё ещё не веря собственному спасению. Ему сейчас было решительно всё равно, кто из этих людей пять минут назад готов был закопать его вместе с клеймом. Он словно был счастлив тем, что тёмное время закончилось, что железо его лежит на прилавке, что имя осталось при нём, а стало быть, завтра он снова встанет к горну с рассвета.

Душа у старика оказалась большая, и это было видно.

— Пошли, — сказал я Алексу вполголоса, поворачиваясь боком к прилавку.

Стоять здесь дольше смысла не было. Наши ждали у края площади, полдень подкрался незаметно, а опаздывать в Дом Сильных после разговора с Мариусом мне хотелось меньше всего на свете. Мы успели сделать шага четыре.

— Голубчики! Голубчики, куда ж вы!

Я обернулся. Крепин уже выбрался из-за прилавка и шаркал за нами, придерживая полу фартука и подняв руку, словно боялся, что мы растворимся в толпе прежде, чем он доберётся.

— Спасители мои, погодите хоть! — выговорил он, останавливаясь и переводя дыхание. — Ушли бы, и я так и не узнал бы, кому кланяться. Дайте хоть парой слов обмолвиться, кто такие, откуда взялись да за что мне такая милость выпала.

Он выпрямился, насколько ему позволяла спина, и посмотрел на меня снизу вверх, всматриваясь в лицо.

— Кузнец ты молодой, — сказал он утвердительно. — По рукам вижу, по тому, как железо держал. Ты, сынок, тоже из наших?

Последнее относилось уже к Алексу. Тот качнул головой.

— Нет. Я не кузнец, и слава духам за это. У алхимиков в вашем городе устои против кузнечных куда мягче, так что своей доли я в этом деле не желаю.

— Правда твоя, ох правда, — закивал Крепин с таким жаром, будто ему сказали нечто давно выстраданное. — Бумаг у нас, голубчик, столько, что иной мастер до горна не доходит, у стола сидючи. Одобрение подай, взнос внеси, старшине поклонись, а после жди. Таковы уж порядки, и не нами они заведены.

Говорил он торопливо, сбивчиво, перескакивая с одного на другое — было заметно, что человек ещё не пришёл в себя и говорит больше для того, чтобы говорить.

— Мы рады, что дело закончилось благополучно, — сказал я, придав голосу мягкости. — Только нам сейчас очень надо спешить, отец. Дело назначено к полудню, и опаздывать нам никак нельзя.

— Да-да, конечно, конечно! — Он замахал руками. — Простите старика, задерживаю вас, а вы люди при деле. Бегите, бегите. Одно только скажите: как звать вас? Мне ведь надо знать, за кого духов благодарить да про кого своей старухе вечером рассказывать. Она у меня всякий вечер спрашивает, как день прошёл, а нынче я ей такое расскажу, что она мне и не поверит.

— Кай, — сказал я.

— Алекс, — сказал Алекс.

— Кай, — повторил старик, пробуя имя на слух. — Северное имя, у нас таких мало. Кай, Алекс. Запомню.

Я уже развернулся, чтобы идти, и тут он снова подался вперёд.

— А мастерская-то у тебя есть, Кай? Своя? Или ты по найму ищешь? — Он вцепился в эту мысль обеими руками и заговорил быстрее прежнего. — Потому как ежели по найму, так ты приходи ко мне. Приходи, слышишь? У меня двор в Медном Ряду, от угловой водокачки третий поворот направо, там ещё бочка стоит рассохшаяся, все по ней и находят. Работы у меня хватит, а руки у тебя такие, что грех им простаивать. Мальчишки мои уголь носят исправно, только железа они не чуют, а ты чуешь, я это сразу…

— Отец…

— … я тебе и место у горна дам, и от заказов не обижу, у меня заказчик старый, верный, ко мне ещё их отцы ходили…

— Работы по найму мы не ищем, — сказал Алекс ровно и достаточно громко, чтобы его услышали. — Мастерскую собираемся открывать свою.

Крепин осёкся. Он моргнул, посмотрел на Алекса, потом на меня, и до него наконец дошло, что последние минуты он говорит без умолку и совершенно не слышит того, что ему отвечают. Плечи у него опустились.

— Ох, — сказал он. — Простите вы меня. Простите старика. Нервы у меня стариковские, дрянные нервы, и никак я в себя не приду с того, что этот бес учудил. Всё стоит перед глазами, как он железом машет да орёт. — Он потёр ладонью грудь и посмотрел на меня уже спокойнее. — Стало быть, своё дело открыть хотите. В Соль-Арке.

— За этим и приехали, — подтвердил я.

— Давно ли приехали-то?

— Только что.

Я улыбнулся, а внутри у меня уже настойчиво тикало, отсчитывая время. Дом Сильных, книга, бирка, седой человек в сером плаще, который велел явиться до полудня и повторять дважды не станет.

— Пойдём мы, отец, — сказал я.

— Так ведь знаете же вы, — проговорил Крепин мне вслед, — что иноземцу, коли он мастерскую в городе открывает, надобно двух поручителей иметь от мастеровых?

Я остановился.

— Двух поручителей?

— Двух, голубчик, двух. — Старик закивал, довольный тем, что сумел меня удержать. — Всё те же уставы, всё те же порядки. Таков уж Соль-Арк, тут без поручительства и лавку под свечи не откроешь, а горн подавно.

— От мастеровых? — переспросил Алекс и посмотрел на меня.

— От них, голубчик, от них. Не от соседа, не от домовладельца, а именно от людей с клеймом, которые в цеху состоят и взносы платят исправно. Двое таких должны прийти в Дом Цехов и слово за тебя сказать. Что человек ты в ремесле сведущий, что работой своей город не опозоришь, что долгов за тобой не числится и что они за тебя ручаются своим именем. — Он поднял палец. — А ручаться там всерьёз приходится. Ежели новый мастер после накуролесит, с поручителей взыщут наравне с ним, и штрафом взыщут, и в книге пометку сделают. Оттого за чужака и не ручается никто, а не оттого, что люди тут злые. Своё имя всякому дорого.

Мы с Алексом переглянулись, и в этом взгляде уместилось многое. Про взнос и про пробную работу я слышал ещё в Валь-Ардоре, про год испытательного стояния тоже, а вот двое живых людей с клеймом, готовых поставить своё доброе имя за пришлого с севера, в мои расчёты пока не входили никак. Купить такое за золото, вероятно, можно, только цена там будет назначена уже не за услугу, а за риск, и назначит её человек, который потом всю жизнь будет считать меня своим должником.

— Славно, славно всё сложилось, — приговаривал тем временем Крепин, глядя то на меня, то на Алекса. — Вы мне подсобили, а теперь и я, глядишь, сгожусь. Ты, Кай, коли помощь понадобится, приходи ко мне во двор, я тебе говорил: от водокачки третий поворот направо, бочка рассохшаяся у ворот. Спросишь Крепина, всякий покажет, меня тут сорок лет знают. — Он помолчал, пожевал губами и добавил уже тише: — А ежели поручитель тебе будет надобен, так я пойду. И второго тебе сыщу, есть у меня человек, который со мной в это дело войдёт, коли я попрошу.

Я обернулся к нему полностью.

— Правда, отец? Готов будешь?

— Готов. — Старик посмотрел на меня прямо, и в мутноватых глазах его на мгновение проступила та твёрдость, которой недоставало ему десять минут назад перед толпой. — Вы мне нынче доброе имя сберегли. А меня отец покойный учил, что за помощь платят помощью, и платят вдвое против полученного, иначе выходит одна благодарность на словах, а от неё в хозяйстве проку нет. Воспитание у меня такое, голубчик. Другого не дали.

— Спасибо, — сказал я всерьёз. — Это нам очень пригодится.

Крепин кивнул и заметно приосанился. Ему явно было приятно, что он оказался нужен, и приятность эта читалась в нём так же ясно, как надпись на клейме.

— Только нам и правда пора, — сказал я. — Одно тебе на прощание, отец, если позволишь.

— Говори, говори.

— Когда в другой раз случится подобное, ты не смотри на то, как громко человек кричит и сколько народу вокруг него собралось. Смотри на свою работу. Ты мастер крепкий, я это по железу твоему вижу, а железо врать не умеет. Всё, что тебе нужно, чтобы доказать свою правоту, уже написано на клинке: и как клеймо посажено, и как дол сведён, и где металл гулял в горне. Ты сам это прочтёшь быстрее любого стороннего мастера от цеха. Тебе оставалось только взять оба клинка и вслух рассказать людям то, что ты видишь.

Старик опустил голову и повёл плечом.

— Не люблю я этого, сынок. С малых лет не люблю. Меня отец учил, что мастер языком не работает, а работает молотом, и коли товар хорош, так он сам за себя скажет. Вот и теряюсь я, когда на меня кричат. Да и возраст мой уже не тот, чтобы посреди площади с людьми спорить.

— А рука у тебя крепкая, — сказал я. — Ты обломок принял, к солнцу повернул, пальцем излом прошёл и с одного разу сказал, что работа чужая. Так делает человек, у которого и глаз, и руки при нём. Стало быть, с возрастом у тебя всё в порядке.

Я улыбнулся ему, и Крепин улыбнулся в ответ, впервые за всё это время по-настоящему, отчего лицо его собралось в мелкие складки и сделалось совсем стариковским.

— Давай, отец. Ещё увидимся.

Я хлопнул его по плечу, повернулся и пошёл за Алексом туда, где у края площади нас дожидались свои.

Ульф заметил нас первым. Он стоял у края площади рядом с Эйрой и Торном, возвышаясь над прохожими почти на голову, а когда мы с Алексом выбрались из редеющей толпы, лицо великана расплылось в такой широкой улыбке, что светлые усы над губой поднялись вместе со щеками. Пых тоже пришёл в возбуждение, сорвался с его плеча, взбежал по затылку на макушку и принялся носиться среди выгоревших волос, оставляя за собой короткие оранжевые искры, которые гасли прежде, чем успевали коснуться земли.

— Кай и Алекс добрые! — объявил Ульф на всю площадь, указав на нас пальцем. — Кай добрый, и Алекс тоже добрый. Оба добрые! Гы-гы-гы!

Он засмеялся с таким счастливым простодушием, словно мы только что совершили величайший подвиг, доступный человеку, а Пых поддержал его тонким трескучим писком и замер на макушке, встав на задние лапки. Несколько прохожих оглянулись, мальчишка с дощечкой кузницы Горана сбился на половине заученной похвалы, а Ульф продолжал сиять, совершенно довольный произведённым впечатлением.

Торн стоял чуть поодаль, придерживая культю в перевязи, и смотрел на меня из-под опущенных бровей. Его лицо сохраняло привычную мрачность, хотя в глубине взгляда мелькало сдержанное одобрение, которому он пока не собирался давать голос. Эйра держалась рядом с ним, сцепив пальцы перед собой, и при моём приближении отвела глаза к мостовой. Плечи у неё застыли, подбородок слегка опустился, и вся её поза говорила о словах, которые уже поднялись внутри и остановились у самого горла.

— Нам пора, — сказал я, оглянувшись в сторону улицы. — Из-за этой остановки мы можем явиться позже назначенного, и вина будет моя. Я пытался пройти мимо, только ноги всё равно сами повернули к тому навесу.

Торн молча кивнул, приняв сказанное без возражений. Эйра подняла на меня взгляд, губы её дрогнули, словно она хотела заговорить, затем снова опустила глаза. Я усмехнулся, поправил кошель под рубахой и направился к выходу с площади, поскольку времени на долгие разговоры у нас уже в самом деле оставалось мало, а Мариус Костолом произвёл впечатление человека, который назначает срок единожды и считает услышанное обязательным к исполнению.

Спутники двинулись следом. Ульф шёл сразу за мной, всё ещё улыбаясь и время от времени поднимал ладонь к голове, страхуя Пыха на крутых поворотах. Алекс пристроился рядом, придерживая короб, Торн замыкал шествие вместе с Эйрой. Первые несколько улиц мы прошли почти молча, и в этой тишине ощущалась неловкость, исходившая главным образом от Эйры. Торн тоже о чём-то размышлял, судя по тяжёлому взгляду, устремлённому под ноги, хотя его молчание было привычным и редко требовало объяснений.

Эйра, думается, проживала случившееся иначе. Я чувствовал, как она снова прокручивает собственные слова о возможной вине Крепина и вспоминает толпу, готовую растоптать старика под крики человека с поддельным мечом. Вероятно, ей хотелось попросить прощения или признаться в том, что она слишком быстро поверила крикуну, но привычка держать чувства при себе всякий раз останавливала её прежде первого слова. Мне подобные извинения были ни к чему. Решение вмешаться принадлежало мне, а спутники имели полное право оценивать чужую ссору по-своему, тем более что наша задержка могла обернуться неприятностями в Доме Сильных, и отвечать за последствия предстояло именно мне.

А все таки польза от случившегося уже успела проявиться. Крепин оказался старым цеховым мастером с действующим клеймом и сорокалетним именем в Медном Ряду, а его обещание поручиться за меня открывало дверь, существования которой я ещё несколько минут назад даже не подозревал. Второго человека старик тоже обещал найти. За несколько задержанных мгновений мы получили больше, чем можно было рассчитывать получить за простую помощь, и от этой мысли внутри становилось спокойно.

Порой путь отвечал на поступок удивительно быстро. Я почувствовал желание остановиться возле чужого навеса, подошёл к старику и сделал то, что считал правильным, после чего мир почти сразу вложил мне в руки поручительство, способное сберечь месяцы хождения по цеховым кабинетам. Можно было назвать случившееся откликом Ци, которая пронизывает людей вместе с их намерениями и незримо связывает одно дело с другим. Можно было признать в нём обычную случайность, родившуюся из удачного стечения обстоятельств. Ответа всё равно никто не даст, и именно эта неизвестность делала жизнь особенно живой, потому что следующий удар молота всегда раскрывал в заготовке то, чего мастер ещё мгновение назад увидеть не мог.

Мы вышли с площади на улицу, ведущую под уклон. Здесь поток сделался свободнее, навесы остались позади, а вместо ремесленных лавок вдоль мостовой потянулись дома с узкими входами и дощечками учреждений над дверями. Я мысленно восстановил объяснения Бертольда: сперва перекрёсток с водокачкой, затем поворот вдоль стены, после которого должна встретиться лавка медника со слепым нищим. Квартальный повторял путь дважды, заставил меня пересказать его и остался доволен, поэтому заблудиться казалось почти невозможным.

Через несколько минут мы дошли до водокачки, сложенной из тёмного камня и накрытой медной крышей, позеленевшей по краям. Возле неё стояла очередь с кувшинами, двое водоносов ругались из-за места, а служка в синей накидке медленно вращал тяжёлый ворот, поднимая из глубины окованный бочонок. Я свернул влево, повёл всех вдоль стены и вскоре обнаружил, что улица раздваивается возле дома с арочным проходом, о котором Бертольд ничего не говорил.

Я остановился и оглядел оба направления. Один проулок уходил вниз, где между крышами блестела вода Аргенты, второй поднимался к тесной площади, заставленной повозками. Лавки медника нигде не было видно, слепой нищий с деревянной чашкой тоже отсутствовал, а стена, вдоль которой мы шли, внезапно заканчивалась воротами чужого двора.

— Кажется, этот поворот квартальный описал особенно ясно, — заметил цинично Алекс.

— Именно поэтому мы стоим здесь и размышляем, — ответил я, всматриваясь в вывески. — Хорошее объяснение должно оставлять человеку пространство для собственного открытия.

Алекс тихо фыркнул и поднял руку.

— Вон знак медника.

И правда, на углу верхнего проулка висела тёмная медная тарелка, почти слившаяся с тенью от навеса. Под ней виднелась лавка, а возле стены сидел старик с бельмами на глазах и держал на коленях деревянную чашку, он тоже так сильно слился с местностью, что его было практически не разглядеть. Я несколько мгновений смотрел на него, затем перевёл взгляд на Алекса.

— Ага. Точно. Бертольд говорил про слепого нищего.

— Удивительная память, — пробормотал иронично Алекс.

— Главное, что она включается в нужный момент.

Мы свернули к лавке. Нищий чуть повернул голову вслед нашим шагам и встряхнул чашку, где звякнули несколько медяков. Ульф сразу полез за пазуху, долго шарил там огромными пальцами, нашёл монету и осторожно опустил её в чашку. Старик пожелал ему долгой дороги под добрым небом, и великан догнал нас совершенно довольный, сообщив Пыху, что теперь дорога обязательно будет хорошей. Зверёк трескуче пискнул, соглашаясь с выводом.

Чем дальше мы шли вдоль стены, тем тише становилось вокруг. Ремесленный гул остался позади, звон металла больше не долетал сюда, а прохожие встречались редко и двигались с деловым выражением людей, привыкших носить бумаги от одного стола к другому. Дома тоже переменились. Их фасады состояли из крупных серых блоков, окна начинались выше человеческого роста, двери обивали железными полосами, и вся улица словно старалась заранее объяснить посетителю, что внутри его ждут дела, требующие покорности.

На первом перекрёстке стояло приземистое здание с решётками. Возле двери скучали двое стражников в синих кафтанах, а из боковых ворот как раз выводили человека со связанными руками. Судя по вытертой надписи над входом, здесь находилась квартальная темница, где держали должников и нарушителей городского порядка до передачи судье. Чуть дальше возвышалась палата податей, которую выдавал каменный знак в форме весов над крыльцом. Люди входили туда с кошелями и выходили с лицами, словно внутри у них вырвали по зубу.

Я продолжал идти, сверяясь с приметами Бертольда, хотя улица постепенно начинала казаться местом, где все здания строил один и тот же мрачный мастер. Камень, железные двери и высокие окна повторялись от дома к дому, заставляя взгляд скользить по фасадам в поисках хоть одной отличительной черты. Дом Сильных должен был стоять на площади с каменной башней без окон, и спустя ещё несколько поворотов тесный проезд внезапно раскрылся.

Площадь оказалась небольшой и почти пустой. Каменная мостовая поднималась к дальнему краю, где стояло высокое здание, пристроенное к башне. Архитектура сразу привлекала взгляд. Основная часть дома имела два яруса, тяжёлый карниз проходил над входом, а башня уходила вверх на высоту соседних крыш и завершалась плоской площадкой с зубчатым ограждением. Окон в ней действительно не было. По гладкому камню тянулись узкие вертикальные желоба, сходившиеся над дверью в знак, похожий на человеческую фигуру с раскрытыми ладонями. В центре груди у каменного человека был вырезан круг, куда когда-то видимо вставляли что-то, и теперь там темнело пустое углубление.

— Вот он, — сказал я. — Дом Сильных.

Мы остановились у края площади. Спутники замерли за моей спиной, и городская суета словно отступила на несколько шагов. До меня ещё долетал скрип колёс с дальней улицы, однако здесь каждый звук становился глуше, будто камни здания впитывали его прежде, чем он успевал разойтись.

Внутри поднялось странное волнение. Я прислушался к и уловил за стенами плотные сгустки Ци. Энергия множества практиков накладывалась друг на друга, проходила через перекрытия и собиралась возле башни тяжёлой волной. Среди присутствующих чувствовались люди средней Закалки, а глубже находилось ещё несколько источников, свёрнутых настолько плотно, что определить их ступень с площади я уже не мог. Дом оправдывал своё название одним присутствием тех, кто сидел внутри.

Тревога тоже могла придавать ощущениям лишнюю глубину. Мариус велел явиться до полудня, а дело касалось Книги Сильных, бирки и правил, которые отныне будут сопровождать каждый мой шаг в столице. Хотелось пройти эту дверь спокойно, получить нужную запись и выйти без новых цепей, привязанных к моему имени.

Я оглянулся на своих. Ульф ответил уверенной улыбкой, Пых выглянул из его волос. Торн смотрел на башню со вниманием рудознатца, прислушиваясь к скрытым внутри пустотам. Алекс поправил ремень короба. Эйра встретилась со мной взглядом, и прежняя неловкость в её лице уже уступила собранности.

Я кивнул в сторону входа.

— Пошли.

Мы пересекли площадь, поднялись по каменным ступеням и вошли внутрь.

Двери оказались тяжёлыми и открывались внутрь на удивление легко, поскольку петли здесь ставил человек, знавший своё дело, и я мимоходом отметил ровный ход створки без скрипа. За порогом начиналось низкое помещение с каменным сводом, отгороженное от остального дома второй дверью железной решёткой, за которой угадывался свет. Вдоль стены стояла деревянная стойка с гнёздами под оружие, где сейчас торчала пара топоров и чей-то короткий меч с обмотанной шнурой рукоятью. У решётки скучали четверо караульных в тёмных кафтанах с нашитым знаком сжатой латной руки, а посреди сеней, заложив ладони за пояс, стоял сухой человек лет сорока с гладко выбритым лицом и глазами, в которых читалась привычка к однообразной работе.

— Бумагу, — сказал он вместо приветствия.

Я достал временный лист, выписанный утром Оттоном Мерком, и добавил, что отметку у квартального мы уже получили и что имена наши внесены в книгу Постоялого Ряда. Человек взял бумагу двумя пальцами, поднёс к настенному светильнику и принялся изучать её медленно, водя взглядом по строкам сверху вниз, после чего перевернул лист и внимательно осмотрел печать Железного Кулака с изнанки. Читал он долго. Где-то за решёткой звякнуло железо, кто-то невнятно заговорил в глубине дома, и звук этот погас в камне прежде, чем добрался до нас.

— По закону вам надлежало явиться часом ранее, — произнёс он, опуская бумагу.

— Нас задержало дознание, — ответил я. — Разбирательство в Сером Доме затянулось сверх того, что мы могли предвидеть, а после нам ещё предстояла отметка у квартального.

— Закон перед всеми равен. — Голос его остался ровным, и в нём отсутствовала даже тень раздражения. — Для людей Списка он строг вдвойне, поскольку час промедления рассматривается как возможное уклонение. Человек вашего разряда способен за час натворить в городе такого, что после его будут искать всей стражей Пояса, а объяснить свою задержку он всегда сумеет любым удобным словом.

— Я готов пересказать весь наш путь от Белых Врат, с именами и с часами. Каждый шаг можно проверить, и всякий, кто нас видел, подтвердит сказанное.

Он ничего на это не ответил, свернул бумагу и сделал знак ладонью, требуя, чтобы мы встали в один ряд лицом к решётке. Мы разошлись вдоль стены, и человек двинулся вдоль нашего строя неспешным шагом, останавливаясь перед каждым на несколько мгновений. Возле Алекса он задержался совсем ненадолго и обронил «вторая», перед Эйрой простоял дольше и назвал четвёртую, возле Торна нахмурился, помолчал и сказал «шестая, каналы порченые». Ко мне он подошёл последним, поднял глаза, посмотрел куда-то в середину моей груди и произнёс «восьмая, направо, к Верхнему списку», после чего сделал шаг дальше.

Странного человека посадили на входе, подумал я, наблюдая за его спиной. Всякий крепкий практик читает чужую ступень с одного взгляда почти без ошибки, поскольку течение Ци выдаёт себя само, и подобная работа должна доставаться тому, кто способен уловить разницу мгновенно. Этот же шёл вдоль ряда медленно, вслушивался и подбирал слова с осторожностью, будто взвешивал каждое из них на ладони перед тем, как назвать вслух.

Перед Ульфом он остановился и поднял голову, разглядывая великана снизу вверх.

— Этот пусть выйдет. Ступени за ним нет, в Списке ему места не полагается. — Взгляд его переместился выше, туда, где среди светлых волос завозился встревоженный Пых. — А вот зверя придётся объявить и выписать отдельно, коли он ходит при вас постоянно. Духовная тварь при человеке считается за фамильяра, и в бумаге для неё есть своя строка.

Ульф прижал ладонь к макушке, накрывая Пыха, и посмотрел на человека с обидой, какая бывает у ребёнка, которого без причины отсылают из-за стола.

— Ульф Пыха никому не отдаст, — объявил он твёрдо. — Пых не вещь. Пых друг.

— Я его возьму, — сказал я и протянул руку. — Побудет со мной, пока нас впишут, а после я тебе его верну целым и невредимым. Даю слово.

Великан помедлил, затем осторожно снял зверька с головы обеими ладонями и передал мне, придерживая снизу, как передают горячий уголь. Пых недовольно затрещал, обжёг мне запястье коротким всплеском тепла и полез под ворот, где сразу затих.

— Слушай меня внимательно, — сказал я, глядя Ульфу в глаза. — Выйдешь на площадь и встанешь у ступеней. С места не сходи. Никуда не иди, ни за кем не ходи, никого не веди. Если тебя позовут, стой и жди нас. Понял?

— Ульф понял, — серьёзно ответил великан. — Ульф будет стоять и ждать. Кая ждать, Эйру ждать, всех ждать. И Пыха ждать.

Он вышел, пригнувшись под низкой притолокой, и я успел увидеть в проёме, как он остановился ровно там, где я велел, расправил плечи и уставился на площадь с видом человека, поставленного на важнейший в жизни пост. Дверь закрылась.

— Впредь, когда получите бирку, являться станете раз в месяц и без опозданий, — продолжил человек, обращаясь ко мне. — Ваше счастье, что старшего сейчас в доме нет. При нём разговор был бы иным, и разговор этот заканчивается взысканием. У меня же дел на сегодня хватает и без вашего, потому на первый раз обойдёмся. В бумагу пойдёт пометка об одном предупреждении.

— Строгие у вас тут порядки, — глухо заметил Торн, глядя мимо него.

Человек оставил сказанное без ответа, отошёл к столу у стены и принялся выписывать нам по короткому листку, объясняя между делом, куда идти дальше и как распределиться в приёмной зале по загонам согласно названным разрядам. Пока он писал, один из караульных шагнул вперёд и кивнул на стойку с гнёздами.

— Оружие сдать. Всё, что длиннее ладони.

— Оружия при нас нет, — сказал я.

— Артефакты тоже, — добавил караульный, глядя мне в лицо. — Камни, амулеты, знаки. Всё, что держит в себе Ци.

Я понял, о чём речь, ещё до того, как он договорил. Мгновение я взвешивал молчание и то, чего оно будет стоить, если камень найдут после, и решил, что цена мне не нравится. Я расстегнул ворот, вытянул из-под рубахи мешочек с выцветшей завязкой и достал Древний Духовный Камень, положив его на ладонь. Прозрачно-голубой кристалл поймал свет настенной лампы, оранжевые прожилки внутри него шевельнулись, будто вздохнули.

Караульные переглянулись. Тот, что стоял ближе, отступил на полшага и оглянулся на человека у стола.

— Так, — сказал человек, отложив перо и подойдя ближе. — Вот с этого и следовало начинать разговор.

Он взял со стойки чистую тряпицу и протянул мне, наблюдая за тем, как я заворачиваю камень.

— Опись составят внутри. После записи в книгу и выдачи бирки вещь вернут вам в руки при свидетелях, и в бумаге о том будет строка.

— Хорошо, — согласился я и передал свёрток караульному.

— Короб тоже оставить, — сказал человек, поворачиваясь к Алексу.

Алекс выдохнул через нос, снял ремень с плеча и опустил короб на пол возле стойки с такой осторожностью, будто ставил на камень новорождённого. Он даже присел рядом на мгновение и поправил лямку, после чего выпрямился с лицом человека, отдающего чужим людям часть собственного тела.

— Склянки внутри стоят в гнёздах, — сказал он. — Если короб положить набок, три из них станут негодны, и с ними пропадёт работа за половину года.

— Никто его не тронет.

Караульный отнёс короб в дальний угол и поставил стоймя, придвинув к стене. Алекс проследил за этим до конца.

Человек вернулся к столу, посыпал написанное песком и заговорил уже иначе, без прежней казённой сухости, продолжая при этом смотреть на бумагу.

— Вы, я вижу, полагаете нас чрезмерно строгими. Так вот, знайте. Людей верхних разрядов в столице сейчас чуть больше двух сотен на триста тысяч душ. Всякий из них способен вырезать сотню простых горожан и не сбить при этом дыхания. Практик высокой ступени человеком остаётся только по внешности своей, а всё остальное в нём устроено иначе. Пускать такого по улицам без учёта — то же самое, что выпустить дикого зверя гулять по Хлебному рынку. Отсюда и порядки, которые вам кажутся тяжёлыми.

— Сравнение у вас выходит неточное, — сказал я. — Зверь живёт по своей природе и берёт ровно столько, сколько ему нужно для сытости. Человек устроен сложнее.

— Поверьте моему опыту, человек бывает опаснее любого зверя. — Он поднял на меня глаза. — Это я говорю о том, что видел сам за девятнадцать лет службы. А если вам доведётся заглянуть в нашу книгу свершений, где записаны бесчинства людей Списка за четыре века, то вы перестанете спорить о сравнениях вовсе. Был у нас случай на памяти моего деда. Человек стадии Пробуждения, почтенный, старый, о мудрости его говорили по всему Верхнему городу и в Собор его звали держать речь. А после сошёл с ума и за одну ночь положил полквартала, пока его не усмирили втроём, и двое из тех троих не дожили до утра. Представьте себе улицу, где кровь стоит в водосточных канавках вровень с краями, а посреди всего этого стоит один человек, которому никто ничего не может сделать.

Я слушал и молчал, потому что мысль эта до сих пор ни разу не приходила мне в голову в таком виде. Безумцы и убийцы водились везде, и людей, способных на любую мерзость без причины, я повидал достаточно. Только всякий из них оставался ограничен собственным телом, и на всякого рано или поздно находилась дюжина крепких мужиков с дубьём. Здесь же дело обстояло иначе. Сила росла вместе с человеком и оставалась при нём даже тогда, когда рассудок его ломался, а совесть выгорала дотла. Выходило, что путь культивации должен идти рука об руку с чем-то ещё — с воспитанием сердца, с состраданием, с умением держать себя в узде, — и без этого второго всякий, поднявшийся выше пятой ступени, превращался в отложенную беду для целого города. За все прошедшие годы я думал о своей силе как о деле мастера и как о защите для своих. Мысль о том, чем эта же сила становится в руках сломленного человека, встала передо мной впервые.

— Благодарю вас, — сказал я искренне. — Теперь я понимаю ваш порядок целиком и стою за него всей душой. Дело вы делаете правое, и делаете его так, как оно того требует.

Человек за столом поднял голову. Мгновение он изучал моё лицо с тем вниманием, с которым проверял до этого печать на бумаге, отыскивая в сказанном лесть либо насмешку. Ничего похожего он там не нашёл, и на его сухом лице проступило нечто, отдалённо напоминающее удивление.

— Хорошо, — произнёс он наконец и протянул мне листки. — Не всякий это разумеет. Проходите.

Караульный у решётчатой двери отодвинул засов, и мы прошли дальше.

Коридор за дверью оказался длинным и полого поднимался вверх, отчего идти приходилось так, будто мы всходили в гору по неровному склону, стёсанному в камне много поколений назад. Пол здесь выложили плитами тёмного известняка, вытертыми до впадин посередине — по этим впадинам легко читался путь, которым ходили тысячи людей до нас. Стены оставались голыми и только через каждые десять шагов в них были устроены глубокие ниши с масляными лампами, свет которых лежал на камне ровными жёлтыми кругами и оставлял между этими кругами полосы сумрака. Воздух пах горелым маслом, старой бумагой и тем особенным запахом, который стоит в помещениях, где никогда не открывают окон.

Эйра догнала меня и пошла рядом, придерживаясь ближе к стене, чтобы пропустить служку, который спешил нам навстречу со стопкой листов подмышкой.

— Кай, — сказала она вполголоса. — Ты всерьёз это говорил? Про то, что порядок у них правильный.

— Всерьёз.

— И тебя не задевает? — Она подняла на меня глаза. — Человека мерят, записывают, выдают ему знак на шею и велят являться раз в месяц, будто он лошадь под клеймом. Практика вписывают в книгу прежде, чем он успел сделать хоть что-нибудь дурное. У нас на Гряде за такое хозяина книги свели бы к обрыву.

— Задевает, — согласился я. — Только я думаю сейчас о другом. Практик восьмой ступени для человека без Закалки существо примерно того же порядка, что и божество из старых сказок. Я могу войти в любой дом этого квартала, и меня не остановят ни двери, ни засовы, ни десяток стражников с копьями. Я перебью улицу и уйду за стену прежде, чем в Сером Доме успеют записать первое имя. И вот тут возникает вопрос, который меня раньше не тревожил вовсе.

— Какой?

— Сила растёт быстрее человека. Тот старик, о котором говорил привратный, поднялся до Пробуждения и держал речи в Соборе, а после сломался и вырезал полквартала. Ступени в нём выросли, а всё остальное, что должно расти вместе с ними, за силой не поспело. Раз такое возможно, значит, кто-то обязан вести счёт людям, которые способны на подобное. Я предпочту вписать своё имя в книгу и носить бирку, чем однажды услышать, что в этом городе некому было заметить сумасшедшего с такой мощью в руках.

Эйра помолчала, обдумывая услышанное. Я видел по её лицу, как в ней борются старая островная вольница и то, что она сама пережила рядом с одержимым Торном.

— Только я говорю сейчас о том, ради чего этот порядок был заведён поначалу, — добавил я. — Он делается ещё и ради иных вещей, и вот об этих вещах поспорить можно долго. Сегодня нам спорить незачем. Сегодня нам нужна бирка и открытая дорога дальше.

— Тут и спорить не о чем, — тихо произнёс Алекс, шагавший позади. — Всякий вписанный практик становится готовым призывником. Государству надо точно знать, каким оружием оно располагает, где это оружие ночует и как быстро его можно поднять с постели. Книга ведётся ровно для этого, а всё остальное к ней приложено сверху для приличия.

Я усмехнулся и оглянулся на него через плечо.

— Отчасти. Только представь себе человека стадии Пробуждения, которому пришла бумага с призывом. Такому и королевство прикажет далеко не всё, если он сам того не пожелает. Его не приведут силой, потому что за ним придётся посылать людей, которых после придётся хоронить. Значит, дело у них поставлено тоньше. Здесь ведут работу над тем, чтобы всякий сильный человек, а заодно всякий, кто только обещает стать сильным, смотрел на Корону с приязнью и считал себя её частью. Бирка, месячная явка, разговор с поверенным — всё это приучает к мысли, что ты уже вписан и уже свой.

— Согласен, — сказал Алекс. — Так оно и выходит.

Коридор кончился аркой, и мы вышли в приёмную залу.

Помещение оказалось просторным, с высоким потолком на квадратных столбах, а свет сюда попадал через узкие окна, прорезанные под сводом, отчего в зале держался серый полумрак, который лампы разгоняли лишь возле стен. Пол делили на три части низкие деревянные ограды высотой по бедро, крашенные тёмной краской и вытертые ладонями до дерева на верхних перекладинах. Над каждым загоном висела доска с крупными буквами, и надписи эти читались от входа. Слева стоял «Малый список», в середине «Средний», справа «Верхний».

Левый загон был полон. Там сидели и стояли человек восемь, все крепкие, все с той повадкой, которая бывает у людей, зарабатывающих телом: двое в кожаных куртках с нашивками торговой охраны негромко переговаривались у ограды, парень лет семнадцати вертел в пальцах медную бирку и разглядывал её со всех сторон, ещё один спал сидя, привалившись плечом к столбу и запрокинув голову. В среднем загоне ждали трое. Один из них, коренастый мужчина в фартуке поверх кафтана, держал под мышкой свёрток и всем видом показывал, что оторван от работы и считает потраченные часы. Правый загон пустовал целиком, и от него шло то особенное ощущение, которое возникает при виде накрытого стола, за который никто не садится.

Вдоль дальней стены тянулась каменная стойка, за которой сидели трое писцов, и перед каждым лежала раскрытая книга. Между стойкой и загонами ходили служки, разнося листы. В левом углу зала виднелась низкая дверь, окованная железом, и над ней не висело никакой доски вовсе, зато рядом с ней стоял караульный, чья Ци ощущалась плотнее, чем у всех прочих в этом помещении. Ещё одна дверь, широкая и с двумя створками, вела в основание башни, и оттуда тянуло холодом.

Люди в зале обернулись почти разом, стоило нам войти. Взгляды прошли по мне, задержались на лице, опустились к рукам и вернулись обратно.

Мы остановились у входа и несколько мгновений просто разбирались, куда кому идти по надписям над оградами.

— Значит, мне влево, — сказал Алекс, глядя на доску Малого списка, в голосе его прозвучала та застарелая тоска, которую он обычно прятал глубже всего, поскольку вторая ступень при его уме и знаниях всегда казалась ему обидной насмешкой судьбы.

— Нам, выходит, сюда, — отозвалась Эйра, кивнув Торну на средний загон, и я снова уловил то, что уже примечал утром на улицах Пояса.

Лицо Торна на короткое мгновение переменилось. Мрачность с него никуда не делась, только под ней шевельнулось нечто вроде удовольствия от мысли, что стоять ему предстоит рядом с Эйрой, и смотрел он на неё чуть иначе, чем на всех прочих, кто шёл с нами от острова. Возможно, я всё это выдумывал себе на ровном месте, поскольку человек, привыкший читать структуру металла, порой начинает искать скрытые напряжения там, где их отродясь не бывало. Такие вещи, впрочем, редко путают. Внутри у меня коротко и остро кольнуло, и я с любопытством проследил, как это укол превращается в обиду, обида поднимает раздражение, а раздражение уже тянется к простейшему способу решить любой вопрос телом, поскольку тело у меня сейчас такое, что решает почти всё. Вспышка эта прошла быстрее, чем я успел бы её назвать по имени. Вот тебе и практик восьмой ступени, подумал я с искренним весельем, подверженный всем человеческим слабостям вместе с человеческими глупостями. Наблюдать за собственной ревностью со стороны оказалось на удивление занятно, и в этом наблюдении обнаружилась свобода выбирать, чем ей отвечать. Разговор с Торном подождёт своего часа. Пусть идут.

— А мне, стало быть, туда, — сказал я и направился к правому загону.

Оживление началось прежде, чем я дошёл до ограды. Один из писцов за каменной стойкой поднял голову от книги и остался сидеть с пером на весу, роняя чернильную каплю на чистый лист. Люди в Малом списке повернулись почти разом, тот, что спал у столба, проснулся от чужого движения и уставился на меня мутными глазами. Коренастый мужчина в фартуке из среднего загона перехватил свёрток поудобнее и вытянул шею. По зале пополз шёпот, торопливый и жадный. В этом шёпоте я расслышал достаточно, чтобы понять простую вещь: люди верхнего разряда в столице встречаются настолько редко, что половина присутствующих видела такого человека впервые за всю жизнь, а вторая половина видела его издали и на площади.

— Молодой человек, подойдите ко мне.

Писец, сидевший ближе к правому загону, уже разворачивал ко мне отдельную книгу в тёмном переплёте, заметно более тонкую, чем те, что лежали перед его соседями.

— Порядок для Верхнего списка особый, и в ограде вам стоять незачем. Управитесь быстрее прочих.

Я подошёл к стойке и оперся о неё ладонью.

— С мышью как быть? — спросил я.

Писец приподнял брови и всмотрелся в мой ворот, откуда как раз высунулся Пых, поводя мерцающими усиками и разглядывая помещение с видом хозяина, оценивающего новое владение.

— Огненная мышь у вас, я погляжу?

— Кто её знает, — усмехнулся я. — Ходит со мной, ест мои сухари, а имени породы своей мне до сих пор не назвала.

— Таких я прежде не встречал. — Писец нахмурился, оглядывая зверька дольше, чем требовала простая учтивость, потом шикнул в сторону, и к стойке подбежал служка. — Позови из третьей комнаты человека для описи фамильяра. Скажи, что тут случай неопределённый.

Служка кивнул и умчался, а писец обмакнул перо и приступил к опросу. Спрашивал он по форме, ровным голосом человека, повторившего эти слова не один раз. Имя. Прозвище, если имеется. Место рождения. Имя отца. Ремесло. Улица и дом, где остановился. На чьё имя снято помещение. Есть ли поручитель в городе. Основание пребывания и по какой бумаге. Я отвечал коротко и по существу, назвал Вересковый Оплот, назвал Арвальда, назвал кузнечное ремесло, назвал «Три Балки» в Постоялом Ряду, а вместо гостевого листа положил на стойку временную бумагу Оттона Мерка. Перо шло по строке медленно, писец переспрашивал каждое второе слово и сверял написанное, водя по нему кончиком пера в воздухе.

Шёпот в зале тем временем никуда не делся. Кто-то из Малого списка перегнулся через ограду и заговорил с Торном, кивая в мою сторону.

— Ваш-то при гвардии человек? Где служит?

— Нигде не служит, — ответил Торн глухим голосом, глядя прямо перед собой. — Кузнец.

— Кузнец? — Мужик приподнялся на носки. — Верхнего списка кузнец?

Торн отвернулся и больше ничего не сказал, а Эйра слегка передвинулась, заслоняя его плечом от любопытных.

Я закончил отвечать примерно тогда же, когда служка вернулся, ведя за собой сухощавого человека с кожаной папкой подмышкой и с длинными перчатками, заткнутыми за пояс. Человек подошёл вплотную, наклонился и принялся разглядывать Пыха с расстояния в две ладони, ничего не спрашивая и ничего не объясняя. Зверёк ответил ему тонким тревожным треском и прижался к моей шее, отчего кожу приятно обожгло теплом. Человек раскрыл папку, перелистал несколько страниц с рисунками, что-то сверил, вернулся назад, снова посмотрел на хвост, на уши, на короткие лапки и принялся писать.

— Скажите хоть, что это за зверь, — попросил я. — Порода, повадки, чего от него ждать. Мы с ним не первый день ходим, а знаю я о нём столько же, сколько в первый день.

— Где приобретён? — спросил человек, не поднимая глаз от бумаги.

— Нигде не приобретён. — Я не сдержал смеха. — В пещере нашёл. Точнее сказать, он нашёл меня и прибился сам, после того как попытался украсть у меня одну ценную вещь.

Человек поднял голову и посмотрел на меня внимательно.

— Углевик огнистый. В простом обиходе жаровая мышь. Порода горячих недр, встречается там, где Огненная Ци выше меры — в столице подобного зверя не держит никто, поскольку взять его негде. — Он снова заглянул в папку. — Ядро у него растущее, и оно способно пройти оборот при должных условиях. Такие звери со временем меняют облик и силу, ежели их правильно кормить и не мешать им спать возле огня. В Поясе есть две лавки, где занимаются раскрытием качеств у фамильяров, я впишу вам их на обороте.

— Ему бирка тоже полагается? — весело спросил я.

Человек посмотрел на меня совершенно серьёзно.

— Фамильяр записывается на владельца. Ответственность за всё, что он сотворит в городе, лежит на вас целиком, вплоть до поджога чужого имущества.

— Понял, — сказал я, оставив улыбку при себе. — Отвечаю.

Писец посыпал написанное песком, стряхнул его на пол и протянул мне узкий листок с пометкой в углу.

— Теперь в башню, через ту дверь. Вас там ожидают для замера. После замера вернётесь сюда за подписью смотрителя.

Я обернулся. Алекс стоял в своём загоне у ограды и наблюдал за мной, Эйра с Торном ждали в среднем, и по всему выходило, что стоять им предстоит ещё долго. Я поймал взгляд Эйры, коротко кивнул ей и пошёл к дверям в основание башни, откуда тянуло каменным холодом.

Дверь в основании башни оказалась толще моей ладони и двигалась на скрытых петлях с плавностью, словно каждый входящий должен был почувствовать вес отделявшего его камня. За ней начинался короткий проход, достаточно узкий, чтобы двое людей разошлись лишь боком, причём стены здесь сложили из почти чёрных плит, пригнанных одна к другой с той точностью, которая сразу заставляет искать взглядом швы. Под сводом горела единственная лампа, её пламя стояло прямо и едва колебалось, хотя из глубины тянуло холодом. Дверь за моей спиной закрылась сама, отрезав гул приёмной залы, и в наступившей тишине особенно отчётливо прозвучал тревожный треск Пыха, который высунул голову из-за ворота и принялся водить усиками, прислушиваясь к камню.

Проход завершался ещё одной дверью, уже узкой и окованной тёмным металлом. Рядом сидел молодой служка в коричневом кафтане, перед ним лежала раскрытая книга с разлинованными страницами, а возле чернильницы стояла миска с мелким белым песком. Он принял у меня листок писца, долго сверял пометку в углу с записью в своей книге, после чего поставил возле имени короткий знак и поднял глаза на Пыха.

— Фамильяр внесён в предварительную опись?

— Только что, — ответил я. — Углевик огнистый. Так его назвал ваш человек.

Служка нашёл нужную строку, шевеля губами при чтении, удовлетворённо кивнул и указал на небольшую каменную нишу возле двери, где стояла круглая медная корзинка с высокими стенками.

— Зверь останется здесь на время замера. Его собственная Ци войдёт в общий отклик и исказит показание круга.

Я достал Пыха из-за ворота и попытался посадить в корзинку. Зверёк тут же вцепился лапками в мою рубаху, раздулся, вспыхнул ярче обычного и выдал сердитую дробь, от которой по краю ближайшей плиты пробежали оранжевые отблески. Служка отодвинул книгу подальше от искр и посмотрел на меня с терпеливым выражением.

— Пых, посиди здесь, — сказал я, разжимая его лапки одну за другой. — Я зайду за эту дверь и скоро вернусь. Ульф ждёт тебя снаружи, так что бегать по башне сейчас совсем ни к чему.

Имя Ульфа подействовало. Пых прекратил сопротивляться, уселся на дно корзинки и обвил лапы светящимся хвостом, сохранив на морде глубоко оскорблённое выражение. Я провёл пальцем по горячей макушке, получил короткий укоризненный писк и шагнул к двери, которую служка уже открыл своим ключом.

Весовая занимала весь нижний ярус башни и представляла собой круглую комнату без окон, где любой звук словно терял часть силы ещё в воздухе. Стены покрывал тёмный камень с матовой поверхностью, поглощавший свет, поэтому три лампы под сводом освещали лишь середину помещения. В полу был выложен широкий рунный круг, собранный из светлых металлических полос, а в самом центре стояла неглубокая чаша с водой, настолько спокойной, что поверхность напоминала тёмное зеркало. По внешнему краю круга возвышались три каменных столбика высотой по колено. Первый оставался гладким, второй покрывали поперечные борозды, на третьем была вырезана спираль, уходившая от основания к плоской вершине.

За узким столом у стены сидел пожилой мужчина с редкими седыми волосами и длинным лицом. Ци в нём текла медленно и плотно, заполняя меридианы до самых пальцев; шестая ступень давно устоялась и обрела ту законченность, которая появляется после многих лет жизни на одном уровне. Рядом стояла женщина лет тридцати в сером рабочем кафтане, державшая под мышкой деревянную дощечку с закреплённым листом. Оба посмотрели на меня сразу после открытия двери, причём женщина задержала взгляд на плечах, а пожилой мужчина сосредоточился на груди и несколько мгновений кажется слушал течение Ци.

— Кай из Верескового Оплота, кузнец, восьмая ступень по слову привратного мерщика, — прочитал он с листка, который передал служка. — Прибыл из земель Лиги, временно живёт в Постоялом Ряду, состоит под дознанием Оттона Мерка. Артефакт объявлен при входе и сдан караулу. Фамильяр оставлен за дверью.

Последнюю фразу он произнёс с едва заметной усталостью, затем положил лист перед собой и указал на круг.

— Встаньте между чашей и столбиком со спиралью. Ступни поставьте на медные знаки. Руки держите свободно. После моего слова пустите Ци обычным течением и сохраняйте привычный ритм дыхания.

Я вошёл в круг. Подошвы сразу почувствовали лёгкую вибрацию, которая поднималась из пола и уходила в голени, словно в глубине башни вращался огромный жернов. Медные знаки под ногами были прохладными. Чаша находилась в двух шагах впереди, и в её воде отражались лампы, вытянувшиеся в три дрожащие полосы.

— Больно будет? — спросил я.

— Давление может показаться неприятным, — ответил мерщик. — Круг подхватит наружный слой потока и проведёт его через столбики. Держать Ци взаперти в этот миг опасно. Попытка усилить течение тоже исказит показание и приведёт к повтору.

— Понятно.

Мужчина положил ладонь на медную пластину, врезанную в стол, и замкнул пальцы вокруг небольшого выступа. По полосам круга пробежал тусклый свет, вода в чаше вздрогнула, а вибрация под ногами сделалась ощутимее. Я выдохнул и позволил Ци двигаться обычным путём. Поток поднялся от Нижнего Котла, вошёл в костные каналы и разошёлся по телу, следуя ритму Костного Очага, который продолжал свою работу независимо от моей воли. Инь прошла тонкой прохладной прослойкой, удерживая жар в равновесии, после чего энергия вернулась к центру.

Круг отозвался сразу. Вода покрылась мелкой рябью, гладкий столбик потемнел от основания до вершины, а борозды на втором начали одна за другой наполняться белёсым светом. Женщина у стены стала быстро отмечать происходящее на листе. Мерщик смотрел на чашу, слегка приоткрыв рот, и время от времени переводил взгляд на спиральный столбик, который пока сохранял прежний цвет.

Давление пришло спустя несколько вдохов. Камень словно ухватил внешний слой моей Ци и осторожно потянул наружу, пробуя силу потока. Ощущение напоминало работу тугих мехов, когда воздух уже сжат в коробе и вся конструкция сопротивляется следующему движению. Я расслабил плечи и продолжил дышать. Костный Очаг почувствовал отток и ответил сам, послав по перестроенным каналам новую волну энергии.

Вода в чаше поднялась низким куполом.

Мерщик выпрямился. Женщина перестала писать и посмотрела на поверхность, которая держалась выше краёв на два пальца, сохраняя цельность. Спиральный столбик коротко дрогнул, после чего по вырезанному желобу побежала тонкая багровая линия.

— Ровнее течение, — произнёс мужчина.

— Оно и так ровное, — ответил я.

Он нахмурился и сильнее сжал выступ на пластине. Давление круга возросло. Внешний слой потока потянулся к медным полосам, и Костный Очаг снова восполнил убыль, сохранив прежнюю плотность Ци. Вода поднялась ещё выше. Багровая линия достигла середины спирального столбика и замерла, затем рядом с ней возникла вторая, направившаяся вниз.

Женщина шумно вдохнула.

— Обратный отклик будто бы, — сказала она. — Контур получил вторую волну без нового импульса от вас.

— Вижу, — сухо отозвался мужчина и повернулся ко мне. — Вы используете технику накопления во время замера?

— Сейчас работает только естественная циркуляция Ци.

— Естественная циркуляция следует за дыханием. У вас второй выброс прошёл на выдохе и сохранил прежний напор.

Я прислушался к себе. Нижний Котёл оставался спокойным, Очаг Равновесия удерживал течение без малейшего сбоя, а перестраивающиеся костные каналы продолжали принимать Ци и возвращать её в общий поток. Костный Очаг действительно жил собственным ритмом, который давно перестал полностью зависеть от дыхания.

— Энергия восстанавливается сама, — объяснил я. — Такой круг установился после перехода на восьмую ступень. Я управляю его силой, само движение поддерживает тело.

Мерщик медленно разжал пальцы. Свет на полу погас, давление исчезло, однако вода в чаше опускалась непривычно долго. Багровые линии на спиральном столбике остались видны ещё несколько мгновений и сошлись возле основания, образовав замкнутое кольцо. Женщина смотрела на него, забыв про дощечку.

— Восьмая подтверждена, — произнёс мужчина после долгой паузы. — Верхняя половина ступени. Давление приближается к порогу девятой. Внутренний круг сохраняет отдельный ритм и поддерживает плотность при внешнем оттоке.

— Это помешает записи, на что-то влияет?

Мерщик промолчал, поднялся из-за стола и подошёл к спиральному столбику. Он провёл пальцами по вырезанному желобу, коснулся основания и осмотрел ладонь, словно ожидал увидеть на коже след. Потом присел возле чаши и дождался, пока вода окончательно успокоится.

— Сколько замеров вы проводили после прорыва? — спросил он.

— Ни одного. В Соль-Арке я впервые попал в учреждение, где измеряют ступень при помощи камня и воды.

— Кто засвидетельствовал ваш переход на восьмую?

— Никто, я сам способен определять ступень, и любой знакомый мне сильный практик подтверждал мою ступень так же.

Мужчина помолчал, затем вернулся к столу, перечитал бумагу и задержался на строке.

— Ваши слова о создании оружия для охоты уже находятся в деле Серого Дома?

— Да. Послезавтра состоится очная встреча с людьми, которые могут их подтвердить.

Мерщик кивнул, взял перо и поставил на листе несколько знаков. Писал он медленно, прижимая кончик так сильно, что перо царапало бумагу. Женщина подошла ближе, заглянула ему через плечо и тихо спросила, потребуется ли второй замер. Мужчина ответил ей взглядом, после чего перевернул лист чистой стороной вверх и провёл посередине короткую черту.

— Повтор даст тот же результат, — сказал он. — Установка исправна, вода свежая, столбики откликнулись согласно порядку. Спорным остаётся разряд внутри Верхнего списка. При обычной восьмой ступени поток ослабевает под тягой круга. При девятой он продавливает контур наружу. Ваш поток удержал плотность за счёт внутреннего источника, и установка прочитала это как приближение к девятой.

— Запишите восьмую с пометкой, — предложил я. — Она соответствует моему состоянию.

— Пометка в Верхней книге имеет последствия. По ней определяют порядок призыва и меру надзора. Подпись под спорной записью ставит смотритель, а за её верность отвечаю я.

Он говорил спокойно, хотя прежняя служебная размеренность исчезла. Перед ним будто возникло редкое дело, способное обернуться взысканием, и вся осторожность человека, много лет отвечавшего за одну строку в книге, собралась вокруг этого листа.

За дверью раздался требовательный треск Пыха. Затем служка что-то сказал ему успокаивающим голосом, получил громкий писк и зашуршал ногами.

Мерщик поставил перо в чернильницу и повернулся к женщине.

— Закройте круг. Лист Верхнего списка оставьте без числа.

Она замерла с дощечкой в руках.

— Вызвать смотрителя?

Пожилой мужчина снова посмотрел на меня, затем на замкнутое кольцо, едва заметно проступавшее у основания спирального столбика.

— Восьмая ступень подтверждена. Плотность у верхнего порога, внутреннее восстановление аномальное. По военному положению подобная запись проводится в присутствии поверенного Грифонов. Дождитесь его здесь.

Служка появился в проёме прежде, чем мерщик успел повторить сказанное. Пожилой мужчина назвал ему имя и должность, велел идти боковым ходом через нижний двор, добавил, что дело касается Верхнего списка, и служка исчез так быстро, что дверь ещё качалась, когда его шаги затихли в проходе. Женщина с дощечкой отложила лист, на котором осталась незаполненная строка с числом, и посмотрела на меня с выражением человека, вынужденного сообщать неприятное.

— Выйдите из круга, мастер Кай. Оставайтесь здесь до прихода поверенного.

Я перешагнул через светлую металлическую полосу и остановился у стены, где камень оказался холоднее воздуха. Женщина принялась сворачивать работу: убрала дощечку в нишу, накрыла чашу с водой полотняным кругом, обошла столбики и провела ладонью по каждому, проверяя остывший металл. Пожилой мерщик собирал бумаги в стопку, выравнивая их постукиванием о столешницу, и всё это делалось в полном молчании, без единого слова между ними, отчего тишина в круглой комнате сделалась плотной и осязаемой.

Ум мой тем временем занялся привычным делом и принялся раскладывать передо мной возможные исходы, начиная с самых скверных. Приостановленная запись превращалась в задержание, задержание уводило меня коридором вниз, спутники оставались в приёмной зале без бумаги на руках, а послезавтрашняя очная ставка в Сером Доме проходила без меня. Я поймал себя на середине этой цепочки и мысленно усмехнулся, поскольку знал за собой такую особенность давно. Голова всегда выбирает худший вариант из возможных, называет его вероятным и предлагает готовиться именно к нему. Наблюдение за самим этим механизмом действовало на меня успокаивающе лучше любого дыхательного упражнения, и я вернулся в круглую комнату целиком: холодный камень под лопатками, запах горелого масла, слабый гул из глубины башни, стук бумаг о столешницу.

За дверью раздался тонкий встревоженный треск. Пых сидел там уже слишком долго и явно успел отвыкнуть от одиночества за дни, проведённые на плече Ульфа. Треск повторился настойчивее, потом послышалась короткая возня, и служка у входа сказал зверьку нечто примирительное, получив в ответ высокий обиженный писк.

— Замеров больше не будет? — спросил я.

Пожилой мерщик поднял голову от бумаг.

— Круг закрыт.

— Тогда я заберу своего зверя. Он там один и волнуется.

Мужчина отвлёкся от стопки листов, коротко кивнул и снова опустил взгляд, показывая всем видом, что вопрос его сейчас занимает меньше всего на свете. Я поблагодарил, вышел в проход. Пых поднялся в корзинке на задние лапы задолго до того, как я протянул руку. Он взбежал по рукаву на плечо одним движением, устроился у шеи, обвил лапы хвостом и притих, обдавая кожу теплом. Отчитывать меня за оставление он видно передумал, ограничившись коротким укоризненным треском в ухо.

Я вернулся к стене и позволил себе честно признать одну вещь. Сколько бы весёлого спокойствия я ни изображал с самого утра, этот город выбил меня из равновесия основательно. Замер должен был занять минут десять и закончиться биркой на шнурке, а вместо этого лист Верхнего списка лежал на столе без числа, и путь, ради которого мы прошли море, Вольные Города и пограничную заставу, рисковал остановиться в круглой комнате без окон прежде, чем успел начаться.

Значит, поверенный Грифонов. Дом Грифонов держал в столице военную часть любого дела, и человек, приставленный им к Верхнему списку, приходил сюда ради воинского учёта. Разговор пойдёт о службе, о призыве, о том, где меня искать в час, когда столице понадобится тот, кто способен переломить ход схватки. Возможно, случится и нечто такое, чего я предвидеть сейчас никак не могу. Держаться следовало выбранной линии и не сходить с неё ни на шаг: я кузнец, сила моя живёт в металле, городу от моего молота будет больше пользы, чем от моего места в строю.

Честность требовала признать и обратную сторону этой линии. Ремесло ремеслом, а восьмая ступень с плотностью у порога девятой годится для любого применения, о котором её обладатель захочет подумать. Сила не разбирает, кто перед ней стоит, и слепок её на воде круга прочтёт всякий, кто хоть немного разбирается в подобных вещах. Ставку в разговоре сделают именно на это, и делать её будут умело.

Дверь отворилась.

Вошедший оказался человеком лет сорока пяти, среднего роста, сложенным сухо и плотно, с той экономной посадкой головы на шее, которая появляется у людей, много лет носивших наплечники. Чёрный плащ с бурой подкладкой он снял ещё в проходе и держал перекинутым через локоть, оставшись в тёмном кафтане без украшений, если не считать нашитого на груди грифона, вышитого чёрной нитью по чёрному сукну и заметного лишь под прямым светом. Лицо у него было длинное, гладко выбритое, с глубокими складками у рта и с глазами настолько неподвижными, что по одному этому лицу заранее читалась скупость на слова. Ци он держал свёрнутой плотно, седьмая ступень ощущалась в моём восприятии ровным слоем.

Я коротко кивнул.

Он ответил тем же и двинулся вокруг меня, разглядывая плечи, кисти рук, посадку ступней, шею, и делал это с внимательностью человека, выбирающего лошадь на осеннем торгу. Пых на моём плече вжался в воротник и умолк.

— Докладывайте, — сказал он мерщику.

— Восьмая ступень подтверждена, — начал пожилой мужчина. — Плотность потока стоит в верхней половине разряда и вплотную подходит к порогу девятой. Внутреннее восстановление идёт через костную циркуляцию и сохраняет напор при внешнем оттоке, чего наша установка прежде не встречала. Стихийный состав двойной. Огонь ведущий, Инь идёт вторым слоем, причём слои эти не сталкиваются, а держатся в одном круге, отчего вода приняла форму купола вместо обычной ряби. Спиральный столбик дал обратный отклик без нового импульса с моей стороны и замкнул кольцо у основания.

— Дальше.

— Отклик пришёл рывком. — Мерщик помолчал, подбирая слова. — При замере обычного ремесленника поток растекается ровно и мягко, поскольку человек всю жизнь вливал его в металл и в живое существо им не бил. Здесь круг получил короткий собранный толчок, который тело выдало само, без воли хозяина, как рука отдёргивается от огня. Такое приходит от многолетнего боевого применения. Записан он кузнецом, и я в кузнечном его умении не сомневаюсь. Только этой силой он работал далеко не по одному лишь железу.

Поверенный хмыкнул. Звук вышел коротким и сухим, а в неподвижных глазах его при этом что-то зажглось, будто внутри повернули маленький винт. Он прошёл к стене, взял стоявший там табурет, поставил его посреди комнаты возле погасшего круга и оглянулся на мерщиков.

— Оставьте нас.

Пожилой мужчина посмотрел на меня, женщина посмотрела на меня, и оба вышли молча, притворив за собой дверь.

Человек этот устроился на табурете основательно, положил ногу на ногу, сцепил пальцы на животе и откинул голову чуть назад, чтобы смотреть на меня снизу вверх без неудобства для шеи. Плащ он опустил на колено, бурая подкладка легла складкой, единственным цветным пятном во всей этой серой комнате. Глаза у него блестели блеском, что появляется у человека, добравшегося наконец до занятного дела после долгой череды однообразных.

Напряжение в круглой комнате висело плотно и неприятно, и всё во мне отзывалось на этот взгляд коротким инстинктивным сопротивлением, поскольку так смотрят на предмет, который предстоит взвесить, оценить и приспособить к чужой нужде. Я позволил этому чувству побыть внутри и посмотрел на человека внимательнее. Передо мной сидел служащий, много лет исполняющий одну и ту же обязанность — обязанность эта досталась ему такая, что всякий проходящий через его руки чувствует себя товаром. Работа у него была именно такой, и вины его в этом я не находил.

— Ролан Вехт, поверенный Дома Грифонов при Верхнем списке, — сказал он, в скупом голосе, при всей отрывистости, звучала настоящая учтивость. — Я здесь ради трёх вопросов, мастер Кай. Отвечайте на них так пространно, как вам будет угодно. Чем полнее ваш ответ, тем лучше для вас, поскольку краткость оставляет в бумаге пустые места, а пустые места после заполняют посторонние люди по собственному разумению.

— Хорошо, — ответил я. — Мне скрывать нечего. Спрашивайте.

Он кивнул и несколько мгновений собирал первый вопрос, будто складывал его из готовых частей.

— Где вы получали воинскую выучку и в каких сражениях участвовали? Опишите свой боевой опыт.

Я замолчал.

Внутри у меня в тот же миг развернулась вереница картин, которые я много лет держал сложенными и перевязанными, как старые чертежи в дальнем углу мастерской. Обледенелый гребень стены Чёрного Замка и Ржавый Бес, поднимающий кувалду над моей головой. Частокол Верескового Оплота, серый хитин, лезущий через край, и гвизармы, уходящие в брюха. Пыльная седловина Иль-Ферро, где Сольфар вышел из горы, и два «Жала» в моих руках. Каверна Маэстро Ферро. Каждая из этих картин тянула за собой имена, названия и обстоятельства, и каждое из этих названий в комнате Дома Сильных начинало жить собственной жизнью. Вересковый Оплот вёл прямиком в Каменный Предел, откуда я бежал под чужим именем от людей Мариуса Костолома. Иль-Ферро означало оборону вражеского острова против кораблей той самой Короны, к которой я нынче просился под руку.

Круг воли моей не читал и историй моих не знал. Обо всём случившемся мог рассказать один лишь я, и рассказывать имел право теми словами, какие сам сочту нужными. Эта мысль придала мне устойчивости.

Я сделал полшага вперёд.

— Я кузнец. Воинской выучки у меня нет вовсе. Драться меня никто и никогда не учил, потому что дело это от меня далеко и близким мне так и не сделалось.

— И всё же круг показал иное, — произнёс Вехт. — Опыт у вас имеется, причём опыт частого и плотного выброса Ци в схватке.

— Позвольте сказать об этом как ремесленник. — Я говорил спокойно и негромко. — Я много лет работаю с металлом и с рунами, знаю, как ложится вязь, как ведёт себя амальгама и отчего один и тот же знак в разной оправе даёт разный отклик. Всякая рунная работа зависит от чистоты носителя, от геометрии русла и от состояния того, кто в неё входит. Утверждать наверняка, что именно показывает такая вязь, я поостерёгся бы даже у собственной наковальни, где сам всё вырезал своей рукой.

Он прищурился, и на длинном лице его впервые проступило нечто похожее на удовольствие.

— Круг этот стоит здесь сто шестьдесят лет, мастер Кай, и заложен по началам, что достались нам от Строителей. Люди те понимали в устройстве потоков поболее нынешних. За все годы он ошибся дважды, причём в обоих случаях виною был сор в чаше. — Он помолчал. — Стало быть, вы утверждаете, что боевого опыта у вас нет?

— Боевой опыт я отрицать не стану, — сказал я. — Он у меня есть. Только величина его далеко не такова, какой её здесь рисуют. Человек, полезший в схватку без выучки, обыкновенно кончает жизнь в первой же схватке, и вам это известно лучше моего, поскольку вы служите при Доме, который такой выучкой и занимается.

Я улыбнулся ему, глядя в неподвижные глаза.

Вехт хмыкнул.

— Отсутствие обучения бывает лишь на словах. — Он повёл ладонью, будто отодвигая мою улыбку в сторону. — Я прочёл вашу запись перед тем, как войти. Отец ваш числится потомственным охотником. Арвальд, если память мне служит. Человек, судя по всему, крепкий и уважаемый. Вожак.

Внутри меня что-то шевельнулось оттуда, где давно уже стояла тишина. Мальчишка, который носил это имя как единственное своё богатство, отозвался вдруг очень отчётливо, и вместе с ним поднялась вся та смесь гордости и горечи, которую я считал давно улёгшейся. Она жила во мне до сих пор тихо, не тревожа, пока чужой человек не назвал имя вслух.

— Отец ушёл, когда я был ребёнком, — сказал я. — Передать мне он ничего не успел. После его смерти охотники Оплота отказались иметь дело с пустышкой, каковой меня признали у Обелиска. Себя я нашёл в кузнечном ремесле.

— Пустышкой, — повторил Вехт. — Занятное слово для человека, который стоит нынче в этой комнате, и круг под ним показывает подход к девятой ступени.

Я усмехнулся, усмешка вышла горькой.

— Для меня самого это долго оставалось загадкой. Правда состоит в том, что дыхание Ци и чувство потоков пришли ко мне у наковальни. Дар мой раскрылся в железе, и оттуда же пошла копиться Закалка.

Он кивнул. Кивал он долго, опустив подбородок и глядя куда-то в погасший круг, по этому кивку я понял, что ответ мой пришелся ему в нужное место.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Вернёмся к вашему опыту.

— Разумеется. — Я подобрал слова заранее. — Мир суров, и мне доводилось применять свою силу против живых существ, желавших моей смерти. Впервые это случилось в Вересковом Оплоте, в Каменном Пределе, когда на поселение вышел рой падальщиков. Скверна из глубин тогда только набирала силу, и мы держали частокол тем, что успели выковать. Я защищал деревню, в которой вырос.

— Дальше.

Я внутренне выдохнул, поскольку он прошёл мимо Оплота, не задержавшись.

— Дальше я работал кузнецом в Чёрном Замке. Из гор поднялось существо, которое звали Матерью Глубин, и при подходе к городу оно помутило рассудок людям в стенах. Один человек, мастер Брандт, потерял себя окончательно. По Закалке он стоял выше меня на несколько ступеней, а после помрачения сделался сильнее прежнего. Я принял бой и почти его проиграл. Спасло меня то, что охотник по имени Йорн достал ядро твари. Едва ядро погасло, Брандт лишился чужой силы и способности драться.

— Отчего этот мастер напал именно на вас? — Голос Вехта остался ровным, и в этой ровности я услышал, что он видит недосказанное.

Я застыл на короткое мгновение и тут же взял себя в руки.

— Оттого что при жизни своей человеческой он меня крепко не любил. Помрачение сняло с него последнее, что удерживало, и он пошёл к тому, кого ненавидел.

Вехт молчал. Он отвёл глаза в сторону, обдумывая услышанное, и по лицу его прошла та работа мысли, которую я привык видеть у людей, складывающих чужой рассказ с чем-то уже известным им самим. Потом он снова посмотрел прямо.

— Что было после?

Я понял, что за минуту наговорил боевого опыта на целый послужной список, и понял ещё, что останавливаться поздно.

— После того боя я остался с разорванными меридианами. Главное же, у меня встала пробка в Нижнем Котле, и доступ к силе закрылся полностью. Пять лет я прожил без Ци, деревенским кузнецом на южном побережье, и ковал рыбакам крючья.

— А затем вдруг девятая ступень, — обронил Вехт сухо, в сухости этой скользнула откровенная насмешка.

— Восьмая, — сказал я, улыбаясь, поскольку видел этот приём насквозь. — Затем был Иль-Ферро. О том, что случилось со мной на острове, вам должно быть известно, если вы успели пробежать мой лист глазами.

— Да-да-да, — быстро проговорил он и повёл ладонью. — Хорошо. Отвечаете вы складно, и складность ваша держится на логике. Больше мучить вас этим не стану. Выходит из всего сказанного, что силу свою вы применяли для защиты, что всякая схватка давалась вам тяжело и что боя вы никогда не искали.

— Именно так.

— Хорошо, — повторил Вехт. — Хорошо.

Он поднялся с табурета неторопливо, оправил кафтан и подошёл ко мне вплотную, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Снизу вверх он смотрел долго, а в неподвижных глазах его я не увидел ни угрозы, ни любопытства.

— Доводилось ли вам убивать человека? — спросил он тихо.

Я сглотнул прежде, чем успел себе это запретить.

Сперва внутри осталось пусто, а потом поднялось то самое: тесная каверна в горе, чужая шея под моей ладонью, шипение кожи и запах палёного мяса, тело, сползающее по стене кучей. Следом за картиной пришёл трезвый расчёт. Ответ мой мог попасть в книгу и повлиять на всё дальнейшее, а умолчание выглядело удобным. Только в этом городе жил Брок, герой Альдории с королевской цепью на шее, и Брок знал о той ночи в штольне всё до последней подробности. Одного его слова хватило бы, чтобы поймать меня на лжи перед Домом Грифонов и Серым Домом разом.

— Да, — сказал я. — Единожды.

— Что вы почувствовали?

— Я почувствовал удовлетворение от того, что сумел защитить себя и своих людей.

Голос мой прозвучал ровно и сухо, но всё же внутри поднималось раздражение, поскольку человек этот лез туда, куда посторонним ходу нет. Делал он это со спокойствием мастера, разбирающего чужой механизм.

— Ци ваша пришла в движение, — заметил Вехт, чуть склонив голову. — Вы раздражены. Ярость там стоит такая, какой хватило бы на берсерка, и лёд её держит.

— Всё верно, — ответил я, стараясь говорить спокойно.

Он молчал, глядя мне в глаза, молчание это тянулось долго. Пых на моём плече не издавал ни звука.

— Вы защищали себя, — произнёс он наконец очень медленно, будто вёл резцом по мягкому металлу и следил за каждой крупицей. — Готовы ли вы сражаться и убивать за Альдорию, если того потребуют Корона и ваш правитель?

— Это второй вопрос? — спросил я.

— Это третий, — сказал Вехт. — Я решил, что задать его следует прежде остальных.

— Защищать Альдорию по одному лишь приказу я не обещаю, — ответил я после короткого раздумья, удерживая взгляд Ролана Вехта. — Корона для меня пока остаётся именем на бумаге, а правителя своего я видел только на монетах. Клятва в таких обстоятельствах выйдет пустой, и вы первым услышите пустоту в моих словах. Я стану защищать людей и место, которые признаю своими, и тогда пойду до конца, поскольку иначе жить не умею. В Соль-Арк я пришёл ради ремесла, и мой молот принесёт Короне куда больше пользы, чем кулаки. Такой ответ у меня есть. Другого сегодня дать не могу.

После моих слов в Весовой стало так тихо, что я услышал, как потрескивает фитиль ближайшей лампы. Пламя тянулось вверх тонким жёлтым язычком, возле обгоревшего края собиралась капля масла, и даже Пых замер у меня на плече, втянув усики. Ролан Вехт продолжал смотреть мне в лицо с неподвижностью человека, который будто уже услышал главное, теперь же проверял, не начну ли я торопливо смягчать сказанное. Желание добавить несколько удобных слов возникло почти сразу. Я позволил ему пройти и раствориться. Всё, что следовало сказать, уже прозвучало, а попытка поправить собственный ответ превратила бы его в плохо подогнанную заплатку.

Вехт разомкнул пальцы, лежавшие на животе, потёр большим пальцем костяшку другой руки и медленно отступил на шаг. По его лицу всё ещё невозможно было понять итог, однако тяжесть в комнате ослабла, словно кто-то приоткрыл заслонку над очагом и дал жару уйти в трубу.

— За двадцать лет при Верхнем списке я выслушал достаточно людей, присягавших без запинки, — произнёс он, подходя к столу мерщика. — Они называли Корону матерью, короля отцом, а себя его верными псами, готовыми лечь под копыта по первому слову. Через год один из таких торговал сведениями о караулах. Другой исчез вместе с жалованьем своей сотни. Гладкая присяга часто стоит дешевле медяка, поскольку человек заранее выучил её ради того, чтобы получить нужную бумагу. Ваш ответ способен доставить хлопоты писцам, зато мне с ним работать легче.

Он придвинул лист Верхнего списка и взял перо. Чернила легли густо, с блеском, и я видел перевёрнутые строки, хотя разобрать почерк с моего места не мог. Вехт писал медленно, останавливаясь после каждой фразы, будто проверял вес слов прежде, чем оставить их в книге. Закончив, он окликнул мерщика и помощницу. Они вошли, подошли к нему. Он повернул лист к мерщику и прочёл запись вслух, сверяя её с результатом Весовой:

— Восьмая ступень, верхний порог. Внутреннее восстановление особого типа. К строевой службе расположения не проявляет. Ценность для Короны ремесленная, чрезвычайная. Воинский учёт сохраняется по общему уложению Верхнего списка.

Последняя строка была ожидаемой. Полной свободы город мне всё равно давать не собирался, но теперь я хотя бы видел длину цепи, которую он пытался закрепить на моей ноге. Она позволяла дойти до мастерской и встать у собственного горна. На первое время этого хватало.

Я ждал подвоха почти с той минуты, когда переступил порог Дома Сильных, представляя себе чиновника, который услышит лишь слово «восьмая» и сразу начнёт прикидывать, в какой отряд меня удобнее поставить. Вместо такого человека я встретил усталого профессионала, хорошо знавшего цену лёгким клятвам. Утром похожее чувство возникло в кабинете Оттона Мерка. Дважды за один день казённая оправа раскрывалась, и внутри обнаруживался человек, любящий своё дело достаточно сильно, чтобы видеть собеседника по-настоящему. Соль-Арк всё ещё давил камнем и бумагой, однако давление перестало казаться безликим. У каждого стола сидел кто-то живой, со своим опытом и своим мерилом правды.

— Кажется, вы пропустили второй вопрос, — сказал я, когда Вехт вернул перо в чернильницу. — Сначала их было три. Про опыт вы спросили, затем сразу перешли к готовности служить Короне. Или вопрос об убийстве считался вторым?

Вехт снял со спинки табурета плащ и расправил бурую подкладку ладонью.

— Вопросов к вам будет много, мастер Кай, и сегодняшний разговор составляет лишь начало. Железный Кулак уже держит ваше дело у себя. Дом Грифонов теперь тоже знает ваше имя. Вскоре о вас узнают люди, чья обязанность начинается там, где заканчивается городская стена. Отвечать придётся в подходящее время и в подходящем месте. Сегодня я услышал достаточно, чтобы ваша запись получила число, а вы — бирку.

Слова прозвучали буднично. Оттого предупреждение ощущалось серьёзнее. Вехт явно не пытался напугать меня будущими допросами; он сообщал порядок, по которому жил этот город, и в этом порядке человек моей ступени уже не мог раствориться среди трёхсот тысяч жителей. Я кивнул, принимая сказанное, после чего пожилой мерщик поставил под записью свою подпись, помощница добавила знак Весовой, а Ролан Вехт приложил к бумаге тяжёлую печать Дома Грифонов. Металл ударил по столу глухо, и звук прошёл по круглой комнате короткой волной.

— Теперь в залу, — сказал мерщик. — Писец завершит запись и выдаст бирку. Поверенный обязан присутствовать до окончания всех действий по Верхнему списку.

— Обязан, — подтвердил Вехт с выражением человека, которому устав только что напомнил о лишней четверти часа жизни. — Потому идёмте, мастер. Ваш зверь уже прожёг взглядом половину моих пуговиц, и мне любопытно увидеть, как столичные писцы станут вписывать его в закон.

Пых действительно следил за ним с предельным вниманием. Услышав, что речь идёт о нём, зверёк поднялся на задние лапы и издал сухой треск. Вехт ответил ему сдержанным кивком, словно перед ним находился ещё один практик Верхнего списка, после чего открыл дверь и первым вышел в узкий проход.

В приёмной зале люди по-прежнему ждали у оград. Малый список продвинулся едва заметно, Средний продолжал жить своей неторопливой жизнью, и только правый стол пустовал. Наше появление снова собрало взгляды, а присутствие поверенного Грифонов заставило писцов распрямить спины. Тот, который начинал мою запись, принял лист обеими руками, прочёл заключение, сравнил подписи и достал из-под стойки узкую металлическую пластину. Бирка была величиной с два сложенных пальца, края её закруглили, а в верхней части пробили отверстие под шнурок. Писец уложил пластину на малую наковаленку, выбил несколько знаков тонкими штемпелями и протянул её женщине за соседним столом, которая покрыла углубления тёмным составом. Через несколько мгновений моё имя и отметка Верхнего списка стали видны даже издали.

— Носить при себе постоянно, — зачитывал писец, пока женщина сушила состав над лампой. — При перемене жилья известить квартального до следующего боя Часов. При выходе из города предъявлять у ворот. В период военного положения являться в Дом Сильных один раз за полный месяц для подтверждения места пребывания. Утрата бирки требует немедленного заявления. Умышленное сокрытие утраты рассматривается как уклонение от учёта.

Он говорил тем ровным голосом, каким люди читают один и тот же текст по сотне раз, затем положил готовую пластину перед собой и перевёл взгляд на Пыха.

— Теперь фамильяр. Углевик огнистый, окрас пламенный, кличка Пых. Владелец Кай из Верескового Оплота, Верхний список. Ответственность владельца распространяется на всякое нарушение городского закона, совершённое зверем, а также на вред, причинённый фамильяру по недосмотру владельца.

— Ему все-таки тоже положена бирка? — спросил я, вспомнив прежний разговор.

— Положена, — ответил писец. — Зверю её вешать не требуется. Владелец носит обе. Закон исходит из того, что фамильяр не умеет предъявлять бумагу караулу.

— Этот, может статься, сумеет, — заметил я. — Только брать её обратно откажется.

Писец пропустил замечание мимо ушей и достал вторую пластину, размером в половину первой. На ней появился знак духовного зверя и короткая запись с именем владельца. Вехт стоял возле стойки, держа плащ на локте, и наблюдал за работой с первым проблеском развлечения в неподвижных глазах.

— Я ещё хотел уточнить владельца, — сказал я. — Большую часть времени Пых проводит с Ульфом, который ждёт нас снаружи. Он его кормит и понимает лучше всех.

— Какой разряд у названного Ульфа? — спросил писец.

— Ступени у него нет.

— Владеть фамильяром он по закону не может. Духовная тварь записывается на практика, способного удержать её силой собственной Ци в случае помрачения ядра. Человек без Закалки может считаться смотрителем при звере. Ответственность всё равно останется на вас.

Пых в этот миг показательно раздулся на моём плече, шерсть его налилась багровым светом, а из кончика хвоста сорвалась искра. Она легла прямо на ведомость и прожгла возле строки маленькую круглую дыру. В воздухе запахло подпалённой бумагой. Писец посмотрел на дымящийся край, взял щепоть песка и засыпал прожжённое место, сохранив прежнее выражение лица.

— Впишем как первое предупреждение фамильяру, — сообщил он после короткого раздумья. — Последующие повреждения казённых ведомостей облагаются платой за новый лист.

Ролан Вехт кашлянул в кулак. По тому, как дёрнулась глубокая складка возле его рта, я понял, что кашель прикрывал смех. Пых же уселся с видом существа, полностью удовлетворённого итогом первого знакомства с городской властью.

Писец выбил на малой бирке последний знак, вытер металл тряпицей и положил обе пластины рядом. В этот момент из боковой двери вошёл караульный, несущий свёрток с Древним Духовным Камнем. Следом за ним появились двое практиков, которых я видел в Малом списке: один носил кожаную куртку торговой охраны, второй пришёл в простой рубахе с вышитым знаком мельницы. Оба выглядели озадаченными тем, что их внезапно позвали свидетельствовать возврат чужого имущества.

Писец развернул опись, сверил узел на ткани и показал печать присутствующим. Караульный разрезал шнур, раскрыл свёрток, и прозрачно-голубой кристалл лёг на серое полотно. Оранжевые прожилки внутри дрогнули под светом ламп. Охранник торговцев тихо присвистнул и тут же сделал вид, что просто прочищал горло.

— Артефакт духовный, стихийный состав двойной, — прочёл писец. — Внешних повреждений при сдаче не установлено. Состояние при возврате соответствует состоянию при приёме. Свидетели подтверждают целостность упаковочной печати.

Оба практика по очереди коснулись края листа и назвали свои имена. Писец внёс их в нижнюю строку, после чего подвинул камень ко мне. Я взял кристалл и ощутил знакомое течение под гладкой поверхностью. Холодная глубина откликнулась на Огонь в моих каналах, и Очаг Равновесия принял этот отклик спокойно.

— По военному уставу опись артефакта данного разряда направляется в Дом Тайных Троп, — добавил писец тем же будничным тоном, словно сообщал о цене чернил. — Копия останется в хранилище Дома Сильных. При отчуждении вещи владелец обязан уведомить квартального либо ближайшую палату учёта.

Я завернул камень и убрал под рубаху.

— Понятно.

Внутри это короткое слово отозвалось тяжестью. Ещё утром кристалл существовал только для меня и моих спутников. Теперь у него появилась строка в казённой ведомости, а строка уже отправлялась в Дом Без Окон. Бумага Соль-Арка обладала собственной жизнью: покидала один стол, проходила через чужие руки и открывала двери людям, которых владелец записанной вещи никогда не видел. Камень следовало поглотить при первой безопасной возможности. Любопытство Тайных Троп могло принять любую форму, и ждать, пока оно постучит в дверь гостевого дома, я не собирался.

Свидетелей отпустили. Писец занялся окончательным заполнением книги, а я повернулся к Вехту, который уже накинул плащ на плечи и собирался уходить.

— У меня остался вопрос, связанный с городским запретом на применение Ци. Работа у горна подпадает под него? Я вливаю силу в металл, иногда веду поток через рунные русла. Для мастера моего направления это часть ремесла.

Вехт задержался возле боковой двери и посмотрел на меня с живым профессиональным интересом, который прежде появлялся у него только во время доклада мерщика.

— Закон смотрит на направление потока и место его завершения. Когда Ци входит в заготовку и остаётся внутри металла, действие считается ремесленным. Когда поток покидает рабочее место и воздействует на человека либо городское имущество, начинается применение силы. Помещение при этом должно иметь цеховое дозволение, где указывается характер ремесленных техник. Для практика Верхнего списка требуется отдельная отметка о работе с плотными потоками. Мастерская должна быть тоже соответствующего порядка и категории.

— Значит, в арендованном сарае я пользоваться Ци у горна не смогу.

— Сможете, если желаете получить обвинение в устройстве незаконного места духовной практики, — сухо ответил Вехт. — Мастерская должна быть зарегистрирована. Цех обязан осмотреть горн и внести ваши способы работы в дозволение. После этого металл можете насыщать в пределах двора. За всякий выброс за границы двора спросит Железный Кулак.

Он кивнул на прощание и скрылся за дверью.

Один вопрос решился и тут же поднял следующий. Чтобы легально ковать с Ци, мне требовался собственный двор. Для двора требовалось дозволение цеха. Без дозволения моё ремесло лишалось большей части того, что делало его моим. Соль-Арк успел связать горн с бумагой прежде, чем я нашёл сам горн, и от этой мысли хотелось рассмеяться. В здешнем городе даже огню полагалось сперва отметиться у писца.

Мне передали две бирки и заставили расписаться в книге. Я убрал пластины в кошель, прижал ладонью камень под рубахой и отошёл от стойки, освобождая место следующему человеку. Только теперь удалось оглядеть залу целиком.

Эйра и Торн всё ещё находились возле ограды Среднего списка. Торн стоял у столба, придерживая перевязь, а Эйра разговаривала с писцом. По напряжению её плеч я понял, что разговор ходит по кругу. Писец задавал вопрос, Эйра отвечала, после чего тот листал книгу и возвращался к уже сказанному. Когда я подошёл ближе, он в третий раз спросил, кто допустил её к горну на Штормовой Гряде и на каком основании женщина получила право на кузнечное ремесло.

Рядом со мной стоял мужчина лет тридцати в дорожном плаще. На шее у него висела свежая бирка Малого списка. Он проследил за моим взглядом и сочувственно поморщился.

— С женщинами у них всегда долго, — сказал он вполголоса. — Особенно когда женщина заявляет кузнечное дело и имеет ступень. В старые времена к записи таких почти не допускали. Сейчас порядок смягчили, а книги сохранили прежние строки, и писец каждый раз пытается понять, куда впихнуть случай, для которого места не оставили.

— Откуда знаете? — спросил я.

— Жена моя на второй ступени. Травница при родильном дворе. Мы три года назад проходили эту же муку и прокляли тот день прежде, чем добрались до подписи. Её спрашивали, кто дозволил женщине укреплять тело, словно Ци сперва должна была заглянуть под юбку и получить разрешение старшины. В конце позвали смотрителя, он вписал её как помощницу лекаря, хотя она половину квартала на свет приняла. Ваша спутница справится. По лицу видно, что писец раньше устанет.

Я поблагодарил его и снова посмотрел на Эйру. На щеках у неё ходили желваки, глаза стали светлее обычного, а пальцы лежали на перекладине ограды с такой силой, что побелели костяшки. Желание подойти и прекратить эту волокиту поднялось мгновенно. Мне хватило бы назвать свою ступень и потребовать старшего, после чего писец наверняка задвигался бы быстрее.

Но я все таки остался на месте.

Помощь такого рода отняла бы у Эйры именно то, ради чего она всю жизнь дралась. Она приехала сюда кузнецом, прошла Иль-Ферро собственными руками и имела полное право войти в городскую книгу под своим именем. Моё вмешательство превратило бы её победу в милость, полученную через мужчину Верхнего списка. Не уверен до конца, но возможно, что так оно и было бы. Выдержать это понимание оказалось тяжелее разговора с Вехтом.

Тут же я поймал себя на другой мысли: пусть учится стоять за себя. От неё стало стыдно. Эйра стояла за себя задолго до нашей встречи. Ребёнком она работала у однорукого Хальвара, затем ходила по чужим кузням и добралась до Иль-Ферро без поручителя. Учиться сейчас следовало мне. Говорить о её самостоятельности и в глубине души ждать, что без моего плеча она пошатнётся, означало снисходительность, только одетую в заботу.

Писец вновь поднял голову:

— Кто подтвердит, что на Штормовой Гряде женщины допускаются к самостоятельной работе у горна?

Эйра ответила спокойно, хотя голос её стал твёрдым:

— Подтвердит всякий человек, который прожил на Гряде хотя бы одну зиму. Когда шторм уносит половину лодок, а в шахте обваливается крепь, остров не спрашивает, чьи руки держат молот. Хальвар Однорукий учил меня семь лет. После его смерти я работала в кузнях на четырёх островах. На Иль-Ферро моё ремесло признали испытанием Нижнего Круга. Если вашей книге требуется имя человека, дозволившего мне стать кузнецом, впишите Хальвара. Он мёртв, зато слово своё передал в моей работе. Ежели требуется живой свидетель, мастер Кай видел меня у горна. Мастер Арно с Иль-Ферро тоже видел. Ваша палата может отправить запрос и получить ответ с печатью Гильдии. До той поры запишите то, что стоит перед глазами: четвёртая ступень, кузнечное ремесло, работа со стихией Ветра.

Писец несколько мгновений смотрел на неё, потом опустил глаза и начал писать. Мужчина рядом со мной удовлетворённо хмыкнул и ушёл к выходу.

Эйра получила лист для замера, отошла от стойки и сразу увидела меня. Напряжение ещё держалось в плечах, а в глазах уже появился знакомый ясный блеск.

— Ты кажется весь взмок, — сказала она, подойдя ближе. — Хотя стояла там я.

Я провёл ладонью по лбу и действительно обнаружил испарину.

— В Весовой жарко.

Торн издал короткий глухой звук, который у него заменял смех. Эйра посмотрела на него с мимолётным удивлением, после чего уголок её рта дрогнул.

— Меня отправляют на замер, — сказала она. — Торна сейчас будут расспрашивать о повреждённых каналах. Алекс даже к столу ещё не подошёл.

Я оглянулся на Малый список. Алекс стоял у ограды с лицом статуи, перед ним оставались трое, а писец подробно разбирал бумаги молодого практика в кожаной куртке. Судя по темпу, до вечера отсюда могли выйти далеко не все.

— Я буду ждать снаружи вместе с Ульфом, — сообщил я. — Покажусь ему, пока он не решил, что Дом Сильных съел нас целиком. Когда закончите, выходите на площадь.

Эйра кивнула и направилась к башне. Торна уже позвали к стойке, и он подошёл туда с мрачной готовностью человека, заранее решившего отвечать ровно столько, сколько потребуется. Алекс лишь поднял руку, показывая, что услышал. Выглядел он при этом так, словно его давно законсервировали в собственном раздражении.

На площади Ульф сидел у стены возле ступеней, привалившись затылком к камню, и спал. Огромные ладони лежали на коленях, рот слегка приоткрылся, а солнечный свет падал на лицо через край карниза. За всё время нашего отсутствия он с места не сошёл. Я сел рядом, вытянул ноги и несколько минут просто смотрел на площадь, где редкие прохожие пересекали светлую мостовую, обходя нас по широкой дуге.

Вроде бы обошлось. Бирки лежали в кошеле. Камень вернулся ко мне. Воинская петля осталась достаточно свободной. За спиной продолжал жить Дом Сильных, внутри которого мои спутники вели собственные разговоры с городом. Впервые за этот длинный день от меня ничего не требовалось.

Будить Ульфа я не стал, а вот Пых решил иначе. Зверёк спустился по моему рукаву, прыгнул на колено великана, оттуда взбежал по груди и уселся прямо у него на макушке. Светящийся хвост скользнул по носу.

Ульф всхрапнул, открыл глаза и поднял обе ладони к голове.

— Пых! Пых вернулся! — радостно объявил он, снимая зверька и прижимая к щеке. — Ульф ждал. Пых тоже ждал Ульфа?

Мышь затрещала, потёрлась о его усы и выпустила несколько искр.

— Ждал, — подтвердил я. — Ещё успел получить первое предупреждение за порчу казённой бумаги.

Ульф посмотрел на меня с тревогой.

— Пых плохое сделал?

— Пых прожёг ведомость. Теперь он официально числится углевиком огнистым и записан на меня, потому что владельцем фамильяра может быть только человек с Закалкой. Ты остаёшься его смотрителем.

Великан погрустнел и погладил Пыха одним пальцем.

— Значит, Пых теперь Кая?

— Пых принадлежит самому себе. В книге за него отвечаю я. Для городской стражи этого достаточно.

Ульф подумал, шевеля губами, затем осторожно кивнул.

— Кай отвечает за всех. За Ульфа тоже. Значит, хорошо.

— Есть ещё одно правило. По городу с Пыхом лучше ходить пореже. В мастерской ему будет безопаснее, а нам спокойнее. Если он подпалит чужой навес, взыщут с меня. Если кто-нибудь попытается его поймать, беды окажется ещё больше.

Ульф прижал зверька к груди. Пых высунул голову между его пальцев.

— Пых будет в мастерской. Ульф сделает ему место возле горна. Тёплое и хорошее. А гулять будем во дворе, когда ворота закрыты.

— Вот и договорились.

Мы сидели возле стены, пока Часы Строителей не ударили ещё дважды. Дом Сильных выпускал людей понемногу. Первой вышла Эйра с биркой в ладони, следом появился Торн, у которого металлическая пластина уже висела на шнурке возле груди. Алекс задержался дольше всех и выбрался на площадь к вечеру, бледный от голода и злой на весь установленный в Соль-Арке порядок. Свою бирку он убрал так глубоко в короб, словно надеялся больше никогда её не видеть.

К гостевому дому мы вернулись, когда на улицах зажигали первые лампы. В общей зале «Трёх Балок» уже подавали ужин. Смотритель выделил нам длинный стол возле стены, предупредив, что мебель крепкая и выдержит даже Ульфа, после чего распорядился принести ячневую кашу с мясной подливой. Через некоторое время возле локтей появились кружки пива, а посреди стола поставили хлеб на деревянной доске. После целого дня казённых коридоров простая еда пахла лучше любого праздничного угощения.

Бирки мы выложили рядом на край стола. Они лежали, словно дневной улов, отличаясь размером и знаками разрядов. Ульф держал маленькую пластину Пыха обеими руками и разглядывал каждую черту. Сам зверёк сидел возле миски, выпрашивал кусочки мяса и делал вид, что городская запись его нисколько не касается.

О Доме Сильных мы говорили мало. Главное уже случилось: каждого вписали, бумаги выдали, и завтра можно было заниматься дворами. Спутники изредка поглядывали на меня, будто все же ожидая рассказа о Весовой и поверенном Грифонов. Я ограничился тем, что назвал запись подтверждённой и сообщил про необходимость зарегистрированной мастерской для работы с Ци. Камень под рубахой ощущался тяжёлым, сведения о нём уже шли к Тайным Тропам, однако вечером за этим столом тревога могла подождать.

— Начнём с Кожевенного съезда, — сказал я, вытирая хлебом подливу со дна миски. — Двор вдовы Терции ближе всего к Постоялому Ряду. Утром посмотрим, сколько там места и куда выходит общий проход. Алексу надо самому постоять возле дубилен и понять, сможет ли он там работать.

— Пяти вдохов хватит, — отозвался Алекс. — Если Бертольд описал запах честно, я развернусь после третьего.

— После съезда пойдём в Тихий Проулок. Сам двор Мазо можно осмотреть с улицы, потом двинемся к Большой Бирже и разыщем поверенного Ремо. До полудня он должен быть там.

Эйра отломила кусок хлеба и задумчиво провела пальцем по корке.

— У шорника сперва посмотрю тягу. Если ветер идёт вдоль проулка, дым можно поднять выше крыш. При поперечном ветре соседи станут дышать нашим углём каждый день.

— Последним оставим Медный Ряд, — продолжил я. — У водокачки найдём смотрителя Нино, дадим ему медяк и войдём во двор Виго. К тому часу уже будем понимать, с чем сравнивать.

— Лучшее место оставляешь напоследок, — заметил Торн. — Правильно. После него прочие дворы покажутся хуже, чем есть.

— Потому и оставляю. Сначала посмотрим на то, что нам готовы отдать. Потом увидим то, за что придётся бороться.

Ульф поднял голову от бирки.

— А Пых пойдёт смотреть мастерскую?

Мы переглянулись. Алекс прикрыл глаза, словно предчувствуя новый спор с законом.

— Пойдёт, — решил я. — Под рубахой и без знакомства с казёнными ведомостями.

Пых радостно треснул, а смотритель за стойкой настороженно поднял голову. Ульф быстро накрыл зверька ладонью и зашептал ему, что в приличном доме полагается вести себя тихо.

Я смотрел на своих поверх стола и чувствовал, как внутри собирается давно знакомое спокойствие. Подобные вечера случались в Бухте, когда я заходил в таверну после работы и находил там знакомые лица, или когда Ульф с Алексом всё-таки приходили ко мне домой на ужин. Теперь рядом сидела Эйра, Торн слушал разговор, склонив пепельную голову, а Пых пытался вытащить мясо из-под ладони Ульфа. Снаружи жил огромный чужой город, где моё имя уже вписали в несколько книг, однако за этим столом всё было устроено просто. Свои собрались рядом, и этого хватало для удовлетворения жизнью.

Мастерская всё чаще представлялась мне целью, способной заполнить жизнь целиком. Я пришёл в Соль-Арк ради Сердца Владыки и Теодорика, хотя путь перестал выглядеть прямой дорогой к королевскому дворцу. Завтра мне предстояло ходить по дворам, смотреть кровли и думать о тяге горна. Возможно, через месяц мы откроем ворота собственного дела, и каждый день станет начинаться со звука молота. Король при этом мог остаться жив. Мир продолжил бы движение по своему кругу. Мысль об этом уже не вызывала прежнего внутреннего сопротивления.

Я немного путался в собственных намерениях. Работа могла привести меня к Сердцу Владыки. Известность мастерской открывала дорогу в Корону. Вместе с тем сама работа становилась достаточной причиной просыпаться утром. Путь лежал передо мной, и никто не знал, куда он выведет. В этом было больше свободы, чем в любой великой цели.

После ужина спутники поднялись в комнаты. Я задержался внизу, вернул смотрителю пустую кружку и вышел на улицу подышать.

Ночной Соль-Арк уже казался немного знакомым. Гул не исчезал даже после темноты: где-то стучали колёса поздней телеги, из трактира дальше по улице доносилась музыка, возле перекрёстка переговаривался караул. Ещё вчера этот шум давил плотностью чужих жизней. Сегодня я различал в нём привычный ритм города и начинал угадывать часы, когда закрываются лавки.

Возможно, человек привыкает к любому месту, когда знает, куда вернётся вечером. Дом тогда складывается внутри и лишь после отражается в стенах. Сегодня таким домом стал длинный стол в общей зале. Завтра им мог стать пустующий двор с просевшей кровлей. Через год — мастерская, о которой узнает весь Пояс. Земля под ногами при этом значила меньше людей, сидящих рядом.

Я дошёл до края освещённого участка и остановился.

В дальнем конце улицы стоял человек.

Его Ци была собрана внутрь так плотно, что присутствие ощущалось гладким тяжёлым узлом посреди рассеянной городской энергии. Тот же практик наблюдал за мной в первую ночь. Тогда он ушёл сразу после того, как понял, что замечен. Сейчас он остался на месте.

Мы смотрели друг на друга через длинную полосу мостовой. Лица я разобрать не мог. Фигура казалась обычной, тёмный плащ сливался со стеной, и только внутренняя плотность выдавала силу.

Человек медленно поднял руку к груди, наклонил голову и поклонился с учтивостью, словно приветствовал того, кого уже нашёл и больше не собирался терять из виду.

Утром вчерашний поклон казался подробностью, которую можно было оставить до вечера, поскольку человек в дальнем конце улицы после своего учтивого приветствия развернулся и исчез за углом, а догонять его посреди ночи я не собирался. Мне хватало знания, что он нашёл меня второй раз и теперь уже дал понять это намеренно. После завтрака мы собрались в общей зале «Трёх Балок», проверили бумагу Бертольда и вышли на улицу почти сразу после первого боя Часов, решив за день осмотреть все три двора и к вечеру знать, где встанет наковальня, если завтрашняя встреча в Сером Доме закончится благополучно.

Кожевенный съезд начинался за двумя кварталами от Постоялого Ряда и спускался к Морре настолько круто, что мостовую пересекали каменные рёбра, помогавшие лошадям удерживать копыта на мокром склоне. Вдоль улицы тянулись невысокие дома с глубокими дворами, над кровлями висели жерди с растянутыми кожами, в сточных канавках текла мутная вода, а воздух густел с каждым шагом, пока запах не приобрёл плотность вещества, которое можно было резать ножом и складывать в корзину. В нём смешались известь, гниющая шерсть и едкая дубильная жижа, причём каждая составляющая словно старалась пробиться вперёд и первой добраться до горла. Алекс остановился посреди спуска уже после второго вдоха, зажал пальцами нос и посмотрел на меня с выражением молчаливого укора, поскольку ещё вчера честно предупреждал, что работает обонянием наравне со зрением. Пых продержался чуть дольше. Он сидел у Ульфа под воротом, высунув одну мордочку, потом резко дёрнул усиками и чихнул таким веером искр, что прохожая женщина отшатнулась к стене и осенила себя знаком духов-заступников.

— Бертольд всё-таки приукрасил место, — произнёс Алекс гнусаво, продолжая зажимать нос. — Он говорил, что ниже по съезду находятся три дубильни. По запаху их здесь тридцать, и каждая работает над одним сапогом Брока.

Ульф втянул воздух через нос с обстоятельностью человека, решившего проверить чужое суждение собственным опытом, задумался и сообщил:

— Пахнет как Брок утром. Когда Брок вечером пил, а ночью спал в сапогах. Только тут сильнее.

Эйра закрыла рот ладонью, и по глазам стало ясно, что она смеётся. Торн отвернулся к стене, его плечи один раз дрогнули. Я тоже рассмеялся, после чего запах немедленно ворвался глубже, заставил закашляться и подтвердил, что веселье на Кожевенном съезде требовало крепких лёгких.

Дом вдовы Терции стоял возле водостока, по которому из соседней дубильни текла серо-жёлтая жижа. Половина двора, предназначенная для найма, открывалась через общий проход между жилым домом и сараем, причём пройти там с телегой можно было лишь после долгого уговаривания телеги. Над проходом нависала перекошенная галерея второго этажа, подпёртая двумя брёвнами. Одно бревно уже треснуло вдоль волокон, второе в нижней части потемнело от постоянной сырости. За воротами обнаружился узкий двор-колодец с общим колодцем посредине, возле которого ругались две женщины с вёдрами. Из-за стены доносился ритмичный грохот, по видимости, кожемятного молота, где-то наверху плакал ребёнок, а под навесом спали трое нищих, завернувшихся в старые мешки. Один проснулся при нашем появлении, сел и принялся чесать бороду, глядя на нас с хозяйским недовольством.

Сама Терция вышла из жилой половины с засученными рукавами и руками, способными, судя по толщине запястий, выгрузить речную баржу без помощи портовых артельщиков. Ростом она едва доставала Ульфу до плеча, ширина же позволяла ей перекрыть проход целиком. Волосы вдова стянула платком, поверх платья носила кожаный передник, а её голос сразу заполнил весь двор и заставил замолчать женщин у колодца.

— Вот и пришли, значит! Квартальный говорил, что люди ремесленные будут, только про такую ораву словом не обмолвился. Полдвора сдаю честно, проход общий, колодец общий, сарай ваш, кладовая ваша, кровля держится, ежели зимой снег счищать вовремя. Кто из вас старший?

Я назвался и попросил показать помещение. Терция кивнула, провела нас к сараю, распахнула дверь и сразу заговорила о плате за месяц, о сроке найма и о залоге за колодезный ворот, который прежние жильцы будто бы сломали трижды. Внутри сарая пахло плесенью и мышиным помётом. Пол ушёл к дальней стене почти на ладонь, щели между досками пропускали свет, а на потолочной балке темнел след старого пожара. Я постучал по стойке костяшками и почувствовал рыхлую гниль под верхним слоем древесины. Торн присел возле стены, положил ладонь на основание и тихо сообщил, что под углом проходит пустота, куда весной уходит вода из двора. Эйра тем временем подняла голову к перекрытию и показала мне две стропилины, разошедшиеся в замке.

Терция следовала за нами вплотную и объясняла каждый недостаток живостью торговца, превращавшего трещины в полезные щели для проветривания. Узнав, что нам требуется место сразу под кузню и алхимическую лабораторию, она оживилась ещё сильнее, отвела меня в сторону и заговорила вполголоса, который по-прежнему слышал весь двор:

— Дело совместное у вас, значит, серьёзное, и людей много. Тут хозяйская рука нужна, мастер. Я одна шестой год, двор крепкий, дом доходный, детвора выросла, мешаться не станет. Можно всё устроить через родство, чтобы бумагу на наём каждый месяц не переписывать. Сам ты, погляжу, уже при женщине, рыжий больно тощий, пепельный калеченый, а вон тот здоровый — хозяйственный. Его и бери в расчёт. С таким мужиком кровля сама испугается и обратно в пазы встанет.

Ульф услышал своё упоминание, подошёл ближе и приветливо улыбнулся. Терция немедленно взяла его за предплечье, прощупала мышцу, как купец проверяет канат, затем обошла вокруг и удовлетворённо цокнула языком.

— Вот этот годится. Есть у меня племянница, вдовая, баба справная, корову держит и хлеб печёт так, что соседи через стену слюной исходят. Детей двое, оба крепкие. Третий от такого мужа выйдет размером с телёнка. Свадьбу можно до первого снега сыграть, а полдвора я вам тогда дешевле отдам.

— Ульф в корову не пойдёт, — серьёзно ответил великан, поняв предложение по-своему. — Ульф с Каем кузню строить будет. И Пыху место возле горна.

Пых высунулся у него из-за ворота, снова вдохнул дубильный воздух и чихнул искрами прямо на передник вдовы. Терция хлопнула ладонью по тлеющему пятнышку, посмотрела на зверька, потом на Ульфа и заметно пересмотрела будущий семейный союз.

— Огненную тварь в доме держать нельзя, — постановила она. — Пусть в сарае живёт. Племянница у меня пожаров боится с тех пор, как у неё муж в коптильне заснул.

— Пых один в сарае жить не будет, — сообщил Ульф, прижимая мышь к груди. — Пыху грустно станет. И Ульф жениться пока не хочет. Ульф хочет большой горн.

— Горн мужику жену заменяет до первой простуды, — отрезала Терция. — После первой простуды всякий к тёплому боку ползёт.

Алекс уже стоял возле ворот и дышал через сложенный в несколько раз платок. Он поманил меня пальцем, и в глазах его читалась просьба завершить осмотр прежде, чем он начнёт проверять на вдове Терции действие какого-нибудь дурно пахнущего состава. Я прошёл к задней стене, открыл дверь кладовой и увидел комнату размером в четыре шага, где сырость поднялась по камню до колена. Под потолком проходила чужая дымовая труба. Каждый раз, когда в соседнем доме подбрасывали топливо, из неплотного шва высыпалась сажа. Для алхимических вытяжек помещение не годилось, горн во дворе пришлось бы ставить почти у самого колодца, а общий проход превращал любой подвоз угля в переговоры со всем домом. Грохот дубильного молота бил сквозь стены непрерывно и отдавался в зубах, нищие под навесом уже начали спорить с женщинами у воды, и одна из них выплеснула ведро так, что грязная волна докатилась до сапог Эйры.

— Благодарю за показ, госпожа Терция, — сказал я, выбираясь к воротам. — Нам потребуется всё обдумать.

— Чего тут думать? — Вдова пошла следом и снова ухватила Ульфа за рукав. — Место дешёвое, люди вокруг работящие, племянница свободная. Оставляйте серебряный за первый месяц и заселяйтесь хоть нынче.

Мы отступали к улице почти строем. Алекс первым выскользнул в проход, Торн пропустил Эйру, я подтолкнул Ульфа в спину, поскольку тот продолжал вежливо объяснять Терции, что племянницу уважает заранее, корову тоже уважает, только кузню уважает сильнее. Пых трещал под воротом, вдова шла за нами до самого съезда и успела крикнуть, что предложение о свадьбе действует до шестневника. Лишь поднявшись на целый квартал, мы остановились и вдохнули воздух, в котором по-прежнему чувствовались дубильни, теперь он казался почти чистым.

— Пяти вдохов мне действительно хватило, — сказал Алекс, убирая платок. — Остальные я совершил из уважения к вашему желанию изучить недвижимость всесторонне. Если мы вернёмся туда ещё раз, я возьму состав для временного отключения обоняния.

— Вариант закрыт, — объявил я.

— Ульф тоже так думает, — поддержал великан. — Терция хорошая. Сильная. Племянница, наверно, тоже сильная. Только Пыху там плохо.

Мы пошли вверх по съезду, и возле первого перекрёстка я заметил муху. Крупная, синеватая, с тяжёлым брюшком, она села мне на плечо, потёрла передние лапки и взлетела, когда я махнул рукой. Через несколько шагов насекомое появилось снова возле уха. Я отогнал его, решив, что запах Кожевенного съезда пропитал одежду и теперь привлекал всякую дрянь. Остальные муху словно не замечали. Пых тоже не обращал на неё внимания, хотя движущиеся искры и насекомые обычно занимали его надолго.

До Тихого Проулка мы добрались по приметам Бертольда, дважды свернув возле белёного дома и выйдя к общему колодцу, от которого требовалось отсчитать три двора. Место оправдывало название. Каменная улица лежала между двух рядов домов с закрытыми воротами, верхние этажи нависали над мостовой, создавая прохладную полосу тени, и даже колёса телег здесь звучали приглушённо. Двор Мазо находился за широкими деревянными створками с выцветшим знаком шорного ремесла. Мы осмотрели ворота снаружи, после чего направились к Большой Бирже, где до полудня сидел поверенный Ремо.

Купеческий Круг жил совершенно иным ритмом. Люди здесь ходили быстро, говорили тихо и держали бумаги крепче кошелей. Возле Биржи стояли носильщики с дощечками контор, писцы продавали услуги прямо под аркадами, а по ступеням непрерывно поднимались купцы, за которыми следовали служки со свёрнутыми счетами. Ремо мы нашли в боковой галерее за столом, на котором лежали счёты. Он оказался худым человеком с узким лицом и редкими волосами, зачёсанными от виска через всю голову. Разговаривая, поверенный продолжал двигать костяшки, словно всякий вопрос уже имел цену и требовал лишь перенести её в нужный столбец.

Услышав про двор Мазо, Ремо собрал бумаги, сообщил сумму найма за полгода и повёл нас обратно таким шагом, будто сделка уже состоялась, а мы просто забыли поставить подпись. По дороге он успел объяснить, куда лучше привозить уголь, в какой день чистят общий колодец и какой писец оформит переход помещения быстрее. Когда я напомнил, что мы пока осматриваем варианты, Ремо кивнул и тут же предложил срок внесения залога.

Двор открылся за тяжёлыми воротами и сразу произвёл приятное впечатление. Пространства здесь хватало для телеги, под навесом мог поместиться горн с двумя рабочими местами, в глубине стояла каменная кладовая, а жилой дом занимал одну сторону двора, оставляя заднюю пристройку под отдельное помещение. Старый шорник работал здесь сорок лет, и следы ремесла сохранились повсюду: железные кольца в стенах, деревянные козлы под сёдла, крюки под потолком. В кладовой было сухо. Общий колодец находился за стеной, доступ к нему открывался через малую калитку. Просевшая кровля действительно требовала ремонта, причём один угол задней пристройки опустился настолько, что вода стекала внутрь по балке и оставила на стене тёмный язык.

Ремо ходил за мной по пятам и сопровождал каждое наблюдение готовым решением. Балку можно заменить за два дня. Черепицу можно купить через знакомого кровельщика. Старый навес разрешается разобрать. Поверенный говорил так уверенно, что Ульф уже начал спрашивать, куда складывать наш уголь, и мне пришлось собрать всех возле кладовой.

— Мы ещё выбираем, — напомнил я вполголоса. — Сейчас я поторгуюсь. Даже если возьмём другой двор, полезно понять, насколько этот человек готов уступать. Сговорчивость хозяина иногда важнее хорошей стены.

Алекс посмотрел на кошель под моей рубахой и хмыкнул:

— Ты торгуешься за каждый серебряный, имея столько золота, что можешь купить этот дом и ещё шесть таких по соседству.

— Деньга… — начал я и остановился, поскольку знакомая присказка «Копейка рубль бережет», всплыла в памяти целиком, а подходящих здешних слов не нашлось. — Малый расход кормит большой. Золото потому и остаётся в кошеле, что его не высыпают первому встречному.

— Убедительно, — отозвался Алекс. — Ремо уже мысленно продал тебе кровлю дважды, так что продолжай спасать семейное состояние.

Торг начался с балки. Я показал Ремо гниль в месте опоры и объяснил, что простой заменой дело не закончится, поскольку придётся поднимать угол пристройки целиком. Поверенный немедленно скинул часть месячной платы. Тогда я перешёл к навесу, где два столба ушли в землю, а каменные подпятники отсутствовали. Затем обнаружилась трещина в кладочной арке. Ещё немного уступки принесла общая калитка к колодцу, через которую придётся носить воду мимо соседского окна. Ремо двигал костяшки на счётах после каждого замечания, и цена сползала вниз с такой готовностью, что собственный успех начал меня тревожить. Когда сумма стала почти вдвое меньше первоначальной, я отступил от стола, который поверенный разложил прямо на старом шорном верстаке, и посмотрел на него внимательнее.

— Вы точно кузнец, мастер Кай? — Ремо впервые поднял глаза от счётов. — Меняла из вас вышел бы доходный. Я за четверть часа уступил больше, чем собирался уступить за месяц разговоров.

— Вот потому я и спрашиваю прямо: отчего вы снижаете цену так легко? Недостатки двора видны, жить с ними можно, а сумма уже стала подозрительно малой. Если здесь есть обстоятельство, о котором мы узнаем после подписи, сейчас самое время его назвать.

Ремо провёл пальцем по крайней костяшке и долго смотрел в окно пристройки, где над соседней крышей виднелась полоска бледного неба. Его арифметическая стремительность вдруг исчезла, и перед нами остался уставший человек, которому чужое имущество принесло слишком много хлопот.

— Наследники Мазо живут в Нижних провинциях, — сказал он тихо. — Старшая дочь больна грудью, лекарь велел увезти её к сухому воздуху до зимы, а дорога и место в лечебном доме требуют денег сейчас. Двор стоит пятый месяц, подати идут, кровля опускается. Каждый пустой день съедает у семьи то, чего у неё уже мало. Я получил право сдать помещение дешевле, если найду людей, готовых внести плату сразу за полгода. Мне хочется закончить дело до следующего боя Часов, поскольку вечером уйдёт баржа на юг, и деньги можно отправить с доверенным купцом.

Объяснение звучало достаточно просто. Ремо представлял хозяев и знал нижнюю границу цены, я представлял своих и обязан был думать о наших расходах. Теперь к сделке добавлялась ясность. Если завтра дело в Сером Доме сработает, у нас уже имелся двор, который можно было взять сразу, заплатить вперёд и начать ремонт.

Муха снова появилась возле лица. Она прошла круг перед глазами, села на край верстака и принялась тереть лапки. Я раздражённо согнал её.

— Что такое? — спросила Эйра.

— Муха привязалась ещё от дубилен.

Она осмотрелась и пожала плечами.

— Я её не вижу.

Насекомое уже кружило у дальней стены. Я решил, что Эйра просто не успела заметить.

— Значит, запасной вариант у нас есть, — сказал я, обращаясь ко всем. — Дом можно нанять быстро, цена посильная. Главное, чтобы завтра всё сработало.

При слове «завтра» муха вернулась и завела особенно настойчивый круг возле моего уха. Я хлопнул ладонью, промахнулся и услышал, как Торн глухо усмехнулся.

Эйра тем временем вышла на середину двора и подняла лицо к небу. Светлые волосы дрогнули возле висков, хотя воздух у стен оставался неподвижным. Я почувствовал, как её Ци Ветра разошлась тонким слоем, скользнула вдоль кровли и потянулась над соседними домами. Она стояла с закрытыми глазами, прислушиваясь к течению, и Ремо сразу напрягся, словно заранее понял, что сейчас появится недостаток, который невозможно залатать новой балкой.

— Что там? — спросил я.

Эйра открыла глаза, повернулась к задней стене и показала на ряд окон второго этажа, выходивших прямо во двор.

— Ветер с реки ходит здесь большую часть дня. Проулок принимает его сверху и ведёт вдоль кровель. Дым поднимется до края навеса, поток прижмёт его к стене и понесёт в эти окна. Летом будет хуже, потому что окна держат открытыми. Через месяц соседи пойдут к квартальному.

Торн посмотрел на окна, затем на место предполагаемого горна.

— Двор наш будет. В своём дворе человек делает работу. Соседи привыкнут к молоту и дыму, если мы будем платить за помещение.

— Дым не спрашивает, кто платит, — ответила Эйра. — Он входит в окно и остаётся в доме. На Гряде кузни ставят с подветренной стороны даже там, где между людьми лежит три дня пути.

— Соль-Арк стоит на ремесле, — вмешался Ремо. — В городе молоты слышны повсюду, и разумные люди понимают, что мастерская кормит улицу. Трубу можно поднять выше.

Я посмотрел на него. Поверенный говорил быстрее обычного, а пальцы уже сами передвигали костяшки, хотя считать сейчас было нечего.

— Сколько кузниц работало в Тихом Проулке за последние годы?

— Здесь держали шорное дело. Рядом был столяр. Через два дома живёт переплётчик.

— Значит, горна здесь не было.

Ремо поправил счёты на верстаке.

— Горн можно поставить с дозволения цеха. Запрета на кузнечное ремесло в проулке нет.

Я подошёл ближе и понизил голос:

— Ремо, вы все это время смотрите на нас и уже должны понимать, с кем имеете дело. Мы люди пришлые, каждый вырос там, где вопросы решают прямым словом. Мне нужен двор, вам нужны деньги для хозяев. Выложите всё начистоту, и тогда мы сможем решить, стоит ли продолжать разговор.

Поверенный сжал губы, потом обошёл верстак и заглянул в проход, проверяя, нет ли там соседей. Убедившись, что калитка закрыта, он раздражённо плюнул в угол.

— Задрали они меня, мастер, вот вся правда. В доме напротив живёт отставной судебный писец, у него времени больше, чем волос на голове, и вся улица ходит за ним, словно цыплята за наседкой. Им мешает телега утром, им мешает пыль от шорных ремней, им мешают мальчишки, которые носят товар. После смерти Мазо они подавали жалобу на пустой двор, потому что с кровли упала черепица и разбилась на мостовой. Я водил сюда гончара, стекольщика, медника, и каждый раз этот писец собирал соседей прежде, чем мы доходили до разговора о плате. В бумаге запрета нет. Жить вам всё равно придётся среди людей, которые способны превратить любой стук в дело на десять листов.

— И вы решили, что кузнец с молотом решит эту задачу легче стекольщика, — сказал Алекс.

Ремо посмотрел на него без радости:

— Я решил, что семье нужны деньги. Мне уже снится этот двор. Ещё немного, и я сам поселюсь здесь, чтобы перестать водить людей с Биржи туда и обратно.

Жалость к хозяевам осталась. Само место теперь ощущалось иначе. Двор можно было получить наверняка, потом каждое утро начиналось бы с ожидания очередной жалобы, и никакая низкая цена не возвращала ему прежней привлекательности.

— Нам надо подумать, — сказал я. — Сегодня ответа не дам. Если решим брать, найдём вас у Биржи.

Ремо кивнул с усталостью человека, слышавшего эти слова много раз. Мы вышли в Тихий Проулок, и уже возле колодца я оглянулся на закрытые ворота. Запасной вариант существовал. В нём жила гниль, происходившая из чужой беды и соседской привычки воевать бумагой.

До Медного Ряда добрались после полудня. Угловую водокачку нашли легко: высокая каменная тумба стояла на перекрёстке, медный ворот блестел от тысяч ладоней, возле желоба толпились водоносы. Смотритель Нино сидел у стены на складном стуле, положив руки на палку. Старик оказался высохшим до состояния сучка, кожа на лице лежала мелкими складками, один глаз постоянно слезился, а второй смотрел цепко и ясно. На нём висела куртка, сшитая для человека вдвое толще, и из рукавов торчали тонкие запястья. Услышав имя Виго, Нино протянул ладонь прежде, чем поднялся.

Я положил медяк. Монета исчезла в рукаве с быстротой, неожиданной для его возраста.

— Глядеть можно до вечернего боя, — сообщил старик. — Ломать нельзя, уносить нельзя, ругать прежнего хозяина тоже нельзя. Виго был мастер хороший, только с долгами дружил хуже, чем с головой.

Он повёл нас вдоль Медного Ряда, свернул за лавкой замочника и остановился перед воротами, обитыми широкими железными полосами. Замок сохранился отличный. Нино достал ключ на длинной бечёвке, повозился в скважине и отступил, когда створка пошла внутрь.

Я вошёл первым и почти сразу потерял способность думать о постороннем.

Двор был шире, чем казался с улицы. Каменная мостовая шла от ворот к навесу и оставляла свободный разворот для телеги. Слева стоял жилой дом в два этажа, его нижняя часть была сложена из серого камня, верхняя держалась на толстых дубовых балках. Справа тянулось отдельное крыло с глухой наружной стеной и двумя комнатами, между которыми уже проходил дымовой канал. В глубине находилась кузня. Горн стоял под высоким навесом, труба поднималась выше конька, а кладку выполнили из тёмного огнеупорного камня, оставив внутри плавный поворот для тяги. Я подошёл, провёл ладонью по краю устья и почувствовал, как мастер распределил толщину стенок, удерживая жар у рабочего пространства и освобождая дыхание в задней части.

[Объект: Кузнечный горн стационарного типа.]

[Состояние: Исправное. Требуется очистка дымового канала.]

[Качество кладки: 84% (Превосходное).]

[Особенность конструкции: Расширительная камера создаёт устойчивую тягу при переменном ветре.]

[Рекомендация: Замена колосниковой решётки повысит тепловую отдачу на 11%.]

— Его складывал человек, явно понимавший дыхание огня, — сказал я, уже обращаясь главным образом к себе.

Наковальня стояла в двух шагах от горна. Цех забрал оснастку Виго за долги, эта наковальня осталась, поскольку её основание уходило прямо в живую скалу. Камень выступал из земли посреди двора, верхушку выровняли, высекли посадочное гнездо и закрепили железо клиньями. Удар должен был проходить вниз без потери, расходиться по породе и возвращаться в руки чистым откликом. Я положил ладонь на рог, закрыл глаза и почти услышал будущую работу.

Эйра уже ходила вокруг навеса, изучая высоту трубы. Ци Ветра коротко коснулась кровли, проскользнула через двор и ушла к улице.

— Тяга хорошая, — произнесла она. — Ряд стоит вдоль ветра. Дым поднимется над крышами и уйдёт к стене.

Ульф обнаружил место для угля и сразу начал объяснять Пыху, где устроит тёплую лежанку. Торн простучал камень возле наковальни, потом прошёл к задней стене и сообщил, что основание лежит на цельной плите, пустот под двором нет. Алекс исчез в правом крыле. Я нашёл его в комнате с высоким окном и старой вытяжной трубой. Он стоял посередине, медленно поворачивая голову, и уже будто бы мысленно расставлял столы. За стеной находилась малая кладовая, где можно было держать травы и составы отдельно от угля. Между лабораторией и кузней оставалась толстая глухая стена.

— Здесь ничего так, — сказал Алекс.

Высшей похвалы от него место получить не могло.

Мы разошлись по двору и словно принялись жить в доме, которого у нас ещё не было. Эйра показала, где поставить закалочные ванны, чтобы вода оставалась в тени. Ульф нашёл под лестницей нишу для дров. Торн предложил пробить отдельную дверь из кладовой во двор, чтобы носить металл кратким путём. Алекс отмерил шагами лабораторию и сообщил, что вытяжку потребуется поднять выше второго этажа. Я поднялся по лестнице в жилую часть, открыл ставни и увидел Медный Ряд, где между крышами зеленели два старых дерева. Здесь можно было просыпаться до первого боя Часов, спускаться к горну и начинать день ударом по металлу. Мы провели во дворе меньше четверти часа, а отдавать его уже было жалко.

Нино ждал возле ворот. Он наблюдал за нами со скучающим пониманием человека, который видел такую перемену в прежних посетителях.

— Отчего двор пустует? — спросил я, подходя к нему. — Место отличное, горн исправен, жилая часть крепкая. Я слышал, до нас приходили трое. Куда они делись?

Старик сунул палец за ворот и почесал ключицу.

— Трое примерялись. Один был медник из Заречья, второй оружейник с восточных улиц, третьего я не запомнил. Все ходили так же. Углы мерили, руки на наковальню клали, жёнам показывали комнаты. Где они теперь, мне не ведомо. Двор держит Дом Цехов. Решает старшина Гвидо Ланцо, прозванный Двойным Клеймом. Своих он сажает быстро, чужих выдерживает, как вино, годами.

— Почему сюда до сих пор не посадили своего?

— Откуда мне знать? — Нино развёл руками. — Я ключ держу и водокачку смотрю. В чужие книги нос не сую, потому он у меня до старости цел. Может, родня Ланцо ещё не подросла. Может, двор для нужного человека держат. Может, старшина ждёт плату, какую ему пока никто не назвал. Спросите его самого, если допустит к столу.

— Прошение подают через Дом Цехов?

— Через канцелярию. Там писцы знают путь. Бумага любит ходить кругами, а у старшины стол стоит в середине круга.

Нино закрыл ворота и снова спрятал ключ под куртку. Мы остались на улице, продолжая смотреть на стены двора. Медный Ряд здесь становился спокойнее, ремесленный шум приходил далёким гулом, возле соседнего дома росла старая липа, пустившая корни под мостовую. Через открытые двери мастерских виднелись люди за работой. Каждый прохожий знал, куда идёт, и никто не удивлялся запаху угля. Я чувствовал себя здесь хорошо. Судя по молчанию спутников, они испытывали похожее.

— Что дальше? — спросил Алекс. — После трёх дворов у меня осталось занятное ощущение. Первый желает женить Ульфа, второй продаётся вместе с войной против соседей, третий годится нам целиком и принадлежит человеку, которого мы в глаза не видели.

— В прошлый хотя бы можно войти наверняка, — сказала Эйра. — Здесь ключ у Нино, решение у этого Ланцо, бумага где-то между ними.

— Наверняка, — повторил Алекс. — Только тот двор уже кажется чужим. После этого места я буду видеть в Тихом Проулке окна судебного писца.

Я ещё раз посмотрел на ворота Виго. Муха села на железную полосу, прошла по ней несколько шагов и взлетела.

— Нам требуется готовность, — сказал я. — Пойдём к Крепину. Убедимся, что он по-прежнему готов поручиться, и узнаем про второго человека. Если завтра всё пройдёт гладко, к вечеру у нас будут бумаги, поручители и выбранный двор. Тогда займёмся Ланцо.

Все согласились. Лучше было потратить остаток дня на дело, чем возвращаться в гостевой дом и ждать очной ставки. Имя Гвидо Ланцо я запомнил. Чутьё подсказывало, что старшина этот принесёт сложности. При нас имелось золото, Крепин обещал поручительство, а завтрашние слова Брока и Лейва могли придать моему имени вес перед городскими столами. При таком наборе двор Виго ещё оставался достижимым.

Крепина нашли по рассохшейся бочке у ворот. Его двор оказался старой потомственной мастерской, где каждая пристройка появлялась в своё время и навсегда сохраняла возраст. Навес держался на потемневших дубовых столбах, стены были увешаны щипцами, под крышей висели связки заготовок, а возле горна работали двое мальчишек, один качал мехи, второй перебирал уголь. Крепин сидел у малой наковальни и правил полосу для дверной петли. Увидев нас, он отложил молот, вытер руки о фартук и просиял так, словно ждал возле ворот с самого рассвета.

— Пришли! Я говорил старухе, что придёте, а она сказала, будто молодые люди обещания стариков до вечера забывают. Теперь я ей докажу, что зря она на нынешнее поколение наговаривает. За поручительством ведь пришли? Хорошо пришли, вовремя. Она как раз здесь.

Крепин сказал последнее с такой таинственностью, что я оглянулся на Алекса. Тот пожал плечами. Старик уже вёл нас через двор к соседней лавке, соединённой с его мастерской низкой калиткой.

Женщина стояла у верстака и осматривала наконечник копья. Возраст её определить оказалось трудно: сухое лицо хранило глубокие складки, спина оставалась прямой, в тёмных волосах лежала широкая седая прядь. На ней было чёрное платье без украшений и плотный кожаный передник. На поясе висел маленький кузнечный молоток с истёртой рукоятью, причём по положению инструмента мне показалось, что он принадлежал другому человеку и давно служил памятью. Женщина подняла глаза на Крепина с раздражением человека, которого отвлекли от точной работы.

— Привёл всё-таки, — произнесла она. — Я уже решила, что твои спасители существуют лишь в рассказе, который растёт после каждой кружки.

— Вот они, Ильза, живые, — обрадованно сообщил Крепин. — Кай и Алекс. Эти двое вчера моё имя из грязи вытащили. Рядом видимо их люди. Я всё рассказывал.

Женщина положила наконечник на стол и подошла ко мне. Представляться она не стала. Сначала осмотрела лицо, затем потребовала ладонь движением двух пальцев. Я протянул руку. Она провела большим пальцем по мозолям, посмотрела на шрамы у основания пальцев и отпустила без выражения. Потом взяла руку Эйры и задержалась дольше, изучая следы мелких ожогов.

— Ты не говорил, что у них девка в кузнецах.

Крепин растерянно заморгал:

— Так я и сам не знал. Вчера этих двоих видел возле навеса. Алекс порядок цеховой вспомнил, Кай железо разобрал. Остальные в стороне стояли.

— Раз есть девка, она и докажет, за кого мне предлагают ручаться.

Я хотел спросить, какое отношение умение Эйры и ее пол имеет к моему поручительству, однако Торн коснулся моего локтя культёй и едва заметно качнул головой.

— Пусть, — сказал он тихо. — Поглядим.

Эйра тоже выглядела растерянной. Это состояние продержалось недолго. В глазах уже загорался азарт, а грубоватая прямота незнакомой женщины словно возвращала её на Штормовую Гряду, где люди начинали знакомство с проверки рук.

— Что показать? — спросила она.

— Ты с ними у общего горна стоять будешь?

Эйра кивнула.

— Тогда покажи шов.

Ильза повернулась к Крепину и велела принести полосу с незакрытой сваркой. Старик засуетился, нашёл среди заготовок короткий кусок железа, который видно готовили под скобу, и положил на верстак. Шов уже схватился, один край лёг выше другого, а металл успел остыть полностью.

— Горн разжечь? — спросил Крепин.

— На холодную, — отрезала Ильза.

Эйра взяла полосу, осмотрела свет, попросила узкий молоток и положила заготовку на край наковальни. Исправить такой шов без нагрева можно было только через точное распределение ударов, сохранив толщину и не раскрыв соединение. Она ударила легко, прислушалась к звуку и повела металл серией коротких касаний. Ци Ветра осталась внутри тела, работу выполняли сила в руке и слух. Через несколько минут ступень исчезла, края выровнялись, шов проступал лишь тонкой линией.

Ильза взяла полосу, согнула у края верстака, посмотрела на свет и произнесла:

— Кривовато.

Эйра прищурилась. В её пальцах молоток сомкнулся плотнее.

Ильза выдержала паузу, затем ещё раз провела ногтем по шву и добавила:

— А все таки в её годы у меня выходило кривее. Я поручусь.

Крепин хлопнул ладонями по фартуку, словно испытание завершилось именно так, как он обещал с самого начала.

— Вот видишь! Я же говорил. Старые мы друзья, она мне в трудный год помогла заказами, я ей после мужа горн держал, пока подмастерья не нашлись. Коли я прошу, Ильза слова своего не прячет.

Женщина бросила на него взгляд.

— Ты просишь много и часто. Нынче просьба совпала с моим желанием.

— С каким желанием? — спросил я. — Вы впервые меня видите. Поручительство ставит ваше имя рядом с моим, и риск вполне настоящий.

— Слышал про Гвидо Ланцо?

— Сегодня услышал. Двор, который нам приглянулся под мастерскую — держит Дом Цехов, решение остаётся за старшиной, и это насколько я знаю — он.

— Тогда узнаешь еще ближе, если всерьёз собрался работать в Соль-Арке. — Ильза вернула Эйре полосу. — Ланцо двадцать два года не держал клещей и всё это время учит мастеров правильно стоять у горна. Мой муж при жизни спорил с ним о поставках стали. После смерти мужа Ланцо решил, что вдове полагается уступить место в Совете человеку с бородой. Я удержала место и с тех пор каждый раз напоминаю ему, что борода железа не кует. Крепин рассказал, как ты вышел к толпе и разобрал поддельное клеймо. Такой человек старшине покоя не даст.

— Получается, вы ручаетесь против этого Ланцо, — заметил Алекс.

— Получается, рыжий. Иногда поручительство из ненависти держится крепче дружеского, потому что дружба устаёт, а хорошая ненависть с годами только набирает закалку.

Крепин покачал головой с выражением человека, который много лет пытался сделать Ильзу мягче и давно оставил надежду.

Она снова повернулась ко мне.

— Ты мне не нравишься, северянин. Ланцо ты не понравишься сильнее. Этого для первого шага хватит.

Я усмехнулся:

— Вы меня совсем не знаете и уже вынесли приговор. Быстро работаете.

— Нрав такой. С людьми я редко промахиваюсь.

— Чем именно я вам не угодил?

Ильза посмотрела прямо, совсем без желания смягчить слова:

— Больно самоуверен. Вошёл сюда и держишься так, будто гора пришла просить два камешка поручиться за неё перед Домом Цехов. На деле ты камушек на склоне. Я тоже камушек. Ланцо такой же, даже если обвешает себя всеми клеймами Соль-Арка. Люди мнят о себе много, пока склон однажды не приходит в движение и не уносит каждого в одну яму.

Слова попали глубже, чем ей, вероятно, хотелось. За последние дни я разговаривал с Оттоном на равных, выдержал замер Верхнего списка и получил признание ремесленной ценности от поверенного Грифонов. Сила действительно могла незаметно превратить спокойствие в гордыню, а уверенность в собственном пути — в убеждение, что остальные существуют лишь как препятствия. Я почувствовал неприятный вопрос внутри и не стал от него отворачиваться.

— Возможно, вы правы, — сказал я. — За собой такое трудно увидеть.

Ильза впервые посмотрела на меня с интересом.

— Уже лучше. В Дом Цехов приду, когда назначат пробную работу. Крепин знает, где меня искать. За девку тоже могут спросить отдельно, и там в случае надобности — я скажу своё слово, если она снова не испортит шов.

— Я его не испортила, — отозвалась Эйра.

— Стало быть, слух у тебя есть. Держись за него крепче чужой похвалы.

Эйра неожиданно улыбнулась. Их разговор закончился на этом, словно обе получили ровно то, что требовалось.

Мы покинули двор Крепина ближе к вечернему бою Часов. Старик проводил нас до бочки и несколько раз повторил, что явится в Дом Цехов по первому слову. Ильза осталась у верстака, продолжив осмотр наконечника с того места, где её прервали.

На обратной дороге я дождался, когда Алекс с Ульфом уйдут вперёд, а Эйра задержится возле лавки с инструментами. Торн шёл последним. Я замедлил шаг и кивнул ему в боковой проулок.

— Поговорить надо.

Он посмотрел на меня из-под опущенных бровей и молча свернул следом. Мы остановились возле закрытого двора, где шум Медного Ряда доходил глухим фоном. Начать оказалось труднее, чем я предполагал. В Доме Сильных мысль казалась простой: поговорить прямо, убрать молчание, вернуться к делу. Теперь вся прямота требовала слов, которые звучали неловко уже внутри головы.

— Я замечаю, как ты смотришь на Эйру, — сказал я наконец. — Возможно, вижу лишнее. Раз уж мысль появилась и не уходит, лучше спросить тебя самого.

Торн спокойно выслушал, потом прислонился плечом к стене и ответил:

— Гляжу. Живая она, вот и гляжу. В Глубоких Рудах встречались такие девки. Молчаливые, крепкие внутри, с руками, которые держат работу лучше многих мужиков. Здесь встретил похожую и вспоминаю дом.

Он говорил без смущения и без вызова. Если можно так сказать — порода под его словами ощущалась цельной.

— Она тебе нравится?

— Нравится.

Ответ прозвучал сразу, и короткий укол всё-таки возник под рёбрами. Я позволил ему пройти.

Торн продолжил:

— Ты мне руку заново дал, северянин. После каверны я лежал у стены и уже решил, что жизнь кончилась. Ты пришёл, поднял меня и дал место возле себя. В чужой дом с молотком я не хожу. За это можешь не беспокоиться. Даже если женщина нравится, на твоё я не позарюсь.

— Эйра никому не принадлежит, — сказал я. — Она сама решает, кто рядом с ней.

— Знаю. Но все таки я говорю про дом, который вы строите вдвоём. Я вижу достаточно.

Он помолчал, потом редкая усмешка тронула его лицо.

— К тому же она бьёт точнее меня. Даже левой. Связываться опасно.

Я усмехнулся, и напряжение ушло. Сила действительно не освобождала от человеческих глупостей. Честный разговор давал свободу, которой не приносила ни одна ступень. Торн имел право чувствовать симпатию. Запрещать человеку внутреннее движение было бы столь же бессмысленно, как требовать от ветра обходить чужую крышу.

— Хорошо, — сказал я. — Верю тебе.

Торн оттолкнулся от стены и уже собирался вернуться на улицу, потом задержался.

— Любишь её?

Я усмехнулся и промолчал. Слово «да» существовало внутри совершенно ясно. Произнести его Торну почему-то не получалось. Любовь касалась меня и Эйры, и выносить её в этот проулок казалось неправильным.

Торн ждать ответа не стал. Он кивнул, принял молчание и пошёл к остальным.

Я задержался ещё на мгновение. Возможно, Ильза увидела верно. Гордыня могла прятаться даже в желании сохранить что-то личным, словно чувство теряло ценность после произнесённого слова. Почему я не мог сказать правду, если она была простой? Вопрос добавился к остальным и пошёл со мной до «Трёх Балок».

Вечером мы поужинали в общей зале и ещё раз обсудили дворы. Терция выбыла окончательно. Мазо оставался запасным решением. Виго стал целью. Крепин и Ильза закрывали поручительство, поэтому после очной ставки можно было идти в Дом Цехов и начинать разговор с Ланцо. Я говорил о цене ремонта, о высоте трубы и о необходимых бумагах с таким усердием, что Алекс несколько раз смотрел на меня поверх кружки, словно видел причину этой деловитости лучше меня — мне очень хотелось иметь свою мастерскую, как бы я не заявлял самому себе, что свободен от желаний.

Ночью я снова вышел на улицу. Теперь прогулка имела цель. Вчерашний наблюдатель появлялся дважды, и ждать третьей встречи в комнате казалось глупо.

Он уже стоял возле края освещённого участка.

Человек выглядел настолько неприметно, что взгляд соскальзывал с него на стену. Средний рост, серо-коричневый плащ, мягкая шапка без знака, лицо мелкого торговца, которого можно встретить у любой лавки Пояса. Возраст колебался где-то между сорока и шестьюдесятью, поскольку гладко выбритые щёки казались молодыми, а складки возле глаз принадлежали старику. Левая рука была занята свёртком, перетянутым бечёвкой. Правая оставалась свободной и висела вдоль тела с расслабленностью, за которой чувствовалась долгая привычка держать её готовой.

На этот раз он пошёл ко мне медленно и целенаправленно. Остановился в трёх шагах, оглядел окна гостевого дома и некоторое время молчал. Ци внутри него оставалась свёрнутой гладким узлом. Я по-прежнему не мог уверенно определить ступень.

— Вчера вы поклонились и ушли, — сказал я. — Сегодня решили подойти. Видимо, мы знакомимся постепенно.

— Господин Вейт, — представился он тихим голосом, который тоже невозможно было запомнить. — Имени для нынешнего разговора достаточно. Я ничего у вас не прошу, мастер Кай. Моё дело сейчас заключается в присутствии рядом.

— Люди редко тратят две ночи, чтобы просто постоять рядом с чужим постоялым домом.

— Люди часто тратят годы на вещи с гораздо меньшей пользой.

Он слегка изменил положение свёртка в левой руке и заговорил так, словно продолжал давно начатый разговор:

— Уголь в Поясе дешевле покупать через склад Рудной пристани, где держит контору вдова Салма. Если назвать мастера Крепина и брать от пяти мер сразу, цена выйдет на треть ниже Медного Ряда. Уголь там добрый, северный, прошлогодний, без речной сырости.

Я молчал. Вейт продолжил:

— Прошение на двор Виго не дойдёт до Гвидо Ланцо, если пойдёт обычным путём. Его положат в нижнюю стопку канцелярии, после чего писец Тимка Сухарь дважды перепишет дату и отправит бумагу в архив за отсутствием приложения о ремесленных потоках. Вам потребуется подать прошение лично через приёмную Совета Старшин или найти того, кто поднимет его наверх прежде первой переписи.

— Вы уже знаете, какой двор мы выбрали.

— Вы провели там достаточно времени. Нино после вашего ухода купил себе горячую лепёшку и рассказал водоносу, что возможно видел нового хозяина кузни Виго. В городе сведения любят движение.

Он сделал паузу.

— Завтра на очной ставке будет присутствовать слушатель, которого не внесут в протокол. Он придёт от Дома, где любят белый осовец. Его заинтересует рассказ об оружии, созданном для охоты на Морского Лорда, и ещё сильнее его заинтересует рыжий лекарь из Башни Целителей Духа.

Внутри всё собралось.

Белый осовец обвивал жезл на гербе Дома Патрициев. Я видел его над дворцом на Круглой площади, и Алекс задерживал там взгляд. Патриции ведали алхимией, королевскими лекарями и обрядом над Сердцем Владыки. И по всей видимости они уже смотрели на нас. Значит, взгляд двигался в сторону цели, ради которой мы пересекли границу.

— Откуда вам известно, что скажут на очной ставке и кто туда придёт?

Вейт чуть наклонил голову:

— Я просто рядом, мастер Кай. Однажды вам понадобится человек, который умеет оставаться рядом со способностью открыть нужную дверь.

Он повернулся и пошёл прочь, не попрощавшись. Через несколько шагов фигура слилась с ночной улицей, а ещё через мгновение плотный узел Ци исчез из восприятия.

Я остался под вывеской «Трёх Балок», прокручивая услышанное. Уголь, прошение, слушатель Патрициев. Этот Вейт уже начал давать, не называя цену, и я уверен — когда-нибудь вспомнит каждое слово как вложенную монету.

Муха появилась снова.

Она прошла перед лицом, коснулась щеки и зажужжала возле уха. Я махнул рукой. Насекомое отлетело на шаг, вернулось и село на плечо. Раздражение поднялось мгновенно и оказалось сильнее тревоги из-за Вейта, сильнее мыслей о Патрициях, сильнее досады на Ланцо, которого я ещё не видел. За день эта муха достала меня до такой степени, что хотелось поймать её в кулак и сжечь вместе с воздухом.

Я замер с поднятой ладонью.

Завтра была встреча с Броком.

Весь день я занимался кровлями с усердием человека, способного измерять стропила до самого конца жизни. Я торговался, изучал тягу горна, расставлял будущие столы в пустом дворе и искал поручителей, продолжая ходить вокруг одной мысли, которая свербела на краю сознания и всякий раз отступала, стоило повернуть к ней голову. Брок жил в этом городе. Завтра он войдёт в комнату Серого Дома, сядет напротив и получит власть одним словом определить нашу судьбу.

Муха снова зажужжала.

Я понял наконец, отчего никто её не видел.

Брок сидел в мыслях занозой, которую я упорно называл мелкой, пока палец уже начинал гнить вокруг неё. Можно было сколько угодно смотреть на горны и считать серебро за кровлю. Завтрашний день всё равно приближался.

Я опустил руку и посмотрел в темноту, куда ушёл господин Вейт.

Дом Патрициев собирался слушать. Оттон будет задавать вопросы. Лейв придёт со своей безупречной осанкой и привычкой считать людей инструментами. Брок сядет напротив меня.

Муха коснулась виска.

На этот раз я её не отогнал.

Проснулся я рано и некоторое время лежал с открытыми глазами, слушая дыхание Эйры рядом. За ставнями уже серело утро, с улицы доносился скрип колёс, а внизу глухо стукнула кухонная дверца, после чего по дому поплыл запах разогретого жира. Эйра спала на боку, положив ладонь под щёку, и во сне её лицо утратило привычную сосредоточенность, которая возвращалась сразу после пробуждения и сопровождала каждое движение. Мне хотелось остаться рядом ещё хотя бы на несколько минут, только внутри уже шевелилось предчувствие предстоящей встречи, и вместе с ним перед глазами вставал Брок, каким я видел его в последний раз: уходящего вниз к порту, вместе с Каленым, которых он впоследствии убил своими руками.

Эти картины больше не срывали Ци с привычного круга и всё же никуда не исчезли. На Иль-Ферро я успел понять многое о себе, отпустил чужую волю, которая годами гнала меня к вершине, принял право идти своим путём и даже решил, что прошлое Брока принадлежит ему самому. Такое решение оказалось гораздо легче принять вдали от человека. Сегодня мне предстояло посмотреть ему в глаза и узнать, сохранилась ли внутренняя ясность при живом голосе, знакомой усмешке и усах, которые столько лет появлялись возле каждого костра на нашей дороге.

Я осторожно поднялся. Эйра открыла глаза прежде, чем мои ноги коснулись пола.

— Уже пора?

— До второго боя ещё очень далеко, еще даже первого не было. Хочу привести мысли в порядок, пока дом окончательно не проснулся.

Она села, натянула рубаху и принялась собирать волосы. Несколько мгновений её пальцы двигались молча, после чего Эйра посмотрела на меня через плечо.

— Я пойду с тобой до дверей. Внутрь нас всё равно не пустят, однако ждать ты будешь с пониманием, что мы рядом.

— Спасибо.

В общей зале мы собрались вскоре после первого боя Часов. Смотритель велел подать кашу раньше обычного, поскольку со вчерашнего вечера знал о нашей явке в Серый Дом и относился к городским бумагам с почтением человека, чьё благополучие каждый день зависело от правильно заполненной книги. Ульф ел с усердием, словно собирался лично одолеть Железный Кулак пустой миской, а Пых сидел у него на плече и время от времени тянулся к ложке. Алекс почти не притронулся к еде. Торн держал будто бы старался держать кружку обеими руками, причём отсутствующая кисть заставляла его прижимать край к перевязи, и в этом движении уже появилось спокойное умение, которого прежде не было.

Разговор за столом складывался вяло. Каждый думал о своём, а общая тревога ощущалась настолько отчётливо, что даже Ульф перестал предлагать Пыху кусочки хлеба и поглядывал на нас с нахмуренным лицом. В конце завтрака Торн поставил кружку и предложил подняться в нашу комнату.

— В Рудах перед спуском к опасной жиле люди садились вместе и успокаивали ум, — произнёс он, обращаясь главным образом ко мне. — Под землёй паника убивает быстрее обвала, потому старший заставлял всех дышать в одном ритме, пока самый молодой переставал дёргать ногой. Нынче горы над нами нет, только дело от этого безопаснее не стало. Сядем на короткое время. Встретим Серый Дом с ясной головой.

Предложение прозвучало неожиданно от человека, который обычно доверял собственному молчанию и редко приглашал других войти в него. Мы поднялись наверх, сдвинули табуреты к стене и расселись на полу комнаты, где едва хватало места для четверых взрослых людей и Ульфа. Пых устроился у великана на коленях, свернулся живым угольком и прикрыл глаза. Торн объяснил простое дыхание, которому его обучили рудознатцы: вдох следовало проводить медленно, словно воздух спускался по шахтному стволу, а выдох отпускать без усилия, позволяя лишнему напряжению уходить в камень.

Поначалу мне мешало всё, не смотря на мой опыт в медитации, который я приоборел в Бухте. За стеной прошла помощница с вёдрами. Во дворе заржала лошадь. Алекс дышал чуть быстрее заданного ритма, а Ульф шумел носом с такой мощью, словно приводил в движение кузнечные мехи. Затем внешние звуки отдалились. Ци шла по костным каналам привычным кругом, и вслед за ней поднимались образы, которые я не пытался удерживать или прогонять. Брок возле ворот Каменного Предела — подтрунивает надо мной. Брок сидит у костра по дороге Костяной Яр, затем торгуется за жизнь людей с мёртвым старостой. Брок в Бухте ругался с рыбаком из-за двух медяков. Брок в каверне рубил руку Торна, спасая его от одержимости Спящего. Брок на баркасе стоит среди убитых им людей.

Странное всё-таки дело. Я считал, что понял течение жизни, которое не обязано хранить прежнюю форму ради моего удобства. Принял настоящее и перестал требовать у будущего величия. Всё это оставалось правдой, хотя одно воспоминание продолжало цепляться за другое, а старая боль поднималась вместе с каждым вдохом. Ничто важное не уходило по одному решению. Человек мог выбрать, что станет делать со своей болью, и этот выбор приходилось повторять столько раз, сколько она возвращалась.

Я дышал дальше, пока не почувствовал внутри центр, который сохранял неподвижность при любом течении Ци. Огонь проходил сквозь него и уходил по меридианам. Инь ложилась прохладным слоем, принимая излишний жар. Образы Брока продолжали возникать и растворяться, а центр оставался на месте. В нём отсутствовало равнодушие. Там жило право видеть прошлое целиком и всё же выбирать следующий шаг самому.

Когда я открыл глаза, остальные уже смотрели на меня. Эйра сидела рядом, касаясь коленом моего бедра. Алекс обхватил руками согнутые ноги и выглядел спокойнее, хотя губы всё ещё были плотно сжаты. Торн кивнул, словно услышал в моём дыхании нужный ответ. Ульф улыбнулся.

— Теперь у Кая в голове тихо, — сказал он. — У Ульфа тоже тихо. Только живот бурлит.

— Ты поел столько, сколько хватило бы двоим, — отозвался Алекс.

— Потому живот говорит спасибо!

Пых поднял голову и трескуче поддержал его. Напряжение в комнате ослабло, и мы рассмеялись. Смех вышел негромким, зато живым, а именно этого мне перед дорогой и не хватало.

К Белым Вратам мы пришли незадолго до второго боя Часов. Утренний поток уже заполнил улицы Пояса, и возле караульного стола стояла очередь просителей с бумагами. Моя бирка Верхнего списка вместе с временным листом Оттона открыла проход быстро. Стражники проверили спутников, после чего нас пропустили в Корону без провожатого, впервые признав за нами право ходить здесь самостоятельно.

Часы ударили, когда мы пересекали Круглую площадь. Дребезжащий голос древнего механизма прошёл над белым камнем и отозвался в стенах дворцов. Люди на мгновение замедлили шаг, затем площадь снова пришла в движение. Я смотрел на Серый Дом, чей фасад лежал в утренней тени, и чувствовал, как найденный в комнате центр удерживает внутри всё остальное.

В приёмной нас встретил тот же безразличный секретарь. Он принял временную бумагу и сообщил, что для очной ставки вызван только я, а спутникам надлежит ожидать у стены. Эйра сжала мою ладонь перед тем, как отпустить. Торн коротко пожелал ясного ума. Алекс произнёс, что Оттон наверняка заранее знает половину ответов и проверяет лишь вторую. Ульф наклонился ближе и заговорил шёпотом, который услышала вся приёмная:

— Кай скажет правду. Правда хорошая. Если серый человек станет спорить, Ульф потом объяснит ему ещё раз.

Один из стражей повернул голову. По лицу его прошло выражение, очень похожее на тревогу, хотя я то знал, что Ульф имел ввиду совсем другое.

Меня повели другим коридором. Вместо кабинета Оттона мы спустились на нижний ярус и остановились возле широкой двери, обитой тёмным металлом. Серый Плащ постучал, дождался ответа и пропустил меня внутрь.

Комната оказалась втрое длиннее прежней каморки. Посередине стоял тяжёлый стол, за одним концом которого уже сидел Оттон Мерк, а напротив него разместили три одинаковых стула, которые стояли таким образом, что сидевшие на них — могли видеть друг друга. Возле стены устроился молодой человек в хорошо сшитом кафтане, от которого слабо пахло пряным маслом. Красивое лицо и безупречно уложенные волосы создавали впечатление придворного писца, случайно зашедшего в подземный коридор. Он раскладывал листы с хищной аккуратностью, выравнивая края по узкой деревянной линейке, причём глаза его то и дело поднимались на меня. Затем он принялся писать.

В глубине комнаты сидел ещё один человек. Свет лампы почти не касался его лица, зато на тёмном кафтане угадывалась маленькая вышивка, напоминавшая ветвь белого осовца. Оттон его не представил. Человек оставался неподвижен и смотрел на стол.

Слова господина Вейта подтвердились. Слушатель Патрициев существовал, а вместе с ним приобретали вес сведения об угле и прошении на двор Виго. Мне окончательно стало ясно, что этот Вейт вовсе не разбрасывается догадками.

— Проходите, мастер Кай, — сказал Оттон с приветливостью хозяина, принимающего гостя в собственном доме. — Позвольте представить вам секретаря Ласло Веретено. Он ведёт протокол сегодняшней встречи. Присаживайтесь на крайний стул. Остальные места вскоре займут люди, с которыми вы знакомы куда дольше, чем со мной.

Ласло наклонил голову. Его перо на мгновение остановилось, затем снова заскользило по строке, хотя взгляд остался на моём лице.

Я сел. Оттон закончил просматривать лежавший перед ним лист и сцепил пальцы.

— Пока мы ожидаем, расскажите, как прошли ваши дни в городе. Временная бумага оставляет вас в положении гостя, чьё право на дальнейшее пребывание ещё рассматривается, а гости порой успевают прожить целую жизнь прежде, чем чиновник перевернёт страницу.

— Дни прошли с пользой, почтенный Оттон. Мы отметились у квартального и вошли в Книгу Сильных. Ещё успели осмотреть помещения для будущей мастерской. Один двор подходит нам почти во всём, хотя получить его будет трудно.

— Уже нашли помещение? — Оттон едва заметно приподнял брови. — Ваше усердие подтверждает мои догадки при первой встрече.

— Пока нашли только место, за которое готовы бороться. Оно в Медном Ряду и принадлежит Дому Цехов. Горн там сложен отлично, а наковальня стоит на живой скале.

Оттон кивнул, оставив сказанное без дальнейшего замечания. Ласло записал несколько строк, продолжая следить за мной. Слушатель в углу сохранил прежнюю неподвижность.

— Господин Веретено, попросите привести Брока Кривого Уса.

Ласло поднялся и вышел через боковую дверь. Вернулся он почти сразу, а следом в комнату вошёл Брок.

За несколько дней богатой жизни человек способен измениться сильнее, чем за год дороги. На Броке сидел тёмно-зелёный кафтан, стянутый широким поясом с серебряной пряжкой. Ворот был расшит чёрной нитью, дорогая ткань подчёркивала коренастую фигуру и заставляла старые сапоги выглядеть ещё старше. Усы ему подровняли и закрутили с такой старательностью, что оба конца смотрели вверх почти одинаково. Лицо оставалось знакомым, только возле глаз углубились складки, а под кожей лежала сероватая усталость. Пахло от него мылом. Хмеля я не почувствовал вовсе. Трезвость стояла в нём звенящая и жёсткая, словно перед входом сюда он выскоблил из себя всё, что могло помешать.

Он остановился у порога. Взгляд нашёл меня сразу.

— Здорово, Кай, — сказал Брок поперёк порядка, который наверняка объясняли ему перед дверью.

— Здравствуй, Брок.

В комнате повисла пауза. Оттон наблюдал за нами с плохо скрываемым удовольствием человека, которому вместо привычных показаний досталось редкое представление. Ласло сел и обмакнул перо. Брок тронул ворот кафтана, затем развёл руками.

— Гляди, во что меня нарядили. Портной уверяет, что цвет делает меня почтенным человеком, хотя зеркало пока держится другого мнения. Усы тоже уложили по столичной мерке. Сказали, королевский ловчий обязан выглядеть так, чтобы зверь сам выходил из леса и сдавался от одного уважения.

Я кивнул. Говорить мне не хотелось, а любое слово сейчас пришлось бы вытаскивать изнутри через тяжёлое движение, уже начавшееся под рёбрами.

Огонь просыпался помимо моей воли. Он поднимался от Нижнего Котла медленно, с каждым ударом сердца становясь плотнее. Очаг Равновесия сразу пустил по меридианам Инь, и прохлада легла между жаром и костными каналами. Брок замолчал. Девятая ступень позволяла ему видеть достаточно, и по тому, как дёрнулся левый ус, я понял: он почувствовал мою ярость.

[Зафиксирован рост Огненной Ци. «Очаг Равновесия» направил Инь в контур подавления. Стабильность внутренней циркуляции сохранена.]

Я сделал медленный вдох, вспоминая комнату в гостевом доме и неподвижный центр, который существовал глубже любого потока. Огонь остался внутри. Его присутствие казалось тяжёлым, однако оно больше не толкало меня к действию.

— Желаете воды, мастер Кай? — любезно спросил Оттон.

— Благодарю, воды мне сейчас не требуется.

— В таком случае перейдём к делу. Господин Брок, займите средний стул и отвечайте на мои вопросы в том порядке, в каком они будут заданы. Ваше положение перед Короной освобождает вас от повторного дознания по делу о доставке Сердца Морского Владыки. Сегодня нас занимают обстоятельства появления мастера Кая в Соль-Арке и достоверность заявленных им заслуг.

Брок сел. Перед этим он ещё раз посмотрел на меня, словно пытался понять, позволено ли ему находиться настолько близко. Я сохранил спокойное выражение лица.

— Знакомы ли вы с сидящим рядом человеком? — любезно спросил Оттон Брока.

— Знаком ясен пень. Шесть лет почитай знаком. Я его ещё мальчишкой помню, хотя даже тогда он умел смотреть так, что взрослому мужику хотелось проверить, застёгнуты ли штаны — я к тому, что взгляд у него уже тогда был серьезный, хоть и пацаном был. Кай из Верескового Оплота, сын Арвальда Медвежьей Лапы. Кузнец. Мастер такого разряда, каких мне за всю жизнь попадалось…

— Степень знакомства установлена, — мягко прервал Оттон. — Перейдём к оружию, применённому при охоте на морского зверя у Иль-Ферро. Кто разработал его?

— Кай. Целиком. Он придумал наконечник, подобрал металл и рунный контур сварганил. Мы все возле него руками махали, однако оружие было его. «Пробойники» эти вышли такими, что Лейв пробил ими броню Морского Владыки и добрался до узла. Я бы эти болты метал хоть в бездну, потому что железо Кая не врёт и всегда доводит удар туда, куда мастер его направил.

— Ближе к существу вопроса, господин Брок.

— Я и держусь существа. — Брок кашлянул, будто сам услышал лишнее. — Оружие создал Кай. Свидетельствую своим именем и Солнечной Цепью, которую мне обещали вручить через несколько дней.

Ласло записывал быстро, почти не глядя на лист. Его внимание оставалось приковано к моему лицу, словно секретарь ждал, когда мое спокойствие даст трещину.

— Существовало другое изделие, предназначенное для существа под островом, — продолжил Оттон. — Название?

— «Жало» кажется, или что-то такое, уже не помню. Два болта с редкими знаками. Их тоже ковал Кай вместе со своими людьми.

— Вы присутствовали при ковке?

— При ковке не присутствовал. Я тогда ходил за одним человеком в горы и вернулся уже после. Готовые «Жала» видел. Кай передал их людям Совета, а затем сам понёс к тому лорду, когда тот собирался выйти из горы.

— Что произошло дальше?

— Этого я своими глазами не видел. Моя группа сопровождала Сердце убитого зверя. Нас развели по разным дорогам. Позднее я узнал, что этот лорд, Сольфар его зовут, уснул.

Оттон провёл пальцем по краю листа и вернулся к началу разговора:

— Теперь меня занимает отношение мастера Кая к политике острова. За годы знакомства вы наблюдали у него привязанность к Лиге или желание служить её интересам?

Брок едва заметно подался вперёд. До этого момента он отвечал обстоятельно, а теперь в нём проснулся тот самый человек, который обманывал столичных инспекторов в Еловом Броде и заставлял караульных видеть в нас деревенских простаков. Лицо осталось открытым, голос приобрёл уверенную простоту.

— К политике Кай всегда был холоден. Совет Искр его раздражал почти с первого дня, потому что там каждый мастер тянул остров к своему горну. Лигу родным домом он тоже не считал. Он северянин, почтенный Оттон. Альдория сидит в нём глубже привычек. Я много раз слышал, как он говорит о Каменном Пределе, о Вересковом Оплоте и о Чёрном Замке. Человек может прожить годы у моря, научиться понимать южную речь и всё равно во сне возвращаться туда, где снег лежит у порога. Кай именно такой.

Я слушал и чувствовал, как Брок осторожно строит для меня дорогу через вопросы Оттона, используя каждую известную ему правду и подгоняя её к легенде. Альдория действительно оставалась землёй, где родился Кай. Вересковый Оплот жил во мне. Совет Искр вызывал всё меньше доверия. Из этих частей Брок собирал нужное Серому Дому целое, причём делал это убедительно.

— Тогда почему мастер Кай приложил столько усилий к спасению Иль-Ферро? — спросил Оттон. — Он создал оружие против морского зверя и усыпил древнее существо, от которого зависело существование острова. Подобные поступки обычно рождаются из привязанности.

— Кай везде делает работу до конца, — ответил Брок. — Такой уж человек. Если возле него рушится дом, он сперва вытаскивает людей, а после решает, кому принадлежал дом и стоило ли хозяину помогать. Иль-Ферро дал ему горн, хороший металл и возможность снова стать мастером после пяти лет с разрушенными каналами. Он отплатил делом. Заодно увидел островную власть изнутри и понял, что жить под ней не желает. Ему требовалось пройти через это самому. Чужое слово Кай слушает внимательно, только решение всё равно куёт собственной рукой.

— Следовательно, работа на Иль-Ферро являлась поиском собственного места и исполнением ремесленного долга, — тихо произнёс Оттон. — В ней отсутствовало намерение помогать неприятелю Короны.

Брок вскочил так резко, что стул скрипнул по камню.

— Именно! Точно сказано, почтенный! Он себя искал и место своё. Я бы целый день объяснял, а вы в одну фразу уложили.

— Сядьте, господин Брок. Вы существенно помогли делу.

Брок опустился обратно. Его грудь тяжело поднималась под дорогим кафтаном. На короткое мгновение наши взгляды встретились, и мне показалось, что в его глазах было написано то, что он пока не решался произнести вслух. Просьба о прощении будто соседствовала там с надеждой, которая ещё верила в прежнюю близость.

Оттон переждал паузу и задал следующий вопрос спокойнее прежнего:

— Зная отношение мастера Кая к острову и понимая его желание покинуть Иль-Ферро, почему вы оставили его там?

Брок застыл. Улыбка исчезла, плечи опустились, а язык прошёл по пересохшей губе. Он глянул на Ласло, затем перевёл взгляд на меня, словно искал ответ в моём лице.

— Всё вышло быстро, — заговорил он наконец. — На баркасе Лейв предложил доставить Сердце людям Короны. Условия были такие, что раздумывать долго никто бы не стал. Я согласился. Дальше события пошли сами, и времени возвращаться к Каю уже не оставалось.

— Почему вы не посвятили его в замысел заранее?

— Потому что замысла заранее не было. Лейв заговорил о деле уже на воде.

— Вы полагали, что мастер Кай поддержал бы решение?

Брок шумно выдохнул.

— Не знаю. Тогда мне казалось, что разговор только всё попортит. Я выбрал сам и сделал всё сразу.

Оттон опустил глаза к протоколу. Ласло поймал его короткий взгляд и едва заметно кивнул, после чего перо оставило возле строки какую-то пометку.

— На этом ваш допрос завершён. Останьтесь в комнате, поскольку следующий свидетель будет отвечать при вас.

— Без затруднений, почтенный. Посижу сколько требуется. Я всей душой за то, чтобы Кай остался под кровом родного дома и получил положенное его мастерству место.

— Хорошо, — произнёс Оттон. — Господин Веретено, пригласите Лейва Быструю Руку.

Лейв вошёл через минуту. Богатство изменило его гораздо меньше, чем Брока. Наёмник выбрал тёмный колет превосходной выделки, льняные волосы по-прежнему стягивал тонкий шнурок, а походка сохранила лёгкость человека, который в любой комнате прежде всего замечает путь к выходу. Он остановился возле свободного стула, встретился со мной взглядом и коротко кивнул. Улыбка мелькнула на губах скупо и холодно, хотя в ней чувствовалось доброжелательное признание.

— Мастер Кай, — сказал он.

— Лейв.

Он сел и положил ладони на стол. Брок возле него казался особенно грузным, словно воздух вокруг наёмника становился легче.

— Вы знакомы с мастером Каем? — начал Оттон.

— Да.

— При каких обстоятельствах?

— Совместная работа на Иль-Ферро. Я был нанят для охоты на Морского Владыку. Кай создавал оружие.

— Подтверждаете его авторство?

— Подтверждаю. «Пробойники» изготовил он. Другого мастера такого разряда я не встречал, хотя искал долго и в разных землях.

— Вы применяли его оружие лично?

— Дважды поразил им цель. Первый болт вскрыл внешнюю броню. Второй вошёл в духовный узел. Морской зверь погиб от поражения, нанесённого оружием Кая.

Оттон задавал вопросы последовательно. Лейв отвечал с точностью человека, привыкшего измерять фразу так же, как траекторию броска. Каждое слово занимало положенное место, и Ласло впервые с начала встречи был вынужден чаще смотреть в бумагу, поскольку на лице свидетеля почти ничего не происходило.

— Вы были свидетелем создания «Жала», второго оружия против лорда, что был под землей?

— Нет, этого я не видел, так как уже был занят подготовкой к своему делу.

— Вам известно его отношение к Совету Искр?

— Он сотрудничал с Советом по необходимости.

— Известны ли вам обстоятельства его решения отправиться в Альдорию?

— Нет.

Оттон взял другой лист.

— На Иль-Ферро действовал агент Короны. По имеющимся сведениям, он предложил мастеру Каю рекомендательное письмо, право перейти под руку Альдории и привилегии, соответствующие ценности его ремесла. Вам известно о таком предложении?

Я посмотрел на Лейва.

Вот теперь всё решалось одной фразой. Он знал, как я выставил агента из мастерской. Конечно, не слышал разговор целиком, однако знал достаточно и легко мог сказать, что предложение я отверг. Тогда письмо превращалось в заранее приготовленный инструмент, а вся легенда трещала перед Оттоном.

Лейв замер лишь на мгновение. В его глазах прошла холодная мысль, быстрая и почти невидимая. Он посмотрел на меня, затем перевёл внимание на дознавателя.

— Такими сведениями я не располагаю. Агент Короны на острове присутствовал, это мне известно. Связь с ним вскоре была потеряна. Обстоятельство закономерное, поскольку службы Иль-Ферро разыскивали чужую агентуру и после начала боёв проверяли каждого пришлого. Подтвердить содержание разговоров этого человека с мастером Каем я не могу.

Оттон дождался продолжения. Лейв молчал.

— Опровергнуть тоже?

— Оснований для этого у меня нет.

Перо Оттона сделало короткую пометку.

— Ясно. Благодарю вас. Вопросы исчерпаны.

— Я свободен?

— Да.

Лейв поднялся. Возле двери он остановился и обернулся ко мне. В его лице сохранялась холодная уверенность.

— Я открываю гильдию. Устав уже составлен, дом выбран, люди собираются. Моей гильдии понадобится оружейник, которому можно доверить снаряжение тех, кто идёт на трудную охоту. Я предпочитаю приглашать лучших и потому говорю с тобой первым. Подумай.

Деловое предложение, как мне показалось, являлось для Лейва высшей формой уважения. Он звал меня в дело, о котором мечтал много лет, и делал это в присутствии Серого Дома, не скрывая намерений.

— Хорошо, — ответил я с улыбкой. — Подумаю, как только выйду отсюда.

Лейв кивнул и ушёл.

Внутри медленно расправлялось облегчение. Слова обоих свидетелей подтверждали главное, а последний опасный вопрос Лейв провёл мимо моей легенды с искусством человека, умеющего наносить точный удар. Причины его решения оставались при нём. Возможно, он возвращал долг за оружие, давшее ему имя. Возможно, видел во мне будущего мастера своей гильдии. Сейчас мне хватало самого результата.

Оттон дочитал протокол до конца, сделал возле подписи Ласло ещё одну отметку и поднялся.

— Мне потребуется печать старшего присутствия. Господин Веретено, пройдёмте со мной.

Ласло собрал листы и встал. Его глаза напоследок задержались на мне с голодным интересом. Оттон повернулся к Броку.

— Допрос завершён почти целиком. Желаете ожидать в коридоре?

Брок шевельнулся.

— Если дозволите, я бы остался на несколько минут. Мы с Каем после острова ни разу не виделись и словом не перемолвились.

Оттон посмотрел на меня. Я едва заметно кивнул.

— Препятствовать не стану. Протокольная часть окончена.

Он вышел вместе с Ласло. Слушатель Патрициев вышел следом за ними даже не взглянув на нас.

Мы с Броком молчали.

Тишина тянулась долго. За дверью прошёл караул, в коридоре звякнула пряжка, затем звуки удалились. Брок несколько раз открывал рот и снова закрывал. Его пальцы мяли край дорогого рукава. Я ждал, чувствуя внутри тяжесть, которая больше не была яростью. Огонь успокоился, а боль осталась.

— Шестерых я положил на баркасе, — заговорил Брок быстро, словно боялся снова потерять решимость. — Моих людей, которых сам выбирал. Хотел бы сказать, что собирался позвать тебя с собой, только времени тогда и вправду не было. Лейв предложил дело, я увидел дорогу и шагнул. Ты бы меня всё равно не понял, Кай. Никогда бы так не поступил. А я поступил, потому что захотел. Деньги получил. Чин получил. Славу тоже получил. Всё, за чем пошёл, теперь у меня есть, и стыдиться своего выбора я не собираюсь.

Последние слова он произнёс будто убеждая ими самого себя. Я видел, как под столом дрожит колено, а дыхание сбивается всякий раз, когда взгляд касается моего лица.

— Хорошо, Брок. Для меня это дело закрыто. Ты поступил так, как посчитал верным для себя. Судить тебя я не стану. За сегодняшнюю помощь благодарю.

Он видимо ждал чего-то ещё. Я замолчал.

Между нами лежали шесть лет дороги, и пройти их обратно одной фразой было невозможно. Какая-то часть меня помнила ночи у костра и хотела услышать знакомый смех, после которого всё снова станет простым. Она ещё ждала, что Брок подвинется ближе, назовёт меня пацаном, и мы начнём обсуждать следующий путь так, словно баркаса никогда не было. Дверь внутри оставалась закрытой. Я мог видеть человека напротив целиком, признавать его любовь и благодарность, помнить спасённые им жизни. Но вот навстречу ему ничего не открывалось.

Брок видимо тоже это почувствовал. Он подался через стол и заговорил тише:

— Подставил я тебя. Скотски поступил. Старый охотник голоден до мяса и хватает кусок, когда тот оказывается перед мордой. Только последней падлой меня тоже считать не надо. Давай по совести сделаем. Половину денег я тебе отдам, двести пятьдесят золотых. Дом помогу найти. Людей дам, если понадобятся. Я теперь при чине, моё слово возле нужных дверей слышат. Ты ведь задумал здесь какое-то дело, я по глазам вижу. Скажи, чего хочешь, и мы снова пойдём вместе, как шли от Чёрного Замка. Ты для меня близкий человек, Кай. Понял? Близкий. Нам дальше надо вместе.

Взгляд его сделался почти диким. Брок предлагал всё, что умел предложить: деньги, положение и собственную силу. За этими дарами стояла просьба вернуть ему место рядом со мной, словно место это можно было выкупить половиной награды.

Я молчал, пока комок в горле не позволил заговорить ровно.

— Деньги оставь себе. Ты получил их за свой поступок, и они принадлежат тебе. Помощь мне сейчас тоже не нужна. Я не говорю, что между нами всё завершилось навсегда. Сегодня я этого просто не знаю. Сейчас рядом со мной для тебя места нет.

Брок откинулся на спинку стула.

— Я тебе сильно поверил, понимаешь? — продолжил я после паузы. — По-настоящему поверил. Из всех людей на острове выбрал поручителем тебя. Когда отдал тебе Сердце, даже мысли не возникло, что ты уйдёшь с ним к чужому флоту. Я верил, что ты расскажешь мне о любом замысле, потому что мы столько лет делили дорогу. После тебя рядом со мной осталась пустота, которую нельзя заполнить золотом или полезными знакомствами. Мне потребуется время, чтобы понять, способен ли я однажды снова поверить тебе хотя бы в малом.

Брок тяжело дышал. В глазах двигалась боль человека, который словно бы впервые увидел размер нанесённой раны и понял, что вернуться к минуте до удара уже невозможно. Он отвёл взгляд и долго смотрел в стол.

— Понял, — выговорил он наконец. — Слышать погано, но понял.

Мы снова замолчали.

— Если придёшь к моему горну, я приму тебя как заказчика, — сказал я. — С заказчиками я честен и дело вести готов. Пока только так.

Брок поднял голову. Несколько мгновений он всматривался в меня, затем губы дрогнули, и из груди вышел первый за всю встречу настоящий хриплый смех.

— Заказчик так заказчик, пацан. Начинали мы, помнится, тоже с железа. Видать, круг любит старые места.

Дверь открылась. Оттон вошёл один и будто бы уловил перемену в комнате. Он остановился возле своего стула, перевёл взгляд с Брока на меня и сохранил молчание.

Брок поднялся.

— Свободен я, почтенный?

— Свободны. Вы существенно помогли делу.

Он кивнул Оттону, потом посмотрел на меня. В этом взгляде ещё жила боль, только вот дикое требование исчезло. Видно Брок все же принял границу, которую я провёл.

— До встречи, Кай.

— До встречи, Брок.

Он вышел. Шаги некоторое время еще звучали в коридоре, после чего стихли.

Оттон сел и положил передо мной кожаный футляр, с которым я пришёл в Серый Дом в первый день. На воске сохранялся оттиск перстня королевского агента. Рядом лёг новый лист с крупной печатью Железного Кулака.

— Показания двух кавалеров будущей Солнечной Цепи подтвердили ваше авторство и обстоятельства работы на Иль-Ферро в объёме, достаточном для решения Серого Дома. Рекомендательное письмо признаётся действительным. Ваше право на пребывание в столице подтверждено.

Он коснулся пальцем нового листа.

— Временная бумага более силы не имеет. Серый Дом ходатайствовал о выдаче оседлой грамоты на ваше имя с включением людей, прибывших под вашей ответственностью. Палата Учёта утвердила решение. Отныне вы пятеро вправе жить в Соль-Арке постоянно, снимать дом и обращаться за цеховым дозволением на общем основании. Квартальному надлежит сообщить о перемене жилья после того, как найдёте собственный двор.

Я взял грамоту. Бумага была плотной, печать тяжёлой, а наши имена стояли одно под другим, превращая несколько строк в официальное признание того, что мы существуем внутри городского порядка.

— Благодарю, почтенный Оттон.

— Корона умеет быть благодарной, мастер Кай. Её благодарность живёт по собственным законам, поэтому приготовьтесь к последствиям, которых сейчас предвидеть не можете. Ваше появление привлекло внимание нескольких Домов. Я буду искренне следить за вашим делом, поскольку вы вернули мне интерес к работе, а подобная услуга за тридцать лет службы случается редко.

Он едва заметно улыбнулся.

— Ещё у вас хорошие друзья.

Фраза легла между нами с двойным дном. Теперь я будто понял вдруг, что Оттон прекрасно видел, как Брок выстраивал удобную историю. Лейв тоже оставил ему достаточно пустоты для выводов.

— Мне повезло с людьми рядом, — ответил я.

— Вы видели сегодня человека, которого я вам не представил?

— Видел.

— Вами интересуются люди, до которых мой стол не достаёт. Они позовут вас, и случится это достаточно скоро. Человеческий совет будет таким: торгуйтесь серьёзно. В Соль-Арке полезно торговаться даже тогда, когда торг выглядит неуместным или заранее обречённым. Высокий стол уважает человека, который понимает цену собственного труда. Покорность там часто принимают за дешевизну.

— Запомню. Спасибо за совет.

— Теперь ступайте. У меня после вас обычный спор двух купцов о пропавшем тюке шерсти, и я уже предчувствую, как буду скучать.

На мгновение его лицо приобрело почти страдальческое выражение. Я рассмеялся, убрал футляр под рубаху и вышел.

Спутники ждали в приёмном зале. Эйра поднялась первой и сразу посмотрела на мои руки, где лежала оседлая грамота. Ульф вскочил следом, едва не задев головой плечо проходившего Серого Плаща. Торн остался возле столба, внимательно читая выражение моего лица. Алекс подошёл ближе и заговорил тихо:

— Видел человека что выходил из вашей комнаты?

— Видел.

— Нашивку тоже?

— Белый осовец.

В глазах Алекса вспыхнула сосредоточенность.

— Патриции пришли на твоё дознание. Значит, рассказ об оружии дошёл до тех, кто ведёт королевский обряд. Сердце Владыки почти наверняка у них. Это дорога к Ядру, Кай.

— Потом, Алекс.

Он хотел продолжить, однако взгляд мой остановил его. Разговор с Броком ещё жил внутри тяжёлым ощущением, и сразу превращать увиденного слушателя в новый ход мне не хотелось.

Мы вышли на Круглую площадь. Утренний свет уже поднялся над крышами и лежал на белом камне, солнечный круг в центре блестел под ногами прохожих. Я развернул грамоту и показал спутникам их имена.

Ульф прочитать их не мог, но он всё равно долго смотрел на строки, затем ткнул огромным пальцем туда, где я указал его имя, и лицо великана расплылось в восторженной улыбке.

— Это значит, у Ульфа теперь есть бумага, что Ульф есть! Ульф есть в столице, и столица знает, что Ульф есть! Вот бы мама узнала. Она бы никогда не поверила, что Ульф будет жить возле самого короля и носить бумагу про себя!

Он расхохотался так громко, что несколько голубей сорвались с карниза Серого Дома, а прохожий писец шарахнулся в сторону и прижал к груди свитки. Пых высунулся из-за ворота и поддержал великана треском.

Эйра подошла ко мне и взяла под руку прямо перед Серым Домом. Серые Плащи у входа проводили нас взглядом. Она этого заметно не смутилась.

— Кажется, всё прошло гладко?

Я посмотрел на своих, затем перевёл взгляд на дворцы вокруг площади. Напряжение прожитого утра всё ещё растекалось по телу, а рядом с ним появлялось тепло, заслуженное долгой дорогой.

— Ты должна знать лучше многих, что гладко никогда не бывает. Гладкость вообще мало похожа на жизнь.

Эйра улыбнулась.

Мы пошли к Белым Вратам. Ульф шагал впереди и время от времени доставал грамоту у меня из рук, чтобы ещё раз посмотреть на собственное имя. Торн слушал его рассуждения о том, где именно в бумаге находится Ульф, а Алекс молчал и думал о чем то своем. Я позволил площади остаться позади, чувствуя, как тяжесть разговора с Броком занимает своё место внутри.

В «Три Балки» мы вернулись перед полуднем. Смотритель гостевого дома встретил нас возле стойки, держа в руках плоский пакет, перевязанный серой бечёвкой.

— Для вас послание. Принесли утром, покуда вы были в Короне. Посыльный велел вручить лично и ответа не ждать.

Я принял пакет и снова подумал о том, зачем город требует называть место проживания в каждой бумаге. Человек вписывает адрес ради порядка, после чего любая рука сверху получает возможность дотянуться до его двери.

На воске стоял знак, которого я прежде не видел: несколько соединённых инструментов вокруг молота. Алекс заглянул через плечо.

— Дом Цехов. Я видел такой герб на их канцелярии возле Медного Ряда.

Мы прошли в общую залу. Я разрезал бечёвку и развернул лист. Почерк был крупным, торжественным, составитель явно любил обороты, увеличивавшие вес каждого решения.

Дом Цехов извещал мастера Кая из Верескового Оплота, что до Совета Старшин дошли сведения о его желании открыть кузнечное дело в Соль-Арке. Поскольку Серый Дом готовил решение о постоянном пребывании и необходимая грамота ожидалась в ближайшее время, Совет проявлял инициативу и назначал пробную работу на завтра. Испытание должно было состояться публично, в присутствии Старшин. Внизу стояло имя Гвидо Ланцо, Двойного Клейма.

Предмет пробы занимал отдельную строку.

Дюжина дверных петель одного размера и равного качества.

Алекс перечитал задание дважды и возмущённо выдохнул:

— Они хотят тебя унизить. Мастеру, создавшему оружие против Левиафана, велят ковать дверные петли, причём публично. Ланцо видно рассчитывает, что ты сочтёшь задание оскорблением и сам откажешься.

Я смотрел на строку и чувствовал, как губы растягиваются в улыбке.

Дверная петля, значит.

С самого первого утра в Поясе я обращал внимание на то, как здешние мастера ставят петли: металл расходуют разумно, ось подгоняют плотно, створка идёт без перекоса и сохраняет лёгкость даже после многих лет работы. Я был способен оценить подобное изделие, и теперь меня приглашали посоревноваться с несколькими поколениями столичного ремесла.

Перед глазами возник гвоздь, выкованный ночью на Иль-Ферро. Работа ради самой работы. Петля не становилась хуже клинка из-за того, что держала дверь. Хороший мастер мог вложить в неё столько же внимания, сколько в оружие, только результатом становился ровный ход створки, который никто не замечал годами. Спокойствие вернулось окончательно.

— Что ж, — сказал я, складывая лист. — Пойдёмте поедим. После Серого Дома я голоден так, словно сам полдня ковал протокол молотом. Потом выспимся. А завтра покажем этому городу, как следует делать дверные петли.

Продолжение здесь: https://author.today/reader/639220/6114715

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.