Будильник заорал в шесть тридцать.

Я открыл глаза и уставился в потолок. Белый, ровный, без единого пятнышка. Новый дом, новый ремонт, натяжной потолок со встроенными светильниками. По потолку от люстры к окну ползла тонкая тень от карниза — единственное, что нарушало идеальную геометрию.

Красиво. Дорого. И совершенно мне не нужно, если честно. Но когда покупал квартиру, риелтор так расписывал «евроотделку», что я сдался.

Я прикрыл глаза и снова открыл. Спать хотелось зверски.

Обычно я встаю без проблем. Армия, потом академия, потом годы в органах — организм выдрессирован подрываться по сигналу, как по команде «подъём». Никаких «ещё пять минуточек». Никаких будильников с переносом. Встал и пошёл.

Но сегодня всё пошло по одному месту. Потому что сегодня я не спал до трёх ночи.

«Давай ещё! Давай, трахни меня! О боже, да! Да!»

Я поморщился, вспоминая громких соседей — молодую пару за стеной. Кажется, они въехали месяц назад. Он — качок с бычьей шеей, она — мелкая брюнетка с сексуальным голосом, прям как у порноактрисы, и вся в татуировках. Такое чувство было, что они всю ночь выясняли, кто кого перекричит.

«Да-а-а-а! Ещё-о-о-о!»

Я лежал в темноте и смотрел в свой новый идеальный потолок. Считал удары кровати о стену. На двадцать седьмом сбился и начал заново. На тридцать пятом она закричала так, что я всерьёз задумался — может, вызвать полицию? Потом вспомнил, что я и есть полиция. И мне завтра на работу. То есть уже сегодня.

К счастью, в три ночи, как раз в тот момент, когда мне всё это осточертело, крики стихли, и я провалился в сон, тяжёлый и липкий, как патока… А в шесть тридцать заорал будильник.

Я сел на кровати, спустил ноги на пол. Ламинат был прохладным, приятным. Новый ламинат, светлый, под дерево. Сам выбирал. Долго стоял в строительном магазине, тупил в образцы, пока консультант не сжалился и не ткнул пальцем: «Вот этот берите, не прогадаете». Не прогадал.

Квартира у меня однокомнатная, но просторная. Сорок два квадратных метра. Для одного — дворец. Панорамное окно во всю стену, вид на город, новая кухня с глянцевыми фасадами, новая сантехника, новая мебель.

Всё чистое, аккуратное и расставленное по местам, даже моя мать, когда приезжала в первый раз, удивилась:

«Илюш, у тебя чище, чем у меня. Ты что, уборщицу нанимаешь?»

«Нет, мам. Просто не мусорю».

И я действительно не мусорю. Вещи сразу на место, посуду сразу в посудомойку. Холостяцкая жизнь приучила к порядку. Если не убирать за собой сразу — квартира превратится в свинарник за менее чем три дня. Я это проходил ещё в общаге академии и больше не хочу.

Я встал, потянулся, разминая затёкшие плечи. В зеркале на дверце шкафа мелькнуло отражение: высокий, крупный, в мятых домашних штанах и белой футболке. Тёмно-русые волосы торчат в разные стороны, на висках — ранняя седина. Мне двадцать восемь, а выгляжу на тридцать пять. Спасибо профессии.

Провёл рукой по подбородку, нащупал шрам слева. Маленький, но заметный, если приглядеться. Упал с велосипеда в семь лет. Мать тогда чуть с ума не сошла, а отец только хмыкнул и сказал: «Заживёт. Шрамы украшают мужчин». Отец у меня военный, но нынче уже давно пенсионер.

Я прошёл на кухню с мыслями, что надо бы позвонить родителям, а то давно не звонил.

Новая кофемашина стояла на столешнице — купил месяц назад, так как старая сломалась. Эта умела варить эспрессо, американо, капучино и ещё что-то там более сложное и выпендрежное.

Я же пользовался только кнопкой «эспрессо». Всё остальное — лишнее.

Кофемашина зажужжала, выплёвывая в чашку чёрную густую жидкость. Я облокотился на столешницу и смотрел, как наполняется чашка.

Мысли неожиданно снова вернулись к соседям: «Да-а-а-а! Отъеби мою задницу!» И я тут же поморщился.

— Кролики чёртовы, — пробормотал я вслух.

Интересно, они сами-то понимают, что их все тут слышат?

Спустя минуту кофе был готов. Я взял чашку — новую, белую, без надписей и рисунков, — и вышел на балкон.

Утренний воздух ударил в лицо сыростью и прохладой. Город внизу только просыпался. Серое небо, мокрый асфальт после ночного дождя, редкие машины, дворник в оранжевой жилетке, который лениво мёл тротуар.

Пятнадцатый этаж — хорошая высота. Отсюда люди кажутся маленькими, а их проблемы — ещё меньше.

Я закурил.

Первая сигарета за день — это своего рода ритуал… ритуал по уничтожению своего здоровья.

Я стоял, облокотившись на перила, смотрел вниз и медленно выдыхал дым. В голове было пусто. Это редкое состояние я ценил больше всего.

«Ещё-о-о-о! Сильнее! Да-а!»

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение.

Хватит. Надо работать, — пронеслось в голове, и, затушив сигарету о край стеклянной пепельницы, я вернулся в квартиру, допил кофе и поставил чашку в посудомойку. — Всё на своих местах.

Следом душ, горячая вода смыла остатки сна, но не усталость из глаз. В зеркале ванной на меня смотрел мужчина с серо-голубыми глазами и выражением лица «я слишком стар для этого дерьма».

Я плеснул в лицо холодной водой, потом ещё раз. Не помогло. Затем почистил зубы и взглянул на свою утреннюю щетину.

Может, побриться? — задумался я. — Нет, не сегодня. Лёгкая небритость даже к лицу. Так Кира говорила.

— Кира… — проговорил вслух и усмехнулся про себя, вытирая лицо полотенцем.

Кира Соболева… увижу её через час. Она снова будет сидеть на моём столе, пить кофе и комментировать мою личную жизнь в своей манере. Вернее, её отсутствие.

«Лапин, кого ты в последний раз лапал?»

Я повесил полотенце на крючок. Ровно. Аккуратно. Следом оделся: чистая белая рубашка, тёмные брюки, пиджак. Пиджак сидел нормально, но в плечах был тесноват.

Надо бы снова в зал, ну или купить новый… Что проще? Конечно, купить новый.

Я взял ключи, телефон, пачку сигарет. Оглядел квартиру напоследок. Чистота. Порядок. Всё на своих местах. И ни одной живой души, кроме меня. Через минуту вышел в коридор, закрыл дверь на замок. Ключ провернулся мягко, без щелчка — новая дверь, хорошая.

Хорошо, что в этом доме застройщик не экономил. — пронеслась мысль, как тут щёлкнул замок соседней двери, и я повернул голову.

Дверь открылась на моих глазах, и на пороге появилась Оля, та самая ночная крикунья.

Познакомился я с ней и её бойфрендом в первый же день, когда они въехали. Профессия так сказать обязывает. Следователь должен знать, кто живёт за стеной. А вдруг наркоторговцы? А вдруг маньяки? А вдруг просто шумные придурки, которые будут мешать спать? Ну, последнее конечно подтвердилось. Эх… лучше бы были наркоторговцы или маньяки, с ними справиться было бы гораздо проще.

Оля была невысокой, худощавой брюнеткой лет двадцати двух.

Сейчас она стояла в коридоре в белой майке, которая заканчивалась где-то на рёбрах, открывая плоский живот и татуировку, обвивающей пупок. Спортивные штаны, белые кроссовки. Волосы чёрные, чуть растрёпанные, видимо, после бурной ночи. Глаза зелёные, как бутылочное стекло. Губы надутые, сделанные — мода такая, я понимаю.

И, конечно, татуировки. Много татуировок. Руки, плечи, шея, даже пальцы — всё забито. Всё тело, кроме лица.

Некоторое время мы ехали молча.

Улицы были полупустыми, светофоры горели зелёным, город только просыпался. Солнце заливало салон тёплым светом, играло бликами на лобовом стекле. Оля смотрела в окно, барабанила татуированными пальцами по стеклу, потом вдруг повернулась ко мне.

— Слушай, Илюш…

Я покосился на неё и спросил:

— Чего?

Она замялась, что для Оли было нехарактерно.

— А ты когда показания подаёшь… ну, там, по счётчикам… У тебя показания меняются же?

Я нахмурился: что это, блин, за вопрос?

— Ну да. А в чём дело?

Оля вздохнула, поёрзала на сиденье.

— Понимаешь… я вчера подавала через приложение и смотрю — у меня прошлые показания за тот месяц точно такие же. Ну, цифра в цифру, хотя я из душа почти не выхожу. — она улыбнулась, но как-то смущённо. — У меня эти… волосы длинные. Я их мою, кондиционеры там всякие использую, а вода льётся и льётся. Короче, не могло быть одинаково. Понимаешь?

Я смотрел на дорогу, но мысленно уже прокручивал её слова. Да, такое бывает. Сбои в системе, ошибки передачи данных, человеческий фактор.

— Надо проверить, — сказал я. — И счётчики, и прошлые квитанции. Может, просто сбой.

Оля закивала.

— Бли-и-ин… — протянула она. — А ты сможешь сегодня зайти ко мне глянуть? А? Я просто вообще не понимаю ничего в этих штуках. — она покрутила пальцами в воздухе, видимо, пытаясь показать счетчик. — А ты вон какой… умный.

Я хмыкнул.

— Следователи не счётчиками занимаются, Оль. Следователи — убийствами и кражами.

— Ну какая разница! — отмахнулась она. — Ты же сможешь разобраться! Ну, пожа-а-алуйста…

Она снова сделала это лицо. Невинное. Просящее. Зелёные глаза сияли.

Я вздохнул.

— А как же муж? Пусть он разбирается.

Оля фыркнула.

— Макс? Да он в этих счётчиках ещё меньше меня понимает. И вообще… — она замялась на секунду. — Он сегодня после обеда уезжает в командировку. На три дня.

Я медленно повернул голову и посмотрел на неё. Оля смотрела прямо перед собой, на дорогу. На губах играла лёгкая улыбка. Совсем незаметная.

Муж уезжает в командировку? И тут она зовёт меня к себе проверить счётчики. Как интересно…

Я отвернулся к дороге и ничего не ответил. Машина катила по Садовой, и до спортзала оставалось всего два квартала.

Оля молчала ровно полминуты. Потом не выдержала.

— Ну так что? — спросила она, повернувшись ко мне всем корпусом. Майка снова задралась, открывая полоску загорелого живота с татуировкой. — Придёшь?

Я смотрел на дорогу.

Светофор впереди горел зелёным, но до него ещё было метров сто.

— Посмотрим, Оль. Не буду ничего обещать.

Она улыбнулась. Широко, довольно, как кошка, которой пообещали миску сметаны.

— Отлично! Это значит «да»!

Я усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги.

— Это «посмотрим», Оль.

— Не-а. — Оля замотала головой, пучок снова качнулся. — Я тебя уже изучила, Илюш. Ты когда говоришь «посмотрим» и не смотришь в глаза — это значит «да». А когда говоришь «нет» — ты смотришь прямо и голос у тебя железный. Как вот ты, когда про ремень сказал.

Я ничего не ответил. Просто хмыкнул и покачал головой.

Изучила она меня. Надо же, хитрая какая.

Но в чём-то она была права. Я действительно не сказал «нет». Почему? Сам не знал. Может, потому что счётчики и правда могли барахлить, а я терпеть не могу, когда техника врёт. Может, потому что Оля была соседкой, а с соседями лучше жить в мире.

Может… потому что она смотрела на меня своими зелёными глазищами, и где-то глубоко внутри мне это нравилось. А может, просто потому что я мужик. Обычный мужик, которому красивая молодая соседка без лифчика говорит «приходи», когда её муж уезжает в командировку.

Лапин, ты идиот.

Машина продолжала мягко катить по Садовой. Улица была пустой — суббота, все ещё спят или только просыпаются. Деревья вдоль дороги шевелили листвой под утренним ветерком, а солнце заливало салон тёплым золотом.

Оля в этот момент снова отвернулась к окну, но теперь на её губах играла лёгкая, довольная улыбка. Она молчала, но это молчание было громче любых слов. Она почти добилась чего хотела.

Впереди загорелся красный.

Я плавно нажал на тормоз, и машина остановилась на последнем светофоре перед спортзалом. Сразу за перекрёстком виднелась стеклянная дверь фитнес-клуба и вывеска с неоновыми буквами «АДРЕНАЛИН».

Оля повернулась ко мне. Её лицо в этом свете казалось почти инопланетным — зелёные глаза горели, чёрные волосы блестели, татуировки на руках казались живыми.

Я смотрел на светофор. Краем глаза.

Она опустила взгляд, достала откуда-то из кармана спортивных штанов телефон. Айфон последней модели, семнадцатый, кажется. Экран вспыхнул, она провела пальцем, разблокировала.

И тут я увидел…

Первое, что было на телефоне, это фото, где Оля была абсолютно голая.

Она сидела на кровати, на смятых бежевых простынях. Одной рукой держала свои чёрные волосы, открывая длинную изящную шею и ключицы, покрытые татуировками. Ноги были чуть согнуты в коленях, прижаты к груди, но не полностью — ровно настолько, чтобы грудь оставалась открытой.

Грудь. Небольшая, аккуратная, с тёмными сосками. Кожа гладкая, татуировки спускались по рёбрам вниз, к животу. Я успел заметить всё: форму, размер, эти чёртовы пирсинги в сосках — маленькие серебряные шарики, которые блестели в свете вспышки.

А ниже…

Ниже живота, там, где сходились её бёдра, был аккуратный треугольник чёрных волос. Не бритый, не «лысый», как сейчас модно у молодых, а естественный, ухоженный. Маленький, тёмный, влажный на вид — то ли после душа, то ли ещё почему.

Я подошёл к воротам, Кира шла следом.

— Убойнов Евгений Викторович? — спросил я.

— Да, — ответил он, голос был ровный, без дрожи. — Давно уже жду вас.

Я сделал вид, что не услышал последнюю фразу. Хотя внутри что-то щёлкнуло. «Давно жду». Не «здравствуйте», не «проходите», а «давно жду».

Я достал удостоверение, раскрыл и сказал: «Следователь Лапин Илья Николаевич». Убрав удостоверение, я кивнул в сторону Киры. «Старший оперуполномоченный, капитан полиции Соболева Кира Равилевна».

Кира тоже показала своё удостоверение — коротко, чётко, как положено. Лицо у неё было официальное, без тени улыбки, можно сказать, рабочий режим.

Евгений скользнул взглядом по её корочке, потом по лицу, потом по фигуре — быстро, почти незаметно. Но я заметил, и Кира тоже заметила, она чуть приподняла подбородок и посмотрела на него с лёгким холодком.

— Ну что ж… пройдёмте в дом, — сказал Евгений и пошел в сторону ворот.

Мы вошли во двор. Я шагал первым, Кира — чуть позади, как обычно.

Она всегда так ходила на выездах: не впереди, но и не в хвосте. Ровно на таком расстоянии, чтобы видеть всё — и меня, и объект, и периметр. Привычка, выработанная годами. Или чутьё.

Евгений шёл справа, на полшага впереди, показывая дорогу к крыльцу. Я покосился на него. Спина прямая, плечи развёрнуты, руки свободно вдоль тела. Не зажатый. Не нервный. Обычный мужик, который вышел встретить гостей. Только гости эти — следователь и опер, а жена у него, как он говорит, пропала.

Я выждал пару секунд и, не сбавляя шага, заговорил:

— Евгений Викторович, скажите, пожалуйста, во сколько вы обнаружили, что ваша жена пропала? — он не обернулся, продолжал идти, глядя перед собой. Я же добавил: — Нам сообщили, что пропала она ещё вчера, но вы заявили об этом только сегодня.

Кира шла сзади и молчала. Я слышал её шаги — мягкие, почти бесшумные, несмотря на туфли. Она слушала внимательно.

Мы почти дошли до двери, когда Евгений наконец ответил. Голос был ровный, без запинки:

— Да. Вчера я приехал поздно с работы. Это было примерно после двадцати одного часа.

Я остановился у крыльца. Кира встала чуть позади, слева от меня.

— Так, — сказал я.

И больше ничего. Просто «так». Пауза — тоже инструмент.

Евгений поднялся на крыльцо, достал ключ и вставил в замок. Замок щёлкнул, дверь открылась. Он потянул ручку на себя и сделал шаг в сторону, пропуская нас.

— Проходите, — сказал он.

Я первым шагнул в дом. Кира — следом.

Внутри пахло чистотой и чем-то цветочным, едва уловимым. Может, освежитель, может, духи. Гостиная, совмещённая с кухней, была просторной, светлой, с высокими потолками. Дорогой ремонт, дизайнерская мебель, минимум вещей.

Всё, как казалось, было на своих местах.

В углу у окна — штатив с кольцевой лампой. Рядом — журнальный столик, на нём открытый ноутбук, провод от зарядки тянется к розетке.

Я прошёл в центр комнаты и огляделся.

Кира тем временем медленно двинулась вдоль стены, сканируя взглядом детали: розетки, провода, расположение мебели, слепые зоны. Я знал, что она делает. Она составляла карту.

— Располагайтесь, — сказал Евгений, закрывая за нами дверь. — Может, чай? Кофе?

Я обернулся к нему.

— Спасибо, не нужно. Давайте поговорим. — он кивнул и остался стоять у двери. Я же достал блокнот и ручку. Открыл чистую страницу, щёлкнул колпачком и посмотрел на Евгения. — Значит, вы говорите, что ваша жена пропала? — спросил я ровно.

Евгений скрестил руки на груди и чуть качнул головой.

— Да, вчера. Когда я приехал с работы, и дверь, и ворота были открыты.

Я перестал писать и поднял на него глаза.

— Вас это удивило?

Он слегка нахмурился, будто не понял вопроса.

— Что? То, что дверь была открыта? — он пожал плечами. — Ну, она частенько, бывало, не закрывала. Да и, если честно, не суть. Мы живём в спокойном месте, и я не придал этому значения.

Я кивнул, но в голове уже крутилось.

Не придал значения? Дверь и ворота открыты, жены нет, а он не придал значения. И ещё кое-что. Когда мы подошли к дому, он открывал дверь ключом. Хотя, по его же словам, то, что дверь если открыта, это не страшно, но когда мы заходили, он открывал дверь ключом. Это странно… учитывая, что он был здесь и надобности закрывать не было.

Я ничего не сказал вслух. Просто сделал пометку в блокноте — короткую, для себя: «Дверь была открыта, когда он приехал». Кира в этот момент стояла у окна и делала вид, что разглядывает двор. Но я знал: она слушает каждое слово. И, готов поспорить, думает о том же.

Я снова поднял глаза на Евгения и произнес:

— Понятно, а дальше? Вы осматривали комнаты? Может, она…

— Вчера нет, — перебил он, голос стал чуть твёрже. — Я пришёл и, не увидев её, подумал: может, она пошла гулять куда-то. После просто умылся и лёг спать. Сил не было. Устал очень. Даже не ужинал.

Он замолчал, а я, выждав паузу, спросил:

— А то, что она так поздно ушла гулять, — это, я так понимаю, тоже норма?

Евгений вздохнул. Потом поднял руку и почесал затылок — медленно, как будто собираясь с мыслями.

— Да-а, — протянул он. — Я знаю, звучит странно, но она, бывало, вечерами выходила на улицу прогуляться. — он обернулся через плечо, кивнул куда-то в сторону заднего двора. — Тут сзади нашего дома толком ничего нет, только лес и речка, где утки плавают. И вот она там обычно гуляла.

Он повернулся обратно ко мне и вдруг чуть улыбнулся. Едва заметно, лишь уголками губ.

Улыбка была странная — не весёлая, не грустная. Просто вежливая. Как будто он рассказывал не о пропавшей жене, а о соседской кошке, которая иногда заходит в огород.

Я посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на свои записи.

«Речка. Лес. Прогулки поздно вечером. Норма».

Я закрыл блокнот и убрал ручку в карман.

— Ясно, — сказал я. — Евгений Викторович, давайте присядем. Разговор, похоже, будет долгим.

Он кивнул и прошёл в гостиную, затем сел на диван — ровно, спина прямая, руки на коленях.

Кира наконец отошла от окна и села в кресло напротив. Её лицо было спокойным, но в глазах — тот самый холодный огонёк, который появлялся у неё, когда она чуяла ложь.

Я сел рядом с ней, положил блокнот на стол и посмотрел на Евгения.

— Итак… расскажите мне о вашей жене. Как ее зовут? Сколько ей лет? Кем работает?

Евгений тяжело вздохнул, откинулся на спинку дивана и провёл ладонью по лицу.

— Уф-ф… Так… зовут её Убойнова Ника Александровна.

Кира чуть подалась вперёд и прищурилась.

— Ника? А полное имя — Вероника?

Евгений нервно усмехнулся, дёрнул уголком губ и покачал головой.

— Нет. Просто Ника. В паспорте так и записано — Ника. Ей двадцать два года. Она у меня нигде не работает. Ну, как сказать «нигде»… она вроде как семейный психолог. Ведёт блог в телеге и на «Ютубе».

Я поднял бровь.

— Двадцать два года — и уже ведёт семейную психологию?

Евгений кивнул, снова почесал затылок и ответил:

— Ага. И я ей иногда помогаю. Ну, там, в кадр выйти, подыграть. Но в основном она сама его ведёт. — он замолчал на секунду, потом вдруг оживился и посмотрел на нас по очереди — сначала на меня, потом на Киру. — Может, вы слышали про неё? У неё ник… — он задумался, прищурился, будто вспоминая, после чего сказал: — «Отношения без тайн. Секреты от Ники». Слышали?

Я уже открыл рот, чтобы сказать «нет», и начал качать головой, но Кира вдруг перебила меня:

— А-а-а, да! Я слышала. — я повернул голову и посмотрел на неё. Кира поймала мой взгляд и чуть заметно дёрнула бровью. — От подруг слышала, — добавила она ровно, снова переводя взгляд на Евгения. — Они у неё брали курсы по отношениям. Хвалили, кстати.

Евгений оживился и закивал.

— Да, да! Она продаёт курсы по семейным отношениям. И не только. Там вообще целая линейка: про измены, про доверие, про личные границы и как найти настоящих мужчин…

Он говорил и одновременно с этим полез в карман джинсов и достал телефон. Разблокировав его, он провёл пальцем по экрану, что-то выбрал, и вдруг его лицо осветилось тёплой, очень доброй улыбкой, затем через пару секунд он повернул телефон экраном к нам.

Мы с Кирой чуть наклонились вперёд, чтобы увидеть. На экране была фотография его жены Ники.

Евгений поднял глаза.

— Пока ждём группу, расскажите мне вот что. Кто ещё бывает в этом доме? Друзья, знакомые, коллеги, клиенты? Кто-то, кого вы или ваша жена приглашали?

Евгений задумался, затем отвёл взгляд куда-то в угол, потёр подбородок и снова посмотрел на меня.

— Нет… ничего такого, да и друзей у неё нет, как я и говорил. Да и у меня их нет, если честно. — он замолчал на секунду, и я уже собирался кивнуть и перейти к следующему вопросу, как он вдруг оживился и добавил: — А, ну очень редко, правда, бывает, моя сестрёнка приезжает в гости. Но это редко. Очень.

Я не придал этому значения.

Сестра приезжает редко? Ну, бывает, мало ли у кого какие родственники.

— Понятно. — я кивнул. — В таком случае, созвонитесь с её родителями. Спросите у них — может, они что-то знают.

Евгений кивнул и, достав телефон из кармана, развернулся и пошёл в сторону коридора.

Телефон был у него в руке. Он мог позвонить прямо здесь, при нас. Но вместо этого он двинулся прочь, вглубь дома, словно хотел уединиться.

Я проводил его взглядом и едва заметно качнул головой в его сторону, глядя на Киру.

Она поняла без слов, коротко кивнула и бесшумно двинулась следом за ним. Её шаги были мягкими, почти неслышными. Она умела ходить так, что человек впереди не оборачивался. Профессиональная привычка. Или, может быть, врождённый талант.

Я остался в дверях кабинета, скрестил руки на груди и прислушался. Из коридора доносился удаляющийся голос Евгения — он уже разговаривал.

Кира остановилась в нескольких метрах позади него, у стены, и замерла. Я видел её профиль — спокойный, сосредоточенный. Она слушала. Каждое слово. Каждую интонацию.

Я вошёл первым.

Комната была меньше спальни, но такая же аккуратная и безликая. Кровать, застеленная покрывалом. Шкаф. Тумбочка. Окно с видом на задний двор.

Подошёл и выглянул.

Действительно, за домом начинались деревья, тропинка уходила вниз, к воде. Речка блестела в утреннем солнце. Идиллическая картинка.

Я медленно обводил комнату взглядом. Никаких следов пребывания. Никаких вещей, забытых второпях. Всё стерильно, словно в гостинице.

— Евгений, — сказал я, не оборачиваясь, всё ещё глядя в окно, — а гости у вас часто бывали? Кто-то оставался ночевать в последнее время?

— Нет, — ответил он. — У нас редко кто бывает. Я же говорил — только сестренка иногда заезжает. Но она редко ночует. Приедет на пару часов и уедет.

Я кивнул и отвернулся от окна.

Кира стояла у шкафа и заглядывала внутрь — пусто, только пара запасных подушек. Она закрыла дверцу и уже собиралась что-то сказать, как вдруг с улицы донёсся звук. Сначала — шум двигателя, низкий, рокочущий. Потом — резкий скрип тормозов, короткий, отрывистый, будто машина остановилась прямо у ворот.

Я узнал этот звук. Служебный «Форд» или «УАЗ» — у них тормоза всегда визжат одинаково, хоть масло меняй, хоть колодки.

Кира повернула голову к окну, выглянула и хмыкнула.

— Там, похоже, криминалисты приехали.

Я тоже подошёл к окну и глянул вниз. У ворот стоял белый микроавтобус с синей полосой и надписью «Следственный комитет». Из него уже выгружались люди: водитель в форме, молодой парень с большим алюминиевым чемоданом — эксперт-криминалист, судя по нашивкам, и участковый в помятой фуражке, который оглядывал дом с таким недовольным видом, будто его только что подняли с постели. Что, скорее всего, так и было.

Я отступил от окна и одёрнул пиджак.

— Ну что ж, пойдёмте их встречать.

Кира кивнула и первой вышла из комнаты. Я — за ней. Евгений, который всё это время стоял в коридоре, прислонившись к стене, отлип от неё и молча двинулся следом. Его лицо снова стало спокойным, почти отстранённым. Но я заметил, как он сжал челюсти, когда проходил мимо лестницы.

Явно нервничает. Хотя виду не подаёт.

Мы двинулись к выходу. Я шагал первым, Кира — чуть позади, Евгений — рядом со мной, слева. В гостиной было всё так же тихо, только наши шаги глухо отдавались от светлого ламината. Я смотрел прямо перед собой, но мысли уже крутились вокруг того, что мы увидели в кабинете. Разбитый стол, осколки, опрокинутый ноутбук и телефон, оставленный дома. Женщина, которая никуда без него не выходила. И муж, который не пошёл искать её в лес, хотя она там «обычно гуляла».

Я не сбавлял шага и, не поворачивая головы, заговорил:

— Евгений, а у вашей жены были какие-нибудь фанаты? Ну, знаете, из тех, что переходят границы? Пишут странные сообщения, караулят у дома, может, угрожают?

— Не помню такого…

— Может, кто-то, кто её ненавидел? Например, из бывших клиентов, из подписчиков, из знакомых. Она вам об этом что-нибудь говорила? Или, может, вы сами что-то замечали?

Мы уже подходили к входной двери. Я замедлил шаг, давая ему время подумать. Евгений нахмурился, потёр подбородок.

— Да нет… — протянул он. — Ни разу такого не было. Ну, то есть, хейтеры, конечно, были. В комментариях писали всякую чушь. Что она не психолог, что курсы у неё пустые, что учит девушек глупостям и что она наживается на мужиках. Обычное дело. Она не обращала на это внимания. — он вздохнул и покачал головой. — Но чтобы кто-то преследовал её, караулил у дома, угрожал — такого не было. Она бы мне сказала. Я уверен.

Я уже взялся за ручку входной двери, собираясь выйти на крыльцо, где нас ждали криминалисты. Но вдруг замер. Что-то было не так.

Я опустил взгляд на дверной косяк.

Светлый, почти белый, как и всё в этом доме. И на нём — несколько небольших пятен. Тёмно-бурых, почти коричневых. Они были неяркими, слегка втёртыми в дерево, будто кто-то пытался их оттереть, но не до конца. Одно пятно — на уровне ручки. Второе — чуть выше, на уровне плеча. И ещё одно, совсем маленькое, у самого края косяка.

Я отпустил ручку и наклонился ближе.

Кира, почувствовав моё движение, тут же остановилась за спиной и замерла. Евгений ещё что-то говорил — кажется, про хейтеров и про то, что Ника никогда не жаловалась, — но я уже не слушал. Его голос стал далёким, фоновым шумом, как гул машин за окном.

Я смотрел на пятна.

Они были сухими. Не свежими, но и не старыми. Такие остаются, если кровь успела впитаться в дерево, а потом её пытались смыть влажной тряпкой без специального средства. Или просто торопились.

Я протянул руку, но не прикоснулся. В следующую секунду я выпрямился и посмотрел на Евгения.

Он замолчал на полуслове. Его взгляд метнулся к косяку, потом снова ко мне. В глазах мелькнуло что-то — не страх, нет. Скорее, непонимание. Или он хорошо играл.

— Евгений, — сказал я медленно, не сводя с него глаз. — А это что такое?

Он перевёл взгляд на пятна, нахмурился.

— Где? Я не вижу. — я чуть отступил в сторону, давая ему рассмотреть. Он подошёл ближе, вгляделся. Лицо его осталось спокойным, но я заметил, как напряглись желваки на скулах. — Понятия не имею, — сказал он ровно. — Может, краска? Я не обращал внимания.

Я ничего не ответил. Только посмотрел на Киру. Она уже стояла рядом и тоже разглядывала косяк. Наши взгляды встретились. Она едва заметно кивнула — поняла без слов.

Я снова повернулся к двери и распахнул её.

Утренний свет ударил в лицо, принося запах травы и пыли.

Первым на крыльце я увидел Сахарова — высокого, худощавого парня лет двадцати семи, с вечно взъерошенными русыми волосами и смешливыми глазами. Он держал в руке большой алюминиевый чемодан с оборудованием и, судя по выражению лица, уже успел обменяться парой шуток с напарницей.

Сахаров работал в отделе четвёртый год, и за это время я успел убедиться: за его расслабленным видом скрывался цепкий, въедливый специалист, который не пропускал ни одной детали. Он мог болтать о футболе, одновременно снимая отпечатки с дверной ручки, и делать это безупречно.

Рядом с ним стояла Морозова.

Я вздохнул и щёлкнул зажигалкой, прикурил, а затем затянулся.

Дым горчил, но приятно обжигал горло. Я смотрел на дом и думал о том, что идеальные картинки никогда не бывают настоящими. За каждым красивым фасадом — свои трещины, и чем красивее фасад, тем они глубже.

Я прокручивал в голове то, что мы уже знали.

Женщина, двадцать два года. Красивая, ухоженная, успешный блогер, семейный психолог. Муж — спокойный, даже слишком. Кабинет, разгромленный так, будто там произошла драка. Разбитый стеклянный столик, опрокинутые вещи, осколки на ковре. И кровь на дверном косяке. Человеческая.

Если это похищение, то с какой целью? Выкуп?

Но мужу никто не звонил, требований не выдвигал. По крайней мере, об этом речи не было. Так что, может, звонок ещё будет. Но… но тогда почему разгромлен кабинет? Похитители обычно не устраивают погромы, они действуют тихо, быстро, профессионально. А тут — следы борьбы. Значит, либо похищение пошло не по плану, либо это вовсе не похищение.

Месть? Конкуренты, хейтеры, завистники?

Она вела блог, продавала курсы, учила женщин строить отношения. Такие люди часто наживают врагов. Брошенные мужья, обманутые клиентки, коллеги по цеху, которым она перешла дорогу. Но чтобы кто-то пошёл на похищение из-за обид в интернете? В моей практике такого ещё не было. Люди, конечно, творят дикие вещи из-за лайков и комментариев, но всё же…

А если это убийство?

Тогда должен быть труп, но тела нет. Ни в доме, ни во дворе, ни в лесу — пока не нашли. Может, его вывезли. Может, спрятали где-то здесь, а мы просто ещё не добрались. Возможно, лес за домом хранит ответы, и кинологи с собаками их найдут.

Но если её и убили, то кто?

Муж? Он ведёт себя достаточно странно. Слишком спокоен. Слишком сговорчив. Даже не позвонил ее родителям, не паникует, не требует немедленно найти жену. Вместо этого он рассказывает про её прогулки к речке, про то, как она любила уток, и про то, что «мало ли, вернётся». Любящий муж так себя не ведёт. Либо он не любил, либо он уже знает, что она не вернётся. Либо он хорошо играет. Но я видел разных актёров за свою практику. И этот — либо очень хорош, либо просто действительно не понимает, что происходит.

А может, замешан кто-то третий?

Любовник? Тайный поклонник? Случайный грабитель, который залез в дом, пока она вела стрим, и что-то пошло не так? Но сигнализации нет, камер внутри нет, следов взлома на воротах и дверях я не заметил. Значит, либо она сама впустила человека, либо у него были ключи.

Я тряхнул головой.

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. Надо ждать, что даст осмотр кабинета, что скажут кинологи, что покажут образцы крови. А пока — только версии, одна другой краше.

Я затушил сигарету о подошву ботинка и уже собирался вернуться в дом к криминалистам, как вдруг заметил движение слева. Из дома напротив вышел участковый Круглов.

Он неторопливо спустился с крыльца, поправил фуражку, сдвинутую на затылок, и остановился у калитки. В руке у него был блокнот — потрёпанный, с загнутыми уголками страниц. Он сунул его в нагрудный карман, похлопал по карману и огляделся по сторонам.

Заметив меня, он чуть прищурился, потом кивнул и неторопливо двинулся в мою сторону.

Я пошёл ему навстречу, и мы встретились ровно посередине улицы, на пустой дороге между двумя домами. Солнце светило в спину Круглову, и его лицо было в тени, но я видел, что он хмурится. Не зло, а скорее озадаченно. Как человек, который узнал что-то важное и теперь пытается понять, как это вписывается в общую картину.

— Ну что, капитан, — начал я, останавливаясь напротив. — Есть что-то?

Круглов вздохнул, снял фуражку, вытер лоб тыльной стороной ладони и водрузил фуражку обратно. Потом посмотрел на меня — внимательно, с той самой цепкостью, которая появляется у опытных участковых, когда они чуют неладное.

— Есть, Илья Николаевич, — ответил он. — И мне это, честно говоря, ужас не нравится.

Я посмотрел на Круглова и чуть приподнял бровь.

— И что же?

Участковый тяжело вздохнул, снова снял фуражку, на этот раз просто покрутил её в руках, глядя куда-то поверх моего плеча, и сказал с той особой интонацией, какая бывает у людей, которые каждый день сталкиваются с человеческой глупостью и уже устали удивляться:

— Непомерное свинство, вот что! — эмоционально ответил он. — Вот вижу ведь через окно, когда подхожу, что дома люди есть. Шторы шевелятся, тени мелькают, а дверь не открывают. Я и так, и эдак — и звонил, и стучал. Бесполезно. Сидят, как мыши. — он вздохнул, на этот раз с каким-то философским смирением. — Вот что за люди такие, Илья Николаевич? Чего бояться-то? Я ж к ним не с обыском пришёл, а просто поговорить. Так нет — закрылись и носа не кажут.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается лёгкое, почти неуместное в такой ситуации удивление.

Круглов шёл ко мне через всю улицу с таким видом, будто уже раскрыл дело, нашёл главного свидетеля и сейчас выложит передо мной ключевую улику. А оказалось, его даже на порог не пустили. Просто не открыли дверь. И всё.

Весь его грозный вид, вся эта многозначительная пауза… были ради этого? — удивлялся я. — Да уж, — подумал я, стараясь сохранить лицо. — А я-то губу раскатал, а тут… даже не впустили. Надо же.

Я перевёл взгляд на улицу.

Дома стояли разные — деревянные, кирпичные, где-то без заборов, где-то, наоборот, заборы высокие, как китайская стена. И на этой улице, в это субботнее утро, люди прятались за шторами, делая вид, что их нет дома. Хотя прекрасно видели: у соседей полиция, микроавтобус с надписью «Следственный комитет», люди в форме ходят, что-то осматривают.

И вместо того, чтобы выйти и спросить, что случилось, или хотя бы просто открыть дверь участковому, они предпочли затаиться.

Ладно, — подумал я, глядя, как Круглов снова водружает фуражку на голову и поправляет её, будто готовясь к новому бою с закрытыми дверями. — Видимо, он так целый день может проходить. От дома к дому, от калитки к калитке, и везде одно и то же. Может, самому подключиться? Дело пойдёт быстрее, а я заодно своими глазами посмотрю, кто тут чем дышит.

— Ну что ж, — сказал я вслух, — ладно. Домов много, поэтому давайте так: вы попробуйте те дома, что поближе, обойти, а я…

Я замолчал на полуслове и оглядел улицу.

Мой взгляд скользнул по заборам, по кронам деревьев, по припаркованным машинам и остановился на доме через дорогу. Вернее, не просто на доме. Это, можно сказать, был настоящий особняк.

Он стоял чуть поодаль, через два участка от Убойновых, но даже отсюда бросался в глаза.

Высокий, красивый, из светлого кирпича, с панорамными окнами во всю стену. Крыша — сложная, многоскатная, с мансардными окнами. Фасад подсвечивался декоративными светильниками, хотя было уже утро и светило солнце. Высокий кованый забор с автоматическими воротами, калитка с домофоном и камерой. Всё это выглядело так, будто сюда перенесли кусок элитного коттеджного посёлка и поставили посреди обычной частной улицы.

У ворот, прямо на подъездной дорожке, вымощенной брусчаткой, стояли две машины. Первая — чёрный «Мерседес» S-класса, последняя модель, с тонированными стёклами и блестящими дисками. Вторая — белый «Порше Кайен», тоже свежий, с красными суппортами и спортивным обвесом.

Обе машины стояли так, будто их только что помыли и припарковали специально для того, чтобы все видели и понимали: здесь живут не простые люди.

Я прищурился, разглядывая ворота.

Над ними, прямо под козырьком, висела небольшая камера. Ещё одна — на углу забора, направленная вдоль улицы. И, кажется, третья — над калиткой.

— Я, пожалуй, в ту сторону пройду, — сказал я, кивнув в сторону особняка. — Тоже соседей опрошу. Заодно посмотрю, что там за люди такие.

Круглов проследил за моим взглядом, увидел особняк и хмыкнул. Потом перевёл взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло что-то среднее между иронией и сочувствием.

— Ну-ну, — протянул он, качая головой. — Удачи вам, Илья Николаевич. Там, это… люди непростые живут. Я хозяина этого дома вообще никогда не видел.

Он усмехнулся в усы, поправил фуражку и, не дожидаясь ответа, развернулся и неторопливо, в своей обычной манере, двинулся к следующему дому. Я проводил его взглядом, потом снова посмотрел на особняк. Камера над воротами блеснула линзой в солнечном свете.

Непростые люди, значит? — задумался я, доставая удостоверение. — Ну ничего. Я тоже не простой.

Я пересёк дорогу и через минуту уже стоял перед воротами особняка.

Вблизи он выглядел ещё внушительнее. Кованый забор высотой метра два с половиной, калитка с электромагнитным замком, а рядом — аккуратная панель домофона с небольшим экраном и объективом камеры. Камера смотрела прямо на меня — маленький чёрный глаз, который наверняка уже передал моё изображение на какой-нибудь монитор внутри дома.

Я достал удостоверение, раскрыл его и уже протянул руку к кнопке вызова, как вдруг за спиной раздался звук. Сначала — низкий гул двигателей, потом хруст гравия под колёсами.

Я обернулся и увидел, как к дому Убойновых подъезжали машины.

Первой, мягко покачиваясь на неровностях дороги, катил белый «УАЗ Патриот» с синей полосой и световой балкой на крыше. Патрульно-постовая служба. За рулём сидел молодой, рядом с ним постарше, с густыми усами и уставшим взглядом. На заднем сиденье я разглядел ещё одного сотрудника — тот что-то жевал, глядя в окно. Стандартный экипаж: трое.

Водитель, старший патрульный и боец. Обычная практика — на выезд по сигналу о возможном преступлении всегда отправляют усиленный наряд.

Следом, чуть отстав, ехал микроавтобус «ГАЗель» — тоже белый, тоже с синей полосой, но без мигалки.

На борту — надпись «Кинологическая служба». Машина притормозила у ворот, и из неё тут же выскочили двое. Первый — высокий, поджарый мужчина лет тридцати пяти, в камуфляжной форме и с шевроном кинолога на рукаве. Второй — помоложе, лет двадцати пяти, в такой же форме.

Оба держали в руках поводки. А на поводках — собаки.

Первая — крупная немецкая овчарка, спрыгнула на землю мягко, почти беззвучно, и тут же замерла у ноги хозяина, ожидая команды. Вторая собака — бельгийская малинуа, поменьше, более поджарая и нервная, тихо поскуливала, будто чувствовала, что здесь произошло что-то нехорошее.

Хм, малинуа — порода для поиска, быстрая, выносливая, с отличным нюхом, — думал я. — Такие собаки могут идти по следу часами, не теряя концентрации.

Кинолог постарше что-то сказал молодому, тот кивнул, и они двинулись к воротам.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Две обученные, натасканные на поиск человека собаки. Если в лесу за домом есть след — они его возьмут. Если там что-то спрятано — найдут.

Кира, заметив прибытие группы, вышла из дома и быстрым шагом направилась к полицейским-кинологам.

Я видел, как она на ходу что-то объясняет старшему, указывая рукой в сторону заднего двора, на тропинку, уходящую в лес. Кинолог кивнул, отдал короткую команду молодому, и они вместе двинулись за угол дома.

Ну-у, — подумал я, снова поворачиваясь к домофону особняка. — Пока собаки работают, у меня есть время поговорить с местными аристократами.

Я нажал кнопку вызова, и где-то в глубине дома раздалась мелодичная трель. Камера над кнопкой мигнула красным огоньком — пошла трансляция. Я поднял удостоверение так, чтобы его было видно в объектив, и стал ждать.

Вскоре из домофона послышался лёгкий щелчок — включился динамик, — а затем женский голос. Мягкий, чуть тягучий, с ленивой растяжкой гласных. Такой голос бывает у молодых девушек, которые только что проснулись или, наоборот, ещё не ложились. Или у тех, кто провёл ночь с бокалом вина и теперь наслаждается утренней негой.

— Да-а? — протянула она. — Кто это?

В голосе не было тревоги, не было раздражения. Только лёгкое, почти игривое любопытство. И ещё что-то неуловимое — то ли усталость после бессонной ночи, то ли обычная расслабленность.

Я снова поднял удостоверение к камере и заговорил чётко, но без излишней официальности:

— Доброе утро. Меня зовут Лапин Илья Николаевич, следователь. Прошу прощения за беспокойство, я хотел бы задать вам пару вопросов по поводу ваших соседей, — сделал короткую паузу и, не оборачиваясь, кивнул головой в сторону дома Убойновых за моей спиной. — Тех, что живут напротив.

В этот момент боковым зрением я уловил движение.

Из калитки дома Убойновых вышли Кира и Евгений. Кира шла первой — быстрым, уверенным шагом, придерживая одной рукой форменную сумку на плече. Евгений — следом, чуть отстав, с небольшой спортивной сумкой в руке. Одет он был уже по-другому: сменил домашнюю футболку на тёмную толстовку с капюшоном, джинсы, кроссовки. Видимо, собирался быстро, под присмотром Киры.

Они подошли к машине, к тому самому белому «УАЗу», который стоял у ворот. Кира открыла заднюю дверь и жестом пригласила Евгения садиться.

Тот на секунду замер, обернулся и посмотрел на свой дом. Потом он сел в машину, Кира забралась следом и захлопнула дверь. Патрульный за рулём что-то сказал ей, она коротко ответила, и машина, мягко рыкнув двигателем, тронулась с места.

«УАЗ» развернулся, проехал мимо меня — я успел заметить профиль Киры в окне, сосредоточенный и серьёзный, — и покатил в сторону выезда с улицы.

Провожая её взглядом, я подумал:

Всё, теперь Евгений официально в системе. Отпечатки, база, допрос. А я… всё еще здесь, у ворот особняка, жду ответа незнакомой девушки с голосом, от которого веет утренней истомой.

В динамике снова что-то щёлкнуло, и тот же голос, теперь с лёгкой, едва уловимой усмешкой, произнёс:

— М-м-м… Ну-у… заходите.

И замок на калитке, коротко жужжа, отщёлкнулся, и калитка чуть приоткрылась, словно приглашая внутрь.

Я толкнул её и шагнул во двор. За спиной мягко щёлкнул замок — электромагнит снова сработал, запирая вход.

Я на секунду замер, оглядываясь.

Двор был… шикарным. По-другому не скажешь.

Идеальный изумрудный газон расстилался от забора до самого дома, подстриженный так ровно, будто по нему прошлись лазером, а не газонокосилкой. Травинка к травинке, ни одной проплешины, ни одного жухлого пятна. В центре газона — небольшая клумба с какими-то декоративными кустами, подстриженными в форме идеальных шаров. Всё это выглядело как картинка из журнала по ландшафтному дизайну.

Я сделал несколько шагов по мощеной дорожке, и тут справа от меня, из неприметной форсунки, спрятанной в траве, с тихим шипением вырвалась струя воды.

Я не успел среагировать — мелкая водяная пыль осела на плече и рукаве пиджака, оставив тёмные влажные пятна. Прохладные капли попали на шею и за воротник. Я машинально отряхнулся, стряхивая влагу с плеча, и усмехнулся про себя.

— Взбодрило, однако, — пробормотал я под нос и двинулся дальше.

Дорожка, выложенная светлой тротуарной плиткой с идеально ровными швами, вела к дому.

Я шёл и по привычке сканировал пространство.

Справа от основного дома, чуть в глубине участка, стояло отдельное здание. Небольшое, но добротное, сложенное из оцилиндрованного бревна тёмного оттенка, с высокой кирпичной трубой и панорамными окнами, затемнёнными тонировкой. Рядом — деревянная терраса с шезлонгами и большой круглой купелью, прикрытой от солнца раздвижным тентом.

Я мысленно присвистнул.

Ничего себе соседи у Убойновых. Интересно, чем занимаются люди, которые могут позволить себе такой особняк с личным банным комплексом?

Дорожка вывела меня к парадному крыльцу. Высокая железная дверь, над которой — ещё одна камера. Рядом, в стене, вмонтирована панель с кнопкой звонка и маленьким динамиком.

Я оглянулся. Никто меня не встречал.

Стояла тишина, только едва слышное шипение форсунок автополива за спиной и далёкий шум машин где-то за забором.

Я нажал кнопку звонка, и где-то в глубине дома раздалась та же мелодичная трель, что и на воротах, — только теперь громче, ближе.

Поправив пиджак, одёрнул рукав, с которого ещё не до конца высохли капли воды, я стал ждать. Прошло секунд десять. Я уже собирался нажать ещё раз, как за дверью послышалось что-то похожее на жужжание мотора. Звук стих, и дверь начала открываться, и я на секунду замер.

В проёме стояла, или, вернее сказать, сидела девушка… в инвалидной коляске.

Это было весьма неожиданно, ведь в моей голове уже успел сложиться совершенно другой образ: молодая хозяйка особняка, которая сейчас появится на пороге, облокотится на косяк и лениво спросит, что мне нужно.

А вместо этого тут… коляска.

Девушка сидела и смотрела на меня снизу вверх. Огромные глаза, обрамлённые густыми ресницами, глядели на меня с холодным, ленивым и даже уставшим взглядом.

Ни тени смущения, ни капли удивления на лице — будто каждый день к ней в дом заходят следователи, и она давно к этому привыкла.

Лицо у неё было уставшее, словно она не спала несколько суток, но даже эта усталость не могла скрыть её красоты: высокие скулы, тонкие, почти аристократические черты, небольшой заострённый подбородок.

Губы — пухлые, с чётким контуром, без помады. Волосы — длинные, густые, холодного пепельного оттенка, почти платиновые, с едва уловимым серебристым отливом — были распущены и, к моему удивлению, сильно растрёпаны.

Одета она была в короткий шёлковый халатик белого цвета, с тонким кружевом по краю рукавов.

Ткань мягко облегала фигуру — стройную, с тонкой талией и высокой, упругой грудью, которая угадывалась под тонким шёлком. Подол халата заканчивался чуть выше колен, открывая длинные стройные ноги, неподвижно лежащие на подставке коляски.

— … Лапин Илья Николаевич, следователь. — чуть приподнял удостоверение, хотя она на него уже не смотрела, и спросил: — Можно узнать, как вас зовут? У меня есть пара вопросов по поводу…

Девушка не дала мне договорить.

Она просто лениво и в то же время с удивлением в глазах, будто весь мир обязан знать, кто она такая, почти не разжимая губ, произнесла: «Меня? Миля», и я запнулся. Не потому, что имя было странным — хотя в моей практике Мили встречались нечасто.

А потому, что голос у неё был мягкий, тягучий, волнующий и с лёгкой хрипотцой — тот самый, что я слышал в домофоне. Но теперь к нему добавилось что-то ещё — едва уловимая нотка, которую не спрячешь ни за какой интонацией.

Она выпила? — задумался я. — Не то чтобы сильно, но достаточно, чтобы это чувствовалось в речи. Коньяк? Виски? Что-то дорогое, судя по всему. От неё даже на расстоянии пахло не перегаром, а тонким, сладковатым ароматом — то ли духи, то ли алкоголь, то ли и то, и другое одновременно.

Девушка чуть повела плечом, поправляя край шёлкового халатика, который сполз с плеча, открывая ключицу и тонкую бретельку чего-то кружевного под ним, и снова посмотрела на меня — теперь с откровенным интересом.

Я выдержал её взгляд и, стараясь не обращать внимания на тонкую бретельку кружева, мелькнувшую под шёлком, снова заговорил.

— Миля… — повторил я, пытаясь собраться с мыслями. — Ну что ж. Я так понимаю, вы хозяйка этого дома?

Я чуть оглянулся, обводя взглядом идеальный газон, спа-комплекс с купелью, панорамные окна особняка, и снова посмотрел на неё.

Она чуть склонила голову набок, и на её пухлых губах мелькнула едва заметная усмешка — ленивая, снисходительная, будто я спросил какую-то глупость.

— Нет, — сказала она.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает лёгкое, почти неуловимое раздражение.

Девушка отвечала на вопросы формально и не отказывалась, но делала это так, будто оказывала мне огромную услугу, а я был не следователем, а надоедливым коммивояжёром, который вломился в дом без приглашения.

Это её просто «нет» без пояснений, без попытки продолжить разговор и эта её усмешка — ленивая, снисходительная, будто я спросил не «кто здесь живёт», а «какого цвета небо». Она явно забавлялась. И явно не собиралась мне помогать.

Я выдохнул и решил зайти с другой стороны. В конце концов, если она не хозяйка, должен же быть кто-то, кто здесь всем заправляет.

— А могу ли я поговорить с хозяином этого дома? — спросил я ровно, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Миля чуть приподняла подбородок, и в её холодных глазах мелькнуло что-то новое. Не злость, нет. Скорее — вызов. Затем она посмотрела на меня так, будто я только что смертельно её оскорбил, но при этом ей было откровенно весело.

— А я-то тебя чем не устраиваю? — сказала она, чуть растягивая слова, и на её пухлых губах появилась та самая улыбка — ленивая, чуть насмешливая, с едва заметной хрипотцой в голосе.

«Тебя». Она уже давно перешла на «ты». Без спроса, без церемоний — просто взяла и перешла, как будто так и надо. Как будто я не следователь, а старый знакомый, с которым можно позволить себе фамильярность.

И это «тебя» прозвучало так естественно, что я даже не сразу нашёл, что ответить. Но я держал лицо: годы службы научили меня не реагировать на провокации и дерзость, даже если они исходят от наглых красивых девушек в шёлковых халатиках.

Я выдержал её взгляд и спокойно, даже чуть подчёркнуто вежливо ответил:

— Ну, вы ведь сами сказали, что не хозяйка, и поэтому…

Она не дала мне договорить. Она снова перебила — мягко, лениво, но с той же непоколебимой уверенностью, с какой делала всё остальное.

— Ну-у… дом-то еще не мой, — протянула она, чуть поведя плечом. — А моего папы. — она сделала крошечную паузу, во время которой её глаза смотрели прямо в мои, и добавила с той же ленивой, почти скучающей интонацией: — Не я… тут… хозяйка.

Я смотрел на неё и чувствовал, как где-то глубоко внутри начинает закипать раздражение, смешанное с невольным уважением.

Она словно играла со мной, как кошка с мышью, причем будто делала это не специально. Появилось ощущение, что это просто часть её характера. И, надо признать, получалось у нее это виртуозно.

— А кто вы тогда? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она усмехнулась. На этот раз — чуть шире, обнажая ровные белые зубы. В ее глазах заплясали искорки.

— Я? Миля, — ответила она просто.

Я вздохнул. Глубоко, медленно, давая себе секунду на то, чтобы не сказать лишнего. Потом уголки моих губ сами собой поползли вверх — я не удержался. Ситуация была до того абсурдной, что оставалось только усмехнуться.

— Это… я уже понял, — сказал я, чуть качнув головой. — Простите, конечно, но не могли бы вы…

Она снова перебила меня. Мягко, лениво, но так, что я осёкся на полуслове.

— Прощаю, — сказала она и улыбнулась.

Я сделал вид, что не расслышал. Просто пропустил мимо ушей это ленивое «прощаю» и продолжил, стараясь, чтобы голос звучал ровно и официально:

— Не могли бы вы полностью мне представиться? — и тут же, не давая ей снова вставить какую-нибудь колкость, быстро добавил: — Ваше имя я уже знаю. А какая фамилия? И можно ли поговорить с хозяином этого дома?

Миля чуть откинулась на спинку коляски, поправила прядь пепельных волос, упавшую на лицо, и посмотрела на меня с тем же ленивым, почти скучающим выражением, с каким смотрят на надоедливую муху.

— Волконская, — произнесла она, растягивая гласные, будто пробовала фамилию на вкус. — Волконская Миля Андреевна. — она сделала крошечную паузу и добавила с той же едва заметной хрипотцой: — А папы сейчас нет. Он в отъезде. Так устраивает?

Я чуть прищурился.

Волконская? Фамилия звучит знакомо — то ли из сводок, то ли из новостей, то ли она просто на слуху. Видимо, дочь какой-то важной шишки, судя по особняку и машинам у ворот. Теперь понятно, откуда эта уверенность и привычка перебивать.

— Вполне, — ответил я, доставая блокнот. — Тогда, Миля Андреевна, позвольте задать вам несколько вопросов по поводу ваших соседей.

Она усмехнулась и всё тем же ленивым, чуть пьяным голосом, в котором слышалась и хрипотца, и насмешка, и что-то ещё неуловимое, спросила:

— А чо, на нас соседи жаловались?

Я качнул головой.

— Нет, — я качнул головой. — Наоборот, я хотел бы спросить вас про них. Про семью Убойновых. Их дом недалеко от вашего.

Я обернулся и указал рукой в сторону, где за высокими заборами и кронами деревьев должен был находиться дом Убойновых. Однако отсюда, из глубины двора Волконских, ничего не было видно — только верхушки деревьев да кусок чьей-то крыши вдалеке.

Высокие кованые ограждения скрывали улицу полностью, создавая иллюзию, что особняк стоит в полной изоляции от внешнего мира. Миля в этот момент проследила за моим жестом ленивым взглядом, даже не пытаясь всматриваться, и снова перевела взгляд на меня.

— А чо они-то? — спросила она просто, чуть склонив голову набок. — Чо там?

Я уже открыл рот, чтобы объяснить — аккуратно, официально, сглаживая углы, как я обычно делаю, когда приходится сообщать людям неприятные новости о их соседях.

Но она снова не дала мне сказать…

— Хотя… — протянула Миля, и её глаза на секунду прикрылись, будто ей стало скучно ещё до того, как я начал говорить. — … пофиг мне. Я пить хочу.

Она коснулась джойстика на подлокотнике коляски, и та, издав едва слышный электрический гул, плавно развернулась на месте. Шёлковый халатик колыхнулся, открывая бёдра еще больше, но Миля, кажется, этого даже не заметила или… ей просто было всё равно.

— Проходи, — бросила она через плечо, уже удаляясь вглубь дома по широкому светлому коридору. — … и закрой дверь.

Я проводил её взглядом.

Пепельные волосы мягко покачивались в такт движению коляски. И, вздохнув, взялся за ручку и закрыл за собой тяжёлую входную дверь.

Замок щёлкнул, отрезая утренний свет и звуки улицы.

В доме было прохладно, пахло чем-то дорогим — не то сандалом, не то ванилью, не то смесью того и другого. Полы — светлый мрамор, стены — в пастельных тонах, на них — картины в тонких рамах. Абстракция. Всё дорого, выверено, но безлико. Как в дорогом отеле.

Я двинулся следом за Милей.

Коридор вывел меня в просторную гостиную с панорамными окнами во всю стену и видом на тот самый идеальный газон и спа-комплекс.

Мебель — светлая, дизайнерская, расставленная с таким расчётом, чтобы оставалось много пустого пространства. Посередине — огромный диван, перед ним — стеклянный журнальный столик, на котором одиноко стояла пустая винная бутылка, рядом — один бокал с остатками тёмно-красного на дне.

Миля подъехала к журнальному столику, потянулась за бутылкой и, взяв её за горлышко, приподняла.

Бутылка показалась мне лёгкой. Слишком лёгкой.

Она перевернула её над бокалом — оттуда вылилось всего пара капель, и она тут же тяжело и недовольно вздохнула, затем поставила пустую бутылку обратно на столик и взяла бокал.

В нём ещё оставалось на донышке густое, тёмно-красное, почти чёрное в полумраке гостиной вино.

Женщина, стоявшая передо мной, была лет сорока, может, чуть больше, но выглядела настолько потрясающе, что многие двадцатилетние позавидовали бы.

Овальное лицо с высокими скулами и мягкими, благородными чертами. Изумрудные глаза смотрели на меня с лёгким удивлением, но без тени страха или смущения. Губы — пухлые, чувственные, с чётким контуром, без помады, но от природы яркие. Волосы — длинные, густые, тёмно-каштановые с лёгкой рыжиной — сейчас были влажными и тяжёлыми, прилипшими к плечам и спине.

Она держала полотенце в руке, но даже не пыталась им прикрыться, а просто стояла и смотрела на меня, будто чего-то ожидая. Но всё, что я мог сейчас, это просто смотреть в ответ на эту высокую и статную женщину с идеальной осанкой и упругой грудью, и аккуратными сосками, которые словно играли со мной в гляделки, от чего у меня перехватывало дыхание.

И я явно проигрывал им в этой игре.

Я опустил взгляд на длинные стройные ноги с гладкой, чуть смуглой кожей без единого изъяна. Бёдра округлые, женственные, и с плавным, соблазнительным изгибом. Талия тонкая, подтянутая — ни капли лишнего жира. Живот плоский, с едва заметными кубиками пресса, которые проступали под влажной после душа кожей.

А ниже… ниже живота, там, где сходились её бёдра, был аккуратный треугольник тёмных волос. Не бритый, не «лысый», как у её дочери, а именно естественный, густой, ухоженный и влажный после душа.

Её лобок, казалось, приглашающе блестел в свете ламп, и от него просто невозможно было отвести взгляд.

И я вправду не мог.

Я видел всё — каждый волосок, каждую деталь, а она, кажется, вообще не понимала, что стоит голая перед незнакомым мужчиной.

Я молча стоял словно вкопанный, продолжая тупо пялиться на неё. В горле пересохло окончательно. В голове был один лишь вакуум. Все слова, все заготовленные фразы и весь профессиональный опыт — всё испарилось в одно мгновение.

Она чуть склонила голову набок — точно такой же жест, как у Мили, — и, слегка нахмурившись, произнесла, обращаясь ко мне:

— А вы-ы… вы кто?

Я сглотнул и попытался собрать остатки самообладания, но в голове по-прежнему был полный сумбур.

Лапин, скажи же что-нибудь! Ну хоть что-нибудь! Ты же, мать твою, следователь! Просто открой рот и скажи!

Я сделал глубокий вдох и решил действовать по стандартной, отработанной годами схеме. Представиться. Как обычно. Как на любом выезде.

— Зз-здравствуйте, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и официально. — Я следователь…

— И что же… следователь делает в моей спальне? — перебила она меня.

Голос у неё был мягкий, певучий, с лёгкой хрипотцой — совсем как у Мили, только без её пьяной расслабленности.

Она говорила спокойно, без страха, без возмущения, просто констатировала факт. И одновременно с заданным вопросом она подняла руки к голове и начала вытирать влажные волосы маленьким белым полотенцем.

Движения были медленными, привычными — она явно делала это каждый день. Но сейчас, когда она стояла передо мной абсолютно голая, этот жест выглядел… завораживающе, невероятно завораживающе.

Её руки поднялись вверх, грудь приподнялась, тёмные соски оказались прямо на уровне моих глаз. Полотенце скользило по мокрым прядям, а она чуть оглядывалась по сторонам, будто искала кого-то.

— Э-э-э… извините, — выдавил я, сглотнул и наконец-то отвернулся, чувствуя, как голос предательски дрогнул. — Я-я… я пришёл по поводу ваших соседей…

Она наконец вытерла волосы и небрежным движением перекинула полотенце через плечи, прикрыв грудь.

Ткань легла мягкими складками, спрятав соски, но оставив открытым плоский живот и всё, что ниже.

— … и ваша дочь сказала, что вы дома, — продолжил я, стараясь смотреть строго ей в лицо. — … и проводила меня до вашей спальни… Я не думал, что вы… что вы…

Она стояла, слегка опершись рукой о дверной косяк, и слушала меня внимательно, чуть склонив голову набок. В её глазах не было ни капли смущения — только спокойное, оценивающее любопытство. И из-за этого, из-за этого небрежного отношения к себе я осёкся и был не в силах подобрать слова.

Что мне сказать, чёрт возьми? И почему она не прикрылась полностью? И почему, чёрт возьми, вообще не прикрылась с самого начала, как вышла?

— Значит… вас впустила Миля? — спросила она, и в её голосе, к моему удивлению, прозвучала лёгкая досада.

Я молча кивнул, и она тут же вздохнула — по-матерински, с ноткой усталой обречённости.

— Вот… бестолочь… хоть предупредила бы, прежде чем впускать кого-то, — она покачала головой и затем добавила уже более спокойно, почти буднично: — Подождите минуточку. Я надену что-нибудь.

С этими словами она развернулась и направилась к большому шкафу-купе с зеркальными дверцами, стоящему у противоположной стены.

Полотенце всё ещё висело на плечах, прикрывая грудь спереди, но спина и всё, что ниже, так и были полностью открыты, демонстрируя мне прямую, изящную спину, с выступающими лопатками и плавным королевским изгибом позвоночника, уходящим вниз, к талии.

Ниже которой я с удовольствием разглядел длинные стройные ноги, округлые бёдра и упругую, идеальной формы попку, с гладкой, чуть влажной после душа кожей.

Её ягодицы… они были совершенны. Ни одной лишней складки, ни одного изъяна. Две аккуратные половинки, плотно прижатые друг к другу, образующие соблазнительный изгиб.

Она открыла шкаф, пробежалась взглядом по полкам и достала тёмно-синий, почти чёрный, с тонким кружевом по краю рукавов и подола шёлковый халатик. Дорогой, явно дизайнерский, струящийся словно вода и лёгкий словно облачко.

Она повесила его на дверцу шкафа и, не оборачиваясь, скинула с плеч полотенце.

Я в этот момент стоял как вкопанный и не мог отвести взгляд. В голове шумело, кровь стучала в висках и, что хуже всего, в паху. Член, до этого лишь слегка напряжённый, теперь откровенно твердел, упираясь в ткань брюк.

И в этот момент, словно специально, она потянулась за халатиком, но то ли руки были влажными после душа, то ли просто неловкое движение, и тонкий шёлк выскользнул из её пальцев и с тихим шелестом упал на пол, прямо поверх сброшенного полотенца.

— Блин… — пробормотала она себе под нос и нагнулась — плавно, грациозно, стоя ко мне спиной и даже не думая о том, что я наблюдаю.

Её спина изогнулась, и в следующую же секунду попка, эта идеальная попка, приподнялась и раздвинулась ровно настолько, чтобы я… увидел её шоколадную дырочку. Этот маленький, аккуратный, тёмно-розовый и собранный в тугую звёздочку анус.

Он был чистым, гладким, и капелька влаги после душа блестела в самом центре, делая его похожим на драгоценный камень в оправе из нежной кожи.

А ниже… ниже, между раздвинутых бёдер, в тени от ягодиц, я увидел её сладкие половые губки. Чуть приоткрытые, налитые, влажные. Они блестели в мягком свете спальни, и между ними, в самой глубине, приглашающе виднелась мокрая дырочка — вход в мир неописуемого наслаждения.

Маленький, манящий, окружённый аккуратным треугольником тёмных волос.

Мой мир уже сузился до этой картины: упругая попка, тугой анус, влажные половые губы и мокрая дырочка между ними. Я чувствовал, как член пульсирует в штанах, требуя выхода.

В горле пересохло, в голове — ни одной связной мысли. Только животное, первобытное желание.

В этот самый момент она наконец подняла халатик, выпрямилась и, не оборачиваясь, накинула его на плечи. Тёмно-синий шёлк заструился по её телу, скрывая всё то, что секунду назад было так бесстыдно открыто моему жадному взгляду.

И вот она запахнула полы, затянула поясок на талии и обернулась.

И теперь передо мной стояла уже не голая незнакомка, а элегантная, красивая женщина в дорогом шёлковом халате. Мокрая прядь волос прилипла к щеке, зелёные глаза смотрели спокойно, выжидающе.

В них не было ни тени смущения и никакой реакции на то, что я только что видел.

Перед глазами всё ещё стояла картина того, как Алла наклоняется за упавшим халатиком, а потом… её упругая попка, раздвинутые бёдра, влажные половые губы и тёмная, мокрая дырочка между ними.

Лапин, прекрати. — я тряхнул головой, отгоняя наваждение. — Ты же на работе… у тебя новое дело. Надо сосредоточиться.

Медленно выдохнул и оглядел спальню.

Широкая кровать, застеленная светлым покрывалом. На прикроватной тумбочке — книга в мягкой обложке, какая-то современная проза, и пустой стакан. У окна стояла изящная маникюрная зона: небольшой столик с большим зеркалом в пол-стены, подсвеченным по периметру мягким светом, и пуфик, обитый светлым велюром.

На столике — аккуратно расставленные флакончики с лаками, и баночки с кремом. Всё аккуратно, дорого на вид, но безлико. Ни одной личной вещи, которая рассказала бы о хозяйке что-то, кроме её статуса.

Я переступил с ноги на ногу и прислушался.

Тишина.

Похоже, что Алла, видимо, ушла в другую часть дома, — подумал я и тут же усмехнулся, остро ощутив, насколько нелепо выгляжу: следователь в чужой спальне один ждёт женщину, которую по странным обстоятельствам видел голой, чтобы посмотреть записи с камер по делу о пропаже её соседки.

В другой день я бы посмеялся над этой ситуацией. Но сейчас мне было не до смеха.

Из коридора донёсся звук шагов — мягкий, почти бесшумный.

Она возвращается! — пронеслось в голове, и я тут же одёрнул пиджак и принял максимально профессиональный вид.

Дверь распахнулась, и в спальню вошла Алла.

В руках у неё был большой планшет с огромным экраном, в тонком тёмном чехле, а на губах играла лёгкая, чуть извиняющаяся улыбка.

— А вот и он, — сказала она, приподнимая планшет. — Сейчас только включу его.

Она грациозно прошла к маникюрному столику и опустилась на пуфик. Её отражение мелькнуло в зеркале — спокойное, сосредоточенное.

Только сев, Алла откинула чехол планшета и нажала кнопку включения.

Я стоял в нескольких шагах позади, не зная, куда себя деть. И в этот же момент она чуть повернула голову, поймав мой взгляд в зеркальном отражении. Тёмно-синий шёлк халата колыхнулся при движении, открывая край ключицы и тонкую цепочку с маленьким кулоном, которую я раньше даже не заметил.

Видимо, смотрел куда-то не туда, или же она просто надела её, пока искала планшет.

— Вы пока можете сесть, — произнесла она и свободной рукой махнула в сторону кровати.

Я посмотрел на широкую двуспальную кровать с высоким изголовьем, застланную светлым покрывалом, и на секунду замешкался, но выбирать не приходилось — кресел в этой спальне не было.

— Хорошо, — ответил я и осторожно присел на край кровати. Матрас мягко прогнулся под моим весом.

Алла тем временем, не переставая что-то нажимать на экране, неожиданно встала и подошла ко мне, после чего села рядом. Близко. Очень близко. Я почувствовал, как матрас прогнулся с другой стороны, и уловил исходящий от неё аромат — свежий, чуть сладковатый запах геля для душа, смешанный с чем-то цветочным.

— Сейчас-с-с… — пробормотала она себе под нос, листая иконки приложений. — Где же это было… А, вот оно.

Она нажала на иконку с изображением глаза, и экран тут же сменился заставкой, потом пошли какие-то загрузочные полосы.

Алла чуть наклонилась вперёд, вглядываясь в экран, и её плечо коснулось моего.

Это было лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по моей руке пробежала горячая волна. Я стиснул челюсти и продолжил смотреть на экран, хотя перед глазами снова всплыла картина: она, наклоняющаяся за халатиком, её попка и…

Ухх… записи. Ты здесь ради записей…

Приложение наконец загрузилось, и на экране появилась сетка из нескольких маленьких окошек — виды с разных камер. Ворота, забор по периметру, входная дверь, задний двор, гараж и так далее. Всё чёткое, цветное, с отличным разрешением — не какая-нибудь дешёвая система, а профессиональное оборудование.

Я уже собирался попросить переключить на вид с ворот за вчерашний вечер, как вдруг мой взгляд зацепился за два окошка в нижнем ряду. Гостиная, через которую я проходил вслед за Милей. А рядом — ещё одно. Спальня. Та самая спальня, в которой я сейчас сидел.

Внутри у меня всё сжалось в тугой, холодный ком, когда я перевёл взгляд на то самое окошко и увидел нас с Аллой Андреевной — её, сидящую рядом со мной на кровати с планшетом в руках, и меня, застывшего с неестественно прямой спиной. Трансляция шла в реальном времени, с задержкой в долю секунды.

Я смотрел на экран и видел себя со стороны — мужчину в пиджаке, сидящего на краю чужой супружеской кровати рядом с женщиной в шёлковом халате на голое тело.

И тут меня накрыло.

Камера в спальне! Она работала всё это время! И всё, что здесь происходило, — с того самого момента, как её дочь привела меня сюда, как я стоял и ждал, пока она выйдет из душа, и то, как Алла появилась на пороге абсолютно голая, — всё это было записано.

В цвете… и в высоком, мать его, разрешении… И мало того, теперь это всё еще и будет храниться где-то на сервере в подвале этого чёртового особняка.

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, а потом так же резко отхлынула, оставив после себя липкий, прям очень липучий холодок. И всё из-за того, что я представил, как Герман Александрович Волконский, вернувшись из командировки, решает проверить записи с камер и… видит всё это.

Лапин, да такими темпами и с твоей удачей… ты точно труп, — пробежало в голове, и мысль эта была полна ледяного ужаса. — Если эти записи увидят… если он решит, что ты… Да даже если и не решит, сам факт того, что ты смотрел… Капец…

Я сглотнул и заставил себя дышать ровно, надеясь, что на лице не отразилось ничего. Алла же тем временем спокойно переключалась между камерами, не обращая внимания на мою внутреннюю панику.

— Вот, смотрите, — сказала она, тыкая пальцем в окошко с видом на ворота. — Здесь можно выбрать вчерашнюю дату и время. Или вас другой день интересует?

Голос её звучал ровно, буднично. Она явно не думала о том, что камера в спальне могла записать что-то компрометирующее. Или думала, но ей было всё равно.

В любом случае, прямо сейчас это не имеет значения. Главное — записи с внешних камер. Если они помогут найти Нику Убойнову, я готов рискнуть своей репутацией. В конце концов, я ничего не сделал. Только смотрел. Да и кто бы меня осудил на месте Германа Александровича, будь у него такая… раскрепощенная жена?

Я выдохнул и заставил себя сосредоточиться на деле.

Еще раз бросив взгляд на экран планшета, пробежался глазами по сетке из маленьких окошек. Меня сейчас интересовала только та камера, что висела над забором с левой стороны участка. Я заметил её ещё когда шёл от дома Убойновых — она была направлена чуть в сторону, и угол обзора, судя по всему, захватывал кусок улицы и проезд к соседнему дому.

Я всмотрелся в соответствующее окошко, где в самом краю кадра виднелся кусок дороги, ведущей к дому Убойновых, и часть их забора. Сам дом и ворота в кадр не попадали — только проезд. Но это уже что-то. Если кто-то подъезжал к ним или уезжал, эта камера могла засечь машину.

Повернувшись к Алле и стараясь, чтобы голос звучал ровно и по-деловому, я сказал:

— Алла Максимовна, давайте посмотрим записи с этой камеры. — Я указал пальцем на окошко с видом на забор. — Вот эта. С двенадцати часов вчерашнего дня. И… до, скажем, до полуночи.

Алла кивнула, склонилась над планшетом и начала что-то нажимать. Её влажные волосы упали вперёд, почти касаясь моего плеча, и я снова уловил этот запах — свежий, цветочный. Она провела пальцем по экрану, выбирая дату, потом время, и наконец повернула планшет ко мне.

— Вот, возьмите. — её голос прозвучал мягко, почти интимно, как будто мы были старыми знакомыми, а не следователем и свидетелем. — Вот тут можно перематывать. — она показала на ползунок внизу экрана и тут же добавила чуть виновато: — Только тут я не знаю, как выбрать только одну камеру. По-моему, тут сразу все показывает. Муж настраивал, а я так и не разобралась толком.

Я взял планшет из её рук и наши пальцы на секунду соприкоснулись — её кожа была тёплой и чуть влажной после душа.

— Ничего страшного, — ответил я, вглядываясь в экран. — Разберусь.

Алла ничего не сказала. Вместо ответа она выдохнула — тихо, почти неслышно, но я почувствовал этот выдох. Тёплый, нежный, коснувшийся моего уха и шеи и заставивший кожу покрыться мурашками.

Я замер на секунду, пережидая эту приятную волну. Она тем временем сидела всё так же близко, её плечо почти касалось моего, и я слышал её ровное, спокойное дыхание.

Стиснув челюсти и отгоняя пошлые мысли, я сосредоточился на экране.

Сетка из десятка окошек мешала, но я быстро нашёл нужное — ту самую камеру над забором. Оно было маленьким, но я мог увеличить его, разведя пальцы. Качество позволяло — картинка оставалась чёткой, без пикселей.

Поставив ползунок на двенадцать часов дня, я нажал воспроизведение, и на экране тут же замелькали кадры: пустая дорога, кусок забора Убойновых и ветки дерева, качающиеся от ветра.

Я смотрел внимательно, не отвлекаясь, и краем глаза замечал, что Алла тоже смотрит.

Её взгляд был устремлён на экран, но я чувствовал, что она наблюдает и за мной. И это давило, отвлекало, из-за того что перед глазами то и дело снова всплывало: как она наклоняется за халатиком, как раздвигаются её ягодицы, открывая влажные половые губы и ту другую тёмную, мокрую дырочку, блестящую после душа.

Я моргнул, прогоняя очередное наваждение, но оно вернулось — ещё ярче, ещё навязчивее. Член предательски дёрнулся в брюках, наливаясь кровью, и я почувствовал, как он упирается в ткань, требуя свободы.

Чёрт… только не сейчас.

Я снова стиснул челюсти и снова заставил себя смотреть на экран, где отображалась пустая дорога, забор и дурацкие ветки.

И поверх этой однообразной и скучной картинки перед глазами появлялась другая, более завораживающая: поверх записей с камер я видел её тело — эту идеальную попку, этот аккуратный треугольник волос, эти сладкие сосочки, смотрящие прямо на меня и просящиеся в рот.

Алла рядом чуть пошевелилась, поправляя край халата, и от этого движения её бедро на мгновение прижалось к моему, и новая горячая, прям обжигающая волна тут же прошла по позвоночнику вниз, прямо в пах.

Лапин, возьми себя в руки! Ты же следователь, а не подросток! Ты не можешь позволить себе отложить просмотр! Каждая минута может быть на вес золота!

Я глубоко вдохнул, медленно выдохнул, перевёл взгляд строго на экран и усилием воли заставил себя сосредоточиться на записи.

Промотал вперёд, к трём часам дня. Ничего. Пусто. В четыре — тоже. В пять — какая-то машина проехала вдалеке, но не свернула к дому Убойновых. Я продолжал перематывать, ускоряя воспроизведение, и чувствовал, как напряжение внутри растёт. Алла по-прежнему молчала, только её дыхание оставалось ровным и тёплым где-то у моего плеча.

Я уже начал думать, что записи бесполезны, как вдруг… на девятом часу в углу кадра что-то мелькнуло.

Нажал на паузу, отмотал чуть назад и снова запустил воспроизведение. Через несколько секунд на экране, в самом низу, у края объектива, появилась тонкая чёрная лапка. Потом вторая. А затем в кадр вполз он — большой паук и, деловито перебирая лапами, уселся прямо по центру объектива, закрывая собой почти весь обзор.

— Твою мать, — пробормотал я себе под нос, забывшись.

Алла рядом тихо хмыкнула.

Паук нагло сидел дальше, раскинув свои лапки. Его брюхо занимало добрую половину кадра, и я видел чуть ли не каждую ворсинку, каждое движение его челюстей, но то, что происходило за ним, превратилось в размытое пятно.

Я напряг зрение, пытаясь разобрать хоть что-то. Сквозь лапы и брюхо, на грани видимости, можно было различить, как к дому Убойновых подъезжала машина. Легковушка или, может, небольшой кроссовер — из-за проклятого паука было не разобрать, виднелся лишь темный, едва различимый силуэт.

Что за бред? — пронеслось в голове, и я глянул на время. — Девять часов две минуты. Почти точь-в-точь то время, когда, по словам Евгения, он вернулся домой.

Машина остановилась у края кадра — там, где, по моим прикидкам, должны были быть ворота, затем из неё кто-то вышел. Тёмная фигура — не разобрать ни роста, ни комплекции, ни пола.

Паук неожиданно переполз чуть левее, на мгновение открыв кусочек кадра, но тут же вернулся обратно, будто специально издеваясь.

Фигура в этот момент уже скрылась за забором.

И не прошло и минуты, как машина развернулась и уехала, а та неизвестная фигура, прошедшая к дому, там и осталась в нём. Номеров автомобиля, разумеется, видно не было. Как и марки. Как и лица водителя.

Глядя на экран, на котором так и продолжал красоваться паук, я длинно, грязно и прям с чувством мысленно выругался. Вслух же только сжал челюсти и сделал глубокий вдох.

Ладно… спокойно, Лапин… Просто зафиксируй и всё.

Поставив на паузу, я отмотал назад и просмотрел этот момент ещё раз: паук, машина, фигура, разворот, отъезд. Всё то же самое. Никаких новых деталей.

Я чертыхнулся про себя ещё раз и сделал мысленную пометку: «21:02. Неустановленное ТС подъехало к дому, далее неизвестный/возможно, муж пропавшей, вышел, и через короткое время ТС уехало. Запись практически нечитаема из-за помехи в виде паука».

Звучало как анекдот. Но это было всё, что у меня есть, во всяком случае пока.

Так-так… — задумался я. — Если это муж пропавшей, то почему он приехал как пассажир? — закрыв глаза, я начал прокручивать события от момента, как мы приехали, до того, как я вызвал криминалистов. Воспоминания услужливо подкинули информацию об отсутствии автомобиля у дома Убойновых, после чего я заключил: — Значит, он вызвал такси или его подвёз друг или кто-то с работы.

Я перевёл взгляд на Аллу.

Она сидела всё так же близко, чуть наклонившись к экрану, и смотрела на застывшего паука с лёгким, почти детским любопытством.

— Надо же, — тихо сказала она. — Какая неприятность. К тому же в такой важный момент. — она помолчала немного и затем со смешком добавила: — Надеюсь, он потом не полез в дом.

Я ничего не ответил, просто снова нажал на воспроизведение и продолжил смотреть. Алла тоже осталась сидеть рядом, и её тёплое дыхание по-прежнему касалось моей шеи. Я чувствовал его кожей, чувствовал её близость всем телом, но заставлял себя не отвлекаться.

Запись тем временем шла дальше.

Паук ещё какое-то время сидел на объективе, лениво перебирая лапами, потом наконец сполз куда-то вниз и скрылся из кадра. Но к тому моменту на дороге уже было пусто. Я промотал дальше, до полуночи. Ничего. Только ветки качаются от ветра да виднеются редкие отсветы фар от машин, проезжающих по дальней улице.

Я выдохнул и потёр переносицу. Пусто. Абсолютно пусто. Я чуть откинулся назад, разминая затёкшую шею. Алла по-прежнему сидела рядом, закинув ногу на ногу. Тёмно-синий шёлк халата скользнул по её бедру, открывая край колена. Я тут же отвёл взгляд и снова уставился в планшет.

Надо бы глянуть и другие дни. Вдруг раньше что-то было, — подумал я и принялся перематывать архив на вчерашний день, потом на позавчерашний.

Дорога. Забор. Ветки. Снова дорога. Снова забор. Снова никого.

Я ускорял воспроизведение до максимума, и время на экране бежало вперёд с бешеной скоростью, но картинка оставалась всё той же: пустой и безжизненной. Разочарование нарастало, и я уже собирался захлопнуть чехол и вернуть планшет, как вдруг мой взгляд упал на нижний ряд окошек.

Гостиная и спальня Аллы. Раньше я их почти не замечал — просто мелькали где-то на периферии, пока я сосредоточенно вглядывался в мутный проезд к дому Убойновых.

Однако кое-что привлекло моё внимание.

Картинка оставалась мелкой, детали размывались, но общую картину разобрать было можно. Алла, всё в том же шёлковом халате, что и сейчас был на ней, прошла через спальню к двери — очевидно, услышав звонок, — и вышла в коридор.

Я перевёл взгляд на окошко с гостиной, в которой Алла появилась через несколько секунд. Она прошла к входной двери, открыла её и впустила мужчину.

Я тут же вгляделся, пытаясь разобрать детали.

Мужчина был высоким — на полголовы выше Аллы, а она сама была не из мелких. Широкие плечи, мощная шея, короткая стрижка. Одет в тёмные джинсы и светлую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Лицо было видно плохо — камера висела под потолком и снимала сверху, да и освещение в гостиной было приглушённым. Но даже так я разглядел тяжёлую челюсть, тёмные брови и короткую, аккуратную бороду. На вид ему было лет тридцать пять — сорок.

Муж? — мелькнула мысль, но я тут же отмёл её. Нет, вряд ли. Алла ведь говорила, что Герман Александрович в отъезде уже неделю. Да и встречала она этого человека скорее как… дорогого и желанного гостя.

На экране Алла и мужчина обнялись — коротко, но тепло, явно не в первый раз. Он что-то сказал, она рассмеялась и, взяв его за руку, повела в гостиную. Движения у неё были лёгкие, игривые — совсем не такие, как сейчас, когда она сидела рядом со мной, прямая, собранная, однако уже явно начинающая скучать.

Там, на записи, она была совершенно другой. Более живой, что ли. И более свободной.

Она усадила его на диван — не просто указала рукой, а именно усадила, чуть подтолкнув в грудь в игровом жесте. Он сел, откинувшись на спинку, расставив широко ноги, а она отошла на шаг, повернулась к нему спиной и резко, но в то же время грациозно скинула халат, под которым оказалось кричащее о сексуальности чёрное кружевное бельё.

Бюстгальтер и крошечные трусики, которые прикрывали ровно столько, чтобы оставить простор воображению.

Я сглотнул.

Палец сам собой потянулся к экрану — замедлить, развернуть на весь экран, рассмотреть каждую деталь. Но я тут же одёрнул себя. Алла сидела рядом и смотрела на тот же экран. Сделать подобное сейчас было бы… весьма непрофессионально и просто глупо.

На записи тем временем мужчина, увидев Аллу в белье, подался вперёд, расстёгнул ремень и приспустил джинсы. А Алла сделала шаг к нему навстречу и плавно опустилась перед ним на колени, поправила волосы и наклонилась к его…

Увидев следующий кадр, я тут же почувствовал, как кровь прилила к лицу. Но лучше бы я этого не видел, не видел, как она делала кому-то минет. Профессионального интереса здесь было ноль, а вот неловкость от увиденного зашкаливала и очень отвлекала.

Перед глазами всё происходило в перемотке, кадры мелькали быстро, но суть была ясна. Спустя какое-то время Алла поднялась, взяла гостя за руку и повела за собой — из гостиной в коридор, а затем в спальню.

Ту самую, где я сейчас находился.

Через несколько секунд они вошли туда вместе. Алла — первой, он — следом. Она остановилась у кровати, обернулась к нему и что-то сказала. Он подошёл ближе, встал напротив, взял её за подбородок — жест вышел властным, но не грубым, — и поцеловал. Медленно, глубоко.

Я сглотнул и почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, горячий ком. Это было странное чувство — смесь необычного любопытства и, возможно, зависти и чего-то ещё, чему я не хотел давать названия. Я смотрел, как его руки скользят по её спине, как он разворачивает её спиной к себе, прижимает к краю кровати, и её пальцы вцепляются в покрывало.

— Ну что, нашли что-нибудь полезное для расследования? — спросила Алла, чуть усмехнувшись.

Я почувствовал, как её дыхание снова коснулось моего уха — тёплое, с лёгкой ноткой иронии. Она явно заметила, куда я смотрел.

— Пока ничего особенного, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и даже скучающе. — Я проверю несколько дней до происшествия, а после вернусь и досмотрю до того момента, когда мы прибыли. Просто чтобы убедиться, что ничего не упустил.

Я говорил уверенно, делая вид, что совершенно не замечаю того, что продолжает показывать камера её спальни. Мои пальцы скользнули по экрану, еще больше ускоряя воспроизведение.

На уличной камере всё так же было пусто — дорога, забор, качающиеся ветки. Тишина и покой.

А в спальне тем временем разворачивалось совсем другое кино — Алла снова стояла на коленях перед тем самым мужчиной, уже полностью голым по пояс, который сидел на краю кровати, расставив ноги, и смотрел на неё сверху вниз. Его рука лежала на её затылке — не давила, но направляла.

В мелком окошке детали размывались, но в целом картина была ясна. Алла снова сосала его член, беря глубоко, жадно и со знанием дела.

Горячая волна прошла по спине, и член в моих штанах снова дал о себе знать — настойчиво, несмотря на все попытки думать о работе.

Я вцепился в планшет, продолжая безуспешно делать вид, что изучаю пустую дорогу.

В то же время на записи ритм ускорился, рука мужчины сильнее направляла её голову. Свободная рука скользнула вниз, накрыла её грудь, сжала. Она прогнулась в спине, но не остановилась.

Потом, спустя несколько мгновений, она отстранилась, подняла голову и посмотрела на него снизу вверх и что-то сказала — без звука было не разобрать. Он усмехнулся, провёл большим пальцем по её нижней губе и, вместо ответа, просто её поднял — резко, одним движением, после чего развернул спиной к себе и толкнул к кровати.

Она упёрлась ладонями в покрывало, на мгновение оглянулась и затем с довольной улыбкой на лице прогнулась в пояснице.

Моё сердце в этот момент колотилось где-то в горле, а член в штанах ныл, искренне требуя разрядки.

Я в который раз стиснул челюсти, заставляя себя дышать ровно. Как тут Алла, сидевшая всё так же близко — плечо к плечу, — чуть склонила голову и спросила нежно, почти мурлыча:

— Вы так сосредоточены… Неужели увидели что-то подозрительное?

Её дыхание снова коснулось моего уха — тёплое, с лёгкой ноткой любопытства. Она явно наслаждалась ситуацией. То ли тем, что я смотрю запись, где её трахает мужик, то ли тем, что я изо всех сил делаю вид, будто ничего не замечаю.

— Пока… нет, — ответил я, и голос, к моему удивлению, прозвучал почти ровно. Я выдержал паузу, перевёл взгляд на неё — на эти зелёные глаза, которые смотрели с лёгким прищуром, и спросил: — Алла Максимовна, а ваш муж, вы говорите, уже как неделю в командировке, так?

Она чуть приподняла бровь, но улыбка осталась на месте. Мягкая, чуть хитрая.

— Да, — ответила она нежно, растягивая слово, а затем как-то странно, с неким интересом в голосе спросила: — А что?

— Да так, — я не отрывал взгляда от планшета, — просто уточняю…

Я перевёл взгляд обратно на экран.

В нижнем окошке мужчина держал Аллу за бёдра и двигался размеренно, входя в неё глубоко. И даже без звука было видно, что она довольно стонет.

Интересно получается… я тут переживал, что её муж может увидеть, как я на неё голую смотрел. А тут, оказывается, кто-то трахает его жену во все щели. И она явно не против.

Мне было не по себе с того момента, как я переступил порог этого дома. Сначала дочь с её пьяными играми. Потом её мать, выходящая из душа голой. А теперь и запись, где жена уважаемого человека отдаётся другому с такой страстью, что звенит в ушах. Хотя звука и нет.

На видео мужчина ускорился, движения стали еще резче, агрессивнее, грубее. Потом вдруг вышел из неё, развернул к себе и надавил на плечи. Она послушно опустилась на колени, взяла его член в рот — жадно, глубоко — и начала сосать. Его рука в тот же миг легла на её затылок, и через несколько секунд он замер, прижал её голову к паху и кончил ей прямо в рот.

Алла приняла всё, после чего медленно выпустила его член изо рта, облизнулась и подняла на него взгляд. Затем улыбнулась — сыто, довольно.

Я же перевёл взгляд на время: 10:42. Затем снова посмотрел на экран.

Мужчина в этот момент уже помогал Алле подняться с колен, после чего они вместе скрылись в ванной. Через несколько минут вышли, он что-то сказал, она кивнула, и они покинули спальню.

На камере гостиной было видно, как Алла через пару минут проводила его до двери и входная дверь закрылась за ним. После она вернулась в спальню, подошла к зеркалу, пригладила волосы, накинула халатик и, как ни в чём не бывало, вышла.

В гостиной она появилась через пару минут — уже с бокалом вина в руке, уселась на диван и включила телевизор.

Досмотрев этот день, где дальше не было ничего необычного, я вернулся к сегодняшнему и включил перемотку.

Мелькали кадры: пустая гостиная, пустая спальня, утренний свет за окнами… потом — моя машина, паркующаяся у ворот, и то, как мы с Кирой выходим, осматриваемся.

Я вздохнул — медленно, глубоко, стараясь выпустить вместе с воздухом всё напряжение последних минут, после чего заблокировал планшет и протянул его Алле.

— Ну что ж, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Спасибо вам, Алла Максимовна. Вы очень помогли.

Принимая планшет, она посмотрела на меня с той самой хитрой, понимающей улыбкой, которая, кажется, не сходила с её лица с момента моего появления.

— Всегда пожалуйста, Илья Николаевич, — ответила она, и в её голосе мне почудилась необыкновенная нежность. Затем она чуть склонила голову набок, глядя на меня снизу вверх, и добавила: — Надеюсь, вам помогут наши записи с камер.

Я поднялся с кровати, одёрнул пиджак и, стараясь не встречаться с ней взглядом, ответил ровно:

— Да… конечно. Теперь я… по крайней мере знаю, что к их дому подъезжала машина.

Я сделал шаг в сторону двери и уже в мыслях прокручивал, как сейчас возьмусь за ручку и сбегу из этого дурдома, когда за спиной раздался её мягкий голос с лёгкой хрипотцой.

— А видео… где меня трахали? — спросила она прямо, и в её голосе прозвучало что-то такое, от чего у меня внутри всё оборвалось. — Вам понравилось? И было ли оно вам… полезно?

Я замер у двери, уже сжимая ручку, которая холодила ладонь, будучи готовым уйти, однако после такого вопроса я уже не мог заставить себя на неё надавить.

В голове что-то резко щёлкнуло и отключилось, после чего я медленно, очень медленно обернулся.

Алла встала с кровати, сделала несколько плавных легких шагов в мою сторону и остановилась.

Теперь она смотрела на меня практически в упор, зелёные глаза блестели в мягком свете спальни, а на её губах играла хитрая, понимающая улыбка — ни тени смущения, ни капли стыда, только прямое, откровенное любопытство.

Я уже открыл рот, но совершенно не знал, что ответить.

— Я… э-э-э… — выдавил я, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец. — Я не…

Она чуть приподняла бровь, и ее улыбка стала чуть шире.

— Вы же всё видели, — сказала она спокойно. — Так?

В голове был полный сумбур, пока она смотрела на меня — прямо, без тени смущения, — и ждала ответа. А я так и не знал, что сказать. Врать было глупо — она и так всё видела. А говорить правду, наверно, ещё глупее.

Я сглотнул, отводя взгляд куда-то в угол, где висела абстрактная картина, и наконец выдавил:

— Ну… если честно… да… — я замолчал, подбирая слова. Алла не торопила меня, она просто стояла и смотрела. — Но вы не переживайте, — добавил я торопливо, снова встречаясь с ней взглядом. — Я никому не скажу. И вообще… Это не моё дело. Поэтому…

— Я не переживаю, — перебила она меня мягко, но твёрдо, отчего я осёкся. Она улыбнулась еще чуть шире, и в её глазах заплясали искорки. — Я только хочу знать, — продолжила она, растягивая слова, — вам понравилось или нет?

Её голос звучал ровно, почти буднично. Как будто она спрашивала, вкусный ли был кофе или не жмёт ли мне пиджак. Но в этом ровном тоне было что-то такое, от чего у меня по спине пробежала дрожь.

Я стоял, вцепившись в холодную ручку двери, и чувствовал, как по позвоночнику медленно, дюйм за дюймом, сползает липкая, противная испарина. В голове всё также неустанно гремело, мысли путались, и единственное, что я понимал чётко, это то, что надо уходить, пока я ещё мог контролировать ситуацию.

Сделав глубокий вдох, я заставил себя смотреть ей прямо в глаза и заговорить, но мой голос прозвучал глухо — не таким ровным, как хотелось бы, но хотя бы не сорвался.

— Ну что вы… — выдавил я, чувствуя, как предательски горят щёки. — Я ведь пришёл сюда за другим. Так что извините меня, но я не могу дать оценку вашему… э-э-э… — я запнулся, не в силах подобрать слова. «Вашему видео? Вашему поведению? Вашему любовнику?» Язык не поворачивался произнести ничего из этого вслух. А она тем временем стояла и смотрела на меня с той же лёгкой, почти снисходительной улыбкой и ждала ответа. Словно у неё было всё время мира. — … вашему… личному… — закончил я наконец, чувствуя себя полным идиотом.

Она нежно кивнула в ответ — медленно, почти по-королевски, — и на её губах вновь расцвела понимающая улыбка. Она будто услышала не «нет», а что-то совсем другое. Что-то, что её полностью устроило.

— Может, вы останетесь ещё ненадолго? — спросила она, и голос её звучал так, будто она предлагала чашку чая.

Я сделал вид, что не совсем понял ее. Будто у меня профессиональная слепота, помноженная на служебное рвение.

— Вы вспомнили что-то, что может помочь в поиске вашей соседки? — спросил я бодро, переводя тему.

Алла качнула головой и, чуть усмехнувшись, сделала еще шаг ко мне.

Теперь между нами не было и полуметра.

— Нет, — сказала она мягко, глядя мне прямо в глаза. Её рука легла на мою руку, которой я всё ещё сжимал дверную ручку. Пальцы у неё были тёплыми, мягкими, но хватка — неожиданно уверенной. Она аккуратно, но настойчиво отодвинула мою руку в сторону, и ручка щёлкнула, возвращаясь в исходное положение. — Я бы хотела, чтобы вы остались и трахнули меня. Как… на том видео.

Она сказала это прямо. Без намёков. От чего я усмехнулся. Не потому, что мне было смешно — просто внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком, и единственным спасением была эта дурацкая, нервная усмешка.

— Боюсь, ваш муж будет не рад такому, Алла Максимовна, — сказал я, пытаясь придать голосу шутливую интонацию.

Она чуть приподняла подбородок, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое и манящее.

— Можно просто Алла, — поправила она негромко и её руки скользнули под мой пиджак и легли на талию — поверх тонкой ткани рубашки. Я почувствовал тепло её ладоней даже через ткань. Живое, нежное, почти обжигающее. Затем она придвинулась ближе. — И вы явно совсем ничего не знаете про моего мужа, — добавила она, и в её голосе прозвучало что-то такое, от чего у меня по спине снова пробежал холодок.

Её руки всё ещё лежали на моей талии, а халат распахнулся чуть шире, и я снова увидел край груди, ключицы и тонкую золотую цепочку, которая уходила куда-то вниз, в ложбинку.

— Алла Максимовна, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, хотя сам чувствовал, как он предательски подрагивает. — Я на службе, да и напарник меня уже ждёт. Я-я… я не могу…

— Не можешь? — перебила она, и в её голосе впервые за всё время появилась нотка искреннего недоумения. — Или… не хочешь?

Вопрос прозвучал прямо и без кокетства.

Алла продолжала смотреть на меня слегка удивлёнными глазами. Казалось, она правда не понимала. Не понимала, почему я отказываюсь. И даже я сам чувствовал, что не могу отказать ей напрямую. Сказать «нет, я вас не хочу» было бы наглым враньем. И осознавание этого ощущалось как-то странно и даже жутко, будто я был полностью в её власти.

— Я… я ведь на работе, — тут же ответил я, пытаясь аккуратно отстраниться, но её руки не пускали. — И…

Она не дала мне договорить, выставив ладонь в виде жеста «стоп», властно, нетерпеливо, и в её красивых глазах тут же мелькнуло нечто новое, что-то похожее на вызов на трудность или скорее легкое испытание.

— Илья, — сказала она, наклоняясь ближе. Её дыхание коснулось моей щеки — тёплое, с ноткой чего-то сладкого, и она заговорила тише, почти шёпотом. — Я видела, как вы на меня смотрели, когда я стояла перед вами… абсолютно… голая.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но она снова не дала вставить слово.

Её рука скользнула вниз — мимо моего живота, мимо ремня — и легла на ширинку брюк. Прямо туда, где напряжённый член уже упирался в ткань, выдавая меня с потрохами.

— М-м-м, я вижу… — продолжила она всё так же шёпотом. — … ваш напарник, — её пальцы чуть сжались, обрисовывая форму, — действительно уже заждался.

Я усмехнулся — нервно и натянуто, пытаясь сохранить хотя бы видимость достоинства.

— Ну… это я могу объяснить, — выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — … просто вы очень привлекательная женщина, Алла Максимовна. И я…

Она снова перебила меня, даже не дослушав. И теперь в её взгляде не было ни капли сомнения — только спокойная, твёрдая уверенность человека, который знает, чего хочет, и привык это получать.

— И ты… можешь не переживать… мой муж точно будет не против.

Я снова замер. Её рука по-прежнему лежала на моём члене, тёплая, неподвижная. Я посмотрел на неё — в эти зелёные глаза, которые сейчас казались почти чёрными в полумраке спальни, — и переспросил с хрипотцой:

— … как это?

Она улыбнулась нежно, ласково, но в её улыбке чувствовалось что-то ещё — какая-то странная, извращённая гордость, словно она уже давно ждала возможности раскрыть свой секрет.

— Мой… мужж… ку… колд, — произнесла она медленно, смакуя каждое слово, и её дыхание стало глубже, тяжелее. — Он любит, когда другие мужчины пользуются мной. И он обожает смотреть — это его единственное удовольствие, особенно когда он в командировках. — она говорила, и её голос вибрировал, будто сама мысль об этом её заводила. Грудь поднималась чаще, зрачки расширились, пальцы на моём паху чуть сжались. — И он очень сильно расстроится, — добавила она, наклоняясь ещё ближе, так что её губы почти касались моего уха, — … когда увидит по камерам, что ко мне пришёл такой красивый мужчина и даже не отымел меня… во все… щ-щели.

Я громко сглотнул, а член под её ладонью дёрнулся — сам, помимо моей воли, — и я почувствовал, как она чуть улыбнулась, ощутив это движение.

— Так что, Илья, — шептала она, — отказ неуместен и просто невозможен. Ты же… это понимаешь?

Я смотрел на неё, и в голове шумело что-то невнятное.

Какого черта у меня появилось ощущение, что мне угрожают наказанием за то, что я не трахну чью-то жену, а не наоборот? — не понимал я. — Кажется… будто бы я попал в ситуацию, где узнал некую опасную тайну и теперь либо должен запрыгнуть в лодку, либо ждать последствий…

Я закрыл глаза на секунду, глубоко вдохнул через нос и, открыв глаза, выдохнул.

Передо мной всё также стоит она, властная и, что самое главное, невероятно сексуальная женщина с этим её спокойным выражением на лице. И раз всё это не странный сон, а я прямо сейчас возбуждён аж до дрожи в коленях, до пульсации в висках и до тупой, ноющей тяжести в паху, то…

Нет-нет-нет, — я мысленно замотал головой. — Служба. Дела. Честь мундира, в конце концов.

Я мысленно повторил это три раза. Не помогло. Тогда я попытался представить лицо начальника, если он узнает. Или прокурора. Или, хуже того, Киру, которая сейчас ждёт меня в отделе с Евгением, а я тут… «Трахаю…» — мелькнуло в голове, и я тут же одёрнул себя. Нет-нет, никого «не трахаю». Я «общаюсь со свидетелем». Да, именно так я это и назову в рапорте, если дойдёт до начальства.

Сука… я что, уже и оправдание себе придумал? — удивился я своим же мыслям. — Чёрт, и всему виной мой проклятый организм, который не спрашивает, удобно ли мне сейчас иметь эрекцию, когда женщина предлагает мне переспать с ней под камерами для мужа-извращенца.

Но Алла и правда великолепна… Чёрт возьми, она просто чертовски великолепна!

Даже сейчас, когда я пытался убедить себя в обратном, мой взгляд скользил по её телу, вспоминая её грудь, линию бёдер и этот влажный блеск между ее ног…

Я с удовольствием бы её трахнул. — пронеслось в голове. — С преогромнейшим удовольствием! В любой другой день, в любом другом месте, без камер и пропавших женщин по соседству. Но не сегодня… Чёрт, не сегодня и не сейчас!

Я сделал глубокий вдох, собрал остатки воли в кулак и уже открыл рот, чтобы произнести это финальное, бесповоротное «нет». Чтобы развернуться, открыть эту чёртову дверь и уйти, пока еще не стало поздно.

Но я не смог договорить.

Она ухмыльнулась, сделала шажок ко мне и прижалась. Её руки с длинными пальцами взметнулись вверх, обхватили мою шею, и она поцеловала меня.

Не нежно и не томно, как в мелодрамах, а страстно — жадно, глубоко, с нажимом, от которого у меня подкосились колени. Её губы были мягкими, влажными и казались такими вкусными, что мой язык тут же скользнул между них ей в рот, желая испробовать больше.

Её язычок, настойчивый, требовательный, принял эту атаку, и они завязались в сладострастной битве, от чего голова пошла кругом, а мой мир окончательно и бесповоротно рухнул.

Всё, что я наговорил себе секунду назад — служба, дела, начальник, Кира, — рассыпалось в прах.

Запах Аллы, её тепло, её язык, её рука на члене — это было сильнее приказов, сильнее совести, сильнее страха. Мои руки, жившие своей жизнью, сами легли ей на талию. Кожа была гладкой, горячей, шёлковой под пальцами.

Я притянул её к себе, и она выгнулась, прижимаясь всем телом. Я почувствовал её грудь, живот, бёдра и то, как её нога скользнула между моими.

Ещё несколько секунд поцелуя, и она отстранилась, выдохнув мне прямо в губы — горячо и прерывисто. Её грудь тяжело вздымалась, щёки пылали, а на губах застыла лёгкая, торжествующая улыбка. Такая, будто она знала, что я уже никуда не денусь.

Она сделала шаг назад и, не торопясь, сбросила с плеч шёлковый халат. Ткань скользнула вниз послушно, беззвучно, и снова я увидел её — всю, без прикрас, без уловок. Высокая грудь с набухшими сосками, плоский живот, мягкий изгиб бёдер и там, внизу, аккуратный, манящий треугольник волос.

Она чуть улыбнулась мне — понимающе, даже ласково, будто говорила: «Ну что? Понравилось?». И, не сказав ни слова, опустилась на колени прямо передо мной, от чего у меня вновь перехватило дыхание.

Её руки, такие спокойные и уверенные, потянулись к моей ширинке. Пальцы ловко расстёгнули ремень, пуговицу и потянули молнию вниз. Всё это происходило в какой-то странной, оглушающей тишине, в которой было слышно только моё тяжёлое дыхание.

Затем она опустила взгляд туда, где под тканью трусов уже угадывался твёрдый, напряжённый бугорок.

Алла замерла на секунду и вдруг улыбнулась краешком губ. Коротко, почти по-девчоночьи смущённо, после чего взялась за края штанов, подхватив резинку трусов, и потянула всё вниз.

Мгновение, и член выскользнул сам.

Он был твёрдый, налитой, пульсирующий где-то у самого основания, но я не смотрел на него — я смотрел на её лицо. На то, как её глаза расширились, и на то, как она облизнула губы, и как её пальцы сомкнулись вокруг ствола пениса.

— М-м-м, — выдохнула она, и я понял, что сдался окончательно и бесповоротно.

Я уже не хотел ничего, кроме того, что сейчас должно было произойти.

Она наклонилась — плавно, не торопясь, будто давая мне последний шанс передумать. Но я уже не хотел передумывать. Её пальцы, всё ещё сжимавшие член, направили его к губам. Я почувствовал её дыхание — горячее, прерывистое — на самом чувствительном месте. Потом её губы сомкнулись вокруг головки. Мягко, влажно, бережно — будто она пробовала дорогое вино. Тепло её рта накрыло меня — невыносимо приятное, живое, пульсирующее в такт её дыханию, и я выдохнул — громко, хрипло, не в силах сдержать этот звук.

В следующий миг мои руки взметнулись сами собой, а пальцы утонули в её волосах — густых, ещё влажных после душа, и я не толкал, не давил, а просто держал, ощущая, как её голова начинает медленно и ритмично двигаться вперёд-назад.

Она сосала не торопясь, словно привыкая и приспосабливаясь. Затем я почувствовал, как её язык скользнул по нижней стороне ствола, и по позвоночнику тут же пробежала горячая волна наслаждения.

В спальне было тихо, слышались только влажные, приглушённые звуки её рта, моё сбитое дыхание да горел красный огонёк камеры под потолком, который наблюдал за нами, но сейчас мне было всё равно.

С каждой следующей секундой Алла брала глубже, от чего я слышал, как она давится.

В то же время её пальцы одной руки лежали на моём бедре, другая сжимала основание члена, контролируя движения, а язык выписывал замысловатые фигуры на головке, потом скользил вниз по стволу.

Я поднял голову и подумал: «Черт… как же приятно…», как тут снова короткие, приглушённые всхлипы донеслись до моих ушей, и её горло напряглось, вонзив в меня новую порцию удовольствия.

Открыв глаза, я опустил взгляд и увидел, как её глаза слезятся, и даже по щеке скатывается одинокая капля влаги, но она даже и не думала останавливаться.

Иногда делала паузу на секунду, проглатывала слюну — и снова брала в рот, до самого основания.

Вскоре я совсем забылся, и мои бёдра начали двигаться сами. Сначала почти незаметно — лёгкие, короткие толчки навстречу её губам и глотке, а затем всё глубже и сильнее.

Я ускорялся, и всего через минуту я уже не просто стоял, наслаждаясь, а беспощадно её рот. Медленно, размеренно, но с каждым толчком всё глубже и до упора.

Моя наглость, возникшая из-за опьянения удовольствием, длилась до того момента, когда член уперся в заднюю стенку её горла, и она издала всхлип — приглушённый, влажный, почти умоляющий.

В этот момент моя наглость переросла во что-то другое, и я взял её за волосы уже грубее и резко вошёл ещё глубже — туго, горячо, до тошноты.

Она замерла на секунду, и я почувствовал, как её рвотный рефлекс сжал головку, но всё равно не отстранилась.

— Да-а… — прошептал я хрипло, вскидывая подбородок.

Опустив взгляд на неё, я опомнился и сильно удивился, что даже после всего этого она не подняла на меня укоризненный взгляд, а, наоборот, чуть ослабила хватку пальцев, позволяя вставлять глубже, так, как я хочу.

Невероятно, подумал я и начал двигать тазом, гоняя член между ее губ. Сделал ещё несколько толчков. Коротких, но жёстких. А на последнем, самом глубоком толчке, её горло вновь сжалось судорожно, влажно, и она отстранилась, выпуская член из губ с тихим, мокрым звуком. Потом подняла на меня взгляд — затуманенный, но совершенно не покорный. В нём читалось торжество, словно всё происходящее ей безумно нравилось.

Алла посидела пару секунд на коленях, явно всё ещё восстанавливаясь после столь славного отсоса. Затем вытерла тыльной стороной ладони выступившие слёзы и слюну с подбородка. Потом посмотрела на меня снизу вверх и взяла мой член в руку — всё ещё твёрдый, пульсирующий, влажный от её слюны, — поднесла к своим губам и, не убирая улыбки, лизнула головку.

— Мне понравился твой вкус и… особенно твой напор, — сказала она просто, как будто констатировала факт.

Потом поднялась с колен. Плавно, без спешки, и я снова уставился на её грудь — высокую, упругую, с тёмными влажными сосками, которые стояли торчком.

Член тут же дёрнулся, и я почувствовал, как кровь приливает к паху с новой силой.

Положив руки мне на грудь, она посмотрела мне в глаза, затем наклонилась к моему уху и прошептала:

— Как будешь меня трахать? В киску или…

От её слов, таких прямых и таких невозможно пошлых, по позвоночнику пробежала шокирующая волна. Не та, что толкала мои бёдра, а другая — острая, почти колючая, какая бывает, когда реальность вдруг пробивает все защиты и добирается до самого нутра.

Меня словно выдернули из одного фильма и вставили в другой. Мне резко стало не по себе. Так не по себе, будто и не было этих минут: её губ, её горла, её пальцев на моём бедре. Будто я не трахал её в рот с той грубой жадностью, которая сама меня удивила.

Всё откатилось назад, и неуверенность вернулась мгновенно, как отрезвляющая пощёчина, и я почувствовал, как член — только что каменный и пульсирующий в её ладони, — предательски потерял часть своей твёрдости.

Я нервно сглотнул.

Но потом мой взгляд снова скользнул по ней — по высокой груди с тёмными сосками, по плоскому животу, по изгибу бёдер и влажному треугольнику внизу, — и кровь с новой силой прилила к паху. Желание вернулось мгновенно — грубое, первобытное, почти злое.

Я даже представил, как хватаю её за волосы, разворачиваю спиной, нагибаю и вхожу резко, без предупреждения.

Держать. Трахать. И не спрашивать.

Однако… я не был уверен, что смогу. Не здесь. Не сейчас. Не с ней.

— А вы… как вы бы хотели, Алла Максимовна? — спросил я, и голос прозвучал хрипло, чужим.

В ответ она лишь хихикнула — коротко, почти по-девчачьи, и в этом звуке было что-то одновременно невинное и бесконечно порочное.

— Ну-у… — протянула она. — Мой муж особенно любит смотреть, когда меня трахают в попку и кончают туда же. И если бы он был рядом, он бы обязательно потом слизал сперму с моих дырочек. — она замолчала на секунду, провела пальцем по моей груди, спустилась к животу — но не дальше. — Но раз его нет… — продолжила она, и в её голосе зазвучала та самая лёгкая, хитрая нотка, — … и он будет просто дрочить, глядя на записи… я бы хотела, чтобы ты меня отымел в киску. — она посмотрела на меня прямо, без тени смущения, и добавила тише, почти шёпотом: — Я хочу чувствовать тебя внутри… глубоко.

Я ничего не ответил. Вместо этого я взял её за талию обеими руками, жёстко, и толкнул на кровать. От чего она упала на спину, раскинув руки, и засмеялась — тихо, довольно, — а я навис над ней, чувствуя, как её ноги сами обхватывают мои бёдра.

И в этот самый момент, когда я уже был готов вставить, меня накрыло. Не возбуждение — оно и так пылало в паху, требуя выхода, это… это было что-то другое. Я смотрел на неё — раскинувшуюся на светлом покрывале, и с непристойно распахнутыми ногами, и вдруг отчётливо понял, насколько всё происходящее… дико.

Осознание было таким резким, словно меня окатили из ведра холодной водой.

Я пришёл сюда по делу о пропавшей женщине, а вместо этого стою над полузнакомой бабой, которая только что сосала мне, а теперь еще и собираюсь трахнуть её под камерой для её мужа-извращенца, любящего слизывать чужую сперму с её ануса.

Бред, — стрельнуло в голове, и внутри всё сжалось в тугой, липкий ком. — Просто бред какой-то.

Если бы её муж сейчас стоял в углу, пялился на нас и потирал руки в предвкушении, то… я бы точно не смог продолжать, даже с учётом того, как красива и соблазнительна Алла.

Свидетели — даже такие, по ту сторону камеры, — убивают всё. Превращают живое, настоящее желание в дешёвый спектакль для убогого зрителя.

А я не актёр и никогда им не был.

Но сейчас в спальне были только мы двое. Она — живая, горячая, ждущая. И я с членом, который пульсировал так, что заглушал любые доводы рассудка.

Моё тело требовало своё, и ему было плевать на её мужа, на камеры и на служебную этику. Ему нужно было одно — войти в неё прямо сейчас.

Разум, который ещё секунду назад пытался воззвать к совести, вдруг сдался. Он отступил, уступив место чему-то первобытному и животному. И я совершенно перестал думать, перестал анализировать и просто делал то, что должен был сделать с того самого момента, как увидел её голой на пороге ванной комнаты.

Я спустил брюки вместе с трусами, перешагнул их и направился к Алле.

Член снова был твёрд аж до боли, с всё ещё влажной от её слюны головкой. Алла смотрела на него и довольно улыбалась. Она явно жаждала его и желала меня.

Приблизившись, я раздвинул её бёдра шире и, взяв член в руку, наклонился и провёл головкой снизу вверх по скользким, мокрым половым губам. Она была очень мокрая и возбуждённая, видимо, тех нескольких секунд, пока я стоял и рефлексировал, хватило, чтобы между её ног стало по-настоящему влажно.

Я провёл членом по её пылающему желанием влагалищу ещё раз, на этот раз медленно, наслаждаясь тем, как головка скользит по нежной коже, и тем, как она чуть ли не запрыгивает внутрь.

Продолжая дразнить и киску, и её владелицу, через несколько секунд я услышал…

— Илья… — со страстью в голосе произнесла она моё имя, и её бёдра тут же приглашающе раздвинулись.

И я, уже не имея никаких сил терпеть, вошёл в неё.

Не резко, но с силой — одним долгим, плавным толчком, от которого она выгнулась, прикусила губу и сладко, протяжно застонала: «М-м-м… да…». А я на секунду забыл, как дышать.

Её влага обволокла меня горячим, тесным кольцом, и это было… чертовски приятно. Член проскользнул внутрь мягко, но не свободно — её стенки сжались влагалища вокруг него плотно, жадно, словно втягивая в себя всё до последнего миллиметра.

Наслаждение прокатилось от паха к позвоночнику и выше — горячей, пульсирующей волной. И только потом, когда первый импульс схлынул, я удивился.

Странное дело… после того, как она так глубоко брала в рот, и после того, как на видео её трахал другой мужик, я думал — там, внутри, будет куда просторнее. Но нет. Её дырочка оказалась узкой — до невозможности, до дрожи в коленях.

Стенки её влагалища сомкнулись вокруг члена плотно, туго, как перчатка на размер меньше. Каждый миллиметр давался с приятным нажимом, от которого у меня перехватывало дыхание.

— Уф-ф… — простонал я сквозь зубы, чувствуя, как мои пальцы впиваются ей в бёдра, фиксируя её на месте.

Мы замерли на секунду — я внутри неё, она подо мной, — глядя друг на друга. Её глаза заблестели, губы приоткрылись, а грудь тяжело вздымалась. Она была горячей, влажной и такой узкой, что я боялся сделать лишнее движение, чтобы не кончить раньше времени.

— Давай же… оттрахай меня уже, — прошептала она, и я начал медленно и плавно двигаться.

Член скользил внутри неё — туго, влажно и горячо. Дырочка сжимала его со всех сторон, прям обволакивала, будто не хотела отпускать.

Я вышел почти до конца, перенёс руки ей на талию и снова вошёл полностью, впиваясь пальцами в её упругую кожу. Она тут же выдохнула, тихо, протяжно, и этот выдох превратился в приглушённый, нежный, почти беззвучный стон. Такой, будто она боялась, что её услышат.

И тут я вспомнил о Миле. О её дочери, которая где-то там, в другом конце дома, сидит в своей комнате или катается по коридорам на коляске в поисках новой бутылки вина.

Чёрт! Помимо мужа, который увидит эти записи, в доме ведь ещё и её дочь, которая в любой момент может проехать мимо! Надо заканчивать. И быстрее!

И чтобы она не услышала и ненароком не заглянула к нам, я сделал еще пару движений тазом и прижался к Алле плотнее, почти лёг на неё сверху.

Одна рука скользнула под её бедро, приподнимая его и прижимая к себе — так, чтобы тела соприкасались целиком, чтобы не было этого шумного шлепка кожи о кожу при каждом толчке. Вторую руку я переместил выше и накрыл ладонью её грудь.

Не потому, что имел на это какое-то особое право. А потому, что возбуждение, которое только что схлынуло от мысли о Миле, надо было возвращать, и быстро. Ну и ещё потому, что я весь этот чёртов визит, с той самой секунды, когда она вышла из душа, хотел это сделать.

Грудь оказалась именно такой, какой я её представлял: упругая, полная, с нежной, чуть прохладной кожей. Сосок под моей ладонью тут же затвердел, став тугим, как камешек.

Я провёл по нему большим пальцем, и Алла выдохнула громче, чуть подавшись навстречу. Её тело отозвалось мгновенно — бёдра чуть раздвинулись шире, принимая меня ещё глубже. И теперь мы лежали почти неподвижно — только мои бёдра двигались короткими, глубокими толчками, и член входил в неё под совсем другим углом: плотнее и интимнее.

Кровать под нами молчала, и только её дыхание — горячее, влажное — било мне в шею.

Смена позы позволила мне входить ещё глубже, и Алла это явно оценила. Она замирала на секунду, когда я вставлял до упора, потом благодарно стонала — тихо, почти беззвучно, одними губами.

Я видел это — её рот открывался, но звука не было. Только влажное, приглушённое «а-а-а», которое уносилось куда-то мне в шею.

— Тише, — прошептал я, хотя сам не знал, зачем это говорю.

Она кивнула, не открывая глаз, и ровно в этот момент её внутренние мышцы сжались вокруг моего члена — сильно, судорожно, будто прямо сейчас испытывала наслаждение от приближающегося оргазма.

И, почувствовав это, я начал двигаться чуть быстрее. В такт её дыханию — вдох, толчок, выдох, пауза. Словно мы танцевали какой-то древний, первобытный танец, в котором не нужны были слова. И в какой-то момент я даже забыл про камеру под потолком, про её мужа, который может наблюдать за нами прямо сейчас, про новое дело и про всё остальное.

Осталась только она — тёплая, узкая, влажная. И мой твёрдый член в ней.

Это странно… это неправильно, — пронеслось в голове. — Но, блять, как же это приятно!

Я наклонился ниже, сжал её грудь, и мои губы нашли её сосок — твёрдый, влажный от пота. Он будто сам скользнул мне в рот, и я тут же слегка прикусил его. Не сильно, но она явно это почувствовала, так как резко выгнулась, и её стон — уже не приглушённый, а громкий, отчётливый — разнёсся по спальне.

— Аа-а-ах… — на выдохе пропела она, и в этом шёпоте слышалось уже не сдерживание, а наоборот — разрешение. — Да… продолжай… — я сжал его ещё раз, сильнее, затем обвёл языком вокруг, чувствуя, как сосок твердеет ещё больше. — Еби меня… еби меня сильнее, — прошептала она, и её бёдра подались навстречу, а пальцы вцепились мне в волосы, прижимая голову к груди всё сильнее и требовательнее. — Не останавливайся… не смей останавливаться…

Я моментально ускорился с желанием доставить ей еще больше удовольствия. И ритм, в котором мы занимались сексом, уже сбился и превратился из плавного и размеренного в жёсткий, почти грубый. Член входил в неё глубже, стенки влагалища раздвигались с трудом, но она явно хотела и требовала больше.

Её ноги обхватили мою талию, пятки упёрлись мне в поясницу и теперь я уже не контролировал глубину — она сама задавала её, приподнимая бёдра, ловя член, и впуская меня до конца.

— Трахай меня! Трахай! — её голос сорвался, превратился в протяжный, влажный стон. — Я сейчас… сейчас… ахх…

Я постарался двигаться еще быстрее.

Мои пальцы впивались ей в бёдра, удерживая, не давая ускользнуть. Она стонала уже в голос — забыв про дочь и про весь этот чёртов дом.

Её соблазнительное тело выгибалось, подстраивалось и двигалось в унисон с моими толчками. И когда кульминация накрыла её окончательно, я услышал, как она выкрикнула — приглушённо, сдавленно, в подушку, которую успела схватить за мгновение до этого.

В то же время её внутренние мышцы сжались вокруг моего члена с такой силой, что я замер, боясь кончить раньше времени. Однако её бёдра всё ещё двигались — уже медленнее, но настойчивее, словно она хотела продлить удовольствие, совсем забыв обо мне и о том, что я могу не удержаться и кончить внутрь.

Через несколько секунд она наконец расслабилась и выдохнула — глубоко и с облегчением, и я почувствовал, как её мышцы разжались, но удовольствие, которое она только что пережила, не ушло из её глаз.

Я смотрел на её лицо и не мог отвести взгляд.

Член внутри неё дёрнулся, и я почувствовал, как к паху приливает новая волна жара, как напряжение собирается где-то внизу живота, в яйцах и в основании позвоночника.

Разрядка приближалась — быстро и неумолимо.

Я снова начал двигать тазом, чувствуя, как влага, которой стало ещё больше после её оргазма, смазывает движение и позволяет скользить увереннее более свободно. Алла уже не стонала, а просто дышала — часто, прерывисто, и каждый выдох был тёплым, влажным, когда касался моего лица.

Я смотрел на её губы, те самые губы, которые несколько минут назад ласкали мой член, теперь улыбались мне — мягко, благодарно, с лёгкой тенью только что пережитого оргазма.

Член дёрнулся снова, и я почувствовал, что до оргазма осталось совсем немного, и я тут же хрипло выдохнул: «Я сейчас… кончу…», затем я сделал ещё несколько толчков — глубоких, отрывистых, и выскользнул из неё с влажным, причмокивающим звуком.

Член пульсировал, набухший до предела, и она, не дав мне опомниться, резко слетела с кровати, опустилась на колени и, задрав подбородок, широко открыла рот, будто с превеликим нетерпением ожидая порции спермы.

— Давай, — выпалила она и открыла рот еще шире, помогая себе пальцами. — … а-а-а…

Я на мгновение опешил от такого энтузиазма, затем шагнул ближе и, взяв член в руку, направил его в её рот. Головка скользнула внутрь, и её язык тут же заработал, обводя, лаская и вылизывая собственные соки.

Пара секунд, и оргазм молнией поразил всё моё тело. Первая порция выстрелила с силой — густая, горячая, обильная — и попала ей на язык. Она не дрогнула и не отстранилась — наоборот, придвинулась ближе, взяла глубже, позволяя струе течь прямо в её горло.

Член неистово пульсировал у неё во рту, а каждое скользящее движение моей руки по члену сопровождалось новым выбросом. Так что вторая и третья порция выплеснулись следом, и она с удовольствием всё проглотила.

Я видел, как двигалось её горло — ритмично, жадно, — как она сглатывала, продолжая работать язычком и не давая ни капле пролиться мимо. Иногда она замирала на секунду, будто разрешая себе передохнуть, но потом снова продолжала вылизывать головку, собирая остатки языком.

Несколько мгновений, и спазмы наслаждения прекратились.

Алла провела языком по нижней губе, собирая белые капли, и проглотила их с каким-то особым, смакующим удовольствием. Затем она подняла на меня глаза и улыбнулась — сыто, довольно, чуть устало.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на неё — стоящую на коленях, с блестящими от слюны и спермы губами, с растрёпанными волосами, с покрасневшими от удовольствия щеками — и не мог вымолвить ни слова.

Она ещё немного посидела, тяжело дыша, потом снова наклонилась к моему члену, но не взяла его в рот, она спустилась ниже, и обхватила одно из яиц губами, и присосалась к нему с такой старательностью, будто это было самое важное дело в её жизни.

Я чувствовал её язык, влажный, настойчивый, обводящий каждый миллиметр моей мошонки. Затем она выпустила его изо рта с громким, влажным звуком — «чмок» — и, тяжело опираясь руками о колени, медленно поднялась.

Выпрямившись, поправив волосы и откинув их за спину, она посмотрела на меня с той самой понимающей, слегка усталой улыбкой.

— Ну вот и всё, — сказала она ровно, буднично, как будто только что не стояла на коленях, вылизывая мои яйца после того, как я кончил ей в рот. — Спасибо вам… Илья Николаевич. Думаю, что мой муж будет весьма доволен.

Услышав слово «муж», я посмотрел на камеру — красный огонёк всё горел, — потом на неё, потом перевёл взгляд на свои спущенные штаны и нервно, натянуто усмехнулся.

— Что ж… — я замялся на секунду, после чего сказал: — И вам спасибо… за видеозаписи с камер… — я замолчал, чувствуя, как горят щёки. Потом всё же добавил, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — И… за всё остальное. Но сейчас я, пожалуй, пойду. Мне пора.

Алла чуть усмехнулась — не зло, а скорее устало-понимающе, после чего наклонилась, поднимая с пола шёлковый халат, и не торопясь накинула его на плечи, не запахивая.

— Всегда пожалуйста, — сказала она, и в этот момент я сообразил, что и мне нужно привести себя в порядок. — И если вам ещё что-то понадобится… я всегда буду рада вас видеть.

В её голосе не было какого-то особенного намёка — только простая, спокойная констатация факта. И от этого стало почему-то ещё более неловко.

— Хорошо, — ответил я, уже подхватывая штаны с пола и натягивая их на ноги. — Буду иметь в виду. — я выпрямился, застегнул ширинку и пояс, одёрнул рукава и, поправляя воротник, посмотрел на неё уже привычным, насколько это вообще было возможно после всего, что здесь произошло, деловым взглядом. — До свидания, Алла Максимовна.

Она кивнула, и я развернулся и вышел в коридор. Дверь за мной закрылась с тихим, почти неслышным щелчком.

Коридор был пуст. Ни Мили на коляске, ни даже намёка на чьё-то присутствие. Тишина стояла такая, что я слышал собственное дыхание и шаги по мраморному полу. Где-то в глубине дома, может быть, в своей комнате, дочь семьи Волконских сидела с закрытыми ушами или же спала после выпитой бутылки вина.

Я не знал. И, честно говоря, не хотел знать.

Миновав гостиную с раздвинутыми шторами, пустую, безмолвную, я вышел в холл и толкнул входную дверь.

Уличный воздух ударил в лицо — свежий, влажный, пахнущий мокрой листвой и нагретым асфальтом. Я глубоко вдохнул и только тогда понял, как долго не дышал нормально. Словно всё это время находился под водой, а теперь наконец вынырнул.

Ворота за моей спиной щёлкнули, запираясь.

Я отошёл на несколько шагов, желая уйти подальше от особняка, подальше от камер и подальше от этой женщины. И только когда я отошёл достаточно далеко, только тогда позволил себе остановиться. Дрожащими руками достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Дым горчил, обжигал горло, и это было хорошо. Это было привычно, и это было нормально. В отличие от всего остального, что только что произошло.

Я затянулся, выпустил дым в серое субботнее небо и посмотрел на дом Убойновых.

Криминалисты, наверное, уже заканчивают, — понадеялся я. — А кинологи с собаками уже наверняка прочесали лес.

Сделав еще несколько затяжек, я выбросил сигарету и зашагал к своей серой «Гранте», стоявшей в конце улицы.

Лапин, какой же ты всё-таки идиот, — пронеслось в голове, когда я оглянулся и вновь увидел особняк Волконских. — Просто блистательный идиот.

Эта мысль была такой привычной, такой родной, что я даже не попытался с ней спорить. Я просто продолжил шагать по дороге, глядя себе под ноги, и пытался не думать о том, что только что произошло.

Однако не получалось.

Перед глазами всё ещё мерещилась Алла на коленях. Её блестящие губы, растрёпанные волосы и этот её спокойный, почти будничный вид, когда она вылизывала мои яйца. А потом улыбалась и говорила «спасибо».

Спасибо… — я усмехнулся. — За что? За то, что я только что трахнул женщину, да ещё и под камерой для её мужа-извращенца? Ну не за что, блять… Как бы мне это потом боком не вышло.

Ноги в момент тяжких дум и переживаний всё несли меня вперёд, мимо домов, мимо заборов. Я уже почти поравнялся с домом Убойновых, когда заметил движение слева.

Участковый Круглов выходил из калитки соседнего дома, а заметив меня, поднял руку и помахал, привлекая внимание.

Видок у него… был удручающий.

Участковый Круглов быстрым шагом направлялся ко мне, придерживая фуражку рукой.

Вид у него был взъерошенный и одновременно торжествующий — как у человека, который только что раскопал что-то важное и теперь торопится поделиться.

— Илья Николаевич! — донеслось через улицу.

Я остановился, машинально одёрнул пиджак и чисто рефлекторно пробежался пальцами по ширинке. Хотя помнил, что застегнул её ещё там, в спальне, но всё же перепроверил. Так, на всякий случай.

Круглов подошёл ко мне, весь запыхавшийся, по лбу катились бисеринки пота, и с ходу выпалил:

— Ну что, Илья Николаевич, опросил я соседей! И знаете, что?

Я глянул на него. Глаза горели, фуражка съехала на затылок.

— Что?

Он выдержал паузу — буквально секунду, будто смакуя момент, и выдал:

— А вот то, что никто ничего не видел, не слышал и ничего не знает! Вот и всё!

Я посмотрел на него с недоумением, а потом не выдержал и усмехнулся — нервно, но искренне.

— Отличная работа, капитан… Вы получили очень ценную информацию.

Круглов развёл руками с видом человека, который сделал всё возможное, но звёзды не сошлись:

— А что поделать? Кто не впускает, а кто действительно ничего не знает. Суббота, сами понимаете. Многие, наверное, вообще не ночевали. Тут ведь контингент сами видите какой: люди богатые, дома здоровенные, участки по пол-гектара. Да даже если бы пропавшая и кричала — никто бы не услышал.

Я кивнул.

В общем-то, ничего нового он мне не сказал, но картина сложилась окончательно. Тихий, респектабельный район, где всем плевать друг на друга. Идеальное место для того, чтобы сделать с человеком всё что угодно, и никто даже головы не повернёт.

— Понятно. Вы всех соседей успели опросить?

— Ближайших — да.

— Тогда сейчас займитесь и теми что дальше по улице. Нам нужны любые сведения, даже самые незначительные. Может, всё-таки кто-то что-то видел или слышал. Пригодиться всё что угодно.

Круглов кивнул с готовностью человека, которому дали чёткую задачу:

— Хорошо, сделаю. А вы-то что выяснили, Илья Николаевич? — он мотнул головой в сторону особняка Волконских. — Вы ведь в тот дом ходили?

Я обернулся.

Помпезный фасад, панорамные окна, идеально подстриженный газон. На секунду в голове мелькнула картинка: спальня, шёлковый халат, голая грудь, влажные губы, Алла на коленях и красный огонёк камеры под потолком.

Я сглотнул и заставил себя вернуться в реальность.

— Да, заходил к ним. Хозяева ничего не видели, но на камере зафиксировал движение: в девять вечера к дому Убойновых подъезжала машина. Тёмная, марку и номера не разобрать. Кто-то вышел, зашёл во двор, а машина уехала, и на этом всё.

Круглов задумчиво почесал подбородок:

— Ну… и у вас негусто, как я посмотрю.

Я оценил эту реакцию. Круглов — мужик опытный, и он понимает, что запись с камеры, где не видно номеров и марки машины, — почти ничего.

— Еще не вечер, — буркнул я. — … накопаем что-нибудь.

— Ну тут согласен. — Круглов кивнул, затем поправил фуражку и, развернувшись, добавил: — Я пошел тогда к другим домам, еще поспрашиваю.

Он затопал вдоль по улице — коренастый, упрямый, с походкой человека, который привык ходить по участку пешком в любую погоду.

А я, проводив его взглядом, развернулся и зашагал к дому Убойновых. Вошёл во двор и сразу увидел Сахарова. Он стоял у крыльца и курил. Затягивался глубоко, с видимым наслаждением — явно делал перерыв после долгой работы.

Увидев меня, он оживился и шагнул навстречу.

— Илья Николаевич! А мы тут кое-что нашли, пока вас не было.

Я остановился.

Выражение лица у Сахарова было весьма довольное, но в то же время и сдержанное — такое бывает у экспертов, когда находка важная, но выводы пока делать рано.

— Что именно?

— Давайте в дом, — ответил он, потушив сигарету и убрав бычок в пачку. — Сейчас всё покажем.

Я последовал за ним.

Внутри было всё так же тихо, только наверху, в коридоре, гудела лампа дневного света. Морозова стояла в дверях кабинета — в перчатках, с небольшим фонариком в руке.

Увидев меня, она коротко кивнула:

— Илья Николаевич, у нас новости.

— Слышал уже. Выкладывайте.

Она посторонилась, пропуская меня внутрь кабинета, который выглядел теперь как место преступления в классическом смысле: осколки стеклянного столика обведены жёлтыми маркерами, на полу у дальней стены — развернутая линейка для масштаба, рядом — пара пустых пакетов для улик.

Морозова включила фонарик и начала говорить чётко, методично, без лишних эмоций:

— Первое — это кровь с дверного косяка. Экспресс-тест подтвердил — человеческая, группа вторая. В лаборатории перепроверим, но сомнений практически нет.

— Вторая группа, значит… — повторил я, делая мысленную пометку, что надо будет обязательно сравнить с группой крови Ники.

— Второе… — она перевела луч фонарика на участок ковра возле разбитого столика. — Здесь мы обнаружили ещё пятна — слабые, замытые, но реагент показал — тоже кровь. Похоже, кто-то пытался затереть, причем очень старательно.

Я наклонился ниже.

На светлом ворсе действительно проступали едва заметные бурые разводы — такие бледные, что без подсветки и реагента их можно было бы вообще не заметить.

Кто-то тщательно трудился стереть это тряпкой, — подумал я, — но криминалистов не проведёшь.

— И третье. — Морозова перевела луч к самому краю стола, потом на пол у своих ног. — Следы обуви. Мужские. Сорок третий размер. Протектор чёткий, несмазанный — обувь относительно новая или малоношеная. Кто-то прошёлся по осколкам, — она обвела фонариком цепочку едва заметных отпечатков на ламинате, ведущую в коридор, — … а потом ушёл туда. Также на самом разбитом столике есть вдавленный след, — она указала на стеклянную столешницу, вернее, на то, что от неё осталось. — Похоже, кто-то наступил сверху или ударил, тогда стекло и треснуло под давлением. Мы это проверим более тщательно, но картина произошедшего уже вырисовывается.

Я выпрямился и посмотрел на осколки.

Если Морозова права, то в этой комнате произошло нечто более серьёзное, чем просто неловкое падение.

— Что-то ещё?

Морозова прошла к рабочему столу Ники и указала на компьютер:

— Всё выглядит так, будто она работала, когда к ней пришли. Браузер открыт, несколько вкладок, программы запущены. Мы сами ещё не копались — ждали вас.

— Она блогер, — кивнул я. — … так что надо будет посмотреть, когда она в последний раз что-то выкладывала, с кем переписывалась. Возможно, там найдётся что-то интересное.

— Ага, — кивнула Морозова. — Мы всё оформим.

— Когда закончите?

Сахаров подал голос из дверного проёма:

— Думаю, до вечера управимся, Илья Николаевич. Тут работы много. Кабинет — только начало. Мы ещё спальню хотим осмотреть, кухню, коридор. Если где-то ещё кровь есть — найдём.

— Хорошо, ребята. Работайте. Все находки — в протокол, и мне на стол.

— Будет сделано, — кивнула Морозова и снова склонилась над ковром.

Покинув дом, я остановился на крыльце, вдохнул свежий воздух полной грудью и уже собирался закурить, как в кармане завибрировал телефон.

Я достал его и, проведя пальцем по экрану, ответил:

— Да, Соболева, слушаю.

— Лапин, мы в отделе. Отпечатки сняли, дактилоскопическую карту оформили. Евгения пока оставили в коридоре ждать. Сидит, в стену смотрит. Вид такой, будто к расстрелу готовится. Не дёргается, не нервничает — тихий, бледный. Ты там скоро?

— Скоро. Что-то еще?

— Да больше ничего. У тебя там как дела?

Я спустился с крыльца и отошёл в сторону, чтобы не мешать криминалистам. Затем пересказал Кире известную мне на данный момент информацию.

Кира помолчала, переваривая, и спустя пару секунд задумчиво произнесла:

— Двадцать один ноль две? Это же как раз то время, когда Евгений, по его словам, вернулся домой.

— Верно.

— Ну-у-у… — протянула она задумчиво. — … если это и правда был он, значит, не соврал.

— Это как раз установить и не удалось.

— Ничего-ничего, установлю, — бросила она в трубку. — Я, в отличие от некоторых в отделе, свою форму не зря ношу.

Я невольно хмыкнул и подумал: «И ведь не поспоришь. Пока другие чаи гоняют, она землю роет. В этом вся Соболева: ни грамма сомнения, зато шпилек — полный карман». Затем мои мысли плавно перетекли к мужу пропавшей. «Евгений действительно странный. Но странный — ещё не виновный. Хотя… кто его знает? Я таких, как он, уже не раз встречал: тихие, вежливые, а потом — бац, и окровавленный топор в сарае».

— Что ты вообще о нём думаешь? — спросил я. — Способен он на преступление?

— Ты же меня знаешь, Лапин. Я вообще никому не верю… Ну или почти никому. Так что хватит там прохлаждаться, давай приезжай, вместе разбираться будем.

— Хорошо, — сказал я и слегка улыбнулся. — Скоро буду.

Я сбросил вызов и убрал телефон в карман. Затем вышел за ворота и повернул налево.

Дом Убойновых стоял крайним с этой стороны — дальше начиналась лесополоса, спускающаяся к реке.

У кромки леса заметил кинолога, с ним — немецкая овчарка. Собака деловито обнюхивала землю, натягивая поводок. Увидев меня, старший кинолог — коренастый мужик лет сорока с обветренным лицом и спокойными внимательными глазами — шагнул навстречу.

— Старший сержант Горелов, — представился он и кивнул на пса. — А это мой напарник по кличке Пёсик.

Овчарка на секунду отвлеклась от земли, вильнула хвостом и снова уткнулась носом в траву.

Я усмехнулся про себя.

Пёсик, значит? Как, однако, оригинально.

— Что у вас, Горелов? Нашли что-нибудь?

Кинолог почесал затылок и ответил:

— Ничего подозрительного, вообще ничего.

Он помолчал, бросил взгляд на собаку, которая уселась у его ног и выжидающе смотрела на хозяина, потом снова повернулся ко мне:

— И тут еще… такая странная ситуация приключилась. Мы попросили у мужа пропавшей какой-нибудь предмет одежды — для образца запаха, естественно. Ну, и он ушёл в дом, а потом где-то спустя минуту возвращается с кофтой. Оказалось, чистая, чуть ли не новая. Я ему говорю: «Нам, мол, ношеную надо, чтобы запах был». Он кивнул, снова ушёл. Минут пять его не было. И тут выходит… с труселями.

Горелов хмыкнул в усы, качая головой, а затем продолжил:

— Я аж поперхнулся. А он стоит такой, смотрит растерянно и объясняет, что всё остальное — после химчистки. И только трусы эти и остались. Ну, мы покумекали и спрашиваем: «Вы посмотрите получше, может, ещё что найдётся?» Ну, он подумал и снова ушёл минут на десять, а потом принёс плед. Сказал, что она им постоянно укрывается. Вот в общем-то с ним собаки и работали.

Кинолог бросил взгляд на собаку, потом снова на меня и развёл руками:

— Но ни предметов каких, ни следов волочения, ни крови на траве — чисто. Тропинка, конечно, растоптана — видно, что ходят. Может, местные, может, сама пропавшая гуляла раньше с мужем этим. Но Пёсик след не взял. Наверное, давненько здесь не гуляли, во всяком случае ни сегодня, ни вчера.

Я перевёл взгляд на тропинку, уходящую в лес.

— Понятно, — сказал я вслух. — Благодарю за работу, но вы всё же пройдитесь еще раз вдоль забора и по лесу, и если снова ничего не найдете, сворачивайте работу.

— Понял, — кивнул он и, развернувшись, негромко скомандовал: — Пёсик… рядом.

Пёсик вскочил и затрусил вдоль забора, деловито обнюхивая траву. Горелов двинулся следом, негромко отдавая команды, и вскоре они скрылись за деревьями.

А я остался на месте и смотрел на тропинку, уходящую в лес.

Солнце пробивалось сквозь редкие кроны, пятнами ложась на влажную после ночного дождя землю. Где-то вдалеке блестела речка, тихая, равнодушная. Я представил Нику и то, как она идёт по этой тропинке, как смотрит на воду, дышит вечерним воздухом, сбрасывает напряжение.

Закурив, я начал раскладывать по полочкам всё, что имел на данный момент.

Девушка пропала. И, скорее всего, ещё вчера, задолго до возвращения мужа домой. Сам муж, Евгений, говорит: приехал в девять часов вчера, после работы был уставший, и, умывшись, он сразу лёг спать. А значит, если бы она пропала в промежуток времени, когда он был дома, тогда он должен был услышать звук бьющегося стеклянного столика.

Это не штора упала и не подушка — стекло разлетелось на куски. А если предположить похищение и учесть следы борьбы, то и крики должны были быть. Ника — не немая, а человек, которого тащат к выходу, обычно сопротивляется. Даже если её оглушили — она должна была вскрикнуть до удара. Но муж, который «сразу лёг спать», ничего не слышал.

Я затянулся и выпустил дым в сторону лесополосы.

Получается так: вчера или даже еще раньше она пропала, сегодня он обнаружил её отсутствие и следы в кабинете, после чего позвонил нам. На данный момент никто из соседей ничего не видел и не слышал.

Всё же это тихий район, где живут богатые люди, у которых всё есть…

Я покосился в сторону особняка Волконских — его крыша виднелась сквозь редкие кроны, отсвечивая на солнце дорогой черепицей, и замер с сигаретой в зубах.

В голове всплыла Алла — на коленях, с блестящими от слюны губами, и с этим её последующим «спасибо, Илья».

Да-а… сосёт она отменно… конечно… — промелькнула мысль, и член предательски дёрнулся в штанах, я тут же мысленно отвесил себе подзатыльник. — Не в ту степь, Лапин. Совсем не в ту степь. — я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и заставил себя вернуться к делу. — Итак, что я имею? Ровным счётом пока ничего.

Кровь на косяке и ковре надо проверить и подтвердить, кому принадлежит. Группа вторая — это уже что-то, но пока не с чем сравнивать. Следы обуви — сорок третий размер, чёткий протектор. Но сам Евгений ходил по дому в носках. Кто наследил? Неизвестно. Кинологи прошли лес — пусто. Раз собака след не взяла, значит, Ника либо не выходила из дома, либо её вынесли. Но следов волочения нет.

Я затянулся в последний раз и щелчком отправил окурок в траву.

Остаётся у меня только муж пропавшей, который говорит: «Я пришёл, умылся и лёг спать». А в кабинете жены — разгром, кровь и отпечатки чужих ботинок. И он утверждает, что не заходил в кабинет до самого утра.

— Чёрт, — выругался я вслух.

Пока у меня нет ничего, что позволило бы начать полноценные поиски. Ни тела, ни свидетелей, ни прямых улик. Только косвенные. Только странности. Только муж, который то ли убит горем, то ли ему особо-то и нет дела.

Я вздохнул, сунул руки в карманы и зашагал к машине. В отделе меня ждали Кира и Евгений, и мне нужно было задать Убойнову еще несколько вопросов.

Моя ласточка стояла у обочины, прогретая субботним солнцем. Я снял пиджак, бросил его на пассажирское сиденье и сел за руль. В салоне было душно, пахло нагретой обивкой. Я опустил стекло и завёл мотор. Двигатель чихнул, но завёлся с первого раза — уже хорошо.

В пути я пробыл недолго.

Дорога была почти пустой — суббота, город только просыпался. Через пятнадцать минут я уже парковался у серого здания с флагом над входом. Заглушил мотор, взял пиджак с пассажирского сиденья и вышел из машины.

У входа стоял кто-то из дежурной смены, но я прошёл мимо, не останавливаясь. В следующую минуту тяжёлая дверь отдела хлопнула за спиной. Дежурный махнул мне рукой из-за стекла. Я кивнул в ответ и направился к своему кабинету.

В коридоре было тихо, только где-то вдалеке гудел старый ксерокс и кто-то из сотрудников смены переговаривался по телефону.

Я шёл, глядя прямо перед собой, и ещё издалека заметил их.

Евгений сидел на скамейке у стены напротив двери моего кабинета. Спина прямая, руки сложены на коленях, взгляд устремлён куда-то в пол. Он выглядел так же, как и утром, — спокойный, ухоженный, в той же домашней футболке и джинсах. Только теперь к этому добавилась бледность и едва заметные тени под глазами.

Кира стояла рядом, прислонившись плечом к косяку, и что-то негромко ему говорила. Скорее всего, просто поддерживала разговор, чтобы он не провалился в собственные мысли.

Увидев меня, она выпрямилась и замолчала.

Я подошёл, остановился напротив них и сказал: «Давайте пройдём в кабинет». Распахнув дверь, я пропустил Евгения вперёд. Он вошёл, чуть замешкавшись на пороге, и остановился посреди кабинета, словно не зная, куда себя деть. Кира зашла следом и прикрыла дверь, оставшись стоять у входа.

— Присаживайтесь, — сказал я, указывая на стул напротив моего стола.

Евгений сел, а я обошёл стол, опустился в своё кресло и положил перед собой блокнот. Кира скрестила руки на груди и молча наблюдала.

Я выдержал короткую паузу и начал без предисловий:

— Ну что ж, Евгений, на данный момент мы нашли кровь не только на выходе из дома, но и в кабинете вашей жены.

Он чуть подался вперёд, приподнимая брови.

— Кровь? Правда… — спросил он тихо, почти шёпотом. — Я не видел.

— На ковре остались пятна крови, и всё выглядит так, как будто их пытались стереть.

Евгений нахмурился, потёр ладонью затылок и посмотрел на меня с искренним недоумением.

— Стереть? Странно… а зачем было стирать кровь? Там ведь разбитый столик… И так понятно, что что-то случилось. Какой же тогда смысл?

Я откинулся в кресле и посмотрел ему прямо в глаза.

— Отсутствие крови говорило бы о том, что это похищение, а вот наличие крови говорит совсем о другом. О том, что, возможно… было убийство.

Евгений молчал. Его пальцы сжались на коленях, костяшки побелели.

Он явно переваривал услышанное, в его глазах медленно проступало что-то новое. Не страх и не вина, а скорее осознание, как будто он только сейчас начал понимать, в какой ситуации оказался.

— Что ж, — начал я, — сейчас мы проведём официальный допрос.

Я взял со стола бланк протокола, положил его перед собой, щёлкнул ручкой и поднял глаза на Евгения.

Кира, стоявшая у двери, чуть сместилась в сторону и достала свой блокнот. Теперь она была не просто наблюдателем, а полноценным участником.

— Убойнов Евгений Викторович, вы… — продолжил я ровно, но он вдруг поднял голову и перебил:

— Я знаю… вы думаете, что это я, но это не так! — выпалил он, затем чуть тише добавил. — Поэтому спрашивайте что угодно. Я хочу помочь.

Я переглянулся с Кирой. Она едва заметно приподняла бровь.

Я смотрел на Киру, а она в это время смотрела на Евгения с лёгким удивлением — не профессиональным, а почти человеческим. Видимо, не ожидала от него такой вспышки после всей этой спокойной, почти отстранённой сдержанности.

— Александр Тимурович? — спросил я для уточнения, а то мало ли.

В телефоне послышался мужской голос:

— Да… слушаю вас.

— Здравствуйте. Меня зовут Лапин Илья Николаевич, я следователь. Звоню вам по поводу вашей дочери Ники. Её муж, Евгений, сегодня утром сообщил о её исчезновении.

В трубке повисла пауза — короткая, но тяжёлая, как будто человек на том конце собирался с духом.

Потом он ответил, и голос его прозвучал глухо, с той особенной интонацией, какая бывает у людей, которым только что сообщили дурную весть и которые ещё не успели её переварить:

— Да-да… мне только что звонил Женя… и всё рассказал. — он выдохнул — тяжело, прерывисто, словно выдавливая из лёгких воздух, который там застоялся. — Я, если честно… в шоке. Как так она могла пропасть? Ума не приложу. Просто в голове не укладывается.

— Я понимаю вас, Александр Тимурович, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и профессионально. — Всё понимаю, но мне нужно с вами поговорить. Это важно для поисков вашей дочери.

— Да, конечно, — он ответил быстро, даже с готовностью, но тут же запнулся. — Только… я сейчас провожу сеанс. У меня пациент.

— Я могу подъехать к вам чуть позже. Только скажите куда.

— Я в своём кабинете, в центре… — он продиктовал адрес: улица, дом, номер офиса. — У меня еще минут двадцать будет идти сеанс, а остальные на сегодня я отменю и буду полностью свободен. Так что, конечно, приезжайте, я хотел бы поподробнее узнать, что случилось.

— В течение получаса буду.

Я сбросил вызов и убрал телефон в карман.

Хм-м, интересно, что же за сеанс там такой важный? Он упомянул, что у него пациент. Может, работает врачом или кем-то из этой или схожей сферы?

Я взял со стола блокнот, ключи от машины и вышел в коридор.

Тяжёлая дверь кабинета закрылась за спиной с глухим щелчком, и я зашагал к выходу. Дежурный поднял голову, увидев меня, а я прошёл мимо, не останавливаясь.

Субботнее солнце ударило в лицо тёплыми лучами, когда я толкнул стеклянную дверь.

Жаркий день разгонялся уже всерьёз.

Сел за руль. Салон нагрелся, как духовка. Опустив стекло, подождал, пока сквозняк выдует духоту. Потом достал телефон, открыл навигатор и вбил адрес, который продиктовал Александр Тимурович. Центр. Здание, втиснутое между бизнес-центром и какой-то галереей.

Навигатор проложил маршрут и показал минут двадцать пути до этого места, если без пробок.

Я сунул телефон в держатель и повернул ключ. Стартер зажужжал, мотор чихнул и завёлся.

Вырулил с парковки и влился в поток. Машин было уже ощутимо больше, чем утром. Светофоры горели зелёным, навигатор монотонно бубнил про повороты, а я опустил локоть на открытое окно и закурил.

Дым уносило ветром, а я всё перебирал в голове показания Евгения.

За весь допрос он не сказал о жене ничего, чего нельзя было бы, наверное, прочитать в её профиле. Три года брака — и такая пустота. Ни друзей, ни планов, ни группы крови. Возможно, он знает о ней меньше, чем её подписчики. Странный брак. То ли по любви, то ли по расчёту. Только вот кому и зачем этот расчёт понадобился?

Навигатор сказал повернуть направо, и я повернул, после чего затянулся в последний раз и выбросил окурок в окно.

Дома за окном менялись: спальные районы отступали, уступая место старой застройке. Узкие улицы, лепнина на фасадах, вековые липы вдоль тротуаров. В такие места приезжаешь и сразу чувствуешь себя немного чужим.

Здесь живут люди, у которых всё по-другому — и деньги, и привычки, и радости. Однако беды, как я знал по службе, у всех одинаковые. Просто фасады разные.

Навигатор пискнул и сообщил, что я на месте. Я притормозил и сразу нашел парковку у тротуара, прямо напротив входа. Вывернул руль, притёрся к бордюру и вышел из машины, заперев дверь, сунул ключи в карман и огляделся.

Здание было новым. Не то чтобы сверкающий бизнес-центр из стекла и бетона, но добротная современная постройка — четыре этажа, светлая облицовка, панорамные окна, аккуратные клумбы у входа.

Входная группа сияла чистотой: стеклянные двери без единого пятнышка, ступени без трещин, поручни из нержавейки.

Всё дышало дорогим ремонтом и хорошим вкусом, а над входом висела единственная вывеска — строгая, без кричащих цветов, с золотистыми буквами на матово-чёрном фоне:

«А. Т. Алимов. Психоаналитическая практика»

Я остановился и посмотрел на неё.

Психоаналитическая практика? Получается, не просто врач и не просто психолог, а психоаналитик? Это вам не рецепты выписывать и не тесты проводить. Это совсем другой уровень. Люди к таким ходят годами, выкладывают всю подноготную и платят серьёзные деньги.

Я сунул руки в карманы и усмехнулся про себя.

А это ещё интереснее. Его дочь, Ника, — блогер по семейной психологии. Учит женщин, как выходить из токсичных отношений, как строить личные границы, как не давать себя в обиду. А отец у неё — психоаналитик с частной практикой в центре города.

Яблоко от яблони? Или наоборот — бунт против отца? Может, её блог — это способ доказать ему, что она тоже разбирается, тоже имеет право учить? А может, она просто выросла в атмосфере, где чувствами говорили больше, чем про погоду, и это стало её нормой.

Я толкнул стеклянную дверь и вошёл с мыслью: «Ладно. Просто спрошу у него самого».

Внутри пахло дорого — не больничным антисептиком, а чем-то тёплым, древесным, с лёгкой ноткой цитруса. Сандал? Бергамот? Я не разбирался в столь тонких ароматах, но этот сразу давал понять: здесь лечат не тело, а душу, и берут за это соответственно.

Просторный холл, светлый пол из керамогранита, приглушённый свет, дизайнерские кресла у стены. На журнальном столике — стопка глянцевых журналов по психологии и стеклянный графин с водой. Идеальный порядок. Как в операционной, только мягче.

За стойкой ресепшена сидела девушка лет двадцати пяти, даже, может, чуть старше, но выглядела молодо. Светлые волосы собраны в низкий пучок, открывающий длинную шею и аккуратные серьги-гвоздики. Черты лица тонкие, почти аристократичные: высокие скулы, прямой нос, светлые, почти прозрачные глаза. Лёгкий макияж — ровно настолько, чтобы подчеркнуть, а не замазать всё лицо. Ни капли вульгарности.

Одета она была в строгую тёмно-синюю юбку-карандаш по колено и белую блузку с глухим воротником. Ничего лишнего, но ткань явно дорогая, а крой — по фигуре. Блузка облегала грудь мягко, без вызова, но и без мешковатости. На лацкане — крошечный значок с логотипом, а рядом с ним — аккуратный бейджик с именем «Елена».

Она стояла с идеальной осанкой — так, как стоят девушки, которые знают, что на них смотрят, но не подают виду. А увидев меня, она оторвалась от монитора и улыбнулась. Вежливо, профессионально, без тени смущения или любопытства.

Александр Тимурович посмотрел мне в глаза. В них не было обиды или злости — только усталая прямота человека, который привык смотреть правде в лицо.

— Во-первых, в нашем деле нужно иметь как минимум диплом.

Я невольно приподнял брови. Ручка замерла над блокнотом.

Психоаналитик с частной практикой, кандидат наук, и в то же время его дочь — популярный блогер, обучающая женщин строить отношения, делает это всё без диплома?

— У неё нет образования, связанного с психологией? — уточнил я.

— Нет, — ответил он. — Ни психологического, ни медицинского, ни педагогического. Она училась на маркетолога. Бросила на третьем курсе — как раз когда блог пошёл в гору. Решила, что это её призвание. Но работать со мной… — Он развёл руками и чуть усмехнулся. — Сами понимаете. Одно дело — давать советы в интернете, и совсем другое — сидеть в этом кресле и отвечать за живого человека головой.

Я кивнул и на секунду опустил взгляд в блокнот, пробегая глазами по записям. Картина вырисовывалась странная. Дом куплен отцом. Денег у Ники от блога, судя по всему, немного, раз приходилось занимать. Образования по психологии нет, практику ведёт без диплома. Муж — медицинский представитель, и, видимо, живут они лишь на его зарплату.

Я поднял глаза на Александра Тимуровича.

— Давайте подведём итоги. Ваша дочь Ника — блогер без профильного образования. Финансовое положение у них с мужем не то чтобы блестящее, но и долгов, с ваших слов, нет. В последнем разговоре она попросила сорок тысяч на рекламу. И вы не замечали ничего странного. Всё верно?

Он выслушал, не перебивая, и медленно кивнул:

— Да, всё именно так.

Я перевернул страницу блокнота и, не давая паузе затянуться, спросил:

— Тогда что вы можете мне рассказать про её мужа Евгения?

Александр Тимурович чуть поджал губы, задумался — не мучительно, а скорее подбирая слова, — и после короткой паузы ответил ровно, без теплоты, но и без холода:

— Хороший парень. Я, знаете ли, когда Ника сказала, что выходит замуж, честно говоря, насторожился. Думал: оба молодые, горячие, спешат, а значит, обязательно наделают ошибок. Но Женя… он меня успокоил. Спокойный, рассудительный. Не из тех, кто будет качать права или самоутверждаться за чужой счёт. Работает. Не пьёт. Никогда я от него грубого слова не слышал. Ни разу. — он замолчал, подбирая слова, и добавил чуть мягче: — И к Нике он очень бережно относится. Я видел, как он на неё смотрит. Не как на красивую картинку, а как на человека, которого боится потерять.

Я слушал и не перебивал.

Отец Ники говорил о зяте без фальшивых восторгов, но с той спокойной, взвешенной теплотой, какая бывает у людей, которые умеют разбираться в других и не склонны к поспешным суждениям. Если бы он хотел, мог бы выставить Евгения в дурном свете. Но он этого не делал. И это, пожалуй, говорило в пользу мужа больше, чем любые его собственные слова.

Пока Александр Тимурович говорил, дверь кабинета мягко приоткрылась, и вошла Леночка — девушка-администратор, которая меня встретила.

В руках у неё был поднос: стеклянный графин с водой и два стакана. Она поставила его на край стола — бесшумно, аккуратно — и, распрямившись, одарила нас лёгкой, вежливой улыбкой.

В её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти домашнее, и я поймал себя на мысли, что в этом кабинете даже обслуживающий персонал подобран с каким-то особым тщанием.

— Спасибо, Леночка, — негромко сказал Александр Тимурович.

Она кивнула, развернулась и направилась к двери.

Её юбка всё также эротично обтягивала бёдра, и я, сам того не заметив, проводил её взглядом. Это было невольно, взгляд будто сам соскользнул, повинуясь какому-то древнему, неистребимому рефлексу.

Попка у неё была аккуратная, упругая, прям как надо, и двигалась она с той естественной грацией, какая бывает у женщин, которые не стараются понравиться, но всё равно нравятся.

Как только дверь закрылась, я отвернулся.

Александр Тимурович смотрел на меня поверх стакана. Он уже налил себе воды и теперь держал стакан в руке, не делая глотка. Во взгляде его не было укора или усмешки — только внимательное, изучающее спокойствие. И я вдруг почувствовал себя пациентом на приёме, который только что выдал себя с головой, даже не успев ничего сказать.

Психоаналитик, мать его, — пронеслось в голове.

— Скажите, Илья Николаевич, вы женаты? — спросил он, затем сделал глоток и мягко поставил стакан на стол.

Я ответил сразу — может быть, даже слишком быстро: «Нет». И, не давая ему развить тему, тут же перешёл в наступление:

— Александр Тимурович, а ваша дочь не говорила, что её что-то пугает? Может, кто-то преследует? Угрожает? Бывают же у блогеров такие ситуации — неадекватные подписчики, слишком активные фанаты, хейтеры…

Он покачал головой, будто обдумывая каждое слово, что собирался сказать далее.

— Ну, она человек, как вы сказали, популярный, и такое вполне могло быть. Но от неё я подобного никогда не слышал. Ни разу. А если бы и было что-то серьёзное — она бы мне точно сказала.

Я сделал пометку и сразу задал следующий вопрос:

— У вас есть контакты её подруг? Тех, с кем она общалась вне семьи? Возможно, кто-то, с кем она делилась тем, чего не рассказывала вам?

Александр Тимурович развёл руками. Жест вышел беспомощным, но честным.

— Контактов нет. Простите.

— У неё вообще были подруги?

Он задумался, и на этот раз пауза затянулась.

Я видел, как он перебирает в памяти лица, имена — и не находит. Наконец, спустя почти минуту, он произнёс медленно, будто сам удивляясь собственному ответу:

— Скорее всего, они… были, но я их не знаю. Ника никогда не знакомила меня со своими друзьями… даже в детстве. Она… она в основном была сама по себе.

Я записал это — коротко, одним словом: «Одиночка» — и перевернул страницу.

— Александр Тимурович, а что вы делали вчера вечером?

Он встрепенулся, но ответил ровно:

— Вчера? — я кивнул ему в ответ, и он продолжил: — Я был здесь и проводил сеансы до семи вечера, и, как закончил приёмы, я заехал в магазин, купил кое-что домой, и к восьми был уже у себя. После — никуда не выходил. Ужинал, читал и лёг спать. Обычный мой вечер.

Он говорил спокойно, без запинки, и я не увидел в его словах ничего, что резануло бы слух. Но на всякий случай уточнил:

— Кто-то может это подтвердить?

— Я живу один, — ответил он. — … и подтвердить, к сожалению, некому, но в подъезде и на территории есть камеры. Если это поможет.

Я кивнул, сделал последнюю пометку и закрыл блокнот, затем поднял глаза и спросил:

— Александр Тимурович, а ваша жена? Мать Ники. Вы с ней поддерживаете связь?

Он качнул головой — не резко, но с той усталой окончательностью, которая не оставляет места для уточнений:

— Бывшая жена. Мы с ней развелись уже как пять лет и связь не поддерживаем. — он помолчал, потянулся к стакану, но пить не стал — просто повертел его в пальцах. — Правда, сегодня я ей, конечно же, позвонил, после того как Женя сказал, что Ника пропала. Впервые за долгое время набрал её номер.

— И что она ответила?

— То же, что и я вам. Не знает. Не видела. Не понимает, как такое могло случиться.

Я медленно поднялся, поправил пиджак и уже стоя задал следующий вопрос — без нажима, почти между делом:

— Могу я узнать, почему вы развелись?

Александр Тимурович посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось сразу многое: и нежелание ворошить прошлое, и понимание, что вопрос задан не из праздного любопытства.

Он вздохнул, отставил стакан и ответил — сдержанно, но так, что всё было понятно без лишних слов:

— Знаете, бывает, живёшь с человеком, строишь дом, растишь дочь… а потом однажды понимаешь, что в твоём доме уже давно живёт кто-то другой. Не в прямом смысле, конечно. — он сделал паузу и добавил сухо: — В общем, я не из тех, кто делит женщину с кем-то ещё.

Услышав его слова, я кивнул. Комментарии были излишни. Он явно поймал жену на измене пять лет назад.

Я не стал развивать тему — просто запомнил и сделал пометку «Не куколд». Затем посмотрел на него и спросил:

— Александр Тимурович, есть ли что-то ещё, что бы вы хотели мне рассказать? Даже деталь, которая может казаться незначительной… сейчас…

Он перебил меня — не грубо, а как-то обречённо:

— Если честно — нет. Голова сейчас не работает. Я пытаюсь понять… вспомнить, но… — он махнул рукой и не закончил фразу. Потом медленно поднялся, опираясь руками о стол, и посмотрел мне прямо в глаза. Лицо его вдруг осунулось, и мне даже показалось, что он стал старше на несколько лет. — Ответьте мне… Женя сказал, что в её комнате — там, где она работала, — полный разгром и что вы нашли кровь… Это всё правда?

Я встретил его взгляд и ответил без увиливаний:

— Правда.

Он побледнел.

Не театрально, он не схватился за сердце — просто краски ушли с лица, как вода в песок. Затем он опустился обратно в кресло — тяжело, будто ноги отказались держать, — и сидел так с полминуты, глядя в стол перед собой.

Потом он наконец вздохнул — длинно, прерывисто, — и, не поднимая глаз, произнёс едва слышно:

— Что за жизнь…

Человек, который привык собирать чужие души по кусочкам, сейчас сидел передо мной совершенно разбитый. И это было, пожалуй, единственное, что не требовало анализа.

— Александр Тимурович, я понимаю, как вам сейчас тяжело, — сказал я негромко. — Если что-то прояснится — я вам обязательно позвоню и обещаю сделать всё возможное, что будет в моих силах, в поисках вашей дочери. А если вы что-то вспомните или захотите спросить — у вас есть мой номер. Звоните в любое время.

Он кивнул, не поднимая глаз, а я развернулся и вышел из кабинета. В коридоре было всё так же тихо.

Я сунул блокнот в карман пиджака, достал телефон и уже собирался набрать номер Киры, но на полпути к выходу замер из-за открывшегося вида перед глазами.

У стойки ресепшена, ко мне спиной, стояла Леночка. Точнее — не стояла, а балансировала на стремянке, чуть покачиваясь, и тянулась вверх, держа в одной руке пластиковую бутылку с водой, а другой придерживаясь за край полки.

Она была всё в той же строгой юбке, которая в таком положении задралась и натянулась до предела, обрисовывая то, на чём я уже сегодня не раз концентрировал взгляд.

Только теперь… её ягодицы были ещё заметнее.

Перед ней, на высокой подвесной полке, зеленел пышный папоротник. Его длинные резные листья свисали вниз почти до уровня её плеч, пока она поливала его, стараясь не пролить воду мимо, но поза была неудобная, и каблук одной её туфельки уже соскальзывал на край ступеньки.

Я убрал телефон в карман, подошёл ближе и поинтересовался:

— Вам помочь?

Она чуть вздрогнула, обернувшись, и, увидев меня, смущённо улыбнулась.

— Ну-у-у… если вам не сложно, — ответила она, и в голосе прозвучала та смесь неловкости и благодарности, какая бывает у людей, которые не привыкли просить о помощи. — Я ужас как боюсь высоты… Тут-то всего пять ступенек, но у меня каждый раз коленки трясутся. Глупо, да?

— Ничего глупого, — ответил я и шагнул к ней. — Каждый чего-то да боится.

Я встал сзади, взялся обеими руками за края стремянки и зафиксировал её, можно сказать, намертво.

Леночка, почувствовав, что опора больше не шатается, выдохнула и уже увереннее поднялась ещё на пару ступенек.

— Спасибо вам огромное, — проговорила она сверху. Теперь её голос звучал спокойнее, даже чуть веселее. — Понимаете, я вроде и не обязана за всем этим ухаживать. Но Александр Тимурович говорит, что растения чувствуют, кто о них заботится. Что им нужен не просто полив, а… ну, внимание, что ли. И вот я с дуру взяла и вызвалась. А теперь жалею…

Я усмехнулся, глядя в пол.

— Бояться высоты, но каждую неделю залезать на стремянку ради простого цветка — вы настоящая молодец.

— Это не просто какой-то там цветок! — она фыркнула. — Это нефролепис! И он капризный, как примадонна. Чуть что — листья желтеют. Я с ним уже год воюю.

Всю её последующую болтовню я слушал уже вполуха, так-как удивился её столь яркой реакции на слово «цветок», видимо, она успела прикипеть к этому нефроклепупсу, а такое бывает, только когда за кем-то или чем-то искренне ухаживают и заботятся.

Я снова усмехнулся, после чего поднял голову. Просто чтобы посмотреть, как она там, и скоро ли закончит, как тут же остолбенел.

Её юбка успела натянуться еще сильнее, настолько сильно, что явно перешла все пределы приличия, и давая мне возможность увидеть слегка оголенные ягодицы. А когда Леночка поднялась ещё выше, встав на последнюю ступеньку, тогда снизу, с того места, где стоял я, открылся вид, который явно не предназначался для посторонних.

Под юбкой у неё не было трусиков.

Перед глазами открылся вид на аккуратную, гладко выбритую киску. Ни единого волоска. Половая писечка — плотно сомкнутая, но при этом влажная и вкусно-розовая. Между нежных, налитых половых губок поблёскивала тонкая полоска влаги.

В следующую секунду Леночка чуть сместила правую ногу для равновесия, и от этого её киска приоткрылась ровно настолько, чтобы я мог разглядеть новую эротично-соблазнительную деталь. Маленький, тугой входик, окружённый нежной, чуть более тёмной кожей, от вида которого у меня моментально пересохло во рту.

Пальцы сжали металл стремянки сильнее, чем нужно, и я попытался заставить себя дышать ровно, медленно, как будто ничего не происходило из ряда вон выходящее. Однако именно это сейчас и происходило, ведь перед глазами по-прежнему стояла эта картинка: гладкая, блестящая, нежная киска в каких-то сантиметрах от моего лица.

Леночка тем временем, не подозревая ни о чём, деловито поливала нефролепис, бормоча что-то про то, что ему нужно больше света, и что она уже просила переставить его к окну, но Александр Тимурович сказал, что прямой солнечный свет ему вреден.

Я не вникал в её слова, а просто смотрел на её киску — влажную, блестящую, манящую — и наслаждался, чувствуя, как в паху наливается предательская тяжесть. Член, совершенно успокоившийся после визита к Волконским, снова давал о себе знать, упрямо упираясь в ткань брюк.

Черт возьми, — пронеслось в голове. — Ну вот опять. У меня дело, а я тут… стою и глазею…

Я просто не мог оторваться. Эта гладкая, влажная, нежная дырочка была так близко, что я, казалось, чувствовал её запах — лёгкий, чуть терпкий, с ноткой мускуса, смешанный с ароматом её духов. Тонкая полоска влаги между половыми губками казалась почти съедобной, как капля сиропа на спелом фрукте. Я сглотнул, представив, как провожу по ней языком — медленно, от самого низа до клитора, собирая этот сок, и пробуя её на вкус.

— Ну всё! — сказала она сверху бодрым голосом. — Готово.

И, не дожидаясь моей реакции, чуть наклонилась вперёд, держась за полку одной рукой, и начала спускаться. Быстро, резко, не рассчитав движения. Стремянка под её ногами дёрнулась, каблук соскользнул со ступеньки, и она, коротко охнув, буквально рухнула вниз.

Я не успел ничего сделать, даже рук не поднял — они всё ещё неистово сжимали края стремянки. И поэтому в следующую же секунду её промежность, горячая, влажная, мягкая, впечаталась прямо в моё лицо. Мой мозг тут же отключился на пару секунд, когда нос уткнулся в самую середину её киски, а губы прижались к влажным, нежным складочкам.

Её вкус — солоновато-сладкий, терпкий и определенно женский — неожиданно, словно подарок судьбы, появился у меня во рту. Затем гладкая, выбритая кожа скользнула по моему рту, половые губы раздвинулись под давлением, и мой язык сам собой, рефлекторно, мазнул по раскрывшейся влажной щели. Я ощутил тепло, влагу и нежную, податливую плоть — всю, без остатка, и на секунду всё вокруг для меня буквально исчезло.

Леночка, в свою очередь, тоже замерла. Я лишь слышал, как ранее она ахнула где-то там, наверху, и то, как её пальцы судорожно вцепились в ступеньки выше в тот самый момент, когда я лизнул её промежность.

Затем, спустя мгновение тишины, её бёдра вздрогнули, и киска ещё плотнее прижалась к моему рту. Я чувствовал, как пульсирует её клитор у самого моего носа, как влага, выступившая от неожиданности, смешивается со слюной на моих губах.

А потом всё пришло в движение — резко, дёргано, как будто кто-то включил рубильник.

Леночка еще раз ахнула, оттолкнулась от моего лица и, судорожно вцепившись в полку, снова взобралась на стремянку. Ступеньки под ней зашатались, но она удержалась — теперь уже сама, без моей помощи, будто страх высоты в один миг испарился, уступив место другому, куда более острому чувству.

Я же, как только она оттолкнулась от моего лица попкой, отступил на шаг назад. На лице осталось влажное пятно, там, где только что была её киска, а перед глазами стояла какая-то пелена, состоящая из её соков на верхней губе, на кончике носа и на подбородке и из запаха — терпкого, сладкого, одуряющего, — пробравшегося в ноздри.

Голова шла кругом, а щёки горели так, что хоть прикуривай.

Леночка тем временем, пока я пребывал в плену фантазий, быстро, почти прыжками, забыв про каблуки, про юбку, про высоту, спрыгнула на пол. Затем она одёрнула юбку резким, нервным движением и замерла, глядя куда-то в стену мимо меня. Лицо у неё было пунцовым — даже уши покраснели, и в особенности кончики мочек, украшенные крошечными серёжками, пылали, как сигнальные огни.

— Э-э-э… — тянула она, и это «э» повисло в воздухе, длинное, беспомощное. — … э-э-э… я…

И она замолчала.

Только пальцы её теребили край юбки, губы дрожали — не от слёз, а от чудовищной, парализующей неловкости. Она явно не знала, куда девать себя, глаза, руки, и больше всего на свете ей сейчас, наверное, хотелось бы провалиться сквозь этот мраморный пол прямо в землю.

Я тоже не знал, и что говорить.

И просто стоял с её влагой на лице и с эрекцией в штанах, и чувствовал себя не следователем, а карманником, которого взяли за руку в тот самый момент, когда он залез в чужой… так сказать, карман.

Надо что-то сказать, — пронеслось в голове. — Что угодно, чтобы разрядить эту тяжесть в воздухе, пока не взорвалось.

— Ну всё… — выдавил я хрипло, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Увлажнили… ой… полили?

Она пару раз моргнула и вдруг фыркнула. Коротко, нервно, но это был смех. Слабый, сдавленный, но смех.

— Простите… — выдохнула она и, не удержавшись, прыснула ещё раз, уже громче, прикрывая рот ладошкой. — Я… боже… я же вам на лицо села…

Вот дерьмо, — подумал я, ведь надеялся, что она просто извинится, я кивну, и мы разойдёмся, сделав вид, что ничего не было, полностью позабыв об этой приятной нелепой случайности. — Леночка-Леночка, как же ты всё испортила.

— Простите… — выдохнула она и, не удержавшись, прыснула ещё раз, уже громче, прикрывая рот ладошкой. — Я… я не хотела…

Я хотел сохранить серьёзное лицо. Правда, хотел. Но её «на лицо села» прозвучало так беспомощно и так искренне, что я не сдержался и усмехнулся. А потом зачем-то — машинально, совершенно не думая, — облизал губы.

И тут же пожалел.

Потому что на губах всё ещё был её вкус — тот самый, что я почувствовал ранее, когда мой язык скользнул по её влажной щели. Вкус её дырочки. Я снова ощутил его — теперь уже осознанно, отчётливо, — и по позвоночнику пробежала горячая волна. Член, который только-только начал успокаиваться от неловкости, снова дёрнулся в штанах, и я мысленно выругался.

— Да-а, — произнёс я, глядя на неё, и тут же осознал, как это прозвучало. «Да» — на что? На то, что она мне на лицо села? — Не-ет, ничего… не переживайте… — поправился я поспешно, но было уже поздно.

Леночка перебила меня, улыбнувшись — смущённо, но уже чуть смелее.

— Извините меня, пожалуйста! — она поднесла ладони к лицу, будто прячась от стыда, хотя уши всё равно пылали, и затараторила: — Я резко начала спускаться, а вы, видимо, были…

— Да-да, — перебил я, пытаясь остановить этот поток. — Я был под вами и…

Я снова пожалел о сказанном. Она замолчала на секунду, осознав мою формулировку — «я был под вами» — и, кажется, всё поняв правильно, потому что краска на её лице стала ещё гуще.

Она опустила руки, посмотрела на меня своими глазами и нежно, почти шёпотом, добавила:

— Я… в общем… извините меня, пожалуйста еще раз.

Она сказала это без кокетства, без намёка — с той особенной интонацией, какая бывает у людей, которые искренне переживают, что доставили другому неудобство. И от этого мне стало ещё более неловко. Потому что неудобства-то как раз и не было.

Она вдруг встрепенулась, огляделась по сторонам — пустой коридор, тишина, только кондиционер гудит, — и деловито сказала:

— Давайте я вам дам влажные салфетки? Или можете сходить в туалет. Я сейчас…

— Нет-нет, — я выставил руку вперёд, останавливая её. — Всё хорошо. Вы меня почти не задели. — последнее слово вырвалось само. Она моргнула, а я мысленно отвесил себе подзатыльник и продолжил. — Вы меня тоже простите, — добавил я уже спокойнее. — За то, что… ну-у… В общем. Давайте просто забудем.

Я чувствовал, что надо уходить. Немедленно. Пока эта дурацкая, нелепая, возбуждающая до дрожи сцена не превратилась в нечто ещё более непоправимое.

Достав телефон, взглянул на время — делая вид, что меня ждут неотложные дела, хотя на экране просто горела заставка, — и сказал:

— Ну всё. Мне пора. До свидания.

Она стояла всё такая же красная, но теперь на её губах играла лёгкая, едва заметная улыбка — не смущённая уже, а какая-то тёплая, почти благодарная.

— До свидания, — сказала она и, помедлив секунду, добавила: — Надеюсь, вам у нас понравилось! Приходите ещё… ой… то есть… ну-у…

Я кивнул, развернулся и зашагал к выходу с глупой улыбкой на лице, думая о том, что мне действительно всё понравилось.

Тяжёлая стеклянная дверь мягко подалась вперёд, и я вышел на улицу.

Солнце всё ещё припекало.

Я глубоко вдохнул, вытер лицо ладонью и направился к машине. Остатков её влаги уже не чувствовалось, присутствовало лишь лёгкое, почти невесомое липкое послевкусие на губах. Голова при этом беспощадно гудела, а в паху всё ещё ныло.

Достал сигарету и закурил, садясь за руль. Дым моментально заполнил салон, смешиваясь с запахом нагретой обивки.

Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, пытаясь вспомнить, куда, чёрт возьми, я вообще собирался ехать дальше.

Господи… что за безумный день. — пронеслось в голове, и я потёр переносицу, пытаясь собрать мысли в кучу, но тут телефон завибрировал.

Я вздрогнул, хоть вибрация и была лёгкой, как жужжание шмеля, затем перевёл взгляд на экран, на котором высвечивалось имя «Кира», и, сделав ещё затяжку, потянулся за телефоном.

Я посмотрел на экран телефона и вдруг поймал себя на мысли, что это имя сейчас прозвучало в голове не просто как имя напарницы, а как что-то вроде якоря. Того самого, что бросают, когда лодку начинает сносить течением.

А меня сегодня сносило — будь здоров.

Сначала Алла Волконская с её мужем-куколдом, потом Леночка на стремянке и её влажная киска у моего лица. Я даже на мгновенье забыл, зачем вообще вышел из участка.

Точно, — подумал я, глядя на экран. — Я же сам хотел ей позвонить.

Я затушил сигарету в пепельнице — резче, чем обычно, будто ставил точку в затянувшейся паузе, — и провёл пальцем по экрану.

— Да, слушаю. — голос прозвучал ровно. Может, чуть суше, чем обычно, но хотя бы без той предательской хриплости, которая иногда выдавала меня с головой.

В трубке зашуршало, и Кира — деловая, собранная, с той особенной интонацией, которая появлялась у неё, когда она уставала, но не хотела этого показывать, — заговорила.

— Лапин, ты там где? — и, не дожидаясь моего ответа, добавила: — Я, короче, уже тут. Криминалисты еще работают, но скоро должны закончить, а участковый сказал, что опросил ещё пару домов — но ничего полезного не узнал. У тебя как? Поговорил с отцом?

— Да, поговорил, — ответил я и тут же почувствовал лёгкое, почти неуловимое послевкусие на языке, затем сглотнул и заставил себя сосредоточиться. — На вид очень огорчён. Но пока тоже ничего такого, что могло бы помочь в поисках.

В трубке послышался короткий, деловой выдох.

— Ясно, — сказала Кира и без паузы добавила: — И кстати, вот еще. Я нашла таксиста, который вёз его домой.

Я выпрямился в кресле, перехватывая телефон поудобнее, и произнес:

— Так, давай подробнее.

— Короче, — начала она тем тоном, каким всегда докладывала результаты. — В половину девятого он вызвал Яндекс Такси. Я пробила по базе, связалась с диспетчерской, и…

— Он в итоге приехал домой на такси? — перебил я, не дослушав.

— Да, — Кира чуть повысила голос, пресекая мой нетерпеливый порыв. — Его вёз мужчина. Жопаблизатов Умер Баширович.

Я улыбнулся, а тишина в трубке затянулась ровно на секунду дольше, чем нужно, и, не выдержав, я усмехнулся.

— Кира… а тебе не кажется, что это смеш…

— Да-да-да, — перебила она, и я буквально почувствовал, как она закатывает глаза на том конце провода. — Обхохочешься. Но давай без этого. В общем, с ним связались, и он подтвердил, что вёз Евгения и потом высадил его у дома и уехал на другую точку.

Значит, Евгений не соврал. — заключил я. — По крайней мере, в этом. Машина на записи с камер Волконских — та самая, тёмная, без номеров, — значит, и была тем самым такси. Пасьянс сложился.

— А ты про видеорегистратор спрашивала? — спросил я.

— Он сказал, что у него его нет, — ответила Кира с досадой. — Видать, обычный эконом.

Я вздохнул и посмотрел в окно. Липы качались под ветром, солнце перевалило за полдень.

— Ну хорошо. Слушай, я сейчас тогда еще созвонюсь с матерью пропавшей. Если она в городе, то съезжу еще и к ней, а уже после этого приеду к вам. А ты пока выясни, кому по документам принадлежит дом, и есть ли у Убойновых долги.

— Оке-е-ей, — протянула Кира, и в этом её «окей» мне почудилась лёгкая, едва уловимая ирония. Словно она хотела добавить что-то ещё, но не стала.

— Всё, до связи, — сказал я и сбросил вызов.

Убрав телефон в карман, я завёл мотор. Машина захрипела, и я откинулся на спинку кресла, позволив себе еще секунду тишины, прежде чем набрать следующий номер.

Салон постепенно остывал — сквозняк из открытого окна тянул прохладу, смешанную с запахом бензина и нагретого асфальта. А я сидел, положив руки на руль, и смотрел на фасад психоаналитической практики.

Где-то там, за стеклянными дверями, Леночка, наверное, всё ещё краснела, вспоминая, как случайно села мне на лицо. А Александр Тимурович, наверное, всё ещё сидел в своём кресле и смотрел в стену, думая о дочери и о том, что жизнь — редкостная сволочь.

Потерев лицо ладонью, прогоняя остатки лишних мыслей, я снова взял телефон и нашёл номер, записанный под именем «Элеонора Сергеевна». Мать Ники, бывшая жена психоаналитика и женщина, которая пять лет назад разрушила брак изменой.

Я нажал вызов и поднёс трубку к уху. Гудок. Второй. Третий. Я ждал, барабаня пальцами по рулю, и думал о том, что сейчас услышу голос ещё одного человека, чья жизнь сегодня треснула пополам. Четвёртый гудок. Пятый. Я уже решил, что она не возьмёт, но тут в трубке что-то щёлкнуло.

— Алло.

Голос был низкий, с лёгкой хрипотцой — не прокуренной, а скорее усталой, как у человека, который давно не спал или, скорее всего, только что плакал.

— Элеонора Сергеевна? Здравствуйте. Меня зовут Илья Лапин, следователь. Я звоню вам по поводу вашей дочери Ники.

В трубке повисла короткая пауза, а потом она ответила — быстро, с той особенной, взволнованной интонацией, когда человек уже знает, о чём пойдёт речь, но ещё надеется, что ошибается:

— Да… да, это я. Вы… вы по поводу пропажи моей дочери?

— Всё верно. Я веду это дело. Понимаю, что вам сейчас тяжело, но мне нужно с вами поговорить. Лично. И чем быстрее, тем лучше.

Она замолчала.

Я слышал её дыхание в трубке — неровное, сбитое, как у человека, который пытается взять себя в руки, но не может.

— Я… я отпросилась с работы и собиралась ехать к ним домой. Может, мы там…

— Элеонора Сергеевна, — перебил я мягко, но твёрдо, — сейчас в доме работают криминалисты. Вас туда не впустят. Скажите, где вы находитесь. Я подъеду.

Она молчала. Пауза затягивалась.

А потом её голос дрогнул — не от волнения, а от чего-то более глубокого, того, что уже прорвалось наружу и теперь не желало прятаться:

— Ужас… её убили?

И она зарыдала. Не театрально, не громко, а глухо, сдавленно, в трубку, словно прикрывала рот ладонью, чтобы никто не услышал, как она плачет. Но я слышал, как слёзы ломают её голос, как она судорожно всхлипывает между словами, пытаясь что-то сказать, но не может.

— Элеонора Сергеевна, — заговорил я ровно, спокойно, тем самым голосом, которым обычно успокаивают потерпевших, — делать выводы еще рано. И я вам обещаю: мы сделаем всё возможное, чтобы найти ее. Но чтобы я мог помочь вашей дочери, мне нужно с вами поговорить. Вы мне поможете?

Я услышал, как она глубоко вдохнула пару раз и ответила:

— Да… да, конечно, — выдавила она сквозь слёзы. Голос был мокрый, дрожащий, но она старалась. — Я дома. Улица Чайковского, дом семь, квартира двенадцать. Это в старом центре.

— Хорошо. Скоро буду… И, Элеонора Сергеевна, пожалуйста, постарайтесь успокоиться.

Сбросив вызов, я убрал телефон и переключил передачу. Пока мотор тихо урчал, я опустил руку на ручник, но на секунду замер, глядя перед собой.

Элеонора Сергеевна рыдала в трубку так, будто уже знала, что случилось самое страшное, а я даже не смог ей толком возразить.

Я откинулся на спинку кресла и провёл ладонью по лицу. В висках глухо пульсировала усталость.

Без трупа это не убийство. Пока тела нет — это просто исчезновение. Бумажная формулировка, которая позволяет нам работать, а родственникам — продолжать надеяться. Но матери, которая рыдает в трубку, этого не объяснишь. «Без трупа не убийство» звучит как издёвка. А «мы делаем всё возможное» — как отмазка. И то, и другое — правда. Но и то, и другое — бесполезно. Я сам себе это повторял уже раз сто. Не помогало.

Выдохнув, я снял с ручника, надавил на педаль газа и отъехал от обочины.

День потихоньку клонился к вечеру. Солнце, ещё час назад стоявшее в зените, теперь висело над крышами, заливая город густым, янтарным светом. Тени от деревьев стали длиннее, а воздух — мягче, без полуденной духоты. На тротуарах гуляли парочки с мороженым, у магазинов выстраивались очереди, из открытых окон кафе доносилась музыка.

Я смотрел на них сквозь лобовое стекло и думал о том, как быстро мир делится на «до» и «после». Вот эти люди — они ещё там, в «до». У них субботний вечер, обычные планы, и обычное мороженое. А где-то там, за поворотом, — уже «после». И назад дороги нет.

Навигатор прокладывал маршрут до улицы Чайковского — старый центр, узкие улочки, дома с историей.

Ехать было минут десять, не больше, но предвечерние пробки уже начинали сгущаться: город выползал из дневной спячки, переваривая субботние разъезды.

Я петлял дворами, срезал перекрёстки и старался не думать о том, что скажу Элеоноре Сергеевне, ведь с матерями пропавших всегда тяжелее всего. Они смотрят на тебя так, будто ты должен вытащить их ребёнка из небытия голыми руками. И ты вытаскиваешь — когда получается. А когда не получается — остаёшься с этим взглядом на всю оставшуюся жизнь.

Я свернул на нужную мне улицу и сбросил скорость.

Дома здесь были старые, кирпичные, с лепниной на фасадах и высокими окнами. Закатное солнце подсвечивало их розовым светом, и в этом свете даже облупившаяся штукатурка выглядела почти благородно.

Я ехал медленно, разглядывая фасады, и думал о том, что у каждого из этих домов — своя история.

Здесь, в старом центре, время текло иначе. Спальные районы строились и ветшали, торговые центры вырастали и пустели, а эти стены стояли уже век и, наверное, простоят ещё столько же. Они видели революцию, войну, перестройку — и теперь смотрели на меня пустыми глазницами окон, за которыми шла своя, невидимая жизнь.

И где-то там, в одной из этих квартир, сидела женщина, чья дочь исчезла. И, возможно, именно сейчас она смотрела в окно на мою машину, не зная, что я везу ей — надежду или приговор.

Дом номер семь оказался четырёхэтажным, с массивной деревянной дверью подъезда.

Я припарковался у тротуара, заглушил мотор и вышел. Дойдя до двери, набрал на домофоне номер квартиры и стал ждать.

Через несколько секунд послышался женский голос, всё тот же, с хрипотцой, но теперь уже не плачущий, а собранный, почти глухой: «Входите». И замок зажужжал, но перед тем как войти, я задержался на секунду, глядя на табличку с номером дома.

Семёрка. Счастливое число, — пронеслось в голове. — Интересно, считала ли Элеонора Сергеевна этот дом счастливым, когда въезжала сюда? Или она въезжала сюда после развода — зализывать раны и начинать новую жизнь с чистого листа? Чистый лист… — я усмехнулся про себя. — У каждого, кто начинает с чистого листа, в ящике стола лежит старый, исписанный до дыр.

Я шагнул в темноту подъезда, который встретил меня прохладой и запахом старых стен — смесью известки, пыли и едва уловимого аромата чьих-то духов, застоявшегося на лестничной клетке. Я поднялся по лестнице на третий этаж, шаги гулко отдавались в тишине.

Нужная квартира нашлась сразу — номер двенадцать, массивная дверь с потускневшей латунной табличкой и старым, ещё советским глазком. Я уже поднял руку, чтобы постучать, но дверь распахнулась сама — резко, без предупреждения, будто она стояла там и ждала, когда я подойду.

Когда она появилась на пороге, я на секунду замешкался.

Элеонора Сергеевна оказалась очень привлекательной. Хрупкая, тонкокостная, с той особенной, почти аристократичной осанкой, какая бывает у женщин, которые привыкли держать спину прямо, даже когда жизнь неустанно гнёт их к земле.

На вид ей больше сорока пяти, но выглядела она на свой возраст достойно — не молодилась, не пряталась за косметикой, а носила свои годы с тем спокойным достоинством, которое даётся только пережитым.

Лицо овальное, с тонкими, благородными чертами — такие раньше называли «породистыми». Те самые зелёные глаза, что я уже видел у её дочери на фотографии, но здесь они были другими — не яркими, не горящими, а будто приглушёнными временем.

В них стояла грусть — глубокая, застарелая, перемешанная с мудростью и той вечной тревогой, какая бывает у матерей, которые слишком много волновались за своих детей. Под глазами — тонкая сеточка морщин, лёгкая, как паутинка. Губы — тонкие, бледные, без помады. Она не красилась и явно не нуждалась в этом.

Волосы — русые с рыжиной, мягкие, вьющиеся, сейчас тронутые благородной сединой, которую она не закрашивала, — были подстрижены в аккуратное каре до подбородка. Они обрамляли лицо мягкими волнами, и в закатном свете, лившемся из окна лестничной клетки, седина отливала серебром.

Одета она была в тёмно-бордовую блузу из тонкого шёлка, которая мягко облегала грудь и заправлялась в чёрную юбку чуть выше колена. Юбка сидела точно по фигуре, подчёркивая всё ещё стройные бёдра и тонкую талию. Никакой вычурности, но каждая деталь говорила о вкусе — сдержанном, взрослом, женственном.

Она задумалась, но всего на секунду — будто этот вопрос она уже задавала себе сама, ещё до моего прихода.

— Мы созванивались в понедельник вечером, она была дома и что-то готовила на ужин.

Голос её чуть дрогнул на последнем слове, но я сделал вид, что не заметил.

— Элеонора Сергеевна, ваша дочь не говорила о чём-то, что её беспокоило? Может, она чего-то боялась? Или переживала из-за чего-то? О чём вы вообще говорили?

Она отвела взгляд к окну и несколько секунд молчала.

— Мы говорили… обо всём понемногу, — начала она тихо, пальцы её машинально поправили край кружевной скатерти. — Она рассказывала про новое видео. Спрашивала, как у меня дела, как ученики. Я ей говорила, что один мальчик никак не может выучить этюд Черни, а она смеялась и говорила, что я слишком добрая. Мы так обычно и разговаривали — о простом, о бытовом. Она редко жаловалась.

Она замолчала, поджала губы, а потом добавила — тише, будто разговаривая сама с собой:

— Знаете, она всегда была… сильной. Даже в детстве. Упадёт, разобьёт коленку и молчит. Я к ней бегу, а она: «Мам, не надо, я сама». И во взрослой жизни так же. Я иногда думала: может, зря я её такой воспитала. Надо было быть мягче. Может, она просто не умела просить о помощи…

Она снова посмотрела на меня, и в её глазах стояла та самая материнская вина — иррациональная, ничем не заслуженная, но от этого не менее жгучая.

— А в последнем разговоре? — уточнил я. — Вы ничего такого не заметили, что показалось вам странным? Может, она упоминала кого-то?

Элеонора Сергеевна медленно покачала головой.

— Нет, ничего такого. Мы проговорили всего минут пятнадцать, не больше. Она сказала: «Мам, я побегу, у меня ужин на плите». И всё. Это был последний раз, когда я слышала её голос.

Я сделал пометку в блокноте и, помедлив секунду, перевёл разговор в чуть более личное русло:

— Элеонора Сергеевна, разрешите уточнить, а кем вы работаете?

Она ответила спокойно:

— Я музыкальный педагог. Преподаю уже почти тридцать лет.

Я обвёл взглядом зал: старое пианино у окна, стопка нотных тетрадей на подставке, раскрытые ноты на пюпитре. Всё вставало на свои места. Эта квартира, этот воздух, эта женщина с аристократичной осанкой и усталыми глазами — всё говорило о том, что здесь живёт музыка.

— Я так и подумал, когда только зашел к вам, — сказал я негромко с легкой улыбкой на лице. — У вас здесь очень… спокойно.

— Спасибо, — она тоже чуть улыбнулась, впервые за весь разговор. Улыбка вышла бледной, но искренней. — Это моя отдушина. И моя работа. Ученики иногда приходят ко мне. Вон, видите ноты? Это мы сейчас с одной девочкой проходим Ноктюрн ми-бемоль мажор Фридерика Шопена.

Я кивнул и снова опустил взгляд в блокнот, после чего спросил:

— А Ника? Она училась музыке?

Я поднял взгляд и увидел, как Элеонора Сергеевна вздохнула — мягко, но с какой-то давней, уже пережитой грустью.

— Училась… но бросила лет в тринадцать, кажется. Сказала, что это не её, а я не настаивала. Знаете, когда преподаёшь тридцать лет, то понимаешь: невозможно научить любить музыку. Она либо есть в человеке, либо нет. У Ники был слух, были способности, но не было… искры. Она хотела чего-то другого.

Я сделал пару пометок и потом спросил:

— А ваш бывший муж, Александр Тимурович, говорил, что у Ники не было профильного образования по психологии. Она где-то училась?

Элеонора Сергеевна чуть нахмурилась — не от неприязни, а скорее от нежелания касаться этой темы, — но ответила:

— Она поступила на маркетинг, но не закончила. Ушла, по-моему… на третьем курсе. Сказала, что хочет заниматься блогом, и я, если честно, тогда даже не знала, что это, но, в конце концов, я сама всю жизнь занимаюсь тем, что люблю. Разве я могла ей запретить?

— Понятно, — ответил я и, помедлив ровно секунду, перешёл к следующему вопросу: — Элеонора Сергеевна, а что вы скажете про мужа вашей дочери? Про Евгения. Как вам кажется, какие у них были отношения? Они не ругались?

Она чуть выпрямилась на стуле — не защитно, а скорее собираясь с мыслями, — и посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде не было ни враждебности, ни желания что-то скрыть, скорее это была усталая и спокойная честность.

— Женя? — переспросила она, и в голосе прозвучала та особая интонация, с какой говорят о людях, которых давно приняли в семью. — Он хороший. Знаете, когда Ника сказала, что выходит замуж, мы с мужем испугались. Она же совсем юная была, девятнадцать лет. Думали: рано, неопытная, обожжётся. Но Женя… он нам сразу понравился. Спокойный, воспитанный. Не из тех, кто будет кричать или махать кулаками. Даже… могу сказать, что он на неё буквально молился.

Она замолчала, подбирая слова, и её тонкие пальцы снова коснулись края скатерти.

— Я бывала у них в гостях. Да и они у меня. И я никогда не слышала, чтобы они ругались. Не то чтобы подслушивала, но… вы же знаете, как это бывает. Приезжаешь, сидишь за столом, и по тому, как люди переглядываются, и даже как подают друг другу соль, уже всё понятно. Между ними было тепло. Настоящее. Я ещё думала: слава богу, дочь выбрала хорошего человека и… не повторила мою ошибку.

Последнюю фразу она произнесла тише, будто адресовала её не мне, а себе самой.

Я сделал вид, что не заметил этой тени, и записал в блокнот: «Тёплые отношения. Никогда не ругались». Потом поднял глаза и спросил:

— А ваша дочь никогда не жаловалась на него? Даже в мелочах? Может, говорила, что он стал каким-то не таким в последнее время? Отдалился, пропадал где-то, и меньше уделял внимания?

Элеонора Сергеевна покачала головой — медленно, но уверенно.

— Нет-нет, если бы что-то было — она бы мне сказала. Мы не каждый день созванивались, но когда у неё что-то случалось — хорошее или плохое — она всегда делилась. А про Женю… она его любила. Я это видела. Даже когда они просто сидели рядом, она к нему льнула, как котёнок. А он… он смотрел на неё так, будто до сих пор не верит, что она выбрала именно его.

Она замолчала, и в наступившей тишине стало слышно, как на кухне капает вода из крана — мерно, ритмично, как метроном.

Я дописал последнюю фразу в блокноте, закрыл его и понял, что что-то в этом деле упорно не складывалось.

Идеальный муж. Идеальная жена. Идеальный дом. И при этом — разгромленный кабинет, кровь на косяке и женщина, которая исчезла.

Я вздохнул — негромко, но Элеонора Сергеевна, кажется, всё равно услышала. Потому что посмотрела на меня с той особенной, тревожной чуткостью, какая бывает у людей, привыкших улавливать малейшие перемены в настроении собеседника. Я отвёл взгляд, сделав вид, что перечитываю свои записи, хотя на самом деле думал совсем о другом.

Разговорами тут явно не поможешь… — заключил я. — Мы ходим по кругу.

Я поднял глаза, поймал её взгляд и спросил:

— Элеонора Сергеевна, скажите, а почему вы так редко общались с дочерью? Вы сказали — созванивались раз в несколько дней, но почему не каждый день. Может, вы переписывались?

Она покачала головой — мягко, но с той же спокойной уверенностью, с какой говорила обо всём остальном.

— Нет-нет. У меня нет привычки переписываться. Я люблю слышать голос. Интонацию. По тексту разве поймёшь, что у человека на душе? А по голосу — сразу слышно. Когда Ника звонила, я уже по первому слову знала, в каком она настроении. Одно «Мам» — и всё понятно. В сообщениях этого нет. Там только бесчувственные буквы.

Я кивнул, делая вид, что понимаю. Хотя про себя подумал, что переписка в расследовании — это подарок.

Сообщения можно поднять, прочитать, приобщить к делу. А интонации — их не сохранишь, не процитируешь в протоколе. Но переубеждать взрослую женщину, которая тридцать лет учит детей музыке и привыкла доверять слуху больше, чем буквам, было бы глупо.

— … а редко мы стали общаться… — продолжила она, и голос её чуть потускнел. — … после того, как с мужем развелись.

Она опустила взгляд на свои руки и замолчала. За окном в это время уже темнело, а я сидел молча, пока часы на стене отсчитывали секунды.

— Ника тогда тяжело это пережила, — добавила она тише. — Хоть она была уже взрослой, но всё равно… развод родителей…

Я слушал и понимал: вряд ли этот разговор даст мне что-то, что поможет в поисках Ники. Мать, которая редко видела дочь, не переписывалась, не замечала странностей, — какой с неё спрос? Но любопытство, профессиональное и человеческое, уже взяло верх. Отец Ники намекнул на измену — сухо, с достоинством, но так, что всё было понятно без лишних слов. А теперь передо мной сидела та самая женщина, из-за которой, если верить Александру Тимуровичу, всё и рухнуло. И я не мог уйти, не спросив.

Я помедлил, подбирая слова, а потом задал вопрос прямо:

— Элеонора Сергеевна, простите, если лезу не в своё дело. Но ваш бывший муж сказал, что пять лет назад вы развелись. Он не вдавался в подробности, но мне важно понять, в какой атмосфере жила Ника, поэтому я обязан спросить: почему вы развелись?

Она подняла на меня глаза.

В них не было ни обиды, ни возмущения — только та самая застарелая грусть, которая, кажется, поселилась в этом доме вместе с фиалками и старым пианино.

Она молчала несколько секунд, а потом заговорила — ровно, но так тихо, что мне приходилось напрягать слух:

— Саша? И без подробностей? Какая новость… — она чуть фыркнула, и в этом звуке было больше горечи, чем насмешки. — Надо же… обычно про это он любил рассказывать… детально.

Последнюю фразу она вновь произнесла будто себе самой, глядя куда-то в сторону пианино, на котором всё ещё лежали раскрытые ноты. Потом она перевела взгляд на меня и снова замолчала.

Пауза затягивалась.

Я видел, как она подбирает слова, чтобы рассказать обо всем помягче.

— Знаете… — начала она и снова остановилась. Пальцы её коснулись края скатерти, огладили кружевной узор. Она смотрела на меня — и будто сквозь меня одновременно. — Вот… у вас есть любимая женщина?

Вопрос прозвучал неожиданно — настолько, что я чуть не переспросил, но сдержался.

— Нет, — ответил я коротко.

Она улыбнулась. Мягко, почти нежно — и от этой улыбки в её усталых зелёных глазах на секунду проступило что-то прежнее, молодое, ещё не тронутое сединой и разводом.

— Вот тогда вам совет, — сказала она тихо, но без прежней горечи. — Надо уделять больше внимания своей любимой женщине. Не отмахиваться и не думать, что она сама справится со всем. Что ей достаточно дома, денег, ребёнка. Что её чувства к вам — это что-то само собой разумеющееся. Женщина не цветок в горшке. Её мало просто поливать.

Я молча кивнул, но внутри усмехнулся.

Красиво говорит, ничего не скажешь, — подумал я. — Женщина не цветок, поливать недостаточно… однако, как мне известно, тем людям, кто так говорит, всегда чего-то не хватает. Будь это любовь, внимание или деньги — всегда найдется причина. Но сейчас не об этом. Она так и не назвала причину развода. Всё ходит вокруг да около, а прямой ответ — вот он, где-то рядом, но она его не произносит. То ли щадит себя, то ли меня, то ли память о бывшем муже.

Я решил зайти с другой стороны.

— Элеонора Сергеевна, я, если честно, не совсем понял. Вам мало уделяли внимания, и вы поэтому разошлись?

Что это за отношения такие, которые могут развалиться из-за «малого внимания»? — сетовал я. — Разве они были крепкими? Разве это достаточная причина разрушить семью?

Она подняла на меня глаза и улыбнулась — на этот раз уже не грустно, а с той мягкой, почти снисходительной мудростью, какая бывает у женщин, давно разобравшихся в себе и в жизни.

— Конечно, — сказала она просто. — Это основа женского счастья. Внимание. Не деньги, не дом, не даже любовь, если она молчалива. А когда тебя слушают. Когда ты приходишь вечером, а муж спрашивает не только «что на ужин», а «как прошёл твой день». Когда он помнит, какого цвета у тебя глаза. Какие цветы ты любишь. Когда он не просто живёт рядом, а присутствует в твоей жизни. Саша… он был замечательным. Но со временем он забыл, что я женщина. Он помнил только, что я жена.

Я усмехнулся — не зло, а скорее задумчиво — и чуть склонил голову набок.

— Разве он не психолог? Тот, кто может всё расставить по полочкам. А конфликты, чувства, недопонимания — это же его работа. Неужели вы не могли решить всё без развода? Или я чего-то не понимаю?

Я смотрел на неё в упор, пытаясь наконец вытащить тот самый прямой ответ, которого она так ловко избегала.

Элеонора Сергеевна выдерживала мой взгляд — спокойно, без вызова, — и вдруг она чуть усмехнулась. Не фыркнула, как раньше, а именно усмехнулась — уголками губ, едва заметно.

— Вы правда хотите это услышать? — спросила она, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная ирония.

Я уже открыл рот, чтобы ответить — что-нибудь дежурное, вроде «разумеется» или «для дела важно», — но она не дала мне сказать.

Элеонора Сергеевна чуть подалась вперёд, и в свете лампы её лицо на мгновение стало почти молодым — не чертами, а выражением. Тем самым, какое бывает у женщин, которые собираются сказать что-то, чего не говорят посторонним.

— Понимаете, Илья… — начала она, и её голос стал мягче, интимнее. — Можно сколько угодно быть психологом. Знать теорию и уметь раскладывать чужие чувства по полочкам. Но есть вещи, которые не лечатся разговорами. И не объясняются. И даже не решаются на сеансах.

Она провела пальцем по краю кружевной скатерти — медленно, задумчиво — и продолжила:

— Когда мужчина перестаёт прикасаться к женщине… Не в бытовом смысле. Не только не подать руку, не только не поцеловать в щёку перед сном. А когда он… перестаёт её хотеть. Когда в спальне становится тихо, как в библиотеке. Когда ты лежишь рядом с человеком, которого любишь, и чувствуешь себя невидимкой. Не женщиной, а… предметом интерьера. Красивой вазой, которую поставили на полку и забыли.

Она подняла на меня глаза. В них больше не было ни грусти, ни иронии — только спокойная, почти клиническая честность.

— Этого никакой психоанализ не лечит. Можно обсуждать это годами, ходить к терапевтам, писать друг другу письма. Но если мужчина не хочет женщину — никакие слова не помогут. А Саша… он перестал меня хотеть. Ему было достаточно работы, книг, пациентов, а я ему стала не нужна… как женщина.

Я слушал, не перебивая, но внутри уже всё закипало. Не от злости — от нетерпения. Она снова уходила в дебри, говорила красиво, складно, но всё вокруг да около, и я, сам того не ожидая от себя, выдал:

— И… вы ему изменили?

Элеонора Сергеевна чуть улыбнулась — и на её щеках проступил лёгкий, почти девичий румянец. Она не отшатнулась, не оскорбилась, только покачала головой и, поправив прядь волос, упавшую на висок, ответила вполголоса:

— Я бы так не сказала, я просто решила попробовать что-то новое. Ощутить, что ты ещё живая, и ощутить, что на тебя смотрят не как на жену и мать, а как на желанную женщину. — она посмотрела на меня — внимательно, изучающе, — и уголки её губ дрогнули. — Осуждаете меня?

— Нет, — ответил я. — Всякое бывает. Я просто хотел узнать причины. — я выдержал паузу. — А скажите, Ника… она знала о причине развода?

Элеонора Сергеевна еще ближе наклонилась ко мне через стол, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Словно я спросил очевидную глупость.

— Разве такое говорят детям? — спросила она почти шёпотом.

— Не знаю, — ответил я, чуть растерявшись. — У меня нет детей. Но думаю…

Я осёкся.

В голову, как назло, ничего не приходило. Ни умного, ни глупого. Я вдруг почувствовал себя не следователем, а просто мужчиной, который сидит на кухне у одновременно мудрой и падшей женщины и не знает, что сказать.

— Кстати, — начал я, решив сменить тему, пока не стало совсем неловко, но в голове было совершенно пусто. — …

Элеонора Сергеевна чуть прищурилась, и на её губах снова появилась лёгкая, понимающая улыбка. Она явно приняла мой вопрос за что-то другое — то ли за подкол, то ли за завуалированную насмешку.

— Всё-таки осуждаете? — сказала она, но без злобы и без обиды. Скорее — как констатируют факт. — Все вы, мужчины, одинаковы. Вам кажется, что если женщина хочет быть желанной — это стыдно. А если она в этом признаётся — то и вовсе недопустимо.

Я покачал головой.

— Нет-нет, говорю же — всякое бывает. Да и это не моё де…

— Скажите, Илья, — перебила она, и я запнулся на полуслове. Голос её звучал всё так же мягко, но теперь в нём появилась настойчивость — не грубая, а та, что бывает у женщин, которые решили прояснить всё до конца. — Извините, что перебила. Но всё же я хотела бы ещё кое-что сказать.

Она посмотрела на меня с тем особенным, изучающим вниманием, с каким, наверное, смотрела на своих учеников перед сложным пассажем.

— Вы говорите, у вас нет любимой женщины. И, судя по вашей реакции… — она чуть замялась, подбирая слова. — Вы сидите с прямой спиной, отвечаете коротко и не улыбаетесь. Думаю, вам трудно говорить на такие темы, но всё же мне бы хотелось услышать ваше мнение. Вот вы — что для вас чувствовать себя мужчиной? Как вы себя расслабляете? И что вообще для вас важно в отношениях с женщиной?

Я удивлённо приподнял бровь. Разговор явно ушёл куда-то в сторону — мы уже не о Нике говорили, не о разводе, не о причинах. Мы говорили обо мне, и это было настолько неожиданно, что я на секунду потерял нить.

Элеонора Сергеевна, кажется, заметила моё замешательство, но отступать не собиралась. Она смотрела на меня — спокойно, выжидающе, — и в её глазах читалось не праздное любопытство, а что-то другое. Словно она пыталась оправдаться, и не столько передо мной, сколько перед собой.

Однако чувствовалось, что мой ответ был ей зачем-то нужен.

Я откинулся на спинку стула и задумался.

Её вопрос повис в воздухе — неловкий, личный, совсем не тот, что я ожидал услышать от матери пропавшей девушки.

Но женщина ждала, и я понимал: просто отмахнуться не получится. Да и потом… по какой-то неведомой причине мне и самому хотелось ответить.

Я выдохнул громко, почти демонстративно, затем развёл руками и негромко произнёс:

— Если честно, ума не приложу, как вам ответить. Никогда не думал об этом в таком ключе. А по поводу того, как я расслабляюсь, то я могу встретиться с друзьями, в баньке там попариться или изредка выпить после работы. Обычные житейские радости.

Я говорил, но уже видел по её глазам, что она ждала не этого.

Взгляд Элеоноры Сергеевны оставался спокойным, но в уголках губ дрожала та самая лёгкая, понимающая улыбка, которая ясно давала понять: ей совершенно не интересны мои байки про баньку.

— Илья, — перебила она мягко, и улыбка её стала чуть шире, — Вы же поняли, про что я говорю.

Я посмотрел на неё — на эту хрупкую женщину с усталыми зелёными глазами, которая сидела напротив и говорила со мной о вещах, о которых я толком никогда не думал. А уж тем более — ни с кем не обсуждал. Подобные темы я всегда обходил стороной, как лужи на асфальте: можно, конечно, влезть, но зачем? Сухо и чисто — вот мой выбор.

Но сейчас она спрашивала — и ждала. И пока я раздумывал над её вопросом, в голову закралась мысль — простая, как отмычка к дешёвому замку.

Она говорила, что чувствует себя женщиной, когда её хотят. Может, именно это она и хочет услышать от меня? Не протокольное «всякое бывает», не вежливое «я вас не осуждаю», а что-то другое. Что-то, что подтвердит: она всё ещё женщина, а не просто мать пропавшей дочери, не просто бывшая жена, не просто музыкальный педагог с тридцатилетним стажем.

Я смотрел на неё и молчал дольше, чем позволяли приличия. А она смотрела на меня — и в её глазах, где-то там, за усталостью и грустью, прятался тот самый вопрос, который не задают вслух. И ответ на него — если я, конечно, что-то понимал в этой жизни — должен был быть не в словах.

— Вы имеете в виду секс? — спросил я прямо, глядя ей в глаза.

— Именно, — ответила она просто, без тени смущения, и тут её будто прорвало. Не громко, не агрессивно, а тихо, доверительно, словно она наконец получила разрешение говорить о том, о чём молчала годами. — Знаете, Илья, вы так сказали это слово — «изменила», — что мне как-то стало не по себе. Как будто я преступница… предательница. Но когда муж тебя не хочет — это разве не измена? Это ведь часть брака… очень важная часть.

Она сделала паузу, перевела дух и продолжила:

И ведь я ждала и надеялась, что вот-вот и он обратит на меня внимание. Я честно терпела… и думала, скоро это пройдёт, и всё наладится, он же меня любит. — она вздохнула. — Но шли месяцы, годы, а в спальне по-прежнему было тихо. И вот когда стоило мне разок попробовать кое-что новое с новым человеком… он меня даже слушать не стал. Просто взял и разрушил семью. Как будто это я во всём виновата. — она осуждающе покачала головой. — А не был бы он таким, и если бы просто обращал на меня внимание…

Я слушал, и мне становилось не по себе. Не оттого, что она говорила, а оттого, как она это делала. Словно я был не следователем, а её психоаналитиком. Словно она пришла ко мне на приём и теперь выкладывала всё, что накопилось за пять лет одиночества. Я не просил этой исповеди, и я точно не был к ней готов.

Взяв стакан, я допил остатки воды и поставил его на стол — чуть громче, чем нужно.

Элеонора Сергеевна замолчала на полуслове и посмотрела на меня. В её глазах всё ещё стояла та самая потребность — выговориться, быть услышанной, — но я уже чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Не столько на неё, скорее на ситуацию, на этот бесконечный день и на себя, что позволил разговору уйти в такие дебри.

За свою карьеру я повидал всякого. — подумалось мне. — Измены, предательства, убийства — всё это было в моей коллекции, и пополнить её ещё одним экземпляром было нетрудно. Но вот чтобы свидетель вдруг начинал копаться во мне — такое случалось нечасто. — я мысленно усмехнулся. — Я пришёл сюда задавать вопросы, а не отвечать на них, и уж точно не для того, чтобы становиться чьим-то исповедником.

Я постучал пальцем по пустому стакану — сухо, отрывисто, как ставят точку в конце затянувшегося абзаца.

Разговор пора заканчивать. — заключил я. — Я узнал всё, что мог, и… даже больше, чем хотел.

— Ну что ж, Элеонора Сергеевна, благодарю, что ответили на мои вопросы, но думаю, что мне уже пора…

— Подождите пожалуйста, Илья, я бы хотела еще кое что спросить у вас, — снова заговорила она, явно не желая меня отпускать. Глаза её всё ещё горели тем самым лихорадочным блеском. — У вас, как у мужчины. — она сделала паузу и спросила. — Мне интересно что бы вы сделали, если бы ваша любимая с вами так поступила?

Я мысленно вздохнул, хотя внешне продолжал удерживать на лице вежливую мину — одну из тех, что выработались за годы службы и редко подводили.

— Думаю, это неважно, что я вам сейчас скажу. Что случилось, то случилось, и прошлого не изменить, как говорится. Зато теперь вы можете спокойно получать то, чего хотите.

Я уже положил руки на колени, собираясь подняться и попрощаться, но она остановила меня — лёгким, почти воздушным движением тонкой руки и тихо, почти шёпотом добавила:

— Уже как пять лет у меня никого не было.

Я замер и внутри тут же что-то ёкнуло — не сочувствие, нет. Скорее, профессиональная привычка: «пять лет одна» — это деталь, мне стала интересна. Я сохранил на лице вежливое внимание, хотя на самом деле уже давно был мыслями за пределами этой квартиры. Кира ждала. Криминалисты скорее всего сворачивались. Дел — невпроворот. А я сидел тут и слушал исповедь женщины, которая пять лет назад изменила мужу, а теперь еще и жалуется на одиночество. А ведь у нее дочь пропала, между прочим.

Но развод, кажется, сейчас бесил её сильнее, чем исчезновение Ники, а значит, возможно, она знала или предполагала что-то такое, что позволило ей переключить внимание.

Может, Ника с ней связалась? — проскользнула мысль, и я снова взялся за блокнот, после чего посмотрел ей в глаза и спросил:

— И почему же? Вы ведь теперь свободный человек.

Элеонора Сергеевна задумалась на секунду, затем провела пальцем по краю кружевной скатерти и ответила негромко:

— Ну, знаете ли… для этого нужно, чтобы человек нравился. А это, увы, не так часто случается в моём возрасте.

— А как же тот, с кем вы… — я осёкся на полуслове, потому что она и так поняла.

— Тот человек был просто… новый опыт, отдушина, даже случайность, — ответила она ровно, без тени смущения. — А после развода с ним осталась плохая ассоциация. Знаете, как бывает: вроде и хотела чего-то нового, а в итоге это новое оказалось только хуже. Я потом долго не могла даже думать о близости, а когда смогла… не получалось. Так и живу.

Я снова выдохнул — на этот раз чуть громче, чем следовало, — и бросил быстрый взгляд на часы. Жест получился почти демонстративным, но она то ли не заметила, то ли сделала вид.

Нет… похоже, я ошибся. Она просто думает лишь о себе… даже в такой ситуации. Пора валить отсюда.

— Думаю, всё у вас будет хорошо. И вы обязательно найдёте свою…

— Скажите, Илья, — перебила она, и голос её вдруг стал мягче, интимнее. — Я вам нравлюсь?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что на секунду я потерял дар речи. Но быстро взял себя в руки и ответил — вежливо, аккуратно, стараясь не сказать ничего такого, что можно было бы истолковать превратно:

— Вы хорошая. Приятная. И с вами легко общаться.

Она улыбнулась — той самой лёгкой, понимающей улыбкой — и покачала головой:

— Нет-нет, Илья. Я имею в виду — как женщина. Я вас привлекаю как женщина?

Она встала из-за стола. Медленно, грациозно, будто давая мне время её рассмотреть.

Тёмно-бордовая блуза мягко облегала грудь, чёрная юбка подчёркивала всё ещё стройные бёдра. Она стояла передо мной — хрупкая, но с идеальной осанкой и красивыми ногами, — и смотрела мне прямо в глаза.

О боже, — пронеслось в голове. — Теперь я точно понимаю, к чему она ведёт.

Я нервно сглотнул. Казалось, отступать было некуда, ведь обижать женщину, у которой пропала дочь, — последнее дело. Но и поощрять этот разговор дальше я не собирался, поэтому ответил — осторожно, запинаясь, подбирая слова, как сапёр обезвреживает мину:

— Вы-ы… да… Вы красивая.

Она чуть подалась вперёд, оперлась рукой о край стола и посмотрела на меня снизу вверх — тем самым взглядом, который не оставлял пространства для недопонимания.

— А не хотели бы вы, Илья… вкусить эту красоту? — она выдержала паузу и добавила, чуть усмехнувшись: — Или, как вам удобнее, попробовать? С такой женщиной, как я?

В висках резко застучало после её слов, а в горле пересохло так, будто я не пил уже сутки.

Я просто поразился, не зная, что ответить, и ещё раз посмотрел на неё и выдал, наверное, самое глупое, что можно было сказать в этой ситуации: «Попробовать… что? Вы что-то приготовили?» Хотя, конечно, уже прекрасно понимал, что именно она имеет в виду.

И от этого понимания и от её такого неожиданного предложения в штанах снова предательски напряглось. Член, который, казалось, только-только успокоился после всех сегодняшних приключений — Аллы, Леночки, — снова подал признаки жизни, упрямо упираясь в ткань брюк.

Я мысленно выругался. «Чёрт возьми… уже третий раз за день. Это уже не совпадение, а диагноз».

Элеонора Сергеевна усмехнулась от моих слов и подошла ближе, остановившись в полушаге от меня — так близко, что я почувствовал запах её духов: что-то нежное, цветочное, с лёгкой горчинкой.

— Нет… хотите, я вам покажу, что я имела в виду? — спросила она нежно, смотря на меня сверху вниз. В её глазах больше не было ни грусти, ни обиды — только мягкое, обволакивающее тепло. И, чуть помедлив, добавила шёпотом: — Если да — то просто закройте глаза.

Я застыл.

В голове был полный сумбур. Сердце колотилось где-то в горле.

Я не знал, куда себя девать, что говорить, и как реагировать. Вместо внятного ответа из горла вырвалось только нечленораздельное: «Э-э-эм…» И я закрыл глаза.

Чёрт возьми, что она там придумала? — пронеслось в голове, и мысль эта была полна паники и какого-то обречённого возбуждения одновременно. — И какого чёрта я вообще всему этому подыгрываю?

Я чуть приоткрыл веки — самую малость, ровно настолько, чтобы видеть сквозь ресницы, — и увидел, как она медленно, грациозно опускается на колени передо мной.

Прямо на паркет возле стула.

Тёмно-бордовая блузка скользнула по её телу, юбка натянулась на бёдрах. Затем её тонкие аккуратные пальцы — те самые, что тридцать лет перебирали фортепианные клавиши, — легли на ремень.

Движения были такими плавными, такими точными, что я почти ничего не почувствовал. Пуговица подалась, молния разошлась — без единого звука, без единого рывка. Если бы я не смотрел, то, наверное, даже не заметил бы. Но я смотрел. И сердце стучало так бешено, что заглушало всё остальное.

В голове метались мысли — рваные, сумбурные: «Это неправильно. Это непрофессионально. Это вообще за гранью. Но что мне… как же…» И вот она уже расстёгивает ширинку, а её пальцы скользят внутрь, затем отодвигают ткань трусов, и мой полувозбуждённый член вылезает наружу.

Я почувствовал прохладу комнатного воздуха на разгорячённой коже — и тут же её тёплую, мягкую ладонь, которая обхватила ствол у самого основания. Пальцы второй руки скользнули ниже, подхватывая яйца — нежно, почти бережно, будто она взвешивала их.

От этого двойного прикосновения — сверху и снизу — по телу прошла горячая волна, а член, ещё секунду назад полувозбуждённый, стал наливаться кровью прямо у неё в руках. И последнее, что я увидел, это была ее радостная улыбка, и я закрыл глаза, и тут же почувствовал, как она начала массировать член — медленно, ритмично.

Одна рука двигалась по стволу вверх-вниз, другая — перекатывала яйца в ладони, чуть сжимая, чуть отпуская. Я чувствовал, как с каждым движением член твердеет, набухает, становится каменным — и как моё дыхание сбивается, а пальцы сами собой вцепляются в край стула.

Вдруг она замерла на секунду — и я услышал тихий, почти бесшумный выдох. Не стон, не вздох, а именно «ах» — короткое, сдавленное, удивлённое.

Я снова приоткрыл глаза и увидел её лицо: глаза расширены, рот приоткрыт, на губах — лёгкая, почти торжествующая улыбка. Она явно не ожидала, что он окажется… такого приятного размера.

Облизнув губы с каким-то предвкушением, она провела рукой вверх — медленно, изучающе, от основания до самой головки, — и я чуть не застонал. Пальцы у неё были невероятно нежные, но хватка — уверенная, точёная. Она провела ещё раз — вниз, к основанию, и сделала это медленно, будто оценивая каждый миллиметр, — и головка запульсировала в ответ, набухая ещё сильнее.

А потом она чуть наклонилась, и я увидел, как её тонкие губы приоткрываются. Ещё секунда, и тёплый, влажный и невероятно мягкий ротик сомкнулся вокруг самой чувствительной части меня. Я почувствовал её язык — он скользнул по головке, обвёл её по кругу, и по позвоночнику пробежала новая волна возбуждения.

Она не торопилась. Она смаковала. Её губы двигались медленно, аккуратно, будто она пробовала дорогое вино — маленькими глотками, с паузами.

Я зажмурился до искр в глазах. Дыхание перехватило. Пальцы сами собой вцепились в край стула, а в зале было тихо — слышались только влажные, приглушённые звуки её рта да моё сбитое, хриплое дыхание.

И тогда я принял решение — или, скорее, позволил себе его не принимать.

Всё, что было за пределами этой комнаты, вдруг схлопнулось до размеров точки и погасло. Осталось только тепло её рук, влажное дыхание и гул крови в ушах, заглушивший всё остальное.

И лишь где-то в глубине квартиры всё так же мерно тикали часы. Но теперь они отсчитывали только одно — время, принадлежавшее ей, мне и возбуждённому зверю, который проснулся внутри меня.

В это время, пока я плавал в мыслях, её язык — гибкий, тёплый, влажный — продолжал скользить по головке круговыми движениями, то медленно, почти лениво обводя самый край, где кожа была тоньше всего, где каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом куда-то в низ живота, то быстрее, заставляя меня зарываться пальцами в поверхность дивана.

Иногда она останавливалась, брала головку целиком в рот и мягко посасывала, создавая вакуум, от которого у меня подкашивались ноги. Иногда отпускала и проводила языком по всей длине ствола — от основания до уздечки и обратно, — будто смаковала каждую вену, каждую складку.

Все рациональные мысли ушли. Осталась только похоть — густая, обволакивающая, требующая немедленной разрядки. И я перестал думать, перестал сомневаться. Осталось только дикое желание.

Я открыл глаза.

Она стояла на коленях передо мной — хрупкая, изящная — и двигала головой в ритме, который был древнее, чем музыка. Её тонкие пальцы всё так же обхватывали ствол у основания и двигались круговыми движениями — туда-сюда, ввинчивая, откручивая, — и от этих ласк член неистово пульсировал у неё в руке.

Она сосала нежно, с расстановкой, с каким-то особым, почти музыкальным чувством ритма, и каждый раз, когда её губы смыкались вокруг головки, раздавался влажный, приглушённый звук — «чмок», — который эхом разносился по залу.

Я смотрел, не отрываясь. Смотрел на её губы — те самые, что ещё несколько минут назад говорили мне о женском одиночестве и невнимании мужа. Теперь же они были заняты другим, и это зрелище, казалось, заводило сильнее, чем всё, что я видел за сегодняшний день.

Потому что здесь было что-то другое. Что-то более… настоящее и извращенное.

И виной всему этому была женщина, которая, как она говорила, пять лет ни с кем не была, и женщина, которая изменила мужу, потому что он перестал её хотеть. Теперь же… эта женщина хотела меня и мой член.

Мои пальцы сами собой потянулись к её волосам.

Я коснулся их — мягких, вьющихся, с серебряными нитями седины — и провёл ладонью по затылку. Она не отстранилась. Наоборот — чуть подалась вперёд, принимая член глубже в рот, и издала тихий, приглушённый и довольный стон.

Вибрация прошла по стволу, и я чуть не кончил прямо там, в её рот, в этот её грязный и жадный до члена рот. Но не хватало скорости — той самой, что разгоняет кровь до звона в ушах, до темноты перед глазами.

Я не мог больше терпеть и взял её за волосы — не грубо, но крепко — и начал двигать бёдрами сам. Сначала медленно, потом быстрее, сильнее, грубее, трахая её рот так, как того хотел.

Член скользил по её языку, упирался в нёбо, потом уходил глубже — туда, где начиналось горло. Я чувствовал, как оно сжимается вокруг головки, как она давится, но не отстраняется. Из её груди вырывались тихие, нежные стоны — приглушённые и влажные, — и эти звуки заводили сильнее всего остального.

Член пульсировал в такт её стонам, и мне хотелось затолкать его ещё глубже — прямо в горло, до упора, до того момента, когда она перестанет дышать.

И я… так и сделал.

Мои пальцы взметнулись к её голове, зарылись в волосы — не церемонясь, по-хозяйски, пропуская пряди между костяшками. Другой рукой я обхватил её за подбородок, чувствуя, как двигаются мышцы под кожей.

Теперь она была в моей власти: я держал её крепко, как держат вожжи, и в следующую секунду, чувствуя это всепоглощающее превосходство, вошёл до конца. Член погрузился в горло целиком — туго, горячо, до самой мошонки. Она замерла, и я услышал, как из её груди вырвался сдавленный, булькающий всхлип.

Я сделал ещё несколько резких, глубоких толчков — и вдруг ослабил хватку.

Она тут же отстранилась, закашлялась, хватая ртом воздух. С губ сорвалась ниточка слюны, глаза слезились, щёки раскраснелись, но она смотрела на меня снизу вверх — и в этом взгляде не было обиды. Только странная, почти благодарная нежность. Будто она давно хотела, чтобы её рот как следует отымели, и теперь, когда это случилось, она была признательна.

— У вас очень вкусный член, Илья, — произнесла она с лёгкой, едва заметной улыбкой. — Вам когда-нибудь говорили об этом?

Я усмехнулся — нервно, смущённо, чувствуя, как горят кончики ушей.

И затем сам не знаю почему мои пальцы потянулись к её лицу — я коснулся шеи, провёл по линии подбородка, ощущая под кожей тепло, которое, казалось, пульсировало в такт моему собственному сердцу.

— Тогда… я начну?

Она предлагала это так, будто речь шла о чём-то совершенно естественном — о чашке чая, о прогулке в парке, о маленьком удовольствии, которое она была бы рада мне доставить. И от этого контраста — между её мягким, культурным тоном и тем, что именно она предлагала, — у меня кружилась голова.

Я просто кивнул ей, потому что дар речи покинул меня окончательно. Эта женщина слишком уж удивляла меня, нет — даже поражала. То, как она говорила, то, как двигалась, то, как сочетала в себе материнскую нежность, музыкальную утончённость и эту обжигающую, почти неприличную прямоту, — всё это сбивало с ног.

Элеонора улыбнулась — мягко, понимающе — и без лишних слов взяла свои груди в ладони. Чуть приподняла их и начала медленно, едва касаясь, водить сосками по головке моего члена. Твёрдые, сморщенные бугорочки скользили по самой чувствительной коже, оставляя за собой влажные дорожки из выступившей смазки — моей и её собственной слюны.

Она делала это не спеша, с каким-то особым, почти медитативным наслаждением. Её лицо смягчалось, губы приоткрывались, дыхание становилось чаще — и я видел, как в её глазах разгорается тот самый огонёк, который, наверное, не зажигался уже очень давно.

Она играла с ним, как с дорогой игрушкой. То проводила сосками по кругу вокруг головки — медленно, дразняще, едва касаясь, — то прижимала их плотнее, так, что твёрдые вершинки почти вдавливались в разгорячённую плоть. Иногда она чуть разводила груди в стороны и снова сводила их, зажимая член между ними — но теперь не для ритмичного скольжения, а просто чтобы почувствовать его тепло своей кожей. Она словно пробовала его на ощупь — не руками, а самым нежным, самым женственным, что у неё было.

Я понимал, что ей это явно нравилось. Не меньше, чем мне.

Она поймала мой взгляд и, не отрываясь, снова прижала грудь к члену — теперь уже увереннее, плотнее, — и провела им между ними снизу вверх, так, что головка на мгновение скрылась в ложбинке, а когда появилась снова, на ней блестела новая капля смазки. Элеонора стёрла её подушечкой большого пальца, растёрла по коже, и её губы тронула та самая лёгкая, понимающая улыбка.

Я смотрел на неё — на эту взрослую, зрелую женщину, которая ещё полчаса назад говорила о Бахе, о своих учениках, о том, как важно слушать интонации, — и не мог оторваться. Она была красива сейчас не той красотой, что бросается в глаза на улице, а другой — глубокой, зрелой, наполненной опытом и желанием. Желанием, которое она, кажется, копила годами и теперь выпускала на свободу — неспешно, со вкусом, никуда не торопясь.

Всё, что я видел перед глазами, мне казалось неправильным. Но в то же время — чертовски возбуждающим.

Она вдруг остановилась, отстранилась, и я почувствовал, как прохладный воздух коснулся влажной от слюны головки. Элеонора наклонилась ниже — медленно, почти ритуально, — и, не касаясь меня руками, одним движением провела языком по всей длине члена. От основания до самой верхушки — горячо, влажно, тягуче, будто пробовала мороженое в жаркий день.

Я замер. А потом — сам не знаю зачем — напряг его изо всех сил, так, что он застыл каменным столбом, вытянувшись ровно, как по струнке. Ей в помощь. Или себе в утешение.

Она оценила. Чуть усмехнулась — одними глазами — и, не разрывая зрительного контакта, погрузила его в рот. Медленно, глубоко, до самого основания. Задержалась на секунду — и так же медленно выпустила, позволив члену выскользнуть из губ с влажным, причмокивающим звуком.

Потом её язык снова прошёлся по стволу — на этот раз не вдоль, а по кругу, обводя каждую вену, каждый изгиб, словно она запоминала его форму на ощупь. Головка блестела от слюны, и я чувствовал, как воздух холодит её сильнее, чем остальную кожу.

А потом она взяла член в левую руку у самого основания, зафиксировала — крепко, уверенно — и направила вверх, плотно прижав к своей груди. Кожа там была чуть прохладнее, чем во рту, но такая же нежная. Правой ладонью она подхватила одну грудь, приподняла, и член оказался зажатым между ними — между тёплой, мягкой плотью и её тонкими пальцами, которые придерживали грудь сбоку, создавая узкий, горячий канал.

И вот она начала двигаться.

Медленно, ритмично, чуть приподнимаясь на коленях и опускаясь обратно. Член скользил в этом канале — то вверх, то вниз, смазанный её слюной и моим собственным предэякулятом. Головка то выглядывала из-под её ладони, то пряталась в мягкой плоти, и каждый раз, когда она появлялась, Элеонора чуть задерживалась, обводя её губами, но не беря в рот полностью — только дразня, и только обещая.

Это было непривычно. У меня такого раньше не было — мысли, конечно, мелькали, фантазии, картинки где-то на периферии сознания, но чтобы вот так, в реальности, чтобы взрослая женщина, прижимая к себе мой член, умудрялась извлекать из этого целую симфонию движений…

Нет, такого в моей практике ещё не случалось.

Это было приятно — мягко, тепло, обволакивающе, — но недостаточно, чтобы довести до разрядки. Скорее, это была прелюдия. Красивая, изысканная, но всё же прелюдия.

А она чертовски умело это делает, — мелькнуло в голове. — Несмотря на пять лет одиночества, навыков она не растеряла. Интересно, а мужу своему она такое делала?

Она, словно почувствовав мои мысли, подняла на меня глаза и улыбнулась — мило, почти по-девичьи, но с той глубиной, которая бывает только у женщин, знающих цену и удовольствию, и боли.

Элеонора сделала ещё несколько движений, а потом, заметив, как из головки снова выступила прозрачная капля, остановилась и слизнула её — легко, кончиком языка, будто собирала утреннюю росу.

Потом она медленно встала, грациозно, не сводя с меня глаз, и её пальцы легли на застёжку юбки сзади. Молния подалась с тихим шелестом, ткань соскользнула на пол, и она перешагнула через неё — легко, как через порог.

— Ну как? — спросила она негромко, и в голосе прозвучала та самая нотка: ей было важно моё мнение. Не просто реакция — оценка.

Я не ответил сразу. Вместо этого я посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом, каким обычно смотрю на свидетелей, когда хочу, чтобы они сами заполнили паузу. Но сейчас это был не допрос. Это была игра.

Чуть склонив голову набок, я сделал вид, что задумался, и выдержал паузу ровно на секунду дольше, чем было нужно. Элеонора едва заметно переступила с ноги на ногу. Пальцы её дрогнули. Она ждала, и в её глазах промелькнуло что-то среднее между нетерпением и лёгкой тревогой — как у ученицы перед строгим педагогом.

— Всё… — начал я, растягивая слово, будто пробуя его на вкус, — … было…

Я снова замолчал. Она чуть приоткрыла губы, уже готовая то ли улыбнуться, то ли возразить, и в этот момент я наконец закончил:

— … очень хорошо. — я выдержал ещё одну крошечную паузу и, не удержавшись, добавил с лёгкой усмешкой: — Но когда мы перейдём к десерту?

В её глазах мелькнуло облегчение пополам с весёлой искрой.

Она поняла игру и приняла её.

А я попытался превратить всё в шутку — глупую, неловкую, но единственно возможную, когда перед тобой стоит полуобнажённая женщина, а в голове периодически гремит: «Ты на службе, Лапин. У тебя ведь дело…». Но тело отказывалось слушать. Член пульсировал с такой настойчивостью, что заглушал любые доводы рассудка.

Я чувствовал каждый удар сердца уже не в груди, а где-то внизу живота — горячий, требовательный, почти болезненный. Тело хотело разрядки. Немедленно. Здесь и сейчас. И эта женщина — с её шёлковой блузой, упавшей на пол, с её внимательным взглядом и лёгкой улыбкой — знала это лучше меня.

Где-то на периферии сознания ещё теплилась мысль: «Остановись. Скажи, что тебе пора. Что тебе не нужен десерт. Что у тебя аллергия». Но язык не поворачивался. Да и какой смысл врать, если она всё видит?

А она тем временем уже снимала с себя трусики. Не торопясь, с той же плавной, чуть ленивой грацией, с какой до этого расстёгивала блузку. Они были из того же чёрного кружева, что и бюстгальтер, — тонкие, полупрозрачные, с высокой посадкой и маленьким бантиком спереди. Лёгкая, почти невесомая полоска ткани, которая пересекала бёдра и исчезала между ними.

Когда она наклонилась, чтобы снять их, кружево натянулось на ягодицах, а когда она выпрямилась и отбросила трусики в сторону, я увидел всё.

Там, внизу живота, у неё был аккуратный треугольник тёмных волос — ухоженный, но естественный. Не выбритый под ноль, как у Мили, не гладкий и пустой, как у Леночки, а именно такой, какой бывает у взрослой женщины, которая не гонится за модой, а остаётся собой. Волосы были чуть влажными — то ли от возбуждения, то ли от тепла её тела, — и блестели в мягком свете лампы.

Между ног, под этим треугольником, угадывались нежные, припухшие половые губы — тёмно-розовые, блестящие от выступившей влаги.

Она стояла передо мной — полностью обнажённая — и не пряталась. Не прикрывалась, не смущалась, не отводила взгляда. Напротив — она снова наслаждалась тем, как я на неё смотрю. Тем, как мой взгляд скользит по её телу: по плечам, по груди, по изгибу талии, по бёдрам и ниже — туда, где тёмный треугольник волос блестел в мягком свете лампы. Она впитывала это внимание, как сухая земля впитывает воду.

Через пару секунд она опустила руку вниз — медленно, нежно — и коснулась себя.

Пальцы скользнули по тёмным завиткам, раздвинули припухшие, влажные половые губки, открывая взгляду то, что было скрыто. Розовую, блестящую глубину — маленький, тугой входик, который пульсировал в такт её дыханию. И выше — аккуратную бусину клитора, набухшую и любопытно выглядывающую из-под капюшончика.

— Илья, — произнесла она тихо, и в голосе её прозвучала та самая нежность, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Я хочу, чтобы вы взяли меня грубо и жестко. Прямо здесь, на моём любимом пианино. Вы же не против?

Я усмехнулся — не над ней, а над ситуацией и над этим днём, который всё никак не кончался, и над собой.

— С удовольствием, Элеонора Сергеевна, — ответил я хрипло. — Но думаете, там будет удобно?

Она улыбнулась — широко, открыто, — и в этой улыбке мелькнуло что-то молодое, озорное, чего я не видел в ней раньше.

— Именно так. Идите за мной.

Элеонора развернулась и пошла к пианино, а я, встав, проследовал за ней.

Она двигалась легко, почти бесшумно, и её босые ступни оставляли на паркете едва заметные следы. Подойдя к инструменту, она опустила крышку — плавно, аккуратно, будто закрывала книгу, — и оперлась о неё бёдрами. Потом чуть приподнялась, села на лакированное чёрное дерево и медленно, глядя мне прямо в глаза, раздвинула ноги.

Теперь она была передо мной — полностью открытая, беззащитная и одновременно царственная, как королева на троне. Только троном ей служило старое пианино, а короной — рассыпавшиеся по плечам волосы.

— Идите ко мне, — сказала она и протянула ко мне руку, а затем игриво поманила пальцем. — И не переживайте. Этот инструмент выдержит всё.

Я смотрел на неё — на её киску, которая блестела в мягком свете лампы, влажная и открытая, манящая. Между раздвинутых ног всё было видно до мельчайших деталей, и этот вид снова пробуждал во мне дикого зверя, и сопротивляться этому внутреннему порыву возбуждения… этому зову похоти и разврата не было ни сил, ни желания.

Сделав всего еще один шаг, я оказался так близко, что головка моего члена коснулась её промежности. Прижалась к влажным складкам, скользнула по ним, и она тихо, почти беззвучно простонала — негромко, но так, что у меня по спине пробежала дрожь.

— Войдите в меня, — прошептала она и закрыла глаза в предвкушении. — Ну же…

Я взял свой член в руку и провёл головкой по её половым губам — медленно, снизу вверх, раздвигая складки, но не входя внутрь. Смазка покрывала головку, делая её скользкой и блестящей. И я сделал так пару раз, и с каждым движением она вздрагивала и подавалась бёдрами навстречу.

И затем, решив, что я уже достаточно заставил её ждать, я вошёл внутрь.

Это было не резко, не грубо — плавно, одним долгим, глубоким движением. И я почти не почувствовал сопротивления. Она была настолько мокрой, что член просто скользнул внутрь, словно дорогой гость. Стенки раздвинулись, принимая меня целиком, и обхватили так плотно, так туго, что я замер на секунду, боясь кончить прямо там от всего этого хлынувшего со всех сторон удовольствия.

Она выдохнула — длинно, прерывисто — и откинулась назад, опираясь руками о крышку фортепиано. Грудь её приподнялась, бёдра раздвинулись ещё шире, и я почувствовал, как внутри неё всё сжимается и пульсирует вокруг моего члена.

Я начал двигаться медленно, размеренно, давая не только ей привыкнуть, но и себе. Она была такой узкой, такой влажной, что каждый толчок отдавался приятным эхом где-то в позвоночнике.

Сделав еще несколько толчков, сохраняя темп, я взял её ногу под коленом, приподнял и раздвинул чуть шире, открывая доступ глубже. И тут же вошёл до самого конца, до упора, чувствуя, как её стенки сжимаются вокруг меня.

Она тут же вскинула руку, обхватила меня за шею и притянула к себе. Я наклонился, и она прижалась ко мне всем телом — грудью, животом, бёдрами, — обнимая так, будто мы были не случайными любовниками на крышке старого пианино, а давними и изголодавшимися друг по другу.

Её лицо оказалось совсем близко. Я чувствовал её жаркое, прерывистое дыхание на своей щеке, слышал каждый всхлип, каждый стон, каждый шёпот. Она дышала часто и сбивчиво. А я продолжал двигаться, держа её ногу на весу и чувствуя, как она с каждым моим проникновением чуть вздрагивает и будто еще сильнее прижимается ко мне.

Её пальцы на моей шее сжались, ногти чуть царапнули кожу. Она не стонала — она дышала. Громко, часто, влажно, и это дыхание было интимнее любых слов. И чем дольше я это слышал — этот ритм, этот шёпот, эти всхлипы, — тем сильнее внутри разгорался пожар возбуждения.

Я уже не думал ни о чем.

Осталась только она — эта женщина, которая дышала мне в шею, и каждую новую секунду я хотел большего. Хотел глубже и сильнее, хотел раздолбать эту её мокрую, тугую дырочку так, чтобы она запомнила меня навсегда.

Перехватив её бёдра обеими руками, притянул к себе резче и вошёл до упора — так глубоко, что она вскрикнула. Не от боли — от неожиданности. И я тут же вышел почти полностью и снова вошёл. И снова. И снова.

Ритм стал жёстче, темп — быстрее.

Крышка пианино под нами глухо гудела, отзываясь на каждый толчок, будто аплодируя нашей страсти. Я смотрел на неё — на её лицо, искажённое наслаждением, на её губы, которые беззвучно шептали что-то, — и чувствовал, как желание превращается в одержимость.

Мне хотелось иметь её вечно. Не кончать. Не останавливаться. А просто трахать — сильно, глубоко, бесконечно, — пока ноги не подкосятся, пока воздух не кончится и пока время не остановится. И я трахал её, наслаждаясь каждым мгновением и тем, как её киска обхватывает мой член, как скользит и как пульсирует в ответ.

Этот звук, этот влажный, приглушённый хлюп при каждом толчке сводил с ума. Я чувствовал, что уже на грани — ещё немного, и всё закончится.

Мышцы напряглись, дыхание сбилось, и я, не сбавляя темпа, выдохнул:

— Я скоро… Я сейчас кончу.

Она подняла на меня глаза — затуманенные, пьяные от возбуждения — и ответила нежно, но голос дрожал от того же напряжения, что и мой:

— Кончайте в меня. Всё хорошо. Не бойтесь. Кончайте.

Я на секунду замер, встретившись с ней взглядом. Где-то глубоко, на самом дне сознания, мелькнула мысль — слабая, далёкая, как эхо в пустом коридоре: «Так нельзя». Но она тут же утонула в горячей, пульсирующей волне желания, которое неистово било изнутри.

Мне до невозможности, до скрежета в зубах хотелось заполнить эту мокрую, тугую, горячую дырочку до самого края — так, чтобы сперма текла по бёдрам, чтобы ни капли не осталось внутри меня, чтобы всё, что накопилось за этот безумный, выматывающий день, выплеснулось разом — в неё, в эту женщину, в эту минутную слабость.

Я сделал ещё несколько толчков — резких, глубоких, на пределе, чувствуя, как мышцы сводит судорогой, как яйца поджимаются, как где-то в основании позвоночника закручивается тугая, невыносимая спираль, — и меня накрыло.

Перед глазами вспыхнуло — не свет, а скорее жар, белый, обжигающий, стирающий всё: и эту комнату, и этот вечер, и дело, которое я должен был вести, и стыд, который я должен был чувствовать. Осталась только она — её тепло, её влага и её тело, сжимающее меня изнутри.

Сперма выплеснулась мощными, пульсирующими толчками — горячая, густая, наполняющая её до самой матки. Я чувствовал, как она выходит из меня — рывками, спазмами, — и как с каждым толчком из меня уходит не только семя, но и всё напряжение, что копилось часами.

А мои бёдра всё ещё двигались — уже медленнее, но не останавливаясь, — вгоняя сперму глубже, дальше, до упора, будто я боялся, что иначе она вытечет, потеряется или исчезнет зря. Элеонора в ответ на мои дары вцепилась в меня обеими руками, ногти впились в плечи, и она застонала — уже не сдерживаясь, громко, протяжно, — чувствуя, как внутри разливается моё тепло.

Её тело вздрагивало, бёдра прижимались теснее, и она ловила каждую каплю, каждую пульсацию, будто не могла насытиться. Она тяжело дышала, прикрыв глаза, и её пальцы всё ещё сжимали мои плечи. Я сделал последний, самый глубокий толчок и остановился, оставшись внутри. Не двигаясь. Просто чувствуя, как в такт её дыханию стенки её киски ритмично сжимаются вокруг моего члена — мягко, пульсирующе, будто не хотели отпускать.

Прошло несколько секунд. Она открыла глаза, отстранилась чуть назад, чтобы видеть моё лицо, и улыбнулась — нежно, благодарно и чуть устало.

— Уф-ф, — выдохнула она, вытирая испарину со лба тыльной стороной ладони. — Как давно у меня не было…

— Да уж, — ответил я, просто чтобы что-то сказать, и тоже выдохнул. — Фу-ух…

Я аккуратно, почти осторожно вышел из неё. И едва головка скользнула наружу, как следом потекла большая, густая порция спермы — белая, тягучая, смешанная с её соком.

Она потекла по внутренней стороне бедра и начала капать на паркет.

Элеонора заметила это мгновенно и опустила руку вниз, подхватила ладонью вытекающую сперму — быстро, но аккуратно, будто собирала драгоценную жидкость, которую жалко терять. Поднесла ладонь к лицу, посмотрела на белую крохотную лужицу в своей руке и, не отводя от меня глаз, слизнула её.

Медленно, смакуя, она провела языком от основания ладони до кончиков пальцев.

— Вы меня извините, если что, Илья, — сказала она тихо, всё ещё тяжело дыша. — Но мне так давно этого не хватало…

— Ничего, — ответил я, поправляя одежду и чувствуя, как горят щёки. — Я, если честно, тоже чувствую себя как-то не по себе. Но… не жалею, что так вышло.

Она посмотрела на меня — всё с той же мягкой, понимающей улыбкой — и тихо, почти одними губами, произнесла: «Правда… спасибо вам». Потом легко, грациозно соскользнула с крышки фортепиано, придерживаясь за его край, и поправила волосы.

Сейчас, в тусклом свете лампы, раскрасневшаяся и растрёпанная, она выглядела не матерью пропавшей дочери и не строгой учительницей музыки, а просто женщиной, которой наконец-то стало хорошо.

— Там, в конце коридора, ванная, — сказала она, кивая в сторону двери. — Можете привести себя в порядок.

Я кивнул, повернулся и пошёл по коридору.

Половицы под ногами тихо поскрипывали, в старой люстре под потолком тускло горела одинокая лампочка. Ванная нашлась сразу — небольшая, но чистая, отделанная бежевым кафелем. Над раковиной висело круглое зеркало в простой белой раме, на полочке — аккуратно расставленные баночки и флаконы.

Включив воду, я подставил ладони под холодную струю и умылся — сначала лицо, потом шею, потом провёл влажными пальцами по волосам, приглаживая их, и после помыл своего дружка.

Взял чистое полотенце, приятно пахнущее чем-то цветочным, вытер лицо, руки и всё остальное.

Посмотрел на себя в зеркало: раскрасневшийся, слегка взъерошенный, но уже собранный. Рубашку заправил заново, ремень затянул, ширинку проверил — на автомате, без лишних мыслей, как делал это сотни раз. Из зеркала на меня смотрел уставший, но какой-то странно довольный мужик. Я покачал головой и вышел обратно в коридор.

Она уже ждала меня.

Элеонора стояла, прислонившись плечом к стене, в лёгком, небрежно накинутом халатике — светлом, почти прозрачном, который она даже не потрудилась запахнуть как следует. Полы свободно расходились, открывая взгляду всё то, что ещё несколько минут назад я держал в руках и жестко трахал.

На внутренней стороне её бёдер поблёскивали подсохшие дорожки — следы нашей близости, которые она, кажется, не торопилась смывать.

Она чуть наклонила голову, прижалась затылком к стене и смотрела на меня — радостная, расслабленная, с той лёгкой, сытой улыбкой, какая бывает у женщины, которая наконец-то получила то, чего давно хотела.

Элеонора молчала и смотрела на меня, довольно улыбаясь. А я замер на полпути, чувствуя, как внутри снова поднимается волна неловкости. Весь мой профессиональный опыт, все годы службы, все допросы и очные ставки — и вот я стою в коридоре чужой квартиры перед полураздетой женщиной, с которой только что переспал, и не знаю, куда девать руки и да всего себя.

— Ну… — протянул я, потирая затылок. — Кажется, я заходил сюда как следователь. А ухожу как… э-э-э…

— Как мужчина, которому я очень благодарна, — закончила она за меня и улыбнулась ещё шире.

— Что ж… вы меня… тоже простите, если что…

— Всё хорошо, — перебила она мягко, но с той ноткой, которая давала понять: она не жалеет ни о чём.

Я выдохнул, провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки наваждения, и вдруг почувствовал, как мозг снова включается в рабочий режим.

Разрядка сделала своё дело — пелена спала, мысли прояснились, и я снова был следователем.

— Элеонора Сергеевна, перед тем как уйти… я хотел бы уточнить кое-что. Есть ли что-то, что вы хотели бы мне рассказать? Что-то, что, как вам кажется, могло бы помочь следствию?

Она выдохнула, и лицо её изменилось — будто кто-то невидимый повернул выключатель. Только что передо мной стояла счастливая, расслабленная женщина, а теперь — снова мать, у которой пропала дочь.

Улыбка погасла, плечи чуть опустились. Реальность вернулась — резко, без предупреждения.

— Нет, — сказала она тихо. — Знаете… сейчас мне почему-то кажется, что всё будет хорошо. Что это просто какое-то недоразумение, и она сама объявится, или вы её найдёте. И всё будет хорошо.

— Да, но…

— Послушайте, — перебила она, и голос её дрогнул, — мне так было плохо. И обсудить это не с кем. А тут пришли вы… И смогли меня успокоить. Я очень, Илья, очень вам благодарна. Но увы — я не знаю, что вам сказать, чтобы вы нашли мою милую дочурку. Но я очень надеюсь на вас…

Я выдохнул — на этот раз уже не от смущения, а от усталости. День выжал меня досуха.

— Ну что ж, в таком случае, Элеонора Сергеевна, мне пора ехать.

Она лишь кивнула, и в кивке мне почудилось что-то ещё. Какая-то тень стыда — не за себя, а за всю эту ситуацию. За то, что мы сделали, пока её дочь где-то там, неизвестно где. Но я видел и другое: ей это было нужно. Позарез. Как воздух. А я… а я просто был не против.

— Ну, в таком случае я пошёл. Проводите?

— Разумеется, — ответила она и, чуть поправив халат, запахнула его поплотнее, прикрывая всё то, что ещё недавно было открыто моему взгляду.

Затем мы прошли к двери, она стояла молча, пока я наклонялся, чтобы надеть ботинки, и как только я закончил и уже собирался выпрямиться, услышал:

— Я очень рада, что этим делом занимаетесь вы, — сказала она, и в её голосе мне почудилась лёгкая, едва уловимая нотка — не то иронии, не то чего-то ещё.

Я поднял голову, не разгибаясь:

— Вы сейчас серьёзно?

— Конечно, — ответила она просто. — Знаете, у людей разная энергия. А увидев вас, я почувствовала, что вы человек хороший и добросовестный.

Наконец я выпрямился и посмотрел на неё.

Она стояла, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на меня — всё с той же мягкой, но уже чуть грустной улыбкой.

Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Досчитал так до пяти. Выдохнул. Вытащил ключ, подождал ещё пару секунд и попробовал снова. Панель загорелась. Стартер зажужжал — раз, другой, третий — и двигатель схватил, затарахтел и ожил.

Кузов привычно задрожал, и я, чуть прибавив газу, пару секунд просто слушал этот неровный, но живой звук.

— Уф-ф-ф… завёлся, — пробормотал я и тронулся.

Ехать пришлось через весь город — из старого центра с его узкими улочками и вековыми липами обратно в частный сектор, где меня ждали криминалисты, Кира и дом, из которого исчезла Ника Убойнова.

Вечерний город уже остывал после дневной жары. Окна я опустил нараспашку, и ветер гулял по салону, принося запахи асфальта, пыли и цветущих лип. Светофоры горели зелёным, машин было мало, и я ехал быстро, не отвлекаясь на мысли. Только дорога и только дело.

Навигатор привёл меня к знакомому повороту. Я сбросил скорость, свернул на улицу Солнечную и сразу увидел их.

У дома Убойновых всё ещё стоял микроавтобус криминалистов, теперь уже с открытыми задними дверцами, через которые, видимо, Сахаров и Морозова грузили оборудование. Рядом, у ворот, припарковалась служебная «Лада» — видимо, та, на которой приехала Кира. Окна в доме горели: свет был включён и на первом этаже, и на втором.

Я притёрся к обочине, заглушил мотор и вышел.

Воздух здесь был другим — тихим и почти чистым. Ни шума машин, ни гула города. Только стрекотали сверчки в траве, да где-то у соседей за забором лаяла собака.

Я подошел поближе, и под ногами хрустнул гравий, и на звук обернулся Сахаров. Он стоял у открытого багажника микроавтобуса, укладывая алюминиевый чемодан с реактивами, и, увидев меня, выпрямился.

— О, Илья Николаевич! А мы как раз сворачиваемся.

Я, кивнув, подошел ближе к калитке. Морозова сидела на ступеньках крыльца и стягивала перчатки, устало выдыхая. Вид у неё был измотанный — под глазами залегли тени, короткие волосы растрепались, но взгляд оставался цепким.

— Молодцы, — сказал я, останавливаясь, и, посмотрев на Сахарова, спросил: — Что-то еще удалось найти?

Сахаров захлопнул багажник, отряхнул руки и ответил:

— Если коротко: кровь мы обнаружили только в кабинете. И, судя по объёму, потеряла она много. Возможно, открытое ранение. А в спальне, коридоре и на кухне — всё чисто.

— Значит, всё произошло именно там, — заключил я.

Сахаров кивнул, Морозова тоже, и, не вставая, она громко добавила:

— Да… и мы ещё раз осмотрели разбитый столик и следы. Характер повреждений однозначен: на него наступили, оттуда и протектор на осколках. И, кстати, он частично совпадает со следами, что мы нашли на полу. Так что в дом зашли в обуви, — она поправила волосы и продолжила, — … а что касается механики удара: судя по характеру пятен, пропавшую ударили чем-то тяжёлым, и, скорее всего, по голове. Поэтому картина примерно такая: в ходе борьбы нападавший наступает на столик, разбивая стекло, а жертва от удара теряет сознание и заваливается на свой рабочий стол, или, что скорее всего, её ловит нападавший.

— А кроме неё? Чья-то кровь еще есть? — решил уточнить я. — Или только её?

— Кровь принадлежит одному лицу. Экспресс-тест показал только вторую группу, как и на косяке. Почти наверняка — кровь пропавшей. В лаборатории подтвердят, но я бы на вашем месте исходила из этого.

Я кивнул.

Картина вырисовывалась паршивая, — думал я. — Если криминалисты правы и Нику ударили по голове, отчего она потеряла столько крови, то чутьё подсказывало — она может быть уже мертва. Объявлять об этом, конечно же, пока рано. Но всё, что я услышал, говорило отнюдь не в лучшую сторону.

— А по поводу следов обуви — что скажете?

Сахаров покачал головой.

— Сорок третий размер, протектор стандартный. Скорее всего, недорогие кроссовки. Никаких дефектов — сколов, трещин, характерной стёртости — не обнаружено. Возможно, обувь вообще новая. А таких пар миллион и больше. Мы, конечно, сняли слепки, передадим в базу, но без подозреваемого для сравнения это ничего не даст.

Я понимающе кивнул.

Стандартный протектор, никаких дефектов — тут и определять-то особо нечего. Только вот интересно: тот, кто пришёл к Нике, знал об этом? Или так получилось, что припёрся в новой обуви специально для дела? Ну, судя по моему опыту, конечно, знал и подготовился. А это… всё усложняло.

— Понятно, а что по компьютеру? — я перевёл взгляд на Морозову. — Смотрели, что там?

— Ну как сказать… — она поднялась со ступенек и отряхнула брюки. — … да, смотрели, но так… лишь краем глаза. Кира запретила копаться без понятых. Сказала — изымаем по-правильному, а потом уже всё спокойно посмотрим. Так что пока мы видели только то, что было на рабочем столе, а это открытый браузер, почта, программа для монтажа видео. Глубже проверим уже после изъятия. Телефон, кстати, тоже изъяли и отправим на экспертизу. Но с ним будет непросто — айфон, блин, а у них пароль хрен взломаешь. Поэтому, если её муж знает код, это очень поможет.

Молодец, конечно, Кира, — подумал я. — Всё по протоколу, не подкопаешься. Но, учитывая ситуацию, могла бы и рискнуть. Хотя, с другой стороны, любая ошибка при изъятии — и все доказательства коту под хвост.

— Ладно… как узнаем насчет пароля, сообщим. — произнёс я и оглядел двор.

Соседская собака наконец умолкла, но вместе с ней вымерли и все прочие звуки: ни одного сверчка, ни шороха — только ветер гулял за забором, ворошил траву и будто всё никак не мог найти себе места.

— То есть что мы имеем? — подытожил я вслух. — Кровь, скорее всего, Ники Убойновой. Следы борьбы — только в кабинете, а за пределами дома вообще ничего: ни следов, ни свидетелей.

— Видимо, так, — чуть усмехнулся Сахаров, явно понимая, в какой я сейчас паршивой ситуации. Поймав мой взгляд, он уже серьёзнее добавил: — Ладно, мы сворачиваемся. Если появятся новые данные из лаборатории — я позвоню. Протоколы будут готовы к утру. Так что… вы не отчаивайтесь, Илья Николаевич…

— Да-да… всё нормально, разберёмся, — я через силу усмехнулся в ответ. — Спасибо вам за работу.

— Да пожалуйста, Илья Николаевич, — ответил Сахаров, поправляя брюки. — Обращайтесь.

Я уже направился к крыльцу, но на полпути обернулся:

— Кстати, а где Кира? В доме?

— Да, в доме, — отозвалась Морозова, кивнув в сторону распахнутой входной двери. — Она на втором этаже, осматривается.

Я кивнул и продолжил путь, затем, поднявшись по ступенькам, вошел в дом.

Внутри пахло чем-то химическим — должно быть, реактивами, которыми обрабатывали пятна. Я прошёл через прихожую, миновал кухню и уже взялся за перила лестницы, как вдруг замер.

Дверь в ванную на первом этаже была приоткрыта, и из щели пробивался мягкий, желтоватый свет. А за ней, в этой узкой полоске света, мелькнула тень.

Я нахмурился.

Морозова же сказала, что Кира на втором этаже.

— Кира? — позвал я негромко.

В ответ — тишина. Лишь спустя мгновение из-за двери донёсся приглушённый голос. Женский. Спокойный, деловой, но с той самой усталой интонацией, какая бывает после долгого дня. Кажется, она с кем-то разговаривала.

Она… её голос ни с чьим не спутаешь, — отметил я, усмехнувшись про себя. — Морозова, видимо, просто не заметила, как та спустилась.

Выдохнув, я сделал ещё пару шагов по коридору в сторону двери. Голос стал ближе, отчётливее — теперь различались даже отдельные слова. Кира явно с кем-то говорила.

Дверь подалась легко, бесшумно, и в мягком желтоватом свете я увидел её и тут же замер.

Кира стояла у зеркала, прижимая телефон плечом к уху, её рубашка была расстёгнута — не до конца, но ровно настолько, чтобы одна сторона соскользнула с плеча, обнажив ключицу и немного спины.

Что ж, сейчас и проверим.

Через минуту я уже стоял в той самой комнате, где, по словам Евгения, он вчера лёг спать. Остановился у кровати и, не закрывая за собой дверь, крикнул в сторону лестницы:

— Кира! Ты на месте?

Снизу, с первого этажа, донёсся её голос — чёткий, отчётливый, будто она стояла в соседней комнате:

— Да-а-а! — донеслось снизу, и тут же следом: — Дверь закрывать?

— Закрывай! Я тоже закрою!

— Хорошо!

Я подошёл к двери спальни, плотно притворил её и вернулся к кровати.

В комнате стало тихо — только где-то далеко, на грани слышимости, продолжали свою вечернюю перекличку сверчки за окном. Я стоял и ждал, глядя на дверь и прикидывая расстояние: отсюда до кабинета — коридор, лестница вниз, ещё коридор. Метров десять, не больше. Стены в доме не толстые, перекрытия деревянные.

Прошло несколько секунд. А потом тишину разорвал крик.

— А-а-а-а! Помогите!

Голос Киры взлетел так пронзительно, что я на мгновение дёрнулся. Кричала она с полной отдачей — громко, истошно, не жалея связок.

Я невольно усмехнулся, подумав: «Молодец, вжилась в роль». Слышно было приглушённо — всё-таки две закрытые двери и расстояние, — но каждое слово разборчиво. Если бы я спал, этот крик разбудил бы меня мгновенно.

Следом послышался глухой, ритмичный топот — видимо, она ещё и ногами по полу колотила для убедительности. Звук доносился снизу глухо, но вполне различимо.

Я покачал головой: «Старается. Даже слишком. И результат, кажется, уже есть — слышно всё. А значит, Евгений…»

Оборвал мысль на середине, я пробормотал: «Ну-у, ладно. Разберёмся». И, постояв ещё несколько секунд и дослушав последние отголоски её «представления», я вышел из спальни.

Пока я спускался по лестнице, Кира всё ещё топала.

Глухие удары доносились из кабинета с завидной регулярностью — она явно вошла во вкус. Пару раз она ещё и выкрикнула что-то неразборчивое, но с нужной интонацией — испуганной и отчаянной.

Я уже подходил к двери, когда внутри кабинета что-то грохнуло. Не глухой удар ноги в пол, а звонкий, стеклянный — с характерным дребезгом разлетающихся осколков.

— Ой… — донеслось из-за двери.

Ну вот… — я устало вздохнул, ведь эксперимент явно пошёл не по плану. — Интересно, что она там успела разнести?

Сердце ёкнуло: «Только бы не улику». И, толкнув дверь, я вошёл.

Кира стояла на коленях у дальней стены, рядом с книжным шкафом, и подбирала с пола рамку с фотографией. Вернее, то, что от неё осталось. Стекло разбилось на несколько крупных осколков.

Кира подняла голову, увидела меня и выдохнула с досадой:

— Блин, Лапин. Оно само! — она махнула рукой в сторону полки. — Я топала, топала — и тут бах, и упало. Честно! Я даже пальцем не тронула!

— Ага, — я усмехнулся, прислонившись плечом к дверному косяку, — конечно, само. Криминалисты тут полдня носились и ничего не разбили, а тебе всего пять минут хватило. Покричала, постучала — и бах, вот тебе новая улика.

Кира фыркнула:

— Ой, да ладно тебе. Мне что, тихо топать надо было? А смысл тогда? — она отряхнула свободную ладонь и, поднимаясь, кивнула на полку. — Я, между прочим, очень старалась! Меня слышно-то было, кстати?

— Слышно, — кивнул я. — И крик, и топот. Всё отчётливо. Так что Евгений должен был проснуться, если преступники приходили, когда он был дома.

Кира кивнула и перевела взгляд на свои руки — в одной она всё ещё держала рамку. Осколки стекла мелко подрагивали в деревянной оправе.

— Блин, а с этим что делать? — она подняла глаза на меня.

— Ну а что сделаешь? Поставь обратно. Не выкидывать же. — я подошёл ближе и протянул руку. — Хотя… дай-ка посмотрю.

Кира передала мне рамку.

Я взял её осторожно, придерживая осколки, чтобы не посыпались на пол. Поднёс к свету и всмотрелся в снимок.

Ника и Евгений стояли в обнимку на фоне какого-то праздника. Позади угадывались размытые огоньки гирлянд и чьи-то силуэты — кажется, день рождения или, может, Новый год. Оба в одинаковых коричневых свитерах грубой вязки — наверняка идея Ники.

Девушки вообще любят эти парные штучки, — подумал я. — Но им и вправду идёт, что уж там.

Они смотрели прямо в камеру и улыбались — а теперь по их лицам шла тонкая трещина, как раз там, где стекло раскололось. Трещина рассекала снимок ровно между ними.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.